Book: Корабль призраков: Исландские истории о привидениях



Корабль призраков: Исландские истории о привидениях

«Корабль призраков: Исландские истории о привидениях»

ИСЛАНДСКИЕ БЫЛИЧКИ О ПРИЗРАКАХ

Мой господин прочёл в учёных книгах, что… в Исландии больше привидений, чудовищ и чертей, нежели людей.

Халльдор Лакснесс. Исландский колокол

Рассказы о встречах людей с необычными существами и явлениями, пожалуй, самая распространённая разновидность исландской народной прозы. Если верить фольклорным текстам, в горах, в воде и возле человеческих поселений живут призраки, тролли, а также альвы (во всём похожие на людей обитатели особого «параллельного» мира, чьи хутора — валуны на пустошах), утилегуменны (жители незаселённого высокогорья, бежавшие из деревень и живущие вне культурного пространства), морские чудовища и прочие чудесные создания.

В этой книге читатель будет иметь возможность познакомиться с самым знаменитым жанром исландского фольклора — рассказами о контактах живых людей с призраками (draugasögur). Для обозначения этого жанра я буду употреблять термин «быличка»[1] (жанр фольклорной несказочной прозы, где речь идёт об общении со сверхъестественными существами, с нечистью). Из всех персонажей исландского фольклора только альвы и призраки «дожили» до наших дней, о них постоянно слагаются новые и новые истории. (Для сравнения — традиция быличек о троллях угасла в Исландии в XVII веке. В одном из поздних текстов троллиха, с которой встречается герой, прямо говорит, что её род вымирает.)

В нашем сборнике представлены тексты, ставшие классикой («Матушка моя в хлеву!» «Дьякон с Тёмной реки», «Сольвейг с хутора Миклабайр», «Ирафетльский Моури», «Йоун Побродяга», «Привидение из Фейкис-хоулара», «Двенадцать школяров из Хоулара», «Торгейров бычок», «Французская шаль», «Таинственная пассажирка» и др.); некоторые из них приведены в нескольких вариантах или версиях, чтобы дать читателю более полное представление об их бытовании. Также сюда вошли былинки, не столь знаменитые, но во многих отношениях типичные для исландского фольклора («Братья с хутора Рейнистадир», «Преподобный Торлаук Тораринссон», «Отдай мою кость. Гунна!», «Работница и жена скаульхольтского епископа», «Больничный призрак». «Призрак причащается»; тексты о покойниках, стерегущих клады, о призраках, явившихся кому-либо во сне и сказавших стихи), а также тексты, сами по себе малоизвестные, но уникальные в том или ином отношении («Привидения в грузовиках», «В ожидании надгробного камня», «Привидение следует за камнем» и др.). Ряд представленных здесь историй даёт понятие о бытовании быличек о призраках во второй половине XX и XXI веке; в этих случаях рассказ об опыте личного общения с призраками даже не всегда воплощается в форму, близкую к традиционному фольклору.


Необходимо сказать о том, что именно представляют собой существа, которые действуют в текстах, вошедших в эту книгу. В исландском языке эти выходцы с того света чаще всего обозначаются словом «draugur» (мн. число — draugar). В словарях исландского языка это слово будет переводиться на русский как «призрак, привидение». Однако за самим словом стоит совершенно иной комплекс понятий, чем за его русскими соответствиями. По-русски «призрак» — нечто бесплотное, зыбкое, почти нереальное (ср. «призрачный» — как бы несуществующий). В исландском фольклоре, напротив, draugar — создания из плоти и крови, которым не чужды плотские радости (любиться с женщинами, пить водку, участвовать в битвах…) и которые во всём похожи на обычных людей, кроме одного — своей принадлежности к миру мёртвых. Слово «draugur» часто так и переводится на русский, как «оживший/живой мертвец».[2] В фольклоре многих народов призраки (и родственные им существа) обычно облечены в белые одежды. Исландские призраки и здесь составляют исключение: их одежды чаще всего красно-бурого цвета.[3]

И всё же значение слова «draugur» глубже, чем просто «человек, перешедший из живого состояния в мертвое». Данные исландского фольклора позволяют предположить, что draugar могли восприниматься как отдельный самостоятельный вид существ, противопоставляющийся живым людям и встающий в один ряд с такими сверхъестественными обитателями Исландии, как альвы и тролли. Сами слова: «человек» (mennskur maður) VS «призрак» (draugur) в былинках выступают в качестве антонимов. (Как, например, в тексте «Покойник и сундук с деньгами».) Получается, что после смерти человек или животное при определённых обстоятельствах превращаются в существа иной природы.

Из некоторых текстов о колдунах, вызывающих призраков, явствует, что draug’a можно сделать. Так, в быличках «Торгейров бычок», «О Торгейровом бычке» человек буквально мастерит злобного призрака, которого собирается наслать на своих обидчиков, из подручных материалов: бычьей головы и копыта. Но даже в том случае, когда в распоряжении колдуна есть мёртвое тело, чтобы сделать из него драуга, над ним надо основательно потрудиться, «снарядить» его (búa upp) и наделить силой с помощью колдовских чар (magna). (Это описано в былинке «Призрак причащается».)

В ряде текстов есть сведения, будто бы противоречащие этим данным: draugar не утрачивают черт, свойственных живым людям, как бы не полностью порывают с миром живых. Про одного draug’a говорится, что его тело не остыло, когда его вызвали с того света, поэтому такого «недоделанного» призрака приходилось регулярно кормить, чтобы он не обессилел. Противоречивые данные в фольклорных текстах не вызывают удивления, поскольку устная народная традиция не является чем-то монолитным и концептуально выверенным, но представляет собой напластования различных сосуществующих представлений и верований. Однако можно предположить, что каждая разновидность призраков в исландском фольклоре (а как мы скоро увидим, их множество) имеет свою природу, более или менее удалённую от человеческой.

В силу этих причин слово «draugur» в данной книге в зависимости от ситуации переводится по-разному: в нейтральных контекстах употребляются в качестве абсолютных синонимов слова «призрак, привидение» и «покойник, мертвец». Там же, где речь идёт о ситуациях, никоим образом не коррелирующих с тем кругом ассоциаций, которые влекут за собой соответствующие русские слова (например, о draugar, созданных искусственно), употребляется исландское заимствование «драуг» (в его древнеисландской огласовке; в русской скандинавистической литературе оно приводится именно в такой форме).

В быличках о призраках речь может идти как о покойнике, хорошо знакомом рассказчику (например, умершем родиче или односельчанине), так и о появлении привидений, не связанных со смертью конкретного лица; в них призраки как бы безличны. (Ср.: в исландском языке есть безличные конструкции со значением «ходят привидения» — það er reimt, það er draugagangur.) Личные имена у привидений бывают, как правило, в тех случаях, если это призраки знакомых рассказчику/очевидцу людей. В подавляющем большинстве текстов призраки носят прозвища (Лалли из Хусавика, Ирафетльский Моури, Винник и т. п.). Во многих текстах призраки вовсе безымянны. Мы знаем, как звали возлюбленную Дьякона с Тёмной реки, знаем кличку его коня, а сам герой знаменитейшей в фольклоре Исландии любовной истории довольствуется скромным обозначением по профессии!

В исландском фольклоре существует своя классификация разновидностей призраков. Прежде всего они делятся на две большие группы: 1) умершие, которые выходят из могилы по собственной воле, и 2) те, кто поднят из могилы с помощью колдовства. Внутри этих больших групп есть более детальная классификация. Характер контактов каждого вида призраков с миром людей различен.

1. Покойник, по той или иной причине оживший сам по себе, по-исландски обозначается словом «afturganga» (букв. вернувшийся с того света — от глагола «ganga aftur»). Подобные призраки встречаются чаще всего. Как правило, это призраки людей, чья жизнь оборвалась внезапно: покончивших с собой, павших от чужой руки, погибших в результате несчастного случая. (Во многих текстах такие привидения являются близким и сообщают об обстоятельствах своей смерти и/или месте захоронения, иногда в стихотворной форме.) Среди afturgöngur есть и те, кто становится призраком, потому что не может расстаться с чем-либо, что было ему дорого в мире живых. (Таковы Дьякон с Тёмной реки, возвращающийся с того света на свидание со своей возлюбленной; Винник, после смерти не покинувший мир живых из-за страстной любви к спиртному.) Отдельную разновидность здесь составляют призраки, которые не в силах после смерти расстаться с накопленными при жизни богатствами и каждую ночь встающие из могилы, чтобы пересчитывать деньги (fépúkar).

Особое положение среди afturgöngur занимают так называемые útburðar. Утбурд — призрак младенца, от которого мать избавилась, вынеся его на пустошь и оставив там. В эпоху от крещения Исландии (примерно 1000 год) до XIII века считалось, что утбурдами становились абсолютно все младенцы, умершие некрещёными: тогда таких детей не хоронили на кладбище, а закапывали где придётся. В свете этого можно сделать вывод, что существование в качестве призрака — единственная форма жизни после смерти, доступная этим младенцам, которым заказан путь в христианский рай. Поэтому современный фольклорист Бьяртни Хардарсон называет их существование в качестве призраков «милостью».[4] В классических текстах, записанных в XIX веке, утбурды — обычно дети батрачек, родивших ребёнка вне брака и избавившихся от него, чтобы скрыть свой позор; то есть решающим для «рождения» утбурда оказывается не категория принадлежности/непринадлежности к христианскому миру, а универсальные морально-этические категории: он становится призраком в результате чужого преступления. С утбурдами связано большое количество верований. Так, считалось, что женщины, решившие избавиться от будущего ребёнка таким образом, при родах не чувствуют боли, но, если о детоубийстве становилось известно, они могли испытывать родильные муки позднее.[5] По другим верованиям, эти младенцы по вечерам воют на пустоши и иногда пристают к одиноким путникам с просьбой дать им имя. Отличить утбурдов от обычных младенцев несложно: они передвигаются, ползая на одном локте и одном колене.

2. Те, кого поднимают из могилы с помощью колдовства, называются в исландском фольклоре:

uppvakningur (букв. пробуждённый) — покойник, вызванный для различных целей (от пребывания на посылках у колдуна до разыскивания кладов под землёй или на дне моря);

sendingur (букв. посланец) — привидение, также поднятое из могилы при помощи чар и посланное кому-либо с конкретной целью, например для мести. Призраки такого рода всецело подчинены воле хозяина и без рассуждений выполняют его приказания (которые, как правило, сводятся к тому, чтобы застращать или убить обидчика хозяина). Но здесь бывают редкие исключения: в тексте «Призрак причащается» «посланец», отправленный убить пастора, оказывается наделён свободной волей: он рассказывает своей потенциальной жертве, зачем он явился, признаётся, что ему противно выполнять поручение хозяина, и просит избавить его от роли убийцы.

Часто призраков из гроба поднимают священники, то есть, казалось бы, те, кто в силу своего положения, напротив, должен ограждать своих прихожан от нечистой силы или отрицать её существование (как нынешний епископ Исландии). При этом упоминается, что священники используют при своих манипуляциях с призраком колдовство; в своём умении вызывать призраков и заклинать их пасторы действуют наравне с колдунами.

Несмотря на то что в реальной жизни представители официальной Церкви и носители магической традиции, идущей от языческих времён, часто были заклятыми врагами (достаточно вспомнить сожжения колдунов в XVII веке, устраиваемые Церковью), в фольклоре они могут действовать схожими методами. В исландской народной традиции самыми могущественными колдунами оказываются как раз священники. Преподобный Эйрик Магнуссон (1638–1716) из Вогс-оуса на юго-западе страны вошёл в историю исландской культуры как самый могущественный колдун страны, которому повиновались призраки и черти. Легендарный Сэмунд Мудрый, которому, в частности, приписывают авторство «Старшей Эдды», в фольклорных текстах учится в школе чернокнижия в Париже и добирается в Исландию верхом на дьяволе, обернувшемся тюленем. Возможно, священник воспринимался как более могущественный чародей, чем простые колдуны, поскольку мог рассчитывать не только на собственные магические способности, но и на помощь Божественных сил.

Между призраками и духовенством даже возможна родственная связь: есть несколько быличек о том, как сын, рождённый девушкой от влюблённого в неё призрака, становился пастором. (В нашем сборнике представлена быличка «Привидение из Фейкисхоулара».)

Кроме перечисленных выше исландский язык различает множество других разновидностей призраков. «Vofa» (нечто колеблющееся, зыбкое) — слово ближе всего к русскому понятию «привидение» (обычно призрак женского существа). «Skotta» — призрак женщины (название произведено от детали женского наряда — шапки с кисточкой). «Móri» — название произведено от цвета наряда призрака — одежды (куртки) красно-коричневого цвета. «Svipur» — у этого слова широкий спектр значений: «вид, видение, внешность, подобие».

Кроме них, следует ещё особо упомянуть призраки животных, различные непонятные иномирные явления (звуки, видения и т. п.).

Существуют подробные указания, как вызывать призрака (в книге Йоуна Ауртнасона, классическом фольклорном сборнике XIX века). Но чётких объяснений, как его заклясть (kveða niður) в исландском фольклоре нет, есть только туманные свидетельства о том, что такое под силу лишь пастору или могущественному колдуну и что те читают при этом особые молитвы или заклинания. (Как следует из некоторых текстов, ожившего покойника можно усмирить и без помощи «специалистов», воткнув в его могилу магические предметы — иголки, ножи.) Тем не менее в текстах описано много способов, как оборониться от призрака: они могут варьироваться от чтения молитв до швыряния нечистотами.

Здесь не место дискуссии о том, существуют ли draugar в реальности, или же это порождение разгорячённого воображения обитателей страны безлюдных гористых пространств и полярной ночи. Важно, что рассказы об этих существах давно и прочно вошли в культурный обиход исландцев. Упоминания о контактах с призраками мы встречаем ещё в сагах об исландцах (то есть в текстах, записанных в XII–XIII веках и сложенных в предыдущие столетия). Там о них рассказывается не как об из ряда вон выходящих сверхъестественных экспириенсах, а как о событиях того же порядка, что и общение с живыми людьми. (Например, битва героя с призраком по имени Глам в «Саге о Греттире».) При этом необходимо иметь в виду, что «саги об исландцах» — жанр древнеисландской словесности, претендующий на абсолютную правдивость (в отличие от так называемых лживых саг, нагруженных откровенными вымыслами[6]). В исландском фольклоре Новейшего времени встречаются, так сказать, пограничные случаи между быличкой и сагой или создание фольклорных текстов на саговом материале; в нашем сборнике это «Похороны Торгунны» — в быличке идёт речь о персонажах древнеисландской «Саги о Людях с Песчаного берега», но действие и отношение персонажей друг к другу не во всём соответствуют тексту саги.

С течением времени отношение к призракам меняется, и речь идёт не только об ослаблении веры в них или об изменении условий жизни и быта, в которых могли действовать призраки. (Так, былички об утбурдах перестали слагать тогда, когда само такое явление, как вынесение младенцев на пустошь, исчезло в социуме.) Речь прежде всего идёт об изменении восприятия контактов с призраками. Так, в рассказах, записанных в XVIII–XIX веках увидеть призрака мог практически каждый, а в текстах XX века всё чаще говорится о том, что такой способностью наделена только особая категория людей, то есть духовидцы (skyggnir menn). При этом в XX веке возрастает количество рассказов от первого лица о личном уникальном опыте (в противоположность более ранним текстам, где речь может идти о случае, происшедшем с неизвестным или незнакомым рассказчику человеком).

Интересно, что область бытования исландских призраков не всегда ограничивалась только территорией этой страны. В XIX веке, когда часть исландцев в поисках лучшей жизни переселилась в Канаду и США, появились свидетельства о том, что в этих местах видели таких существ, как, например. Ирафетльский Моури, Торгейров бычок и Скотта с Глинистой реки. Переселившись на другой континент, исландские призраки будто бы изменили свои обычаи: начали являться людям не в красно-бурых одеждах, как на родине, а в белых, подобно большинству европейских призраков, и стали бестелесны. Через пару десятилетий после волны эмиграции из Исландии свидетельства об исландских призраках в Канаде исчезают: по полушутливому-полусерьезному замечанию фольклориста Кристин Йоуханнесдоттир, они были изгнаны с новых земель местными привидениями.[7]



В исландской несказочной прозе мы не встретим характерной, например, для русской устной традиции сказовой манеры и каких-либо стилистических красот. Былички в их классических записях — простое повествование без пространных описаний чувств персонажей, ландшафта и прочих «лирических отступлений»; вещи не столько описываются, сколько просто называются, эмоциональный фон и мизансцена в основном лишь подразумеваются. Рассказ как бы сведён к своей сущности. Такой стиль может показаться современному читателю, особенно непривычному, «сухим» или «протокольным», однако здесь мы сталкиваемся с другими эстетическими требованиями.

Типологически (и, возможно, генетически) стиль исландского несказочного фольклора восходит к стилю саг. Как и в случае с сагами, большинство быличек — запись устных текстов. Чаще всего запись эта не дословная из первых уст, а подвергшаяся при фиксации на бумаге определённой правке, возможно привнесению в содержание новых элементов. Но при этом былички (и саги) не превращаются в произведения письменной художественной литературы, а сохраняют устойчивые черты устного рассказа, наиболее характерная из которых — активное употребление при рассказе о прошлом настоящего времени, так называемого настоящего исторического. («Вот он пускается в путь и едет по дороге; и наконец он приехал на хутор».) Также в записи сохраняются эстетические задачи устного рассказа, которые существенно отличаются от того, что мы привыкли ожидать от письменной литературы. Главная функция устного сообщения о событии, которое является или считается достоверным, — передать, «как всё было на самом деле». Уже в силу этого рассказ, даже незамысловатый, ценен сам по себе и не нуждается в стилистических украшениях; и каждый новый рассказчик может по своему желанию украсить повествование своими комментариями, подробными описаниями, возможно даже невербальными компонентами вроде выразительных жестов и мимики. Поэтому записи саг и фольклорных текстов можно расценивать как своего рода «конспект» таких устных рассказов, в котором второстепенные по отношению к сюжетным линиям детали остаются «за кадром». За письменными текстами здесь стоит устная традиция, которая нам, как правило, уже недоступна. (Современникам было очевидно, как всё не попавшее в текст выглядело в реальности, а потомкам остался только скупой текст, но не контекст).[8]

Другая важная особенность исландских быличек, роднящая их с древнеисландскими сагами: они всегда очень конкретны, привязаны к строго определённым, узнаваемым (по крайней мере для жителей той среды, в которой возник текст) местам и личностям. Большинство быличек можно без труда локализовать на карте Исландии[9], так как в них упоминается название долины, хутора или хотя бы части страны, в которой происходило действие, названы конкретные люди. (Иногда, как, например, в текстах, где действуют известные священнослужители или поэты, это личности, чьи имена и годы жизни известны и по другим источникам, в частности по официальным документам.) С одной стороны, подобная точность свидетельствует о том, что эти тексты в первую очередь рассчитаны на аудиторию, знакомую с упоминаемыми в них местами (поэтому простое называние местности и персонажей в какой-то мере заменяет их описание и характеристику). Но даже те былички, в которых легко узнаются «бродячие» сюжеты из мировой литературы (например, популярный сюжет о женихе-мертвеце, воплотившийся в быличке «Дьякон с Тёмной реки»), «привязаны» в исландском фольклоре к конкретным местам и личностям.[10] С другой стороны, именно точная, иногда чересчур дотошная, на наш взгляд, передача топографии, имён действующих лиц (иногда с генеалогией) и внимание к мелочам (например, описания того, как были расположены дома на конкретном хуторе) служат гарантией достоверности рассказа. В фольклорных записях, особенно старых, часто встречаются заверения в том, что рассказчик отличается честностью, а значит, в его словах можно не сомневаться, о каких бы неправдоподобных событиях он ни сообщил; иногда присутствуют рассуждения о достоверности или недостоверности рассказа, указание на то, что он существует в разных версиях.

Так как фольклорная несказочная проза изначально рассчитана на аудиторию, хорошо знакомую с контекстом действия, то имплицированными оказываются и общие приметы исландского традиционного быта.

Традиционный уклад жизни сохранялся в сельской Исландии до середины XX века. (Рейкьявик, стремительно выросший только в последнее столетие, фактически был и остаётся единственным в стране «настоящим» городом.) Основной формой поселения был хутор. Отдельные хутора могли располагаться очень далеко друг от друга (в одной долине — как правило, в глубине — или во фьорде мог стоять всего один хутор), но сообщение между ними всегда было хорошим, нередко оно проходило по горным тропам или высокогорным пустошам. (На таких пустошах, переход через которые был нелёгким делом, особенно в зимнее время, строились горные убежища.) Сами постройки были незамысловатыми; фактически это были не настоящие дома, а землянки; деревянными были только фронтоны, а боковые стены выкладывались из валунов и дёрна, крыша также была дерновая. На крышах росла трава, обычно их скаты спускались до самой земли. Внешне такие землянки напоминали невысокие крутые холмы с фасадом. (Поэтому когда в тексте былички мы читаем, что хозяйка поставила еду для призрака на крышу дома (текст «Мертвецу не нужен нож»), то надо иметь в виду эту особенность построек, которая подразумевала, что до такой крыши не надо было высоко тянуться.) Самые большие дома (на зажиточных хуторах, например в пасторских усадьбах) представляли собой группу таких построек, лепящихся вплотную друг к другу. В них могло быть несколько комнат, часто соединённых коридорами, в больших домах — чердак. Хозяйственные постройки возводились таким же способом, как и жилые дома, иногда они объединялись под одной крышей, а в XVII–XVIII веках были распространены двухэтажные землянки, где в нижнем этаже помещался хлев со скотиной. (Это объяснялось тем, что в этот период в стране был крайне суровый климат, но не хватало топлива, так что хуторяне обогревались теплом, идущим от коров.)

Внутреннее убранство жилых домов было очень скудным: кровати вдоль боковых стен, иногда стол под окном. Исландцам долго приходилось жить в крайней бедности, которая обусловливалась не только суровыми климатическими условиями, но и многовековой зависимостью от Датского королевства, когда народ постоянно разоряли датские чиновники. Преодолеть нищету удалось только после Второй мировой войны. (В то же время большая часть землянок в сельской Исландии была снесена и заменена современными бетонными домами, так как исландцы стыдились этих построек как свидетельства своей долгой нищеты. В наше время увидеть такие землянки можно разве что в музеях.)

Основным традиционным занятием было овцеводство. В тёплое время года овцы ходили по горам без пастуха, а их владельцы посвящали время заготовке сена на зиму. В годы бескормицы овцы могли оставаться всю зиму на подножном корму, и тогда задачей скотников было следить, чтобы они не погибли в горах.

ВИСЫ

Во многих исландских быличках о призраках, особенно в старых записях, можно встретить стихотворные вставки — как правило, реплики героев. Такие вставки характерны не только для draugasögur. но и для всей исландской устной прозы. (Читатель, хорошо знакомый с древнеисландской словесностью, сразу же вспомнит висы, цитируемые в сагах, — и некоторые из них также произносятся нечеловеческими существами.) В исландском фольклоре «поэтически одарёнными» оказываются почти все вилы сверхъестественных созданий (кроме, разумеется, тех, кто по определению лишён человеческого языка). Судя по классическим записям быличек, у альвов, троллей и призраков есть свои излюбленные жанры и стили поэзии. Например, в текстах об альвах встречаются упоминания о том, что они поют в своих камнях, иногда там цитируются длинные баллады; висы альвов часто бывают в архаических размерах. Тролли слагают простые по форме стихи, тяготеющие к такому жанру народной поэзии, как þulur (детские потешки, рассказывающие обо всём, что происходит вокруг, длинные кумулятивные тексты, обычно с параллельной рифмовкой). Тролли чаще других существ используют стихотворную форму, чтобы переговариваться друг с другом и с людьми. (Так, в хорошо известной исландским читателям быличке «Ночной тролль» («Nátttröll») девушка, к окошку которой тролль подошёл в сумерках, всю ночь перепевалась с ним, пока тролль с рассветом не обратился в камень.) Что касается призраков, то из них самые «поэтичные» — утбурды. Во многих быличках, особенно старинных, призрак младенца является человеку, кажется, с единственной целью самовыражения: он не делает ничего, кроме того, что произносит стихотворный текст о себе самом, надеясь найти слушателя. Напротив, «взрослые» призраки используют висы прежде всего как средство передачи информации, например о месте своего захоронения.

Иногда текст былички служит только обрамлением для висы, которая может существовать и сама по себе. (Ср. в тексте «Утбурд на горной гряде»: «А эту вису тоже, говорят, сложил призрак младенца, правда, неясно, при каких обстоятельствах».) Не исключено, что ту или иную вису приписывали сверхъестественному существу, когда было необходимо как-то определить сохранившееся в народной памяти стихотворение, автора которого никто не знал. В исландской культуре категория авторства всегда очень важна, когда дело касается любых литературных текстов, в отличие, например, от русской культуры, где допускается говорить, что такое-то стихотворение «сочинил народ», если его автор неизвестен.[11]

Висы, приводимые в текстах быличек о призраках, разнятся по стилю и по литературным достоинствам. Обычно они относятся к жанру, называемому в исландской поэтической традиции ferskeytla (букв. четверостишие): простые четверостишия с обязательной рифмовкой (как правило, перекрёстной) и аллитерацией на строго фиксированных местах.[12] Реже встречаются двустишия, иногда трёхстишия, в которых зарифмованы две конечные строки. Это один из популярнейших жанров исландской традиционной поэзии и в наши дни.

В тексте «Померк былой румянец…» мы сталкиваемся даже с длинной висой в древнем скальдическом размере с аллитерацией и хендингами, но без привычной современному слушателю конечной рифмы, изобилующей кеннингами и архаическими словами. Впрочем, это объясняется тем, что вису сказал вышедший из могилы древний богатырь.

Какие-либо характерные черты, отличающие поэзию призраков от стихотворений, сложенных живыми людьми, в этих висах не прослеживаются. (Разумеется, за исключением чисто содержательной стороны: описаний могильного холода, рассуждений о бренности земной жизни и т. п.) Хотя в небольшом количестве вис, сочинённых призраками, всё же видна формальная особенность, не свойственная поэзии живых людей: повторы отдельных слов и целых строк, — создаётся впечатление, что призраки заикаются. (Таковы стихотворные вставки в текстах «Матушка моя в хлеву!», «Дьякон с Тёмной реки», «Йоун Побродяга».)

В более поздних текстах, особенно в современных, стихотворные вставки отсутствуют. Очевидно, это объясняется не угасанием поэтической традиции, а тем, что изменился характер общения людей с призраками.


Хотя включённые в эту книгу тексты объединены по содержательному признаку, генетически они неоднородны. Фактически они представляют собой собрание под одной «крышей» произведений разных жанров. Некоторые былички о призраках имеют прямые соответствия в фольклоре других народов, но в иных жанрах. Так, «Дьякон с Тёмной реки» воспроизводит сюжет распространённой у многих европейских народов баллады о женихе-мертвеце. Текст «О Йоуне Бесстрашном» настолько перекликается с волшебной сказкой из сборника братьев Гримм «О том, кто ходил страху учиться», что это сходство было отмечено еще при первой записи во второй половине XIX века. В тех быличках, которые не образуют параллели к известным фольклорным сюжетам, а являются рассказами о личном уникальном опыте общения рассказчика с призраком, также можно легко выделить определённые сюжетные схемы. (Отдельную группу составляют былички, в которых умерший является кому-то из своих близких (иногда во сне), чтобы сказать о своей смерти; о мертвеце, который мстит тому, кто плохо обошёлся с ним при жизни: о покойнике, преследующем того, кто непочтительно отнёсся к его останкам; о фюльгье, предвосхищающей приход своего хозяина…) Такая унифицированность может говорить либо об устойчивости в фольклорной традиции определённых сюжетных схем, либо о том, что само поведение призраков стандартно. Какого-либо указателя мотивов или сюжетов исландских быличек пока не существует, но совершенно очевидно, что у быличек о каждом виде существ, известном в исландском фольклоре, есть свои излюбленные сюжеты. При этом некоторые былички о призраках приобретают черты, более характерные для других жанров словесности.[13] Есть примеры текстов, пограничных между быличкой и сагой, между быличкой и анекдотом; тексты, у которых больше родства с поэтической традицией, чем с несказочной прозой, когда рассказ о явлении призрака служит всего лишь обрамлением для висы, которая может существовать отдельно. (Так, виса из былички «Матушка моя в хлеву!» известна, пожалуй, даже больше, чем сама быличка, и часто поётся в качестве самостоятельной песни, — например, её охотно включают в свой репертуар различные хоры.)

Былички о призраках не остаются замкнутым в себе явлением исландского традиционного фольклора, часть их вошла в исландскую письменную литературу. Так, поэт Стефаун Г. Стефанссон (1853–1927) создал стихотворение по мотивам былички «Йоун Побродяга», а другой известный исландский автор — Эйнар Бенедиктссон (1864–1940) обращался в своём творчестве к сюжету о Сольвейг с хутора Миклабайр. О народном поэте Хьяульмаре из Боулы (1796–1875) сказано, что он водил дружбу с Торгейром, создавшим Торгейрова бычка, и общался с различными потусторонними существами. Многочисленные цитаты из стихотворений, произносимых призраками, стали в исландской словесности крылатыми фразами.


Если посмотреть на тексты, как классические, так и новые, которые известны нам на уровне современности, картина будет следующая:

Корабль призраков: Исландские истории о привидениях

ВОСПРИЯТИЕ БЫЛИЧЕК О ПРИЗРАКАХ В СОВРЕМЕННОЙ ИСЛАНДСКОЙ КУЛЬТУРЕ

Традиция рассказов о призраках и вера в них процветают по сей день даже в условиях современного урбанизированного Рейкьявика. Так, автор этих строк во время своего пребывания в Исландии одно время жил в старом студенческом общежитии в Рейкьявике, где студентам неоднократно являлись странные видения и слышались звуки, которым невозможно было найти рационального объяснения. Реакция моих исландских знакомых на эти странности была однозначной: «Да, в старых домах часто ходят привидения». Истории о призраках в современной Исландии — не только достояние устной традиции, представляющей интерес лишь для фольклористов и любителей мистики. Сообщения о контактах людей с привидениями встречаются даже в центральной исландской прессе.

В современных условиях традиция может объективироваться необычным образом. Так, в 2003 году в городке Стокксэйри, на юго-западном побережье Исландии, был создан музей призраков, троллей и альвов. Его основание вызвало в СМИ большую полемику между представителями государственной лютеранской церкви, не поощряющими интерес к потусторонним явлениям, и фольклористами. Споры велись о том, допустимо ли использовать исландскую народную культуру для нужд туристического бизнеса, каковым служит этот музей, но также много внимания уделялось и «вечной» теме совместимости народной веры в нечисть с официальным христианством. В конечном итоге спорящие стороны попытались прийти к компромиссному решению и примирить народную и церковную веру. (Так, фольклорист Бьяртни Хардарсон предположил, что традиционный фольклор не противоречит христианской этике, поскольку в быличках о призраках, по его мнению, ярко проявлена тема возмездия за проступок: призракам после смерти приходится терпеть наказание за свою неправедную жизнь или призрак карает того, кто плохо обошёлся с ним. К слову, большая масса быличек вовсе не укладывается в эту схему.) Место для музея было выбрано почти случайно: в Стокксэйри количество призраков нисколько не больше, чем в других местах. Тем не менее уже после (!) открытия этого музея там было засвидетельствовано множество необычных явлений. В основном это были мелочи; например, однажды пилот самолёта, приземлившегося в Стокксэйри, не смог завести мотор, чтобы отправиться в обратный путь; он решил, что это проделки призраков, громко обратился к ним и спросил, не хочет ли кто-нибудь отправиться с ним, — и лишь тогда самолёт взлетел без затруднений (Útvarp Reykjavík. 4 maí 2007).



ИСЛАНДСКАЯ ФОЛЬКЛОРИСТИКА

Классическим изданием исландских фольклорных текстов (в том числе текстов об альвах, троллях, колдунах, утилегуменнах, чудесных явлениях и призраках) является сборник Йоуна Ауртнасона (1862). Исландцы и по сей день воспринимают его как «фольклорный сборник № 1», в котором есть абсолютно всё.

Как и многие собиратели фольклора в европейских странах в XIX веке, Йоун Ауртнасон был вдохновлён примером издания немецких сказок братьев Гримм (Kinder- und Hausmärchen, 1812–1815). Братья Гримм в своём обращении к собирателям фольклора в 1811 году призвали записывать материал буквально, со всеми нелогичностями, диалектными и просторечными словами и речевыми ошибками рассказчиков (то есть предъявляли к записи те же требования, которых придерживается современная научная фольклористика). На деле же они, вопреки собственным словам, нередко правили и перерабатывали материал, а порой даже кое-что присочиняли и приукрашивали. (В оправдание такого недобросовестного обращения с фольклорными записями можно сказать лишь то, что интерес к фольклору в XIX веке в Европе родился из национальной романтики и одной из целей собирания было возвеличить народ, создавший эти тексты.[14]) Йоун Ауртнасон следовал не тому, что декларировали братья Гримм, а тому, как они поступали на практике, то есть редактировал тексты — как собственные записи, так и те, что присылали ему в письмах многочисленные информанты из разных частей страны. Его правка распространялась не только на стилистические и грамматические погрешности информантов, но и на содержание. Например, он исключал из текстов длинные генеалогии, которые очень типичны для исландского традиционного сознания (поскольку предки и родственники персонажей, как правило, хорошо знакомы тому кругу, которому принадлежит рассказчик, генеалогия служит своеобразной характеристикой героя), компилировал некоторые сюжеты, — фактически можно говорить, что Йоун Ауртнасон был не только собирателем и редактором своих записей, но в какой-то мере и их автором, порождал новые варианты фольклорных текстов. При этом предпосылки, на основе которых вносилась правка, могли быть чисто субъективными (представление самого собирателя о том, как должен выглядеть идеальный устный рассказ). Возможно, что излишне тщательная работа со стилем и переработка текстов были отчасти вынужденными, так как в середине XIX века в Исландии сохранялось пренебрежительное отношение к народному творчеству и в научном издании фольклора его было необходимо оспорить. (Йоуну Ауртнасону приходилось сталкиваться с отношением к народным сказаниям как к «бабьим сказкам» и «вздору» даже среди своих информантов, в основном священников и образованных людей. Он сокрушался, что те считают себя выше «простонародья» и, по причине такого отношения, могут не заметить талантливых рассказчиков, так как те, с их точки зрения, рассказывают «глупости» или «общеизвестные вещи».) С другой стороны, при фиксации на бумаге устного текста, не имеющего изначально твёрдой формы, стилистические изменения неизбежны, особенно в культуре, где очень велик процент людей, занимающихся собственным художественным творчеством. (То же самое наблюдается и у современных исландцев: в «Корабельном призраке» информант, делавший по просьбе составителя запись собственного устного рассказа, счёл необходимым облечь текст в форму новеллы со многими стилистическими и композиционными нюансами, характерными именно для письменной литературы.) В наше время исландские фольклористы следуют либо декларациям Йоуна Ауртнасона (записывая всё в точности), либо его практике (переделывают, пересказывают и компилируют устные первоисточники).


На русский язык тексты исландского фольклора до сих пор переводились мало и очень выборочно. Можно назвать переводы отдельных исландских сказок, сделанные ещё в советское время и публиковавшиеся в сборниках, недавно вышедшую книгу «Из рассказов о древнеисландском колдовстве и Сокрытом Народе» (Пер. с исл. и прим. Леонида Кораблёва М.: София. 2003). Былички о призраках — наиболее интересный и характерный для исландской культуры жанр народной прозы, — насколько мне известно, переводились на русский язык крайне редко. Несколько таких текстов есть в сборнике «Скандинавские сказки» (М.: Худож. лит., 1982); в последнее время переводы ряда таких текстов появились на сайте «Noræn Dýrð» (http://norse.ulver.com/src/tales/draug/index.html), большая их часть выполнена завсегдатаями этого сайта, а отбор материала вёлся, скорее всего, на основе личных пристрастий переводчиков. Какое бы то ни было академическое издание исландских быличек о призраках пока отсутствует.

В нашей книге принят тот же способ классификации быличек по разделам, что и в большинстве исландских фольклорных сборников, — по типам существ и ситуаций, в которых эти существа появляются. Но исландские былички о призраках — явление настолько многоликое, что принципы классификации могли бы быть и другими: по времени возникновения/записи отдельных текстов (от XVIII века к современности), по степени традиционности сюжета (от «бродячих сюжетов» из общей устной традиции до уникальных рассказов о личном опыте) или по «географическому» принципу, при котором освещаются призраки каждой из частей страны в отдельности. Кроме собственно рассказов о контактах отдельных людей с призраками в это издание включён ряд текстов общеинформационного характера: об особенностях поведения призраков, способах их вызывания, защиты от них. Отдельный раздел посвящён бытию призраков в современной урбанизированной Исландии. (Это записи от середины XX века по сегодняшний день.) В приложении приведены два текста, в строгом смысле не являющиеся фольклором, но мы посчитали себя вправе поместить их в этот сборник, поскольку они очень хорошо иллюстрируют актуальность темы для современного исландского сознания.

ОСНОВНЫЕ ИСТОЧНИКИ ПЕРЕВОДОВ

Jón Árnason — Íslenzkar þjóðsögur og ævintýri. Safnað hefur Jón Árnason. Ný útgáfa. Árni Böðvarsson og Bjarni Vilhjálmsson önnuðust útgáfuna. Bókaútgáfan Þjóðsaga, prentsmiðjan Hólar ff. 1956–1961. Bd. 1, 5 (Классическое издание записей исландской фольклорной прозы, сделанных в середине XIX в).

Ólafur Davíðsson — Ólafur Davíðsson. Íslenskar þjóðsögur, 3. útgáfa (без года издания). Bd. I. II.

Gríma hin nýja — Gríma hin nýja. Safn þjóðlegra fræða íslenzkra. Þorsteinn M. Jónsson gáf út. Reykjavík: Bókaútgáfan Þjóðsaga, 1965.

Bjarni Harðarson — Bjarni Harðarson. Landið fólkið og þjóðtrúin. Kortlagðir álagablettir og byggðir trölla, álfa, drauga, skrímsla og útilegumanna í Árnesþingi. Selfossi: Sunnlenska bókaútgáfan, 2001.

Sigurður Nordal — Sigurður Nordal. Þjóðsagnabókin 1. Sýnisbók íslenzkra þjóðsagnasafna. Reykjavík: Almenna Bókfélagið, 1971.

Sigfús Sigfússon — Íslenskar þjóðsögur og sagnir. Bd. II Safnað hefur Sigfús Sigfússon. Óskar Halldórsson til prentunar. Reykjavík: Bókaútgáfan Þjóðsaga. 1982.

Кроме того, были использованы некоторые материалы из личного архива переводчика.

СПИСОК ИСЛАНДСКИХ ЭКЗОТИЗМОВ, ВСТРЕЧАЮЩИХСЯ В ТЕКСТЕ

Амтман — представитель высшей административной власти (изначально — должность в рамках датской административной системы; в Исландии существовала в то время, когда страна находилась под властью датской короны).

Бадстова — жилая комната в исландском крестьянском доме.

Бонд — крестьянин, хуторянин.

Виса — стихотворение (обычно в традиционном размере, с обязательной рифмовкой и аллитерацией).

Драуг — призрак, живой мертвец. (О значении этого понятия подробно сказано в предисловии.)

Сислуманн — представитель высшей налоговой, судебной и административной власти в сисле (единица административного деления страны, существовавшая в Исландии до XX века).

Скотта — драуг женского пола; название происходит от детали традиционного женского наряда — skot-thúfa — шапка с кистью.

Тинг — законодательное собрание.

Тун — луг перед жилым домом или вокруг него.

Утбурд — призрак новорождённого ребёнка, от которого мать избавилась, бросив его в безлюдном месте, обычно на пустоши.

Фюльгья (от глаг. «fylgja» — «следовать, преследовать, сопровождать») — призрак, сопровождающий определённого человека или всех людей из его рода. Фюльгья могла просто предварять визиты своего «хозяина», но быть безвредной для него или же преследовала его и чинила различные неприятности, иногда даже пыталась погубить (в тех случаях, когда это был призрак, которого насылали на человека его недруги).

Хейди — высокогорная пустошь.

Хрепп — наименьшая территориальная единица в старинном административном делении Исландии.

ИСЛАНДСКИЕ ИСТОРИИ О ПРИВИДЕНИЯХ

1. ВЫХОДЦЫ С ТОГО СВЕТА

Одеяние призраков

(Jón Árnason, 1956–1961, III)

Одежда у драугов была различная: призраки-мужчины обычно носили красно-бурую кофту и воротник-капюшон, который они, как правило, откидывали на плечи; некоторые ходили с посохом. Призраки-женщины ходили в красно-бурых головных уборах, загнутых назад наподобие крюка, часто носили красные носки и сосали палец.


Выстрелы отпугивают призраков

(Jón Árnason, 1956–1961, III)

Все привидения, драуги и прочая нечисть как огня боятся выстрелов. Вот пример тому: один бонд, живший на взморье, как-то раз поздно вечером вошёл с заряженным ружьём в одну рыбацкую хижину. Он думал, что там кто-нибудь есть. Потому-то он и заглянул туда на обратном пути с охоты на лис, но все рыбаки, оказалось, недавно погибли на море. Однако едва он вошёл, как хижина наполнилась промокшими людьми. Они стали оттеснять его в угол, а он развернулся и спустил курок. Тут все привидения тотчас бросились вон сквозь стены или провалились сквозь пол и больше не возвращались. А тот человек спокойно пошёл домой.


Защита от привидений

(Jón Árnason, 1956–1961, III)

Для защиты от нападений призраков нужно осенить крестным знамением голову или только темя, потому что призраки обычно норовят добраться до головы человека, видимо, чтобы заморочить его.


Защита от призраков

(Jón Árnason, 1956–1961, V)

Если ты в темноте и тебе кажется, что вокруг нечисто, надо пердеть — чем сильнее, тем лучше. Ещё хорошо в таком случае справить большую нужду, повернувшись задом против ветра, потому что призраки находят человека по запаху, а вонь, которая исходит от него, когда он справляет нужду, их отпугивает. Ещё можно велеть призраку провалиться в ад, да поглубже: против этого проклятия ни один драуг не устоит. Ещё есть народное средство: благословить его во имя Святой Троицы: против этого он тоже не устоит. Если призраки донимают человека, лежащего в постели, то лучшее средство отогнать их — запустить свой ночной горшок со всем содержимым в ту сторону, откуда появился призрак (обычно на пол перед собой).[15] Против такого «гостинца» не устоит ни один нечистый и поспешит поскорее убраться восвояси.


Обличье призраков

(Jón Árnason, 1956–1961, V)

Любопытно, что, когда призраки или ожившие мертвецы являются людям, они одеты и выглядят вовсе не так, как при жизни, и не так, как в момент смерти, а так, как в тот момент, когда нашлись их тела. Вот несколько примеров тому.

Пастор из Глайсибай в Эйарфьярдарсисле утонул в море, и его тело долго не находили. А когда оно нашлось, оказалось, что его изгрызли мыши. С тех пор он часто блуждал по окрестностям и всегда являлся изъеденный мышами.

В Хёргау (Капищной реке) утонул человек, а когда труп обнаружили, одна нога у него была босой. С тех пор все видели, что он так и бродит — босой на одну ногу.

Про этих людей я никаких особых рассказов не слыхал.

В устье Эйафьорда погибла одна девушка, и её тело прибило к берегу на Ауртнанесе (Орлином мысу). Когда тело нашли, на одной руке у неё была красная варежка, а на другой ничего. С тех пор те, кто проходил по берегу в темноте или при луне, часто замечали эту девушку: она стояла у них на пути и загораживала им дорогу рукой в красной варежке. Поэтому пускаться в путь одному, когда начинало смеркаться, мало кому хотелось.

Однажды она едва не лишила человека рассудка. Тому человеку понадобилось сходить на Ауртнанес из Фаграскоуга. Дело было осенью, а самый короткий путь был по взморью, по гальке. Солнце уже зашло, но луна светила из-за туч. Тому человеку предлагали провожатых, но он сказал, что они ему не нужны, он, мол, не боится «этой чёртовой Красноручки». Стало быть, он пустился в путь и без приключений дошёл до середины взморья — и тут девушка встала у него на дороге. Он спрашивает её: «Кто ты?» — а она не отвечает. Тогда он решил обойти её стороной, но девушка переместилась к морю: куда он — туда и она. (Там берег тянется узкой полоской: с северной стороны от него море, а с южной пруд.) Так они и шагали: то в одну сторону, то в другую — то к пруду, то к морю. Он понял, что она собирается загнать его в воду, и, когда уже подошёл вплотную к приливной полосе, решил, что так дело не пойдёт, — и тут он дал волю злости и гневу и ринулся прямо на призрака. Что с тем стало после этого, он так и не разобрал — и всё же бежал без оглядки до самого Ауртнанеса. Он был больше похож на бесноватого, чем на человека в здравом уме — такого страха он натерпелся.


Ауртни Хёскульдссон и призрак

(Jón Árnason, 1956–1961, V)

Когда обнаружишь мёртвое тело, надо не проходить мимо, а непременно как-нибудь отдать ему последний долг, потому что иначе покойники начинают преследовать того, кто оставил их без внимания, и всячески досаждать ему, спит ли он или бодрствует.

В пример тому эта история.

На хуторе Недрискута в Сиглуфьорде жил человек по имени Хёскульд. Его жену звали Гвюдни, а их сына — Ауртни.

В ту зиму, когда Ауртни должен был конфирмоваться[16] в Сиглуфьорде затонул корабль и весь экипаж погиб. А через два месяца после этого Ауртни понадобилось сходить на соседний хутор — Стадархоуль. На дворе было темно. Пройдя примерно половину пути, он заметил на взморье какой-то непонятный длинный предмет. Ауртни подумал: «Наверное, это акула[17] или небольшой кит» — и скорее побежал на взморье. Но, дойдя до странного предмета, он обнаружил, что это мёртвое тело, всё изъеденное рачками, с вывалившимися наружу внутренностями. Едва Ауртни увидел это, ему стало дурно от испуга, он упал и лежал так некоторое время. Когда он очнулся, вокруг уже была кромешная тьма. Он скорее — давай бог ноги — домой, но по пути обернулся и видит, что Лауки (этого покойника звали Торлаук) бежит за ним: внутренности болтаются, кости гремят. Заметив его, Ауртни прибавил ходу — и Лауки тоже. Так они добежали до самого хутора. Но драуг не смог настичь Ауртни. Когда Ауртни уже ступил на порог дома, Лауки был на туне, а когда Ауртни вошёл в бадстову, мертвец со всей силы ударил в дверь.

Больше Лауки в тот раз ничего не сделал, и на следующий день его обнаружили на взморье в таком же виде, как его нашёл Ауртни. Тело подобрали и похоронили на кладбище. Но Лауки не лежалось в могиле: он с тех пор так и преследовал Ауртни. Поэтому Ауртии не мог оставаться один, когда начинало смеркаться.

У Хёскульда к стене дома был пристроен большой сарай для сушки рыбы, полный акулятины, трески и зубатки.

Однажды в осеннюю ночь Лауки никак не давал Ауртни покоя, и тому пришлось искать защиты у матери. Мертвец не мог к нему подступиться: старуха защищала его, поэтому пошёл в сарай, перевернул там всё вверх дном и попортил большую часть съестного. Потом Ауртни рассказывал, что из всех беспокойных ночей, которые ему довелось пережить, эта была самой страшной: грохот в сарае стоял просто невообразимый.

Гвюдни, жена Хёскульда, подумала, что мертвец так бушует на хуторе из-за того, что у них никогда не звучало Слово Божье. Хёскульд согласился с ней, раздобыл себе псалмовники и молитвенники, но Лауки не унимался. Тогда послали за колдуном из Роудхоуля на Слеттюхлиде — его звали Бьёрн — и попросили найти управу на драуга. Бьёрн дал такой совет: в сумерки, когда зайдёт день и наступит ночь, Ауртни должен пойти на кладбище, выкопать ямку в могильном холме, справить в неё нужду и снова забросать ямку землёй. А ещё он должен взять с собой две стальные иглы и воткнуть по игле в каждый конец могилы.

Этот совет оказался хорош: после этого Лауки больше никогда не видели.


Призрак на коньке крыши

(Bjarni Harðarson, 2001)

Дело было в XIX веке. Как-то раз на хутор Кислый Ручей, во Флоуи (Заливе), пришёл гость. Дома тогда были хозяйка Ингибьёрг Магнусдоттир и её сын — Торд Тордарссон по прозванию Силач (потом он стал бондом на хуторе Сюмарлиди в Холмах). Совсем недолго погостив у них, пришелец отправился по своим делам через реку Тьёрсау по льду и обещал вечером, на обратном пути, зайти к ним снова. Прошло много времени, а гостя всё нет. Мать с сыном вышли, чтобы посмотреть, не идёт ли кто-нибудь, но никого не увидели, а потом маленький Торд случайно заметил, что гость сидит на коньке крыши над входом, но вскоре это видение пропало. Ещё днём тот человек погиб: провалился под непрочный весенний лёд на реке.


Призраков попросили о помощи

(Jón Árnason, 1956–1961, III)

В одну зиму, ещё до того, как я сам принял под начало судно, я был гребцом под началом одного капитана по имени Магнус. Однажды мы вышли из Оулавсвика; погода была ясная, но до самого Рифа лежал лёд, поскольку раньше ветер дул с севера. Когда корабли вышли к Пескам, все стали на вёсла, и мы тоже. Но через несколько часов потянул ветерок с востока. Тогда весь лёд понесло к берегу до самого Прибойного мыса, а к вечеру ветер переменился на западный и юго-западный и оттеснил льдины ещё ближе к берегу. Наше судно и ещё два корабля кое-как добрались до Крестовой бухты к самому закату, а другие суда зашли во льды и могли продвинуться вперёд всего лишь настолько, насколько ветер гнал лёд, а причалить нигде было нельзя. Одно судно добралось до Сандафлёгюр (Песчаных полей), но, едва люди сошли, его раздавило льдинами в щепки. А другое судно, кеплавикское, прибило к берегу близ устья реки Хёскюльдсау. Шестеро спаслись, но судно снова отнесло в море, а на нём оставались трое моих земляков. Капитаном у них был человек по имени Энунд (сейчас его уже два года как нет в живых). Его корабль добрался до берега между Кеплавиком и Хёскюльдсау. Там у берегов лежал плотный лёд.

Он позвал нас на помощь, но, когда мы подошли к судну, стало ясно, что одним нам не справиться, и меня послали за подмогой в Кеплавик. Была уже глубокая ночь, и, когда я добрался до Кеплавика, моим глазам представилось странное зрелище: мне показалось, что передо мной стоит множество людей. Я подумал: «Вот это весьма кстати», окликнул их и говорю: «Ребята! Помогите нам спасти корабль, тут у берега!» — а они не обращают внимания.

Во второй раз я обратился к ним так: «Ребята, пожалуйста, имейте совесть, не бросайте нас, помогите нам!» А они молчат. И тогда я говорю им: «Ну и подлецы же вы, если не хотите помочь нам в такой беде и даже разговаривать не хотите!»

Потом я отвёл взгляд. Вокруг никого не было, только кромешная тьма. И тут меня охватил страх. Я пошёл обратно к кораблю, и мы сами вытащили его с большим трудом.

Уже став капитаном на Песках, однажды на рассвете я пошёл на берег посмотреть, какая будет погода. Мне показалось, что на восточном перевале на Угоре стоит человек. «Да пошлёт тебе Господь добрый день, товарищ!» — говорю я, а он — ни слова. «Отчего ты так рано поднялся? Ты что, решил, что погода будет хорошая и можно будет выйти в море?» А он всё молчит. Мне стало не по себе, и я убежал обратно. А когда рассвело, я отправился туда проверить, остались ли следы, потому что накануне выпала пороша, но никаких следов там не оказалось.

А в другую зиму корабль из Гювюскаулара, на котором я был, не смог причалить из-за сильного прибоя. Он причалил на Песках, и там ему пришлось целую неделю пережидать бурю. Однажды вечером нам случилось взойти на холм, чтобы посмотреть, хорошо ли защищены суда, потому что непогода совсем разбушевалась. Среди нас был покойный Оулав Торбьёрнссон. Мы взглянули на корабли. Всем нам привиделось, что к ним приблизились девять человек. Они обошли кругом каждое судно; казалось, они что-то тщательно ищут. Наконец они выбрали корабль из Гювюскаулара. Они все взошли на него и сели на вёсла.

После этого капитан забрал своё судно, и вскоре оно затонуло, когда причаливало при сильном прибое, с девятью человеками на борту.


Бухта Несвог

(Sigurður Nordal, 1971)

Бухта Несвог (бухта у Мыса) врезается в Торснес (мыс Тора) к востоку от мыса Грюннасюнднес (мыса Мелкого Пролива). Уже при первых морозах она замерзает, и её часто переходят по льду, таким образом сокращая путь между городком Стиккисхольмом и внутренними районами — Хельгафетльссвейтом и Скоугарстрёндом. Это опасное занятие: надо хорошо знать дорогу, чтобы обходить места, где лёд непрочен, — бухта мелкая, и на её дне много незамерзающих ключей. Несвог — одно из тех гиблых мест, которым кто-то в припадке гнева судил забрать двадцать жизней. Кажется, сейчас этот список исчерпался: я не помню, чтобы кто-нибудь погиб при переправе через Несвог с 1869 года, с тех самых пор, как крестьянин Хельги с хутора Ближний Угор, на Скоугарстрёнде, провалился под лёд. Вся бухта кишит привидениями. На западе рассказывают много историй о призраках людей и лошадей, которые бродят там поздними вечерами в темноте или при свете луны.

Однажды зимой мои родители послали своего работника в Стиккисхольм. Это был послушный и честный парень. Он отправился по дороге на Скоугарстрёнд и Хельгафетльссвейт и на закате дня добрался до бухты. Он не побоялся ступить на лёд: лёд был крепкий, а погода хорошая — небо звёздное, и месяц прятался в облаках. Но едва он дошёл примерно до середины бухты, как смекнул, что там нечисто, потому что сбился с пути. В тот же миг он заметил, что неподалёку что-то движется. Ему показалось, что это маленькая старушка с большим свёртком под мышкой. Тут ему стало не по себе, и он вспомнил рассказы о привидениях на Несвоге. Тогда он сделал вот что: взял обеими руками свой посох и нацелил на это существо, — и тут оно рассыпалось искрами и пропало, а он быстро выбрался на правильную дорогу и без приключений дошёл до городка.

Где-то в середине XIX века на западе, возле горы Хельгафетль, жил один человек по имени Элис. Он был порядочный грубиян и страшный пьянчуга. Кончил он тем, что провалился под лёд посреди Несвога. Ходили слухи, что он является в бухте и в её окрестностях, — и тогда оказаться в пасмурную погоду на льду считалось совсем уж гиблым делом.

В юности я слышала от одного старика со Скоугарстрёнда, что однажды Элис напал на него, когда он шёл через Несвог в сумерках, он еле отбился от призрака и в жутком состоянии с трудом добрался до жилья: одежда изорвана в клочья, сам весь в синяках и побоях. После этой схватки он много дней не вставал, и её последствия сказывались на нём ещё долго.

В детстве я слышала и другую историю о привидении Элиса; её рассказывал моему отцу умный человек — Йоунас Гисласон по прозванию Скогастрандский Поэт. Он клялся, что это чистая правда.

Человек, о котором говорил Йоунас (он назвал его имя, но я его уже забыла), как-то под вечер выехал из Стиккисхольма и отправился в дальние деревни. Бухта Несвог была затянута льдом, а поверх льда — тонкая корочка, и, если кто-нибудь ехал верхом, на ней отпечатывались следы копыт. Этот человек спустился на лёд, но не проехал и половины пути, как чувствует: кто-то идёт за ним по пятам. Он оборачивается и видит человека. Тот двигался очень быстро, словно летел по воздуху. Тогда путник понял, что это объявился Элис. Ему совсем не хотелось заполучить его в провожатые, а как от него отделаться, он не знал. Тогда он придумал вот что: решил капнуть Элису водки и таким образом задержать его. В мешке, привязанном позади седла, у него была большая фляга, которую ему дали с собой в городе. Он дотянулся до фляги и развернулся в седле так, что ему удалось вылить из неё немного в углубления от копыт. Тут он стеганул коня и поскакал что есть духу. Время от времени он оглядывался через плечо; в последний раз он видел, что Элис лежит, распластавшись на льду, и цедит водку из отпечатка конского копыта.

Других рассказов про Элиса я не знаю. Наверное, сейчас все привидения на Несвоге уже вымерли. В последние десятилетия я о них ничего не слышала.


