Book: Секретная миссия Рудольфа Гесса. Закулисные игры мировых держав. 1941-1945



Секретная миссия Рудольфа Гесса. Закулисные игры мировых держав. 1941-1945

Бернард Хаттон

Секретная миссия Рудольфа Гесса. Закулисные игры мировых держав. 1941-1945

Купить книгу "Секретная миссия Рудольфа Гесса. Закулисные игры мировых держав. 1941-1945" Хаттон Бернард

Гарольду, моему сыну

Раздумывая обо всей этой истории, я радуюсь, что мне не пришлось нести ответственность за то, как обращались и продолжают обращаться с Гессом.

Какова бы ни была нравственная вина Гесса, стоявшего столь близко к фюреру, с моей точки зрения, этого немца оправдывает его фанатичное безумное самопожертвование.

Он прилетел к нам по своей воле и, не имея полномочий посланника, обладал всеми его качествами. Надо понять, что Гессом должны заниматься не судьи, а врачи.

Уинстон Черчилль

Самое высшее, чего можно достичь – это прожить свою жизнь героически. Такую жизнь ведет человек, который, желая облагодетельствовать всех людей, преодолевает величайшие трудности и получает лишь жалкую награду или вообще не получает никакой.

Артур Шопенгауэр

Глава 1

ОДИНОКИЙ НЕМЕЦКИЙ ОРЕЛ

Всю долгую-долгую ночь германские бомбардировщики, волна за волной, пересекали береговую линию Британии и летели в сторону огромного красного зарева на горизонте. В Лондоне царил ад. По небу метались лучи прожекторов, непрерывно ухали зенитки, а британские ночные истребители бесстрашно бросались в бой, чтобы отогнать бомбардировщиков врага.

Лондон боролся за жизнь. Пожарные пытались погасить бушующее пламя, и по улицам, заваленным обломками разрушенных зданий, змеились пожарные шланги. Грохотали орудия, рвались бомбы, и в эту какофонию смерти и разрушения вливался резкий звон пожарных колоколов и вой сирен машин скорой помощи. Лондонская служба спасения города, и без того сильно перегруженная, отчаянно пыталась защитить его от все новых и новых волн вражеских бомбардировщиков, вторгавшихся в пределы Британии. Самолеты, которые уже сбросили свой смертоносный груз, набирали высоту, разворачивались и летели сквозь разрывы шрапнели на свои базы.

Стояла ночь 10 мая 1941 года. Лондон никогда еще не переживал такого сильного налета. (Это был последний массированный налет люфтваффе на Лондон, «посвященный» годовщине начала операции «Гельб» («Желтый») на Западе, закончившейся полным разгромом Франции, Бельгии, Нидерландов и британских экспедиционных сил. 22 июня 1940 г. французская армия, подписав перемирие с немцами, прекратила сопротивление, потеряв 84 тыс. убитыми и 1 млн 547 тыс. пленными. Немцы потеряли 45,5 тыс. убитыми и пропавшими без вести. После налета 10 мая 1941 г. основные силы люфтваффе были переброшены на Восток, против СССР. – Ред.)

Мозг британской противовоздушной обороны работал на полную мощь, стараясь защитить страну в тех местах, где по ней наносились самые ощутимые удары. Но в Шотландии, в 560 км к северу от Лондона, царила тишина. Сегодня Гитлер обрушил весь свой гнев на Лондон.

На севере британцам ничего не угрожало. Тем не менее они находились в состоянии боевой готовности, чтобы в любую минуту встать на защиту своей страны. И когда на командно-дальномерном посту оператор женских частей противовоздушной обороны сообщила о появлении на экране радара летательного аппарата неизвестной принадлежности, голос ее звенел от волнения. К шотландскому побережью со стороны Северного моря приближался одиночный самолет, который был уже недалеко от города Берик-апон-Туид (на севере Англии, у административной границы с Шотландией. – Ред.).

Сообщение об этом немедленно было передано служащим корпуса наблюдения, которые находились на своих наблюдательных постах, защищенных мешками с песком. Солдаты припали к своим наблюдательным приборам и стали осматривать ночное небо.

Вскоре самолет был замечен. Наблюдатели опознали его по звуку моторов, тупым концам крыльев и характерной форме воздушных рулей. Это был «Мессершмитт-110», летевший на запад со скоростью около 180 миль в час.

Впрочем, наблюдатели часто ошибались, особенно по ночам, и их сообщению, что границу нарушил Me-110, не поверили. Все знали, что этот немецкий истребитель обладает весьма ограниченным радиусом действия. Ни один «Мессершмитт-110» не смог бы долететь от Германии до Шотландии, а потом вернуться назад. Тем не менее, когда он пролетал над Колдстримом, Пиблсом и Ланарком, за его курсом следили.

Лейтенант Том Хислоп, офицер полиции графства Ренфру, ехал на своей черной полицейской машине по Иглшемской дороге, возвращаясь домой из Дамбартона. С ним была его дочь Нэн, возглавлявшая женские части противовоздушной обороны. Том Хислоп вез ее домой на выходные. Радио в его машине было включено, и они услышали сообщение полиции: «Одиночный самолет противника пролетел над рекой Клайд и движется в сторону Глазго. Он не опознан, но должен рассматриваться как вражеский. Он, вероятно, неисправен. Все офицеры полиции должны быть готовы к его приземлению».

– Он пролетает как раз над нашими местами, – сказала Нэн.

Хислоп остановил машину на обочине, и отец с дочерью вышли в ночную тишину и прислушались.

– Я слышу звук мотора, – сказал Хислоп.

Нэн тоже услышала его. Самолет медленно приближался, и слабое поначалу урчание мотора превратилось в оглушительный рев. И вот он уже летит прямо у них над головой.

В эту минуту из-за облаков выглянула луна, и они заметили высоко в небе серебристый блеск. Самолет явно был неисправен: резко опустив нос, он быстро снижался. Если так пойдет и дальше, он неминуемо врежется в землю. Они увидели, как на серебряном фоне мелькнуло темное пятно, а потом вниз полетела небольшая темная капля, над которой вскоре раскрылся парашют. Самолет ревел, неумолимо снижаясь. Он исчез за горизонтом и через несколько мгновений выдал место своего падения душераздирающим скрежетом исковерканного металла.

Парашют отнесло ветром, и он скрылся из вида.

– Это и есть тот самолет, за которым нам надо было следить, – вздохнул Хислоп, усаживая Нэн в машину.

Он рассчитал, что самолет должен был упасть в полутора милях отсюда, и поехал по Иглшемской дороге до пересечения ее с дорогой Флоре. Здесь он остановил машину и прислушался, надеясь уловить звуки, которые могли бы подсказать ему, куда надо ехать.

Дорога Флоре вела к ферме Флоре, и Хислопу показалось, что он услышал крики, доносившиеся оттуда. Он снова завел мотор и поехал по узкой дороге.

Неподалеку от фермы Флоре стоял небольшой, побеленный известкой дом, в котором обитал главный пахарь фермы Дэвид Маклин – холостяк лет сорока пяти, живший с матерью и сестрой. Женщины уже легли спать, а он раздевался, когда до его ушей донесся шум летящего самолета. Он выключил свет, раздвинул шторы затемнения и вгляделся в ночную тьму. Вскоре самолет был уже над самым его домом, и летел так низко, что от грохота моторов на камине Маклина задрожали фарфоровые статуэтки. Когда самолет свернул в сторону, рев двигателей стал тише, а затем вдруг резко прекратился. В наступившей тишине было хорошо слышно, как свистит ветер в элеронах самолета. С каждой минутой он становился все слабее. Маклин понял, что машина вот-вот врежется в землю, и обхватил себя руками, ожидая взрыва. Но его не последовало.

И снова Маклин стал всматриваться в небо, но там ничего не было. Впрочем, нет… было! Он разглядел сносимый ветром, медленно опускавшийся парашют, похожий в лунном свете на призрачное видение.

Дэвид Маклин торопливо надел куртку, всунул ноги в сапоги и постучал в дверь матери.

– На парашюте спустился летчик, – предупредил он. – Это может быть немец. Я пойду его искать, а тебе лучше встать.

Он выскочил из дома, подбежал к калитке, которая выходила на пастбище, и увидел, что парашютист уже приземлился. Дул ветер, и парашют вздувался и мотался, таская за собой летчика.

Когда Маклин подошел к нему, он пытался отстегнуть ремни парашюта. Маклин схватился за стропы и держал их, пока пилот освобождался. Он прополз пару ярдов, перевернулся на спину и сел, тяжело дыша.

Маклин смотрел на него с опаской, но в поведении летчика не было ничего угрожающего. Шотландец почувствовал, что тот настроен дружелюбно. Тем не менее он спросил:

– Вы немец?

Парашютист наконец совладал со своим дыханием. Он попытался встать, но его правая нога подвернулась, и Маклин инстинктивно поддержал его, расставив ноги, чтобы летчик смог на него опереться.

– Да, – ответил летчик с заметным акцентом. – Я немец. Меня зовут гауптман Хорн.

Он был почти на голову выше Маклина и гораздо крупнее его. Но пахарь не испытывал страха, поддерживая врага. Немец был настроен дружелюбно и, очевидно, надеялся на помощь.

– Пожалуйста, – произнес он, – отвезите меня в Дангейвел-Хаус. Это, должно быть, недалеко отсюда, а мне очень нужно встретиться с герцогом Гамильтоном. У меня для него срочное послание.

В этот момент самолет немца, упавший на довольно большом расстоянии от того места, взорвался. Огромный язык пламени осветил небо, выхватив из тьмы силуэты изгородей и деревьев.

– С вами в самолете никого не было? – с тревогой спросил Маклин.

– Нет, попутчиков у меня не было, – ответил немец. – Я прилетел один.

– Вы вооружены?

Немец приподнял руки:

– У меня нет никакого оружия. Можете меня обыскать.

Маклин быстро пробежал руками по его форме и убедился, что оружия под ней нет.

– Скажите, – спросил немец, – вы сможете сейчас же отвезти меня к герцогу Гамильтону?

Просьба была изложена таким тоном, каким отдают команды. Видимо, ему действительно было необходимо срочно увидеть герцога, и Маклин простил немцу приказной тон.

Но к тому времени парашютиста заметил еще один человек. Это был Уильям Крейг, который, несмотря на свои шестьдесят восемь лет, бежал к ним по пастбищу.

– Кто это? – закричал он. – Что здесь случилось?

– Это – немецкий летчик, – объяснил ему Маклин. – Бегите и приведите сюда солдат.

В Иглшем-Хаус на дороге Флоре размещалась часть королевских связистов, и Уильям Крейг побежал за ними. Маклин остался с летчиком.

Немец обнял шотландца за плечи, тяжело навалился на него, и они заковыляли к калитке. Сделав несколько шагов, летчик остановился и оглянулся.

– Я не могу оставить здесь свой парашют.

– Об этом можете не беспокоиться, – произнес Маклин.

– Я хотел бы сохранить его, – заявил немец. Он слабо улыбнулся. – Ведь он спас мне жизнь.

Маклин на мгновение задумался.

– Стойте здесь, – приказал он. – Я принесу ваш парашют. Но не пытайтесь бежать.

Он принес парашют, и они снова заковыляли к коттеджу.

Миссис Маклин ждала их у входа.

– Заходите побыстрее и закрывайте дверь. Тогда я смогу зажечь свет, – сказала она.

Когда свет зажегся, немец встал и поклонился.

Миссис Маклин посмотрела на него с удивлением:

– Вы немец?

– Да, я немец.

– Проходите-ка лучше в комнату и садитесь, – пригласил Маклин. – А ты, мама, принеси нам чаю, – сказал он матери.

Миссис Маклин поспешила в кухню, а летчик с облегчением опустился в удобное кресло и вытянул больную ногу.

Шотландец с любопытством смотрел на него. Ему казалось, что он видит сон. Могло ли ему прийти в голову, что он будет принимать в своем доме немецкого летчика?

– Далеко ли отсюда до Дангейвел-Хаус? – спросил тот.

– Нет, всего десять или двенадцать миль.

– Так вы отвезете меня туда? Мне срочно нужно переговорить с герцогом Гамильтоном!

Маклин почесал затылок.

– Давайте дождемся солдат. Они все устроят. Я ведь совершенно штатский человек.

Немец покорно кивнул.

– Я участвовал в прошлой войне, – произнес Маклин. – Мы сражалась на высотах под Аррасом.

Немец улыбнулся:

– Я тоже воевал под Аррасом.

Этот человек был немцем… врагом. Маклину неожиданно пришло в голову, что проявлять дружеские чувства по отношению к врагу преступно. Он нахмурился и резко бросил:

– Да, вы воевали – только с другой стороны!

Наступило неловкое молчание, которое нарушила миссис Маклин, вошедшая в комнату с чайным подносом.

– Хотите чаю? – спросила она немца, который снова учтиво встал.

– Спасибо, – вежливо ответил он. – Но я не пью чай в такое время. Можно просто воды?

Миссис Маклин, ее сын и дочь пили чай, а немец – воду. Маклин подумал, что Крейг слишком уж долго ходит за солдатами. Он не знал, что солдаты пошли на пастбище, и, увидев, что немец и его парашют исчезли, в этот самый момент прочесывали сараи и хозяйственные постройки фермы.

Немец вытащил из внутреннего кармана бумажник и, вынув оттуда фотографию, протянул Дэвиду Маклину.

– Это мой сын, – сказал он.

Маклин передал фото матери, которая с живым любопытством стала рассматривать ребенка.

– Красивый мальчик, – сказала она, возвращая фотографию.

Летчик вздохнул:

– Кто знает, когда я теперь его увижу.

Тем временем Маклину пришло в голову, что его пленник, по-видимому, не простой человек. На вид ему было около пятидесяти – в этом возрасте летчики уже не летают. Форма у него была сшита из исключительно дорогой материи, а Маклин читал, что немецких пилотов одевают в форму из какого-то дешевого барахла. На руке у немца были дорогие золотые часы, а личный жетон висел на прекрасной золотой цепочке. Но больше всего шотландца поразили его летные сапоги, отороченные мехом. Они были сшиты из мягкой и гладкой кожи, которая обычно идет на изготовление перчаток, и явно на заказ. Да и сам немец был не из рядовых. Несмотря на его учтивость и намерение быть дружелюбным, он держал себя как человек, привыкший командовать и знающий, что его приказы исполняются мгновенно.

– Как вас зовут? – спросил Маклин.

– Я – гауптман Хорн. Альфред Хорн. А звание гауптмана соответствует вашему капитану.

В эту минуту в дверь постучали. Миссис Маклин открыла ее и ввела в комнату двух молодых армейских связистов, одетых в военную форму с голубыми и белыми флажками корпуса связи на рукавах.

– Мы обыскались вашего пленника, – произнес один из них и с любопытством посмотрел на немца.

Маклин с удивлением отметил, что связисты не вооружены.

– Вы собираетесь его забрать? – с сомнением в голосе спросил он.

В дверь снова постучали, и в крошечную гостиную вошли еще два человека. Один из них был одет в штатское, но на голове его красовался шлем, на котором было написано: «Полиция». Другой был одет в обычные брюки, китель бойца местной самообороны и железную каску. Он взмахнул мощным револьвером Уэбли-Скотта (калибр 11,56 мм), который во время Первой мировой войны имели все офицеры, и свирепо крикнул:

– Руки вверх!

Его приказ прозвучал так угрожающе, что все присутствующие вскинули было руки, но тут же, опомнившись, опустили их.

Полицейского звали Роберт Уильямсон – он был местным инженером, добровольно принявшим на себя обязанности констебля по особым поручениям. С ним явился его сосед, мистер Кларк, доброволец местной самообороны. Оба они были дома, когда услышали у себя над головой рев немецкого самолета, а потом и грохот его падения. Уильямсон выбежал в сад и увидел спускающийся парашют. Он испугался, вдруг немец сбросил с самолета мину, и вызвал Кларка. Однако, когда парашют опустился на землю, взрыва не последовало. Кларк достал свой «Уэбли-Скотт», который после войны держал на всякий случай, вставил в него все шесть патронов и вместе с Уильямсоном отправился на поиски парашютиста. Проезжая по Иглшемской дороге, они услышали взрыв и увидели столб пламени, поднявшийся над упавшим самолетом. Они свернули на дорогу Флоре, и недалеко от фермы Флоре какой-то человек показал им, как проехать к дому Маклина.

– Мы оба были очень возбуждены, а Кларк угрожающе размахивал своим револьвером, – рассказывал Уильямсон. – Когда мы вошли в дом Маклина, немец спокойно сидел у камина. Он показался мне невозмутимым и уверенным в себе, и я понял, что у нас с ним проблем не будет. Он слегка улыбался, правда, улыбка у него была сардонической, а в глазах сверкал лукавый огонек, словно все происходящее его забавляло. Я был удивлен, увидев человека средних лет, – я-то думал, что немецкие летчики все молодые.

Уильямсон задал пленнику несколько обычных вопросов.

– У вас есть оружие?

– Нет, – заявил немец.

– С вами был еще кто-нибудь?

– Нет, я прилетел один.

– Есть ли в вашем самолете часовая бомба, которая может взорваться?

– Нет.

Маклин почесал затылок и посмотрел на Уильямсона:

– Вы отвезете его в полицию?

Отделение полиции располагалось в доме, принадлежавшем местному полицейскому.

– Нет, не отвезу, – вздохнул Уильямсон. – Нам негде размещать арестованных. У нас нет камеры, – пояснил он.

Маклин посмотрел на солдат:

– А вы?

Оба связиста покачали головой. Отделение королевских связистов, которое размещалось в Иглшем-Хаус, имело приказ держать в секрете характер своей деятельности. Связисты не имели права сообщать населению об этом приказе и просто-напросто отказались принять пленника.

Проблему разрешил мистер Кларк, боец местной самообороны.

– Мы отвезем его в казарму войск самообороны в Басби, – решительно заявил он.

Немец всячески демонстрировал свое желание помочь людям, в руки которых он попал. Он поклонился Маклину, поблагодарив его за гостеприимство. Выйдя из дома, заковылял к машине Уильямсона, не обращая внимания на то, что Кларк тыкал ему в спину своим револьвером. Он сел спереди, рядом с шофером.



Через несколько минут после того, как Уильямсон увез своего пленника, к ферме Флоре подъехал лейтенант полиции Том Хислоп. Узнав, что немца доставят по назначению, он занялся осмотром упавшего самолета. Огонь уже погас, но обломки еще дымились. Серебристая краска на фюзеляже облупилась и почернела. Вскоре приехал еще один полицейский в военном кителе, надетом поверх обычных брюк. Хислоп велел ему отгонять от самолета зевак, поскольку он мог еще раз взорваться и ранить охотников до сувениров. И это было сделано вовремя – кое-кто уже попытался отломать кусок руля направления. Зевак пришлось прогнать.

Хислоп осмотрел самолет, осветив его фонариком. Это был истребитель «Мессершмитт», но, к величайшему изумлению Хислопа, отверстия стволов его пулеметов были забиты смазкой. Из них никогда не стреляли и не собирались стрелять!


А тем временем немец и полицейские прибыли в расположение штаба войск местной самообороны в Басби. Впрочем, штаб – слишком громко сказано. Когда-то в этом здании размещался бойскаутский клуб, переоборудованный под казарму.

Уильямсон повел пленного по узкой бетонной дорожке к двери клуба. Кларк шел за пленником по пятам, не отнимая револьвера от его спины. Впрочем, в этом не было никакой необходимости – летчик не собирался бежать. Уильямсон позже вспоминал, что в ту ночь он больше всего боялся, как бы Кларк нечаянно не выстрелил.

Окна бойскаутского клуба были затемнены. Но, когда Уильямсон постучал, они услышали внутри мужские голоса, разговоры и смех. Громко орало радио, из-за которого люди, готовившиеся ко сну и болтавшие между собой, не услышали стука.

Уильямсон подергал дверь – она была заперта изнутри. Он снова постучал, на этот раз уже громко и требовательно. Звуки, доносившиеся из дома, смолкли, и кто-то крикнул:

– Да выключите вы это чертово радио!

После этого голос за дверью осторожно спросил:

– Кто там? Что нужно?

– Мы из полиции и войск самообороны, – ответил Уильямсон.

– Что вы хотите? Уже поздно.

– Открывайте! – вскричал Уильямсон. – Мы привезли пленного немца!

В замке повернулся ключ, дверь распахнулась. Ефрейтор в расстегнутом кителе приказал:

– Входите поскорее, придурки, а то свет увидят!

В здании клуба находилось около тридцати бойцов самообороны. Они сменились с дежурства и уже раздевались, чтобы лечь спать. Большинству было за сорок, а кое-кому и за пятьдесят. Немцу это зрелище показалось забавным: пожилые мужчины в длинных подштанниках и шерстяных жилетах, с тощими голенями, отвисшими животиками и узловатыми коленями. Эти грубо сбитые «британские бульдоги» представляли собой весьма убогое зрелище.

На губах немца мелькнула улыбка.

Кларк заметил ее и, желая поднять престиж Британии, громко крикнул:

– Бойцы, на караул!

Солдаты в изумлении уставились на него. Один или два из них продолжали доедать из газетного кулька рыбу с чипсами. Они меньше всего ожидали увидеть в своей казарме немецкого летчика, которого надо было охранять.

– Я сказал – на караул! – грохотал Кларк. Его трясло от гнева и обиды.

Наконец до бойцов дошло, чего он от них хочет. Они быстро оделись, застегнули ремни, расхватали свои винтовки и примкнули штыки. Вскоре они уже стояли в неровном строю.

Пока солдаты выполняли приказ, Уильямсон наблюдал за пленником. Тот сардонически улыбался, и шотландец догадался, о чем думал этот немец.

В Германии такого никогда бы не допустили, ибо там превыше всего ценится быстрота и точность выполнения команд. Однако Уильямсон знал и то, что немца ввело в заблуждение первое впечатление. Большая часть бойцов, находившихся в этой казарме, прошла через горнило Первой мировой войны, показав себя мужественными солдатами и верными товарищами. Конечно, им не хватало лихости и блеска, но ведь дело-то не в этом. В их задачу входило победить немцев, а не поразить их.

Кларк расставил своих бойцов вокруг здания, приказав им отгонять любопытных и пресекать любую попытку пленника бежать. Потом он ткнул немца в спину револьвером.

– Туда, – приказал он, показав на прихожую.

На ее двери висела картонная табличка: «Караульное помещение».

Кларк рывком распахнул дверь и жестом приказал:

– Заходите.

Небрежная улыбка немца исчезла. Он гордо выпрямился.

– Я германский офицер! – жестко произнес он.

Кларк угрожающе покачал револьвером:

– А мне плевать на это – будьте вы хоть самим Гитлером! Делайте, что вам говорят!

Немец недовольно напрягся. Презрительно пожав плечами, он вошел в прихожую. Она была совершенно пустой. Стены ее были выбелены, а пол покрыт пылью и пятнами. В комнате было маленькое оконце, из которого нельзя было вылезти и которое было закрыто гофрокартоном. Губы немца скривились в презрительной усмешке.

Бойцы самообороны сгрудились в дверном проеме, с любопытством глядя на человека, который был их врагом и на лице которого была написана усталость. Он совершил длительный перелет, потребовавший от него напряжения всех сил, повредил себе лодыжку, приземляясь с парашютом, и попал в плен. Он огляделся, явно сожалея, что в комнате нет стула, пожал плечами и растянулся на грязном полу в йоговской позе расслабления.

Один из бойцов вышел и вернулся с бутылкой молока. Он сорвал с нее картонную крышку и протянул пленнику. Тот взял и мрачно поблагодарил солдата. Забота этого человека, по-видимому, сильно тронула его.

Через несколько минут, в сопровождении армейских и авиационных офицеров, приехал лейтенант полиции Хислоп. При виде офицеров немец оживился. Он вскочил на ноги. Затем он поднял руки, и один из офицеров обыскал его. В караульное помещение внесли небольшой столик, и летчика попросили вывернуть карманы.

Он выложил на стол следующие предметы:

1. Письмо, адресованное герцогу Гамильтону.

2. Небольшой шприц для инъекций.

3. Плоскую коробочку с различными гомеопатическими таблетками.

4. Ручные часы.

5. Фотоаппарат.

6. Несколько фотографий, где он был изображен со своим четырехлетним сыном.

7. Фотографию сына вместе с матерью.

8. Визитную карточку на имя профессора Карла Хаусхофера.

9. Визитную карточку на имя доктора Альбрехта Хаусхофера.

Эта карточка была пришита к подкладке форменного кителя летчика.

– Ваше имя? – спросил его офицер авиации.

– Альфред Хорн.

– Возраст?

– Сорок семь лет.

– Вы прилетели в одиночку?

Вместо того чтобы ответить на этот вопрос, немец сказал:

– Мне необходимо срочно встретиться с герцогом Гамильтоном. Вы же видели адресованное ему письмо.

– Этим мы займемся позже, – заверили его.

Предварительный допрос немецкого летчика продолжался до тех пор, пока не прибыл армейский грузовик с несколькими офицерами. Они отвезли его в казармы «Мэрихилл» в Глазго.

У немца, несомненно, очень болела поврежденная лодыжка. Быстрый осмотр не дал ответа – растянул ли он ее или сломал кость. Поэтому его поместили в медицинском изоляторе казармы. Он был возмущен этим и настаивал, что травма подождет, – он должен немедленно встретиться с герцогом Гамильтоном!

Но на его тюремщиков эти слова не произвели никакого впечатления. Он был для них обычным пленным нацистским летчиком, которого надо было подвергнуть обычной процедуре допросов, как и предписывали законы военного времени.


В 350 милях к югу от Шотландии горел Лондон. В ту субботнюю ночь огонь бушевал на площади семи сотен акров в центре Лондона. За несколько часов было уничтожено больше добра, чем за все время Большого лондонского пожара, продолжавшегося несколько недель!

Во время такого несчастья никто не желал тратить время на нацистского пилота, спустившегося на парашюте. Но для будущих историков полет этого летчика станет гораздо более важным событием, чем воздушный налет на Лондон.

Ибо этого пилота звали Рудольф Гесс, и он был вторым заместителем Адольфа Гитлера!

Глава 2

ИСТОРИЯ УСПЕХА?

Рудольф Гесс родился 26 апреля 1894 года в Египте, в городе Александрия. Он был сыном Франца Гесса, оптового торговца, и Клары Гесс, урожденной Мюнх, родом из города Хоф, в Баварии. У Рудольфа был старший брат Альфред, бухгалтер по профессии, и две сестры – одна замужем за оперным певцом, а другая – за полковником германской армии.

Шесть лет Рудольф Гесс проучился в немецкой школе в Александрии, а в двенадцатилетнем возрасте был отправлен в интернат в Бад-Годесберг на Рейне. Он был старательным и способным учеником, и учителя души в нем не чаяли. Школьные друзья не считали его настоящим немцем, и он всеми силами старался продемонстрировать им свою любовь к Германии. Гесс увлекся немецкой историей, и это увлечение всячески поддерживал в нем учитель истории. Гесс верил, что международные события лишили его родину полагающейся ей славы и величия.

Он хотел изучать математику и стать ученым. Но его отец решил, что он должен продолжить семейный бизнес, и в возрасте пятнадцати лет Гесс стал студентом Высшей коммерческой школы в Невшателе, Швейцария, где провел год. После этого он отправился в Гамбург, где проходил практику в качестве ученика коммерции. Отец собирался послать его в Оксфорд, но этому помешала Первая мировая война.

Рудольф Гесс доказал свою любовь к фатерланду (отчизне), вступив сразу же после начала войны в 1-й Баварский пехотный полк. Он воевал на Западном фронте, в 1916 году был ранен в первый раз, а в 1917-м – во второй. Гесс получил ранение в грудь, задевшее легкое. После долгого лечения был произведен в лейтенанты. Некоторое время Гесс служил в полку Листа – в том самом, где посыльным был Адольф Гитлер. Однако на фронте они не встречались.

В 1918 году Гесс был переведен в только что сформированный Имперский воздушный корпус. Он взялся за изучение летного дела с присущим ему усердием и успешно сдал экзамены на звание летчика. Но его выздоровление после ранения и обучение заняли так много времени, что он смог принять участие в боях только в октябре 1918 года. А через несколько недель было подписано перемирие.

Участие в боевых действиях и горечь, которую Гесс испытал от поражения Германии, оказали огромное влияние на его будущее. Во время беспорядков и революции, которые охватили Германию после войны, он отказался от мысли вернуться в Египет и заняться семейным бизнесом. Вместо этого он поступил в Мюнхенский университет, где занялся изучением истории, экономики и геополитики. Но ум его был охвачен брожением, и, подобно многим людям своего времени, он увлекся революционными идеями, которые витали в воздухе потрясенной войной страны. Международная политика переживала период хаоса, а ужасный экономический кризис породил многочисленные несправедливости и страдания.

Гесс донашивал свою военную форму, поскольку купить штатский костюм ему было не на что. Он вступил в националистическую и антисемитскую политическую группу. С жаром идеалиста он выступал на уличных митингах, распространял листовки, возглавлял демонстрации и организовывал жестокие, кровавые нападения на членов других политических партий. В те дни не были редкостью перестрелки и политические убийства, и во время кровавой борьбы с левым правительством Баварии Гесс сражался в первых рядах. В одном из боев за свержение коммунистического режима в Мюнхене 1 мая 1919 года Гесс был ранен в ногу. (Так называемая Баварская советская республика существовала с 13 апреля по 1 мая 1919 г. – Ред.)

Когда была создана национал-социалистическая рабочая партия, Гесс одним из первых вступил в ее ряды. Это была организация, в которой он мог проявить свой идеализм, патриотизм и энтузиазм. Он вступил в партию в июне 1920 года и получил билет за номером 16. Билет номер 7 принадлежал Адольфу Гитлеру.

Удивительно, что человек, столь одержимый политикой, как Гесс, сразу же стал верным помощником Адольфа Гитлера, а не возглавил партию сам.

Гесс взял на себя роль помощника, а не лидера, после первой же услышанной им речи Гитлера. Его политические и философские убеждения к тому времени уже сформировались. Он верил, что Германия сможет вернуть себе надлежащее положение в Европе только в том случае, если ее возглавит человек необычных дарований и нетривиальных идей. Еще до вступления в партию Гесс написал эссе под названием «Человек, который спасет нашу страну», где высказал эти идеи. И когда он впервые услышал речь Гитлера, на него снизошло озарение. Он понял, что Гитлер и есть тот самый человек, который призван спасти Германию. С этого момента он превратился в фанатично преданного помощника Гитлера, хотя для этого ему пришлось отказаться от своих собственных политических амбиций.

В следующем году, 21 ноября, он на деле доказал, что готов бросить на защиту своего фюрера не только весь свой интеллектуальный потенциал, но и саму жизнь. Такой случай предоставился ему в Мюнхене, на митинге национал-социалистической рабочей партии, в ту пору еще совсем небольшой организации, которая не имела никакого политического веса. Гитлер выступал перед своими последователями в пивном зале. Его антисемитские и антибольшевистские идеи у многих вызывали возмущение, и в зал проникла сотня социал-демократов и коммунистов. Такие вещи случались часто, и нацисты были к этому готовы. Пятидесяти членам национал-социалистической партии было поручено охранять митинг – они были готовы броситься в бой с теми, кто захочет им помешать.

Как только Адольф Гитлер заговорил, в зале раздались свистки, мяуканье и топот. Нацистские охранники бросились в бой. Три или четыре нациста хватали кого-нибудь из тех, кто выражал свое возмущение речью Гитлера, волокли этого человека к двери или к окну и выбрасывали вон. Через несколько минут в зале уже кипела кровавая драка.

Гесс принял на себя командование боевиками и плечом к плечу с Эмилем Морисом храбро бросился в самую гущу дерущихся. Кто-то из противников занес над головой Гитлера пивную кружку. Гесс увидел это и принял удар на себя. Его голова была сильно разбита – у него на всю жизнь сохранился шрам от раны, полученной в той драке.

Это был исторический день. Успех боевиков убедил Гитлера, что ему необходимо завести свое собственное войско. Он объединил охранников, сражавшихся за него в пивном зале, в особое формирование, которое получило название штурмовых отрядов и положило начало знаменитой своими зверствами CA. Гесс активно участвовал в создании CA, организовав студенческий штурмовой батальон.

Адольф Гитлер в своей книге «Майн кампф» так описывал то бурное ноябрьское собрание: «Не успел наш митинг начаться, как мои люди из штурмового отряда – с тех пор их стали называть штурмовиками – бросились в бой. Подобно волкам, стаями по восемь– десять человек, они набрасывались на врагов. Очень многих я по-настоящему узнал только в тот день. И во главе их стоял доблестный Рудольф, мой нынешний секретарь Гесс».

Много лет спустя Эмиль Морис, который во время ноябрьского побоища тоже доказал свою верность фюреру, стал личным шофером Адольфа Гитлера.

С тех пор пути Рудольфа Гесса и Адольфа Гитлера тесно переплелись. В 1923 году оба молодых политических лидера участвовали в попытке сбросить правительство Баварии и были заключены в крепость Ландсберг. Но тюрьма не остудила их революционного пыла, и Адольф Гитлер, чтобы скрасить часы вынужденного безделья, начал писать книгу «Майн кампф». Он печатал текст двумя пальцами на пишущей машинке, предоставленной ему начальником тюрьмы. Гесс помогал, обсуждая с ним каждую главу, высказывая свои собственные взгляды, давая оценку различным идеям и исправляя ошибки Гитлера в правописании и аргументации.

Нет никакого сомнения в том, что во время долгих часов, проведенных с Гитлером в одной камере, Гесс оказал огромное влияние на мировоззрение будущего фюрера. «Майн кампф» стала «библией» нацизма. В ней был изложен гитлеровский план революционных преобразований в Германии (и завоевания «жизненного пространства». – Ред.), который позже стал основой политики Третьего рейха.

Но поскольку написать «Майн кампф» Гитлеру помог Гесс, то косвенное влияние на фюрера оказал еще один человек – профессор и геополитик Карл Хаусхофер. Через двадцать лет именно он натолкнет Гесса на мысль совершить полет в Британию.

Когда срок заключения Гесса и Гитлера закончился, их соратники собрали деньги, намереваясь нанять самую лучшую машину для встречи своих лидеров. Но денег, которых им удалось наскрести, хватило только на старый, разбитый «Мерседес-Бенц». Рессоры у него провисли, а из драной обшивки сидений торчал конский волос. Гитлер и Гесс вышли из раздвижной двери тюрьмы, увидели эту старую колымагу и тут же свернули за угол. Здесь они подождали, когда машина подъедет, и, убедившись, что их никто не видит, забрались внутрь и уехали.

Впрочем, с этим случаем связан и романтический эпизод. В «Мерседесе» сидела Ильзе Прол – с этого дня дружеские отношения Гесса к ней переросли в настоящую любовь, завершившуюся женитьбой.

Гитлер не только благословил этот брак, но и всячески способствовал ему. Гесс сделал Ильзе предложение в ресторане «Баварская остерия» (остерия – кабачок, харчевня (um.). – Ред.), который располагался в Мюнхене на Шеллингштрассе. Это был любимый ресторанчик студентов, художников и писателей, которые, поглощая неимоверное количество кофе, до бесконечности спорили о политике. Ильзе недавно устроилась продавщицей в букинистический магазин и попросила Гитлера дать ей совет, что делать дальше: стать студенткой дневного отделения Мюнхенского университета, в котором она уже изучала английскую литературу, или потратить свои сбережения на длительную поездку в Италию?



Гитлер посмотрел на нее через стол.

– Ильзе, – тихо произнес он, – есть еще и третий вариант.

– Какой?

– Выйти замуж за Рудольфа, – прямо ответил Гитлер.

Ильзе вспыхнула, смущенная неожиданным предложением. Потом она застенчиво посмотрела на Гесса, который мягко улыбнулся ей:

– Ну так как, дорогая, пойдешь за меня?

Брак с Гессом не обещал спокойной и обеспеченной жизни. Оба спутника Ильзе были безрассудными и упрямыми молодыми людьми, у которых вечно возникали проблемы с полицией, которые постоянно встревали в драки и упорно не хотели работать. Их потрепанная одежда, изношенные ботинки и пустые карманы говорили о том, что на семейное счастье и обеспеченную жизнь рассчитывать не приходится. Ильзе не могла знать, что через десять лет эти два парня превратятся в самых могущественных людей в Германии, сосредоточивших в своих руках такую власть, о которой никто не мог и мечтать. Тем не менее она без колебаний ответила:

– Да, Рудольф, пойду.

Они поженились в 1927 году, и с этим браком национал-социалистическая партия потеряла преданного активиста. После свадьбы Гесс запретил жене участвовать в движении, а также вступать в какую-нибудь из женских организаций нацизма. В более поздние годы, когда он стал государственным деятелем, он строго-настрого запретил публиковать фотографии своей жены.

Именно в это время Гесс снова стал посещать Германскую академию в Мюнхене, но теперь уже не в качестве студента, ибо он отказался от всех попыток окончить это заведение, а в качестве помощника профессора Карла Хаусхофера. Это был пост, которого он так долго добивался, поскольку благодаря ему мог тесно общаться с человеком, восхищавшим его не меньше, чем Адольф Гитлер. Теперь Гесс мог посвятить больше времени изучению любопытных и своеобразных философских теорий, которые, после публикации книги «Майн кампф», стали неотъемлемой частью нацистской идеологии.

Гесс поддерживал тесные связи с Гитлером и партией, писал многочисленные партийные пропагандистские брошюры, совещался с Гитлером о политике партии и помогал планировать мероприятия, направленные на увеличение нацистских рядов. В 1932 году с Гитлером порвал Грегор Штрассер, и будущий фюрер сразу же сформировал центральный комитет, который должен был помочь ему сокрушить всю оппозицию. Во главе этого комитета был поставлен Гесс, который с тех пор стал руководить политическим развитием партии на всей территории Германии. Он стал также личным адъютантом и секретарем Гитлера.

30 января 1933 года, в тот день, когда родился гитлеровский «тысячелетний рейх», Гесс получил огромную власть. По его приказу нацистские организации начали методически уничтожать свободу и свободную мысль по всей Германии. Гесс решал, чему должны учиться молодые люди в университетах, школах и религиозных обществах. Он же издал приказ об организации Немецкого трудового фронта. Именно Гесс произносил клятву верности на всех партийных съездах, и Гесс решал, кого можно принимать в национал-социалистическую партию, а кого – нет.

Но высокое положение и огромная власть не вскружили ему голову. Он оставался верным соратником Гитлера, и в 1934 году, когда Рём (в прошлом гауптман, капитан рейхсвера) решил, что имеет больше прав на руководство партией, именно Гесс спланировал и возглавил чистку, которая завершилась казнью Рема и Грегора Штрассера.

Гесс всегда ненавидел евреев, и в 1935 году, когда были приняты антиеврейские законы, подписал указы, легализовавшие неравенство по расовому признаку. В течение последовавших двадцати лет эти законы ввергли мир в пучину войны, обрекшей на страдания и гибель миллионы евреев.

В тот же самый год Гитлер наделил Гесса еще большей властью. Гесс принимал участие в разработке указов всех правительственных ведомств, а также всех указов, касающихся внутрипартийной жизни. В 1938 году, как член тайного кабинетного совета, составлявшего планы нападения на европейские страны, он подготовил заговор с целью убийства фон Папена, немецкого посла в Вене. Фон Папена должны были убрать агенты гестапо, выдававшие себя за австрийских патриотов. Целью этого убийства было спровоцировать целую серию дипломатических инцидентов, в результате которых в Австрию должны были войти германские войска. Однако тщательно разработанный план Гесса провалился. Заговор был раскрыт еще до того, как тайные агенты приступили к действию, и от него пришлось отказаться.

К 1936 году Гесс, бывший бедный студент, который не мог позволить себе купить приличный костюм, оказался на вершине власти, могущества и богатства. Он был ближайшим помощником Гитлера, который прислушивался к его словам, мнению и критическим замечаниям. Гесс участвовал в создании законов, от которых зависела жизнь восьмидесяти миллионов немцев, и был одним из руководителей национал-социалистической рабочей партии, управлявшей Германией.

В течение последующих пяти лет престиж Гесса вырос еще сильнее. Он стал вторым после Германа Геринга заместителем фюрера. Он всегда оставался верен Гитлеру. Говоря о фюрере, Гесс всегда понижал голос, но не из раболепия, а потому, что искренне уважал его. На нацистских съездах он всегда публично говорил о своей поддержке политики Гитлера, и делал это с глубокой и искренней убежденностью. В Нюрнберге ни у кого не возникало ни малейшего сомнения в полной преданности Гесса своему лидеру. Выступая перед делегатами съезда, он подходил к микрофону, дожидался, когда стихнут аплодисменты, и в наступившей тишине начинал говорить с большим эмоциональным подъемом, выдававшим глубину его чувств: «Мы не можем праздновать Рождество, не выразив Всевышнему своей благодарности, идущей из самого сердца, за то, что в годину испытаний он послал нам нашего фюрера, даровав нам свое благословение».

И никто не сомневался в том, что Гесс, произнося эти слова, верит в них всеми фибрами своей души.

Таков был человек, который в одиночку, без оружия, улетел из Германии в Британию, зная, что может стать пленником врага.

Почему же он это сделал?

Глава 3

ПОЧЕМУ ГЕСС УЛЕТЕЛ?

Исторический полет Гесса в Великобританию был совершен с ведома и согласия Гитлера.

Прежде чем одобрить эту идею, Гитлер до бесконечности обсуждал ее с Гессом. Гесс должен был заключить мир с Великобританией и убедить страны Запада совершить вместе с Германией ничем не спровоцированное нападение на Советский Союз. Разгром России позволил бы Германии и Великобритании встать во главе всего рападного мира.

Неужели Гитлер и Гесс действительно верили в то, что правительство Британии, этого оплота свободы и демократии, хоть на мгновение допустит возможность подобного сговора?

Да, верили!

Семена этой фанатичной веры много лет назад были посеяны человеком, который всегда оставался на заднем плане, но оказывал, быть может, совсем не желанное влияние на нацистскую партию, о котором никто не подозревал. Это был профессор Карл Хаусхофер.

Хаусхофер родился в Мюнхене в 1869 году в семье профессора Мюнхенского университета. Позже он сам стал профессором этого университета. Хаусхофер участвовал в Первой мировой войне, дослужился до чина генерала, был военным атташе при немецком посольстве в Токио и являлся активным сторонником союза между Японией и Германией.

Влияние профессора геополитики Мюнхенского университета на еще не созданный Третий рейх началось в 1920 году, когда Рудольф Гесс стал одним из его учеников.

Хаусхофер был высокообразованным человеком. Но, как и многие образованные люди, он мог фанатично верить в самые бредовые идеи, пока кто-нибудь их не опровергал. Воспитанный в атмосфере интеллектуального теоретизирования, познавая жизнь по книгам, он был далек от суровой действительности (не совсем так – воевал, много путешествовал, знал Восток и др. – Ред.). У Хаусхофера было богатое воображение, но он не умел соотносить свои теории с реальностью.

До этого уже был один уроженец Германии, который достиг посмертной славы за оторванное от жизни теоретизирование, и Карл Хаусхофер, быть может, подсознательно, стремился превзойти его. Это был Карл Маркс, который разработал философскую концепцию о том, что тезис всегда порождает антитезис, а это, в свою очередь, приводит к синтезу. Карл Маркс перевел эту идею на язык практики. Он утверждал, что капитализм (тезис) порождает свою противоположность – рабочий класс (антитезис), а неизбежный конфликт между ними приведет к возникновению социалистической плановой экономики (синтез).

Карл Маркс посвятил всю свою жизнь изучению экономики и написал много книг в подтверждение своей теории, в том числе и «Капитал».

Подобно Карлу Марксу, Хаусхофер тоже создал философскую теорию, но она не была основана на фактах и потому не могла считаться научной (геополитика вполне научна. – Ред.). Теория Хаусхофера включала в себя множество самых разных идей. Он верил в предчувствия и сверхъестественные силы, был убежден, что географическое положение страны, ее климат и даже состав почвы влияют на ее судьбу и на взаимоотношения с другими странами. В его коллекции необычных идей уживались теория о жизненном пространстве и астрология, мистицизм и антисемитизм, а он попытался слепить из всего этого стройное политическое и философское учение.

Хаусхофер был интеллектуалом. Он любил теоретизировать и вдохновенно трудился над задачей, которую сам себе поставил. На его счастье, лишь немногие из его теорий могли быть опровергнуты. С большим старанием он слепил из этой мешанины идей некоторое подобие системы и заявил, что у него есть программа, которая сделает германский народ великим.

Почему бы престарелым интеллектуалам вроде Карла Маркса и Карла Хаусхофера не потешить себя невинным (?! – Ред.) политическим и философским теоретизированием?

Карл Маркс теоретически и интеллектуально обосновал неизбежность революции, хотя ни разу в своей жизни не совершил жестокого поступка. Но молодые люди, увлекшиеся философией Карла Маркса, поверили в ее истинность, и через тридцать лет после своей смерти Маркса сделали настоящим идолом в Советской России. Он стал своего рода «отцом» Великой Октябрьской революции 1917 года и того, что произошло затем в России.

Последователем Карла Маркса был Ленин.

А учеником Хаусхофера был Гесс. Когда он начал учиться у Хаусхофера, то был еще очень молодым (однако прошедшим войну. – Ред.). Гесс был обозлен тем, что экономика его страны находилась в разрухе и повсюду царили страдания и несправедливость. Как и все честные молодые люди (особенно фронтовики), он хотел исправить все беды мира, но не знал как. Зато Хаусхофер знал, как можно решить проблемы Германии. В течение многих лет он разрабатывал философскую и политическую программу развития своей страны. У него были ответы на все вопросы, которые мучили Гесса. Конечно, истинность его теорий никто не опровергал, но от этого они выглядели еще более убедительными. Хаусхофер помог Гессу объединить свои еще плохо определившиеся идеи в стройную систему. Немцы принадлежат к арийской расе, расе господ, но стать господами им помешали евреи. Германия должна подчинить себе всю Европу – от Атлантики до Урала. Вскоре появится человек, который сделает Германию владычицей мира. А звезды предсказали, что он может спасти Германию только в союзе с Японией.

Вполне возможно, что Хаусхофер обладал экстрасенсорными способностями. Его часто посещали предчувствия, и он поступал с учетом этих предчувствий. Они нередко сбывались, и это производило на Гесса огромное впечатление. Он верил, что Хаусхофер и есть тот самый «человек, который спасет их страну», но эта вера продолжалась только до того, как он услышал речь Гитлера. Вот тогда-то он понял, что это и есть тот самый человек.

Теории Хаусхофера оказали на Гесса огромное влияние – он впитывал их с жадностью. Когда же Гесс и Гитлер оказались в одной тюремной камере, Гесс рассказал ему о теориях своего учителя. Час за часом, день за днем, неделя за неделей два молодых человека увлеченно обсуждали политические проблемы Германии и ее будущее. Пишущая машинка Гитлера стучала не умолкая – он изливал на бумагу безумный конгломерат идей, который был опубликован под названием «Майн кампф». Вместе Гитлер и Гесс разработали политическую программу, которой вскоре было суждено ввергнуть мир в пучину варварской дикости и беспримерной жестокости.

Быстрый захват Гитлером власти, казалось, полностью подтвердил истинность теории Хаусхофера. Для Гитлера и Гесса этот профессор стал оракулом, мнением которого они очень дорожили.

Но Гитлер был упрям. Хаусхофер настаивал, чтобы он подписал Мюнхенское соглашение с Чемберленом. Хаусхофер яростно возражал против войны с Великобританией. Он настаивал, чтобы Гитлер нанес визит в Лондон и добился соглашения по поводу спорных территорий в Африке. Он говорил, что Гитлеру не стоит начинать войну на Востоке, особенно с Польшей, не обсудив предварительно свои действия с западными странами. Но Гитлер уже закусил удила и не желал, чтобы ему давали советы или руководили его действиями. Он отверг предложения Хаусхофера, и после этого они уже никогда больше не встречались.

Хаусхофер был убежден, что политика Гитлера ошибочна, несмотря на всю ту славу, которую принесло ему завоевание Франции. Когда же он узнал, что Гитлер тайно готовит вторжение в Советский Союз, сильно встревожился. Гесс по-прежнему продолжал преклоняться перед Хаусхофером, и профессор обратился к своему протеже, умоляя его использовать все свое влияние на Гитлера, чтобы заставить его заключить мирный договор с Британией. В конце концов, разве он сам не писал в «Майн кампф», этой «библии» нацистов, что «войны на два фронта не будет»?

Но у Гитлера был готов ответ: «Пока мы будем воевать с Россией, нас защитит Атлантический вал».

Однако ему возразил Геринг: «Мы воюем с Британской империей, которая является великой мировой державой. Я совершенно убежден, что рано или поздно против нас выступят и США. Если же мы ввяжемся еще и в войну с Россией, то в борьбу вступит третья мировая держава, и мы скоро окажемся один на один со всем миром».

Гитлер признавал, что все эти опасения справедливы, но не хотел ослаблять решимость Германии сокрушить Британию. Он неохотно согласился прибегнуть к помощи неофициальных миротворцев, которые высказали представителям Британии идею о возможности заключения мирного договора с Германией.

Когда в июле 1940 года в Мюнхен с визитом прибыл Муссолини, ему сообщили об этом. Итальянский диктатор мечтал захватить французские колонии в Африке. К его удивлению, Гитлер отказался надавить на Францию, чтобы заставить ее прекратить боевые действия в Северной Африке и перестать оказывать поддержку Британии.

– Что же тогда на данный момент предпочтительнее для Германии – мир или война? – спросил Риббентропа зять Муссолини граф Чиано.

– Германия предпочитает мир, – ответил Риббентроп, – и об этом по определенным каналам в Швеции было уже сообщено Британии.

Но в палате общин Уинстон Черчилль выразил мнение английского правительства по поводу мирного договора с Германией: «Британское правительство будет сражаться, чего бы это ему ни стоило, так, чтобы, если Британская империя и ее содружество просуществуют еще тысячу лет, люди могли бы сказать: это был его звездный час».

Немецкие миротворцы вышли на Уинстона Черчилля по своим швейцарским каналам, и 28 июня 1940 года он послал своему министру иностранных дел Энтони Идену короткую записку: «Я надеюсь, вы дадите понять, что мы не желаем слышать ни о каких запросах по поводу условий заключения мира с Гитлером и что всем нашим агентам строго запрещено обращаться к нам с подобными предложениями».

Через пять дней после этого британский флот обстрелял, захватил или потопил почти все французские корабли, стоявшие у Орана, вблизи побережья Северной Африки.

Гитлер получил ответ на свои мирные предложения.

Но он не мог поверить, что Черчилль выражает волю всего английского народа, и пять дней спустя фюрер произнес в рейхстаге речь, зная, что она будет передана по Би-би-си: «Мистер Черчилль должен хотя бы однажды поверить мне, когда я предсказываю гибель великой империи – империи, которую я никогда не собирался уничтожать или наносить ей какой-нибудь ущерб. Однако я чувствую, что должен выполнить долг перед своей совестью и еще раз обратиться к разуму и здравому смыслу Великобритании и других наций. Я считаю, что нахожусь в положении, которое позволяет мне выступить с таким обращением, ибо я не побежденный, умоляющий о пощаде, а победитель, обращающийся к разуму людей. Я не вижу причин для продолжения войны…»

Мистер Черчилль сухо прокомментировал это выступление: «Естественно, Гитлер, поставивший на колени Европу, был бы очень рад завершить войну и заставить Британию согласиться с его завоеваниями.

На самом деле это не призыв к миру, а готовность добиться поражения Британии, которая вступила в войну, чтобы победить».

Таким образом, открытый призыв к миру также был отвергнут британским правительством.

Но профессор Хаусхофер не собирался сидеть сложа руки. Через год после начала войны он пишет своему сыну Альбрехту письмо, в котором излагает содержание своих бесед с Гессом: «Для нанесения мощного и жестокого удара по известному тебе острову уже все готово. Высокопоставленным господам осталось только нажать кнопку. Но перед этим, и это, очевидно, неизбежно, снова приходит в голову мысль: нельзя ли на самом деле предпринять что-нибудь, что могло бы остановить удар, который приведет к самым печальным последствиям?»

В конце своего письма он предлагал сыну организовать встречу на нейтральной территории (к примеру, в Лиссабоне), где можно было бы в обстановке строжайшей секретности обсудить условия мирного договора между Британией и Германией. Это предложение было сделано с полного одобрения Гесса.

8 сентября 1940 года доктор Альбрехт Хаусхофер приехал в Бад-Годесберг, где имел двухчасовую беседу с Гессом.

В меморандуме, написанном им после нее, говорилось: «Меня спросили, не могу ли я сообщить людям, обладающим властью в Англии, о серьезном намерении Гитлера сохранить мир. Наш лидер никогда не имел намерения уничтожить Британскую империю и не хочет делать этого сейчас. Неужели в Англии нет людей, которые не желали бы восстановить мир?»

Во время долгого разговора с Гессом были проанализированы причины, по которым Великобритания не желала говорить с немцами о мире. В ходе беседы были высказаны предложения о способах преодоления этих препятствий и названы имена тех английских государственных деятелей, к которым можно было обратиться с предложением о мире. Оба собеседника пришли к мысли, что для этого больше всего подходит молодой герцог Гамильтон, который постоянно общается со всеми важными персонами в Лондоне, включая и самого мистера Черчилля.

«В ходе разговора у меня создалось впечатление, что фюрер об этом ничего не знает и что я, возможно, никогда больше не услышу об этой проблеме, если между ним и его заместителем вновь возникнут разногласия».

19 сентября доктор Альбрехт Хаусхофер отправил своим родителям послание. Он вложил в один конверт с ним копии писем, которыми он обменивался с Гессом, а также отчет о беседе, состоявшейся в Бад-Годесберге. Альбрехт был убежден, что все эти меры ни к чему не приведут. В конце послания он писал: «Вся эта история – глупая ошибка, но мы ничего не можем с этим поделать. Согласно нашим последним докладам, вскоре будет подписан Договор о взаимопомощи между Британской империей и Соединенными Штатами».

Профессор Хаусхофер послал сыну ответное письмо, в котором тщательно проанализировал и раскритиковал предложение о встрече нейтральных сторон в Лиссабоне. Он предсказал, что из этого ничего не выйдет, и выдвинул контрпредложение, заключавшееся в том, что какое-нибудь незаинтересованное лицо, которое занимает высокое положение и к мнению которого Гитлер прислушивается, отправилось бы в Британию, встретилось с герцогом Гамильтоном и лично переговорило с ним.

Вслед за этим была предпринята попытка, с помощью переписки, организовать встречу герцога Гамильтона с представителем Германии в нейтральной Португалии. Но все письма, приходившие в Британию, подвергались военной цензуре, поэтому после того, как по прошествии нескольких месяцев на предложение о встрече не было получено никакого ответа, все попытки вступить в контакт с британцами были прекращены.

А воздушная «Битва за Англию» была в самом разгаре, и англичане несли огромные потери. Но они стойко и храбро сражались, и с этим опасным врагом приходилось считаться.

Хаусхофер и Гесс пришли в отчаяние, узнав, что Гитлер решил напасть на Советский Союз. Хаусхофер был убежден, что если Германии придется воевать на два фронта, то она будет разбита, а от этого пострадает и Британская империя. Еще Лев Троцкий за несколько лет до этого заявлял: «Удар по Западу можно будет нанести только при условии заключения военного союза между Германией и Советским Союзом».

К этому времени между двумя странами был уже заключен торговый договор.

Но Хаусхофер и Гесс не хотели, чтобы их страна продолжала воевать с Британией. Они мечтали о том, чтобы Германия утвердила свое господство на Востоке, а тот же Троцкий писал по этому поводу так: «Нападение на Восток можно будет осуществить только при поддержке одной или нескольких мощных государств Запада».

Но как было организовать эту поддержку?

Глава 4

ЧЕЛОВЕК СУДЬБЫ

Гесс был убежден, что он – человек судьбы. Он и будет тем самым высокопоставленным представителем, который вступит в личный контакт с британским государственным деятелем и добьется мира между Третьим рейхом и Великобританией.

Гитлеру сообщили, что старания миротворцев ни к чему не привели, и, готовясь ко вторжению в СССР, имевшему кодовое название операция «Барбаросса», он все больше и больше беспокоился о том, как отреагирует на это его главный враг на Западе. Несмотря на постоянные ночные налеты люфтваффе, «британский бульдог» сражался так же стойко, как и прежде.

Гесс решил, что сейчас не совсем подходящий момент для того, чтобы он, Гесс, рассказал фюреру о своем плане встречи с герцогом Гамильтоном и заключении мира с Британией. Гитлер, скорее всего, заявит, что слишком высоко ценит своего второго заместителя, чтобы подвергать его такому огромному риску. Значит, надо поставить Гитлера перед свершившимся фактом.

Однако Гесс не знал, как ему встретиться с герцогом Гамильтоном. Он долго думал об этом и решил, что надо лететь в Шотландию. Он был летчиком, но уже много лет не садился за штурвал самолета. Впрочем, всегда можно договориться об организации нескольких тренировочных полетов, во время которых он восстановит свои навыки пилотирования. Добравшись до Шотландии, он приземлится или спрыгнет с парашютом, а там уж как-нибудь найдет дорогу в резиденцию герцога Гамильтона. Если же его захватят в плен, то его настойчивость наверняка позволит ему быстро встретиться с герцогом, живущим в тех краях.

Но Гесс не предполагал, что ему придется столкнуться с многочисленными трудностями. Эрнст Удет, генерал-квартирмейстер люфтваффе, отказался помочь ему. Гитлер во время войны запретил нацистским лидерам самим пилотировать свои самолеты без его личного разрешения. Гитлер подписал приказ об этом в самом начале войны в присутствии Гесса, правда, Гесс предложил ограничить срок действия этого приказа одним годом. Год прошел, но Удет решительно заявил, что не позволит Гессу летать без письменного разрешения фюрера. Но у Гесса не хватило духа обратиться к фюреру за разрешением. Он еще не был готов посвятить Гитлера в свои планы. Тогда Гесс решил обратиться за помощью к профессору Вилли Мессершмитту, с которым был знаком еще со времен Первой мировой войны.

Профессор Мессершмитт был штатским человеком, на которого военные приказы не распространялись, и он готов был оказать третьему человеку в рейхе всяческую помощь. Гесс совершил несколько тренировочных полетов из Аугсбурга на «Мессершмитте-110». Обучаясь управлению современным скоростным истребителем, он освежил свои познания в навигации и изучил летные карты. Почувствовав, что готов лететь в Шотландию, он попросил аудиенции у фюрера.

Гитлер принял его в Бергхофе. В молодые годы он часто навещал семью Бехштейн (производителей фортепьяно), у которых в горах, неподалеку от Берхтесгадена, была вилла. Приблизительно в трехстах футах от этой виллы располагалось деревянное шале, которое привлекло внимание Гитлера. Оно было построено одним гамбургским торговцем перед Первой мировой войной. Гитлеру удалось снять его, а позже, когда «Майн кампф» разошлась по стране огромным тиражом, купить это шале у наследников коммерсанта. Гитлер удалялся сюда от городской суеты и диктовал газетные статьи своему верному другу Гессу или своей племяннице Гели, девушке семнадцати лет, которая была дочерью овдовевшей сводной сестры Гитлера, управлявшей его имением.

После 1933 года, когда Гитлер сосредоточил в своих руках огромную власть, шале было сильно перестроено. Его расширили, пристроив новые комнаты, и превратили в резиденцию, достойную руководителя Третьего рейха. К тому времени, когда немецкая армия разгромила Францию, Бергхоф представлял собой огромное, расползшееся скопление гаражей, гостевых домиков и подземных убежищ. То, что когда-то было тихим, нетронутым цивилизацией горным уголком, превратилось в местность, изрезанную бетонными дорогами, опутанную линиями колючей проволоки и напичканную долговременными огневыми сооружениями и контрольно-пропускными пунктами.

Здесь, в Бергхофе, Гитлер принимал Невилла Чемберлена, и они обсуждали в этом доме условия Мюнхенского соглашения. Сюда приехал Гесс, чтобы ознакомить Гитлера со своим планом заключения мира с Британией.

Приглашение в Бергхоф было большой честью, которая, впрочем, не вызывала у тех, кому она оказывалась, особой радости. Гитлера нисколько не волновало, удобно ли его гостям. Они должны были приспосабливаться к его образу жизни и спартанским вкусам. Гитлер спал всего несколько часов в сутки и после ужина любил посидеть перед камином в большом зале, разговаривая со своими гостями. Впрочем, говорил он один, а остальные молчали. Час за часом звучал голос Гитлера, а несчастные гости усиленно пытались скрыть свою усталость. Только на исходе ночи им разрешалось разойтись по комнатам и попытаться урвать хотя бы несколько часов сна.

Гесс приехал в Бергхоф в своем «Мерседесе» SSK (с рабочим объемом двигателя 5,5 литра) в октябре 1940 года. Пронизывающий ветер гнал навстречу машине густые снежные хлопья, которые внизу, в долине, ложились на землю толстым слоем. Адъютант Гитлера Альберт Борман (брат Мартина Бормана) ввел Гесса прямо в зал. Гитлер приказал немедленно доложить ему о прибытии Гесса и через несколько минут спустился по центральной лестнице, облаченный в привычную темно-серую форму и мягкие кожаные сапоги. Фюрер тепло приветствовал Гесса и проводил в свой кабинет. Здесь все было сделано напоказ. Это была большая комната, отделанная панелями из светлого дерева, а пол выложен красным мрамором. Огромные раздвижные окна нависали над обрывистым склоном горы, от чего создавалось впечатление, что кабинет парит в воздухе среди остроконечных альпийских пиков.

После нескольких ничего не значащих фраз Гитлер перешел к делу.

– Зачем я тебе понадобился, Рудольф? – спросил он.

– Ты по-прежнему считаешь, что нам необходим мир с Британией?

– Мне бы хотелось этого. Но наши миротворцы ничего не добились.

– Потому что англичане не были уверены, что за ними стоят высокопоставленные люди в Германии, – пояснил Гесс.

– Но ведь доктор Хаусхофер – фигура, хорошо известная англичанам.

– Однако у нас нет никакого основания полагать, что герцог Гамильтон получил послание Альбрехта, – заметил Гесс[1].

– Но у нас нет также причин полагать, что оно до него не дошло, – возразил Гитлер.

Гесс на мгновение замолчал, а потом с пафосом произнес:

– Успех операции «Барбаросса» зависит от единого сконцентрированного удара по России. Хаусхофер неоднократно предупреждал нас, что войну на два фронта вести нельзя.

