Book: Рубин Рафаэля



Рубин Рафаэля

Диана Хэгер


Рубин Рафаэля


Ребекке Селтцнер, за ее неиссякаемую поддержку и любовь


Вступление


Этот роман, являясь, по сути, плодом художественного вымысла, основывается на реальном факте – открытии изображения рубинового кольца, прятавшегося более пятисот лет под тонким слоем краски на одном из самых чувственных полотен Рафаэля – портрете Форнарины («Булочницы»). Таинственное кольцо было обнаружено под рентгеновскими лучами в 2002 году во время реставрационных работ в палаццо Барберини в Риме. Чья рука скрыла кольцо под краской и зачем это было сделано, навсегда останется для нас тайной. В этом романе представлена одна из возможных версий событий.

Как во всех историях, рожденных воображением, некоторые даты и возраст персонажей изменены, а промежутки времени между событиями сокращены ради цельности сюжета. Связующим звеном между обнаружением кольца и догадками, намеками и гипотезами, которые оставила нам история, послужили писания Джорджо Базари, датируемые XVI веком, исследования Родольфо Ланчиани, относящиеся к XIX веку, и недавняя работа Винченцо Гольцио. Я также признательна Конраду Оберхуберу за материалы исследований, посвященных Рафаэлю и Маргарите.

Выражаю личную признательность профессору Сюзане Салесси, которая терпеливо посвящала меня в нюансы и тонкости итальянского языка и помогла мне с переводом сонетов эпохи Ренессанса, а также Антонио Чинтио, Массимо Авитабиле и Данило Патанэ за безукоризненную организацию моего пребывания в Риме, моему потрясающему редактору Рэйчел Берд Кэйхан за ее искреннее внимание и огромный вклад в создание этой книги и, наконец, Кену, Элизабет и Алексу, которые с радостью делили со мной испытания, связанные с поиском давно забытых подробностей жизни Рафаэля и Маргариты. Ваши целеустремленность и поддержка были источником моего вдохновения.


От чистой красоты твоей трепещет сердце,

Но кисть напрасно тщится.

Лишает сил любовь.

Из сонета Рафаэля, записанного поверх наброска


Пролог


Рим, 1520 год


Укрывшись под темно-синей бархатной накидкой с капюшоном, Маргарита молча стояла и слушала унылый звон колоколов. Звук усиливался, отражаясь от сводчатых потолков холодной приемной. Колокол призывал к заутрене обитательниц монастыря Сант-Аполлония. Складки роскошной ткани, окаймленной завитками золотого шитья, облекали женское тело, низвергаясь великолепным кобальтовым водопадом. Плащ скрывал легендарную красоту своей хозяйки.

Ее лица почти не было видно. Неподвижно, как каменная статуя, она стояла на неровном сером полу из сланца, в тесной комнате с высоким потолком и белеными стенами, на одной из которых висело большое распятие. Двум пожилым монашкам в легких рясах светло-серого муслина с жесткими белыми воротниками и черных апостольниках были видны только глаза гостьи. Обе сестры бросали на нее любопытные взгляды из-за широкого дубового стола.

Глаза Маргариты, темно-карие с золотыми искрами, были способны рассказать многое.

Эти глаза взирали на Рим с десятков великих картин и фресок, с портретов, невинных и соблазнительных. И самое скандальное, с лика Мадонны. Таким вот образом несравненный мастер посмел увековечить черты своей любовницы!

Она молчала. Слова стали ей не нужны, как только он умер. Осталась лишь великая пустота, которая владела ею даже теперь, когда хорошо одетый юноша пытался ходатайствовать за нее перед двумя монахинями.

– Прошу прощения, синьор Романо, но то, о чем вы просите, сейчас невозможно. Мы не можем ее принять.

– Но мастер Рафаэль просил об этом еще две недели назад! Я сам привозил сюда его письмо!

– Мне очень жаль, но нам напомнили о том, что не в наших правилах принимать в сестринскую общину женщину, снискавшую столь дурную славу, с тем чтобы, как было заявлено в прошении, оказывать ей защиту и покровительство. Во всяком случае, пока она не покается в своем греховном прошлом.

– Но мы уже договорились, что она поселится здесь после его смерти! И не прозвучало ни слова о том, что обязательным условием для этого будет публичное покаяние!

Аббатиса издала сиплый вздох, затем кашлянула, прикрыв рот рукой в жгутах выпуклых вен, и склонила голову набок, чтобы выслушать замечание соседки.

– Возникли возражения против ее присутствия здесь, – произнесла она чуть погодя.

– Боже, но кто может возражать против того, о чем было договорено заранее?

– Вчера меня навещал кардинал Биббиена.

Маргарита не удивилась, услышав это имя. Воспоминания, как маленькие черные птицы, зачертили крыльями перед ее глазами. Итак, пришла пора расплачиваться за грехи.

– Вы же понимаете, почему он возражает против этого, – не сдавался Джулио.

– Понимаю. Но это ничего не меняет. Кардинал очень состоятельный и могущественный человек.

– Благодаря которому синьор Рафаэль тоже не беден.

– Да, но, как вы сами только что мудро заметили, синьор Рафаэль уже мертв. И даже она не может навеки скрыться от позора, который они сами на себя навлекли.

Пока монахини обменивались непреклонными взглядами, Джулио достал из-под полы темного плаща, расшитого по краю серебряной нитью, черный бархатный кошель с золотыми флоринами. Последние десять лет Джулио провел, удовлетворяя и иногда предугадывая желания и нужды великого художника, и теперь, после его смерти, отдавал ему последние почести с той же преданностью. Широким жестом он бросил кошель на стол между двумя престарелыми монахинями.

– Здесь сто золотых флоринов. И если этого окажется недостаточно, я принесу еще. Мастер хотел, чтобы синьорина Луги нашла здесь кров и защиту после того, как он…

Молодой человек намеренно не стал произносить неприятного слова, и Маргарита знала: это сделано ради нее. Смуглый Джулио, обладатель нежного лица и мягкой улыбки, был не только верным другом и славным человеком, но и талантливым художником. Теперь его, как некогда Рафаэля, ожидало величие. Эта, казалось бы, приятная мысль, несмотря на всю симпатию, которую Маргарита испытывала к Джулио, вызывала горечь.

В свои двадцать шесть Маргарита ощущала себя более дряхлой, чем две престарелые монахини, которые вершили суд над ее жизнью. Да, теперь это была ее жизнь, а тот, кто последние шесть лет оставался единственной любовью и смыслом этой жизни, лежал сейчас в холоде и одиночестве мраморной гробницы. Ему исполнилось всего тридцать семь.

Она на мгновение прикрыла глаза, а Джулио тем временем продолжал торговаться. На самом деле ей было безразлично, что теперь станется с ней. Она могла провести остаток своих дней здесь, в монастыре Сант-Аполлония, или вернуться домой, став достопримечательностью семейной пекарни, если, конечно, ее согласятся принять обратно. Нет, так не должно было случиться. Он еще многого не успел, столько картин остались не написанными… Теперь зодчим нового собора Святого Петра изберут кого-то другого, а великий Рафаэль однажды превратится в простую зарубку на древе истории Ватикана. Так будет, если Биббиена добьется своего.

– Пятьсот золотых флоринов в пользу монастыря.

Встречное предложение аббатисы, высказанное бесцветным голосом, заставило Маргариту вздрогнуть и посмотреть на худощавую старую женщину с сухим желтовато-бледным лицом и темными запавшими глазами. Да, Маргарита будет здесь в безопасности. Но жизнь в этом месте также станет ей наказанием.

– Деньги… и кольцо.

Маргарита похолодела. Она не ожидала такого удара. Ее рука инстинктивно сжалась в кулак, чтобы защитить драгоценность, украшавшую палец.

В оглушительном молчании честные глаза Джулио испрашивали согласия у ошеломленной Маргариты. Он всего лишь исполнял волю учителя. Серо-зеленый взгляд немо молил не противиться.

В мыслях ее возникла картина, все еще стоящая на личном мольберте Рафаэля. Только что оконченная, она изображала Маргариту, счастливую, соблазнительно улыбающуюся. У них впереди была целая жизнь. Он написал ее обольстительной, в одном лишь экзотическом тюрбане на блестящих волосах, полоса прозрачно струящегося газа не скрывает обнаженного тела, на руке лента с его именем, Рафаэль Урбинский, знак любви и обладания. Это было провозглашением того, что она всегда принадлежала и будет принадлежать только ему. И еще одним смелым подтверждением служило обручальное кольцо на ее пальце…

Пожалуйста, предложи еще денег вместо кольца, хотелось ей крикнуть. Все, что угодно, только не кольцо! Только она, одна из живых, знала, что для нее означает это кольцо.

– Триста флоринов и кольцо. Это мое последнее предложение, – сказала аббатиса. Ее лицо по-прежнему оставалось лишенным всякого выражения.

Взглянув на нее, Маргарита заметила, как высохшие жилистые пальцы вцепились в край стола наподобие когтей. На левой руке блеснул золотой ободок. Так вот каким будет ее наказание. Символ бессмертной любви между мужчиной и женщиной, бесценное рубиновое кольцо, на ее руке уступит место простой полоске обручального кольца Христовой невесты. Она не могла не заметить в этом иронии.

Соглашение наконец было достигнуто, и Маргарита стала всего лишь немой свидетельницей сделки, которая определила все ее будущее. Только после этого она и Джулио тихо вышли из комнаты и остановились возле ворот монастыря. Стены вокруг покрывала роспись, уныло поблекшая фреска. Там, возле каменной арки, выходившей на улицу, они попрощались. Ближайший друг и помощник Рафаэля прижал Маргариту к груди, и она с трудом сдержала слезы. Солнце освещало их огненно-рыжими лучами. Маргарита ощутила привычный ожог слез. Его сила снова напомнила ей о Рафаэле.

– Я позабочусь о том, чтобы картина попала в хорошие руки, – прошептал он возле ее щеки.

– Это не имеет значения. Теперь уже ничто не имеет значения.

– Перестань. Ты все еще молода и красива.

– И заклеймена навеки.

– Глупости. – Он неуверенно улыбнулся, и Маргарита подумала, что Джулио всегда был искренним человеком. – Побудь здесь какое-то время, пока все не уляжется. Год, может быть, два. А потом ты сможешь начать жизнь сначала.

Но Рафаэль навсегда изменил обоих, и в это мгновение возможность разделить скорбь друг с другом стала бальзамом для их сердец. Она всмотрелась в доброе спокойное лицо Джулио.

– Что ты с ним сделаешь? – Она спрашивала о своем последнем, таком чувственном, портрете, который написал Рафаэль. Том самом, который хранил все их секреты. Том, который должен был стать ей свадебным подарком.

– Когда придет время, я передам его в надежные руки. Только – ради твоего же блага – не таким, каким он был написан. – Он изменил кое-что в портрете, чтобы защитить ее от нападок. Она прекрасно понимала, что им двигало, но тем не менее эти слова отозвались в ее сердце сильнейшей болью. Он опустил глаза и заговорил тише: – Кардинал Биббиена по-прежнему презирает вас обоих за ту роль, которую вы, по его убеждению, сыграли в жизни его племянницы. Я позабочусь о том, чтобы ваши враги смягчились и ты смогла отсюда выйти.

Она поцеловала его в щеку. С бесстрастным лицом она потрогала большим пальцем кольцо, которое все еще находилось там, куда его надел сам Рафаэль.

– Благодарю тебя, друг мой, но я отсюда уже не выйду. Мы оба это знаем.

– Я приду тебя навестить через пару дней, тогда и поговорим.

– Не надо. Не приходи, Джулио.

– Но учитель хотел бы…

Она заставила Джулио замолчать, прижав кончик пальца к его губам, и рубин в кольце блеснул в кроваво-красных лучах римского солнца.

– Если ты придешь, нам обоим станет только больнее. Мы снова вспомним о прошлом, которого не вернуть.

Он отвернулся от нее и стал смотреть на Пьяцца Сант-Аполлония. Они держались за руки в последний раз.

– Он всегда был великим художником, но ты сделала его прекрасным человеком, – тихо произнес Джулио срывающимся голосом.

– А ты был ему другом, с которым он делил всю свою жизнь, – ответила Маргарита. – Он доверял тебе.

– И я никогда не обману его доверия.

– Иди же, пока нас не увидели вместе. Тебя ждет блестящее будущее.

– Мне сейчас важна только твоя безопасность.

Она горько улыбнулась.

– Знаешь, он тебя любил, – тихо проговорила она. – Он бы хотел, чтобы после его смерти ты процветал и благоденствовал. Разве не к этому ты стремился все эти годы? Ты воздашь должное его памяти, если сделаешь это самой важной целью своей жизни.

Она обхватила свои плечи руками и смотрела вслед Джулио, пока он не затерялся среди людей, снующих между лавок, повозок и высоких обветшалых зданий на Пьяцца Сант-Аполлония. Маргарита медленно развернулась и снова вошла в ворота монастыря, готовясь отдать последнее, самое дорогое сердцу напоминание о своей громкой, греховной прошлой жизни. У нее больше не было сил вспоминать… или думать, что станется с ее драгоценным рубиновым кольцом и как простая дочь пекаря из Трастевере могла стать обладательницей этой бесценной, редкой вещи.


Часть первая


Октябрь 1514 года


Повесть о том стара, но слава нетленна.

Вергилий

1

День выдался холодным и пасмурным. Маргарита шла по узкой мостовой квартала Трастевере. Мимо нее сновал торговый люд, прохожие и бродячие собаки, катили повозки, запряженные волами, проносились стайки детей. В воздухе витал запах навоза, конского пота, овчины, свежий аромат сохнущего белья, которое шелестело на ветру прямо у нее над головой. Она выскользнула из открытой двери пекарни, неся на руках засыпающего малыша, прежде чем отец попросил ее вытащить из печи дюжину свежих хлебов баччо. Только так она могла урвать пару спокойных минут.

На ней была темно-синяя шерстяная накидка и простое платье из зеленого сукна. Ей удалось сбежать в тот момент, когда все посетители их пекарни были обслужены. Летиции будет полезно поработать с отцом, хотя бы для разнообразия. Она подумала об этом с грустной улыбкой. Конечно, пусть уж лучше займет себя чем-то еще кроме постоянных жалоб на жизнь и нехватку свободного времени, что неудивительно при ее плодовитости.

Быстро удаляясь от Виа Санта-Доротеа, Маргарита прошла мимо беззубой морщинистой старухи с гирляндой из чесночных головок на шее. Та сидела перед лавкой, в которой были развешаны на окровавленных веревках коровьи головы и поросячьи ножки. Над лавкой виднелись широкие окна за тяжелыми железными решетками. Массивные деревянные двери между лавками были обиты железом. Она радовалась случаю прогуляться даже при нынешней мрачной погоде, радовалась надвигающемуся дождю. Матушка, упокой, Господь, ее душу, частенько говаривала, что дождь смывает предопределенное нам судьбой, позволяя сбыться несбыточному. Маргарите тоже нравилось так думать.

Прикрыв нос рукавом, она отпрянула от сточной канавы, отравлявшей воздух зловонием иссиня-черной грязи и конского навоза. Миновала пахучий и многолюдный рыбный рынок, где торговцы выкрикивали цены на дневной улов. Ее окружал целый букет разных запахов и повседневная суета. Недалеко стояли лавки аптекаря и бакалейщика, а за ними – огромное каменное здание, вилла влиятельного банкира Агостино Киджи. Муж ее сестры, Донато, работал у него конюхом.

Она прижала к груди Маттео, племянника с ангельским личиком, который обожал ее больше, чем мать, укутала его полами своей накидки и решительно направилась по Виа делла Лунгара к роскошной вилле Киджи. «Нельзя жить без мечты», – говорила ее мать, святая женщина. Эти слова Маргарита помнила с самого детства. Мечты были единственным спасением от повседневной, предопределенной судьбой жизни. Здесь, вдали от Трастевере и пекарни, она могла вообразить себя состоятельной дамой, вроде тех, что неспешно проходили мимо. Здесь она была просто женщиной, направляющейся с ребенком по своим делам. Она была вольна дышать полной грудью и мечтать. Присутствие ребенка избавляло ее от назойливого мужского внимания.

Когда она подошла ближе к величественному особняку и перед глазами открылась набережная Тибра с его плавно текущими водами, ее сердце забилось в радостном предвкушении. Так было всегда. Господи! Она почувствовала прилив тепла от ощущения свободы и ускорила шаг, стараясь не ступать в грязные лужи и мусор на дороге. На лице ее расцвела улыбка. Мальчик спал, подол простого платья и накидки шелестел, подметая камни мостовой, а перед ней высилось огромное, украшенное фресками на античные сюжеты палаццо Киджи.

Она мечтала всегда об одном и том же – о жизни в этом пышном, изысканном и таинственном, царственно украшенном особняке. О том, чтобы стать частью роскошного существования, протекающего среди изящных пилястров, терракотовых фризов, стен из грубо обтесанного камня цвета густого меда, шелковых нарядов, слуг и угощений на блюдах из тосканского серебра. Когда она набиралась смелости и вспоминала о мечтах своей матери, то всегда прибегала сюда, как сейчас, чтобы хоть одним глазком взглянуть на сказочно прекрасную виллу за внушительными железными воротами. Тогда ей казалось, что она видит перед собой врата рая.



Маргарита могла представить себе во всех подробностях ту волшебную жизнь, которую высмеивала ее сестра. Она воображала себя принцессой, живущей в замке наподобие виллы семейства Киджи. Сидя по ночам в одиночестве, причесывая волосы и фантазируя, она окружала себя слугами, застилавшими для нее постель и готовящими украшения и наряды для следующего дня. В ее мечтах обязательно присутствовали шелковые простыни и лепестки роз на них, пуховые перины, роскошные пиры, где гостей обносят камбалой с кедровыми орешками и замечательным этрусским вином, а сласти выставляют на отдельном столике…

Посмотрев на Маттео, она перевела взгляд на свои огрубевшие руки. Под маленькими округлыми ногтями скопилась мука. Такие же руки были у ее отца. У Маргариты сразу же опустились плечи. Она снова столкнулась с неумолимой реальностью, которую не могло изменить никакое волшебство. Фантазия постепенно исчезала, прячась в потайной уголок ее сердца, как испуганный ребенок. Именно там Маргарита хранила свои мечты и воспоминания о матери, которая умерла совсем молодой. Она все реже и реже заглядывала туда, потому что у нее все больше времени отнимала починка белья, стряпня и работа в пекарне. Подобные мечты могли принадлежать только ребенку, а она теперь жила жизнью взрослой женщины. И эта жизнь здесь, у древних ворот Сеттимиана, в Трастевере, все громче заявляла на нее свои права.

– Эй, ты! Синьора! – Угрожающе низкий голос напугал ее. Обернувшись, она увидела привратника, носившего цвета хозяина – зеленое и золотое. Меч его был обнажен, и суровый взгляд не обещал ничего хорошего. – Проваливай отсюда! Тебе здесь не место!

Маргарита тяжело сглотнула, но внезапно после первой волны паники, которую всколыхнул его властный тон, почувствовала непривычную вспышку возмущения. Этот всплеск ее удивил, и она гордо вздернула подбородок.

– Вы не можете этого знать, синьор стражник.

Страж, разодетый в короткие штаны с буфами, камзол и пышный берет, смерил Маргариту оценивающим взглядом. Потом ехидно засмеялся.

– Да нет, могу, синьора, – снисходительно бросил он. – Я сужу по твоей одежде и покорному выражению смазливого молодого личика.

Хорошо одетые прохожие одаривали Маргариту изумленными взглядами, кое-кто отпускал замечания шепотком, прикрыв рот рукой, а один зевака даже прыснул.

Рассердившись на такое явное пренебрежение, она ответила раньше, чем успела спохватиться:

– Ну и что? Разве это не городская улица, где я могу разглядывать что мне вздумается, синьор стражник?

– Улица-то городская, а вот дворец, на который ты таращишься, принадлежит богатому человеку.

– Я всего лишь стою на улице и никому не мешаю.

– Не больше мухи, садящейся на пирожное.

– Вы всегда так обходительны?

В ответ страж ворот проворчал:

– Соразмеряй характер со средствами к существованию, синьора. По тебе с первого взгляда видать, что ты явно не из этого квартала, и нечего тебе тут делать. Еще раз говорю: проваливай!

– Вы ничего обо мне не знаете. И сами-то всего лишь слуга своих господ. И кстати, – добавила она, смеясь, – сила полезна только тому, кто соразмеряет ее со своим разумом!

– Больше я не скажу ни слова, – прорычал стражник. – Проваливай! Возвращайся в кроличью нору, из которой появилась!

За спиной Маргариты кто-то издевательски хихикнул, и она почувствовала, как к щекам приливает кровь от стыда. Эту битву она проиграла, но силу духа, которой обладала Маргарита Луги, было не так легко сломить.

Рафаэль стоял твердо, скрестив руки на груди. На нем был бархатный камзол глубокого алого цвета с пышными золотистыми рукавами. Его лицо в обрамлении волнистых, аккуратно подстриженных волос цвета умбры, доходивших до плеч, выражало крайнее раздражение. Лицо это нельзя было назвать красивым в классическом смысле, но оно поражало своей чувственностью. Высокие скулы, маленький подбородок, глаза словно из прозрачного темно-коричневого стекла. Сквозь не закрытое ставнями высокое окно в мастерскую, обшитую роскошными панелями, студию мастера, лился желтоватый солнечный свет, обтекая фигуру молодой женщины.

Она неподвижно сидела на каменном пьедестале перед художником и его подмастерьем ровно посередине комнаты с высокими потолками и тяжелыми балками.

– Господь всемилостивейший! – простонал Рафаэль и отвернулся от женщины.

Рядом, возле длинного дощатого стола, один из учеников, одетый в рабочую темно-синюю рубаху, подвязанную простой веревкой, растирал краску в деревянном сосуде. Другой связывал кисточки из меха горностая, третий точил карандаши. В мастерской стоял запах красок и льняного масла, слышался немолчный гул беспрестанных трудов. На столах грудились пустые посудины, оловянные кружки, тарелки с объедками, торчали незажженные свечи в лужах оплавившегося воска, оставшихся с предыдущего вечера, – обстановка, окружающая мужчин, которые заняты только работой.

Рафаэль кивнул высокому краснолицему здоровяку с приметной седой прядью, подкрепив свой приказ рассеянным взмахом руки. Это значило, что следует заплатить девушке за беспокойство и отправить ее домой. Уже второй раз за неделю Рафаэль отказывал натурщице. Джованни да Удине, помощник, который дольше всех остальных работал с Рафаэлем, позволил себе шумно вздохнуть и закатить глаза под тяжелыми веками. Поиски продолжались.

Рафаэль провел рукой по лицу. Он сразу понял, что эта женщина не подходит. Для Джованни, живописца куда более приземленного, чем Рафаэль, все женские лица представляли собой лишь совокупность овалов, кругов и других геометрических фигур. Изучение композиции заставило ученика рассматривать формы как совокупность световых бликов и теней, тонов и полутонов, которые нужно положить или убрать. Хозяин же мастерской, мастер, руководствовался другими критериями. Она, эта девушка, не подходила. Во всяком случае, как воплощение образа Мадонны.

В ее глазах не было Божьей искры.

Он забыл о девушке сразу же, как от нее отвернулся. Рафаэль Санти опаздывал с выполнением многих заказов, поважнее этого, но даже папа Лев X, само терпение, стал проявлять признаки беспокойства. Рафаэль понимал, что взял слишком много заказов, и сколько бы учеников с ним ни работало, ему все равно самому приходилось завершать все работы.

Вторая половина мастерской, выходящая на мрачные зловонные воды Тибра, была забита незаконченными картинами. Фрагменты алтарной росписи, портреты, расписные хоругви и лари делили пропитанное запахом краски пространство с учениками и помощниками в заляпанных краской фартуках. Все они рисовали, растирали краски, что-то передвигали или переносили. В мастерской было полно фрагментов мраморных статуй, восковых голов и рук, деревянных досок, подготовленных под картины. В углу стояло огромное сложное «Успение».

Стоя перед огромным гобеленом, изображающим сцену охоты, который свисал с железного стержня, один из учеников мастерски наносил на доску сусальное золото. На другом конце комнаты, ближе к огромному каменному очагу, сидел дряхлый старик с косматой копной седых волос. Он позировал для помощника Рафаэля. Рисовальщик, с изможденным, костлявым лицом, в перепачканной красками рубахе, наносил завершающие штрихи на набросок углем. Рафаэль внимательно оглядел запавшие глаза старика, выступающую нижнюю губу и рельефный нос, угадывая за чертами морщинистого лица решительный характер и усталость от жизни. Он мог придать эти черты Ною, работая над росписью потолка новой станцы – одной из огромных зал Ватиканского дворца, которую он украшал для Его Святейшества. Он подумал, что позже надо будет обязательно поговорить об этом с Джованни.

Рядом со стариком у мольберта стоял еще один помощник и наносил на портрет Папы мазки темно-красной краски, чтобы подчеркнуть складки тяжелой мантии. Другой подмастерье подготавливал доску для картины, нанося на нее первый слой грунтовки. В мастерской шла работа сразу над несколькими заказами, находившимися на разных стадиях готовности, но самым главным делом, доминантой, оставалось изображение Мадонны, набросок фигуры которой, без лица, стоял на большом мольберте. То была часть большой алтарной росписи с изображением апостолов. Роспись предназначалась для церкви Святого Сикста (Сан-Систо), и сегодня мастер снова отложил ее исполнение.

Когда девушка встала и приняла горсть монет от Джованни, тот снова повернулся к Рафаэлю:

– Но что вы будете делать, отвергнув и эту девушку, учитель? Вы обещали кардиналу Биббиене, что закончите роспись к концу месяца, а еще даже натурщицу не нашли!

– Значит, нам не остается ничего другого, как продолжать искать ее дальше.

Заказ на Сикстинскую Мадонну Рафаэль получил еще четыре года назад, от предыдущего понтифика, Юлия II. Она должна была стать даром бенедиктинцам Пьяченцы, символом добровольного присоединения этого города к Папскому государству. Среди всех заказов, сделанных Рафаэлю преемником Юлия, Львом X, этот был наименее значительным, но с приближением празднований в Пьяченце новый понтифик пожелал приурочить свой подарок к торжественной дате. Ходили слухи, что кардинал Биббиена, личный друг и секретарь нового Папы, использовал задержку в исполнении заказа для того, чтобы лишить Рафаэля милостей Ватикана. Причиной тому послужила обида за племянницу Марию: Рафаэль был с ней помолвлен, но со свадьбой не спешил.

Биббиена терял терпение и начинал сердиться, а неоконченная Мадонна дала ему повод подпортить репутацию Рафаэлю.

– Господи! – Да Удине не сдержал стона. – Ведь эта девушка идеально подходила для образа.

– Тебе, может, она и подошла бы. Если хочешь, используй ее для «Галатеи» во дворце Киджи. Но для Мадонны она, определенно, не годится!

– При всем уважении, учитель, разве вы не могли бы написать Мадонну, соединив в ней черты всех этих женщин?

Рафаэль повернулся к да Удине. Глаза мастера горели решительностью. Он обладал иным видением жизни, восприимчивым к форме, линии, игре света. Как объяснить, что лицо натурщицы должно будить в нем вдохновение, побуждая воссоздать черты обычной женщины в лике матери Иисуса Христа? Этот образ был ему не безразличен, поскольку постепенно слился в воображении с образом собственной матери, держащей его на руках. Той матери, которую он потерял при трагических обстоятельствах, когда был совсем маленьким. Каждый раз, когда Рафаэль рисовал Мадонну, ему казалось, что он воскрешает свою мать. С годами черты родного лица стерлись из памяти, и облик ее становился все более и более идеальным, неземным. Но это все равно была мать, утрата которой оставила в его сердце неизгладимый след.

С тех пор как Рафаэль уехал из Урбино, он успел написать не меньше дюжины образов Мадонны. За годы учения в мастерской первого наставника, Перуджино, тема Мадонны стала одной из главных в его творчестве. Сначала он просто копировал облик натурщиц, которых выбирал для него Леонардо да Винчи, обучавший его во Флоренции. Теперь он больше не ученик. На пороге тридцатилетия он сам стал мастером и учителем, идеальное лицо, запомнившееся ему с молодости, снова и снова повторяемое в образах Мадонны, больше его не удовлетворяло. Он стремился к чему-то большему.

Здесь, в Риме, получив заказ лично от понтифика, он не мог довольствоваться теми критериями, которых придерживался в Урбино или Флоренции. Ставки были совершенно иными. Предложением выполнить самые важные заказы для нового Папы ему была оказана высочайшая честь. Микеланджело, бывший некогда самым серьезным его соперником, бежал во Флоренцию, даже не закончив надгробия Юлия II. Именно Рафаэлю достались заказы на картоны к шпалерам для недавно расписанной Микеланджело Сикстинской капеллы. К тому же он пообещал Папе уделить пристальное внимание темной и драматичной сцене «Месса в Больсене», которая должна была украшать пространство над арочным оконным проемом. Предполагалось, что она станет частью убранства второй великой Станцы Элиодора.

Кроме того, Альфонсо д’Эсте, герцог Феррарский, с нетерпением ожидал своего «Торжества Бахуса», призванного стать украшением фамильного замка. Биббиена торопил с росписями огромной ванной комнаты в его личных апартаментах в Ватикане. Эскизы к ней были готовы лишь наполовину, и настойчивые пожелания короля Франции Людовика получить картины «Архангел Михаил» и «Святое семейство» пока оставались без ответа. Прикосновения кисти Рафаэля ожидало огромное количество портретов, лоджии Ватикана, фрески дворца Киджи. А эскизы для гравюр и каминных досок? И без того заваленный работой, Рафаэль получал один почетный заказ за другим, не представляя, где взять время на их исполнение. Умирающий Браманте лично рекомендовал избрать его главным зодчим перестраиваемого собора Святого Петра, невзирая на полное отсутствие опыта в архитектуре. У Рафаэля не хватало ни сил, ни терпения. Слишком много работы, и слишком мало сна – это делало его раздражительным. Кому бы ни поручалось тщательное выписывание деталей, он всегда внимательно следил за ходом работы, и все помощники полностью зависели от его творческой воли.

Рафаэль добился славы и богатства, но потерял то, что изначально подвигло его стать художником. Теперь он редко испытывал страсть к творчеству. Все было не так, как раньше. Только помощники еще не знали об этом. Рафаэль никого не подпускал к себе.

– Скажи, Джованни, – проговорил Рафаэль, спокойно набрасывая на плечи бархатную накидку. – Как думаешь, Господь Бог серьезно отнесся к выбору своей Непорочной Девы?

Разумеется, да Удине был достаточно умен, чтобы больше не возвращаться к этой теме. Рафаэлю требовался глоток свежего воздуха, и, желая окунуться в суету простой жизни, он решил прогуляться в одиночестве, отказавшись от сопровождения слуги и не взяв лошади. Он даже не стал брать с собой учеников, которые обычно сопутствовали ему в таких прогулках, и с огромным удовольствием отправился пешком по мостовой в полном одиночестве.

Полдень был на удивление мрачным. С севера надвигались тяжелые дождевые тучи, быстро затягивая лазурное небо. Рафаэль пошел в сторону Ватикана. От церкви Санта-Сесилиа плыл низкий, густой колокольный звон. Ветер с Тибра хлестнул по лицу, и он на мгновение ощутил себя ребенком, цепляющимся за плащ отца в Урбино. И сразу же нахлынули воспоминания. Вот он, совсем маленький, умоляет отца отпустить его из мастерской. День был такой же мрачный, и малышу Рафаэлю очень хотелось оказаться в спасительном уюте и безопасности дома, подальше от запаха краски и скипидара. Теперь эти запахи составляли саму сущность его жизни. Он с горькой иронией подумал, что мастерская стала ему родным домом. Самым уютным и спокойным местом во всем Риме.

Его отец, Джованни Санти, был придворным художником при дворе урбинского герцога. Рафаэль ощутил тяжелый приступ привычной тоски при воспоминании о человеке, который привил ему любовь к рисованию, но так и не добился ни славы, ни достатка. Горячо любимый отец умер на руках сына, когда мальчику было всего одиннадцать. Теперь Рафаэль вспоминал события далекого прошлого с удивительной ясностью.

– Рафаэль, сынок, бери от этой жизни все, что сможешь… Ты очень талантлив, гораздо талантливее меня, это точно… Я дал тебе все, что мог. Теперь я умираю. Но ты должен жить дальше, ты должен идти навстречу своей великой судьбе.

– Папа, пожалуйста, позволь мне остаться! Без тебя у меня ничего не получится!

– Нет, сынок, у тебя все получится, как только ты возьмешь кисть в руки. Это самое главное. Не надейся ни на что и ни на кого, только на свой талант. Сделай так, чтобы я мог тобой гордиться, Рафаэлло! Чти память своей матери и ее любви, развивая свой дар…

Так он и поступил. Рафаэль сощурился на последний бледный луч света, прорвавшийся сквозь тяжелую тучу, и почувствовал, что у него в глазах стоят слезы. Родители оставили его слишком рано. Ни одному из них не удалось снискать успеха, который выпал на его долю, и ни один из них не видел картин, которые принесли ему такую славу. Скромный малый из Урбино написал «Обручение Пресвятой Девы со святым Иосифом», теперь хранящееся в Милане, и портрет папы Юлия – понтифик на нем как живой, люди, впервые увидевшие его, не могут сдержать возгласов удивления. Он создал собственную версию «Оплакивания Христа», после Микеланджело, для церкви в Колонне. На исполнение завета отца ушли последние двадцать лет его жизни. Только теперь, когда ему исполнился тридцать один год и пришла настоящая слава, успех и богатство, о которых он даже не мечтал, Рафаэль понял, какой пустой стала его жизнь.

Трастевере, густонаселенное скопище домов и лавчонок, между рекой и заросшим склоном холма Джанниколо, населял бедный рабочий люд. В Риме настоящая пропасть разделяла бедняков и богачей вроде синьора Киджи, который столь успешно набивал золотыми флоринами сундуки понтифика, что тот мог позволить себе скупать предметы искусства. Однако Рафаэлю нравился бедняцкий квартал за дикую энергию, которая била здесь ключом. Вопреки совету кардинала Биббиены он устроил себе мастерскую именно тут.



Сейчас он шел к Ватикану самым длинным путем, по Виа Джаниколо. Он миновал маленькую и аккуратную Пьяцца Сан-Пьетро, зажатую между облупившимися фасадами зданий, с которых потихоньку отваливалась отсыревшая штукатурка. Здесь не было зелени – ни травы, ни деревьев. Только всевозможные оттенки оранжевого, светло-коричневого, корицы и золота. В сырой теснине между выцветших стен над булыжной мостовой разносилось эхо голосов и воркование голубей, устроившихся на крышах.

Женщины высовывались из окон, чтобы развесить белье, и улица полнилась ритмичными отголосками их безобидной, уютной болтовни. На первых этажах строений размещались мастерские: скобяная, ткаческая, а через несколько дверей – по изготовлению музыкальных инструментов. Сами ремесленники обитали в скромных каморках над мастерскими. Рафаэль прошел по замусоренной улочке мимо двух тощих собак, что принюхивались к валявшемуся на мостовой пьяному. Груды мусора источали ужасающее зловоние.

Мимо проехала повозка, запряженная двумя лошадьми. На ней стояли корзины с оливками. Колеса громко стучали по булыжнику. Но Рафаэль ничего не замечал. Ему необходимо было отрешиться от всего, чтобы справиться с нахлынувшей усталостью и унынием. Мастеру недоставало прежней работы, которая заряжала его юношеским воодушевлением. Мадонн. Флорентийских портретов. Большеглазых мальчиков, пухлощеких младенцев, румяных как яблоки. Старух, чьи лица изрыты морщинами. Образов всех тех, кто что-то значил для этого мира.

Первые капли дождя упали на мостовую, предупреждая о надвигающемся ливне. Рафаэль сомкнул холодные руки и закрыл глаза. Перед ним снова появились образы родителей, отчий дом в Урбино, знакомые места. Он слышал детский смех, но не чувствовал радости. Его жизнь стала слишком унылой, в ней больше не было места веселью. Работа не оставляла времени на развлечения.

Джованни был прав: девушка, которую ему показали сегодня, вполне могла бы подойти. Правильные черты лица, теплые темные глаза. Признаться, он и сам не знал, что мешало ему мысленно дополнить, исправить образ натурщицы. Наверное, его требования невозможны, неисполнимы. Новая Мадонна, которую он должен нарисовать, не самый важный из нынешних заказов, затягивая его выполнение, он сам придает работе излишнюю значимость. Непозволительная роскошь для человека, с которым соперничают все художники Рима и Флоренции. Он не может разочаровать Папу.

– Господи, дай мне сил сделать все намеченное, – тихо произнес он.

Рафаэль шел под меркнущим небом к папскому дворцу, где его ученики трудились над потолочной росписью «Моисей перед неопалимой купиной». Рафаэль уже был там утром, чтобы поправить окончательный вариант наброска, изображавшего святого Петра. Ученики должны были заниматься им весь остаток дня. Рафаэль полностью доверял Джованни и Джанфранческо Пенни, но звание мастера и учителя не давало ему забыть о собственной ответственности и репутации.

Пошел легкий дождь, а Рафаэль все шагал, удаляясь от Порта Сеттимиана – ворот, служивших своеобразным входом в Трастевере, прочь от паутины узеньких улочек. Он не хотел выходить на прямую и опрятную Виа делла Лунгаретта, стараясь подметить как можно больше идиллических картин почти деревенского быта едва ли не в самом центре города, на лесистом холме Джаниколо. Рафаэль ускорил шаг и направился к зеленому склону и тенистой арке, образованной кронами высоких платанов. Это был не самый короткий путь к Ватикану, но самый спокойный и приятный.

Рафаэль почувствовал, как выровнялось его дыхание, когда, забравшись на вершину холма, он прошел под колючим пологом вечнозеленых ветвей. Перед его глазами открылся роскошный вид на древний город, на Пантеон, величественно расположившийся неподалеку. Рафаэль опаздывал, но сейчас не думал об этом. Замедлив шаг, он брел по гравийной тропинке, вдоль которой росли изящные лиловые колокольчики, вдыхая аромат дикого жасмина. Папа пожелал, чтобы Рафаэль лично докладывал ему о ходе работ в зале с потолочным сводом необычной формы. Композиция росписи должна была точно вписываться в его форму. После разговора с Папой он должен будет проверить, как продвигается работа над фреской на мифологический сюжет – «Встреча Персея и Медузы» – для виллы Киджи.

Рафаэль глубоко вдохнул душистый воздух. Он задержался еще на мгновение возле пышного палисандра. Высоко над крышами домов и куполами, над крохотными силуэтами античных статуй, затерявшихся среди деревьев, римское небо пересекала темная птичья стая. Он почувствовал, как замедляется биение сердца. Этот холм, утонувший в зелени, это укромное местечко, служил единственным прибежищем его души. Разумеется, у него были женщины, куртизанки, чужие жены и просто шлюхи, готовые открыть объятия известному художнику. Но, отдаваясь их ласкам, он утолял минутную прихоть, мимолетный каприз, лишь на миг отвлекавший его внимание отдел куда более важных.

Он снова подумал о Марии Биббиене, о женщине, с которой был обручен, и невольно поморщился. Мария, тихая, болезненная, с землистого цвета кожей и темными запавшими глазами, пленилась живописцем из Урбино. Вскоре после переезда Рафаэля в Рим ее дядюшка, могущественный кардинал Биббиена, предложил девицу в жены молодому художнику в качестве награды за талант. Так Рафаэль оказался в ловушке.

Тогда, поддавшись глупому тщеславию и не вняв голосу мудрости, он принял предложение кардинала. Довольно скоро ему открылись возможные последствия скоропалительного решения, и Рафаэль попытался разорвать помолвку, этих попыток он не прекращал до сих пор. Однако для папы Льва X кардинал был ближе родного брата. Нанеся обиду одному, Рафаэль тем самым оскорблял другого. Художнику ничего не оставалось, как просто тянуть с исполнением данного слова. Это было невежливо, но действенно.

Он шел до тех пор, пока огромные купола и башни большого города не превратились в серые тени на фоне панорамы далекого Рима. Ему нравился дождь, то живительное ощущение природы, которое несла небесная влага. Он чувствовал себя живым под хлесткими струями. Да, живым и почти свободным.

Рафаэль обошел мраморный бюст Сократа. Одна рука философа была простерта к небесам, в другой руке он держал каменную книгу. Навстречу с холма спускались гуляющие: мужчины в облегающих ногу на манер чулка штанах, мягких бархатных шляпах и плащах, женщины в пышных нарядах и накидках с расшитыми капюшонами. Окинув их быстрым взглядом, Рафаэль приметил позади одинокую женскую фигуру. На незнакомке была темно-синяя накидка с капюшоном, прикрывавшим волосы. Она несла на руках ребенка, которого заботливо укрывала полами накидки.

Когда она подошла ближе, Рафаэль разглядел малыша – крохотного мальчика, чьи чудесные, как у женщины, глаза смотрели на мир кротко и в то же время вдумчиво. Но внимание Рафаэля приковал не он, а женщина. Лицо, видневшееся из-под тяжелого капюшона, имело форму идеального овала, кожа была младенчески свежей. Несмотря на молодость, в глазах незнакомки явственно читалась мудрость, они излучали мягкий свет, какой иногда изливает взор человека, прожившего нелегкую жизнь. Мастер стоял у нее на пути. Она остановилась. У него пересохло во рту. Рафаэль никогда не лишался дара речи в присутствии красивой женщины, во всяком случае, не помнил такого. Но эта женщина была идеальна!

– Господи Иисусе! – неожиданно для себя расслышал он слова, слетевшие с его языка.

Она все еще стояла и молча смотрела на него. Край капюшона обрамлял лицо наподобие вуали. Потом она сделала небольшой шаг назад. Нет, она явно не боялась, а, казалось, почувствовала что-то необычное. Сияющие глаза ее внимательно изучали Рафаэля, и художнику стало больно от ее проницательного взгляда. Он был просто зачарован этим нежным лицом с огромными выразительными карими глазами и нежно-оливковой кожей.

Он сразу же понял, что перед ним стоит та самая женщина, которую он так долго искал, его Мадонна.

– Прошу прощения, – наконец произнесла она, стараясь обойти его. Ее голос, грудной, чуть хрипловатый и удивительно чувственный, звучал спокойно и уверенно. Это оказалось полной неожиданностью для Рафаэля, который, глядя в добрые лучистые глаза незнакомки, рассчитывал услышать нечто совершенно иное.

Он тоже сделал шаг назад, с изумлением понимая, что ему совершенно нечего сказать, чтобы задержать эту женщину.

– Синьора, я…

Странный скрипучий звук собственного голоса тоже ошеломил его. Дождь не прекращался. Женщина подняла голову и снова на него посмотрела. В этом диковинном освещении, сером с проблесками солнца, ее лицо сияло. Странная, притягательная красота, но та, что ею наделена, похоже, не имеет ни малейшего представления о том, какие чувства способна вызывать. Вещь сама по себе поразительная в мире, где он живет, мире привилегий и доступных женщин.

Он был полностью обезоружен, а она произнесла лишь одно слово.

– Я должен вас нарисовать, – объявил он, почти с отчаянием.

Она чуть нахмурилась и на мгновение задумалась.

– Прошу меня простить, я опаздываю домой.

Он попытался придумать, что бы еще сказать, и перевести дыхание, но оказался неспособен ни на то, ни на другое.

– Я… я Рафаэль Санти, – выпалил он, правда, не с той уверенностью, на которую рассчитывал, а с юношеской импульсивностью. – Вы позволите мне хотя бы сделать набросок с вас? Я готов щедро за это заплатить!

Она снова подняла на него глаза. Солнечный луч коснулся пряди надо лбом, и он заметил, что волосы у нее цвета соболиного меха.

– Вы шутите?

– Нисколько.

– Мне казалось, что у настоящего Рафаэля огромное количество друзей и учеников или хотя бы имеется приличная лошадь для выезда. Сомневаюсь, что великий художник пойдет бродить пешком в одиночестве по тропинке, где ходят простые люди.

Рафаэль оглянулся. Он заставил себя умерить пыл, чтобы не вспугнуть незнакомку.

– Возможно, – ответил он самым размеренным тоном, на какой только был способен. Оказывается, она с характером. Его изумлению не было предела. – Но тот, кого зовут мастером и учителем, иногда нуждается в покое и тишине для размышлений и может отправиться на прогулку в полном одиночестве.

Она легко улыбнулась.

– Если это так, синьор, то считайте меня графиней.

Он сделал шаг вперед, страстно желая, чтобы она разделила сознание важности и неизбежности происходящего, которое его обуревало.

– Если вы так говорите, то я обязан вам поверить.

Вдруг чей-то голос выкрикнул имя художника, и магия неожиданной встречи развеялась. Женщина продолжала прижимать к груди мальчика с широко распахнутыми глазами, а Рафаэль обернулся на зов Джулио Романо, самого младшего своего помощника, который бежал к нему, с трудом переводя дыхание.

– Всего доброго, синьор Санти, – услышал он ее голос. По легкому оттенку иронии он понял, что она не поверила ни единому его слову.

Когда он снова повернулся к ней, она уже спешила за вереницей гуляющих в сторону Рима. Рафаэль устремился следом и почти догнал ее, но тут на плечо ему опустилась рука. Он резко развернулся, готовясь сбросить ее и преподать урок дерзкому юнцу.

– Господи! – Джулио задыхался. – Его Святейшество почти вышел из себя! Он отложил все свои дела, ожидая вас все утро! Я побежал вас искать, пока не случилось непоправимого!

Рафаэль бросил взгляд на склон холма, но незнакомка, его Мадонна, уже смешалась с толпой. Мгновение он колебался, одержимый желанием броситься вслед за ней, но Его Святейшество не простил бы ему такой вольности.

– Ты должен пойти туда! Я пойду к Папе, но ты должен отыскать молодую женщину в синем плаще с ребенком на руках! Узнай, где она живет! Не упусти ее!

Молодой человек улыбнулся, зная любовь учителя к красивым женщинам. Как много их переступало порог мастерской! Джулио кивнул наставнику и побежал вниз, к руинам величественного Рима, на стенах которого плясали бесформенные тени.

Стараясь избавиться от непонятного чувства, которое вызвал у нее странный мужчина с холма Джаниколо, Маргарита вошла в дверь под вывеской и снова оказалась в маленькой семейной пекарне на Виа Санта-Доротеа. Она поцеловала отца в толстую колючую щеку. Он стоял и вытирал руки о фартук, прикрывавший объемистый живот. Франческо Луги был грубоват и неотесан. Внешне он чем-то походил на лягушку-быка: широко расставленные зеленые глаза с коричневыми точками, мощная шея и большой рот. Воротник его рубашки побурел от пота. Он стоял широко расставив ноги. Пол был припорошен тонким слоем муки. От Франческо всегда пахло мукой и потом, сколько помнила Маргарита. Она откинула капюшон темно-синей накидки и осторожно поставила Маттео на пол. Ребенок сначала цеплялся за ее ноги, а потом пополз прочь. В тесной пекарне было душно от раскаленных печей, которые скрывались за муслиновой занавеской. Везде стояли ивовые корзины, полные свежего хлеба и булочек. Плотные сладкие ореховые хлебцы, воздушные круглые караваи с вымоченным в вине изюмом, кренделя сфрапполе и тающие во рту вафельки пиццелле, которые пекарь раздавал приглянувшимся ему детишкам. Прежде, когда в доме размещалась мастерская сапожника, стены были небесно-голубыми. Но то было давно, еще до того, как краска поблекла от невыносимого жара печей, муки и времени и стала понемногу сходить со штукатурки. За арочным дверным проемом виднелся маленький садик, разбитый на заднем дворе; там росли хилые овощи, с трудом пробиваясь сквозь пыль и сорняки, и развешенное на веревке белое белье развевалось на холодном ветру, в котором вновь не чувствовалось дождя.

– И где это была моя девочка, большая любительница прогулок? – ворчливо спросил булочник у своей младшей дочери. – Я-то думал, ты поможешь мне с баччо, а ты ушла гулять. Твоя сестра мне не помощница – опять больна!

– Папочка, Легация всегда чем-то больна, – ответила она с улыбкой и стянула теплую пиццелле с деревянного стола.

Франческо шлепнул дочь по руке, будто пытаясь ей помешать, но это был ласковый жест, часть привычной игры, с помощью которой семейство Луги выражало любовь и нежность друг к другу. Пожалуй, эта игра была единственным способом выразить чувства, потому что Франческо Лути любое проявление эмоций почитал признаком слабости. Он все время напоминал дочерям, что мягкосердечие не приведет ни к чему хорошему. Маргарита понимала, что за этими словами кроется боль человека, женившегося по любви и всю жизнь тосковавшего по безвременно ушедшей любимой.

Маргарита снова легонько поцеловала отца в щеку, что всегда развеивало его гнев, и, погладив малыша по головке, прошла в глубь комнаты, одновременно снимая мокрый плащ. Зайдя за муслиновую занавеску, она увидела там сестру Легацию, которая замешивала в огромной глиняной миске тесто для новой порции хлебов.

– Говорила я ему, что ты вернешься, – любовно проворчала Летиция, не отрывая глаз от миски, – а он все равно волновался.

Летиция Перацци не волновалась из-за того, что сестра ходила куда-то вместе с ее сыном. Маттео был четвертым ребенком, родившимся у нее за очень короткий промежуток времени, и она радовалась каждой минутке, свободной от бесконечной заботы и кормления хныкающего малыша. Утро было чудесным, ее трехлетний Лука спал рядом с ней в дубовой колыбельке, а двое старших, Пьетро и Джакопо, ушли помогать своему отцу Донато на конюшнях Киджи.

Уборку конюшен и втирание масла в нарядные седла не назовешь чистой или почетной работой, как часто говаривал муж Легации, но тем не менее это позволяет заработать на сытный кусок хлеба. К тому же для него это была единственная возможность приблизиться к настоящему богатству и роскоши, хоть и чужому. Донато зарабатывал на пропитание и помогал Франческо содержать дом и пекарню. По его разумению, этого было вполне достаточно.

– Слушай, Маргарита, так ты можешь мне объяснить, почему опять где-то шаталась, вместо того чтобы разжигать печь для полуденных хлебов? Только не надо повторять того, что ты говорила в прошлый раз!

Маргарита провела пальцем по грубо выструганному столу, оставляя след на тонком слое муки.

– А ты поверишь, если я скажу тебе, что сегодня я повстречалась с самим Рафаэлем и он захотел писать с меня картину?

– Так-то ты уважаешь отца, который дает тебе одежду, чтобы прикрыть наготу, и пищу, чтобы утолить твой голод? И делает все это, несмотря на то что в твои годы ты уже давно должна быть замужем? – встрял в разговор отец.

Летиция засмеялась и опустила муслиновый лиф платья, обнажив розовый сосок на тяжелой груди. К нему тут же жадно прильнули губки маленького ангела, которого она держала у груди.

– Брось, папа. Неужели ты не видишь, что она пытается вызвать хотя бы тень улыбки на твоем лице? У вас обоих настали не слишком радостные времена.

– Ты мне можешь объяснить, в чем вообще радость жизни? А, Летиция? Если меня кто-нибудь спросит, что я об этом думаю, то я скажу, что это все сказки, которые дорого обходятся тому, кто в них верит.

Он переводил взгляд с одной взрослой дочери на другую, и тишину в доме нарушало только звонкое чмокание младенца. Обе дочери были похожи на своего отца и на умершую мать. Только черты лица Маргариты были тоньше, однако цветом волос и кожи она пошла в Луги. Кожа Летиции тоже была гладкой, но светлее, чем у младшей сестры, свои угольно-черные косы она обертывала вокруг головы венцом. На ней было бежевое платье из сурового полотна, белый передник и туфли из грубой кожи, какие носят жены пекарей. Маргарита донашивала одежду покойной матери. Потоньше и поизящнее, напоминание о мечтах прежней хозяйки, воплощенных в ткань и кружева. Эти вещи ей были впору. Иногда поздними вечерами, выпив лишнего, Франческо плакал, потому что младшая дочь мучила его сходством с матерью, невольно воскрешая в сердце Маргарита понимала, что за этими словами кроется боль человека, женившегося по любви и всю жизнь тосковавшего по безвременно ушедшей любимой.

Маргарита снова легонько поцеловала отца в щеку, что всегда развеивало его гнев, и, погладив малыша по головке, прошла в глубь комнаты, одновременно снимая мокрый плащ. Зайдя за муслиновую занавеску, она увидела там сестру Легацию, которая замешивала в огромной глиняной миске тесто для новой порции хлебов.

– Говорила я ему, что ты вернешься, – любовно проворчала Летиция, не отрывая глаз от миски, – а он все равно волновался.

Летиция Перацци не волновалась из-за того, что сестра ходила куда-то вместе с ее сыном. Маттео был четвертым ребенком, родившимся у нее за очень короткий промежуток времени, и она радовалась каждой минутке, свободной от бесконечной заботы и кормления хныкающего малыша. Утро было чудесным, ее трехлетний Лука спал рядом с ней в дубовой колыбельке, а двое старших, Пьетро и Джакопо, ушли помогать своему отцу Донато на конюшнях Киджи.

Уборку конюшен и втирание масла в нарядные седла не назовешь чистой или почетной работой, как часто говаривал муж Легации, но тем не менее это позволяет заработать на сытный кусок хлеба. К тому же для него это была единственная возможность приблизиться к настоящему богатству и роскоши, хоть и чужому. Донато зарабатывал на пропитание и помогал Франческо содержать дом и пекарню. По его разумению, этого было вполне достаточно.

– Слушай, Маргарита, так ты можешь мне объяснить, почему опять где-то шаталась, вместо того чтобы разжигать печь для полуденных хлебов? Только не надо повторять того, что ты говорила в прошлый раз!

Маргарита провела пальцем по грубо выструганному столу, оставляя след на тонком слое муки.

– А ты поверишь, если я скажу тебе, что сегодня я повстречалась с самим Рафаэлем и он захотел писать с меня картину?

– Так-то ты уважаешь отца, который дает тебе одежду, чтобы прикрыть наготу, и пищу, чтобы утолить твой голод? И делает все это, несмотря на то что в твои годы ты уже давно должна быть замужем? – встрял в разговор отец.

Летиция засмеялась и опустила муслиновый лиф платья, обнажив розовый сосок на тяжелой груди. К нему тут же жадно прильнули губки маленького ангела, которого она держала у груди.

– Брось, папа. Неужели ты не видишь, что она пытается вызвать хотя бы тень улыбки на твоем лице? У вас обоих настали не слишком радостные времена.

– Ты мне можешь объяснить, в чем вообще радость жизни? А, Летиция? Если меня кто-нибудь спросит, что я об этом думаю, то я скажу, что это все сказки, которые дорого обходятся тому, кто в них верит.

Он переводил взгляд с одной взрослой дочери на другую, и тишину в доме нарушало только звонкое чмокание младенца. Обе дочери были похожи на своего отца и на умершую мать. Только черты лица Маргариты были тоньше, однако цветом волос и кожи она пошла в Лути. Кожа Летиции тоже была гладкой, но светлее, чем у младшей сестры, свои угольно-черные косы она обертывала вокруг головы венцом. На ней было бежевое платье из сурового полотна, белый передник и туфли из грубой кожи, какие носят жены пекарей. Маргарита донашивала одежду покойной матери. Потоньше и поизящнее, напоминание о мечтах прежней хозяйки, воплощенных в ткань и кружева. Эти вещи ей были впору. Иногда поздними вечерами, выпив лишнего, Франческо плакал, потому что младшая дочь мучила его сходством с матерью, невольно воскрешая в сердце вдовца видения прошлого. Маргарита, тоже тосковавшая по матери, радовалась этой единственной связи с ней.

– Да я и впрямь не поверила, что это он. Только представьте! Как бы ты ни был хорошо одет, это еще не дает тебе права выдавать себя за великого художника! – легко объяснила Маргарита. – Вот я и ушла.

– Этот человек был хорошо одет? – Франческо потирал короткий квадратный подбородок двумя вымазанными в муке пальцами. – А что, если это и взаправду был он? Боже святый! А он… этот мужчина… этот незнакомец… он случайно не предлагал заплатить тебе за позирование?

– Да, он сказал, что заплатит мне, если я позволю себя нарисовать.

Зеленые глаза округлились сверх обычного, и на лице Франческо проступило недоверие.

– Ну ты хотя бы сказала ему, где тебя искать? Может, если бы мы увидели доказательство того, что он действительно…

– Его окликнули, – перебила она отца, – а я исчезла раньше, чем он успел сделать мне еще какое-либо предложение.

В маленькой комнатке раздался звук колокольчика, висевшего над дверью пекарни. Это значило, что пришел покупатель. Франческо быстро взглянул на занавеску, отделяющую его от прилавка, потом снова посмотрел на дочерей.

– А что, если это был сам Рафаэль? Ты хоть представляешь, от чего отказалась?

Рот Маргариты приоткрылся, пока она в изумлении взирала на отца. Мука, вода да предсказуемая жизнь незамужней дочери пекаря – вот и все, что она знала с рождения. Впереди ее ждал брак с младшим братом Донато, Антонио, но не раньше, чем она откажется от надежд на что-либо лучшее.

– Не волнуйся, папочка. Человек, которого я встретила, хоть и был богато одет, гулял в полном одиночестве. Не имело смысла дальше играть в его глупые игры. Что общего может быть у великого художника, который живет среди князей, графов и даже принят самим Папой Римским, с дочерью простого пекаря?

2

Поднимаясь по широким каменным ступеням Лоджиа делла Бенедиционе и проходя сквозь причудливо украшенные ворота Ватикана, Рафаэль не мог избавиться от образа таинственной девушки, которую только что увидел. Больше всего его поразили удивительные глаза. Глаза Мадонны.

Тележка, груженная говяжьими тушами, прокатила мимо него по направлению к папским кухням и исчезла за очередными воротами, которые стражники закрыли сразу же, как только она проехала. Рафаэль не замечал ни суеты, ни пажей, ни духовенства в накрахмаленных одеяниях, которые попадались ему на лестнице. Он свернул с первого широкого каменного марша на второй, ведущий непосредственно к станцам, где работали его помощники и где, как ему было сказано, Его Святейшество милостиво согласился его принять.

Пока ноги в дорогих кожаных туфлях несли его по мозаичному полу, Рафаэль попытался избавиться от образа незнакомки. Требовалось согнать с лица восторженное возбуждение, которое владело им сейчас, и выглядеть смиренником. Не далее как два дня назад сам понтифик напоминал ему о коварстве и греховности женской натуры и той опасности, которую женщины представляют для талантливого, самим Богом одаренного человека.

– Рафаэль, сын мой, ты расточаешь свои силы на похоть, – жестко укорял Папа, целя в него пухлым пальцем, украшенным золотым перстнем. – Тебе следует принять сан и обет безбрачия, если только ты не женишься на племяннице Биббиены!

Рафаэль подумал о Папе и грехе чревоугодия, которому был подвержен Его Святейшество, и с трудом сдержал улыбку. Ни самому понтифику, ни его кардиналам не было никакого дела до Рафаэля как человека. Они все пеклись лишь о своих замыслах, призванных увековечить их величие. Ради воплощения этих честолюбивых затей они были готовы решительно на все.

Рафаэль настолько глубоко ушел в свои мысли, что, вступив в последний коридор, с запозданием заметил у входа в залу, где ему была назначена встреча, двух стражников с холодными, почти каменными лицами в вычурных, красных с золотым, полосатых камзолах и стальных шлемах с красным плюмажем. Сегодня их алебарды, вместо того чтобы попирать древком пол, как обычно, ибо Рафаэль пользовался правом свободного перемещения по тому крылу папского дворца, росписью которого занимался, были взяты наперевес.

– В чем дело? Меня ожидают, – изрек он с негодованием. Его голос эхом отразился от изукрашенных стен.

– Вы опоздали. В ваше отсутствие Его Святейшество согласился принять другого человека, – ответил страж, которого Рафаэль видел не первый раз. Тон этого замечания намекал на грядущие перемены, которые могли прийтись Рафаэлю не по вкусу. Он принял это за предупреждение. – Теперь вам придется подождать.

– Кто у него, Бернардо?

Стражник чуть наклонился вперед, перья на его шлеме качнулись.

– Синьор Буонарроти.

– Микеланджело вернулся в Рим? А я думал, что он во Флоренции вот уже несколько месяцев, с тех пор как новый Папа лишил его заказов!

– Судя по всему, он вернулся.

Во время правления предыдущего Папы два великих художника, люди противоположных темпераментов, очень быстро превратились в соперников. Втайне Рафаэль, который был почти на двадцать восемь лет моложе, сожалел о том, что события приняли такой оборот. Буонарроти был настоящим гением. Впервые увидев изваянную в камне «Пиету», Рафаэль расплакался, как и все остальные. Ему казалось, что земля еще не видела такого искусного творения рук человеческих. Они даже работали почти бок о бок, разделенные только коридором: Рафаэль расписывал папские станцы, а Микеланджело – потолок Сикстинской капеллы. Однако вскоре доброжелатели, которым не терпелось разжечь вражду между двумя великим художниками, стали распускать слухи о том, что Рафаэль копирует стиль и краски Микеланджело, и отношения между мастерами были безвозвратно испорчены.

Микеланджело, замкнутый и горячий, порицал не только увлечение Рафаэля женщинами, но и легкость, с которой молодой соперник обретал покровительство богатых и могущественных особ. Когда год назад к власти пришел Лев X, Папа из семейства Медичи, Рафаэлю первому стали предлагать самые лучшие и выгодные заказы. Микеланджело, который был связан тесной дружбой с предыдущим понтификом, не доставалось ничего достойного внимания. Восемь месяцев назад он покинул Рим. Теперь же, когда Рафаэль, заваленный заказами, не справлялся со всеми ими и срывал сроки, пришло время вернуться.

Рафаэль ждал, сидя в одиночестве на холодной каменной скамье, за порогом станцы, убранство которой задумал сам и которую все еще расписывали его ученики. Он устремил взгляд в дальний конец сводчатого коридора, стены которого украшали фрески с изящно выписанными библейскими сценами. Когда высокая дубовая дверь наконец открылась, Рафаэль почувствовал, что краснеет. Микеланджело, в белых облегающих штанах, черном бархатном камзоле, накидке и мягкой шапочке, сначала прошел мимо него, потом остановился.

Рафаэль заметил, как постарел великий Буонарроти. Теперь в волосах Микеланджело проглядывала седина, яркие карие глаза потухли и глубоко ввалились, лицо осунулось. Маленький искривленный нос, который несколько лет назад был сломан, лишь подчеркивал неприглядность облика. Рафаэль встал, и соперники обменялись холодными приветствиями. Какими бы ни были сейчас отношения этих двух людей, их многое связывало.

– Мне следовало догадаться, что я встречу вас здесь, синьор Санти.

– То же самое я должен сказать и о вас, синьор Буонарроти.

Микеланджело осторожно усмехнулся в ответ на эти слова. Его уставшие глаза смотрели внимательно и настороженно.

– Ты всегда был самым шустрым, да, Рафаэлло мио? Жизнь и работа для тебя сплошная игра.

– Жизнь, пожалуй, но ты, как никто другой, должен знать, сколь серьезно я отношусь к своим заказам.

– Этим мы так отличаемся друг от друга, Рафаэль. Мною движет любовь к работе, а тобой – любовь к заказам.

– Нет, не только этим, – сердито парировал Рафаэль. – Я, например, никогда бы не покинул Рим только лишь из-за смены власти. Этот поступок явно подсказан не любовью к работе!

Микеланджело опустил глаза.

– Ну что ж, Рафаэль, я лишь могу сказать, что мы с тобой совершенно разные люди. Это очевидно.

Глядя на стоящего перед ним постаревшего художника, чуть ссутулившегося, с длинными руками, которые стали еще более жилистыми и рельефными из-за проступивших вен, Рафаэль почувствовал неожиданный прилив жалости. Этот человек обладал великим даром от Бога, какой достался и ему самому. И немного найдется таких, кто говорит на одном языке с ними, разделяет их страсть и разочарования творчества. Как же случилось, что они стали непримиримыми соперниками?

– Ты останешься в Риме? – услышал Рафаэль собственный вопрос.

– Я прибыл в этот город исключительно ради того, чтобы лично просить Его Святейшество о выделении денег для надгробного памятника Папы Юлия.

– Ты все еще не отказался от своих намерений? – удивился Рафаэль. Какими бы тесными ни были отношения Микеланджело с почившим понтификом, донимать черствого преемника покойного предложениями обессмертить имя Юлия II, по меньшей мере, неразумно.

– Нет, и эта миссия останется главной целью моей жизни, – убежденно заявил Микеланджело. – Пока я не воздвигну памятник Папе, подобного которому нет и никогда не было.

Рафаэль пожал плечами в тиши огромной пустой залы, где их окружали только неподвижные фигуры стражников. Он не поверил. Вернее, не совсем поверил. Уже давно ходили слухи, что терпение понтифика иссякло и он затеял поиски молодых талантливых художников для выполнения собственного великого замысла, чтобы оставить в веках заметный след, свое наследие.

– Тогда желаю тебе удачи, – произнес Рафаэль и низко опустил голову.

– А я – тебе, Рафаэлло мио. Если ты перестанешь быть своим злейшим врагом, то по праву займешь почетное место в истории. Ты сам всегда мешал исполнению собственных замыслов.

– Да, и не только своих, судя по всему.

– Согласен. Если у меня появится хоть малейшая возможность превзойти тебя в глазах Его Святейшества и вернуть себе львиную долю папских заказов, то я сделаю это не задумываясь, так что берегись!

Микеланджело намекал, что прибегнет к помощи своего беспринципного подопечного, Себастьяно Лучиани. При звуках этого имени у Рафаэля шевелились волосы на загривке. Себастьяно, молодой художник, завидовал Рафаэлю почти с той же страстью, что и его учитель. Он был, определенно, не обделен талантом, но неуемные амбиции мешали ему стать настоящим мастером.

Их как-то пытались стравить друг с другом на огромной вилле состоятельного банкира, близкого друга понтифика и одного из крупнейших жертвователей в казну Ватикана, Агостино Киджи. Когда Рафаэль получил заказ украсить гостиную, выходящую окнами на Тибр, фреской с изображением морской нимфы Галатеи, именно Себастьяно Лучиани поручили роспись соседней стены. Как только работа была выполнена, Киджи отказался т услуг Себастьяно и доверил Рафаэлю росписи всего дворца и двух семейных часовен, положив начало открытой войне между живописцами.

– Спасибо за предупреждение, – сказал Рафаэль.

Соперники кивнули друг другу, как будто вели самую обычную светскую беседу, и Микеланджело удалился. Только на этот раз у Рафаэля появилось плохое предчувствие. Возможно, критики его не далеки от истины, думал он, направляясь в покои Папы. И может статься, что ему, как и предсказывал Микеланджело, некого будет винить, кроме себя, за крушение своей карьеры.

– Ваше Святейшество. – Рафаэль преклонил колени и поцеловал кольцо на пухлом пальце Папы из рода Медичи, который восседал на помосте, убранном тяжелой красной тканью, – сутана из белой парчи, белая шапочка пилеолус на лысеющей голове сдвинута к затылку, на плечи накинута алая бархатная пелерина, отороченная мехом горностая. Понтифика окружали кардиналы в мантиях, епископы, секретари и эмиссары. Его Святейшество собирал их вокруг себя в интересах безопасности и в качестве советников. Комнату наполняли звуки лютни, струны которой перебирал юноша в рясе, сидящий недалеко от понтифика. Позади лютниста стоял другой юнец с серебряным подносом, заполненным марципанами, пирожными с кедровыми орешками и сахарной пудрой, восточными засахаренными фруктами и другими деликатесами, украшенными пышными облачками взбитых сливок.

Они находились во второй ватиканской станце, украшение которой было поручено Рафаэлю. Работы начались при папе Юлии II, который превратил эту великолепную залу с высокими потолками в частную приемную, где встречал высоких сановников. Грандиозность заказа и спешка с его выполнением наводили на мысль, что Божьими наместниками руководила не одна любовь к искусству. Поскольку этим слугам Церкви не дозволялось иметь детей, во всяком случае законных наследников, которых они могли публично признать, живописные шедевры, выполненные по их повелению, должны были даровать понтификам желанное бессмертие. Это было единственное наследие, которое они могли после себя оставить, и они делали все, что от них зависело, не скупясь и не брезгуя любыми средствами, чтобы исполнить задуманное.

Стены станцы должны были украсить пока не завершенные фрески – тонкое, живое и яркое воспроизведение сцен из истории Церкви. Рафаэль и его помощники уже написали «Изгнание сирийского полководца Элиодора из Иерусалимского храма» и «Мессу в Больсене» и сейчас работали над «Освобождением Рима от нашествия Атиллы и гуннов через заступничество апостолов Петра и Павла», в котором намеревались увековечить образ самого Льва X. Войдя в залу, Рафаэль сразу отметил, что подмостки и занавеси, закрывавшие незаконченную часть настенной росписи, намеренно убраны.

– Ваше Святейшество, умоляю простить мне сегодняшнее опоздание. Я наконец-то нашел идеальную натурщицу для образа Мадонны, предназначенного церкви Сан-Систо.

Папа поднял руку в перстнях и неопределенно взмахнул ею в воздухе. Это известие оставило его равнодушным. Мадонна была заказом его предшественника, Юлия II, а у Льва X имелись свои собственные замыслы, которые занимали его куда больше.

Тяжело дыша, понтифик провел рукой по округлому боку под парчой и взглянул на одну из потолочных росписей, изображавшую явление Бога Моисею. Лицо у Льва X было полное, одутловатое, сочные губы напоминали розовый бутон, воткнутый в складки над подбородком. Однако прозрачно-голубые глаза источали доброту, которая быстро возбудила симпатию и преданность в Рафаэле. Спустя минуту Папа снова откинулся на спинку трона, отделанного золотом, драгоценными камнями и алым шелком.

– Скажи-ка мне, Рафаэлло, – Папа погладил подбородок и протянул руку к поблескивающему серебряному подносу рядом с ним, – что ты думаешь о наших весьма непростых отношениях с Францией, особенно осложнившихся теперь, когда молодой и тщеславный Франциск метит в короли? Ты же должен понимать, что уже сейчас, не дожидаясь смерти старого короля, этот юнец пытается заключить союз с Испанией против Генриха Английского. Он наверняка предложит нам присоединиться к этому альянсу.

Рафаэль был удивлен и сбит с толку. Судя по всему, именно этого понтифик и добивался. Политика, озадачился мастер. Какое я-то имею к ней отношение?

– Я не посмею высказывать свое мнение по столь важному делу, – осторожно ответил он.

– Чепуха! – отмахнулся понтифик. – Здесь ты среди своих. – Он кивнул, так что явственно обозначился второй подбородок. – Время от времени я обращаюсь с вопросами к людям из близкого окружения, чтобы глубже вникнуть в суть материй, которыми мне приходится заниматься.

– Ваше Святейшество знает, что я всего лишь смиренный художник, слишком несведущий, чтобы высказывать свое мнение перед людьми вашей учености, особенно в делах государственных.

– Сынок, твое искусство выдает тебя, – терпеливо улыбнулся Папа. – Твоя кисть всегда обнаруживала благородство и величие ума, что особенно хорошо видно в самом выборе сцен из истории Церкви, которыми ты украсил нашу обитель. – Папа окинул взглядом залу, как бы подкрепляя свою мысль. – Да и я спрашиваю не столько совета, сколько взвешенного мнения.

Рафаэль, как и все приближенные Папы, прекрасно знал, что Лев не принимал ничьей стороны в противостоянии между молодым наследником французского престола, императором Священной Римской империи Максимилианом I и Генрихом VIII Английским. Не дожидаясь коронации, Франциск уже пытался заключить договор с Испанией, с тем чтобы через брачный союз завладеть Миланом и Генуей. Рафаэлю было ведомо, что понтифик тревожится, не зная, как поступить в таких обстоятельствах. Мирный человек, папа Лев больше всего пекся о независимости Ватикана и свободе Италии.