Необычные явления

(Jón Árnason, 1956–1961, I)

У Сигфуса Йоунссона, в бытность его пробстом в Хёвди, был воспитанник Йоунас — сын пастора Йоуна из Тёнглабакки. Этот пастор умер молодым и оставил по себе двух сыновей, поэтому Сигфус взял Йоунаса к себе на воспитание с его долей наследства.

Когда Йоунасу пошёл уже второй десяток и он был хорошо развит и силён, однажды в канун Рождества или, может, Нового года у преподобного Сигфуса не оказалось вина, и он послал Йоунаса в Гренивик (ближайшее селение от Хёвди) за водкой, велел принести полбочонка, который тамошний хозяин держал в кладовой. Долго ли, коротко ли ездил Йоунас — неизвестно, но вот он вернулся домой.

Его путь лежал по берегу вглубь Эйафьорда. Там он видит: со взморья будто бы выходит человек и следует за ним. А возле ущелья под названием Греньягиль (Лисьи Норы), которое расположено на пути, ему привиделось, будто вниз по склону перед ним проезжают четверо на санях, а за ними бежит собачка; он даже слышал, как она на него лаяла.

Йоунас поспешил перебраться на другую сторону ущелья, навстречу путникам. Переправившись, он приостановился и поздоровался с ними громко и чётко. Но встреченные ничего не ответили, даже не глянули в его сторону.

Тут он почуял неладное, ему стало не по себе. Он отвёл глаза, а когда снова взглянул на то место, никого не увидел. Но он не струсил: он был не робкого десятка и не боялся темноты.

В ту ночь светил молодой месяц и на него порой набегали тучи. Но юноша ясно видел, будто за ним к дому идёт другой человек. Йоунас прибавил ходу. Но уже на подступах к Хёвди, на равнине, он заметил, что тот человек вышел ему навстречу, а на спине у него что-то вроде четырёхугольного деревянного кузова, в каких таскают торф.

И тут его обуял ужас, но он продолжил путь домой и пулей домчался до хлева, который на Хёвди был рядом с входом в дом. Дверь была открыта, он влетел в дом, а пробст стоял там в дверях со свечой, и юноша сбросил свою ношу ему под ноги. Йоунас говорил, что пламя свечи показалось ему огненным шаром.

А пробст посмотрел ему в лицо и говорит: «Что стряслось, Йоунас? Тебе в глаза смотреть страшно; можно подумать, ты кого-нибудь убил или сам спасаешься от гибели».

Но Йоунас ничего не отвечает на эти слова, быстро проходит к своей кровати, падает на неё в глубокой задумчивости над тем, что произошло с ним. Потом он всё-таки рассказал о случившемся, но не мог взять в толк, что это было.

На соседнем хуторе жила старуха, многознающая и памятливая; потом Йоунас сходил к ней и рассказал, что с ним приключилось, и попросил объяснить, что это значило. Она ответила, что ещё во времена её юности четверо человек (двое из них были братьями) отправились с санями и собакой из Фьордов через Лейрдальсхейди, но сбились с пути в буран и обрели конец в этом ущелье.

Ещё она рассказала ему, что давным-давно в Гренивике был работник и он полюбил одну женщину, а когда она отказала ему в обидных выражениях, он так осерчал, что бросился с утёса над морем, как раз в том месте, где он видел выходящего навстречу человека; с тех пор он являлся там многим.

Потом она поведала ему, что лет двадцать тому назад один бродяга по имени Ивар замёрз на этих равнинах близ Хёвди, а он нёс на спине кузов, в котором сидела его годовалая дочка по имени Гвюдрун. Когда Ивара нашли, она была живая там в сене, а сейчас, мол, она уже замужняя женщина.

Йоунас говорил, что и до, и после этого он часто ходил по этому пути после захода солнца и один, и с товарищами, но ничего не видел. Но в канун Рождества этой дорогой он не ходил никогда.


Привидение у Корабельной реки

(Jón Árnason, 1956–1961, III)

Жил человек по имени Вальди; его дом стоял на Утёсах возле Гёйльверьябая. Его жену звали Хердис. (Их детьми были: Хельга, которая теперь на попечении у общины в Эйстрихреппе, Торкель, бонд из Крисувика, умерший несколько лет назад, и Вальди, нынешний бонд на хуторе Скоулабайр в Рейкьявике.) Вальди был духовидцем, но рассказывал, как считали, далеко не обо всём, что он мог видеть. И всё же кое о чём он сообщил — и сам, без всяких расспросов.

Однажды осенью Вальди с женой возвращались из-за Бакки. Хердис ехала верхом, а Вальди шёл рядом с конём. Когда они добрались до Корабельной реки на востоке, конь упёрся и не захотел идти дальше. Тогда Вальди принялся погонять коня, нещадно хлестал, но конь ни с места. Дело было поздно вечером, и продолжалось это долго, так что, когда они наконец переправились через реку Бёйгсстадаау на восток, была уже глубокая ночь. Только тогда конь пошёл спокойно. Потом Вальди рассказывал, что видел, как возле ног коня, пока тот стоял и отказывался идти, каталось и вилось серое привидение в образе собаки или тюленя, но сам он подумал: «Ну уж нет, меня не запугаешь!» А возле Бёйгсстадаау всё исчезло.

2. УТБУРДЫ

Утбурд

(Jón Árnason, 1956–1961, III)

Утбурды — драуги особого вида, которые получаются, когда бесы вселяются в некрещёных детей, вынесенных матерями на пустошь[18], ведь крещение отваживает всю нечисть. Поэтому те, кому при крещении святая вода попала на глаза, не могут быть духовидцами. Утбурды ползают на одном колене и держат в руке тряпку, в которую были запелёнуты. Они не отходят далеко от того места, где их выкинули. Они могут заморочить человека только совсем рядом с собой, а их вой часто слышен на пустоши, особенно в бурю или в ненастную погоду.


«Матушка моя в хлеву!»[19]

(Jón Árnason, 1956–1961, I)

На одном хуторе была работница. Она родила тайком и вынесла ребёнка на пустошь умирать: такое в нашей стране случалось сплошь и рядом, когда за рождение внебрачных детей полагалась епитимия, штраф или даже смертная казнь.[20] А после этого как-то раз устраивались игрища под названием викиваки, которые раньше повсеместно проводились в нашей стране, и эту самую девушку пригласили на танцы.[21] Но поскольку она была небогата, у неё не было нарядов, подходящих для таких празднеств, какими в старину были викиваки, а наряжаться она любила, — и из-за этого ей приходилось сидеть дома, а это было ей не в радость. Однажды, пока проходили танцы, эта девушка доила овец в загоне вместе с ещё одной женщиной. Она стала жаловаться другой доярке, что ей не в чем пойти на викиваки. Но едва она вымолвила слово, как обе услышали из-под стены загона такую песенку:

Матушка моя в хлеву!

Не тужи, не тужи,

Дам тебе свою рубашку,

Дам рубашку,

В ней пляши.

Батрачка, которая вынесла на пустошь своего ребёнка, поняла, что обращаются к ней. Услышав песенку, она так напугалась, что повредилась в уме до конца жизни.


«Я творила бы квашню…»

(Jón Árnason, 1956–1961, I)

Жила-была женщина. Она родила ребёнка и вынесла его на пустошь. Потом она родила другого ребёнка, девочку. Её она оставила в живых. Девочка росла и крепла и превратилась в девушку на выданье. Для неё нашёлся жених, и вскоре они справили свадьбу. На свадьбе было многолюдно и весело. Когда свадебный пир был в самом разгаре, все услышали, что к окну комнаты, где проходило застолье, кто-то подошёл, а потом послышалась такая виса:

Я творила бы квашню,

Я белила бы холсты,

Собралась бы под венец я,

Как и ты.

Считают, что виса была обращена к невесте, а сказала эту вису её загубленная сестра.


Утбурд на горной гряде

(Jón Árnason, 1956–1961, I)

Один человек ехал по горной гряде близ Сидумули, на берегу Белой реки. Вдруг к нему приблизился утбурд и сказал:

Гунна — мать мне, Гейр — отец.

Ганка-Дранка звать меня.

Видишь: я верхом поеду —

Влезу на коня.

И он вскочил коню на бедро, и коня разбил паралич.


А этот стих, как утверждают, тоже сложил утбурд, только неизвестно, при каких обстоятельствах:

Словно ворон, я смышлён,

Как сокол, проворен.

Я на Пустоши рождён,

Во Флокадале вскормлен.

«Здравствуй, дедушка!»

(Torfhildur Þorsteinsdóttir Holm, Þjóðsögur og sagnir)

В Восточной Исландии жил пастор. У него были три взрослые дочери. Однажды поздно вечером он один ехал домой. Вдруг он услышал из взрыхлённой земли близ дороги громкий отчётливый голос: «Здравствуй, дедушка!» Пастор спешился и стал разгребать землю. Там он нашёл лопатку младенца и ещё несколько костей. Кости он подобрал и увязал в свой платок. Потом он отправился домой. Приехав, он призвал к себе дочерей, показал им кости и спросил: «Чьё это?» Две старшие покраснели, а младшая со стоном повалилась на кровать. У неё начались родильные муки: ведь это она вынесла на пустошь ребёнка, которого прижила тайком.[22] Это дело так никогда и не всплыло. Но говорят, пастор сурово отчитал её. Кости же зарыл на кладбище.


Сын Эрленда и Уны

(Sigfús Sigfússon, 1982)

На хуторе Стёд, в Стёдварфьорде, в округе Южная Муласисла, жил пастор; как его звали, мы не знаем. У него была взрослая дочь по имени Уна. Он держал работника, которого звали Эрленд. Однажды пастор возвращался из далёкой поездки и переезжал вброд реку Фьярдарау. Когда он въехал в воду, ему показалось, что возле ног коня бултыхается какой-то свёрток. Пастор вздрогнул и воскликнул: «Это ещё что за чёрт?!» И тут ему послышалось, что свёрток отвечает:

Я в годах загублен юных,

Я — сын Эрленда и Уны.

Пастор спешился, поднял свёрток и видит, что это труп младенца. Он догадался, чей это может быть ребёнок, привёз его домой и вошёл с ним прямо в бадстову. Там сидела его дочь и ещё много народу. Он показал ей труп и стал рассказывать о том, как нашёл его. Уну при этом охватил такой страх, что у неё тотчас же начались родильные муки. Эрленду тоже стало не по себе. Тогда-то они, видимо, и сознались в своём преступлении. Но пастор проследил, чтобы приговор им вынесли не слишком суровый, ведь они были очень молоды и любили друг друга, хотя и знали, что священник не позволил бы им быть вместе.


Никулаус с хутора Квиаветлир

(Jón Árnason, 1956–1961, III)

Одного человека звали Никулаус, а его жену — Ингвёльд; они жили на хуторе Квиаветлир в округе Киркьюбоульскверви. Однажды он возвращался домой из прихода Утскаулар. Но когда он добрался до Конской впадины в пределах Киркьюбоульскверви, то увидел: лежит аккуратно свёрнутый женский фартук с серебряной пуговицей. Он тянется за пуговицей, но свёрток уползает от него, потянулся еще раз — сверток опять уползает, и так снова и снова, пока Никулаус не оказался очень далеко на хейди, у самого Корабельного бугра. Там он решил больше не трогать фартук.

Никулаус был человек немногословный и степенный. Про этот случай он рассказал Гвюдрун Гисладоттир, которая примерно в 1760 году, в юности, жила у него. Они решили, что это был утбурд.


Призраки младенцев предсказывают погоду

(Sigfús Sigfússon, 1982)

Гвюдмунд Аусгримссон, управляющий у Сигрид Хатльгримсдоттир на хуторе Кетильсстадир, на Полях, что в Южной Муласисле, сам родом из долины Мирдаль. Однажды, пока он ещё жил в родной долине, он шёл вдоль ущелья, в котором, по слухам, обитал призрак младенца. Вдруг со дна ущелья раздался невообразимый крик. Гвюдмунд рассказывал, что от этого его проняла дрожь до костей, и охватил такой ужас, что он без оглядки помчался домой. А буквально через несколько дней начался затяжной буран. Ведь утбурды часто кричат перед долгими буранами.

Однажды осенью Сигфус Эйрикссон с хутора Котлсстадир, на Полях, в Южной Муласисле, искал в долине Рейдарфьярдардалир молодого конька. Очутившись возле реки Ватлагильсау, он услышал в южном конце Эйвиндовой долины близ реки громкий крик, больше всего похожий на горький сердитый плач ребёнка. Он поспешил домой и рассказал об этом своему воспитателю, старшему Бенедикту Равнссону, который был уважаемым и рассудительным человеком. «И сколько раз он прокричал?» — спросил тот. «Четыре», — ответил Сигфус. «Значит, жди бурана длиной в месяц, — ответил он. — Ведь ты слышал крик утбурда». Всё сказанное сбылось в точности.

3. О НЕДАВНО УМЕРШИХ

«Перекуси нитку!»

(Jón Árnason, 1956–1961, I)

Рассказывают про одного ведуна по имени Финн. Он был могущественным и злым колдуном, и все его боялись. Когда он умер, никто — ни мужчины, ни женщины — не захотел шить ему саван и обряжать тело.

Одна женщина всё же отважилась, но не проделала и половины работы, как повредилась в уме.

Другая принялась за шитьё и не смотрела, как ведёт себя покойник. Когда она уже почти закончила, Финн сказал: «Только перекуси нитку!»

Она ответила: «Я хочу не перекусить её, а оборвать, проклятый!»

И она оборвала нитку в иголке, сломала иглу и воткнула обломки покойнику в ступню. Беспокоил ли он кого-нибудь после этого, мы не знаем.


«В темноте лучше!»

(Jón Árnason, 1956–1961, I)

В старину и вплоть до наших дней у нас в стране существовал обычай по ночам бдеть над покойниками, и, если дело было не в белую ночь, при этом зажигали огонь. Как-то раз умер один старик, страшный колдун крутого нрава. Не много нашлось охотников бдеть над его телом. Но вот для этого сыскали человека, который был очень здоровым и сильным и поэтому ничего не боялся. Бдения проходили мирно. А в ночь накануне положения во гроб перед самым рассветом свеча погасла. Тогда покойник поднялся и промолвил: «В темноте лучше!» Бдевший ответил: «Ты ею не насладишься!» А потом сказал вису:

Белый день встаёт в горах.

Больше мир не скрыт в ночи.

Вот свеча. А сам ты — прах.

Замолчи!

Затем он бросился на покойника и повалил его обратно на кровать. Остаток ночи прошёл тихо.


Похороны Торгунны

(Jón Árnason, 1956–1961, I)

В начале XI века в Исландию приехала с Гебридских островов одна женщина по имени Торгунна; она придерживалась древней веры и слыла большой ведуньей. Торгунна отправилась в услужение на Фродау (Пенистую реку) под ледником Снайфетльсйёкулль (ледником Снежной горы). Осенью после своего приезда она занемогла и думала, что хворь сведёт её в могилу. Когда болезнь обострилась, она попросила хозяина отвезти её в Скаульхольт и похоронить там; она сказала, что это место будут долго почитать и там найдутся клирики, которые её отпоют. Он исполнил просьбу Торгунны и послал людей с телом в Скаульхольт. Они отправились на юг; как они ехали — неизвестно, но вот прибыли в Боргарфьорд. Там они заночевали, а Торгунна стала являться им — об этом рассказано в «Саге о Людях с Песчаного берега».[23] На следующий день возчики с телом Торгунны продолжили путь, привезли тело в Скаульхольт и похоронили. Когда рыли могилу, то с краю в ней обнаружили какой-то древний гроб; однако этому никто не придал особого значения. Но едва гроб с Торгунной опустили в могилу, им послышалось, будто она промолвила в гробу:

Льот, сын Ани,

мёрзнет в кургане![24]

А из древнего гроба на дне могилы раздалось:

Брошен всеми юный,

Торгунна!

Никто не может этого объяснить, и никто не знает, кто лежал в том гробу.


Пасторша

(Jón Árnason, 1956–1961, I)

На одном кладбище похоронили пасторшу. Вечером того же дня работник из пасторской усадьбы вышел из дому и услышал на кладбище крик. Он схватил заступ и быстро начал копать. Едва он докопал до середины, как услышал второй крик. Он заторопился ещё больше: ведь считается, что, прокричав трижды, похороненные сразу же умирают. Он выкопал покойницу и внёс в дом. И после этого пасторша опять ожила.


Бьяртнина Диса

(Jón Árnason, 1956–1961, III)

Одного человека звали Бьяртни Торстейнссон. Он родился в конце XVIII века и прожил до 1840 года или дольше. У него была сестра, её звали Тордис. Когда случилась эта история, ей шёл второй десяток. Тордис была миловидна, но отличалась весьма крутым нравом. Она была помешана на нарядах и перенимала от датских модниц всё, что только могла, ведь последний год жизни она провела в услужении в торговом городке на Эскифьорде.

Однажды Бьяртни Торстейнссон отправился в Эскифьорд, а Тордис вызвалась ехать с ним, а потом собиралась сопровождать брата в Сейдисфьорд, где он жил.

Об их поездке ничего не известно, но вот они остановились на ночлег в Трандарстадире, на возвышенности Эйдатингхау. Это было в первой половине месяца торри.[25] Они пробыли там одну ночь. А наутро, когда они собрались перейти горную пустошь Фьярдархейди, повалил густой снег и ударил сильный мороз. Бьяртни велел сестре остаться: такая погода не внушает доверия, а она, мол, вырядилась как для праздника, а не как для долгого пути через горы: на ней были тонкое полотняное платье и полотняная же рубаха с коротким рукавом. Она называла это сорочкой, а других фасонов рубах не признавала. Голова у неё была повязана красно-коричневой косынкой, а ни хороших рукавиц, ни тёплой обуви у неё не было.

Дисе не хотелось, чтобы её оставили одну. Она ответила, что всё равно поедет с братом, не важно, нравится ему это или нет. Они поссорились, и потом оба отправились в дорогу в дурном настроении. Он держал путь вглубь хейди, а погода между тем становилась всё хуже и хуже.

В конце концов Бьяртни окончательно заблудился в горах, а Диса изнемогала от стужи и от усталости, но всё равно продолжала огрызаться, пока совсем не выбилась из сил. Тогда Бьяртни стал закапывать себя и сестру в сугроб, и ему оставалось закончить совсем немного, как он заметил, что невдалеке виднеется каменистый холм. Он сказал Дисе, что хочет пойти и посмотреть, может, они оказались в знакомых местах. Диса просила брата не бросать её, но безуспешно.

Бьяртни пошёл, но попал в такой буран, что потерял из виду и холм, и Дису; он побрёл наугад и к вечерне дотащился до Фьорда на Сейдисфьорде — обессилевший, с обмороженным, исцарапанным лицом, потерявший дар речи. В своих блужданиях он оступился на краю скалы, упал на камни и утёсы, потерял шапку, истрепал всю одежду.

Во Фьорде жил бонд по имени Торвальд Эгмундссон. У него было золотое сердце, недюжинная сила, а храбрость просто невероятная. Те, кто его знал, говорили, что ему неведом страх. Он был честным, степенным, сметливым и отзывчивым.

Он пустил Бьяртни к себе и ухаживал за ним лучше родной матери. Лишь на следующий вечер Бьяртни смог заговорить и рассказал ему о своём путешествии, а потом опять обессилел. Он попросил Торвальда помочь ему в поисках сестры. Но непогода всё не унималась. Дул сильный ветер с северо-запада, была темень, а стужа такая, что и здоровый мужик не рискнул бы перебежать из дома в дом. Бьяртни остался там ещё на одну ночь, а на пятые сутки, с тех пор как он оставил Дису, слегка прояснилось.

Тогда они снарядились в путь: Торвальд, Бьяртни и работник по имени Йоун Бьяртнасон, надёжный человек, — и поехали на хейди, но держались поодаль от проезжей дороги, потому что Бьяртни рассудил, что Дису, скорее всего, надо искать именно там. Когда они подошли с севера к горе Ставдальсфетль, то услышали вопль, такой громкий, что эхо разнеслось по всем окрестным горам. Но Йоун и Бьяртни не дрогнули, а Торвальд и так не знал, что такое страх. Он пошёл на звук и добрался до восточной стороны долины Ставдаль. Его товарищи подтянулись позже. Торвальд сказал им, что они, наверное, струсили, раз не могут двигаться быстрее.

Уже смеркалось, погода была ясная, и мороз трещал; светил месяц, и на него порой набегали тучи. Вдруг Торвальд увидел в сугробе что-то необычное, хотя местность была ему хорошо знакома. Оно виднелось на высоте тридцати саженей[26] от них.

Он сказал спутникам: «Это, наверное, Тордис». Так и оказалось. Он подошёл к ней. Она не лежала, как можно ожидать от мертвеца, а сидела в такой позе, как будто справляла нужду: полотняное платье собрано у талии и смёрзлось, голова непокрыта, а зад голый. Убежище, построенное из снега, сдуло ветром, от него осталось только основание.

Торвальд велел товарищам подойти к нему и помочь обрядить тело на коже, которая служила ему волокушей. Они медленно подтянулись к нему. Он велел Бьяртни обрезать смёрзшуюся ткань, так как хотел надеть на Дису штаны, которые у него были с собой, чтобы не везти её голую. Бьяртни было страшно, но он повиновался.

Потом Торвальд взял Дису в охапку и собрался надеть на неё штаны, но тут она издала чудовищный рёв; потом Торвальд рассказывал, что он показался ему невообразимо громким и сильным. Товарищи отпрянули, напугавшись до смерти, а Торвальду стало так не по себе, что он повалил девушку на землю и быстро сказал: «Полноте, Диса, меня ты этим не проймёшь, я ничего не боюсь. Если ты это не прекратишь, то знай, я растерзаю тебя на части и выброшу твоё тело зверью. Зато, если ты будешь хорошей и дашь спокойно отвезти себя домой, я сделаю тебе гроб и похороню по-христиански, хотя, по-моему, ты этого не заслуживаешь». После этого он взял её, одел и устроил на коже, позвал товарищей, и они пустились в обратный путь.

По другим рассказам, Торвальд повалил её на спину, чтобы заставить замолчать, и после этого вопли прекратились. О том, как всё происходило между ними, есть и другие, более грубые рассказы. Торвальд был порядочным человеком, хотя и суеверным, как многие в XVIII веке, и то, что он рассказал сам, больше всего похоже на правду.

Молва гласит, что Бьяртни прихватил с собой бутылку бреннивина[27] и Диса была жива, только мертвецки пьяна, а Торвальд в припадке суеверного страха сам доконал её.

Торвальд заметил, что от убежища Дисы шли её следы — один впритык к другому; они тянулись вдаль примерно на четыре сажени, а потом она резко прыгала назад в убежище, оттолкнувшись обеими ногами, и так два раза. Херманн из Фьорда в Узком фьорде, слывший ведуном, потом говорил, что это обыкновение вернувшихся с того света и, если им удаётся повторить это три раза, они становятся полноценными призраками; а Диса проделала так только дважды.

Они начали спускаться с хейди. Налетела непогода, и стало так темно, что не было видно дороги; и всё же они добрались до Фьярдарсель (Летних Пастбищ во Фьорде); оттуда можно было быстро доехать до Фьорда по склонам гор, но Торвальд подумал, что не найдёт пути, и попросился со своими товарищами на ночлег. Но хозяин наотрез отказался впустить их: он объяснил, что заметил с ними неприятного спутника.

Тогда Торвальд предпринял вот что: положил тело в домик напротив дверей бадстовы, затем вместе с товарищами вошёл в дом, а хозяин с сыном уселись на чердаке возле люка. И того и другого звали Бьёрн. Они взяли в руки по посоху с железным наконечником и время от времени махали ими в воздухе перед дверями.[28] Так они пересидели ночь. Торвальду спать не хотелось; он не стал раздеваться и часто выходил посмотреть, какая на дворе погода. Один раз среди ночи, когда он собрался войти в дом, Диса загородила ему двери, словно не хотела, чтобы он входил. Но он отстранил её и поспешил в бадстову.

С рассветом небо прояснилось, и они добрались до Фьорда. А в домике, в котором Диса лежала ночью, будто бы кто-то стал проказничать. Тогда Торвальд принялся строгать гроб, как он обещал, и перевёз Дису в Двергастейн. В ту пору пастором там был Торстейн Йоунссон, поэт (умер в 1800 году). Он похоронил Дису по-христиански. Однако наутро в изножии её могилы вдруг обнаружилась на удивление глубокая яма. Её засыпали землёй, но на следующее утро она снова появилась. Её снова засыпали, но и на третье утро она оказалась открытой. Тогда пастор сам пошёл и заровнял яму. Говорят, с тех пор она больше не открывалась.

Что до Бьяртни, то, когда он отходил ко сну, всё время появлялась Диса и пыталась схватить его за горло. Она не таилась, и её видели не только духовидцы, но и все-все. Ещё говорят, она нападала на него, даже если он сидел со светом. Тогда Бьяртни съездил к тому самому преподобному Торстейну, и тот дал ему какие-то средства, так что Диса не могла его одолеть.

У Бьяртни было тринадцать детей, но все они внезапно умерли в детстве. Считалось, что их смерть ускорила Диса. Она преследовала Бьяртни до самой его смерти, часто давала о себе знать: убивала скотину, а иногда набрасывалась и на людей; о её выходках ходит множество коротких рассказов, всех их не перечесть.

На этом заканчивается история о Бьяртниной Дисе, записанная со слов самого Торвальда.


Человек, который отрезал бабе голову

(Ólafur Daviðsson, II)

Этот случай произошёл в Сейдисфьорде много лет тому назад. Одна баба поднималась по лестнице в бадстове, оступилась, упала и сломала себе шею. Один человек подошёл к ней, когда она лежала при последнем издыхании, и сказал: «Вот ты и отправилась в ад».

А старуха ещё была в состоянии говорить и ответила, что он, мол, пожалеет о своих словах. Тотчас после этого она умерла. А того человека сразу же начал донимать призрак, да так, что ему нигде не было покоя. Часто старуха боролась с ним и едва-едва не лишала жизни. Он мог спать спокойно, только если лежал позади одного многознающего колдуна: тогда призрак решался лишь приблизиться к кровати, а дальше двигаться не смел.

Тому человеку стало невмочь от такого житья, и он обратился к этому колдуну за советом. Колдун посоветовал ему отрезать бабе голову и приложить ей к заду. Тому показалось, что это слишком крутые меры, но в конце концов он решился. А баба в то время уже лежала в гробу, и гроб был заколочен.

Однажды ночью этот человек пошёл туда, где стоял гроб, прихватив с собой большой нож для разделки рыбы. Он открыл гроб, отрезал старушке голову и приставил к заду. После этого он закрыл гроб и поспешил прочь, но спохватился, что оставил в гробу свой нож. Поэтому ему пришлось снова открывать гроб, чтобы достать нож.

Сам он позже рассказывал, что, пока он оттяпывал голову у старухи, ему ничуть не было страшно, но, когда ему пришлось снова открывать гроб, тогда он не на шутку перетрухнул. Однако всё обошлось, и с тех пор баба больше не преследовала его. Этот человек всё ещё жив.


Разговор живого и мёртвого

(Sigfús Sigfússon, 1982)

Когда Гвюдмунд Магнуссон ещё был подростком и жил с родителями, он однажды увидел странное явление. Вечером, когда уже стемнело, он проходил мимо кладбища. Месяц то скрывался за тучами, то опять выныривал. И тут он видит: на кладбище стоят двое. Он услышал, как они перешёптываются, но слов не разобрал. А самым странным в этом ему показалось вот что: знакомы ему были оба собеседника, но один из них был жив, а другой уже умер. Он остановился, внимательно к ним присмотрелся и убедился, что так оно и есть. Они были так увлечены разговором, что не заметили Гвюдмунда. А тот не струсил, спокойно дошёл до дому и почти никому не сказал об увиденном. А на следующее утро распространилась весть, что ночью умер один бонд по соседству; это был тот самый человек, которого Гвюдмунд видел на кладбище разговаривающим с мертвецом.

Гвюдмунд рассказал об этом случае только потом, но все решили, что ему всё привиделось верно.


Призраки в Хавнарскейде

(Призракам послали письмо)

(Jón Árnason, 1956–1961, I)

После того как возле Хавнарскейда затонул «Готенборг», это место долго оставалось нечистым: там часто видели двух призраков; они ходили парой и всем вредили. Тогда жители отправились к пастору Эйрику[29] и попросили его покончить с ними. Он ответил: «Этого, родные мои, я не сумею, но, чем могу, помогу». И он написал письмо и велел передать его призракам. Люди взяли письмо и отправились на восток, к себе в Хавнарскейд. Призраки выходят им навстречу, и тут им вручили письмо. Они принялись читать, то и дело поправляя друг друга, и люди услышали слова: «Det er Hekkelfjeld, Hekkelfjeld».[30] И призраки отправились на Геклу.

Иные говорят, будто Эйрик устроил всё так, чтобы призраки во время вручения письма стояли лицом к востоку, и будто бы попросил гонца держать письмо вверх ногами, чтобы к призракам оно оказалось повёрнуто правильно. Они спросили: «Hvor er det dævel Hekkelfjeld?»[31] Гонец молча указал им на восток, и они пустились в путь.

4. ПОГИБШИЕ ДАЮТ ЗНАТЬ О СЕБЕ

Братья с хутора Рейнистадир

(Jón Árnason, 1956–1961, I)

Осенью 1780 года Хатльдоур Бьяртнасон, который управлял монастырскими землями[32] в Рейнистадире, послал своего двадцатилетнего сына по имени Бьяртни и ещё одного человека, Йоуна по прозвищу Норвежец, на юг покупать овец, потому что в тот год на севере страны пало много скота. Позже, той же осенью, Хатльдоур отправил на юг и своего младшего сына, мальчика одиннадцати лет по имени Эйнар, а с ним человека по имени Сигурд, чтобы они помогли остальным гнать купленный скот домой. Говорят, что Эйнару не хотелось пускаться в путь, и он сказал, что домой не вернётся. А ещё говорят, отец настоял, чтобы он поехал: ведь, хотя Рейнистадир был богатым хутором, Хатльдоур рассчитывал, что юному покупателю его друзья непременно отдадут овцу-другую даром. Рассказывают, что, когда они покупали скот на юге и востоке, Бьяртни — а именно он хлопотал обо всём для товарищей — как-то раз вошёл в кузницу, где один пастор ковал железо. Бьяртни взял у него кусок железа и сказал:

Спору нету: это сталь.

У попа струмент хорош!

На это пастор рассердился; его работница как раз ждала от него ребёнка, и он подумал: не иначе как Бьяртни узнал об этом и теперь укоряет его. И пастор ответил в гневе:

Мне души твоей не жаль:

Смерть в горах ты обретёшь!

Слова пастора оказались пророческими: поздней осенью четверо товарищей со скотом собрались в горы и, как их ни отговаривали друзья и знакомые, решили отправиться домой на север через Кьяларнес, словно сами стремились навстречу гибели. Им нашли проводника по имени Йоун. Но они так никуда и не выбрались и все погибли в горах вместе со скотом и всем своим имуществом.

Прошла зима, а от братьев всё нет вестей. Но в Рейнистадире неладное почуяли только тогда, когда сестре этих братьев, по имени Бьёрг Хатльдоурсдоттир, приснилось, что Бьяртни пришёл к ней и сказал такую вису:

Нас никто бы не сыскал

Нынче под снегами.

Трое суток тосковал

Бьяртни над телами.

С наступлением весны один путник отправился на юг через горы и обнаружил палатку товарищей, а в ней мёртвые тела, очевидно братьев и ещё двоих людей. Потом палатку нашли другие путники, но они увидели в ней только двоих мертвецов, и, когда из Рейнистадира приехали забирать тела, их тоже оказалось только два: тела Сигурда и Йоуна-проводника. После долгих поисков много севернее от этого места в горах нашли одну руку Йоуна Норвежца, его седло, перерезанные подпруги и коня с перерезанным горлом. Тогда все решили, что он, как самый смелый из товарищей, попытался продолжить путь на север, но отчаялся выйти к жилью и сам зарезал своего коня, чтобы не мучить его понапрасну. Но от самих братьев не нашлось ни клочка, ни волоска и даже ни одной вещи из тех, что были у них с собой. После этих безрезультатных поисков их сестре снова приснилось, что Бьяртни пришёл к ней и сказал:

Вот лежим мы, скорчившись в ущелье,

А прежде спали под шатром;

Там были все мы впятером.

Услышав эту вису, все заподозрили, что путник, который проезжал по этой дороге весной, снял с мертвецов всё ценное, а сами тела вытащил из палатки и где-нибудь спрятал. Тогда начали расследование и возбудили судебное дело, но всё напрасно. Сведения о пропаже тела пытались добыть любой ценой — и тогда пригласили колдуна, подумали: может, у него получится. Он обосновался в сарае в Рейнистадире. Ему привиделось, что тела братьев на лавовом поле, в ложбине, завалены камнями и сверху привалена большая каменная плита, а под ней лежит записка с рунами; колдун сказал, что тела не найдутся, пока эта записка не исчезнет. Дома всё привиделось ему отчетливо, и он снарядился в путь, но по дороге видение померкло, и когда он прибыл в то место, где были спрятаны тела, то ничего не смог отыскать.

Тела наконец нашлись около 1845 года на лавовом поле Кьялхрёйн, под каменной плитой, как и говорил колдун. По другим рассказам, Бьяртни приснился матери братьев — Рагнхейд, и приведённые здесь висы он говорил ей; этой версии придерживается доктор Мауэр, а я придерживаюсь рассказа пастора Скули, выросшего в Скагафьорде. [Прим. Йоуна Ауртнасона.]


Преподобный Торлаук Тораринссон

(Jón Árnason, 1956–1961, I)

В ночь после того, как пастор Торлаук Тораринссон утонул в реке Хёргау, одной его знакомой девушке приснилось, что он пришёл к ней и говорит:

Смерть меня пояла,

Смерти остро жало.

Смерть горька и сладостна

И всё же не безрадостна

Тем, кто верует в Христа,

Кто без страха ждет Суда.


Крестьянин с Зелёной Моховины

(Jón Árnason, 1956–1961, I)

Большая Зелёная Моховина — это название одного из заброшенных хуторов, которые были в Северной Муласисле в поселении под названием Острова. В XVII веке постройки на Зелёной Моховине ещё стояли, и у развалин много лет косили сено. Колодезь с водой на этом хуторе в зимнее время становился негодным, и воду приходилось таскать из реки Лагарфльот; тогда она текла по другому руслу, гораздо ближе к хутору, и всё же тропа до неё была длинная. Однажды в сильный буран хозяин Зелёной Моховины отправился на Лагарфльот за водой и не вернулся. А ночью под окном его жены кто-то сказал такую вису:

Мраз убил, метель укрыла,

Замер дух в дороге.

Обречён — кто вышел вон

В пургу

без подмоги.

После этого людям часто являлся призрак этого бонда, и тогда хутор Зелёная Моховина был заброшен.


«Как ни хорони концов, а наружу выйдут»

(Jón Árnason, 1956–1961, I)

Как-то раз на одном кладбище при пасторской усадьбе рыли могилу. Тогда выкопали много старых костей, среди них череп, пронзённый насквозь вязальной спицей. Этот череп пастор до следующего церковного праздника хранил у себя. Когда началось богослужение, он подождал, пока весь народ соберётся в церкви, а потом прикрепил череп над входом. После службы пастор первым вышел в сопровождении дьячка и стал наблюдать за выходящими. Ничего не случилось, и они решили проверить, не остался ли кто-нибудь внутри. Там оказалась одна древняя старуха, она сгорбилась за дверью, и выйти её пришлось заставлять силком. Из черепа на её головной убор капнули три капли крови. Тогда она сказала: «Как ни хорони концов, а наружу выйдут». Она призналась, что когда-то лишила своего мужа жизни, вогнав ему в голову вязальную спицу. Тогда она была молода, вышла за него не по своей воле и прожила с ним недолго. Она похоронила его сама, никто этого не видел. Потом она вышла замуж за другого, который тоже умер. Говорят, эту старуху утопили: так тогда карали матерей-детоубийц.


«У меня мёрзнут ноги, малыш»

(Sigurður Nordal, 1971)

Торлаук Йоунссон, дядя повивальной бабки Торунн Гисладоттир, которая рассказала мне эту историю, в 1869 году пропал без вести на пути из Скафтауртунги в Рангаурветлир. Его останки нашли только четырнадцать лет спустя. Жители Рангаурветлира обнаружили их в горах и опознали по серебряным пуговицам и монетам.

Ночью, до того как жители Рангаурветлира привезли останки с гор и вести об их находке ещё не дошли в долину, дочери Торлаука — Рагнхильде — приснилось, будто отец явился к ней и сказал: «Сегодня я отправлюсь на погост, малыш». («Малыш» было его обычное ласковое обращение к дочери.) В ночь после того, как останки похоронили, ей снова приснился отец. Он подошёл к ней во сне и сказал: «У меня мёрзнут ноги, малыш». Она видела этот сон несколько раз. После она велела поискать в том месте, где обнаружили останки. Там нашлись кости от пальцев ног. Их тоже похоронили, и больше Рагнхильд таких снов не видела.


«Слёз не лей…»

(Gríma hin nýja, 1965)

После смерти Бьяртни Йоунссона с хутора Хрёйнхольт его жене однажды приснилось, что он пришёл к ней и сказал такие стихи:

Слёз не лей; пусть в этот час

Скорбь твоя растает.

Сам Господь Всевышний нас

В вечности венчает.


Две женщины услышали во сне одни и те же стихи

(Gríma hin nýja, 1965)

Один человек замёрз насмерть на границе между землями, принадлежащими двум хуторам. На следующую ночь женщинам на обоих хуторах приснилось, что он явился им и сказал такие стихи:

Велика Господня слава,

Мука крестная кровава.

Щедрая Христа рука

Примет в небо бедняка.


Призрак просит дать ребёнку своё имя

(Gríma hin nýja, 1965)

Сигрид Йоунсдоттир, хозяйка хутора Хьятлир, жена Йоуна Финссона, управителя хреппа, в 1869 году увидела во сне, что к ней явился писатель Йоун Тороддсен[33] и попросился на ночлег; а он обычно останавливался у них на хуторе в бытность свою сислуманном в Страднасисле, когда ехал на тинг. Сигрид сказала, что, к сожалению, не может впустить его. А он ответил: «Можешь, если захочешь». Это он сказал с обидой в голосе. Тут она проснулась, и сон оборвался.

Когда это произошло, Сигрид была беременна, и 8 февраля 1870 года она разрешилась мальчиком. Она подумала, что призрак Йоуна просил её дать ребёнку своё имя, — и назвала мальчика Гвюдйоуном.[34]


Корабль призраков

(Sigurður Nordal, 1971)

Много лет тому назад близ гор Эйафьётль произошло кораблекрушение. На том судне было всего четырнадцать человек. Трое забрались на киль и стали звать на помощь, ведь на взморье стояло много народу (крушение случилось у самой пристани). Но прибой был таким сильным, что подплыть к утопающим было невозможно. А когда все моряки погибли, корабль сам собой развернулся и поплыл к причалу, как будто его кто-то вёл. Так он и стоял на взморье, и никто его не трогал до следующей зимы: тогда его отволокли по льду через Хольтсоус до Каменной пещеры. Но больше в море на нём ходить не смели: люди его чурались. Когда его поставили на лёд у пещеры, пастухи с Камней (так называется ближайший к пещере хутор) стерегли под горой овец. Они видели, что, пока корабль перетаскивали, за ним следом шёл погибший экипаж и все моряки были мрачны и угрюмы. Потом корабль так и стоял в низине по другую сторону пещеры. Через некоторое время там проезжал из Рангаурветлира крестьянин по имени Торкель, с хутора Рейнистадир. Он держал путь на восток через Эйафьётль. Дело было зимним вечером, а Торкель ехал мимо пещеры, поскольку дорога проходила именно там. С запада в пещеру стекает маленький ручеёк. Когда Торкель переехал через ручей, ему повстречался незнакомец и сказал: «Иди к нам, приятель, помоги вытащить судно на берег!» Торкель ничего не заподозрил, так как с дороги корабль не был виден, и согласился. Больше незнакомец ничего не добавил, просто повернулся и поманил Торкеля за собой. Торкель поехал за ним и по пути всё удивлялся, что его конь всё время храпит и не желает идти за тем человеком. И вот они дошли до низины, где стоял корабль, и Торкель видит: вокруг корабля стоят тринадцать человек самого разбойничьего вида. И только тут Торкель вспомнил кораблекрушение под Эйафьётлем той осенью и, как ему показалось, узнал утонувших моряков. Тогда его охватил ужас, и он стеганул коня плёткой. Конь рванулся из низины что есть духу, а Торкель услышал, как призраки тем временем поют такую песню:

Судно сохнет за горой.

Сумрачна округа.

Прочь живой летит стрелой.

Несть для мёртвых друга!

Несть для мёртвых друга!

Торкель запомнил эту песню. Он скакал что есть мочи и к вечеру прибыл в Камни. После этого Торкель никогда не ездил по той дороге в одиночку и всегда брал кого-нибудь в провожатые, и не только ночью, но даже днём. Корабль изрубили на дрова, а до того в нём часто слышались грохот и скрип, особенно по вечерам.

5. ЖАЛОБЫ УМЕРШИХ

Йоун Побродяга[35]

(Jón Árnason, 1956–1961, I)

Жил человек по имени Йоун, по прозвищу Побродяга. Он был чудаковат, и односельчане его недолюбливали. Его считали злым на язык, и всё ему было трын-трава.

Когда Йоун умер, могильщики сыграли с ним такую шутку: положили его в могилу головой на север, ногами на юг.[36] Похоронили его у церковных хоров (на кладбище в Мули). С тех пор Йоун каждую ночь являлся могильщикам и произносил такую вису:

У хоров земля студёна.

Там приют бродяги Йоуна.

Все повёрнуты на запад,

Кроме Йоуна,

Кроме Йоуна.

Он не отставал от них, пока его не перезахоронили как всех: головой на запад, ногами на восток.

Другие говорят, что эта виса слышалась из могилы Йоуна на кладбище.

Про этого Йоуна рассказывают много разного; преподобный Скули Гисласон утверждает, что его звали Йоун Отребье, потому что он был совсем беспутный. Подозревали даже, что он сам порешил себя, потому-то его и похоронили у хоров без отпевания и положили в могилу головой на север. Однажды приходскому священнику, который не присутствовал на этих похоронах, приснилось, будто Йоун явился ему и сказал:

У стены земля студёна.

Тут приют Отребья Йоуна.

Головой лежат на запад

Все-все, кроме Йоуна.

У стены земля студёна.

На следующий день священник велел выкопать его и перезахоронить правильно. Больше Йоун его не тревожил.

На западе страны существует предание об этом моём тёзке: будто бы у него была злая жена, которая велела похоронить его описанным образом, чтобы осрамить его и после смерти. О Йоуне есть также ещё один рассказ: будто бы его положили в могилу таким образом не из-за злого умысла, а лишь потому, что, когда его засыпали землёй, разыгралась непогода и хоронившие поторопились наскоро зарыть покойника.


Могила на кладбище в Скридюклёйстюре

(Jón Árnason, 1956–1961, I)

Одного человека звали Йоун Эйнарссон. Какое-то время он нанимался работником в Скридюклёйстюре (Монастырь на Оползнях), в долине Фльоутсдаль (Речной долине). Потом он уехал оттуда и умер в Вальтьовсстаде лет примерно шестнадцать назад (в 1860 году). Когда он был работником на монастырских землях, ему во сне как-то раз явился человек; он сказал, что его могила в южном углу кладбища, и попросил Йоуна выкопать его и повернуть гроб с севера на юг, в отличие от всех других, потому что он, мол, не должен лежать так же, как другие покойники. Тут Йоун просыпается и видит, как этот человек уходит. Йоун не придал сну значения и вскоре опять задремал. И вновь ему снится тот же самый человек, только лицо у него более мрачное, чем в прошлый раз, и он снова просит непременно похоронить его иначе, чем других. Тут Йоун просыпается и опять видит, как покойник уходит. Йоун вновь ложится спать и в третий раз видит во сне того же человека. На этот раз лицо у него сердитое и он говорит: «Если не сделаешь по-моему — тебе несдобровать!» Тут Йоун снова просыпается и опять видит, как он отходит от его кровати. Йоун решил на следующий же день раскопать могилу, о которой тот сказал ему. После этого он лег спать и проспал до утра. Встав поутру, он взял заступ, пошёл на кладбище и вскрыл указанную могилу; там он обнаружил останки и развернул их иначе, чем всех: с севера на юг; затем аккуратно закопал гроб и положил сверху могильную плиту. Это единственная могила на кладбище при монастыре, которая повёрнута таким образом. С тех пор этот покойник больше никого не тревожил.


Надгробие Кьяртана Оулавссона

(Jón Árnason, 1956–1961, I)

Кьяртан Оулавссон[37] похоронен в Борге на Болотах. Его могила расположена перпендикулярно хорам церкви и повёрнута с севера на юг. Её глубина — четыре локтя. На могиле лежит большой камень с рунами. Это толстая глыба липарита, чуть-чуть короче самой могилы. Руны на ней плохо видны, какие-то из них вообще невозможно прочесть. Та часть надписи, которую удалось разобрать, гласит: «Здесь покоится муж Кьяртан Оулавссон». Камень расколот на куски; говорят, это дело рук одного бонда из Борга.

Как-то летом этот бонд налаживал кузницу перед сенокосом, и ему нужны были подходящие камни для очага. Он расколол надгробие с могилы Кьяртана на куски и из них выложил очаг. Под вечер бонд лёг спать. Он спал один в каморке над входом, а его работник — в бадстове. Ночью работнику приснилось, что к нему явился человек высокого роста и могучий и произнёс: «Завтра с утра хозяин собирается с тобой поговорить». Утром работник проснулся, вспомнил свой сон, но не придал ему значения. Прошло несколько часов. Работник думает: «Что-то хозяин всё никак не идёт» — и сам отправляется за ним. А бонд лежит в своей постели. Работник спрашивает его: «Ты не спишь?» — «Не сплю, — отвечает хозяин, а потом говорит: — Знаешь, ночью мне приснилось, будто ко мне зашёл человек. Он был высокого роста, могучий, хорошо сложённый и пригожий. Одет он был в тёмное, а лица я не разглядел. И он сказал мне: „Худо ты вчера поступил, что забрал моё надгробие и разбил на куски. Ведь это была единственная память о моём имени; эту память ты мне не вернёшь, и за это тебя ждёт жестокая месть. Завтра же положи осколки обратно на могилу так, как они лежали. А за то, что ты разбил моё надгробие, — не гулять тебе по земле здоровыми ногами!“ Сказав это, он дотронулся до моей одежды — и тогда я проснулся и света белого невзвидел от боли; и мне почудилось, будто этот человек спускается из моей каморки вниз. Я так думаю, — сказал бонд, — что это был Кьяртан. Возьми его камень и положи куски на могилу, как было». Работник так и сделал. По рассказам, этот бонд не выздоровел и на всю жизнь остался калекой.


Кетиль, пастор из Хусавика

(Jón Árnason, 1956–1961, I)

На севере был один пастор по имени Кетиль, сын Йоуна, и жил он в Хусавике.[38] Он велел выкапывать на кладбище гробы из старых могил под тем предлогом, будто там стало слишком тесно, а эти гробы только зря занимают место, потому что все останки внутри их уже истлели.

Однажды три старухи сидели на кухне в пасторской усадьбе и жгли гробы. Из очага выскочила искра и попала на одну старуху; её одежда загорелась, а потом и одежда другой старухи, так как они сидели вплотную друг к другу. Огонь охватил их так быстро, что они сгорели до того, как подоспевшие люди потушили пожар. Ночью пастору во сне явился человек и сказал; «У тебя не получится освободить место на кладбище, сколько бы ты ни рушил наши могилы; сейчас, чтобы отомстить за нас, я убил у тебя трёх старух, и они займут на кладбище много места. И я буду убивать дальше, если ты не прекратишь это занятие!» Человек ушёл, а пастор проснулся и с тех пор больше не выкапывал на кладбище гробы.


«Отдай мою кость, Гунна!»

(Jón Árnason, 1956–1961, 1)

В деревнях было принято зимой брать с собой в хлев огонь. Обычно это светильник, который назывался плошка, он выглядит так: тонкий плоский сосуд с ручкой, сужающейся на конце, которая втыкалась в какую-нибудь щель в стене, чтобы плошка давала свет, пока человек делает свою работу в хлеву. В плошке лежит фитиль и горит ворвань. В хлев её вносят уже зажжённой, под специальным колпаком, который называется светильце и похож на деревянный домик с остроконечной крышей. С одной стороны в самом низу в нём проделано маленькое низенькое отверстие, в него просовывают плошку и так вносят в хлев.

Как-то зимой одна батрачка по имени Гвюдрун, ходившая за скотом в пасторской усадьбе, потеряла или сломала свою плошку. Тогда она приспособила вместо неё обломок черепа, который нашла на кладбище, и зажигала огонь в нём. Всю зиму до самого Рождества и дальше ничего не происходило. А в канун Нового года эта скотница внесла в хлев огонь в обломке черепа, как вдруг от окошка хлева её кто-то позвал и сказал: «Отдай мою кость, Гунна!» Гвюдрун не послушалась, а схватила этот обломок прямо с огнём, кинула на пол, наступила на него и говорит: «Сам возьми, окаянный!»

По другим рассказам, Гвюдрун только бросила обломок черепа туда, откуда раздавался голос, а не наступала на него. Как бы оно ни было, после этого с ней ничего не случилось.


Череп

(Jón Árnason, 1956–1961, I)

Однажды на кладбище рыли могилу и выкопали человеческие останки. Их, как водится, снова закопали вместе с гробом. А ночью жене бонда, на земле которого были церковь и кладбище, приснилось, что к ней пришла женщина и сказала:

Беспокойно я брожу.

Тут беда большая:

Я нигде не нахожу

Череп мой, родная!

Потом женщина велела поискать, и череп нашёлся за кладбищем; его утащили туда собаки, пока кости лежали на земле, и никто этого не заметил. Женщина похоронила череп и после жила счастливо.


«Мои челюсти!»

(Jón Árnason, 1956–1961, I)

В одном приходе был пастор. Все старые кости, выкопанные на кладбище при рытье могил, он всегда велел подбирать и сжигать. Однажды, как водится, на кладбище были похороны и, когда копали могилу, извлекли останки. По пасторскому наказу их тотчас же собрала кухарка. Но кости отсырели: когда их выкапывали, пошёл то ли дождь, то ли снег. Кухарка не смогла сжечь их сразу и положила на камни очага для просушки. Однажды, пока они лежали там, кухарка стряпала после захода солнца и вдруг услышала возле очага тихий голосок: «Мои челюсти, мои челюсти!» Эти слова она услышала и во второй раз. Тогда она принялась разглядывать кости, лежавшие вокруг очага, чтобы выяснить, что это может быть, но челюстей среди них не обнаружила. Тут она в третий раз услышала, как кто-то говорит, ещё более жалобным голоском, чем прежде: «Ах, мои челюсти, мои челюсти!» Она стала искать внимательнее и нашла две стиснутые челюсти ребёнка: они соскользнули в щель между камнями очага и почти уже загорелись. Она догадалась, что призрак ребёнка, которому принадлежат челюсти, не хочет, чтобы они сгорели. Тогда она берёт эти челюсти, заворачивает в тряпицу, относит на кладбище и кладёт в свежевырытую могилу. После этого никаких привидений в усадьбе больше не было.


Шапка призрака

(Jón Árnason, 1956–1961, I)

В одной усадьбе при церкви жили среди прочих мальчик-подросток и девушка. Мальчик имел обыкновение пугать девушку, но она уже привыкла и ничего не боялась, а если и замечала что-нибудь необычное, то считала всё это проделками парнишки.

Однажды постирали бельё, а среди него было много белых ночных шапочек, какие тогда носили повсеместно. Вечером девушке велели пойти на кладбище и забрать бельё, развешанное там для просушки. Она пришла на кладбище и принялась снимать бельё с верёвок. Она уже почти закончила, как вдруг видит, что на одной могиле сидит белое привидение. Она подумала, что это, наверное, мальчишка пугает её. Девушка подбегает к привидению, срывает с него шапку (она решила, что мальчик взял одну из ночных шапочек) со словами: «На этот раз тебе меня не напугать!» И ушла с бельём в дом. Мальчик в это время сидел там. Стали разбирать бельё. Одна шапочка оказалась лишней, а внутри она была испачкана землёй. Тогда девушка испугалась. На следующее утро привидение сидело на могиле, и никто не знал, как быть, потому что вернуть ему шапку не решался ни один, — и тогда послали по округе спросить совета. В той долине жил старик, и он сказал: «Чтобы не было худа, пусть девушка сама возвратит привидению шапочку и молча наденет её на него прилюдно». Девушку заставили надеть шапку на привидение; она сделала это скрепя сердце, а после сказала: «Ну, ты доволен?» В ответ призрак ударил её и произнёс: «Да, а ты довольна?» И с этими словами он провалился в могилу. От удара девушка упала, люди подбежали и подняли её, но она была уже мертва. Мальчика наказали за то, что он подшучивал над ней, поскольку рассудили, что все беды пошли от него, и он оставил привычку пугать людей. На этом рассказ кончается.


«Нос мой старый не порочь!»

(Jón Árnason, 1956–1961, I)

Однажды на кладбище копали могилу. Поблизости случился один человек — весельчак и задира. И как раз в тот миг из земли вырыли большой череп. Этот человек некоторое время рассматривал его и всё потешался над тем, какой у покойника при жизни был большой нос, потому что носовой хрящ был огромного размера и изогнутый. Могильщики не смеялись вместе с ним, поэтому он вскоре оставил череп и ушёл прочь. На следующую ночь к нему во сне явилась женщина могучего телосложения, с длинным крючковатым носом и сказала:

Нос мой старый не порочь!

Не сама себя творила

Славная силой Эмблы дочь.[39]


«Ты забыл мою кружку»

(Sigurður Nordal, 1971)

Амтман Бьяртни Тораренсен имел обычай устраивать для своих домочадцев по два пира в год: один на Рождество, другой — в день, когда на его хуторе заканчивалась уборка сена. Тогда амтман и домочадцы сидели за одним столом. Там были в изобилии и еда, и выпивка, и весёлые разговоры. Говорят, женщинам тогда следовало остерегаться, чтобы их не напоили допьяна. На этих пирах работнику по имени Клаус наливали вволю хмельного в его кружку, которую называли «Клаусова кружка». В неё, говорят, входила целая бутыль. Клаус уже давно служил у амтмана: он переехал с ним на север страны, когда тот заступил на свою должность в 1833 году. Должно быть, Клаус забавлял амтмана. Он был страшный пьяница. Рассказывали, что он иногда клянчил выпивку в Рейкьявике, читая стишки, которые амтман сочинял про него.

И вот настал день окончания сенокоса, и под вечер амтман отправился в Акюрейри и взял с собой Клауса и ещё кого-то из домочадцев. А ночью они пустились в обратный путь.

На следующее утро погода выдалась хорошая. В эти дни работники должны были косить заливной луг. В то утро Клаус встал, как всегда, рано, хотя накануне вечером хорошо залил за воротник. Он взял свою косу и пошёл на луг. Он немного покосил, положил косу, сказал, что ему плохо и у него болит голова, и прилёг на кочку. Другие нескоро пришли проведать его. Разбудить Клауса не удалось, как его ни трясли. Тогда косцы отправились домой и сообщили об этом амтману. Бьяртни тотчас послал за Олавом Тораренсеном, врачом с Хова. Он сразу приехал, осмотрел Клауса и сказал, что тот скончался. Он объяснил, что с ним случился апоплексический удар, оттого что ноги у него были в холоде и от вчерашней попойки. Амтман велел несколько ночей бдеть над покойником, а потом устроил ему похороны честь по чести.

И вот настало Рождество. Амтман, как всегда, закатил пир, а после люди разошлись спать. Амтман продремал некоторое время, и тут к нему явился Клаус и говорит: «Сегодня ты забыл мою кружку». Амтман проснулся, встал и оделся. И тут он слышит, что в соседней комнате его писарь ещё не лёг. Амтман позвал его и велел сходить за свечой. Писарь быстро исполнил поручение и вернулся. Тогда амтман достал бутыль водки, Клаусову кружку и рюмку и попросил писаря пойти с ним на кладбище. Они встали у могилы Клауса. Амтман берёт кружку, трижды наполняет её и выливает в трещину или дырку в надгробии, сам пропускает рюмку и говорит: «Вот наши кружки, Клаус!» После этого амтман с писарем пошли домой спать. Больше Клаус амтману не снился.

Писарь спросил амтмана, почему он так сделал, и тот поведал ему обо всём. А писарь рассказал эту историю другим через много лет.


