Book: Малыш 44



Малыш 44

Том Роб Смит

Малыш 44

Малыш 44

Том Роб Смит

Малыш 44

Название: Малыш 44

Автор: Том Роб Смит

Издательство: Книжный клуб Клуб семейного досуга

Год издания: 2012

Страниц: 480

ISBN: 978-5-9910-1866-1

Формат: fb2

АННОТАЦИЯ

1933 год, разгар голодомора. Братья Павел и Андрей ловят кота, чтобы хоть чем-то набить пустые желудки. Старший из них домой не вернется, а младший…лучше бы он умер! Ведь спустя годы 44 ребенка, нарушив простое правило никогда не разговаривать с незнакомцами, станут жертвами его жестокости!

Моим родителям посвящается

Малыш 44

Советский Союз. Украина. Деревня Черная

25 января 1933 года

Теперь, когда Марья решила умереть, ее коту придется заботиться о себе самому. Она уже и так тянула с этим непозволительно долго. В деревне давнымдавно переловили и съели всех крыс и мышей. За ними исчезли домашние животные. Все, за исключением одного, вот этого самого кота, ее верного спутника, которого она старательно прятала от соседей. Почему она сама не убила его? Очень просто: ей нужен был ктото, ради кого стоило жить, кого можно любить и защищать – и ради кого попытаться выжить. Она пообещала себе, что будет кормить его до тех пор, пока не настанет такой день, когда у нее самой не останется ни крошки съестного. И сегодня такой день наступил. Она уже давно разрезала свои сапожки на тонкие кожаные ленты и сварила их с крапивой и семенами свеклы. Она привыкла выкапывать из земли дождевых червей и жевать кору деревьев. Сегодня утром, в голодном бреду, она принялась грызть ножку кухонной табуретки, облизывала и кусала ее до тех пор, пока десны у нее не начали кровоточить. Увидев это, кот забился под кровать и наотрез отказывался вылезать оттуда, даже когда она с трудом опустилась на колени и стала звать его по имени, надеясь выманить из убежища. Именно в этот момент Марья решила умереть, ведь ей больше нечего было есть и некого любить.

Марья дождалась наступления ночи, прежде чем отважилась открыть дверь. Она справедливо полагала, что под покровом темноты кот сумеет улизнуть в лес незамеченным. Ведь если ктонибудь из соседей увидит его, на него начнется настоящая охота. Даже пребывая на пороге смерти, она с горечью и страхом думала о том, что ее любимец тоже может погибнуть. Она утешала себя мыслью, что никто не ожидает увидеть здесь животное. Марья была уверена, что в деревне, где мужчины разжевывали комья земли в поисках муравьев или личинок насекомых, дети рылись в конском помете, тщетно пытаясь обнаружить непереваренные зерна, а женщины бились смертным боем за обглоданные кости, никто не подозревает о том, что ее кот до сих пор жив.

* * *

Павел не верил своим глазам. Зверек был неуклюжим, тощим, с зелеными глазами и пятнистой черной шерсткой. Но это явно был кот! Мальчик собирал сучья в лесу, когда заметил, как животное выскользнуло из дома Марьи Антоновны, метнулось через засыпанную снегом дорогу и помчалось к лесу. Затаив дыхание, он быстро огляделся. Кота больше никто не заметил. Поблизости вообще не было ни души; хаты смотрели на него черными провалами окон. Единственным признаком жизни были тоненькие струйки дыма, вьющиеся коегде из труб. Мальчику казалось, что густой снегопад похоронил его деревню заживо. Снег казался нетронутым: лишь изредка попадались следы ног, а протоптанных тропинок не было вообще ни одной. Дни были такими же глухими, как и ночи. Никто не вставал на работу. Его друзья не выходили поиграть; все они оставались дома, целыми семьями лежа в кроватях, ввалившимися глазами бездумно глядя в потолок. Взрослые теперь походили на детей, а дети выглядели как взрослые. Большинство перестало даже искать, чем бы прокормиться. Так что появление кота иначе как чудом и назвать было нельзя: эти существа давно считались вымершими.

Павел зажмурился и попытался вспомнить, когда он в последний раз ел мясо. Как только он открыл глаза, из уголков рта у него потекла слюна. Он смахнул ее тыльной стороной ладони. Бросив на землю охапку сучьев, радостновозбужденный, он побежал домой, спеша сообщить замечательные новости Оксане, своей маме.

* * *

Закутавшись в шерстяное одеяло, Оксана сидела и невидящими глазами смотрела в пол. Она не шевелилась, сберегая последние крохи сил, и старалась придумать, как спасти свою семью. Мысли эти не оставляли ее ни днем, ни даже в ночных кошмарах. Она была одной из немногих, кто не сдался. И она не сдастся. По крайней мере до тех пор, пока с ней остаются ее сыновья. Но одной решимости мало, ей придется быть очень внимательной и осторожной: неудачное начинание повлечет за собой полное истощение, а истощение означает неизбежную смерть. Несколько месяцев назад Николай Иванович, сосед и добрый друг, от безысходности предпринял отчаянную попытку пробраться в государственное зернохранилище. Обратно он не вернулся. На следующее утро жена Николая и Оксана отправились на его поиски. Они нашли его тело на обочине, лежащим на спине: тощий скелет со вздувшимся животом, который он перед смертью успел набить сырым зерном. Пока жена рыдала над трупом мужа, Оксана выскребла у него из карманов остатки зерна и разделила их поровну между ними. Вернувшись в деревню, жена Николая по простоте душевной рассказала односельчанам о случившемся. И вместо жалости столкнулась с неприкрытой завистью, поскольку соседи могли думать лишь о той пригоршне зерна, что ей досталась. Оксана сочла ее честной и искренней дурой, поскольку та своим поступком подвергла их обеих нешуточной опасности.

Воспоминания ее прервались топотом бегущих ног. В деревне больше никто не бегал, если только его не вынуждали к тому важные известия. Она в страхе выпрямилась. В комнату ворвался Павел и, задыхаясь, выпалил:

– Мама, я видел кота.

Оксана шагнула вперед и схватила сына за руки. Она должна была убедиться, что он не бредит: голод творил с людьми странные вещи. Но на лице у него не было и следа горячечного исступления. В глазах у сына светился ум, взгляд оставался серьезным. Ему исполнилось всего десять лет, но он уже превратился в мужчину. Обстоятельства сложились так, что ему пришлось отказаться от детства. Отец мальчика почти наверняка был мертв – даже если не физически, для них он все равно что умер. Он отправился в Киев в надежде раздобыть какойнибудь еды. Больше его не видели, и Павел понял – причем ему не понадобились объяснения или утешения, – что отец больше не вернется. И теперь Оксана зависела от старшего сына так же, как и он от нее. Они стали соратниками, и Павел поклялся, что преуспеет там, где потерпел неудачу его отец: он сделает так, что его семья выживет.

Оксана погладила сына по щеке.

– Ты сможешь поймать его?

Он горделиво улыбнулся.

– Если у меня будет косточка.

Пруд замерз. Оксана принялась шарить руками в снегу в поисках подходящего камня. Боясь, что громкий звук привлечет ненужное внимание, она завернула булыжник в платок, чтобы заглушить шум, и стала пробивать во льду маленькую лунку. Затем женщина отложила камень в сторону и, мысленно перекрестившись, сунула руку в черную ледяную воду, негромко ахнув от холода. Пальцы должны были потерять чувствительность через какихнибудь несколько секунд, так что ей приходилось спешить. Рука ее коснулась дна, но там не было ничего, кроме ила и слизи. Где же она? Запаниковав, Оксана опустилась на колени и погрузила руку в воду уже до плеча. Она судорожно шарила в ледяной грязи, чувствуя, как немеют пальцы. И тут она коснулась чегото. Всхлипнув от облегчения, она схватила бутылку и вытащила ее наружу. Кожа на руке у нее стала иссинябледной, как у трупа. Но сейчас это женщину не беспокоило, она нашла то, что искала, – бутылку, горлышко которой было запечатано смолой. Она стерла ил и грязь с боков и вгляделась в стекло. Внутри хранилась коллекция маленьких косточек.

Вернувшись домой, Оксана обнаружила, что Павел развел огонь. Она нагрела смолу над пламенем, и та густыми каплями стала стекать на оранжевые угли. Пока оба ждали, Павел обратил внимание на посиневшую от холода кожу матери и принялся растирать ей руку, чтобы восстановить кровообращение. Сын, по обыкновению, заботился о ней. Когда смола растаяла и стекла, Оксана перевернула бутылку и потрясла. В горлышке застряли несколько костей. Она вытащила их и протянула сыну. Павел внимательно осмотрел их, поскреб каждую ногтем и даже понюхал. Сделав наконец свой выбор, он уже собрался уходить, когда она остановила его.

– Возьми с собой брата.

Павел счел это ошибкой. Его младший брат был неуклюжим тихоней. Кроме того, он уже считал кота своей добычей. Он первым заметил его, а значит, и поймать его предстоит ему. Это будет его победа. Но мать вложила ему в руку вторую косточку.

– Возьми с собой Андрея.

* * *

Андрею исполнилось уже почти восемь лет, и он очень сильно любил своего старшего брата. Практически не выходя на улицу, он большую часть времени проводил в задней комнате, где они спали все втроем, и увлеченно играл сам с собой в карты. Карты сделал отец. Он вырезал их из листов бумаги, сложенных в несколько раз, а затем склеенных вместе. Это был его прощальный подарок перед тем, как отправиться в Киев. Андрей все еще ждал, что он вернется домой. Никто не сказал ему, что больше ждать бесполезно. Как только он начинал скучать по отцу, что случалось довольно часто, то сразу же принимался тасовать карты, раскладывая их на полу по мастям и старшинству. Он был уверен: стоит ему разложить всю колоду – и отец непременно вернется. Разве не для этого он подарил ему карты перед уходом? Разумеется, Андрею больше нравилось играть с братом, но у Павла теперь не оставалось времени для игр. Он был все время занят, помогая матери, а если и соглашался сыграть, то только по вечерам, перед тем как лечь спать.

В комнату вошел Павел. Андрей радостно улыбнулся, надеясь, что тот пришел поиграть с ним, но брат присел рядом на корточки и стал собирать колоду.

– Потом сыграем. Идем на улицу. Где твои опорки?

Сочтя вопрос приказанием, Андрей залез под кровать, откуда и достал опорки: две полоски, вырезанные из тракторной шины. Если положить сверху тряпки и примотать все это к ноге веревкой, получалось нечто вроде самодельных сапог. Павел помог ему покрепче затянуть бечевку, одновременно поясняя, что сегодня вечером они смогут поесть мяса, если только Андрей сделает все в точности так, как он ему велит.

– Папа возвращается?

– Нет, папа не возвращается.

– Он потерялся?

– Да, он потерялся.

– Тогда кто принесет нам мяса?

– Мы сами добудем его.

Андрей знал, что его брат – искусный охотник. Он поймал крыс больше, чем любой другой мальчишка в деревне. И сейчас впервые пригласил Андрея составить ему компанию в столь важном деле.

Выйдя на улицу, Андрей изо всех сил старался не растянуться на снегу. Он то и дело спотыкался, потому что окружающий мир расплывался у него перед глазами. Четко он различал лишь те предметы, которые подносил к самому носу. Если ктолибо мог разглядеть человека вдалеке – тогда как сам Андрей видел лишь смутное пятно, – мальчик приписывал это уму, или опыту, или еще какимлибо иным качествам, которые ему только предстояло обрести. Но сегодня он ни за что не упадет и не выставит себя на посмешище. Он заставит брата гордиться собой. Для него это было важнее, чем даже перспектива поесть мяса.

Павел остановился на опушке леса, наклонившись, чтобы повнимательнее рассмотреть кошачьи следы на снегу. Умение брата находить их представлялось Андрею замечательным. Затаив дыхание, он присел на корточки, глядя, как Павел трогает отпечаток одной из лап. Сам Андрей совершенно не разбирался в чтении следов или охоте.

– Это здесь прошел кот?

Павел кивнул и принялся всматриваться в лес.

– Следы очень слабые.

Подражая брату, Андрей провел кончиком пальца по отпечатку и поинтересовался:

– Что это значит?

– Кот легкий, а значит, нам достанется мало еды. Но если он голоден, то легче попадется на приманку.

Андрей попытался переварить полученные сведения. Однако в голове у него все смешалось.

– Брат, если бы ты был игральной картой, то какой? Туз или король, пики или червы?

Павел вздохнул, и Андрей, уязвленный его неодобрением, почувствовал, как на глаза наворачиваются слезы.

– Если я отвечу, ты обещаешь больше не разговаривать?

– Обещаю.

– Мы не поймаем этого кота, если ты будешь болтать и спугнешь его.

– Я буду вести себя тихо.

– Я был бы валетом, рыцарем с мечом. А теперь ты обещал – больше ни слова.

Андрей кивнул. Павел встал. И братья вошли в лес.



* * *

Они долго шагали рядом – Андрею казалось, что прошло много часов, хотя его чувство времени, как и все остальное, оставляло желать лучшего. Луна ярко освещала белый снежный покров, и брат без труда находил следы. Они уже углубились в лес намного дальше, чем когдалибо заходил Андрей. Ему частенько приходилось переходить на бег, чтобы не отстать от Павла. Ноги у него болели, желудок сводило от голода. Он замерз и проголодался. Хотя дома есть было нечего, там, по крайней мере, у него не болели ноги. Веревка, которой тряпки были привязаны к кускам шин, ослабла, и он чувствовал, как под пятки набивается снег. Но попросить брата остановиться и завязать ее покрепче он не осмеливался. Он же пообещал, что не скажет ни слова. Скоро снег растает, тряпки промокнут, и ноги у него окоченеют окончательно. Чтобы отвлечься от неприятных ощущений, Андрей отломил веточку с молодого деревца и принялся жевать кору, перемалывая ее зубами в грубую массу, царапавшую ему десны и язык. Взрослые говорили ему, что кашица из коры притупляет чувство голода. Он поверил им; веру он полагал полезным качеством.

Внезапно Павел знáком велел ему остановиться. Андрей замер на месте; зубы у него стали коричневыми от коры. Павел присел на корточки. Андрей последовал его примеру, всматриваясь в лес в надежде увидеть то, что заметил брат. Он прищурился, чтобы деревья не расплывались у него перед глазами.

Павел смотрел на кота, а тот, казалось, тоже уставился на него своими зелеными глазами. О чем он думает? Почему не убегает? Не исключено, что, прячась в доме Марьи, он еще не научился бояться людей. Павел достал нож, порезал кончик пальца и уронил капельку крови на куриную косточку, которую дала ему мать. То же самое он проделал и с приманкой Андрея – раздавленным черепом крысы, – пометив его опять же своей кровью, поскольку боялся, что брат вскрикнет и спугнет кота. Не обменявшись ни словом, братья разошлись в разные стороны. Еще дома Павел все подробно растолковал Андрею, так что теперь нужды в разговорах не было. Отойдя друг от друга на некоторое расстояние и оказавшись по обе стороны от кота, они положили косточки на снег. Павел бросил короткий взгляд на брата, чтобы убедиться, что тот ничего не напутал.

В точности выполняя полученные указания, Андрей вытащил из кармана кусок веревки. На одном ее конце Павел заранее завязал петлю, так что теперь Андрею оставалось лишь разложить ее вокруг крысиного черепа. Закончив, он отступил назад, насколько позволяла длина веревки, и лег на живот, подминая снег под собой. Мальчик лежал и ждал. И только теперь, оказавшись на земле, он понял, что почти не видит наживки. Она превратилась в расплывчатое пятно. Внезапно испугавшись, Андрей понадеялся, что кот двинется в сторону брата. Павел не сделает ошибки, поймает его, и они пойдут домой, где смогут поесть. От страха и холода руки у него начали дрожать. Он попытался унять дрожь. Вдруг он заметил, как черное пятно двинулось в его сторону.

От дыхания Андрея снег начал таять у него перед лицом; к нему потекли струйки ледяной воды и проникли под одежду. Ему отчаянно хотелось, чтобы кот пошел к ловушке брата, но, когда пятно приблизилось, стало окончательно ясно, что кот выбрал его приманку. Разумеется, если он поймает кота, Павел полюбит его, станет играть с ним в карты и больше никогда не будет сердиться. Подобная перспектива обрадовала мальчика, и страх его сменился радостным предвкушением. Да, именно он и поймает кота. А потом убьет. И докажет, что тоже чегото стоит. Что там говорил ему брат? Он предупреждал Андрея, чтобы тот не потянул за веревку раньше времени. Если зверек испугается, все их труды пойдут насмарку. По этой причине, а еще потому, что он не видел, где в точности находится кот, Андрей решил подождать, просто на всякий случай. Он почти различал черную шерстку и четыре лапы. Он подождет еще немножко, совсем чутьчуть… И тут до него донеслось сердитое шипение брата:

– Давай!

Андрей запаниковал. Слишком часто в прошлом он слышал этот тон, который означал, что он сделал чтото не так. Он прищурился и разглядел, что кот стоит в самом центре его петли, и дернул за веревку. Но было уже слишком поздно – зверек успел отпрыгнуть в сторону. Петля захлестнула пустоту. Однако Андрей все равно продолжал тащить ее на себя, отчаянно надеясь, что на конце ее какимто чудом окажется кот. В руки к нему скользнула пустая петля, и мальчик почувствовал, как лицо ему заливает жаркая краска стыда. Охваченный гневом, он уже готов был вскочить на ноги, броситься за котом, настичь его, задушить и размозжить ему череп. Но он не пошевелился, потому что заметил, как брат остался неподвижно лежать на снегу. И Андрей, который привык всегда и во всем следовать примеру Павла, поступил так же. Он щурился, напрягая зрение, и наконец разглядел, как расплывчатое черное пятно ползет к ловушке Павла.

Злость на бестолкового младшего брата сменилась восторгом при виде неблагоразумного поведения кота. Мышцы на спине Павла напряглись. Вне всякого сомнения, кот учуял запах крови, и голод оказался сильнее осторожности. Он смотрел, как зверек замер на месте, приподняв переднюю лапу, глядя прямо на него. Павел затаил дыхание: пальцы его сжались вокруг веревки. Он ждал, мысленно подталкивая кота сделать следующий шаг.

Ну, давай же. Давай. Давай.

Кот прыгнул вперед, раскрыл пасть и схватил косточку. Точно рассчитав время, Павел рванул веревку на себя. Петля захлестнулась вокруг передней лапы. Павел вскочил и вновь потянул веревку, сильнее затягивая петлю. Кот попытался убежать, но силки крепко держали его. Мальчик дернул, и зверек повалился на землю. По лесу разнесся такой визг, словно какоето чудовище отчаянно сражалось за свою жизнь, расшвыривая снег и выгибаясь всем телом, кусая веревку зубами. Павел испугался, что петля порвется. Веревкато была старенькая и потертая. Но, когда он попытался подойти ближе, кот отпрянул от него, не даваясь ему в руки. Павел крикнул брату:

– Убей его!

Андрей до сих пор лежал неподвижно, не желая совершить очередную ошибку. Но вот теперь ему сказали, что делать. Он вскочил, побежал вперед, но тут же споткнулся и рухнул лицом вниз. Высунув нос из снега, прямо перед собой он увидел шипящего и плюющегося кота. Если веревка порвется, кот убежит, и тогда брат навеки возненавидит его. Вновь послышался хриплый отчаянный голос Павла:

– Убей его! Убей его! Убей его!

Андрей с трудом поднялся на ноги и, почти ничего не видя перед собой, шагнул вперед и навалился сверху на извивающееся тело зверька. Пожалуй, он надеялся, что своим весом попросту раздавит его. Но сейчас он чувствовал, как кот беснуется под ним, царапая когтями грубую мешковину, из которой было сшито его пальто. Раскинув руки в стороны, чтобы не позволить зверьку вырваться, Андрей с мольбой оглянулся на Павла, взглядом прося того вмешаться.

– Он еще жив!

Павел подбежал к нему, упал на колени и сунул руку под тело младшего брата, но его пальцы встретили лишь оскаленную пасть маленького зверька. Тот укусил его. Павел отдернул руку. Не обращая внимания на сочащуюся из раны кровь, он зашел с другой стороны, опустился на колени и вновь сунул обе руки брату под живот, на этот раз схватив кота за хвост. Пальцы его стали медленно передвигаться по спине несчастного зверька. Против нападения с этой стороны кот оказался бессилен.

Андрей попрежнему не шевелился, ощущая идущую под собой борьбу и чувствуя, как рука брата все ближе подбирается к голове кота. Тот понял, что смерть близка, и в отчаянии принялся хватать зубами все подряд – пальто, снег, – обезумев от страха, который Андрей ощущал как толчки в живот. Подражая брату, мальчик закричал:

– Убей его! Убей его! Убей его!

Павел свернул зверьку шею. Еще несколько мгновений братья лежали неподвижно, тяжело дыша. Павел опустил голову на спину Андрею, попрежнему сжимая обеими руками шею кота. Наконец он вытащил руки и поднялся на ноги. Андрей оставался на снегу, не смея пошевелиться.

– Вставай.

Теперь он мог выпрямиться. Теперь он мог встать рядом со своим братом. Теперь он мог стоять с гордо поднятой головой. Андрей не разочаровал его. Не подвел. Он взял брата за руку и поднялся на ноги. Павел не смог бы поймать кота без него. Веревка наверняка порвалась бы, а кот сбежал. Андрей засмеялся, приплясывая на месте. Еще никогда он не чувствовал себя таким счастливым. Они понастоящему стали братьями. Павел обнял его, и оба посмотрели на добычу у своих ног: маленького костлявого кота, вдавленного в снег.

Но теперь следовало принести кота обратно в деревню так, чтобы никто его не заметил. Изза такой добычи односельчане будут драться насмерть, а визг животного ктонибудь мог и услышать. Поэтому Павел предпочел не рисковать. Они не взяли с собой мешок, в который можно было завернуть кота. Но сообразительный старший брат недолго ломал голову. Он решил спрятать его под грудой хвороста. Если они встретят когонибудь по пути домой, то сделают вид, будто собирали сучья в лесу, что не вызовет никаких расспросов. Павел поднял кота.

– Я понесу его под грудой хвороста, чтобы никто не заметил. Но если мы и впрямь собирали сучья, то и ты должен нести их в руках.

На Андрея логика брата произвела сильное впечатление – сам он до такого никогда бы не додумался. Он принялся собирать хворост. Землю покрывал толстый слой снега, под которым трудно было заметить упавшие сучья, поэтому ему пришлось искать их на ощупь, голыми руками. После каждой попытки он поспешно подносил руки ко рту и дышал на них. Вскоре из носа у него потекло, на верхней губе скопились сопли. Впрочем, сегодня это его не беспокоило, после такойто удачи, и он даже начал напевать любимую песню отца, вновь погрузив руки в снег.

Сучьев действительно было мало, и Павлу пришлось отойти подальше от младшего брата. Им придется разделиться. Вдалеке он заметил упавшее дерево, ветви которого торчали в разные стороны. Он поспешил к нему, положив кота на снег, чтобы освободить руки и без помехи обламывать сучья. Их здесь было много, хватит для них обоих, и Павел оглянулся по сторонам в поисках Андрея. Он уже собрался было окликнуть его, но тут же прикусил язык. За спиной раздался какойто шум. Он быстро обернулся. Вокруг стеной стоял густой и темный лес. Он зажмурился, вслушиваясь в доносящийся звук: хррум, хррум, хррум. Это под чьимито шагами хрустел снег. Звук стал громче, он ускорился. Мальчик ощутил прилив внезапного страха. Он открыл глаза. В темноте впереди Павел уловил движение: к нему бежал какойто мужчина. В руке у него был толстый тяжелый сук. Он бежал прямо на Павла. Значит, он слышал, как они убивали кота, и теперь намеревался отнять у них добычу. Но Павел не допустит этого: он не позволит матери умереть с голоду. Он преуспеет там, где потерпел неудачу его отец. Павел начал поспешно засыпать снегом кота, надеясь скрыть его.

– Мы собирали…

Голос у Павла сорвался, когда человек выскочил на опушку, поднимая сук над головой. Только теперь, разглядев его изможденное лицо и безумный взор, мальчик понял, что ему был нужен вовсе не кот, а он сам.

Рот у Павла приоткрылся в тот самый миг, когда сук обрушился ему на голову. Он ничего не почувствовал, только вдруг понял, что почемуто больше не стоит на ногах. Он опустился на одно колено. Склонив голову к плечу, он поднял глаза, которые уже заливала кровь из раны, и увидел, как человек поднял сук для второго удара.

* * *

Андрей перестал напевать себе под нос. Это не Павел окликнул его? Он собрал совсем мало хвороста, во всяком случае недостаточно для их плана, и не хотел, чтобы брат снова бранил его, особенно теперь, когда он так здорово проявил себя. Он выпрямился, вытаскивая из сугроба руки и отряхиваясь. Глядя на лес, он прищурился, но даже ближайшие деревья казались ему расплывчатыми силуэтами.

– Павел?

Ответа не было. Он еще раз окликнул брата. Это что, какаято игра? Нет, Павел больше не любил игры. Андрей двинулся туда, где они расстались с братом, попрежнему ничего не видя перед собой. Это неправильно. Не он должен был искать Павла, а как раз Павел должен найти его. Чтото было не так. Он вновь окликнул брата по имени, на этот раз громче. Почему тот не отзывается? Андрей вытер нос грубым рукавом своего пальто, раздумывая, не устроил ли Павел ему очередное испытание. Как бы поступил на его месте старший брат? Он пошел бы по следам на снегу. Андрей выбросил хворост и опустился на колени, осматривая землю. Обнаружив собственные следы, он двинулся по ним и вскоре дошел до места, где они с Павлом расстались. Гордясь собой, он отыскал следы брата. Если он выпрямится во весь рост, то не увидит отпечатков, поэтому, едва не тычась носом в снег, он двинулся дальше, как собака по запаху.

Он добрался до упавшего дерева, вокруг которого были рассыпаны сучья и виднелись следы – некоторые из них были большими и глубокими. Снег почемуто был красного цвета. Андрей зачерпнул его ладонью, растирая между пальцами, пока тот не превратился в кровь.

– Павел!

Андрей кричал до тех пор, пока не сорвал голос. Он заплакал. Ему хотелось сказать брату, что он может забирать себе его долю добычи. Он просто хотел, чтобы тот вернулся. Но все было напрасно. Брат бросил его. Он остался один.

* * *

Оксана прятала небольшой мешочек с толчеными стеблями кукурузы, иванчая и сушеными картофельными очистками прямо в поду печи. Во время обысков она всегда разводила в ней небольшой огонь. Заготовители, присланные удостовериться, что она не укрывает зерно от продразверстки, никогда не лезли в огонь. Они не доверяли ей – еще бы, она выглядела здоровой в то время, когда все остальные были больны, словно уже тем, что осталась жива, совершила преступление. Но они не могли найти продовольствие у нее в доме, не могли приклеить к ней ярлык «кулачки», зажиточной крестьянки. Вместо того чтобы расстрелять ее сразу, они обрекли ее на медленную смерть. Оксана уже знала, что не может противостоять им в открытую. Несколько лет назад она организовала отпор в деревне, когда было объявлено, что сюда приедут люди, чтобы снять колокол. Они хотели расплавить его. Оксана и четыре другие женщины заперлись на колокольне и принялись безостановочно звонить в колокол, не позволяя снять его. Оксана кричала, что колокол принадлежит Господу. В тот день ее запросто могли пристрелить, но тот, кто был у них главным, решил пощадить женщин. Выломав двери, он заявил, что ему приказали всего лишь забрать колокол, пояснив, что страна нуждается в металле для промышленной революции. В ответ она плюнула ему под ноги. А когда государство начало отнимать хлеб у крестьян, утверждая, что тот принадлежит ему, Оксана уже была умнее. Вместо того чтобы восстать открыто, она изображала покорность, ее сопротивление стало тайным.

А сегодня у ее семьи будет праздник. Она растопила снег, вскипятила воду и высыпала в нее толченые стебли кукурузы. Туда же она добавила оставшиеся косточки из бутылки. После того как кушанье будет готово, она истолчет кости на муку. Разумеется, Оксана понимала, что торопит события. Павел еще не вернулся с охоты. Но она не сомневалась в его успехе. Господь ниспослал ей трудности, но и дал ей сына в помощь. Даже если он не поймает кота, она сказала себе, что не станет сердиться. Лес большой, кот маленький, а гнев – напрасная трата сил. Но, даже заставляя себя подготовиться к разочарованию, она испытывала радостное возбуждение при мысли о том, что сегодня у них будет мясо и картофельный борщ.

В дверях появился Андрей. Лицо у него было расцарапано, пальто в снегу, из носа текли кровавые сопли. Опорки мальчика развалились, и наружу торчали босые пальцы. Оксана подбежала к нему.

– Где твой брат?

– Он бросил меня.

Андрей заплакал. Он не знал, куда подевался брат, не понимал, что случилось, и не мог объяснить. Он только знал, что мать возненавидит его. Он знал, что окажется виноватым, пусть даже все сделал правильно и это старший брат бросил его.

У Оксаны перехватило дыхание. Оттолкнув Андрея в сторону, она выскочила наружу, глядя на лес. Павла нигде не было видно. Быть может, он упал и поранился. Быть может, ему нужна помощь. Она вбежала внутрь, чтобы потребовать ответ, но обнаружила лишь, что Андрей стоит у чугунка с ложкой во рту. Пойманный на горячем, он с глуповатой улыбкой посмотрел на мать, и та заметила, что из уголка рта у него стекает струйка картофельного супа. Охваченная гневом – на своего погибшего мужа и пропавшего сына, – она рванулась вперед, повалила Андрея на пол и глубоко засунула деревянную ложку ему в горло.

– Когда я ее вытащу, ты расскажешь мне все, что случилось!

Но едва она вытащила ложку, как он закашлялся. Придя в бешенство, Оксана вновь сунула ложку Андрею в горло.

– Ты – бесполезный неуклюжий дурак! Где мой сын? Где он?

Она снова вытащила ложку, но он лишь кашлял и плакал. Говорить Андрей не мог. Он продолжал кашлять и плакать, и тогда она принялась бить его кулачками в грудь. И только заметив, что борщ вотвот закипит и выльется, Оксана остановилась. Она встала и сняла суп с плиты.



Андрей хныкал и скулил на полу. Оксана посмотрела на него сверху вниз, чувствуя, как утихает ее гнев. Он был такой маленький. Он так сильно любил своего старшего брата. Оксана наклонилась, подняла сына и усадила его на стул. Закутав его в свое одеяло, она налила ему миску борща, большую порцию, намного больше, чем он получал обычно. Она попыталась накормить его с ложечки, но он упрямо не хотел открывать рот. Он не доверял ей. Оксана протянула ему ложку. Андрей перестал плакать и начал есть. Миска опустела очень быстро. Она снова налила ему борща и сказала, чтобы он ел помедленнее. Пропустив ее слова мимо ушей, Андрей в мгновение ока разделался со второй порцией. Очень спокойно и негромко она спросила у него, что случилось, а потом слушала, как он рассказывает про кровь на снегу, разбросанные сучья, исчезновение брата и крупные следы. Оксана крепко зажмурилась.

– Твой брат мертв. Его забрали, чтобы съесть. Ты понимаешь? Так же, как вы охотились на кота, ктото охотился на вас. Ты понимаешь это?

Андрей молчал, глядя на катящиеся по щекам матери слезы. По правде говоря, он ничего не понял. Он смотрел, как она встала и вышла из избы. Услышав голос матери, он подбежал к двери.

Оксана стояла на коленях в снегу, запрокинув лицо к полной луне.

– Прошу тебя, Господи, верни мне сына.

Теперь вернуть его домой мог только Господь Бог. А ведь она просила так мало. Или у Господа короткая память? Она рисковала жизнью, чтобы спасти Его колокол. Взамен она просила всего лишь вернуть ей сына, смысл ее жизни.

Из дверей выглянули несколько соседей. Они смотрели на Оксану и слушали, как она плачет. Но такая скорбь давно стала привычной, и вскоре односельчане вновь попрятались по домам.

Двадцать лет спустя. Москва

11 февраля 1953 года

Снежок угодил Жоре точно в затылок. Это застигло мальчика врасплох, и снег мелкими брызгами залепил ему уши. Гдето позади него заливисто рассмеялся его младший брат, причем рассмеялся очень громко – ведь он так гордился собой, своим метким, пусть и случайным, броском, единственной в своем роде удачей. Жора стряхнул крошки льда с воротника пальто, но мелкие осколки уже попали ему за шиворот. Они таяли, скользя по спине, оставляя ледяные следы, подобно улиткам. Он поспешно выпростал полы рубашки изза пояса и сунул руку за спину так далеко, как смог, вытряхивая снег.

Будучи не в силах поверить в подобную беспечность старшего брата (надо же, вытряхивает снег изпод рубашки вместо того, чтобы наброситься на своего обидчика!), Аркадий сполна воспользовался отпущенным ему временем и принялся ловко лепить новый снежок. Если сделать его слишком большим, он становится неэффективным: бросать неудобно, летит медленно, от него легко увернуться. В этом и заключалась его ошибка – он слишком долго делал снежки чересчур большими. Ожидаемого сокрушительного удара не получалось: их легко можно было поймать, да и чаще всего они попросту не долетали до старшего брата, разваливаясь в воздухе под собственной тяжестью. Они с Жорой часто и подолгу играли в снежки. Иногда к ним присоединялись другие дети, но в основном они довольствовались обществом друг друга. Игры начинались как непринужденная забава, но с каждым снежком напряженность возрастала. Аркадий не выигрывал никогда, если в такой игре вообще можно определить победителя. Его ошеломляли сила и скорость бросков старшего брата. Игры всегда заканчивались одинаково: досадой, капитуляцией, обидой или, хуже того, слезами и позорным бегством. Аркадий ненавидел себя за то, что вечно проигрывал, но еще сильнее – за то, что так расстраивался изза этого. Единственная причина, заставлявшая его играть в снежки, заключалась в том, что он твердо верил: когданибудь все будет подругому и он непременно выиграет. И вот сегодня такой день действительно наступил. Ему выпал настоящий шанс. Он подкрался поближе, но не очень близко: ему хотелось, чтобы бросок получился по всем правилам. Броски в упор не считались.

Жора увидел его слишком поздно: летящий по воздуху белый шарик, не очень большой, не очень маленький, как раз такого размера, какого он слепил бы и сам. Сделать он уже ничего не успевал. Руки у него были за спиной, под рубашкой. Ему пришлось признать, что его маленький брат – способный ученик.

Снежок угодил ему прямо в переносицу, запорошив глаза, нос и рот. Он поспешно шагнул назад, чувствуя, как лицо покрылось белой коркой. Бросок получился великолепным – игра закончилась. Сегодня его побил младший брат, которому даже не исполнилось пяти лет. Но только теперь, проиграв в первый раз, он вдруг понастоящему осознал всю важность победы. Аркадий снова смеялся – хохотал от души, словно попавший в лицо снежок был самой смешной шуткой на свете. Что ж, Жора должен был признать, что онто никогда не злорадствовал, вот как Аркадий сейчас, никогда не смеялся взахлеб и никогда не стремился извлечь максимум удовольствия из своей победы. Его младший брат был плохим побежденным и оказался еще худшим победителем. Мальчишке следовало преподать урок хорошего поведения. Он выиграл игру, однуединственную, выиграл случайно, выиграл одну из многих сотен – нет, тысяч – проигранных. И теперь он делает вид, что они сравнялись? Или даже хуже – что он лучше его? Жора присел на корточки, погружая руки в снег, вниз, до самой ледяной корочки под ним, и щедро зачерпнул пригоршню замерзшей грязи, травы и камешков.

Увидев, что старший брат лепит очередной снежок, Аркадий повернулся и побежал. Это будет реванш – тщательно слепленный и брошенный изо всех сил. Он не собирался стоять и ждать, когда снежок угодит в него. Если он успеет убежать, с ним ничего не случится. Снежок, как бы хорошо он ни был слеплен и как бы точно ни был брошен, способен пролететь лишь определенное расстояние, после чего падает на землю, иногда разваливаясь на куски прямо в воздухе. И даже если он попадет в него, то на дальней дистанции окажется совершенно безвредным, вообще не стоящим затраченных на него трудов. Если он успеет убежать, то сохранит пальму первенства. Ему не хотелось, чтобы его победа обернулась поражением, омраченным серией метких попаданий старшего брата. Нет, главное – убежать и отпраздновать победу. И закончить на этом игру. Он сможет насладиться этим чувством, по крайней мере до завтра, когда снова проиграет, скорее всего. Но это будет завтра. А сегодня он празднует победу.

Аркадий услышал, как брат окликнул его по имени. И он оглянулся на бегу, все еще улыбаясь, – уверенный в том, что ему уже ничто не грозит.

Это было похоже на удар кулаком в лицо. Голова его запрокинулась назад, ноги оторвались от земли, и несколько мгновений он летел по воздуху. Когда его ступни коснулись земли, ноги его подогнулись и он рухнул ничком – оглушенный настолько, что даже не выставил руки перед собой, – зарывшись лицом в снег. Мгновение он лежал неподвижно, не в силах осознать, что с ним произошло. Рот у него был забит грязью, слюной и кровью. Он осторожно поднес руку в варежке к губам. Зубы на ощупь были грубыми и шершавыми, словно засыпанными песком. И между ними зияла дыра. У него был выбит зуб. Заплакав, он сплюнул на снег и начал копошиться в снежном крошеве, пытаясь найти свой недостающий зубик. Почемуто сейчас он не мог думать ни о чем другом, его волновало только это. Он обязательно должен найти свой зуб. Да где же он? Но на белом снегу Аркадий никак не мог его отыскать. Зуб пропал. И его терзала не боль, а душил гнев на подобную несправедливость. Неужели он не может выиграть хотя бы одинединственный раз? Он же победил почестному! Неужели его брат не смог смириться с этим?

Жора подбежал к брату. Не успел комок из грязи, льда и камней вылететь у него из рук, как он уже пожалел о своем решении. Он окликнул брата, желая предупредить его, чтобы тот успел уклониться. Но Аркадий обернулся и получил снежок прямо в лицо. Вместо того чтобы помочь брату, он словно специально подставил его под удар. Подбежав ближе, Жора увидел кровь на снегу, и его едва не стошнило. Это его рук дело. Он превратил игру, которой наслаждался от души, как и всем остальным, в нечто совершенно ужасное. Ну почему он не мог позволить своему младшему брату выиграть хотя бы один раз? Он взял бы реванш завтра, и послезавтра, и на следующий день. Он готов был сгореть со стыда.

Жора упал на колени рядом с Аркадием и неуверенно положил руку ему на плечо. Но младший братишка стряхнул его руку, подняв на него покрасневшие заплаканные глаза. С окровавленным ртом он походил на маленького затравленного зверька. Аркадий ничего не сказал. Лицо его исказилось от ярости. Пошатываясь, он с трудом поднялся на ноги.

– Аркадий?

В ответ братишка заплакал, издавая какието нечеловеческие, животные звуки. А Жора видел лишь ряд перепачканных зубов. Аркадий повернулся и побежал прочь.

– Аркадий, подожди!

Но Аркадий не стал ждать – он не остановился, не пожелал выслушать извинения старшего брата. Он бежал изо всех сил, то и дело ощупывая языком дырку в передних зубах. Касаясь кончиком языка кровоточащей десны, он надеялся, что больше никогда не увидит своего брата.

14 февраля

Лев поднял голову, глядя на дом № 18 – невысокое, приземистое сооружение из серого гранита. Близился вечер, и уже темнело. Весь рабочий день он убил на занятие, которое оказалось столь же неприятным, сколь и бессмысленным. Согласно милицейскому рапорту, мальчик в возрасте четырех лет и десяти месяцев был обнаружен мертвым на железнодорожных путях. Малыш играл на шпалах один, поздно вечером, и попал под проходивший пассажирский поезд; колеса перерезали его тельце пополам. Машинист экспресса, проследовавшего в 21:00 в Хабаровск, на первой же станции сообщил, что будто бы заметил когото или чтото на путях вскоре после отправления с Ярославского вокзала. Пока еще было неясно, как именно мальчик попал под поезд. Возможно, машинист рассказал не всю правду. Но необходимости в дальнейшем расследовании не было: произошел трагический несчастный случай, и ничьей вины в том не усматривалось. Дело надо было закрывать.

При обычных обстоятельствах оно ни за что не потребовало бы участия Льва Степановича Демидова – перспективного и уверенно поднимающегося по служебной лестнице сотрудника МГБ, Министерства государственной безопасности. Да и с какой стати? Потеря сына стала страшным ударом для родителей и родственников. Но, строго говоря, с государственной точки зрения тут не было ничего особенного. Детишки, если неосторожным у них было только поведение, а не язык, не представляли интереса для госбезопасности. Однако же в данном случае ситуация неожиданно осложнилась. Скорбь родителей мальчика вылилась в нечто предосудительное. Складывалось впечатление, что они не смогли смириться с тем, что их сын (Лев заглянул в рапорт – ребенка звали Аркадий Федорович Андреев) погиб в результате собственной неосторожности. Они утверждали, что ребенок был злодейски убит. Кем – они не имели понятия. За что – тоже не представляли. Как такое могло случиться – опять же не знали. Тем не менее они отвергли все возможные разумные объяснения и дали волю чувствам. В результате возникла вполне реальная вероятность того, что они сумеют убедить в своей правоте легковерных людей – соседей, друзей и посторонних, которые окажутся настолько неблагоразумными, что станут их слушать.

Еще больше осложняло ситуацию и то, что отец мальчика, Федор Андреев, был младшим офицером МГБ и вдобавок одним из подчиненных самого Льва. Вместо того чтобы взять себя в руки, он решил воспользоваться авторитетом этой организации, дабы придать вес своим смехотворным измышлениям. Он переступил черту, позволив чувствам затмить разум. И, не окажись в этом деле смягчающих обстоятельств, Лев вполне мог просто отдать приказ о его аресте. Словом, ситуация грозила выйти изпод контроля. И вот, вместо того чтобы заниматься настоящим, важным делом, Лев вынужден был посвятить целый день попытке исправить положение.

Предстоящая конфронтация с Федором не вызывала у него радостного предвкушения, поэтому Лев неторопливо поднимался по лестнице, размышляя о том, как он вообще попал сюда, в организацию, которая следила за настроениями людей. Он никогда не думал о том, чтобы поступить на службу в госбезопасность, но эта карьера стала логичным продолжением его армейской службы. Во время Великой Отечественной войны его призвали в ряды ОМСБОН – Отдельной мотострелковой бригады особого назначения. Третий и четвертый батальоны укомплектовали исключительно студентами Центрального института физической культуры, в котором он учился, отбирая будущих бойцов по физическим данным и способностям. Затем их отправили на переподготовку в тренировочный лагерь в Мытищах, к северу от Москвы, где обучали приемам рукопашного боя, умению владеть любыми видами оружия, прыгать с малой высоты с парашютом и обращаться со взрывчаткой. Лагерь находился в ведении НКВД, Народного комиссариата внутренних дел – так называлась госбезопасность до того, как превратиться в МГБ. Подчинялись батальоны тоже непосредственно руководству НКВД, а не армейскому командованию, что нашло отражение и в характере выполняемых ими заданий. Их забрасывали в тыл врага для уничтожения инфраструктуры, средств связи, для сбора сведений и устранения высокопоставленных офицеров и чиновников – словом, они были самыми настоящими диверсантами.

Льву пришлась по душе подобная независимость проводимых операций, но он благоразумно держал эти мысли при себе. Ему нравился сам факт (или иллюзия) того, что его судьба находится в его собственных руках. Он пребывал в своей стихии и всегда добивался успеха. Неудивительно, что вскоре он был награжден орденом Суворова II степени. Его поразительное хладнокровие, неизменная удача, приятная внешность и, самое главное, непоколебимая и искренняя вера в свою страну привели к тому, что он стал «парнем с обложки» – в буквальном смысле – при освобождении советскими войсками оккупированной немцами территории. Его и еще нескольких солдат из разных дивизий сфотографировали на фоне горящего немецкого танка. Они стояли, подняв вверх автоматы, с победными улыбками на лицах, а возле их ног валялись трупы фашистов. Вдали курилась дымом сожженная деревня. Разрушение, смерть и победные улыбки – широкоплечий Лев с его хорошими зубами всегда оказывался на переднем плане. Всего через неделю фотография была напечатана на первой странице «Правды», и Льва стали узнавать незнакомые люди, его поздравляли солдаты и штатские – все, кто хотел пожать ему руку и обнять его, ставшего символом победы.

После окончания войны Льва перевели из ОМСБОН в штат НКВД. Подобный шаг выглядел вполне мотивированным. Он не задавал ненужных вопросов: этот путь ему указали старшие товарищи, и он пошел по нему с гордо поднятой головой. Его страна могла потребовать от него что угодно, и он с радостью согласился бы. Получив приказ, он взялся бы руководить одним из лагерей ГУЛАГа на Колыме в арктической тундре. В жизни у него была только одна цель: верно служить своей стране – стране, которая победила фашизм, стране, которая обеспечивала бесплатное образование и медицинское обслуживание, которая возвестила о правах рабочего класса на весь мир, которая платила его отцу – работавшему на конвейере на заводе по производству боеприпасов – зарплату, сопоставимую с той, которую получал высококвалифицированный врач. И хотя его собственная работа в органах госбезопасности зачастую бывала неприятной, он понимал ее необходимость – необходимость защиты революции от внутренних и внешних врагов, от тех, кто старался подорвать ее устои, и от тех, кто хотел задушить ее. Ради этой защиты Лев готов был пожертвовать своей жизнью. Ради этого он был готов пожертвовать и жизнями других.

Но сейчас его героизм и военная подготовка оказались бесполезными. Здесь не было врага, а был всего лишь товарищ по работе, друг, убитый горем отец. Тем не менее стандарты МГБ оставались неизменными, и скорбящий отец превратился в фигуранта протокола. Лев должен был соблюдать особую осторожность. Он не мог поддаться тем же чувствам, что обуревали и ослепляли сейчас Федора. Эта истерия подвергала опасности хорошую, приличную семью. Если не принять мер, безосновательная болтовня насчет совершенного убийства способна разрастись, как степной пожар, и охватить всю округу, приводя людей в замешательство и заставляя их ставить под сомнение один из основных постулатов их нового общества.

Преступности не существует .

Впрочем, безоглядно в него верили немногие. И на Солнце бывают пятна: они все еще жили в обществе переходного типа, которому недоставало совершенства. Как офицер МГБ, Лев обязан был изучать труды Ленина; собственно, это была обязанность каждого человека и гражданина. Он знал, что такие социальные язвы, как преступность, станут постепенно заживать по мере того, как исчезнут нужда и бедность. Но пока они еще не достигли этой сверкающей вершины. Время от времени случались кражи, пьяные ссоры заканчивались насилием; кроме того, существовали «урки» – члены преступных сообществ. Но люди должны были верить, что они идут к новому, лучшему миру. И сейчас назвать случившееся убийством – значило сделать гигантский шаг назад. От своего непосредственного начальника, майора Кузьмина, Лев знал о трибуналах 1937 года, когда Сталин сказал, что обвиняемые потеряли веру .

Враги партии были не просто саботажниками, шпионами и вредителями – они сомневались в линии партии, сомневались в возможности построения нового общества. В соответствии с этим правилом Федор, товарищ Льва, действительно превратился во врага.

Задача Льва состояла в том, чтобы в зародыше задавить все необоснованные спекуляции и отвести семью от края пропасти. Разговоры об убийстве несли в себе драматический эффект, на который падки впечатлительные люди. Если дело дойдет до этого, ему придется продемонстрировать жестокость: мальчик совершил ошибку, за которую заплатил жизнью. И больше никто не должен пострадать изза его неосторожности. Но, быть может, этого не потребуется. Быть может, ему не понадобится заходить так далеко. Скорее всего, все можно уладить тихо и мирно. Проявить терпение. Ведь родители и родственники не могли сейчас мыслить здраво. Следует изложить им факты. Он пришел сюда не за тем, чтобы угрожать им, во всяком случае не сразу: он пришел помочь. Он пришел, чтобы вернуть им веру.

Лев постучал, и Федор открыл дверь. Лев склонил голову.

– Приношу свои соболезнования по поводу твоей утраты.

Федор отступил, давая возможность Льву войти.

Все места были заняты. Комната была полна народу, как на собрании в деревенском клубе. Здесь были пожилые люди и дети: похоже, собралась вся семья. В такой атмосфере легко было представить, как воспламенились чувства. Вне всякого сомнения, они буквально внушали друг другу мысли о том, что в смерти их маленького мальчика повинна некая мистическая сила. Пожалуй, так им было легче смириться со своей потерей. Не исключено также, что они терзались чувством вины изза того, что не научили малыша держаться подальше от железнодорожных путей. Лев увидел несколько знакомых лиц. Это были товарищи Федора по работе. И они явно испытывали замешательство от того, что их застали здесь. Они не знали, что делать и как себя вести, избегали смотреть ему в глаза. Им определенно хотелось уйти, но они не могли так поступить. Лев повернулся к Федору.

– Не лучше ли будет, если мы поговорим с глазу на глаз?

– Нет, это моя семья: они хотят услышать то, что у вас есть им сказать.

Лев обвел комнату взглядом – примерно двадцать пар глаз смотрели на него. Они уже догадывались, что он им скажет, и это им не нравилось. Они злились изза того, что их маленький мальчик погиб, и таким образом выражали свою боль. Льву оставалось лишь смириться с тем, что он превратился в отдушину для их гнева.

– Не могу представить себе большего горя, чем потерять ребенка. Я был твоим другом и товарищем, когда вы вместе с женой праздновали рождение своего сына. Я помню, как поздравлял вас. И теперь, с невыразимой скорбью, я пришел предложить вам утешение.

«Суховато, зато искренне», – решил Лев. Его слушали в гробовом молчании. Он тщательно подбирал слова.

– Мне никогда еще не выпадало изведать горе, вызванное смертью ребенка. Не знаю, как бы я вел себя на вашем месте. Наверное, мне бы хотелось обвинить когонибудь, найти когото, кого я мог бы ненавидеть. Но сейчас я со всей ответственностью могу утверждать, что в смерти Аркадия нет никаких неясностей. Я принес с собой рапорт, который могу оставить вам, если хотите. Кроме того, мне поручили ответить на вопросы, если таковые у вас есть.

– Аркадий был убит. Мы хотим, чтобы вы помогли в расследовании. Если не вы лично, то пусть МГБ надавит на прокурора, чтобы тот открыл уголовное дело.

Лев кивнул, словно бы соглашаясь. Разговор их начинался по худшему из возможных сценариев. Отец упорствовал в своем заблуждении, и родственники готовы были поддержать его в этом. Он требовал формального открытия уголовного дела, без которого милиция не начнет расследования. Он просил невозможного. Лев обвел взглядом коллег по работе. В отличие от остальных они понимали, что произнесенное слово – убийство – бросало тень на всех присутствующих в комнате.

– Аркадий попал под проходящий поезд. Его смерть была случайностью, трагическим несчастным случаем.

– Тогда почему он был голый? Почему рот у него был забит землей?

Лев попытался осмыслить услышанное. Мальчик был обнажен? Он впервые слышал об этом. Он раскрыл отчет.

Мальчик обнаружен одетым .

Теперь, когда он прочел эти строки, они показались ему странными. К чему вообще было заострять на этом внимание? Но вот, черным по белому: мальчик был одет. Он пробежал глазами документ до конца:

Поскольку его протащило по земле, во рту обнаружены комья почвы .

Он закрыл рапорт. Комната ждала.

– Ваш сын был обнаружен полностью одетым. Да, во рту у него была земля. Но поезд зацепил и проволок его тело, так что наличие земли во рту вполне объяснимо.

Пожилая женщина поднялась на ноги. Прожитые годы согнули ее, но взгляд попрежнему оставался острым.

– Это не то, что нам сообщили.

– Очень печально, но вас ввели в заблуждение.

Однако женщина не унималась. Очевидно, она твердо верила в то, что говорила, и пользовалась в семье немалым авторитетом.

– Человек, который нашел тело, – Тарас Куприн – старьевщик. Живет через две улицы отсюда. Он сказал нам, что Аркадий был голый, слышите? На нем не было ни клочка одежды. Столкновение с поездом никак не могло раздеть мальчика догола.

– Этот человек, Куприн, действительно обнаружил тело. Его заявление приложено к рапорту. Он утверждает, что тело было обнаружено на путях полностью одетым. Он недвусмысленно утверждает это. Его слова записаны здесь черным по белому.

– Тогда почему же нам он говорил совсем другое?

– Быть может, он чтото напутал. Не знаю. Но вот здесь у меня есть подписанное им заявление, которое приложено к рапорту. Сомневаюсь, что он станет противоречить себе, если я спрошу его об этом сейчас.

– Вы сами видели тело мальчика?

Ее вопрос застал Льва врасплох и изрядно удивил.

– Я не расследую это происшествие: это не моя работа. Даже если бы это было и так, здесь нечего расследовать. Произошел трагический несчастный случай. Я пришел поговорить с вами, прояснить возникшие недоразумения. Я могу прочесть весь рапорт вслух, если хотите.

Пожилая женщина заговорила вновь:

– Этот ваш рапорт – ложь.

Присутствующие замерли. Лев молчал, пытаясь сохранить спокойствие. Они должны понять, что обратного пути нет. Им придется смириться, принять тот факт, что их маленький мальчик погиб в результате несчастного случая. Лев пришел сюда ради их же блага. Он повернулся к Федору, ожидая, что тот поставит пожилую женщину на место.

Федор сделал шаг вперед.

– Лев, у нас появились новые улики, которые стали известны только сегодня. Женщина, живущая в квартире, окна которой выходят на железнодорожные пути, видела Аркадия с какимто мужчиной. Больше нам ничего не известно. Эта женщина не принадлежит к числу наших друзей. Раньше мы никогда не встречались. Она услышала об убийстве…

– Федор…

– Она услышала о смерти моего сына. И если то, что нам говорят, правда, она может описать этого мужчину. Она даже сможет опознать его.

– Где эта женщина?

– Мы как раз ждем ее.

– Она придет сюда? Мне было бы интересно выслушать ее.

Льву предложили стул, но он лишь отмахнулся. Он постоит.

Все молчали, ожидая, пока раздастся стук в дверь. Лев уже пожалел о том, что отказался от стула. В мертвой тишине прошел почти час, пока не послышался робкий стук. Федор открыл дверь, представился и впустил женщину лет тридцати, с мягким добрым лицом и большими испуганными глазами. Она явно не ожидала встретить здесь столько людей, и Федор поспешил успокоить ее:

– Это все мои друзья и родственники. Вам нечего бояться.

Но женщина не слушала его. Она смотрела на Льва.

– Меня зовут Лев Степанович. Я – офицер МГБ. Я здесь старший. Как вас зовут?

Лев вытащил из кармана блокнот, нашел чистую страницу. Женщина не отвечала. Он поднял голову. Она попрежнему не проронила ни слова. Лев уже собрался повторить вопрос, когда она наконец заговорила.

– Галина Шапорина.

Голос ее прозвучал едва слышно, почти как шепот.

– Что вы видели?

– Я…

Она обвела взглядом комнату, уставилась в пол, подняла глаза на Льва и погрузилась в молчание. Федор поторопил ее, и в его тоне явственно слышалось напряжение:

– Вы видели мужчину?

– Да, видела.

Федор, который стоял рядом с ней, пожирая ее глазами, облегченно вздохнул. Она продолжала:

– Я видела на путях мужчину – рабочего, наверное… Я увидела его в окно. Было очень темно.

Лев постучал по блокноту кончиком карандаша.

– Вы видели его с маленьким мальчиком?

– Нет, никакого мальчика не было.

У Федора отвисла челюсть, а потом он заторопился, буквально выплевывая слова:

– Но нам сказали, что вы видели, как какойто мужчина держал за руку моего сына.

– Нет, нет, никакого мальчика я не видела. Он держал в руке сумку, помоему, да, сумку с инструментами. Именно так. Он работал на путях, чтото там ремонтировал, наверное. Я не слишком хорошо его рассмотрела, так, видела мельком, и все. Собственно, мне не следует здесь находиться. Мне очень жаль, что с вашим сыном случилось несчастье.

Лев захлопнул блокнот.

– Благодарю вас.

– Вы будете еще меня допрашивать?

Прежде чем Лев успел ответить, Федор взял женщину под руку.

– Вы видели мужчину.

Женщина вырвала у него свою руку. Она вновь обвела взглядом комнату и обнаружила, что все присутствующие смотрят на нее. Она повернулась ко Льву.

– Вам нужно будет поговорить со мной попозже?

– Нет. Вы можете идти.

Галина опустила голову и поспешила к передней двери. Но не успела она взяться за ручку, как пожилая женщина окликнула ее:

– Вас так легко напугать?

Федор обратился к ней:

– Присядь, пожалуйста.

Она кивнула, то ли с отвращением, то ли с одобрением.

– Аркадий был твоим сыном.

– Да.

Лев не мог видеть выражение лица Федора. Ему вдруг стало интересно, что именно эти двое пытаются сказать друг другу взглядами. Что бы это ни было, пожилая женщина опустилась на свое место. Во время этой размолвки Галина незаметно выскользнула наружу.

Лев был рад вмешательству Федора. Он надеялся, что они достигли поворотного момента в разговоре. Собирание и распространение слухов и сплетен еще никому не шло на пользу. Федор вернулся и остановился рядом со Львом.

– Простите мою мать, она очень расстроена.

– Именно поэтому я здесь. Чтобы мы могли поговорить и ничто из сказанного не вышло за пределы этой комнаты. Чтобы после моего ухода разговоры не возобновились. Если ктонибудь станет расспрашивать тебя о сыне, ты не должен отвечать, что он был убит. Не потому, что так приказываю я, а потому, что это неправда.

– Мы все понимаем.

– Федор, я хочу, чтобы завтра ты взял отгул. Руководство дает добро. Если я могу еще чтонибудь для тебя сделать…

– Спасибо.

У дверей в квартиру Федор пожал Льву руку.

– Мы все очень расстроены. Простите нам нашу несдержанность.

– Я не стану докладывать о ней. Как я уже говорил, на этом все должно закончиться.

Лицо Федора окаменело. Он кивнул. Исполненные горечи слова с трудом сорвались у него с языка:

– Мой сын погиб в результате несчастного случая.

Глубоко дыша полной грудью, Лев спускался по лестнице. Атмосфера в комнате была удушающей. Он был рад, что ушел и что сумел настоять на своем и закрыть вопрос. Федор – хороший человек. Как только он смирится со смертью сына, ему будет легче принять правду.

Лев остановился. За спиной у него раздались чьито шаги. Он обернулся. Это был мальчик лет семи или восьми, не старше.

– Меня зовут Жора. Я – старший брат Аркадия. Я могу поговорить с вами?

– Конечно.

– Это я во всем виноват.

– В чем именно?

– В смерти своего брата. Это я бросил в него снежок. Я слепил его из камешков и грязи. Аркадию было очень больно, снежок попал ему в голову. Он убежал. Может, у него кружилась голова, и потому он не увидел поезд. Земля, которую нашли у него во рту, оказалась там по моей вине. Это я кинул ею в него.

– Твой брат погиб в результате несчастного случая. Не вини себя. Но ты хорошо сделал, что рассказал мне правду. А теперь возвращайся к своим родителям.

– Я не рассказывал им о снежке с камешками и землей.

– Пожалуй, им не нужно знать об этом.

– Они очень рассердятся. Потому что тогда я видел Аркадия в последний раз. Мы так хорошо всегда играли. Мы бы и дальше продолжали играть, и помирились бы, и снова стали бы друзьями, я уверен в этом. Но теперь я даже не могу попросить у него прощение. Я не смогу загладить свою вину.

Лев выслушал сбивчивую исповедь мальчугана. Тому нужно было прощение. Малыш заплакал. Растерявшись, Лев потрепал его по голове, все время приговаривая, как колыбельную:

– Ты ни в чем не виноват.

Деревня Кимово. Сто шестьдесят километров к северу от Москвы

Тот же день

Анатолий Бродский не спал уже трое суток. Он настолько устал, что даже самые обычные действия требовали невероятного напряжения сил. Дверь сарая перед ним была заперта. Он знал, что должен выломать ее. Но сама мысль об этом казалась безумной. У него попросту не осталось сил. Пошел снег. Он поднял глаза к ночному небу; в голове у него помутилось, и, когда он наконец вспомнил, где находится и что ему предстоит сделать, снег уже ложился ему на лицо. Он слизнул снежинки языком и вдруг понял, что если не попадет внутрь, то умрет. Сосредоточившись, он ударил в дверь ногой. Петли протестующе завизжали, но дверь устояла. Он ударил еще раз. Затрещали доски. Ободренный этими звуками, он собрал последние остатки сил и нанес третий удар, прямо по замку. Дерево треснуло, и дверь распахнулась. Он остановился на пороге, ожидая, пока глаза привыкнут к темноте. С одной стороны сарая в загоне стояли две коровы. С другой стороны лежала солома и инструменты. Он расстелил на промерзшей земле несколько мешков, наглухо застегнул пальто и лег, обхватив себя руками и смежив веки.

* * *

Из окна спальни Михаил Зиновьев видел, что дверь сарая распахнута настежь. Она раскачивалась на ветру, так что внутрь залетал снег. Он обернулся. Жена его лежала в кровати и спала. Решив, что не станет беспокоить ее, он тихонько набросил полушубок, надел валенки и вышел наружу.

Поднялся ветер. Мела поземка, швыряя колючие снежинки в лицо Михаилу. Он поднял руку, прикрывая глаза. Подойдя к сараю, он взглянул сквозь растопыренные пальцы на замок и увидел, что тот выбит, а дверь открыта. Он заглянул внутрь и после того, как глаза привыкли к темноте – луны на небе не было, – заметил очертания мужчины, лежащего на соломе. Еще не зная толком, что будет делать, он вошел в сарай, взял вилы, подошел к спящему человеку и замахнулся, готовясь пронзить тому живот.

Анатолий открыл глаза и увидел носки чьихто заснеженных валенок в нескольких сантиметрах от своего лица. Он перевернулся на спину и поднял глаза на неясный силуэт человека, нависающий над ним. Острые кончики вил подрагивали в опасной близости от его живота. Никто из мужчин не шевелился. Клубы пара вырывались у них изо рта и тут же таяли в морозном воздухе. Анатолий не пытался перехватить вилы. Не сделал он и попытки откатиться в сторону.

Они долго оставались вот так, замерев в неподвижности, пока Михаил не почувствовал вдруг, что его охватывает жгучий стыд. Он охнул, словно какаято невидимая сила нанесла ему сильный удар под ложечку, отшвырнул в сторону вилы и повалился на колени.

– Прости меня, пожалуйста!

Анатолий сел. Прилив адреналина прогнал сон, но в теле болела каждая клеточка. Сколько же он спал? Мало, слишком мало. В горле у него пересохло, и голос прозвучал хрипло.

– Я понимаю. Мне не следовало приходить сюда. Не следовало просить тебя о помощи. Теперь у тебя есть семья, о которой ты должен думать в первую очередь. Я подверг тебя опасности. Так что это я должен просить прощения.

Михаил покачал головой.

– Я испугался. Запаниковал. Прости меня.

Анатолий взглянул в снег и темень. Уйти прямо сейчас он не мог. Он попросту погибнет. Разумеется, спать ему больше не придется. Но ему попрежнему нужна передышка и крыша над головой. А Михаил ждал его ответа, ждал, чтобы он простил его.

– Мне не за что прощать тебя. Ты ни в чем не виноват. На твоем месте я бы поступил так же.

– Но ты мой друг.

– Я был твоим другом и останусь им впредь. Послушай меня: я хочу, чтобы ты забыл обо всем, что случилось сегодня. Забудь, что я вообще приходил сюда. Забудь, что я просил тебя о помощи. Запомни нас такими, какими мы были когдато. Вспоминай о нас как о лучших друзьях. Сделай это для меня, и я отвечу тебе тем же. Утром ты проснешься и будешь жить так, как прежде. Уверяю тебя, никто не узнает, что я был здесь.

Михаил уронил голову на грудь: он плакал. До сегодняшней ночи он считал, что готов сделать для своего друга все на свете. Но это оказалось ложью. Верность, храбрость и дружба – все эти чувства развеялись как дым при первом же серьезном испытании.

Когда вчера вечером к нему в гости неожиданно нагрянул Анатолий, по понятным причинам Михаил удивился. Анатолий приехал в деревню без предупреждения. Тем не менее его ждал теплый и радушный прием, еда, питье и теплая постель. И только после того, как хозяева узнали, что он направляется на север, к финской границе, они поняли, в чем заключается причина столь неожиданного визита. Он ни словом не обмолвился о том, что его разыскивает государственная тайная полиция, МГБ. Они обо всем догадались сами. Он стал изгоем. Беглецом. Как только этот факт предстал перед ними во всей своей неприглядной красе, теплота растаяла без следа. Наказанием за пособничество и укрывательство государственных преступников служила смертная казнь. Анатолий знал об этом, но надеялся, что его друг готов пойти на такой риск. Он даже позволил себе надеяться, что тот проводит его до северной границы. Сотрудники МГБ искали его одного, а не двух человек; кроме того, на всем пути до Ленинграда в окрестных селах и городах, включая Тверь и Горький, у Михаила были знакомые. Да, он требовал слишком много, но когдато Анатолий спас Михаилу жизнь. Он никогда не считал, что это долг, который ему следует вернуть, но так было лишь потому, что он думал: ему никогда не потребуется ответная услуга.

Во время разговора стало ясно, что Михаил не готов пойти на такой риск. В беседу часто вмешивалась жена Михаила, отзывая того в сторонку, чтобы пошептаться с ним наедине. При этом она бросала на Анатолия злобные взгляды. Жизнь требовала во всем соблюдать предельную осторожность и осмотрительность. В конце концов, он ведь не мог отрицать, что своим появлением навлек смертельную опасность на семью своего старого друга, которую любил, кстати говоря. Вопреки своим первоначальным ожиданиям, Анатолий заявил, что ему нужно лишь переночевать под крышей, и только. А утром он уйдет, и они больше никогда его не увидят. Он отправится на ближайшую железнодорожную станцию, туда, откуда пришел. Кроме того, он предложил выбить замок. На тот невероятный случай, если его поймают, семья сможет утверждать, что ничего не знает и что в сарае побывал воришка. Он полагал, что подобные меры предосторожности успокоят хозяев.

Не в силах смотреть на плачущего друга, Анатолий положил руку ему на плечо.

– Ты ни в чем не виноват. Мы все стараемся выжить, как можем.

Михаил перестал плакать. Он поднял голову, вытирая слезы. Друзья поняли, что видят друг друга в последний раз, и крепко обнялись.

Михаил первым разжал объятия.

– Ты лучше меня.

Он встал и вышел из сарая, не забыв прикрыть за собой дверь, и даже нагреб под нее снега, чтобы она вновь не открылась. Повернувшись спиной к ветру, он, с трудом переставляя ноги, потащился к дому. Если бы он убил Анатолия и сообщил о нем в компетентные органы, то гарантировал бы своей семье безопасность. А теперь придется положиться на судьбу. Ему остается только молиться. Он никогда не считал себя трусом и во время войны ежедневно рисковал жизнью. Коекто из товарищей даже называл его храбрецом. Но теперь он боялся за свою семью. Он вполне мог представить и более страшные вещи, чем собственная смерть.

Войдя в дом, он снял валенки, полушубок и направился в спальню. Открыв дверь, он с изумлением и испугом увидел женскую фигуру у окна. Его жена не спала, она смотрела на сарай. Услышав его шаги, она повернулась. Глядя на ее хрупкую фигуру, трудно было поверить, что она способна таскать тяжести, ухаживать за домашней скотиной и даже косить, работая по двадцать четыре часа в сутки, чтобы ее семья не умерла с голоду. И ее совершенно не интересовало, что когдато Анатолий спас ее мужу жизнь. Ее не волновала история их дружбы и взаимоотношений. Верность и чувство долга оставались для нее абстрактными понятиями. Анатолий превратился в угрозу для их безопасности и благополучия. Вот в этом и заключалась суровая реальность. Она хотела, чтобы он ушел как можно скорее и как можно дальше от ее семьи, и сейчас люто ненавидела его – верного друга, которого некогда нежно любила как дорогого гостя, – и желала ему смерти.

Михаил поцеловал жену. Ее щека была холодной. Он взял ее за руку. Она взглянула ему в лицо, отметив про себя, что он плакал.

– Что ты делал на дворе?

Михаил вполне понимал и разделял ее тревогу. Она надеялась, что он сделал то, что должно. Она надеялась, что он вспомнил о своей семье и убил этого человека. Это был бы правильный поступок.

– Он оставил дверь сарая открытой. Ктонибудь мог заметить это. Я закрыл ее.

Михаил почувствовал, как пальцы жены безжизненно разжались, и ощутил ее разочарование. Она сочла его слабаком. И она была права. У него не хватило духу ни убить своего друга, ни помочь ему. Он попытался найти какието слова утешения.

– Не волнуйся. Никто не знает, что он здесь.

Москва

Тот же день

Стол был разбит, кровать перевернута, матрас разрезан на кусочки, подушки вспороты, а доски пола сорваны. Тем не менее обыск, которому подверглась квартира Анатолия Бродского, не дал никаких результатов, которые могли бы подсказать, куда он подевался. Лев присел на корточки перед камином и принялся исследовать его содержимое. Пепел еще сохранял форму писем, которые сложили стопкой и подожгли. Он поворошил его стволом пистолета, надеясь отыскать какойнибудь уцелевший кусочек. Но пепел лишь рассыпался ровной горкой – все бумаги сгорели дотла. Предатель сбежал. И виноват в этом был он, Лев. В своем отношении к этому человеку, которого он совершенно не знал, он истолковал сомнения в его пользу. Решив, что тот невиновен, он допустил ошибку, которую мог сделать только зеленый новичок.

Пусть лучше пострадают десять невиновных, чем один шпион избежит наказания .

Он позволил себе пренебречь основополагающим принципом их работы: презумпцией вины.

Приняв на себя всю тяжесть ответственности, Лев не мог не думать о том, что если бы он не потерял целый день, занимаясь несчастным случаем, повлекшим за собой смерть ребенка, то не упустил бы Бродского. Встречи и разговоры с родственниками, пресечение на корню нелепых слухов – неподходящее занятие для старшего офицера МГБ. Вместо того чтобы лично вести наблюдение за подозреваемым, он позволил отстранить себя от непосредственного участия в операции, улаживая личные дела своих подчиненных. Ему не следовало соглашаться на это. В своем благодушии он недооценил угрозу, которую представлял собой этот человек, Анатолий Бродский. Это была первая серьезная оплошность Льва с тех пор, как он стал сотрудником органов госбезопасности. И он прекрасно знал, что у очень немногих офицеров оставалась возможность совершить вторую.

Поначалу дело не слишком занимало его: Бродский был образованным человеком, неплохо владевшим английским языком, регулярно общавшимся с иностранцами. Это могло служить основанием для повышенной бдительности, но, как заметил Лев, этот человек был уважаемым ветеринарным врачом в городе, где его коллег можно было пересчитать по пальцам одной руки. В конце концов, должны же были иностранные дипломаты водить к комуто своих кошечек и собачек. Более того, Бродский служил в Красной Армии полевым хирургом. Его происхождение и история жизни были безупречными. Судя по записям в его личном деле, он пошел на фронт добровольцем и, несмотря на то что с формальной точки зрения не имел квалификации врача и до той поры лечил лишь больных и раненых животных, работал в нескольких полевых госпиталях и был дважды представлен к награде. Должно быть, подозреваемый спас несколько сотен жизней.