Памятуя это, Рафаэль осторожно произнес:

– Тогда, если Вашему Святейшеству угодно испытать меня таким образом, то я отвечу, что мудрый моряк берет в море два компаса. Разумный диалог со всеми сторонами, пока возможны переговоры, представляется мне самым разумным курсом в любом затруднительном положении, когда желанная цель – это мир.

– Прекрасно сказано, сын мой. – Розовые губы понтифика сложились в почти довольную улыбку. – Дело в том, – продолжил он мгновение спустя, – что это маленькое испытание ты прошел не по моей прихоти, а по просьбе Биббиены.

Эта фраза удивила Рафаэля. Бернардо Довицио да Биббиена был его первым союзником в Ватикане еще до того, как на престол взошел Лев, и до обручения Рафаэля с племянницей кардинала. Более того, роспись лоджии Биббиены натолкнула Папу на мысль об украшении ватиканских лоджий по образцу подземных помещений некогда разрушенного дворца императора Нерона, его Домус Ауреа – Золотого Дома.

– Его высокопреосвященство пребывает в недоумении. Он предположил, что ты после стольких лет обручения все еще не женился на Марии, потому что не настолько мудр, как мы считали в самом начале. Если это так, то ты недостоин женитьбы на его племяннице и все милости, дарованные тебе, были ошибкой.

Я все еще не женат на Марии потому, что не люблю ее и не смогу полюбить никогда. Если же я пойду на заключение брака, осознавая это, то причиню ей только вред, а она заслуживает лучшей доли. Во всяком случае, не мужа, который не пропускает ни одной юбки…

– Мне грустно слышать, что после стольких месяцев, проведенных у вас на глазах, вы по моим поступкам не можете судить о том, что я за человек. – Рафаэль не стал озвучивать мысль, которая пришла ему в голову. Перед его мысленным взором снова явилась худощавая, бледная и болезненная племянница кардинала, скупая на улыбки и разговоры.

– Ты знаешь, что стал мне почти сыном, Рафаэлло, и ты дорог мне. Но Бернардо мне тоже дорог, и мне не хочется думать, что он может оказаться прав и что Мария, может быть… в общем, слишком хороша для тебя.

Выходит, неожиданное обращение к делам текущей политики было всего лишь обходным маневром, с помощью которого понтифик подобрался к вопросу, который занимал его на самом деле. Он намеревался добиться послушания, надавив и внушив страх. Не было простым совпадением и то, что Папа назначил встречу в той самой зале, которую Рафаэль расписывал собственной рукой и которая по его милости оставалась незавершенной вот уже целый год. Как и то, что главный его соперник удостоился аудиенции раньше него самого.

Значит, вот в чем дело! Ему не только вынесли порицание – его поставили на место, явив зримое предупреждение о том, кто быстро заменит его в работе над станцами, если он не опомнится.

Каждая из сторон в споре была по-своему права, и Рафаэлю хватило решимости заявить об этом вслух:

– Я пришел к выводу, что заключение брака с синьориной Марией станет смертельной ошибкой для нас обоих.

Папа оставался невозмутим.

– Разве ты не сам давал слово этой молодой особе из почтенной семьи, породниться с которой предложил тебе его высокопреосвященство?

Так и есть, но когда это было? И теперь он совсем иной человек…

– За эти годы мы с синьориной Биббиеной лишь отдалились друг от друга.

– Мы говорим о браке, Рафаэль, а не о легкомысленных влечениях сердца! Мы, люди мудрые, должны относиться к нему со всей серьезностью, не так ли? Биббиена, который свел нас двоих, был добр к тебе, ты многое приобрел от знакомства с ним, его племянницей, не говоря уже о дружбе с самим понтификом. – И он вперил в Рафаэля тяжелый взгляд своих светло-голубых глаз. – Ни один художник мира даже не мечтал о такой удачной партии!

– Скажите, Ваше Святейшество, обязан ли я отдать кардиналу собственную душу в уплату за его неисчерпаемые милости?

Полные губы понтифика раздвинула широкая улыбка, что изрядно удивило Рафаэля.

– Нет, мой мальчик. Всего лишь свою свободу.

– Этого я отдать ему не могу!

– Святая Матерь! Чего же ты тогда хочешь?

– Освободиться от обета взять в жены Марию.

– А это, Рафаэлло мио, не в моей власти. Но даже будь по-иному, я не стал бы освобождать тебя от обета, ради Биббиены. – Чуть погодя, когда эхо его слов замерло в наступившем гулком молчании, понтифик неожиданно произнес: – От нас только что вышел Микеланджело Буонарроти.

– Мы обменялись приветствиями на пороге этой комнаты.

Взгляд Папы снова вернулся к Рафаэлю. Полное лицо Льва X, блестевшее от пота, приняло обычное выражение, но все же в глубине голубых глаз навыкате, за мягкой улыбкой таилось что-то неуловимое. В этом последнем его замечании, переводящем разговор на главного соперника Рафаэля, был скрыт намек.

– Ты спрашивал у Микеланджело, зачем он приехал в Рим? Уж не собирается ли он перехватить твои заказы?

Рафаэль приподнял бровь и почувствовал, как непроизвольно сжимаются челюсти. Он подождал очередного удара сердца, потом второго и, аккуратно подбирая слова, ответил. Обычная легкость их бесед внезапно сменилась странной натянутостью.

– А он приехал в Рим за этим, Ваше Святейшество?

– Если он сам тебе об этом не сказал, то, наверное, в твоих же интересах хорошенько над этим подумать. И еще тебе будет полезно вновь обратить пристальное внимание на работу и ее источник.

Рафаэль отпрянул назад, отступив на полшага. Его изумила откровенность понтифика, который раньше всегда был приветлив и доброжелателен с ним.

– Я разочаровал Ваше Святейшество своей работой?

– Только невеликим усердием в ней, мой дорогой. Мне грустно видеть, что из всех важных заказов, что были тебе доверены, к завершению близятся лишь рисунки и росписи для Биббиены. Надеюсь, ты простишь мое нетерпение и досаду от того, что ты намерен начать новую Мадонну, как бы хороша ни была натурщица, которую ты для нее нашел. Согласись, что Папа, ожидающий окончания своего портрета, может испытывать по этому поводу некоторое раздражение.

– Следуя вашему совету, я все эти месяцы разыскивал натурщицу, чтобы завершить выполнение заказа. Я также работал над часовней Киджи, а теперь синьор Киджи остался так доволен моей работой, что увеличил свой заказ. Теперь он включил в него мозаичный потолок для семейной часовни. И простите меня за напоминание, но все эти работы также очень срочные.

– Однако большая часть этих работ, во всяком случае на начальных стадиях, выполняется твоими помощниками, разве не так?

– Да, выполняется, но идея и композиция принадлежат только мне.

– Может, тебе пригодится свежий взгляд… может, тебе нужна помощь другого художника с молодым задором?

Рафаэль быстро понял, куда клонит понтифик.

– Ваше Святейшество уже выбрали подходящего человека?

Понтифик потрогал лоснящийся подбородок, и драгоценные камни в оправах его перстней блеснули в лучах солнца.

– Микеланджело рассказывал мне о своем молодом друге, Себастьяно Лучиани, который изъявил желание помочь тебе с этой залой.

Щедрый и терпимый по натуре, Папа был одним из Медичи, не склонных открыто изъявлять приверженность кому-либо. Рафаэль неожиданно почувствовал себя загнанным в угол этим обыкновением понтифика, и собственными тщетными упованиями, и еще чем-то необъяснимым, что увлекало его прочь от течения предстоявших ему трудов. Он подался вперед, сцепив руки.

– Прежде чем я займусь чем-либо другим, эта комната будет закончена, чтобы вы могли провести в ней парадный прием после воскресной мессы. Пусть даже для этого мне придется лишить себя сна. Мне будет довольно тех помощников, что уже есть. И еще, – он пылко простер вперед руку, – в знак признания моего неискупимого долга перед вами за вашу благосклонность и милостивейшее терпение и всепрощение через две недели я представлю Вашему Святейшеству первые наброски самой прекрасной, самой необыкновенной Мадонны, которую вы можете себе представить. Она станет моим личным даром Вашему Святейшеству.

– Так эта комната будет закончена? – Папа тяжело ронял слова, дыша с надсадой. – Полностью? К воскресенью?

– Да, к воскресенью.

Понтифик, казалось, был исключительно доволен обещаниями Рафаэля и его покладистостью. Пухлые губы Папы изогнула спокойная улыбка, которая наконец разрушила напряжение, внезапно возникшее между ними.

– Ну что ж, я буду ждать этого с величайшим нетерпением.

Он по-отечески положил Рафаэлю руку на плечо. Квадратный изумруд на мизинце сверкнул в лучах солнца, проникавших в залу сквозь длинный ряд высоких застекленных окон со свинцовыми переплетами.

– А что насчет женщин, Рафаэлло мио? Я могу рассчитывать на то, что ты прекратишь отвлекаться на них, хотя бы до тех пор, пока не закончишь часть своих важных дел?

Резко очерченные ноздри Медичи затрепетали едва заметно, но Рафаэль понял предостережение, заключенное в этом вопросе. Кто знает, может, Микеланджело действительно вернулся в Рим только для того, чтобы ходатайствовать о завершении надгробия для Юлия? Или для того, чтобы оказать покровительство Себастьяно. Как бы то ни было, Рафаэль не мог позволить себе ошибок: от него зависели жизнь и благосостояние не одной дюжины помощников и учеников. От него и от расположения к ним понтифика.

– Даю вам слово, – заверил Рафаэль. И это обещание далось ему на удивление легко, потому что теперь его занимали не женщины вообще, а лишь одна из них, та таинственная девушка с холма Джаниколо. Узнал ли уже Джулио, кто она такая и где живет?

Как только Рафаэль ушел, от группы кардиналов, расположившихся возле Папы, отделился высокий представительный мужчина с густой черной бородой в тунике оранжевого шелка, облегающих штанах и отороченной мехом зеленой бархатной накидке. С его шеи свисал тяжелый бронзовый медальон. По обе стороны от понтифика воздвиглись два кардинала в алых мантиях. Ни дать ни взять подставки для пухлой церковной книги, подумал Агостино Киджи. С Джованни деи Медичи они дружили еще до того, как тот принял сан Папы Римского и имя Льва X, и Киджи понимал, что эта дружба была козырной картой в его колоде. Он никогда не забывал, по чьей милости обрел место за пышным обеденным столом в Ватикане, был зван на празднества с музыкой или охотничьи выезды – туда, где вершилась политика. Киджи сам заработал свое состояние. Лев же дал ему возможность этим состоянием воспользоваться.

«А я говорю: давайте радоваться папству, раз уж Господь даровал нам такую возможность», – частенько повторял Лев X. Его возвели на Священный Престол меньше восьми месяцев назад, а он уже придумал, как использовать богатые возможности, которые преподнесла ему жизнь. Он получал от нее удовольствие, вкушая изысканные яства, слушая хорошую музыку, окружая себя прекраснейшими произведениями искусства. Он стал кардиналом в тринадцать лет благодаря могуществу его знаменитого семейства и пережил первые выборы Папы, получив только один голос. Однако его сторонники не теряли времени даром и многому его научили. Вопреки опасениям, что молодость и неискушенность помешают ему справиться с обязанностями понтифика, Медичи в возрасте тридцати восьми лет стал Львом X.

Киджи, крупный, ширококостный, с копной темных вьющихся волос, почтительно поклонился и поцеловал перстень на пухлом пальце понтифика, как того требовали традиции. Рука понтифика благоухала, но не пирожными, которыми тот обильно угощался, отметил Киджи, а куриным жиром после предыдущей трапезы. Джованни деи Медичи все делал с размахом: вволю ел, вволю пил и вовсю наслаждался жизнью, не смущаясь того, что долг призывает его к размышлениям и молитве.

– Я думаю, ты все слышал?

– Да уж явно больше, чем рассчитывал, Ваше Святейшество, – ответил Киджи хорошо поставленным голосом, источая искренность, словно медвяное вино. – Я и не знал, что наш дражайший Рафаэль опаздывает с исполнением всех остальных заказов.

Папа встал, оперся на руку Киджи и спустился с возвышения. Они медленно вышли из богато украшенной залы в коридор. Агостино подлаживался под медлительную шаркающую поступь Папы.

– Так и будет, если не отвлечь его от бесконечных Мадонн. Я думал, он закончит с фресками для моей семейной часовни хотя бы ко Дню всех святых, раз уж не успел сделать это летом. И Ваше Святейшество ожидает завершения росписей залы для аудиенций, что требует самого пристального внимания и усердия, – почтительно склонил голову Киджи, – не говоря уже о вашем парадном портрете, который он еще и не начинал.

Один из секретарей понтифика, лысеющий, чуть сутуловатый человек по имени Бембо, промокнул блестящий лоб Его Святейшества белым шелковым платком, отделанным венецианским кружевом, не останавливая их движения.

– Он тебе доверяет?

– Думаю, да, Ваше Святейшество, потому что в Рим он попал только благодаря моей протекции.

Папа задумчиво потер подбородок толстыми пальцами.

– Прекрасно. В таком случае мы заставим его выполнить в первую очередь твои заказы.

– Ни в коем случае! Интересы Вашего Святейшества превыше всего!

Папа пресек возражения Киджи твердым взмахом руки.

– Терпение, дорогой Агостино! Терпение – самая ценная из добродетелей. Привязав к себе Рафаэля, ты умножишь свою власть над ним. И помни: близкие друзья – это те, кто свободно объясняются меж собой. Мне нужен воистину близкий ему друг. Такой, что будет хорошо осведомлен о его желаниях, о его женщинах и о том, кто мешает ему работать. Мы должны точно знать, чем занято его сердце, потому что иначе никогда не получим от него желаемого.

– Так мы будем тайно управлять им, как мартышкой на поводке? Да, Ваше Святейшество?

– Именно, – подтвердил Папа.

3

– Ну что? Ты ее нашел?

Позже в этот же день Рафаэль встретил Джулио у входа в свою шумную мастерскую, огромное помещение, которое арендовал на Пьяцца Сант-Аполлония. Он придерживал крепкую дверь, окованную медью, а его глаза блестели от предвкушения, как будто он снова стал мальчишкой из Урбино.

Джулио снял плащ и подошел вместе с учителем к забрызганному красками рабочему столу, где Рафаэль покрывал лаком на основе канифоли новый портрет. По столу были разбросаны наброски карандашом, со следами акварели и угля. Попадались работы, выполненные в другой технике: черным мелком и серебряным карандашом по серой прокрашенной бумаге. Перья, обломки синего, черного и красного мелков, кисти, ручки которых были испачканы красками всех цветов радуги, дополняли натюрморт.

– Нашел.

– Она согласилась прийти? Она станет позировать для Мадонны?

– Боюсь, она вообще отказалась со мной разговаривать.

– Да что же это такое?

– Она передала через отца, что ей не интересны подобного рода предложения.

Рафаэль швырнул на стол мокрую кисть, и поблескивающие на свету брызги усеяли стол и его туфли.

– Предложения? Она разговаривает как уличная девка с Кампо деи Фиори! Я ничего такого не подразумевал! – Он раздраженно смахнул волосы со лба, чувствуя странное беспокойство. – Ты объяснил ей, кто я такой? Сказал, чего именно я от нее хочу?

– Простите, учитель, она была настроена категорически против всяких разговоров. Правда, я понял, что вы меня хорошо обучили, мастер. Я видел, как она выглядывала из-за занавески, пока мы разговаривали с ее отцом, и теперь понимаю, что вы в ней нашли. – И он положил руку на плечо Рафаэлю в знак утешения. Следующие слова Джулио произнес уже с мальчишеской улыбкой: – Это ее лицо, особенно глаза, что-то невероятное! И если вы простите мне слова не художника, но мужчины, тело ее тоже заслуживает внимания! – Замечание прозвучало непривычно грубо и совершенно не вязалось с характером юноши.

Рафаэль прикрыл глаза. Джулио еще так молод и неопытен. Для того чтобы работать здесь, среди этих людей, ему придется во многом измениться. Молодость видит мир вокруг себя в иной перспективе.

Как бы ни была красива девушка, он не собирается укладывать ее в постель. Для него, Рафаэля, она воплощение Мадонны, матери Христа. Зачем переступать через моральные принципы? Это осквернит образ, который он так долго искал, и исковеркает всю работу. К тому же она не из тех женщин, которые притягивают и соблазняют его. Но не объяснять же все это юному и неопытному ученику, который изо всех сил старается прижиться в мире острых на язык и вспыльчивых художников, гораздо старше и мудрее его самого. Особенно учитывая недавний отказ молодой женщины. И потом, Рафаэль не желал принимать, да и не мог себе позволить этого странного, горячего чувства, которое его внезапно охватило. В конце концов, он – Рафаэль, художник королей и Пап! Он не позволит какой-то женщине завладеть им! Рафаэль сделал глубокий вдох и почувствовал, как у него закружилась голова. Усилием воли он отогнал это ощущение.

– Тогда мне остается пойти к ней самолично и растолковать что к чему, – осторожно произнес он. – Где она живет?

– Двадцать первый дом по Виа Санта-Доротеа. Тут недалеко, сразу за мостом Систо.

– А ее муж? Он тоже был настроен враждебно?

– Я видел только ее отца, который, кстати, изъявлял желание уговорить ее передумать.

– Тогда я должен просить о помощи отца. – Потом, с некоторым запозданием, он спросил: – Ты узнал, как ее зовут?

– Ее имя Маргарита, учитель.

Рафаэль почувствовал, как губы сами складываются в улыбку. Имя очень шло этой девушке.

– Жемчужина[1]… Да, она действительно жемчужина, сияющая и редкая. А как их фамилия?

– Луги. Ее полное имя Маргарита Луги.

– Мне оно незнакомо. Ну что ж, это уже не важно. Она по-прежнему остается моей новой Мадонной, и я сделаю все, что потребуется, дабы убедить ее позировать. – Она вообще должна считать такое предложение за великую честь, подумал он. Его работы украшали церкви и богатые особняки в Риме, Флоренции и многих других городах. Он был вхож во дворцы герцогов, принцев и самого Папы Римского! Неужели она отвергнет возможность соприкоснуться с миром великих? Завтра утром он предстанет перед ней во всем великолепии, как она хотела, и тогда точно ее убедит. Дело будет сделано.

На следующее утро Рафаэль рано вышел из дома. Он нарядился в желтый камзол с разрезными рукавами, красные облегающие штаны, красную бархатную шапочку и, зажав под мышкой папку с рисунками, в одиночестве отправился вдоль широкой Виа деи Коронари. Ежась под жидкими бледно-розовыми лучами рассветного солнца, он набросил на плечи накидку, чтобы укрыться от холода. Ночью выпала обильная роса, влажные улицы и узкие проулки проплывали мимо него в переливчатой дымке. Было еще слишком рано, и не спалось только честолюбивому художнику, у которого работы больше, чем времени на ее выполнение. Не наступил еще тот миг, когда распахнутся ставни и слуги, приступая к обычным заботам, выплеснут из окон на мостовую содержимое помойных ведер и ночных горшков.

Рафаэль поначалу думал отправиться к девушке без провожатых, однако та явно ожидала, что он нагрянет в сопровождении свиты, как подобает благородному синьору. Получается, для того чтобы добиться желаемого, он вынужден дать ей то, чего хочет она. Он никак не мог забыть глубокие, выразительные глаза молодой женщины, о которой знал лишь одно: он должен ее написать. Значит, необходимо убедить ее мужа, что неудобства, связанные с позированием, будут достойно вознаграждены.

Целеустремленной, решительной походкой Рафаэль прошел мимо древней каменной стены, в которую были вделаны медные кольца коновязи. Дальше была лавка мясника, все еще закрытая. Светало, быстро занимался день. Рафаэль вышел на площадь. Там его ждали разряженные под стать учителю Джулио Романо, Джованни да Удине, который был старше и значительно сдержаннее, и пухлый, розовощекий и златокудрый Джанфранческо Пенни. Четверка нарядных и представительных мужчин отправилась на соседнюю улицу. Туман медленно обвивался вокруг них длинными лентами. Неожиданно Рафаэль остановился.

Дом номер двадцать один по Виа Санта-Доротеа оказался небольшим, с наклонной крышей и фасадом розовато-оранжевого цвета. Над небольшой терракотовой дверью на двух медных крюках покачивалась вывеска: «Пекарня». Джулио ни слова не сказал о том, что их новая Мадонна – дочь пекаря. Она была слишком хрупкой и утонченной для такой вопиющей связи с повседневностью. Рафаэль потянул дверь и ступил за порог на выщербленный каменный пол. Он оказался в окружении ранних покупателей и корзин со свежим ароматным хлебом.

– Вы пришли за фруктовыми хлебцами? – спросил низенький коренастый мужчина с зелеными, широко расставленными глазами. Он выглядывал из-за занавески, поддерживая ее плотной рукой. За его спиной виднелись мешки с мукой, составленные вдоль стены. Рафаэль даже почувствовал густой сладковатый запах подходящего теста. – Если вы за хлебцами, то я уже всем сказал, что они не будут готовы до…

Лоб мужчины блестел от пота, а сам он весь был припорошен мукой. Не договорив фразы, он замолчал. Рафаэль заметил, как чуть приоткрылся рот на круглом мясистом лице пекаря, пока тот внимательно разглядывал богато одетых посетителей, слишком представительных для его пекарни. Тем не менее Рафаэль склонился в изящном поклоне, приподняв красную шапочку, и, выпрямившись, сделал шаг вперед. Все набившиеся в маленькую комнатку обернулись, болтовня смолкла.

За прокопченными окнами пекарни начала собираться толпа.

– Я – Рафаэль Санти. Я хотел бы поговорить с мужем женщины по имени Маргарита.

– К моему великому сожалению, сударь, Маргарита еще не замужем. Но я ее отец, Франческо Луга, – объявил пекарь, слегка выпятив грудь от гордости и вытирая руки о фартук. – Как я понял, вы хотите, чтобы моя дочь позировала вам?

– Да, я очень этого желаю.

– Прошу, – взмахом руки Франческо пригласил его в маленькую заднюю комнату. – Давайте войдем, синьор Санти. Там нам будет удобнее разговаривать.

Рафаэль последовал за отцом Маргариты на тесную, заставленную кухню. Почти все скромное пространство под тяжелыми дубовыми потолочными балками занимали две раскаленные печи и дубовый стол с поцарапанной и присыпанной мукой столешницей. Франческо Лути выдвинул стул и предложил его знаменитому на весь Рим гостю.

Было что-то такое в этом месте, что поразило Рафаэля неожиданным ощущением. Может, эхо забытого детства? Наверное, во всем был виноват густой аромат пекущегося хлеба. Да, его отец был художником при герцогском дворе, и все же семья вела очень скромную жизнь. Когда наступало время обеда и герцог удалялся к своему роскошному столу, маленький Рафаэль вместе с отцом шел к мяснику, виноторговцу и пекарю. Мастер неожиданно понял, что даже роскошный наряд не мешает ему окунуться в воспоминания детства. Оказывается, все это время они были совсем близко.

– Вот как, значит, она не замужем, – повторил он, вспомнив о том, кем стал.

– Точно.

– Но я, глядя на малыша, которого она несла на руках, подумал…

– Это был младший сын ее сестры, синьор Санти.

Рафаэль заметил, как заблестели глаза Луги, будто ум почтенного пекаря, лихорадочно производивший денежные расчеты, опережал его красноречие.

– Моя старшая дочь Легация благословлена четырьмя крепкими сыновьями. Конечно, я бы того же самого желал и Маргарите, но иногда душа отвергает доводы разума…

– Папа, дорогой, не стоит ли тебе попридержать язык? – раздался тихий, чуть хрипловатый голос. – Уверена, что синьора Рафаэля не занимают наши семейные дела.

Увидев Маргариту в дверном проеме, на последней ступеньке узенькой лестницы, Рафаэль встал и обеими руками, словно робкий юноша, одернул свой роскошный камзол. Как и в прошлый раз, он какое-то время не мог придумать остроумного ответа или шутки, которой она от него, скоре всего, ожидала. Да что же это такое? Почему он так теряется в ее присутствии? Подобным образом на него еще не действовала ни одна женщина, даже из тех, что приступом брали его сердце.

Маргарита оставалась на своем месте и с недоверием смотрела на Рафаэля. Темные, цвета собольего меха волосы, которые разделял прямой пробор, обрамляли лицо блестящим, изменчивым ореолом. Оттенки цвета на них переливались так ярко, что Рафаэль не мог припомнить, видел ли такое раньше. Он только успел подумать, что не один день придется потратить, чтобы передать это сияние, подобрать нужные краски. У нее была грациозная нежно-оливковая шея. Прошлый раз шея эта была прикрыта накидкой, и он не заметил неописуемо изящного поворота и посадки головы. Маргарита оказалась намного красивее и сложнее, чем та молодая женщина, которая ему запомнилась со вчерашнего дня. Но больше всего его притягивали живые, умные глаза.

– Напротив, – нашелся наконец Рафаэль. – Ваш отец рассказывает удивительно интересные вещи.

Она сделала шаг вперед.

– И чем же они вам интересны, позвольте спросить?

– Кажется, они объясняют причину вашего вчерашнего отказа моему помощнику.

– Как и причину сегодняшнего отказа вам. Я приличная девушка, синьор Санти, и знаю свое место в этой жизни. И прожить эту жизнь я собираюсь честно и достойно.

Он с трудом подавил улыбку, пытаясь скрыть потрясение, и оглянулся на своих помощников, которые тоже улыбались, глядя на него.

– И как позирование может вам в этом помешать?

– Да разве это пристойно и целомудренно – выставлять женское тело на обозрение незнакомцу, который намеревается изучать его тщательнейшим образом? – И она метнула сердитый взгляд в отца, который разинул рот, изумляясь дерзости собственной дочери.

– Маргарита! – голос Франческо дрожал от гнева, он торопливо отвесил очередной почтительный поклон важным гостям.

– А вы не хотите задать этот вопрос, скажем, Изабелле Арагонской?[2] Или, может, Его Святейшеству? Оба они не так давно с радостью мне позировали. – Он посмотрел прямо на нее. – Не путайте позирование обнаженной с портретной живописью.

– Прошу вас! Синьор Санти, умоляю простить мою дочь!

– Простить меня? – изумилась Маргарита.

– Боюсь, она унаследовала строптивый нрав своей матери! Поверьте, я радовался этой черте в ней в память о моей дорогой супруге, но сейчас я об этом жалею!

– Скажите, синьор Санти, – проговорила Маргарита, сделав еще один шаг вперед, ее руки были сжаты за спиной, подбородок высоко поднят, выражая не дерзость, но неожиданную уверенность, – неужели вы думали, что, придя сюда разодетым в бархат и серебро, в окружении таких же нарядных господ, легко сможете меня переубедить?

После этих слов собственные поступки и побуждения показались ему очевидными и безвкусными.

– Я бы никогда не подумал, что простая девушка… – и он замолчал, заставив себя остановиться на полуслове. Так от нее ничего не добьешься. Однако было уже поздно.

– Что такое? Вы бы не подумали, что простая девушка из Трастевере сможет возомнить себя ровней такой известной персоне?

Он уже хотел возразить, но не смог, потому что так все и было. Женщины никогда не имели для него особого значения, ему не приходилось за них бороться или прилагать усилия, чтобы добиться своего. Но сейчас он неожиданно для себя оказался в совсем иных обстоятельствах. Он практически не знал Маргариту, а она уже сумела разозлить, запутать и очаровать его в одно и то же время.

Когда он не нашелся с ответом на ее вопрос, она продолжила:

– Вы ошиблись, синьор. Если я и предположила, что великий художник должен иметь при себе свиту, это вовсе не означает, что я лишусь разума при ее появлении перед дверями моего дома.

Джованни да Удине, облаченный в бархат винного цвета, высокий, широкоплечий, видный, с прядью седых волос, придававшей ему особую изысканность, хохотнул, прикрыв рот рукой в перстнях. Рафаэль услышал смешок и немедленно обернулся, наградив помощника выразительным взглядом. У него на языке крутились десятки колкостей, но неожиданно он осознал в неловком молчании, что она не заслужила ни одной шпильки.

Время шло, а Рафаэль должен был еще пройтись белым мелком по карандашному наброску аллегорического Марса для семейной часовни Киджи и завершить несколько других эскизов, чтобы его ученики знали, что должны писать. А еще ему надлежало присутствовать при нанесении завершающих штрихов на фреску в Ватикане. Не говоря уже о том, что выражение лица Папы, восседающего на коне в «Освобождении Рима от нашествия Атиллы», категорически требовало личного вмешательства мастера, причем еще до наступления полудня.

Синьорина Луги была ему по-прежнему необходима, но сейчас он еще не мог ее рисовать, потому что не успел уловить в ней того, что делало ее воплощением Мадонны. К сожалению, он никак не мог изменить того, что позирование ей претит. Рафаэль опустил руку в карман, вытащил кошель с золотыми флоринами и аккуратно положил его на стол между ними. Послышался приглушенный тканью звон монет.

– Нам пора идти, а пока я оставляю вам задаток – часть той суммы, которую готов заплатить, если вы позволите сделать с вас набросок карандашом для картины, изображения Мадонны. Она предназначалась для папы Юлия II, а сейчас я собираюсь повесить ее в церкви Сан-Систо.

Франческо издал звук, напоминавший стон и всхлип одновременно, затем перекрестился.

– Пресвятая Богородица!

– Молитесь, сколько вам будет угодно, синьор Луги, но, ожидая помощи святых в том, чтобы вразумить вашу дочь, не перекладывайте свой долг на них полностью. Поговорите с ней сами. Мы платим хорошо, и я не могу ждать ее ответа вечно. – Рафаэль вежливо поклонился. – Всего доброго всем вам!

– Мастер Санти, еще один вопрос, – раздалось грудное контральто Маргариты.

Рафаэль обернулся.

В переливчатом розоватом свете римского утра ее лицо светилось, и он сразу понял, что напрасно пытался себя обмануть. Эта девушка была удивительно чувственна и… да-да, притягивала его как магнит. Она разбудила в нем все чувства, а не только вдохновение.

– Могу я узнать, почему вы выбрали именно меня?

– А почему люди вообще выбирают? – легко ответил он. Ему хотелось говорить дерзости, потому что это было привычно, и защищаться. – Они ведомы чутьем и иногда самой судьбой. В живописи эти две вещи настолько тесно связаны, что я научился просто ценить их, не задавая лишних вопросов. Итак, еще раз, всего доброго! – И он снова поклонился.

– Я тебя не понимаю! – кричал Франческо Луги. Он ударил себя ладонью по лбу и картинно воздел глаза к небу. – Если бы я сам не видел всего этого, то решил бы, что это чья-то злая шутка! Теперь я точно знаю, что ты утратила последние капли разума! Откуда это? Подобное на тебя не похоже! Из-за выдумок твоей матери ты откладывала свадьбу с Антонио в ожидании какого-то чуда. А теперь, когда оно все-таки произошло…

Когда Маргарита была маленькой, ее красивая мечтательная мать рассказывала ей много легенд. Одна из них особенно запомнилась: там говорилось о прославленном – и женатом – императоре Нероне и его любви к Поппее, женщине низкого происхождения. Их связь наделала много шуму в Риме. Когда мать тихим шепотом говорила о том, как Поппея стала самой большой любовью Нерона, а потом его женой, Маргарита угадывала восторг в ее голосе.

«Это может произойти с любой умной и красивой девушкой, – шептала Марина Луги младшей дочери, всегда жадно слушавшей ее истории, укрывала ее и целовала в лоб. – С той, у которой хватит смелости поверить в свои мечты!»

Мать умерла, унеся свои мечты с собой в могилу. Маргарите же приходилось жить в реальном мире.

– Может, ты не так уж хорошо меня знаешь, как тебе кажется, – заявила Маргарита. Она хорошо помнила печальный конец истории о Нероне и Поппее.[3]

Франческо резко отвернулся от дочери.

– Нет! Это невыносимо!

– А как же мы, Маргарита? Ты подумала о своей семье? – встряла Легация, готовясь перейти в наступление. – Разве нам не пригодятся золотые флорины, которые тебе пообещал синьор Санти? Разве они не облегчат жизнь твоему бедному отцу, который мог бы нанять себе помощника и дать роздых своим бедным ногам?

Сестры все время соперничали. Легация первая вышла замуж, но Маргарита была красивее. Легация постоянно подтрунивала над мечтами Маргариты, убеждая сестру поскорее выйти замуж за младшего брата Донато, Антонио, и не стремиться к иной доле. Такое будущее одобрял их отец, и Маргарита уже почти смирилась с ним.

– Не надо говорить так, будто я не хочу ему помочь! – заспорила она.

– А разве не так?

– Она глупа! – рычал Франческо, снова повернувшись к дочерям.

– Может, так оно и есть, папочка Но я не собираюсь позволять кому-либо пользоваться мной!

– Тогда смирись с уделом жены конюха! Лучшей доли Антонио не видать!

– Но ты же сам хотел, чтобы я вышла за него!

– Это было до того, как у тебя появился выбор! Умоляю, посмотри же ты дальше своего носа, Маргарита! Перед тобой целый мир, а никому из нас не удавалось даже одним глазком взглянуть на то, что делается вокруг Виа Санта-Доротеа!

– И что, я должна кидаться на первый же зов великого художника, как гончая на свист хозяина? Я знаю, чего вы с Легацией хотите! Вы никак не можете забыть роскошные одежды и свиту! Но я не готова платить такую высокую цену за твое честолюбие, папочка!

Глаза Франческо сузились, лицо потемнело от гнева.

– У кого это дочь пекаря из Трастевере научилась отворачиваться от кошелька с золотыми флоринами?

– У женщины, которую ты взял себе в жены, папочка!

– Разве она не мечтала о том, чтобы жизнь предоставила тебе такую блестящую возможность?

– Ну уж нет, не с человеком его репутации! Моя мать вышла за тебя замуж, несмотря на то что все советовали ей этого не делать! Она не слушала никого, доверяясь только своему сердцу. Разве не это ты нам всегда говорил? Ей от жизни нужны были не блестящие возможности, а любовь!

Франческо покачал головой и тяжело вздохнул. Его глаза неожиданно наполнились слезами.

– Упокой, Господи, ее душу! Это чистая правда. Ну что ж, помоги нам Бог… ты так на нее похожа.

Около полуночи, когда мастерская опустела и наполнилась прохладой, Рафаэль остановился перед портретом, на котором еще не просохла краска. Рядом на столе, покрытом тканью в цветных брызгах, стояла большая бутыль с вином, деревянный сосуд, в котором мыли кисти, и деревянные стаканы, где их держали. Художник замер, разглядывая портрет, потом взял кисть из жесткой кабаньей щетины, смешал на палитре коричневую и оранжево-розовую краски и стал наносить мазки на холст. Под его уверенной кистью возникала, как живая, плоть руки с просвечивающими сквозь кожу венами.

Огромная комната освещалась двумя большими масляными лампами. Пламя коптило и отбрасывало на стены танцующие тени. Рафаэль был охвачен знакомой дрожью возбуждения. Казалось, через него струилась, пульсируя, какая-то невиданная энергия. Господи, как же хорошо было снова почувствовать дерево под кистью, краски, вдохнуть их резкий запах, увидеть собственными глазами, как появляются из небытия, словно оживают, творения Самого Бога! Я снова стал писать как раньше… а мне казалось, что под тяжестью собственного имени я уже забыл, как это делается, подумал он.

Только так, в тишине и уединении, вооружась верной кистью, Рафаэль мог испить до дна чудесное, пьянящее чувство, знакомое ему с детства. Оно посещало его, когда он смотрел, как отец работает в часовне Урбино, и когда сам впервые стал брать в руки кисть. Долгая дорога отделяла его от того простого, но великого причастия – заказы, борьба за влияние, заботы о наружности, уроки танцев, фехтования и ораторского мастерства, упражнения в искусстве льстить и угождать. Теперь он стал частью этого мира и уже привык находить в нем удовольствие. Так было, пока он не оказывался, как сейчас, наедине с собой в тихие предрассветные часы, окруженный только своими кистями и красками и занятый только ими. В такую пору он вспоминал простого мальчика из небольшой деревеньки, богатого лишь талантом и мечтами. За мишурой пышных одеяний, под гнетом светской славы он по-прежнему оставался тем самым пареньком, слегка потерянным и благоговеющим перед своими успехами и сгибающимся под их тяжестью.

Рафаэль всмотрелся в лицо, которое проступало на портрете: Бальдассар Кастильоне, блестящий вельможа и писатель, с которым он подружился во Флоренции. Ему будет приятно. Портрет удивительно, сверхъестественно похож на оригинал. Это лицо обретет то же бессмертие, что и книга Бальдассара. Он еще сказал Рафаэлю, что собирается назвать ее «О придворном».

Именно этот ученый человек пробудил в Рафаэле жажду знаний. Для начала художник, не получивший систематического образования в детстве, взял почитать «Илиаду» Гомера у престарелого мудреца, который настаивал, чтобы его называли просто Бальдассаром даже неоперившиеся юнцы. За первой книгой последовали комедии Аристофана и поэмы Вергилия. Рафаэль проглотил их одним махом и при каждой встрече задавал вопросы, с интересом выслушивал мудрые и благожелательные разъяснения умудренного опытом государственного мужа касательно прочитанного и того, что еще следовало прочитать: Сократа, «Республики» Платона и сочинений Аристотеля о душе. Рафаэлю хотелось разделять понимание мира, свойственное просвещенным умам эпохи. Он хотел, чтобы это понимание отражалось в его картинах и фресках. Дружба с Кастильоне разбудила в нем тягу к познанию. Свидетельством тому была быстро растущая личная библиотека молодого живописца на Виа деи Коронари. Как и мастерская в ночные часы, это вместилище томов в кожаных переплетах стало святым местом, где Рафаэль мог размышлять о чем-то несравнимо более важном, нежели он сам.

Рафаэль взирал на доброе лицо старца. Темная чалма и плащ оттеняли его глаза, и без того притягивавшие внимание. Художник грустно улыбнулся, подумав, как не хватает ему мудрого совета. Если бы он сейчас оказался рядом, то обязательно сказал бы, что я пожадничал с работой, решил Рафаэль. Он бы обязательно попенял за то, что я слишком увлекаюсь внешним, вместо того чтобы уделить внимание внутреннему. Да, он, в отличие от моего отца, всегда считал второе важнее первого и не преминул бы мне об этом напомнить. И был бы прав.

Огонь в жаровне возле мольберта уже давно потух, оставив после себя только тлеющие угли. Давно уже было пора идти домой, но Рафаэль медлил. Им завладела удивительная, давно забытая энергия. Она захватила его целиком, смыв все чувства, кроме жгучего желания творить.

Всю ночь Рафаэль провел в укромном уголке своей мастерской. Перенеся жаровню поближе к мольберту и заперев дверь, он стоял в полном одиночестве, измазанный краской, испачканный углем и ослепленный желанием не объяснять или учить, а писать самому.

Творческий порыв иссяк ближе к рассвету, когда у него уже не оставалось сил. Оглянувшись, он увидел вокруг себя на полу кипу листов и обрывков бумаги с набросками рук, глаз, пальцев. Только присмотревшись внимательнее, он понял: это все она.

Почему Маргарита Луги так категорически настроена против него? И потом, почему это так задевает его, буквально задыхающегося от работы?

«Ты никогда раньше так не стремился заполучить натурщицу», – снова услышал он голос Джованни да Удине. Это был обрывок их разговора, состоявшегося накануне. Джованни был прав. Молодая флорентийка, с которой он писал своих ранних Мадонн, белокурая и безмятежная, позволила ему запечатлеть ее черты, получила плату за беспокойство и навсегда исчезла из его жизни.

Неужели он так расстроился из-за отказа Маргариты? Нет, конечно. Здесь было что-то еще. Рафаэлю пришлось признать, что, несмотря на известную привлекательность, Маргарита не имела ничего общего с распущенными женщинами, которых он соблазнял с завидным постоянством. Почему же тогда ему так важно убедить ее стать частью его мира? Она, определенно, была той самой Мадонной, которую он искал: это лицо, этот точеный овал, сияние ее кожи, удивительные глаза и ни с чем не сравнимое достоинство истинной Богоматери.

И она отказала ему. Причем дважды.

Взбешенный, уставший и растерянный, Рафаэль метнулся вниз и принялся рвать наброски. Первые тусклые лучи восходящего солнца падали на растерзанные в клочья плоды целой ночи упорного, вдохновенного труда.

4

Маргарита сидела на своей дубовой кровати в крохотной, скудно обставленной комнатке над пекарней. Подтянув колени к груди под жестким серым полотняным покрывалом, она смотрела на звездное небо. Даже в эту осеннюю пору в комнате было бы душно, не будь створки окна рядом с постелью приоткрыты, чтобы впустить прохладный ветерок За стеной была спальня Легации и Донато, в которой они ютились вместе с двумя младшими сыновьями. Старшие мальчики спали в комнатке на чердаке. Близкое соседство с супружеской четой многое открыло Маргарите о потаенной стороне брака. Характерные звуки и ритмы заронили в ее душу страх перед собственной свадьбой и совместной жизнью с Антонио, братом Донато.

Она не могла не представлять себя и своего суженого тихо смеющимися, перешептывающимися, дарящими друг другу удовольствие в неспешном уединении, свободном от любых запретов и препятствий. Антонио показал ей кое-что еще, мир таинственных покровов и острых запахов конюшен, куда он дважды увлекал ее, чтобы сорвать с губ поцелуй. Брат Донато поклялся, что женится на ней, когда они были совсем еще детьми. В этом была успокоительная предсказуемость. Предсказуемость и конец всем мечтам.

Так было до сегодняшнего дня.

Выходит, ее семья действительно хочет, чтобы она позировала великому Рафаэлю? Это принесло бы еще много золотых монет. Если бы она согласилась покинуть Трастевере, рискнуть, вступив в неизвестность, и позволить ему себя нарисовать.

Доходы пекаря скудны, а конюха – еще скуднее. Но все же есть что-то непристойное в том, чтобы женщина сама зарабатывала семье на пропитание. Разве местные кумушки откажут себе в удовольствии посплетничать о ней за ее спиной? И разве так уж неправы они будут, рассудив, что семья уронила свое достоинство, позволив молодой женщине ради денег выставлять себя напоказ мужским взглядам? «А что она еще делает для этого художника? – будут шептать они. – Какие вольности он себе позволил?» Когда синьор Рафаэль, разодетый в шелка и бархат, стоял в ее доме, а половина квартала пялилась в окна, она живо представила, как будут дальше развиваться события, и тут же его невзлюбила.

Но к этим мыслям примешивалось воспоминание о его руках. У него были такие изящные кисти, с длинными тонкими пальцами, сквозь которые, мнилось ей, непременно должно струиться волшебство.

Эти руки могли подарить ей бессмертие.

Подумав так, она еще больше смутилась и вконец запуталась.

Сам Рафаэль хочет меня нарисовать! Что же он потребует в обмен на такую великую честь? – ясно услышала она голос собственного разума. Вот что ее действительно смущало. Что на самом деле нужно знаменитому и могущественному Рафаэлю от дочери пекаря из Трастевере? Если верить слухам, он столь же падок на женщин, сколь и талантлив. Он – мастер. Икона. Он может получить все, что пожелает. А она простая девушка с простым будущим. Придет день, когда он закончит писать свою картину и отошлет ее назад, домой, в прежнюю жизнь. Только она уже не сможет вести то же нехитрое существование.

Подобно матери, Маргарита ждала от жизни чуда, но в конце концов смирилась с необходимостью выйти за Антонио, потому что мечты поблекли, как поблек в памяти образ ее матери. Отец всегда одобрительно принимал ухаживания Антонио, не представляя другой судьбы для младшей дочери. Так было все десять лет после смерти Марины Луги, которая разбилась, упав с лошади. Маргарите тогда еще не исполнилось девяти. Антонио уже было одиннадцать, и он знал, что значит потерять близкого, потому что год назад лишился отца. Вместе они спустились к Тибру, туда, где кромка воды граничила с топким берегом. Именно там маленькой потерянной девочке в тесных старых туфлях впервые захотелось опереться на мальчугана, который жил по соседству.

Из глубин сознания неожиданно всплыло воспоминание, которое не посещало ее уже давно. Она снова увидела себя ребенком, притулившимся на краешке этой самой кровати. Рядом сидел Антонио, высокий, не по годам мудрый десятилетний мальчик, и обнимал ее за дрожащие от рыданий плечи.

– Маргарита, ты должна пойти в церковь!

– Она не могла умереть! Она же моя мама! Бог не может быть таким жестоким!

– Она никогда не оставит тебя, – мягко говорил Антонио. – Она будет наблюдать за тобой с небес и, если увидит, как ты плачешь, очень расстроится.

Маргарита подняла к нему залитое слезами лицо и всхлипнула.

– Она была особенная, Антонио! Она верила в меня, заботилась обо мне! Она обещала, что в жизни меня ожидает чудо! А теперь! У меня остался только отец и его пекарня! Да ему будет некогда мной заниматься.

– У меня всегда найдется для тебя время, Маргарита. Я буду о тебе заботиться, – уверенно сказал он и взял ее за руку, помогая подняться.

– Обещаешь?

– Теперь всю жизнь мы будем делиться всем, обещаю… – Когда она попыталась улыбнуться, он добавил: – Ну что, готова идти в церковь? Ты должна проводить маму в последний путь. Все остальные уже там.

Маргарита снова всхлипнула.

– А ты пойдешь со мной?

– Пойду… и сяду рядом с тобой… и однажды я даже женюсь на тебя.

Детские воспоминания исчезли так же неожиданно, как и появились. Ей стало спокойнее. Маргарите казалось, что она принадлежит Антонио, как и вся ее жизнь. Он был для нее чем-то вроде любимой игрушки, уютным образом, дающим покой и уверенность. Теперь известный всему свету художник воплощал собой что-то еще более восхитительное. Что-то роскошное, возбуждающее и неведомое. Если она согласится на его предложение и увидит мир, лежащий за пределами Трастевере, для сердца ее возврата назад, в привычный с детства мир, уже не будет. Это как ящик Пандоры: единожды открыв его, прежнего уже не воротишь. Одна мысль о подобном приводила ее в ужас.

И заставляла снова и снова представлять себе будущее в Трастевере.

Антонио Перацци, непутевый младший брат Донато, был помощником конюха и учился делать стремена и седла, но ему прочили хорошее будущее. В прошлом году парню предложили помогать брату в конюшнях дворца Киджи. Он хвалился, что скоро истинные его дарования будут оценены по достоинству. Тогда он станет конюхом и сможет сопровождать синьора Киджи или одну из его любовниц в поездках между виллой и Ватиканом, где они были частыми гостями.

Услышав легкие шаги по крыше рядом со своим окном, Маргарита выскочила из-под покрывала. Она распахнула пошире оконные ставни и в смятении помогла Антонио забраться в свою комнату. Словно бы внезапно материализовавшись из ее мыслей, он стоял перед ней, уперев руки в боки, в зеленой рубахе с кожаным кантом, темно-желтых шерстяных штанах, кожаных сапогах с разрезом и отворотами и маленькой кожаной шапочке. От его гладкого, безбородого лица и взъерошенной медового цвета копны волос веяло стойким запахом лошадиного пота.

– Ты с ума сошел! Что ты тут делаешь? – спросила она шепотом, все еще не веря своим глазам. – Тебя же увидят!

– Я постарался, чтобы меня никто не заметил. Но я должен узнать! Неужели великий Рафаэль Урбинский не только пожелал с тобой познакомиться, но и хочет, чтобы ты позировала для одной из его картин?

– Тебе Донато рассказал?

– Конечно. Мой брат всегда мне все рассказывает.

– Мы встретились вчера на холме Джаниколо, – с сомнением начала она, будто речь шла о чем-то очень личном. – В общем, сначала я ему не поверила. Но он послал одного из своих помощников за мной, и я увидела, что руки у того испачканы мелками, а штаны все в краске. Антонио замер, его серо-голубые глаза расширились, а потом он неожиданно хлопнул себя ладонью по лбу. Обняв ее за плечи, он выпалил:

– Ты должна это сделать!

– Что сделать?

– Ты должна позировать для Рафаэля! Она отвернулась.

– Ну, не знаю.

– Ты должна думать только о своем будущем, дорогая. Удача улыбается лишь тем, кто смел и может ухватить ее за хвост!

Не обращая внимания на банальность этой фразы и странную тревогу, закравшуюся в душу, Маргарита спросила:

– Разве ты не говорил мне, что встреча с тобой – моя самая большая удача?

Он схватил ее за плечи, на сей раз властно, и притянул себе. Как раньше, он нашел ее губы и поцеловал с такой страстью, что она лишилась всякой возможности спорить.

– Сделай это ради нас, дорогая, – шептал он. – Это поможет нам начать новую жизнь. Пожалуйста! Пообещай, что хотя бы подумаешь над его предложением.

Маргарита ощущала напор сильного тела и желание ему поддаться.

– Хорошо, я подумаю.

– Вот и славно. – Он поцеловал ее в шею и улыбнулся.

Через секунду он уже был по другую сторону окна, но обернулся, будто о чем-то вспомнив. Ветерок взметнул навстречу ему тонкие занавески.

– Кстати, о тех золотых флоринах, которые тебе оставил Рафаэль, – произнес он, озорно поблескивая глазами. – Было бы замечательно, если бы ты дала один из них моей матери. – Голубые глаза сверкнули под лунным светом. – Не могу ничего обещать, но мне думается, что такой поступок окончательно убедит ее в серьезности твоего намерения породниться с ней.

– Я не могу сейчас спуститься. Отец услышит!

– Тогда принеси его завтра на конюшню, когда пойдешь в мастерскую Рафаэля, хорошо? Ты должна снова с ним встретиться. Чтобы извиниться.

– Раз ты меня об этом просишь, я подумаю.

– Подумай. И, кроме этого, не думай ни о чем другом. Этим ты доставишь мне огромное удовольствие.

Все еще находясь под впечатлением страстного поцелуя, окруженная давно забытыми образами из прошлого, Маргарита с трудом различила тихий стук в дверь. Не успела она ответить, как ручка двери повернулась и вошел Донато.

– Не спишь? – спросил он. – Мне показалось, что я слышал тут какие-то голоса.

– Не сплю, – ответила Маргарита.

Донато стал ей братом. Они вместе выросли, вчетвером, их детство прошло в одном и том же месте: на узких улочках и проулках Трастевере, между древними Порта Сеттимиана и роскошным дворцом Киджи.

Донато присел на край кровати. Она снова почувствовала знакомый запах кожи и лошадиного пота и улыбнулась ему. Так они и сидели в кругу неровного света лампы. Донато был высок и худощав, с гладкими темными волосами до плеч, приплюснутым тосканским носом и румяными щеками. Он был таким хорошим, что порой казался Маргарите воплощением доброты. Именно из-за него она так любила Антонио.

– Легация рассказала мне о том, что произошло сегодня, – мягко сказал он. – Как ты?

– Это просто невероятно. – Она бросила осторожный взгляд за окно, где только что стоял Антонио, и ее мысли тут же вернулись к тем временам, о которых лучше было не думать.

– Тем не менее ты сама отказываешься от возможности проверить, правда ли это. А вдруг это правда?

– Что может быть общего у этих людей с такими, как я? – Она наклонилась и снова прижала колени к груди, укрыв их покрывалом.

– Ты красивая девушка, дорогая. Неужели тебе так трудно поверить в то, что великий художник разглядел в тебе эту красоту?

– Он рисует королей и принцев и расписывает стены Ватиканского дворца для самого Папы Римского! А мы печем хлеб. Неужели великий Рафаэль этого не заметил? Даже если и заметил, что будет со мной потом, когда все закончится?

– Тогда перед тобой откроется целый мир. Твоя жизнь станет легендой!

– А как же твой брат? Что будет с ним? Мы же обещаны друг другу!

– С Антонио все будет в порядке, дорогая. Не волнуйся за него. – Прочитав сомнение на ее лице, Донато осторожно взял ее за руку. – Бедная девочка. Жаль, что ты не можешь видеть себя так, как тебя видят другие. И как вижу тебя я. – На его губах играла улыбка. Лунный свет, пробивавшийся сквозь окно, отражался в темных глазах. Он наклонился к ней и сильнее сжал руку. – Я знаю одну женщину, служанку дамы с виллы Киджи. Нас познакомил мой брат. – Почему-то эта фраза явно далась ему с трудом, но он продолжил: – Я как-то выручил ее в деле, касавшемся Антонио, и с тех пор она считает себя моей должницей. Завтра на рассвете приходи на конюшни. Я попробую сделать кое-что, что поможет тебе принять правильное решение. И сравнить ту роль, которую ты играешь в жизни моего брата, с тем, как способен изменить твою судьбу Рафаэль.

Она тоже улыбнулась, счастливая и умиротворенная в обществе Донато. Для него она могла сделать все, что угодно.

Холодный утренний воздух смешивался с клубами тумана, скрывавшего их щиколотки и края тяжелых накидок. Обгоняя воловью упряжку, груженную тяжелыми корзинами с овощами, Маргарита и Донато вышли из Трастевере. С каждым шагом они все ближе подходили к богатым трехэтажным конюшням виллы Киджи.

Основной фасад конюшен сам по себе был архитектурным шедевром, и синьор Киджи нередко устраивал особые приемы, чтобы похвастаться уникальностью внушительного строения, квадратного в плане и сложенного из песчаника. Здание украшали затейливые карнизы, гладкие пилястры и отделанные камнем арки. На заднем дворе, за резной дверью, не видимый со стороны улицы, бил фонтан, выполненный в виде водопада, водяные струи низвергались к ногам изваянных из мрамора богинь, словно бы вставших в круг.

Маргарита тихонько ждала в тени буйно разросшихся смоковниц и платанов. Яркие изумрудные плети плюща свисали со стены из выщербленного временем камня. Ей никак было не унять колотящееся в груди сердце. Она все не могла поверить, что переступила границу роскошного мира, который волею случая соседствовал со скромной пекарней.

Через двор к ним шла красивая молодая женщина.

– Здравствуй, – прошептала она Донато многозначительным тоном.

Маргарита успела заметить, что незнакомка старше нее и потрясающе красива: огромные зеленые глаза, гладкие длинные волосы цвета меда, струящиеся из-под расшитой серебром мягкой шапочки. На ней было длинное платье из шелка винного цвета, расшитое золотыми и серебряными нитями, с узкими рукавами и тугим корсажем, подчеркивавшим стройность гибкого тела.

Девушка сказала, что в их распоряжении будет только пара минут. Задерживаться дольше они не могут – это слишком опасно. Несмотря на ранний час, их в любой миг может увидеть кто-нибудь из слуг или пажей, и тогда прощай работа в семье Киджи! Девушка тихо провела их в дом. Маргарита шла последней, и ей казалось, что она не идет, а парит. Какая-то неведомая сила влекла ее вперед, мимо кустов можжевельника, изумительных статуй и греческих ваз. Они прошли в маленькую дверь и оказались в самом палаццо. Сердце Маргариты билось так быстро, что она с трудом переводила дыхание. Никогда в жизни дочь пекаря еще не делала ничего более безрассудного и более восхитительного!

Они вступили в зал с низким потолком. Там было темно и очень тихо. Маргарита схватила Донато за руку, чтобы удержать рвущееся наружу восклицание. Обогнув угол, они неожиданно оказались в огромной комнате, украшенной великолепными фресками. Ее окна выходили на большой парадный сад и набережную Тибра. Маргарита сделала шаг назад, прижав руку ко рту. Она не могла оторвать глаз от изумительного изображения на стенах. Одно из них особенно привлекло ее внимание. Женщина с развевающимися волосами восседала на колеснице, запряженной двумя дельфинами. Вокруг нее парили купидоны с луками, целя прямо в сердце прекрасной нимфы. Фреска пробудила в Маргарите самые сокровенные чувства. Она никогда не видела такой величавой, всевластной красоты! То была легендарная Галатея, но мягкие нежные тона, которые использовал художник, распущенные, взлетающие на ветру волосы уподобляли ее обычной, смертной женщине. Рафаэль сумел передать не только величие, но и человечность. Маргариту охватил восторг. Ей и в голову не приходило, что Рафаэль настолько талантлив и чуток.

– Говорят, он писал ее с одной из любовниц синьора Киджи, Империи, – тихонько прошептала их провожатая. – Я могу подтвердить, что она тут как живая. В точности такая же, какой я видела ее вчера. Правда, теперь, когда у синьора родился еще один ребенок от другой любовницы, Франчески, она уже в меньшем фаворе. – Девушка оглянулась. – Все, больше нам нельзя здесь находиться. Скажи, теперь мой долг уплачен?

– Полностью, – быстро ответил Донато.

Она молча кивнула и повела их прочь из прекрасной комнаты, шурша подолом платья по мраморному полу. Маргарите казалось, что перед ней плывет легкое цветное облако.

– Не верится, что ты видел такую красоту и ни словом не обмолвился никому из нас, – прошептала Маргарита по пути на конюшню.

– А я ничего не видел.

– Откуда же ты знал об этих фресках?

– Мне о них рассказали.

– Но кто мог рассказать конюху об этой комнате? Таких, как мы, туда мог пригласить только такой же слуга…

Она умолкла на полуслове, потому что ответ открылся ей во всей очевидности. Она поняла, кто заслужил благосклонность красавицы служанки и кому довелось увидеть эту залу до нее. Презренный малый из Трастевере, предавший подругу, которую во всеуслышание называл любовью всей своей жизни. Маргарита почувствовала, как холодеет кровь в жилах. Она представила Антонио в объятиях той девушки, и земля ушла у нее из-под ног. Для нее не составляло тайны, что Антонио бывает с другими женщинами, но теперь она узрела одну из соперниц своими глазами, и та оказалась настоящей красавицей… Сердце сжалось от боли, наполнилось горечью. Не в силах сдержать слезы, она попыталась вытереть их тыльной стороной руки. Донато прижал ее к груди и гладил по волосам.

– Он мой брат, и я очень его люблю. Только сейчас я согласен с твоим отцом, – говорил он. – Не стоит отказываться от возможности изменить свою жизнь ради мужчины, который никогда не будет этого достоин.

В ее голове царило смятение, лихорадочно мечущаяся мысль все чаще обращалась к тому, что может ожидать ее в другой жизни, за пределами Трастевере.

Неровное мерцание свечей разгоняло мрак по углам библиотеки в узком трехэтажном доме на Виа деи Коронари, где жил Рафаэль. Это святилище, отделанное панелями из золоченого резного дерева, было обставлено тяжелой расписной португальской мебелью, и свечи тут горели в серебряных канделябрах. Всякий раз, когда он возвращался домой поздней ночью, его неизменно встречал всепобеждающий запах льняного масла и пряный аромат тушеного мяса, которое разогревали на кухне. Недавно завершенные картины, которые он хранил дома, манили его сильнее рагу из телятины. Ужин готовила и подавала круглолицая и сероглазая девушка. Она ходила на рынок за провизией, стряпала, накрывала на стол и наливала вино, а перед уходом закрывала ставни, чтобы хозяин спокойно поужинал в полном одиночестве.

Кроме Елены ди Франческо-Гвацци, которая готовила мастеру любимые блюда и следила за порядком в доме, Рафаэль имел еще двоих ливрейных слуг и несколько породистых лошадей, которые содержались в конюшнях Киджи. Он нанимал учителя фехтования и учителя танцев, который показывал ему новые движения паваны, а также личного камердинера. Однако только этот последний, тихий черноглазый юноша по имени Людовико, делил кров с хозяином. В его обязанности входило подавать по утрам чистую одежду, одевать и брить Рафаэля, который по занятости частенько не обращал внимания на отросшую щетину.

Днем Рафаэль принадлежал своим покровителям. Писал для них картины, обедал с ними, шутил, льстил и ублажал. Но здесь, на Виа деи Коронари, он хотел быть самим собой. Даже женщин, временами появлявшихся в его жизни, он редко приводил в свой дом, предпочитая назначать встречи в борделях вокруг Бокка делла Верита, в лабиринте улочек, который называли Борделетто. Ему хотелось хоть иногда побыть пареньком из Урбино, а не великим художником, которым он стал.

Для этого больше всего подойдет небесная лазурь, Рафаэлло. Глаза станут более прозрачными, живыми…

Неожиданно почувствовав присутствие отца, он позволил себе немного углубиться в воспоминания. Густая черная борода, длинные тонкие пальцы, в лунки ногтей въелась краска, решительные темные глаза горят желанием работать. От отца всегда пахло краской и еще чем-то сладким.

– Но папа, почему мне нельзя поиграть с другими мальчиками? Они часто зовут меня с собой. Что, если они перестанут меня звать и у меня совсем не будет друзей?

– Придет день, и все почтут за честь стать твоими друзьями, сынок! Ты же художник, Рафаэль! В этом твое будущее, твоя судьба! Я видел твои работы и уверен в твоем таланте. Не разменивайся на мелочи, и ты станешь таким великим мастером, каким я не смог бы стать даже в своих самых дерзких мечтах!

– Но смогу ли я стать счастливым? У меня нет друзей. У нас нет друзей…

– Искусство заменит тебе счастье. Оно станет твоей жизнью, как стало ею для меня. Только так и должно быть.

– Но что, если мне этого мало? Что, если мне захочется получить от жизни то, что было у тебя с мамой?

– Забудь о любви, Рафаэлло. Дела сердечные только помешают таланту… будут отвлекать тебя от достижения самой важной цели в жизни, как отвлекали меня. Но все остальное, сынок, – признание, горы золота и женщины, да-да, женщины, – все это привлечет свет твоего таланта. Приготовься к славе, которая уже сейчас держит тебя за кончики пальцев! Готовься к ней и хватай ее покрепче, когда придет время!

– Ты хочешь сказать, что любовь кnмаме была ошибкой? – Рафаэль снова слышал собственный голос, задающий этот вопрос, который болезненным эхом откликнулся в сердце. Значит, любовь к ней и мое рождение было ошибкой? Он хотел сказать это вслух, но в четырнадцать лет уже сумел понять, что не готов выслушать ответ.

– Если бы твоя мать не нашла меня, Рафаэлло, неизвестно еще, куда могла забросить меня жизнь и какие заказы мне могли предложить. Может быть, я взлетел бы гораздо выше Урбино…

Тяжелые воспоминания о человеке, жизнь которого была полна горького сожаления… Рафаэль устало опустился в мягкое кресло, обитое красным бархатом с золотой бахромой, и оказался за деревянным столом. Этот разговор и день похорон отца стали самыми яркими и болезненными воспоминаниями о нем. Стремление к славе, громкая фраза, произнесенная в памятный миг, определили всю его жизнь.

Они подталкивали его к одним отношениям и отвращали от других.

Его рука огрубела, тело и кисть онемели, пальцы потеряли чувствительность и болели после целого дня напряженной работы. Массивную, инкрустированную перламутром столешницу перед ним подпирали фигуры четырех львов из черного дерева. Стол стоял на персидском ковре, прикрывавшем темный полированный пол. Рафаэль в полном одиночестве сидел в своей комнате с канделябрами, и гулкая тишина жилища впервые показалась ему невыносимой.

– …И эти глаза, Рафаэлло, такими живыми их умеешь делать только ты! Благодаря им твои картины станут незабываемыми! Глаза и должны быть незабываемыми! Рисуй женщин так, как ты их чувствуешь, и искусство станет твоей любовью, с которой не сравнится ни одна из смертных!

Бездомный кот, которого он подкармливал, вспрыгнул на стол и потянулся возле нетронутого куска хлеба с ломтиком пармской ветчины, прогоняя последние воспоминания. Рафаэль машинально согнал кота, но пушистый гость снова вернулся туда, откуда его выдворили. Сам виноват, подумал мастер. Был излишне мягок с этим паршивцем, когда он впервые пришел к моей двери. Протянув руку, Рафаэль ласково погладил полосатую спину, и кот замурлыкал.

– Знал бы мир, как не хватает нежности знаменитому Рафаэлю, – тихо произнес художник, грустно улыбаясь.

Лунный свет просочился сквозь переплеты высокого окна, которое было лишь наполовину закрыто ставнями. Рафаэль встал и подошел к окну. В голову тут же пришла мысль, которая часто посещала его в минуты одиночества. Что, если ему суждено умереть молодым? Прямо сейчас, когда он так и не изведал любви? Даже не приблизился к той страсти и самозабвению, которые изображал каждый день? Этот страх преследовал его всю жизнь, сколько он себя помнил. После смерти матери страх только усилился. И каким бы известным и влиятельным он ни был, какие бы важные заказы ему ни поручали, он ни на секунду не забывал, что это все временно.

Мастер отогнал невеселые мысли и попытался снова взять в руки уголь, чтобы нарисовать ее глаза. То, что у него получилось, было несовершенным, неточным и неживым. Он не видел саму девушку в образе, который только что создал. Рафаэль отбросил уголь и снова откинулся на спинку кресла. Ночную тишину улицы нарушил стук конских копыт, отразившийся многократным эхом от стен высокого дома и каменной мостовой.

Почему она не хочет, чтобы он ее нарисовал? Царственные особы со всего света одолевали его просьбами увековечить их образ, а она почему-то боится. Чего? У него осталось так мало времени до того, как Папа переменит отношение к своим заказам и Рафаэлю как их исполнителю! Она идеально подходит для образа Мадонны! Он встал и принялся метаться по комнате, мимо широких окон с витражами, стен в золоченой резьбе и затейливой мебели. Провел рукой по шее и налил себе кьянти из графина, украшенного драгоценными камнями, который подарил ему кардинал Биббиена. Глядя на сверкающий сосуд, переливчатый жемчуг и рубины, он впервые задумался о баснословной стоимости безделушки, которой бестрепетно пользовался вот уже два года. Он попытался представить себе, что о ней подумала бы девушка вроде Маргариты Луги, что она могла бы купить на вырученные за нее деньги.

В задумчивости Рафаэль обозрел стол, бронзовый медальон с изображением Геркулеса, подаренный ему во Флоренции Леонардо да Винчи. Эта вещь символизирует решимость, растолковал расположенный к нему стареющий художник, она обязательно должна принести удачу. Рядом с медальоном лежало нераспечатанное письмо от секретаря прекрасной и высокородной Изабеллы д’Эстэ, по-прежнему надеявшейся, что художник согласится написать ее портрет. С тех пор как Рафаэль переехал в Рим, к нему обращались только по поводу работы. Только работа и успех. Ничего более того. Впервые Рафаэль понял, что к этим двум составляющим сводится вся его жизнь.

Северный ветер прогнал облака, и на ночном небе наконец засияли звезды. Полумесяц переливался перламутром, будто соревнуясь с ними в красоте. Рафаэль бокал за бокалом пил терпкое вино. Он уже было собрался послать за женщиной – скорее по привычке, чем из желания, но передумал, поглощенный размышлениями о том, как убедить девушку из Трастевере позировать.

Он бросил взгляд на стол, стоявший рядом с письменным, на старые наброски и эскизы, изображения рук, пальцев и торса, оставшиеся после создания образа очередной Мадонны. Сверху лежал его любимый набросок – Мадонна с ребенком на одной руке и открытой книгой в другой. Ему казалось, что именно здесь удачнее всего найдено выражение лица Богоматери: боль от осознания будущего и решимость, грусть и доброта. Если бы только Маргарита могла это увидеть и понять, какую именно картину он хочет написать с нее.

И тут его осенило.

Лицо озарилось радостью, и сразу стало легче на сердце. Ну конечно! Почему он не подумал об этом раньше?

Рано утром следующего дня Рафаэль вернулся в мастерскую на Пьяцца Сант-Аполлония. Он рассеянно бросил на скамью плащ из ярко-фиолетового бархата с золотой бахромой и пошел по скрипучему деревянному полу. Мастер тут же ощутил лихорадочный ритм кипящей вокруг него работы. В комнате с высоким потолком, украшенным расписными балками, его помощники, готовясь к работе над следующей фреской Ватиканского дворца, делали наброски с натурщиков. То были вчерашний старик, позировавший Джузеппе для зарисовки красным мелком, и юноша, совершенное лицо которого Джулио Романо аккуратно высвечивал белой сангиной на картоне. Это был лик Персея для новой фрески дворца Киджи.

Молодой ученик смешивал умбру с другими красками, добиваясь тона человеческой кожи для портрета, который стоял на огромном дубовом мольберте Джанфранческо Пенни. Вокруг валялись огромные куски ткани в пятнах краски, громоздились деревянные посудины с грязной водой и кистями, кувшины вина и мастерки для нанесения цветной штукатурки на фреску. На столах лежали стопки бумаги, зарисованной с обеих сторон, и коробки пастели самых разных цветов и оттенков.

Помощники мастера были одеты в свободные белые муслиновые рубахи с закатанными рукавами, подпоясанные потертыми кожаными ремнями. На Джованни да Удине и Джулио Романо были темные кожаные фартуки. Все вокруг них покрывали брызги свежей и засохшей старой краски и темная угольная пыль.

Рафаэль погрузился в ровный гул неустанных трудов и пошел к своему рабочему столу возле окна, из которого открывался ошеломительный вид на купола и крыши Рима. У него была в мастерской маленькая комнатка, где он разбирался с бумагами и письмами, но работать мастер всегда предпочитал среди учеников. Он открыл папку и стал перебирать наброски углем, которые делал по памяти, пока образ Маргариты еще ясно стоял перед глазами. С рисунков на него смотрели ее глаза: взгляд пристальный, решительный и в то же время ранимый. Он коснулся пальцами листка. Идеально, подумал он. Но рот никуда не годился. Губы были слишком полными, а пропорции верхней губы нарушали саму сущность образа. Рафаэль аккуратно протер влажной тряпицей нижнюю часть лица и принялся рисовать. На него снова накатила волна впечатлений от недавней бесплодной встречи. Она была Мадонной. Иначе и быть не могло. Это ее судьба, как его судьба заключалась в том, чтобы стать художником.

Рафаэль провел рукой по волосам, не отрывая глаз от рисунка. Он предложил ей все, что мог, но что-то мешало Маргарите принять решение. Что-то не подвластное даже великому Рафаэлю Урбинскому. Он горько усмехнулся. Да, последнее время это стало происходить с ним довольно часто: чем настойчивее он пытался управлять своей судьбой, тем быстрее она выскальзывала у него из пальцев. То же самое происходило с работой. Заказов набралось столько, что он едва ли мог справиться с ними всеми даже при помощи своих даровитых и трудолюбивых помощников. Однако Рафаэль все время был вынужден сравнивать собственные успехи с достижениями своего великого учителя, Леонардо да Винчи. А иногда с достижениями самого опасного соперника, Микеланджело, для которого работа действительно составляла саму суть жизни.

Он снова посмотрел на набросок и почувствовал приступ неожиданной дрожи. Это было где-то за пределами его понимания.

Рафаэль закрыл папку, отступил и перевел взгляд на учеников, занятых работой, глаза его наткнулись на Джулио, в свои восемнадцать лет ставшего самым молодым его помощником. Юноша был исключительно талантлив, только этот талант требовалось приручать, а мастерство оттачивать. К тому же Джулио все еще сомневался в собственных силах. Рафаэль подошел к его столу и встал рядом, изучая изображение идеального юношеского лица. Золотистые локоны натурщика мягкими кольцами обрамляли лицо. Рафаэль даже удивился: как и где Джулио удалось отыскать такое сокровище? Безволосая грудь юноши будто бы вылеплена гениальным ваятелем. Мастер наблюдал за тем, как ученик наносит мазки идеально подобранной под тон кожи краски, которую только что смешал младший подмастерье.

Рафаэль переводил взгляд с натурщика на рисунок и только спустя какое-то время заметил на лице Джулио ярко-красную отметину. Кое-где она налилась лиловым цветом и опухла, а в самом центре виднелась ссадина.