Покойник приходит к своим костям

(Ólafur Davíðsson, I)

Когда преподобный Йоун Хатльгримссон Бакман (умер в 1845 году), пастор в Клёйстюрхоуле (Монастырском холме), учился в школе, однажды между школярами возник спор о том, могут ли умершие возвращаться к своим костям. Одни считали, что могут, другие — нет. Через некоторое время на кладбище были похороны, и школяры решили не упускать случая проверить, кто из них прав. Они взяли выкопанную при рытье могилы кость — ключицу — и под вечер подложили под голову одному мужичку, спавшему у дверей в той же комнате, что и некоторые из них. Мужик не знал о том, что затевают школяры. Ночью почти все юноши бодрствовали: им было любопытно посмотреть, что будет. Едва мужик заснул, как начал сильно метаться, бился изо всех сил и внезапно проснулся. Школяры сказали ему, что он спал беспокойно. Он ответил: а как же, мол, иначе, ведь ему приснилось, что в дверях стоит человек. Он был мрачен и угрюм и указывал на свою ключицу. Под конец он начал угрожать ему — и тогда мужик проснулся. Школяры сочли, что их спор разрешён. На следующий день они закопали кость на кладбище, и после этого её обладатель больше не объявлялся.


Больничный призрак

(Ólafur Davíðsson, I)

Давным-давно в больнице в Рейкьявике умер какой-то француз. Труп вскрыли. Вскоре после его похорон одна девушка стирала бельё в подвале больницы поздно вечером. Когда пробило двенадцать, к ней пришёл человек, немного постоял возле её корыта и вновь вышел. Через некоторое время он снова вошёл, опять немного постоял и вышел. Этот человек был рослый, черноволосый. Так продолжалось до четырёх часов утра. Тогда человек вышел и уже не вернулся, но девушка до смерти напугалась. Она обрадовалась, когда рассвело и все начали вставать. Девушка рассказала, что произошло ночью, и все решили, что к ней, наверное, приходил француз: его лёгкие обнаружились на подоконнике в подвале — их забыли положить в гроб вместе с телом. Потом их зарыли, и после этого француз больше не являлся.


Приснившиеся стихи

(Gríma hin nýja, 1965)

Когда в долине Баурдардаль в 1833 году возводили новые постройки на хуторе Сандвик (Песчаная бухта), Эрленд Стюрлусон работал на стройке вместе с другими людьми. Однажды ночью, вскоре после того, как начали копать землю под фундамент, к нему во сне пришёл рослый человек. Он сказал эти строфы, а потом исчез:

Новоселья заждались

Под непрочным кровом:

Старый Сандвик собрались

Отстраивать снова.

Но надгробье надо мной

Пусть лежит покуда.

Кто нарушит мой покой —

Не избегнет худа.

Но если в месте вы ином

Обитать решите, —

Ставьте смело там свой дом,

Счастливо живите.

На следующий день рабочие наткнулись на большую плоскую скалу, не докопав до глубины, намеченной для фундамента. Из-за этого сна они решили не трогать камень и так и не взглянули, что же скрывается под ним. Мы не знаем, объявлялись ли в Сандвике какие-нибудь привидения до или после этого случая. Брат Эрленда, Хатльдоур, жил в Сандвике семь лет (1835–1842), и человек, пришедший во сне, скорее всего хотел сделать предупреждение потомкам будущего хозяина.


Однажды Эрленду Стюрлусону приснилось, что он стоит возле какого-то камня на туне близ реки Рёйдарау (Красной реки). Там он увидел сундук, а на нём были написаны такие стихи:

Море приняло мальца.

Он в волнах обрел жильё.

Спрятал здесь, на дне ларца,

Он сокровище своё.

Больше никаких рассказов, связанных с этими стихами, нет.


(Эрленд Стюрлусон, который рассказал нам эти сны, в своё время широко славился своим умением сочинять стихи. Он происходил из многочисленного рода Стурлы в Тингэйарсисле, родился на хуторе Фльоутбакки (Холм у реки) 4 октября 1790 года, а умер в Гёйталёнде 17 июня 1866 года. От него пошёл многочисленный род. — По рассказу Эрленда Сигурдссона, хозяина хутора Бреттингстадира. Рукопись Конрада Эрлендссона, учителя.)

6. МЁРТВЫЕ НАПОМИНАЮТ ЖИВЫМ ОБ ИХ ОБЕЩАНИЯХ

«Из бочонка лей вино…»

(Jón Árnason, 1956–1961, I)

Жили двое приятелей: один молодой, другой старый. Говорят, что старик любил выпить и молодой обещал пригласить его к себе на пир. Но ещё до этого старик умер. Его похоронили на кладбище при церкви, в которой молодой венчался, и свадебное застолье проходило в усадьбе при церкви. Ночью во сне к жениху явился его друг. Он сказал:

Из бочонка лей вино

На мою могилу.

Мои косточки давно

Жажда истомила.

Он встал с постели и вылил на могилу своего друга четырёхвёдерный бочонок водки, и больше тот ему не снился.


В ожидании надгробного камня

(Bjarni Harðarson, 2001)

На могиле Анны Сигрид Мельстед (1790–1844), жены сислуманна в Хьяльмхольте, стоит красивый надгробный камень. Но его поставили туда не сразу. С этим камнем связана любопытная история. Паутль Мельстед очень скорбел по смерти своей жены и, говорят, вскоре после её кончины заказал в Копенгагене это роскошное надгробие. Его привезли на корабле в Эйрарбакки, а оттуда доставили до перекрёстка возле Хрёйнгерди, но дальше почему-то везти не стали. Без малого век спустя, в 1930 году, камень всё ещё лежал на том же месте, а ящик, в который он был запакован, весь истлел и рассыпался. Многие лошади отказывались идти мимо камня и далеко обходили его, сворачивая с торной дороги. Они оказались духовидцами, как выразился Торарин Паульссон, который записал историю об этом надгробии. Его рукопись заканчивается так:

«И вот в один прекрасный день, весной, к Хрёйнгерди пешком подошёл человек — свою машину он оставил на обочине дороги. Он представился как Аусгейр Йоунссон из Лощины на Землях. Это был почтенный старец, предупредительный и щепетильный. Он поинтересовался: „Нельзя ли передвинуть надгробный камень с дороги на то место, где ему положено лежать, а то прямо-таки тяжко смотреть, как такая красивая и нарядная дама стоит возле него в любую погоду?“ Его просьбу уважили и быстро исполнили. Перевозкой камня распоряжался преподобный Оулав Саймундссон, который тогда был пастором в Хрёйнгерди».


Велела проститься с собой, как со всеми

(Gríma hin nýja, 1965)

Одну девушку лет двадцати, из Селений, послали за чем-то на соседний хутор. На том хуторе мать хозяина лежала больная и, пока девушка гостила у них, умерла. Уходя, девушка попрощалась со всеми в той семье, как велит обычай. А на следующую ночь ей приснилось, что старуха, которая накануне умерла, явилась ей и спрашивает, почему она не простилась с ней, как с остальными. Девушка не знала, что и ответить, а ночью ей не спалось. И так продолжалось три ночи подряд: старуха являлась и спрашивала о том же, и девушка из-за неё совсем лишилась сна. Тогда ей посоветовали подойти к гробу старухи и сказать ей: «До свидания». Она так и сделала: попрощалась с покойницей и перекрестила её. После этого старуха к ней больше не приходила.

7. МЁРТВЫЕ ВРАЖДУЮТ С ЖИВЫМИ

«Ещё земли, ещё земли!»

(Jón Árnason, 1956–1961, III)

Жил один пасторский сын. Он был большой насмешник и зубоскал; сколько его за это ни стыдили — всё впустую. Однажды на кладбище рыли могилу и выкопали большие кости. Среди них были очень крупные голени. Мальчишка взял одну кость и долго говорил о том, что её обладатель, наверное, был богатырь, а теперь вся его сила ушла, и издевался, как только мог. Ему велели прекратить, а он лишь усмехался.

Время близилось к Рождеству. Пастор пригласил гостей на пир. В сочельник перед закатом все уже собрались. Накрыли стол, выставили угощения. И тут в дверь постучали. Все вздрогнули, и никто не решался выйти. Один человек подошёл к дверям, но никого не увидел. Он вернулся и сказал, что там никого нет. Тут опять постучали. Другой вышел и тоже никого не увидел. У пасторского сына был старик-воспитатель. Тот сказал мальчику: «Выходи. Наверное, гость пришёл к тебе. Заметишь что-нибудь подозрительное — молча бери его за руку и веди в дом». Паренёк скрепя сердце вышел. Подходит к дверям и видит: на улице стоит человек высокого роста, весь седой. Мальчик берёт его за руку и ведёт за стол. Гость крепко сжал парнишке руку, так что его пробрала дрожь. И вот сидит гость за столом, но к еде не притрагивается, как бы его ни потчевали. С ним никто не заговаривает, и он — ни с кем. Тогда воспитатель обращается к пасторскому сыну: «Возьми тарелку и сходи на свежую могилу. Положи в тарелку земли и подай гостю». Мальчик так и сделал, и, как только гостю подали землю, он начал её есть. Когда он съел всё, что было на тарелке, тихонько проговорил: «Ещё земли! Ещё земли!» Паренёк взял тарелку и снова принёс могильной земли. Гость съел почти всё и отставил недоеденное прочь. Тогда воспитатель велел пасторскому сыну принести церковного вина. Он так и сделал, и гость выпил две рюмки. Потом гость встаёт, крепко хватает мальчишку за руку и выводит на улицу. Они подошли к какому-то маленькому домику на кладбище. Великан заходит внутрь, а там приготовлена постель. Он жестом велит мальчику лечь на неё. Тот от страха подчиняется. Тогда старик говорит: «Посмотри наверх!» Парнишка поднял глаза и видит: под потолком на одном волоске висит огромный и острый обнажённый меч. Остриё нацелено мальчику прямо в сердце. Парню от страха сделалось дурно. Он не смеет пошевелиться, с него ручьями течёт холодный пот. Когда он немного полежал так, объятый смертельным ужасом, великан промолвил: «Ты посмеялся над моими костями, над моим бессилием, а посмотри, что стало с твоей силой, когда ты увидел над собой меч смерти. Так же он висит на волоске над каждым, и никто не знает, когда он вонзится прямо в сердце и когда настанет конец вашей земной заносчивости. Помни об этом и больше не смейся над мёртвыми. Следи за собой и будь готов к тому, что меч смерти пронзит твоё сердце, когда ты меньше всего этого ждёшь». И тут старик берёт мальчишку за руку, поднимает с кровати и выводит вон. Там мальчик рухнул без чувств.

Мальчика искали весь вечер и всё утро, но не нашли. В Рождество, когда обедня была в самом разгаре, пасторский сын наконец очнулся: он всё ещё находился на кладбище, а домик исчез. Он вошёл в церковь, стал слушать мессу и ни разу не выходил, как он обычно делал. Отец решил, что он исправился. Потом его сын всегда вёл себя примерно и жил счастливо. Он так и не забыл той ночи, когда лежал под мечом, висевшим на одном волоске.


Старуха из Скаульхольта

(Jón Árnason, 1956–1961, III)

Когда пастор Вигфус Бенедиктссон (сын священника с Горы в долине Мирдаль) ещё был в учении в епископской школе в Скаульхольте, там целую зиму жили на попечении четыре нищие старухи, и их всех поселили в одной хижине. Две из них сильно не ладили, только и знали, что ворчать друг на друга и ссориться. В конце концов одной из них показалось, что другая одержала над ней верх, — и она пообещала сопернице, что покончит с собой и будет являться ей как призрак — и тогда уж с ней поквитается. Вскоре старуха порешила себя, как и грозилась. Её положили в сарае, но все заметили, что она начала ходить по ночам: в тот же вечер она скакала верхом на крыше дома, а другая старуха почувствовала, что на неё кто-то нападает: давит и щиплет, а потом её схватили за горло и едва не задушили. Когда новость об этом привидении проникла в школу, все школяры чуть не лишились рассудка от страха, лишь один Вигфус не испугался. Говорят, он знал кое-что (эти знания пригодились ему, когда он стал пастором на Хуторе в Адальвике). Когда тело старухи ещё лежало в сарае, он как-то под вечер решил разведать, в чём дело, и пошёл в хижину нищенок по узкому подземному коридору. И когда Вигфус уже почти добрался до входа в комнату, он осмотрелся и видит, что призрак стоит у изголовья другой старухи: в комнату проникал свет месяца, поэтому всё было видно. А все три старухи прилегли вздремнуть до заутрени. Вдруг он слышит, как одна старуха страшно стонет во сне, но сам стоит тихо, пока от её стонов не проснулась другая старуха. Она тут быстро вскочила с постели, побежала за огнём, а Вигфус спрятался так, чтобы она его не заметила. Но едва затеплилась свеча, призрак порхнул к дверям, а Вигфус попытался его схватить: сжал руки в узком коридоре, но никого не настиг, только почувствовал, что его оттолкнули к стене, а по коже прошёл мороз. Так призрак в тот раз и исчез, а старуха прекратила бормотать во сне и проснулась.

Тогда епископ велел взять тело старухи и зарыть за двором. Но в тот же вечер домочадцы заметили, что она сидит на коньке церковной крыши и раскачивается взад-вперёд. Школяры узнали об этом и подумали, что дело плохо. Они стали обсуждать, как избавиться от призрака. Тогда Вигфус вызвался попробовать. Он в одиночку снарядился и пошёл к тому месту, где зарыли старуху, разгрёб землю, вскрыл гроб, отрезал ей голову, приставил ей к заду и пробормотал какие-то слова, которые счёл подходящими. Потом он забросал могилу землёй и пошёл восвояси. Другие школяры поблагодарили его за это, и больше этот призрак никого не беспокоил в Скаульхольте.


«Грядёт суд Господень…»

(Jón Árnason, 1956–1961, III)

В одной пасторской усадьбе при церкви как-то раз случилось вот что: в самой церкви завелись привидения. Кто бы ни входил в церковь после захода солнца, все возвращались обезумевшими от страха. Однажды в усадьбу пришёл человек и попросился ночевать; домочадцы посетовали ему на привидений, а он заявил, что не испугается. Он попросил, чтобы ему постелили на ночь в церкви. Так и сделали. Когда он улёгся на покой, а все остальные ушли прочь (ночь была тёмная), он увидел: из пола поднялся человек — огромный, страшный, подошёл к его постели и произнёс:

Призрак: Грядёт суд Господень.

Гость: Грянет трубный зов.

Призрак: Выйдут сотни сотен

Гость: Из своих гробов.

Призрак: Содрогнётся сущее.

Гость: Своды неба треснут.

Призрак: Волей Всемогущего

Гость: Мёртвые воскреснут.

Призрак: О, сей грозный глас!

Гость: О, сей чудный час!

Гость: Ах, восторг для нас!

Гость поторопился, чтобы последнее слово осталось за ним, иначе он перепугался бы до смерти. Тогда призрак исчез и больше не объявлялся.


Человек и призрак обмениваются висами

(Sigfús Sigfússon, 1982)

Во времена сислуманна Сигурда Гисласона, прозванного Поэтом из Долины, у тех, кто был способен слагать стихи, было заведено обмениваться висами[40], и никто не хотел уступать в этом другим. Этот обычай держался вплоть до середины XIX века, по крайней мере в некоторых местностях. Часто те, кто обменивался висами, начинали с безобидных насмешек, но порой это перерастало в злые проклятия. В округе Сигурда жил один бонд, за которым закрепилась слава хорошего поэта-насмешника. Он держал работника, который тоже умел сочинять, был зол на язык, мстителен и всех задевал. Однажды он предложил хозяину обменяться с ним висами. Хозяин и сам был не прочь и согласился. Они рьяно взялись за дело, но кончилось всё тем, что хозяин оказался сильнее в этом искусстве и заставил работника замолчать. На это работник рассердился и сказал, что он, мол, попомнит это хозяину и отыграется после смерти, хотя при жизни он и проиграл. Хозяин решил, что не испугается его ни живого, ни мёртвого.

После этого работник пропал. Бонд смекнул, в чём может быть дело, послал за сислуманном Сигурдом, и тот некоторое время жил у него. Вечером первого дня бонду сказали, что к нему явился какой-то гость. Бонд вышел и увидел, что к нему пожаловал не кто иной, как его бывший приятель-стихотворец, который вернулся с того света и теперь снова предлагает потягаться в стихосложении. Бонд согласился; они вышли на сеновал и начали обмениваться стихами. Бонду показалось, что работник стал ещё злее и лютее, чем прежде, и он начал уступать. А Сигурд удивился, что хозяин так долго не возвращается, выбежал из дому и отправился на сеновал. Тем временем призрак уже зажал бонда в углу, так что тот побледнел, как мертвец. Сигурд вскочил между ними, повернулся к призраку и сказал такую вису:

Сгинь! Тебе же суждены

Волею Господней

Все чертоги сатаны

В чёрной преисподней!

Призрак тотчас провалился сквозь землю и больше не появлялся.

Сигурд долго был в ссоре с Фуси с Глинистого ручья[41], и в конце концов Фуси одолел его.


Призрак ведёт хозяйство

(Jón Árnason, 1956–1961, III)

На Западных фьордах жили молодые супруги; они души друг в друге не чаяли. Муж ходил на промысел; он был хорошим рыбаком. Однажды утром его жене показалось, что приближается шторм, и она стала умолять его не выходить в море, «потому что сегодня любой корабль, который отправится в плавание, непременно потонет». Он ответил, что всё равно поплывёт, несмотря на её уговоры. Она говорит: «Но ведь ты больше не вернёшься!» — «Почему же?! — отвечает он. — Сегодня вечером я к тебе вернусь». — «Нет, — умоляет она, — ведь если выйдешь в море, ты уже не вернёшься». — «Как я сказал, так и будет, — отвечает он. — Я ручаюсь, что вернусь».

И он отправился в плавание. Всё случилось так, как говорила жена: днём ветер усилился, и все корабли на море потонули, и молодой супруг тоже. Вечером он пришёл домой в мокрых рыбацких одеждах и молча улёгся на кровать. Когда жена отправилась спать, он не стал ложиться с ней, а всю ночь бродил. На следующее утро он пошёл на работу. Так и повелось изо дня в день. Летом он за двоих трудился на уборке сена, а потом зимой ходил за скотом, а другим не давал вмешиваться в его дела. Все, кто имел глаза, видели его, но он всегда был молчалив.

И вот как-то раз к молодой вдове посватался один человек, и она согласилась. Весной он переехал к ней. А через несколько ночей его нашли растерзанным на части.

Потом призрак исчез, целое лето его не видали, а осенью он вернулся и зимой ухаживал за скотом. Только одного того мужчину он убил, а больше от него не было худа ни людям, ни скотине. Но его настырность всем надоела, поэтому пригласили человека, который кое-что знал, и он заклял призрака, так что больше тот не объявлялся. А вдова после этого снова вышла замуж и жила счастливо до самой смерти.


Голландский призрак в розовом шёлке

(Bjarni Harðarson, 2001)

В самые последние годы XVIII столетия в порт Торлауксхёпна пришёл голландский корабль. У матросов был с собой странный продолговатый свёрток, обёрнутый парусиной и увязанный верёвками. Местные жители не могли понять, зачем к ним пожаловали иностранцы, пока те не развернули свёрток: в нем оказалось мёртвое тело. Под парусиной оно было обёрнуто длинным отрезом розового шёлка высочайшего качества. Матросы видели в Торлауксхёпне церковь и хотели похоронить покойника в освящённой земле. Им это, разумеется, позволили, и голландца погребли вместе с шёлком, хотя кое-кому из местных было жаль такого хорошего материала. А через некоторое время в городке объявился призрак, и с наступлением зимы от него совсем не стало покоя. Рыбаки в своих хижинах не высыпались по ночам, потому что призрак стучал по крышам, корчил людям рожи и часто увязывался за гребцами на море. С рассветом он исчезал с корабля. Он портил снасти и улов, и многие из-за него совсем перестали выезжать на рыбную ловлю. Этого призрака описывают так: он был высокого роста, с пышными чёрными волосами, развевавшимися по ветру. Его одежда и весь внешний облик были причудливы, так как вместо обыкновенного платья он обёртывал свое тело шёлком от плеч до колен, а за ним волочился длинный шлейф из материи. Из Гравнинга прислали знающего человека, чтобы он нашёл управу на призрака, но он не смог. Тогда местные жители обратились к Сигурду Ингимюндарсону, пастору из Арнарбайли, который славился своими талантами и считался очень умным попом. Пастор смог совладать с призраком; об их борьбе существует много красочных рассказов. Окончив свое дело, пастор вернулся на хутор; он так вспотел, что его одежду можно было выжимать. Он созвал домочадцев и пришлых рыбаков на мессу и сказал, что призрак объявился из-за того, что после похорон голландца кто-то имел дерзость раскопать его могилу и украсть розовый шёлк. Оттого, мол, голландец не может покинуть своё тело, пока сполна не отомстит жителям Торлауксхёпна. Но пастор сумел увещеваниями избавить призрака от этой печали. Он призвал людей к порядочной жизни, чтобы подобные события впредь не повторялись.


Призрак из Мундакота

(Bjarni Harðarson, 2001)

Мундакотский призрак — это пастушонок, который когда-то давным-давно отправился в канун Рождества с Большого Лавового поля на болота, чтобы присмотреть за овцами. Домой он не вернулся, а его труп насилу отыскали на второй день после Рождества у Мундакотского причала около Мундакотской вехи, что возле волнореза, чуть к северу от кладбища. Позже паренёк явился во сне своей хозяйке и рассказал, что, когда он уже возвращался домой из овчарен, на него напал призрак, всю ночь водил его по болоту и только под утро он добрался до Файлы, где у жителей Эйрарбакки загоны для овец. Там он весь рождественский день пролежал при смерти, не в силах шевельнуться. Он видел, как народ пошёл на рождественское богослужение в церковь Стокксэйри, но не смог издать ни звука, не то что подняться. На следующую ночь призрак опять явился к нему, вдвое лютее прежнего, поволок его к морю и там порешил. Вскоре стало ясно, что парень после смерти не может успокоиться; его видели все: и духовидцы, и недуховидцы. Чаще всего он объявлялся в Мундакоте, в тамошних овчарнях и возле вехи. Его любимым занятием было морочить людей и сбивать их с пути; особенно сильно водило у овечьих загонов близ Каменной хижины, чуть к востоку от Мундакотской вехи. Никаких значительных «подвигов» за этим призраком не числится, и в прошлом столетии он давал знать о себе редко; а считается, что появился он в начале XIX века или даже раньше. Его называли Мундакотским призраком либо Призраком с Вехи.

О привидении, убившем пастушонка, никаких подробностей никто не знает, но, вероятно, это был Скерфлоудский Моури или кто-нибудь из других известных призраков Эйрарбакки.


Веселье в Стоуроульвскволе

(Ólafur Davíðsson, II)

Не так давно в Стоуроульвскволе, на востоке страны, незадолго до Рождества умер один работник, и его похоронили, как положено по закону. А потом случилось так, что в ночь перед Рождеством пастора не было дома, и народ пошёл в церковь плясать. В усадьбе пастора жила одна работница — молодая озорница. По пути к церкви она ткнула ногой в могилу работника и сказала: «Иди, дружочек, попляши с нами, если можешь!» Народ собрался в церкви и стал веселиться. Но через некоторое время сквозь дверь церкви стала медленно струиться земля. Все испугались, но это ещё было не самое страшное: потом в церковь вошёл призрак работника, и его видели все собравшиеся. Плясавшие с перепугу разбежались, и всем удалось выйти из церкви невредимыми, кроме этой работницы. Она тронулась умом и так и не оправилась до конца жизни. Говорят, она дожила до 1880 года.


Осенняя тьма обманчива

(Sigurður Nordal, 1971)

Один моряк поздней осенью прибыл на корабле в Рейкьявик и собирался пробыть там некоторое время. Как его звали, история умалчивает. Корабль, на котором он плыл, задержался в пути и причалил к пристани только поздно вечером. Этот человек сошёл на берег со своими вещами, которые он, по обычаю моряков, держал в мешке. Он был чужаком в городе и не знал, где переночевать. Ему посоветовали устроиться на ночлег в доме Армии спасения. Он расспросил, как туда пройти. Как он туда добирался — неизвестно, но, когда он дошёл до своей цели, была уже глубокая ночь и все спали. Ему всё же удалось встретиться с хозяином и попроситься ночевать, однако свободных коек там не оказалось. Он вышел на улицу и стал думать, что же ему делать. Было темно и туманно, и прохожие попадались очень редко. Он спрашивал у встреченных, где ему устроиться на ночь, но никто не мог ему помочь. И вот он бредёт по улице и в конце концов останавливается у какой-то витрины. Не успел он простоять там и минуты, как заметил у соседней витрины девушку в тёмных одеждах. Он думает, ничего страшного, если он заговорит с девушкой: кто знает, вдруг она укажет ему место для ночлега. Он приближается к ней, но она тут же удаляется и идёт впереди него. Он ускоряет шаг, но так и не нагоняет её. Он удивился этому и думает: девушке ни к чему его бояться, ведь он только хочет попросить о помощи, — и всё ускоряет шаг, в конце концов переходит на бег, но всё напрасно: расстояние между ними не сокращается. На улице изредка попадались прохожие, но он не обращал на них внимания, стараясь поспеть за девушкой. Так они долго шли по тёмным улицам, а потом свернули, как показалось моряку, в широкий переулок и наконец добрались до окраины города. Вдруг девушка свернула налево, на боковую улицу, ведущую вниз по склону, и моряк почуял там запах водорослей и сырости. Они немного прошли по этой улице, девушка остановилась возле какого-то дома, а потом юркнула в двери. Ни в одном окне не горел свет, а вокруг было темно. Дверь не закрылась за девушкой полностью, и моряк вошёл вслед за ней в дом. Там было темно — хоть глаз выколи, и, судя по всему, он попал в просторную комнату. Огня у него не было, и он пробирался на ощупь, пока не наткнулся на высокую скамью. Моряк устал и запыхался от ходьбы, поэтому он сел на скамью и стал ждать. В доме была мёртвая тишина. Тогда он решил: будь что будет! — лёг на скамью и быстро уснул. И снится ему, что девушка — его попутчица — подошла к нему и принялась буянить. Не успел он и глазом моргнуть, как она набросилась на него, и между ними завязалась ожесточённая схватка. Ему казалось: девушка всё время пыталась схватить его за горло, да так крепко, что ему приходилось защищаться из последних сил. В конце концов ей удалось побороть его и вцепиться ему в горло. Он думает: «Никогда ещё мне не доводилось попадать в такой переплет!» — и пытается отбиться от злодейки, как только может. Каким-то образом ему удаётся встать на ноги и высвободиться. Тут моряк просыпается: он лежит на полу на какой-то куче, ощупывает её и понимает, что это мёртвое тело. Его обуял ужас, он вскочил на ноги с одной мыслью: «Скорее прочь отсюда!» Сквозь щель в двери пробивался слабый свет, и он рванул прямо к выходу, так и не осмотревшись в доме; а на улице уже светало. И вот он бежит назад по улице, пока не встречает каких-то людей, идущих на работу. Они увидели, как он напуган, и спросили, откуда он идёт. Он ничего не мог рассказать связно: казалось, он путал сны и явь. Но он указал им на дом, где провёл ночь. Они переглянулись между собой: видимо, подумали, что незнакомец не в себе. И они решили отвести его в полицейский участок. Там моряк повторил свой рассказ, но уже более связно, чем прежде. Полицейские спросили, сможет ли он показать, каким именно путём он шёл за девушкой, или найти дом, в котором ночевал. Моряк сказал, что и то и другое для него не сложно. Вместе с полицейским они сперва пошли к отелю «Исландия». Недалеко от этого места он узнал витрину, возле которой стоял, когда встретил девушку. Затем он провёл их тем путём, которым шёл накануне: от Восточного переулка через Ручейную площадь и по улице Квервисгата до самого Французского переулка. Там он свернул в узкую улочку и прошёл по ней до самого здания морга при Французской больнице. Он сказал, что ночевал именно там. Но когда он решил войти в дом, дверь, к его удивлению, оказалась крепко запертой. У полицейского был с собой ключ, который подходил к замку, или, может, ему дали ключ в больнице. Он отпер двери. Войдя внутрь, они увидели на полу рядом с носилками труп женщины, а у конца носилок — мешок с вещами моряка.

8. ПРИЗРАКИ, СТЕРЕГУЩИЕ КЛАДЫ

Покойник и сундук с деньгами

(Jón Árnason, 1956–1961, I)

В старину на севере жил один бонд, который заправлял монастырскими землями. У него была жена. Хозяин слыл богачом и всё время копил деньги. Все знали, что их у него несметное количество. Он был скупой, а жена — добрая и готовая всем помочь, но муж ей не позволял.

Однажды зимой хозяин занемог и вскоре умер. Его тело обрядили и похоронили. Имущество покойного описали, но никаких денег не нашли. Жену спросили, не знает ли она, где его деньги, но она ответила, что не ведает ни сном ни духом. А так как она слыла порядочной женщиной, ей полностью поверили. Тогда стали думать, что он закопал их в землю, — так оно потом и оказалось.

В конце зимы на хуторе появилось приведение, и все решили, что, наверное, это хозяин выходит из гроба к своим деньгам. Со временем от привидения совсем не стало покою, и многие вознамерились весной уехать от вдовы, и сама она уже подумывала о том, чтобы бросить хутор.

И вот настали дни, когда работники переходят на новые места.[42] К вдове стал наниматься подёнщик. Она приняла его. Но когда он прожил у неё в услужении некоторое время, то заметил, что место нечистое. Однажды он спросил вдову, не накопил ли её покойный муж больших денег, а она ответила, что не знает.

Наконец пришло время ярмарки. Этот работник съездил в город и купил, среди прочего, много листового железа и белого полотна. Приехав домой, он велел сшить себе саван из полотна, а сам встал к наковальне (он был хороший кузнец) и сковал себе железные рукавицы. Подошла ночь, стемнело.

Однажды вечером все уже спали, а работник надел железные рукавицы, грудь прикрыл железной пластиной, завернулся в саван, пошёл на кладбище и стал ходить взад-вперёд возле могилы хозяина и поигрывать грошовой монеткой.

Вскоре из могилы хозяина вылезает покойник, заметил работника и спрашивает:

— Ты один из нас?

— Да, — отвечает работник.

— Дай пощупаю, — говорит покойник.

Работник протянул ему руку, мертвец потрогал и чувствует, что она холодная. Тогда он сказал:

— Верно, ты такой же драуг, как и я. А зачем ты встал из могилы?

— Чтобы поиграть этим грошом, — отвечает ему работник.

— Вот проклятие! — говорит покойник. — Как бы мне хотелось, чтобы у тебя было столько же денег, как у меня!

— А у тебя их много? — спрашивает работник.

— Да, — отвечает покойник.

И тут он выскочил с кладбища, а работник — за ним. Наконец они пришли на тун. Там покойник разгрёб ногами кочку и вынул оттуда сундук с деньгами. Они принялись рыться в деньгах, и так прошла вся ночь. А только начало светать, покойник собрался убрать деньги, но работник сказал, что ещё не посмотрел, какая у него мелочь, и снова разворошил всю кучу.

Тут призрак говорит ему:

— Нет, ты не драуг.

— Я драуг, — отвечает работник. — Вот пощупай. — И подаёт ему другую руку.

— Это правда, — отвечает покойник и снова начинает собирать деньги, а работник опять разбрасывает их по всей округе. Тут покойник рассердился и говорит: — Ты хочешь меня обмануть, ты — человек!

— Нет, — отвечает тот.

Тут покойник вцепился в него и почувствовал, что грудь холодная. Тогда он сказал:

— Верно; ты такой же, как я. — И опять принялся собирать деньги, а работник не решился вновь помешать ему.

Потом работник сказал:

— Я оставил свой грош в твоих деньгах.

— Ладно, пусть лежит, — ответил покойник и закопал всё так, что кочка стала такой, как прежде.

Потом они пошли обратно на кладбище.

Тогда покойник спросил:

— А где твоя могила?

— За церковью, — отвечает работник.

— Лезь туда первым, — предлагает покойник.

— Нет, — отвечает работник. — Лучше ты лезь в свою могилу первым.

И они проспорили об этом до самого рассвета. Когда настало утро, покойник прыгнул в свою могилу, а работник пошёл на хутор.

Потом он велел наполнить водой бадью и поставил под половицу. Там он переоделся в свои ночные одежды, выкопал сундук с деньгами и поставил туда же. И вот настал вечер, и все улеглись.

Этот работник спал напротив дверей бадстовы. Ночью повеяло гробовой гнилью: покойник пришёл, ударил что есть мочи в пол, а потом вышел. А работник — за ним.

Говорят, он так обработал могилу хозяина, что больше мертвец не ходил по ночам. А свои одежды и сундук работник погрузил в бадью, чтобы покойник не почуял от них запаха земли. Работник женился на вдове, они долго жили вместе, а этот рассказ кончается.


«Мертвецу не нужен нож…»

(Jón Árnason, 1956–1961, I)

На одном хуторе на севере страны жила чета богатеев. Муж был очень охоч до денег и однажды осенью на весь рыболовный сезон нанялся гребцом на юге: он решил, что от этого прибыли больше, чем от сидения дома. Как жил каждый из супругов после отъезда мужа, неизвестно, но в День святого Торлаука[43] жена сварила копчёную баранину. Она нарезала её, сложила в корыто и поставила полное корыто на полку в кладовую. После этого она ненадолго вышла из кладовой — то ли в бадстову, то ли куда-то ещё. А когда она вернулась в кладовую, то увидела: её муж подошёл к полке, стал перед корытом, вынул оттуда кость и сдирает с неё мясо зубами. Они ничего друг другу не сказали, но женщине это показалось странным. Она подумала: невысоко же муж ценит её еду, раз хватает мясо руками! И она спросила: «Дать тебе нож?» Он ответил: «Мертвецу не нужен нож: он просто отрывает куски». Потом он исчез, и больше она ничего о нём не слышала. Но когда до неё дошли новости с юга, она узнала, что муж погиб: утонул незадолго до Рождества.

Другие рассказывают, что этот человек был скряга и всё накопленное зарывал в землю. Однажды он тяжко занемог и приготовился к тому, что больше никогда не встанет. Лёжа в постели, он давал жене различные указания о своих похоронах. Тогда он вспомнил, что у них в кухне хранятся жирные бараньи рёбра. Он велел жене в день похорон сварить их, нарезать и поставить корыто с ними на крышу дома. И вот хозяин умер, ему устроили похороны точно так, как он велел. Жена сварила бараньи рёбра и в тот же вечер поставила их, тёплые, в корыте туда, куда он просил. Немного погодя она вышла из дому и видит: её муж стоит у корыта и ест мясо руками. Тогда она предложила ему нож, но он ответил так, как было сказано, а потом исчез.


Денежный призрак

(Jón Árnason, 1956–1961, III)

Как-то раз умер бонд, который слыл богачом. Но когда стали делить его наследство, никаких денег не нашлось. А после похорон на хуторе заметили, что на кладбище по ночам стало неспокойно.

Один тамошний работник, человек не робкого десятка, решил покараулить ночью на кладбище. Он закутался в белое полотно, вымазался в освящённой земле и встал близ церковных хоров.

Когда солнце закатилось, из могилы бонда заструилась земля. А потом вылез он сам, в саване, подошёл к работнику, обнюхал его и спрашивает:

— Ты один из нас?

— Да, — отвечает работник.

— Пойдём со мной, — говорит покойник. — Развлечёмся сегодня ночью вместе!

И они пошли; покойник двигался так быстро, что работник не поспевал за ним. Покойник спрашивает его:

— Если ты один из нас, то почему же ты такой медлительный?

— А потому, — отвечает он, — что при жизни у меня ноги были больные, и теперь я из-за этого страдаю.

— Тогда лучше давай я понесу тебя, — предлагает покойник.

Он взвалил работника себе на закорки, и вскоре они подошли к амбару на том хуторе, где раньше жил этот бонд. Прежде замечали, что в амбаре нечисто: вещи в нём оказывались раскиданы и поломаны, но при этом ничего не пропадало.

Покойник взломал замок в амбаре, зашёл внутрь и давай хватать и переворачивать вверх дном всё, что там лежало; потом он шмыгнул под ларь, разгрёб там землю и вытащил бочонок, полный денег. А работник тем временем закрыл двери и заткнул все щели так, что внутрь не проникал ни малейший луч света. А когда он взглянул на деньги, они ярко сияли.

И вот мертвец высыпал все деньги из бочонка, разбросал их по полу и стал собирать обратно в бочонок, а человек мешал ему в этом, как только мог. И так было три раза. Потом работник почувствовал, что скоро рассветёт, и сказал:

— Скоро ночь кончится.

— Ночь ещё не кончилась, — ответил мертвец, — она только перевалила за половину. Обычно мне хватает времени высыпать всё из бочонка и наполнить его снова четыре раза, и ещё остаётся время на обратный путь и на то, чтобы устроиться в могиле.

И он снова высыпал деньги из бочонка и не догадался, что работник его задержал. Работник отворил дверь, а там уже давно рассвело. Покойник бросил свою кучу денег — и бежать, а работник побежал впереди него. Теперь ему ничего не стоило опередить покойника, потому что на дневном свету тот ослабел. Так он добежал до могилы, но человек обогнал его, привязал к своей рукавице верёвочку, протянул над могилой и говорит:

— Ты не вернёшься в свою могилу, если не пообещаешь мне, что впредь будешь лежать в ней тихо.

— Ты меня обманул, — отвечает покойник. — И всё же я дам тебе обещание, только позволь мне вернуться в постель.

Работник впустил его в могилу, и она закрылась. После этого человек тотчас направился на хутор (дотуда было недалеко), забрал все деньги и вернулся домой до того, как все встали. Он рассказал о том, что произошло, и все деньги оставили ему. Он решил, что хорошо разделался с покойником: все боялись, что мертвец придёт к ним опять, но он больше не приходил.


«Я был сухим, а теперь мне мокнуть!»

(Jón Árnason, 1956–1961, III)

Жили двое приятелей; один из них был богачом. В юности его содержала сельская община, но постепенно он сколотил себе состояние неустанным трудом. Есть такое поверье, что зарывший деньги в землю непременно разбогатеет. Так и этот человек закопал деньги именно с этой целью. А когда он умер, его другу приснилось, будто приятель пришёл к нему, показал, где спрятаны деньги, и попросил забрать их себе, объяснив, что ему надоело приходить к ним каждую ночь, но он, мол, всё равно будет являться три ночи подряд и требовать свой клад обратно, а потом перестанет. Он попросил приятеля не слушать этих его просьб.

Приятель выкопал клад. Покойник приходил к нему в первую и вторую ночь и требовал деньги назад. После этого тот человек выкинул деньги в море.

На третью ночь покойник пришёл к нему опечаленный; он выжимал из своих одежд воду, укорял друга за то, что тот оказался таким нетерпеливым, потому что «ведь я был сухим, а теперь мне мокнуть!».


О Йоуне Бесстрашном

(Jón Árnason, 1956–1961, I)

Одного человека звали Тоуроульв. Он жил на хуторе Бордэйри в Хрутафьорде. У него был единственный сын по имени Йоун, который рос на хуторе с отцом. Уже в детстве он был странным, не таким, как все: никто никогда не видел, чтобы он чего-то испугался, а если домашние признавались, что боятся чего-нибудь, он смеялся и говорил, что не знает слова «страх». Он утверждал, что ничего не боится.

Из-за этого над ним часто насмехались; он обижался и в конце концов принял решение во что бы то ни стало узнать, что такое испуг. Едва отец прослышал об этом, он сурово осудил его за такую глупость.

Йоун ответил: «Ты бы лучше посоветовал мне что-нибудь, чем отчитывать за то, чего уже не изменить».

Тоуроульв сказал: «На севере страны, на Побережье, на хуторе Аурнес, живет один пастор. Пойди к нему и попроси совета. А если он ничего не придумает, то я уж не знаю, чем тебе помочь».

Йоун поблагодарил его за совет и пустился в путь. Как он добирался до Аурнеса, мы не знаем, но вот он пришёл к пасторскому двору. Дело было поздно вечером; он постучался, ему открыла девушка и спросила, кто он такой, он ответил как есть и спросил: «Пастор дома?» — «Да, дома», — отвечает девушка. Он попросил разрешения повидать пастора, и она ушла позвать хозяина.

Вскоре вышел и сам пастор. Йоун поздоровался с ним. Пастор ответил на его приветствие и спрашивает, зачем тот пожаловал. Йоун объяснил, что его отправили сюда за советом. Пастор предложил Йоуну переночевать у него, и тот согласился; они вместе вошли в дом. Поев и переодевшись в сухое, Йоун опять завёл речь о своём деле, но пастор выслушал его с неохотой. Тогда Йоун прямо потребовал совета.

В конце концов пастор уступил и сказал: «Три века назад здесь жил один пастор; он скопил очень много денег. Перед смертью он велел сделать ключ от церкви и распорядился, чтобы после его кончины этот ключ положили к нему в гроб. Никто не знает, зачем он так поступил. А когда он умер, все решили, что он зарыл свои богатства в церкви, потому что в доме после него ничего не нашлось. Многие пытались сторожить по ночам, чтобы завладеть этими деньгами, но их всех потом находили то тут, то там возле хутора, повредившихся рассудком. Так что тебе я не советую так поступать, ни к чему хорошему это не приведёт».

Йоун сказал, что был бы не прочь попытать счастья. Тут пастор увидел, что отговаривать его без толку, и вечером, когда все легли спать, Йоуна выпустили из дома.

Он побрёл к кладбищу и долго ждал там, но вот он видит: одна могила открылась, и оттуда поднялся человек, завёрнутый в саван, приблизился к церкви, отпер дверь и зашёл внутрь, а Йоун — за ним: тоже прокрался в церковь и сел на скамью в углу за дверью. Покойник прошёл на хоры, вынул из пола две доски и вытащил оттуда большой сундук, полный денег. Он вывалил всё его содержимое на пол и принялся разбрасывать монеты, так что они раскатились и рассыпались по всей церкви.

Это продолжалось всю ночь, а едва начал брезжить рассвет, мертвец стал снова собирать всё в сундук. Тогда Йоун поднялся и давай выбрасывать собранное. Покойнику это не понравилось, и он попросил его прекратить, но Йоун не унимался.

Так они и продолжали, пока совсем не рассвело. Тогда покойник решил оставить всю кучу как есть и бежать, чтобы успеть добраться до своей могилы. Но Йоун увидел это, выскочил вон и опередил его, подобрал на кладбище две дощечки и положил их над могилой крест-накрест.

Покойник не смог попасть обратно и снова вошёл в церковь. Он разозлился и спросил Йоуна, почему он не пускает его в могилу. Йоун ответил: «Ты не пойдёшь в свою могилу, если не отдашь мне все деньги и не пообещаешь никогда больше не приходить на хутор!» Покойник сначала не желал давать такого обещания, но пришлось: солнце уже взошло и мертвецу хотелось к себе в гроб.

Тогда Йоун снял с могилы крест и пустил туда покойника. Потом он зарыл её, положил посредине крест и аккуратно заровнял холм. После этого он отправился в церковь, сгрёб все деньги в сундук, отнёс его к дверям дома и стал ждать, пока все проснутся.

Ему показалось, что в доме долго не встают. В конце концов вышел пастор с подмогой: он думал, что Йоун сошёл с ума. Увидев Йоуна, пастор оторопел. Йоун сказал ему: «Доброе утро!»

Пастор не ответил на его приветствие, только спросил: «Ты можешь назвать имя Божье?»

Йоун ответил: «Если я раньше мог, почему же сейчас не смогу?»

Пастор спросил его, не испугался ли он. А Йоун ответил, что он, мол, этого не умеет. Пастор спросил, не видал ли он кого-нибудь. Йоун сказал: «Я встретил человека. Он был очень добр и отдал мне то, что вы видите перед собой» — и показал деньги. Ещё Йоун пообещал, что отдаст их пастору, если тот поможет ему в его деле.

Пастор сперва долго не хотел отвечать, а затем промолвил: «На западе страны, в Ватнсфьорде, есть один пробст. Советую тебе сходить к нему и передать ему мой привет, а если и он не сумеет дать тебе совета, то я уж не знаю, чем тебе помочь. А этих денег я не приму: они не благословенны. Но я охотно сохраню их для тебя, пока ты сам не решишь, как ими распорядиться. Но мне бы не хотелось, чтобы ты продолжал поиски: по-моему, твоя затея бесполезна».

Йоун поблагодарил его за совет и сказал, что всё равно отправится дальше. Затем он распрощался с пастором и пошёл своей дорогой. Как он туда добирался, мы не знаем, но вот он прибыл в Ватнсфьорд. Дело было к вечеру. Он постучался и спросил пробста, тот оказался дома. Йоун вежливо поздоровался с ним, передал привет от пастора из Аурнеса, а потом изложил свою просьбу.

Пробст выслушал его с неохотой, но предложил ему ночлег — и Йоун не отказался. Вечером он вновь обратился к пробсту за советом. Пробст выслушал его с ещё большей неохотой и ответил, что не станет помогать ему, но Йоун не унимался.

Наконец пробст вымолвил: «Если ты сам ищешь несчастья, то я расскажу тебе одну историю. Надеюсь, когда ты услышишь её, то откажешься от своей затеи. — И он повёл рассказ: — Тут в доме есть одна комната; она не запирается, и войти туда может любой. Её перегораживает большой дубовый стол, а за ним в глубине комнаты стоит секретер, а на нём два шкафчика. Ключи от них торчат в замках, но отпереть их никто не может. Одиннадцать человек уже пытались сторожить по ночам, но всех их нашли обезглавленными в прихожей. Говорят, что комната принадлежала одному пробсту, который жил здесь сто лет назад, и он будто бы приходит туда каждую ночь. Я бы посоветовал тебе не рисковать собой».

Йоун сказал, что хотел бы попробовать посторожить ночью, а пробст принялся отговаривать его, но всё впустую. Тогда пробст уступил, дал ему восковую свечу длиной в локоть, провёл его в комнату, пожелал спокойной ночи, а сам отправился к себе спать.

А Йоун зашёл за стол и сел на скамью у стены, поставил на стол свечу и стал ждать.

Через некоторое время он увидел: в комнату входят шестеро человек, запачканные землёй, и несут гроб. Они поставили гроб на стол и ушли. Потом гроб открылся, и оттуда поднялся здоровенный детина. Когда он увидел человека со свечой, то очень рассердился и собрался потушить огонь. Но Йоун встал, притянул свечу к себе и не велел мертвецу трогать её, а тот ответил, что, мол, ему не очень-то нравится, когда в его комнате горят свечи. Так они долго стояли и молчали.

В конце концов Йоун заметил, что покойник собрался забраться обратно в гроб. Тогда он вскочил и сам лёг на гроб. Покойник спросил, отчего его не пускают внутрь, а Йоун ответил: «И не пущу, если ты не покажешь мне, что у тебя в секретере!» Покойник сперва не хотел, но в конце концов повернул ключ и открыл крышку. Там Йоун увидел всякое серебро, столовые приборы, а потом покойник снова захлопнул секретер.

Он собрался лечь в гроб, но Йоун сказал, что не пустит его, пока тот не покажет, что лежит в одном из шкафов. Покойник сперва упирался, но в конце концов уступил. Там оказались мешки с деньгами и кучи монет. После этого покойник снова запер шкаф со словами: «Теперь я хочу к себе в гроб; больше я ничего тебе не покажу, а если ты и дальше будешь меня донимать — тебе не жить!» Но Йоун ответил, что он всё равно не пустит его в гроб, пока тот не откроет и второй шкаф.

Тут покойник упёрся и сказал, что тогда они должны побороться. Йоун согласился. Покойник предложил выйти для этого в прихожую. Но тут они заспорили: покойник велел Йоуну идти первым, а Йоун отказывался, потому что смекнул, что покойник наверняка убьёт его, набросившись сзади.

Они спорили долго, и в конце концов покойнику это надоело. Он со злостью распахнул шкаф. Там Йоун увидел одиннадцать человеческих голов. Покойник закричал: «Ты будешь двенадцатым!» — и снова предложил Йоуну пойти в прихожую побороться, но Йоун, как и прежде, отказался идти первым. Покойник увидел, что ничего не выйдет, рассвирепел и потребовал, чтоб Йоун пустил его в гроб. Но тот ответил, что не пустит, если он не отдаст ему всё, что лежит в шкафах.

Покойнику очень не хотелось этого; но он увидел, что уже рассвело. Тогда он пообещал отдать Йоуну всё, если только он пустит его в гроб. Йоун пустил его и забил крышку. Через некоторое время пришли те шестеро носильщиков и вынесли гроб вон. Йоун пошёл за ними. Он засыпал их могилы землёй и аккуратно заровнял. Окончив это, он снова вернулся и сел на своё место. Свеча к тому времени уже почти догорела. Он дождался прихода пробста.

Обнаружив, что Йоун жив, пробст очень обрадовался. Он спросил Йоуна, не видел ли он чего-нибудь, и не испугался ли. «Нет, не испугался», — ответил Йоун и рассказал обо всём, что с ним приключилось и о том, что ему отдали. Он пообещал подарить все сокровища пробсту, если тот научит его, как испугаться. Пробст ответил, что посоветовать ничего не может; но он отдаст ему свою дочь с богатым приданым, если Йоун прекратит свои странствия и поселится у него.

Йоун поблагодарил его за это, но сказал, что всё равно продолжит путь, и снова попросил совета. Пробст сказал, что не может ничего придумать, и повторил своё предложение, а Йоун ни в какую. Он попросил пробста подержать сокровища у себя, пока он не придёт за ними, или же взять их насовсем, попрощался с ним и пошёл своей дорогой.

Дочери пробста Йоун понравился, и она смотрела ему вслед. Когда Йоун вышел за тун, она увидела, что он повалился на землю и уснул, ведь он очень устал и хотел спать. Заметив, что он заснул, она подбежала к нему и закричала ему в ухо.

Он вздрогнул, вскочил и сказал: «Ой, что это?»

Она отвечает: «А вот это и значит — испугаться. Иди к нам домой и прими предложение отца!»

Он поверил ей, пошёл в дом и поселился там. Вскоре он женился на дочери пробста и построил себе дом рядом с хутором тестя. Потом он забрал свои деньги у пастора с Аурнеса и стал богачом. Говорят, с тех пор он уже не был таким бесстрашным, как прежде.

На этом кончается рассказ о Йоуне Бесстрашном.

9. СТРАСТИ ПОКОЙНЫХ

Дьякон с Тёмной реки

(Jón Árnason, 1956–1961, I)

В старину на Тёмной реке в Эйафьорде был дьякон. Как его звали, мы не знаем. У него была возлюбленная по имени Гвюдрун. Жила она, как утверждают некоторые, на хуторе Байисау (Поворот у реки) на другом берегу Хёргау (Капищной реки) в услужении у тамошнего священника. У дьякона был белогривый конь, на котором он обычно ездил. Коня звали Факси. Однажды незадолго до Рождества дьякон отправился в Байисау, чтобы пригласить Гвюдрун к себе на праздник, и обещал встретить её в условленное время в сочельник и проводить до места. Перед этим несколько дней был снег и мороз, реки замёрзли. А в день, когда дьякон приехал в Байисау, началась оттепель, лёд стал таять, и к концу дня, пока он гостил на хуторе, река вскрылась и разлилась, переправляться через неё было опасно. Когда он пустился в обратный путь, то не обратил внимания на то, что погода изменилась, ему казалось, лёд на реке по-прежнему крепок. Через реку в долине Икснадаль он переехал по мосту, но когда добрался до Хёргау, то увидел, что на ней лёд треснул. Вот он едет вдоль берега до самых Грязей, ближайшего от Тёмной реки хутора, а там через реку мост. Дьякон въезжает на мост, но на самой середине мост подломился, и он провалился в воду.

На следующее утро крестьянин на Тувнаветлире (Бугристых Полях) проснулся и увидел у себя на лугу коня в полной сбруе, как ему показалось — дьяконова Факси. Он почуял неладное: накануне он заметил, как дьякон проезжал мимо, но не видел, чтобы он ехал обратно. Он сразу смекнул, в чём дело, и отправился на луг. И точно, это и впрямь был Факси, промокший до нитки и весь в ссадинах и ушибах. Потом этот крестьянин спустился к реке и дошёл по берегу до мыса под названием Тувнаватланес. И там он обнаружил тело дьякона: его прибило к берегу в передней части мыса. Крестьянин поехал в Тёмную реку, чтобы сообщить об этом. Когда дьякона нашли, его затылок был проломлен льдиной. Его отвезли в Тёмную реку и за неделю до Рождества похоронили.

С того дня, как дьякон уехал из Байисау, и до рождественского сочельника между Байисау и Тёмной рекой не было никакого сообщения из-за разлива реки, и печальную новость так никто и не узнал. Но к сочельнику погода улучшилась, ночью накануне вода в реке спала, и Гвюдрун не терпелось отправиться на праздник в Тёмную реку. Под вечер она начала наряжаться и вдруг услышала стук в дверь. Другая женщина, которая жила с ней, пошла открывать, но никого не увидела: на улице было и не темно, и не светло, месяц то прятался за тучами, то опять выглядывал. Когда она вернулась и сказала, что никого не увидела, Гвюдрун ответила: «Это за мной; наверное, мне пора». Она уже была полностью одета, ей оставалось только накинуть плащ. Она взяла плащ, в один рукав просунула руку, а другой набросила на плечо и придерживала рукой. Выйдя из дому, она увидела, что у дверей стоит Факси, а при нём человек, как ей показалось — дьякон. Что они сказали друг другу и сказали ли вообще, мы не знаем. Дьякон посадил Гвюдрун на коня, а сам сел впереди неё. Так они некоторое время ехали молча. И вот они добрались до Хёргау, а у её берегов был лёд. Конь споткнулся о льдину, шляпа дьякона съехала на лоб, и перед Гвюдрун блеснул голый череп. В тот же миг месяц выглянул из-за тучи. Тогда дьякон сказал:

Светит месяц.

Скачет мертвец.

Видишь белое пятно

На затылке, —

Гарун, Гарун?[44]

Но она оробела и ничего не ответила. По другим рассказам, Гвюдрун приподняла его шляпу с затылка и увидела череп. Тогда она будто бы сказала: «Что есть, то и вижу». Как они ехали и о чём говорили — неизвестно, но вот они добрались до Тёмной реки и спешились у кладбищенских ворот. Тогда он обратился к Гвюдрун с такими словами:

Подожди-ка, Гарун, Гарун:

Отведу я Факси, Факси

За ограду, ограду.

Сказав это, он увёл коня, а она заглянула на кладбище. Там она увидела раскрытую могилу и сильно испугалась, но не растерялась и дёрнула за верёвку колокола в кладбищенских воротах. В тот же миг её схватили сзади, и ей повезло, что она не успела надеть второй рукав плаща: его так сильно рванули, что швы на плече лопнули, и на ней остался только тот рукав, который она успела надеть. Дьякон с обрывком плаща в руках рухнул в открытую могилу, и с обеих сторон его завалило землёй, только его и видали. А Гвюдрун всё звонила и звонила в колокол, пока хуторяне с Тёмной реки не пришли и не отвели её к себе домой: она так напугалась, что не смела ни уйти сама, ни прекратить звонить; она догадалась, что дьякон встал из могилы, хотя ей никто и не рассказывал, что он погиб. А потом она и сама убедилась в этом, поговорив с жителями Тёмной реки; они рассказали ей всё о гибели дьякона, а она им о своей ночной поездке. В ту же ночь, когда все легли в постель и погасили свет, дьякон опять пришёл к Гвюдрун, перебудил хуторян, и никто в ту ночь не сомкнул глаз. После этого Гвюдрун целых полмесяца нельзя было оставлять одну, каждую ночь кто-нибудь должен был сторожить её. Говорят, священнику приходилось сидеть у неё в изголовье и читать Псалтырь. Потом с запада, из Скагафьорда, привезли колдуна. Приехав на хутор, он велел выкопать за лугом большой камень и откатить его в низину. Вечером, с наступлением темноты, приходит дьякон и хочет пробраться в дом, но колдун оттесняет его в низину и читает заговоры и заклятия, пока мертвец не проваливается в землю. Потом колдун завалил его камнем, и под ним дьякон покоится по сей день. После этого ночные визиты в Тёмной реке прекратились, и Гвюдрун начала поправляться. Через некоторое время она вернулась домой в Байисау, но говорят, она уже никогда не была такой, как прежде.