Гитлер забарабанил пальцами по подлокотнику кресла:

– Что мы можем сделать, Рудольф? Мы приложили все усилия, чтобы заставить Британию прислушаться к голосу разума.

– Она прислушается к нему, – заявил Гесс. Голос его возвысился и зазвучал вдохновенно. – Британия хочет вести переговоры с высокопоставленным лицом. Если она убедится, что к ней обращается человек, который действительно представляет немецкое государство и выражает желание фюрера, ищет мира на самом высоком уровне, то его предложения будут подвергнуты самому серьезному изучению.

– Но сможем ли мы найти такого человека? – спросил Гитлер.

– Да, сможем, – ответил Гесс.

Гитлер нахмурился:

– Кто же он?

– Этот человек – я, – произнес Гесс.

Гитлер в изумлении уставился на него.

– Меня хорошо знают в Британии, – пояснил Гесс. – Моим словам поверят. Они знают, что я говорю от твоего имени.

Гитлер не стал спорить. Но проблема заключалась в том, как Гесс добьется аудиенции у высокопоставленного представителя Британии.

Однако у Гесса был ответ и на этот вопрос. Он полетит в Шотландию и встретится там с герцогом Гамильтоном.

Гитлер задумался. План был хорош, но очень рискован. Гесса могут сбить английские истребители. Кроме того, Гитлера тревожило, не пострадает ли престиж Германии. Если Британия отвергнет предложения Гесса, она будет потом хвастаться на весь мир, что отказалась подписать мирный договор с Гитлером.

Но Гесс подготовил ответ и на это возражение.

– Если это произойдет, в чем я сильно сомневаюсь, ты можешь публично заявить, что ничего не знал о моих намерениях, и объявить меня изменником дела национал-социализма. Если моя миссия потерпит крах, я буду симулировать умственное расстройство и постараюсь убедить англичан, что попытка заключить мир была плодом моих собственных галлюцинаций.

В этот момент разговор бы прерван появлением Геринга и Розенберга. Обсуждение перенесли на послеобеденное время.

Обед прошел невыносимо скучно. Он начался в три часа, в соответствии с ненормальным распорядком дня фюрера. Четыре нацистских лидера сидели за банкетным столом с Евой Браун, любовницей Гитлера. Фюреру подали вегетарианские блюда, приготовленные его венским диетологом. Гости получили порции в горшочках – скудную еду, которая соответствовала системе рационирования питания в стране. Гитлер требовал, чтобы даже высшие руководители партии питались не лучше, чем простые немцы.

Наконец Гитлер поднялся и поцеловал руку Еве Браун – это означало, что обед окончен. Быстрым шагом он, в сопровождении своих друзей, отправился в кабинет, где они занялись обсуждением полета Гесса в Британию.

Геринг, очевидно, считал, что честь организации переговоров с англичанами должна принадлежать ему. Но он прекрасно понимал, что физически просто не способен совершить перелет. Он был слишком толст, чтобы поместиться в кабине небольшого самолета. (Бывший ас люфтваффе в Первую мировую войну, Геринг был физически крепок, а двухместный Me-110 для его 125 килограммов вполне подходил. – Ред.) К удивлению Гитлера, Розенберг тоже поддержал идею Гесса. Дело заключалось в том, что по мере приближения начала операции «Барбаросса» Розенберг и Геринг нервничали все сильнее. Они хорошо понимали, чем грозит Германии война на два фронта.

В конце концов было решено, что Гесс продолжит подготовку к полету, держа Гитлера в курсе дела.


И Гесс принялся за работу. Me-110, с которым он уже освоился, имел ограниченный радиус действия. Гесс попросил профессора Мессершмитта прикрепить два дополнительных бака с горючим под крыльями и один – под фюзеляжем. А баки, после того как они опустеют, можно будет сбросить. Гесс попросил также установить на самолете радио повышенной чувствительности и так хорошо освоил полет по приборам и навигационному радиолучу, что старший радиотехник на заводе по производству «Мессершмиттов», господин Мортзипен, рассказал об этом главному летчику-испытателю этого завода, капитану Штору. Тот, с свою очередь, сообщил личному пилоту Гитлера, генерал-лейтенанту Гансу Бауру. Несомненно, у всех этих людей зародились кое-какие подозрения, поэтому Баур не очень удивился, когда через четыре недели встретил Гесса в берлинской квартире Гитлера и первый заместитель сказал ему:

– Баур, покажите мне карту запретных воздушных зон.

Эта карта имела гриф «совершенно секретно». На ней были изображены зоны, в которых германским летчикам летать категорически запрещалось. Баур имел строжайший приказ никому ее не показывать, но он подумал, что заместитель фюрера не входит в категорию лиц, на которых распространяется этот запрет.

В целом Гесс совершил над Аугсбургом около тридцати учебных полетов продолжительностью по два часа.

В январе 1941 года он имел долгий разговор наедине с профессором Хаусхофером, во время которого продемонстрировал ему, как он ознакомит с германскими мирными предложениями герцога Гамильтона. Хаусхофер сообщил Гессу, что ему три раза снился сон, в котором он видел своего ученика летящим в самолете в каком-то неизвестном, но очень важном направлении. А в другом сне ему привиделось, как Гесс входит в какой-то большой замок, стены которого обиты клетчатой тканью.

После этого разговора Гесс позвонил Гитлеру по правительственному телефону и сообщил, что сегодня после обеда улетает в Британию.


Когда Гесс, в сопровождении своего адъютанта Карлхайнца Пинтша, приехал на аэродром, самолет Me-110 был уже заправлен и подготовлен к полету. Гесс достал из своего портфеля два письма. Одно было адресовано Гитлеру и носило пометку «лично», другое предназначалось для адъютанта.

– Сверим часы, – сказал Гесс. Когда это было сделано, он приказал: – Ждите меня здесь. Если через четыре часа я не вернусь, вскройте адресованное вам письмо. Там сказано, что вам надо будет сделать. А вот это письмо вы отвезете фюреру и передадите ему лично в руки.

После этого они обменялись партийным приветствием, и Гесс подошел к самолету, забрался в кабину и улетел.

Пинтш уселся в служебный «Мерседес» шефа и стал ждать. Спереди сидели личный шофер Гесса и его детектив. Сгущались сумерки, и трое мужчин разговаривали и курили, радуясь, что догадались надеть теплые куртки.

Прошло долгих четыре часа, и Пинтш начал беспокоиться о своем хозяине. Но он подождал лишних пятнадцать минут и только после этого вскрыл адресованное ему письмо. Он прочитал его при свете фонарика.

Пинтш догадывался, что странные учебные полеты Гесса связаны с чем-то особенным, но содержание письма поразило его до такой степени, что он сначала даже не поверил. Гесс писал, что улетел на своем Ме-110 в Шотландию. Руки Пинтша затряслись, лицо побелело, а когда его спутники спросили, что с ним, он молча протянул им письмо. Они прочитали его при свете приборов.

Наступила долгая, изумленная тишина. Трое мужчин смотрели друг на друга, отказываясь верить в то, что они узнали. И тут раздался слабый звук приближающегося самолета.

Гессу пришлось вернуться. У него сломался элерон, и он не смог набрать нужную высоту, чтобы перелететь через горы. Ему пришлось повернуть назад.

Гесс увидел, что письмо к Пинтшу вскрыто, а подчиненные ведут себя очень скованно. Плохо, что его тщательно скрываемая тайна перестала быть тайной.

– Отвези меня домой, – велел он шоферу. А затем сказал Пинтшу: – Нам с вами предстоит долгий разговор. После него вы объясните водителю и детективу, что произошло. А пока никому не говорить – никому, слышите! – о том, что узнали сегодня.

Надо было сохранить план полета в Шотландию в тайне. Но Гессу, должно быть, и в голову не пришло, что три его попутчика могли заподозрить его в измене, решив, что он задумал переметнуться к врагу.

Дома Гесс провел Пинтша по лестнице из полированного дерева к кабинет своего секретаря. Это была комната, расположенная под свесом крыши, и здесь им никто не мог помешать. Он подробно рассказал адъютанту о причинах, которые заставили его принять решение о полете в Шотландию, и убедил его, что все это делается ради блага Германии.

Однако Пинтш все еще сомневался.

– Но если Гитлеру все известно, то зачем же отвозить ему письмо, сообщающее о том, что вы улетели?

Гесс объяснил, что если его миссия потерпит неудачу, то Гитлер должен будет сделать вид, что ничего не знал о готовящемся перелете в Шотландию.

Сомнения Пинтша в верности Гесса уступили место восхищению его мужеством. Он верил, что его начальник готов пожертвовать своей жизнью ради фюрера. Он заверил Гесса в том, что всегда будет помогать ему, и поклялся, что шофер и детектив будут молчать о том, что им довелось сегодня узнать.


Через несколько недель Гесс снова попытался улететь, но погода так сильно ухудшилась, что ему пришлось вернуться домой.

И только на вторую субботу мая 1941 года синоптики дали хороший прогноз, и Гесс снова решил рискнуть.

Глава 5

ВЫЛЕТ НАЗНАЧЕН НА 18 ЧАСОВ

Капитан Карлхайнц жил в полумиле от Гесса, на той же самой стороне Хартхаузерштрассе, в пригороде Мюнхена. В субботу 10 мая 1941 года рано утром его поднял с постели телефонный звонок. Его маленькие дети – сын и дочь – уже проснулись и играли в детской, когда он, натягивая халат, проходил по коридору.

– Доброе утро, Пинтш, – услышал он в трубке напряженный голос Гесса. – День настал. Прогноз погоды благоприятный. Я буду ждать тебя в половине третьего. Захвати с собой свежий прогноз. Вылет в восемнадцать часов.

– Отлично, господин Гесс, – ответил Пинтш, дрожа от возбуждения. Он прекрасно понимал, что ему предстоит принять участие в событии, которое окажет огромное влияние на судьбу его родной страны.

В то утро Гесс решил не занимать себя никакими делами. Он надел серый штатский костюм, быстро прошелся по лужайкам мимо бассейна и отправился в кабинет. Здесь он некоторое время слушал радио. Это был приемник фирмы «Сименс», постоянно настроенный на волну Калуннборга, датской радиостанции, контролируемой немцами. Во время ночных музыкальных программ она посылала закодированные сигналы фашистским летчикам, которые летели бомбить Британию и сверяли по ним свой курс. Он стоял у открытого окна, медленно и ритмично дыша, после чего растянулся на полу в йоговской позе полного расслабления. Он освоил способы релаксации в детстве, когда жил в Египте и наблюдал, как арабы-погонщики верблюдов готовятся к долгому и опасному переходу через пустыню. Гесс также прочитал много книг, посвященных учению йогов, и так усердно следовал ему, что перед нацистскими съездами, когда ему надо было выступать перед огромной аудиторией, он запирался в пустой комнате за час до начала съезда и расслаблялся, успокаивая свои нервы.

Гесс не любил быть в центре внимания. Он терпел это ради дела. Больше всего ему нравилось жить тихо и скромно со своей женой. Фрау Ильзе прекрасно готовила и была замечательной хозяйкой, преданной матерью и женой, которая создавала для него уют и комфорт.

Когда Гесс вошел к комнату Ильзе Гесс, она лежала в кровати и читала. Ей в последние дни нездоровилось, но она надеялась за выходные поправиться.

– Что ты читаешь? – спросил Гесс.

Она протянула ему книгу. Это было английское издание «Книги летчика об Эвересте». В ней рассказывалось о перелете через Эверест, который совершили восемь лет назад герцог Гамильтон и капитан Макинтайр. Эту книгу несколько лет назад подарили фрау Ильзе ее английские друзья, проводившие отпуск под Мюнхеном и написавшие на фронтисписе: «С наилучшими пожеланиями и надеждой на то, что из нашей дружбы вырастет настоящее, долголетнее понимание между нашими странами».

Гесс открыл книгу в том месте, где была помещена фотография герцога Гамильтона, и долго и напряженно изучал ее. Он показал фотографию жене.

– Очень красивый мужчина, – заметил Гесс.

Фрау Ильзе обратила внимание, что муж произнес эти слова со значением, но не задумалась, к чему бы это.

– Надеюсь, он не только красив, но и обаятелен, – произнесла она.

– Это очень храбрый человек, – сказал Гесс. – Для того чтобы пролететь через Эверест, надо обладать огромным мужеством. Ведь самолет был совсем маленьким, и, если бы с ним что-нибудь случилось, надежды на спасение не было бы никакой.

– Ты такой же храбрый, как и он, – тихо произнесла фрау Ильзе. Она вспомнила, как муж готовился к первому в истории перелету из Германии в Америку (вслед за полковником Линдбергом, который совершил первый перелет через Атлантику с запада на восток), но его опередил Кун Фицморис Хунефолд.

Фрау Ильзе заметила, что ее мужа интересует герцог Гамильтон, и поддержала разговор о нем. Супруги обсудили его храбрость, честность и высокое положение, которое он занимал в британском обществе.

После этого Гесс прошел в детскую и стал играть со своим сыном, Вольфом Рюдигером, мальчиком четырех лет. Всю последнюю неделю он старался уделять сыну как можно больше внимания и каждое утро гулял с ним по берегу реки Изар, протекавшей через владения Гессов.

Он вернулся в спальню жены около одиннадцати часов и убедил ее не выходить к обеду. В полдень охранники открыли железные ворота, и к дому подъехал Альфред Розенберг. Розенберг был консультантом Гитлера по вопросам нацистской идеологии. Его родители были немцами, но сам он учился в Москве на архитектора. (Его дипломная работа – проект крематория. – Ред.) Розенберг в 1918 году бежал оттуда (после революции 1917 года). Розенберг был махровым антисемитом и ярым антикоммунистом, но имел в Советском Союзе множество знакомых, которые разделяли его взгляды. Он вступил в нацистскую партию сразу же после ее создания и был близким другом Гитлера.

Оба нацистских лидера пообедали салатом, холодным мясом и немецкими колбасками. За столом они обсуждали полет Гесса, который должен был состояться сегодня. Гесс хотел сообщить Гитлеру по правительственной линии, что он улетит сегодня, но Розенберг отговорил его от этого. Он считал, что фюреру надо будет сообщить об этом, когда Гесс уже приземлится в Шотландии. Миротворческая миссия имела огромное значение для Германии, и Розенберг опасался, что у Гитлера может быть плохое настроение и он прикажет отложить полет из-за каприза или дурного предчувствия. Гесс все-таки попытался дозвониться до фюрера в Бергхоф, но связь была плохая, и Розенберг пообещал, что позвонит Гитлеру ближе к вечеру и сообщит, что Гесс улетел. Но он этого не сделал.

Розенберг уехал в два часа дня, а чуть позже фрау Ильзе, проснувшись, обнаружила, что муж стоит у кровати и смотрит на нее. Она удивилась, заметив, что он одет в голубую летную рубашку с темно-синим галстуком, серо-голубые бриджи и летные ботинки на меху.

– Зачем ты переоделся? – спросила она.

– Меня вызывают в Берлин. Я решил по пути заехать в Аугсбург и полетать. Сегодня самая подходящая погода для полетов.

– А зачем ты надел голубую рубашку? – спросила фрау Ильзе. Муж всегда предпочитал носить под формой белую рубашку, хотя она считала, что ему больше идет голубой – ведь у Гесса были голубые глаза.

Гесс улыбнулся, но его глаза подернулись грустью.

– Я надел ее, чтобы порадовать тебя, дорогая.

Постучал дворецкий, который принес поднос с чаем. Гесс налил чаю и присел на край кровати, поставив блюдце с чашкой себе на колени.

– А когда ты думаешь вернуться? – спросила фрау Ильзе.

Гесс нахмурился и пожал плечами.

– Кто знает? Может, завтра, может, позже. Постараюсь вернуться в понедельник вечером.

– Что-то все это кажется мне очень странным, – сказала жена проницательно. – Обычно на выходные ты никуда не ездишь. Завод в Аугсбурге в воскресенье не работает, так что никаких дел у тебя там нет.

Гесс смущенно улыбнулся:

– Поверь мне, я постараюсь вернуться как можно скорее.

Фрау Ильзе знала, что у ее мужа есть правило – никогда не обсуждать дома политические или военные вопросы, и не стала настаивать. Но у нее обо всем этом сложилось собственное мнение. Когда в июне 1940 года была покорена Франция, муж сообщил ей, что однажды ему, вероятно, придется безо всякого предупреждения надолго уехать из дома. Он хорошо говорил по-французски, и она решила, что его могут послать во Францию с каким-нибудь особым заданием. Значит, сегодня он улетает во Францию. Но больше всего ее поразило, как много времени за последние недели (и это в самый разгар войны!) муж проводил с сыном. В то время ей показалось это необъяснимым. (Когда узнаешь все обстоятельства и все становится на свои места, происходящее представляется совсем по-другому.)

– Возвращайся скорее, – сказала фрау Ильзе мужу. – Вольфи[2] будет по тебе скучать.

– А я – по нему, – ответил Гесс. Лицо у него было очень расстроенное.

Пришло время расставаться. Он поцеловал жену и подошел к двери. Открыл ее, остановился и оглянулся. Хотел что-то сказать, но передумал.

– До свидания, Ильзе, – бросил он резко и вышел. Гесс не решился задержаться. Его жена была очень проницательна, и он боялся, что она обо всем догадается. Будет невыносимо, подумал он, обсуждать с ней вероятность провала его миссии, а также возможное пленение и даже гибель.

Снаружи его ждал «Мерседес». Пинтш уселся рядом с ним на заднем сиденье, а личный детектив и шофер устроились спереди. Гесс долгим, запоминающим взглядом окинул дом и резко бросил шоферу:

– Поехали.

«Мерседес» миновал зоопарк Хеллабрун, над которым высились зеленые и серебристые верхушки крыш, и Гесс наклонился, чтобы посмотреть на родителей, которые вместе со своими детьми стояли в очереди за билетами. Его лицо было бледным и грустным. Они пересекли весь Мюнхен и выехали на пустынное шоссе, где шофер прибавил газу. «Мерседес» рванулся вперед, и заместитель фюрера откинулся на спинку сиденья.

Когда они проехали миль десять от Мюнхена, Гесс посмотрел на часы, наклонился вперед и постучал шоферу по плечу.

– Сверните с дороги где-нибудь здесь, – приказал он.

Машина снизила скорость и остановилась на заросшей травой обочине. Гесс вышел и кивнул Пинтшу, чтобы тот присоединился к нему.

– Мы приедем слишком рано, – сказал он адъютанту. – Давайте подышим свежим воздухом.

Они пошли к росшим вдали деревьям.

– Вы привезли с собой прогноз погоды? – спросил Гесс.

Адъютант протянул ему папку.

Гесс на ходу открыл ее и принялся изучать прогноз, стараясь запомнить его. Это простое действие напомнило ему, что его полет скоро превратится в реальность. Оба, и Гесс, и его адъютант, думали о том, что принесут Германии и лично им ближайшие двадцать четыре часа.

Они довольно далеко отошли от дороги, обменявшись за всю прогулку лишь несколькими словами. Наконец Гесс посмотрел на часы и неохотно повернул назад. Он шел медленно, внимательно вглядываясь в местность, изгороди, холмы вдалеке и деревья, словно пытался унести с собой память о них. Он прекрасно понимал, что, возможно, видит природу Баварии в последний раз.

Когда его машина добралась до частного аэродрома, примыкавшего к заводу Мессершмитта, вооруженные часовые у ворот при виде знакомой служебной машины вскинули руки в фашистском приветствии, подняли шлагбаум и махнули, чтобы они проезжали. Неподалеку отсюда находился аэродром Лагерлехфельд, на котором истребитель Гесса приземлился после своего последнего полета в годы Первой мировой войны. Пинтш подумал, что это, наверное, символично, что Гесс через двадцать три года снова надеется, что его полет в Британию приведет к окончанию войны.

«Мерседес» проехал по бетонной дорожке, пересек летное поле и подрулил к главным ангарам. Руководитель испытательных полетов, господин Пиль, приказал охранникам открыть дверь ангара. На бетонированную площадку выкатили серебристо-серый Me-110. Он казался юрким и быстрым, но при этом чересчур маленьким и хрупким для того длительного полета, который ему предстояло совершить.

Гесс обменялся с Пилем несколькими фразами. Затем, в сопровождении Пинтша, детектива и шофера, он прошел в двухэтажное здание управления полетами, которое стояло рядом с ангарами. Пиль остался ждать снаружи, а Гесс с сопровождающими поднялся на второй этаж в помещение, окна которого выходили на летное поле. Пинтш нес чемодан, который Гесс перед отъездом из дома положил в багажник «Мерседеса». Гесс взял у него чемодан и, зайдя в прихожую, надел китель летчика люфтваффе. Поверх он надел летный меховой комбинезон, который, как заметил Пинтш, принадлежал не ему.

– Это не ваш комбинезон, господин Гесс, – сказал он.

– Кто-то взял по ошибке мой, – сухо ответил Гесс. – Мне пришлось позаимствовать этот.

Из окна помещения был виден Мессершмитт, ждавший их на площадке. Гесс посмотрел на часы.

– Шесть часов, – произнес он безо всякого выражения.

Пинтш помог заместителю фюрера проверить, все ли он взял. У бедра Гесса болтался планшет с картой, а на шее висел фотоаппарат «Лейка». (Это была камера фрау Ильзе. Через два дня она обнаружит, что от нее остался один чехол, в котором лежала торопливо написанная записка: «В моей не было пленки, так что я взял твою!»)

Гесс пожал всем провожающим руки, забрался в кабину Me-110 и выполнил предполетную проверку. Пиль стоял рядом, ожидая, когда он поднимет вверх большой палец. Гесс нажал кнопку стартера, и пропеллеры завертелись. Выхлопные газы, вылетая из трубы, издали хлюпающий звук. Послышался рев, вверх потянулся дым, моторы зарокотали – Гесс прогревал их. Небольшой самолет задрожал, и его колеса завибрировали на деревянных подпорках.

Заместитель фюрера был доволен. Он улыбнулся Пилю и поднял вверх большой палец. Пиль кивнул и, согнувшись под струей воздуха, которую гнали пропеллеры, выбил из-под колес башмаки.

Самолет покатился навстречу ветру; по мере того как Гесс прибавлял газу, скорость его постепенно увеличивалась. Наконец, хвост его поднялся, истребитель промчался по взлетной полосе и, когда пилот взял на себя штурвал, взлетел в небо. Он долетел до конца взлетной полосы, круто накренился на одно крыло, пролетел над группой мужчин, махавших ему руками, и устремился на север.

Пинтш посмотрел на часы. Было десять минут седьмого.

– Долго он будет летать? – спросил Пиль. – Что-то не хочется в субботу торчать весь вечер на аэродроме – можно найти занятие и получше.

Пинтш равнодушно посмотрел на него.

– Понятия не имею, – ответил он, ощупывая в кармане письмо, которое должен будет доставить Гитлеру, если через четыре часа Гесс не вернется.

Глава 6

ПОЛЕТ

Гесс летел на север – ему надо было пересечь территорию Германии, Голландии и Северное море до острова Холи-Айленд (Святого острова).

Над землями, оккупированными Германией, особых опасностей не было, но у восточного побережья Британии, в районе административной границы между Англией и Шотландией, его вполне мог сбить английский истребитель.

Небо было чистым, и, подлетая к британскому побережью, Гесс без труда разглядел четкую белую линию прибоя, где морские волны разбивались о пляж. Ему стало не по себе. Последний прогноз погоды обещал, что на высоте 500 метров над британским побережьем будет располагаться слой облаков, но впереди по курсу были разбросаны лишь одиночные, низко висящие облачка. Ему вдруг стало ужасно неуютно и одиноко в небе.

Тревожила его и прокладка курса. Он велел Пинтшу послать из Аугсбурга сигнал в точку, расположенную в 15 километрах к западу от Глазго, чтобы помочь Гессу сориентироваться. Но поймать его он не смог. Держаться на курсе Гессу помогали два компаса, укрепленные на бедрах, направленный сигнал из Парижа и сигналы танцевальной музыки, шедшие из Калуннборга в Дании.

Впрочем, для человека сорока семи лет, который в течение последних двадцати пяти лет вел в основном сидячий образ жизни, Гесс совсем неплохо справлялся с управлением самолетом. Со времен Первой мировой войны самолеты сильно изменились, но он освоил науку управления сложными приборами и инструментами, что было не под силу многим молодым людям.

Гесс летел к побережью Британии, а мысли неслись впереди него. Он прекрасно понимал огромное значение своей миссии – ведь это же очевидно, что Германия и Великобритания должны быть союзниками! Ибо даже британская королевская семья была немецкого происхождения – она сменила свою немецкую фамилию на английскую только в 1917 году! (В 1714 г. ганноверский курфюрст Георг Людвиг вступил на английский престол, положив начало Ганноверской династии английских королей. Затем, после 1901 г., когда на престол вступил Эдуард VII, сын королевы Виктории (Ганноверская династия) и германского принца Альберта Саксен-Кобург-Готского, правящая династия называлась Саксен-Кобург-Готской. В 1917 г. она сменила название на Виндзорскую. – Ред.) Если Гессу удастся донести это до сознания Уинстона Черчилля и членов британского кабинета министров, то мир между обеими странами станет логическим завершением его миссии. Гесс верил, что он послан самой судьбой. Только он сможет положить конец бессмысленному кровопролитию и бойне, которая грозила погубить обе арийские нации.

Теперь Гесс был уже недалеко от побережья Великобритании. Вдруг далеко внизу он увидел белую туманную дымку, которая закрывала участок берега. В ту же самую минуту он ощутил странное покалывание в затылке. На мгновение его охватила паника. Его самолет хорошо виден с земли и может стать легкой добычей для любого истребителя береговой обороны Британии. Поддавшись безотчетному импульсу, Гесс наклонил нос самолета вниз и до отказа нажал на газ. Он спустился с высоты 2 тысяч метров, пролетел сквозь туман и выровнял самолет только на высоте нескольких сотен метров над уровнем моря.

Позже он узнал, что этот маневр (подсказанный ему тем же предчувствием, которое так часто выручало Хаусхофера) спас ему жизнь. Его самолет был замечен патрульным «Спитфайром», который бросился за ним в погоню. Английский истребитель был уже совсем близко, когда «Мессершмитт-110» вдруг вошел в пике и скрылся в тумане. Гесс позже объяснял это событие так: «Я, должно быть, подсознательно ощутил приближение английского самолета еще до того, как заметил его. Я сидел в тесной кабине и не имел возможности оглянуться. Если бы я не спикировал в тумане, «Спитфайр», несомненно, сбил бы меня».

Впрочем, Гесс тогда еще не знал, что чудом избежал смерти, и летел дальше. Вскоре он заметил небольшой городок Белфорд, расположенный в пяти милях от береговой черты и в двадцати милях от намеченного курса. Маяк остался позади, значит, он давно уже миновал Холи-Айленд.

Гесс взглянул на часы и увидел, что стрелка приближается к десяти часам вечера. Солнце уже садилось, но было еще светло. Видимость была прекрасной. Гесс хорошо различал объекты, расположенные на земле, и без труда опознавал их. Он летел на бреющем полете и пронесся прямо над Вулером – его моторы в две тысячи лошадиных сил работали на полную мощь. Гесс видел на несколько миль вперед, а его можно было заметить только тогда, когда он пролетал прямо над головой наблюдателя. Британские пилоты называют такой полет «перепрыгиванием через изгороди», и Гесс наслаждался, пролетая над деревьями и домами на высоте всего лишь 15–20 футов. Но вот дома постепенно исчезли, и местность стала заметно подниматься вверх – он понял, что достиг отрогов низких гор (плоскогорья) Чевиот.

«Это был заранее определенный ориентир, и, пролетая всего в нескольких ярдах над землей, я почувствовал, что поднимаюсь вдоль горного склона, – вспоминал Гесс. – Никогда еще не приходилось мне с такой быстротой взбираться в гору. Я стал искать глазами другой ориентир – небольшое озерцо, расположенное в долине, и оказался над ним еще до того, как понял это. Здесь я должен был свернуть налево. Мне не нужно было сверяться с картой – я выучил на память все объекты, которые должны были встретиться мне на пути».

Гесс заучил все объекты, окружавшие Дангейвел-Хаус на карте, с типично немецкой пунктуальностью. Многие месяцы, лежа в постели в темной комнате и обложившись подушками, он при свете фонаря изучал карту этого района Шотландии. Он хорошо представлял себе все объекты, указанные на карте, а также расстояния между ними. Он превратил свой мозг в компьютер, вычисляя азимуты, скорость ветра и самолета и расстояние, которое ему надо будет преодолеть. Он задавал себе вопросы: «Если я подойду к озеру, расположенному южнее Дангейвела, под углом сорок градусов на скорости 180 километров в час, как нужно будет изменить курс, чтобы достичь Дангейвел-Хаус?» И он закрывал глаза и производил все необходимые вычисления.

Однако, несмотря на тщательную подготовку, Гесс обнаружил, что ориентироваться в сумерках в небе Шотландии было совсем не просто. Это было совсем не то, что лежать в постели и изучать карту. Он начал сомневаться в правильности своего курса. Поместье Дангейвел было очень большим. Возле него на карте было показано поле, на котором он рассчитывал приземлиться. Гесс увидел конусообразный холм и решил, что это гора Дангейвел. Но вокруг высились точно такие же холмы. Он никак не мог сориентироваться и решил еще раз облететь это место и проверить свой азимут. Через несколько минут он опять был над побережьем и полетел вдоль него, выискивая огромную красноватую скалу высотой около 400 футов, которая высилась на самом краю мыса, далеко вдававшегося в море. Море казалось спокойным и холодным, и у него вдруг возникло странное ощущение, что он остался в мире совсем один. «Я никогда не забуду этот момент и это ощущение», – скажет он впоследствии.

Наконец он увидел мыс и понял, что теперь летит в правильном направлении. Добравшись до нужного места, Гесс заложил крутой вираж и снова полетел в глубь Шотландии, но в эту минуту индикатор топлива на доске управления показал, что сигарообразный дополнительный бак под фюзеляжем пуст. Он дернул за рычаг, и бак полетел вниз, сверкая, словно серебристый дирижабль, и вскоре скрылся под водой. (На следующий день его выловило в Клайде британское рыболовное судно.)

Итак, полет Гесса подходил к концу. Он полетел назад, увидел железную дорогу и следовал вдоль нее, пока не заметил озеро, расположенное южнее Дангейвела, и снова подумал, сможет ли он приземлиться на поле рядом с Дангейвел-Хаус. Он не знал, что пролетает как раз по тому самому маршруту, по которому британские пилоты совершали свои учебные полеты. Они поднимались в небо на военно-воздушной базе в Эрвине, который расположен рядом с Престуиком, следовали на север до Ренфру, затем поворачивали на юго-восток и летели до Дангейвела, после чего, используя гору в качестве ориентира, ложились на юго-западный курс и возвращались на базу.

Сомнения Гесса по поводу благополучной посадки, по мере его приближения к Дангейвел-Хаус, все росли. А вдруг он разобьется? Или, хуже того, врежется в землю, погибнет сам, а самолет останется целым и невредимым? Это был усовершенствованный тип истребителя, которым, несомненно, очень заинтересуются британские авиаконструкторы. Профессор Мессершмитт не стал бы столь охотно помогать Гессу, если бы предполагал, что его самолет попадет в руки врага.

И заместитель фюрера принял решение. Он будет прыгать с парашютом, а самолет упадет на землю и разобьется. Но это означало, что Гесс должен выпрыгнуть над Дангейвел-Хаус и точно рассчитать время, чтобы приземлиться в нескольких сотнях метров от него. Но он никогда в жизни не прыгал с парашютом – и это удивительно, поскольку он так тщательно готовился к полету. В ту пору, когда он служил в авиации, прыжки с парашютом были очень опасным делом, а когда в возрасте сорока шести лет он снова стал летать, он так и не решился совершить несколько учебных прыжков.

Гесс пролетел над крошечной деревушкой Иглшем, которую опознал как скопление домов по обеим сторонам от серой ленты дороги, ведущей в Дангейвел, и стал подниматься вверх. Для совершения прыжка неопытный парашютист должен иметь в запасе не менее двух тысяч метров высоты. Лететь до земли придется долго, и Гесс понимал, что его могут заметить. Но, имея запас высоты, он может поймать воздушное течение и, управляя стропами, приземлиться как можно ближе к Дангейвел-Хаус.

На высоте двух тысяч метров он выровнял машину и выключил моторы. Ему пришлось подождать, когда перестанут крутиться пропеллеры, которые, как он опасался, могли намотать на себя парашютные стропы.

До сих пор все шло как по маслу, но тут счастье начало изменять Гессу.

Хотя он и выключил моторы, от долгой работы на полной мощности они раскалились докрасна. Один мотор уже не работал, но другой все еще капризно рокотал – в горячих цилиндрах самовозгорались пары бензина.

Гесс попытался остановить и этот мотор, но, прежде чем он окончательно замолк, прошло какое-то время, и Гесс страшно разволновался: вдруг он приземлится слишком далеко от намеченного места? Его тревожило и то, что он стремительно терял высоту. Он быстро сдвинул назад колпак кабины и попытался выбраться из нее.

И в эту же самую минуту какая-то огромная, невидимая рука толкнула его назад на сиденье и с силой прижала к нему. Гессу показалось, что он приклеился к задней стенке кабины. Сколько вопросов он задавал друзьям, профессору Мессершмитту и другим людям о том, что надо делать во время полета, и забыл выяснить самую важную вещь – как надо прыгать с парашютом! Он-то думал, что это проще простого.

Самолет по-прежнему летел с большой скоростью, и давление воздуха прижимало Гесса к сиденью. Если бы он мог рассуждать спокойно, он догадался бы выпустить шасси, чтобы снизить скорость, но он со всей силы давил на тонкий металлический пол кабины, пытаясь встать. Он видел, как навстречу ему несется Дангейвел-Хаус, и в эту минуту вспомнил обрывок разговора двух летчиков: генерал Риттер фон Грайм говорил только что окончившему училище летчику, что самый легкий способ спастись из падающего самолета – это перевернуть его вверх колесами и просто выпасть из кабины.

Это был хороший совет. Но Гесс освоил только самые азы полетов на «Мессершмитте». Он не умел делать мертвую петлю и переворачивать самолет вверх колесами. Ему надо было наклонить штурвал вправо, но он резко дернул его на себя, и самолет свечкой взмыл в небо. К счастью для Гесса, центробежная сила вдавила его в сиденье, пока самолет с натугой поднимался вверх. Кровь у него отлила от головы, в глазах замелькали огни, и Гесс подумал: «Я совсем недалеко от земли и лечу прямо вниз. Сейчас я разобьюсь. Неужели это конец?»

Но постепенно в голове у него прояснилось, и он заметил, что приборная доска находится у него прямо перед глазами. Он понимал, что в любую минуту самолет может разбиться, и сделал последнее отчаянное усилие.

К своему удивлению, Гесс почувствовал, что свободен. Холодный воздух овеял его лицо, и он нащупал дрожащими пальцами кольцо парашюта. Через несколько минут он уже плавно опускался, до сих пор еще не веря в свое спасение. Позже специалисты, тщательно изучив действия Гесса, пришли к выводу, что ему помогли навыки, полученные во время летной подготовки, – он подсознательно сделал то, что нужно. Он выровнял самолет, делавший петлю, и заставил его подниматься не так круто. От этого скорость резко упала, давление воздуха уменьшилось, и Гесс смог выбраться из кабины.

События нескольких последних минут пронеслись для Гесса с огромной скоростью. Он был в таком состоянии, что даже не попытался распознать ориентиры. Он просто смотрел, как приближается земля, сначала медленно, а потом со все возрастающей скоростью. Он поджал колени, обнял себя руками, почувствовал сильное сотрясение во всем теле – от пяток до позвоночника и до самого мозга – и ощутил резкую боль в лодыжке. Он хотел сесть и помассировать поврежденную ногу, но парашют вдруг превратился в живое существо, которое принялось таскать его по земле и бить об нее. Он попытался укротить его, поднялся было на ноги, но парашют снова дернулся, и Гесс упал лицом вниз. Его протащило по земле. Тут он услышал чей-то крик и ощутил благодарность к Дэвиду Маклину, который спокойно держал стропы, пока Гесс отстегивал ремни. Он прибыл в Британию.

Глава 7

ГЕСС И ГЕРЦОГ ГАМИЛЬТОН

Герцог Гамильтон и его однополчане четыре ночи подряд отбивали налеты немецких самолетов, которые прилетали бомбить различные районы Шотландии. В субботу 10 мая 1941 года молодой герцог Гамильтон прилетел на своем «Харрикейне» на базу истребителей Дрем в Северном Беруике. Он смертельно устал и надеялся, что сегодня, быть может, ему удастся проспать всю ночь, не поднимаясь по тревоге. Но его надеждам не суждено было сбыться. Поступило сообщение, что вражеский самолет пересек восточный берег Шотландии около Холи-Айленда и летит в глубь страны. Вероятно, это был самолет немецкой метеорологической службы, посланный впереди бомбардировщиков, чтобы разведать погоду. А погода стояла хорошая. Значит, в ближайшем будущем надо ожидать крупного налета.

Летчики сидели на оперативном пункте, курили и тихо беседовали.

Вскоре пришло еще одно сообщение: одиночный вражеский самолет летит на бреющем полете над территорией Шотландии. Наблюдатели утверждали, что этот самолет Me-110. Летчики подняли это сообщение на смех – ни один истребитель Me-110 не способен долететь до Шотландии! С аэродрома в Тернхаусе взлетел английский истребитель и отправился на поиски «Мессершмитта», но обнаружить его не смог.

После долгого ожидания пришло наконец обнадеживающее известие: самолет, вторгшийся в воздушное пространство Шотландии, разбился неподалеку от Иглшема. Зато Лондон подвергся необычайно мощному налету. Похоже, что в Шотландии ночь пройдет спокойно, и усталые летчики покинули оперативный пункт и отправились спать.

Герцогу Гамильтону показалось, что не успел он положить голову на подушку и закрыть глаза, как зазвонил телефон. Еще не совсем проснувшись, он прижал трубку к уху и услышал решительный голос офицера поста наблюдения:

– Не можете ли вы подойти на оперативный пункт, сэр? Сейчас же.

– Что, опять налет?

– Нет, сэр.

– Немцы в городе?

– Нет, сэр.

– Так какого же черта вы меня разбудили? – прорычал герцог. – Я только что уснул!

– Мы получили важную информацию, с которой, как мне кажется, вы должны ознакомиться немедленно, – осторожно произнес офицер поста наблюдения.

Молодой человек неохотно встал с постели и пошел на оперативный пункт. Здесь ему сообщили, что пилот разбившегося самолета выбросился с парашютом и назвался гауптманом Хорном. Он также заявил, что хочет переговорить с герцогом Гамильтоном лично.

Герцог очень удивился. Среди его знакомых немцев не было ни одного, которого звали бы Альфред Хорн, и он не мог себе представить, о чем бы он стал говорить с немецким летчиком. Герцог позвонил офицеру, проводившему допросы.

– Немецкий пленный, который хочет поговорить со мной, у вас?

– Да, сэр. Он настаивает на встрече с вами. Говорит, что у него очень срочное дело.

– Когда будет официальный допрос?

– Завтра утром, сэр.

– Я приду вместе с вами, – решил молодой герцог.

На следующее утро он приехал в казармы «Мэрихилл», где Гесс содержался под стражей в медпункте. Офицер, проводивший допросы, показал ему вещи пленного, среди которых были капсулы с гомеопатическими лекарствами и фотографии летчика и его сына.

Герцог вошел в комнату, где на кровати лежал пленный. Гесс был бледен, глаза его лихорадочно блестели, а лицо выглядело осунувшимся. Он тут же произнес:

– Вы – герцог Гамильтон. Я должен побеседовать с вами наедине. Это очень важно!

Герцог сказал несколько слов офицеру, и тот тихо вышел и закрыл за собой дверь.

Тогда пленный с пафосом произнес:

– Я – рейхсминистр Рудольф Гесс.

Герцог не отрываясь смотрел на него, и на его лице не появилось никаких признаков узнавания.

– Неужели? – сухо спросил он.

– Вы же видели фотографии, которые я привез с собой. На них я со своим сыном. Они подтверждают мои слова. Я – Рудольф Гесс.

– Да, вы похожи на человека, изображенного на фотографии, – согласился герцог, – но это еще не доказывает, что вы и вправду Гесс.

Гесса охватило отчаяние.

Это была третья грубая ошибка, которую он совершил. Он не научился прыгать с парашютом, и ни ему, ни кому-либо другому, знакомому с его планами, не пришло в голову, что герцог может находиться не дома, а на военной службе. Теперь же выяснилось, что герцог Гамильтон не настолько хорошо помнит Гесса, чтобы узнать его. Гесс встречался с герцогом несколько лет назад в Германии и самонадеянно решил, что его внешность и манера держаться навсегда запечатлятся в памяти молодого Гамильтона.

– Мне и в голову не приходило, что вы можете меня не узнать, – сказал Гесс и утомленно закрыл глаза. Последние двадцать четыре часа он пребывал в состоянии огромного напряжения, но все-таки заговорил о своих надеждах добиться мира между Британией и Германией. Он заявил, что ему необходимо обсудить этот вопрос с высокопоставленным представителем британского правительства. – Я прилетел к вам с гуманной целью. Фюрер не хочет, чтобы Англия была разгромлена. Он готов прекратить боевые действия.

Гесс говорил по-английски с трудом, и, понимая, что речь идет о делах государственной важности, герцог Гамильтон перебил его и сказал, что пригласит переводчика.

Герцог прошел в кабинет офицера, возглавлявшего медпункт.

– У вас в руках, по-видимому, оказалась очень важная птица, – сказал он. – Я предлагаю немедленно увезти этого человека из Глазго и поместить под усиленную охрану. Место его пребывания должно сохраняться в тайне.

Гесса увезли в военный госпиталь в замке Бьюкенен, расположенный в 18 милях от Глазго.

Герцог положил фотографии гауптмана Хорна в свой бумажник и отправился в Иглшем, где осмотрел останки разбившегося Me-110. Поездка заняла около часа, и он был рад этому, ибо никак не мог решить, что будет делать дальше.

С базы в Тернхаусе он позвонил командиру своего полка и попросил немедленно предоставить ему отпуск, объяснив, что к нему попала чрезвычайно важная и строго секретная информация, которую необходимо срочно передать в министерство иностранных дел. Он добавил, что дело связано с переговорами, которые он до этого вел с сотрудниками разведки. Получив разрешение, герцог позвонил в Лондон, в министерство иностранных дел, и попросил соединить его с сэром Александром Кэдоганом, постоянным заместителем министра. И тут же столкнулся с бюрократической машиной. Его без конца отсылали из одного отдела в другой, но он не сдавался, и наконец его связали с секретарем сэра Александра.

– Сэр Александр очень занят, – объяснил герцогу секретарь, находившийся на расстоянии нескольких сотен миль отсюда. – Надеюсь, мне удастся устроить вам встречу с ним через неделю или дней через десять.

– Но у меня дело, не терпящее отлагательств, – заявил герцог. Необходимость сохранять тайну связывала его по рукам и ногам. Он настаивал, долго упрашивал секретаря, пока наконец не услышал в трубке голос Джока Колвилла, личного секретаря Черчилля.

– Премьер-министру доложили, что у вас есть для него очень важная информация, – быстро проговорил Ко л вилл.

Герцог Гамильтон подтвердил это, но отказался обсуждать детали по телефону.

– Через полтора часа я буду в Нортхолте, – сказал он. – Вы можете прислать за мной машину?

Колвилл заверил его, что машина будет.

На площадке перед зданием, откуда звонил герцог, стоял «Харрикейн», на котором он должен был лететь на базу эскадрильи под Лондоном. Герцог Гамильтон приказал инженерам быстро проверить самолет, и через полчаса был уже в воздухе, направляясь в Лондон.

Была уже вторая половина воскресенья, 11 мая, и Гесс находился под стражей уже более двадцати часов, так и не получив возможность обсудить вопрос о мире с кем-нибудь из британских государственных деятелей.

Глава 8

МОЛОДЫХ ОФИЦЕРОВ НЕ ПРИНЯТО ЩАДИТЬ

Гесс улетел, а его адъютант Пинтш стал терпеливо ждать, чем завершится полет шефа – успехом или неудачей. Пиль ничего не знал о тайных планах Гесса и с каждым часом все больше и больше нервничал. Была суббота, и ему хотелось поскорее уехать домой. Но время шло, Гесс не возвращался, и нетерпение Пиля сменилось тревогой. Опустился вечерний туман, и условия для посадки сильно ухудшились. У Пиля мороз пошел по коже, когда он подумал, что будет с ним, если заместитель фюрера разобьется или будет сбит вражеским самолетом. Он поделился своими опасениями с Пинтшем и немного успокоился, увидев, что молодой человек не сильно встревожился. К его удивлению, чем дальше, тем Пинтш становился спокойнее.

Вскоре после девяти часов адъютант Гесса вошел в пустой кабинет административного здания и запер за собой дверь. Он снял трубку и назвал оператору номер в Берлине, которого не было ни в одном справочнике. Когда сотрудник министерства авиации снял трубку, он произнес:

– Меня зовут Пинтш. Я адъютант штелвертретера (заместителя) Рудольфа Гесса. Соедините меня.

– Соединяю.

В трубке раздался щелчок, и Пинтш снова заговорил:

– Штелвертретер просит, чтобы из Аугсбурга в точку, расположенную в пятнадцати километрах западнее Глазго, был послан курсовой радиолуч. Вы сможете это сделать?

– Это очень трудно, капитан Пинтш. Мне кажется, даже невозможно. Мы очень заняты – обеспечиваем массированный налет на Лондон. В нем участвует пятьсот самолетов. Мы задействовали все имеющиеся у нас курсовые радиолучи.

– Вы должны послать курсовой радиолуч, – настаивал Пинтш. – Штелвертретер уже в пути. Ему без него никак не обойтись. Я нахожусь в Аугсбурге и не имею никакой возможности связаться с ним. Если он не получит радиолуч, последствия могут быть очень печальными.

– Я сделаю все, что в моих силах, – заверил его служащий министерства авиации. – Возможно, мы сумеем послать ему радиолуч в двадцать два часа, но только на один час. Если вас это не устраивает, позвоните моему начальству – пусть оно распорядится.

Пинтш не знал, что ему делать. Обратиться к руководству люфтваффе и попросить его послать Гессу радиолуч он не мог – этим он превысил бы свои полномочия. Оно, вне всякого сомнения, не станет выполнять его просьбу, пока он не объяснит, зачем это нужно. С другой стороны, Гесс уже подлетает к месту своего назначения и очень нуждается в навигационной поддержке. Пинтш с грустью вынужден был признаться себе, что ничем не может помочь шефу, и провел еще один час, с сочувствием думая о Гессе и о том, как он прокладывает себе путь в ночном небе Шотландии.

В половине одиннадцатого Пиль обратился к Пинтшу в состоянии, близком к истерике. Адъютант знал одно: Гесс, должно быть, совершил где-то в Шотландии или по пути туда вынужденную посадку, поскольку у него закончилось топливо. Делать ему в Аугсбурге было больше нечего. Пинтш успокоил Пиля, заявив, что Гесс, видимо, сел в другом месте, заверил его, что берет всю ответственность на себя, и отвез управляющего полетами домой в «Мерседесе» заместителя фюрера.

– Идите домой и хорошенько выспитесь, – посоветовал он Пилю, пожимая ему на прощание руку. – Я уже привык подолгу не спать. Мне часто приходится это делать.

И успокоенный Пиль с облегчением ушел домой. Тогда Пинтш передал шоферу и детективу приказ Гесса:

– Мы должны сохранить все в тайне. Мы не поедем на этом «Мерседесе» – его слишком хорошо знают. Заприте его в гараже, поужинайте и езжайте на небольшой машине в Гальспах. Находитесь там, пока я не пришлю за вами. Переоденьтесь в штатское и всем говорите, что вы солдаты, получившие отпуск. А теперь отвезите меня на Мюнхенский вокзал.

Приехав на вокзал, Пинтш прошел в кабинет начальника, где его хорошо знали. Он приказал подцепить к ближайшему поезду, идущему в Берхтесгаден, личный вагон Гесса.

– Сегодня ночью прямого поезда нет, господин адъютант, – сказал ему начальник вокзала. – Нам придется отцепить вагон господина Гесса во Фрайлассинге.

– А когда мы будем в Берхтесгадене?

Начальник сверился с расписанием:

– Завтра в семь утра, господин адъютант.

– Когда отправляется поезд?

– Не раньше полуночи. Вы хотите подождать отхода поезда в вагоне после того, как мы его подготовим?

– Нет, благодарю вас. Я сяду в поезд перед самым отправлением.

Пинтш мог бы поехать и в обычном вагоне, но дело у него было государственной важности, и он чувствовал, что должен вести себя с важностью и достоинством. Он провел время, оставшееся до отхода поезда, гуляя по улицам Мюнхена и посматривая отстраненным взглядом на прохожих, словно это были какие-то нереальные существа. Информация, обладателем которой он стал, но не имел права никому сообщать, давала ему ощущение собственной значимости и отделяла от всего человечества.

Без пяти двенадцать Пинтш сел в темно-зеленый вагон, в котором так часто ездил со своим шефом. Железнодорожный служащий отдал ему честь.

– Господин Гесс поедет с вами?

– Сегодня – нет.

Служащий был горд, что разговаривает с человеком, стоящим так близко к руководству рейха. Он попытался продолжить разговор:

– Господин Гесс уехал?

– Да, – коротко ответил Пинтш. – Уехал.

Этот железнодорожник был первым человеком, которому Пинтш сообщил об отъезде Гесса.

В вагоне было уютно, но слишком жарко. В нем уже несколько дней никто не ездил, и воздух был спертым. Когда поезд отошел от станции, Пинтш открыл окно. В лицо ему ударил прохладный свежий воздух, и тут он впервые ощутил, как сильно устал от пережитого нервного напряжения. Он с наслаждением растянулся на полке, закрыл глаза и через несколько минут уже спал. Рано утром в воскресенье, когда отцепляли вагон, он проснулся, но стоило только поезду двинуться в путь, как он снова уснул и уже не просыпался до самого Берхтесгадена.

Пинтш умыл лицо холодной водой, привел в порядок измятую форму и отправился к начальнику станции. Из его кабинета он позвонил Альберту Борману, адъютанту Гитлера, которого Пинтш очень хорошо знал. Дом Бормана находился рядом с домом фюрера. Услышав в трубке голос Пинтша, тот очень удивился:

– Что вы здесь делаете?

– У меня очень важное письмо от господина Гесса, которое я должен передать фюреру лично в руки.

– У вас ничего не выйдет, – сказал Борман. – День фюрера расписан по минутам. Впрочем, я постараюсь что-нибудь для вас сделать. Никуда не уходите – я пришлю за вами машину.

Вскоре небольшой серый автомобиль отвез Пинтша по крутой горной дороге, мимо ущелий, по мостам, в знаменитую на весь мир резиденцию Гитлера под названием «Орлиное гнездо».

Альберт Борман встретил его в вестибюле, пол которого был выложен мрамором.

– Почему вам нужно видеть фюрера именно сегодня утром?

– Я уже говорил вам, что должен передать ему запечатанное письмо от господина Гесса, – ответил Пинтш. – К сожалению, это государственная тайна, и мне было категорически запрещено обсуждать ее с кем-либо.

Борман не стал настаивать.

– Ну, как там Гесс? – спросил он светским тоном. – Все еще набирает часы налета?

– Да, – кратко ответил Пинтш. – Он любит летать.

– Я сделаю все, что в моих силах, – пообещал Борман и ушел.

Пинтш ждал несколько часов, меряя шагами вестибюль. Затем, впав в отчаяние, обратился к доктору Фрицу Тодту, министру вооружений, который был приглашен к фюреру на одиннадцать часов. Пинтш сказал человеку, построившему линию Зигфрида:

– Прошу прощения, доктор Тодт. Насколько я понимаю, вас вызвали к фюреру?

– Мне назначено на одиннадцать часов. Но я хотел бы увидеть его пораньше, если удастся.

Пинтш набрал в грудь побольше воздуху:

– Не могли бы вы сделать мне большое одолжение? Я приехал из Мюнхена с запечатанной депешей от Гесса, которую тот попросил меня передать фюреру лично в руки. Разрешите мне войти впереди вас, просто для того, чтобы передать это важное письмо.

Доктор Тодт не стал возражать:

– Конечно, входите.

– Я вам очень благодарен.

Пока они разговаривали, по главной лестнице спустился Гитлер. На нем была темно-серая форма и мягкие кожаные ботинки. Он работал в своем кабинете с семи часов утра и выглядел бледным и озабоченным.

Пинтш и доктор Тодт подошли к нему, щелкнули каблуками и поклонились. Гитлер кивнул. Пинтш сделал шаг вперед.

– Мой фюрер, – начал он, – у меня для вас послание от господина Гесса.

Но Гитлер протестующе поднял руки:

– Подождите, Пинтш. Доктор Тодт должен идти раньше вас. Я вызову вас позже.

Но Пинтш не хотел сдаваться:

– Мой фюрер, я объяснил доктору Тодту, насколько важно передать вам это письмо, и он согласился пропустить меня вперед.

– Ну конечно, – ледяным тоном произнес Гитлер. Он стоял выпрямившись, глядя в глаза Пинтшу, так близко, что адъютант видел крупные поры на его толстом носу.

– Он говорит правду, – спокойно подтвердил доктор Тодт.

– Ну хорошо, Пинтш, – произнес Гитлер. – Давайте сюда это письмо.

Пинтш вытащил из кармана запечатанный конверт и отдал его фюреру.

– Пойдемте в мой кабинет, – сказал Гитлер.

Слуга открыл дверь, и Пинтш прошел за Гитлером к столу. Это был огромный стол, на котором стояли гигантский глобус, настольная лампа, большой блокнот в кожаном переплете с промокательной бумагой, ваза с цветами и графин с питьевой водой. Гитлер вынул из нагрудного кармана очки, вскрыл конверт и начал читать. Проглядев несколько первых строчек, он поднял глаза на Пинтша и спросил:

– Где сейчас Гесс?

Пинтш стоял по стойке «смирно», вытянув руки по швам.

– В восемнадцать десять вчера вечером, мой фюрер, господин Гесс вылетел из Аугсбурга в Шотландию. Он намерен встретиться с герцогом Гамильтоном.

– В тот критический момент, который мы сейчас переживаем, это может быть очень опасное предприятие, – мрачно заметил Гитлер и продолжил чтение. На лбу у него появилась морщинка. Наконец он положил письмо на стол и нажал кнопку. Когда в дверях появился адъютант, Гитлер бесстрастным голосом произнес: – Я хотел бы знать, где сейчас находятся рейхcмаршал Геринг и господин фон Риббентроп.

– Сейчас узнаю, мой фюрер!

Гитлер стал медленно перечитывать письмо. Адъютант вернулся и доложил:

– Рейхсмаршал Геринг – в Нюрнберге, а господин фон Риббентроп – у себя дома, в замке Фушл.

– Немедленно вызовите их, – приказал Гитлер. – Дело не терпит отлагательств.

Гитлер снова стал читать, на этот раз вслух:

– «…и если это предприятие, которое, признаюсь, имеет очень мало шансов на успех, окончится провалом и судьба отвернется от меня, это не будет иметь печальных последствий ни для вас, ни для Германии. Вы просто объявите, что ничего не знали о моих намерениях, и сообщите всем, что я лишился рассудка».

Гитлер опустил письмо и подошел к большому окну, выходившему на горные вершины, за которыми лежал Зальцбург.

В комнате наступило молчание.

Неожиданно в дальнем конце открылась дверь, и в кабинет вошла Ева Браун, одетая в юбку из твида, шерстяной свитер и туфли без каблуков. Она неуверенно посмотрела на Пинтша и произнесла:

– Обед готов.

Гитлер кивнул, сложил письмо Гесса, сунул его в конверт и опустил в правый карман своего кителя.

Пинтш по-прежнему стоял по стойке «смирно». Его никто не отпускал, а Гитлер, по-видимому, совсем о нем забыл. Но, подходя к двери в столовую, он глянул через плечо и сказал:

– Пойдемте, Пинтш.

Это можно было истолковать только как приглашение к обеду.

Пинтш шел по коридору на приличном расстоянии от фюрера. Мартин Борман, начальник партийной канцелярии и брат Альберта, вышел из своего кабинета и пошел рядом с Пинтшем.

– Что случилось? – тихо спросил он.

Альберт сказал ему, что Пинтш приехал один, без Гесса, и оба брата были заинтригованы.

Теперь, когда Гитлер узнал, что Гесс улетел, Пинтш решил, что может сообщить об этом Борману.

– Штелвертретер улетел в Шотландию, – прошептал он.

Борман был поражен. Он понятия не имел о том, что задумал Гесс, и инстинктивно почувствовал опасность.

– Я ничего об этом не знаю, Пинтш, – сказал он, – не впутывайте меня в это дело.

Наконец они вошли в столовую, где уже собрались остальные приглашенные. Гитлер сел за стол, стоявший в центре комнаты. Рядом с ним устроилась его любовница Ева Браун, а сбоку от нее – Мартин Борман. За столом сидели также Риббентроп, министр иностранных дел, который приехал из Фушла, генерал Эрнст Удет и капитан Карлхайнц Пинтш. Еда была спартанской. Гитлер страдал от сильного расстройства желудка, и его обед состоял из овощей и йогурта. Ему даже не подали хлеба. Гости должны были довольствоваться жидким супом, небольшим куском мяса и сырыми фруктами.

Закончив есть, Гитлер встал и поцеловал руку Еве Браун. Гости отодвинули свои стулья и тоже поднялись. Часы на стене в столовой, обитой панелями, показывали половину первого.

Пинтш чувствовал неизъяснимое облегчение. Он знал, что Гитлер легко впадает в ярость, и опасался, что известие, которое он привез Гитлеру, спровоцирует приступ гнева. Но все прошло хорошо. Он даже пообедал за одним столом с фюрером, а не с прислугой. Видно было, что Гитлер доволен письмом, которое привез ему Пинтш, и было похоже, что фюрер ждал этого письма. Но Пинтш слишком рано радовался. Он был еще совсем молодым офицером – ему не исполнилось и тридцати. До того как его назначили адъютантом Гесса, он служил во Франции и еще не знал, что политики и генералы не привыкли щадить молодых офицеров. Но, когда Гитлер подошел к нему и сурово посмотрел на него, он почувствовал приближение беды. Он вытянулся по стойке «смирно». Снова он стоял лицом к лицу с фюрером, с тревогой глядя в его желтовато-бледное, сальное лицо.

Гитлер несколько секунд смотрел на него. Затем он взглянул на Мартина Бормана и кивнул.

Борман все понял. Он подошел к двери.

Пинтш стоял по стойке «смирно». Все глаза были обращены на него, а в душе у него все сжалось от тоскливого предчувствия.

Борман вернулся в сопровождении двух молодых капитанов личной охраны фюрера. Они хорошо знали Пинтша, но, когда они подошли и встали по обе стороны от него, лица их были бесстрастны.

Гитлер во время обеда проинструктировал Бормана, что надо делать. Борман прочистил горло и гаркнул:

– Карлхайнц Пинтш, вы будете находиться под домашним арестом в Оберзальцбурге, пока суд не установит, какую роль вы играли в сегодняшних событиях. Хайль Гитлер!

Пинтш вытянулся в струнку и вскинул правую руку:

– Хайль Гитлер!

Он молодцевато повернулся и зашагал строевым шагом к двери. Капитаны, шедшие по бокам, маршировали в такт ему. Только стук каблуков да скрип кожаных сапог нарушали тишину в столовой. Пинтшу показалось, что до коридора он прошел тысячу километров.

Выйдя из столовой, конвоиры и сам он расслабились и начали спускаться по мраморной лестнице на первый этаж.

– Что случилось, Пинтш? – спросил один из офицеров.

Пинтш вздохнул:

– Это долгая история. Слишком долгая, чтобы рассказывать ее сейчас.

– Когда тебе придется рассказывать ее в суде, постарайся, чтобы она звучала правдоподобно, – угрожающе произнес один из конвоиров.

Та же самая машина, что привезла Пинтша сюда, ждала его у дверей. Криво усмехнувшись, Пинтш, а за ним и его конвоиры забрались в нее. Он прибыл в Берхтесгаден почти с такой же помпой и торжественностью, с какой приезжал сюда с заместителем фюрера. А теперь, спустя всего несколько часов, он покидал это место с позором. Пинтш начал понимать, что играть незначительную роль в истории своей страны не так уж и сладко.

К счастью, Пинтш не мог знать, что его ждет. Его освободят только через три года, в конце 1944-го, и сразу же отправят на Восточный фронт. Через несколько недель он попадет в плен к русским. Солдат из его роты, которого он наказал за нарушение дисциплины, сообщит русским, что Пинтш раньше был адъютантом Гесса. Русские захотят узнать побольше о полете Гесса в Шотландию, поэтому Пинтш будет подвергнут допросам. Ему, один за другим, будут ломать пальцы, его будут избивать до потери сознания и морить голодом. И только в 1955 году, проведя в плену в России одиннадцать лет, он вернется в Германию.

Но к счастью, Пинтш, которого в тот незабываемый воскресный день мая 1941 года везли в Оберзальцбург, даже не подозревал о том, что впереди его ждут тяжелые, долгие годы испытаний.

Глава 9

«ЧЕРВЯК ВСЕГДА ЗАВОДИТСЯ В БУТОНЕ»

Примерно в то же самое время, когда Пинтш тоскливо изучал стены гауптвахты, куда его отвели по приезде, герцог Гамильтон посадил свой «Харрикейн» на аэродроме в Нортхолте. В караульном помещении, куда он явился по прибытии, его ждал офицер с запечатанным конвертом. В нем был приказ герцогу лететь на аэродром Кидлингтон, расположенный в нескольких километрах от Оксфорда.

Герцог возвратился к своему «Харрикейну», но в нем находился уже другой летчик, который, по одному ему известным причинам, заливал в карбюратор топливо ручным насосом. Мотор, еще не остывший после долгого перелета из Шотландии, никак не хотел заводиться на этой чересчур густой смеси. Через двадцать минут герцог бросил все попытки завести мотор и пошел искать дежурного офицера.

– Я должен лететь в Кидлингтон, – сказал он офицеру. – Дело не терпит отлагательств. Найдите мне самолет. Согласен на любой, лишь бы летал.