Майор Кузьмин легко угадал, какого рода сомнения обуревают его подчиненного. Во время войны сам Лев несколько раз лежал в полевых госпиталях, так что сейчас он считал подозреваемого кемто вроде товарища по оружию. Кузьмин напомнил Льву, что сентиментальность способна помешать человеку увидеть правду. Именно тот, кто выглядел наиболее достойным доверия, заслуживал сильнейшего подозрения. Лев воспринял его замечание как вариант знаменитого афоризма Сталина: «Доверяй, но проверяй».

Слова Сталина получили следующую интерпретацию: «Проверяй тех, кому доверяешь».

Поскольку тех, кто не внушал доверия, проверяли с не меньшей тщательностью, чем тех, кто доверием пользовался, то некоторое подобие равенства, по крайней мере, было соблюдено.

Долг следователя заключался в том, чтобы соскрести слой невиновности и обнаружить под ним преступление. Если вина всетаки не обнаруживалась, значит, они скребли недостаточно глубоко и тщательно. В случае с Бродским вопрос заключался не в том, встречаются ли с ним иностранные дипломаты потому, что он был ветеринаром, а в том, не стал ли подозреваемый ветеринаром для того, чтобы иностранные дипломаты могли не таясь встречаться с ним? Почему он открыл свой врачебный кабинет в нескольких минутах ходьбы от американского посольства? И почему – вскоре после того, как он его открыл, – сразу несколько сотрудников посольства обзавелись домашними любимцами? И наконец – почему домашние животные, принадлежащие иностранным дипломатам, требовали к себе повышенного внимания по сравнению с теми, которые принадлежали рядовым гражданам? Кузьмин первым подметил комичность ситуации, и именно она и внушила ему подозрения. Безобидность происходящего вполне могла оказаться блестящим прикрытием. Такое впечатление, что сотрудников МГБ выставили на посмешище. Более серьезное преступление трудно было себе представить.

Изучив собранные материалы и отдав должное выводам своего наставника, Лев решил, что вместо немедленного ареста подозреваемого они организуют за ним слежку. Он рассудил, что, если данный гражданин является шпионом, у них появится возможность выяснить, с кем он поддерживает контакты, а уже потом одним махом взять всех. Хотя он не признавался в этом самому себе, арест без достаточных оснований вызывал у него отвращение. Это было одно из тех сомнений, которые он носил в себе на протяжении всей своей профессиональной карьеры. Хотя, конечно, он провел множество арестов, зная только имя гражданина, его адрес и то, что он комуто не внушал доверия. Вина подозреваемого становилась доказанной, как только он попадал под подозрение. Что касается улик, то они появлялись в ходе расследования. Но Лев больше не был бессловесной пешкой, которая лишь выполняла полученные распоряжения, и решил воспользоваться обретенной властью, чтобы поступить подругому. Он был следователем. И он решил провести следствие по всем правилам. Он практически не сомневался в том, что в конце концов арестует Анатолия Бродского, ему всего лишь нужны были доказательства – реальные улики, а не просто умозрительные гипотезы. Короче говоря, он хотел провести арест с чистой совестью.

Во время круглосуточной слежки Лев взял на себя дневную смену, сопровождая подозреваемого с восьми утра до восьми вечера. На протяжении трех дней он не замечал ничего необычного. Подозреваемый работал, обедал и отправлялся домой. Словом, производил впечатление благонадежного гражданина. Не исключено, что именно это впечатление полнейшей невиновности и усыпило бдительность Льва. Поэтому, когда сегодня утром его вызвал к себе раздраженный Кузьмин, вкратце посвятил его в историю с Федором Андреевым, рассказав о гибели мальчика и истеричной реакции на нее, и распорядился немедленно уладить положение, он не стал возражать. Вместо того чтобы настоять на своем и заявить, что у него есть более важные дела, он согласился. Теперь, задним числом, собственное поведение представлялось ему верхом недальновидности. Как горько и неприятно было ему сознавать, что, пока он увещевал родственников и утешал детей, его подозреваемый, этот предатель, совершил побег, выставив Льва на посмешище. Сотрудник, которому поручили вести наблюдение, в силу собственной глупости не нашел ничего необычного в том, что за весь день в ветеринарном кабинете не побывало ни одного посетителя. Только к вечеру агент всполошился и вошел внутрь под видом клиента. И обнаружил, что птичка упорхнула. Окно в задней комнате было распахнуто настежь. Подозреваемый мог улизнуть в любое время, но, скорее всего, это произошло еще утром, вскоре после того, как он пришел на работу.

Когда об этом доложили Льву, тому стало не по себе: он незамедлительно позвонил майору Кузьмину домой и попросил о встрече. Теперь у Льва имелись железные доказательства вины, которые он так искал, зато не было самого подозреваемого. К его удивлению, начальник выглядел удовлетворенным. Поведение подозреваемого стало очередным подтверждением его теории: главным в их деле было не доверять никому. Если в голословном обвинении содержался хотя бы один процент правды, лучше было считать его целиком справедливым, нежели отмахнуться от него вовсе. Лев получил приказ поймать предателя во что бы то ни стало. Он должен был не спать, не есть, не отдыхать, пока этот человек не окажется у них в следственном изоляторе, где – как самодовольно заметил Кузьмин – ему нужно было находиться еще три дня назад.

Лев потер воспаленные глаза. Он ощущал неприятный холодок в груди. В лучшем случае он выглядел наивным, в худшем – некомпетентным. Он недооценил своего оппонента, и сейчас на него вдруг накатил приступ несвойственного ему гнева, да такой, что ему захотелось врезать ногой по перевернутому столу. Но Лев быстро взял себя в руки. Он давно приучил себя держать свои чувства в узде и не показывать никому. В комнату вбежал ктото из младших офицеров, демонстрируя свое рвение и желание помочь. Лев взмахом руки отослал его прочь. Ему нужно было побыть одному. Он постарался успокоиться, глядя, как идет за окном снег, укрывая город белым покрывалом. Лев закурил сигарету и выпустил в стекло струйку дыма. Итак, что произошло? Очевидно, подозреваемый засек когото из сотрудников, ведущих за ним наблюдение, и понял, что пора уносить ноги. То, что он жег документы, означало, что он стремился уничтожить улики, свидетельствующие о его шпионской деятельности или нынешнем местонахождении. Лев не сомневался, что Бродский заранее продумал план бегства и способ покинуть страну. И он должен был найти хотя бы фрагмент этого плана.

В соседней с ветеринаром квартире обитала пожилая чета. Обоим перевалило за семьдесят, и они жили вместе со своим женатым сыном, его женой и двумя детьми. В двух комнатах размещалась семья из шести человек – вполне обычное явление. И сейчас все шестеро сидели в ряд на кухне, а за их спинами в целях устрашения молча стоял один из младших офицеров. Лев видел, что все они отдают себе отчет в том, что оказались замешанными в преступлении постороннего человека. Он видел страх на их лицах. Постаравшись отогнать от себя эти мысли, не имеющие отношения к делу, – один раз он уже поддался сентиментальности, которая дорого ему стоила, – он подошел к столу.

– Анатолий Бродский – предатель. Если вы станете оказывать ему содействие хотя бы тем, что ничего не скажете мне, то превратитесь в его сообщников. Сейчас вам предстоит доказать свою верность идеалам нашего государства. А вот нам вашу вину доказывать не придется. В данный момент она подразумевается сама собой.

Пожилой мужчина, дед, вне всякого сомнения, наученный горьким опытом выживания, поспешил поделиться с ним всем, что знал. Подражая Льву в выборе слов, он сообщил, что сегодня утром предатель отправился на работу чуть раньше обычного, с тем же саквояжем, что и всегда, в том же самом пальто и шляпе. Не желая быть обвиненным в уклонении от содействия следствию, дед пустился в предположения о том, где предатель может пребывать сейчас. Лев чувствовал, что все это – лишь досужие догадки, и ничего более. Старик закончил свою филиппику тем, что все члены его семьи не доверяли своему соседу Бродскому и презирали его, а единственным человеком, который питал к нему симпатию, была Зинаида Морозова, дама, живущая этажом ниже.

Зинаида Морозова, чьи годы приближались к шестидесятилетнему рубежу, дрожала как осиновый лист – факт, который она безуспешно пыталась скрыть непрерывным курением. Лев обнаружил ее стоящей подле дешевой репродукции знаменитого портрета Сталина, висевшей прямо над камином. Пожалуй, она считала, что портрет защитит ее. Лев не потрудился представиться или предъявить служебное удостоверение, сразу же обрушив на нее град вопросов, намереваясь сбить с толку и запутать.

– Почему вы состояли в хороших отношениях с Анатолием Бродским, если все остальные жильцы дома не любили его и не доверяли ему?

От неожиданности Зинаида поперхнулась дымом; столь наглая ложь заставила ее забыть об осторожности.

– Все в доме любили Анатолия. Он был хорошим человеком.

– Бродский – шпион. И вы называете его «хорошим»? Предательство вы считаете добродетелью?

Слишком поздно заметив свою ошибку, Зинаида сделала безнадежную попытку оправдаться:

– Я всего лишь хотела сказать, что он старался не шуметь. И был очень вежлив.

Подобная характеристика, произнесенная запинающимся голосом, не имела к делу никакого отношения. Поэтому Лев пропустил ее мимо ушей. Он вынул из кармана блокнот и крупными буквами записал ее неосторожные слова.

ОН БЫЛ ХОРОШИМ ЧЕЛОВЕКОМ .

Лев выводил буквы разборчивым почерком, чтобы она ясно видела, что он пишет: а он списывал в расход следующие пятнадцать лет ее жизни. Этих слов было более чем достаточно, чтобы осудить ее за пособничество. Ее ждал суровый приговор и ярлык «политической заключенной». В ее возрасте у нее не было шансов выжить в ГУЛАГе. И ему необязательно было вслух произносить эти угрозы. Они были общеизвестны и без того.

Зинаида отошла в угол комнаты и затушила сигарету, о чем тут же пожалела, и принялась дрожащими пальцами извлекать из пачки новую.

– Я не знаю, куда уехал Анатолий, но мне известно, что семьи у него нет. Его жена погибла на войне. Сын умер от туберкулеза. У него редко бывали посетители. Насколько я могу судить, друзей у него тоже было мало…

Она умолкла. Анатолий был ее другом. Они много вечеров провели вместе, за ужином с выпивкой. Одно время она даже тешила себя надеждой, что он полюбит ее, но Анатолий не проявлял к ней мужского интереса. Он так и не оправился от потери жены. Увлекшись воспоминаниями, она подняла глаза на Льва. Но на того ее взгляд не произвел ни малейшего впечатления.

– Я хочу знать, где он. Меня не интересуют ни его погибшая жена, ни сын. История его жизни меня не интересует тоже, если только она не имеет отношения к его нынешнему местонахождению.

На карту оказалась поставлена ее жизнь – и у нее оставался одинединственный способ выжить. Но могла ли она предать мужчину, которого любила? К ее удивлению, решение далось ей намного легче, чем она того ожидала.

– Анатолий был довольно замкнутым человеком. Однако он всетаки иногда получал и отправлял письма. Обычно он просил меня отнести их на почту. Он регулярно писал комуто в деревню Кимово. Это к северу от города, помоему. Както он обронил, что там у него живет друг. Имени этого друга я не помню. Это правда. Больше я ничего не знаю.

Голос женщины был преисполнен вины. И хотя на лице у нее не отражались обуревавшие ее чувства, Лев нутром чуял, что она выдала ему самую сокровенную тайну. Он вырвал из блокнота страничку с порочащим ее текстом и протянул ей. Она приняла его как плату за предательство. В ее глазах он прочел презрение. Но это ничуть его не обеспокоило.

Название глухой деревушки к северу от Москвы – тонкая и ненадежная ниточка. Если Бродский действительно был шпионом, то разумно было бы предположить, что его укрывают люди, на которых он работал. В МГБ давно были убеждены в существовании сети подпольных явочных убежищ, контролируемых зарубежными спецслужбами. Предположение о том, что связанный с иностранцами предатель обратится за помощью к своему личному другу – колхознику, – противоречила его статусу иностранного шпиона. Тем не менее Лев был уверен, что заполучил ту самую ниточку, за которую стоит потянуть. Он отмел в сторону все несообразности: его работа состояла в том, чтобы поймать этого человека. И пока что у него была единственная улика. Колебания и так обошлись ему слишком дорого.

Он поспешил к припаркованному на улице грузовику и принялся перечитывать собранные материалы дела, чтобы найти хоть чтолибо, связанное с деревушкой Кимово. От этого занятия Льва отвлек его заместитель, Василий Ильич Никитин. Тридцатипятилетний Василий, будучи на пять лет старше Льва, в свое время был одним из самых перспективных офицеров МГБ. Безжалостный и упрямый, он хранил верность одному лишь Министерству государственной безопасности. В глубине души Лев был убежден, что подобная верность вызвана отнюдь не патриотизмом, а карьеризмом. В самом начале своей карьеры следователя Василий прославился тем, что донес на своего единственного брата, который нелицеприятно отозвался о Сталине. Очевидно, тот отпустил какуюто шуточку в адрес вождя. В тот момент брат был навеселе, празднуя собственный день рождения. Василий настрочил рапорт, и брат получил двадцать лет лагерей. Этот арест сыграл Василию на руку, пока через три года брат не сбежал, убив при этом нескольких охранников и лагерного врача. Его так и не поймали, и двусмысленность этого инцидента камнем повисла на шее Василия. Не прилагай он отчаянных усилий к поимке беглеца, его карьера могла на том и закончиться. Вместо этого он лишь попал в немилость. Лев знал, что теперь, не имея больше братьев, на которых можно донести, его заместитель изыскивает другие способы вернуть себе былое расположение начальства.

Только что закончив обыск ветеринарного кабинета, Василий был чрезвычайно доволен собой. Он протянул Льву скомканный листок бумаги, который, по его словам, обнаружил завалившимся в щель за задней стенкой выдвижного ящика письменного стола предателя. Вся остальная корреспонденция была сожжена, как и в квартире, но это письмо подозреваемый в спешке пропустил. Лев прочел его. Оно было от друга, который приглашал Анатолия приезжать к нему в гости в любое время. Адрес был смазан, но название города читалось четко – Киев. Лев сложил письмо и протянул его своему заместителю.

– Оно написано самим Бродским, а не его другом. Он хотел, чтобы мы нашли это письмо. Он и не собирался ехать в Киев.

Письмо было написано в спешке. Почерк выглядел неровным, плохо подделанным. Собственно, уловка казалась смехотворной, и единственная цель ее состояла в том, чтобы убедить того, кто будет держать письмо в руках, что писал его друг, к которому Бродский может без колебаний обратиться в трудную минуту. Адрес был смазан намеренно, дабы затруднить установление личности жильца и получение доказательств того, что письмо – подделка. Место, где оно было обнаружено, – за задней стенкой выдвижного ящика – тоже было выбрано явно не случайно.

Василий попытался возражать.

– Было бы преступно не отработать киевский след до конца.

Хотя Лев ничуть не сомневался в том, что письмо фальшивое, он задумался над тем, а не отправить ли Василия в Киев в качестве меры предосторожности на случай возможных обвинений в том, что он сознательно проигнорировал найденные улики. Но потом он отказался от этой мысли: если он не сумеет задержать подозреваемого, его карьере придет конец в любом случае, как бы он ни вел расследование.

Он вновь переключил внимание на материалы дела. Из них следовало, что Бродский дружен с человеком по имени Михаил Святославович Зиновьев, демобилизованным из Красной Армии после тяжелейшего обморожения. Он был на грани жизни и смерти, и ему пришлось ампутировать несколько пальцев на ногах, после чего его комиссовали с военной службы. Операцию проводил Бродский. Лев провел пальцем по строчкам, ища адрес его нынешнего места жительства.

Кимово .

Лев обернулся к своим людям, мимоходом отметив кислое и недовольное выражение лица Василия.

– Едем.

Тридцать километров к северу от Москвы

15 февраля

Дороги за Москвой были покрыты коркой льда, и, несмотря на то что на колеса грузовика были надеты специальные цепи, они ехали со скоростью не больше двадцати пяти километров в час. Метель кружила вокруг и набрасывалась на них с такой силой, словно была лично заинтересована в том, чтобы Лев не добрался до места назначения. Дворники, прикрепленные к крыше кабины, с трудом очищали от снега лишь крохотные полукружья лобового стекла, обеспечивая минимальный обзор. Видимость не превышала двадцати метров, но грузовик упорно продвигался вперед. Поездка за город в подобных условиях выглядела отчаянным порывом.

Подавшись вперед и разложив на коленях карты, Лев сидел рядом с Василием и их водителем. Все трое были одеты так, словно находились в чистом поле: в шинели, перчатки и меховые шапки. Стальная кабина с металлическими крышей и полом обогревалась лишь горячим воздухом, поступающим от двигателя. Но она, по крайней мере, обеспечивала хотя бы видимость защиты от непогоды. А вот в кузове девять солдат в полном вооружении ехали без всяких удобств. Ветер и снег насквозь продували брезентовый верх грузовиков ЗиС151. Поскольку температура могла запросто упасть до минус тридцати градусов, в кузове в обязательном порядке устанавливалась дровяная печь, прикрепленная к полу. Впрочем, это хитроумное изобретение способно было обогреть лишь тех, кто сидел в непосредственной близости от него, вынуждая солдат кутаться в шинели и регулярно меняться местами. Льву и самому не раз приходилось ездить в кузове: каждые десять минут двое возле печки неохотно уступали свои места следующим солдатам, перебираясь к заднему борту, в то время как все остальные тоже перемещались на шаг ближе к теплу.

Впервые за все время своей карьеры Лев чувствовал, как среди его подчиненных зреет недовольство. И причиной его служили отнюдь не тяготы службы или недосыпание. Нет, дело было совсем в другом. Скорее всего, причина заключалась в том, что этой поездки можно было избежать. Возможно, они просто не верили, что ниточка под названием «Кимово» приведет их куданибудь. Раньше он неоднократно обращался к своим солдатам за поддержкой и всегда получал ее. А сегодня он ощущал исходящее от них сопротивление и даже враждебность. До сих пор он привык получать их только от Василия. Лев постарался отогнать мысли об этом. В данный момент авторитет у подчиненных заботил его меньше всего.

Если его гипотеза была верной и подозреваемый действительно находился в Кимово, Лев считал, что он двинется в путь с рассветом, в сопровождении своего друга или без него, неважно. Лев шел на риск, рассчитывая, что они успеют добраться до деревни вовремя. Он не стал поднимать по тревоге отделение местной милиции в Загорске, ближайшем районном центре, поскольку считал их безнадежными любителями, недисциплинированными и плохо обученными. Подобную операцию нельзя было доверить даже местному отделению МГБ. Уже зная о том, что он объявлен в розыск, Бродский вряд ли сдастся живым. Он будет сражаться до конца. А его требовалось взять живым. Его признание имело огромное значение. Более того, своим побегом он нанес Льву личное оскорбление, и тот намеревался свести с подозреваемым счеты, арестовав его собственноручно. Речь шла не только об уязвленной гордости. И не только о том, что от успеха этой операции зависела его дальнейшая карьера. Последствия могли быть намного более серьезными. Несвоевременное раскрытие столь квалифицированного шпиона могло привести к тому, что Лев сам окажется обвиненным в саботаже. А если он не сумеет еще и схватить его… Ему даже не хотелось думать о том, что будет дальше. Под вопросом окажется его верность идеалам государства.

Проверяй тех, кому доверяешь .

Из этого правила не было исключений, даже в отношении тех, кто его придумал и практиковал.

Если Бродского не окажется в Кимово, если Лев ошибается, то Василий будет первым в очереди тех, кто даст подробные показания о том, как его начальник пренебрег многообещающим киевским следом. Почуяв его уязвимость, и остальные сотрудники управления, подобно волкам, загоняющим раненую жертву, поспешат обвинить его в некомпетентности, а Василий наверняка станет его официальным преемником. В иерархии госбезопасности карьера могла рухнуть за одну ночь. Так что местонахождение предателя было жизненно важным для обоих.

Лев искоса взглянул на своего заместителя, мужчину в равной мере привлекательного и отталкивающего – как если бы его плакатная внешность скрывала прогнившую натуру: лицо героя и сердце труса. На красивом фасаде словно проступали мельчайшие трещинки, видимые в уголках губ, а едва заметная ухмылка, если вы знали, как трактовать ее, свидетельствовала о черных мыслях, скрывавшихся под приятным обликом. Почувствовав, вероятно, что стал объектом пристального внимания, Василий повернулся к нему и улыбнулся тонкой двусмысленной улыбкой. Он был явно чемто доволен. И Лев моментально понял, что гдето допустил ошибку.

Он сверился с картой. Деревня с населением менее тысячи человек, Кимово представляло собой лишь крошечную точку на бескрайних просторах Советского Союза. Лев заранее предупредил водителя, чтобы тот не полагался на дорожные знаки. Даже при скорости в пятнадцать километров в час такая деревня промелькнет мимо настолько быстро, что не успеешь переключить передачу. Тем не менее, водя пальцем по извилистой линии дороги, Лев не мог избавиться от ощущения, что они проскочили нужный поворот. Они все еще ехали на север, тогда как должны были двигаться на запад. Поскольку в такую метель сориентироваться на местности было практически невозможно, Лев произвел несложные мысленные подсчеты и понял, что они проехали несколько лишних километров в северном направлении. Водитель прозевал поворот.

– Поворачивай обратно!

Лев отметил про себя, что подобный приказ не удивил ни водителя, ни Василия. Шофер пробормотал:

– Но мы не видели съезда с дороги.

– Мы пропустили его. Останови грузовик.

Водитель начал медленно сбрасывать скорость, короткими рывками нажимая на педаль тормоза, чтобы машину не занесло на скользкой трассе. Наконец грузовик остановился. Лев выпрыгнул наружу и стал знаками показывать водителю, как в снежной круговерти развернуть машину, учитывая, что ЗиС151 занимал почти все дорожное полотно. Им почти удалось задуманное и грузовик уже почти развернулся в обратную сторону, когда водитель, похоже, не обратив внимания на сигналы Льва, слишком быстро и резко подал машину назад. Лев побежал вперед и забарабанил кулаком в дверцу кабины. Но было уже слишком поздно. Правое заднее колесо съехало с дороги и теперь бессильно вращалось в снежном крошеве. Гнев Льва сдерживали зародившиеся у него подозрения в адрес водителя, который продемонстрировал прямотаки чудовищную некомпетентность. А ведь это Василий выбирал и грузовик, и водителя. Лев рванул на себя дверцу кабины и заорал, перекрикивая рев ветра:

– Вылезай!

Водитель повиновался. К этому времени и оперативники выпрыгнули из кузова на дорогу, озираясь по сторонам. Они смотрели на Льва с явным неодобрением. Чем, интересно, было вызвано их недовольство – задержкой, самой поездкой или его руководством? Он не мог понять. Лев приказал одному из своих людей сесть за руль, в то время как остальные, включая Василия, принялись выталкивать грузовик из снега. Колесо закрутилось, швыряя грязное снежное месиво на шинели и лица. Наконец цепи вгрызлись в полотно дороги и грузовик с ревом пополз вперед. Лев отправил опозорившегося водителя в кузов. Подобной ошибки было более чем достаточно, чтобы подать на него письменный рапорт. Василий наверняка обещал водителю неприкосновенность, но тот мог рассчитывать на нее только в том случае, если Лев потерпит неудачу. Он мельком подумал: а сколько же еще членов его отряда заинтересованы в его провале? Чувствуя себя совершенно одиноким в окружении собственных подчиненных, он сел за руль. Он сам поведет грузовик. Он сам найдет дорогу. Он привезет их туда, куда они направляются. Нельзя доверять никому. Василий устроился на сиденье рядом с ним, благоразумно предпочитая не раскрывать рта. Лев включил передачу.

К тому времени как они свернули на нужную дрогу, ведущую в Кимово, и покатили на запад, метель стихла. Впереди тускло замаячил шарик неяркого зимнего солнца. Лев ощущал крайнее утомление. Борьба с тяжелым грузовиком и снежными заносами лишила его остатков сил. Руки и плечи у него отчаянно ныли, веки наливались свинцовой тяжестью. Они ехали по центральной части страны, ее полям и лесам. Свернув в неглубокую долину, он вдруг увидел деревню: скопление деревянных изб то рядом с дорогой, то чуть в стороне от нее. Все они выглядели одинаково – прямоугольные срубы с треугольными крышами, как было, наверное, и сто, и двести лет назад. То была старинная Русь: общины возникали вокруг глубоких колодцев с журавлями. Здесь до сих пор жили древние предания, согласно которым хозяева должны были задобрить дворовых , духов подворья, чтобы сохранить домашний скот в целости и сохранности. Здесь родители пугали детей лешими, говоря им, что, если они будут плохо себя вести, те превратят их в деревья. Родители сами в детстве слушали эти сказки и так и не выросли из них; они месяцами вручную шили одежду только для того, чтобы преподнести ее в дар лесным нимфам, русалкам, которые жили на деревьях и могли, если им того хотелось, защекотать неосторожного путника до смерти. Лев вырос в городе, и подобные деревенские суеверия ничего для него не значили, но он никак не мог взять в толк, почему идеологическая революция так и не сумела победить этот примитивный крестьянский фольклор.

Лев остановил грузовик у первой же избы. Из кармана шинели он достал стеклянный пузырек, наполненный грязнобелыми кристаллами неправильной формы, чистым амфетамином – наркотиком, пользовавшимся большой популярностью у нацистов. Он познакомился с ним в ходе боев на Восточном фронте, когда армия его страны теснила захватчиков, обрастая пленными и вместе с ними – некоторыми из их привычек. Он принимал участие в таких операциях, когда об отдыхе не могло быть и речи. И сейчас ему опять предстояла одна из них. Разница заключалась в том, что теперь амфетамин ему прописывал врач из поликлиники МГБ, и он регулярно принимал его, если ему предстояла очередная бессонная ночь. Иногда наркотик бывал просто незаменим, но через сутки после приема наступал полный упадок сил, справиться с которым помогала или новая доза, или глубокий двенадцатичасовой сон. Кроме того, начали проявляться и побочные эффекты: Лев похудел, кожа на лице посерела и натянулась. У него ухудшилась память: мелкие подробности и имена быстро забывались, прошлые аресты и дела сливались в сплошную пелену, и теперь ему приходилось делать заметки, чтобы не упустить ничего важного. Не представлялось возможным установить, стал ли он параноиком в результате приема наркотика, поскольку паранойя превратилась в могучее подспорье, в добродетель, которую следовало лелеять и взращивать. Если амфетамин усиливал ее, значит, тем лучше для амфетамина.

Он высыпал несколько кристалликов на ладонь, немного подумал и добавил к ним еще несколько, тщетно пытаясь вспомнить нужную дозировку. Пусть лучше будет больше, чем меньше. Удовлетворенный, он запил их глотком из фляжки, которую носил на поясе. Водка обожгла горло, но не сумела отбить резкий химический привкус, и его чуть было не стошнило. Он подождал, пока пройдут неприятные ощущения, медленно обводя взглядом окрестности. Повсюду лежал нетронутый слой свежего снега. Лев был доволен. За пределами Кимово спрятаться было негде. Человека можно было увидеть за несколько километров, и его следы четко отпечатались бы на снегу.

Он понятия не имел, какое из хозяйств принадлежит Михаилу Зиновьеву. Поскольку военный грузовик, припаркованный на обочине дороги, уничтожил элемент неожиданности, Лев выпрыгнул из кабины, достал из кобуры пистолет и направился к ближайшей избе. Хотя амфетамин еще не успел подействовать, он уже стряхнул с себя сонливость и восприятие обострилось – мозг готовился к неизбежному наркотическому допингу. Он подошел к крыльцу, не выпуская оружия из рук.

Не успел он постучать в дверь, как на пороге появилась пожилая женщина с пергаментной кожей. На ней было простое синее платье с белыми рукавами, а голову покрывала пуховая шаль. Ей было наплевать на Льва, его пистолет и его военный грузовик. Она ничего не боялась и даже не дала себе труда скрыть презрение, явственно читавшееся у нее на лице.

– Я ищу Михаила Святославовича Зиновьева. Это его дом? Где он сам?

Глядя на него так, словно он говорил на иностранном языке, старуха склонила голову к плечу и ничего не ответила. Вот уже второй раз за последние два дня ему противостояла пожилая женщина, выражая неприкрытое презрение. Было в этих женщинах чтото такое, что делало их неприкасаемыми; его власть и влияние ничего для них не значили. К счастью, тупиковую ситуацию разрешил сын старухи, мужчина крепкого телосложения, который поспешно выскочил на крыльцо и заявил, заикаясь от волнения:

– Извините ее. Она уже старенькая. Чем могу помочь?

И вновь сыновья приносили извинения за своих матерей.

– Михаил Зиновьев. Где он? Где его подворье?

Сообразив, что Лев не собирается арестовывать никого из них и что он со своей семьей могут пока вздохнуть спокойно, сын явно испытал огромное облегчение. Он с радостью показал на дом своего соседа.

Лев вернулся к грузовику, возле которого уже стояли его люди. Он разделил свой отряд на три группы. Они должны были подойти к дому с разных направлений: одна – спереди, другая – сзади, а третьей предстояло оцепить сарай. Все солдаты были вооружены девятимиллиметровыми автоматическими пистолетами Стечкина, разработанными специально для МГБ. Кроме того, на каждую группу приходилось по одному автомату АК47. Если понадобится, они были готовы дать генеральное сражение.

– Мы должны взять предателя живым. Нам нужно его признание. Если у вас возникнет хотя бы тень сомнения, не стреляйте.

Для группы, которую возглавил Василий, Лев повторил свой приказ с особым нажимом. Убийство Анатолия Бродского будет расценено как тяжкая провинность. В первую очередь они должны были думать о том, как сохранить предателю жизнь, а уже потом – о собственной безопасности. В ответ Василий повесил себе на грудь выделенный его группе АК47.

– На всякий случай.

Чтобы ограничить возможности Василия провалить операцию, Лев отправил его на зачистку самого малозначащего объекта.

– Твоя группа обыскивает сарай.

Василий молча двинулся прочь. Лев схватил его за руку.

– Мы берем его живым.

На полпути к дому его отряд разделился на три группы, которые двинулись каждая в своем направлении. Соседи опасливо выглядывали изза занавесок, после чего быстро отходили от окон. Не дойдя до двери шагов тридцать, Лев остановился, позволяя остальным группам занять позиции. Бойцы Василия окружили сарай, а вторая группа обошла дом сзади. Снаружи не было заметно никаких признаков жизни. Из трубы вился легкий дымок. Окна были занавешены старыми тряпками, так что увидеть, что происходит в избе, не представлялось возможным. Вокруг царила мертвая тишина, если не считать сухих щелчков, с какими оперативники снимали с предохранителей свои АК47. Вдруг из небольшой прямоугольной постройки, очевидно уборной, стоявшей позади дома, вышла девочка. Она чтото напевала себе под нос, и веселая мелодия разнеслась по двору. Три офицера рядом со Львом резко развернулись в ее сторону, поднимая пистолеты. Девочка в ужасе замерла на месте. Лев поднял вверх обе руки.

– Не стрелять!

Он затаил дыхание, страшась услышать треск автоматной очереди. Никто не шевелился. А девочка вдруг сорвалась с места и бросилась к дому, зовя на помощь мать.

Лев почувствовал, что амфетамин начал действовать: усталость как рукой сняло. Он рванулся вперед, и его люди устремились за ним – так затягивается петля на шее приговоренного к смерти. Девчушка распахнула переднюю дверь и исчезла внутри. Лев отстал от нее всего на несколько секунд. Он врезался в дверь плечом и, держа перед собой пистолет, ворвался в избу. Он оказался в маленькой теплой кухоньке, в которой вкусно пахло завтраком. У небольшого очага стояли две девочки, старшей на вид было лет десять, младшей – не больше четырех. Мать, коренастая, сурового вида женщина, из тех, что способны ловить пули зубами и выплевывать их, стояла перед ними, загораживая детей собой. Из задней комнаты показался мужчина лет сорока. Лев развернулся к нему.

– Михаил Святославович?

– Да?

– Меня зовут Лев Степанович Демидов. Я офицер МГБ. Анатолий Тарасович Бродский – шпион. Он разыскивается для проведения допроса. Скажите мне, где он.

– Анатолий?

– Ваш друг. Где он? И не вздумайте лгать.

– Анатолий живет в Москве. Он там работает ветеринаром. Я не видел его уже много лет.

– Если вы скажете мне, где он, я забуду, что он приходил сюда. И вы со своей семьей будете в безопасности.

Жена Михаила бросила на мужа выразительный взгляд: предложение явно показалось ей соблазнительным. Лев испытал огромное, невероятное облегчение. Он оказался прав. Предатель был здесь. Не дожидаясь ответа, Лев знаком показал своим людям, чтобы они начинали обыск.

* * *

Василий вошел в сарай, взяв автомат наизготовку и держа палец на спусковом крючке. Он подошел к куче соломы, единственному месту, где можно было спрятаться. Она была достаточно высокой, в рост взрослого мужчины. Он выпустил по ней несколько коротких очередей, никуда особенно не целясь. Клочья соломы полетели в разные стороны. Из ствола автомата показался дымок. Коровы в загоне зафыркали и попятились, громко стуча копытами. Но из соломы не ударили струйки крови. Здесь никого не было, и они лишь зря потеряли время. Он вышел наружу, закинул автомат на плечо и закурил сигарету.

На звуки выстрелов из дома выбежал встревоженный Лев. Василий окликнул его:

– Здесь никого нет.

Распираемый наркотической энергией, Лев поспешил к сараю, стиснув зубы.

Василий, взбешенный тем, что на него не обратили внимания, выбросил окурок, глядя, как тот растопил снег и провалился до самой земли.

– Если только он не прикинулся коровой, его здесь нет. Может, тебе стоит пристрелить их? Так, на всякий случай.

Василий оглянулся на своих людей, призывая их посмеяться, и те не заставили себя долго ждать. Но он не обманывал себя: никому из них на самом деле не было смешно. Более того, их смех означал, что равновесие сил нарушилось. Их преданность Льву слабела на глазах. Может, всему виной была изматывающая поездка. Может, дело было в том, что Лев позволил Бродскому оставаться на свободе, когда его следовало арестовать. Но Василию казалось, что их поведение какимто образом связано с Федором и смертью его маленького сына. Многие из его людей были друзьями Федора. И если они испытывали неприязнь ко Льву, то значит, ею можно было управлять. Манипулировать их сознанием.

Лев присел на корточки, внимательно рассматривая следы на снегу. Это были свежие отпечатки сапог. Некоторые из них принадлежали его офицерам, но под ними обнаружилась цепочка следов, ведущих от сарая: они исчезали в полях. Лев выпрямился и вошел в сарай. Василий окликнул его:

– Я там уже все обыскал!

Не обращая на него внимания, Лев потрогал выбитый замок; отметив, что на земле расстелены мешки изпод зерна, он вернулся во двор, глядя на поля.

– Я хочу, чтобы со мной пошли три человека. Те, кто умеет быстро ходить. Василий, ты останешься здесь. Продолжай обыскивать дом.

Он сбросил с плеч тяжелую зимнюю шинель. Без всякой задней мысли, не имея намерения оскорбить, он протянул ее своему заместителю. Теперь, когда он мог передвигаться налегке и даже бежать в случае необходимости, он быстро двинулся по следам в поле.

Трое агентов, получивших приказ следовать за ним, не стали снимать шинели. Их непосредственный начальник приказывал им бежать по снегу налегке, не потрудившись даже осмотреть тело погибшего сына их коллеги. Гибель ребенка он счел досадным происшествием, и только. И сейчас оперативники вовсе не намеревались подхватить воспаление легких, слепо выполняя приказ человека, которому, возможно, осталось командовать ими совсем недолго. Все же Лев был их старшим офицером, хотя бы в данный момент, и, обменявшись выразительными взглядами с Василием, все трое медленной трусцой направились вслед, имитируя повиновение, даже не стремясь догнать своего предводителя, который опередил их уже на несколько сотен метров.

Лев ускорил шаг. Амфетамин гнал его вперед: для него не существовало более ничего, кроме следов на снегу и ритма собственного дыхания. Он просто не мог остановиться или замедлить шаг, не мог потерпеть неудачу или замерзнуть. Пусть даже по его расчетам подозреваемый опережал их примерно на час – его это ничуть не волновало. Предатель не подозревал о том, что его преследуют, так что почти наверняка он шел не торопясь.

Впереди показалась вершина пологого холма, и Лев надеялся, что оттуда он увидит свою жертву. Добравшись до гребня, он остановился, оглядывая окрестности. Во все стороны, на сколько хватало глаз, тянулись поля. Вдалеке виднелась опушка густого леса, но прямо впереди, примерно в километре от холма, он заметил фигурку мужчины, медленно пробирающегося по снегу. Это был не случайный крестьянин или рабочий. Это был он, предатель. Лев не сомневался в этом. Он двигался на север, в сторону леса. Если он сумеет первым добраться до опушки, то сможет затеряться в лесу. А у Льва не было собак, чтобы выследить его. Он оглянулся через плечо – трое агентов сильно отставали от него. Лопнула какаято ниточка, соединявшая его с ними. Он больше не мог полагаться на них. Ему предстояло самому настичь и схватить предателя.

И тут, словно ощутив погоню какимто шестым чувством, Анатолий остановился и оглянулся. К нему по склону пологого холма бежал человек. Не было никаких сомнений в том, что он – офицер госбезопасности. Анатолий был совершенно уверен в том, что уничтожил все улики, связывающие его с этой глухой деревней. Поэтому несколько мгновений он просто стоял не шевелясь, загипнотизированный видом своего преследователя. Его нашли. Он почувствовал, как в животе у него образовался ледяной комок. Кровь прилила к лицу, и, внезапно сообразив, что появление этого человека означает для него смерть, он повернулся и побежал к лесу. Первые несколько шагов получились неуверенными, он даже поскользнулся и едва не упал лицом в сугроб. Анатолий быстро понял, что пальто только мешает ему. Он сбросил его с плеч, отшвырнул в сторону и побежал что было сил.

Анатолий больше не совершал ошибок и не оборачивался. Он смотрел только вперед, на далекий лес. Если он будет бежать и дальше с такой же скоростью, то доберется до первых деревьев раньше, чем преследователь догонит его. Лес давал ему возможность спрятаться и исчезнуть. А если дело дойдет до драки, у него там будет больше шансов на победу, если он подберет сучья или камни, чем у безоружного в отрытом поле.

Лев набирал скорость, устремляясь вперед, словно на беговой дорожке. Какаято часть сознания напоминала ему о том, что он движется по совершенно незнакомой и оттого опасной местности, так что скорость грозила бедой. Но амфетамин заставлял его верить, что для него не осталось ничего невозможного и что он может покрыть разделяющее их расстояние одним прыжком.

Внезапно Лев поскользнулся и кубарем полетел кудато вбок, прямо в глубокий снег. Ослепленный, он перевернулся на спину, прислушиваясь к себе, не сломал ли чегонибудь, и глядя в бледноголубое небо. Он не чувствовал боли. Затем он встал на ноги и принялся отряхивать снег с лица и рук, отстраненно отметив многочисленные царапины и ссадины. Он посмотрел вперед, выискивая фигуру Бродского и ожидая увидеть, как тот скрывается среди деревьев. Но, к его удивлению, подозреваемый остановился. Он не двигался с места. Сбитый с толку, Лев бросился к нему. Он ничего не понимал – в тот самый момент, когда спасение стало реальностью, этот человек опустил руки. Он смотрел кудато себе под ноги. Теперь их разделяло не больше ста метров. Лев вытащил пистолет, переходя на шаг. Он прицелился, прекрасно сознавая, что не попадет в цель с такого расстояния. Сердце гулко стучало у него в груди – два удара на каждый шаг. Новый всплеск амфетамина – он почувствовал, как во рту у него пересохло. Пальцы дрожали от избытка энергии, по спине струйками тек горячий пот. Их разделяло какихнибудь пятьдесят шагов. Бродский повернулся. Он был без оружия. В руках у него ничего не было; такое впечатление, будто он вдруг решил сдаться и прекратить сопротивление. Лев продолжал двигаться вперед, подходя к нему все ближе и ближе. Наконец он рассмотрел, почему остановился Бродский. Между ним и лесом протянулась скованная льдом речка, шириной метров двадцать. С вершины холма ее не было видно, она скрывалась под слоем снега, запорошившим замерзшую поверхность. Лев окликнул его:

– Все кончено!

Анатолий, похоже, взвесил его слова, а потом повернулся обратно к лесу и ступил на лед. Он шагал неуверенно, скользя по гладкой поверхности. Ледяная простыня трещала под ногами, едва выдерживая его вес. Но он не останавливался. Шаг за шагом, и лед начал трескаться – черные ломаные линии образовались на его поверхности, змеясь и разбегаясь изпод ботинок. Чем быстрее он шел, тем быстрее они появлялись, множась во все стороны. Сквозь трещины начала выплескиваться черная вода. Но Анатолий упрямо продвигался вперед: он был уже на середине реки, и до другого берега ему оставалось метров десять, не больше. Он опустил голову, глядя на темную ледяную воду у себя под ногами.

Лев подошел к краю обрыва, сунул пистолет в кобуру и протянул руку.

– Лед вас не выдержит. Вам все равно не добраться до леса.

Бродский остановился и обернулся.

– А я и не пытаюсь добраться до леса.

Он поднял правую ногу и с силой топнул ею, пробив лед. Черная вода хлынула наружу, пробоина расширилась, и он провалился в нее.

Оцепенев от ужаса и холода, он пошел ко дну, запрокинув лицо к небу и глядя на солнце. Затем, чувствуя, как его потянуло вверх, он оттолкнулся ногами от пробоины и позволил воде увлечь себя вниз по течению. Он не собирался выныривать. Он хотел раствориться в черной воде. В легких сначала защипало, потом они вспыхнули жидким огнем, и он понял, что его тело пока не хочет умирать. Анатолий сделал еще несколько гребков вниз по течению, стараясь как можно дальше уплыть от света, от возможности спастись и выжить. Наконец естественная плавучесть организма подняла его на поверхность, но вместо воздуха его лицо уткнулось в прозрачную пленку льда. Течение неторопливо влекло его дальше.

* * *

Предатель не собирался выныривать. Вне всякого сомнения, он старался как можно дальше уплыть от пробоины во льду, чтобы утонуть и защитить своих сообщников. Лев поспешил за ним вдоль берега, прикидывая, в каком месте подо льдом тот может сейчас находиться. Отстегнув тяжелую портупею с пистолетом, он бросил ее на землю и ступил на замерзшую поверхность реки. Сапоги его тут же заскользили по льду. Почти сразу же лед начал опасно потрескивать. Лев не останавливался, стараясь ступать как можно легче, но лед уже трещал и прогибался под его весом. Дойдя до середины реки, он присел на корточки и принялся судорожно расчищать снег. Но подозреваемого нигде не было видно – повсюду расстилалось лишь темное зеркало воды. Лев двинулся вниз по течению, но все новые и новые трещины сопровождали каждый его шаг, окружая со всех сторон. Поверх льда выступила вода, подбираясь к его сапогам, и трещины начали соединяться. Он поднял голову, набрал полную грудь воздуха, готовясь к неизбежному, и в это самое мгновение раздался громкий треск.

Лед треснул и разошелся в стороны.

Хотя Лев пока еще не чувствовал холода, разогретый действием амфетамина, он понимал, что должен действовать быстро. При такой температуре в его распоряжении оставалось всего несколько секунд. Лев закрутился на месте. Сверху, в двух местах, где лед проломился, падали столбы света, но в остальном вода была темной и мрачной. Толстый слой снега на льду не пропускал сюда солнечные лучи. Он оттолкнулся ногами от дна и устремился вниз по течению. Ничего не видя вокруг, он плыл все дальше и дальше, слепо загребая руками то вправо, то влево. Легкие горели, требуя воздуха. Но в ответ он лишь увеличил скорость и сильнее заработал ногами, заставляя себя двигаться быстрее сквозь толщу воды. Вскоре у него не останется выбора: ему придется или повернуть назад, или умереть. Сообразив, что второго шанса у него не будет и что возвращение с пустыми руками равносильно смертной казни, он сделал еще один мощный гребок.

Рука его наткнулась на чтото мягкое: это была брючина. Лев понял, что это Бродский, которого течение прижало снизу ко льду. Он не шевелился. Но вдруг, словно прикосновение Льва пробудило его к жизни, он начал брыкаться и размахивать руками. Лев поднырнул под него и обхватил за шею. Легкие у него уже раздирала жгучая боль. Ему нужно было немедленно всплыть на поверхность и глотнуть воздуха. Одной рукой держа подозреваемого за шею, другой он попытался разбить лед над головой, но его кулак лишь бессильно скользил по гладкой поверхности.

Бродский перестал сопротивляться. Решившись умереть и подавляя инстинктивное стремление выжить, он широко раскрыл рот, набирая полные легкие ледяной воды в предвкушении смерти.

Лев ничего не видел перед собой, кроме столбов солнечного света выше по течению. Он изо всех работал ногами, увлекая их обоих к пробоине во льду. Его пленник более не подавал признаков жизни – он потерял сознание. У Льва уже кружилась голова, он задыхался. Сделав еще один мощный гребок, он почувствовал солнечные лучи на лице и рванулся вверх. Двое мужчин вынырнули на поверхность.

Лев хватал воздух широко раскрытым ртом и никак не мог надышаться. А вот Бродский уже не дышал. Лев потащил его к берегу, проламывая лед и раздвигая осколки в стороны. Ноги его коснулись дна. Он заставил себя вскарабкаться на берег, волоча за собой пленника. Оба посинели от холода. Льва била мелкая дрожь. Подозреваемый же, напротив, оставался совершенно неподвижен. Лев взвалил его себе на колено, перегнул и открыл ему рот, нажимая на спину. Затем он перевернул Бродского и принялся вдувать ему воздух в легкие через рот.

– Ну, давай же! Очнись!

Бродский отчаянно закашлялся и пришел в себя. Он согнулся пополам, и его вырвало ледяной водой, заполнившей желудок. У Льва не было времени даже на то, чтобы перевести дух и с облегчением вздохнуть. У них оставалось всего несколько минут, прежде чем оба умрут от переохлаждения. Он встал на ноги и заметил неподалеку трех своих оперативников.

Они видели, как Лев скрылся под водой, и поняли, что их командир был прав с самого начала. В мгновение ока баланс сил переменился и стрелка весов опять качнулась от Василия ко Льву. Теперь их недовольство тем, как он обошелся с Федором, ничего не значило. Единственная причина, по которой они не боялись выражать свои эмоции, заключалась в том, что они полагали, будто нынешняя операция провалится и Лев будет отстранен от руководства бригадой. Но этого не случилось, и теперь его положение выглядело еще прочнее, чем раньше. Они бросились к нему со всех ног, поскольку от этого отныне зависели их жизни.

Обессиленный, Лев повалился на снег рядом с пленным. Глаза Бродского закрывались – он вновь проваливался в забытье. Лев отвесил ему пощечину. Ни в коем случае нельзя было позволить ему заснуть. Лев ударил его снова. Подозреваемый открыл было глаза, но тут же вновь смежил веки. Лев ударил его еще раз, и еще, и еще. Время истекало. Он выпрямился и окликнул своих людей.

– Быстрее!

Голос у него сорвался. Наконецто холод начал пробирать его до костей – броня химической неуязвимости дала трещину. Действие наркотиков заканчивалось. На него навалилась неимоверная усталость. К нему подбежали оперативники.

– Снимайте шинели. Разведите костер.

Все трое сняли шинели. Одну они накинули на плечи Льву, а двумя оставшимися укутали Бродского. Но этого было мало. Им нужен был костер. Трое агентов стали искать дрова. Неподалеку виднелся какойто штакетник, и двое оперативников побежали к нему, а третий принялся рвать на ленты свою грубую хлопчатобумажную рубашку. Лев же занимался пленным. Он то и дело лупил его по щекам, не давая заснуть. Но Льва и самого клонило в сон. Он отчаянно нуждался в отдыхе. Глаза у него закрывались.

– Быстрее!

Он хотел крикнуть, но голос его прозвучал едва слышным шепотом.

Вернулись двое оперативников, нагруженные оторванными от штакетника рейками. Они быстро расчистили от снега участок земли и свалили на него планки. Под них они подсунули оторванные от рубашки полоски ткани. Сверху шалашиком выстроили тонкие рейки. Один из офицеров достал зажигалку и побрызгал бензином на тряпки. Щелкнул кремень, полоски ткани занялись, и изпод пирамиды потянуло дымком. Но рейки отсырели и отказывались гореть. Дым спиралью закручивался вверх. Костер все никак не разгорался, и Лев не чувствовал исходящего от него тепла. Он вырвал подкладку своего кителя и сунул ее в огонь. Если костер погаснет, они оба погибнут.

На троих у них оставалась только одна зажигалка. Оперативник аккуратно разобрал ее и вылил остатки бензина на тлеющую древесину. Робкие язычки пламени рванулись вверх, жадно пожирая скомканную пачку изпод сигарет. Все три оперативника опустились на колени, бережно раздувая огонь. Дрова наконец вспыхнули и разгорелись.

Анатолий открыл глаза, глядя на пляшущие перед ним языки пламени. Дерево потрескивало в пламени костра. Несмотря на желание умереть, тело его жадно впитывало идущее от костра тепло. Когда огонь запылал в полную силу, а угли засветились янтарным блеском, он с удивлением понял, что, похоже, останется жить.

Лев сидел, не сводя глаз с пламени. От его одежды валил пар. Два оперативника, стремясь вернуть себе его расположение, вновь отправились за дровами. Третий стоял на страже. Когда стало ясно, что костер разгорелся и больше не потухнет, Лев приказал одному из своих подчиненных вернуться в избу и заняться приготовлениями к их возвращению в Москву. Обращаясь к пленнику, Лев спросил:

– Вы сможете идти?

– Мы с сыном часто ходили на рыбалку. По ночам мы разжигали костер и сидели вокруг, вот как сейчас. Ему не особенно нравилось удить рыбу, зато, как мне кажется, он очень любил сидеть у костра. Если бы он не умер, теперь ему было бы примерно столько же лет, сколько вам.

Лев ничего не ответил. Пленник продолжал:

– Если вы не возражаете, я бы задержался здесь еще чутьчуть.

Лев подбросил дров в костер. Они могли подождать еще немного.

* * *

На обратном пути к дому все молчали. Им понадобилось почти два часа, чтобы пройти то расстояние, которое Лев утром покрыл за полчаса. Каждый шаг давался ему все тяжелее по мере того, как действие амфетамина заканчивалось. И сейчас его поддерживало лишь осознание собственного успеха. Он возвращался в Москву победителем, вернув себе доверие начальства и подчиненных. Он был на грани провала, но сумел устоять и вновь подняться на вершину.

Подходя к избе, Анатолий вяло раздумывал над тем, как им удалось найти его. Но потом он сообразил, что, должно быть, сам однажды проговорился Зине о своей дружбе с Михаилом. А она предала его. Но он не питал к ней ненависти. Она всего лишь пыталась выжить. И никто не мог упрекнуть ее за это. Как бы там ни было, теперь это не имело решительно никакого значения. Зато он должен был приложить все усилия, чтобы убедить своих конвоиров в невиновности Михаила. Он повернулся к офицеру, который спас ему жизнь и арестовал.

– Когда я приехал сюда вчера вечером, вся семья сказала мне, чтобы я уходил. Они не желали иметь со мной дела. Грозили обратиться к властям. Вот почему мне пришлось взломать замок сарая. Они думали, что я ушел. Эта семья не совершила ничего предосудительного. Это хорошие, трудолюбивые люди.

А Лев пытался представить, что же в действительности произошло прошлой ночью. Предатель наверняка хотел заручиться помощью своего друга, но тот отказал ему в этом. План побега выглядел жалко. Во всяком случае, это был совсем не тот план, которым воспользовался бы настоящий шпион.

– Меня не интересуют ваши друзья.

Они подошли к границе домовладения. Прямо впереди, перед входом в сарай, стояли на коленях Михаил Зиновьев, его жена и две их дочери. Руки у них были связаны за спиной. Они дрожали от холода, замерзая на ветру. Было совершенно очевидно, что они стояли в таком положении уже давно. Лицо Михаила покрывали синяки и ссадины. Из разбитого носа текла кровь, а челюсть выступала под неестественным углом. Она была сломана. Оперативники окружили их неровным кольцом. За спинами пленников стоял Василий. Лев остановился и открыл было рот, собираясь заговорить, когда Василий разомкнул скрещенные на груди руки, и в одной из них оказался пистолет. Он поднял ствол и выстрелил Зиновьеву в затылок. Звук выстрела эхом прокатился по двору. Мужчина упал лицом в снег. Его жена и дочери не шелохнулись, в ужасе глядя на его труп.

Отреагировал на происходящее один только Бродский – у него вырвалось какоето животное рычание пополам со всхлипом. Василий сделал шаг в сторону и прицелился в затылок жене Зиновьева. Лев поднял руку.

– Опусти пистолет! Это приказ.

– Эти люди – предатели. Мы должны преподать им урок.

Василий нажал на курок, рука его дернулась, грохнул второй выстрел, и тело женщины повалилось в снег рядом с трупом ее мужа. Бродский попытался вырваться, но двое сопровождающих ловко сбили его с ног. Василий вновь шагнул в сторону, приставив ствол пистолета к затылку старшей дочери. Нос у девчушки покраснел от холода. Ее била мелкая дрожь. Она молча смотрела на труп матери, зная, что умрет рядом со своими родителями. Лев выхватил оружие и направил его на своего заместителя.

– Опусти пистолет.

Внезапно всю его усталость как рукой сняло, и наркотик здесь был ни при чем. В крови у Льва забурлил адреналин, и волна ярости захлестнула его с головой. Рука у него не дрожала. Он зажмурил один глаз и тщательно прицелился. С такого расстояния он не промахнется. Если он выстрелит прямо сейчас, девочка останется жива. Останутся живы обе девочки – никто не будет убит. Он машинально принялся прокручивать в голове это слово: убит .

Лев взвел курок.

Василий ошибался насчет Киева. Поддельное письмо Бродского ввело его в заблуждение. Он убедил остальных оперативников в том, что они лишь зря потратят время на поездку в Кимово, и открыто намекнул, что сегодняшний провал операции приведет к тому, что он станет их новым начальником. Все эти досадные оплошности наверняка найдут отражение в письменном рапорте Льва. А сейчас Василий чувствовал, что все присутствующие не сводят с него глаз. Его авторитету был нанесен унизительный удар. Какаято часть его сознания хотела увидеть, хватит ли у Льва духу выстрелить в него. Последствия будут для него самыми серьезными. Тем не менее Василий отнюдь не был дураком. В глубине души он сознавал, что он трус, а Лев – нет. Василий опустил пистолет. Делая вид, что вполне удовлетворен, он жестом показал на детей.

– Девчонки получили хороший урок. Может, теперь они вырастут лучшими гражданами, чем их родители.

Лев направился к своему заместителю, пройдя мимо двух мертвых тел и оставляя на залитом кровью снегу отпечатки сапог. Резко взмахнув рукой, он ударил Василия рукоятью пистолета в висок. Тот отпрянул, согнувшись и обхватив голову руками. Изпод пальцев у него показалась струйка крови в том месте, где лопнула кожа. Но не успел он выпрямиться, как Лев упер ствол своего пистолета ему в висок. За исключением двух девочек, которые ничего не видели, готовясь к смерти, остальные смотрели на них.

Очень медленно Василий поднял глаза на своего командира. Губы у него дрожали. Он не хотел умирать – он, для кого смерть других людей давно стала обычным делом. Палец Льва лег на спусковой крючок. Но он не мог нажать его. Во всяком случае, расчетливо и хладнокровно – не мог, и все тут. Он не станет палачом для этого ничтожества. Пусть его карает государственное правосудие. Он сунул пистолет в кобуру.

– Ты останешься здесь и дождешься милиции. Объяснишь им, что здесь произошло, и окажешь всю необходимую помощь. А потом своим ходом доберешься до Москвы.

Лев помог девочкам подняться на ноги и повел их в дом.

Понадобилась помощь троих оперативников, чтобы перенести Анатолия Бродского в кузов грузовика. Его тело бессильно обмякло, словно из него ушла жизнь. Он бормотал себе под нос чтото нечленораздельное, будучи вне себя от горя и не обращая внимания на агентов, которые приказали ему замолчать. Они не желали всю обратную дорогу слушать его стенания и плач.

* * *

Войдя в дом, девочки не проронили ни слова; казалось, они до сих пор не могли осознать, что мертвые тела, лежащие во дворе, принадлежат их родителям. Похоже, они ждали, что вотвот появится отец и приготовит им завтрак или с огорода вернется мать. Они потеряли всякую связь с реальностью. Родители были для них целым миром. И разве может теперь мир существовать без них?

Лев спросил, есть ли у них еще какиелибо родственники. Ни одна из девочек не произнесла ни слова. Он сказал старшей, чтобы она собирала вещи: они едут в Москву. Ни одна из них не пошевелилась. Он вошел в спальню и начал сборы сам: сначала нашел их личные вещи, потом одежду. Вдруг у него затряслись руки. Он прервал свое занятие, опустился на кровать и уставился на свои сапоги. Потом стукнул каблуками, тупо глядя на тоненькие кольца пропитанного кровью снега, упавшие на пол.

* * *

Стоя на обочине дороги, Василий докуривал последнюю сигарету, глядя вслед отъезжающему грузовику. Сквозь заднее стекло он видел двух девочек, которые сидели на переднем сиденье рядом со Львом – там, где должен был сидеть он. Грузовик прибавил газу и исчез за поворотом дороги. Василий осмотрелся. Повсюду изза занавесок выглядывали лица соседей. На этот раз они не спешили прятаться. Он был рад, что ему оставили автомат. Василий вернулся в избу, мельком бросив взгляд на два трупа на снегу. Он вошел на кухню, вскипятил воду и заварил себе чай. Тот получился крепким, и он решил подсластить его. В доме нашлась небольшая жестянка с сахаром. Вероятно, семья рассчитывала растянуть ее на целый месяц. Он почти полностью высыпал ее в свой стакан. Получилась вязкое приторносладкое месиво. Он отхлебнул глоток и внезапно ощутил неимоверную усталость. Василий снял шинель и сапоги, прошел в спальню, откинул покрывало и повалился на кровать. Сейчас он жалел о том, что не может выбирать сны по своему желанию. Тогда бы он заказал сон о мести.

Москва

16 февраля

Хотя Лев работал здесь вот уже пять лет, он до сих пор чувствовал себя неуютно на Лубянке, в штабквартире МГБ. Здесь редко велись нейтральные разговоры. Реагировали на все обычно сдержанно. В этом не было ничего удивительного, учитывая род их занятий, но, по его глубокому убеждению, было нечто гнетущее в самом здании, словно страх был заложен в него еще во время строительства. Он сознавал, что его теория не имеет ничего общего с действительностью: насколько ему было известно, у архитектора не было подобных намерений. Здание было построено еще до революции[1], первоначально в нем располагалась страховая контора, и лишь значительно позже его заняла секретная служба[2] большевиков. Тем не менее ему с трудом верилось, что они случайно выбрали для себя именно это здание, чьи пропорции одним свои видом внушали почтение и страх: не высокое и не низкое, не широкое и не узкое, оно было какимто неуклюже усредненным. Фасад производил впечатление настороженной бдительности: бесконечные ряды больших окон, карабкающихся к самой крыше, к часам, которые взирали на город, словно огромный стеклянный глаз. Казалось, вокруг здания была проведена невидимая черта, и прохожие старательно держались подальше от его воображаемого периметра, словно боясь, что, если они переступят его, злая сила затянет их внутрь. Пересекали черту только осужденные и штатные сотрудники. Оказавшись за этими стенами, люди лишались всякой возможности доказать свою невиновность. Это был конвейер по установлению вины. Пожалуй, Лубянка строилась без всякого умысла, но с годами здесь поселился страх и бывшее здание страховой конторы стало воплощением гнетущего ужаса.

На входе Лев предъявил свое удостоверение, которое означало, что он не только может войти в здание, но и выйти из него. Мужчин и женщин, которые проходили через эти двери без удостоверений, очень часто больше никто и никогда не видел. Система могла запросто отправить их отсюда или в ГУЛАГ, или в соседнее здание в Варсонофьевском переулке, также принадлежащее госбезопасности, в котором были наклонные полы, обшитые деревянными панелями стены для поглощения пуль и шланги, чтобы смывать следы крови. Лев не знал, как часто в нем происходят расстрелы, но слышал, что иногда там казнили по несколько сотен человек в день. При таких масштабах расправ вопросы практического порядка – например, как легко и быстро избавиться от человеческих останков, – приобретали особенное значение.

Войдя в главный коридор, Лев на мгновение задумался над тем, какие чувства испытывает человек, которого ведут в подвал, когда он не имеет права на апелляцию и ему не к кому обратиться за помощью. При желании судебноправовую систему можно было просто обойти. Лев слыхал истории о пленниках, которых забывали в камерах на несколько недель, и о врачах, единственная задача которых заключалась лишь в том, чтобы изучать разновидности болевых ощущений. Он приучил себя думать, что эти вещи существуют не ради их самих и не ради удовольствия. Для них имелась веская причина – светлое будущее. Они были придуманы для того, чтобы устрашать. Террор необходим. Террор защитил революцию. Без него Ленин не смог бы победить и удержать власть. Без него Сталин был бы свергнут. Иначе почему оперативники МГБ намеренно распространяли жутковатые слухи о здании своей штабквартиры, которые шепотом гуляли по метро или трамваям, причем распространяли со стратегической целью, подобно тому как в оборот запускается новый вирус? Страх в обществе взращивали и культивировали вполне осознанно. Страх был частью его работы. А чтобы страх поддерживался на должном уровне, его следовало подпитывать определенным количеством жертв.

Разумеется, Лубянка была не единственным зданием, которого следовало бояться. Была еще Бутырская тюрьма с ее высокими башнями, грязными и запущенными крыльями и переполненными камерами, где заключенные играли на спички в ожидании отправки в трудовые лагеря. Или, например, Лефортово, где содержали находящихся под следствием преступников, причем доносящиеся оттуда крики были слышны на соседних улицах. Но Лев понимал, что Лубянка занимает особое место в сознании людей, место, которое ассоциируется с допросами и казнями тех, кого обвиняли в антисоветской агитации, контрреволюционной деятельности и шпионаже. Почему именно эта категория заключенных вселяла в сердца людей такой ужас? Потому что можно было сколько угодно тешить себя мыслью, что вы никогда не совершите кражу, изнасилование или убийство, но при этом никто не был застрахован от обвинения в антисоветской агитации, контрреволюционной деятельности и шпионаже. Ведь никто, включая самого Льва, не знал в точности, в чем эти преступления заключаются. В Уголовном Кодексе, насчитывающем сто сорок статей, Лев руководствовался всего одной – точнее, частью ее, – в которой давалось определение политического заключенного как лица, вовлеченного в деятельность, направленную на свержение, подрыв и ослабление Советского государства .

В этом и заключалась самая суть: набор слов, достаточно гибкий и широкий, чтобы его можно было применить и к высшим руководителям партии, и к танцорам балета, и к музыкантам, и к вышедшим на пенсию сапожникам. Даже те, кто трудился в стенах Лубянки, те, кто поддерживал в рабочем состоянии эту машину страха, – даже они не могли быть уверены в том, что система, которую они помогали обслуживать и поддерживать, не поглотит их самих.

Несмотря на то что Лев был уже внутри здания, он не стал снимать верхнюю одежду, включая кожаные перчатки и длинную шерстяную шинель. Его бил озноб. Стоило ему остановиться, как пол под ногами начинал раскачиваться из стороны в сторону. На него накатывали короткие, продолжительностью в несколько секунд, приступы головокружения. Он чувствовал, что вотвот потеряет сознание. Во рту у него вот уже два дня не было ни крошки, однако мысль о еде вызывала у него дурноту. Но даже сейчас он упрямо отказывался признаваться себе в том, что болен: он просто немного простыл и устал, это пройдет. Чтобы преодолеть наркотическую ломку и упадок сил, ему нужно лишь хорошенько выспаться. Но сейчас он не мог позволить себе ни дня отдыха. Во всяком случае, не сегодня, когда должен был состояться первый допрос Анатолия Бродского.

Строго говоря, проведение допросов не входило в сферу его компетенции. У МГБ имелись свои специалисты, которые занимались только и исключительно допросами подозреваемых, переходя из одной камеры в другую и добиваясь признаний с профессиональным безразличием и личной гордостью. Подобно большинству сотрудников, ими двигали достаточно простые побудительные мотивы: премия за хорошо выполненную и перевыполненную работу, которую они получали, если подозреваемый покорно и быстро подписывал признательные показания, не отказываясь от них впоследствии. Лев мало что знал об их методах. Да и лично он не был знаком ни с кем из этих специалистов. Они образовывали нечто вроде закрытого клана, всегда работали в команде, зачастую обменивались подозреваемыми, комбинируя свои навыки, чтобы сломить сопротивление атакой с неожиданной стороны. Жестокие, умеющие хорошо выражать свои мысли, располагающие к себе: все эти качества они умело использовали в своей деятельности. Вне работы эти мужчины и женщины ели вместе, гуляли вместе, обменивались опытом и сравнивали методы дознания. Хотя они практически ничем не отличались от остальных сотрудников, Лев почемуто легко выделял их в общей массе. Многие из их наиболее важных операций проводились в подвале, где они могли контролировать такие элементы окружающей среды, как, например, тепло и свет. И, напротив, будучи следователем, Лев большую часть времени проводил наверху или снаружи. Подвал представлял собой мир, в который он редко спускался, на существование которого вынужденно закрывал глаза и который предпочитал иметь у себя под ногами.

После недолгого ожидания Льва пригласили внутрь. Нетвердой походкой он вошел в кабинет майора Кузьмина. В этой комнате не было ничего случайного: подбор и расстановка вещей и предметов были тщательно продуманы. На стенах висели чернобелые фотографии в рамочках, включая и ту, на которой Сталин пожимал руку майору Кузьмину, – она была сделана во время празднования семидесятой годовщины вождя. Помимо снимков здесь была коллекция плакатов разных эпох. Лев предполагал, что столь широкий временной диапазон должен был внушать посетителям мысль о том, что майор Кузьмин всегда занимал этот кабинет, начиная с чисток первой половины 30х годов, чего на самом деле не было и быть не могло: Кузьмин тогда подвизался в военной разведке. В глаза бросался плакат с изображением толстого белого кролика: «ЕШЬТЕ БОЛЬШЕ КРОЛИЧЬЕГО МЯСА!» На другом три мускулистые красные фигуры своими красными молотами крушили головы какихто мрачных небритых личностей: «ПОЗОР ЛЕНТЯЯМ!» Со следующего улыбались три женщины, идущие на фабрику: «ДОВЕРЬТЕ НАМ СВОИ СБЕРЕЖЕНИЯ!» Слово «НАМ» на плакате относилось, конечно же, не к женщинам, а к Государственному сберегательному банку. Был здесь и плакат с пузатым буржуем, который тащил под мышками два портфеля, раздувшихся от денег: «КАПИТАЛИСТИЧЕСКИЕ КЛОУНЫ!» Еще на нескольких плакатах схематично были изображены доки, судоверфи, улыбающиеся рабочие, сердитые рабочие и армады паровозов, названные в честь Ленина: «ДАЕШЬ СТРОЙКУ ВЕКА!» Все эти плакаты регулярно менялись – Кузьмин неустанно демонстрировал богатство своей недешевой коллекции. Книжные полки в его кабинете были сплошь заставлены надлежащей литературой, тогда как томик «Краткого курса истории ВКП (б)» под редакцией И. В. Сталина редко покидал его стол. Даже в корзине для бумаг валялись тщательно отобранные обрывки. Все, начиная от последнего служащего и заканчивая самым высоким начальством, понимали, что, если действительно нужно избавиться от чегото важного, следует тайком вынести это из здания и незаметно уничтожить по пути домой.

Кузьмин стоял у окна, выходящего на Лубянскую площадь. Невысокий и приземистый, он был одет, по своему обыкновению, в военную форму на размер меньше, чем требовалось. Очки с толстыми стеклами то и дело соскальзывали ему на кончик носа. Короче говоря, он был смешным и нелепым коротышкой, и даже аура власти над жизнью и смертью не могла придать ему должного величия. Хотя Кузьмин, насколько было известно Льву, больше не принимал личного участия в допросах, в свое время он считался выдающимся специалистом, привыкшим полагаться на свои пухленькие маленькие ручки. Глядя на него сейчас, в это было трудно поверить.

Лев сел. Кузьмин остался стоять у окна. Он предпочитал задавать вопросы, глядя наружу. Подобная манера объяснялась тем, что он полагал – и неоднократно говорил об этом Льву, – что к внешнему проявлению чувств следует относиться с крайним скептицизмом, если только человек, их демонстрирующий, не подозревает о том, что за ним наблюдают. Он наловчился делать вид, что смотрит в окно, тогда как на самом деле изучал реакцию собеседника по отражению в стекле. Впрочем, практической пользы из своей уловки он извлечь не мог, поскольку все, включая Льва, прекрасно знали об этой его привычке. Да и в любом случае очень немногие могли расслабиться в стенах Лубянки настолько, чтобы допустить ошибку.

– Мои поздравления, Лев. Я знал, что ты обязательно возьмешь его. Ты получил необходимый опыт и ценный урок.

Лев кивнул.

– Ты болен?

Лев помолчал, прежде чем ответить. Очевидно, он выглядел намного хуже, чем предполагал.

– Ерунда. Немного простыл, наверное, но это пройдет.

– Полагаю, ты злишься на меня изза того, что я оторвал тебя от дела Бродского, чтобы ты лично уладил конфликт с Федором Андреевым. Я прав? Ты считаешь, что случай с Федором не стоил выеденного яйца и я должен был позволить тебе продолжить операцию по наблюдению за Бродским.

Он улыбался, словно рассказывая смешной анекдот. Лев напрягся, чувствуя какойто подвох.

– Нет, майор, я ничуть не раздосадован. Мне следовало арестовать Бродского сразу же. Это была моя вина.

– Да, но ты не сделал этого. Итак, учитывая обстоятельства, был ли я неправ, оторвав тебя от дела шпиона и отправив утешать скорбящего отца? Я повторяю свой вопрос.

– Я думал лишь о том, что совершил ошибку, не арестовав Бродского сразу же.

– Не увиливай от ответа. Вот что я имею в виду: случай с Федором – не просто досадное недоразумение. Это – прямое проявление разложения в рядах МГБ. Один из твоих людей настолько поддался чувству утраты, что невольно сделал себя самого и свою семью врагами государства. И, хотя я доволен тем, что ты схватил Бродского, твоя работа с Федором всетаки представляется мне более важной.

– Понимаю.