Привидение из Фейкисхоулара

(Jón Árnason, 1956–1961, I)

На хуторе Фейкисхоуларе, близ Квальсау (Китовой реки), на Хрутафьорде, в старину была при церкви большая усадьба. Когда случилась эта история, там жил богатый и образованный бонд. У него была одна дочь на выданье, богатая невеста. В услужении у него жил молодой человек, очень способный, и ходили слухи, что он влюблён в хозяйскую дочь, — а она его не замечала. Как-то осенью из Квальсау в море отправился корабль на рыбную ловлю, и этот парень нанялся туда матросом. Причаливая, корабль разбился, и погибли двое матросов, в том числе и он. Море выкинуло их тела на берег, и их похоронили при церкви в Фейкисхоуларе. После этого в Фейкисхоулар стал ходить призрак того человека. Особенно часто на его ночные визиты жаловалась хозяйская дочь. Следующей весной хозяева Фейкисхоулара уехали на свадьбу в Битру, и на хуторе осталось мало народу. Нанятая незадолго до этого работница в хорошую погоду по ночам следила, чтобы овцы не забрели на тун. Хозяйская дочь хотела посторожить вместе с ней, но не смогла: её одолел сон, и она легла в кровать. Работница отогнала овец от туна, а потом пошла к церкви и забралась на крышу, потому что оттуда весь тун был хорошо виден. В руках она держала спицы и клубок ниток. Когда девушка влезла на стену церкви, она присела, и её взгляд упал на кладбище. И тут она видит: одна могила рядом с церковью открыта. Работница подумала: «Вот это новость!» — а поскольку она была смекалиста, то сообразила, что нужно сделать: привязала свой клубок за ниточку и спустила его в эту могилу, чтобы потом вытянуть обратно, когда ей вздумается. Она просидела там некоторое время, — и вот из дома на хуторе выходит человек, приближается к открытой могиле, не глядя на девушку, и собирается упасть в яму. Но тут он видит клубок и останавливается, смотрит на девушку и просит её вытянуть свой клубок. Она отвечает: «Нет! — и прибавляет: — Мне ещё надо с тобой поговорить». Он ласково упрашивает её, но ответ всё тот же. Наконец он согласился. Она твёрдо сказала, что не пустит его обратно в могилу, если он сперва не объяснит ей, кто он и за чем ходил. Он отвечает: «Делать нечего, придётся уступить тебе. — И рассказывает: — Я тот самый юноша, который этой осенью утонул в Китовой реке. При жизни я был влюблён в дочь здешнего хозяина и хотел делить с ней ложе, но она меня отвергла. Когда я умер, я часто ходил к ней, но только сегодня мне удалось осуществить своё желание, потому что она была дома одна. Она понесёт от меня дитя и родит сына, а сама умрёт при родах. Её сына воспитают дедушка с бабушкой, и он будет внешне во всём походить на меня. Ему легко дадутся науки. Дедушка пошлёт его учиться. В двадцать лет его рукоположат в священники, и свою первую мессу он отслужит здесь, в Фейкисхоуларе, и служба пройдёт великолепно. Но когда он после проповеди поднимет руки, чтобы благословить паству у алтаря, слова благословения обратятся в проклятие, такое страшное, что церковь со всеми прихожанами поглотит земля». Когда девушка услышала это пророчество, она спросила: «Неужели нет способа предотвратить такую беду?» — «Есть, — ответил покойник. — Единственный способ — пронзить моего сына освящённым кинжалом в тот самый миг, когда он повернётся от алтаря к пастве и соберётся вместо благословения сказать проклятие. Потому что, едва первые слова проклятия слетят с его губ, все слушатели замрут на месте, как громом поражённые, и никто не шевельнётся, чтобы хоть что-нибудь сделать. А если пронзить его раньше, он исчезнет и от него ничего не останется, кроме трех капель крови на ризах в тех местах, куда попала святая вода при крещении. Через некоторое время здешний хутор и церковь сгорят дотла, и никто не сможет сказать отчего. А потом этот край обезлюдеет, и больше здесь никогда не будет никакого жилья, кроме одной крошечной хижины». Когда покойник завершил своё пророчество, девушка вытянула клубок за нитку из могилы, а покойник пропал, и могила закрылась. Всё, что сказал покойник, сбылось. Девушка тайком велела записать его рассказ или пророчество на случай, если она сама не доживёт до этой поры. Но она дожила до того дня, когда сын хозяйской дочери кончил курс наук и стал пастором. Когда он должен был служить свою первую мессу в Фейкисхоуларе, она пошла в церковь. Её муж был там дьячком и сидел к северу от алтаря. Под одеждой у него был острый кинжал, закалённый в святой воде, и он пронзил им пастора насквозь в нужный миг. Тот пропал без следа, от него остались только три капли крови. Через некоторое время церковь и хутор в Фейкисхоуларе сгорели, а жители вымерли во время чумного поветрия.


Сольвейг с хутора Миклабайр

(Jón Árnason, 1956–1961, I)

Одна девушка — её звали Сольвейг — служила у преподобного Одда Гисласона на хуторе Миклабайр. Пастор к тому времени ещё не успел жениться вторично, а может, недавно овдовел, — это неизвестно, известно лишь то, что девушка влюбилась в него и очень хотела стать его женой, а он ей отказал. От этого девушка повредилась рассудком и всё время выискивала возможность порешить себя. По ночам рядом с ней спала женщина по имени Гвюдлёйг Бьёрнсдоттир, сестра преподобного Снорри с горы Хусафетль[45]; она следила, чтобы та не наложила на себя руки, а днём за ней присматривали все домочадцы. Но однажды вечером в сумерках Сольвейг удалось улизнуть из дому и забраться в разрушенный сарай на туне. У священника был работник по имени Торстейнн. Он был расторопным и бесшабашным. Он заметил, как Сольвейг выбежала из дому, и направился следом за ней. Но она опередила его и, когда он вошёл в сарай, уже успела перерезать себе горло. Говорят, едва Торстейнн увидел, как из её горла потоком хлещет кровь, у него вырвались слова: «Вот дьявол её и прибрал». Эти слова Сольвейг оставила без внимания, но зато, насколько он понял, попросила его передать пастору, чтобы тот похоронил её на кладбище. После этого она истекла кровью и умерла. Дома Торстейнн рассказал, что произошло, и передал пастору её просьбу. Пастор испросил разрешения на это у своего начальства, но ему не позволили хоронить самоубийцу на кладбище. Пока это длилось, гроб с телом Сольвейг стоял в доме. А в ночь после того, как пастор получил отказ, ему приснилось, что Сольвейг подошла к нему и сказала: «Если ты не хочешь дать мне покой в освящённой земле, то и самому тебе там не лежать!» И она умчалась прочь, а её лицо было искажено от ярости. После этого тело Сольвейг зарыли за кладбищенской оградой, без отпевания. А через некоторое время она принялась преследовать преподобного Одда, когда он один ехал, например, служить мессу на хутор Сильврунарстадир или куда-нибудь ещё. Эта весть разнеслась по всей округе, и каждый вменял себе в обязанность провожать его до дому, особенно если время было позднее или у него не оказывалось своих спутников. Однажды преподобный Одд поехал на мессу в Сильврунарстадир — или, по другим рассказам, в Видиветлир — и не возвращался допоздна. Домочадцы не беспокоились о нём: они знали, что, если пастор задержится до ночи, его всегда кто-нибудь проводит. Так было и в тот раз: пастора проводили до самого туна в Миклабайре. Обычно провожатый не оставлял его, пока их не встречали домочадцы. А в тот раз пастор сказал, что не надо сопровождать его дальше, он сам благополучно дойдёт до дому, — и провожатый оставил его, как потом рассказывал сам. Под вечер, пока ещё никто не лёг спать, жители Миклабайра услышали, что кто-то постучался в двери, но, так как стук показался им необычным, они не пошли открывать.[46] Потом они услышали, как кто-то очень быстро вошёл в бадстову, но не успел вошедший сказать «Бог в помощь!», как его оттащили назад, словно кто-то схватил его сзади за плечи или за ноги. К тому же людям послышался какой-то шум. Когда наконец все вышли во двор, то увидели, что конь пастора стоит там, а хлыст и рукавицы заткнуты под седло. Тогда все сильно обеспокоились, потому что поняли, что пастор приехал домой, а сейчас вдруг исчез. Они пустились на поиски, расспрашивали о нём на всех хуторах, куда он мог заехать, и узнали, что под вечер пастора проводили до двора, а дальше он сам отказался от сопровождения. Тогда все люди собрались и разыскивали его много дней подряд. Но всё напрасно. Поиски прекратили, и большинство посчитало, что Сольвейг исполнила свою угрозу и устроила так, чтобы ему не привелось лежать на кладбище, скорее всего, она утащила его с собой в свою могилу, однако там не искали. Все отчаялись, но Торстейнн, работник пастора, решил не сдаваться до тех пор, пока не выяснит, что же стало с хозяином. Этот Торстейнн спал как раз напротив той женщины, которая прежде спала рядом с Сольвейг, а эта женщина была умной, а кроме того, она была духовидица. И вот однажды вечером Торстейнн собирает одежду и другие вещи, оставшиеся после пастора, кладёт их себе под голову, чтобы посмотреть, приснится ли ему пастор, и при этом просит Гвюдлёйг саму не спать, а его не будить, даже если он будет метаться во сне, но внимательно следить, что произойдёт. При этом он не погасил у себя свечу. Оба легли в свои постели. Гвюдлёйг заметила, что Торстейнн полночи никак не мог заснуть, но потом сон одолел его. И тут она видит, что к нему вскоре пришла Сольвейг и в руке она что-то держала, — Гвюдлёйг толком не разглядела, что именно. Она вошла в комнату, приблизилась к кровати Торстейнна, склонилась над ним, и тут Гвюдлёйг видит, что она нацеливается Торстейнну на шею, будто хочет перерезать ему горло. Тогда Торстейнн забился и заметался во сне. Гвюдлёйг решила положить этому конец, подошла к кровати Торстейнна и разбудила его. Призрак Сольвейг не смог вынести её взгляда и отступил. Тут Гвюдлёйг видит: на шее у Торстейнна, в том месте, куда метила Сольвейг, красный след. Потом она спрашивает Торстейнна, что ему приснилось. Он ответил, что Сольвейг пришла к нему и сказала, что он зря старается: ему, мол, никогда не узнать, что стало с преподобным Оддом. При этом она схватила его и собиралась перерезать ему горло большим резаком, и, даже проснувшись, он всё чувствует боль. После этого Торстейнн оставил свои намерения узнать, куда исчез пастор. Больше Сольвейг не приходила. Но преподобный Гисли, который потом был священником в Рейнистадире (1829–1851), сын преподобного Одда, рассказывал, будто в первую ночь, когда он спал со своей женой, Сольвейг нападала на него и ему пришлось приложить немало усилий, чтобы отбиться от неё, а ведь он был человеком недюжинной силы, как и его отец. Других рассказов о Сольвейг нет.


«Померк былой румянец…»

(Jón Árnason, 1956–1961, I)

Однажды возле пасторской усадьбы зарывали покойника, и могилу копали работники пастора. У пастора была одна служанка, молодая и не робкого десятка. Она пришла на кладбище, когда вырыли уже глубокую яму. Когда она приблизилась к могильщикам, они достали одну кость. Это была бедренная кость огромного размера. Девушка увидела эту кость, ощупала её и говорит: «Наверное, с ним приятно было целоваться, пока он был жив!» После этого она положила кость на землю и ушла. День идёт своим чередом, вечереет, становится совсем темно, и зажигают свет. Тут пастор хватился одной книги, которую забыл на алтаре в церкви. И он просит эту самую девушку сходить за книгой, так как все знали, что она совсем не боялась темноты. Девушка согласилась, входит в церковь, берёт с алтаря книгу и идёт обратно к выходу. Уже у самого выхода из церкви она видит: на угловой скамье с северной стороны сидит огромный мужик с большой бородой, обращается к ней и произносит такие стихи:

Померк былой румянец.

Погибший — пред тобою.

Любуйся, любопытная:

Ледян мой лик и бледен.

Покровы Хильд[47] на храбром

Пробиты в давней битве.

Ланиты землёй покрыты…

Лобзай же, коль дерзаешь!

Девушка и бровью не повела, подошла к нему и поцеловала. После этого она отправилась с книгой восвояси и добралась до дому без приключений. По другим рассказам, девушка не осмелилась поцеловать мужика; когда он обратился к ней, её охватил смертельный ужас, она выбежала из церкви, повредилась в уме и так и не оправилась от этого до конца жизни. Но все сходятся на том, что бедренная кость принадлежала какому-то древнему богатырю: он встал из могилы, явился ей на скамье в углу и сказал этот стих.


Жених и покойник

(Jón Árnason, 1956–1961, I)

Однажды четыре человека копали могилу, как говорят, на кладбище в Рейкхоларе. Они все были весельчаки, а один из них — самый большой зубоскал, молодой и резвый. Когда вырыли уже глубокую яму, в земле обнаружились останки, и среди них кость ноги очень большого размера. Самый весёлый из могильщиков взял эту кость, осмотрел её и приложил к себе. Если верить рассказам, сам этот человек был среднего роста, а кость, если поставить её на землю, доходила ему до бедра. Потом он пошутил: «Не удивлюсь, если он был хорошим борцом. Вот бы когда-нибудь пригласить его ко мне на пир!» Другие сказали: «Да, конечно!» — но дальше обсуждать это не стали. Затем этот человек положил кость к другим останкам. С той поры прошло пять лет, и вот этот человек нашёл себе невесту, и их свадьбу уже огласили в церкви два раза. После этого невесте три ночи подряд снилось, что к ней приходит человек огромного роста и спрашивает, не забыл ли её жених, как он несколько лет тому назад посмеялся над ним, а в последнюю ночь добавил, что он будет гостем у них на свадебном пиру, хотят они этого или нет. Девушка ничего не ответила, но содрогнулась во сне от этих слов, а ещё оттого, какой он был громадный. Она ничего не рассказывала жениху об этих снах, пока тот великан не привиделся ей в третий раз. Тогда она спрашивает жениха поутру: «Радость моя, кого ты пригласишь к нам на свадьбу?» — «Не знаю, душа моя, — отвечает он, — я ещё не решил. Сначала пусть нас огласят». — «Так ты до сих пор никого не пригласил?» — спрашивает она. Он ответил, что не помнит, начинает вспоминать и удивляется, отчего ей так не терпится это узнать. Немного подумав, он отвечает: быть, мол, того не может, чтобы он кого-нибудь уже пригласил. Но что правда, то правда: несколько лет назад он в шутку сказал костям одного покойника, которого выкопали на кладбище, что, мол, такого великана хотелось бы видеть на своей свадьбе, — а кого-то ещё он вряд ли приглашал. Невеста сразу помрачнела и говорит, что такие шутки неуместны, тем более над мёртвыми костями. «А теперь, — говорит она, — я хочу тебе сказать, что тот, над кем ты так пошутил, и в самом деле собирается пировать у нас на свадьбе». Потом она рассказала ему обо всех своих снах и о том, что великан пообещал в последнюю ночь. Услышав это, жених оторопел и признал, что она права: лучше бы он с этим не шутил. Под вечер он лёг спать, как обычно, а среди ночи ему привиделось, что к нему пришёл человек громадного роста — настоящий исполин, злой и угрюмый, и спрашивает его, собирается ли он выполнять обещание, которое дал пять лет назад, и позвать его к себе на пир. У жениха затряслись поджилки, и он сказал, что всё исполнит. Тот ответил: «Хочешь не хочешь, а я всё равно приду; не надо было трогать мои кости, и если тебе сейчас несладко, то и поделом тебе!» После этого покойник ушёл, человек проспал остаток ночи, а наутро рассказал невесте свой сон и спрашивает у неё, как ему поступить. Она велит ему нанять плотников, раздобыть древесину и наскоро сколотить домик под стать тому человеку, который являлся им обоим во сне, так чтобы он мог встать в нём во весь рост, и чтобы у каждой стены длина была не меньше, чем высота до потолочной балки. Потом он должен повесить в домике занавесы, какие обычно вешают в зале для свадебного пира, поставить там для этого гостя отдельный стол, покрытый белой скатертью, и подать ему тарелку могильной земли и бутыль воды, потому что другого угощения тот есть не станет, поставить у стола один стул и постелить в домике постель, если гостю захочется отдохнуть. На столе у него должны гореть три свечи, и сам жених должен проводить его туда, но ни в коем случае не идти впереди гостя и не входить с ним в одно помещение. Ещё жениху нельзя принимать от него ничего, что бы тот ни предложил, говорить с ним нужно по возможности кратко, а пригласив его угощаться, самому уйти, а двери за собой запереть. Жених всё сделал, как велела невеста: поставил отдельный домик подходящего размера и обустроил в нем всё так, как она научила его.

Настал день пира, и венчание прошло как положено. Потом гости сели за стол и встали, когда уже совсем стемнело, — но ничего необычного не произошло. После этого гости стали слоняться по пиршественному залу, кто-то пил, кто-то болтал. Жених с невестой всё ещё сидели за столом, как и подобает. Вдруг раздался тяжёлый удар в дверь, и никто не осмелился открыть. Тогда невеста легонько толкнула жениха, а он весь побледнел. Через некоторое время опять раздался удар, ещё сильнее прежнего. Тогда невеста берёт своего мужа за руку и, как он ни упирается, ведёт его к дверям. На пороге стоит человек огромного роста и говорит, что пришёл к ним на свадьбу. Тут невеста выталкивает жениха из пиршественного зала, чтобы он встретил гостя, и, закрывая за ним дверь, молит Бога поддержать его. А жених проводил гостя до домика, который построили специально для него, и приглашает его внутрь. Гость хотел, чтобы жених вошёл первым, — но он отказался. Первым вошёл гость; при этом он сказал: «Отныне зарекись трогать мёртвые кости!» Жених притворился, что не слышит, и просит его угощаться и не обижаться на то, что он не может составить ему компанию. Тот просит жениха поскорее войти, а жених ни в какую. Тогда покойник говорит: «Если тебе сейчас нельзя ни постоять рядом со мной, ни войти ко мне, осталось надеяться, что ты снова пригласишь меня». А жених наотрез отказался, захлопнул за собой дверь и запер её. Потом он пошёл к своей невесте. Там царило молчание, так как после этого происшествия все затихли. Только одна невеста была весела. Гости постепенно разошлись по домам, а жених с невестой легли в постель и спали до утра. Наутро хозяин решил проведать гостя, который накануне пришёл позже всех. А невеста говорит, что один, без неё, он не сделает туда ни шагу. Они оба направились к домику; она пошла впереди мужа и отперла дверь. Гость исчез; всю воду из бутыли он выпил, а землю с тарелки разбросал по полу. «Так я и знала, — говорит невеста. — Если бы ты вошёл сюда раньше меня и наступил ногой в эту землю, покойник утащил бы тебя и ты никогда не вернулся бы в мир людей. А я могу сюда входить, мне от этого ничего не будет, так что я подмету и приберу в доме».

Другие рассказывают, что, перед тем как исчезнуть, покойник подошёл то ли к дверям пиршественного зала, то ли к дверям дома, где спали новобрачные, и сказал такие стихи:

Из-за стола я ухожу,

Но вам спасибо не скажу:

Вы лишь воды мне поднесли

И на тарелочке — земли.

После этого он больше не приходил к супругам, а они долго жили в любви и согласии.


Работница и жена скаульхольтского епископа

(Jón Árnason, 1956–1961, I)

Это произошло той зимой, когда в скаульхольтском приходе умер именитый бонд и его положили в церкви. (Тогда был обычай хоронить знатных людей в церкви.) Ему вырыли могилу возле хоров и устроили похороны в воскресенье перед богослужением. Но пока могилу копали, там обнаружился человеческий скелет, судя по всему женский. Он был целым и неистлевшим, так что его положили под скамью в углу, а во время похорон забыли закопать. Так он и пролежал там всё время службы и до конца дня.

Вечером школяры завели разговор об этом, и им сказали, что кости забыли зарыть. Дело было к ночи, и школярам приспела пора ложиться спать. Служанки пришли раздеть их. Школяры принялись подтрунивать над ними: мол, ни одна из них не отважится в одиночку пойти в церковь, принести им оттуда скелет, который сегодня забыли под скамьёй, а потом унести его обратно. Они сказали, что скинутся и отдадут все деньги той, которая сделает это. В этой затее участвовали все парни, кроме Вигфуса, о котором рассказывалось раньше.[48] Тут одна девушка вызвалась исполнить их поручение, при условии, что они сдержат своё обещание наградить её.

Она тотчас вышла, добралась до церкви по подземному ходу, схватила скелет, взвалила себе на закорки и тем же путем отправилась обратно.

Едва она дошла до середины подземного хода, до самого узкого его участка, как услышала, что скелет говорит: «Ой! Больно!» А она не растерялась и ответила: «Тогда держись покрепче за мою спину!»

Она проделала весь путь до спальни школяров, и они тотчас попросили её вернуться в церковь. Эту просьбу она тоже исполнила.

Но когда она собралась положить скелет на старое место, он сказал ей: «Ты поступила хорошо, но поступишь ещё лучше, если положишь меня под угловую скамью на хорах и дашь мне полежать там некоторое время. Под скамьёй похоронена епископская жена, а когда я умерла, мы с ней враждовали. Оттого я не могу полностью истлеть в могиле. Сейчас я хочу с ней помириться».

Девушка исполнила эту просьбу, а сама вышла из дверей. Вскоре она услышала, что на хорах как будто перешёптываются двое, но слов не разобрала, а потом всё смолкло. И тут она видит: скелет сам собой выходит к ней и говорит: «Всё в порядке. Мы помирились, и за это тебе спасибо». И в тот же миг он весь рассыпался прахом.

Девушка пошла восвояси, не показала виду, что с ней что-то произошло, и потребовала у школяров свою награду. Но они не захотели её слушать, сказали, что это, мол, не такой уж подвиг, чтобы требовать за него награды; так она и отправилась спать ни с чем.

Ночью скелет явился ей во сне и сказал, что хочет кое о чём с ней потолковать: в благодарность за услугу он решил показать ей клад; деньги, мол, лежат под бугром у южного угла кладбища.

Утром девушка отправилась туда и, пока никто не видел, раскопала бугор. Там она обнаружила ларец с деньгами и взяла его себе. В тот день она снова напомнила школярам об их обещании, но и в этот раз они ей отказали.

На следующую ночь ей снова приснился сон: будто к ней входит епископская жена и говорит: «Я тоже должна кое-чем отплатить тебе. На северном краю кладбища есть круглый бугор. В нём зарыт небольшой клад. Он твой, но школяров ты тоже не оставляй в покое, пока они не заплатят тебе того, что обещали».

Наутро она пошла, отыскала этот бугор. В нём было много денег; их она все взяла себе и спрятала. В этот день девушка снова пошла к школярам и потребовала от них обещанное, а они снова ни в какую. Тут Вигфус поддержал её и пристыдил товарищей за то, что они не хотят сдержать своё слово, но в ответ услышал от них только ругань. Страсти разгорались, и в конце концов Вигфус пригрозил другим школярам, что обо всём расскажет епископу и директору школы, — пусть они заставят их выполнить то, что обещали девушке. Но они подняли его на смех.

Тогда Вигфус пошёл к епископу и директору и всё рассказал им, промолчав лишь про клад (а девушка не утаила от него ничего). Епископ и директор выбранили школяров за вероломство и приказали им заплатить ей всё, что они обещали, — и им волей-неволей пришлось подчиниться.

Вскоре эта девушка вышла замуж за бедняка, а через некоторое время они купили на её деньги столько земли, сколько можно было получить за двадцать коров.[49]


Скелет работника

(Jón Árnason, 1956–1961, I)

Однажды на Западных фьордах жители обнаружили на взморье среди плавника, принадлежавшего церкви[50], полный скелет человека. В черепе сохранился язык. Скелет перенесли в посёлок и поставили в церкви за дверью, а когда стали рыть свежую могилу, заодно похоронили и его, но на следующее же утро он поднялся из могилы, и его обнаружили лежащим на надгробии. Три раза его пытались зарыть, но каждый раз всё в точности повторялось. В конце концов эти попытки прекратили и скелет оставили за дверью в церкви.

Как-то священник из того посёлка отправился к пробсту на исповедь. Тогда он и рассказал пробсту обо всех этих событиях. Как только пробст узнал об этом, он захотел непременно взглянуть на скелет и попросил священника послать кого-нибудь за ним. Но поскольку уже стемнело, никто из домочадцев пастора не решился исполнить поручение, кроме одной служанки.

Она взяла ключ и отперла церковь, быстро принесла скелет и кинула его на пол. А когда пробст взглянул на него, его обуял ужас и он попросил скорее убрать его с глаз долой. Хозяин велел служанке отнести скелет обратно в церковь.

Она отвечает: «Я обещала только принести его, а не тащить обратно».

И всё же ей ничего не оставалось, как подчиниться.

Когда она проделала полпути со скелетом за плечами, он промолвил: «Не волоки меня, неси меня на руках!»

Девушка отвечает: «Тогда согнись».

Когда она добралась до церковных ворот, скелет говорит: «Прошу тебя, не уходи: я расскажу тебе, кто я».

Она осталась стоять. Тогда скелет говорит: «Одно время я был работником в этом самом месте и служил пастору, у которого была дочь. Вышло так, что она родила от меня ребёнка. На это пастор так разгневался, что лучше было не попадаться ему на глаза. Мне пришлось уйти от него, а он к тому же не собирался меня прощать, а сам я не мог жить в одном дворе с матерью своего ребёнка. Через некоторое время я утонул в море, но, как видишь, полностью не истлел.

Сейчас, когда ты войдёшь в церковь, там на хорах будет полным-полно народу. Среди толпы ты увидишь человека в красной шапке. Я попросил бы тебя обратиться к нему с такими словами: „Эй, ты, в красной шапке, ты не хочешь простить покойному то, что он тебе сделал?“ Он и ухом не поведёт. Тогда обратись к нему в другой раз с теми же словами. Тогда он замолчит и оглянется, а ты повтори то же самое снова. В третий раз он ответит „да“.

После этого выходи из церкви, но не оборачивайся. А ещё я хочу попросить, чтобы в следующий раз, когда на кладбище будут рыть могилы, меня похоронили; тогда я буду лежать спокойно. Вот здесь на западной стороне туна есть бугорок. Хорошенько запомни, как я его опишу, чтобы потом ты смогла его найти. Под ним зарыты деньги; они ничьи. Их ты возьмёшь себе — в награду за заботу. Удача не оставит тебя».

Девушка вошла в церковь и видит всё в точности так, как описал ей скелет: хоры полны народу и один в красной шапке. Она окликает его: «Ты не хочешь простить покойному…» — и так далее, а человек в красной шапке и ухом не ведёт. Она окликает его второй раз — и всё произошло так, как сказал скелет, и в третий раз тоже: тогда тот человек ответил «да».

Получив ответ, девушка повернулась, чтобы выйти. И тут за спиной у неё раздался голос: «Посмотри мне в глаза: они такие красные!»

На это она задрала сзади юбку и отвечает: «Посмотри мне в зад: он такой черный!»

Потом она отправилась домой и никому не рассказала о случившемся.

А в следующий раз, когда копали могилы, она попросила похоронить скелет — и больше он не появлялся из-под земли.

Она нашла бугорок по описанию скелета, и под ним оказалось много денег. Потом она удачно вышла замуж, всю жизнь прожила в этом приходе и была счастлива.


Привидение навещает подругу

(Sigfús Sigfússon, 1982)

Гвюдрун Стефаунсдоттир, жена Йоуна Йоунссона, выпускника реального училища (сейчас, в 1907 году, он живет на хуторе Ульвсстадир в Лодмундарфьорде), несколько лет назад, когда ещё была девочкой-подростком, пасла овец на Побережье, в Лесах, в округе Фльоутсдаль. Дорога на восток, на Викингсстадир, пролегает недалеко от Побережья, и овцы с обоих хуторов часто сходятся вместе. В Викингсстадире был мальчик-подросток по имени Эйнар; он стерёг овец летом. Когда они с Гвюдрун приглядывали за овцами, они много времени проводили вместе и хорошо ладили друг с другом. Эйнар часто делился с маленькой Гунной своей едой. Поэтому они крепко подружились, как это часто бывает у подростков, которым некому излить душу у себя дома. Так продолжалось два лета. Маленький Эйнар был очень слаб здоровьем и со временем совсем слёг. Так настала зима. Однажды хозяин, как обычно, уехал с утра и воротился лишь вечером при свете луны. Он не заметил, что Эйнару стало хуже.

Под вечер Гунну послали из дому за какой-то одеждой, которую недавно постирали. На дворе ярко сиял месяц, и его свет бил вышедшей из дверей Гунне прямо в лицо. Поэтому она отвернулась и видит, что с другой стороны возле входа стоит её приятель Эйнар. Она в тот миг не сообразила что и как, обратилась к нему и приветливо говорит: «Эйнар! Здравствуй, друг!» Она хотела сказать ещё что-то, но тут он исчез. Гунна оторопела: она поняла, в чём дело. Девочка поспешила обратно в дом и рассказала о своём видении, но над ней только посмеялись: ответили, что ей примерещилось, и назвали трусихой. А на следующий день пришло известие, что маленький Эйнар умер накануне вечером, и как раз в то самое время, когда Гунна видела его облик на Побережье.


Призрак Винник

(Bjarni Harðarson, 2001)

На Холме одно из самых известных привидений — так называемый Винник. Считается, что это призрак датчанина — «ассистента» из магазина Сункенберга в Рейкьявике.

Служба у него была — отмеривать хмельные напитки, и сам он питал слабость к спиртному. Каждое лето из года в год по воскресеньям он выезжал через Кольвидархоуль (Угольный холм) в Марардаль (Морскую долину) и там приносил обильные жертвы Бахусу. Эти поездки он считал самыми сладостными моментами в своей жизни… Вот этот человек скончался в Рейкьявике на одре болезни. А следующей зимой двое жителей Южного мыса ехали через хейди и решили заночевать в горной хижине в Кольвидархоуле.

Они открыли дверь хижины и вздрогнули, оттого что услышали на чердаке пение. Они не чаяли никого там встретить, ведь в округе ничто не указывало на то, чтобы там кто-нибудь недавно проезжал. Путники шагнули в дом, полезли на чердак, открыли люк, и их глазам предстало удивительное зрелище: у окна сидел человек, явно довольный и радостный. Вид он имел благородный: в высоком цилиндре, в парике и парадном платье, а поверх одежд у него была шинель из чёрной материи и на воротнике с каждой стороны по серебряной пуговице. На полу между его ног стояла огромная кадка, наполненная водкой до краёв, источавшая дивный аромат. В одной руке человек держал жестяной ковш или кружку, зачерпывал ею водку из кадки, пригубливал, а затем выливал обратно в кадку. Своё занятие он сопровождал насмешливыми взглядами. Путники обратились к чудаку с приветствием и признались, что удивлены его странным поведением и тем, какой у него большой запас хмельного. Он же вместо ответа выставил вперёд одну ногу, обутую в датскую туфлю, и низким голосом пропел такую вису:

Выну ловко пробку я —

Много в бочке влаги —

Хмельная забьёт струя,

Хлынут реки брага.

Затем он поднялся, махнул рукой, в которой держал кружку, и вдруг разом пропал, рассыпавшись искрами, и на чердаке воцарилась полная тьма. Путникам стало не по себе, и они опрометью скатились по лестнице и выбежали вон в светлую весеннюю ночь. Только тогда они снова успокоились.


Призрак и кисет

(Jón Árnason, 1956–1961, I)

Как-то на одном хуторе умер человек; он был большим охотником до табака, и после него остался резаный табак в кисете. На хуторе жила одна баба. Она обожала нюхать табак. Она забрала кисет себе и вечером, когда ложилась спать, засунула его под уголок своей подушки. Она уснула быстро, но внезапно пробудилась оттого, что к ней пришёл покойник и попытался вытащить свой кисет из-под подушки. Баба не растерялась и сказала: «Не взять тебе у меня табака, не нужен он тебе больше!» При этих словах он отступил, а она взяла кисет, засунула его поглубже под подушку, сама легла на неё, отвернулась к стене и стала засыпать, но скоро опять проснулась оттого, что покойник пытается нашарить кисет под подушкой. Она говорит: «Со мной эти штуки не пройдут! Убирайся отсюда; сказано: не взять тебе кисета!» Потом она поднимается, сморкается и втягивает в ноздрю большую понюшку табаку, встаёт с постели, как была голая, и засовывает кисет между балками над кроватью, так высоко, как только может дотянуться, а привидение тем временем исчезает. Баба ложится в постель, поворачивается спиной к стене, и ей удаётся ненадолго задремать, а когда она просыпается, то видит, что покойник стоит на краю кровати и пытается дотянуться до балок. Тогда баба сказала: «Вытворяй что хочешь, прохвост, но всё равно не взять тебе кисета!» И она вскакивает на ноги и спихивает его с кровати, берёт кисет, а оттуда — большую щепоть табаку, разом вынюхивает её, потом ложится спать, а кисет прячет себе под мышку. После этого привидение совсем исчезло.


Мёртвая старуха ест варенец

(Jón Árnason, 1956–1961, III)

Супруги по имени Сигурд и Гуннхильд жили на Сельтьятнарнесе (ни их отчеств, ни названия хутора я не узнал) на рубеже XIX века. Тот хутор делили между собой две семьи. У Сигурда и Гуннхильд была на попечении нищая старуха, которая должна была жить у обоих соседей по очереди. Но когда она прожила положенный срок у Гуннхильд с супругом, их сосед не захотел брать её к себе и выгнал со скандалом. От этого старуха захворала; это врезалось всем в память. Сигурд и Гуннхильд взяли старуху к себе и пообещали, что не дадут её в обиду. У супругов была рыжая тёлка, которая вскоре должна была отелиться. Старуха часто говорила, что ей просто страсть как хочется попробовать первое молоко Рыжухи. День ото дня старуха всё слабела, и в конце концов немощь свела её в могилу.

Это было в начале зимы, как раз в то время, когда тёлка вот-вот должна была отелиться. На закате дня старуха умерла. Зажгли свет, её положили на постель и закрыли ей глаза, нос и рот. Через некоторое время старуха садится и начинает шарить над собой и на полке. Сигурд подбежал к ней, повалил обратно и спрашивает: «Что тебе, чёрт возьми, надо?!» Через некоторое время она опять садится и опять начинает шарить вокруг себя. Сигурд снова повалил её обратно, не более любезно, чем в первый раз: он был грубиян и притом силач. В это время Гуннхильд решила взять у тёлки немного молока и сварить его. Пока старуха лежала больная, она часто говорила: «Гуннхильд, только бы мне не умереть раньше, чем твоя Рыжуха отелится!» Пока Гуннхильд варила молоко, старуха опять села и начала шарить вокруг себя. В этот миг Гуннхильд вошла с деревянным сосудом на две марки[51], полным молозива. Она скормила всё молоко старухе, а старуха всё проглотила. После этого она откинулась обратно на постель и больше не вставала. А пока супруги возились со старухой, у их соседей околели корова, которая должна была отелиться осенью, и хорошая лошадь.

10. ПОДНЯТЫЕ ИЗ МОГИЛЫ И «ПОСЛАНЦЫ»

Вызывание призраков

(Jón Árnason, 1956–1961, III)

Какими словами или речами призраков поднимали из могилы, не вполне ясно, но бытуют рассказы о том, что вызывающий сначала должен быть готов к схватке или борьбе с призраком, а потом облизать ему лицо — сперва в одну сторону, а потом в другую или наоборот, особенно в том случае, если призрака просят прибавить знаний или предсказать будущее. Но если вызывающий не сможет одолеть или побороть призрака, то этот призрак будет преследовать его, а служить ему уже не станет. А главное — вызывающий должен уметь побороть призрака для того, чтобы потом снова заставить его уйти в землю, — а это всегда нужно было делать по исполнении своего поручения или замысла.


Как вызывать призрака

(Jón Árnason, 1956–1961, III)

Тот, кто собирался поднять из могилы призрака, сначала должен был выучить все заговоры, которыми заклинают мёртвых, и уметь заставлять покойников говорить. Затем вызывающий шёл на кладбище, подходил к каждой могиле и спрашивал, кто в ней лежит. Покойники отвечали на все вопросы, но обыкновенно вызывающие останавливали свой выбор на самых слабых.

Вызывающие обычно одевались в белую простыню или сорочку и, когда находили мертвеца себе по нраву, поднимали его из могилы заклятиями (каковы они были, я не знаю); потом вызывающий облизывал с носа и рта покойника слизь и глотал слюну, затем начинал бороться с покойником и, если тот уступал, делал его своим слугой для всяких рискованных поручений или даже убийств, потому что тогда привидение становилось полноценным драугом. У пробуждённого сила увеличивалась вдвое по сравнению с той, которой он обладал при жизни. Поэтому вызывающие часто выбирали себе в слуги тех, кто при жизни был слабосильным.


Поднятые из могилы

(Jón Árnason, 1956–1961, III)

Покойников поднимали из могилы для различных целей, например, чтобы убить врага или испортить его имущество; других же заставляли работать на хуторе. Вызывающий сначала должен был дочиста облизать покойнику нос и рот, затем побороться с ним и одолеть, чтобы потом суметь снова заставить его уйти в землю; в противном случае призрак мог обернуться против того, кто его вызвал. Ещё был способ: попросить умирающего послужить тебе после смерти, но тогда призрак беспокоил просившего три ночи подряд, зато, если человек с честью выносил такое испытание, призрак покорялся ему. Иногда те, кто покидал свой дом, оставляли призраков в жилище — на погибель и недолю тем, кто собирался там поселиться. Порой призраки сами оставались там после смерти возлюбленных, как в случае с призраками сислуманна Йоуна Ислейвссона с Горы, которые, по слухам, подстроили так, что на Фетльсланд, когда их выгнали оттуда, ринулся поток с ледника. А о том, как прилежно призраки трудятся на хуторах, сложена такая виса:

На Песках в почёте труд,

Праздности не знают:

Десять косят, двадцать жнут,

Двадцать пять — сгребают.

Хотя к такого рода историям обычно добавляют, что на подобных хуторах достатка не было.

Выходцами с того света называют тех, кто сам выходит из могилы после смерти из-за желания кому-либо отомстить, любви к изменившей им супруге или невесте или любви к деньгам; говорят, что тех, к кому их душа больше всего лежала при жизни, они преследуют вплоть до девятого колена, всячески досаждают им, пытаются лишить их жизни, вредят их хозяйству, мучат посторонних людей, пришедших в их жилища; есть даже рассказы о фюльгьях, которые являлись людям в дурных снах, заставляли скотину валиться с ног и болеть. Но если с обладателями таких призраков-спутников ссорились и упрекали их, то призраки, по слухам, переставали беспокоить упрекающих. Некоторые из тех, за кем следовали эти привидения, должны были каждый день давать им еду, чтобы избавить себя от их происков.

Всё это и, соответственно, неприятности, преследовавшие род, называлось дисами.[52] Смысл этого слова становится более ёмким, если учесть, что им обозначали всё неприятное и непреодолимое в жизни, всё, что можно было бы назвать злой судьбой, как, например, неудачи или болезни, появление которых связывали с происками нечистых духов. Но в остальном представления о дисах туманны.


Сила драугов возрастает

(Jón Árnason, 1956–1961, III)

Когда на кого-нибудь напускают призрака, который будет преследовать его самого и его род, нельзя допустить, чтобы этот призрак попробовал на вкус кровь того, к кому его послали, или его родственников, потому что, если призраку это удастся, его сила возрастёт настолько, что он станет вдвое неистовее и неодолимее. Сигурд Живописец рассказывает, что в Скагафьорде все боялись, что так выйдет с Кеплавикским Моури. И вот однажды (это заметил один духовидец) призрак успел отведать крови Кеплавикского рода, когда одному человеку из этого семейства пускали кровь, и потом этот призрак не давал им покоя.


Восемнадцать «посланцев» разом

(Jón Árnason, 1956–1961, III)

Когда-то жили два бонда, которые были лютыми врагами; в этом рассказе не говорится, из-за чего между ними пошла вражда. Они жили в разных четвертях страны: один на юге, другой на севере, в Эйафьорде, на Равнине. Северного бонда звали Сигфус.

Однажды утром в воскресенье он проснулся рано и долго не вставал с постели. А так как он был колдун и духовидец, то заметил, как с запада через Икснадальсхейди (пустошь в Бычьей долине) быстро движутся восемнадцать человек, паря над землёй. Так как он был сведущ в колдовстве, то догадался, кто они такие и что их, скорее всего, послал его враг с юга.

Сигфус мигом оделся и пошёл на кладбище. Там он поскорее поднимает из могилы одного покойника, снаряжает его и наделяет такой большой силой, какой только может. Сигфус понимает, что поднять из могил ещё кого-нибудь уже не успеет, и выходит навстречу посланцам с ним одним, ведь принимать их в своём доме он вовсе не собирался.

Когда они отдалились от дома, между Равниной и Осиновым холмом они встретили призраков, но их было всего семнадцать. Сигфус спросил их: разве их не было восемнадцать, когда они переходили хейди? Призраки ответили, что да, но одного они съели, потому что хозяин дал им слишком мало еды на дорогу. Они были в часе ходьбы от Икснадальсхейди, когда встретили Сигфуса; а этот путь длиной в день.

И тут между ними завязалась битва. Сигфус встал со своим призраком спиной к спине, чтобы тот прикрывал его сзади. Сигфус убил всех вражеских призраков, но своего призрака тоже потерял: они все ушли под землю.

Их встреча произошла в одной ложбине, на полпути между Равниной и Осиновым холмом, она и по сей день называется «Чёртова ложбина».


Призрак напоролся на нож

(Jón Árnason, 1956–1961, III)

Симон Тейтссон был малоземельным крестьянином и жил на хуторе у моего прадеда Снорри Йоунссона в Ватнагарде около 1780 года.

Он отправился в Средние жилища к тамошнему бонду Бьёртну, чтобы тот направил ему нож для разделки рыбы, так как Бьёртн был кузнецом. Симону надо было проехать мимо кладбища на Выселках. Время уже близилось к вечерне.

Едва он добрался до кладбища, как увидел, что перед ним взад-вперёд вышагивает человек. Симон не понял, что тот делает, но ему стало любопытно посмотреть. Он подходит к кладбищу и кладёт руку на ограду: локтем опирается на неё, а в этой же руке у него нож, и остриё торчит вперёд.

Вдруг из одной могилы фонтаном брызнула земля, а за ней появился человек и спрашивает того, другого, что ему угодно. «Ступай на север страны, убей там девушку». И он называет хутор и имя девушки. Посланный призрак сразу ходу и прямо на Симона, а тот — в обморок. А когда он пришёл в себя, то видит: призрак исчез, а на ноже у него человеческая лопатка. А тот человек стоит на кладбище.

Симон подходит к нему и говорит много неласковых слов, но лопатку всё-таки показывает. Тот человек подобрел, поблагодарил его за такой поступок и сказал, что он спас не только жизнь девушки, но и свою собственную, и пообещал больше так не делать.

Это был моряк с севера из Выселок.


Двенадцать школяров из Хоулара

(Jón Árnason, 1956–1961, III)

В епископской школе в Хоуларе было двенадцать учеников. Они крепко сдружились и всё делали сообща: вместе учились и вместе веселились. В Хоуларе было много книг с разными премудростями, в частности колдовских, и они кое-что из них выучили. Окончив курс наук, все эти юноши поклялись, что никто из них не женится без согласия остальных и потом жених пригласит всех на свадьбу. После этого они разъехались по домам.

Один из этих юношей был сыном старика-пастора и вскоре тоже принял сан, чтобы помогать отцу. Но когда он ехал на рукоположение, то остановился на ночлег в доме одного священника, у которого была дочка — пригожая собой и далеко превзошедшая других девушек в различных умениях. Он посватался к ней, и ему ответили согласием. Свадьбу порешили справить следующей осенью, по его приезде домой. Тогда юный пастор сказал своей невесте, что хочет послать за товарищами, но она упорно отговаривала его. Пастор уступил ей, и они сыграли свадьбу. Его товарищи узнали об этом и сочли его изменником. Они собрались и стали держать совет, как ему отомстить. В конце концов они решили напустить на пастора призрака, чтобы он впредь не относился к клятвам так легкомысленно. Они вместе наделили одного призрака силой и наслали на пастора и его жену.

Однажды вечером пастор не пожелал ложиться спать, когда все уже отправились на покой. Жена спрашивает его, в чём причина. Он не желает отвечать, но намекает ей, что ждёт кое-каких гостей. Она говорит: «Иди-ка ты лучше спать, родной. Уж я приму их, пусть не сомневаются!» Пастор ложится в постель и быстро засыпает. А жена садится ему в изголовье с вязаньем. Ближе к полуночи приходит призрак и осматривается. Жена его спрашивает: «Откуда ты и зачем пожаловал?» Он называет своих хозяев и заявляет, что хочет извести пастора. Тогда жена говорит: «Сначала развлеки меня немножко. Покажи, каким большим ты можешь стать!» Призрак разрастается от одного столба до другого. А она рассмеялась и просит его уменьшиться до последней крайности. Тогда нечистый стал величиной с новорождённого щенка. «Подумаешь! Нашёл чем удивить! — говорит женщина. — А попробуй-ка ты уменьшиться настолько, чтобы влезть в мою игольницу!» Призрак ей в ответ: «Это я тоже могу» — и уменьшается. Тут женщина замотала игольницу мешком. Призрак вопит: «Выпусти меня!» Она отвечает: «Ну уж нет, окаянный, сиди здесь столько, сколько я захочу!» Пастор от этого не проснулся. Женщина легла в постель и проспала всю ночь. Утром пастор спрашивает, не приходил ли кто-нибудь, а она ни слова. Зима идёт своим чередом. Пасторша так запутала товарищей мужа, что они и ведать ничего не ведали ни о своём посланце, ни о пасторе. Весной они решили навестить товарища. Они приехали к нему — а там уже для них накрыт стол. Пастор и его жена радостные. На стол пасторша положила книгу, которая досталась ей от отца. Она была написана различными рунами. Товарищам сразу захотелось заполучить эту книгу, они стали упрашивать пасторшу продать её им, а она ответила: «Это сокровище я никому не отдам, тем более таким прохвостам, как вы. Впредь я советую вам не издеваться так над моим мужем. А я вас не боюсь и могу в одиночку одолеть вас всех». Они поняли, что бессильны, и попросили пасторскую чету простить их за глупость и за издевательства. Потом они помирились и после жили в согласии.


Подстреленный призрак

(Jón Árnason, 1956–1961, I)

Бонд по имени Ауртни был хозяином в Гюннстейнсстадире, в Длинной долине, примерно с 1770 года и до самой своей смерти в 1815 году. Он был сыном Сигурда Торлаукссона из Аусгейрова Угора, который был там хозяином с 1740 года. На рубеже прошлого и этого веков он стал нанимать себе в пастухи подростка по имени Гуннар, сына Магнуса Аусгримссона, бонда из Ватнсхлида (Склона у озера). Того же паренька приглядел себе в пастухи Сигурд, староста на Крестовом мысу в Хольме. Отец паренька больше хотел, чтобы тот пошёл к Ауртни, — и так оно и получилось.

Гуннар стал ходить за овцами в Гюннстейнсстадире, и всё у него шло хорошо. Но однажды летом он под вечер прибежал домой, вне себя от страха, и сказал, что за ним гонится призрак, который показывается ему в разных обличьях. Призрак явился ему на пути домой, недалеко от хутора.

Дело приняло такой оборот, что паренька нельзя было ни на миг оставлять одного, а спать он мог только у Арнльота, сына Ауртни, которому тогда было лет двадцать. Гуннар говорил, что, когда Арнльот рядом, призрак не решается подступиться к нему, а паренёк почти всегда видел его вдалеке, и часто, когда он лежал в постели, ему слышалось, что призрак сидит над ним на крыше. Видели ли этого призрака остальные — неизвестно, а вот Арнльот никогда его не видел.

В то время Арнльот упражнялся в стрельбе. Однажды он чистил, а может, заряжал своё ружьё во дворе, а Гуннар был при нём. Тут Гуннар говорит, что нечистый в угольной яме, которая была неподалёку от них. Арнльот поскорее зарядил ружьё. Он был одет в шерстяную кофту с серебряными пуговицами[53], какие носили в те времена (а было поверье, что стрелять в нечисть или чудищ можно только серебром, а не свинцом). Арнльот оторвал одну пуговицу и забил её в ружьё, потом подошёл к фасаду дома, а Гуннару велел стоять у него за спиной и следить, когда нечистый появится из ямы, и тогда дать знак: ухватить его за плечи. Сам он наставил ружьё и нацелил его в край ямы.

Через некоторое время Гуннар подал знак, а Арнльот выстрелил. В яме потом обнаружили оперение птицы величиной со ржанку. Оно потом хранилось в Гюннстейнсстадире тридцать или сорок лет.

После этого случая Гуннару никто уже не являлся, и он полностью оправился от страха. Он долго жил в Гейтагерди, близ Рейнистадира, и не так давно умер в преклонном возрасте.

Сигурд, кроссанесский староста, был сыном того самого Йоуна Эйильссона, который попал под суд после происшествия с братьями из Рейнистадира. Кое-кто считал, что, может быть, и Сигурд кое-что смыслил в колдовстве.

Но молва гласит: поскольку Сигурду не уступили Гуннара, он пригрозил, что у Ауртни он тоже не задержится. Поэтому считается, что призрак был «посланцем» Сигурда.


«Посланец» в склянке

(Jón Árnason, 1956–1961, I)

На Западных фьордах был один бонд. Они с женой жили в достатке. У этого бонда был враг, который его ненавидел. Этот человек слыл колдуном и хотел обратить свои чары против бонда и убить его с помощью колдовства. Однажды бонда стало клонить в сон среди дня, и он сказал жене, что, наверное, кто-то придёт по его душу[54] и что он собирается ненадолго прилечь. Она говорит: «Ложись на кровать позади меня, а я сяду рядом на край!» Он лёг, как она предложила, и вскоре крепко уснул. Пока бонд спал, вошёл малец. Жена спросила, зачем он пожаловал. Он ответил, что пришёл убить её мужа. Она говорит: «Такому малявке это не под силу!» Он отвечает, что может вырасти. Жена ему на это: «Как-то не похоже, что ты на это способен» — и прибавила, что хотела бы на это посмотреть. Мальчик начал тянуться вверх, а жена всё подзадоривала его расти больше и больше. В конце концов он вырос настолько, что ему пришлось стоять в доме согнувшись, а голова упиралась под самые стропила. Женщина решила, что он уже достаточно увеличился, и спросила, умеет ли он уменьшаться. Он ей в ответ: «А как же!» Женщина просит показать. Он начинает медленно уменьшаться, пока не становится таким же, как пришёл. Женщина спрашивает, может ли он стать ещё меньше, — и он уменьшается. Тут она говорит: «А ещё меньше стать можешь?» — и он снова уменьшается. Тогда хозяйка взяла склянку и спрашивает, может ли он уменьшиться настолько, чтобы пролезть в её горлышко. «Могу!» — отвечает он. Она просит показать ей. Он залез в склянку, а она хватает пробку, затыкает склянку, а поверх обвязывает околоплодную оболочку.[55] И тогда малец уже не мог выбраться наружу. Женщина отставила от себя склянку с мальчиком. В это время проснулся хозяин и спросил, не приходил ли кто-нибудь. Она отвечает: «Приходил мальчишка, говорил, что собирается убить тебя, — и протягивает ему склянку. — Смотри, вот он!» Бонд взял склянку и при этом говорит, что он, мол, знал, что у него хорошая жена, но не подозревал, что настолько хорошая. Потом он разделался с нечистиком из бутылки, и с тех пор ни к нему, ни к его жене не приходили такие замечательные «гости», как этот.


Снорри из Хусафетля и «посланец»

(Jón Árnason, 1956–1961, V)

Преподобный Снорри[56] — последний в стране человек, о котором точно известно, что он знал колдовство.

Преподобный Снорри переехал из Хусафетля и обосновался на Страндире (Побережье).[57] Жителям Страндира он пришёлся не по нраву. Они были могущественные ведуны и принялись строить пастору всякие козни, чтобы выгнать его, а то и вовсе убить. Однажды вечером, когда пастор был дома, он велел зажечь в своей бадстове множество свечей, так что там везде было светло; лишь в одном уголке была темнота; туда он велел поставить стул. Потом он велел принести свое облачение для богослужений. Когда свечерело, в дверь ударили. Пастор послал открыть одну из своих младших дочерей. Она так и сделала, но никого за дверью не увидела и вернулась. Через некоторое время в дверь опять ударили. Пастор снова велел той же дочери открыть, но всё повторилось снова. В третий раз ударили в дверь. Тогда пастор сказал той же самой дочери: «Иди открой. А если никого не увидишь, то скажи: „Если ты бес, то убирайся к чертям, а если ты человек, то входи со мной“. И если ты увидишь человека — а это скорее всего, — впусти его. Он захочет, чтобы ты шла впереди; но ты этого ни в коем случае не делай, а иди позади него». Девушка снова вышла на стук, но никого не увидела. Она сказала то, что велел ей отец. Тогда она увидела человека в насквозь промокших моряцких одеждах: с них струилась вода. Она спросила его, зачем он пожаловал, и он ответил: убить её отца. Она пригласила его войти. Он, конечно же, согласился, а пасторская дочь велела ему идти впереди себя. Он послушался. Когда драуг вошёл, ему показалось, что в доме слишком светло, — и он забился в тот уголок, где было темнее всего. Тут к нему подошёл преподобный Снорри; в руках у него была чаша, до краёв наполненная освящённым церковным вином. Он спрашивает драуга, зачем тот пожаловал. Тот отвечает: «Меня послали убить тебя!» — «А кто тебя послал?» — «Жители Страндира». — «Ты с кладбища?» — «Нет». — «А откуда?» — «Они наколдовали шторм и потопили лодку с шестерыми на борту». — «Ты один из них?» — «Да». — «Ты был мёртв?» — «Нет». — «Ты хочешь отпить из чаши?» — «Нет», — «Всё равно выпьешь!» И с этими словами пастор толкнул «посланца» рукой, так что тот свалился со стула на пол; и тогда пастор влил ему в рот вина из чаши. Тот потерял сознание.

Когда он очнулся, его сердце вновь начало биться. После этого он ещё некоторое время был жив, причастился Святых Даров, а потом умер. А другие говорят, что после этого тот человек полностью выздоровел.


Преподобный Хатльгрим и призрак

(Jón Árnason, 1956–1961, V)

Когда преподобный Хатльгрим жил на мысе Квальнес (Китовом мысе), он как-то ночью встретил на хейди призрака. Они некоторое время молча смотрели друг на друга, а потом призрак загородил пастору дорогу и произнёс:

Зачем в безжизненном краю

Ты, пастор, встретился со мной!

По душу грешную твою

Я послан самим Сатаной!

На это преподобный Хатльгрим ответил:

Не запугаешь ты меня.

Моя защита — Дух Святой.

И я опять пошлю тебя

Навстречу с самим Сатаной.


«Лилия»

(Jón Árnason, 1956–1961, I)

Считается, что «Лилия»[58] способна отгонять нечистых духов; вот история в доказательство тому. На одном хуторе жила старуха, которая знала «Лилию» наизусть и всё время пела её, когда спускалась тьма. А остальные посмеивались над ней и не собирались заучивать поэму. Когда старуха умерла, на хуторе не стало покоя от привидений, а порой раздавался зычный голос: «Пойте же „Лилию!“» Но этого никто не мог, и со временем хутор пришёл в запустение.


Позвонок на острие ножа

(Jón Árnason, 1956–1961, I)

На севере жила одна вдова. У неё было своё хозяйство; она была зажиточной и работящей, и многие просили её руки, среди прочих один повеса с соседнего хутора, умевший колдовать. Но она отказала ему. Эта вдова была духовидицей, так что ей ничего не стоило проследить, не собирается ли отвергнутый жених отомстить ей по-своему. Через некоторое время под вечер она пошла в кладовую за едой для домочадцев и стала нарезать кровяную колбасу. Вдруг она увидела, как по коридору к дверям кладовой приближается привидение. Вдова спокойно стояла с ножом в руке и без страха смотрела на него. Привидение немного помешкало и попыталось зайти к женщине сбоку или сзади, потому что нечистый дух никогда не подойдёт к тому, кто его не боится, спереди. Вдова заметила, что привидение было всё чёрное, с одним только белым пятнышком. Она ткнула в это пятно ножом; тут раздался громкий треск, и женщина упустила нож, словно его вырвали у неё из рук. Больше она ничего не заметила, а нож так и пропал. Лишь наутро он отыскался на дворе, воткнутый в человеческий позвонок. А в тот вечер все двери в доме были заперты.


«Убей того, кто послал тебя сюда!»