Дежурный офицер не смог найти ничего лучше крошечного учебного самолетика «Магистр», который когда-то загнали в ангар и забыли о нем. Его заправили, разогрели, и герцог сел в кабину. Менее чем через час он опустил закрылки, направил «Магистр» вниз и вскоре уже катился по взлетной полосе Кидлингтона.

Его ждала глянцевитая черная машина. Шофер отдал ему честь:

– Вы – герцог Гамильтон, сэр?

Герцог кивнул.

– Меня послали встретить вас, сэр.

Герцог уселся на заднее сиденье и с наслаждением откинулся на спинку. Когда шофер завел мотор, он подумал, как хорошо, когда на месте водителя сидишь не ты сам, а кто-нибудь другой. Последние несколько дней он почти непрерывно летал.

– Куда мы едем? – спросил он шофера.

– В Дичли-Парк, сэр.

Герцог понимающе кивнул. Дичли-Парк был загородным убежищем Уинстона Черчилля. Это поместье площадью около четырех тысяч акров находилось в нескольких милях от Бленхейма, где Черчилль родился. Дом представлял собой особняк XVIII века, построенный с большим размахом. В нем было семь залов для приемов, двадцать четыре спальни и десять ванных комнат. Он принадлежал мистеру и миссис Рональд Три, старым друзьям премьер-министра. Эту резиденцию, под именем Вудсток, прославил Вальтер Скотт, а Уинстон Черчилль в выходные дни, когда полная луна превращала Чекере в отличную мишень для немецких бомбардировщиков, использовал как свою тайную штаб-квартиру.

Среди гостей, приехавших к Уинстону Черчиллю на эти выходные, были профессор Линдеман (позже ставший лордом Червеллом), генерал Исмей (также получивший позже титул пэра) и Брендан Бракен.

Мисс Мэри Шерберн занимала небольшой кабинет рядом с вестибюлем. Она была дежурным секретарем, и в эти выходные дел у нее было по горло. В ее задачу входило отвечать на все звонки премьер-министру. Если какое-нибудь дело требовало его вмешательства, она печатала текст сообщения на пишущей машинке и относила в кабинет Черчилля. Воздушный налет на Лондон, совершенный немцами прошлой ночью, был самым мощным за всю войну, и разрушения, причиненные им, серьезно встревожили правительство. Многие районы Лондона были превращены в руины, а крупные пожары все еще не удалось потушить. Доклады о нанесенном ущербе, который мог сильно повлиять на ход войны, поступали непрерывно. Но дежурной секретарше сообщили, что герцога Гамильтона ждут, и он был сразу препровожден к премьер-министру.

Уинстон Черчилль и его гости в эту минуту заканчивали обедать. Женщины были в вечерних нарядах, а мужчины – в форме, и молодому герцогу Гамильтону стало неловко за то, что его форма сильно измята. Но Черчилль, хорошо знавший герцога с тех пор, как он был членом парламента, помог ему преодолеть смущение. Он пожал ему руку, представил гостям и усадил за стол рядом с собой.

– Ну, что там у вас стряслось? – в резком тоне спросил премьер-министр.

– Сэр, я не могу обсуждать этот вопрос на людях. Мне необходимо поговорить с вами наедине.

Черчилль задумчиво посмотрел на него и проворчал:

– Хорошо, посмотрим, удастся ли нам организовать это.

Гости вежливо удалились, и Уинстон Черчилль и сэр Арчибальд Синклер, министр авиации, остались с герцогом Гамильтоном. Когда дверь за последним гостем закрылась, премьер-министр посмотрел на герцога:

– Теперь можете говорить.

Герцог рассказал о появлении Альфреда Хорна, его желании встретиться с ним лично и его заявлении о том, что он является Рудольфом Гессом, прилетевшим, чтобы договориться о заключении мира с Великобританией. Рассказ герцога выслушали не перебивая. Сэр Арчибальд Синклер испытующе глядел на герцога, а премьер-министр попыхивал сигарой.

Когда герцог закончил свой рассказ, наступило долгое молчание. Черчилль и министр авиации обменялись взглядами. Герцогу пришло в голову, что его история кажется весьма неправдоподобной.

Наконец Уинстон Черчилль заговорил. Он вытащил изо рта сигару, посмотрел на ее кончик и резко бросил:

– Пойдемте посмотрим на братьев Маркс.

Герцог Гамильтон понял, что премьер-министр не насмехается над ним, только через несколько минут. Он прошел за Черчиллем по коридору в комнату, где уже сидели гости, которые ждали, когда премьер-министр присоединится к ним. Кинопроектор был уже заправлен, и оператор ждал момента, когда можно будет начать показ фильма «Братья Маркс идут на запад».

Уинстон Черчилль очень много работал – все государственные дела лежали на его плечах. Его работоспособность поражала, но если бы он не выговорил себе права на несколько часов отдыха, то не сумел бы выдержать такое гигантское напряжение. А лучше всего ему отдыхалось, когда он смотрел комедии.

Герцога Гамильтона усадили в удобное кресло, но фильм его не интересовал. Он закрыл глаза и уснул. В полночь, когда фильм закончился, он еще спал, и его пришлось разбудить.

К этому времени премьер-министр выглядел свежим и полным энергии. Одетый в китайский халат, на котором были вышиты красные и золотые драконы, он уединился с герцогом в своем кабинете и в течение двух часов с пристрастием расспрашивал его о Гессе.

– Вы верите, что этот человек – действительно Гесс? – спросил он.

– Да, верю, – ответил герцог. – Он упомянул имя Альбрехта Хаусхофера. Я уверен, что это мог сделать только Гесс.

Уинстон Черчилль откинулся на спинку стула, пыхнул сигарой и задумчиво сказал:

– Червь всегда заводится в бутоне.

Если этот немецкий летчик и вправду Гесс, то необходимо сделать один очень важный шаг. К нему надо подослать человека, который хорошо его знает и сможет подробно расспросить его о жизни, семье и убеждениях. Необходимо подтвердить, что это действительно заместитель фюрера.

– До утра мы все равно не сможем ничего сделать, – заключил Уинстон Черчилль, и герцог Гамильтон отправился наверх, чтобы урвать несколько часов сна, в котором он так нуждался.

К тому времени Рудольф Гесс был пленником Британии уже более суток.

Глава 10

УНЫНИЕ В БЕРГХОФЕ

После ареста капитана Пинтша Гитлер принял в своем кабинете Геринга, фон Риббентропа и генерала Боденшанца.

– Гесс улетел в Шотландию, – безо всякого выражения произнес Гитлер.

На жирном лице Геринга отразилось изумление, которое постепенно перешло в ярость. Он был возмущен тем, что ему ничего не сообщили о полете Гесса.

– Ему никогда не долететь до Шотландии, мой фюрер! – воскликнул он. – У Me-110 не хватит на это топлива. Он упадет в Северное море.

– К самолету прикрепили дополнительные баки с горючим, – сухо произнес Гитлер. – Он долетел до Шотландии и сейчас, наверное, уже обедает с герцогом Гамильтоном.

Нацистским лидерам стало ясно, что фюрер знал о намерении Гесса улететь в Шотландию, но они не проявили ни радости, ни оптимизма по этому поводу. Одни, по чисто личным соображениям, были возмущены тем, что такое ответственное задание было поручено Гессу, – ведь если оно завершится успехом, его влияние на фюрера резко возрастет. Другие искренне полагали, что трудности, с которыми столкнется непрошеный гость, преодолеть будет невозможно, и что британское правительство, даже если Гессу удастся получить аудиенцию у какого-нибудь высокопоставленного лица, все равно не пойдет на заключение мира.

Гитлер всегда остро чувствовал настроение других людей, и отсутствие энтузиазма у коллег сильно его удручило. Шли часы, и его сомнения в том, что его друг и заместитель сумеет добиться успеха, все усиливались. Если допустить, что на полет в Шотландию и поиски герцога Гамильтона у Гесса ушло шесть часов плюс еще двенадцать на переезд в Лондон для встречи с британским государственным деятелем, то из Британии уже должно было поступить официальное извещение о том, что мирные переговоры начались. Но к ночи с воскресенья на понедельник, несмотря на то что все передачи английских радиостанций прослушивались непрерывно, ни в одной из них не прозвучало даже намека на то, что немецкому посланнику удалось установить контакт с британским правительством.

Вполне возможно, что мрачное предсказание Геринга сбылось, и Гесс утонул в водах Северного моря. Но возможно, британское правительство решило не обращать никакого внимания на предложение немцев о мире. Гесс заверил Гитлера, что, встретившись с герцогом Гамильтоном, он тут же попросит его послать в Германию сообщение о том, что он долетел благополучно.

Каждый час, проходивший без новостей, укреплял опасения Гитлера в том, что его посланник потерпел неудачу. И никому из нацистских лидеров и в голову не могло прийти, что Гесс находится в руках англичан, но не может доказать, что он действительно тот, за кого себя выдает.

Гитлер искал поддержку у тех, кто был рядом с ним. Он снова и снова допытывался у Геринга, главнокомандующего люфтваффе:

– Мог ли он долететь? Мог ли добраться до Шотландии? Вы должны знать – ведь вы же летчик! Скажите мне!

– Я полагаю, шансов у него фифти-фифти, – осторожно ответил Геринг, не желая оказаться виноватым, если Гессу все-таки удастся долететь.

Он использовал английское выражение, и Гитлер отреагировал на это очень резко:

– Я вижу, вы уже заговорили по-английски! Если об этом узнает Муссолини, то решит, что я хочу заключить сепаратный мир с Англией!

Но негодование фюрера еще больше усилилось, когда Геринг взмахнул перед ним флажком, предупреждающим об опасности.

– Если Гесс все-таки добрался до Британии и англичане отказались вести с ним переговоры, они получили мощное пропагандистское оружие против нас!

– Мы позаботились заранее, чтобы они не смогли его использовать, – выпалил Гитлер.

– Мы должны выступить первыми, – предложил Геринг. – Я думаю, надо выпустить коммюнике.

– Если Гесс утонул, в этом нет никакой необходимости, – прорычал Гитлер.

– Но мы же не знаем, что с ним на самом деле случилось, – заметил Геринг.

– При составлении коммюнике следует учесть оба варианта развития событий, – решил фюрер.

Лидеры нацизма в ту воскресную ночь долго обсуждали текст коммюнике, пока, наконец, генерал Боденшанц не написал под диктовку фюрера его черновик. Фон Риббентроп и Геринг внесли в текст кое-какие изменения. Составили в общей сложности семь черновиков, но все они были забракованы. Гитлер никак не мог прийти к окончательному решению. Он предложил подождать до полудня понедельника – вдруг придут какие-нибудь известия из Англии.

В понедельник на рассвете генерал Боденшанц и Геринг уехали из Бергхофа. Избавившись от угнетающего присутствия Гитлера, тучный министр авиации расслабился и подмигнул Боденшанцу.

– А фюрер-то нынче дал маху! – Геринга вовсе не расстроил провал миссии Гесса, хотя он, как никто другой, понимал, какую опасность представляет война на два фронта.

Генерал Боденшанц писал своему другу:

«Всем было ясно, что Гитлер составил план этого предприятия совместно с Гессом. Если бы Гессу удалось убедить Британию, что Германия вот-вот нападет на Россию, заключение мира на Западе стало бы вполне возможным. Неожиданный ход Гесса помог бы достичь того, чего не удалось сделать Риббентропу со всеми его дипломатами, а Герингу – с помощью люфтваффе.

Все, кто присутствовал в кабинете Гитлера в то воскресенье, не сомневались, что Гитлер надеялся заключить мир с Западом и убедить британское правительство совместно с Германией напасть на Россию. Гитлер очень расстроился, узнав, что его планы потерпели крах».


12 мая, в полдень понедельника, Гитлер приказал доктору Отто Дитриху, своему пресс-секретарю, составить новое коммюнике. Текст его был очень расплывчатым и содержал намеки на то, что Гесс страдал психическим заболеванием. Это коммюнике должно было быть обнародовано только после того, как Гитлер отдаст соответствующий приказ. Дитрих велел своим подчиненным немедленно доложить ему, если в какой-нибудь британской радиопередаче зайдет речь о Гессе или о захваченном в плен немецком пилоте. В свете новых данных коммюнике будет изменено.

Геринг, который никак не мог успокоиться, что его не посвятили в планы Гитлера относительно Гесса, бросился к профессору Мессершмитту. Обвиняющим жестом он направил на профессора свой маршальский жезл и прорычал:

– Я вижу, что всякий, кому не лень, может взять у вас самолет и улететь куда захочет!

Профессор Мессершмитт тактично заметил, что заместитель фюрера вовсе не «всякий, кому не лень».

– Вы должны были понять, что он сошел с ума! – бушевал Геринг, пустив в ход ложь, придуманную Гитлером и Гессом.

– Я – инженер, а не врач, – ядовито возразил профессор Мессершмитт. – Если у вас есть причины полагать, что Гесс душевнобольной, то вы должны были добиться его отставки.

Геринг расхохотался и хлопнул себя по жирным ляжкам.

– Ну ладно, профессор. Занимайтесь и дальше своими самолетами. И если фюрер решит вас в чем-нибудь обвинить, я за вас заступлюсь.

Мартин Борман обрадовался, что Гесс убрался с его дороги, – теперь его, Бормана, влияние на фюрера сильно возрастет. Борман страстно желал, чтобы миссия Гесса потерпела провал, и с нетерпением ждал, когда же будет обнародовано коммюнике. Его соперник будет опорочен в глазах людей, как человек, страдающий психическим заболеванием. Но коммюнике еще несколько раз переписывалось, и только в понедельник вечером фюрер разрешил передать по радио текст следующего содержания:

«Национал-социалистическая партия официально заявляет, что член партии Рудольф Гесс, которому, ввиду его многолетней болезни, было строго запрещено летать, сумел захватить самолет.

В субботу 10 мая Рудольф Гесс вылетел из Аугсбурга и до сих пор не вернулся.

В письме, которое он оставил, к сожалению, видны следы помутнения рассудка и психического заболевания, и Гесс, как опасаются, стал жертвой своих галлюцинаций.

Фюрер приказал сразу же арестовать адъютанта, члена партии Гесса, который был единственным человеком, знавшим об этих полетах, и который, в нарушение всех приказов фюрера, хорошо ему известных, не только не предотвратил полет, но и не сообщил о нем.

В данных обстоятельствах следует считать, что член партии Гесс либо выпрыгнул с парашютом, либо разбился».

Когда немецкая служба новостей передавала это сенсационное сообщение на всю Германию, Гесс лежал в постели в тщательно охраняемой палате госпиталя. Никто из англичан еще не подтвердил, что он действительно Гесс; не удалось ему и передать предложение Гитлера о мире никому из высокопоставленных деятелей британского правительства.

Глава 11

ВЕСЫ ИСТОРИИ КОЛЕБЛЮТСЯ

Рано утром в понедельник кортеж из трех машин выехал из Дичли и направился в сторону Лондона. В первом автомобиле сидел Уинстон Черчилль, во втором – герцог Гамильтон, а в третьем – высокопоставленные военные чины. Машины неслись с огромной скоростью. Из-за того, что бензин выдавался по карточкам, дорога была совершенно свободной, а когда кортеж достиг Лондона, шоферы не сбавили скорость и неслись, не обращая внимания на красный свет и на свистки полицейских, объезжая островки безопасности в неположенных местах. На Западной авеню, на окраине Чизвика, из боковой улочки выехала патрульная полицейская машина и бросилась догонять нарушителей. Догнав их, она поравнялась с передней машиной. Полицейский автомобиль громко сигналил, но шофер Уинстона Черчилля, не сбавляя хода, включил свой сигнал, который был гораздо громче полицейского. Только после этого патрульные машины отстали, и правительственный кортеж помчался дальше.

В 10 часов утра премьер-министр вызвал Энтони Идена, министра иностранных дел, на Даунинг-стрит и передал ему свой разговор с герцогом Гамильтоном.

– Если этот человек и вправду Гесс, то он мог просто бежать от нацистов, – сказал Черчилль. – Мы должны очень тщательно изучить это дело.

Министр иностранных дел имел долгую беседу с герцогом Гамильтоном. Он позвонил сэру Александру Кэдогану, а тот, в свою очередь, связался с Айвоном Киркпатриком в его офисе в Би-би-си. Киркпатрик был контролером европейских служб и первым секретарем британского посольства в Берлине с 1933 по 1938 год. Он был признанным специалистом по нацистскому движению и человеком, который мог опознать Гесса.

– Вы часто встречались с Рудольфом Гессом, когда работали в Германии? – спросил Александр Кэдоган.

– Да, часто, – ответил Киркпатрик.

– Знаете ли вы его настолько хорошо, чтобы опознать сейчас и наверняка?

– Я думаю, что узнаю его.

– Тогда немедленно приезжайте в министерство иностранных дел, – потребовал Кэдоган.

Машине Киркпатрика пришлось пробираться через поврежденные бомбами улицы, где руины и кучи обломков рассказывали мрачную историю о субботнем налете на Лондон. Измученные, пропотевшие, черные от сажи пожарные в сырых формах все еще боролись с огнем. Когда Киркпатрик добрался до министерства иностранных дел и был отведен в кабинет Кэдогана, было уже начало первого.

Кэдоган рассказал ему о человеке, который выдает себя за Рудольфа Гесса. В эту минуту к ним присоединился Энтони Иден, который ушел с совещания военного кабинета, чтобы обсудить этот вопрос. Министр иностранных дел сказал Киркпатрику, что перво-наперво надо однозначно установить, действительно ли этот человек – заместитель фюрера. После этого нужно будет взять у немца заявление, которое, быть может, он захочет сделать, и передать его в министерство иностранных дел.

Теперь все уже поняли, что если гауптман Хорн и вправду Гесс, то его прибытие в Англию является событием огромного политического значения, которым должно немедленно заняться правительство. Был отдан приказ, чтобы в Хендоне для Киркпатрика и герцога Гамильтона был приготовлен специальный самолет. Но, поскольку «Битва за Англию» была в полном разгаре, почти все самолеты, способные летать, были переданы военным, и самолет, который смог бы поднять в воздух двух пассажиров и пилота, был найден с большим трудом.

Так что Киркпатрик и герцог Гамильтон вылетели в Шотландию только в пять часов вечера в понедельник. Самолет – тот самый, на котором одиннадцать месяцев назад Черчилль, Бивербрук, Галифакс и генерал Исмей летали во Францию убеждать французское правительство не сдаваться, – был устаревшим и тихоходным. Сиденья с него сняли, и герцогу с Киркпатриком пришлось сидеть на старых плетеных стульях.

Самолет летел против сильного ветра, что снижало его скорость и сильно увеличивало расход топлива. Пилоту пришлось сесть в Каттерике, чтобы заправиться. Но тут они столкнулись с новой проблемой. Никто не знал, что они приземлятся здесь. Офицеры Королевского военно-воздушного флота никак не хотели поверить, что в этом допотопном аэроплане летят герцог Гамильтон и высокопоставленный чиновник министерства иностранных дел. Так что им пришлось долго ждать, когда руководству аэродрома удастся дозвониться до Лондона. И только после того, как оно убедилось, что пассажиры самолета их не обманывают, машина была заправлена и продолжила свой полет.

Примерно в это же время Гитлер приказал передать по радио сообщение, в котором утверждалось, что Гесс – душевнобольной.

Без двадцати минут десять самолет приземлился в Тернхаусе. Пассажиры его замерзли, устали и умирали от голода, но герцогу Гамильтону передали, что ему звонят из Лондона. На проводе – государственный секретарь по делам авиации.

– Ну и каков же результат? – спросил сэр Арчибальд Синклер. – Этот человек действительно Гесс?

– Я еще не видел его, сэр. Мы только что прилетели в Тернхаус.

– Немецкое радио сообщило, что Гесс пропал, – сказал сэр Арчибальд. – Как можно скорее допросите этого человека.

– До него еще ехать несколько миль, – заметил герцог.

– Езжайте и как можно скорее доложите мне о результатах, – потребовал сэр Арчибальд.

Даже не перекусив, два усталых путника отправились в замок Бьюкенен. Дело касалось безопасности государства, и герцог решил заменить шофера, который всегда его возил, на своего адъютанта. Но адъютант не знал местности и вскоре заблудился. Все указатели на дорогах были убраны, а жители окрестных деревень, которых поднимали с постели три человека весьма подозрительного вида – один был в штатском, другой – в летной форме, а третий – в форме офицера Королевского военно-воздушного флота, – принимали их за немецких шпионов и специально указывали не ту дорогу. Так что герцогу и его спутникам удалось добраться до замка Бьюкенен уже после полуночи.

В замке их с нетерпением ожидал комендант. Он провел их по холодному, мрачному коридору, который освещали голые электрические лампочки, а потом вверх по лестнице, пока они не добрались до массивной деревянной двери. За ней находилась небольшая комнатка с наклонным потолком. Гесс, одетый в серую фланелевую пижаму, которую выдавали офицерам британской армии, спал на железной кровати, укрывшись коричневым армейским одеялом.

Киркпатрик, знавший, какой пышностью и роскошью любили окружать себя нацистские набобы, молча оглядел пустую комнату. Потом он разбудил пленника, и заместитель фюрера, спросонья не сразу понявший, что от него хотят, узнал Киркпатрика и радостно его приветствовал. Наконец-то к нему явился человек, который сможет передать предложение о мире правительству Британии.

К тому времени он находился в плену уже более сорока восьми часов.

Глава 12

ПРЕДЛОЖЕНИЕ О МИРЕ

Гесс провел долгие часы ожидания, репетируя свою речь, в которой он передаст предложение о заключении мира. Он был немцем до мозга костей и взялся за это дело с типичной немецкой обстоятельностью. Многие-многие годы он произносил политические речи перед верными сторонниками режима, которые горячо аплодировали каждому его замечанию, – его манеру выступать можно было с полным правом назвать напыщенной.

И вот в этой-то, привычной для него, манере он принялся объяснять цель своего прилета Киркпатрику и герцогу Гамильтону. Ему казалось необходимым доказать своей немногочисленной аудитории, что фюрер решил проявить добрую волю и намерения его совершенно искренни.

Но в этом-то и была его ошибка. Измученные долгой дорогой герцог Гамильтон и Киркпатрик весь свой многочасовой полет проговорили между собой. Киркпатрик подробно рассказал герцогу о движении нацизма и его многочисленных недостатках и привел множество убедительных аргументов, почему он люто ненавидит Гитлера и считает его угрозой для всего человечества. Так что, когда Гесс пустился в свои разглагольствования и принялся восхвалять Гитлера, оба усталых гостя слушали его с безразличным видом. Более внимательный человек заметил бы, что его речь противна слушателям, но небритый заместитель фюрера продолжал вещать, опершись на локоть. При этом он постоянно сверялся со своими записями, которые аккуратной стопкой лежали перед ним. Трудно поверить, но он проговорил без остановки целых полтора часа, восхваляя Гитлера, но так и не сообщил, зачем он прилетел в Шотландию.

В этот момент Киркпатрика вызвали к телефону. Звонил министр иностранных дел с Даунинг-стрит.

– Вы уже допросили его? – спросил мистер Иден.

– Да, – мрачно ответил Киркпатрик. – Это, вне всякого сомнения, Гесс.

– А зачем он прилетел?

– Он проговорил без перерыва девяносто минут, но не сказал ни слова о цели своего прилета, – вздохнул Киркпатрик.

Киркпатрик вернулся в комнату Гесса, и заместитель фюрера продолжил свою речь. Он перешел к обзору политических отношений между Британией и Германией за последние сорок лет и стал доказывать, что законные требования Германии всегда натыкались на противодействие Британии.

Эта часть лекции грозила затянуться еще на полтора часа, но герцог Гамильтон, утомленный долгой дорогой и бесконечной обличительной речью Гесса, чуть было не уснул. Заметив, что он клюет носом, Киркпатрик поднял руку, чтобы остановить поток слов, и сказал, что эти вопросы можно будет обсудить потом. Он попросил Гесса четко сформулировать цель своего прилета в Шотландию, а также объяснить, зачем ему был нужен герцог Гамильтон.

Но Гесс не мог дать короткий, четкий ответ на этот простой вопрос.

Он что-то говорил и лишь потом сказал, что прибыл в Англию, чтобы убедить Уинстона Черчилля в том, что у Британии нет никаких шансов выиграть войну. Здравый смысл подсказывает, что ей надо начинать переговоры о мире. Разгромленная британская армия вынуждена была уйти из Европы, немецкие налеты на Англию становятся все мощнее, британские конвои, доставляющие на остров продовольствие, будут топиться все чаще и чаще, и население страны просто умрет с голоду. Эту страну ждет весьма мрачное будущее. Гесс сказал, что само небо послало Британии возможность спастись, начав переговоры о мире. После этого он замолчал, давая возможность своим слушателям осознать правоту своих слов.

– Скажите, не собирается ли Гитлер осуществить вторжение в Британию? – спросил Киркпатрик.

Заместитель фюрера ответил, что не знает, но тут же стал заверять Киркпатрика, что пользуется безграничным доверием фюрера. Гесс сказал, что он говорит от лица фюрера, который великодушно согласился заключить мир на следующих условиях: установление немецкой гегемонии на Европейском континенте и возвращение бывших немецких колоний, сохранение британской гегемонии на землях ее империи, которая останется в своем первоначальном виде и безопасность которой будет гарантирована Германией. И тут же он подчеркнул, что британскому правительству придется сменить премьер-министра, поскольку Гитлер отказывается вести переговоры с Уинстоном Черчиллем. А пока в Англии будут идти выборы нового премьера, Гесс потребовал, чтобы к нему приставили какого-нибудь немецкого военнопленного, освобожденного для этого из лагеря. Он будет выполнять обязанности его личного секретаря во время того, что он оптимистично назвал «предстоящей мирной конференцией».

Когда Гесс закончил говорить, было уже четыре часа утра, и на горизонте занималась заря. Измотанные и окаменевшие от долгого сидения, замерзшие и голодные, герцог Гамильтон и Киркпатрик покинули его и спустились по каменной лестнице на первый этаж замка. Ночная сиделка, дежурившая у заключенного пациента, который все еще нуждался в медицинском присмотре, на скорую руку приготовила им омлет.


В шесть часов утра они прилетели на аэродром Тернхауса. Через два с половиной часа Киркпатрик имел долгий телефонный разговор с министерством иностранных дел в Лондоне. Он подробно передал содержание своей беседы с Гессом.

К этому времени прилет Гесса уже обсуждался в столице на самом высоком уровне. Как только было подтверждено, что это действительно Гесс, догадаться о цели его прибытия не составило труда.

Киркпатрику сообщили, что правительство в растерянности – никто не знает, как надо поступить в данной ситуации. Тем временем Киркпатрика попросили держать пленника под наблюдением и сообщать о том, как он будет выглядеть, каковы будут его аппетит и поведение. Эта информация может потребоваться для последующих пресс-релизов. После этого разговора Киркпатрик продиктовал подробный отчет о своей беседе с Гессом, который был отправлен в Лондон специальным самолетом сразу же после того, как машинистка закончила его печатать.

Глава 13

МИРОВАЯ СЕНСАЦИЯ

Полет Гесса в Шотландию и его прыжок с парашютом был явной сенсацией. Если бы Энтони Иден полетел в Германию на «Спитфайре» и погиб, мир был бы поражен не меньше. Первым сообщить о подобной новости было заветной мечтой редактора любой газеты, особенно в ту пору, когда прессу держали на голодном пайке. Органы государственной безопасности подвергали печать строжайшей цензуре – нельзя было писать даже о погоде. Например, фотографии британцев, ликвидирующих последствия самого мощного снегопада за многие годы, были опубликованы лишь после того, как снег растаял.

Интересы безопасности требовали, чтобы факт прибытия Гесса сохранялся в тайне до тех пор, пока на самом высоком уровне не будут тщательно изучены все его последствия. Так что в воскресенье утром, в половине двенадцатого, Эрик Скофилд, генеральный управляющий газеты «Дейли рекорд», которая издавалась в Глазго, выгуливал по улицам Иглшема своих собак, что всегда делал по воскресеньям. Он и не подозревал, что прошлой ночью неподалеку отсюда разбился немецкий самолет.

Добравшись до Смити в Уотерфуте, расположенном недалеко от дороги Флоре, он с удивлением заметил, что повсюду стоят группки селян, которые что-то обсуждают между собой. Он подошел к одной из них испросил:

– Случилось что-нибудь?

Крестьяне рассказали ему все, что было им известно. В их районе разбился немецкий самолет, пилот которого арестован. Такое случалось довольно часто. Но кое-что в рассказе селян заставило Скофилда насторожиться. «Мессершмитт» не имел на борту оружия. Топливо у него закончилось, и в Германию он вернуться не смог бы! Летчику было лет пятьдесят, и он был одет в форму из необычайно дорогой материи, и он все время просил, чтобы его доставили к герцогу Гамильтону. Газетчик пошел по деревенским улочкам, глубоко задумавшись. Добравшись до дома, он позвонил в редакцию своей газеты.

В комнате новостей «Дейли рекорд» никого не было, за исключением посыльного мальчика и дежурного репортера по имени Макс Макослейн. Это был молодой человек, ожидавший призыва в армию, который сейчас замещал редактора отдела новостей. Он получил записку от такого же редактора газеты «Санди мейл», принадлежавшей партнеру «Дейли рекорд», где было написано, что в Иглшеме разбился немецкий самолет, однако эта новость пришла в субботу поздно ночью и в воскресный выпуск уже не попала. После разговора со Скофилдом любопытство Макослейна было возбуждено.

– Пошлите кого-нибудь в деревню, пусть расспросит очевидцев, – велел Скофилд. – И сделайте несколько снимков.

Не успел Макослейн положить трубку, как в редакции появился Джон Симпсон, ведущий репортер. Редактор отдела новостей велел ему добыть какие-нибудь интересные факты об арестованном немецком летчике.

Симпсон взял с собой фотографа и отправился в дом Маклина. Фотограф думал, что они понапрасну теряют время, и не удосужился даже сфотографировать ни Дэвида Маклина, ни его мать с сестрой. Симпсон оказался более старательным. Он собрал достаточно информации, чтобы убедить Макослейна позвонить Клему Ливингстону, редактору газеты, который уехал на выходные в Калландер, находившийся в 58 километрах от Глазго. Ливингстон сразу же понял, что дело пахнет крупной сенсацией, и выехал в редакцию, где появился в конце дня.

Весьма примечательно, что Симпсон, у которого были прекрасные отношения с местной полицией, не смог выяснить, где сейчас находится пленный летчик, – полицейские, по непонятной причине, напрочь отказались обсуждать этот вопрос. Единственное, что смог выяснить ведущий репортер, – это то, что летчик, гауптман Альберт Хорн, был помещен в госпиталь «где-то в Шотландии».

Макослейн решил с помощью цензоров проверить важность этого события. Он собственноручно отнес рукопись своей статьи в кабинет цензуры, который находился на третьем этаже здания, стоявшего на Ботуэлл-стрит в Глазго. В этом кабинете он оказался единственным журналистом – даже в военное время репортеры по воскресеньям не были загружены работой. Цензором был улыбчивый, доброжелательный человек средних лет. Макослейн уселся на деревянный стул с жесткой спинкой, стоявший в этой маленькой унылой комнатке, а цензор углубился в чтение. Макослейн сверил свои часы с настенными. Было половина пятого.

Взяв рукопись, цензор вышел из кабинета, чтобы посоветоваться с коллегой. Когда он вернулся, на каждой странице статьи стоял овальный штамп «запрещено цензурой». Это означало, что материал публиковать нельзя. Это также означало, что разрешение на публикацию вряд ли будет дано и в будущем.

– По какой же причине запрещено? – спросил Макослейн, прикинувшись непонятливым.

– Эта история высосана из пальца, – ответил цензор. – И вообще глупость какая-то.

– Но закон не запрещает публиковать глупости, если нам этого захочется, – возразил Макослейн.

Цензор нахмурился:

– Ну уж эту глупость вам никто не позволит публиковать!

Этот разговор убедил Макослейна, что за всей этой историей с немецким пилотом кроется что-то очень важное. Вернувшись в редакцию, он с большой неохотой подшил статью в папку. Однако Клем Ливингстон не дал этой истории заглохнуть. Хитрый редактор всегда мог найти способ протолкнуть статью в печать, не нарушая закона о цензуре.

Он позвонил на радио, в службу прослушивания немецких радиопередач. В ней работали польские беженцы, которых «Дейли рекорд» использовала как дополнительный источник информации. Он попросил их сообщать ему обо всех немецких передачах, в которых прозвучит что-нибудь странное или необычное.

В понедельник 12 мая, когда герцог Гамильтон и Киркпатрик летели в Шотландию, чтобы убедиться, что под именем Альберта Хорна действительно скрывается Рудольф Гесс, посыльный положил на стол Симпсона записку. Ее прислали поляки с радиопрослушки, и в ней было написано: «Берлинское радио сообщило, что пропал Рудольф Гесс».

Симпсон схватил записку и бросился в кабинет редактора, отделенный от его собственного матовой стеклянной перегородкой.

– Прочтите-ка это!

Ливингстон прочитал записку, и его глаза засверкали от радости. Ясно как дважды два. Сначала появляется странный немецкий летчик, которого власти упрятали подальше. А теперь совершенно другой источник сообщает, что пропал Рудольф Гесс!

Симпсон возбужденно воскликнул:

– Да этот парень и есть Гесс!

Оба газетчика поняли, что докопались до самой сенсационной новости за все время войны. В будущем ушедшие на пенсию словоохотливые журналисты будут рассказывать молодым репортерам, как Ливингстон и Симпсон обошли всех английских газетчиков, «вычислив» Гесса.

Но как же предать эту новость гласности?

Заключение цензуры было рекомендательным, но не имело силы закона. В принципе редактор мог публиковать любую статью, которую запретила цензура, но только в том случае, если он готов был отвечать за свои действия! На него могли подать в суд и наказать – газету закрыть, а самого редактора посадить в тюрьму. Иными словами, Ливингстон должен был действовать осторожно, чтобы не погубить газету и самого себя.

Ливингстон еще раз прокрутил в памяти то, что запрещалось законом, – помогать врагу, выдавать военные тайны и сеять панику и уныние.

Если он сообщит в своей газете, что в Шотландию прилетел заместитель нацистского фюрера, врагу это ничем не поможет. Об этом полете уже сообщило немецкое радио. Не выдаст он немцам и военных секретов, которые они могли бы использовать против Британии. И уж тем более известие о том, что заместитель фюрера стал британским пленником, не вызовет в народе ни паники, ни уныния.

Ливинстон не мог не использовать возможность, которая представляется, быть может, один раз в жизни. Он попросил Симпсона подобрать несколько фотографий темноволосых мужчин с густыми бровями и отправиться в дом Дэвида Маклина, чтобы расспросить его самого и его домашних. А тем временем он сам и его сотрудники подготовили специальный выпуск утренней газеты, которая должна была выйти во вторник, в котором сообщалось все, что им удалось узнать о прилете Гесса в Шотландию, а также рассказывалось о его жизни и карьере.

В побеленном домике Дэвида Маклина Симпсон открыл папку, вытащил из нее фотографию и положил на кухонный стол.

– Этого пилота вы взяли в плен? – спросил он.

Маклин внимательно изучил карточку Тирона Пауэрса и покачал головой:

– Нет, не этого.

– Тогда, может, вот этого?

И он показал Дэвиду фотографию Кэри Гранта, но тот снова покачал головой. За ней последовали снимки других кинозвезд и знаменитых спортсменов. Но Маклин отрицательно качал головой.

Тогда Симпсон положил на кухонный стол фотографию Рудольфа Гесса. На ней Гесс стоял рядом с фюрером, но Гитлера кто-то загораживал.

И Маклин сразу ткнул пальцем:

– Вот этот человек. Я его ни с кем не спутаю.

– А вы что скажете? – спросил Симпсон миссис Маклин.

– Дэвид не обманывает. Это тот самый человек, которого он задержал.

Сестра Дэвида тоже ни минуты не сомневалась.

– Да, это тот человек, ошибки быть не может.

Маклины не подозревали, что немецкий летчик был не гауптманом Хорном, а совсем другим человеком, а Симпсон был так возбужден, что не стал их разуверять. Он торопливо попрощался, подбежал к машине и рванул к ближайшему телефону. Он бросил в щель два пенни, и его тут же соединили с кабинетом, где Ливингстон с нетерпением ждал его звонка.

Ливингстон договорился с репортером, что тот произнесет заранее условленную фразу, чтобы те, кто могут подслушать их разговор, ни о чем не догадались.

– Не вешай носа! – произнес Симпсон в трубку. Это означало, что Маклин узнал в захваченном летчике Гесса.

– Отличная работа, Симпсон! – воскликнул Ливингстон.

– Три раза! – радостно крикнул репортер, и редактор понял, что вся семья Маклина опознала заместителя фюрера.

Ливингстон сомневался, стоит ли публиковать статью, основанную на догадках. Но после того как Маклины узнали в немецком летчике Гесса, все его сомнения отпали. Он опубликует эту новость, черт их всех побери! Ему очень хотелось утереть нос всем английским газетам, поэтому он приказал не упоминать имя Гесса в первом выпуске «Дейли рекорд», который должен был выйти во вторник. Пусть на улицах появятся все газеты страны, и тогда он взорвет свою бомбу!

Сразу же после полуночи он уже собирался отдать приказ о печатании статьи под заголовком: «Рудольф Гесс в Глазго!», как в его кабинете застучал телетайп. Ливингстон подбежал к нему и прочитал: «Гесс. Стоп.». За этим последовал бессвязный набор букв и цифр, несколько пробелов, а потом пошли слова: «Рудольф Гесс в Англии».

Мистер Дафф Купер, министр информации, в 23 часа 20 минут опубликовал следующее заявление правительства:

«Рудольф Гесс, заместитель фюрера Германии и партийный руководитель национал-социалистической партии, приземлился в Шотландии при следующих обстоятельствах.

В субботу 10 мая наши патрули сообщили, что побережье Шотландии пересек Me-110 и летит по направлению к Глазго.

Поскольку запас топлива у Me-110 не позволяет ему вернуться в Германию, этим сообщениям сначала не поверили.

Однако позже Me-110 разбился около Глазго, причем пулеметы его находились в нерабочем состоянии. Вскоре после этого немецкий летчик, выбросившийся с парашютом, был обнаружен вместе с ним неподалеку. Летчик повредил лодыжку.

Его доставили в госпиталь в Глазго, где он сначала назвал себя Хорном, но позже заявил, что он Рудольф Гесс. Он привез с собой несколько фотографий, на которых он изображен в разные годы, очевидно, для того, чтобы подтвердить свою личность.

Несколько человек, лично знавших Гесса, заявили, что это действительно фотографии Гесса. Поэтому сотрудник министерства иностранных дел, близко знавший Гесса до войны, вылетел, чтобы встретиться с ним в госпитале».

Итак, карта, на которую поставил Клем Ливингстон, оказалась выигрышной. Он приказал опубликовать статью о Гессе, добавив к заглавию лишь одно слово: «Рудольф Гесс в Глазго – официально».

В статье Ливингстона содержалось много подробностей и фотоснимков, и он ничуть не жалел о том, что немецкий налет нарушил связь с лондонской редакцией его газеты. Он знал, что после заявления министерства информации она тут же начала бы требовать от него свежих фактов. И пока у Лондона не будет связи с шотландской редакцией, он один будет обладать возможностью подробно освещать события, связанные с Гессом.

Однако вскоре после выхода статьи в «Дейли рекорд» Ливингстону позвонили из Лондона, из Ассошиэйтед Пресс.

– Как вам удалось сюда дозвониться? – спросил он. – Ведь линию связи повредили во время налета!

– Меня соединили с Эдинбургом по каналам министерства авиации, а уж в Эдинбурге – с вами. Что вы можете сообщить нам о Гессе?

– «Дейли рекорд», выходящая в Глазго, ставит условие, что вы во всем будете ссылаться на нее, – решил поторговаться Ливингстон.

– За такую новость мы готовы ссылаться хоть на Господа Бога, – ответил звонивший.

Когда Ливингстон беседовал с американским агентством новостей, в кабинет ворвался Макослейн. Он сидел дома, но, услышав сообщение по радио, забыл об опасности воздушных налетов и побежал в редакцию. Его готовность помочь была оценена – сейчас на счету был каждый человек.

«Дейли рекорд» из Глазго опередила не только газеты Британии, но и всего мира.

Всю ночь агентства новостей и газеты Британии, а также нейтральных и союзных стран бомбардировали редакцию «Дейли рекорд» звонками, требуя все новой и новой информации о Гессе.

Макослейн проговорил всю ночь и сорвал голос. Это были его последние дни в качестве штатского человека. Через несколько недель, когда его призвали в авиацию, он получил письмо из газеты. «Мы с радостью прилагаем к этому письму чек за услуги, которые вы нам оказали в связи с прилетом Рудольфа Гесса». Макослейн отнес этот чек в банк, испытывая двойственные чувства. За всю ту огромную известность, которую «Дейли рекорд» получила с его помощью среди газет, журналов, агентств новостей и радиостанций всего мира, ему заплатили какие-то несчастные шесть фунтов!

После долгой, напряженной ночи, ближе к рассвету Клем Ливингстон, работавший вместе с Макослейном и уставший от бесчисленных вопросов, стал колким на язык. Один из репортеров уже в третий раз спрашивал Макослейна:

– Я хочу знать, что дают Гессу на завтрак?

Ливингстон не только не знал, чем кормят Гесса, но и где он содержится.

– Скажите этому парню, что ему дают цыпленка с белым вином, – саркастически произнес он.

Однако репортер воспринял слова Ливингстона всерьез, и передал их в печать. После этого негодующие члены палаты общин выразили протест по поводу того, что, в то время как британский народ отказывает себе во всем и получает продукты по карточкам, пленный вражеский летчик питается деликатесами.

К обеду во вторник 13 мая вся Британия уже знала, что в Шотландию прилетел Гесс. О цели его визита официально не сообщалось, хотя многие о ней догадывались.

После войны историки будут рассуждать о решающих часах, прошедших с момента приземления Гесса 10 мая 1941 года до полудня вторника 13 мая. Сколько смертей можно было бы избежать, если бы события в те часы развивались по-другому!

Если бы Гитлер поменьше думал о том, какое мощное пропагандистское оружие попадет в руки англичан и подождал бы еще сорок восемь часов, прежде чем передать по радио сообщение об исчезновении своего заместителя и его душевной болезни, присутствие Гесса в Британии было бы сохранено в секрете. А если бы Гесс не стал настаивать на том, что главным условием начала переговоров о мире должно было стать отстранение от власти Уинстона Черчилля, вполне возможно, что британский премьер-министр, проведя секретные переговоры с Гессом, принял бы решение огромного исторического значения.

Глава 14

НОВОСТИ ИЗ-ЗА ГРАНИЦЫ

У Ильзе Гесс было такое же хобби, как и у Черчилля, – она любила смотреть фильмы у себя дома.

В тот день, когда ее муж улетел в Шотландию, она была нездорова и не вставала с постели. Но в понедельник Ильзе была уже на ногах и решила вечером устроить для своих домашних просмотр кинофильма.

Кино показывали в помещении, которое называлось рабочей комнатой Гесса, – обычно ее использовали для приема официальных посетителей. Сбоку от кирпичного камина висела большая картина, писанная маслом и изображавшая Шварцвальд. Эта картина отодвигалась, открывая отверстие в стене, – здесь стояла машинка, на которой Гесс записывал самые важные разговоры. Его жена поставила сюда в тот вечер кинопроектор.

Фрау Гесс, одетая в нарядное платье, уселась вместе со служащими, и домашний киносеанс начался.

В середине фильма в комнату вошел один из помощников Гесса и стал пробираться к креслу, на котором сидела фрау Гесс. Он уселся на пустой стул рядом с ней.

– Я должен сообщить вам очень важную весть, – прошептал он.

Фрау Гесс встревожилась:

– Что случилось? – Она произнесла эти слова громко, и киномеханик выключил проектор и зажег свет.

Помощник был самым молодым из сотрудников Гесса – ему только что исполнилось двадцать. Он нервничал, и голос его дрожал от волнения.

– Плохие вести о Кормильце.

Заместителя фюрера в доме часто называли Кормильцем.

– Что случилось? – повторила фрау Гесс.

Она не очень встревожилась – интуиция подсказывала ей, что муж жив.

– Его самолет упал в море, – произнес помощник.

Но Ильзе не поверила ему. Она не понимала, зачем ее мужу лететь над морем.

– Откуда вы это узнали? Кто вам сказал?

Помощник с грустью произнес:

– Это все, что мне известно, Ильзе. Это были последние слова, которые я услышал по радио.

Ильзе поняла, что дело серьезно. Она включила радио, но там передавали танцевальную музыку. Ее охватила тревога, и она не хотела ждать новой передачи новостей.

– Я должна немедленно переговорить с фюрером, – сказала она помощнику. – Он в Берхтесгадене. Позвоните ему.

– Меня с ним никто не соединит, – сказал помощник, которого от одной лишь только мысли, что ему придется говорить с Гитлером, бросило в дрожь.

– Я сама ему позвоню, – сказала фрау Гесс, к величайшему облегчению молодого человека.

Она позвонила из кабинета мужа, впервые воспользовавшись правительственной линией, и впервые ее охватила настоящая тревога за жизнь своего мужа. Вдруг он и вправду погиб?

Ее соединили с Бергхофом очень быстро. Но с тех пор, когда она, Рудольф и Адольф сидели в Биргартене, разговаривая о политике и о жизни, прошло много времени. Адольф стал фюрером, занятым по горло государственными делами. Ей сказали, что соединить ее с ним нет никакой возможности. Он занят и приказал ни в коем случае его не беспокоить.

Тогда Ильзе попросила, чтобы ее соединили с Мартином Борманом. Но их отношения сильно ухудшились после того, как Ильзе встала на сторону брата Бормана в выборе жены. Альберт Борман женился на простой девушке, и Мартин, не одобрявший его выбор, считал, что Ильзе вмешалась не в свое дело, не имея на то никакого права. Со своей стороны, Ильзе Гесс недолюбливала Мартина Бормана. Интуиция подсказывала ей, что это бездушный карьерист, использующий свое положение, чтобы втереться в доверие к фюреру и опорочить ее мужа. Но сейчас Гесса и Геринга в Бергхофе не было, а Мартин был вторым человеком после фюрера. И он сможет сообщить ей, где Рудольф.

Мартин Борман не испытывал никакого сочувствия к женщине, тревожившейся о судьбе своего мужа. Он ничего не сказал ей о Гессе и даже не потрудился успокоить ее.

– Прошу прощения, фрау Гесс, – резко бросил он. – Я ничего не знаю. Вам придется подождать, когда сообщат какие-нибудь новости. Я уже послал к вам своего помощника, доктора Хансена. Во всем полагайтесь на него. Это все, что я могу вам сказать, фрау Гесс. До свидания. – И он повесил трубку.

Ильзе Гесс вернулась в большую рабочую комнату. Кинопроектор был убран, а служащие стояли группками, обсуждая сообщение, переданное по радио. В воздухе царила атмосфера надвигающегося горя, и это больше всего встревожило фрау Ильзе. Чтобы подавить все возраставшее в ее душе беспокойство, она позвонила брату Рудольфа в Берлин, но Альфред Гесс знал не больше ее.

Доктор Хансен прибыл в полночь. Это был холодный, неэмоциональный человек, который в душе побаивался перемен, которые, после полета Гесса в Шотландию, должны были произойти в структуре нацистской партии. Он знал, что все сложилось совсем не так, как рассчитывали люди, находившиеся на вершине власти, а когда такое случается, обычно летят головы тех, кто пониже. Хансен был настроен действовать очень осторожно – он вовсе не хотел, чтобы полетела его голова.

Доктор Хансен не собирался снисходить до фрау Ильзе Гесс и делиться с ней теми сведениями, которыми он обладал. Его разговор с ней больше походил на допрос. Он с пристрастием допытывался, что делал ее муж перед тем, как навсегда покинуть свой дом. Он дал ей понять, что не верит ей, когда она заявила, что не знала, куда отправился Рудольф в тот субботний день, надев летные брюки и сапоги. Наконец, фрау Ильзе язвительно заметила, что все сотрудники ее мужа хорошо знают, что он никогда не обсуждал государственные секреты со своей женой.

Слова «государственные секреты» встревожили доктора Хансена. Он серьезно предупредил фрау Гесс, что если она расскажет кому-нибудь о том, что говорил ей перед отлетом муж, то ее тут же арестуют. Повторив это предупреждение, он резко оборвал разговор и вышел из комнаты.

Фрау Ильзе пришлось ждать до утра вторника, когда к ней приехал профессор Хаусхофер. Только от него она узнала правду о том, куда делся ее муж. Но к тому времени она уже слышала официальный бюллетень в программе новостей – мюнхенское радио передало коммюнике Би-би-си.

Ее муж улетел в Шотландию и был жив.

Глава 15

ДОЛГИЙ ПЛЕН НАЧАЛСЯ

В среду 14 мая Айвон Киркпатрик получил из министерства иностранных дел сообщение, в котором ему предписывалось снова посетить Гесса. Не зная, чего от него хотят, он позвонил в Лондон и спросил:

– Мне надо снова допросить Гесса?

– Вы правильно поняли.

– По-моему, Гесс сообщил мне все, что хотел. Какие вопросы я должен задать ему теперь?

Но чиновник министерства иностранных дел ничем не мог ему помочь.

– Мистер Киркпатрик, выбор тем для обсуждения остается за вами.

По-прежнему не понимая, что от него хотят, Киркпатрик приехал в замок Бьюкенен и поднялся по длинной каменной лестнице на верхний этаж, где содержался заместитель фюрера.

К тому времени Гесс находился в руках англичан уже около ста часов. Почти тридцать часов прошло с тех пор, как он сообщил им о цели своего визита. Он рассчитывал, что ему сразу же организуют встречу с кабинетом министров или даже с самим королем. Но время медленно текло, а он все сидел в мрачной госпитальной комнате. Он уже начал подозревать, что англичане решили проигнорировать его предложение о мире.

Похоже, что его миссия не удалась. А раз так, то надо спасать своего фюрера от британской пропаганды. Ему придется симулировать сумасшествие.

Когда Киркпатрик вошел в комнату, один, без сопровождения, Гесс понял, что надежды на мир с Британией практически не осталось. Он выразил неодобрение по поводу того, что обсуждение условий мирных переговоров так и не началось, и заметил, что Киркпатрик отделался ничего не значащими замечаниями.

Тогда Гесс заявил официальный протест против условий своего содержания. Он – заместитель фюрера великой нации, и с его положением следует считаться. Гесс стал жаловаться, что свет голой электрической лампочки бьет ему прямо в глаза, что охранники носят сапоги, подбитые гвоздями, и громко топают на лестнице, мешая ему спать. Он подчеркнул, что рассчитывал вернуться в Германию, пробыв всего несколько часов в Англии, и поэтому не взял с собой никакой одежды, кроме той, что на нем. Гесс потребовал, чтобы британские власти организовали его возвращение домой, – если потребуется, он готов выпрыгнуть с парашютом, когда самолет будет пролетать над территорией Германии. Он жаловался, что, когда его осматривал врач, ему велели лечь на кушетку, покрытую несвежей простыней, и он вполне мог подхватить какую-нибудь кожную болезнь от тех людей, которые лежали здесь до него.

Киркпатрик терпеливо выслушал и записал все жалобы.


Через некоторое время, выполняя особое задание министерства иностранных дел, Киркпатрик в третий раз посетил Гесса. Ему было поручено получить от заместителя фюрера подтверждение того, что Гитлер собирается напасть на Россию.

Гесс прекрасно понимал, что англичане будут рассматривать его как источник информации о военных планах Гитлера, поэтому, когда Киркпатрик завел речь о немецко-русском торговом договоре, он понял, чего от него хотят. И он категорически отверг предположение своего собеседника о планах вторжения в Россию.

– Гитлер – человек слова, – заявил Гесс. – Он будет скрупулезно выполнять все условия заключенного договора.

Гесс так ловко увертывался от вопросов Киркпатрика, что сумел убедить его, что совершенно не в курсе высшей военной стратегии Германии.

Это был последний разговор Киркпатрика с Гессом. Беседы с заместителем немецкого фюрера оказались совершенно бесплодными.


Уинстон Черчилль наконец придумал, что делать с Гессом, и послал Энтони Идену меморандум:

«Премьер-министр – министру иностранных дел.

1. В целом нам было бы гораздо удобнее относиться к нему (господину Гессу) как к военнопленному и передать его в военное министерство, но при этом и как к человеку, которому можно предъявить серьезные политические обвинения. Этот человек, как и все другие лидеры нацистов, является военным преступником, и в конце войны он и его сообщники будут объявлены вне закона. В этом случае раскаяние сослужит ему хорошую службу.

2. Тем временем он должен содержаться в строгой изоляции в удобном доме недалеко от Лондона, и надо приложить все усилия, чтобы изучить образ его мыслей и выведать у него все стоящее.

Необходимо обеспечить ему комфорт и заботу о здоровье, а также предоставить хорошие книги, письменные принадлежности и условия для отдыха. Нельзя допускать никаких контактов с внешним миром и приема посетителей, кроме тех, у кого будет разрешение министерства иностранных дел. Необходимо приставить к нему специальных охранников. Он не должен получать газет и слушать радио. К нему следует относиться с уважением, как к важному генералу, попавшему в наши руки».

В пятницу ночью 16 мая, почти через неделю после того, как Гесс приземлился в Шотландии, его перевели в Лондон и поместили в Тауэр.

Весть о том, что Гесса увозят из замка Бьюкенен, просочилась в прессу, и площадь перед главным входом в замок заполнили репортеры и фотографы. Однако им не удалось ничего увидеть. Гесса вывезли в машине скорой помощи через задние ворота замка. Лондонский экспресс сделал остановку на расположенной поблизости боковой ветке железной дороги, и здесь к нему был прикреплен вагон, в котором был помещен Гесс.

За перевозку Гесса отвечал подполковник Гибсон Грэм, который ехал в одном с ним вагоне. По всему затемненному коридору были расставлены охранники, а двое из них стояли прямо у входа в купе.

– Эти люди так и будут всю дорогу пялиться на меня? – раздраженно спросил Гесс. – Я не могу уснуть, когда на меня смотрят.

– Прошу прощения, – с сожалением ответил подполковник Грэм. – Но вам придется с этим смириться.

Гесс нахмурился.

– Я вам это припомню! – угрожающе заявил он.

Весть о том, что Гесса везут в Лондон, распространилась очень быстро. На станции Юстон собралась толпа зевак, которые угрожающе трясли кулаками в его сторону. Заместитель фюрера презрительно улыбнулся и, словно желая поддразнить их, вскинул руку в нацистском приветствии.

Со станции Юстон Гесса отвезли в машине скорой помощи в Тауэр. За ним следовала машина, полная вооруженных солдат. Охрана была усилена, поскольку британские власти опасались, что будет предпринята попытка освободить пленника.

В Тауэре Гесса поместили в той же самой камере, где в 1916 году ждал своей казни сэр Роджер Кейзмент. Гессу не сказали, куда его привезли, но он скоро выяснил это.

Молодой офицер охраны, дежуривший в один из дней, попросил у пленника автограф. Гесс согласился и попросил, чтобы тот принес ему бумагу. Молодой офицер быстро достал лист бумаги, но, прежде чем расписаться, Гесс перевернул его и увидел на обратной стороне напечатанные слова: «Лондонский Тауэр». Он криво усмехнулся.

– Так вот куда меня поместили! – произнес он и отдал офицеру бумагу неподписанной.

Тем не менее Гесс не терял надежды. Он был в плену всего неделю. Он и не подозревал, что тридцать лет спустя все еще будет находиться под охраной.


Гитлера очень беспокоила мысль, как к предложению Германии заключить сепаратный мир с Британией отнесется Муссолини. В Рим был послан Риббентроп, министр иностранных дел, чтобы подробно все объяснить дуче. Чиано, зять Муссолини, сделал в своем дневнике такую запись:

«Неожиданно в Рим явился фон Риббентроп. Он смущен и сильно нервничает. Он заявил, что приехал обсудить с дуче и со мной различные проблемы. Но настоящая цель его приезда заключается в следующем: он хочет сообщить нам подробности о деле Гесса, которое стало предметом обсуждения прессы всего мира.

Согласно официальной версии, Гесс, больной телом и душой, стал жертвой своих пацифистских галлюцинаций и отправился в Англию в надежде способствовать началу мирных переговоров. Таким образом, он не предатель, он ничего не скажет, и что бы ни было сказано или напечатано от его имени – все это фальшивка.

Рассказ Риббентропа – прекрасный пример дезинформации. Немцы хотят затуманить нам мозги, прежде чем Гесс начнет говорить и выскажет то, что может оказать огромное влияние на судьбу Италии.

Муссолини успокоил фон Риббентропа, но позже сказал мне, что, по его мнению, полет Гесса нанес чудовищный удар по режиму нацизма в Германии. После этого дуче добавил, что даже рад, поскольку это поубавит излишнюю надежду итальянцев на этот режим».

После того как фон Риббентроп уехал из Рима, Чиано сделал следующую запись: «Против наших ожиданий, англо-американцы весьма умеренно используют полет Гесса в пропагандистских целях. Единственными документами, наносящими вред нашему делу, являются немецкие депеши, весьма путаные и неубедительные. В британской прессе упоминалось о секретной миссии мира. Газетчики договорились до того, что между Гитлером и Гессом якобы существовала договоренность. Однако фон Риббентроп яростно отрицал существование такого соглашения».


17 мая 1941 года, хорошо зная о том, какие дикие домыслы о деле Гесса распространяют по всей Америке тамошние газеты, Уинстон Черчилль отправил президенту Рузвельту телеграмму следующего содержания:

«Бывший военный моряк – президенту Рузвельту. 17 мая 1941 года.

Представитель министерства иностранных дел три раза беседовал с Гессом. Во время первой беседы, в ночь с 11 на 12 мая, Гесс был крайне многословен и сделал пространное заявление, сверяясь со своими записями. В первой части он осветил англо-германские отношения за последние тридцать лет или около того, стремясь доказать, что Германия всегда была права, а Англия – нет. Во второй части он утверждал, что Германия непременно победит благодаря умелому сочетанию ударов, наносимых силами подводного флота и авиации, подчеркивал крепость боевого духа немцев и нерушимое единство германского народа, сплоченного верой в своего фюрера. В третьей части были выдвинуты предложения о мирном урегулировании. Гесс заявил, что фюрер никогда не вынашивал планов разгрома Британской империи, которая должна быть сохранена, за исключением бывших немецких колоний, которые должны быть возвращены Германии в обмен на предоставление ей свободы действий в Европе. Однако было высказано условие, что Гитлер не будет вести переговоры с нынешним правительством Британии. Это старая песня – нам снова предлагают предать всех наших друзей, чтобы временно спасти большую часть нашей шкуры.

Представитель министерства иностранных дел спросил Гесса – когда он говорил о желании Гитлера получить свободу действий в Европе, – означает ли это территория России в Европе или Азии. Гесс ответил – в Азии. Однако он добавил, что у Германии имеются определенные претензии к России, которые должны быть удовлетворены, но отверг все слухи о том, что Гитлер собирается напасть на Россию.

От разговора с Гессом создалось впечатление, что он убежден в победе Германии в войне, но понимает, что это займет много времени и приведет к многочисленным жертвам и разрушениям. Он, по-видимому, думает, что если ему удастся убедить население нашей страны в том, что существует основа для мирного урегулирования, то война закончится, и люди будут избавлены от бессмысленных страданий.

Во время второго разговора, состоявшегося 14 мая, Гесс сделал два заявления:

1. При любых условиях мирного урегулирования Германия будет по-прежнему поддерживать Рашида Али и потребует ухода Британии из Ирака.

2. Подводная война при поддержке авиации будет вестись до тех пор, пока все пути снабжения нашего острова не будут перерезаны. Если же острова не капитулируют, а империя будет продолжать войну, то блокада Британии будет продолжаться до тех пор, пока последний ее житель не умрет с голоду.

Во время третьего разговора, 15 мая, ничего нового сказано не было, за исключением того, что Гесс отпустил несколько оскорбительных замечаний по поводу вашей страны и размеров той помощи, которую вы можете нам оказать. Он в особенности весьма невысокого мнения о ваших самолетах и темпах их производства.

Гесс, по-видимому, находится в добром здравии и не проявляет никаких традиционных признаков безумия. Он заявляет, что прилетел к нам по собственному желанию и что Гитлер о готовящемся полете ничего не знал. Если верить Гессу, то он надеялся вступить в контакт с членами «Движения за мир» в Англии, которое, как он рассчитывает, сумеет отправить в отставку нынешнее правительство. Если он честен и находится в здравом уме, то это обнадеживающий знак, свидетельствующий о плохой работе немецкой разведки. С ним будут обращаться хорошо, но желательно, чтобы пресса не делала из него героя и не называла его авантюру подвигом. Мы не должны забывать, что Гесс вместе с Гитлером несет ответственность за все преступления фюрера и является военным преступником, судьбу которого будут решать правительства всех союзных держав.

Мистер президент, все вышесказанное предназначено только для вас. Мы думаем, что сейчас надо подержать прессу на голодном пайке, чтобы немцы поломали голову, что с Гессом. Германские военнопленные офицеры были сильно встревожены вестью о прибытии Гесса, и я не сомневаюсь, что служащие немецких вооруженных сил с глубоким недоверием отнесутся ко всем его заявлениям».

18 мая 1941 года подполковник А. Малколм Скотт, офицер шотландской гвардии, получил под свое начало два отделения колдстримских гвардейцев и приказал оборудовать тюремный лагерь для содержания в нем Рудольфа Гесса.

Были выкопаны рвы и созданы пулеметные посты, сооружены заграждения из колючей проволоки, через которые был пропущен электрический ток. Были оборудованы подземные ходы, чтобы охранники могли быстро переместиться из одного конца лагеря в другой. Под крышей и под досками пола в тех помещениях, где должен был содержаться Гесс, установили микрофоны прослушивания. Все, что заместитель фюрера будет говорить наяву или во сне, будет записано на пленку. Из-за недостатка времени всю эту работу пришлось проделать очень быстро. Последний рабочий покинул территорию лагеря за пятнадцать минут до того, как сюда в машине скорой помощи был доставлен Гесс.

Его вывезли из Тауэра 21 мая 1941 года и доставили в новое место заключения, Митчетт-Плейс, неподалеку от Фарнборо.

Одним из первых ото всех этих подслушивающих устройств пострадал молодой офицер по имени Дуглас Персиваль. Капитан Персиваль был такого же роста, как и Гесс, и тоже увлекался спортом и, в частности, альпинизмом. Его никто не предупредил, что теплые отношения с именитым пленником не поощряются, и он подолгу дружески беседовал с Гессом. Немец привязался к молодому офицеру и однажды великодушно, но вместе с тем высокомерно заявил Персивалю:

– После победы Германии я подарю вам в Шотландии замок. Какой вам больше всего нравится?

– Замок Балморал, – ответил Персиваль, приняв это за шутку. Ему было смешно, но он постарался сохранить на лице серьезное выражение.

Гесс спокойно сказал, что Персиваль уже может считать этот замок своим.

На следующий день капитана Персиваля вызвали в кабинет, где офицеры службы безопасности занимались прослушкой разговоров Гесса.

– Вы не должны говорить такие вещи, – серьезно предупредили капитана. – Вдруг кто-нибудь подумает, что вы и вправду мечтаете получить этот замок!

На эти слова капитан Персиваль ответил, что Гесс одержим желанием чувствовать свою значимость. Он заметил на всей столовой посуде и приборах королевские инициалы G.R.VI и убедил себя, что король решил таким образом оказать ему особое уважение. Он никак не хотел поверить, что этими буквами помечают в Англии все предметы, принадлежащие военному министерству. То, что его охраняли два отделения гвардии, то есть элитные войска британской армии, тоже показалось Гессу доказательством его значимости.

Гесс пробыл в Митчетт-Плейс до июня 1942 года.

Глава 16

ЖЕНЩИНАМ ВСЕГДА ПРИХОДИТСЯ ЖДАТЬ

Гитлер не отрекался от своего друга Гесса до тех пор, пока не убедился, что его миссия не принесла успеха. Но ко вторнику 15 мая решение было принято. Гитлер собрал руководителей армии на специальное совещание и сообщил им: «Полет Гесса стал для меня полной неожиданностью. Гесс страдал от внутреннего конфликта, порожденного сознанием того, что два германских народа уничтожают друг друга. Ему не давала покоя мысль, что он не воюет на фронте. Он всегда был склонен к мистицизму, видениям и пророчеству и так пристрастился к рискованным полетам, что я вынужден был запретить ему садиться за штурвал самолета».

Генералы выслушали слова фюрера в молчании. Никто не осмелился задать вопрос, который напрашивался сам собой: если Гесс был психически неуравновешенным человеком и Гитлер об этом знал, то почему его не лишили власти и не сняли с поста заместителя фюрера?

Затем Гитлер устроил пресс-конференцию, где заявил, что Гесс страдал желудочным заболеванием и что в последнее время его обязанности все чаще был вынужден выполнять Мартин Борман. По приказу Гитлера штаб-квартира нацистов подготовила заявление для немецкой прессы:

«Насколько можно судить по документам, оставшимся от члена партии Гесса, он, по-видимому, жил в мире галлюцинаций, из-за которых ему пришла в голову мысль, что он сумеет добиться заключения мира между Германией и Британией.

Фактом является то, что Гесс, согласно сообщению из Лондона, выпрыгнул из своего самолета с парашютом недалеко от города, в который он летел, и получил травму. Национал-социалистическая партия выражает сожаление, что этот идеалист стал жертвой своих галлюцинаций.

Это, однако, не окажет никакого влияния на ход навязанной Германии войны. Профессор доктор Карл Хаусхофер, руководитель института геополитики, Вилли Мессершмитт, фрау Гесс и другие были арестованы».

Чтобы поддержать миф о сумасшествии Гесса, необходимо было показать, что те люди, которые ему помогали или не сделали ничего, чтобы предотвратить его безумный полет, понесли наказание. Больше всех пострадал адъютант Карлхайнц Пинтш. Его судил военный трибунал, который признал его виновным. Были арестованы также шофер и детектив заместителя фюрера. Но, несмотря на официальное заявление нацистской партии, ни профессор Хаусхофер, ни Вилли Мессершмитт, ни фрау Гесс арестованы не были.

Гестапо специальным самолетом привезло в Бад-Годесберг доктора Альбрехта Хаусхофера, где его подвергли допросу и обязали написать полный отчет о «типе и круге своих английских знакомых, которые симпатизируют фюреру». Гитлеру уже подробно описали всех миротворцев, которых назвал Альбрехт Хаусхофер, но для того, чтобы поддержать миф о том, что фюрер о них ничего не знал, нужно было получить от Альбрехта такую бумагу. Доктора Альбрехта Хаусхофера продержали в Бад-Годесберге три месяца, а потом потихоньку отпустили домой, и он снова занялся своей карьерой.

Немецкому народу объявили, что Гесс – предатель. Его имя было убрано с названий больниц, институтов и улиц. Все это делалось при большом стечении народа. Его исключили из партии, а имя вычеркнули из всех ее документов. Гитлер хотел показать всем, что он презирает человека и друга, предавшего его.

Все последующие годы он продолжал демонстрировать свою неприязнь к Гессу. Насколько нам известно, лишь однажды он сбросил маску возмущенного предательством фюрера и продемонстрировал свое истинное отношение к Гессу, который был его лучшим другом и верным помощником еще с той поры, когда они оба нищими молодыми людьми сидели вместе в тюрьме и участвовали в политической борьбе, и до того дня, как Гесс улетел в Шотландию.

Гитлер показал свое истинное отношение в присутствии фрау Эльзы Брукман. Ее муж, Гуго Брукман, был мюнхенским издателем, помогавшим Гитлеру словом и делом, когда тот только начинал свою карьеру политика. Фрау Брукман, до своего замужества румынская княгиня, была умной и проницательной женщиной. Она подружилась с Гитлером в ту пору, когда у него за душой не было ни гроша. Она испытывала к нему материнские чувства, которых не изменил даже его стремительный взлет к славе и власти. Для Эльзы он по-прежнему оставался юным идеалистом Адольфом, которого она когда-то знала. Власть, которой он теперь обладал, не производила на нее никакого впечатления, и она всегда говорила с ним прямо, не испытывая, как все окружающие, священного трепета.

Гуго Брукман умер, и Гитлер вскоре после похорон позвонил Эльзе, чтобы выразить свои соболезнования. Эльза в то время делала эскиз надгробного камня на могилу мужа, и Гитлер попытался ее успокоить:

– У нас у всех есть дорогие могилы, и мы чувствуем себя все более одинокими, но нам надо преодолеть это чувство и продолжать жить, моя дорогая. Я тоже лишился двух самых дорогих мне людей, к которым я был искренне привязан. Доктор Тодт умер[3], а Гесс улетел!

Но Эльза Брукман ответила Гитлеру с сарказмом:

– Это ты говоришь мне сейчас. Но что пишет твоя официальная пресса? Каждый год мы все приезжаем в Байройт, и церемония глубоко трогает нас, но кто понимает ее истинное значение? Когда в наше несчастное время появляется наконец человек, который, подобно валькирии, выполняет приказ Вотана и пытается героически осуществить твое самое сокровенное желание, принеся себя в жертву, – что он получает взамен? Его объявляют сумасшедшим!

Эльза Брукман выражалась иносказательно, используя образ валькирии из оперы Вагнера, чтобы Гитлер лучше понял ее. Фюрер и вправду все прекрасно понял и после долгой, грустной паузы тихо произнес:

– Разве вам недостаточно того, что я сказал вам – одной вам – о том, что я действительно чувствую? Разве этого недостаточно вам, Эльза?


Скрытое сожаление Гитлера о том, что Гесс улетел, не идет ни в какое сравнение с горем Ильзе Гесс. Как только ее мужа публично объявили сумасшедшим, Мартин Борман нанес свой удар. Его первым официальным приказом стал приказ фрау Ильзе явиться на квартиру мужа в Берлине, расположенную на третьем этаже на Вильгельмштрассе, 64. Здесь, под пристальным взглядом партийного чиновника, она переписала всю мебель и вещи, находившиеся в ней, указав, что принадлежало им, а что – государству. Гессы останавливались в этой квартире, только приезжая в столицу по служебной надобности, и почти все вещи, вплоть до ножей и вилок, были казенными. Но ковры покупал Рудольф, и Ильзе Гесс отметила их в своем списке. Мартин Борман великодушно разрешил ей забрать ковры. Он также с сардонической усмешкой добавил, что она может по дешевке приобрести мебель из спальни, на память о своем сбежавшем муже.

Мартин Борман всячески старался унизить фрау Гесс, и бедная женщина, и так не находившая себе места из-за беспокойства о муже, почувствовала, что мир от нее отвернулся. Одна только Ева Браун, любовница Гитлера, оказалась верным другом и написала ей полное сочувствия письмо: «Вы и ваш муж нравились мне больше всех. Пожалуйста, напишите мне, если ваша жизнь станет совсем невыносимой, и я смогу поговорить с фюрером так, чтобы об этом не узнал Борман».

Ильзе Гесс нашла еще одного преданного друга в ушедшем на пенсию банкире. Он с негодованием заявил, что Мартин Борман не имел права продавать дом Гессов на Хартхаузерштрассе, не сообщив об этом Гитлеру и не получив его разрешения. Ева Браун и банкир рассказали Гитлеру об издевательствах Бормана над фрау Ильзе, и фюрер запретил трогать, перемещать имущество фрау Гесс и ее мужа и вообще вмешиваться в дела, касающиеся их собственности. Более того, Ильзе Гесс была назначена пенсия, равная по размеру пенсии жены министра, ставшего военнопленным.

Доктор Хансен, явившийся к фрау Гесс сразу же после того, как стало известно о полете ее мужа в Шотландию, снова приехал к ней. От его прежней грубости не осталось и следа. Он был дружелюбен и улыбчив.

– Все изменилось, – заявил он. – Мы получили другой приказ. Все было решено на высочайшем уровне.

– И что же изменилось? – спросила фрау Гесс.

– Фюрер строго-настрого запретил конфисковывать или увозить имущество Рудольфа Гесса, а вас ни в коем случае нельзя беспокоить.

Несмотря на хорошую пенсию, фрау Ильзе решила, что дом, в котором она осталась одна с сыном, слишком велик для них. Она закрыла его и переехала в квартиру, где прежде жил шофер Гесса. Библиотеку мужа, которой он очень дорожил, она отослала в Хинделанг, где они арендовали небольшое деревянное шале в горах, в сотне миль от Мюнхена.

Когда Ильзе Гесс укладывала свои вещи перед переездом в квартиру, произошел странный случай. Вольф Рюдигер, как и все дети, собирал свои игрушки и пожаловался, что пропал его игрушечный танк. Танк нашли и увидели, что к нему прикреплен ключ. Это был ключ от личного сейфа Гесса, без которого этот сейф нельзя было открыть. Внутри его Ильзе Гесс обнаружила адресованное ей письмо от мужа, в котором он объяснял, зачем он полетел в Шотландию. В том же конверте лежала и копия его послания Гитлеру. В конце этого письма говорилось, что, если миссия Гесса потерпит крах, фюрер сможет избежать нападки прессы, только если объявит Гесса сумасшедшим.

Фрау Гесс поняла, что муж специально спрятал игрушку, зная, что ее все равно найдут, а вместе с ней и ключ от сейфа. Таким образом он сумел сообщить жене, что, если его полет потерпит провал, она не должна верить в его сумасшествие, о котором объявит Гитлер. К сожалению, оба этих письма вместе с вещами фрау Гесс погибли во время бомбежки и последовавшего за ней пожара в последний год войны.

Ильзе Гесс долго и терпеливо ждала мужа домой, надеясь, что его депортируют по болезни или, как всех военнопленных, отпустят, когда закончится война. Ее ожидание было скрашено сознанием того, что он не был сумасшедшим, как утверждал фюрер. И она с радостью принимала доходившие до нее изредка вести о супруге, подтверждавшие ее веру в то, что его безумие было лишь прикрытием, изобретенным Гитлером и ее мужем.

Один из сотрудников берлинского радио сообщил следующее: «За несколько дней до того, как Гесс улетел в Англию, они с Гитлером вышли под руку из Браунхауса в Мюнхене, улыбаясь и дружески беседуя. Центральное информационное бюро было заранее извещено о предстоящем полете Гесса, и это подтверждается тем, что дежурные сотрудники в день полета постоянно заходили [в редакцию] и нетерпеливо спрашивали: «Ну как, есть известия?» или «Он уже сел?»

Этот сотрудник берлинского радио считал, что если бы Гессу удалось организовать мирные переговоры, то Гитлер признал бы, что его полет совершен с его согласия и провозгласил бы Гесса национальным героем.

Фрау Ильзе прекрасно понимала, что ее муж не смог бы совершить около тридцати тренировочных полетов в Аусбурге, если об этом не знал Гитлер. Вилли Мессершмитт знал, что нацистским лидерам было запрещено летать, но тем не менее помогал Гессу – предоставил ему истребитель, снабдил его дополнительными баками с горючим, чтобы он мог совершить длительный перелет, и оборудовал самолет специальным компасом и радио. Ганс Баур передал Гессу карту «запретных для полетов зон» в Германии; многие другие чиновники, механики и рабочие знали, что готовится нечто из ряда вон выходящее. Трудно поверить, чтобы секретные службы и гестапо, вечно выслеживающие все, что могло бы угрожать безопасности государства, не пронюхали о подготовке необычного полета и не сообщили об этом Гитлеру.

Ильзе Гесс никогда не испытывала жалости к своему мужу – она понимала, что он выполнял свой долг перед Германией.

Доктор Альбрехт Хаусхофер, узнав, что Гесс улетел в Шотландию, пришел в ярость – он был уверен, что Гесс сообщит ему дату своего вылета. Он сказал своему брату:

– Гесс – самый честный человек среди нацистов и потому, с их точки зрения, является в их системе самым слабым звеном. Подумать только, с какими дураками нам приходится иметь дело!

Доктор Альбрехт Хаусхофер не зря сердился на Гесса. 10 мая он получил телеграмму от господина Штамера, секретаря немецкого посольства в Мадриде. Закодированный текст сообщал, что Штамеру удалось вступить в контакт с британским послом, тогда еще сэром Самуэлем Хором, и что миротворцы Хаусхофера наконец-то добились какой-то реакции на свои предложения. Доктор Альбрехт Хаусхофер был убежден, что в героическом полете Гесса не только не было нужды, но он мог бы даже стать помехой для мирных переговоров, проводившихся по дипломатическим каналам.

Глава 17

СПАСЕНИЕ ИЛИ СМЕРТЬ?

Немцы организовали операцию, участники которой должны были вступить в контакт с Гессом.

Истинные цели этой операции нам неизвестны. Быть может, десантникам было поручено найти место, где содержат Гесса, и заставить заместителя фюрера замолчать навсегда. А может быть, им было дано задание вывезти его в Германию. Это казалось невероятным, но вполне осуществимым делом. Ведь через несколько лет была проведена поспешно организованная операция, в ходе которой бесстрашные и фанатичные немецкие десантники вырвали из рук союзников арестованного итальянцами Муссолини.

22 июня 1941 года в воскресенье майор Джон Макковен, служивший офицером разведки в 1-м зенитном корпусе, пил чай в летной столовой в Аксбридже, когда его позвали к телефону. Ему было приказано немедленно явиться к командиру 11-го истребительного авиаполка.

Майор Макковен явился к вице-маршалу авиации Ли Мэллори, который находился в своем подземном командном пункте и был окружен офицерами разведки Королевских военно-воздушных сил.

Британская разведка получила сообщение от неопознанного источника о том, что немцы готовят операцию по захвату Гесса. Источник сообщал, что на следующее утро, в час ночи, на Лутон в Бедфордшире будет совершен вооруженный налет. Целью его было прикрыть высадку немецких десантников-диверсантов, которая произойдет в то же самое время.

Британские власти всегда выделяли охрану для немецких пилотов, попавших в плен и перевозимых на допрос в отделение разведки в Кокфостере. Очевидно, немцы думали, что Гесса тоже держат здесь для допроса.

Получив эту информацию, Ли Мэллори решил действовать не откладывая. Все имевшиеся в его распоряжении зенитные орудия и прожектора были отправлены в Лутон. Дело было настолько срочным, что все оговоренное число зениток «Бофорс» («Бофорс» – шведский оружейный концерн, выпускал, в частности, и хорошие зенитные 40-мм автоматические орудия (использовались и в СССР, став прототипом 37-мм советской зенитки). – Ред.), согласно приказу, должно было отправиться в путь не позже чем через десять минут!

Майор Макковен должен был предупредить всех полицейских и командиров войск самообороны в этом районе. Он бросился в Лутон на своей машине и проинструктировал старших полицейских офицеров и офицеров самообороны, приказав им следить, чтобы из их округа не проскочила даже мышь. Командир местных бойцов самообороны только что вернулся со своими людьми с учений, которые проводились в выходные дни. Эти усталые люди снова построились, прошли строевым маршем на место предполагаемой высадки немецкого десанта и встали в охранение.

Для подготовки к отражению немецкого налета было очень мало времени, и не успели англичане разместить зенитки и прожектора на боевых позициях, как прозвучал сигнал воздушной тревоги. Вскоре послышался рев моторов приближающихся самолетов.

Налет был совершен там, где и было предсказано, но количество сброшенных бомб было невелико, а точность бомбометания – весьма низкой. Радар и приборы обнаружения дали зенитчикам всю необходимую информацию, и, когда самолеты прилетели, перед ними выросла огневая завеса. Лучи прожекторов метались по небу, но немецких самолетов не было видно. Зато один или два мощных луча высветили грибы парашютов, на которых спускались десантники.

Бомбардировщики улетели, но боевая готовность сохранялась до завтрака в понедельник утром. Только после этого был дан отбой.

Майор Макковен позже узнал, что специальная наземная группа установила место приземления парашютистов, которые сдались без боя. Ему сообщили, что, согласно неподтвержденным данным, были схвачены два эсэсовца, переодетые в штатское. Немецкие ярлыки с их одежды были спороты очень небрежно. У них были немецкие пайки и немецкое оружие, а на плечах сохранились полосы от парашютных ремней, не узнать которые было невозможно. Майор Макковен полагал, что спустя некоторое время десантники были казнены.

Таким образом, попытка вступить в контакт с Гессом потерпела фиаско. Немецкая разведка сработала плохо, и десантники приземлились далеко от того места, где содержался заместитель фюрера. Число эсэсовцев, участвовавших в попытке его освобождения, было совсем незначительным, и они, вероятно, сами понимали, что шансов на успех у них почти нет. Немцы должны были понимать, что такой важный пленник, как Гесс, будет находиться под сильной охраной, справиться с которой у горстки диверсантов не было никакой надежды.

Гесс ставил себя очень высоко, но военное командование Германии не разделяло его взгляда. Так что операция по его спасению была чисто символической.

Глава 18

БЕЗУМЕН ЛИ ГЕСС?

Гесс создал для Уинстона Черчилля политическую проблему, которая затрагивала британскую мораль.

В ту ночь, когда заместитель фюрера прилетел в Шотландию, нацистские бомбардировщики бомбили Лондон в течение двенадцати часов. Погибло полторы тысячи человек; городу был нанесен огромный ущерб. А ведь это был не единственный налет. Немецкие самолеты появлялись в небе Британии еженощно. Ни один британский город, ни одна деревушка не могли чувствовать себя в безопасности.

В течение полутора лет англичане вынуждены были питаться по карточкам и жить в условиях затемнения. Не хватало бензина, и люди стали меньше ездить.

Трудно было купить новую одежду. Одно свежее яйцо в неделю считалось роскошью, а мясо, купленное на один шиллинг, приходилось растягивать на семь дней.

Продолжительность рабочего дня была увеличена, а постоянные воздушные налеты и дежурства в войсках самообороны и патрулях, следивших за тем, чтобы не было пожаров, сильно истощали психические ресурсы людей. Сотни тысяч англичан проводили ночи в сырых, холодных бомбоубежищах. У них над головой не переставая ухали зенитки, и тысячи жителей Лондона вечером уезжали на велосипедах из города, чтобы выспаться где-нибудь в открытом поле или в сарае.

После эвакуации британских войск из Дюнкерка многие патриоты понимали, что Британия ведет теперь не наступательную войну, а обороняется в осаде. В море, где она всегда была владычицей, немецкие подлодки, одно за другим, топили торговые суда, шедшие в составе конвоев из Америки и британских колоний и доминионов с грузами и продовольствием для Англии. С 10 апреля 1940 года по 17 марта 1941 года немцы потопили корабли суммарным водоизмещением 2 314 000 тонн. За три месяца – март, апрель и май – было пущено на дно 179 судов общим водоизмещением 5 450 000 тонн. Экономика страдала от трудностей, которые простые люди не всегда могли понять. Однако последствия этих трудностей ударяли в первую очередь по этим людям. За военные грузы, поставляемые Америкой, надо было платить. Британская индустрия перешла на военные рельсы, а американские производители наводнили британские рынки за границей своими товарами. После войны надо будет снова завоевывать эти рынки… Британские капиталовложения, железные дороги, фабрики и заводы, построенные за-долгие годы на средства частных предпринимателей Великобритании, английское правительство теперь продавало, чтобы оплатить те товары, которые были необходимы для победы в войне.

Войны не хочет никто. Нация, понимающая, что ей не победить, настроена в пользу заключения мира гораздо больше, чем та, которая верит в свою победу. Уинстон Черчилль боялся, что если о миссии Гесса станет известно по всей Британии, то общественное мнение будет возмущено тем, что британское правительство с ходу отвергло предложение о мире.

Черчилль безоговорочно отверг предложение Германии заключить мир, и намерение Гитлера дискредитировать Гесса, объявив его сумасшедшим, принесло британскому премьеру гораздо больше выгоды, чем самому Гитлеру. Если фюрер заявлял, что его заместитель страдает от галлюцинаций, а сам Гесс стремился создать впечатление о том, что он душевнобольной, то Уинстон Черчилль был готов с радостью помочь им обоим.

И премьер-министр велел, чтобы Рудольфа Гесса поместили под наблюдение психиатров!

Заместитель фюрера продолжал обращаться с просьбами, чтобы ему позволили переговорить с одним из членов кабинета министров. Надеясь вытянуть из него какие-нибудь государственные тайны нацистов, Уинстон Черчилль попросил лорда-канцлера сэра Джона Саймона побеседовать с ним.

Поскольку повсюду распространялись слухи, что Гесс сумасшедший, в интересах сохранения спокойствия в стране необходимо было сохранить в тайне этот визит министра. Поэтому подготовка к нему велась в обстановке строжайшей секретности. Сэр Джон Саймон и Айвон Киркпатрик, который должен был сопровождать лорда-канцлера, явились к Гессу под видом двух психиатров – доктора Маккензи и доктора Катри, а вся операция носила кодовое название «Джей».

10 мая два «психиатра» приехали из Лондона в Митчетт-Плейс, предъявили документы охране и были введены в комнату Гесса. Заместителю фюрера за несколько дней до этого сообщили, что к нему приедет министр, и он все эти дни репетировал, как он представит свое дело сэру Джону Саймону.

Беседа продолжалась три часа. Гесс рассказал, как ему пришла в голову идея полета в Британию, и повторил свой разговор с Гитлером по этом поводу:

– Как и все, я был убежден, что рано или поздно мы завоюем Англию, поэтому я сказал фюреру, что мы должны потребовать от Британии компенсацию за понесенные нами утраты – в частности, возвращение торгового флота, отобранного у Германии по Версальскому договору. Но фюрер не согласился со мной. Он считал, что война может закончиться соглашением с Англией, и сказал, что, даже если мы разгромим ее, не следует предъявлять слишком суровые требования к стране, с которой желательно достичь соглашения.

Затем Гесс поделился своим личным отношением к войне:

– Должен признать, что мне пришлось принимать очень трудное решение, возможно, самое трудное в моей жизни. Мне помогло в этом мое воображение. Я представил себе бесконечный ряд детских гробов, над которыми плачут матери, и другой ряд – материнских гробов, над которыми плачут дети.

Из слов Гесса стало ясно, что британские воздушные налеты на Германию сильно потрясли его.

– Матери, потерявшие детей, и семьи, лишившиеся своих родных, обвиняют в этом фюрера. Почему же он не прекращает войну? – спросили Гесса гости.

– Когда фюрер понял, что Англия не хочет подчиняться здравому смыслу, он стал действовать согласно правилам, установленным адмиралом лордом Фишером: «Умеренность в войне пагубна. Если вы решили нанести удар, наносите его со всей силой там, где сможете».

Я должен заявить, что фюреру всегда было очень тяжело отдавать приказы о воздушных налетах на Англию. Он сильно переживает из-за них и искренне сочувствует людям, которые стали жертвами подобных методов ведения войны.

Я совершил свой перелет, будучи глубоко уверенным в том, что руководство Германии не сомневается в безнадежности положения Англии.

Сэр Джон Саймон уцепился за эту мысль и спросил:

– Значит, вы хотите сказать, что налеты на нашу страну станут еще более мощными и жестокими?

– Именно так, – подтвердил заместитель фюрера и заговорил о войне на море, заявив, что германские подводные лодки действуют очень эффективно и вскоре уничтожат все британские корабли.

Сэр Джон Саймон спросил его напрямик:

– Вы прилетели сюда с согласия фюрера?

– Конечно без его согласия, – ответил Гесс. – Он ни о чем не догадывается! – После этого он сверкнул глазами и хмыкнул: – Я записал здесь самую суть высказываний фюрера, которые он сделал во время разговоров со мной.


В конце разговора «доктора» заметили, что Гесс уже чуть не падает со стула от усталости. Он, без сомнения, был фанатиком, но за все время беседы с сэром Джоном Саймоном не сказал ничего, что могло бы свидетельствовать о его безумии. Гессу же после этого разговора стало ясно, что англичане вовсе не собираются обсуждать с ним условия мирного договора, и он стал симулировать сумасшествие.

Заместитель фюрера, без сомнения, был ипохондриком. Еще до того, как он покинул Тауэр, он жаловался тюремщикам на свое здоровье. Он рассказал, что в Германии лечился у многих врачей, в основном у гомеопатов. Его основными лечащими врачами были доктор Курт Шауэр из больницы Холрайгелшкрейт в Мюнхене и господин Рейтер, проживавший на Гогенцоллернштрассе в Мюнхене. Гесса лечили от холецистита, колита и болезни почек.

Гесс прилетел в Шотландию с карманами, набитыми лекарствами, включая и эликсир, который он получил от доктора Свена Гедина, шведского ученого (1865–1952, шведский путешественник. Исследовал Тибет, Синьцзян, Монголию, Восточный Туркестан (в 1893–1935 гг.). Во время войны сотрудничал с немцами. – Ред.). Этот эликсир был изготовлен в резиденции тибетского ламы. Свен Гедин утверждал, что с его помощью можно вылечить все болезни желчного пузыря.

Совет медицинских исследований по поводу лекарств, обнаруженных у Гесса, сделал следующее заключение:

«Эта замечательная коллекция лекарств говорит о том, что капитан X. надеялся защитить себя от всех происков дьявола в отношении плоти, и если бы он знал принцип действия всех этих лекарств, то мог бы бросить свою работу и стать весьма недурным практикующим врачом.

Он хотел защитить свой организм: 1) от боли в случае травмы – алкалоидами опия; 2) от головной боли – аспирином и другими лекарствами; 3) от боли, возникающей в результате колик, – атропином; 4) от усталости, вызванной длительным перелетом, – первитином; 5) от бессонницы, вызываемой приемом первитина, – барбитуратами; 6) от запора – солевой микстурой, и от всех других заболеваний, которым подвержена плоть, – микстурами, состоящими из неизвестных компонентов, которые были изготовлены гомеопатами, иными словами, так сильно разбавленными, что установить, что это за микстуры, не представляется возможным.

Таким образом, Гесс применяет аллопатические средства для лечения болезней тела и одновременно верит, что гомеопатические лекарства избавят его от других проблем. Все это представляет весьма своеобразный взгляд на медицинскую науку».

Гесса отличало болезненное воображение по отношению к своему здоровью. Но это довольно распространенный недостаток среди людей, который никак не может служить признаком душевной болезни.

За несколько дней до встречи с сэром Джоном Саймоном он очень нервничал и даже потерял аппетит. Под конец он даже заявил, что отказывается от еды. Он боялся, что в нее добавляют препараты, которые будут медленно убивать его или заставят выдать государственные секреты Германии. Такое делалось довольно часто. Подобные методы применяло в Германии и на оккупированных территориях гестапо, чтобы заставить заключенных говорить, а во время знаменитых «процессов над изменниками родины» в Советском Союзе широко использовались «таблетки правды». Чтобы избавить Гесса от подозрений, ему разрешили есть в своей комнате в обществе офицера охраны, которому подавали те же самые блюда.

Подозрения Гесса можно считать манией преследования. Но любой британский государственный деятель, попав в руки гестапо, вполне мог бы испытывать такие же сильные опасения по поводу еды и питья, которые ему стали бы давать.


Как только сэр Джон Саймон и Айвон Киркпатрик уехали, психиатр приказал принести Гессу чай, молоко и пирог. Но он отказался от них. Тогда приготовили питье с глюкозой и предложили ему. Он с сомнением посмотрел на него:

– Я выпью это только в том случае, если сначала немного отопьете вы.

Психиатр вздохнул, выпил немного чая и напитка с глюкозой, съел кусочек пирога. Увидев это, Гесс принялся с жадностью и большой скоростью поглощать еду, поскольку накануне ничего не ел.

С той поры у него стали все больше и больше проявляться симптомы душевной болезни. Одно время он постоянно жаловался на ухаживавших за ним врачей и санитаров, хотя они не были ни в чем виноваты. Он заявлял, что не хочет, чтобы невинные люди, которые заботятся о нем, подвергались незаслуженным наказаниям. По его словам, комендант, все офицеры и медицинские работники были людьми большого достоинства и чести. Но к сожалению, они все находились под дурным влиянием, которое осуществлялось с помощью химических препаратов или гипноза. Он был искренне убежден, что эти люди бессознательно стали марионетками в руках евреев, организовавших против него, Гесса, заговор. Им было поручено разрушить его физическое и душевное здоровье.

Он написал несколько писем своим родственникам и одно – Гитлеру. В послании фюреру он заявлял о своей непоколебимой верности делу национал-социализма и лично Гитлеру. В одном из абзацев этого письма написано: «Я умираю в уверенности, что моя последняя миссия, пусть даже завершившаяся моей гибелью, все-таки принесет свои плоды. Я надеюсь, что мой полет поможет, несмотря на мою смерть, а быть может, именно благодаря ей, заключить мир с Англией и урегулировать все наши разногласия».

Однажды Гесс завел с капитаном Персивалем речь о возможности своего возвращения в Германию. Молодой офицер сказал, что это было бы неразумно, ибо Гитлер проклял своего заместителя как изменника родины, и его, скорее всего, расстреляют. Но Гесс не разделял его опасений – он считал, что в Германии его встретят с распростертыми объятиями. И только после того, как в передаче Би-би-си он услышал сообщение о том, что больница имени Гесса получила новое название, он начал понимать, что в Третьем рейхе ему делать нечего. После этого он попросил, чтобы ему устроили аудиенцию с королем, надеясь рассказать ему о своем деле, но Гессу ответили, что это невозможно.

Поведение Гесса становилось все более непредсказуемым. Когда он обедал с офицером охраны, пищу им подавали на общем блюде. Заместитель фюрера тщательно выбирал куски, которые ему больше нравились, но не те, которые лежали поближе. Он все время говорил теперь на сверхъестественные и мистические темы, и Персиваль решил, что ему необходимо проконсультироваться с психиатром.

Вполне возможно, что Гесс и в обычной жизни отличался чрезмерной разборчивостью в еде. Он давно уже усвоил идеи о том, что жизнь человека зависит от состава почвы, горных пород и климата.

Доктор Феликс Керстен, финский физиотерапевт, лечил его летом 1940 года по просьбе Гиммлера. Войдя к Гессу в комнату, Керстен увидел, что он лежит в кровати, а над ним с потолка свешивается огромный магнит.

– Под моей кроватью находятся двенадцать магнитов такого же размера, – сообщил ему Гесс. Он объяснил, что один человек из Любека уверил его, что эти магниты вытянут из его тела все вредные субстанции и возвратят здоровье и силу.

Рудольф Гесс верил в лечение травами и гомеопатию, в то, что на его жизнь влияют звезды, изучал йогу и мистицизм. Улетая в Шотландию, он мог быть еще психически здоровым, но сейчас, вероятно, был уже близок к помешательству. «Он был убежден, – рассказывал подполковник Грэм, – что его окружали агенты секретной службы, которым было приказано убить его, либо довести до самоубийства, либо прикончить таким образом, чтобы это походило на самоубийство, подмешивая в еду яд».

Играя с капитаном Персивалем в одну из разновидностей шахмат и проигрывая, заместитель фюрера смахивал доску и фигуры на пол и голосом избалованного ребенка восклицал:

– Так не честно! Так не честно!

Он все время жаловался на рев мотоциклов, на которых ездили посыльные, на свет, который постоянно горел в его комнате, на ночные посещения охранников, являвшихся к нему с фонарями, чтобы проверить, не сбежал ли он, и на пищу, которой его кормили. Гесс стал мрачен, поскольку думал, что охранники замышляют его убить по приказу евреев, организовавших против него заговор.

Однажды ночью он вызвал дежурного психиатра. Явившись, доктор увидел, что заместитель фюрера находится в состоянии сильного нервного возбуждения.

– Меня решили погубить, и вы это знаете, – с горечью заявил он доктору.

– Объясните мне, каким способом вас хотят погубить, – попросил психиатр.

– Вы знаете каким. Вы тоже с ними в заговоре!

Врача встревожили слова Гесса, и за ним стали следить еще пристальней, опасаясь, что он покончит с собой.

Поздно вечером 15 июня, в воскресенье, всего лишь пять дней спустя после беседы с сэром Джоном Саймоном, доктор Генри Дике посетил Гесса в его комнате и увидел, что тот готовится ложиться спать. Доктор Дике предложил ему выпить несколько таблеток снотворного, но заместитель фюрера отказался – это не снотворное, а яд, заявил он. Доктор Дике пожелал ему спокойной ночи и удалился в свою комнату.

В два часа ночи Гесс вызвал охранника.

– Позовите врача, – решительно заявил он. – Я не могу уснуть.

Послали за доктором Диксом. Тот надел халат, взял снотворное, которое до этого предлагал пленнику, и отправился в его апартаменты. Они включали в себя спальню, гостиную и ванную, расположенную в конце длинного коридора. Квартира Гесса была отделена от остального дома стальной решеткой, а вход в дом был закрыт стальной выдвижной дверью, которая всегда была заперта. Снаружи сидел вооруженный сержант. Увидев доктора Дикса, он встал и отпер дверь.

В тот же самый момент в дверном проеме спальни появился Гесс в форме летчика люфтваффе. Он увидел, что раздвижная дверь открыта, и бросился туда. Доктор Дике вспоминал, что волосы Гесса были растрепаны, глаза горели неестественным огнем, а лицо было искажено выражением крайнего отчаяния.

Гесс выскочил в дверь. Думая, что он собирается ударить его, доктор Дике приготовился схватить Гесса, но тот неожиданно ловко увернулся, пробежал по коридору и перескочил через барьер. Через некоторое время, которое охраннику и врачу показалось вечностью, снизу раздался звук сильного удара и стон.

В это время сержант охраны поднимался по лестнице с чашкой чая, которую он нес своему дежурившему товарищу. Когда Гесс перескочил через барьер, этот сержант бросил чашку на пол и побежал вниз по лестнице, вытаскивая револьвер.

– Не стреляйте! – закричал доктор Дике. – Не стреляйте!

Гесс не мог убежать. Он лежал на холодной каменной плите; лицо его было бледным.

– Введите мне морфий, – прошептал он.

Сержант убрал револьвер.

Доктор Дике склонился над потерпевшим. Открылись двери, прогрохотали тяжелые сапоги, и охранники окружили Гесса.

Он сломал ногу. Доктор Дике не смог установить, есть ли у него внутренние повреждения. Послали за хирургом в ближайший военный госпиталь.

Гесс снова попросил, чтобы ему сделали инъекцию морфия. Заместитель фюрера сильно страдал от боли, но доктор Дике был в растерянности. Он не мог ввести ему морфий, не будучи уверен в том, что все внутренние органы целы. Чтобы успокоить пострадавшего, он сделал ему инъекцию дистиллированной водой. Но Гесса трудно было обмануть. Через некоторое время он с горечью упрекнул врача:

– Это был не морфий! Вы снова меня обманули!

Военный хирург установил, что у Гесса неосложненный перелом верхней части левого бедра. Он быстро наложил шину. Гесс стоически перенес все болезненные манипуляции и лишь с кривой усмешкой выразил сожаление о том, что его великолепные летные бриджи пришлось разрезать.

Его отнесли наверх, уложили в постель, и на какое-то время он успокоился. Но через несколько часов стал жаловаться, что не может помочиться. Собрались врачи, которые попытались облегчить его муки. Но им не удавалось ничего сделать. Гесс предложил вставить ему катетер, применив местную анестезию. Врачи объяснили, что современный резиновый катетер вставляется совершенно безболезненно, так что анестезия была не нужна. Услышав это, Гесс в отчаянии закричал:

– Помогите! Помогите!

Его крики, которые разносились по всему Митчетт-Плейс, разбудили офицеров и сменившихся с дежурства солдат, которые прибежали в комнату Гесса. На доктора Дикса, который беспокоился о своем пациенте, набросились возбужденные охранники, чей сон был грубо нарушен и которые боялись, что их подвергнут допросу по поводу преднамеренной попытки Гесса бежать.

Доктор Дике был на ногах уже около двадцати часов. Он устал и чувствовал себя совершенно выжатым. Он посмотрел на своего пациента, как отец смотрит на проказника сына.

– Неужели вам не стыдно? – сурово спросил он. – Вы – второй человек в Германском рейхе, а ведете себя как ребенок и роняете свое достоинство. Так мы вставляем катетер или нет?

Решительный тон врача сделал свое дело. Гесс лег на спину и, пока доктор производил все необходимые манипуляции, не сводил с него глаз.

Глава 19

ГЕСС И ЛОРД БИВЕРБРУК

Был ли Гесс действительно сумасшедшим?

Симулировал ли он безумие?

А может быть, он, подобно Гитлеру, был так сильно одержим грандиозными идеями, что совершенно утратил связь с реальностью?

Когда хотят установить, безумен ли человек, пытаются определить, живет ли он в воображаемом мире, созданном им самим, и верит ли в него сильнее, чем в реальный мир.

Психиатры, наблюдавшие за Гессом, отмечали, что заместитель фюрера является эмоционально неустойчивым, невротическим человеком, ипохондриком и параноиком. Но это все слова. Диагностировать сумасшествие крайне сложно.

Уинстон Черчилль попросил лорда Бивербрука посетить Рудольфа Гесса и определить, безумен он или нет.

Снова были предприняты сложные меры безопасности. Лорд Бивербрук явился к Гессу в Митчетт-Плейс в сентябре 1941 года под именем доктора Ливингстона. Во время своей беседы он называл Гесса Джонатаном. Все это делалось для того, чтобы стенографистка, находившаяся в другом помещении и записывавшая разговор, не знала, кто с кем беседует.

Гесс был знаком с лордом Бивербруком – он встречался с ним в Германии до войны. Он также знал, что лорд Бивербрук более тесно связан с Уинстоном Черчиллем, чем любой другой член военного кабинета. Черчилль и Бивербрук вот уже много лет были закадычными друзьями, и, хотя они не всегда сходились во мнении по вопросам политики, их связывали теплые отношения, основанные на взаимном уважении.

Гесс объяснил лорду Бивербруку, что заставило его прилететь в Шотландию. Он был в хорошем настроении и решился даже пошутить. Незадолго до своего отлета, сказал Гесс, он услышал, как один офицер люфтваффе хвастался, что нацистские летчики разбомбили английское министерство информации. Он сказал этому летчику: «Очень плохо, что они его разбомбили, – ведь это был самый верный помощник Германии!»

Гесс объяснил, что до того, как министром информации был назначен Брендан Бракен, британская пропаганда против Германии была абсолютно неэффективна[4].

Гесс заявил, что в Германии есть люди, которые верят, что некоторые британские лидеры обладают здравым смыслом и понимают, что воевать дальше бессмысленно. Он сожалеет, что произошли события, которые показали, что эта вера ни на чем не основана. Он также пожаловался, что цель его миссии осталась неизвестной британскому народу.

Лорд Бивербрук ответил, что причина этого ясна как день. Если бы англичане узнали, что Германия ищет мира, их воля к победе была бы поколеблена.

Гесс сказал, что понимает это. Но британские лидеры не обратили внимания на то, что немцы готовы заключить с Британией мир почти на любых условиях, если ее правительство даст обещание вместе с Германией напасть на Россию.

– Победа Британии в войне будет означать победу большевизма, – продолжал он. – А победа большевизма рано или поздно приведет к тому, что русские оккупируют Германию и всю Европу. И Англия не сможет этому помешать. Англичане зря надеются, что немцы и русские будут сражаться до тех пор, пока не уничтожат друг друга, оставив в покое Британию и Британскую империю[5].

Он помолчал, а потом с сочувствием произнес:

– Я убежден, что если мы не разгромим Советский Союз сейчас, то в будущем он будет диктовать свою волю всему миру. Великобритания в этом случае превратится в третьеразрядную сельскохозяйственную державу.

Лорд Бивербрук вернулся в Лондон и имел личную беседу с Уинстоном Черчиллем. Он рассказал о своем разговоре с Гессом, и премьер-министр спросил:

– Так он сумасшедший или нет?

– Разумеется, нет, – ответил лорд Бивербрук. – Он рассуждает очень здраво и рационально. Быть может, он неверно оценивает себя, но он никакой не сумасшедший.

Через несколько дней после этого разговора лорд Бивербрук возглавил английскую делегацию, которая отправилась в Москву, чтобы обсудить вопрос о военных поставках Британии ее новому союзнику. В разговоре со Сталиным, не подозревая, что русский лидер столь же эмоционально неустойчив, как и Гесс, лорд Бивербрук произнес несколько неосторожных фраз. Эти фразы, возможно, оказали разрушительное воздействие на всю международную политику в течение двух последующий десятилетий.

Сталина очень интересовал вопрос, зачем Гесс прилетел в Шотландию, и он снова и снова спрашивал у лорда Бивербрука:

– Так зачем же он прилетел в Британию? И почему его не расстреляли как военного преступника?

– У нас в Британии не принято казнить людей без суда, – дипломатично пояснил лорд Бивербрук.

– Но какова же была цель его полета? У него, должно быть, был какой-то план?

Лорд Бивербрук показал Сталину запись своего разговора с Гессом. И Сталин узнал, что Гесс предлагал Британии объединиться с нацистской Германией в борьбе против России.

– Сталин был сражен наповал, – позже комментировал этот разговор лорд Бивербрук.

Сталин и вправду был сражен. Мысль о том, что Германия и Британия могут объединиться против СССР, так прочно засела в мозгу Сталина, что отравила все послевоенные дипломатические отношения между Востоком и Западом.

Гесс, вероятно, верил, что германское вторжение в Россию станет для Британии подтверждением добрых намерений Германии и ее желания заключить сепаратный мир с англичанами. А визит лорда Бивербрука, быть может, стал для него демонстрацией, хотя и запоздалой, заинтересованности британского правительства в мирном договоре. Поэтому он говорил с лордом Бивербруком очень откровенно, и у того после разговора не осталось никаких сомнений в том, что Гесс находится в здравом уме.

Но Уинстон Черчилль не собирался заключать мира с Германией, и в июне 1942 года необходимость держать Гесса неподалеку от Лондона, где до него могли добраться все желающие побеседовать с ним, отпала. Поступил приказ перевести Гесса в Южный Уэльс.

Заместителя фюрера перевезли в Мейндифф-Корт, расположенный неподалеку от Абергавенни. Это была психиатрическая лечебница графства. Ее превратили в военный госпиталь, где Гессу можно было оказать любую помощь, которая потребовалась бы, и при этом он находился под надежной охраной. Ему предоставили несколько комнат, окна которых выходили в сад.

Перед тем как отправиться в дальний путь, Гесс в последний раз побеседовал с капитаном Персивалем. Молодой офицер получил новое назначение и сказал Гессу, что гвардия больше не будет его охранять.

– И кто же теперь будет меня сторожить? – спросил Гесс.

– Корпус пионеров, – ответил капитан Персиваль.

– Корпус пионеров? – удивленно переспросил Гесс. – Что-то я ничего о таком не слышал. Чем же занимаются эти пионеры?

– Рытьем отхожих мест, – не без злорадства заявил капитан.

Заместитель фюрера посчитал это оскорблением для себя и весь путь до Абергавенни был мрачен и угрюм.


В Мейндифф-Корте Гесс оказался в полной изоляции от мировых событий и лишился статуса важной персоны. Прошло уже более года его пребывания в плену, и он понял, что никогда уже не будет играть ведущей роли в переговорах о мире между Британией и Германией.

Его никто не посещал, и он использовал любую возможность поболтать с врачами, охранниками и швейцарским посланником, который регулярно приезжал к нему в качестве представителя опекающей страны, следя за тем, чтобы условия Женевской конвенции и конвенции о Международном Красном Кресте соблюдались неукоснительно. Материальные условия жизни устраивали Гесса, но он жил практически в полной изоляции. Он стал мрачен и впал в депрессию, постоянно твердил о том, что его хотят убить и отравить, а время от времени падал на землю и начинал стонать, жалуясь на сильные боли в животе. Для человека, который вел активный образ жизни и занимал в своей стране высокий пост, пребывание в плену, несомненно, было источником сильных душевных страданий.

Одним из немногих его развлечений были прогулки в саду, обнесенном колючей проволокой, во время которых он беседовал с молоденькой дочерью одного из психиатров. На поле, прилегающем к Мейндифф-Корту, пасся ее пони, а ее отца звали Эллис Джонс. В своих разговорах заместитель фюрера и молодая девушка затрагивали очень много разных тем – от будущего цыган до влияние гипноза на пациентов.

Гесс любил эти беседы и старался выразить отцу девушки свою благодарность, хотя у него было не так уж много возможностей сделать это. Швейцарский посланник, посещавший его, перед своим отъездом всегда дарил ему сигару. Гесс не курил, но он с серьезным видом нюхал ее, одобрительно кивал и убирал в нагрудный карман куртки. Позже он заворачивал сигару в бумажку и, когда ночью к нему приходил доктор Джонс, отдавал ему сигару со словами:

– Подарок для вас, доктор.

Он всегда стремился поговорить с доктором Эллисом Джонсом.

– Вы живете на острове, доктор Джонс, – сказал он однажды. – В определенной степени вы изолированы от Европы и от проблем, которыми живет континент. Но русская опасность велика. Очень велика!

Гесс переносил свое заточение с достоинством. 9 сентября 1942 года он написал своей жене об их сыне, Вольфе Рюдигере: «Моя жизнь всегда очень тесно была связана с горами! Не правда ли, это странно? Почти половина моей жизни прошла неподалеку от высокой горной цепи. И я более чем рад, что наш сын тоже, отправляясь в Острахталь, станет жить в горах. Проблем с языком у него не будет. Я уверен, что он быстро овладеет местным диалектом. Хотя я не могу представить его школьником, впервые столкнувшимся с серьезной стороной жизни, но это будет уже на следующий год. Для меня он – по-прежнему большеглазый мальчуган, который сидел в своей кроватке в детской комнате в Харлахинге – каким я видел его в последний раз! Но не следует забывать, что, если бы он не пошел в школу, мы бы все равно не могли удержать его в том возрасте, когда дети самые очаровательные!»

14 февраля Гесс снова написал своей жене:

«Как я рад, что малыш все еще помнит своего папу и до сих пор знает, где были спрятаны все великолепные игрушки: пыхтящие поезда, колеса которых стучат по рельсам. Эти поезда мы тайком запускали в моем кабинете в те дни, которые предшествовали моему полету. Я часто думаю о том, о чем я собирался ему рассказать и что хотел показать, используя самые лучшие во всех отношениях географические и научные издания.

Я никогда не думал о том, какую важную роль сыграли в моей жизни мои способности к технике и математике. Без них я не совершил бы «главного полета своей жизни», не смог бы управлять сложнейшими механизмами самолета Me-110 и проложить его курс. Если оглянуться назад, то все в нашей жизни имеет свою цель – даже если для того, чтобы понять эту цель, должно пройти полвека. Многое так и остается неизвестным!»

Гесс понимал, что его письма жене читаются цензурой. Но он обнаружил изъян в этой системе. Составляя письмо, он делал его копию, и когда отправлял следующее, то вкладывал ее в конверт. Цензоры, очевидно, не читали копию того, что уже прошло через их руки. Таким образом Гесс смог сообщить жене некоторые подробности своего местонахождения. В письме от 9 сентября он писал о высокой горной цепи. Он писал о том, что его сын легко освоит местный диалект. В письме от 14 февраля говорит о важности своих технических способностей. 16 июля 1943 года в другом письме Ильзе прочитала: «Цвета здешней местности необычны и очень красивы. Основной цвет – красный, это цвет земли между лужайками и полями, которые, по мере созревания урожая, из зеленых превращаются в желтые, как и осенние деревья. Я обнаружил, что мне нравятся больше здешние цвета осенью и зимой, а не в другие времена года. С одной стороны, солнечный свет осенью и зимой мягче, а с другой – вспаханные поля кажутся еще краснее по сравнению с теми, которые пашут зимой».

В первом письме упоминание о красном цвете земли было вымарано цензором. Но в копии, вложенной в следующее письмо Гесса жене, оно сохранилось.

У Гесса было много времени, чтобы тщательно обдумывать свои послания, и он с большим умом вставлял намеки, зная, что верная жена тщательно взвешивает каждое слово, которое он писал.

Старый друг семьи Хаусхофер объяснил фрау Ильзе:

– В Англии есть два района, где земля красного цвета. Один располагается недалеко от Уиндермира в Северной Англии, а другой – в Абергавенни, в Южном Уэльсе. Поскольку в Уиндермире нет полей с такой растительностью, то я думаю, что ваш муж находится где-то около Абергавенни.

Слова о местном диалекте могли иметь отношение к валлийскому языку.

Быть может, Гесс надеялся, что Гитлер и германское главнокомандование организуют операцию по его спасению, но время шло, и он понял, что его надеждам не суждено сбыться. Через год, в январе 1944 года, тон его писем изменился. Он надеялся, что его репатриируют, если признают больным, и написал жене о том, что потерял память: «Дорогая моя мамочка, я буквально часами сижу, раздумывая о том, о чем бы написать тебе, но ничего не могу придумать. К сожалению, на то есть причина, и ты, рано или поздно, заметишь ее или услышишь о ней. Я совершенно лишился памяти, все прошедшее скрыл для меня какой-то серый туман; я не могу вспомнить даже самые простые вещи. Я не знаю, чем это вызвано. Доктор долго объяснял мне, но даже его объяснение со временем выветрилось у меня из памяти. Он обещает, что придет день, когда память ко мне вернется. Надеюсь, его слова сбудутся».

И снова 26 февраля 1944 года он пишет фрау Ильзе: «Если ты не пишешь, я тоже не могу писать, поскольку мне нужен стимул. Без твоего письма я действительно не знаю, о чем мне писать. Ибо, как я сообщал в моем последнем письме, я напрочь лишился памяти, хотя врач уверяет меня, что это явление временное».

Гесс находился в заключении уже почти три года, и психиатры, отвечавшие за него, были уверены, что его амнезия имеет истерическую природу. Они предложили вылечить ее внутривенным вливанием пентотала. Но Гесс так яростно сопротивлялся этому, что им пришлось обратиться в военное министерство за разрешением сделать попытку вернуть ему память с помощью пентотала. Разрешение было получено.

В 7 часов вечера 7 мая 1944 года Гессу дали легкий ужин.

В 8 часов 45 минут он лег в кровать. Присутствовали доктор Филлипс, доктор Эллис Джонс, сержант Эверетт и капрал медицинского корпуса королевской армии. Гессу простерилизовали локтевую впадину на левой руке и нашли вену, куда ввели 5,5 кубических сантиметра раствора эвипана натрия.

Через четверть часа в комнату вошел подполковник Генри В. Дике. Он свободно говорил по-немецки. Мышцы Гесса полностью расслабились, и он похрапывал. Вытащили из вены иглу – крови не было. На рану наложили прокладку и приготовили корамин. Пульс был ровным, давление – в норме.

В 9 часов 10 минут доктор сказал по-немецки:

– Теперь вы сможете вспомнить имена и лица дорогих вам людей. Ваша память к вам вернется. Мы собрались здесь, чтобы помочь вам. Доктор Джонс тоже здесь. Он – ваш лечащий врач.

В 9 часов 12 минут Гесс застонал.

Доктор Дике спросил:

– Вас что-нибудь беспокоит?

– Боль в животе! – ответил Гесс. – О, если бы я был здоров! У меня ужасно болит живот. – Он снова застонал. – Воды! Дайте воды! Я хочу пить!

– Вам скоро дадут воды, – заверил его доктор Дике. – Скажите нам, о чем вы забыли.

– Не знаю, – проворчал Гесс. – Мне больно! Дайте воды!

– Скажите, о чем вы забыли, – настаивал доктор Дике.

– Воды! Боль во всем теле! Туман…

– Как зовут вашего сына?

– Не знаю.

– Вы помните вашего лучшего друга Хаусхофера?

– Нет.

– Кто такой Вилли Мессершмитт?

– Не знаю, – простонал Гесс. – Как болит живот! О Боже!

– Почему у вас болит живот? – спросил доктор Дике.

Ответа не последовало.

– Вы жили в детстве в Александрии?

– Не помню.

– А вы помните, как работали с Гитлером в Мюнхене?

– Нет.

– Вы сидели вместе с ним в тюрьме Ландсберг?

– Нет.

– Ну, скажите же нам, что вас беспокоит. Вам станет легче.

– Боль… – прошептал Гесс. – Я не знаю, я ничего не знаю.

– Но вы ведь знаете Ильзе?

– Не знаю.

Доктор Джонс произнес по-английски:

– Говорите и отвечайте нам. Это вам поможет.

– Говорите и отвечайте нам, – повторил Гесс, словно эхо. – Leibschmerzen! (Боль в животе.)

– Вас уже многие годы мучают подобные боли? – спросил доктор Дике.

– Да, многие годы, – подтвердил Гесс. – Боль в животе!

– Вспомните что-нибудь из вашего прошлого, – настаивал доктор Дике.

– Вспомните что-нибудь из вашего прошлого, – эхом отозвался Гесс.

– Все основные события вашей жизни.

– Все основные события вашей жизни, – повторил Гесс.

– Имя вашего сына?

– Сына – его имя? – Он застонал. – О, как сильно болит живот!

– Почему вы стонете?

– Leibschmerzen! Leibschmerzen! – закричал Гесс.

– Зачем так мучить себя? Почему вы позволяете боли завладеть вами?

Гесс вскрикнул.

– Каким образом боль забралась вам в живот?

– Воды! Воды!

– Скажите мне! – произнес доктор Джонс по-английски. – Это вам поможет.

Гесс застонал.

– Почему вы себя мучаете?

– Воды!

– Кто причинил вам боль?

– Я не знаю.

– Ну, давайте же, скажите нам, почему у вас болит живот, – произнес доктор Джонс. – Ведь мы хотим вам помочь.

– Воды! Воды! – был единственный ответ.

– Теперь скажите нам имена вашей жены и сына.

– Имена жены и сына… – как попугай, повторил Гесс.

– Мальчиком вы учились в Александрии. Вы помните это? Вы рассказывали, как ваш отец отвез вас в школу, как вы путешествовали по Сицилии, как ходили в цирк.

Но Гесс лишь повторял слова каждого предложения.

– А ваша служба в армии, в Румынии?

– Не знаю.

– Хаусхофер – он ведь был вашим другом, – сказал доктор Джонс по-английски. – И Зауэрбрух, великий хирург, оперировавший вас после ранения. Вы помните, что были ранены?

Гесс ничего не ответил. Но доктор Филлипс и доктор Джонс уловили в его глазах проблеск воспоминания.

– Но по крайней мере, вы знаете, где находитесь? – спросил доктор Джонс. – И где ваша жена?


Секретная миссия Рудольфа Гесса. Закулисные игры мировых держав. 1941-1945

Гесс прикрепил эту записку к окну, у которого стоял его стол. Он написал ее, чтобы она напоминала ему, что нельзя допускать новых инъекций эвипана, поскольку после предыдущих у него в голове стоял туман. Эта записка также должна была напоминать Гессу о том, что память к нему вернется

Гесс назвал свое имя и добавил:

– И где ваша жена?

Ни на один вопрос врачей он не ответил. Ему постоянно повторяли, что врачи хотят ему помочь.

Наконец заместитель фюрера сел и попросил, чтобы ему дали поесть и принесли воды.

Подполковник Дике ушел.

Сеанс лечения закончился в 10 часов 15 минут вечера.

Гессу принесли еду и питье. Через двадцать минут подполковник Дике вернулся. Заместитель фюрера, казалось, был в хорошем настроении. Доктор Джонс заверил его, что ему не надо беспокоиться о своей памяти. Она сохранилась, но полного восстановления за один сеанс добиться невозможно. Гесс поблагодарил врачей за попытку помочь ему и сказал, что обрадовался, когда узнал, что память можно вернуть. Но тут же он пожаловался, что его мозг так же пуст, как и до лечения.

На следующий день он стал жаловаться на то, что у него болит живот и кружится голова. Доктора Джонс и Дике предложили ему сделать еще одну инъекцию эвипана, но он с негодованием отказался, заявив, что только крайняя необходимость заставит его снова пройти через все это.

Доктор Дике решил надавить на тщеславие Гесса. Он сказал, что человек таких талантов и такого значения имеет обязательства перед человечеством и должен сделать все, чтобы восстановить свою память о событиях, имевших огромное историческое значение. Гесс вежливо, но твердо заявил, что никогда больше не согласится на инъекции эвипана.

Вне всякого сомнения, у него действительно пропала память. Но правительство Великобритании вовсе не собиралось возвращать заместителя фюрера на родину из-за его проблем со здоровьем.

В течение многих месяцев все тесты, которым подвергался Гесс, показали, что его память ничуть не улучшилась.

4 февраля 1945 года Гесс встал гораздо раньше, чем обычно, и возбужденным голосом попросил, чтобы к нему привели доктора Эллиса Джонса. Он заявил, что к нему вернулась память и ему нужно сообщить миру нечто очень важное. Гессу дали лист бумаги, который, как он просил, должен был быть немедленно доставлен премьер-министру и на котором он написал следующий список:

1. Король Италии.

2. Имена немцев, которые покушались на жизнь фюрера.

3. Мистер Уинстон Черчилль.

4. Генерал (незадолго до капитуляции немцев в Сталинграде Паулюсу было присвоено звание генерал-фельдмаршала. – Ред.) фон Паулюс.

5. Рудольф Гесс.

6. Мистер Энтони Иден.

7. Генерал Дж.

8. Доктор Эллис Джонс.

9. Бригадный генерал Дж. Р. Рис.

10. Правительство Болгарии и т. д.

Гесс сообщил Эллису Джонсу, что он сделал грандиозное открытие – евреи могут гипнотизировать людей таким образом, что эти люди даже не догадываются, что их личность изменилась! Находясь под воздействием гипноза, они больше не могут отвечать за свои поступки. Он объяснил, что все люди, которые указаны в его списке, загипнотизированы евреями. Король Италии ни за что бы не заключил перемирия с союзниками, если бы его не загипнотизировали евреи. Уинстона Черчилля евреи заставили изменить свои политические взгляды – из ярого врага России он превратился в союзника Сталина. Энтони Иден нагрубил Герингу на официальном банкете, поскольку находился под воздействием еврейского гипноза. Генерал Дж. был груб с Гессом, а доктор Эллис Джонс сам стал жертвой еврейского гипноза. Сам того не подозревая, он подсыпал в еду Гесса яд, который вызывал у него боли в животе.

Гесс, по-видимому, действительно страдал от галлюцинаций. Когда англичане захватили его в плен, он, скорее всего, находился еще в здравом уме, но долгие годы заточения вполне могли оказать разрушительное воздействие на его уязвимую психику.

После обеда того же дня заместитель фюрера попросил санитара принести ему нож для хлеба. Гесс объяснил, что хочет сделать себе тост, и нож был принесен. Гесс переоделся в летную форму, прошел в гостиную и ударил себя ножом в левую часть груди, между шестым и седьмым ребром.

Но рана оказалась неглубокой, и Гессу наложили всего два шва.

– Я попытался покончить жизнь самоубийством, потому что знал, что мне никогда не позволят покинуть Британию, и потому, что Германия проиграла войну и будет завоевана русскими! – заявил он. – Русские дойдут до Ла-Манша, и Соединенное Королевство попадет в руки коммунистов!

Далее Гесс сказал, что за попыткой самоубийства стоят евреи. Они дали ему нож, чтобы натолкнуть на мысль о самоубийстве, поскольку он один разгадал их тайную гипнотическую власть. Он сказал, что решил пить одну воду, проверенную врачами, поскольку все в Мейндифф-Корте находятся под гипнозом и хотят убить его, добавляя ему в еду и питье яд.

Через четыре дня после попытки покончить с собой Гесс составил и подписал декларацию для британского и германского правительств, в которой заявил, что хочет умереть. Он считал, что болезнь его желудка неизлечима. Гесс попросил, чтобы его тело, облаченное в форму летчика люфтваффе, было отослано в Германию, где после вскрытия будет обнаружено, что в нем содержится яд.

Он утверждал, что в Германии человек, страдающий от неизлечимой болезни, имеет право покончить с собой.

После того как Гесс восемь дней отказывался от пищи, врачи в Мейндифф-Корте решили кормить его насильно. Он яростно сопротивлялся, но, увидев, что врачи не собираются отступать, попросил немного апельсинового сока. Ему был подан сок, и он пообещал, что завтра выпьет молока. С тех пор он уже не отказывается от еды и питья, быстро восстановил силы и снова стал живо интересоваться новостями – Германия фактически проиграла войну, и разгром Гитлера неминуем. Когда Гесс прочитал, с какой легкостью был захвачен плацдарм на Рейне в Ремагене (превосходство союзников над немцами в этом районе было подавляющим. – Ред.), он со злостью процедил:

– Солдаты, оборонявшиеся на этом участке фронта, были загипнотизированы евреями!

9 марта 1945 года он писал своей жене: «Дорогая моя мамочка, хочу сообщить тебе радостную весть – ко мне вернулась память! Она стала даже лучше, чем раньше. Больше я уже ни о чем не беспокоюсь. Врачи здесь и дома были совершенно правы в своих прогнозах. Естественно, я очень рад этому. Во-первых, потому, что сознание того, что ты все позабыл и не можешь вспомнить самые важные вещи, вызывает глубокую депрессию; более того, мне теперь легче найти себе занятие, и я могу читать сложные книги, содержание которых я запоминаю и обдумываю. Короче, в целом это очень большое и радостное событие для меня».

Своей тете, фрау Ротакер, жившей в Цюрихе, он писал: «…B первую очередь хочу сообщить тебе о радостном событии – ко мне вернулась память. Она осталась такой же хорошей, как и была, или даже стала еще лучше. Врачи здесь и дома были правы в своих предсказаниях. Прекращение амнезии принесло мне большое облегчение, поскольку мне теперь легче найти себе занятие. Я снова могу читать серьезные книги и размышлять…»

20 апреля 1945 года подполковник Дике сообщал: «Теперь, когда истерическая амнезия исчезла, личность Гесса сильно изменилась. Его состояние теперь примерно такое же, каким оно было по его приезде в Митчетт-Плейс, однако его психика стала еще более неуравновешенной. К нему вернулось его прежнее высокомерие и грубость, и, конечно, как следствие этого, он стал менее управляемым, чем был до этого».

В июне 1945 года швейцарский посланник, навещавший Гесса, подарил ему несколько немецких книг. Заместитель фюрера отчаянно пытался найти ответы на мучившие его вопросы, и он принялся читать эти книги, надеясь обрести душевный покой и утешение. 21 июня 1945 года он написал жене письмо, в котором видны следы мучивших его сомнений:

«В книге Конрада Гюнтера «Жизнь природы» я нашел абзац, в котором, как мне кажется, говорится обо мне: «Труд великого человека достигает конечного результата только после его смерти, поскольку настоящее не в состоянии понять его…

Может ли быть что-нибудь более героическое, чем упорное, ни на что не отвлекающееся следование по пути решения великой задачи, избранному в самом начале жизни, даже если выбранная дорога постоянно петляет и теряется, превращаясь в хождение по мукам?»

Глава 20

ВЕРСИЯ СОБЫТИЙ, ИЗЛОЖЕННАЯ ГЕССОМ

Находясь в Мейндифф-Корте около Абергавенни, Рудольф Гесс изложил свою версию обстоятельств проделанного им полета и пребывания в плену. Когда его отвезли в Нюрнберг, где судили военных преступников, он взял эти записи с собой.

Мы приводим версию Гесса[6]:

«Я приземлился в Шотландии 10 мая 1941 года в 10 часов 45 минут вечера. Меня отвезли на машине в Глазго, где я был помещен в камеру полицейской тюрьмы. Но только после того, как я заявил, что у меня повреждена нога, и потребовал привести врача, меня отвезли в госпиталь. Здесь охранники стояли около моей кровати с примкнутыми штыками. Таков был официальный прием, оказанный мне в Англии!

Однако простые англичане приняли меня совсем по-другому. Мой парашют упал метрах в трех от передней двери небольшого сельского домика. Его обитатели отнеслись ко мне с большой заботой. Они помогли мне войти в дом, поставили кресло-качалку у камина и предложили чаю. Позже, когда меня окружали британские солдаты, молодой парень отдал мне бутылку молока, которую принес с собой на дежурство, чтобы подкрепиться. Он сказал, чтобы я выпил молоко, поскольку после долгого полета я проголодался.

Все эти люди не знали, кто я такой на самом деле. Они приняли меня как невооруженного врага, чье имя им неизвестно. И тогда я понял, что понятие о справедливости и честной игре еще живо в английском народе.

На следующее утро, по моей просьбе, меня посетил герцог Гамильтон. Сообщив ему свое имя, я объяснил, зачем я прилетел. В конце я сказал ему, что предчувствовал, что готовит мне будущее, и это предчувствие появилось у меня еще в Германии. Я сказал ему, что прилетел в Англию, чтобы помочь людям, вовлеченным в эту войну, поэтому не надо отдавать меня в руки тайной полиции и применять ко мне третью степень устрашения. Я рассматривал себя как парламентера и в этом качестве попросил защиты у короля Англии, надеясь, что он поступит со мной честно и справедливо. Герцог Гамильтон заявил, что в Германии неправильно представляют себе деятельность тайной полиции. Вещи, о которых я говорил, в Англии совершенно невозможны. Тем не менее он пообещал передать королю и другим заинтересованным лицам то, что я ему сообщил.

В тот же самый день я был отправлен в госпиталь в Драймене около Глазго. Примерно через восемь дней меня провезли через Лондон и поместили в доме к югу от столицы. Целых полдня никто не говорил мне, где я нахожусь. Это сохранялось в тайне. И лишь незадолго до визита швейцарского посланника, состоявшегося в декабре, охрана посчитала необходимым сообщить мне, что я живу в Митчетт-Плейс близ Олдершота.

Шотландские офицеры, охранявшие меня до этого, вели себя очень корректно. Они даже пытались психологически облегчить мое положение. Зато английский майор, отвечавший за мою перевозку, вел себя отвратительно, как и некоторые офицеры, находившиеся в то время в Митчете-Плейс. Это были офицеры гвардии, и мне заявили, что они находятся здесь по приказу короля, чтобы обеспечивать мою защиту. К тому же врач из Драймена, доктор Грэм, поведение которого до этого было совершенно безупречным, неожиданно стал проявлять дурные манеры. В Митчетт-Плейс мне постоянно мешали спать – в мою комнату часто с шумом входили офицеры охраны и направляли мне в лицо сильный свет, объясняя это тем, что хотели проверить, жив ли я еще или нет. Кроме того, мне мешал спать вой сирен, извещавший о воздушной тревоге и об ее отбое. Тревога объявлялась несколько раз за ночь, и порой это продолжалось до четырех часов утра. Помимо городских сирен, срабатывали сирены и трубы, установленные непосредственно на крыше моего дома[7].

Я не слышал ни шума авиационных моторов, ни стрельбы. Если же я пытался поспать днем, то меня будили постоянно хлопающие двери и топот ног по лестнице. Она находилась, очевидно, сразу над моей комнатой, и по ней все время бегали люди.

Четыре недели мне не давали газет и журналов, а людям, окружавшим меня, было запрещено упоминать о тех вещах, которые помогли бы мне составить представление о том, что происходит в мире.

Когда я приехал в Митчетт, я инстинктивно боялся, что в еду мне будут подсыпать яд. Поэтому в первый день я ничего не ел и не пил. Тогда мне было предложено принимать пищу за одним столом с врачом и офицерами. Хотя, инстинктивно, я не желал есть вместе с представителями враждебного народа, я подумал, что в данный момент гораздо важнее сохранить здоровье, чем поддаваться неприязни. Вскоре стало ясно, что мои опасения оказались справедливыми. Мне постоянно предлагали еду и напитки, от которых отказывались другие. Однажды, утратив бдительность, я выпил немного молока, и через некоторое время у меня закружилась и ужасно разболелась голова, и в глазах все поплыло. Вскоре после этого я стал очень весел и почувствовал прилив энергии. Через несколько часов этот подъем сменился страшнейшей депрессией и слабостью. С тех пор мне каждый день приносили молоко и сыр, но молоко я выливал, а сыр выбрасывал, чтобы у моих тюремщиков создавалось впечатление, что я его съел.

Люди, окружавшие меня, задавали мне все более и более странные вопросы о моем прошлом. Правильные ответы вызывали у них явное разочарование. Тогда я стал симулировать потерю памяти, и это вызвало у них удовлетворение. Наконец я дошел до такой степени, что мог вспомнить только те события, которые произошли в течение последних нескольких недель. Затем, на 9 июня, была назначена встреча с лордом-канцлером Саймоном, о которой мне сообщили заранее. Я был уверен, что попытки ослабить мою память имели самое прямое отношение к этой встрече. Я подозревал, что таким образом мне хотели помешать выступить с предложением о взаимопонимании. Более того, у лорда Саймона должно было создаться впечатление, что психически я не совсем нормален, поскольку не могу ответить на простейшие вопросы, которые он мне задаст. Чтобы уберечься от этого, я последние три дня перед встречей ничего не ел, а только пил воду. Когда он приехал, ко мне в комнату принесли вино, но я вылил его. Майору Ф., офицеру, говорящему по-немецки, который был приставлен ко мне, я заявил, что вино сотворило чудо – ко мне неожиданно вернулась память. Я никогда не забуду, какой ужас и смятение отразились на его лице. Однако беседу уже нельзя было отменить, поскольку лорд Саймон находился в соседней комнате. Во время разговора, длившегося два с половиной часа, я чувствовал себя хорошо, хотя и находился под влиянием небольшого количества яда, оставшегося в моем мозгу. Я сказал лорду Саймону, зачем я прилетел в Англию; я сообщил некоторые факты о периоде, который привел к войне, и некоторые другие вещи, о которых, как я полагал, в Англии не знали, и выдвинул несколько предложений об окончании войны. Поскольку во время нашей беседы в комнате присутствовали другие люди, я сообщил лорду-канцлеру о том, как со мной обращаются, несколько позже. Он, однако, не поверил моим словам и уехал в убеждении, что я стал жертвой тюремного психоза.

После встречи с лордом Саймоном я сообщил британскому правительству сначала устно, а затем в форме письменного протеста, что я прилетел в Англию как парламентер. Я привел следующие доказательства:

1. Я прилетел в Англию по своей воле. У меня не было с собой оружия, а в пулеметах моего самолета не было патронов.

2. Сразу же после своего прибытия я заявил герцогу Гамильтону, что я приехал, чтобы положить конец войне, и хочу сделать по этому поводу предложения британскому правительству.

3. Очевидно, британское правительство не признало истинными заявления германского правительства о том, что я действую не от его имени, – иначе оно отказалось бы разговаривать со мной. Наоборот, британское правительство три недели спустя после публикации немецкого заявления устроило мне встречу, на которой присутствовали свидетели и стенографисты. На эту встречу оно прислало второго человека в империи после короля, который подчеркнул, что явился сюда от имени британского правительства, чтобы выслушать мои предложения и обсудить их.

Итак, следует принять во внимание, что такое отношение проявляют только к человеку, которого британское правительство признает посланником.

Через несколько дней после встречи с лордом Саймоном я сломал ногу. Врач, под видом морфия, вколол мне яд для мозга, причем в шприце было 50 кубических сантиметров раствора! Воздействие этого яда я почувствовал очень скоро. Чуть позже мне снова сделали инъекцию морфия[8], на этот раз в меньшем объеме, после чего мне наложили гипс.

В тот же самый день из британского военного министерства прибыл бригадный генерал доктор Рис, который расспрашивал меня о причинах моего поведения. Он был настроен очень дружелюбно и пообещал провести расследование. На следующий день он явился снова, но его отношение ко мне сильно изменилось. Резким тоном он заявил, что я стал жертвой тюремного психоза и все мои беды происходят от самовнушения, на самом же деле со мной обращаются очень хорошо. Но самым страшным было изменение его глаз. Они стали словно стеклянными и подернулись какой-то дымкой. Разубедить его и доказать правильность моих обвинений я не смог. Доктор Дике, ухаживавший за мной, дал мне какие-то таблетки[9], которые, по его заявлению, должны были снять боль и заставить меня уснуть.

Но они оказали совсем другое воздействие. Мой мочевой пузырь закрылся, и в течение целых суток я не мог его опорожнить. Врач посоветовал мне пить побольше воды, но это только усилило мои страдания. Тогда я попытался обмануть врача, делая вид, что я пью таблетки, которые снимут спазм мочевого пузыря. Я знал, что, если выпью хотя бы небольшую часть этих таблеток, спазмы, из-за которых мой пузырь закрылся, начнутся снова. Я несколько раз повторял этот эксперимент, и результат всегда был одним и тем же.

Когда же я отказался принимать таблетки, они, очевидно, стали подсыпать то же самое вещество в пищу. Я заметил это, проделав еще один эксперимент. Когда, чтобы уменьшить боль, я стал пить совсем немного воды, они принялись сильно пересаливать мою пищу, чтобы заставить меня побольше пить. Среди моих тюремщиков был некий лейтенант М., который отличался исключительной вежливостью. Впрочем, совершенно ясно, что он не мог поверить в то, что таблетки вызывают такой страшный эффект. Он сказал, что такие вещи в Англии совершенно невозможны. Однако ради эксперимента он принял одну из таблеток, которые я для него отложил. Когда же он явился ко мне на следующее утро, я не смог получить ответ, чем же завершился его эксперимент. От его вежливости не осталось и следа, а в глазах появилось такое же странное выражение, как и в глазах бригадного генерала Риса. Через несколько дней он снова стал выглядеть нормально, но поведение его осталось прежним. Через несколько дней лейтенант М. был произведен в капитаны, перескочив через звание старшего лейтенанта, и сообщил мне, что в британской армии такие случаи происходят крайне редко, и то только на фронте. Столь же быстрое повышение получил и лейтенант С, повторивший, без особого успеха, один из моих экспериментов.

Конечно, все это делалось для того, чтобы у меня сдали нервы. Тем же самым объясняется и то, что книги и газеты, которые мне давали читать, были строго ограничены. Мне сказали, что во всей Англии невозможно купить книг Гете. Нельзя их позаимствовать и в частных библиотеках, объяснили мне[10].

То же самое можно сказать и о немецких книгах по истории. Я не мог получить немецкие учебники по высшей математике или медицине. Лишь время от времени мне приносили несколько английских книг. Один раз мне дали английский роман о мальчике – ровеснике моего собственного сына. Каждая страница заставляла меня вспоминать о нем, и все это было сделано для того, чтобы я понял, что надежды увидеть его у меня нет, а если я его все-таки увижу, то к тому времени превращусь, сам того не осознавая, в сумасшедшего. Потом один из моих врачей спросил, будет ли моя семья горевать, если со мной что-нибудь случится. «Конечно», – ответил я. Тем не менее он произнес: «Будем надеяться на это». Здесь он совершил ошибку, ибо в тот же день другой офицер задал мне тот же самый вопрос и отреагировал на мой ответ той же самой фразой.

9 сентября 1941 года меня посетил лорд Бивербрук, и я высказал ему мои соображения по поводу недавно начавшейся германо-русской войны.

Через несколько дней, 15 сентября 1941 года, я послал британскому правительству протест по поводу получаемого мной лечения. До этого я уже высказывал свой протест по этому поводу коменданту моей тюрьмы. Я описал несколько случаев, произошедших со мной. Не важно, случилось ли это с ведома британского правительства или нет, оно все равно должно нести за них ответственность. Я ожидал, что правительство тут же займется расследованием этого скандала и накажет виновных. Кстати, моя честь никоим образом не была задета подобными методами лечения, пострадала лишь честь тех, кто приказывал со мной так обращаться. Ответа я не получил.

Я не стал передавать свой протест по официальным каналам, поскольку о нем, несомненно, стало бы известно германскому правительству. Проинформировать его мог швейцарский посланник. Я же хотел уберечь фюрера от всего этого. Явившись в Англию по своей собственной воле, я сам вверг себя в пучину страданий и должен был выбраться из нее сам.

После того как с меня сняли гипс, я был переведен в комнату, окна которой выходили на улицу. Каждый день в течение нескольких часов на ней тренировались мотоциклисты, и мне объяснили, что я был помещен неподалеку от школы мотоциклистов чисто случайно. Позже мне сообщили, что в этой школе обучалось шестьдесят человек. И конечно же дорога, проходившая прямо под моими окнами, была выбрана для тренировок опять же по чистой случайности. Рев, издаваемый моторами, был слишком громким даже для мотоциклов, и это можно объяснить тем, что глушители были сняты специально. Если не тренировались мотоциклисты, то в течение всего дня, с небольшими перерывами, раздавалась пулеметная стрельба. Над домом, на ужасающе низкой высоте, кружили самолеты.

В промежутках между этим ревели мощные сирены воздушной тревоги, и мне сообщили, что эти звуки рождаются в аэродинамической трубе[11].

Конечно, я постоянно думал о том, чем можно объяснить ужасное поведение людей, которые меня окружали. Я исключил возможность того, что все они уголовники, поскольку как люди они производили очень приятное впечатление. Да и их прошлое не было связано с преступным миром.

Бригадный генерал Рис был крупным невропатологом мирового уровня, и во многих странах у него были ученики. Он принимал участие в медицинских конференциях, проводившихся на континенте, в Америке и даже в Германии. Он немного говорил по-немецки и утверждал, что относится к Германии с симпатией.

Комендант тюрьмы, подполковник С, служивший в шотландской гвардии, в мирной жизни был художником. Он был очень восприимчивым человеком. Подполковник великолепно играл на фортепьяно, насколько я могу судить по тем звукам, которые доносились до моей комнаты[12]. Он с необыкновенным чувством исполнял произведения Гайдна и Моцарта.

Майор Ф., по его словам, до войны работал в британском генеральном консульстве в Берлине; он говорил по-немецки без акцента. Это был очень милый престарелый джентльмен. Когда его переводили в другое место и он явился проститься со мной, в его глазах стояли слезы. Я замечал их и в глазах других офицеров.

Лейтенант, а потом капитан шотландской гвардии М. был сыном командира полка из Новой Зеландии, убитого на Галлипольском полуострове в 1915 году. (Дарданелльская, или Галлипольская, операция проводилась с 19.02.1915 по 9.01.1916 г. с целью овладения проливами Дарданеллы и Босфор и столицей Турецкой империи Константинополем. Несмотря на огромные силы и технические средства, операция закончилась неудачей. Англ о– французские силы потеряли 6 линкоров (из 17) и 146 тыс. чел. убитыми, ранеными и пропавшими без вести, турки – 1 линкор и 186 тыс. чел. – Ред.) Он был исключительно порядочным человеком. После войны он по своему собственному желанию стал работать в молодежной организации.

Капитан гвардии П. был сыном придворного капеллана при дворе Георга V, бывшего английского короля. Он имел утонченную душу и хрупкое телосложение. Когда он охранял меня, его отец умер. Он рассказал мне, как глубоко скорбит о его смерти. Однако это не помешало ему чуть позже, когда я получил весть о смерти своего собственного отца, принять участие в общих усилиях по доведению меня до нервного срыва, тем более что обстоятельства этому благоприятствовали.

Были еще и другие офицеры, среди них – представители лучших британских семейств. Почти все они мне нравились. То же самое можно сказать о врачах и санитарах.

Поскольку среди них не было уголовников, естественным образом возникала другая мысль: все они сумасшедшие. Впрочем, это проявлялось только по отношению ко мне, в обычной жизни они вели себя совершенно нормально. Они и на меня производили впечатление совершенно нормальных людей. Единственной ненормальностью, которая бросилась мне в глаза, были глаза Риса и М., с которыми время от времени происходили какие-то странные перемены. Впрочем, это, быть может, объясняется тем, что они слишком много пили. Помимо всего этого, я не знал, что есть препараты, с помощью которых можно преднамеренно ввести человека в состояние частичного умопомешательства, после чего он будет делать то, что ему внушат или прикажут.

Потом мне пришла в голову мысль, что все эти люди находятся под воздействием гипноза, хотя в то время я не знал, можно ли вызвать такое длительное и сильное гипнотическое состояние. Я искренне поделился этим подозрением с майором Ф., но он, очевидно, принял это за шутку. Майор заявил, что он и все остальные люди, окружавшие меня, совершенно нормальны, а я, к сожалению, стал жертвой самовнушения. Он глубоко сожалел об этом. Да иначе и быть не могло: мысль о том, что я внезапно оказался в плену, сильно повлияла на мою психику. Все люди, окружавшие меня, стараются сделать мою жизнь как можно приятнее. Поэтому им было очень обидно раз за разом сталкиваться с моей подозрительностью и выслушивать обвинения в том, что они совершают преступление.

Словом, люди, окружавшие меня, играли свою роль с большим мастерством и старанием. Иногда мне казалось, что они и сами верят в то, что говорят. Однажды подполковник В. собрал всех офицеров моей тюрьмы, пригласив и доктора Грэма, и все они дали мне слово чести, что в мою еду или лекарства не добавляют никаких вредных для здоровья веществ. Мысль о том, что офицеры принесли ложную клятву, стала для меня последней каплей.

В ноябре 1941 года я связался со швейцарским посланником в Лондоне и попросил его посетить меня в качестве представителя страны-защитницы. Не успел я отослать это письмо, как в мою пищу снова стали добавлять огромное количество яда для мозгов, чтобы лишить меня памяти, – а ведь долгое время мне не давали ни этого яда, ни какой-либо другой отравы, из-за которой я не мог опорожнить свой мочевой пузырь. И снова я обманул их, прикинувшись, что потерял память. После того как мои тюремщики решили, что я полностью лишился памяти, приехал посланник. На этот раз вина, которое совершило чудо в день визита ко мне лорда Саймона, мне не дали, но моя память снова восстановилась. Я передал гостю письмо, адресованное королю Англии, и копию письма, датированного 13 ноября 1941 года, которое я отослал самому посланнику. В них я настаивал на защите, которая была мне обещана, и описывал лечение, которому подвергался. Кроме того, я приложил копию протеста, посланного мной британскому правительству 15 сентября 1941 года. В нем я высказал свое подозрение в том, что психика людей, окружавших меня, была нарушена в результате преступного воздействия. Только так можно объяснить их поведение. Я посоветовал конфисковать без предупреждения все лекарства, которые мне давали местные врачи, и исследовать их, чтобы подтвердить мои предположения. Далее я заявил, что специально не стал сообщать об этом посланнику в своем письме, поскольку хотел дать королю возможность вмешаться, ибо если бы в Швейцарии узнали о том, как со мной обращаются, то немедленно сообщили бы об этом германскому правительству, а я этого не желал. Я во второй и последний раз воззвал к справедливости и чести короля Англии. Я попросил посланника передать это письмо лично его величеству, а если это окажется невозможным, то отдать его герцогу Гамильтону.

После того как посланник уехал, мне в течение восьми недель ежедневно давали яд для мозгов. После второго провала они, вероятно, решили проверить, нет ли у меня иммунитета к этой отраве. Когда же они поняли, что память моя сохранилась в полной исправности, то перестали кормить меня ею.

Тогда они стали делать все, чтобы довести меня до нервного срыва, и показать всем, что мои заявления были сделаны сумасшедшим и потому не надо принимать их всерьез. Каждый день они давали мне лекарства, из-за которых мой мочевой пузырь охватывал спазм, и они снимали его лишь на короткое время один раз в сутки, чтобы я мог опорожнить его. Кроме соли, мою пищу обильно сдабривали жгучим индийским перцем карри, от чего меня постоянно мучала жажда. В течение всего этого времени мои страдания были неописуемы. Наконец, лекарства перестали оказывать на меня нужный им эффект. Однажды, когда очень дружелюбно настроенный врач стал расспрашивать меня, какими болезнями я болел, я ответил ему, что у меня не в порядке одна из почек и поэтому мне приходится есть недосоленную пищу безо всяких специй. Тогда они стали класть столько соли в мою еду, что даже санитары, которым я дал попробовать ее, признали, что эти блюда невозможно есть, хотя привыкли к пище, содержащей большое количество специй. Но на мои жалобы никто не обращал внимания. Майор Ф. заявил, что в тюрьме теперь новый повар и он не помнит, чтобы его просили класть в пищу поменьше соли. Через несколько дней мне сделали анализ мочи; очевидно, результат его был таков, что они оставили все надежды испортить мне почки и после этого стали солить мою еду нормально.

В течение трех лет лекарства, которые добавляли мне в пищу, вызывали спазмы моих внутренних органов, которые можно было снять лишь специальным спазмолитиком. Одновременно, опять же с едой, мне давали сильнейшие слабительные, из-за которых у меня по нескольку раз в день возникали ужасные боли в желудке и кишечнике. Несмотря на эти слабительные, мой кишечник опорожнялся лишь раз в несколько дней, а после следующей еды вновь возникал длительный запор.

Врачи отказывались давать мне обезболивающие таблетки, предпочитая кормить теми, которые не оказывали никакого эффекта. Немного снижало боль тепло – мне давали бутылки с горячей водой, тяжесть которых, однако, усиливала колики. Когда я попросил достать для меня электрогрелку, мне объяснили, что в Англии их нет. Надо заметить, что в это же время в английских газетах публиковались рекламные объявления о продаже электрогрелок. Например, на первой странице газеты «Таймс» от 8 ноября 1941 года я увидел такую рекламу: «Теплая сухая постель – компания «Глав», «Чапел-эн-ле-Фрит». Но все мои ссылки на него были бесполезными.

Два или три раза мне все-таки давали настоящее обезболивающее. Но вскоре, однако, мне было сказано, что такие лекарства в Англии больше достать невозможно. Через несколько недель я получил пятьдесят таблеток анадин-анзина, чтобы принимать их, когда потребуется, хотя до этого мне давали лишь одну-две таблетки за раз. Вполне понятно, что прием нескольких таблеток ежедневно должен был еще сильнее расшатать мои нервы. Только огромным усилием воли я сдержался и не стал пить это лекарство. В том положении, в котором я оказался, передача мне пятидесяти таблеток означала, что мне давали возможность раз и навсегда покончить со своими мучениями, причем самым удобным способом. Но, увидев, что я не воспользовался ею, мои тюремщики стали ежедневно сдабривать мою пищу огромным количеством карри, от чего живот у меня разболелся еще сильнее. Я стал протестовать, но майор Ф. заявил, а доктор Джонс поддержал его, что карри прекрасное средство от проблем с желудком и кишечником, так что все мои протесты не принесли никакой пользы.

Поскольку книг у меня почти не было, я проводил большую часть дня, рисуя архитектурные сооружения, – неожиданно мое зрение так сильно ухудшилось, что я не мог уже ни писать, ни читать. К тому времени я завтракал в одиночестве, и это давало прекрасную возможность подсыпать мне в пищу яд. Несколько дней я только делал вид, что завтракаю, и мое зрение сразу же улучшилось. Но только я начал снова пить какао, как опять начались проблемы с глазами. Когда тюремщики заметили, что я больше не завтракаю и мои глаза выздоровели, мне, без сомнения, стали подмешивать яд в другие блюда. Впрочем, я подозреваю, что его клали в куски пищи, которые врач, разделявший со мной трапезу, не ел. Вскоре мое зрение ухудшилось так сильно, что я видел только расплывчатые очертания объектов. Мне пришлось смириться с тем, что я могу совсем ослепнуть. Мои глаза, кроме того, начали так сильно слезиться, что по утрам я не мог их разлепить; когда я сообщил об этом врачу и майору Ф., на их лицах появилось выражение демонического удовлетворения. Однако они заявили, что это ужасно, и пообещали пригласить глазного врача. Впрочем, глазной врач, который уже обследовал однажды мое зрение, так и не появился. Через некоторое время мои глаза выздоровели сами собой, и я снова мог читать и рисовать. Тем не менее глаза продолжали слезиться до самого конца моего плена. Врач-глазник, осмотревший меня более чем через год, заявил, что мои глаза в абсолютном порядке.

Что касается того времени, когда я лежал в кровати с подвешенной ногой, я попросил разрешения слушать радио – ведь более чем четверть года у меня не было радиоприемника. Майор Ф. сообщил мне, что мистер Черчилль оставил за собой право принимать решения, касающиеся всех деталей моего содержания, и пока еще не вынес никакого постановления в отношении моей просьбы. Наконец, я получил радио; когда же они заметили, что радиопередачи из-за болезни глаз заменяют мне чтение и рисование, то стали делать все, чтобы и прослушивание радиопередач стало для меня невозможным. То, что помехи создавались преднамеренно и специально для моего приемника, я легко установил с помощью простейшего опыта. Они случались только на волнах той длины, которые избирал я, если я резко менял частоту, то прием сначала был очень чистым. Однако через некоторое время помехи появлялись и здесь. Когда я возвращался к первоначальной станции, прием становился идеальным, пока не возникали помехи. Тогда радиоприемник у меня забрали, чтобы починить. После этого он уже ловил только несколько немецких и английских радиостанций. Тогда я настроил приемник на волну английского радио и стал слушать симфонии и произведения немецких композиторов, которые оно передавало. Майор Ф. спросил меня, люблю ли я слушать симфоническую музыку, и после того, как я ответил утвердительно, на волнах всех английских станций появились такие же помехи, как и на немецких музыкальных программах. Майор Ф. выразил свое сожаление, что в то время, когда я из-за болезни глаз не мог читать и единственным моим развлечением стало прослушивание радиопередач, на радио появились помехи. Единственное, что мне оставалось, – это восстанавливать в своей памяти содержание книг, которые я когда-то читал, и случаи, происходившие со мной давным-давно, а также обдумывать различные проблемы – только так я мог оградить свою личность от деградации, вызванной отсутствием деятельности. К сожалению, мои тюремщики, очевидно, догадались об этом. В любом случае у меня неожиданно начались страшные головные боли, из-за которых дальнейшая умственная деятельность стала совершенно невозможной. И снова, опытным путем, я установил, что отраву мне добавляли в какао; помимо головных болей, меня одолела страшная сонливость. Врач в моем присутствии высказал офицеру охраны, что это первые симптомы воспаления мозга в начальной стадии.

Я стал очень осторожным в выборе пищи: прежде всего я перестал пить какао. Так мне удалось немного снизить количество яда, поступавшего в мой организм. После этого появился майор Ф. и в очень трогательной форме выразил свои сожаления по поводу того, что я сам сильно усложняю себе жизнь. Он просил меня отказаться от подозрений, подчеркнув, что это в моих же интересах, и вновь начать принимать пищу. Он дал мне слово чести, что если раньше мне в еду и подсыпали что-то, то теперь этого делать не будут. Чтобы показать, что я верю ему и что началась новая эра взаимного доверия, я должен начать пить какао. Я согласился. И в следующий же раз, когда мне принесли какао, в нем оказалось небывалое количество яда.

Но через несколько недель я уже стал нечувствителен к нему. Во всяком случае, головные боли прекратились. Мои глаза выздоровели, и я уже снова мог читать, но слезоточивость продолжалась все время, пока я был в плену. Через год меня осмотрел окулист, который конечно же не нашел никаких отклонений в моих глазах. Прошло уже больше четверти года с тех пор, как я передал письмо для английского короля и для швейцарского посланника, но положение мое ничуть не изменилось, и я снова попросил посланника приехать ко мне. Он пообещал, но прошло три недели, а он так и не появился. Я понял, что он приедет только тогда, когда у меня появятся все признаки безумия или, по крайней мере, такой нервозности, что люди решат, что верить моим словам нельзя. Я догадался об этом потому, что мне стали добавлять дополнительный яд, а шум вокруг меня усилился. Я сделал вид, что день ото дня становлюсь все более взвинченным, и после того, как моя нервозность достигла максимальной точки, явился посланник. Я рассказал ему о том, что делали мои тюремщики, чтобы задержать его приезд, но он объяснил мне, что в течение нескольких недель сильно болел – его болезнь возникла внезапно и сопровождалась параличом; только в последние несколько дней ему стало лучше, и он смог приехать ко мне. Одним из последствий паралича стало то, что он теперь с трудом может писать. Он повторил то, что уже говорил мне, а именно, что не получил разрешения передать мое письмо королю лично. Герцог Гамильтон заявил, что он больше не хочет иметь со мной никаких дел. Полагая, что я не буду возражать, посланник в конце января 1942 года отдал мое письмо личному секретарю короля, сэру Александру Хардингу. Сейчас уже наступил апрель, а ответа все не было. Не получил я его и позже, да и отношение ко мне охранников ничуть не изменилось. Во всяком случае, оно не улучшилось. Это было во второй раз, когда я безуспешно апеллировал к чести и справедливости короля Англии. Потом я сообщил посланнику обо всем, что случилось со времени его последнего визита, поскольку я избавился от нервозности, которую я на самом деле симулировал. Посланник посоветовал мне побольше двигаться, хотя в то время я еще передвигался на костылях. Он был уверен, что все вещи, о которых я ему рассказал, скоро пройдут – из чего я сделал вывод, что ему тоже сообщили о том, что я страдаю от навязчивых идей. В качестве доказательства моих обвинений я дал ему несколько заранее приготовленных таблеток. Он пообещал, что отдаст их в какую-нибудь швейцарскую лабораторию для проверки.

Я хочу подчеркнуть, что посланника нельзя винить в том, что он поверил россказням окружавших меня людей и посчитал, что они более достоверны, чем мои слова. Разве мог он предположить, что дюжина офицеров и даже сами врачи, производящие на всех очень приятное впечатление, не только лгут, но и подвергают меня лечению, которое можно назвать самой настоящей пыткой? Кое-какие мои жалобы показались ему обоснованными, и он сделал все, что было в его силах, чтобы добиться улучшения моего положения. Он был настроен исключительно дружелюбно и желал сделать для меня гораздо больше, чем было в его силах. Он привез мне несколько книг из своей собственной библиотеки, а потом отдал мне принадлежавшее ему собрание сочинений Гете.

После визита посланника наступила тишина. Мотоциклисты и пулеметчики закончили курс своего обучения, а у летчиков больше не возникало желания кружить над домом, где я жил. Авиаконструкторам стала больше не нужна их аэродинамическая труба. Ремонт в соседних помещениях надо мной и подо мной, во время которого раздавался непрерывный стук, закончился. Солдаты неожиданно научились закрывать дверь без стука – короче, у меня наступила не жизнь, а рай. Не прошло и года, как мне передали книги, присланные мне из дома. Я начал получать также английские книги из библиотеки. Целый год я не мог добиться, чтобы мне дали пальто, – теперь я его получил. Люди, окружавшие меня, стали необычайно вежливыми. Произошли поистине удивительные перемены.

Впрочем, я прекрасно понимал, что тюремщики хотели убедить меня, что такие грандиозные перемены в отношении ко мне были вызваны посещением посланника, – они надеялись, что после того, как я вздохну с облегчением и стану тешить себя несбыточными надеждами, возобновление прежнего лечения и шума вызовет у меня сильнейший шок.

Прошло две недели, и все началось сначала – в город прибыли новые курсанты мотоциклетной школы, в тот же самый день пулеметчики обнаружили, что должны продолжать свое обучение, а пилоты снова заинтересовались моим домом, двери вновь захлопали, а врачи и офицеры стали соревноваться в том, кто грубее со мной обойдется.

В июне прошел слух, что меня переведут в очень тихий госпиталь, расположенный где-то в деревне. Меня и вправду перевели в госпиталь в конце месяца, который находился около Абергавенни в Уэльсе. Мне предоставили две комнаты в крыле, отделенном от главного здания.

Вскоре я догадался, что в нескольких сотнях метров отсюда находится железнодорожная станция, где в течение всей ночи с громким лязгом сцепляли вагоны. Когда вагоны сталкивались, постоянно слышались свистки и скрежет. О том, чтобы уснуть, не могло быть и речи; если же я пытался поспать днем, то меня будило хлопанье дверей и стук молотков, как и в моем прежнем месте пребывания. Один из санитаров тайно признался мне, что тоже не может уснуть из-за грохота, доносящегося со станции, несмотря на то что он днем специально побольше ходит, чтобы посильнее устать к вечеру. Доктор Джонс заявил, что, если бы он знал, что на новом месте будет так шумно по ночам, он ни за что бы не стал настаивать на моем переводе. Ведь даже совершенно здоровые люди могли испортить здесь себе нервы. Начальник госпиталя, доктор Филлипс, сказал мне, что вынужден признать, что шум совершенно непереносим. Впрочем, со временем к нему все привыкли. Он тоже привык – хотя на это ушло два года. Когда же я спросил, почему он поместил в таком месте человека с расстроенными нервами, он не смог дать ответа.

Когда швейцарский посланник в июле снова посетил меня, я пожаловался, что совершенно не могу спать в этом месте. Он провел ночь неподалеку от госпиталя – в эту ночь стояла полнейшая тишина. Обычно через каждые несколько минут раздавался свисток паровоза, теперь же между ними проходили часы. Но не успел посланник уехать, как весь этот грохот возобновился с новой силой.

В следующий раз посланник прибыл без предварительного предупреждения. Я сам попросил его сделать так из наших же общих интересов – его не разобьет неожиданный паралич, а я не буду страдать от сильного шума. Когда он появился, мои тюремщики очень переполошились. Посланник привез с собой заключение, в котором было написано, что лекарства, переданные ему мной, не содержат никаких вредных веществ. Это заключение было сделано в лондонской лаборатории. Он сказал, что отправил таблетки туда, а не в швейцарскую лабораторию, чтобы не возникло никаких проблем. Правда, он указал фиктивное имя, чтобы сотрудники не знали, для кого они делают анализ. Разумеется, сотрудникам британской секретной службы не составило труда узнать, откуда были доставлены лекарства, и отдать приказ, чтобы в них не было обнаружено ничего вредного, – это конечно же было сделано ради победы в войне. Посланник, однако, был уверен, что с моим лечением все в порядке, и еще сильнее утвердился в мысли, что я страдаю от навязчивых идей.

Я понял, что все мои попытки убедить его в обратном совершенно бесполезны, и оставил их. И мне стало ясно, что единственный способ спастись из заточения, на который я возлагал такие надежды, не сработал и мне суждено провести за решеткой, огражденной британскими штыками, всю свою жизнь, терпя самое бесчеловечное обращение. Если я вообще откажусь от пищи, мне начнут вводить яд с помощью принудительного кормления. Письма, в которых я пытался хотя бы намекнуть на то, как со мной обращаются, терялись и не доходили до адресата, посещать меня никому не дозволялось. Если же чей-нибудь приезд предотвратить было нельзя, как в случае со швейцарским посланником, то мне давали лекарство, от которого у меня ухудшалась память. Если же это не срабатывало, то посещавших меня людей предупреждали, что я страдаю галлюцинациями. Кроме того, мои тюремщики прекрасно понимали, что длительное заточение оказало столь разрушительный эффект на мою психику, что никаким моим жалобам никто уже не поверит.

У меня также сложилось впечатление, что они собирали доказательства хорошего отношения ко мне. Мне был предоставлен автомобиль, чтобы я мог отправиться в какое-нибудь место, где можно было спокойно погулять, не натыкаясь на людей. Поскольку я старался использовать каждую возможность, чтобы укрепить свои нервы, я ухватился за эту возможность побыть на свежем воздухе и сменить обстановку. Помимо центрального отопления, в одной моей гостиной была установлена электроплитка. Но, поскольку я ею почти не пользовался, чтобы не платить огромные деньги за электричество, они включали ее за моей спиной на всю ночь. Мне предложили принимать каждый день горячую ванну с проточной водой. Но, поскольку у меня не было никакого желания делать это, необходимый расход воды был достигнут таким способом: санитары забывали выключить кран, и вода бежала часами. Я подозревал, что, когда придет время, в газетах будет написано, что я использовал огромное количество горячей воды, в то время как англичане вынуждены были отказывать себе во всем. Это должно было показать, что мои тюремщики выполняли любой мой каприз, чтобы сделать мое пребывание в плену как можно более приятным. Кроме того, в мою комнату всегда ставили очень много цветов, пока я не заявил, что в моем положении лучше обходиться вообще без них.

Поскольку шум сортировочной горки на железной дороге не умолкал ни на одну ночь, врачи предложили мне каждый вечер принимать снотворное. Негативное влияние на психику постоянного использования седативных средств хорошо известно, поэтому я отказался. Впрочем, я постепенно привык к шуму и стал спать, не обращая на него никакого внимания. Когда они это поняли, свистки и лязг сталкивающихся вагонов прекратились. Теперь до меня доносился лишь шум проходящих мимо поездов. Из этого становится понятно, что шум, раздававшийся до этого в течение всей ночи, создавался преднамеренно – вероятно, поблизости от моего дома в кустах были установлены свистки.

Тогда были придуманы новые шумы, к которым я еще не привык. Под моей спальней время от времени раздавались громкие хлопки; над потолком спальни и гостиной в течение многих часов слышался непрерывный стук, словно били молотком, от чего у меня начинала болеть голова. Когда же тюремщикам показалось, что я привык к этому монотонному звуку, они стали усиливать или ослаблять его, а то и совсем прекращать на короткое время. Очевидно, этот стук исходил от труб центрального отопления. Но мои тюремщики, по своей глупости, не прекращали стучать даже в те сезоны, когда центральное отопление отключалось.

Ночью охранник сидел за решеткой перед дверью моей спальни – его постоянно одолевали приступы кашля; кроме этого, он тренировался в заряжании своей винтовки и лязгал оружием. Когда я пожаловался, что это мешает спать, мне заявили, что охранники в британской армии всегда стоят за решеткой, что конечно же свидетельствовало не в пользу этой армии. Они играли в футбол и крикет, лупя мячом по гофрированному железному забору, окружавшему мой так называемый сад.

Однажды врач в беседе со мной проговорился, что его очень раздражает, когда непрерывно играет радио. Я неосторожно согласился с ним, и с тех пор из окна дома, расположенного в нескольких метрах наискосок от моей гостиной, с половины седьмого утра до позднего вечера стали доноситься звуки радио или граммофона, включенного на полную мощность. Песенки, исполняемые в кабаре, гимны, постоянные разговоры, оперная музыка, джаз, проповеди и отрывки из оперетт следовали безо всякого перерыва. Когда я жаловался, звук уменьшали или выключали передачу минут на десять, а потом включали опять. И это продолжалось месяцами.

Возможно, для человека со здоровыми нервами весь этот шум покажется нормальным. Но в сочетании с лекарствами, вредно действующими на нервную систему, он способен довести не совсем здорового человека до нервного срыва или даже до сумасшествия, чего, вероятно, и добивались мои тюремщики.

Помимо этого, санитары в соседней комнате нередко роняли подносы с посудой и без конца ссорились у дверей моей комнаты, и это доводило меня до того, что я вскакивал и бросался к двери, думая, что сейчас изобью или даже задушу их. Но мне всегда в последний момент удавалось взять себя в руки, порой, когда я уже хватался за дверную ручку, я понимал, что эти уголовники подсознательно именно этого и добиваются. Я представлял себе, как они надевают на меня смирительную рубашку и ведут в сумасшедший дом. Я знал, что должен вытерпеть все и дождаться того времени, когда можно будет призвать к ответу тех, кто издевался надо мной.

Кроме главного врача, доктора Филлипса, который мне очень нравился, в Абергавенни был еще доктор Джонс, под чьим наблюдением я находился. Приехав сюда, он заявил мне, что сделает все возможное, чтобы избавить меня от желудочных и кишечных колик. Он дал мне понять, что интересуется многими вещами. В социальных вопросах он разделял взгляды национал-социалистов и фашистов. Его критика социального положения Англии была не лишена сарказма. Он читал «Майн кампф» на английском языке.

В первый день глаза его были ясными и он держался прямо, но на следующее утро с ним произошла разительная перемена. У него появился уже знакомый мне рассеянный взгляд. Он шел согнувшись, ноги его заплетались, а колени были полусогнуты. Мне врезалось в память, что все то недолгое время, что он пробыл у меня, он непрерывно зевал.

Рассеянный взгляд и зеванье продолжались несколько дней, после чего прошли без следа. Но ноги у него заплетались до конца моего плена.

Однако его поведение по отношению ко мне не менялось до самого конца – именно он несет основную ответственность за то, что отношение ко мне становилось все хуже и хуже, а яд, который добавляли мне в пищу, – все сильнее.

Теперь уже у меня не было никаких сомнений: изменения во взгляде порождались вовсе не алкоголем. Доктор Джонс не пил, да если бы и пил, то не стал бы прикладываться к бутылке утром. Взгляд моих тюремщиков говорил о том, что они были введены в ненормальное психическое состояние с помощью какого-то лекарства, еще неизвестного в других странах. И люди находились на грани безумия или в состоянии, которое можно вызвать только длительным гипнотическим воздействием в течение определенного времени. Люди ведут себя как мошенники или враги какого-то человека и даже могут совершить убийство. В определенное время, назначенное гипнотизером, они приходят в сильное возбуждение и выполняют внушенное им действие. Страдающие от последствий подобного гипнотического внушения, они действуют не по своей собственной воле, а выполняют желания посторонних людей, как и случилось с теми, кто окружал меня. Но даже в их поведении не было заметно ничего необычного.

Что касается странного взгляда, то я вспомнил обвиняемых на процессах, происходивших в Москве до войны. Эти люди признавались в самых немыслимых преступлениях, и, согласно отчетам, имели точно такой же рассеянный взгляд. Так что они тоже находились под воздействием неизвестного препарата и утверждали, что их под гипнозом заставили говорить то, что они говорили. Точно так же люди, окружавшие меня, делали то, что им было внушено под гипнозом. В Абергавенни запоры у меня продолжались по три недели, а поскольку слабительные, которые мне давали, почти не оказывали никакого эффекта, мне стали давать более сильные, добавляя в них яд. Отраву мне подсыпали и в пищу, тогда я стал есть не три, а два раза в день, чтобы в течение суток у меня было не больше двух приступов боли. Тогда они стали давать мне несколько слабительных, которые действовали в разное время, добавляя их в разные блюда, чтобы я не мог избавиться от них одним махом. Но, несмотря на это, я все-таки не сошел с ума, и тогда, чтобы усилить боли в животе, в мою пищу стали добавлять кислоты, которые разрушали мою печень и почки. Даже хлеб и пирожки, которые до этого приносили мне облегчение, в конце концов стали содержать кислоту. В отчаянии я соскребал со стен известку, надеясь нейтрализовать ею действие кислоты, но мне это не удалось.

Однако постепенно мой организм приспособился к избытку кислоты. Увидев это, они перестали класть ее в пищу, и все мои проблемы, связанные с повышенной кислотностью желудка, прошли сами собой.

Однако эти люди знали, что делать. Они стали добавлять разъедающие кожу кислоты в воду, которой я мылся. Кожа у меня стала страшно сухой и шелушилась. Можно себе представить, в каком состоянии находилась слизистая оболочка моего желудка и кишечника! Снова мне стали давать ужасно кислую пищу, от которой мои внутренности горели, но с течением времени я снова стал нечувствительным к кислоте.

Мне регулярно подавали плохо пропеченный хлеб, жесткое мясо, которое я с трудом мог прожевать, горох, твердый как камень, бобы, которые повар снова и снова забывал замочить заранее, овощи, покрытые плесенью, и протухший маргарин. Все это, несомненно, делалось для того, чтобы вызвать боль в желудке и повредить мой кишечник. Пища неизменно пахла мылом, грязной водой, навозом, рыбой, бензином и карболкой. Но самым худшим было то, что даже пища, богатая крахмалом, содержала верблюжий и свиной жир.

Я проглатывал ее, делая над собой огромное усилие, считая это необходимым злом, иначе я бы просто умер с голоду. Врач, впрочем, приносил мне английские газеты с карикатурами, где меня изображали за столом, ломящимся от всяких деликатесов.

Когда со мной обедали врач или офицер охраны, еда была чуть-чуть получше. Кстати, они ели совсем немного, и я подозреваю, что они утоляли свой голод позже и совсем другими блюдами. Пекарь по ошибке клал кусочки слив в мой пирог. В мясных блюдах постоянно попадались обломки костей, а в овощных – много мелких камней. Очевидно, все это делалось для того, чтобы я сломал зубы.

Когда мне в Митчетте срочно потребовалась помощь зубного врача, он явился ко мне лишь через четыре недели. Когда же у меня в Абергавенни снова разболелись зубы, в Лондоне опять развели волокиту и очень долго согласовывали вопрос о приглашении дантиста. Мне был сделан рентген зубов, при этом просвечивали весь мой рот в течение восьми секунд на расстоянии 90 сантиметров. Когда доктор Филлипс после второго рентгена заявил мне, что не знает, получатся снимки или нет, поскольку у него не было опыта работы с рентгеновской установкой, я отказался от дальнейших экспериментов с рентгеном. Мое предложение сделать снимок моих зубов с помощью специального аппарата в кабинете зубного врача было отвергнуто. Дантист, явившийся ко мне, заявил, что мои зубы в полном порядке, хотя я нащупывал дырки в них языком и видел их в зеркале. Таким образом, врачи оставили мои зубы гнить во рту.

Они дали мне алкоголь, чтобы я мог дезинфицировать рану, но от этого стало только хуже; тогда я сделал несколько надрезов с помощью лезвия бритвы. Одну половину раны я промыл алкоголем, а другую – не стал, первая загноилась, а вторая – затянулась. Так я доказал, что алкоголь содержал какое-то вещество, которое привело к нагноению; очевидно, мои тюремщики надеялись, что они вызовут у меня заражение крови.

Перед моей комнатой, окна которой выходили в сад, находилась большая бетонная площадка, покрытая стеклянной крышей, и летом было невыносимо жарко. Гуляя, я не мог найти никакой защиты от лучей солнца, поскольку мой так называемый сад представлял собой лужайку площадью чуть больше восьми квадратных метров, где не было ни деревьев, ни кустов. Мне сказали, что перед моим прибытием со стеклянной крыши удалили матовую краску и стекло этой крыши стало пропускать ультрафиолетовые лучи. Более года я безуспешно добивался, чтобы крышу снова покрасили, не помогла даже моя жалоба швейцарскому посланнику. Наконец, крышу покрыли краской, которая пропускала солнечный свет, но ее очень скоро смыли дожди.

Мои тюремщики разжигали огонь, и я часами вынужден был терпеть дым, разъедавший мне глаза.

Однажды в жаркий солнечный день в воздухе неожиданно разлился сильный запах разложения, который непрерывно усиливался в течение нескольких дней. Никто не мог понять, что это так воняет. Наконец, я сам отправился на разведку и обнаружил, что в выгребную яму, находившуюся неподалеку от моего дома, была вывалена целая машина больших рыбьих голов, которые теперь гнили на солнце[13].

Я сообщил об этом, но рыбные головы смогли убрать только на следующий день, поскольку мне заявили, что вонь вредна для здоровья уборщиков и начальство не может разрешить, чтобы они работали в таких условиях.

Когда я уже не мог совершать длительные прогулки из-за болезни сердца, я усаживался на скамейку, которая стояла в тенечке, и отдыхал от шума. Но не прошло и нескольких дней, как неподалеку от нее выбросили тушу быка, которому перерезали горло, а поскольку ветром вонь доносило до скамейки, я не мог больше пользоваться ею.

Чтобы занять себя каким-нибудь серьезным делом, я начал переводить на немецкий язык английскую книгу. Но вскоре после этого англо-немецкий словарь, которым я пользовался, начал разваливаться, с каждым днем все сильнее и сильнее. Наконец, дело дошло до того, что я уже не мог больше им пользоваться. Тогда я заявил, что прекращаю заниматься переводом, но тайно продолжал переводить, когда оставался совсем один, делая вид, что не прикасаюсь к словарю. И хотя я использовал его еще целых полгода, никаких признаков разрушения больше не замечал.

В Митчетте я не выходил из своих комнат. Это было связано с тем, что они отделялись от дома перегородкой, позади которой стояла решетка, а перед ней дежурил военный полицейский, имевший от нее ключ. Когда я выразил протест по этому поводу, мне объяснили, что это сделано для того, чтобы на меня не напали с улицы. Позже к решетке добавили несколько постов с двумя часовыми на каждом и поставили загородки с колючей проволокой. Тюремщики не уступили моим просьбам дать мне ключи от моих комнат, объяснив это тем, что заботятся о моей безопасности и не позволят мне выйти на улицу, пока я нахожусь под их охраной. В соответствии с этим заявлением, я сидел взаперти, пока меня не перевели на новое место, то есть около года. Поэтому после того, как сломал себе ногу, я мог делать упражнения только с костылями и страдал от отсутствия свежего воздуха. Два окна в моих комнатах были забиты гвоздями, а третье можно было открыть только наполовину, поскольку на нем стояли решетки.

В мою пищу, без сомнения, добавляли отраву для сердца, а против болей в животе мне рекомендовали принимать лекарства. Мою сломанную ногу массировали с применением какого-то порошка, и этот же порошок подсыпали в воду для стирки белья – от него кожа сильно высыхала, невыносимо чесалась и покрывалась сыпью. Мне давали вазелин, чтобы я смазывал кожу, но он тоже содержал сердечный яд. В мой ужин добавляли лекарства, от которых я не мог спать. А успокоительные, которые мне давали от бессонницы, содержали тот же самый яд. Мои тюремщики не хотели терять ни единой возможности навредить моему сердцу.

В результате у меня наступило полное истощение сердца, но, очевидно, не это было их конечной целью. И они решили достичь этой цели увеличением моей физической активности, которая еще сильнее истощала сердце.

Мои врачи снова и снова повторяли мне, что они очень сожалеют о том, что мне приходится так сильно страдать. Я привык к активной жизни, и отсутствие серьезной деятельности, неизбежное следствие заточения, привело к тому, что под влиянием самовнушения состояние моего здоровья сильно ухудшилось. Итак, они полагали, что все мои «болячки» возникли на нервной почве. Они заверяли, что сделают все возможное, чтобы помочь мне, и даже к своему брату они не могли бы относиться лучше, чем ко мне. Один из офицеров, живший со мной, говорил, что люди, окружавшие меня, знают, что я нахожусь под защитой короля Англии, и из-за одного этого те вещи, которые рисовало мне мое воображение, совершенно немыслимы. Если бы эти люди и вправду обращались со мной так, как я говорю, их всех нужно бы было расстрелять, с чем я был совершенно согласен. Доктор Филлипс и доктор Джонс дали мне слово чести, что в мою пищу и лекарства не добавляют никаких ядов, и заставили меня подтвердить это в письменном виде.

За время моего заточения я получил не менее дюжины слов чести от разных людей, в том числе и от офицеров королевской гвардии. Король Италии (зная о неизбежной капитуляции) за день до выхода своей страны из войны дал слово чести, что этого никогда не произойдет. Таким образом, это было ложное слово чести. Я догадываюсь, чем объясняется столь странное поведение короля Италии, – его так же ввели в состояние частичного помешательства.

Доктор Джонс уверял меня, что состояние моего сердца объясняется исключительно малоподвижным образом жизни. Он посоветовал мне играть с ним в мяч и заняться физическими упражнениями. Я, впрочем, отказался. Шум, окружавший меня, стал еще сильнее, и мне предложили ездить в деревню. Избавиться от шума в моем доме было нельзя, а в деревне, где царили тишина и покой, я вполне мог заняться необходимыми упражнениями. Во время этих поездок шофер постоянно останавливал машину в таких местах, где мне приходилось подниматься по склону холма. Меня даже возили в горы. Подъемы по склонам гор конечно же, как считали мои враги, были особенно полезны для моего сердца. С огромным трудом мне удалось добиться, чтобы меня возили только по равнинным дорогам. И даже на таких дорогах мне приходилось постоянно останавливаться, чтобы отдышаться, и это при том, что я ходил еле передвигая ноги.

Когда я уже не мог пройти даже самое короткое расстояние без того, чтобы сердце у меня не заколотилось в груди как бешеное или я не ощущал глубочайшей усталости, приехал доктор Скотт, специалист по заболеваниям внутренних органов, имевший чин генерала. Исследовав мое сердце, он заявил, что оно находится в прекрасном состоянии. И он порекомендовал мне заниматься физическими упражнениями, почаще взбираться на гору и тому подобное. У него тоже был привычный для меня стеклянный взгляд. Очевидно, даже врачи удивлялись, что мое сердце все еще бьется, несмотря на то что его несколько лет травили ядом. Доктор Джонс дважды спрашивал меня, не изучал ли я систему врачевания Апофи, с помощью которой организм становится нечувствительным к ядам и травмам. Я всегда искренне отвечал «нет». Это пример того, как они пытались организовать все таким образом, чтобы иметь на все случаи правдоподобное объяснение.

4 февраля 1942 года санитар, сержант Эверетт, принес мне десерт. К сожалению, у стеклянного блюда был отбит кусок, а другого блюда для десерта они не нашли. Я спросил, не могли ли кусочки стекла попасть в десерт. Эверетт ответил, что никак не могли, поскольку кусок стекла был отбит еще до того, как туда положили угощение. Мой опыт, однако, подсказывал мне, что этому верить нельзя, и я стал тщательно изучать содержимое тарелки. Эверетт страшно разнервничался и попытался помешать мне. Я был прав, в десерте были кусочки стекла. Позже повар извинился передо мной и добавил, что мне еще раньше показывали трещину в блюде. Ошибка произошла из-за того, что десерт на него положили уже после того, как от него откололся кусок. На этой стеклянной тарелке, как и на всех тарелках, на которых мне подавали отравленную пищу, стояла монограмма короля Англии[14].

Таким образом, мне хотели показать, что я являюсь гостем короля. Чем хуже становилось мое положение, тем чаще люди, окружавшие меня, старались напоминать мне о доме. Они снова и снова спрашивали меня, как дела у моей жены и сына, хотя прекрасно знали, что я вот уже много месяцев не получал от них никаких вестей. Доктор Джонс принес мне фотографии своего пасынка, сделанные в ту пору, когда ему было столько же лет, сколько и моему сыну. Они играли мелодии моей родины в таком месте, откуда я мог их услышать. Среди охранников был человек, который научился где-то петь в манере йодль, и это должно было напоминать мне о моих родных горах. В середине августа 1943 года мне сообщили, что ожидается приезд швейцарского посланника. Одновременно с этим у меня начались жесточайшие головные боли, которые отдавали в правое глазное яблоко. Я потерял чувство времени. События, произошедшие несколько дней назад, казались мне случившимися за много недель до этого. Моя память временно ухудшилась. Я снова обманул их, притворившись, что полностью лишился памяти. Я делал вид, что ничего не помню, даже в присутствии посланника, но это не произвело на него никакого впечатления. Он сам в это время страдал от провалов в памяти. Со времени его последнего посещения я потерял около восемнадцати килограммов веса и перед самым его приездом страдал от особенно сильных болей в животе. Я был похож на ходячий скелет, но посланник заявил, что я никогда еще не выглядел так хорошо. Я попросил его выяснить, не могут ли власти отправить меня в обычный лагерь для военнопленных, поскольку доктор Джонс заявил, что я потерял память из-за того, что живу в одиночестве. Он несколько раз ответил в удивительно резкой манере, что сделает все, чтобы облегчить мою участь, из чего я сделал вывод, что он палец о палец не ударит, чтобы меня перевели в лагерь. Я попросил его привезти мне книги, которых, как мне говорили, достать в Англии невозможно, – Шопенгауэра, Шиллера и Готфрида Келлера. Я снова напомнил ему о «Всемирной истории», которую просил привезти еще полтора года назад. Позже он дал мне посмотреть альбом одного немецкого юмориста. Но я так и не дождался запрошенных книг, хотя посланник возвращался в Швейцарию, где обещал достать их для меня.

Я ни капельки не сомневаюсь, что тогдашний швейцарский посланник в Лондоне находился под воздействием гипноза. Но ему внушили не убивать меня, а не выполнять мои просьбы о присылке книг, о переводе в лагерь военнопленных, а также отнести образцы лекарств, которые я ему дал, не в швейцарскую лабораторию, а в лондонскую. Поскольку его хозяева были уверены, что люди никогда никому не расскажут об этих преступлениях, они решились даже на такую глупость, как наведение на посланника паралича с целью отложить его приезд ко мне. Новый посланник сообщил мне, что у его предшественника неожиданно обнаружились сильные провалы в памяти. И его по состоянию здоровья вынуждены были отправить домой, в Швейцарию.

Я подозреваю, что преступления против посланника совершались членами Лондонского клуба, которых самих превратили в полупомешанных. У меня возникла такая мысль после того, как посол сообщил мне, что старый конюший короля, являвшийся членом этого клуба, неожиданно лишился памяти и вскоре после этого был найден мертвым на рельсах. Он попал под поезд, так и не восстановив свою память. Уж не знаю, какие тайны он знал, что его заставили сначала лишиться памяти, а затем и замолчать навсегда. Я узнал об этом перед вторым приездом посланника из газетной статьи, опубликованной в «Санди тайме» от 22 марта 1942 года под заголовком «Тайна смерти конюшего».

На мою просьбу перевести меня в лагерь, которую я передал британскому правительству через швейцарского посланника, я получил отказ. Правительство сообщало, что только оно может решать, где и в каких условиях я должен содержаться. Я не ожидал ничего другого и обратился с просьбой, желая провести эксперимент. Мне снова было сделано предложение, которое я получал уже несколько раз, принять к себе какого-нибудь немецкого военнопленного в качестве компаньона, но я отказался. Я не мог позволить, чтоб еще один немец подвергся такому бесчеловечному обращению.

Головные боли у меня не прекращались. Я снова стал делать вид, что лишился памяти. На этот раз я учел все свои прошлые ошибки. Я не стал узнавать людей, которых не видел больше двух недель, даже если это был кто-нибудь из врачей, находившийся при мне годами. Из этого можно понять, какие ужасные яды мне давали, яды, для которых не существовало противоядий, в отличие от тех, что я получал в Митчетте.

Вскоре я научился не совершать ошибок. Я успешно прошел несколько проверок. Они заключались в том, что в моем доме неожиданно появлялись люди, которых я знал до этого, но я делал вид, что не узнаю их, хотя и находился в состоянии гипнотического сна. Я должен был быть начеку днем и ночью. Наконец, я научился давать ложные ответы, даже в своих снах, что помогало мне делать вид, что я лишился памяти. Я надеялся, что, обнаружив мою болезнь, власти Британии отправят меня домой. Но надежды мои не оправдались. Проходили месяцы, корабли, на которых привозили пленных для обмена, приходили и уходили, а в моем положении ничего не менялось.

Опасаясь, что в один прекрасный день я действительно лишусь памяти, я стал заучивать наизусть те выводы, которые родились у меня на основе полученного опыта. Каждый день, в определенное время, я повторял их иногда вкратце, иногда целыми предложениями, что занимало у меня несколько часов. Я надеялся, что, затверженные подобным образом, они навечно сохранятся в моей душе, даже если я перестану помнить события, случившиеся несколько дней назад.

Однажды ко мне явился доктор Филлипс и сообщил, что генерал-фельдмаршал Паулюс обратился к немцам по московскому радио с предложением прекратить сопротивление. Он спросил: не согласен ли я с Паулюсом, что пора закончить войну, не хочу ли вернуться домой? Я ответил, что да, конечно хочу, но не ценой поражения моей страны. Этот ответ сильно разочаровал его – это было написано на его лице.

Я убежден, что они надеялись получить от меня заявление, которое можно было бы использовать против немецкого народа в пропагандистских целях. Тогда на меня стали давить. Но ни увеличение шума, ни усиление болей в животе в течение последующих нескольких дней не заставили меня дать положительный ответ на вопрос, который мне снова задали, надеясь, что, желая прекратить свои муки, я уступлю. Это событие стало для меня последним доказательством того, что тайный препарат уже не оказывает на меня никакого воздействия, по крайней мере сейчас, ибо если бы он оказывал, то меня бы заставили предать свою страну, как предал ее Паулюс, который, вне всякого сомнения, тоже стал жертвой этого препарата.

2 ноября 1944 года приехал зубной врач и осмотрел мои зубы. Теперь он не мог уже отрицать, что они больны, но сказал, что лечения придется ждать несколько месяцев. Поскольку я не верил, что английские врачи хотят мне помочь, я не стал возражать. Однако дантист предложил запломбировать один зуб. Я считал, что это совершенно ни к чему, но, несмотря на свои подозрения, не стал возражать, поскольку, делая вид, что потерял память, я не мог проявлять никаких подозрений. После того как пломба была поставлена, этот зуб разболелся так сильно, что я не знал, что мне делать. Потом заболел и другой испорченный зуб, но уже не так сильно. Поскольку боль возникала сразу же после еды и не появлялась, когда я ничего не ел, я понял, что ее причина заключается в том препарате, который добавляли в мою пищу. Постепенно постоянное раздражение нервов привело к тому, что боль сделалась почти постоянной. Мучения мои были ужасны.

Врач заявил, что боль вызвана невралгией. Мне не давали никакого обезболивающего или, вернее, давали таблетки, которые, по их словам, должны были снять боль, но от них она только усиливалась.

В данном случае нельзя было применять и керамические или стеклянные бутылки с горячей водой, ибо для лечения лица они совершенно бесполезны. Я пил много воды и таким образом немного смягчал действие яда. Когда мои тюремщики заметили это, они стали добавлять отраву в водопроводную воду, которая до этого была единственной субстанцией, не содержащей ядов. Опыты, которые я проводил, прекращая есть, не оставляли в этом ни малейшего сомнения.

26 ноября 1944 года я попросил у швейцарского посланника, чтобы он добился для меня отпуска в Швейцарию, где я мог бы поправить здоровье. Я хотел, чтобы меня лечили швейцарские специалисты. Доктор Джонс считал, что смена обстановки или сильная эмоциональная встряска, вроде встречи с семьей, могла бы возвратить мне память. Я сказал, что готов дать слово чести, что вернусь в Англию по первому же требованию. Посланник, сменивший прежнего, приехал ко мне 20 декабря и сообщил, что, к сожалению, отпуск для меня невозможен по некоторым фундаментальным соображениям. Тогда я попросил его, чтобы он помог мне перевестись в общий лагерь для военнопленных. Я обратился к правительству Великобритании с письменной просьбой об этом, но ответа не получил.

Я делал вид, что потерял память, вот уже полтора года, но так и не добился, чтобы меня отправили на родину. Тогда я сказал себе, что дальнейшая симуляция амнезии совершенно бессмысленна. Я решил поговорить с доктором Джонсом, чтобы увидеть, как он на это отреагирует. Увидев, что неожиданно ко мне возвратилась память в полном ее объеме, он не мог скрыть своего изумления. Я перечислил ему, какие события произошли за это время в мире, например нарушение королем Италии своего честного слова, что, несомненно, было вызвано применением секретного препарата. Я вспомнил, как окружавшие меня люди обращались со мной, что объяснил той же самой причиной, и припомнил ложные слова чести, данные мне. Я знал, что Джонс, как врач, не потерпел бы всех тех ужасных издевательств, которым я подвергался, если бы его психика не подверглась воздействию гипноза. Я рассказал ему обо всем не потому, что надеялся, что он признает это, – он этого сделать не мог. Я хотел заставить его задуматься и убедить его, что он действовал по воле преступников, которые подвергли его гипнозу и тому подобным вещам. Я надеялся, что после разговора со мной он изменит свое поведение. Но, как обычно, он избегал моего взгляда, когда я стал говорить о том, что происходит вокруг меня, и когда он лгал мне в ответ. В его глазах снова появилось застывшее выражение. Он заявил, что вынужден признать, что события в мире, о которых я говорил, действительно очень странные и они заставили его задуматься. Что же касается той сферы, о которой он может судить, а именно о моем лечении, он заверил меня, что я стал жертвой самовнушения. Я описал ему различные опыты, которые снабдили меня доказательствами того, что было, когда я пил какао и когда переставал его пить. Но все было напрасно – я наткнулся на глухую стену. Лечение мое не было изменено ни на йоту. Я надеялся, что простого описания фактов будет достаточно, чтобы отношение ко мне изменилось, но надежды мои не оправдались.

19 апреля 1945 года ко мне явился бригадный генерал доктор Рис. Он снова пытался убедить меня, что мои злоключения, как и мои страдания, были вызваны навязчивыми идеями. Я перебил его, заявив, что нет смысла продолжать наш разговор, поскольку переубедить меня он не сможет. Тем временем я получил новое подтверждение своих подозрений. Немыслимая жестокость, с которой британцы во время Англо-бурской войны обращались с женщинами и детьми, находившимися в концлагерях (англичане первыми в мире создали концлагеря – в ходе второго этапа Англо-бурской войны, когда Оранжевая республика и Трансвааль в 1900 г. были оккупированы, но 20 тыс. бурских бойцов развернули успешную партизанскую войну против 200 тыс., а затем и 250 тыс. английских солдат. Чтобы сломить волю бурских мужчин, англичане загнали бурских женщин и детей в изобретенные «джентльменами» концлагеря, где погибли десятки тысяч. Была развернута сеть укрепленных огневых точек (блокгаузов), проводилась тактика «выжженной земли». И 31 мая 1902 г. буры подписали мирный договор, признав аннексию. – Ред.), тоже порождалась применением неизвестного препарата. В любом случае я понимал, что офицеры не стали бы класть яд и битое стекло в мою пищу, а врачи – давать мне отравленные лекарства, если бы находились в нормальном состоянии.

Бригадный генерал Рис выслушал меня с мрачным лицом. Потом он вскочил и выбежал из комнаты со словами: «Ну что ж, желаю вам удачи».

К тому времени я уже четыре года находился в руках сумасшедших и подвергался их издевательствам, не имея возможности сообщить об этом кому бы то ни было. Я не смог убедить в этом швейцарского посланника, не говоря уж о том, чтобы просветить этих сумасшедших, в каком состоянии они находятся. Это было хуже, чем находиться в руках уголовников, поскольку у тех в самом дальнем уголке мозга еще остается способность мыслить здраво, а в самом дальнем уголке сердца еще сохраняются способность к сочувствию и остатки совести. Но у моих сумасшедших ничего этого не было – в этом я был уверен на все сто процентов. Но самым худшим было то, что врачи применяли свои знания для приобретения самых изощренных пыток. Таким образом, все эти четыре года я находился без помощи врача, поскольку окружавшие меня люди, которые носили это звание, лишь усиливали мои страдания и делали все, чтобы мне стало хуже. Точно так же я был все это время и без лекарств, ибо то, что мне давалось под этим названием, служило той же цели и, кроме того, содержало яд. Перед моим садом ходили взад и вперед сумасшедшие с заряженными винтовками, сумасшедшие окружали меня в доме, когда я отправлялся на прогулку, сумасшедшие шли впереди и позади меня – все в форме британской армии, – и мы встречали колонны обитателей расположенного поблизости сумасшедшего дома, которых вели на работу. Мои спутники жалели их, не понимая, что принадлежат к их числу, что врач, возглавлявший госпиталь, где содержали меня, и руководивший одновременно этим сумасшедшим домом, должен был уже давно стать своим собственным пациентом. Они не понимали, что сами вызывают жалость. Я искренне жалел их – достойных людей, превращенных в преступников.

Впрочем, евреев это не волновало – они так же мало тревожились об этом, как и о короле Великобритании и ее народе, ибо позади всего этого стояли евреи. Если вероятность не подтверждает этого, то подтвердит нижеприведенный случай. Один еврей дал мне книгу, в которой рассказывалось о том, какие невыносимые страдания он перенес в Германии. Мне приносили отчеты британских консульств о том, как в Германии относятся к евреям. Все они были составлены со слов евреев. Доктор Дике сказал мне, что мои навязчивые идеи были порождены издевательствами над евреями, которые лежат и на моей совести. Я ответил, что в мои обязанности не входило решать, как немцы будут относиться к евреям. А если бы даже и входило, то я сделал бы все, чтобы защитить мой народ от этих преступников, не испытывая при этом никаких угрызений совести. Лейтенант шотландской гвардии А.-С, который охранял меня от имени короля, однажды сказал: «К вам здесь относятся так, как в гестапо – к политическим заключенным!» При этом разговоре присутствовали доктор Дике и санитар, сержант Эверетт, которые с улыбкой согласились с этим мнением[15]. Они забыли о своих ролях, ибо мне всегда говорили, что мои страдания порождены моим воображением. Врач и офицер вскоре после этого были переведены в другое место.

Я не мог себе представить в то время, что евреи, чтобы получить материал для пропаганды против Германии, дойдут до того, что заставят охранников немецких концлагерей обращаться с теми, кто содержался там, так же, как это делали в ОГПУ. (ОГПУ существовало с 1923 по 1934 г., когда оно было упразднено; было создано ГУГБ в системе НКВД; в феврале 1941 г. НКВД был разделен на НКВД и НКГБ, в июле 1941 г. объединены, в апреле 1943 г. снова разделены. – Ред.) И в этом им опять же помог неизвестный препарат. Когда же я спрашивал себя – по каким причинам меня подвергли подобному обращению, я давал такой ответ: во-первых, британское правительство подверглось гипнозу с целью лишить меня разума. Если его начнут упрекать в том, что оно не приняло моих мирных предложений, меня можно будет выставить на всеобщее обозрение в качестве сумасшедшего. Во-вторых, евреи или неевреи, подпавшие под их влияние, решили отомстить мне за то, что национал-социалистическая Германия защищала себя от евреев. В-третьих, они хотели отомстить мне за то, что я сделал попытку слишком рано закончить войну, которую евреям с таким трудом удалось развязать, не дав, таким образом, им достичь своих военных целей. И в-четвертых, они хотели помешать мне опубликовать этот отчет, в котором я разоблачаю их методы.

Зубная боль не проходила еще много месяцев. Я уже с трудом переносил ее и совершенно не мог спать. Это была самая настоящая пытка. Врач постоянно возражал против пломбирования зубов; когда же я настоял на этом, появился дантист. Он не хотел рвать больные зубы, а предлагал запломбировать их, и только тогда, когда я заявил, что уже не могу терпеть зубную боль, но соглашусь только на то, чтобы был удален всего один зуб, этот зуб был вырван. Это был тот самый зуб, который давал самую сильную боль. Теперь же, когда она стала терпимой, мне удалось восстановить свой вес до обычного уровня.

Помимо препарата, вызывавшего зубную боль, несомненно, мне давали сильное слабительное и яд, очень сильно раздражавший слизистые оболочки. Из-за этого нос у меня был забит свернувшейся кровью, десны кровоточили, а кишечник горел, словно в огне. Врач не смог скрыть своего удовлетворения, заметив симптомы кровотечения в моих внутренних органах.

Им внушили под гипнозом, что они должны подвергать меня пыткам, пока я не лишусь разума и в конце концов не умру, причем это нужно было делать таким образом, чтобы ничего нельзя было потом доказать и чтобы все мои жалобы можно было объяснить самовнушением. При этом они должны были выражать свое сожаление по поводу моих страданий. О жалости и речи быть не могло. Стремясь достичь своей цели и подвергая меня невыносимым мукам, они даже испытывали удовлетворение. Никому не приходило в голову, что они занимаются недостойным делом. Приведу пример. Однажды я разрешил одному из санитаров, в ответ на его просьбу, взять у меня стул, когда он дежурил ночью. Этот стул был гораздо удобнее того, на котором ему приходилось сидеть. Когда же этот стул принесли назад, оказалось, что на его обивке, до этого совершенно чистой, появилось грязное пятно. Доктор Джонс потерял свою авторучку и очень расстроился, поскольку во время войны купить новую было невозможно. Я случайно обнаружил ее на тропинке. Врач был несказанно рад. Чтобы выразить свою благодарность, он принес мне новое лекарство от болей в животе – в нем содержался сердечный яд. Доктор Филлипс однажды пришел на работу ужасно расстроенный – его сын был плену у японцев, а британские газеты опубликовали рассказ о том, как ужасно обращаются с военнопленными в Японии. Я сказал, что все это, наверное, пропагандистские трюки, поскольку ни в одной стране так хорошо не обращаются с военнопленными, как в Японии, приведя пример немецких пленных, захваченных японцами в Первую мировую войну (в Циндао и на тихоокеанских островах, принадлежавших Германии. – Ред.). Это его успокоило, и он поблагодарил меня. (В ходе Второй мировой войны отношение японцев к пленным было, мягко говоря, негуманным. Многие пленные погибли. – Ред.) Доктор Филлипс также прислал мне новое лекарство, которое рекомендовал принимать. В нем тоже содержался сердечный яд. Таким образом, дружеские услуги с моей стороны были лишь поводом для новых мучений.

Вскоре у меня начались сильные боли в ногах. Поскольку врач не смог скрыть своего удовлетворения при виде этого, я сделал вывод, что они были вызваны искусственно.

Ни одна посылка из дому, из тех, которые присылали мне на Рождество, до меня не дошла. Когда я был в Абергавенни, доктор Джонс принес мне дюжину яблок по случаю праздника. Они были присланы из Германии несколько месяцев назад, но мне их не давали. Он пожелал мне счастливого Рождества и скорой встречи с семьей. Все яблоки были обернуты в цветную бумагу и уложены в коробочку, какие дарят на Рождество. Когда я осмотрел яблоки, то увидел в них дырочки от игл – в них впрыснули горячий яд.

Они использовали и другие способы расшатать мне нервы. В английских газетах появлялись статьи, в которых меня обвинили в бесчеловечном обращении с заключенными. Это было столь же несправедливо, как и все, что публиковалось в газетах, попадавших мне в руки, о других лидерах национал-социализма».

Примечания. – Часовые. – Полтора года и год. – Книги. – Грэм. – Скотт. – Сожаление по поводу того, что меня окружают (далее в оригинале буква j – видимо, Гесс имеет в виду евреев (Jew). – Ред.). – Арестован. – Допрос. – Возможно, это не так? Забытый результат инъекции. – Газеты, не сообщавшие о том, что немцы голодают. – Пытки животных. – Посылка с сигарами. – Бурен[16].


Сочинение Рудольфа Гесса читается как бред сумасшедшего. Заместитель фюрера знал, что его будут судить как военного преступника и, возможно, хотел создать впечатление не совсем нормального.

Можно не сомневаться, что какое-то время он действительно страдал от потери памяти. Но амнезия бывает и без потери рассудка. Вполне возможно, что к тому времени, когда Гесса привезли в Нюрнберг, он уже был слегка помешанным. Однако, когда англичане захватили его в плен, симптомов душевной болезни у него никто не заметил. Лорд Бивербрук, посетивший Гесса через несколько недель после его прилета, не сомневался, что он находится в здравом уме. Но Гесс обещал Гитлеру, что будет симулировать сумасшествие, и если он действительно это делал, то его разум вполне мог помутиться. Если человек долгое время притворяется сумасшедшим, то в конце концов может стать психически ненормальным. Заточение и одиночество также могли оказать разрушительное влияние на неустойчивую психику Гесса.

Рудольф Гесс обвиняет медицинских работников, заботившихся о нем, в совершенно абсурдных поступках. Однако он мог быть особенно чувствительным к шуму, из-за которого не имел возможности нормально отдохнуть. Несомненно, у кого-то из неквалифицированных медработников, которым приказано было ухаживать за пленным нацистским лидером, во время бомбежек погибли или были искалечены друзья или родственники. Если такие люди были, то вполне понятно, что они питали ненависть к немцам и всему немецкому и использовали любую возможность, чтобы досадить или напакостить Гессу. Зная, что он не выносит громких звуков, они хлопали дверями, топали, спускаясь и поднимаясь по лестнице, включали на полную мощность радио и настраивали свои приемники так, чтобы не давать ему слушать его любимые программы. Зная, что он не любит карри, они специально готовили переперченные блюда. Зная, что он не любит соль, они сыпали в его еду как можно больше соли. Это была мелочная, личная месть мелкой сошки, которая рассуждала так: «Мы тебе покажем, проклятый фашист!» Это были неофициальные действия, которые власти запрещали и за которые наказывали. Такие поступки труднодоказуемы, но если они совершаются в течение длительного времени, то могут сильно повредить психику человека, вынужденного все свое время проводить в четырех стенах, долгие часы раздумывать над мелкими пакостями, причиняемыми ему, – так животное в клетке можно довести до безумной ярости, если постоянно тыкать в него палкой.

Вряд ли нам когда-нибудь удастся узнать правду о том, в каком состоянии находился разум Гесса, когда его привезли в Нюрнберг. Последующее двадцатипятилетнее заключение в Нюрнбергскую тюрьму и затем в Шпандау в Берлине привело к тому, что он сам уже вряд ли помнил, каким был в ту пору. Но мы не можем сомневаться в том, что перед тем, как оказаться в Нюрнберге, сумасшедшим или в здравом уме, Рудольф Гесс перенес много страданий – и психических, и физических.

Глава 21

СПОСОБЕН ЛИ ГЕСС ПРЕДСТАТЬ ПЕРЕД СУДОМ?

10 октября 1945 года Рудольф Гесс в сопровождении офицера британской армии, сержанта и доктора Эллиса Джонса сел в самолет, который должен был доставить его в Германию. Когда самолет уже готов был взлететь, было решено, что к ним должен присоединиться гражданский служащий. Но мест на всех не хватило, и сержанту пришлось сесть на пол.

Самолет был старым, а погода – плохой. Сначала укачало сержанта, затем офицера и, наконец, Гесса. Служащий улыбнулся и сказал с ехидцей:

– Какие вы все слабаки.

Но, когда они приземлились в Брюсселе, чтобы заправиться, он тоже был зеленого цвета и отказался перекусить в столовой аэропорта.

Доктор Джонс оказался единственным, кто сел за стол и с аппетитом пообедал. Он не смог удержаться, чтобы не поддеть Гесса, который часто хвастался, какой он опытный летчик:

– Что с вами, старина? Еще не проголодались?

Гесс пожал плечами и криво усмехнулся.

– Я очень волнуюсь, – просто ответил он.

Его можно было понять. После долгих лет заключения его наконец везли на суд. Перед ним замаячила перспектива освобождения. Он провел в плену почти всю войну и верил, что его не будут обвинять в военных преступлениях, которые были совершены нацистами. Более того, у него был еще один аргумент в свою защиту. Он был душевнобольным. Если его признают таковым, то, возможно, направят в больницу в Германии для лечения, а потом выпустят на свободу и отдадут под опеку семьи.

Когда самолет кружил над Нюрнбергом, бывший заместитель фюрера посмотрел в окно и, несмотря на сильные разрушения, узнал город, который когда-то был местом его политического триумфа. Он повернулся к доктору Джонсу и произнес пророческие слова:

– Не знаю, доктор Джонс, что станется со мной, но я хочу сказать, что ждет нас всех в будущем. Время покажет, что я был прав. Через десять лет Британия будет согласна со всеми моими высказываниями о коммунизме. Он станет самым главным врагом человечества!


В Нюрнбергскую тюрьму Рудольфа Гесса привезли поздно вечером. Его принял полковник Бертон С. Эндрюс, который объяснил ему правила, существовавшие в тюрьме, – заключенные должны были сдать все личные вещи. Услышав это, Гесс пришел в крайнее возбуждение, заявив, что он был военнопленным и высокопоставленным должностным лицом в нацистском государстве, и потребовал, чтобы ему разрешили взять в камеру все, что у него было. Полковнику Эндрюсу удалось убедить его сдать все личные вещи, за исключением нескольких пакетов, в которых, как он подумал, лежали документы. Гесс заявил, что в этих пакетах находятся материалы для его защиты. Он был согласен круглые сутки терпеть присутствие в своей камере часового, только чтобы пакеты остались с ним.

Полковник Эндрюс сказал, что все нацистские обвиняемые должны подчиняться одним и тем же правилам. Исключения не будет сделано никому. Он разрешил Гессу посмотреть, как его бесценные пакеты были опечатаны и заперты в присутствии свидетелей. Бывший заместитель фюрера помрачнел и задумался.

После этого его тщательно обследовала медицинская комиссия. В ее заключении говорилось, что он физически здоров, но чересчур худ. Его назвали понятливым и чутко реагирующим. И хотя держался он замкнуто и официально, у врачей сложилось впечатление, что он готов сотрудничать. Но его мыслительные процессы были нарушены провалами в памяти. Почти на все вопросы он давал ответы: «Не знаю. Не помню». Гесс не смог вспомнить ни даты, ни места своего рождения, ни дня, когда он улетел из Германии, ни подробностей своей жизни до плена. Он заявил, что не помнит ничего о своем пребывании в Англии и только смутно припоминает полет в Нюрнберг. Но Гесс не забыл о своих пакетах и требовал постоянных подтверждений, что они находятся в сохранности и никто их не вскроет.

Гесс по-прежнему страдал от колик в животе. Врачи назвали это «истерической реакцией без особых физиологических причин». Эти колики случались довольно часто, и было замечено, что они возникают, когда за Гессом наблюдают. Тогда он садился на постели, прижимал руки к животу и качался взад и вперед, при этом лицо его искажали сильные гримасы боли. Хотя казалось, что он невыносимо страдает, в самый разгар конвульсий он мог вдруг остановиться и начать обсуждать степень и силу своей боли. Опыт научил врачей, что самый лучший способ остановить колики – это оставить его в полном одиночестве, и через некоторое время боль пройдет сама.

Гесс по-прежнему с большой антипатией относился к врачам и к медицине. Он отказывался даже принимать витамины и никогда добровольно не шел ни на какое обследование или анализ крови. Чтобы проверить его кровь на реакцию Вассермана, трибуналу чуть было не пришлось принимать специальное постановление о применении силы. Реакция на тест Вассермана оказалась отрицательной, группа крови у Гесса была А (II).


30 октября 1945 года Гесса вызвали, чтобы в его присутствии вскрыть его пакеты. В них лежало множество маленьких пакетиков, тщательно запечатанных воском, ибо он считал их содержимое очень ценным. В большинстве из них лежали остатки пищи: кусочки шоколада, хлеба, сахара, различные приправы и другие вещи, которые он припрятал во время еды. Гесс заявил, что все они содержат различные яды, которыми травили его мозг, раздражали ноздри, расслабляли кишечник, вызывали запоры, ослабляли сердце и довели его до потери памяти. На всех пакетиках были указаны симптомы, которые возникали у него после того, как он съедал заключенную в них еду.

Сначала он настаивал, чтобы эти кусочки пищи подверглись анализу, но теперь, при виде этой жуткой коллекции пищевых остатков, он только мягко улыбнулся и заявил, что все это не его. Он признал, что описания на пакетиках сделаны его рукой. Гесс выбрал один или два пакетика, заявив, что вот эти принадлежат ему, но не стал читать то, что на них написано, удовлетворившись утверждением, что это его почерк. Когда его спросили, зачем он так тщательно заворачивал эти кусочки в бумагу и запечатывал их, он ответил: «Надо же было чем-то занять себя!»


8 ноября 1945 года Гессу показали несколько избранных кадров из немецкой кинохроники. На них был изображен он сам с другими лидерами нацистской партии, когда они были у власти. Офицеры союзных армий надеялись, что каким-нибудь своим поступком или словом он покажет, что его амнезия – простая симуляция. Наблюдая за ним, они пришли к мнению, что он приложил все усилия, чтобы не выдать своих чувств, а в некоторых местах страшно напрягался и сжимал кулаки. После просмотра он сказал: «В этих кадрах я себя не узнал. Я так давно не смотрел в зеркало».

В других случаях офицеры наблюдали, как он встречался с Герингом, Хаусхофером и Боле. Этих людей он знал досконально. Но Гесс посмотрел на них ничего не выражающим взглядом, как будто никогда до этого не встречал. И все трое заявили, что бывший заместитель фюрера, вне всякого сомнения, их не узнал.

Психическое состояние Гесса создало для Международного военного трибунала большую проблему. О готовящемся суде над военными преступниками было известно всему миру, и мировая пресса конечно же будет пристально наблюдать за процессом и подвергнет критике любое неправомочное действие. Необходимо было, чтобы все обвиняемые подверглись справедливому суду, в котором нельзя было усмотреть никакого изъяна. Все подзащитные должны были получить надлежащую легальную защиту.

Защита сумасшедшего всегда представляет особую трудность. Выдвигая обвинение, необходимо убедиться, что человек понимает, в чем его обвиняют, и может защитить себя. В противном случае он не способен признать себя виновным или невиновным.

Судья Джэксон, руководитель судейской коллегии Соединенных Штатов, хорошо знал о необычном психическом состоянии Гесса. Он обсуждал эту проблему с другими судьями, и было решено подвергнуть бывшего заместителя фюрера двум проверкам. Первую наметили провести перед судом, чтобы определить, может ли он предстать перед ним. Если Гесс появится перед трибуналом и будет признан виновным, его подвергнут второму исследованию, которое будет проводить группа психиатров, психологов и социологов всех союзных стран. Судьи надеялись, что тщательное изучение менталитета одного из главных нацистских лидеров позволит получить ценные сведения о том, как развивался нацистский образ мышления.

8 ноября 1945 года бригадный генерал доктор Дж. Р. Рис предстал в Лондоне перед Британской комиссией по расследованию военных преступлений и получил распоряжение отправляться в Нюрнберг. Королевская коллегия терапевтов предложила, чтобы вместе с ним туда поехали лорд Моран и доктор Джордж Риддок. Так был определен состав британской делегации медицинских консультантов.

Члены этой делегации допросили Гесса 14 ноября. Он сидел на краю длинного широкого стола, а правой рукой был прикован наручником к американскому солдату. Были предприняты строжайшие меры к тому, чтобы ни один из военных преступников, которые должны были предстать перед судом, не покончили жизнь самоубийством или нанесли себе какие-нибудь повреждения. (Доктор Роберт Лей, руководитель Трудового фронта, был одним из нацистских лидеров, виновным в военных преступлениях; 25 октября он сделал из полотенца петлю, привязал его к трубе в туалете и повесился.) Лорд Моран и доктор Джордж Риддок сели напротив Гесса. Бригадир (бригадный генерал) Рис был хорошо знаком Гессу, и он специально вошел на несколько минут позже своих коллег, чтобы они могли понаблюдать за реакцией Гесса. Но, хотя Гесс вежливо приветствовал Риса и пожал ему руку, у всех присутствующих создалось впечатление, что заместитель фюрера вел себя так, как будто увидел бригадира в первый раз в жизни.

Гессу было задано множество вопросов о его пребывании в Британии. Он ничего не помнил. Несколько минут он отвечал по-английски, а затем неожиданно переключился на немецкий. Он заявил, что полностью понимает только те вопросы, которые заданы по-немецки, то есть с помощью переводчика. С тех пор он говорил только на своем родном языке. Медицинская комиссия понимала, что при общении через переводчика она лишилась возможности задавать Гессу неожиданные вопросы. Пока вопрос переводился на немецкий, у Гесса было время подумать над ответом.

Британские врачи, как и их американские и русские коллеги, пришли к выводу, что Гесс действительно производит впечатление человека, потерявшего память. Но, к их удивлению, его амнезия не распространялась на фюрера. Специально продуманные вопросы показали, что он сохранил очень четкую концепцию роли фюрера, хотя его самого помнил очень плохо. Гитлер в памяти Гесса чудесным образом избежал забвения, в которое погрузилась большая часть прошлой жизни заместителя фюрера. Но эта особенность амнезии Гесса не удивила врачей – ее отмечали и во время прошлых исследований, которым он подвергался, находясь еще в заточении в Британии.

18 ноября Гесса решили подвергнуть «шоковой» проверке. Во время допроса, когда он сидел спиной к двери, в комнату неожиданно вошла фрейлейн Хильдегард Фат. Одно время она была секретаршей Гесса. Всем показалось, что он узнал ее и очень расстроился. Фрейлейн Фат тепло поздоровалась с Гессом, заговорила о его семье и показала несколько фотографий его сына, но он не проявил никакого интереса к тому, что она говорила. Он сказал ей, что ничего не помнит. Позже он отказался от знакомства с Хильдегард Фат.

Вскоре после этого таким же способом ему была представлена Ингеборга Шперр, еще одна его личная секретарша. Но к тому времени он уже был готов к таким трюкам и не проявил никаких чувств и никаких признаков узнавания. И все-таки он себя выдал, и врачи это заметили. Ему задали вопрос, на который он обычно отвечал: «Не помню». Ингеборга Шперр с сочувствием протянула ему фотографию жены и сына, сказав при этом:

– Посмотрите. Надеюсь, это поможет вам вспомнить.

Но Гесс раздраженно отбросил фотографию и низким голосом быстро произнес:

– В помощи не нуждаюсь!

Мнение британской медицинской комиссии о психическом состоянии Гесса было выражено в следующем заключении:

«1. Физических нарушений нет.

2. Его психическое состояние относится к смешанному типу. Он человек неуравновешенный, что в психиатрии называется психопатической личностью. Судя по информации о его болезни за последние четыре года, полученной одним из членов нашей комиссии, под чьим наблюдением Гесс находился в Англии, он страдал от навязчивой идеи, что его хотят отравить, а также от аналогичных параноидальных идей.

Частично из-за провала его миссии эти идеи усилились и привели к нескольким попыткам самоубийства.

Кроме того, у него имеется сильно выраженная истерическая направленность, которая привела к развитию различных симптомов, а именно к потере памяти, которая наблюдалась с ноября 1943 по июнь 1944 года и не поддавалась никакому лечению. Второй период потери памяти начался в феврале 1945 года и продолжается по настоящее время. Когда обстоятельства изменятся, симптом амнезии пройдет.

3. В данный момент его нельзя назвать сумасшедшим в строгом смысле этого слова. Потеря памяти не скажется на его способности понимать происходящее, но не позволит ему защищать себя и понимать события прошлого, которые будут ему представлены в качестве доказательств.

Мы рекомендуем провести наркоанализ пациента, и, если суд решит, что он может предстать перед трибуналом, все вопросы необходимо будет потом подвергнуть психиатрической экспертизе.

Подписано:

Моран,

Дж. Р. Рис,

Джордж Риддок».


Медицинская комиссия Соединенных Штатов пришла к такому же заключению:

«В ходе исследований и проверок мы обнаружили, что Рудольф Гесс страдает от истерии, которая, в частности, характеризуется потерей памяти. Однако природа этой потери не помешает его пониманию происходящего, но не позволит ему отвечать на вопросы, связанные с его прошлым, и помешает ему защищать себя.

Кроме того, Гесс сознательно преувеличивает свою потерю памяти и стремится использовать это для защиты себя от медицинского обследования.

Мы считаем, что существующее истерическое поведение, присущее подзащитному, возникло как форма защиты от обстоятельств, в которых он оказался в Англии; сейчас оно уже частично превратилось в привычку, и будет наблюдаться до тех пор, пока он будет ощущать угрозу неминуемого наказания, хотя оно может помешать ему прибегнуть к нормальной форме защиты.

Нижеподписавшиеся пришли к единодушному заключению, что Рудольф Гесс в настоящее время не является сумасшедшим в строгом смысле этого слова.

Д. Ивен Камерон,

Джин Дилей,

Пол Л. Шрёдер,

Нолан Э.К. Льюис».


Русская (советская) медицинская комиссия дала такое заключение:

«В настоящее время Рудольф Гесс не сумасшедший в строгом смысле этого слова. Его амнезия не мешает ему полностью отдавать себе отчет в том, что происходит вокруг, но помешает осуществлять свою защиту и понимать детали прошлого, которые будут ему предъявлены в качестве фактических данных».

Но на следующий день после публикации этого заключения, за то время, которое позволило советскому правительству выразить членам русской медицинской комиссии свое недовольство, эта комиссия выпустила следующее дополнение:

«Рудольф Гесс до своего полета в Англию не страдал никакой душевной болезнью, не страдает от нее он и сейчас. В настоящее время он демонстрирует истерическое поведение с признаками сознательного (симуляционного) характера, которое не освобождает его от ответственности и позволяет подвергнуть суду».

Судебные эксперты всех трех стран были единодушны в своем заключении, что Гесс из-за амнезии не сможет себя защищать. Они также считали, что он не сумасшедший. Он был способен понять обвинения, выдвинутые против него, но его психическое состояние не позволит ему защищать себя против этих обвинений.

Тем не менее было решено, что заместитель Гитлера способен предстать перед судом в Нюрнберге.

Глава 22

ОБВИНЯЕМЫЙ

Суд над Рудольфом Гессом и двадцатью другими нацистскими лидерами начался в Нюрнберге во вторник 20 ноября 1945 года.

Нюрнберг во время войны подвергся страшным бомбежкам англо-американской авиации. Его красивые дома с фронтонами и живописные улочки, вымощенные камнем, превратились в горы развалин, через которые бульдозерами прокладывали узкие проходы. Тысячи тел все еще лежали под обломками, и рабочим, которые убирали изогнутые балки и битый кирпич, приходилось терпеть запах разложения. Люди, лишившиеся крова, все еще ютились в поврежденных бомбами подвалах, в которых водилось огромное количество разжиревших крыс.

Нюрнбергский Дворец правосудия был полностью перестроен для суда над нацистами. Зал суда имел прямоугольную форму, а стены его были отделаны деревянными панелями. Зеленые бархатные портьеры на окнах были плотно закрыты, чтобы в зал не проникали солнечные лучи, а с потолка мощные люстры заливали ярким светом людей, которые должны были разыграть самое драматическое судебное представление в истории человечества.

На одном конце суда была сооружена длинная скамья обвиняемых, которая должна была вместить всех подсудимых. Вдоль стен тянулись небольшие звуконепроницаемые будки для переводчиков и кинохроникеров. Журналисты числом двести пятьдесят человек сидели там, где в английском суде располагаются адвокаты. Американские охранники носили хорошо заметные белые шлемы и белые пояса. На галерее размещалось сто пятьдесят зрителей. Все сиденья были покрыты обивкой и снабжены наушниками. На правом подлокотнике каждого кресла располагался специальный диск, с помощью которого можно было настроиться на английский, французский, немецкий или русский перевод.

Наконец, наступил момент, которого все ждали, – обвиняемые были введены в зал суда и заняли свои места на скамье подсудимых. Их политические и философские идеи стали причиной гибели миллионов людей разных национальностей. Многие в суде в тот момент ощутили чувство ужасного разочарования: ведь если даже этих людей признают виновными, ни одно показание не сможет стать адекватным возмездием за их чудовищную жестокость. Наказание никогда, никогда не будет соответствовать преступлению.

Среди подзащитных находились:

Герман Геринг. Он был одет в выцветшую форму летчика люфтваффе без знаков отличия. Занимая место на скамье подсудимых, он удовлетворенно кивнул. Это было первое место, которое он, после гибели фюрера, занимал теперь в нацистской иерархии.

Рядом с ним сидел Рудольф Гесс. Лицо заместителя фюрера было изможденным, а глубоко посаженные глаза безо всякого выражения глядели в пространство.

Иоахим фон Риббентроп, который обладал искрящимся характером, похожим на шампанское, теперь потерял весь свой блеск. Его плечи были подавленно опущены.

Генерал-фельдмаршал Вильгельм Кейтель выглядел усталым.

Альфред Розенберг, главный идеолог нацистов, оглядывался вокруг, словно пораженный суровой реальностью.

Юлиус Штрейхер, беспощадный борец с евреями, был лысым стариком, который сильно потел, но глаза его по-прежнему пылали от ненависти. Он смотрел на своих судей с осуждением, как будто они были евреями. И как только они осмелились подвергать его суду!

Фриц Заукель, организатор рабского труда в Третьем рейхе, имел небольшие глазки-щелки, которые делали его похожим на кабана.

Бальдур фон Ширах, сидевший рядом с ним, напоминал раскаявшегося студента, которого выгнали из колледжа за безнравственное поведение. Он был первым руководителем гитлерюгенда, и в его жилах текло больше американской крови, чем немецкой.

Доктор Вальтер Функ, когда-то бывший президент Рейхсбанка, бросал косые взгляды вокруг себя и, очевидно, очень сильно нервничал.

Доктор Ялмар Шахт кипел от негодования за то, что союзники осмелились судить его как военного преступника, ведь последние несколько месяцев существования Третьего рейха он провел в концлагере в качестве заключенного.

Франц фон Папен, в свое время много раз находивший выход из самых неудобных ситуаций, имел лицо умудренного опытом человека и лисьи глаза. Он, казалось, думал о том, что снова оказался в сложной ситуации, из которой надо как-то выпутываться.

Барон Константин фон Нейрат, который был первым гитлеровским министром иностранных дел и относился к немцам старой школы, выглядел совершенно сломленным человеком.

Среди других обвиняемых были:

Альберт Шпеер.

Доктор Артур Зейсс-Инкварт, австрийский «квислинг» (Квислинг Видкун (1887–1945) – руководитель норвежских фашистов (нацистов), в 1933 г. основал нацистскую партию «Нашунал самлинг». После захвата в 1940 г. немцами Норвегии стал главой марионеточного правительства. По приговору норвежского суда казнен. Его имя стало нарицательным в обозначении коллаборационистов. – Ред.).

Генерал Альфред Йодль.

Гросс-адмирал Эрих Редер.

Гросс-адмирал Карл Дёниц.

Доктор Эрнст Кальтенбруннер.

Ганс Франк.

Вильгельм Фрик.

Ганс Фриче, министр официальной геббельсовской пропаганды.

Ни один из этих людей не внушал ужаса, страха или благоговения. Все они обладали огромной властью и богатством, но, лишившись всего этого, потеряли и всю свою наглость и гордость. Они попробовали на вкус те муки, которым подвергли миллионы людей, и они им не понравились.

Каждый из них жил в одиночной камере на первом этаже Дворца правосудия. На дверях их камер были прикреплены таблички с фамилиями обитавших в них заключенных. Они спали на железных кроватях, прикрепленных к стене, и ели на простых столах, привинченных к полу. Днем им разрешалось сидеть на деревянном табурете, но на закате его из камеры уносили. В камерах никогда не гасили свет, и заключенные должны были спать лицом к двери, положив руки поверх одеяла. Через определенные промежутки времени охранник открывал окошечко в двери и осматривал их. У них отобрали очки, галстуки, подтяжки и шнурки от ботинок. Их брил заключенный немец безопасной бритвой под наблюдением американского охранника.

Всем пленникам разрешили являться в суд в костюме или в форме без значков и медалей. Каждый день после судебного заседания одежду забирали и тщательно исследовали, нет ли в ней флаконов с ядом или других средств для самоубийства.

Люди, многие годы обедавшие изысканными блюдами и винами со всей Европы, ели теперь свой обед из жестяных тарелок металлическими ложками, какие обычно используют в столовых. На завтрак им подавали овсяную кашу и печенье, на обед – суп, картофельное пюре и капусту, а на ужин – яичницу, морковь и хлеб. Еда была сытной, но не вкусной. Если в камеру входил начальник тюрьмы, офицер одной из союзнических армий или гражданский человек, заключенный обязан был подняться, встать по стойке «смирно» и оставаться в ней до тех пор, пока ему не скажут «вольно». Все заключенные должны были сами подметать свои камеры, а их работа заключалась в чистке мусорных бачков. Им разрешалось гулять в тюремном дворе. Между каждым из них должно было сохраняться расстояние в девять метров, им запрещалось останавливаться и поднимать что-нибудь с земли.

Они должны были четко выполнять команды, а за нарушение режима наказывались лишением различных привилегий.

Заключенных могли посещать священник, врач и парикмахер. Им разрешалось читать тщательно отобранные книги; им выдавали карандаш и бумагу, месячную порцию табака. Они могли посещать службу в церкви, что делали все, кроме Гесса, который заявил, что является христианином, но не будет ходить в церковь, опасаясь, что люди могут подумать, что он боится смерти.

Когда заключенных вели в зал суда, опускались щиты, чтобы другие пленники в камерах, мимо которых они проходили, не могли их увидеть. Это стали делать после того, как в первый раз, когда их вели на суд, при проходе открытого пространства один из эсэсовцев, увидевший их, бросил в них нож.

В конце коридора располагался стальной лифт, в котором обвиняемых доставляли в зал суда. Он был разделен на отдельные секции, чтобы пленники не могли ничего передать друг другу.

Строгая дисциплина и условия тюремного заключения наложили на лидеров нацизма свой отпечаток. Исчезла их наглость и бравада. От тяжелой работы и скудного питания они похудели, за исключением Геринга, который по-прежнему оставался толстым, хотя раньше был еще толще.

Вместе с этими людьми на скамье подсудимых должны были сидеть еще пятеро. Четверо из них умерли: Гитлер, Геббельс, Гиммлер и Лей. Мартина Бормана тоже считали мертвым, хотя его трупа никто не видел (нашли гораздо позже – Борман погиб при попытке прорыва из Берлина. – Ред.).

Против двадцати одного заключенного были выдвинуты следующие обвинения:

1. Подготовка или участие в качестве руководителей или помощников в преступлениях против мира; совершение преступлений против мира путем составления планов, подготовки, начала и ведения захватнических войн.

2. Военные преступления, включая убийства, депортацию людей для рабского труда, убийства заложников и издевательства над военнопленными.

3. Преступления против человечества, включая убийство, истребление, обращение в рабство, депортацию и преследование по политическим, расовым и религиозным мотивам.

Обвинение насчитывало сорок три страницы и тридцать тысяч слов. В нем прослеживалось развитие нацистской партии от момента ее возникновения до подчинения немецкого народа власти Гитлера. Каждая страница содержала все больше и больше ужасных подробностей. Из двухсот двадцати восьми тысяч французских политических заключенных выжил только каждый десятый. В Ленинграде погибло сто семьдесят две тысячи человек (в Ленинграде во время блокады, говорилось на Нюрнбергском процессе, погибло 650 тыс. – Ред.), а в Сталинграде – сорок тысяч (40 тыс. погибло только во время известной тотальной бомбежки 23 августа 1942 г. (немцы сделали 2000 самолето-вылетов). – Ред.). В концлагере Майданек было уничтожено более полумиллиона человек, в Аушвице (Освенциме) – четыре миллиона. (Эта цифра сильно преувеличена – в настоящее время считается, что не более 1 млн, хотя и это колоссальное число. – Ред.)

Нюрнбергский процесс стал вехой в истории человечества. Впервые люди попытались поставить вне закона войну в глобальном масштабе. Но законность этого суда была сомнительна, а союзники не имели нравственного права судить нацистских лидеров – у них у самих рыльце было в пушку. Союзные армии сами совершали военные преступления. Победители (англо-американская авиация), решившие судить побежденных, безжалостно бомбили незащищенный Дрезден, пока пожар не поглотил весь город, уничтожив больше мужчин, женщин и детей, чем столь же бесчеловечные атомные бомбардировки Хиросимы и Нагасаки. Русские, давно уже применявшие в «исправительно-трудовых» лагерях рабский труд заключенных, безжалостно убивали жителей захваченных ими деревень (такие случаи были, но за них также безжалостно наказывали).

Предание военных преступников суду стало шагом вперед в развитии цивилизации. Все, что способно контролировать и ограничивать жестокость войны, является благом для человечества. Суд в Нюрнберге был порожден желанием сделать так, чтобы организованное уничтожение людей никогда больше снова не повторилось. Но судебные заседания проходили в атмосфере гнева и желания отомстить. Таков был дух времени. Итальянские партизаны убили Муссолини и его любовницу и повесили их вверх ногами на рыночной площади. Лаваль, премьер-министр Франции во время оккупации, был схвачен, подвергся скорому суду, был признан виновным и расстрелян. Даже флегматичные британцы осудили Вильгельма Джойса (лорда Хоу Хоу) и приговорили его к смерти на основании улик, которые современные судебные эксперты признали неубедительными, но дух времени посчитал Джойса виновным и приговорил к смерти еще задолго до того, как он предстал перед судом.

Война держится на зверствах, и то государство, которое является наиболее жестоким, имеет больше шансов победить. Во время Второй мировой войны царила безграничная жестокость, и ни одна из стран, которая участвовала в этой войне, не может похвастаться, что вышла из нее с чистыми руками.

Но среди немецких зверств было одно, столь дикое и бесчеловечное, что возмутило весь мир. Это было их стремление уничтожать людей по расовому признаку. Немцы сделали попытку стереть с лица земли целый народ, всех его мужчин, женщин и детей. И они приводили в исполнение свой план, применяя все средства, которые дает современное государство. Миллионы евреев за время войны загнали в грузовые вагоны для перевозки скота (или войск. – Ред.) и доставляли в специально оборудованные центры уничтожения, где ликвидировали, а трупы сжигали в крематориях концлагерей.

Глава 23

СУД

С самого первого дня Нюрнбергского процесса Гесс демонстрировал полное безразличие к судебной процедуре. Его поведение разительно отличалось от поведения его нацистских коллег, которые глядели во все глаза, нервничали и прекрасно понимали, что речь идет об их жизни и смерти.

Гесс сидел, откинувшись на спинку стула, закрыв глаза. Он делал вид, что спит. Он не надевал наушники, чтобы слушать перевод речей обвинителей и свидетелей. Заявил, что не считает суд законным, и всем своим видом демонстрировал это.

На третий день он принес в зал книгу и все заседание читал ее. Это вызвало раздражение у других нацистских лидеров, которые собирались всеми силами отстаивать свою жизнь и честь Германии. Герман Геринг наклонился к бывшему заместителю фюрера и с негодованием произнес:

– Вы нас позорите!

Но Гесс не обратил на это никакого внимания. Устав от чтения, он откладывал книгу и окидывал зал невидящим взглядом.

– Он не обращает внимания на происходящее на суде, поскольку убежден, что все нацистские лидеры получат смертные приговоры, – объяснил его адвокат. – Он уже смирился с этим и предпочитает тратить время на чтение.


30 ноября 1945 года в зале суда демонстрировали кадры кинохроники, где были запечатлены чудовищные злодеяния, которые творили нацисты в концлагерях. Эти документальные свидетельства, подтверждавшие обвинение, оказали огромное влияние на всех, кто их видел. Даже подзащитные были поражены теми ужасами, которые им показали, и потрясены ими до глубины души. Все, кроме Гесса, который был поглощен чтением и ни разу не взглянул на экран.

После этого председатель трибунала судья Лоуренс из Великобритании произнес:

– Я вызываю адвоката подзащитного Гесса.

Доктор фон Роршайт поднялся на трибуну и сказал:

– С разрешения трибунала я выступаю здесь как адвокат подзащитного Рудольфа Гесса…

Суд должен решить… способен ли мой подзащитный отвечать перед судом и существуют ли условия, которые не позволят ему нести ответственность… я лично… придерживаюсь мнения, что мой подзащитный не способен отвечать перед судом. Поэтому я считаю своим долгом и вынужден сделать следующее заявление: я прошу, чтобы слушание по делу Гесса было временно прекращено; во-вторых, в случае, если трибунал признает его неспособность осознать свою вину, я вынужден буду просить трибунал не продолжать слушание его дела, если подзащитного в зале суда не будет. Если же трибунал признает Гесса способным осознать свою вину, я просил бы, чтобы по этому вопросу высказался какой-нибудь произвольно выбранный эксперт… Я хотел бы сказать от имени подзащитного, что сам Гесс считает, что он способен осознать свою вину и хотел бы сам сообщить об этом суду…

Я хотел бы сослаться на мнение врачей, уже известное трибуналу. Эксперты пришли к следующему выводу… что способности подзащитного Гесса ограничены. Иными словами, его способность защищать себя, общаться со свидетелями и понимать выдвинутые против него улики… Эксперты утверждают, что амнезия Гесса не помешает подзащитному понимать происходящее… способность подзащитного Гесса защищать себя ограниченна… Эксперты также утверждают, что подзащитный не является душевнобольным. Но это не так уж важно… поскольку в заключении экспертов указывается… что подзащитный не в состоянии выполнять все, что от него потребуется, вследствие того, что его умственные способности ограниченны.

Я лично… убежден, что подзащитный не способен выразить себя таким образом, чтобы его поняли, как обычно выражает себя человек, разум которого находится в нормальном состоянии.

Я считаю, что подзащитный… не способен понять, что скажет ему трибунал… поскольку на его память полагаться нельзя. Из-за потери памяти он ничего не знает ни о событиях, которые произошли в прошлом, ни о людях, которые имели с ним дело в прошлом. Поэтому я… придерживаюсь другого мнения, чем подзащитный, который верит, что способен отвечать перед судом… я… придерживаюсь мнения, что судебное разбирательство в отношении подзащитного Гесса должно быть прекращено.

Мы не можем сказать, принесет ли улучшение… лечение, предложенное медицинскими экспертами, не знаем мы, каким образом и за какой период здоровье подзащитного может быть восстановлено. Медицинские эксперты упрекают подзащитного в том, что он отказывается от лечения. Подзащитный же, наоборот, сказал мне, что хотел бы подвергнуться лечению, но в данном случае отвергает его, поскольку, во-первых, думает, что готов отвечать перед судом и поэтому считает это лечение не нужным. Во-вторых, потому, что он против насильственных методов, наконец, потому, что убежден, что насильственное лечение, проведенное сейчас, как раз и сделает его неспособным отвечать перед судом…

Если трибунал примет мое прошение и объявит подзащитного Гесса неспособным отвечать перед судом, тогда, согласно статье 12 хартии, можно вести слушание по делу подзащитного в его отсутствие… Но в интересах ли правосудия вести слушание по делу подзащитного без его присутствия? Я придерживаюсь мнения, что объективное правосудие не может допустить этого, поскольку у нас имеются свидетельства того, что способности подзащитного ограниченны из-за его болезни…

Подзащитный обвиняется в таких ужасных преступлениях, что не исключен смертный приговор. Но это не совместимо с понятием объективной справедливости, ибо медицинские эксперты утверждают, что он не способен защищать себя… Параграф 12 хартии… дает право на защиту, а также право предоставлять в свою защиту личные доказательства и проводить перекрестный допрос свидетелей… Судебная процедура, проводимая в отсутствие подзащитного, не позволит сделать это и потому не может считаться правосудной…

Поскольку хартия четко определила права подзащитных в отношении их собственной защиты, мне, как адвокату подзащитного, кажется несправедливым лишать подзащитного его права… из-за его болезни… проведение судебной процедуры против подзащитного в его отсутствие можно допускать только в виде исключения, если подзащитный сам не захочет присутствовать в зале суда. Подзащитный же Гесс сказал мне и подчеркнул, что он явится в трибунал, что хочет присутствовать в зале суда, и он, конечно, будет чувствовать, что с ним обошлись несправедливо, если он готов отвечать за свои действия, а его не допустят на заседание и будут судить в его отсутствие.

Поэтому я прошу трибунал, если он объявит подзащитного неспособным отвечать перед судом, не проводить судебные заседания в его отсутствие…

Председатель трибунала:

– Я хочу задать вам один вопрос. Разве из заключения всех медицинских экспертов не ясно, что подзащитный способен следить за ходом судебной процедуры и что он страдает только от одной болезни: он не помнит того, что случилось с ним до полета в Англию?

Доктор фон Роршайт:

– Мистер председатель, эксперты и вправду утверждают, что подзащитный Гесс способен следить за процедурой… Но они также подчеркивают, что он не способен защищать себя… Трибунал обратился к ним с просьбой высказать свое мнение по следующему вопросу: находится ли подзащитный в здравом уме или нет? На этот вопрос все эксперты дали положительный ответ, то есть он находится в здравом уме. Но это не исключает того, что подзащитный в данный момент не может отвечать за свои действия… У меня сложилось мнение, что эксперты… дали ответ, что подзащитный не способен адекватно защищаться, то есть возражать против свидетельских показаний или позволять приводить подробности улик… Я считаю, что если толковать эти утверждения так, как хотели эксперты, то это означает, что, по их мнению, подзащитный не сумасшедший, он может следить за ходом процедуры, но не может защищать себя из-за потери памяти.

Судья Бидл:

– Вы согласны с мнением экспертов?

Доктор фон Роршайт:

– Да.

Председатель трибунала:

– Это все, что мы хотели от вас узнать.

Роман Руденко (обвинитель от СССР, один из 4 главных обвинителей, тогда генеральный прокурор УССР (с 1953 г. – генпрокурор СССР). – Ред.):

– В связи с заявлением защиты и по поводу мнения докторов я намерен сказать следующее: Гесса обследовали… эксперты, назначенные трибуналом, которые согласились, что он находится в здравом уме и может отвечать за свои действия. Главные обвинители обсудили результаты экспертизы согласно приказу трибунала и дали на вопрос трибунала такой ответ: во-первых, у нас нет никаких вопросов и сомнений по поводу отчета комиссии. Мы придерживаемся мнения, что Гесса можно судить…

Главное заключение, которое эксперты привели в своих отчетах, в котором мы не сомневаемся и которое не вызывает никаких сомнений у защиты, гласит, что Гесс находится в здравом уме. А если он находится в здравом уме, то его нужно судить, и, согласно этому, я считаю, что запрос защиты следует отвергнуть.

Сэр Дэвид Максвелл-Файф:

– С позволения трибунала… Вопрос, который стоит перед трибуналом, заключается в том, способен ли этот подзащитный отвечать за поступки, перечисленные в обвинении, и можно ли его судить в настоящее время.

После этого главный британский обвинитель заявил, что Гесса следует судить.

Председатель трибунала:

– Спасибо, сэр Дэвид. Хочет ли доктор Роршайт добавить что-нибудь в ответ?

Но перед тем, как доктор поднялся, председатель остановил его. Он заметил, что американский обвинитель тоже хочет что-то сказать.

– Один момент, мистер Джэксон, из слов сэра Дэвида я понял, что он говорит от вашего имени и от имени французского обвинителя. Это правда?

Судья Джэксон:

– Я намерен согласиться со всем, что он сказал. Я хотел бы добавить лишь несколько слов, если можно.

Председатель трибунала:

– Доктор Роршайт, мы должны сначала дать слово судье Джэксону.

Судья Джэксон:

– Я согласен со всем, что было сказано, и не буду повторять… Он (Гесс) отказался от всех видов лечения, которые ему предлагали. Он отказался от самых простых вещей, которые мы делаем ежедневно – от анализа крови, обследования, – и заявляет, что согласится на это только после окончания суда. Ему предлагали сделать уколы, которые помогли бы вывести его из истерического состояния… это должны были быть внутривенные вливания лекарств из группы вероналов – либо амитала натрия, либо фенотала натрия – то есть обычных успокоительных средств, которые все мы пьем, чтобы побыстрее уснуть. Но мы не решились прописать ему эти лекарства, поскольку чувствуем, что, несмотря на их безвредность, – в более чем тысяче случаев, описанных майором Келли, не было отмечено никаких побочных эффектов, хотя некоторые и наблюдали этот эффект, – мы предполагаем, что, если Гесса через месяц после этого убьет, например, молнией, будут высказаны обвинения, что его смерть наступила в результате наших действий, и мы не хотим подвергать его подобному лечению.

Но я, со всем своим уважением, не верю в то, что человек может находиться за пределами суда и утверждать, что его амнезия является способом избежать судебного разбирательства и в то же самое время отказываться от простых медицинских средств, которые, с нашего общего согласия, могли бы быть использованы…

Поэтому мы чувствуем, что, пока Гесс отказывается от простых медицинских средств, даже если он действительно лишился памяти, он находится не в том положении, когда можно требовать, чтобы его не подвергали суду. Мы думаем, что его надо судить, и не в его отсутствие, а здесь, в этом зале.

Судья Бидл:

– Разве Гесс не говорил, что он хочет, чтобы его судили?

Судья Джэксон:

– Я ничего об этом не знаю. Гесс был допрошен и допрошен нами, как и все другие подзащитные, и я не решился бы сказать, что он теперь заявит, что он хотел бы быть судимым. Я не заметил, чтобы это доставляло ему большое огорчение. Честно говоря, я очень сомневаюсь, чтобы он желал отсутствовать на заседаниях, но я не решаюсь говорить за него.

Председатель трибунала:

– Хочет ли сказать что-нибудь мистер Добост?

Доктор фон Роршайт:

– Могу ли я сказать несколько слов трибуналу, чтобы прояснить свою точку зрения? Как адвокат подзащитного Гесса я придерживаюсь следующего мнения… Подзащитный Гесс, согласно отчетам врачей, против которых никто не возражает, имеет умственный дефект… страдает от потери памяти, что признают, опять-таки, все медицинские эксперты… Из этого следует, как я полагаю, в легальном смысле, тот вывод, что подзащитный не может утверждать, что его нельзя привлечь к ответственности за его поступки. Мы предполагаем, что, когда эти действия совершались, он, несомненно, находился в здравом уме. Но существует разница, согласно германским законам, по крайней мере, в вопросе о том, способен ли подзащитный в данный момент следить за ходом судебной процедуры, иными словами, может ли он осознать свою вину. Ответ на этот вопрос, с моей точки зрения, будет отрицательным. Он не может подвергаться судебной процедуре.

Я уже отмечал, что он сам считает себя психически здоровым и потому не нуждается ни в каких внутривенных вливаниях. Подзащитный Гесс также сообщил мне, что подобные методы лечения вызывают у него отвращение. В несчастные годы господства национал-социалистского режима он всегда выступал за природные методы лечения. Он даже основал госпиталь Рудольфа Гесса в Дрездене, в котором применялись не медикаментозные, а природные методы терапии.

Судья Джэксон:

– Могу я сделать одно замечание, ваша честь?

Председатель трибунала:

– Да, можете.

Судья Джэксон:

– Это подтверждает, что память Гесса имеет избирательный характер, о котором я уже говорил. Он, несомненно, сообщил адвокату о своем отношении к этому конкретному вопросу во времена нацистского режима. Его адвокат рассказывает нам, как Гесс относился к медицинским проблемам в эпоху правления национал-социалистов. Когда же мы спрашиваем Гесса о тех делах, в которых он участвовал и которые могут носить криминальный характер, память его отказывает. Я надеюсь, суд не пропустил заявления о проблемах, о которых Гесс хорошо помнит.

Доктор Роршайт:

– Могу ли я внести поправку?

Председатель трибунала:

– Мы обычно не даем адвокату возможности отвечать во второй раз, но раз судья Джэксон высказал еще одно замечание, то мы готовы выслушать и вас.

Доктор фон Роршайт:

– Я только хочу отметить, что меня неправильно поняли. О том, что Гесс – приверженец природных методов лечения, я узнал не от него. Я давно уже был в курсе того, что он не признает традиционных методов, и поэтому рассказал вам об этом. Так что делать вывод на основе моих слов, что к Гессу возвратилась память, мы не можем.

Сообщая о его отношении к медицине, я высказал свое мнение и опирался на свой собственный опыт, желая показать, что он испытывал интеллектуальное отвращение к медицинским операциям, но это высказывание основано не на памяти подзащитного Гесса, а на моей собственной памяти.

Председатель трибунала:

– Доктор Роршайт, трибунал хотел бы, если вы не возражаете, выслушать мнение самого Гесса по этому вопросу.

Доктор фон Роршайт:

– Как защитник, я, разумеется, не могу возражать против этого, кроме того, я думаю, что подзащитный и сам хочет выразить свое мнение, и трибунал тогда сможет судить, в каком умственном состоянии он находится. Он может сказать, считает ли он себя способным осознать свою вину, прямо со своего места.

Во время долгих прений сторон Гесс улыбался, услышав ту или иную теорию относительно его состояния. Но при последних словах его защитника в его поведении произошла разительная перемена. С уверенностью, с которой он выступал на партийных съездах, он встал и направился к микрофону, находившемуся там, где сидели журналисты. Подойдя к нему, он вытащил из кармана старый конверт и начал читать записи, сделанные на листе, лежавшем в нем:

– Господин председатель, я хочу сказать следующее: в начале сегодняшнего дневного заседания я передал своему защитнику записку, где выразил мысль о том, что этот суд может закончиться гораздо быстрее, если мне позволят высказаться. Я заявляю следующее.

Чтобы предотвратить любую возможность объявить меня неспособным подвергнуться судебному преследованию, хотя я желаю постоянно присутствовать на заседаниях суда… я хотел бы сделать перед трибуналом следующее заявление, хотя первоначально собирался сделать его позднее.

Моя память снова в полном порядке. Я симулировал амнезию из тактических соображений. На самом деле я чувствую, что у меня лишь слегка ослабла способность к концентрации. Но следить за ходом суда, защищать себя, задавать вопросы свидетелям или давать ответы на вопросы – на все это я вполне способен.

Я хочу подчеркнуть тот факт, что несу полную ответственность за все то, что я делал или подписывал единолично или совместно с другими. В принципе я считаю этот трибунал не компетентным, и заявление, которое я только что сделал, никак не опровергает это мнение. Поэтому, разговаривая со своим официальным защитником, я делал вид, что ничего не помню. Поэтому он совершенно искренне утверждал, что я потерял память.

Гесс засунул конверт в карман и вернулся на свое место на скамье подсудимых. Зал взревел, а он лишь презрительно улыбался, сидя на своем стуле.

Председатель трибунала:

– Заседание суда прерывается!

– Я все-таки настаиваю, что Гесс не способен защищать себя, – сказал доктор фон Роршайт. – Это заявление, которое застало нас всех врасплох, не может вернуть его в нормальное состояние!

Гесс придерживался другого мнения: «Я выставил на посмешище психиатров пяти стран!»

Но позже добавил, что все это не имеет никакого значения, поскольку он уверен, что его все равно казнят.


После сенсационного заявления, что его память теперь в полном порядке, бывший заместитель фюрера в приподнятом настроении вернулся в свою камеру.

Там его допросил майор Келли. Гесс заявил, что теперь помнит все, что случилось в его жизни, но после того, как майор задал ему несколько вопросов, он признался, что многие вещи припоминает с трудом.

Он радовался как ребенок, что изображал потерю памяти так искусно, что обманул специалистов по душевным болезням. Особенно радовало его то, что он надул самого Германа Геринга. Тест с движущимися картинками, говорил Гесс, был самым трудным, и он был уверен, что некоторые люди, которые общались с ним почти постоянно, вроде майора Келли, вероятно, заметили, что его реакция на эти картинки была неискренней. Гесс рассказал майору Келли, что во время пребывания в Англии он действительно терял память. Из этого он вынес заключение, что люди, задающие ему вопросы, не настаивают, чтобы он вспомнил забытые им вещи. И это подсказало ему мысль прикинуться потерявшим память, чтобы избежать настойчивых расспросов. Гесс надеялся, что англичане отправят его домой как душевнобольного, объяснил он, а потом пересказал майору Келли в мельчайших подробностях весь свой полет в Шотландию и добавил, что Гитлер не знал о его намерении предложить Британии мир.

Майор Келли в своем отчете писал: «Во время этой беседы Гесс вел себя гораздо дружелюбнее, чем до нее и после нее. Ему очень льстили мои замечания о том, что в нем погиб талантливый актер, и он был необыкновенно счастлив, что ему удалось обвести вокруг пальца всех».

Но товарищам Гесса по заключению было не до смеха. Геринг просто кипел от ярости. Он, конечно, радовался, что Гесс сумел обмануть судей, но его возмущало то, что он надул и его. Фон Ширах считал, что так, как Гесс, ведут себя только ненормальные. Он тоже был доволен, что Гесс посадил в лужу медицинских экспертов, а с их помощью – и весь трибунал, но сожалел, что ведущий нацист уронил свое достоинство. Фон Риббентропа заявление Гесса потрясло до глубины души, и он никак не мог прийти в себя и всем говорил:

– Он не узнавал меня. Я смотрел на него. Говорил с ним. Но у него было такое выражение, будто я ему совсем незнаком. Сыграть это совершенно невозможно. Меня ведь нельзя обмануть.

Штрейхер без обиняков заявил:

– Поведение Гесса – это позор и издевательство над германским народом.

Но суд продолжался, и Гесс не мог скрыть, что в его памяти имеются серьезные провалы и он страдает от галлюцинаций. Он пытался воздвигнуть защитный барьер между собой и остальным миром и демонстрировать безразличное отношение ко всему, что его окружало, вытягивался по стойке «смирно» во время допросов, отказывался пожимать руку и отвергал любые другие дружеские авансы. Он подозревал всех и вся. Когда доктор Джин Дилей попросил его расписаться, он отказался, мотивировав это так:

– Мою подпись могут использовать на любом документе, опубликованном мне во вред.

Один из охранников в тюрьме коллекционировал автографы военных преступников, платя им за это по доллару. Он попросил Гесса дать ему автограф и протянул долларовую бумажку. Бывший заместитель фюрера отошел к стене и медленно разорвал этот доллар на мелкие кусочки.

– Наши германские подписи бесценны, – заявил он.


В декабре 1945 года Гесс снова стал жаловаться, что в его пищу добавляют яд. В разговоре с майором Келли он признал эти мысли очень странными, но заявил, что избавиться от них не может.

– Даже сейчас они временами приходят мне в голову. Я смотрю на кусок хлеба или на какую-нибудь другую еду, и неожиданно у меня появляется мысль, что они отравлены. Я пытаюсь разубедить себя, но иногда решаю эту проблему тем, что отодвигаю этот кусок на другую сторону тарелки. Если же я заставляю себя съесть его, то у меня тут же начинаются сильные боли в животе или кружится голова.

Охранники, которые каждый день обыскивали его камеру, постоянно находили кусочки пищи, тщательно завернутые в бумагу и спрятанные в разных местах.

Однажды Гесс в тюремном дворе подошел к Герингу и спросил его, слышит ли он звук какого-то механизма, работающего под их камерами. Геринг заявил, что это работает электрогенератор, на что Гесс ответил:

– Я уверен, что этот мотор был специально установлен для того, чтобы не давать нам спать по ночам и довести нас до нервного срыва на суде.

Геринг отмахнулся от его подозрений, но позже заявил об этом инциденте властям, добавив, что Гесс, без сомнения, сумасшедший.

После этого Геринг стал заявлять всем, что Гесс всегда был слегка не в себе. По этой причине он, Геринг, категорически возражал против назначения Гесса вторым заместителем фюрера. Он говорил, что в тот день, когда Гитлер объявил о германском вторжении в Польшу, фюрер назвал Геринга своим преемником и добавил, что если с Герингом что-нибудь случится, то Германией станет управлять Гесс. Геринг был в шоке от этих слов. После того как Гитлер закончил свою речь, он отвел фюрера в сторону и сказал, что Гесс для такой ответственной работы не годится. На это Гитлер ответил, что Гесс – его старый друг и должен получить награду за свою напряженную работу. В конце концов, добавил язвительно Гитлер, когда Геринг станет руководителем страны, он может назначить своим преемником кого захочет.

Бальдур фон Ширах тоже считал, что Гесс не соответствовал той высокой должности, на которую его поставил фюрер. Он полагал, что Гесс, тихий, застенчивый человек, испытывал комплекс неполноценности по отношению к таким сильным личностям, как Геринг и Гитлер, и мечтал совершить какой-нибудь подвиг. Фон Ширах был убежден, что именно этот комплекс неполноценности и заставил Гесса совершить полет в Шотландию – благодаря этому он рассчитывал стать самым важным человеком в мире, затмив собой Геринга и Гитлера.

Эрнст Вильгельм Боле говорил: «Гесс не мог развернуться во всю ширь – ему приходилось довольствоваться лишь речами, в которых он поздравлял многодетных мамаш. Он делал вид, что это ему нравится, но каждую свою речь он просто выдавливал из себя».

В Boxing-day (день на святках, когда, по английскому обычаю, слуги, письмоносцы и посыльные получают подарки. – Ред.) 1945 года к Гессу пришел доктор Гилберт и спросил:

– Как дела с вашей защитой? Можете ли вы сконцентрировать свое внимание?

– Я очень быстро устаю, – ответил Гесс. – Я не могу сосредоточиться в течение длительного времени. Мне надо часто делать перерывы, ложиться или прекращать работу. Во время перерывов в судебных заседаниях я стараюсь беречь свои силы, иначе вообще не смогу продумать ход своей защиты.

В другом разговоре с доктором Гилбертом, состоявшемся 6 января 1946 года, Гесс сказал:

– В первый раз, когда я в Англии лишился памяти, это было по-настоящему. Я считаю, что это было вызвано постоянной изоляцией и потерей всех иллюзий. Следующий раз, когда я потерял память, я просто притворялся.

Доктор Гилберт спросил Гесса, была ли притворной его амнезия в Нюрнберге.

– Если бы я не пережил действительной потери памяти, я не смог бы так хорошо изображать амнезию, – ответил Гесс. – Я бы просто не знал, как это делать.

– Я понимаю вас, – кивнул доктор Гилберт. – Сначала делаешь вид, что страдаешь от амнезии, а потом и вправду теряешь память.

Гесс с живостью согласился:

– Иногда самому бывает трудно понять, прикидываешься ли ты или вправду потерял память, поскольку ничего не можешь вспомнить. Вот и все.

– Скажите, вы начали узнавать Геринга и других еще до того, как к вам вернулась память или уже после того? – спросил доктор Гилберт.

– Я думаю, встреча с ними в зале суда и наши прогулки помогли активизировать мою память после начала суда, – ответил Гесс. – Потом в зале заседаний все вдруг сразу прояснилось, в тот самый день, когда вы со мной заговорили, но я все еще сильно уставал, если приходилось много думать. Даже сейчас я чувствую, что этот разговор утомил меня и мне хочется прилечь.

Потеря памяти у Гесса становилась все более заметной. 20 января он был подвергнут тесту TAT в своей камере. Доктор Гилберт показал ему ряд карточек, которые он уже видел в тот же самый день. Гесс был искренне шокирован, когда ему сказали, что эти карточки ему уже показывали, – он не запомнил ни одной. Он улегся в кровать, оперся на локоть и спросил:

– Неужели вы и вправду показывали мне эти карточки?

Доктор Гилберт подтвердил, что показывал.

– Сегодня особенно плохой день, – сказал Гесс. – Я никак не могу сосредоточиться. Я даже не работаю над своей защитой.

– Вас не должно тревожить временное ухудшение вашей способности к концентрации, – попытался успокоить его доктор Гилберт. – Вы не должны также пытаться сосредоточиться усилием воли.

– Нет, я этого делать не буду, – пообещал Гесс. – А если и сделаю, то на этот раз мне никто не поверит после того, как я заявил, что моя амнезия была притворной.

Через неделю, 27 января, Гесс впал в апатию. Когда его обследовали врачи, он казался отстраненным и не хотел выдавать своих чувств.

– Я не очень внимательно прислушиваюсь к тому, что говорится на суде, – заявил он. – Француз слишком много говорит и все время повторяется.

Гесс признал, что не помнит большую часть происходящего, а о том, что судьи часто повторяются, ему сказал кто-то другой из обвиняемых. Он не мог понять, почему немцы совершили так много жестокостей. Все заметили, что, в отличие от других подзащитных, он не проявлял никакого желания общаться со своей женой и сыном.

Доктор Гилберт пришел к заключению, что психическое состояние Гесса ухудшается из-за душевного конфликта, который создавал угрозу для его эго. Гесс стоял перед ужасным выбором: либо признать свою долю вины в преступлениях нацистов, либо отвергнуть любимого фюрера. Неспособность сделать выбор заставила его снова погрузиться в амнезию или паранойю, которая помогала ему отвергнуть реальность.

С каждой прошедшей неделей память Гесса становилась все хуже и хуже. Дело дошло до того, что он уже не мог вспомнить, что было вчера. Он забыл все обстоятельства своего перелета в Англию. Только постоянные подсказки не позволяли ему забыть основные события своей жизни.

Потеря памяти у Гесса вызвала сильную тревогу у остальных подзащитных. Когда он в начале суда заявил, что полностью владеет своей памятью, многие из них стали надеяться, что бывший заместитель фюрера поможет им оправдаться перед судом. Теперь же фон Ширах жаловался доктору Гилберту:

– Несколько недель назад я обсуждал с Гессом два вопроса, на которые он должен был дать ответ, когда его вызовут в качестве свидетеля по моему делу. На следующий день он сказал мне, что подготовил ответы и хорошо знает, о чем будет говорить, и даже пообещал назвать точные даты. Позавчера я снова напомнил ему о предстоящем допросе, а он заявил, что не понимает, о чем я говорю. Я сказал: «Но, господин Гесс, мы ведь обсуждали это всего лишь восемь дней назад, и тогда вы помнили даже даты». – Он ответил: «Мне ужасно неудобно перед вами, но я ничего не помню. Как бы я ни пытался, я не могу вернуть себе память».

Геринг поделился с доктором Гилбертом своим горем:

– Что касается Гесса, то он нанес мне удар ниже пояса. Его память мертва. Я вижу, что сейчас он уже не притворяется. Пару недель назад он признался мне, что действительно страдал от амнезии в Англии, и сказал, что теперь у него началось то же самое. О боже, каким фарсом станут его свидетельские показания!

Доктор Гилберт в своем медицинском заключении писал:

«Динамика рецидива проявляется в возвращении истерично-шизоидной личности к тому же самому механизму защиты своего эго, который помог ему отвергнуть реальность в Англии и «выздороветь» в Нюрнберге. Причин все увеличивающейся фрустрации Гесса в ходе суда две. Во-первых, постоянное накопление свидетельских показаний о грехах нацистского режима и звериной жестокости фюрера. В ответ на это Гесс может лишь повторять: «Я не понимаю», – и, по-видимому, ищет пути отрицания или рационализации суровой действительности.

Во-вторых, представление дела Гесса в суде, из-за которого его полет в Англию стал выглядеть смешным даже в глазах его собственных товарищей».

Всем стало ясно, что Рудольф Гесс не сможет защитить себя.

Глава 24

ГЕСС-ПОДЗАЩИТНЫЙ

17 февраля 1946 года судья Мервин Гриффит-Джонс начал слушание по делу Рудольфа Гесса. Он заявил, что Гесс принимал активное участие в подготовке агрессии против Австрии и Чехословакии, отвечал за переброску сотрудников СС в Польшу, где они занимались разрушением Варшавского гетто. Среди многих документов, обнаруженных в Германии, на которых стоит подпись Гесса, было несколько связанных с вопросом о наказаниях за преступления против рейха, нюрнбергские законы по поводу евреев, а также постановление, распространяющее действие этих законов на Австрию. Гесс был также верховным руководителем организаций, которые объединяли немцев, живших за границей и составивших основу нацистских «пятых колонн». Гриффит-Джонс предоставил суду множество документов, связанных с прилетом Гесса в Британию, а также его предложение о мире, переданное представителям британского правительства.

В разгар войны любая попытка заключить мир ставилась человеку в заслугу. Но на Нюрнбергском процессе, когда поверженная Германия превратилась в пустыню, покрытую дымящимися руинами, условия мирного договора, которые предлагал Гесс, казались наглыми и самонадеянными. Язвительный тон Гриффита-Джонса еще сильнее это подчеркивал.

Оглашался один документ за другим, и чувство неловкости, которое возникло у товарищей Гесса, становилось все сильнее. Геринг постоянно наклонялся к Гессу и спрашивал: неужели он действительно это говорил? И когда бывший заместитель фюрера кивал в ответ, Геринг в притворном отчаянии воздевал вверх руки. К концу дня всем стало ясно, что вмешательство Гесса в политическую дипломатию носило характер глупой детской выходки. Покидая зал заседаний, Геринг похлопал Гесса по спине: благодарю, мол, тебя за попытку заключить мир.

Все подзащитные, за исключением Шираха, отказывались верить в то, что сделал Гесс. Геринг знал, что Гитлер был в курсе бездарного замысла Гесса, и решил об этом не распространяться.

На следующий день Гесс в зале суда опять читал книгу, не обращая никакого внимания на происходящее. Доктор Гилберт спросил его, зачем он это делает. Гесс сухо ответил, что не желает слушать, как иностранцы оскорбляют его страну. Доктор Гилберт возразил: даже если он не согласен с тем, что они говорят, необходимо выслушать их обвинения, чтобы подготовиться к защите.

– Это дело касается только меня, и никого другого, – отрезал Гесс.

Доктор фон Роршайт, защитник Гесса, перед самым началом слушания дела своего пациента сломал ногу. На его место был назначен доктор Альфред Зейдл.

Доктор Зейдл уже выступал защитником доктора Франка. Он сказал, что не сомневается в здравом уме Гесса и может только допустить, что его клиент – странный и мрачный человек, меланхолические черты которого усилились во время пребывания в плену. Быть может, доктор Зейдл решил пощадить самолюбие Гесса, в особенности потому, что бывший заместитель фюрера постоянно говорил своим товарищам, что в подходящий момент сделает «очень важное признание», которое разрушит до основания все обвинение. Но пока это тайна, и Гесс никому ее не раскроет, даже своим товарищам. Однако он предупредил их, что кто-то «наверху» собирается помешать его защите, сделав так, что охранники лишат его способности к концентрации.


Доктор Зейдл начал защиту Гесса 22 марта 1946 года. Против заместителя фюрера были выдвинуты следующие обвинения:

1. Подготовка и развязывание агрессивных войн.

2. Преступления против мира.

3. Военные преступления.

4. Преступления против человечества.

Доктор Зейдл был уверен, что сумеет отвести от своего клиента обвинения в пунктах три и четыре, поскольку, когда совершались жестокости по отношению к евреям (истребление евреев началось после нападения Германии на СССР. До этого их «стимулировали» к выезду. Подыскивались места, куда можно было бы вывезти европейских евреев, в частности Мадагаскар. Когда эти планы провалились, началось «окончательное решение еврейского вопроса». – Ред.), он был пленником в Британии. Но два первых пункта опровергнуть было труднее. Гесс, вне всякого сомнения, обсуждал с Гитлером действия, которые привели к войне, до мая 1941 года знал обо всех решениях фюрера и был с ними согласен.

Но однажды, после долгой и обескураживающей беседы со своим клиентом, доктор Зейдл уже готовился покинуть тюрьму, как вдруг до его ушей донесся разговор Геринга с Риббентропом. Риббентроп сообщил Герингу потрясающую весть. Он сказал, что во время своего визита в Москву в августе 1939 года, после заключения советско-германского пакта с Молотовым, он подписал также секретные протоколы, оставшиеся неизвестными широкой публике. Риббентроп сказал: «Это секретное соглашение должно было разграничить сферы наших интересов в случае войны». Министры иностранных дел России и Германии провели на карте линию по рекам Висла и Буг, двух рек, делящих Польшу на две половины. Потом они решили, что в случае начала войны территории, расположенные западнее этой линии, составят немецкую сферу интересов, а те, что расположены восточнее, – советскую. В советскую сферу вошли Финляндия, Эстония, Латвия (позже и Литва), Восточная Польша и часть территории Румынии. (Захваченная в 1918 г. румынами Бессарабия и населенная в основном украинцами Северная Буковина – Сталин их в 1940 г. вернул, предъявив Румынии ультиматум. – Ред.) Риббентроп также добавил, что русские, арестовав его, пообещали, что если он на суде будет молчать о секретном соглашении, то получит более мягкое наказание.

Доктор Зейдл сразу же понял, какое огромное значение это имеет для защиты Гесса. После захвата Германией Польши, а Советским Союзом Литвы, Латвии и Эстонии в июне 1940 года (юридически вхождение трех Прибалтийских республик в СССР было полностью законным – по просьбе их правительств, сформированных на основе свободных и тайных выборов. – Ред.) обе страны всячески отрицали, что между ними было заключено какое-либо политическое соглашение, помимо советско-германского договора о ненападении от 23 августа 1939 года. Отсюда следовало, что, если доктору Зейдлу удастся доказать, что текст секретного соглашения действительно существует, тогда Сталин и Советский Союз должны нести такую же ответственность за развязывание агрессивной войны, как и любой из нацистов, сидящих на скамье подсудимых. Доктор Зейдл сможет заявить, что если его клиента признают виновным, то Сталин и любой чиновник из Кремля должен сесть рядом с ним на эту скамью. (Секретные дополнения существовали и существуют, пока жива дипломатия. – Ред.)

Однако Зейдл понимал, что доказать наличие секретного соглашения очень трудно. Даже если Риббентроп согласится подтвердить это, его слово будет значить очень немного. Доктору Зейдлу надо было отыскать кого-нибудь, кто в 1939 году сопровождал Риббентропа в Москву и мог бы подтвердить, что соглашение было действительно подписано. Но как найти такого человека в разгромленной Германии, которая находится на грани голода? Сотни тысяч людей лишились крова, на почте царит хаос, а железные дороги работают с перебоями. Но доктор Зейдл упорно искал, и вскоре ему улыбнулась удача – он вышел на доктора Фридриха Гауса, который служил заместителем государственного секретаря и послом при министерстве иностранных дел. В этом качестве семь лет назад он сопровождал Риббентропа в Москву.

– Было ли заключено секретное соглашение? – спросил его доктор Зейдл.

– Да, – ответил доктор Гауе. – Я очень хорошо его помню.

– А где можно сейчас найти копию этого соглашения? – поинтересовался Зейдл.

Но Гауе не имел об этом ни малейшего понятия. Он знал только одно: все важнейшие документы немецкого министерства иностранных дел были перенесены в конце войны на микропленку и оказались в руках американцев.

Словесного заявления доктора Гауса, не подкрепленного никакими документами, было недостаточно. Зейдлу необходимо было найти текст договора. Он попытался получить его по официальным, чиновничьим каналам, не забывая при этом рассказывать всем американским высшим чинам, которых встречал в обществе, о том, что ему нужно, и описывал разыскиваемый документ.

Прошло много дней; доктор Зейдл сохранял жизнерадостный, уверенный вид, но внутри все больше и больше впадал в отчаяние. Однажды вечером, когда он выходил из здания суда, к нему подошел незнакомый человек в форме американского офицера и спросил по-немецки:

– Вы – доктор Альфред Зейдл?

Адвокат кивнул.

Американец представился и протянул ему простой запечатанный конверт.

– Я думаю, содержимое этого пакета покажется вам интересным, – произнес он.

Зейдл вскрыл конверт. Трясущимися руками он перелистал бумаги. Это была копия соглашения – дополнения к договору, подписанному Молотовым и Риббентропом, которое он искал.

Американский офицер деликатно удалился.

Ночью Зейдл внимательно изучил документ. Это была не фотокопия, и на ней не было официальной печати. Может быть, эта бумага поддельная? Зейдл показал ее доктору Гаусу. Гаус сказал, что она, по-видимому, является подлинной копией секретного соглашения между Молотовым и Риббентропом. Гаус охотно написал следующее заявление:

«Около полудня 23 августа 1939 года самолет, в котором я летел вместе с Риббентропом, приземлился в Москве. Я был советником министра в ходе переговоров с правительством Советского Союза.

После обеда началась дискуссия Риббентропа со Сталиным. Я не присутствовал, но там находились советник посольства Хильгер, выполнявший обязанности переводчика. Также присутствовал посол граф Шуленбург.

Риббентроп, по-видимому, был удовлетворен результатами беседы и выразил мнение, что советская сторона согласится с предложениями Германии. (После того как Англия и Франция 21 августа в Москве сорвали переговоры о заключении военной конвенции (а Польша категорически отвергла предложенную помощь), у СССР, который в это время вел боевые действия с Японией на Халхин-Голе, практически не осталось другого выхода. – Ред.)

Вечером состоялась вторая беседа, которая завершилась подписанием необходимых документов. Я подготовил для господина Риббентропа их проект. Посол граф Шуленбург и советник посольства Хильгер тоже присутствовали на подписании. С русской стороны в переговорах участвовали Сталин и Молотов. Им помогал переводчик Павлов.

Было решено подписать пакт о ненападении между Германией и Советской Россией, но Сталин высказался против фразы о германо-русской дружбе. Он заявил, что советское правительство не может внезапно опубликовать договор о германо-русской дружбе после того, как министр иностранных дел национал-социалистов в течение шести лет «поливал их ушатами грязи». Необходимо было придумать другую формулировку.

Помимо пакта о ненападении, некоторое время обсуждался особый секретный документ, который, насколько я помню, назывался «секретным протоколом» или «дополнительным секретным протоколом». В нем обозначались сферы влияния на европейских территориях, расположенных между двумя нашими странами. Не помню, употреблялось ли выражение «сферы интересов» или нет. В этом документе указывалось, что Германия не имеет никаких интересов в Латвии, Эстонии и Финляндии, но считает частью своей «сферы интересов» Литву. Одновременно Германия проявила интерес, не политического характера, к незамерзающим портам Балтийского моря. Это, конечно, было неприемлемо для России. Очевидно, Риббентроп действовал по приказу Гитлера, поскольку заранее заказал телефонный разговор с ним, и звонок раздался как раз в это время. Риббентропу было приказано принять советские условия.

Была установлена демаркационая линия для Польши. Я не помню, была ли она отмечена на карте или описана словами в документе. По поводу Польши было решено, что обе страны окончательно решат все вопросы, касающиеся этой страны, на последнем заседании. Что касается Балкан, то было решено, что Германия должна ограничиться здесь чисто экономическими интересами.

Пакт о ненападении и секретный протокол были подписаны поздно ночью.

Примерно через месяц после переговоров о втором германо-советском политическом договоре в вышеупомянутый документ были внесены изменения, в соответствии с предложением, переданным в Берлин советским правительством ранее. Литва больше не входила в «немецкую сферу интересов», за исключением литовского «лоскута», прилегающего к Восточной Пруссии. В ответ на это демаркационная линия в Польше была отодвинута на восток (примерно на линию Керзона, в основном соответствуя границе между землями, населенными поляками к западу от разграничительной линии, и украинскими и белорусскими землями, захваченными Польшей в 1920 г. – Ред.).

Во время последующих переговоров, проведенных по дипломатическим каналам в конце 1940-го или в начале 1941 года, немцам пришлось отказаться и от этого литовского «лоскута».

В этом документе нашли свое четкое отражение политические цели Сталина и Гитлера. Оба диктатора подписали секретный пакт для того, чтобы разделить небольшие страны между собой».

Зейдл прекрасно понимал, почему этот документ попал в его руки. Его решили сделать послушным орудием в чужих руках. Поскольку к процессу в Нюрнберге было приковано внимание всей мировой прессы, он представит этот документ в таких условиях, которые сразу же обеспечат ему известность во всем мире. Но Зейдл не возражал против этого. Его главной заботой была защита своего клиента. И он готов был представить любой документ, который помог бы оправдать Гесса.


22 марта 1946 года он произнес речь в защиту Рудольфа Гесса. Доктор Зейдл сказал:

– Подзащитный Гесс утверждает, что в юрисдикцию трибунала должны входить только военные преступления. Однако он признает свою полную ответственность за все указы и постановления, под которыми он подписался. Он признает также свою ответственность за все приказы и директивы, которые он подписывал в качестве заместителя фюрера и рейхсминистра. Однако он не собирается защищать себя от обвинений, которые касаются внутренних дел Германии как суверенного государства.

В этом месте Рудольф Гесс вскочил на ноги и закричал:

– Я не хочу, чтобы меня защищали! Я принимаю ответственность за все, что я сделал!

Доктор Зейдл спокойно дождался, когда его клиент сядет на место, а затем продолжил:

– Это относится, среди других вещей, и к мотивам, которые заставили Рудольфа Гесса улететь в Англию и объясняют, почему он это сделал.

Затем доктор Зейдл представил суду все документы, касающиеся полета Гесса в Англию, желая доказать, что Гесс принял решение об этом еще в июне 1940 года, то есть за одиннадцать месяцев до самого полета. В то время у Гитлера еще и в мыслях не было нападать на Россию (Гитлер всегда считал, что жизненное пространство для Германии – на Востоке. А с 21 июля 1940 г. по приказу Гитлера началась разработка плана «Барбаросса» – плана нападения на СССР. – Ред.). Доктор Зейдл хотел показать, что поступок Гесса был вызван лишь простым человеческим желанием положить конец войне, что он никогда не совершал преступлений против мира и не участвовал в развязывании захватнических войн.

Пока доктор Зейдл выступал с речью, заместитель фюрера читал книгу, не обращая никакого внимания на происходящее. Доктор Зейдл одобрял его поведение. Он думал, что именно оно, больше чем что-либо другое, сумеет убедить суд, что Гесс находится не в том психическом состоянии, в котором можно выдержать судебный процесс. Это было также выражением искренней убежденности Гесса в том, что трибунал не имеет никакого права судить внутреннюю политику Германии.


30 марта 1946 года доктор Зейдл взорвал свою бомбу, подвергнув Риббентропа перекрестному допросу по поводу секретного германо-советского соглашения 1939 года. Риббентроп крайне неохотно признал существование такого соглашения. Он добавил:

– В случае начала войны эти зоны должны были быть оккупированы Германией и Россией. В то время я слышал, как Сталин и Гитлер выражали мнение, что Польша и другие территории, обозначенные в этом договоре, относятся к землям, которые обе стороны ранее потеряли в результате неудачной войны.

Пораженные судьи поспешно прервали перекрестный допрос.

Трибунал, вероятно, больше всего заботили вопросы законности, и его члены, скорее всего, не поняли, что существование секретного соглашения позволяет оправдать Гесса. Доктор Зейдл долго пытался убедить их в этом. Он добавил, что, если суд не позволит огласить секретные пункты советско-германского пакта, он потребует, чтобы в качестве свидетеля перед трибуналом предстал советский министр иностранных дел Молотов. Он заявил, что по крайней мере одна из стран-обвинительниц принимала участие в тайных договоренностях, которые привели к началу Второй мировой войны.

Тогда свидетелем выступил барон Вайцзеккер, бывший государственный секретарь немецкого министерства иностранных дел. Доктор Зейдл показал ему копию секретного соглашения Сталина и Гитлера и сказал:

– Этот документ передал мне офицер одной из союзнических армий. Как вы думаете, это действительно копия документа, который вы видели ранее?

Но тут вскочил советский обвинитель Роман Руденко. Возможно, он не знал о существовании подобного соглашения, но как юрист обладал огромным опытом и понимал, что эту улику необходимо скрыть. Свои возражения он закончил следующими словами:

– Суд расследует дела главных военных преступников, а не иностранную политику союзников. Этот анонимный документ… не играет никакой роли в данном деле.

Судьи трибунала удалились на совещание. Руденко отказался предоставить копию секретного соглашения. Его поддержали другие, но судьи решили, что следует все-таки допросить Вайцзеккера.

Речь барона Вайцзеккера произвела сенсацию:

– Секретный протокол, имевший большой объем, проводил демаркационную линию между территориями, которые при определенных обстоятельствах могли представлять интерес для Советского Союза, и теми, которые относились к германской сфере интересов. Советская сфера интересов включала в себя Финляндию, Эстонию, Латвию, восточные районы Польши и ряд областей Румынии. Все, что располагалось западнее, было оставлено Германии. Позже, в сентябре или октябре 1939 года, была достигнута договоренность о том, что Литва или большая ее часть перейдет в советскую сферу, а демаркационная линия в Польше будет значительно передвинута на восток.

Судья Лоуренс спросил свидетеля: существовал ли текст этого соглашения или это была устная договоренность?

Барон Вайцзеккер ответил:

– Я хранил фотокопию этого пакта в своем личном сейфе и без колебаний смогу ее узнать, если ее положат передо мной.

Доктор Зейдл сгорал от желания отдать свою копию свидетелю. Но тут возникли возражения. Судьи выразили сомнение в ее подлинности.

– Это действительно подлинная копия? С какого документа она сделана?

Доктор Зейдл не мог ответить на эти вопросы и только сказал, что получил документ от неизвестного офицера одной из союзнических армий.

Судьи снова удалились на совещание. Вернувшись, они огласили свое решение: поскольку происхождение представленного документа неизвестно, его нельзя считать вещественным доказательством.

Доктор Зейдл победил – и одновременно проиграл. В своей речи он сообщил всему миру, что секретное соглашение существовало, но судебная процедура не позволила ему использовать этот документ в качестве доказательства, что могло бы сильно облегчить защиту его клиента.


5 июля Зейдл произнес свою последнюю речь в защиту Гесса. К тому времени состояние подзащитного настолько ухудшилось, что он сидел в свидетельской будке, отрешенный от всего и апатичный, большую часть времени пребывая в прострации.

Доктор Зейдл сосредоточил все свои усилия на попытке убедить судей, что ответственность Гесса за вменяемые ему в вину преступления должна сводиться к деяниям, совершенным им до полета в Англию.

На сто шестнадцатый день суда, более чем через девять месяцев после того, как Рудольф Гесс был введен в зал заседаний, он был вызван для произнесения последней речи в свою защиту – перед тем, как судьи вынесут ему приговор.

Судья Лоуренс:

– Я вызываю подзащитного Рудольфа Гесса.

Гесс:

– В первую очередь я хотел бы попросить высокий трибунал разрешить мне произносить свою речь сидя – из-за моего состояния здоровья.

Судья Лоуренс:

– Разумеется, мы разрешаем.

Гесс:

– Некоторые из моих товарищей, находящихся здесь, могут подтвердить, что в начале суда я предсказал следующее:

1. Будут представлены свидетели, которые под присягой дадут ложные показания, сумев создать впечатление, что говорят правду, и их показаниям будет придан большой вес.

2. Следует отметить, что трибунал будет получать заявления, содержащие ложные сведения.

3. Подзащитные будут поражены и удивлены поведением некоторых немецких свидетелей.

4. Некоторые из подзащитных будут вести себя довольно странно. Они будут допускать клеветнические высказывания о фюрере, они будут обвинять друг друга, причем ложно. Возможно, они будут обвинять и самих себя, и тоже ложно.

Все эти предсказания сбылись. Что касается свидетелей и заявлений, то мои прогнозы оправдались в нескольких десятках случаев. Было много случаев, когда заявление, сделанное подзащитным под присягой, противоречило заявлению, сделанному им ранее и тоже под присягой.

С 1936 по 1938 год в одной стране проходили политические процессы. Характерной чертой их было то, что подзащитные признавали себя виновными в совершенно немыслимых преступлениях. Они перечисляли множество преступлений, которые совершили или якобы совершили. В конце суда, когда им выносили приговоры, они, к изумлению всего мира, аплодировали, одобряя их.

Просматривая номера газеты «Фолькишер беобахтер», я наткнулся на отчет из Парижа, в котором рассказывалось, какие средства были использованы при подготовке этих процессов. С помощью этих средств можно было заставить ту или иную жертву действовать или произносить то, что ей было велено.

Гесс некоторое время продолжал в том же духе, стараясь доказать, что Нюрнбергский процесс был сфабрикован точно так же, как и знаменитые политические процессы тридцатых годов в СССР.

Гесс говорил, постоянно отвлекаясь в сторону, ссылаясь на случаи из Англо-бурской войны и на свою собственную духовную связь с церковью. Трибунал заставлял себя выслушивать все это, пока наконец судья Лоуренс не выдержал и не перебил подсудимого:

– Я должен привлечь внимание подзащитного Гесса к тому факту, что он говорит уже двадцать минут. Трибунал должен заметить, что на этой стадии процесса он не может позволить подзащитным делать такие длинные заявления. Мы должны выслушать всех подзащитных. Поэтому трибунал надеется, что подзащитный Гесс завершит свою речь.

Гесс подчинился и закончил свое выступление так:

– Мне было позволено долгие годы работать под руководством величайшего сына моей страны, который появился в ней за всю ее тысячелетнюю историю. Я ни за что бы не захотел исключить этот период из своей жизни, даже если бы мог. Я счастлив от сознания того, что выполнил свой долг перед моим народом, мой долг как немца, национал-социалиста и верного последователя моего фюрера. Я ни о чем не жалею.

Если бы мне пришлось начать все сначала, я поступал бы так же, как поступал, даже если бы знал, что в конце меня ждет ужасная смерть. Пусть люди делают со мной что хотят – в один прекрасный день я предстану перед судом Господа. Я буду отвечать за свои поступки перед Ним, и я знаю, что Он меня оправдает.

На этом Гесс закончил. Он произнес последнюю публичную речь в своей жизни.

Глава 25

ПРИГОВОР, КАЗНИ И ВСЕ, ЧТО БЫЛО ПОТОМ

Суд над Рудольфом Гессом и двадцатью другими нацистами завершился 1 октября 1946 года. Это был самый продолжительный судебный процесс в истории человечества. Он проходил в течение двухсот семнадцати дней. На его четыреста трех заседаниях было представлено три миллиона документов. В качестве доказательств было продемонстрировано 24 километра кинопленки. Сто пятьдесят тысяч человек подписали восемьдесят восемь тысяч показаний, и еще сто пятьдесят восемь тысяч показаний было предоставлено различными организациями. Обвинение вызывало тридцать три свидетеля, а защита – шестьдесят одного.

Дворец правосудия в Нюрнберге превратился в небольшой городок среди руин. Для тех, кто принимал участие в заседаниях и должен был присутствовать в зале суда каждый день, были оборудованы столовая, парикмахерская и мастерская по пошиву одежды, почтовое отделение и другие необходимые службы. Во дворце работало пять тысяч человек – это было охранники, стенографисты, повара, официанты, журналисты и юристы из многих стран. Им всем нужно было предоставить офисы и кабинеты для работы. Команда обвинителей одних только США насчитывала шестьсот человек. В британскую группу входило сто шестьдесят человек, а французы и русские предоставили многочисленные группы адвокатов, которых сопровождала целая армия помощников.

Суд в Нюрнберге был назван Международным военным трибуналом. В октябре 1943 года союзники создали Комиссию по расследованию военных преступлений, которая занялась сбором свидетельств для обвинения нацистов в военных преступлениях. После капитуляции Германии судебные эксперты из США, Великобритании, Франции и Советского Союза собрались в Лондоне и создали Международный военный трибунал (МВТ), который должен был судить главных военных преступников по законам международного права. В хартии трибунала было написано, что ни один обвиняемый в военных преступлениях не может оспаривать прав МВТ или преступный характер тех действий, которые трибунал признал таковыми. В ней также утверждалось, что, хотя преступление могло было быть совершено по приказу вышестоящих начальников, это не снимает ответственности с обвиняемого, хотя и позволит смягчить наказание.


Окончательный приговор передавался из Нюрнберга 1 октября 1946 года. Радио сообщило людям всего мира, какой вердикт был вынесен военным преступникам.

Приговоры зачитывал судья Лоуренс. Вынося приговор Рудольфу Гессу, судья сказал: – Гесс в 1924 году вместе с Гитлером отбывал наказание в Ландбергской тюрьме и стал его ближайшим другом. Их дружба продолжалась до того самого момента, когда Гесс улетел в Британию… Как заместитель фюрера, он был одним из руководителей нацистской партии, отвечая за организацию внутрипартийной жизни… В предвоенные годы он в своих многочисленных речах оказывал поддержку политике энергичного вооружения, проводимой Гитлером. Правда, с 1933 по 1937 год Гесс выступал также с речами, в которых призывал к международному экономическому сотрудничеству. Но ничто не может изменить тот факт, что Гесс лучше всех других подзащитных знал, как упорно стремится Гитлер к осуществлению своих амбиций, каким фанатичным и жестоким человеком он был.

Гесс принимал активное участие в германской агрессии против Австрии, Чехословакии и Польши. Он поддерживал связь с запрещенной в Австрии нацистской партией в течение всего периода между убийством канцлера Дольфуса и аншлюсом и передавал ей инструкции… В беседе после своего прибытия в Англию Гесс безоговорочно одобрил все агрессивные действия Германии и пытался оправдать их. Он обвинял Англию и Францию в том, что это они начали войну.

У нас есть свидетельства того, что партийная канцелярия под руководством Гесса рассылала приказы, связанные с совершением военных преступлений, о которых Гесс мог знать, пусть и не принимая в них никакого участия. По его инициативе были приняты законы (нюрнбергские. – Ред.) о дискриминации евреев. Он подписывал указы, заставлявшие определенные группы польского населения принимать германское гражданство. Однако трибунал не располагает достаточными доказательствами, которые позволили бы признать Гесса виновным в этих преступлениях.

Трибуналу было доложено, после полного медицинского обследования, что психическое состояние подзащитного позволяет подвергнуть его судебной процедуре и не откладывать слушание по его делу. То, что поведение Гесса нельзя назвать нормальным, то, что он страдает от потери памяти, и то, что его психическое состояние во время суда ухудшилось, может быть, и правда, но ничто не доказывает, что он не понимает выдвинутых против него обвинений или не может защищать себя. Нельзя сказать, чтобы он был душевнобольным в ту пору, когда им были совершены действия, в которых он теперь обвиняется.

Трибунал признал Гесса невиновным по пунктам три и четыре. Он виновен по пунктам один и два.

Таким образом, Гесса признали невиновным в преступлениях против человечества и военных преступлениях и виновным в развязывании захватнических войн и преступлениях против мира.

Судья Лоуренс объявил приговор Гессу:

– Подзащитный Рудольф Гесс, на основании пунктов, по которым вы были признаны виновным, трибунал приговаривает вас к пожизненному заключению.

Однако все впечатление от приговора было испорчено Гессом, который, отказавшись от использования наушников во время суда, пустым взглядом глядел на собравшихся в зале, не понимая, что ему выносят приговор.

Советский член трибунала генерал-майор юстиции Никитченко не во всем был согласен со своими коллегами-судьями. Он считал, что трое обвиняемых должны были получить более суровый приговор. Гесса, по его мнению, следовало приговорить к смерти, а не к пожизненному заключению.


10 октября 1946 года Контрольная комиссия союзников по Германии отвергла все апелляции осужденных военных преступников, отказав им в помиловании, и объявила, что смертные приговоры будут приведены в исполнение через повешение в Нюрнбергской тюрьме 16 октября 1946 года. Казнь должна была состояться в присутствии представителей всех четырех держав, восьми корреспондентов и официальных фотографов.

15 октября в Берлине было объявлено, что Рудольф Гесс и шесть других военных преступников, приговоренных к тюремному заключению, будут отбывать наказание в тюрьме Шпандау, расположенной в британском секторе Берлина. По иронии судьбы, Шпандау, рассчитанная на шестьсот узников, с 1933 года до конца войны использовалась нацистами в качестве сборного пункта для политических заключенных перед их отправкой в концлагеря.

Судьи трибунала выполнили свою миссию. Их суд был скорым и суровым. Большего от них ожидать было нельзя. Хартия Международного военного трибунала, которой они руководствовались, гласила, что преступление, совершенное по приказу вышестоящего начальника, не снимает ответственности с осужденного, но он может рассчитывать на смягчение наказания. Это правило нанесло большой удар по дисциплинарным уставам армий всех стран. Уставы требуют, чтобы подчиненные беспрекословно выполняли приказы своих командиров. Но правило, указанное в хартии, требует от всех призванных в армию задумываться о нравственной стороне каждого полученного ими приказа. Летчик, которому приказано нажать кнопку бомбометания, должен задать себе вопрос: а не совершает ли он военного преступления, сбрасывая атомную бомбу, от взрыва которой погибнут многие тысячи человек?

Нет сомнений в том, что это правило было разработано Международным военным трибуналом для того, чтобы менее крупные военные преступники не смогли избежать ответственности за свои преступления. Но всякая война – это преступление против человечества, и новое правило, быть может, сумеет приблизить будущее, когда не только войны, но и производство оружия будут объявлены вне закона.

Нюрнберг не прославится в веках объективностью своих приговоров. Но строгое соблюдение его хартии, быть может, позволит установить на земле прочный мир.


Редко кто из людей преступает закон из искреннего стремления делать зло. Большинство преступлений совершается людьми, которые уверены, что их действия оправданны. Члены святой инквизиции считали себя набожными людьми, любящими Господа. Они были убеждены, что, заключая еретиков в тюрьму, пытая и сжигая их на кострах, они совершают необходимое, оправданное и богоугодное дело.

Никто из нацистских военных преступников, за исключением Альберта Шпеера и Бальдура фон Шираха, не раскаялся в содеянном. Оба они заявили, что приговор, вынесенный им, справедлив, и не стали подавать прошений о помиловании.

Остальные нацисты считали, что их осудили неправильно. Они выполняли свой долг перед страной, фюрером и Богом. Они не считали свои действия преступными. Они требовали, чтобы их расстреляли, заявив, что казнь через повешение унижает их честь и достоинство.

Вполне возможно, что Герман Геринг предстал бы перед расстрельной командой и умер бы как солдат, армия которого потерпела поражение в бою. Но, получив отказ, он предпочел избежать позора виселицы.

Казнь должна была начаться сразу же после полуночи 16 октября 1946 года.

В 10 часов 45 минут вечера 15 октября часовой, охранявший Геринга, заглянул в глазок и увидел, что нацистский маршал авиации лежит в постели и, по-видимому, спит. Затем он услышал странный звук и увидел, что тело Геринга содрогается в конвульсиях. Часовой поднял тревогу и вбежал в камеру, но было уже поздно – Герман Геринг был мертв.

Врачи, осмотревшие тело маршала через несколько минут, обнаружили у него во рту маленькие осколки стекла и почувствовали запах цианистого калия. Тюремное начальство позже обнаружило небольшую латунную капсулу того же типа, что были найдены у многих нацистских лидеров после их захвата в плен. Эта капсула предназначалась для хранения стеклянного пузырька с цианистым калием.

Геринг оставил после себя три письма. Одно было адресовано его жене Эмме, другое – коменданту Нюрнбергской тюрьмы и третье – немецкому народу.

Позже комиссия, проводившая расследование, установила, что Геринг имел яд с момента своего ареста. Все свидетельствовало о том, что большую часть времени он хранил его в своем пупке, иногда пряча в прямой кишке, и что местом хранения капсулы могло служить незаметное углубление в туалете камеры. Здесь его мог обнаружить только тот, кто знал это место.

Герман Геринг мог покончить с собой в любое время после своего ареста. Но он предпочел высидеть весь судебный процесс и принял яд в самый последний момент, не желая болтаться на виселице. И мир понял, что он оставил с носом своих тюремщиков, избежав казни, к которой они его приговорили.


Самоубийство Геринга перед самой казнью привело в ужас всю тюрьму. Незамедлительно были предприняты строжайшие меры, которые должны были помешать другим осужденным свести счеты с жизнью. После последнего ужина десять человек, приговоренных к смертной казни, посетил в их камерах полковник Эндрюс, комендант тюрьмы. Он сообщил им, что сейчас их казнят, и дал время одеться. Сначала предполагалось, что осужденных отведут к месту казни без оков, но после самоубийства Геринга на пути к виселице их приковали наручниками к американским охранникам.

В гимнастическом зале Нюрнбергской тюрьмы были сооружены две виселицы. Обязанности палачей выполняли сержант и младший капрал американской армии.

Казни начались в 1 час 11 минут ночи и закончились в 2 часа 45 минут. (По другим данным, первым в 2 часа ночи 16 октября на эшафот отправился фон Риббентроп, а закончились казни в 3 часа 15 минут. – Ред.)

Лидеры нацистов по одному поднимались на эшафот. Перед смертью им разрешалось сказать несколько слов.

Иоахим фон Риббентроп произнес: «Боже, храни Германию! Мое последнее желание заключается в том, чтобы Германия осталась единой, а между Востоком и Западом возникло взаимопонимание ради мира во всем мире».

Генерал Вильгельм Кейтель встал у основания виселицы по стойке «смирно» и сказал: «Да не оставит милость Всевышнего германский народ! Более трех миллионов солдат погибли за Отечество до меня (Кейтель не посчитал пропавших без вести (более миллиона) и фольксштурмистов. По современным данным (профессор Рюдигер Оверманс), в боях погибло (убито и пропало без вести) 5 млн 300 тыс. только немцев. – Ред.). Теперь я иду вслед за своими сыновьями. Все ради Германии!»

Эрнст Кальтенбруннер, который попросил, чтобы к нему привели священника, заявил: «Я любил немецкий народ и свое Отечество всем свои сердцем. Я выполнял свой долг в соответствии с законами своей страны. Я сожалею, что совершились преступления, в которых я не принимал никакого участия. Счастливой судьбы тебе, Германия!»

Альфред Розенберг продемонстрировал спокойное презрение к спектаклю, в котором ему пришлось играть одну из главных ролей Он поднялся на эшафот и умер, не произнеся ни слова.

Ганс Франк сказал: «Молю Бога, чтобы он принял мою душу. Пусть он отнесется ко мне милостиво. Я благодарен за хорошее отношение ко мне в тюрьме».

Вильгельм Фрик крикнул: «Да здравствует вечная Германия!»

Юлиус Штрейхер всеми силами упирался, и его пришлось тащить к виселице силком. Оказавшись у подножия эшафота, воскликнул: «Хайль гитлер!» Поднявшись на него, он снова закричал: «Еврейский праздник 1946 года! Сейчас я отправляюсь к Господу, а вас повесят большевики!»

Фриц Заукель произнес: «Я умираю безвинно. Приговор был несправедлив. Боже, сохрани Германию и сделай ее снова великой!»

Альфред Йодль, поднявшись на эшафот, щелкнул каблуками, выпрямился по стойке «смирно» и произнес: «Салютую тебе, моя Германия!»

Артур Зейсс-Инкварт должен был умереть последним. Он знал это и сказал: «Надеюсь, моя казнь станет последней казнью в трагедии Второй мировой войны, что уроки этой войны будут усвоены и что на земле воцарятся мир и взаимопонимание. Я верю в Германию!»

В 6 часов 15 минут утра 16 октября Контрольная комиссия союзников по Германии в Берлине объявила: «Приговоры, вынесенные 1 октября 1946 года военным трибуналом в Нюрнберге указанным ниже военным преступникам, были приведены в исполнение сегодня…»

Было также отмечено: «Герман Вильгельм Геринг покончил с собой в 10 часов 45 минут вечера 15 октября 1946 года».

На следующий день другое официальное сообщение известило мир о том, что тела казненных нацистских лидеров, в том числе Геринга, были сожжены, а прах тайно предан земле (высыпан в поток дождевой воды в канаве; по другим данным, развеян. – Ред.).


В 1939 году, еще до того, как Британия объявила войну Германии, британская правительственная делегация приехала в Москву, чтобы изучить возможность заключения дружественного международного соглашения с Советским Союзом. Сталин заявил, что заключит такое соглашение только в том случае, если под его контроль перейдут страны Прибалтики и Бессарабия, но Британия пойти на это не могла. (СССР предлагал гарантии независимости странам Прибалтики Англией, Францией и СССР, но те были против, а Эстония даже угрожала, что будет воевать на стороне Германии. Латвия и Эстония подписали во время этих переговоров договоры о ненападении с Германией. – Ред.) Переговоры зашли в тупик, и британская правительственная делегация (а также французская) вернулась домой ни с чем. Сложные дипломатические отношения между Советским Союзом и Великобританией улучшить не удалось. (СССР был готов в случае войны с Германией выставить 136 дивизий, 5 тыс. тяжелых и средних орудий, 10 тыс. танков, до 55 тыс. боевых самолетов. Англия же заявила, что выставит… 5 пехотных и 1 механизированную дивизию. – Ред.)

Необходимо было объяснить народу, почему провалились переговоры, и найти козла отпущения. Руководителем британской делегации был Уильям Стрэнг, которого Уинстон Черчилль охарактеризовал как «способного чиновника, но мало кому известного за пределами министерства иностранных дел». Народу было сказано, что «если бы британскую правительственную делегацию в СССР возглавлял кто-нибудь из ведущих министров, цель переговоров была бы достигнута». Когда защитник Гесса, доктор Зейдл, почуявший, что дело нечисто, на заседании Нюрнбергского суда искренне рассказал миру о существовании секретного соглашения между нацистской Германией и Советским Союзом, всем стало ясно, почему миссия британской делегации была обречена на провал – Сталину нужны были страны Прибалтики и Бессарабия, а Гитлер готов был ему их отдать. (До 1945 г. были общие интересы. Когда их не стало, имевшиеся противоречия переросли в холодную войну. – Ред.)

То, что о существовании секретного советско-германского соглашения стало известно всему миру, нанесло огромный удар по престижу Сталина. Все человечество узнало, что он вступил в соглашение со своим классовым врагом, чтобы проглотить небольшие страны, и вся мировая пресса гудела о лицемерной политике Сталина.

В умах западных союзников зародилось недоверие к Советскому Союзу. Репутация Сталина оказалась подмоченной, и кто-то должен был за это ответить.

Первой жертвой стал один из советских обвинителей, подчинявшийся прокурору Руденко. Этот обвинитель умер почти сразу же после Нюрнбергского процесса. Сообщалось, что «он случайно выстрелил в себя во время чистки пистолета». Но никто не потрудился объяснить, зачем юристу был нужен пистолет.

Следующей жертвой должен был стать офицер союзной армии, который сумел раздобыть и передать доктору Зейдлу копию советско-германского секретного соглашения. Адвокат Гесса заявил на суде, что этот человек ему незнаком, и не назвал его имени, но это вовсе не означало, что русские не узнают, кто он. Через несколько месяцев после казни нацистских преступников этот неизвестный человек в форме офицера американской армии погиб в автомобильной катастрофе, проезжая по улице Берлина неподалеку от советского сектора. Его тело вытащили из изуродованной частной машины, в которую врезался грузовик. Дрожавшие от страха свидетели неохотно заявили, что на их глазах тяжелый армейский грузовик на полной скорости врезался в легковую машину. Затем, отъехав назад, снова двинулся вперед, переехал разбитый автомобиль колесами и на большой скорости умчался прочь. Свидетели не могли сказать точно, какой армии принадлежал этот грузовик, и не запомнили его номер.

Дальнейшее расследование показало следующее: вскоре после столкновения дежурные часовые на демаркационной линии, которая разделяла Восточный и Западный Берлин, увидели, как мимо контрольно-пропускного пункта проехал тяжелый грузовик Красной армии (с 1946 г. – Советская армия. – Ред.). На нем были следы серьезного столкновения, но он был по-прежнему управляем. В его кабине сидели не солдаты, а офицеры в форме советских органов госбезопасности. Доказать ничего не удалось, но по Западному Берлину на следующий день разнеслись слухи, что советская тайная полиция прикончила еще одну свою жертву.

У Сталина оставался еще один смертельный враг – Рудольф Гесс, который вызывал в Кремле особый гнев. Это был человек, который попытался объединить силы нацистской Германии и Великобритании в борьбе против Советского Союза. Кроме того, рассказ его защитника на суде о том, как Сталин предал коммунизм, никак не способствовал смягчению сталинского гнева.

Глава 26

ШПАНДАУ

Рудольф Гесс и шесть других нацистских военных преступников, которых суд приговорил к различным срокам тюремного заключения, пробыли в Нюрнбергской тюрьме еще девять месяцев, пока шло переоборудование тюрьмы Шпандау.

Условия содержания «самых больших преступников века» были продуманы тщательнейшим образом и согласованы с представителями всех четырех держав-победительниц.


Секретная миссия Рудольфа Гесса. Закулисные игры мировых держав. 1941-1945

Вид тюрьмы Шпандау с высоты птичьего полета. План крепостной тюрьмы, из которой, как считалось, невозможно было убежать

В крепостной тюрьме Шпандау, рассчитанной на шестьсот заключенных, должны были содержаться только эти семеро, и охранять их намеревались сильнее, чем сокровища короны. Охрану должны были нести представители всех четырех держав. Был составлен график, согласно которому каждая сторона должна была сторожить тюрьму в течение месяца: Франция – в январе, Великобритания – в феврале, Россия – в марте и Соединенные Штаты – в апреле. В мае весь цикл начинался сначала. В состав охраны входило двадцать восемь вооруженных солдат и один офицер. Кроме того, каждая сторона назначала своего коменданта, двух врачей, пять надзирателей, двух поваров, кухонных рабочих, носильщиков, прачек и истопника. Ежегодно на содержание тюрьмы планировалось выделять несколько сотен тысяч западногерманских марок. Эти деньги должны были поступать из бюджета города Берлина и федерального правительства.


18 июля 1947 года Рудольф Гесс, Альберт Шпеер, Вальтер Функ, Бальдур фон Ширах, Эрих Редер, барон Константин фон Нейрат и гросс-адмирал Карл Дёниц были разбужены в четыре часа утра. Им сообщили, что их переводят из Нюрнбергской тюрьмы в берлинскую тюрьму Шпандау. Им дали совсем немного времени для сборов, после чего приковали наручниками к военным полицейским американской армии и поспешно вывели наружу. На двух машинах скорой помощи в сопровождении броневиков и грузовиков с солдатами их отвезли в тщательно охраняемый аэропорт. Через два с половиной часа самолет «Дакота» («Дуглас» ДС-3, известный также как С-47 и др. В СССР выпускался по лицензии (ПС-84 и переделанный под советские моторы и ГОСТы – Ли-2. – Ред.) с семью нацистскими преступниками и их охраной на борту приземлился в аэропорту Гатов, который охранялся британскими Королевскими военно-воздушными силами и располагался в британском же секторе Западного Берлина. Машины с зашторенными окнами в сопровождении вооруженной охраны отвезли узников в район Шпандау Западного Берлина.

В тот жаркий июльский день район Шпандау представлял собой убогое зрелище. Улицы с домами, брошенными своими обитателями, напоминали о недавно закончившейся войне. Повсюду валялись разорванные матрасы, ржавые ведра и тазы, разбитые бутылки и кучи гниющего мусора. Шпандау представлял собой мрачную картину уродства и нищеты, и звон колоколов маленькой церквушки, стоявшей неподалеку, казался чем-то инородным в этой ужасной атмосфере.

Крепостная тюрьма Шпандау, построенная из красного кирпича, занимала площадь 3,2 гектара. Она состояла из обветшавшего главного здания и различных пристроек. Территория тюрьмы была обнесена проволочной сеткой с очень мелкими ячейками, на которой висело предупреждение на английском и немецком языках:

К ограде не приближаться!

Охранникам приказано стрелять!

За внешней оградой шла внутренняя, через которую был пропущен ток. За ней располагалась заминированная полоса – все это должно было сделать тюрьму неприступной. Далее возвышалась восьмиметровая тюремная стена с девятью бетонными башнями, на которых день и ночь дежурили солдаты одной из союзнических армий, держа автоматы на изготовку. Над стеной развевался флаг Красного Креста, укрепленный на крыше тюремного госпиталя, и можно было разглядеть несколько тюремных окошек, забранных решеткой.

Две охраняемые машины, в которых везли семерых узников, въехали в тюремные ворота в 11 часов утра. Гесс был последним из заключенных, и ему присвоили номер 7. Он занял камеру под этим же номером.

Семь узников, за каждым из которых шло по охраннику, поднялись по двенадцати каменным ступенькам и прошли в главное здание, где их отвели в помещение главного надзирателя и велели раздеться. Голышом они прошли по коридору в медицинский кабинет, где их измерили, взвесили и обследовали. Обследование проводили четыре врача – по одному от каждой страны-победительницы. Затем узников отвели обратно в комнату главного надзирателя, где британец из Абердина по фамилии Чизхолм обратился к ним на хорошем немецком:

– Отныне вас будут звать только по номерам. – Он указал на семь стопок одежды, лежавших на столе. – Вот ваша одежда. Здесь семь комплектов.

Номер 1 предназначался для Бальдура фон Шираха, номер 2 – для гросс-адмирала Карла Дёница, номер 3 – для барона Константина фон Нейрата, номер 4 – для гросс-адмирала Эриха Редера, номер 5 – для Альберта Шпеера, номер 6 – для Вальтера Функа и номер 7 – для Рудольфа Гесса.

Когда узники оделись, им приказали вытащить содержимое из своих мешков, и все их личные вещи, за исключением семейных фотографий, были отобраны. После этого им зачитали отрывки из «Правил внутреннего распорядка»:

«Заключенные должны ежедневно работать, за исключением воскресных дней, в зависимости от состояния их здоровья. Работа будет заключаться в уборке тюрьмы и других заданий… В свободное от работы время узникам разрешается гулять в тюремном дворе или в той части тюрьмы, где расположены их камеры, в зависимости от условий погоды, не менее чем один час в день, разделенный на две части – первая прогулка утром, вторая – днем.

Заключенным разрешается встречаться с духовником и гулять сообща, но запрещается без особого разрешения разговаривать друг с другом или со своими охранниками, за исключением главного надзирателя. Заключенным разрешается обращаться к главным надзирателям с вопросами, касающимися их работы, болезней, и с личными просьбами. В отсутствие главного надзирателя заключенные могут, в случае крайней необходимости, обратиться к надзирателям, а надзиратели обязаны немедленно сообщить об этом главному надзирателю, не вступая в разговор с заключенными.

Распорядок дня был таков:

6.00. Заключенные встают, одеваются и по двое идут умываться.

6.45–7.30. Завтрак.

7.30–8.00. Уборка постелей и камер.

8.00–11.45. Уборка тюремного коридора и выполнение других необходимых работ. При назначении на работы должно учитываться физическое состояние каждого заключенного.

12.00–12.30. Обед.

12.30–13.00. При выполнении легких работ заключенным разрешается отдыхать в камерах. При выполнении трудных работ на открытом воздухе время отдыха 12.30–14.00.

13.00 или 14.00–16.45. Обычная работа.

17.00. Ужин.

22.00. Выключается свет.

По понедельникам, средам и пятницам с 13.00 до 14.00 заключенных будут брить и стричь, по мере необходимости».

После этого семеро узников были выведены из кабинета главного надзирателя и проведены мимо стальной двери в коридор внутреннего блока, где располагались камеры. Это был тридцатиметровый внутренний коридор, куда выходили двери тридцати двух камер. Убежать отсюда было невозможно.

Гессу была отведена камера под номером 7 – в самом дальнем конце направо. Она была длиной два с половиной метра и шириной полтора метра. Стены ее недавно выкрасили заново. В камере стояла металлическая койка с матрасом, деревянный стул, стол, параша, а к стене был привинчен деревянный ящик с двумя полками, на которых лежали мыло и полотенце. Высоко под потолком, куда нельзя было дотянуться, располагалось небольшое окошко с толстыми решетками, а с потолка свешивалась голая лампочка, защищенная железной сеткой.

Как только Гесс вошел в свою камеру, дверь за ним с грохотом захлопнулась, и охранник запер ее снаружи. Гесс оказался в помещении, где ему предстояло провести остаток своей жизни.

Других таких тюрем, как Шпандау, нет. На ее сторожевых башнях двадцать четыре часа в сутки дежурят солдаты с пулеметами. Дежурные охранники на прожекторных башнях каждые десять минут обязаны нажимать на специальную кнопку – это отмечается на электронном индикаторе в помещении коменданта тюрьмы. Войти или выйти из тюрьмы можно только через главный вход. И даже если кто-то попытается применить вертолет, чтобы увезти кого-нибудь из узников во время прогулки или работ на открытом воздухе, он будет уничтожен плотным пулеметным огнем.

Но, несмотря на все преграды этой самой охраняемой в мире тюрьмы, нашелся человек, который решил, что сумеет преодолеть их. Человеком, который надеялся освободить бывшего заместителя фюрера и других нацистских военных преступников, был генерал СС Отто Скорцени по прозвищу Меченый, тот самый головорез, который вырвал из рук союзников Муссолини (Муссолини, находившегося под арестом в отеле расположенном в горном массиве Гран-Сассо, охраняли итальянские солдаты. – Ред.) и доставил его в целости и сохранности в Вену на маленьком самолете «Физелер-Шторьх».

«Дайте мне сотню надежных бойцов и два самолета в придачу, и я вытащу Гесса и шестерых остальных из Шпандау, – заявил Скорцени. – Однако в случае непредвиденных осложнений я в первую очередь займусь спасением Гесса».

Тем не менее план Скорцени не был осуществлен, поскольку о нем узнала британская разведка. Но союзники понимали, что рано или поздно кто-нибудь другой захочет вызволить узников, и без того уже беспрецедентная охрана тюрьмы была усилена.


Тюремный режим отличался суровостью и соответствовал идее, что заключение – это наказание. Узникам разрешалось гулять всего лишь по тридцать минут два раза в день. Полчаса они ходили по кругу в тюремном дворе, а потом возвращались назад в свои камеры.

Послаблений было очень мало.

Каждую неделю им разрешалось написать своим домашним одно письмо, содержащее не более 1200 слов, а каждое полученное письмо после прочтения забиралось тюремными властями.

Разрешалось читать книги – но их количество было ограничено, и они были строго отобраны.

Во время еды позволялось выбирать блюда, правда, выбор их был весьма небогат.

Семьи заключенных могли приезжать к ним на свидание через определенные промежутки времени. Продолжительность свиданий была строго ограничена. Гесс был единственным узником Шпандау, который отказался встречаться со своей семьей. Он не видел жену и сына с 1941 года, но мысль о том, чтобы встретиться с ними в этих ужасных условиях, была для него невыносима. Он заявил, что не хочет унижать их посещением военного преступника.

Он уже шесть лет находился в заточении, причем большей частью в изоляции. Он привык довольствоваться обществом самого себя, и перемена места заключения для него мало что изменила. Он научился погружаться целиком в свои мысли и в свой внутренний мир и не разговаривал со своими товарищами по несчастью – он пытался держаться отстраненно. Его нежелание вступать в контакт было так велико, что он не желал разговаривать даже с тюремными врачами и главными надзирателями. На их вопросы он давал односложные ответы и старался поскорее прекратить разговор.

Всем сотрудникам и охранникам тюрьмы Шпандау было строго-настрого запрещено рассказывать кому бы то ни было о том, что происходит за ее стенами. Весь персонал жил по военным законам и в случае малейшего непослушания подвергался суровому наказанию. Тем не менее за стены тюрьмы просочилась кое-какая информация – один из охранников рассказал о разговоре, который состоялся у него с Гессом сразу же после прибытия заместителя фюрера в Шпандау, еще до того, как он полностью отказался от контактов с окружающими его людьми. Этот неизвестный охранник пожалел заключенного номер 7, изможденное лицо которого и глубоко запавшие глаза свидетельствовали о душевных муках. Рискуя свободой, этот охранник передал свой разговор с Гессом:

«Офицер охраны Шпандау. Вам не следует избегать людей. Если вы будете с кем-нибудь общаться, не важно с кем, вам станет гораздо легче переносить заточение.

Гесс. Мне уже ничто не поможет. Я приговорен к пожизненному заключению. Я знаю, что мне уже никогда не выйти на свободу.

Офицер. Не отчаивайтесь. Всегда нужно надеяться на лучшее. Всегда есть шанс, что вас рано или поздно освободят – быть может, даже раньше, чем вы думаете.

Гесс. Зачем им меня освобождать? Я хотел принести людям мир и покончить с войной. Но во время суда никто не принял это во внимание. Я – ненавистный всем заместитель нацистского фюрера. Военный преступник. Сталин обвиняет меня в том, что это я начал войну с Россией. Я знаю, что это значит. Сталин меня никогда отсюда не выпустит. Меня утешает лишь одна мысль: те, кто отказались выслушать меня, когда я прилетел в Англию, сами разделят мою судьбу и судьбу моих товарищей. Большевизм подчинит себе весь мир, и да поможет Бог миллионам людей, которые окажутся в рабстве у русских!»

Гесс по-прежнему не вступал ни с кем в контакты. Он создавал властям тюрьмы больше всего проблем. Ежедневный журнал Шпандау содержит множество записей о том, как он нарушал режим и какому наказанию его за это подвергали.

Однажды утром охранник вошел в камеру и увидел, что заключенный номер 7 лежит в постели и не собирается вставать.

Он приказал:

– А ну, вставайте!

– Нет, не встану. Я болен.

– Номер семь, подъем!

Охранник произнес этот приказ три раза. Но Гесс не подчинился, и охранник вызвал подмогу. Заключенного номер семь вытащили из постели и выгнали из камеры. Об этом было доложено всем четырем военным комендантам, которые издали приказ о наказании: «За злостное непослушание его койку убирать сразу же после подъема и не вносить до выключения света, лишая заключенного дневного отдыха; только деревянный стул должен оставаться в камере, и чтение запрещается».

Через четыре дня Гесс пожаловался, что его здоровье ухудшилось и он не может встать с постели. Врач, однако, решил, что физическое состояние заключенного номер 7 соответствует норме, и, хотя было видно, что Гесс действительно болен, его принудили подчиниться строгому режиму Шпандау.

Глава 27

«ВО ИМЯ ДОБРА ИЛИ ЗЛА»

Разгром гитлеровской армии и оккупация Германии произвели в умах немцев настоящую революцию. Они увидели, что фюрер был колоссом на глиняных ногах, а когда узнали, какие зверства творились в Аушвице (Освенциме), Бельзене и других концлагерях, то в ужасе вскинули вверх руки и закричали, что понятия не имели о бесчеловечной политике рейха.

Повсюду работали суды, где слушались дела бывших нацистов. Органы власти были завалены доносами. Признаться в верности Гитлеру и Третьему рейху было равносильно самоубийству, и многие немцы стремились осудить политику нацистов, заявляли о том, что ничего не знали о творившихся в их стране зверствах.

Фрау Ильзе Гесс вступила в нацистскую партию сразу же после ее создания. Кроме того, она была женой военного преступника, приговоренного к тюремному заключению, и к ней относились как к прокаженной. Многие из тех, кто с искренним энтузиазмом аплодировал речам ее мужа, теперь сторонились фрау Ильзе и ее сына, а другие прямо из кожи вон лезли, чтобы посильнее оскорбить и унизить ее.

Фрау Гесс оказалась в незавидном положении. С падением Третьего рейха она лишилась всех источников дохода. У нее не было никого, к кому бы она могла обратиться за помощью, а ненависть со стороны многих людей была так велика, что она боялась за свою жизнь.

Ради сохранения своей собственной жизни и жизни своего сына ей в 1945 году пришлось покинуть Мюнхен. Она уехала в Хинделанг (в горах на юге Баварии) и поселилась на небольшой вилле, где хранила библиотеку своего мужа. Но делать этого не следовало. Когда она поселилась на вилле, полиция проверила у нее документы, и это привлекло к ней внимание властей. Французское военное командование приказало арестовать ее.

Фрау Гесс не совершала никаких преступлений, но все знали, что она жена бывшего заместителя фюрера. Многие думали, что ей известны многие тайные дела нацистской партии в ту пору, когда Германией правил Гитлер. Французские власти продержали ее в тюрьме восемнадцать месяцев, подвергая бесконечным допросам и унижениям. Ее сыну, Вольфу, было в ту пору восемь лет, но, к счастью, была еще жива мать фрау Ильзе. В мире, где имя Гесса было предано проклятию, бабушка Вольфа взяла на себя все заботы о нем и окружила его любовью и привязанностью, в которых так нуждаются дети.

Заключение ожесточило фрау Ильзе. Она не несла никакой ответственности за действия мужа – так же, как ни один человек не виноват в преступлениях другого. Люди, посадившие ее в тюрьму, не предъявив никакого обвинения и не сумев доказать ее участия в каком-либо преступлении, грубо нарушили права человека.

После освобождения она оказалась в ужасном положении – у нее не было ни гроша. Чтобы жить, ей нужно было найти работу, но никто не хотел ее брать. Она была умна, образованна, но, куда бы она ни обратилась, везде получала отказ. Она была женой нацистского преступника, а значит, замаралась и сама. Фрау Ильзе согласна была взяться за любую работу, чтобы не умереть с голоду.

Но годы шли, Германия возрождалась, и старые предрассудки стали забываться. Один из друзей фрау Ильзе пригласил ее на должность экономки в его гостевом доме в Бергерберге, в горах близ Хинделанга. Это был подарок судьбы, и фрау Ильзе с головой погрузилась в новую для нее работу, стремясь выполнять ее как можно лучше. Прекрасно понимая, что жена бывшего заместителя фюрера тоскует о своем муже, которого она не видела с 1941 года, владелец Бергерберга выделил ей в гостевом доме одну комнату для Рудольфа Гесса, на тот случай, если его все-таки выпустят из тюрьмы.

Эта комната до сих пор ждет его. Ее стены обшиты неокрашенным деревом, а из окна открывается великолепный вид на покрытые сосновым лесом горы Баварских Альп, близ которых одинокий посланник мира летел в Шотландию. Фрау Гесс обставила комнату очень просто и поместила в ней немногие сохранившиеся личные вещи Гесса. Здесь стоят его любимые книги, хранятся его рукописи, игрушки, которыми он играл с Вольфом, и его радиоприемник «Сименс», до сих пор настроенный на волну Калуннборга.


Прошли годы, и Вольф Рюдигер Гесс вырос. Он любит своего отца и предан ему, в чем никто не может его упрекнуть.

В 1959 году, когда ему исполнилось двадцать один год, ему пришла повестка в армию ФРГ. Он написал заявление об отказе от военной службы и отослал его в трибунал, рассматривающий подобные заявления. Вольф аргументировал свой отказ тем, что представители стран НАТО в 1946 году приговорили его отца к пожизненному заключению и его совесть запрещает ему служить в войсках бывших судей его отца. Он писал, что одной из причин, по которой Международный военный трибунал приговорил его отца к заключению, было его участие в создании германской армии. Вольф подчеркивал, что с его стороны и со стороны тех, кто призвал его в армию, было бы нелогично требовать от него, чтобы он теперь служил в этой самой германской армии!

Аргументы Вольфа были весьма логичны, но власть опирается на законы и постановления, а не на логику. Поэтому после семимесячного изучения заявления ему прислали официальный ответ, который гласил: «…мы освобождаем от службы только тех, чья совесть не позволяет служить в армии по религиозным или философским соображениям». Власти понимали, что Вольф Гесс может предать свое дело гласности, и предпочли его замять. Они не признали аргументы Вольфа правомочными, но и своих позиций сдать не захотели. Господину Вольфу Рюдигеру Гессу было отказано в освобождении от военной службы, но и новой повестки о призыве он больше не получал. Он мог продолжать свою обычную жизнь.

А тем временем Рудольф Гесс в тюрьме Шпандау расплачивался за преступления, в которых его признали виновным, и отбывал пожизненное заключение.

Но его не должны были подвергать подобному заключению.

Глава 28

К ВОПРОСУ О ГУМАННОСТИ

Итак, Гесс по-прежнему пребывал в заточении.

Он читал газеты и был в курсе того, что происходит в мире. Изо дня в день он сидел на деревянном табурете в своей камере, которую однажды с горечью назвал своими «апартаментами», читая или занимаясь медитацией. Его интересовали вопросы планировки новых городов и автоматизации, а также социальные и экономические проблемы. Он читал Гете, Шопенгауэра, Вольтера и по-прежнему увлекался йогой, мистицизмом и астрологией. Время от времени он обращался с просьбой разместить в его камере предметы, которые помогли был ему скрасить долгие, тоскливые годы заточения. Он просил, чтобы ему установили ночник, провели звонок, чтобы он мог позвонить, когда ему станет плохо, и устройство для приготовления чая или кофе. Но во всем этом ему было отказано. И с каждым новым отказом он все глубже погружался в себя.

Все эти годы он очень мало говорил. Но все сказанное было полно горечи: «Никогда больше я не запру в клетку птицу. Только теперь я понял, почему японцы или китайцы, когда им улыбалась удача, покупали птиц в клетках и выпускали их на волю. Возможно, и я однажды сделаю то же самое».

Так проходили годы.


В 1954 году, после семи лет тюремного заключения, на свободу вышел барон Константин фон Нейрат, здоровье которого сильно пошатнулось. Он отсидел семь лет из пятнадцати, к которым был приговорен.

В 1955 году вышел на волю гросс-адмирал Эрих Редер – он был стар и много болел. Он отсидел девять лет, хотя был приговорен к пожизненному заключению.

Гросс-адмирал Карл Дёниц, взявший на себя обязанности фюрера после того, как Гитлер покончил с собой, отсидел десять лет и был освобожден в 1956 году.

Вальтер Функ освободился в 1957 году из-за ухудшения здоровья, отсидев одиннадцать лет при приговоре «пожизненное заключение».

В 1966 году из Шпандау были выпущены Альберт Шпеер и Бальдур фон Ширах. Они отсидели весь свой срок – двадцать лет.

И только Гесс остался в тюрьме. Одинокий старик, охраняемый в огромной тюрьме небольшим отрядом солдат.


Многие понимали, что Гесс – душевнобольной и заточение не поможет ему излечиться. В 1947 году его защитник доктор Зейдл передал в Контрольную комиссию союзников прошение о том, чтобы его клиент был выпущен на свободу из гуманитарных и медицинских соображений.

Но прошение было отклонено. Судьба нацистских военных преступников решалась единодушным соглашением представителей всех четырех держав. На просьбу выпустить Гесса наложила вето Россия.

В 1956 году, после того как из Шпандау были освобождены по состоянию здоровья сразу два военных преступника, доктор Зейдл снова обратился с призывом к милосердию, на этот раз к Генеральному секретарю ООН.

Но и это прошение не принесло успеха.

В 1959 году доктор Зейдл обратился в Европейскую комиссию по правам человека в Страсбурге. К этому времени на свободу вышли уже четыре военных преступника. Только один из них отсидел свой срок полностью, трое других были выпущены из-за ухудшения здоровья, а ведь двое из них были приговорены к пожизненному заключению!

И на этот раз доктора Зейдла ждал отказ.

Следующую попытку адвокат сделал в 1966 году, когда из Шпандау, отсидев свои двадцать лет, вышли Шпеер и фон Ширах. Он послал главам четырех держав по посольским каналам прошение на тридцати трех страницах, в котором просил выпустить Гесса на свободу.

(Прошение доктора Зейдла в сокращенном варианте приводится в приложении.)

В этом документе приводились юридические и медицинские обоснования его просьбы.

Но оно было проигнорировано.

К тому времени все уже знали, что единственной стороной, возражающей против освобождения Гесса, был Советский Союз. Но заточение Гесса – бесчеловечность более чем четвертьвекового содержания больного старика в тюрьме начала тревожить совесть всех гуманных людей.

Профессор Юлиус Эпштейн из Станфордского университета отправил письмо лично премьеру Советского Союза:

«Дорогой мистер Косыгин,

Я беру на себя смелость писать Вам о Рудольфе Гессе, последнем и единственном узнике Шпандау.

Правительства Соединенных Штатов, Великобритании и Франции уже неоднократно требовали его освобождения. Единственным правительством, которое не хочет совершить этот гуманный акт, является советское правительство. Почему? Советское правительство никогда не объясняло, почему оно хочет, чтобы Рудольф Гесс умер в Шпандау.

Как вы знаете, Международный военный трибунал в Нюрнберге признал Рудольфа Гесса не виновным в военных преступлениях и преступлениях против человечества. Он был приговорен к пожизненному заключению за участие в развязывании захватнических войн.

Рудольфу Гессу семьдесят четыре года. Двадцать восемь из них он провел в тюрьме. Бесчисленное множество людей публично требовало его освобождения. Эти требования полностью соответствуют этическим нормам социалистов. Среди тех, кто выступает за освобождение Гесса, мистер Уинстон Черчилль и сэр Хартли Шоукрос, который был британским обвинителем Гесса.

Я беру на себя смелость перечислить лишь немногих людей, которые тоже требуют освобождения Гесса. Это профессор Хан, профессор Гейзенберг, Мартин Неймёллер, Андре Франсуа-Понсе, Сефтон Делмер, Жан Ануй, епископ Лилье, Эрнст Юнгер, Фрэнсис Ноэль-Бейкер, лорд Роберстон из Окриджа, лорд Рассел из Ливерпуля, епископ Вулвичский и доктор Отто фон Габсбург.

Это лишь несколько человек из восьми сотен людей, представляющих все религии и политические течения мира, которые подписали открытое письмо с просьбой освободить Рудольфа Гесса.

1958 год был объявлен Организацией Объединенных Наций Годом прав человека.

Позвольте же мне предложить Вам пересмотреть отношение советского правительства к Гессу из истинно гуманных принципов».

Но просьба профессора Юлиуса Эпштейна не была услышана.


26 апреля 1969 года Рудольфу Гессу исполнилось семьдесят пять лет. Он сидел на деревянном табурете в своей камере, не зная, что у стен тюрьмы Шпандау проходит демонстрация, организованная Комитетом помощи освобождения Рудольфа Гесса. Демонстранты ходили взад-вперед мимо ворот тюрьмы с плакатами, на которых были написаны следующие слова: «Рудольф Гесс хотел положить конец войне. Неужели он должен умереть за это в Шпандау?»

Профессор Бертольд Рубин из Кельна возглавил делегацию, которая подошла к воротам тюрьмы, и положил здесь букет роз для Гесса.

Более шести тысяч человек подписали обращение с требованием освободить Гесса.


Гесса всегда заботило его физическое здоровье. Многие симптомы его болезни, вероятно, были вызваны состоянием его психики, но к концу 1969 года у него так сильно обострилась болезнь желудка, что медицинские специалисты, отвечавшие за его здоровье, не на шутку встревожились. В ноябре 1969 года русские врачи в Шпандау решили, что его надо класть в больницу. Но когда советский врач сказал Гессу, что его необходимо отвезти в госпиталь, он отказался ехать. Гесс пришел в сильное возбуждение и обвинил советского надзирателя в том, что он дал ему яд. Только после того, как в Шпандау был вызван представитель одной из западных держав, который заверил Гесса, что его поместят в британский военный госпиталь в Западном Берлине, он успокоился и согласился ехать.

Задолго до этого представители всех четырех держав договорились, что если кому-нибудь из военных преступников понадобится лечение в стационаре, то его положат в британский военный госпиталь в Берлине. Это был один из самых современных госпиталей в мире. Он был оборудован подземными палатами для больных и операционным отделением, где врачи могли оперировать даже в условиях атомной войны.

24 ноября 1969 года Гесса доставили на второй этаж этого госпиталя, где для него подготовили помещение. И хотя вход в него преграждала железная решетка и такие же решетки красовались на окнах, обстановка здесь была гораздо более свободной, чем в Шпандау.

После тщательного обследования врачи установили, что у Гесса – язва желудка. Американский, британский и французский специалисты пришли к решению, что его необходимо оперировать, но против этого выступил советский доктор, который заявил, что, по его мнению, в операции нет никакой необходимости. Гесс был пациентом британского военного госпиталя, но ответственность за него по-прежнему несли четыре державы. И из-за того, что советская сторона наложила свое вето, операция была отменена – ее заменили щадящей диетой.

Лорд Шоукрос, который на Нюрнбергском процессе был главным обвинителем от Великобритании, с возмущением отозвался о «трусости» британских властей, которые подчинились советскому вето, хотя врачи трех других стран считали операцию необходимой. «Я не буду ничего говорить о гуманности, хотя по-прежнему верю, что благословенны милосердные», – заявил он.

Гесс был очень слаб. У него было высокое давление, ноги и руки отекли, он не мог пройти и нескольких метров, чтобы у него не заколотилось сердце. Он написал сыну Вольфу, чтобы тот нашел для него независимого врача. Семья Гесса обратилась с просьбой, чтобы Гесса лечил выдающийся западногерманский хирург, профессор Рудольф Ценкер. Но русские дали на это короткий и быстрый ответ – «нет!».


Незадолго до Рождества, видимо опасаясь, что это будет его последнее Рождество на земле, Гесс впервые попросил, чтобы ему разрешили встречу с женой и сыном.

Он имел на это полное право. Британские власти пообещали, что в сочельник он в течение полутора часов будет иметь возможность общаться с родными. Однако позже продолжительность визита фрау Ильзе и Вольфа сократили до получаса. Жена и сын Гесса обратились с просьбой продлить этот срок хотя бы до часа, но получили отказ.

Когда фрау Гесс и ее сын прибыли в госпиталь, их ознакомили с правилами, которые их сильно поразили. От них потребовали подписать список условий, состоящий из девяти пунктов. Среди условий были и такие:

1. Им запрещалось дотрагиваться до Гесса или пожимать ему руку.

2. Они должны были подвергнуться обыску.

3. Им запрещалось рассказывать кому бы то ни было о том, что происходило во время визита к Гессу.

Вольф Гесс позже рассказывал: «Я отказался подписать этот документ. Я заявил, что особенно возмущен условием, которое требовало сохранять подробности нашего визита в тайне. На это мне ответили, что, если я расскажу о чем-нибудь, мне уже больше никогда не позволят встретиться с отцом. Я выразил протест против этой угрозы. Я всегда верил, что никто не имеет права нарушать свободу слова на Западе. Я очень дорожу этим принципом, поскольку именно он позволяет мне долгие годы бороться за освобождение моего отца. Мне предстояло принять одно из самых сложных решений в моей жизни. Я знал, что в соседней комнате меня и мою мать с нетерпением ждет отец, и мы тоже сгорали от желания увидеться с ним. Но я все еще сомневался. Тут вошла британская медсестра и сказала, что на свидание с отцом нам осталось уже меньше получаса. И тогда я сдался. Я подписал этот документ, и моя мать тоже. Поэтому все, что я могу сказать о нашем первом визите к отцу, это то, что нам запретили о нем рассказывать. Я думаю, что это позор, когда четыре великие державы позволяют себе так обращаться с одним больным стариком».

Для отца, матери и сына, воссоединившихся после двадцати восьми лет разлуки, это момент был, конечно, очень волнующим, но им не позволили сделать встречу по-семейному теплой. За ней наблюдали американский, британский, французский и русский коменданты тюрьмы Шпандау. Жена и сын не могли даже подойти к бедному, слабому старику, лежавшему на больничной койке.

Фрау Гесс привезла мужу подарки: небольшую веточку рождественской елки, мыло, книги и пластинку с музыкой Шуберта. Когда отведенные полчаса истекли, она опять попросила продлить свидание.

Но ей было отказано.

После посещения отца Вольф Гесс сказал: «Это было одно расстройство. Ведь я фактически заново знакомился со своим отцом. Моя мать тоже была сильно огорчена». Больше он ничего не сказал. Он боялся, что четыре державы не позволят ему впредь видеться с отцом.

Весть о том, что Гесса перевели в госпиталь, дала новый импульс кампании за его освобождение.

30 ноября 1969 года лорд Оукси, бывший судья Лоуренс, тот самый британский судья, который вынес приговор Гессу, сообщил Вольфу Гессу о своем согласии поддержать борьбу за освобождение узника номер 7. Незадолго до этого он уже сообщал британскому правительству, что пришло время проявить милосердие к Гессу, поскольку он уже очень стар и болен.

Лорд Шоукрос опубликовал в газете «Таймс» письмо, в котором выражал мнение, что продолжающееся заточение Гесса никому не приносит пользы и оскорбляет все понятия о справедливости. Он писал: «Пожизненный приговор Гессу, вынесенный Международным военным трибуналом в Нюрнберге, ни в коей мере не был, по сравнению с другими, мягким. Я подозреваю, что все мы на Западе считали само собой разумеющимся, что он со временем будет отменен, как это всегда делается в цивилизованных системах уголовного права, и не станет в буквальном смысле слова пожизненным».

Тогда же, 30 ноября 1969 года, на конференции американских военных юристов в Мюнхене три человека – Мелвин Белли, Ф. Ли Бейли и Морган Эймс – назвали приговор, вынесенный Гессу, «непостижимым». Эти три юриста тщательно изучили все материалы Нюрнбергского суда и сделали следующий вывод: «Пожизненный приговор, согласно документам, с которыми мы работали, был, вероятно, судебной ошибкой. Пребывание Гесса в тюрьме вот уже более двадцати лет противоречит принципам западной юриспруденции и является нарушением прав человека».

В палате общин лидеры всех политических партий подписали обращение с призывом освободить Рудольфа Гесса из тюрьмы Шпандау. Среди 145 членов палаты, подписавших это обращение, были Дуглас Хоугтон, председатель парламентской лейбористской партии, сэр Артур Вере Харви, председатель комитета «заднескамеечников» тори 1922, и бывший лидер либералов Джо Гримонд. Бывший министр обороны Эмануэль Шинвелл был еще одним из подписавших, кто занимал высокий пост в правительстве. В обращении парламентарии потребовали от правительства, чтобы оно продолжило борьбу за освобождение Гесса.

Эйри Нив, кавалер орденов «За безупречную службу», Британской империи 4-й степени и «Военный крест», а также член парламента, входил в состав команды, собиравшей улики для обвинения против ведущих военных преступников. Он выступал в роли посредника между Гессом и трибуналом и ежедневно общался с бывшим заместителем фюрера. Нив утверждал: «Британия вместе с Францией и Соединенными Штатами Америки должна потребовать от русских, чтобы они согласились освободить Гесса из соображений гуманности. Если этот вариант не сработает, три державы должны будут освободить его сами. Трагедия продолжается слишком долго».

Мистер Нив выразил свое мнение о необходимости выпустить Гесса на свободу в письме секретарю министерства иностранных дел Майклу Стюарту: «Я считаю, что нацисты были самыми варварским врагами, с которыми нам пришлось иметь дело. Но это не повод для того, чтобы самим поступать так же, как поступали они».

Мистер Нив повсюду выступал с требованием, чтобы пожизненный приговор Гессу был отменен, а самого его выпустили на свободу: «Его освобождение не имеет никакого отношения к вопросам безопасности, войны или мира. Я не верю, чтобы оно хоть в какой-то мере могло создать угрозу для будущего жителей Западного Берлина. Мы не должны думать, что у русских есть хоть какие-то причины заявлять, что мы нарушили соглашения, касающиеся управления этим городом и его жизни».


Так месяц за месяцем тянулась эта волынка.

Люди по всему миру осуждали позицию русских, но они не желали сдаваться. Они не дали вбить ни единого клинышка под ворота тюрьмы Шпандау.

К концу декабря 1969 года, когда Гесс находился в британском военном госпитале, три западные державы предложили Советскому Союзу вывести из Шпандау охранников, поскольку в тюрьме не было ни единого узника. Но русские, вероятно, решили, что если тюрьму закрыть, то вернуть туда Гесса будет уже практически невозможно. И они заявили, что Шпандау будет охраняться, как и раньше.

«Но давайте тогда снимем хотя бы часовых с башен», – предложили англичане. «Нет, этого делать нельзя, – ответили русские, – поскольку это стало бы нарушением существующего соглашения о режиме тюрьмы».

Поэтому 1 января 1970 года офицер и двадцать четыре солдата полка королевских фузилеров подошли строевым шагом к воротам тюрьмы и взяли оружие на караул. Ворота открылись, и оттуда вышли американские охранники, которые весь декабрь, включая и рождественские праздники, несли строгую охрану тюрьмы, в которой не было ни единого заключенного. Смена охраны произошла по-военному четко.

– Это какое-то шпандаусское безумие, – заявил Эйри Нив. – Русские превратили нас всех в посмешище.

Сменилось охрана и в госпитальной палате Гесса. Британские, русские, французские и американские надзиратели продолжали посменно дежурить у дверей в палату – двое дежурили, а двое – отдыхали.

В медицинском бюллетене о состоянии здоровья Гесса от 1 января было написано: «Лечение язвы продолжается. Состояние его удовлетворительное. Дата выписки еще не определена».

Пресса и радиостанции всего мира отмечали, что число сторонников освобождения Гесса растет. Джордж Томсон, заместитель секретаря министерства иностранных дел Британии, обсуждая в Берлине 30 января 1970 года с другими британскими чиновниками отказ русских освободить Гесса, сказал: «Гесс, этот больной старик, должен быть немедленно освобожден из соображений гуманности».

Но русских не тревожило общественное мнение. В начале февраля 1970 года они потребовали от своих западных союзников, чтобы Гесс был возвращен в тюрьму. Они также разработали план сооружения при ней госпитального корпуса, чтобы в том случае, если узник номер 7 серьезно заболеет, его можно было бы лечить на месте.

Вольф Гесс сказал: «Весть о том, что отца могут вернуть в тюрьму, очень встревожила меня. Он все еще очень болен, и поместить его обратно в камеру было бы очень жестоко. Теперь уже ясно, что мой отец стал жертвой политической игры. Его следует освободить безо всяких условий».

К сожалению для Рудольфа Гесса, в новом медицинском бюллетене утверждалось, что его язва зарубцевалась. Но к счастью, в нем указывалось, что он страдает от хронических заболеваний, присущих старости, и поэтому нуждается в интенсивном стационарном лечении.

Когда у фрау Ильзе Гесс спросили, верит ли она, что ее муж когда-нибудь выйдет на свободу, она ответила: «Признаков этого я не вижу. Тем не менее пожизненное заключение в цивилизованных странах означает пребывание в тюрьме не более двадцати пяти лет. А моего мужа даже Нюрнбергский трибунал не приговаривал к одиночному заключению».

Москва снова потребовала, чтобы узник номер 7 был возвращен в тюрьму, и по мере того, как проходили дни и недели, русская «битва за Гесса» все разгоралась. И вот 13 марта 1970 года больной старик, по-прежнему нуждавшийся в лечении, был отвезен назад в темную тюремную крепость, чтобы снова стать ее единственным заключенным.

Рудольф Гесс был убежден, что уже никогда больше не выйдет за ворота Шпандау. И даже новая серьезная болезнь не сможет освободить его от тюремной тирании. Приближались его последние дни на земле, но все надежды на милосердие уже умерли.

Полагая, что это будет его последним свиданием, Рудольф Гесс снова встретился с женой и сыном. Это произошло 24 апреля 1970 года, в мрачной тюремной обстановке. Фрау Ильзе и Вольф были потрясены его видом. Он был так изможден, так подавлен духом, что они испугались, что он не доживет и до лета[17].

Приложение

ПЕТИЦИЯ ДОКТОРА АЛЬФРЕДА ЗЕЙДЛА[18]

Позвольте мне в качестве защитника перед Международным военным трибуналом в Нюрнберге бывшего рейхминистра Рудольфа Гесса, который в настоящее время содержится в тюрьме для военных преступников в Шпандау, Берлин, находящейся под совместным управлением Французской Республики, Великобритании, СССР и Соединенных Штатов Америки, выступить со следующей петицией.

I

Законной базой для суда Международного военного трибунала в Нюрнберге, проходившего в 1945–1946 годах над так называемыми главными военными преступниками нацистской Германии (лидера стран оси в Европе), является соглашение, заключенное 8 августа 1945 года между правительствами Соединенного Королевства Великобритании и Северной Ирландии, Соединенных Штатов Америки, временным правительством Французской Республики и правительством Союза Советских Социалистических Республик. Согласно статье 2 этого Лондонского соглашения от 8 августа 1945 года, его неотъемлемой частью является хартия о Международном военном трибунале.

Одним из подзащитных на суде был бывший рейхе-министр Рудольф Гесс. Международный военный трибунал (МВТ) назначил меня его защитником. Во время Второй мировой войны, с 10 мая 1941 года, Рудольф Гесс находился в британском плену. В конце октября 1945 года британское правительство перевезло его в Нюрнберг, где во время суда его обвинили в участии в военной и экономической подготовке к войне. Его также обвинили в участии в политическом планировании и подготовке захватнических войн и войн в нарушение международных договоров и соглашений (пункты один и два обвинения). Ему также вменяли в вину участие в военных преступлениях, указанных в пунктах три и четыре обвинения. Обвиняющая сторона, однако, не смогла собрать достаточно доказательств, подтверждающих его вину по пункту три (военные преступления) и четыре (преступления против человечества). Поэтому 30 сентября – 1 октября 1946 года Международный военный трибунал признал Рудольфа Гесса невиновным по пунктам три и четыре и виновным по пунктам один и два (подготовка и проведение захватнических войн). Но и этот вердикт не был подкреплен убедительными доказательствами. В решении МВТ в поддержку вердикта о виновности Гесса говорится, что Рудольф Гесс принимал активное участие в подготовке к войне. Так, 16 марта 1935 года был принят Закон о всеобщей воинской повинности, под которым стоит подпись Гесса. Он убеждал людей терпеть лишения ради вооружения Германии и постоянно выступал с лозунгом «Пушки вместо масла». В решении суда утверждается, что с 1933 по 1937 год Гесс произносил речи, в которых говорил о стремлении к миру и выступал в поддержку международного экономического сотрудничества. Но ничто в этих речах не может отменить того факта, что из всех подзащитных никто лучше Гесса не знал, как решительно стремится Гитлер реализовать свои амбиции. Однако в вердикте МВТ не приводится никаких доказательств, подтверждающих это заключение. А ведь Рудольф Гесс не принимал участия в четырех секретных совещаниях, состоявшихся 23 мая, 22 августа, 5 ноября и 22 ноября 1939 года, на которых Гитлер разъяснял свои политические цели и военные планы министру иностранных дел и командованию вооруженных сил. Документы этих совещаний были признаны МВТ очень важными уликами. В качестве доказательства вины Гесса в вердикте МВТ указывается, что Гесс находился в Вене после ввода в Австрию германских войск и вместе с другими членами кабинета 13 марта 1938 года подписал документ о воссоединении Австрии с Германским рейхом. 14 апреля 1939 года, читаем далее в вердикте МВТ, он подписал указ о создании правительства Судетской земли, а 27 августа 1939 года публично восхвалял «великодушное предложение», которое Гитлер сделал Польше. После захвата Польши Гесс подписал указы о включении в состав рейха Данцига и некоторых других польских территорий и создании генерал-губернаторства (из остатков Польши). Таковы главные доказательства, приведенные в поддержку приговора о виновности Гесса по пунктам один и два обвинения.

Кстати, Гесс является единственным из всех подзащитных, который, хотя и обвинялся по всем четырем пунктам, был признан виновным только в участии в подготовке захватнических войн и невиновным в совершении военных преступлений и преступлений против человечества.

За совершение преступлений против мира МВТ приговорил Рудольфа Гесса к пожизненному заключению Он отбывает наказание в союзнической тюрьме для военных преступников в Шпандау, Берлин.

II

4 ноября 1950 года в Риме была подписана Конвенция о защите прав человека и основных свобод. Среди стран, подписавших ее, помимо других участников Европейского совета, были Французская Республика и Соединенное Королевство Великобритании и Северной Ирландии. В этой связи очень важно рассмотреть ее преамбулу, согласно которой задача конвенции заключается в сохранении и дальнейшей реализации прав человека и основных свобод, провозглашенных Всеобщей декларацией прав человека от 10 декабря 1948 года.

Однако действенность юридических принципов, нашедших свое выражение в Конвенции о защите прав человека и основных свобод от 4 ноября 1950 года, не ограничивается только юрисдикцией подписавших ее сторон. Эти юридические принципы являются всеобщими и отражены в законодательствах всех цивилизованных стран и в особенности касаются СССР и Соединенных Штатов Америки. Это относится к правилу Nulla Poena Sine Lege («Никакое наказание без закона») и принципу, гласящему, что никто не может выступать судьей по своему собственному делу.

Более того, оба этих принципа уже содержатся во Всеобщей декларации прав человека, провозглашенной Организацией Объединенных Наций 10 декабря 1948 года, на которую ссылается преамбула Конвенции о защите прав человека и основных свобод… (и) по которой государства обязаны предоставлять всем людям равную защиту перед законом и справедливое и публичное слушание их дел в независимом суде.

Но приговор по делу бывшего рейхсминистра Рудольфа Гесса, который до сих пор не отменен, противоречит Конвенции о защите прав человека и основных свобод. Приговор и его исполнение нарушают не только общие принципы прав человека и основных свобод, как они сформулированы в преамбуле этой конвенции, но и основные права конкретного человека…

1. Согласно статье 7 Конвенции о защите прав человека и основных свобод, никто не может быть признан виновным в совершении преступления в виде действия или бездействия, которое не считалось уголовно наказуемым в национальном или международном законодательстве в то время, когда оно было совершено (Nulla Poena Sine Lege).

Статья 6а хартии о Международном военном трибунале, составляющей неотъемлемую часть Лондонского соглашения от 8 августа 1945 года и одновременно являющейся юридической основой для суда МВТ, не содержит явного нарушения этой максимы. Согласно статье 6а хартии, преступлениями против мира считаются: «…планирование, подготовка, начало или развязывание захватнической войны или войны в нарушение международных договоров, соглашений или заверений, или участие в общем плане или заговоре для осуществления одного из вышеуказанных действий».

Защита обвиняемых во время Нюрнбергского суда энергично заявляла, что подобные действия не являются преступлениями, за которые можно в индивидуальном порядке судить или наказывать по законам уголовного права отдельных министров, генералов или руководителей предприятий. Еще до начала суда Всеобщий совет защитников указывал на нарушение этого принципа в своем ходатайстве, принятом 19 ноября 1945 года… Во время суда Союз обвинителей стран, подписавших Лондонское соглашение от 8 августа 1945 года, пытался доказать, что хартия МВТ не противоречит общему международному праву, существовавшему в ту пору, когда началась Вторая мировая война. Генеральные прокуроры Соединенных Штатов и Великобритании строили свои обвинения главным образом на пакте Келлога – Бриана (об отказе от войны как орудия национальной политики), который был заключен в 1928 году и который Германия ратифицировала, а французский главный обвинитель придерживался совершенно другой линии. Он понимал, что между хартией и довоенным международным правом существует неразрешимое противоречие, если целью МВТ является уголовное наказание военных преступников за нарушение мира в Европе. Поэтому он перевел суд с уровня международного права на уровень конституционного права. Французский главный обвинитель утверждал, что немецкие национальные власти вполне могли бы привлечь к ответу людей, которые развязали захватническую войну. Но, поскольку в настоящее время жизнь в Германии парализована, задачу наказания виновных взяли на себя иностранные державы, которые управляют Германией на основе взаимного соглашения. Хартия МВТ, сказал он, определила нормы, по которым МВТ должен проводить расследование и выносить приговоры. Вопрос о том, прав ли был французский обвинитель, можно не рассматривать. Если бы он был прав, он все равно не смог бы изменить проблему, которую надо решить. Рассматривая вопрос с этой точки зрения, мы должны понять, как и в случае с международным правом, включает ли в себя хартия МВТ уголовные законы, имеющие обратную силу. Все защитники отдельных обвиняемых и профессор Джаррейс из Всеобщего совета защитников в особенности тщательно изучили этот вопрос. 4 июля 1946 года (Документы МВТ. Т. XVII. С. 499) профессор Джаррейс, касаясь этой юридической проблемы, которая была определяющей для всего суда, заявил, среди другого прочего, вот что:

«Главный британский обвинитель даже сделал основной темой своей длинной речи исследование вопроса о связи Хартии, в которой рассматривается наша проблема, с существующим международным правом. Он оправдывал свои аргументы тем, что в задачу трибунала входит служение человечеству и что эту задачу можно решить в ходе суда только в том случае, если Хартия может постоять за себя по отношению к международному праву. Иными словами, если принцип наказания отдельных лиц за нарушение мира между государствами уже существует в международном праве.

Конфликт между Италией и Абиссинией (Эфиопией) в 1935–1936 годах стал суровой проверкой системы коллективной безопасности, которая и решила ее судьбу. Лига Наций объявила своего члена, являвшегося крупной державой, агрессором и заявила о том, что к нему будут применены экономические санкции, но затем отказалась от применения военных мер, направленных на сдерживание агрессора, и, наконец, после победы Италии, погрязла в спорах о процедуре, разгоревшихся особенно бурно на 18-й ассамблее Лиги.

Стороны пытались найти ответ на вопрос: каким образом Лига, не нарушая открыто своей конституции, может вычеркнуть из списка существующих государств своего члена, небольшую страну Абиссинию (Эфиопию), которая подверглась нападению, и признать ее частью Итальянской империи? Соединенные Штаты также не настаивали на доктрине Стимсона и сохраняли строгий нейтралитет.

Необходимо все это понять, а также знать, что британское правительство 20 февраля 1935 года вежливо, но твердо, устами лорда-канцлера виконта Д. Санкея, отказалось принять логические объяснения, сославшись на старую поговорку: «Законы создает не логика, а история». Позже, когда 16 июля 1937 года государственный секретарь США Корделл Халл объяснил принципы американской политики по отношению ко всем другим странам мира, португальское правительство распространило заявление об «абстрактных и обобщающих тенденциях юристов». Оно хотело предостеречь от попыток «найти единую формулу» и напомнить, что надо очень тщательно изучать исторические факты.

Поэтому мы приходим к выводу, что в реальных отношениях между государствами – задолго до 1939 года – не существовало общих постановлений в рамках международного права, которые запрещали бы войну. И ведущие государственные деятели, и простые люди знали, что таких постановлений нет.

Вот почему система специальных постановлений в рамках международного права применялась во все более возрастающих масштабах. Два государства заключали договоры, прекрасно зная историю своих взаимоотношений, в надежде на то, что эти договоры помогут гарантировать мир между этими странами.

Но давайте на какое-то время позабудем о жестокой реальности тех лет, которые последовали за итало-абиссинской войной. Давайте на мгновение представим себе, что существовал бы общий и недвусмысленный договор, который признали бы и которым руководствовались все подписавшие его стороны, достигшие фундаментального и фактического соглашения. Нашли бы мы в международном праве статьи о том, что люди, нарушившие этот договор, должны быть подвергнуты наказанию?

Нет, даже государство не может быть подвергнуто наказанию, не говоря уж о людях.

Нарушение подобного договора ничем бы не отличалось, при существующем международном праве, от любого другого нарушения этого права. Государство, нарушившее договор, совершило бы преступление против международного права, но никак не действие, подлежащее наказанию. Время от времени предпринимались попытки сделать определенные выводы из понятий о правонарушении, международном преступлении и осуждении войны в существующем международном праве, которое рассматривает дело, подобное нашему. Подобные выводы основывались на ложных предпосылках. Любой юрист знает, что любое незаконное поведение можно назвать правонарушением, а не только поведением, которое заслуживает наказания. Слово же «преступление» широко используется и за пределами юридической сферы. Наше дело именно такое. Когда в 1927 году по требованию Польши ассамблея Лиги Наций объявила войну международным преступлением, польские представители особенно настаивали на том, что эта декларация не является инструментом закона, а всего лишь актом морального и просветительского значения. Попытка создать универсальную мировую систему коллективной безопасности на легальной основе провалилась. Но это не означает, что многочисленные двухсторонние соглашения, в задачу которых входит предотвращение захватнических войн между двумя странами, перестали выполнять свою роль. Нам еще предстоит изучить, способны ли участники такого соглашения сделать существование или продолжение существования общего механизма коллективной безопасности необходимым условием законности подобного договора.

Односторонние заявления о том, что страна не будет нападать на кого-либо, не менее хороши, чем двухсторонние договоры.

Перед войной было заключено много двухсторонних пактов о ненападении, а также дано несколько односторонних заверений. В некоторых случаях определяющим фактором являлась политическая, в других – юридическая концепция агрессии, а порой и целый ряд таких концепций.

Рейх также заключил несколько пактов о ненападении. Все они были перечислены в обвинении. Можно изучить, сохранили ли они свою юридическую силу в критический момент, и это исследование мы оставляем адвокатам отдельных подзащитных. Но если рейх совершал нападение, в ряде конкретных случаев нарушая пакт, сохранявший свою силу, он совершал преступление против международного права и должен нести наказание согласно законам этого права, касающимся таких преступлений.

Но отвечать должен весь рейх, а не отдельный человек, будь он даже главой правительства. Это не подлежит никакому сомнению, согласно существующему международному праву. Об этом даже не стоит говорить. Ибо до недавнего времени не упоминалось даже о возможности проведения суда над теми, кто развязал войну в Маньчжурии, итало-абиссинскую или советско-финскую войны с японской, итальянской или советской стороны. Никто не собирается судить тех, кто спланировал, подготовил, развязал и проводил эти войны, а также тех, кто просто принимал какое-нибудь участие в этих действиях.

И это конечно же объясняется вовсе не тем, что этот вопрос, как бы парадоксально это ни звучало, не был продуман до конца или не было известно, кто виноват. Эти люди не были подвергнуты суду потому, что суверенность государств является основным организационным принципом межгосударственного порядка.

Поскольку хартия требует суда над военными преступниками, она закладывает основы совершенно нового права, если – соглашаясь с главным британским обвинителем – соотносить его с существующим международным правом. Это право, возникнув в Европе, распространилось в конце концов по всему миру и является по сути своей законом о координации действий суверенных государств. Соотнося правила, установленные хартией, с этим правом, мы должны признать, что правила хартии отрицают основу этого права, что они предугадывают появление новых законов, по которым будет жить мир в будущем. Они революционны. Возможно, они оправдают надежды и чаяния наций, и будущее будет за ними.

Юрист, а только в таком качестве я выступаю перед вами, должен просто согласиться, что эти правила новые, революционно новые. В законах, касающихся вопросов войны и мира между государствами, для них нет и не может быть места, поскольку это законы уголовного права, имеющие обратную силу.

В заключение я хочу сказать, что приговоры отдельным людям за нарушение мира между государствами станут совершенно новым явлением в вопросах права, революционно новыми. И поэтому не важно, с какой точки зрения рассматривать этот вопрос – с точки зрения британского или французского обвинителей.

Приговоры отдельным людям за нарушение мира между государствами предполагают другие законы, чем те, что были в силе, когда обвиняемые совершали действия, за которые мы их теперь судим.

Юридический вопрос о вине – а меня интересует только этот вопрос – поставлен, таким образом, во всей своей сложности, ибо никто из подзащитных не разделял ни одного из двух мнений об устройстве мира, на которых главные обвинители построили систему своих аргументов».

Мнение главных обвинителей стран-победительниц, высказанное на Нюрнбергском процессе, не стало принципом международного права. По единодушному мнению всех выдающихся знатоков этого права, в ту пору, когда началась война, не существовало ни единого принципа общего международного права, по которому можно было персонально наказывать, в рамках уголовного законодательства, министров, командующих вооруженными силами или промышленных магнатов за участие в подготовке захватнической войны или войны в нарушение международных договоров. Такого принципа нет и по сей день. После того как МВТ вынес свой приговор, Генеральный секретарь Организации Объединенных Наций попытался объявить принципы, которым руководствовались страны-победительницы в Нюрнберге, частью общего международного права и ввести их в международный уголовный кодекс, что позволило бы объединить всех членов ООН в единую семью народов. Но эта попытка не имела успеха. Комитет ООН, созданный для кодификации, вынужден был вскоре прекратить свою работу, поскольку члены комитета, в особенности представители великих держав, не смогли прийти к общему мнению. Поэтому можно сделать вывод, что ни сейчас, ни в 1939 году не существовало законного принципа, по которому люди, участвовавшие в подготовке захватнической войны или войны в нарушение международных договоров, могли бы понести персональное наказание.

2. Согласно статье 5 параграфа 1а Конвенции по защите прав человека и его основных свобод, человека можно лишить свободы только в соответствии с процедурой, описанной в законе, и только после приговора, вынесенного компетентным судом. Этот юридический принцип конвенции тоже был нарушен в отношении бывшего рейхсминистра Рудольфа Гесса. Мы можем на какое-то время оставить в покое вопрос, можно ли вывести возражения против компетентности Международного военного трибунала из одного только факта, что судьи были назначены государствами, воевавшими против Германии во Второй мировой войне. На этом суде наибольшее сомнение вызывают составитель конституции трибунала и правил уголовного законодательства, обвинитель и судьи от одной из стран-участниц. В вышеупомянутом обращении от 19 ноября 1945 года Всеобщий совет защитников указал на юридические возражения, проистекающие из этого факта, и потребовал, чтобы в состав суда вошли юристы из нейтральных стран, которым должны были помогать представители всех участвовавших в войне государств. МВТ не был «компетентным судом» в том смысле, как это указано в Конвенции по защите прав человека и основных свобод, потому что защита в ходе судебной процедуры не смогла доказать, что по крайней мере одна из сторон, подписавших Лондонское соглашение от 8 августа 1945 года, а именно Союз Советских Социалистических Республик, не только является автором конституции трибунала и правил уголовного закона, но и сама принимала участие в действиях, подпадающих под пункты один и два обвинения.

Во время суда стало возможным доказать, что правительства рейха и Советского Союза совместно спланировали нападение на Польшу, подготовили и осуществили его. 23 августа 1939 года министр иностранных дел Германии и министр иностранных дел СССР подписали в Москве в дополнение к Пакту о ненападении секретный протокол, в котором говорилось:


«По случаю заключения Пакта о ненападении между правительством Германского рейха и правительством Союза Советских Социалистических Республик нижеподписавшиеся полномочные представители обеих сторон в ходе строго конфиденциальных бесед обсудили вопрос о границе соответствующих сфер их влияния в Восточной Европе.

Эти беседы привели к следующим заключениям:

1. В случае территориальных и политических преобразований в зоне государств Прибалтики (Финляндия, Эстония, Латвия и Литве) северная граница Литвы будет представлять собой границу сфер влияния Германии и СССР. В этой связи обе стороны признают интересы Литвы в области Вильно.

2. В случае территориальных и политических преобразований в районах, принадлежащих Польскому государству, граница сфер влияния Германии и СССР должна проходить примерно по линии рек Нарев, Висла и Сан.

Вопрос о том, будет ли желательно для интересов обеих сторон сохранить существование независимого Польского государства, а также о том, каковы будут границы этого государства, может быть решен с определенностью только в ходе дальнейшего политического развития.

Во всяком случае, оба правительства решат этот вопрос с помощью дружественного соглашения.

3. Что касается Юго-Восточной Европы, то советская сторона обращает внимание на свои интересы в Бессарабии. Немецкая сторона заявляет о полном отсутствии своих интересов в этом регионе.

4. Этот протокол должен рассматриваться обеими сторонами как строго секретный.


Москва, 23 августа 1939 года


За правительство

Германского рейха

Ф. Риббентроп


Полномочный представитель правительства СССР

В. Молотов


1 сентября 1939 года, то есть через неделю после подписания этого дополнительного секретного протокола, германская армия перешла границу Польши. 17 сентября 1939 года Красная армия, выполняя этот совместный план, с согласия Генерального штаба германских вооруженных сил (заявление об этом сделал на суде в Нюрнберге генерал Йодль, начальник оперативного руководства штаба Верховного главнокомандования вермахта (ОКВ), вошла в Восточную Польшу и оккупировала территорию этой страны восточнее демаркационной линии, проходившей по рекам Нарев, Висла и Сан.

В законе существует признанный всеми принцип: ни одна сторона не имеет права судить дело, в котором она сама принимала участие. Правительство СССР подготовило и развязало захватническую войну против Польши, имея союзником правительство рейха. Это лишает советскую сторону права решать, виновны ли члены правительства рейха в участии в преступлениях против мира, которые статья 6 хартии МВТ трактует как «подготовка и развязывание захватнических войн». Поэтому мы можем сказать, что военный трибунал, включавший в себя представителей СССР, не является «компетентным судом» в том смысле, который придает этим словам Конвенция по защите прав человека и основных свобод.

Эти факты привели к тому, что по всему миру решения МВТ подвергались решительной критике. Возьмем в качестве одного только примера статью, опубликованную в газете «Экономист» в Лондоне. В номере от 5 октября 1946 года этой газеты, то есть через неделю после вынесения приговора, было написано:

«Во время судебного заседания адвокат Зейдл предоставил свидетелей, включая барона Вайцзеккера, постоянного государственного секретаря немецкого министерства иностранных дел с 1938 по 1943 год, который подтвердил существование секретного договора, дополнявшего Пакт о ненападении и приведшего к территориальному разделу шести европейских государств между Германией и Советским Союзом.

Обвинение не сделало никаких попыток опровергнуть его слова, тем не менее судьи полностью проигнорировали заявление Вайцзеккера. Это доказывает, что юрисдикция Нюрнбергского трибунала, к сожалению, имеет определенные пределы и не может считаться независимой. В обычном уголовном процессе совершенно невозможно представить себе дело, в котором судья, суммируя все улики против обвиняемого в убийстве, умолчал бы о доказательствах, которые свидетельствуют о том, что у обвиняемого был помощник, поскольку из них стало бы ясно, что этим помощником был сам судья. Однако для Нюрнбергского процесса такую ситуацию никто не считает чем-то из ряда вон выходящим, и это говорит о том, что в международных делах до «господства закона» еще очень далеко. Великобритания и Франция в 1939 году проголосовали за исключение Советского Союза из Лиги Наций за его ничем не спровоцированное нападение на Финляндию. Это решение никто не отменял, и оно не потеряло своего значения под влиянием более поздних событий. В 1939 году в Москве открыто прославляли военное сотрудничество с Германией в деле уничтожения Польши, «этого уродливого порождения Версальского договора», и Риббентроп в своем последнем заявлении суду процитировал поздравительную телеграмму Сталина, которая доказывает, что Советский Союз в ту пору не считал войну против Польши захватнической. Контраст между 1939 годом и 1946-м разительный, и напрасно было бы ожидать, что историки будущего или современные немцы, а также Организация Объединенных Наций станут делать вид, что не замечают его».

Более того, последующее расследование показало, что западные страны, то есть правительства Соединенного Королевства Великобритании и Северной Ирландии, правительство Соединенных Штатов Америки и временное правительство Французской Республики, знали о содержании советско-германского пакта еще до подписания Лондонского соглашения 8 августа 1945 года. Еще 30 мая 1945 года чиновник министерства иностранных дел Германского рейха передал оккупационным властям западных держав микропленки наиболее важных секретных документов, включая и пленку дополнительного секретного протокола, подписанного 23 августа 1939 года.

Поэтому страны, подписавшие Лондонское соглашение 8 августа 1945 года, еще до начала суда знали, что по крайней мере одна из сторон будет выступать в качестве законодателя, обвинителя и судьи своего собственного дела.

III

Действия государств после Второй мировой войны также являются убедительным доказательством того, что в международном праве до сих пор не существует принципа, по которому министры или военные лидеры обязаны были бы нести персональную ответственность за планирование, подготовку и развязывание захватнических войн или войн в нарушение международных договоров, соглашений или заверений. Их никто не судит и не наказывает. После 1945 года на земле было развязано много захватнических войн или войн в нарушение международных договоров, в которых принимали участие и страны, подписавшие 8 августа 1945 года Лондонское соглашение. И никто не привлек к уголовному суду государственных деятелей и командующих армиями за то, они планировали и проводили эти войны.

Я приведу только два примера:

1. 31 октября 1956 года Великобритания, Франция и Израиль вторглись в Египет. Эта война закончилась не под давлением общественного мнения людей всего мира, а лишь после того, как СССР пригрозил подвергнуть британские города обстрелу ракетами с ядерными боеголовками. Вскоре после этого ООН осудила эту войну. Изучая документы, которые позже были преданы гласности, можно с уверенностью сказать, что действия Великобритании, Франции и Израиля подпадают под статью 6а хартии МВТ, то есть той статьи, на основании которой был вынесен приговор бывшему рейхсминистру Рудольфу Гессу.

Правительства Великобритании и Северной Ирландии, Французской Республики и Израиля были в сговоре и развязали захватническую войну в нарушение международных договоров, а это позволяет сделать вывод, что правительства Великобритании и Франции, как и раньше, убеждены, что война – вполне допустимое средство для решения национальных задач. Отсюда стало совершенно ясно, что при данных обстоятельствах не существует законного основания для дальнейшего исполнения приговора, вынесенного Рудольфу Гессу, поскольку единственное, что было вменено ему в вину, – это предполагаемое участие в подготовке и проведении захватнической войны, и поскольку он был признан невиновным expressis verbis в совершении военных преступлений и преступлений против человечества.

2. Но правительство Соединенных Штатов Америки тоже, очевидно, придерживается мнения, что война – вполне допустимое средство для достижения своей цели.

Соединенные Штаты Америки ведут войну во Вьетнаме, оказывая всяческую помощь армии Южного Вьетнама и бомбя территорию Северного. Эту войну считают захватнической не только люди, живущие других странах, но и многие влиятельные деятели в самих Соединенных Штатах.

Я сошлюсь на резолюцию, которую приняли пять тысяч американских профессоров и преподавателей. В конце прошлого года (1965) они потребовали немедленного прекращения войны и превращения всего Вьетнама в нейтральное государство. Аналогичным образом в конце ноября 1965 года большое число выдающихся немецких ученых сделали… заявление, касающееся войны во Вьетнаме…

15 марта 1966 года пятьдесят один выдающийся общественный и культурный деятель Швейцарии подписал «Заявление о войне во Вьетнаме» и передал его в политическое управление Швейцарской Конфедерации. В этом решении они выразили поддержку «решения Федерального совета не иметь своего посла при нынешнем правительстве Сайгона…».

Чувство справедливости всех немецких граждан, и не только их, будет глубоко оскорблено, если при нынешних обстоятельствах бывший рейхсминистр Рудольф Гесс будет продолжать отбывать наказание, к которому приговорил его МВТ.

Справедливость не может быть избирательной.

IV

Более того, многие сомневаются, можно ли вообще держать Гесса в заточении.

Профессор Морис Уолш из Калифорнийского университета опубликовал в октябре 1964 года статью в журнале «Архивы общей психиатрии» (с. 355 и далее), озаглавленную «Историческая ответственность психиатра». В ней он рассказывает о результатах обследования, которому он в 1948 году подверг бывшего рейхсминистра Рудольфа Гесса в тюрьме Шпандау. Согласно отчету профессора Уолша, нет никаких сомнений в том, что Гесс страдает от психического заболевания, называемого скрытой шизофренией.

Профессор Уолш пишет, что, когда он решил передать результаты своего обследования, главный врач американского гарнизона в Берлине, учитывая сложные отношения между Соединенными Штатами и СССР, попросил не упоминать о том, что Рудольф Гесс страдает душевным заболеванием. Учитывая это, говорит профессор Уолш, и принимая во внимание политическую ситуацию, он решил не предоставлять полного и точного отчета о болезни Гесса.

Через два года после обследования, продолжает Уолш, он встретил британского психиатра, который осматривал Гесса в Шотландии в 1941 году. Он, по словам Уолша, прислал ему отчет, который был написан в очень сдержанных выражениях, хотя этот врач тоже был убежден, что Гесс – шизофреник. Один из высших британских чиновников велел ему не говорить об этом, поскольку это может бросить тень на британские методы ведения войны и на организацию судебного процесса над военными преступниками.

Если заявление профессора Уолша соответствует истине, то Рудольфа Гесса конечно же нельзя держать в тюрьме. При данных обстоятельствах возникает даже подозрение, что члены комиссии, которым перед началом суда трибунал поручил обследовать психическое состояние Гесса и выяснить, способен ли он предстать перед судом, тоже, по крайней мере до определенной степени, руководствовались политическими соображениями, а не своим медицинским долгом.

Это еще одна причина, по которой Гесса необходимо немедленно освободить.

V

Из всего этого следует, что Рудольф Гесс невиновен. Двадцать лет его незаконно лишали свободы. Он содержится в тюрьме в очень суровых условиях, несмотря на то что, по мнению выдающегося американского профессора психиатрии, страдает скрытой формой шизофрении и в связи со своей болезнью, вероятно, не должен был подвергаться суду. При данных обстоятельствах правительства четырех держав, которые выполняли в МВТ роль законодателей, обвинителей и судей, по всем юридическим и человеческим законам должны сделать все, что в их власти, чтобы Рудольф Гесс незамедлительно получил свободу.

Даже если одна из тех стран, что подписали 8 августа 1945 года соглашение в Лондоне, а сейчас отвечают за содержание тюрьмы Шпандау в Берлине, выскажется против немедленного освобождения Гесса, три другие державы должны, в силу причин, изложенных в этой петиции, отказаться от совместной ответственности за управление Шпандау. Это будет означать, что бывший рейхсминистр Рудольф Гесс останется в руках державы, которая передала его суду МВТ в Нюрнберге.

Поскольку Контрольная комиссия союзников и комендатура союзников в Берлине были распущены, а с момента окончания Второй мировой войны прошел двадцать один год, державы-победительницы не могут больше оправдывать даже с политической точки зрения сохранение совместного управления тюрьмой Шпандау в Берлине, в самом центре Германии.

С выражением моего высочайшего уважения, остаюсь, Ваше превосходительство,

искренне Ваш,

Альфред Зейдл (адвокат)

Примечания

1

Письмо Хаусхофера, написанное в разгар «Битвы за Англию», действительно не дошло до герцога. Его перехватили цензоры, и герцог ознакомился с ним только в начале 1941 года, когда ему показали копию этого письма. Герцогу сказали, что британские власти «заинтересовались этим предложением», но дальше этого дело не пошло.

2

Уменьшительное имя Вольфа, сына Гесса.

3

Доктор погиб в авиакатастрофе.

4

Гесс знал, что Брендан Бракен приходился Уинстону Черчиллю родственником, и, вероятно, решил польстить ему.

5

Гесс каждый день читал «Таймс» и знал, что германские войска уже вторглись в Россию.

6

Эти записки были переведены в Нюрнберге одним американцем и публикуются в полном виде безо всякого редактирования, чтобы читатель сам мог убедиться, как Гесс оценивал все происходящее с ним.

7

Это было не так. Сирены находились в соседней школе военной гигиены, расположенной метрах в трехстах от дома, где поместили Гесса.

8

В обоих случаях использовался один и тот же шприц, но первая инъекция была сделана дистиллированной водой.

9

В день наложения гипса никаких таблеток Гессу не давали.

10

Это неправда. Доктор Дике принес Гессу, по его просьбе, труды Гете из своей личной библиотеки.

11

В этом районе размещались школа мотоциклистов военной полиции, экспериментальный аэродром Фарнборо, а также проходили обучение многие пехотные части.

12

Что касается музыкальных талантов подполковника С., то Гесс слышал звуки радиолы.

13

Рыбные головы использовались в качестве удобрения на соседних полях.

14

Буквами G. R. (Георг король) помечаются все вещи, принадлежавшие британскому военному министерству.

15

В этом абзаце, очевидно, рассказывается о том случае, когда врачи пытались вставить Гессу катетер. Их нервы были напряжены после событий долгого и трудного дня, и у одного из офицеров вырвалось: «Здесь вам не гестапо!»

16

Слово «бурен» по-немецки означает буры. Это был любимый аргумент нацистской пропаганды, которая заявляла: «Вы первые начали», ссылаясь на создание британцами концлагерей, куда помещали буров во время Англо-бурской войны.

В последнем параграфе приводится краткое перечисление тех событий, которые Гесс хотел описать поподробнее.

17

В 1986 году правительство СССР впервые за все время заключения Гесса рассмотрело вопрос о возможности его освобождения по гуманным соображениям. Осенью 1987 года, в период председательствования Советского Союза в Международной тюрьме Шпандау, предполагалось принять решение о его освобождении, «проявив милосердие и продемонстрировав человечность нового курса» Горбачева. Но 17 августа 1987 года 93-летний Гесс был найден мертвым в беседке во дворе тюрьмы с электрическим проводом на шее. По официальной англо-американской версии, Гесс покончил с собой путем удушения. Некоторые, включая его родственников, утверждают, что он был убит, а записка подделана. Сторонники версии об убийстве Гесса строят разные гипотезы относительно того, кому и зачем была выгодна его смерть.

Вольф Рюдигер Гесс по этому поводу сказал: «Никаких сомнений у меня нет. Именно в том году отца могли помиловать, и он вышел бы на свободу. Ранней весной восемьдесят седьмого отец сам говорил мне: «Советы согласны меня выпустить, а значит, англичане меня убьют». В день его смерти, 17 августа, в тюрьме Шпандау не было ни одного представителя администрации от СССР.

В течение двух суток после смерти Гесса по приказу английской администрации тюрьмы была снесена летняя беседка, где его нашли мертвым, уничтожены все вещи Гесса, его фотографии, дневники и записные книжки. Не осталось никаких вещественных доказательств.

Гесс умер последним из нацистских лидеров. Общедоступными материалы по делу станут только в 2017 году, так как британское правительство засекретило эти важнейшие данные хода Второй мировой войны и обещало рассекретить через тридцать лет после смерти Гесса. (Примеч. ред.)

18

Петиция доктора Альфреда Зейдла 18 мая 1966 года была отправлена ее величеству английской королеве Елизавете II, президентам США и Франции и председателю советского правительства.


Купить книгу "Секретная миссия Рудольфа Гесса. Закулисные игры мировых держав. 1941-1945" Хаттон Бернард

home | my bookshelf | | Секретная миссия Рудольфа Гесса. Закулисные игры мировых держав. 1941-1945 |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 8
Средний рейтинг 3.6 из 5



Оцените эту книгу