– А теперь поговорим о Василии Никитине.

Было бы странно ожидать, чтобы о его поступке не доложили начальству. Василий, не колеблясь, постарался бы воспользоваться этим против него. Лев не мог рассчитывать ни на безусловную поддержку Кузьмина, ни угадать, какой именно аспект случившегося обеспокоил его более всего.

– Ты направил на него пистолет? А потом еще и ударил? Он говорит, что ты потерял контроль над собой. Говорит, что ты принимаешь наркотики. И что твое поведение стало неадекватным изза них. Требует отстранить тебя от должности. Он очень расстроен и взбешен, как ты понимаешь.

Лев все прекрасно понимал: об убийстве мирных граждан пока заикаться не стоило.

– Я был старшим офицером, и я отдал приказ. Василий отказался выполнить его. Как я мог поддерживать дисциплину, как любой из нас может поддерживать дисциплину, если его приказы не выполняются? Рухнет вся система. Возможно, дало о себе знать мое армейское прошлое. На войне неподчинение приказу и нарушение субординации карались смертью.

Кузьмин кивнул. Лев нашел правильные слова – он сослался на незыблемые принципы армейского подчинения.

– Ты прав, конечно. Василий чересчур вспыльчив. Он и сам признает это. Он не подчинился приказу. Это правда. Но сотрудничество членов семьи с преступником привело его в ярость. Я не оправдываю его поступок, ты понимаешь. Для подобных нарушений у нас имеется система. Их следовало доставить сюда. И Василий получил взыскание и строгий выговор. Что касается наркотиков…

– Я не спал двадцать четыре часа. И мне их прописал наш врач.

– Это меня совершенно не касается. Я приказал тебе сделать все, что можно, и, полагаю, это значит, что и принимать ты мог все, что тебе заблагорассудится. Но я хочу предостеречь тебя. Ударив своего коллегуофицера, ты обратил на себя внимание. Люди быстро забудут о том, что твои действия были оправданными. Как только Василий опустил пистолет, ты должен был остановиться на этом. Если ты хотел наказать его сильнее, то обязан был доложить мне о том, что он не подчинился твоему приказу. А ты взял правосудие в собственные руки. Это неприемлемо. Подобного не должно повториться. Никогда.

– Виноват. Приношу свои извинения.

Кузьмин отошел от окна. Остановившись рядом со Львом, он положил ему руку на плечо.

– Не будем больше об этом. Считай вопрос закрытым. У меня есть для тебя новое задание: нужно допросить Бродского. Я хочу, чтобы ты лично занялся этим. Можешь привлечь себе в помощь того, кого посчитаешь нужным, – специалиста по допросам, – но я хочу, чтобы ты присутствовал при том, как он сломается. Нужно, чтобы ты увидел этого человека таким, какой он есть на самом деле, особенно если учесть, что его невинная внешность ввела тебя в заблуждение.

Приказ был очень необычным. От Кузьмина не укрылось удивление Льва.

– Тебе это пойдет на пользу. Судить о человеке нужно по тому, что он готов сделать своими руками, а не по тому, что он готов заставить других сделать вместо себя. У тебя есть возражения?

– Нет.

Лев встал и одернул китель.

– Я приступаю немедленно.

– И последнее: я хочу, чтобы вы с Василием вместе поработали над этим делом.

* * *

Камеры делились на три вида. Вопервых, камеры для предварительного заключения: квадратные комнаты с покрытым соломой полом, в которой троим взрослым мужчинам едва хватало места, чтобы лечь. В таких камерах содержали не менее пяти человек, и в них царила такая теснота, что никто не мог даже почесаться без того, чтобы не побеспокоить остальных. Поскольку уборной в камерах не было, следовало выделить место и для ведра, которым заключенные вынуждены были пользоваться на глазах друг у друга. Как только оно наполнялось доверху, один из арестантов должен был отнести его в ближайший туалет, причем его предупреждали о том, что если он прольет хоть каплю, то его накажут. Лев слышал, как караульные потешались над арестованными, которые с невероятно комичным напряжением следили за колеблющимся уровнем фекалий и мочи. Варварство, разумеется, но варварство не беспричинное, а варварство ради светлого будущего.

Светлое будущее ради общего блага .

Их нужно было повторять все время, эти слова, чтобы они врезались в память и каждую мысль, обвивая мозг, подобно праздничному серпантину.

Кроме камер предварительного заключения существовали карцеры различных форм и размеров. В некоторых по щиколотку стояла ледяная вода, а стены покрывали плесень и слизь. Пятидневного пребывания в таком карцере оказывалось достаточно для того, чтобы погубить здоровье арестанта, в легких которого навсегда поселялась хворь. Имелись в наличии и узкие пеналы, похожие на деревянные гробы, в которых во множестве водились вши и клопы и поедом ели обнаженного заключенного до тех пор, пока он не подписывал признательные показания. Существовали камеры с пробковой прокладкой, в которых пленников поджаривали: по системе вентиляции подавался горячий воздух, и кровь вскипала, выделяясь через поры тела. Были камеры с крючьями, цепями и оголенными электрическими проводами. Для разных людей применялись разные виды наказаний. Единственным препятствием, да и то довольно слабым, служило лишь воображение. Но все эти ужасы казались маленькими и ничтожными по сравнению со светлым будущим.

Светлое будущее. Светлое будущее. Светлое будущее.

Оправдание подобных методов было простым и убедительным, хотя и требовало постоянного повторения: эти люди были врагами. Разве во время войны Лев не прибегал к столь же радикальным мерам? Да, и даже хуже. Разве война не принесла им свободу? И разве здесь было не то же самое, не такая же война, пусть и против другого врага, но который все равно оставался врагом? Была ли она необходимой? Да, была. Выживание политического строя оправдывало любые средства. Обещание «золотого века», где не будет места для подобной жестокости, где всего будет вдоволь и где бедность превратится в воспоминание, оправдывало любые средства. Эти методы не были приятными, ими нельзя было восторгаться, и он не мог понять офицеров, которые получали удовольствие от своей работы. Но Лев не был дураком. В этой отлаженной цепочке самооправдания имелось и слабое звено – несогласие, даже отрицание происходящего, которое пока затаилось в самом дальнем уголке его души, подобно ростку, для которого еще не настало время тянуться к солнцу.

Наконец последними были камеры для допросов. Лев подошел к одной из таких каменных клеток, где держали предателя, и уперся в тяжелую стальную дверь со смотровым глазком. Он постучал, думая о том, что ждет его внутри. Дверь ему открыл юноша, которому на вид едва исполнилось семнадцать. Сама камера была маленькой, прямоугольной формы, с голым бетонным полом и стенами, но освещенная столь ярко, что Лев даже зажмурился. Пять мощных лампочек свисали с потолка. У задней стены стоял диван, казавшийся совершенно неуместным в этой спартанской обстановке. На нем сидел Анатолий Бродский. Запястья и лодыжки у него были связаны веревкой. Молоденький тюремщик с гордостью пояснил:

– Он все время закрывает глаза, все время пытается заснуть. Но я не даю ему сделать этого и бью его по щекам. У него не было ни секунды отдыха, клянусь! А этот диван – самое лучшее, что я придумал. Ему хочется откинуться на спинку и забыться. Он такой мягкий и удобный. Я сам сидел на нем. Но я не даю ему заснуть. Это как отодвигать еду от того, кто умирает с голоду, чтобы он не мог дотянуться до нее.

Лев кивнул, отметив про себя, что молоденький тюремщик явно разочарован тем, что не удостоился за свою изобретательность более горячей благодарности. Офицерик занял место в самом центре комнаты, вооружившись черной дубинкой. Напряженный и искренний, с пылающими щеками, он казался живым воплощением оловянного солдатика.

Бродский сидел на самом краешке дивана, подавшись вперед и полузакрыв глаза. Больше стульев в камере не было, и Лев опустился на диван рядом с ним, сознавая всю абсурдность ситуации. Диван и впрямь оказался очень мягким, и Лев с удовольствием откинулся на спинку, сознавая, какой изощренной пытке подвергается подозреваемый. Но у него совершенно не было времени – Василий мог появиться здесь в любую минуту, а Лев надеялся, что ему удастся склонить Анатолия к сотрудничеству до того, как это случится.

Анатолий поднял голову, и глаза его на мгновение расширились. Ему понадобилось несколько секунд, чтобы его заторможенный изза недосыпания мозг опознал сидящего рядом мужчину. Это был тот самый человек, который схватил его. Тот самый человек, который спас ему жизнь. Пытаясь стряхнуть сонную одурь, он проговорил заплетающимся языком:

– Дети? Дети Михаила? Где они сейчас?

– Их поместили в детский дом. Они в безопасности.

Детский дом – это что, такая шутка, часть его наказания? Нет, этот человек явно не был расположен шутить. Он искренне верил в правоту своего дела.

– Вы когданибудь бывали в детском доме?

– Нет.

– У девочек было бы больше шансов выжить, если бы вы предоставили их самим себе.

– Теперь о них позаботится государство.

К удивлению Льва, заключенный наклонился к нему и связанными руками потрогал его лоб. Молоденький тюремщик рванулся вперед, уже занося дубинку над головой и готовясь ударить Бродского по коленям. Но Лев знаком велел ему вернуться на свое место, и тот нехотя отступил.

– У вас жар. Вам следует побыть дома. У таких, как вы, есть дом? Где вы спите, едите и делаете все остальное, как обыкновенные нормальные люди?

Этот человек не уставал удивлять Льва. Даже сейчас он оставался врачом. Даже сейчас он проявлял непочтительность и неуважение. Он был храбр и прямолинеен, и Лев не мог не восхищаться им.

Он чуть отодвинулся и вытер влажный лоб рукавом кителя.

– Вы можете избавить себя от неисчислимых страданий, если поговорите со мной. Нет такого человека, который после того, как мы его допрашивали, не пожалел бы о том, что не признался во всем сразу. Чего вы рассчитываете добиться своим молчанием?

– Ничего.

– Значит, вы скажете мне правду?

– Скажу.

– На кого вы работаете?

– На Анну Владиславовну. Ее кошка слепнет. На Дору Андрееву. Ее собака отказывается принимать пищу. На Аркадия Маслова. Его пес сломал переднюю лапу. На Матиаша Ракоши. У него коллекция редких птиц.

– Если вы невиновны, то почему сбежали?

– Я сбежал, потому что вы следили за мной. Другой причины нет.

– Но это же не имеет никакого смысла.

– Согласен с вами, но это правда. Как только за вами начинают следить, арест становится неизбежным. А если вас арестуют, значит, вы виновны. Невиновные люди сюда не попадают.

– С кем из сотрудников американского посольства вы работаете, какие сведения вы им передавали?

Наконецто Анатолий понял все. Несколько недель назад ктото из младших клерков посольства США привел к нему на обследование свою собаку. У бедного пса воспалился порез. Для лечения нужны были антибиотики, но, поскольку их у него не было, он просто осторожно промыл и простерилизовал рану, а потом время от времени осматривал собаку. Вскоре после этого он заметил какогото человека, следящего за его домом. В ту ночь он не спал, мучительно раздумывая над тем, в чем же провинился. На следующее утро, по пути на работу, он обнаружил за собой слежку. Следили за ним и на обратном пути домой. Так продолжалось три дня. После четвертой бессонной ночи он решил бежать. И вот теперь ему объяснили подробности совершенного им преступления. Он вылечил собаку иностранца.

– У меня нет сомнений в том, что в конце концов я скажу все, что вы хотите услышать, но сейчас говорю вам: я, Анатолий Бродский, – всего лишь ветеринарный врач. Вскоре в вашем архиве появится запись о том, что я шпион. У вас будут моя подпись и мое признание. Вы заставите меня назвать какиенибудь имена. Будут еще аресты, новые подписи и новые признания. Но то, что я скажу вам потом, будет ложью, потому что я – всего лишь ветеринарный врач.

– Вы – не первый виновный человек, который утверждает, что он чист перед законом.

– Вы и впрямь верите в то, что я шпион?

– Уже одного этого разговора достаточно, чтобы я обвинил вас в подрывной деятельности. Вы уже ясно дали понять, что ненавидите эту страну.

– Вы ошибаетесь. Это вы ненавидите эту страну. Вы ненавидите народ этой страны. Иначе почему вы арестовали столь многих людей?

Лев начал терять терпение.

– Вы отдаете себе отчет в том, что будет с вами, если вы откажетесь отвечать на мои вопросы?

– Любой ребенок знает о том, что происходит здесь.

– Но вы попрежнему отказываетесь сделать признание?

– Я не стану облегчать вам жизнь. Если вы хотите, чтобы я признался в том, что я шпион, вам придется подвергнуть меня пыткам.

– Я надеялся, что этого можно будет избежать.

– Вы думаете, что сумеете сохранить честь и самоуважение, работая здесь? Доставайте свои ножи. Доставайте свой чемоданчик с инструментами. Когда на ваших руках окажется моя кровь, тогда послушаем, сумеете ли вы рассуждать здраво.

– Все, что мне нужно, – это список имен.

– Нет более упрямой вещи, чем факты. Вот почему вы их так ненавидите. Они оскорбляют вас. Вот почему я могу запросто разочаровать вас тем, что скажу: я, Анатолий Бродский, – простой ветеринарный врач. Моя невиновность оскорбляет вас, потому что вы хотите, чтобы я оказался виновен. Вы хотите, чтобы я был виновен, потому что арестовали меня.

Раздался стук в дверь. Лев встал и пробормотал:

– Вам следовало принять мое предложение.

– Возможно, когданибудь вы поймете, почему я не сделал этого.

Молоденький надсмотрщик отпер дверь. В камеру вошел Василий. На голове его, в том месте, куда пришелся удар, была стерильная повязка. Лев заподозрил, что с точки зрения медицины практической пользы в ней не было и единственная причина заключалась в том, что она давала Василию возможность завязать разговор и рассказать об инциденте как можно большему количеству людей. Василия сопровождал человечек средних лет в помятом костюме и с редеющими волосами. Увидев Льва и Анатолия вместе, Василий, похоже, встревожился.

– Он признался?

– Нет.

На лице Василия отразилось явное облегчение. Он знаком приказал тюремщику поставить арестованного на ноги, в то время как человечек средних лет в коричневом костюме шагнул вперед и, улыбаясь, протянул Льву руку.

– Доктор Роман Хвостов. Я – психиатр.

– Лев Демидов.

– Весьма рад знакомству.

Они пожали друг другу руки. Хвостов кивнул на арестованного.

– На его счет можете не беспокоиться.

Хвостов повел их в операционную, дверь в которую отпер сам, и жестом предложил им войти внутрь, словно они были детьми, которых он приглашал в комнату для игр. Операционная была маленькой и чистенькой. Посередине стояло кресло с красной кожаной обивкой, привинченное к полу, выложенному белой плиткой. Сбоку торчали несколько рычагов, с помощью которых кресло можно было разложить, превратив его чуть ли не в кровать, а потом вновь поднять спинку в вертикальное положение. На стенах висели застекленные шкафчики, на полках которых стояли бутылки, баночки и коробочки с пилюлями; на каждой из них красовалась белая табличка с черной маркировкой, сделанной аккуратным мелким почерком. Под одним из шкафчиков находился металлический поднос с набором самых разных хирургических инструментов. В воздухе чувствовался резкий запах дезинфицирующего средства. Бродский не сопротивлялся, когда его пристегивали ремнями к креслу. Его запястья, лодыжки и шею обхватили черные кожаные ремни. Лев привязывал ему ноги, пока Василий занимался руками. Когда они закончили, пленник уже не мог пошевелиться, даже если бы и хотел. Лев отступил на шаг. Хвостов тем временем тщательно мыл руки над раковиной.

– Одно время я работал в ГУЛАГе, неподалеку от города Молотов. В больнице было полно пациентов, прикидывающихся душевнобольными. Они готовы были на что угодно, только бы не работать. Метались по палате, как звери, выкрикивали непристойности, рвали на себе одежду, мастурбировали у всех на виду, испражнялись на пол – словом, делали все, чтобы убедить врачей в том, что они повредились рассудком. На первый взгляд все выглядело вполне правдоподобно. Но моя работа заключалась в том, чтобы отличить, кто из них симулянт, а кто действительно помешался. Для этой цели использовались многочисленные академические тесты, но заключенные быстренько понимали, что к чему, да еще и обменивались сведениями. В итоге все очень быстро сообразили, как нужно себя вести, чтобы обмануть систему. Например, пациент, объявивший себя Гитлером, лошадью или еще кемнибудь, почти наверняка симулировал помешательство. Поэтому пациенты прекратили изображать Гитлера, придумывая намного более изощренные способы ввести меня в заблуждение. Так что в конце концов у меня оставался одинединственный способ узнать правду.

Он наполнил шприц желтой маслянистой жидкостью, положил его на металлический поднос и принялся осторожно срезать рукав рубашки заключенного, после чего перехватил ему предплечье резиновым жгутом, чтобы обнажить толстую синюю вену, которая моментально проступила на коже. Хвостов обратился к пленнику:

– Я слышал, вы имеете некоторое медицинское образование. Я намерен ввести вам камфарное масло в кровяное русло. Вы понимаете, что с вами будет после этого?

– Мое медицинское образование ограничивается оказанием людям помощи.

– Это тоже помогает людям. Особенно тем, кто пребывает в досадном заблуждении. Камфарное масло вызовет у вас эпилептический припадок и судороги. И, пока они будут продолжаться, вы не сможете лгать. Собственно говоря, вы вообще ничего не сможете делать. Но если вы сумеете заговорить, то скажете одну только правду.

– В таком случае приступайте. Колите свое масло. И слушайте, что я потом скажу.

Хвостов повернулся ко Льву.

– Нам понадобится резиновый кляп. Он помешает ему откусить себе язык во время самого сильного приступа. Однако, как только он успокоится, мы вынем его, и вы сможете задавать ему свои вопросы.

Василий взял с подноса скальпель и принялся чистить им ногти, вытирая грязь о халат. Закончив, он отложил скальпель в сторону и сунул руку в карман, достав оттуда сигарету. Врач покачал головой.

– Только не здесь, пожалуйста.

Василий спрятал сигарету. Врач внимательно осмотрел шприц – на кончике иглы повисла капля желтоватой жидкости. Удовлетворенный, он погрузил иглу Бродскому в вену.

– Ни в коем случае нельзя спешить. Если ввести масло слишком быстро, у него может случиться эмболия[3].

Он нажал на поршень, и вязкая, как патока, желтоватая жидкость потекла из шприца в вену заключенного.

Снадобье возымело почти мгновенный эффект. Внезапно из глаз Бродского исчезли последние проблески разума, они закатились, и тело его затряслось, словно на кресло, к которому он был привязан, подали напряжение в тысячу вольт. Игла попрежнему оставалась у него в руке, и лишь небольшая часть масла успела перетечь из шприца в вену.

– А теперь введем еще немножко.

В вену попали еще пять миллилитров, и в уголках рта Бродского появились пузырьки пены, маленькие белые пузырьки.

– А теперь подождем, подождем, подождем немножко, а потом введем остальное.

Хвостов выдавил из шприца последние капли маслянистой жидкости, вытащил иглу и прижал ватку к крошечной ранке, после чего отступил назад.

Бродский уже ничем не походил на человека. Скорее, он напоминал машину, которая пошла вразнос и грозила сорваться с фундамента. Тело его рвалось из ремней и натягивало их так, словно на него действовала какаято внешняя сила. Раздался сухой треск. Это сломалась косточка в запястье, когда он рванул его особенно сильно. Хвостов уставился на раненую руку, которая уже начала отекать:

– В этом нет ничего необычного.

Он сказал, взглянув на часы:

– Нужно подождать еще немного.

Из уголков губ у заключенного потекли струйки пены, собрались под подбородком и начали капать ему на колени. Судорожные рывки становились все слабее.

– Готово. Задавайте свои вопросы. Посмотрим, что он скажет.

Василий шагнул вперед и вынул резиновый кляп изо рта Бродского. Того вырвало пеной и слизью, которая фонтаном ударила в оперативника. Василий повернулся к остальным, и на его лице отразилось неимоверное удивление, смешанное с отвращением.

– Какого черта, что он сможет нам рассказать?

– Попробуйте.

– С кем ты работаешь?

Голова заключенного упала на грудь, и ремень, удерживающий его за шею, натянулся. Из носа у него потекла кровь. Хвостов взял салфетку и вытер кровавые потеки.

– Попробуйте еще раз.

– С кем ты работаешь?

Теперь голова Бродского упала на бок, как у куклы со сломанной шеей: похожая на человека, способная совершать определенные телодвижения, она всетаки не была живой. Рот у него открылся и закрылся, между зубами показался язык – наблюдалась механическая имитация речи, но звуков не было.

– Попробуйте еще раз.

– С кем ты работаешь?

– Еще раз.

Василий покачал головой, с недовольством глядя на Льва:

– Идиотизм какойто. Теперь твоя очередь.

Лев стоял, прижавшись спиной к стене, словно хотел оказаться как можно дальше отсюда. Он шагнул вперед.

– С кем вы работаете?

Изо рта у Бродского вырвался какойто звук. Он был нелеп и смешон – так ребенок пускает пузыри. Хвостов скрестил руки на груди и наклонился, глядя Бродскому в глаза.

– Попробуйте еще раз. Задайте ему для начала какойнибудь простой вопрос. Спросите, как его зовут.

– Как вас зовут?

– Попробуйте еще раз. Доверьтесь мне. Он может разговаривать. Пробуйте дальше. Пожалуйста.

Лев подошел еще ближе. Теперь он стоял так близко, что мог коснуться рукой лба заключенного.

– Как вас зовут?

Губы Бродского шевельнулись.

– Анатолий.

– С кем вы работаете?

Пленник больше не дрожал. В глазах у него появилось осмысленное выражение.

– С кем вы работаете?

Тишина длилась еще мгновение. А потом арестованный заговорил, слабым голосом, торопливо – так разговаривает человек во сне.

– С Анной Владиславовной. Дорой Андреевой. Аркадием Масловым. Матиашем Ракоши.

Василий потянулся за своим блокнотом, быстро записывая имена, и спросил:

– Тебе знакомы эти люди?

Да, Льву были знакомы эти имена. Анна Владиславовна: ее кошка слепнет. Дора Андреева: ее собака отказывается от пищи. Аркадий Маслов: его собака сломала переднюю лапу. Семя сомнения, таившееся до сих пор в самом потаенном уголке души Льва, треснуло и раскрылось.

Анатолий Бродский действительно был ветеринарным врачом.

Анатолий Тарасович Бродский был всего лишь ветеринарным врачом.

17 февраля

Доктор Зарубин надел бобриковую шапку, подхватил кожаный портфель и стал проталкиваться к выходу из переполненного трамвая, то и дело неискренне извиняясь. Тротуар был покрыт льдом, и, сойдя с подножки, он пошел по его краю, держась одной рукой за бок трамвая. Внезапно он почувствовал себя старым, нетвердо стоящим на ногах. Трамвай отъехал. Доктор огляделся по сторонам, надеясь, что сошел на нужной остановке, – он плохо знал этот район восточных окраин. Но сориентироваться оказалось довольно легко – нужный ему дом возвышался над остальными, отчетливой громадой выделяясь на фоне серого зимнего неба. На другой стороне улицы друг напротив друга громоздились несколько Побразных мрачных многоэтажек. Доктор про себя подивился этим современным уродцам, ставшим прибежищем для многих сотен людей. Это был не просто новый микрорайон. Это был памятник новой эре, которая сказала решительное «нет» частным однои двухэтажным домам. Они исчезли с лица земли, превратившись в кирпичную пыль, а на их месте выросли огромные, спроектированные правительством и принадлежащие ему же колоссы, возносящиеся ввысь на много этажей и выкрашенные в одинаковый серый цвет. Еще нигде и никогда он не видел такого однообразия форм и размеров, которые многократно повторяли друг друга, когда каждая квартира была точной копией соседней. Толстый слой снега, лежавший на крышах домов, казался пограничной линией, проведенной Богом, который сказал: «Все, довольно, небо принадлежит мне!» И это, подумал Зарубин, станет их следующей задачей: покорение неба. Уж во всяком случае, Богу оно принадлежать не будет. Гдето в этих четырех каменных монстрах затерялась квартира № 124 – жилище офицера МГБ Льва Степановича Демидова.

Сегодня утром майор Кузьмин вкратце посвятил доктора в подробности неожиданной отлучки Льва. Тот ушел в самом начале очень важного допроса, сославшись на лихорадку и неспособность выполнять свои обязанности. Майора беспокоило странное совпадение во времени. Действительно ли Лев заболел? Или же его отсутствие было вызвано другой причиной? Почему он сначала уверял его в том, что чувствует себя нормально, а потом, сразу же после того, как ему было поручено допросить подозреваемого, стал утверждать обратное? И почему он пытался разговорить арестованного в одиночку? Поэтому доктор получил приказ разобраться в причинах и природе болезни Льва.

Исходя из собственного опыта, доктор полагал, еще даже не видя Льва, что болезнь того вызвана долгим пребыванием в ледяной воде. Не исключено также, что у него развилась пневмония, осложненная длительным употреблением наркотиков. Если дело обстояло действительно так, если Лев был серьезно болен, тогда Зарубину предписывалось действовать, как полагается врачу, и ускорить его выздоровление. В том случае, если Лев лишь притворялся больным, Зарубин должен был вести себя как сотрудник МГБ и усыпить его лошадиной дозой снотворного, введя его пациенту под видом лекарства. Лев окажется прикованным к постели минимум на сутки, что помешает ему сбежать и даст майору время решить, что делать дальше.

Согласно плану дома, нарисованному на стальной пластине, прикрепленной к бетонной колонне в вестибюле первого этажа, квартира № 124 располагалась в третьем здании на четырнадцатом этаже. Лифт, металлическая коробка которого была рассчитана на двоих – или на четверых, если вы не ничего не имели против тесноты и давки, – с лязгом вознес его на тринадцатый этаж, где остановился ненадолго, словно переводя дух, после чего преодолел последний отрезок пути. Зарубину понадобились обе руки, чтобы раздвинуть неподатливую металлическую решетку. На такой высоте от ветра, налетавшего в открытую галерею, у него начали слезиться глаза. Перед тем как повернуть налево и остановиться у дверей квартиры № 124, он на мгновение залюбовался видом запорошенных снегом московских окраин.

Дверь ему открыла молодая женщина. Доктор прочитал личное дело Льва и знал, что тот женат на Раисе Гавриловне Демидовой, двадцати семи лет от роду, школьной учительнице. Но в деле ничего не говорилось о том, что она была красива. А она была не просто красива, а очень красива, и доктор подумал, что в деле должно было содержаться обязательное упоминание об этом. Такие вещи имели большое значение. Он, например, оказался совершенно не готов к встрече с ней. Он питал слабость к красивым женщинам – но не к тем, которые демонстративно выставляли себя напоказ. Он предпочитал красоту неброскую и, если можно так сказать, недооцененную. И сейчас перед ним стояла как раз такая женщина: она не стремилась подчеркнуть свою красоту, совсем напротив – похоже, она прилагала все усилия к тому, чтобы казаться самой обыкновенной и незаметной. Волосы ее были уложены в обычную прическу, одежда была старомодной, если к ней вообще было применимо слово «мода». Очевидно, она не добивалась внимания мужчин, что лишь делало ее еще более привлекательной в глазах доктора. Завоевать такую будет непросто. Но и сладостно. В молодые годы доктор был изрядным дамским угодником и в определенных кругах пользовался большой известностью. Вдохновленный воспоминаниями о прошлых победах, он лучезарно улыбнулся ей.

Раиса мельком отметила испорченные зубы, пожелтевшие, очевидно, от долгого курения, и улыбнулась в ответ. Она не сомневалась, что МГБ пришлет когонибудь, пусть даже и без предупреждения, и теперь ждала, чтобы этот человек представился.

– Меня зовут доктор Зарубин. Мне прислали осмотреть Льва.

– А я Раиса, супруга Льва. У вас есть удостоверение личности?

Доктор снял шапку, вынул из кармана удостоверение и протянул ей.

– Прошу вас, зовите меня Борисом.

В квартире горели свечи. Раиса пояснила, что случилась какаято авария и на всех этажах, начиная с десятого, наблюдаются перебои с электричеством. Время от времени у них случались отключения, которые иногда длились целыми днями. Она извинилась, сказав, что не знает, когда подача электричества возобновится. Зарубин даже пошутил на этот счет, не слишком, впрочем, удачно.

– Ваш супруг выживет. Он же не цветок. Просто держите его в тепле, и все.

Она поинтересовалась, не хочет ли доктор выпить чегонибудь: горячего чаю, например, ведь на улице очень холодно. Он принял ее предложение и словно бы ненароком коснулся ее руки, когда она помогала ему снять пальто.

Войдя на кухню, доктор прислонился к стене, сунув руки в карманы, и стал наблюдать за тем, как она готовит чай.

– Надеюсь, вода еще горячая.

У нее оказался приятный голос, спокойный и мягкий. Она залила кипятком листики заварки в маленьком чайнике, прежде чем перелить его в высокий стакан. Чай получился крепким, почти черным, и, наполнив стакан до половины, она повернулась к нему.

– Вы любите крепкий чай?

– Да, сделайте его покрепче.

– Вот такой?

– Пожалуй, добавьте немного воды.

Пока она доливала в стакан воду, Зарубин окинул взглядом ее фигурку, задержавшись на пышной груди и тонкой талии. Наряд ее смело можно было назвать безвкусным: серая хлопчатобумажная юбка, плотные чулки и вязаный свитер поверх белой блузки. Про себя доктор подивился тому, что Лев, с егото положением, не одевал ее в заграничные тряпки. Но даже ширпотреб из грубого материала не делал эту женщину менее желанной.

– Расскажите мне о своем муже.

– У него жар. Он говорит, что ему холодно, а на самом деле он весь горит. Его бьет крупная дрожь. И еще он отказывается есть.

– Если у него жар, ему лучше на какоето время воздержаться от приема пищи. Однако же отсутствие аппетита может быть вызвано и тем, что он принимает амфетамин. Вам чтолибо известно об этом?

– Если это касается работы, то мне ничего не известно.

– Вы не заметили в нем какихлибо перемен?

– Он нерегулярно питается, его часто не бывает ночами дома. Но ведь у него такая работа. Я заметила, что после того, как он проведет на ногах несколько суток без отдыха, он становится рассеянным.

– Он страдает забывчивостью?

Раиса протянула ему стакан с чаем.

– Положить вам сахара?

– Варенья будет достаточно.

Она привстала на цыпочки, пытаясь дотянуться до верхней полки. При этом блузка на спине у нее задралась, обнажив полоску безупречной белой кожи. У Зарубина пересохло во рту. Она достала с полки банку варенья темновишневого цвета, сняла крышку и протянула ему ложку. Он зачерпнул варенье и положил его на язык, потягивая горячий чай и чувствуя, как тает на языке сладкое лакомство. Он многозначительно взглянул ей в глаза. Почувствовав его желание, она покраснела. Он смотрел, как жаркий румянец заливает ей щеки и спускается ниже, на шею, в вырез свитера.

– Благодарю вас.

– Быть может, вы хотите приступить к осмотру?

Она закрыла банку, оставила ее на столе и шагнула к двери в спальню. Доктор не пошевелился.

– Сначала я хочу допить чай. Нам спешить некуда.

Ей пришлось вернуться. Зарубин сложил губы трубочкой и осторожно подул на жидкость. Чай получился горячим. Раиса явно пребывала в растерянности. А он наслаждался ее смущением, заставляя ее ждать.

В спальне, лишенной окон, было душно. В воздухе висел запах пота и болезни. Уже по одному этому признаку Зарубин безошибочно заключил, что человек, лежащий в постели, серьезно болен. К своему удивлению, он ощутил нечто вроде разочарования. Раздумывая над тем, что бы это значило, он присел на кровать рядом со Львом. Измерив ему температуру, он увидел, что она была высокой, но не опасной. Он прослушал легкие Льва и опятьтаки не обнаружил ничего экстраординарного. Туберкулеза, во всяком случае, у Льва не было. Не было никаких симптомов и того, что он болен чемто более серьезным, чем обычная простуда. Раиса стояла рядом и наблюдала за его действиями. Доктор ощущал исходящий от ее рук легкий аромат душистого мыла. Ему нравилось чувствовать ее близость. Из своего саквояжа он достал бутылочку коричневого стекла и отмерил столовую ложку густой зеленой жидкости.

– Приподнимите ему голову, пожалуйста.

Раиса помогла мужу сесть в постели. Зарубин ловко влил ему в горло зеленую жидкость. Как только Лев проглотил ее, она вновь опустила его голову на подушку.

– Что это было?

– Тонизирующее – чтобы он крепче спал.

– Он и так спит как убитый, без всяких лекарств.

Доктор не ответил. Ему лень было выдумывать правдоподобную ложь. Снадобье, которое он только что дал больному под видом лекарства, было его собственным творением: смесью барбитуратов и галлюциногенов с добавлением сахарного сиропа, чтобы отбить специфический привкус. Оно должно было обездвижить тело и притупить разум. При пероральном приеме внутрь первыми на него реагировали мышцы – примерно через час они расслаблялись, становились вялыми и безжизненными, так что простое движение требовало колоссальных усилий. Вскоре после этого начинал действовать галлюциноген.

У Зарубина забрезжила пока еще смутная идея: она пришла ему в голову еще на кухне, когда Раиса залилась краской, но только сейчас оформилась в четкий план – после того как он уловил исходящий от нее запах мыла. Если он доложит начальству, что Лев на самом деле не болен, что он лишь инсценирует нездоровье, его почти наверняка арестуют и подвергнут допросу. Учитывая все прочие двусмысленности, подмеченные в его поведении, он окажется под подозрением. Почти наверняка он будет осужден и сослан. А его супруга, его красавицажена, останется одна, в весьма уязвимом положении. Ей непременно понадобится надежный союзник и покровитель. В иерархии госбезопасности Зарубин занимал равное Льву положение или даже превосходил его, поэтому не сомневался, что сможет предложить женщине приемлемую, устраивающую обоих альтернативу. Зарубин был женат, но она может стать его любовницей. Он не сомневался, что Раиса обладает развитым инстинктом самосохранения. Тем не менее, учитывая обстоятельства, можно выбрать и не такой сложный путь. Он встал.

– Мы можем поговорить наедине?

В кухне Раиса зябко обхватила себя руками. Над переносицей у нее образовалась вертикальная морщинка – крошечная трещинка на безупречной в остальном бледной коже. Зарубину вдруг отчаянно захотелось провести по ней языком.

– Мой муж поправится?

– У него жар. И я готов подтвердить это.

– Вы готовы подтвердить… что?

– Я готов подтвердить, что он действительно болен.

– Но он и впрямь болен. Вы сами только что сказали это.

– Вы понимаете, почему я здесь?

– Потому что вы врач, а мой муж болен.

– Меня прислали убедиться, что ваш муж действительно болен, а не пытается уклониться от работы.

– Но ведь совершенно очевидно, что он болен. Врач вы или нет, но это понятно любому.

– Да, но именно поэтому я здесь. И я решаю, болен он или нет. И наверху поверят тому, что скажу я.

– Доктор, вы только что сами сказали, что он болен. Вы сами сказали, что у него жар.

– И я буду готов подтвердить это, если вы согласитесь переспать со мной.

Удивительно, но она даже не изменилась в лице. Совершенно никакой реакции на его слова. При виде такой холодности Зарубин возжелал эту женщину еще сильнее. Он продолжал:

– Это будет всего один раз, если только вы не воспылаете ко мне страстью, разумеется, и в таком случае мы продолжим встречаться. Мы можем заключить нечто вроде соглашения: вы получите что угодно, в разумных пределах, естественно. Причем посторонним необязательно знать об этом.

– А если я скажу «нет»?

– Я заявлю, что ваш супруг – лжец. Я скажу, что он пытался увильнуть от выполнения своих обязанностей по причинам, которые мне неизвестны. Я рекомендую провести расследование и допросить его.

– Вам никто не поверит.

– Вы так в этом уверены? Над вашим мужем уже нависло подозрение. Так что от меня требуется лишь крошечный толчок в нужном направлении.

Приняв молчание Раисы за согласие, Зарубин подошел к ней вплотную и осторожно положил руку ей на бедро. Она не оттолкнула его. Они могли заняться сексом прямо на кухне. И никто ничего не узнает. Ее муж не проснется. Она может стонать от наслаждения, может издавать любые звуки, какие только захочет.

Раиса отвела глаза. Она явно испытывала отвращение и не знала, что делать. Рука Зарубина поползла выше.

– Не волнуйся. Твой муж уже заснул. Он нам не помешает. И мы тоже его не побеспокоим.

Он запустил ей руку под юбку.

– Может быть, тебе даже понравится. Как многим другим до тебя.

Он стоял так близко, что она чувствовала его дыхание на своем лице. Зарубин наклонился к ней, приоткрыв губы. Его желтые зубы приблизились к ней вплотную, словно она была яблоком, которое он намеревался надкусить. Она оттолкнула его и рванулась в сторону. Он схватил ее за руку.

– Десять минут – не слишком высокая цена за жизнь твоего мужа. Сделай это для него.

Он притянул ее к себе, и его хватка стала крепче.

Внезапно он отпустил ее, подняв вверх обе руки. Раиса приставила к его горлу нож.

– Если вы не можете разобраться в состоянии моего мужа, доложите об этом майору Кузьмину – нашему доброму другу, – и пусть он пришлет другого врача. Его заключение будет очень кстати.

Оба одновременно шагнули в сторону. Нож попрежнему касался шеи Зарубина, когда он медленно попятился к выходу из кухни. Раиса остановилась на пороге, держа нож на уровне пояса. Доктор взял свое пальто и не спеша надел его. Он поднял с пола саквояж, открыл переднюю дверь и прищурился, привыкая к яркому зимнему свету:

– Только дети верят в дружбу, причем глупые дети.

Раиса шагнула вперед, сорвала с вешалки его бобриковую шапку и швырнула к его ногам. Когда он наклонился, чтобы поднять ее, она с грохотом захлопнула дверь.

Вслушиваясь в его удаляющиеся шаги, она почувствовала, как у нее дрожат руки. Она попрежнему сжимала в пальцах нож. Вероятно, она сама дала ему повод думать, что согласится переспать с ним. Раиса мысленно прокрутила в голове недавние события: как открыла ему дверь, улыбнулась его дурацкой шутке, взяла у него пальто, приготовила ему чай… Нет, Зарубин заблуждался. Она ничего не могла с этим поделать. Но, быть может, ей стоило пофлиртовать с ним, сделать вид, что раздумывает над его соблазнительным предложением. Не исключено, старому дураку было всего лишь приятно сознавать, что ей польстили его ухаживания и намеки. Раиса потерла лоб. Она вела себя неправильно. И теперь им обоим грозит опасность.

Она вошла в спальню и присела на краешек кровати Льва. Губы у него шевелились, словно он молился о чемто про себя. Она наклонилась, пытаясь разобрать слова, но уловила лишь бессвязные обрывки фраз. Он бредил, а потом крепко схватил ее за руку. Ладонь у него была горячей и влажной. Она отняла у него руку и задула свечу.

* * *

Лев стоял в снегу. Перед ним текла река, а Анатолий Бродский находился уже на другом берегу. Он какимто образом сумел перебраться через нее и теперь приближался к лесу. Лев шагнул за ним только для того, чтобы увидеть, как у него под ногами, подо льдом, лежат все те мужчины и женщины, которых он арестовал. Он бросил взгляд направо, потом налево – вся река была забита замерзшими телами. Если он хочет перейти на другой берег и догнать предателя, ему придется идти прямо по ним. Однако выбора у него не было – Лев должен был выполнить свой долг, и он пошел быстрее. Но, похоже, его шаги пробудили умерших к жизни. Лед начал таять. Река ожила и зашевелилась. Проваливаясь в ил и грязь, Лев чувствовал чужие лица под ногами. Он старался бежать как можно быстрее, но они все равно были повсюду: внизу, по бокам, впереди. Чьято рука схватила его за сапог – он стряхнул ее. Вдруг в лодыжку ему вцепилась еще одна рука, а за ней – вторая, третья, четвертая. Он закрыл глаза, не в силах больше смотреть на них, и затаил дыхание, ожидая, что вот сейчас его утащат вниз, под воду.

Открыв глаза, Лев обнаружил, что стоит в какомто грязном и унылом кабинете. Рядом была Раиса, одетая в бледнорозовое платье, которое она одолжила у подруги в день их свадьбы и поспешно подогнала по фигуре, чтобы оно не казалось слишком большим. В волосах у нее светился одинединственный белый цветок, сорванный ею в парке. Сам Лев был одет в плохо сидящий на нем невзрачный серый костюм. Костюм тоже был с чужого плеча: он позаимствовал его у коллеги. Они находились в жалком присутственном месте в убогом правительственном здании, стоя рука об руку перед столом, за которым над бумагами склонился лысеющий чиновник. Раиса подала ему документы, и они ждали, пока он не убедится в подлинности бумаг и не проверит их личности. Не было ни брачных клятв, ни торжественной церемонии, ни букетов цветов. Равным образом отсутствовали гости, слезы радости и приглашенные – они были лишь вдвоем, надев лучшие наряды, какие только смогли найти. Не было никакой шумихи и радостной суеты, этих пережитков буржуазного прошлого. Единственным свидетелем оказался лысеющий клерк, который вписал их паспортные данные в толстую потрепанную бухгалтерскую книгу. Как только с бумажной волокитой было покончено, им вручили свидетельство о браке. Они стали мужем и женой.

В квартире родителей, где они праздновали свою свадьбу, их ждали друзья и соседи, сгорающие от нетерпения воспользоваться чужим гостеприимством. Пожилые мужчины пели незнакомые песни. Но в этих воспоминаниях присутствовала какаято странность. Здесь были холодные и враждебные лица. Какимто образом здесь оказалась и вся семья Федора. Лев еще танцевал, но свадьба вдруг превратилась в похороны. Все смотрели на него. В окно ктото постучал. Лев повернулся и разглядел чейто неясный силуэт, прижавшийся к стеклу. Лев подошел к нему и смахнул осевшую на него влагу. Это оказался Михаил Святославович Зиновьев, с простреленной головой и сломанной челюстью. Лицо у него было разбито. Лев попятился и обернулся. Теперь в комнате никого не было, если не считать двух маленьких девочек – дочерей Зиновьева, одетых в какието грязные лохмотья. Они стали сиротами, животики у них вздулись, а кожа покрылась волдырями. По их одежде ползали вши, копошившиеся в немытых спутанных волосах и бровях. Лев крепко зажмурился и тряхнул головой.

Он открыл глаза. Его бил озноб. Он находился под водой и быстро шел ко дну. Над головой у него простирался нетронутый лед. Он попытался плыть против течения, но вода влекла его вниз, за собой. А на льду стояли люди, и они смотрели сквозь него, как Лев тонет. В легких у него возникла жгучая боль. Будучи не в силах более задерживать дыхание, он открыл рот.

* * *

Задыхаясь, Лев широко распахнул глаза. Рядом сидела Раиса, пытаясь успокоить его. Он в смятении огляделся по сторонам: разум его балансировал на грани между миром сна – точнее, кошмара – и явью. Но вокруг была реальность: он лежал в постели в своей квартире. Он с облегчением взял Раису за руку и бессвязно, горячечно зашептал:

– Помнишь, как мы впервые увидели друг друга? Ты еще сочла меня грубияном, ведь я не отрываясь смотрел на тебя. Я сошел не на своей станции метро, только чтобы спросить, как тебя зовут. А ты не хотела говорить мне. Но я не отставал, и тогда ты солгала и сказала, что тебя зовут Лена. Всю следующую неделю я не мог думать больше ни о чем, кроме красивой девушки по имени Лена. Я всем рассказывал, какая Лена красивая. А когда я вновь встретил тебя и уговорил прогуляться со мной, то все время называл тебя Леной. После прогулки я уже готов был поцеловать тебя, а ты лишь согласилась назвать мне свое настоящее имя. На следующий день я рассказывал всем, какая замечательная девушка эта Раиса, а все смеялись надо мной, говоря, что на прошлой неделе была Лена, на этой – Раиса, а на следующей будет ктонибудь еще. Но больше никого не было. У меня всегда была только ты одна.

Раиса слушала мужа и поражалась этому внезапному приливу сентиментальности. Откуда она взялась? Хотя, быть может, больные всегда становятся сентиментальными. Она заставила его лечь на подушку, и вскоре он заснул снова. Прошло почти двадцать часов с тех пор, как ушел доктор Зарубин. Тщеславный пожилой мужчина, чьи домогательства она с презрением отвергла, был опасным врагом. Чтобы отвлечься от тревожных мыслей, она принялась варить суп – жирный куриный бульон с кусочками мяса, а не просто с вареными овощами и косточками. Он кипел на медленном огне, настаиваясь, чтобы Лев поел хоть немного, когда к нему вновь вернется аппетит. Она помешала суп и налила себе тарелку. Не успела она сесть за стол, как раздался стук в дверь. Было уже поздно, и она не ждала гостей. Раиса взяла нож, тот же самый, и спрятала его за спину, а потом подошла к закрытой двери.

– Кто там?

– Это майор Кузьмин.

Дрожащими руками она открыла дверь.

На пороге стоял майор Кузьмин в сопровождении охраны – двух молодых, но явно бывалых и опасных солдат.

– Со мной разговаривал доктор Зарубин.

Раиса торопливо залепетала:

– Пожалуйста, взгляните на Льва сами…

На лице Кузьмина отразилось удивление.

– В этом нет необходимости. Я не хочу беспокоить его. В медицинских вопросах я полностью доверяю доктору. Кроме того – только не сочтите меня трусом, – мне бы не хотелось заразиться от него простудой.

Она никак не могла понять, что происходит. Доктор сказал правду. Она прикусила губу, стараясь ничем не выдать своего облегчения. Майор продолжал:

– Я разговаривал с директором вашей школы и объяснил ему, что вы взяли отпуск, чтобы ухаживать за Львом до тех пор, пока он не поправится. Он нужен нам здоровым. Он один из наших лучших офицеров.

– Ему повезло, что у него такие заботливые коллеги.

Кузьмин лишь небрежно отмахнулся в ответ. Он кивнул стоящему рядом охраннику, который держал в руках большой бумажный пакет. Тот шагнул вперед и передал его Раисе.

– Это подарок от доктора Зарубина. Так что можете не благодарить меня.

Раиса попрежнему прятала за спиной нож. Чтобы взять пакет, ей нужны были обе руки. Поэтому она сунула нож за пояс юбки, а потом приняла у охранника пакет, который оказался намного тяжелее, чем она ожидала.

– Вы не зайдете?

– Благодарю вас, но уже поздно, и я устал.

И Кузьмин пожелал Раисе спокойной ночи.

Она закрыла дверь, прошла на кухню, положила пакет на стол и вынула нож изза пояса. Открыв пакет, она увидела, что в нем лежат апельсины и лимоны – невероятная роскошь и лакомство в городе, в котором не хватало основных продуктов питания. Она крепко зажмурилась, представляя, какое удовлетворение, должно быть, получает Зарубин, зная, что она испытывает сейчас к нему чувство благодарности – не за фрукты, а за то, что он честно выполнил свою работу и доложил о том, что Лев болен понастоящему. Передавая ей апельсины и лимоны, он давал ей понять, что отныне она перед ним в долгу. Приди ему в голову иная блажь, он легко мог сделать так, что их обоих арестовали бы. Она высыпала содержимое пакета в вазу и долго смотрела на яркие, праздничные фрукты, прежде чем взять в руки хоть один из них. Она съест его подарок. Но плакать не будет.

19 февраля

Впервые за четыре года Лев взял больничный. В ГУЛАГе отбывала наказание целая категория заключенных, которых осудили за нарушение трудовой дисциплины: они или отлучились с рабочего места на непозволительно долгое время, или опоздали к его началу на полчаса. Безопаснее было прийти на работу и потерять сознание, чем остаться дома и выздороветь. Решение о том, идти ему на работу или нет, не зависело от самого рабочего. Льву, однако же, вряд ли грозила подобная участь. По словам Раисы, его осматривал врач, а потом в гости к ним заглянул сам майор Кузьмин, разрешив ему взять отгул по состоянию здоровья. Это означало, что охватившее его чувство тревоги было вызвано чемто иным. И чем больше он раздумывал над этим, тем сильнее убеждался в том, что прав. Он просто не хотел возвращаться на работу.

Три последних дня он не выходил из квартиры. Отгородившись от мира, он лежал в постели, потягивая горячий чай с лимоном и играя в карты с женой, которая не делала скидки на его болезнь и выигрывала почти после каждой сдачи. Однако большую часть времени он спал, и после той, первой, ночи кошмары его больше не мучили. Но их место заняли отупение и скука. Он надеялся, что со временем они пройдут, что подобная меланхолия вызвана злоупотреблением амфетамином. Но они лишь усилились. Лев собрал весь свой запас наркотиков – несколько стеклянных флаконов с грязнобелыми кристаллами – и высыпал их в унитаз. Все, с арестами под влиянием одурманивающих препаратов покончено. Но только ли в наркотиках дело? Или в самих арестах? Постепенно Лев пошел на поправку и понял, что ему становится легче разобраться в событиях последних дней. Они совершили ошибку, и эту ошибку звали Анатолий Тарасович Бродский. Он был невинным человеком, случайно попавшим в жернова жизненно важной и безжалостной, но отнюдь не безгрешной государственной машины. Ему просто не повезло. Но одинединственный человек не мог опровергнуть необходимость выполняемой ими работы. Да и как могло такое случиться? Принципы их службы оставались вечными и неизменными. Безопасность всей нации была превыше жизни одного человека, даже тысячи человек. Сколько весили все заводы, машины и армии Советского Союза? В сравнении с этой массой жизнь одного человека не значила ровным счетом ничего. Лев говорил себе, что должен видеть перспективу. Это был единственный способ сохранить жизнь и рассудок. Объяснение выглядело вполне здраво, но он в него не верил.

Прямо перед ним, в самом центре Лубянской площади, высилась статуя Феликса Дзержинского, обрамленная травяным газоном и кольцом дорожного движения. Историю жизни Дзержинского Лев знал наизусть. Как, впрочем, и каждый оперативник. Первый руководитель ЧК, политической полиции, созданной Лениным после свержения царского режима, он считался отцомоснователем НКВД. Дзержинский стал примером для подражания. Учебники по специальности пестрели приписываемыми ему цитатами. Но самое важное и наиболее часто встречающееся его изречение звучало следующим образом: «Чекист должен закалять свое сердце жестокостью».

Жестокость стала неотъемлемой частью их служебного кодекса. Жестокость превратилась в добродетель. Жестокость стала необходимостью. Стремитесь быть жестокими! Жестокость владела ключами к идеальному государству. Если быть чекистом – значило следовать чемуто вроде религиозной доктрины, то жесткость была одной из главных ее заповедей.

Во время обучения Льва основное внимание уделялось атлетизму, физической доблести, и этот факт скорее помогал, нежели препятствовал его карьере, создавая образ человека, которому можно доверять настолько, насколько кабинетный ученый вызывал подозрение. Но одновременно это означало, что по меньшей мере один вечер в неделю он вынужден был просиживать за учебниками, тщательно записывая все высказывания, которые полагалось знать наизусть каждому оперативнику. Обремененный слабой памятью, состояние которой отнюдь не улучшилось вследствие злоупотребления наркотиками, он никак не попадал под определение «книжного червя». Однако же необходимость помнить ключевые политические выступления имела жизненно важное значение. Любая заминка означала недостаток преданности и убежденности в правоте их дела. И вот теперь, после трех дней, проведенных дома, подходя к дверям Лубянки и оглядываясь на памятник Дзержинскому, Лев вдруг понял, что память его превратилась в дырявое решето – она попрежнему хранила цитаты, но не полностью и в неправильном порядке. Из тысяч и тысяч слов и выражений, из всей чекистской библии аксиом и принципов он совершенно отчетливо помнил лишь необходимость жестокости.

Льва пригласили в кабинет Кузьмина. Майор сидел за столом. Он знаком предложил Льву занять стул напротив.

– Тебе уже лучше?

– Да, спасибо. Жена говорила мне, что вы приходили.

– Мы беспокоились о тебе. Ты заболел в первый раз. Я проверил твое личное дело.

– Приношу свои извинения.

– Ты ни в чем не виноват. Ты поступил очень храбро, бросившись в ледяную воду. И мы рады тому, что ты спас Бродского. Он дал нам коекакие сведения, имеющие решающее значение.

Кузьмин постучал пальцем по тонкой черной папке, лежавшей перед ним на столе.

– В твое отсутствие Бродский признался. Для этого понадобилось два дня и два сеанса камфарной шоковой терапии. Он продемонстрировал выдающееся упрямство, но в конце концов сломался. Назвал нам имена семерых человек, симпатизирующих англичанам и американцам.

– Где он сейчас?

– Бродский? Его расстреляли вчера ночью.

А чего еще Лев ожидал? Он изо всех сил старался сохранить непроницаемое выражение лица, как если бы ему только что сообщили, что на улице холодно. Кузьмин взял в руки черную папку и протянул ее Льву.

– Здесь полный текст его признания.

Лев раскрыл папку. Зацепился взглядом за первую строчку.

– Я, Анатолий Тарасович Бродский, – шпион…

Лев перелистал машинописные страницы. Он узнал знакомый шаблон: сначала извинения и сожаления, а потом описание сути своего преступления. Он видел подобное уже тысячи раз. Признания разнились только в деталях: именах и местах.

– Вы хотите, чтобы я прочел это сейчас?

Кузьмин отрицательно покачал головой, протягивая ему запечатанный конверт.

– Он назвал семерых. Шестеро советских граждан и один венгр. Все они – предатели, сотрудничающие с иностранными правительствами. Я дал шесть имен другим оперативникам. А ты возьмешь на себя седьмое имя. Учитывая, что ты – один из моих лучших людей, тебе досталось самое трудное задание. Внутри конверта лежат результаты нашей предварительной работы, несколько фотографий и вся информация, которой мы в данный момент располагаем на этого гражданина. Как видишь, ее мало. Твоя задача состоит в том, чтобы собрать как можно больше сведений, и, если Анатолий не солгал, если этот человек действительно предатель, ты должен арестовать его и доставить сюда обычным порядком.

Лев вскрыл конверт и извлек оттуда несколько чернобелых фотографий. Они были сделаны издали, во время скрытого наблюдения за объектом.

Со всех снимков на него смотрела собственная жена.

Тот же день

Раиса облегченно вздохнула – приближался вечер. Последние восемь часов она читала один и тот же материал во всех своих классах. Обычно она преподавала обязательную политическую историю, но сегодня утром из Министерства образования она получила специальное указание провести урок в соответствии с прилагаемым учебным планом. Очевидно, подобные указания были разосланы по всем московским школам, и их следовало выполнить немедленно, а обычные уроки возобновить с завтрашнего дня. В указаниях подробно объяснялось, что в каждом классе она должна обсудить с учениками то, как сильно Сталин любит детей своей страны. Любовь сама по себе превратилась в урок политики. Не было более значимой любви, чем Любовь Вождя и, соответственно, любовь каждого гражданина к своему Вождю. В качестве составной части этой Любви Сталин хотел, чтобы все дети, вне зависимости от возраста, помнили о мерах предосторожности, которые были обязаны соблюдать каждый день. Перед тем как переходить дорогу, они должны были посмотреть сначала налево, а потом направо. Им следовало соблюдать осторожность во время поездок на метро, и наконец особое внимание нужно было обратить на то, чтобы они не играли на железнодорожных путях. За последний год на рельсах произошло несколько трагических несчастных случаев. Безопасность советских детей превыше всего. Они – будущее. Для закрепления этого материала следовало привести несколько довольно нелепых примеров. Затем каждому классу предстояло написать небольшую контрольную для проверки того, насколько хорошо ученики усвоили материал.

Кто любит вас больше всех? Правильный ответ: Сталин.

Кого вы любите больше всех? Правильный ответ: смотри выше.

Неправильные ответы следовало записать в особую тетрадь.

Чего никогда нельзя делать? Правильный ответ: играть на железнодорожных путях .

Раиса могла только предполагать, что причиной последнего эдикта стало беспокойство партии по поводу численности населения.

Как правило, ее уроки оказывались более утомительными, нежели занятия по другим предметам. И хотя никто не требовал, чтобы ученики хлопали в ладоши, решив какоенибудь математическое уравнение, подразумевалось, что каждое упоминание ею генералиссимуса Сталина, Советского государства или грядущей мировой революции должно сопровождаться дружными аплодисментами. Ученики соревновались друг с другом, и никто не хотел показаться менее преданным делу светлого будущего, чем сосед по парте. Каждые пять минут занятие прерывалось, ученики вскакивали со своих мест и начинали топать ногами или стучать кулаками по партам, и Раисе тоже приходилось вставать и присоединяться ко всеобщему выражению восторга. Чтобы не отбить ладони, она лишь делала вид, будто горячо аплодирует, тогда как на самом деле пальцы ее едва касались друг друга. Поначалу она думала, что ученикам просто нравится шуметь и они пользуются первой попавшейся возможностью прервать урок. Но со временем она поняла, что это не так. Они боялись. Соответственно, поддержание дисциплины никогда не было для нее проблемой. Она редко повышала голос и почти никогда не прибегала к угрозам. Даже шестилетние дети понимали, что проявить неуважение к властям или заговорить без разрешения означало взять судьбу в собственные руки. При этом молодость не могла служить им защитой. Уже в возрасте двенадцати лет детей можно было расстреливать за преступления, совершенные ими самими или их родителями. Но этот урок Раисе преподавать не разрешалось.

Несмотря на то что в классах было много учеников, количество которых непременно бы возросло, если бы война не обошлась столь жестоко с демографией в стране, сначала она поставила себе целью знать каждого из своих учащихся по имени. Она считала, что, обращаясь к ним, покажет, что думает о каждом из них как о личности. Но Раиса быстро заметила, что дети испытывают неловкость, слыша, как она называет их по именам. Очевидно, они полагали, что здесь таится какаято скрытая угроза.

Если я запомню твое имя, то впоследствии смогу донести на тебя .

Эти ученики уже усвоили все преимущества анонимности, и Раиса поняла, что они предпочитают, чтобы каждому из них в отдельности она уделяла как можно меньше внимания. Не прошло и двух месяцев, как она перестала называть их по именам и вернулась к языку жестов.

Тем не менее, по сравнению с другими учителями, ей не пристало жаловаться. Школа, в которой она преподавала, средняя общеобразовательная школа № 17 – прямоугольное здание, приподнятое на коротких и толстых бетонных сваях, – была одной из жемчужин советской системы образования. Ее часто фотографировали, о ней много писали, и открывал ее не кто иной, как сам Никита Хрущев, который произнес целую речь в новом спортивном зале, пол в котором был натерт воском до такой степени, что его телохранители изо всех сил старались не упасть. Он заявил, что образование должно отвечать потребностям страны. А страна нуждалась в высококлассных и здоровых ученых, инженерах и чемпионах Олимпийских игр. Спортивный зал, расположенный рядом с главным корпусом, в ширину превосходил саму школу и был оснащен крытой беговой дорожкой и всевозможными матами, обручами, веревочными лестницами и гимнастическими мостиками. Все они использовались с максимальной нагрузкой как во время уроков, так и после них, поскольку физкультурой должны были заниматься все ученики в течение часа каждый день, вне зависимости от возраста. Смысл речи Хрущева и задуманный проект здания школы не представляли для Раисы секрета: стране не нужны поэты, философы и священники. Ей нужен производительный труд, который можно измерить количественно, и успех, который можно засечь по секундомеру.

Только одного из своих коллег Раиса могла назвать другом – Ивана Кузьмича Жукова, учителя русского языка и литературы. Она не знала, сколько ему лет на самом деле, он отказывался говорить об этом, но на вид ему было около сорока. Подружились они, в общемто, случайно. Както он шутя пожаловался на размер помещения и фондов школьной библиотеки – комнатки величиной с платяной шкаф в подвале рядом с бойлерной, забитой наставлениями, старыми номерами газеты «Правда», специально одобренными и утвержденными произведениями отечественных авторов, среди которых не было ни одного иностранца. Выслушав его, Раиса шепотом посоветовала ему вести себя более осторожно. Этот шепот положил начало необычной дружбе, которая, с ее точки зрения, отличалась стратегической недальновидностью, учитывая манеру Ивана говорить начистоту. В глазах многих коллег он уже выглядел изгоем, взятым на заметку. Остальные учителя были убеждены, что дома, под полом, он прячет запрещенные книги или, хуже того, сам занимается сочинительством, контрабандным путем передавая страницы своей будущей книги на Запад. Он и впрямь дал ей запрещенный роман «По ком звонит колокол», который ей пришлось читать летом, сидя на парковых скамеечках, поскольку она не осмеливалась принести его домой. Раиса могла позволить себе поддерживать с ним дружеские отношения, поскольку ее собственная лояльность никогда не ставилась под сомнение. В конце концов, она была женой офицера госбезопасности, о чем знали почти все, включая некоторых ее учеников. Было бы логично предположить, что Иван станет держаться от нее подальше. Очевидно, он утешал себя тем, что если бы Раиса хотела донести на него, то уже давно сделала бы это, принимая во внимание, сколько безрассудных и неосмотрительных вещей он ей наговорил и как легко было бы ей шепнуть его имя на ухо мужу. Вот так и получилось, что наибольшим ее доверием среди коллег пользовался человек, заслуживший всеобщее недоверие, а он, в свою очередь, доверял женщине, которая не заслуживала его доверия по определению. Он был женат, и у него было трое детей. В то же время Раиса подозревала, что он тайно влюблен в нее. Она старательно гнала от себя все мысли об этом и надеялась, что и у него хватит ума, ради их общего блага, не зацикливаться на этом.

* * *

Напротив главного входа в школу, на другой стороне улицы, в фойе невысокого многоквартирного дома стоял Лев. Он снял военную форму и переоделся в штатское прямо на работе. На Лубянке имелся большой выбор гражданской одежды: целые шкафы были заполнены пальто, куртками, брюками всевозможных размеров, которые хранились специально для этой цели. Лев не задумывался о том, откуда взялись эти запасы, пока не обнаружил пятнышко крови на манжете своей рубашки. Эта одежда раньше принадлежала тем, кого казнили в здании в Варсонофьевском переулке. Ее выстирали, разумеется, но некоторые пятна удалить не получилось. Лев надел длинное шерстяное пальто ниже колен, надвинул на лоб меховую шапку и был уверен, что жена не узнает его, если случайно взглянет в его сторону. Он притопывал ногами, чтобы согреться, то и дело поглядывая на часы марки «Полет Авиатор» в корпусе из нержавеющей стали – подарок супруги ко дню рождения. Оставалось совсем немного до окончания ее последнего урока. Лев бросил взгляд на плафон над головой. Взяв стоявшую в углу швабру, он разбил лампочку, и фойе погрузилось в темноту.

Он уже не в первый раз организовывал слежку за женой. Три года назад Лев установил за нею наблюдение по причинам, которые не имели никакого отношения к ее политической неблагонадежности. Тогда они были женаты меньше года, и она вдруг стала отдаляться от него. Они жили вместе, но при этом врозь. Работа отнимала много времени, они встречались ненадолго по утрам и вечерам, обмениваясь ничего не значащими замечаниями, подобно двум рыбацким лодкам, отплывающим на промысел каждый день из одного порта. Он не верил, что изменился в роли мужа, и не мог понять, почему она изменилась в роли жены. Стоило ему заговорить на эту тему, как Раиса отделывалась заявлениями, что неважно себя чувствует, при этом не желая показаться врачу. Да и что это за болезнь такая, когда человек из месяца в месяц «неважно себя чувствует»? Единственное объяснение, которое приходило Льву в голову, заключалось в том, что она полюбила другого мужчину.

Преисполнившись подозрений, он отрядил недавно принятого на работу молодого и перспективного оперативника проследить за своей супругой. Агент вел слежку на протяжении недели. Лев нашел для себя оправдание в том, что поступает так из любви к жене, хотя собственные действия оставили у него в душе неприятный осадок. Однако же он пошел на серьезный риск, и дело было даже не в том, что Раиса могла заметить слежку. Узнай об этом его коллеги, они истолковали бы происходящее совершенно подругому. Если Лев не доверяет своей жене в сексуальном смысле, то разве заслуживает она и политического доверия? Хранит она ему супружескую верность или нет, занимается подрывной деятельностью или нет, для всех будет лучше, если ее отправят в ГУЛАГ. Просто так, на всякий случай. Но у Раисы не было романа на стороне, и об организованной им слежке никто так и не узнал. Вздохнув с облегчением, Лев принялся успокаивать себя тем, что ему нужно лишь проявить терпение и внимание, чтобы помочь жене справиться с теми трудностями, с которыми она столкнулась, в чем бы они ни состояли. По прошествии нескольких месяцев их отношения постепенно наладились. А Лев перевел молодого оперативника в Ленинград, представив дело так, будто тот пошел на повышение.

Но нынешнее его задание было совершенно другим. Приказ установить слежку пришел с самого верха. Дело приняло официальный характер, речь шла о государственной безопасности. На карту был поставлен уже не их брак, а их жизни. Лев не сомневался в том, что имя Раисы в предсмертное признание Анатолия Бродского вставил Василий. Тот факт, что другой оперативник подделал признание осужденного, ничего не доказывал: это было сделано или специально, с согласия руководства, или же Василий провернул эту операцию, что называется, «на голубом глазу», причем подсунул упоминание о Раисе еще в протоколы первых допросов Бродского, что для него не составило особого труда. Лев во всем винил себя. Взяв больничный, он предоставил Василию такую возможность, о которой тот мог только мечтать. И Лев попал в ловушку. Он не мог заявить, что признание было ложным: оно обрело статус официального документа, столь же подлинного и достоверного, как и прочие признательные показания. Единственное, что ему оставалось, – заявить о том, что он не верит в виновность Раисы и что предатель Бродский пытался очернить ее в отместку за свою поимку. Выслушав его, Кузьмин поинтересовался, откуда предатель мог знать о том, что он женат. Загнанный в угол, Лев пошел на ложь, в отчаянии заявив, что както упомянул имя своей супруги в разговоре с ним. Но Лев не умел врать. Выгораживая супругу, он навлек подозрения на себя. Встать на чьюлибо защиту означало вплести нити собственной судьбы в полотно чужой жизни. Кузьмин решил, что подобное вероятное нарушение правил безопасности заслуживает самого тщательного расследования. Или Лев сделает это сам, или позволит другому оперативнику заняться этим делом. Услышав подобный ультиматум, Лев согласился принять это дело к производству исходя из того, что просто попытается защитить доброе имя своей жены. Точно так же, как три года назад он отбросил сомнения в ее супружеской неверности, ему предстояло теперь развеять сомнения в ее неверности делу партии.

На другой стороне улицы из ворот школы вывалилась ватага ребятишек и ручейками потекла в разные стороны. Какаято маленькая девочка перебежала через дорогу, направляясь прямо к дому, где притаился Лев, и вошла в фойе. Здесь было темно, и, когда под ногами у нее захрустели осколки разбитой лампочки, она остановилась, явно решая, стоит ли заговорить или промолчать. Лев повернулся, чтобы посмотреть на нее. Черные волосы девочки были схвачены на затылке красной ленточкой. На вид ей было лет семь, не больше. Щечки ее порозовели от холода. Вдруг она сорвалась с места и побежала, и ее маленькие каблучки звонко зацокали по ступеням лестницы, унося ее подальше от незнакомого дяди и поближе к дому, где, как она наивно полагала, будет в безопасности.

Лев подошел к стеклянной двери, глядя, как из здания выбегают последние ученики. Он знал, что сегодня внеклассных занятий у Раисы не было и что она скоро уйдет из школы. Ага, вот и она, остановилась у входа с коллегоймужчиной. У него была аккуратная седая бородка и очки в круглой оправе. Лев невольно отметил, что его никак нельзя было назвать непривлекательным. Мужчина выглядел образованным, воспитанным и утонченным, с умными глазами и портфелем под мышкой, раздувшимся от книг. Должно быть, это и есть Иван, учитель русского языка и литературы: Раиса упоминала о нем. На первый взгляд он выглядел лет на десять старше Льва.

Льву очень хотелось, чтобы они распрощались прямо у ворот школы, но они вместе зашагали прочь, беседуя о чемто своем. Он подождал, пока они не отойдут подальше. Они были явно хорошо знакомы, потому что Раиса весело рассмеялась какойто шутке, а Иван выглядел чрезвычайно довольным. А он, Лев, мог заставить ее смеяться? Очень редко. Он ничуть не возражал против того, чтобы смеялись над ним самим, когда он вел себя глупо или неуклюже. В этом смысле он обладал достаточным чувством юмора, но анекдотов и веселых историй не рассказывал. В отличие от Раисы. Она была веселой и шаловливой, игривой и остроумной. С самой первой их встречи, с того мгновения, как она обманом убедила его, что ее зовут Лена, он никогда не сомневался в том, что она умнее его. Учитывая риск, с которым была сопряжена интеллектуальная сообразительность, он никогда не ревновал ее – до сих пор, пока не увидел в обществе другого мужчины.

От долгого стояния на одном месте у Льва замерзли ноги. Он был рад уже хотя бы тому, что можно идти за своей женой и ее спутником на расстоянии примерно пятидесяти метров. В слабом оранжевом свете уличных фонарей следить за ними было нетрудно – прохожих здесь почти не было. Но все изменилось, когда они свернули на Автозаводскую, главную улицу, по имени которой была названа и станция метро, к которой они почти наверняка и направлялись. На тротуарах выстроились длинные очереди, тянущиеся к дверям продуктовых магазинов. Льву все труднее становилось не выпускать из виду жену, и ее неброский наряд отнюдь не облегчал ему задачу. У него не оставалось другого выхода, кроме как сократить разделявшее их расстояние, ускорив шаг. Теперь он шел меньше чем в двадцати метрах позади них. Появилась реальная опасность того, что, обернувшись, она увидит его. Раиса и Иван вошли на станцию метро «Автозаводская», и он потерял их из виду. Лев бросился вперед, лавируя между пешеходами. В такой толпе он легко мог упустить ее. В конце концов, как неоднократно хвастливо отмечала «Правда», это было самое лучшее и оживленное метро в мире.

Добравшись до входа на станцию, он спустился по каменным ступеням в вестибюль – роскошно оформленное сводчатое помещение, похожее на приемную палату какогонибудь посольства, с мраморными колоннами кремового цвета и полированными перилами красного дерева, залитое ярким светом из плафонов дымчатого стекла. Наступил час пик, и на станции яблоку негде было упасть. Тысячи людей в длинных пальто и шарфах выстроились в очередях перед турникетами. Расталкивая встречных, Лев вновь поднялся по ступеням и принялся высматривать жену поверх голов. Раиса и Иван уже миновали металлические воротца и теперь медленно продвигались к эскалатору. Лев вновь скользнул в толпу, протискиваясь вперед. Но, когда он оказался плотно зажатым со всех сторон, ему поневоле пришлось прибегнуть к грубым методам, отодвигая людей с дороги. Никто не осмелился на нечто большее, нежели бросать недовольные взгляды, поскольку никто не знал, кем мог оказаться Лев.