(Jón Árnason, 1956–1961, III)

Один человек как-то встретил на берегах Эйафьорда призрака — какую-то Скотту. Он спрашивает: «Зачем тебя принесло в Эйафьорд?» В ответ она назвала человека в устье фьорда, которого ей велели убить. «Ты что, не в себе? — спрашивает тот человек. — Он уже умер. Ступай назад и убей того, кто послал тебя сюда!» Она поверила, вернулась и сделала всё, как он ей велел; а тот, кого она должна была убить, ещё долго жил, ведь прохожий обманул её, сболтнув, что его нет в живых.


Датский призрак

(Bjarni Harðarson, 2001)

В середине XVIII века два жителя Залива (Флоуи) отправились в тёмную осеннюю ночь на кладбище в Витлингахольте, чтобы вызвать из могилы призрака. По некоторым рассказам, они хотели вызвать утопленника, выброшенного морем, и заставить его таскать для себя со дна морского сокровища. Одного товарища звали Маркус (потом он стал бондом на хуторе Трёйстхольтсхольм у реки Тьёрсау), а другой был Торвальд Гуннлёйгссон по прозвищу Балаболка, колдун с Эвригроува; судя по всему, как раз он и был зачинщиком в этом деле. (Сыновья этого Торвальда — ведавший лесом Гисли Меттин, который в своей жизни тоже встречался с призраками, и Вальди Затейник, бродяга.)

Торвальд и Маркус сели на могилу и стали внимательно следить за тем, что произойдёт. Через некоторое время из неё медленно поднялась человеческая фигура и заговорила с ними. Но к большому удивлению приятелей, они не понимали ни слова из того, что говорит призрак. Они смекнули, что это, должно быть, иностранец, — а иностранных языков никто из них в жизни не учил. Тут Маркуса обуял ужас, и он пустился наутёк, и в тот миг, когда он выбегал из кладбищенских ворот, Торвальд указал призраку на него. С тех пор этот призрак так и преследовал Маркуса и его потомков.

Иностранец оказался на кладбище в Витлингахольте вот каким образом: в 1718 году у Хавнарскейда потерпел крушение датский военный корабль под названием «Готенборг», на борту которого было около ста семидесяти человек. Утопающих спасли и матросов расселили по окрестным хуторам, но крестьяне оказались не готовы принять к себе гостей на долгое время, а многие из потерпевших крушение были в очень плохом состоянии. Среди тех, кто не выжил, оказался и корабельный кок; говорят, он умер от истощения и его зарыли на кладбище в Витлингахольте. Вот на его-то могилу как раз и сели приятели Вальди — Балаболка с Маркусом. В первые годы этого призрака называли Готенборгским, а потом, когда он поселился у дочери Маркуса в Лейрбакки (Глинистый берег), — Лейрбаккским…

Место, в котором Вальди с Маркусом вызывали призрака, находится в Старом Витлингахольте, так как после песчаной бури в 1785 году хутор был перенесён туда, где стоит теперь. Там, где располагалось старое кладбище, ещё долго можно было видеть большой плоский камень, который назывался «Камень Призрака». Автор этих строк вместе с местными жителями — Ауртни Магнуссоном из Плешки (Флага) и Эйриком Эйрикссоном из Гапля в 1999 году осматривали это место, но камень не нашли. Эйрик объяснил это тем, что его засыпало землёй и всё сильно заросло травой и мхом. В собрании топонимических преданий Витлингахольта также есть запись о том, как приятели вызывали призрака, но там рассказ кончается тем, что на подмогу им пришёл священник, заклинаниями заставил призрака уйти в землю и завалил его плоским камнем.


Летун

(Jón Árnason, 1956–1961, III)

В долине Фльоутсдаль, во времена сислуманна Йоуна Торлаукссона из Видиветлира, на хуторе Глумсстадир жил бонд по имени Ауртни. У него было много скота. Однажды Йоун Торлаукссон пожелал купить у него столько овец, сколько можно дать за одну корову[59], но Ауртни наотрез отказался продавать. Сислуманну это пришлось не по нраву, и он пригрозил, что Ауртни ещё наплачется со своим скотом.

В то время Йоун испросил у церковных властей построить на своём хуторе Видиветлир церковь, и ему это всемилостивейше дозволили. Покуда церковь возводили, на кладбище при монастыре (по другим сведениям — на хуторе Вальтьовсстадир) похоронили покойника.

Йоун Торлаукссон поднял этого мертвеца из могилы и привёл к себе в Видиветлир. Там он велел своему скотнику Бьяртни причастить драуга, чтобы тот вернее смог одолеть бонда Ауртни.

Но из этого ничего не вышло: приёмная мать бонда зорко следила, чтобы драуг, даже подготовленный таким образом, ничего ему не сделал. Но всё же она не была уверена, что сама сможет долго оберегать сына от этой напасти. Она посоветовала Ауртни поехать на юг, в Хёргсланд, к отцу Магнусу: об этом пасторе шла молва, что он лучше всех умеет отваживать от людей драугов и выходцев с того света.

Ауртни по её совету нашёл пастора, но, увы, тот лежал при смерти и был не в силах ему помочь. «Но у меня есть дочь, — сказал пастор. — Попроси её о помощи».

Ауртни отправился к пасторской дочери и попросил у неё защиты. Она согласилась помочь ему при условии, что он будет во всём следовать её советам. Бонд ответил: «Буду!» — «Тогда, — ответила пасторская дочь, — завтра же отправляйся в путь и постарайся успеть домой засветло. Но смотри, чтобы темнота не застигла тебя в дороге; особенно же будь осторожен, когда поедешь через пески в Брейдюмёрке: не оглядывайся, что бы ты ни услышал позади, — от этого зависит твоя судьба. А если ты не последуешь этим советам, я уже ничем не смогу тебе помочь».

Бонд обещал в точности последовать всем её советам и вскоре пустился в путь. И вот он добрался до песков в Брейдюмёрке и, едва проехал немного на восток, вдруг слышит за спиной шум и гул, грохот и треск. Но он удержался от того, чтобы оглянуться назад. Однако чем дальше он ехал, тем громче становился шум.

И уже при выезде с песков бонд оглянулся и видит, что совсем близко от него восемнадцать призраков загоняют под землю Летуна. Но едва тот призрак заметил, что Ауртни оглянулся, как вырвался и улетел от остальных, и они его не поймали, — а к тому времени они уже вогнали его в землю до подмышек. Но Ауртни твёрдо верил, что, хотя в этот раз он сплоховал, эти восемнадцать всё равно защитят его от Летуна остаток пути. И ему воздалось по вере: до Глумсстадира он добрался целым и невредимым.

А через какое-то время он получил письмо (или ему это передали на словах) от пасторской дочери из Хёргсланда: она сильно бранила его за то, что он испугался и нарушил данное слово — оглянулся на песках. Но она добавила, что всё же сможет уберечь его от призрака при условии, что он никогда не будет ходить в ложбину близ своего хутора в одиночку. Ауртни решил неукоснительно следовать этому совету — и на первых порах ему это удавалось.

Но однажды ночью, летом, Ауртни послышалось, что поблизости бродит лошадь, — и он вышел из дому. Он увидел, что на крыше землянки пасётся рыжий конь. Ауртни погнал его через тун в ложбину, до ручья, который сейчас называется Рыжиков. Там конёк скинул обличье и стал призраком Летуном. В ложбине у ручья он убил бонда.


Призрак причащается

(Jón Árnason, 1956–1961, III)

Жили два пастора, один на западе страны, другой на востоке. Они люто враждовали между собой и строили друг другу разные козни. И вышло так, что пастор с запада почувствовал, что проигрывает, и стал угрожать своему восточному коллеге: пообещал напустить на него такого призрака, что ему мало не покажется.

Так случилось, что работники пастора утонули в море во время шторма, и их тела вынесло на берег. Пастор пошёл туда, своими чарами вызвал одного из них с того света и наделил покойника мощью, а потом дал ему поручение убить восточного пастора. Драугу это пришлось не по нраву, он попросил, чтобы его освободили от такой обязанности, но пастор приказал — и тот скрепя сердце пошёл.

Теперь перейдём к восточному пастору. Близилось Рождество. В канун Рождества пастор велел, чтобы его домочадцы пораньше закончили все работы во дворе, а перед закатом велел запереть двери и никого не выпускать.

Когда солнце закатилось, в дверь постучали. Пастор велел своей одиннадцатилетней дочери подойти к дверям. Она открывает, выглядывает, но за дверью никого. И она вернулась.

Через некоторое время снова постучали, но уже в два раза сильнее. Пастор снова велит дочери посмотреть, кто там, а никому из взрослых выходить не велит. Всё получилось, как и в прошлый раз: она подошла к дверям, выглянула, никого не увидела и вернулась.

В третий раз стучали долго и сильно, так что все доски трещали. И снова пастор велит дочери посмотреть, кого это принесло, но девочка испугалась и наотрез отказалась идти.

Однако ей пришлось подчиниться: пастор велел ей открыть дверь и сказать: «Если кто-то пришёл к моему отцу, пусть войдёт».

Она выходит, никого не видит, но всё же говорит то, что велели. И тут она замечает, как от стены отделяется парень, серый и косматый. Она отводит его за руку[60] в бадстову к своему отцу; а он уже стоит там в полном облачении для богослужения, с книгой в руках.

Пастор спрашивает гостя, зачем он пожаловал, а тот отвечает: «Меня послал пастор с запада, чтобы убить вас».

Тогда пастор спрашивает: «Так что же ты медлишь?»

Призрак говорит, что он ослабел, поэтому вряд ли справится, ведь, когда он восстал по велению пастора с Западных фьордов на взморье, в нём ещё теплилась жизнь, оттого в нём мало злобы.

Тогда пастор спрашивает, не хочет ли драуг причаститься у него. Тот ответил, что с радостью, потому что его удел ему не по душе. Едва призрак пригубил вина, как рухнул замертво.

Своим домочадцам пастор объяснил, что призрак убил бы любого взрослого, кто открыл бы ему двери, но, без сомнения, великодушно пощадил бы юную и красивую деву.


Колдуны с Западных фьордов

(Jón Árnason, 1956–1961, I)

На Западных фьордах жили двенадцать (или восемнадцать) колдунов. Они все побратались и дали клятву поддерживать друг друга и никогда не разлучаться, а если кто-то из них бросит их товарищество, то другие должны наслать на него призрака.

Однажды летом они все поехали на тинг. Туда с Восточных фьордов прибыл пастор и с ним его дочь. Один из колдунов влюбился в пасторскую дочку и посватался к ней. Отец предоставил ей решать самой, а она заявила, что пойдёт за него только при условии, что он поедет с ней на восток и не побоится угроз других колдунов. Он решился на это, отправился на восток вместе с пастором и его дочерью, а осенью они сыграли свадьбу.

Время стало близиться к Рождеству. Тут молодой супруг опечалился. Жена спросила, отчего это. Он ответил, что его товарищи уже снаряжают драуга, чтобы наслать на него под Рождество.

Она отвечает: «И стоило вам учить весь этот вздор, который вы зовёте колдовством, если вы после этого даже не способны оборониться от одного-единственного призрака!»

«Но ведь я один, а их много, — говорит он. — Вряд ли я справлюсь».

Она отвечает: «Я сама не колдунья, но уж одного призрака я как-нибудь одолею».

Время шло, и наконец он сказал, что призрак уже отправился в путь. Тогда жена позвала мужа с собой на край туна. Там она выдрала с корнями куст, так что образовалась яма. Потом она достала из кармана книгу, раскрыла её, а мужу велела встать по другую сторону ямы, и они вместе держали над ямой открытую книгу страницами к западу.

Вскоре явился и «посланец». Он был в человеческом обличье и стремительно приблизился к ним. Он хотел пройти между ними, но врезался в книгу и камнем рухнул в яму. Жена снова посадила сверху куст, они ушли домой, и больше этого призрака никто не видел.

Следующей весной они завели своё хозяйство, а летом поехали на тинг. Там этот человек встретил своих товарищей, и они удивились, увидев его живым, и спросили: разве, мол, на него не насылали призрака? Он ответил: «Было такое дело» — и прибавил, что в другой раз его этим не напугать. Они сказали, что он, видимо, знает больше, чем они думали. Он загадочно промолчал в ответ.

Дело кончилось тем, что они помирились и товарищи позволили ему вернуться на восток и впредь жить там. И он отправился домой со своей женой и весь век счастливо жил с ней на Восточных фьордах. А его товарищи больше не посылали к нему никаких призраков.


«Иду в Камнепад мучить попа!»

(Bjarni Harðarson, 2001)

Привидение Скотта из Арнарбайли (Орлиного Гнезда) возникло оттого, что в XVII веке жители Западных фьордов наслали призрака на преподобного Йоуна Дадасона, пастора в Арнарбайли. В то же время Хатльдоур, брат Йоуна, был пастором в Хрюне (Камнепаде). А Эрасмус Паульссон в те времена был пастором в Хреппхоуларе, а его хозяйством управлял Гвюдмунд, воспитанник Хатльдоура Дадасона из Камнепада. Однажды этот Гвюдмунд стерёг овец в месте под названием Броды, между Хреппхоуларом и Нупстуном, и увидел на болоте Хоуламири (Болоте в Холмах) путника, который пробирался по нему так быстро, как обыкновенному живому человеку не по силам. И всё же Гвюдмунд решился выйти ему навстречу и спросить, откуда он идёт. Тот ответил, что из Болунгарвика. «А куда ты идёшь?» — спросил Гвюдмунд. «Иду в Камнепад мучить попа. Прочь с дороги!» — ответил призрак и посетовал на то, что пастор из Камнепада возвёл на своего брата напраслину. Гвюдмунд решил задержать призрака и предложил ему побороться. Они долго и ожесточённо дрались, и Гвюдмунд стал уступать, но вот он пообещал построить в Хреппхоуларе новую церковь, если ему удастся одолеть недруга. Едва Гвюдмунд дал это обещание, как почувствовал, что вся сила у призрака ушла, и он легко поборол его, и тот вдруг растаял, как пена. Все трое честных людей: Гвюдмунд, Хатльдоур из Камнепада и Эрасмус из Хреппхоулара вместе перестроили церковь в Хреппхоуларе, которая уже была готова обрушиться от ветхости. Болотце, в котором призрак ушёл в землю, ещё различимо возле зверофермы в Аусгерди. В XX веке на болотце часто видели пену; её связывают с этим призраком.

11. РОДОВЫЕ ПРИВИДЕНИЯ, МОУРИ И СКОТТЫ

Моури из Хлевов, или Торгард

(Jón Árnason, 1956–1961, I)

Эту историю рассказывают по-разному, но все сходятся на том, что началась она так. На хуторе Бустадир, перед рекой Хетлирау, жили муж с женой. У них был работник по имени Торгард. В округе ходили сплетни, будто жена изменяет с ним мужу. Говорят, всем было ясно, что Торгарда жена любила, а мужа, наоборот, презирала: ведь всю грязную работу выполнял именно муж и часто в непогоду он бывал на улице, в то время как Торгард сидел дома.

Например, хозяину приходилось всё время самому присматривать за овцами на горном пастбище зимой[61], когда погода портилась; однажды вечером, когда разыгралась метель, хозяин не вернулся домой. Не вернулся он и ночью, а он уходил к овцам с утра и обещал пробыть там только до вечера. На следующее утро его стали разыскивать и нашли у Хетлирау; он был весь изранен и явно погиб от человеческих рук. Подозрение упало на Торгарда, ведь многие были наслышаны, что происходит между ним и женой бонда, — и, говорят, это дело стали расследовать. Всё свидетельствовало против Торгарда, хотя он отрицал, что убил хозяина. Ему вынесли такой приговор: или его предадут смерти (иные говорили, повесят), или он уплатит штраф и таким образом выкупит свою жизнь за немалую сумму. Не секрет, что человек всегда выберет жизнь, — и Торгарду тоже хотелось сохранить её как можно дольше.

В то время в Хлевах на Сельтьятнарнесе жил один человек по имени Йоун; он слыл богачом. И вот Торгард идёт к этому Йоуну и просит ради всего святого помочь ему откупиться от петли. Сначала Йоун не желал его слушать. Но Торгард принялся пуще прежнего умолять его и обещал верой и правдой служить ему самому и его детям и внукам, пока у него хватит сил, — и в конце концов Йоун внял его горю, выслушал мольбы и начал отсчитывать на столе монеты, а Торгард тем временем стоял возле него. Когда Йоун отсчитал уже много, в гостиную вошла его жена Гвюдрун и спросила, что он собирается делать с этими деньгами. Йоун объяснил ей, что хочет выкупить ими жизнь человека, который стоит рядом. Жена попросила его не делать такой глупости, потому что, мол, от Торгарда всё равно никакого проку нет, его и повесить не жалко. И с этими словами хозяйка подбирает свой передник за оба конца, подходит к столу и сгребает все деньги в передник одной рукой, а другой держит его за углы. Когда бонд Йоун увидел такое поведение жены, у него язык прилип к гортани и руки опустились. А она, выходя из комнаты с деньгами, посмотрела на Торгарда и сказала: «Каждому воздастся по делам его». Торгард ответил: «На этом мы не расстанемся, ибо я ручаюсь, что мое „благословение“ будет преследовать и вас, и ваш род вплоть до девятого колена». (Про ответ Торгарда существуют три различных рассказа. Одни говорят, будто он сказал: «…Ибо я вернусь с того света и буду преследовать вас и ваш род: мужчин до седьмого колена, а женщин — до девятого, так как в моём несчастье повинен не столько мужчина, сколько женщина». А другие передают его слова так: «…Ибо я буду преследовать ваше потомство, но пуще всего — женщин». [Прим. Йоуна Ауртнасона.]) Потом Торгард ушёл. Его казнили. О том, где это произошло, мнения расходятся: то ли его казнили в Исландии, то ли в Дании; однако большинство сходится на том, что его повесили в Коупавоге, и он тотчас вернулся с того света и стал тревожить супругов с Сельтьярнарнеса, особенно же Гвюдрун, жену Йоуна, как и обещал; Гвюдрун потеряла рассудок и стала дурная.

Так как этот призрак долгое время обретался в Хлевах, его прозвали Моури из Хлевов, но его называли и Торгардом; это имя сохранилось за ним по сей день, потому что так его звали при жизни. У супругов из Хлевов была одна дочь, по имени Торгерд. Её взял в жены зажиточный бонд со Скильдинганеса, Халльдоур Бьяртнасон, а вместе с ней ему достались после смерти супругов из Хлевов все их богатства, а в придачу и фюльгья — Торгард, или Моури. Но почти никаких историй о нём не сложили ни во времена супругов со Скильдинганеса, ни пока их сын Бьяртни хозяйничал в Свидхольте, потому что бурная деятельность Бьяртни затмевала всё. Он, кажется, был одним из членов лёгретты, которую назначил законник Магнус Оулавссон, когда у реки Эксарау собрался последний альтинг в 1798 году[62]; Бьяртни в то время жил на Склоне на Аульфтанесе. Потом Бьяртни был oeconomus[63] в епископской школе, когда та переехала в Бессастадир, но дольше всего он жил в Свидхольте и заправлял всем в Аульфтанесе. Моури не особенно выдавал своё присутствие ни на Скильдинганесе у Халльдоура, ни в Свидхольте, пока Бьяртни сидел там. Но всё же чаще всего его видели именно в Свидхольте: и при жизни Бьяртни, и ещё долгое время, пока там жили его потомки. Поэтому иногда этого призрака называли Свидхольтским Моури, хотя обычно звали по имени: Торгард.

У Бьяртни из Свидхольта было много детей, и все они, как известно, отличались недюжинными способностями, поэтому, когда Моури подшучивал над ними (как и над их потомками, которые живут в наши дни), это сразу становилось заметно. Одна из дочерей Бьяртни, по имени Турид, вышла за студента Бенедикта Бьёрнсона из долины Хитардаль, который долгое время был пастором в Фагранесе. Она была на редкость умная женщина, но, увы, иногда с ней случались припадки сумасшествия, порой буйного. Из-за этого она развелась с мужем, и её приютила сестра Рагнхейд, жена Йоуна Йоунссона, учителя из Бессастадира. (После этого она стала первой женой Бьёрна Гуннлёйгссона, заместителя школьного директора в Рейкьявике.) Кажется, у неё Турид и умерла. В частности, Турид в припадках безумия будто бы сетовала: «Сестра, меня жалит змея», а другие говорят, что её слова были такими: «Эта Ингибьёрг вечно жалит меня в сердце сапожной иглой». Считается, что она имела в виду Ингибьёрг, дочь Йоуна с Аульфтанеса, которая жила у Турид и Бенедикта до их развода, а потом сама стала женой Бенедикта; так что в бреде Турид, возможно, был смысл. Считалось, что в болезни Турид виновата её родовая фюльгья, однако дальше в роду этот недуг не передавался, хотя многие из этого рода слывут вспыльчивыми и надменными. Я не слышал, чтобы Торгард тревожил хозяйку Рагнхейд Бьяртнадоттир, о которой говорилось раньше, но на юге страны ходят слухи, будто он виной тому, что в 1817 году потерпел крушение почтовый корабль якобы из-за того, что на нём плыл её первый муж; он погиб вместе с судном под Ледником; а также, будто призрак виновен в смерти покойного Торда Бьяртнасона из Свидхольта. Ещё поговаривают, что Моури преследует детей Рагнхейд, особенно ректора Бьяртни; этому будто бы даже есть очевидцы.

Здесь нужно сразу добавить, что у Бьяртни Халльдоурссона из Свидхольта была сестра по имени Йоурунн; она отличалась сварливым нравом и любила наряжаться. Говорят, к ней сватался один человек с Аульфтанеса. Но она решила, что он ей не ровня, и ответила отказом. После этого отвергнутый жених будто бы поклялся, что всё равно как-нибудь пристроится к их роду, коль скоро ему заказано войти в него тем образом, каким он хотел. Потом Йоурунн вышла за студента Эйоульва Йоунссона, который тогда жил в Свидхольте, а затем переехал в Скоугтьёртн (Лесное озеро) на Аульфтанесе и там снискал уважение всех односельчан. У них с Эйоульвом была единственная дочь; её назвали Торгерд в честь бабушки. Супруги совсем недолго прожили вместе, как вдруг оказалось, что у Йоурунн небольшое умственное расстройство, которое с годами становилось всё серьёзнее, и под конец она стала совсем безумной. Тогда все решили, что отвергнутый жених сдержал своё обещание.

Когда Торгерд Эйоульвсдоттир стала девушкой на выданье, её руки попросил Эггерт Бьяртнасон, который в ту пору уже, кажется, стал пастором в Снайфокастадире (в Клёйстюрхоуле — Монастырском холме) на Гримснесе, — и получил согласие. Она переехала с ним на восток, у них родились дети. Со временем Йоурунн, мать Торгерд, преставилась; она уже не бывала в здравом уме с тех пор, как после замужества её одолела эта болезнь. Но пока мать была жива, у Торгерд не замечали никаких признаков этого недуга, ведь с самого своего переезда на восток она не бывала на юге: Эггерта предупредили, что если не отпускать её на юг и никогда не выезжать за Текучку (Сог) и озеро Аульвтаватн (Лебединое озеро), то ей ничего не грозит. Но когда Йоурунн со Скоугтьёртна умерла, Торгерд, говорят, попросила мужа съездить с ней на юг; сперва он отказывался, но затем уступил её мольбам. Как проходила поездка супругов, мы не знаем; но вот они переехали через Хетлисхейди на юг и добрались там до Фоуэтлувётна за Хетлискот; тогда у неё, говорят, закружилась голова, и с тех пор она уже больше никогда не была здорова. Все решили, что в тот раз призрак, преследовавший её мать (или, как некоторые считают, Торгард), впервые повстречал её, а потом тревожил до конца её дней, — а прожила она после этого недолго. У детей пастора Эггерта и Торгерд жизнь не сложилась; две из их дочерей сошли с ума.


Ирафетльский Моури

(Jón Árnason, 1956–1961, I)

Одного человека звали Корт Иорвардарсон, он приходился братом преподобному Одду из Рейниветлира (1786–1804). Корт был почтенный человек и хороший хозяин. Он жил в самом конце Мёдруветлира в Кьоусе (Ложбине), но потом переехал в долину Флеккудаль, где и умер в 1821 году. Корт был женат дважды: его первую жену звали Ингибьёрг, а вторую — Тордис Йоунсдоттир. Ингибьёрг была родом с севера. Ещё до Корта многие сватались к ней, а она всем отказывала. Когда она вышла за Корта, прежние женихи почувствовали себя обиженными, хотя он превосходил их во многом. Но их это так сильно задело, что они подкупили одного колдуна, чтобы он наслал на Корта и его жену призрака. Колдун выбрал для этого мальца, который, как говорили, замёрз насмерть по дороге на соседний хутор; колдун превратил его в драуга, когда тот был ещё тёплым, а может, даже не испустил до конца дух, послал его Корту в Мёдруветлир и наказал ему преследовать супругов и их потомков до девятого колена и причинить им много зла.

Те, кто видел этого Моури (а таких было немало), описывают его так: на нём были серые штаны, красно-коричневая кофта, а на голове чёрная широкополая шляпа, и поля над левым глазом разорваны или разрезаны. Из-за цвета одежды его и прозвали Моури — «красно-бурый». Наказ колдуна он выполнял прилежно, даже чересчур: прибыв на юг, Моури обосновался в Мёдруветлире, как ему и было велено, и принялся измываться над супругами: убивал скотину, портил еду. Однако никто не слышал, чтобы Моури когда-нибудь по-настоящему убил человека.

Однажды Корт с женой целую зиму откармливали двоих телят. На следующее лето Моури загнал их обоих на край обрыва, и их нашли мёртвыми под горой. Потом у Корта была кобыла; одно лето она паслась вместе с жеребёнком на лугу возле хутора. На исходе лета видели, как жеребёнок забегал как бешеный вокруг камня, а потом рухнул на землю. Когда к жеребёнку подошли, он уже околел: конец его прямой кишки зацепился за камень, и он вытянул из себя все кишки и свалился замертво. Решили, что в этом виноват Моури.

Поскольку в Моури, судя по всему, ещё теплилась жизнь, когда из него сделали драуга, то он, как и все драуги такого рода, не мог обойтись без пищи. Поэтому ему приходилось накладывать полную порцию еды, как и другим домочадцам: сначала в Мёдруветлире, а потом он последовал за Магнусом, сыном Корта, в Ирафетль, и там для него тоже всегда ставили в укромное место особую миску с пищей. На это пришлось пойти из-за того, что Моури вечно переворачивал всё вверх дном в кладовой у Ингибьёрг в Мёдруветлире; иногда он сидел на стропилах и бултыхал ногами в кадушках с молоком или вовсе опрокидывал их; кидал скиром[64] или в хозяйку, или в столбы, а порой швырял в кадки со съестным дёрн и камни, так что всё содержимое разливалось. Тогда Ингибьёрг догадалась давать ему полную порцию еды и утром, и вечером; после этого он почти перестал портить припасы. Но однажды покормить Моури ужином забыли. А на следующее утро люди вошли в кладовую и видят: Моури сидит — одна нога в одном бочонке скира, другая в другом, зад на краях обоих бочонков; он месит скир ногами и разбрасывает пригоршнями. С тех пор стали следить, чтобы его не забывали покормить.

Но Моури была нужна не только пища; ему требовалось отдыхать, как всем. Говорят, что, когда он перебрался в Ирафетль вслед за Магнусом Кортссоном, тому даже пришлось поставить напротив своей кровати пустую лежанку, на которой никто не мог спать, кроме Моури.

Однажды в ту пору, когда овец сгоняют с горных пастбищ[65], в Ирафетль приехало много народу, и все остались ночевать. Поздно ночью пришёл паренёк и попросился на ночлег; Магнус сказал, что его дом открыт для гостя, только положить его негде, разве что на полу или же, если он согласен, на лежанке напротив хозяйской кровати. Паренёк согласился и поблагодарил Магнуса. Он устроился на ночлег на лежанке, но едва он успел задремать, как ему почудилось что-то страшное, и он завопил от ужаса. Он вскочил и всю ночь не мог сомкнуть глаз, потому что на него кто-то нападал. На следующий день погода выдалась плохая, гости не смогли уехать и остались ещё на одну ночь. А под вечер парни, которые жили в Ирафетле, знали Моури и часто ссорились с ним, сговорились и натыкали вокруг лежанки ножей, так что по её краю всюду торчали лезвия. В ту ночь паренёк спал спокойно; это объяснили тем, что, мол, Моури не смел подступиться к нему из-за ножей.

Когда Корт преставился (в 1821 году), Моури преследовал, как уже сказано, его старшего сына Магнуса, который жил в Ирафетле. А поскольку там драуг обретался дольше всего, его прозвали Ирафетльским Моури, и это прозвище закрепилось за ним. Кроме историй о наглости Моури, потребовавшем для себя в Ирафетле собственную постель, есть ещё такой рассказ про Магнуса. Однажды Магнус поехал на Сельтьятнарнес (Мыс Озера на Летнем пастбище), где в ту пору ловилось много рыбы. А так как постоянного места на корабле у него не было, он всё время кочевал по разным судам. У бонда Сигурда из Хроульвсскаули он был гребцом два дня подряд, и тогда матросы Сигурда стали замечать, что он не один; а на третье утро, когда Магнус взошёл на корабль, и они с Сигурдом уже отчалили, матросы завели разговор о Моури: они будто бы видели, как за Магнусом на корабль вкатывается красно-бурый клубок или шарик конского навоза. Тогда Сигурд, который слыл рассудительным и осторожным, велел Магнусу убираться с корабля: он больше не собирается его возить. Сигурд сам видел Моури, а может быть, просто не хотел, чтобы его матросы работали вместе с человеком, которому не доверяют, и в случае неудачи валили бы всё на Магнуса.

Судя по всему, старого Корта призраки посещали реже, чем детей его первой жены и внуков, — то ли рассказы о других привидениях изгладились из памяти за давностью лет, то ли Моури пополнил собой воинство зловредных духов, когда принялся преследовать Корта и его детей; а вероятнее всего третье: после смерти Корта Моури совсем отбился от рук. Здесь мы приведём несколько примеров того, что призрак вытворял с детьми Корта, а потом и внуками, по крайней мере с детьми Магнуса. Все свои несчастья — от болезней до падежа скотины — эти люди приписывали Моури, своему преследователю.

Однажды ночью Рагнхильд, хозяйка в Медальфетле (Срединной горе) в Кьоусе, лежала без сна, а одна из её дочерей спала как убитая в той же комнате. Хозяйка услышала, как ночью в дом кто-то входит, садится на две укладки, которые там стояли, и на третью кровать, в которой никто не спал. А с рассветом к ней пришли трое сыновей Корта: Магнус, Бьёрн и Эйнар.

Бонд Йоун Кристьяунссон, который теперь живёт в Скоугаркоте (Лесной хижине) в округе Полей тинга, до переезда жил в Медальфетле в Кьоусе, напротив Рагнхильд. У Йоуна произошло такое несчастье: когда он однажды утром зашёл в хлев, его корова была настолько плоха, что не могла подняться на ноги, а накануне она была здорова и доилась хорошо. Пришлось всем миром выносить её из хлева на бойню: с ней нельзя было ничего поделать, кроме как забить. Когда с неё содрали шкуру, одна нога под шкурой оказалась трупно-синего цвета, и её пришлось выбросить. А в тот же день в Медальфетль пришли сыновья Корта — Магнус и Бьёрн, и Йоун рассказал им о том, какую беду им принесла их фюльгья, так как в случившемся обвинили Моури.

Магнус из Ирафетля однажды дал бонду Аусгейру Финнбогасону (который сейчас живёт в Ламбастадире, а тогда жил в Браудрайди) сборник псалмов Хатльгрима Пьетюрссона[66], чтобы тот переплёл его. Однажды вечером Аусгейра не было дома, а жена ждала его. Сначала она вовсе не шла в постель, потом разделась и лежала со светом, пока Аусгейр не вернулся. Он тоже лёг, и они потушили свет. Тут она увидела, что в дом вошёл мальчик, сел на стул перед кроватью и положил на кровать руку, — а она спала с краю. Ей показалась, что рука тяжёлая и лежит неспокойно. Она окликнула его и спросила, кто там, уж не Йоханнес ли, их воспитанник. Но ответа не было. Она ещё раз спросила, кто там пришёл, и пожелала ему провалиться куда подальше. И тут сидевший на стуле встаёт, таращит глаза на месяц, светящий в окошко, а потом бросается вон сквозь закрытую дверь. От этого раздался невообразимый треск, и в тот же миг полка на противоположной стене сорвалась и рухнула; на ней стояло много книг, среди них тот самый сборник псалмов Хатльгрима, который Магнус отдал Аусгейру на переплёт. Кроме книг, на полке стояло много чашек с блюдцами, и все они разбились вдребезги, и осколки усыпали пол. После этого Сигрид, хозяйка, велела зажечь свет и попросила, чтобы ночью кто-нибудь постерёг ее сон, а заснуть не смогла. А рано поутру в Браудрайди пришёл Магнус осведомиться насчёт своего псалмовника; тогда ему и рассказали, какая «хорошая» у него фюльгья.

Про Бьёрна Кортссона уже было сказано, что он два раза подвергся нападениям драуга, как и его братья. Кроме того, люди ещё дважды замечали, что Моури шёл за Бьёрном. Как-то раз по дороге на север Бьёрна встретил один человек, и, когда они уже собрались разъехаться, его кони сильно встревожились; считается, что они испугались призрака, но их хозяин никого не видел. В другой раз было так, что в Мидале, в округе Мосфетльссвейт, зимой дом оказался открыт ясной ночью, когда светил месяц. Один из тамошних жителей откуда-то возвращался затемно, а когда вошёл в дом, увидел в дверях незнакомого мальчика-подростка и подумал, что это, скорее всего, Ирафетльский Моури, так как слышал его описания. Тот человек решил не выпускать его, чтобы как следует разглядеть, и закрыл двери. Потом он начинает шарить руками по всем сеням и чувствует, что что-то нащупал, но, когда он собрался это схватить, оно опять ускользнуло, и он его не поймал. А под утро в Мидаль пришёл Бьёрн Кортссон.

Молва утверждала, что Бьёрна Моури не только донимал своими выходками, — он причинил ему ещё большее несчастье. Бьёрн был, как и остальные, честный малый, отличался живым умом и добрым нравом, к тому же работящий. Рассказывали, что он пользуется успехом у девушек; их будто бы бегало за ним никак не меньше трёх, когда он был холостяком у себя в Хьяульмархольте. Глядя на это, он будто бы только шутил, что не иначе как девушкам понравился Моури, — ведь он тоже прекрасно знал, что Моури преследует его род. Одной из тех трёх девушек посчастливилось, и Бьёрн достался ей. Но со временем шуточки, которые он отпускал в адрес девиц из Хьяульмархольта, обернулись серьёзной бедой: под старость у Бьёрна начались приступы умопомешательства и общаться с ним стало невозможно. Все решили, что это неспроста, и обвинили в этом Моури.

Эйнар Кортссон, который долго жил в Тьярнархусе (Доме у озера), близ Ламбастадира, однажды поехал встречаться с роднёй в Кьоус, ведь там жило больше всего людей из рода Корта. Была ранняя зима. Эйнар отправился морем через Котлафьорд на Кьяларнес и прибыл туда с наступлением темноты. Он продолжил путь пешком и к концу вечерни добрался до Скрёйтхоулара на Кьяларнесе. Тамошние хозяева были знакомыми Эйнара, но он не посмел будить людей, которые только что легли спать. Он решил посмотреть, не найдётся ли ему подходящего уголка для ночлега в хлеву. Когда он туда вошёл, то обнаружил одно пустое стойло, лёг в него и проспал до утра. Утром он рано встал, пошёл к хуторянам и попросил не пенять ему за то, что он позволил себе войти в их хлев и устроиться там на ночлег, просто он не хотел тревожить их сон. Они отвечали, что их дом открыт для него, и они были бы рады ему, даже если бы он поднял их с постели среди ночи, а вот спутник у него недобрый, ведь утром, до его прихода, лучшую корову нашли мёртвой, со сломанной шеей, в том самом стойле, где потом ночевал он. Похоже, Моури — извечный спутник Эйнара и его братьев — заранее освободил это стойло для своего хозяина. После этого Эйнар ушёл из Скрёйтхольта и днём продолжил путь в Кьоус. Там он первым делом заглянул в Грьоутэйри (Каменистую косу) к одним своим знакомым. Но тем же утром, когда Эйнар вышел из Скрёйтхольта, в хлеву в Грьоутэйри лежал мёртвый годовалый телок: он задавился привязью для быков. В этом обвинили фюльгью Эйнара.

Ещё про Эйнара и Моури рассказывают вот что: у Эйнара был хороший серый конь, которым он очень дорожил. Когда Эйнар был уже стариком, однажды утром он обнаружил своего Серко мёртвым возле самых дверей дома в Тьярнархусе; он загородил проход, и, чтобы войти или выйти, дверь пришлось снимать с петель. В этом тоже обвинили Моури.

Много ещё пакостей сделал Моури, покуда преследовал Эйнара. Бывало, лицо у Эйнара становилось как у порченого или прокажённого: всё покрыто струпьями, волдырями и царапинами, будто от кошачьих когтей. А когда его прямо в лоб спрашивали, откуда они у него, он отказывался отвечать. А порой эти царапины да струпья внезапно пропадали. В этом, как и в других загадочных явлениях, происходивших с потомками Корта, обвиняли Моури.

Также люди видели, как Моури скачет на крышах на хуторе Эйнара: и на жилых постройках, и на овчарне. Если собаки вдруг разражались неистовым лаем и начинали суетиться вокруг овчарни, хотя поблизости не было ни человека, ни зверя, считалось, что это бродит Моури.

О том, чтобы привидения появлялись до Корта Кортссона-старшего, рассказов почти нет, зато его самого (люди могут поручиться) Моури преследовал, причём ущерб от этого был не только Корту, но и другим.

Зимой 1833 года бонд Торстейн из Тувукота (Хижины на кочках) в Кьоусе ушёл на рыболовный промысел у Кьяларнеса, а на Пасху отправился домой, как это заведено у рыбаков, живущих недалеко от места промысла. Оулав Ингимюндарсон из Мирирхольта на Кьяларнесе одолжил ему для поездки лошадь. Но в тот же самый день собрался к себе в Уппкот (Верхнюю Хижину) в области Эйраркверви Корт Кортссон, который также выходил на промысел близ Кьяларнеса. Корт шёл пешком и попросил Торстейна повезти кое-что из его вещей. Среди них был кожаный плащ; его Торстейн привязал у себя за спиной. Так он продолжал путь до развилки, где расходятся дороги на Тувукот и Уппкот. Торстейн решил ехать прямо домой, а в Уппкот не заезжать. Но едва он повернул коня по направлению к дому, как почувствовал, даже услышал, как сзади кто-то схватил его за плащ, — и в тот же миг конь под ним рухнул замертво. Считается, что это Моури покалечил или совсем убил коня, потому что хотел, чтобы Торстейн завёз плащ Корту домой. А впрочем, у старого Корта, как и у других его братьев, порой мутился рассудок, поэтому часто приходилось следить, чтобы он не сотворил с собой что-нибудь, — а тогда он часто пытался наложить на себя руки. Во время одного из таких припадков он схватил нож и уже перерезал себе горло, но тут нож у него отобрали. Его привезли к врачу, который вылечил его и зашил порез, но шов вышел не очень удачный, так что в горле у Корта, когда он глотал, всегда происходило что-то непонятное. Считается, что и умер он от этой самой раны, которую расковыривал во время очередных припадков безумия.

Дочь Корта, Сольвейг, вышла за бонда Магнуса из Хьятласанда на Кьяларнесе, и там они в основном жили своим хозяйством. Говорят, Моури преследовал её, как и других братьев и сестёр. Они с Магнусом держали служанку по имени Сигрид, но она потом ушла от них к бонду Аусгейру в Браудрайди. Однажды вечером хозяйка Аусгейра и эта служанка хлопотали на кухне. Тут служанка говорит хозяйке: «Что это ползёт у меня по спине?» — и при этом оглядывается. Хозяйка отвечает: «Ничего по тебе не ползёт». Но в тот же миг служанка, как стояла, упала без сознания. Прибежали домочадцы и отнесли её на постель. Потом она пришла в себя, но её начало сильно тошнить. Едва тошнота утихла, у дверей кто-то сказал: «Бог в помощь!» Один работник в доме услышал это и говорит: «Ступай куда подальше, кто бы ты ни был!» Он решил, что это пришёл тот, кто изводил Сигрид-служанку. Потом дверь всё же открыли — на пороге стояла Сольвейг Кортсдоттир: она спрашивала ту самую служанку, которая потеряла сознание. Считается, что Сигрид мучила фюльгья Сольвейг — Ирафетльский Моури.

Надо упомянуть и отношения Моури с пастором Йоуном Бенедиктссоном (который теперь служит в Сетберге в округе Снафетльссисла и женат на Гудрун Кортсдоттир из Мёдруветлира). Этот Йоун в 1818 году был пастором на Свальбарде в Тистильфьорде в Тингэйарсисле, потом, в 1838-м, — в Годадалире в Скагафьярдарсисле, а в 1847 году ему достался приход Брейдбоульсстад на Скоугарстрёнде, потом, в 1852 году, — Хитарнестинг в округах Мирасисла и Снафетльссисла и, наконец, в 1855-м Сетберг в Снафетльссисле. Говорят, во всех этих приходах Моури изгалялся над пастором и его женой, только насчёт его пребывания в Брейдбоульсстаде ничего не известно.

Жители Тингэйара рассказывают, что, пока Йоун был пастором на Свальбарде, Моури весьма ретиво портил у него припасы и учинял другие пакости. Тогда пастор Йоун будто бы кинул ему хорошие рыбацкие сапоги и попросил убираться куда подальше. А те, кто не жил на Тингэйаре, говорят, что преподобный Йоун дал Моури сапоги только тогда, когда приехал в Годадалир. Эти две истории расходятся относительно того, где это произошло; а может, это случилось вообще на Мосфетльсхейди, когда Йоун ехал с севера, или же на Хольтавёрдюхейди, когда он ехал на север. (Доктор Конрад Маурер придерживается первой версии, а для меня не принципиально, которая из двух пустошей это была, поэтому я пишу «Мосфетльсхейди», хотя не исключаю и другого. [Комментарий Йоуна Ауртнасона.]) Как уже говорилось, преподобный Йоун приехал с севера и встретил Моури. Тогда тот уже сносил свои башмаки и носки и был бос, а ноги сбил в кровь. К тому же он был так одет, словно вознамерился пуститься в дальний путь налегке, штаны у него спустились, и зад был гол. Пастор Йоун уже догадался, что на севере Моури непременно явится к нему, и отдал ему, как уже было сказано, свои хорошие болотные сапоги и зелёный сюртук, а другие говорят — шляпу, и попросил впредь не приходить к нему. Иные считают, что Моури так ему и пообещал, а другие утверждают, что пообещал не тревожить его лишь до тех пор, пока не сносит эти сапоги. Говорят, что после этого он на какое-то время оставил пастора с женой в покое, но только до тех пор, покуда они не приехали в Хитарнес. Но точно известно, что, хотя преподобный Йоун и отдал призраку свои сапоги на Свальбарде (правда, жители юга страны утверждают, что Моури сперва держал путь на север, когда они с пастором встретились на Мосфетльсхейди), Моури, по рассказам жителей Скагафьорда, объявился именно в Годадалире, неспроста он получил у них прозвание «Годадалирский призрак».

С тех пор как пастор Йоун отдал Моури сапоги, чтобы он не приходил к нему, прошло много времени. На этом сходятся все, и только жители Мирасислы знают рассказы о том, как Моури снова стал объявляться у пастора Йоуна в те годы, когда тот служил в Хитарнестинге (1852–1855). У них считается, будто Моури не сдержал своего обещания и пришёл прежде, чем износил сапоги, и будто бы он дал знать о себе тем, что убил самую лучшую корову, которая только была в хлеву у пастора Йоуна, да не просто убил, а перебил ей в трёх местах хребет, сломал рёбра, повесил и свернул ей шею, когда она стояла в своём стойле. И с тех пор преподобный Йоун, покуда жил в Хитарнесе, остерегался ставить в это стойло другую скотину. Это поверье так хорошо привилось, что одна работница, которая жила в услужении у пастора Йоуна в Хитарнесе, а потом досталась вместе с приходом его преемнику, предостерегала пасторшу от того, чтобы ставить туда скотину. Но пасторша поставила туда свою самую лучшую и самую любимую корову — и с той до сих пор ничего не случилось.

После этого в Хитарнесе на счёт Моури стали относить убийства скотины и порчу еды, но кроме этого Моури насылал на пастора Йоуна страшную бессонницу, по крайней мере, если тот ночевал не дома. Как-то раз пастор Йоун остался в Воге и под вечер устроился на ночлег, как и все тамошние домочадцы, и быстро заснул, по крайней мере так утверждала девушка, которая в тот час ещё не ложилась, а над чем-то хлопотала на кухне. Когда она решила, что все уже спят, она услышала, как в гостиной, где лежал Йоун, кто-то скребётся в дверь. Она подошла поближе и прислушалась: звук повторился. Тогда она встала у самых дверей гостиной — и там перестали скрестись. Ей три раза слышалось, как в гостиной скребутся, но стоило ей подойти к двери, как всякий шум прекращался. В третий раз, услышав звук, она открыла дверь гостиной, чтобы проверить, не закрыли ли там с вечера собаку или кошку, но их там не было, а преподобный Йоун крепко спал. Тогда она снова закрыла гостиную и принялась устраиваться на ночлег, окончив все свои дела. Но едва она укладывается в кровать, как слышит, что дверь гостиной открывается, выходит преподобный Йоун, зовёт людей и просит дать ему сумку, которую он всегда возил у седла, иначе он всю ночь не сомкнёт глаз. Девушку, которая в тот момент раздевалась, призвали к ответу, и она сказала, что, когда она вошла в гостиную, он крепко спал. Он подтвердил, что так и было, но если ему не дадут сумку, то плакал его отдых. Она ответила, что сумка в сарае, под замком; куда хозяин дел ключ, она не знает, а хозяин спит, и будить его она не решается. Преподобный Йоун ответил: «Всё равно давайте мне мою сумку, иначе я всю ночь не сомкну глаз». Разбудили хозяина, попросили у него ключ и сумку принесли. Преподобный Йоун радостно взял её и действительно всю ночь спал мирно, и никакого шума после этого не слышалось. То, что пастор Йоун вдруг потребовал свою сумку, объясняют тем, что в ней он держал снотворное; ведь говорят, что после этого случая он никогда не забывал отвязать сумку от седла, приносил в дом и держал под кроватью или у кровати, где бы он ни ночевал, — поэтому считается, что в ней у него было или какое-то средство защиты от Моури, или снотворное.

У Магнуса из Ирафетля было четверо детей: две Гвюдрун, Гвюдрид и Гвюдмунд. Обеих Гвюдрун он выдал замуж таким же образом, как ветхозаветный Лаван, — за своих работников. Одна из них вышла за некого Хатльдоура, и после своей свадьбы они некоторое время считались домочадцами Магнуса, а может, получили от него какой-нибудь крошечный надел. Однажды Гвюдрун заболела, а Моури вошёл в комнатушку, где она лежала, и свалил на нее с полки, которая висела над окном, все ее чашки с блюдцами; они, конечно же, разбились вдребезги.

Вторая Гвюдрун тоже вышла за отцовского работника по имени Оулав, и они долго жили в Рейкьякоте в Мосфетльссвейте.

Гвюдрун, жена Оулава, по слухам, хворая: её мучат приступы сумасшествия, как и многих из рода Корта, и телесные недуги. Она схоронила нескольких детей; может быть, причина её нездоровья и в этом. После смерти Магнуса Моури якобы стал подкармливаться у Оулава с Гвюдрун, и его часто можно видеть возле большой кадки в кладовой, врытой в землю наполовину. Когда Гвюдрун лежит больная, готовить еду приходится другим, а Моури, говорят, воротит нос и отказывается, если его кормит не Гвюдрун, а кто-то ещё.

Сопровождал ли злобный призрак этих двух сестёр — неизвестно, ведь одна из них очень редко уходила из дому. Зато он сопровождал Гвюдрид, как и многих других детей первой жены Корта. Однажды Рагнхильд, хозяйка хутора Медальфетль, о котором уже говорилось, решила выходить телёнка, родившегося на исходе осени, и всячески заботилась о нём. Зимой и весной до первой травки его выпускали не по утрам вместе с коровами, а в полдень и не привязывали пастись на туне в удобном месте, а кормили в хлеву разной хорошей едой, и со временем он стал лучшим в стаде. Однажды утром скотница, как обычно, выгнала коров, потом понесла в хлев бадью с пойлом для телёнка. Она решила, что ещё рано выгонять его, и вернулась в дом, чтобы самой поесть из своей миски. Но когда она снова пришла в хлев, то увидела, что телёнок лежит в стойле мёртвый, раскинув ноги. Его выволокли из хлева и стали свежевать. Едва тушу взрезали, как на хутор пришла Гвюдрид, дочь Магнуса с Ирафетля; и все решили, что телёнка убил её «спутник». Когда сняли шкуру, то оказалось, что брюшина у телёнка разорвана по всей длине — и желудок вывалился наружу, ведь его удерживала только кожа, — а все внутренности были раздавлены.

За Гвюдмундом, сыном Магнуса, Моури следовал по пятам, как и за его сестрой Гвюдрид. Однажды зимой Аусгейр, хозяин хутора Ламбастадир, отправил своего сына Торвальда в учение в Ренистадир к пастору Оулаву Паульссону (сейчас — пробсту в округах Гютльбрингусисла и Кьоусарссла). Незадолго до Рождества Торвальд вернулся и собрался провести праздник в родительском доме; все рассчитывали, что после Рождества его заберёт кто-нибудь, кто будет ехать из Кьоуса. Однажды вечером Торвальд с матерью ночевали в доме в Ламбастадире вдвоём; было уже очень поздно, и все огни потушены. Но вдруг Сигрид, матери Торвальда, стало плохо, и она попросила снова зажечь свет. Торвальд так и сделал, а потом она велела ему: «Принеси мне воды попить; возьми с собой свечку, чтобы не споткнуться в потёмках». (Тогда Торвальду было не больше двенадцати лет, но темноты он не боялся, так что мог бы обойтись и без свечи.) Он пошёл в кухню за водой, свечку поставил в гостиной, а дверь закрывать не стал, чтобы в кухню проникал свет. Он налил воды в стакан и собрался идти, но едва он повернулся, как видит перед собой мальчишку: тот выходит из сеней на середину кухни, — ни ту ни другую дверь в тот вечер не закрывали. И этот мальчик стоит в отсветах свечи: голова непокрыта, в руках широкополая шляпа, одет он в красно-коричневую куртку и поглядывает на Торвальда лукавым, насмешливым взглядом. Так они стоят и смотрят друг на друга. Торвальд говорил, что он не испугался его, а хотел разглядеть получше; он до сих пор помнит, что у того лицо было покрыто волосами. Но едва Торвальд отвёл от него взгляд, его так передёрнуло, что вода из стакана расплескалась. И тут пёс, который лежал в гостиной, выскочил с жутким лаем, пронесся через кухню на тун, а за ним другие собаки, и они ещё долго не унимались. А на следующий день из Кьоуса за Торвальдом пришли двое, и один из них был Гвюдмунд Магнуссон, который тогда жил в Кауранескоте. Тогда все подумали, что той ночью Торвальд видел не кого иного, как Ирафетльского Моури.

У Эйнара Кортссона четыре дочери: две здоровые, одна разбитая параличом, а четвёртая слывёт полоумной. Её зовут Гвюдрун, ей шестнадцать лет, но ей пока ничего не приписывают. Она часто жалуется, что «бесстыдник Моури» дразнит её, щиплется или озорничает. Недавно у неё вскочил нарыв на колене и долго не проходил. Она сама рассказывала, что он из-за того, что Моури толкнул её и она упала коленом на камень. Она винит Моури во всех своих несчастьях, а люди, в свою очередь, говорят, что он — причина умственной отсталости девочки, которая слывёт дурочкой, ведь отнимать разум — как раз в духе Моури, и он часто вытворял такое с людьми из рода Корта.


Ещё об Ирафетльском Моури

(Ólafur Davíðsson, II)

Лаурус Йоунссон (ныне бонд на хуторе Кьярлаксветлир) в юности жил в Тверфетле. Однажды зимой он молол кофе на кухне; это было днём, и везде в кухне было светло, и только в одном уголке, возле очага, темно. В этом уголке любили лежать собаки — Бородка и Пятнашка. Пока Лаурус молол кофе, Пятнашка вошла в кухню и сунулась в свой уголок, но тотчас вылетела оттуда, подскочила вверх, громко завизжала и убежала. Лаурус очень удивился этому, решил осмотреть то место и обнаружил чернолапого кота, огромного и злого. В тот же миг в кухню заглянула Маргрет, сестра Лауруса, и он попросил её поскорее принести свечу. Пока она ходила за свечой, Лаурус не спускал глаз с кота. Но когда свечу принесли, кота в кухне уже не было. Через некоторое время пришла Сальбьёрг Йоунсдоттир; она была экономка Торстейна Стефаунссона из Кьярлаксветлира, которого преследовал Ирафетльский Моури. По всей видимости, в этот раз старик Моури принял обличье кота.

В Первый день лета 1882 года Лаурус всё утро стерёг овец на Горе, а под вечер пригнал их к туну и пошёл домой поесть. Подкрепившись, он вернулся, а овцы уже прибрели к дому и принялись щипать траву на скатах крыши. Среди них была красивая овца, принадлежавшая отцу Лауруса, его любимица; эту овцу звали Троллиха. Лаурус стоял на крыше рядом с овцами, а с ним был Рёгнвальд Стюрлёйгссон, с которым они вместе росли, и парень из Кьярлаксветлира — Эггерт Фридрикссон. Вдруг они увидели, как Троллиха поднялась в воздух, затем вновь шлёпнулась на землю и сломала себе шею. Через некоторое время в гости заглянул Стефаун, сын кьярлаксветльского Торстейна, и прошёл по тому самому месту, на котором погибла овца. Все подивились случаю с овцой и решили, что виной этому Моури.

Торстейн из Кьярлаксветлира происходил из рода с Тистильфьорда на севере; по слухам, он был побочным сыном Йоуна Бенедиктссона, свальбардского пастора (умер в 1862 году). А Стефаун, сын пастора Йоуна, видимо, признал его, чтобы отец не потерял должность. Бенедикт Габриель, который позднее осел в Ормсстадире на Скардстрёнде, где и жил до самой смерти (умер в 1881 году), был сыном пастора Йоуна. Он учился в университете, но потом бросил учёбу. Бенедикт занимался гомеопатией; говорят, ему это хорошо удавалось. Конец Бенедикта Габриеля был таким: его нашли бездыханным в кузнице. Он сидел на полу перед горном, удавленный ременной уздой. Многие думали: не может быть, чтобы он сам повесился таким образом, — и кое-кто обвинил в его кончине Моури, а иные называли другие причины. Известно, что Моури преследовал Бенедикта и, по всей видимости, сильно мучил его. Тот и сам часто жаловался, будто Моури чинит ему разные неприятности. Однажды к Эггерту Стефаунссону и Криструн Торстейнсдоттир пришёл на ночлег гость, — а это часто бывало, пока они жили на хуторе Батларау. Дело было зимой, и коня этого гостя поставили при входе, потому что другого места для него не нашлось. Вскоре конь повалился на землю и захрипел, а в этот миг ко входу как раз подошёл Бенедикт Габриель. Однако конь быстро оправился.

После того как Йоун Эггертссон, студент, и Кристин Скуладоттир из Итра-Фагридаля прекратили сами вести своё хозяйство, они стали жить у Стюрлёйга Тоумассона и Юлианы Хельгадоттир, но и переселившись, они, как и прежде, часто принимали гостей. В частности, у них всегда подавали в большом количестве кофе.

Однажды Кристин Скуладоттир пошла в гостиную за кофейными зёрнами: обычно она всегда брала по фунту зараз. Она засыпала зёрна в короб с крышкой и желобком; в жёлобе было очень много зёрен. От гостиной до прихожей тянулся длинный и тёмный коридор. Когда Кристин вышла в коридор, она почувствовала, что у неё выхватывают короб, и он отлетел к входным дверям. Крышка соскочила, и все зёрна рассыпались. Кристин принялась собирать их; на помощь ей прибежали несколько девушек. А пока они занимались этим, в гости пришёл Бенедикт Габриель. Кристин сказала, что, мол, его принесло в недобрый час, потому что, мол, этот бес, который всюду следует за ним, испортил ей весь кофе. Бенедикт сердито оглядел всё вокруг и сказал: «Презренная, как тебе не стыдно пугать моих друзей, которые всегда рады мне» — и ещё прибавил много чего недоброго.