– Джулио, что случилось? – тихо спросил Рафаэль, не прерывая работы ученика.

Джулио сначала не ответил, продолжая напряженно работать.

– Это всего лишь царапина, – наконец отозвался он. – Не беспокойтесь. Глаза не задеты, так что я могу работать.

Эти слова и тот смысл, который вложил в них Джулио, задели Рафаэля за живое. Он делил со своими людьми труды и заботы, с ними он преломлял хлеб и пил вино. Они стали для него семьей, и Джулио Романо не был исключением.

– Оставь, – велел он, забирая кисть из рук Джулио и откладывая ее на стол. – Можешь отдохнуть, – бросил он натурщику, который с трудом поднялся с жесткого табурета, прикрыл тело куском ткани и пошел к камину, чтобы согреться.

– Что произошло? Кто это сделал? – мягко спросил он. – Снова отец?

– Правда, все в порядке, учитель. Это всего лишь царапина. Не обращайте внимания.

– Джулио, ты мой друг, и друг хороший. Я не могу не обращать на тебя внимания. Ты обладаешь таким же даром, как и я, только у меня больше опыта.

Пока Рафаэль говорил, Джулио заметно расслабился.

– Я подрался на улице. Правда! Вчера вечером я выпил слишком много вина и распустил язык, а эта отметина лишь стала мне уроком.

Рафаэль хотел ему поверить. Фрески и картины, союз руки и кисти уникальным образом делали их единым целым. Но этих людей объединяло не только общее дело. Рафаэль припомнил разговор, который состоялся у него с Джулио давно, когда тот, казалось, больше доверял своему учителю. Отец иногда вымещает на мне злость из-за неудачного дня или разочарования от жизни. Он никак не может смириться с тем, что я хочу стать художником. Он считает, что я должен стремиться к другому будущему, к другой жизни.… такой, которая меня никогда не привлекала.

Произнесенные несколько месяцев назад слова всплыли в памяти Рафаэля и оставили в ней расходящиеся круги, как брошенный в воду камень. Он ни секунды не сомневался в том, что никакой драки не было. И дело гораздо серьезнее, чем юноша пытается показать.

Когда златовласый натурщик вернулся на свое место, Рафаэль позволил ученику приняться за прежнее занятие и оставил его в покое, но на сердце у него было тяжело. Джулио неожиданно отказался разговаривать с ним откровенно. Они действительно были друзьями, но пока между ними существовала некоторая отчужденность, и юноша не желал ее изгнать.

5

– Маргарита! – крикнула Летиция откуда-то из глубин пекарни. Ее высокий пронзительный голос без труда проник в маленький темный садик за домом. – Тут тебе кое-что принесли!

День был в зените. Маргарита снимала с веревки высохшее белье, которое развевалось на ветру и, подобно языкам мягкого разноцветного пламени, лизало старую стену, затянутую лозой с тяжелыми виноградными гроздьями. На небе не было ни облачка. На стену, отделявшую сад от земли соседа, прилетели белые голуби. Они ворковали и охорашивались, не обращая внимания на Маргариту, складывавшую уже последнюю рубашку. Привычно вытерев руки о фартук, она пошла в дом.

– Что там?

Петиция и Франческо Луги сидели за кухонным столом, сразу за обветшавшей дверью в сад. Перед обоими стояло по кружке с темно-красным вином. Летиция кормила сына грудью. На столешнице, как всегда припорошенной тонким слоем муки, лежал большой лист бумаги, свернутый в трубочку и перевязанный широкой красной лентой. Он странно смотрелся рядом с таким знакомым глиняным винным кувшином.

– Это принесли из мастерской Рафаэля. Здесь только что был его молодой помощник – тот, что приходил сюда в прошлый раз, – пояснил Франческо, грузно сидевший на скамье, широко расставив ноги и держа в руке кружку с вином. У него был тяжелый хриплый голос. – Ну? Что ж ты не посмотришь?

Маргарита отпрянула.

– Нет, папа, лучше ты.

– Боже мой, Маргарита! Уж не думаешь ли ты, будто внутри что-то опасное? Он же просто пытается добиться твоего расположения! – сказала Летиция, сделав большой глоток из своей кружки. В дверь ворвался свежий ветер, окутав их ароматным облаком.

– Именно этого я и боюсь!

– Да не женского расположения, Бог с тобой, – не выдержал отец. – Он хочет расположить тебя к себе как натурщицу! С чего бы это такой господин, как он, заинтересовался тобой в каком-нибудь другом смысле?

– Ладно, если вы не собираетесь смотреть, что внутри, это сделаю я, – заявила Летиция, потянулась вперед и сняла с рулона ленточку.

Лист сам развернулся, и взорам их открылся набросок, изображавший Мадонну и младенца. Он был сделан одним углем, лишь капля белого цвета оживляла глаза, но ни один из них не мог отвести от рисунка восхищенных глаз. Взгляд Мадонны был задумчив и устремлялся вдаль, маленький Христос играл с мячом, который Мадонна держала в одной руке, в другой была небольшая открытая книга. Внезапную тишину прервал только тихий всхлип Легации. Они рассматривали складки на мантии Мадонны, ее тонкие пальцы, выражение прелестного лица.

– Просто дух захватывает, – наконец выдохнула. Петиция, прижав руку к губам.

– Если он хотел тебя поразить, то выбрал для этого лучший способ, – подвел итог Франческо.

– По-моему, он просто пытается мне показать, что я не должна его бояться.

– А по-моему, нет ничего страшного в том, чтобы предстать запечатленной в образе величайшей из дев, – заявила Легация, легко коснувшись кончиками пальцев лица нарисованного младенца и не выпуская из рук его живую копию. – Во всяком случае, ее никто не видел без одежды!

– Может быть, я все-таки ошибалась на его счет, – неохотно призналась Маргарита.

– Может быть? – негодующе повторил Франческо. – Неужели ты не понимаешь, что он призывает тебя ничего не бояться?

– Да, он действительно талантлив, – тихо произнесла Летиция. – Кажется, еще немного – и эта женщина оживет и сойдет с бумаги!

– Больше того, когда я смотрю на нее, мне хочется плакать, – добавила Маргарита с несвойственным ей чувством в голосе. – Она знает, какое будущее ждет ее ребенка. Это видно по ее глазам. Эта грусть… Она хочет защитить дитя и укрыть от грядущего, насколько подобное в ее силах. – Маргарита подняла взгляд.

Теперь слеза блеснула и на глазах ее сестры, да и отец с трудом подавлял волнение.

– Если то, что Донато показал тебе этим утром, не помогло принять правильное решение, то теперь ты просто должна это сделать, – изрек Франческо. – Кисть самого Рафаэля подарит тебе бессмертие. Сам Господь свел ваши пути, и ты не должна этому противиться. Маргарита, ты должна пойти к нему и сказать, что передумала!

– Да. Конечно, ты прав, папа.

– Если хочешь, бери с собой Донато, – предложила Летиция, укладывая в деревянную колыбель рядом со столом уснувшего младенца. – Тебе в любом случае не помешает сопровождение. Поход в мастерскую художника в полном одиночестве, что бы ты ни собиралась там делать, не пойдет на пользу твоей репутации. Все, кто тебя увидит, должны понимать, что ты будешь позировать только для приличных картин, не то что всякие девицы, не стесняющиеся скинуть с себя всю одежду!

– На этом и порешим, – подвел черту Франческо, сделав очередной глоток из своей кружки. Теперь его усталые глаза светились гордостью. – Как только Донато вернется с конюшни, он проводит тебя в мастерскую синьора Рафаэля. Ты поблагодаришь за присланный рисунок, вернешь его и скажешь, что передумала.

Она стояла перед ним на пороге широко распахнутой двери. В ее руках был свернутый в трубочку рисунок, складки простого светло-голубого платья мягко драпировали ее фигуру. Она надела лучший наряд своей матери, все еще не утративший старомодного изящества. Подол платья скрывал изношенные сандалии. Волосы, расчесанные на прямой пробор, удерживались только простой голубой шапочкой, украшенной несколькими бусинами. Рядом с ней стоял Донато в скромном одеянии: облегающих штанах винного цвета, тунике, подпоясанной цветным кожаным поясом, и белой рубахе под туникой. Он тоже ради особого случая надел свою лучшую одежду.

– Синьор Санти. – Донато почтительно поклонился. – Это для меня большая честь. Я – Донато Перацци, муж сестры Маргариты.

– Рад вас видеть, – кивнул Рафаэль, не отрывая взгляда от Маргариты. Им овладел творческий азарт.

– Я пришла, чтобы вернуть вам вот это, – спокойно произнесла Маргарита, поднимая на него открытый и честный взгляд карих с золотыми искрами глаз.

Рафаэль видел, что одета она просто, но признал, что в этой простоте есть свое очарование и достоинство.

– Этот рисунок предназначался вам.

– Но это ваше творение, и вы не должны…

– Это просто набросок, старый эскиз к образу Мадонны. Я лишь надеялся показать вам характер изображения, для которого вы мне нужны как натурщица.

– Я так и подумала. И характер заметила сразу же. – Уголки ее губ изогнула легкая улыбка.

– Синьорина, я целых два года откладывал исполнение этого заказа. Я написал уже много Мадонн для разных церквей и часовен. Так много, что едва ли смогу их всех припомнить. Но что-то не давало мне написать эту. Я никак не мог найти ее образ, не видел ее лица. До того дня, как повстречал вас. – Он опустил глаза. – Синьорина Луги, даю слово, я готов на все, чтобы убедить вас в честности моих намерений.

– Вы уже это сделали.

– Слава Богу, – тихо произнес Донато, возводя взгляд к небесам.

Но Рафаэль молчал, видя только Маргариту, ее прямоту и безыскусность.

– Раз уж вы сюда пришли, – неожиданно сказал он, спохватившись, – не желаете ли осмотреться?

Он понимал, что желание ошеломить гостей грандиозностью мастерской с ее драпировками, натурщиками, мольбертами, картинами, написанными на деревянных досках, было слишком очевидным, но ничего не мог с собой поделать. Если это поможет ему удержать ее рядом, он готов рискнуть. Все картинные жесты, глубокомысленные сентенции, блеск остроумия, столь ценимые римскими богачами и сильными мира сего, оставляли равнодушной Маргариту Луги.

Она молча устремилась за ним, переходя от одного стола к другому. Потрясенный и безмолвный Донато тенью следовал за свояченицей. Маргарита видела картины на самых разных стадиях готовности, рассматривала эскизы к образу Мадонны.

– А где вы работаете?

– Вот тут, – ответил он, указав на стоящий в центре мастерской, рядом с рабочими местами учеников, испачканный красками стол, на котором были рассыпаны кисти и лежали две палитры. Рядом стоял огромный пустой мольберт.

– Не ожидали? – спросил он не без удовольствия. Теперь настала его очередь удивлять.

– Да, я, скорее, думала увидеть что-то более… более…

– Более значительное!

Она вспыхнула и ответила не сразу.

– Я, скорее, полагала, что мастер, чье творчество так важно для Рима, выберет себе для работы место более уединенное, где он может… сосредоточиться.

– Этой мастерской правит не сосредоточенность, а братство. Здесь мои ученики учатся у меня, и, что не менее важно, здесь я учусь у них. Они – мои товарищи не только в творчестве, но и в жизни.

– Скажите, а не перенимают ли они вашу репутацию имеете с вашим талантом? – последовал прямой вопрос.

В первый момент он не ответил и даже не улыбнулся. Потом совершенно неожиданно откинул голову и разразился счастливым смехом.

– Синьорина, вы истинная загадка, – произнес он сквозь смех.

– Я как раз собиралась сказать о вас то же самое, синьор Санти.

– Прошу вас, пойдемте, – пригласил он ее к своему столу, мягко положив руку ей на талию.

Пока они шли, Рафаэль заметил, что его помощники и ученики норовят украдкой рассмотреть его спутницу, а старый натурщик с длинной седой бородой, сидевший на обломке римской колонны, тихо ухмыляется. Все они как бы говорили Маргарите, что она далеко не первая девушка, которой великий художник показывает свою мастерскую, и вряд ли станет последней.

– Эти люди знают, зачем я сюда пришла? – спросила она с недоверием.

Рафаэль молчал еще мгновение, пока усаживал ее на стул возле мольберта. Потом задумчиво оглянулся на учеников и лишь теперь понял, о чем она спрашивает.

– Мои люди хорошо меня знают, синьорина Луги.

– Разве мне не стоит этого опасаться?

– Они знают, что вы – новая натурщица для Мадонны, которую я так долго искал. Ваше появление здесь после двух предыдущих отказов уже само по себе чудо. И они знают, как я неописуемо рад тому, что вы передумали.

– Только ради Мадонны, синьор Рафаэль.

– Да, – согласился он без тени улыбки. – Только ради нее.

Маргарита пробыла в мастерской больше часа. Все это время Донато сидел рядом, разрешив Рафаэлю сделать несколько набросков ее лица и шеи. В каждом новом рисунке художник менял лишь какую-то деталь: наклон головы, направление взгляда, контур губ. Один эскиз он выполнил только для того, чтобы найти нужное выражение глаз. Все это время он чувствовал, что девушка с изумлением и восторгом наблюдает за ним, за его сильной рукой, рассматривает волоски на фалангах, длинные тонкие пальцы и то, как они управляются с мелком, бережно или цепко, чтобы извлечь образ из белого бумажного небытия. Между ними устанавливалась некая связь, когда она вот так наблюдала за ним, а Рафаэль чувствовал власть ее взгляда.

Когда он закончил, сквозь полузакрытые ставни в мастерскую проникал уже не солнечный багрянец, а серый сумрак. Рафаэль проводил Маргариту и Донато, ожидавшего возле камина, до двери. Мастер медлил, тщательно подбирая слова. Он был поражен уже тем, что девушка сама пришла к нему, и понимал, что должен вести себя с ней очень осторожно.

– Вы придете завтра в это же время, чтобы я смог подобрать цвета?

– Завтра мы не сможем прийти, синьор Санти. Завтра у нас очень важный день, мы печем лепешки скьяччата. В такие дни мы продаем очень много фруктовых булочек.

Рафаэль вытащил из кармана камзола пригоршню монет и протянул девушке. Золотые ярко поблескивали на его ладони.

– Этого хватит вашему отцу, чтобы нанять помощника?

Она не двинулась с места, лишь чуть склонила голову набок и смерила его внимательным взглядом. Врожденная грация и толика непомерной гордости, проступившая на ее лице, снова лишили его душевного равновесия.

– Вы всегда все затруднения решаете при помощи денег, синьор?

– Деньги не есть зло, синьорина Луги.

– И не всегда составляют цель жизни, – отозвалась она, махнув рукой в сторону монет и продолжая смотреть ему прямо в глаза.

Конечно, она была права. Он сразу это понял и почувствовал неловкость из-за того, что поторопился с предложением. В ней была какая-то особенная добродетель, которая не переставала его удивлять. Она, определенно, не позволит ему затеять игру, которую он привык вести с женщинами. Нравилось ему это или нет, но он не мог ею управлять.

– Я только хотел сказать, что на эти деньги ваш отец мог бы пригласить помощника, а мы бы тем временем продолжили нашу работу.

– Пекарня – это наше семейное дело, и лично мое, синьор Санти. То самое, к которому я вернусь, как только вы закончите писать вашу Мадонну. Помочь отцу в приготовлении скьяччаты – мой долг. Часть лепешек мы раздаем бедным в церкви. Я не могу бросить своего отца на человека, который ничего не смыслит в нашем деле, даже ради пригоршни золотых монет.

Рафаэль глубоко вздохнул, чувствуя изумленный и осуждающий взгляд Джованни да Удине, стоявшего в другом конце комнаты.

– Ну что ж, хорошо. Когда в таком случае вы сможете ко мне прийти?

Она задумалась.

– В субботу.

По субботам он всегда обедал у Киджи. На этих обедах часто бывал сам Папа Римский. В тех кругах, где вращался Рафаэль, связи и положение сплетались в затейливый узор. С его стороны было бы недальновидным отказываться от приглашения банкира. Если Рафаэля не будет на обеде, вопросов не избежать, особенно учитывая его ставшую притчей во языцех любвеобильность.

Нельзя допустить, чтобы честь Маргариты запятнала его сомнительная слава.

– Вы можете прийти сюда к полудню? – Так у него будет возможность преломить хлеб с Его Святейшеством в доме Киджи, а после бегом вернуться в мастерскую. И волки будут сыты, и овцы целы.

– Как пожелаете.

– Именно так, я бы очень этого желал.

Ему хотелось взять ее руку и поднести к губам, но он изо всех сил воспротивился опасному порыву. Она могла неправильно понять подобный жест. Маргарита кивнула и ушла, а Рафаэль повернулся к Джованни да Удине, который взирал на учителя, сложив на могучей груди руки. Этот плотный малый с седой прядью качал головой, с трудом сдерживая улыбку.

– Если бы я не видел всего своими глазами, то ни за что бы не поверил!

– Боюсь, мой друг, ты слишком легковерен, – ответил Рафаэль с хорошо разыгранным равнодушием. Он вернулся к мольберту, на котором стоял набросок, сделанный с Маргариты.

Джованни пошел следом и засмотрелся на удивительное лицо, сотканное из теней и линий.

– И все здесь знают, как легко вы увлекаетесь хорошенькими девицами.

– Джованни, друг мой, я тебе уже говорил: с ней все иначе.

– Вы не находите ее привлекательной? – не унимался да Удине.

– Она восхитительна.

– Но недостаточно хороша для вас?

– Скорее, слишком хороша для меня, Джованни.

– Значит, ее прелести вас не зацепили?

– Скорее, отпугнула ее осторожность.

Рафаэль снял набросок с мольберта и положил его на стол, стараясь не смотреть в глаза, которые заставляли его нервничать. Особенно когда он изо всех сил старался отрицать очевидное.

– Неужели? – Джованни засмеялся. – Учитель, я уже достаточно хорошо вас знаю, чтобы поверить, что ваш пыл остудила смышленость девицы.

Он наклонил голову и бросил взгляд на дверь, в которую только что вышла Маргарита. Свежий аромат ее волос все еще витал в мастерской.

– Да, но такой синьорины никто из нас раньше не встречал. Правда? – спросил Рафаэль.

Этим же вечером, как только стемнело и сумрак оживило золотое мерцание свечей и масляных ламп, Рафаэль отправился во дворец Киджи. Он подошел к величественному зданию, которое служило конюшней, и поднялся по каменным ступеням. Здесь, на первом этаже, хозяин держал породистых скакунов, а над ними располагались роскошные покои. Стены в них были увешаны шпалерами или украшены фресками в пастельных тонах. Пол устилали персидские ковры. Рафаэль намеревался показать банкиру эскизы к новой фреске, на которой собирался изобразить бракосочетание Амура и Психеи. Рафаэль поднимался по изогнутой каменной лестнице мимо лесов, оставленных его помощниками.

В большом зале в конце коридора он нашел Агостино, своего друга и покровителя. Киджи возлежал на бархатной кушетке, а вокруг него вились одетые в бархат слуги. Одна из любовниц банкира, Империя, с обнаженной грудью, сидела в ногах своего повелителя и втирала ему в стопы благовонные масла. Рафаэль знал, что эта красавица с льняными волосами живет здесь. Через дорогу на вилле обреталась Франческа Андреоцци, еще одна фаворитка, которая только что родила Киджи третьего ребенка. Эта женщина стремилась своей плодовитостью добиться вожделенного титула синьоры Киджи.

Агостино, бородатый, с заросшей волосами грудью, полулежал на боку, опершись на локоть, и с интересом наблюдал за двумя учениками Рафаэля, накладывавшими цветную штукатурку на фреску «Персей обезглавливает Медузу». Зала была огромной, и ничто в ней не напоминало о конюшнях. Она была вся украшена предметами искусства. Рафаэль все время задавался вопросом, в состоянии ли Киджи оценить всю глубину библейских сюжетов и мифологических аллегорий, не говоря уже об иронии, заключавшейся в том, что они украшали обитель куртизанки.

– О, Рафаэлло, друг мой! Как поживаешь? Ну что, принес рисунки?

– Надеюсь, они вам понравятся, – произнес Рафаэль, стараясь придать тону смиренность.

Он уважал Киджи и даже им восхищался, но было в этом человеке что-то такое, что заставляло всегда держаться настороже. Может быть, причина заключалась в том, что, если бы не талант художника, который пытался взнуздать Киджи, не нашлось бы ничего связующего два разных мира, которым принадлежали мастер и его покровитель. Разумеется, Рафаэль был признателен этому влиятельному человеку за протекцию, но старался не забывать и об осторожности.

Киджи взял с блюда засахаренную виноградину и громко застонал от удовольствия, положив лакомство в рот. С хитрой, вкрадчивой улыбкой он произнес:

– Я все время думаю: есть ли в этой жизни что-то более приятное, чем ублажение всех чувств одновременно?

Рафаэлю показалось, что Киджи ждет не столько ответа на свой вопрос, сколько понимания и одобрения. Хозяин привлек к себе молодую женщину и жадно ее поцеловал, лаская обнаженные груди. Его нимало не заботило, что вокруг посторонние. Скорее, это его даже забавляло. Мгновение спустя он отослал женщину прочь широким взмахом руки. Рафаэль отвернулся, а Киджи встал, сверкнув обнаженным торсом, и обмотался длинным шелковым полотном. Теперь он походил на древнего римлянина в тончайшей тоге.

– Я подумал, что сюда можно было бы добавить фигуры херувимов, – сказал Рафаэль, не обращая внимания на Империю.

Киджи развернул свитки с рисунками и стал внимательно их рассматривать.

– Замечательно, – улыбнулся банкир. – Рисунки просто великолепны, – похвалил он, по-братски положив руку на плечо художнику. – Но могу ли я надеяться, что все это великолепие когда-нибудь украсит мои лоджии?

Киджи имел в виду другое: будут ли работы завершены?

– Надеюсь, до сих пор я не давал вам повода для разочарования?

– Не давал, – улыбнулся Киджи самодовольно и торжествующе. Он был хорош собой: рослый, с величественной осанкой, копной вьющихся угольно-черных волос и ровным римским носом. – Но сможешь ли ты уделять внимание в первую очередь моему дворцу, а уж потом всему остальному?

– К сожалению, Его Святейшество требует не меньшего внимания.

– Ну, что ж, – Киджи пожал плечами. – Тогда запомни две вещи: во-первых, никто не имеет права отрывать тебя от поручений Его Святейшества, а во-вторых, это я тебя ему представил.

Эти слова сопровождала такая лукавая улыбка, что Рафаэль не удержался от смеха. Его первым римским покровителем был кардинал Биббиена, но самоуверенность Киджи подкупала своею искренностью. Скорее всего, именно это качество помогло ему добиться того положения, которого он достиг.

– А если серьезно, друг мой, не нужно ли тебе чего-нибудь? Может, подыскать еще помощников, чтобы ускорить работу? – Киджи умел быть очень убедительным, разыгрывая заботливое великодушие, но Рафаэль легко угадывал притворство, отвечая легкой полуулыбкой.

– Опытный помощник пришелся бы очень кстати, – согласился он. – Но если его придется доучивать, то, как бы он ни был талантлив, его присутствие лишь усложнит мою работу. Не стоит делать еще тяжелей сизифов камень.

Мужчины медленно прогуливались в сторону открытой галереи. Перед их глазами открылся вид на сады. На галерее стоял стол, накрытый белоснежной скатертью и уставленный сосудами с вином, всевозможными сластями и фруктами.

– Тогда скажи, Рафаэлло, что же тебе нужно?

– Только время, которого мне не хватает, чтобы закончить Мадонну для Его Святейшества.

Агостино засмеялся, и Рафаэль тут же пожалел о своем признании.

– Значит, ты занят еще одной Мадонной, вместо того чтобы работать над другими заказами? Разве не ты написал уже несколько дюжин Мадонн?

– Она была мне заказана, я пообещал ее написать и уже начал исполнять обещание.

– Более важные заказы стоят на месте, а ты все равно решил заниматься именно этим?

– Кажется, я уже нашел натурщицу, которая поможет мне наконец завершить работу.

– Позволь я угадаю. Ты встретил ее вчера, когда надумал пропустить стаканчик вина со специями на Кампо деи Фиори с этим твоим ненасытным помощником… Как там его? Да Удине?

– По правде сказать, я встретил ее при ярком свете дня на холме Джаниколо. Света было достаточно, чтобы я разглядел, как прекрасны ее глаза и…

– И как сладки ее губы?

Рафаэль покачал головой и грустно улыбнулся. Попробуй описать Мадонну в самом сердце Содома и Гоморры.

– Ее губы интересны мне лишь одним: как их писать.

Киджи снова засмеялся и обнял Рафаэля за плечи.

– Скажи, ведь тебе нравится моя Империя? А знаешь, как сладки ее губы?

– Да, она действительно красива.

– Ну, тогда бери ее и уложи в свою кровать. Это будет тебе маленьким подарком. Или, если предпочитаешь, возьми здесь, в ее собственной кровати. Пусть это станет знаком моего расположения к тебе и признания твоей работы и твоей дружбы.

– Это очень щедрое предложение, Агостино, и я благодарю вас за него.

– Ты же знаешь, как ей нравишься.

– И она мне нравится, но у меня столько работы, что, боюсь, я буду занят весь остаток вечера, – осторожно ответил Рафаэль и поспешил развернуть следующий свиток, пока Киджи не нашел, что ему возразить.

– Да уж, – пожал плечами Киджи. – Это что-то новенькое. Я не припомню, чтобы ты когда-либо отказывался от женщины. Особенно от той, что предлагаю тебе я!

– Его Святейшество просил меня не отвлекаться на подобные шалости, и я изо всех сил стараюсь выполнить его просьбу.

– Похвально, хотя и невыполнимо для такого сластолюбца, как ты, дружище!

Рафаэль опустил взгляд на рисунки, не желая отвечать на вызов.

– В общем, художник во мне был бы очень благодарен, услышав ваше мнение об этом.

Агостино, поняв, что спор окончен, наклонил голову, чтобы оценить эскизы к фрескам, которые украсят его виллу.

Рафаэлю казалось, что Киджи неспроста выбрал бракосочетание сюжетом для росписи: скорее всего, он решил-таки жениться на матери своих детей. Во всяком случае, художник поставил на это, изобразив в качестве жениха и невесты Агостино и Франческу в окружении многочисленных родственников и друзей. Франческо Пенни закончит фреску, дописав детали, цветы и херувимов, а Джулио Романо возьмет на себя львиную долю второстепенных персонажей.

– Нравится ли вам замысел фрески? – осведомился Рафаэль, пока Киджи молча изучал эскиз длинной узкой росписи, которая должна была располагаться там, где стена лоджии соприкасалась с потолком. – Или вы хотели бы что-то изменить?

Киджи долго молчал, потом взглянул на Рафаэля. Серые глаза широко раскрылись.

– Неужели ты действительно сможешь это сделать, полностью, со всеми деталями, всего за один год?

– Учитывая росписи, которые вы заказали для семейной часовни, на это может уйти чуть больше времени.

– Хорошо. Что ж, в конце концов, какой глупец посмеет торопить совершенство? – Киджи улыбался. – И какой мужчина станет отрицать свои естественные потребности? Рафаэль, не делай глупостей, иначе тебя может повлечь в опасном направлении. Подумай хорошенько над моим предложением относительно Империи. Она даст тебе все, что может дать опытная куртизанка, но не станет отвлекать от важной работы. – Киджи упер руки в бока и пристально посмотрел на художника. – А для таких гениев, как ты, друг мой Рафаэлло, работа – самое важное в жизни. Не так ли?

Улыбаясь, но не отвечая, Рафаэль повернулся к фрескам и подмосткам, на которых трудилось несколько его учеников.

– Перед расставанием я бы хотел уточнить, Агостино, устраивает ли вас мой выбор цветов.

– Если эти цвета выбраны Рафаэлем, мой друг, то они – дар Божий, от которого я не посмею отказаться, – ответил Киджи серьезно. В этом он не кривил душой. Однако недосказанное предупреждение осязаемым электрическим зарядом витало в воздухе: Рафаэль не должен отвлекаться на женщин, особенно на эту, которая могла захватить его драгоценное внимание. Рафаэль принадлежал правящему Риму, и этот Рим не собирался выпускать его из когтей.

– Встретимся в субботу, как всегда?

Рафаэль направился к двери. Маргарита Луги, подозревал художник, нашла бы отвратительным лицемерие мира, в котором он существовал.

– Как всегда, синьор Киджи, – ответил он. Лучше оставить опасные мысли при себе. Во всяком случае, пока. Слишком многое поставлено на карту.

6

Рафаэль сидел сгорбясь на деревянном стуле за рабочим столом. Он заканчивал рисунок пером. Пальцы были вымазаны чернилами, а мысли то и дело возвращались к событиям этой недели. Пот маленькими капельками собрался у него на бровях. Перед художником лежал эскиз к «Обращению святого Петра», заказанному Папой, но думал он сейчас о другом. Больше всего Рафаэля беспокоил Джулио Романо и страшный синяк на его лице.

В мастерской кипела работа. Натурщики всех возрастов и разной комплекции позировали в различных позах, одетые и почти обнаженные. Тела их принимали разнообразные положения, чтобы удовлетворить растущие запросы многочисленных заказчиков. Рафаэлю, трем его старшим помощникам, нескольким младшим и целой армии старших учеников приходилось трудиться не покладая рук только ради того, чтобы не захлебнуться в работе и не дать Содоме, Себастьяно и Микеланджело наступить им на пятки.

Рафаэль провел рукой по гладким темным волосам и с раздраженным вздохом откинулся на спинку стула. Ему хотелось защитить Джулио. Это рисовальщик и живописец исключительных дарований, но ему всего-навсего восемнадцать. Рафаэль знал, что Джулио Романо, как и всякий художник, очень бережет свои руки, потому что они главный его инструмент. По этой причине ни один серьезный мастер не ввяжется в драку. Выходит, дело снова в Альдо Романо. Рафаэль был в этом уверен. Он познакомился с Романо-старшим четыре года назад, когда согласился взять Джулио в ученики. Альдо был грубым и жадным человеком. Отец и сын составляли яркий контраст: один низкорослый и лысый, другой юный, с гладкой кожей, хорошими манерами, бьющей ключом молодой энергией и почти детской наивностью.

Рафаэль подумал о бесчисленных ночах, которые провел в публичных домах квартала дель Ортаччо в компании своих старших помощников, Джанфранческо Пенни и Джованни да Удине. Джулио ни разу не присоединялся к ним. Даже сейчас, повзрослев, он, работающий с утра до ночи и заслуживший право на отдых, по-прежнему подчинялся деспотической власти отца. Наверное, дело было именно в этом. С чего бы еще Джулио постоянно отказываться от дружеской компании и мужских развлечений?

Мастер отложил перо и потер лицо руками. Он слишком устал, чтобы взваливать на себя новые заботы, но Джулио зависел от него и к тому же стал его другом. Это было важно для Рафаэля. Он поднялся и подошел к мольберту, за которым сидел Джулио, наносивший мазки умбры поверх штрихов, которыми Рафаэль обозначил контуры лица пророка Исайи.

– Пойдем пройдемся, – легко предложил Рафаэль.

Джулио удивленно посмотрел на учителя. Мастер обычно не позволял себе отвлекаться в разгар напряженного рабочего дня, особенно в последнее время. Живые карие глаза Джулио тут же приняли озабоченное выражение. Для паренька, выросшего в неприглядном квартале Бокка делла Верита, потеря места, какое он нашел в мастерской, означала конец всех надежд.

– Я чем-то рассердил вас, учитель?

Рафаэль улыбнулся.

– Мне просто нужен глоток свежего воздуха, и я не отказался бы от компании.

Джулио поставил кисть в высокий стакан, вытер руки. Он с явным нежеланием выполнял просьбу учителя. За дверями мастерской, на Пьяцца Сант-Аполлония, гулял резкий, холодный ветер. Они вышли и направились вдоль низенькой стены небольшого монастыря, принимавшего на попечение сбившихся с пути истинного девиц. Оба были тепло одеты: Рафаэль кутался в плащ из черного бархата с серебряной нитью, плечи Джулио облекала накидка поскромнее, винного бархата, которая завязывалась на шее черной шелковой лентой.

Они прошли мимо окон, где в цветочных ящиках росли клематисы, жимолость и буйная герань, потом миновали большой дом с открытой лоджией. Свернули в узкий переулок, где бегала ватага оборванных и чумазых ребятишек. Рафаэль вынул из-под плаща горсть монет и бросил сорванцам. Встречая ребячьи стайки, он всякий раз отдавал им все, что имел при себе, но потом старался уйти от них как можно быстрее, будто пытался убежать от своего собственного, лишенного тепла и ласки, детства.

– Почему бы тебе не пожить какое-то время у меня? – осторожно и вежливо предложил он, когда они шагали через маленькую древнюю площадь с колодцем посредине и темными аркадами.

Джулио выглядел удивленным.

– Пожить у вас?

Перед ними лежал маленький проулок, терявшийся в бесконечном лабиринте домов, мастерских и лавчонок, в одной из которых продавали яркую майолику. Рядом стояла лавка перчаточника. Рафаэль остановился возле нее, делая вид, что рассматривает выставленный в окне товар.

– Я живу в огромном доме, построенном для того, чтобы поражать воображение гостей, а сам брожу по нему в те редкие часы, когда мне доводится там бывать, и слушаю эхо собственных шагов.

– А как же ваш слуга и горничная? Разве их присутствия вам не достаточно?

– Слуга, Людовико, живет в комнатах наверху и не показывается, если только мне не нужно помочь с одеждой. А синьорина ди Франческо-Гвацци вообще не живет в моем доме. Она готовит и убирает комнаты, а потом возвращается к своей семье в Борго Пио.

– Я… я просто видел столько карандашных портретов этой девушки на вашем столе, что подумал…

– …Подумал, что она моя любовница.

– Ну да. Она действительно очень хороша.

– Хороша. И за пару эскудо дает мне возможность ее рисовать. Но в моей постели Елена никогда не была, – легко соврал он.

То была не совсем ложь, потому что случившееся между ним и Еленой – огромная ошибка – имело место вдали от кровати. Только упоминать о сем он не стал, чтобы защитить честь Елены.

Елена ди Франческо-Гвацци происходила из некогда богатого и знатного римского рода, издавна дружившего с семейством кардинала Биббиены. Расточительность отца Елены привела к тому, что семья постепенно обеднела, приобрела скандальную известность, и в конце концов глава ее покончил жизнь самоубийством.

Кардинал, опасавшийся кривотолков, не мог взять в свой дом молодую незамужнюю женщину, поэтому настоял на том, чтобы ее нанял Рафаэль, к тому времени уже объявивший о помолвке с его племянницей. Его преосвященство рассчитывал, что Рафаэль признает необходимость такого решения и будет вести себя благоразумно. Обязанности Елены были необременительными, поскольку работа этой девушке требовалась только для того, чтобы под видом заработка получать доброхотные пожертвования, призванные спасти ее семью от нищеты.

Рафаэль до сих пор не понимал, зачем год назад позволил втянуть себя в эту игру. С тех пор как была достигнута тайная договоренность, к опасной теме больше не возвращались. Елена несколько раз позировала ему, но между ними никогда не возникало влечения. Впрочем, однажды вечером он пересек черту дозволенного. Отчасти от скуки, отчасти из-за жуткого одиночества, которое настигало его в огромном доме, где он оставался наедине со своими мыслями, сомнениями и страхами.

Однако, чем бы он ни пытался оправдать свою слабость, она была ему отвратительна. Рафаэль сам себя ненавидел. Он был мерзавец – пусть одинокий, но мерзавец.

Он был готов дать Елене денег в возмещение за то, что между ними произошло, но она бы их не приняла. Необходимость встречаться с ней каждый день стала для него не только карой, но и напоминанием о том, что за всякую игру приходится платить. Великий Рафаэль действительно мог получить все, чего бы ни захотел. Но у этого была своя цена…

– Поживи у меня, друг мой, скрась мое одиночество.

Джулио улыбнулся. Синяк под глазом приобрел отвратительный желто-сизый оттенок.

– Но моя семья, учитель…

– Как-то давно один человек сказал, что любовь и семья могут стать обузой. Особенно для художника, Джулио, – произнес Рафаэль, думая об отце. – К сожалению, он оказался прав. Стороннему человеку сложно понять, как мы живем, что рисуем и почему.

– Да, например, такому, как мой отец.

– Я тоже о нем подумал. Мне кажется, тебе будет полезно пожить вдалеке от него и его влияния.

Между ними повисло молчание, они так и шли, не произнося ни слова. Рафаэль, сцепивший руки за спиной, вежливо раскланивался с пораженными горожанами, не ожидавшими увидеть великого художника гуляющим по улице. Мужчины снимали перед ним шапки, а женщины улыбались и перешептывались, прижав пальцы к губам.

– Благодарю вас за предложение, учитель. Я ценю вашу щедрость.

– И правильно делаешь, – ответил Рафаэль с легкой шутливой гримасой, надеясь рассеять натянутость и помочь юноше побороть смущение.

Согбенная старуха в сером одеянии протянула Рафаэлю увядшую ромашку. Он улыбнулся и поклонился ей так, будто перед ним была графиня. Когда он принял у женщины цветок, ее лицо озарилось радостью.

– Дело не в живописи, – наконец произнес Джулио. – Это все мой отец.

– Понятно.

– Он говорит, что я сбился с пути истинного и что он своей рукой изгонит вселившихся в меня бесов. Только так, по его словам, я смогу стать настоящим мужчиной.

– А ты как думаешь?

Джулио вздохнул и покачал головой.

– Я и сам не знаю.

– Трудно тебе в мастерской, да? Мужчина воистину существо совершенное. А мы день за днем вынуждены работать с обнаженной натурой, рассматривать каждый мускул, каждую черточку мужского тела. А ты уже зрелый молодой мужчина.

Джулио с изумлением посмотрел на Рафаэля.

– Да нет! Дело не в этом. Я не желаю того, кого рисую, учитель, – ответил он, заливаясь краской. – Во всяком случае, не так, как ваш друг Содома!

Джованни Бацци, великолепный художник, написавший фреску в одной из спален Киджи, действительно водил дружбу с Рафаэлем. Он был даровит и приятен в общении, но такие люди, как отец Джулио, назвали бы его содомитом. Он спокойно воспринимал свое прозвище – Содома, – уверенный в том, что талант, немеркнущая улыбка и высокопоставленные друзья защитят его от любой опасности, какой были чреваты его наклонности.

– Но твой отец придерживается другого мнения? – спросил Рафаэль.

– Мой отец придерживается того мнения, какое ему удобно. Он считает, что мужчины не должны видеть других мужчин обнаженными. Он обвиняет меня в том, что я такой же, как Бацци, только потому, что я, как и он, рисую. Он говорит, что из-за любви к мужчинам Джованни теперь известен всему Риму как Содома и что вы скоро последуете его примеру!

– Надо же, а Бацци носит свое прозвище с гордостью! – засмеялся Рафаэль и, не замедляя шага, положил руку Джулио на плечо. – Говорит, что оно прекрасно отражает его сущность. Но к моей сущности оно никакого отношения не имеет. Как, впрочем, и к твоей.

– Точно.

– Ты уже достаточно возмужал, чтобы вести жизнь взрослого мужчины, Джулио. Поживи со мной, подумай о своем будущем, о том, кто ты есть и кем обязательно станешь. И учись у нас, у наших желаний и поступков. В общем, присмотрись повнимательнее к жизни художников.

– А как быть с отцом? Он же обязательно придет к вам с обвинениями.

– Предоставь отца мне. – Рафаэль заразительно улыбнулся.

– Я никогда этого не забуду, учитель. Никогда. Как я могу оправдать ваше доверие?

– Продолжай писать так, как умеешь, и учись новому вместе со всеми нами. Этого будет более чем достаточно.

7

Рафаэлю не нравилось бывать в нищем, убогом квартале дель Ортаччо, где, казалось, все стены выкрашены в темные цвета, а все кровати непременно скрипят. Как бы ни старались хозяева домов украсить свои жилища, на какие бы ухищрения ни шли женщины, этот бедняцкий район Рима, расположенный прямо над Тибром, все равно выглядел отвратительно. Когда вода поднималась, сточные воды распространяли нестерпимое зловоние. И все же куртизанки были теперь единственным средством развеяться, которое Рафаэль мог себе позволить. Работы набралось так много, что ему просто необходимо было время от времени забыться в каком-нибудь месте вроде этого. У него не имелось времени на то, чтобы обзавестись нормальной любовницей, да и Агостино оказался прав: Рафаэль был богат, знаменит, страстен и неутомим.

Он знал, что своим существованием лишает покоя многих особ в Риме, но теперь это его не заботило. В нем как будто уживалось два человека – распутник, о котором так охотно сплетничали, и одинокий затворник, которого никто не знал.

В компании других художников он вошел в бордель. На Рафаэле был бархатный пепельно-серый плащ с серебряной вышивкой и шапочка в тон, с большим пурпурным пером. Когда он поднял в знак приветствия руку с поблескивавшими перстнями, все присутствующие обернулись, чтобы посмотреть на него. Ругань и смех утихли, послышался возбужденный шепот, пришел сам Рафаэлло!

– Всем вина! – воскликнул он, с натянутой улыбкой, широким взмахом обводя гуляк.

Одна из женщин приняла у него плащ, вторая – шапочку, знатному посетителю тут же предложили самый чистый стул возле карточного стола. Но его привело сюда не желание сыграть в карты или кости, а похоть. Он выпил большой кубок вина, затем другой, ради приличия перекинулся парой фраз с игроками и выбрал девушку с длинной темной гривой и большими глазами, лишенными всякого выражения. Она ничем не была примечательна, разве что огромной грудью, не умещавшейся в голубом кружевном корсете, и Рафаэль даже этому обрадовался.

Оказавшись наедине с безымянной обладательницей пышных телес и копны жестких черных волос, он дал себе волю. Он был груб, до боли мял тонкими пальцами податливые груди. Но когда овладел шлюхой, перед ним возникло лицо совсем другой женщины. Это стало для него настоящей неожиданностью. Он видел ту самую, потрясающую, желанную, недоступную… Маргариту.

Господи, он не должен желать ее! Ему нельзя видеть в ней женщину. Она наверняка еще девственница, невинная девушка. Но, только увидев запретный образ, он почувствовал облегчение. Захваченный ураганом чувственного наслаждения, он застонал и излился.

Мгновение спустя Рафаэль уже неподвижно лежал рядом с девушкой, от которой разило вином и мужским семенем. Его дыхание выровнялось, грудь лоснилась от пота, тело наполняла приятная истома. Сквозь приоткрытые оконные ставни до него доносилась музыка, смех и едкий запах вина и дыма. На крашеном столе рядом поблескивали монеты. Плата за удовольствие. Джанфранческо Пенни был в соседней комнате, а Джованни да Удине еще не выходил из-за игорного стола. Было поздно, и все они в поисках развлечений, пытаясь развеяться после непосильной работы, успели много выпить. Рафаэль все же поддался пороку, которому обещал противостоять.

Однако блаженная расслабленность быстро сменилась острым чувством вины и сожалением. Он молча встал, по скрипучему деревянному полу двинулся к единственному стулу, на который бросил одежду, и стал одеваться. Девушка тоже поднялась и без единого слова облачилась в свой фривольный наряд. Потом взяла монеты и засунула их поглубже в низко вырезанный голубой лиф. Рафаэль машинально поцеловал ее в щеку и слабо улыбнулся.

– Мы скоро увидимся? – спросила она.

– Кажется, нет.

Она внимательно на него посмотрела и улыбнулась.

– Вы влюблены?

– Боюсь, все не так романтично, как может показаться. Работа – это единственная дама моего сердца, – улыбнулся он. – И сейчас она требует так много внимания, что у меня просто не остается времени на развлечения.

– Но вы же забыли об этом сегодня!

– Да, и дорого заплачу за свою забывчивость завтра, когда мне нужно будет оказаться сразу в нескольких местах одновременно.

Она громко и неприятно рассмеялась, и он обратил внимание на широкую щель между ее передними зубами. Странно, но раньше он ее не замечал. Обычно его цепкий взгляд художника не пропускал таких мелочей.

– Если передумаете, синьор Рафаэль, я не стану поднимать для вас цену, как бы ни росла ваша слава. С вами всегда приятно иметь дело, особенно в постели!

Он открыл дверь и с ухмылкой обернулся к ней на прощание.

– Я запомню, – сказал он. Разумеется, он не собирался прибегать к ее услугам. Почему-то он ясно понимал, что теперь долго не захочет ни этой женщины, ни этого места.

Он вернулся домой на рассвете, когда солнце только показалось над горизонтом, озарив небо всполохами робкого розового света. Здания по Виа деи Коронари в этом освещении приобрели романтический вид. Джулио уже не спал. Погруженный в глубокую задумчивость, он сидел на кухне возле закопченного очага, в котором на черном крюке висел горячий чайник. Перед ним на столе стоял нетронутый простой завтрак. Из окон, выходивших на улицу, доносились птичьи голоса и цокот копыт первых лошадей. Рафаэль похлопал Джулио по плечу и рухнул на стул, стоявший напротив молодого человека.

– Слишком рано, Елены еще нет. Но она скоро будет.

– Мне не спалось, поэтому я сам приготовил себе поесть. Надеюсь, вы не против?

– Мой дом – твой дом, дорогой. Ты можешь делать здесь все, что пожелаешь.

Джулио улыбнулся и откусил кусочек хлеба. Они замолчали.

– Значит, вы закончили вчера наброски с этой девушки?

– Да, и крайне доволен тем, что получилось. Но мне бы очень пригодилось твое мнение о том, как разместить остальные фигуры.

– Как обошлась с вами удача нынешней ночью? Эта красотка, дочь пекаря, была к вам так же благосклонна, как и днем?

Рафаэль легко шлепнул Джулио по затылку и улыбнулся. Он очень устал, и ему отчаянно хотелось вымыться.

– Ты прекрасно знаешь, что я весь вечер пил и гулял с Джованни и Джанфранческо. Попробуй как-нибудь, тебе тоже понравится.

Джулио опустил взгляд в свою кружку с домашним вином.

– Такая жизнь не для меня.

– Мужчина есть мужчина, Джулио. Может, если ты попробуешь…

– Я уже пробовал.

Они отвернулись друг от друга. Невысказанные мысли, казалось, растворились в густом розовом свете, струившемся сквозь три кухонных окна. Рафаэль всегда считал, что мужчина должен желать женщину, иначе он не мужчина. Если юноша не стремится обладать женщиной, неизбежно возникает мысль о мужеложстве. Рафаэлю не приходило в голову, что плотский голод может не возникать по другим причинам.

С легким скрипом отворилась тяжелая кухонная дверь, и на порог шагнула молодая женщина с плетеной корзиной, полной хлеба, сыра и рыбы. Вместе с ней в дом ворвался целый букет различных запахов.

– Здравствуйте, синьор Санти, – медленно произнесла она, опуская корзину и снимая плащ.

Елене ди Франческо-Гвацци было почти двадцать, но маленькое пухлое тело, светло-серые глаза и веснушки на переносице делали ее гораздо моложе. Прямые светлые волосы были убраны под простую шапочку, а на лице то и дело вспыхивала стеснительная, робкая улыбка. Когда она повернулась к Джулио, чтобы поздороваться, тот вежливо встал из-за стола.

– Елена, это мой помощник, очень талантливый и блестящий молодой человек по имени Джулио Романо. Придет день, и его искусство превзойдет мое. Какое-то время он поживет у меня. Обращайся с ним так же, как со мной.

Она кивнула и снова улыбнулась.

– Рада познакомиться с вами, синьор Романо. Я с радостью буду исполнять ваши просьбы.

– Я ничем вас не обеспокою, – нервно ответил юноша. – Я сам прекрасно о себе позабочусь.

– Я прихожу сюда каждое утро не из-за беспокойства. Благодаря синьору Рафаэлю моя семья живет в достатке, несмотря на крайние обстоятельства. И я почту за честь позаботиться не только о нем, но и о его помощнике.

Рафаэль подумал, что у Елены доброе и заботливое сердце, ему было приятно убедиться по выражению лица Джулио, что тот согласился принять заботу девушки. Рафаэль восхищался ее способностью успокаивать и ободрять любого человека, охваченного смущением, даже такого, как неопытный Джулио, который совершенно не знал, как себя вести с женщинами. Хорошо, что она здесь и поможет юноше освоиться. Это даже пойдет на пользу его работе в мастерской.

– Елена, – обратился к ней Рафаэль, нарушая молчаливый обмен взглядами, – мне ужасно хочется помыться. Ты не нагреешь мне воды? И позови Людовико, он наверху. Мне понадобится чистая одежда.

– Сию минуту, синьор. – Она повернулась и подхватила огромный медный котел. Потом, будто вспомнив что-то, обернулась: – Я рада, что вы поживете здесь, синьор Романо. Синьору будет веселее в приятной компании. Здесь уже давно никто не появлялся.

Рафаэль был потрясен. Он понимал, что заслужил этот скрытый упрек. Он задержался на одно мгновение, чтобы бросить на нее выразительный взгляд, потом быстро вышел из кухни.

8

Наступила суббота, и Рафаэль не находил себе места. Уделив слишком много времени выбору наряда, в котором вновь предстанет перед Маргаритой, он опоздал на обед. Простота могла ее насторожить, вычурность – оттолкнуть. Он снова чувствовал себя неуверенным юнцом и едва владел собой, еще не переступив порог обеденной залы, которую украшала его роскошная фреска «Триумф Галатеи», соседствовавшая с огромным «Полифемом» работы Себастьяно.

Рафаэль остановился на неброской тунике из серой парчи, красной шелковой рубахе и красных же штанах. Он легко смешался с толпой приглашенных и проследовал за слугой на свое место. Во главе стола, уставленного серебряной посудой, на большом резном троне, драпированном пурпуром, восседал папа Лев. Рядом с ним сидели его кузен, кардинал Джулио деи Медичи, и его брат, герцог Джулиано. Вокруг них порхали, трепеща, как листья на ветру, испанские прелаты. Рафаэль вежливо поговорил с фавориткой герцога, возле которой его усадили, но мысли мастера ни на секунду не оставляли мастерской и Маргариты Луги.

Девушка из простой семьи, она оставалась безразличной к его роскошной жизни, искусству и не считала позирование для него честью, как другие натурщицы, даже сама Мария Биббиена, которую он однажды писал, а только работой. Она согласилась лишь для того, чтобы заработать денег на пекарню отца.

Неужели его зацепило именно это ее равнодушие?

Впрочем, убеждал он себя, даже если бы она возбуждала в нем земную, чувственную, плотскую тягу, близость между ними исключалась. Даже того немногого, что Рафаэль знал о Маргарите, хватило, чтобы понять: она не ляжет с ним в постель. Более того, он сам обещан другой женщине.

Будто подслушав его мысли о другой женщине, Мария Биббиена повернула к нему голову, изящно посаженную на тонкий стебель аристократической шеи, и робко улыбнулась. Потом встала и направилась к нему под руку со своим могущественным дядей, кардиналом Биббиеной, облаченным в красную мантию и пилеолус. Мария показалась Рафаэлю еще тоньше, чем в их прошлую встречу. Юное лицо еще больше осунулось и постарело от болезней и беспокойства. Она была слишком хрупкой, и круглые совиные глаза ее приобрели еще более неуверенное выражение.

Вопреки своему желанию два года назад он написал с Марии одну из своих Мадонн. Но с тех пор все ее просьбы снова оказать ей эту честь и провести с ней еще немного времени оставались без ответа. Взглянув на нее, угадав надежду в ее глазах, Рафаэль почувствовал, как подпрыгнуло, а потом оборвалось его сердце. Так было всегда.

Она подплыла к нему, одетая в нежно-голубое платье из расшитой жемчугом парчи, с длинными белыми раструбами рукавов. Он вежливо встал, поцеловал ее в щеку и обнял. Потом отвесил поклон кардиналу. Несмотря на то что шевелюра прелата была темнее, чем у его племянницы, между ними существовало определенное фамильное сходство: те же неспокойные совиные глаза, тот же длинный крючковатый нос, те же впалые щеки.

– Ваше преосвященство, как всегда, прекрасно выглядит, – солгал Рафаэль.

– А ты выглядишь как никогда успешным. Расскажи-ка нам, чем и где все это время занимался, – потребовал кардинал.

Все то время, которое ты провел вдали от моей племянницы, звучало между слов.

– Я получаю все больше и больше заказов, ваше преосвященство, и даже с помощью всех моих искусных помощников с трудом успеваю заниматься ими всеми. Надеюсь, вы уже слышали, что меня избрали главным архитектором собора Святого Петра и комиссаром древностей?

– Да, я об этом слышал. Но все в жизни, Рафаэлло мио, требует усердного труда и упорства. Все, не только работа. Умный человек не позволит одному встать на пути всего остального.

Мария смотрела прямо на Рафаэля. Вместо гнева или обиды на его равнодушие ее лицо светилось надеждой, и это только раздосадовало художника. Бедная девушка явно обожала его, в то время как сам он чувствовал к ней только жалость и нежность.

– Советы вашего преосвященства всегда дают мне богатую пищу для размышлений.

– Вот и подумай, хорошенько подумай, мальчик мой. – Кардинал опустил взгляд. – Особенно о том, что имеет отношение к дому Биббиена.

Рафаэль вежливо поклонился. С этим могущественным человеком, к словам которого прислушивался Папа и который властен был лишить художника почти всех его заказов, следовало вести себя крайне осторожно.

– Благодарю за мудрый совет, ваше преосвященство. Биббиена сухо улыбнулся.

– Вот и хорошо. А теперь погуляй со своей суженой, перед тем как сесть за стол с остальными гостями. Спроси у нее, как она поживает.

Это был уже приказ, а не просьба, и Рафаэль повел Марию в длинную залу со сводчатым потолком, который ему предстояло расписать. Сквозь раскрытые окна дул легкий ветерок с берегов Тибра.

Мария взяла его под руку своей сухонькой ручкой, и, даже не глядя на нее, он чувствовал, что она улыбается. Рафаэль никак не мог придумать способа расторгнуть помолвку, не лишившись работы или даже самой жизни. Никто не смел перейти дорогу кардиналу Биббиене.

– Я скучала без вас, – мягко произнесла она с нежностью в голосе.

– Вы должны уже понимать, что мое время мне не принадлежит.

– Да, я понимаю. И пока мне не приходится уступать ваше время другой женщине, я готова ждать столько, сколько потребуется.

Они остановились возле окна с расписным проемом и каменной скамьей. Рафаэль жестом предложил Марии сесть и лишь потом опустился рядом и взял ее руки в свои.

– Так не должно быть. Вы замечательная женщина и достойны мужчины, который бы жил только ради вас.

Она провела пальцем по его скуле и улыбнулась.

– Довольно и того, что я живу ради вас, любовь моя.

– Но разве это возможно? – выпалил он.

– Когда мы наконец поженимся, все жертвы будут оправданы.

Он почувствовал, как в нем поднимается волна раздражения.

– Но я не готов к женитьбе и не знаю, когда буду к ней готов! Я не раз говорил вам, что искусство ревниво. Оно всегда требовало и будет требовать впредь меня всего, без остатка!

Племянница кардинала накрыла его руку своими холодными пальцами, сплошь унизанными перстнями. Большей близости их отношения еще не позволяли, а Рафаэлю этот жест лишь напомнил, как неприятно тонко и хрупко ее тело.

– Пусть искусство будет вашей единственной страстью. Главное, чтобы я оставалась единственной вашей избранницей и женой. Мой дядюшка и Его Святейшество рассчитывают на это.

Ему нужно было выпить вина. Нет, вина всего мира было бы недостаточно, чтобы…

Рафаэль поднялся и устало посмотрел на девушку. Она же продолжала спокойно сидеть, лаская его взглядом бесцветных глаз. Подол тяжелого платья расплескался у ног Марии, как лужа на весеннем лугу.

– Вы так и ответили на мой вопрос. Тот, который я задала вам в этом самом месте, когда мы последний раз были здесь вдвоем.

Она тогда спросила, когда он снова будет писать ее в образе Мадонны. Рафаэль вздохнул, предвидя неизбежное объяснение, и помог Марии встать. На какой-то миг он почувствовал сострадание к этой молодой женщине, готовой бросить всю свою жизнь к ногам мужчины, который никогда не сможет ее полюбить.

– Я уже говорил вам, что с трудом справляюсь с огромным количеством заказов. Простите, но сейчас я не смогу принять ваше щедрое предложение.

Она застыла.

– Его Святейшество сказал моему дяде, что вы нашли время написать еще одну Мадонну, и без моего участия.

Так вот в чем дело!

Рафаэль медленно повел ее назад, в сторону обеденной залы, где гости уже начали рассаживаться по местам.

– Это очень давний заказ, Мария, который я заканчиваю с чувством огромного облегчения.

– И вы нашли новую натурщицу, лучше меня?

– Не лучше, – быстро поправил он. – Просто более подходящую для задуманного мной.

Когда они наконец сели за стол, Рафаэль почувствовал огромное облегчение. Ему даже не хотелось гадать о том, какие мысли посетили бы Марию Биббиену, если бы она узнала, что жених собирается пораньше уйти с этого ужина, чтобы встретиться с той самой натурщицей. Тем более о том, что бы сделал ее дядя, проведай он об этом.

– Скажите хотя бы, что будете еще меня писать, – прошептала она на прощание, схватив его запястье с удивительной силой.

Не заставляй меня лгать тебе, пронеслось у него в голове. Не унижай себя обманом.

– Разумеется, вы окажете мне честь, позируя для меня. Я непременно воспользуюсь вашим предложением, когда получу заказ, для которого потребуется образ, наделенный вашей тонкой красотой.

Он не смог сказать ей правду, потому что не был жесток. Рафаэль лишь уповал на время, которое изгонит из души Марии все надежды на совместное будущее. И лишит кардинала последних капель терпения.

Да, похоже, ему оставалось лишь только уповать.

В этот миг в залу вступил Содома, закутанный в бархат дивного винного цвета с серебряным шитьем и наряженный в полосатые чулки. Он явился в высоком проеме арки, покрытом росписью, рассчитав свой эффектный выход так, чтобы на него обратили внимание. Содома обладал особенным очарованием, которым не уставал восхищаться Рафаэль. Оно заставляло всех мириться с сомнительной славой Бацци, вполне способной положить конец его карьере.

Содома написал восхитительные фрески для мужского монастыря Монте Оливетто Маджиоре. Рафаэль специально ездил туда, чтобы на них посмотреть. Тонкие, изящные «Святой Себастьян» и «Восшествие на Голгофу» потрясли Рафаэля и косвенным образом положили начало дружбе между двумя великими художниками. Но одного лишь таланта было мало в городе сплетников и интриганов, поэтому Бацци поднаторел в искусстве отвлекать внимание любопытствующих от своих амурных похождений. Как раз в этом доме, на стене хозяйской спальни, красовалась великолепная фреска работы этого замечательного художника.

– О, Рафаэлло! – воскликнул Бацци хрипловатым баритоном. Его пухлые, почти женские губы странным образом контрастировали с аккуратно подстриженными каштановыми усами. На шляпе покачивались огромные перья. – Ты само воплощение цветущего здоровья и успеха!

– Как и ты, мой друг! – улыбнулся Рафаэль, и они обнялись.

– Да, если слухи о твоей новой Мадонне верны, ты снова меня обскачешь.

– Брось, я сам едва за тобой поспеваю, – засмеялся в ответ Рафаэль.

– Ты мне льстишь!

– А ты преувеличиваешь мой успех в сравнении со своим собственным!

– Нет, Рафаэль, ни о каком сравнении даже речи идти не может! Особенно в глазах нашего благодетеля, Его Святейшества.

– Времена меняются, – заметил Рафаэль, вспомнив о взлете Микеланджело в пору правления Юлия II и лишении его всех привилегий с приходом Льва X.

– Да, как, судя по всему, меняются и твои натурщицы для Мадонн.

Он сел на пустой стул рядом с Рафаэлем и наполнил бокал одним почти неуловимым плавным движением.

– Я слышал, ты нашел новую Деву.

Рафаэль, как истинный придворный, лишь улыбнулся и кивнул.

– Значит, это правда.

– Я скажу только то, что рядом с ней померкнут все мои остальные Мадонны.

– Ты что, влюбился в нее? – Бацци был настолько изумлен, что со стороны могло показаться, будто сама эта мысль кажется ему отвратительной.

– Не говори глупостей, – отмахнулся Рафаэль, усмехнувшись для большей правдоподобности. – Она всего лишь девушка.

– Да, которая всего лишь изменила твое представление о Мадонне! – хитро добавил Бацци.

Рафаэль испытал облегчение, когда кардинал деи Росси, с глазами оленя и длинной прямой челкой, обратился к нему через стол и своим вопросом спас его от цепкой догадливости Содомы. Но было уже поздно. При всей своей доброте, удивительном таланте и обаянии Содома слыл самым большим сплетником в Риме.

9

Когда Рафаэль вернулся в мастерскую, Маргарита уже его ждала. Был субботний вечер, и все художники ушли. Девушка стояла перед закрытой дверью. Маргарита могла толкнуть ее и войти, потому что дверь редко запирали, но она решила этого не делать. Она просто спокойно стояла перед входом и ждала. Ее волосы, разделенные на пробор, были убраны с лица, и никаких украшений. Большие темные глаза сразу приковывали внимание, затмевая все остальное в ее облике. Рафаэль даже не сразу понял, что она снова пришла с мужем сестры, Донато. Маргарита же заметила, как по лицу художника пробежала тень – уж не разочарования ли? – когда он открыл перед ней двери и жестом пригласил войти.

Маргарита первой переступила порог, и, когда ее зеленая юбка из сукна прошуршала мимо, Рафаэль почувствовал запах ромашки, исходящий от свежевымытых волос. Маргарита подивилась оглушающей тишине, которая царила в темной мастерской. Не было слышно привычного гула голосов, и огромная комната без позирующих натурщиков и суетящихся подмастерий выглядела неестественно пустой. Рафаэль молча принял ее плащ и серую шерстяную накидку Донато и положил их на деревянный стул. Потом он зажег множество ламп и свечей и наконец-то смог хорошенько разглядеть гостью.

– Я очень рад, что вы пришли.

– Разве я вам этого не обещала?

Рафаэль склонил голову и помедлил с ответом.

– Люди часто дают обещания, синьорина Лути, и далеко не все из них исполняются.

– Я всегда держу свое слово, синьор Санти.

Он улыбнулся.

– Ну что ж. Тогда моя жизнь скрасится приятным разнообразием.

– Я рада, что во мне вы находите приятной не только мою внешность.

– О, синьорина, я нахожу вас исключительно приятной во всех отношениях. Можете в этом не сомневаться. – И он одарил ее такой светлой улыбкой, что на несколько кратких мгновений, пока она не спохватилась и не напомнила себе, что находится здесь только для работы, ей показалось, будто ее тянет к нему. Нет, между ними ничего нет и быть не может.

– Начнем? – спросил он, снимая дорогую расшитую накидку и подходя к камину, чтобы разжечь огонь.

Донато молча сел на соседний стул, а Маргарита наблюдала за тем, как Рафаэль надел черный, запачканный красками халат, потер руки и глубоко вздохнул. Его улыбка гасла, и она видела, как в нем мужчина уступает место художнику. Перед ней был яркий, необычный человек, и она чувствовала, как ее влечет к нему. Это было страшно и удивительно одновременно.

Рафаэль посадил Маргариту на стул перед огнем, и желто-красные блики осветили их лица. Он поворачивал ее лицо из стороны в сторону, потом просто приподнял подбородок вверх. Маргарита прижала руки к бокам, чтобы он не догадался, как ей неловко. Само пребывание в этом месте было для нее непривычным, а то внимание, с которым он изучал ее лицо и тело, и вовсе заставляло нервничать. Она изо всех сил старалась держаться спокойно и уверенно и не выказать своих эмоций, но, наблюдая за тем, как он двигается за мольбертом, замирает и вспыхивает, оживляя образ на бумаге, она все яснее ощущала чувственность происходящего.

Явно довольный результатом своей работы, Рафаэль наконец повернулся к своему столу и разложил на нем предыдущие наброски. Он рассматривал эскизы, выбирая верное положение для ее тела и поворот головы. Время шло, и Маргарите все труднее было сохранять неподвижность. Она не привыкла подолгу сидеть на одном месте, и, несмотря на выражение глаз художника, ей совершенно не нравилось позировать.

Он сказал ей, что пока представляет лишь несколько отличительных особенностей, которые сделают ее Мадонну уникальной. Первое: она будет стоять. Второе: она предстанет босой, и ее взгляд будет устремлен прямо на зрителя, излучая доброту и достоинство, которые он узрел в тот памятный день на холме Джаниколо. Эта Мадонна станет самой человечной из всех, что выходили из-под его кисти.

После долгой неловкой немой паузы, когда Маргарита тщилась сохранять неизменными выражение лица и наклон головы, Рафаэль снова повернулся к ней и протянул ей руку, чтобы помочь встать. Маргарита запаниковала, увидев, каким желанием светятся его глаза. Ей, скромной девушке из квартала ремесленников, все еще было очень странно чувствовать такое напряженное, пристальное внимание к своему лицу и телу, и она отчаянно старалась побороть свой страх перед этим ощущением.

Он отставил стул в сторону и попросил ее подняться, опустив руки и чуть наклонившись вперед, будто она парит в воздухе. Затем он сделал нечто в равной степени удивившее их обоих. Она угадала его удивление только по тому, что он первым отвел взгляд, когда их глаза на мгновение встретились. Не говоря ни слова, Рафаэль встал на колени и снял с нее черные матерчатые туфли, аккуратно поставив их возле стула. Маргарита обрадовалась тому, что пришла сюда с Донато, потому что прикосновения рук Рафаэля к ее обнаженной коже, медленные и нежные, почти ласкающие, оказались пугающе чувственными. Постепенно она стала находить какую-то странную, особенную прелесть в непонятности всего происходящего. Все было для нее таким чужим и таким опасным!

– Синьор Перацци, прошу, угощайтесь вином, – вдруг нервно произнес Рафаэль, нарушая напряженную тишину. Маргарите казалось, что ей нечем дышать. – Позади вас на полке стоит серебряный кувшин.

– Я налью бокал и для вас?

– Спасибо, но я воздержусь. Не могу пить, когда работаю, – пояснил Рафаэль. Объявив, что теперь понял, как должна выглядеть Мадонна, он стал делать новый набросок.

Маргарита почувствовала, что он снова смотрит на нее с уверенностью, и ей опять стало страшно. Все в этом месте и в том, что с ней происходило, было ей незнакомо и непонятно. Она была настолько напугана, что молча подчинялась тому, что от нее требовал этот человек.

– Чуть приподнимите руки и разверните ладони вверх, – произнес Рафаэль. В его голосе уже почти не угадывалось прежней нервозности. – Да-да… вот так. Идеально.

Рафаэль проработал как одержимый почти час. Вдохновение накрыло его такой мощной волной, что он не ощущал ничего, кроме желания рисовать, рисовать Маргариту. Его глаза метались от мольберта к девушке, рука двигалась в бешеном ритме.

– Посмотрите на меня, да, вот так. Чуть приподнимите подбородок. Идеально.

Боже Святый… Она была просто восхитительна. Мерцающий свет, лившийся сквозь полузакрытые ставни позади нее, окружал ее голову ореолом, похожим на нимб. Бархатные зеленые занавеси, которые висели по бокам от нее, стали органичным обрамлением. Рафаэль работал, стараясь побороть растущее притяжение к застывшей пред ним женщине, но это удавалось ему все хуже и хуже с каждой минутой. Занавеси, да… легкое покрывало, струящееся с ее головы… Образы врывались и его сознание быстрее, чем он успевал их осмыслить.

– Посмотрите на меня, снова! Еще немного!

Это было невыносимо. Когда она смотрела на него, казалось, ее взгляд проникал прямо в сердце. Рафаэль чувствовал, как дрожит кусочек угля в его прежде уверенных пальцах. Да что же это такое? За свою жизнь он нарисовал не одну тысячу лиц, несметное количество обнаженных грудей и бедер, роскошных женских тел, но никогда, даже чувствуя влечение к натурщице, он не терял способности сосредоточиться.

Рафаэль отер лицо рукой, тяжело переступил с ноги на ногу и продолжил работу. Закончив с лицом, он стал прорисовывать складки платья, подчеркивавшего талию и ноги. Стоял ноябрь, но ему внезапно показалось, что в мастерской невыносимо душно, и на лбу выступил пот. Дальше он стал рисовать ее ноги, маленькие, идеальной формы. Самым сложным было решить, как им надлежит выглядеть на картине. Мадонна должна парить на облаке, поэтому негоже, чтобы создавалось впечатление, будто ноги попирают земную твердь. Ему приходилось все время напоминать себе, что перед ним лишь человеческое воплощение Девы, но при всем том она, без сомнения, была Мадонной. Глядя на совершенной формы ступни и пальчики, он вдруг неожиданно вспомнил совсем другие образы и другое состояние. Темная комната, глухой шум снизу… и женские ноги, обвившие его спину… и жгучее желание.…

Он отбросил уголь в сторону. От удара тот сломался на две части, напугав Маргариту.

– На сегодня достаточно. Можете отдохнуть, синьорина.

– Можно мне посмотреть? – неуверенно спросила она.

Судя по всему, она ожидала чего-то плохого или, во всяком случае, запретного. Он сдержал улыбку.

– Синьор Перацци, прошу вас. Сейчас я бы выпил вина, если вы будете так любезны и нальете мне бокал.

Донато с удивлением посмотрел на художника. Он сидел и рассматривал маленькую книгу в черном кожаном переплете, которую нашел на полке.

– Неужели вы правда читаете такие вещи?

Со своего места Рафаэль увидел, что Донато держит в руках трактат Витрувия об архитектуре.

– Как оказалось, мне без этого не обойтись. Он помогает мне быть точным в выполнении заказов, – ответил Рафаэль, с удивлением поняв, что почти извиняется. Придворному, даже больше, чем художнику, приходилось проявлять осведомленность в философии, архитектуре и вопросах религии, но говорить об этом Донато было ни к чему.

– Я читаю эту книгу уже битый час и не могу понять ни слова.

– Да, тут требуется терпение, согласен, – легко улыбнулся Рафаэль. – Говорят, что латынь Витрувия настолько сложна, что итальянцы думают, будто он писал на греческом, а греки – что на латыни. Правда, рисунки там просто замечательные.

– Да, замечательные, – согласился Донато, перелистывая страницы.

– Хотите взять ее почитать?

Лицо Донато тут же приняло сконфуженное выражение.

– Боюсь, синьор Санти, я смогу лишь посмотреть картинки.

– Тогда, может, я как-нибудь вам оттуда почитаю.

– Может быть.

Пока Донато наливал вино, Рафаэль наблюдал за тем, как Маргарита медленно подходит к столу и начинает рассматривать окончательный набросок Мадонны. Он очень редко позволял натурщику смотреть на свою работу, особенно если она еще не закончена. Девушка рассматривала набросок, на котором была изображена она сама. Рядом с Мадонной виднелась обозначенная несколькими штрихами безликая фигура святой Варвары. Слева проступал силуэт благоговейно преклонившего колени мужа в тяжелой мантии, папы Сикста II, жившего в третьем веке.

Художник следил за тем, как она коснулась пальцами губ и тихо произнесла:

– Прекрасно.

– Это только начало, – ответил он, подойдя и встав рядом с ней. Пока он пил вино, глоток за глотком, Маргарита перебирала ранние наброски для той же самой картины, лежавшие на столе.

– Я часто беру детали с предыдущих набросков и использую их для картины. В одном хорошо удается схватить жест, в другом передать взгляд.

Донато поднес Маргарите бокал с вином, и теперь все трое смотрели на лежащие перед ними рисунки, на которых была она.