Он добрался до турникета как раз вовремя, чтобы увидеть, как его жена исчезает из виду. Он прошел через него и устремился к эскалатору, заняв первое же свободное место. Перед ним на уходящей вниз механической лестнице с деревянными ступенями колыхалось море зимних шапок и шляп. В надежде разглядеть хоть чтонибудь он подался вправо. Раиса стояла примерно на пятнадцать ступенек ниже. Чтобы иметь возможность разговаривать с Иваном, который остановился на ступеньку выше и позади нее, она развернулась и смотрела вверх. Лев попал в поле ее зрения. Он тут же нырнул за спину мужчины перед собой и, только доехав почти до самого низа, рискнул выглянуть снова. Проход разделялся на два туннеля, к поездам, идущим на север и на юг. Оба были битком набиты пассажирами, медленно продвигающимися к платформам, чтобы успеть на следующую электричку. Лев снова потерял жену из виду.

Если Раиса собиралась домой, она должна была проехать три остановки на север по Замоскворецкой линии и выйти на «Театральной», чтобы сделать пересадку. Ему оставалось только надеяться, что он не ошибается, и Лев протиснулся на платформу, глядя по сторонам, всматриваясь в напряженные лица справа и слева – все они были обращены в одну сторону в ожидании поезда. Он дошел уже до середины платформы, но Раисы попрежнему нигде не было видно. Может, она села на поезд, идущий в другую сторону? Внезапно какойто мужчина перед ним шагнул вбок, и Лев увидел портфель Ивана. Раиса обнаружилась рядом с ним; они стояли у самого края платформы. Лев был так близко, что, протяни он руку, мог коснуться ее щеки. Стоит ей чутьчуть повернуть голову – и они встретятся взглядами. Она почти наверняка могла заметить его краешком глаза и если до сих пор не увидела его, то только потому, что не ожидала увидеть. А спрятаться ему было негде. Лев принялся протискиваться дальше, ожидая, что она вотвот его окликнет. Он не сумеет сделать вид, что оказался здесь случайно. Раиса сразу же поймет, что он лжет и что он специально преследовал ее. Он отсчитал двадцать шагов и остановился у края платформы, глядя на мозаику перед собой. По его лицу ручьями струился пот. Он не осмеливался вытереть его и взглянуть в ее сторону из боязни, что она его увидит. Лев попытался сосредоточиться на мозаике, демонстрирующей военную мощь Страны Советов, – на ней был изображен танк с поднятым вверх стволом, по бокам которого стояли тяжелые артиллерийские орудия, а на броне размахивали автоматами советские солдаты. Очень медленно он повернул голову. Раиса разговаривала с Иваном. Она не видела его. Из туннеля платформу обдало порывом теплого воздуха. Приближалась электричка.

Когда все головы повернулись в ее сторону, Лев вдруг заметил какогото мужчину, который глядел прямо на него, не обращая внимания на поезд. Он лишь скользнул взглядом по Льву, и глаза их встретились на какуюто долю секунды. Мужчине на вид было лет тридцать. Лев никогда не встречался с ним раньше, но мгновенно понял, что это – его коллегачекист. На платформе находился еще один оперативник госбезопасности.

Толпа подалась к дверям поезда. Агент исчез. Двери открылись. Лев не пошевелился; он стоял, отвернувшись от электрички, попрежнему глядя туда, где только что были эти холодные глаза убийцыпрофессионала. И только когда его стали толкать пассажиры, выходящие из поезда, он пришел в себя и сел в вагон, соседний с тем, в который вошла Раиса. Кем был этот оперативник? Почему они отправили еще одного агента следить за его женой? Или ему уже не доверяют? Ну разумеется, не доверяют. Но он никак не ожидал, что они решатся на такие крайние меры. Он протиснулся к окну, из которого виден был соседний вагон, и увидел руку Раисы: она держалась за поручень. Второго оперативника нигде не было видно. Двери вотвот должны были закрыться.

Агент вошел в тот же самый вагон, что и Лев, миновав его с деланным безразличием и остановившись в нескольких метрах поодаль. Он был ловок и опытен, сохранял спокойствие, и, если бы не тот краткий обмен взглядами, Лев мог бы и не заметить его. Но оперативник следил не за Раисой. Его приставили наблюдать за Львом.

Он должен был сразу догадаться, что ему не дадут возможности одному провести эту операцию. Существовала вероятность того, что он перешел на сторону врага. Они могли заподозрить, что он работает вместе с Раисой, если она шпионка. Начальство хотело убедиться в том, что он выполнит свою работу должным образом. Все, о чем он доложит, будет перепроверено с помощью второго оперативника. Поэтому сейчас ему было жизненно необходимо, чтобы Раиса отправилась домой. Если она зайдет куданибудь еще, в случайный ресторан или книжный магазин, в неблагополучный дом, где живут неблагонадежные люди, то подвергнет себя смертельной опасности. Единственная ее надежда, причем довольнотаки призрачная, заключалась в том, чтобы не делать и не говорить ничего предосудительного, ни с кем не встречаться. Она могла только работать, ходить по магазинам и спать. Любой другой ее поступок будет неизбежно истолкован не в ее пользу.

Если Раиса направляется домой, она проедет на поезде еще три остановки и сойдет на «Театральной», где пересядет на АрбатскоПокровскую линию и поедет на восток. Лев оглянулся на оперативника. Ктото из пассажиров встал, готовясь выходить, и тот опустился на освободившееся место. Сейчас он делал вид, что смотрит в окно, без сомнения, внимательно наблюдая за Львом уголком глаза. Агент понял, что его засекли. Не исключено, что в этом и состояло его намерение. Но все это не имело никакого значения, если Раиса ехала домой.

Поезд въехал на вторую станцию – «Новокузнецкую». До пересадки оставалась еще одна остановка. Двери открылись. Лев смотрел, как с поезда сошел Иван. Он подумал: «Пожалуйста, останься в вагоне».

Но Раиса сошла с поезда, шагнула на платформу и стала продвигаться к выходу. Она ехала совсем не домой. Лев не знал, куда она направляется. Последовать за ней сейчас – значит привлечь к ней пристальное внимание второго оперативника. Не последовать – значит подвергнуть ее жизнь опасности. Он должен был сделать выбор. Лев повернул голову. Агент попрежнему сидел на диванчике. Со своего места он не мог видеть, что Раиса сошла с поезда. Он следил за Львом, а не за Раисой, наверняка полагая, что они действуют заодно. Двери должны были вотвот закрыться. Лев оставался на месте.

Он посмотрел в сторону, через окно, словно Раиса попрежнему находилась в соседнем вагоне. Что он делает? Решение казалось интуитивным и безрассудным. Его план основывался на уверенности второго оперативника в том, что его жена все еще в поезде, – безнадежный план, следовало признать. Но Лев не принял во внимание людское столпотворение. Раиса и Иван все еще оставались на платформе, с ужасающей медлительностью продвигаясь к выходу. Поскольку агент смотрит в окно, то он увидит их, как только поезд начнет двигаться. Раиса сделала еще один шаг к выходу, терпеливо ожидая своей очереди. Она никуда не спешила; у нее не было к тому причин, ведь она даже не подозревала о том, что ее жизнь и жизнь Льва подвергнется опасности, если она тотчас не скроется из виду. Поезд медленно покатил вперед. Их вагон поравнялся с выходом с платформы. Сейчас оперативник заметит Раису – и поймет, что Лев намеренно упустил ее.

Поезд уже набирал скорость – и поравнялся с выходом. Раиса стояла на самом видном месте. Лев почувствовал, как сердце у него оборвалось и замерло. Он медленно повернул голову, чтобы посмотреть, как отреагирует агент. В проходе стоял высокий коренастый мужчина со своей высокой дородной супругой, полностью загораживая платформу от оперативника. Поезд с грохотом вкатился в туннель. Агент не увидел Раису у выхода. Он не знал, что она покинула вагон. С трудом скрыв облегчение, Лев продолжил делать вид, будто пристально смотрит сквозь стекло на соседний вагон.

Когда поезд прибыл на «Театральную», Лев до последнего стоял у дверей, притворяясь, будто попрежнему следит за своей женой, которая якобы направлялась домой. Он зашагал к выходу. Оглянувшись, он заметил, что оперативник тоже сошел с поезда и пытается сократить разделявшее их расстояние. Лев поспешно двинулся вперед.

Туннель вывел его в переход, откуда можно было выйти в город или перейти на другую линию метро. Он должен был сбросить агента с хвоста, причем так, чтобы это выглядело непреднамеренно. Туннель по правую руку приведет его к поездам АрбатскоПокровской линии, по которой он должен был ехать домой. Он повернул направо. Многое зависело от того, когда прибудет следующая электричка. Если он сумеет оторваться достаточно далеко, то успеет вскочить в вагон до того, как второй оперативник нагонит его и поймет, что Раисы не было на платформе.

Впереди плотной стеной медленно двигались люди. Внезапно он услышал звук поезда, прибывающего на платформу. Он никак не мог успеть сесть на него, учитывая, сколько людей находилось впереди. Лев выхватил из кармана удостоверение сотрудника госбезопасности и постучал им по плечу мужчины перед собой. Тот отпрянул в сторону как ошпаренный. Его примеру последовала какаято женщина, и толпа расступилась. Теперь он мог двигаться быстрее. Поезд уже стоял на платформе, двери его были открыты, и он готовился к отправлению. Лев сунул удостоверение в карман и вскочил в вагон, а потом обернулся посмотреть, где находится его преследователь. Если тот догнал его и успел сесть на поезд, то все, игра окончена.

Люди, расступившиеся перед ним, вновь сомкнули ряды. Агент застрял за их спинами и теперь грубо расталкивал их, прорываясь к платформе. Он еще мог успеть на электричку. Почему не закрываются двери? Оперативник уже выскочил на платформу, до вагона ему оставалось всего несколько метров. Двери наконецто начали закрываться. Он выбросил руку и вцепился в край двери. Но механизм оказался сильнее, и мужчине – Лев впервые смог хорошо рассмотреть его – не оставалось ничего другого, кроме как убрать руку. Напустив на себя скучающий вид, Лев отвернулся, краешком глаза наблюдая за оставшимся на платформе оперативником. И только в темноте туннеля он сорвал с себя промокшую от пота шапку.

Тот же день

Лифт остановился на пятом, последнем этаже, двери раскрылись, и Лев шагнул в узкий коридор. Здесь властвовали запахи кухни. Было уже семь часов вечера, и большинство семей как раз садились ужинать. Шагая по проходу, он слышал доносящиеся изза тонких фанерных дверей звуки, свидетельствовавшие о том, что за ними готовились трапезы. Чем ближе он подходил к квартире своих родителей, тем острее чувствовал навалившуюся усталость. Последние несколько часов он бесцельно бродил по городу. Потеряв на «Театральной» следившего за ним агента, он вернулся домой, в квартиру № 124, включил свет и радиоприемник, задернул занавески – необходимая предосторожность, несмотря на то что они жили на четырнадцатом этаже. После чего снова ушел, кружным путем на метро вернувшись в город. Он не стал переодеваться и теперь жалел об этом. Одежда с чужого плеча тяготила его: рубашка, промокшая от пота, высохла и неприятно липла к спине. Лев не сомневался, что от нее исходит мерзкий запах, хотя сам и не чувствовал его. Он отогнал от себя ненужные мысли. Его родители не обратят на это внимания. Они будут до глубины души поражены тем, что он пришел просить у них совета, чего не делал уже очень долгое время.

Центр тяжести в их отношениях сместился – теперь уже он помогал им, причем намного больше, чем когдато они помогали ему. Но Льву нравился сложившийся порядок вещей. Он гордился тем, что смог обеспечить им спокойную и несложную работу. Вежливой просьбы оказалось достаточно, чтобы его отец стал мастером на фабрике по производству боеприпасов, куда его перевели со сборочного конвейера, а мать, которая целыми днями сшивала полотнища парашютов, получила аналогичное повышение в должности. Благодаря ему они стали лучше питаться: теперь им больше не нужно было выстаивать длинные очереди за такими товарами первой необходимости, как хлеб и гречка; вместо этого он открыл им доступ к спецторгам, особым магазинам, не предназначенным для широкой публики. В этих торговых заведениях для избранных можно было купить неслыханные деликатесы – свежую рыбу, шафран и даже плитки настоящего темного шоколада, а не подделку, в которой какаобобы заменяли смесью ржи, ячменя, муки и гороха. Если у родителей возникали проблемы с шумными и скандальными соседями, этим соседям оставалось шуметь и скандалить совсем недолго. Прибегать к насилию или угрозам не было нужды; достаточно было намекнуть, что они имеют дело с семьей, располагающей такими связями, о которых соседи могли только мечтать.

Эта квартира, которой для них тоже добился он, находилась в приятном районе северной части города – в невысоком здании, где каждая семья могла похвастаться отдельной ванной с туалетом, а также крошечным балконом, выходящим на поросшие травой газоны и тихую боковую улочку. Они не делили ее ни с кем, что в этом городе считалось роскошью. После пятидесяти лет лишений и тягот они наконец смогли насладиться спокойной старостью, чему были несказанно рады. Они привыкли к комфорту. И теперь их благополучие повисло на тонкой ниточке карьеры Льва, которая грозила оборваться.

Лев постучал в дверь. Когда его мать, Анна, открыла ее, на лице у нее отразилось удивление, и на мгновение она даже лишилась дара речи, но тут же справилась с волнением. Шагнув через порог, она обняла сына и восторженно заговорила:

– Почему ты не предупредил нас, что придешь? Мы слышали, что ты болел, но, когда пришли навестить тебя, ты спал. Раиса впустила нас. Мы стояли и смотрели на тебя, я даже держала тебя за руку, но что мы могли сделать? Тебе нужно было отдохнуть. Ты спал, как младенец.

– Раиса говорила мне о том, что вы приходили. Спасибо за фрукты – лимоны и апельсины.

– Но мы не приносили никаких фруктов. По крайней мере мне так кажется. Но я старею. Может быть, я чтото напутала!

Услышав разговор, из кухни вышел его отец, Степан, и с трудом протиснулся в прихожую мимо жены. В последнее время она чуточку располнела. Они оба прибавили в весе. И хорошо выглядели.

Степан обнял сына.

– Поправился?

– Да, спасибо.

– Вот и хорошо. Мы очень беспокоились о тебе.

– Как твоя спина?

– Уже давно не болит. Одно из преимуществ администратора состоит в том, что теперь я лишь смотрю за тем, как работают другие. Я хожу по цеху, вооружившись бумагой и карандашом.

– Ни к чему чувствовать себя виноватым. Ты свое отработал.

– Может быть, но люди начинают смотреть на тебя подругому, когда ты больше не являешься одним из них. Мои друзья уже не так дружелюбны, как раньше. Если ктонибудь опоздает, докладывать об этом придется мне. Слава богу, пока никто не опаздывал.

Лев прокрутил в голове его слова.

– А что ты станешь делать, если такое случится? Доложишь об этом?

– Я просто напоминаю им каждое утро, чтобы не опаздывали.

Другими словами, отец не станет доносить на друзей. Скорее всего, он уже пару раз делал вид, что ничего не заметил. Сейчас было неподходящее время, чтобы предостерегать его, но рано или поздно такая щедрость могла выйти ему боком.

На кухне в медной кастрюле варился кочан капусты. Его родители как раз готовили голубцы, и Лев сказал, что они могут поговорить и здесь, так что не стоит ради него бросать начатое. Он отошел в сторонку и стал смотреть, как его отец готовит начинку (мясной фарш из свежего, а не сушеного мяса, которое они смогли достать только благодаря Льву), натертая морковь (вновь доступная только благодаря ему) и вареный рис. Мать стала отделять от кочана поблекшие капустные листья. Его родители уже поняли – чтото случилось, и ждали, пока он не расскажет им, в чем дело. Лев был рад, что они заняты.

– Мы никогда особенно не разговаривали о моей работе. Это и к лучшему. Бывали времена, когда она казалась мне тяжелой. Я делал вещи, которыми нельзя гордиться, но которые были необходимы.

Лев помолчал, пытаясь найти нужные слова. Он спросил:

– Ктонибудь из ваших знакомых был арестован?

Вопрос был неловким и тягостным, и Лев прекрасно понимал это. Степан и Анна переглянулись, прежде чем вернуться к приготовлению голубцов. Они были явно рады тому, что им есть чем заняться. Анна пожала плечами.

– Все знают когонибудь, кто был арестован. Но мы не ставим это под сомнение. Я говорю себе: это ведь вы, офицеры, располагаете уликами и доказательствами. Я знаю о людях лишь то, что вижу сама, а казаться нормальным, лояльным и милым очень легко. Твоя работа в том и состоит, чтобы видеть дальше. Ты лучше знаешь, что нужно этой стране. И не нам судить об этом.

Лев кивнул, соглашаясь, и добавил:

– У этой страны много врагов. Нашу революцию ненавидят во всем мире. Мы должны защищать ее. К несчастью, даже от самих себя.

Он помолчал. Он пришел сюда не для того, чтобы повторять партийную риторику. Его родители замерли, глядя на своего сына; их пальцы были перепачканы мясным соком и маслом.

– Вчера мне предложили донести на Раису. Мое непосредственное начальство считает, что она предательница. Оно считает, что она работает на иностранное правительство. Мне приказано провести расследование.

С пальца Степана сорвалась и упала на пол капля масла. Он долго смотрел на жирное пятно, а потом спросил:

– Она – предатель?

– Отец, она – школьная учительница. Она работает. Потом возвращается домой. Работает. И приходит домой.

– Ну так скажи им это. Есть ли у них доказательства? Почему им вообще пришла в голову такая мысль?

– У них есть признание казненного шпиона. Он назвал ее имя. Он утверждал, что она работала вместе с ним. Но я знаю, что это признание – ложь. Я знаю, что этот шпион на самом деле был всего лишь ветеринаром. Мы сделали ошибку, арестовав его. Я полагаю, его признание было сфабриковано другим офицером, который пытается очернить меня. Я знаю, что моя жена невиновна. И что все происходящее – лишь месть.

Степан насухо вытер руки о фартук Анны.

– Скажи им правду. Заставь их выслушать тебя. Доложи об этом офицере. Ведь ты же обладаешь властью.

– Это признание, поддельное оно или нет, официально считается правдивым. Оно превратилось в служебный документ, в котором упоминается имя Раисы. Если я стану защищать ее, то тем самым подвергну сомнению официальный документ. Если мое начальство согласится с тем, что это признание сфальсифицировано, значит, ему придется согласиться с тем, что и остальные бумаги тоже могут быть поддельными. Поэтому оно будет стоять на своем, ведь последствия могут быть сокрушительными. Встанет вопрос о подлинности всех без исключения признательных показаний.

– А разве ты не можешь заявить, что этот шпион – ветеринар – просто ошибся?

– Могу. Именно это я и собираюсь сделать. Но если я не смогу доказать свою правоту, арестуют не только Раису, но и меня. Если она виновна, а я стану утверждать, что нет, значит, я тоже становлюсь виновным. Но и это еще не все. Я ведь знаю, как делаются подобные вещи. Существует большая вероятность того, что и вас тоже арестуют. Мишенью правосудия, согласно действующему законодательству, становятся и члены семьи преступника. Мы будем признаны виновными, потому что являемся родственниками.

– А если отречешься от нее?

– Не знаю.

– Нет, знаешь.

– Мы останемся живы. Она – нет.

В кастрюле на плите все еще кипела вода. Наконец Степан вновь заговорил.

– Ты пришел к нам, потому что не знаешь, как поступить. Ты пришел к нам, потому что ты хороший человек и хочешь, чтобы мы дали тебе честный и правильный совет. Чтобы ты заявил своему начальству, что оно ошибается и Раиса невиновна. А потом достойно встретил последствия своего поступка.

– Да.

Степан кивнул, глядя на Анну. После недолгого молчания он добавил:

– Но я не могу дать тебе такой совет. И я не уверен, что ты и впрямь надеялся на то, что я тебе его дам. Разве я могу так поступить? Правда заключается в том, что я хочу, чтобы моя жена осталась жива. Я хочу, чтобы и мой сын жил дальше. Я сам хочу жить. Я сделаю все, что угодно, лишь бы так оно и было. Если я правильно разобрался в ситуации, речь идет об одной жизни против трех. Прости меня. Я знаю, ты ждал от меня большего. Но мы уже старики, Лев. Мы не выживем в ГУЛАГе. Нас разлучат. И мы умрем поодиночке.

– А если бы ты был молод, что ты мне посоветовал бы?

Степан согласно кивнул.

– Ты прав. Я сказал бы тебе то же самое. Но не злись на меня. Чего ты ожидал, придя сюда? Неужели ты действительно думал, что мы скажем: «Отлично, мы не возражаем против того, чтобы умереть»? И чего мы добились бы своей смертью? Разве это спасло бы твою жену? И вы дальше жили бы вместе долго и счастливо? Если бы это было так, я бы с радостью отдал свою жизнь ради вас обоих. Но ведь этого не случится. Произойдет лишь то, что все мы умрем – все четверо, – но ты умрешь, сознавая, что поступил правильно.

Лев посмотрел на мать. Ее лицо бледностью соперничало с поникшим капустным листом, который она держала в руке. Но при этом она оставалась на удивление спокойной. Она ничего не возразила Степану, лишь спросила:

– Когда ты должен принять решение?

– У меня есть два дня, чтобы собрать необходимые доказательства. После этого я должен предоставить свой рапорт.

Его родители принялись готовить ужин, заворачивая фарш в капустные листья и выкладывая их рядком на противень. Голубцы получились похожими на распухшие отрубленные большие пальцы рук. Никто не проронил ни слова до тех пор, пока противень не оказался полон. Степан поинтересовался:

– Поужинаешь с нами?

Войдя вслед за матерью в гостиную, Лев увидел, что стол уже накрыт на троих.

– Вы ждете когото в гости?

– Да, Раису.

– Мою жену?

– Она должна прийти на ужин. Когда ты постучал в дверь, мы решили, что это она.

Анна поставила на стол четвертый прибор, пояснив:

– Она заходит к нам почти каждую неделю. Не хочет, чтобы ты знал, как одиноко ей ужинать в обществе радиоприемника. Мы к ней очень привязались.

Лев и впрямь никогда не возвращался домой к семи вечера. Правило долгого рабочего дня ввел Сталин, страдавший бессонницей, которому хватало четырех часов сна. Лев слыхал о том, что никто из членов Политбюро не мог уйти домой, пока в кабинете Сталина не гас свет, что обычно бывало лишь после полуночи. И хотя эти стандарты не распространялись на Лубянку, от них ожидали такого же самопожертвования. Немногие офицеры работали меньше десяти часов в день, пусть даже какуюто часть этого времени они вообще ничего не делали.

В прихожей раздался стук. Степан открыл дверь и впустил Раису. Так же, как и его родители, она очень удивилась, увидев Льва. Степан пояснил:

– Он работал неподалеку. Так что в които веки мы сможем поужинать всей семьей.

Раиса расстегнула жакет, который Степан принял у нее. Она шагнула вперед, подошла ко Льву вплотную и оглядела его с головы до ног.

– Чья это одежда?

Лев мельком взглянул на свою рубашку и брюки – одежду, принадлежавшую расстрелянным мужчинам.

– Я одолжил ее – на работе.

Раиса подалась к нему и шепнула Льву на ухо.

– Рубашка воняет.

Лев направился в ванную. У дверей он оглянулся, глядя, как Раиса помогает его родителям накрыть на стол.

Лев вырос в квартире, где не было горячей воды. Когда он был маленьким, его родители жили вместе с дядей отца и его семьей. У них было всего две комнаты, по одной на каждое семейство. В квартире не было ни ванной, ни туалета, и жильцам приходилось пользоваться удобствами во дворе, а горячая вода там отсутствовала. По утрам в уборную выстраивалась длинная очередь, а зимой на головы им падал снег, пока они ждали. Отдельная ванная с горячей водой считалась невообразимой роскошью, несбыточной мечтой. Лев снял рубашку и вымылся по пояс. Закончив, он приоткрыл дверь и попросил у отца свежую сорочку. Хотя отец постарел и ссутулился – сборочный конвейер оставил на нем свое неизгладимое клеймо, как он оставлял свой след на снарядах, которые собирал, – стáтью он почти не уступал сыну, оставаясь таким же жилистым и широкоплечим. Так что рубашка отца пришлась Льву почти впору.

Переодевшись, Лев сел за стол. Пока в духовке поспевали голубцы, они приступили к закускам, соленым огурцам с грибами. На тарелку мать положила по прозрачному ломтику телячьего языка, приготовленного с душицей и залитого застывшим желатином, который полагалось есть с хреном. Угощение было исключительно щедрым. Глядя в свою тарелку, Лев не мог не думать о том, сколько же оно стоит. Чья смерть оплатила им душицу? И не был ли куплен вот этот кусочек языка гибелью Анатолия Бродского? Чувствуя, как его начинает подташнивать, он заметил:

– Теперь я понимаю, почему ты приходишь сюда каждую неделю.

Раиса улыбнулась.

– Да, они меня балуют. Я говорю им, что меня вполне устроит и каша, но…

В разговор вмешался Степан:

– Это всего лишь повод, чтобы побаловать самих себя.

Изо всех сил стараясь ничем не выдать своего волнения, Лев небрежно поинтересовался у жены:

– Ты пришла сюда прямо с работы?

– Да.

Это была ложь. Сначала она кудато заходила с Иваном. Но, прежде чем Лев смог продолжить расспросы, Раиса поправилась:

– Нет, не так. Обычно я прихожу сюда сразу же после работы. Но сегодня у меня была назначена встреча, вот почему я немного задержалась.

– Встреча?

– Прием у врача.

Раиса улыбнулась.

– Я собиралась сказать тебе об этом, когда мы останемся одни, но, поскольку ты первый заговорил…

– Сказать мне о чем?

Анна встала.

– Хотите, чтобы мы ушли?

Лев жестом попросил мать вновь сесть за стол.

– Пожалуйста. У нас нет никаких секретов. Мы – одна семья.

– Я беременна.

20 февраля

Льву не спалось. Он лежал без сна, глядя в потолок и прислушиваясь к ровному дыханию жены, которая прижалась к нему не из какогото чувства близости, а просто неловко повернувшись во сне. Она всегда спала очень чутко и беспокойно. Достаточная ли это причина, чтобы отречься от нее? Он знал, что да. Он даже знал, как это следует изложить в рапорте: «Не может спокойно отдохнуть и расслабиться, ей снятся кошмары: мою жену явно мучает какаято тайна…»

Он мог переложить ответственность за проведение расследования на плечи другого оперативника. Он мог внушить себе, что предвзято относится к следствию. Он находился слишком близко к объекту слежки. Но любое расследование подобного рода могло прийти лишь к одномуединственному выводу. Дело было уже заведено. И никто не посмеет возразить против презумпции вины.

Лев встал с постели и подошел к окну в гостиной, из которого открывался вид не на город, а на многоквартирный дом напротив. Перед ним была стена с окнами, и лишь в трех из них еще горел свет, всего в трех из целой тысячи или около того, и он подумал, какие же заботы не дают спать тамошним жильцам. Он вдруг ощутил странное чувство родства с этими тремя прямоугольниками желтого света. Шел четвертый час утра, час арестов – самое лучшее время, чтобы схватить человека, вырвав его из объятий сна. Люди чувствовали себя уязвимыми, сбитыми с толку и растерянными. Неосторожные замечания, вырвавшиеся у них в тот момент, когда оперативники вламывались в их дома, часто использовались против подозреваемых во время допросов. Не такто легко сохранять благоразумие, когда вашу жену волокут по полу за волосы. Сколько раз Лев выбивал двери ударом каблука? Сколько раз он смотрел, как супругов стаскивают с постели, светя фонариком в глаза и заглядывая под сбившиеся ночные рубашки и пижамы? Сколько раз он слышал, как смеялись оперативники при виде гениталий? Скольких людей он лично стащил с постели? Сколько квартир он перевернул вверх дном? А что сталось с детьми, которых он удерживал на месте, когда их родителей уводили прочь? Он не мог вспомнить. Он постарался забыть их имена и лица. И слабая память пришла ему на помощь. Неужели он сам взрастил ее? Быть может, он принимал амфетамин совсем не для того, чтобы повысить работоспособность, а для того, чтобы лишиться воспоминаний об этой самой работе?

Среди оперативников большой популярностью пользовался анекдот, который они могли рассказывать безнаказанно. Лежат в постели муж и жена, и вдруг их будит резкий стук в дверь. Боясь худшего, они встают и целуют друг друга на прощание:

Я люблю тебя, муж мой.

Я люблю тебя, жена .

Попрощавшись, они открывают входную дверь. А на пороге стоит насмерть перепуганный сосед, коридор за его спиной полон дыма, а потолок уже лижут языки пламени. Муж и жена улыбаются и благодарят Бога: это всего лишь пожар. Лев слышал несколько вариантов этого анекдота. Вместо пожара были вооруженные грабители или врач с дурными новостями. Раньше он весело смеялся, уверенный в том, что с ним такого никогда не случится.

Его жена беременна. Менял ли чтолибо этот факт? Он мог изменить отношение его начальства к Раисе. Она никогда им не нравилась, поскольку никак не могла родить Льву ребенка. В нынешние времена этого ожидали и даже требовали от супружеских пар – у них обязательно должны быть дети. После миллионов, павших на войне, дети превратились в общественную обязанность. Почему Раиса никак не могла забеременеть? Этот вопрос подтачивал их брак. Единственный ответ заключался в том, что с ней было чтото не так. В последнее время эта проблема обрела еще большую остроту: его все чаще спрашивали об этом. Раиса регулярно ходила на прием к врачу на консультации. Их сексуальные отношения были исполнены прагматизма, их подстегивало оказываемое на них давление со стороны. Ирония судьбы не осталась Львом незамеченной – как только начальство добилось своего и Раиса забеременела, оно пожелало видеть ее мертвой. Быть может, ему стоит доложить о том, что она ждет ребенка? Но он отказался от этой мысли. Предатель оставался предателем, и для него не существовало смягчающих обстоятельств.

Лев принял душ. Вода была ледяной. Он оделся и приготовил на завтрак овсянку. Но аппетита у него не было, и он лишь смотрел, как каша застывает в кастрюльке. На кухню вошла Раиса и присела к столу, протирая заспанные глаза. Лев встал. Они не обменялись ни словом, пока он разогревал кашу. Он поставил кастрюльку перед ней. Она попрежнему не открывала рта. Лев сделал ей некрепкий чай, налил его в стакан и поставил рядом с банкой варенья.

– Я постараюсь прийти домой пораньше.

– Не нужно менять изза меня свой распорядок.

– Все равно я постараюсь.

– Лев, не нужно этого делать.

Лев закрыл за собой дверь. Светало. Он видел, как в сотне метров внизу люди ждут трамвай на остановке. Вызвав лифт, он нажал кнопку верхнего этажа. На последнем этаже он вышел из кабины и зашагал по коридору к служебной двери с надписью: «ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН». Замок был сломан много лет назад. Дверь открывалась на лестничную площадку, откуда ступеньки вели на крышу. Он уже бывал здесь раньше, сразу после того, как они переехали в этот дом. С западной стороны открывался вид на город. На восток тянулись последние пригороды, растворяясь в засыпанных снегом полях. Четыре года назад, стоя на этом самом месте и любуясь окрестностями, он считал себя счастливейшим человеком на свете. Он был героем – газетная вырезка с фотографией подтверждала это. У него были прекрасная работа и женакрасавица. Он свято верил в свою страну. Скучал ли он по этому ощущению – безусловной, непоколебимой вере? Да, скучал.

Лев спустился на лифте на четырнадцатый этаж и вернулся в свою квартиру. Раиса уже ушла на работу. В раковине на кухне осталась грязная кастрюлька изпод каши. Он снял китель и сапоги и потер руки, готовясь к тщательному обыску.

Лев сам участвовал и руководил многочисленными обысками домов, квартир и служебных кабинетов. Оперативники МГБ слыли настоящими мастерами своего дела. На Лубянке ходили легенды об исключительной тщательности, которую демонстрировали офицеры, стараясь доказать свою приверженность делу партии и правительства. Драгоценные изделия разбивали вдребезги, портреты и прочие произведения искусства безжалостно вырезали из рам, из книг вырывали переплеты и целые страницы, а иногда и целые стены разбирали по кирпичику. Хотя он был у себя дома и речь шла о его собственных вещах, Лев приступил к делу с тем же самым тщанием. Он сорвал с постелей белье и одеяла, перевернул подушки и матрасы и тщательно прощупал каждый сантиметр их поверхности, подобно слепцу, читающему Библию, напечатанную азбукой Брайля. Документы можно так ловко зашить в матрас, что простой осмотр ничего не даст, и только тщательное прощупывание позволяет обнаружить скрытые от глаз тайники. Ничего не найдя, Лев перешел к книжным полкам. Он пролистал каждую книгу, чтобы убедиться, что между страницами ничего не вложено. Он наткнулся на сто рублей, сумму, равную своей недельной зарплате, и долго смотрел на деньги, стараясь сообразить, что бы это значило, пока не вспомнил, что книга – его, купюры – тоже. Он нашел собственную тайную заначку. А вот другой оперативник запросто мог решить, что деньги – прямое доказательство того, что их владелец спекулянт. Лев положил деньги на место. Затем он перешел к ящикам комода. Выдвинув один из них, он взглянул на аккуратно сложенные вещи Раисы и принялся по одной вынимать их, тщательно ощупывая и встряхивая, прежде чем небрежно отбросить на пол. Опустошив все ящики, он осмотрел низ и заднюю стенку каждого. Ничего не найдя, он развернулся и обвел комнату внимательным взглядом. Настала очередь стен – он водил пальцами по обоям, пытаясь нащупать очертания тайника или сейфа. Лев не пощадил и газетную фотографию в рамочке, на которой был снят он сам рядом с горящим немецким танком. Было странно вспоминать те годы, когда он ходил в обнимку со смертью, как самое счастливое время в его жизни. Он разломал рамочку, и газетная вырезка, кружась, упала на пол. Он опустился на колени. Доски пола были надежно прикручены шурупами. Взяв на кухне отвертку, он оторвал их все до единой. Под ними ничего не было, кроме пыли и труб.

Лев вернулся на кухню, чтобы вымыть руки. Наконецто дали горячую воду. Он долго тер ладони небольшим кусочком мыла, не спеша закрывать кран даже после того, как от грязи не осталось и следа. Что он пытался смыть с рук? Предательство? Нет, метафорам не было места в его жизни. Он мыл руки только потому, что они были грязными. Он обыскивал собственную квартиру, потому что ктото должен был сделать это. И не стоит слишком долго ломать над этим голову.

Раздался стук в дверь. Лев сполоснул руки, которые по локоть покрывала кремовая мыльная пена. Стук прозвучал вновь. С рук у него капала вода, когда он вышел в прихожую и спросил:

– Кто там?

– Это Василий.

Лев закрыл глаза, чувствуя, как учащенно забилось сердце, пытаясь справиться с нахлынувшим бешенством. Василий постучал вновь. Лев шагнул вперед и открыл дверь. Василия сопровождали двое оперативников. Одним из них был молодой офицер, которого Лев не знал. У него были мягкие черты лица и бледная кожа. Он вперил во Льва взгляд своих лишенных всякого выражения глаз, которые походили на стеклянные шарики, вдавленные в непропеченное тесто. А вторым был Федор Андреев. Да, Василий тщательно выбирал себе помощников. Оперативник с бледной кожей наверняка был его телохранителем, сильным и ловким, лихо управлявшимся с пистолетом или ножом. А Федора он прихватил специально, чтобы еще сильнее унизить Льва.

– В чем дело?

– Мы пришли помочь тебе. Нас прислал майор Кузьмин.

– Благодарю, но я вполне управлюсь и сам.

– Нисколько не сомневаюсь в этом. Но помощь тебе не помешает.

– Спасибо еще раз, но в этом нет необходимости.

– Уймись, Лев. Мы проделали долгий путь. А на улице очень холодно.

Лев отступил в сторону, давая им войти.

Никто из троих мужчин не стал снимать сапоги, несмотря на то что на них налипли кусочки льда, которые отваливались с каблуков, оставляя грязные следы на ковре. Лев закрыл за ними дверь, прекрасно понимая, что Василий пришел сюда не просто так. Он выставлял себя в качестве наживки, желая, чтобы Лев разозлился. Он искал ссоры, ждал неосторожно брошенного замечания, что подтвердило бы его правоту.

Лев предложил гостям чай или водку на выбор. Любовь Василия к выпивке была общеизвестна, но она считалась наименьшим из возможных пороков, если это вообще был порок. Отрицательно покачав головой, он отказался от предложения Льва и заглянул в спальню.

– Что ты нашел?

Не дожидаясь ответа, Василий пересек комнату, глядя на перевернутые матрасы.

– Ты даже не вспорол их.

Он присел на корточки и вытащил нож, готовясь взрезать чехол. Лев схватил его за руку.

– Их можно прощупать и установить, зашито ли внутри чтонибудь или нет. Необязательно вспарывать их.

– Значит, ты намерен все привести здесь в порядок?

– Ты очень догадлив.

– Кажется, ты попрежнему считаешь свою жену невиновной?

– Я не обнаружил ничего, что свидетельствовало бы об обратном.

– Позволь дать тебе один совет. Найди себе другую жену. Раиса красива. Но красивых женщин много. Может, ты был бы счастливее, не гоняясь за такой красавицей.

Василий сунул руку в карман и вытащил оттуда пачку фотографий, которые протянул Льву. На этих снимках у ворот школы Раиса стояла вместе с Иваном, учителем русского языка и литературы.

– Она трахается с ним, Лев. Она предала и тебя, и страну.

– Эти фотографии сделаны в школе. Они оба учителя. Разумеется, их можно застать вместе. Фотографии ничего не доказывают.

– Ты знаешь, как его зовут?

– Иван, помоему.

– Мы следим за ним уже некоторое время. Наверное, ты тоже дружишь с ним?

– Я никогда не встречался с ним. И не разговаривал.

Увидев кучу нижнего белья на полу, Василий нагнулся и поднял трусики Раисы. Он помял их пальцами, скомкал и поднес к носу, не сводя глаз со Льва. Вместо того чтобы прийти в бешенство от такой наглой провокации, Лев вдруг взглянул на своего заместителя совершенно другими глазами. Кто он такой, этот человек, который так сильно ненавидит его? Что им движет – профессиональная ревность или неутоленные амбиции? И только теперь, глядя, как тот нюхает нижнее белье Раисы, Лев понял, что его ненависть к нему носит личный характер.

– Я могу осмотреть твою квартиру?

Почуяв неладное, Лев ответил:

– Я пойду с тобой.

– Нет, я предпочитаю работать в одиночку.

Лев кивнул. Василий вышел из комнаты.

Гнев перехватил ему горло. С трудом проталкивая воздух в легкие, Лев тупо уставился на перевернутую постель. И вдруг он с удивлением услышал чейто негромкий и мягкий голос у себя за спиной. Это был Федор.

– Ты всетаки сделал это. Рылся в вещах своей жены, распотрошил свою постель, сорвал доски пола – разодрал в клочья собственную жизнь.

– Мы должны быть всегда готовы к тому, что сами станем объектом обыска. Генералиссимус Сталин…

– Знаю. Наш вождь сказал, что в случае необходимости следует обыскать и его квартиру.

– Мы не только можем, но и должны оказаться под следствием.

– И тем не менее ты отказался расследовать смерть моего сына. Ты согласился следить за своей женой, за собой, своими друзьями и соседями, но при этом отказался хотя бы осмотреть его тело. У тебя не нашлось какогонибудь жалкого часа, чтобы увидеть его вспоротый живот и то, что он умер с грязью и землей во рту?

Федор был спокоен, голос его звучал мягко и негромко – гнев и боль его притупились. Они превратились в лед. Теперь он мог без опаски разговаривать со Львом в такой манере – открыто и откровенно, – потому что знал: Лев больше не представляет для него опасности.

– Федор, ты тоже не видел его тела.

– Я разговаривал со стариком, который обнаружил его труп. Он рассказал мне обо всем, что видел. Я помню ужас в глазах старика. Я разговаривал со свидетелем, с той женщиной, которую ты так напугал. Какойто мужчина держал моего сына за руку и вел его вдоль железнодорожных путей. Она видела лицо этого мужчины. Она может описать его. Но никому не нужно, чтобы она заговорила. А теперь и она напугана. Мой мальчик был убит, Лев. Милиция заставила всех свидетелей изменить показания. Я ожидал этого. Но ты был моим другом. А ты пришел ко мне домой и потребовал, чтобы моя семья держала рот на замке. Ты угрожал скорбящим родителям. Ты прочел нам какуюто филькину грамоту и заявил, что мы должны поверить в нее. Вместо того чтобы искать человека, который убил моего сына, ты даже похороны приказал провести тайком.

– Федор, я пытался лишь помочь вам.

– Я верю тебе. Ты хотел подсказать нам, как выжить.

– Да.

– И в какомто смысле я даже благодарен тебе. Иначе человек, который убил моего сына, убил бы и меня, и всю мою семью. Ты спас нас. И поэтому я здесь, не для того, чтобы злорадствовать, а чтобы отплатить добром за добро. Василий прав. Ты должен пожертвовать своей женой. Не трать время на поиски улик. Отрекись от нее, и останешься жив. Раиса – шпион, решение об этом уже принято. Я читал признание Анатолия Бродского. Оно написано теми же самыми черными чернилами, что и рапорт о смерти моего сына.

Нет, Федор ошибался. Он до сих пор был в бешенстве. Лев напомнил себе, что у него несложное задание – проследить за своей женой и доложить об этом. Его жена была невиновна.

– Я убежден в том, что упоминание предателем моей жены объясняется лишь местью и ничем больше. И пока что мое расследование лишь подтверждает это.

В комнату вернулся Василий. Трудно было сказать, что из их разговора он слышал. Но сейчас он сказал:

– За исключением того, что остальные шесть человек, которых он назвал, уже арестованы. И все шестеро уже признались. Сведения, которые сообщил нам Анатолий Бродский, оказались поистине бесценными.

– В таком случае я рад, что именно мне удалось схватить его.

– Имя твоей жены назвал осужденный шпион.

– Я читал его признание. Имя Раисы стоит последним в списке.

– Он называл имена не в порядке их значимости.

– Я уверен, что он добавил его из личной неприязни. Думаю, что он хотел сделать мне больно. Но вряд ли эта неудачная попытка обманет когонибудь. А ты можешь помочь мне с обыском – если пришел только ради этого. Как видишь, я ничего не упустил. – Лев кивнул на вскрытые доски пола.

– Откажись от нее, Лев. Взгляни правде в глаза. На одной чаше весов у тебя карьера и родители, а на другой – предательница и шлюха.

Лев бросил взгляд на Федора. На лице того не отражалось ни удовлетворения, ни злобной радости. Василий продолжал:

– Ты знаешь, что она шлюха. Вот почему ты уже устанавливал за ней слежку.

Гнев Льва сменился растерянностью. Они знали. Они знали обо всем с самого начала.

– Или ты думал, что это останется тайной? Мы все знаем об этом. Отрекись от нее, Лев. Покончи с этим раз и навсегда. Покончи со своими сомнениями; покончи с вопросами, которые не дают тебе спать по ночам. Откажись от нее. А потом мы пойдем и выпьем вместе. И к концу вечера у тебя будет другая женщина.

– Я доложу о том, что найду, завтра. Если Раиса – предательница, я так и скажу. Если же она невиновна, я не стану утверждать обратное.

– Тогда я желаю тебе удачи, дружище. Если ты переживешь этот скандал, то в один прекрасный день возглавишь МГБ. Я уверен в этом. И тогда я сочту за честь работать под твоим началом.

Уже у дверей Василий обернулся:

– Помни о том, что я сказал. Ты должен выбрать между своей жизнью и жизнью своих родителей и ею. Это – несложный выбор.

Лев закрыл за ними дверь.

Вслушиваясь в удаляющиеся шаги, он вдруг заметил, что у него дрожат руки. Он вернулся в спальню и обвел взглядом царивший там беспорядок. Он вернул на место все доски пола и вновь прикрутил их шурупами. Застелил постель, аккуратно расправив простыни, а потом слегка примяв их, чтобы кровать выглядела как раньше. Затем он сложил в ящики все вещи Раисы, отчетливо сознавая, что не помнит, в каком порядке они лежали перед тем, как он начал выбрасывать их на пол. Впрочем, сойдет и так.

Когда он взял в руки ее ночную рубашку, оттуда выпал какойто маленький предмет и откатился в сторону. Лев нагнулся и поднял его. Это была медная рублевая монета. Он швырнул ее на прикроватную тумбочку. От удара монета развалилась на две половинки, которые отлетели в разные стороны. Озадаченный, он подошел ближе. Опустившись на колени, он взял обе половинки в руки. Внутри одной из них находилась крошечная полость. Сложенные вместе, они ничем не отличались от самой обычной монеты. Льву уже приходилось видеть такие штуки раньше. Это был тайник для передачи микропленки.

21 февраля

Лев давал показания в присутствии майора Кузьмина, Василия Никитина и Тимура Рафаэлóвича – оперативника, который занял его место во время допроса Анатолия Бродского. Лев не был с ним близко знаком, но знал его как немногословного молодого человека с большими амбициями. Осознание того, что Рафаэлович готов поддержать в признательных показаниях каждую букву, включая упоминание Раисы, стало для него сокрушительным ударом. Этот человек никогда не был лакеем Василия. Рафаэлович не уважал и не боялся его. Льва не покидала мысль о том, что это Василий намеренно вставил имя Раисы в показания ветеринара. Но он не имел власти над Рафаэловичем, не мог надавить на него, и, учитывая их звания, он был его подчиненным во время проведения допроса. Последние два дня в своих действиях Лев исходил из того, что случившееся – месть Василия. Оказывается, он ошибался. За всем происходящим стоял отнюдь не Василий. Единственным человеком, способным сфабриковать показания, был высокопоставленный свидетель – майор Кузьмин.

Это была самая настоящая ловушка, организованная его наставником, человеком, который взял Льва под свое крыло. Лев проигнорировал его совет относительно Анатолия Бродского, и теперь ему преподали наглядный урок. Как тогда выразился Кузьмин?

Сентиментальность способна помешать мужчине увидеть правду .

Ему предстояло испытание, проверка на прочность. Сейчас речь шла о профессиональной пригодности Льва как офицера, и Раиса была здесь совершенно ни при чем. Зачем еще поручать мужу подозреваемой расследование в отношении его жены, если не для того, чтобы посмотреть, как он поведет себя во время следствия? Василий приходил не для того, чтобы проверить, тщательно ли он провел обыск. Его не интересовали находки, которые мог сделать Лев в собственной квартире, – его интересовали реакция и подход Льва к порученному делу. Все кусочки мозаики складывались в целостную картину. Вчера Василий убеждал его отречься от своей жены и предать ее только потому, что надеялся: Лев поступит подругому и станет ее защищать. Он не хотел, чтобы Лев сдал Раису. Он не хотел, чтобы тот выдержал проверку, – напротив, он хотел, чтобы тот поставил свою личную жизнь превыше интересов партии. Это была лишь игра. И все, что от него требовалось, – продемонстрировать майору Кузьмину готовность отречься от жены, подтвердить свою абсолютную преданность МГБ, доказать, что его вера столь же крепка, сколь безжалостно его сердце. И тогда все будут в безопасности: Раиса, его еще не рожденный ребенок, его родители. Его будущее в МГБ вновь станет безоблачным, а Василий превратится в ничто.

Но вдруг он ошибается? Что, если предатель, в чем он сам признался, действительно был предателем? Что, если он действительно сотрудничал с Раисой? Он ведь мог и сказать правду. Почему Лев так уверовал в то, что этот человек невиновен? Почему он уверен и в том, что его жена тоже ни в чем не виновата? В конце концов, ради чего она подружилась с диссидентствующим учителем русского языка и литературы? И как попала та монета в его квартиру? Разве не были остальные шесть человек, поименованные в признании, арестованы и успешно допрошены? Список оказался верным, а Раиса в нем присутствовала. Да, она была шпионкой, и у него в кармане лежала медная монета – улика, которая доказывала это. Он мог выложить ее на стол и порекомендовать задержать Раису и Ивана Жукова для проведения допроса. Его обвели вокруг пальца. Василий был прав: она действительно оказалась предательницей. Она носила под сердцем ребенка другого мужчины. Разве не знал он всегда, что она ему неверна? Она не любит его. Лев был уверен в этом. Так зачем рисковать всем ради нее – женщины, которая была с ним холодна и которая едва терпела его? Она превратилась в угрозу для всего, ради чего он работал, всего, чего он добился для своих родителей и себя. Она представляла опасность для страны, за которую Лев сражался и проливал кровь.

Все было совершенно ясно и очевидно: если он скажет, что она виновна, все закончится хорошо для него самого и его родителей. В этом можно было не сомневаться. Это был единственный разумный поступок, который он мог совершить. Если это была проверка на прочность характера Льва, тогда и Раиса могла уцелеть. И ей необязательно знать об этом. Если она была шпионкой, тогда у этих людей уже имелись доказательства ее вины, и они хотели лишь убедиться в том, что Лев не работал с ней. Если она была шпионкой, тогда он должен отречься от нее, потому что она заслуживает смерти. Единственным выходом для него было осудить собственную жену.

Майор Кузьмин начал допрос.

– Лев Степанович, у нас есть причины полагать, что ваша жена работает на иностранную разведку. Вас лично мы ни в чем не подозреваем. Именно поэтому мы попросили вас провести должное расследование выдвинутых против нее обвинений. Прошу вас, расскажите нам, что вы обнаружили.

У Льва имелось подтверждение того, что ему было нужно. Майор Кузьмин сделал ему ясное и недвусмысленное предложение. Если он отречется от своей жены, то сможет и впредь рассчитывать на их доверие. Что там сказал на этот счет Василий?

Если ты переживешь этот скандал, то в один прекрасный день возглавишь МГБ. Я уверен в этом.

Повышение зависело от однойединственной фразы.

В комнате воцарилась мертвая тишина. Майор Кузьмин подался вперед.

– Лев?

Лев встал, одернул китель.

– Моя жена невиновна.

Три недели спустя. К западу от Уральских гор. Город Вольск

13 марта

На сборочном автомобильном конвейере наступила третья смена. Илона закончила работу и принялась скрести руки куском черного мыла с резким прогорклым запахом. Другого у нее не было. Вода была ледяной, мыло не мылилось – оно попросту развалилось на серые неопрятные комки, но она могла думать лишь о нескольких часах, оставшихся у нее до наступления новой смены. Она уже распланировала, как проведет ночь. Для начала она выскребет масло и металлические опилки изпод ногтей. Потом она пойдет домой, переоденется, слегка подкрасится и отправится в «Базаров», привокзальный ресторан.

«Базаров» пользовался большой популярностью у командированных чиновников, которые останавливались здесь, прежде чем двинуться по Транссибирской магистрали на восток или на запад. В ресторане подавали еду – рассольник, перловую кашу и селедку; все эти блюда Илона считала ужасными. Впрочем, самым главным было то, что там подавали алкоголь. Поскольку без закуски алкоголь в общественных местах продавать запрещалось, еда превратилась в средство достижения цели, и тарелка супа стала разрешением на выпивку. На самом же деле ресторан был всего лишь дешевой забегаловкой, где можно было снять женщину на час. Закон о том, что одному посетителю можно было продавать не более ста граммов водки, полностью игнорировался. Базаров, директор одноименного ресторана, был вечно пьян, часто распускал руки, и, если Илона хотела и дальше заниматься своим ремеслом в его заведении, она должна была делиться с ним своими доходами. Она же не могла делать вид, что приходит сюда только ради удовольствия пропустить рюмкудругую, то и дело ускользая с кемнибудь из платежеспособных посетителей. Никто не приходил сюда только ради того, чтобы выпить в свое удовольствие; здесь собирались только приезжие, местные сюда не заглядывали. А у местных жителей она уже не пользовалась успехом. Недавно она заболела чемто – язвы, красные пятна, сыпь и тому подобное. Парочка ее постоянных клиентов подцепили у нее болееменее схожие симптомы и ославили ее на весь город. И теперь ей приходилось иметь дело только с теми, кто не знал ее, кто не задерживался в городе надолго и кто начал бы мочиться гноем не раньше, чем добрался бы до Владивостока или Москвы, в зависимости от того, в какую сторону направлялся. Она не испытывала удовольствия при мысли о том, что распространяет какуюто заразу, пусть даже среди ее клиентов и не было приятных людей. Но в этом городе обратиться к врачу с жалобой на инфекцию, приобретенную половым путем, было опаснее самой инфекции. А для незамужней женщины это вообще было сродни признанию во всех смертных грехах, подкрепленному мазком. Чтобы вылечиться, ей придется обратиться на черный рынок. Для этого требовались деньги, возможно много денег, а сейчас она копила на коечто намного более важное – свое бегство из этого города.

Когда Илона пришла в ресторан, он был уже переполнен. Окна запотели. В воздухе висела густая вонь махорки, дешевого табака. Взрывы пьяного смеха донеслись до ее слуха еще за пятьдесят шагов до дверей забегаловки. Илона решила, что в ресторан пожаловали солдаты. Ее догадка оказалась верной. В горах часто проводили учения, и свободный от службы персонал, как правило, наведывался сюда. Можно сказать, Базаров специализировался на обслуживании подобного рода клиентуры. Он продавал им разбавленную водой водку, а когда посетители жаловались ему – что случалось нередко, – утверждал, будто таким образом борется с пьянством. Здесь часто вспыхивали драки. Тем не менее Илона прекрасно знала, что, несмотря на свои жалобы на нелегкую жизнь и кошмарных посетителей, он получал со своего заведения весьма приличный доход, продавая сэкономленную неразбавленную водку. Он был спекулянтом. И мерзавцем. Пару месяцев назад, поднявшись наверх, чтобы заплатить ему недельную мзду, она в щелочку в двери увидела, как он медленно пересчитывал рублевые купюры, которые хранил в металлической коробке, перетянутой резинкой. Она смотрела, не осмеливаясь дышать, как он завернул коробочку в тряпку, а потом спрятал в дымоход. С тех пор она только и мечтала о том, как бы украсть его деньги и удрать с ними. Разумеется, Базаров свернул бы ей шею, как котенку, если бы поймал, но она решила, что, если он обнаружит свою металлическую коробочку пустой, сердце у него разорвется прямо там, у камина. Она нисколько не сомневалась в том, что его сердце и та коробочка составляли единое целое.

По ее прикидкам, солдаты должны были пьянствовать еще пару часов. А сейчас они лишь лапали ее – привилегия, за которую они не платили, если, конечно, не считать рюмку водки платой, а она так не считала. Илона обвела взглядом прочих посетителей, рассчитывая подзаработать немного денег, прежде чем вояки отправятся на службу. Солдаты расположились за передними столиками, предоставив остальным довольствоваться задней частью забегаловки. Эти клиенты сидели в гордом одиночестве – в обществе водки и нетронутой еды на тарелке. Вне всякого сомнения, они искали возможность заняться сексом. Другой причины торчать здесь попросту не существовало.

Илона поправила платье, осушила свою рюмку и направилась мимо солдат, не обращая внимания на щипки и подначки, пока не оказалась у одного из столиков в задней части. Сидящему за ним мужчине на вид было лет сорок, а может, чуть меньше. Трудно было сказать наверняка. Его никак нельзя было назвать симпатичным, но она решила, что изза этого он еще и приплатит ей чутьчуть. Красавчики иногда брали себе в голову, что давать деньги необязательно, словно занятия сексом доставляли им обоюдное удовольствие. Она без спросу уселась рядом, прижалась бедром к его ноге и улыбнулась:

– Меня зовут Таня.

В такие моменты бывало легче думать о себе как о комто другом.

Мужчина закурил сигарету и положил руку на колено Илоне. Не удосужившись купить ей выпивку, он просто плеснул своей водки в одну из грязных рюмок, стоящих вокруг него на столе, и подтолкнул к ней. Она принялась крутить ее в пальцах, ожидая, пока он чтонибудь скажет. Он опрокинул в рот остатки своей водки, не изъявляя ни малейшего желания разговаривать. Едва удержавшись, чтобы не закатить выразительно глаза, она сама попыталась завязать беседу.

– Как тебя зовут?

Вместо ответа он сунул руку в карман пиджака и принялся рыться там, а потом вынул ее и сжал в кулак. Илона решила, что это какаято забава и что она должна подыграть ему. Она легонько постучала его по костяшкам пальцев. Он перевернул руку тыльной стороной вниз и принялся медленно разгибать пальцы…

На ладони у него лежал крошечный золотой слиток. Илона подалась вперед. Но, прежде чем она успела хорошенько рассмотреть его, мужчина вновь сжал кулак и спрятал золото обратно в карман, попрежнему не произнося ни слова. Она окинула его внимательным взглядом. У него были покрасневшие от пьянства глаза, и их выражение ей очень не понравилось. Но ей не нравились многие люди, и в первую очередь те, с кем она спала. Если она начнет чересчур уж привередничать, то можно ставить точку прямо сейчас, выйти замуж за когонибудь из местных и смириться с тем, что придется остаться здесь до самой смерти. Единственная возможность вернуться в Ленинград, где жила ее семья и где жила она сама до тех пор, пока ее не сослали сюда, в жуткую дыру, о которой она никогда не слышала, заключалась в том, чтобы накопить достаточно денег и подкупить чиновников. Поскольку она не имела высокопоставленных и влиятельных друзей, которые могли бы отдать распоряжение о переезде, она нуждалась в этом золоте.

Он постучал пальцем по ее рюмке, в первый раз за все время открыв рот.

– Пей.

– Сначала ты заплатишь мне. А потом можешь указывать, что делать. Таковы правила, точнее, единственное правило.

По лицу мужчины пробежала рябь, словно она бросила камень в зеркальную гладь. На мгновение ей показалось, будто она увидела чтото отвратительное под маской равнодушия, чтото такое, отчего сразу же захотелось отвести глаза. Но золото заставило ее остаться на месте и смотреть на него. Он достал слиток из кармана и протянул ей. Когда она потянулась, чтобы взять камешек, он вдруг сжал ладонь, прихватив и ее пальцы. Не больно, но крепко. Илона могла или сдаться, или отнять руку, но при этом лишиться золота. Угадав, что от нее требуется, она улыбнулась и рассмеялась, как беспомощная девчонка, и ослабила хватку. Он отпустил ее руку. Она взяла слиток и принялась разглядывать его. Он походил на вырванный зуб. Илона подняла глаза на мужчину.

– Где ты его взял?

– Когда наступают трудные времена, люди продают то, без чего могут обойтись.

Он улыбнулся. Ее едва не стошнило. Что это за валюта? Он вновь постучал по ее рюмке. Зуб был ее билетом отсюда. Она одним глотком выпила дрянную жидкость.

* * *

Илона остановилась.

– Ты работаешь на лесопилке?

Она знала, что это не так, но вокруг стояли домики, в которых жили заводчане. Он не дал себе труда ответить.

– Эй, куда мы идем?

– Мы почти пришли.

Он привел ее к вокзалу на окраине города. Хотя здание было новым, его возвели в самом старом районе, застроенном однокомнатными хижинами с жестяными крышами и тонкими фанерными стенами, теснившимися по обеим сторонам улиц, превратившихся в сточные канавы. Эти халупы принадлежали рабочим лесопильного завода, которые жили по шестьсемь человек в комнате, и это никак не годилось для того, что было у обоих на уме.

Было очень холодно. Илона стремительно трезвела. От долгой ходьбы у нее начали болеть ноги.

– Это твое время. Золото купило тебе один час. Так мы договорились. Если отнять время, которое мне понадобится, чтобы вернуться в ресторан, у тебя осталось двадцать минут.

– Нам только нужно обойти вокзал кругом.

– Там ничего нет, кроме леса.

– Увидишь.

Он двинулся вперед, подошел к зданию вокзала и показал кудато в темноту. Илона сунула руки в карманы жакета, догнала его и, прищурившись, стала смотреть в ту сторону, куда он показывал. Но там виднелись лишь рельсы, исчезающие в лесу, и больше ничего.

– Куда я должна смотреть?

– Туда.

Он показывал на маленькую деревянную будку, стоявшую по другую сторону железнодорожного полотна, почти на самой опушке леса.

– Я инженер. Работаю на железной дороге. Это – будка обходчиков. Там никого нет.

– В комнате нам тоже никто бы не помешал.

– Я не могу привести тебя туда, где живу.

– Я знаю одно местечко, куда мы могли бы пойти.

– Нет, лучше здесь.

– А мне тут не нравится.

– Мы договорились. Я плачу, а ты подчиняешься. Или отдавай мне обратно мое золото, или делай, как я говорю.

Все было плохо, за исключением золота. Он протянул руку, ожидая, что она вернет ему слиток. Он вовсе не казался сердитым или разочарованным, не проявлял нетерпения. Илоне вдруг пришлось по душе его равнодушие. Она зашагала к будке.

– Внутри у тебя будет десять минут, ладно?

Ответа не последовало, и она приняла это за знак согласия.

Будка была заперта, но у него оказались с собой ключи. Найдя нужный, мужчина принялся возиться с замком.

– Он замерз.

Она не ответила, лишь отвернулась и громко вздохнула, выражая тем самым свое неодобрение. Скрытность – хорошее дело, конечно, и она уже решила, что он женат. Но, поскольку он находился в городе проездом, она никак не могла понять, чего он так боится. Хотя, быть может, он остановился у друзей или родственников. Не исключено, что он высокопоставленный партийный деятель. Ей было все равно. Она хотела, чтобы эти десять минут поскорее закончились.

Он присел, обхватил висячий замок обеими руками и принялся дышать на него. Ключ скользнул в скважину, и замок щелкнул, открываясь. Илона осталась снаружи. Если там не окажется света, договор отменяется, и она в придачу оставит себе золото. Она уже и так дала этому парню времени больше, чем надо. И если он хотел потратить его на экспедицию в никуда, то это его проблемы.

Мужчина шагнул через порог и растворился в темноте. Она услышала, как чиркнула спичка. В керосиновой лампе с шипением заплясал огонек. Мужчина подкрутил фитиль и повесил лампу на крюк в потолке. Илона заглянула внутрь. Здесь лежали запасные рельсы, болты, гайки, инструменты и доски. Сильно пахло смазкой. Он начал расчищать один из верстаков. Она рассмеялась.

– У меня вся задница будет в занозах.

К ее удивлению, он покраснел. Чтобы создать некое подобие уюта, он расстелил на верстаке свое пальто. Она шагнула внутрь.

– Настоящий джентльмен…

В обычных условиях она бы сняла жакет, а может, даже села бы на постель и стала медленно снимать чулки, устроив из этого целый спектакль. Но здесь не было ни кровати, ни печки, и поэтому все, что она намеревалась позволить ему, – это задрать себе юбку. Остальную одежду снимать Илона не собиралась.

– Надеюсь, ты не возражаешь, если жакет останется на мне?

Она закрыла дверь, не оченьто надеясь, что от этого станет теплее, поскольку внутри царил почти такой же холод, как и снаружи. Илона обернулась.

Мужчина оказался намного ближе к ней, чем она помнила. Она вдруг заметила, что на нее летит чтото металлическое, но ей некогда было рассматривать, что именно. Предмет соприкоснулся с ее скулой. Там взорвалась вспышка боли и прокатилась по позвоночнику, пронизывая все ее тело насквозь, вплоть до самых пяток. Мышцы у нее обмякли, а ноги подогнулись, словно ктото одним движением перерезал ей сухожилия. Она мешком осела на пол у дверей будки. Перед глазами у нее все плыло, скула горела, как в огне, а во рту ощущался привкус крови. Она вотвот должна была лишиться чувств и потерять сознание, но отчаянным усилием воли сопротивлялась обмороку, стараясь расслышать, что он говорит.

– Делай то, что тебе велят.

Может, просто подчиниться и тогда он оставит ее в покое? Но тут осколки сломанного зуба впились ей в десну и убедили в обратном. Она не готова была поверить в его всепрощение. Уж если она должна была умереть в этом городе, который ненавидела, в городе, куда ее в принудительном порядке направили по решению суда, за тысячу семьсот километров от ее семьи, сначала она выцарапает этому ублюдку глаза.

Мужчина схватил ее за руки, рассчитывая, без сомнения, что она оставила всякие мысли о сопротивлении. Илона набрала полный рот слюны и крови и плюнула ему в глаза. Должно быть, она застала его врасплох, потому что он отпустил ее. Позади нее была дверь, и она рухнула на нее всем телом. Та распахнулась, и Илона вывалилась наружу, спиной вперед, глядя в темное небо над головой. Мужчина схватил ее за ноги. Илона принялась отчаянно брыкаться, пытаясь вырваться. Он поймал ее за ногу и втащил обратно в будку. Она сосредоточилась, прицелилась, и ее каблук угодил ему в челюсть. Удар был хорош, и голова мужчины безвольно мотнулась назад. Она услышала, как он застонал и отпустил ее. Илона перевернулась на живот, вскочила на ноги и побежала.

Она почти ничего не видела перед собой, и ей понадобилось несколько секунд, чтобы сообразить: выбравшись из будки, она побежала по железнодорожным шпалам прочь от города. Инстинкт самосохранения подсказывал ей, что она должна убежать как можно дальше от него. Но тот же инстинкт подвел ее, заставив сломя голову мчаться не в ту сторону. Илона оглянулась. Мужчина преследовал ее. Или она будет бежать дальше, или повернет ему навстречу. Обежать его кругом не было никакой возможности. Она попыталась закричать, но рот у нее был полон крови. Она поперхнулась и закашлялась, сбившись с шага и позволив ему сократить разделявшее их расстояние.

Вдруг земля под ногами начала вибрировать. Илона подняла голову. Вдали показался товарный поезд. Он приближался к ним, и клубы дыма вырывались из железного чрева локомотива. Она принялась отчаянно размахивать руками. Но даже если машинист и заметил ее, он никак не успевал остановить груженый состав – ведь их разделяло не больше пятисот метров. До столкновения оставались считанные секунды. Но Илона не стала уходить с путей, а лишь побежала еще быстрее навстречу поезду, намереваясь броситься под него и пропустить над собой. Состав не затормозил. Не последовало ни скрежета тормозов, ни свистка паровоза. Она находилась так близко, что вибрация едва не сбила ее с ног.

Поезд был уже готов смять ее в лепешку. Илона отпрыгнула в сторону от колеи, провалившись в глубокий снег. Локомотив и вагоны с ревом промчались мимо, стряхивая снег с макушек растущих вдоль полотна деревьев. Задыхаясь, она вновь оглянулась, надеясь, что преследователь или угодил под поезд и его перерезало пополам, или же он оказался по другую сторону колеи. Но мужчина сохранил хладнокровие. Он прыгнул вслед за ней в сторону и сейчас лежал в снегу. Пока она смотрела на него, он отряхнулся и встал.

Илона выплюнула кровь изо рта и отчаянно закричала, пытаясь позвать на помощь. Но состав был товарным, и там не было никого, кто мог бы ее услышать. Она встала и побежала дальше, достигнув опушки леса, но не стала останавливаться, чувствуя, как цепляются за одежду и бьют по лицу торчащие ветви. Она рассчитывала сделать круг по лесу и выскочить на дорогу, ведущую в город. Укрыться здесь было негде: мужчина был слишком близко, и луна светила слишком ярко. Хотя она знала, что ей следует только бежать вперед, Илона поддалась соблазну. Она должна оглянуться. Ей необходимо знать, где он. И она обернулась.

Мужчина кудато исчез. Она не видела его. А мимо все еще с грохотом мчался поезд. Должно быть, она потеряла его, когда вбежала в лес. Илона повернула и бросилась обратно к городу и к спасению.

Мужчина выступил изза дерева и схватил ее за талию. Оба повалились в снег. Он оказался сверху, сдирая с нее жакет и чтото крича. Но изза шума поезда она не могла разобрать слов. Илона видела перед собой лишь его язык и зубы. И тогда она вспомнила, что готовилась к этому моменту. Сунув руку в карман, она нащупала стамеску, украденную с работы. Раньше она уже грозила ею, показывая, что готова драться за свою жизнь. Она изо всех сил стиснула деревянную рукоятку. У нее будет только один шанс. Когда он сунул руку ей под юбку, она вонзила металлическое острие ему в висок. Он резко сел, схватившись за ухо. Она могла ударить его еще и еще раз, могла даже убить, но желание убежать оказалось сильнее. Илона попятилась назад на четвереньках, как дикий зверь, все еще сжимая в руке окровавленную стамеску.

Мужчина упал на колени и пополз за ней. Мочка уха у него почти оторвалась и теперь повисла на лоскутке кожи. Лицо исказилось от злобы. Он рванулся вперед, надеясь ухватить ее за лодыжки. Она успела отпрыгнуть – правда, едваедва – и тут же уперлась спиной в ствол дерева. Илона вынуждена была остановиться, и мужчина настиг ее, схватив за ногу. Она полоснула стамеской по его руке, еще и еще. Он поймал ее за запястье и подтянул к себе. Оказавшись с ним лицом к лицу, она подалась вперед, чтобы укусить его за нос. Свободной рукой он обхватил ее за шею и сдавил, отстраняясь от нее. У Илоны перехватило дыхание, она попыталась вырваться, но он был чересчур силен для нее. Она начала задыхаться и потому рванулась всем телом в сторону. Они покатились по снегу, обнявшись, и несколько раз перевернулись через голову.

Неожиданно он отпустил ее и убрал руку, которой сжимал Илону за шею. Она закашлялась, хватая воздух широко раскрытым ртом. Мужчина попрежнему лежал сверху, прижимая ее к земле, но смотрел совсем в другую сторону. Его внимание привлекло чтото еще, находящееся сбоку от них. Илона повернула голову.

Рядом с ней под снегом виднелось обнаженное тело молодой девушки. Кожа ее была бледной, почти прозрачной. Светлые волосы отливали неестественной белизной. Рот у нее был широко открыт и забит землей, которая высилась горкой, поднимаясь над тонкими посиневшими губами. Руки, ноги и лицо выглядели неповрежденными, присыпанными тонким слоем снега, который они разворошили своим падением. А вот грудь была разворочена. В ней зияла дыра, в которой виднелись изуродованные внутренние органы. Большая часть кожи попросту отсутствовала, срезанная или содранная, как будто на нее набросилась стая волков.

Илона взглянула на своего преследователя. Он, казалось, совершенно забыл о ней и тупо смотрел на тело девушки. Вдруг у него начались рвотные спазмы, он согнулся пополам, и его стошнило. Не соображая, что делает, она погладила его по спине, чтобы успокоить. Но тут же, опамятовавшись и вспомнив, кто он такой и что с ней сделал, она отдернула руку, с трудом поднялась на ноги и побежала. На этот раз инстинкт самосохранения не подвел ее. Она выскочила на опушку леса и устремилась к зданию вокзала. Илона понятия не имела, преследует ее мужчина или нет. На этот раз она не кричала, не замедляла бег и не оглядывалась.

Москва

14 марта

Лев открыл глаза. Луч фонаря ослепил его. Он не стал смотреть на часы, поскольку и так знал, который час. Наступило время арестов – четыре часа утра. Он встал с постели, чувствуя, как гулко колотится в груди сердце. В темноте он споткнулся, налетел на какогото мужчину, и его толкнули в сторону. Лев с трудом удержался на ногах. Загорелась люстра под потолком. Щурясь от яркого света, он разглядел трех офицеров: молодые люди, немногим старше восемнадцати. Все они были вооружены. Лев никого не узнал, но он и без того понимал, что они собой представляют: младшие офицеры, привыкшие не рассуждать, а слепо повиноваться; они выполнят любой полученный приказ. Без колебаний они могли прибегнуть к насилию, и для этого им достаточно малейшего неповиновения. От них пахло табаком и водкой. Лев решил, что сегодня они еще не ложились: наверняка пили всю ночь напролет в ожидании предстоящего задания. Алкоголь сделал их непредсказуемыми и крайне опасными. Чтобы пережить следующие несколько минут, Льву придется соблюдать чрезвычайную осторожность. Он надеялся, что Раиса тоже это понимает.

Раиса уже стояла рядом с кроватью. Она дрожала, но не от холода. Женщина даже сама не знала, что это было – страх, шок или гнев. Но она ничего не могла с собой поделать – дрожь становилась все сильнее. А вот отводить глаза она отказывалась. Она не чувствовала ни малейшего смущения: это пусть они стесняются своего вторжения, пусть видят ее смятую ночную сорочку и взъерошенные волосы. Но нет, оперативники сохраняли полнейшее равнодушие: им было все равно, они давно привыкли к такому зрелищу, оно стало частью их повседневной работы. В глазах этих мальчишек она не заметила ни следа сочувствия. Они были невыразительны и мертвы и лишь перебегали с предмета на предмет, ни на чем не задерживаясь надолго, – такие глаза бывают у рептилий. Интересно, где МГБ берет подобных юношей, у которых вместо души – камень? Наверное, госбезопасность специально выращивает их гденибудь. Почемуто она была в этом уверена. Она посмотрела на Льва. Тот стоял, держа руки на виду и опустив голову, чтобы не смотреть им в глаза. Его униженная поза говорила о полной покорности: пожалуй, он избрал наилучшую тактику поведения. Но сейчас она не желала вести себя благоразумно. В их спальню ворвались трое негодяев, и она хотела, чтобы он проявил характер и хотя бы разозлился. Ведь именно такой должна быть первая реакция настоящего мужчины, не так ли? Любой другой на его месте наверняка бы вспылил и не сдержался. А Лев даже сейчас демонстрировал образцовое послушание.

Один из офицеров вышел из комнаты, но почти сразу же вернулся, держа в руках два маленьких чемоданчика.

– Сложите сюда личные вещи. С собой вам разрешено взять только одежду и документы. Через час мы уведем вас отсюда вне зависимости от того, успеете вы собраться или нет.

Лев посмотрел на дешевые чемоданчики из брезента, натянутого на деревянный каркас. Они были совсем крошечными, рассчитанными на однодневную поездку, не больше. Он повернулся к жене.

– Надень на себя как можно больше вещей.

Он оглянулся. Один из офицеров стоял у него за спиной, курил и наблюдал за ними.

– Вы не могли бы подождать снаружи?

– Не тратьте время на бесполезные просьбы. Все равно ответ на любую из них будет «нет».

Раиса переоделась, чувствуя, как ползает по ее телу взгляд рептилии. Она надела на себя столько верхней одежды, сколько могла, стараясь не потерять при этом способность двигаться. В иных обстоятельствах это выглядело бы смешно: руки и ноги у них раздулись от слоев хлопчатобумажной и шерстяной материи. Закончив одеваться, она впервые задумалась над тем, что взять с собой, а что оставить. Она опустила глаза на чемоданчик. В ширину он имел не более девяноста сантиметров, около шестидесяти в высоту и двадцать в глубину. И в это пространство ей придется втиснуть свою жизнь.

Лев знал, что им могли предложить взять с собой вещи только для того, чтобы избежать эмоционального взрыва, паники или сопротивления, которым они могли ответить, если бы знали, что их увозят на расстрел. С людьми всегда справиться легче, если они цепляются за соломинку надежды, какой бы призрачной она ни была. Впрочем, что ему оставалось делать? Сдаться? Или бороться? Он лихорадочно размышлял. Придется потратить и без того маленькое свободное пространство на «Справочник пропагандиста» и «Краткий курс ВКП(б)». Если он оставит хотя бы одну из этих книг, это будет расценено как политическая неблагонадежность. В их положении подобное безрассудство было бы равносильно самоубийству. Он взял книги с полки и положил их в чемоданчик – они стали первыми вещами, которые он взял с собой. Молоденький охранник внимательно наблюдал за ними, подмечая, что они складывают внутрь и на чем останавливают свой выбор. Лев коснулся локтя Раисы.

– Не забудь обувь. Возьми самую лучшую и крепкую пару.

Хорошая обувь была редкостью, ее можно было обменять или продать.

Лев взял коечто из одежды, ценные вещи и фотографии: их свадебные снимки, фото его родителей, Степана и Анны. Фотографий родителей Раисы у них не было. Они погибли во время Великой Отечественной войны, их деревня была буквально стерта с лица земли. Тогда она лишилась всего и осталась, в чем была. Уложив вещи в чемоданчик, Лев взглянул на вырезку из газеты, висевшую в рамочке на стене: на ней был запечатлен он сам, герой войны, истребитель танков, освободитель своей страны. Но его прошлое ровным счетом ничего не значило для его конвоиров: с подписанием ордера на арест все героические поступки и акты самопожертвования теряли всякий смысл. Лев вынул вырезку из рамочки. После того как он бережно хранил ее долгие годы, будто икону на стене, сейчас он небрежно сложил ее пополам и швырнул в чемодан.

Их время вышло. Лев закрыл крышку чемодана. Раиса сделала то же со своим. Он мельком подумал, а увидят ли они когданибудь свою квартиру снова. Вряд ли.

В сопровождении конвоиров они вышли в коридор и с трудом втиснулись в маленькую кабину лифта. Внизу их ждала машина. Двое офицеров сели впереди. Третий разместился сзади, между Львом и Раисой. Изо рта у него мерзко пахло перегаром.

– Я бы хотел повидать своих родителей. Попрощаться с ними.

– Никаких разговоров!

* * *

В пять часов утра зал ожидания был уже полон. Здесь были солдаты, штатские пассажиры и станционные рабочие – все они ожидали отправления Транссибирского экспресса. На боку локомотива, все еще закованного в листовую броню, оставшуюся после войны, красовался лозунг: «СЛАВА КОММУНИЗМУ!» Пока пассажиры садились в поезд, Лев и Раиса стояли в конце перрона, держа в руках чемоданчики, в окружении своих конвоиров. К ним никто не подходил, словно они были прокаженными, оставаясь отдельным островком в бушующем вокруг людском море. Им никто ничего не объяснил, да Лев и не требовал никаких объяснений. Он понятия не имел, куда они направляются или кого ждут. Попрежнему существовала вероятность, что их отправят в разные лагеря и они больше никогда не увидятся. Однако же поезд был явно пассажирским, и в нем не было красных вагоновтеплушек для перевозки заключенных, именуемых зэками . Неужели им сохранят жизнь? Пока что, без сомнения, им сказочно везло. Они все еще живы, все еще вместе, а это было намного больше того, на что надеялся Лев.

После дачи свидетельских показаний Льва поместили под домашний арест до принятия окончательного решения. Он ожидал, что это займет не более одного дня. Поднимаясь к себе в квартиру, на площадку четырнадцатого этажа, Лев вдруг вспомнил, что до сих пор носит в кармане пустотелую монету, и выкинул ее через перила. Василий ее подбросил или нет – это более не имело значения. Когда из школы вернулась домой Раиса, у дверей она обнаружила двух вооруженных офицеров; ее обыскали и приказали не выходить из квартиры. Лев подробно объяснил ей, в каком положении они оказались: о выдвинутых против нее обвинениях, о том, что ему поручили провести свое расследование, и о том, что он считает ее невиновной. Ему не нужно было растолковывать ей, что их шансы выжить практически равны нулю. Пока он говорил, она, не перебивая, выслушала его с непроницаемым выражением лица. Но, когда он закончил, ее ответ застал его врасплох.

– Было бы наивно думать, что с нами этого не случится.

Они оставались в квартире, ожидая, что в любую минуту за ними придут сотрудники МГБ. Никто из них не озаботился тем, чтобы приготовить чтонибудь поесть, хотя это был бы самый разумный поступок в их положении, учитывая неизвестность, которая ждала их впереди. Они не стали раздеваться, чтобы лечь отдохнуть, они даже не вставали изза кухонного стола. Они сидели в молчании – и ждали. Учитывая, что они могли больше никогда не увидеться, Лев подумал было о том, чтобы поговорить с женой: сказать ей то, чего никогда не говорил. Но он так и не смог найти нужные слова. По мере того как шли часы, он вдруг понял, что впервые они просто сидят рядом, лицом к лицу, и им никто не мешает. Но оба не знали, как теперь себя вести и что делать.

В ту ночь в дверь так и не постучали. Шел пятый час утра, а ареста все не было. На следующий день, ближе к полудню, Лев приготовил завтрак, удивляясь про себя, почему они тянут. Когда раздался первый стук в дверь, они с Раисой встали, тяжело дыша, ожидая, что пришел конец, что явились офицеры, чтобы разлучить их и развести по разным камерам на допрос. Но это оказалась какаято ерунда: сменился караул, офицер попросил разрешения воспользоваться их ванной и поинтересовался, не нужно ли им купить чтолибо из продуктов. Может быть, они не сумели найти нужных доказательств, может, с них сняли подозрения и дело против них рассыпалось? Но Лев лишь на мгновение позволил подобным мыслям увлечь себя: обвинения никогда не снимали изза недостатка улик. Но, как бы там ни было, за первым днем прошел второй, а за ним – третий и четвертый.

На исходе недели их заключения в квартиру вошел караульный. На нем лица не было. Увидев его, Лев решил, что все, пришло их время, но лишь услышал, как офицер срывающимся от волнения голосом сообщил о смерти их вождя, Сталина. И только тогда Лев впервые позволил себе всерьез задуматься о том, что они могут и уцелеть.

Стараясь узнать хоть какиенибудь подробности о кончине вождя – газеты бились в истерике, равно как и охранники, – Лев сумел понять лишь, что Сталин мирно скончался в своей постели. Последние его слова, как сообщалось, были об их великой стране и о том великом будущем, которое ее ожидало. Лев ни на секунду в них не поверил; он слишком долго жил под властью паранойи и всемирных заговоров, чтобы не увидеть, что вся история шита белыми нитками. От коллег по работе он знал, что совсем недавно Сталин распорядился арестовать наиболее известных врачей в стране, тех самых врачей, которые выбивались из последних сил, чтобы сохранить ему жизнь и здоровье. Это была так называемая чистка, призванная избавить государство от видных евреев. Ему показалось символичным, что Сталин умер естественной смертью в то самое время, когда рядом не оказалось специалистов, способных диагностировать природу его внезапной болезни. Оставив в стороне моральный аспект дела, великий вождь допустил тактическую ошибку, приказав начать чистку. Он оказался беззащитным. Лев понятия не имел, убили Сталина или нет. Учитывая, что доктора находились в застенках, у возможного убийцы были развязаны руки, причем он мог просто сидеть и смотреть, как умирает лидер, прекрасно сознавая, что те, кто мог бы остановить его, угодили за решетку. Вполне могло случиться, что, когда Сталин заболел, никто не осмелился отменить его распоряжение и освободить врачей. Если бы Сталин выжил, их могли бы обвинить в неподчинении приказу.

Подобная трусость, впрочем, уже не волновала Льва. Главное заключалось в том, что этот человек умер. Люди лишились ощущения порядка и уверенности в завтрашнем дне. Кто станет преемником Сталина? Кто будет руководить страной? Какие решения он – или они – примут? Какие офицеры взлетят на самый верх, а какие, напротив, попадут в немилость? То, что казалось привычным и приемлемым при Сталине, вполне могло оказаться невозможным при новом правителе. Отсутствие лидера означало временный паралич. Никто не хотел принимать решения, если не был уверен в том, что они будут одобрены. Долгие десятилетия в своих действиях все руководствовались не понятиями добра и зла, не своими убеждениями о том, что правильно, а что нет, а тем, как бы угодить своему лидеру. Люди жили и умирали в зависимости от того, какие отметки он ставил на полях: галочка означала жизнь, ее отсутствие – смерть. В этом и состояло правосудие – есть галочка или нет. Закрыв глаза, Лев представил себе, какая паника царит сейчас в коридорах Лубянки. Нравственный компас чекистов так долго пребывал без дела, что сейчас стрелка его вращалась по кругу, путая север с югом, а запад с востоком. Сотрудники госбезопасности больше не знали, что правильно, а что нет. Они давно забыли, как принимать решения. В такие смутные времена наилучшим выходом было бездействие.

В сложившейся ситуации дело Льва Демидова и его жены, Раисы Демидовой, изначально представлявшееся сомнительным и способным принести нешуточные неприятности, предпочли спустить на тормозах. Этим и объяснялась задержка. Никто не хотел им заниматься: все были слишком заняты перераспределением властных полномочий в Кремле. Положение усугубилось еще и тем, что Лаврентий Берия, ближайший сподвижник Сталина – Лев был уверен, что если кто и отравил вождя, так только он, – присвоил себе регалии вождя, заявив, что никакого заговора не было, и приказал освободить врачей. Подозреваемые оказались на свободе, потому что были невиновны, – кто бы мог подумать, что такое станет возможным? Во всяком случае, Лев не мог припомнить ни единого прецедента. При таких обстоятельствах расправа над заслуженным героем войны, человеком, чья фотография украшала собой первую страницу «Правды», при отсутствии надежных доказательств представлялась рискованной. Поэтому девятого марта вместо стука в дверь, призванного решить их судьбу, Лев с Раисой получили разрешение присутствовать на похоронах великого руководителя их страны.

Попрежнему находясь, с формальной точки зрения, под домашним арестом, Лев с Раисой в сопровождении двоих охранников присоединились к толпе, направлявшейся к Красной площади. Многие – мужчины, женщины и дети – плакали, причем навзрыд, и Лев спросил себя, а найдется ли здесь, среди сотен тысяч людей, хотя бы ктонибудь, кто не лишился бы члена семьи или друга по вине человека, которого они сейчас оплакивают? Пожалуй, невольному обожествлению умершего немало способствовала и сама атмосфера, напряженная, пронизанная неизбывной скорбью. Льву доводилась слышать, как во время даже самых жестоких допросов обвиняемые выкрикивали, что, если бы Сталин узнал о методах, практикуемых МГБ, он бы непременно вмешался. Но, какова бы ни была настоящая причина этой скорби, похороны дали официальный и законный выход накопившемуся горю, возможность выплакаться, обнять соседа, выказать сострадание, чего раньше и представить себе было невозможно, поскольку это подразумевало определенную критику государства.

Главные улицы оказались запружены толпой. Людей собралось так много, что было трудно дышать, и они продвигались вперед слитной массой, подобно оползню, движущемуся вниз по склону горы. Лев крепко держал Раису за руку и, хотя их толкали со всех сторон, ни на шаг не отпускал жену от себя. Охранники быстро потеряли их в этом столпотворении. По мере приближения к Красной площади давка становилась все сильнее. Чувствуя, как в воздухе нарастает истерическое напряжение, Лев решил, что с них довольно. К счастью, их оттеснили к самому краю толпы, на тротуар, и он вошел в какоето парадное, а потом подтащил к себе Раису. Они укрылись там, глядя, как движется мимо человеческий поток. Решение оказалось правильным. Там, впереди, образовалась давка, и сотни людей были затоптаны насмерть.

В воцарившемся хаосе Лев с Раисой могли попытаться сбежать. Они шепотом обсудили такую возможность, прижавшись друг к другу в парадном. Охранники, сопровождавшие их, кудато исчезли. Раиса настаивала на том, чтобы бежать немедленно. Но бегство дало бы МГБ законный повод расстрелять их. Кроме того, не следовало забывать и о практической стороне вопроса: у них не было ни денег, ни друзей, ни места, где они могли бы укрыться. Если они решат сбежать, родителей Льва наверняка расстреляют. Пока что им везло. И Лев решил рискнуть и положиться на удачу, надеясь, что они уцелеют.

* * *

В вагоны поднялись последние пассажиры. Начальник станции, видя, что на перроне возле паровоза стоят несколько человек в форме, задержал отправление поезда. Машинист высунулся из будки, пытаясь разглядеть, что происходит. Пассажиры бросали из окон любопытные взгляды на молодую пару, которая, очевидно, попала в беду.

Лев увидел, как к ним направляется какойто офицер в форме. Это оказался Василий. Лев ждал его появления. Его бывший заместитель ни за что не упустил бы возможности позлорадствовать и поиздеваться над ним. Лев ощутил, как в груди у него поднимается гнев, но сейчас он любой ценой должен был держать себя в руках. Не исключено, что им была уготована новая ловушка.

Раиса никогда не видела Василия, но Лев часто рассказывал ей о нем.

Человек с лицом героя и сердцем труса .

Одного взгляда на Василия ей хватило, чтобы понять: с ним чтото не так. Да, он был красив, но в улыбке его не было веселья, а чувствовалась одна лишь злая воля. Когда Василий подошел к ним вплотную, Раиса заметила, что он получает удовольствие от унижения, которому подвергся Лев, и испытывает досаду, что оно оказалось не столь велико, как он надеялся.

Василий заулыбался во весь рот.

– Я настоял, чтобы поезд задержали. Мне хотелось сказать тебе «до свидания». И объяснить, какое решение было принято на твой счет. Мне хотелось сделать это лично, понимаешь?

Он получал истинное наслаждение от происходящего. Этот человек наводил на Льва ужас, но было бы крайне глупо злить его теперь, когда они вынесли так много и находились в шаге от спасения. Едва слышным голосом он пробормотал:

– Я ценю это.

– Ты получил новое назначение. Оставить тебя в МГБ не представлялось возможным, поскольку уж слишком много нестыковок и неясностей накопилось вокруг твоей персоны. Тебя переводят в милицию. Но не сыщиком, не детективом, а на самую низкую должность, участковым. Ты будешь убирать в камерах предварительного заключения, составлять протоколы – словом, будешь делать все, что тебе скажут. Тебе придется научиться выполнять приказы, если хочешь выжить.

Лев понимал разочарование Василия. Подобное наказание – перевод в местное милицейское управление – считалось легким. Учитывая тяжесть предъявленных обвинений, их запросто могли упечь на двадцать пять лет на золотодобывающие рудники Колымы, где зимой температура опускалась до минус пятидесяти градусов, где заключенные теряли пальцы вследствие обморожения и где средняя продолжительность жизни составляла три месяца. Они сохранили не только жизнь, но и свободу. Лев, впрочем, не думал, что майор Кузьмин поступил так из чувства сентиментальности. Правда заключалась в том, что он поставил бы себя в неловкое положение, если бы предал суду собственного протеже. Во время политической нестабильности было благоразумнее и целесообразнее просто убрать его с глаз долой под видом нового назначения. Кузьмин не хотел, чтобы его решение подверглось внимательному изучению: в конце концов, если Лев был шпионом, почему Кузьмин всячески способствовал его продвижению по служебной лестнице? Нет, найти удовлетворительный ответ на эти вопросы было бы нелегко. А вот засунуть его в какойнибудь медвежий угол оказалось легко и просто. Понимая, что малейший намек на облегчение приведет Василия в бешенство, Лев сделал вид, что раздавлен свалившимся на него известием.

– Я готов выполнить свой долг там, где это потребуется.

Василий протянул Льву билеты и сопроводительные бумаги. Лев взял документы и шагнул к поезду.

Раиса поднялась в вагон. В этот момент Василий окликнул ее.

– Должно быть, тебе было нелегко узнать, что твой собственный муж следил за тобой. Причем уже не в первый раз. Уверен, он рассказывал тебе об этом. Он следил за тобой дважды. Причем в первый раз это никак не было связано с делами государственной важности. Он никогда не считал тебя шпионкой. Он думал, что ты шлюха. Но ты должна извинить его. У всех бывают сомнения. Кроме того, ты очень красива. Хотя я лично не считаю, что ты заслуживаешь того, чтобы ради тебя пожертвовать всем. Подозреваю, что когда твой муж поймет, в какую крысиную нору мы его сослали, то возненавидит тебя. Я лично отрекся бы от тебя как от предательницы, сохранил бы квартиру, а тебя пусть расстреливают. Мне остается лишь предполагать, что, наверное, удовольствие трахать тебя стоит того.

Раиса поразилась, как сильно этот человек ненавидит ее мужа. Но она промолчала: гневная отповедь могла стоить им жизни. Она взяла чемоданчик и открыла дверь вагона.

Лев последовал за ней, стараясь не оглядываться. Если бы Василий злорадно ухмыльнулся ему в лицо, он мог бы и не сдержаться.

* * *

Раиса смотрела в окно. Поезд отходил от вокзала. Свободных мест уже не осталось, и им пришлось стоять, прижавшись друг к другу. Они долго молчали, глядя, как исчезает за окном город. Наконец Лев сказал:

– Прости меня.

– Я уверена, что он лгал. Он сказал бы что угодно, лишь бы досадить тебе.

– Он сказал правду. Я следил за тобой. И это действительно не имело никакого отношения к моей работе. Я думал…

– Что я сплю с кемто еще?

– Одно время ты отказывалась даже разговаривать со мной. Ты избегала прикасаться ко мне. Не хотела спать со мной. Мы стали чужими. И я не мог понять почему.

– Нельзя выйти замуж за офицера МГБ и надеться, что за тобой не будут следить. Но скажи мне, Лев, как я могла быть неверна тебе? Я бы рисковала жизнью. Это даже не обсуждается. Ты бы просто сделал так, чтобы меня арестовали, и все.

– Значит, вот чего ты ожидала?

– Помнишь мою подругу Зою – кажется, ты встречался с ней один раз?

– Может быть. Не помню.

– Еще бы – ты же не запоминаешь имен, верно? Интересно почему? Наверное, так тебе удается спать по ночам, заставляя себя забыть то, что случилось днем?

Раиса говорила спокойно, но быстро и напряженно. Лев никогда не видел ее такой. А она продолжала:

– Ты знаком с Зоей. Наверное, та встреча не отложилась у тебя в памяти, но ведь для партии она не представляла особого интереса. Она получила двадцать пять лет лагерей. Ее арестовали, когда она выходила из церкви, обвинив ее в антисталинских молитвах. Молитвах, Лев! Ее обвинили на основании молитв, которых никто даже не слышал. Ее арестовали за мысли у нее в голове.

– Почему ты мне ничего не сказала? Я мог бы помочь.

Раиса лишь покачала головой. Лев спросил:

– Ты думаешь, я донес на нее?

– Откуда тебе знать? Ты ведь даже не помнишь ее.

Лев окончательно растерялся: они с женой никогда не разговаривали об этом. Они вообще никогда не говорили ни о чем, кроме хозяйственных хлопот. Это был вежливый обмен мнениями – они никогда не повышали голоса, никогда не ссорились.

– Даже если ты не донес на нее, Лев, чем бы ты смог помочь? Мужчины, арестовывавшие ее, были похожи на тебя – деликатные, преданные делу партии и правительства слуги. В ту ночь ты не пришел домой. И я поняла, что ты, скорее всего, арестовываешь чьегото лучшего друга, чьихто родителей, еще чьихто детей. Скажика мне, скольких людей ты арестовал? Ты хотя бы представляешь? Назови мне цифру – пятьдесят, двести, тысячу?

– Я отказался отдать им тебя.

– Им нужна была не я. Им нужен был ты. Арестовывая незнакомцев, ты мог дурачить себя, что они виновны. Ты мог верить, что твои поступки служили какойто великой цели. Но им этого было мало. Они хотели, чтобы ты доказал им, что готов выполнить все, что тебе прикажут, пусть даже в глубине души ты сознавал, что это неправильно и не имеет никакого смысла. Они хотели, чтобы ты продемонстрировал им слепое повиновение. Полагаю, жена вполне подходит для такой проверки.

– Может быть, ты и права, но теперь мы освободились от этого. Ты хотя бы понимаешь, как нам повезло, что нам дали еще один шанс? Я хочу, чтобы мы начали новую жизнь и стали настоящей семьей.

– Лев, все не так просто.

Раиса помолчала, пристально глядя на мужа, как будто они встретились впервые.

– В тот вечер, когда мы ужинали в квартире твоих родителей, я подслушала ваш разговор у дверей. Я стояла в коридоре. Я слышала, как вы обсуждаете, следует ли тебе отречься от меня и признать, что я шпионка. Я не знала, что мне делать. Мне не хотелось умирать. Поэтому я вернулась на улицу и пошла куда глаза глядят, стараясь собраться с мыслями. Я думала – пойдет ли он на такой шаг? Предаст ли он меня? Твой отец говорил очень убедительно.

– Мой отец был испуган.

– Три ваших жизни против одной моей? С этими цифрами не поспоришь. Но как насчет трех жизней против двух?

– Так ты не беременна?

– А ты бы встал на мою защиту, если бы это было так?

– И ты только сейчас говоришь мне об этом?

– Я боялась, что ты передумаешь.

Вот, значит, какие отношения существовали между ними на самом деле. Лев почувствовал, как у него кружится голова. Поезд, постукивая на рельсах, мчался дальше, вокруг сидели люди, стояли чемоданы, за окнами уплывал вдаль город – все это казалось ненастоящим. Он не мог больше верить ничему, даже тому, что мог потрогать и ощутить. Все, во что он верил, оказалось ложью.

– Раиса, ты когданибудь любила меня?

Воцарилось долгое молчание. Его вопрос повис в воздухе, как дурной запах, а они оба лишь покачивались в такт движению поезда. Наконец, вместо ответа, Раиса присела на корточки и стала завязывать шнурки.

Вольск

15 марта

Варлам Бабинич сидел потурецки на грязном цементном полу в углу переполненной спальни, повернувшись спиной к двери и загораживая собой предметы, которые лежали перед ним. Он не хотел, чтобы другие мальчишки мешали ему, как частенько случалось, когда чтолибо привлекало их интерес. Он огляделся по сторонам. Тридцать или сорок ребят, находившихся в спальне, не обращали на него никакого внимания: большинство из них вповалку лежали на восьми пропитанных мочой матрасах, которые им приходилось делить между собой. Варлам увидел, как двое расчесывают друг дружке укусы клопов на спине, превратившиеся в уродливые красные пятна. Удовлетворенный тем, что никто не собирается докучать ему, он вернулся к созерцанию предметов, расставленных перед ним. Он собирал их долгие годы, и все они представляли для него большую ценность, включая последнее приобретение, украденное нынче утром, – четырехмесячного малыша.

Варлам смутно сознавал, что, похитив ребенка, он совершил чтото очень плохое, и, если его поймают, его ждут большие неприятности, намного бóльшие, чем те, которые до сих пор выпадали на его долю. Он также понимал, что малыш явно несчастлив. Он плакал. Правда, шум его не особенно беспокоил, поскольку никто не обращал внимания на еще одного орущего ребенка. Так получилось, что Варлама интересовал не столько сам ребенок, сколько желтое одеяло, в которое тот был завернут. Гордясь своим новым приобретением, он поместил малыша в центр своей коллекции, рядом с желтой консервной банкой, старой желтой рубашкой, выкрашенным в желтый цвет кирпичом, куском плаката с желтым задним фоном, желтым карандашом и книгой в желтой бумажной обложке. Летом он пополнял свою коллекцию желтыми лютиками, которые рвал в лесу. Но цветы быстро вяли, и ничто не расстраивало его так сильно, как зрелище умирающего желтого цветка, когда лепестки теряли краски жизни и обретали коричневый оттенок кладбища. Тогда он частенько спрашивал себя: «Куда уходит желтый цвет?»

Варлам не знал ответа на этот вопрос, но надеялся, что когданибудь и сам попадет туда, скорее всего после смерти. Желтый цвет был для него важнее всего на свете. Именно изза него он и оказался здесь, в интернате Вольска, государственном заведении для умственно отсталых детей.

Мальчишкой он гонялся за солнцем, будучи твердо уверенным в том, что если забежит достаточно далеко, то непременно догонит его, сорвет с неба и принесет домой. Однажды он бежал без остановки целых пять часов, прежде чем его поймали и привели обратно, визжащего и плачущего оттого, что его захватывающее приключение закончилось так быстро. Родители, которые отлупили его ремнем в надежде избавить сына от явных странностей, в конце концов признали, что их методы воспитания не приносят должных результатов, и передали его на попечение государства, которое, впрочем, прибегало к практически тем же способам. В течение первых месяцев пребывания в интернате Варлама частенько приковывали к койке, совсем как собаку сажают на цепь в какомнибудь крестьянском хозяйстве. Однако он оказался крепким мальчишкой, с широкими плечами и ослиным упрямством. Не прошло и нескольких месяцев, как он сломал раму кровати, снял цепь и удрал. Потом его видели на окраине города, когда он преследовал желтый вагон уходящего поезда. Его поймали и вернули в интернат, обессиленного и изможденного. На сей раз Варлама заперли в шкафу. Но все это было давнымдавно – теперь, когда ему исполнилось семнадцать, воспитатели вполне доверяли ему, да и сам он поумнел и понял, что не сможет убежать достаточно далеко, чтобы догнать солнце, или вскарабкаться настолько высоко, чтобы украсть его с неба. Вместо этого он сосредоточился на поисках желтого в непосредственной близости от дома, как вышло и с этим ребенком, которого он похитил, забравшись в открытое окно. Если бы он не так спешил, то, пожалуй, просто развернул бы одеяло и забрал его, а ребенка оставил. Но он запаниковал, испугавшись, что его поймают, поэтому и прихватил их вместе. И теперь, глядя на плачущего младенца, он вдруг заметил, что одеяло придает коже ребенка едва уловимый желтый оттенок. И тогда Варлам порадовался, что сумел взять и то и другое.

* * *

Снаружи перед домом затормозили две автомашины, из которых выскочили шесть вооруженных сотрудников милиции Вольска, возглавляемые генералом Нестеровым, мужчиной средних лет, плотным и кряжистым, телосложением напоминавшим колхозного кузнеца. Он жестом показал милиционерам, чтобы они окружили здание, а сам вместе со своим заместителем, лейтенантом, подошел ко входу. Обычно милиционеры ходили невооруженными, но сегодня Нестеров распорядился взять пистолеты собой. Они получили приказ стрелять на поражение.

Кабинет директора был открыт: негромко играло радио, на столе валялись карты, в воздухе ощущался застарелый запах алкоголя. Никого из воспитателей здесь не оказалось. Нестеров и его лейтенант двинулись дальше и вышли в коридор. Запах алкоголя сменился вонью фекалий и серы. Последняя использовалась для травли постельных клопов. Вонь фекалий не нуждалась в объяснениях. Повсюду, на полу и на стенах, виднелись следы испражнений. Спальни, мимо которых они проходили, кишмя кишели детьми, человек по сорок в каждой. Большинство были одеты в грязные трусы или рубашки, но, похоже, никогда в то и другое одновременно. Они по троечетверо валялись на тонких засаленных матрасах. Многие лежали совершенно неподвижно, тупо глядя в потолок. Нестерову даже показалось, что некоторые уже умерли. Хотя сказать наверняка было трудно. Те же, кто оставался на ногах, подбежали к ним и принялись хватать за полы кителей, стараясь вырвать пистолеты, – детям явно недоставало внимания взрослых. Они вдруг оказались в плотном кольце назойливых детишек. Хотя Нестеров заранее готовил себя к тому, что увидит, даже ему было трудно смириться с тем, что реальность оказалась намного хуже его ожиданий. Он решил, что обязательно поговорит на этот счет с директором заведения. Но не сегодня, а какнибудь в другой раз.

Осмотрев первый этаж, Нестеров поднялся на второй, а лейтенант попытался помешать толпе детей последовать за ними, строго глядя на них и сердито размахивая руками, что вызвало у них лишь веселый смех, словно это была какаято забавная игра. Он осторожно отталкивал детей, но они тут же вновь лезли к нему – им понравилось, как он толкал их. Потеряв терпение, Нестеров рявкнул:

– Оставь их в покое .

Им пришлось позволить детворе неотступно следовать за собой.

В спальнях наверху жили мальчики постарше. Нестеров решил, что здесь существует некое разделение по возрасту. Подозреваемому исполнилось семнадцать лет – предельный возраст для пребывания в интернате, после чего воспитанников направляли на самую неблагодарную черную работу, на которую не соглашались обычные мужчины или женщины и на которой средняя продолжительность жизни составляла тридцать лет. Они дошли до конца коридора. Им осталось обыскать всего одну спальню.

Сидя спиной к двери, Варлам увлеченно гладил одеяло, про себя дивясь тому, почему малыш больше не плачет. Он потыкал его грязным пальцем. Внезапно в комнате прозвучал незнакомый голос, отчего он напрягся и замер.

– Варлам, встань и повернись. Очень медленно.

Варлам затаил дыхание и крепко зажмурился, словно надеясь, что голос исчезнет. Но этого не случилось.

– Я не намерен повторять. Встань и повернись.

Нестеров шагнул вперед, приближаясь к тому месту, где сидел Варлам. Он не мог видеть того, что парень загораживал своим телом. И детского плача он тоже не слышал. Остальные мальчишки в спальне уселись на постелях и с напряженным интересом наблюдали за происходящим. Внезапно Варлам пробудился к жизни, подхватил чтото с пола, вскочил на ноги и повернулся. На руках он держал ребенка. Тот заплакал. Нестеров испытал облегчение: по крайней мере, малыш еще жив. Но ему попрежнему грозила опасность. Варлам крепко прижимал его к груди, обхватив малыша обеими руками за тоненькую шейку.

Нестеров оглянулся. Его заместитель остановился в дверях, в окружении ребятишек. Он целился Варламу в голову и ждал лишь приказа открыть огонь. Ему ничто не мешало, цель была хорошо видна. Вот только стрелком он был в лучшем случае весьма посредственным. При виде пистолета коекто из детей пронзительно закричал, тогда как другие захохотали и принялись колотить руками и ногами по матрасам. Ситуация явно выходила изпод контроля. Варлам запаниковал. Нестеров сунул свой пистолет в кобуру, выставил руки перед собой в попытке успокоить его и заговорил, стараясь перекричать шум в спальне:

– Отдай мне ребенка.

– Я попал в большую беду.

– Нет. Я вижу, что с ребенком все в порядке. Я доволен тобой. Ты поступил хорошо. Ты присматривал за ним. Я пришел, чтобы поздравить тебя.

– Я поступил хорошо?

– Да.

– Я могу оставить его себе?

– Я должен убедиться, что с ребенком действительно все в порядке. На всякий случай. А потом мы поговорим. Я могу взглянуть на малыша?

Варлам знал, что взрослые очень рассердились, что они отнимут у него ребенка, а его самого запрут в комнате, в которой не будет желтого цвета. Он крепче прижал малыша к себе, так что желтое одеяло закрыло тому ротик. Он отступил назад, к окну, и увидел внизу припаркованные милицейские автомобили и вооруженных людей, окруживших здание.

– Я попал в большую беду.

Нестеров осторожно двинулся вперед. Он не собирался отнимать ребенка силой – в схватке тот мог пострадать. Он вновь оглянулся на заместителя, и лейтенант кивнул, показывая, что готов стрелять. Нестеров отрицательно покачал головой. Ребенок находился слишком близко к лицу Варлама. Риск промахнуться был чересчур велик. Следовало придумать чтото еще.

– Варлам, никто не собирается бить тебя или причинять тебе вред. Просто отдай мне ребенка, и мы поговорим. Никто не станет сердиться на тебя. Даю тебе слово. Обещаю.

Нестеров сделал еще один шаг вперед, перекрывая лейтенанту линию огня. Генерал взглянул на коллекцию желтых предметов на полу. Он уже имел дело с Варламом, когда из магазина одежды было украдено желтое платье. От его внимания не ускользнуло то, что ребенок был завернут в желтое одеяло.

– Если ты отдашь мне ребенка, я спрошу мать, не можешь ли ты оставить себе желтое одеяло. Я уверен, она не откажет тебе. А мне нужен лишь ребенок.

Выслушав, на его взгляд, честное предложение, Варлам расслабился. Он протянул руки, предлагая ребенка. Нестеров шагнул вперед и выхватил малыша у него из рук. Убедившись, что у ребенка нет видимых повреждений, он передал его заместителю.

– Отвези его в больницу.

Лейтенант поспешно выскочил вон.

Варлам же, словно ничего не случилось, вновь уселся на пол спиной к двери, переставляя предметы в своей коллекции так, чтобы заполнить пустое место, образовавшееся после ребенка. Остальные дети в спальне вновь притихли. Нестеров присел рядом с ним на корточки. Варлам поинтересовался:

– Когда я получу одеяло?

– Сначала ты должен поехать со мной.

Варлам невозмутимо продолжал переставлять предметы. Нестеров мельком взглянул на желтую книгу. Это было армейское руководство, представлявшее собой секретный документ.

– Где ты взял это?

– Нашел.

– Мне нужно взглянуть на книгу. Ты не будешь возражать, если я посмотрю?

– А пальцы у вас чистые?

Нестеров отметил, что у самого Варлама руки были очень грязными.

– У меня пальцы чистые.

Нестеров осторожно поднял руководство с пола и перелистал его. Внутри, между страниц, было чтото вложено. Он перевернул книгу и потряс ее. На пол упала густая прядь соломенножелтых волос. Он поднял ее и пощупал. Варлам покраснел.

– Я попал в большую беду.

Восемьсот километров к востоку от Москвы

16 марта

Раиса отказалась отвечать на вопрос, любит она его или нет. Она только что призналась в том, что солгала насчет своей беременности, так что даже если бы она сказала: «Да, я люблю тебя и всегда любила» – Лев бы ей не поверил. В любом случае она не собиралась смотреть ему в глаза и нести всякую романтическую чушь. Да и какой смысл был спрашивать ее об этом? Он как будто прозрел и понял, что их брак основывался отнюдь не на любви и взаимном уважении. А если бы она ответила правду: «Нет, я никогда тебя не любила» – он бы наверняка возомнил себя жертвой, как если бы она обманом заставила его жениться на себе. Она превратилась бы в аферистку, сыгравшую на струнах его доверчивого сердца. На ровном месте Лев вдруг уподобился сопливому романтику. Вероятно, это стало следствием шока – ведь он только что лишился работы. Но с каких это пор любовь стала неотъемлемой частью заключенной между ними сделки? Он никогда не спрашивал ее об этом раньше. Он никогда не говорил: «Я люблю тебя».

Она и не ожидала от него таких чувств. Да, действительно, он просил ее выйти за него замуж. И она ответила согласием. Он хотел стать женатым человеком, хотел иметь жену, хотел ее – вот он и получил то, что хотел. Теперь, оказывается, этого недостаточно. Лишившись власти, потеряв возможность арестовывать всех, кого вздумается, он вдруг преисполнился сентиментальности. И почему это он счел, что не его тотальное недоверие, а именно ее прагматичный обман привел к краху их матримониальных иллюзий? Почему она не может потребовать, чтобы он предъявил ей доказательства своей любви? В конце концов, это он ошибочно счел, что Раиса неверна ему, и организовал за нею настоящую слежку, которая легко могла привести к ее аресту. Он нарушил доверие между ними задолго до того, как она была вынуждена это сделать. Ее поступок объяснялся тем, что она хотела выжить. А он руководствовался лишь жалкой ревностью.

С тех самых пор, как они вписали свои имена в книгу актов гражданского состояния, нет, еще раньше, когда они только начали встречаться, она прекрасно понимала, что может погибнуть, если вызовет его неудовольствие. Этот факт стал грубой реальностью ее жизни. Она должна была сделать так, чтобы он чувствовал себя счастливым. Когда арестовали Зою, от одного его вида – его формы, его разговоров о партии и стране – она приходила в такое бешенство, что с трудом могла выдавить пару слов для поддержания разговора. Вопрос стоял очень просто. Хочет ли она жить? Она отличалась способностью выживать в любых условиях, и сам факт того, что она осталась жива – одна из целой семьи, – оправдывал ее поступок. Негодование, вызванное арестом Зои, было для нее непозволительной роскошью. Она ничего им не добилась бы. Вот поэтому она легла с ним в постель и спала рядом, спала с ним. Она готовила ему обеды – и ненавидела то, как он ел. Она стирала ему одежду – и ненавидела его запах.

Последние несколько недель, сидя без дела в их квартире, Раиса прекрасно понимала, что он мучительно размышляет над тем, правильно ли поступил. Должен ли он был пощадить ее? Стоила ли она того риска, на который ему пришлось пойти? Достаточно ли красива, мила и хороша она была? И любой ее жест или взгляд, вызвавший его неудовольствие, представлял для нее смертельную опасность. Что ж, те времена прошли безвозвратно. Она устала от собственного бессилия, от полной зависимости от его доброй воли и расположения. Тем не менее он, кажется, вполне искренне полагал, что она перед ним в долгу. Он подтвердил очевидное: она была не иностранной шпионкой, а обычной учительницей средней школы. А в качестве платы потребовал декларацию о любви. Это было оскорбительно. Лев находился уже не в том положении, чтобы требовать чеголибо. Он не имел никаких рычагов давления на нее, равно как и она на него. Они оба оказались в одинаково опасном положении: вся их жизнь уместилась в два крошечных чемоданчика, их обоих сослали в какойто отдаленный городишко. Они стали равными так, как никогда не были раньше. И если он хотел услышать любовное признание, то первым должен был спеть любовную серенаду.

А Лев мрачно размышлял над словами Раисы. Похоже, она присвоила себе право судить его и обливать презрением, делая вид, что ее руки чисты. Но она вышла за него замуж, прекрасно зная, чем он зарабатывает себе на жизнь. Она пользовалась всеми благами, которые давало им его положение, с удовольствием ела деликатесы, которые он приносил домой, покупала одежду в спецторгах , предназначенных только для избранных. Почему она не отвергла его ухаживания, если его работа вызывала в ней омерзение? Все понимали, что ктото должен делать ее для того, чтобы страна выжила. Да, он совершал поступки, предосудительные с точки зрения морали. Но чистая совесть для большинства людей оставалась непозволительной роскошью, на которую Раиса вряд ли могла претендовать. Или она преподавала своим ученикам то, во что искренне верила сама? Очевидно, что нет – учитывая то, какое негодование у нее вызывал аппарат госбезопасности, – но в школе она должна была выражать ему полную поддержку, объяснять ученикам, как живет и работает государство, восхищаться им, внушать детям согласие с подобными принципами и даже поощрять их к тому, чтобы они доносили друг на друга. Если бы она не делала этого, ее уже давно сдал бы с потрохами ктонибудь из ее собственных учеников. Ее работа состояла не только в том, чтобы ходить по струнке и придерживаться общепринятых взглядов, но и в том, чтобы отбить у них всякое желание задавать вопросы. И в новом городе, куда они едут, ей придется делать то же самое. По мнению Льва, они с женой были всего лишь спицами в одном колесе.

Поезд сделал в Мутаве часовую остановку. Раиса первой нарушила долгое молчание.

– Нам нужно поесть.

Этим она хотела сказать, что им следует соблюдать обыденную рутину, которая до сих пор служила фундаментом их брака. Именно она была связующим звеном между ними, а вовсе не любовь, и только на нее они могли рассчитывать, чтобы справиться с грядущими трудностями. Они вышли из вагона. По платформе расхаживала женщина с плетеной корзиной. Они купили у нее сваренные вкрутую яйца, бумажный пакетик с солью и несколько ломтей ржаного хлеба. Сидя рядышком на скамейке, они почистили яйца, стараясь не уронить скорлупу на землю, взяли по щепотке соли и не обменялись при этом ни словом.

* * *

Проезжая сквозь черный сосновый лес, растущий на склонах холмов, поезд замедлил ход. Вдали над деревьями торчали вершины гор, похожие на кривые зубы нижней челюсти.

Железнодорожная колея выводила на расчищенный участок, и взору открылся сборочный завод – высокие трубы и соединенные переходами складские корпуса, возникшие, словно из ниоткуда, посреди лесной глуши. Казалось, сам Господь присел отдохнуть на склонах Уральских гор, а потом ахнул кулаком по земле перед собой, да так, что стволы деревьев полетели в разные стороны, и повелел заполнить пустое место дымовыми трубами и прокатными станами. Таким предстал перед ними их новый дом.

Знакомство Льва с городом исчерпывалось сведениями, полученными из пропагандистских брошюр и служебных донесений. Изначально состоявший лишь из парочки древних лесопилок и россыпи не менее ветхих деревянных домишек, городишко с населением в двадцать тысяч человек привлек внимание Сталина. Но, подвергнув тщательному изучению его природные и людские ресурсы, вождь счел его промышленный потенциал недостаточным. Рядом протекала река Уфа, в ста шестидесяти километрах к востоку располагались металлургические и сталеплавильные заводы, в горах имелись залежи железной руды, через город проходила Транссибирская магистраль – а все ограничивалось тем, что на товарные поезда здесь грузили одни лишь доски. Сталин решил, что это – идеальное место для строительства завода по производству ГАЗ20, автомобиля, призванного составить конкуренцию продукции западных производителей, который должен был отвечать самым строгим международным стандартам. Его преемник, находящийся на стадии конструкторских разработок, – «Волга» ГАЗ21 – считался апофеозом советской инженерной мысли. Он был рассчитан на суровый климат, имел высокий клиренс[4], надежную подвеску, бронированный кузов и защиту от коррозии в масштабах, неслыханных в Соединенных Штатах Америки. Впрочем, правда это была или нет, Лев не знал. Зато он понимал, что приобрести такой автомобиль могут лишь очень немногие советские граждане, а уж тем, кто работал на сборочном конвейере, оставалось только мечтать о нем.

Строительство началось после войны, и через восемнадцать месяцев посреди дремучего леса поднялся автозавод. Лев не помнил данных о количестве заключенных, погибших во время его сооружения. Хотя в любом случае на эти цифры нельзя было полагаться. Лев активно включился в работу только после окончания строительства. Тысячи вольнонаемных рабочих были тщательно отобраны и в принудительном порядке отправлены сюда со всех концов страны, чтобы восполнить катастрофическую нехватку рабочих рук, и за пять лет население городка выросло в пять раз. Лев проводил предварительную проверку некоторых московских специалистов, переведенных сюда. Если все было нормально, они собирались и переезжали в течение недели. Тех, кто проверку не прошел, арестовывали. Таким образом, он стал своего рода привратником[5] этого города. Лев не сомневался, что это было одной из причин, по которой Василий отправил его именно сюда. Должно быть, подобное стечение обстоятельств изрядно забавляло его.

Раиса не успела хотя бы коротко свести знакомство с их новым домом. Она спала, закутавшись в пальто и уткнувшись головой в стекло. Тело ее покачивалось в такт движению вагона. Опустившись на соседнее с женой место, Лев видел, как впереди вырастает город, прилепившийся сбоку к автозаводу, подобно блохе, впившейся в шею собаки. Вопервых, это был промышленный гигант, а уже вовторых – медвежий угол, заброшенный городишко, место, где им предстояло жить и работать. Огни многоквартирных домов тускло светились грязнооранжевыми отблесками на фоне серого неба. Лев легонько толкнул Раису в бок. Та проснулась, недоуменно взглянула на него, а потом уставилась в окно.

– Приехали.

Поезд втягивался на станцию. Они взяли свои чемоданчики и сошли на платформу. Здесь было холоднее, чем в Москве: температура упала как минимум на пару градусов. Они стояли, похожие на двух эвакуированных детишек, впервые в жизни оказавшихся в деревне, растерянно глядя на незнакомый пейзаж. Они не получили никаких указаний. Они никого здесь не знали. У них не было даже телефонного номера, по которому следовало позвонить. И здесь их явно никто не ждал.

В здании вокзала было пусто, если не считать мужчины, сидевшего за окошечком билетной кассы. Он выглядел совсем юным, не старше двадцати лет, и пристально смотрел на них, когда они появились у дверей. Раиса подошла к нему.

– Добрый вечер. Нам нужно попасть в Управление милиции.

– Вы из Москвы?

– Да.

Мужчина открыл дверь кассы и шагнул через порог в главный зал. Он показал через стеклянные двери на площадь снаружи.

– Они ждут вас.

В ста шагах от входа в вокзал стояла милицейская машина.

Пройдя мимо запорошенной снегом стелы с профилем Сталина, похожей на окаменелый оттиск, Лев и Раиса направились к машине ГАЗ20, явно одной их тех, что выпускались на заводе. Подойдя ближе, они увидели, что впереди сидят двое мужчин. Открылась дверца, и один из мужчин, широкоплечий здоровяк средних лет, вышел наружу.

– Лев Демидов?

– Да.

– Я генерал Нестеров, начальник милиции Вольска.

Лев подумал про себя, с чего бы это генерал решил встретить их лично. Наверняка ведь Василий распорядился, чтобы с ним обошлись без всяких любезностей. Но то, что сказал Василий, решительно ничего не значило: прибытие бывшего сотрудника МГБ, да еще из Москвы, должно было насторожить местную милицию. Они бы ни за что не поверили, что его перевели сюда рядовым участковым, и обязательно сочли бы, что за всем этим скрывается какаято интрига, и, в чем бы она ни заключалась, он непременно будет докладывать обо всем в столицу. И чем настойчивее пытался Василий убедить их в обратном, тем больше подозрений внушал. Иначе зачем руководству МГБ вздумалось отправлять своего оперативника за сотни километров в небольшое захолустное отделение милиции? Это не имело никакого смысла – в бесклассовом обществе милиция обреталась гдето возле самого дня.

Каждого школьника учили, что убийства, кражи и изнасилования являются признаками капиталистического общества, посему роль милиции была низведена до минимума. У граждан не возникало потребности воровать и убивать, потому что все они были равны. Именно по этой причине милиция считалась всего лишь вспомогательным подразделением Министерства внутренних дел, низкооплачиваемым и не пользующимся уважением. На службу в нее принимали второгодников, исключенных из средних школ за неуспеваемость, уволенных за проступки военных и тех, чье понятие о справедливости можно было купить за полбутылки водки. Официально уровень преступности в СССР считался стремящимся к нулю. Газеты часто называли умопомрачительные суммы, которые Соединенные Штаты Америки вынуждены были тратить на профилактику преступлений, на сверкающие лаком полицейские автомобили и полисменов в отутюженной чистенькой форме, торчавших на каждом углу, без которых общество просто перестало бы существовать. На Западе многим достойным мужчинам и женщинам приходилось бороться с преступностью, в то время как они могли бы с куда большей пользой потратить свое время, например, на строительство детских садов или еще чегонибудь. Здесь же людские ресурсы не растрачивались впустую: требовалась лишь плохо организованная банда сильных, но в остальном ни на что не годных мужчин, способных утихомиривать пьяные ссоры и драки. Так дело обстояло в теории. Лев не знал, как статистика преступлений выглядит на практике. И особого желания узнавать ее у него не было, поскольку тех, кто разбирался в подобных вещах, регулярно ликвидировали. Передовицы «Правды» пестрели производственными показателями, впрочем, равно как и страницы в середине и в конце газеты. Хорошие новости были единственными, которые заслуживали публикации: высокий уровень рождаемости, заоблачные цифры пассажирских и грузоперевозок по железной дороге, строительство новых каналов.

Учитывая все вышеизложенное, приезд Льва стал событием из ряда вон выходящим. Должность в МГБ предполагала наличие большего блата , уважения, влияния и материальных благ по сравнению с любой другой работой. И никакой офицер добровольно не согласился бы на понижение. А если он чемто опорочил себя, то почему его просто не арестовали? Даже отвергнутый МГБ, он все равно нес на себе его отпечаток – и этим при случае можно было воспользоваться.

Нестеров отнес их чемоданы в машину с такой легкостью, словно они ничего не весили. Он погрузил их в багажник, после чего распахнул перед вновь прибывшими заднюю дверцу. Оказавшись внутри, Лев наблюдал, как его непосредственный начальник усаживается спереди рядом с водителем. Он был огромен даже для этого внушительного и вместительного автомобиля. Генералу пришлось задрать колени чуть ли не до подбородка. За рулем сидел молодой офицер. Нестеров не дал себе труда представить его. Как и в МГБ, в милиции существовала практика закрепления водителей за определенными автомобилями. Офицерам не предоставляли машины в личное пользование, и сами они не садились за руль. Водитель тронул автомобиль с места и выехал на пустую дорогу. Других машин не было.

Некоторое время Нестеров молчал. Он явно не хотел показаться чрезмерно любопытным, но потом взглянул на Льва в зеркало заднего вида и сказал:

– О вашем приезде нам сообщили три дня назад. Очень необычный перевод.

– Мы всегда должны быть готовы отправиться туда, где мы нужнее.

– Сюда уже давно никого не переводили. Во всяком случае, я точно не просил прислать мне новых людей.

– Бесперебойной работе завода придается большое значение.

Раиса украдкой посмотрела на мужа, догадавшись, что он специально напускает на себя загадочный вид. Даже после того, как его понизили в должности и вышвырнули из МГБ, он сумел обернуть себе на пользу страх, который внушало Министерство госбезопасности. Что ж, учитывая крайне неблагоприятные обстоятельства, в которых они оказались, это было вполне разумно. Нестеров продолжал:

– Скажите мне вот что: вы должны были стать оперативником? Полученные распоряжения нас изрядно удивили. В них четко говорилось – «нет». В них было сказано, что вас нужно назначить участковым, что нельзя назвать иначе как суровым понижением в должности для человека вашего положения.

– Мне приказали представиться вам. Что до моего положения, оно находится в ваших руках.

В машине воцарилось молчание. Раиса решила, что генерал не испытывает восторга от того, что неприятная проблема рикошетом вернулась к нему же. Явно не удовлетворенный ответом, Нестеров проворчал:

– На первое время вы остановитесь в служебном помещении для прикомандированных. Как только мы подыщем вам квартиру, вы переселитесь туда. Но должен предупредить вас, что очередь на получение жилья у нас очень большая. И помочь вам я ничем не смогу. Работа милиционера не дает никаких преимуществ.

Автомобиль остановился перед зданием, которое очень походило на ресторан. Нестеров открыл багажник, достал оттуда их чемоданы и опустил их на тротуар. Лев и Раиса стояли рядом, ожидая указаний. Обращаясь ко Льву, Нестеров сказал:

– Как только отнесете вещи в свою комнату, возвращайтесь к машине. Ваша жена может остаться наверху.

Раиса постаралась подавить раздражение – о ней говорили как о посторонней. Она смотрела, как Лев, подражая Нестерову, поднял оба чемодана. Подобная бравада изрядно позабавила ее, но она решила, что сейчас не стоит насмехаться над ним. Пусть несет ее чемодан, если ему так хочется. Она пошла впереди, открыла ему дверь, и они вошли в ресторан.

Внутри царил полумрак. Тяжелые шторы были задернуты, а в воздухе висел затхлый табачный перегар. На столе громоздились грязные рюмки, оставшиеся после ночного гуляния. Лев опустил их чемоданы на пол и требовательно постучал по крышке одного из столов. В дверях появился какойто мужчина.

– Мы еще не открылись.

– Меня зовут Лев Демидов. Это моя жена Раиса. Мы только что прибыли из Москвы.

– Даниил Базаров.

– Генерал Нестеров сообщил мне, что у вас есть помещение для нас.

– Вы имеете в виду комнату наверху?

– Не знаю, но полагаю, что да.

Базаров задумчиво почесал складки на объемистом животе.

– Пойдемте, я провожу вас в вашу комнату.

Она оказалась маленькой. Две односпальные кровати были сдвинуты вместе. Между ними оставалась щель. Оба матраса свисали чуть ли не до пола на продавленных пружинных сетках. Обои пузырились на стенах, подобно обожженной коже, и даже на вид казались грязными и засаленными. Лев решил, что это – следы кулинарного жира, поскольку спальня располагалась прямо над кухней, которая виднелась внизу сквозь щели в досках, щели, через которые в их комнату попадали ароматы всего, что готовилось внизу, – вареной требухи, хрящей и сала.

Просьба Нестерова привела Базарова в смятение. Этой комнатой и этими кроватями пользовались его сотрудники , то есть женщины, обслуживавшие его клиентов. Однако же отказать генералу он не мог. Здание ему не принадлежало. А чтобы и дальше продолжать заниматься своим делом, ему нужно было заручиться расположением местной милиции. Они знали, что он получает незаконный доход, но ничуть не возражали против этого, пока он отстегивал их долю. Все это, разумеется, осуществлялось негласно и неофициально. Говоря по правде, новые жильцы заставили его нервничать. Он слыхал, что они из МГБ, и это помешало ему встретить их с обычной грубостью. Он кивнул на полуоткрытую дверь дальше по коридору.

– Там ванная. Она у нас находится в помещении.

Раиса попыталась открыть окно. Но оно было наглухо заколочено гвоздями. Полуразвалившееся здание, грязный снег – итак, здесь был их новый дом.

Лев почувствовал навалившуюся усталость. Он терпел унижение, пока оно носило абстрактный характер, но теперь, когда оно обрело реальные черты, воплотившись в эту комнату, ему вдруг захотелось лечь, закрыть глаза и заснуть, отгородившись от внешнего мира. Но его ждали внизу, и он лишь положил свой чемодан на кровать, будучи не в силах посмотреть Раисе в глаза – не от гнева, а от стыда. Не сказав ни слова, он вышел из комнаты.

* * *

Льва привезли на городскую телефонную станцию и проводили внутрь. Здесь ждали своей очереди несколько сотен человек, чтобы в назначенное им время поговорить пару минут по телефону. Поскольку большинству пришлось расстаться со своими семьями, чтобы получить здесь работу, Лев понимал, что они очень дорожили этими минутами. Но Нестерову не было нужды ждать своей очереди, и он сразу же направился к крошечной кабинке.

Сделав вызов – что именно он говорил, Лев не слышал, – генерал протянул ему трубку. Лев поднес ее к уху и стал ждать.

– Как устроился?

Это был Василий. Он продолжал:

– Хочешь повесить трубку, верно? Но не можешь. Ты не можешь сделать даже этого.

– Что тебе нужно?

– Не терять с тобой связь, чтобы ты рассказал мне, как живешь там, а я расскажу тебе, как мы живем здесь. Да, пока не забыл: ту милую квартирку, которой ты добился для своих родителей, у них отобрали. Мы нашли жилье, более подходящее для их нынешнего статуса. Пожалуй, там холодно и полно других жильцов. Наверняка очень грязно. Они делят комнату с семьей из семи человек, включая, помоему, пятерых маленьких детей. Кстати, твоего отца, кажется, больше не мучают эти ужасные боли в спине. Какой позор, что всего за год до пенсии ему пришлось вернуться на сборочный конвейер: один год может показаться равным десяти, когда ты не любишь свою работу. Но ты и сам вскоре убедишься в этом.

– Мои родители – хорошие люди. Они работали всю жизнь. Они не сделали тебе ничего плохого.

– Зато я постараюсь причинить им как можно больше вреда.

– Что тебе от меня нужно?

– Извинений.

– Василий, прости меня.

– Ты даже не знаешь, за что просишь прощения.

– Я плохо с тобой обошелся. И прошу – прости меня.

– За что именно ты просишь прощения? Поточнее, будь любезен. От этого зависит судьба твоих родителей.

– Мне не следовало бить тебя.

– У тебя плохо получается. Както неубедительно.

В отчаянии Лев заговорил, слыша, как дрожит и срывается его голос:

– Я не понимаю, что тебе еще нужно. У тебя есть все, а у меня – ничего.

– Все очень просто. Я хочу услышать, как ты умоляешь меня.

– Я умоляю тебя, Василий, слышишь? Я умоляю тебя, оставь моих родителей в покое. Прошу тебя…

Василий повесил трубку.

Вольск

17 марта

Лев бродил по городу всю ночь напролет, сбил ноги, и носки его намокли от крови. А сейчас он сидел на парковой скамейке, обхватив голову руками, и тихо плакал.

Он не спал и ничего не ел. Прошлой ночью, когда Раиса попыталась заговорить с ним, он промолчал. Когда она принесла ему из ресторана поесть, он отказался. Будучи не в силах и дальше оставаться в их крохотной комнатушке, он спустился вниз, протолкался сквозь толпу и вышел наружу. Он шел куда глаза глядят, расстроенный и чересчур взвинченный, чтобы сидеть на одном месте и ничего не делать, хотя и понимал, что именно в этом и заключается главная опасность того затруднительного положения, в котором он оказался: он не мог сделать ровным счетом ничего. Лев вновь столкнулся с несправедливостью, но на этот раз не мог вмешаться. Его родителей не убьют выстрелом в затылок – это была бы слишком быстрая смерть, очень похожая на помилование. Нет, их будут мучить долго и со вкусом. Он вполне мог представить, сколько возможностей для этого открывалось перед методичным и мелким садистом. В их случае родителей понизят в должности и переведут на самую тяжелую и грязную работу – работу, с которой вряд ли справятся даже молодые и здоровые люди. Их будут попрекать ссылкой Льва, его позором и унижением. Возможно, им сообщат, что он угодил в ГУЛАГ, приговоренный к двадцати пяти годам каторги. Что касается семьи, с которой его родители будут вынуждены делить квартиру, то, без сомнения, та постарается вести себя как можно грубее. Детям пообещают шоколадку, если они станут шуметь, а их родителям посулят отдать всю квартиру, если они начнут воровать у его стариков еду, скандалить и вообще превратят их жизнь в ад. Можно не гадать о том, как это будет выглядеть в подробностях. Василий наверняка станет смаковать их в разговоре по телефону, прекрасно понимая, что Лев не рискнет повесить трубку из страха, что лишения, выпавшие на долю его родителей, удвоятся изза его поведения. Василий постарается сломать его издали, систематически оказывая нажим на его самое слабое место – на родителей. Они оказались беззащитными. Положим, при удаче Лев мог даже узнать их адрес, но, даже если его письма не перехватят и не сожгут, он мог лишь попытаться убедить своих стариков в том, что с ним самим все в порядке. Он выстроил для них уютный мирок только для того, чтобы их выдернули оттуда в момент, когда они меньше всего готовы были встретить перемены.

Он встал, дрожа от холода. Не зная, что будет делать дальше, он, с трудом переставляя налившиеся свинцом ноги, побрел назад, к своему новому дому.

* * *

Раиса сидела внизу за столом. Она прождала мужа всю ночь. Она знала, что, как и предсказывал Василий, сейчас он горько сожалеет о своем решении не выдавать ее. Цена оказалась слишком высока. Но что ей оставалось делать? Притворяться, что он рискнул всем ради возвышенной, неземной любви? Не могла же она полюбить его по заказу! И даже если бы она пожелала сделать вид, то не знала бы как: она не представляла, какие слова нужно говорить и какие поступки совершать. Зато она могла пожалеть его. Хотя, откровенно говоря, какаято часть ее наслаждалась его падением. Не из злобы и не ради отмщения, а просто потому, что она хотела, чтобы он знал: вот так она чувствовала себя каждый день.

Испуганной и бессильной – она хотела, чтобы и он сполна изведал эти чувства. Она хотела, чтобы он понял и испытал их на себе.

Усталая, измученная, она едва подняла глаза на Льва, когда тот вошел в ресторан. Раиса встала и подошла к мужу, отметив про себя его покрасневшие глаза. Она еще никогда не видела, чтобы он плакал. Лев отвернулся и налил себе стакан водки из ближайшей бутылки. Она положила руку ему на плечо. Все произошло в мгновение ока: Лев развернулся и свободной рукой схватил ее за горло.

– Это ты во всем виновата!

Раиса не могла дышать, лицо ее налилось кровью. Лев приподнял ее, и теперь она едва касалась пола кончиками пальцев. Она беспомощно пыталась ослабить его хватку. Но он не отпускал ее, а она не могла освободиться.

Она протянула руку вбок, к столу. Перед глазами у нее уже все плыло. Она сумела коснуться кончиками пальцев стакана, и тот упал, оказавшись в пределах досягаемости. Раиса схватила его и из последних сил ударила им Льва в висок. Стакан у нее в руке разлетелся на мелкие кусочки, и она порезала ладонь до крови. И тут словно рассеялись чары – он отпустил ее. Она отпрянула от него, кашляя и судорожно потирая шею. Они уставились друг на друга, как чужие, словно вся их совместная жизнь вдруг растаяла в эту самую секунду. Из щеки у Льва торчал осколок стакана. Он потрогал и вытащил его, тупо глядя на кусок стекла, лежащий у него на ладони. Стараясь не поворачиваться к нему спиной, Раиса попятилась к лестнице и побежала наверх, оставив его одного.

Вместо того чтобы последовать за женой, Лев одним глотком осушил стакан и налил себе новый, а потом еще один и еще, так что, когда снаружи заурчал мотор машины Нестерова, он прикончил почти всю бутылку. Нетвердо стоящий на ногах, потный и небритый, пьяный, злой и склонный к немотивированной агрессии – ему понадобился всего один день, чтобы опуститься до скотского состояния, которым славилась милиция.

Пока они ехали в машине, Нестеров ни словом не обмолвился о порезе у Льва на лице. Он коротко знакомил его с городскими достопримечательностями. Лев не слушал его, почти не обращая внимания на окрестности, – он с ужасом думал о том, что только что натворил. Неужели он действительно пытался задушить свою жену? Или лишенный сна и одурманенный спиртным мозг сыграл с ним злую шутку? Он потрогал порез на щеке, увидел кровь на кончиках пальцев – значит, это правда, он готов был убить ее, и не только. Еще пара секунд, еще одно усилие – и она была бы уже мертва. Онто считал, что отказался от всего – от родителей, своей карьеры – ради вымышленного предлога, ради обещания семьи, ради веры в то, что между ними существовала некая связь. А она обманула его, сделав его самопожертвование бессмысленным. Только оказавшись в безопасности, когда его родители уже пострадали, Раиса призналась в том, что солгала ему о своей беременности. Но она пошла еще дальше, открыто заявив, что презирает его. Она сыграла на струнах его души, а потом плюнула ему в лицо. И в обмен на свое самопожертвование, в обмен на то, что он закрыл глаза на инкриминирующие доказательства, Лев не получил ничего.

Но он больше не верил себе. Время самооправданий закончилось. То, что он сделал, было непростительным. И она была права, презирая его. Скольких братьев и сестер, отцов и матерей он арестовал? Чем он отличался от человека, которого считал своим нравственным антиподом, Василия Никитина? Или разница состояла лишь в том, что Василий проявлял бесчувственную жестокость, а он сам – жестокость идеалистическую? Одна разновидность жестокости была пустой и равнодушной, тогда как другая – принципиальной и претенциозной, искренне полагавшей себя разумной и необходимой. Но на самом деле различий между ними не существовало. Неужели у Льва недоставало воображения, чтобы понять, во что он впутался? Или же все обстояло намного хуже – он и не пытался представить весь этот ужас? Он старательно гнал от себя подобные мысли, запрещая себе думать об этом.

Но один факт в развалинах его моральных принципов оставался неизменным. Он пожертвовал своей жизнью ради Раисы только для того, чтобы попытаться убить ее. Это было безумие. С такими темпами у него скоро вообще ничего не останется, даже женщины, на которой он женился. Он хотел сказать – женщины, которую любил. Но вот любил ли он ее? Он женился на ней, да, но ведь это не одно и то же? Нет, не совсем – он женился на ней, потому что она была красива и умна, а он гордился тем, что она рядом с ним, тем, что может назвать ее своей. Это был еще один шаг к светлому идеалу советской жизни – работе, семье и детям. В некотором смысле она была винтиком в механизме его амбиций, необходимым домашним фоном для его успешной карьеры, его статуса Идеального Гражданина. Или Василий был прав, когда говорил, что он с легкостью найдет ей замену? В поезде он попросил ее сказать, что она любит его, попросил утешить, вознаградить романтической фантазией, в которой он был бы настоящим героем. Как же он был жалок! Лев едва слышно вздохнул, потирая лоб. Его переиграли – и это было именно то, чем считал происходящее Василий: игрой, в которой фишки означали страдания и невзгоды. И Лев вместо Василия ударил свою жену, разыгрывая придуманную другим партию.

Они приехали. Автомобиль остановился. Нестеров уже вышел из машины и ждал его. Потеряв счет времени, Лев распахнул дверцу, вылез наружу и последовал за своим начальником в Управление милиции, чтобы начать свой первый рабочий день. Его представили остальным сотрудникам, он пожимал чьито руки, кивал и соглашался с чемто, но все проходило мимо сознания Льва – имена и звания, еще какието подробности, – пока он не остался один в раздевалке перед шкафчиком, в котором висела его форма. И только тогда он смог сосредоточиться на настоящем. Он снял туфли, медленно стащил с окровавленных ступней носки и сунул ноги под струю холодной воды, глядя, как она покраснела. Поскольку чистых носков у него не было, а просить новую пару Лев не хотел, пришлось надевать старые, и он морщился от боли, натягивая их на лопнувшие мозоли. Лев разделся, оставил штатскую одежду валяться кучей на дне шкафчика и застегнул на пуговицы свою новую форму: брюки из грубого материала с красным кантом и тяжелый армейский китель. Он посмотрел на себя в зеркало. Под глазами у него залегли черные круги, а левую щеку украшал свежий порез. Лев взглянул на знаки различия у себя на кителе. Он был участковым , то есть никем.

Стены кабинета Нестерова украшали дипломы в рамочках. Читая их, Лев узнал, что его шеф выиграл любительские соревнования по борьбе и турнир по стрельбе из винтовки, а также неоднократно награждался званием «офицер месяца» как здесь, так и на прежнем месте службы, в Ростове. Это было демонстративное и нарочитое хвастовство – впрочем, вполне понятное, учитывая, что работа в милиции не пользовалась большим уважением.

Нестеров внимательно наблюдал за своим новым рекрутом, не в силах раскусить его. Почему этот человек, бывший высокопоставленный офицер МГБ, герой войны, имеющий многочисленные награды, пребывал в столь омерзительном виде – грязь под ногтями, порезы на лице, нечесаные волосы, запах перегара? И самое главное – его, очевидно, ничуть не беспокоило понижение в должности. Не исключено, он был именно таким, каким его описывали: профессионально непригодным и неспособным справиться с возложенной на него ответственностью. И его внешний вид, казалось, только подтверждал это. Но Нестеров отнюдь не был убежден в этом до конца: производимое Львом впечатление вполне могло быть лишь уловкой. Он почуял подвох с того самого момента, как услышал о переводе. Этот человек мог причинить колоссальный вред ему самому и его людям. Для этого ему достаточно было отправить всего один порочащий его рапорт. Нестеров решил, что пока стоит присмотреться к нему повнимательнее, проверить его в деле и держать при себе. В конце концов Лев непременно выдаст себя.

Генерал протянул Льву папку. Тот тупо смотрел на нее несколько секунд, пытаясь сообразить, что от него требуется. Почему ему дали это? Что бы в ней ни было, ему на нее плевать. Лев вздохнул, заставляя себя прочесть дело. Внутри лежала чернобелая фотография девочки. Она лежала на спине, на черном снегу. Черный снег… черный оттого, что пропитался кровью. Создавалось впечатление, что девочка кричит. При внимательном рассмотрении обнаружилось, что во рту у нее чтото было. Нестеров пояснил:

– Ее рот забили землей, чтобы она не могла позвать на помощь.