Весной 1877 года мои родители переехали в дом на улице Хлидархусастиг (Переулок у дома на отшибе; сейчас — Восточная улица [в Рейкьявике]). В этом доме они потом жили до самой смерти. Они поселили у себя по весне — очевидно, за плату от сельской общины — некую Йоханну, которую обычно звали Гейрова Йоханна, потому что она была замужем за человеком по имени Гейр. Она долгое время владела хутором под названием Гейрсбайр (Гейров хутор), в Грьотаторпе (Каменной деревне), и жила там, когда уже овдовела. Эта Йоханна была из хорошего рода, во всём талантливая, с одним только недостатком: она любила пропустить стаканчик. В доме моих родителей была лестница из кухни на чердак, а кровать отца стояла на чердаке прямо напротив люка. В глубине чердака находилась ещё комната, в которой спали мы — старшие дети; мой брат Финн и я спали вместе. Эта комната закрывалась на вертушку, и часто по ночам дверь была приоткрыта. Однажды ночью по весне я проснулся оттого, что старая Йоханна, которая спала в кровати напротив люка, принялась шикать и браниться, а в промежутках плеваться и что-то ворчать. Я тогда не придал этому значения, но наутро спросил, что с ней стряслось ночью. Она ничего не ответила. В тот день у нас на Болоте (Ватнсмири) резали дёрн, и работникам носили туда обед, а под вечер все возвратились домой. Когда все пришли, мы с Йоханной сидели в кухне. Среди тех, кто в тот день резал дёрн, была юная девушка, которую мы не знали, а все остальные были нам знакомы. Йоханна обратилась к этой девушке и спрашивает: «Дитя моё, ты, часом, не из Ирафетльского рода?» Девушка остолбенела, но призналась, что так оно и есть. «Да уж и так понятно! — отвечает Йоханна. — Потому что вчера ночью я видела Моури, но не испугалась. Я его и раньше видала». Вот и весь их разговор. Когда все разошлись, я спросил Йоханну, что она видела. Она рассказала, что среди ночи проснулась и случайно взглянула на люк. Она будто бы увидела, что крышка люка поднята и Моури просунул голову внутрь и глядит на неё во все глаза. Тогда она будто бы начала браниться на него и плевать ему в лицо, и в конце концов он убрался. Больше Йоханна не захотела распространяться о том, как выглядел Моури, и вообще говорить на эту тему, но потом долго повторяла такие слова: «Мне ли не знать Моури!»

Как я уже сказал, никто в нашем доме не был знаком с этой девушкой и понятия не имел, какого она роду. Мой отец попросил Свейна, бонда из Сёйдагерди, прислать ему девушку для нарезки дёрна, и она пришла оттуда в то утро, когда у нас резали дёрн, так что я уверен, что Гейрова Йоханна тоже не слышала, кто она и из какой семьи. Я никогда не замечал за Йоханной склонности привирать, а я хорошо её знал.

Впрочем, во времена моего детства Моури был всем известен в Рейкьявике. Особенно часто он обретался в Вигфусовой Хижине позади «Глазго», потому что там жила хромая Марта, дочь одного сапожника по имени Торд. Она происходила из рода Корта, а стало быть, её сопровождал Моури.

Ирафетльский Моури сопровождал и Кристинна Магнуссона (умер в 1893 году), бонда с острова Энгей, и других выходцев с этого островка, поэтому его иногда называли Энгейским Моури. Мы часто слышали, как Кристинн и его сын Пьетюр говорят о «дядюшке Моури». Призрак не мог попасть на этот островок, потому что, когда островитяне собирались плыть домой, Кристинн всегда сам отталкивал лодку от берега и всегда принимал меры, чтобы Моури не влез в лодку. Зато на соседний островок — Видей — Моури попасть мог: там его всегда видели перед приездом людей с Энгея.

Моури очень хотелось попасть на Энгей, на новое для себя место, но это было непросто, потому что он вообще плохо переносил плавание. В конце концов он подсуетился и забрался в лодку, которая отчаливала с мыса Кьяларнес на Энгей, и уселся с наветренной стороны. Море было неспокойно, волны так и хлестали, и лодку качало. Те, кто плыл в ней, услышали, как с места, где сидел Моури, доносятся стоны, будто там кого-то тошнит, но никого не увидели. В конце концов Моури испустил из себя фонтан рвоты, которая источала такое зловоние, что корабельщики едва не задохнулись: прежде им никогда не доводилось чувствовать такой убийственной вони. Они не знали, откуда она, ведь никто не подозревал, что Моури с ними на борту. Как только лодка пристала к Энгею, Моури быстро спрыгнул на берег и был очень сердит. Он вошёл в хлев и убил у бонда Кристинна лучшую корову. Утром, когда все встали, то увидели, что корова мертва, и начали свежевать её. На мясе с левой стороны у крестца обнаружилось синее пятно, синяк доходил до кости, а с другой стороны синих пятен было четыре, и они напоминали отпечатки огромных пальцев; недаром бонд Кристинн сказал, увидев пятна: «Ну и ручищи у тебя, дядюшка Моури!» Про какие-либо другие бесчинства Моури в этот его визит на Энгей неизвестно.

Другие рассказывают, что как-то раз бонд Кристинн забыл сам оттолкнуть лодку от берега, когда отчаливал домой со своими матросами. Когда лодка дошла до середины пролива, Кристинн услышал, будто кто-то блюёт. Он спросил: «Может, кому-то на борту стало плохо?» — но все матросы отвечали, что нет. Тогда Кристинн сказал: «Значит, это дядюшка Моури. У бедняги морская болезнь. Давайте развернёмся и высадим горемыку на сушу». Матросы повернули обратно, и, когда они снова поплыли на остров, Кристинн сам оттолкнул судно от берега, как обычно. После этого случая Моури никогда не попадал на Энгей при бонде Кристинне.

Пока Моури обретался в Годадалире в Скагафьорде (1838–1847), его звали Годадальским Моури; он показывался в обличье красно-коричневого мальчика или красно-бурого пса. Нильса Йоунссона, поэта, как-то попросили найти управу на призрака, но Нильс сказал, что тот — глухой, поэтому на него не действуют ни заклятия, ни заговоры. Даже когда пастор Йоун Бенедиктссон переехал из Годадалира, там ещё временами появлялся Моури. Он часто бродил по долине, пока туда не приехал преподобный Хальфдаун Гвюдйоунссон (в 1886 году). Ни он сам, ни его домочадцы не верили в привидения, и вера в Моури потихоньку угасла.


Конец Моури

(Ragnar Ásgeirsson. Skrudda. Sögur, sagnir og kveðskapur. 2. utg. Bd. 1.

По рассказу Оулава Хатльдоурссона (1863–1955) с Хьярдарнеса на Кьяларнесе.)

Во времена юности Оулава в Кьоусе (Ложбине) и на Кьяларнесе особенно часто объявлялись два призрака. Один из них был знаменитый Моури с Ирафетля, который сопровождал людей из рода Корта. Другой был призрак женщины — Скотта, известная под именем Чернодейка; она в основном обреталась в окрестностях Квамма и бухте Кваммсвик. Но Оулав ничего не знает ни про неё саму, ни про её имя и не слыхал никаких рассказов про то, чтобы она причинила кому-нибудь вред. По этому можно судить, что она была самый что ни на есть мирный призрак. Иное дело — Ирафетльский Моури.

Как уже говорилось, Оулав жил в Бьярге (на Горе). На пятнадцатом году он стал готовиться к конфирмации и ходить к пастору. Тогда Моури сыграл с ним одну скверную шутку. Оулав отправлялся в Сёйрбайр (Грязи) на опрос, потому что пастор, преподобный Торкель Бьярнасон с Рейниветлира, после богослужения решил проэкзаменовать юных конфирмантов. Мальчик из Ауртуна тоже собрался на экзамен. Оулав встретил его утром на взморье, где тот присматривал за овцами, и они договорились вместе в Сёйрбайр к обедне, и тот мальчик должен был зайти за ним в Бьярг, сделав на своём пути небольшой крюк.

Когда стало подходить время обедни, Оулав стоял у окна бадстовы и умывался. Он бросил взгляд в окошко и видит, что по болоту позади туна ходит мальчик в синих носках с белыми подвязками. А на голове у него изношенная морская шляпа, порванная над глазами. Оулав не хотел упустить своего попутчика и выскочил, чтобы догнать его, но потерял из виду, и вдруг оказался в Сёйрбайре возле кладбища, и только тогда заметил, что он босиком и в одних трусах. Когда понял это, он сконфузился, повернул домой в Бьярг и в тот раз так и не явился на экзамен. Но Оулава никто не видел, потому что, когда он подошёл к кладбищенской ограде, все уже были в церкви.

Пока Оулав жил в Бьярге, он часто видел Моури, например, тот являлся перед тем, как в гости заглядывал кто-нибудь из рода Корта, — и тогда редко обходилось без приключений. Последним, кто жил в Бьярге, был Торд Аусмундссон, отец писателя Маттиаса Тордарсона и его братьев. Оулав жил у него семь лет, в то время ему было за тридцать.

В бадстове возле люка на лестницу стояла кровать, которая обычно пустовала: считалось, что когда Моури в доме, то он ложится в неё. Как-то раз Оулав загонял овец с горных пастбищ и пришёл домой поздно, усталый и запыхавшийся, и повалился на эту кровать. Среди ночи он проснулся в холодном поту оттого, что Моури стиснул руки у него на горле, словно собираясь задушить. Его отшвырнуло из кровати по направлению к люку. Оулав не видел Моури, потому что в бадстове было сумрачно, но зато хорошо его чувствовал. Оулаву было неприятно, что у него чьи-то руки на горле. Их схватка была шумной, хозяева проснулись и зажгли свет. Оулав в тот миг был уже на крышке люка. Хозяин сказал: «Оули, тебе приснился страшный сон» — и улыбнулся. А утром на сеновале, когда они наполняли корзины сеном для скота, хозяин сказал: «Этой ночью на тебя напал Моури. Он частенько объявляется тут и обычно лежит на этой кровати; ему не понравилось, что его выжили из его постели».

На хуторе Кетильсстадир на Кьяларнесе жил бонд по имени Бьяртни Сигурдссон. Его жену звали Ауса Оулавсдоттир, она была из Ирафетльского рода. Поэтому Моури часто объявлялся в Кетильсстадире. У супругов из Кетильсстадира был сын, который ещё в колыбели повредился в уме и до двадцати лет жестоко страдал. Для родителей это было тяжкое горе. Считалось, что в болезни мальчика виноват Моури.

Брат Аусы, Кристинн, жил на островке Энгей, близ Рейкьявика, и Моури пытался всё время попасть с ним на остров, но Кристинн всегда замечал его и не пускал, — и Моури так и не нанёс на островок ни одного визита.

Однажды лодка Кристинна на четыре человека стояла у причала в Рейкьявике, полностью нагруженная, и матросы уже сели в неё и ждали своего начальника. Кристинн подошёл к лодке, тщательно осмотрел всё кругом и говорит: «А где же Моури?» — потому что нигде его не увидел. Потом он влез в лодку и велит матросам вытащить весь груз с кормы. А Моури как раз спрятался под грузом. «На этот раз ты с нами не поедешь, дядюшка!» — говорит Кристинн и прогоняет Моури с лодки, и тот ушёл на причал, посрамлённый.

Преподобный Йоун Бенедиктссон, который в своё время был пастором в Годадалире в Скагафьорде, женился на Гвюдрун Кортсдоттир с Мёдруфетля в Кьоусе. Когда супруги переселялись на север в Годадалир, Моури почему-то не был с ними и не перебрался туда вместе со всеми. Но однажды, когда преподобный Йоун поехал на юг, он столкнулся с Моури на Хольтавёрдюхейди. Тот был без обуви, в одних носках.

— Куда ты, — спросил преподобный Йоун, — и зачем?

— В Годадалир, к пасторше, — отвечает Моури.

— Дальше ты не пойдёшь, — сказал пастор, а Моури ни в какую.

Моури согласился подчиниться лишь с тем условием, что пастор отдаст ему своё пальто и сапоги.

— Сапоги бери, — сказал пастор, — а пальто ты не получишь.

И они договорились, что Моури нельзя будет входить в Скагафьорд до тех пор, пока он не сносит сапоги полностью. С тех пор Моури так и носил эти сапоги, и они долго-долго не снашивались, но в конце концов всё же истёрлись, и один духовидец заметил, что в последний раз от них оставался только кусок левого голенища над щиколоткой. Моури сдержал данное слово и не объявлялся на севере страны, пока у него оставался этот обносок.

Но прошло не так уж много времени, и Моури пришёл в Годадалир и принялся измываться над пасторшей, а ещё он убивал у пастора скотину. Преподобный Йоун Бенедиктссон крепко дружил с поэтом Хьяульмаром из Боулы[67], и бывало, когда преподобному Йоуну становилось невмочь от бесчинств Моури, он обращался к Хьяульмару, чтобы тот нашёл на призрака управу. Хьяульмар охотно соглашался помочь пастору, но ничего не выходило, потому что на Моури мало что действовало. И всё же от слов и дел Хьяульмара он присмирел настолько, что прекратил убивать пасторский скот.

Как известно, Моури следовал за Магнусом Кортссоном буквально по пятам. Однажды Магнус отправился в Рейкьявик и решил остановиться на ночлег на хуторе Скрёйтхоулар на Кьяларнесе. Он добрался туда только поздно вечером, когда все уже легли спать. Магнус постучал в окошко, но хозяева спали так крепко, что разбудить их не удалось. А поскольку он хорошо знал этот хутор, то отправился в хлев, устроился там в пустом стойле и проспал ночь в нём. Когда все встали, он пошёл в дом; там его хорошо приняли и угостили кофе в бадстове.

Перед кроватью супругов стояла колыбель, а в ней ребёнок, но он лежал совсем тихо. После кофе мать пошла проведать ребёнка — он был мёртв. В последний раз мать слышала его плач поздно вечером накануне, но ничего странного не заметила; только на шейке у ребёнка были синие пятна, словно от пальцев.

Вскоре Магнус отправился в хлев вместе с хозяином, который собрался задать корм коровам, но когда они пришли туда, то обнаружили одну корову мёртвой в своём стойле. У неё были очень длинные рога, и она лежала, загнув голову под себя, так что один рог пронзил ей сердце. Это показалось всем невероятным.

Моури нередко убивал скотину, но чтобы от его рук погибло человеческое существо — такого никогда не слыхали, кроме того единственного раза. Это попытались скрыть от Магнуса, который и так был огорчён из-за проделок Моури на том хуторе, куда зашёл.

Через три года, в 1951 году, Оулав Хатльдоурссон жил на улице Фрамнесвег (улица Переднего Мыса), в доме по соседству с Эйди (Перешейком) на Сельтьярнарнесе. Однажды вечером, когда он уже лёг спать, он увидел у изголовья кровати своего старого знакомого, Ирафетльского Моури. Он ничего не делал, просто спокойно стоял. Он совсем истёрся, стал не выше спинки кровати, и такой тщедушный, почти бестелесный, ведь он добросовестно преследовал род Корта вплоть до девятого колена, как ему было велено вначале. Он просто стоял у кровати — с волосами белоснежными, как конский хвост, и его чёрные глазницы едва посверкивали. Вскоре он развалился на части и исчез.

А в середине дня к Оулаву пришёл его добрый знакомый — из рода Корта. Потом и сам этот человек, и другие его родичи приходили к Оулаву, но Моури он больше так и не видел, поэтому считается, что век Моури истёк.

«Бедолаги, которых он преследовал, — они ведь ничего не могли с этим поделать», — сказал Оулав в последний раз.

Этими словами история Ирафетльского Моури закончилась.


Лалли из Хусавика

(Jón Árnason, 1956–1961, I)

Историю, записанную здесь, рассказывают те, кто считает, что этот драуг был впервые поднят из могилы на кладбище в округе Хёвди во времена хусавикского пастора Кетиля Йоунссона, то есть где-то в середине XVIII века. Кетиль был женат на дочери утонувшего пастора Магнуса и Оддни, которая потом вышла за пробста Торлейва Скафтасона.

Говорят, жену у Кетиля хотел отбить другой; он-то будто бы и наслал этого призрака на пастора или на пасторшу. Те, кто утверждал, что видел Лалли, рассказывали, будто он ходил в сутане и в парике под треуголкой, поэтому его принимали за священника или за какую-нибудь другую важную персону. Но преподобный Кетиль умел оборонить и себя, и жену, поэтому призрак не мог им навредить. Однако считается, что юная дочь Кетиля утонула как раз по вине этого Лалли; теперь место, где она погибла, называется в память о ней — пруд Ингунн.

Одна дочь преподобного Кетиля вышла за Сигфуса, пробста и пастора в Хёвди, а другая — за преподобного Торлаука Йоунссона из Хусавика; они оба занимали эти должности вплоть до конца XVIII века. Говорят, будто Лалли преследовал их обоих, но они так хорошо умели защититься от него, что у пастора Сигфуса он не подходил ближе чем к меже, а у преподобного Торлаука — не ближе чем к ограде туна. Есть много рассказов о том, что, мол, тот-то или этот-то видел, как Лалли преследует таких-то людей на пути от Хусавика до Хёвди или ещё где-нибудь. И что его, мол, узнавали по треуголке, надетой на парик с локонами. Однако все эти случаи столь незначительны, что я не вижу смысла перечислять их или записывать подробно.

Самое последнее известие об этом Лалли таково: когда торговый управитель Моор вступил в должность в Акюрейри, однажды под вечер к нему пришёл человек и предложил показать ему Хусавикского Лалли. Моор пожелал взглянуть на него. Тот указал ему из дверей на место, где стоит призрак, но Моор никого не увидел. Тогда он велел Моору просунуть голову ему под левую подмышку. Моор послушался и увидел Лалли. Он поспешил к себе в жилище за ружьём и дал залп по Лалли — только искры полетели.

А на следующее утро на том месте, где стоял Лалли, когда в него стреляли, нашли человеческую кость: лопатку или ребро. А Лалли больше нигде не встречали.

И всё же во второй половине XVIII века молва об этом Лалли так распространилась, что даже сислуманн Эсполин намекает на него в девятой книге своих «Анналов»[68] в том месте, где пишет, что он «ходит вблизи огней»; а однажды духовидцы наблюдали, как Лалли повстречал Скотту с Миватн (её потом называли Скотта с Мирасель) на Лаксамири (Лососье болото) и они долго дрались. Если выражаться словами конунга Сверрира, они, должно быть, «собачились преподлейшим образом».[69]


Скотта с озера Миватн

(Jón Árnason, 1956–1961, I)

В своё время одним из знаменитейших призраков Северной Исландии была Скотта с озера Миватн; среди местных жителей ходит много рассказов о её проделках. Происхождение Скотты объясняют так. Один колдун, который жил на хуторе Гримсстадир, близ Миватн, сильно не поладил с жителем Кальдакинна (Холодного Склона).

В субботу перед Пасхой, а может, перед Троицей в Гримсстадир пришла девушка-нищенка. Хозяин хорошо принял её и проводил в кухню: там его жена складывала в корыто копчёную баранину. Хозяин взял из корыта баранье бедро, подал девушке и велел угощаться. Нищенка с радостью берёт мясо и ест от души. Когда она насытилась, хозяин предложил проводить её до соседнего хутора.

Но как только они подошли к реке, разделявшей соседние хутора, он схватил девушку, швырнул её в воду и держал за ноги до тех пор, пока она не захлебнулась. На голове у неё была шапка с кисточкой, какие носили в те времена; пока девушку держали под водой, шапка съехала на затылок. Решив, что девушка уже мертва, он вытащил её из воды на берег, затем своими колдовскими чарами превратил её в драуга и послал убить человека, на которого держал злобу.

Потом, когда этот призрак встречался людям, кисть от шапки болталась у него сзади, отсюда прозвище Кисточка-Скотта. Скотта исполнила поручение, которое дал ей колдун, вернулась и сказала хозяину: «Я убила того человека. Что ты мне прикажешь ещё?» Хозяин велел ей преследовать его род, и она причинила много зла родне убитого. Его потомки жили возле озера Миватн, и она обреталась там.

Поговаривали, что она была виновницей несчастий Иллуги Хельгасона, автора «Рим[70] об Амбалесе», потому что порой из-за её нападений он много часов подряд не мог петь римы, схоронил нескольких жён, которые безвременно погибли, а сам под старость лишился рассудка и впал в нищету, — во всём этом винят Скотту. В зачине своих «Рим об Амбалесе» Иллуги упоминает о постигшем его проклятии; там есть такая строфа:

Я в недобрый час зачат

Да такою злой недолей в полон взят,

Что не стану счастлив и богат.

Скотта ходила по селениям; говорят, она преследовала жителей Миватн; многие духовидцы видели её перед их приходом, а некоторым она являлась во снах.

Рассказывали, что одна старуха, которая нянчила ребёнка, ночью сидела в своей постели, а ребёнок кричал и никак не унимался; старухе это показалось необычным, и она решила, что он увидел какую-нибудь нечисть. Она принялась осматриваться и обнаружила, что на пустой кровати в конце бадстовы сидит Скотта; она раскачивается взад-вперёд и корчит ребёнку рожи. Старуха разглядела это потому, что в бадстову проникал ясный свет месяца.

Старуха, недолго думая, кладёт ребёнка на кровать, берёт свой ночной горшок и собирается отогнать им призрака. Скотта смекнула, что у той на уме, и выпрыгнула вон, а старуха запустила горшок со всем содержимым ей вслед. Тогда она услышала, как Скотта говорит: «Дешевле бы ты не отделалась!»


Ещё о Скотте с озера Миватн

(Jón Árnason, 1956–1961, I)

Близ озера Миватн на Ауртнаватне жили двое бондов; они были колдунами и сильно враждовали.

Однажды зимой девушка-нищенка погибла в буран на хейди к западу от Хетлювад (Каменного брода), а один из этих бондов прознал об этом, ночью отправился на хейди и вызвал девушку с того света, прежде чем она успела остыть, под утро привел её домой, пустил впереди себя и велел ей убить соседа.

Она зашла на двор, а он — за ней. А когда она вошла в дом, он быстро сел на кровать и велел ей схватить того, кто войдёт следом. Так она и сделала: только сосед вошёл, она вцепилась в него и давай швырять по всей бадстове, как мяч, а тот, другой, сидел на кровати и хохотал. Но всё же он не дал ей прикончить врага, и с тех пор она бродила и долго преследовала его род. Например, она нападала на Иллуги Хельгасона, когда он сочинял свои «Римы об Амбалесе», и из-за неё он часами не мог петь римы.

Она долго преследовала некого Арнтора из Рейкьядаля, а когда тот умер, явилась в овечий загон и спросила у женщины, которая доила там овец: «Куда мне теперь податься: Арнтор-то умер».

А женщина ответила: «Иди к чёрту и преследуй его род».

С тех пор она скиталась по земле и преследовала разных случайных людей.


Торви с Копен

(Jón Árnason, 1956–1961, V)

Торви с хутора Клукур (Копны) в Эйафьорде, о котором говорится в народных сказаниях, был очень сведущ в колдовстве. Если у кого-нибудь случалась покража, он своими чарами вызывал в миске с водой отражение вора. Я слышал, что это не удалось ему только один раз, то есть человека-то он видел, но сперва — в капюшоне, надвинутом на лицо, а когда попытался вторично, увидел только его голый зад.

Я не слышал, чтобы он имел дело с призраками, кроме одного случая.

Однажды умер бонд с Гельдингаау (Скопцовой реки). Его род сопровождал призрак. После смерти бонда фюльгья — а это была девочка — стала сильно тревожить его старшую дочь, так что той ничего не оставалось делать, как отправиться к Торви. Торви дал ей совет: переехать из Эйафьорда и никогда не выходить замуж; тогда Скотта её не тронет, а иначе ничего не выйдет. Ещё он дал ей средства для защиты от Скотты. Девушка (её звали Криструн) несколько лет жила во Фьорде незамужней; и тогда Скотта не приходила. Но потом Криструн нарушила оба запрета Торви разом: вышла за человека со Скопцовой реки и поселилась там. Тут уже Скотта не заставила себя долго ждать. Она лишила Криструн рассудка, и та так и осталась безумной до конца дней.


Фюльгья с вязаньем

(Gríma hin nýja, 1965)

В начале XIX века на хуторе Пригорок в долине Фньоускдаль жил бонд по имени Йоун. Он был честным и правдивым человеком.

Однажды все обитатели Пригорка поехали в церковь в Иллюгастадир, а Йоун с женой остались дома одни. Под вечер, когда начало смеркаться, супруги сидели у себя в бадстове. И тут Йоун видит, что к ним входит маленькая девочка, садится на кровать напротив дверей и начинает быстро-быстро вязать на спицах. Он долго смотрел на неё, а потом воскликнул: «Ах, чтоб тебя! Вот уж проворна вязать!» Едва он успел вымолвить это, как девочка пулей вылетела вон из бадстовы, а Йоун расхохотался. Жена спросила его: «Чему ты смеёшься?» — а он в ответ рассказал ей всё, как было. «Значит, сегодня к нам вместе с нашими богомольцами придёт кто-нибудь незнакомый», — говорит ему жена. И она оказалась права: к ним на ночлег пришла одна девочка. Она села на кровати и стала вязать, совсем как та девчушка.


Призрак ходит за скотом

(Gríma hin nýja, 1965)

Однажды весной, когда едва минуло время окота у овец, Сигурйоун Фридйоунссон, поэт из Лёйгар, что в долине Рейкьядаль, держал путь с запада через Фльоутсхейди (Горную пустошь у реки). Он ехал вниз по течению Мирарау (Болотной реки), с северной стороны, и собирался переправляться на южный берег. Спустившись к броду, он увидел на песчаной косе у южного берега девушку, которая хлопотала возле бурой овцы с ягнёнком. Он подумал, что, скорее всего, эта овца ждала, пока её подоят. Сигурйоуну стало любопытно, кто эта девушка: он никак не мог этого понять, хотя знал всех девушек, живших в Брейдамири, — а она, скорее всего, была именно оттуда. На девушке был клеёнчатый фартук, сшитый из нескольких кусков, и полинявшая чёрная юбка; сама она была малорослая, но крепко сложённая. Когда Сигурйоун въехал в воду, он смотрел только под ноги своему коню. Но когда он переправился через реку (а она шириной в три длины конского туловища), девушка исчезла, а овца побежала к ограде туна в Брейдамири, будто её кто-то гнал. Ландшафт в этой местности таков, что так скоро потерять в нём из виду обыкновенную девушку невозможно. Значит, здесь мы столкнулись с каким-то сверхъестественным явлением. В Брейдамири живут люди из Иллюгастадирского рода, и, возможно, это их родовая фюльгья присматривала за овцами.


Призрак с куском тюленины

(Jón Árnason, 1956–1961, V)

Между хуторами Паульмхольт (Бугор Паульми), Сидрабакки (Южный склон) и Брагхольт в приходе на Мёдруветлир большие бугры, а между ними болотца; вся эта местность называется Паульмхольтсаусар (Гряды на Паульмхольте). Там полно нечисти и привидений: с наступлением темноты в этих грядах часто слышатся необычные звуки, вой и стон. Считается, что призрак, который бродит в тех местах, — это мальчишка, замёрзший в буран на хейди. Он шёл с хутора Итрабакки на какой-то хутор на юге, но заблудился и погиб. Его описывают так: на нём серая вязаная кофта, на голове фуражка, штаны с коротким ворсом, заправленные в носки. Когда он объявляется, под мышкой у него кусок тюленины, которым он машет тем, кого хочет напугать.

Я никогда не слышал, чтобы от него кто-то сильно пострадал, — только один раз он едва не убил человека, благо этот человек оказался решительным и проворным.

Дело было так. Работник из Скридуланда, по имени Йоун, в один зимний рыболовный сезон ходил в море с Сидрабакки. Зимой дорога от Скридуланда до Сидрабакки пролегает прямо через гряды, а уже потом спускается к Сидрабакки. Этот Йоун, когда сходил на сушу, днём всегда отправлялся домой, а под вечер возвращался. Другие парни спрашивали его, не встречался ли ему человек с куском тюленины, но он просил их не болтать такой вздор; говорил, что ничего он не видел, и что никакого призрака нет. Однажды зимой установился прочный наст, дорога была хорошей, и месяц радостно сиял. Йоун, как всегда, отправился из Скридуланда перед вечерней; в руке у него был длинный и крепкий дорожный посох, а через плечо — котомка с едой; так он пошёл в Сидрабакки. На середине пути навстречу ему с юга вдруг вышел малорослый толстый человечек и загородил дорогу. Сперва Йоуну показалось, что это один моряк из Паульмхольта, который вместе с ним ходил на промысел; но едва он подошёл поближе, как понял, кто это, — это был тот самый парнишка, и он махал куском тюленины у себя над головой. Увидев это, Йоун бросился бежать со всех ног, и парнишка тоже; вскоре паренёк обогнал Йоуна и загородил ему путь, размахивая куском тюленины. Увидев это, Йоун поднял свой посох и направил на призрака, но посох прошёл сквозь него, как сквозь дым, воткнулся в наст и сломался пополам. Йоун снова пустился бежать, сделав крюк на юг, чтобы удрать от призрака, но ничего не помогало: куда бы Йоун ни бежал, везде призрак уже поджидал его; однако чаще всего он заходил с юга, поэтому Йоун смекнул, что тот хочет оттеснить его за Сидрабакки и там загнать в море. В конце концов призрак с Йоуном оказались на взморье. Тут Йоун решил, что так дело не пойдёт и выбора нет: всё одно пропадать. Тогда он прыгает прямо на призрака, но пролетает насквозь. Тут Йоун что есть духу помчался домой и прибежал в Сидрабакки чуть живой — как-никак, он сильно запыхался и натерпелся страху, — вбежал в бадстову с обломком посоха в руке, бросился на постель и, не говоря никому ни слова, уснул и проспал до утра. Потом он рассказал, что с ним произошло, и в доказательство своих слов показал обломок посоха.

Люди, сидевшие в бадстове в тот вечер, когда к ним прибежал Йоун, потом говорили мне, что в жизни не видели человека более безумного или страшного вида: лицо у него было окровавленное и распухшее, глаза готовы выскочить из орбит и весь он был растрёпан. Он был без шапки, а в руке, как уже было сказано, держал обломок посоха.

12. ПРИЗРАКИ В ДОМАХ И НА ХУТОРАХ

Нечистая сила в Стокксэйри

(Jón Árnason, 1956–1961, I)

Однажды вечером во время зимней путины (точнее, 29 марта) 1892 года в Стокксэйри в одной рыбацкой хижине люди укладывались спать. Рыбаков там было всего десять, все в цвете лет, крепкие и нехворые. За главного у них был Сигурд Хенрикссон, бонд из Ранакота. Он был человек весёлый и общительный и поэтому завёл себе привычку подолгу засиживаться в хижине у своих матросов в те дни, когда в море нельзя было выйти из-за непогоды, и болтать с ними, балагурить. Так и в тот раз он засиделся с ними до десяти часов вечера.

Когда Сигурд ушёл, матросы заперли хижину, а до того дверь весь вечер была только полуприкрыта и хлопала на ветру. Погода выдалась самая что ни на есть скверная: по небу несутся тучи, с моря ветер с дождём, на дворе темно и жутко. Дверь хижины выходила на море. А кровати в ней были расставлены так: три у северной стены по всей длине, от торца до торца, и у южной стены две кровати и закуток, в котором рыбаки складывали свой скарб. На каждой кровати спали по двое.

Когда предводитель ушёл, рыбаки улеглись спать. И только двое: Эйоульв Оулавссон, рассказавший эту историю, и ещё один человек — некоторое время лежали и беседовали. Вдруг они заметили, что один из их товарищей мечется во сне и жалобно бормочет. Тогда они испугались, что его пришёл мучить Скерфлоудский Моури, — это был самый известный в тех краях призрак, родовая фюльгья местных жителей, часто объявлявшаяся перед их приходом и терзавшая спящих.

Они тотчас разбудили того человека и спросили, что ему снилось. Он ответил, что, мол, ничего ему такого не снилось, но на него обрушилась какая-то непонятная напасть. Не успел он закончить свою речь, как с другим спящим началось то же самое и он жалобно застонал. Товарищам стало не по себе; они зажгли свет, чтобы осмотреться, и так и эдак обсуждали это происшествие. Эйоульв Оулавссон лежал на средней кровати у северной стены и смотрел на того, чья кровать была у южной стены близко к дверям. Тот человек сел на кровати, вынул табакерку и собрался взять понюшку. Но тут Эйоульв видит: тот вдруг изменился в лице, руки повисли как плети, лицо налилось кровью и посинело, и весь он будто сжался с жутким шумом и жалобным стоном. Тут все застыли в изумлении, а Эйоульв вскочил с постели и кинулся на помощь к товарищу.

Когда тот наконец очнулся и пришёл в себя, он рассказал, что едва собрался понюхать табаку, как почувствовал, будто на него навалилась какая-то ужасная тяжесть, и он не в силах был ни пошевелиться, ни позвать на помощь, мог только слабо стонать, а потом и вовсе лишился чувств. Тут рыбаки поняли, что дело принимает серьёзный оборот, и им стало ясно как день, что поспать им больше не удастся. Тогда они оделись и достали карты, чтобы скоротать остаток ночи за игрой; со временем некоторых начинало клонить в сон, но заснуть им всё равно не удавалось: едва на них находила дрёма, как их начинала мучить та же самая напасть. И так продолжалось до утра.

Товарищи уговорились молчать об этом происшествии и никому ничего не рассказывать, а сначала посмотреть, как пройдёт следующая ночь. Но на следующую ночь легче не стало: всё прошло так же, как и накануне. Говорят, они начали читать Страстные псалмы,[71] надеясь обрести в этом хоть какую-то защиту, но всё впустую: прилетела чёрная муха и уселась на страницу, прямо на строки псалма. Рыбакам стало страшно, они захлопнули книгу, и чтение закончилось.

Через день им в голову пришла счастливая мысль одолжить в Стокксэйри церковный колокол и повесить у себя в хижине, чтобы проверить, настолько ли нечистый ожесточён, чтобы не испугаться колокола. Под вечер они повесили колокол у себя, и ночь прошла спокойно.

Рыбаки приободрились и решили, что опасность миновала, и на следующий день вернули колокол на место. Но они рано радовались: ночью им не было покоя от нечистой силы — и так ещё пять ночей подряд. Жить в хижине стало невмочь, поэтому они переселились на хутор к своему предводителю и с тех пор ночевали там, а хижину забросили. На хуторе их никто не тревожил, но, после того как они переехали, в другой рыбацкой хижине близ соседнего хутора нечисть так разбушевалась, что и оттуда весь народ немедленно перебрался на хутор. С той поры эти ночные визиты продолжались в рыбацких хижинах по пять-шесть недель кряду.

Самого нечистого разные люди описывают по-разному, что само по себе неудивительно, поскольку он, как и другие нелюди, способен принимать многие обличья. Эйоульв Оулавссон рассказывает, что одному из его товарищей показалось, будто тот «опустился на него, как клуб пара голубоватого оттенка, который мотался взад-вперёд, причём время от времени он искрился; а некоторые чувствовали на себе странное дуновение ветра: резкое, тяжёлое и холодное». Другие видели его в обличье «густого голубого столба дыма, сужающегося кверху» и утверждали, что он «где-то с локоть вышиной». А иным он являлся в виде «сгустка величиной с небольшую собачку». Его будто бы «часто видели за окном, и из этого сгустка торчали конечности, которыми он барабанил в стекло, словно просился внутрь».

Естественно, о том, кто может быть виновником всех этих происшествий, сразу возникло множество догадок. Одни решили, что это какое-нибудь чудовище, которое, «скорее всего, вылезло из моря». Кто-то считал, что на них «определённо наслали призрака из Мосфетльссвейта», с запада, и что этот «посланец» предназначался для мести кому-то другому, но заблудился. Иные же предполагали, что это тот самый призрак, которого Диса из Стокксэйри загнала в холм возле хутора, где стояла хижина, и наложила на него такое заклятие: призрак должен сидеть там, пока этот холм кто-нибудь не тронет. А некоторым было, как они утверждали, доподлинно известно, что несколько камней с этого холма взяли для постройки конюшни на хуторе, так что призрак высвободился и опять принялся за своё.

Но как бы они ни спорили о природе этой нечисти или злого духа, все сходились на том, что самое главное — во что бы то ни стало найти на него управу, пока он не выжил всех рыбаков из их хижин и не принялся за хутора. Решать надо было как можно скорее: церковный колокол из Стокксэйри был надёжной защитой, но полного избавления не давал — оттуда, где он висел, нечистый убегал, зато бесчинствовал в других местах. Тогда решили, что бес, наверное, угомонится, если встретится с врачом и сислуманном, — и выход увидели в том, чтобы привести их. Те осмотрели хижины, но ничего не обнаружили, и после их визита проказы нечисти не прекратились. Тогда все поняли, что высокопоставленные особы этому призраку нипочём, и, судя по всему, рыбаки не стали обращаться к приходскому священнику, чтобы он освятил их хижины или отслужил там молебен. Впрочем, неудивительно, что они вовсе разочаровались в силе Слова Божьего после того, как им не помогли Страстные псалмы.

Со временем люди утратили всякую надежду на избавление, но вот однажды весной в Эйрарбакки приехал Эйоульв Магнуссон, школьный учитель, а про него говорили, что он знаком с колдовством и умеет слагать магические стихи. Тогда все обратились к нему и попросили дать им какое-нибудь действенное средство против нечисти, а за то пообещали заплатить ему. Говорят, сначала Эйоульв не обращал на эти просьбы внимания, но его так умоляли, что он пообещал на время избавить их от этих визитов. Ещё говорят, что Эйоульв взялся бороться с призраком, прочёл над ним несколько весьма крепких стихов и наказал ему безвылазно сидеть на островке Драунгей девять лег. А вот один из стихов Эйоульва; этот, судя по всему, меньше всего похож на заклинание:

Мой приказ тебе: поди-ка

Прочь отсель чуть свет

Да сиди на Дрангей диком

Девять долгих лет!

За больший срок Эйоульв не ручался. Так что жителям Стокксэйри придётся быть готовыми к следующему посещению таинственного гостя в 1901 году.


Привидения во Фльоутсхоуларе

(Bjarni Harðarson, 2001)

Во Фльоутсхоуларе (Холмах у реки) долгое время водились привидения. Самые ранние сведения о них сообщил автору Гисли Хатльдоурссон из Кроука (Крюка), утверждавший, что в тех местах ходит призрак деревенского парня, которого послали к морю с каким-то поручением, и он там утонул. Потом стали считать, что привидение — это восставший из могилы Бьяртни Хатльдоурссон, бонд и сельский староста из Фльоутсхоулара, который умер в 1916 году, так и не достроив себе дом, — работящий человек в цвете лет. Ивар Ясонарсон с хутора Ворсабайр часто гостил во Фльоутсхоуларе в середине XX века и нередко замечал привидений в комнате для гостей. Стефаун Юлиуссон, в то время жених хозяйской дочери, Стейнунн Стуртлудоттир, однажды подвергся нападению призрака из Фльоутсхоулара возле овчарни.

В середине XX века на хутор призвали духовидцев, и они установили, что хутор облюбовала целая шайка призраков под предводительством Гвюдмунда Гвюдбрандссона с озера Рейдарватн на Рангаурветле, который около 1863 года утонул недалеко от того места. Эта компания призраков наконец обрела покой благодаря медиуму Хавстейну Бьёрнссону и его помощникам из этого и иного миров.


Призрак, которого кормили в Хрёйнгерди

(Bjarni Harðarson, 2001)

Пастора Сигурда Тораренсена (1789–1865), который сперва служил в Тикквабайре в Аульфтавере, а затем в Хрёйнгерди во Флоуи (Заливе), сопровождал морской драуг. Говорили, что этот призрак пристал к пастору после крушения чужеземного корабля в Скафтафетльссисле, на востоке страны, да так и остался при нём на всю жизнь. Когда Сигурд был пастором на востоке страны, ему сильно нагорело из-за этого кораблекрушения; по общему мнению, он чересчур сурово обходился с беззащитными потерпевшими матросами. Этот драуг был вызван с того света, когда тело мертвеца ещё не успело остыть. Поэтому его постоянно приходилось подкармливать; как сообщают жители Флоуи, они так и делали всё то время, пока Сигурд служил в Хрёйнгерди. Считалось, что, пока этого призрака кормили, он никого не обижал. Духовидцы из Эльфуса однажды видели, как Сигурд ехал верхом в синем плаще, взятом у потерпевших крушение моряков, и вёз призрака, перекинутого позади него поперёк седла: голова и руки болтались у бока коня с одной стороны, а ноги — с другой.


Привидение следует за камнем

(Bjarni Harðarson, 2001)

В шестидесятых годах Йоун Сигурдссон, хозяин хутора Скотлагроув в Хреппе, купил у Йоуна из Стеккхольта несколько овец. Йоун с помощниками подогнали для перевозки скота прицеп. По пути до Стеккхольта жители Хреппа положили в прицеп тяжёлый плоский камень, очевидно, чтобы чем-то пригрузить его. Перед тем как загнать овец, камень из прицепа выкинули, и с тех пор он так и лежал возле овчарни в Стеккхольте, а она там совсем рядом с домом. Вскоре после этого возле камня начали ходить привидения. Особенно часто их замечала Бергтора, дочь Йоуна. Она то и дело слышала шаги в доме и за домом, а однажды увидела, что по крыше овчарни бежит человек, хотя на самом деле там никого не было. Некоторые считали, что все эти явления связаны с фюльгьей жителей Хреппа, а на востоке шла молва, будто братьев, Йоуна из Скотлагроува и Магнуса из Бридьюхольта, преследует потомство Ирафетльского призрака.


Сон Эрленда Стурлусона

(Gríma hin nýja, 1965)

Зимой 1831 года, когда я прожил в Рёйдау уже десять лет, 27 декабря, я, как обычно, присматривал за своими овцами. Стояла оттепель, дул сильный ветер, а на земле был гололёд. Я вернулся домой лишь под вечер, очень уставший. Придя домой, я повалился на кровать и тотчас уснул, против обыкновения; ведь я никогда не сплю в сумерки. Мне приснилось, что я на хуторе Финнстадир в Кинн (на Склоне). Я видел дом у Льосаватн (Светлого озера), и всё там было мне знакомо. В этом сне я собирался домой и решил идти напрямик мимо туна на горе Фремстафетль. Это бывшая монастырская земля на реке Мункатверау и пролегает к югу и востоку под горой, которая тянется оттуда на север между Скьяльванди и Холодным склоном (Кальдакинн). Там жил Финни Сновидец, сын Торгейра Годи Светлого Озера[72], и это место называлось Под Горой. (Про него написано в саге «О людях со Светлого озера» и в саге «О Финнбоги Сильном», а к юго-востоку на Горе стоит Камень Финнбоги.) В этом сне я стоял на пригорке к югу от туна на Горе и думал, как мне переправиться через реку, на которой ещё не установился лёд. Тут я увидел, что рядом со мной стоит женщина — старуха, на вид довольно-таки коренастая, но немалорослая. Она была празднично одета, а на лбу у неё был коричневый платок или холстина, с невысокой белой шапочкой. Я не испугался её. Она посмотрела на меня радостным взглядом и говорит: «Здесь так красиво, правда ведь?»

Тут я осмотрелся вокруг и вижу длинный и довольно-таки узкий камень. По форме он напоминал восьмигранную надгробную плиту, наверное, в нём было шесть-семь локтей длины. Он лежал с севера на юг. На нём была надпись, не выбитая, а скорее выпуклая, как на латунных изделиях, формовом хлебе или старинных вальках для белья и тому подобных резных предметах. На каждой грани было по две строчки. Надпись шла с юга на север, и, чтобы прочитать её, надо было стоять или опуститься на колени с восточной стороны камня. Женщина в моём сне велела: «Читай это». Я ответил: «Я, наверное, не смогу». Тогда она сказала: «Я тебе напомню; хотя этого, наверное, не потребуется».

Я начал читать и подумал, что не смогу перевернуть камень, чтобы прочитать всю надпись по кругу. Но едва я попробовал, как у меня всё получилось. Хотя он и оказался лёгким, я всё же был уверен, что это именно камень, а не кусок доски или бревна. Про надпись я могу сказать только то, что читать её было легко, и я проговаривал её снова и снова, пока не выучил наизусть. После этого я поднялся, — а женщина тут же исчезла или растаяла, как дым или пар, — и камень тотчас пропал.

Я проснулся не сразу, а чуть погодя. Тогда я стал вспоминать сон и то, что смог запомнить из надписи на камне. Вот что это было:

Во время оно одна владела

Землёю здесь я в цветущем крае;

Звенели песни здесь под Горою.

Под землёю я клад зарыла;

Заберёшь ты его, мой родич,

Но не потомки прочих родов.

От неволи я избавлюсь,

И скажу я тебе спасибо.

Я хочу, чтобы знал ты это,

Всё запомнил и обдумал.

Имя мне — Марья Эггертсдоттир,

Эрлендом сын мой звался.

Мужа рано я схоронила,

Он погиб в пучине бурной.

А затем я зарыла злато,

Сберегая для потомков.

Сомневалась в своей затее,

Но судьбы я своей не знала.

Воспитать я хотела сына

Верным мне, но вышло иначе:

Стал беспутным безумный отпрыск,

Сам завёл же семью большую.

Ненавидел меня невежа,

Матери — жалел кусок он.

Восемьдесят шесть минуло вёсен —

Хворь меня свела в могилу.

Пришёл повеса к моей постели,

Знать захотел, где злато скрыто.

Отвечать я отказалась:

Обладать им он не достоин.

Пусть никто не владеет кладом,

Лишь один мой любимый родич,

Окрещённый именем Эрленд,

Кто отца потерял недавно,

Пожилого, мне ровесника,

Кто сильно пёкся о престарелом

До последнего денёчка.

Я отдам такому все деньги,

Но не дурню и не невеже,

Пусть мне даже ждать придётся,

И наказ мой исполнить трудно.

Опочила в тоске я чёрной,

Получила приют последний

Тут на озере на Светлом.

Пять веков с поры той минуло

да и восемь лет впридачу.

Только мыслью возвращалась

Я к запрятанному злату.

Суждено мне следить за кладом —

Не видать мне в гробу покоя!

Но пророчество сбылося,

Обрету теперь я отдых.

Ты — тот самый, кто так пёкся

Об отце до самой смерти.

Ты отныне владеешь кладом!

И тебя бы я попросила

Поселиться под Горою.

Переедешь — не пожалеешь:

Ведь земля за этим склоном

Принесёт тебе удачу.

Даже если твои руки

Не коснутся этого клада, —

Всё одно мне облегченье.

Сон меня ждёт в земле освящённой,

А теперь я с тобой прощаюсь.

Это то, что я запомнил в точности и записал здесь, ничего не прибавив и не убавив. Сон показался мне необычным, историческим, и я рассказал его одному человеку.

Тогда я услышал легенды и истории о том, что возле Горы будто бы видели, причём неоднократно, огни, которые, по поверьям, указывают на зарытый клад. Однажды какой-то человек проходил мимо этих мест ночью. Было пасмурно, но безветренно. Он увидел огонёк возле хутора на Горе и подумал, что, наверное, это загорелось сено или дом, а хозяева спят. И он с самыми лучшими намерениями заторопился туда, чтобы в случае чего прийти на помощь. Но когда он добежал до того места, огонёк исчез. Он обошёл хутор и все постройки кругом, но ничего не заметил, подумал: «Как странно!» — и пошёл своей дорогой.

К моему сну можно добавить вот что: летом перед тем у меня умер отец, а ему было, по его словам, восемьдесят шесть лет, и он жил со мной тринадцать лет. И ещё: хуторяне с Горы ходили в церковь на Светлом озере с тех самых пор, как она была построена, а в стране принято христианство. Больше здесь ничего не известно.

Многие посчитали это знаком, что я должен поселиться на Горе. Но я не стал верить этому вздору и продолжал жить в Рёйдау до 1852 года, и не жалел об этом. А других подобных снов мне не снилось.


Привидение в горном убежище в долине Тунгудаль

(Sigfús Sigfússon, 1982)

В старину в долинах Рейдарфьорда построили убежище для путников; оно стояло на дне долины Тунгудаль (Долина песчаной косы) за рекой Сленья, где прежде был хлев на летних пастбищах, чуть к востоку вверх по реке Тунгудальсау, там, где она спускается в небольшое ущелье. Это горное убежище сначала представляло собой хижинку со стенами из дёрна и камней и предназначалось для путников, едущих из округа Фльотсдальсхерада в торговый городок в Брейдавике, который сейчас уже много лет как заброшен. Он стоял в самом устье Рейдарфьорда. Потом торговать начали в Сейдисфьорде и Эскифьорде. А когда в XIX веке ездить в Эскифьорд стало всё больше народу, домик отстроили снова, теперь уже из дерева, и сделал это, если верить рассказам старожилов, в наше время (в 1904 году), Сигурд Бондарь. Постройка получилась гораздо прочнее, чем раньше, в ней был чердак и кровати. Там могло поместиться много народу, ведь в те времена по тем местам проезжало немало людей; там между хуторами была дорога на тинг, и по пути в город зимой и летом многие напивались. С самого начала на этой дороге часто случались несчастья, гибли люди: или замерзали, заблудившись на хейди, или умирали как-нибудь по-другому; со временем у дороги стало полным-полно привидений. Возле ущелья при реке Тунгудау, книзу от убежища, говорят, хозяйничали тролли, да и в ущелье при реке Сленья, поодаль от убежища, тоже было нечисто. В конце концов и в самой хижине обосновалось какое-то привидение или выходец с того света, и оно часто давало о себе знать. Когда путники ночевали там, они нередко заболевали, а стоило лечь спать, как на чердаке и внизу слышались стук и гром и непонятная возня. О привидении в горной хижине сложили много рассказов. Но сейчас большинство из них забыто.

Одного человека звали Сигмунд Рустикссон, он батрачил в разных местах в округе. Он был смел и вынослив, остёр на язык и настолько неутомим, что, как говорят, мог бежать весь день без остановки. Однажды зимой он куда-то ехал по долине Рейдарфьярдардаль и ночь застала его в горном убежище. Он постелил себе на чердаке и подумал, что неприятно оставаться одному в темноте, когда на дворе пурга и мрак, а о доме идёт дурная слава. Он закрыл люк на лестницу, лёг и попытался уснуть, но не смог. Вдруг он услышал во дворе шум, а потом дверь хижины распахнулась и от сильного удара стукнулась о стену. Сигмунд обрадовался и подумал: «Наверное, пришёл какой-нибудь путник. Вдвоём будет веселее». Но это оказалось не так: вошедший шумел, гремел и возился внизу, а на чердак подниматься и не думал. Так продолжалось долго. Возня была такая, что все доски трещали. Сигмунд сперва рассердился, а потом подумал: надо подождать, вдруг это окажется сам местный призрак. Через некоторое время шум приблизился к лестнице и стал подниматься вверх, потом крышка люка резко открывается, и по лестнице на чердак движется какой-то мерзкий лоскут белого цвета. Сигмунд думает: «Нет уж; шалишь! — Быстро подходит к привидению и грозно произносит: — Да провались ты прямо в кромешный ад без окон и дверей, где лёд звенит, котёл кипит и стон стоит!» От таких неласковых слов привидение содрогнулось, поспешило убраться вниз и принялось бушевать там, как прежде. А Сигмунд разошёлся, спрыгнул за ним и закатал рукава. «Убирайся отсюда к чёрту!» — заорал он. Но нечистый не послушался, а, наоборот, яростно накинулся на него. Сигмунд дал ему отпор — и пошла борьба. Тут Сигмунд чувствует, что не может как следует ухватить своего соперника; когда он уже решил, что подмял его под себя, тот вывернулся и снова набросился на Сигмунда. Легко понять, что боролись они долго, до самого рассвета, а потом привидение вырвалось от Сигмунда, бросилось вон из дома и скрылось в ущелье. А Сигмунд без чувств повалился на пол от изнеможения и усталости.

Утром в хижину вошли путники и застали его в таком состоянии. Он рассказал, что случилось, поехал с ними домой и скоро оправился после этого происшествия. Он прослыл отчаянным храбрецом. Позднее он рассказал об этом своём приключении трактирщику Эйнару Хинрикссону, и тот подтверждает, что эта история изложена здесь верно.

Про другого человека тоже рассказывают, что у него вышла примерно такая же схватка с этим мерзавцем. Привидение всегда устраивало путникам разные пакости.

Йоун Эйнарссон, бонд с хутора Видиветлир, что в начале долины Фльоутсдаль, человек необыкновенно честный и не робкого десятка, однажды зимой был вынужден заночевать в этой хижине вместе с другим человеком. С ними была собака. Йоун и его попутчик возвращались из торговой поездки в Эскифьорд, были сыты, пьяны и в хорошем настроении. Едва они расположились в хижине, как пёс принялся выть и рычать и ощетинил шерсть на спине. А потом он отскочил от дверей к стене и забегал вокруг них, словно собрался их защищать. В тот же миг товарищу Йоуна стало плохо, так что Йоун не мог отойти от него ни на шаг. Так продолжалось до рассвета, и тут Йоун вскочил, начинает шарить руками по дому и велит этому нечистому провалиться куда поглубже. В тот же миг у другого путника всё как рукой сняло, а пёс затих.

Стейндоур Хинрикссон из Дальхуса (Дома в Долине), ехавший мимо развалин старой хижины зимой 1902/03 года, был, «если уж совсем честно», немного навеселе. При блеске месяца он увидел, как «какой-то обормот» почти круглой формы сидит на скале возле стены хижины и таращит глаза при луне. Стейндоур пришпорил коня, свернул с пути и домчался до дому без оглядки. «Что правда, то правда: страху натерпелся». Когда он добрался домой, его бельё можно было выжимать.

Ещё рассказывают, что Ауртни Бриньоульвссон, внук Грима (или Гримульва) Бессасона, пастора из Эйди, ехал через Тунгудаль с караваном вьючных лошадей и добрался до хижины. Начинало темнеть, поднялся буран с мокрым снегом, так что ему ничего не оставалось, как заночевать там. Он снял с коней поклажу, стреножил их и пустил пастись близ ущелья, а сам вошёл внутрь, поел и улёгся на покой. Но едва он начал засыпать, как ему почудилось, что из ущелья поднимается человек: малорослый, но крепко сложённый. Он был весь красно-коричневого цвета, даже руки и лицо. Ауртни будто бы смекнул, что тот собирается что-то подстроить его лошадям, но сам он был не робкого десятка и не давал спуску никому, кто покушался на его собственность. Он будто бы окликнул того человека и велит ему оставить лошадей в покое. Тот скрывается в ущелье, при этом сказав: «Ну-у!» И тотчас возвращается и снова принимается тормошить коней. «Оставь их в покое!» — говорит Ауртни. «Не-е!» — отвечает привидение, но всё же перестаёт. И вот он в третий раз накидывается на них. «Не трогай лошадей!» — вопит Ауртни, и тут с него сон как рукой сняло, он вскочил и выбежал на улицу. «Ну, не!» — отвечает призрак и скорее прочь от Ауртни, а тот бежит за ним по пятам в ущелье (ведь сейчас сон стал явью, а призрак — больше не плод воображения!) и на бегу говорит такую вису:

Пускать коней на горном склоне,

Пережидать ненастье в доме —

Почто нельзя, скажи ты мне?

Коль мне пошлёшь ты метель с пургою, —

Тебе стихами не дам покою.

Ответь же больше, чем «Ну!» и «Не!».

«Ответь же больше, чем „Ну!“ и „Не!“» — отозвалось эхо в ущелье, словно призрак передразнивал его. Ауртни был уверен, что эту непогоду наслал призрак. Но он не добился от него никакого ответа, только «Не!» и «Ну!». Ауртни ещё немного помешкал, потом навьючил лошадей, вывел из ущелья и поехал к себе домой в Долину, а там рассказал, что с ним произошло.

Этот самый Ауртни упоминается в «Истории о Дисе»; тогда он жил в Хлидаренди, на недавно отстроенном хуторе, который он воздвиг на Лаунгхейди в Хроарстунге; теперь он называется Ауртнатайтюр (Сеновал Ауртни). Сестру Ауртни звали Оддни; она долгое время жила в разных местах в округе Фльоутсдаль. Она была матерью столяра Йоханна Хатльгримссона, и я слышал, как Йоханн и его двоюродные братья и сёстры вспоминают это происшествие; только вису никто из них не помнил.