– Вот это получилось отменно, – показал Донато на последний, где было видно только лицо Маргариты, чуть склоненная голова и прямой взгляд. – Она здесь как живая.

– Это первый рисунок, сделанный во время вашего прошлого посещения.

– Первый или нет, но глаза…

– Да, глаза просто великолепны.

– И они точно такие, как у нашей Маргариты!

– Благодарю! – вежливо поклонился Рафаэль. Он не станет говорить им, что со времени прошлой встречи не раз и не два смотрел на этот рисунок, особенно на глаза. Нет, он никогда в этом не признается. Даже себе.

– Боюсь, уже становится поздно, – нехотя произнес он, вспомнив, что ему еще предстоит посмотреть эскизы Джулио для очередной ватиканской станцы и встретиться с Джанфранческо и Джованни, чтобы провести очередной вечер за карточным столом или в постели с проституткой.

– Значит, со мной вы закончили? – спросила Маргарита, поставив бокал с вином. Рафаэль заметил, что она не выпила ни капли.

Обычно на этой стадии работы натурщики были ему больше не нужны. Он делал наброски с лиц и иногда назначал новую встречу, чтобы подобрать краски для глаз и кожи. Но сама мысль о том, чтобы расстаться с ней, вдруг показалась Рафаэлю невыносимой. Он слишком много усилий приложил для того, чтобы привести ее сюда. За те деньги, которые обещаны ее семье, он мог делать столько рисунков с натуры, сколько было нужно для изображения Мадонны.

Во всяком случае, так он себе объяснял свои побуждения.

– На сегодня, да, закончили. Теперь я могу начать писать красками. – Он старался говорить так, чтобы казалось, что он размышляет вслух. – Правда, мне нужно будет, чтобы вы пришли сюда еще несколько раз, дабы я мог подобрать цвета и уточнить выражение лица.

– Хорошо, – согласился Донато, даже не спросив мнения Маргариты. – Мы поможем вам исполнить то, что вы желаете сделать.

Только почему-то мои желания теперь имеют очень мало общего с рисованием, подумал Рафаэль.

– Когда мы сможем увидеть картину? – спросила Маргарита.

– Мне нужно будет какое-то время, потом нам придется встретиться еще несколько раз, и только тогда она может быть вам представлена. Как видите, мне приходится заниматься не только этой картиной.

Рафаэль внимательно следил за выражением ее глаз.

– Вы пишете другую Мадонну?

– О нет, – он улыбнулся ей, не кривя душой. – Совсем другое. Это будет весьма своеобразный портрет. Я бы хотел вам кое-что показать. Не желаете ли пройти со мной?

Глаза Донато перескакивали с Маргариты на Рафаэли. Маргарита тоже посмотрела на зятя.

– Донато тоже может пойти?

– Разумеется.

Он больше ничего им не объяснял, но как только они приблизились к воротам Ватиканского дворца, Маргарита почувствовала, как сильно забилось ее сердце. Сам великий Рафаэль вел их туда, где сосредоточивалась вся власть Рима. И они шли туда по приглашению, а не непрошеными гостями. С восторгом она подумала, что ей очень повезло: сначала удалось посмотреть на виллу Киджи изнутри, а теперь они в Ватикане! Они с Донато обменялись восторженными взглядами, когда стражники в полосатых одеждах почтительно склонились перед их провожатым. Он спокойно провел их сквозь Порта Виридария, названные так в честь садов, скрывавшихся за дворцом.[4] Сначала они пробрались через толпу людей, цепляющихся за высокие ворота, потом вступили в сами врата.

Они не пошли ни к высоким строениям папского дворца, ни к огромному перестраиваемому собору Святого Петра. Рафаэль свернул на маленькую грязную тропинку, бежавшую между аккуратно подстриженных кустов мимо античных ваз и статуй. Тропинка шла вдоль древней стены, соединявшей дворец с замком Сант-Анджело. Маргарита с трудом сдерживала желание спросить, куда они идут, потому что мастер, похоже, сделал из их похода что-то вроде игры и наслаждался ею. Она с радостью шагала рядом с Рафаэлем, любуясь розовыми кустами, дубами, кипарисами и римскими статуями. Они приближались к папскому зверинцу, в клетках которого жили гепард, лев и попугаи. Маргарита и Донато даже не пытались скрыть своего изумления. Вдруг перед ними оказался огромный, невероятный зверь, о котором они не слышали никогда в жизни!

– Матерь Божья! – воскликнула Маргарита, всплеснув руками и закрыв ими лицо.

– Господи! Что это? – спросил Донато, настороженно глядя на серого гиганта, который стоял в загоне, устланном соломой.

– Это подарок Его Святейшеству от короля Португалии. Этого зверя называют слоном. А нашего слона зовут Ханно. Вот чей портрет я пишу!

– Ханно? – переспросила Маргарита дрожащим голосом, глядя, как Рафаэль медленно протягивает руку над невысоким ограждением и гладит длинный серый хобот животного. Хобот поднялся вверх, что показалось ей жестом одобрения.

– Вот уж странное создание! – засмеялся Донато, делая небольшой шаг назад, чтобы оказаться рядом с Маргаритой. Рафаэль взял немного сена из стоявшей рядом лохани и предложил его Ханно. – И какого он нрава?

– На самом деле очень спокойного. Ему и в голову не придет причинить вам вред умышленно. Только вот Ханно пугается толпы, когда Его Святейшество решает вывести животное на публичное обозрение. Честно сказать, я только в такие минуты и видел его беспокойным.

– Да уж, тут забеспокоишься, – осторожно заметил Донато.

Рафаэль обменялся взглядом с Маргаритой.

– По-моему, ему здесь очень одиноко, – тихо произнес он. – Бедняга живет так далеко от родного дома, от семьи…

– От семьи? – рассмеялся Донато. – Огромный зверь… и родня?

– А что в этом удивительного? У всего живого есть родня или родственные души, существа, к которым они привязываются, с которыми создают семьи. Я слышал, что слоны очень дружелюбны и у них действительно есть семьи. А Ханно этого всего лишили.

Маргарита посмотрела на Рафаэля, потом снова на слона. Сделав глубокий вдох, она подошла к Рафаэлю и медленно протянула руку к слону.

– Какой шершавый! – засмеялась она, коснувшись толстой грубой кожи. Внезапно Ханно отозвался на прикосновение Маргариты – согнул передние ноги, стал на колени и склонил голову, будто приветствуя ее.

– Боже! – нервно засмеялась она.

– Вы ему понравились, – улыбнулся Рафаэль.

– Почему вы так решили?

– Я почти каждый день захожу сюда, чтобы навестить его, и ни разу не видел, чтобы Ханно кланялся кому-либо, кроме Его Святейшества.

– Даже вам?

– Даже мне.

Маргарита тоже встала на колени и снова протянула руку поверх хобота.

– Как грустно! Его увезли из родных краев в неволю, где на него глазеют, смеются и показывают пальцем.

Ханно легко обвил хоботом ее руку, и Маргарите показалось, что он ее тоже ласкает, и она тихо рассмеялась.

– Надо же! Он меня понимает! Что за чудесный зверь!

Рафаэль широко улыбался, и ей показалось, что в его улыбке сквозит что-то похожее на гордость.

– Я знал, что вы подружитесь.

– Да, кажется, я действительно нравлюсь Ханно. В общем, мне так показалось. – И она гладила грубую кожу слона, пока та не перестала казаться ей чужеродной. – Донато, попробуй! – Улыбнулась она зятю. – Он на самом деле не страшный. Даже ласковый!

– О нет! Благодарю. Я предоставлю эту радость вам, безрассудным душам!

– Я бы хотела прийти сюда как-нибудь еще, чтобы его проведать, – произнесла Маргарита с теплой улыбкой, не отводя взгляда от коленопреклоненного животного.

– Буду рад сопроводить вас, – ответил Рафаэль.

Некоторое время спустя они покинули зверинец и направились вверх по склону холма сквозь буйные кущи, которые дарили покой и уединение, хотя и находились в самом сердце суетного города. Ветви над головой осеняли их тенистым лиственным покровом.

Донато отстал, а потом и вовсе присел на одну из каменных скамеек, будто бы устав от ходьбы. Маргарита и Рафаэль не заметили этого. Художник объяснял, над какими заказами работает, как собирает предметы древнего искусства на раскопках Домус Ауреа.

– Да, это великолепное здание было придумано и построено под руководством императора Нерона, а потом разрушено и схоронено от людских глаз его завистливым преемником, Траяном, если я ничего не путаю.

Рафаэль посмотрел на нее с нескрываемым удивлением.

– Вот как… Я потрясен.

– Тем, что простушка из Трастевере что-то знает об императорских дворцах?

– Тем, что вы интересуетесь историей.

Она подняла голову к изумрудной листве.

– Когда мы были маленькими, мама рассказывала нам с сестрой о величии этого города. Эти истории заменяли нам сказки на ночь. Мне кажется, она хотела, чтобы мы научились мечтать о чем-то значительном и поверили в то, что мечты сбываются. Вот как мы узнали о Нероне и его возлюбленной Поппее.

– О, эта история нашумела в свое время! – засмеялся Рафаэль. – Император и его прекрасная возлюбленная.

– Которая позже стала его женой.

– Правда, – согласился он.

– Мама говорила, что Поппея была родом из простой семьи и любила музыку и живопись. Когда она нам об этом рассказывала, у нее были такие счастливые глаза! Поппея сама научилась тому, чего не умела, и смогла стать императрицей. Наверное, поэтому я больше всего любила именно эту историю. – Она замолчала, ее лицо вдруг погрустнело, потом тень грусти исчезла, сменившись смущенной улыбкой. – Мне ее очень не хватает.

– И мне не хватает моей матери, – признался Рафаэль.

– Она умерла?

– Когда я был еще ребенком. А вскоре после этого умер и мой отец.

– Простите.

– От такой утраты тяжело оправиться, и я решил, что лучше будет оставить все как есть. Я дорожу своими воспоминаниями, но делиться радостью от них я не привык.

– И мне все время говорят, что я должна оставить воспоминания о мертвых мертвым и жить дальше с живыми.

– Если бы все было так просто, – покачал головой Рафаэль. – Те, кто ушел, все равно остаются частью нашего прошлого, настоящего и будущего. Без них мы никогда бы не стали теми, кто мы есть.

Маргарита внимательно на него посмотрела.

– Да.

– Но у вас есть хорошие, счастливые воспоминания. Истории, которые дарят вам улыбку, мысли, в которых вы находите утешение.

– Да, это так.

– Например, эта история о Нероне и его второй жене, на?

Она снова смущенно улыбнулась и заметно расслабилась.

– Мама рассказывала нам обо всех императрицах, представляете? И еще о Цезаре и Клеопатре. Мне это так нравилось! Это давало такую богатую почву для фантазий, особенно девочке, которая… – Она остановилась, потом продолжила: – Отец говорил, что она забивала нам головы чепухой и что на самом деле ничего подобного в жизни не бывает.

– А что он говорит о нашей с вами встрече?

– Встреча с вами, синьор Санти, мечта любой девушки. Вы-то об этом точно знаете! Но все сказки кончаются, закончится и эта.

– Как грустно. Неужели он ни разу не слышал сказки со счастливым концом?

Его глаза так пристально смотрели на нее, что девушке пришлось отвернуться. Она была уверена, что он хочет ее поцеловать, и напугалась. Но гораздо больше ужаса принесло осознание того, что она всем своим существом жаждет этого поцелуя.

Чтобы как-то выйти из неловкого положения, они пошли дальше. Рафаэль сменил тему разговора и стал рассказывать о своей новой миссии главного архитектора собора Святого Петра. Маргарита слушала его очень внимательно, кивая в знак понимания того, что он говорил.

– Мне все это видится иначе, чем в свое время представлялось Браманте. Он считал, что базилику надо строить в форме греческого креста и венчать куполом. Ему хотелось возвести здание, которое затмило бы Пантеон. А мне кажется, что собор должен иметь форму латинского креста, да и конструкция, которую предложил Браманте, не выдержит такого тяжелого свода. Так что над всем этим еще надо хорошенько подумать и все просчитать. Для меня, простого художника, это довольно сложная задача.

Она внимательно на него посмотрела.

– Да, и довольно большая честь для простого мальчика из Урбино.

– Давно мне не напоминали о том, что когда-то моя жизнь была простой.

– Но вы же обязаны тем, каким стали, своей юности, да? Вы плоть от плоти тех людей, которые определили ее, не так ли? И сколь бы высоко жизнь вас не вознесла, вы не сможете отказаться от прошлого?

– Ну что ж, я рад, что вы так считаете.

Они снова остановились. Рафаэль повернулся к Маргарите, и она, чувствуя на себе его взгляд, тоже повернулась к нему Прохладный осенний ветер шевелил темные пряди, выбившиеся из-под ее шапочки. Донато нигде не было видно, казалось, он исчез.

– Какая вам разница, что я думаю?

Они стояли в мерцающем свете предзакатного солнца, алый диск которого быстро клонился к горизонту. Рафаэль протянул руку и коснулся ее щеки. Все замерло.

– Признайтесь, красавица Маргарита, неужели вы до сих пор не знаете ответа на свой вопрос? – Он так нежно произнес ее имя, что оно прозвучало почти как молитва. Рафаэль приблизился к ней еще на один шаг. Сердце Маргариты забилось так быстро, что у нее закружилась голова. – Разве вы не видите, что я вами очарован?

– А я вас боюсь.

Вместо того чтобы обидеться, он легко улыбнулся.

– Господи, вам меньше всего стоит меня бояться!

– Ну уж нет, синьор Санти. Именно вас я и должна бояться больше всех остальных.

Он был так близко, что Маргарита чувствовала его дыхание на своей коже. От него пахло чем-то мужественным. Его рука по-прежнему была на ее скуле. Потом Рафаэль медленно приблизил губы к ее губам и поцеловал ее.

Она целовалась раньше с Антонио, но это было совершенно иначе. Сейчас она почему-то подумала о том, что происходит между Легацией и Донато в уединении их спальни. Внутри нее ожили какие-то неизвестные и сильные чувства. Эти темные глаза… сильные красивые руки… такие нежные губы… Ощущение стало болезненным. Сердце бешено колотилось в груди.

Маргарита не сразу смогла совладать со своими желаниями, но, когда ей это удалось, она сделала это резко и решительно.

– Нет! – заявила она, распрямив плечи и отступая от него на шаг. – Так вы меня не получите!

В ответ он лишь озорно улыбнулся.

– Как именно, синьорина?

– Так, как получили всех остальных! Я не стану вашим амурным приключением!

– Значит, вы считаете, что зарождающееся между нами чувство – это простое приключение?

– Между нами ничего не зарождается!

– Тогда вы очень мало смыслите в жизни. – Он позволил себе нетерпеливый жест – первое проявление чувств всегда такого сдержанного, изысканно вежливого человека в присутствии Маргариты.

– Вы говорите прямо как мой отец.

– Тогда ваш отец – мудрый человек. Прислушайтесь к его словам, вам это пойдет на пользу.

– А вам будет на пользу, синьор Санти, избавиться от иллюзии, что все на свете падут к вашим ногам, соблазненные вашим талантом или обаянием.

Тут неожиданно появился Донато, и напряжение немного рассеялось.

– Уже поздно. Нам пора.

– Хорошо. Идите, – согласился Рафаэль, зная, что ему вряд ли удастся переубедить в чем-либо эту девушку. Правда, именно это ее качество и пленяло его в первую очередь.

– Что с тобой, дорогая?

Донато впервые нарушил молчание, с тех пор как они вернулись на Виа Санта-Доротеа и устроились на теплой кухне, освещаемой неровным светом ламп. Пекарня уже закрылась, и плотно затворенные ставни отгородили обитателей дома от пугающего и опасного мира снаружи. Изо всех комнат родного дома Маргарита больше всего любила кухню. Там, среди запахов хлеба, муки и деревянной утвари, она чувствовала себя в безопасности. Когда Донато задал свой вопрос, она держала на руках Маттео и тихо покачивала его, баюкая.

– Все в порядке. А что? – слишком быстро ответила она.

– Он так смотрел на тебя, когда вы разговаривали в зверинце…

Маргарита отвела взгляд на закрытое окно, думая о том, что за стеной на длинной веревке, наверное, все еще висит белье и где-то рядом играют два других сына Летиции. Она не могла сказать домашним, что Рафаэль ее поцеловал, а тем более о том, что ей это очень-очень понравилось. Даже сейчас при одном только воспоминании об этом поцелуе ее тело изнывало от желания снова почувствовать его прикосновение.

– Какое это имеет значение, Донато? Конечно, синьор Рафаэль красив, влиятелен, умен и остер на язык, а изяществом нарядов и манер подобен настоящему принцу. Он – великий Рафаэль, а я – всего лишь мимолетное увлечение.

– Почему ты так решила?

Маргарита сильно сжала руки.

– Ты ведь не хуже меня знаешь, что мы разного поля ягоды! Он никогда не сможет серьезно относиться к женщине, которая ниже его по положению. Самое большее, что меня может ждать, это несколько дней развлечений. А я никогда не соглашусь быть чьей-либо любовницей! Я сразу говорила!

– Откуда ты знаешь свое будущее?

– Этому нас учит история. Женщины делятся на тех, кого берут в жены, и тех, кого делают любовницами, Донато! Мужчина, преломляющий хлеб с Его Святейшеством, никогда не возьмет в жены женщину, которая этот хлеб печет!

– Ты также думала, что он не может всерьез рассматривать тебя как натурщицу, – осторожно напомнил он, снимая пальцем со свечи каплю воска, которая норовила упасть на стол.

– Но это совершенно разные вещи!

– А разве не меняется жизнь, и люди, и отношения?

– Меняются, но не настолько!

– Вспомни, какие у него были сегодня глаза, сестренка! Попробуй увидеть его моими глазами и только потом отвечай на этот вопрос, – еще тише сказал Донато. – Я уверен, что он влюбился в тебя.

Франческо и Летиция подслушивали у закрытой двери. Она должна была об этом догадаться! Когда они ворвались на кухню с шумом и криками, она устало подняла глаза к потолку.

– Правда? – с недоверием спрашивал отец. ~ Неужели Господь устроил вашу встречу, чтобы соединить навечно?

– Папа, ты говоришь глупости.

– Брось! Разве он не может влюбиться так сильно, чтобы предложить тебе стать его женой?

– Ты прекрасно знаешь, что такого просто не может быть, и я буду тебе очень благодарна, если ты больше не станешь подслушивать чужие разговоры!

– Маргарита! – негодующе воскликнула Летиция, прижав руки к груди. – Немедленно проси у отца прощения!

– Я ничем его не обижала.

– Мы должны его уважать!

Маргарита полностью признавала правоту сестры. Франческо Луги был добрым и заботливым отцом, и дочери всегда знали, что отец, несмотря на некоторую грубоватость, желает им добра.

– Прости меня, папа. Из-за всех этих событий я почти лишилась разума.

– Скажи, это правда, что великий Рафаэлло проникся к тебе симпатией?

– Истинная правда, – уверенно ответил Донато. – Я видел своими глазами. Он увлекся ею так, как только может увлечься мужчина.

– Какая удача для семьи! – мечтательно улыбнулась Летиция.

– И погибель для меня!

– Боже, и не надоела тебе эта старая песня? – пробурчала старшая сестра. – Что ты распустила нюни, когда счастье само идет в руки? Как ты можешь подвести нас так близко к замечательным переменам и по-прежнему делать вид, будто ничего не происходит, а если и происходит, то уж точно ничего хорошего?

– Мы – твоя семья, – осторожно заметил Франческо. – Разве мы не имеем право на часть того, что свершилось в твоей жизни?

– Да? А на что имею право я? Вы выставили меня как лампу на прилавок в базарный день, лишь бы заработать пару золотых!

– Ну в самом деле, Маргарита! Речь идет всего лишь о твоем теле, а не о твоей душе! Если только ты сама не решишь иначе, – отозвалась Летиция. – И не надо мне говорить, что мысль о том, чтобы переспать с самим Рафаэлем, так уж тебя пугает! В конце концов, он не женат и в один прекрасный день может сделать тебе предложение! Бог свидетель, я бы решилась без тени сомнения, если бы он только посмотрел в мою сторону!

– Летиция! – не сдержал изумленного возгласа Донато. На его лице тут же отразилась обида.

– Ой, я не то хотела сказать. Мне бы и не выпала такая возможность. У меня больше нет того невинного взгляда, который так привлекает богатых синьоров.

Видя, что выражение обиды не уходит с лица мужа, Летиция обняла его и что-то зашептала ему на ухо. Они медленно пошли вверх по лестнице. Франческо сел на стул, который до него занимал Донато, и мягко положил свою руку на руку дочери. Тишину нарушал только стрекот сверчков и крики играющих в саду детей.

– Ты действительно не хочешь, чтобы у тебя было что-нибудь с этим художником?

– Я не хочу стать всеобщим посмешищем. Не хочу ломать себе жизнь.

– Мне показалось, что он очень ценит тебя, дочка.

– Мне тоже так показалось, – сказала она, пожав плечами.

– Тогда не бойся, прошу тебя.

– А что будет после того, как я лягу с ним в постель?

– Ну, есть мудрые женщины, которые учатся играм сильных мира сего и становятся известными куртизанками.

– Папа, известные куртизанки не рождаются в семьях пекаря. Особенно в Трастевере.

– Разве не говорят, что все когда-то случается в первый раз? Ты ведь можешь стать знаменитой! Ты станешь первой, и тебя запомнят!

– Да, а ты тогда станешь богатым.

Он поджал губы и пожал плечами.

– А разве это плохо? Девочка моя, как же ты похожа на свою мать! У тебя есть ее способность покорять сердца мужчин. Похищать их навеки. Каким бы он ни был художником, Рафаэль всего лишь мужчина, как и все мы. И я уверен, он сможет полюбить тебя так, как ты того заслуживаешь. – Он ее крепко обнял, и Маргарите стало спокойнее. – Только не давай никому, особенно мне, заставлять тебя делать то, к чему у тебя не лежит душа.

– Когда он смотрит на меня, это сделать не проще, чем развеять тучи над городом, – тихо созналась она.

10

В следующую пятницу Маргарита с неохотой согласилась прогуляться с Антонио на холм Джаниколо, как только он закончит работу на конюшне. Антонио уверял, что соскучился и хочет ее видеть. Она не понимала, чему обязана таким вниманием, поскольку жених не давал о себе знать вот уже несколько месяцев. Но в этот день Папа собирался устроить шествие из Ватиканского дворца к замку Сант-Анджело в честь своего гостя, немецкого посла, и все горожане предвкушали интересное зрелище.

Маргарита была уже не так наивна, чтобы обманываться на счет верности. Антонио. Говорить с ним об этом она все же не стала, но и прекратила заверять его в своей любви. Она действительно его не любила, а на прогулку согласилась потому, что общество Антонио было ей приятно теперь, когда все в жизни стремительно менялось, подталкивая ее к Рафаэлю. Теперь все ее мысли, все фантазии были о нем. Яркие, непреодолимые, волшебные. Все в нем было ей интересно и заставляло думать о нем… представлять их вместе.

Будучи взрослой девушкой, она хорошо знала, куда могут завести такие желания. И, оставаясь наедине с собой, чувствовала, как ее переполняют новые ощущения и стремление к неизбежному.

Антонио с довольной улыбкой держал ее за руку, возомнив себя собственником восходящей звезды, которая по счастливому стечению обстоятельств хранила ему верность, была наивна и многие годы полностью зависела от него. Маргарита это знала и теперь, получив новое тому подтверждение, была вынуждена вернуться из фантазий в реальность.

Не успели они перейти мостовую, как он остановился, притянул ее к себе и поцеловал.

– Сегодня произойдет что-то важное! – заявил он. – Я чувствую!

– Как ты уверен в себе! – улыбнулась Маргарита. Его поцелуй, как и связанные с ним воспоминания, совсем недолго занимали ее внимание и вскоре уступили место развернувшейся перед ними сцене.

– Если хочешь чего-то добиться в жизни, надо быть уверенным в себе!

Когда они подошли к углу Борго Санто-Спирито, где уже толпился народ, звуки, доносившиеся издалека, подсказали им, что шествие началось. Слышалось пение труб, звон меди, крики и смех зевак, высыпавших на мостовую. Маргарита прикрыла от солнца глаза и увидела Папу в парадном облачении. Он восседал на огромном кресле, прикрепленном к спине Ханно. На шее слона сидел темнокожий босоногий мальчик, явно чужеземного вида. На нем была белая туника и тюрбан, а в руках – длинный хлыст. При виде хлыста у Маргариты, догадавшейся о его назначении, замерло сердце.

Когда приблизившаяся процессия прорисовалась отчетливей в золотистом солнечном свете, она заметила, что голова Ханно опущена, хобот безвольно свисает и передвигается исполин медленными тяжелыми шагами, будто во сне. И так мало жизни было в огромном, сильном животном, вырванном из привычного окружения, что Маргарита снова почувствовала, как у нее сжалось сердце.

Она приложила пальцы к губам и услышала, как громко смеется Антонио.

– Вы только посмотрите! Вот уж самый нелепый зверь в мире!

– А по-моему, он замечательный! – бросилась она на защиту Ханно.

Как обычно, на пути следования процессии была построена триумфальная арка. Нарядная знать верхом на своих лучших лошадях следовала за слоном Папы. Придворные, кардиналы, епископы гордо выставляли напоказ свои регалии. Чем ближе подходила процессия, тем сильнее слышался звон литавр и рев труб. Маргарита следила за Ханно. Внезапно грянул пушечный выстрел, напугавший не только толпу, но и слона. Животное пришло в возбуждение и стало дергать головой и хоботом. Маргарита невольно двинулась сквозь толпу навстречу бедному Ханно.

– Боже! Что ты делаешь? – закричал Антонио и в панике сжал ее запястье. Она лишь сбросила его руку.

– Он испугался!

– Это опасная тварь! Осторожно!

– Ты для меня опаснее, чем он!

Маргарита вышла на дорогу и приблизилась к слону. Как раз в это время мальчик в тюрбане принялся охаживать Ханно плетью, чтобы тот перестал дергаться. Девушка протянула руку к хоботу. Она что-то нежно приговаривала, но рев толпы перекрывал ее слова.

– Бедняжка Ханно, не бойся! Эти глупые люди только смотрят на тебя, тише, не бойся!

Когда Ханно повернул к ней склоненную голову, все взгляды устремились на Маргариту. Знать и простолюдины глядели на нее во все глаза, не понимая, какую власть может иметь эта безродная дочь Трастевере над диковинным исполином, принадлежащим Его Святейшеству. Не так ли будет, думала она, ощущая на себе тяжесть всеобщего внимания, любопытные взгляды, слыша шепот, восторги, если судьба поставит ее рядом с Рафаэлем? Странная дрожь удовольствия охватила ее. Сознание своего могущества И проблеск гордости. Гордость! Ничего подобного ей не доводилось испытывать раньше.

– Назад! Ты пугаешь слона! – закричал мальчик в тюрбане, коверкая слова. Глаза его метали молнии, а папская охрана уже стремительно приближалась к Маргарите.

– Я только хотела его успокоить!

– Хватайте ее! – крикнул кто-то из толпы.

Стражники схватили девушку за руки и потащили за собой.

– Вы не понимаете!

– Пойдешь с нами!

Еще одна пара рук сомкнулась на ее запястье.

– Ханно испугался! Я только хотела…

– Она не желала причинить слону никакого вреда. Если угодно Его Святейшеству, я поручусь за эту девушку! Это натурщица Рафаэля, – раздался голос за ее спиной. Он явно принадлежал молодому человеку, но звучал так властно и уверенно, что стражники ослабили хватку.

С изумлением она обернулась и узрела молодого художника, которого видела в мастерской Рафаэля. Это он приходил в пекарню по поручению учителя. Сразу же вспомнилось и его имя – Джулио Романо.

На нем был камзол с высоким узорным воротником и бархатный берет. В этом наряде он выглядел гораздо старше и значительнее, чем в рабочем халате, вооруженный кистью или куском угля. Он имел на удивление внушительный вид, когда оттеснял Маргариту от стражников с каменными лицами. Один из стражей воззрился на Папу, ожидая указаний, послышался чей-то шепот, и вдруг ее отпустили! Но не раньше, чем Папа Римский окинул своевольную девицу внимательным, оценивающим взглядом. Все это время понтифик наблюдал за развернувшейся возле слона сценой, но, поскольку сидел он высоко, Маргарита не разобрала, каким было выражение его лица – одобрительным или нет.

Процессия двинулась дальше, и Ханно вскоре скрылся из виду. Маргарита продолжала стоять возле потерявшего дар речи Антонио.

– Я вам очень благодарна, – тихо сказала она молодому художнику.

– Не стоит. Учитель пожелал бы, чтобы я за вас поручился, а я рад ему услужить.

– Как и добрая половина Рима, если верить слухам. Особенно красотки! – отличился Антонио, но ни Джулио, ни Маргарита не обратили на него внимания.

– Честное слово, я не собиралась делать ничего плохого! – Неожиданно заныли запястья, она все еще не могла справиться с потрясением из-за обрушившейся на нее силы. – Мне просто было очень его жалко. Он выглядел таким несчастным.

– Да, боюсь, и на моих рисунках запечатлен не гордый властелин природы, а именно жалкое, несчастное существо, которое вы описали.

– Так что, великий Рафаэль послал тебя рисовать зверя? – расхохотался Антонио.

– Учитель пожелал использовать изображение Ханно во фреске, посвященной битве Сципиона. – Юный художник смерил Антонио прищуренным взглядом. – Я уже рисовал нищих, юродивых и слепых. Мир, знаете ли, полон всяческих уродств. – Потом он снова повернулся к Маргарите: – Я должен был сделать несколько набросков слона в процессии. Этот зверь очень дорог Его Святейшеству, и Папа пожелал, чтобы его образ был увековечен на множестве картин.

– Ханно очень славный и добрый. Жаль, что этого никто не видит, – грустно сказала Маргарита.

– Я так и знал! – взорвался Антонио. – Так ты видела его раньше!

– Успокойся! – остудила его пыл Маргарита и протянула руку Джулио: – Что бы вы ни говорили, я хочу поблагодарить вас еще раз, синьор Романе Даже не знаю, где бы я могла оказаться, если бы вы не вмешались.

Он кивнул и улыбнулся. Впервые Джулио показался Маргарите почти мальчишкой.

– Может, как-нибудь, если учитель не будет возражать, вы позволите мне воспользоваться теми набросками, которые он делал с вас, для моих собственных картин? В Риме сложно найти женщин для позирования. Особенно таких удивительных красавиц.

Теперь настала очередь Маргариты улыбнуться. Как бы ни прозвучала его похвала, она поняла, что именно он хотел ей сказать. Просьба Джулио показалась ей очень лестной.

– Вы расскажете синьору Санти о том, что произошло?

– Должен буду рассказать, синьорина, иначе приближенные Его Святейшества сделают это вместо меня, все переиначив.

– Что, новости в ваших кругах распространяются быстро?

– Ох, вы даже не представляете себе, как быстро! – рассмеялся он.

Когда они расстались, Антонио повел Маргариту прочь от редеющей толпы. Неожиданно она заметила на его лице неприятную улыбку.

– Только не говори мне после всего, что я видел, будто великий и прекрасный Рафаэль не дал тебе денег за твои услуги!

– Я не сказала бы тебе, даже если бы и дал.

– Мы же почти одна семья, – с возмущением напомнил он, потом схватил ее за руку и так сильно сжал, что ей стало больно. Впервые в жизни Маргарита испугалась его. И в первый раз почувствовала, что он ей неприятен.

Она сжалась и выдернула свою руку, наградив его гневным взглядом.

– Не смей ко мне больше так прикасаться!

– Прости! Но раньше ты мне все рассказывала!

– Да, только так было раньше. А сейчас все изменилось, для всех нас.

Так на Борго Санто-Спирито столкнулись два совершенно разных мира, и впервые она осознала свое новое и странное место – между ними.

11

Следующие несколько дней все внимание Рафаэля занимали заказы, которых становилось все больше и больше. Он должен был расписывать часовню Киджи в церкви Санта-Мария дель Пополо, закончить портрет своего друга Кастильоне и отправить его морем. К этому добавился заказ, сделанный Папой лично: он пожелал получить парадный портрет своего доброго друга кардинала Биббиены, который в свою очередь ожидал завершения росписи ванной комнаты. По окончании двухлетних трудов была завершена отделка ватиканских станц, но вместо передышки Рафаэля ожидала работа над обеденной залой Ватиканского дворца, которую Папа пожелал украсить фресками на столь грандиозные сюжеты, как пожар в Борго, битва при Остии и коронация Карла Великого.

Как учитель, он был ответственен за все фрески, картины и наброски, которые делали его ученики. Рафаэль каждый день выполнял сотни эскизов, встречался с учениками, чтобы обсудить композицию каждой картины, вплоть до позы каждого персонажа и выражения его лица. Потом он просил каждого из учеников выполнить наброски, чтобы позже посмотреть и исправить их. Уйдя в работу с головой, Рафаэль утешал себя мыслью о том, что гениальность проявляется в самой идее, а не в ее исполнении. Только Мадонна для церкви Сан-Систо стала для него настоящим наваждением.

Он постоянно видел ее, парящую на облаке, босоногую, в простой одежде, божественную и земную, такую, какой была сама Маргарита. Он хотел, чтобы Мадонна имела человеческое лицо, была женщиной из плоти и крови, которая могла бы любить, смеяться и плакать. И не оставила бы равнодушным смотрящего на нее. Каждый раз, когда он представлял сокровенный образ, в нем поднималась волна жаркого чувства. Сердце лихорадочно билось, и Рафаэль, зажмурив глаза, гнал видение прочь.

– Звали, учитель? – спросил Джулио, заглядывая в маленькую уютную гостиную, выходившую окнами на суетливую Виа деи Коронари.

У них выдался сложный день, который они провели за работой над полноразмерными эскизами для новой серии фресок виллы Киджи, и оба очень устали. Последние лучи солнца пробивались сквозь ставни и неровными штрихами очерчивали их лица.

– Посиди со мной, Джулио.

Молодой человек взял табурет, который ставили под ноги, и подвинул его к креслу Рафаэля. Ни у одного из них не было сил на то, чтобы смыть с себя пятна подсохшей цветной штукатурки, которой они перепачкались, заканчивая в Ватикане новую фреску с двумя летящими ангелами.

– В последнее время у нас очень много работы, – со вздохом произнес Рафаэль.

– Да, правда, – отозвался Джулио. Он тоже был вымотан до предела.

– Когда ты впервые появился в моей мастерской, четыре года назад, ты был очень многообещающим молодым человеком.

– Ну, я тогда был молод, – хитро отозвался Джулио. – И полон рвения.

– Мне было четырнадцать, когда я поступил в ученики. А в твоем случае все надежды, которые ты подавал, все обещания сбылись. Теперь ты прекрасный художник и не нуждаешься в наставнике.

– Но вы гораздо опытнее меня, учитель.

– Господь раздает свои дары в нужное время и по своему усмотрению. Он сам решает, когда художнику надлежит созреть для самостоятельной работы.

– Ваша похвала для меня так много значит, что, боюсь, не выдержит сердце. Я действительно работаю со всем усердием, но все же…

Рафаэль посмотрел прямо в глаза Джулио, чтобы тот понял: учитель не кривит душой и говорит со всей серьезностью.

– Вчера Джанфранческо Пенни решил, что рисунки, изображающие женщину, для сцены в Борго сделаны не тобой, а мной.

– Не может быть!

– Джулио, я хочу, чтобы ты занимался росписью и руководил работами над новой станцей от моего имени.

– Что, во всей комнате? – не поверил Джулио. Он весь подался вперед и от изумления забыл закрыть рот. Довольно долго он не знал, что сказать. – Это же заказ самого Папы для его обеденной залы!

– Я прекрасно понимаю, о чем тебя прошу. Поверь, я не стал бы этого делать, если бы ты не был готов.

– Этого не может быть! Джанфранческо и Джованни гораздо более опытны, чем я! Разве не на них следует возложить эту почетную обязанность?

– Они оба чрезвычайно талантливы, но мне нужна именно твоя помощь. Твоя техника, утонченность твоей манеры письма как нельзя лучше отражают мои представления о живописи. Твоя помощь позволит мне заняться разработкой остальных заказов.

– Выдаете мне бесценную возможность проявить себя!

– Я бы не дал ее тебе, если бы не был уверен в том, что ты для нее созрел.

– Но как? С чего мне начать?

– Я помогу тебе во всем. Мы будем встречаться каждое утро и обсуждать все идеи, композицию, детали. Как только роспись залы приобретет четкие очертания, я просто буду следить за ходом работ. – Он подался вперед. – Ты справишься, Джулио. Я в тебя верю.

– Как вы можете так сильно в меня верить?

– Я всего лишь вижу то, что перед моими глазами, – просто улыбнулся Рафаэль.

Он сделал глоток вина и стал смотреть на золотистые языки пламени в камине.

– Я видел сегодня ваши эскизы для новой Мадонны, – произнес Джулио, прерывая молчание, в котором каждый думал о своем.

Рафаэль не отрывал взгляда от огня.

– Как ты ее находишь?

– Это просто удивительно. Раньше такого никто не делал.

– Как думаешь, Его Святейшество будет доволен?

– Во всяком случае, если не картина, то уж сама Мадонна должна ему обязательно понравиться.

Джулио улыбался Рафаэлю, видя то, что учитель тщетно пытался скрыть.

– Она и правда удивительно красива. Это видно даже в самых сырых набросках.

– Да, это так Как натурщице ей нет равных.

Джулио по-прежнему не отрывал от него глаз.

– А как женщине?

Только теперь Рафаэль повернулся и посмотрел прямо в глаза ученику. Явное благоговение юноши странным образом дарило чувство безопасности мастеру, который в общении с остальным миром вынужден был вести себя крайне осторожно.

– Я помолвлен с племянницей одного из самых влиятельных людей в Риме. Мне оказана честь, о которой безродный художник из Урбино и мечтать не смеет. И, как мне недавно напомнили, ни одному художнику не удавалось еще сделать более удачную партию.

– Но вы не любите синьорину Биббиену.

– Не люблю. Но я слишком много и усердно работал, чтобы добиться всего, что есть у меня сейчас Работа – это моя жизнь.

Джулио, стараясь больше не смотреть прямо на учителя, чтобы его не смущать, пошевелил кочергой поленья в камине. Пламя разгорелось сильнее.

– Все же мне кажется, что работа и жизнь могут существовать независимо друг от друга.

– Они так давно слились для меня воедино, что иногда я и сам не знаю, где заканчивается одна и начинается вторая.

– Но вам нравится дочь булочника?

– Мне сейчас очень опасно проникаться к кому-либо нежными чувствами. – Рафаэль откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. – Это погубит ее репутацию и подорвет мое положение в Риме. Слишком многое поставлено на карту.

– Так вы просто встречаетесь с ней для развлечения?

– Ничего такого между нами не было. Да она бы и не позволила этого. В том-то все и дело. Она не хочет таких отношений, а я не могу предложить ей большего. – Он вскочил на ноги и тряхнул головой, откинув назад длинные волосы. – И это сводит меня с ума!

12

В последующие несколько недель Франческо Луги подал младшей дочери много поводов для размышлений, тем более что недели эти были свободны от посещений мастерской известного художника. Отец сказал ей, что она сама оттолкнула Рафаэля. Но разве у нее был выбор? Она не знала, как бороться со своим страхом. Она боялась того, что может произойти, если позволить себе отдаться чувствам, растущим в ней с неудержимой силой.

В эти нелегкие дни она часто вспоминала о матери и сожалела о том, что не может спросить мудрого и доброго материнского совета. Что бы сказала дочери Марина Луги? Она мечтала о волшебном будущем для своих девочек, но похоже ли то будущее, к которому Маргариту подталкивает жизнь, на волшебную сказку, которая виделась ее матери? Предостерегла бы она свою дочь или ободрила бы, призвав не бояться и идти навстречу судьбе?

Как мне сейчас тебя не хватает, мамочка! – эти слова чаще всего срывались с языка и наполняли ее мысли. Что бы ты обо всем этом сказала? Что бы посоветовала?

Холодным серым декабрьским утром Маргарита стояла рядом с сестрой возле стола на кухне семейной пекарни. Ее волосы были туго стянуты в узел лоскутком коричневой ткани. Тело, уже обретшее бессмертие в набросках Рафаэля, облекало простое платье из серого грубого холста, повязанное белым фартуком. Печь рядом с ней дышала жаром и ароматом свежего хлеба, а они с сестрой месили тесто в двух глиняных мисках, готовясь формовать хлебцы.

Рядом мокрый от пота Франческо длинной деревянной пекарской лопатой вынимал из печи уже готовый хлеб. Они привыкли работать вместе, и каждый знал свое дело, не нуждаясь в руководстве. Однако постоянное вымешивание, раскатывание и разделка теста возле раскаленной печи, для того чтобы напечь хлеба на весь квартал, высасывали из них почти все силы.

Маргарита наклонилась над своей миской. Ее лицо горело от жара, а мысли беспрепятственно переходили от одного воспоминания к другому. Она думала об Антонио, потом о Рафаэле. Ее чувства к ним нельзя было сравнивать между собой. Взгляд Рафаэля будил в ней дикую, безудержную энергию. Как он на нее смотрел, как внимательны были его глаза, как настойчивы! Ее тело тут же отзывалось на этот взор бурей незнакомых ощущений.

Должно быть, она потому неспособна ему противиться, что благоговеет перед ним. Ведь Рафаэль не принадлежит к числу обычных людей, чьи побуждения и поступки доступны пониманию простой девушки. Он живая легенда Рима, красивый, образованный и потрясающе умный. Им не о чем говорить, потому что каждый живет своей жизнью, у них нет и не может быть ничего общего. Но все же по неизвестной причине ей позволили приблизиться к сиянию его славы, и она дерзнула мечтать, что займется от его пламени.

Маргарита выпрямилась, вздохнула и отерла блестящую от пота бровь тыльной стороной руки. Франческо метнул в ее сторону недовольный взгляд.

– Осторожнее! Аккуратнее с тестом! Ты же знаешь, что с ним будет, если ты его слишком грубо вымесишь!

– Прости, папа.

Два старших сына Летиции играли на лестнице за кухней, и стены крохотной комнатки то и дело вздрагивали от их неистовств. Маргарита думала о своей жизни, безысходной и неизменной, и вдруг ей показалось, что серый холодный день и эти старые стены с облезающей краской поймали ее, как капкан. На глаза навернулись слезы, и она вздернула подбородок, пытаясь с ними справиться. Никогда раньше она не позволяла себе поддаться греху уныния и не собиралась делать этого и сегодня.

Потянувшись за солью для опары, которую приготовила Летиция, она заметила, что сестра и отец застыли с раскрытыми ртами. Оказалось, к ним на кухню заявился богато одетый незнакомец с седою прядью в смоляных волосах и тяжелой золотой цепью на шее. Он выглядел очень значительным в накидке из черного бархата и такой же шапочке со стеганым краем.

– Прошу простить мое вторжение. Я стучал, но мне никто не ответил, – снисходительно произнес он хорошо поставленным голосом. – Я Джованни да Удине, помощник Рафаэля, и пришел сюда с сообщением для синьорины Луги.

Маргарита вытерла руки о холщовое полотенце, лежавшее возле миски, обменялась быстрыми взглядами с сестрой и отцом и сделала робкий шаг вперед.

– Это я.

– Да, я вижу, – произнес гость, оценивающе ее разглядывая. Он явно видел ее на набросках Рафаэля, однако не разделял вкусов учителя, как Джулио Романо. Это отчетливо читалось в его взгляде. – Я пришел передать вам просьбу учителя явиться к нему в мастерскую так скоро, как это будет возможно.

– Он уже закончил Мадонну? Уже прошло несколько недель.

– К сожалению, нет, эта работа еще не завершена. Но сделано уже достаточно, чтобы он смог начать подбор красок.

Маргарита изо всех сил старалась не обнаруживать радости в присутствии этого высокого самоуверенного господина. Рафаэль пообещал ей, что пришлет кого-нибудь за ней, но прошло уже много времени, ее жизнь успела вернуться в прежнее, привычное русло, и все происшедшее с нею стало казаться ей волшебным сном.

– Не знаю, когда я смогу прийти, – солгала она, что далось ей нелегко. Этот посланник был очень самонадеян и разговаривал так, будто исход беседы ему давно известен. Кто она такая? Всего лишь очередная натурщица, не более. – Сейчас в нашей пекарне очень горячее время. Мы как раз печем фруктовый хлеб, который заказали наши постоянные покупатели. – Маргарита старалась не смотреть на отца, зная, что увидит на его лице.

– О, сестрица, мы вполне обойдемся без твоей помощи каких-нибудь пару часов, – холодно вставила Летиция.

– А как же Донато?

– Мой дорогой муж только этим утром рассказывал, что старший конюх всем хвалится своим подручным, которого приглашали в мастерскую знаменитого художника, так что еще одно посещение лишь пойдет супругу на пользу.

Значит, все решено. Маргарита колебалась всего одно мгновенье.

– Удобно ли будет вашему учителю, если мы придем в пятницу? Скажем, после полудня, когда мы закончим с последней партией хлебов?

Гость учтиво поклонился, и золотая цепь блеснула в свете печного огня.

– Мне поручено соглашаться на любое время или условие, которое вам будет угодно предложить.

– Любое? – Маргарита приподняла бровь.

– Да, ибо мой учитель придает огромное значение окончанию картины, для которой вы позировали синьорина.

Посланник Рафаэля был изысканно учтив, а необычная седая прядь чрезвычайно его красила. Однако он относился к Маргарите настороженно, да и она не почувствовала к нему никакого доверия.

– Как я понимаю, вы не разделяете выбор своего учителя, синьор да Удине, – проговорила она, провожая гостя до дверей.

– Кто я такой, чтобы одобрять или не одобрять выбор учителя? Я только слежу за тем, чтобы все его замыслы по возможности находили свое исполнение.

Маргариту смутило такое откровенное безразличие.

– Будьте так любезны, передайте ему, что я приду в мастерскую завтра к четырем часам. Надеюсь, это посещение будет последним.

– Как вам будет угодно. – Он снова кивнул. – Я передам ему все слово в слово.

Судя по тону, каким это было сказано, он считал Маргариту глупой девчонкой. Ему, определенно, не было никакого дела, появится она в мастерской или нет.

Луна отражалась от мокрой мостовой. Было пасмурно, на улице моросил дождь, Рафаэль с улыбкой распахнул двери одного из процветающих борделей в квартале дель Ортаччо. Отдав свой плащ привратнику и ступив на широкие мраморные ступени, мастер поморщился, ощутив, как дрожит натруженная рука. И когда он вместе с помощниками входил в украшенную шпалерами и начищенными до блеска медными светильниками переднюю залу, его поясница ныла, напоминая о том, как он склонялся над огромными листами бумаги, склеиваемыми в картон для фрески. Выполнить полноразмерные эскизы для новой комнаты папского дворца, изображавшие битву при Остии, с десятками фигур на втором плане, лодок и кораблей и тщательно прописанными костюмами, было не так-то просто.

До этого Рафаэль сделал шесть набросков для скульптурной группы, призванной украсить часовню Киджи в церкви Санта-Мария дель Пополо, и провел множество часов с Джанфранческо Пенни за их обсуждением. Ему также пришлось навестить место раскопок, чтобы встретиться с новыми советниками по предметам античного искусства. Затем, не заходя в мастерскую, он несколько часов провел на лесах в ватиканской станце, смывая и переделывая на фреске «Пожар в Борго» лицо одной из женских фигур, которое его не устроило.

Он предупредил помощников, что работа будет убийственно тяжелой и что не одному ему придется мучиться от усталости и боли.

«Потрудитесь хорошо, и награжу вас теми женщинами и выпивкой, каких пожелаете», – сказал он своим мастерам. А сейчас пришло время выполнить обещание. В Риме и Флоренции хватало соперников, живописцев и скульпторов, разгневанных тем, что один из них пользуется постоянно растущим спросом и влиянием. Поэтому Рафаэль должен был не только выполнить все заказы качественно и в срок, но и следить за тем, всем ли довольны его помощники.

Поутру у Джулио Романо случилась стычка с Себастьяно Лучиани, который взъелся на Рафаэля и его мастерскую за то, что те, дескать, украли заказы у его учителя, Микеланджело Буонарроти. Молодого и еще не уверенного в своих силах Джулио повергла в смятение стычка из-за ошибок в изображении женщины на фреске, для исправления которых и был вызван Рафаэль.

Сейчас, опускаясь в резное кресло с высокой спинкой, стоявшее возле стола для игры в кости, Рафаэль старался ни о чем не думать. Сегодня ему было просто необходимо отвлечься от работы. И он впервые настоял на том, чтобы Джулио составил им компанию.

– Ты волен делать только то, что захочешь, – заверил его Рафаэль. – Если ты пожелаешь просто есть, пить и смотреть, значит, так тому и быть. Для того чтобы стать настоящим художником, ты должен испробовать все, что предлагает тебе жизнь.

Итак, Джулио, больше из благодарности, чем из интереса, нехотя согласился присоединиться к учителю. Принаряженный в один из камзолов Рафаэля, зеленого атласа, с роскошными прорезными рукавами, и рыже-коричневые штаны, Джулио тихо опустился на соседний стул, рядом с да Удине и Пенни, которые уже успели усадить себе на колени по женщине.

– Учитель! – позвал Джованни друга и наставника. – Сыграйте с нами!

– Спасибо, дорогой, но мне еще пока рано делать ставки!

– Выпейте вина, – присоединился Пенни. – И тут же передумаете!

Рафаэль и Джулио взяли с подноса, протянутого слугой, по серебряному бокалу, к ним подошла молоденькая девушка. Она была одета в очень откровенное малиновое платье с глубоким вырезом, краска, толстым слоем покрывавшая юное лицо, делала его много старше.

– Что я могу для вас сделать, синьор Санти? – спросила она. Тон ее вопроса намекал на то, что прелестница готова не только принести еды или вина.

Рафаэль внимательно ее рассмотрел, и на его губах появилась улыбка. Девушка была удивительно хороша для места, в котором оказалась: большие голубые глаза, нежная кожа и пухлые губы. Какая молоденькая! Малышку еще не ожесточило ни ее ремесло, ни жизненный опыт. Обычно Рафаэль находил сие качество в женщине весьма привлекательным. Совсем недавно этого было бы достаточно, чтобы они поднялись в комнаты на втором этаже и остались там на весь вечер. Он даже подумал, что девица охотно бы отдалась ему. Но Рафаэль почему-то не чувствовал ни малейшего желания обладать ею. Ни сейчас, ни после.

Теперь, когда он желал женщину, жаждал ощутить податливое женское тело, перед его глазами неизменно появлялась возмутительно равнодушная дочь булочника. Это сводило его с ума. С Маргаритой у него ничего не получится, она ясно об этом сказала в их последнюю встречу. О, она сделала это в своей очаровательно непосредственной, простодушной манере. Так и сказала, что не позволит с собой развлекаться. Но мучительная фантазия не оставляла его в покое.

– Благодарю, но мне ничего не надо, – мягко сказал он девушке, которая успела примоститься возле его стула. От нее пахло мускусом и немного потом. Рафаэль взял ее руку и нежно поцеловал. – Но не потому, что ты мне не нравишься. Ты очень красивая.

– Что тогда вам мешает?

Он рассмеялся, удивленный.

– Мне? Нет, дорогая, мне ничего не мешает. Просто я последнее время сам не свой.

Она присела к нему на колени, искушая на редкость соблазнительной улыбкой. Вся компания, с которой пришел Рафаэль, разразилась дружным непристойным хохотом. Рафаэль почувствовал, как женские пальцы заскользили вверх по его бедру, прежде чем успел остановить ее руку. – Если загвоздка только в этом, синьор Рафаэль, то я сумею…

Рафаэль убрал ее руку решительным жестом.

– Понимаешь, есть одна женщина, – прошептал он ей.

– Мы никогда не выдаем своих гостей. Она ни о чем не узнает.

– Главное, что об этом буду знать я. По какой-то неизвестной ни мне, ни самому Господу Богу причине меня это беспокоит.

– Ей повезло.

– Если бы она это понимала! – пошутил он со вздохом.

– Если она этого не понимает, то, может, она вас недостойна?

– Эта женщина достойна всех звезд небосклона, – улыбнулся Рафаэль, тут же увидев лицо Маргариты так живо, будто только что с ней расстался. – Но она даже этого не понимает.

– Неужели скромность так притягательна? – спросила юная искусительница с горькой улыбкой.

– Я и сам дивлюсь тому, сколь она притягательна, – ответил он и встал, чтобы разорвать близость, которая грозила нарушить его любопытное, новое состояние души.

Девушка оставила его, вернувшись к подругам по ремеслу и большой группе гостей, и тут-то Рафаэль заметил высокую худощавую мужскую фигуру. Обладатель горящих черных глаз и ярко-рыжей шевелюры быстро приближался к художнику. Когда-то они вместе работали над росписью виллы и даже были друзьями, но это время прошло. Себастьяно Лучиани был пьян. Он кинулся к Рафаэлю из объятий женщины, которая первой заметила приближение скорой ссоры. Движимая вековой мудростью, жрица любви развернулась и исчезла за тяжелой зеленой портьерой вместе с голубоглазой девушкой.

– Ба! Неужели сам великий мастер почтил нас, недостойных, своим присутствием!

Рафаэль вздохнул, различив чистую, беспримесную зависть в голосе Лучиани, и повернулся к нему.

– Да, Себастьяно, это я. А ты, как я вижу, пьян.

– Неужели я своими работами не заслужил хоть каплю уважения, Рафаэль? – Он произнес это имя как ругательство. – Или все оно принадлежит одному жадному человеку, который решил присвоить себе все лучшие заказы в Риме?

Рядом с Рафаэлем хрипло рассмеялся Пенни, оглянувшись в ожидании поддержки на остальных помощников Рафаэля.

– Воистину так мог сказать только тот, чьему искусству недостает изящества и фантазии!

– Я принимаю те заказы, которые мне предлагают, – спокойно ответил Рафаэль. – И соглашаюсь на них потому, что могу их выполнить. Подобное не всегда удается другим художникам этого города.

– Смотри, Рафаэль! Я этого так не оставлю. Рафаэль выгнул бровь:

– Ты мне угрожаешь?

– Не тебе, а всего лишь твоему положению любимчика Рима!

– В таком случае желаю удачи, – ответил Рафаэль с хорошо отработанным спокойствием.

– Не волнуйся, на моей стороне не только удача. За мной дружба и поддержка Микеланджело Буонарроти, которые скоро, очень скоро обрекут тебя на погибель!

Вот как… Вот что имел в виду Микеланджело, когда они встретились в тот памятный день в Ватиканском дворце. Себастьяно так и не простил Рафаэля за поражение, который тот ему нанес на роскошной вилле Агостино Киджи. То обстоятельство, что все росписи банкир доверил одному Рафаэлю, хотя сам привез Себастьяно в Рим, стало настоящим камнем преткновения, который Микеланджело, чувствуя, как увядает к нему интерес, сумел использовать себе во благо.

Сегодня у Рафаэля не было настроения обмениваться колкостями, тем более с завистливым соперником, который нашел свою смелость на дне бутылки. Он бросил последний оценивающий взгляд на Себастьяно, продолжавшего покачиваться прямо перед его носом, и, не увидев в нем весомой угрозы, встал, развернулся и пошел к зеленым портьерам, за которыми недавно скрылись две девушки.

Это было ошибкой.

Себастьян пил не час и не два, а целый день, и теперь его ярость требовала выхода. Видя, что Рафаэль повернулся к нему спиной, Лучиани схватил скамеечку для ног и швырнул ее в Рафаэля. Мощный бросок, который пришелся прямо на спину Рафаэля, сбил художника с ног, заставив его упасть на колени. Пользуясь этим, Себастьяно несколько раз пнул врага по ребрам. Кто-то закричал, призывая на выручку Джулио, Пенни и да Удине, которые вскочили со своих мест и тут же ввязались в драку. Мужчины сцепились, Себастьяно снова бросился на Рафаэля, но тот ответил ему увесистым кулачным ударом. Себастьяно отлетел назад, на его лице злость мешалась с недоумением. На него посыпались тумаки помощников Рафаэля.

– Остановитесь! – крикнул Рафаэль ученикам, подняв руку, когда те приготовились снова наброситься на Себастьяно. – Это не приведет ни к чему хорошему.

– Только трус нападает со спины! – заявил Пенни. Вместе с быстро растущим подкреплением он оттеснял Себастьяно от Рафаэля. – А трус должен быть наказан!

– А он придворный подхалим! И чем это лучше? – огрызнулся Себастьяно, тяжело дыша.

– В осознании собственного таланта нет ничего предосудительного, Себастьяно, – заступился за Рафаэля да Удине. – Этому-то ты должен был научиться у Микеланджело, даже если ему не удалось сделать из тебя художника!

Рафаэль потер заболевшую руку. Пальцы на ней начали быстро отекать.

– Неужели в свите великого мастера никто не имеет собственных соображений? – съязвил Себастьяно, оглядываясь в поисках единомышленников.

– Твой вид действительно вызывает пропасть соображений, – произнес Рафаэль, стараясь не морщиться от боли в руке. – Но ни одно из них не стоит того, чтобы на него тратили время.

– Ты обесчестил одного из величайших мастеров, синьора Микеланджело Буонарроти, и я этого так не оставлю! – продолжал кричать Себастьяно, когда Рафаэль снова повернулся к нему спиной, и был подхвачен под обе руки учениками. Один из них тащил Себастьяно, схватив его за загривок.

– Если Микеланджело сердит на меня, я уверен, что он найдет способ самому поквитаться со мной! – крикнул Рафаэль.

– А я считаю за честь сделать это за него, пока его самого нет в Риме!

– Конечно! Не можешь сам – попроси друга! – поддел Пенни, пьяный настолько, что ему не терпелось затеять бой.

– Не стесняйтесь, Джанфранческо! Оскорбляйте меня! Только клянусь небесами, мы еще посмотрим, кто будет смеяться последним!

– Неужели Рафаэль виноват в том, что в твоих работах нет ни композиции, ни цвета, ни стиля? – не унимался Пенни. – Таким простым вещам могут научить даже такие учителя, как Микеланджело!

– А что, ведь он правду говорит! – вторил да Удине с озорной улыбкой.

– Рафаэль – вор! – бесновался Себастьяно. На его шее вздулась и пульсировала жилка. – Он открыто скопировал сикстинских сивилл и пророков моего учителя, чтобы использовать в своей росписи часовни Киджи!

Я видел это своими глазами! Я был свидетелем этого воровства!

– Ты прекрасно знаешь, что художники интересуются работами друг друга, – отмахнулся да Удине. – Рафаэль не делал ничего такого, чего не делал ты!

– Джулио, пожалуйста, проводи меня до лошади, – попросил Рафаэль, держа на весу пульсирующую руку. – Хватит с меня веселья на сегодня.

На улице, в сгустившихся сумерках подставляя горящее лицо свежему ночному воздуху, Рафаэль кутался в плащ и злился, что позволил втянуть себя в перепалку. Более того, он нанес удар именно той рукой, которой держал кисть! Себастьяно оказался более опасным, чем он думал, но сейчас, во всяком случае, он знает, откуда ждать удара. Пока он размышлял, из тьмы вынырнули два дюжих молодца в грубой крестьянской одежде, цветом сливавшейся с облезлым фасадом здания, от которого они отделились. Грязные колени и руки выдавали в них крестьян, скорее всего работавших на виноградниках.

В лунном свете Рафаэль смог рассмотреть их грубые физиономии. У одного лицо было изрыто оспинами, мокрогубое, с маленьким пухлым ртом. Из-под низко нависших бровей едва виднелись глубоко посаженные глаза. Он весь лоснился от пота, несмотря на ночную прохладу. Судя по виду, ни один из громил не был поклонником изобразительного искусства. От плохого предчувствия у Рафаэля все сжалось внутри.

– Давайте не будем ссориться, – сердито произнес он, все еще баюкая ноющую руку. – Оставьте меня в покое и дайте дождаться лошади.

– Ну, ты уже догадался, что этого не будет, – буркнул напарник потного субъекта, наделенный не менее отталкивающей наружностью и гнилыми зубами. – Ты обидел синьора Лучиани, а с ним и синьора Микеланджело!

– Вы ничего не смыслите в искусстве! И говорите только то, что оплачено деньгами художников!

Верзилы переглянулись и нехорошо засмеялись. У одного из них по подбородку струйкой стекала слюна. Потом чья-то медвежья лапа схватила Рафаэля за воротник, последовал быстрый удар. Инстинктивно Рафаэль прикрылся раненой рукой, на которую пришелся еще один сильный удар кулаком. Перед глазами у Рафаэля все взорвалось от боли, и в этот самый миг гурьба художников, с которой он пришел развлекаться, высыпала из дверей борделя.

– Учитель! О Матерь Божья! – закричал Джулио. – Они хотят убить его!

Рафаэль споткнулся и упал на мокрые камни мостовой.

13

Не зная, насколько серьезны раны Рафаэля, Джулио и другие побоялись вести его домой, на Виа деи Коронари, которая была на другом конце города. Вместо этого они на руках отнесли мастера по темным улицам в мастерскую, а Джованни вел под уздцы его лошадь. Осторожно уложив раненого на соломенный тюфяк, Джанфранческо Пенни быстро нашел несколько бархатных накидок, которыми пользовались натурщики, и мягких подушек, чтобы подложить под голову учителя. Джулио влил в рот Рафаэля пару глотков крепкого вина – сам тот не смог бы удержать стакан в руках – и потом помог снова лечь. Пенни отер ему бровь влажной холодной тряпицей.

Джованни да Удине привел одного из папских лекарей, но еще до прихода врачевателя раздувшаяся рука была аккуратно уложена на дощечку и перевязана мягкой тканью. Больше они ничего не могли сделать для мастера. Тревога их была почти осязаемой. Все собравшиеся возле учителя знали, что может произойти с ними, если он больше не сумеет писать.

Джулио, сидевший подле Рафаэля, понимал, что все мысли наставника сейчас заняты только рукой, от состояния которой зависела будущность многих людей.

– Вы можете шевелить пальцами?

– Ну что ты, в самом деле! – отмахнулся Рафаэль от Пенни, который наклонился над учителем с озабоченным лицом. – Не делай из мухи слона.

– Но ваша рука, учитель!

– Я прекрасно понимаю, что сейчас поставлено на кон. Впрочем, как и Себастьяно.

– Его прихвостень держал в руке что-то блестящее, будто медное. Я сам видел, – сказал Джулио. – Попробуйте пошевелить пальцами.

– Больно, – признался Рафаэль, сморщившись при попытке сжать пальцы в кулак. Потом закрыл глаза и вздохнул.

– Я бы ему обе руки сломал, чтобы он никогда уже не смог держать кисти!

– Он в отчаянии, а отчаяние часто лишает людей остатков разума.

Джулио покачал головой, все еще не в силах усмирить свой гнев.

– Вы слишком добры к этому мерзавцу, учитель.

Рафаэль улыбнулся.

– Да нет, не так уж и добр. Я обыкновенный человек, как и все остальные. С той только разницей, что мне удалось ублажить сразу двух понтификов. Именно из этого рога изобилия на меня посыпались все благодеяния.

– Да, и черная зависть соперников тоже! Но он теперь даже приблизиться к вам не сможет, клянусь Господом! Или я наложу на себя руки! – поклялся Джулио.

Рафаэль очнулся от забытья, не понимая, день теперь или ночь и где он находится. Лишь двинув рукой и ощутив резкую боль, он все вспомнил. Рафаэль чувствовал, что сломана кость. Бегло осмотревшись и узнав маленькую комнатку в своей мастерской, он постепенно восстановил случившееся в деталях. Прошло два дня, но ему показалось, что минуло несколько месяцев. Лекарь Папы наложил шину из двух дощечек, зафиксировав сломанную кость, чтобы она правильно срасталась, и одновременно позаботился о том, чтобы больной не брал в руки кисти. Пустил ему кровь и оставил снадобье, которое следовало принять для восстановления сил.

Целая рука оставалось свободной, и этого оказалось достаточно, чтобы Рафаэль напился. Он страдал от физической боли и мучительных переживаний о своем будущем и благополучии множества других людей, поэтому под защитой стен крохотной комнатки было выпито море вина. Он не желал возвращаться домой и не пускал к себе людей, которые ждали его указаний. Равно как и посланников Папы, которые каждый час приходили справляться о его здоровье. Маргарита и Донато не знали об этом и явились в мастерскую к заранее оговоренному времени. Рафаэль же совершенно забыл о встрече.

Огромная мастерская была зловеще тиха, и дверь, обычно закрытая, оставалась распахнутой настежь. Холодный розовато-желтый свет струился из высоких полузакрытых ставнями окон, мастерскую, казалось, населяли одни тени. В маленькой комнате, под окном, на деревянной койке, срубленной его учениками, сидел задумчивый Рафаэль. Он смотрел в окно на древний холм Палатин.

– А где все? – робко спросила Маргарита, обменявшись коротким взглядом с Донато.

– Я отправил их по домам.

– А как же ваши заказы?

– Я сегодня не работаю, – прорычал он, даже не посмотрев в их сторону.

– Как не работали вчера и не будете завтра, судя по вашему виду.

– Глупая! – взорвался Рафаэль. – Что ты знаешь о моей жизни и моем долге?

– Прошу прощения, синьор, – вступил Донато более уважительным тоном. – Мы договорились о встрече в это время и пришли сюда, чтобы вы закончили Мадонну.

И только тогда она все увидела. Повязки, шина, ссадины.

– Господи! Вы пострадали!

– Если быть более точным, я больше не могу писать. Риму важно только это!

– Я уверена, что при должном уходе кость срастется! Вам только нужно отдохнуть!

– А что произойдет, пока я буду отдыхать? Что станет с моими заказами и моими людьми? Конечно, именно этого и хотели Себастьяно и Микеланджело!

– Может, нам вернуться в другое время, синьор Санти? – спросил Донато, чувствуя, какое напряжение сразу же охватило Маргариту и Рафаэля.

– Да, так, наверное, будет лучше всего. – Этот вежливый ответ исходил не от учителя, а от ученика, Джулио Романо, который тихо вошел, чтобы не мешать разговору, но иметь возможность вовремя вставить слово. Он один остался рядом с учителем, чтобы за ним ухаживать, в то время как все остальные были отосланы по домам.

– Оставь нас, Джулио.

– Но учитель…

– Прошу тебя, иди. И забери синьора Перацци с собой.

Донато и Джулио посмотрели друг на друга. Лицо Джулио выражало озабоченность, но он понимал, что происходит. Мужчины вышли и закрыли за собой дверь.

– Я не могу закончить свою работу, свою Мадонну, – произнес Рафаэль, оставшись наконец наедине с Маргаритой.

Он по-прежнему избегал смотреть на девушку. Не глядел на теплое платье цвета корицы, которое досталось ей от матери и украшено было одним только голубым поясом. Он не мог позволить себе смотреть на эти гладкие темные волосы цвета собольего меха, повязанные бледно-голубым платком, из-за которого ее глаза казались еще больше и выразительнее. Она же смотрела на него, на руку в лубке, которая безвольно лежала на коленях. Не думая о правилах приличия и не страшась чужого мнения, Маргарита подошла к кровати и встала рядом с ней на колени.

– Я не должен был на тебя кричать, – сказал он тихо, наконец на нее посмотрев и позволив ей увидеть свои красные, усталые глаза. – Прости меня, пожалуйста.

– Если вспомнить, что с вами случилось, это извинительно.

– Мне не нужна твоя жалость! Я ее ненавижу! – вспыхнул он снова, гневаясь больше на Провидение, чем на нее.

– Тогда что вам нужно?

– То, чего нет в моей жизни! – Он нетерпеливо отбросил волосы с лица здоровой рукой и прислонился затылком к стене. – Хочу семьи, любви, смысла в жизни. И не хочу жить только для того, чтобы работать и работать, пока не ослепну. Не хочу писать лишь в угоду чьим-то желаниям, а потом изо дня в день возвращаться в пустой дом!

– Вы не можете говорить, что пишете только для других! Я видела, как вы работаете: это у вас в крови!

Он закрыл глаза на минуту, потом открыл их снова.

– Тем не менее до последнего времени я работал утоляя чужие страсти, а не свои. Государственные мужи не находят себе покоя, пока образ их не увековечен для потомков. А тем из них, что не имеют законных детей я должен обеспечить наследие, способное пережить века! Это стало их манией. А я все разгуливаю по Риму, такой нарядный и жизнерадостный, как будто у меня нет никаких забот! Я похож на улитку, которая умирает, как только кто-то раздавит ее домик. Стоило мне повредить руку, как сразу стало ясно, что они все во мне ценят.

– Синьор Санти, я…

– А ты знаешь, каково мужчине понять свою цену? – Он тоже встал на колени, приблизившись к ней. Его глаза горели. – Каково это работать без конца, будто у тебя и нет другой жизни? Знаешь, как одиноко в этой жизни, как трудно не ведать любви только потому, что ты никого к себе не подпускал? Мне хочется бросить все и уйти далеко-далеко, прочь из этого города…

– Но вам нельзя! – Она была изумлена. – Господь наделил вас удивительным даром!

– Который в то же время стал для меня проклятием?

– Как вы можете так себя жалеть, когда вас боготворят и славят повсюду?

– Они боготворят Рафаэля, все эти женщины, столпы церкви и мирские владыки, кардиналы и князья, льстецы, даже Его Святейшество, который приходил сюда меня навестить. Всех их волнует одно: когда я смогу снова писать? Разумеется, к чему им знать о Рафаэле, который истекает кровью, плачет, боится… жаждет любви, как любой мужчина! – И в самом звучании его голоса обнажилась такая боль, что между ними вскипела волна чувства. Все изменилось.

– Я должна идти.

Маргарита попыталась встать, Рафаэль поймал ее за руку здоровой рукой.

– Пожалуйста… прошу тебя… останься!

Взгляды их встретились. Последние лучи солнечного света, проникшие сквозь длинную щель между ставнями, наложили полосы теней на его гладкое лицо. Выражение его было мрачно, но этот сумрак озаряли всполохи, прежде ей незнакомые. Ранимость. Она захватила Маргариту врасплох, как и шум внезапно хлынувшего дождя за окном. Перед ней был не великий художник, а человек.

Она покраснела под горячим взглядом.

– Если ты этого хочешь.

– Всегда оставляешь за собой последнее слово, да? – спросил он, мягко и чуть насмешливо. – Ты заставляешь меня думать о том, о чем я никогда не думал… произносить слова, которых я поклялся не говорить.

Она ответила почти шепотом, осмелев и коснувшись его руки:

– Я могу то же самое сказать и о тебе.

Маргарита оглянулась на дверь, потом снова посмотрела на Рафаэля. Оставив ее здесь наедине с мастером, Донато дал ей понять: семья хочет, чтобы она утешила великого художника, как сочтет нужным. Но теперь она не нуждалась в благословении. Что-то между ними изменилось. Маска была сброшена, и она увидела искренность. Оказывается, суждение ее было ошибочно. За образом галантного кавалера, каким хотел выглядеть в глазах мира Рафаэль, скрывался совсем другой человек. Простой, как все, сложный, как никто другой, уязвимый и одинокий.

Какое-то мгновение они молча смотрели друг на друга. Рафаэль заключил ее в объятия, будто пытаясь защитить от всего мира. Потом нежно поцеловал. Когда она ощутила близость его бедер, его груди, у нее вырвался вздох желания. Маргарита раскрыла губы навстречу его поцелую, который становился все глубже, пробуждая в ее теле мириады новые ощущений.

Рафаэль поморщился. Опустив глаза, Маргарита заметила, что он потревожил больную руку. Девушка нежно поднесла ее к своим губам и поцеловала пальцы, едва видневшиеся из-под повязки. Он снова обнял ее, прильнул губами к ее губам, здоровой рукой медленно поглаживая ее спину и все крепче прижимая девушку к груди.

Сердце Маргариты затрепетало, когда он снял с ее головы голубой платок и темные теплые волосы каскадом упали на плечи. Рафаэль подхватил шелковистую прядь вдохнул ее нежный цветочный аромат и прижал к небритому лицу, на котором уже пробивалась щетина. Он снова сморщился, но на сей раз от едва сдерживаемых желаний.

– Это лицо свело меня с ума! Боже мой, ты преследуешь меня везде, ты уже в моей крови! – бормотал он, снова находя ее губы своими губами. Он так сильно прижал ее к себе, что почувствовал, как подалось под его руками девичье тело. – Я сгораю от желания обладать тобой!

– Ты желаешь меня потому, что сегодня тебе одиноко?

– Я желал тебя с самого начала! С того самого дня это желание не покидало меня ни на минуту, и не покинет никогда! Ты не могла этого не чувствовать!

Он увлек ее за собой на деревянную кровать с грудой разбросанных подушек и осторожно снял с нее платье, потом скромную льняную сорочку. Маргарита чувствовала жар его тела, ее дыхание участилось. Она не возмутилась, увидев, что он скидывает одежду, растекшуюся красочной лужицей по плиткам пола. Ее охватила странная, приятная дрожь. Сердце билось с бешеной скоростью, кожа горела.

– Я никогда раньше не любил женщину, – шептал он. – Не любил по-настоящему.

– А теперь?

– Разве ты не видишь, что я схожу по тебе с ума? Я хочу тебя всю! И хочу, Боже милостивый, я так хочу тебя любить!

Она снова позволила ему себя поцеловать, зная, что последует за поцелуем, и желая этого всем существом. Она желала его, когда он в нее вошел. Пронзившая ее поначалу боль переросла в удовольствие, а удовольствие стало всеобъемлющим. Так, просто и искренне, она отдалась мужчине. Человеку, скрывавшемуся за маской. Отдала себя всю, тело, сердце и душу.

После, приподнявшись на локте, он посмотрел в ее лицо и помедлил мгновение, прежде чем снова ее поцеловать. Рафаэль не понимал, что с ним происходит. Да, он смело вступил в любовную игру, но оказался не готов к тому, что произошло. Как она нежно касалась его лица, когда он в нее входил. Ее пальцы были легче перышка. Когда он двигался в ней, ее глаза распахнулись еще шире, изливая любовь. Какое невыразимое наслаждение! Она так красива, так желанна… и он поймал себя на том, что хочет не только утолить свою страсть, но и доставить удовольствие ей! Ему раньше никогда не доводилось чувствовать к женщине что-то, кроме грубого вожделения, а тут его захлестнула волна чувств! Ее нежность и невинность, простой свежий запах девственного тела перевернули в его душе все вверх дном.

– Ты так не похожа на остальных, – прошептал он, все еще прижимаясь к ней. Его кожа была влажной от пота. – Ты такая земная… в тебе все так знакомо и понятно, и однако ты совершенно не похожа ни на что, что я когда-либо знал или хотел. Я хотел бы тебя писать… повторить в тысяче образов… спать с тобой, снова и снова! Господи! Я хотел бы обладать тобой без остатка, и телом и душой! Да, этого я хочу больше всего остального!

– Ты говоришь так, будто это невозможно.

Он тяжело вздохнул.

– Все так запуталось.

Снаружи свинцовое небо поливало Рим тяжелыми дождевыми струями. Рафаэль встал и отошел. Он не мог лежать рядом с ней, собираясь открыть горькую правду Она не заслужила лжи. Только одевшись, Рафаэль вернулся к кровати и присел рядом с ней, укутанной в кусок бархата, в который драпировались натурщики и который еще недавно укрывал их обоих.

Он нежно поцеловал ее щеку, стараясь почерпнуть силы в тепле ее кожи под своими губами.

– Ты должна меня понять. Я не волен в себе. Власть – это все в Риме.

– Разве ты, художник, обласканный Его Святейшеством, обделен властью?

Рафаэль помолчал, раздумывая, как бы ответить, не обидев Маргариту. Давно он так не пекся о чувствах другого человека. Неожиданно он понял, что не может посмотреть ей в глаза, столько в них было веры.

– Когда-то давно я по глупости сделал неправильный выбор. – Он снова тяжело вздохнул. До чего же часто доводилось ему поступать неправильно по отношению к женщинам. А эта его ошибка была самой худшей.

– Есть один кардинал, лучший друг Папы. А у этого кардинала, кардинала Биббиены, имеется племянница…

Маргарита медленно поднялась.

– И что же?

– Племянницу зовут Мария. – Он снова мучительно вздохнул и быстро закончил: – В общем, мы помолвлены.

Когда смысл сказанного дошел до Маргариты, нижняя губа ее задрожала. Голос прозвучал резко:

– И ты сказал мне об этом только после того, как мы…

Рафаэль закрыл глаза, не в силах вынести выражения боли на ее тонком лице. Теперь это лицо стало для него всем его миром.

– Я никогда… Нет, Маргарита, с ней я этого не делал. Это просто выгодная партия, предложенная очень влиятельными лицами. Она никакого отношения не имеет ни к любви, ни к страсти.

Она скинула с себя покрывало, вскочила на ноги, судорожно схватилась за платье и сорочку, лежавшие возле окна.

– А зачем? Если для этого есть бедные доверчивые натурщицы из Трастевере!

– До встречи с тобой моей единственной любовью была работа! – защищался он. – Я пожалел об обещании, данном Марии, с первой же минуты нашего обручения! Я пытался его расторгнуть еще до того, как появилась ты! Клянусь!

Маргарита, ничего не видя на своем пути, метнулась к двери, но он заградил ей проход.

– Ты очень опытен в обращении с женщинами! Все в Риме знают, какая у тебя репутация. Я тебе не верю!

Он поймал ее руку и не отпускал.

– Это все было до тебя!

– А сколько их было – до меня? Сколько слышало те же самые слова?

– Сколько их было, я и сам не знаю. – Он раздраженно смахнул волосы с лица. – Да, я сам признавался тебе, что знал многих женщин. Признаюсь, их было так много, что теперь и не сосчитать! Но я ни разу не говорил ни одной из них того, что сказал тебе, как никогда не чувствовал к ним того, что чувствую к тебе!

Она попыталась отвернуться от него, но он крепко держал ее здоровой рукой.

– Отпусти!

– Легче вырезать мне сердце!

– Как пожелаешь! Твое сердце все равно ничего не стоит!

– Ты не можешь так говорить!

Ее лицо стало пунцовым от гнева.

– Еще как могу! – Маргарита сердито сверкала карими глазами, а Рафаэль все крепче прижимал ее к своему телу.

– Мы только что доказали друг другу свою любовь!

– Мы просто совокуплялись, как животные! Ничего больше!

Ее гнев только сильней распалял его.

– Ты – моя, а я – твой! – бормотал он. В его голосе искренность мешалась с желанием. – И клянусь Богом, я так просто от тебя не откажусь!

Маргарита пыталась высвободиться из его объятий. Гнев отступил, и она больше не могла сдерживать слезы. Рафаэль лишь крепче прижал ее к себе, поцелуями осушая слезы, пробуя их на вкус.

– Я ненавижу тебя! – рыдала она в его руках.

– Я не знаю, как это произошло и что тому причиной, но я тебя боготворю! – выпалил он, оттесняя ее назад, к окну. Поцелуи стали настойчивее, его губы раскрывали ее рот, язык проникал внутрь. Его снова накрыла волна безудержной страсти.

После долгих лет, целой жизни, заполненной бесцельными соитиями, после всех ужасных вещей, что он творил с безымянными женщинами в местах столь неприглядных и мрачных, что и вспоминать не хотелось, Рафаэль отчаянно искал способ доказать этой женщине, что с ней все иначе, что с ней он сам стал иным.

– Маргарита… жемчужина… излучающая свет… редкая. – Он хрипло шептал ей на ухо значения ее имени, увлекая за собой на кровать. – С тобой я начинаю жизнь, могу поклясться! Клянусь!

Касаясь ее губ своими губами, согревая ее дыханием, он чувствовал, как уходит ее гнев.

– Так больше не может продолжаться! – плакала она.

– Может.

– Но все против нас! Ты сам сказал, что работа – твоя единственная любовь!

Он перекатил ее на бок, чтобы обнять здоровой рукой и прижать к себе. Он хотел, чтобы она почувствовала, как сильно его возбуждает.

– Неужели я так сказал? – переспросил он, сдерживая улыбку.

– Сказал.

Он снова прижал ее к себе и услышал легкий стон удовольствия.

– Ну что ж. Это было до тебя.

– Племянница кардинала – хорошая партия. А я всего лишь дочка булочника.

– Ты в моих глазах королева. Кисть не умеет лгать.

Он коснулся ее лица, кончика ее носа и снова поцеловал, пораженный тем, что к страсти его примешалась нежность.

– А что будет, когда ты встретишь очередную Мадонну?

– Ты будешь моей последней Мадонной, любимая. Самой потрясающей, неповторимой, той, которую запомнит весь мир. И клянусь тебе, ты будешь моей единственной любовью до самого конца, – заявил он и снова заключил ее в объятия.

Позже той ночью Маргарита сидела в деревянной кадке для купания возле печей. Летиция, нагрев воды, благоразумно оставила ее одну. Теперь она сидела и тихо плакала, закрыв лицо руками. Голова шла кругом, так переменилась в один день ее жизнь. Она заставляла себя принять все как есть: она не имеет права любить Рафаэля, потому что он принадлежит не ей, а племяннице Биббиены. У нее нет ни сил, ни желания тягаться с родственницей такого влиятельного человека. К тому же сам Рафаэль, когда остынет и узнает ее получше не допустит этого.

Все-таки она сделала то, чего поклялась не делать. Она отдала себя человеку и любви, у которой нет и не может быть будущего. Все же она желала того, что произошло между ними, пусть это перевернуло всю жизнь бедной девушки. Даже теперь, вымывшись и поднявшись в свою комнатку под крышей родительского дома, она не могла думать ни о чем другом, кроме прикосновения его рук, его тела, вкуса его губ. Думать и гадать, когда это повторится снова.


Часть вторая


«Оборотись и слушай, – побеждая

Меня улыбкой, молвила она. -

В моих глазах – не вся отрада Рая».

Данте. Божественная комедия.

Рай. Песнь VIII

14

Декабрь 1514 года


Задул холодный северный ветер и принес с собой зиму. Рим потемнел от стужи, двор Папы погрузился в приготовления к Рождеству и празднованию мира с Францией. Всюду объявили о торжестве, которое будет происходить прямо на улицах города.

Как только рука Рафаэля стала заживать, он тут же вернулся к наброскам черным сланцевым карандашом и белилами для новой ватиканской станцы, где работами по его настоянию руководил Джулио. Кость, сломанная головорезом, которого нанял Себастьяно, быстро срасталась стараниями папского лекаря и Маргариты, приготовившей старинное снадобье по семейному рецепту.

Три дня и три ночи после памятного свидания Рафаэль не выходил из мастерской. Работы накопились горы. С наступлением темноты, когда все уходили домой, Донато приводил Маргариту и возвращался за ней каждое утро, до прихода учеников и того часа, когда ее помощь требовалась в пекарне. Огромный дом на Виа деи Коронари пустовал в ожидании хозяина. Там появлялись только Джулио, который продолжал ухаживать за Рафаэлем, и Елена, убиравшая в комнатах на тот случай, если Рафаэлю вдруг вздумалось бы вернуться под собственный кров.

– Вам что-нибудь принести?

Джулио поднял глаза. Он сидел в кабинете Рафаэля в кругу золотистого свечения масляной лампы и вот уже четверть часа ломал голову над полным глубокого смысла сонетом Данте из «Новой жизни». Он уже трижды его прочитал и был рад поводу отвлечься.

– Нет, спасибо, – ответил он стоявшей рядом Елене.

Она подошла поближе, и Джулио закрыл книгу, положив тяжелый том, переплетенный в красную кожу, на колени. Неожиданно для себя он подумал, что при таком освещении Елена удивительно хороша какой-то теплой, уютной красотой. В ней не было углов и резких линий, какие он наблюдал у натурщиц, напротив, она, казалось, вся состояла из мягких изгибов и закруглений. Большие ясные серые глаза с темными ресницами и четко очерченные полные губы так и просились на холст. Ему захотелось нарисовать с нее одну из фигур для фрески «Бракосочетание Амура и Психеи» для виллы Киджи.

– Вы читаете Данте? – спросила она, разрушив очарование.

– Пытаюсь, но без особого успеха, – улыбнулся он. – Рафаэль понимает в этом гораздо больше моего. А вы знакомы с сочинениями Данте?

Елена задумалась и отвернулась.

– До того как попасть сюда, я вела совсем иную жизнь, – обронила она. – Но вы, зачем он вам? Едва ли Данте поможет вам в живописи.

Искреннее выражение ее лица подсказало Джулио, что она не подшучивает над ним. Ей действительно интересно.

– В своих работах мы часто обращаемся к античным или библейским сюжетам, историям о любви и утратах, какие вдохновляли Данте. Рафаэль считает, что живописец не должен просто воссоздавать чувства. Он говорит, что настоящий художник обязан пропустить их через себя, понять не хуже, а может, даже лучше, чем автор сюжета, и только после этого писать.

Ничего подобного явно не приходило ей в голову, но Джулио заметил, что сказанное вполне доступно ее пониманию. Елена подошла еще чуть ближе, а он продолжал стоять на месте, вежливо глядя ей в лицо. Она окинула взглядом ряды кожаных корешков за креслом, в котором он сидел.

– Так считают все художники?

– Нет, не все. До того как попасть в мастерскую Рафаэля, я имел дело с некоторыми художниками. Так вот они говорили, что не стоит выкладываться ради публики, которая все равно ничего не поймет.

– Но синьор Рафаэль не разделяет этого мнения?

– Он никогда не писал на публику, равно как не стремился к совершенству. Он работает так, как велит ему сердце, и воссоздает окружающее со всей искренностью, на которую способна его кисть.

– Вы, должно быть, тоже прекрасный художник, раз Рафаэль так доверяет вам в работе.

– Я и не мечтаю сравниться с ним, – честно ответил Джулио. – Он гений. Он придумывает и создает целые образы и сцены, множество персонажей в мельчайших деталях. Его же помощники просто исполняют то, что он им показывает.

– Но в таком случае разве не вы даете им жизнь?

– В какой-то мере да, – согласился он с гордой улыбкой.

– Как ужасно то, что с ним произошло! Хвала Всевышнему, что он послал вас ему на помощь. Ведь на вас держатся все эти заказы, пока он не поправится полностью! Если бы не вы, мастерскую уже разнесли бы в щепки.

– Спасибо за похвалу, но у синьора Рафаэля немало других помощников, не менее одаренных, чем я. Только они работают с ним намного дольше меня и куда более опытны.

– Но не им он доверил свое жилище! Он рассказал мне о том, что вы для него сделали, не оставляя его ни на мгновение в мастерской, завершая за него заказы и делая эскизы для того, чтобы передать потом другим его ученикам!

Непривычный к лести, Джулио неуклюже кивнул. Он действительно делал все то, о чем говорила Елена: приносил эскизы к Рафаэлю на проверку, передавал новые якобы выполненные самим мастером, ученикам и помощникам – словом, все, что было необходимо для успешной работы мастерской.

– И это все происходило в то время, когда он потерял веру в других художников, – продолжала Елена. – По-моему, синьор Романо, ему очень с вами повезло. И в мастерской, и здесь, в его доме.

Она повернулась, чтобы выйти из кабинета. Джулио хотел было возразить, что из них двоих повезло именно ему, но по выражению ее лица, светившегося восторгом и обожанием, увидел: она просто хотела, чтобы этот вечер завершился для него приятно.

Папа Лев, восседавший с царственным достоинством на троне под балдахином, вялым взмахом руки отпустил своего легата. Позади понтифика невозмутимо стоял широкоплечий паж, державший неизменный серебряный поднос с нежнейшими засахаренными лакомствами, одно из которых понтифик не преминул отведать с превеликим удовольствием. Когда Папа отправил в рот последний кусочек, в дверях появился его облаченный в пурпур кузен Джулио, которого сопровождали два священника пониже рангом, в черных рясах. Кардинал Джулио деи Медичи остановился перед двоюродным братом, сцепив за спиной руки. Он был моложе понтифика и гораздо миловиднее. Джулио знал об этом своем преимуществе и пользовался им при каждом удобном случае. Выпученные глаза с сизыми мешками отечных нижних век и объемистое чрево делали Льва значительно старше его тридцати девяти лет.

– Дорогой кузен, угощайтесь, – предложил Пала, дрогнув круглыми щеками.

– Благодарю, Ваше Святейшество, не стоит. Я и так уже утром нарушил пост.

Лев удивленно засмеялся.

– Я тоже, ну и что? Это же сласти!

Джулио подумал, что родич его ничуть не изменился. Ничто: ни молитвы, ни богослужения, ни обязанности, возлагаемые на понтифика, – не могло отвратить его от еды. Для Льва папское достоинство не было заслугой Оно стало даром за то, что он был Медичи, сыном Лоренцо Великолепного. Он предоставил мериться силами другим, более тщеславным персонам.

– Зачем же ты явился сюда, если не для того, чтобы вкусить плодов моего благосостояния?

Джулио склонил голову.

– Я бы вкусил плодов, но иного рода.

Ответ был прямым и быстрым. Папа вытер рот шелковым платком и, не глядя, бросил его за спину, уверенный в том, что другой паж подберет тряпицу. Лев завидовал молодости и красоте кузена и оттого все чаще нуждался в его присутствии. Он так же относился и к Рафаэлю, чья свежая, приятная глазу наружность напоминала о благословениях, которых сам Лев был лишен. Только Рафаэль был нужен понтифику и для того еще, чтобы его гений преобразил замкнутый мир папского двора, наложив неизгладимый отпечаток на убранство Ватиканского дворца.

– Хорошо. Оставьте нас – Он вздохнул и взмахом выпроводил двух кардиналов, которые вились вокруг него, как надоедливые мухи в летний день. Только пажу с подносом дозволено было остаться.

Когда кузены оказались в относительном уединении, понтифик спросил:

– Ну, что на этот раз? Еще одна вилла? Еще денег, чтобы задобрить новую любовницу?

Лев поднял руку. Паж наклонился и выдвинул поднос вперед. Помедлив мгновение, Папа выбрал пирожное удлиненной формы, украшенное изюмом и засахаренным миндалем, и принялся вкушать его с тем же удовольствием, что и предыдущее.

– Нет-нет. Ничего подобного. – Джулио опустился на маленький золоченый стульчик перед троном Папы и тщательно поправил накрахмаленную до хруста алую рясу. Лишь после этого он посмотрел в глаза родственнику. – Мое наследие находится в печальном состоянии. Ты должен использовать свое влияние на Рафаэля, чтобы мой парадный портрет был написан в самое ближайшее время.

– Рафаэль не будет заниматься никакими портретами, пока не закончит следующую комнату! – властно заявил Лев, который за год пребывания на папском троне освоился наконец со своими полномочиями.

– Какого черта! Я точно знаю, что у него там целая мастерская помощников для мелких поручений и твоя поддержка!

Понтифик поднес пухлые пальцы ко рту и отправил в него последний кусочек пирожного.

– Я слышал, последнее время Рафаэль очень занят, причем не столько работой, сколько своей новой очаровательной и таинственной любовницей. Говорят, он относится к ней куда серьезнее, чем ко всем предыдущим. Только это не должно дойти до Биббиены, иначе один Бог знает, как это может помешать окончанию работ в моей обеденной зале!

– Ты говоришь о его обещании жениться на племяннице Биббиены? – усмехнулся кардинал, откидываясь назад и хлопая себя по колену. – Бедная глупышка должна была знать о репутации Рафаэля еще до того, как дала согласие на брак с ним!

– Знала, но тем не менее согласилась.

– Уверяю тебя, он резвый жеребец, у которого всегда будет пара-другая кобылок, как бы его ни пугали последствиями!

– Это меня нисколько не занимает, – сказал понтифик, не слишком убедительно. – Главное, чтобы Рафаэль работал без перерывов, ни на что не отвлекаясь. Я обеспечил его заказами по меньшей мере года на два. Это наследие обессмертит мое имя. И затмит славу моего предшественника. А что может быть важнее, брат мой?

– А что может сделать Биббиена, если заподозрит, что глаза Рафаэля посмели посмотреть в сторону от его худосочной племянницы?

– Худосочная она или нет, Бернардо очень привязан к этому хлипкому отродью. Он считает ее дочерью, которой у него никогда не было. Более того, он уверен, что оказывает нашему доброму Рафаэлю великую честь, передавая простолюдину из Урбино непорочную племянницу самого кардинала. Узнай Бернардо о том, что счастливое будущее его племянницы под угрозой, вполне мог бы сорвать работу нашего художника.

– Прости меня, брат мой. – Кардинал потер нос пальцем, унизанным перстнями. – Но мне с трудом верится, что любовница, какой бы очаровательной она ни была, могла отвлечь Рафаэля от стремления к славе или поставить под угрозу его такую полезную дружбу с кардиналом Биббиеной. Я сам слышал, как он это говорил.

– Когда-то, да, все было именно так. Но прошло четыре года, и по какой-то необъяснимой причине этот юнец, такой вроде бы тщеславный, увиливает от оказанной ему чести.

– Возможно, он возмечтал, что будущая жена принесет ему не одно только высокое положение.

– Ну, в таком случае он точно не найдет того, что ищет, в простолюдинке из Трастевере.

– Трастевере? Не может быть!

– Да, – кивнул Папа, и подбородков у него стало вдвое больше.

Божьи слуги склонились друг к другу, сблизив головы, и стали переговариваться шепотом.

– Тем не менее мои шпионы доносят, что эта женщина занимает все его мысли. Он устроил так, что каждый вечер ее приводят к нему в мастерскую, где они остаются вместе до рассвета.

Джулио задумался над услышанным, наконец решившись взять пирожное с серебряного подноса. Он откусил, смакуя угощение, и лишь спустя несколько мгновений произнес:

– Маринованные анчоусы тоже прелестны, но много ли их съешь, пока одна только мысль о них начнет вызывать рвоту? – Кардинал поднял палец вверх, чтобы подчеркнуть значение своих речей: – Помяни мое слово, добрый братец, Рафаэль устанет от этой женщины, как и от всех ее предшественниц.

– Судя по всему, эта женщина что-то особое.

– Она всего лишь тело, отданное на потребу низменным желаниям влиятельного человека. Почему она должна избежать участи тех, кто был до нее?

– Потому, мой дорогой кардинал, что эту он написал в образе Мадонны.

Лунный свет, льющийся сквозь витражи, рисовал на стенах и полу причудливые узоры. Маргарита тихонько наблюдала за Рафаэлем, который этого не замечал. Он снова работал в тиши пустой мастерской. Теперь перед ней открылась еще одна ипостась этого непостижимого человека. Он снова был погружен в то, что делал, сосредоточен и собран. Он сидел возле нее скрестив ноги, обнаженный и с головой погрузившийся в работу. Все его внимание было устремлено на бумагу и мелок, который он держал в руках. Глаза смотрели вниз, тело было напряжено, широкие плечи наклонены вперед, а рука летала над бумагой, касаясь ее то ласковыми, то резкими движениями.

Перед глазами Маргариты возник образ матери. Рафаэль бы ей понравился, со странной уверенностью дочь поняла, что мать одобрила бы ее выбор. Марина Луги была бы очарована Рафаэлем не меньше дочери. Эта мысль наполнила сердце приятным ощущением тепла и покоя.

Маргарита не могла отвести глаз от Рафаэля. Вокруг него словно бы завихрялись потоки непостижимой, бурной энергии, которой он повелевал нервными взмахами руки. Ей нравилось наблюдать за внутренней, скрытой от посторонних глаз жизнью художника, за таинством сотворения. Это таинство казалось ей не менее сокровенным и мощным, чем слияние тел. Глядя, как знакомая рука размашистыми движениями ласкает бумагу, она чувствовала, как в лоне ее разливается тепло. Порхая по чистому листу, красный мелок обозначал контуры тела лежащей нагой женщины. Одна ее рука была закинута за голову, другая свободно лежала между бедер. Маргарита поняла, что Рафаэль нарисовал ее, уснувшую рядом с ним. Она теперь гораздо больше знала о том, как он работает, что делает, какая неодолимая тяга писать овладевает им, когда его окрыляет вдохновение. Маргарита понимала, что это знание останется с ней на всю жизнь, и чувствовала радость и гордость от того, что теперь была частью этого чуда. Раньше ей нечем было гордиться, а теперь она стала музой великого и влиятельного художника.

– Напомни мне, чтобы в следующий раз я засыпала в одежде, – сказала она, и ее губы изогнулись в легкой озорной улыбке. – Скоро весь Рим будет судачить о том, чем мы с тобой тут занимаемся, и о нас пойдет дурная слава.

Рафаэль взглянул на нее, сдержав улыбку, потом отложил рисунок. Приблизившись к ней, он нежно поцеловал ее в губы.

– Ты говоришь так, будто эта мысль тебе неприятна, но румянец выдает тебя с головой. О чем же он свидетельствует?

– О счастье.

– Ты права. И оно опасно для нас обоих. Я должен защищать тебя, любовь моя, насколько хватит сил.

– От чего нужно меня защищать?

– От стяжателей. Потому что ты завладела, полностью и безвозвратно, не только мужчиной, но и весьма выгодным товаром, а в Риме найдется немало доброжелателей, у которых есть свои виды на меня.

– Как страшно любить тебя.

– Но ты все равно любишь?

– Не знаю почему, но люблю.

Тронутый, он сказал:

– Тогда я самый счастливый человек на всем свете.

– Посмотрим, что ты скажешь, когда свет, а особенно твой покровитель, об этом узнает.

– Я никогда не пожалею о том, что было между нами, ни о едином мгновении. Ты даже не представляешь, как изменила мою жизнь.

– Твоя жизнь – это твое искусство.

– Теперь ты моя жизнь.

Он поцеловал ее глубоко и страстно, и Маргарита ответила ему с тем невинным пылом, который до сих пор лишал его самообладания. Сколько бы они ни занимались любовью и как бы в этом ни изощрялись, Рафаэль с изумлением понимал, что, в отличие от других женщин, Маргарита его не пресыщала. Ему не хотелось выстраивать вокруг своего сердца защитные стены, чтобы не дать ей завладеть им. Напротив, каждый день она удивляла и радовала его, затрагивая те струны его дупло, которые были раньше надорваны или недосягаемы вовсе. Думая об этом и скользя взглядом по ее роскошному телу, Рафаэль чувствовал, как на него накатывает новая волна желания.

– Если ты когда-либо передумаешь, – произнесла она с трогательной искренностью, – если тебе придется выбирать между мной и искусством, я тебя пойму. Я видела, как много оно значит для тебя.

– Этому не бывать, – торжественно произнес он. Слова его прозвучали как клятва. Рафаэль держал ее руки между своими ладонями, сложенными в молитвенном жесте. – Ты оживила для меня мое искусство, понимаешь? Ты дала мне сил, когда мои были исчерпаны. Я не знал, как и для чего писать. Любовь моя, говорят, у писателей были свои музы. Если это так, то я обрел свою собственную. Эта муза – ты.

Он неожиданно отстранился, потому что страсть торопила его не овладеть ею, но запечатлеть такой, как она была в тот миг. Он прошел через всю комнату к своему альбому с эскизами, схватил новый мелок и начал рисовать ее, лежащую перед ним в соблазнительной позе.

– Разве ты не довольно меня рисовал? – улыбнулась она. Ее тело было расслаблено, а улыбка манила и очаровывала.

– Не могу остановиться, – хитро улыбнулся он и показал, как она должна положить руку между слегка раздвинутыми ногами, одно колено чуть согнуто, глаза смотрят прямо на него, без тени смущения. – Господи, какая красота!

– Какая непристойность! – тихо засмеялась она – Как ты можешь писать тела бесстыдно обнаженных женщин?

– Но ты же не просто обнаженная женщина! Ты – воплощенное вдохновение! Если меня кто-нибудь когда-нибудь спросит, то это – классический образ… образ… – Он задумался, чтобы подобрать точное слово. – Я знаю, образ Венеры, богини любви! А Рим весьма благосклонно воспринимает изображение обнаженного женского тела, если оно вписывается в античную мифологию! Ты сама об этом знаешь!

– Нет! – смеялась она. – Откуда мне знать?

Рафаэль снова откинул мелок и, подойдя к ней, стал медленно ласкать ее тело, целуя ноги и внутреннюю сторону бедра. Когда он дошел до треугольника шелковистых волос, Маргарита откинула голову и закрыла глаза наслаждаясь прикосновениями его языка к коже.

Пока он ее ласкал, она заметила надпись на одном из ее первых портретов. Слова были размашисто начертаны в самом низу листа. Она потянулась за ним и взяла его в руки.

– Что ты сделал с моим портретом?

– Я написал тебе сонет.

Она была искренне удивлена.

– Прочитаешь его мне?

– Ты не хочешь сделать это сама?

– Я хочу услышать его из твоих уст. Ты читай, а я буду смотреть на твой рисунок Пожалуйста, Рафаэль, прочитай!

Волнуясь, как ребенок на уроках риторики, Рафаэль взял у нее свой рисунок и положил себе на колени. Он еще раз посмотрел на Маргариту, потом перевел взгляд на слова, которыми попытался выразить свою любовь:


От чистой красоты твоей трепещет сердце,

Но кисть напрасно тщится.

Лишает сил любовь.


У Маргариты на глазах показались слезы.

– Как красиво.

– Это только первая строфа. Я написал ее, когда моя страсть была еще неразделенной.

– Лучшего подарка мне никто никогда не дарил и не подарит.

– Но я обязательно попытаюсь это сделать.

– Что бы ты мне ни преподнес, это не сравнится с тем, что исходит из глубин твоего сердца.

Никогда раньше он не встречал женщины, которая могла бы произнести подобные слова, тем более так, чтобы он в них поверил.

– Пойдем сегодня со мной, – неожиданно предложил он.

– В твой дом?

– Да. Побудь там со мной. Поговори, поужинай за одним столом. Я буду читать тебе книги, учить тебя. А потом ты проснешься в моих объятиях, и не надо будет никуда бежать с первыми лучами солнца. Там гораздо удобнее, чем здесь. У меня найдется комната и для Донато. Со мной живет всего один слуга.

– А твой помощник, синьор Романо? Разве он живет не у тебя?

Рафаэль совсем забыл об этом и, вспомнив, очнулся от мечтаний. Другая женщина… Страстно желая не упустить ни одного мгновения рядом с Маргаритой, он напрочь забыл о Елене и о своей вине за то, что между ними произошло.

– Наверное, ты права. – Он потер лицо руками. – Джулио – один из самых верных помощников, и его комната находится наверху, там же, где комната слуги. Но если тебе это будет неприятно, мы обязательно придумаем что-нибудь другое, чтобы встречаться каждую ночь.

Маргарита перекатилась на живот и оперлась подбородком на сложенные руки. Она долго-долго смотрела на Рафаэля, чуть нахмурив брови.

– Значит, только это тебе и нужно от меня – встречаться каждую ночь?

– Нет, я хочу, чтобы мы не расставались до конца наших жизней.

– Не сочетаясь браком?

Рафаэль почувствовал, как сжалось его сердце Он закрыл глаза, лихорадочно размышляя, что сказать как объяснить все, чтобы она поняла. Как быть с Марией и заказами Биббиены? Не говоря уже о том безмерном влиянии, которое кардинал мог употребить, чтобы уничтожить Рафаэля – и его учеников, – если открыто разорвать помолвку. Однако всепобеждающая любовь заставила даже его изменить отношение к этим препятствиям. Отказ прежних благодетелей от своих заказов отныне не имел значения, потому что Маргарита могла его не понять. Он уже оскорбил ее предложением приходить к нему по ночам, будто она не стоила лучшей доли, чем быть простой любовницей.

– Я хочу на тебе жениться, Маргарита.

– Жениться?

– Клянусь, придет день, и ты станешь моей женой.

– Когда он придет?

Он откатился в сторону и тяжело вздохнул. Впервые за несколько дней накал всепоглощающей страсти немного остыл. Его почти ранило разочарование, проступившее на ее лице. Даже закрыв глаза, он не мог избавиться от мучительного видения.

– Скажи, что мне сделать. Я не знаю, как тебя убедить! – Он снова посмотрел на нее, терпеливо ждущую объяснений. – Я хочу расторгнуть помолвку с Марией Биббиеной, и я это сделаю. Клянусь! Но в моей мастерской столько художников: Джулио, Джанфранческо, Джованни. Они, как и многие другие, поверили мне, вручили мне свой судьбы и работают на меня. И если я обижу племянницу такого влиятельного лица, как кардинал Биббиена, то…

– Твои помощники… твои друзья останутся без работы. Из-за тебя.

Он смахнул волосы со лба и тяжело вздохнул.

– Кардинал легко сможет настроить Киджи и Его Святейшество против меня. Микеланджело Буонарроти будет только счастлив вернуться в Рим из Флоренции и принять мои заказы. Я же уберусь восвояси в Урбино, чтобы писать портреты местной знати.

Маргарита погладила его по щеке, потом нежно поцеловала.

– Бедный Рафаэль. Столько людей хотят использовать тебя к собственной выгоде, не думая о твоей.

– Я тебя предупреждал, что для них я только товар.

– Этого я и боялась. У нас нет выхода.

Внезапно его осенило, даже глаза заблестели от радости. Он рассмеялся, не веря, что эта очевидная мысль до сих пор не приходила ему в голову.

– Что? – спросила Маргарита, заметив в нем перемену.

Рафаэль сел и принялся торопливо одеваться.

– Не могу тебе сказать. – Он опять счастливо рассмеялся. – Вернее, пока не могу. Мне понадобится некоторое время, чтобы выполнить задуманное, но я найду выход!

Он помог ей одеться и даже обуться в поношенные сандалии с кожаными ремешками. Я должен позаботиться и об этом тоже, подумал он. Нужно купить ей новые наряды, белье и украшения. Маргарита Лути заслуживает всего самого лучшего, и я сделаю все, чтобы это ей дать.

Рафаэль взял ее за подбородок двумя пальцами и заглянул в глаза.

– Я пришлю за тобой, как только все будет готово. Но для того, что я задумал, понадобится какое-то время. Ты сможешь проявить терпение?

Она ответила не сразу, тоже смотря ему в глаза. Потом, чуть склонив голову, очень тихо ответила:

– Знаешь, я поняла, что тебя могу ждать вечно.

– Благодарю тебя, Господи! – вырвалось у него, и он заключил Маргариту в объятия.

15

Когда следующим утром, на рассвете, Маргарита подошла к пекарне, у дверей ее ждал Антонио. Она была поражена его бледностью и мрачным выражением, против обыкновения, небритого лица, которое всегда выражало высокомерие и самодовольство. Что-то воистину потрясло непоколебимого Антонио Перацци.

Маргарита устало откинула капюшон и открыла дверь в пекарню. Она намеренно не воспользовалась черным ходом, ведущим в жилые помещения, чтобы не привлекать внимания к тому, когда вернулась. Разумеется, отец, Донато и Летиция знали, где она теперь проводит ночи, но Маргарита была слишком горда, чтобы лишний раз привлекать внимание к своим отлучкам или лишний раз что-либо объяснять.

Похоже, сегодня объяснений было не избежать.

– Вот как! Значит, это правда! Ты с ним спишь! – сказал Антонио лишенным выражения голосом и последовал за ней на кухню, залитую серым утренним светом. Там было еще тихо и пусто: время выпечки хлеба пока не наступило. Маргарита зажгла свечу на столе и повязала на поясе белый передник.

– Это тебя не касается, – ответила она, завязывая узел и выставляя на стол миски и все остальное для вымешивания теста. Она хотела себя чем-нибудь занять, чтобы не смотреть в осуждающие глаза Антонио. – Кроме того, разве не ты сам просил, чтобы я позволила ему ухаживать за мной?

– Я думал, ты поводишь его за нос, вытянешь пару-другую флоринов, может, драгоценный камень, чтобы нам было с чего начать совместную жизнь.

Она замерла с деревянной ложкой в руках и воззрилась на него, впервые отчетливо разглядев разницу между ним и Рафаэлем.

– Значит, ты плохо меня знаешь.

– Да я знаю тебя с детства! Мы всегда знали, чего хотим от жизни! И как это получить!

– Ты дал мне понять, что мы с тобой только друзья.

– Мало ли, что я сболтнул, – пожал он плечами. – Ты же знаешь.

– Я имею в виду твое поведение, а не слова. Это из-за него между нами все изменилось. – Она обхватила себя обеими руками, а он понял, что Маргарита имела в виду его шашни с другими женщинами. У него хватило ума ничего не отрицать. – У нас с тобой не будет никакой совместной жизни.

Теперь его взгляд стал злым.

– Никогда бы не подумал, что ты так со мной поступишь!

– А я бы не подумала, что ты позволишь мной попользоваться за пригоршню монет или будешь соблазнять служанку в доме Киджи, чтобы получить повышение!

– Я просто использовал то, что имел! – Его гладкое красивое лицо пошло красными пятнами, исказилось от гнева. – А в то время самым лучшим товаром была ты! Мы родились и выросли вместе. Мы с тобой похожи как две капли воды! Этого ты не можешь отрицать!

– Наверное, не могу. Как и уважать тебя.

– Ты еще говоришь об уважении? Ты, которая отдала свою девственность чужому человеку?

– Вместе с девственностью я отдала ему свое сердце, Антонио.

– Которое он обязательно разобьет, попомни мои слова! Ты стала для него вызовом, поманила новизной, как сдобный фруктовый хлебец – богача, объевшегося кремовыми пирожными!

– Большое тебе спасибо! – ответила она, уязвленная этим потоком оскорблений.

– Ты должна была стать моей женой!

– Тогда не надо было толкать меня в объятия другого мужчины!

Он изо всей силы ударил кулаком по столу.

– Ты должна мне за это, Маргарита! По крайней мере, обязана возместить мой позор и толки соседей, которые из-за тебя теперь показывают на меня пальцем. Благодаря твоему распутству я должен буду терпеть насмешки не один месяц!

Она резко развернулась, не веря своим ушам.

– Ты требуешь денег?

– Да, я считаю, что ты мне должна!

Она знала Антонио почти столько же, сколько помнила себя, и только сейчас поняла, что этот беззаботный красавчик, воплощенная самоуверенность, был для нее совершенно чужим человеком.

– Ты совсем не похож на своего брата.

– Я всегда считал это достоинством, – огрызнулся он. – Донато позволяет твоей сестрице водить себя за нос, дурачок! Он всю жизнь будет чистить свои конюшни!

– Убирайся, Антонио!

Это сказал Донато высоким срывающимся голосом. Он стоял на нижних ступенях лестницы вместе с Легацией и Франческо, собравшимися печь свежий хлеб. Все трое слышали каждое слово отвратительного спора.

– И не подумаю, пока не получу то, за чем пришел. – Единственное, что ты получишь, – это хорошую взбучку! – пообещал Донато и бросился на младшего брата.

– Я так долго мучилась, сомневаясь в том, что поступаю правильно, – выпалила Маргарита. – Я рада, что ты сегодня открыл мне глаза.

– Тебе это не сойдет с рук, Маргарита Лути! Я не позволю тебе меня позорить! – выкрикивал Антонио, пока Донато тащил его за шиворот к двери. – Это я вам всем обещаю!

В тот же вечер кардинал Биббиена стоял перед племянницей и в изнеможении закатывал глаза, пока она тихо плакала, спрятав лицо в ладони. Его преосвященству были чужды нежные чувства, но Марию, которая жила с ним в Риме с девятилетнего возраста, он жалел. Его брат с супругой, предпочитавшие Вечному городу фамильное гнездо, величественное палаццо Довицио в Биббиене, считали, что наилучшая партия для их наивной дочери сыщется поближе к средоточию власти.

Сначала опекунство было для Бернардо обузой, но со временем, незаметно для себя, он обрел в Марии дочь, которой никогда не имел. Для нее же он стал заботливым советчиком и заступником, которого она не смогла найти в своем отце.

Мария редко видела родителей и во всем привыкла полагаться на дядю, который стремился ее защищать и желал устроить ее будущее. Изначально он задумал обручение с Рафаэлем, дабы прославить собственное имя, но, когда Мария увлеклась не на шутку, стал добиваться брака уже из отеческих побуждений.

Открывшаяся неприглядная правда задела его тем, что расстроила племянницу.

Она плакала, а кардинал смотрел на картину «Молитва святого Иеронима», которую подарил Марии, дабы украсить покои, отведенные ей на вилле его преосвященства на облюбованной знатью Виа деи Леутари. Кардинал сложил руки на груди.

– Если ты уже выплакалась, дорогая, осуши свои слезы и решай, что мы будем делать.

Биббиена приехал на фамильную виллу, где в довольстве и блеске жила Мария, из Ватикана в сопровождении папских стражников верхом на своем гнедом жеребце, покрытом богатой попоной под изукрашенными дорогими каменьями седлом. Колючий зимний ветер норовил забраться под накидку и рясу, когда он переправлялся через Тибр.

Он нашел племянницу в большой зале, где в гнездах бесчисленных ниш прятались бесценные древние вазы, а стены покрывали росписи на религиозные сюжеты. Это была ее приемная, преддверие спальни. Мария сидела перед огромным камином, в котором ревел огонь на подушечке из темно-голубого шелка. Она показалась ему безжизненной и обмякшей, как брошенная капризным дитятей тряпичная кукла, и кардинал почувствовал что ему изменяет терпение. Эти горькие слезы уже выводили его из себя. Более того, они терзали его сердце.

– А что еще нам остается, кроме как признать свое поражение?

– Признать поражение? – вскричал он, и его пронзительный голос заметался в гулких пустотах ниш. – Перед дочерью булочника? Пресвятой Боже, дитя мое! Такие слова недостойны женщины из рода Биббиена! Даже не думай сдаваться!

– А что мне еще делать? Думать о будущем, в котором не будет Рафаэля?

Он опустился рядом с ней на колени, взял ее за руки и слегка встряхнул. Его преосвященство ненавидел себя за эту несчастную привязанность, которая делала его слабым, размягчала сердце. Кардинал не желал быть уязвимым.

Заговорив снова, он постарался сдержать свой гнев и не кричать.

– Ты должна настоять на выполнении данного тебе слова. Речь идет о твоей чести, Мария, о добром имени твоей семьи. Если столь известная персона, как Рафаэль, расторгнет помолвку, мы не сможем подыскать тебе другую достойную партию!

По ее бесцветным щекам покатились слезы беспомощности.

– Разве ты не можешь пойти к Его Святейшеству и попросить за меня?

– Даже Папа не властен женить на тебе мужчину, если тот сам не захочет вступить в брак Кроме того, он уже говорили о тебе прошлой осенью, и Его Святейшество заметил, что Рафаэль весьма противился скорой свадьбе.

– Тогда все пропало! – Она снова отдалась горю, тоненько всхлипывая. – Но я так его люблю!

– А это, девочка моя, твоя ошибка, – холодно изрек кардинал и выпрямился. – Браки среди людей нашего положения не имеют ничего общего с любовью. Если тебе удастся изменить его намерения, переждав это новое увлечение, ты узнаешь, что твой Рафаэль обладает натурой художника. Иначе говоря, он непредсказуем, самовлюблен и подвержен всем порочным страстям без исключения.

– Дядюшка! – выдохнула Мария, прикрыв рот руками.

– Пора тебе повзрослеть, дорогая. Эти качества позволяют ему творить красоту, и они же потребуют от его жены большого терпения и понимания многих вещей.

– Таких, как любовные связи?

– Множество связей в обозримом будущем.

Ее влажные от слез совиные глаза распахнулись еще шире.

– Ты думаешь, что я никогда не понравлюсь ему настолько, чтобы он перестал смотреть на других женщин? Даже после того, как мы повенчаемся?

Он с раздражением ударил кулаком по обтянутому кожей подлокотнику огромного кресла.

– Мария, очнись, прошу тебя! Он все еще может жениться на тебе, если произойдет чудо и мы будем очень терпеливы, мудры и осторожны. И ежели Господь смилостивится над вашим союзом, ты, возможно, даже понесешь! Но Рафаэль Санти никогда не будет тебе верен! Он просто не способен хранить верность и всегда следует только своим желаниям! Если ты не расстанешься с детскими мечтаниями о том, что может быть иначе, поверь, я прогоню его подальше и поскорее!

Кардинал заметался по комнате, роняя слова:

– Так что тебе решать. Желаешь ты обрести идеального супруга или жемчужину Рима, прославленного художника, за которым нужен будет глаз да глаз, если одержишь победу?

Она вытерла нос платком, отделанным кружевами и долго сморкалась, пока нос не покраснел.

– Я все равно хочу выйти за него замуж, дядя.

– Такого как есть?

– Да. Такого как есть.

– Хорошо. Тогда давай сделаем все, что для этого потребуется. Я имею в виду: абсолютно все, – спокойно подвел он итог.

Они шли по узеньким людным улочкам Трастевере. Рафаэля никто не узнавал, потому что его оливково-зеленый бархатный берет был надвинут почти на самые брови и, пока они не достигли мощеной булыжником площади возле церкви Санта-Доротеа, он старался не поднимать головы.

– Пойдем, – сказала Маргарита, жестом предлагая ему войти внутрь.

– Мы? В церковь? – засмеялся он. – После того, что вытворяли утром?

– Я хочу тебя кое с кем познакомить, – пояснила она, поднимаясь по широким каменным ступеням к резным, потемневшим от времени дверям с медными ручками.

Маргарита с умиленным сердцем вошла в святилище. В этом теплом, залитом мерцанием свечей прибежище мира и покоя она молилась, исповедовалась и горевала по умершей матери. Здесь она снова обретала надежду, даже если бывала тут мимоходом. И теперь, когда ее жизнь стремительно менялась, ей особенно приятным показалось вернуться сюда.

Маргарита направилась между двумя рядами деревянных сидений к нефу, где священник в черной рясе, широкоскулый, с тяжелой челюстью, вынимал огарки из латунных подсвечников возле алтаря. Маргарита смотрела на него и думала, что время не властно над падре Джакомо, воплощением спокойной доброты. Он был невелик ростом, лысоват, на висках уже вовсю серебрилась седина. Маргарита почувствовала, как ее улыбка стала шире под взглядом таких знакомых серо-голубых глаз.

– Пресвятая Богородица! Как я рад тебя видеть, дитя мое, – сказал святой отец, и они обнялись. Потом он отстранился и вытянул вперед руку, как сделал бы гордый дядя, любующийся племянницей. Перемены, происшедшие с Маргаритой с ее последнего прихода в церковь, не остались для него незамеченными. Одна сияющая улыбка на ее лице говорила сама за себя.

– Мне очень не хватает ваших проповедей, – промолвила Маргарита. – И ваших добрых советов, падре.

– Похоже, у тебя и без них прекрасно идут дела, – ответил он, глядя с усмешкой на прославленного художника, одетого в светло-зеленый бархатный плащ с меховой оторочкой и такого же цвета берет. Руки мастера, отмытые от краски, были украшены кольцами. Священник явно ждал, когда их представят друг другу.

Рафаэль в это время рассматривал большую пустую нишу рядом с алтарем. Потом резко обернулся с выражением искреннего интереса на лице.

– Здесь бы прекрасно смотрелось «Успение Богородицы», – объявил он, показывая на пустое пространство. – А тут – небольшое изображение Мадонны в золотом окладе.

– Моему приходу такая роскошь не по карману, синьор Рафаэль.

Он улыбнулся.

– Так вы знаете, кто я?

– Весь Рим знает своего художника. Я падре Джакомо, – представился священник, вежливо улыбаясь.

– Маргарита много рассказывала о том, как вы были к ней добры после смерти ее матери. Мне кажется, что я уже давно вас знаю.

– Мне очень приятно, что вы обо мне такого мнения. – Он почтительно опустил взгляд, но тут же снова посмотрел на гостей с широкой улыбкой. – Так чем же я обязан удовольствию видеть вас?

– Мне очень хотелось сюда прийти, – призналась Маргарита. – И еще хотелось, чтобы синьор Санти увидел это место, которое так много значит для меня и моего квартала.

– В таком случае это для меня двойная честь. – Он сложил оплавленный воск в пеньковый мешочек, который держал в руках, и продолжил: – Мне нечем вас попотчевать, но я сочту за честь предложить вам вина и хлеба из пекарни Луга. Я рад приветствовать в нашей скромной церкви великого художника и женщину, которая его сюда привела.

Рафаэль улыбнулся.

– Мы с радостью примем ваше предложение, падре.

Они устроились в маленькой, отгороженной занавесками комнатке позади часовни. Скромную белизну стен оживляло только маленькое застекленное окно со свинцовыми переплетами и железной ручкой. Они толковали об искусстве, Церкви и исключительной простоте Маргариты в образе Мадонны.

– Я помню ее еще маленькой девочкой. Кажется, это было совсем недавно! – с гордостью сказал падре.

– Жаль, что я тогда ее не видел, – отозвался Рафаэль. – Какой она была?

– О, она всегда была славной девчушкой. Все те же круглые глаза, все тот же смех. В ней с самого начала теплилась Божья искра. Совсем крошкой она любила во время службы прятаться за столиком при алтаре. Так ей было лучше слышно, вот какая была набожная! Помнишь, Маргарита?

– Конечно помню, – засмеялась она. – Отец тогда показал мне, где раки зимуют!

– А теперь она выросла и стала красавицей, уверенной в себе женщиной, у которой целая жизнь впереди.

Я только могу себе представить, как прекрасна наша Маргарита на картинах такого художника!

– Приходите к нам в мастерскую. Увидите своими глазами.

– Это невозможно!

Рафаэль наклонил голову на бок.

– Вы не хотите?

– Что вы! Я не смею об этом мечтать. Я бедный священнослужитель, и мне не пристало выходить за пределы своего прихода, который мне знаком и понятен.

Рафаэль сдержал улыбку, приложив к губам палец, на котором поблескивало золотое кольцо.

– А как вы тогда отнесетесь к тому, что мои помощники придут сюда и украсят стену храма изображением Успения Богородицы?

– Зачем вам брать на себя такие хлопоты? – недоумевал священник – У вас наверняка достаточно срочных заказов от влиятельных людей, способных к тому же заплатить столько, сколько заслуживает ваш: талант!

– Затем, что это место и вы, падре, дороги синьорине Луга. Ее счастье делает счастливым меня. А вторая ниша на той стене так и просит, чтобы в нее поместили маленькое изображение Мадонны. Я готов написать его для вас собственноручно.

– Ни я, ни эта церковь никогда не забудут того, что вы для нее сделаете, синьор Санти. Если вам когда-нибудь понадобится наша помощь, мы исполним любую вашу просьбу, – с искренней благодарностью сказал священник.

Прошло шесть недель, наступил новый год, и в церковь Санта-Доротеа явился молодой, хорошо одетый посыльный из мастерской синьора Рафаэля с пакетом. Внутри свертка падре Джакомо нашел маленькое круглое и удивительно тонко выписанное изображение Мадонны, одетой весьма необычно: в тюрбане, голубой шелковой робе и зеленой шелковой шали. Пресвятая Дева смотрела прямо на падре глазами, полными спокойной, безмятежной любви к младенцу, играющему у нес на руках. Падре безошибочно узнал в нем младшего сына Легации Перацци, Маттео. На заднем плане священник узрел юного Иоанна Крестителя, написанного с другого ее отпрыска – Луки. Мадонна была прекрасна и неподвластна времени. У Той, что воплощает вселенскую любовь и всепрощение, было лицо простой девушки из семьи пекаря, Маргариты Луги.

16

На закате холодного дня, когда солнце заливало горизонт красноватым светом, Рафаэль стоял возле раскопок Домус Ауреа – дворца, принадлежавшего печально знаменитому римскому императору Нерону. Десятки рабочих в свободных рубахах, перехваченных кожаными поясами, в темных штанах, пыльной обуви и грязных шапках, сновали перед ним, как муравьи. Они приносили и уносили корзины с почвой и камнями, осколками целого мира, который когда-то назывался Золотым Домом.

Чудо из камня разрушили до основания и засыпали землей по велению преемника Нерона, Траяна, который хотел поскорее освободиться от прошлого, чтобы на обломках его воплотить собственные грандиозные замыслы. Имя им было Колизей. Теперь же попасть в сохранившиеся подземные залы можно было только спустившись туда в подвешенной на веревке корзине.

Рафаэлю вменялось в обязанности надзирать за раскопками в этой части города и в нескольких других местах. Как будто мне нечем себя занять, думал Рафаэль, морщась от усталости. Весь прошлый вечер он провел в Ватиканском дворце, трудясь над новыми фресками. Потом они с Джулио несколько часов обсуждали позу и цветовое решение каждой фигуры. Он не видел ни Маргариты, ни собственной кровати вот уже двое суток. От усталости он едва держался на ногах, а рабочий день его был только в самом разгаре.

В это время Джулио и Джанфранческо Пенни работали над фресками в Ватикане, а Джованни да Удине и целая группа других помощников недалеко от них наконец взялись за ванную комнату, которую Биббиена хотел украсить изображениями фруктов и животных. Здесь, как и в росписи коридора, уже завершенной Рафаэлем, следовало воспроизвести мотивы Домус Ауреа, милые сердцу Биббиены. Слава Рафаэля распространилась настолько широко, что на столе его валялись нераспечатанными письма от королей, герцогов и принцев со всего мира с просьбами написать их парадные портреты и послания с предложением новой работы в Риме. Все это время Микеланджело был во Флоренции, вместе с Себастьяно Лучиани строя планы свержения Рафаэля с пьедестала.

– Вы готовы, синьор?

Голос широколицего чумазого рабочего вывел его из задумчивости.

– Готов, насколько к этому можно подготовиться, – ответил он. Ему предстояло погружение в темное и тесное пространство, где в воздухе клубилась густая смесь пыли, песка и гари. Он собирался взглянуть на историю, когда-то разрушенную, утратившую величие и похороненную без почестей.

Рафаэль застыл, вцепившись в борт плетеной корзины, которую опускали на веревке в узкий проход четверо вспотевших рабочих. Дорогу ему освещала единственная лампа.

Удивительно, сколько сокровищ и тайн скрывали эти глубины! Но спускаться сюда Рафаэлю всегда было неприятно. Замкнутое пространство, затхлая сырость и удушье из-за нехватки свежего воздуха заставляли представлять, что он в гробу. Это место возрождало старый страх – умереть молодым, как отец и мать. Он боялся уйти из жизни, не успев сделать главного, и эта боязнь была его навязчивым спутником, пока он не встретил Маргариту. Эта женщина не просто подарила ему новую жизнь – она наполнила его волей к жизни. Рафаэль вздрогнул и еще крепче ухватился за края корзины почувствовав, как воздух вокруг него становится холодней Домус Ауреа теперь напоминал катакомбы… и могильный склеп.

Корзина раскачивалась и дергалась, но продолжала спускаться вниз. Пространство под ним неимоверно расширилось. Это место прозвали за форму Восьмиугольной комнатой. Больше двух лет отсюда ежедневно поднимали десятки корзин с землей и песком, но землекопы до сих пор еще не достигли пола древнего сооружения. Оно стало своеобразным временным хранилищем для предметов искусства и обихода, всего того, что не разворовали люди Траяна.

Придет день, и он подарит Маргарите дворец, не хуже этого. Им владело желание возвысить ее и при каждом удобном случае всеми возможными способами напоминать о том, как много она для него значит.

Самое дорогое, самое прекрасное и самое редкое его сокровище.

Рафаэль выбрался из корзины. Вокруг него снова закопошились рабочие в мокрой от пота, грязной одежде. Один из них пытался развернуть пергамент со схемой раскопок Рафаэль вышел на середину некогда прекрасной залы.

Крышу здания когда-то венчал огромный купол с отверстием на вершине, сквозь которое проникал солнечный свет. Говорят, что именно здесь снискавший дурную славу император провел последние дни перед самоубийством.

Советники подробно описали Рафаэлю, каким когда-то был дворец. Построенный Нероном после великого римского пожара, он был украшен картинами, фресками, фонтанами, обставлен изысканной мебелью. Даже сейчас в прилегающих к залу комнатах рабочие, ведущие раскопки, все еще находили частицы былой роскоши: то золотой лист, то фрагмент мрамора, то драгоценный камень, то резную слоновую кость. О славных временах напоминали сильно пострадавшие росписи на потолках, которые теперь кропотливо восстанавливались под руководством Рафаэля. Именно эти фрески вдохновили прежнего понтифика, Юлия II, на мысль послать сюда художников, чтобы те скопировали все, что сохранилось, а потом воспроизвели в Ватикане. В этом же стиле Рафаэль расписал коридор, ведущий к покоям Биббиены, помня об интересе кардинала к Золотому Дому и его сокровищам.

Рафаэль стоял и при свете факелов наблюдал за работой людей на лесах, которые под его началом спасали остатки фресок Над ним парили образы Одиссея, предлагающего чашу вина Полифему, и Ахиллеса на острове Скирос перед Троянской войной.

Через круглую дыру, не более метра диаметром, в каменной стене Восьмиугольной комнаты можно было попасть в другие помещения. В мрачном лабиринте подземелий Домус Ауреа царили пыль и сырость. Тот, кто желал его обследовать, должен был передвигаться ползком в кромешной тьме. Рафаэлю это совсем не нравилось. Давящая теснота и спертый воздух могли кому угодно внушить мысли о могиле. Он влез в дыру и быстро пополз, стараясь не уронить латунную лампу, которой освещал себе дорогу.

Оказавшись во второй комнате, он увидел еще одну группу людей. Они восстанавливали слой штукатурки, который грозил обвалиться. Здесь раньше располагался нимфеум. Комната была хороша, несмотря на плачевное состояние: потолок с падугами, цилиндрические своды, ниши для статуй и останки большой конструкции, которая должна была имитировать водопад – приют уединенных размышлений прекрасных патрицианок. Рафаэль отряхивал грязь с одежды, когда к нему подошел, улыбаясь, черноволосый мужчина с густыми кустистыми бровями, небритый, заляпанный грязью, взъерошенный.

– Как идет работа, Николо? – спросил Рафаэль смотрителя.

– Сегодня просто замечательно, синьор, – ответил тот и указал на фреску, выдержанную в желтых тонах.

Оглядываясь, Рафаэль думал о том, что когда-то эта комната поражала великолепием. Раньше стены были облицованы большими пластинами полированного мрамора, которые, увы, не сохранились. Потолочные фрески тоже сильно пострадали, но представляли тем не менее огромную ценность для понтификов. Папа Лев, как и Юлий до него, желал, чтобы гротескные[5]росписи воспроизвели в коридорах его дворца. Ради этого он продолжал выделять деньги на трудоемкие и кропотливые раскопки захороненных руин Неронова дворца.

– Странно, но как раз сегодня мы кое-что нашли, – сказал Николо, протягивая Рафаэлю некий предмет, осторожно зажатый между мясистыми большим и указательным пальцами его руки.

Рафаэль прищурился и поднес лампу поближе, рассматривая изящное золотое кольцо, украшенное ярким рубином идеальной квадратной формы.

– Его нашли прямо здесь? – изумленно спросил он, озирая каменную крошку, пыль и мечущиеся по стенам тени. В покоях Поппеи и Нерона…

– Точно, синьор, именно здесь. В центре комнаты когда-то был маленький бассейн.

– После смерти Нерона Траян приказал вынести из этих комнат все, что представляло хоть какую-нибудь ценность.

Смотритель широко улыбнулся, сверкнув потемневшими передними зубами. У него был крупный бугристый нос.

– Но этого они явно не нашли! Этим утром здесь работал Нунцио, и когда он осматривал дно бассейна, то наткнулся на кольцо. Ведь когда-то в нимфеуме сидели знатные римские матроны и любовались своей красотой! Ведь так?

На лице Рафаэля появилась недоверчивая улыбка, которая с каждой минутой становилась все шире и шире. Поворачивая то так, то этак руку с кольцом совершенной формы, он любовался игрой камня. Разве случаются подобные совпадения, полные символического смысла?

– Абсолютно верно, – согласился он, все еще не в силах оторвать взгляд от рубина.

– Наверное, Траян и его прихвостни были слишком заняты разграблением несметных сокровищ дворца, чтобы обшаривать дно бассейна.

Мама рассказывала нам обо всех императрицах… но больше всего мне нравилась история о Поппее, жене Нерона…

Рафаэль радовался кольцу, как ребенок. Он сразу же подумал, в какой восторг от него придет Маргарита. Просто идеальный подарок! В этом зловещем месте, где он так часто чувствовал дыхание стерегущей его смерти, обнаружился символ новой жизни. Этот знак был своеобразным плодом его тяжелого труда, наградой и обещанием.

Кольцо с такой историей могло предназначаться только Маргарите. Она стала воплощением и началом его новой, полной жизни, и сей золотой ободок, явившись из обломков прошлого, стал тому подтверждением. Его страх перед древними руинами и насылаемы ими мрачные предчувствия уступили место чему-то чистому и возвышенному, воплощенному в кольце, что некогда принадлежало времени и людям, о которых они говорили с Маргаритой.

– Кто знает, может, им владела жена Нерона, – предположил смотритель, видя, что взгляд Рафаэля по-прежнему прикован к кольцу. – Вот было бы здорово! Найти здесь осколок истории, забытый и не замеченный грабителями! Может быть, судьба уготовила его для другой не менее достойной руки.

– Может быть, – отозвался Рафаэль, все еще не сводя глаз с рубина.

– Вполне возможно, что это кольцо имело какое-то, пусть и косвенное, отношение к императору Нерону. Оно могло принадлежать только распутнице Поппее, его любовнице, для которой он и строил дворец.

Холодный, спокойный голос, прозвучавший за их спинами, немедленно изменил саму атмосферу в комнате. Рафаэлю показалось, что в ней стало холодно. Обернувшись вместе с остальными, он увидел кардинала Биббиену – руки сложены словно для молитвы, на губах играет сдержанная улыбка. Поглощенный кольцом, Рафаэль не услышал шагов его преосвященства. Прелат явно появился в комнате раньше него.

– Она все же стала женой Нерона, – поправил его Рафаэль.

– Стала, после того как Нерон разбил сердце своей настоящей жене, – продолжил Биббиена терпеливо, будто разговаривал с непонятливым ребенком. – В своих хрониках, посвященных правлению нечестивого императора, Светоний упоминает кольцо, подаренное Нероном Поппее, хитроумной распутнице, которая украла супруга у добропорядочной, верной Октавии. Этого довольно, чтобы обесценить кольцо до никчемной побрякушки.

– Возможно, Нерон сделал неудачный выбор, заключив брачный союз с первой женой, ваше преосвяшенство. А Поппея стала его истинной любовью, что делает кольцо символом настоящей любви.

– Однако мужчину, не держащего слова, нельзя считать человеком чести. – Хитро улыбаясь, он ловил зоркими совиными глазами, влажно поблескивавшими в свете ламп, все перемены в лице Рафаэля. – Говорят, Поппея была равнодушна к богатству и славе, к которым всегда стремился ее любовник, поэтому и кольцо, судя по описаниям, выглядело как простой ободок из золота с единственным камнем – рубином. Возможно, в бассейн нимфеума его бросила какая-нибудь служанка, верная бедной Октавии, надеясь, что там оно будет погребено навеки.

– Оказывается, ваше преосвященство великий мастер слагать сказки, – не сдержался Рафаэль.

– Только правдоподобные. – Кардинал протянул вперед руку, украшенную богатыми перстнями. – Вы позволите?

Бросив вопросительный взгляд на Рафаэля, смотритель передал кардиналу кольцо. Взяв украшение, Биббиена улыбнулся еще шире. Он тоже приподнял кристалл к свету, чтобы посмотреть, как свет отражается от его граней.

– Великолепно! Это очень ценная находка, – пробормотал он, забыв обычную сдержанность.

Рафаэль почувствовал, как похолодело у него в груди, сердце заныло от ужаса. Зачем Биббиене кольцо?

– Прошло столько времени… Едва ли оно действительно имеет какое-то отношение к Нерону. – Рафаэль изо всех сил старался выказать безразличие. Чутье подсказывало ему, что судьба предназначала кольцо для руки Маргариты. – С того времени Рим видел не одного императора.

– Оно же было похоронено здесь, синьор, и осталось на прежнем месте по чистой случайности, – напомнил Николо, не замечая, как растет неприязнь между двум важными персонами.

Кардинал вскинул брови.

– В жизни случались и более странные вещи.

– Возможно. В любом случае, подлинность и ценность этого кольца должен установить Его Святейшество. – Рафаэль протянул руку.

– Я передам его Папе. Мы как раз сегодня ужинаем вместе.

– Ваше преосвященство делает очень любезное предложение, но я несу ответственность за раскопки и все, что на них найдено. Я сам должен передавать обнаруженное.

Биббиена перевел тяжелый взгляд на Рафаэля.

– Значит ли это, что ты не доверяешь мне, Рафаэль?

– Дело не в доверии, ваше преосвященство, а в мере ответственности.

– Ты непоследователен в своей настойчивости, если вспомнить твою безответственность в иных делах.

Рафаэль скрипнул зубами. Разумеется, Биббиена говорил о Марии, и без того напряженное молчание стало и вовсе враждебным.

– Тем не менее, Ваше преосвященство, я вынужден настаивать. – Он по-прежнему протягивал руку, продолжая смотреть прямо в лицо, которое так напоминало ему Марию.

На мгновение в глазах кардинала блеснула откровенная злоба, но потом в них появилась решимость.

– Скажи, Рафаэль, если бы оно было твоим, ты бы подарил его моей племяннице? Она ведь по-прежнему твоя невеста.

– Я лишь собираюсь передать это кольцо Его Святейшеству, чтобы он поступал с украшением, как сочтет нужным, – ответил Рафаэль, сузив глаза.

– Ты не имеешь ни малейшего понятия о ценности подобных находок! – взорвался кардинал. – Тебе этого просто не дано!

Рафаэль молча смотрел на прелата, прилагая все усилия, чтобы сохранить спокойствие.

– Мы ведь спорим не о кольце, ваше преосвященство?

– Драгоценности должны находиться в руках тех, кто способен воздать им должное.

– Вы имеете в виду свою племянницу?

Кто-то издал изумленное восклицание, но Рафаэль не заметил, из чьих уст оно вырвалось.

– Хорошо, – наконец сказал Биббиена. Минуло еще одно напряженное мгновение, и он отдал кольцо. Развернувшись, его преосвященство сказал на прощание: – Надеюсь, оно скоро найдет достойную себя руку. – Уходя, он сардонически улыбался. Рафаэль не видел этой улыбки, но почувствовал исходящую от него угрозу.

В его руке лежало теплое кольцо, и Рафаэль почувствовал, как к нему возвращается уверенность.

– Да, я тоже на это надеюсь, – произнес он, в то время как кардинал и его помощники направились к круглому лазу в стене.

Однако судьба кольца все еще не была решена, потому что ни одна из спорящих сторон не собиралась уступать.

17

Рафаэль ждал Елену на кухне. Она пришла, нагруженная снедью для ужина. На рынке было жарко, многолюдно, и она устала, расстроилась из-за того, что опаздывала.

На ней был белый чепец, серое платье с белым воротничком и фартук. На кожаном поясе висел кошель, в котором она хранила деньги на продукты. Ни колец на пальцах, ни браслетов на запястьях – все украшения уже давно проданы, чтобы хоть как-то прокормить семью. На руке, прежде утопавшей в складках бесценного шелка, висит корзинка, из которой выглядывает большая серебристая рыбина. Подняв глаза от покупок, Елена заметила Рафаэля, сидящего на стуле возле очага, с бо калом вина в руках.

Она безошибочно догадалась по выражению его лица, что он ее ждал. Прежде Елена видела Рафаэля в этой комнате, среди медных кастрюль, чайников и чугунных сковород, свисающих с тяжелых потолочных балок, всего лишь один раз и теперь нервничала в его присутствии. С тех пор как они в последний раз были наедине прошло уже много месяцев, но та встреча запомнилась ей на всю жизнь.

– Что-то вы рано сегодня вернулись домой, синьор, – заметила она и быстро отвернулась, чтобы выложить на стол лук, рыбу и сыр, которые только что купила. – Простите, но сегодня ваш ужин немного задержится.

– Это не имеет значения, – произнес он с заметной дрожью в голосе.

Она почувствовала облегчение оттого, что он не сердился, но по-прежнему со страхом гадала, что может означать его появление на кухне.

– Тогда, наверное, вы пришли заказать себе на ужин что-то особенное? – спросила она тонким голосом, молясь, чтобы ее опасения не оправдались. – Сегодня на рынке было ужасно много народу, но там были такие…

– Нет, я пришел сюда не из-за еды, – перебил Рафаэль, ерзая на стуле.

У нее заколотилось сердце, ей казалось, что все плывет перед глазами. Кухня сразу стала тесной и душной. Это место вызывало в памяти событие, которое ей хотелось забыть. Елена покраснела. Как может она сказать хозяину, что происшедшее между ними тем тяжелым вечером, когда скоропостижно скончалась ее младшая сестра, было самой большой ошибкой в ее жизни? Да она в ту же минуту лишится работы, от которой зависит благополучие всей ее семьи. И вот он снова сидит перед ней на кухне, желая, чтобы все оставалось как прежде. Пьет вино большими глотками, ожидает ее прихода…

Должно быть, на лице Елены отразились смятение и паника, потому что, как только она повернулась к нему, он вскочил на ноги и бокал с вином, выпав из рук, упал на деревянный пол.

– Нет! Боже, нет! Я пришел не за этим, – громко произнес он, но не стал вдаваться в объяснения, потому что увидел, как она побледнела. Между ними повисло неловкое молчание.

– Давай поговорим начистоту? – предложил он уже спокойнее. Отойдя от нее на пару шагов, он оставил им обоим достаточно пространства, чтобы не подталкивать друг друга к болезненным воспоминаниям.

Это предложение не замедлило биения сердца девушки и не развеяло страха перед тем, что будет дальше. Она вытерла руки полотенцем и тяжело оперлась на длинный деревянный стол, уставленный деревянной утварью.

– Если вы того хотите, синьор.

Елена подняла на него глаза: он держался уверенно, был щегольски одет, и все в нем напоминало ей, какую разную жизнь они ведут. Перед ее глазами проносились образы минувшего, не давая сосредоточиться на том, что она видела сейчас. Они вдвоем на кухонном столе, как раз на том самом месте, где теперь лежали торопливо вынутые из корзины луковицы и головка сыра.

Рафаэль потер рукой шею и окинул взглядом кухню. Последнее время он тут почти не бывал.

– Я хотел поговорить о том, что у меня появилась женщина.

«Еще одна?» – хотелось ей спросить, но она сдержалась.

– Я слышала об этом, – ответила Елена.

В то же мгновение выражение его лица изменилось.

– И где это ты могла слышать эту новость? В рыбных рядах возле портика Октавии? Или в овощной лавке на Пьяцца дель Аракоэли?

Он вспыхнул, с трудом сдержав гнев.

– Везде ходят слухи о том, что одна девушка завоевала ваше сердце. Это всех занимает, синьор, потому что вы одна из самых влиятельных персон города.

– Да, мне об этом все время говорят.

Вдруг она все поняла. Ее сердце забилось чаще. Она не могла потерять это место.

– Я не представляю для нее ни малейшей угрозы.

– Дело в том, что Маргарита действительно особенная. Она дорога мне и… – Рафаэль оборвал себя на полуслове. Ему показалось, что эти слова могли обидеть Елену. – Ты тоже мне дорога. Все эти два года ты прекрасно следила за домом, только с ней все по-другому.

Она поняла. Сбывались самые худшие опасения.

– Вы не хотите, чтобы она узнала об остальных женщинах? Или о том, сколько их было? – в ее внешне спокойном голосе слышалась обида.

– Одно дело знать, и она о них знает. Но совсем другое, – попав в мой дом, ежедневно видеть одну из них.

Елена похолодела, как будто в комнате вдруг повеяло стужей. Он хочет ее выгнать! Она почувствовала, как, налитое свинцовой тяжестью, упало сердце. Она должна заботиться о матери, о братьях и сестрах. Гордость для нее непозволительная роскошь.

– Синьор Санти, прошу вас, – умоляла она. У нее пересохло во рту. – Вы же знаете, что я никому не скажу ни слова. Клянусь вам! То событие не из тех, которыми можно гордиться, мне даже вспоминать об этом совестно. Тем более рассказывать кому-то!

Он отвернулся, а Елена продолжала, чувствуя, как слова текут сами по себе, и протянув к нему с мольбой руки.

– Меня не возьмет в жены ни один уважаемый человек в Риме! Мне ничего в этой жизни уже не осталось! Прошу вас, синьор! В сердце вы хороший, добрый человек! Умоляю, не лишайте меня последних средств, на которые я кормлю свою семью!

Она видела, как смутили его эти слова. На лице отразилось удивление, смешанное с болью, будто прежде он не задумывался о последствиях своих поступков по отношению к женщинам.

– Прости меня, – прошептал он тихо. Елена поняла, что это сказано искренне. Рафаэль снова взъерошил волосы на затылке. – Я много наделал в жизни ошибок из-за стремления к успеху. Думал только о себе и воспользовался тобой в минуту слабости, что, конечно же, меня не оправдывает, знаю. Но я до сих пор искренне об этом сожалею.

Елена хотела сказать, что она тоже проявила слабость и если бы не боль утраты и страх перед будущим, то она никогда бы не отдала ему свою честь. Во всяком случае, не так опрометчиво, как это случилось. Но он теперь любил другую женщину, и прошлое для него не имело никакого значения. Сейчас его больше всего заботило, чтобы в этом доме ничто не напоминало ему о собственных ошибках.

В молчании, которое снова повисло между ними, Рафаэль вытащил из кармана маленький деревянный сундучок с кожаными ремешками-застежками и золотым замком и протянул его Елене.

– Здесь хватит на то, чтобы твоя семья прожила какое-то время безбедно, пока ты не устроишься на новое место. Прошу, прими это.

Елену затошнило с такой силой, что она чудом сдержала рвоту. Неожиданно для себя самой девушка разрыдалась. Слезы катились по щекам, и весь мир ей казался расплывчатым.

– Я не проститутка, чтобы мне платили за такого рода услуги! – крикнула она. У нее подгибались колени, будто оскорбление ощутимой тяжестью легло ей на плечи.

– Я не хотел тебя обидеть!

– Если бы вы не овладели мной здесь, в этой самой комнате, стали бы тогда предлагать мне деньги?

– Я просто стараюсь исправить свои ошибки, и, может быть, делаю это не совсем правильно, но ты совершенно извратила мои намерения!

– А вы ошиблись на мой счет!

Он схватился за голову и закачался из стороны в сторону.

– Ты даже представить не можешь, как я жалею о том что тут произошло! Какая это была ужасная ошибка! Но что я могу тебе дать, чтобы загладить свою вину? Скажи!

– Мне нужно только то, о чем вы договорились с кардиналом Биббиеной! Я хочу работать в этом доме и получать деньги, чтобы кормить мою семью!

– Все, что угодно, только не это!

– Значит, вы недостаточно раскаиваетесь в своем поступке! Может, я теперь и живу в самом бедном квартале Рима, синьор Рафаэль, но я не шлюха, чтобы мне платили за мое тело! Я Елена ди Франческо-Гвацци, женщина из добропорядочной семьи и дочь уважаемого человека!

Ей пришлось призвать на помощь все оставшееся в ней мужество, чтобы не отвести от него взгляда.

– Я ухаживала за вашим домом, топила ваши камины, приносила вам вино и меняла простыни после стольких оргий, что и не упомнить! И все это время мне нужно было всего лишь одно – честно зарабатывать себе на жизнь и, если Господь будет милостив, когда-нибудь выйти замуж за скромного, щедрого душой человека. Но из-за одной-единственной моей ошибки, по глупости и недомыслию, – она снова расплакалась, – я теряю надежду и на то, и на другое!

Елена не дала ему возможности сказать что-нибудь в свое оправдание. Ей больше не о чем было говорить и нечего было слушать. Она развернулась, так что взлетел подол юбки, и вышла из кухни, громко хлопнув за собой дверями.

Джулио Романо привалился спиной к стене возле кухни, как будто его только что ударили кулаком под дых. Он подозревал, что между учителем и Еленой что-то произошло, но совсем не ожидал услышать об этом в таких подробностях и тем более таким образом. Он закрыл глаза, гоня от себя образ хорошенькой девушки, которая, стесняясь, готовила ему любимые блюда из фасоли со свининой и непременно выскальзывала из комнаты, когда он ел. Он-то думал, что она его стеснялась! Теперь ему было не избавиться от мысли о том, как она лежала на широком кухонном столе, за которым они так часто разговаривали, и отдавалась мужчине, овладевшему ей походя, из минутной прихоти.

Джулио всегда любил и уважал Рафаэля, но теперь он чувствовал нестерпимое желание сотворить с ним что-нибудь вроде того, что сделал наемник Лучиани.

Однако то, что он услышал, помогло ему многое понять. Теперь становилось ясно, почему она отказывалась посидеть и поговорить с ним дольше минуты. Руки Джулио сжались в кулаки. Он знал, что такое страсть и лишающее рассудка желание, но, как и кем бы ни искушал его Рафаэль, находил в себе силы противиться. Его никогда не прельщали дешевые шлюхи из квартала дель Ортаччо. Он ждал, когда придет настоящая любовь и утолит его страсть. Этого он готов был ждать столько, сколько потребуется, какие бы речи ни вел учитель о том, что познание плотских утех обогатит его мастерство художника.

Джулио никогда не любил всерьез, так, чтобы побороть все сомнения. То, что он чувствовал к Елене, было, скорее, не сердечной склонностью, а желанием не дать ее в обиду. Он сам объяснял это себе как сострадание, а не нежную привязанность. Однако же сострадание это оказалось настолько сильно, что теперь полностью занимало все его мысли. Выходя из кухни, он собирался что-то предпринять. Оставалось лишь решить, что именно.

18

В воскресенье пошел снег, и весь Рим высыпал на улицу, чтобы посмотреть на странные белые хлопья которые таяли, едва коснувшись земли. Но горожан это не смущало. Они наблюдали за чудом, волшебной красотой, отвлекшей их от беспросветности повседневной жизни.

Полумертвый от усталости Рафаэль ехал верхом из Ватикана в свою мастерскую. Было уже очень поздно На фресках обнаружилась досадная неточность: против изначального замысла Амур оказался совсем не похож на Агостино. Рафаэль не мог оторваться от работы ни на минуту. Выяснилось, что штукатурка для одного из слоев неправильно смешана и наложена учениками, и Рафаэлю пришлось бросить все дела, чтобы собственноручно переделать неудачный участок до того, как высохло все вокруг него. Но это было еще не все.

Рафаэлю наконец удалось добиться личной аудиенции у Его Святейшества, на которой он надеялся вытребовать себе право на кольцо из Домус Ауреа. Все последнее время понтифик был занят укреплением союза с Испанией и Францией, и впервые за несколько недель со дня находки кольца Рафаэль получил возможность ее обсудить. Однако, как только он вошел в приемную залу, откуда-то из боковой двери появился кардинал Биббиена – сама набожность, руки сложены в молитвенном жесте – и по сути дела взялся руководить всем ходом беседы. На Рафаэля посыпались вопросы о продвижении заказов, в итоге возможности спросить о кольце так и не подвернулось.

Он не понимал, что происходит. Хотел ли Биббиена оставить кольцо себе или преследовал какие-то иные цели, но в тот вечер Рафаэль покинул Ватикан в полной уверенности, что без боя реликвию ему не отдадут. Холодный, колючий взгляд кардинала обещал жесточайшую схватку. Похоже, судьба послала ему слишком сильного противника.

В мастерскую вошла Маргарита, и все примолкли. Было далеко за полдень, ветер продувал узенькие и кривые улочки Рима и холодным клинком проникал под плотный голубой плащ бедной Маргариты. Мгновение – и все взгляды отвратились от нее, будто ее и не было. Это показное безразличие пробирало ее холодом до костей почище, чем ветер за стенами. Для всех здесь она явно была очередным трофеем учителя, и не более того.

– Его нет, – крикнул кто-то, не разводя церемоний, и сразу отвернулся к мольберту. Конечно, этим человеком оказался седеющий щеголь да Удине, который решил ясно выказать ей свое отношение. Она ему не нравилась в принципе, и делать ей здесь, по его разумению, было нечего.

– Когда он обещал быть? – Маргарита заставила себя разговаривать вежливо.

Ее собеседник не дал себе труда обернуться.

– Учитель – человек свободный, он делает то, что считает нужным, синьорина. Его настроение столь же переменчиво, как погода, так что не стоит ожидать, что он будет долго сидеть на одном месте.

Он имел в виду: с одной и той же женщиной, это было очевидно. Она уже успела понять, что иногда намеки бьют больнее, чем прямо высказанные соображения.

Маргарита сделала шаг вперед, заставляя себя не бояться брошенного ей вызова. Она дрожала от негодования.

– Я подожду.

– Как пожелаете, – холодно отозвался да Удине, по-прежнему не поворачиваясь в ее сторону.

– Это и есть то, чего я желаю, синьор да Удине.

Да уж, желаю, подумала она. Никто больше не пожелал с ней разговаривать, и ей ничего не оставалось, как присесть на деревянную скамью возле дверей. Несмотря ни на что, это гораздо больше того, о чем я могла мечтать.

Как они и договорились, Маргарита ждала его в маленькой комнатке при мастерской. Теперь здесь не было ничего, кроме кровати, покрывал и отороченных бахромой подушек. Увидев ее лицо, Рафаэль сразу же понял, что Маргарита устала от ночных встреч, которые для него были настоящим спасением от работы. Нет, вернее, он был ими одержим.

– Прости, любовь моя, но я никак не мог прийти раньше, – нежно сказал он, обняв ее и поцеловав в щеку. Ее кожа оказалась холодной на ощупь, а взгляд непривычно отстраненным. Она была напряжена и не расслабилась, даже когда он ее обнял.

– Мне было бы легче тебя ждать, если бы я каждый вечер не натыкалась на безразличные взгляды твоих учеников и моделей.

Она сказала «безразличные», но имела в виду грубость, которую чаще всего встречала со стороны Джованни да Удине, самого старшего и враждебного ей в мастерской. Каждый раз, когда она входила в двери, он всем своим видом, закатывая глаза и ухмыляясь, показывал, что считает ее очередной прихотью хозяина, простой девкой для удовольствий.

– Я знаю, как тебе тяжело сюда приходить, – сказал он, поцеловав в шею за ушком.

Рафаэль внутренне сжался. Елена не желала покидать его дом на Виа деи Коронари, несмотря на то что все три дня после неприятного разговора прошли во враждебном молчании. Она заявила хозяину, что в Риме сложно найти работу, особенно на тех условиях, которые предложил ей Рафаэль. Поскольку она не взяла предложенные деньги, у Рафаэля просто не хватало духу выставить ее на улицу.

– Кардинал Биббиена пообещал моей матери, что я всегда буду работать у вас, – отрезала она нынешним утром. – И поскольку я выполняю все, что здесь от меня требуется, не вижу причин торопиться с уходом.

– Но я хочу получить свободу приводить в свой дом того, кого пожелаю! – вырвалось у него от негодования.

– Я ничем вам в этом не мешаю.

– Одно твое присутствие здесь уже помеха!

– Тогда, может, вам стоило подумать о последствиях своих поступков до того, как вы меня обесчестили!

– Господи, кто бы мог подумать, что ты так дорожишь своей честью! Почему ты тогда не сопротивлялась?

– Но вы же Рафаэль! Разве не все женщины повинуются вам и делают то, что вы им велите?

– Нет, Елена. Не все.

Рафаэль вздрогнул, гоня воспоминания о неприятном разговоре, прижал Маргариту к себе покрепче и поцеловал в лоб. Он был благодарен небесам за возможность снова ее видеть, чувствовать рядом ее спокойное присутствие, которое одно давало ему силы для дальнейшей работы. Они поцеловались, и Рафаэль наконец произнес:

– Пойдем, я хочу тебе кое-что показать.

Рафаэль взял ее за руку и повел в мастерскую, в которой уже не было ни художников, ни моделей, которые ее так нервировали. В розовато-оранжевом свете уходящего дня она увидела мольберт возле стола Рафаэля. На нем стояло завершенное изображение Мадонны. У Маргариты захватило дух, когда она увидела себя в образе Пресвятой Девы, босую, на облаке. Перед ней преклоняли колени святая Варвара и папа Сикст II. Она еще никогда не видела ничего более красивого и величественного. И не могла увидеть. Она была потрясена до глубины души.

– Это… совершенно.

– Ты так думаешь?

Она посмотрела на него и поняла, как он ждет одобрения и поддержки.

– Да, честное слово.

– Ты доверилась мне, и я не хотел тебя разочаровывать. Я старался, чтобы эта картина получилась необыкновенной, как ты.

– У тебя действительно получилось. Она удивительна. Я даже не знаю, что сказать!

– Выражение твоих глаз красноречивее всяких слов. Пока они, обнявшись, стояли возле мольберта, дверь мастерской открыл слуга, одетый в бархат, и в нее вошел седобородый старец с длинными белыми волосами. За ним порог перешагнули слуги. Обернувшись на стук двери, Рафаэль просиял от радости.

– О, прекрасно! Наконец-то ты добрался до нас, дорогой друг! – Он обнял старика, а потом снова обернулся к Маргарите: – Я хочу тебя познакомить с моим дорогим другом.

Старик с умными ярко-голубыми глазами и большим горбатым носом тепло улыбнулся Маргарите.

– Синьор да Винчи, позвольте представить вам синьорину Луги.

На госте был тяжелый плащ по колено, туника из зеленой с золотом парчи, золотистые чулки и такого же цвета шляпа с широкими, загнутыми вверх полями. Лицо же этого изысканно одетого человека было сплошь покрыто сеточкой морщин. Он внимательно смотрел на Маргариту – так же, как смотрел сам Рафаэль в их первую встречу. Разумеется, как и все жители Рима, Маргарита не могла не знать, кто такой Леонардо да Винчи. Он был первым среди признанных мастеров, кисти которого принадлежали картина «Поклонение волхвов», фреска «Тайная вечеря» и портрет таинственной женщины, которую все называли Джокондой.

– Приятно встретиться с такой красотой в столь отвратительную погоду, – его хрипловатый голос не утратил очарования. – Но друзьям Рафаэля я позволяю называть себя Леонардо.

– Сочту за честь.

– Со мной вы можете просто быть самой собой, – галантно улыбнулся он.

– Говорят, о человеке можно судить по его друзьям, – промолвила Маргарита, отвечая на его улыбку. – В таком случае синьор Рафаэль – исключительно удачливый человек.

– Я смотрю, дорогой друг, выбор людей, которыми ты себя окружаешь, заметно улучшился. Как и твой талант, – изрек Леонардо с широкой улыбкой. – Прими мои поздравления.

Впервые Маргариту оценил кто-то кроме Рафаэля и не стал выказывать недоумения по поводу того места, какое она заняла в его жизни. Ей это очень понравилось, и она сочла да Винчи исключительно приятным человеком.

– Леонардо приехал взглянуть на Мадонну, о которой мы много говорили, пока я над ней работал. Я рад, что он может посмотреть заодно и на ее прототип.

Старый художник молча поглаживал подбородок, глядя на все еще пахнущую льняным маслом доску.

– Прекрасно, друг мой… пронзительно… это действительно хорошая работа.

– Это для меня самая высокая похвала, – признался Рафаэль. – Теперь, когда Браманте мертв, а Микеланджело считает меня своим врагом, твое одобрение для меня еще важнее, чем раньше.

– Вижу, что девушка пробудила в тебе настоящее вдохновение.

– Более того, она сделала меня другим человеком.

Да Винчи улыбнулся мудрой улыбкой и еще раз внимательно посмотрел на Маргариту. Его глаза казались усталыми от долгой дороги и длинной жизни, но светились удивительным теплом и пониманием.

– Тогда я попрошу тебя быть очень осторожной, дитя мое. Не разбей его сердца. Рафаэль мог убедить весь свет в своем легкомыслии и падкости до развлечений, но сердце его чисто и беззащитно. К тому же я не думаю, что Его Святейшество будет спокойно смотреть, как кто-то отвлекает от работы того, кого он считает своим персональным художником.

Он произнес эти слова с улыбкой, но все понимали, что это была не шутка, а серьезное предупреждение.

– Меня им нечего бояться, синьор да Винчи, – тихо ответила Маргарита и с любовью посмотрела на Рафаэля.

– Я тоже когда-то писал одну женщину… давно это было. В ней, как и в тебе, самым поразительным были глаза. Надеюсь, я сумел показать это миру.

– Я помню ее, – кивнул Рафаэль с улыбкой. – Я часто возвращался к тем рисункам с нее, которые вы позволили мне сделать. Я изучал поворот головы, глаза и удивительную улыбку. Твои работы всегда служили мне источником вдохновения.

– Да, это была она, моя Мона Лиза. Настоящее испытание, воплощение столь многого в моей жизни. Но эта девушка написана твоим сердцем. Ты еще часто будешь ее писать. И будешь писать хорошо.

– Да, она превратилась в мою страсть.

Маргарита спрятала смущенную улыбку. Рафаэль посмотрел на ее обращенное к нему лицо и неожиданно подумал, как притягательны ее губы. Как приятно их целовать, ощущать вкус ее языка и чувствовать, как просыпается ее наивная страсть. Она будила его, давала ему жизнь и делала это каждый раз по-новому. Порой, когда они оставались наедине, он сам чувствовал себя молодым и наивным.

– Смотрите, будьте очень осторожны со своими желаниями, если они не совпадают с желаниями Его Святейшества и окружения Папы, – предупредил их напоследок да Винчи, надсадно кашляя. – В Ватикане сосредоточена почти вся власть. Если только они прознают, что ты больше не собираешься выполнять все их прихоти, полоса твоего удивительного везения может закончиться раз и навсегда.

Рафаэль держал Маргариту за руку и ласково водил большим пальцем по ее ладони. Почувствовав, что она задрожала, он сказал:

– Благодарю тебя, друг мой. Теперь я предупрежден, а значит, вооружен.

После того как Леонардо растворился в дождливом сером римском вечере, Рафаэль и Маргарита снова остались наедине. Пользуясь моментом, Рафаэль сорвал покрывало с их кровати в маленькой комнате и прижал Маргариту к прохладному льну простыни. Без лишних слов она подчинилась его порыву, наслаждаясь прикосновениями его пальцев к шее. Рафаэль начал страстно ее целовать, полуодетые тела сплетались в едином порыве, когда внезапно послышался скрип открывающейся двери – кто-то вошел в мастерскую. Неожиданная помеха насторожила любовников, спугнув романтическое настроение. Услышав, что к звуку шагов примешивается шуршание юбок, Маргарита оторопела. Рафаэль обернулся к дверям, чтобы посмотреть, кто же пожаловал в такой неурочный час…

19

Впервые за долгое время Мария Биббиена пришла в мастерскую. Рафаэль не приглашал ее, как не выказывал никакой радости от тех якобы случайных визитов, когда она, прихватив корзинку с теплым хлебом, инжиром, головкой сыра и вином, заходила под предлогом, что принесла ему обед. Другого повода встретиться с ним у нее не находилось. Последнее время Рафаэль был настолько занят работой, что она хваталась за любую возможность, даже эту. Она приходила с корзиной, полной его любимых лакомств, надеясь, что он примет ее приношение – если не из благодарности, то хотя бы от голода.

Сопровождавшие Марию служанки, в подбитых мехом нарядных накидках с золотым шитьем – в тон черному бархатному плащу госпожи, с высоким меховым воротником и широкими манжетами, – хранили почтительное молчание. Их гладкие хорошенькие личики выражали безразличную покорность, когда они следовали за хозяйкой. Племянница его преосвященства знала, что девушки тоже наслышаны о шашнях, которые ее жених завел с новой натурщицей.

Мария расправила болезненно худые плечи, которые, как и предательски выдающиеся ключицы, прятались под пышными складками черного бархата и широкой полосой меха. Она изо всех сил старалась высоко держать голову, но у нее снова текло из носа, и ее одолевала слабость при одной мысли о том, что предстояло сделать.

За свои двадцать лет она перенесла множество болезней и едва ли не всю жизнь от чего-то лечилась. Дня не проходило без микстур, мазей, присыпок, примочек, советов с врачами, отваров из трав и специально приготовленных блюд. Слабая улыбка бескровных губ и жидкие пепельно-серые волосы безжалостно выдавали то обстоятельство, что племянницу кардинала точит недуг. Однако честь дома Биббиена заставляла ее идти вперед с высоко поднятой головой, и она горделиво ступала по скрипучим ступеням, которые стонали и охали при каждом шаге, а за ней двигались две ее тени.

Тишина стояла в мастерской, когда они перешагнули порог заставленной мольбертами комнаты. Мария увидела, что все уже разошлись по домам, даже молодой ученик, который обычно оставался, чтобы вымыть кисти в огромных чанах с водой. Тем не менее она знала, что Рафаэль все еще здесь. Час для него не поздний, и столько заказов требует внимания. Когда-то давно он ей сказал: «Я подолгу задерживаюсь в мастерской и работаю даже тогда, когда все остальные видят сны. На кон поставлено мое имя. Если я не справлюсь – потеряю все в одночасье».

Она решительно двинулась к маленькой комнате, где как-то раз уже находила его, сидящего за стопкой книг. Мария постучала и, не дождавшись ответа, повернула медную ручку. Дверь распахнулась.

Перед ней был Рафаэль и женщина с темными и блестящими, как соболий мех, длинными волосами, которые растеклись атласным покрывалом по голым плечам. Нагие любовники сладострастно распростерлись на тюфяке, под бархатным покрывалом цвета янтаря. Но больше всего Марию потрясло выражение его лица. Оно пылало горячим восторженным желанием к женщине, обнаженные ноги которой переплетались с его собственными. Мария с презрением подумала, что простолюдинке, надо отдать ей должное, хотя бы хватило ума прикрыться.

Должно быть, она всхлипнула, прикрыв рот рукой, потому что Рафаэль наградил ее негодующим взглядом.

– Господи! – вскричал он, резко сев. – Какого черта вы тут делаете?

– Совершенно ясно, что мне не стоило сюда приходить, – выдавила из себя Мария, не отнимая пальцев ото рта и не отрывая глаз от его последнего увлечения, простолюдинки из Трастевере, которую он запечатлел в образе новой Мадонны.

Мария резко развернулась на каблуках. Юбки закрутились вокруг ее ног летящим колоколом. Слышалось только шуршание ткани. Рафаэль вскочил, окликнул ее, даже попытался пойти следом. Но слуга и телохранитель Марии, крепкий тосканец с квадратным лицом и плоским носом, загородил выход из комнаты, как только из нее выскочила хозяйка.

– Позвольте ей уйти, сохранив лицо, синьор, – Удивительно властно произнес он. – Если хотите пойти за ней следом, извольте сначала одеться.

Мария, дрожа всем телом, бежала со всех ног, не разбирая пути сквозь затуманившие глаза слезы.

– Какая же я дура! – всхлипывала она, прижавшись лицом к желтому фасаду здания, из которого только что выбежала. Ледяной зимний ветер наносил ей удар за ударом.

– Если вы ему нужны, синьорина, он побежит за вами, – тихо сказал слуга. – А если нет, то…

– А если нет, то моей жизни пришел конец!

– Вы не должны такое говорить!

– А что еще я могу сказать?

– Что вы все преодолеете, будете выше того, что случилось, выше самого этого человека. И даже если вы ему не нужны, жизнь на этом еще не заканчивается!

Мария подняла головуй сквозь слезы посмотрела на охранника. Она никогда не замечала его прежде. Он служил ее семье уже много лет, а она даже не знала, как его зовут. Заглянув в его зеленые глаза, она увидела там доброту и удивительную заботу.

– Что ты можешь понимать? – всхлипнула она.

– Я понимаю, что происходит на моих глазах. Вы замечательная девушка, которая заслуживает лучшей участи, чем погоня за райской птицей.

– Ты что, считаешь Рафаэля райской птицей?

– Возможно, для вас он таков и есть.

– Ты тут ведешь со мной дерзкие беседы, а я даже имени твоего не знаю!

– Меня зовут Алессандро, синьора Биббиена.

– Из какой ты семьи?

– Агноло, из Монтальчино, – поклонился он, держа руки по швам. – Ну как, теперь я вам не кажусь дерзким?

Она не хотела улыбаться, но улыбка расцвела на лице вопреки ее воле. Алессандро предложил ей носовой платок, который она приняла с благодарностью. Тем временем сопровождающие госпожу служанки догнали ее и остановились рядом. Родовое имя Алессандро означало «кроткий как агнец», и, как ни странно, оно оказалось говорящим. Этот силач действительно был кроток и обладал добрым сердцем.

– Только самую малость.

– Ну вот, все еще образуется. – Он спрятал улыбку.

– Действительно, синьор Алессандро Агноло. Будьте любезны, проводите меня домой. Я чувствую себя очень усталой.

20

Март 1515 года


Донато взял ее за руку, обтянутую перчаткой, и они вместе шагнули в холодный мартовский воздух, на людные улочки Трастевере. Маргарита заметила, что зять как-то странно улыбается. Рука об руку они молча прошли мимо массивной конной статуи из бронзы посередине небольшой площади. При их появлении стая голубей захлопала крыльями и взмыла в воздух.

– Куда мы идем?

– Ты должна полюбить сюрпризы, если хочешь оставаться рядом с великим мужчиной.

– Так то место, куда мы идем, должно стать для меня сюрпризом?

– Да, и я бы сказал, довольно большим.

Они прошли сквозь аркаду на узкую улицу, стиснутую двумя рядами средневековых домов с готическими окнами и широкими балконами. Их путь лежал мимо маленькой церквушки с круглым окном-розеткой, которое сверкнуло драгоценным камнем, когда солнцу удалось на миг прорваться сквозь хмарь серого дня. Вокруг пожилые женщины в тяжелых накидках выскальзывали на улицу из резных дверей. Глаза Донато светились прямо-таки летней радостью, несмотря на стужу.

– Знаешь, что это? – спросил он, когда они пропіли в резную арку между двумя зданиями и очутились на величественной Виа Алессандрина. Миновав двух монахов в коричневых рясах и соломенных шляпах на низко опущенных головах и несколько мастерских, где делали музыкальные инструменты, они наконец достигли той части улицы, на которой стояли виллы. Им сразу бросилось в глаза угловое четырехэтажное здание из терракоты и камня.

Неожиданно Донато остановился, нежно поцеловал ее в щеку и медленно открыл одну из тяжелых дверей парадного входа, над которой был вырезан герб. Дверь скрипнула и открылась, позволяя заглянуть в огромный вестибюль с высоким потолком, дорическими колоннами, мраморными полами и широкой лестницей, уходившей в сторону. На улицу пахнуло густым ароматом кожи и старых книг. Маргарита не удержала изумленного восклицания.

– Что ты делаешь?

Он не ответил, а она увидела Рафаэля, с широкой улыбкой идущего ей навстречу по мраморным плитам. Он распростер объятия, прижал Маргариту к себе, поцеловал и только потом увлек за собой в тепло дома.

– Ну как? Тебе нравится? – спросил он со счастливым, почти ребяческим предвкушением радости. – Если он тебе не понравился, я, разумеется, его продам!

И прежде чем Маргарита успела ответить, он ввел ее в большую, украшенную предметами искусства комнату слева от вестибюля. Один вид высоких сводчатых потолков с широкими расписными балками вызвал у нее изумленное восклицание.

– Не понимаю, – пролепетала она, оглядывая комнату Роскошь и великолепие убранства превосходили все, что она могла вообразить.

– Это твое. Твой новый дом. Если он тебе нравится, разумеется.

Она слегка нахмурилась, пытаясь осознать смысл его слов и значение их для нее.

– Дом твоей любовницы?

– Нет, просто твой дом. Дом Маргариты Луги. Здесь ты обретешь столь необходимое тебе уединение. Возможность не видеть ни моих учеников, ни кого-либо другого. Принимать посетителей или отказывать им. Включая меня!

– Тебя? – недоверчиво улыбнулась она. – Человека, который его оплачивает?

Он улыбался ей с выражением огромной радости в усталых глазах.

– Я люблю тебя, Маргарита, и не желаю держать тебя при себе как трофей или служанку. Я больше всего на свете хочу на тебе жениться и желал бы, чтобы этот дом стал для тебя подтверждением моих намерений.

– Синьорина Биббиена никогда от тебя не откажется.

Ему очень хотелось сказать, что он уже попросил Марию освободить его от данного обещания, но солгать Маргарите он не мог. Тем самым он предал бы и отравил чистые и доверительные отношения, которыми так дорожил.

– Я еще не видел ее с того дня, как она застала нас в студии, – честно признался он.

– Ты боишься ее дядюшки-кардинала?

Рафаэль вздохнул и увлек ее на обитый французским гобеленом диван с резными ножками.

– Я боюсь не за себя. Если кардинал разозлится, я всегда смогу заработать себе на жизнь портретами.

– Но ты боишься за своих помощников и друзей, таких как Джулио Романо? – Она видела, какая тревога заключена в его глазах. – Не надо меня щадить, Рафаэль. Я ценю правду не меньше, чем ты – преданность и верность. – Она немного помолчала. – Думаешь, наступит такое время, когда ты от нее освободишься? Я не хочу тешить себя мечтами о несбыточном.

Он притянул ее к себе и крепко поцеловал.

– Я не знаю, когда и как это произойдет, но прежде чем я испущу последний вздох, ты станешь женой Рафаэля из Урбино, ты одна.

Маргарита и Рафаэль вместе с падре Джакомо и семейством Луги праздновали новоселье в доме на Виа Алессандрина, который также служил приютом для испанского посла. Десятилетием раньше он был городским особняком влиятельного и очень богатого рода Каприни. Как счастлива была бы ее мать, пришло в голову Маргарите, начавшей осознавать, какие перемены произошли в ее жизни. Вот бы порадовалась эта простая женщина, увидев, что сбываются самые сокровенные ее мечты.

– Как бы мне хотелось, чтобы она была рядом и видела это! – прошептала Маргарита со слезами на глазах.

Рафаэль улыбнулся ей и посмотрел вверх.

– А мне кажется, что она и так все видит, дорогая. В такие минуты мне всегда казалось, что я чувствую присутствие отца.

Маргарита улыбнулась сквозь слезы.

– Тогда я счастлива.

Летиция переходила из комнаты в комнату, трогая мебель и взвешивая в руке дорогие подсвечники, пытаясь хотя бы по весу определить, сколько они могли бы стоить. Гордый Франческо в богатых одеждах, которые ему не шли, но очень радовали его сердце, утопал в обитом темно-зеленым бархатом кресле, благосклонно принимая суету челяди, которая досталась Маргарите вместе с домом. Слуга, с каменным лицом и носом, похожим на клюв, склонился к нему, предлагая отведать жаренного в меду миндаля, марципанов или засахаренных фруктов с серебряного подноса. Донато стоял у камина, молча смотрел на огонь, потягивая дорогое вино, и покачивал головой, словно до сих пор не веря в удачу. Время от времени ему приходилось сгонять своих сорванцов с дорогой мебели, чтобы, не дай бог, не попортили ее своими ногами.

Рафаэль наблюдал, как Маргарита и ее семейство наслаждаются неожиданным счастьем, и разрывался между той радостью, которую доставили ему удивление и восторг возлюбленной, и тяжелыми мыслями о Марии. Образ ее лица, искаженного болью, когда она застала их с Маргаритой в студии, никак не шел из головы. Он не хотел ее обижать, но, сам того не желая, нанес ей глубочайшую рану. Первым его побуждением было броситься за ней следом, но слова ее охранника заставили Рафаэля передумать. Он всегда считал, что Мария заслуживает лучшей участи, чем брачный союз без любви, задуманный дядюшкой исключительно из тщеславия.

Рафаэль откинулся в мягком кресле, скрестил ноги и стал наблюдать за Маргаритой в кругу ее семейства. Какая простота и легкость сквозят в их обращении друг с другом. Так бывает только между людьми, многое пережившими вместе. Внезапно он ощутил сильнейшую тоску по своей семье. Он так давно не сидел за семейным столом, не участвовал в шумных шутливых спорах, не слышал смеха детей и понятных немногим словечек, которые позволяют чувствовать себя сопричастным к переживаниям других людей.

Он вынул небольшую кожаную папку, в которой всегда носил при себе несколько листов бумаги и кусок голубого мелка, и стал набрасывать фрагменты развернувшейся перед ним сцены: торс Донато, полуобернувшегося на зов Летиции, юношеское лицо Джакопо, которое, несмотря на первые признаки мужественности, все еще было по-детски округлым. Вот представительный Франческо, патриарх семейства, с веселыми глазами и изогнутым в хмельном смешке ртом. На его лице безошибочно читалась вся его жизнь, годы тяжелого труда и лишений, перенесенные утраты и радости. Когда Рафаэль поймал и запечатлел на бумаге улыбку Маргариты, забавляющейся шалостями Маттео, он почувствовал, что у него все поплыло перед глазами. Он был очень удивлен, поняв, что виной тому не усталость, а слезы.

Все взрослые члены семейства выпили слишком много вина, чтобы идти домой, так что слуги развели семейство Луги по гостевым комнатам на втором этаже, а Рафаэль увлек Маргариту на третий этаж, где находились их покои. Пока они ужинали, Рафаэль приказал усыпать спальню лепестками белых роз и розмарином. Увидев это, Маргарита тихо вскрикнула и оперлась спиной о закрывшуюся за ними дверь.

– Это для тебя. Это все для тебя, – бормотал он, распуская ее волосы, туго стянутые в пучок на затылке, а потом приподнимая волну блестящих ароматных прядей и целуя ее шею за ухом. – Я напишу с тебя еще одну Мадонну.

Маргарита улыбнулась.

– Мы, кажется, договаривались только об одной.

– А еще мы договаривались больше никогда этого не делать! – И он жадно поцеловал ее, еще сильнее прижав к двери, лаская ее тело.

– И какой будет Мадонна на этот раз?

– Такой, какой ты была сегодня, когда держала на руках маленького Маттео. Твои глаза, лицо… это было совершенно. И еще, – признался он, перейдя на хриплый шепот, – скоро я сделаю тебе еще один подарок.

– Ты и так уже дал мне гораздо больше, чем я заслуживаю.

Рафаэль обвел рукой плавные изгибы, скрытые под шелком, который она теперь носила. Он больше не хотел ждать, пока они окажутся на огромной кровати под балдахином, стоявшей в другом конце комнаты.

– Это невозможно. А подарок, о котором я говорю… он такой же знак судьбы, как и наша с тобой встреча. Я понял это в то же мгновение, как его увидел.

– Как понял про нас с тобой? – спросила она шепотом и засмеялась, как ребенок.

– Именно. Пока мы не поженимся, я буду каждый день осыпать тебя доказательствами того, что ты самое важное в моей жизни. Я хочу преподнести тебе этот дар потому, что он совершенен, и, когда я смогу это сделать, запомни мои слова, он станет символом нашего с тобой обручения.

Это было так восхитительно – переступить запреты и взять ее прямо возле двери, словно шлюху в борделе. Но никогда прежде он не ощущал такого торжества и единения, не было этих разговоров о Мадоннах и любви пред образом той самой Девы, которая их соединила. Сегодня картина еще стояла на мольберте возле их ложа, напоминая о его даре и ее красоте, но через день она уже должна будет отплыть в Сан-Систо.

– А пока, любовь моя, – прошептал он в ее волосы, приподнимая подол платья, – я покажу тебе, что ты можешь делать со мной. Я научу тебя тому, что доставит нам обоим наслаждение!

21

Сначала она отказалась его принять. «Синьорина Биббиена отдыхает», – объявил Рафаэлю одетый в голубое с серым угрюмый малый с тяжелой нижней челюстью, который открыл перед художником тяжелые резные двери кардинальской виллы на Виа деи Леутари холодным мартовским утром. Но мастер не собирался отступать. Он не любил Марию, но позорить ее, сохраняя видимость помолвки теперь, когда он жил открыто с другой женщиной, тоже не собирался. Какими бы ни были последствия этого разговора, он должен был сказать Марии правду. Маргарита заставила его уважать честность в поступках, даже если прошлых ошибок было не изменить.

– Я должен ее увидеть.

– Она не принимает, – повторил слуга, не меняя выражения лица. Это был тот же самый страж, что остановил Рафаэля в дверях мастерской в тот памятный вечер.

– Я не гость. Я – Рафаэль.

– Я знаю, кто вы, синьор. В последнее время в этом доме никому этого не позволяют забыть.

Рафаэль оглянулся на свою свиту – учеников и нескольких разряженных в шелка и бархат дворян, старавшихся следовать за ним по римским улочкам, от виллы Киджи до Ватиканского дворца, чтобы погреться в лучах его славы. Этот обмен репликами, который они, конечно же, слышали, явно не делал ему чести.

– Либо ты проводишь меня к синьорине Биббиене, либо я пройду к ней сам, – отрезал Рафаэль. – Хочешь устроить сцену? Смотри, кардинал быстро об этом узнает.

Уловка сработала. Слуга развернулся и двинулся вверх по освещенным факелами каменным ступеням. Когда Рафаэль вошел в отделанную деревом спальню, Мария была еще в кровати – слушала лютню в окружении юных наперсниц. Струны перебирал юнец в двуцветном костюме одна половина зеленая, другая – золотая. Тщедушное тельце суженой Рафаэля было обложено несметным количеством золотых и синих бархатных подушечек и укутано мехами, толстый слой розовой пудры скрывал нездоровую бледность лица. В этой комнате, где царили сквозняки и веяло речной сыростью, ему стало ясно что Мария не цветет здоровьем и в обществе людей нуждается скорее для утешения, чем для фривольных развлечений.

Увидев вошедшего Рафаэля, Мария только кивнула. Музыка тут же смолкла, и все взгляды обратились на него, оценивающие, осуждающие.

– Я бы хотел поговорить с вами наедине, – сказал Рафаэль.

– Не разделяю вашего желания, – холодно ответила она, глядя, как он приближается к изножью ее кровати, где спали, уютно свернувшись, два спаниеля.

– Вы предпочтете обсудить наше обручение в присутствии всех этих людей? – упрямо гнул свою линию Рафаэль, чуя, что непременно возьмет верх в их споре. Так было всегда. Только раньше это его не занимало. Пока он не увидел ее такой слабой и больной, такой уязвимой. Тем не менее он намеревался сделать то, что должно.

Мария нехотя кивнула, и все вышли. Все, кроме слуги, чье лицо носило столь неподобающее челядинцу выражение заботы, обострившее и без того резкие черты.

– Пора нам поговорить о том, что произошло в тот день, – начал Рафаэль, как только спальня опустела. Он подошел к той стороне кровати, где сидела его нареченная.

Мария закашлялась и не сразу смогла ответить.

– Одно дело научиться молча терпеть твои измены, – произнесла она наконец. Каждое слово давалось ей с болью. – Другое – обсуждать их с тобой.

– Какая может идти речь об изменах, Мария, если мы еще не венчаны?

– Мы обручены, – оборвала она его. – И ты прекрасно знаешь, что это, по сути, то же, как если бы мы обвенчались. Я так долго тебя ждала, Рафаэль, что предательство, как бы ты его ни называл, ранит сердце независимо от закона.

– Прости меня за то, что причинил тебе боль.

– Не могу. То, что я видела, останется со мной на всю жизнь. Как ты, голый, похотливо лапал ту девицу! Вас было не растащить, как собак во время случки!

– Она не просто девица, Мария. Я ее люблю.

Племянница кардинала закрыла лицо руками и заплакала. Впервые в жизни Рафаэль задался вопросом что бы он почувствовал, если бы его так же холодно предали. Ее слова отозвались эхом в душе, будто были его собственными. Что бы он чувствовал, если бы перед ним стояла Маргарита и с ее губ слетали те же признания?

– Я был невнимателен к тебе все эти годы, – нежно произнес он. – И ненавижу себя за то, что никогда не думал о твоих чувствах. Теперь же я просто ничего не могу с этим поделать.

Он потер рукой шею под волосами, а она по-прежнему не отвечала. Теперь, когда он вскрыл нарыв, лучше было договаривать до конца. Стараясь успокоиться, Рафаэль рассеянно осмотрелся. Красивая комната… Ковры с бахромой, роспись на потолочных балках, на ларях, огромная резная кровать. На прикроватном столике гребни слоновой кости и целая батарея кувшинов с серебряными крышками, от которых дурно пахнет.

– Мария, я собираюсь на ней жениться.

Только тогда она подняла на него глаза. Ее лицо блестело от слез.

– Ты женишься на мне. Так было решено, и так будет!

– Нет, – проговорил он очень тихо. – Я буду принадлежать только ей.

– Ты принадлежишь мне вот уже четыре года!

– Не весь. Во всяком случае, не сердцем. Оно принадлежит и будет принадлежать только ей.

Они помолчали. Им было неловко вместе, как совершенно чужим людям.

– Прошу тебя, верни мне свободу, – взмолился он наконец.

– Даже если я пойду на это, дядя никогда не согласится, – предупредила она. В ее голосе, который был чуть громче шепота, звучала обида. Рафаэль знал, что она права.

– Разве ты не можешь с ним поговорить.

– Нет, мне его не убедить. Дело уже не в том, что он считает тебя идеальным мужем для меня. Просто он ненавидит уступать.

– Что ж, он хотя бы не обманывается на мой счет, – вздохнул Рафаэль и нежно поцеловал ее в макушку. – Клянусь, Мария, я желаю тебе только счастья.

– Оно могло бы у меня быть с тобой.

– Я бы лишь разбил твое сердце. Ты заслуживаешь лучшей доли.

Когда он повернулся, чтобы уйти, она тихо промолвила ему вдогонку:

– Береги свою булочницу, Рафаэль. Дядюшку могут рассердить последние новости.

– Спасибо за предупреждение, – отозвался он, из последних сил заставив себя улыбнуться своей самой галантной улыбкой. Он вспомнил перемены, происшедшие в кардинале. Ему стало понятно выражение чистой ненависти в глазах Биббиены, символом которой, похоже, становилось рубиновое кольцо. Вокруг него разгорались нешуточные страсти.

В зале папского дворца шла работа над фреской «Битва при Остии». Водорастворимые пигменты, которые нанесли на влажную штукатурку, изменяли цвет нежелательным для Рафаэля образом, но Джулио, поставленный старшим, уже успел приказать младшим ученикам, чтобы готовили новые краски, в то время как остальные принялись заново накладывать штукатурку, чтобы переделать неудавшееся место.

– Я слышал о доме, который вы подарили синьорине Луги, – осторожно сказал Джулио Рафаэлю, который стоял позади него, уперев руки в бока. – Роскошный подарок.

– Я подарил бы ей целый мир, Джулио, если б мог.

– Значит, ей не нужно больше приходить в мастерскую, чтобы встретиться с вами?

– Нет.

– Как и в дом на Виа деи Коронари?

Рафаэль обернулся и внимательно посмотрел на юношу, которого уже считал своим наследником. Он изучал его лицо, нюансы выражения так, будто перед ним был натурщик.

– К чему ты клонишь?

Джулио взял кусок влажной ткани и вытер руки.

– Я хочу поговорить о Елене, учитель.

Лицо Рафаэля тут же переменилось, просветлев.

– Она уже нашла другую работу?

– Я хочу попросить вас о личном одолжении. Позвольте ей остаться у вас.

Рафаэль отвернулся от лесов, потеряв интерес к бурной деятельности, которая на них кипела. Все его внимание теперь обратилось на Джулио. Рафаэль пытался определить, что стоит за просьбой. Спустя минуту он вывел Джулио в коридор. Когда они остались одни, Рафаэль глубоко вздохнул и прислонился к стене возле большого окна с кованой решеткой. Он задумчиво смотрел на аккуратный парк, фонтаны, скульптуры и причудливых очертаний живые изгороди.

– Прости меня, друг мой, но я не могу на это согласиться, – тихо ответил он, боясь вездесущих шпионов. – Я не могу позволить себе ничего, что могло бы поставить под угрозу мои отношения с синьориной Луги, пока мы не поженимся.

– Но вы же сами говорили, что уже рассказали ей всю правду о своих женщинах!

– Как я сказал самой Елене, когда мы об этом разговаривали, одно дело знать о моем богатом прошлом, и совершенно другое – ежедневно видеть перед собой свидетельство моего опрометчивого поступка. Скажу тебе правду, Джулио, я презираю себя за то, что сделал с Еленой. Я попытался хоть как-то загладить свою вину перед ней, но она отвергла мои попытки, и теперь я просто предпочитаю об этом не вспоминать, будто ничего и не было.

– Елена никому не скажет ни слова. Она же сама вам это обещала!

Рафаэль повернулся к Джулио с расширенными от удивления глазами.

– Так ты подслушивал?

– Нет… не нарочно! Впрочем, какая разница? Мне очень неприятно, но я слышал ваш разговор и знаю, что Елена хочет остаться у вас на службе. Для нее эта работа очень много значит.

Рафаэль стал нервно мерить шагами паркет.

– Ради всего святого, Джулио! Я ничего не могу с этим поделать! Я предлагал ей денег, но она отказалась! Что еще я могу для нее сделать?

– Позвольте сохранить то, что у нее было, в качестве платы за то, что вы у нее забрали! – Джулио напрягся и весь подался вперед. – Прошу вас, учитель, сделайте это ради меня. Позвольте ей сохранить свое достоинство, поверив словам, которые вы оба произносили, – о том, что это была ошибка, которая никогда не повторится в будущем!

– А что будет, если узнает Маргарита? Что я ей скажу, если она спросит, почему я оставил Елену при себе?

– Об этом знают только три человека, и у всех троих есть веские причины сохранить это в секрете.

– Ты, Джулио? Какие причины есть у тебя?

Уверенность молодого человека пошатнулась, когда он почувствовал на себе удивленный взгляд учителя.

– Она родом из хорошей семьи и не заслуживает того, что может с ней случиться, если вы не передумаете!

Рафаэль приподнял бровь.

– Ты не ответил на мой вопрос. Елена стала тебе небезразлична?

– Не в том смысле, который вы в это вкладываете У меня совсем нет времени на дела сердечные. Все, что у меня есть, я посвящаю работе.

Рафаэль теребил подбородок, думая о том, что услышал. Он поселил Джулио в своем доме, чтобы не только избавить его от влияния отца, но и чтобы познакомить наивного мальчика с мужскими удовольствиями, которых тот избегал. Похоже, Джулио сам справился с этой задачей.

– Если в дело вступает сердце, жди больших перемен.

– Мне она небезразлична как человек, не больше.

– Прости меня, друг мой. – Рука отпустила подбородок – Но я могу слишком много потерять, если передумаю.

Джулио никогда не противостоял Рафаэлю. Он вообще никому не противостоял. Но теперь все вышло иначе. Как бы то ни было, перемены, происшедшие в нем, оказались глубоки и почему-то касались Елены ди Франческо-Гвацци.

– В таком случае я не могу оставаться вашим помощником.

– Ты не можешь говорить об этом всерьез. У нас так много работы, с которой я и не мыслю справиться без тебя!

– Тогда, учитель, при всем уважении к вам, вы должны передумать.

– Джулио, я начал новую жизнь, которую мне подарила синьорина Луги. Она дала мне новое сердце, и любовь, и надежду… Она для меня все. Ты просишь слишком многого.

– Я как-то слышал, что за все приходится платить, – осмелился вставить Джулио.

– Если бы на твоем месте был кто-нибудь другой, Джулио, любой другой человек, я бы даже обсуждать не стал такие угрозы! Я не обязан отвечать ни перед кем за свои поступки! Ты меня понял?

– Я достаточно долго прожил в вашей тени, чтобы это понять.

Рафаэль смотрел на него с изумлением.

– Почему таким похожим людям, как мы, суждено расстаться?

– Я не могу оставаться с вами, зная, что ей пришлось уйти и почему.

– А я предпочту расстаться с собственной жизнью, чем потерять Маргариту! Она будет презирать меня, если узнает, каким я был подлым и самовлюбленным с этой бедной девушкой! Боже, да я сам себя презираю!

Прошла минута. Рафаэль откашлялся, осмотрелся, потом остановил свой взгляд на колонне, видневшейся за окном. Он должен был успокоиться после этого неожиданного удара. Рафаэль не мог смотреть на своего верного помощника. Джулио был так на него похож, что быстро стал частью его сложной и беспокойной жизни. Юноша попал в мастерскую, когда уже работа в ней кипела и роли были распределены, но все же сумел найти свое место, быстро став незаменимым. Он был лучшим, самым ярким светочем в созвездии. Рафаэль не мог представить себе более тяжелой утраты, кроме Маргариты.

– Ты получишь приличную сумму, чтобы продержаться, пока не найдешь новое место, что, я уверен, произойдет очень быстро, – сказал он. Ему было больно дышать. Он прекрасно понимал: Себастьяно вмиг переманит Джулио, как только узнает, что тот свободен.

– Буду очень за это благодарен, учитель.

Ни один не двинулся с места. Рафаэль, все еще не сводя взгляда с колонны, потер ладонью о ладонь, но, несмотря на жгучее желание снова заговорить, не произнес больше ни слова. Дружбе пришел конец из-за простой служанки, в отношении которой Рафаэль однажды допустил непростительную ошибку. Теперь ему пришлось дорого за нее заплатить.

Джулио собирал свои нехитрые пожитки на Виа деи Коронари, готовясь отнести их вниз, когда в дверях появилась Елена. Теперь они снова были в доме одни.

– Вы уходите? – спросила Елена. Она стояла в дверном проеме в простом изящном платье из светло-зеленого полотна. Волосы были убраны под шапочку того же цвета, голова чуть наклонена к косяку.

– Да.

– Вы нашли себе другое место?

– Пока нет, но обязательно найду.

– Тогда почему вы не хотите подождать здесь, пока не найдете?

Он остановился и посмотрел на нее. Он все еще был расстроен и разочарован, и все эти эмоции отражались на его юном лице, как в зеркале.

– Все очень сложно, Елена.

Он впервые произнес ее имя вслух и запросто. Отзвук вибрировал в воздухе, насторожив их обоих.

– Я должен уйти отсюда, и все, – добавил он, понимая, что никогда не сможет объяснить ей настоящую причину.

Пока она внимательно всматривалась в его лицо, он смущенно тер затылок. У нее был очень проницательный взгляд.

– Я уже привыкла к вам, – удивительно искренне сказала она, обезоружив его своей прямотой. – Вы были для меня приятной компанией по вечерам.

Джулио снова повернулся к ней. Их разделял открытый сундук, стоявший в ногах кровати.

– А мне показалось, что вы стеснялись моего присутствия, – честно объявил он, неожиданно поняв, как ему важно, что она произнесет дальше. Ожидая ответа, Джулио почувствовал, как у него зашевелились волосы на затылке. Он понял, что Елена стала первой девушкой, с которой он оставался наедине. Теперь он осознал, как сильно ему этого хотелось.

– Я не была приучена к работе, но жизнь заставила меня трудиться. Кардинал Биббиена в детстве дружил с моей матерью, и она попросила его об одолжении. Поэтому, и только поэтому, я получила работу у синьора Рафаэля. Так что моя стеснительность скорее имела отношение не к вам, а к тому, что я так еще и не примирилась со своей судьбой.

Ему захотелось извиниться перед ней за то, что своей прямотой он лишний раз напомнил о падении ее семьи, но, когда Джулио открыл рот, он не смог произнести ни слова. Смятение и привычка подавлять свои чувства просто не позволили ему открыться. Молчание стало неловким. Обоим было что сказать, но ни один не находил в себе сил заговорить первым.

– Тогда желаю вам удачи, – тихо вымолвила Елена.

– Боюсь, ему будет очень одиноко без нас. Все-таки мы были ему настоящими друзьями, – подвел черту Джулио, понимая, что Рафаэль слишком занят своей возлюбленной, чтобы заметить их отсутствие. Во всяком случае, в первое время.

22

Серебристый предвечерний свет лился сквозь высокие сводчатые окна роскошных конюшен синьора Киджи прямо на Антонио, который убирал стойла, где содержались лучшие английские жеребцы. Несколько мужчин, в роскошных накидках из бархата и парчи и небольших шапочках, украшенных перьями и драгоценными камнями, беседуя меж собой, вошли в дверь и спокойно направились к конюху. Когда они приблизились, Антонио понял, что вышагивающий посередине господин – сам синьор Киджи. Антонио доводилось как-то видеть хозяина, но издали, а сейчас впервые посчастливилось оказаться к нему так близко, и юноша весь похолодел, кожа покрылась мурашками. Как же, ведь рядом с ним само воплощение богатства и могущества!

Мужчины вели речь о приеме с охотой, который в скором времени устраивал понтифик. Для таких празднеств обычно ставили красочные шатры, где приглашенных ожидал обильный стол. А еще для развлечения гостей там играли музыканты. Вот это жизнь, подумал юноша. У них столько свободного времени и денег, что можно запросто разговаривать, как о чем-то обыденном, о папской охоте, обозревая конюшни. Заржала лошадь, и Антонио решил, что судьба предлагает ему счастливый случай, которым грех не воспользоваться, если хочешь изменить свою жизнь к лучшему.

Антонио твердым шагом двинулся вперед, но чем ближе он подходил к знатным синьорам, тем сильнее подгибались его колени. Вот он уже мог рассмотреть серебряное шитье на их одежде и унизанные перстнями пальцы. Антонио низко поклонился, надеясь почтительностью смягчить смысл предупреждения, которое он собирался сделать.

– Прошу прощения, синьоры, – услышал он собственные слова, но голос, их произнесший, показался ему чужим. Антонио редко выражал почтение и еще реже просил прощения. Он замолчал, ожидая отклика. Но его не последовало.

– Синьор Киджи, прошу вас, – позвал он снова, собрав в кулак все скромные душевные силы.

На его счастье, он стоял на пути важных персон, так что им ничего не оставалось, кроме как остановиться перед ним. В то же мгновение он ощутил на себе пристальные и взыскательные взгляды. Его сердце забилось в груди втрое чаще, но он заставил себя сохранять спокойствие, рассчитывая, что хозяин и его гости благосклонно отнесутся к человеку, держащемуся с достоинством.

– Что такое, малый? – спросил один из них, дородный седовласый мужчина с изъеденным оспой лицом и крупным носом.

– Я хочу поговорить с синьором Киджи, наедине, смело заявил Антонио, будто просил о чем-то само собой разумеющемся. На мгновение повисло молчание, потом все четверо, включая самого синьора Киджи, рассмеялись дерзости этой просьбы.

– Возвращайся к дерьму, которое ты убираешь!

– Хватит, хватит, Фредерико, это уже лишнее, – хмыкнул Киджи и коснулся пальцем темной бородки.

– Нет, он должен знать свое место, – заспорил лысый.

– У меня к нему личный разговор касательно синьора Рафаэлло, – перебил их спор Антонио, не желая упускать счастливой возможности.

Киджи выгнул густую черную бровь.

– Похоже, эта напористость все-таки дает ему право ненадолго выбраться из стойла, – заявил он с шутливым великодушием.

– Как пожелаете, – брезгливо пожал плечами лысый. – А мы не станем опаздывать на встречу к Его Святейшеству ради этого разговора.

– Я дам ему минуту, чтобы рассказал, в чем дело.

Киджи сделал пару шагов в сторону от своих компаньонов, и Антонио последовал за ним. Теперь они стояли лицом к стойлам, за резными и расписными дверьми которых обитали самые дорогие скакуны Рима.

– Прежде чем ты скажешь хоть слово, предупреждаю: я не люблю сплетен, – заявил Киджи.

– Я пришел к вам не со сплетнями, а с новостями, которые знаю из первых рук, синьор Киджи.

– Как-то ты мало похож на человека, который мог бы ими обладать.

Вот он, момент истины! Другого шанса не будет. Антонио почувствовал, ему не хватает воздуха.

– Он спит с моей невестой, а теперь еще утверждает, что любит ее!

Киджи каркнул, запрокинул голову назад и разразился громоподобным хохотом, так что слезы показались на глазах.

– Хотел бы я получать одну из его картин каждый раз, когда слышу что-то подобное! – Он покачал головой. – Прости, мальчик…

– Меня зовут Перацци, синьор. Антонио Перацци, – сказал Антонио, чувствуя, как в нем вопреки воле поднимается волна возмущения.

– В общем, тебе будет полезно узнать, что это одна из самых старых песен, которые когда-либо звучали в Риме Антонио. Мне жаль, что ты потерял свою невесту, но, помяни мое слово, она к тебе вернется. Ей просто не останется другого выхода, когда он от нее устанет. Конечно, она уже не будет невинной, но зато сможет доставить тебе больше удовольствия под одеялом!

Киджи, все еще похохатывая, развернулся, чтобы присоединиться к друзьям. Те тоже смеялись.

– Он купил ей дом на Виа Алессандрина, – ровно произнес Антонио, теперь уже так, чтобы это могли слышать остальные. – Ее отец говорит, что она не дает ему работать ни днем, ни ночью и что теперь он редко бывает в мастерской.

Киджи остановился, неожиданно вспомнив, что уже давно наблюдал только учеников Рафаэля на лесах в папской станце, а работа над новой фреской на его собственной вилле нисколько не продвигается. Пока что он видел только картоны да мелкие эскизы. Свадьба банкира приближалась с каждым днем, а фреска, изображающая бракосочетание Амура и Психеи, должна была стать не только подарком невесте, но и украшением празднества.

Мысль о том, что Рафаэль отвлекся и не успеет закончить росписи к сроку, разозлила его.

– Чего ты хочешь?

– Вернуть свою женщину, больше ничего.

– Я тебе уже сказал, она и так вернется, когда ему надоест.

– Лучше уж раньше, чем позже. А если ее еще и проучат, это лишь пойдет ей на пользу.

– А ты не глуп, Антонио Перацци, – хищно улыбнулся Киджи, поглаживая бороду. – К тому же смел, если пришел с этим ко мне Я ценю подобные качества.

Антонио почтительно поклонился.

– Благодарю покорно, синьор.

Киджи вернулся к нему и положил руку на плечо, как старому другу.

– Могу я рассчитывать, что ты станешь моими глазами и ушами в этом деле? – тихо спросил он. – И добудешь доказательства, если это и дальше будет продолжаться?

Атонио хотел сказать, что за умеренную плату согласен на такое дело, но передумал. Не стоило торговаться со вторым человеком в Риме. Если он, Антонио, проявит достаточно ума и терпения, в свое время его усилия не останутся без награды.

23

Май 1515 года


Все радовались весне, кроме Его Святейшества. Папу заботили постоянно растущие долги. Он был зол на своих советников, неспособных разрешить продолжительный кризис. Ограниченность в средствах и несдержанность понтифика в тратах создала гораздо больше сложностей с продажей индульгенций, чем он ожидал. Все громче слышался ропот недовольных, и это беспокоило обычно безмятежного наместника Бога на земле. Он стал подвержен резким вспышкам гнева, которые больше напоминали припадки.

Люди, хорошо его знавшие, в общении с ним ходили по лезвию бритвы. Обычно приема у понтифика искали по утрам, чтобы застать его отдохнувшим, или после обеда, дабы он, изрядно вкусивши яств земных, лишился сил злиться. Так было и с Рафаэлем, когда он явился в залу для приватных аудиенций с двумя помощниками, которые несли недавно законченный портрет Маргариты Луги в образе Мадонны.

Джованни да Удине поставил картину на подставку и снял черную бархатную завесу. Лик Пресвятой Девы открылся всем присутствующим. Столкновение света и тьмы, простые формы, мягкие контуры, новый цвет, а в центре всего – лицо. Нежное, светящееся. И глаза, от которых не спрятаться.

Восседая на троне, Лев бросил взгляд на кардинала деи Медичи, который устроился в кресле, на тисненой коже, прибитой золотыми гвоздями. Потом пристальный взгляд понтифика вновь обратился на Рафаэля. В небольшой комнате для приватных встреч воцарилось неловкое молчание.

– Довольно ли Ваше Святейшество результатом моей работы или желает, чтобы были произведены какие-либо исправления? – наконец спросил Рафаэль, прерывая опасно затянувшееся безмолвие. Папа и его кузен продолжали смотреть на картину.

Понтифик снова воззрился на родича, потом на Рафаэля.

– Это шедевр, сын мой. Настоящий шедевр, от которого дух захватывает. Только посмотрите, как Мадонна парит на облаке, – произнес он. – Божественная и в то же время земная. Мадонна и женщина, способная испытывать живые, человеческие чувства. Она… это лицо… – Он склонил голову. – Почему-то при взгляде на нее мне хочется плакать.

– Ваше Святейшество оказывает мне великую честь такой оценкой, – почтительно поклонился Рафаэль.

– А я просто очарован. – Понтифик обернулся, скосив выпуклый глаз на Рафаэля, который стоял, сцепив за спиной руки. Ради визита к Папе художник облачился в зеленый атлас. – Так это и есть та натурщица, о которой ты говорил?

– Да.

– Мне надо было больше доверять твоему чутью, Рафаэль. Ее лицо принесет утешение и мир всем молящимся в Сан-Систо.

И его, а не предшественника, будут восхвалять за то, что Мадонна туда попадет. Она станет еще одной частью его наследия.

– Молюсь о том, чтобы Ваше Святейшество оказались правы.

– Я мудрый человек, Рафаэль, и поставлен понтификом по вмешательству Божию, так что я никогда не ошибаюсь. Моими устами говорит сам Господь. А тебе полезно к ним прислушаться.

– Ваши мудрые слова для меня на вес золота, – ответил Рафаэль тоном хорошо усвоенного смирения, чтобы потрафить тщеславию великого человека.

– Приятно слышать. – Папа улыбнулся в ответ. – Тогда позволь тебе сказать кое-что. До меня дошло, что, несмотря на строгое предупреждение, ты все же позволил себе отвлечься от работы.

Рафаэль внимательно посмотрел на понтифика. Он не ожидал такого поворота событий. Последнее заявление Папы выбило его из колеи, чего, собственно, Лев и добивался. Рафаэль отчаянно искал вежливый ответ. Он уже был свидетелем гневных вспышек Его Святейшества и как-то даже стал объектом одной из них.

– Ваше Святейшество недовольно какой-то из моих работ?

– Пока нет, – ответил понтифик, привычно протягивая руку за сластями. Пухлая длань порхнула над подносом, выбрала лакомый кусочек и отправила в рот. Папа медленно жевал. Свою речь он продолжил не сразу. – Однако мы озабочены твоей неспособностью полностью сосредоточиться на том, что ты уже пообещал сделать.

Рафаэль посмотрел на кардинала, потом снова на понтифика.

– Могу я узнать, чем именно обеспокоено Ваше Святейшество?

Кардинал деи Медичи что-то зашептал на ухо могущественному родственнику, потом уставился в окно.

– Ты, кажется, опаздываешь с выполнением фрески на вилле Киджи, не так ли, сын мой?

– На пару недель, но я не обещал завершить работы над ней до конца следующего…

Деи Медичи наклонился к уху понтифика и снова зашептал, глядя прямо на Рафаэля.

– А когда должна была завершиться работа над покоями кардинала Биббиены?

– Сейчас сложное время, Ваше Святейшество, – честно признался Рафаэль. – Наблюдение за раскопками, которое возложено на меня – и это большая честь, – отнимает много времени, наряду с выполнением чертежей для нового собора Святого Петра.

Папа моргнул своими выпуклыми глазами.

– Не больше, чем отнимает твоя новая женщина!

– Я не позволяю, чтобы что-либо мешало выполнению заказов Вашего Святейшества. Я дал слово, – изрек Рафаэль, не желая участвовать в очередном споре из-за Маргариты. – Ваша следующая станца будет готова к концу месяца.

– Человек чести никогда не станет обещать того, чего не сможет выполнить.

– Ваше Святейшество, как всегда, правы, но эта работа будет выполнена в срок.

– В таком случае я считаю, что рука синьора Романо, помогающая тебе в выполнении заказов, настоящее благословение. Ведь он оказывает тебе поддержку не только в работе? Мы видели его здесь столь часто, что для всех стало очевидно: этот юноша занимает одно из важнейших мест в твоей мастерской. Способность выполнять порученное не менее важна, чем способность творить, в этом мы убедились сами.

Пытаясь угадать, какова будет очередная ловушка, устроенная этими хитрецами, Рафаэль взглянул в лицо кардиналу деи Медичи. Известно ли им, что самый талантливый из его учеников, Джулио Романо, покинул мастерскую? Со дня переезда в Рим Рафаэль ни разу не позволял себе тратить время на личную жизнь, а теперь лишь пытался уравновесить работу и отдых. И неужели из-за этого поднялась такая буря возмущения?

Папа делал исключительно прозрачные намеки, и Рафаэль почувствовал, как давят возложенные на него ожидания. Он должен был выбирать между милостями понтифика и любовью к Маргарите.

Но как бы их примирить, чтобы не лишиться ни одного, ни второго?

– Мы слышали, что в твоей жизни появилась новая женщина. Разве мы с тобой не толковали недавно об этом самым серьезным образом?

Рафаэль напрягся, но сумел совладать с собой.

– Мне кажется, мы разговаривали о моем увлечении падшими женщинами, которое осталось в прошлом. Вы тогда пожелали, чтобы я покаялся и отказался от них. Я сделал то, что вы мне велели из любви.

– Вот как, значит, любовь? Мощный зов плоти способен извратить человеческий разум, заставляя его поверить во что угодно. Разве не так, сын мой? – вопросил понтифик.

– При всем уважении к вам, Ваше Святейшество, это касается не ума, а сердца.

Понтифик доел круглое пирожное и с отсутствующим видом стряхнул крошки, усыпавшие его колени.

– А как тогда насчет племянницы кардинала, девушки, с которой ты обручен?

– Я не могу больше сохранять верность этой клятве и уже сказал ей об этом.

– И что? Неужели ты собираешься жениться на этой… женщине, которая позирует тебе, когда свободна от работы в семейной пекарне в Трастевере?

– Вы знаете о синьорине Луги?

– О ней знает весь Рим, сын мой. Я слышал, эта новость наделала много шуму.

Рафаэль кивнул в знак согласия.

– Больше всего я хочу на ней жениться, Ваше Святейшество, и тем самым положить конец сплетням и слухам.

Задумавшись, Папа теребил пухлый подбородок. В комнате установилась тишина.

– Абсолютно невозможно, – наконец провозгласил Его Святейшество. – Этому не бывать.

– Могу я спросить почему?

– По многим причинам. Во-первых, мы не знаем ни одного известного художника, кроме тебя, кто бы всерьез задумывался об отношениях с женщиной, выходящих за рамки временной любовной связи. Ни Микеланджело Буонарроти, ни Леонардо да Винчи в этом замечены не были. Для таких людей, как ты, единственной истинной страстью может быть только работа. Конечно, если они хотят достичь успеха. Это самая главная причина.

Рафаэлю хотелось ответить, что оба упомянутых художника известны своим пристрастием к некоторым запретным радостям плоти, как Содома, и брак не привлекает их по этой самой причине. Множество миловидных юнцов населяло залы и потайные покои Ватикана, но об этом он не посмел бы сказать никогда.

– В чем состоят другие причины?

– В кардинале Биббиене. Он не позволит тебе позорить его племянницу и честь его фамилии, учитывая, что ты помолвлен с Марией уже несколько лет. Кардинал и так в ярости из-за слухов о твоей женщине, тем более что она низкого рода.

– Если мне будет позволено на ней жениться, разговоры прекратятся.

– Это даже не обсуждается! Нет. И хватит об этом. Больше ни слова!

Рафаэль видел, что понтифик рассердился. Обычно красное лицо его побагровело. Но мастер не мог так легко сдаться. Он никогда в жизни еще не хотел жениться или хотя бы провести рядом с кем-то остаток жизни. Так было до встречи с Маргаритой. Он предпочитал пойти против воли властителей Рима: Агостино Киджи, кардинала Биббиены и даже самого Папы, но не терять своей любви.

– Так ты отдашь ему заказ на новую станцу? – спросил Джулио деи Медичи своего брата, когда Рафаэль вышел из комнаты. – Или наконец бросишь кость бедному Микеланджело?

Понтифик взял с подноса очередное пирожное, продолговатое, украшенное ядрами миндаля, и стал медленно жевать, не торопясь с ответом.

– Увы, меня все больше заботит наш Рафаэль. Маленькая сплетня о нем и его женщине переполошила весь Рим.

– Да, об этом действительно кричат на каждом углу, – подтвердил кардинал. – Прошлым вечером ко мне приходил Агостино с теми же жалобами. Бессмертная душа Рафаэля явно в опасности.

– Меня занимает не его душа, а мое наследие! Он должен работать!

– Киджи сказал, что его человек доносит, будто эта женщина, дочь пекаря, настолько завладела разумом Рафаэля, что он почти не кажет носу в мастерскую! А совсем недавно он там практически жил!

Папа посмотрел на Мадонну.

– Какой бы совершенной натурой она ни была, похоже, эта простолюдинка лишила Рафаэля разума, вынудив его запустить самые важные заказы и испортить отношения с кардиналом Биббиеной.

– Бернардо в своей племяннице души не чает. Она единственная вызывает в нем чувства, хоть отдаленно напоминающие человеческую привязанность. Не думаю, что он позволит Рафаэлю якшаться с девкой из Трастевере.

– А мы что можем поделать? Похоть – сильный искуситель. Во всяком случае, так говорят, – высказался Папа.

– Микеланджело и Рафаэль давно соперничают друг с другом. Определенно, Буонарроти приложил руку к распространению слухов, хоть и находится во Флоренции.

– Ах да, – кивнул Папа. – Не началось ли это противостояние с тех самых пор, когда Буонарроти работал над Сикстинской капеллой, а Рафаэль расписывал Станца делла Сеньятура?

– Действительно, все могло начаться именно тогда. Каждый подсматривал за работой соперника, сравнивая ее со своей собственной. А теперь на стороне Микеланджело выступил Себастьяно, – согласился кардинал. – Кто знает, может, от влюбленного Рафаэля будет больше толку, если он почувствует угрозу соперничества?

– Предлагаешь пригрозить ему? Тем, что он больше не единственное дарование в глазах Его Святейшества?

– Именно.

Папа улыбнулся.

– Рафаэль чего-то от меня хотел… Что же он у меня просил? А, рубиновое кольцо, которое нашел на раскопках Домус Ауреа. Подозреваю, он хочет подарить его своей девке. Раньше я всегда давал ему все, о чем он меня ни просил. А что, если я…

– Мысль, достойная истинного Медичи! – усмехнулся Джулио. – Пока мы не предприняли более решительных действий, почему бы тебе действительно не сделать того, что ты задумал? Это поставит его на место. К тому же он узнает, что если разочарует Его Святейшество, то падет, как и все остальные. А потом мы посмотрим, что он будет делать дальше.

Маргарита в одиночестве сидела в библиотеке, огромной комнате, уставленной высокими книжными шкафами, где пахло старой кожей и древностью. Когда пришел Рафаэль, она пыталась читать поэму Овидия о любви. Он остановился, наблюдая за тем, как ее палец скользит вдоль строк, голова решительно склонена над книгой. Глядя на сосредоточенно нахмуренные брови, он почувствовал, как любовь к ней охватывает его с новой силой.

– Наверное, Поппее приходилось проще! – засмеялась она, подняв глаза и увидев Рафаэля.

Он подошел к ней и, встав на колени, взял ее за руки.

– Мы должны серьезно поговорить.

– Ты чем-то обеспокоен?

– Только тем, что мне предстоит тебе сказать.

– Тебе кажется, что ты погорячился с этим домом?

– Что ты! – мрачно усмехнулся он, сжимая ее руки и поднося к губам. – Ты сейчас живешь там, где должна жить. Нет, я хочу поговорить о том, что было до нашей встречи. Есть одна девушка… она ухаживала за моим домом на Виа деи Коронари.

Маргарита внимательно посмотрела ему в лицо.

– И эта девушка, управлявшая твоим домом, завладела и частью твоего сердца?

– Нет, Елена никогда не трогала моего сердца. Просто я допустил непростительную вольность. Мне было одиноко, и похоть заглушила доводы здравого смысла. Как только все кончилось, мы оба пожалели об этом. Я же настолько раскаивался и был напуган, что, когда мы встретились, попросил ее поискать другого места, чтобы ты ни о чем не узнала.

Она откинулась на спинку кресла, закрыла книгу и тихо улыбнулась.

– Понятно.

– Я был таким себялюбцем, Маргарита! Мне неприятно об этом говорить, но только теперь я понял, что лишил молодую женщину привычной жизни, девственности. Мне было так противно, что я не хотел, чтобы вы с ней встречались, – признался он. Внезапно ему совсем по-детски захотелось, чтобы его поняли и простили. – Из-за всей этой истории я расстался с Джулио.

– Ты лишился помощника в разгар работы? Когда завален заказами? Но почему ты мне ничего не сказал?

Он задумался, а когда наконец заговорил, посмотрел ей прямо в глаза.

– Мне было стыдно. Джулио успел подружиться с Еленой за то время, что провел под моей крышей. Мало того, что этот мальчик блестящий художник, он еще и обладает чутким сердцем. Он не захотел становиться свидетелем того, как я ломаю жизнь честной молодой женщине, и все из-за собственного чувства стыда и вины. Он сказал, что если я буду настаивать на том, чтобы Елена ушла из моего дома, то и он будет вынужден искать работу в другом месте.

Маргарита была поражена. Она мало знала Джулио, но к тому времени смогла понять, насколько он важен для работы мастерской Рафаэля.

– Неужели ты действительно думал, что я тебя не пойму?

– Я уже не знаю, что думал. – Он закрыл лицо руками. – Знаю только одно: я уже много лет не испытывал серьезных чувств к кому-либо. А теперь, когда у меня есть ты, я боюсь тебя потерять. Я теперь похож на человека, который слишком долго страдал от жажды и вдруг нашел чудесный родник. – Он вздохнул. – Как я был не прав! Теперь я это понимаю.

– Тогда ты должен сделать все, чтобы это исправить.

То, что она сказала, было просто и убедительно, и Рафаэль почувствовал огромное облегчение. Конечно, она права.

– А как же девушка? Ты не станешь ее винить? Тебя не будет беспокоить ее присутствие?

Маргарита протянула руку и коснулась лица Рафаэля. В ее глазах читалось понимание и сочувствие.

– Бедный Рафаэль. Тебя загнали в угол. Елена – часть твоего прошлого, мимолетное мгновение. Я же, любовь моя, надеюсь стать твоим настоящим и будущим, – нежно произнесла она. – Ей не надо меня бояться. Если она согласится у тебя остаться.

Рафаэль притянул ее к себе и крепко поцеловал.

– Благодаря тебе я хочу быть хорошим человеком, – промолвил он на прощание. – Пойду разыщу ее и извинюсь. Я сделаю все, чтобы добиться прощения, что бы она ни сказала мне в ответ.

– Это правильно, ты сделаешь это не ради ее ответа.

Он улыбнулся и покачал головой.

– Раньше я был уверен в том, что мир нуждается во мне и моем искусстве. Теперь же я понимаю, что тоже нуждаюсь в нем. Мне очень нужны и Джулио, и Елена, – признался он, снова ее целуя. – Правда, ты мне нужна несравнимо больше, чем они все вместе взятые.

24

Елену проводили в большую библиотеку дома на Виа Алессандрина. В первую очередь в глаза ей бросились высокие витражи из синего, красного и зеленого стекла и огромные шкафы со старинными книгами. С середины потолка свисала большая люстра-подсвечник. Комната была великолепна и внушала трепет. Когда за Еленой с громким щелчком закрылись высокие резные двери, замкнув ее внутри обширного пространства, полного солнечного света и цветных бликов, она застыла и приготовилась с достоинством принять то, что ее ждало впереди. И тут она увидела, что перед камином на стуле с высокой спинкой сидит не Рафаэль, а Маргарита. Ну что ж, она умеет переносить разочарования. Сможет стерпеть и это.

Не одна Елена трепетала перед будущим в этом доме. Вся прислуга недоумевала, зачем Маргарите понадобилось разговаривать наедине с бывшей экономкой Рафаэля. Особенно беспокоился об этом Рафаэль, которого тоже не пустили в библиотеку, когда туда пришла Елена.

Маргарита не спеша отложила книгу на маленький столик, встала и направилась к Елене, которая заметно задрожала.

– Вы хотели меня видеть, синьора Луги, – произнесла чуть слышно Елена. Она решила обратиться к подруге Рафаэля как к замужней женщине, чтобы выказать уважение.

– Да. – Маргарита сцепила перед собой руки, прежде выпачканные в муке, а теперь поблескивающие золотыми украшениями. – Ну что ж, – она вздохнула и помолчала. – Значит, вы – Елена.

– Да, синьора.

Две женщины стояли лицом к лицу. Пока Маргарита медленно шла к Елене, обе думали о превратностях судьбы. Елена родилась в роскоши, а жизнь смирила ее бедностью. Маргарита же, рожденная в нищете, была осыпана милостями жизни благодаря необыкновенной любви.

– Могу я спросить, чего именно вы хотели, синьора Луги? – сбивчиво осведомилась Елена, страшась самого вопроса не меньше, чем ответа на него.

Прошло мгновение, второе. Потрескивали поленья в камине, подчеркивая молчание, в котором женщины смотрели в лицо друг другу.

– Давайте начистоту. Я хочу предложить вам место моей личной камеристки и компаньонки.

Рука Елены метнулась к губам, и ответ вырвался сам собой:

– Я не могу!

– Ваши самые ценные качества пропадут на кухне, в чьем бы доме вы ни работали, – спокойно произнесла Маргарита, начав маленькую речь, которую репетировала все утро. – Я знаю историю вашей семьи. У нас обеих недавно круто изменилась жизнь. – Она поправила складки платья, и продолжила: – И в этой моей новой жизни я мало кому могу доверять. Джулио Романо, чистая и добрая душа, один из немногих, кому я доверяю безоговорочно. А он поверил вам, причем настолько, что ушел от Рафаэля, когда от него ушли вы. Для меня это идеальная рекомендация.

– Простите синьора, но служить вам…

– Я не прошу вас служить мне, Елена. Мне очень нужна дружба и поддержка надежной женщины, которая помогла бы мне не потеряться в сложном и пугающем мире, где я неожиданно оказалась. Признаться, иногда я боюсь его до смерти. Мне очень нужно, чтобы кто-нибудь научил меня вести себя как подобает настоящей даме, чтобы я не опозорилась в присутствии друзей Рафаэля. Пока я избегала таких встреч, но рано или поздно мне предстоит на них пойти.

– Но вы и так настоящая дама, синьора Луги!

– Но не такая, как вы, получившая благородное воспитание!

– Мне трудно поверить, что вы готовы пойти на такое. И имею в виду: взять меня к себе, учитывая все обстоятельства.

– Не труднее, чем поверить, что вы наконец поможете мне научиться тому, чего я не умею. – Маргарита робко улыбнулась. – Мне очень нужна подруга, которой я могла бы доверять. Джулио доверяет вам, значит, вы достойны доверия. Давайте начнем с того, что вы станете моей горничной и компаньонкой. А дальше мы уже решим с вами вдвоем.

– Но то, что произошло между мной и…

– Давайте не будем говорить о том, чего уже не изменить и что никак не влияет на наше будущее. Совсем недавно, будучи молодой глупышкой, я считала, что женщине не пристало самой зарабатывать на жизнь для себя и своей семьи. Узнав же о вас, о вашей решимости и силе духа, я устыдилась своих убеждений. Мне стыдно потому, что, глядя на вас, я понимаю, что такое истинное достоинство. Поэтому давайте не будем долго задерживаться на нашем прошлом и начнем жизнь сначала. Если, конечно, вы не против.

В подкрепление своих слов Маргарита жестом предложила Елене присесть рядом с ней. Поколебавшись всего мгновение, Елена примостилась на краешке обитого гобеленом кресла с резными ножками и подлокотниками.

– Тогда расскажи мне обо всем. Ты, правда, выросла в такой вот роскоши? – спросила Маргарита, оглядывая великолепную библиотеку, по-прежнему не в силах поверить в свое счастье.

– Правда. Но благодаря переменам, происшедшим в моей жизни, я поняла, что богатство может исчезнуть так же быстро, как появилось. Мудрая женщина всегда будет об этом помнить, кем бы она себя ни считала.

– Я вижу, что у нас с тобой больше общего, чем могло показаться с первого взгляда. – Они снова замолчали, но теперь молчание было полно раздумий и воспоминаний.

– Значит, ты согласна? – спросила Маргарита, внимательно наблюдая за гостьей.

– Если вы уверены в том, что сами этого хотите.

– В этом я совершенно уверена.

Елена поклонилась, выражая почтение девушке, которая в свое время могла так же почитать ее саму.

– Тогда я сочту за честь служить вам, синьора.

– Я очень надеюсь на то, что мы не будем госпожой и служанкой, а в один прекрасный день просто станем подругами, – искренне ответила Маргарита. – Похоже, в этой новой жизни мне не обойтись без друга.

– Как ты можешь быть такой добросердечной? – позже спросил у нее Рафаэль. Они лежали вдвоем на большой кровати темного дерева и слушали шелест дождя за окном.

– Дело не в этом.

Он повернулся на бок и, опершись на локоть, стал разглядывать ее в сиянии горящей свечи.

– А для меня как раз в этом. Я считал себя художником, способным заглянуть в душу каждому человеку. Но оказывается, что ты тоже видишь мою душу насквозь.

Она провела пальцами по его скуле.

– Елена добрая и мягкая девушка. И я не сделала ничего такого, чего бы ты не сделал ради меня.

– Ты каждый день делаешь для меня такие вещи, которые никогда бы не пришли мне в голову.

– Ты мне льстишь.

– Неправда, – запротестовал он. – Когда-то давно, еще до тебя, я жил, каждый день наслаждаясь тем, что мир и его люди могут мне дать. Мне стыдно признаться, но я уже считал, что так и должно быть, что весь мир мечтает меня ублажить, и вел себя соответствующе.

– Пока дочь булочника не отказала тебе на холме Джаниколо.

– Да, до того самого дня. – Он улыбнулся. Потом его лицо неожиданно стало серьезным. – И поэтому я хочу подарить тебе кое-что особенное.

– Довольно уже об этом. Ты уже подарил мне весь мир. Чего еще мне желать?

– Я уже говорил, что хочу тебе что-то подарить, – настаивал Рафаэль. – И значение этого подарка ты поймешь в тот же миг, как его увидишь. Эта вещь так же редка и бесценна, как ты.

– Похоже, ты действительно что-то задумал, – Промолвила она с полуулыбкой.

– Точно, – подтвердил Рафаэль, который ни на секунду не забывал о рубиновом кольце и предпринял множество попыток узнать о том, какую судьбу ему уготовил понтифик. Теперь, когда Его Святейшество остался доволен новой Мадонной, вряд ли что-либо – или кто-либо – помешает ему завладеть кольцом. Оно предназначалось для Маргариты, а не для мстительного честолюбца Биббиены.

25

Сентябрь 1515 года


Весна уступила место лету, и Елена ди Франческо-Гвацци стала компаньонкой Маргариты. Джулио и Рафаэль снова объединились. Слишком многое от этого зависело, слишком много дел им предстояло, чтобы подолгу задерживаться на прошлых ошибках. Джулио вернулся в мастерскую и днем работал в Ватикане, заканчивая фрески в обеденной зале, а по ночам возвращался в свои комнаты на Виа деи Коронари. Рафаэль проводил почти все свободное время с Маргаритой, но из уважения к женщине, на которой его вынуждали жениться, переезжать к возлюбленной не стал, сохранив за собой прежнее жилище.

Теперь, когда все личные затруднения были разрешены, Рафаэль заставил себя вновь погрузиться в работу, стараясь умиротворить ропщущих, считавших, что он стал недостаточно внимательно относиться к заказам. До Джулио дошли слухи, что понтифик раздумывал над тем, не отдать ли ему новый важный заказ стареющему Микеланджело Буонарроти.

Мало того, говорили, что Агостино Киджи из всех художников выбрал Себастьяно Лучиани для росписи залы, где заканчивались работы над фреской «Бракосочетание Амура и Психеи». Учитывая, что Киджи когда-то отказал Лучиани в пользу Рафаэля, это не могло не настораживать.

Пока множились слухи о скором падении Рафаэля, сам он работал в поте лица. По ночам, когда зрение изменяло ему или уставшая от кисти рука переставала слушаться, изнеможенный, голодный и снедаемый страстью, он возвращался на Виа Алессандрина, чтобы провести несколько пылких часов с Маргаритой. По утрам он вставал, не дожидаясь рассвета, и снова шел работать.

После возвращения Джулио Рафаэль стал работать еще плодотворнее. Особенно много картин было написано с Маргариты. Сначала он рисовал ее красной сангиной, потом писал маслом, воплощая ее черты в облике очередной Мадонны. Ему не давала покоя идея превратить набросок, который он сделал с нее в первую ночь в новом доме, в завершенную картину. Он представлял ее себе в образе Пресвятой Девы. Вот она сидит в кресле и держит на руках Маттео. Взгляд ее, обращенный на дитя, полон материнской любви. Скромные одежды подчеркивают ее земную, а не божественную ипостась.

Портрет-тондо, вписанный в крут, волшебным образом оживал прямо на глазах у смотрящего. Все, кому довелось его видеть, были поражены мастерством художника. Однако посреди нескончаемых трудов над ватиканскими заказами, фресками для виллы Киджи, которые Рафаэль изо всех сил старался завершить вовремя, и разработки сложных конструкций для собора Святого Петра всю последующую осень Рафаэль был одержим мыслью писать Маргариту снова и снова. Только после многочисленных Мадонн ему хотелось запечатлеть ее как Маргариту Луги, в той же манере, что и Маддалену Дони и своего друга Кастильоне. Он хотел изобразить красивую, спокойную женщину, грациозную, исполненную достоинства, какой она стала.

– Я никогда в жизни этого не надену, – заразительно смеялась она, глядя на роскошное платье, легшее в изножье ее кровати теплым сентябрьским воскресеньем. В полосе света, просочившегося в щель между полуоткрытых ставней, все оно казалось затканным золотом и расшитым дорогими каменьями, пышные рукава белого шелка украшало затейливое золотое шитье.

– Конечно, наденешь, – улыбнулся Рафаэль. – Ты просто должна это сделать. Я намерен написать тебя в этом платье и отступать от своего намерения не собираюсь.

– Весь мир будет смеяться над простолюдинкой, разряженной как благородная дама!

Он взял ее за подбородок и приподнял голову так, чтобы она смотрела прямо ему в глаза, светящиеся обожанием.

– Ты и есть благородная дама, дама сердца Рафаэля Урбинского.

– Ты заставляешь меня поверить в невероятное, – грустно вздохнула она.

– А ты верь, потому что это чистая правда, для тебя и для меня. Потому что другого ты от меня не услышишь.

В алькове их большой спальни стоял мольберт и резной венецианский стол, уставленный всем, что необходимо для занятий живописью. Имелся здесь бочонок с кистями, тушь, перья, ящички с цветными мелками, белила, чтобы он мог рисовать в любую минуту, когда его посетит вдохновение. Хотя по закону дом принадлежал Маргарите, присутствие Рафаэля в нем ощущалось везде. Его одежда висела в ее гардеробной комнате, его любимое вино стояло в ее кладовых. Рисунки с изображением Маргариты, Донато и детей валялись почти в каждой комнате, ожидая своего часа, чтобы послужить эскизами к новой картине.

– Синьорина ди Франческо-Гвацци! – позвал он Елену, которая всегда держалась поблизости от хозяйки, на тот случай, если она ей понадобится.

Елена вышла на зов из маленькой гардеробной, находившейся возле спальни. Теперь стараниями Маргариты она была одета наряднее: пышное платье из голубого шелка, с разрезными рукавами, расшитыми золотом, и голубая шапочка под цвет платья.

– Пожалуйста, помогите синьоре переодеться, немедля.

Когда минуту спустя он увидел Маргариту в новом уборе, из груди его вырвалось восхищенное восклицание. Она медленно шла к нему, залитая солнечным светом, невероятно прекрасная. Как это у нее получалось – каждый раз заново удивлять его своей красотой? Она все время заставляла его желать – нет, умирать от желания! – и это чувство лишь крепло с течением времени. Он смотрел на нее, и жажда обладания смешивалась в нем с тягой творить, воссоздать образ той, которой он страстно, до боли, хотел владеть до конца своих дней. Грациозная посадка ее головы, осиянной золотым солнечным ореолом, навела Рафаэля на мысль о естественном благородстве.

Издав чуть слышный стон, Рафаэль прошел через комнату, взял стул с высокой спинкой и поставил возле окна, чтобы на него лилось полуденное солнце. Сначала он решил сделать эскиз, чтобы определить ее положение на картине. Прозрачный медовый свет, обтекающий ее волшебным сиянием, уже определил выбор цветов.

Рафаэль усадил ее на стул, придав нужное положение рукам, ногам, голове и определив направление взгляда. Он тщательно выбирал позу для своей модели. Сколько бы он на нее ни смотрел, все равно взор его не мог вобрать в себя всю прелесть юного тела, облаченного в роскошные ткани. Свет, касающийся обнаженной шеи, заставлял кожу сиять и переливаться.

Он опустился перед ней на колени, сел на пятки, взял папку для эскизов и голубой мелок. Рука металась над бумагой, глаза жадно вглядывались в живые черты и возвращались к нарисованному. Он весь горел, глаза его блестели, кожа порозовела от возбуждения. Он слышал, как его сердце отбивает ритм страсти.

Раньше он никогда не находил ничего эротического в рисовании с натуры. Даже если за лишний эскудо делал наброски с женщин в борделях. Никогда он не ощущал такого прилива страсти, держа в руках цветной мелок. Ему приходилось сдерживаться усилием воли, крепче сжимая орудие своего ремесла и сильнее надавливая им на бумагу. Даже прикосновение к чистому листу действовало на него возбуждающе. Он смотрел, рисовал и страстно желал ее каждой клеточкой своего тела.

– Вот так, да… теперь посмотри на меня… очень хорошо. Смотри прямо на меня!

Рафаэль вскочил на ноги, взял шаль из испанского кружева, висевшую на спинке кресла, и накинул ее Маргарите на голову, как вуаль. Теперь она была для него не Мадонной, а земной женщиной. Умопомрачительно красивой и спокойной, сдержанно чувственной. Одна только мысль о теплой нежной коже под роскошным платьем будоражила его настолько, что он не мог больше работать. Он застыл, лицо его покраснело, кровь бежала по жилам так быстро, что он чувствовал ее пульсацию во всем теле. У него горели даже руки, и мелок сломался в его пальцах на две части.

Рафаэль бросил обломки на пол, следом полетел рисунок. Он снова упал на колени, обняв ее за талию, и притянул к себе. Его губы касались ее кожи, мягкой теплой груди, которая была обтянута расшитым бисером и кружевами шелком. В комнату тихо вошла Елена, но, увидев их вместе, также неслышно вышла.

Рафаэль увлек Маргариту на тяжелое бархатное покрывало, но не стал снимать с нее платья и шали – лишь приподнял подол шелковой робы и сорочки под ней. Увидев треугольник пушистых волос и потайное место, которое за ним скрывалось в ожидании его одного, он упал на колени и, держа ее за бедра, медленно провел языком по внутренней их стороне, пока она не застонала от запретного удовольствия. Потом он прошелся пальцами по тому следу, который оставил языком, и заметил, как голубой мел запачкал обнаженную кожу. Это было так необычно, так возбуждающе… Далее тонкий запах ее свежевымытой плоти лишь усилил и обогатил его наваждение.

Капелька пота упала на меловой след, прочертила влажную голубую полоску возле ее пупка и осталась в его впадине. Маргарита тоже посмотрела вниз и улыбнулась. Эта улыбка стала последней каплей, переполнившей чашу его терпения. Больше сдерживаться он не мог.

Когда все закончилось, они лежали рядом в изножье кровати, нагие и влажные от пота. Маргарита начала тихо смеяться.

– Ты говорил об этом сюрпризе, когда просил меня надеть платье?

– Нет, это произошло само собой и стало неожиданностью для меня самого.

– Какая жалость, что ты испачкал юбки мелом! Теперь, боюсь, их будет не отчистить.

– Зато каждый раз, когда ты наденешь это платье, меня будут охватывать сладостные воспоминания о том, как мел туда попал.

Маргарита покраснела.

– Я не могу его носить.

– Можешь. Надень его сейчас, – попросил он. – И пойдем со мной на обед.

– И где мы будем обедать?

Она заметила легкое замешательство на его лице, потом он улыбнулся.

– У синьора Киджи. По традиции мы собираемся у него каждую субботу, иногда к нам присоединяется сам Папа. Я желаю, чтобы с этого дня ты сопровождала меня.

Она изменилась в лице, но эта испуганная гримаса отразила лишь сотую долю ужаса, который она испытала. Заметив это, Рафаэль крепко ее обнял.

– Не бойся ничего, когда рядом с тобой я.

– Даже великий Рафаэль не может закрыть людям рты и стереть с их лиц презрение, когда они увидят, что его сопровождает дочь булочника.

– Нет ничего, что мы не можем сделать с тобою вместе.

– Я умоляю тебя, любовь моя! – Она окинула взглядом роскошь, в которой теперь жила и которая стала для нее уютным коконом, защищавшим от злобы мира. – Не заставляй меня этого делать. Я и так переживаю большие перемены.

– Я только прошу. Настаивать не стану. Мне приятно лишь то, что ты делаешь по собственной воле.

– Тогда мой ответ будет: нет. От нашей любви я не хочу ни славы, ни даже известности.

– И что нам теперь делать с этим умопомрачительным платьем?

– Можно, я буду надевать его только для тебя?

– Завтра ты обязательно снова будешь мне позировать. И да, я попрошу тебя надеть его снова.

– И завтра все закончится так же, как сегодня?

– Да, если мне очень повезет, – улыбнулся Рафаэль.

Маргарита неожиданно вошла в спальню, где Елена готовила платье и сетку для волос, которую хозяйка должна была надеть утром для визита к падре Джакомо, которому она намеревалась предложить помощь для нуждающихся из его прихода. Елена вздрогнула, и расшитое бисером платье упало на пол. Но в то самое мгновение, как она увидела перед собой Маргариту, ее лицо приобрело обычный оттенок и страх улетучился. Маргарита же была бледна как тень.

– Ты должна научить меня танцевать!

К великому замешательству Елены, Маргарита подскочила к ней и схватила ее за руку.

– Пожалуйста, – попросила она таким умоляющим голосом, что это и смущало, и расстраивало одновременно. – Пока мне удавалось избегать танцев, но я должна научиться. Хотя бы для того, чтоб не ударить в грязь лицом на грядущей свадьбе синьора Киджи!

Елена не смогла скрыть изумления. Об этом событии говорил весь город.

– Вы туда пойдете?

– Я бы сделала все на свете, лишь бы не ходить, но теперь мне уже не отказаться. Рафаэль пожелал, чтобы я непременно его сопровождала.

– Конечно, мы сделаем все, чтобы вы выглядели лучшим образом.

– Но, судя по всему, мне еще придется и разговаривать! Если я не научусь танцевать, как все остальные, то у меня ничего не получится, и Рафаэль поймет, что я недостойна занимать свое место рядом с ним!

В первые недели между молодыми женщинами установились очень странные отношения. Непонятно было, кто из них хозяйка, а кто служанка, и это очень удивляло Елену. Но она научилась искренне уважать Маргариту, за то, что та уважала ее саму.

– Я могу научить вас всему, что вы захотите.

– Слава Богу! – простонала Маргарита. И неожиданно со счастливым смехом заключила Елену в объятия. – Что бы я без тебя делала? – На лице Маргариты было написано чувство, которое Елена могла истолковать только как огромное облегчение.

– При всем уважении, синьора, я, кажется, начинаю задаваться тем же вопросом, но уже в отношении вас.

Рафаэль и Леонардо да Винчи вместе выехали из Рима. Рафаэль был верхом, а его престарелый спутник сидел в крытых носилках. На подъезде к Монтефлавио поднялся сильный ветер. Там продавали усадьбу с участком земли, Леонардо хотел к ней прицениться, и для этого, по его словам, требовался совет доброго друга. Во всяком случае, так он объяснил цель поездки. Но как оказалось, старый художник хотел спросить совета Рафаэля не только относительно покупки земли. Рафаэль был его учеником, которому удалось превзойти учителя мастерством и влиянием в свете, но дружба, связывающая этих людей, не ослабла со временем.

В конце длинного проселка, который терялся в поле они остановились и отпустили лошадь попастись на припеке. Сами путники стояли в тени старых каштанов Отсюда, от перелеска, открывался вид на лиловые холмы с неровными вершинами и каменными гнездами монастырей и замков, приютившихся на уступах скал.

– Дело в том, что мне сделали одно предложение, – признался Леонардо, когда они шли по неровной каменистой тропинке к развалинам древнего римского моста. Возле тропы виднелись величественные останки разоренного очага. Неподалеку начиналась каменная лестница, которая, должно быть, вела к какой-нибудь старинной разрушенной римской вилле.

– Надеюсь, щедрое?

Холодный ветер развевал полы их дорожных плащей и шевелил волосы. У старика они были снежно-белыми, а у Рафаэля – все еще темными и блестящими.

– И предложение это мне сделал новый король, Франциск I. Его величество пригласил меня приехать во Францию и стать его придворным художником, чтобы обрести все подобающие мне привилегии и почести.

– Действительно, щедрое предложение, – заметил Рафаэль, прислонившись к стволу дерева. – Ты его примешь?

– Я как раз об этом думаю.

– Тебя здесь будет очень не хватать.

– Тебе, может быть. День моей жизни близится к закату, Рафаэль, а ты сейчас находишься в зените славы и таланта. Всем же остальным приходится прозябать в тени.

– Поэтично, но совершенно неправдоподобно, – попытался пошутить Рафаэль. – Для человека, научившего меня всему, что я знаю, всегда найдется место под солнцем. Я по-прежнему заглядываю в папку с твоими эскизами и вспоминаю преподанные тобой уроки композиции, когда начинаю работать над портретом.

– Да, это размышления старика, но тем не менее, увы, это чистая правда.

– Тогда зачем тебе покупать здесь усадьбу, если ты собираешься во Францию?

– Это будет моим вложением на будущее и на тот случай, если король изволит от меня устать.

– Похоже, ты подумал обо всем.

– Возраст, кроме всего прочего учит смотреть на вещи в перспективе.

Они прошли несколько шагов по траве.

– Как дела у тебя с твоей синьориной? – спросил Леонардо, сменив тему.

– Лучше, чем я смел надеяться.

– Ты выглядишь явно удовлетворенным. И еще, я бы сказал, несколько озабоченным. Похоже, что-то отвлекает тебя от работы.

– Впервые в жизни личное счастье превосходит мое желание работать! Если бы только…

– Что «только»?

– Она не… – Рафаэль снова замолчал, не зная, какое выражение использовать, чтобы не умалить достоинств Маргариты. – Ее тяготят те обстоятельства, в которые я вынужден себя ставить, – осторожно произнес он. Для него важно было не унизить ее не только перед другом, которого он искренне уважал, но и перед самим собой, в своих мыслях.

– Она жила совсем не так, как привык жить ты.

– Но это было в прошлом. Теперь мы равны, у нее есть прекрасный дом, одежда и достойное положение…

– Которые ты для нее купил?

– Она моя половина во всем.

Леонардо внимательно посмотрел на него.

– В твоем воображении – да, – мудро заметил старик с грустными глазами. – Но ты должен проявить терпение, потому что перемена костюма не меняет самого человека, который его надел.

Рафаэль вспомнил о дорогом белом платье, которое изменило Маргариту в его глазах. Роскошь и красота для дочери булочника.

– Я получил приглашение на свадьбу Агостино Киджи почти месяц назад. Все это время я медлил с ответом, потому что…

– Потому что ты должен взять ее с собой.

– Она всегда отказывалась сопровождать меня на людях. Говорила, что не хочет сплетен.

– Попробуй настоять на своем. Если ты собираешься провести с ней остаток жизни, сделай все, чтобы она передумала. Начни с того, что было бы для нее не очень страшно. Там, где есть тайны, сплетни будут всегда. Зевакам скучно судачить о том, что знают все. Веди ее за собой с гордостью, – посоветовал Леонардо, – И со временем сказка о художнике и его любви всем приестся, и сплетникам придется перейти к чему-то новому.

– Мудрые слова, только выполнить их будет нелегко. И на это потребуется время.

– Самым трудным для вас обоих будет первый выход. Потом все привыкнут называть твою возлюбленную женой, как это произошло с синьорой Киджи, которая, кстати, ни знатностью, ни прочими достоинствами не отличается.

– Но Агостино – влиятельный человек, к словам которого прислушивается сам Папа Римский. Я же простой художник, зависящий от него и его фаворитов.

– Значит, тебе придется проявить вдвое больше ума и втрое больше настойчивости.

Четверть часа спустя они уже продвигались по дороге, вдоль запруды, окруженной оливковой рощей и зарослями можжевельника, которая привела их под затянутую лозой арку. Имение, о котором шла речь, располагалось на склоне холма, откуда открывался потрясающий вид на поля и рощи. Дом украшала мраморная колоннада и пара каменных львов.

Рафаэль засмеялся, оглядываясь вокруг.

– Усадьба, говоришь?

– Нуда, довольно большая, – согласился да Винчи с подкупающей улыбкой.

Рафаэль натянул поводья испанской лошади, которая начала бить копытом, и помог да Винчи выбраться из портшеза. Мужчины стояли лицом друг к другу, а ветер над их головами трепал листья винограда, похожие на маленькие стяги разных стран.

– Если тебе нравится предложение о переезде во Францию, то я от всей души желаю, чтобы все устроилось так, как ты того хочешь, – грустно изрек Рафаэль. – И будь уверен, что здесь, в Риме, по тебе станут скучать. – Он крепко обнял Леонардо. – А больше всех – я.

Несколько недель спустя, поздней осенью 1515 года, Леонардо да Винчи, покинув Рим, направился во Францию в качестве личного гостя короля Франциска I. Старого художника поселили в Блуа, в принадлежавшем королю величественном замке. Рафаэль получил от учителя несколько писем, рассказывающих о жизни французского двора, последних сплетнях и интригах. Несмотря на преклонный возраст, Леонардо пользовался уважением и заботой. Он писал, что король советуется с ним во многих вопросах. Рафаэль читал эти послания с горькой улыбкой. Прекрасное завершение для жизни истинно великого художника.

26

Ноябрь 1515 года


– Благодарю, дорогая. Ты тоже выглядишь просто восхитительно, – заявил Рафаэль, с восхищением глядя на Маргариту. Она спустилась в музыкальную залу их дома, и со стороны казалось, что она плывет, не касаясь ногами пола. На ней было изумительное платье из белой парчи, подозрительно похожее на то, в котором он ее рисовал. Самым главным ее украшением была безмятежная улыбка Мадонны.

– Твой друг Леонардо перед отъездом во Францию сказал мне, что я должна хотя бы попытаться стать частью твоего мира. Сегодня я попробую это сделать.

– Ты очень усердно к этому готовилась.

Маргарита хотела сказать, что он и представить себе не может, как усердно она трудилась, готовясь к приему, – брала уроки танцев и хороших манер, усваивала азы изящной светской беседы, – но не смогла. Как не могла показать напряжения, в котором пребывала, в ожидании вечера, где должна была применить все свои познания. Ей не хотелось портить ему настроение. Рафаэль коснулся ее щеки легким поцелуем.

– Рано или поздно они все поймут, что ты создана для того, чтобы идти со мной по жизни.

– Боюсь, это будет непросто.

– А зачем тогда жить, если не бороться за то, что тебе дорого? – спросил он ее, и она с ним согласилась.

– Ты бы очень понравился моей маме.

– Мне очень жаль, что я ее не знал.

Маргарита прижала руку к сердцу.

– Она всегда со мной, в моем сердце. И я знаю, она считает, что я поступила правильно, выбрав любовь к тебе.

Он галантно протянул ей руку.

– Так идем? И пусть весь Рим судачит, увидев нас вместе!

– Подозреваю, что ты упадешь ниже некуда в глазах света, появившись в обществе булочницы из Трастевере!

– Я вижу тебя совсем иначе, любовь моя. И мне нет дела до того, что думает мир. – И он увлек ее к входной двери, уже распахнутой одетыми в бархат слугами. Они шагнули под звезды, и летний ветер овеял их желанной прохладой.

– Сейчас я готова встретиться с любым из твоих важных друзей, – сказала Маргарита.

– Что, снова задержка? – взревел Агостино Киджи. Эхо его низкого голоса разлетелось под каменными сводами замка Сант-Анджело. – Это невозможно! Недопустимо!

Рядом с представительным чернобородым банкиром, облаченным в оливково-зеленый бархат с серебряным шитьем, стоял кардинал Биббиена. Он одним из первых приехал на еженедельный обед, который Киджи на сей раз устроил недалеко от Ватикана, в древней папской крепости. Пиршественный стол был накрыт в библиотеке, полном воздуха, обширном помещении с высокими потолками и массивными окнами. Любимый шут понтифика, Николо, развлекал гостей в углу залы.

Руки Биббиены были сложены словно для молитвы, однако выражение его лица никак не соответствовало этому кроткому жесту. Он явно торжествовал победу.

– Боюсь, друг мой, что дело обстоит именно так, – терпеливо произнес он. – Как только до меня дошли эти неутешительные новости, я поспешил сообщить их тебе – для того лишь, чтобы предупредить по-дружески. Синьор Санти только что сказал Его Святейшеству, что ему потребуется еще немного времени, чтобы справиться со всеми заказами. Он утверждает, что запаздывает с работой, оттого что занят чертежами для собора Святого Петра и надзором за раскопками. Вынужден признать, что это одно уже способно поглотить все его время. Но тем не менее я подозреваю, что он потчует нас фальшивыми оправданиями, которые лишь прикрывают истинную причину его занятости.

– До свадьбы четыре дня, а ты мне говоришь, что фреска в той самой зале, где готовится торжество, не будет готова к сроку! Он же сам меня заверял в обратном!

– Боюсь, то были пустые заверения.

Разозленный до крайности, Киджи как-то не заметил, сколь терпелив и последователен в своих объяснениях Биббиена, за которым раньше не замечали подобных добродетелей.

– Так больше не может продолжаться! Я серьезный человек, и мне нужна эта фреска! Либо он отправит своего помощника, Романо – или как там его? – следить за тем, чтобы ее сделали в срок, либо черта с два я ему заплачу!

– Может, так и стоит поступить? Нет, все-таки за этим скрывается серьезная помеха!

Киджи высокомерно взглянул на кардинала.

– Девица!

– Да-да, девица. Удивительно, как простая шлюха без роду и племени сумела нарушить весь ход его жизни, помешать работе и запятнать его доброе имя. Только подумай, как это может отразиться на ценности его картин! – Кардинал вздохнул для пущей убедительности, помолчал и продолжил: – Жаль, что моя бедная племянница не успела выйти за него замуж до появления этой бесстыдницы, но, увы…

– Какая наглость! Эта простолюдинка из Трастевере не смеет отнимать у меня внимание художника! – взорвался Киджи. – У нас был уговор насчет этого заказа еще до того, как он ее где-то подцепил!

– О, друг мой Агостино, как я разделяю твой гнев! Тебе обязательно нужно будет поговорить с ним об этом сегодня, – вкрадчиво подсказал Биббиена.

– Неужели великий Рафаэль найдет для нас время, выбравшись из постели, которую делит с этой распутницей? – съязвил Киджи, пылающий праведным гневом.

Тут-то и появилась Маргарита под руку с Рафаэлем.

Всех в зале сковало мертвое безмолвие. Биббиена увидел, как Маргарита побледнела под любопытными взглядами собравшихся. Постепенно тишину разбавил шелест голосов. Придушенные смешки вылетали из злоречивых уст, прикрытых ладошками, высокомерно вздернулись вверх подбородки. На мгновение Биббиене показалось, что Маргарита сейчас развернется и убежит, или ему просто очень этого хотелось. Увы, булочница из Трастевере горделиво выступала, опираясь на руку Рафаэля. Она была противоположностью его худосочной племяннице и поражала бесспорной цветущей красотой, заключенной в дорогую раму из расшитой бисером и золотой нитью парчи. И что за лицо…

Продажная девка!

– Судя по всему, он решил привести сюда эту девицу, желая доставить гостям дополнительное развлечение! – произнес кардинал шепотом.

Он улыбался. Если его не обманули, на этом сборище будут сделаны кое-какие важные объявления, и кардиналу подумалось, что нельзя было выбрать более удачного времени для представления девицы Луги избранному обществу.

Шло время, кардинал смотрел на Рафаэля и Маргариту, сидящих рядом, перед блюдами с миндалем, инжиром и кусками жирного желтого сыра. Ему невыносимо было наблюдать это явное притяжение между ними, тихий разговор, обмен улыбками, переглядывание и почти детский смех.

Его преосвященству не давала покоя мысль о том, что Рафаэль еще не заплатил за разбитое сердце его племянницы. Что бы он, Биббиена, ни сделал, любое публичное порицание художника обязательно заденет и его самого, особенно если он в будущем вознамерится занять Святой престол. Нет, он должен действовать осторожно и втайне от досужих взглядов. Он будет осмотрителен. Как и во всем остальном, включая недавний разговор с кардиналом деи Росси, которого он, пользуясь давней дружбой, попросил замолвить за него словечко перед понтификом. Мол, всего себя отдает духовному служению. Биббиена жаждал выделиться среди других пастырей.

Рядом с Рафаэлем должна была сидеть Мария. Это место по праву принадлежало ей, а не гулящей девке. Папский паяц, рыжий, в ярких одеждах, сыпал шутками, но Биббиена был не в настроении забавляться.

В ожидании обеда большинство гостей открыто разглядывали возлюбленную Рафаэля, впервые сопровождавшую его. Внезапно понтифик поднял руку, призывая гостей к молчанию. Все немедленно подчинились. Шут поклонился и ушел. Стихла музыка и звон бокалов.

– Бернардо, – начал Папа высоким голосом, – последнее время мы много слышим о твоей усердной работе. Именно ты выбрал верный тон для нашего послания императору Максимилиану, чем немало способствовал успеху дела, но благородно молчишь о своих заслугах. Твоя самоотверженность нам очень приятна.

Восхитительно! Да, надо будет отблагодарить за это кардинала деи Росси! Биббиена вежливо улыбнулся.

– Благодарю вас, Ваше Святейшество, за такую высокую похвалу. Однако само это поручение уже было для меня наградой, – ответил он.

– Тем не менее, Бернардо, я хочу, чтобы ты получил награду за свой усердный труд. В знак моей благодарности и поощрения.

Понтифик приложил пухлый палец в перстнях к подбородку, наслаждаясь собственным великодушием.

– Все знают, с каким интересом я слежу за раскопками Домус Ауреа и поиском предметов искусства, которые все еще находят в развалинах этого дворца, несмотря на то что в прошлом он подвергся варварскому разграблению и был уничтожен.

– Я собственными глазами видел удивительные фрески, – вторил Биббиена, предвкушая подвох, который ожидает Рафаэля. – Как вы знаете, именно образцы древнего искусства вдохновили меня на то, чтобы воспроизвести их в собственных покоях с помощью нашего весьма занятого Рафаэлло.

– Время от времени прошлое преподносит нам дары, размерами уступающие фрескам. Они приподнимают завесу забвения над великолепием древнего Рима. – Не прерывая прочувствованной речи, понтифик снял с пухлого пальца левой руки маленькое золотое колечко с красным камнем квадратной формы. – Вот что было найдено на раскопках Домус Ауреа, которыми руководит наш славный Рафаэль. Если верить Светонию, это было любимое кольцо жены императора Нерона, что делает его бесценным. – Папа поднял свои выпуклые глаза с красноватыми белками на Биббиену. – Как и ты выказал себя бесценной находкой для нашего двора.

Биббиена с улыбкой принял у Папы кольцо и поднес его к свету. Ничего особенного, но мило. Одно выражение лица Рафаэля чего стоит…

Как истинное дитя высоких сфер, где ничего не делалось и не говорилось без дальнего прицела, Биббиена был счастлив, что понтифик выказал ему личное расположение в присутствии этого мерзавца и его любовницы-простолюдинки. Он ощущал себя победителем, и это было приятно.

Биббиена низко поклонился и, подняв кольцо торжествующим жестом, привлек к себе внимание большинства гостей, прервавших свои беседы.

– Оно великолепно. Невероятно, что там, во тьме, среди сора и грязи, могла отыскаться подобная редкость… – Он замолчал, выдерживая паузу. – И все же я считаю, что только Ваше Святейшество достоин носить подобную редкость.

– Возможно, – согласился понтифик, и без того полные щеки его округлились, сообщив веселость его лицу. – Так бы оно и было, если бы не моя признательность тебе и желание вознаградить твою преданность.

– Воистину, Ваше Святейшество является для нас примером истинной милости и щедрости, – произнес Биббиена, надел кольцо на палец правой руки и поднял кубок с вином, для того чтобы рубин ярче блеснул в свете ламп и свечей.

Рафаэль, сидевший по другую сторону от понтифика, молча наблюдал эту сцену. Гнев и обида проложили дистанцию между ним и происходящим, позволив смотреть на все отстраненно. Кольцо предназначалось для Маргариты, и он вот уже несколько недель прилагал все усилия, чтобы его получить. Он лично просил об одолжении Папу, и Его Святейшество сначала легко согласился – просто потому, что таково было желание его любимого художника. Это было единственное, о чем Рафаэль просил у понтифика для себя, в то время как сам понтифик требовал от него очень многого. И вот кольцо публично передается другому человеку! И не просто другому, а дяде женщины, которую он, Рафаэль, отверг.

Мастер пригладил короткую ухоженную бородку под стрижеными усами и устремил изучающий взгляд на понтифика. Какие-то опасные подспудные течения начали завихряться водоворотом вокруг собравшихся здесь людей. Чутье подсказывало Рафаэлю, что он должен быть особенно внимательным, пока не доищется, кто и какую угрозу для него представляет. Вдруг он увидел, как Биббиена наклоняется к Маргарите и что-то ей говорит.

Между тем огромный стол, накрытый чудесной скатертью, так и вводил в грех чревоугодия: глазированное печенье, марципаны, кедровые орешки, перепела, сласти. Между серебряными солонками и вазами, полными свежих цветов, красовался осыпанный золотой пылью хлеб. На другой стороне комнаты возле камина мальчик в бархатном одеянии играл на флейте. Рафаэль протянул руку под скатертью и нашел маленькую кисть Маргариты, чтобы ободряюще ее пожать. Оба заметили, как кардинал, водрузив хищную длань на стол, с вызовом поигрывает пальцами, чтобы в камне метались кровавые всполохи.

– Кольцо и впрямь изумительно, ваше преосвященство, – тихо произнесла Маргарита. Это были первые слова, с которыми она обратилась к кому-то другому, кроме Рафаэля, за весь вечер.

Он знал, что Маргарита изо всех сил старается найти правильный тон в общении с опасными и могущественными людьми вроде того, что неподвижно сидел через два кресла от нее. Его сердце сжалось от сочувствия и гордости, и он с трудом заставил себя не вмешиваться. Этот вечер должен пройти для нее удачно, пусть всего добьется сама. Что поделаешь, кольцо он упустил.

– Похоже, я обязан этим кольцом именно вашему Рафаэлю, синьора, – изрек кардинал с высокомерной улыбкой.

Мастер поставил на стол свой бокал, прислушиваясь. Внезапно он почувствовал, как зашевелились волосы на загривке.

– В конце концов, – продолжал Биббиена, вонзив сверкающую вилку в кусок белой рыбы, – разве не ты вынес его на свет Божий из руин дворца Нерона?

Куда ты клонишь? Рафаэль насторожился.

– Да, я, – осторожно ответил он.

– Ну вот, видишь… Значит, этот подарок исключительно твоя заслуга.

– Я счастлив, что ваше преосвященство так радуется кольцу.

– И тому, что хотя бы одному Биббиене удалось одержать верх над Рафаэлем Санти.

Рафаэль понял, что на нем играют, как на флейте Кардинал был прекрасно осведомлен, какое значение он придает этому кольцу, и сделал все, чтобы сидеть теперь рядом с ним и, приняв вид набожного смирения, крутить на холодном пальце то, к чему не имел никакого отношения. Рафаэль давно знал о том, какой властью располагает Биббиена. Художник стал вдвойне осторожнее, когда решил расстаться с Марией. Но настоящий страх он испытал только сейчас, увидев, что между ними ранимая, ничего не ведающая Маргарита.

Спустя четверть часа Маргарита глядела на Рафаэля, который стоял на другом конце комнаты, сложив руки на груди, как раз под медным медальоном на тяжелой цепочке. Он о чем-то увлеченно разговаривал с другим служителем Божьим. Собеседник Рафаэля – кардинал Ингирами – был невысок ростом, крепок телом и почти лыс, но с намеком на бороду, не скрывавшую, впрочем, двойного подбородка. У него был крайне рассеянный взгляд. Маргарита позволила себе довольно улыбнуться и впервые за весь вечер вздохнула полной грудью. Матерь Божья! Кажется, она это пережила! Она не пролила вина, не говорила скороговоркой. Даже не сказала ничего лишнего!

Она наблюдала за Рафаэлем и кардиналом, между которыми разгорелся жаркий спор по поводу гигантских размеров базилики собора Святого Петра и его способности простоять хоть сколько-нибудь долго после перестройки. Художник и священнослужитель обменивались колкими репликами, стараясь не повышать голоса и не выпуская из рук инкрустированных драгоценными камнями кубков. Совсем недалеко от них в кресле, обитом щелком, восседал понтифик Рафаэль явился на празднество в изящном камзоле фиолетового бархата с золотым шитьем и шапочке, чуть сдвинутой набок, на французский манер. Маргарита же была одета как принцесса.

Теперь это ее мир, каким бы невероятным это ни казалось.

Этот мир не имеет ничего общего с тяжким трудом в пекарне и ежедневными подсчетами, достаточно ли заработано денег, чтобы прокормить семью. Все дела ее теперь сводятся к выбору между парами обуви или нитками жемчуга, отдаче распоряжений слугам, чтению книг и участию в умных беседах. У нее столько платьев, что она сбилась со счета, великолепные украшения и два очень модных французских головных убора. Роскошные одеяния и уроки терпеливой Елены сообщили простушке из Трастевере светский лоск, словно ее покрыли лаком, как картину в мастерской Рафаэля. Благодаря его преданному вниманию она переменилась и дерзнула поверить, что со временем станет ему достойной спутницей жизни. Сегодня, например, ее сосед по столу, Себастьяно Лучиани, красивый молодой художник с острым, оценивающим взглядом голубых глаз, весь вечер обращался к ней с величайшим уважением. Он спросил ее мнения о крепости Сант-Анджело и ее новом доме, как будто это были самые естественные темы для разговора.

Она очень быстро нашла, что Себастьяно человек исключительно приятный, веселый, с которым чувствуешь себя легко и свободно. И поскольку Рафаэль, сидевший по другую сторону от нее, был погружен в беседу с сотрапезником, она была рада, когда Себастьяно поменялся местами с одним из кардиналов, чтобы оказаться рядом с ней.

Маргарита не знала, чем так расстроила Рафаэля папская милость, оказанная кардиналу Биббиене, но начала понимать, что имеют в виду люди, толкуя о «переменчивом нраве художника». Постоянно отвлекаясь на дружеские знаки внимания, которые оказывал ей Лучиани Маргарита не успела расспросить Рафаэля о причине его огорчения.

Легкая рука легла ей на плечо и отвлекла от размышлений. Обернувшись, Маргарита увидела миловидную женщину с блестящими волосами цвета меда и приятной улыбкой. На незнакомке было богатое платье из жемчужно-серого шелка, а волосы были убраны под сеточку с крохотными сапфирами.

– Нам довелось встретить на своем пути непростых и редких мужчин, которые осмелились любить тех, кто по нраву им, а не обществу, – сказала женщина с улыбкой. – Нас же, тех, кто любит их в ответ, еще меньше. – Уловив замешательство на лице Маргариты, она добавила: – Я Франческа Андреоцци, невеста синьора Киджи.

Маргарита слышала о Франческе от Рафаэля. Он рассказывал ей и об Империи, второй любовнице банкира, которая тоже боролась за титул синьоры Киджи. Франческа, как и Маргарита, была родом из простой семьи и поначалу встретила такое же категорическое неприятие света.

– А я Маргарита Луги.

– Разумеется. Весь Рим знает, кто ты такая. Но только я понимаю, каково это.

– Похоже, вы правы. – Маргарита неожиданно для себя улыбнулась.

– Я ищу надежного союзника.

Маргарита не страдала излишней доверчивостью и догадывалась, что неизведанный, пугающий мир, в который она вступила, на каждом шагу грозит опасностью. Но ей бы тоже пригодилась союзница. Да и Рафаэль гордился бы ей, узнав, что она подружилась с невестой его покровителя.

– С радостью стану им для вас.

Франческа захлопала в ладоши.

– Чудесно! Тогда приходи ко мне на ужин на следующей неделе. Там мы сможем поговорить в более спокойной обстановке.

– Буду рада.

Франческа улыбнулась.

– И я рада была познакомиться с тобой.

Тут всеобщее внимание привлек шут, который забавно передразнивал флейтиста. Франческа отвлеклась на другого гостя, а Маргарита, оказавшись в полном одиночестве, набралась смелости выйти на свежий воздух. Вечер действительно выдался удивительным.

В каменной стене, окружающей замок, имелись ниши, из которых открывались великолепные виды на город – один другого живописнее. В них стояли каменные скамьи, чтобы можно было присесть и полюбоваться красотами Рима. Прогуливаясь мимо этих каменных гнезд и наслаждаясь прохладой, Маргарита все никак не могла поверить, что приглашена в подобное место, что сумела не опозорить ни себя, ни Рафаэля и что ей это даже начинает нравиться. Она шла и шла, наслаждаясь ароматной свежестью воздуха, смиряя испуг и тревогу, с которым два часа назад вступила под своды знаменитого замка. Кто знает, может, когда-нибудь эти люди смогут ее принять. Приняли же они любовницу синьора Киджи! В истории Рима происходили и куда более невероятные события.

Спустившись по короткой каменной лестнице, Маргарита оказалась в маленьком внутреннем дворике, облюбованном голубями. Здесь горели свечи, лепетали фонтаны, полыхали в каменных чашах яркие соцветия герани. Она села на скамью, которую поддерживали две каменные львиные головы, и впервые за весь вечер перевела дух. Губы ее изогнула улыбка.

– Спасаетесь бегством, синьора Луги?

Маргарита испуганно повернулась навстречу голосу который словно исходил из сумрака. Оказалось, что он принадлежал ее соседу по столу, Себастьяно Лучиани. Он с улыбкой прислонился к каменной колонне, скрестив руки на груди. У Маргариты быстрее забилось сердце, когда она поняла, что не слышала его шагов за спиной.

Через мгновение он опустился на скамью рядом с ней.

– Если так, то вынужден предупредить, что это вам не удастся. Эти стены нарочно созданы для того, чтобы охранять нас от внешнего мира, равно как и мир от нас.

– Мне просто хотелось подышать свежим воздухом.

– Неудивительно! Все эти любители рубищ и распятий ужасно унылая компания.

Маргарита улыбнулась, не зная, как ответить на шутку.

– Как видите, на мне нет рясы, поэтому со мной вы можете говорить, как и о чем пожелаете.

Откуда он узнал, о чем она думала? Неужели, несмотря на все уроки, она так и осталась открытой книгой? Она знала, что Рафаэль не любит этого молодого человека, но не понимала за что. Он, определенно, был самым общительным из всех гостей, к тому же художником, рядом с которым некогда работал и сам Рафаэль. Наверняка Санти ошибался на его счет. Как-то он говорил ей, что нрав у Себастьяно отвратительный, что он ревнив к чужой славе и что однажды они не на шутку поссорились. Но Себастьяно просто не мог сделать ничего дурного! Да и Рафаэль – он сам это признавал – не имеет никаких доказательств, что именно Лучиани нанял головорезов, изувечивших руку удачливого соперника.

– Если это вас утешит, – продолжил Себастьяно, разглядывая звездную россыпь на черном небе, – то вы выглядите гораздо спокойнее, чем можно было бы ожидать в подобном месте. Я сам, впервые оказавшись в присутствии Его Святейшества, не спал целых два дня.

– Подозреваю, что меня ждет та же участь, – улыбнулась Маргарита.

– Разделить с вами любую участь, синьора Луги, было бы для меня большой удачей.

Маргарита не была уверена в том, что эту двусмысленность можно считать комплиментом. Себастьяно гораздо больше поднаторел в светских беседах, чем она. В тот самый миг, когда она попыталась осмыслить слова Лучиани, их неловкое молчание было прервано неожиданно резким восклицанием;

– Что ты тут с ним делаешь?

Голос был ледяным, а взгляд метал молнии. Вся поза Рафаэля выдавала невероятный гнев. Маргарита, уставшая от опасений сделать что-то неправильно, бросилась оправдываться. Она чувствовала себя глупо и далее отчасти испугалась.

– Ничего! Себастьяно нашел меня здесь и просто проявил любезность!

Рафаэль выгнул бровь.

– Себастьяно? Вот как…

– Прости, любовь моя, но разве ты сам не так его называешь?

– Я не принадлежу к числу незамужних женщин.

– Если бы это от меня зависело, я бы тоже не принадлежала! – выпалила она и тут же пожалела об этом, увидев, как исказилось его лицо. Маргарита знала: он делал все, что в его силах, чтобы получить благословение Его Святейшества. – Рафаэль, прошу тебя, все было безобидно! Он действительно проявил любезность, и только.

– Это странно, учитывая, что он давно уже нелюбезен со мной!

– Ты придаешь слишком много значения мелочам.

Он схватил ее за руку над локтем, и ни один из них не заметил удовлетворенной улыбки Себастьяно.

– Пойдем, – приказал Рафаэль. – Мы уходим.

– Но…

Рафаэль резко развернулся, таким она его еще не видела. Взгляд, которым он наградил соперника, заключал в себе откровенную угрозу.

– Оставь ее в покое, Себастьяно! Не втягивай никого в это дело!

Все еще улыбаясь, Себастьяно пожал плечами.

– Почему?

– Только тронь ее, и, клянусь всем святым, я тебя убью! И мне, в отличие от тебя, не понадобятся наемные головорезы!

– Какие пошлые угрозы! – Себастьяно зевнул, неприглядно обнажив зубы.

– Это не угрозы! Считай это обещанием!

Рафаэль не разговаривал с Маргаритой, пока они не оказались в уединении своей спальни. Огонь потрескивал в камине, освещая и согревая комнату. В его красноватом мерцании лица любовников выглядели напряженными.

– Что на тебя нашло сегодня, в самом деле? – спросила Маргарита, мягко положив свою руку ему на шею. Она уже сняла туфли и украшения, но не стала звать Елену, чтобы та помогла ей раздеться. Сначала она должна была поговорить с Рафаэлем. Между ними внезапно возникла непонятная преграда.

Он присел на стульчик возле камина, откинул назад волосы и стал смотреть на огонь. Она села рядом.

– Я снова просил Папу дать нам разрешение на свадьбу, – признался он.

Треснуло полено, и пламя взвилось ярким языком.

– Он по-прежнему отказывает, несмотря на то что синьорина Биббиена приняла разрыв помолвки?

Рафаэль мрачно кивнул, не желая да и не находя в себе сил рассказать ей всю правду. Он не смел повторить слова понтифика, заявившего, что простолюдинка не может составить ему достойную партию и не годится ни на что, кроме постельных утех. Сама просьба Рафаэля, по утверждению Папы, стала плевком в лицо кардиналу Биббиене, который оскорблен за свою драгоценную племянницу. Его Святейшество даже пригрозил, что брак между художником и Маргаритой никогда не будет благословен Церковью. И потребовал, чтобы Рафаэль больше внимания уделял работе… опять работа!.. И забыл о Маргарите.

– Это не имеет значения, – успокаивающе сказала она, положив руку ему на плечо. В отсвете пламени их лица стали золотыми.

– Нет, имеет! Бея законного брака никто из них никогда…

Маргарита поняла, что он хотел сказать. Он не смеет произнести ту горькую истину, что властители Рима, знать и духовенство, никогда не примут ее, сколько бы потрясающих Мадонн ни смотрели с картин ее глазами и какое бы место ни заняла она в жизни их творца. Для власть имущих она навсегда останется простолюдинкой, которая посмела завлечь в свои сети любимца вельмож и прелатов.

Рафаэль прислонился к камину и опустил голову.

– Я все равно женюсь на тебе, клянусь небом!

– Знаю.

Он повернул к ней искаженное мукой лицо.

– Мы уедем в Урбино! Там мы повенчаемся, и нам никто не станет мешать!

– А что будет, когда ты вернешься в Рим? Разве ты не лишишься всех заказов?

– Мне пет до них дела, если они мешают нам быть вместе!

– А что будет с твоими учениками?

– А что будет с нами, Маргарита? Что станется с нашими жизнями?

– Но мы ведь уже вместе, – улыбнулась она. – И так будет до тех пор, пока ты не захочешь, чтобы я исчезла из твоей жизни.

Ее слова не стали для него целительным бальзамом. На лице Рафаэля по-прежнему отражались внутренние терзания, мысли о неопределенном и опасном будущем, которое их ожидает, если они не соединят свои жизни узами брака.

– Дело не в этом. Я хочу восстановить твою честь брачным союзом.

– Я знаю. И готова ждать столько, сколько потребуется, – мягко произнесла она, пробежав пальцем по его шее. – Может смениться понтифик, и…

– Его Святейшество – обжора, но не старик! Так что тут не на что надеяться. А все мужчины Рима, вроде Себастьяно, будут видеть в тебе желанную добычу…

Она наклонила голову.

– Ты думаешь, я не смогу за себя постоять?

– Но эти мужчины умеют кружить головы женщинам!

– А мне не хватит ума, чтобы себя защитить?

– Ты не сможешь себя защитить ни от их хитростей ни от их слов!

Она встала, дрожа от возмущения.

– Значит, по-твоему, я – жертва? Простая вещь, которую берет всякий, кто хочет? Если ты так считаешь, Рафаэль, то ты ничего обо мне не знаешь!

Он потянулся к ее руке, но она отстранилась. Глаза его потемнели так, что ей сделалось страшно.

– Себастьяно во всем пытается мне перейти дорогу! Как и многие другие в Риме! Я обязан не терять бдительности, потому что нам каждый день что-то угрожает! И я должен защитить себя!

Лицо Маргариты стало пепельно-серым. Она подошла к двери спальни, повернула ручку и открыла ее.

– Ты сам привел меня в свой сложный мир! Ты обращался со мной так, будто я стала его частью! Настаивал, чтобы я поверила в это, научилась разбираться со сложностями, полагаясь на свои способности! Ты знал, чего мне будет это стоить! – Она посмотрела на него с искренним чувством. – Рафаэль, я люблю тебя всем сердцем, но ты должен поверить в меня и научиться мне доверять!

Он медленно встал, глядя на нее издалека, чувствуя, как между ними накапливается непонимание.

– Ты меня выгоняешь?

– Будет лучше, если ты сегодня вернешься на Виа деи Коронари или в мастерскую. Дай нам обоим время на», размышление.

Он подошел к ней с раскрытыми объятиями.

– Маргарита, не надо…

Ее рука взметнулась вверх, отклоняя призыв к немедленному примирению. Сегодня она обедала с кардиналами и епископами в присутствии самого понтифика, как равная им. Но это отняло у нее столько сил, что она чувствовала себя полностью опустошенной.

– Мы достаточно наговорили сегодня друг другу.

Они молча обменялись взглядами. Маргарита видела мучения неоднозначного человека, который привык к тому, что всем вокруг что-то от него нужно. И несмотря ни на что он раскрыл ей свое сердце. Он говорил, что она единственная его семья. За то время, которое они провели вместе, она оказалась причастна к терзавшим его мукам творчества и сомнениям, но не могла позволить себе раствориться в нем без остатка. Маргарите казалось, что она должна окружать его теплом и заботой и при необходимости защищать от него самого.

– Как пожелаешь, – сдержанно поклонился он, подошел к ней и остановился на пороге. Свет ламп, лившийся из коридора, на мгновение окутал их золотым сиянием. Он легко поцеловал ее в щеку. – Я сейчас ничего больше говорить не буду. Только прошу тебя, хорошенько подумай над тем, что я сказал, и не верь никому, кто еще не заслужил твоего доверия. Мне нелегко дался этот урок здесь, в Риме, но со временем я его усвоил.

– Этой ночью, любовь моя, я не смогу думать ни о чем другом.

27

Каждую неделю она возвращалась в Трастевере, под родительский кров, чтобы навестить отца. И каждый раз она приносила подарки: золотые флорины для каждого, сласти для племянников, особенно маленького Маттео, которого она обожала. Легация получала красивые новые платья, отец – добротную кожаную обувь, а еще в дом привезли удобную кровать, купленную в Венеции. Рафаэль нанял в помощь Франческо двух молодых и расторопных работников, чтобы помогали в пекарне, давая старику отдохнуть.

Маргарита предложила сестре вести хозяйство в ее новом доме, но Легация предпочла оставаться крупной рыбой в мелком пруду Трастевере, где могла всласть похвастаться неожиданным счастьем, свалившимся на ее семью. Рафаэль предложил Донато уйти из конюшен Киджи и стать сопровождающим и охранником для Маргариты на те часы, когда он сам не может быть рядом с ней. Донато быстро и с благодарностью согласился.

Несмотря на зависть сестры и проснувшуюся в отце жадность, Маргарита с радостью делилась богатством со своей семьей, а также с падре Джакомо и его маленьким приходом, который еще недавно был центром ее мира. Шли месяцы, и посещения Трастевере становились все короче, а запросы членов семейства Луги – все значительнее. К тому же они старались все больше времени проводить на Виа Алессандрина. Всегда находился повод для посещений. Легация просила две новые кровати для своих растущих сыновей. А Донато никак не мог обойтись двумя новыми камзолами, сшитыми собственным портным Рафаэля, Нет, как можної Сейчас, когда он известен всем как лицо, связанное с самим великим художником! И если Легация будет проводить время в обществе сестры, ее наряды должны непременно соответствовать высокому положению Маргариты. Теперь, покидая пекарню или провожая родню домой, Маргарита не ощущала ни сожаления, ни грусти – лишь большое облегчение оттого, что родственники наконец оставили ее в покое.

Мир изменился, изменилась и она сама.

Как Рафаэль и предупреждал, ее доверия оказались достойны только единицы. Несмотря на вызывающее поведение Легации, Маргарита была благодарна Донато за поддержку на новом, тернистом пути, на который она ступила с опаской, ощупью отыскивая дорогу.

Навестив Ханно в садах Ватикана, Маргарита вместе с новыми компаньонами, Донато и Еленой, шла по мокрой мостовой. В их обществе Маргарита чувствовала себя увереннее и никогда не выходила на улицу без обоих своих спутников. Рафаэль подарил возлюбленной прекрасных лошадей, но ей нравилось гулять пешком. Так было проще оставаться неузнанной, что удавалось ей все реже и реже.

Стоял ноябрь, но день выдался на удивление приятным. Мокрые камни мостовой и лужи на небольшой площади, через которую они возвращались домой, поблескивали на солнце. Сегодняшнее посещение пекарни вышло тягостным сверх обычного, и поэтому время, проведенное с кротким Ханно, который продолжал вставать перед ней на колени и обвивать хоботом руку, показалось ей особенно приятным.

Занятая своими мыслями, Маргарита не заметила стайку богато одетых патрицианок, двигавшуюся ей навстречу. Не слышала она и сдавленного шепота, который нарушал мирное безмолвие обычно тихой площади.

– Говорю же вам, это она!

– Нет!

– Я бы узнала эту шлюху где угодно!

– Непотребная девка! – шипели они. – и надо же разгуливает по улицам, гордая собой!

– Говорят, синьор Рафаэль купил ей хороший дом и теперь проводит там больше времени, чем перед мольбертом, работая над картинами для Его Святейшества!

– А я слышала, что она до сих пор имеет наглость позировать для изображений Непорочной Девы, хотя в ней самой не осталось ничего девственного! Ее даже теперь называют синьорой!

Они кудахтали, как куры, избегая на нее смотреть, но стараясь, чтобы она обязательно их услышала. Донато замедлил шаг, когда перед ним появился чумазый мальчуган с протянутой рукой, надеясь на подаяние от хорошо одетого прохожего. А Маргарите хотелось ни минуты не медля уйти подальше от этих женщин, которые явно пытались ее задеть. Между тем они приближались, Донато же все еще рылся в карманах, ища монетку. Маргарита напряглась.

Наконец Донато, вручив мальчугану монеты, что имел при себе, потрепал его по волосам. Тем временем четыре гарпии в струящихся одеждах из бархата остановились, взяв ненавистную простолюдинку в кольцо, словно загнанную жертву. Забавно, подумала Маргарита с грустной иронией, ведь эти женщины только что выйти из храма, маленькой каменной церкви, которая мне так хорошо знакома.

– А она не так ужи красива, – обронила одна из дам, крепкая, седовласая, с длинным крючковатым носом и лицом в оспинах. – Правда, глаза у нее действительно такие, как все говорят.

– Такие, не такие, но шлюху сейчас видно!

Наконец осознав опасность, Донато встал между матронами и Маргаритой, готовый к отпору.

– Что вам угодно? – требовательно спросил он, удивив даже свояченицу.

Дамы лишь рассмеялись в ответ.

– Нам – ничего. Мы-то не пытаемся шить шелковый кошелек из свиного уха! – И снова безмятежное молчание площади было нарушено ехидным хихиканьем.

Донато обнял Маргариту за плечи, и они пошли прочь. Елена поспешила за ними.

– Беги, беги! – язвительно крикнула вслед одна из злопыхательниц. – Вот только молву о себе не догонишь!

Она плакала, пока не иссякли слезы. Потом ее вырвало от тоски и отчаяния. Она думала, что любовь способна преодолеть любые преграды, исцелить любые раны. Но сейчас не Рафаэль отводил волосы с заплаканного лица и гладил ее по руке, пока она не перестала содрогаться в рыданиях. Рядом с ней был Донато. Брат, друг и теперь союзник.

– Я посмешище всего Рима!

– Стоит ли слушать болтовню злобных старух?

– Все рушится на глазах, Донато! Не будет никакой свадьбы, и уважения тоже не будет! Я не вижу выхода! Нельзя мне было любить его, чтобы эта любовь в конце концов не сотворила с нами того, что получилось сейчас!

Донато развернул ее лицом к себе, оторвав от угла здания, и прижал к груди. Елена молча ждала рядом, расстроенная случившимся.

– Не надо так говорить! Рафаэль тебя обожает, и ты не можешь его не любить!

– Но нам противостоят такие силы! Какой же я была дурой, когда поверила, что окружение Рафаэля сможет принять меня такой, как есть! И что за будущее нас ожидает, если этого не случится?

– Ну что? Он закончит вовремя? – многозначительно спросил кардинал Биббиена, разглядывая огромную фреску в зале виллы Киджи. Везде стояли леса, миски с краской, мраморный пол был закрыт полотном. Несколько художников только смешивали краски, а до свадьбы оставался один день.

– Я все еще на это надеюсь, – нервно ответил Киджи.

– А где Рафаэль? Утро уже давно на дворе!

– Один из учеников сказал мне, что он задержался в Домус Ауреа, но скоро должен быть здесь.

– Нет, с этим, определенно, что-то надо делать! – заявил кардинал с тщательно выверенным негодованием. – Не нравится мне все это!

– Он уже явно не тот художник, каким был совсем недавно, – согласился Киджи, склонив голову набок – Похоже, его мало занимает работа. Однако должен признать, что фреска уже великолепна!

– Неужели ничего нельзя сделать, чтобы вернуть его на путь истинный? Заказы копятся. Он еще не выполнил обещанного мне и даже не приступил к моему портрету, не говоря уже о том, что должен сделать для Его Святейшества.

Киджи поглаживал свою черную бородку. Вместе с кардиналом они подошли ко второй арке и выглянули в сад. Банкир явно не видел большой угрозы таланту живописца, о которой толковал Биббиена. Во всяком случае, пока.

– Полагаю, все дело в этой девице, от которой он никак не может оторваться, – предположил кардинал.

– А в чем же еще? Выходит, она изменила его мир и косвенно наш.

– Последнее время Рафаэля не занимает ничего, кроме его Мадонн, которых он пишет в неимоверном количестве.

– Довольно грубая ирония, ты не находишь? – усмехнулся Киджи.

– Его Святейшество уже не раз говорил Рафаэлю, что не разрешит брак с этой девицей, но это никак не остудило его пыл.

– Этот пыл может привести к дурному концу, что, учитывая его удивительный дар, обернется для всех нас трагедией.

– Вот и следует его остановить, если уж не осталось иного выхода.

– Да. Надо же было этой дочери булочника встретиться ему на пути в тот злосчастный день!

– Жаль, что ей не хватило здравого смысла, чтобы не возомнить себя ему ровней!

Они вместе вернулись в комнату. Кардинал завеял руки за спину. Неоконченная фреска над их головами ставила многоточие в разговоре.

Биббиена был чрезвычайно доволен собой. Он хорошо сыграл роль удрученного и заботливого друга, одновременно посеяв семя, которое рано или поздно проклюнется. И даст Бог, отмстит за страдания его бедной Марии. Время здесь уже не имеет значения.

28

Рафаэль работал, встав на колени, на высоких лесах в лоджии виллы Киджи. Вокруг него горели масляные лампы и свечи, чтобы он мог трудиться ночью. Однако поздний час уже изменил его восприятие оттенков цвета. Фреска «Бракосочетание Амура и Психеи» запечатлела гостей, приглашенных на свадьбу Киджи, за большим праздничным столом в старинных костюмах.

Джулио наметил контуры, очертания фигур, их лица, Джанфранческо Пенни написал замечательные цветы и гирлянды. До свадьбы оставался всего день, а работа все еще не была завершена. То обстоятельство, что Киджи женится на любовнице с благословения Палы и кардинала Биббиены, бередило рану в сердце Рафаэля. Ему было трудно работать.

С помощью троих едва держащихся на ногах от усталости учеников, которые следили за светом, Рафаэль, прогнав злость, стал дальше сражаться со стремительно сохнущей штукатуркой. Потеки подсохшей краски покрывали его руки по локоть, цветные брызги испещрили лицо и шею. Рафаэль работал молча и сосредоточенно, пока рядом с ним не появлялся ученик, чтобы вручить ему краски, чистую воду и новые кисти. Второй в это время ждал внизу, готовый выполнить любое распоряжение.

Рафаэль знал, что Агостино недоволен задержкой. Какое бы дружелюбие ни выказывал банкир, Рафаэль понимал, что для Киджи, равно как Биббиены, Его Святейшества и кардинала деи Медичи, он лишь создатель творений, которые должны возвеличить сих могущественных мужей и подарить им бессмертие. Сколько бы денег они ему ни платили, какие бы хвалебные песни ни пели, он все равно останется для них мастеровым, слугой, и только.

Холодок от осознания этой истины заставил его снова подумать о Маргарите. Он накладывал розовый тон на изящные скулы Психеи и тосковал о Маргарите. С тех пор как она появилась в его жизни, покровители Рафаэля заметно ожесточились. Особенно охладел к нему Агостино, да и все остальные весьма резко принимали любое известие о задержках, какие бы причины он ни приводил в свое оправдание. В их представлении всему виной было не обилие работы, а невоздержанность в плотских утехах и его женщина. Они называют ее простолюдинкой. Дочкой пекаря. Булочницей.

Охота выдалась долгой и утомительной. Папа Лев продрог и проголодался. Такого рода развлечения всегда выводили его из равновесия. Тем не менее Агостино, глядя, как понтифик подносит к устам, похожим на розовый бутон, серебряную вилку с кусочком форели в миндале, понял, что настало время для воплощения его замысла.

– Ну, сын мой, – улыбнулся Папа, продолжая жевать. – Рассказывай. Молился ли ты, исповедовался ли, готовясь к завтрашнему венчанию?

– Надеюсь, что мой дом так же готов к нему, как и я. Иначе у меня будет предостаточно свидетелей.

Папа обратил на него взгляд голубых выпученных глаз и теперь уже накинулся на пирожное, которое поглотил в два укуса.

– Что случилось с твоим прекрасным домом?

– Боюсь, что фреска с Амуром и Психеей окажется не так хороша, как мы рассчитывали. Представьте, Ваше Святейшество, в каком состоянии я оставил сегодня утром Франческу, когда она увидела, что роспись еще не готова!

– Все еще не готова? – сглотнул понтифик – Разве мастерская Рафаэля не работает над нею?

– Да, работает. Даже в эту самую минуту.

– И она все еще не готова?

– Ученики сделали все, что было в их силах, но Рафаэль пожелал написать лица собственноручно. Я только надеюсь, что фреска хотя бы высохнет к моменту снятия покрывала, иначе моя невеста сочтет себя опозоренной.

– Это же скандал, недостойный нашего Рафаэлло!

– Боюсь, Ваше Святейшество, вы правы. – Агостино скривился, будто одна эта мысль причиняла ему физическую боль. – Он совершенно потерял голову от своей любовницы, женщины настолько недалекой в силу низкого рождения, что она не способна понять важность его работы, особенно сроков ее выполнения.

– Так это все еще дочь пекаря?

– Так говорят, Ваше Святейшество. Похоже, он не способен обходиться без этой особы, которая довлеет над его жизнью, не позволяя ему сосредоточиться на работе.

– Да, он предлагал нам множество оправданий своего отсутствия на твоих обедах, сын мой.

Киджи наклонился к понтифику, стряхивавши крошки с белого парчового одеяния:

– Мне неприятно это говорить, Ваше Святейшество но кардинал Биббиена утверждает, что и выполнение его заказов тоже не продвигается. И я слышал, как вы сами говорили, что недовольны задержками в работе над собором Святого Петра. Похоже, мы все страдаем от перипетий личной жизни Рафаэля.

Лев резко нагнулся вперед и вскочил на ноги с такой неожиданной прытью, что плечом выбил поднос с любимыми пирожными из рук зазевавшегося слуги, который не успел вовремя отпрянуть.

– Это не может продолжаться! У нас есть заказы для него, которые он просто обязан выполнить! – взорвался Папа. От надсадного рева толстая шея под безволосым подбородком задрожала и пошла волнами.

– Возможно, если разрешить им сочетаться браком, она станет для него менее… привлекательной. С розы облетит весь цвет, так сказать.

– Об этом не может быть и речи! Нет и нет! Я никогда этого не позволю! Если Рафаэль таким образом пытается использовать проволочки в качестве средства давления на меня, он узнает, как жестоко заблуждался! – От крика крошки пирожного разлетелись вместе с брызгами слюны, выпачкав белоснежную рясу. – Эта девица совершенно не годится ему в жены и никогда не сгодится, как бы он ее ни наряжал и в каких бы видах ни писал! – Теперь Папа был откровенно зол. На его виске пульсировала жилка. – Более того, если я позволю подобный брак, то этим нанесу глубочайшее оскорбление бедному, уязвленному Бернардо. Сердце его племянницы, благослови, Господи, невинную душу, разбито из-за постыдного увлечения Рафаэля простолюдинкой! Ох! Я надеялся на то, что это увлечение пройдет само собой, но оно превратилось в нечто омерзительное! Было бы гораздо лучше, если бы эта женщина навсегда исчезла бы из его жизни!

Киджи подергал аккуратную бородку, будто его только что посетила интересная мысль.

– Есть способ исправить это обстоятельство и вернуть нам Рафаэля. Хотя способ этот может быть сочтен сомнительным и не совсем богоугодным.

Понтифик опустился в кресло, его крупное тело явно обессилело после непривычной вспышки активности.

– По-моему, тебе стоит предоставить мне решать, что есть дело богоугодное, а что – нет.

Киджи поклонился с уважительной улыбкой:

– Как пожелает Ваше Святейшество.

Завершалась осень, шел конец ноября. Деревья стонали от резкого ветра, срывавшего пожухлые листья. Холмы и перелески окрасились в золото, кармин и умбру. На разбросанных тут и там одуванчиковых полянах подсыхающие стебли гнулись под тяжестью мертвых соцветий, но покачивались, покорные дыханию холодов. Облака пуховыми перинами ползли по пронзительной лазури неба, когда Джулио и Елена возвращались с шумного торжища на Пьяцца Навона. Там, среди гама и толкотни, они могли спрятаться от любопытных глаз, которым невтерпеж было узнать, как проводят воскресное утро помощник Рафаэля и компаньонка его любовницы.

– Тебе хорошо у синьоры Луги? – как будто невзначай спросил Джулио.

– Она совсем не такая, как я ожидала, – ответила Елена.

– В том смысле, что она простая женщина?

– Нет, я об этом уже слышала. – Они остановились под старинной каменной аркой, которая защищала их от ветра. – Я бы даже сказала, что она совсем не так проста.

– Ну, в этом смысле ты немногим от нее отличаешься. Елена отвернулась, смущенная, но он снова повернул к себе лицом ее голову, мягко взяв ее за подбородок. Это был самый смелый жест, который он когда-либо позволял себе по отношению к женщинам. Джулио чувствовал, что его обычная неуверенность удваивается от переживаний.

– Ты не должен так говорить, – прошелестела Елена.

– Но ты же не замужем и никому не обещана.

Она снова отвернулась.

– Но я принадлежала мужчине, и этого не изменишь.

– Ты о Рафаэле?

– Неважно, о ком я говорю. Важно то, как эта ошибка изменила мое будущее. – Она снова посмотрела на него очень грустным взглядом. – Ты хороший человек, Джулио, и тебе выпало достаточно собственных испытаний. Я не хочу усложнять твою жизнь.

Он взял ее за руки, любуясь игрой масляно-желтого света с оранжевыми бликами на ее лице.

– Елена, ты единственный человек, рядом с которым мне все кажется простым. Ты именно та, кто мне нужен. – Он почувствовал, как сбилось его дыхание, и понял, что напрочь разучился дышать. – Я полюбил тебя всем сердцем.

– Это не приведет ни к чему хорошему, из-за моего прошлого, – предупредила она. – И из-за того, что мы оба служим одному и тому же человеку.

– Прошу тебя, не предрекай нам плохого будущего. Пусть все идет так, как идет.

– У нас ничего не получится. Так же, как у Рафаэля и Маргариты.

– Я никогда в это не поверю. – Он наклонился и нежно поцеловал ее. Джулио никогда раньше не целовал женщину, и прикосновение к трепетным, нежным губам подарило ему необычайно сильные ощущения. Оторвавшись от ее уст, он испугался того, что сделал, и уже готовился объяснить, что им двигала любовь. Но что-то не дало ему заговорить. Краем глаза за мостом Джулио заметил хорошо знакомую фигуру. Это была Маргарита. Она ехала на коне, позади всадника. Поводья держал…

– Только не Себастьяно! – простонал Джулио с выражением ужаса на лице. – А синьора Луги сидит на его коне! Я узнаю этот плащ с капюшоном! Учитель убьет его голыми руками, если увидит их вместе!

– Ты ведь не думаешь, что синьора и Себастьяно…

– Я знаю, что они с Рафаэлем поссорились несколько дней назад и синьора его прогнала. Больше мне ничего не известно.

29

Рафаэль был приглашен на свадьбу Агостино Киджи и Франчески Андреоцци и хотел, чтобы Маргарита сопровождала его на это торжество. Франческа и Маргарита неожиданно подружились, и поэтому присутствие последней на свадьбе было приемлемым. Но больше всего Рафаэль хотел доказать миру, что его отношения с простолюдинкой достойны папского благословения не меньше, чем связь Киджи с женщиной, которая теперь становилась его женой. Церемония должна была начаться после обеда под ослепительно ярким солнцем.

С помощью слуги Рафаэль облачился в богатый камзол из парчи винного цвета с серебряной цепочкой на талии. Волосы и бороду он умастил ароматным турецким маслом. У него все еще звучали в ушах гневные слова Маргариты: Ты совсем меня не знаешь!

Он не мог стереть из памяти ее предупреждение: Я никогда не разделю твоего страха перед всем и всеми за пределами этого дома!

Он дал ей время для раздумий, как она просила, и вскоре ссора будет забыта. Он был в этом уверен. Рафаэль понимал, что с его стороны было глупостью рассказывать ей о своей неприязни к Себастьяно, не открывая истинных причин подобного отношения. Легко ли человеку, далекому от искусства, постичь природу соперничества между художниками, между ним, Себастьяно и Микеланджело? Рафаэль понимал, что Себастьяно не откажет себе в удовольствии и обязательно попытается увести у него Маргариту. Наивная доброта может сделать ее пешкой в жестокой игре. Соперничество давно окрасилось злобой, и влиять на ход событий уже не в его власти. Он утешал себя мыслью, что она не позволит ничего подобного. Никогда. Только не Маргарита.

Одевшись, Рафаэль открыл маленький сундучок, стоявший на резном столике возле окна. Под крышкой с кожаными петлями и медными замками скрывалось прекрасное жемчужное ожерелье, переливавшееся на бордовой бархатной подушечке. Он пока не мог подарить ей рубиновое кольцо и тешил себя, представляя, как хорош будет жемчуг на ее гладкой бархатистой коже. Эта нитка с бриллиантовой застежкой стоила огромных денег, но он был полон решимости постоянно напоминать ей о том, что она значит в его жизни, вплоть до их свадьбы.

Обернувшись навстречу вошедшему Джулио, Рафаэль улыбнулся. Он снова чувствовал себя счастливым хозяином своей жизни. Он был доволен собой и новым нарядом, в котором выглядел тем самым кавалером, каким его хотел видеть мир. Однако, когда Джулио подошел, Рафаэль разглядел на его смуглом молодом лице беспокойство. Случилось что-то серьезное.

Рафаэль закрыл сундучок с жемчугом и поставил его на свою кровать. Улыбка пропала.

– Что случилось?

Джулио отступил назад, взгляд его заметался. Он явно хотел что-то сказать. Начал, потом замялся и выпалил:

– Сегодня был сложный день, учитель. Я проследил за тем, как заканчивали работу у Киджи, и был там всего лишь час назад.

Рафаэль не позволил себя отвлечь.

– Опять что-то с твоим отцом?

– Я давно не видел отца и не имею ни малейшего желания с ним встречаться.

Рафаэль смерил своего молодого друга недоверчивым взглядом, и его внезапно охватило сильнейшее желание поскорее отправиться на Виа Алессандрина, чтобы снова увидеть Маргариту, убедиться в том, что слова, произнесенные сгоряча, не были сказаны всерьез. Но он достаточно давно знал Джулио, чтобы понять: сейчас того беспокоит что-то важное, и дело вовсе не в том, что день выдался тяжелым. Рафаэль почувствовал, как на сердце сомкнулись холодные пальцы страха.

– Хорошо, – произнес он, отказываясь думать о плохом. – Если у тебя есть что мне сказать, я надеюсь, что ты не промолчишь.

– Вы всегда можете на это рассчитывать, учитель.

– Тогда поедем за синьорой Луги. Нам пора на свадьбу!

– Ну что? Ты разрешил наше затруднение?

Кардинал стоял позади Агостино, который восторженно рассматривал свой свадебный костюм, вертясь перед большим зеркалом в золоченой раме. Киджи сначала скосил глаза на отражение Биббиены, потом развернулся, чтобы посмотреть ему в лицо. Они находились в гардеробной на втором этаже виллы Киджи. Сквозь открытые окна задувал холодный ветер. За тяжелой дубовой дверью суетилась прислуга, священнослужители, члены семьи и гости. Все готовились к церемонии, которая должна была начаться менее чем через час.

– Да, – ответил он, но в его срывающемся голосе звучало сомнение. – Только… Все-таки, Бернардо, кажется, Рафаэль на самом деле любит эту девицу.

Моя племянница тоже любила его, только теперь ее сердце разбито, подумал Биббиена, почувствовав, как у него все сжимается в груди. Он решил не произносить эту мысль вслух.

– Не забывай, Бернардо, я тоже полюбил простолюдинку. Разумеется, та, на которой я сегодня женюсь, не сразу была признана подходящей парой для человека моего круга.

– Ты сам прекрасно знаешь, Агостино, что это совсем другое дело. Рафаэль служит Его Святейшеству, который больше всего на свете желает оставить о себе память и тем самым обрести бессмертие. Это ему может дать только Рафаэль. Поэтому ты пользуешься свободой, которой не дано Санти. Так что в подобных обстоятельствах иного выхода нет, – заверил его Биббиена, сжав холодными костлявыми пальцами широкое, утопающее в шелку плечо Киджи.

– А что, если наш замысел раскроется?

– Папа считает его плодом собственного разума. Для нас обоих хорошо, что Его Святейшество так основательно в этом замешан.

– Надеюсь, то, что мы сделали, пойдет ему на пользу, – заметил Киджи и пожал плечами. – И мы сможем вернуть Рафаэля к мольберту, чтобы он работал столько, сколько мы от него хотим.

– Прошу тебя, Агостино, не надо все это воспринимать так мрачно! – И кардинал улыбнулся тонкой угрожающей улыбкой. – Ты же знаешь Рафаэля. Теперь, когда дело сделано, неужели ты думаешь, что пройдет много времени, прежде чем он сам начнет вспоминать о булочнице как о приятном приключении?

Рафаэль опаздывал на свадьбу Киджи. Он уже пропустил венчание, слишком поздно прибыв с Джулио в Трастевере за Маргаритой. Он захотел поехать туда лично, а не посылать за ней, чтобы прошептать слова раскаяния и избежать недоразумений после спора. Однако когда они с Джулио приехали к Луги, Маргариты там не было. Франческо ее не видел и был удивлен появлением Рафаэля. Не видела ее и Легация.

– А я решил, что она с вами, – осторожно сказал Донато. – Этот художник, Себастьяно, отвез ее домой. Ей стало нехорошо, а тут, на счастье, появился он. Мы возвращались из садов Ватикана. Она захотела снова повидать слона.

– Что случилось? Она заболела?

– Просто устала, синьор, и была расстроена. Не больна. – Донато не мог ему рассказать о том, что произошло на площади перед церковью.

– Тогда какого черта ты позволил Себастьяно везти ее домой?

Донато наклонил голову и замолчал.

– Он был на лошади, синьор, а мы шли пешком. И как я мог отвергнуть предложение знатного человека? Он бы принял это за оскорбление.

В глазах Рафаэля росла паника, он переводил взгляд с одного на другого. Мастер пытался гнать мысли о плохом, но понимал, что случилось страшное.

Рафаэль бросился во дворец Киджи, бегом пронесся мимо невозмутимых охранников и взлетел по каменным ступеням. Джулио, с трудом переводя дыхание, бежал за ним по пятам. Сердце Рафаэля замирало от ужаса, он не видел и не понимал никого и ничего, кроме того, что должен найти Маргариту. Кто-нибудь из тех, кто находится здесь, непременно видел ее или Себастьяно. Этому должно быть какое-то объяснение! Почему из всех мужчин Рима именно Себастьяно появился возле Маргариты, и именно сейчас?

Гости уже пировали под только что законченной фреской, которую он сам создал. Стол ломился от сверкающих серебряных блюд, полных разнообразных лакомств, и хрустальных кувшинов с вином. Только тогда Рафаэль понял, что венчание уже позади и его отсутствие при совершении обряда вряд ли хорошо отразится на отношениях с Киджи, и без того раздраженным.

Но сейчас он не мог об этом думать. Нет, только не в такую минуту. Взгляд Рафаэля метался в поисках соперника. Если Себастьяно видел ее последним, он, Рафаэль, заставит мерзавца признаться, что с Маргаритой. Давняя ссора принимала угрожающий оборот.

Рафаэль жадно рассматривал лица пирующих, не слыша смеха и счастливых голосов. Никто не обращал внимания на то, что он присоединился к празднеству. Никто не видел, как он мечется среди слуг, спешащих к столу с огромными серебряными подносами. На столе испускали ароматный пар миноги, запеченные в тесте, искушали чревоугодников гранаты, анчоусы под соусом, лепестки из зеленого миндаля, поданные на виноградных листьях, засахаренные фрукты и марципаны, но для Рафаэля все угощения сливались в одно дурно пахнущее пятно. Его лицо было искажено болью, а в памяти всплывали непрошеные воспоминания о недавней ссоре.

Был ли тот день, отмеченный горькими словами и невысказанными мыслями, предвестником серьезного разлада, спрашивал он себя. Могло ли случиться так, что она не просто рассердилась на него? После того разговора он слишком мало ее видел, чтобы с уверенностью ответить на этот вопрос.

– О! Кого я вижу! – громко произнес Агостино, подняв золотой кубок с вином. Он наконец углядел Рафаэля, стоящего в широком дверном проеме. – Истину говорят, дорогой Рафаэль, уж лучше поздно, чем никогда! Садись, расскажи нам, какой шедевр задержал тебя, не дав присоединиться к нам вовремя! Торжество уже в самом разгаре!

– Скажите, вы видели Себастьяно? – спросил Рафаэль. Слова тяжело срывались с его языка. Сразу же стали заметны его смятение, смертельная бледность лица.

– Нет, не видел. Я не стал заострять внимания на том, что еще один из наших великих художников не дал себе труда вовремя появиться на моем венчании. – Киджи поставил кубок и поцеловал жену. – Если бы я не был так безумно счастлив, то вполне мог бы обидеться на подобное невнимание.

Рафаэль снова стал шарить взглядом по лицам могущественных гостей, которые, заметив его состояние, перешептывались и недоуменно поднимали брови, чтобы сразу же возвратиться к еде, питью и веселым разговорам.

– В чем дело? – спросил кардинал Биббиена, прервав беседу с сидевшим напротив него кардиналом деи Медичи и облокотясь на стол, дабы рука с рубиновым кольцом была видна всем вокруг. – Что-то случилось?

Рафаэль приложил нечеловеческие усилия, чтобы ответ получился спокойным, но голос его предательски дрогнул и сорвался:

– Я нигде не могу найти синьору Луги!

Шелест тихих голосов перешел в гул, когда из-за стола поднялся поддерживаемый под руки с двух сторон Папа. Рафаэль уже едва дышал – ужас спазмом сковал его легкие и сердце. Она не могла так поступить… она не могла просто исчезнуть…

Если ты так думаешь, то совсем меня не знаешь.

Лицо понтифика было мрачным.

– Подойди ко мне, сын мой. – Это была не просьба, а приказ. – И ты, Агостино, тоже. Присоединись к нам.

Джулио Романо метался по коридору перед лоджией, где шел пир. Над его бровями блестели капельки пота. Он вытер их рукавом. Шум голосов, смех, звон столовых приборов и бокалов, доносившиеся из лоджии, не вызывали у Джулио желания присоединиться к общему веселью. Он скрыл от учителя то, что видел, тем самым предав его. Он предал человека, которому был обязан всем в своей жизни.

Все время до встречи с Рафаэлем Джулио молча молился, чтобы виденное им оказалось ошибкой, недоразумением. Чтобы, приехав в Трастевере, они нашли там синьору Луги, и никакого Себастьяно не было и в помине, и Маргарита наконец помирилась с Рафаэлем. Когда же оказалось, что в пекарне ее нет, он уже было собрался все рассказать. Он должен был это сделать, но как? Как мог он сказать учителю, что его любимая женщина уехала с самым заклятым врагом и соперником?

Сердце Джулио не выдерживало этой мысли.

И он рассказал обо всем Киджи, могущественному банкиру, близкому другу Рафаэля, который наверняка найдет выход и нужные слова, чтобы все объяснить мастеру. Итак, Рафаэль вышел следом за сурово глядящим понтификом и Киджи, чтобы услышать весть, которая разобьет его сердце. Простите меня, учитель, думал Джулио, меряя коридор шагами. Вы подарили мне весь мир, и я обязан вам всем. Вы слишком много для меня значите, чтобы я своими словами причинил вам такую боль.

Три мрачные фигуры ступили на празднично украшенный балкон с каменной балюстрадой, выходящий на небольшие ухоженные сады. Легкий ветер доносил с Тибра солоноватый запах воды и рыбы. Они стояли, глядя на завихрения темных струй, когда Папа положил на плечо Рафаэлю тяжелую, жесткую руку.

– Лучше будет, если я скажу тебе всю правду, сын мой. Твоей женщины больше нет.

Слова его возымели немедленное и гибельное действие. Словно тошнота, к горлу Рафаэля подступил вкус предательства, разъедающая горечь. Что-то подобное, мелькнуло в его голове, должно быть, чувствовала Мария. А потом…

Этого не может быть… Не должно… Это какая-то ошибка!

– Нет? – Он выплюнул это слово, будто оно не давало ему дышать. – Что вы об этом знаете? Где она? Почему исчезла?

– Сердце истекает кровью, сын мой, из-за того, что я вынужден сказать тебе такое, но мои люди следили за твоей синьорой несколько дней. Меня предупредили, что следует быть готовым к подобному повороту событий, и, увы, так оно и вышло.

Рафаэлю показалось, что он стал участником какой-то жестокой шутки. Все было каким-то неправильным и невероятным.

– Я буду говорить с тобой начистоту, сын мой, потому что вскрытый нарыв заживает быстрее. Я скажу тебе, что твою женщину видели покидающей Рим за спиной всадника.

Взбудораженное ужасом сознание Рафаэля судорожно ворошило воспоминания. Он ее любил. Они поспорили, и только. Но почему тогда эта горечь комом застряла в горле? Горячее, острое чувство никак не поддавалось доводам рассудка и не желало уходить. Его предали.

– Это ложь! – В широко раскрытых глазах Рафаэля плескалась паника. – Вы смотрели возле загона Ханно? Она часто ходит туда, когда…

– Рафаэлло, мальчик мой, – успокаивал его понтифик. – Прошу тебя, ее нет возле зверя. Не надо усложнять свое положение. Она с самого начала не стоила тебя.

У Рафаэля стали подгибаться колени, и он прислонился к каменной колонне. Воздух по-прежнему не желал проходить в легкие. Он коснулся камня. Боже… Боже…

– Для меня она стоила целого мира. – Его голос упал до шепота.

– Ты не первый, кому довелось ошибиться в женщине, – вступил Киджи. – Ты теперь богатый человек. Женщины ее положения могут казаться исключительно покладистыми, пока получают достаточно… денег и подарков.

Он все еще не мог дышать. Его легкие были сжаты какой-то горячей мощной силой.

– Она никогда ни о чем не просила и принимала мало подарков.

– Ну, какое-то время она была спутницей великого Рафаэлло, видимо, этого ей было достаточно.

Рафаэль посмотрел на понтифика сквозь влажную пелену.

– Человек, с которым она уехала, это Себастьяно?

– Боюсь, мы точно не знаем, кто это был, но вот отсутствие синьора Лучиани на сегодняшнем празднестве кажется нам странным. Он тоже получил приглашение на свадьбу.

Рафаэль запустил обе руки в волосы и сделал первый вдох. Легкие обожгло, будто он вдохнул не воздух, а пламя.

– Кто вам об этом сказал?

Киджи и Папа обменялись быстрыми взглядами.

– Твой помощник, – признался Киджи. – Джулио Романо недавно подошел к нам, не зная, как тебе обо всем сказать.

Рана заболела еще сильнее, будто стала глубже.

Джулио тоже? Только не он!

– Он точно видел Маргариту?

Понтифик пробормотал краткую молитву на латыни и покровительственным жестом положил пухлую руку в перстнях на плечо Рафаэлю.

– Сын мой, – мрачно промолвил он. – Известное нам о твоей женщине, увы, не оставляет места для сомнений. Джулио сказал, что хорошо знает ее лицо. Давай же теперь молиться за твою бессмертную душу и за возвращение бедной заблудшей женщины на путь истинный, где бы она сейчас ни была.


Часть третья


Так мучает меня сжигающая страсть,

Своею красотой меня ты ослепила,

Что верная рука безвольной плетью пасть

Стремится и писать нет силы…

Из сонета Рафаэля Санти

30

Декабрь 1515 года


Сколько времени прошло? Дни пронеслись или часы?

Мгновения, как цвета на фреске, смешивались в одно целое. Время проплывало мимо Рафаэля, незаметное, ненужное. Или он просто не хотел знать, как долго ее не было рядом?

Он не спал и не пил вина, которое Джулио и Елена постоянно оставляли перед ним, надеясь, что оно смягчит боль, пока не затянется рана. Он не мог находиться ни в доме на Виа Алессандрина, ни у себя, на Виа деи Коронари. Оба дома хранили слишком много воспоминаний о ней и эскизов с лицами Мадонны.

Острые крючья памяти рвали его сердце, когда он бродил по городу, понурив голову в широкополой шляпе. Он не видел ни людей, ни зданий. Ему просто хотелось затеряться в лабиринте безликих улочек, спрятаться от всего, что могло напомнить о ней. Но куда бы он ни бежал, боль настигала его и там с новой силой, новыми воспоминаниями, новой мукой. Жестокая, терзающая, она не покидала его ни днем, ни ночью. Все было не так, неправильно. Его сердце не желало принимать известия, каждым ударом повторяя, что этого не могло быть. Но мысли украдкой, исподтишка просачивались в сознание. Правда ли она так рвалась за него замуж? Хотел ли этого он? Может, кто-то предложил ей больше? Или сделал это быстрее? Где Себастьяно? Его уже несколько дней не видели в Риме. Неужели она действительно не понимала, что движет этим человеком? Тут в игру вступало воображение, и перед глазами возникали картины одна страшнее другой. Разочарование на се нежном лице, когда она смотрела на него в последний раз. Обида в голосе, вызванная колкостью Папы на ее счет.

Одна из улочек, по которым шел Рафаэль, заканчивалась тупиком у каменных ступеней. Рафаэль поднялся по ним, пройдя мимо коренастого уличного торговца с лотком спелых лимонов, зазывавшего покупателей громким неприятным голосом. Через пару ступеней от него стоял босоногий мальчик с протянутой рукой. Проходя по старой римской дороге, вымощенной каменными плитами еще во времена Юлия Цезаря, Рафаэль старался отогнать от себя мучительные мысли, сожаления. Но как бы ни старался, они возвращались с удвоенной силой. Я не должен был прислушиваться к сомнениям, которые она высказывала. Надо было отвезти ее в Урбино и там на ней жениться. Я не должен был давать ей ни малейшего шанса усомниться в нашем будущем!

Эти слова повторялись снова и снова, как рефрен, не давая ему ни думать, ни есть, ни спать, ни писать. Ему казалось, что он стал грязным бездомным нищим, которые наводняют темные окрестности Борго возле папской резиденции, где он сейчас скитался. Беспомощный, потерянный и опустошенный.

Вот уже несколько дней кряду ноги сами несли Рафаэля в сады Ватикана, к большому вольеру, где обитал Ханно, гордость понтифика. Память послушно возвращалась к тем временам, когда Маргарита уговаривала его навестить несчастное животное. Она была нежна с Ханно, и тот отвечал лаской на ласку, касаясь ее плеча хоботом. Она была с ним добра, как и со всеми, кто попадался ей на пути.

– Ты, наверное, тоже по ней скучаешь? – тихо спросил он Ханно. – Не такие уж мы с тобой разные. Оба собственность Его Святейшества, загнаны в угол, выполняем его волю, лишены свободы, дома и семьи. Она видела это в тебе. Остальные замечали только твой необычный вид, она угадала твою грусть.

Кутаясь в густой мех на холодном осеннем ветру, к нему неожиданно подошла женщина. Она тихо ступала по тропинке, и Рафаэль не слышал ее приближения, пока она не оказалась рядом. Художник с испугом обернулся. Перед ним стояла Мария Биббиена в бархатном темно-синем плаще с широкими меховыми рукавами. Ее волосьг были убраны под тонкую золотую сетку. Рядом полукругом выстроились ее слуги, один из которых был уже знаком Рафаэлю. Этот малый держал под уздцы ее коня.

– Ты следила за мной? – прорычал Рафаэль, глядя на нее покрасневшими от бессонницы глазами.

– Прости, но мне показалось, что я должна с тобой поговорить, – сказала она. Ее бледные губы дрожали. – Я хотела сказать, что мне очень жаль. Правда, мне жаль, что дочь пекаря оставила тебя.

– Она не оставляла меня! – рявкнул он, напрягшись от негодования и холодного ветра, немилосердно набрасывавшегося на них обоих.

– Тогда где она?

– Не знаю! Но я никогда не поверю… – Он остановился, понимая, что не имеет никакого права выплескивать перед ней свое горе и ожидать понимания.

– Пожалуйста, – тихо произнесла она тонким голосом, – пойдем со мной домой. Я согрею тебя бокалом вина со специями, мы сядем возле огня и будем разговаривать, как делали это когда-то. Все будет прощено и забыто. Мы возобновим нашу помолвку.

– Между нами уже ничего не может быть, Мария!

– Ты так в этом уверен?

– Да.

– Но ее нет!

– Она осталась в моем сердце, – с болью выдохнул он. – Что бы с ней ни случилось, она никогда его не покинет.

Рафаэль увидел, что впалые щеки Марии покраснели и обветрились, что она дрожит, и почувствовал укол жалости. Ему было жаль, что он причинил ей боль, что когда-то по глупости играл с ее сердцем, которое потом разбил, сам того не желая. В итоге она узнала боль предательства, как и он сейчас.

– Спасибо за заботу, – грустно промолвил он, взяв ее затянутые в перчатки руки и сжав их в память о той симпатии, которую когда-то к ней испытывал. – Только сейчас я должен побыть один. Прошу тебя, оставь меня наедине с моим горем. Начни новую жизнь.

– Моя жизнь – это ты. Я была твоей нареченной а не она.

– Отпусти меня, Мария, – взмолился Рафаэль. – Умоляю, отпусти! Это единственное, о чем я когда-либо тебя просил!

– И единственное, чего я не могу тебе дать.

– Пожалуйста! Я больше не хочу причинять тебе боли!

Она коснулась рукой его щеки, глядя на него сквозь слезы.

– Это невозможно, мой Рафаэль. Больнее, чем сейчас, ты мне уже не сделаешь.

Шли дни… часы. Он бродил, искал ее. Искал покоя, но не находил. Никакой работы, никаких известий. Его окружали мысли, вопросы и воспоминания. Что оттолкнуло ее? Дул ветер, дождь заливал его одежду и лицо, капли скатывались в глаза, чтобы он не мог отличить их от слез.

Он день за днем бесцельно бродил по Риму, по холму Джаниколо, надеясь увидеть ее там, где впервые встретил. Но ее там не было, как не было ответов на его вопросы. Почему она ушла? Где она? В один из таких дней, которые казались ему десятилетиями, он стоял в одиночестве на вершине холма и грозил кулаком небу.

– Разве я не делал всего, что Ты мне говорил? Разве я не служил Тебе?… Не почитал?… Не писал для Тебя? – вопил он как сумасшедший. – Если я Тебе больше не угоден, Ты нашел, как мне это показать! Мое искусство… моя жизнь… Все закончилось с ее уходом!

Прохожие оборачивались и глазели на него, но Рафаэль не мог и не хотел ничего менять. Он не чувствовал ничего, кроме опустошения. Как высоко он взлетел! Но теперь не оставалось ничего: ни работы, ни жизни, ни любви. Все разлетелось на мелкие осколки. Все кончено. Ему пришел конец.

В пустой мастерской царила непривычная тишина. Ученики и помощники по-прежнему приходили туда каждое утро, но довольно скоро привыкли за отсутствием учителя просто сидеть и сплетничать, мыть кисти, сетовать по поводу случившегося и ждать новостей. Неожиданно все они забыли прежнее равнодушие к судьбе Маргариты Луги, женщины, которой пренебрегали. Каждый знал, что случилось, но никто не решался заговорить об этом вслух после всех язвительных речей, что были о ней сказаны. Все считали, что дочь пекаря не более чем очередное увлечение учителя, и вели себя с ней соответственно. Особенно в этом отличился высокомерный Джованни да Удине, который, захаживая в бордели предлагал всем желающим побиться об заклад насчет того, насколько долго она задержится в жизни Рафаэля Красивая, безмозглая и взбалмошная – таков был его вердикт. И как же он ошибся.

Шли дни, а новостей о Маргарите все не было. Постепенно ее таинственное исчезновение стало сказываться не только на Рафаэле, но и на всех художниках его мастерской. Он не мог ими руководить, не мог учить как не мог принести им новых заказов. Без учителя они были беспомощны. Собираясь за бутылкой выдохшегося вина, они сидели, бездеятельные и неуверенные, среди кистей и красок, надежды на счастливый исход этой истории таяли с каждым днем.

– Наверное, некоторые из нас были к ней несправедливы, – неловко пробурчал да Удине, нарушая молчание очередного бесплодного полудня.

Пенни поднял на него глаза.

– Да, мы могли бы лучше с ней обращаться, когда она бывала тут. Я вот ни разу не заговорил с ней и не улыбнулся.

– Теперь-то ясно, что учителю было с ней хорошо, – дерзнул высказаться один из самых молодых учеников, а остальные закивали, выражая молчаливое согласие.

Джулио впервые присоединился к ним, чтобы разделить с товарищами неопределенность.

– Да, она заслуживала лучшего обращения, чем удостаивалась от многих из нас, – обронил он, качая головой.

Да Удине наградил его негодующим взглядом, и на какое-то время в комнате возобладала тишина.

– Я надеюсь, ты не хочешь сказать, что она ушла из-за нас?

– Я хочу сказать, что это вполне возможно, Джанфранческо. И если она когда-либо вернется, я считаю, мы должны будем ей об этом сказать.

– Я не привык признаваться в подобных вещах, – пробурчал да Удине. – Хотя, может, ты и прав.

– Как думаешь, она к нему вернется? – спросил Пенни у Джулио, который был ближе всех к учителю. – Кажется, они действительно были счастливы вместе.

– Сдается мне, это зависит от того, где она теперь и почему там оказалась. Сейчас только Всевышний знает ответ. И я очень надеюсь, что учитель узнает его тоже, пока неопределенность не уничтожит его – и нас вместе с ним.

– Что значит – ничего не изменилось? – Кардинал Биббиена прорычал это с несвойственной ему свирепостью, растеряв весь свой лоск Он стоял рядом с Агостино Киджи в холодной огромной базилике Санта-Мария Маджиори, мимо них потоком шли прихожане после мессы.

– Увы, но это так, – пожал плечами Киджи. – Скажу больше, дело обстоит значительно хуже! Рафаэль не работает вообще. Его помощник Джулио Романо признался мне, что учитель бесцельно бродит по улицам, будто бы ищет ее, и почти не появляется в мастерской. Фрески Его Святейшества и раскопки стоят без его внимания. Конечно, его ученики, Романо, Пенни и да Удине, делали все, что могли, чтобы прикрыть его отсутствие, но, боюсь, скоро это станет невозможным. Говорю вам, ваше преосвященство, похоже, этот бедняга лишился искры Божьей.

– Из-за потери какой-то простолюдинки? Это невероятно! – прошипел кардинал.

Подобного не должно было случиться. Здесь что-то не так. Да все не так! Он хорошо все продумал! План был безупречен! Как и все остальное в его жизни. Он уже много лет носил кардинальский сан и успел привыкнуть к славе, достатку и особенно власти. А власть давала право управлять людьми и поступать с ними так, как он считал нужным. И ему категорически не нравилось, когда его лишали какой-либо из привилегий, как сейчас.

– Ты говорил с ним? Напомнил о его долге по отношению к Риму? К Его Святейшеству?

– Очень жаль, ваше преосвященство, но разбитое сердце не слушает доводов разума.

– Глупости! – рявкнул кардинал. – Где его гордость? Он же Рафаэль!

– В первую очередь он мужчина, полюбивший женщину. Ту, которая сейчас исчезла из его жизни.

Лицо Биббиены сморщилось так, будто он почувствовал мерзкий запах. Кардинал с отвращением содрогнулся.

– И что ты предлагаешь?

– Боюсь, нам ничего другого не остается, ваше преосвященство.

Они посмотрели друг другу в глаза.

– Ты же не хочешь сказать…

– Именно.

– Это невозможно.

– В таком случае все наши замыслы также становятся невозможными.

– Это катастрофа. – Биббиена отвернулся, нервно крутя на пальце рубиновое кольцо. – Я не собираюсь марать свое имя этим безобразием и тебе не советую.

– Тогда как?

Он развернулся, метнув в Киджи полный ненависти взгляд.

– Полагаю, тебе придется убедить Его Святейшество признаться в том, что было сделано и почему.

Киджи грустно усмехнулся.

– Да, и надеяться на то, что Рафаэль нас простит.

– Сомневаюсь, что он будет расположен к прощению, учитывая все обстоятельства. – Биббиена сузил глаза и сложил руки. Он поклонился безымянным верующим, проходящим мимо него, и лишь потом заговорил снова; – Правда, если мы надеемся спасти его как художника ради его творений, по-моему, нам всем стоит молить о прощении Всевышнего и только потом – Рафаэля.

Елена и Джулио допоздна ждали Рафаэля в доме на Виа деи Коронари. Жареная телятина с луком, которую приготовила Елена для хозяина, уже давно остыла. Большой дом теперь напоминал склеп, а не жилище. От Маргариты уже двадцать дней не было никаких вестей. Встретившись взглядом с Джулио, Елена быстро отводила глаза В их отношениях все еще оставалась неопределенность, и они оба это ощущали. Беда сблизила их еще больше. Однако это сближение представлялось Елене опасным. Джулио тоже был художник и мог стать еще одной ее ошибкой. Она уже однажды рискнула благосостоянием семьи и не хотела повторять свой промах.

Они сидели, обмениваясь редкими фразами под треск поленьев в камине, как вдруг раздался резкий стук в дверь. Спустя мгновение перед ними появился взбудораженный Джованни да Удине.

– Входи, – торопливо сказал Джулио, буквально втаскивая товарища в дом. – Что такое? Что-то случилось?

– Она сбежала не с Себастьяно! Во всяком случае, сейчас он не с ней!

– Откуда ты знаешь?

– Джанфранческо только что видел его собственными глазами на Пьяцца Навона. И он был один!

Джулио провел рукой по лицу, затем посмотрел на Елену, которая укрылась в тени, возле лестницы. Одна и та же мысль пришла обоим, но высказать ее вслух решился только Джулио:

– Но если Себастьяно здесь, что тогда сталось с бедной Маргаритой?

31

Январь 1516 года


– Ну, Бернардо, это уже слишком! И если нам придется признаться в том, что мы принимали в этом участие, то Рафаэль уже точно не будет работать для нас! – вопил понтифик – Ведь только благодаря его искусству я стану бессмертным! Его, и только его, рука должна была создать мое наследие! А мне оно необходимо!

Его круглое лицо блестело от пота, губы были негодующе поджаты. Разговор происходил в замке Сант-Анджело, в личных покоях понтифика, где единственным источником света кроме ламп и свечей служило небольшое овальное окно, под которым и стоял кардинал Биббиена. Папа же восседал на драпированном алым бархатом троне.

Кардинал только что честно поведал, что заговор их был неожиданно раскрыт. Он уже давно понял: прямота позволяет избежать поиска виноватых, а собственную безопасность Бернардо Довицио да Биббиена всегда ценил превыше всего. На втором месте стояло продвижение по службе. Будь он устроен иначе, так и оставался бы одним из честолюбивых прелатов, бьющихся насмерть за крохи внимания занятого своими делами понтифика.

– Действительно, это трагедия, Ваше Святейшество, – осторожно сказал он.

– И мы допустили ошибку! Я был слишком занят, чтобы вовремя ее заметить. Теперь, конечно, придется извиняться и принимать покаянный вид. А ведь мне абсолютно плевать на его маленькую шлюшку! Иначе он больше не будет для нас писать!

Некогда жизнерадостный понтифик устал от вороха хлопот, обрушившихся на него в последние годы. Французский престол занял молодой и честолюбивый король, и Милану угрожала война. Франциск I грозился взять город, поэтому Папе пришлось срочно укреплять союз с королем Испании Фердинандом и императором Максимилианом. С большой, неохотой он сделал англичанина Томаса Уолси кардиналом, надеясь тем самым склонить Генриха VIII к союзу против Франции. Однако самым трудным испытанием для понтифика стала внезапная смерть любимого брата Джулиано, герцога Немурского. Джулиано был одним из немногих людей, на совет и поддержку которых полагался Его Святейшество. Эта утрата лишила Папу душевного равновесия.

– Мы же должны сказать Рафаэлю правду?

Биббиена старался найти правильный тон для покаянного разговора с понтификом, хотя в глубине души испытывал злорадство. Наконец-то Рафаэль повержен и раздавлен, как он раздавил Марию! О, если бы так оно и оставалось! Но нет, следует, как всегда, подумать и о собственной выгоде, решить, что важнее.

– Боюсь, вы совершенно правы, Ваше Святейшество. Мы должны ему все рассказать.

– Тогда будем молить Бога, чтобы помог нам выглядеть как можно искреннее, иначе Рафаэль больше никогда и ничего для нас не напишет!

Это случилось чуть позже, в тот же день.

Папа назначил Рафаэлю встречу в огромной, недавно расписанной станце, надеясь напомнить, что поставлено на карту. Несколько кардиналов просили его позволить им принять первый удар на себя, открыв художнику правду, потому что доброе имя Его Святейшества не должно пострадать ни при каких обстоятельствах. После бурных споров Папа настоял на своем. Он решил, что истина, высказанная им лично с точно отмеренной долей раскаяния, должна смягчить гнев мастера. А чем спокойнее будет Рафаэль, тем больше вероятность того, что со временем он все-таки их простит.

Главным было, чтобы строптивая тягловая лошадка не скинула хомут, и понтифик был готов решительно на все, чтобы этого добиться.

Когда Рафаэля проводили в покои Папы, всем присутствовавшим бросились в глаза мрачность художника, бледность его лица и краснота усталых от недосыпа глаз. Он уже несколько дней не менял одежд, и некогда роскошный винно-красный бархат приобрел самый плачевный вид. Обычно ухоженные волосы свалялись борода отросла.

Когда понтифик подозвал Рафаэля к себе взмахом руки, тот подошел и опустился на краешек бархатного с золотыми кистями сиденья возле трона Его Святейшества.

– Речь пойдет о синьоре Луги, сынок. О том, где она находится и почему.

Лицо Рафаэля исказила гримаса внезапной боли. Господи… Только не… Он вскочил на ноги, переводя взгляд с угрюмого Агостино Киджи на кардинала деи Медичи принявшего постный вид. Неужели эти люди, которым он доверял, причастны к случившемуся?

– Что вы знаете?

Понтифик поморщился и заерзал на троне. Стояла необычная жара, и его волосы слиплись от пота. Даже в ямочке над верхней губой выступил пот.

– Мы… понимаешь, я хотел, чтобы ты работал. А ты отвлекался, мало писал и…

Ради всего святого! Нет! Сердце грозило выскочить из груди.

– Я же человек, Ваше Святейшество! А не только слуга, который угождает вашим прихотям!

– Да, мы приняли неверное решение.

Рафаэль, все еще не веря своим ушам, начал понимать, что произошло. Эти люди, ради которых он усердно работал и жертвовал всем в жизни, которых уважал, даже боготворил, оказались его врагами.

– Где она? – холодно и ровно спросил он.

– Но ты же понимаешь, почему мы это сделали, Рафаэль? Сначала скажи, сможем ли мы, после того как эту женщину вернут тебе с нашими самыми искренними соболезнованиями, забыть наши ошибки и дальше жить в мире?

– Скажите, где она, или, клянусь Богом, я… – вскричал он, уже не в силах сдерживаться. Человек, которого он видел перед собой, в его глазах перестал быть Его Святейшеством. И это место, Ватикан, утратило для него свою святость. То было гнездо лжи, которая оплела его смертельно опасными путами и уничтожила его любимую.

– Сначала ты должен узнать, что о ней хорошо заботились.

– Она что, находится у вас в заточении!

– Мы сделали это для твоего же блага и хотели подержать ее у себя лишь до тех пор, пока ты не избавишься от наваждения. А потом, конечно…

– Прошу тебя, Рафаэль, не позволяй гневу заглушить голос разума! Послушай, что говорит тебе Его Святейшество! – попытался вступить Киджи, протянув вперед руки в умоляющем жесте.

– Ни слова больше! Я не желаю слушать вашу ложь! Каким же я был глупцом, поверив вам обоим! Я вкладывал сердце и душу в то, что писал для вас, а вы попытались уничтожить эту живую душу, во всем вам доверявшую! Я вам верил!

– Рафаэль! – выдохнул Киджи, потрясенный таким непростительным поведением в присутствии Папы.

– Будьте вы прокляты! Где она? – бушевал мастер. – Скажите только это! Я не хочу слышать безбожных подробностей вашего вероломства! Говорите, или, клянусь, вы никогда не увидите ничего, созданного моей кистью!

– Она в Маглиане.

Рафаэль отшатнулся.

– В вашем охотничьем домике?

– Ей не причинили вреда! – снова повторил понтифик. – Ты найдешь ее там в целости и сохранности.

Метнув в собравшихся последний яростный взгляд, Рафаэль развернулся и выскочил в дверь. Полы его накидки взлетели и опали. Он не стал кланяться Его Святейшеству на прощание.

32

Она его не бросала. У нее нет другого мужчины. Все это оказалось простым кошмаром. Ночным ужасом не поддающимся осознанию. Теперь, глядя в лицо друга, Рафаэль видел перед собой врага, и недоверие жгучим ядом пульсировало в венах вместо крови.

– Я поеду с вами, – крикнул Джулио, когда они оказались за воротами Ватикана, возле которых Рафаэль оставил своего коня. Ветер трепал волосы и плащи двоих слуг, которые за ним присматривали. – Прошу вас, учитель. Я должен загладить свою вину перед вами, перед синьорой Луги. Я должен был вам все рассказать.

– Возьмите и меня с собой. Я обязана ей жизнью за тот шанс, который она мне дала, – сказала Елена.

Рафаэль не видел, откуда она появилась, и решил, что скорее всего она приехала с Джулио. Он с удивлением на нее посмотрел и уже приготовился ей отказать, как она тихо добавила:

– Если синьора пострадала, душевно или… – Она не стала договаривать фразу, чтобы не расстраивать Рафаэля еще больше. – Ей будет удобнее воспользоваться помощью женщины.

– Но у тебя нет лошади!

– Елена может поехать со мной, – заявил Джулио. – Моя лошадь привязана в нескольких шагах отсюда.

– Хорошо, – согласился Рафаэль, благодарный за заботу. – Спасибо вам, обоим.

Для того чтобы поддержать друга и учителя, к ним присоединились другие художники, и вся эта кавалькада понеслась по дороге с устрашающей скоростью. Холодный ветер плетью хлестал их лица, вздымал волосы, но Рафаэль ничего не чувствовал. Он едва переводил дыхание, и каждый вдох раздирал его легкие. Она жива, хвала Всевышнему! И она меня не оставляла!

Его сердце билось в лихорадочном ритме ярости, облегчения и радостного ожидания того, что он найдет в Маглиане. Он лишь надеялся, что она не пострадала и не станет корить его за то, что произошло по его вине, из-за его связей, соперничества и обязательств перед мужами власти.

Маглиана представляла собой небольшое имение у подножия обширного, поросшего лесом холма за пределами Рима. Свинцовое небо над ним грозило пролиться дождем. Рафаэль пустил лошадь галопом, и она понеслась, разбрасывая за собой комья грязи. В имении его хорошо знали – он часто наезжал туда в числе приближенных понтифика. Монахи нищенствующего ордена, жившие в Маглиане, эти благочестивые слуги Божьи, сознательно удерживали женщину, его женщину, против ее воли, тем самым истязая его душу. Эти мысли проносились в голове, когда он слетел с лошади и бросился к воротам, открывавшим вход в Маглиану.

Комнаты, в которых ее поселили, нельзя было назвать неудобными. Там имелась большая кровать под балдахином, покрытая гобеленом, камин, над которым было начертано имя папы Иннокентия VIII, столик для пасьянса. И вид из окна радовал глаз. Но, несмотря на все удобства, для нее это была тюрьма. Маргарита сидела на подоконнике, обняв руками колени. В таком положении она провела часы, дни, недели, пытаясь найти в пейзаже за окном что-нибудь способное подсказать, где она находится. Но все эти попытки были бесполезными.

Она почти ничего не помнила о том, как ее похитили, кроме того, что ей внезапно набросили мешок на голову. Запах старой дерюги чудился ей и теперь. В комнате гуляли сквозняки, да и от самих камней веяло холодом. Она хотела бежать, но каждый день ей напоминали о том, что это невозможно.

Череда событий слилась в один непрекращающийся кошмар. Все произошло так быстро, так бессвязно. Когда она пыталась разобраться в случившемся, в памяти всплывали какие-то разрозненные образы и звуки. Она помнила, как Себастьяно предложил подвезти ее до дома. Потом была короткая борьба и мертвящий ужас перед неизвестным, а дальше темнота. Когда она очнулась, сильно болела голова, ее тошнило и все плыло перед глазами. Зрение восстановилось только спустя несколько дней. Ей каким-то образом дали отраву, и это означало, что в похищении замешан Донато или Себастьяно. Только они были ее спутниками. В глубине души она не верила, что Донато способен на такую подлость, поэтому оставался только один человек.

…Все мужчины Рима, вроде Себастьяно, будут видеть в тебе желанную добычу…

Она зажмурилась, пытаясь отогнать жгучее чувство стыда за свою глупость. Ну почему она не поверила Рафаэлю? Почему хотя бы не прислушалась к его мнению об этом человеке? В его мире столько непонятного, что решительно отметать предостережение любимого человека и его самого было, по меньшей мере, безрассудно.

Маргарита отошла от окна и стала мерить шагами комнату. Деревянный пол жалобно скрипел под ее ногами. Чаще всего этот звук был единственным, что она слышала. Дважды в день пухлощекий монах в темно-коричневой рясе, с тяжелым распятием, висящим на уровне объемистого чрева, приносил ей поесть. Его тонкие губы всегда двигались, беззвучно повторяя слова молитвы. Он входил в комнату, ставил на пол поднос, молитвенно складывал руки на груди и выходил.

Дни тянулись бесконечной вереницей. Ей хотелось попросить монаха сыграть с ней в карты или хотя бы просто поговорить о том, когда ее отсюда выпустят. Но в ответ на попытки заговорить он неизменно кланялся с непроницаемым лицом и выходил из комнаты. Скрежет ключа в замке стал пугать ее. Кто-то захотел, поняла Маргарита, чтобы она исчезла из жизни Рафаэля, и не остановился перед похищением.

Что они ему сказали? Этот вопрос не давал ей покоя. Он считает ее мертвой? Может, ее собираются убить? А если он им не поверил, то сможет ли когда-нибудь ее найти? Это место слишком пустынное и заброшенное. Но ей не причинили вреда, только удерживали, не говоря когда собираются отпустить. Бессильные слезы наполнили ее глаза, она смахнула их тыльной стороной руки. Она больше не будет плакать. Не поддастся панике. Она здесь пленница и останется ею, пока ее не отпустят.

Проходя мимо двери, она услышала звук чьих-то шагов в коридоре. Это была тяжелая мужская поступь, и шел не один человек. Сердце Маргариты бешено застучало. Такого она раньше не слышала. До этого мимо ее дверей проходили только монахи в сандалиях. Она испугалась, решив, что приближается опасность. Сначала она даже хотела спрятаться, но не нашла укрытия. Рука взлетела ко рту, чтобы сдержать рвущийся крик, когда раздался знакомый скрежет ключа в замке и повернулась дверная ручка. От неизбежного ее отделял один миг… Дверь распахнулась, в проеме стоял Рафаэль, за ним Джулио и еще трое. Они ворвались в комнату с обнаженными шпагами. Наконец-то, подумала она. Наконец-то он пришел.

Маргарита рыдала у него на груди, но это были слезы облегчения. Рафаэль тоже молча плакал, уткнув лицо в ее мягкие волосы. Он гладил эти пряди, вдыхал их аромат, всем существом ощущая ее близость, которая пролилась бальзамом на измученное сердце. Он уже начал свыкаться с мыслью, что больше никогда не увидит свою любовь. Сначала он схватил ее за плечи и рассматривал на расстоянии вытянутой руки. Оба плакали. Он был так нежен с ней, будто она могла рассыпаться на части, растаять. Потом взял ее лицо в дрожащие руки.

– Как ты? – с трудом произнес он, почти прошептал.

– Все хорошо, – ответила она. – Теперь все хорошо.

Он крепко прижал ее к себе. Так крепко, как никогда не делал раньше. Маргарита увидела Елену, стоявшую рядом с Джулио и другими мужчинами.

– Нужна ли вам помощь интимного свойства, синьора Луги? – тихо спросила Елена с озабоченным видом. Никто до сих пор не знал, что пришлось пережить Маргарите.

Та только смогла покачать головой. Ее переполняли эмоции, и слезы все текли из глаз, не подчиняясь воле рассудка. Рафаэль по-прежнему прижимал ее к себе. Они оба дрожали.

– Оставьте нас, все. Только на одно мгновение. И приготовьте лошадей. Как только они попьют и передохнут, мы отправимся в обратный путь. Я не желаю оставаться в этом месте дольше необходимого!

Елена и Джулио украдкой обменялись взглядами, и Елена снова отвела глаза. Без единого слова Маргарита и Рафаэль обвили друг друга руками, наслаждаясь ощущением долгожданной свободы, которой она не знала целый месяц. Столько времени она была узницей человеческого тщеславия и жестокости.

33

Рафаэль тихо выскользнул из дома, направляясь к конюшням. Внезапно кто-то резко его остановил, вцепившись ему в плечи. Это был Джулио. В руках Рафаэля поблескивала короткая шпага с перламутровой рукоятью.

– Оставь меня, Джулио! Тебя это не касается!

– Идти туда будет ошибкой! Это хорошим не кончится!

Рафаэль яростно сбросил с плеч руки помощника.

– Плевать! Главное, чтобы поплатился Себастьяно!

– Вам нельзя его трогать!

– Трогать? Да я его убью!

– Нельзя!

– Уйди!

Но Джулио лишь сильнее вцепился ему в руки.

– Я спасу вас, как вы когда-то спасли меня!

– Спасибо тебе за верность, – сказал Рафаэль, с трудом переводя дыхание. Его лицо покраснело от гнева и усилий. – Но мы с тобой говорим о разных вещах, Я должен это сделать, чтобы отомстить за Маргариту!

– Нет, вы собираетесь сделать это для себя!

– Отпусти, Джулио! – прорычал Рафаэль, снова попытавшись вырваться.

– Не могу, учитель. Не просите! – Они еще немного поборолись, но Джулио не отступал. – Давайте вернемся в дом, учитель. Вы необходимы синьоре Луги гораздо больше, чем вам необходимо отмщение.

– Джулио, отойди!

– Ради всего святого, учитель! Подумайте о синьоре Луги!

– Я всегда только о ней и думаю!

– Тогда не бросайте ее! Как она будет жить дальше, если вас не окажется рядом? Кто ее защитит?

Рафаэль не ответил, и Джулио очень серьезно посмотрел на него. Неожиданно они поменялись ролями: ученик вдруг стал учителем.

– Останьтесь с ней, учитель. Вернитесь к ней и не бросайте ее. Синьоре Луги больше всего на свете нужны вы, а не отмщение!

Удар настиг его внезапно и, казалось, исходил из ниоткуда. Антонио Перацци взлетел и упал спиной на кучу соломы в конюшнях Киджи. Один из огромных жеребцов заржал и забил копытом. Мешок с овсом, которым Антонио кормил лошадей, упал, и зерно рассыпалось. Антонио не сразу пришел в себя и лишь спустя какое-то время понял, что сокрушительный удар получил от собственного брата, Донато.

– Это за что?

– За Маргариту, ты, мерзавец! Я бы убил тебя собственными руками, если бы это могло что-то изменить!

– Понятия не имею, о чем ты, – солгал Антонио, потирая челюсть и стараясь восстановить дыхание.

– Только не надо врать! Дочь торговца рыбой сама мне все выложила! Она так гордилась тем, что бывшая соперница оказалась в ее жилище!

– Анна никогда не…

– Что никогда? Не предаст тебя? Слышал, как говорят: даже ад содрогается от ярости сварливой бабы! Она с радостью поспособствовала злоключениям той, что раньше занимала ее место в сердце любимого мужчины!

Антонио попытался встать, но снова упал на колени.

– Сказки!

– Правда? А я бы сказал, что мой брат, предающий подругу детства, – вот настоящая сказка! Ты ведь и меня предал, только ради того, чтобы отомстить! Вот это сказка!

– Я не из мести, я…

– Что ты, Антонио? Зачем ты это сделал?

– Затем, чтобы она страдала, как страдал я! – рявкнул Антонио без тени сожаления. – Доволен?

Донато покачал головой, наклонил ее и сделал шаг назад.

– Это отвратительно.

– Как ты можешь быть на ее стороне? Я думал, что мы поженимся! Что она будет со мной делить свою удачу и свою жизнь! Она всегда меня любила! Всегда слушалась меня, и все для того, чтобы бросить меня в конце.

– Ты просто жалок! Да для тебя все женщины только игрушки! Ты брал все, что хотел, и тебе было наплевать на то кто за это расплачивается! Ты все это время доносил о нас Папе?

– И мне бы все удалось, если бы не этот Рафаэль!

– Ты хочешь сказать, если бы он не влюбился в нее, вместо того чтобы ею просто попользоваться?

– Ну да, он же так и обращался с женщинами до нее! – заявил Антонио, разведя руками. – У меня все было предусмотрено!

Донато снова покачал головой.

– Теперь я понимаю. Только твоим надеждам не суждено сбыться.

Лицо Антонио неожиданно застыло, словно покрывшись ледяной коркой.

– Уж лучше сохранить остатки гордости, чем всю оставшуюся жизнь бегать за ней и заниматься ее делами!

– Как это делаю я? Ты это хотел сказать?

– Ну давай, ударь меня еще раз! Да, братишка, как ты!

– Да, надо бы тебе врезать еще за Маргариту. – Донато замолчал, будто взвешивая следующий шаг. Потом его лицо сморщила гримаса явного отвращения. Он отвернулся и пошел прочь. Пробираясь к выходу сквозь набежавшую толпу зевак, Донато бросил на прощание: – Теперь я знаю. – ты не стоишь того, чтобы я пачкал об тебя руки. Ты заслуживаешь того, с чем остался!

34

Маргарита следила за тем, как Рафаэль мечется по большой комнате, словно загнанное животное, все еще полный гнева. Он злился из-за предательства, которого не ожидал от своих покровителей. Для них он трудился в поте лица, с ними преломлял хлеб, смеялся и молился.

Рафаэль даже не думал, что способен на такую глухую темную ярость.

– Поговори со мной, радость моя, – тихо попросила она. Маргарита лежала на кровати, куда Рафаэль донес ее на руках. Он сам снял с нее платье и укутал пуховым одеялом.

Рафаэль подошел и сел рядом. Но напряжение не ушло – даже после того, как он взял ее за руки.

– Мы должны уехать из Рима. Я должен уехать подальше от этого проклятого города. Здесь нам не место!

– Любимый! – тихо позвала она.

Отозвавшись на ее прикосновение, он через мгновение отстранился.

– Не надо меня успокаивать. Я никогда не прощу им того, что они сделали!

– Рафаэль, ты обладаешь великим талантом. Не позволяй тому, что уже случилось, становиться центром твоей жизни.

– Ты центр моей жизни! – Он шарахнул кулаком по столу, стоявшему рядом с кроватью. – И они об этом знали!

– Они хотели, чтобы ты полностью принадлежал им, вместе с твоим талантом. Почувствовав, что ты от них ускользаешь, они просто лишились рассудка.

Он снова вскочил и заметался по комнате.

– Они сделали свой выбор. Отдали предпочтение искусству перед честью, а я предпочитаю им тебя!

– И все равно тебе нельзя отсюда уезжать! Ты нужен этому городу, чтобы оставить в нем свой след, как тебе было предначертано.

– Если мне когда-либо снова захочется писать, я смогу делать это где угодно. Во Флоренции мне тоже было хорошо. Может, стоит вернуться во Флоренцию и увековечить ее красоту вместо красот Рима?

– Разве Микеланджело не там?

– Ты же видела, что соперники у меня есть везде. Но теперь я больше не повторю прежних ошибок и буду беречь тебя как зеницу ока. Господи, если с тобой что-нибудь еще случится, я…

– Они не посмеют ко мне больше прикоснуться! Теперь, после всего случившегося, я в полной безопасности.

Он покачал головой.

– Но во мне теперь столько ненависти! Если я останусь, все картины, которые я здесь для них напишу, будут темны и злобны, как мое сердце.

– Если они не смогут загладить свою вину. Может, теперь настала их очередь приносить жертвы, как в свое время приносил их ты… – Она замолчала, будто что-то обдумывая.

– Эту вину загладить невозможно.

– Совсем? – Она посмотрела вверх и замолчала, запрещая себе снова говорить о браке, как бы ей этого ни хотелось. Если это произойдет, то только по его воле. – Ты хотя бы подумай об этом, любовь моя. Твое место здесь, в Риме. Здесь все, что составляло твою жизнь долгие годы, – твои работы, ученики. Я чувствую это сердцем, так же ясно, как свою любовь к тебе. Не бросай их из-за меня.

Рафаэль подошел к ней, обнял и долго не отпускал. Она нежно поцеловала его в щеку, потом в губы. Сначала робко, потом смелее. Поцелуй становился все более страстным, воспламеняя их. Вдруг он отстранился.

– Слишком рано, – заявил он, вставая с кровати и отходя от нее. – Ты должна отдохнуть.

– Я хорошо себя чувствую. Правда! – Она мило улыбнулась, протягивая к нему руку. Она видела, что он дрожал. – Я хочу, чтобы все было как раньше. В точности!

– Я не мог… Боялся сделать тебе больно…

– Это невозможно. Я тебя обожаю.

Он снова сел рядом, провел рукой по ее щеке, потом по руке. Задыхаясь, он стал искать глазами ее глаза.

– Ты уверена?

– Абсолютно.

Эта уверенность тронула и захлестнула его одновременно. Он накрыл ее рот своим, долго сдерживаемая страсть наконец нашла выход. Желание вновь ощутить восторг от соединения с такой знакомой шелковистой плотью. С низким полустоном-полувсхлипом он сорвал с нее атласное покрывало и уложил на пуховую перину.

Руки скользили по бедрам, поднимая подол муслиновой ночной сорочки. Самообладание покинуло его, когда он увидел, как она отвечает на его ласки. Губы Рафаэля путешествовали по ее шее, к ключицам и дальше к выпуклостям груди с маленькими темными сосками. Почувствовав вкус ее кожи, войдя в нее, он изо всех сил старался оттянуть момент взрыва. Но вихрь таких знакомых и будоражащих ощущений сделал его беспомощным против накала страсти. Ее запах и прикосновения, лихорадочный стук ее сердца, которое он чувствовал телом, были для него целительным бальзамом.

– Никто никогда больше не причинит тебе боли, клянусь! Никогда! – услышал он собственные слова, когда она обхватила ногами его бедра и он потерял последнее самообладание.

Позднее, когда они тихо лежали друг возле друга, Рафаэль почувствовал себя возрожденным. Его наполняло ощущение абсолютного покоя. Мучительная неопределенность и вся боль прошлых недель остались позади. Они тихо разговаривали, целовали, и обнимали друг друга, и снова любили, не желая расставаться и выходить в мир за пределами их комнаты. Тот мир, который хотел их разлучить.

Наконец наступил рассвет, и комната наполнилась всеми оттенками карминно-красного, розового и золотого цветов. Маргарита повернулась и кончиками пальцев нежно коснулась лица Рафаэля, его заметно отросшей бороды.

– Неужели ты действительно поверил, что я могла оставить тебя ради другого? – мягко спросила она.

– Мне было несложно представить, что тебя захотел украсть другой мужчина.

– Но мое сердце принадлежит тебе, Рафаэль. Оно тут. – Она тронула его нагую грудь и нежно улыбнулась. – В счастье или в несчастье, моя жизнь навсегда связана с твоей.

– В счастье или в несчастье?

– Кто знает свое будущее, любовь моя? – вздохнула Маргарита. – Но что бы ни готовила нам судьба, я хочу всегда быть рядом с тобой.

– Ее вернули ему? – всхлипнула Мария Биббиена, услышав новость. – Вероломные глупцы! Дядюшка обещал, что никогда не отступится!

– Мне очень жаль, синьорина, – сказал Алессандро, который теперь везде ее сопровождал. – Тем не менее это так.

– А я позволила себе поверить на какое-то мгновение, что теперь, когда ее больше нет, Рафаэль может вернуться… – Она умолчала о том, что надеялась на возвращение его любви. Мария сидела в саду на Виа деи Леутари, окруженная голыми деревьями. Природа готовилась к зиме. – Он снова вернется к безумной идее жениться на дочке пекаря. Дядюшка будет в ярости.

– Может, пора уже принять жизнь такой, какая она есть? Со всем, что в ней есть и чего в ней нет.

– Да кто ты такой, чтобы давать мне советы? – взвилась Мария. – Ты всего лишь слуга при моем доме!

– Ваша правда, синьорина. – Он отвесил почтительный поклон. – Я забылся.

Мария сразу же пожалела о своей резкости. Она очень устала и была рассержена. Теперь она лишилась самого ценного в своей жизни, того, за что боролась уже несколько лет.

– Нет, это ты прости меня, Алессандро, – искренне попросила она. – Это моя вина, что я не смогла разглядеть того, что все это время было у меня перед глазами. И лишь потому, что позволила прошлому ослепить меня.

– Труднее всего отказаться и отпустить. – Он смотрел на нее блестящими глазами. – Это сделать легче, если вам есть к чему стремиться.

Они посмотрели друг другу в глаза. В нем было столько спокойной уверенности и силы. Мария только сейчас это заметила. Он постепенно и незаметно приобретал все больше влияния на нее, пока не стал абсолютной величиной.

– Ты имеешь в виду что-то определенное? – осмелилась она спросить.

– Конечно, слуге не надлежит давать советов своей госпоже.

– А если речь идет о том, что бы мужчина посоветовал женщине?

– Как бы я хотел, чтобы наши обстоятельства сложились именно таким образом, синьорина.

Он коснулся ее руки, которая лежала на подлокотнике черного садового кресла. Раньше он никогда не притрагивался к ней.

– Если бы так оно и было, что бы ты мне тогда сказал? Он замолчал, обдумывая свой ответ.

– Если бы обстоятельства были иными, я бы сказал, что, отдавая свое сердце человеку, который его не ценит, вы отгораживаете себя от того, кому дороги.

Зашло солнце, и холодный зимний дождь наполнил воздух промозглой сыростью. Елена подбросила еще одно полено в большой камин, обогревавший хозяйскую спальню. Рафаэль и Маргарита ужинали на первом этаже. Ожившие языки пламени осветили Джулио, который вошел в комнату и закрыл за собой дверь. Он подошел к очагу и присел на маленький стульчик рядом с ней.

– С твоей стороны было очень любезно поехать вчера с нами и с синьором Рафаэлем, – произнес он с восторгом в голосе.

Он искал ее глаза с выражением теплой нежности. Елена готовила Маргарите ночной убор. Когда она поймала взгляд Джулио, на ее лице проступила мягкая улыбка.

– Синьора Лути часто говорила, что в этой жизни она может доверять немногим. Мне она доверяла, и я не могла бросить ее в беде.

– Ты родилась, чтобы думать о празднествах и пышных пирах, о поиске достойной партии. А не для того, чтобы застилать кровати и готовить ночные сорочки.

– Я уже говорила тебе, что все это в прошлом, растаяло как сон. Поверь, Джулио, я очень благодарна за то, что получаю здесь. – Она склонила голову и посмотрела на него. – Я ведь так и не поблагодарила тебя за то, что заступился за меня перед хозяином. Ты не должен был рисковать своей работой и будущим ради меня.

– Ради тебя я готов на все, что угодно.

– А ради Рафаэля?

Он встал и шагнул к ней, сокращая расстояние между ними, и накрыл ее руку своей. Она не обернулась, по-прежнему расправляя шелковую сорочку Маргариты, не показывая, что чувствует искру, пронзившую их при соприкосновении.

– Ты когда-нибудь думаешь о том, что между вами произошло? – спросил Джулио с чуждой застенчивости горячей открытостью.

– Нет. Никогда. Как, думаю, и он.

– Тогда скажи, ты думаешь обо мне?

Только теперь Елена повернула к нему милое пухленькое личико. В выразительных глазах Джулио она увидела искреннее восхищение, которое удивило и напутало ее одновременно. Но все же они были не ровня. Он ближайший друг и помощник знаменитого Рафаэля, прекрасный художник, а она… Она не смела хотя бы мечтать, что у ее сказки будет такой же счастливый конец, как у истории синьоры Луги.

– Не надо, – пролепетала она, когда он крепко взял ее за руку и снова попытался поцеловать. – Ты заслуживаешь лучшей партии, чем я.

Он потянулся, чтобы прикоснуться к ее волосам и заглянуть ей в глаза.

– Все мы чего-то боимся в этой жизни. Раны могут быть разными, но душу терзают они одинаково.

Ей было больно на него смотреть.

– Я же говорила тебе, что теперь не нужна ни одному порядочному человеку.

– Ты нужна мне, Елена. Очень нужна, и я хочу, чтобы ты стала моей женой. – Наклонившись вперед, Джулио дотронулся до ее лица. Нежность этого прикосновения едва не заставила ее заплакать. – Но я готов ждать – столько, сколько потребуется, пока ты не захочешь этого также сильно, как хочу я.

35

Рафаэль был рад, что его больше не подталкивают к примирению с понтификом. То, что приближенные Папы деликатно называли «досадным недоразумением», отвратило мастера от сплетаемых в высших сферах интриг, которые отвлекали его внимание все лето и зиму. Дороже всего за печальное происшествие заплатил Рафаэль.

Он просто не мог больше писать.

Новые заказы множились, а старые не двигались с места. Рафаэль все время проводил с Маргаритой. Глухой к любым просьбам, от кого бы они ни исходили, Рафаэль неизменно отказывался возвращаться в мастерскую или Ватиканский дворец. Даже Джулио отказали в приеме, когда он пришел к учителю в первые дни после возвращения Маргариты и заявил, что хочет поговорить о работе.

Через несколько месяцев, весной 1516 года, Джулио снова вернулся в дом синьоры Луги, чтобы потолковать о недостатке, найденном в изображении Карла Великого на ватиканской фреске. Но Рафаэль снова настоял на том, чтобы Джулио сменил тему разговора или уходил. Объявив Рафаэлю и Маргарите о приходе Джулио, Елена почтительно склонила голову и вышла, плотно прикрыв за собой дверь.

– Ты должен вернуться к работе, любовь моя, – заметила Маргарита, продевая нитку в иглу.

Рафаэль с легким шлепком закрыл книгу.

– У м