Пальцы Льва, сжимавшие фотографию, дрогнули, и все мысли о Раисе, о родителях, о себе самом вылетели у него из головы – он смотрел сейчас только на рот девочки. Он был широко раскрыт и полон земли. Лев перевел взгляд на следующий снимок. Девочка была обнажена: кожа в тех местах, где оставалась неповрежденной, была белее снега. А вот грудь и живот были изуродованы. Он принялся быстро перебирать снимки, один за другим, но видел теперь не девочку, а маленького сынишку Федора, который не был раздет догола и у которого не был вспорот живот, мальчика, рот которого не был забит землей. Мальчика, который не был убит. Лев положил фотографии на стол. Он ничего не сказал, глядя на дипломы, висящие на стене.

Тот же день

Два происшествия – смерть маленького сына Федора и убийство этой девочки – не имели между собой ничего общего. Это было невозможно. Их разделяло несколько сотен километров. Это была всего лишь злая ирония судьбы, и не более того. Но Лев совершил непростительную ошибку, с ходу отвергнув выдвинутые Федором обвинения. Вот здесь, перед ним, был ребенок, убитый тем же способом, который описывал и Федор. Значит, это вполне возможно. Лев не знал, что на самом деле случилось с сыном Федора, Аркадием, потому что не удосужился осмотреть тело мальчика. Не исключено, что произошел несчастный случай. Или же дело замяли. Если верно последнее, тогда самого Льва использовали в спектакле по сокрытию преступления. И он, не рассуждая, сыграл свою роль – высмеивал, запугивал и угрожал несчастной, скорбящей семье.

Генерал Нестеров откровенно поведал ему подробности убийства, называя случившееся именно так – убийством – и не выказывая желания представить его чемлибо иным, кроме жестокого и кровавого преступления. Его откровенность очень не понравилась Льву. Как он может демонстрировать подобную холодность? Ежегодная статистика по его управлению должна была подтвердить то, что предопределено заранее: снижение уровня преступности и рост социальной гармонии. Хотя население городка существенно увеличилось за счет восьмидесяти тысяч сорванных со своих мест рабочих, преступность была обязана пойти на убыль, поскольку теория утверждала, что раз работы стало больше, то и справедливости тоже, а эксплуатации человека человеком – наоборот, меньше.

Жертву звали Лариса Петрова. Ее обнаружили четыре дня назад в лесу, неподалеку от железнодорожного вокзала. Обстоятельства столь страшной находки показались Льву туманными, но, когда он стал настаивать, Нестеров увел разговор в сторону. Лев сумел лишь понять, что труп обнаружила парочка, которая выпила слишком много и забрела в лес, чтобы предаться прелюбодеянию. Они наткнулись на девочку, пролежавшую в снегу несколько месяцев, причем тело ее на холоде прекрасно сохранилось. Она училась в школе, и ей исполнилось четырнадцать лет. Она была известна милиции тем, что имела беспорядочные половые связи не только с ровесниками, но и со взрослыми мужчинами. Ее можно было купить за маленькую бутылку водки. В день своего исчезновения Лариса поссорилась с матерью. Но на ее отсутствие никто не обратил особого внимания; она частенько грозилась убежать из дому, поэтому все решили, что она лишь выполнила свое обещание. Иначе говоря, ее никто не искал. По словам Нестерова, ее родители пользовались в городке уважением. Ее отец работал бухгалтером на автомобильном заводе. Они стыдились своей дочери и не желали помогать расследованию, которое требовалось провести втайне; не замять, а просто не предавать публичной огласке. Родители согласились не устраивать похорон своей дочери и делать вид, будто она всего лишь пропала без вести. Так что широкую публику ни к чему было оповещать о случившемся. Помимо милиции об убийстве знали всего лишь несколько человек. Этих людей, включая парочку, обнаружившую труп, предупредили о последствиях излишней разговорчивости.

Лев знал, что милиция имеет право начать расследование только после возбуждения уголовного дела, которое, в свою очередь, открывалось лишь тогда, когда имелась уверенность в его успешном завершении. Отсутствие обвиняемого считалось недопустимым, и последствия были самыми серьезными. Передача дела в суд означала одно: подозреваемый виновен. Если дело представлялось трудным и неоднозначным, его попросту не возбуждали. То, что Нестеров и его подчиненные сохраняли олимпийское спокойствие, свидетельствовало об их убежденности в том, что подозреваемый у них уже есть. Они сделали свое дело. Мозговой штурм во время следствия, представление улик, допросы и выдвижение обвинения входили в обязанность следственной бригады и прокуратуры, состоящей из следователей и юристов. Льва не просили оказать помощь: ему лишь устроили экскурсию, ожидая от него восхищения проделанной милицией работой.

Камера была маленькой и самой обычной, лишенной всяческих хитроумных изобретений, которыми так славилась Лубянка. Льва встретили голые бетонные стены и пол. Подозреваемый сидел, и руки его были скованы наручниками за спиной. Он был молод, на вид не старше шестнадцати или семнадцати лет, с мускулистой фигурой взрослого и какимто детским лицом. Взгляд его беспрестанно перебегал с места на место, блуждая по камере без видимой цели и смысла. Похоже, он ничуть не боялся и сохранял спокойствие, очевидно не понимая, где он и что с ним происходит. На теле и лице его отсутствовали признаки физического насилия. Разумеется, существовали способы воздействия, не оставлявшие следов, но чутье подсказывало Льву, что мальчишку не били. Нестеров показал на подозреваемого.

– Это – Варлам Бабинич.

Услышав собственное имя, парень поднял голову и уставился на Нестерова с таким видом, с каким собака смотрит на хозяина. Генерал продолжал:

– Мы нашли в его вещах прядь волос Ларисы. Одно время он даже преследовал ее – болтался вокруг ее дома, зазывал погулять с ним на улице. Мать Ларисы вспомнила, что часто видела парня. По ее словам, дочь жаловалась на его назойливость. Он все старался потрогать ее волосы.

Нестеров повернулся к подозреваемому и сказал, медленно и тщательно выговаривая слова:

– Варлам, расскажи нам о том, что произошло, расскажи, как к тебе попала прядь ее волос.

– Я порезал ее. Это моя вина.

– Расскажи этому офицеру, как ты убил ее.

– Мне нравились ее волосы. Я хотел заполучить их. У меня есть желтая книга, желтая рубашка, желтая консервная банка и немножко желтых волос. Вот почему я порезал ее. Простите меня. Я не должен был этого делать. Когда я смогу забрать себе одеяло?

– Об этом мы поговорим чуть позже.

Лев перебил его:

– Что за одеяло?

– Два дня назад он похитил ребенка. Младенец был завернут в желтое одеяло. Он помешался на желтом цвете. К счастью, малыш не пострадал. Однако же у парня отсутствуют понятия правильного и неправильного. Он делает то, что ему нравится, не отдавая себе отчета в последствиях.

Нестеров подошел к подозреваемому вплотную.

– Когда я нашел волосы Ларисы в твоей книге, ты решил, что попал в большую беду. Почему? Повтори этому человеку то, что ты рассказал мне.

– Я никогда ей не нравился. Она все время прогоняла меня, но я хотел заполучить ее волосы. Очень хотел. А когда я отрезал ее волосы, она ничего не сказала.

Нестеров обернулся ко Льву, предлагая ему принять участие в допросе.

– У вас есть вопросы?

Интересно, что от него требуется? Лев ненадолго задумался, а потом спросил:

– Зачем ты напихал ей в рот земли?

Варлам ответил не сразу. Похоже, он растерялся.

– Да, у нее во рту чтото было. Теперь я вспомнил. Не бейте меня.

Нестеров сказал:

– Никто не собирается тебя бить. Отвечай на вопрос.

– Не знаю. Я все быстро забываю. Да, во рту у нее была земля.

Лев продолжал:

– Расскажи, что было дальше. После того как ты убил ее.

– Я порезал ее.

– Ты порезал ее саму или отрезал ей волосы?

– Простите меня, я порезал ее.

– Слушай меня внимательно. Ты порезал ее тело или отрезал ей волосы?

– Я нашел ее и порезал. Мне надо было сказать комунибудь об этом, но я испугался. Я не хотел попасть в беду.

И Варлам заплакал.

– Я попал в большую беду. Простите меня. Мне очень хотелось заполучить ее волосы.

Нестеров шагнул вперед.

– Ладно, на сегодня хватит.

Услышав эти успокаивающие слова, Варлам перестал плакать. Он тут же успокоился. Глядя на его лицо, невозможно было поверить, что этот мальчик с телом мужчины способен совершить убийство.

Лев и Нестеров вышли наружу. Нестеров закрыл за ними дверь камеры:

– У нас есть доказательства того, что он был на месте преступления. Следы на снегу полностью соответствуют отпечаткам его сапог. Вы уже поняли, что он из интерната? В общемто, он недоразвит.

Теперь Лев вполне понимал, отчего Нестеров так храбро взялся за это убийство. У милиции уже был подозреваемый, страдающий умственной неполноценностью. Варлам не принадлежал советскому обществу, коммунизму, политике – его поведение можно было объяснить. Его поступки никак не отражались на партии, никак не влияли на истину о преступниках и преступлениях, потому что подозреваемый на самом деле не был советским человеком. Он был аномалией. Нестеров добавил:

– Но не следует думать, будто он не способен на насилие. Он признался в том, что убил девушку. У него был мотив, иррациональный, согласен, но все же мотив. Он хотел того, что не мог заполучить: ее соломенножелтые волосы. Он и прежде совершал преступления, когда не мог получить то, что хотел: воровал и похищал детей. А теперь он пошел на убийство. Для него убийство Ларисы ничем не отличалось от похищения ребенка. Его моральные принципы совершенно не развиты. Это печально. Его следовало изолировать от общества много лет назад. Но пусть теперь этим занимается следователь.

Лев понял все. Расследование закончено. Этот молодой человек должен умереть.

Тот же день

Спальня была пуста. Лев упал на колени и заглянул под кровать. Чемоданчик Раисы отсутствовал. Он встал, выскочил из комнаты, сбежал вниз по лестнице и ворвался на кухню ресторана. Базаров толстыми ломтями нарезал неопрятного вида мясо.

– Где моя жена?

– Заплатите за бутылку, и я вам отвечу.

Он показал на пустую бутылку изпод дешевой водки, которую Лев прикончил рано утром, и добавил:

– Мне все равно, кто из вас ее выпил, вы или ваша жена.

– Прошу вас, скажите мне, где она?

– Заплатите за бутылку.

У Льва не было с собой денег. Он попрежнему был в своей новой милицейской форме. Его штатская одежда осталась в раздевалке.

– Я заплачу вам позже. Столько, сколько скажете.

– Позже, конечно, позже. Позже вы заплатите мне миллион рублей.

Базаров продолжал нарезать мясо, давая понять, что на уговоры не поддастся.

Лев вновь взбежал наверх и принялся рыться в своем чемодане, вышвыривая из него вещи. За обложкой «Справочника пропагандиста» он нашел четыре двадцатипятирублевые банкноты, свою заначку на крайний случай. Он поднялся на ноги, сбежал по лестнице вниз, в ресторан, и сунул Базарову в руку одну купюру. Это было намного больше стоимости однойединственной бутылки водки.

– Где она?

– Она ушла пару часов назад. С собой она взяла чемодан.

– Куда она направилась?

– Она ничего мне не сказала. А я ее не спрашивал.

– Как давно это было?

– Два или три часа назад…

Три часа – это значило, что она ушла не только из ресторана, а могла и уехать из города. Лев не знал и не мог знать, в какую сторону она направилась, если решила убраться отсюда.

Подобрев от неожиданно щедрой платы, Базаров по собственной воле решил поделиться с ним дополнительными сведениями.

– Вряд ли она успела на последний дневной поезд. Насколько я помню, других нет, и только сейчас должен прибыть еще один.

– В котором часу?

– В семь тридцать…

У Льва оставалось десять минут.

Стараясь не обращать внимания на усталость, он побежал. Отчаяние душило его. С трудом переводя дыхание, он вдруг понял, что совершенно не представляет, в какой стороне находится вокзал. Лев вновь побежал вперед, пытаясь на ходу сообразить, какой дорогой они ехали оттуда на машине. Форменные брюки промокли, забрызганные снежной кашей с тротуара, и дешевый материал становился вся тяжелее и тяжелее. Волдыри вновь начали кровоточить, ноги горели как в огне, и он чувствовал, как в сапогах хлюпает кровь. Каждый шаг давался ему с неимоверным трудом и болью.

Он свернул за угол и уперся в тупик – сплошной ряд деревянных домов. Он заблудился. И опоздал. Его жена уже уехала; он больше ничего не мог сделать. Согнувшись пополам, задыхаясь, Лев вдруг вспомнил эти деревянные развалюхи, запах человеческих испражнений. Он находился совсем рядом с вокзалом; в этом не было никаких сомнений. Вместо того чтобы вернуться обратно тем же путем, каким он пришел сюда, Лев побежал дальше и ворвался через задний ход в одну из халуп. Здесь прямо на полу сидели люди и ужинали. Сгрудившись вокруг дрянной печурки, они молча смотрели на него, напуганные как его внезапным появлением, так и милицейской формой. Не говоря ни слова, он перешагнул через детей и побежал дальше, выскочив на главную улицу – ту самую, по которой они ехали на машине. Вдали уже виднелся вокзал. Лев попытался бежать еще быстрее, но совершенно выбился из сил. Бурливший в крови адреналин больше не мог сопротивляться усталости. Он выложился весь, без остатка.

Он врезался в двери вокзала, распахнув их плечом. Часы показывали семь сорок пять. Он опоздал на пятнадцать минут. До него вдруг дошло, что она уехала и, скорее всего, навсегда. Лев цеплялся за призрачную надежду, что какимто образом Раиса задержалась на перроне и не села в поезд. Он выскочил на платформу, дико озираясь по сторонам. Но ни жены, ни поезда уже не было. Лев вдруг ощутил страшную слабость. Он согнулся, упершись ладонями в колени и чувствуя, как пот струится у него по лицу. И тут боковым зрением он заметил мужчину, сидящего на скамейке. Почему он до сих пор на перроне? Может, он ждет поезда? Лев с трудом выпрямился.

Раиса стояла в самом конце платформы, почти невидимая в сумерках. Он сделал над собой колоссальное усилие, чтобы не броситься к ней со всех ног и не взять ее руки в свои. Переводя дыхание, он судорожно пытался придумать, что сейчас ей скажет. Лев представил, как он выглядит: грязный, потный, запыхавшийся. Но Раиса даже не смотрела на него – она глядела кудато поверх его головы. Лев обернулся. Над верхушками деревьев показались клубы дыма. Опоздавший поезд подходил к станции.

А онто воображал, что станет рассыпаться перед ней в извинениях, проявит красноречие… Оказывается, у него оставалось всего несколько секунд, чтобы убедить ее. Запинаясь, он с трудом выговорил:

– Прости меня. Я не знаю, что на меня нашло. Я схватил тебя, но это был не я – во всяком случае, не тот человек, которым я хотел бы быть.

Безнадежно – но надо попробовать еще раз. Сосредоточиться, найти нужные слова – у него оставалась всего одна попытка.

– Раиса, ты хочешь бросить меня. И у тебя есть такое право. Я мог бы сказать, что одной тебе будет очень трудно. Что тебя могут остановить, допросить, арестовать. Что у тебя нет нужных документов. Что ты станешь бродяжкой. Но это не причина, чтобы оставаться со мной. Я знаю, что ты предпочтешь рискнуть и надеяться, что тебе повезет.

– Документы можно подделать, Лев. Уж лучше пусть будут фальшивыми они, а не наш брак.

Вот так. Значит, их брак был всего лишь фикцией. У Льва перехватило дыхание. Рядом с ними остановился поезд. Лицо Раисы ничего не выражало. Лев отступил в сторону. Она шагнула к вагону. Может ли он позволить ей уйти? Лев повысил голос, чтобы заглушить скрип тормозов:

– Я не отрекся от тебя не потому, что думал, что ты беременна. Это вовсе не говорит о том, что я хороший человек. Я поступил так потому, что моя семья – это единственная часть моей жизни, которой я не стыжусь.

К его удивлению, Раиса обернулась.

– С чего бы это ты вдруг прозрел за одну ночь? Дешевый трюк, Лев. Лишившись своей формы, положения, власти, ты решил, что должен сохранить хотя бы меня. В этом все дело? То, что никогда не имело для тебя значения, – наш брак – вдруг стало очень важным, потому что больше у тебя ничего не осталось?

– Я знаю, ты не любишь меня. Но ведь зачемто мы поженились? Между нами ведь было чтото, какаято связь. Мы потеряли ее. Я потерял. Но мы можем попробовать обрести ее снова.

Дверь вагона открылась, и оттуда начали выходить пассажиры. Время истекало. Раиса смотрела на поезд, прикидывая свои шансы. Они были ничтожными. У нее не было подруг, к которым она могла бы обратиться, не было семьи, которая могла бы приютить ее, не было денег и средств к существованию. У нее не было даже билета. Лев был прав: если она уедет, то, скорее всего, ее арестуют. Одна мысль об этом приводила ее в отчаяние. Она взглянула на мужа. У них никого не было, кроме друг друга, нравилось это им или нет.

Она опустила чемоданчик на землю. Лев улыбнулся, явно полагая, что они помирились. Внезапно разозлившись на его идиотскую самоуверенность, она выставила руку перед собой, стирая с его лица улыбку.

– Я вышла за тебя замуж, потому что боялась. Боялась, что, если отвергну твои ухаживания, меня арестуют. Может быть, не сразу, а позже, под тем или иным предлогом. Я была молода, Лев, а ты обладал такой властью. В этом и состояла причина, почему мы с тобой поженились. А та история, когда я сказала тебе, что меня зовут Лена? Ты находишь ее забавной и романтической? Я назвалась другим именем, потому что боялась, что ты выследишь меня. То, что тебе показалось соблазнением, я считала слежкой. Наши отношения были построены на страхе. Может быть, с твоей точки зрения это и впрямь смешно – у тебя нет причин бояться меня. Действительно, разве я обладала властью? Ты предложил мне выйти за тебя замуж, и я согласилась, потому что это в порядке вещей. Люди готовы смириться со многим; они терпят, потому что хотят выжить. Ты никогда не поднимал на меня руку, никогда не повышал голос, никогда не приходил домой пьяным. Так что, если вдуматься, мне еще повезло. И когда ты схватил меня за горло, Лев, ты уничтожил единственную причину, по которой я могла бы остаться с тобой.

Поезд отошел от перрона. Лев смотрел ему вслед, пытаясь переварить услышанное. Но она не дала ему такой возможности. Раиса продолжала говорить, и слова рвались наружу, словно она обдумывала их много лет.

– Когда становишься беспомощным, вот как ты сейчас, возникает одна проблема: люди начинают говорить тебе правду. Ты не привык к ней, ты жил под защитой страха, который внушал окружающим. Но если мы останемся вместе, то должны покончить с сопливой романтикой. Нас с тобой соединяют только обстоятельства. У меня есть ты. У тебя есть я. И больше у нас нет ничего. И если мы останемся вместе, то, начиная с этого момента, я буду говорить тебе правду, а не приятную ложь, потому что мы равны так, как никогда не были равны раньше. Или ты соглашаешься, или я буду ждать следующего поезда.

Лев не ответил. Он оказался не готов к такому повороту событий. Раиса переиграла его по всем статьям. Раньше он привык пользоваться своим положением, чтобы обеспечивать себе комфортное жилье и приличное питание. Он не думал, что воспользовался им и для того, чтобы обзавестись супругой. Ее голос смягчился.

– Есть много вещей, которых следует бояться. Тебе незачем быть одной из них.

– Я больше не буду. Обещаю.

– Мне холодно, Лев. Я простояла на перроне три часа. Я возвращаюсь в нашу комнату. Ты идешь?

Нет, сейчас он еще не готов был идти рядом с ней, сознавая, что между ними пролегла пропасть.

– Я ненадолго задержусь. Увидимся дома.

Подняв чемоданчик, Раиса вошла в здание вокзала. Лев опустился на скамейку, глядя на лес. Он принялся перебирать в памяти их отношения, привыкая к изменившейся ситуации и переписывая собственное прошлое.

Он не знал, сколько просидел так, как вдруг понял, что ктото стоит рядом. Подняв голову, он увидел юношу из кассы, первого человека, которого они встретили по прибытии сюда.

– Сегодня поездов больше не будет.

– У тебя не найдется сигареты?

– Я не курю. Но могу принести вам сигареты из дома. Мы живем здесь же, на втором этаже.

– Нет, не нужно. Но все равно, спасибо тебе.

– Меня зовут Александр.

– А меня – Лев. Не возражаешь, если я посижу здесь еще немного?

– Ничуть. Давайте я всетаки принесу вам закурить.

Прежде чем Лев успел ответить, молодой человек поспешил прочь.

Лев откинулся на спинку скамьи и стал ждать. Он заметил деревянную будку за железнодорожной колеей. Гдето там нашли тело девочки. Он живо представил себе опушку леса, место преступления – снег вытоптан оперативниками, фотографами, следователями. Все они осматривают мертвую девочку, рот ее открыт и забит землей.

Внезапно в голову ему пришла неожиданная мысль. Лев вскочил со скамьи, спрыгнул с платформы и перешел через железнодорожные пути, направляясь к деревьям. Ктото окликнул его сзади:

– Что вы делаете?

Он оглянулся и увидел Александра, стоящего на краю платформы с сигаретой в руке. Он жестом позвал его за собой.

Лев добрался до опушки, где снег был вытоптан. Повсюду виднелись следы. Он углубился в лес и через пару минут оказался на том месте, где, по его расчетам, и был найден труп. Он присел на корточки. Его догнал Александр. Лев поднял голову.

– Ты знаешь, что здесь произошло?

– Я был одним из тех, кто видел Илону, когда она прибежала на вокзал. Ее сильно избили, и она вся дрожала – так, что даже не могла говорить. Я вызвал милицию.

– Илона?

– Это она нашла тело, наткнулась на него. И тот мужчина, с которым она была.

Парочка в лесу – а ведь Лев подозревал, что здесь было чтото не так.

– А почему ее избили?

Александр явно занервничал.

– Она – проститутка. Мужчина, с которым она была в ту ночь, – важная партийная шишка. Пожалуйста, не расспрашивайте меня больше.

Лев понял все. Чиновник хотел, чтобы его имя нигде не упоминалось. Но можно ли считать его подозреваемым в деле об убийстве молодой девушки? Лев кивнул молодому человеку, чтобы успокоить его.

– Обещаю, что не стану упоминать о тебе.

Лев погрузил руки в снег, тонким слоем лежавший вокруг.

– Рот девочки был забит землей, рыхлой землей. Представь себе, что я борюсь с тобой, прямо здесь, и протягиваю руку, чтобы схватить чтолибо и сунуть тебе в рот, поскольку боюсь, что ты закричишь. Я боюсь, что ктонибудь услышит тебя.

Пальцы Льва коснулись земли. Она была твердой, как камень. Он попробовал в другом месте, потом еще в одном и еще. Рыхлой земли не было нигде. Земля смерзлась до твердости гранита.

18 марта

Стоя во дворе клинической больницы № 379, Лев читал отчет о результатах вскрытия, основные пункты которого он переписал себе в блокнот:

Многочисленные колотые раны.

Установить длину лезвия не представляется возможным.

Значительные повреждения грудной клетки и внутренних органов.

Изнасилована непосредственно перед смертью или сразу после нее.

Рот полон земли, но жертва не задохнулась. Носовой канал чист. Земля предназначалась для другой цели – возможно, заставить ее замолчать.

Последний пункт Лев обвел кружочком. Поскольку земля замерзла, убийца наверняка принес ее с собой. Выходит, он планировал убийство заранее. Здесь уже прослеживались умысел и подготовка. Но зачем вообще приносить с собой землю? Заставить коголибо замолчать с ее помощью можно, но очень уж неудобно. Для этой цели гораздо больше подошел бы кусок тряпки или просто рука, в конце концов. Ответов на эти вопросы не было, и Лев с опозданием решил последовать совету Федора. Он сам осмотрит тело жертвы.

Когда он поинтересовался, где находится труп, его направили в клиническую больницу № 379. Лев не рассчитывал найти там криминалистическую лабораторию, опытных патологоанатомов или хотя бы маломальски оснащенный морг. Он знал, что методики работы с трупами людей, погибших насильственной смертью, не существует. Да и откуда она возьмется, если насильственных смертей не могло быть в принципе? В больнице милиционерам приходилось ждать, пока у врача выдастся свободная минута, например перерыв на обед или десятиминутный отдых перед следующей операцией. Эти врачи, не имея, помимо своей основной специальности, другой подготовки, могли лишь с большей или меньшей вероятностью предполагать, что случилось с жертвой. Отчет о вскрытии, который читал Лев, основывался на замечаниях, высказанных во время одного из кратких осмотров, проведенных какимнибудь врачом. Через несколько дней совсем другой человек перепечатал их на машинке. Можно было не сомневаться, что большая часть правды безнадежно затерялась гдето в этом промежутке.

Клиническая больница № 379 была одной из наиболее известных в стране и, по имеющимся данным, одной из лучших бесплатных клиник в мире. Расположенная в конце улицы Чкалова, больница занимала несколько гектаров благоустроенной территории, постепенно переходящей в лесной массив. Лев был поражен. Это был не просто пропагандистский проект. В больницу была вложена масса денег, и он мог понять, почему чиновники, занимающие высокое положение, предпочитали проехать несколько сотен километров, только чтобы поправить здоровье в столь живописном окружении. Он решил, что изначально огромные инвестиции предназначались для того, чтобы рабочая сила, используемая на заводе, выпускающем автомобили «Волга», оставалась здоровой и производительной.

У стойки администратора он спросил, нельзя ли ему поговорить с врачом, пояснив, что ему нужна помощь для осмотра жертвы убийства, молодой девушки, тело которой находится в здешнем морге. Похоже, его просьба привела дежурного администратора в замешательство, и тот поинтересовался, не может ли он подождать или прийти в другой раз, когда у них будет поспокойнее. Лев понял, что собеседник не желает иметь с этим делом ничего общего.

– Вопрос не терпит отлагательства.

Администратор с большой неохотой удалился, чтобы узнать, кто из врачей свободен.

Лев нетерпеливо барабанил пальцами по стойке. Ему было не по себе, и он то и дело оглядывался на вход. Он пришел сюда по собственному почину, без разрешения. И чего он надеялся этим достичь? Его работа состояла в том, чтобы найти улики, изобличающие подозреваемого, а не ставить его вину под сомнение. Хотя он был изгнан из влиятельного мира политических преступлений, опустившись на самое дно грязных тайн обычных правонарушений, подход, по большей части, оставался тем же самым. Он списал смерть маленького сына Федора на несчастный случай не изза отсутствия улик, а потому что таково было требование партии. Он производил аресты на основании врученного ему списка имен, составленного за закрытыми дверями. В этом и заключался его метод. Лев не был настолько наивен, чтобы надеяться, что сможет изменить ход расследования. Он не имел для этого власти. Но даже будь он высокопоставленным офицером, все равно он не смог бы направить отработанные процедуры в другую сторону. Курс был задан, подозреваемый выбран. Бабинича неизбежно признают виновным, и с такой же неизбежностью он умрет. Система не допускала отклонений или признаний в собственной уязвимости. Видимая эффективность была важнее истины.

Хотя какая, собственно, ему разница? Это не его город. Это не его люди. Он не клялся родителям девочки во что бы то ни стало найти убийцу. Он даже не знал ее, да и история ее жизни совершенно его не трогала. Более того, подозреваемый представляет угрозу обществу – он похитил ребенка. Все это – прекрасные причины, чтобы ничего не делать, да и еще об одном забывать не следует:

Разве я могу чтолибо изменить ?

Администратор вернулся с мужчиной лет сорока, доктором Тяпкиным, который согласился отвести Льва вниз, в морг, и устно проконсультировать его, если его имя не будет упоминаться в официальных документах.

Пока они спускались по лестнице, доктор выразил сомнение в том, что тело девочки до сих пор пребывает в морге.

– Мы не храним трупы долго, если только нас специально не просят об этом. У нас создалось впечатление, что милиция располагает всей необходимой информацией.

– Это вы проводили первичный осмотр?

– Нет. Но я слышал об убийстве и полагал, что вы уже поймали преступника.

– Да, вполне возможно.

– Надеюсь, вы простите мое любопытство, но, кажется, раньше я вас не видел.

– Я прибыл совсем недавно.

– И откуда вы?

– Из Москвы.

– Вас перевели сюда?

– Да.

– Меня тоже направили сюда из Москвы три года назад. Очевидно, вы разочарованы?

Лев предпочел промолчать.

– Можете не отвечать, я все понимаю. В свое время я тоже испытывал разочарование. У меня была определенная репутация, знакомые, семья. Я был дружен с профессором Вовси[6]. Перевод сюда я воспринял как ссылку. Но, разумеется, все получилось совсем наоборот.

Льву было знакомо это имя – профессор Вовси считался одним из ведущих врачейевреев. Его арест, равно как и аресты его коллег, знаменовал собой начало антисемитских чисток, за которыми стоял Сталин. Были составлены обширные планы. Лев видел их. Предполагалось убрать ключевые фигуры еврейской национальности из сфер наибольшего влияния, вслед за чем должна была развернуться полномасштабная чистка, нацеленная на всех евреев без исключения. Но после смерти Сталина этим планам не суждено было осуществиться.

Не подозревая, о чем думает его собеседник, доктор Тяпкин беззаботно продолжал:

– Я боялся, что меня переводят в какуюнибудь захудалую районную больницу. Но 379я клиника служит предметом зависти для всей области. Если уж на то пошло, она, пожалуй, даже слишком хороша. Многие рабочие завода предпочитают провести ночь у нас, на кровати с чистыми простынями и со всеми удобствами, включая туалет и горячую воду, чем в своих собственных домах. Мы уже успели понять, что не все из них так серьезно больны, как утверждают. Коекто из них пошел даже на то, чтобы отрезать себе фалангу пальца, чтобы задержаться у нас хотя бы на неделю. Единственным решением стало обращение к МГБ, и теперь они проверяют всех поступающих пациентов. Не то чтобы мы не сочувствовали рабочим. Мы прекрасно знаем, что представляют собой их дома. Но если общая производительность снизится изза количества больных, то мы окажемся крайними. Так что сохранение здоровья людей стало вопросом жизни и смерти не только для пациентов, но и для врачей.

– Понятно.

– Вы служили в московской милиции?

Лев заколебался, не зная, как поступить – признаться в том, что он был сотрудником МГБ, или солгать, что служил в милиции? Ложь выглядела предпочтительнее. Он не хотел, чтобы доктор замкнулся.

– Да, служил.

Морг располагался в подвале, который уходил глубоко под землю, промерзавшую насквозь во время долгой зимы. В результате сама природа позаботилась о том, чтобы в помещении царил холод. Тяпкин привел Льва в большую комнату с низким потолком и вымощенным кафельной плиткой полом. У одной стены виднелась прямоугольная емкость, похожая на небольшой плавательный бассейн. В дальнюю стену была врезана стальная дверь, которая вела в сам морг.

– Если только родственники не забирают покойника, мы кремируем тела на протяжении двенадцати часов с момента поступления. Умершие от туберкулеза кремируются в течение часа. Да и к чему хранить трупы? Подождите меня, я сейчас вернусь.

Доктор отпер стальную дверь и вошел в морг. Лев подошел к емкости и заглянул через край. Он не увидел ничего, кроме собственного отражения. Поверхность была неподвижной и черной, хотя, судя по пятнам на бетонных стенках, на самом деле жидкость имела темнооранжевый цвет. С одной стороны висел багор, длинный металлический шест с зазубренным крюком на конце. Лев взял его в руки и для пробы погрузил в жидкость. Та заколыхалась, подобно сиропу, и тут же вновь сомкнулась, обретая прежнюю гладкость. Лев опустил багор глубже, и на этот раз почувствовал, как крюк зацепился за чтото тяжелое. Он налег на багор всем телом. На поверхность всплыло обнаженное тело, медленно повернулось лицом вверх и опять ушло на дно. Из дверей морга появился Тяпкин, толкая перед собой каталку.

– Эти трупы будут обложены льдом и отправлены в Свердловск для анатомирования в тамошнем мединституте. Я нашел вашу девушку.

Лариса Петрова лежала на спине. Кожа у нее была бледной, перечеркнутой синими прожилками вен, тонкими, как паутина. У нее и впрямь оказались соломенножелтые волосы. Челка была обрезана неровно: очевидно, эту часть и присвоил себе Варлам. Во рту у нее уже не было земли – ее убрали, – но челюсть попрежнему отвисала, так и оставшись в прежнем положении. Зубы и язык у нее были грязными, окрашенными в темнокоричневый цвет почвы, которую насильно запихнули ей в рот.

– Во рту у нее была земля.

– В самом деле? Прошу прощения, но я впервые осматриваю ее тело.

– Да, рот у нее был буквально забит ею.

– Вероятно, врач убрал ее, чтобы осмотреть горло.

– Землю случайно не сохранили?

– Вряд ли.

Глаза у девушки были открыты. Они оказались голубыми. Не исключено, что ее мать переехала сюда из какогонибудь городка неподалеку от финской границы, с Балтики. Вспомнив байку о том, что в зрачках жертвы навсегда запечатлевается лицо убийцы, Лев склонился над телом, вглядываясь в бледноголубые глаза. Смутившись, он резко выпрямился. Тяпкин понимающе улыбнулся.

– Мы все так делаем – что врачи, что оперативники. И пусть здравый смысл подсказывает нам, что этого не может быть, мы все равно хотим убедиться сами. Разумеется, будь это правдой, ваша работа стала бы намного легче.

– Будь это правдой, убийцы выкалывали бы своим жертвам глаза.

Льву еще никогда не приходилось осматривать трупы – во всяком случае, в качестве экспертакриминалиста, – поэтому он не знал даже, с чего начать. По его мнению, раны были столь многочисленными и жестокими, что наносил их явно маньяк. Грудь девушки была разворочена. Он увидел достаточно. Варлам Бабинич подходил по всем статьям. А землю он, должно быть, принес с собой, руководствуясь какимито своими непонятными мотивами.

Лев уже готов был уйти, но Тяпкин, проделав столь долгий путь на самый нижний этаж, явно не спешил. Он склонился над трупом, внимательно вглядываясь в то, что на первый взгляд казалось невообразимой мешаниной тканей и плоти. Кончиком карандаша он даже потыкал брюшину, задумчиво разглядывая жуткие раны.

– Вы не скажете мне, что было написано в отчете?

Лев вынул свои записи и перечел их вслух. Тяпкин тем временем продолжал осмотр.

– В нем ничего не сказано о том, что у девушки отсутствует желудок. Он был вырезан, отделен от пищевода.

– Насколько точно было проведено удаление? Я имею в виду…

– Вы хотите знать, сделал ли это врач?

Доктор улыбнулся и заметил:

– Возможно, но разрезы неровные, не хирургические. Грубая работа. Хотя я не удивлюсь, если выяснится, что убийца проделывает это уже не в первый раз. Разрезы сделаны неумело, зато уверенной рукой. И еще он знал, что делает, а не просто орудовал ножом вслепую.

– Следовательно, это может быть не первый ребенок, которого он убил?

– Вполне возможно.

Лев провел рукой по лбу и обнаружил, что, несмотря на царящий в морге холод, он вспотел. Как могут быть связаны между собой две смерти – маленького сына Федора и этой девочки?

– Какой примерно величины мог быть ее желудок?

Кончиком карандаша Тяпкин очертил над грудью девушки примерный размер ее желудка. Он спросил:

– Рядом с телом его не было?

– Нет.

Желудок либо не заметили впопыхах во время осмотра трупа, что казалось невероятным, либо убийца унес его с собой.

Помолчав, Лев поинтересовался:

– Ее изнасиловали?

Тяпкин осмотрел влагалище девушки.

– Она не была девственницей.

– Но это не значит, что ее изнасиловали.

– У нее уже были половые связи?

– Так мне сказали, во всяком случае.

– На ее гениталиях нет видимых повреждений. Ни царапин, ни ушибов. Кроме того, обратите внимание на характер ран – они не были нацелены на ее половые органы. На молочных железах и на лице порезы отсутствуют. Человека, который так обошелся с нею, интересовала лишь узкая полоса между ее грудной клеткой и влагалищем – то есть ее органы пищеварения. Это похоже на работу маньяка, хотя на самом деле он вполне владел собой.

Выходит, Лев поспешил с выводами, когда решил, что убийца был не в себе. Кровь и увечья для него самого означали хаос. Оказывается, все было совсем не так. В действиях убийцы присутствовал точный расчет и хладнокровное планирование.

– Вы навешиваете бирки на тела, когда их привозят к вам, – для установления личности, например?

– Мне об этом ничего не известно.

– Тогда что это такое?

На лодыжке девушки виднелась веревочная петля. Она была завязана тугим узлом, и на каталку свешивался обрывок бечевки. Петля походила на дешевый ножной браслет. Там, где веревка врезалась в кожу, виднелись синяки и царапины.

В дверях стоял генерал Нестеров. Тяпкин заметил его первым. Трудно было сказать, сколько времени он провел там, глядя на них. Лев отошел от тела.

– Я пришел сюда, чтобы лично ознакомиться с процедурой.

Нестеров обратился к Тяпкину.

– Не могли бы вы оставить нас одних?

– Да, разумеется.

Перед тем как уйти, Тяпкин бросил взгляд на Льва, словно желая ему удачи. Нестеров шагнул к нему. Чтобы отвлечь его внимание, Лев поспешил ознакомить его с недавними выводами и находками.

– В первоначальном отчете ни слова не сказано о том, что у девушки отсутствует желудок. Мы должны задать Варламу конкретные вопросы: почему он вырезал ей желудок и что он сделал с ним потом?

– Почему вы оказались в Вольске?

Нестеров стоял теперь напротив Льва. Между ними покоилось на каталке тело девушки.

– Меня перевели сюда.

– Почему?

– Мне нечего вам сказать.

– Я думаю, что вы попрежнему работаете на МГБ.

Лев промолчал. А Нестеров продолжал:

– Но это никак не объясняет вашего интереса к этому расследованию. Мы отпустили Микояна, не выдвинув против него никаких обвинений, как нам и было приказано.

Лев понятия не имел, кто такой Микоян.

– Да, знаю.

– Он не имеет отношения к убийству девушки.

Должно быть, Микоян – тот самый партийный чиновник. Его вывели изпод удара. Но был ли мужчина, который избил проститутку, тем, кто убил эту девочку? Маловероятно. Нестеров продолжал.

– Я арестовал Варлама не потому, что он сказал не то, что следует, и не потому, что он забыл принять участие в шествии по Красной площади. Я арестовал его, потому что он убил эту девушку, потому что он опасен и потому что в этом городе стало спокойнее, когда он оказался за решеткой.

– Он не убивал.

Нестеров задумчиво почесал щеку.

– Для чего бы вас сюда ни прислали, не забывайте, что вы не в Москве. Давайте договоримся вот о чем. Мои люди неприкосновенны. Никого из них не арестовывали и не арестуют в будущем. Но если вы сделаете чтолибо, что подвергнет их опасности, если вы доложите о чемлибо, подрывающем мой авторитет, если не выполните приказ, если станете мешать следствию, если начнете выставлять моих сотрудников в дурном свете или позволять себе оскорбительные выпады в их адрес – если вы сделаете чтолибо подобное, то я вас убью.

20 марта

Раиса потрогала оконную раму. Гвозди, которыми она была заколочена, недавно выдернули. Она повернулась, подошла к двери, открыла ее и выглянула в коридор. Снизу доносился шум ресторана, но Базарова нигде не было видно. Наступил вечер, самое золотое и прибыльное для него время. Закрыв дверь и заперев ее на ключ, Раиса вернулась к окну, открыла его и выглянула наружу. Прямо под ней виднелся пологий скат крыши – ниже размещалась кухня. По снегу тянулась цепочка следов от того места, где Лев спрыгнул вниз. Раиса пребывала в бешенстве. Они чудом уцелели, а теперь он вновь подвергал их жизнь опасности.

Сегодня у Раисы был второй рабочий день в средней школе № 151. Директор школы, Виталий Каплер, мужчина лет пятидесяти, был просто счастлив оттого, что Раиса стала его новой сотрудницей и теперь сможет взять на себя часть его уроков, что, по его словам, даст ему возможность заняться бумажной работой. Впрочем, Раиса так и не решила для себя, сможет ли он теперь заняться другими делами или же просто будет работать меньше. Он произвел на нее впечатление книжного червя, которому возня с детьми не доставляет особой радости. Но она с удовольствием немедленно приступила к занятиям. Судя по тем нескольким урокам, что она уже успела провести, ученики здесь были не столь искушенными в политике, как в Москве. Они не встречали бурными аплодисментами любое упоминание партийных деятелей, не стремились во что бы то ни стало доказать свою приверженность делу партии, и вообще они больше были похожи на нормальных детей. Они были выходцами из самых разных слоев населения, ведь их родителей согнали сюда со всех уголков страны, и, соответственно, каждый из них получил разное воспитание. То же самое можно было сказать и об учителях. Почти все они приехали в Вольск из разных регионов СССР. Испытав на себе все те лишения, что выпали и на долю Раисы, они встретили ее вполне дружелюбно, хотя и отнеслись к ней с подозрением. Кто она такая? Почему она оказалась здесь? Была ли она на самом деле такой, какой казалась? Но сама Раиса ничего не имела против – подобные вопросы задавали друг другу все. В первый раз с тех пор, как она приехала в этот город, Раиса вдруг поняла, что может начать здесь новую жизнь.

Она задержалась в школе допоздна – читала и готовилась к урокам. Учительская в школе устраивала ее намного больше, нежели шумная и пропахшая кухонными ароматами комната над рестораном. Убогая обстановка, применяемая в качестве пытки, действовала на нервы Льву, но против нее самой это оружие оказалось неэффективным. Помимо всего прочего Раиса обладала невероятной приспособляемостью. Она не питала привязанности к зданиям, городам или личным вещам. У нее отняли это чувство в тот самый день, когда она собственными глазами увидела, как был разрушен дом ее детства. В самом начале войны ей толькотолько исполнилось семнадцать, и однажды она пошла в лес собирать грибы и ягоды, когда вдали начали рваться снаряды. Взобравшись на самое высокое дерево и чувствуя, как содрогается ствол, к которому она прижалась всем телом, Раиса увидела, как в нескольких километрах поодаль превращается в кирпичную пыль ее родной город. Горизонт затянуло рукотворным тяжелым туманом, который поднимался с земли. Масштаб разрушений потрясал. Все случилось настолько быстро, что у нее не осталось ни малейшей надежды на то, что ее родители какимто чудом уцелели. После того как обстрел закончился, она слезла с дерева и побрела по лесу обратно, все еще не отойдя от шока. Из правого кармана тек сок раздавленных ягод. По щекам ручьями бежали слезы: но это не была грусть или тоска – она не плакала ни тогда, ни потом, – просто в глаза ей попала поднятая взрывами пыль. Выкашливая горькие сгустки – все, что осталось от ее дома и родных, – она вдруг поняла, что огонь велся не со стороны немецких позиций. Снаряды, свистевшие у нее над головой, летели из русского тыла. Позже, уже став беженкой, она узнала, что Красная Армия получила приказ уничтожать все города и деревни, которые могли попасть в руки немцев. Тотальное уничтожение ее родного дома стало мерой предосторожности .

Этими словами можно было оправдать любую смерть. Лучше уничтожить собственный народ, чем допустить, чтобы немецкий солдат принес людям буханку хлеба. Не было никаких сожалений, вопросов или извинений. Возражать против подобного убийства – значило совершить государственную измену. И ей пришлось спрятать в самые потаенные уголки памяти все те уроки любви и привязанности, которые преподали ей родители. Те самые уроки, которые усваивает ребенок, когда наблюдает за любящими друг друга людьми и живет рядом с ними. Их поведение принадлежало ушедшему времени. Если у тебя есть дом, то значит, у тебя есть родина – только дети верят в подобные мечты.

Отойдя от окна, Раиса попыталась успокоиться. Лев умолял ее остаться, подробно описав те опасности, которым она подвергнется, если уедет. Она согласилась лишь потому, что другого выхода у нее просто не было. И вот теперь он готов был своими руками лишить их последнего шанса на новую жизнь. Если они намереваются выжить в этом городе, то должны раствориться в нем, ничем не выделяться, ничего не говорить и никого не провоцировать. Почти наверняка за ними установлено наблюдение. Базаров гарантированно был доносчиком. Василий непременно располагал в этом городе агентами, которые следили за ними. Ему нужен был лишь малейший повод, чтобы заменить им наказание со ссылки на расстрел.

Раиса выключила свет. Она стояла в темноте, глядя в окно. На улице никого не было. Если за ними и вели наблюдение, то почти наверняка агенты сейчас сидели внизу. Может быть, именно поэтому окно и было заколочено гвоздями. Ей придется удостовериться, что Лев принесет новые гвозди, чтобы забить их на место старых. Пока они были на работе, Базаров мог войти к ним в комнату и осмотреть ее. Она надела пальто и перчатки и вылезла в окно, ступив на обледенелую крышу, стараясь производить как можно меньше шума. Закрыв за собой окно, Раиса с трудом спустилась на землю. Она заставила Льва поклясться, что отныне они будут равны так, как никогда не были раньше, а он уже успел нарушить свое обещание. И если он думает, что она будет молча стоять рядом, как послушная и бессловесная жена, одобряющая все, что делает муж, он очень сильно ошибается.

Тот же день

Участок радиусом около пятисот метров вокруг той точки, где было обнаружено тело Ларисы, обыскали еще во время официального следствия. Даже не имея никакого опыта в расследовании убийств, Лев счел его недопустимо маленьким. Да и найти не удалось ничего, кроме одежды девушки, брошенной шагах в сорока от тела. Почему ее вещи – блузка, юбка, шапочка, пальто и перчатки – были сложены аккуратной кучкой так далеко от ее тела? На одежде не было ни следов крови, ни ножевых порезов. Ларису Петрову или раздели, или же она разделась сама. Вероятно, она попыталась убежать, но ее поймали перед самой опушкой. Если дело обстояло действительно так, тогда она бежала обнаженной. Должно быть, убийца уговорил ее пойти с ним; быть может, даже предложил ей денег за секс. А когда они зашли вглубь леса и она разделась, он набросился на нее. Но Льву почемуто казалось, что логика неприменима к этому преступлению. Множество странных деталей – земля, вырезанный желудок, петля на ноге – казались ему необъяснимыми. Тем не менее именно они не давали ему покоя.

Шансы обнаружить чтолибо новое, что могло бы пролить свет на убийство Ларисы, представлялись весьма сомнительными, даже учитывая полную безграмотность и некомпетентность тех, кто уже осматривал место преступления. Вот почему Лев надеялся наткнуться на еще один труп, хотя сама мысль об этом была ему невыносима. Зимой в лесу никто не бывал, и тело могло пролежать несколько месяцев, сохранившись столь же хорошо, как и тело Ларисы. У Льва были причины полагать, что она стала не первой жертвой. Доктор предположил, что убийца знал, что делает, и что он обладал уверенностью, которая приходит лишь с опытом. Метод убийства предполагал обыденность, а обыденность означала серийный характер преступления. Кроме того, не следовало забывать о смерти Аркадия – но Лев решил пока не ломать голову еще и над этой загадкой.

Начав поиски при свете луны, осторожно подсвечивая себе фонариком, Лев надеялся остаться незамеченным. Он ничуть не сомневался, что генерал способен осуществить свою угрозу. Однако его тайная операция едва не сорвалась, когда кассир, работающий на вокзале, – Александр – заметил, что он углубился в лес. Он окликнул его, и Лев, будучи не в силах и не в настроении выдумать удобоваримую ложь, неохотно рассказал ему правду, заявив, что собирает вещественные улики на месте убийства девушки. Потом он попросил Александра никому не говорить об этом, заявив, что это помешает расследованию. Молодой человек согласился и пожелал ему удачи, сообщив, что всегда был уверен в том, что убийца приехал на поезде. Иначе почему тело оказалось в такой близости от вокзала? Любой житель города без труда подыскал бы куда более уединенное местечко в лесу. Лев признал, что выбор места наводит на размышления, и сделал себе мысленную пометку навести справки и о самом кассире. Хотя он казался милым человеком, внешность, как известно, обманчива.

С помощью карты, украденной в отделении милиции, Лев разбил лес, окружающий станцию, на четыре квадрата. В первом, где лежало тело жертвы, он не нашел ничего. Следы, если они и были, оказались безнадежно затоптаны сотнями сапог. Не осталось даже запятнанного кровью снега, который вывезли отсюда в попытке скрыть все следы преступления. Насколько мог судить Лев, оставшиеся три квадрата вообще никто не обыскивал: снег здесь поражал своей нетронутой белизной. Ему понадобилось чуть больше часа, чтобы обследовать второй квадрат, и к концу поисков пальцы его онемели от холода. Однако же снежный покров давал ему то преимущество, что он мог осматривать обширные участки пространства, собственными следами отмечая границы обследованной территории.

Почти закончив осмотр третьего квадрата, Лев остановился. Сюда ктото шел – он явственно слышал скрип снега под ногами. Выключив фонарик, он скользнул за дерево и притаился. Но спрятаться было негде – незнакомец шел по его следам. Что делать – бежать? В этом заключался его единственный шанс.

– Лев?

Он выпрямился во весь рост, включил фонарик и увидел Раису.

Он направил луч прямо ей в лицо.

– За тобой следили?

– Нет.

– Зачем ты пришла сюда?

– Чтобы задать тебе тот же самый вопрос.

– Я уже сказал тебе. Убита маленькая девочка. У милиции есть подозреваемый, но я не думаю…

Раиса нетерпеливо перебила его.

– Ты не думаешь, что он виновен?

– Да.

– С каких пор это тебя беспокоит?

– Раиса, я всего лишь пытаюсь…

– Лев, остановись, потому что я не выдержу, если ты начнешь рассказывать мне, что пришел сюда, потому что это правильно и тобой движет стремление к справедливости. Будем откровенны. Это все плохо кончится, а то, что кончается плохо для тебя, кончается плохо и для меня.

– Ты хочешь, чтобы я вообще ничего не делал?

Раиса вдруг разозлилась.

– Я что, должна тебе в ножки поклониться, потому что ты затеял частное расследование? По всей стране страдают невинные люди, и я ничего не могу с этим поделать, разве что попытаться не оказаться одной из них.

– Ты веришь, что, если мы склоним головы и не будем вести себя предосудительно, это нам поможет? Ты и раньше не делала ничего плохого, но тебя хотели казнить как предательницу. Ничегонеделание – вовсе не гарантия, что нас не арестуют. Уж этот урок я усвоил накрепко.

– Но ты носишься с этим открытием, как ребенок с новой игрушкой. Все знают, что гарантий не существует. Все дело в риске. А сейчас он стал неприемлем. Или ты думаешь, что, если поймаешь одного действительного виновного преступника, воспоминания обо всех тех невинных мужчинах и женщинах, которых ты арестовал, поблекнут и исчезнут? Дело вовсе не в этой маленькой девочке, и ты прекрасно знаешь об этом.

– Ты ненавидела меня, когда я ходил по струнке и поддерживал политику партии. Но ты все равно ненавидишь меня, даже если я поступаю правильно.

Лев выключил фонарик. Ему не хотелось, чтобы Раиса видела, как он расстроен. Разумеется, она была права. Их судьбы оказались связаны неразрывно, и он не имел права с головой окунаться в это расследование, не заручившись ее одобрением. Кроме того, он находился не в том положении, чтобы спорить о моральных принципах.

– Раиса, я не верю, что нас когданибудь оставят в покое. Скорее всего, они выждут пару месяцев, в крайнем случае год, а потом арестуют меня.

– Ты не можешь знать этого наверняка.

– Они никогда не оставляют людей в покое. Наверное, сейчас они пытаются накопать на меня компромат. Может, они хотят, чтобы я сгнил здесь в забвении, прежде чем прикончить меня. Но у меня осталось мало времени. И я хочу провести его с пользой, пытаясь найти человека, который натворил все это. Он должен быть пойман. Я понимаю, что тебе от этого не легче. Однако ты все еще можешь уцелеть и выжить. Перед самым моим арестом они усилят слежку. И в этот момент ты должна пойти к ним, скормить им какуюнибудь сказку обо мне и сделать вид, будто предаешь меня.

– А что прикажешь делать до того момента? Сидеть в нашей комнате и ждать? Лгать ради тебя? Прикрывать тебя?

– Прости меня.

Раиса гневно тряхнула головой, развернулась и зашагала обратно к городу. Оставшись один, Лев вновь включил фонарик. Сил у него не осталось, движения стали вялыми и заторможенными – он вдруг утратил интерес к расследованию. Неужели все его усилия действительно напрасны и он лишь обманывает себя? Он не успел уйти далеко, когда снова услышал скрип снега под ее шагами. Раиса возвращалась.

– Ты уверен, что этот человек уже убивал раньше?

– Да. Если мы найдем новую жертву, дело вновь будет открыто. Улики, собранные против Варлама Бабинича, связаны только с этой девочкой. А если обнаружится вторая жертва, дело против него развалится.

– Ты говорил, что этот юноша, Варлам, не способен обучаться. В таком случае он – прекрасная кандидатура, чтобы повесить на него любое преступление. С таким же успехом они могут обвинить его в обоих убийствах.

– Ты права. Такая опасность существует. Но второй труп – это единственный шанс для меня добиться повторного расследования этого дела.

– Итак, если мы найдем еще одно тело, ты начнешь следствие. А если не найдем ничего, ты пообещаешь мне оставить его в покое.

– Да.

– Договорились. Ну, показывай, куда надо идти.

Потоптавшись на месте, они неуверенно двинулись дальше в лес.

Они шагали бок о бок примерно с полчаса, когда Раиса показала на чтото впереди. Их путь пересекали следы, ребенка и взрослого, тянувшиеся почти параллельно друг другу. Признаки борьбы и сопротивления отсутствовали. Ребенок явно шел сам, добровольно. Отпечатки взрослого были огромными и глубокими. Это был высокий грузный мужчина. А вот следы ребенка едва отпечатались на снегу. Значит, он был совсем еще маленький.

Раиса повернулась ко Льву.

– Они могут вести в какуюнибудь местную деревушку.

– Могут.

Раиса все поняла. Лев твердо намеревался пройти по ним до конца.

Они шли уже довольно долго, но ничто не указывало на то, что это – те самые следы, которые они ищут. Лев уже начал склоняться к мысли, что Раиса оказалась права. Может, объяснение найдется самое простое и невинное. И вдруг он остановился как вкопанный. Снег впереди был примят, как если бы там ктото лежал. Лев двинулся вперед. Следы ног стали беспорядочными, словно здесь происходила борьба. Взрослый явно отошел в сторону, а ребенок попытался вернуться по своим следам обратно, и его отпечатки ног были неровными и смазанными – он бежал. Судя по всему, вот здесь он упал – на снегу остался отпечаток ладони. Но он вскочил на ноги и побежал дальше, пока не упал снова. И вновь создавалось впечатление, что он с кемто боролся, хотя оставалось непонятным, с кем именно: других отпечатков ног не было. Как бы там ни было, ребенок вновь поднялся и опять побежал. Его следы буквально кричали об отчаянии. А вот отпечатков ног взрослого человека нигде не было. Но они появились через несколько метров. Изза деревьев вынырнули глубокие, вдавленные следы. Но чтото было не так – взрослый метался из стороны в сторону, неуверенно приближаясь к ребенку. Бессмыслица какаято. Отойдя довольно далеко от малыша, взрослый вдруг передумал и, виляя из стороны в сторону, опять побежал к нему. Судя по следам, он догнал его сразу за ближайшим деревом.

Раиса остановилась, глядя на то место, где следы должны были сойтись. Лев тронул ее за плечо.

– Оставайся здесь.

Он двинулся вперед и обогнул дерево. Сначала в глаза ему бросились пятна крови на снегу, а потом голые ноги и развороченная грудь. Мальчик был еще очень юн, лет тринадцатичетырнадцати, не больше. Он был невысоким и хрупким. Как и девочка, он лежал на спине, глядя в небо. Во рту у него чтото было. Уголком глаза Лев заметил какоето движение. Обернувшись, он увидел позади себя Раису, которая во все глаза смотрела на труп мальчика.

– С тобой все в порядке?

Она медленно поднесла руку ко рту, а потом неуверенно кивнула.

Лев опустился рядом с мальчиком на колени. На лодыжке у него была завязана веревочная петля. Бечевка была обрезана, и в снегу виднелся ее кончик. В том месте, где петля впилась в кожу, та покраснела. Внутренне собравшись, Лев заставил себя взглянуть в лицо ребенку. Рот его был полон земли. Создавалось впечатление, что он кричит. В отличие от Ларисы, тело его не было припорошено снегом. Его убили позже нее – пожалуй, около двух недель назад. Лев наклонился над ним и взял у ребенка изо рта щепотку темной земли. Он растер ее пальцами. Она была сухой и грубой и совсем не походила на землю. Комки были крупными и разного размера; они рассыпались, когда он надавил на них. Это была не земля, а кора дерева.

22 марта

Прошло тридцать шесть часов с тех пор, как Лев и Раиса обнаружили труп мальчика, а он пока так и не доложил об этом. Раиса опять оказалась права. Вместо пересмотра дела и второе убийство можно было повесить на Варлама Бабинича. У юноши начисто отсутствовал инстинкт самосохранения, он легко поддавался внушению – стоило нашептать ему чтонибудь на ушко, и он воспримет это как руководство к действию. Он обещал удобное и быстрое раскрытие двух жестоких убийств. К чему искать второго подозреваемого, когда один уже сидит за решеткой? Вряд ли у Бабинича найдется алиби, ведь воспитатели, работающие в интернате, не смогут вспомнить, где он был и что делал, и не станут выгораживать его. Так что в обвинительном заключении вместо одного убийства будет упомянуто два, только и всего.

А Лев не мог просто взять и объявить о том, что обнаружен труп еще одного ребенка. Для начала ему требовалось доказать, что Варламу Бабиничу ничего о нем не известно. Спасти его можно было только одним способом: воспрепятствовав следственным действиям, которые милиция проводила в отношении своего главного – и единственного – подозреваемого. Однако именно от этого Нестеров и предостерегал Льва. К тому же уголовное дело было бы возбуждено без наличия подозреваемого: уголовное дело против неизвестного лица или лиц. Проблема осложнялась еще и тем, что Бабинич сознался. К делу почти наверняка подключатся местные оперативники МГБ, когда узнают, что милиция поставила под сомнение признательные показания. Последние считались краеугольным камнем системы правосудия, и их неприкосновенность и нерушимость следовало защитить любой ценой. Если ктонибудь узнает о втором убийстве до того, как Лев сумеет доказать непричастность к нему Бабинича, то власти могут решить, что легче, проще и безопаснее слегка подредактировать признание и скормить подозреваемому недостающие подробности о том, как несколько недель назад он зарезал в лесу, неподалеку от вокзала, еще и тринадцатилетнего подростка. Подобное решение проблемы выглядело бы изящным и эффективным. Более того, оно никого не расстроило бы, включая самого Бабинича, который даже не понял бы, что на самом деле происходит. Единственный способ гарантировать, что сведения о втором убийстве не просочатся наружу, заключался в том, чтобы Лев хранил молчание. И он молчал. Вернувшись на вокзал, он не стал поднимать тревогу или вызывать на место преступления старших офицеров. Он не доложил об убийстве и не принял мер к охране места преступления. Он не стал делать вообще ничего. К изумлению Раисы, он и ее попросил никому ничего не рассказывать, пояснив, что сможет увидеться с Бабиничем не раньше завтрашнего утра, а это означало, что телу придется пролежать в лесу еще одни сутки. Лев не видел другого выхода, если хотел, чтобы парень мог рассчитывать на справедливое рассмотрение его дела.

Милиция больше не занималась Бабиничем – его передали представителям прокуратуры. Бригада следователей уже добилась от него признания в убийстве Ларисы Петровой. Лев читал эту бумагу. Между признательными показаниями, полученными милицией, и теми, что предъявила прокуратура, существовали расхождения, но это никого не волновало: они сходились в одном – Варлам был виновен. В любом случае милицейский документ не имел статуса официального и рассмотрению в суде не подлежал: работа сыщиков заключалась лишь в том, чтобы указать на наиболее вероятного подозреваемого. К тому времени как Лев попросил разрешения допросить Бабинича, следствие по его делу практически завершилось. Все было готово для судебного рассмотрения.

Лев вынужден был заявить, что подозреваемый мог убить других детей и, прежде чем передавать его дело в суд, милиционеры и следователи должны еще раз вместе допросить его, чтобы выяснить, не убил ли он когонибудь еще. Нестеров неохотно согласился, понимая, что они давно должны были сделать это. Он настоял, что сам примет участие в допросе, что вполне устраивало Льва: чем больше свидетелей, тем лучше. В присутствии двух следователей и двух офицеров милиции Бабинич заявил, что ему ничего не известно о других убийствах. По окончании допроса члены следственной бригады сошлись на том, что вряд ли он убил коголибо еще. Насколько они знали, никто не обращался к ним с заявлением о пропаже еще одной девушки со светлыми волосами, что и стало мотивом первого преступления. Добившись согласия по этому вопросу, Лев напустил на себя деланную задумчивость и заявил, что они должны осмотреть прилегающий лес, просто так, на всякий случай, расширив зону поиска, чтобы она включала любой участок леса на расстоянии тридцати минут ходьбы от периметра города. Нестеров понял, что Лев чтото задумал, и его беспокойство лишь возросло. Не будь Лев бывшим сотрудником МГБ, при обычных условиях его предложение было бы отвергнуто. Сама мысль о том, что милицейские ресурсы следует тратить на поиски преступления, выглядела нелепой. Но, несмотря на все недоверие, которое Нестеров питал ко Льву, он не рискнул выступить против, опасаясь, что приказ на осмотр лесного массива пришел из самой Москвы. Было решено, что поиски начнутся сегодня же: спустя тридцать шесть часов после того, как Лев с Раисой обнаружили труп мальчика.

А Лев никак не мог избавиться от воспоминаний о мальчике, лежащем на снегу. Ночью ему приснился кошмар, в котором мальчик, голый, с развороченной грудью и животом, спрашивал у него, почему они бросили его в лесу.

Почему вы оставили меня одного ?

Мальчиком из ночных кошмаров был Аркадий, сын Федора.

Раиса рассказала Льву, что не может сосредоточиться на занятиях в школе, зная, что в лесу лежит мертвый ребенок, и при этом делать вид, будто ничего не произошло. Ей очень хотелось хоть както предостеречь учеников, да и весь город – ведь родители ничего не знали о грозящей им опасности. Никто из них не обращался в милицию с заявлением о пропаже ребенка. В классных журналах тоже не было записей о детях, отсутствующих на уроках без уважительной причины. Кем был этот мальчик в лесу? Она хотела узнать его имя, разыскать его семью. А Лев мог лишь просить ее обождать. Несмотря на снедавшую ее тревогу, Раиса вынуждена была согласиться с доводами мужа, что в этом и состоял единственный способ оправдать невиновного молодого человека и начать поиски настоящего преступника. Несмотря на всю нелепость подобного объяснения, оно выглядело вполне приемлемо и правдоподобно.

* * *

Согнав с лесопилки рабочих для участия в поисках, Нестеров разбил людей на семь групп по десять человек в каждой. Лев получил приказ возглавить поисковый отряд, которому вменялось осмотреть территорию, прилегающую к клинической больнице № 379, на другом конце города от того места, где было обнаружено тело. Расклад получался идеальным, поскольку лучше было бы, чтобы труп мальчика нашел ктонибудь другой. Кроме того, существовала вероятность, что найдено будет не одно тело, а несколько. Лев не сомневался, что эти жертвы были не первыми.

Отряд Льва разделился на две группы по три человека и еще одну, в которой оказалось четверо. Лев шагал рядом с заместителем Нестерова, которому, несомненно, было приказано не спускать с него глаз. К ним присоединилась женщина, работница лесопилки. На то, чтобы осмотреть выделенный им участок в несколько квадратных километров, у них ушел весь день. Они с трудом пробирались по сугробам, тыкая в них длинными палками, чтобы убедиться, что под ними ничего нет. Никаких трупов они не нашли. Когда они встретились в больнице с двумя другими группами, выяснилось, что и у них поиски завершились безрезультатно. В лесу никого не было. Лев с нетерпением ждал известий от поисковых отрядов, работавших на другом конце города.

* * *

Нестеров стоял на опушке леса, возле будки путевого обходчика, которая превратилась во временный командный пункт. К нему с деланной неспешностью подошел Лев, напустив на себя равнодушный вид. Нестеров спросил:

– Вы чтонибудь нашли?

– Ничего.

Выдержав паузу, Лев поинтересовался:

– А здесь?

– Тоже ничего.

Маска равнодушия моментально слетела со Льва. Понимая, что генерал внимательно наблюдает за выражением его лица, он поспешно отвернулся, пытаясь сообразить, что же произошло. Неужели они попросту не заметили труп? Или его уже не было на месте? Следы попрежнему были отчетливо видны на снегу. Могло быть так, что радиус поисков не захватил тело, но по следамто они должны были пройти? Впрочем, не будучи уверенным в необходимости тщательного осмотра территории, поисковый отряд мог и не пойти дальше, убедившись, что следы ведут за пределы отведенного им участка. Одна за другой группы людей возвращались из леса. Пройдет совсем немного времени, и вся операция закончится ничем: тело мальчика так и останется лежать в лесу.

Лев принялся расспрашивать тех, кто уже вернулся обратно. Двое сотрудников милиции, совсем еще молодые люди, которым едва исполнилось восемнадцать, входили в состав группы, осматривавшей лес в непосредственной близости от того места, где лежало тело. Оба признались, что видели отпечатки ног, но не обратили на них особого внимания, поскольку следов было четыре пары, а не две, и офицеры решили, что это какаято семья отправилась на прогулку. Лев не учел, что они с Раисой оставили свои отпечатки, тянущиеся параллельно тем, что принадлежали жертве и убийце. С трудом сдерживая раздражение и забыв, что он больше не обладает властью, Лев приказал молодым людям вернуться в лес и пройти по следам до конца. Но те отказались. Следы могли тянуться еще на несколько километров. И самое главное – кто такой Лев, чтобы указывать им, что делать?

У Льва не осталось иного выхода, кроме как обратиться к Нестерову. Он показал на карте, что рядом нет никаких деревень, и поэтому следы выглядят подозрительными. Но Нестеров был полностью согласен со своими офицерами. Тот факт, что отпечатков было четыре пары, делал их не заслуживающими внимания. Не в силах более сдерживаться, Лев заявил:

– Тогда я пойду один.

Нестеров внимательно посмотрел на него.

– Мы пойдем вместе.

В сопровождении Нестерова Лев все дальше и дальше уходил в лес по своим собственным следам. Он запоздало сообразил, что ему грозит опасность, что у него нет оружия и он остался один на один с человеком, который грозил убить его. Впрочем, место вдруг показалось ему вполне подходящим для того, чтобы умереть. А Нестеров преспокойно дымил сигаретой.

– Скажите мне, Лев, что мы собираемся найти, когда пройдем по этим следам до конца?

– Понятия не имею.

– Но это же ваши следы.

Нестеров ткнул пальцем сначала в отпечатки ног впереди, а потом в следы, которые оставлял за собой Лев. Они были совершенно одинаковыми.

– Мы найдем тело мертвого ребенка.

– Которое вы обнаружили раньше?

– Два дня назад.

– Но не доложили об этом?

– Я хотел доказать, что Варламу Бабиничу ничего не известно об этом убийстве.

– Вас беспокоило то, что мы можем обвинить его в еще одном убийстве?

– Это и сейчас меня беспокоит.

Потянется ли Нестеров за пистолетом? Лев ждал. Генерал спокойно докурил сигарету, но останавливаться не стал. Более они не обменялись ни словом, пока не подошли к телу. Мальчик лежал в том же положении, в каком оставили его Лев с Раисой, на спине, голый, с землей во рту, с развороченной грудью. Лев отступил на шаг, глядя, как Нестеров приступил к осмотру. Генерал не торопился. Лев видел, что жестокое убийство привело его непосредственного начальника в ярость. Мысль эта принесла ему некоторое облегчение.

Наконец Нестеров подошел ко Льву:

– Я хочу, чтобы вы вернулись обратно и позвонили в прокуратуру. А я останусь здесь, с мальчиком.

Очевидно, вспомнив о том, что не давало Льву покоя, генерал добавил:

– Вне всякого сомнения, Варлам Бабинич не имеет к этому убийству никакого отношения.

– Согласен.

– Это два разных случая.

Лев непонимающе уставился на него. Подобное предположение ошеломило его.

– Но этих двоих детей убил один и тот же человек.

– Девочка подверглась сексуальному надругательству и только потом была убита. Мальчик подвергся сексуальному надругательству, а потом был убит. Эти преступления ничем не связаны между собой. Это два совершенно разных извращения.

– Мы не знаем, подвергся ли мальчик сексуальному насилию или нет.

– Взгляните на него!

– Я не верю, как и врач, кстати, что девушка была изнасилована.

– Она была обнажена.

– Но у них обоих во рту кора дерева, измельченная кора!

– Во рту у Ларисы обнаружена земля.

– Это не так.

– Варлам Бабинич признался в том, что набил ей рот землей.

– Вот почему он не мог убить ее – землято замерзла. Если это была земля, откуда он ее взял? Во рту у нее была кора, так же, как и у этого мальчика. И кору приготовили заранее, только я не знаю зачем.

– Бабинич во всем признался.

– Он признается в чем угодно, если спросить его об этом несколько раз.

– Почему вы так уверены в том, что убийца – один и тот же человек? Один ребенок был убит рядом с вокзалом: неосторожно, безрассудно, там, где его могли увидеть. Крики могли услышать пассажиры. Это было идиотское преступление, и идиот признался в нем. А вот этого мальчика завели в лес очень далеко. Отсюда до вокзала не меньше часа ходьбы. Убийца позаботился о том, чтобы ему никто не помешал. Это – другой человек.

– Кто знает, как все было на самом деле? Может быть, он хотел увести девушку подальше, а она вдруг передумала, и ему пришлось убивать ее на месте? И почему у них обоих веревочные петли на лодыжках?

– Это – разные преступления.

– Послушайте, у меня такое впечатление, что вам настолько не терпится передать дело в суд, что вы готовы поверить во что угодно.

– Нет, это вы мне скажите, что это за человек, который сначала насилует девочку, а потом убивает ее, а затем проделывает то же самое и с мальчиком? Кто он, этот человек? Я служу в милиции вот уже двадцать лет, и никогда не встречал ничего подобного. Даже не слышал о чемлибо похожем. Можете привести мне хоть один пример?

– Девушка не подвергалась сексуальному насилию.

– Вы правы. Ее убили по другой причине – изза ее соломенножелтых волос. Ее убил психопат. И этого мальчика тоже убили не просто так. Но его убил совсем другой человек, страдающий совсем другим заболеванием.

23 марта

Александр закрыл окошечко кассы, задернул шторы и откинулся на спинку стула. Хотя помещение было маленьким, не больше двух квадратных метров, ему нравилось думать, что оно принадлежит ему одному. Он не делил его ни с кем, и никто не контролировал его работу. Он обладал некоторой свободой, и на него не давили производственные показатели или нормы выработки. В его работе имелся лишь один недостаток. Все, кто знал его, были уверены, что он разочарован тем, как повернулась его жизнь.

Пять лет назад Александр считался самым быстрым бегуном на короткие дистанции в средней школе № 151. Никто не сомневался в том, что его ждет успех на национальном уровне, а быть может, даже интернациональном, если Советский Союз примет участие в Олимпийских играх. Но все кончилось тем, что он оказался за окошечком кассы, продавая билеты и глядя, как другие люди отправляются в дорогу, тогда как ему ехать было некуда. Долгие годы он истязал себя многочасовыми тренировками, выигрывая местные соревнования одно за другим. И ради чего, спрашивается? Чтобы следить за расписанием и продавать билеты? Этим мог заниматься кто угодно. Александр вспомнил, как рухнула его мечта. Они с отцом поехали на поезде в Москву, на отбор в Центральный спортивный клуб армии. ЦСКА считался частью вооруженных сил. Клуб славился тем, что собирал под свои знамена лучших атлетов страны, делая из них выдающихся спортсменов. Правда, девяносто процентов кандидатов отсеивались. Александр принял участие в состязаниях по бегу, а потом, после финиша, его стошнило. Он еще никогда не бегал так быстро и побил свой личный рекорд. Но его не взяли. На обратном пути домой отец попытался найти в отказе положительную сторону. Он сказал, что неудача заставит его тренироваться еще упорнее, что в следующем году его непременно примут и что он станет сильнее, поскольку научится сражаться за свою мечту. Но Александр выложился полностью, отдал все, что у него было, а этого оказалось недостаточно. Никакого следующего года не будет. Хотя отец продолжал настаивать, Александр утратил всякий интерес к легкой атлетике, а вскоре сдался и отец. Саша окончил школу и пошел работать, предпочтя путь наименьшего сопротивления.

Как обычно, он закончил работу в восемь вечера. Он вышел из помещения кассы, заперев за собой дверь. Идти ему было недалеко, ведь он с родителями жил на втором этаже вокзала, переоборудованном под жилье. Формально его отец считался начальником станции. Однако он был нездоров. В больнице ему никак не могли поставить диагноз, не считая того, что он страдал ожирением и слишком много пил. А вот его мать отличалась завидным здоровьем и, если не брать во внимание болезнь отца, веселым нравом. Для этого у нее имелись веские причины: у нее была хорошая семья, и им очень повезло. Зарплата на железной дороге была скромной, и они не имели особого блата или влияния. Зато у них было свое жилье. Вместо того чтобы ютиться в какойнибудь убогой халупе вместе с другой семьей, они получили отдельную квартиру со всеми удобствами, включая горячую воду. Взамен их рабочий день длился двадцать четыре часа. В квартиру из помещения вокзала провели специальный звонок. Когда поезд прибывал поздно ночью или рано утром, они обязаны были находиться на дежурстве. Но эти неудобства были незначительными, никак не перевешивая преимуществ, тем более что обязанности они выполняли по очереди. А квартира у них была такой большой, что с легкостью могла вместить две семьи. Сестра Александра вышла замуж за уборщика, который вместе с ней работал на автозаводе, и они переехали в новую квартиру в хорошем районе. Сейчас они ждали своего первого ребенка. Это означало, что Александру, которому исполнилось всего двадцать два года, не о чем беспокоиться. В один прекрасный день он станет начальником станции, а квартира перейдет к нему.

В спальне он снял форму, переоделся и сел за стол со своими родителями: на ужин у них был рыбный суп с горохом и каша. Отцу мать положила на тарелку кусочек телячьей печенки. Хотя печенка стоила очень дорого и достать ее было необычайно трудно, ее рекомендовали отцу врачи. Отец сидел на строгой диете, включая и запрет на употребление спиртного, от чего, по его мнению, ему становилось только хуже. За ужином они не разговаривали. Отец, кажется, пребывал не в духе и почти ничего не ел. Вымыв посуду, Александр сказал, что пойдет в кино. К этому времени отец уже лег. Саша поцеловал его, пожелал ему спокойной ночи и сказал, чтобы тот не беспокоился – он сам встретит и проводит утренний поезд.

В Вольске наличествовал всего один кинотеатр, хотя три года назад не было вообще ни одного. Церковь превратили в зрительный зал на шестьсот мест, в котором показывали советские фильмы, многие из которых жители в свое время не видели. К их числу относились «Два бойца», «Без вины виноватые», «Подвиг разведчика» и «Встреча на Эльбе», самые популярные киноленты последнего десятилетия. Александр смотрел их уже несколько раз. После того как открылся кинотеатр, он стал регулярно приходить сюда – это стало его любимым времяпрепровождением. Занятия спортом в юности позволили ему избежать увлечения алкоголем, одновременно сделав его не слишком общительным. Войдя в фойе, он заметил, что сегодня демонстрируется лента «Незабываемый год». Александр видел этот фильм всего пару дней назад, да и до этого уже видел не однажды. Впрочем, картина ему нравилась, даже не столько сюжетом, сколько тем, что в ней показывали Сталина. Интересно, вождь сам выбирал актера для своей роли или нет? Саша подумал, каково это – видеть, как на экране тебя изображает другой человек, и подсказывать ему, что он делает правильно, а что нет. Александр прошел фойе насквозь. Он не встал в очередь, а вместо этого направился в парк.

В центре парка Победы высился бронзовый памятник. Трое солдат с автоматами на плечах стояли, воздев сжатые кулаки к небу. Официально парк закрывался на ночь. Но ограды вокруг него не было, и за соблюдением этого правила никто не следил. Александр знал, как попасть внутрь: нужно было свернуть с улицы на тропинку, скрытую от посторонних глаз деревьями и кустарником. Он почувствовал, как в предвкушении у него учащенно забилось сердце, как бывало всегда, когда он медленно обходил парк по кругу. Кажется, сегодня он был здесь один, и, пройдясь еще немного, он решил пойти домой.

И вдруг впереди показался человек. Александр остановился. Парень повернулся лицом к нему. Напряженное молчание свидетельствовало, что оба оказались здесь с одной и той же целью. Александр двинулся вперед, а парень остался на месте, ожидая, когда Саша поравняется с ним. Остановившись рядом, они огляделись по сторонам, чтобы убедиться, что они одни, и только потом взглянули друг на друга. Парень был моложе Александра, на вид ему было лет девятнадцать или около того. Он явно нервничал, и Александр решил, что тот пришел сюда впервые. Александр нарушил молчание.

– Я знаю одно местечко, куда мы можем пойти.

Молодой человек еще раз окинул его взглядом и кивнул, попрежнему не открывая рта. Александр продолжал:

– Иди за мной, но держись поодаль.

Они зашагали порознь. Александр шел первым, опередив спутника на сотню метров. Он оглянулся. Парень следовал за ним.

Подойдя к зданию вокзала, он сначала убедился, что родители не смотрят в окно их квартиры. Никем не замеченный, он вошел в зал ожидания с таким видом, словно собирался сесть на поезд. Не зажигая свет, он отпер билетную кассу и вошел внутрь, оставив дверь открытой. Потом он отодвинул в сторону стул. Места здесь было мало, но им хватит. Он ждал, то и дело поглядывая на часы и спрашивая себя, отчего мужчина задерживается, а потом вспомнил, что сам он шел очень быстро. И тут дверь в комнату отворилась. Парень вошел внутрь, и они впервые смогли внимательно рассмотреть друг друга. Александр шагнул вперед, чтобы закрыть дверь. Щелканье замка привело его в возбуждение. Оно означало, что теперь они в безопасности. Они почти касались друг друга, но всетаки не совсем – оба не решались сделать первый шаг. Александру очень нравились такие вот мгновения, и он сдерживался, покуда хватило сил, а потом подался вперед, чтобы поцеловать мужчину.

И тут ктото забарабанил в дверь. Первой мыслью Александра была та, что пришел его отец: он или все видел, или знал обо всем с самого начала. Но потом он сообразил, что стук доносится не снаружи, а изнутри. Это его гость барабанил в дверь, призывая на помощь. Он что, передумал? И с кем это он разговаривает? Александр растерялся. В зале ожидания послышались грубые голоса. Парень утратил свою нервозность и застенчивость. В нем произошли радикальные перемены – он был явно вне себя от злости и омерзения и плюнул Александру в лицо. Сгусток слюны повис на щеке, и Александр машинально стер его. Мысли у него путались, он не понимал, что происходит, и потому ударил парня в лицо, да так сильно, что тот упал на пол.

Дверная ручка задергалась. Снаружи прозвучал громкий голос:

– Александр, это генерал Нестеров. Человек, с которым ты заперся, – сотрудник милиции. Я приказываю тебе открыть дверь. Или ты подчинишься, или я приведу сюда твоих родителей, чтобы они посмотрели, как я арестовываю тебя. Твой отец болен, не так ли? Если он узнает о твоем преступлении, это убьет его.

Он был прав – это убьет его отца. Александр кинулся к двери, но комнатка была очень маленькой, и ему мешал лежащий на полу человек. Ему пришлось оттащить его в сторону, прежде чем он смог отпереть дверь. Не успел он открыть ее, как снаружи протянулись руки, схватили его и выволокли в зал ожидания.

Лев смотрел на Александра, первого человека, которого встретил, сойдя с московского поезда, человека, который принес ему закурить и помогал обыскивать участок леса. Но сейчас он ничем не мог ему помочь.

Нестеров заглянул в помещение билетной кассы. Увидев одного из своих людей на полу, все еще пребывающего без сознания, он явно опешил.

– Вынесите его оттуда.

В комнатку вошли двое сотрудников милиции и помогли своему пострадавшему товарищу добраться до машины. При виде того, как Александр обошелся с офицером милиции, заместитель Нестерова с силой ударил его в лицо. Но, прежде чем он успел нанести новый удар, вмешался Нестеров.

– Довольно.

Он обошел подозреваемого кругом, тщательно подбирая слова.

– Я очень разочарован тем, что увидел здесь. Никогда бы не подумал, что ты способен на такое.

Александр сплюнул кровь на пол, но ничего не ответил. Нестеров продолжал:

– Расскажи мне почему.

– Почему? Я не знаю.

– Ты совершил серьезное преступление. Судья даст тебе пять лет минимум и не станет слушать твоих оправданий.

– А я не оправдываюсь.

– Браво, Александр, но хотел бы я посмотреть, как ты станешь вести себя, когда об этом узнают все. Ты будешь унижен и опозорен. Даже после того, как ты отсидишь свои пять лет в тюрьме, ты не сможешь вернуться сюда, чтобы жить или работать здесь. Ты потеряешь все.

Лев выступил вперед.

– Просто задайте ему вопрос.

– Но этого позора можно избежать. Нам нужен список всех мужчин в этом городе, которые занимались сексом с другими мужчинами, юношами и мальчиками. И ты поможешь нам составить такой список.

– Я больше никого не знаю. И вообще, я сам впервые…

– Если ты откажешься помочь нам, мы арестуем тебя, отдадим под суд и пригласим твоих родителей на заседание. Они сейчас, наверное, собираются лечь спать? Я могу послать одного из своих людей за ними.

– Нет.

– Помоги нам, и тогда, может быть, мы не станем ни о чем рассказывать твоим родителям. Помоги нам и, быть может, мы не отдадим тебя под суд. Быть может, этот позор останется нашей маленькой тайной.

– В чем дело?

– В убийстве маленького мальчика. Ты послужишь обществу и искупишь свое преступление. Так ты составишь такой список?

Александр потрогал разбитую губу.

– Что будет с людьми, чьи имена окажутся в этом списке?

29 марта

Лев сидел на краешке кровати и думал о том, как случилось, что его попытка провести повторное расследование привела к полномасштабному погрому в городе. За последнюю неделю милиция накрыла в облавах около ста пятидесяти гомосексуалистов. За один только сегодняшний день Лев арестовал шестерых, доведя свой личный счет до двадцати. Одних забирали прямо с рабочих мест, надевая на них наручники и сопровождая к машинам под взглядами коллег. Других вытаскивали из домов и квартир, разлучая с семьями, – а их жены умоляли отпустить мужей, уверенные, что произошла какаято чудовищная ошибка, будучи не в состоянии осознать предъявленные им обвинения.

Нестеров мог быть доволен. Волей случая он нашел еще одну темную личность: подозреваемого, которого мог назвать убийцей, не вступая в противоречие с теорией социального мироустройства. Убийство считалось отклонением от нормы. Вот и эти люди стали отклонением от нормы. Точное попадание в «десятку». Генерал заявил, что вольская милиция начала беспрецедентную в своей истории охоту на убийцу. Эти неосторожные слова запросто могли стоить ему карьеры, не будь они направлены на изгоев общества. В Управлении не хватало места, и кабинеты сотрудников превращали в камеры временного содержания и камеры для допросов. Но даже при этом подозреваемых приходилось помещать в камеру по несколько человек, а охранники получали приказ ни на минуту не спускать с них глаз. Подобное беспокойство объяснялось возможностью одновременного и спонтанного проявления сексуальных отклонений. Никто из милиционеров не понимал, с кем они имеют дело. Но все были уверены в том, что если подобные сексуальные игрища случатся в самом здании Управления, то самые основы существующей системы окажутся под вопросом. Это станет оскорблением принципов правосудия. Помимо пребывания в состоянии повышенной боевой готовности, каждому сотруднику приходилось дежурить по двенадцать часов, в то время как подозреваемых допрашивали непрерывно и круглосуточно. Лев был вынужден снова и снова задавать одни и те же вопросы, выискивая в ответах малейшие расхождения. Он выполнял поставленную перед ним задачу, как тупой и бездумный автомат, еще до начала массовых арестов убежденный в том, что эти люди невиновны.

Полученный от Александра список тщательно прорабатывался. Отдавая его генералу, тот заявил, что смог составить его не потому, что имел беспорядочные половые связи с сотней или около того мужчин разных возрастов. Собственно говоря, многих людей, поименованных в списке, он никогда в глаза не видел. О них он узнал из разговоров с тем десятком своих болееменее постоянных партнеров, с кем поддерживал регулярные отношения. У каждого из этих мужчин имелись свои знакомые, что и позволило вычислить целое созвездие гомосексуалистов, в котором каждый из них занимал определенное место по отношению к другим. Лев слушал эти объяснения, и перед ним представал целый мир, замкнутое сообщество, живущее по своим законам. Александр описывал, как мужчины из списка случайно знакомились друг с другом в самых обычных ситуациях, стоя в очереди за хлебом или обедая за одним столиком в столовой. В подобной безобидной окружающей обстановке не приветствовались даже невинные внешне разговоры, и максимум, что они могли себе позволить, – это случайный взгляд, да и тот приходилось маскировать обычным любопытством. Они придерживались этих правил не по обоюдному согласию или распоряжению свыше, нет – их не надо было никому растолковывать, их диктовал инстинкт самосохранения.

Как только по городу прокатилась первая волна арестов, слухи о начавшейся чистке распространились в среде этих людей. На места тайных встреч, переставшие быть тайными, больше никто не приходил. Но все эти меры противодействия, предпринятые от отчаяния, оказались бесполезными. У милиции имелся список имен. Печати, ограждавшие их уединенный мирок, оказались сломаны. Нестерову не было нужды ловить каждого из них в сексуально компрометирующих обстоятельствах. Увидев свое имя в списке и осознав, что в их рядах оказался предатель, большинство мужчин сдавались. Подобно субмаринам, которые слишком долго оставались невидимыми под водой, они вдруг убедились в том, что все их тайны известны внешнему миру. Помимо воли всплывая на поверхность, они сталкивались с необходимостью жестокого выбора, небольшого, но всетаки выбора: они могли подвергнуться публичному осуждению, соответствующему наказанию, заключению и т. д. Или же они должны были выбрать из своей среды того, на ком лежала ответственность за жестокое убийство мальчика.

Насколько мог понять Лев, Нестеров считал всех этих людей пораженными неким заболеванием. И если одни страдали от легкого недомогания, томимые чувствами к другим мужчинам, подобно тому, как нормальный человек может мучиться постоянными головными болями, то другие были опасно больны, и симптомы этой болезни проявлялись в тяге к молоденьким мальчикам. Это был гомосексуализм в самом крайнем своем проявлении. И один из этих мужчин был убийцей.

Когда Лев предъявлял снимки с места преступления, фотографии мальчика со вспоротым животом, то все подозреваемые реагировали одинаково: они приходили в ужас при виде них – или, по крайней мере, успешно притворялись. Кто мог сотворить подобное? Нет, это не мог быть один из них, у них не было таких знакомых. Никого из них мальчики не интересовали. У многих были собственные дети и даже внуки. Каждый из подозреваемых утверждал: им было неизвестно о существовании убийцы среди них, и они ни за что не стали бы покрывать его, если бы узнали о нем. Нестеров рассчитывал поймать главного подозреваемого в течение недели. Но по прошествии семи дней милиции нечего было предъявить в качестве отчета о проделанной работе, кроме расширенного списка. В нем появились новые фамилии, многие из которых были внесены туда из личной неприязни. Список превратился в оружие, жестокое в своей беспощадной эффективности. Сотрудники милиции вписывали в него своих врагов, утверждая, что их фамилии всплывали в ходе допросов. Как только человек попадал в список, доказать свою невиновность становилось невозможным. Соответственно, число находящихся под стражей возросло со ста человек почти до ста пятидесяти.

Раздосадованное отсутствием результата, местное Управление МГБ предложило передать расследование им, что означало – пора прибегнуть к пыткам. К вящему негодованию Льва, Нестеров ответил согласием. Но, несмотря на то что все полы вскоре окрасились кровью, прорыв так и не состоялся. Нестерову не оставалось ничего иного, кроме как начать судебное преследование всех ста пятидесяти мужчин в надежде, что это заставит одного из них заговорить. Того, что все они подверглись унижениям и пыткам, было недостаточно: подозреваемые должны были понять, что рискуют лишиться и самой жизни. Каждый из них, если судье будут даны соответствующие указания, получит по двадцать пять лет лагерей за политические диверсии, а не просто пятилетний срок за содомию. Их сексуальные наклонности считались преступлением против нации. Столкнувшись с подобной перспективой, трое мужчин сломались и начали давать показания. Однако все трое назвали разные имена. Не желая признать, что его версия оказалась ошибочной и следствие зашло в тупик, Нестеров убедил себя, что имеет дело с некоей извращенной уголовной солидарностью – что у изгоев имеется свое понятие о чести.

Окончательно выйдя из себя, Лев обратился к своему непосредственному начальнику:

– Эти люди невиновны.

Нестеров во все глаза уставился на него, не понимая, что он такое говорит.

– Все они виновны. Вопрос заключается лишь в том, кто из них виновен еще и в убийстве.

* * *

Раиса смотрел, как Лев топает ногами, и комья грязного снега с его сапог падают на пол. Он не поднимал глаз, не замечая супругу. Она вдруг поняла, что ей невыносимо видеть его разочарование. Он верил, искренне верил в то, что повторное расследование увенчается успехом. Все свои надежды он связывал с наивной мечтой об искуплении – финальным актом правосудия. Как раз эту его идею она и высмеяла в ту ночь в лесу. Но судьба посмеялась надо Львом куда как более жестоко. В погоне за справедливостью он спустил с цепи террор и страх. В погоне за убийцей сто пятьдесят мужчин могут лишиться жизни, если не в буквальном, то в любом другом смысле – они потеряют свои семьи и дома. И сейчас, глядя на поникшие плечи и осунувшееся лицо мужа, Раиса вдруг поняла, что он всегда искренне верил в то, что делал. В нем не было ни капли цинизма или расчетливости. И не было ничего странного в том, что и в их брак он тоже верил: Лев верил, что их связывает любовь. Но все его заблуждения, которые он так холил и лелеял, – о стране, об их отношениях – рассыпались прахом. Раиса завидовала ему. Даже сейчас, после всего, что случилось, он еще на чтото надеялся. Он попрежнему хотел верить. Она шагнула вперед, присела рядом с ним на кровать и робко взяла его за руку. Он с удивлением поднял на нее глаза, но ничего не сказал, с благодарностью принимая ее ласку. И они вместе стали смотреть, как тает снег.

30 марта

Детский дом № 80 представлял собой пятиэтажное кирпичное здание с надписью выцветшими белыми буквами на боковой стене: «СЛАВА ТРУДУ!» На крыше вразнобой торчали дымовые трубы. На окнах висели засаленные тряпки, заменяя занавески, посему то, что творилось внутри, разглядеть было невозможно. Лев постучал в дверь – никакого ответа. Он подергал ручку. Дверь оказалась заперта на замок. Подойдя к окну, он постучал по стеклу. Тряпка отодвинулась. На мгновение в щели мелькнуло лицо маленькой девочки, подобно грязному привидению, и занавеска вернулась на место. Льва сопровождал Моисеев, офицер милиции, которого он полагал всего лишь головорезом в форме. После долгого ожидания входная дверь отворилась. На них уставился пожилой мужчина, сжимавший в кулаке увесистую связку латунных ключей. При виде их форменной одежды раздражение на его лице сменилось почтением. Он слегка наклонил голову.

– Чем могу служить?

– Мы расследуем убийство мальчика.

Детский дом занимал помещение бывшего заводского цеха, откуда вывезли оборудование. Вместительное пространство нижнего этажа ныне занимала столовая, называемая так не изза стульев и столиков с тарелками и вилками, которых здесь не было и в помине, а изза того, что на полу, поджав под себя ноги, сплошными рядами сидели дети, прижавшиеся спиной друг к дружке и пытавшиеся обедать. В руках они сжимали деревянные миски с какимто варевом, походившим на жиденький овощной суп. Ложки, однако, были только у старших воспитанников. Остальные или ждали своей очереди, чтобы получить ложку, или хлебали суп прямо через край. Закончив есть, дети тщательно облизывали ложки, прежде чем передать их соседям.

Лев впервые в жизни оказался в государственном детском доме. Он сделал шаг вперед, внимательно оглядывая комнату. Количество детей не поддавалось учету – их было не меньше двухсот или даже трехсот, в возрасте от четырех до четырнадцати лет. Никто из них не обратил на Льва ни малейшего внимания: они были слишком заняты или супом, или ожиданием ложки соседа. Все молчали. Со всех сторон доносились лишь царапанье ложек по деревянным мискам и чавканье. Лев повернулся к пожилому мужчине.

– Вы – директор этого заведения?

Кабинет директора располагался на втором этаже, и из него открывался вид на бывший цех внизу, в котором сейчас сидели дети, словно изделия массового производства. В кабинете обнаружилось несколько подростков постарше. Они играли в карты за директорским столом. Директор хлопнул в ладоши.

– Ступайте в свою комнату.

Мальчишки уставились на Льва и Моисеева. Лев мог лишь предполагать, что их раздражение объясняется тем, что ктото посмел указывать им, что делать. В глазах у них светился ум и опыт, обладать которым им по возрасту вроде и не полагалось. Не говоря ни слова, они сбились в кучу, словно стая волчат, собрали карты и спички – которые использовали вместо фишек – и выскользнули из кабинета.

После того как они ушли, директор налил себе выпить и знáком предложил Льву и Моисееву присаживаться. Моисеев сел. Лев остался стоять, оглядывая комнату. Здесь был металлический шкаф для картотеки. На нижнем ящике красовалась изрядная вмятина от удара. Верхний ящик был частично выдвинут, и из щели торчали смятые листы какихто документов.

– В лесу был убит мальчик. Вы слышали об этом?

– Ваши коллеги уже показывали мне его фотографии и спрашивали, не знаю ли я его. Я ответил, что нет.

– Но вы не можете сказать наверняка, отсутствуют у вас некоторые воспитанники или нет?

Мужчина задумчиво потер мочку уха.

– Нас здесь четверо воспитателей, и на нашем попечении находятся примерно триста детей. Они приходят и уходят. Новенькие появляются регулярно. Вы должны понимать, что у нас просто не остается сил и времени на бумажную писанину.

– Воспитанники вашего заведения занимаются проституцией?

– Старшие дети занимаются тем, чем хотят. В конце концов, я им не нянька. Употребляют ли они спиртное? Да. Занимаются ли проституцией? Вполне возможно, хотя и без моего разрешения. Я не имею к этому никакого отношения и уж, конечно, не извлекаю из их занятий никакой личной выгоды. Моя работа заключается в том, чтобы у них была еда и крыша над головой. Учитывая мои ресурсы, я справляюсь очень хорошо. Хотя и не жду за это наград.

Директор повел их наверх, в спальные комнаты. Когда они проходили мимо душевой, он заметил:

– Вы, наверное, думаете, что здоровье детей мне безразлично? Вовсе нет, и я делаю все, что в моих силах. Я слежу за тем, чтобы они мылись хотя бы раз в неделю, а раз в месяц – стриглись и избавлялись от вшей. Я кипячу их одежду. В моем детском доме вы не найдете вшей. Зайдите в любой другой детский дом, и там у детей волосы и брови буквально кишат насекомыми. Это омерзительно. Но только не здесь. Однако они ни разу не сказали мне «спасибо».

– Мы могли бы побеседовать с детьми наедине? Быть может, ваше присутствие смущает их.

Директор улыбнулся.

– Мною их не напугаешь. Но, если вы настаиваете…

Он жестом показал наверх.

– Старшие дети живут на пятом этаже. Там их суверенная территория.

В спальнях под самой крышей кроватей не было вообще. Коегде на прямо полу валялись тоненькие матрасы. Очевидно, здешние обитатели обедали тогда, когда им это было удобно; они наверняка уже поели, выбрав себе лучшие куски.

Лев вошел в первую по счету комнату. Он заметил, что за дверью прячется какаято девочка, и уловил блеск стали. Она вооружилась ножом. Разглядев на нем милицейскую форму, она убрала нож, спрятав его в складках своей юбки.

– Мы думали, что вы мальчики. Им нельзя сюда заходить.

На Льва напряженно уставились примерно двадцать девчонок в возрасте от четырнадцати до шестнадцати лет. И вдруг он вспомнил свои слова, сказанные Анатолию Бродскому, о том, что в московском детском доме двум дочерям его убитого товарища будет хорошо. Каким глупым и напыщенным он тогда выглядел! Теперь Лев понимал это. Бродский оказался прав. Для двух девочек было бы лучше, если бы их предоставили самим себе, и тогда они смогли бы позаботиться друг о друге.

– А где спят мальчики?

Подростки, коекого из которых Лев уже видел в кабинете директора, столпились у дальней стены своей спальни, поджидая их. Лев вошел в комнату и присел на корточки, положив на пол перед ними альбом с фотографиями.

– Я хочу, чтобы вы просмотрели эти снимки, а потом сказали мне, не приставал ли к вам ктонибудь из этих мужчин и не предлагал ли вам деньги в обмен на сексуальные услуги.

Ни один из мальчишек не пошевелился, и по выражению их лиц невозможно было понять, верна ли его догадка.

– Вы не сделали ничего плохого. Нам просто нужна ваша помощь.

Лев открыл альбом и стал медленно переворачивать страницы с фотографиями. Он дошел до конца. Подростки смотрели на фотографии, никак на них не реагируя. Лев перелистал страницы в обратном порядке. Попрежнему никакой реакции. Он уже собрался закрыть альбом, когда мальчишка, стоявший позади, протолкался вперед и ткнул пальцем в одну из фотографий.

– Этот мужчина приставал к тебе?

– Заплатите мне.

– Он заплатил тебе?

– Нет, заплатите мне, и тогда скажу.

Лев с Моисеевым скинулись и дали подростку три рубля. Мальчишка быстро перелистал альбом, нашел нужную страницу и показал на одну из фотографий.

– Тот человек был похож на него.

– Значит, это был другой мужчина, не этот?

– Да, но они очень похожи.

– Ты знаешь, как его зовут?

– Нет.

– Ты можешь чтонибудь рассказать о нем?

– Заплатите мне.

Моисеев покачал головой, отказываясь платить.

– Мы можем арестовать тебя за спекуляцию.

Не дав ему договорить, Лев отдал мальчишке последние деньги.

– Это все, что у меня есть.

– Он работает в больнице.

Тот же день

Лев вытащил пистолет. Они находились на верхнем этаже дома № 7: квартира под № 14 располагалась в самом конце коридора. Адрес им дали сотрудники больницы. Подозреваемый находился на больничном, как и всю прошлую неделю, а это означало, что, не будь оперативники МГБ так заняты допросами, с ним уже наверняка бы побеседовали. Выяснилось, что заболел он как раз после первой волны арестов городских гомосексуалистов.

Лев постучал в дверь. Ответа не последовало. Он потребовал открыть дверь, назвав их имена и звания. Попрежнему никакой реакции. Моисеев уже занес ногу, готовясь выбить замок, и тут дверь отворилась.

Увидев направленные на него пистолеты, доктор Тяпкин поднял руки и попятился. Лев едва узнал его. Это был тот же самый человек, который помогал ему осматривать тело девушки, небесталанный врач, переведенный сюда из Москвы. Сейчас волосы у него пребывали в беспорядке, а взгляд дико блуждал. Он похудел, и измятая одежда висела на нем мешком. Льву уже приходилось видеть людей, сломленных тревогой и беспокойством; он видел, как мышцы их теряли форму и становились дряблыми, словно страх пожирал их заживо.

Лев толкнул дверь ногой, распахивая ее настежь и окидывая взглядом квартиру.

– Вы один?

– Дома мой младший сын. Но он спит.

– Сколько ему лет?

– Четыре месяца.

Моисеев шагнул вперед и ударил Тяпкина в лицо рукояткой пистолета. Доктор упал на колени, и кровь хлынула в его сложенные ковшиком руки, которые он поднес к разбитому носу. Моисеев приказал Льву:

– Обыщи его.

Сам Моисеев начал обшаривать квартиру. Лев присел, помог Тяпкину подняться и провел его на кухню, где и усадил на стул.

– Где ваша жена?

– Покупает продукты… Она должна скоро вернуться.

– В больнице нам сказали, что вы больны.

– Это правда… в какойто мере. Я узнал об арестах и понял, что вы придете за мной, что это лишь вопрос времени.

– Расскажите мне, что случилось.

– Должно быть, я сошел с ума. Ничем иным объяснить это невозможно. Я не знал, сколько ему лет. Он был совсем молоденьким. Лет пятнадцати или шестнадцати на вид. Мне нужен был ктото, кто не стал бы разговаривать со мной и не рассказал бы обо мне комунибудь еще. Я не хотел встретиться с ним снова. Или заговорить с ним. Мне нужна была анонимность. Я решил, что никто не станет слушать сироту из детского дома. Никто не поверит его словам. Я мог бы дать ему немного денег, и на этом все закончилось бы. Мне нужен был невидимка, тот, кого не замечают, понимаете?

Моисеев закончил свой беглый обыск и вошел на кухню, пряча пистолет в кобуру. Он схватил Тяпкина за сломанный нос и принялся вертеть его вправо и влево, отчего доктор пронзительно завизжал от боли. В соседней комнате проснулся и заплакал ребенок.

– Ты трахаешь мальчишек, а потом убиваешь их?

Моисеев отпустил нос Тяпкина. Доктор повалился на пол и свернулся клубочком. Прошло некоторое время, прежде чем он смог заговорить снова.

– Я не занимался с ним сексом. Просто не решился. У меня ничего не получилось. Я сделал ему предложение, я заплатил ему, но сделать ничего не смог. Я просто взял и ушел.

– Поднимайся. Ты пойдешь с нами.

– Вы должны подождать, пока не вернется моя жена, – мы не можем оставить моего сына одного.

– Ничего с ним не случится. Поднимайся.

– Дайте мне хотя бы умыться и остановить кровь.

Моисеев кивнул.

– Оставь дверь ванной открытой.

Тяпкин выскочил из кухни и поспешил в ванную, оставив окровавленный отпечаток ладони на двери, которую не стал закрывать за собой, как и было велено. Моисеев разглядывал квартиру. Лев сразу понял, что он завидует. У доктора оказался славный дом. Тяпкин пустил воду в раковину, намочил полотенце и прижал его к лицу, повернувшись к ним спиной. Он сказал:

– Я прошу прощения за то, что сделал. Но я никого не убивал. Вы должны мне верить. Не потому, что я надеюсь спасти свою репутацию. Я знаю, что со мной все кончено. Но того, кто убил мальчика, надо схватить.

Моисеев начал терять терпение.

– Идем.

– Желаю вам удачи.

Услышав эти слова, Лев ворвался в ванную, схватил доктора за плечо и развернул лицом к себе. Из руки Тяпкина торчал шприц. Ноги у доктора подогнулись, и он упал навзничь. Лев подхватил его, опустил на пол и вынул шприц из вены. Потом он проверил пульс. Тяпкин был мертв. Моисеев стоял, глядя на тело сверху вниз.

– Что ж, он облегчил нам работу.

Лев поднял голову. Из магазина вернулась жена Тяпкина. Она стояла на пороге, держа в руках сумку с продуктами.

1 апреля

Александр закрыл дверь билетной кассы. Нестеров сдержал слово. Его сексуальные пристрастия попрежнему оставались тайной для всех. Никто из пассажиров не поглядывал на него со странным выражением в глазах. Никто из них не шептался за его спиной. Его семья не сторонилась его, а мать попрежнему любила. Отец все так же благодарил его за упорную работу и трудолюбие. Они, как и раньше, гордились им. Но платой за сохранение статускво стал список с именами более чем ста мужчин, которых арестовали, пока он продолжал продавать билеты, отвечал на вопросы пассажиров и справлялся с маленькими повседневными заботами. Его жизнь вернулась в нормальное русло. Он ужинал с родителями и отводил отца в больницу. Он следил за чистотой на вокзале, читал газеты. Правда, он перестал ходить в кино. Откровенно говоря, он больше не бывал в центре города. Он боялся встретить когонибудь, например офицера милиции, который мог гнусно ухмыльнуться ему в лицо. Его мир сжался до крошечных размеров. Но это случилось еще тогда, когда Александр отказался от мечты стать атлетом, и он говорил себе, что привыкнет и приспособится, как приспосабливался раньше.

Правда же заключалась в том, что он все время спрашивал себя, когда мужчины догадаются о том, кто их предал. Может, им уже сказали. Уже по числу произведенных арестов можно было понять, что в камеры их сажали по несколько человек. И чем еще им заниматься, как не гадать, кто же составил это список? Впервые в жизни им стало нечего скрывать. И Александр вдруг понял, что он согласился бы обменять свою свободу на публичное унижение в одной из этих камер. Но ему там не будут рады. У него ничего не осталось – ни их мира, ни своего собственного.

Он закрыл дверь билетной кассы и запер ее за собой, а потом проверил замок, висевший на дверях в зал ожидания. Опустив ключи в карман, он вышел на перрон. Какаято супружеская пара ожидала поезда. Они были знакомы, хотя он и не знал, как их зовут. Они помахали ему, и он помахал им в ответ. Подойдя к краю платформы, он стал смотреть на приближающийся состав. Поезд пришел вовремя. Александр спрыгнул с платформы и остановился на рельсах, запрокинув голову и глядя в ночное небо.

Он надеялся, что родители поверят записке, которую он оставил. В ней он объяснил, что так и не смог оправиться от разочарования, вызванного тем, что ему не суждено было стать бегуном на длинные дистанции. И что он никогда так и не простил себе того, что подвел своего отца.

Тот же день

Последние четыре года Нестеров только и делал, что обещал своей семье новое жилье, и это обещание вплоть до недавнего времени он повторял регулярно. Но теперь он больше не верил в то, что ему дадут новую квартиру, как не верил и в то, что если он и дальше будет работать вместе с женой не покладая рук, то их усилия воплотятся в материальные блага. Они жили на улице Кропоткинской, на окраине города, неподалеку от лесопильных заводов. Дома на этой улице строились коекак, без всякого плана, и отличались друг от друга формой и размерами. Большую часть свободного времени Нестеров тратил на то, чтобы хоть както улучшить свои жилищные условия. Он был умелым плотником и уже заменил все оконные рамы и двери. Но с годами фундамент просел и дом наклонился вперед под таким углом, что входная дверь уже не открывалась до конца, упираясь в землю. Несколько лет назад он соорудил пристройку, которую приспособил под мастерскую. Вместе со своей супругой Инессой он делал там столы и стулья, обставляя дом новой мебелью. Впрочем, генерал столярничал не только для своей семьи; с заказами к нему обращались и соседи по улице. От них требовалось лишь принести ему пиломатериалы для работы, а потом, по мере возможности, отблагодарить едой или спиртным.

Тем не менее никакие ухищрения не были способны исправить недостатки, изначально присущие их жилищу. В доме не имелось водопровода, а ближайший колодец находился в десяти минутах ходьбы. Отсутствовала и канализация – уборная располагалась за домом. Когда они только переехали сюда, она была в ужасном состоянии и буквально разваливалась на глазах. Яма была неглубокой, а зайти внутрь было вообще невозможно – от жуткого запаха буквально выворачивало наизнанку. Нестеров соорудил новую уборную в другом месте, работая по ночам, чтобы побыстрее закончить ее. Он возвел надежные стены, выкопал глубокую яму и даже приспособил бочку с опилками, чтобы убирать за собой. Тем не менее он прекрасно понимал, что его семья живет в убогих и нищенских условиях, лишенная минимальных благ цивилизации, без всяких надежд на лучшее будущее. Ему исполнилось сорок лет. Заплата у него была меньше, чем у двадцатилетних сопляков, трудившихся на автозаводе. И его мечта – дать своей семье приличное и достойное жилье – рухнула.

Раздался стук в дверь. Было уже поздно. Нестеров, до сих пор не снявший форму, услышал, как Инесса вышла в сени. Мгновением позже она появилась на пороге кухни.

– Это к тебе. С твоей работы. Я не знаю его.

Генерал вышел в коридор. На улице стоял Лев. Нестеров обернулся к жене.

– Я сам разберусь.

– Может, вы пройдете в дом?

– Нет, это не займет много времени.

Инесса посмотрела на Льва и ушла. Нестеров вышел на улицу и закрыл за собой дверь.

Лев бежал всю дорогу. Известие о смерти Александра лишило его последних остатков благоразумия и осторожности. Он более не чувствовал разочарования и меланхолии, которые неотступно преследовали его всю прошлую неделю. Он пошел вразнос и ощущал себя частью жуткой абсурдной шарады – наивный мечтатель, жаждущий справедливости, но оставляющий за собой только смерть и разрушения. Его стремление поймать убийцу обернулось кровопролитием. Раиса знала об этом с самого начала, знала в лесу, знала два дня назад, она пыталась предостеречь его, а он рвался вперед, как ребенок в поисках невероятных приключений.

Чего может добиться один человек ?

У него уже был ответ: крушения двух сотен человеческих жизней, самоубийства совсем еще молодого парня и смерти доктора. Перерезанное пополам тело кассира – вот какие плоды принесли его усилия. И ради этого он рисковал не только собственной жизнью, но и жизнью Раисы. Таково оказалось его искупление.

– Александр погиб. Он покончил с собой, бросившись под поезд.

Нестеров понурил голову.

– Очень жаль. Мы дали ему шанс разобраться в себе. Быть может, он не сумел этого сделать. Наверное, он был слишком болен.

– Мы виноваты в его смерти.

– Нет, он был болен.

– Ему было всего двадцать два года. У него были отец и мать, и он очень любил ходить в кино. А теперь он мертв. Но зато, если мы найдем еще одного убитого ребенка, то сможем повесить это преступление на Александра и в рекордные сроки закрыть дело.

– Довольно, замолчите.

– Ради чего вы это делаете? Ведь не ради же денег или случайного приработка?

Лев демонстративно окинул взглядом покосившийся дом Нестерова. Генерал ответил:

– Тяпкин покончил с собой, потому что чувствовал свою вину.

– Как только мы начали аресты, он понял, что мы побеседуем с детьми из детского дома и выйдем на него.

– Он обладал достаточными знаниями в области хирургии, чтобы вырезать у ребенка желудок. Он обманул вас, когда вы осматривали тело девушки, чтобы помешать следствию. Он оказался лжецом и преступником.

– Он рассказал мне правду. У девочки действительно был вырезан желудок. А во рту у нее была кора дерева, точно так же, как и у мальчика был вырезан желудок, а рот – забит корой. И у нее, и у него на лодыжке была завязана веревочная петля. Их убил один и тот же человек. И это был не доктор Тяпкин и не подросток Варлам Бабинич.

– Идите домой.

– В Москве было обнаружено тело. Совсем еще маленького мальчика по имени Аркадий. Ему даже не исполнилось пяти лет. Я сам не видел трупа, но мне сообщили, что он был голый, живот у него был вспорот, а рот забит землей. Подозреваю, что это была не земля, а кора дерева.

– Вот как? В Москве вдруг обнаруживается убитый ребенок? Очень вовремя, Лев. Но я не верю вам.

– Я тоже не поверил. Передо мной сидела скорбящая семья, они убеждали меня в том, что их сын убит, а я не поверил им. Я сказал им, что это неправда. Сколько еще дел об убийстве было замято и похоронено? Откуда нам знать? Наша система построена таким образом, что позволяет этому человеку убивать безнаказанно. И он будет убивать снова и снова, а мы опять будем арестовывать невинных людей, людей, которые нам несимпатичны, людей, поведения которых мы не одобряем. А он будет убивать и дальше.

Нестеров не доверял стоявшему перед ним мужчине. Он никогда не верил ему и не собирался позволить втянуть себя в разговор, критикующий государство. Он повернулся спиной ко Льву и взялся за ручку двери.

Лев схватил его за плечо и развернул, так что они оказались лицом к лицу. Он намеревался убедить генерала, привести ему новые доводы, логичные и безупречные, но вместо этого, не найдя нужных слов, Лев ударил его. Удар получился хорошим, хлестким и сильным. Голова Нестерова мотнулась в сторону. Он так и замер на месте, откинув голову назад. Затем он медленно повернулся к своему подчиненному. Лев изо всех сил старался сделать так, чтобы голос его не дрожал.

– Мы ничего не добились.

Удар Нестерова сбил Льва с ног. Он отлетел на несколько шагов и рухнул на землю. Но больно ему не было, пока не было. Нестеров уставился на него сверху вниз, потирая собственную челюсть.

– Иди домой.

Лев поднялся на ноги.

– Мы ничего не добились.

Он нанес удар. Нестеров парировал его и ударил в ответ. Лев пригнулся, уклоняясь. Он был хорошим бойцом, умелым и ловким. Но Нестеров был тяжелее и двигался неожиданно быстро и легко для своей плотной фигуры. Получив удар в живот, Лев согнулся пополам. Генерал нанес новый удар в незащищенную челюсть, и Лев упал на колени, чувствуя, как лопнула кожа на скуле. Перед глазами у него все плыло, он споткнулся и упал лицом вперед. Перевернувшись на спину, он жадно вдохнул прохладный воздух. Нестеров неподвижно стоял над ним.

– Иди домой.

В ответ Лев ударил его ногой в низ живота. Генерал отшатнулся и согнулся пополам, держась обеими руками за ушибленное место.

– Мы ничего не…

Договорить он не успел. Нестеров ринулся вперед, врезавшись во Льва. Он снова сбил его на землю, всем телом навалился сверху и принялся избивать. Удар в лицо, в живот, в лицо и снова в живот. Лев лежал неподвижно, безропотно принимая удар за ударом, будучи не в силах освободиться. Костяшки пальцев Нестерова были сбиты в кровь. Задыхаясь, он остановился. Лев не шевелился. Глаза у него были закрыты – в правой глазнице собралась лужица крови, натекшая из рассеченной брови. Генерал поднялся на ноги, недоуменно покачивая головой при виде столь жалкого зрелища. Он подошел ко входной двери, вытирая разбитые в кровь руки о штаны. Взявшись за ручку, он услышал позади себя какойто звук.

Морщась от боли, Лев всетаки выпрямился во весь рост. Нетвердо стоя на ногах, он выставил сжатые в кулаки руки перед собой, словно готовясь продолжать драку. Покачиваясь из стороны в сторону, словно находясь на палубе корабля в бурном море, он почти не видел Нестерова. Голос его прозвучал едва слышным шепотом:

– Мы… ничего… не добились.

Нестеров смотрел на шатающегося Льва. Он подошел к нему, сжав кулаки, готовый обрушить на него град новых ударов. Лев замахнулся, чтобы отвесить безнадежный и слабый хук, – Нестеров отступил в сторону и подхватил его под руки в то самое мгновение, когда ноги у него подкосились.

* * *

Лев сидел за кухонным столом. Инесса подогрела немного воды на плите и налила ее в миску. Нестеров опустил в воду тряпку, и Лев принялся смывать кровь с лица. Губа у него была рассечена. Бровь кровоточила. Хорошо хоть боль в животе утихла. Лев помял пальцами грудь и ребра – вроде бы ничего не сломано. Правый глаз заплыл. Открыть его он не мог. Тем не менее он еще дешево отделался и всетаки сумел обратить на себя внимание Нестерова. Лев подумал, а прозвучат ли его доводы убедительнее внутри, чем снаружи, и будет ли Нестеров демонстрировать то же презрительное снисхождение перед собственной супругой, когда в соседней комнате спят их дети?

– Сколько у вас детей?

Ответила Инесса:

– У нас двое мальчиков.

– В школу они идут через лес?

– Да, раньше они ходили именно так.

– Но больше не ходят?

– Мы попросили их ходить через город. Так дольше, и они жалуются. Мне приходится провожать их и следить, чтобы они не свернули в лес. А вот на обратном пути нам не остается ничего другого, как доверять им. Тогда мы оба на работе.

– А завтра они тоже пойдут через лес? Теперь, когда убийца пойман?

Нестеров встал, налил в стакан чаю и поставил его перед Львом.

– Хочешь чегонибудь покрепче?

– Если у вас есть.

Нестеров достал полупустую бутылку водки и налил три стакана: один для себя, другой для жены и последний для Льва.

Алкоголь обжег рану на внутренней стороне щеки Льва. Ничего, может, продезинфицирует ее. Нестеров сел за стол и налил Льву новую порцию.

– Что ты делаешь в Вольске?

Лев опустил окровавленную тряпку в миску, прополоскал ее и прижал к глазу.

– Я прибыл для того, чтобы расследовать убийства этих детей.

– Это неправда.

Лев должен был завоевать доверие этого человека. Без его помощи он больше ничего не сможет сделать.

– Вы правы. Но в Москве произошло одно убийство. Мне не приказывали расследовать его. Наоборот, мне приказали замять его, не поднимая лишнего шума. А вот в чем я оплошал, так это в том, что отказался донести на свою жену как на шпионку. Меня сочли скомпрометированным. И в качестве наказания перевели сюда.

– Так что на самом деле ты – дискредитировавший себя офицер?

– Да.

– Тогда почему ты так вцепился в это дело?

– Потому что этих детей убили.

– Ты не веришь в то, что Варлам Бабинич убил Ларису, потому что уверен в том, что Лариса – отнюдь не первая жертва. Я прав?

– Лариса была не первой жертвой. И не могла быть ею. Он уже проделывал это раньше. Существует вероятность того, что и мальчик в Москве тоже не был его первой жертвой.

– Лариса – первый ребенок, который был убит в этом городе. Клянусь, это правда.

– Убийца не живет в Вольске. Преступления совершались неподалеку от вокзала. Он перемещается на поезде.

– На поезде? И убивает детей? Что же это за человек?

– Не знаю. Но в Москве живет женщина, которая видела его. Она видела его с жертвой. Свидетель может описать этого мужчину. Но нам нужны сведения об убийствах из каждого крупного города, от Свердловска до Ленинграда.

– Централизованной картотеки нет.

– Вот почему вам придется самому побывать в этих городах и собрать дела об убийстве по одному. Вы должны будете убедить тамошних оперативников, а если они откажутся, вам придется разговаривать с местными жителями. Узнать подробности у них.

Предложение выглядело нелепо. Нестерову полагалось бы расхохотаться. Он должен был арестовать Льва. Но вместо этого он спросил:

– Почему я должен делать это для тебя?

– Не для меня. Вы видели, как он поступает с детьми. Сделайте это для людей, с которыми мы живем. Для наших соседей, попутчиков в поезде, для детей, которых мы не знаем и с которыми никогда не познакомимся. У меня нет власти запросить эти сведения. В милиции у меня вообще нет знакомых. А у вас есть: вы знаете этих людей – они доверяют вам. Вы можете получить эти дела. Ищите случаи убийства детей: они могут быть раскрыты или нет. Во всех делах должен прослеживаться одинаковый почерк: рот забит корой дерева, а желудок отсутствует. Их тела, скорее всего, были найдены в безлюдных местах: в лесу, на берегу реки, может быть, неподалеку от вокзала. И у всех на лодыжке – веревочная петля.

– Что будет, если я ничего не найду?

– Если есть три случая, на которые я наткнулся случайно, значит, их намного больше.

– Мне придется пойти на большой риск.

– Да. И вам придется лгать. Вы не сможете рассказать никому об истинной причине. Вы не должны говорить об этом ни с кем из своих офицеров. Вы не можете доверять никому. Ваша храбрость может привести к тому, что ваша семья окажется в ГУЛАГе. Да вы и сами можете погибнуть. Вот такое у меня предложение.

Лев протянул генералу руку над столом.

– Вы поможете мне?

Нестеров отошел к окну и остановился рядом с женой. Она не смотрела на него, задумчиво крутя в пальцах стакан с водкой. Готов ли он рискнуть своей семьей, своим домом, своим положением?

– Нет.

Юговосток Ростовской области. К западу от города Гуково

2 апреля

Петя проснулся перед самым рассветом. Сидя на холодных каменных ступенях крыльца, он с нетерпением ожидал, когда же над горизонтом появится солнце, чтобы попросить у родителей разрешения отправиться в город. Он вот уже несколько месяцев копил карманные деньги, и теперь у него появилась реальная возможность купить еще одну марку, которую он собирался разместить на последней странице своего альбома. Отец подарил ему первый набор марок на день рождения, когда ему исполнилось пять лет. Петя не просил их, но постепенно увлекся коллекционированием, пока оно не превратилось в настоящую страсть. За последние два года он выклянчил все до единой марки у соседей и остальных семей, работавших в колхозе – коллективном хозяйстве № 12, к которому были приписаны и его родители. Он даже завел коекакие случайные знакомства в Гуково, ближайшем городке, рассчитывая и там поживиться марками. По мере того как росла его коллекция, Петя купил дешевый альбом для рисования, в который и вклеивал марки аккуратными рядами на каждой странице. Альбом этот он хранил в деревянном ящичке, который отец соорудил как раз для того, чтобы с марками ничего не случилось. Наличие ящичка превратилось в настоятельную необходимость, поскольку Петя не мог спокойно спать по ночам – он то и дело вскакивал, чтобы проверить, не попала ли в альбом вода через протекающую крышу, не изгрызли ли крысы драгоценные странички. Из всей своей коллекции он больше всего любил первые четыре марки, подаренные ему отцом.

Иногда родители давали ему по копейке – не лишнюю копейку, поскольку он уже был достаточно взрослым, чтобы понимать: лишних денег не бывает. Но взамен Петя всегда старался помочь родителям, сделав какуюнибудь работу по дому. Он копил деньги очень долго, несколько месяцев, размышляя, какую же марку лучше купить. Вчера вечером ему дали еще одну копейку, причем мать сочла, что время для подарка выбрано неудачно – она не возражала против его страсти, а просто боялась, что от возбуждения он не сможет уснуть. Она оказалась права.

Когда над горизонтом появился оранжевый диск солнца, Петя поспешил внутрь. Мать настояла, чтобы, прежде чем кудалибо отправляться, он съел тарелку овсяной каши. Петя принялся торопливо глотать ее, не обращая внимания на слова матери, что у него может заболеть живот. Закончив, он опрометью выскочил из дома и устремился к проселочной дороге, которая вилась по полям, убегая к городу. Здесь он перешел на быстрый шаг. Магазины еще не открылись. А пока он может насладиться предвкушением.

В Гуково киоск, продававший газеты и марки, был еще закрыт. Часов у Пети не было. Он не знал, в котором часу тот открывается, но необходимость подождать немного его не смущала. Как здорово быть в городе и знать, что у него хватит денег на новую марку! Мальчик принялся бесцельно бродить по улицам. Он забрел на пригородный вокзал, от которого отправлялись электрички, зная, что внутри висят часы. Они показывали семь пятьдесят. Вотвот должен был отправиться поезд, и мальчик решил задержаться, чтобы посмотреть на него. Он поднялся на платформу и присел на скамейку. Ему уже приходилось ездить на электричке, и он знал, что это – медленный поезд, который останавливается на каждой станции по дороге в Ростов. Хотя сам Петя никогда не ездил дальше Ростова, в котором однажды побывал с родителями, иногда он с одноклассниками садился на поезд – просто так, зная, что денег с него за это никто не потребует. Контролеры проверяли билеты очень редко.

Он уже собрался было вернуться к киоску и купить марку, когда рядом с ним на скамейку опустился какойто мужчина. Он был хорошо одет, и у него был с собой черный портфель, который мужчина поставил на землю между ног, словно боялся, что ктонибудь украдет его. Петя посмотрел ему в лицо. У мужчины были очки с толстыми квадратными стеклами и гладкие черные волосы. На нем был костюм. Петя так и не решил, сколько ему лет. Он был не то чтобы старый, хотя волосы на висках у него серебрились сединой. Но и молодым его назвать тоже было нельзя. Кажется, он не обращал на Петю никакого внимания. Петя уже собрался встать и уйти, как вдруг мужчина повернулся к нему и улыбнулся.

– И куда ты сегодня едешь?

– Я никуда не еду. На поезде, я имею в виду. Я просто сижу здесь.

Петю учили, что со взрослыми надо всегда вести себя вежливо и уважительно.

– Ты выбрал неподходящее место, чтобы сидеть просто так, без всякой причины.

– Я жду, когда смогу купить новые марки, но киоск еще закрыт. Хотя, наверное, он уже открылся. Сейчас схожу к нему и посмотрю.

Услышав это, мужчина всем телом развернулся к Пете.

– Ты собираешь марки?

– Да.

– В твоем возрасте я тоже был завзятым филателистом.

Петя вновь уселся на скамейку и расслабился – он не знал больше никого, кто тоже собирал бы марки.

– Вы собираете новые или гашеные марки? Я собираю и те и другие.

– Все мои марки были новыми. Я покупал их в киоске. Совсем как ты.

– Я бы тоже хотел, чтобы все мои марки были новенькими. Но они по большей части уже гашеные. Я вырезаю их из старых конвертов.

Петя сунул руку в карман, достал несколько медных монеток и показал их незнакомцу.

– Мне пришлось копить три месяца.

Мужчина взглянул на маленькую горстку монет.

– Так долго, а получилось не оченьто и много.

Петя опустил взгляд на свою ладошку, на которой лежали монетки. Мужчина был прав. Денег у него было совсем мало. И тут он понял, что их у него никогда не будет слишком много. Радостное предвкушение оказалось приправлено горечью. У него никогда не будет большой и красивой коллекции. У других людей всегда будет всего больше, чем у него, и сколько бы он ни работал, он не сможет с ними сравняться. Он совсем пал духом и уже окончательно решил подняться и уйти, когда мужчина спросил:

– А ты аккуратный мальчик?

– Да.

– Ты бережешь свои марки?

– Я очень берегу их. Я вклеиваю их в альбом. И еще папа сделал мне деревянный ящичек. Это чтобы альбом не пострадал. Наша крыша иногда течет. И крысы тоже изредка появляются.

– Очень разумно – хранить альбом в безопасном месте. Я поступил точно так же, когда мне было столько, сколько тебе сейчас. Я хранил свои марки в ящике комода.

Похоже, мужчина обдумывал какуюто мысль, пришедшую ему в голову.

– Послушай, у меня уже есть собственные дети. Две маленькие дочери, но обеих марки не интересуют совершенно. И еще они очень неряшливые. А у меня больше нет времени заниматься марками – я все время на работе. Понимаешь? Уверен, что и твои родители тоже много работают.

– Почти все время. Они работают много и усердно.

– У них нет времени собирать марки, не так ли?

– Да.

– Я нахожусь в таком же положении, как и они. И вот что я думаю: мне бы хотелось, чтобы моя коллекция досталась тому, кто сможет оценить ее, кто будет беречь ее. Словом, такому человеку, как ты.

Петя представил, каково это – иметь целую книгу новых марок, которые этот мужчина начал собирать еще в детстве. Это была бы коллекция, о которой он всегда мечтал. Но он ничего не сказал, не в силах поверить своему счастью.

– Что скажешь? Тебе заинтересовало мое предложение?

– Да. Я бы положил ее в свой ящичек, и там она была бы в безопасности.

Но мужчина, кажется, до конца не поверил ему и задумчиво покачал головой.

– Но в моей книге столько марок, что она может не поместиться в твой маленький ящик.

– Тогда мой папа сделает еще один. У него здорово получается. И он ничуть не будет возражать. Он любит делать всякие штуки. У него золотые руки.

– А ты будешь беречь мои марки?

– Да.

– Дай мне слово.

– Обещаю.

Мужчина улыбнулся.

– Ты меня убедил. Я отдам тебе свою коллекцию. Я живу в трех остановках отсюда. Пойдем, я куплю тебе билет.

Петя уже собрался заявить, что билет ему не нужен, но тут же проглотил готовые сорваться с языка слова. Ему не хотелось признаваться в том, что он иногда нарушает правила. Пока он не получит марки, он должен постараться, чтобы этот мужчина не думал о нем плохо.

* * *

Сидя на деревянной скамейке электрички и глядя на лес за окном, Петя болтал ногами. Носки его башмаков едва касались пола. Теперь перед ним встала новая проблема – стоит ли ему тратить таким трудом заработанные копейки на новую марку? Пожалуй, это лишнее, учитывая, сколько марок он сейчас получит даром. Он решил, что вернет деньги родителям. Будет здорово, если они разделят его удачу. Мужчина прервал его размышления, легонько похлопав по плечу.

– Приехали.

Электричка остановилась на какойто станции в лесу, не доезжая до города Шахты. Петя растерялся. Это была остановка, на которой выходили люди, которым хотелось отдохнуть от города. От платформы в разные стороны тянулись тропинки, протоптанные гуляющими. Но время для прогулок было не самым подходящим. Снег только что сошел, и лес выглядел уныло и неприветливо. Петя повернулся к своему спутнику, недоуменно глядя на его сверкающие туфли и черный портфель.

– Вы здесь живете?

Мужчина отрицательно покачал головой.

– Здесь находится моя дача. Я не могу хранить марки дома. Я все время боюсь, что мои дети найдут их и будут трогать своими грязными пальцами. Видишь ли, я собираюсь продать свою дачу. Так что скоро мне будет негде хранить свою коллекцию.

Он сошел с поезда. Петя последовал за ним и спрыгнул на платформу. Кроме них, здесь больше никто не вышел.

Мужчина зашагал прямо в лес. Петя держался позади. Кажется, наличие дачи все объясняло. У Пети не было богатых знакомых, которые могли бы позволить себе иметь летний домик, но мальчик знал, что их часто строят на берегу озера или моря. Мужчина шел и разговаривал на ходу.

– Разумеется, я был бы очень рад, если бы мои дочери увлекались филателией, но марки их совершенно не интересуют.

Петя спросил себя, а не посоветовать ли этому мужчине дать своим детям немного больше времени? Ведь и он сам не сразу превратился в настоящего коллекционера. Но он был достаточно умен, чтобы понимать – ему же будет лучше, если дочери этого мужчины не проявят интереса к маркам. Поэтому он промолчал.

Мужчина сошел с тропинки и углубился в лес, не замедляя шага. Петя старался не отставать. Мужчина шел очень быстро, и мальчику приходилось чуть ли не бежать за ним.

– Как вас зовут? Я хочу назвать своим родителям имя человека, который подарил мне марки, на тот случай, если они мне не поверят.

– Не волнуйся насчет своих родителей. Я напишу им записку, в которой объясню, как к тебе попал мой альбом. Я даже дам им свой адрес, чтобы они могли убедиться в этом сами, если захотят.

– Большое вам спасибо.

– Зови меня Андрей.

Пройдя еще немного, мужчина остановился и склонился над своим портфелем, открывая его. Петя тоже остановился, оглядываясь по сторонам в поисках дачи, но ничего не увидел. Может быть, они еще не дошли до нее? Переводя дыхание, он запрокинул голову и стал смотреть в серое небо, перечеркнутое голыми ветками деревьев.

* * *

Андрей уставился на тело мальчика. Из раны на голове у него струилась кровь, стекая по виску на щеку. Андрей опустился на колени и прижал палец к шее ребенка, пытаясь нащупать пульс. Тот был жив. Это хорошо. Он перевернул мальчика на спину и принялся раздевать его, словно он был куклой. Он снял с ребенка пальтишко, рубашку, потом – носки и башмаки. Наконец он стащил с него штанишки и трусики. Взяв одежду ребенка в охапку, он подхватил свой портфель и поспешил прочь. Отойдя шагов на двадцать, он спрятался за поваленным деревом, небрежно отшвырнув дешевую одежонку в сторону. Он опустил на землю портфель, щелкнул замком и достал из него моток грубой веревки, затем вернулся к мальчику и завязал один конец петлей у него на лодыжке. Он туго затянул узел и подергал его, чтобы убедиться, что тот не развяжется. Узел держался крепко. Он вернулся назад, аккуратно разматывая веревку, словно протягивал бикфордов шнур к связке динамитных шашек. Дойдя до поваленного дерева, он спрятался за ним и лег на землю.

Он выбрал хорошее место. Дерево упало очень удачно, а это означало, что, когда мальчик очнется, он не увидит Андрея. Он окинул взглядом веревку, тянувшуюся от его руки к лодыжке ребенка. В мотке оставалось еще метров десять. Все было готово. Он вдруг испытал такое возбуждение, что ему захотелось отлить. Боясь упустить момент, когда мальчик придет в себя, он повернулся на бок, расстегнул брюки и облегчился, не вставая с земли. Закончив, он отполз на сухое место, попрежнему не покидая своего укрытия. Мальчик до сих пор пребывал без сознания. Настало время сделать последние приготовления. Андрей снял очки, положил их в футляр и спрятал его во внутренний карман пиджака. Теперь ребенок представлялся ему смутным, расплывчатым пятном. Прищурившись и напрягая зрение, он разглядел лишь полоску розовой кожи мальчика, резко контрастирующую с бурой землей. Андрей протянул руку, отломил веточку и принялся жевать кору. Зубы его тут же окрасились в грязнокоричневый цвет.

* * *

Петя открыл глаза, глядя в серое небо и на голые ветки деревьев. Голова у него была липкой от крови. Он потрогал ее рукой, посмотрел на кончики пальцев и заплакал. Ему стало холодно. Он лежал совсем голый. Что случилось? Растерянный и сбитый с толку, он не осмеливался сесть, боясь увидеть рядом того мужчину. Он почемуто был уверен, что тот прячется гдето неподалеку. Но и оставаться здесь, лежа голым на земле, он тоже не мог. Ему хотелось вновь оказаться дома, вместе со своими родителями. Он очень любил своих родителей и не сомневался, что и они тоже любят его. У него задрожали губы, дрожь сотрясала его тело, но он всетаки сел и огляделся по сторонам, затаив дыхание. Мужчины нигде не было видно. Петя повернулся и посмотрел назад, затем сел на корточки и стал вглядываться в лес. Он был один. Петя глубоко и с облегчением вздохнул. Он ничего не понимал, впрочем, и не хотел ничего понимать.

Затем он стал искать свою одежду. Ее не было. Но это уже не имело значения. Он вскочил и побежал так быстро, как только мог, топча босыми ногами опавшие листья и размокшую от дождя и снега землю. Когда он не наступал на упавшие ветки, изпод ног у него раздавалось хлюпанье. И еще он не знал, в ту ли сторону бежит. Ему отчаянно хотелось оказаться как можно дальше отсюда.

Внезапно его правую ногу потянуло назад, как будто чьято рука схватила ее и дернула на себя. Не удержавшись, он споткнулся и упал лицом вперед. Не давая себе времени отдышаться, он перевернулся на спину и посмотрел назад. Там никого не было. Должно быть, он споткнулся обо чтото. Он уже собрался снова вскочить, когда заметил петлю, завязанную вокруг его правой лодыжки. Он проследил веревку до самого леса. Она лежала на земле, похожая на рыболовную леску, и исчезала за упавшим деревом шагах в сорока поодаль.

Петя ухватился за петлю и попытался стащить ее с лодыжки. Но узел был завязан так крепко, что она впилась ему в кожу. Ктото вновь потянул за веревку, на это раз сильнее, и его потащило назад. Он весь перепачкался в земле, но тут натяжение ослабло – и он остановился. Мальчик поднял голову. Тот самый страшный мужчина стоял за деревом, сматывая веревку и подтягивая его к себе. Петя хватался за ветки, цеплялся пальцами за сырую землю, но все было тщетно – мужчина все ближе и ближе подтаскивал его к себе. Мальчик сосредоточился на узле. Порвать веревку он не мог. У него не оставалось другого выхода, кроме как попытаться сдвинуть петлю, не обращая внимания на расцарапанную лодыжку. Мужчина опять потянул за веревку, и она врезалась мальчику в ногу. Петя стиснул зубы, чтобы не закричать. Он зачерпнул ладонью жидкой грязи и обмазал ею петлю. В тот самый момент, когда мужчина вновь потянул веревку на себя, Петя стащил петлю с лодыжки, освободившись от нее. Он вскочил на ноги и побежал.

Веревка обвисла у Андрея в руках. На другом ее конце никого уже не было. Он опять рванул ее на себя, чувствуя, как кровь прилила у него к лицу. Он прищурился, но расстояние было слишком велико, а он ничего не видел, потому что всегда полагался на веревку. Может быть, стоит надеть очки? Нет, когда он был маленьким, очков у него не было.

Такое с ним уже было однажды – ничего не видя перед собой, он, спотыкаясь, в одиночестве брел по лесу.

Он бросил тебя .

Андрей выпрямился и перелез через упавшее дерево. Почти уткнувшись носом в землю, он быстрым шагом пошел вдоль веревки.

Петя бежал так, как еще никогда не бегал раньше. Он примчится на станцию, и там будет стоять поезд. Он сядет на него. И тот тронется раньше, чем появится этот страшный мужчина. Он останется жив.

Я могу сделать это .

Он обернулся. Мужчина отстал, он низко пригнулся к самой земле, словно искал чтото. Более того, он бежал в другую сторону. Расстояние между ними увеличивалось. Петя должен был добраться до станции раньше него.

Дойдя до конца веревки, Андрей остановился и, щурясь, стал оглядываться по сторонам. Сердце бешено билось у него в груди. Он почувствовал, как на глаза у него наворачиваются слезы: он не видел мальчика. Тот исчез. Андрей остался один. Его опять бросили. А потом вдруг он уловил какоето смазанное движение – светлое пятно телесного цвета. Это был мальчик.

Петя оглянулся, надеясь, что расстояние между ним и преследователем стало еще больше. Но теперь он увидел, как мужчина быстро бежит прямо на него. Он мчался длинными скачками, и полы пиджака развевались и хлопали его по бокам. Он чемуто улыбался, как сумасшедший. Петя разглядел, что зубы у него стали коричневыми, и мальчик остановился, понимая, что бежать ему некуда. Он почувствовал внезапную слабость, и ноги у него подогнулись. Он поднял руки, прикрывая голову, и зажмурился, надеясь, что, когда он откроет глаза, то окажется дома, вместе с родителями.

Андрей врезался в мальчика с такой силой, что оба повалились на землю. Андрей оказался сверху, а мальчик отчаянно барахтался под ним; он царапался и кусал зубами его пиджак. Распластавшись на нем и придавив мальчика своим весом, чтобы не дать ему убежать, Андрей пробормотал:

– Он еще жив!

Он вытащил длинный охотничий нож, висевший у него на поясе. Закрыв глаза, он слепо ткнул им вниз, поначалу неуверенно, самым кончиком, вслушиваясь в пронзительные крики, доносящиеся изпод него. Он выжидал, наслаждаясь моментом, чувствуя толчки в живот. Какое невероятное ощущение! Он приходил во все большее возбуждение, и нож вонзался все глубже и глубже, все быстрее и быстрее, пока наконец клинок не вошел в тело по самую рукоять. К этому мгновению ребенок уже не шевелился.

Три месяца спустя. Юговосток Ростовской области. Азовское море

4 июля

Нестеров сидел, зарывшись пальцами ног в песок. Этот пляж пользовался большой популярностью у жителей соседнего РостованаДону, расположенного километрах в сорока к северовостоку. И сегодняшний день не стал исключением. Пляж был полон. Складывалось впечатление, что горожане только что очнулись от зимней спячки и решили подставить солнечным лучам свои бледные тела, уставшие от долгой зимы. Интересно, сумеет ли он угадать по их фигурам, где они работают? Толстяки отличались несомненной важностью. Пожалуй, они могли быть директорами заводов, партийными чиновниками или высокопоставленными офицерами госбезопасности – не теми, кто вышибает двери ногой, а теми, кто отдает приказы и подписывает ордера на арест. Нестеров старался не смотреть на них слишком пристально. Вместо этого он перенес все внимание на свою семью. Двое его сыновей играли на мелководье, жена лежала рядом с ним на боку и спала – смежив веки и сунув ладошку под щеку. На первый взгляд они казались всем довольной и вполне благополучной образцовой советской семьей. Наконецто они могли расслабиться и отдохнуть, ведь они были в отпуске. В качестве награды за быстрое и эффективное раскрытие двух жестоких убийств ему даже разрешили взять служебную милицейскую машину и выдали бесплатные талоны на бензин. Ему сказали, чтобы он отдохнул и выбросил из головы все мысли о работе, хотя бы на время. Да, таковы были полученные им распоряжения. Он снова и снова повторял их про себя, дивясь жестокой иронии судьбы.

Суд над Варламом Бабиничем длился всего два дня. Адвокат юноши заявил, что его подзащитный невменяем. В соответствии с принятыми процедурными правилами защите пришлось полагаться на мнение тех же экспертов, которых привлекла сторона обвинения. Своих собственных независимых свидетелей у защиты не было. Нестеров не был адвокатом, но и без того прекрасно понимал, какие преимущества предоставляла обвинению эта юридическая ловушка. В случае с Бабиничем защита вынуждена была доказывать его помешательство, не имея возможности вызвать свидетеля, которого сначала не обработало бы обвинение. Поскольку в клинической больнице № 379 психиатров не имелось, обвинение остановило выбор на враче, не имеющем специальной подготовки, и попросило его представить свое заключение. Доктор объявил, что, по его просвещенному мнению, Варлам Бабинич понимает разницу между добром и злом и отдает себе в отчет в том, что убийство – это плохо; умственные способности подсудимого недоразвиты, естественно, но вполне достаточны для того, чтобы уразуметь отличие. В конце концов, во время ареста он заявил: «Я попал в большую беду».

У защиты не оставалось другого выхода, кроме как вызвать того же самого свидетеля и попытаться склонить его к противоположной точке зрения. Варлам Бабинич был признан виновным. Нестеров получил отпечатанное на машинке уведомление, из которого следовало, что подсудимый был казнен выстрелом в затылок.

Дело доктора Тяпкина потребовало еще меньше времени, и рассмотрение его не заняло и одного дня. Его жена засвидетельствовала, что он был склонен к насилию, и живописала его болезненные фантазии, утверждая, что не обратилась в милицию раньше только потому, что боялась за собственную жизнь и жизнь своего ребенка. Она также заявила судье, что отрекается от своей религии – иудаизма – и что воспитает своих детей в духе приверженности делу коммунизма. В обмен на эти показания ее отправили на поселение в Шахты, город на Украине, где она могла продолжать жить без клейма соучастницы преступления, совершенного ее мужем. Поскольку за пределами Вольска об убийствах никто ничего не слышал, ей даже не понадобилось менять фамилию.

После вынесения приговоров виновным в двух убийствах суд приступил к рассмотрению более чем двухсот дел против мужчин, обвиненных в антисоветской агитации. Эти гомосексуалисты получили разные сроки – от пяти до двадцати пяти лет лагерей. Чтобы побыстрее управиться с таким количеством подсудимых, судья изобрел формулу вынесения приговора, в которой тяжесть последнего зависела от характеристики с места работы, количества детей, находящихся на содержании обвиняемого, и от числа сексуальных контактов с такими же извращенцами. Членство в партии являлось отягчающим обстоятельством, поскольку подсудимый своим поведением бросал тень на КПСС. Это считалось недопустимым, и обвиняемого исключали из партии. Несмотря на повторяющийся и однообразный характер заседаний, Нестеров сидел на всех слушаниях от начала до конца. Когда был осужден последний обвиняемый, генерал вышел из зала суда и оказался в кольце местных партийных деятелей, которые принялись дружно поздравлять его с успешным расследованием. Он хорошо поработал. И почти наверняка должен был через пару месяцев получить новую квартиру. Ну, если не через пару месяцев, то к концу года, это точно.

Через несколько дней после окончания судебного процесса, когда он в очередной раз лежал ночью без сна, жена сказала ему, что пройдет совсем немного времени и он всетаки согласится помочь Льву. И добавила, что ей хочется, чтобы он отбросил сомнения и побыстрее взялся за это дело. Или он ждет ее разрешения? Не исключено, что так оно и было. Он ведь ставил на карту не только свою жизнь, но и жизни жены и детей. Причем, строго говоря, задавая вопросы и наводя справки, он не делал бы ничего предосудительного. Вся штука в том, что он начал бы действовать самостоятельно. А самостоятельные действия всегда несли в себе риск, поскольку подразумевали, что государственные структуры не справились со своими обязанностями и что отдельная личность способна добиться успеха там, где государство потерпело неудачу. Тем не менее генерал не сомневался, что сможет провести негласное расследование, которое будет выглядеть как невинные разговоры с коллегами. Если окажется, что подобных случаев с жестокими убийствами детей не зафиксировано, тогда он со спокойной совестью признает, что суровое наказание, инструментом которого стал он сам, было справедливым и заслуженным. Хотя он попрежнему не доверял Льву и злился на себя за те сомнения, что тот посеял у него в душе, на самом деле его подчиненный задал всего один и очень простой вопрос. Имеет ли смысл его работа или же она – всего лишь средство выжить? В том, чтобы хотеть выжить, нет ничего постыдного – и большинство как раз этим и занималось. Однако достаточно ли этого для того, чтобы жить в нищете и убогости, не испытывая чувства гордости за свою работу и ощущения, что он служит какойто – пусть и не очень великой – цели?

На протяжении последних десяти недель Нестеров действовал в одиночку, не советуясь со Львом и не прибегая к его помощи. Поскольку тот почти наверняка пребывал под негласным наблюдением, чем реже он будет поддерживать с ним контакт, тем лучше. Генерал ограничился тем, что нацарапал Льву короткую записку: «Я помогу» – с просьбой немедленно уничтожить ее.

Получить доступ к уголовным делам, хранившимся в районных управлениях милиции, оказалось не такто легко. Он звонил по телефону и писал письма. Но в обоих случаях Нестеров лишь вскользь касался интересующей его темы, напропалую хвастаясь быстрым раскрытием двух убийств в надежде услышать ответную похвальбу. Когда начали приходить ответы, ему пришлось совершить несколько поездок в нерабочее время. Он приезжал на поезде в разные города, встречался с коллегами, выпивал с ними и обсуждал то, что действительно представляло для него интерес, всего какихнибудь пару минут, после чего принимался безудержно хвастаться. Это был крайне неэффективный метод сбора информации. Три часа беспрерывной пьянки давали ему пять минут полезных сведений. По прошествии восьми недель Нестерову не удалось раскопать ни одного нераскрытого преступления. И тогда он вызвал к себе в кабинет Льва.

Лев вошел, закрыл за собой дверь и опустился на стул. Нестеров выглянул в коридор, убедился, что там никого нет, запер дверь на ключ и только тогда вернулся за стол. Вынув из ящика карту Советского Союза, он расстелил ее на столе, придавив уголки книгами. Затем он вооружился цветными булавками. Он воткнул две в Вольск, еще две – в Молотов, две – в Горький, а последние две – в Казань. Булавки легли на линию, обозначавшую железную дорогу на Москву. Нестеров не ездил в Москву, намеренно избегая тамошних офицеров милиции, которые, как он не без оснований полагал, могли заподозрить его в проведении частного расследования. К западу от Москвы Нестерову повезло меньше, он обнаружил всего лишь один аналогичный случай в Калинине. На южном направлении он воткнул три булавки в Тулу, две – в Орел, еще две – в Белгород. Собираясь перейти к Украине, он высыпал на ладонь сразу горсть булавок и продолжил отмечать преступления: по три булавки – в Харьков и Горловку, четыре – в Запорожье, три – в Краматорск и одну – в Киев. Покинув пределы Украины, он воткнул сразу четыре булавки в Таганрог и наконец сразу шесть – в Ростов и его окрестности.

Нестеров вполне понимал реакцию Льва – ошарашенное молчание. Собственно говоря, собирая эти сведения, он и сам пребывал в подавленном состоянии духа. Поначалу он даже отказывался признать нечто общее во всех случаях: постороннее вещество во рту, вне зависимости от того, как его называли коллеги – землей или грязью, изуродованная грудь. Но сходство было несомненным. На лодыжках у всех жертв была завязана веревочная петля. Тела были неизменно обнажены, а одежда сложена кучкой в нескольких шагах от них. Местом преступления всегда служил лес или парк, зачастую – неподалеку от вокзала, и никогда – дом или квартира. Ни одно городское управление не связывалось с соседями, хотя иногда расстояние между населенными пунктами не превышало пятидесяти километров. Никто не озаботился тем, чтобы проследить географию преступлений, хотя бы просто воткнув булавки в карту. Виновными во всех преступлениях были признаны опустившиеся алкоголики, воры или осужденные насильники – отбросы общества, на которых с легкостью можно было повесить что угодно.

По самым скромным его подсчетам, всего было совершено сорок три преступления. Нестеров вновь протянул руку к коробочке с булавками, взял оттуда еще одну и воткнул ее в центр Москвы, отметив тем самым Аркадия – ребенка под номером 44.

* * *

Нестеров проснулся и обнаружил, что лежит на боку, с открытым ртом. Он сел и принялся отряхивать с себя песок. Солнце спряталось за облаками. Генерал стал искать своих сыновей, окинув взглядом полоску пляжа и играющих людей. Его старший сын, семилетний Ефим, сидел у самой воды. А вот младшего сына, которому исполнилось пять лет, нигде не было видно. Нестеров повернулся к жене. Та нарезала сало, готовя для них обед.

– Где Вадим?

Инесса подняла голову и моментально нашла взглядом старшего сына. А вот младший кудато подевался. Не выпуская из рук нож, она выпрямилась и огляделась по сторонам. Не найдя сына, она выронила нож. Они вдвоем бросились к Ефиму и присели на корточки по обе стороны от него.

– Где твой брат?

– Он сказал, что пошел к вам.

– Когда?

– Не знаю.

– Вспомни, пожалуйста, когда это было?

– Недавно. Но я не помню точно.

– Мы же говорили, что вы должны играть вместе.

– Он не обещал вернуться к тебе?

– Или он полез в воду?

– Он пошел вон туда, в вашу сторону.

Нестеров вновь выпрямился во весь рост и посмотрел вдаль, на море. Вадим не мог залезть в воду, он не любил плавать. Он находился на берегу, затерявшись гдето среди сотен людей. Перед его мысленным взором вдруг промелькнули жуткие фотографии из уголовных дел. Одна маленькая девочка была убита совсем рядом с тропинкой, по которой люди ходили на речку. Другая погибла в парке, позади памятника, в ста метрах от своего дома. Генерал вновь присел на корточки рядом с сыном:

– Иди и сядь возле наших одеял. И никуда не уходи оттуда, кто бы с тобой ни заговорил и что бы тебе ни сказали. Даже если это окажутся взрослые, которые потребуют от тебя уважительного отношения, все равно оставайся на месте.

Но, вспомнив, скольких детей уговорили уйти в лес, где они потом и исчезли, Нестеров передумал и крепко взял сына за руку.

– Нет, идем лучше со мной. Мы будем искать твоего брата.

Его жена бросилась по пляжу в одну сторону, а генерал пошел в другую. Он шел быстро, то и дело ныряя в людскую толпу, и Ефим не поспевал за ним, так что ему пришлось взять сына на руки. Пляж кончился, и дальше потянулись заросли камышей. Вадима нигде не было видно.

Ефим мало что знал о работе отца. Он, конечно, слышал о том, что в их городе были убиты двое детей, потому что родители сами рассказали ему об этом, хотя и потребовали, чтобы он ни в коем случае больше никому не говорил об убийствах. Нужно было во чтобы то ни стало избежать паники, потому что эти убийства будут непременно раскрыты. Но сейчас Ефим понимал, что младшему брату грозит нешуточная опасность. Вадим был общительным и открытым ребенком. Он просто не умел вести себя грубо с кем бы то ни было. Ефим должен был получше присматривать за ним. Сообразив, что это он виноват в случившемся, мальчик заплакал.

На другом конце Инесса тщетно звала сына. Она прочла документы, собранные мужем в ходе своего частного расследования, и потому знала совершенно точно, что произошло с пропавшими детьми. Женщину охватила паника. Она во всем винила только себя одну. Это ведь она посоветовала мужу помочь Льву. Она подбадривала его, подсказывая, как лучше сохранить его расследование в тайне. Нестеров по натуре был человеком прямым и откровенным, а эта работа требовала большой осторожности. Она читала письма перед тем, как он отправлял их своим коллегам, советуя, какие фразы вставить в текст на тот случай, если письмо будет перехвачено. Когда он показал ей карту, утыканную булавками, она трогала каждую из них по отдельности. Количество совершенных убийств оказалось просто невероятным, и в ту ночь она спала в одной кровати с сыновьями. И это она предложила совместить их отпуск с расследованием. Поскольку больше всего преступлений было совершено на юге страны, Нестеров мог поехать туда только в отпуск, чтобы не вызвать подозрений. Только сейчас Инесса вдруг поняла, какой опасности подвергла своих сыновей. Она сама привела их за руку в самое сердце этой таинственной зоны бедствия. Она недооценила возможности того человека, которого они искали. Никто из детей не мог считать себя в безопасности. Складывалось впечатление, что они уходили с убийцей по собственной воле, без принуждения, и погибали в нескольких шагах от своего дома. И вот теперь зло похитило ее собственного сына.

Она задыхалась от быстрого бега, то и дело выкрикивая имя сына, вглядываясь в лица купальщиков полными слез глазами. Люди сторонились ее, избегая встречаться с ней взглядами, а она умоляла их помочь ей:

– Ему всего пять лет. Ктото увел его с собой. Мы должны найти его.

Какаято женщина со строгим выражением лица попыталась остановить ее.

– Он наверняка гдето здесь.

– Вы не понимаете: ему грозит смертельная опасность.

– Какая опасность, о чем вы говорите?

Инесса оттолкнула женщину с дороги и вновь принялась бегать по пляжу и звать сына. Внезапно она почувствовала, как мужская рука крепко взяла ее за плечо.

– Ктото увел моего мальчика. Пожалуйста, помогите мне найти его.

– Почему бы вам не успокоиться?

– Нет, нет, его могут убить. Его убьют, понимаете? Вы должны помочь мне найти его.

Мужчина рассмеялся.

– Какое убийство, что вы себе выдумали? С ним ничего не может случиться.

Инесса начала вырываться, но мужчина не отпускал ее. Видя вокруг себя исполненные презрительной жалости лица, она отчаянно сопротивлялась.

– Отпустите меня! Я должна найти своего сына.

Расталкивая людей, Нестеров пробился сквозь толпу к жене. Он нашел младшего сына беззаботно играющим в камышах и сейчас нес обоих мальчишек на руках. Мужчина отпустил руку Инессы. Она подхватила Вадима на руки и прижала его к груди, словно боясь, что он вновь исчезнет. Они стояли все вместе, одной семьей, в окружении враждебных лиц. Почему они все ведут себя так? Что с ними происходит? Ефим прошептал:

– Пойдем отсюда.

Они вернулись туда, где отдыхали, поспешно собрали вещи и побежали к своей машине. На обочине проселочной дороги стояли всего четыре автомобиля. Остальные отдыхающие приехали поездом. Нестеров завел мотор и тронул машину с места.

* * *

На пляже тоненькая женщина с сединой в волосах внимательно смотрела вслед отъезжающему автомобилю. Она записала номер, решив, что эта семья заслуживает того, чтобы на нее обратили самое пристальное внимание.

Москва

5 июля

До вчерашнего дня, даже если бы Льва арестовали, установить причастность Раисы к незаконному расследованию было бы невозможно. Она могла бы отречься от него и рассчитывать на то, что останется жива. А вот сейчас такой возможности у нее больше не было. Они сидели в поезде, приближающемся к Москве, путешествуя по фальшивым документам, и вина обоих была несомненной.

Почему Раиса села на поезд, почему решила сопровождать Льва? Ведь это противоречило главному принципу, которого она придерживалась всегда и неизменно, – стремлению выжить любой ценой. Она пошла на огромный риск, когда у нее была разумная альтернатива. Она могла бы остаться в Вольске и вообще ничего не делать или, еще лучше, выдать Льва и надеяться на то, что это предательство обеспечит ей самой безопасное будущее. Да, подобная стратегия была неприятной, лицемерной и заслуживающей порицания, но она совершила множество неприятных вещей во имя выживания, включая и то, что вышла замуж за Льва, человека, которого она ненавидела. Что же изменилось? О любви и речи быть не могло. Просто Лев превратился в ее партнера, причем отнюдь не в прямолинейном постельном смысле. Они стали партнерами по расследованию. Он доверял ей, прислушивался к ее мнению – и не просто из вежливости, а относился к ней как к равной. Они стали одной командой, стремящейся к общей цели, объединенные смыслом, который казался им выше собственной жизни. Преисполнившись уверенности в собственных силах, Раиса не захотела возвращаться к прежнему унылому и покорному существованию. Правда, она то и дело спрашивала себя о том, какую часть души придется ей отрезать и отдать в обмен на спасение.

Поезд прибыл на Ярославский вокзал. Лев придавал особую важность тому, чтобы они вернулись именно сюда, ведь это здесь, на железнодорожных путях неподалеку, было обнаружено тело Аркадия. Они вернулись в Москву впервые после того, как были высланы отсюда четыре месяца назад. Они прибыли в столицу неофициально. Их жизнь и успех расследования напрямую зависели от того, выследят их или нет. Если их схватят, то с ними будет покончено. А они приехали в Москву изза женщины по имени Галина Шапорина, своими глазами видевшей убийцу, свидетельницы, которая могла описать его, сказать, сколько ему лет и как он выглядел – словом, сделать его живым и настоящим. Пока что ни Лев, ни Раиса ничего не знали о мужчине, которого искали. Они не знали, молодой он или старый, худощавый или толстый, оборванный или хорошо одетый. Короче говоря, он мог оказаться кем и каким угодно.

После разговора с Галиной Раиса предложила встретиться с Иваном, своим школьным коллегой. Он был хорошо знаком с запрещенными западными материалами и имел доступ к публикациям, журнальным статьям, газетам и неофициальным переводам. Он мог знать о похожих расследованиях за границей: случайных, серийных или ритуальных убийствах. О подобных преступлениях сама Раиса слышала лишь краем уха. Она знала, что один американец по имени Альберт Фиш убивал детей и съедал их. Она слышала рассказы о докторе Петио, французском враче, который во время Великой Отечественной войны заманивал к себе евреев, обещая им спасение, а потом убивал их и сжигал тела. Впрочем, это могли быть и выдумки советской пропаганды о загнивающем Западе, когда убийцы представали порождением развращенного общества и ошибочной политики. Они не могли применить детерминистскую теорию[7] к своему расследованию. Это означало бы, что подозреваемый, которого они ищут, мог быть только иностранцем, чей характер сформировался условиями жизни в капиталистическом обществе. Но ведь убийца свободно передвигался по стране; он говорил порусски и очаровывал детей. Следовательно, преступник прекрасно разбирался в реалиях их повседневной жизни. Все, что они знали или читали об убийствах такого рода, оказалось неверным или не имеющим отношения к делу. Им предстояло отказаться от любых самонадеянных предположений и начать с чистого листа. И Раиса считала, что доступ к информации для ограниченного круга лиц, которым располагал Иван, имел решающее значение для того, чтобы они обрели новый взгляд на вещи и окружающий мир.

Лев соглашался, что такие материалы могут им пригодиться, но одновременно хотел максимально сузить круг общения. Главной их целью стала Галина Шапорина, а Иван оставался второстепенной задачей. И Лев не был убежден до конца, что разговор с ним стоит того риска, на который им придется пойти. При этом он прекрасно понимал, что его оценка не свободна от сугубо личных соображений. Ревновал ли он свою жену к Ивану? Да, безусловно. Хотел ли он привлечь Ивана к их расследованию? Ни в коем случае.

Лев выглянул в окно, ожидая, пока из вагона выйдут остальные пассажиры. Вокзалы всегда патрулировались многочисленными агентами в форме и в штатском. Все основные транспортные узлы считались уязвимыми с точки зрения возможного проникновения вражеских шпионов. На дорогах располагались контрольнопропускные пункты с вооруженной охраной. Порты и гавани находились под постоянным наблюдением. И нигде не было столько уровней защиты и подстраховки, как в Москве. Они пытались проникнуть в самый надежно охраняемый город в стране. Их единственное преимущество состояло в том, что Василий вряд ли мог предположить, что у них достанет мужества пуститься в столь отчаянное предприятие. Перед тем как сойти с поезда, Лев повернулся к Раисе.

– Если случайно заметишь коголибо, охранника или штатского, не отводи глаз. Не улыбайся и не делай торопливых жестов. Просто посмотри на него, а потом переведи взгляд на когонибудь еще.

Они ступили на перрон. Багажа у них с собой было очень мало. Большие сумки почти наверняка привлекли бы к ним повышенное внимание. Они быстро зашагали прочь, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не побежать. Лев обрадовался тому, что вокзал оказался переполнен. Но все равно он чувствовал, как мокрая от пота рубашка неприятно липла к спине. Он пытался успокоиться, убеждая себя, что ни один из агентов не ожидал их появления здесь. Они постарались ускользнуть изпод возможного наблюдения еще в Вольске, сообщив знакомым, что идут в турпоход в горы. Оба подали заявления о предоставлении им краткосрочных отпусков. Правда, изза того что они были ограничены в правах, им дали лишь пару дней отдыха. Испытывая катастрофическую нехватку времени, они немедленно двинулись в путь. Войдя в лес, Лев с Раисой описали круг, чтобы удостовериться, что за ними никто не следит. Убедившись в том, что остались одни, они вернулись к опушке неподалеку от вокзала. Там они сняли походную одежду, закопали ее вместе с туристическим снаряжением, а сами стали ждать прибытия московского экспресса. Сели они на него в самую последнюю минуту. Если все пойдет так, как задумано, они поговорят со свидетельницей, вернутся в Вольск, ускользнут в лес, выкопают снаряжение и переоденутся в походную одежду. После чего войдут в город со стороны одного из северных туристических маршрутов.

Они уже подошли к выходу с перрона, когда за их спинами прозвучал мужской голос:

– Ваши документы.

Не колеблясь и не раздумывая, Лев обернулся. Он не улыбнулся и не старался напустить на себя невозмутимый вид. Их остановил офицер госбезопасности. Но Лев не знал его. Это была настоящая удача. Он протянул ему свои документы, а Раиса – свои.

Лев всматривался в лицо оперативника. Тот был высоким и коренастым, а двигался медленно и лениво, неторопливо скользя по ним взглядом. Очевидно, это была лишь обычная проверка документов, ничего более. Однако рутина или нет, но предъявленные им бумаги были насквозь фальшивыми и могли выдержать лишь поверхностный осмотр. Во времена его работы в МГБ они не обманули бы Льва ни на секунду. Достать их помог Нестеров, а потом они вместе подделали их. Но чем больше они трудились над ними, тем яснее понимали их ненадежность: царапины на фотографиях, выцветшие чернила, двойные разводы там, где печати пришлось ставить одна на другую. И теперь он спрашивал себя, как мог довериться столь ненадежной фальшивке, и понял, что не доверял им никогда – он всего лишь надеялся, что предъявлять их не придется.

Раиса смотрела, как оперативник, нахмурившись, разглядывает их документы, и внезапно поняла, что он едва умеет читать. Тот пытался скрыть свою неграмотность, делая вид, что тщательно изучает их. Но она видела слишком много детей, столкнувшихся с той же самой проблемой, чтобы не распознать знакомые «симптомы». Мужчина шевелил губами, водя глазами по строчкам. Сообразив, что, если своим поведением она даст ему понять, что догадалась о его слабости, он почти наверняка задержит их, Раиса постаралась придать лицу испуганное выражение. Она решила, что ему нравится вызывать в людях страх, который заглушает испытываемую им тревогу и неуверенность. И действительно, агент окинул внимательным взглядом их лица: не потому, что у него возникли сомнения в подлинности их документов, а чтобы убедиться в том, что они не перестали опасаться его. Удовлетворенный тем, что попрежнему вызывает у них страх, оперативник похлопал документами по ладони, ясно давая понять, что решает их судьбу и еще не знает, как с ними поступить.

– Предъявите багаж.

Лев и Раиса открыли свои небольшие сумки. Они привезли с собой лишь смену белья и коекакие предметы личной гигиены. Офицеру явно стало скучно. Он пожал плечами. В ответ они боязливо закивали головами и направились к выходу, стараясь не слишком спешить.

Тот же день

Несмотря на то что он запретил Федору проводить расследование гибели собственного сына, угрозами и уговорами заставив его молчать, Лев намеревался обратиться к нему с той же самой просьбой. Он хотел попросить Федора отвести его к Галине Шапориной, поскольку ее адреса у него не было. Кроме того, вполне возможно, что имя женщины он запомнил неправильно. В тот момент он не обратил на него особого внимания, а с той поры много воды утекло. Так что без помощи Федора найти свидетельницу будет практически невозможно.

Лев готов был стерпеть унижение и потерю лица, насмешки и презрительное отношение, и все ради того, чтобы получить свидетельские показания женщины. Хотя Федор оставался сотрудником МГБ, Лев сделал ставку на то, что верность памяти сына возьмет верх. Какую бы ненависть ни испытывал ко Льву Федор, но его стремление добиться справедливости должно было подвигнуть его заключить союз со Львом. Или нет? Особенно учитывая тот факт, что четыре месяца назад Лев правильно оценил ситуацию. Несанкционированное расследование смерти сына подвергло бы опасности всю семью. Скорее всего, Федор и сам понимал это. В таком случае лучше позаботиться о живых и передать Льва в руки МГБ – так он гарантирует себе безопасность и сумеет отомстить. Но какое же решение он всетаки примет? Лев постучал в дверь. Сейчас все станет ясно.

Дверь квартиры № 18 на четвертом этаже открыла пожилая женщина – та самая, что когдато осмелилась возражать ему и прямо назвала убийство убийством.

– Меня зовут Лев, а это моя жена, Раиса.

Старуха уставилась на Льва. Она узнала его, и в глазах у нее вспыхнула ненависть. Она перевела взгляд на Раису.

– Что вам нужно?

Раиса негромко ответила:

– Нас привело сюда убийство Аркадия.

Последовало долгое молчание. Старуха внимательно вглядывалась в их лица, прежде чем наконец ответить:

– Вы ошиблись адресом. Не было никакого убийства.

Когда она стала закрывать дверь, Лев просунул в щель ногу.

– Вы были правы.

* * *

Лев ожидал вспышки ярости. Но вместо этого старуха расплакалась.

Федор, его жена и пожилая женщина, мать Федора, стояли рядом, образуя гражданскую тройку – общественный трибунал, – и смотрели, как Лев снял пальто и бросил его на стул. Затем он стянул джемпер и начал расстегивать рубашку. Под нею, примотанные к телу, находились материалы об убийствах: фотографии, протоколы осмотров, показания свидетелей, карты с географической привязкой мест преступления – самые важные улики, которые им удалось собрать.

– Мне пришлось принять некоторые меры предосторожности, чтобы привезти с собой эти материалы. Здесь подробности более чем сорока убийств детей – мальчиков и девочек, погибших в западной части страны. Все они убиты практически одним и тем же способом, так, как был убит и твой сын, в чем я теперь не сомневаюсь.

Лев оторвал от груди бумаги: те, что касались кожи, были влажными от пота. Федор стал бегло просматривать их. Его жена и мать одновременно подались вперед. Вскоре все трое читали документы, по очереди передавая их друг другу. Первой заговорила жена Федора:

– А если вы поймаете его, что с ним сделаете?

Как ни удивительно, но Льву впервые задали подобный вопрос. До сих пор они думали лишь о том, возможно ли в принципе поймать насильника.

– Я убью его.

Как только Лев объяснил, в чем заключается предпринятое им частное расследование, Федор не стал тратить времени на упреки или оскорбления. Очевидно, ему даже не пришло в голову отказать им в помощи, усомниться в их искренности или тревожиться о возможных последствиях. Равным образом эти же мысли не беспокоили и жену, и мать Федора, или же они сумели отогнать их прочь. Сам Федор согласился немедленно отвести их к Галине.

Кратчайший путь пролегал через те самые рельсы, возле которых обнаружили тело Аркадия. Здесь рядом тянулись железнодорожные колеи, а потом начиналось широкое открытое пространство, поросшее жестким кустарником и деревьями. Лев сразу же оценил удобное уединение этой ничейной земли. В самом сердце города вдруг обнаружилась какаято странная и сверхъестественная пустота. Неужели по этим самым шпалам бежал мальчик, которого преследовал убийца? А в темноте мимо него равнодушно проносились поезда? Лев был рад, когда они наконец пересекли рельсы.

Подойдя к дому, в котором жила Галина, Федор заявил, что Льву лучше подождать их снаружи. Однажды он уже напугал ее до полусмерти, так что не стоило рисковать еще раз. Лев согласился, и к свидетельнице отправились только Раиса и Федор.

Раиса поднялась вслед за Федором по ступенькам, подошла к квартире и постучала. Она слышала, как изнутри доносится шум: там играли дети. Как удачно. Разумеется, она не считала, что женщина обязательно должна быть матерью, чтобы оценить всю тяжесть совершенных преступлений, но тот факт, что дети самой Галины оказались в опасности, может существенно облегчить задачу.

Дверь им открыла сухопарая и изможденная женщина лет тридцати с небольшим. Она куталась в теплую шаль, словно на улице стояла суровая зима, и выглядела больной и усталой. Она нервно окинула Раису и Федора быстрым взглядом, подмечая малейшие оттенки выражений на их лицах. Оперативник сразу узнал ее.

– Галина, вы меня помните? Я Федор, отец Аркадия, маленького мальчика, который был убит. Это – моя хорошая знакомая, Раиса. Она живет в городе Вольске, это на Урале. Галина, мы пришли к вам потому, что мужчина, который убил моего сына, продолжает убивать и других детей, в других городах. Поэтому Раиса приехала в Москву, чтобы работать вместе с нами. Нам нужна ваша помощь.

Голос Галины прозвучал едва слышным шепотом:

– Чем же я могу помочь? Я ничего не знаю.

Ожидая подобного ответа, Раиса заранее подготовилась к нему.

– Федор пришел сюда не как офицер МГБ. Мы – родители, отцы и матери, просто неравнодушные граждане – решили объединиться, чтобы положить конец этим преступлениям. Ваше имя не будет упоминаться в какихлибо официальных бумагах; мы вообще не ведем документации. Вы больше никогда не увидите нас. Все, что нам нужно знать, – это как он выглядел. Сколько ему лет? Какого он роста? Какого цвета у него волосы? Какая у него одежда, дорогая или дешевая?

– Но мужчина, которого я видела, был один. Ребенка с ним не было. Я уже говорила вам об этом.

В разговор вмешался Федор:

– Пожалуйста, Галина, позвольте нам войти. Это не займет много времени. Давайте не будем разговаривать на пороге.

Женщина отрицательно покачала головой.

– Я ничем не могу помочь вам. Я ничего не знаю.

Федор начал нервничать. Раиса коснулась его руки, приказывая ему замолчать и успокоиться. Они должны сохранять спокойствие, потому что угрозы здесь бесполезны. Главное – терпение и еще раз терпение.

– Хорошо, хорошо. Мы все понимаем, Галина. Вы не видели мужчину с ребенком. Федор объяснил, что вы видели мужчину с сумкой для инструментов, правильно?

Женщина согласно кивнула.

– Вы можете описать его?

– Но с ним не было никакого ребенка.

– Мы все понимаем. С ним не было ребенка. Вы ясно дали это понять. Он нес в руке сумку с инструментами. Но как он выглядел?

Галина задумалась. Раиса затаила дыхание, чувствуя, что стоящая перед ней женщина уже готова сдаться. Им не нужны были письменные показания. И подпись свидетеля им тоже была не нужна. Им нужно было всего лишь описание внешности, которое можно просто выбросить и от которого в любой момент можно отказаться. Для того чтобы дать его, Галине понадобится полминуты, не больше.

И вдруг в разговор вновь без спроса влез Федор:

– Нет ничего дурного в том, если вы скажете нам, как выглядел тот мужчина с сумкой для инструментов. Описание железнодорожного рабочего не грозит вам никакими неприятностями.

Раиса в отчаянии взглянула на Федора. Он все испортил. Можно запросто навлечь на себя неприятности, всего лишь описав железнодорожного рабочего. Можно попасть в беду и за меньшее. Так что лучше всего не вмешиваться и не делать вообще ничего. Галина покачала головой и попятилась от двери в глубь коридора.

– Мне очень жаль, но тогда уже стемнело. Я не разглядела его. У него была сумка, это все, что я запомнила.

Федор взялся за ручку двери.

– Нет. Галина, пожалуйста…

Галина вновь покачала головой.

– Уходите.

– Прошу вас, пожалуйста…

Как у насмерть перепуганного животного, голос женщины вдруг обрел пронзительную резкость.

– Уходите!

В квартире стало тихо. Дети перестали играть. В коридоре появился муж Галины.

– Что здесь происходит?

Стали открываться двери других квартир, выходящие в коридор. Из них выглядывали соседи, перешептывались, показывали на них пальцами, отчего Галина занервничала еще сильнее. Почувствовав, что ситуация выходит изпод контроля и что они вотвот лишатся своего единственного свидетеля, Раиса шагнула вперед и обняла Галину, словно прощаясь с нею.

– Как он выглядел?

Прижавшись щекой к щеке женщины, Раиса ждала, закрыв глаза и надеясь. Она чувствовала теплое дыхание Галины. Но та ничего не сказала.

РостовнаДону

Тот же день

Кот сидел на подоконнике, лениво помахивая хвостом и не спуская с Нади холодных зеленых глаз, словно прикидывая, а не прыгнуть ли на эту крысупереростка. Кот был старше ее. Ей исполнилось шесть лет от роду; коту было уже восемь или девять. Наверное, именно этим объяснялось его высокомерие. По словам отца, в их районе расплодились крысы, поэтому коты приносят большую пользу. Что ж, отчасти это было правдой. Надя часто видела крыс, крупных и наглых. Но она никогда не видела, чтобы кот ловил их. Он был очень ленивым, а отец его окончательно испортил и избаловал. Как мог какойто кот считать себя главнее ее? Он никогда не позволял ей хотя бы прикоснуться к нему. Однажды, проходя мимо, она погладила его, он же выгнул спину и злобно зашипел, а потом забился в угол со вздыбленной шерстью, как будто она совершила какоето гадкое преступление. После этого девочка оставила все попытки подружиться с невыносимым животным. Если кот предпочитал ненавидеть ее, она отплатит ему той же монетой.

Не в силах более оставаться дома под пристальным взглядом кота, Надя вышла на улицу, хотя было уже поздно и вся ее семья собралась на кухне, чтобы приготовить ужин. Зная, что в прогулке ей откажут, она не стала просить разрешения, надела туфельки и потихоньку выскользнула в переднюю дверь.

Надя, ее младшая сестра, мама и папа жили на берегу Дона, на самой окраине города, на узкой и грязной улочке, застроенной кирпичными домиками барачного типа. Чуть выше по течению в реку сбрасывали сточные воды из городской канализации и промышленные отходы производства, так что Надя, сидя на берегу, частенько видела на поверхности воды цветные разводы от химических веществ, грязь и мусор. Вдоль берега в обе стороны тянулась хорошо утоптанная тропинка. Надя пошла вниз по течению, в сторону полей. Хотя сумерки уже сгустились, она не боялась заблудиться. Она всегда, с самого детства, умела ориентироваться на местности и точно знала, где находится и в какую сторону надо идти. Она задумалась, какую бы работу могла получить девочка, обладающая развитым чувством ориентировки. Может, она станет летчикомистребителем. Смысла становиться машинистом она не видела, поскольку им никогда не приходиться ломать голову над тем, в какую сторону ехать: поезд вряд ли может сбиться с пути. Отец часто рассказывал ей истории о женщинах, ставших летчицами во время войны. Эти рассказы ей очень нравились, и Надя хотела быть похожей на тех героинь, мечтая, что ее фотография появится на первых страницах газет и что ее наградят орденом Ленина. Тогда она добьется того, чтобы папа обратил на нее внимание и стал гордиться ею. Тогда он наверняка позабудет о своем глупом коте.

Надя бодро вышагивала по тропинке, мурлыча себе под нос веселую песенку и радуясь тому, что удрала из дому незамеченной и оказалась вдали от кота, как вдруг она резко остановилась. Впереди показался смутный силуэт человека, идущего ей навстречу. Он был высоким, но сказать о нем большего она не могла – сумерки не позволяли разглядеть его. Он нес в руке чтото вроде портфеля. Обычно встреча с незнакомцем не внушала ей ни малейших опасений. Да и с какой стати? Но недавно мама сделала очень странную вещь: она усадила перед собой Надю с ее сестренкой и предупредила их о том, чтобы они ни в коем случае не разговаривали с незнакомыми людьми. Она даже зашла так далеко, что сказала: «Лучше показаться невежливой, чем выполнить просьбу незнакомца». Надя оглянулась на свой дом. Оказывается, она ушла не очень далеко; если повернуть обратно, она добежит до него меньше чем за десять минут. Но все дело в том, что она хотела дойти до своего любимого дерева, которое росло ниже по течению. Ей нравилось залезать на него, сидеть на ветке и мечтать. Пока она не сделает этого, пока не дойдет до дерева, прогулка не доставит ей особого удовольствия. Она представила себе, что получила настоящее боевое задание – добраться до дерева, так что она не может потерпеть неудачу. Девочка тут же приняла решение: она не будет разговаривать с этим человеком, а просто пройдет мимо; если же он обратится к ней, то она не станет останавливаться и лишь пожелает ему доброго вечера.

Надя вновь зашагала по тропинке. За это время мужчина приблизился. Он что, ускорил шаг? Похоже. Было уже слишком темно, чтобы разглядеть его лицо. На голове у него была какаято шляпа. Надя отошла на обочину тропинки, давая ему возможность пройти мимо. Теперь их разделяло всего несколько метров. И вдруг девочка испугалась. Ее охватило непреодолимое желание броситься бежать. Она не понимала, откуда оно взялось, и решила, что во всем виновата мама. Летчикиистребители никогда и ничего не боятся. Надя сорвалась с места и побежала. На всякий случай, чтобы не обидеть незнакомца, она окликнула его на бегу:

– Добрый вечер!

Свободной рукой Андрей поймал ее за талию, оторвал легкое тельце от земли и прижал к себе, глядя ей прямо в глаза. Девочка перепугалась до смерти, от страха у нее перехватило дыхание, а маленькое тельце напряженно застыло.

А потом Надя засмеялась. Придя в себя от удивления, она обняла отца и потерлась носом об его шею.

– Папка, ты напугал меня.

– Почему ты гуляешь одна так поздно?

– Мне захотелось пройтись.

– А мама знает, что ты пошла погулять?

– Да, знает.

– Ты врешь.

– Нет, не вру. А почему ты идешь с этой стороны? Ты никогда не приходил отсюда. Где ты был?

– Я работал. У меня были дела в одной деревне недалеко от города. И вернуться обратно можно было только пешком. Это заняло у меня часа два, не больше.

– Тогда ты, наверное, устал.

– Да, немножко.

– Давай я понесу твой портфель!

– Но ведь я уже держу тебя на руках, так что даже если ты возьмешь мой портфель, все равно я буду нести и его, и тебя.

– Я могу идти рядом и нести твой портфель.

– Думаю, я какнибудь и сам справлюсь.

– Папка, я так рада, что ты вернулся!

Попрежнему держа дочь на руках, Андрей торцом портфеля распахнул дверь их дома и вошел на кухню. Лицо младшей дочери осветилось радостью, когда она подбежала, чтобы обнять его. Семья явно была рада его возвращению. Они считали само собой разумеющимся, что когда он уходит, то обязательно возвращается.

А Надя уголком глаза посматривала на кота. Явно ревнуя к тому вниманию, которое уделял ей отец, тот спрыгнул с подоконника и, присоединившись к семейному торжеству, принялся тереться о ногу отца. Когда Андрей опустил ее на пол, девочка случайно наступила коту на хвост, отчего тот пронзительно мяукнул и отскочил в сторону. Однако, прежде чем она успела насладиться своей маленькой местью, отец крепко взял ее за руку и присел на корточки, глядя на нее сквозь толстые стекла квадратных очков. Лицо его исказилось от гнева.

– Не смей больше трогать его.

Наде захотелось заплакать. Но вместо этого девочка лишь закусила губу. Она уже успела усвоить, что слезы на отца не действовали.

Андрей отпустил руку дочери и выпрямился. Ему было жарко, и он чувствовал нарастающее возбуждение. Он посмотрел на жену. Она не встала с места, но с улыбкой смотрела на него.

– Ты уже ужинал?

– Сначала я разберу свои вещи. И мне не хочется есть.

Жена не попыталась обнять или поцеловать его – во всяком случае, на глазах у детей. Он строго относился к таким вещам. Она вполне понимала его.

– Как прошла твоя поездка, удачно?

– Они хотят, чтобы я снова уехал через пару дней. Я пока еще не знаю насколько.

Не дожидаясь ответа, он направился к двери, ведущей в подвал. Стены давили на него, вызывая клаустрофобию[8]. Кот поспешил за ним, задрав хвост трубой и мурлыча на ходу.

Андрей запер за собой дверь и спустился по лестнице. Теперь, когда он остался один, ему сразу же стало лучше. Здесь, в подвале, раньше жила пожилая чета, но женщина умерла, а мужчина переехал к своему сыну. Жилищное управление не поселило никого вместо них. Комнату никак нельзя было назвать завидной: полуподвальное помещение, выходящее на берег реки. Кирпичи вечно были влажными от сырости. Зимой здесь стоял собачий холод. В углу виднелась буржуйка – дровяная печь, которую пожилая чета вынуждена была топить восемь месяцев в году. Но, несмотря на многочисленные недостатки, у подвала имелось и одно несомненное преимущество. Комната принадлежала ему одному. Тут были стул и односпальная кровать, оставшиеся от прежних обитателей. Иногда, если позволяла погода, Андрей даже ночевал здесь. Он зажег керосиновую лампу, и вскоре в комнату через отверстие в стене, в которое выходила труба от буржуйки, пролез еще один кот.

Андрей открыл портфель. Среди бумаг и остатков обеда виднелась стеклянная банка с закручивающейся крышкой. Он отвернул ее. Внутри, завернутый в промокшую от крови газету «Правда», лежал желудок девочки, которую он убил несколько часов назад. Андрей развернул его, следя за тем, чтобы на куске плоти не осталось клочков бумаги. Он положил желудок на оловянную тарелку и нарезал его сначала ломтями, а потом кубиками. Закончив, он принялся разжигать печку. К тому времени, как она разгорелась настолько, чтобы на ней можно было готовить мясо, вокруг него нетерпеливо расхаживали уже шесть котов. Андрей стал жарить мясо, пока оно не подрумянилось, а потом выложил его на тарелку. Он стоял, держа в руках тарелку и глядя на котов, которые облизывались в предвкушении угощения. Они были очень голодны, и запах жареного мяса сводил их с ума.

Сочтя, что достаточно подразнил их, Андрей поставил тарелку на пол. Коты моментально собрались в кружок и принялись за еду, громко мурлыча от удовольствия.

* * *

Наверху Надя смотрела на дверь, ведущую в подвал, и думала о том, что же это за отец, если он предпочитает кошек родным дочерям. Он пробудет дома всего два дня. Нет, она не должна сердиться на своего отца. Она не станет винить его ни в чем. Это кошки во всем виноваты. В голову ей пришла одна мысль. Пожалуй, убить кота не составит для нее особого труда. Самое трудное – остаться безнаказанной.

Тот же день

Лев и Раиса встали в конец очереди в продуктовый магазин на улице Воровского. Пройдет несколько часов, прежде чем они попадут внутрь, а потом им придется выстоять еще одну очередь, чтобы оплатить сделанные покупки. Но после двух очередей нужно было встать в третью, чтобы забрать свой товар. Они с легкостью могли провести здесь несколько часов, не привлекая к себе ненужного внимания, и дождаться, пока Иван не вернется с работы.

После того как им не удалось заставить Галину Шапорину заговорить, перед ними замаячила реальная опасность вернуться из Москвы с пустыми руками. Раису простонапросто вытолкали из квартиры, захлопнув дверь перед ее носом. Пока они стояли в коридоре в окружении соседей, многие из которых наверняка были осведомителями, у них не было ни малейшей возможности предпринять еще одну попытку. Нельзя было исключать и того, что Галина с мужем уже поставили в известность сотрудников госбезопасности об их визите. Впрочем, Лев считал это маловероятным. Галина явно полагала, что лучше всего для нее будет ничего не делать; а если она сообщит о них, то обратит на себя внимание и ее могут обвинить в пособничестве. Утешение, однако, было слабым. Единственным их достижением стало то, что они привлекли на свою сторону Федора и его семью. Лев попросил своего бывшего подчиненного пересылать любые полученные сведения в Вольск на имя Нестерова, поскольку корреспонденция, адресованная самому Льву, почти наверняка перехватывалась. Тем не менее они ни на шаг не приблизились к установлению личности человека, которого искали.

Учитывая сложившиеся обстоятельства, Раиса настояла на встрече с Иваном. У них не было иного выхода, разве что уехать из столицы с пустыми руками. Лев неохотно согласился с доводами жены. Раиса не сумела передать Ивану записку. Они никак не могли отправить ему письмо или хотя бы позвонить. Они пошли на обдуманный и разумный риск, решив дожидаться его появления здесь. Впрочем, Раиса точно знала, что он редко покидал Москву, а если и уезжал, то ненадолго. На ее памяти отпуск он не брал ни разу, да и отдых в деревне, на лоне природы, совершенно не привлекал Ивана. Его могло не оказаться дома только по однойединственной причине – если его арестовали. Но она надеялась, что этого не случилось. Впрочем, Раиса хоть и ждала этой встречи с нетерпением, но особых иллюзий не питала – она понимала, что ее ожидает нелегкое испытание. Ведь она была со Львом, которого Иван ненавидел столь же люто, как и всех офицеров МГБ, не делая никаких исключений из этого правила. Хороших оперативников госбезопасности не существовало в природе. Однако ее беспокоило не столько отношение Ивана ко Льву, сколько собственные чувства к коллеге. Хотя она никогда не изменяла Льву с Иваном в сексуальном смысле, она была неверна ему во всех остальных отношениях – интеллектуально и эмоционально, безжалостно порицая мужа за глаза. Она подружилась с мужчиной, который ненавидел все, перед чем преклонялся Лев. И в том, чтобы свести двух столь разных мужчин лицом к лицу, было чтото неловкое и даже постыдное. Она хотела для начала как можно скорее убедить Ивана в том, что Лев стал другим, что он изменился, что его слепая вера в государство и страну оказалась разбита вдребезги. Она хотела объяснить, что ошибалась в своем муже и заблуждалась на его счет. Она хотела, чтобы мужчины увидели, что разница между ними не столь уж велика, как они себе представляли. Увы, надежда на благополучный исход была слабой.

Да и сам Лев отнюдь не горел желанием встречаться с Иваном, которого считал родственной душой Раисы. Ему придется смотреть, как они обрадуются друг другу, придется терпеть присутствие мужчины, за которого Раиса наверняка вышла бы замуж, если бы могла выбирать. Эта мысль до сих пор причиняла ему боль, причем намного большую, чем потеря своего прежнего статуса и утрата веры в государство. Он безгранично верил в любовь. Пожалуй, именно эта вера помогала ему мириться со своей работой. Наверное, он подсознательно нуждался в том, чтобы верить в любовь, и это помогло ему сохранить в себе человеческие черты. Именно эта вера помогала ему подыскивать приемлемое объяснение той холодности, с которой Раиса обращалась с ним. Он отказывался даже допустить возможность того, что она его ненавидит. Вместо этого он закрывал глаза на происходящее, поздравляя себя с тем, что у него есть все. Своим родителям он говорил, что у него есть такая жена, о которой он всегда мечтал. Здесь он оказался прав – она была всего лишь его несбыточной мечтой, да еще и согласилась подыграть ему, тогда как на самом деле ее всегда заботила лишь собственная безопасность, а свои подлинные чувства она поверяла одному только Ивану.

Эта мечта разбилась вдребезги несколько месяцев назад. Но почему сердечная рана никак не хотела заживать? Почему он не мог жить дальше, отказавшись от нее, как отказался от своей преданности МГБ? Он смог заместить свою верность госбезопасности другой страстью, посвятив себя этому расследованию. Но ему некого больше любить, кроме нее, да и никогда не было. Правда заключалась в том, что в душе у него до сих пор теплилась сумасшедшая надежда, что, быть может, когданибудь Раиса полюбит его понастоящему. Хотя Лев теперь опасался доверять своим чувствам, которые уже подвели его так жестоко, он чувствовал, что они с Раисой стали близки друг другу так, как никогда не были раньше. Неужели это – лишь следствие того, что они стали работать вместе? Да, они перестали целоваться и заниматься сексом. С тех пор как Раиса призналась в своем отношении к нему, это казалось неправильным и недостойным. Лев вынужден был признаться самому себе в том, что весь их прежний сексуальный опыт ничего не значил для нее – или, хуже того, был ей неприятен. Но помимо того, что сложившиеся обстоятельства стали единственным, на чем держался их брак, – «У тебя есть я. У меня есть ты», – Лев предпочитал думать, что именно они и разделяют их. Раньше Лев олицетворял собой государство, которое Раиса презирала. Но теперь он олицетворял лишь самого себя, лишенный власти и изгнанный из системы, которую она ненавидела всей душой.

Их очередь подошла почти к самым дверям магазина, когда на другом конце улицы они увидели Ивана. Они не стали окликать его и привлекать к себе внимание, они не вышли из очереди, а просто смотрели, как он вошел в подъезд. Раиса уже собралась пойти за ним, когда Лев коснулся ее руки. В конце концов, они имели дело с диссидентом: он вполне мог находиться под наблюдением. Льву пришло в голову, что пустотелая монета могла принадлежать Ивану, если тот был шпионом. Как она попала в белье Раисы? Или она раздевалась в квартире Ивана и прихватила монету по ошибке? Лев постарался отогнать эту мысль, понимая, что ревность может сыграть с ним злую шутку.

Лев окинул улицу внимательным взглядом. Он не заметил агентов, которые занимали бы наблюдательные посты вокруг дома. А подходящих мест было множество – фойе кинотеатра, очередь в продуктовый магазин, подъезды и парадные входы с козырьками. Каким бы ловким и обученным ни был агент, вести наблюдение за домом было очень трудно, поскольку в глаза бросалось бы его неестественное поведение: он стоял бы один, не сходя с места и ничего не делая. Через несколько минут Лев был уже совершенно уверен в том, что за Иваном никто не следил. Не заботясь более о том, чтобы подыскать убедительный повод или хотя бы разыграть пантомиму с забытым кошельком, они вышли из очереди в тот самый момент, когда должны были войти в магазин. Их поведение могло вызвать подозрение, но Лев рассчитывал на то, что люди окажутся достаточно благоразумными и не станут лезть в чужие дела.

Они беспрепятственно вошли в дом и стали подниматься по лестнице. Раиса постучала в дверь. Изнутри донесся звук шагов, и чейто голос испуганно спросил:

– Кто там?

– Иван, это Раиса.

Заскрежетал засов. Иван осторожно приоткрыл дверь. При виде Раисы его подозрения рассеялись и он улыбнулся. Она улыбнулась в ответ.

Стоя в двух шагах поодаль, в полумраке коридора, Лев наблюдал за этим воссоединением. Раиса была рада видеть Ивана, они вели себя легко и непринужденно. Иван широко распахнул дверь, шагнул через порог и обнял ее, радуясь тому, что она жива.

И тут он заметил Льва. Улыбка у него увяла, словно ее сдуло ветром. Он вдруг выпустил Раису из своих объятий, неуверенно глядя на нее, словно желая удостовериться, что она не подстроила ему ловушку. Заметив его колебания, она поспешила успокоить его:

– Нам многое нужно тебе объяснить.

– Как вы здесь оказались?

– Давай лучше войдем внутрь, а там уже и поговорим.

Иван не тронулся с места. Ее слова, похоже, не убедили его. Раиса ласково коснулась его руки.

– Пожалуйста, верь мне.

Квартира оказалась небольшой, но обставленной изящно и со вкусом. Паркетный пол был натерт мастикой. И повсюду лежали книги: на первый взгляд это были разрешенные издания – Горький, Маркс, учебники по политэкономии. Дверь в спальню была закрыта, а в гостиной не было кровати. Лев поинтересовался:

– Мы одни?

– Детей забрали мои родители. Моя жена лежит в больнице. У нее туберкулез.

Раиса вновь коснулась его руки.

– Иван, мне очень жаль.

– Мы думали, что тебя арестовали. Я опасался самого худшего.

– Нам повезло. Нас выслали в город в западных предгорьях Урала. Лев отказался донести на меня.

Иван не сумел скрыть своего удивления, как если бы Лев совершил нечто выдающееся. Уязвленный, Лев всетаки сдержался, когда Иван окинул его оценивающим взглядом.

– И почему же вы отказались?

– Потому что она не шпионка.

– С каких это пор правда стала вас останавливать?

Раиса сочла за благо вмешаться.

– Давайте не будем сейчас говорить об этом.

– Почему это? Вы все еще служите в МГБ?

– Нет, меня разжаловали и перевели в милицию.

– Разжаловали? Выходит, вы легко отделались.

Это был даже не вопрос, а обвинение.

– Это всего лишь временная передышка; разжалование, ссылка – отложенная пытка неизвестностью.

Раиса не оставила попыток успокоить Ивана.

– За нами никто не следил. Мы в этом уверены.

– Вы проделали такой долгий в Москву? Зачем?

– Нам нужна помощь.

Ее слова привели Ивана в растерянность.

– Чем же я могу помочь вам?

Лев снял пальто, потом джемпер и рубашку и принялся доставать документы. Он вкратце познакомил Ивана с ходом расследования, предложив ему самому взглянуть на бумаги. Иван взял их в руки, но читать не стал, лишь положил на стол перед собой. Спустя несколько мгновений он встал и принялся тщательно и осторожно набивать трубку.

– Насколько я понимаю, милиция не ведет расследование?

– Все эти убийства были либо раскрыты, либо их замяли, либо повесили на психически больных людей, политических врагов, пьяниц или бродяг. Никакой общей связи между ними установлено не было.

– А вы, значит, работаете вдвоем…

Раиса залилась краской.

– Да, мы работаем вместе.

– Ты доверяешь ему?

– Да, я ему доверяю.

Лев был вынужден хранить молчание, пока Иван допрашивал его жену, подвергая сомнению их отношения у него на глазах.

– И вы намерены вдвоем раскрыть это преступление?

Лев ответил:

– Если государство не в состоянии сделать это, люди должны взять на себя такую ответственность.

– Вот речи настоящего революционера. Если только забыть о том, Лев, что всю свою жизнь вы убивали ради этого самого государства – на войне или в мирное время, немцев или русских, или кого там еще приказывало вам возненавидеть государство. И теперь вы хотите, чтобы я поверил в то, будто вы отвергли официальную доктрину и начали мыслить самостоятельно? Я не верю вам. Думаю, это ловушка. Раиса, мне очень жаль, но мне кажется, что он всего лишь старается вернуться обратно в МГБ. Он одурачил тебя, а теперь вознамерился преподнести им меня.

– Он совсем не такой, Иван. Взгляни на улики. Они настоящие, а не сфабрикованные.

– Я уже давно не доверяю письменным свидетельствам, и ты не должна им верить тоже.

– Я сама видела тело одного мальчика. У него был вырезан желудок, а рот забит корой. Я видела его собственными глазами, Иван. Я была там. Ктото жестоко надругался над ребенком, ктото получает от этого удовольствие и не собирается останавливаться на этом. И милиция его не поймает. Я понимаю, ты имеешь полное право подозревать нас. Но я никак не могу доказать тебе, что это правда. Если ты мне не доверяешь, тогда я жалею о том, что пришла сюда.

Лев шагнул вперед, готовясь собрать бумаги. Иван накрыл их ладонью.

– Я посмотрю. Задерните шторы. И пожалуйста, присядьте оба. Вы заставляете меня нервничать.

После того как комната отгородилась от внешнего мира, Лев и Раиса опустились в кресла напротив Ивана и принялись пересказывать подробности дела, выделяя самое важное. Затем Лев суммировал собственные выводы.

– Он уговаривает детей пойти с ним. Следы на снегу тянулись рядом, мальчик согласился пойти с ним в лес. Хотя преступление кажется бессмысленным, психически ненормальный человек говорил бы бессвязно, нес бы какуюнибудь околесицу и наверняка напугал бы детей.

Иван кивнул.

– Согласен.

– Поскольку в нашей стране очень трудно передвигаться свободно, не имея на то официального разрешения, у него должна быть работа, причем такая, которая предполагает частые разъезды. У него должно быть командировочное удостоверение, еще какиенибудь документы. Он должен быть интегрирован в наше общество; он должен быть респектабельным его членом. И вопрос, на который мы не можем найти ответа…

– Для чего он это делает?

– Как я могу поймать его, если не понимаю, почему он это делает? Я никак не могу представить его себе. Что он за человек? Молодой или старый? Богатый или бедный? Мы понятия не имеем, кого ищем, – помимо самых основных предположений, что у него есть работа и что он выглядит, по крайней мере внешне, вполне нормальным человеком. Но то же самое можно сказать почти о каждом.

Иван неторопливо курил трубку, обдумывая услышанное.

– Боюсь, я ничем не могу вам помочь.

Раиса подалась вперед.

– Но ведь у тебя есть западные статьи о преступлениях такого рода, об убийцах, которые руководствовались только им понятными причинами!

– И что они тебе подскажут? Положим, я дам вам парочку статей. Но они все равно не помогут вам понять образ мыслей этого человека. Нельзя же выстроить облик человека на основании двух или трех сенсационных образчиков западной журналистики.

Лев откинулся на спинку кресла: зря они пришли сюда. Это была пустая трата времени. Но сейчас его гораздо больше занимал другой вопрос: а не поставили ли они перед собой невыполнимую задачу? Они оказались беспомощны перед этими преступлениями и в интеллектуальном, и в материальном плане.

Иван сделал глубокую затяжку, наблюдая за их реакцией.

– Однако я знаю одного человека, который может вам помочь. Это профессор Зайцев, психиатр, вышедший на пенсию, бывший дознаватель МГБ. Он ослеп, и слепота произвела переворот в его мировоззрении, если можно так сказать. Он прозрел, подобно вам, Лев. Сейчас он пользуется некоторой известностью в подполье в качестве борца с режимом. Вы можете рассказать ему все, что сообщили мне. Не исключено, что он вам поможет.

– Мы можем ему доверять?

– Так же, как и любому другому человеку.

– Что именно он может сделать?

– Вы прочтете ему свои документы, опишите фотографии, и тогда, не исключено, он прольет свет на то, что представляет собой ваш убийца: сколько ему лет, какое воспитание он получил, и все прочее.

– Где он живет?

– Он не разрешит вам прийти к нему. Он очень осторожен. Возможно, придет сюда, если вообще согласится прийти. Я постараюсь убедить его, но никаких гарантий дать не могу.

Раиса улыбнулась.

– Спасибо тебе.

Лев мог быть доволен: любой эксперт был неизмеримо лучше журналистской писанины. Иван встал, отложил в сторону трубку и подошел к этажерке, на которой стоял телефон.

Телефон .

У этого человека был телефон в квартире, в его маленькой, ухоженной, хорошо обставленной квартире. Лев принялся внимательно оглядывать комнату. Чтото здесь было не так. Квартира не походила на семейное гнездышко. Тогда почему этот человек живет один в относительной роскоши? И как ему удалось избежать ареста? После того как их отправили в ссылку, должна была наступить и его очередь. В конце концов, МГБ завело на него досье: Василий показывал Льву фотографии. И как же он сумел избежать внимания властей?

А в это время Иван уже говорил по телефону.

– Профессор Зайцев, это Иван Жуков. У меня есть одна интересная задача, которую я не в состоянии решить без вашей помощи. Нет, я не могу говорить о ней по телефону. Вы сейчас не заняты? Вы не могли бы приехать ко мне? Да, желательно прямо сейчас.

Лев вдруг напрягся. Почему Иван назвал собеседника профессором , если они были близкими друзьями? Почему он обратился к нему именно так, если только не для того, чтобы разыграть спектакль перед ними? Это было неправильно. Все было неправильно.

Лев вскочил. Кресло опрокинулось. Он пересек комнату прежде, чем Иван успел среагировать, схватил телефон и намотал шнур вокруг его шеи. Сейчас Лев стоял позади него, прижавшись спиной к стене и затягивая шнур на шее Ивана. Ноги того ерзали по полу, он задыхался, будучи не в силах вымолвить ни слова. Раиса в ужасе вскочила с кресла.

– Лев!

Лев поднял палец, призывая ее к молчанию. Не отпуская Ивана, горло которого попрежнему сдавливал телефонный шнур, он поднес трубку к уху.

– Профессор Зайцев?

В мембране чтото щелкнуло, и воцарилась тишина. На том конце положили трубку. Они едут сюда.

– Лев, отпусти его!

Но Лев сильнее потянул на себя телефонный шнур. Лицо Ивана налилось кровью.

– Он – оперативник, работающий под прикрытием. Посмотри, как он живет. Посмотри на его квартиру. Нет никакого профессора Зайцева. Это был его контакт в госбезопасности; они едут сюда, чтобы арестовать нас.

– Лев, ты совершаешь ошибку. Я знаю этого человека.

– Он – фальшивый диссидент, внедренный в подполье. Он выявляет людей, занимающихся антиправительственной деятельностью, и собирает против них улики.

– Лев, ты ошибаешься.

– Нет никакого профессора. Они едут сюда. Раиса, у нас мало времени!

Иван вцепился в шнур, тщетно пытаясь ослабить захват. Раиса покачала головой и подсунула пальцы под шнур, чтобы ослабить давление.

– Лев, отпусти его. Дай ему возможность оправдаться.

– Разве не арестовали всех твоих друзей, кроме одного, вот этого самого человека? Эта женщина, Зоя, – откуда, потвоему, в МГБ узнали, как ее зовут? Они арестовали ее не изза молитв. Это был всего лишь предлог.

Ноги Ивана беспомощно заскользили по полу и подогнулись, так что Льву пришлось держать его на весу. Долго так продолжаться не могло.

– Раиса, ты никогда не рассказывала мне о своих друзьях. Ты никогда не доверяла мне. Но комуто же ты доверилась? Думай!

Раиса взглянула на Льва, а потом перевела взгляд на Ивана. А ведь и правда, все ее друзья был мертвы или арестованы – все, за исключением его одного. Она покачала головой, отказываясь верить, – это была настоящая паранойя, паранойя, порожденная государством, когда любого обвинения, даже самого нелепого, было достаточно, чтобы убить человека. Она заметила, как рука Ивана потянулась к ящику шифоньера, и отпустила телефонный шнур.

– Лев, подожди!

– У нас нет времени!

– Подожди!

Она выдвинула ящик – внутри оказался нож для вскрытия писем, очень острый. Иван тянулся за ним, чтобы защититься. Вряд ли его можно было винить за это. В глубине ящика лежала книга, его экземпляр романа «По ком звонит колокол». Почему он не спрятан гденибудь в надежном месте? Раиса взяла книгу в руки. Изнутри выпал листок бумаги. На нем были написаны имена: список людей, которым Иван давал почитать роман. Некоторые из фамилий были зачеркнуты. На обратной стороне находился список тех, кому он только собирался одолжить книгу.

Она повернулась к Ивану и поднесла листок к его лицу, чтобы он видел. Рука у нее дрожала. Можно ли было найти этому факту правдоподобное и невинное объяснение? Нет, и она уже знала, что это означает. Ни один диссидент не может быть настолько тупым и беззаботным, чтобы составлять списки людей, прочитавших запрещенную книгу. Он одалживал книгу людям, чтобы впоследствии ее прочтение можно было вменить им в вину.

Лев свел руки вместе, удерживая беспомощно барахтающегося Ивана.

– Раиса, отвернись.

Она повиновалась и отошла в дальний угол комнаты, попрежнему держа в руках книгу, слыша, как ноги Ивана скребут по полу и цепляют мебель.

Тот же день

Поскольку Иван числился оперативником МГБ, его смерть обязательно будет классифицирована как убийство, гнусное преступление, совершенное какимнибудь борцом с режимом, антисоветским элементом. Преступником мог быть только оппозиционернеудачник, что оправдывало проведение полномасштабного расследования. Вести его скрытно не было нужды. К счастью для Раисы и Льва, у Ивана наверняка было много врагов. Он прожил жизнь, предавая любопытных граждан, завлекая их в ловушку обещанием запрещенных цензурой материалов, как хищник подкарауливает жертву, бросая ей наживку. А запрещенную литературу поставляло ему государство.

Перед тем как уйти из квартиры, Раиса прихватила с собой список имен, скомкала и сунула в карман. Лев поспешно собирал принесенные ими материалы дела. Они понятия не имели, сколько времени понадобится сотрудникам госбезопасности, чтобы отреагировать на звонок Ивана. Они открыли переднюю дверь, сбежали по лестнице, а потом, постаравшись напустить на себя невозмутимый вид, спокойно вышли на улицу. Дойдя до угла, оба обернулись. В здание уже вбегали агенты.

Ни у кого в Москве не было оснований предполагать, что Раиса и Лев могут вернуться в столицу. Так что если их и заподозрят, то не сразу. Офицеры, ведущие расследование смерти Ивана, в лучшем случае сначала свяжутся с Управлением МГБ в Вольске и узнают, что они отправились в турпоход. Их уловка может сработать, если только какойнибудь чрезмерно наблюдательный свидетель не заметит мужчину и женщину, вошедших в дом. В этом случае их алиби подвергнется самой тщательной проверке. Но Лев понимал, что все эти соображения ровным счетом ничего не значат. Даже если оперативники не обнаружат улики, прямо указывающие на их причастность к преступлению, даже если они действительно находились бы в турпоходе, случившееся могло стать поводом для их ареста. А наличие или отсутствие доказательств не имело никакого значения.

В сложившихся обстоятельствах попытка повидаться с его родителями была бы равносильна самоубийству. Но обратный поезд в Вольск отправлялся только в пять утра, и, кроме того, Лев отчетливо сознавал, что сейчас ему представилась возможность поговорить с ними в последний раз. Хотя перед высылкой из Москвы ему не дали проститься с ними, а потом не сообщили, где их поселили, несколько недель назад Лев всетаки сумел раздобыть их адрес. Зная, что министерства и главки не слишком охотно сотрудничают друг с другом, он решил, что запрос в Министерство жилищнокоммунального хозяйства о Степане и Анне не получит ярлык подозрительного и не будет автоматически переправлен в МГБ. Впрочем, коекакие меры предосторожности он всетаки предпринял: назвался вымышленным именем и постарался придать запросу видимость официального, назвав несколько фамилий, среди которых значилась и Галина Шапорина. Хотя все остальные фамилии были пустышками, ему удалось разузнать адрес своих родителей. Кстати, нельзя было исключить и того, что Василий ожидал от него такой попытки; он даже мог распорядиться без проволочки предоставить нужный адрес. Он знал, что единственной слабостью Льва в ссылке станут его родители. И если он хотел подловить Льва на нарушении приказа, тогда визит к родителям превращался в великолепную ловушку. Но вряд ли его родители находились под круглосуточным надзором по прошествии целых четырех месяцев. Намного более вероятным представлялось, что семья, с которой они вынуждены были жить в одной квартире, одновременно стала осведомителем МГБ. Он должен был навестить своих родителей так, чтобы их соседи не увидели и не услышали ничего подозрительного. От его умения и скрытности зависела не только их собственная жизнь, но и будущее его родителей. Если их с Раисой схватят, то его родителей почти наверняка обвинят в пособничестве в убийстве Ивана, и тогда вся семья Льва будет казнена, скорее всего, еще до наступления утра. Но Лев был готов пойти на риск. Он должен был попрощаться с ними.

Они пришли на улицу Воронцовскую. Нужный им дом оказался старым, еще дореволюционной постройки зданием – из тех, в которых большие квартиры нарезали на крошечные комнатушки, отделенные друг от друга лишь засаленными простынями, висящими на веревках. Ни о каких удобствах – горячей воде или теплых туалетах – в таких закутках и речи быть не могло. Лев заметил торчащие из окон трубы, отводившие дым от дровяных печек, служивших самой дешевой и грязной разновидностью отопления. Они выжидали, наблюдая за домом издали. Комары безжалостно атаковали их, и они беспрестанно прихлопывали их ладонями, пятная руки собственной кровью. Лев понимал, что, сколько бы он здесь ни простоял, определить по внешним признакам, не ждет ли их в доме засада, он не сможет. Надо было идти внутрь. Он повернулся к Раисе. Но, прежде чем он успел открыть рот, она сказала:

– Я подожду тебя здесь.

Раисе было стыдно. Она доверяла Ивану; ее мнение о нем сложилось под влиянием имевшихся у него книг и статей, его размышлений о западной культуре, его планов о тайной передаче на Запад лучших трудов видных диссидентов. Но все это оказалось ложью от начала и до конца – сколько писателей и врагов режима угодили в расставленные им силки? Сколько рукописей он сжег, чтобы они оказались потеряны для мира? Скольких художников и свободомыслящих граждан он подставил чекистам, спровоцировав их аресты? Она прониклась к нему симпатией изза того, что он был полной противоположностью Льву. Но, как выяснилось, эти различия были всего лишь ловкой маскировкой, приманкой для глупцов. Диссидент оказался полицейским, а полицейский стал контрреволюционером. Диссидент предал ее, а полицейский спас. И она не находила в себе сил проститься с родителями Льва, стоя рядом с ним, словно верная и любящая жена. Лев взял ее за руку.

– Я бы хотел, чтобы ты пошла со мной.

Дверь подъезда была открыта. Внутри было душно, и их одежда сразу же прилипла к спине от пота. А вот дверь, ведущая в квартиру № 27 наверху, была заперта на ключ. Льву не раз приходилось проникать в чужие жилища, и он знал, что вскрыть старые замки намного труднее, чем новые. Кончиком лезвия своего выкидного ножа он отвернул шурупы, которыми крепилась накладка замка, обнажив его механизм. Он всунул нож в прорезь, но замок упорно не хотел открываться. Лев вытер пот со лба, сделал глубокий вдох и зажмурился. Затем он вытер руки о штаны, не обращая внимания на комаров, – пусть подавятся его кровью. Он открыл глаза. Сосредоточься . Замок щелкнул и открылся.

Единственным источником тусклого света стало окно, выходившее на улицу. В комнате стоял крепкий запах спящих тел. Лев и Раиса замерли у дверей, ожидая, пока глаза привыкнут к темноте. Вскоре они смогли разглядеть очертания трех кроватей: на двух из них спали семейные пары. А вот на кровати поменьше лежали сразу трое детей. В закутке, служившем кухней, двое малышей спали на полу под столом на какихто тряпках, как собаки. Лев осторожно двинулся к взрослым. Но его родителей среди них не оказалось. Неужели ему дали неправильный адрес? Впрочем, подобная халатность встречалась повсеместно. Но, быть может, ему намеренно сообщили неверный адрес?

Разглядев в полумраке еще одну дверь, он направился к ней. Доски пола протестующе заскрипели под его шагами. Раиса бесшумно двинулась следом, ее поступь была намного легче. Пара на ближайшей кровати зашевелилась. Лев замер, ожидая, пока они не успокоятся. К счастью, мужчина и женщина не проснулись. Лев двинулся дальше, Раиса последовала за ним. Он взялся за дверную ручку.

В этой комнате окон не было, и сюда не проникал ни один лучик света. Льву пришлось оставить дверь открытой, чтобы разглядеть хоть чтото. Он увидел, что здесь стоят две кровати, между которыми оставалась узкая щель. Их не разделяла даже грязная простыня. На одной кровати спали двое детей. На другой лежала пожилая пара. Он подошел ближе. Это были его родители, они крепко прижимались друг к другу на односпальной кровати. Лев выпрямился, обернулся к Раисе и прошептал:

– Закрой дверь.

Лев на ощупь стал пробираться в полной темноте вдоль кровати, пока не присел на пол возле своих родителей. Он вслушивался в их сонное дыхание, радуясь тому, что здесь темно. Он плакал. Комната, в которой они жили сейчас, была меньше ванной в их прежней квартире. У них не осталось личного пространства, и они не могли даже уединиться. Их отправили сюда умирать, подвергнув изощренному унижению, пока их сын погибал в ссылке.

Он осторожно закрыл им рты ладонями и почувствовал, как они просыпаются, напряженные и испуганные. Чтобы удержать от ненужных возгласов, он прошептал:

– Это я, Лев. Не шумите.

Они расслабились. Лев убрал руки, которыми зажимал им рты, и почувствовал, как они сели на постели. Лев ощутил руки матери на своем лице. Ничего не видя в темноте, она отыскала его. Пальцы ее замерли, когда она почувствовал его слезы. Он расслышал ее голос, прозвучавший едва слышным шепотом:

– Лев…

Рука отца присоединилась к материнской руке. Лев прижал их к своему лицу. Он поклялся беречь их и защищать и не сдержал слова. У него хватило сил лишь прошептать:

– Простите меня…

Его отец ответил:

– Тебе не за что просить прощения. Если бы не ты, мы прожили бы в таких условиях всю жизнь.

Мать перебила его. Очевидно, ей о многом хотелось расспросить сына.

– Мы думали, что ты погиб. Нам сказали, что вас обоих арестовали.

– Вас обманули. Нас сослали на поселен