Ответ призрака

(Sigfús Sigfússon, 1982)

Есть много рассказов о том, как людям слышались голоса в заброшенных домах, и им казалось, что там отвечают на их приветствия. А иногда их действительно окликали. Несколько лет назад хутор Мидхус (Средние жилища) на возвышенности Эйдатингхау стоял в запустении, но люди время от времени наведывались туда. Анна Кр. Сигфусдоттир хранила там некоторые вещи. Однажды летом она приехала на хутор днём проверить, цело ли её имущество. Ей почудилось, что из дома её кто-то зовёт по имени. А там никого не было.

Когда Хатлырим из Сандфетля поругался с Херманном из Фьорда из-за китового промысла, как о том сказано в «Колдовской книге» в разделе о поэтах-ведунах[73], Хатльгрим с женой решили не оставаться на ночь во Фьорде и отправились на пустошь Мьоуафьярдархейди. Они добрались до хутора Туридарстадир в Долинах и решили заночевать, так как думали, что там кто-то ещё живёт. Но хуторяне недавно переехали на новое место, и дом стоял пустой.

Хатльгрим слыл человеком не робкого десятка, к тому же многие считали его ведуном. Он подошёл к окошку бадстовы и сказал: «Бог в помощь!» Из дома ему послышался в ответ зычный голос: «Здесь Бога нет!» Он подумал, что странно отвечать так незнакомцу, и решил, что это кто-то из домочадцев подшучивает над ним. Он спешился. А Ингибьёрг, которая ехала с ним, осталась сидеть на коне. Хатльгрим входит в дом и пробирается ощупью в бадстову. Но там — ни души. Он обшарил весь дом, но никого не обнаружил. А когда он вышел, Ингибьёрг стало дурно. Он пошёл к ручью набрать ей воды, но, когда зачерпывал воду, почувствовал, будто кто-то коснулся его уха. «Отвали!» — сказал он и как ни в чём не бывало принёс жене воды, велел сойти с коня и сказал, что, хотя хозяев дома нет, они вполне могут заночевать на хуторе. Но она наотрез отказалась; они доехали до дому в ночной темноте и там рассказали о том, что с ними произошло. Некоторые решили, что это, должно быть, Херманн послал им туда призрака, но большинство посчитало, что это фюльгья того хутора: её там замечали многие.


Призрак с Межевого болота

(Bjarni Harðarson, 2001)

На границе между хуторами Верхний Лаунгхольт (Длинный холм) и Храпнкельсстадир (Хутор Храпнкеля) есть один старый-старый призрак, известный под именем Призрак Межевого Болота. Говорят, он возник в Храпнкельсстадире и это призрак мальчика-бродяжки, которому там отказали в крове. Он редко показывается на глаза, но чинит пакости всадникам, проезжающим через эти места: водит их, и они сбиваются с пути, даже если хорошо знают окрестности. Хельги с хутора Храпнкельсстадир (1891–1984) рассказывает, что этот призрак напугал лошадей и они вели себя так, будто наступили на горящий уголь. Это было на маленьком бочажке, через который перекинут мосток. А ещё призрак вытворял с людьми вот что: морочил их при переправе через брод на болоте, так что, вылезая из воды, они всё время оказывались на одном и том же берегу. Гвюдмунд Индридасон с хутора Аустун (родился в 1915 году) хорошо знает этого призрака; в юности он два раза встречал его. В первый раз Гвюдмунд вёз бельё для стирки к источнику Хетлисхольтаквер, где теперь деревня Флудаторп. Конь, на котором он ехал, был послушным и непугливым, но возле того бочага, о котором здесь говорится, он вдруг замер как вкопанный, а прямо перед ним полетели искры. В другой раз Гвюдмунд ехал через это болото на хутор Гата, чтобы встретить машину, которая должна была забрать у него тушу недавно забитого телёнка. Но призрак подстроил так, что Гвюдмунд пропустил машину и целый час блуждал по округе. Ещё говорили, будто соорудить хороший мост через бочаг в Межевом болоте никак не удаётся именно из-за этого призрака, а многие боялись ехать мимо Утёса на Межевом болоте.

В XIX веке возле Межевого болота стояли овчарни, но потом их забросили из-за того, что там не было покоя от привидений или каких-то скрытых жителей.


Привидения в Квитаурнесе

(Bjarni Harðarson, 2001)

Горное убежище Туристического общества Исландии возле реки Тьярнау (неподалёку от мыса Квитаурнес) было построено летом 1929 года. Сразу после завершения строительства стали поговаривать, что в хижине нечисто, но что именно там творится, никто не мог объяснить. Один из тех, кто участвовал в этой стройке, Гвюдмунд Йоунссон (впоследствии бонд на хуторе Кьярансстадир), рассказал автору этих строк, что при кладке стены они использовали несколько камней из старых развалин к востоку от хижины. Когда они стали покрывать стены дёрном, то на этих камнях дёрн не держался. Теперь этого уже не заметно.

Когда в хижине впервые появились привидения — неизвестно, но истории о них стали слагать уже в первые десять лет с тех пор, как там начали останавливаться путники. Там ночевали крестьяне из Бискупстунгара, искавшие в горах овец. Среди них был Альберт Гуннлёйгссон (сам он был родом с севера, из Фльоута, работал на ферме в Гигьярхоуле, там же и женился на хозяйке, Катрин Кетильсдоттир, и потом они поселились в Рейкьявике).

Однажды осенью люди, приехавшие собирать своих овец на хейди, устроились в хижине на ночлег и постелили себе на полу. Альберт попросил своего соседа не будить его, если он будет спать беспокойно. После этого он заснул и сразу же начал стонать и метаться. Сосед помнил его просьбу и не тревожил его, но другой человек, который спал рядом, тихонько подошёл к Альберту и стал его тормошить, пока он не проснулся. Тот был очень недоволен, что его разбудили: ему, оказывается, явилась женщина и он решил как следует рассмотреть её и разузнать, кто она. Она была, как ему показалось, однорукая. Видел ли Альберт эту женщину когда-нибудь ещё, мы не знаем.

Однажды, где-то в середине XX века, в этом доме ночевали те, кто искал овец, оставшихся в горах и не вернувшихся с пастбищ вместе со всеми. Они вдруг услышали, будто мимо дома проносится табун, громко стуча копытами, а за ним с лаем мчатся собаки. Через несколько мгновений всё смолкло. Приехавшие испугались, что это их собственные лошади убежали из конюшни. Но когда люди вышли проверить, что и как, вокруг дома не обнаружилось никаких следов, а все лошади были на месте.

В другой раз, примерно в эти же годы, когда там вновь ночевали люди, искавшие отбившихся овец, под вечер привидений стало особенно много. Среди этих людей был Эйнар с хутора Браттхольт, и он сначала смеялся над тем, что мерещилось другим. Затем он полез на чердак за матрасом, но тут же скатился вниз, точно его столкнули. При этом он немного ушибся.

Весной в те же времена там останавливались охотники, которые искали лисьи норы. Это были братья Стейнар и Эйрик Томассон из Хетлюдаля. Они проснулись на исходе ночи оттого, что им показалось, будто в дом вошли люди. Они слышали, как те гремят посудой в кухне, а потом устраиваются на ночлег в восточной комнате. Сами они были в западной комнате и порадовались предупредительности новых постояльцев, которые не стали к ним заглядывать. Братья подумали, что если уж их разбудили, то лучше сразу встать и пораньше приняться за дела, — и тут шум смолк. Они решили вознаградить своих новых соседей за вежливость и также не заглядывать в их комнату. Но они удивились, заметив, что в кухне всё осталось как накануне, будто там никто ничего не трогал. В конце концов они открыли дверь восточной комнаты — там никого не было. Вокруг дома тоже не оказалось никаких признаков того, чтобы там кто-нибудь проходил или проезжал.

Лет через сорок произошёл ещё один такой случай. Осенью большая компания, в основном с Тунгара (и в их числе автор этих строк), поехала ловить форель в озере Квитаурватн. Мы разбили лагерь в так называемом Гирдингарвике, к югу от пустоши Тьярнхейди. Там же все и заночевали, кроме одной пары из Торлауксхёпна; они решили отправиться в хижину на Квитаурнесе. На следующее утро они рассказали нам, что ночью там происходили странные вещи: они услышали, как в дом входят люди. В их комнату те не заглядывали, а наутро они были в доме совершенно одни, а возле хижины не было ничьих следов.

Ингоульв Исоульвссон (брат композитора Пауля Исоульвссона) очень любил ходить в походы и часто ночевал в горных убежищах Туристического общества Исландии и в убежище на Квитаурнесе тоже. Однажды в 1980-х или 90-х годах крестьяне из Бискупстунгара, искавшие своих овец, и участники турпохода в одно и то же время остановились в Квераветлире, как это нередко случалось. В тот раз обе компании весь день отлёживались, потому что на дворе была непогода, а под вечер собрались и стали рассказывать истории, читать стихи и петь песни. Ингоульв рассказал, как он однажды ночевал в хижине на Квитаурнесе; в тот раз он спал в западной комнате на нижней койке напротив дверей. Едва он лёг, как услышал, что рядом кто-то ходит, — и ему показалось, что это не могли быть его попутчики. И вдруг он видит: перед его постелью стоит женщина, одетая в длинное платье, какие носили в нашей стране в Средние века. Женщина попросила у Ингоульва позволить ей прилечь рядом с ним. Свой рассказ он закончил словами: «И я отлично спал до самого утра».

Был ещё случай с человеком, искавшим с односельчанами овец в начале нового тысячелетия. В свою предпоследнюю ночь на хейди, под вечер, они, как заведено, устроили веселье. Один человек отправился спать раньше других и постелил себе на койке у входа в западной комнате. А потом и остальные стали устраиваться на ночлег в восточной комнате, но, когда уже почти все легли в постели, вдруг входит тот, кто ушёл спать раньше других, и лицо у него встревоженное. Он перекинулся несколькими словами с приятелями и спросил: «У вас тут всё спокойно?» — или что-то в этом духе — и опять ушёл к себе. Остальные заметили, что он оставил двери обеих комнат открытыми, а раньше их закрывали. Утром тот человек рассказал, что ночью проснулся оттого, что ему в грудь кто-то упёрся обеими руками. Он ощупывает их и понимает, что руки женские. Незнакомка спрашивает его что-то вроде: «Всё ли у вас спокойно?» И тут он чувствует, что, кроме рук, над ним ничего нет. Он испугался, вздрогнул и вскочил, и это ощущение пропало.

Вот такие странные явления бывали в горной хижине на Квитаурнесе с разными людьми. Однако большинство ночевавших не замечало ничего сверхъестественного и многие хорошо отдыхали там на протяжении тех семидесяти лет, в которые это убежище служило путникам.


Источник Призрака

(Jón Árnason, 1956–1961, I)

Возле хутора Граварбакки в округе Хрюнаманнахрепп много кипящих источников. Неподалёку оттуда стоит хутор под названием Рейкьядаль (Долина Дымов), и на нём когда-то жила ведунья. Она завидовала женщине из Граварбакки, потому что там были горячие источники, и ей не приходилось всё время запасать дрова. Тогда ведунья подняла из могилы призрака и велела ему пойти в Граварбакки и принести оттуда ей в Рейкьядаль какой-нибудь хороший горячий источник. Призрак сходил туда, взял один источник и понёс его на вытянутых руках, словно маслобойку. Но едва он проделал половину пути, как его застиг рассвет, и он потерял свою силу. Тут призрак выпустил источник. Его можно видеть по сей день в том самом месте на значительном расстоянии от других; он так и зовётся — Источник Призрака.


Призрак в горном убежище на озере Ульвсватн

(Þorsteinn Þorsteinsson frá Húsafelli // Árbók Ferðafélags Íslands. 1962. Пересказал Торстейн Свейнссон.)

Хижина, о которой здесь идёт речь, стояла на северном берегу озера Ульвсватн (озера Ульва), одного из крупнейших озёр на пустоши Ауртнаватнсхейди. Оно изобиловало рыбой, которую ловили жители окрестных хуторов.

С берега озера открывается красивый вид на горы, над озером возвышается на 1674 метра ледник Эйриксйёкулль, возносящий над окрестностями свою пологую снежную вершину.

Право рыбачить в озере принадлежало жителям Боргарфьорда. А недалеко оттуда пролегала старинная дорога через хейди, так что в хижине часто останавливались жители Мидфьорда (Среднего фьорда).

В хижине могли разместиться шесть — восемь человек. В ней были сени, а во внутреннее помещение вела низенькая дверь и спуск в одну ступеньку. По стенам тянулись полки, сооружённые из плоских камней. После того как в обиход вошёл кофе, в сенях устроили очаг для кофейников и топили его щепками. В сенях в кладке был один камень шириной во всю стену, а его конец выходил из стены под наклоном. Если на этот камень проливалась вода, она вытекала наружу, и тогда стена покрывалась сплошной коркой льда. Сама хижина считалась хорошей и тёплой.

Путники спали у северной и у южной стены хижины. Жители Мидфьорда часто слышали, как там ходят привидения. А жители Боргарфьорда, напротив, никого не замечали. Они были уверены, что весь шум происходит оттого, что на озере трескается лёд. По их мнению, когда жителям Мидфьорда казалось, будто кто-то скачет на крыше, на самом деле на середине озера во льду образовывались трещины и с грохотом протягивались до самого берега. Ведь в то время считалось, что всё на свете можно объяснить лишь химией и физикой. Хотя, кто знает, может быть, призрак — такое же естественное явление, как и ледолом. Современная наука не в силах ответить на этот вопрос. Конечно же, и жители Боргарфьорда не все были реалистами, кое-кто из них верил в привидений. Они говорили, что в первую ночь в хижине путники всегда спали беспокойно. Но это они приписывали безвредному призраку — Буроголовому, получившему своё прозвище от валуна Бурая Голова, который стоял неподалёку.

Стефаун Йоунссон с Излучины, в долине Западной реки в Мидфьорде, рассказывал, что однажды он ночевал на Ульвсватн со своим товарищем. Вдруг он услышал, как к хижине кто-то подъезжает верхом, а его встречает лаем собака. Потом топот копыт приблизился к самым дверям, и оба услышали, как лёд хрустит под подковами. Дальше им послышалось, что приехавший спешился, а конь фыркнул и отряхнулся, так что сбруя зазвенела. Внутрь никто не вошёл, но на улице время от времени слышались шаги. Шум продолжался ещё два часа, а потом товарищи заснули.

Другой житель Мидфьорда, Сигфус с Гривы, слышал в хижине такие же странные звуки. Он, конечно, испугался, схватил посох и всю ночь простоял у дверей с ним наперевес.

Третий житель Мидфьорда, имени которого я не знаю, однажды остановился там тёмной зимней ночью. Он лёг спать без огня, но вскоре заметил, что вокруг очень нечисто. Он так испугался, что вскочил и собрался бежать вон, но наткнулся в потёмках на столб. Он мёртвой хваткой вцепился в него и всю ночь не отпускал. Под утро он, вне себя от ужаса, влез на коня, спустился с хейди и добрался до ближайшего хутора в Боргарфьорде — Кальманстунги, измождённый и замёрзший, в одних шерстяных кальсонах. Въехав во двор, он свалился с коня. Хуторяне тотчас подбежали к нему, внесли в дом и уложили в кровать. Ему дали парное молоко, а потом напоили кофе с коньяком, чтобы он отогрелся. Когда он пришёл в себя, то очень обрадовался, что наконец попал к богобоязненным людям. Он объяснил, что в его поездке не всё было благополучно, и рассказал о привидениях в горной хижине на Ульвсватн. Но когда он закончил, то не мог понять, почему слушатели озадаченно молчат, и спросил, что их смутило в его рассказе. И тогда хозяин хутора говорит:

— А в хижине на Ульвсватн нет никакого столба![74]

13. ПРИЗРАКИ ЖИВОТНЫХ

О Торгейровом бычке

(Jón Árnason, 1956–1961, I)

Примерно в середине XVIII века в долине Фньоускдаль жил один человек по имени Торгейр, родом со Скоугара (с Лесов) в Телемарке; он был холост и нанимался работником на хутора в этой долине. Со своими друзьями он был надёжным и приветливым, а с теми, кто перечил ему, — суровым и мстительным, и в округе он слыл страшным колдуном. Рассказывают, что как-то раз он посватался к одной женщине из тех мест или из соседнего селения, но она ему отказала; он осерчал на неё и пообещал ей отомстить. Говорят, будто после этого он раздобыл ободранную телячью голову (по другим рассказам, бычье копыто) и вставил туда собачью лапу; как бы то ни было, он поколдовал над ней и так наполнил её дьявольскими чарами, что из неё получился драуг в обличье быка, — его потом прозвали Торгейров бычок. Ещё говорят, будто он напустил это создание на женщину, которая отвергла его сватовство; этот бык будто бы преследовал её до тех пор, пока не довёл до смерти. Иные говорят, что потом он преследовал и её сестру; чему из этого можно верить — неясно. Впредь никто не осмеливался сказать Торгейру слова поперёк, ведь, если что-то было не по нему, ему ничего не стоило застращать обидчика.

Впоследствии он женился и двадцать семь лет жил на хуторе Вьегейрсстадир во Фньоускдале, и там у него родились дети, а потом он переехал в Лейвсхус на побережье Свальбарда, и тогда жителям показалось, что привидений и прочей нечисти в округе стало больше, ведь драуг следовал и за самим Торгейром, и за его детьми. Он являлся людям во сне и наяву; те, кто не видел его сам, часто слышали его басовитый рёв, казалось исходивший из-под земли под ногами. Часто он представал перед людьми в обличье быка и выглядел так: с головы и со всего туловища шкура содрана, и свисает сзади мездрой наружу, и волочится позади него при ходьбе. Иногда он являлся в образе коровы или овцы разных мастей; тогда он часто телился или ягнился и жалобно ревел от родовых мук, но, когда кто-нибудь подходил посмотреть, в чём дело, всё в тот же миг исчезало. Иногда он принимал вид собаки или кошки и т. д. Как-то раз один повеса поддразнил Торгейра: сказал, что в его селении нет быка, нельзя ли, мол, одолжить быка у него. На это Торгейр рассердился и ответил: «В другой раз ты не будешь просить у меня быка». А потом, говорят, этот человек умер внезапно страшной смертью; некоторые считают, что его порешил Торгейров бык. Сам Торгейр в старости признавался, что ему надо бы обновить своего быка, так как он способен убить человека. Считалось, что именно так Торгейр и сделал: одно время бык разбушевался настолько, что, если на его пути (а он всегда шёл впереди Торгейра, его детей и близких) попадалась овца или корова, она или ломала себе ногу, или её начинали мучить загадочные припадки, — впрочем, через некоторое время как будто стало спокойнее. После этого кто-то якобы замечал, как Торгейр по ночам разговаривает со своим быком, спрашивает: «Ты в новой или в своей старой коже?» — но никто не слышал его ответа.

В доказательство того, как неотлучно бык следовал за Торгейром, рассказывают вот что: будто однажды старик ночью вышел из дому и увидел на лугу возле сарая Торгейрова быка, а с ним Хусавикского Лалли и Скотту из Эйафьорда; они вместе набросились на быка и стали его терзать; старик увидел, что быку приходится туго: его задние ноги запутались в волочащейся шкуре, а туловище было как бы недавно освежёванное, всё в кровоподтеках. Старик немного посмотрел на эту потасовку, а потом выманил всю братию в приморские селения. Едва он управился, как пришёл кто-то из родни Торгейра. А ещё одна баба рассказывала, что видела, как бык, задрав хвост, вбегает в тот двор, где она жила, а за ним идут родственники Торгейра. А другая старуха будто бы видела, как призраки людей, недавно утонувших в море, бродили по взморью и водили на верёвке Торгейрова быка; она посчитала, что это одновременно фюльгьи людей и предвестники непогоды.

Потом на одном хуторе во Фньоускдале произошло вот что: восьмилетний мальчик поздно вечером собрался выйти на двор, а когда он дошёл до дверей, ему почудилось, что во дворе стоит белый конь. Мальчишке показалось, что у коня сломана спина, а живот провисает до земли, оба уха и хвост отрезаны и весь он в крови. Мальчик испугался, побежал в дом, рассказал об увиденном, прибавив, что не знает, какие изверги так обошлись со скотиной, и попросил народ выйти и взглянуть на это. Они тут же вышли, но ничего не увидели, потом поискали вокруг дома и на туне, но никого не нашли. Тут пришла дочь Торгейра и попросилась на ночлег, и тогда все догадались, что это, должно быть, был Торгейров бычок.

На хуторе в Хёвдакверви в конце лета один из взрослых поздно вечером погнал коров домой, а когда он уже гнал их через свой тун, ему померещилось, что прибежал серый пятнистый телок и начал крыть одну корову. Он увидел, как корова свернулась клубком, и услышал её страшный громкий рёв, а ночью эта корова после долгих мучений выкинула недоношенного телёнка. Рано поутру в гости на хутор заглянул зять Торгейра и прошёл той же дорогой, которой тот человек накануне гнал своих коров, поэтому всё случившееся приписали Торгейрову бычку.

Как-то раз один человек видел Хусавикского Лалли и Скотту из Эйафьорда на Торгейровом бычке: он ехал на нём верхом, а она сидела на волочащейся шкуре, как на санях.

На второй или третий год нового века Торгейр умер, а его родня расселилась по разным местам. После этого бесчинства Торгейрова бычка стали видеть всё реже, и в наше время, кажется, никто больше не видел и не слышал его; всё это мы рассказываем точно так, как в юности слышали от стариков, а они вроде бы говорили правду, но сами мы не можем точно сказать, как всё было. На этом кончаются истории, которые ходят о Торгейровом бычке.


Торгейров бычок

(Jón Árnason, 1956–1961, I)

Жил человек по имени Торгейр, по прозвищу Гейри Колдун; его брата звали Стефаун, а прозвище у него было Стефаун Певун, так как, по слухам, он на диво хорошо пел; их отца звали Йоун. И ещё надо упомянуть третьего человека — Андрьеса; он приходился им дядей по матери. Они были родом из Фньоускдаля, а зимой рыбачили на острове Хрисей в Эйафьорде. Говорят, все они принимали участие в создании бычка. Торгейр будто бы достал у одной женщины на этом острове новорождённого телёнка, порезал его в определённых местах, содрал ему шкуру до бёдер (по другим рассказам, на бёдрах) так, чтобы шкура волочилась у него сзади, и наделил колдовскими чарами. Но этого братьям показалось мало, и они вложили ему в рану восемь свойств: от воздуха и от птицы, от человека и от собаки, от кошки и от мыши, а ещё от двух морских див, — у быка стало девять сущностей, считая вместе с его собственной, бычьей. Потому он мог двигаться и по суше, и по воде, и по воздуху и принимать по своему желанию обличья всех существ, чьими свойствами он был наделён. И хотя бык был снаряжён описанным образом, Торгейр побоялся, что он не будет непобедим, поэтому он раздобыл «сорочку» новорождённого ребёнка и набросил на него.[75]

Так как созданием быка и наделением его разными способностями занимался в основном Торгейр, то быка так и назвали по нему, да и ему бык тоже был нужен больше всего. Как-то Торгейр посватался к женщине по имени Гвюдрун Бессадоттир, но она не захотела идти замуж за Гейри. Тогда они напустили на неё быка. Сперва он долго не мог одолеть её, но потом ей не стало от него спасения, и, когда её отвозили на другой хутор, с ней приходилось ехать шестерым, а то и восьмерым, потому что мало кто чувствовал себя в безопасности рядом с ней. Но даже если её сопровождало столько народу, её иногда поднимало из седла и отбрасывало прочь на три-четыре сажени. Но временами он оставлял её в покое. В конце концов бесчинства быка довели её до могилы.

Однажды Гвюдрун пошла на мессу. Бык стал так мучить её в церкви, что она не находила себе места, с ней случился такой сильный приступ, что она едва не сделалась калекой. Тогда из церкви вышел человек и увидел быка на крыше соседнего дома; одна стена дома выходила к церкви, и бык лежал на противоположном скате крыши, а голову положил на конёк, так что можно было различить его открытые ноздри. Тот человек заметил, что из них прямо в церковь тянется серая нить. Но когда он дошёл до такого места, с которого был виден противоположный скат крыши, тело быка уже исчезло.

Один бонд по имени Магнус жил в Хёвдакверви на хуторе, который называется Сюнд (Перешеек). Жену Магнуса звали Хельга, она была в близком родстве с Гвюдрун Бессадоттир. После гибели Гвюдрун бык переметнулся к Хельге и постоянно её мучил. В Эйафьорде был знающий человек, его звали Торви, и жил он в Копнах.[76] Этого Торви попросили избавить Хельгу от быка. Торви прибыл в Сюнд и увидел, где бык: он лежал на крыше бадстовы, как раз над Хельгой, а она жаловалась, что на неё что-то сильно давит, особенно на ноги, хотя она и босиком; а бык лежал как раз над её ногами. Торви не смог одолеть быка; он сказал, что не знает, каким именно образом на быка надели «сорочку»: набросили сверху или сперва натянули снизу, а потом загнули вверх, потому что это бывает по-разному, а в «сорочке» — бык непобедим. Люди говорят, что в конце концов бык замучил Хельгу до смерти и потом он ещё долго преследовал её родных и близких.

Хотя изначально бык нужен был Торгейру, чтобы разделаться с Гвюдрун, с его помощью он мстил и другим людям, с которыми ему надо было свести счёты, так как бык всюду неотлучно следовал за Торгейром и нередко нападал на людей. Торгейр подпускал его к чужим коровам, он покрывал их, тревожил и сбивал с дороги. Люди часто слышали в темноте и тумане его рёв.

Однажды Торгейр прибыл в Хатльгильсстадир, находился там во время домашнего богослужения и во время чтения часто выходил. После богослужения вместе с Торгейром вышел хозяин, и они увидели, что к северу к горе как будто тянется полоса тумана, хотя погода была ясная. Тут Торгейр произнёс: «Вот чёрт, как он умеет растягиваться!» Считается, что это он сказал о быке, ведь тот пользовался тем, что одна его сущность была от воздуха. А немного погодя началась страшная пурга, и все подумали, что бык это предчувствовал. Такое же явление потом часто видели перед сильными бурями или какими-нибудь другими важными событиями.

На севере страны существуют рассказы, что Хусавикский Лалли и Скотта из Эйафьорда, а может, и Скотта из Хлейдраргарда примкнули к Торгейрову бычку и ездили на нём вдоль реки Фньоускау. Лалли и Скотта сидели на волочащейся шкуре быка, а он тянул их на хвосте.

Когда быку не удавалось выполнить задание Торгейра, он возвращался к хозяину и обращался против него, мучил его и пытался погубить. И хотя Торгейр был сведущ в колдовстве, нередко ему лишь с большим трудом удавалось защищаться от быка; особенно туго ему приходилось, если быку попадала шлея под хвост и он разъярялся на него. Однажды бык так упорно хотел убить Торгейра, что тот обратился в бегство и примчался домой к жене. Жена держала на руках их младенца, а Торгейр собрался было взять ребёнка и бросить его быку, чтобы он отстал, и так спастись от беды. Но жена умоляла его не делать этого, а лучше отдать ему тёлку, которая стояла у них в хлеву. Торгейр так и поступил: отвязал тёлку и выпустил из хлева. Через некоторое время тёлку нашли возле хутора, растерзанную в клочки. После этого за быком никаких грехов вроде бы не водилось, кроме того, что он стал часто пугать коров. Родню Торгейра он тоже преследовал, и Торгейр никуда не отпускал своих дочерей, которых обеих звали Ингибьёрг, без рунической палочки за передником для защиты от быка.

Как уже говорилось, бык являлся в разных обличьях: порой в образе человека или собаки, но чаще всего в образе рогатого быка, за которым на хвосте волочилась его окровавленная содранная шкура. Но какое бы обличье он ни принимал, он был гадким, и многие его пугались. Большинство утверждает, что Торгейру до самой кончины не удавалось извести быка, потому что когда Торгейр лежал на смертном ложе и уже преставился, то на его груди видели свернувшегося в клубок серого кота, а другие говорят, чёрного щенка, и это было одно из обличий Торгейрова бычка. Некоторые считают, что этого быка сделали в начале XVIII века, а другие — что ближе к середине этого века.


Рыжий бык

(Jón Árnason, 1956–1961, I)

Когда пастор Томас Скуласон жил на хуторе Греньядарстад (1786–1808), он держал двух работников; одного звали Бьяртни, другого — Мартейнн. Они оба всегда ночевали в сенях у дверей, а кроме них, там никто не спал. Бьяртни прежде был женат, но с женой разошёлся; а поскольку он положил глаз на другую девушку по соседству, ему хотелось во что бы то ни стало избавиться от своей жены. Поэтому он перенял от одного ведуна с севера способ вызвать призрака и собирался наслать его на свою жену, чтобы извести её. Потом Бьяртни стал поднимать призрака из могилы, облизал с его лица слизь по всем правилам колдовского искусства, а после призрак накинулся на Бьяртни, поборол его, и Бьяртни едва спасся. На этом дело не кончилось: призрак принялся преследовать Бьяртни и когда тот спал, и когда бодрствовал, так что Бьяртни едва не лишился рассудка из-за того, какую кашу заварил; и он, и Мартейнн совсем потеряли покой по ночам: призрак всё время, колотил по стене снаружи и не давал им спать, покуда Бьяртни не выходил и не оставался на улице на большую или малую часть ночи. Но что именно происходило между ними — неизвестно, если только Бьяртни сам чего-нибудь не рассказывал, когда вновь возвращался к Мартейнну.

Так продолжалось некоторое время, и в конце концов Бьяртни едва не взбесился от этого, и вот он пошёл со своим горем к одному колдуну и попросил отвадить от него призрака. Колдун дал ему листок с какими-то знаками и велел Бьяртни ночью пойти в церковь в Греньядарстаде, одеться в облачение для богослужения и так стоять у алтаря, не двигаясь с места, что бы ни происходило вокруг и чьи бы слова он ни слышал, потому что им, мол, только того и надо, чтобы выманить его за пределы алтаря, а тогда он пропал. Напоследок колдун сказал, что придёт огромный рыжий бык и захочет просунуть язык между ним и алтарём и тут ему нужно исхитриться и налепить этот листок бумаги быку на язык, — если Бьяртни это удастся, ему больше не надо будет опасаться нападений призрака. После этого Бьяртни пошёл ночью в церковь, и всё прошло так, как сказал колдун. К Бьяртни подходили толпы людей, одна за другой, ходили кругами вокруг алтаря, но из них Бьяртни были знакомы не многие. Они по-всякому обращались к нему, просили и по-хорошему, и по-плохому выйти из алтаря и присоединиться к ним. Один из тех, кого Бьяртни, как ему показалось, узнал, был Хатльгрим Скевинг, дед доктора Скевинга; он хотел вытянуть Бьяртни к себе за алтарную ограду. Толпы исчезали одна за другой, едва им становилось ясно, что нипочём не выманить Бьяртни. Под конец пришёл рыжий бык; он просунул язык за ограду и хотел положить его между алтарём и Бьяртни, словно собираясь слизнуть его прочь. Но тут Бьяртни удалось налепить ему на язык лист, и в тот же миг бык исчез, и больше Бьяртни ничего не видел в этой церкви, и с тех пор призрак не являлся ему.


Призрак коня

(Sigurður Nordal, 1971)

Йоханнес Тордарсон, почтальон на Исафьорде, много лет жил в долине Оулавсдаль у директора школы Торви Бьяртнарсона. В Оулавсдале в одной конюшне держали двух коней, которых запрягали в плуг (одного из них звали Лиходей, другого — Жеребчик), и коня по кличке Август, на котором Торви ездил верхом. Йоханнесу было поручено загонять лошадей в конюшню и задавать им корм. Однажды ранней осенью Йоханнеса послали на хутор Сёйрбайр (Грязи) в долине Бельгсдаль. К вечеру он вернулся, а по дороге к дому решил заодно впустить лошадей в конюшню, потому что все полевые работы в тот день уже были закончены. Он входит в конюшню и собирается кинуть пахотным коням немного сена. Но едва он вошёл, как видит: Лиходей стоит в стойле Августа. Йоханнес положил в ясли пахотных коней сено и отправился за остальными лошадьми. В дверях он оборачивается и видит: Лиходей уже вернулся в своё стойло. Два других коня паслись на полянке возле конюшни. Он загнал их внутрь, но к тому времени Лиходей исчез. Йоханнес подумал: наверное, он вышел и бродит где-нибудь поблизости. Он обыскал всё вокруг конюшни, но так и не нашёл его. Йоханнес ничего не понял и решил посмотреть, нет ли его где-нибудь возле дома, а потом поискать подальше. Во дворе он встретил самого Торви и поздоровался с ним. Торви увидел, как он озадачен, и спрашивает: «Йоуи, что стряслось? Ты такой озабоченный». Он рассказывает ему всё как есть: что Лиходей пропал, — он, мол, только что видел его в конюшне, а пока загонял других лошадей, тот куда-то делся. «А ты уверен, — спрашивает Торви, — что действительно видел его в конюшне?» — «Да, я смотрел на него, пока засыпал сена в ясли: он стоял в стойле Августа; а при выходе я оглянулся, смотрю — а он уже в своём стойле». — «Тебе, друг мой Йоуи, я верю, — сказал Торви, — только не стоит искать Лиходея. Он уже мёртв, с него содрали шкуру, а туша лежит у меня в сарае. Сегодня около полудня он напоролся на борону. Пришлось его пристрелить».


Павший конь является своему хозяину

(Bjarni Harðarson, 2001)

Рассказы о животных, являющихся людям после смерти, немногочисленны, но всё же есть.

У Стефауна Йоунссона, бонда с хутора Гата в области Хрюнаманнахрепп, на рубеже веков был хороший скакун, которого он очень любил. Однажды конь заболел: у него образовалась опухоль в голове, — и он жестоко страдал. Когда никаких надежд на выздоровление не осталось, Стефаун пристрелил коня, а потом похоронил его, не сдирая шкуры. Однажды ночью конь привиделся Стефауну во сне и сказал человеческим голосом, что у него мёрзнут ноги. Бонд, конечно же, подумал, что этот сон ничего не значит, но всё же решил на всякий случай сходить на то место, где зарыл коня. Там он увидел, что собаки прокопали в кургане глубокую нору и едва не добрались до конских ног. Стефаун забросал норы землёй и подправил курган, и больше конь ему не снился.


Собака-фюльгья

(Sigfús Sigfússon, 1982)

Пауль, сын поэта Гутторма Гуттормссона из Фьорда на Сейдисфьорде, жил в Лодмундарфьорде, на хуторе Ауртнастадир. Мать Пауля была родом с хутора Мелар (Дюны). Пауль отличался недюжинной силой. Он был женат на Анне, внебрачной дочери Йоуна Ауртнасона с Хоулаланда (Холмистой земли). Их детей звали: Пьетюр (который потом уехал в Америку), Йоун (он недавно умер на хуторе Двергстейнн в Сейдисфьорде), Свейнн (сейчас, в 1911 году, он живёт в Датлаланде в Хусавике, на востоке) и Торбьёрг (она потом так и осталась жить в Ауртнастадире). Все сыновья Пауля были один другого сильнее и талантливее, как и все в их семье. В то же самое время, когда Пауль жил в Ауртнастадире, на хуторе Баурдарстадир (к северу по реке, на другом берегу) жил Эгмунд Йоунссон, человек очень способный и работящий. У него было четверо сыновей, и все они отличались и силой, и умом, особенно Оулав. Сыновья Пауля и Эгмунда с детства играли вместе и хорошо друг друга знали. Сыновья Пауля были помоложе, чем у соседа, а Свейнн — самый младший. Оулав Эгмундссон держал большую чёрную собаку заграничной породы, лохматую, очень необычного вида и смышлёную; пса звали Старикан. Летом, за год до того, как произошла эта история, Старикан умер от чумки, и хозяин, и все остальные сильно горевали.

Следующей осенью однажды днём выпал густой снег. А тем же вечером Свейнн (тогда он был ещё подростком) стоял в амбаре. Он увидел, как от Баурдарстадира прямо в Ауртнастадир направляется чёрная собака, а так как расстояние между хуторами невелико, она скоро оказалась рядом со Свейнном. Тот глазам своим не поверил: по всему, этот пёс был не кто иной, как Старикан, — и Свейнн уверился в этом ещё больше, когда пёс приблизился к нему, а потом прошёл мимо, обнюхивая землю, и вышел из амбара, а на Свейнна и не взглянул. Свейнн последовал за ним и не переставал удивляться, как тот похож на Старикана. «Сходство бывает обманчиво», — думает Свейнн, подходит к нему поближе и разглядывает внимательнее. Да, тот же рост, та же косматая шерсть, карие глаза, то же телосложение. Но пока Свейнн разглядывал пса, тот поднял глаза и встретился с ним взглядом. Это так испугало пса, что он быстро-быстро закружился вокруг своей оси и пропал, рассыпавшись огнями и искрами. Свейнн вошёл в дом и сказал, что скоро придёт Оулав; и точно: на следующее утро не успел Свейнн встать с постели, а Оулав уже пожаловал к нему в гости. Значит, здесь либо обличье Старикана приняла фюльгья Оулава, либо это был призрак самого пса.

14. ДРУГИЕ СТРАННЫЕ ЯВЛЕНИЯ

Французская шаль

(Sigurður Nordal, 1971. Gráskinna I.

Информант — Ингунн Лофтсдоттир, жена преподобного Эйнара.)

В 1898 году в Рейкьявике скончалась старая женщина по имени Гвюдрун Арноддардоттир. Она часто гадала на картах и на кофейной гуще и необычайно много пеклась о счастье других. Она была женщина умная и неболтливая, и, поскольку жила она бедно, горожане время от времени дарили ей хорошие вещи. Среди её многочисленных знакомых была фру Тирней, жена некого Тирнея — торговца готовым платьем, который одно время держал в Рейкьявике свой магазин. Она изнывала от скуки в Рейкьявике и обещала Гвюдрун, что чем-нибудь одарит её, если им с мужем удастся вернуться в родную Англию. Фру Тирней выполнила своё обещание и прислала для Гвюдрун из Англии большую красивую шаль французского, как это тогда называлось, фасона. Хотя шаль была хорошей, Гвюдрун, видимо, рассчитывала на подарок получше, потому что не желала носить эту шаль, говоря, что она не подходит к её платью, — впрочем, в этом была доля правды. Зимой 1890/91 года Гвюдрун предложила мне купить у неё шаль. Я согласилась, и мы договорились, что я принесу ей деньги весной, когда буду уезжать из Рейкьявика, а она тогда же отдаст шаль мне.

Ранней весной Гвюдрун назначает мне встречу и говорит: «Не обижайся, но я решила не отдавать тебе шаль». Я удивилась: как же так, ведь она сама предложила мне ее купить. Она отвечала, что не хочет, чтобы ни я, ни кто-либо другой, кому она не желает зла, покупал у неё шаль. И рассказала про сон, который она связывала с этой шалью; именно он был причиной тому, что она переменила своё мнение.

Сон был такой.

Однажды ночью ей привиделось, что к ней вошла молодая женщина, среднего роста, миловидная и хорошо одетая. Костюм на ней был заграничный, а на плечах — французская шаль, заколотая золотой булавкой. Следом за ней заходит молодой человек, пригожий и проворный, а в руке у него кинжал. Женщина становится у постели Гвюдрун, склоняется над ней, а лицо у неё печальное, и Гвюдрун кажется, что женщина хочет попросить у неё защиты. Парень становится в изножье кровати и вдруг поворачивается к женщине и пронзает её кинжалом в самое сердце. Женщина с криком оседает.

Гвюдрун проснулась в ужасе, но всё ещё находилась под впечатлением сна, и ей послышалось, как кто-то спускается по лестнице и выходит из дому. Гвюдрун видела этот сон несколько раз, в тех же подробностях, и он был ей очень неприятен.

Однажды утром, увидев этот сон, она подумала, что, наверное, он как-то связан с французской шалью, потому что шаль женщины из сна была как две капли воды похожа на её собственную. Она внимательно рассмотрела шаль и убедилась, что так оно и есть. После этого женщина ей больше не снилась. Рассказав мне этот сон, Гвюдрун достала шаль и предложила посмотреть. Я разглядела её со всех сторон, но никаких изъянов не обнаружила, только могла сказать, что, судя по состоянию красок, её стирали. Тогда Гвюдрун велела мне посмотреть шаль на просвет, и я заметила на ней швы, как от маленьких дырок, которые заштопали. Судя по всему, дырки должны были быть шириной с дюйм.

Шаль была очень большая, двойная. На её обоих концах мы насчитали восемь швов, по четыре с каждой стороны. Потом мы попытались сложить шаль, и все швы точно совпали. Затем шаль сложили вдвое по косой, и я накинула её на себя, верхним концом на левую сторону груди, и всё сошлось: все швы были близко от сердца. Конечно, прошлое этой шали покрыто мраком, и мы никогда его не узнаем, но из-за снов Гвюдрун противилась тому, чтобы я носила эту шаль, и она так и не досталась мне.

Что Гвюдрун сделала с шалью, я точно не помню. Через несколько дней какой-то рейкьявикский купец (то ли Томсен, то ли Гейр Соега) снарядил корабль в торговую поездку, кажется, на Болота. А Гвюдрун попросила одного матроса продать за неё шаль. Мне помнится, потом она рассказывала, что выручила за неё семь крон.


Вереница кошек в Эйрарбакки в 1918 году

(Bjarni Harðarson, 2001)

Один из старинных домов в городке Эйрарбакки называется «Утёс». Он стоит на улице Тунгата недалеко от городской библиотеки. В августе 1918 года две дочери Гвюдмунда Ислейвссона стояли на Гряде близ «Утёса», и их глазам предстало необычное зрелище. Через Симбакотстун (тун у хижины Симби), что лежит чуть к северо-востоку от «Утёса», тянулась длинная вереница кошек. Сёстры позвали хозяйку дома, так что она тоже видела это зрелище. Кошки потоком двигались мимо женщин, на расстоянии тридцати саженей от них, и все скакали в такт друг другу на правых передних лапах. Они шли след в след и все были чёрно-бурые, величиной с обычную кошку или чуть крупнее. И видны они были так же ясно, как настоящие кошки. Вереница была примерно триста шестьдесят метров в длину и тянулась на запад, а потом скрывалась из виду за крышами домов. Все сходились на том, что, даже если нагнать кошек со всего Эйрарбакки и с соседнего городка — Стокксэйри, они бы всё равно не составили такой длинной вереницы. Это загадочное зрелище посчитали предвестием беды. Осенью разразилась эпидемия «испанки», которая принесла смерть многим жителям Эйрарбакки, а кроме того, изверглась Катла, и на Склоне выпало много пепла.

Считается, что ещё одно предвестие эпидемии было в апреле того же года: тогда колокол в кладбищенских воротах громко и чётко зазвонил, хотя никто не подходил к нему.


Привидение Йоуна Эйнарссона (Увидел собственный призрак)

(Jón Árnason, 1956–1961, III)

За год до переезда епископской школы из Скаульхольта в Рейкьявик несколько школяров учились там у конректора Хельги с Моуэйдаркволя. Среди них были двое: Эггерт Гвюдмундссон, который потом стал пастором в Рейкхольте и пробстом Боргарфьорда (он-то и рассказал эту историю), и Йоун Эйнарссон, брат жены Пауля Бьярнасона из Свидхольта, что на Аульфтанесе.

Однажды вечером, зимой, Йоун, как обычно, вышел из дому. А от дома вёл подземный ход до церкви напротив здания школы, которое к тому времени уже пустовало, прямо под комнату, в которой они занимались. Йоун задерживался, но никто не выходил его искать. В конце концов он вернулся, весь раскрасневшийся. Его спросили, в чём дело, а он ответил, что видел в подземном ходе человеческую фигуру, и описал одежду и телосложение. Всем показалось, что костюм чрезвычайно напоминает собственную одежду Йоуна, да и фигура тоже. Йоун так и не оправился после этого потрясения и той же зимой умер в Скаульхольте от оспы. В ту же зиму умерла и первая жена епископа Ханнеса Финссона, которая тогда жила там.

15. ПРИЗРАКИ И СОВРЕМЕННЫЙ МИР

Таинственная пассажирка

(Sigurður Nordal, 1971; Gráskinna II.

Ауртни Гвюдмюндссон, который рассказал об этом случае, известен здравым умом и честностью, так что в достоверности его рассказа нет никаких сомнений. Эта история появлялась в печати и раньше, но в искажённом виде, так как не была записана точно со слов Ауртни).

В начале 1940 года я возил нефть на юг, в Сандгерди, на цистерне номер «R 528», от нефтяной компании Исландии.

Однажды в первых числах февраля того года я отправился туда с полной цистерной. Я выехал где-то около одиннадцати часов утра. Погода была такая: временами дождь со снегом, а в промежутках сухо, земля по большей части голая, слякотно, но не холодно. По пути я нигде не останавливался, и прибыл в Сандгерди в час-два пополудни, и встал возле пристани.

Едва я остановил машину, ко мне подходит женщина, на вид лет пятидесяти — шестидесяти, довольно низкого роста, но коренастая, в красном фартуке, на плечах красно-коричневый платок, голова непокрыта. Она поздоровалась со мной и спрашивает, не подброшу ли я девушку до Рейкьявика вечером. Я согласился. Тогда она попросила меня посигналить на площадке перед универсальным магазином, когда я поеду обратно, но я не мог точно сказать, в котором часу это будет. Потом она попрощалась и скрылась за многоквартирником купца Лудвика Гвюдмюндссона.

Так прошёл день. Я перекачивал нефть в корабли на пристани. А потом тронулся в путь в одиннадцатом часу, как у меня заведено. Я останавливаюсь на площадке перед магазином, сигналю, как обещал, и открываю дверцу машины. Ко мне садится женщина. Она не проронила ни слова, просто молча села на сиденье рядом со мной; я даже не помню, кивнула ли она мне. Она была высокого роста, худая, лицо бледное, вытянутое и довольно-таки красивое. На ней был тёмный плащ, а голова непокрыта, или, может, она была в маленькой тёмной шапочке, я точно не помню. Перчаток не было, и в руках у неё тоже ничего не было, даже дамской сумочки. На вид ей было лет двадцать пять — тридцать.

Когда мы тронулись в путь, я обращаюсь к ней, расспрашиваю о том о сём, а она не отвечает, просто сидит откинувшись, и молчит, и смотрит прямо перед собой. Я всё же время от времени заговаривал с ней первую половину пути до Рейкьявика, но в ответ — ни слова. Тогда я решил, что она, наверное, немая или глухая, а может, глухонемая, и перестал к ней обращаться, оставил её в покое, пока мы не доехали до гребня Эскьюхлид, откуда уже виден город. Тогда я в последний раз пытаюсь завязать с ней разговор и спрашиваю, куда именно ей нужно. Она, как и раньше, сидит без движения и молчит как рыба. Но примерно через полминуты я вдруг остался в машине один: она исчезла. Я прямо-таки обомлел, — и всё же я не отказался бы подвезти её из Сандгерди ещё раз, если бы она попросила. По пути в Рейкьявик я нигде не останавливался и дверцу машины не трогал. Пьян я тоже не был. Я вообще ни капли в рот не беру. Самочувствие у меня было такое же, как всегда. Я не чувствовал ни слабости, ни вообще каких-либо отклонений от нормы. Я не духовидец: это был единственный раз, когда я стал свидетелем необъяснимого явления.

В Сандгерди я, насколько это было возможно, навёл справки о женщине, которая попросила меня подвезти эту таинственную девушку, и решил, что она, скорее всего, была неместная. Никто её не знал, и сам я с тех пор больше не встречал её, что само по себе странно: ведь Сандгерди — крошечный городишко, и я ездил туда ещё множество раз.[77]


Таинственная пассажирка (вариант)

(Gríma hin nýja, 1965)

Несколько лет назад один шофёр ехал из Рейкьявика в городок Сандгерди, на юге страны, с грузом, а на обратном пути тоже должен был забрать какой-то груз. Это было зимой. Как проходила поездка — неизвестно, но вот он прибыл в Сандгерди. Когда он хлопотал там у своей машины, к нему подошёл человек и просит его: не затруднит ли его подвезти до Рейкьявика одну девушку, так как она пропустила свой автобус, а ей во что бы то ни стало надо до вечера быть в столице. Водитель согласился, и они договорились, что девушка будет ждать его в одном доме в посёлке. Он пообещал заехать туда и посигналить, когда соберётся уезжать, — и тогда девушка должна немедленно выйти к нему. На этом их разговор закончился, и шофёр продолжил заниматься своими делами. С грузом произошла задержка, так что, когда он всё закончил и собрался в обратный путь, солнце уже зашло. И вот он подъезжает к дому, возле которого должен был встретить девушку, но ему не пришлось ни ждать, ни сигналить: не успел он остановить машину, как перед ней, со стороны пассажирского сиденья, возникла женщина в тёмном плаще. Он открыл ей дверь, и женщина села рядом с ним. С собой у неё была сумочка; её она положила на сиденье. Потом он запер дверь, поставил фиксатор и тронулся в путь. Женщина сама не поздоровалась и на его приветствие не ответила. Ему это показалось странным; он подумал: «Ишь, какая зазнайка!» — но не придал этому особого значения. Погода была безветренная, а дорога плохо освещена, хотя и свободна, так что шофёр ударил по газам, но не спускал глаз с шоссе. Несколько раз он пытался завязать разговор со своей молчаливой спутницей, но она не отвечала ему, и в конце концов он решил оставить девчонку в покое.

Он ехал по той дороге, которая проходит через Ватнслейссиистрёнд вокруг Хапнафьорда. А уже на подъезде к Рейкьявику он решил спросить девушку, куда именно ей нужно. Но вдруг ему показалось, что он остался в машине один. Тогда он замедляет ход и смотрит на сиденье, но оно пусто — ни девушки, ни сумочки не видать. Он подумал: наверное, дверь нечаянно раскрылась и девушка выпала, а он и не заметил. Он тотчас останавливает машину и проверяет, закрыта ли дверца, но она крепко заперта, как и прежде, и фиксатор на своём месте. Тут ему стало не по себе; он вышел и осмотрел всё вокруг машины. Но девушки и след простыл; он так и не понял, куда она делась. Зато когда он посмотрел вокруг, то увидел, что его машина стоит как раз у ограды кладбища в Фоссвоге, возле самой кладбищенской церкви.

А когда он опять приехал в Сандгерди, он встретил человека, с которым беседовал в прошлый раз. Тот сказал, что шофёр его подвёл: сам уехал, а девушку, о которой они договаривались, так и не забрал.


Загадочная поездка

(Gríma hin nýja, 1965.

Рассказ поэта Гисли Оулавссона из Эйриксстадира, записанный Йоуном Йоханнессоном, главным приёмщиком рыбы в Сиглуфьорде. Имена в этом рассказе изменены.)

Зимой 1931 года я жил в Рейкьявике. Там я переписывал и каталогизировал довольно-таки большой архив стихов и отдельных строф разных авторов для моего тамошнего знакомого, который их коллекционировал. Я был один: семья осталась дома в Сёйдауркроуке.

В ту зиму я часто захаживал в один дом на улице Квервисгата. Там жила моя знакомая — замужняя дама по имени София. Ей было около тридцати лет, она была миловидная, неглупая, весёлая и общительная. Там же я познакомился с другой женщиной, Аустой, подругой Софии. Ауста жила на улице Скоулавёрдюстиг и была, если не ошибаюсь, вдовой. Она тоже была умная и весёлая. Она постоянно гостила у Софии; они крепко дружили.

Как-то вечером, зимой, я пошёл на улицу Квервисгата и столкнулся с Софией как раз возле её дома: они с Аустой выходили со двора. Они были оживлённы и, как обычно, поздоровались со мной.

«Гисли, ты слышал, — говорит мне София, — что сегодня в „Идно“ вечер старинных танцев? Ты уж пригласи нас туда!» Я отказался, а они стали подтрунивать надо мной, смеяться, что мне, мол, жалко на это денег. Тогда я предложил просто дать им денег на входные билеты, но они непременно хотели, чтобы я пошёл с ними. У меня на тот вечер не было намечено никаких дел, и в итоге я уступил. Мы отправились в «Идно»; я купил билеты, и мы весь вечер танцевали и веселились от души.

Поздней ночью мы закончили танцевать, взяли свои пальто и собрались домой. Но на улице были проливной дождь и сильнейший ветер. Я сказал девушкам, что надо поймать машину, чтобы доехать до дому, а то мы все насквозь промокнем. Они стали отговаривать меня: я, мол, уже и так потратился, куда мне ещё раскошеливаться на автомобиль. Но я настоял на своём и пошёл ловить машину. На улице автомобили ждали публику с танцев. Среди них был один, светло-коричневого цвета, и он был припаркован чуть поодаль от всех. Я подошёл к этому автомобилю, а девушки за мной. Шофёр сидел внутри. Это был симпатичный молодой человек, без пиджака, в белой или просто светлой рубашке, и мне бросились в глаза его запонки: большие, круглые, серебряные, с филигранью, немного необычные. Я постучал в окошко машины, и водитель тотчас опустил стекло. Я спросил: «Вы не подвезёте нас домой?» И он согласился. Тут подошла София. «Ба, кого я вижу! Это ты, Стейни!» — говорит она, одновременно удивлённо и радостно. «Да, — ответил шофёр. — А это ты, София! Давненько мы не виделись! Так уж и быть, подвезу тебя домой. Садись на переднее сиденье, рядом со мной». София села рядом с шофёром, а мы с Аустой — сзади. Шофёр спросил Софию: «Ты сейчас где живёшь?» Она объяснила ему, и он тотчас поехал на улицу Квервисгата. По пути они тихонько беседовали. По всему было видно, они хорошо знали друг друга и были рады этой неожиданной встрече. Но ехать на Квервисгату недолго, и не успели мы оглянуться, как уже были у дома Софии. «Заходи ко мне, Стейни, — сказала София, — попей с нами кофе!» Нет, ответил он, ему нельзя, к тому же ещё надо отвезти домой меня и Аусту. София хотела заплатить ему, но об этом не могло быть и речи. Мы распростились с Софией; она пригласила нас с Аустой на чашку кофе завтра, а шофёра попросила поскорее навестить её. Он ответил, что непременно заглянет в гости, когда у него найдётся свободная минутка.

Попрощавшись с Софией, шофёр спросил, куда нас везти. Ауста назвала ему свой адрес, и он поехал туда. Она тоже хотела заплатить ему, но он и тут отказался от денег. «А тебя куда везти?» — спросил он меня, когда Ауста вышла. Я назвал свой адрес, на улице Ньярдаргата. «Боюсь, я подзабыл, где это, — сказал шофёр, потом немножко подумал и говорит: — Вот теперь вспомнил». И он повёз меня и остановился, чуть не доезжая до моего дома. «Ты здесь живёшь?» — спросил он. Я сказал, что не здесь, а через один дом, и показал ему. Он немного помешкал и говорит: «Я просто думал, где мне тут развернуться; наверное, лучше просто повернуть на следующей улице». И он довёз меня до самого дома. Я вынул деньги и собрался заплатить ему, но он не взял их. Мы распростились, я поблагодарил его за то, что он подвёз нас, и он скрылся в ночной темноте.

Было уже очень поздно, и в доме все давно легли спать. Дождь всё ещё хлестал, и буря бушевала на опустевших улицах. Я поскорее зашёл внутрь, снял пальто в передней, повесил его на крючок, снял галоши. Потом я отправился в свою комнату и лёг в постель. Я мгновенно уснул и крепко спал до утра.

Утром я повстречал своего квартирного хозяина. Он, по своему обыкновению, стал надо мной подшучивать: какой, мол, я молодец — пришёл домой за полночь. «Ты, что ли, вчера с девушкой встречался?» — «Да, — говорю я, — да не с одной, а с целыми двумя». — «А ты не промок? Ведь вчера был такой ливень!» — спрашивает он. «Нет, — отвечаю я, — меня довезли до дому на машине». — «А что это была за машина?» Я ответил, что светло-коричневая легковушка со стоянки (я сказал название) и что шофёра звали Стейни, наверное, полное имя у него было Торстейн. Мой квартирный хозяин много лет подряд торговал бензином в Рейкьявике, так что он знал если не всех, то по крайней мере большинство тамошних шофёров. Он сказал: «Я знаю всех шофёров с той стоянки, которую ты назвал, но из них никого не зовут Стейни. Вот у Стейндора один Стейни работает, а там, где ты сказал, — нет. И никакой светло-коричневой машины на этой стоянке я тоже не припомню. Может, ты вчера был подшофе и всё путаешь?» Я ответил, что уже много дней не брал в рот хмельного; всё, что я сказал, была чистейшая правда. На этом мы расстались. Я забрал в передней свои пальто и галоши: пальто было совершенно сухое, галоши не запачканы.

Во второй половине дня я зашёл к Софии на чашку кофе. Ауста уже сидела у неё. Они, как обычно, обрадовались моему приходу, и София сразу же принялась накрывать на стол. И вдруг она между делом говорит мне: «Ну спасибо, Гисли, удружил ты нам вчера вечером!» — «Как это?» — удивился я. «Оставил нас с Аустой мокнуть у „Идно“ под дождём. Ты вдруг исчез, а мы стояли на улице в такую погоду, ждали тебя, думали, что ты ищешь для нас машину, как обещал, а ты не вернулся, и пришлось нам топать домой пешком. Мы промокли до костей!» — говорит София, а Ауста поддакивает. «Да что с вами такое?! — говорю я. — Вы обе не в себе, что ли? Разве не помните: нас всех отвезли домой в машине, такой светло-коричневой, с *** стоянки?» И я назвал эту стоянку. «По-моему, Гисли, это ты не в себе, — говорит Ауста. — Посмотри на нашу одежду: она до сих пор не высохла!» Я описал им и машину, и шофёра во всех подробностях и добавил: «А ты, София, — ты его хорошо знала, всё время называла его „Стейни“. Ты сидела рядом с ним на переднем сиденье, а мы с Аустой сзади. Вы ещё были так рады, что встретились, наверное, вы давно знали друг друга, перешёптывались, как влюблённые. Конечно, так, чтобы мы с Аустой ничего не слышали из вашего разговора. Ты разве не заметила: он был в белой или очень светлой рубашке с большими запонками, такими круглыми, с филигранью?» София разливала по чашкам кофе, мы сидели за столом, но пить ещё не начали. Едва я упомянул запонки, как она облокотилась на стол и разрыдалась. В комнате сразу воцарилось молчание. Мы с Аустой тихо сидели и удивлялись и не могли взять в толк, отчего София так переменилась. Потом она поднялась и с плачем ушла на кухню.

«Что это с Софией?» — спросил я у Аусты, когда она вышла. «Не спрашивай, не знаю, — отвечает Ауста. — На Софию это не похоже. Но, Гисли, я и сама ничего не разберу. Уверяю тебя, ни на какой машине мы вчера не ехали; мы обе пошли домой пешком под дождем и промокли. Ты уж, пожалуйста, выясни, что там за ерунда такая с этой машиной. А пока мы об этом больше говорить не будем — ради Софии». Потом Ауста вышла к Софии, и через некоторое время они вернулись. София была заплакана и очень бледна, и обе почти всё время молчали. Мы попили кофе, но разговор у нас не клеился, и настроение было нерадостным. Я быстро распростился с ними и пошёл домой.

Вечером я заглянул к своему квартирному хозяину. Он тотчас завёл разговор о вчерашней машине и её водителе. «Я навёл справки об этом шофёре на всех стоянках. Там нигде нет никакого Стейни, который подходил бы под твое описание, но сам этот портрет мне знаком. Расскажи-ка ещё раз, как он выглядел». И я повторил во всех подробностях. Хозяин внимательно выслушал меня, немного помолчал, а потом сказал: «Твоё описание, до чёрточки, подходит к одному моему знакомому шофёру, но его уже нет в живых. Несколько лет назад он со своей машиной съехал с причала, а машина у него была как раз светло-коричневая, как та, на которой ты, как тебе показалось, ездил вчера. Когда машину подняли из моря, Стейни был мёртв, он сидел в кабине, без пиджака, в одной рубашке, совсем как ты говоришь».

Немного позже я встретил Аусту, и мы разговорились. «Гисли, ну как ты только мог выдумать такой вздор про эту машину, на которой мы якобы ехали?!» — говорит она. Я ответил: «Клянусь тебе, всё сказанное мною — чистейшая правда от первого до последнего слова!» Но Ауста не хотела и слышать об этом. «Ты хоть не подумал, что София и в самом деле приглашала шофёра и тебя в тот день на кофе?» — «Да, я так и думал», — «Нет, — говорит Ауста, — уж поверь мне, София тогда не могла ждать тебя в гости по той простой причине, что мы с тобой ни словом не перемолвились после того, как ты ушёл от нас возле „Идно“». Я возразил ей, что на следующее утро моё пальто было сухим, а если б я пошёл домой тогда же, когда они, вышло бы по-другому, ведь мне идти дольше, чем им, а она сама сказала, что они промокли до нитки. А потом я спросил: «А почему София разрыдалась, когда я описал шофёра и сказал про запонки?» — «Ах, никогда больше не говори про это бедняжке Софии, — отвечает Ауста, — ей так тяжко это слышать. Ты растравил старую рану. Ещё до замужества она была обручена с парнем по имени Стейни и подарила ему запонки, как раз такие, как ты говоришь, незадолго до его смерти». — «А как он умер?» — спрашиваю я. «Утонул в Рейкьявикской гавани, — отвечает Ауста. — Он был шофёром, и его машина съехала с причала в море. Когда машину с телом подняли, в рукавах его рубашки были запонки, которые подарила ему София».


Привидения в грузовиках

(Bjarni Harðarson, 2001)

В 1955 году на старое кладбище в Скаульхольте возили землю, чтобы выровнять его и повысить уровень. По-видимому, тогда все или почти все могилы на нём оказались засыпаны слоем земли. «…Как только работы начались, в машинах стали происходить неслыханно серьёзные и опасные поломки. Ни дня не проходило без того, чтобы не сломались по меньшей мере две машины». На этих работах были задействованы четыре грузовика и один подъёмный кран. Поломки были такими: например, у одного грузовика вышла из строя коробка передач; утром у одной машины оказались проколоты два колеса; у другой испортился насос; шестерня в кузове самосвала разломилась пополам; ломались оси, блоки от приводных ремней, а у подъёмного крана оборвалась цепь. Обычно же вся эта техника работала исправно; например, за следующие полгода после окончания этих работ в Скаульхольте в машинах не произошло ни одной поломки. А за ту пару недель, которые ушли на выравнивание кладбища, машины приходилось постоянно заменять новыми.[78]


Призраки в церкви на хуторе Глёймбайр[79]

(Из личного архива составителя.

Самозапись Вьестейна Вальгардссона, родился в 1980 году в Рейкьявике, живёт там же.)

Сам я не верю в привидения и знаю о них мало историй. Но вот одна «правдивая». Моя родственница в детстве, примерно лет двадцать назад, поехала в Глёймбайр в Скагафьорде; там есть старинный хутор с торфяными землянками: пять или шесть землянок лепятся друг к другу, — а рядом старая деревянная церковь. Люди, с которыми она была, отправились смотреть церковь. Девочка вошла в двери, остановилась и отказалась идти дальше. Когда её спросили почему, она ответила, что в церкви полно народу и ей не войти. А этих людей никто не видел, кроме неё.


Вогастапский призрак у шоссе[80]

(Из личного архива составителя.

Самозапись Вьестейна Вальгардссона, родился в 1980 году в Рейкьявике, живёт там же.)

Мой дедушка как-то раз глубокой ночью ехал по Кеплавикскому шоссе; по-моему, это случилось годах в семидесятых. Когда он доехал до Вогастапи (Скалы у Залива), мотор в машине заглох, и завести его вновь никак не получалось. Аккумулятор тоже разрядился. Дедушка был один, и ему пришлось сидеть в машине всю ночь, а с рассветом машина вдруг снова завелась, и он отправился дальше. В тех краях обитает Вогастапский призрак — одно из самых знаменитых исландских привидений; его видели многие. Это призрак девушки, которую однажды в XIX веке во время сильного бурана не пустили в дом, и она замёрзла возле Вогастапи. Стало быть, моему дедушке дал знать о себе Вогастапский призрак.


Автобус в Квальфьорде[81]

(Из личного архива составителя.

Записано от жителей Рейкьявика в 2004 году.)

Этот случай произошёл в Квальфьорде, на западе Исландии, в середине XX века. По берегу фьорда проложено шоссе. Квальфьорд очень длинный, узкий, с извилистыми берегами, и эта дорога считается опасной. Однажды ночью по ней ехал рейсовый автобус. В нём не было никого, кроме водителя и единственного пассажира. Покуда водитель внимательно всматривался в темноту за стеклом, чтобы не пропустить очередной поворот, пассажир заметил в салоне странное движение, словно автобус вдруг наполнился людьми. Он заглянул в салон и, побледнев от ужаса, обратился к водителю: «У нас там полный автобус призраков! Что мне делать?!» — «Как это „что делать“? — Водитель и бровью не повёл. — Иди и собери с них плату за проезд!»

ПРИЛОЖЕНИЕ К ОСНОВНОМУ ТЕКСТУ

Призрак в машине Бальтасара Кормака

Приводимый ниже текст не является записью фольклора; это несколько сокращённая статья, опубликованная в центральной исландской газете «Fréttablaðið» («Известия») от 29 октября 2006 года. Однако мы посчитали возможным включить её в сборник по нескольким причинам: чтобы наглядно проиллюстрировать жизнеспособность традиционных верований в современной Исландии и серьёзность отношения к ним, а также показать, как традиционные фольклорные сюжеты могут преломляться в нефольклорных дискурсах. Перед нами, без сомнения, рассказ о личном опыте человека, однако интересно то, что этот личный опыт полностью укладывается в рамки классического сюжета быличек, параллели которому мы находим в сборнике Йоуна Ауртнасона (ср. текст «Отдай мою кость, Гунна!» и др.).

Этот любопытный пример может свидетельствовать как о том, что традиционные пласты сознания и традиционные литературные тексты иногда тем или иным образом влияют на нашу действительность, так и о том, что появление в быличках классических бродячих сюжетов обусловлено не только особенностями бытования текстов, их миграцией и прочим, но и отражает однотипный опыт реальной жизни. (Разумеется, тот или иной вывод может быть сделан в зависимости от веры или неверия исследователя/читателя в призраков.)

— Дело было так: через неделю после съёмок [моего нового фильма, детектива] «Болота» я отправился на встречу с певцом Мугисоном. Пока я там находился, в мою машину врезался грузовик и смял ей правый борт, — рассказывает Бальтасар Кормак, кинорежиссёр. — Мы вычислили виновника и сказали ему пару ласковых. После этого я поехал в автосервис, и там мне оценили ущерб. Через некоторое время я паркуюсь у Национального театра, — там какие-то люди из датского Королевского театра хотели со мной встретиться по поводу «Пера Гюнта». И когда я проезжаю через автоматический шлагбаум позади театра, наверное, в миллионный раз, я не вписываюсь в ворота и царапаю правый борт машины. И очень сильно.

Бальтасару показалось, что здесь что-то неладно. Он снова отправился в автосервис, чтобы ему оценили ущерб. Там его спросили, что, собственно, происходит. Надо иметь в виду, что до этого с Бальтасаром никогда не случалось аварий. Двадцать лет он водил без всяких ЧП.

Через некоторое время, когда Бальтасар ехал в машине со своими детьми, за ним погнались полицейские и остановили его на проспекте Сноррабрёйт. Увидев, кто именно сидит за рулём, полицейские смутились: многие из них недавно сотрудничали с ним при съёмках детективной ленты «Болото». Они объяснили, что приняли его автомобиль за похожую машину, принадлежавшую одной женщине, которая беспорядочно ездила по городу, врезаясь во всё на своем пути; они думали, что это она снова принялась за своё.

Как-то раз Бальтасар начал наводить порядок в бардачке своей машины в поисках необходимых бумаг для автосервиса и обнаружил в самой его глубине, как раз с многострадальной правой стороны, целлофановый пакет.

— Заглянув туда, я обалдел. Я был просто в шоке. В пакете лежала человеческая кость. Кусок крестца, испачканный в земле. И тут я вспомнил: мы снимали одну сцену на кладбище в Кваланесе и нам дали разрешение выкопать для съёмок могилу в месте, где никаких захоронений не было. Там мы наткнулись на эту кость. Я попросил ребят сохранить её, ведь это какая ни есть память. А кто-то не так понял меня и подумал, что я решил оставить кость себе. И её завернули в пакет и положили мне в машину.

Бальтасар связался со своим оператором Атли Гейром Грьетарсоном. Он отвёз кость на место, закопал и прочитал над ней молитву.

— И после этого со мной уже случалось только хорошее, — рассказывает Бальтасар.

Он уверен, что происшедшее невозможно объяснить исключительно рациональными причинами. Судя по всему, покойный невольно оказался пассажиром в его автомобиле и хотел обрести мир.


Корабельный призрак

(Из личного архива составителя.

Самозаписъ Торстейна Свейнссона, родился в 1958 году в городе Акранес.

В данном случае рассказ о личном опыте облечён в форму художественной новеллы и существенно отличается от устных рассказов того же человека об этом событии.)

В 1980 году я вышел в море в Рейдарфьорде (его название означает «Фьорд синих китов»). Это самый длинный фьорд в Восточной Исландии, его длина — 14 километров. Во фьорде стоит городок с тем же названием. Рейдарфьорд окружён горами, которые возносят свои зубчатые вершины на тысячу метров по обоим его берегам. В середине мая, в дни найма матросов, я устроился на траулер под названием «Гуннар», построенный в Восточной Германии. (Всего для Исландии там построили три таких рыболовных судна; одно из них затонуло, когда его трал зацепился за подводные скалы. Судно не смогло его вытянуть: оно было маленьким и лёгким, как пробка. После этого такие траулеры прозвали «пробочниками».) Это были хорошие суда, 1950-х годов постройки, с двигателем 1400 лошадиных сил, водоизмещением 300 тонн, и при хороших условиях развивали скорость до 14 морских миль (около 26 км/ч); они могли быстрее многих других судов ходить против ветра.

Все матросы на корабле были ровесниками, парнями лет двадцати. Начальство было старше и консервативнее. Кок был любитель выпить, штурман — шутник, а механика мы видели только изредка: он всегда либо спал, либо хлопотал у себя в машинном отсеке.

Капитан Йоунас был самым старшим на судне. Он управлял этим кораблём с самого начала, поэтому досконально знал всё как на борту, так и на море вокруг.

Мы вышли из фьорда в открытое море, мимо скалистого острова под названием Скруд в устье фьорда. На острове есть большая пещера, широкая, с высоким сводом. В середине пещеры — озерцо. Говорят, там когда-то жил тролль — горный великан по имени Скруд.

Корабль направлялся в открытое море, а затем на запад вдоль побережья, в сторону Эрайвайокулле (Пустынного ледника), который не что иное, как конусообразный вулкан, выходящий из Ватнайокулль (Озёрного ледника) на юге, с высокой снежной вершиной; там находится самая высокая в стране гора — Кваммдальсхнук (2009,6 м). Это один из крупнейших вулканов Исландии, хотя есть и другие, большего размера, которые за всю историю страны никогда не извергались и скрываются под ледяными шапками.

Наш путь лежал на рыбную банку возле мыса Ингоульвсхёвди, мимо покрытого льдом вулкана, который отливал пурпуром в лучах заходящего солнца. Море было спокойно, и мы с лёгкостью спустили сети. Якорь бросили возле мыса Ингоульвсхёвди. Это название дал ему первый поселенец в Исландии, Ингоульв Ауртнарсон, и кто знает, может, столбы от своей почётной скамьи, о которых гласит легенда, он выкинул в море там же.[82] Чёрный мыс отвесно вздымается из зеленоватой морской глубины.

Кок подал нам жаркое и бараний окорок, и мы запили всё это кока-колой. «Ну, завтра мы их разделаем!» — переговаривались между собой старики. «Кого это?» — спросил я. «Да рыб же, придурок! Ты что, только что из деревни?» — «Да, — ответил я. — А на большой воде я никогда и не бывал, даром что по гороскопу — Рак». — «Гороскопы — это такой же бред, как и всё прочее», — подал голос один из матросов. «А что это — прочее?» — спросил я. «Ну, как все истории эти, о привидениях». — «В этих историях как раз есть свой смысл, — ответил я. — Вот, например, Сольвейг с хутора Миклабайр, или Дьякон с Тёмной реки, или Моури из Хусафетля. И все другие наши замечательные рассказы о нечисти, которая преследует людей и душит их во сне. А другие привидения скачут на крышах или бросаются в доме вещами, столовыми приборами. Те, кто верит, видят и слышат, как призрак грузно топает по дому, хлопает дверями, шатает крышу, пердит под окном, вместо того чтобы сказать „Бог в помощь!“ — или так страшно ревёт, что человеку нипочём не издать такого воя. От этого волосы встают дыбом, тебя холодный пот прошибает, а собаки скулят и прячутся под кровать».

«У нас тут на корабле тоже есть призрак. Он преследует капитана, — сказал один из матросов. — Какая-то родовая фюльгья, которая всюду ходит по пятам за человеком. Говорят, какой-то предок нашего капитана Йоунаса давным-давно ни за что ни про что убил человека на взморье, у корабельных сараев, куда при сильных штормах прячут лодки. Никто так никогда и не узнал, что он содеял такое дело. А вскоре после этого убийцу стало сопровождать привидение. Этот призрак всегда появлялся до него в тех домах, куда тот шёл в гости, и всячески изгалялся над людьми. Он являлся хозяевам, подшучивал над ними и завывал. А ещё он иногда проказничал: опрокидывал кадки, портил еду, швырялся вещами. И если он появлялся, значит, скоро и сам убийца пожалует в дом. А потом призрак стал следовать за всеми первенцами в том роду и всё продолжал в том же духе: предварял их визит своими проказами. У него тут на судне даже есть своя койка, первая по левому борту», — завершил он свой рассказ.

Я не очень-то верил таким современным байкам о какой-то нечисти на корабле и нарочно занял место на койке призрака, чтобы опровергнуть эти россказни.

Я постелил себе на койке, зажёг свет. Потолок там был низким, а койка узкая, как раз такая, чтобы при сильной качке было обо что опереться и не слететь на пол, как это иногда случается во время штормов. Ведь у побережья волнение на море, пожалуй, самое сильное во всей Атлантике. Потолок над койкой был выкрашен в белый цвет и испещрён надписями: «Это койка призрака», «KIZZ» (через «Z»), «Deep Purple», «Если хочешь секса, позвони 35835, спросить Бету». «Как странно, — подумал я, — рейкьявикский номер телефона на судне из Рейдарфьорда, которое и в Рейкьявик-то никогда не заходит!» Мне надоело разглядывать эту писанину, и я заснул. На следующий день нас подняли около полудня.

Мы закидывали сети, вытягивали их, а наловили мало. Потом мы пошли обратно, а потом снова на банку.

Тогда мне приснился сон: сети, сверх ожидания, полны рыбы, более того, в сеть идут палтусы в такой последовательности: большой, ещё больше и совсем огромный. Я рассказал этот сон капитану при первом удобном случае. Он не обратил на него особого внимания, потому что был погружён в свои мрачные мысли. И снова мы поплыли обратно в Рейдарфьорд с ничтожным уловом.

Но едва мы взяли курс на нашу банку, я заметил, что на борту появились лохани с лесками и крюками с блёснами, на которые ловят палтуса.

На пути к рыбной банке, возле выступающих из моря утёсов Твискер, где белоснежный Ватнайокулль тянется вдоль чёрных песков, со своими ледяными отрогами, сползающими между скал вниз, к самым пескам, словно плоские конские копыта, мы выкинули леску с крюками длиной в несколько километров. Потом мы дошли до банки и забросили сети.

На следующий день, всем на удивление, рыба шла в сети косяком. Работа так и кипела, мы едва успевали вытаскивать сети, а по вечерам просто валились на койки от усталости, даже не успевая откинуть одеяла. В тот вечер я совсем выбился из сил, но заснуть не мог. В каюте горел свет, все остальные храпели, а я листал книгу: на судне была неплохая библиотека.

И вдруг я слышу тяжёлые шаги: вниз по лестнице, затем по коридору, который делит каюты натрое. А потом мёртвая тишина, нарушаемая только плеском волн о борт, храпом и жужжанием динамо-машины. Вдруг дверь с шумом распахнулась и захлопнулась, словно кто-то совсем не боялся разбудить спящих.

Тут я поднял глаза и отложил книгу. И вижу: стоит незнакомый человек в поношенном старомодном шерстяном белье и грубо приказывает мне немедленно убираться из постели. Это, мол, его койка, и никому больше нельзя на ней лежать. Хороший матрос, как правило, слушается грубых окриков начальства — и я непроизвольно собрался уже соскочить с койки. Но тут я почувствовал, что не могу шевельнуть ни рукой, ни ногой. Призрак посмотрел на меня испепеляющим взглядом — сам лицом бледно-синий, словно ни живой ни мёртвый, — и снова велит мне убираться с койки. Тут надо было срочно решаться: ведь я понял, что передо мной стоит Корабельный призрак собственной персоной. Я мучительно соображал, как лучше отогнать это существо от себя и заклясть его, как это делали знаменитые колдуны в старину, когда призраки в стране просто кишмя кишели. Один из способов был прочитать «Отче наш» задом наперёд, лучше всего по-латыни.[83]

«Со мной этот номер не пройдёт!» — завопил он, втиснулся ко мне на койку и уже собрался схватить за горло. Я молча дал ему отпор, и тут на меня что-то нашло, и я сказал: «Какого дьявола ты вообще болтаешься на этом свете и изводишь живых, которые тебе ровным счётом ничего не сделали, просто случайно оказались не в то время и не в том месте, которые тебя устраивают!» Услышав это, он ослабил хватку и зло проговорил: «А тебе-то какое дело? Я хочу к себе в постель!» А я отвечаю: «А разве выходцам с того света вроде тебя нужно спать?» На это призрак ничего не сказал, просто склонился, а я добавил: «Ты думаешь, что Высшая сила, которая правит всем, позволит тебе нарушить тот закон, который она и сама не смеет нарушать, и забрать жизнь у живого?» При этих словах он сник, сполз с койки и спросил: «А ты-то откуда это знаешь?» — «Я знаю о жизни во вселенной не меньше тебя; знаю, что живым суждено жить на земле, а мёртвым — где-нибудь в ином мире. А ты живёшь между мирами и не возвращался к себе домой уже без малого триста лет. Убирайся-ка ты лучше домой, где тебе и положено быть!» Услышав такое заклятие, призрак скроил на своём лице недобрую усмешку и убрался прочь, не открыв дверь и не захлопнув её за собой. А с меня наконец сошло оцепенение. Мне стало так не по себе, что я зажёг все лампы, какие только мог, а под конец заснул от усталости.

На следующий день мы заполнили трюмы рыбой, а после этого взяли курс вдоль побережья на восток, домой. После долгого плавания мы дошли до Твискера и там быстро отыскали наши лески. Мы были истые рыболовы, и нас всех охватил азарт: что там на леске, мелочь или царь-рыба? Мы вытягивали одну снасть за другой, но на них ничего не было, только менёк да мольва да изредка какая-нибудь заблудшая треска.

«Давайте, ребята, тяните быстрее, — крикнул в окошко капитан и выплеснул на палубу остатки кофе из чашки. — Осталась всего одна леса! Закончим побыстрее — и домой, там уже бабы заждались, а тут всё равно ничего не ловится!»

Снасти быстро наматывались на катушку, и вдруг: стоп, рыба! — палтус весом шестьдесят килограммов, — и снова принялись тянуть — и снова рыба: ещё один палтус, весом девяносто килограммов. Мы подняли его на борт. Дальше мы тянули лесу очень осторожно. «Ух ты, прямо чудище морское!» — закричал один из матросов, а капитан едва не выпал из окна от возбуждения, забрызгал своим кофе всю кабину, выкрашенную белой краской, и выскочил на палубу, приплясывая от радости, как мальчишка. На последнем крюке был палтус весом сто тридцать килограммов, длиной три метра, а хвост сантиметров шестьдесят — семьдесят.

«Ура!» — закричали все, а капитан объявил полный ход, чего раньше никогда не бывало, и пробормотал: «Ну да, бабы-то заждались…»

Через десять часов ранним утром мы вошли в гавань, а меня даже подвезли вглубь фьорда.

В этот раз мне поручили выгружать сети и складывать в грузовик. Их отвезли в один старый дом в городке и бросили через окно на второй этаж, а там люди отрезали от изорванных сетей подборы. Все окна на втором этаже были со ставнями, поэтому внутри, там, куда не проникал свет из единственного окна, было темно. Вниз вела старая деревянная лестница; люк закрывался крышкой, которая была откинута на пол и захлопнуться сама собой никак не могла. Мне поручили забрать сети из грузовика, а после этого машина уехала, и мне пришлось ощупью пробираться к люку в темноте, чтобы спуститься вниз. Тут я почувствовал, что я не один. По телу забегали мурашки. Я разглядел слабый свет в полу там, где был люк, поспешил туда и заторопился вниз по лестнице. Не успел я спуститься, как крышка с чудовищной силой обрушилась мне на голову, и я кубарем полетел вниз, и моё счастье, что я приземлился на кучу старых негодных сетей. Один из моих товарищей, с которым мы вместе ходили в плавание, увидел всё это и спросил: «В чём дело? Что случилось?»

А это Корабельный призрак сошёл на берег.

24.05.2008

Примечания

1

В русских исследованиях, посвящённых исландской культуре, в том числе в классической книге М. И. Стеблин-Каменского «Культура Исландии» (1975) и в немногочисленных существующих на данный момент русских переводах, жанровая принадлежность этих текстов обычно определяется как «сказки», но это представляется нам неверным. Волшебные сказки, родственные европейским, в исландском фольклоре есть, но, во-первых, их число невелико, во-вторых, они явно являются заимствованиями. (Так, в большинстве волшебных сказок среди персонажей есть король и королева, притом что в Исландии не было королевской власти; действие локализовано в иных царствах; описываются пейзажи, которых заведомо нет в Исландии: дремучие леса, сады и большие города; появляются экзотические для приполярных широт виды животных и птиц.) Даже слово, обозначающее волшебные сказки, в исландском языке — нижненемецкое заимствование «ævintýri», в то время как тексты о «родных» альвах, троллях и призраках обозначаются словом «saga», означающем в современном исландском языке вообще любое произведение повествовательного жанра. Главное же отличие этого вида текстов от волшебных сказок то, что они, как правило, претендуют на достоверность, в то время как в волшебных сказках всё происходящее изначально предлагается понимать как вымысел. Из этого видно, что применение термина «сказка», какими фантастичными бы ни казались описываемые существа и события, к текстам о призраках необоснованно.

2

Любопытно, что в русскую культуру представление о бесплотных призраках пришло под влиянием романтической традиции, в том числе баллад В. Жуковского. Русский фольклор, напротив, обнаруживает большее сходство с исландской/скандинавской традицией: и по сей день фольклористы записывают в отдалённых деревнях былички об оживших покойниках, которых никак не назовёшь бесплотными призрачными существами. Русскую литературную традицию и фольклор разделяет настоящая пропасть, а в Исландии, наоборот, происходит их интеграция.

3

С одной стороны, это обычный цвет старинной крестьянской одежды, то есть призраки одеты не в погребальные саваны, а так же, как живые люди. С другой стороны, красно-бурый цвет — цвет запёкшейся крови, и поэтому одежды исландских призраков заставляют вспомнить о красных одеждах ушедших в Вальгаллу воинов в древнескандинавской культуре. (С ними draugar сходны, поскольку они — привидения людей, принявших насильственную смерть.)

4

Bjarni Harðarson. Landið fólkið og þjóðtrúin. Kortlagðir álagablettir og byggðir trölla, álfa, drauga, skrímsla og útilegumanna í Árnesþingi. Selfossi: Sunnlenska bókaútgáfan. 2001. Bls. 14 (предисловие).

5

Bjarni Harðarson. Landið fólkið og þjóðtrúin. Kortlagðir álagablettir og byggðir trölla, álfa, drauga, skrímsla og útilegumanna í Árnesþingi. Selfossi: Sunnlenska bókaútgáfan. 2001. Bls. 14 (предисловие).

6

Правда, в конце XX — начале XXI века среди образованных исландцев наметилась тенденция считать все события и персонажей саг абсолютным вымыслом.

7

См.: www.draugasetrid.is.

8

Возможно, говорить о каком-то особом «стиле» фольклорной прозы (да и саг) некорректно, так как в обоих случаях мы имеем дело только со стилистическими особенностями записи, не всегда качественной. Очевидно, наиболее адекватным способом перевода фольклорных (и саговых) текстов на другой язык был бы как раз их устный пересказ; остаётся надеяться, что такая форма переводческой деятельности станет возможной с распространением аудиокниг.

9

Современный фольклорист Бьяртни Хардарсон предпринял опыт картографирования фольклора округа Аурнессисла на юго-западе страны, результатом его работы стала книга «Landið fólkið og þjóðtrúin». В книге помешены подробные карты этого округа, на которых локализованы появления всех сверхъестественных существ и явлений.

10

М. И. Стеблин-Каменский не без основания считает, что именно эта конкретная локализация бродячего сюжета позволяет ему «национализироваться» и стать образцами именно исландской словесности. (См.: Культура Исландии // Стеблин-Каменский М. И. Труды по филологии. СПб.: Филологический факультет Санкт-Петербургского гос. университета. 2003. С. 103.)

11

Здесь уместно сказать пару слов о самом понятии «поэт, стихотворец» в исландской культуре. Если для носителя русской культуры слово «поэт» неизбежно влечет за собой значение «пророк: избранник богов, глаголящий поэтическим языком высшую истину» (поэтому русский человек может сказать: «Я сочиняю стихи, но я не поэт»), то соответствующее исландское слово — «skáld» (вошедшее в наш язык в форме «скальд», главным образом применительно к древнескандинавской поэзии) прежде всего означает любого, кто владеет техникой поэтического мастерства, без всякой отсылки к пророческой миссии. (См. об этом в книгах М. И. Стеблин-Каменского «Древнескандинавская литература» и «Культура Исландии».) Кроме того, в исландском языке есть слово «hagyrðingur» со значением «человек, не являющийся профессиональным поэтом, но умеющий быстро и складно сочинять экспромты».

12

Схема аллитерации такая:

xx xx xx x

xx xx xx

Обычно в каждой первой строке 7–8 слогов, в каждой второй — 6.

13

Это могут быть былички о других существах, например об альвах («Привидения в грузовиках»), что характерно для позднего фольклора, когда различия между традиционными жанрами уже стираются и рассказчик не вполне отдаёт себе отчёт в том, с каким именно видом сверхъестественных существ он столкнулся.

14

По выражению современной исландской исследовательницы Оулины Торвардардоттир, «в Йоуне Ауртнасоне боролись стремление как можно точнее и достовернее записывать всякий материал и желание опубликовать сборник блестяще рассказанных титанических народных сказаний» (Ólína Þorvarðardóttir. Þjóðsögur Jóns Árnasonar? Tilraun til heimildarýni // Þjóðlíf og þjóðtrú. Ritgerðir helgaðar Jóni Hnefli Aðalsteinssyni. Reykjavík: Þjóðsaga, 1998 Bls. 261).

15

Хотя призраки в исландском фольклоре способны, подобно живым людям, есть и пить, ни в одном тексте не говорится о том, чтобы они справляли нужду. Моча и нечистоты — исключительная принадлежность мира живых, поэтому, очевидно, они способны отпугнуть поднявшегося мертвеца. Кроме того, запуская в призрака нечистотами, человек даёт понять, что грозный выходец с того света, в сущности, такой же продукт гниения, как и содержимое ночного горшка.

16

Конфирмация — религиозный обряд в лютеранстве, смысл которого заключается в том, что его участник подтверждает своё желание остаться в лоне той веры, в которую был крещён при рождении. В Скандинавских странах подростки обычно конфирмуются в возрасте 14–15 лет, и это событие знаменует начало их взрослой, сознательной жизни.

17

Мясо китов и полярных акул — традиционная исландская еда. (При этом мясо акулы в свежем виде может оказаться ядовито для человека, но превращается в деликатес после того, как его закапывают в песок на приливной полосе и дают протухнуть.)

18

Слово «útburður» происходит от выражения «að bera út barn» — «вынести ребёнка (на пустошь)», то есть избавиться от младенца, оставив его в безлюдном месте. Эта практика восходит к древности. Таким образом избавлялись от лишних ртов в голодные времена, от явно нежизнеспособных детей и т. п. При крещении Исландии этот обычай был официально запрещён наряду с ритуальным поеданием конины и жертвоприношениями языческим богам, но ещё долго сохранялся в быту. Однако в XVIII–XIX веках, к которым относится большинство фольклорных текстов об утбурдах, от младенца могли избавиться в тех случаях, когда его появление на свет не поощрялось обществом (например, если ребенок рождён вне брака работницей от хозяина).

19

Эта былинка, без сомнения, один из самых известных исландских фольклорных текстов о призраках. (Широкой известностью пользуется песенка, которая в современной исландской культуре почти полностью оторвалась от своего изначального контекста и часто исполняется в различных аранжировках хорами, ансамблями народной песни и фолк-группами.) При всём том «Матушка моя в хлеву!» не типичный пример быличек о призраках, а скорее исключение. Обычно призраки приходят к своим обидчикам или убийцам с упрёками (ср. далее текст «Я творила бы квашню…») или с намерением мстить. (Тексты, где призрак приходит, чтобы поблагодарить человека за хорошее отношение к нему, встречаются реже.) А в этой быличке младенец является загубившей его матери не для мести, а для того, чтобы утешить её в горе, и даже предлагает посильную помощь. Тем не менее реакция матери на его появление такова, как если бы её настигло возмездие: она пугается и сходит с ума.

В других вариантах этой былички, тоже помещённых в сборнике Йоуна Ауртнасона, в поведении ребенка-призрака нет такой однозначной доброты к матери: в одном случае он в песенке предлагает ей свою «кроваво-красную рубашку» (то есть намекает на насильственную смерть), в другом — кидает эту рубашку ей в лицо.

20

До второй половины XIX века описанная здесь ситуация действительно не была чем-то из ряда вон выходящим. Работницы и батрачки на хуторах обычно не получали за свой труд никакого вознаграждения (работникам платили в год сумму, равную стоимости одной коровы), и экономическое положение редко позволяло им заключить законный брак, поэтому значительная часть населения страны была обречена либо растить детей, считающихся незаконными, либо поступать с ними описанным здесь образом.

21

Викиваки (vikivaki, vikjuvaki) — старинный исландский хороводный танец под пение баллад или хороводных песен. Танцующие держатся за руки или за плечи друг друга и делают сначала два шага влево, затем один — вправо; танец разнообразится за счёт изменения темпа (в зависимости от содержания песни: если в ней появляются лирические сцены, хоровод идёт медленно и плавно, если речь идёт о драматических событиях, то быстро) или введения новых элементов (например, топнуть ногой). В XVIII веке в Исландии танец был запрещён Церковью, но аналогичный хороводный танец сохранился и по сей день очень популярен на Фарерских островах. Название «vikivaki» носили также песни (обычно баллады), сопровождавшие танцы, и праздники, во время которых водили хороводы. Традиция таких празднеств существовала в Исландии со Средних веков до XVIII века включительно; обычно они проходили под Рождество.

22

По исландским народным поверьям, женщина, решившая вынести своего будущего ребёнка на пустошь, при родах не испытывала мук, но могла испытать их позднее, когда о её поступке становилось известно.

23

См.: Eyrbyggj saga, гл. XLIX и сл. (прим. Йоуна Ауртнасона). (Русское издание см.: Исландские саги / Пер. с древнеисл. языка, общая редакция и комментарии А. В. Циммерлинга. М.: Языки славянской культуры, 2004. Стр. 100–109.)

Согласно тексту саги, у Торгунны был при себе ларец с драгоценностями и роскошным постельным бельём. Она занемогла и умерла после того, как на неё пролился из тучи кровавый дождь, и перед смертью велела отвезти её в Скаульхольт (ныне епископская резиденция; епископский престол был учрежден там только в середине XI века, то есть уже после времени действия в этом эпизоде саги), так как знала, что это место станет одним из самых почитаемых в стране и там будут монахи, которые смогут её отпеть. Своё имущество она отдала хозяевам в награду за этот труд, а постельное бельё велела сжечь, но они не сделали этого. При остановке по дороге в Скаульхольт мёртвая Торгунна вставала и готовила еду, однако от еды, приготовленной ожившим мертвецом, никому не было вреда. После похорон Торгунны на хуторе стали появляться странные существа и ожившие мертвецы; от этой напасти удалось избавиться только тогда, когда постель Торгунны сожгли и отслужили молебен.

24

Эпизод, в котором мёртвая Торгунна разговаривает в гробу, зафиксирован в поздних бумажных рукописях «Саги о Людях с Песчаного берега»; там она обращается к «Льоту, сыну Мани». Льот, сын Мани, — внук Снорри Годи, также являющегося одним из основных персонажей этой саги. Льот родился уже намного позднее времени действия саги.

25

Торри (þorri) — один из месяцев исландского народного календаря; середина зимы; начинался в новолуние в январе и истекал в следующее новолуние.

26

Примерно 56,4 метра.

27

Бреннивин — исландская водка.

28

Они делали это, чтобы защититься от призрака; в других текстах персонаж может с той же целью резать воздух вокруг себя ножом.

29

Преподобный Эйрик из Вогс-оуса (séra Eiríkur í Vogsósi) — в исландской фольклорной традиции один из могущественнейших колдунов. Это историческое лицо — пастор Эйрик Магнуссон (1638–1716) из Сельвога на юго-западном побережье Исландии. По народным легендам, он стал колдуном после того, как забрал страницы никому не известной колдовской книги у старого колдуна из Бискупстунги; старик унёс книгу с собой в могилу, но Эйрик поднял его из гроба и смог получить от него обрывки книги, а позже раздобыл в Сельвоге страницу из другой колдовской книги. О преподобном Эйрике сложено много историй; ему повиновались черти и призраки, духи земли и воды. Находясь при смерти, Эйрик сказал, что, когда его гроб вынесут из церкви, в небе над церковью будут драться две птицы: белая и чёрная. Если победит белая птица, его следует похоронить на кладбище, а если чёрная — значит, его душа погибла и ему суждено лежать вне церковной ограды; однако в день похорон верх одержала белая птица. (См.; Jón Árnason. Bd. I, Galdrasögur.)

30

«Это гора Гекла, гора Гекла!» (датск.) Призраки говорят по-датски, так как затонувший «Готенборг», с которого они происходят, — датский корабль. (См. также текст «Датский призрак», где говорится о другом привидении с этого же корабля.)

31

«Где, черт возьми, эта гора Гекла?» (искаж. датск.)

32

Разумеется, в лютеранской Исландии в XVIII веке уже не было действующих монастырей; бывшие монастырские земли принадлежали государству (обычно на них располагалась усадьба сислуманна и пр.), но названия мест «такой-то монастырь» до наших дней сохранились в исландской топонимике.

33

Йоун Тороддсен (1818–1868) — писатель и поэт, автор первых в исландской литературе романов современного типа («Парень и девушка» (1850), «Мужчина и женщина» (опубл. 1876). Йоун Тороддсен долгое время был сислуманном в своих родных местах, на Бардарстрёнде, а после — в Боргарфьорде.

34

В имени «Гвюдйоун» (Guðjón) первый компонент созвучен исландскому слову «guð» — «Бог». В данном случае это должно означать, что имя для ребёнка было выбрано сверхъестественными силами. (На самом деле этот компонент в именах — фонетическая вариация слова «gunnr» — «битва». Ср. имя «Guðrún» в тексте «Дьякон с Тёмной реки».)

35

Этот сюжет вошёл в исландскую поэзию: в 1898 году выдающийся поэт Стефаун Г. Стефанссон сочинил по его мотивам стихотворение.

36

В протестантской традиции принято класть покойника в могилу головой к западу (в отличие от католической и православной, в которых покойники лежат головой к востоку). Йоуна Побродягу в данной быличке хоронят таким образом, который исключает всякую ориентацию относительно сакральной стороны света (так как пространственная ось «север — юг» в христианской традиции не наделена никаким ценностным смыслом); аутсайдер Йоун Побродяга даже после смерти оказывается вне принципов, по которым живёт общество).

37

Кьяртан Оулавссон — персонаж «Саги о Людях из Лаксдаля». На кладбище в Борге, недалеко от города Боргарнес, по сей день существует могила с рунической надписью, которую считают захоронением Кьяртана.

38

Кетиль Йоунсон (1728–1775) — пастор в Хусавике (на севере Исландии).

39

Эмбла — в скандинавской мифологии первая в мире женщина, сотворённая богами Одином, Хёдуром и Локи из лозы. (Само это имя означает «лоза».)

(Употребление перифраза «дочь Эмблы» в значении «женщина» — поэтическая вольность переводчика, такое выражение встречается в исландской поэзии только в XX веке. В подлиннике женщина-призрак употребляет редкий скальдический кеннинг женщины.)

40

Обмениваться висами (Kveðast á) — исландская народная забава; участники экспромтом сочиняют четверостишия в традиционной форме (ferskeytlur) (с обязательной рифмой и аллитерацией), так что каждое следующее четверостишие является своеобразным ответом на предыдущее. Иногда задача может состоять не в том, чтобы сочинить полное четверостишие, а в том, чтобы придумать две заключительные строки к двум первым строкам собеседника (botna vísu — «завершить вису»). В исландском фольклоре известен, в частности, текст, в котором поэт обменивался висами с чёртом, и ему удалось с блеском разрешить хитроумную задачу, предложенную нечистым; подобрать рифму к слову, с которым, как казалось, ничто не могло рифмоваться. О представлении о поэтах и искусстве стихосложения в традиционной исландской культуре — см. предисловие.

41

Фуси с Глинистого ручья (Leirulækjar-Fúsi) — Вигфус Йоунссон (1648–1728) — житель Глинистого ручья в Мирасисле, известный своими отдельными висами (нередко непристойными). События из жизни Вигфуса, в частности его ссора с Сигурдом, поэтом из Долины, попали в исландский фольклор.

42

Три дня в начале июня, шесть недель спустя после Первого дня лета (в исландской традиции — первый четверг после 18 апреля); по старому стилю — четыре дня в конце мая, от четверга до следующего понедельника.

43

То есть 23 декабря, перед кануном Рождества.

44

Призрак употребляет такую нестандартную форму от имени «Гвюдрун» по следующей причине: первый компонент этого имени созвучен слову «Guð» (Бог), а существо, принадлежащее миру нечисти, не может произнести имя Бога. На самом деле осмысление этого имени, да и других исландских имен с аналогичным первым компонентом, как имеющих отношение к Богу, — позднейшая народная этимология; в действительности имя «Guðrún» этимологизируется так: первый компонент «guð» — «gunnr» — «битва»; второй компонент «rún» — «женщина» (поэтический синоним).

45

О Снорри с Хусафетль см. примечание к одноименной быличке.

46

Широко распространённая в Исландии до Новейшего времени вера в нечистую силу нередко приводила к тому, что жители хуторов из страха перед визитами призраков не открывали дверь на стук. Тот, кто просился войти, должен был особым образом дать знать, что он человек, а не представитель нечисти: либо постучать в дверь условным стуком (обычно три раза), либо постучаться не во входную дверь, а в окно и сказать при этом: «Бог в помощь!»

47

Покровы Хильд — кольчуга; традиционный кеннинг в поэзии древнескандинавских скальдов. (Хильд — имя валькирии.)

48

О Вигфусе см. текст «Старуха из Скаульхольта».

49

Выражение «цена коровы» (kvígildi) вплоть до середины XX века являлось в исландском языке финансовым термином. Соотношение цены коровы и других сельскохозяйственных животных и продуктов в Исландии на протяжении веков оставалось стабильным и чётко определённым.

50

В приморских областях Исландии издревле существует закон, по которому всё выброшенное морем (будь то брёвна, китовина или имущество с погибших кораблей) принадлежит владельцу земель, выходящих к морю. В данном случае речь идёт о церковных землях, так что плавник принадлежит местному пастору, поэтому он же обязан заниматься похоронами выброшенного на берег мертвеца.

51

Две марки — литр.

52

В древнескандинавской мифологии дисы — низшие женские божества, никак не соотносящиеся с преследующими людей злобными призраками, с которыми связывает их собиратель исландского фольклора. Очевидно, здесь мы сталкиваемся с характерной для христианского сознания тенденцией видеть злых духов в любых существах, вера в которых сохранилась с языческих времён.

53

Деталь исландского национального костюма.

54

По исландским народным поверьям, если человека начинает внезапно клонить в сон, это предвещает приход гостя.

55

Околоплодная оболочка новорождённых («сорочка») могла применяться в магических целях; считалось, что её обладатель будет защищён от злых чар. (См. также примечание к тексту «Торгейров бычок».)

56

Преподобный Снорри из Хусафетля (Снорри Бьёрнсон, 1710–1803) — священник, естествоиспытатель-самоучка. Снорри слыл могущественным колдуном; считается, что в своей усадьбе в Хусафетле он заставил своими заклинаниями уйти под землю восемнадцать призраков (по другим сведениям — восемьдесят одного).

57

Побережье (Strandir) — название местности между Западными фьордами и основной частью острова Исландия, на западном побережье залива Хунафлоуи. За жителями этой местности закрепилась слава могущественных колдунов, занимающихся в том числе чёрным колдовством; особенно часто их обвиняли в том, что своими чарами они вызывали штормы, чтобы потопить идущие по морю купеческие корабли и поживиться выброшенными на берег после таких кораблекрушений товарами.

58

«Лилия» («Lilja») — поэма духовного содержания, (XIV век), принадлежащая перу Эйстейна Аусгримссона.

59

То есть шесть неостриженных овец после случки (которая обычно бывала под Рождество).

60

Обычно человек, впускавший призрака в свой дом, должен был пропускать его впереди себя и ни в коем случае не позволять ему следовать за собой или идти с ним рядом (иначе призрак мог убить впускающего). В этом же тексте вести «посланца» за руку оказывается возможным, так как он не совсем обычный: когда его превратили в драуга, он был ещё жив, поэтому сохранил свободную волю и противился своему жребию убийцы.

61

В традиционном исландском овцеводстве животные могли находиться на пастбищах в горах всю зиму, особенно когда для них не удавалось запасти достаточно сена на зиму, и тогда скот жил на подножном корму.

62

В 1798 году исландский альтинг в последний раз собирался на Полях тинга у этой реки; в следующие два года он заседал в Рейкьявике, а в 1800 году этот рудимент древнеисландского веча был вовсе упразднён, а его полномочия переданы вновь образованному верховному суду.

Лёгретта — судебный совет, собиравшийся одновременно с альтингом и избиравший законоговорителя, обязанного знать и помнить все законы.

63

Заведующий хозяйством, эконом (лат.).

64

Скир (skyr) — исландский традиционный молочный продукт, отдалённо напоминающий творог или густую сметану.

65

То есть в середине сентября (22-я неделя лета по традиционному календарю).

66

Хатльгрим Пьетюрссон (1614–1674) — величайший исландский поэт XVII века, перу которого принадлежат многие стихи духовного содержания. «Страстным псалмам» Хатльгрима Пьетюрссона могли приписывать чудодейственные свойства (см. далее текст «Нечистая сила в Стокксэйри»).

67

Хьяульмар из Боулы (Bólu-Hjálmar; 1796–1875) — исландский народный поэт. В его творчестве преобладают формы, типичные для традиционной устной поэзии (наиболее известное произведение — «Римы о Хрольве Пешеходе»), но есть и черты романтизма, пришедшего в исландскую словесность (прежде всего в книжную) в период его жизни. Биография Хьяульмара настолько же примечательна, насколько и его поэзия: он происходил из беднейшего слоя населения, всю жизнь скитался, а под старость был взят на попечение сельской общины. При жизни за Хьяульмаром закрепилась слава kraftaskáld — поэта, чьи стихи имели магическую силу (так, в юности он был привлечён к суду за то, что сочинил на пастора нид, то есть стихотворное проклятие). Также в народе ходили рассказы о его взаимоотношениях со сверхъестественными существами и колдунами, в частности о том, будто он водил дружбу с Торгейром, создавшим Торгейрова бычка (см. одноимённую быличку), и получил от него колдовскую книгу. (Наиболее подробная биография Хьяульмара: Brynjúlfur Jónsson frá Minna-Núpi. Bólu-Hjálmarssaga. 1911.)

68

Йоун (Йоунссон) Эсполин (1769–1836) — сислуманн Снафетльссислы; автор многих анналов (основное произведение — «Анналы Исландии в форме историй» («Íslands Árbækur í söguformi»). Кроме своей содержательной стороны анналы Йоуна Эсполина примечательны языком и стилем (хотя письменный исландский язык в тот период был сильно данизирован, Эсполину удалось свести датские заимствования в своих книгах к минимуму).

69

Сверрир — норвежский конунг XII века. Жизнь этого конунга подробно описана в «Саге о Сверрире», считается, что сам он диктовал текст саги. Источник цитаты обнаружить не удалось.

70

Римы (rímur) — традиционный жанр исландской устной авторской поэзии: простой нарратив, обычно очень длинный, в четверостишиях с обязательной аллитерацией и рифмой. В римы могли перелагаться самые разнообразные сюжеты. В XVII–XIX веках римы были, пожалуй, самым популярным жанром в Исландии (их можно смело назвать масскультурой той эпохи), слагались в большом количестве и могли очень разниться по качеству.

71

Страстные псалмы (Passíusálmar) — цикл псалмов, принадлежащий перу Хатльгрима Пьетюрссона (1614–1674), величайшего исландского поэта XVII века, до сих пор непревзойденный образец исландской христианской поэзии. В каждом из пятидесяти псалмов детально описываются отдельные эпизоды страстей Христовых (суд Пилата, путь на Голгофу и пр.). По форме эти псалмы очень близки к такому жанру исландской традиционной поэзии, как римы, — простой нарратив в четверостишиях (или шестистишиях) с обязательной аллитерацией и параллельной или перекрёстной рифмовкой, — и могут петься на те же мотивы, что и римы.

72

Торгейр Годи Светлого Озера — одна из известнейших личностей в истории Исландии, языческий жрец (годи), в 1000 году на тинге принявший судьбоносное решение объявить страну христианской, дабы избежать гражданской войны между сторонниками старой и новой веры.

73

В исландской народной традиции — kraftaskáld, ákvædaskáld — поэт, стихи которого обладают магическим воздействием на того, к кому они обращены; иногда стихи могли производить магическое действие помимо воли самого стихотворца. (Таким поэтом считали, например, упоминающегося в нашей книге Хьяульмара из Боулы, хулительные стихи которого о различных людях действительно оборачивались для тех ущербом, а также Хатльгрима Пьетюрссона.)

74

Другими словами, герой всю ночь сжимал в объятиях самого призрака!

75

Согласно исландским народным поверьям, неразорванная «сорочка», то есть мешочек для околоплодной жидкости вокруг новорождённого, с одной стороны, являлась символом удачи (как и у других народов, ср. «родиться в сорочке»), с другой стороны, тот, кто родился в ней, мог стать духовидцем. Кроме того, «сорочка» использовалась в колдовстве. В книге «Íslenskir þоóðhættir eftir Jónas Jónasson» (3. útg. Reykjavík, 1961) написано о её применении: «„Сорочку“ полагалось не выбрасывать, а тот, кто родился в ней, должен был хранить её всю жизнь, так как она пригождалась для многого; по некоторым сведениям, если человек носил её на себе, то он становился духовидцем и неуязвимым для любого колдовства и во всех делах выходил победителем» (bls. 260–261). Представление о непобедимости того, кто носит с собой этот талисман, связано с тем, что в самом исландском названии «сорочки» — «sigurkufl» — первый компонент (sigur) — «победа».

76

Торви с Копен (Torfi á Klúkum) — один из могущественных колдунов в исландском фольклоре.

77

Эта история — одна из самых популярных в исландском фольклоре XX века.

Сюжет о попутчике, таинственным образом исчезающем из машины, является классическим для современного фольклора многих стран. Так, в американском городском фольклоре популярна быличка «The Vanishing Hitchhiker» («Исчезающий попутчик»), В ней водитель ночью на пустынной трассе сажает к себе в машину красивую девушку и подвозит до дому. (Как правило, рассказчики называют конкретный адрес в своей родной местности.) В некоторых вариантах она действительно загадочным образом исчезает из машины до окончания пути, в других — когда водитель на следующий день снова наведывается в этот дом в надежде встретиться со своей вчерашней попутчицей, но находит там лишь старуху, которая сообщает, что девушка — её дочь, много лет назад погибшая в автокатастрофе на том месте, где он встретил её. (Самые популярные варианты этого фольклорного текста и его анализ представлены в книге: Brunvand J. Н. The Vanishing Hitchhiker. New York, 1981.)

В фольклоре других народов таинственный попутчик может иметь Божественную природу. В современном русском фольклоре этот сюжет получает такое воплощение: шофёр встречает на трассе оборванную, грязную женщину и отказывается сажать её в свою машину; затем он встречает опрятного старичка и подвозит его; тот объясняет шофёру, что грязная женщина была Богоматерь (Она грязна, так как люди, забывшие Бога, «льют на Неё всю грязь»), пророчествует о будущих войнах и конце света, а потом исчезает. (В некоторых вариантах шофер всё-таки сажает грязную женщину в свою машину и пророчествует она. Известен вариант, в котором женщина просит шофёра не подвезти её, а сделать для неё покупки в городе, куда он ехал; она дожидается его на том же месте у обочины и после этого пророчествует о будущих катастрофах.)

По мнению американского исследователя Яна Бранванда (http://www.snopes.com/horrors/ghosts/vanish.asp), этот сюжет может восходить к Деяниям апостолов, где в роли «таинственного пассажира» выступает апостол Филипп: он просится попутчиком в колесницу, обращает возницу в христианство и исчезает (Деян. 8: 26–39).

Приводимый здесь вариант сюжета интересен тем, что в нём события изложены от первого лица. (Обычно имеет место типичная для современной несказочной прозы подача материала как случая, происшедшего с «одним человеком», «приятелем приятеля», — что мы и видим в другом варианте этой же былички.) При этом сами собиратели считают необходимым заверить читателей в абсолютной честности своего информанта. Личность «таинственной пассажирки» в исландских вариантах этого сюжета так и остаётся принципиально неустановленной; в отличие от фольклора других народов, они не содержат ни объяснения того, кем она могла бы быть, ни «предыстории» её появления в этом месте.

78

Этот текст интересен тем, что он совершенно нетипичен по содержанию для быличек о призраках и привидениях. Напротив, ситуация, когда техника на стройке ломается без видимых причин (нередко с опасностью для здоровья и жизни строителей), очень характерна для современных быличек об альвах. В них загадочные аварии связаны с тем, что строители проводят работы близ жилища альвов, например при прокладке трассы убирают камень, который является хутором альвов, и т. п. Текстов с таким сюжетом в наше время записано немало; иногда подобные события становятся достоянием не только ценителей фольклора, но и прессы, попадая в центральные газеты страны.

В приводимом здесь тексте виновники аварий не называются прямо, но определить, что это именно призраки, а не какие-либо иные существа, не составляет труда, так как дело происходит на кладбище, а мертвецам свойственно мстить тем, кто решится потревожить место их упокоения. (Ср. традиционный текст «Кетиль, пастор из Хусавика».)

79

В этом коротком тексте хорошо видно размывание фольклорной традиции в современном обиходе. Рассказчик не может точно сказать ни как выглядели люди, сидевшие в церкви, ни почему он уверен, что это были именно призраки, а не какие-либо другие существа из параллельных миров, например альвы. (Тем более что, согласно исландской фольклорной традиции, альвы нередко бывают набожными и иногда заходят в церкви в человеческих поселениях.) Здесь границы между жанрами фольклора и между видами существ стёрты, и героиня рассказа имеет дело с какими-то абстрактными существами, которые только условно определены как «призраки». Вероятно, это же замечание можно отнести к предыдущему тексту («Привидения в грузовиках»).

80

Рассказы о контактах людей с призраками в наши дни часто сводятся к описанию подобного рода странных мелочей, влияющих даже не столько на самого очевидца, сколько на окружающие его предметы, особенно на технику. Эта история во многом типична для современного исландского фольклора.

81

Это произведение позднего фольклора, пограничный текст между традиционной быличкой о призраках и современным анекдотом.

82

Ингоульв Ауртнарсон считается первым поселенцем в Исландии. Согласно древним преданиям, Ингоульв взял с собой из Норвегии на новую землю столбы от почётной скамьи в своем доме и, приближаясь к исландскому берегу, выкинул их в море, попросив богов подать знак, где ему лучше поселиться; там, где столбы прибьёт к берегу, и надо было возводить жилище. Столбы не нашлись сразу, а Ингоульв занял землю на месте современного Рейкьявика. (На современном гербе исландской столицы изображены эти два столба.)

83

Такое средство защиты от нечисти действительно известно в исландской народной традиции. По-видимому, молитва «Отче наш» на латинском языке могла использоваться и в других магических целях. Так, в сборнике Йоуна Ауртнасона записан текст о перевозчике, который читал эту латинскую молитву, не понимая смысла произносимого, в качестве заклинания, обеспечивающего его лодке попутный ветер. Его «заклинание» утратило свою магическую силу, когда он узнал от епископа Исландии, которого перевозил, что на самом деле означают эти слова.


home | my bookshelf | | Корабль призраков: Исландские истории о привидениях |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу