Book: Ночь огней



Ночь огней

Элис Хоффман

Ночь огней

Саре Хоффман (1900–1985)

Лилли Лалкин (1903–1987)

Глава 1

Ночь огней

Саймон выглядывает на улицу и видит, как в окне соседнего дома движется что-то белое. Первая суббота июля; так жарко, что стрекозы садятся на карниз, не в силах летать. Саймон опирается на подоконник и приподнимается, прижав пальцы ног к плинтусу. Он различает шум океана за спутанными зарослями приморской сливы и виргинской сосны. Слышит, как белая ткань в соседском окне полощется на фоне ярко-голубого неба, как дряхлая немецкая овчарка по кличке Нельсон роет яму в грязи.

В ноябре Саймону исполнится четыре. У него есть своя комната под самой крышей, выкрашенная в синий цвет. Отсюда слышно, как его отец Андре чинит мотоцикл в сарае. Там включено радио, и музыка взвивается к небу. Внизу, на кухне, мать Саймона, Вонни, зажигает правую заднюю конфорку плиты. Плита старая, черная, половицы прогибаются под ее тяжестью. Она сохранилась еще с двадцатых годов, так же как водопровод и электричество, которое всегда мигает во время грозы. Сам дом — две маленькие спальни наверху, кухня, кабинет, гостиная, ванная и веранда внизу — коричневый, крытый плиткой, покосившийся там и сям. Потолки слишком низкие, а трубы гудят. На улице, за невысоким частоколом, растут старые сумрачные розы. Когда супруги впервые увидели дом, за год до рождения Саймона, Вонни поверить не могла, что Андре не шутит. В спальнях наверху жили летучие мыши, а под верандой — семейство скунсов. Андре только что продал свою компанию — он разрабатывал и выпускал трехколесные мотоциклы, — и они купили дом так же, как и поженились, с бухты-барахты, изумляясь собственному безрассудству. В те выходные они впервые очутились на Мартас-Винъярде[1]. Агент по недвижимости показал дом, затем они пообедали и вернулись, чтобы осмотреть все самостоятельно. Андре немедленно спустился в погреб проверить фундамент; Вонни пошла искать мужа и пробила ногой гнилую деревянную ступеньку. Она покачнулась, но тут же восстановила равновесие — дерево как будто отпустило ее. Вонни села на другую ступеньку и заплакала. Андре с фонариком опустился на колени, чтобы осмотреть прогнившее место. На нем были белая рубашка, синие джинсы и старая черная куртка. Он нажал ногой на треснувшую доску, глядя на плачущую жену. Через два часа они купили дом.

Прошло пять лет, и Андре ни разу не пожалел о покупке. С другой стороны, в разгар зимы Вонни часто вспоминает Бикон-стрит[2]. Она ненавидит плиту: во время готовки сквозняк вечно гасит конфорки, даже в жаркие безветренные дни. Сегодня она варит картошку для салата и воюет с плитой. Саймон снимает пижамные штаны, достает из шкафа шорты и футболку и слышит, как мать лезет в буфет за большой кастрюлей для омаров. Он пытается стянуть пижамную фуфайку, но голова застревает в вороте, так что, когда он снова может видеть, все вокруг кажется ему голубым. Наконец он стаскивает пижаму, садится и начинает одеваться. Он очень гордится некоторыми своими умениями. Ему нравится, как мать распахивает глаза, когда ему удается что-то такое, что еще неделю назад казалось невозможным. Если бы мир кончался за передней дверью, Саймону было бы все равно. Хотя не помешало бы добавить еще немножко, например сарай и ту часть каменной тропинки, по которой ему разрешено ездить на велосипеде (отец прикрутил к каждой педали по деревянному бруску). Дальше начинается утес высотой двадцать футов, а под ним — пруд с соленой водой. Вода такая мутная, что плавать нельзя, но пляж усыпан ракушками и белыми клешнями крабов; в разгар лета в кустах цветет одичавший розовый алтей.

В соседнем доме Элизабет Ренни, которой зимой исполнится семьдесят четыре, стоя у окна, держит над головой белый шарф. Широкая лужайка сквозь него кажется туманной и далекой. Тонкие занавески липнут к коже Элизабет. Ее коттедж моложе соседнего, построенного на рубеже веков. Она живет здесь, в Чилмарке, больше пятидесяти лет. Вчера вечером два скворца застряли в дымоходе, и Элизабет Ренни всю ночь слушала, как они хлопают крыльями. Она не могла уснуть, а утром наступила тишина. Проснувшись, Элизабет почувствовала, что у нее кружится голова, все сильнее и сильнее. Она гадает, могли ли скворцы подняться по трубе, не двигая крыльями. Когда она выглядывает на улицу, из-за бессонной ночи и жары с ней происходит что-то странное. Она с мая беспокоится из-за будущей зимы. Ведь она одна-одинешенька, ее дочь живет в пригороде Хартфорда, штат Коннектикут. В прошлом году правый глаз Элизабет затянула пленка, а в последнее время посередине поля зрения появилось черное пятно. По ночам ее пугают всякие глупости: поющие сверчки, ветки, скребущие по стеклу, кошка, дерущая матрас. Но теперь ей наплевать. Через шарф все выглядит белым, и ей уже не кажется, что старые кости тянут ее в могилу. Тело ее расслабляется, и она ощущает, как сладко пахнет здесь клевером и гибискусом. Вот пересмешник слетел с ветки и парит над верхушкой сосны. Элизабет Ренни кажется, что она различает щебет птиц, которым оставляет хлеб каждое утро: скворца, кардинала, пересмешника, поползня. Она подается вперед и видит: то, что казалось ей облаком, на самом деле стая белых цапель, безмятежно скользящих по небу. Из соседского сарая доносится радио, но она его не слышит. Саймон единственный, кто видит, как нечто белое взмывает в воздух. Будто облако на небе. Мгновение оно плывет к деревьям, но тут же падает. У себя в комнате Саймон слышит грохот, как будто шишки сыплются на землю или кости ломаются. Этот звук напоминает ему о кухне — так бывает, когда по металлической кастрюле стучат ложкой.


Они сражались за сарай, и каждый думал, будто проиграл. Вонни он был нужен для гончарного круга, Андре — для мотоциклов; в конце концов супруги пришли к шаткому компромиссу. Андре поставил печь для обжига у стены, рядом с маленьким окошком, забранным проволочной сеткой. В дни, когда Вонни обжигает керамику, он вытаскивает мотоцикл, над которым работает, — сейчас это «нортон» 1934 года — во двор и проводит остаток дня в дурном расположении духа. Когда Вонни наконец вынимает свои миски и кружки, в сарае так жарко, что Андре приходится ждать несколько часов, прежде чем войти туда. В такие дни он работает до полуночи, хотя строгого графика у него нет. Он приехал сюда, чтобы заниматься любимым делом — реставрировать старые мотоциклы и продавать их коллекционерам.

Он вырос в Нью-Гэмпшире, привык мало говорить и еще меньше — слушать. А теперь Вонни, которая прекрасно знала, за кого выходит замуж, требует от него большего. Как если бы он просил ее перейти мост, памятуя, что она готова сделать крюк в сто миль, лишь бы избежать этого. Он привык к нью-гэмпширским девчонкам, которые ложились с ним в постель за определенную цену: она включала слова любви, возможное будущее или хоть ужин в стейк-хаусе с парой бокалов вина. Потом он внезапно переехал в Бостон, чему способствовали два фута снега и ночной кашель отца, и долго встречался с женщинами, которые явно вынашивали некие замысловатые планы, пока он целовал их. Как правило, они бросали его, потому что не выдерживали его молчания. Вонни же — по крайней мере, тогда — разговоров не требовала. Впервые они занимались любовью в его квартире, на Вонни были только черные гольфы с узором в виде синих роз. Он изрядно удивился, когда женщина, заявившая о своем страхе перед мостами, предложила отправиться в постель всего лишь через пару часов после знакомства. Как только она закрыла глаза и выгнула спину, Андре вспыхнул, в груди у него что-то сжалось. Он влюбился в то, как она закрывает глаза, задолго до того, как влюбился в нее.

Любовь к беседам развилась в ней во время беременности. Она будила мужа в три часа ночи, чтобы обсудить его детство. Пытала расспросами об отце, который работал водителем снегоочистителя в округе; твердила, что Андре должен поразмыслить, как на него повлияла смерть матери. Мать его не справилась с управлением машиной на льду, когда мальчику было одиннадцать. Желание Вонни разговаривать с ним было совсем иным, чем у других женщин, которых он знал. Из-за настойчивости жены Андре отстранялся еще дальше. Во время ее беременности ему порой снилось, что он плывет к берегу океана, который становится глубже с каждым гребком, и наутро его руки ныли от натуги.

Он ни за что не признается Вонни, что больше, чем когда-либо, полюбил одиночество. В одиночестве он работает над «нортоном» и вдруг слышит грохот. Две неглазурованные тарелки Вонни падают с печи для обжига. Через маленькое окошко он видит нечто белое с руками и ногами. Он видит, как оно подскакивает от удара о землю и оседает. Андре бежит и давит ногами тарелки, которые не разбились при падении. Пробегает сквозь изгородь из кустов сирени между дворами. Он чувствует, что тело его словно распухает; в голове бьется пульс. Точно так же он бился в год смерти матери, о чем Андре вспомнил лишь сейчас. Тогда он каждый день бежал из школы домой, и паника отступала только у передней двери.

Он опускается на колени; ему кажется, что она похожа на птицу, пойманную в сеть. Его руки дрожат, когда он пытается отвести шарф с ее лица. Он не может отделаться от ощущения, что вторгается во что-то слишком личное, и потому лишь ищет пульс через шифон. Косточки запястья поразительно острые; он не знает, насколько слаб ее пульс, но, по крайней мере, он ровный. Андре встает, сомневаясь, можно ли оставить старую женщину одну. Затем мчится к ее дому, вбегает через заднюю дверь, бросается к телефону на кухонной стойке. Две кошки на столе лакают молоко из миски для хлопьев. Между холодильником и стойкой засунуты бумажные пакеты, старательно расправленные и сложенные. Андре набирает 911 и не своим голосом сообщает, что с миссис Ренни произошел нечастный случай.


В конце месяца машина «скорой помощи» возвращает Элизабет Ренни домой. Все уже решено: ее внучка Джоди приедет и останется до конца лета. У дочери миссис Ренни, Лоры, школьного психолога из Хартфорда, кроме дочери есть два маленьких сына и муж. Ей некогда ухаживать за матерью, пусть даже та сломала ключицу и ногу и так стара, что может и не выздороветь. Когда Джоди сообщили о принятом решении, она провела ночь вне дома и отказалась говорить родителям, где была. Намекнула на сомнительный ночной клуб в Потакете, штат Род-Айленд, но на самом деле всю ночь курила, плакала и смотрела ночные передачи у своей лучшей подруги Бекки. Ее родителям и так хватало хлопот, а тут вдруг выпал шанс одновременно сделать доброе дело и избавиться от дочери. Они помогают миссис Ренни устроиться, переносят ее кровать с верхнего этажа в кабинет на первом, закупают продукты на две недели и отчаливают на пароме. Наконец-то дочь переехала и можно спокойно рассуждать о том, как она выросла и как быстро летит время.

После их отъезда Джоди заглядывает в свою спальню, бывшую спальню Элизабет Ренни, и осознает всю глубину предательства родителей. Ей шестнадцать лет. Ее длинные волосы коротко подстрижены спереди, глаза подведены размазанными стрелками. Она давно собиралась сбежать из Хартфорда, но не в дом, пахнущий кошками. Ей купили велосипед с корзиной, чтобы ездить в местный магазин, открыли текущий счет и особо подчеркнули, что на нем никогда не будет больше сотни долларов. Спасения нет, и Джоди вынимает из сумки все, что утаила от матери: три бутылочки лака для ногтей, крошечный синий купальник, упаковку рыжей краски для волос, противозачаточные таблетки.

* * *

Весь первый вечер Джоди волнуется, что теперь, когда они остались одни, придется разговаривать с бабушкой. Но Элизабет Ренни в основном молчит. Джоди догадывается, что она страдает; бабушка смотрит на пол, будто набедокурила. Чтобы не умереть от скуки, Джоди убирается на кухне, кормит двух безобразных кошек и готовит на ужин яичницу-болтунью и оладьи. Она мечтает о замороженной пицце. Когда она приносит поднос в кабинет, бабушка говорит: «Ой, да зря ты. Можешь не готовить». Однако съедает все до кусочка, хотя Джоди знает, что повар из нее никудышный. Затем Джоди моет посуду, а возвратившись с лекарствами в кабинет, видит, что старушка заснула. Джоди будит ее и протягивает таблетки; их руки случайно соприкасаются. Джоди так быстро отдергивает свою, что несколько таблеток падает и ей приходится искать их среди кошачьей шерсти и пыли.

Она знает, матери понравилось бы, что она ползает по полу, как служанка. Дома она даже собственную тарелку в посудомоечную машину не поставила бы. Все это так унизительно; остается лишь надеяться, что с туалетом бабушка справится сама. В семь часов Джоди выпускает кошек. В семь тридцать звонит за счет абонента своей подруге Бекки. Та берет трубку, и Джоди начинает рыдать.

— Родители меня прикончат, когда увидят счет за телефон, — говорит Бекки, но Джоди чувствует, что она рада; ее доброта не знает границ теперь, когда Джоди в прямом смысле слова среди пучины морской.

— Я, наверное, рехнусь до завтра, — говорит Джоди.

Благодаря разговору с Бекки она немного оживает и, услышав, как кошки начинают скрестись в дверь, распахивает ее босой ногой. По небу плывут прозрачные голубые облака; пронзительно кричит пересмешник. Бекки подробно описывает реакцию друзей на весть об отъезде Джоди. Уже поползли занятные сплетни: беременность, неприятности с наркотиками, развод родителей.

Джоди кладет трубку, когда нет еще и восьми часов. Поначалу дом кажется совершенно безмолвным, но постепенно появляются странные звуки: гудит холодильник, гравий стучит о колпаки колес проезжающей мимо машины, скрипят ступеньки, когда Джоди поднимается в свою спальню. Но сперва она запирает заднюю дверь (дома ей и в голову бы не пришло это сделать) и проверяет, не проснулась ли бабушка и — в чем она себе не признается — не умерла ли.

Она выкладывает расческу, щетку и лак для ногтей на белый крашеный комод, но это не помогает. Переодевается в ночную рубашку, ложится спать, но слышит, как в стенах бегают белки. Кажется, что они вот-вот проломят штукатурку и окажутся у нее в постели. Она вылезает из кровати, натягивает шорты и белую майку, затем подходит к окну и закуривает, чтобы успокоить нервы. Она принесла из кухни белую прозрачную пепельницу и сейчас поставила ее на подоконник. Косметика стерлась о наволочку, и теперь серые глаза Джоди кажутся намного больше. Как ни странно, небо только начало темнеть. Листья сирени о чем-то шепчутся; по-прежнему жарко. Джоди курит, но только ей становится чуть легче, как на улице раздаются шаги. Деревенской девчонкой ее не назовешь; она воображает, что в кустах прячутся кровожадные волки. Однако это всего лишь немецкая овчарка — ложится посередине между соседским участком и бабушкиным. Из сарая выходит Андре, и Джоди опирается локтями на подоконник. На соседе синие джинсы, а рубашку он снял из-за жары. Джоди не видит его лица, только длинные черные волосы, которые он отбрасывает с глаз, когда наклоняется, чтобы запереть сарай на висячий замок. Затем он резко свистит псу. Андре вспоминает, как увидел нечто белое, и поднимает глаза на ее окно. Джоди быстро отступает, и лишь когда сосед отворачивается и уходит в дом, а пес бежит за ним, она подается вперед, тщетно надеясь, что увидит этого мужчину еще раз, если просидит достаточно долго.


За семьдесят три года Элизабет Ренни приняла лишь два важных решения: когда вышла замуж за Джека Ренни и переехала из Нью-Йорка в Чилмарк и когда вообразила, будто умеет летать. Сейчас она считает, что умерла бы от стыда, если бы от него и вправду умирали. Она не потеряла сознание, только притворилась, когда Андре ринулся к ней. Закрыла глаза, испугавшись, что он уберет шарф с ее лица.

Ее одурманил июль. Много лет она не видела ничего, кроме стен дома, кошек, странных узоров лунного света в бессонные жаркие летние ночи, и вдруг увидела все. Впервые за месяцы черное пятно в глазу показалось не важным; страх слепоты испарился. В результате она испортила лето внучке и, честно говоря, себе. Она всегда думала, что терпеть не может жить одна, но сейчас слушает Тину Тернер в стереорежиме — из радиоприемников в соседском сарае и в комнате Джоди наверху — и понимает, что предпочитает кошек. Белую кошку зовут Марго, а здоровенного кота — Синдбад. Элизабет повесила им на шеи колокольчики, чтобы предупреждать птиц. Ее внучка бросает на крыльце целые ломти засохшего хлеба, хотя нужно крошить их. Джоди большую часть времени сидит во дворе и пишет письма, а днем ездит на велосипеде в город за продуктами. Миссис Ренни каждое утро составляет небольшой список — обычно он включает латук, кошачий корм, какой-нибудь джем, хлеб, сливы. Она боялась, что Джоди загуляет, но внучка каждый раз возвращается из магазина прямо домой. Самая хулиганская ее выходка — это выкрашенная в рыжий цвет прядь волос, причем рыжина уже смывается. В шестнадцать лет Элизабет Ренни была еще ребенком. Она впервые ночевала вне дома, когда ее собственной дочери исполнилось восемь, и то лишь потому, что надвигался ураган, а муж уехал. Они с дочерью отправились в здание мэрии, где их ждали матрасы на полу и кофе с печеньем на столике для бриджа Хорошо бы на часок оказаться в теле внучки, просто чтобы узнать, каково это. Как в ее уши поет Тина Тернер? Как солнце касается ее кожи? Как быстро двигаются ее ноги, когда она едет на велосипеде по дороге?



Она знает, что внучка ее боится, ловит ее пристальный взгляд за ужином. Элизабет уже может ходить по дому, приволакивая ногу и опираясь на две трости. Врач явно удивился, не застав ее в постели, чахнущей. Она всегда была сильной. В молодости собирала сливы и целую неделю варила варенье. Целую неделю ее кожа была разгоряченной и розовой. Самое странное, что, если ее кости срастутся, ей вполне может прийти в голову подняться наверх, открыть окно и попробовать еще раз.


Саймон будит Вонни. Она надевает халат и ведет сына вниз, чтобы Андре еще немного поспал. Саймон лепит червяков из пластилина, пока Вонни жарит гренки в молоке с последним яйцом. Позже она съездит к лотку, где продаются самые свежие яйца. Без пары минут семь, косые лучи солнца пробиваются сквозь деревья. Обычно подростки спят допоздна, но когда Вонни выглядывает в окно, внучка миссис Ренни уже сидит на заднем крыльце и пьет лимонад. Если прищуриться, можно подумать, что это сама Вонни, только на пятнадцать лет моложе, ставит банку лимонада на колено и закуривает, не обращая внимания на щебет скворцов на березе.

Андре спускается в кухню, подходит к плите и наливает себе кофе. Он стоит у окна и смотрит, как внучка миссис Ренни лениво гладит по спине белую кошку. Ногти девушки выкрашены в алый цвет.

— Что она там делает целыми днями? — спрашивает он.

— Строит планы на будущее, — отвечает Вонни. — Разве ты не помнишь?

— Нет, — говорит Андре.

Он моет чашку и начинает собирать обед для себя и Саймона — они идут на пляж.

— Два разных печенья, — просит Саймон, и Андре кладет в термосумку бумажный пакет с шоколадным и лимонным печеньем.

Вонни отодвигает стул к батарее — так удобнее наблюдать за мужем; в тусклом кухонном свете его кожа выглядит неестественно бледной. Саймон забирается на колени к маме. Она обнимает сына и замечает, что его болтающиеся ноги не достают до перекладин стула. В былые времена она никогда не пристегивала автомобильные ремни, не раздумывая запивала валиум джином. А теперь постоянно беспокоится. Вероятно, этого следовало ожидать — ведь она всегда боялась мостов. Она слишком пристально следит за Саймоном. В последнее время ее волнует не только ветряная оспа и ушные инфекции, но и рост сына Люди часто думают, что Саймон младше, чем есть на самом деле. Удивляются, когда он говорит развернутыми предложениями, бесстрашно прыгает в прибой. Вонни дважды в месяц украдкой отмечает его рост на кухонной стойке и постоянно убирает печенье повыше, чтобы сыну приходилось тянуться.

Все утро Вонни проводит за гончарным кругом на веранде. Ее вазы и кружки продаются в магазинах Эдгартауна и Винъярд-Хейвена, а некоторые более крупные и дорогие предметы отправляются в ящиках в Кембридж. Если нет особого заказа, Вонни добавляет в глазурь окись меди в разных пропорциях, отчего посуда приобретает цвет от светло-болотного до темно-зеленого, почти черного. Часто она процарапывает глазурь, обнажая свою любимую красноватую местную глину. Некоторые ее покупатели говорят, что именно эти рисунки и узоры в технике сграффито[3] — отличительная черта керамики Вонни, но ей все равно. Больше всего она любит мгновение перед тем, как глина обретает форму. Если в этот миг закричит ее ребенок или хлынет внезапный ливень, Вонни с удивлением отрывается от глины и видит мир вокруг.

Днем, когда Андре и Саймон возвращаются с пляжа, Вонни чистит гончарный круг, купает Саймона и укладывает его спать. В такие жаркие дни он не плачет, не твердит, что не устал, и иногда спит больше двух часов. Вонни принимает душ, надевает белые шорты и футболку с логотипом уже не существующей компании Андре — маленьким красным мотоциклом в ярко-розовом сердце. Она спускается на кухню, где Андре пытается дозвониться до клиента из Нью-Джерси, купившего «нортон» без предварительного осмотра. Вонни наполняет плетеную корзинку черникой, виноградом, абрикосами и апельсинами. Пишет на желтой бумаге для заметок: «Отнесу соседям». Показывает листок Андре, дожидается его кивка и выходит из двери. Следовало бы положить в корзинку домашнее печенье или джем, а не фрукты, но она уверена, что Элизабет Ренни готовит в два раза лучше ее. С тех пор как они переехали, Вонни лишь раз была в доме миссис Ренни, когда у соседки замерзли трубы на кухне и Андре отправился на помощь. Тогда Вонни с Саймоном в рюкзаке-кенгуру принесла гаечный ключ. Иногда соседки, гуляя во дворе, переговариваются через кусты сирени. Рано или поздно им придется обсудить судьбу полумертвой сосны на границе участков. Однажды они поссорились, потому что Нельсон загнал белую кошку на дерево. Нельсон любит кошек, но на улице считает их своей законной добычей. Ему нравится зажимать их в лапах и нежно покусывать за спинки.

Вонни поднимается на крыльцо миссис Ренни, но не успевает постучать в дверь, как слышит голос Джоди:

— Бабушка спит.

Девушка прячется за серебристой сеткой двери. У Вонни возникает смутное подозрение, что Джоди внимательно следила, как она идет через лужайку.

— Ничего страшного, — говорит Вонни и протягивает корзинку с фруктами. — Передай ей, пожалуйста. Пусть поправляется.

Джоди открывает дверь. Девушка чуть сутулится. У нее загорелая кожа, красивые глаза и широкий, недовольно искривленный рот.

— Можете зайти, — предлагает она.

Вонни заходит и ставит корзинку с фруктами на стойку.

— Ты Джоди? — спрашивает она.

Джоди кивает. Она достает из корзинки апельсин и чистит его.

— Ты надолго приехала? — спрашивает Вонни.

Узнав, что по соседству будет жить подросток, она, разумеется, решила, что ее поиски постоянной няньки закончены. Но сейчас, глядя, как девушка равнодушно изучает апельсиновую дольку, уже не так в этом уверена.

— Думаю, время покажет, — произносит Джоди.

Именно так говорит ее мать, когда хочет уйти от ответа.

— Мне начинает здесь нравиться, — добавляет Джоди. — Мои хартфордские знакомые до ужаса инфантильны.

Они слышат, как Элизабет Ренни возится в кабинете. Что-то падает на пол — может, трость? Вонни заглядывает в коридор и видит, как миссис Ренни сражается со своими тростями. Она снова поворачивается к Джоди и встречает ее изучающий взгляд. Но тут миссис Ренни подходит к двери, и Джоди бросается к ней на помощь, чтобы отвести на кухню.

— Мне показалось, я услышала голоса, — говорит миссис Ренни и кивает на фрукты: — Зря вы это. Я теперь в неоплатном долгу перед вами и вашим мужем.

Вонни не в силах улыбнуться. Джоди стоит в двери. Она пристально смотрит на Вонни, но кажется, что она за сотни миль отсюда. Вонни помнит, что в шестнадцать лет казалась такой же невозмутимой, хотя в душе была готова взорваться. Если надавить, она признается, что мечтала о дочке. Но после знакомства с Джоди чертовски рада, что родила сына. Она бы не вынесла такой замкнутой и отчужденной дочери. Когда Вонни с облегчением возвращается на жаркое солнце, Элизабет Ренни относит фрукты в раковину и тщательно моет, прислонив трости к стойке.

— Она милая девочка, — говорит миссис Ренни, и Джоди улыбается.

Судя по всему, Вонни ей не соперница.


Первая неделя августа, и Саймон так волнуется, что не может спать днем. Вместо этого он с фонариком забирается под тонкое покрывало. Мать сказала, что Ночь огней похожа на стаю светлячков. Ежегодная церемония зажигания огней проводится уже сто лет, с тех пор как Оук-Блаффс[4] был методистским лагерем с палатками под старыми огромными деревьями. Викторианские коттеджи вокруг Тринити-парка увешаны японскими фонариками со свечами внутри, и все они зажигаются по сигналу из табернакля[5] в центре парка.

Саймон знает, что мать весь день готовилась. Их ждет особый ужин, а перед тем как ехать в Оук-Блаффс, они отправятся на пикник с сэндвичами с тунцом и оливками, морковными палочками, кукурузными чипсами и шоколадными кексами, которые Саймон помог испечь. Отец разрешит ему пару раз глотнуть холодного темного пива. На улицах будет много людей, а дети будут размахивать светящимися в темноте палочками.

Сегодня родители Саймона злятся друг на друга. Когда такое случается, отец идет работать в сарай, а мать что-нибудь готовит, двигаясь резко, но аккуратно. Сегодня это черничные кексы, которые достанутся Саймону на полдник после мнимого сна. Когда мать злится, она думает, что говорит спокойно, но голос у нее срывается. Пока Саймон лежит в кровати с фонариком, родители ссорятся внизу из-за денег. Покупатель из Нью-Джерси, положивший глаз на «нортон», в последний момент испарился, и дорогой антикварный мотоцикл, который не так просто продать, остался у отца. А он утром съездил на материк и привез из Хайанниса старый «винсент блэк шедоу» за две тысячи долларов. У них еще есть деньги от продажи бизнеса Андре, но пришлось выложить круглую сумму за дом, и запаса нет, как и медицинской страховки. Вонни вне себя. Она боится, что придется просить денег у отца. А у него новая семья, и он делает вид, что его старой, неудачной семьи вообще не существовало. Как-то раз Саймон спросил у Вонни, кем был ее папа, и она внезапно заплакала, как будто ее укололи булавкой.

В три часа Вонни заходит к Саймону и видит, что он спит под покрывалом. Фонарик еще горит. Вонни садится на край постели и отворачивает покрывало. Видя свернувшегося клубочком сына, она чувствует, как сжимается горло. Андре угрожал, что не поедет на пикник, и в Оук-Блаффс тоже. Вонни ложится рядом с Саймоном. Спящего она любит его сильнее всего. Когда он не спит, Вонни трудно понять, что его порадует, а что расстроит. Время от времени у них происходят столкновения, в которых Вонни неизменно проигрывает. А когда Саймон спит, эти столкновения кажутся одновременно бессмысленными и непредотвратимыми.

Саймон просыпается в объятиях матери. Он выворачивается и в полусне говорит:

— Поиграй на барабане.

Они часто изображают марширующий оркестр из двух человек, ходят по всему дому. Прежде чем вылезти из кровати, Саймон обнимает Вонни за шею и целует. К ее щеке прижимается влажная щека сына.


Андре подогнал пикап к самому сараю. «Винсент блэк шедоу» стоит в кузове, и Андре выдвигает скат, чтобы спустить мотоцикл. Он знает, что соседская девушка наблюдает за ним. Она изучает его спину, когда он напрягается, выдвигая металлический лист. Ему неуютно оттого, что за ним наблюдают, но и приятно тоже. Он запрыгивает в кузов. А если бы никто на него не смотрел, он бы спокойно поднялся по скату.

Когда он приподнимает мотоцикл, который скребет по синему металлу, оставляя что-то вроде серебристого шрама, Джоди глубоко вздыхает и идет по лужайке. Она знает, что можно влюбиться в человека, с которым ты ни разу не говорил, потому что с ней произошло именно это. Она так долго сидела на солнце, мечтая об Андре, что щеки обгорели. Она думает: вот как люди попадают в неприятности. Даже губят свою жизнь. Но продолжает идти. Она знает: время выбрано верно, ведь луна всю неделю была красной; луна влюбленных, которая не давала ей уснуть. Она тщательно все обдумала; она скажет ему напрямик, что хочет съездить в настоящий супермаркет, например «Эй энд Пи» в Эдгартауне. На всякий пожарный она проколола колесо велосипеда ржавым гвоздем. Так что даже врать не придется.

Ее бабушка в последнее время стала более разговорчива, может быть, благодаря болеутоляющим. Сегодня за завтраком она выдала моряцкую поговорку: «Темные дела делаются в ясную погоду». В общем-то, как раз к случаю, хотя Джоди терпеть не может подобные народные мудрости. Она подходит к пикапу, касается ладонью прохладного металла, и все умные слова вылетают из головы. Она прикрывает глаза ладонью, чтобы не пришлось щуриться, глядя на Андре.

— Привет, — говорит она.

Андре оглядывается через плечо и осторожно опускает мотоцикл на место.

— Привет, — говорит он. — Джоди, да?

Она кивает. Ответила бы вслух, если бы не боялась, что завизжит, открыв рот.

— Хочешь помочь?

Он берет ее за руку и тянет вверх. Теперь, когда он по-настоящему ее касается, она ничего не чувствует. Андре хватается за мотоцикл, Джоди встает с другой стороны, и они вместе спускают его по металлическому скату. Старый мотоцикл намного тяжелее, чем думала Джоди. Он кренится на нее, и она ахает, но Андре выпрямляет мотоцикл, и они заводят его в открытую дверь сарая. Джоди чувствует себя глупо, стоя рядом с Андре, пока он откидывает подножки. В сарае очень жарко, и почему-то из-за жары им хочется говорить шепотом.

— Как поживаешь? — спрашивает Андре.

— Отлично, — отвечает ему Джоди.

Она вне себя от возбуждения.

— Тебя подбросить? — предлагает Андре. — Я еду за запчастями. Купишь что-нибудь из еды.

Она поверить не может в свою удачу. Ржавый гвоздь оказался не нужен.

Андре надевает синюю рубашку и достает ключи от пикапа. Они выходят из сарая, и солнце на мгновение ослепляет обоих.


Вонни видит острые лопатки Джоди под хлопковой блузкой, когда девушка забирается на пассажирское сиденье. Из выхлопной трубы вырывается облачко дыма. Но самое ужасное, что миссис Ренни тоже наблюдает, как пикап поворачивает налево и исчезает вдали. Ее лицо в кухонном окне через лужайку — точно отражение в зеркале, и Вонни вздрагивает. Она задергивает занавески и собирает с Саймоном на кухонном столе конструктор «Лего». В шесть Андре еще не вернулся. В половине седьмого Саймон просит есть. Сегодняшнего вечера он ждал все лето. Они хотели устроить пикник на берегу, а затем отправиться в Оук-Блаффс, пока народу не слишком много. Но теперь уже поздно и для того и для другого. Вонни звонит соседям, дачникам Хэлу и Элеоноре Фрид, у которых есть маленькая дочка, всего на год старше Саймона. Они тоже собирались на праздник. В их машине Вонни приходится держать Саймона на коленях, а сумку с едой — на полу между ног. К счастью, ей необязательно общаться: дочка Фридов, Саманта, трещит без умолку. Саймон завороженно наблюдает за ней. Интересно, его удивляет, что другому ребенку хочется поведать миру так много? Дороги уже забиты машинами, но синего пикапа нигде не видно.

На окраине Оук-Блаффса Фриды, которые всегда держатся на расстоянии и считают местных жителей не вполне нормальными, просят Вонни вернуться в машину к одиннадцати, если она хочет уехать обратно с ними. Вонни на мгновение пугается. Она не подозревала, что они собираются остаться допоздна, и не уверена, что Саймон не заснет раньше. Они прощаются с Фридами и устраивают пикник у эстрады в Оушен-парке. Саймон съедает половинку сэндвича и выпивает два бумажных стаканчика лимонада. К его удивлению, Вонни разрешает съесть два шоколадных кекса вместо одного.

Когда они отправляются к табернаклю, на дороге полно людей, а небо отливает темно-синим. Вонни держит Саймона за руку и чуть тащит, чтобы сын шел быстрее. Проходя через ворота, ведущие в Тринити-парк, она замечает, что сумерки сгущаются. Можно подумать, будто уже позднее, чем на самом деле. В такой толпе Вонни кажется, что силы тяжести не существует. Интересно, Элизабет Ренни действительно вывалилась из окна? Разве можно вывалиться из окна, если сперва не забраться на подоконник?

Они идут по узкой тропинке, и Вонни слышит, что Саймон, как обычно, глубоко дышит от возбуждения. Фонари еще не горят, но их поразительно много. Саймон весь день представлял себе гирлянды, протянутые от дома к дому. Но теперь, при виде японских фонариков, ему кажется, что мир раньше был черно-белым. Он хочет, чтобы их немедленно зажгли, чтобы розовый и белый засияли, а бирюзовый и желтый ослепительно вспыхнули.

Вонни покупает Саймону светящуюся палочку и сидит на траве, пока сын описывает палочкой круги. Хор распевается перед началом концерта, и Вонни рада что не знает слов первой песни — «Позволь называть тебя милой». Она говорит себе, что это всего лишь песня и ничего для нее не значит. Голоса из табернакля кажутся далекими и глубокими; они словно доносятся с небес.

После гимна Вонни сажает Саймона на колени. Он наизусть знает «Кто-то там на кухне с Диной» и «Янки Дудл денди». Он лежит на спине и смотрит на звезды. Так темно, что Вонни не знала бы, где Саймон, если бы не светящаяся палочка на его груди.

Наконец на сцену в табернакле выносят фонарь. Пожилая женщина зажигает свечу внутри, и все аплодируют. Вонни поднимает Саймона повыше, чтобы он увидел, как засветятся фонари вокруг табернакля. Затем загораются все остальные фонари. Каждое крыльцо, каждая балка коттеджей вокруг Тринити-парка пышут светом и жаром. Люди расходятся, любуясь освещенными домами, и Вонни держит Саймона за руку, чтобы не потерять сына среди легионов незнакомцев. Саймону кажется, что он видит сон, и его глаза слипаются. Он не различает дороги, по которой идет, но вдали все сияет огнями.

Они заглядывают в распахнутые двери домов, и Вонни как будто смотрит пьесу. Дорога под ногами кажется менее реальной, чем чужая гостиная. Оркестр в табернакле начинает играть марш, и Вонни крепче сжимает руку Саймона. Внезапно она испытывает то же чувство, что перед мостами. Ноги становятся резиновыми; во рту пересыхает. Она тащит Саймона на тротуар и замирает. Вонни понимает, что дышит слишком быстро и неглубоко, поэтому наклоняется и пристально смотрит на трещину в тротуаре. Как только ей снова удается пошевелиться, они садятся на землю, прислонившись к низенькому заборчику вокруг клумбы с ракушками, «разбитыми сердцами»[6] и папоротником. Вонни сажает Саймона на колени, и они молча смотрят на огни. Меньше чем в двух футах расположен коттедж, выкрашенный в небесно-голубой и белый цвета. Фонари свисают с завитушек, арок, декоративных кронштейнов. На дорожке, ведущей к двери, стоят свечи в мешочках с песком. Саймон кладет голову на плечо матери. Она чувствует жар его тела сквозь блузку и тонкий свитер, и когда сын становится тяжелее, она понимает, что он уснул. Если придется нести его в машину Фридов в одиннадцать, он во сне обхватит ее руками за шею и она будет шататься в темноте под его тяжестью. Но сейчас за ее спиной — холодный заборчик, и, закрывая глаза, она продолжает видеть круги желтого света.




Он хотел вернуться домой окольным путем и показать Джоди бухту Ламберта. Но девушка провела в продуктовом магазине больше времени, чем он ожидал, и когда они вернулись, он понес пакеты на кухню ее бабушки. В автомобиле Джоди не сводила с него глаз. А в их отношениях с Вонни никогда не было беспечности юных влюбленных, которым все равно, что будет дальше, которых волнуют лишь поспешные объятия на заднем сиденье чужой машины.

На кухне миссис Ренни он словно получает пощечину. Что он здесь делает? Ему хочется поскорее вернуться домой, хотя он не знает, какую цену придется заплатить за поездку в магазин. Но разве это преступление — подвезти молоденькую девушку и на мгновение представить, что целуешь ее?

— Я хочу тебя отблагодарить, — говорит ему Джоди.

Он неловко молчит; оба знают, что она имеет в виду. Андре не отвечает, и Джоди быстро добавляет:

— Могу как-нибудь посидеть с твоим сыном.

Миссис Ренни заходит на кухню и тоже благодарит его.

— Надеюсь, там не только полуфабрикаты, — говорит она Джоди.

Девушка морщит нос и продолжает выгружать в холодильник диетический лимонад, апельсины и яйца.

Андре выглядывает из окна и замечает, что в его доме темно. Обычно в это время горит свет на кухне, а фонарь на крыльце становится бледно-золотым из-за вьющихся мотыльков. Он вспоминает про пикник и с замирающим сердцем понимает, что Вонни и Саймон не дождались его.

— Я кое-что забыл, — внезапно говорит он.

Джоди поворачивается и смотрит на него. Поумнее ничего не придумал? Однажды ей позвонил парень, с которым она не хотела говорить, так она крикнула, что на лужайку перед домом въехал грузовик, и быстро повесила трубку.

— Я серьезно, — уверяет Андре. — Сегодня Ночь огней.

Джоди закрывает дверцу холодильника и вытирает ладони о шорты. Она не знает, что еще за Ночь огней, и знать не желает. Ее волнует только то, что он собирается уходить.

Элизабет Ренни много лет не была на празднике, но вспоминает, что в свою первую Ночь огней надела светло-розовую юбку, блузку с широким воротником и маленькие золотые сережки. Она уже была замужем, но, возможно, влюбилась в своего мужа именно в Ночь огней. Звезды спустились с неба в фонари. Она сломала каблук и шла по Тринити-авеню босиком.

— Жаль, я не могу тебя отвезти, — сокрушается она.

Андре вынужден пригласить Джоди и ее бабушку, но горячо надеется, что они откажутся.

— Не стоит утруждаться, — говорит Элизабет Ренни.

Джоди хватает сумочку со спинки кухонного стула и перебрасывает ремень через плечо.

— Ну ладно, — одобряет ее намерения Элизабет Ренни. — Езжайте вдвоем. Я слишком стара.

Джоди ждет в машине, пока Андре заходит в дом и проверяет, действительно ли он пуст. Затем они молча едут. Джоди знает, что Андре не рад ее обществу, но никогда не поздно передумать. Жуки бьются о ветровое стекло, и Андре включает дворники; вскоре все стекло измазано следами насекомых. Припарковаться негде, и Андре ставит пикап в неположенном месте, поперек чьей-то подъездной дорожки. Вылезая из автомобиля, Джоди спотыкается. Все так хорошо начиналось, но пошло наперекосяк. Они идут по темной дороге, и она понимает, что зря надела шорты. Ноги у нее мерзнут. Она едва поспевает за Андре.

— Эй, погоди, — говорит она насколько может небрежно.

Если она останется одна на этой дороге, то никогда не вернется обратно. Она подбегает, хватает Андре за руку и воображает, что прохожие сочтут их парой. Джоди страстно мечтает о нем, сама не зная почему. Когда они доходят до Тринити-парка, Джоди моргает, внезапно выйдя на свет.

Она жалеет, что выросла не здесь. Вот бы каждую ночь видеть алые звезды и розовые бумажные фонарики! Они прочесывают улицы в поисках Саймона и Вонни; Джоди надеется, что найти их не удастся. На многолюдном углу Андре внезапно останавливается. Он смотрит за табернакль, затем поворачивается к Джоди. Кладет руки ей на плечи, и одно головокружительное мгновение Джоди кажется, что он наконец ее поцелует. Вместо этого он наклоняется, чтобы перекричать шум толпы.

— Вот они!

Вонни смотрит на оркестр. Саймон дремлет поперек коленей матери и кажется совсем маленьким; его ноги прижаты к тротуару. Утром у него будут тонкие красные отметины над лодыжками. Андре идет прочь от Джоди, она спешит за ним и, переходя через улицу, думает о том, что по дороге домой будет сидеть в кузове пикапа, а звезды к тому времени станут белыми и острыми, как зубы дракона.

Глава 2

Всю ночь напролет

В октябре резкий заморозок губит тыквы на лозах и лошади возвращаются в хлев с выгона с инеем на копытах. Желтые примерзшие листья выстилают канавы и обочины дорог. Перемена погоды бесит Джоди. От холода у нее появляется сыпь на коже. Звезды кажутся слишком яркими. Джоди с августа усмиряет свои желания, хотя надеяться не перестала. Она не уехала после Дня труда[7], а пошла в одиннадцатый класс местной школы. Джоди уверена, что Андре не стал бы отводить глаза, если бы действительно не разделял ее чувств. За последнюю неделю они дважды повстречались на дороге. Оба раза Андре ехал на пикапе один, а она шла домой пешком от остановки школьного автобуса. Андре как будто не смотрел на нее, но, как ей показалось, на самом деле жадно разглядывал в зеркало заднего вида.

Ее интересуют мельчайшие подробности его жизни. Он обнимает Вонни во сне? Бреется утром или вечером? Думает ли иногда о ней, как она думает о нем, когда не может уснуть? Ее терпение вот-вот иссякнет. Она строит тысячи планов. Например, спрячется в пикапе, одетая лишь в длинный черный свитер на голое тело. Или дождется, пока бабушка уснет, позвонит Андре в полночь и попросит поймать летучую мышь, живущую в стропилах ее спальни. Или похитит малыша, Саймона, и отпустит лишь за поцелуй его отца. На уроках она бисерным почерком записывает не слова учителя, а свои сценарии, пока тетрадь не кончается. Но когда она наконец выходит на поиски Андре, все планы вылетают у нее из головы. Дело было так. Бабушка давно уснула, и Джоди тоже легла в постель, но вспомнила, что забыла впустить кошек. На зов они не приходят, поэтому она надевает дождевик поверх фланелевой ночной рубашки и кожаные ботинки, которые даже не зашнуровывает. На крыльце Джоди свистит, как учила бабушка. Но при этом мысленно зовет не кошек, а Андре. Может, он услышит? Ведь свет в его кухне горит. Прибегает Синдбад. Джоди открывает ему дверь, и кот проскальзывает в дом. Затем она идет через двор.

Надо узнать, кто именно на кухне. Она подходит к окну и заглядывает внутрь, мимо раковины с грязной посудой. Андре что-то пьет за столом — возможно, кофе — и просматривает стопку бумаг. На нем зеленая фланелевая рубашка и синие джинсы. Свободной рукой он возит кофейную чашку по блюдцу. Джоди испытывает азарт взломщика. Как здорово наблюдать за человеком, который ведет себя совершенно естественно и ни о чем не подозревает! Джоди не может удержаться и стучит по стеклу костяшками пальцев. Холодное стекло кажется острым. Андре поворачивается к окну, и Джоди задерживает дыхание. Что ж, у нее хотя бы будет этот миг, когда он видит только ее и ничего больше. Она знает, что погибнет, если он просто отвернется, поэтому отводит взгляд и пятится. Она встает у стены дома, рядом с кустарником гибискуса. Лезет в карман и закуривает. Андре выходит на улицу, даже не накинув свитер и хлопнув дверью, и идет на оранжевый огонек сигареты. Ему кажется, что сердце бьется так быстро от злости.

— Что ты здесь забыла? — спрашивает он.

Белая кошка, на поиски которой отправилась Джоди, сидит на соседском крыльце, мяукает и царапает дверь.

Джоди больше не в силах себя контролировать. Она всегда умела манипулировать людьми. Она с легкостью получает желаемое от родителей и друзей, если правильно разыгрывает карты. Сейчас она уверена, что способ заполучить Андре — поведать ему печальную историю. Пусть он ощутит ответственность не только за нее, но и за ее чувства к нему. Но от близости Андре ее мысли путаются, и потому она говорит правду.

— Просто хотела тебя увидеть.

Ее честность застает Андре врасплох. Он лишь сейчас замечает, как холодно. В доме все спят. Даже пес на кухонном полу словно в тысяче миль, на расстоянии сна. В последнее время Андре и Вонни были очень осмотрительны. Андре сидел дома, когда Джоди поджидала его во дворе. А Вонни не жаловалась, когда муж привез второй, а потом и третий старый мотоцикл. Но осмотрительность — еще не все. Их отношения дали трещину.

— Ты должна встречаться с ровесниками, — говорит Андре.

— Спасибо за совет, — произносит Джоди тоном, который напоминает Андре, насколько она молода.

— Джоди, тебе пора домой, — мягко замечает Андре.

Оба знают, что он имеет в виду Коннектикут, а не соседний дом.

— Я ведь даже ни о чем не прошу, — говорит Джоди.

— Слушай, я не хочу тебя видеть, — вскипает Андре. — Не знаю, как еще тебе объяснить.

Лицо Джоди начинает гореть. Возненавидеть Андре будет несложно.

— Просто ты одинока, — продолжает Андре.

Ничего хуже он не мог сказать.

— Ладно, — отвечает Джоди. — Как хочешь. Я никогда сюда не вернусь.

— Хорошо, — говорит Андре.

— Я серьезно.

Андре смотрит, как она бежит по двору и исчезает в темноте. Джоди хлопает дверью, и он возвращается домой. Выключает свет на первом этаже и поднимается на второй. В ванной старается не смотреть на себя в зеркало. Моет лицо, идет в комнату Саймона. Здесь горит ночник — клинышек белой пластмассы, вделанный в стену. Шторы из рисовой бумаги опущены. Саймон лежит на боку поперек кровати. Он сбросил одеяло и свесил ногу с матраса. Андре наклоняется и укладывает сына головой на подушку, накрывает одеялом. Он все время удивляется, как это Саймон может спать так крепко, что не проснется, даже если его перенести из комнаты в комнату. Андре не помнит, спал ли когда-нибудь так же безмятежно. Неужели в его детстве каждая ночь делилась надвое стуком града по крыше, гулом телевизора, который отец смотрел в гостиной? Неужели даже в августе простыни всегда были холодными? Он хочет быть для Саймона всем, чем не был его собственный отец, но мальчик уже сейчас ищет утешения у Вонни. Когда Саймон вместе с Андре, сын, похоже, считает, что отец понятия не имеет о боли. Если Саймон падает, он встает и бежит дальше. И лишь потом, когда он сидит у Вонни на коленях и показывает ей царапину, Андре узнает, что сын поранился. Андре не хочет верить, что равнодушие отца на самом деле не было таковым. И все же, вспоминая, как отец вставал задолго до рассвета и катил на «форде» по засыпанным снегом дорогам, которые ему предстояло убирать, Андре жалеет, что ни разу не встал и не приготовил термос с кофе, вместо того чтобы лежать и ждать звук мотора.

Когда Андре ложится в постель, Вонни открывает глаза.

— Саймон? — спрашивает она, думая, что Андре только что проснулся.

— Спит, — отвечает Андре.

Вонни улыбается и прижимается к мужу. Андре знает, что соседская девчонка просто выбрала неудачное время. Если бы она заявилась пару месяцев назад, они бы с Вонни вместе посмеялись. Но теперь он не расскажет жене о ее визите. И потому не сможет уснуть до утра.

Во сне он видит «Летучих лошадей», старую карусель в Оук-Блаффсе. Он ужасно спешит. Сейчас зима, потому что на улицах никого нет. Карусель должна быть закрыта, но он слышит музыку. С кем он встречается? Почему напуган? Что, если Саймон заперт в деревянном помещении карусели? Он пускается бегом.

Облака висят слишком низко. Он не различает, где небо: над головой или прямо перед ним. Андре бежит и понимает, что опоздал, но все равно прибавляет ходу. К счастью, для него оставили топор.

Он знает, что должен прорубиться через здание. Пока он размахивает топором, начинается снегопад. Наконец дерево разлетается на куски, и он видит, что карусель неподвижна. Но вот что странно: зеркала вокруг раскачиваются, искажая происходящее, мешая разобрать, что реально, а что всего лишь отражение. Андре слышит шипение и покрывается потом. Он разглядывает замерших на месте резных деревянных лошадей. На одной из карусельных карет нарисован дракон. Он выпускает когти. Открывает пасть, и Андре видит два острых белых клыка. Изо рта дракона вырывается струя москитов и горячего воздуха; его шипение раскачивает зеркала, змеей обвивается вокруг горла Андре.

Андре пытается сорвать то, что его душит. Откидывает голову и видит табличку, но не может разобрать, что на ней написано: «Это начало» или «Это конец».

Утром выясняется, что у него сел голос. Он может общаться лишь при помощи записок. Андре пьет горячий чай с медом, глотает микстуру от кашля прямо из бутылочки. Когда это не помогает, он выпивает три чашки обжигающе горячего черного кофе и к полудню снова может говорить.


Джоди осматривает кафе, и от злости у нее становится горько во рту. Обычно она берет с собой книгу и игнорирует окружающих. Но сегодня ничто не ускользает от ее внимания. На ней узкие черные джинсы и серый свитер, из-за которого ее глаза похожи на гладкие серые камешки. Наряд дополняют тщательно подобранные черные ботинки и красные пластмассовые браслеты. Почти два месяца она не обращала внимания на соучеников, так что придется наверстывать упущенное. Во всей местной школе меньше учеников, чем в старшем классе ее прежней школы. Никто больше не подходит к Джоди, и она знает почему. В первую неделю учебы Джоди ясно дала понять: дружба ее не интересует. И теперь местные девушки не заговаривают с ней без особой нужды. У Джоди нет наперсницы, чтобы узнать, кто есть кто, поэтому ей придется разбираться самой, а это непросто. Все общаются со всеми, четкой кастовой системы, как в ее прежней школе, нет. Самые уродливые мальчики сидят с самыми красивыми девочками. До Джоди доходит, что на острове нельзя плохо относиться к людям. Ведь с ними постоянно сталкиваешься.

Она высматривает два неплохих варианта за передними столиками. Первый — высокий блондин в фланелевой рубашке и джинсах. У второго рыжеватые волосы и очки в тонкой оправе в кармане рубашки. Джоди решает, что оба сойдут, хотя даже самые красивые парни в школе и в подметки Андре не годятся. Она никогда еще не была так расчетлива. Ей плевать, что они думают о ней, и терять ей нечего. Андре хочет, чтобы она встречалась с ровесниками, — именно этим она и собирается заняться.

Она несет поднос к передним столикам и внимательно наблюдает. Рыжий парень сидит к ней спиной, зато блондин замечает ее. За его столиком сидят еще два парня и девушка с короткой стрижкой, которая так к нему и липнет. Джоди останавливается в паре футов и смотрит ему в глаза. Остается немного подождать, и он подойдет к ней. Тогда она задаст всего два вопроса: есть ли у него машина и во сколько они встретятся после школы.


Саймон уже решил, что отмечать день рождения не будет. Он не хочет взрослеть, пока не подрастет. Он не говорит матери о принятом решении, когда она кладет на стол бутерброд с арахисовым маслом и быстро обнимает сына. Тайна распирает Саймону грудь, но он не разволнуется и не испугается. Вонни что-то чувствует и, принеся сок, касается губами лба сына. Он действительно горит, но не от болезни, а от стыда.

Он знает, что нечист. Это так. На него наслали порчу. Что-то растягивает его одежду, так что рукава приходится закатывать, а в новые ботинки — пихать газетную бумагу. Что-то сидит на нем, прижимая к земле, чтобы он не мог расти. Родители считают его дурачком. Как будто он не знает, что мать отмечает его рост на кухонной стойке, а отец всегда кидает мяч о землю, как малышу, а не прямо в руки. Саймон замечает, как они смотрят на него, и теперь, даже когда его не измеряют, делает это сам.

Пока Саймон обедает, Вонни встает на колени у буфета и ищет форму для кекса. У Саймона сводит живот. Мать уже готовится к празднику! Но если отложить день рождения, можно успеть подрасти.

— Я могу заболеть в следующую субботу, — небрежно говорит он.

— Да? — Вонни вынимает две круглые формы и ставит их на стойку.

— Я могу подхватить ветряную оспу, — говорит Саймон.

Пока мать стоит спиной, Саймон щипает себя за руку.

— Смотри, — зовет он. — Красное пятно.

Вонни подходит и изучает его руку. Саймон внимательно следит за ней. Он всегда знает, верит ли она ему.

— Может быть, — говорит Вонни.

Саймону становится легче.

— Хорошо, что пятна уже появились, — замечает Вонни. — Сыпь проходит через три дня. После этого ты будешь незаразен.

— Может, это другая оспа, — не унимается Саймон. — Подольше.

Вонни улыбается и споласкивает формы для кексов.

— Выбирай, — предлагает она. — Шоколадные или ванильные?

Каждое утро Саймон первым делом хватается за деревянные прутья в изголовье кровати и вытягивается на матрасе, чтобы проверить, докуда достают пальцы ног. Он закрывает глаза и мысленно отсекает кошачий мяв и шорох машин. Если будет достаточно тихо, если внимательно слушать, то можно услышать, как растут его кости.


В день рождения на столе стоит шоколадный кекс и два вида мороженого, к окнам прикреплены голубые воздушные шарики. Бумажные шляпы с резинкой под подбородок и золотой бахромой ждут гостей — Кейт и Мэтта, ровесников Саймона, и их родителей, с которыми Вонни и Андре никогда бы не познакомились, если бы не курсы по подготовке к естественным родам. Родители Мэтта, Джейн и Дуг, — архитекторы из Бостона. Они проектируют дома, ярусы которых торчат под странными углами, а стены сделаны из стекла. Большинство их творений используется лишь два или три месяца в году и принадлежит членам ассоциаций, которые владеют частными пляжами. Андре не говорит Джейн и Дугу, что считает закрытые пляжи аморальными, не спрашивает, кому в здравом уме придет в голову построить стеклянный дом с видом на аэропорт Эдгартауна. Он просто не общается с ними. А родители Кейт, преподаватели в местной школе, по каким-то причинам не в силах разговаривать с Андре. Последние три года матери раз в неделю устраивают совместные игры, которые Вонни и Саймон уже тихо ненавидят. Кейт не хочет делиться игрушками, а Мэтт кусается. Когда Мэтту удается совладать с желанием запустить зубы в ближнего своего, ему выдают желтую наклейку с улыбающейся рожицей. У него уже сотни наклеек, возможно, самая большая коллекция улыбающихся рожиц в мире. Через двадцать минут после прихода Мэтт кусает Саймона за ногу. Вонни бросается проверять, до крови или нет, а Андре хватает Мэтта и тащит в угол.

— Здесь кусаться запрещено, — говорит Андре опешившему хулигану. — Ясно?

Приложив лед к ноге сына, Вонни вызывает Джейн на кухню и сообщает, что они с Саймоном больше не могут ходить на игры.

— Я тебя не виню, — успокаивает ее Джейн — По правде говоря, я рада. Представляешь, Кейт прячет игрушки!

— Дело не только в Кейт, — говорит Вонни. — За это время я поняла: Саймон не станет с кем-то дружить только потому, что я так решила.

— Я понимаю, о чем ты. Эти маленькие мерзавцы себе на уме.

Вонни варит кофе для взрослых и горячий шоколад для детей.

У Джейн прямые светлые волосы и открытый, уверенный взгляд. Она опирается локтями на стойку и наблюдает.

— Мэтту хватит полчашки, — наставляет она Вонни. — От шоколада он еще больше кусается.

Джейн по секрету рассказала Вонни, что подумывает развестись, но боится, что муж выйдет из дела. Изменяют оба, но почему-то Вонни неприятно знать, что Дуг спит с клиентками. Конечно, несправедливо считать его большим предателем только потому, что он мужчина. Время от времени Вонни размышляет, что станет делать, если Андре ей изменит. Она уедет с Винъярда обратно в Бостон. Снимет квартиру в районе с хорошей школой, купит машину и цветной телевизор. Андре будет навещать Саймона каждые вторые выходные, потому что большего судья не разрешит. Она будет встречать его в роскошных платьях, пусть помучается. Пусть часами гадает, на какие деньги она их покупает и ради кого. А вдруг Андре потребует опеку над Саймоном? Эта мысль Вонни не нравится. В любом случае, если придется просить денег в долг у отца, она сможет позволить себе лучшего адвоката в Бостоне. Или даже нью-йоркского адвоката, который влюбится в нее.

В тот вечер, когда гости разошлись по домам, разбросав по полу гостиной подарки, Вонни без конца думает о нью-йоркском адвокате. Она устала, а Саймон все еще на взводе. Ему исполнилось четыре, но выше он не стал. Интересно, родители могут сдать ребенка и купить нового? Он хнычет, дуется и называет Вонни глупой. Его ставят в угол, и он пинает стену, пока на пол не падает кусочек штукатурки. Саймон отказывается от ужина, а когда приходит пора спать, ложится на пол и не дает Вонни надеть на себя пижаму. На улице холодный дождь переходит в мокрый снег.

— Ладно! — кричит Вонни. — Ложись в постель без пижамы. Мерзни!

— Не кричи на меня! — возмущается Саймон.

У него дрожат губы, а в глазах стоят слезы.

— Наденешь или нет? — злится Вонни.

«Пусть хоть обрыдается», — думает она.

Саймон встает и пытается удрать, но Вонни хватает его за руку, в тот же миг понимая, что не рассчитала силу. Она дергает Саймона вниз и запихивает его ногу в пижаму. Саймон так поражен и уязвлен ее жестокостью, что, задыхаясь, ловит ртом воздух. Вонни видит ужас на лице сына, но не может остановиться. Она продолжает вопить:

— Тебе четыре года, а ты ведешь себя как ребенок!

— Я не ребенок! — кричит Саймон.

Лицо у него мокрое от слез.

Вонни роняет пижаму и опускается на колени. Она совсем забыла, что он ребенок. Он боится темноты. Он ни разу не слышал слова «смерть». Вонни позаботилась об этом. Андре старался не вмешиваться, чтобы лишний раз не раздражать жену. Но теперь он подходит и берет Саймона на руки. Мальчик обнимает отца за шею и плачет. Вонни скорчилась на полу; ей тоже хочется плакать.

— Я положу его в кровать, — говорит Андре.

— Хорошо, — отвечает Вонни, как будто она нормальный человек, а не чудовище.

Андре купает Саймона, переодевает его ко сну и относит обратно в гостиную — пожелать маме спокойной ночи. Саймон медленно подходит и обнимает Вонни. Ее ранит его неуверенность. Когда Вонни шепотом извиняется, Саймон ведет себя благородно, как будто ничего не было, и дважды целует ее. Но позже, в постели с мужем, Вонни вспоминает, как плакала у себя в комнате после ссоры с матерью. Она понятия не имеет, из-за чего вышла ссора. Но помнит, какими жаркими были слезы и как они прекратились, словно по волшебству, стоило матери войти в комнату и поцеловать ее.

Снег падает все гуще. Лед покрывает голые ветки гибискуса и штакетины деревянной ограды перед домом. К утру на дорогах будет гололед, и Нельсона придется выводить на поводке, чтобы не скользил. Луны на небе нет. Тишина, и только снег шуршит за окном. Андре и Вонни занимаются любовью, пытаясь забыть, что в соседней комнате возится во сне ребенок. Они не думают, сколько раз еще разочаруют его или друг друга. Дом затихает, птицы прячутся от непогоды на карнизах, и даже те птахи, которые никогда не поют по ночам, хрипло и тревожно кричат.


Элизабет Ренни слишком стара за кем-то присматривать. Однажды она уже увещевала яростную юность, и с нее довольно. Элизабет Ренни с удивлением поняла, что ее больше не волнует то, что казалось крайне важным, когда ее собственная дочь, Лора, была молодой. Ее не шокирует то, что должно бы. Она знает, что Джоди постоянно лжет ей; да и кто бы поверил, что девица с рыжей прядью и размазанной подводкой поздно возвращается из школы, потому что записалась в хор? Она сомневается, что Джоди знает разницу между контральто и сопрано, зато уверена, что блондин на красной машине уже переспал с ее внучкой. Она не видела марихуану, но уверена, что ее курят на заднем сиденье автомобиля. Бунтарство Лоры — ничто по сравнению с неукротимым духом Джоди. Каждый ее шаг кричит о тяге к опасности. Элизабет Ренни знает, что блондин скоро получит отставку.

Больше всего Элизабет Ренни удивляет, что она не хочет отсылать Джоди. Жизнерадостное заявление Лоры о том, что они с мужем, Гленном, собираются на время разойтись, здесь ни при чем. Жить с Джоди — все равно что с миной замедленного действия. Она отвлекает Элизабет от темного пятна в глазу.

Джоди изобрела новый трюк: приходит домой в десять или одиннадцать, а в час сбегает до рассвета. В первый раз, когда она это проделала, Элизабет Ренни решила, что в дом забрался грабитель. Она сняла обручальное кольцо и спрятала под подушку. Кошки замяукали, когда дверь открылась, а когда она закрылась, Элизабет Ренни встала с постели и подошла к окну. Джоди бежала по лужайке к красной «тойоте». По крайней мере, парню хватило совести выключить фары, чтобы не разбудить соседей. Чем дальше, тем смелее и беспечнее становится Джоди. Она часто велит блондину припарковаться в кустах рядом с сараем Андре и раздевается догола, чтобы сосед все видел. После бессонных ночей ее серые глаза таинственно светятся. Она спит всего несколько часов по утрам и всегда собирается в школу в спешке.

Джоди снова проспала. Она бежит вниз по лестнице, на ходу застегивая блузку, и видит, что бабушка приготовила ей завтрак. На столе — омлет, две половинки грейпфрута и английский чай.

— У меня нет времени, — объясняет Джоди, натягивая черные ботинки. — Я опаздываю в школу.

— Я хочу с тобой поговорить, — останавливает ее Элизабет Ренни.

Джоди перекидывает холщовую школьную сумку через плечо. На шее девушки — розовые бусы, которые ей не особо нравятся. Подарок Джеймса, блондина.

— Я вернусь к четырем, — говорит Джоди, — если не будет репетиции хора.

— Сядь, — настаивает Элизабет Ренни.

Джоди вздыхает и плюхается на стул. Сумка соскальзывает с ее плеча на пол. Джоди слышит, как подъехала машина Джеймса, и почему-то ее бесит, что он ждет на улице.

Элизабет Ренни подготовилась к разговору, но надеется, что это не слишком заметно. Она тщательно оделась и, возможно, выглядит слишком торжественно в черном шерстяном платье и туфлях на каблуках. Под воротником у нее гранатовая брошка в форме собачки.

— Я бы предпочла, чтобы ты гуляла по ночам в выходные, — говорит Элизабет Ренни.

Джоди поднимает взгляд на бабушку.

— Разве не лучше гулять в пятницу, а не в понедельник, когда надо рано вставать? Так ты сможешь отоспаться в субботу.

Джоди прочищает горло. Она знает, что вчера была очень осторожна. Возможно, нашумела утром, возвращаясь. Или ее выдали чертовы кошки, которые потащились за ней наверх.

— Разве я не права? — спрашивает Элизабет Ренни.

— Да, конечно, — соглашается Джоди.

Она внимательно разглядывает бабушку, чтобы убедиться в отсутствии сарказма.

— Что ж, тогда договорились, — обрадованно заключает Элизабет Ренни.

— Только не думай, будто я влюблена, — внезапно произносит Джоди. — Он нормальный парень, но замуж за него я не пойду.

— В наше время… — начинает Элизабет Ренни, но Джоди перебивает ее.

— Девушки не бросались на первого встречного, — презрительно говорит она.

— Девушки верили, что влюблены, — возражает Элизабет Ренни.

Джоди смотрит на свои руки. Красная «тойота» уже давно у подъезда; раздается нетерпеливый гудок.

— Как бы мне совсем не опоздать, — говорит Джоди.

Элизабет Ренни хочет, чтобы внучка ушла. Она заговорила о ночных похождениях Джоди только потому, что временно ее опекает. А сейчас понимает, что Джоди не сможет остаться, если завалит учебу.

— Не волнуйся, — импульсивно говорит Элизабет Ренни. — Ты влюбишься.

— Я не волнуюсь, — холодно откликается Джоди. — Я никогда не волнуюсь.

Она хватает куртку с крючка и выходит на улицу. Садится в «тойоту» и хлопает дверью. Раньше Джоди считала бабушку не человеком, а предметом мебели, который приходится обходить по ночам. Ей наплевать, что думает бабушка. Она ни за что не расстроится. Она прикажет Джеймсу остановиться по дороге в школу — купить банку диетической колы и сигарет. Он полностью в ее власти. Он раб того, что она делает с ним наедине, если захочет. Кто знает, может, они вообще не доберутся до школы. Конечно, теперь ее ночные похождения уже не будут прежними. Но она ограничивает свидания пятницами и субботами не потому, что бабушка попросила, а потому что устала от Джеймса. Через некоторое время она начинает старательно его избегать. И лишь поэтому останавливается купить воскресных газет для бабушки по дороге домой после субботней ночи. Газета в руках — отличный повод не касаться Джеймса.


Нельсон лежит на полу веранды, пока Вонни работает. Вонни почти чувствует боль в его негнущихся подагрических лапах, когда пес потягивается, чтобы принять удобную позу, которая вечно ускользает от него. Время от времени он подходит и кладет свою большую голову на колени Вонни. Сонно смотрит на нее. Его мутные из-за катаракты глаза светятся на солнце фосфорической зеленью.

Нельсон привык ходить за Вонни из комнаты в комнату. Иногда она спотыкается о него. Ей приходится счищать засохшую глину с его шкуры всякий раз, как он следует за ней на веранду и ложится рядом с бочкой сырой глины. Возможно, она разрешает ему таскаться за собой и путаться под ногами, потому что Нельсон похож на нее саму. Так же чувствителен — «чуток», сказала бы мать Вонни, Сюзанна. «Слишком раним», сказали бы другие. И Вонни, и ее пес склонны принимать на себя чужую боль. Если Саймон бьется в истерике, Нельсон скулит в углу. Если кто-нибудь ушибет палец на ноге, Нельсон начинает хромать и лижет лапу.

Мать Вонни утверждает, что необычайная чуткость и способность к глубокому сопереживанию — божий дар. Сама же Сюзанна, несмотря на то что замужем за оптиком и живет в современном многоквартирном доме, борется с кислой флоридской почвой, пытаясь выращивать имбирь на заднем дворе. Она верит, что имбирь поможет ей сохранить привязанность второго мужа. Вонни, напротив, не верит ни в астрологию, ни в черную магию, ни даже в сны. Она считает свою чуткость изъяном, подобно ране на душе, через которую проникают чужие эмоции. Она избегает людей с сильными эмоциями и рада, что ее изъян никак не проявляется физически. Никаких голубых аур вокруг головы, никаких искр из пальцев. Она жалеет мамину соседку, которая клянется, что видела серебристый космический корабль над Делрей-Бичем. И жалеет себя, потому что дар позволяет ей ощущать терзания Андре. Каждый раз, проходя мимо окна, он думает о соседской девчонке.

Конечно, доказательств у нее нет. Но Вонни настолько уверена в его влечении, что по нескольку раз в день воображает разные способы убийства мужа. Как ей спасти свой брак, пока Андре не успел наделать глупостей? Она подолгу беседует по телефону с подругой детства, Джилл, которая советует ей носить шелка и вести себя так, будто у нее тоже есть любовник. Она может выжидать. Может готовить его любимые ужины — с зелеными листовыми овощами. Может объясниться с ним начистоту, ударить его, раствориться в ночи. Или удивить его, поступив непредсказуемо — пригласить Джоди посидеть с ребенком, пока они ужинают у Джейн и Дуга. Она покажет ему, сколь многое он может потерять. Назло погоде Вонни надевает алое атласное платье и черные туфли на шпильках и с открытым носом. Андре терпеть не может вечеринки и откровенно заявил, что нельзя оставлять Саймона с Джоди, которую он слишком плохо знает. Но как только девушка приходит, Вонни понимает, что поступила правильно. На Джоди джинсы и свитер. Вонни встает рядом с соседкой, когда Андре спускается по лестнице. Джоди полностью теряется на фоне алого великолепия, и Андре не обращает на нее внимания. Вонни немного обижена тем, что Саймон радостно встречает соседку и не переживает по поводу ухода родителей.

На вечере Вонни демонстрирует Андре, как она нравится другим мужчинам. Она улыбается всякий раз, когда мужчины обращаются к ней, и неважно, что они говорят. Она выпивает четыре бокала вина и позволяет партнеру Дуга по сквошу стоять слишком близко. Андре проводит большую часть вечера в углу, но Вонни чувствует, что он наблюдает за ней. К полуночи она решает, что дело сделано. Когда они возвращаются домой, Саймон давно спит, а Джоди сидит на диване и читает журналы. Рядом с ней стоит открытый пакет соленых крендельков. Вонни почти жалеет соседку и дает ей два доллара чаевых. Андре и Джоди так равнодушны друг к другу, что Вонни гадает, не зря ли старалась.

— Десять баксов за скучный вечер с друзьями Дуга, — возмущается Андре, после того как Джоди уходит. — В следующий раз останемся дома.

Пока Андре моет кофейник для утреннего кофе, Вонни поднимается наверх взглянуть на Саймона. Джоди одела его в летнюю пижаму, и он спит, свернувшись для тепла клубочком. Вонни укрывает сына вторым одеялом. В своей спальне она снимает платье, кидает туфли в шкаф и расстегивает жемчуг. По дороге к туалетному столику спотыкается о кровать, и подушка Андре падает на пол. Вонни сжимает жемчуг в руке. На том месте, где лежала подушка, белеет записка. Вонни садится. Она слышит, как хлопает дверь внизу — Андре выводит собаку. Сначала Вонни думает, что нашла любовную записку, однако, развернув листок, видит написанные синими чернилами слова: «Я тебя ненавижу». Вонни быстро комкает бумажку, но боится выбрасывать улику и прячет ее в верхний ящик туалетного столика. Она молчит о записке, когда они с Андре ложатся спать.

Утром она готовит завтрак и начинает убирать летние вещи в коробки, которые затем отнесут на чердак. Она всегда тянет с этим до последнего, не в силах распрощаться с летом, пока в прогнозе погоды не пообещают снег. Вскоре в коридоре наверху валяются летние игрушки Саймона и трехколесный велосипед. На кроватях высятся стопки футболок и шорт. После обеда Саймон ложится спать, а Андре едет в Винъярд-Хейвен, чтобы купить на распродаже новую зимнюю резину. Ничто не мешает Вонни бросить сложенную одежду на кроватях, а игрушки на полу коридора. Она спускается на первый этаж, убирает волосы под эластичную ленту, звонит Элизабет Ренни и просит позвать Джоди.


Повесив трубку, Джоди глотает апельсиновый сок. Ее по-настоящему трясет. Лучше бы она поехала с Джеймсом в тот заброшенный коттедж в Гей-Хеде, о котором он рассказывал. Подождала бы, пока он заберется в открытое окно; была бы сейчас с ним. Уж конечно, день она бы вытерпела. Есть и другой парень, которому она нравится, выпускник. Он кажется более опасным, а значит, более интересным, чем Джеймс. Ждала бы его на заднем сиденье черного кабриолета, а не сидела здесь, отвечая на звонки. Она так изумилась, услышав голос Вонни, что не раздумывая согласилась зайти. Джоди знает, что будет дальше. Ей много раз читали мораль. Она умеет скрывать эмоции и делать вид, что слушает. Ей знаком долгий вздох перед окончанием лекции, предвестник долгожданной свободы.

Вонни не осмелилась бы ее пригласить, если бы Андре был дома. Джоди идет через лужайку и видит, что его пикапа на подъездной дорожке нет. Она ежится: ей холодно даже в свитере, зато лицо ее горит. Даже ее тень покраснела. Она представляет, как Вонни даст ей пощечину, и лицо пылает еще сильнее. Ей шестнадцать, она ни разу не спала с Андре, но знает, что стала разлучницей.

Увидев Вонни в дверном проеме, Джоди отчаянно хочет пуститься наутек. Но вместо этого решает, что ничего не скажет, пока не услышит прямой вопрос. Вонни распахивает дверь, и Джоди входит в дом вместе с порывом холодного ветра Вонни изучает ее. И почему-то ощущает превосходство. Как будто она — директор, который вызвал ученика в кабинет, чтобы оставить его после уроков.

— Садись, — говорит Вонни.

Джоди садится и потирает руки.

«Точно паучиха», — думает Вонни.

— Кофе будешь? — задает коварный вопрос Вонни.

Очко в пользу хозяйки дома, и Джоди знает это. Как и свой предполагаемый ответ: «Так ты для этого меня позвала? Выпить кофе?» Но она не хочет облегчать Вонни задачу и потому отвечает таким наивным голоском, что сама удивлена:

— Конечно. С сахаром и молоком.

Вонни наливает две чашки кофе, черный и с молоком. Ее руки дрожат. Не так ли себя чувствуют убийцы, прежде чем схватиться за нож? Она ставит на стол сахарницу и садится напротив Джоди. Обычно Нельсон лает как сумасшедший, когда в доме чужие. Но сегодня он заходит на кухню и лезет под стол, а Джоди гладит его по спине.

— Уверена, ты любишь мутить воду, — говорит Вонни.

Джоди безмятежно глядит на нее. Она знает, что взрослых это бесит.

— Конечно, с Андре у тебя нет шансов, — продолжает Вонни. — Просто имей в виду: я тебя раскусила.

Джоди отпивает кофе. Она положила две ложки сахара, но все равно горько. Она знает, что пора, и подает нужную реплику:

— Так ты для этого меня позвала? Сказать, что у меня нет шансов?

— Предупредить, что ты еще пожалеешь.

— Я не обязана с тобой говорить, — огрызается Джоди.

Она начинает вставать, но Вонни тянется через стол и крепко хватает ее за запястье.

— Сядь, — велит Вонни, и Джоди подчиняется. — Ну получишь ты его, и что дальше? Мужчины и подростки — не одно и то же.

Вонни не уверена в своих словах. Возможно, она просто пытается напугать Джоди.

— Мне не страшно, — равнодушно говорит Джоди.

Но она впервые задумывается, сможет ли соответствовать тому, на что надеется.

Лицо Джоди настолько открыто, что Вонни против воли отмечает чистоту ее кожи. А у самой Вонни уже появились морщинки тут и там. Вполне естественно, что Джоди влюбилась в Андре. Юным девушкам нравятся загадочные молчаливые мужчины.

Наверху раздается шум, и Вонни надеется, что это не Саймон проснулся раньше времени. После сна он часто капризничает. Вонни знает, что слишком потакает сыну из-за того, что он такой маленький для своего возраста. Не хватает только, чтобы Джоди увидела, как она умоляет Саймона хорошо себя вести, съесть печенье, перестать топать ногами. Снова шум, и Вонни резко встает.

— Думаю, нам больше не о чем говорить, — произносит она.

— Неужели?

Джоди кажется, что жизнь без Андре не имеет смысла. Она дала ему столько поводов для ревности, что он не может больше оставаться равнодушным. Она выставляла Джеймса напоказ, но Андре не поддавался. Если он и плачет когда-нибудь, то гранитными слезами. И все же Джоди знает: будь он свободен, они бы обрели настоящую любовь и ночи, долгие, как целые жизни других людей.

— Не думай, будто можешь указывать, что мне чувствовать, — говорит она.

Снова звук, резкий скрип. Вонни наклоняет голову. Свет падает на ее лицо через кухонное окно. Джоди видит в лице этой женщины силу, о которой сама Вонни никогда не подозревала и даже не мечтала. У нее высокие скулы и темные глаза. Ее волосы ровно подстрижены и подкручены внутрь. Она снова слышит скрип, и на ее лицо набегает тень. Даже Джоди знаком этот влажный запах страха. Вонни выбегает из кухни, Джоди следует за ней по пятам. Вонни трудно дышать. Солнце ушло, в гостиной темно. Вонни спотыкается о журнальный столик. Она останавливается у лестницы и не сразу замечает, когда Джоди налетает на нее, но затем отстраняется. Она слышит, как велосипед Саймона катится по коридору второго этажа, и кричит:

— Стой!

Вонни начинает подниматься. И видит, как сын несется к лестнице на полной скорости.

— Остановись немедленно! — кричит Вонни. — Я кому сказала!

Слова как будто распухают, эхом отдаются в голове, когда Саймон оказывается у края лестницы. Он откидывает голову, хохочет, в восторге от того, как быстро едет и как трясется под ним первая ступенька. Джоди хватается за блузку Вонни, как будто боится упасть.

Лестница старая и слишком крутая, Андре даже приходится наклонять голову, поднимаясь по ней. Как только Вонни понимает, что ничего не может сделать, время изменяется. Ей кажется, что все происходит быстро — кровь течет по жилам, тени колеблются на коже — и только Саймон движется медленно. В этот миг она прозревает его смерть. Видит его кровь на ступеньках. Она знает, как наклонится к нему, опоздав лишь на пару мгновений, не в силах предотвратить его падение.

Если все обойдется, она начнет жизнь сначала. Перестанет скрывать любовь к Саймону из страха испортить его. Если понадобится, отдаст мужа этой девчонке, Джоди. Саймон съезжает еще на пять ступенек. Откидывает голову, громко хохочет. Как на аттракционе. Поворот. Саймон набрал такую скорость, что, возможно, разом пролетит оставшиеся ступеньки.

— Стой! — кричит Вонни в надежде, что Саймон спрыгнет с велосипеда, вцепится в перила, остановит падение.

Как ни странно, велосипед останавливается. Переднее колесо свисает с края лестницы и крутится на месте. Вонни подбегает, хватает колесо и приподнимает его. Саймон запыхался, но продолжает веселиться. Вонни подхватывает сына и швыряет велосипед вниз. Изо всех сил шлепает Саймона по заднице, отчего у него из глаз брызгают слезы. Вонни никогда еще его не била, и Саймон начинает рыдать, как только осознает, что произошло.

Пальцы Вонни, точно щупальца, сжимают тоненькие косточки Саймона, но она больше не смотрит на сына. По ее рукам и ногам бегут мурашки. Она смотрит вниз и встречается взглядом с Джоди. Неужели она такая же бледная? Вонни поднимает Саймона и спускается по лестнице. Он продолжает плакать, постепенно его всхлипы переходят в икоту. Стоя в коридоре, Джоди и Вонни смотрят на свет, пробивающийся в окно лестничной площадки. Стекло старое и толстое; облака и небо искажены. На улице гудит автомобиль, возможно Джеймса, и обе вздрагивают. Потом Вонни опускается на колени и утешает Саймона. Джоди убирает волосы с лица. Она совершенно забыла, зачем пришла. Ей хочется посидеть у кого-нибудь на коленях, но вместо этого она идет за Вонни на кухню, где Саймон получает печенье и яблочный сок. Он клянется больше не кататься на велосипеде по дому и безнаказанно съедает пять печенин с инжирным джемом вместо обычных трех. Андре удивляется сильнее, чем когда-либо в жизни, когда возвращается из Винъярд-Хейвена и видит, что Вонни и Джоди пьют на кухне горячий чай с медом. Они не только не здороваются с ним, но и вовсе не замечают, что он вернулся домой.

Глава 3

Тем, кто во тьме

Беззвездной зимней ночью Вонни выходит из чилмаркского магазина и обнаруживает, что мотор пикапа не заводится. Она купила полгаллона молока и несколько булочек на утро. Вонни задержалась, сдавая просроченные книги в библиотеку, и ей пришлось стучаться в двери магазина после закрытия. Она и забыла, как темно может быть в шесть вечера. Забыла каким пустынным может быть Битл-банг-корнер, центр Чилмарка.

Она снова и снова поворачивает ключ в зажигании, с каждым разом все больше пугаясь хрипения мотора. Пока она возится с пикапом, продавец запирает магазин и уезжает. Вонни поднимает глаза и видит, что парковка пуста. Между ней и домом нет ни одного телефона-автомата. Надо было предвидеть. В такой мороз нельзя выходить из дома. Перед поездкой в библиотеку Вонни грела замок дверцы зажигалкой, чтобы запихнуть ключ. Чем не предупреждение? Винъярд закован в лед. Лодки, ушедшие утром, сегодня не вернутся.

Вонни берет пакет с покупками и слышит треск рвущейся бумаги. Когда она выходит из пикапа, снег скрипит под подошвами новых ботинок, и ее сердце начинает биться быстрее. Она не запирает двери. Если кому-нибудь удастся украсть проклятую машину — ради бога.

Бояться нечего.

Даже маньяк не выйдет из дома в подобную ночь.

Конечно, зря она вспомнила о маньяках. Вполне возможно, что гнусная погода, напротив, разожжет в психе жажду крови. Если бы не белизна снега, Вонни не различала бы дороги. Она бы побежала, но под ногами полно коварных ледяных полос. Еще только начало седьмого, но от полуночи не отличишь. Вокруг царит темная ночь с серебристыми краями, словно завернутая в плащ. Темнота живет собственной жизнью. Вонни знает, что ее страхи неразумны. Глупо бояться потерять дорогу в темноте и упасть с ледяного края земли.

В детстве Вонни приходилось спать с включенным светом. В десять лет она продолжала видеть кошмары. В их районе все дома были одинаковые, и она часто воображала, что заблудится по дороге из школы. После развода родителей она начала бояться воскресений, когда отец, Рейнольдс, возил ее за город. Она не сомневалась, что он бросит ее на незнакомой дороге, и потому не выпускала его из виду. Ходила за ним на бензоколонки и в магазины, торговавшие спиртным навынос. Если было слишком холодно и отец приказывал ждать в машине, она покорно подчинялась. Но смотрела в запотевшее окно, не находя себе места, пока не видела, что отец возвращается.

Когда Вонни исполнилось одиннадцать, Рейнольдс снова женился, и это положило конец воскресным поездкам. Новая жена Рейнольдса, Гейл, как-то пригласила падчерицу переночевать. Вонни не сумела придумать отговорку и согласилась. Отец и мать не разговаривали, поэтому девочка ждала отца на обочине дороги. Машина остановилась рядом с ней, и у Вонни почему-то странно онемели ноги. Девочка втайне надеялась, что мать запретит поездку. По дороге на Манхэттен играло радио, поэтому можно было не разговаривать. Когда они приехали, Вонни поняла, что у отца есть секрет. Он богач. В этот миг Вонни познала разницу между «я» и «мы». Она ни разу не подумала: «мы богачи». Все принадлежало ему. Гостиная с плетеными коврами; библиотека с красными стенами и синими диванами, которую Рейнольдс использовал как кабинет. Комнаты такие большие, что можно заблудиться; между стен гуляло эхо. На посту у двери в столовую стояли два фарфоровых павлина, столь похожие на настоящих, что казалось, в горле у них бьется пульс.

Гейл выдала Вонни розовый халат и пообещала, что никто другой его носить не будет. Перед сном Вонни поцеловала отца и Гейл, пожелала им спокойной ночи и отправилась в гостевую комнату. Как всегда, она оставила включенным свет. Ночью девочка проснулась и услышала голоса в коридоре. Она лежала с закрытыми глазами, и вдруг кто-то вошел и выключил свет. Вонни не двигалась, пока отец и Гейл не вернулись к себе в комнату, после чего начала искать выключатель, сперва медленно, а затем лихорадочно. Но вместо выключателя нашла дверь. Она вышла в чернильно-черный коридор, двигаясь ощупью вдоль стены. Больше всего она боялась споткнуться и расколотить фарфоровых павлинов. В конце концов ею овладело нечто вроде паралича, и она несколько часов стояла в коридоре как вкопанная, пока не забрезжил рассвет. Тогда Вонни разглядела верхушки деревьев через высокие французские окна и поняла, что стоит перед гостиной. Девочка прокралась обратно в свою комнату и сидела в кровати, пока в девять не пришел отец и не сообщил, что скоро пора ехать домой. Вонни оделась, собрала вещи и пошла мимо павлинов завтракать. После этой поездки она много недель не могла уснуть и успокоилась, лишь когда мать пообещала не отпускать ее больше на ночь на Манхэттен.

Шагая в темноте, Вонни думает о тварях куда более опасных, чем павлины. Она чувствует, как тяжелеет, замерзая, молоко в картонке. Вонни запрещает себе думать о числах, чтобы не вспоминать о дороге в три мили. Каждый вдох дается с трудом, и она уверена, что в легкие набился лед. Или она умрет от страха, или нет. Или на нее нападут бродячие собаки, или все обойдется. Вонни поворачивает на свою длинную грязную улицу, вдоль которой выстроились дачи, запертые до Дня поминовения[8]. Она не знает, справится ли. Это худшая часть пути. Она начинает ненавидеть Андре, который, похоже, не соображает, что магазин закрылся час назад. Собственная улица кажется ей незнакомой, непривычно узкой, непривычно покатой. А вдруг это чужая улица, вдруг она умудрилась неправильно повернуть?

Ты услышишь бродячего пса до того, как он нападет.

Так и есть, она это знает.

Ты услышишь, как он скользит по льду.

Внезапная яркая вспышка на однообразном белом фоне. Вонни кажется, что искры сыплются из глаз. Но вскоре становится ясно, что это Саймон в оранжевом комбинезоне. Саймон и Андре встречают ее у края подъездной дорожки. В волосах и на ботинках Вонни снег. Саймон обнимает маму за ноги.

— Ты вернулась! — вопит он и со всей силы тянет Вонни, так что она чуть не падает.

Женщина, которая паниковала на дороге, обращается в дым, исчезает так быстро, что Вонни ее почти не помнит. В конце концов, это улица Вонни. Это ее дом.

— Что случилось? — спрашивает Андре. — О господи.

Вонни смотрит на Андре, не в силах понять, злится он или просто беспокоится.

— Мотор заглох, — объясняет она. — Тебе придется утром сходить за машиной.

— Мы думали, ты потерялась, — говорит Саймон.

— О нет, — уверяет его Вонни.

Сама удивишься, как легко врать, даже тем, кого больше всего любишь.

— Вовсе нет.


Вонни и Джоди говорят обо всем на свете, кроме своих чувств. Джоди сидит с ребенком не меньше двух раз в неделю, так что им есть что обсудить. Во сколько Саймон лег спать, пока Вонни и Андре были в кино; что он ел, какие книжки просил почитать. Как сделать тесто для лепки из арахисового масла и тянучку из кукурузного крахмала. Но они никогда не говорят об Андре. Его имени нет в их словаре. Его имя запечатало бы им уста. Иногда Андре стоит на крыльце и слушает их приглушенные голоса через закрытое окно. Присутствие Джоди для него невыносимо. Она во все лезет, оставляет следы помады на чашках и запах духов на диване и коврах. Он знает, что она бросила парня на красной «тойоте» и теперь встречается с парой-тройкой других. Андре удивляет, что она умеет обращаться с детьми; он ревнует сына, когда Саймон сворачивается клубочком у нее на коленях.

— Зачем тебе подружка-подросток? — спрашивает Андре у Вонни.

— Тебе-то что? — огрызается она. — Чем она тебе мешает?

Разумеется, ответить он не может. Приходится идти на попятный.

— Эти подростки… — только и говорит он.

Итак, ему нашли замену. Он не понимает, почему женщины так любят поговорить. Хотя ему нравится слушать их голоса, если слов не разобрать. Все равно что незнакомая песня, которую в жизни не выучишь. Рождественские подарки готовят все, кроме Андре. Джоди приносит желтый металлический бульдозер для Саймона и бабушкин сметанный торт для Вонни и Андре. Работая над подарком для Джоди, Вонни все время сознает, что их дружба, если это вообще дружба, не имеет отношения к доверию. Все равно что подружиться с диким зверем, который не раздумывая цапнет за руку. И все же Вонни тянет к ней. Как будто Джоди — ее двойник, та самая шестнадцатилетняя девочка, какой когда-то была Вонни.

Вазочка, которую Вонни делает для Джоди, — темно-зеленая, изумрудная, с процарапанными леопардами по ободку. Увидев вазочку, Джоди жалеет, что не подарила Вонни нечто столь же прекрасное. Она хранит в ней серьги и бусы; иногда раскручивает, и леопарды мчатся по кругу. Джоди многое узнала после переезда на Винъярд. Как разморозить холодильник, как имитировать оргазм, как не морщиться, помогая бабушке забраться в ванну. Ее родители официально разошлись. У отца есть квартира в Нью-Хейвене. Он зовет Джоди погостить, но не пожить. Мать звонит раз в неделю и жалуется, что все приличные мужчины либо мертвы, либо женаты. Оба считают, что Джоди вернется домой, когда закончится семестр. Они думают, что Джоди скучает по друзьям, местному торговому центру, двум младшим братьям. Иногда Джоди кажется, что Вонни единственная понимает ее. Вонни знает, что она не хочет уезжать. И наверняка знает, как отчаянно Джоди хочет ее мужа. Если Джоди вернется в Коннектикут, Андре напрочь забудет о ней. И тогда она умрет, хотя и говорит себе, что пытается выкинуть его из головы. Она принимает горячие ванны, чтобы выжечь зло из души. Пальцы ее рук и ног сморщиваются. Пар поднимается от старой белой ванны. Джоди ступает на коврик, ослабевшая от жара. Где же ее сердце? Почему ей было все равно, когда мать позвонила однажды поздно вечером и в приступе отчаяния попросила Джоди вернуться, потому что ей ужасно одиноко? Неужели она из тех, кто способен отправиться в магазин за подводкой для глаз сразу после гибели своих близких на пожаре? Почему она продолжает красть у других девушек их никчемных парней, целоваться с которыми даже противнее, чем ощущать, как они ее раздевают?

Вонни для нее ближе всех на свете, и все же Джоди предаст ее не раздумывая. Ее страсти непомерны. От злости она плачет кровавыми слезами. Но каждый день притворяется нормальной. Пьет апельсиновый сок, причесывается, сидит с ребенком за два с половиной доллара в час. Ей хочется взорваться. Хочется быть такой аппетитной, чтобы незнакомцы шлепали ее на улице. Если она не уедет домой, случится что-то ужасное. Каждое утро Элизабет Ренни кормит птиц на крыльце. Джоди проходит мимо, прикусив язык, чтобы не умолять бабушку позволить ей остаться. Кошки — Марго и Синдбад — вечно ошиваются под птичьей кормушкой. Они знают, что колокольчики их выдадут и распугают птиц, и потому не смеют прыгать. Вместо этого они вылизываются или неподвижно лежат, как бы полностью расслабившись, и только дергают ушами.

Прошла неделя после Нового года, наступила пора экзаменов, и Джоди предстоит тест по истории, который она вряд ли сдаст, потому что ни разу не открывала учебник и вообще не думала об учебе. Она в последний раз проверяет содержимое школьной сумки перед выходом из дома: тушь для ресниц, сигареты, тетради, двадцать долларов и четырнадцать центов. Джоди закрывает сумку на молнию и перекидывает через плечо. Она нацепила старую пару бабушкиных туфель, которую нашла в шкафу. Вонни должна их оценить: черные лакированные лодочки с открытыми носами, на трехдюймовых каблуках. Чтобы туфли не спадали, Джоди надевает их на толстые белые носки. Раз уж в школе на нее таращатся, пусть им будет на что посмотреть.

Элизабет Ренни сидит на дальнем конце крыльца и крошит хлеб.

— До вечера, — кричит Джоди бабушке.

Элизабет Ренни пытается проследить за полетом древесной славки. Но это не считается. Славка всегда взлетает с хлебом на верхние ветки сосны, так что не поймешь, видишь ее или тебе только кажется.

Джоди стоит, уперев руку в бок. Неужели на нее всем наплевать, кроме парней, до которых ей нет дела? Она хочет, чтобы ее остановили, отослали домой, поймали на запретном и наказали. Она прикидывает, в какие неприятности способна влипнуть. Жаль, но кость сломать не выйдет. Если придется драться с другой девушкой, ей разве что повыдерут волосы. А она мечтает о мальчишеских неприятностях. Настоящих, с сиренами.

Элизабет Ренни замечает внучку, только когда та идет по подъездной дорожке к школьному автобусу.

— Желаю приятно провести время! — кричит она.

— Уж постараюсь, — бурчит Джоди.

Как же!

Школьный автобус так часто останавливается по дороге в Оук-Блаффс, что Джоди очень хочется выйти на одной из остановок. Наконец они подъезжают к воротам школы. Джоди спускается по ступенькам, цокая высокими каблуками, и достает сигарету, не спеша вслед за остальными ребятами.

Ее одноклассница, Гарланд, стоит на месте и разглядывает туфли Джоди.

— Миленькие.

— Старье, — равнодушно говорит Джоди.

— Я люблю старинные вещи.

— А я не стараюсь кому-либо нравиться, — сообщает ей Джоди, выпуская облачка дыма.

Гарланд заинтересованно кивает. Она часто витает в облаках и потому не в курсе, что хорошо относиться к Джоди — смерти подобно. Они вместе идут через учительскую парковку, и Джоди машинально замедляет шаги, подстраиваясь под Гарланд. Но у двери останавливается.

— Иди давай.

— На этой парковке лучше не оставаться одной, — предупреждает ее Гарланд. — Здесь происходят странные вещи. Выпускники летом видели оборотня.

— Ха, — фыркает Джоди. — Не смеши меня.

— Я серьезно. А по дороге в Чилмарк живет великан.

— Ты когда-нибудь его видела? — спрашивает Джоди.

— Своими глазами — нет, — признает Гарланд.

Джоди бросает сигарету и растирает носком туфли.

— Я в полной безопасности, — говорит она.

Звенит первый звонок. Учительница открывает багажник машины и начинает вынимать детали наглядного пособия. В них нет никакого смысла. Учительница проносит мимо Джоди и Гарланд пластмассовую модель пищеварительного тракта. В багажнике остаются три белые крысы в клетке, немного проволочной оплетки и корзина латука.

— Нам пора, — говорит Гарланд.

— Мне сегодня неохота в школу, — сообщает Джоди.

— Нарвешься на неприятности.

— Ну, это мое дело.

Когда Гарланд заходит в школу, Джоди мгновение жалеет, что оттолкнула ее. Возможно, настоящей подруге, не такой как Бекки или Вонни, с которой нельзя быть честной, она смогла бы объяснить свои чувства к Андре, а значит, понять их. Но она плохой человек и знает это. Зачем кому-то с ней дружить?

Она возвращается на парковку и видит, что учительница оставила ключи в машине. Не раздумывая Джоди закрывает багажник и забирается на водительское сиденье. Она хлопает дверью и поворачивает ключ зажигания. Теперь из-за рокота мотора не слышно, как скребутся крысы в клетке.

Джоди со всей силы жмет на газ и ощущает прилив жара. Она выезжает с парковки на дорогу от Эдгартауна к Винъярд-Хейвену. Надо же, как легко крутится руль. Она однажды каталась на отцовском автомобиле, но в нем не было гидроусилителя. Джоди касается руля кончиками пальцев и съезжает на обочину. Возвращается на дорогу и едет дальше. Она понятия не имеет, где включаются фары и дворники, и надеется, что не придется ехать в темноте или под снегом с дождем. Перед поворотом на Каунти-роуд она пробует тормоза. Машина останавливается так резко, что голова Джоди откидывается назад. Джоди снова жмет на газ, и автомобиль летит по шоссе как по маслу. Она опускает окно до упора, чтобы не испечься от жара, которым пышет ее тело. Джоди изо всех сил старается не выезжать за желтые линии дорожной разметки.

Если бы она умела читать спидометр, то порадовалась бы, что делает восемьдесят четыре мили в час. Другие автомобили, мимо которых она пролетает, кажутся размытыми цветными полосами. Ревет ветер. Спидометр показывает больше девяноста. У Джоди сильно кружится голова, она чуть не вырубается. Но внезапно осознает, что сидит за рулем. Она взяла машину учительницы. Где же тормоз? Через пятнадцать минут после угона Джоди сворачивает к обочине, скатывается по невысокой насыпи и вламывается в парк. Ее одежда насквозь промокла от пота. Джоди чувствует себя еще хуже, чем раньше. Получается, ее никто не остановит? Бросив машину, она пешком отправляется в школу, успевает вернуться ко второму уроку, но еще много дней покрывается холодным потом при звуке сирены. Джоди не знает, что такие мелкие преступления практически невозможно раскрыть без свидетелей. Три свидетеля сбегают, после того как полицейский опрометчиво открывает клетку. Крысы выскакивают и исчезают среди деревьев, не успевает коп сказать напарнику: «Я же говорил, что клетка пустая». Единственный оставшийся свидетель, старшеклассница по имени Гарланд, звонит Джоди после школы и предлагает встретиться в выходные за пиццей. Джоди, поразмыслив, соглашается. Она вешает трубку и понимает, что точно отсюда не уедет.

Она станет незаменимой. Джоди чистит зеленые перцы и фарширует их говяжьим фаршем и рисом с томатным соусом.

— А, привет! — бодро говорит она, когда Элизабет Ренни заглядывает узнать, что это гремит и скворчит на кухне. — Решила приготовить что-нибудь особенное на ужин.

Элизабет Ренни замечает на стойке страничку с рецептом из старого выпуска «Ледис хоум джорнал». Руки у Джоди скользкие от фарша; с ненакрашенными глазами она выглядит двенадцатилетней. Из-под крышки рисоварки вырываются клубы пара. Элизабет Ренни прекрасно понимает, что неспроста внучка развила такую бурную деятельность: наверняка хочет о чем-то просить. Фаршированные перцы не пропеклись и при этом подгорели, но Элизабет Ренни и Джоди вежливо съедают все до крошки.

Убрав со стола, Джоди садится.

— Родители думают, что мне пора домой, — говорит она и прочищает горло. — Но по-моему, я должна остаться и помогать тебе.

«Помогать, — думает Элизабет Ренни, — это неделями не браться за уроки, красить ногти фиолетовым лаком и как перчатки менять парней, которые нагло гудят под окнами, возвещая о своем прибытии?» Если Джоди вернется домой, можно будет снова слушать по ночам ветер, а не рок-музыку.

— Так тяжело переходить из школы в школу посреди года, — жалуется Джоди. — Выбивает из колеи. У меня не будет нужных учебников.

— И ты будешь скучать по хору, — добавляет Элизабет Ренни.

— Точно, — поспешно соглашается Джоди. — Буду скучать по хору как безумная.

Джоди ставит на огонь чайник для Элизабет Ренни и достает себе из холодильника диетическую колу. Элизабет Ренни уверена, что внучка в последнее время похудела от распутства и диетических напитков.

— Было бы глупо провести здесь зиму, а потом пропустить лето, — говорит Элизабет Ренни.

Джоди не уверена, что правильно расслышала. Это больше, чем она надеялась.

— Все лето? — уточняет она.

Элизабет Ренни подозревает, что может ослепнуть к тому времени. Она часто проверяет, не затянула ли пленка и здоровый глаз. Как только это случится, ей придется отослать Джоди. Еще не хватало, чтобы именно Джоди ее нашла. Элизабет Ренни решила, что слепота не для нее. Она знает, как с ней поступят родные. Отвезут в дом престарелых где-нибудь под Хартфордом, привяжут к инвалидной коляске, закроют окна и будут кормить яблочным пюре и молоком. Если повезет, она успеет увидеть, как вернутся иволги, поселившиеся прошлым летом под свесом крыши. Она знает, что, если прикармливать птиц весной и летом, на юг улетят не все. Оставшихся придется кормить всю зиму, не то они умрут от голода. Она еще не решила, будет ли заказывать весной пятидесятифунтовый мешок птичьего корма. По правде говоря, она всегда любила даже самых наглых птиц, даже голубую сойку, которая пикирует на тарелку и ворует кусочки поджаренного хлеба, если утро солнечное и миссис Ренни решила позавтракать на улице.


Она знает, что не должна больше сидеть с Саймоном. Но отказать Вонни сложно. И еще сложнее отказаться от возможности побыть в доме Андре. Она нашла его свитер в комоде наверху и надела. Она не замерзла в своей футболке, просто ей нравится прикосновение шерсти к коже. Ей хочется присвоить нечто принадлежащее ему.

Саймон ужинает горячим сэндвичем с сыром и помидором; Джоди пришлось повозиться с приготовлением. Затем они жарят попкорн. Саймон несет миску в гостиную и смотрит, как Джоди поднимает кубики с пола и бросает в большую картонную коробку. Она задвигает коробку в угол с игрушками, берет пару книг и садится рядом с Саймоном.

— Не хочу, — говорит Саймон при виде книг. — Расскажи историю.

— О трех поросятах?

— Нет. Страшную историю. Хорошую историю.

— Ты пожалеешь, — предупреждает Джоди.

— Нет, не пожалею. Ну пожалуйста!

Андре и Вонни пошли в ресторан, а сейчас, наверное, сидят в кино. Джоди против воли гадает, держатся ли они за руки. Если бы она сидела рядом с Андре, он бы не смог ограничиться простым пожатием руки.

— Как насчет оборотня? — предлагает Джоди.

— А кто это?

— Есть на свете великан.

Саймон кивает и запускает руку в попкорн.

— Те, кто его видел, поседели от страха.

— Даже дети? — уточняет Саймон.

— О да, — заверяет его Джоди. — Он хранит под подушкой сокровище, но лучше даже не пытаться его украсть! Вокруг сокровища — кольцо гвоздей, но голова у великана такая твердая, что он не чувствует их сквозь подушку.

Она бросает в рот немного попкорна и морщится.

— Надо было посолить.

Джоди идет на кухню. Саймон сидит на диване один, пока не замечает, что в углах комнаты темно. Тогда он встает и идет за Джоди. Она открывает шкафчик над плитой, оборачивается и видит Саймона.

— Я же говорила, что ты испугаешься.

— Я не боюсь, — возражает Саймон.

Он что-то слышит. Тяжелые шаги на крыльце, все ближе и ближе.

— Нет, боишься, — говорит Джоди.

Она подходит к двери, открывает ее и впускает Нельсона.

— Что еще делает великан? — спрашивает Саймон.

— Храпит так сильно, что валит деревья, — отвечает Джоди.

— Не может быть, — смеется Саймон.

Джоди солит попкорн и пробует.

— Ну же, — настаивает Саймон. — Что еще?

— У него ботинки размером с лодки.

— Рассказывай страшное, — требует Саймон.

— О-хо-хо, — вздыхает Джоди. — Давай порисуем. Достань карандаши.

— Расскажи, как он ест детей на ужин!

— Саймон! — возмущается Джоди. — Это отвратительно.

Она возвращается в гостиную, Саймон следует за ней по пятам. Джоди ставит миску с попкорном на журнальный столик и закидывает ноги на столешницу. Саймон садится так близко, что оказывается почти у нее на коленях.

— Когда он устает, то накрывается тентом вместо одеяла, — продолжает Джоди.

Саймон придвигается еще ближе и теребит прядь волос.

— Он может вырвать дерево голыми руками, — говорит Джоди. — Может достать до облаков и схватить луну.

Хорошо бы подняться наверх и забраться в кровать Андре. Она подтягивает рукава его свитера и вздрагивает от холода.

— Знаешь, какой он сильный? — спрашивает Саймон.

— Какой? — улыбается Джоди.

— Сильный, как гром. А знаешь, какой он высокий?

— Выше, чем гора? — предполагает Джоди.

Они успевают собрать пазл с Микки-Маусом перед самым приходом Вонни и Андре. Свитер Андре снова сложен и убран в ящик комода, посуда вымыта.

— Все в порядке? — спрашивает Вонни из кухни.

— Мама! — кричит Саймон.

Он бежит на кухню, а Джоди берет пустую миску из-под попкорна и следует за ним.

— Да, он прекрасно себя вел, — говорит Джоди. Андре открывает холодильник в поисках пива.

Он чувствует запах мыла Джоди и масла.

— Спорим, кто-то жарил попкорн? — говорит Андре.

— Угадал, — отвечает Джоди.

Андре закрывает холодильник и смотрит на нее.

— Ты принес конфет? — спрашивает отца Саймон.

— Конфет? — удивляется Андре. — На ночь глядя?

— Черт побери. — Вонни роется в сумочке. — У меня нет мелочи.

— Ничего страшного, — говорит Джоди. Ей надо пройти мимо Андре, чтобы взять куртку. — Заплатишь в следующий раз.

— Андре? — окликает Вонни.

Он достает бумажник и отсчитывает восемь долларов. Он согласен больше никогда не ходить в кино, лишь бы не терпеть подобное.

— Восьми хватит? — спрашивает он у Джоди.

Ей хочется, чтобы он проводил ее домой под предлогом темноты. Чтобы посередине двора он остановился и сунул руки ей под куртку.

— Да, вполне, — отвечает Джоди.

Андре кладет деньги на стол, чтобы не прикасаться к ней. Джоди скручивает банкноты в трубочку и сует в карман. Обнимает на прощание Саймона и выходит, а Андре стоит к ней спиной. Она бежит, пока не оказывается там, где Андре мог бы ее обнять. Останавливается и закрывает глаза, прежде чем пробежать остаток пути.


Вонни целыми днями готовит Саймона. Она говорит, что они идут на вечеринку, но Саймон знает правду. Его ждет знакомство с подготовительным классом, куда ему предстоит отправиться следующей осенью. Двор и дороги скользкие от грязи, поэтому на Саймоне красные сапожки, а на Вонни высокие ботинки со шнуровкой и дождевик. Когда они подходят к пикапу, их лица блестят от висящей в воздухе влаги. Андре ждет их, положив руку на спинку сиденья. Саймон больше всего на свете хочет, чтобы его не разлучали с матерью и не заставляли ходить в школу. Маленькая чилмаркская школа — еще куда ни шло, но подготовишки занимаются в большой школе в Вест-Тисбери. Вчера Саймон устроил истерику и проковырял ногой дырку в стене у кровати. Но спасения нет. Он забирается в салон и позволяет матери застегнуть ремень безопасности.

Вонни и Андре ругались все утро. Хотя сегодня вся семья в сборе, Вонни так переживает из-за грядущего расставания с Саймоном, что у нее комок в горле. Из-за этого она пилит Андре. Раньше он не обратил бы внимания, но теперь огрызается в ответ.

— Открой окно, — просит Вонни.

В ее голосе слышны лишь отголоски раздражения, которое она испытывает, но Андре понимает намек. Он резко крутит ручку, пока стекло не опускается до самого низа. Их подъездная дорожка расчищена, но на соседской такие выбоины, что не проехать. Над грязными лужами вьются москиты. Вонни разрешила миссис Ренни посылать гостей и курьеров на их дорожку. Но сейчас они встречают машину какого-то подростка. Чужой автомобиль со скрежетом тормозит, а затем скользит по грязи, точно судно на подводных крыльях.

Андре высовывает голову из окна и кричит:

— Назад давай, идиот!

Подросток дает задний ход.

— Закрой окно наполовину, — говорит Вонни.

— Может, нам вообще лучше не ехать? — сердито бросает в ответ Андре.

Для Саймона забрезжила надежда.

Вонни делает вид, что не услышала.

— Интересно, вы с Мэттом пойдете в один класс? — говорит она Саймону.

Джоди бежит по лужайке. Она останавливается и стучит в окно Вонни. Когда Вонни опускает стекло, Андре на мгновение поднимает взгляд и видит, как дыхание Джоди смешивается с влажным воздухом.

— Извини, что загородили проезд, — говорит Джоди. — Удачи в школе! — кричит она Саймону и бежит обратно к машине.

— Скажи своей подружке, что наша дорожка не для ее ухажеров, — вскипает Андре.

— Сам скажи, — огрызается Вонни.

— У меня болит живот, — объявляет Саймон.

— Замечательно, — говорит Вонни мужу, как будто это его вина. — Джоди мне не подружка, а нянька, — добавляет она.

— Она моя нянька, — возражает Саймон.

— Лучше найми настоящую няню, — советует жене Андре.

Саймон тревожно поднимает взгляд.

— Папа шутит, — утешает его Вонни.

Школа, маленькая по взрослым меркам, кажется Саймону огромной. Он держится за руки родителей, цепляется за мать изо всех сил. Гудят голоса — это старшие дети бегут на уроки; полы их курток развеваются. Вонни и Андре улыбаются друг другу над головой Саймона. Сегодня они гордятся сыном. Они понятия не имеют, что он постоянно оглядывается, потому что уверен: летучие мыши мечутся в коридоре за его спиной, их черные крылья закрывают лампы над головой.

Сегодня приглашены шестеро детей с родителями. Еще шестеро придут завтра. Приглашенные толпятся в классе, в который и так уже набились тринадцать учеников и учительница, мисс Коул. Когда они садятся кружком на полу, Саймон заползает на колени Андре. Он чувствует, как бьется сердце отца. Учительница предлагает новичкам познакомиться с рыбками и хомячками, но Саймон не двигается.

— Рыбки, — уговаривает его Вонни.

Остальные дети ходят за учительницей по классу.

— Как ты думаешь, какого цвета хомячки? — спрашивает Вонни.

Она слышит отчаяние в своем голосе.

Саймон прячет лицо на груди отца. Андре отстраняет Саймона, встает и берет сына за руку. Аквариум стоит под окном, которое выходит на школьный двор. Андре приседает и обнимает Саймона за плечи. В аквариуме обитают две скалярии и стайка неонов. Сом ворошит зеленую гальку в поисках пищи. Учительница разрешает маленькой девочке покормить рыбок. Пока остальные дети толпятся вокруг, учительница подходит к Саймону и Андре.

— Вы, кажется, ошиблись классом, — говорит она Андре. — Дошкольная группа дальше по коридору. — Она, улыбаясь, наклоняется к Саймону. — Возвращайся, когда подрастешь.

Андре продолжает обнимать Саймона за плечи. Он и не глядя знает, что сын покраснел. Конечно, учительница просто хотела проявить доброту. От подобной доброты у Андре кровь стынет в жилах, но он как можно вежливее сообщает мисс Коул, что они не ошиблись, поскольку Саймону в ноябре исполнится пять. Мисс Коул пытается исправить положение и восклицает: как приятно, что Саймон будет в ее классе! Она не замечает, что сюсюкает с ним, как с маленьким. Андре подтаскивает сына к клетке с хомячками, и мисс Коул предлагает Саймону покормить их.

— Не хочу, — говорит Саймон.

Андре берет немного корма и спрашивает Саймона, не передумает ли он. Саймон мотает головой, и Андре сам кормит хомячков. Они так обожрались, что почти не замечают высокобелковых гранул, которые Андре сыплет через сетку. Один хомяк зарылся в кучку кедровых щепок и ждет вечера, когда уйдут дети. Другой совершенно неподвижно сидит на задних лапах на голубой банке из-под кофе.


Поздно вечером, уложив Саймона, они шепчутся об этом. Им не по себе, ведь предполагать плохое — верный способ накликать беду. Не слишком ли рано они сочли его недоразвитым? Или они ослеплены любовью и неспособны видеть то, что ясно всем вокруг? После того как они увидели Саймона в классе, среди других детей — некоторые даже младше, чем он, — для них прозвучал сигнал тревоги. И звучит до сих пор. Их сын — самый маленький. Сомнений больше нет. Они сидят за кухонным столом, держатся за руки и переживают, нет ли в этом их вины.

Джоди видит свет на соседской кухне, когда уходит в полночь и когда возвращается в три на машине старшеклассника. Она не будет с ним встречаться, хотя он клялся, что его брат может представить ее Карли Саймон[9], которая, по мнению Джоди, нравится и ее матери, и Вонни.

Джоди заинтригована светом. Она считает, что пары, которые не спят в такой час, либо занимаются любовью, либо обсуждают развод. Угрызений совести она не испытывает. Придется Вонни самой о себе позаботиться. И все же Джоди не может уснуть. Ей кажется, что слышен женский плач. Она садится в кровати, подтянув колени к подбородку. Кричит сова. Джоди снова ложится и думает, что, возможно, влюбилась во всех троих. Она всегда будет вне того, что есть у них. Всегда будет мечтать об этом. До утра ей снятся совы и залитые светом небеса. Снится, что все, чего она касается, распадается на части и обратно уже не собрать.


Конец мая, тихо, воздух прозрачен и свеж. Грех покидать Винъярд в такой погожий день. На пароме Вонни и Саймон считают чаек и лодки. Как только паром причаливает в Вудс-Хоуле, они спускаются по деревянному трапу и ждут, когда Андре съедет на пикапе. На Саймоне блестящая серебряная куртка, которую прислала мать Вонни, и черно-белый полосатый комбинезон. Педиатр договорился о серии анализов в детской больнице в Бостоне. Вонни намного проще беспокоиться о том, как заплатить врачам без медицинской страховки, чем думать, что может в результате обнаружиться и не будет ли сыну больно. После больницы Саймону обещан океанариум, но Вонни не уверена, что сын будет в состоянии куда-то идти. И все же она рассказала ему о шоу дельфинов и аквариуме высотой в три этажа. Так что в Саймоне теперь попеременно берут верх безмолвный ужас и возбуждение. Гремучая смесь. Вонни почти видит, как эмоции пробиваются сквозь его кожу.

Андре съезжает с парома, и они бегут к машине. Вонни запыхалась, и лицо ее краснеет, когда она помогает сыну забраться в кабину. На мгновение Саймон забывает, куда они собрались, и спорит с матерью. Вонни приходится спустить его на землю и позволить залезть самостоятельно. Нельзя забывать, что ему уже четыре года, он большой мальчик, пусть даже ей так не кажется.

Вонни и Андре переглядываются над головой Саймона. Андре плохо спал, и это заметно. Он согласился на серию анализов, но до сих пор не уверен, что в этом есть смысл. Надо сдать анализ на дефекты костной ткани и гормональные аномалии. Что хуже? Гормональное лечение, которое стоит больше, чем они когда-либо смогут себе позволить? Сын, который не вырастет выше трех футов? Смерть во время хирургического вмешательства? Андре и Вонни хотят услышать, что особенности роста Саймона находятся в пределах нормы. Поскольку иной ответ их не устроит, обоих переполняет невыносимый, липкий ужас. Страх заставляет Андре сторониться сына и жены. Вонни и Саймон распевают песни по дороге в Бостон, но Андре только следит за цифрами на спидометре. Вонни и Саймон едят на обед сэндвичи и чипсы, пьют сок, а Андре утверждает, что не голоден, и выпивает банку теплой колы.

Под Бостоном Андре заезжает на бензоколонку. Он выходит из машины и заливает бензин на островке самообслуживания. В ожидании дежурного, который придет за деньгами, он провожает взглядом грузовики, мчащиеся по Девяносто третьему шоссе на юг; каждый из них кажется ему символом свободы. В последнее время его мотоциклы плохо раскупают, и денег на банковском счету становится все меньше. Если он не будет экономным, то станет мужем, который вышел из дома за пачкой сигарет и не вернулся. Отцом, который вышел заправить автомобиль неэтилированным бензином и исчез. Расплачиваясь, он медленно отсчитывает купюры. Садится за руль, отъезжает от резервуаров с горючим, но внезапно встает на обочине, вместо того чтобы вернуться на шоссе.

— Сейчас приду, — говорит он Вонни.

Мужской туалет не заперт и не особо чист. Андре долго моет руки. Полуоткрытое окно не спасает от запаха мочи и бензина. Подтянуться и вылезти в окно — дело пары секунд. У него есть сорок три доллара, «MasterCard» и «Visa». Он думал, что возненавидит Флориду, когда они навещали мать Вонни две зимы назад, но теперь вспоминает о бурых пеликанах, жаре и плавящемся гудроне. Он сможет ехать один, без шлема, без лишнего веса пассажира. Андре выключает воду и проводит рукой по волосам. Выходя из двери, он все еще не уверен, что вернется к пикапу. Рев машин на Девяносто третьем оглушает; на ярко-синем небе ни облачка. Если поймать машину без пересадки, он окажется во Флориде через два с половиной дня. Андре застегивает молнию на куртке и оглядывается на припаркованный автомобиль. Вонни и Саймона нет. Были ли они вообще? Может, он их просто вообразил? Он думает о похитителях детей, об убийцах, едущих в Западный Массачусетс, людях, которые ни перед чем не остановятся на пути ко злу. Андре не может сдвинуться с места. Он превратился в огненное копье. Вонни и Саймон поворачивают из-за угла, они ходили в женский туалет на другой стороне станции. Андре не уверен, что это и вправду они. Облегчение жалит так сильно, что на миг он даже закрывает глаза.

Их карманы набиты шоколадками. В темных окнах бензоколонки отражается небо. Андре знает, что самое время бежать, но медленно идет по асфальту, прикрывая глаза от солнца. Когда он садится в пикап и закрывает за собой дверь, Вонни протягивает ему миндальную шоколадку, уже растаявшую от тепла ее ладони.


Врач встречает их радушно, как будто они знакомы много лет. Говорят, что детям легче в обществе лишь одного родителя, поэтому Вонни остается ждать в приемной. Саймон молча идет с Андре и доктором к двери. Но вспоминает: «Иголки. Железные тиски, кровь, темные коридоры, холодные руки, незнакомцы». Он бежит обратно и кидается к Вонни.

— Пожалуйста, — просит он ее.

От его «пожалуйста» у Вонни сжимается сердце. Она хочет схватить сына в охапку и убежать. Хочет поразить врача электрическим разрядом. Но вместо этого кладет ладони на плечи сына и отстраняет его. Она предательница. Она улыбается.

— Обещаю, это недолго, — говорит она ему. — А потом пойдем в океанариум.

— Не нужен мне никакой океанариум, — пылко и хрипло от страха заявляет Саймон. — Я хочу домой.

Андре что-то говорит врачу и возвращается к ним. Он приседает рядом с Саймоном.

— Я все время буду рядом, — обещает Андре. — Я не оставлю тебя одного.

Саймон с подозрением смотрит на него. Это у него будут брать кровь, не у отца!

— Угадай, как зовут доктора, — говорит Андре. — Доктор Рибка.

Саймон против воли смеется.

— Доктор может быть рыбкой? — спрашивает Андре.

— Нет, — отвечает Саймон.

Андре встает и берет Саймона за руку. Его тошнит от того, что он делает. Тогда почему у него так хорошо получается?

— Может рыбка быть доктором?

— Не-а, — говорит Саймон.

Андре смотрит на Вонни и кивает. Саймон клюнул на удочку. Андре идет к двери, и Саймон следует за ним.

— Давай спросим доктора, как он спит в аквариуме, — слышит Вонни, когда Андре с сыном выходят из приемной.

Саймон смеется. Позже он заплачет, а еще несколько раз едва удержится от слез. Ему будет больно и страшно. И все же Вонни способна читать журнал, пить кофе и смотреть, как двухлетний малыш собирает пазл, в то время как ее сына ведут из лаборатории на рентген. Как она может лениво пересчитывать мелочь в сумочке и узнавать по телефону расписание шоу дельфинов? Почему лишь позже, в темном океанариуме, когда Андре и Саймон глазеют на гигантскую морскую черепаху, Вонни не в силах отвести взгляд от пластырей на руке сына? Аквалангист в черном гидрокостюме парит среди зеленых теней аквариума, над косяками рыб, акулами, муренами.

Почему только тогда ей кажется, что она тонет?

Глава 4

Дыра в небе

Можно попасть на Манхэттен, не пересекая ни единого моста, если не боишься летать. Вонни летит самолетом «Нью-Йорк эйр» из аэропорта округа Дьюкс в Ла Гуардиа. Не без труда поймав такси, она настаивает, чтобы водитель ехал через Мидтаунский тоннель. Июль; Вонни в льняном платье, но спина у нее все равно мокрая, и ткань липнет к пластику сиденья, пока она спорит с таксистом. Каждый раз, когда он произносит «мост Трайборо», у нее обрывается сердце, а температура поднимается градусов на пять. Жара в Нью-Йорке вязкая и влажная. Таксист — еврей и умелый спорщик, так что Вонни приходится пообещать за искомый маршрут десятку сверху. И все же она опасается, что таксист рванет к мосту Пятьдесят девятой улицы. Наконец машина застревает в очереди у будок оплаты Мидтаунского тоннеля, и Вонни позволяет себе расслабиться. Но костяшки ее пальцев, разумеется, все еще белы.

Есть хорошие новости о Саймоне, и Вонни должна быть счастлива. Разумеется, она испытывает облегчение. Анализы ничего не показали. У Саймона не нашли ни гормонального дисбаланса, ни скелетных аномалий. Решение за родителями: ждать и надеяться, что сын вырастет, или начать гормональное лечение, которое может стоить до десяти тысяч долларов в год. Причем врачи не уверены, что оно не навредит. Только один врач, гематолог, который, по мнению Вонни, знает не больше, чем она сама, осмелился предположить, какого роста будет Саймон. Пять футов. Если повезет. Их личный педиатр по-прежнему верит, что темп роста Саймона может возрасти.

Другими словами, никто ничего не знает.

Они отказались от гормонального лечения больше из страха, чем повинуясь доводам рассудка. Но Вонни никак не может избавиться от камня на сердце. Мир кажется таким опасным. С Саймоном может случиться все, что угодно. Ее преследует список возможных напастей. Чем старше становится Саймон, тем сложнее его защитить. Она не может говорить об этом с Андре, он и так считает ее настоящей наседкой. Но есть и другие страхи, которых Андре не может отрицать. Довольно неожиданно они оказались на мели. На сберегательном счете ни копейки, на текущем — пара сотен, да и те уйдут на оплату счетов. Вот почему Вонни решилась на путешествие. Дело не только в полутора тысячах за обследование Саймона. За последние месяцы Андре не продал ни одного мотоцикла Похоже, ему снова придется работать механиком, но уже не на себя, а выполнять чужие указания. Они несколько дней спорили, кто будет больше унижен, если Вонни отправится в Нью-Йорк. С точки зрения Андре, просить денег — значит пресмыкаться, и это сулит резкую, безжалостную боль. Он еще больше замыкается в себе. Оба начинают подозревать в нем неудачника. Вечером перед отъездом Вонни прямо спрашивает Андре, не остаться ли ей дома.

— Поступай как знаешь, — мрачно отвечает Андре.

— Что ты имеешь в виду? — кричит она.

Поскольку Андре отказывается обсуждать эту тему, Вонни сама принимает решение, и теперь ей предстоит первая ночь без Саймона. Мысль об этом пугала ее еще за много недель до отъезда, но как только она проезжает через Мидтаунский тоннель, ужас от нахлынувшего чувства одиночества стирает все предыдущие страхи. Воспоминания об Андре и Саймоне начинают бледнеть. Она два с половиной года не была в Нью-Йорке, и за это время город стал еще больше и шумнее. Он такой чужой, что даже воздух кажется другим, удушливым и чуть желтоватым. Когда Вонни выходит из такси, ее маленький чемоданчик кажется слишком тяжелым. Она почти чувствует, как клетки ее тела осыпаются, сливаясь с горячим желтым воздухом.

Она всегда старалась ни о чем не просить отца и в отличие от многих знакомых женщин с радостью сменила фамилию после замужества. Отец Вонни, Рейнольдс Вебер, женился на ее матери в приступе бунтарства. В его случае это означало отказ от семьи и семейных денег. Брак не сложился. После развода Рейнольдс начал управлять пекарнями отца, производящими пироги. После смерти родителей он быстро продал пекарни крупной компании, которая сохранила имя Веберов в названии пирогов, но вдвое сократила количество фруктовой начинки. После этого Рейнольдс полностью посвятил себя второму браку и коллекционированию золотых монет, выпущенных до тысяча девятисотого года. Вонни приехала просить пять тысяч долларов. Это меньше, чем стоит любая из отцовских монет, но вполне достаточно, чтобы не пришлось закладывать дом.

Она не помнит, когда еще так нервничала.

Вонни ничего не просила у отца с шестнадцати лет, когда отчаянно хотела ангорский свитер за двадцать три доллара. Она была уверена, что умрет, если не получит этот свитер, но, как ни странно, не умерла.

Она проходит мимо швейцара, не падая в обморок, но голова у нее кружится, и в лифте приходится держаться за латунный поручень. Она собирается провести здесь ночь, затем отправиться на Лонг-Айленд и провести вторую у Джилл, подруги детства. Вонни поверить не может, что не видела ее уже три года. Она тщательно распланировала свой приезд, позвонила секретарю отца и договорилась на два часа дня, в надежде, что жена Рейнольдса Гейл и их одиннадцатилетний сын Уинн не помешают встрече. Рейнольдс и Гейл шутят, что ждали Уинна больше, чем большинство людей проводят в браке, около десяти лет. Когда Вонни в очередной раз переживает из-за грядущей самостоятельности Саймона, Андре интересуется: «Хочешь, чтобы он стал вторым Уинном?» Впрочем, он излишне пристрастен. Против Уинна свидетельствует только то, что ему нельзя одному ездить на автобусе и приходится носить миниатюрные копии отцовских костюмов.

Дверь открывает служанка, Оделл, которая явно не помнит Вонни и просит подождать в коридоре. В коридор выходят четыре спальни, комната прислуги и кабинеты Рейнольдса и Гейл. Гейл — психотерапевт, она уговаривает богатых молодых анорексичек что-нибудь съесть. Как-то раз Вонни заглянула к ней в кабинет и увидела лиможские блюда с шоколадными сердечками и курагой. Вонни стоит в дверном проеме, откуда видны темные диваны и мраморные с прожилками столы в гостиной. Фарфоровые павлины по-прежнему охраняют вход в столовую. В квартире холодно, и платье Вонни, еще мокрое от пота, прилипает к спине. По коже бегут мурашки. Она на мгновение пугается так сильно, что почти теряет память. Теперь, когда Саймон и Андре кажутся всего лишь сном, она не понимает, как здесь очутилась. О чем пришла просить? На что может рассчитывать? Она ставит чемодан на стол красного дерева, открывает сумочку и ищет расческу. Повернувшись к зеркалу в позолоченной раме, чтобы смахнуть волосок с лица, она видит высокую, смуглую, коротко подстриженную женщину. На ней бежевое платье, тонкое золотое обручальное кольцо и браслет из розовой кости[10]. Знакомыми кажутся только глаза.

Внезапное появление Рейнольдса пугает ее. Мгновение они не знают, как приветствовать друг друга. Наконец Вонни смеется и пожимает отцу руку.

— Какой сюрприз, — говорит Рейнольдс, и Вонни подозревает, что сюрприз неприятный.

В последний раз она приезжала сюда с сыном, когда тому было восемнадцать месяцев, и Рейнольдс предупредил Вонни, что ей придется заплатить за все, что сломает Саймон.

Он ведет ее в свой кабинет, где хранит золотые монеты. Здесь не слышно шума улицы. С тем же успехом они могут парить в облаках. На паркетном полу лежит вытертый бордовый коврик; два мягких кресла стоят у стола. Вонни садится напротив отца и чувствует себя рабочим, пришедшим на собеседование по поводу должности, для которой у него катастрофически не хватает квалификации.

— Я никогда не выхожу из квартиры в такую жару, — сообщает Рейнольдс.

Он наливает себе кофе из серебряного кофейника, затем, как бы подумав, предлагает кофе дочери. Вонни кивает, хотя отдала бы все на свете за сигарету. Она давно не курит, с тех пор как начала планировать беременность. Но сейчас ей хочется попросить отца подождать, пока она сбегает в магазин за пачкой.

— Как поживают Андре и Саймон? — спрашивает Рейнольдс.

— Прекрасно, — отвечает Вонни.

— Мать по-прежнему живет со своим оптиком?

— В Делрей-Биче, — подтверждает Вонни.

Рейнольдс криво усмехается, как всегда при мысли о матери Вонни, слава богу, перебравшейся во Флориду. Он очень властный человек. Вонни не хотела бы наткнуться на такого банкира, если все же придется закладывать дом. Она уверена, что Рейнольдс в жизни не выдаст ссуду кустарям-одиночкам без постоянного дохода.

— Где ты остановилась? — спрашивает Рейнольдс.

Вонни лишается дара речи. Несомненно, он видел ее чемодан в коридоре. Если есть такое слово как «неприглашение», Вонни его только что получила.

— У Джилл. На Лонг-Айленде, — поспешно отвечает она.

— А, милая девочка, — произносит Рейнольдс.

Вонни не видит смысла напоминать, что «милая девочка» — мать дочерей-подростков.

— По правде говоря, — Вонни наклоняется вперед, сознавая, что выглядит отчаявшейся, — я приехала по делу.

— Неужели? — спрашивает Рейнольдс.

Вонни уверена, что он ждал этого дня. После стольких лет он продолжает считать свой первый брак петлей на шее.

— Как бы то ни было, — говорит Рейнольдс, — давай разберемся с твоим делом, пока Уинн не вернулся.

Вонни отставляет кофе. Уинн толком не знает, кто она такая. Он видел ее в лучшем случае четыре или пять раз. Однажды, когда Уинну было пять или шесть лет, Вонни назвала при нем отца папой. Уинн дернул головой, насторожился. Вонни поняла: брат не в курсе, что его отец женат вторым браком. Иногда она гадает, узнал ли он правду или продолжает считать ее тетей или дальней родственницей. Но Вонни понимает, чего добивается Рейнольдс. Он стер из памяти свой неудачный первый брак, а значит, стер и Вонни. Естественная эволюция отрицания. И все же порой у нее кровь стынет в жилах, когда отец защищает от нее Уинна. Теперь она чувствует себя не столько попрошайкой, сколько вором. До того как она вышла замуж, Рейнольдс и Гейл пригласили ее на ужин. Перед самым десертом Вонни заметила на пальце у Гейл рубиновое кольцо, которое бабушка всегда обещала ей. Вонни извинилась, вышла в туалет, где ее и стошнило. Глупо, конечно; Вонни терпеть не может украшения, они ее только стесняют; и все же она до сих пор мечтает о том кольце. Она втайне надеется, что кольцо, купленное бабушкой в Индии, вымочено в кислоте, медленно разъедающей плоть хозяина, или несет проклятие, которое лишает хозяина языка.

Но пока что Гейл трещит без умолку. Вонни слышит ее голос в коридоре. И тихий голосок мальчика Уинн. Рейнольдс начинает терять терпение. Но дело не только в этом. Похоже, он боится Вонни.

— Что тебе нужно? — спрашивает он.

— Денег, — отвечает Вонни, почему-то возбужденная своей грубой прямотой.

— Ни за что, — наотрез отказывает Рейнольдс.

Забавно. Он даже ни на секунду не задумался.

— Сказать тебе, зачем мне деньги? — вежливо спрашивает Вонни.

«Сказать тебе, как однажды утром в твоего внука воткнули тридцать две иголки? Сказать тебе, что если я когда-нибудь буду так холодна со своим ребенком, то пусть меня застрелят в сердце?»

— Нет, мне неинтересно, — отвечает Рейнольдс.

На письменном столе отца лежит латунный нож для разрезания писем. Вонни завороженно глядит на его холодное острое лезвие.

— Думай что хочешь, — продолжает Рейнольдс, — но я тебе ничего не должен.

Саймон, наверное, только что проснулся после дневного сна. Вонни не знает, заплачет ли он, поняв, что мамы нет рядом. Неужели ребенком она клала голову на отцовскую подушку, как Саймон, когда приходит к ней под бок? Неужели отец держал ее за руку при переходе через улицу? Вонни не в силах поверить, что для Саймона она то же, что и Рейнольдс для нее. Тождество тут невозможно, и все дело в проклятых деньгах.

— Мне нужно пять тысяч долларов, — говорит Вонни.

— Заработай, — предлагает Рейнольдс.

Мать Вонни, Сюзанна, клянется, что влюбилась в Рейнольдса из-за его внешности. Это раздражает Вонни — ведь она захотела Андре по той же причине. Она влюбилась в его темные волосы и одежду: бирюзовую футболку и потертую коричневую кожаную куртку. Влюбилась в жар, которым дышала его кожа. Но это еще не все. Как ни странно, Вонни понравилось его молчание. Казалось, он действительно ее слушает. Мать рассказала, что самым привлекательным в Рейнольдсе были его честность и презрение к деньгам.

Ужасно, как глубоко люди могут ошибаться друг в друге. Еще ужаснее думать, что первоначальное суждение было верным, что можно измениться полностью, до неузнаваемости. Вонни не уверена, что мать узнает Рейнольдса, если встретит его на улице.

Гейл открывает дверь кабинета. Она замирает, увидев Вонни, но быстро приходит в себя. Закрывает за собой дверь и улыбается.

— Вонни! — восклицает она; и мгновение Вонни кажется, что Гейл пересечет комнату и заключит падчерицу в объятия.

Вместо этого Гейл подходит к Рейнольдсу, целует его и пятится назад.

— Уинн дома, — со значением произносит она.

Хотя для сердечного приступа Вонни еще слишком молода, ее сердце колотится невыносимо быстро.

— Мы беседуем о деньгах, — сообщает Рейнольдс жене.

— Именно. — Голос Вонни срывается, но она не пытается успокоиться, хотя знает, что Рейнольдсу отвратительно все, хоть немного похожее на истерику. — Дашь ты мне денег или нет? — спрашивает она. — Хватит тратить время попусту. Нам это ни к чему.

— Успокойся, — говорит Рейнольдс.

Вонни чувствует, что Гейл изучает ее. Возможно, она меняет диагноз.

— Я охотно дам тебе пять тысяч, — сообщает Рейнольдс.

Намека на истерику в своем собственном голосе он тоже не потерпит.

Вонни неожиданно понимает, что нечто сокровенное, известное ей об отцовском детстве, может оказаться ложью. Сюзанна рассказала, что отец Рейнольдса привязывал его к кровати, когда он отказывался спать. Вонни не понимает, как бабушка выдерживала вопли. От криков Саймона она глупеет и злится и готова на все, лишь бы их прекратить.

— Но не задаром, — добавляет Рейнольдс. — Я хочу, чтобы ты подписала отказ от имущества, обещанного при разводе.

Вонни не сразу понимает, о чем речь. Он забыл, что развелся не с ней?

— Я хочу сам принимать решения, — поясняет Рейнольдс. — Я сам, черт побери, вправе принимать решения.

То есть Вонни получит кукиш, а не половину наследства, на что Рейнольдс согласился, торопясь расторгнуть брак с Сюзанной. Вонни никому не говорит, сколько ей достанется. Даже Андре не знает, что его теща, которая в последнее время вместе с соседкой высматривает по вечерам на веранде НЛО, вынудила Рейнольдса согласиться на ее условия.

Вонни видит, как внимательно Рейнольдс и Гейл следят за ней, и понимает, что они у нее в кулаке. Сейчас отец и мачеха сделают все, что она попросит, лишь бы заполучить ее подпись. Чтобы проверить свою власть, Вонни просит чашечку чая.

Гейл вскакивает с подлокотника дивана, на котором сидит, и бежит в коридор звать Оделл. Поспешность Гейл наводит Вонни на мысль, что можно попросить десять или пятнадцать тысяч. Или даже попытать удачи и попросить двадцать. Рейнольдс будет орать на нее, даже захочет ее ударить, но в конце концов, наверное, согласится. Она думает, как много значат эти деньги. Думает о счетах за электричество и газ, об обучении в колледже, о полном шкафе новых платьев. Но что-то останавливает ее. Заставляет лениво закинуть ногу на ногу и гадать, принесет ли Оделл лимон для чая. Как глупо было надеяться остаться на ночь! Она едва удерживается от смеха.

Гейл возвращается с чаем. На подносе есть и тарелочка с нарезанным лимоном, и маленький серебряный сливочник. Хотят попотчевать ее сливками. Вонни знает, что они так же добры к своей кошке, холеной черной твари, кличку которой она никак не может запомнить. Вонни пьет чай и прикидывает, успеет ли добраться до Пенсильванского вокзала за двадцать минут, до часа пик. Лонг-Айлендская ветка доставит ее к Джилл еще до ужина. Сегодня Вонни будет спать за два дома от своего старого жилья. Когда-то ее отец пек домашние яблочные пироги, в пику, как она теперь знает, фабричным пирогам, которые выпускал дед. Сперва он резал яблоки на широкой деревянной доске. Затем выжимал на ломтики лимон, чтобы они не потемнели, пока он готовит тесто. Он рубил масло с мукой и замешивал тесто, раскачивая кухонный стол. Отец использовал только коричневый сахар и предпочитал зеленые яблоки красным. В каждом его пироге было четыре яблока, с кожицей, но тщательно вырезанными серединками.

Вонни не сомневается, что Оделл велели держать Уинна на кухне. Жаль. Хорошо бы посмотреть на него и поискать знакомые черты. Она говорит Рейнольдсу, что не может согласиться на его условия, и он отвечает, что так и думал. Он считает, что во всем виноваты деньги. На самом деле — выражение его лица, когда он спросил, где она остановилась. Вонни хочется поскорее выбраться на жаркую улицу, долго бежать через похожий на пещеру вокзал, чтобы не опоздать на поезд. Она бросается к двери. Ей так хочется покинуть отцовский дом, что она не может успокоиться, пока лифт не спускается на первый этаж.

По дороге на Лонг-Айленд Вонни размышляет, что станет делать, если окажется в поезде с Андре и Саймоном, а в подводном тоннеле, через который они будут мчаться, произойдет взрыв. Кого она спасет? Ответ приходит незамедлительно: Саймона. Ведь Андре способен сам о себе позаботиться. И она не видит смысла пробиваться на поверхность, если некого спасать. В любом случае, поверхность — лишь иллюзия. Высокие дома, такси, железнодорожные пути в Квинсе — только структурированный прах. Вонни решает, что можно взять ссуду под залог дома или, на худой конец, потребительский кредит. Слишком поздно, когда это уже стало не важно, она понимает: будь у нее бабушкино кольцо, сейчас она сняла бы его с пальца и бросила на пол. С каким приятным звоном оно покатилось бы в конец вагона!


Саймон начинает скучать по матери после дневного сна. Это несформировавшаяся мысль, скорее нечто вроде неприятного ощущения, как будто он съел слишком много конфет. Когда отец собирает полдник, Саймон плачет, потому что не видит рисовых хлебцев, хотя он их больше не любит. Мать всегда дает ему апельсиновый сок, а не клюквенный. Он так доводит отца, что тот восклицает «Черт побери, или это, или ничего!» — и швыряет на стол пакет с крекерами.

Затем они молча жуют крекеры и ломтики сыра, не осмеливаясь смотреть друг на друга. Окна распахнуты, но воздух неподвижен, тяжело провис невидимыми нитями. Нельсон не отходит от канавы, которую вырыл утром в самой тенистой части двора. Пока Саймон насыпает пластиковым стаканчиком собачий корм в миску Нельсона, Андре обзванивает знакомых. Он хочет отправить сына в гости и доделать «харлей», чтобы было чем оплатить медицинские счета. Сперва звонит членам распавшейся детской группы, но Мэтт уже уехал на море, а у Кейт гостят родители. Андре набирает номер Фридов, своей последней надежды. Элеонора Фрид понятия не имеет, с кем говорит, пока Андре не представляется отцом Саймона. Ее так поражает вежливая просьба нелюдимого соседа, что она соглашается присмотреть за малышом, хотя немедленно жалеет об этом.

Саймон насыпал слишком много корма. Гранулы начинают вываливаться в железную миску для воды. Корм разбухает и, когда Саймон вынимает лишнее, распадается в руках. Нельсон хороший пес, но не любит играть. Чтобы заставить его гоняться за мячом, надо устроить целое представление. Когда он наконец приносит мяч, то кладет его к ногам и устало плюхается на землю. Вообще-то Нельсон — мамин пес, и Саймон снова начинает скучать по матери. Андре вешает трубку и отбирает стаканчик, пока сын не устроил еще большего беспорядка.

— Пойдем, — бодро говорит Андре.

Они выходят на улицу, и Саймон бежит к пикапу, но Андре кричит:

— Эй, не туда!

Саймон останавливается и оборачивается. Ему приходится прикрыть глаза ладонью, и все же он толком не видит отцовского лица.

— Сюда, — зовет Андре.

Саймон бежит к сараю и смотрит, как Андре вытаскивает мотоцикл.

— Давай проверим, как он ездит, — предлагает Андре.

Саймон вне себя от возбуждения. Они оба знают, что Вонни ни за что не подпустила бы Саймона к «харлею». Андре просит Саймона не вертеться, надевает на него шлем и затягивает ремешок. Он дважды повторяет Саймону, что главное — держаться и ни в коем случае не выпускать отцовского ремня. Саймон отступает назад, пока Андре ножным стартером заводит «харлей». Затем Андре протягивает руку и помогает Саймону забраться на сиденье. Коленки Саймона торчат в стороны; он держится влажными пальцами за кожаный ремень Андре. До Фридов — меньше мили. Если повезет, они не наткнутся на пса породы бордер-колли, который гоняется за всем, что медленнее скорости света. На каждом ухабе Саймон смеется и крепче держится за ремень. На полпути Андре вспоминает слова хозяина автосвалки: последний владелец мотоцикла погиб на круговой развязке в Истхэме. Тогда он не придал этому значения, но сейчас его пробирает холодный пот. Он снижает скорость и осторожно поворачивает на подъездную дорожку Фридов. Расстегивает шлем и снимает Саймона с мотоцикла. Элеонора Фрид машет рукой с крыльца.

— Вы уверены, что все будет в порядке? — спрашивает она Андре.

— О да, — заверяет ее тот. — В полном.

Саманта Фрид, которой исполнилось шесть лет, привязывает белую бельевую веревку к магнолии. Второй конец она наматывает на ствол старой лесной яблони. Саймон тянется вверх и обнимает отца. Он смутно помнит Саманту по прошлому лету, но ни разу с ней не играл, и мать никогда не оставляла его одного, всегда была поблизости.

— Я буду рядом, — уверяет Андре. — Когда я вернусь, ты не захочешь уезжать.

— Останься, — умоляет Саймон, сам не зная почему.

Что сказала бы мама? Ему не по себе.

Андре наклоняется и обнимает сына. Саманта Фрид туго натягивает веревку дюймах в шести от земли. На девочке шорты в горошек и голубая футболка. Она садится и снимает сандалии и носки.

— Просто позвони, если соскучишься, — говорит Андре.

Он просит Саймона повторить домашний телефонный номер. Саймон произносит цифры и щурится на солнце, чтобы разглядеть, что делает Саманта.

— Договорились? — спрашивает Андре.

— Договорились, — соглашается Саймон.

Андре заводит мотоцикл и машет сыну, а Саймон машет в ответ. Элеонора Фрид возится со своими любимыми растениями — розовой геранью, растущей в ящиках на окнах. Саманта, держась за дикую яблоню, одной ногой стоит на земле, другую поставила на веревку. Саймон направляется к девочке.

— Замри и не вздумай чихать или кашлять, — предупреждает Саманта.

Саймон задерживает дыхание. Под деревьями прохладно. Саймон внимательно смотрит на Саманту. Ему видно, что в кармане футболки у нее упаковка жевательной резинки, а на коленке — две подсохшие царапины. Саманта медленно поднимает вторую ногу и ставит на веревку. Саймон еще старательнее задерживает дыхание. Он скорее посинеет и упадет, чем издаст какой-нибудь звук.

Саманта, не сводя глаз со своей ненадежной опоры, отпускает дерево. Она стоит на туго натянутой веревке, двигает вперед одну ногу, затем другую. Ее тоненькие ручки раскинуты в стороны и чуть согнуты в локтях. Она проходит почти всю веревку, но внезапно падает. Девочка сидит на земле, задыхаясь; ее глаза сияют. Саймон подходит к ней, немой от восхищения.

— Почти вышло, — торжествует Саманта.

Ее волосы стянуты на затылке эластичной лентой. У самой шеи — маленькие завитки.

— Молодец, — говорит Саймон, совсем как мама, когда у него что-нибудь почти выходит.

Пятки Саманты в травяных пятнах, оттого что она босая. Девочка достает пластинку жевательной резинки, разворачивает и запихивает в рот. От мятного запаха у Саймона рот наполняется слюной.

— Держи, — говорит Саманта.

Она достает еще одну пластинку и протягивает ему.

— Хочешь поиграть в Заботливых мишек[11]? — предлагает она.

Саймон кивает. Он понятия не имеет, кто такие Заботливые мишки. Он поражен совершенством Саманты и не сомневается: она знает все, что вообще стоит знать.

— Ты же знаешь, кто такие Заботливые мишки? — с подозрением спрашивает Саманта.

— Конечно, — отвечает Саймон.

Саманта встает и надевает сандалии. Саймон скатывает языком резинку в шарик.

— Идем, — говорит Саманта. — Они на крыльце.

Саймон выходит за ней на солнце. Два мишки, голубой и желтый, сидят на скамейке. Саймон забыл, что просил отца не уезжать. Он забыл, что при мысли о матери у него комок встает в горле. Когда Саманта рядом, его голова — вровень с ее грудью. Он боится, что девочка сочтет его слишком маленьким для своей игры. Но Саманта разрешает ему быть Именинным мишкой. Саймон быстро понимает, что главное — говорить за мишку и время от времени бросать его через перила крыльца, чтобы потом спасти.


Позже Андре будет мучиться, гадая, не подстроил ли все сам. Он мог оставить Саймона дома, выдать ему «Лего» или мешочек со стеклянными шариками, чтобы развлечь, пока отлаживает сцепление. Он будет гадать, не рехнулся ли от жары; в сарае, наверное, градусов тридцать восемь. Он настолько разозлился из-за того, что Вонни уехала просить у отца денег? Что может случиться с мужчиной, которого оставили одного всего на день? Он почти поверит, что между духом и телом — непреодолимая стена. Они занимают одно пространство, но никак не связаны друг с другом. У него проблемы со сцеплением, и это выводит его из себя. Он сдирает лоскут кожи с большого пальца, когда подтягивает маховик гаечным ключом, и кровь стекает по руке. Только около трех он заканчивает работу, выкатывает «харлей» на подъездную дорожку и идет в дом за пивом. Через пару минут пиво становится теплым. В небе нарезает круги краснохвостый сарыч. Андре слышит шорох шин на дороге и выглядывает в дверь. Неужели Вонни вернулась пораньше? Вот дура, отправилась навестить отца, хотя Рейнольдс ясно дал понять, что не желает иметь с ней дело. Андре в толк не берет, зачем общаться с родителями. Для него даже одной встречи в год с отцом слишком много.

На подъездную дорожку влетает «БМВ» с номерами Нью-Джерси. Очередной приятель Джоди подвез ее из мороженицы «Мэд Мартас», где она подрабатывает этим летом. По крайней мере, она больше не сидит так часто с Саймоном. Парень не хочет скакать по соседским выбоинам, поэтому выбирает дорожку Андре и Вонни. Андре чувствует ненависть к нему с первого взгляда. У его родителей есть деньги, сразу видно. В машине на полную громкость ревет магнитола, привлекая всеобщее внимание. «Van Halen»[12]. Ну разумеется! Андре потягивает теплое пиво. Внутри его закипает ярость. Когда ему было семнадцать, отец не давал ему даже старый «крайслер». Он ездил на велосипеде, пока не заработал на свой первый мотоцикл. Вернее, мопед, который потом переделал. Он уже решил, что никогда не купит Саймону машину. Он не хочет, чтобы сын вырос в такого же кретина, влетал на подъездную дорожку со всей дури и чванился папашиными деньгами.

Джоди выходит из машины с каменным лицом. На ней синие джинсы и черная майка. Ее волосы отросли с прошлого лета и скреплены серебряной заколкой. Парень хватает ее за руку, и Андре отходит от двери, чтобы не смотреть, как Джоди разрешит ухажеру поцеловать ее на прощание. Колеса «БМВ» проворачиваются, когда парень подает назад. Андре, бросая банку из-под пива в пластмассовое мусорное ведро, слышит скрежет металла по металлу, и внутри у него что-то обрывается. Он кидается к двери и видит, как «БМВ», уже на первой скорости, пытается расцепиться с «харлеем». Но путь к бегству закрыт. «Харлей» застрял под задним крылом «БМВ». Всякий раз, как парень трогается с места, он тащит мотоцикл за собой. Парень вылезает из машины и отчаянно пытается отцепить «харлей», пока Андре бежит через лужайку.

Стоящая у холодильника Джоди слышит грохот и бросает диетическую колу на стойку, рядом с банками кошачьего корма. Увидев в окно, как Андре хватает Гэри, она поспешно распахивает дверь и бежит через лужайку. Андре швыряет Гэри на землю, а парень клянется, что все вышло случайно.

— Да ладно. Расслабься, — говорит он Андре. — Мой отец заплатит за мотоцикл.

Лучше бы он этого не говорил. Позабыв, что имеет дело с подростком, Андре хочет хорошенько приложить парня к колесам «харлея». Но все же отпускает его и встает, как раз когда подходит Джоди.

— Прекрати! — орет на него Джоди.

От ее слов Андре вскипает. Когда Гэри пытается встать, Андре бросается к нему. Парень пугается до полусмерти, падает ничком и закрывает лицо руками. В подобном унижении приятного мало. Гэри — выпускник средней школы в Ливингстоне, Нью-Джерси, приехал сюда на лето с семьей. Это все равно что швырнуть на землю Саймона. Андре с отвращением выдергивает ключи из зажигания. Отпирает багажник «БМВ», достает монтировку и использует ее как рычаг, чтобы отогнуть крыло автомобиля. Теперь над «харлеем» придется работать еще недели три, не меньше. Андре хочется убить парня прямо здесь и сейчас. Он пытается вытащить мотоцикл из-под машины и царапает краску на крыле «БМВ».

— Ты это нарочно! — вопит Гэри.

Не придумав, как еще напугать парня, Андре надвигается на него с поднятой монтировкой, и тут, к его огромному удивлению, Гэри начинает рыдать. На мгновение Андре забывает, что собирался делать и даже как вообще здесь очутился. Он не помнит, как бежал через лужайку. Слышит только, как шумит кровь у него в ушах.

— Не смей его трогать! — врезается в этот шум крик Джоди.

Собственно, на Гэри ей наплевать. Они знакомы всего две недели, с тех пор как парень зашел в «Мэд Мартас» за замороженным соком и прождал ее целый день, чтобы подвезти домой. Но ярость ее неподдельна, она будет защищать Гэри, даже сражаться вместо него.

— У меня есть страховка, — говорит Гэри и вытирает глаза манжетой.

— Позвони отцу, — требует Андре. — Я хочу с ним поговорить. Ну же, — поторапливает он, когда Гэри медлит. — Кто твой отец, мистер большая шишка?

— Я достану денег, — говорит Гэри. — Не звоните отцу.

Андре видит, что парня трясет. Его уже тошнит от этих игр.

— Пошел вон, — бросает он.

Гэри недоверчиво глядит на него.

— Пошел вон, — устало повторяет Андре. — И чтобы я тебя больше не видел.

Гэри бежит к машине и садится за руль. «БМВ» трогается с места, и Андре поворачивается к дому.

— Не смей указывать моим друзьям! — вопит Джоди.

Андре не останавливается. Он не может заставить себя прикоснуться к «харлею». Он знает, что Вонни использует это против него, особенно если раздобудет денег у отца. Он слишком безответственный, чтобы заботиться о мотоцикле, не говоря уже о семье.

— Да за кого ты себя принимаешь? — кричит Джоди ему вслед.

Голос ее срывается из-за слез.

— Иди давай, торгуй своим мороженым, — не оборачиваясь, огрызается Андре.

Джоди смотрит, как он уходит, и что-то внутри ее рвется на части. Она бежит за ним и бьет между лопаток. Андре удивленно поворачивается к ней. Его футболка насквозь мокрая, а в горле так пересохло, что даже больно. Джоди продолжает плакать; ее лицо похоже на помятый фрукт.

— Ты отвратителен, — говорит она Андре.

У Джоди мелькает мысль, что она, наверное, рехнулась. Но она снова бьет Андре, на этот раз в грудь.

Сначала Андре просто смотрит на нее, как будто она с другой планеты. Затем крепко хватает за руку, так что она не может пошевелиться. Теперь Джоди уверена: они оба рехнулись. Она пинает его, но Андре хватает ее за ногу, и Джоди падает на землю. Андре никого еще так не презирал, как себя в этот момент. Он наклоняется и обнимает Джоди, и она мгновенно перестает плакать. Сейчас она получит то, что хочет. Андре велит ей замолчать, помогает встать с земли, ведет через лужайку в сарай. Они не заслуживают чистых простыней, подушек, вентилятора в окне. Как только дверь сарая закрывается, жара становится невыносимой. Оба чувствуют слабость, но все равно уже ни о чем другом не думают. У них нет времени снять одежду. Андре расстегивает джинсы Джоди и стягивает на бедра. Если бы за спиной Джоди не было необструганной деревянной стены, она бы упала. Они так долго ждали, что не в силах помедлить еще хотя бы минуту.

Когда Андре позволял себе думать о ней, то воображал, как медленно целует ее, любуется тем, как она снимает блузку. Но сейчас он даже не смотрит на нее. А если бы посмотрел, то увидел бы, что ее глаза закрыты. Она не в силах вынести мыслей о Вонни. Она не будет думать о Вонни. Все эти школьники, с которыми была Джоди, ничего не значат. Она абсолютно ничего не понимает. Знает только, что если посмотрит на Андре, если увидит, как он зол, то будет вынуждена остановиться. Поэтому она смотрит в потолок. Она не двигается, не считая невольной дрожи, когда Андре приспускает ее трусики. Она тает на жаре. Что-то не так с ее нервами. Звуки отдаются эхом. Андре расстегивает ширинку, и она чувствует, как язычок молнии скользит по железным зубцам. Ее лопатки прижаты к стене, когда Андре входит, и на мгновение она становится невесомой. Она едва удерживается от слез, крепче обнимает его за шею и стряхивает с себя джинсы, чтобы обхватить его ногами. Андре засовывает одну руку под футболку Джоди, а пальцами другой зарывается в плоть между ее ног. Они будут жалеть об этом всю оставшуюся жизнь. Глухие, немые, слепые; единственное, что им осталось, — это похоть. Джоди сотни раз представляла себя в тот момент, когда они будут вместе. Она думала, что все предусмотрела. Воображала, как изогнет шею, чтобы та казалась длиннее, как соблазнительно будет выглядеть. А сейчас не может сдержаться и покрывает поцелуями всего Андре. Наконец Андре впивается в ее губы и стонет, и Джоди чувствует, что растворяется. Молекулы ее тела разлетаются во все стороны, она выгибается огненной дугой. На теле у нее синяки; Джоди еще много дней будет гладить следы, оставленные Андре, а он приходит в ужас, обнаружив их, ведь он не собирался причинять ей боль.


Вонни сидит на кухне у Джилл и слушает гул шоссе Саутерн-стейт. Помнится, ребенком она не замечала этого шума, хотя он должен был бы прокрасться в ее сны, создавая ощущение, что машины всегда отъезжают от ее дома. Джилл ненавидит пригороды, но вернулась, когда семейный бюджет затрещал по швам. Она переехала бы обратно хоть завтра, но оказалась в ловушке. Ее дочерям здесь нравится. Младшей двенадцать лет, она сейчас на балете. Старшая, Мелисса, сидит за столом напротив Вонни и пьет низкокалорийный холодный чай с лимоном. Светлые волосы Мелиссы заплетены в французскую косу. Девочка очень похожа на шестнадцатилетнюю Джилл. Когда Джилл окончила школу, она была уже на четвертом месяце. Именно Вонни устроила первое свидание Джилл и Брайана, и потому ей немного неловко. Как будто вся ответственность лежит на ней.

В этот визит Вонни всего ближе Мелисса — с бледно-розовым лаком на ногтях, в фиолетовых кедах. В ней куда больше знакомых черт, чем в ее матери. Джилл ни разу не навестила Вонни в Чилмарке. Однажды, до того как Вонни встретила Андре, Джилл приехала в Бостон, проплакала все выходные и вернулась домой к Брайану и крошкам дочерям. Но теперь все наладилось, уверяет Джилл. Она не стесняется говорить о самом наболевшем при Мелиссе. Зато Вонни присутствие Мелиссы мешает высказать все, что она думает. А думает она, что Джилл, как обычно, себя недооценивает, напрасно убедила себя в собственной глупости. Вонни не уверена, что после стольких лет они все еще настоящие подруги. Они разговаривают по телефону, но видятся лишь во время редких вылазок Вонни в Нью-Йорк. Джилл дважды встречалась с Андре, а с Саймоном — только раз.

После ужина они отправляются на прогулку, оставив с дочерьми Брайана. Вонни хочется обнять Джилл. Но они просто идут так близко, что касаются друг друга плечами. Сумерки, пахнет скошенной травой. Дети перекрикиваются на задних дворах. Вонни и Джилл подходят к школе, в высоких арочных окнах отражается темнеющее небо. Джилл достает из кармана сигарету и зажигалку и рассказывает, что нового случилось у знакомых: четыре развода, нервный срыв… Она перечисляет бывших одноклассниц, которые пришли на ежегодную встречу.

— Как это мы так быстро постарели? — недоумевает Джилл.

— Ты говоришь, что постарела, с тех пор как тебе исполнилось семнадцать.

— Так и есть, — настаивает Джилл. — Я постарела. Только теперь у меня есть доказательство — толстый зад.

— Ничего подобного.

— Ты-то совсем не изменилась.

Вонни недоверчиво смеется, и Джилл настаивает:

— Серьезно. Ты даже похорошела.

Они садятся на обочину, чтобы Джилл выкурила еще одну сигарету, перед тем как идти домой. Совсем как раньше, летними вечерами, когда они сбегали от матерей и поджидали мальчиков. Они видят младшую дочь Джилл, Керри, едущую на велосипеде по улице. Когда Вонни и Джилл учились в школе, девочки-подростки не катались на велосипедах. И в мяч не играли. Они делали прически, ругались с матерями и клялись, что не забудут, каково это — быть молодыми. Но забыли. Они жалеют, что больше не живут по соседству. Жалеют, что больше не могут поверять друг другу секреты. Джилл рассказывала Вонни о своих делах, но в последнее время перестала. Обе поняли, что одно и то же повторяется снова и снова. Если бы они встретились сейчас, взрослыми, то даже не понравились бы друг другу, не говоря уже о том, чтобы стать подругами.

Вдоль Саутерн-стейт загораются фонари, и Вонни вспоминает, что сегодня Ночь огней. Она специально не пошла на праздник, после того, что случилось в прошлом году. Быть может, зря? Она могла сейчас быть в Оук-Блаффсе. Могла быть с Андре. Вонни надеется, что без нее он не пойдет.

Когда они возвращаются домой, с крыльца слетает карликовый шнауцер и с лаем бежит следом. Вонни оборачивается и рявкает:

— Бу!

Шнауцер убегает, и женщины покатываются со смеху.

Керри уже убрала велосипед и сидит на бетонном крыльце перед домом.

— Ты бы хотела снова быть шестнадцатилетней, как она? — спрашивает Джилл.

— Еще как, — признается Вонни.

— Не верю, — говорит Джилл. — Ты была несчастна.

— Не была, — настаивает Вонни.

— Я помню тебя лучше, чем ты сама. Была.

Дочери Джилл ложатся в одной комнате, а Вонни занимает постель Мелиссы. Стены увешаны фотографиями Брюса Спрингстина, и Вонни кажется, что за ней наблюдают. Гул машин мешает уснуть. Вонни думает об отце и о том дне, когда он ушел. Ему хватило ума собрать вещи и убраться после полуночи, чтобы дочь не видела. Но она видела. Наемный фургон стоял на подъездной дорожке за машиной Сюзанны. Вонни поужинала и допоздна просидела у Джилл. Им было девять или десять лет, точно она не помнит. Они соорудили палатку из простыней, запаслись фонариками, печеньем, термосами с водой. Они поклялись всегда говорить друг другу правду, но когда Джилл спросила: «Ты не очень расстроилась из-за папы?» — Вонни скорчила кислую мину и ответила: «Нет».

Когда отец уехал в фургоне, Вонни смотрела из окна; потом вышла на задний двор. Там цвела вишня, и Вонни села между ней и ивой, которую Рейнольдс посадил в честь рождения дочери. Позже иву пришлось срубить — корни дотянулись до канализационного резервуара. Но в ту ночь ее листья переливались серебром и звезды сияли на кончиках ветвей. Всю следующую неделю Вонни спала на раскладушке в комнате матери. Мать боялась оставаться одна, и Вонни тоже. Если отец способен бросить ребенка, может случиться все, что угодно. Дом может загореться, стены могут обрушиться. Дети могут заблудиться среди одинаковых домов, и никто их не хватится.

Вонни просыпается утром в узкой кровати Мелиссы и не сразу понимает, где находится. После душа и завтрака ей по-прежнему не по себе. Джилл отвозит ее в аэропорт, но просит остаться еще на пару дней. Вонни внезапно пугается, что с Саймоном может случиться беда, если она сейчас же не поедет домой. Она наклоняется и достает сумку с заднего сиденья.

— Я буду скучать по тебе, — говорит Джилл.

Вонни обнимает Джилл и клянется, что скоро снова приедет. Пустое обещание. Обе усмехаются. Вонни выходит из машины и машет рукой, затем идет покупать билет. Она ставит сумку и чемодан на ленту для просвечивания, пьет кофе в ожидании посадки. Когда наконец она уже стоит в очереди, чтобы подняться по трапу на борт, что-то происходит. Она прислоняется к стене и пропускает людей. Ее ноги не двигаются. Кожа похолодела. Откуда-то она знает, что если поднимется на борт, то умрет.

Твое сердце бьется намного быстрее, чем человеческое сердце.

Стюардесса у двери наблюдает за ней, и Вонни уверена, что у нее на лице все написано. Она где-то читала, что «скорая» в Нью-Йорке в среднем приезжает за три с половиной часа. За это время она успеет умереть.

— С вами все в порядке? — Стюардесса, блондинка с мягким южным акцентом, подходит к Вонни.

— Да, конечно, — отвечает Вонни. — Ногу подвернула.

Похоже, она тебе верит.

— Обопритесь на меня, если хотите, — предлагает стюардесса.

Вонни улыбается и опирается на подставленное плечо.

— Обожаю Бостон, — говорит стюардесса.

— Я тоже, — отвечает Вонни.

Ты уже мертва, так что можно и поболтать.

Во время взлета Вонни на удивление спокойна. Ее сердце больше не колотится так сильно. Она не курила пять лет, а теперь спрашивает сигарету у молодого соседа и закуривает, как только гаснет табличка «Не курить». Небо затянуто тонкими, как паутинка, облаками. Вонни совсем ничего не чувствует. Она не думает ни о Саймоне, ни об Андре, ни об отце, размышляет только о холодном совершенстве облаков. Во время захода самолета на посадку Вонни замечает фиолетовую полосу на горизонте. Опасный цвет для этого времени года. Она закрывает глаза и представляет, как влетает в этот цвет. Она уступает ему, отдает всю энергию. Когда самолет садится, Вонни совершенно без сил и ноги передвигает только усилием воли. Все-таки ей удается выйти в здание аэропорта. Она знает, что уже почти дома, и все же уверена, что заблудилась.

Ты, наверное, думаешь, что сошла с ума, но рассудок не теряют так быстро. Ты идешь медленно. Ты не смеешь бежать.

На парковке Саймон машет ей, сидя на плечах Андре. На фоне синего неба рука Саймона похожа на флаг, и Вонни слепо следует к ней. Она подходит к мужу и сыну и роняет сумку на землю. Саймон прыгает к ней на руки.

— Я припарковался во втором ряду, — говорит Андре.

На нем солнечные очки, так что Вонни не видит его глаз. Он подбрасывает ключи.

— Ты мне что-нибудь привезла? — спрашивает Саймон.

Андре поднимает сумку, а Вонни показывает на боковой карман. Там лежит мягкая игрушка, которую она купила в магазинчике рядом с домом Джилл. Маленький желтый цыпленок с пищалкой. Андре бросает цыпленка Саймону и идет к пикапу.

— Ух ты! — восхищается Саймон, заставляя цыпленка пищать.

— Отец отказал, — говорит Вонни мужу. Никто не догадается, как ей плохо, хотя ее ноги ноют, словно она только что пробежала марафон. — Он не даст нам денег.

— Отлично, — отвечает Андре.

Его тошнит от лета и жары.

— Что именно тебе так нравится? — спрашивает Вонни.

— Ради бога, прекрати! — говорит Андре. — Хватит выворачивать мои слова наизнанку.

Они подошли к пикапу. Когда Саймон забирается в кабину, Андре и Вонни оказываются лицом к лицу. Андре отводит глаза.

— Ему уже давно на тебя наплевать. Не знаю, почему ты решила, что теперь все изменилось. — Он жесток и знает это. — Как дела у Джилл? — Он переводит разговор на более безопасную тему.

Оба садятся в машину. Вонни застегивает на Саймоне ремень безопасности, пока малыш изучает новую игрушку.

— Говорит, что приедет в гости, — отвечает Вонни. — Ее дочка носит фиолетовые кеды. Похожа на Джоди, только не такая угрюмая.

Андре заводит пикап и слишком поспешно пятится назад, при этом чуть не задевает «ягуар» с нью-йоркскими номерами. Прошлой ночью он раз в час заглядывал к Саймону. Но, даже слыша глубокое дыхание спящего сына, не мог успокоиться. Ему отчаянно хочется рассказать Вонни правду, прямо здесь и сейчас. Он загадывает, что, если сумеет дотерпеть до дома, все будет хорошо. Он больше не понимает, что произошло. Злится, как будто его обманули. Еще немного, и он начнет винить Вонни. Ее не было дома; она отправилась просить у отца денег, хотя оба знали, что это безнадежно.

По дороге домой они не разговаривают друг с другом. Вонни рассказывает Саймону о самолете и обещает когда-нибудь взять его с собой. Саймон сообщает, что Саманта Фрид умеет ходить по канату. Вонни улыбается и с любопытством смотрит на Андре.

— Он гостил у них днем, — поясняет Андре, как бы защищаясь. Он крепко держится за руль. Вонни кажется ему красивой, но такой далекой. — Его пригласила Элеонора Фрид.

Вспомнив о Саманте, Саймон с сомнением глядит на свою новую игрушку. Он совсем забыл, что на самом деле хотел Заботливого мишку, как у Саманты.

— Тупой дружок Джоди врезался в «харлей», — сообщает Андре.

— Замечательно, — вздыхает Вонни.

— По-твоему, это я виноват? — спрашивает Андре.

Саймон смотрит на свои ботинки с исцарапанными носками.

— Я этого не говорила, — отвечает Вонни.

Она устала. Ей плевать, виноват он или нет.

Андре умолкает и поворачивает на их улицу. Они проезжают мимо Фридов, и Вонни видит, что между двумя деревьями действительно натянута веревка. Высоко над головой, где не сходятся ветки деревьев, — кружок ярко-голубого неба. Вонни обнимает Саймона за плечи и притягивает его ближе. Она ужасно скучала по сыну. Она не хочет его отпускать.

Они паркуются на подъездной дорожке, и Вонни видит на улице Элизабет Ренни, которая кормит птиц. Ей больше не нужны трости. От звука мотора Элизабет Ренни вздрагивает и поворачивается к ним.

— Смотрю, вам намного лучше! — кричит Вонни через лужайку.

Андре хватает сумку Вонни и поднимается на крыльцо. За дверью скулит Нельсон — просится на улицу.

— Намного лучше! — кричит в ответ Элизабет Ренни.

Когда Нельсона выпускают, он бежит к Вонни и прыгает на нее. Она смеется, отпихивает пса и идет к дому, чувствуя, как дрожат ноги. Главное — не останавливаться.

Внутри наверняка прохладно. Тебе полегчает, как только ты войдешь. Сегодня ты развесишь белье на веревке, но завтра, когда придет пора забирать сына из дома его новой подруги, пройдешь лишь половину дороги и бегом вернешься домой. Твои ноги снова станут резиновыми. Тебе покажется, что тебя засасывает небо. Ты скажешь мужу, что подвернула лодыжку, и, конечно, он тебе поверит. Когда он заберется в пикап и поедет за сыном, ты сядешь за кухонный стол и будешь сидеть, пока не перестанешь дрожать. Ты будешь всем телом чувствовать, как сжимается круг, пока не определишь границы безопасности. Не пройдет и недели, как ты не сможешь выходить из дома.

К тому времени продуктовый магазин и почта станут такими же недосягаемыми, как далекие планеты.

Глава 5

Чилмаркский великан

Чилмаркский великан продает циннии и яйца летом, тыквы и хризантемы осенью. Никто из покупателей его не видит. Они берут товары с придорожного лотка из необструганных сосновых досок. Бросают монеты в прорезь в крышке кофейной банки и рассуждают о разнице между деревенской и городской жизнью. Польщенные доверием, люди обычно честны, платят за тыквы или букеты цветов и забирают сдачу. Несколько раз в год подростки крадут деньги из кофейной банки. Местные ребятишки время от времени таскают яйца и весело кидаются ими друг в друга. Великан видит кусочки расколотой коричневой скорлупы и темно-желтые потеки посередине дороги. В сумерках он приносит ведро воды из дома и, как умеет, смывает подсохшие яйца. Об остальном позаботятся вороны.

Вопреки россказням мальчишки, который привозит продукты и куриный корм, великан отнюдь не старик. И ростом он не восемь футов, хотя в иных местах дома ему приходится наклоняться, чтобы не задеть головой потолок. Его старый дом построен для невысокого мужчины — дедушки великана, Эдварда Таннера, ростом пять футов шесть дюймов. Великан по утрам пьет кофе из белой с синим стаффордширской чашки, которую дед привез с собой из Англии. Великану двадцать четыре года. Большинство жителей Чилмарка так давно его не видели, что забыли о его существовании. Несколько старух хорошо помнят его деда, Эдварда Таннера; он целовал их летними вечерами.

Великан приехал в октябре. Дождливая ночь пахла деревом, и его дед пил пиво и начищал ботинки. Когда заколотили в дверь, деду захотелось прыгнуть в кровать и накрыться одеялом. Что-то подсказывало ему не открывать. Его не раз навещали разозленные мужья, и хотя для этого он уже слишком стар, остались и другие неоплаченные счета. Он кое-кому задолжал и никогда не верил в налоги. Он решил, что пришли по официальному поводу, потому что стучали очень настойчиво.

На улице стоял великан и глотал дождь. В свои десять лет он уже вымахал до шести футов. Открыв дверь, Эдвард Таннер увидел высокого мужчину в черном пальто.

— Ко мне пришел? Ищешь приключений на свою голову? — спросил Эдвард Таннер и грозно замахнулся ботинком.

Курицы в курятнике кудахтали как сумасшедшие. С неба лило так сильно, что вымыло из земли весь сладкий картофель в огороде.

— Дедушка? — очень неуверенно прошептал великан, как будто невидимый чревовещатель вложил детский голос в тело мужчины.

— Не валяй дурака!

Даже привидение у двери не напугало бы Эдварда Таннера сильнее.

— Это я, Эдди, — нежным детским голоском произнес великан, и Эдвард Таннер-старший рухнул на пол в глубоком обмороке.

На свете бывают никудышные родители, но родители великана были на редкость никудышными. Их ждали бы проблемы, даже не будь их сын великаном, но рост Эдди положил конец их браку. Отцу великана было около сорока, когда он увез с острова девятнадцатилетнюю дочь Эдварда Таннера, Шэрон, весьма сговорчивую особу. По правде говоря, их брак продлился дольше, чем предсказывал Эдвард Таннер. Родители великана прожили вместе восемь лет, прежде чем ребенок с матерью остались одни в южной части Нью-Джерси.

Шэрон отправилась на поиски нового мужчины и протащила сына по четырем штатам, пока не нашла искомое на военно-морской базе в Род-Айленде. Она считала Эдди своим наказанием и старалась пореже глядеть на него. Когда приходили ее дружки, сын прятался в шкафу в прихожей и молился, чтобы очередной моряк не носил плаща. Даже крепкий мужчина может заработать инфаркт, если полезет в шкаф за вешалкой и увидит такое чудовище. Великан уже в два года знал, кто он такой. Он видел себя на картинках в книгах. Это он прятался под мостом и пожирал коз. Он был владельцем золотой арфы, который уснул за собственным обеденным столом. Однажды утром он проснется и обнаружит, что голова его пробила крышу, а руки и ноги торчат из окон. Лоза прорастет сквозь него. Птицы совьют гнезда в его локтях.

Великан ходил в школу до четвертого класса, но, когда они переехали в Род-Айленд, перестал себя утруждать. Он не выносил беспощадных издевок, и некому было за ним следить. Шэрон окончательно пошла вразнос. Чтобы чем-то занять дни, великан начал рисовать карандашами, помадой и тенями, украденными из маминой сумочки. Позже он накопил денег на дешевую акварель и кисти. Он не хотел, чтобы мать видела его работы и смеялась над ним, к тому же бумаги было мало, поэтому великан рисовал миниатюры. Картины за целый год уместились бы в резиновом сапоге. Целый штат, например Нью-Джерси, мог съежиться до размеров клубничины. Порой великан битый час рисовал прелестное крошечное личико или дерево в цвету. При удачном стечении обстоятельств он не успевал закончить до ночи и потому с нетерпением ждал утра.

Великан часто замечал, что Шэрон смотрит на него то ли с отвращением, то ли со страхом. Возможно, она сохранила его, чтобы досадить отцу, которого то обожала, то презирала. Она подбивала своих дружков метать дротики в единственную фотографию Эдварда Таннера, которая у нее была. Но иногда она снимала ее со стены и несла вниз показать сыну. Дед великана сидел в кресле в гостиной. Он смотрел прямо в камеру и казался весьма недовольным. Когда Шэрон жила с отцом, она мечтала спалить дом и убежать в Нью-Йорк. Но теперь описывала его комнаты с любовью. В конце концов, она назвала сына в честь своего отца. Великан знал, что ее настроение меняется поразительно быстро без видимых причин. Когда она была доброй, предлагала шоколад или готовила ужин, он ей не верил. Когда становилась гадкой, он знал, что это ненадолго. Он рано привык быть осторожным. Он не может позволить себе капризы. Только не с Шэрон. Однажды она позаимствовала машину у очередного дружка и взяла сына на пикник. Великану было девять лет, Шэрон вела себя очень мило, и потому он слишком расслабился. Они ехали домой по Девяносто пятому шоссе. Великан сидел на пассажирском сиденье и держал бумажный пакет с остатками сэндвичей и кексов. Самое вкусное он приберег напоследок — шоколадный кекс с радужной обсыпкой. Он залез в пакет, достал кекс, но тот развалился на части. А он так его предвкушал! Он забыл о себе. Забыл, кто сидит рядом. Он завыл и пнул приборный щиток.

— Прекрати, — возмутилась Шэрон. — Ведешь себя как маленький. Возьми другой.

— Я не хочу другой, — сказал великан.

— Возьми другой, — приказала ему мать.

— Нет, — отрезал великан. — Не хочу.

Когда он пнул щиток, Шэрон схватила его за ногу. Машина вильнула.

— Совсем рехнулся? — завопила Шэрон. — Хочешь, чтобы я разбила машину и попала в неприятности? Возьми другой кекс. Немедленно.

Великан посмотрел на радужные крошки на сиденье и заплакал.

— Не хочу.

Шэрон остановилась на обочине. Был уже почти час пик, машины неслись одна за другой.

— А ну выметайся, паразит, — крикнула она.

Великан уставился на нее.

Шэрон перегнулась через него, распахнула дверцу и толкнула сына.

— Слышал, что я сказала? — завопила она.

Великан вцепился в сиденье и оставил полосы от шоколадной глазури на обивке.

— Немедленно! — крикнула Шэрон и наполовину выпихнула его из машины.

Великан не отпускал дверцу, поэтому она била сына по рукам, пока он не ослабил хватку.

Она захлопнула дверцу и газанула. Выехала на шоссе, не глядя на другие машины, подрезала микроавтобус и рванула вперед. Великан бежал за ней вдоль дороги. Он бежал, даже когда машина скрылась из виду. В его глазах и горле стояли слезы. Он кричал «мама!» снова и снова, пока не начал нечленораздельно мычать. Впереди на обочине стояла машина; мотор работал вхолостую, из выхлопной трубы валил черный дым. Великан не был уверен, что это нужная машина, пока не подбежал и не увидел внутри плачущую Шэрон.

Великан стоял на обочине и вытирал лицо рукавом. Он так вспотел, что даже волосы были мокрыми. Шэрон вылезла из машины и подошла к сыну. Мимо громыхали грузовики, сотрясая землю. Шэрон продолжала плакать и даже не скрывала этого.

— Слушай, я тебя не хотела, — сказала Шэрон.

Вдоль дороги рос золотарник; валялась чья-то спущенная шина.

— Ты меня понимаешь? — спросила Шэрон.

У великана кололо в боку от быстрого бега. С каждым вдохом боль становилась все сильнее.

— Я тоже человек, — сказала Шэрон. — Понимаешь?

Великан был так благодарен, что она не уехала без него, что чуть было не начал плакать снова. Какая разница, что она говорит. Какая разница, что она о нем думает. Он больше всего на свете хотел, чтобы мать обняла его, но знал, что хочет слишком многого.

— Забирайся в машину, — сказала Шэрон. — Но сперва смахни свои чертовы крошки, не то сядешь и все изгваздаешь.

После этого Шэрон все реже появлялась дома, и великан не спрашивал, куда она собралась или когда вернется. Он научился готовить, сам ложился спать по часам, стирал одежду в раковине. Он так привык быть один, что, когда Шэрон исчезла навсегда, только через неделю понял, что она не вернется. Великан не слишком удивился, он ничего особенно не чувствовал, но спать не мог. Он проверял электрические лампочки — боялся, что они перегорят и он останется в темноте. Спал днем, в кресле у окна, а после того, как кончилась еда, надел старый отцовский черный плащ и отправился в местный магазин за продуктами. Великан знал, что голос его выдаст, поэтому показал, что ему нужно, пальцем. Хот-доги и булочки, пачка молока, горчица, шоколадное драже. Он нашел адрес дедушки в ящике комода, под черной нейлоновой комбинацией. Осталось неизвестным, нарочно мать оставила тридцать долларов в сахарнице или просто спешила распрощаться с прошлым и поленилась возвращаться.

Теперь великан живет один — дед умер пять лет назад — и иногда забывает звук собственного голоса. Курицы, которых он держит ради яиц, — дальние потомки дедушкиных. Великан продолжает рисовать, некоторые его миниатюры такие крошечные, что он использует лупу для проработки деталей. Он заказывает по почте краски и свою любимую плотную кремовую бумагу. Благодаря придорожному лотку и дедушкиным сбережениям — восьми тысячам долларов в железном сейфе в курятнике — великан получил роскошь избегать людей. Он знает, что многого лишен: собственного автомобиля, друзей. Загадочных кинотеатров и хозяйственных магазинов. Он ни разу не был на пляже Люси-Винсент, до которого меньше мили. Великан способен мириться с этими мелкими потерями. Он впадает в отчаяние, лишь когда оценивает свои шансы влюбиться.

Джоди снова слышит о нем от одного из парней, таскавших яйца. Джоди учится в выпускном классе. Она сумела уговорить родителей разрешить ей окончить школу на острове. Ее мутит при мысли о возвращении в Коннектикут даже только на выходные. Она похудела по сравнению с прошлым годом и стала намного осторожнее. Джоди ни с кем не занималась любовью после Андре, но старшеклассники по-прежнему соперничают за нее, хотя на свиданиях она даже почти не разговаривает. Она связалась с компанией, которую объединяет любовь к быстрой езде и прогулам. Джоди часто берет с собой Гарланд, не из сострадания к подруге, которую реже приглашают на свидания, а потому что ей нужна компаньонка. Она решила хранить верность Андре, несмотря на то что он ее бросил. Когда она звонит и предлагает посидеть с Саймоном, Вонни неизменно отвечает, что в этом нет нужды: у нее столько дел в гончарной мастерской, что некогда отлучаться. Джоди уверена, что это ложь. Андре — вот кто не хочет ее видеть. Но Джоди это не остановит. Она подождет, время есть. И если парень хочет помочь скоротать это время — нет проблем. Но только в обществе Гарланд.

Они едут в Эдгартаун, и Гарланд приходится ютиться сзади, с Розалиной и Карлом — парочкой, которая так и липнет друг к другу. Грег, водитель, начинает рассказывать о великане, но Джоди не верит ему. Она опускает солнцезащитный козырек, смотрит на Гарланд в маленькое зеркало и закатывает глаза.

— По-твоему, раз я не местная, то поверю в любую чушь? — спрашивает Джоди.

— Это правда, — возражает Грег. — Два раза он пытался меня догнать, и оба раза я убегал. Он почти девять футов ростом, знаешь ли.

— Жуть! — Розалина нарочито вздрагивает.

Грег бросает взгляд на Джоди: ее впечатлила битва с великаном? Девушка достает расческу и поправляет волосы. Когда они проезжают мимо придорожного лотка, она видит кофейные банки с желтыми хризантемами.

Карл отлепляется от Розалины и наклоняется вперед.

— Мануте Бол из «Вашингтон буллетс» ростом семь футов шесть дюймов, — говорит он Грегу. — Хочешь, чтобы я поверил, что этот парень на фут выше?

— По-твоему, я лгу? — спрашивает Грег.

— Да нет, — отвечает Карл. — Просто пудришь нам мозги.

— Вот как?

Грег быстро разворачивается; визжат шины. Он по-прежнему пытается впечатлить Джоди, и по-прежнему безрезультатно. Когда они подъезжают к лотку, Грег снова разворачивается, еще резче, приложив Джоди к дверце машины, и тормозит аккурат у лотка. Мотор ревет вхолостую. Дом великана стоит в лощине за рощицей белых акаций, и с дороги видно только заостренную дымовую трубу. Парень на заднем сиденье явно струсил.

— Мы так никогда не попадем в Эдгартаун, — говорит он.

— Кишка тонка что-нибудь взять? — подначивает Грег дружка.

— Да ладно, — говорит Карл. — На черта мне цветы?

— Возьми яйца, — предлагает Грег. — Мы закидаем лоток, и великану придется выйти.

— Они ведут себя глупо, — говорит Гарланд Джоди. — Вам пора повзрослеть, мальчики.

— Ну? — поторапливает Грег, усмехается, перегибается через сиденье и распахивает заднюю дверцу.

Розалина визжит. Карл быстро захлопывает дверцу.

— Нет уж, — говорит он. — Ты меня не подловишь.

— Значит, ты мне веришь. Так?

Грег надеется, что ему не придется выходить из машины, чтобы впечатлить Джоди. По правде говоря, он дрожит от страха, как в двенадцать лет, когда великан и какой-то старик наорали на него из-за яиц и подгнившей тыквы. По крайней мере, на этот раз он не намочил штаны. Но конечно, он еще не видел великана.

— Поехали отсюда, — просит Гарланд.

Небо уже не такое голубое. Акации бросают тени на потемневший мох. Все переходят на шепот. Джоди кладет сумочку на пол у ног и заключает с собой сделку. Если она не увидит великана, то промолчит. Если увидит и выживет — все расскажет Вонни. Сперва Андре будет ее ненавидеть, но это пройдет.

Джоди распахивает дверцу.

— Эй! — кричит Грег.

Он пытается схватить Джоди за руку, но не успевает.

— Сядь на место! — вопит Гарланд.

Становится зябко. Мимо проносится машина, обдавая ветром. Земля темная и каменистая, но от края дороги к лотку протоптана тропа. Джоди не сводит с нее глаз. Она подходит ближе к лотку и слышит запах необструганных сосновых досок и сладковатый запах гниющих овощей. Джоди легче взглянуть в глаза великану, чем Вонни, но она пойдет к Вонни, если придется. Она никогда не нарушает сделок, заключенных с самой собой.

Грег, наверное, все выдумал, хотя отчаянно сигналит, чтобы привлечь ее внимание. Если великан и правда существует, спящим его при таком шуме не застанешь. Грег не отпускает клаксон, пока Джоди не подходит к лотку. И хотя он вылезает из машины и следит за девушкой, ему не хватает смелости присоединиться к ней.

Теперь Джоди видит, что букеты цветов — разных оттенков желтого, от золотистого до цвета слоновой кости. Лоток стоит перед темным прохладным сараем, в котором лежат дыни и тыквы. Джоди тянется мимо жестянки с деньгами к корзинке коричневых яиц. Или она так нервничает, что ее ладони пышут жаром, или яйца еще теплые. Неужели она способна разрушить чужую семью? Возможно, всем станет легче. Может быть, Вонни мечтает вернуться в Бостон и признание станет актом милосердия? Джоди идет по тропинке в лощину. Яйца в корзинке стучат друг о друга. Она больше не слышит работающего вхолостую мотора автомобиля Грега и гула машин на шоссе. Трава здесь странно мягкая и бледная; ее никогда не стригли. Джоди видит дом, он слишком мал для гипотетического великана. Она только взглянет на него одним глазком, чтобы рассказать Вонни правду. Она подходит к дому, недавно выкрашенному в серый цвет. Фундамент сложен из коричневого и красного камня. Дверь, в которую никогда не стучат гости, — цвета крови. Джоди заглядывает в переднее окно. Она тяжело дышит; ничего не разобрать, стекло в окне старое, из тех, что искажают картину. Кажется, она видит каменный камин, синий диван, старый деревянный стол. Потом она слышит кудахтанье кур и обходит дом. За домом — солнечный огороженный загон с несколькими курятниками. Курицы, яйца которых она унесла, — рыжие бентамки. Их перья блестят на солнце. От крика петуха у Джоди волоски на руках и ногах встают дыбом. Она смотрит на курятники и видит рядом с ними великана. Он не в силах пошевелиться или хотя бы вздохнуть, с тех пор как она вышла из-за дома. Он сидит в железном кресле, в руке у него чашка кофе, на коленях — газета. На нем бежевые брюки и белая рубашка. Его волосы, которые он вымыл в кухонной раковине, все еще мокрые и зачесаны назад, сохнут на солнце. Рукава белой рубашки закатаны. Оттуда, где стоит Джоди, не видно, насколько он высок, но его старые рабочие ботинки просто огромны. Джоди в жизни не видела человека прекраснее. По сравнению с ним все остальные кажутся уродами. Джоди неуверенно наклоняется и, не сводя с него глаз, ставит корзинку украденных яиц на землю. Затем поворачивается и убегает. Она чуть не падает, взбираясь по склону лощины. Великан хотел бы ей помочь, но не осмеливается выпрямиться перед ней во весь рост. Подросток подходит к краю лощины и бросает в великана два острых камня, но тот не трогается с места. Наконец девушка одолевает склон. Когда она скрывается из виду, великан встает и медленно собирает яйца.


Такие дела. Голубое небо, октябрь. Твоему сыну скоро исполнится пять, месяц назад он пошел в школу, но ты ни разу его не отвезла. Ты не была в его классе, не смотрела, как он играет на детской площадке. Утром ты собираешь ему обед и улыбаешься. Кладешь в пакет двойные сэндвичи, печенье с изюмом и глазурью, морковные палочки, дольки апельсина без косточек. Машешь вслед, стоя у задней двери, как примерная мать.

Ты читала о силовых полях в научной фантастике, и теперь сила, которую ты полагала выдумкой, воздвигла стену вокруг тебя. Если приблизиться к границе силового поля, скажем, выйти на крыльцо, в горле возникнет комок размером с грецкий орех. Если прорвать силовое поле, поставив ногу на ступеньки, тебя отбросит назад. Ты чувствуешь, как силовое поле пронзает твое тело. Ты не можешь идти дальше. Нельзя придумать ловушки надежнее, даже если при каждой попытке выйти из дома тебя будет бить током. Надо сохранять благоразумие, не то поверишь в злых духов. Что есть свобода воли, если невозможно выйти на собственную улицу, а при мысли о магазине тошнит так сильно, что нужно прилечь? Ты бы душу продала за сигарету, но не куришь, потому что не можешь дойти до магазина. Больше всего на свете ты боишься, что круг продолжит сжиматься. Возможно ли жить на диване? Возможно ли распасться на мельчайшие части и поместиться в бокале, ложке, наперстке?

Каждый день ты говоришь себе, что сегодня все изменится. Сегодня ты поцелуешь мужа на прощание и повезешь ребенка в школу. Восхитишься рисунками сына на стенах класса. Поболтаешь с другими матерями на парковке. По дороге домой опустишь окна и подставишь щеки холодному ветру. Завернешь в незнакомый магазин и купишь пачку сигарет. Если будет солнечно, остановишься на обрыве над морем. Туристов в это время года нет, и все будет принадлежать тебе одной. Ты вернешься домой кружным путем и нажмешь на гудок, чтобы муж знал: ты вернулась.

Но поскольку этот день еще не наступил и ты по-прежнему не можешь выйти из дома, ты часами пытаешься понять, откуда взялось силовое поле. Ребенком ты была похожа на маленького взрослого; если бы в восемь лет тебе выдали права, ты бы отправилась прямиком в Калифорнию. Ты жила одна и с любовниками, в городе и в деревне. Ты родила ребенка ноябрьской ночью, когда луна была оранжевой, а снега выпало на целый фут. Конечно, ты всегда боялась мостов. Если хорошенько постараться, можно припомнить и другие приступы страха. Однажды ты испугалась в переполненном вагоне метро на Манхэттене, в другой раз — когда парень из Бостона назвал неправильный адрес и ты сидела на незнакомом крыльце, не в силах пошевелиться от нахлынувшего ужаса. Во время беременности ты смертельно боялась, что поскользнешься на льду или грязи и погубишь ребенка. Скоро ты поймешь, что ворошить прошлое бесполезно. Какова бы ни была причина, вокруг тебя — силовое поле.

К несчастью, ты замужем за мужчиной, который не верит в страх и наверняка уже подумывает тебя оставить. Ты хранишь свои страхи в секрете и попытаешься преодолеть силовое поле, лишь когда будешь уверена, что никого нет дома. Ты попытаешься сделать самое страшное: сесть в пикап и куда-нибудь поехать. Тебя будет тошнить все утро. Ты выпьешь три чашки кофе, о чем немедленно пожалеешь. Наконец ты возьмешь ключи, которые висят на железном крючке рядом с буфетом. Твое сердце забьется быстро-быстро, а ведь до границы силового поля еще так далеко. Ты откроешь заднюю дверь и услышишь злорадный гул. Выйдешь на крыльцо, где твои легкие заболят и сожмутся. Может, здесь нет кислорода? Надо только вырваться за пределы силового поля, и ты бежишь. Ты бежишь и понимаешь, что силовое поле — невысокая стена от земли до неба. Оно безбрежно, как океан. Оно бесконечно. Ты по-прежнему в самой гуще его, когда садишься в машину. Но все равно заводишь мотор и ставишь ногу на сцепление, хотя ноги уже такие тяжелые, что ими почти невозможно шевелить. Ты доезжаешь до конца грязной подъездной дорожки и внезапно больше не можешь дышать. Ты даешь задний ход. Если бы кто-нибудь стоял сзади, ты бы переехала его без раздумий. Теперь ты видишь, что никогда туда не доберешься. И даже не знаешь куда, потому что забыла выбрать место назначения. Ты криво паркуешь пикап. Выдергиваешь ключи из зажигания. Острый край ключа от дома оставляет на ладони длинную тонкую царапину.

И ты бежишь. Вибрирующее силовое поле слабеет. Твои ноги наливаются силой. На кухне ты склоняешься над раковиной, затем выпиваешь стакан холодной воды. Половина десятого утра. Ты смотришь в окно и с удивлением понимаешь, что небо такое же безоблачное и голубое, как и до того момента, когда ты вышла из дома.


Саймон ходит в школу с удовольствием. На этой неделе его назначили смотреть за хомячками. Он следит, чтобы в клетку не провалились карандаши или кусочки пазла. Но самое замечательное, что ему разрешат взять хомячков домой на выходные в День Колумба[13]. Родители уже согласились.

Одноклассники вроде бы не замечают, что Саймон не похож на других. По их мнению, из необычного в нем только щедрость. Но старшие ребята на детской площадке придумали ему кличку — Пальчик. Хотя Саймон не понимает, что это сокращение от Мальчика с пальчик, все равно обидно. На площадке он держится особняком, а когда возвращается в класс, то помогает строить дороги из кубиков, рисует пальцами и оставляет отпечатки рук на цветной бумаге. Маленькая девочка по имени Тара, почти такая же маленькая, как Саймон, выбрала его своим другом. В свою очередь, Саймон разрешает ей лить воду в бутылочку для хомячков. Тара и вполовину не такая интересная, как Саманта Фрид, которую он не забыл, хотя не увидит до следующего лета. Но Саймон все равно сидит рядом с Тарой, когда учительница читает сказки.

Сегодня очередь одной из его любимых сказок, он знает ее наизусть. Маленький волшебник по имени Фишер учит волка хорошим манерам. Огромный волк сидит в деревянном кресле, по его морде течет молоко. На нем дурацкий колпак. Фишер стряпает зелье, чтобы превратить волка в джентльмена. Дети покатываются со смеху при виде картинки, на которой Фишер, зажимая нос, готовит зелье в блендере: клубничный сок, огуречные очистки, полчашки соленой воды, кусок пиццы. Фишер такой крошечный, что ему приходится забраться на стол, чтобы достать до пасти волка. Вот бы придумать зелье, от которого родители станут счастливыми! Если Саймон слишком долго думает о родителях, ему начинает казаться, что это он во всем виноват. Его родители ведут себя как чужие. Когда Саймон капризничает, они не кричат на него, а устало уступают. Это он виноват, что мама плачет, готовя ужин? Это из-за его ошибки папа стал таким далеким?

После школы он и Тара наперегонки бегут к парковке, но Саймон останавливается, как только видит отца, и Тара опережает его. Когда Тара прощается, Саймон не слышит ее, и она кричит: «Скажи мне «до свидания», Саймон!» Он машет рукой и размышляет, что именно положить в зелье: апельсиновый лимонад, ванильное мороженое, перышко лазурной птицы, красный травяной чай. Раньше Саймон бежал к отцу, завидев его на парковке, но теперь стал осторожнее: идет, а не бежит. Забравшись в кабину, он просится в магазин.

— Зачем? — спрашивает Андре.

— За едой, — отвечает Саймон.

Они заезжают в «Эллис», и Андре бродит за сыном по проходам, потом оплачивает на кассе апельсиновый лимонад, мороженое и пачку сигарет для Вонни. В ожидании сдачи он держит руку на голове Саймона. Мальчика пора подстричь, и хотя его волосы все еще шелковистые, они начинают меняться, становиться грубее, не такими детскими. По дороге домой Андре спрашивает про хомячков, и Саймон говорит, что в пятницу за ним надо приехать пораньше, чтобы погрузить в пикап клетку и запас корма. Мороженое тает, и, как только они входят в кухню, Андре убирает его в холодильник. Саймон вешает куртку, ставит коробку для школьного обеда на стол и ведет Нельсона на прогулку. Пес не сразу поднимается с пола, Саймону приходится несколько раз свистнуть, чтобы привлечь его внимание. Хотя Саймон тренируется, подражая старшим мальчикам с площадки, его свист пока больше похож на шипение.

Андре слышит шум на веранде. Иногда Вонни только притворяется, что работает, но сейчас действительно скрипит гончарный круг. Сперва Андре думал, что жена узнала о его неверности. Такое бывает: просто чуешь измену, и все тут. Андре не особенно жалеет, что был с Джоди; вообще не понимает, что на него нашло. Он не раз спрашивал себя, хочет ли повторения. Но по-настоящему он хочет, чтобы они с Вонни только что познакомились. Хочет вернуть ту первую ночь, когда она пришла в его квартиру и осталась на три дня. Хочет заниматься любовью в тишине. Хочет избавиться от чувства разочарования.

Он проверял Вонни, упоминая Джоди. Никакой реакции. Когда Джоди звонит и предлагает посидеть с ребенком, Андре внимательно слушает, но не находит даже тени подозрения в голосе жены. Иногда ему кажется, что всему виной отец Вонни. Иногда — что трещина между ними пролегла из-за тревоги о росте Саймона. Он никак не может понять, разочарована ли Вонни. Ему приходится неполный день работать в гараже в Винъярд-Хейвене. Это не то, на что он рассчитывал, и, уж конечно, не то, на что надеялась Вонни. На работе Андре почти не разговаривает и знает, что его уже уволили бы, не будь он таким хорошим механиком. Они с Вонни никогда не говорят о работе. Он исчезает по утрам и раз в неделю привозит чек.

Сперва ему казалось, что он слишком остро на все реагирует, потому что донельзя унижен работой. Он старался верить Вонни. Она подвернула лодыжку. У нее болит голова. Она не хочет мокнуть под дождем. Теперь он ей не верит. Андре знает, что она лжет, утверждая, будто навестила подругу, пока он был в гараже в Винъярд-Хейвене. Он проверял — ни Джейн, ни Пегги не видели ее с лета. Когда они звонят, Вонни всякий раз говорит, что занята и не может взять трубку. Неверен был он, а лжет она. Осознав, что Вонни не выходила из дома два месяца, Андре чувствует страх. Он пытается соблазнить ее, предлагает сходить в кино или провести выходные в гостинице в Бостоне. Он еле выдерживает ее отговорки. Она пытается отвлечь его улыбками, как будто он идиот и совсем ее не знает. Андре не рискует спорить из опасения, что она уличит его в измене. И потому тянет время в надежде поймать жену на лжи.

Саймон тащит стул к холодильнику, чтобы достать мороженое. Андре выходит на веранду, думая: «Пожалуйста, солги мне». Законченная ваза сохнет на керамической подставке. На Вонни желтый халат поверх свитера и потертые голубые джинсы. Под ногтями у нее глина, как и на пятках кед. Вонни смотрит на мужа в дверях и улыбается.

— Как дела? — спрашивает Андре.

— Отлично, — отвечает Вонни. Она встает и сбрасывает кеды, чтобы не наследить в доме. — Я даже не слышала, как вы приехали. Саймон на кухне?

— Давай забросим его к Мэтту и поужинаем в ресторане, — предлагает Андре. — Например, в «Менемша».

Вонни морщит нос. Ее волосы заколоты наверх, обнажая шею.

— Я бы лучше осталась дома, — говорит она. — Поставила цыпленка размораживаться.

Андре помнит, что купил цыпленка на прошлой неделе, когда Вонни сказалась простуженной и не поехала в магазин. Они проходят в гостиную, слышат шум блендера, и Вонни бежит на кухню посмотреть, как там Саймон. Она застает сына за смешиванием молочного коктейля оранжевого цвета и смеется, несмотря на беспорядок. Саймон одновременно удивлен и рад ее смеху.

— Что это? — спрашивает Вонни.

— Перекус, — отвечает Саймон. — Для вас.

Вонни и Андре обмениваются взглядами. Общение без слов. Раньше Саймон чувствовал себя чужим в такие мгновения. Но теперь он рад. После того как родители выпили молочный коктейль, Саймон внимательно следит за ними. В отличие от волка, который превратился в джентльмена, мама и папа на вид остаются прежними. Но перед сном Вонни читает Саймону две сказки и трижды его целует. Даже у Андре появляется надежда. Когда Вонни моет посуду, он встает у нее за спиной, обнимает и целует в шею. Он чувствует, как жена прижимается к нему. Около полуночи они занимаются любовью, и Андре убеждает себя, что может держаться подальше от Джоди. Его брак еще не поздно спасти. Но после секса Вонни начинает трясти. Она отталкивает мужа.

— Что случилось? — спрашивает Андре, когда она садится на краю кровати.

— Ничего, — уверяет Вонни. — Просто перепила кофе.

Он так легко не сдастся.

— Почему ты не выходишь из дома? — продолжает допрос Андре.

— Не понимаю, о чем ты.

— Ты уже не первый месяц не выходишь из дома.

Он давно хотел это сказать, но боялся давить на жену.

— Ты рехнулся, — произносит Вонни.

Она вылезает из кровати и берет сигарету из пачки на комоде. Как долго она сможет притворяться? Когда Андре узнает, в чем дело, он ее бросит. Конечно, она и раньше воображала его уход, но всегда считала, что Саймон останется с нею. А теперь знает, что не сможет быть с сыном. Она не сумеет о нем позаботиться, не способна даже отвезти его в школу. Ужасно сознавать, как сильно ей нужен Андре.

Она выдыхает дым прерывистой струйкой.

— Я беспокоюсь о тебе, — говорит Андре.

— Кончай уже нести бред, — огрызается Вонни.

Она тушит сигарету, надевает голубую ночную рубашку и уходит. В темноте спускается на первый этаж и включает свет на кухне. Она знает, что сделала тактическую ошибку, и надеется, что муж уснет. Завтра она сможет его успокоить. Она попробует поехать с ним, когда он повезет ее керамику в Эдгартаун.

Вонни слышит шаги мужа на лестнице. Ее подташнивает. Она достает замороженный шоколадный торт из холодильника и разрывает коробку. Андре входит на кухню в одних джинсах.

— По-твоему, это я рехнулся? — произносит он.

Вонни знает, что лучше всего — не обращать внимания.

— Докажи, — говорит Андре. — Сходи куда-нибудь прямо сейчас.

— В три часа ночи? — Вонни спокойно нарезает шоколадный торт. Она уверена, что все кончено. Силовое поле вибрирует за дверью. Она облизывает нож. — Хочешь кусочек?

— Ну же, — настаивает Андре. — Слабо выйти из дома?

— Ты разбудишь Саймона, — говорит Вонни.

Андре распахивает заднюю дверь. Он не обязан с ней возиться. Он может уехать во Флориду. Сбежать с семнадцатилетней девчонкой, которая без ума от него. Если только Вонни пройдет мимо него во двор и надменно скажет: «Вот видишь, ты все выдумал». Но она прислонилась к стойке. Сквозь ее ночную рубашку видно все тело.

— Выходи. Покажи мне, что я не прав.

Вонни презирает его. Она пересекает кухню и выходит во двор. Ее трясет еще сильнее, чем обычно. Нет ни звезд, ни ветра Вонни не останавливается, даже когда силовое поле смыкается вокруг, давит, сжимает грудь. Андре смотрит, как она идет через темноту в одной ночной рубашке. Вонни поворачивается к нему. Ее лицо белое, как луна.

— Вернись, — говорит Андре.

Вонни не двигается. Андре выходит на улицу и сбегает с крыльца.

— Со мной что-то неладно, — признается Вонни.

Андре боится, что она отпрянет, когда он обнимет ее, но она не двигается. Она стоит с ним посередине силового поля. Наконец они осторожно возвращаются в дом.


В доме Элизабет Ренни слишком многолюдно. Двум мальчикам, братьям Джоди, придется спать на чердаке. Мать Джоди ляжет на диване. Выходные, День Колумба. Гости приехали уставшие. Лора забыла заранее заказать место на пароме, и пришлось три часа стоять в очереди в Вудс-Хоуле. Лора в последнее время сама не своя. Они с Гленном уже пять месяцев официально проживают раздельно, и это совсем не то, на что она надеялась.

Едва зайдя в дом, десятилетний Кит и тринадцатилетний Марк бегут на чердак искать летучих мышей. Лора обнимает мать и ахает при виде Джоди.

— Ты так выросла! — В голосе Лоры слышен невольный укор. Она обнимает Джоди и делает шаг назад, чтобы рассмотреть дочь. — Ух ты!

Джоди приготовила на ужин лазанью, и Лора с мальчиками поверить не могут, что она умеет готовить.

— Без нее я бы не справилась, — говорит Элизабет Ренни.

Джоди смотрит в стол и улыбается. Почему-то ей нравится такое внимание. Ее братья еще недостаточно обвыклись, чтобы вредничать. Они молча наблюдают за Джоди. Обычно они так ведут себя со взрослыми. После ужина мальчики поднимаются наверх. Они расстилают спальные мешки с роботами и носятся по чердаку, заглядывая в углы с фонариками. Джоди на кухне моет посуду. Ее мать поражена, что Джоди вообще знает, для чего существует «Фейри».

— Я сейчас рухну в обморок, — говорит Лора.

— Может, хватит? — смеется Джоди. — Лучше посиди. Не мешай мне работать.

Лора идет в гостиную, где ее мать пьет китайский чай с сахаром и лимоном.

— Не знаю, что ты сделала, мама, — говорит Лора. — Она стала другим человеком.

— Вряд ли, — отвечает Элизабет Ренни. — Просто повзрослела на год.

Каждый раз, как Элизабет Ренни ставит чашку на блюдце, фарфор тихо звякает. Когда Лора предложила приехать, ее первым побуждением было отказаться. А теперь она нервничает, и тем сильнее, чем больше Лора ее хвалит.

— Ты молодец, — говорит ей Лора. — Если бы мне пришлось терпеть выходки Джоди во время расставания с Гленном, я бы рехнулась.

У Лоры светлая кожа и недовольный рот, как у Джоди. Время от времени у нее проскальзывают интонации маленькой девочки, и тогда она как бы поскуливает.

— И все же ей здесь не место. Я хочу другой жизни для нее.

Лора мечтала сбежать с Винъярда в большой мир, а именно — в Бостонский колледж. Элизабет Ренни смутно помнит, что это ее ранило. Они с дочерью были близки, но внезапно стали врагами. Когда через пять лет после отъезда Лоры в колледж муж Элизабет Ренни умер, беседы стали даваться им с огромным трудом. Поверить невозможно, что эта женщина сорока с лишним лет — ее маленькая девочка. Элизабет Ренни не в состоянии представить, что когда-то была замужем и двадцать восемь лет засыпала, обняв мужа. Ей нужно бы пожалеть Лору — они обе потеряли мужей, обе вынуждены иметь дело со взрослыми дочерьми. Но она ничего не чувствует. С какой стати Лора с ее неудавшимся браком и невоспитанными сыновьями настаивает, чтобы Джоди подала заявку в колледж? Элизабет Ренни кажется, что Джоди имеет право делать со своей жизнью все, что захочет. Она считает Лору эгоистичной матерью, при этом, правда, совершенно не задумываясь о собственной эгоистичности. Ведь всякий раз, как Джоди вылезала из окна спальни в полночь, Элизабет словно следовала за ней, осторожно шагая по наклонной крыше.

— Джоди сама должна решать, где ей жить, — говорит Элизабет Ренни.

— Конечно, — соглашается Лора.

— Тебе сейчас надо подумать о собственной жизни, — продолжает Элизабет Ренни.

— Именно этим я и занимаюсь, — рявкает Лора. — Именно это и пытаюсь сделать. — Она смеется и наклоняется к матери. — У меня вся жизнь впереди.

Слабеющее зрение Элизабет Ренни смягчает черты ее дочери. Лицо Лоры кажется бледным и бесформенным. В детстве у нее была прелестная, всегда румяная кожа.

— Подойди ближе, — просит Элизабет Ренни.

Лора озадаченно встает и подходит к матери. Она неуверенно стоит перед креслом Элизабет Ренни, не зная, что делать с руками, и в конце концов скрещивает их на груди.

— Я глупо себя чувствую, — признается Лора.

Наверху чудовищно грохочут мальчики, пугая друг друга в темноте.

— Послушай моего совета, — говорит Элизабет Ренни. — Не суетись вокруг Джоди.

— О господи, мама, уж я-то знаю, как вести себя с собственной дочерью! — восклицает Лора.

Элизабет Ренни жалеет, что о ней нельзя сказать то же самое. Она никогда не знала, как вести себя с Лорой. И до сих пор боится ее оскорбить, сделать или произнести что-нибудь не то. Позже, когда Элизабет Ренни отправляется в кабинет спать, Джоди заходит в гостиную и помогает Лоре застелить диван потертыми розовыми простынями.

— Мы скучаем по тебе, — небрежно говорит Лора. — Думаю, ты в курсе, что я хочу, чтобы ты вернулась и закончила школу. Возможно, подала заявку в Бостонский колледж. Или Коннектикутский, если не хочешь уезжать из дома. Твой отец заплатит за обучение, никуда не денется.

— Мама, — прерывает ее Джоди.

Лора прикусывает язык. Она до сих пор не верит, что ее муж жалеет денег на детей. Надо быть осторожнее, перестать поливать его грязью, не то Джоди попросит ее заткнуться, как делают мальчики.

— Я не пытаюсь на тебя давить. — Лора натягивает наволочку на пуховую подушку. — Просто хочу, чтобы ты вернулась домой.

Джоди тянется за тонким хлопковым одеялом.

— Я бы предпочла остаться. — Она отводит глаза.

— Уверена, завтра будет слишком холодно для пикника, — поспешно произносит Лора. — Не припомню, когда в последний раз на День Колумба была хорошая погода.

Лора и Джоди берут одеяло за углы. Со своей медицинской кровати Элизабет Ренни видит, как одеяло взмывает в воздух и плавно опускается на диван. Элизабет Ренни почти перестала думать о зиме или о своем слепом глазе. Она знает, что некоторые птицы всю жизнь живут во тьме и пьют нектар ночных цветов, ведомые одним лишь ароматом. Когда она только поселилась в этом доме, то часто ставила летними ночами на подоконники блюдечки с медом. Всякий раз мед исчезал к утру. Его вполне могли съедать белки или мыши, но ей нравилось считать, что фарфоровые блюдечки находили ночные птицы.


Саймона будит странный звук. Мальчик всплывает из глубин сна, напуганный скрипом металлического колеса. Он забыл, что на комоде стоит клетка с хомячками. Теперь он знает их тайну: днем они прячутся, а ночью занимаются спортом. Во вторник Саймон перестанет присматривать за хомячками; за выходные надо с ними попрощаться. Он подтаскивает к комоду стул. Один хомячок бежит в колесе, другой восседает на кофейной банке в ожидании своей очереди. Или они не видят Саймона в темноте, или им все равно, даже когда он прижимает лицо к стеклу.

Горит ночник; свет из коридора сочится сквозь дверь спальни. В доме так тихо, что даже страшно. Саймон знает, что родители спят. Он начал питать надежды на их счет. Иногда он заходит в комнату, а они увлеченно разговаривают и смотрят на него как будто с удивлением. Он уверен, что к его дню рождения все вернется на свои места. Может, ему даже подарят кролика, о котором он мечтает. Заботясь о хомячках, он старается доказать, что готов завести свою собственную зверюшку. Он два раза почистил клетку, помыл латук, отмерил корм наперстком. Если он получит кролика, то научит его спать у себя на подушке. И смастерит ему ошейник из бусинок и ершиков для чистки трубок.

Он отмеряет еще немного корма и открывает проволочную заслонку на верху клетки. Хомячки посматривают вверх, пока Саймон насыпает корм, после чего возвращаются к своим занятиям, как будто его не существует. Он еще немного смотрит на них, затем слезает и оттаскивает стул от комода. Жалюзи на окне подняты, и по дороге к кровати Саймон видит полную луну и застывает на месте, не в силах оторвать взгляд. Небо темно-синее; деревья, красные и желтые днем, кажутся черными на фоне неба.

Саймон засыпает на ходу. На нем фланелевая пижама-комбинезон с молнией и пластиковыми подошвами. Пижама теплая, и оттого спать хочется еще сильнее. Луна, скрип колеса, лучи света из-за двери — может, все это только снится? По соседскому двору идет великан. У него светлые волосы и темная куртка, слишком короткая, с короткими рукавами. Великан встает у сосны, и Саймон замечает, что ему приходится наклонить голову, чтобы не задеть нижние ветки. Саймон трет глаза, но великан не исчезает. Что у него под мышкой? Говорящая арфа? Мешок золота? Саймон зачарованно смотрит. Он не шевелится, как и всегда, когда наблюдает за муравейником. Хомячок в колесе начинает сбавлять ход. Часы на каминной полке в гостиной бьют четыре раза. Если бы Саймон не был таким уставшим, он остался бы следить за великаном. Но во дворе темно и плохо видно, так что Саймон ложится в кровать и накрывается одеялом. Утром он не сможет вспомнить, что видел во сне, а что на самом деле. Когда подойдет проверить хомячков, они будут спать. В соседском дворе брат Джоди, Кит, опрокинет корзину коричневых яиц, когда побежит к машине за своей коллекцией роботов. Целехонькие яйца раскатятся по траве и будут лежать, пока Джоди не соберет их, сидя на корточках и натягивая ночную рубашку на колени.

Глава 6

Уютный человек

Саймону подарили белую вислоухую крольчиху по кличке Дора. Всего за месяц она научилась пользоваться лотком и только изредка жует одеяла или запрыгивает на стол, чтобы стащить сахар из сахарницы. К счастью, когда крольчиху впервые выпустили из плетеной корзинки, Нельсон даже не поднял голову. Он продолжает не обращать внимания на Дору, разве что ему уж очень хочется за ней погоняться. Тогда пес скребет когтями по полу. Но крольчиха и ухом не ведет. Нельсон замирает и небрежно оглядывается через плечо, чтобы проверить, что никто не видел его собачьего поведения.

Вонни думала, что возненавидит крольчиху, но быстро полюбила ее. Похоже, на крольчиху тоже действует силовое поле. Как-то раз Саймон оставил дверь открытой, и Вонни нашла Дору на крыльце, явно напуганную холодным открытым пространством перед нею. Вонни подняла ее и почувствовала, что крольчиха дрожит. Она посадила Дору на кухонный стол и насыпала ей в блюдечко сахара. Недавно Вонни обнаружила, что может выходить из дома и ехать почти куда угодно, но только с Андре. Она понятия не имеет почему, но когда Андре рядом, силовое поле исчезает. К началу декабря она не только научилась ездить с Андре в школу Саймона, но и сумела отвести сына в класс. Андре начинает верить, что Вонни излечилась. Он радуется, видя, как Вонни спокойно помогает ему собираться, чтобы доставить мотоцикл в Провиденс. Но когда он подходит к дверям, Вонни паникует и умоляет его остаться.

Джоди стоит на бабушкином крыльце, откуда кажется, что Андре уходит навсегда Она не сдержала данное себе обещание рассказать правду Вонни, и на мгновение ей кажется, что этого не потребуется. Джоди неподвижно стоит и ждет, что Андре подбежит и схватит ее за руку. Она почти испытывает облегчение, когда видит, что Вонни уговорила его остаться.

Разрушить брак соседей ей помешала корзина яиц, которую великан приносит каждую неделю. Сначала она боялась его подарков. Она хотела, чтобы он вышел из тени, открыто ее домогался, раз уж взялся за дело, напугал ее темной ночью. Она не чувствовала себя в безопасности в собственной постели. И она все еще не может понять, чего он добивается. Что, по его мнению, он покупает за яйца? Возможно, он ни на что не рассчитывает в ответ. Осмелев, она рано встает и ждет на кухне в надежде застукать его, но всякий раз опаздывает. Ей кажется, что она слышит его по ночам, но это всего лишь еноты роются в помойных баках. Зима выдалась дождливая, вместо снега — скользкие полосы льда; и великан не оставляет следов. Если бы не яйца, она решила бы, что его и вовсе не существует.

Сидя за рулем на уроках вождения, Джоди дважды проезжает мимо сарая с лотком, но он заколочен на зиму, а дома великана с дороги не видно. Оба раза ее ругают за превышение скорости, и теперь мистер Дэвис, учитель вождения, перед началом урока всегда говорит ей: «Тише едешь — дальше будешь».

Многие знакомые ребята уже подали заявки в колледжи; по субботам они готовятся к вступительному экзамену. Джоди по субботам ходит на рынок, делает заказ и ждет, пока курьер подбросит ее до дома с покупками. Иногда она заглядывает к Гарланд, они смотрят фильмы на видеомагнитофоне или лежат на кровати и курят. Джоди с легкостью хранит свои секреты, слушая, как Гарланд изливает сердце. Она чувствует себя виноватой, оттого что позволяет Гарланд верить, будто они лучшие подруги, хотя на самом деле та совсем ее не знает. Гарланд всегда поступает как принято. Она знает, что будет работать у отца, когда окончит школу; она, наверное, выйдет замуж за Роба Норриса, если сумеет его разговорить. Если бы великан носил ей странные подарки посреди ночи, она бы позвонила в полицию и попросила его арестовать. Или рассказала бы отцу, владельцу хозяйственного магазина, и тот поставил бы на великана свой самый большой стальной капкан.

Джоди пригласили домой на Рождество оба родителя, но она не хочет ехать. Не хочет выслушивать жалобы матери на отца. Не хочет, чтобы отец подарил дорогущий браслет, пытаясь загладить свою вину за слишком редкие встречи. Джоди знает от братьев, что у отца кто-то появился. Меньше всего она хочет, чтобы отец попросил свою подружку забрать вещи из квартиры, боясь, как бы Джоди не наткнулась на красный лак для ногтей в его ванной или серебряный ремешок в шкафу среди галстуков. На социологии Джоди пишет родителям, что не может оставить бабушку одну в такое время года. В этом есть доля правды. Джоди нашла на чердаке коробку елочных украшений. В ней лежат голубые стеклянные шары и серебряный ангел. Она стаскивает картонную коробку вниз.

— Они все пыльные, — говорит Элизабет Ренни, когда Джоди кладет ей в руку украшение.

Она помнит, как покупала их в «Вулвортсе» в Хайаннисе, когда Лоре было десять или одиннадцать лет.

— Я протру, — обещает Джоди.

Она рвет пополам старую футболку и садится на пол по-турецки. Отпихивает кошек, которые решили, что это коробка новых игрушек для них. Джоди уверена, что купила бабушке идеальный подарок: мешочек сафлоровых семян. Она видела, как Элизабет Ренни печально наблюдает за редкими птицами, прилетающими этой зимой поесть хлебных крошек и семян. Кардиналы, которых так легко заметить на снегу и льду, не вернулись. Отец Гарланд поклялся Джоди, что еще ни один кардинал не устоял против сафлоровых семян. Подарки от семьи Джоди уже прибыли: шерстяной свитер и шелковая блузка от матери, жесткий золотой браслет от отца, пластмассовые сережки в форме золотых рыбок от братьев. Она знает, что не должна была открывать подарки до Рождества. Теперь она ничего не получит в сам праздник. Бабушка, разумеется, не может сходить в магазин. Джоди видела, как она пытается читать каталоги «Товары почтой», но с досадой отбрасывает их в сторону, не в силах разобрать мелкий шрифт.

Элизабет Ренни не праздновала Рождество уже несколько лет. Кекс с цукатами и шарф от дочери раз в год — не повод для праздника. Но теперь она начинает напевать «Белое Рождество» высоким дрожащим голосом. Джоди перестает полировать очередное елочное украшение, слушает и аплодирует.

— Когда-то я считала, что умею петь, — говорит Элизабет Ренни.

— Спой еще, — просит Джоди.

— Нет уж, — отказывается Элизабет Ренни. — Я выставляю себя на посмешище не чаще одного раза за вечер.

Она поднимает стеклянный шар и подносит его к свету. Ее отражение колышется и кажется жидким. Она готова поклясться, что всего мгновение назад была ровесницей Джоди. Они с сестрой Морин, которая умерла восемнадцать лет назад — больше, чем Джоди живет на свете, — всегда подвешивали красные носки в ночь перед Рождеством. Утром они находили в них маленькие подарки, которые приносили до смешного много радости: ленточки, сухофрукты, бутылочки чернил, черепаховые гребни для волос. Элизабет Ренни завернула два таких гребня, украшенные серебряной филигранью, в белую папиросную бумагу. Это ее подарок на Рождество, хотя он сильно отличается от фиолетовых пластмассовых штучек, которые носит Джоди.

У Элизабет Ренни всегда были длинные волосы. До того как она начала слепнуть, собственное отражение иногда пугало ее. Ребенком она боялась старух; цеплялась за юбку матери, когда в гости приходила пожилая тетка. Теперь она понимает, что выглядит в десять раз хуже, чем когда-либо выглядела та. Вполне возможно, что соседский мальчонка считает ее ведьмой. Она не помнит, называла ли хоть раз тетку ведьмой в лицо или ей только так кажется. Сегодня вечером ее отражение почти прекрасно и отливает на свету то серебряным, то темно-синим.


В тот вечер во дворе выгружают елку. Двое мужчин на потрепанном грузовике — ландшафтные дизайнеры, которые зимой торгуют рождественскими елями. Они пообещали Джоди доставку и привезли елку прямо на лужайку, но на крыльцо поднимать отказались. Саймон и Андре видят отъезжающий грузовик: в этот момент они собирают спрятанные в сарае подарки, чтобы отнести их в дом и упаковать.

В нынешнее Рождество им есть что праздновать. Со времени обследования Саймон вырос на два дюйма и целый размер одежды. Под елкой лежат четыре новых костюмчика, комбинезон и два свитера — с оленем и с черными кошками. В последнее время Вонни и Андре не в силах отказать в чем-то сыну, и Саймона часто удивляет их снисходительность. Андре не успевает остановить сына, и тот бежит к соседям, машет рукой и зовет Джоди. Андре жалеет, что не схватил мальчика, едва тот тронулся с места.

На Джоди джинсы, грубый зеленый свитер и высокие ботинки. Джоди с Саймоном восхищенно глазеют на елку. Всего несколько дней назад в магазине в Эдгартауне Андре выбрал серебряную цепочку, собираясь подарить ее Вонни. На цепочке висел маленький колокольчик. Когда он поднял цепочку, колокольчик еле слышно прозвенел. Такой звук услышишь, только если стоишь очень близко. Андре понял, что кулон — идеальный подарок для Джоди, быстро положил его на место и купил Вонни пару синих эмалевых сережек. Они прекрасно будут смотреться с высокой прической.

— Эй, Саймон! — кричит Андре через двор.

Он готов на все, лишь бы не идти к соседям.

— Эй, Джоди! — кричит он, немного подумав.

Джоди поднимает глаза и без энтузиазма машет рукой.

— Эта елка больше, чем наша, — сообщает ей Саймон.

— Она казалась меньше, когда я ее выбирала, — поясняет Джоди.

Джоди хватает елку за ствол и тянет. Ветки скребут по земле, но дерево даже не трогается с места.

— Может, позовешь на помощь великана? — предлагает Саймон.

Джоди смотрит на него.

— Наверное, мне подарят Заботливого мишку на Рождество, — объявляет Саймон.

— Какого еще великана? — спрашивает Джоди.

— Не знаю, — говорит Саймон.

Они смотрят на елку. Хотя изо рта у них идет пар, на Рождество со снегопадом можно не рассчитывать.

— Великаны вечно где-то шляются в самый нужный момент, — говорит Джоди.

Саймон кивает.

— Они боятся людей.

— Саймон, пойдем, — кричит Андре.

Они собирались спрятать подарки в кухонные шкафчики, пока Вонни заворачивает свои на веранде. Андре последние пару дней доставлял заказы Вонни — за неделю перед Рождеством она продает больше керамики, чем за весь год. Он извинялся перед владельцами магазинов, которые спрашивали, почему больше не видят ее: она работает день и ночь, чтобы закончить заказы, у нее болит горло, болит голова, она в отпуске. В этом году Вонни боялась, что не сможет ходить по магазинам за рождественскими покупками. Андре пришлось ждать ее у магазинов, поставив машину у входа, на случай если в нем возникнет необходимость. Он установил жене четкие временные рамки: в каждом магазине — не более шести минут и бегом обратно в пикап. Предполагается, что он не в курсе, что она ему купила. Но из обувного она вышла с такой большой коробкой, что в ней совершенно точно мужские ботинки.

— Мой папа может тебе помочь, — говорит Саймон Джоди.

— Да ладно, — отвечает Джоди. — Я справлюсь.

— Папа! — кричит Саймон и машет руками вверх и вниз, как будто сам себя заводит.

Андре сует руки в карманы и идет через лужайку.

— Смотрю, ты любишь рождественские елки, — говорит он Джоди, старательно глядя мимо нее на дерево.

— Я точно выбрала другую, — отвечает Джоди.

Поразительно, но ее голос совершенно спокоен.

— Иди сюда, помощник, — говорит Андре Саймону.

Он указывает сыну на верхушку ели и велит держать ветки — так Саймон будет считать, что помогает. Затем Андре поднимает елку и тащит ее по ступенькам.

— Ты не обязан, — говорит ему Джоди.

— Знаю, — отвечает Андре. — Но я уже начал.

Джоди берется за длинные ветки и помогает пронести елку в дверной проем. Джоди прекрасно представляет, что ее ждет; весь вечер придется сметать с пола иголки. Элизабет Ренни просит быть поосторожнее, чтобы не потянуть спину. Она достает сумочку и роется в кошельке.

— Большое спасибо. — Она протягивает Андре пятидолларовую банкноту.

Андре пятится и мотает головой. Если бы не Саймон, он позволил бы Элизабет Ренни самостоятельно сражаться с елкой, лишь бы не встречаться с Джоди.

— Тогда отдайте мальчику, — говорит Элизабет Ренни, когда Андре отказывается от денег. — Он помогал.

Саймон берет деньги без размышлений.

— Спасибо, — подсказывает ему Андре.

— Спасибо, — говорит Саймон миссис Ренни.

Саймон выбегает из двери, пока у него не отобрали деньги. Элизабет Ренни почему-то чувствует себя лишней на собственной кухне. Между Джоди и Андре явно что-то происходит, и миссис Ренни берет пальто с крючка и выходит вслед за Саймоном на крыльцо. Она закрывает за собой вторую дверь. Оставив внучку и соседа на мгновение наедине, она становится соучастником.

— Что ты хочешь купить? — спрашивает миссис Ренни у Саймона. — Самосвал?

— Не-а. — Саймон балансирует на последней обледенелой ступеньке. — Кровать для крольчихи.

На кухне у Андре и Джоди горят руки от еловых иголок.

— Прости меня, — говорит Андре.

— Ерунда. — Джоди понятия не имеет, за что он извиняется.

— Вовсе нет, — возражает Андре. — Если бы я был другим человеком…

Он умолкает. Бессмысленно говорить и даже думать о подобном.

Джоди видит, что он нервничает. Он все время оглядывается на ее бабушку, которая стоит за дверью и отвлекает Саймона.

— Я собиралась все ей рассказать, — произносит Джоди.

Андре молчит и не шевелится, но совершенно ясно, что он в ужасе.

— Но передумала.

Вообще-то Джоди передумала только сейчас.

— И слава богу, — говорит Андре.

Его бросает в пот.

— Папа! — кричит Саймон с крыльца.

Элизабет Ренни поворачивается к ним с виноватым видом. Разве можно надолго занять разговором такого мальчика, как Саймон, вечером перед Рождеством?

— Счастливого Рождества, — говорит Андре Джоди.

Он почти видит серебряную цепочку у нее на шее, слышит, как звенит колокольчик, когда она наклоняется зашнуровать ботинки или поворачивается на бок в кровати. Он теряет равновесие и, когда Элизабет Ренни заходит в дом, быстро и совершенно неожиданно обнимает Джоди. Потом поспешно спускается с крыльца, хватает Саймона в охапку и бежит через лужайку. Саймон откидывает голову назад и визжит от радости. Облака закрывают луну, пока Саймон подпрыгивает вверх и вниз в отцовских руках. Зайдя в дом, они маршируют на месте, стряхивая снег с ботинок. Нельсон стучит хвостом по полу в знак приветствия. Саймон расстегивает куртку, швыряет на стул и бежит в гостиную к матери.

— Не подглядывай! — кричит Вонни.

Андре стоит в дверях и видит, как Вонни запихивает завернутые подарки под диван. Саймон стоит рядом, закрыв руками глаза. Крольчиха свернулась клубочком на одном из старых свитеров Андре на журнальном столике и дергает ухом во сне.

— Я видел! — ликует Саймон, не отнимая рук от глаз. — Я видел Заботливого мишку!

Вонни смотрит на Андре и улыбается. Когда Саймон ляжет спать, Андре придется отправиться на поиски еще открытого магазина. Они надеялись, что сын забудет про Заботливых мишек, но это не случилось. А поскольку в жизни его ждет немало разочарований, не стоит добавлять к ним еще одно.


Великан не знает, как влюбляются другие люди. Они страдают от бессонницы? Теряют аппетит? У них звенит в ушах? Великан легко засыпает в своей большой деревянной кровати, ест на завтрак хлопья и тосты, слышит из другого конца дома, как падают капли из неплотно закрытого крана на кухне. Его жизнь не изменилась: он ухаживает за курицами, убирается в доме, рисует миниатюры. Единственная разница в том, что раз в неделю, глухой ночью, он проходит три мили с корзиной яиц и не возвращается до рассвета. Иногда так холодно, что приходится надевать две пары перчаток, но прогулка неизменно прекрасна. Дорога искрится льдом, кора дубов — самородным серебром. Но обратный путь ужасен, бесконечен и покрыт мраком. По возвращении домой великан лишается сил и спит до полудня.

Великан все время думает о любви. Отца он почти не помнит, но знает, что сходило за любовь у матери и ее дружков. Их страсть казалась грубой и низкой, но, подслушивая разговоры матери с подругами, он подозревал, что кое-что упускает. Она описывала свои любовные связи как экзальтированная девица, хвасталась подарками, угощала соседок шоколадом из коробок с ленточками, осторожно вынимала дешевые сережки из картонной коробочки и щеголяла в них, точно в золотых.

Великан внимательно разглядывал мать, когда она одевалась, чтобы отправиться на свидание или в бар за новым дружком. Она медленно наносила макияж. Три или четыре раза переодевалась, пока наконец не была удовлетворена своим видом. Уходя, часто кричала сыну, чтобы он спрятался, если она кого-нибудь приведет. Но когда она стояла в дверях, готовая уйти, ее вид завораживал мальчика так, что он не мог пошевелиться. Она дышала страстью; ночь была полна таинственных и бесконечных приключений. Великан не пытался воображать себя героем подобных приключений. Кто захочет его полюбить? Кто не убежит от него? Даже в одиночестве он не в силах внушить себе, будто он такой же, как все. Стулья слишком малы для него. Фарфор ломается в его руках.

Великан знает, что дед любил его, но это не утешает. Дед любил все несовершенное. Сломанный стол становился еще большим сокровищем, свитер без заплатки был нонсенсом, и кому нужны планеты, если есть падающие звезды? Великан понимает, что ему повезло найти в детстве любовь. Он знает, каково бояться грома и держаться за руку. Но он ничего не знает о страсти, хотя начинает думать, что страсть скорее связана с надеждой, чем с неукротимыми желаниями. Когда опускаются голубоватые светящиеся сумерки, великан испытывает нечто вроде желания. Мечта быть с сероглазой девушкой делает его одновременно сильнее и слабее, чем на самом деле.

Он говорил себе, что носит яйца к дому Джоди без каких-либо ожиданий, но это не совсем так. Он совершенно уверен, что нормальные люди не испытывают ничего подобного его душевному подъему, когда он входит во двор ее дома. Великан начал делать глупости. Он забывает кофейник на плите, а когда возвращается, тот плюется во все стороны и выкипевший кофе оставляет на дне резиновую черную пленку. Он чинит лоток посреди белого дня, и его видят автомобилисты, которые наверняка вернутся поглазеть с кучей друзей-скептиков.

В сочельник великан идет к курятникам в сумерках; от голубого света у него ком стоит в горле. Холодает, но земля еще теплая, и от нее кое-где парит; туман течет из-под курятников, окружает папоротники. Великан кормит куриц и на обратном пути находит яйцо, которое проглядел утром. Он поднимает яйцо с соломы и сует в карман свитера. В доме он зажигает камин, кладет яйцо на стол и достает краски. Он протыкает скорлупу булавкой и высасывает содержимое. Великан рисует акриловыми красками и самыми тонкими кистями. Он держит над яйцом лупу и прекращает работу лишь на мгновение, когда у него сводит пальцы и приходится отложить кисть, чтобы пару раз сжать и разжать кулаки.

За время работы он так разгорячился, что идет к дому Джоди без пальто и совсем не чувствует холода. Чтобы раскрасить яйцо, ему потребовалось больше времени, чем он планировал, и уже светает. Он подходит к заднему крыльцу, которое усыпано еловыми иголками. Затем он делает нечто настолько глупое, что сам не может поверить: берется за дверную ручку и поворачивает ее. Он быстро отдергивает руку, но дверь открывается. Великан задерживает дыхание, наклоняется и входит в дом. Его сердце бьется так сильно, что на стук должен сбежаться весь дом. Он кладет яйцо в белое блюдце, забытое на кухонном столе. Яйцо, немного покатавшись взад и вперед, замирает на месте. Великан нарисовал их первую встречу. Крохотные курицы клюют зернышки в пыли, а девушка с корзиной яиц улепетывает со всех ног, ее волосы развеваются за спиной. В кресле рядом с курятниками великан нарисовал себя. На нем белая рубашка, как в тот день, а сквозь нее видно сердце, к которому он прижимает руку, будто ранен.

Великан долго шел по морозу и теперь зачарован теплом. Если он закроет глаза, то упадет на месте. Две кошки застают его врасплох, выгибают спины и трутся о ноги. Они идут за великаном к двери кухни. Он видит рождественскую елку и открытые подарки под ней. Кошки снуют у него под ногами. Великан наклоняется и гладит белую кошку по спине, а она поворачивает к нему мордочку и мяукает. Непростительная глупость! Но так не хочется уходить и мучительно брести домой в темноте. Великан знает, что нарушает закон, знает, что в рождественское утро люди просыпаются рано. Но он не двигается, даже когда слышит стук над головой, а затем шаги. Джоди спускается вниз в шерстяной кофте поверх ночной рубашки. Она видит великана и останавливается на лестничной площадке, протирая глаза. Джоди говорит себе, что не испугается, если только он не направится к ней. Тогда она повернется, взбежит по лестнице и запрется в туалете. Но поворачивается и бежит не она, а великан. В панике он забывает нагнуться и ударяется головой о притолоку кухонной двери так громко, что даже слышно, как ему больно. Ошарашенный великан пятится назад. Джоди держится за перила лестницы. Посередине лба великана — глубокая вмятина.

— Я не хотел тебя напугать, — говорит великан.

— Ладно, — отвечает Джоди. — Договорились. Не хочешь — не пугай.

Кошки не оставляют великана в покое. Они вертятся у него под ногами, прежде чем метнуться на кухню к своим мискам с едой.

— Я хотел принести тебе подарок, — беспомощно говорит великан.

— Почему? — спрашивает Джоди.

Лестница изогнутая и короткая; Джоди просовывает голову под низкую балку и хватается за стропило, чтобы не упасть.

— Я не знаю, что здесь делаю, — признается великан.

— Потише, — просит Джоди. — Бабушка спит в кабинете.

Великан смущен. Он думал, что шепчет.

— Что за подарок? — спрашивает Джоди, прищурившись. — Ты сам?

Великан смотрит в пол. Какой же он дурак!

— Нет, — отвечает он, и на этот раз действительно шепчет.

Джоди осознает, что дрожит. Она плотно заворачивается в кофту.

— Нельзя так просто заходить в чужие дома, — говорит Джоди уже мягче.

— Твоя правда, — соглашается великан.

Он боится на нее смотреть, и Джоди совершенно ясно, что великан понятия не имеет, насколько прекрасен. Она словно поймала светлячка в стеклянную банку и не хочет снимать крышку.

— Ну? — спрашивает Джоди.

— Ну? — озадаченно повторяет великан.

— Так ты поднимешься или нет?

Великан пятится назад. Синие канаты вен выступают на его шее. Джоди знает, что испытывает неправильные чувства. Ей следует бояться или, по крайней мере, восхищаться собственным мужеством. Неужели он настолько ее хочет, что временно лишился рассудка? Она наклоняется вперед, наступив на подол ночной рубашки.

— Быстрее, — говорит она.

Великан поднимается за ней по лестнице. Он боится задавать вопросы. Он утратил дар речи. Кошки бегут за ним, пока Джоди не прогоняет их. Он видит ее кровать и застывает на месте. Великан стоит посередине комнаты — только там можно не пригибать голову, — пока Джоди не разрешает ему сесть на кровать. Скоро рассветет, и небо прорезали желтые линии, но в спальне темно. Джоди снимает кофту и садится на деревянный стул. Потом стягивает через голову ночную рубашку. Мгновение она боится, что заняться с ним любовью будет невозможно — вдруг он окажется слишком большим? Но все же встает со стула и садится рядом с великаном. Она чувствует, что он дрожит. Наверное, он слишком робок, чтобы глазеть на нее. Но, повернувшись, она видит, что он пристально на нее смотрит.

— Как тебя зовут? — спрашивает Джоди.

Великан смеется.

— Что смешного? — Джоди слегка обижает его смех.

— Не самый подходящий момент спрашивать, как меня зовут, — поясняет великан.

Джоди касается его щеки, просто чтобы убедиться в реальности этого человека, проводит пальцами по шее, берется за первую пуговицу рубашки.

— Эдди, — говорит великан.

Его имя внезапно кажется самым странным словом на свете, как будто он никогда его раньше не слышал. Он не в силах поверить, что набрался смелости коснуться ее; его пальцы чувствуют под кожей ее ребра. Джоди расстегивает его рубашку, прижимается к нему грудью, и великан стонет и сам удивляется непривычному для себя звуку. Он начинает целовать девушку и не знает, может ли остановиться. Джоди лежит на спине, а великан нависает над ней. Мысли скачут у него в голове, обгоняя друг друга. Он боится испачкать ее простыни рабочими ботинками. Боится причинить ей боль. Он никогда раньше не был с женщиной и знает, что она это поймет.

Великан отстраняется от Джоди. Он садится в темноте.

— Что? — шепчет Джоди чуть испуганно, задыхаясь. Она опирается на локти.

Великан снимает свитер и рубашку, нагибается и расшнуровывает ботинки. Он стягивает их, встает и снимает белье. Когда он складывает одежду на стул, его руки дрожат. Он ложится рядом с Джоди и притягивает ее к себе. По крайней мере, думает он, она не видит его в темноте.

Когда Джоди спускается вниз, Элизабет Ренни на кухне варит кофе. Расписное яйцо по-прежнему лежит на блюдце. Джоди кладет его на ладонь. Элизабет Ренни косится на яйцо, но оно кажется ей голубым шаром, просто елочным украшением. Джоди возвращает яйцо на место. Элизабет Ренни наливает себе кофе и замечает, что Джоди пахнет мылом и соломой.

Наверху великан открывает окно спальни, вылезает на карниз и беззвучно спрыгивает на землю. Деревья, телефонные провода — все покрыто льдом. Еще достаточно рано, и никто не видит, как великан бежит по дороге, улыбаясь как сумасшедший и понятия не имея, что это самое холодное Рождество за последние пятьдесят лет.


Ты звонишь матери снежным утром среды, и она первым делом сообщает, что у них в Делрей-Биче тридцать градусов и ее муж рвет апельсины с дерева. Тебе пришлось дождаться, пока сын и муж вый — дут из дома, потому что ты уверена: разговор будет нелегким.

— Мама, — говоришь ты, когда удается вставить словечко, — со мной что-то неладно.

На другом конце провода повисает молчание. Ты почти чувствуешь жар Флориды.

— Мне очень сложно выходить из дома, — скажешь ты.

Твоя мать рассмеется так бурно, что сперва тебе покажется, будто она кашляет.

— О боже, — наконец скажет она. — А я подумала, что у тебя рак. Ты не можешь выходить из дома? Золотце, во Флориде люди не выходят из дома все лето, и никому нет дела до этого. Здесь так жарко, что на солнце сразу поджаришься, как яичница.

Самое время перевести разговор на тему погоды, но ты уже далеко зашла. Ты расскажешь ей все. Ты не можешь водить, не можешь оставаться одна, у тебя странные симптомы: потеют руки, колотится сердце, в животе тугой комок, как будто опухоль. От мысли о самолете тебе становится дурно. Ты не можешь ходить в магазин или кинотеатр без мужа, и все равно приходится садиться у прохода на случай непреодолимого желания сбежать. Ты так часто отшивала друзей, придумывала нелепые отговорки, что они больше не звонят тебе. Судя по причмокиванию в трубке, мать кусает губы.

— Когда это началось? — спросит она.

Если ты признаешься, что после твоего последнего визита к отцу, она разразится тирадой о том, как он изо всех сил пытался разрушить ее жизнь.

— После полета на самолете. Наверное, я сошла с ума, — ответишь ты, ожидая, что она начнет тебя разубеждать.

— Гм, — промычит она, размышляя.

Ты расскажешь, как боишься, что сын узнает о твоей беде. Когда мать спросит, скрываешь ли ты от него правду, ты признаешься, что это так.

— Тогда он не узнает, — скажет мать. — Ты ведь так и не узнала.

Ты сядешь. Тебе захочется повесить трубку.

— Что? — скажешь ты.

— Что слышала, — ответит мать.

И расскажет, что после развода два месяца не выходила из дома. А потом еще около года заказывала продукты по телефону, пока тебя возили родители лучшей подруги. Ты тогда считала, что мать очень занята, но если подумать, чем именно? Мать говорит, что почти три года боялась выходить из дома, но потом как-то раз просто села в машину, доехала до угла и покатила дальше.

— Только не спрашивай, как это началось или закончилось, — скажет мать.

Если она думает тебя утешить, то сильно просчиталась. Новость просто ужасна, болезнь может оказаться наследственной, и ты еще сильнее, чем раньше, боишься заразить свое дитя. Мать удивляет тебя вопросом, не хочешь ли ты, чтобы она прилетела в гости. Ты отвечаешь, что должна справиться сама, подразумевая: без нее. И начинаешь гадать, что еще она от тебя скрывала. Возможно, ребенком ты на самом деле знала больше, чем сейчас? Прежде чем положить трубку, мать заверит, что ты совершенно точно не сходишь с ума.

— Ага, конечно, — ответишь ты кислым голосом, каким разговаривала с ней подростком.

Мать расскажет, что недавно смотрела телевизионное ток-шоу о твоей болезни.

— Это называется «панические атаки», — тихо скажет она, и ты поймешь, что на кухню вошел ее муж с апельсинами.

Мать не позволит тебе повесить трубку, пока ты не пообещаешь позвонить в больницу или поликлинику. Ты обещаешь, но звонишь только через неделю.

Твой звонок переведут на эксперта, который сначала не поймет ни слова, потому что твой голос будет срываться. Как только ты скажешь, что не можешь одна выходить из дома, он начнет перечислять твои симптомы. Он будет знать о тебе все, и ты скажешь ему не больше четырех фраз. Влажные руки, скажет он. Резиновые ноги, колотящееся сердце, граница, за которую невозможно зайти. Он настаивает, что это не психическая болезнь. Когда он скажет, что у тебя агорафобия, ты обрадуешься: наконец-то у твоей проблемы появилось название. Разумеется, ты не поверила матери, но теперь совершенно незнакомый человек утверждает, что ты не безумна. Поскольку ты живешь слишком далеко, чтобы ходить к психотерапевту, он даст тебе адрес дистанционных курсов и список книг для чтения. Он скажет, что ты можешь изменить свое поведение, бороться и победить. Когда он спрашивает, есть ли у тебя «уютный человек», ты не понимаешь и первым делом думаешь о сыне. Представляешь, как он спит в кроватке, как ему, должно быть, уютно в обнимку с мягкими игрушками, когда мама и папа в соседней комнате. Но психотерапевт объясняет, что «уютный человек» — это тот, на кого можно положиться, в присутствии кого можно справиться с вещами, которые в одиночку или в обществе других людей тебе не под силу. Тогда ты понимаешь, что твой «уютный человек» — твой муж. Надо же! Неважно, что ты думаешь о нем; в глубине души ты доверяешь ему больше всех на свете.

Позже, когда вернется муж, ты обнимешь его так крепко, что он на мгновение испугается. Неужели, пока его не было дома, случилось что-то страшное? Ты расскажешь, что от твоей болезни есть лекарство, ты придумаешь, чем наполнишь свою жизнь, после того как вылечишься. Ты будешь хотеть мужа весь вечер и займешься с ним любовью, как только ваш сын ляжет спать, и расплачешься, когда все закончится. Всю неделю ты будешь ждать почтальона. Сидеть у окна. Смотреть на снег со страхом и надеждой. Когда появится фургончик почтальона, ты поймешь, что нужно дождаться мужа, чтобы получить адресованную тебе посылку.


Сидя в сарае с включенным на всю мощь керосиновым нагревателем, Андре делает вид, что работает над «дукати», мотоциклом, который он хотел так сильно, что согласился заплатить непомерную цену. На самом деле он читает книгу из списка Вонни, которую взял для нее в библиотеке. Это книга о панических атаках, и, по правде говоря, ему самому немного страшно. Они уже одолели несколько частей программы, и стало ясно, что панацеи нет. Вонни нужно тренироваться, ставить себе много маленьких целей, использовать такие методики, как фокусирование и релаксация, во что Андре вообще не верит. Ему хочется пива, но неохота возвращаться в дом. Он уверен, что еще наплачется с этим лечением агорафобии. Проще самому съездить в магазин или забрать Саймона из школы, чем заниматься с Вонни. Он прочел все, что нашел, но до сих пор не понимает, почему Вонни не может сесть за руль и куда-нибудь поехать. Иногда ему хватает смелости признать, что он не так уж сильно хочет, чтобы она вылечилась.

С тех пор как начались панические атаки, Вонни полностью зависит от него. Андре понимает, что он ее единственный «уютный человек». Если больной фобией найдет нового «уютного человека», замкнутый круг зависимости начнет рушиться. Андре испытывает странную жгучую ревность, когда пытается представить, кем может оказаться этот новый «уютный человек». Ему кажется, что его уже предали. Он выключает нагреватель, застегивает молнию на куртке и относит книги в дом. Он зажигает плиту, чтобы подогреть кофе, и слышит бормотание релаксационной кассеты в гостиной. Андре открывает шкафчик в поисках сахара, но сахарницы нет. Он наливает чашку горячего кофе, выбрасывает гущу в мусорное ведро и рывком распахивает холодильник. Молока нет. Раздраженный, он захлопывает дверцу и пьет кофе стоя. Вонни выключает магнитофон и заходит на кухню. То ли у Андре разыгралось воображение, то ли она выглядит напуганной даже на собственной кухне. Они должны забросить Саймона к школьной подруге, чтобы Вонни могла потренироваться в вождении. Ее цель — парковка перед утесами в Гей-Хеде. Андре предпочел бы остаться дома, принять душ и посмотреть телевизор.

— Готова? — спрашивает Андре.

— Наверное, — отвечает Вонни. — Вряд ли я смогу подготовиться лучше.

Это значит, что она напугана. После двух недель тренировки Вонни снова может ходить в магазин, но только если Андре ждет снаружи. Она два раза отвозила коробки с керамикой, но потом ее сердце колотилось так сильно, что она отказалась возвращаться в Эдгартаун. А теперь, пока все нормальные люди ужинают, они будут ездить взад и вперед, без конца проверяя, полегчало ли Вонни.

— Саймон, — зовет Вонни, снимая свое пальто и куртку сына с вешалки у двери.

Она раскраснелась, но Андре не знает, от возбуждения или от страха. Саймон едет ужинать к своей подруге Таре, и Вонни приготовила сэндвичи с индейкой, которые они с Андре съедят в машине во время перерыва. Вонни подходит к подножию лестницы.

— Саймон! — зовет она.

У себя наверху Саймон читает крольчихе Доре книгу, которую знает наизусть. Недавно он попросил Андре сделать для его комнаты табличку с надписью «Не беспокоить».

— Сейчас! — кричит Саймон матери.

Он продолжает читать крольчихе.

Вонни кажется, что все сговорились, чтобы помешать ей водить. Она идет в кухню, но не садится, опасаясь, что не сможет встать. Что-что, а уклоняться она умеет.

— Сделай что-нибудь, — просит Вонни мужа.

Андре подходит к кухонной двери и кричит:

— Считаю до трех.

Саймон захлопывает книгу, виновато смотрит на крольчиху и сбегает вниз.

— Я просто хотел побыть один, — говорит Саймон, забирая у Вонни куртку и рюкзак.

Забавно, что пятилетний сын Вонни хочет именно того, чего она больше всего боится. Она уже не помнит, хотела ли когда-нибудь побыть одна. Ей кажется, что она не существует, если ее никто не видит. Ей кажется, что ее кожа — прах, а кости — головоломка, которую способны сложить лишь опытные руки.

— Слушай, а может, останемся дома? — предлагает Вонни.

— Решайте скорее, — досадует Саймон.

Андре кладет руку на спину Саймона и проводит его к двери.

— Так мама едет или нет? — спрашивает Саймон.

Вонни хватает пакет с сэндвичами, подходит к двери и обнимает сына. Он кажется на удивление плотным, когда она притягивает его ближе. На улице Саймон забывается и берет мать за руку. По дороге к Таре они слушают радио. Вонни целует Саймона на прощание и смотрит, как Андре ведет сына к желтому дому с зелеными ставнями. Когда дверь открывается, мать Тары машет Вонни, но Саймон заходит в дом, не оглядываясь. Вонни знает, что детям необходимо заявлять о своей независимости. Она смотрит, как сын вбегает в дом, и последнее, что она видит, это его голубой нейлоновый рюкзак. В пикапе холодно, и Вонни дрожит. Андре садится на водительское сиденье и захлопывает дверцу. Вонни прочищает горло.

— Мы же договорились, что я поведу, — напоминает она.

— Точно, — соглашается Андре.

Он выходит, и Вонни садится за руль. Андре не по себе от перспективы ездить с человеком, подверженным приступам паники. Он возится с радио в поисках хорошей станции. Вонни выжимает сцепление, запускает двигатель и давит на газ. Она не водила почти пять месяцев. Неужели сцепление всегда было таким тугим, а руль — расхлябанным? Сегодня вечером Андре рядом, и силовое поле не должно возникнуть. Но в груди Вонни нарастает волна упреждающей паники. Она знает, что должна глубоко дышать или даже положить руку на живот, чтобы проверить, поднимается ли он во время вдохов. Она проделывает это у знака «Стоп», и ей становится немного легче.

После центра Чилмарка дорога идет в гору. Справа — болота, залитые водой, аза ними — бухта Менемша. Из-за высокого тростника неясно, где можно пройти, а где камнем пойдешь ко дну.

Вонни поворачивает налево, на безлюдную дорогу Мошап-Трейл, которая идет вдоль океана. У Вонни сводит живот. Она натянута, как струна. Индейцы назвали эту дорогу в честь легендарного великана, который хотел попасть за Гей-Хед, на остров Номанс-Ленд. Во время отлива великан бросал огромные валуны в океан, но потом, как рассказывают, устал. Он не смог покинуть свой остров. Край земли, думает Вонни. Последний оплот перед бездонным океаном. Паника поднимается снова, на этот раз в горле. Вонни останавливает машину на обочине, как прочитала в книге, и ждет, пока страх утихнет. Потом она попробует еще раз, не желая просто сдаться.

Андре наблюдает за ней, но ничего не говорит. Он протягивает руку к бумажному пакету с ужином, достает сэндвич и начинает его разворачивать.

— Это обязательно? — спрашивает Вонни.

— Не в обертке же мне есть.

Вонни выключает радио и слушает ветер и шорох целлофана. Небо темнеет. Ей тридцать четыре года. Она боится пустой дороги.

— Вылезай, — внезапно говорит Вонни.

Андре прекращает разворачивать сэндвич и смотрит на жену с удивлением.

— Может, я не прав, но разве не ты завернула чертовы сэндвичи в два слоя целлофана?

— Вылезай, — повторяет Вонни.

— Не надо так нервничать, — говорит Андре. — Я не позволю тебе вести машину, если ты будешь нервничать.

Вонни злобно смеется.

— Ты мне не указ.

— Я этого не говорил.

— Ладно, — совершенно спокойно произносит Вонни. — Садись за руль.

Андре бросает сэндвич в пакет, выходит, плотно захлопывает дверь и обходит автомобиль сзади. Вонни чувствует, как накатывает волна, скорее ярости, чем страха Она не будет так жить. Не будет считать секунды, мили, шаги. Если силовое поле убьет ее, так тому и быть. Пусть Андре воспитывает Саймона, пусть он снова женится, на ком-нибудь помоложе, кто не боится темноты. На стюардессе. Автогонщице. Цирковой акробатке.

Вонни видит в зеркале заднего вида, как Андре обходит пикап. Он — мазок черной краски, тень поверх ее тени. Ее нога, такая слабая, делает нечто поразительное. Она со всей силы давит на газ. Прежде чем Андре берется за ручку дверцы, Вонни трогается с места. Она едет к горизонту. Паника поднимается выше, прямо в голову. Вонни мельком смотрит в зеркало заднего вида и видит Андре. Пакет с ужином накреняется, и все высыпается на пол. Сигареты летят с приборной панели, как шрапнель. Вонни смотрит на спидометр и видит, что выжимает шестьдесят пять миль. Ее охватывает возбуждение или ужас — она уже не различает симптомы. Ее сердце колотится, а руки потеют, но голова приятно кружится. Так вот как это может быть! Вонни издает горлом звуки, как будто двигает машину силой воли. Она одна во всем мире, и ей это нравится. Она не боится заблудиться, потому что ей некуда возвращаться. На границе силового поля Вонни давит на тормоз. Начинает подниматься паника, и Вонни говорит себе, что бояться нечего. Она проехала четверть мили зимним вечером и бросила мужа на дороге. Она разворачивается на сто восемьдесят градусов.

Когда она останавливается рядом, Андре распахивает дверь и выдергивает ключи из зажигания. Глаза Вонни сияют. Она не отпустит руля.

— Ты рехнулась? — вопит Андре.

Он вытаскивает ее из машины. Отходит в сторону, затем поворачивается к ней.

— Никогда так больше не делай, — хрипло говорит он. — Ты меня слышишь?

Вонни откидывает голову назад и пытается разглядеть небо. Завтра она начнет потихоньку садиться в пикап, просто сидеть, затем пятиться по подъездной дорожке. Ей посоветовали ставить маленькие цели, и теперь она понимает, что могут пройти недели, прежде чем она вывернет на улицу. Она будет хранить в карманах куртки леденцы; она обязательно возьмет карту и зальет полный бак бензина. Она вернется сюда рано утром и на этот раз будет готова.

Глава 7

Разговоры с незнакомцами

Всю весну Элизабет Ренни наблюдает, как соседка катается взад и вперед по подъездной дорожке. Шины убаюкивающе шуршат по грязи и гравию, пока Элизабет Ренни развешивает простыни на веревке, сыплет корм в птичьи кормушки, сражается садовыми ножницами с непокорной сиренью, которая уже начинает голубеть. Время от времени Элизабет Ренни машет рукой, но чаще всего просто не обращает внимания на соседку. Разве можно вежливо спросить у Вонни, какого черта она проделывает колеи в своей подъездной дорожке и тратит море бензина?

Элизабет Ренни недавно сделала нечто ужасное. Она изменила завещание и все оставила Джоди. Разумеется, наследство не слишком велико: небольшой сберегательный счет, личные вещи и то, что удастся выручить за дом. Адвокат приехал в назначенное время, но прежде чем позволить подписать бумаги, трижды спросил:

— Вы уверены?

Раньше наследницей была Лора; после ее смерти остатки наследства поделили бы все три внука. Элизабет Ренни соглашается с адвокатом, что новое завещание несправедливо. Она решила, что имеет право поступить неправильно. В конце концов, это ее деньги, ее дом, ее смерть.

Ни дочери, ни Джоди она ничего не сказала и говорить не собирается. Новое завещание ее изменило. Она больше не верит, что сумеет обмануть смерть, сама выбрав время и способ ухода из жизни. Она хочет видеть, как взрослеет Джоди. Теперь, когда уже почти поздно, Элизабет Ренни хочет просыпаться по утрам. Она старая женщина, которая скоро может совсем ослепнуть. И она хочет жить. Она чувствует, как все внутри замедляется. Странное чувство, как будто время сместилось. Она знает, что умирает. Нелепая смерть. Ее погубит не болезнь или несчастный случай, а это замедление. Она по-детски боится, что, когда ее не станет, мир исчезнет. Птицы, деревья, небо — все испарится в час ее смерти. Она никогда не считала себя особенной, но теперь убеждена, что весь мир содержится в ней.

Она решает привести дом в порядок. Нанимает старьевщика расчистить чердак, выбрасывает старые бусы и обколотые тарелки. Джоди целую неделю убирает во дворе каждый день, но Элизабет Ренни все еще недовольна. Хотя в сосне живет дятел, она хочет срубить полумертвое дерево, прежде чем оно рухнет на ее дом. Нужно, чтобы дом был пригоден для продажи, когда придет время. Она подходит к пикапу на холостом ходу и застает врасплох Вонни, которая поспешно переключается на нейтральную передачу и хватается за ручной тормоз.

— Я вас не слышала.

— Наверное, вы уже каждый дюйм дорожки изучили, — говорит Элизабет Ренни, давая соседке шанс объяснить, чем это она тут занимается уже не первую неделю.

Вонни смеется, ничего не объясняет и достает сигарету из пачки на приборной панели.

— Я хотела бы срубить сосну в этом году, — говорит Элизабет Ренни. — Если вы не против.

— Ни капельки, — отвечает Вонни.

— Хорошо, — говорит Элизабет Ренни и из чистой вежливости добавляет: — Заходите как-нибудь на чай.

— Не могу, — быстро отвечает Вонни, начиная паниковать.

Она еще ни разу не была в чужом доме без своего «уютного человека».

— Да, конечно, — соглашается миссис Ренни. — Вы так заняты.

Миссис Ренни медленно идет через лужайку обратно, и Вонни хочется ее догнать. Отчего бы не зайти к соседке на чашку чая? Почему она так боится, что с ней случится приступ паники в присутствии старой дамы? Почему уверена, что силовое поле лязгнет, как стальные ворота, едва она сделает шаг к соседскому дому? Она чувствует себя ребенком, не способным о себе позаботиться. Хотя она заботится о Саймоне, но только притворяется взрослой. Это ей необходимо держать кого-нибудь за руку. Ей знакома отчаянная детская нужда в родителе, и во рту у нее горький привкус.

Ночью Вонни снится, что она снова стала ребенком. Она ищет клад на своем заднем дворе. Небо темное, но черный железный фонарь льет желтый свет. Вонни без труда копается в земле, затем встает на четвереньки. Она заглядывает в яму и видит рубиновое бабушкино кольцо. Ее ничуть не удивляет, что кольцо надето на руке, торчащей из земли. Белая рука манит ее за собой.

Вонни просыпается в поту, ее футболка и трусы прилипли к телу. Через час пробуждается Андре и видит, что Вонни стоит у окна и прикидывает расстояние между их домом и соседским.

— Все в порядке? — спрашивает Андре.

Вонни кивает. Когда она в последний раз смотрела на сирень, на кусте были только почки. А теперь появились листья.

— Конечно, — говорит Вонни.

Андре встает с кровати, натягивает джинсы и подходит к жене. За прошлый месяц Андре и Вонни сблизились. Работая по утрам в гараже, он знает, что она ждет его. Иногда на подъездной дорожке он замечает, как жена отскакивает от окна. Ее лицо искажено стеклом, призрачное, но такое родное. Ужасно, но это исцелило его от Джоди. Он видит, что и Джоди больше не больна им. Завидев его, она кричит: «Привет, Андре!» — и улыбается, как будто раньше вела себя глупо.

Андре и Вонни возвращаются в постель и занимаются любовью, впопыхах, на случай если Саймон проснется. Вонни ловит себя на том, что прислушивается к гулу самолета высоко над головой. Она уже думает о том миге, когда пикап вывернет с подъездной дорожки. Этот миг настает, и Вонни машет рукой у задней двери. Нельсон бежит за автомобилем до дороги, и, когда пес возвращается, Вонни впускает его в дом и вытирает ему лапы полотенцем. Последняя неделя мая, земля еще не просохла, и Вонни надевает высокие ботинки. Она натягивает через голову черный свитер, надевает плащ, затягивает пояс. Стоя у двери, закуривает, затем садится за стол и слушает звуки дома. Где-то хлопает о дранку разболтанная ставня. Вода течет по чугунным трубам. Нельсон стучит когтями по полу, подходя, кладет голову на колено Вонни и тихо скулит. Она гладит пса по голове и называет хорошим мальчиком.

Вонни думает о своем сне, потом вспоминает, как стояла на заднем дворе и отец показывал ей Сириус. Он рассказывал, что когда-то моряки прокладывали курс по красной звезде, но однажды звезда стала обычной, белой. Вонни была поражена, узнав, что звезды могут менять цвет. Сейчас ее пронзает чувство утраты, словно она только что узнала о смерти отца. Стараясь не думать об этом, она роется в карманах и проверяет, все ли взяла: леденцы, сигареты, спички, ключи. Пристегивает Нельсона к поводку и идет к задней двери. На улице пахнет сыростью. Как только Вонни распахивает дверь, Нельсон натягивает поводок, учуяв запах затаившегося во дворе кота. Вонни видит, что защитник из Нельсона никудышный. Она отстегивает поводок и запирает пса в доме. Выходит на крыльцо и съедает два вишневых леденца. Ей хочется бежать, чтобы поскорей покончить с этим, но она знает, что не должна торопиться. Если придется, она остановится и попробует еще раз.


Деревянные перила крыльца шатаются, пора менять. Вонни спускается по ступенькам, в горле у нее нарастает ком. Она говорит себе, что сама создала силовое поле, сама и уничтожит его. Она идет через двор. На полпути к соседскому дому уровень паники начинает резко расти без видимых причин. Первый уровень — самое начало — потные руки и бабочки в животе. Десятый — мощный приступ. Она уже на пятом уровне, сама не зная почему. Для приступов достаточно малейшей ерунды, например карканья ворон. Или того, что по дороге пронеслась машина, чуть быстрее, чем следует. Уровень паники растет стремительно. Ей отчаянно хочется бежать. Она — лиса, готовая отгрызть себе лапу, чтобы вырваться из капкана. Вонни прислоняется к сосне и решает досчитать до пятидесяти. Если после этого все равно придется побежать, она побежит. Считает она слишком быстро. Поэтому пытается сосредоточиться на пряном запахе смолы, думает о том, что плащ у нее слишком теплый. Роется в карманах и пересчитывает ключи на кольце. У нее до сих пор лежит ключ от маминого дома во Флориде. В саду ее матери растет имбирь, шалфей и лимонная мята. Еще там есть апельсиновое дерево и альпийская горка с суккулентами…

Она замечает, что досчитала до ста. Единственный оставшийся симптом — жжение в животе. Поскольку Вонни как раз на полпути до дома миссис Ренни, она медленно идет вперед. Она не будет думать о том, что рано или поздно придется возвращаться. Если понадобится, она вызовет полицию, чтобы ее проводили домой. Вонни дважды стучит в дверь, не зная, что будет делать, если миссис Ренни нет дома. Она снова начинает считать и доходит до двадцати, прежде чем хозяйка выходит. Миссис Ренни моргает на свету.

— Я не могу остаться, — вместо приветствия говорит Вонни и покрепче затягивает пояс плаща.

— Хорошо, — говорит Элизабет Ренни.

Она ничего не понимает и решает, что они договорились о встрече, о чем она совершенно забыла.

— Наверное, я не смогу остаться, — поправляется Вонни.

Пока миссис Ренни ставит воду для чая, Вонни выглядывает в окно, пытаясь оценить, насколько далеко ее дом. Миссис Ренни спрашивает, какой сорт чая она предпочитает. Вонни называет традиционный английский утренний, но в конце концов пьет китайский. Миссис Ренни угощает ее фунтовым кексом[14], покупным, но тем не менее вкусным.

— Может, снимете плащ? — предлагает миссис Ренни.

— Спасибо, нет, — отвечает Вонни. Она пробует кекс. Потом говорит: — Со мной что-то неладно, — и быстро умолкает, в ужасе от собственных слов.

В заказанной по почте программе говорится, что страдающие фобиями должны рассказывать окружающим о своей проблеме. Никто не захлопнет дверь перед ее носом, никто не уставится на нее как на психованную. В противном случае они гроша ломаного не стоят. Именно это и беспокоит Вонни.

— Тогда, конечно, не снимайте. — Элизабет Ренни решает, что у Вонни какая-нибудь кожная болезнь.

— У меня панические атаки, — сообщает Вонни не своим голосом. — Я никуда не могу ходить без Андре.

Элизабет Ренни, которая не привыкла выставлять свои проблемы напоказ, отрезает еще кусочек кекса. Вонни не умолкает.

— Поверить не могу, что со мной такое случилось, — говорит она. — В моем-то возрасте.

Элизабет Ренни, которая больше всего на свете хочет быть в ее возрасте, недоумевает еще больше.

— Вы боитесь выходить из дома?

Вонни кивает, встает и убирает со стола. Андре вернется из Винъярд-Хейвена в лучшем случае через час. Ее дом становится еще немного дальше.

— Но вы же здесь, — удивленно замечает Элизабет Ренни.

— Ну да, — говорит Вонни. Дорога сюда, которая была столь колоссальным достижением, теперь кажется пустяком. — Я должна тренироваться и с каждым днем ходить все дальше.

Элизабет Ренни понимает, что дело серьезное. Только что Вонни выглядела вполне нормально, и вдруг ее лицо перекосилось. Элизабет вспоминает, что может прогуляться по дороге в любой момент. На свете есть вещи пострашнее деревенской дороги, обсаженной виргинской сосной и дубами.

— Давайте вместе прогуляемся, — предлагает Элизабет Ренни.

Вонни поворачивается к ней, при этом спиной прижимается к раковине, и на плаще проступает влажное пятно.

— Я очень медленно хожу, — предупреждает Элизабет Ренни. — Спортсменка из меня никудышная.

— Я не могу, — с трудом произносит Вонни.

Миссис Ренни встает и берет тонкий свитер, накинутый на спинку стула.

— Серьезно, — говорит Вонни. — Не могу.

Миссис Ренни берет ключ от дома из тарелки на стойке.

— Наверное, я не смогу пройти дальше своего дома, — говорит Вонни.

— Не знаю, зачем я вообще запираю дверь, — замечает Элизабет Ренни.

Вонни выходит на крыльцо и ждет миссис Ренни. Та слишком долго вставляет ключ в замок. А вдруг Вонни поймет, что у нее проблемы с глазами? Но когда Элизабет Ренни поворачивается, она видит, что Вонни упражняется в глубоком дыхании.

Они медленно трогаются в путь, пересекают лужайку, утопая в грязи. Проходят мимо дома Вонни, преодолевают подъездную дорожку.

— А если мне придется бежать? — спрашивает Вонни.

— Как прекрасно уметь бегать! — вздыхает Элизабет Ренни.

Миссис Ренни останавливается три раза, и каждый раз Вонни внимательно разглядывает маленький кусочек дороги, пересчитывая муравьев и камни. Она знает, что сосредоточенность на чем-то внешнем должна удержать ее в настоящем. Так она не будет представлять и, возможно, провоцировать паническую атаку. Она знает, что, если начнется приступ, первыми откажут ноги. Кто отнесет ее домой? Кто спасет ее?

— Вы видите отсюда магнолию? — спрашивает Элизабет Ренни.

Вонни обнаруживает, что они почти дошли до Фридов. Их дом всегда заперт до Дня поминовения, так что Фриды не видят свое дерево во всей красе. Окна закрыты ставнями и заколочены на случай шторма. Качели сняты и хранятся в гараже.

— Да, — отвечает Вонни. — Я вижу дерево.

Магнолия усыпана лилово-белыми цветами. Вскоре Элизабет Ренни начинает различать лилово-белое пятно, как будто на дороге перед ней повисло облако. Здесь она ждала мужа с работы летними вечерами. Держала дочку за руку. Мимо проезжает машина, и Вонни отводит миссис Ренни к обочине. Плащ развевается за спиной Вонни, когда она помогает миссис Ренни перебираться через колдобины. Женщины по лодыжки вымазались в грязи, зато отсюда прекрасно видно магнолию.

Чудесный день, намного теплее, чем ожидалось, и в машине Андре опущены все окна. Когда он подъезжает к изгибу дороги перед владениями Фридов и видит на обочине Вонни и миссис Ренни, ему кажется, что у него галлюцинации. Как Вонни смогла уйти так далеко от дома без него? Андре давит на тормоз и оставляет пикап на холостом ходу. Он не сразу понимает, что миссис Ренни только что стала вторым «уютным человеком». Андре делает глубокий вдох. Он знает, что должен радоваться. Женщины не видят его, хотя он стоит не так уж далеко от больших круглых цветов, которые ко Дню поминовения опадут на заросший газон.


Они никогда не говорят о будущем. Иногда они одновременно встают, чтобы запереть двери или опустить жалюзи, как будто это может защитить. Но спасения нет. Джоди знает, почему именно она всегда приходит в его дом, почему они не ходят в кино и почему у них никогда не будет друзей. Она видела, как люди останавливаются у лотка и заглядывают в лощину. Она сама так делала.

Влюбиться в великана — все равно что упасть в омут. Мир выворачивается наизнанку и растворяется. У него дома Джоди на самом деле забывает о его росте. Комнаты такие маленькие, что любой покажется громоздким; и они много времени проводят в постели, где легко забыть о чем угодно. Она вспоминает о том, что у них не может быть будущего, в самые неожиданные моменты: когда захлопывает железный шкафчик в физкультурной раздевалке; когда вынимает голубые простыни из его шкафа; когда целует на прощание бабушку и бежит по дороге туда, где великан ждет ее, прячась в темноте.

У нее больше нет друзей. Она не может рассказать Гарланд, в кого влюблена, и не может ей лгать, поэтому избегает подруги. Еще труднее не разговаривать с Вонни, особенно теперь, когда Вонни приходит в гости к бабушке. Вонни и Элизабет Ренни гуляют несколько раз в неделю. Однажды, пока Вонни ждала миссис Ренни, она внимательно изучила Джоди и объявила:

— Ты влюблена.

— Не-а, — сказала Джоди.

— Еще как влюблена, — настаивала Вонни. — Ты словно светишься изнутри.

— Я на диете, — сообщила Джоди. — Возможно, дело в этом.

Вонни понизила голос.

— Надеюсь, ты не беременна?

— О господи, ты совсем как моя мамочка, — простонала Джоди.

— Вот как? — уязвленно отозвалась Вонни.

— Я принимаю таблетки, ясно?

— Это твое дело. Забудь, что я спросила.

— Слушай, — сказала Джоди, — тебе больше не о чем беспокоиться.

— А о чем я должна была беспокоиться раньше? — спросила Вонни.

Они услышали, как Элизабет Ренни задвинула в кабинете ящик бюро.

— Ни о чем, — ответила Джоди, имевшая в виду Андре.

— Ясно, — сказала Вонни.

Неужели единственное, что у них было общего, — это любовь к одному мужчине? Джоди больше не напоминает Вонни ее саму в молодости. Вонни видит совсем другую женщину, едва ли знакомую.

Перед уходом Вонни быстро обняла Джоди.

— Не надо меня сторониться, — сказала она.

— Конечно, — согласилась девушка, хотя обе знали, что Джоди превратилась в незнакомку.

Единственный, с кем Джоди может обсуждать великана, — это Саймон. Сперва она избегала его, но Саймон все время мчался к ней через лужайку. Он хочет знать все. Джоди забавляет, что такой малыш, как Саймон, может быть настолько дотошным. Какой у великана размер обуви? Он может достать до неба? Какого он был роста в пять лет? Джоди не уверена, что Саймон правда верит в великана. Возможно, он считает, что им снится одинаковый сон. Она рассказывает ему, что в десять лет великан уже был ростом со взрослого мужчину. Рассказывает, что он может достать до облаков. Разговоры о великане странно успокаивают Джоди, даже когда она превращает его в сказку. Время от времени она рассказывает Саймону частицу правды. Курицы во дворе у великана рыжие; латук и горох в огороде уже пустились в рост; его серый дом стоит на Саут-роуд, но прячется в низине, за белыми акациями с перистыми листьями.

Всю весну Джоди не вылезает из постели великана. Она покидает бабушкин дом вечером в пятницу и возвращается только утром в понедельник. Они не пытаются понять, что с ними происходит, не спрашивают друг друга, надолго ли это. В последнюю неделю учебы Джоди может говорить только шепотом. Ее волосы сбились в колтуны. Она прячет шапочку и мантию на чердаке. Выпускной помечен в ее календаре как последний день жизни. Ее вытолкнут в неведомое будущее. Ее чувства к великану станут болезненным воспоминанием. Она не говорит ему о конце семестра в надежде, что он не заметит ее терзаний. Наконец она сообщает великану, что не сможет с ним встретиться в выходные.

Он не спрашивает почему.

— Разве ты не боишься, что я пойду на свидание с другим? — интересуется Джоди. — Может быть, я уже не вернусь.

— Я не могу тебя заставить, — говорит великан.

— Нет, можешь, — возражает Джоди. — Если тебе не все равно.

Великан сидит на кровати, отвернувшись от Джоди. Девушка смотрит на его спину и понимает, как ранила его. Она ужасна. Она чудовище. До встречи с ним она не понимала, что такое красота.

— У меня выпускной, — объясняет она. — Родные приедут.

— Жаль, я не могу пойти.

— Не много потеряешь, — заверяет Джоди.


Лора и братья Джоди приезжают поздно вечером в пятницу. Отец Джоди и его подружка Робин останавливаются в гостинице «Келли-хаус» в Эдгартауне. Лора знает об этом, и чем больше пытается скрыть свое расстройство, тем оно заметнее. Она привезла два больших чемодана, в каждом по восемь смен одежды. Она сделала мелирование, и Джоди не рискует говорить, что светлые пряди похожи на проседь и только делают ее старше. Джоди везет как утопленнице — именно на ее выпускном мать впервые встретится с подружкой отца, которой двадцать восемь лет.

Лора входит в дом и цепко оглядывается по сторонам. Она протягивает Джоди коробку, обернутую розовой бумагой. Внутри — подарок на выпускной, платье, купленное в Бостоне. Джоди благодарит мать и, когда Лора обнимает ее, понимает, что мать вот-вот сорвется. Марк и Кит заразились ее напряжением и только подливают масла в огонь. Они без умолку препираются и все делают наперекор. Джоди приготовила на ужин жаркое в горшочках, но никто не ест.

— Я не буду осуждать вашего отца, — говорит Лора детям.

— Мудро, — одобряет Элизабет Ренни.

— Вот мерзавец! — вырывается у Лоры, как только мальчики поднимаются наверх.

Она опускает голову, слезы капают на тарелку.

— Не плачь, мама, — просит Джоди.

— Я не плачу, — рявкает Лора.

Джоди смотрит через стол на бабушку.

— Надеюсь, у нее роман с мужчиной лет на двадцать младше Гленна, — говорит Элизабет Ренни.

Лора смеется, ее голос осекается.

— Между прочим, он винит меня за то, что Джоди не собирается в колледж.

В попытке спрятаться Джоди относит тарелки на стойку. Она отскребает их дочиста и складывает стопкой.

— Ты не можешь остаться здесь навсегда, — говорит ей Лора.

— Можно прожить и без колледжа, — замечает Элизабет Ренни.

— Ну конечно, — вскипает Лора. — Ты хочешь, чтобы она осталась. Как хотела, чтобы я осталась, и плевать тебе было, чего хочу я.

Обе знают, что это неправда, но Элизабет Ренни задается вопросом: не ее ли вина, что Гленн спит с двадцативосьмилетней девушкой?

— Извини, — говорит Лора.

Остаток вечера они ведут себя как ни в чем не бывало. Но когда Джоди поднимается наверх, она едва сдерживается, чтобы не вылезти из окна и не побежать к великану. Она заставляет себя переодеться в ночную рубашку, затем идет чистить зубы. Распахнув дверь ванной, она видит, что ее младший брат Кит скорчился над унитазом. Его рвет. Джоди подходит и кладет ему руку на спину. Она чувствует сквозь тонкую пижаму, как он дрожит, напрягается и желудок у него еще раз выворачивается. Джоди не убирает руку, когда брат встает и нажимает на спуск.

— Наверное, съел что-нибудь не то, — говорит Кит, но Джоди знает, что он вообще ничего не ел.

— Мама тебя доводит, — говорит Джоди.

Странно, что у них одни и те же родители.

— Угу, — соглашается Кит и добавляет, защищаясь: — Вообще-то она ничего.

Джоди одалживает ему зубную пасту и щетку, потому что свои он забыл дома.

— Хочешь лечь у меня? — спрашивает Джоди.

Сидя с Саймоном, она узнала, что иногда детям проще заснуть, когда делаешь вид, будто спишь рядом. Но Киту одиннадцать лет, он давно перерос эти фокусы. Руки у него слишком длинные по сравнению с телом, значит, он вырастет еще и однажды станет выше отца. Он мотает головой, но Джоди видит, что темный коридор, который ведет на чердак, пугает его.

— Я забыла на чердаке мантию, — говорит Джоди.

Брат явно рад, что она указывает ему дорогу. Их шаги эхом отдаются от дерева. Дверь столько раз перекрашивали, что она открывается с трудом. На чердаке крепко спит их брат Марк, уткнувшись лицом в пыль. Джоди достает выпускную мантию, висящую на деревянной вешалке. Она теребит полиэтиленовый чехол, пока Кит забирается в спальный мешок. Мальчик закрывает глаза так крепко, что от них бегут лучики-морщинки.

— Спокойной ночи, — шепчет Джоди, но Кит делает вид, что уже спит.

У себя в комнате Джоди вешает мантию в шкаф и закрывает дверь. Она сидит перед зеркалом, не включая свет. Она никогда не станет осветлять волосы или молодиться. Не завалится спать, когда близкий человек напуган и болен, не будет жить с мужчиной, которого больше не любит, только потому, что боится жить одна. Джоди забирается в постель. Ей хочется обо всем рассказать Лоре, но она знает, что промолчит, хотя не уверена, кого защищает: мать или себя.

Часов в девять утра Джоди надевает купленное матерью розовое с белым платье без рукавов и с кружевом по подолу. Лора причесывает сыновей с помощью воды. Она торопит их за завтраком, но потом всем приходится ждать, пока оденется Элизабет Ренни. За это время юбки и брюки успевают помяться и притянуть кошачью шерсть.

— Вот дерьмо! — восклицает Лора, разглядывая себя в зеркало.

— Мама, — укоризненно произносит Джоди.

— Что? Мне можно ругаться. Я взрослая.

Она велит Джоди повернуться и поправляет ей прическу, закалывая пряди, которые выпали из черепаховых гребней. Мальчиков отсылают ждать в машине. Стоит прекрасный июньский день, на небе ни облачка. Элизабет Ренни сражается с молнией, затем хватается за мягкую ручку кресла и засовывает ноги в туфли. У нее кружится голова; она гордится Джоди, но боится, что не выдержит и не сможет добраться до ресторана.

— Готова? — спрашивает бабушку Джоди, подкравшись справа.

Элизабет Ренни берет внучку за руку и выходит на улицу. Джоди помогает ей забраться в машину и сама садится на заднее сиденье с братьями. Коробка с мантией и шапочкой лежит на полу возле ее ног. Лора могла бы ехать и помедленнее. Машины припаркованы вдоль всей дороги между Эдгартауном и Винъярд-Хейвеном. Слышен гул — идет проверка системы громкой связи. На братьях Джоди костюмы, белые рубашки и, что самое ужасное, галстуки. Мальчики беспокойно ерзают, пока Лора паркуется.

— Помогите, душат! — Брат Джоди Марк поднимает галстук и свешивает набок язык.

Кит нервно смеется.

Когда все выходят из машины, Джоди хочет поскорее смыться.

— Потом встретимся, — говорит она.

Лора обходит машину и поправляет дочери воротничок.

— Что бы ни случилось, — шепчет она, — не заставляй меня сидеть рядом с твоим отцом на обеде.

Джоди кивает и идет через парковку. Выпускники толпятся у спортивного зала. Парни жмут друг другу руки и украдкой курят, путаясь в черных мантиях. Гарланд машет Джоди и помогает ей приколоть шапочку.

— Поверить не могу, — говорит Гарланд. — Наконец-то мы свободны!

Джоди стыдно, что она так долго избегала Гарланд. Она обнимает подругу и прикалывает шапочку к ее светлым косам. Джоди хочет рассказать Гарланд о своей любви, но при дневном свете, рядом со спортивным залом само слово «великан» кажется нелепым. Ее секрет принадлежит ночи, пустынным дорогам и кровати, придвинутой к стене.

Выпускникам велят построиться в две колонны.

— О боже, — шепчет Гарланд. — Вот оно!

Начинает играть оркестр, и у Джоди комок встает в горле. Она идет сразу за Гарланд. Они пересекают небольшую улицу, проходят мимо теннисных кортов и через поле. Когда наступает черед Джоди подняться на деревянный помост, солнце нещадно палит сквозь ее черную мантию. Она берет диплом, пожимает руку директору и слышит редкие аплодисменты. Джоди идет по проходу и садится между Гарланд и парнем, которого встречала на биологии. Ее братья свистят и выкрикивают ее имя. Джоди поворачивается, находит их среди зрителей и машет рукой. Она видит бабушку, которая смотрит перед собой, прямо на солнце, и мать, сидящую на краешке стула и прикрывающую глаза программкой. Джоди переводит взгляд на задний ряд и наконец замечает отца в бежевом костюме и солнцезащитных очках. Его соседка, наверное, и есть Робин. Оба выглядят загорелыми, как будто для них лето началось уже давно.

За рядами стульев кто-то выходит из рощицы у бейсбольного поля. Становится все жарче, и Джоди щурится. Мужчина идет сквозь волны жара. На нем черные слаксы, белая рубашка и черный галстук. Его светлые волосы аккуратно зачесаны назад. У Джоди внутри все переворачивается от страсти. Отсюда он даже не выглядит высоким. Он останавливается на полпути через поле, посередине «квадрата». Джоди знает, что за последние десять лет он видел меньше людей, чем сейчас сидит перед помостом. Она недостаточно для него хороша и не заслуживает его любви. Но самое ужасное, что, если он сделает еще хотя бы шаг, ей придется от него отречься и это убьет ее.

После церемонии отец первым находит ее. Он тащит за собой Робин, а встретив Джоди, кладет руки на плечи дочери и целует ее в щеки.

— Моя красавица дочь, — сообщает он Робин. — Осталось только убедить ее пойти в колледж.

Робин смеется и поздравляет Джоди. Девушка улыбается, но смотрит мимо Робин.

Великан медленно идет через поле. Джоди не знает, что он собирается делать: искать ее или спасаться бегством.

— Давно мечтала с тобой познакомиться, — щебечет Робин.

Джоди смотрит ей в глаза, и Робин делает шаг назад. Как глупо пасовать перед ледяным взглядом девчонки! Робин смеется и сообщает:

— Обожаю выпускные.

Братья Джоди бегут к ним, но резко останавливаются. За ними следует Лора. Она раздражена потому что Элизабет Ренни слишком медленно протискивается через толпу. Лора хотела первой добраться до Джоди.

— Джоди, — еле слышно зовет Лора и машет рукой.

Джоди машет в ответ. Великан уже ближе. В солнечном свете он кажется незнакомцем. Он слепо щурится на толпу. Джоди хочется позвать его по имени, но она прикусывает язык.

— Ты и правда приехал, — говорит Лора отцу Джоди. — Надо же, какой сюрприз.

— Не сегодня, — просит Гленн. — Ладно?

Он легонько целует Элизабет Ренни.

— Чудесно выглядите, мама.

Лора фыркает, когда он называет ее мать мамой.

— Нам пора, — говорит Гленн. — У нас забронирован столик.

— Обожаю морепродукты, — вступает Робин.

Все поворачиваются к ней, как будто впервые видят.

— Правда обожаю, — подтверждает Робин.

Братья Джоди охотно соглашаются на предложение отца прокатиться в Эдгартаун в его машине. Они старательно не смотрят на мать, чтобы не видеть убийственных взглядов, которые она на них бросает.

— А ты? — предлагает Гленн Джоди. — Поехали с нами.

Великан идет к ней. Кое-кто уже повернулся и глазеет на него, но он этого словно не замечает. Джоди понятия не имеет, как представить его семье. Она никогда не думала, что они существуют в одной вселенной.

— Мать честная! — восклицает брат Джоди Марк. — Вы только гляньте!

— Марк! — Лора собирается прочесть нотацию, но сын хватает ее за рукав и тянет.

Она оборачивается, чтобы посмотреть, куда он указывает.

Джоди надеялась, что однажды великан согласится познакомиться с ее бабушкой. Она представляла, как бабушка сидит на крыльце ближе к вечеру и кормит птиц. Джоди знает, что бабушка почти не видит, так что великан покажется ей вполне обычным человеком. Элизабет Ренни наклонит голову, когда на нее упадет его тень, закрывая солнце. Она поднимет лицо, когда он заговорит.

До него всего несколько футов. Он ждет разрешения подойти ближе. Она не может его игнорировать. Джоди моргает, но между ними по-прежнему блики солнца. Она не видит лица великана, но у нее все равно захватывает дух.

Джоди машет, и великан подходит. Элизабет Ренни видит его белую рубашку.

— Это Эдди, — сообщает Джоди родным.

— Вот как? — говорит Элизабет Ренни. — Я училась в школе с одним Эдди.

— Поздравляю, — торжественно произносит великан.

Джоди хочется, чтобы он наклонился и поцеловал ее.

— Все готовы? — громко спрашивает отец Джоди. — Тогда идем.

Великан протягивает Джоди маленькую коробочку.

— Приятно было познакомиться, — говорит Гленн великану. — К сожалению, нам пора. У нас забронирован столик.

Джоди так поражена лицемерием отца, что оступается и попадает ногой в выбоину. Ее высокие каблуки подворачиваются, и она чуть не падает. Великан бросается к ней, но передумывает и отступает.

— Нам пора обедать, — говорит Джоди великану. — Извини.

— Ничего страшного, — откликается он. — Я уже пообедал.

Джоди знает, что он пытается ее поддержать, но ее родные ведут себя отвратительно. Как и она сама.

— Извини, — повторяет она.

— Серьезно, — уверяет великан, — ничего страшного.

— Я помню свой выпускной, — сообщает Элизабет Ренни. — Лило как из ведра.

— Пойдем, мама, — ласково, как слабоумной, говорит ей Лора.

Отец Джоди настаивает, чтобы она села в его машину. Они идут к дороге, и перед глазами у Джоди все плывет. У нее нет аппетита. Нет мужества.

Когда они садятся в машину, Гленн немедленно запирает все замки. Джоди сидит на заднем сиденье между братьями.

— Вот как ты мне мстишь? — спрашивает Гленн.

Он слишком резко поворачивает ключ в зажигании. Мотор хрипит, но заводится. Робин кладет руку на колено Гленна.

— Будь с ней помягче, — просит Робин.

— Ты ничего обо мне не знаешь! — кричит Джоди.

— Я просто пытаюсь помочь, — обижается Робин.

— Не надо, — говорит Джоди. — У тебя не выйдет.

Джоди поворачивается к заднему окну и вытягивает шею. Она не видит великана. Он уходит все дальше и дальше, возвращаясь домой.

— Помяни мое слово, — говорит Гленн, — ты и дня здесь не пробудешь.

— Предлагаешь к тебе переехать? — холодно спрашивает Джоди, зная, что это его заденет.

— Попридержи язык, — приказывает отец Джоди. — А лучше вовсе помолчи.

На заднем сиденье плачет Кит.

— Прекрати орать, — бросает Джоди отцу.

— Ты что-то путаешь, — говорит Гленн. — Это я указываю тебе, что делать.

Обед отменяется. Они молча возвращаются в дом Элизабет Ренни. Собирая вещи Джоди, Лора ломает два ногтя. Большой чемодан она оставляет наверху, чтобы вернуться за ним позже, и относит в машину Гленна два чемодана поменьше. Братья Джоди носятся друг за другом на лужайке, но Джоди велено ждать в машине, пока отец дозванивается в гостиницу и бронирует для нее номер. Родители уже решили — утром они отвезут ее обратно в Коннектикут, а там видно будет. На заднем сиденье отцовской машины Джоди, все еще в мантии и шапочке, открывает коробочку, которую подарил великан. Там лежит золотая брошка, некогда принадлежавшая его бабушке. Джоди прикалывает ее на платье, под черную мантию. Сегодня, когда стемнеет, она запросто выйдет из номера, выбросит ключ в траву и отправится в путь.


Родители Саманты Фрид волнуются. Саманта каждый день поспешно проглатывает завтрак и исчезает. Хотя до дома Саймона совсем недалеко, они невольно вспоминают о пропавшей девушке, Джоди. Им никогда не нравился отец Саймона, а теперь они и вовсе ему не доверяют. У него слишком длинные волосы, а еще он возится с мотоциклами.

Но это не все, что их беспокоит. Конечно, они не верят в жуткие слухи о великане, но внезапно начали бояться аномалий. Хотя Саймон вырос почти на четыре дюйма после их последней встречи, они уверены, что с ним не все в порядке. Он не подходит Саманте. Хэл Фрид утверждает, что Саманта именно поэтому так им интересуется: она способна помыкать мальчишкой. Нашла того, кто на нее равняется.

Элеонора Фрид решает прогуляться к дому Саймона и поговорить с соседями, хотя это будет непросто. Когда она приходит, дети играют во дворе в окружении мягких игрушек, в том числе пуделя по кличке Альфред. Саманта подарила Саймону своего любимца под предлогом, что она уже слишком взрослая для таких игрушек. Отец Саймона осматривает красный мотоцикл рядом с сараем. Дети не замечают Элеонору Фрид, и она огибает сарай и застает Андре врасплох. Он бросает гаечный ключ в коробку, измазанную машинным маслом, и смотрит на соседку.

— Элеонора Фрид, — представляется она.

Он продолжает недоуменно смотреть, и она добавляет:

— Мама Саманты.

Совершенно ясно, что за детьми никто не присматривает.

— Да, конечно, — говорит Андре. — Вот вы кто.

Нечего и пробовать с ним разговаривать, поэтому Элеонора сообщает, что пришла навестить его жену.

— Мою жену? — удивленно переспрашивает Андре. У Вонни не бывает гостей.

Элеонора Фрид поднимает взгляд и видит Вонни за сетчатой дверью. Она с радостью оставляет Андре и идет по двору. По пути она зовет Саманту, но оба ребенка смотрят на нее, машут и тут же возвращаются к игре.

— Дети так увлекаются игрой, — замечает Вонни, открывая дверь.

Они уже пять лет живут по соседству, но еще ни разу не были в гостях друг у друга.

— По правде говоря, я о них беспокоюсь, — говорит Элеонора. — По-моему, они слишком сдружились.

— Разве? — спрашивает Вонни.

— Саймон — потрясающий ребенок, — говорит Элеонора.

Вонни хочется сбежать от Элеоноры, как будто ее оскорбили.

— Разве что не слишком высокий, — замечает она.

Андре входит в дом и хлопает дверью. Он моет руки в кухонной раковине едким зеленым мылом.

— Отгоню мотоцикл в мастерскую, надо кое-что подтянуть, — сообщает он Вонни.

Вонни знает, что на самом деле он отчаянно хочет в последний раз прокатиться на мотоцикле, прежде чем упаковать его в ящик и отправить покупателю в Делавэр. Андре вынимает из кармана ключи от пикапа.

— На всякий случай, — говорит он.

— Смеешься? — спрашивает Вонни. Она уже доходит до конца улицы, если Андре ждет на подъездной дорожке, но водить машину пока не готова. — Все равно я никуда не поеду.

В голосе Вонни слышно беспокойство, и Элеонора Фрид ничуть не удивлена, что с этим браком не все ладно.

— Как скажешь, — соглашается Андре.

Он знает, что иногда давит на Вонни. Он то наслаждается ее зависимостью от него, то хочет, чтобы она немедленно излечилась. Проходя мимо жены, он на мгновение кладет руку ей на плечо.

— Я ненадолго.

— Вы не против, если я закурю? — спрашивает Вонни Элеонору Фрид после ухода мужа. — В следующем месяце бросаю.

— Конечно, — разрешает Элеонора.

Она садится рядом с окном и следит за Самантой.

— Слушайте, — говорит Вонни, — если вы не хотите, чтобы ваша дочь играла с Саймоном, так и скажите.

— Вы обиделись, — догадывается Элеонора Фрид.

— Разумеется. Что мне делать? Показать вам таблицы и убедить, что мальчик растет? Пообещать, что ваша дочь не будет дружить с уродом?

— Я вовсе не имела в виду, что он недостаточно хорош для нее, — говорит Элеонора. — Наверное, дело в пропавшей девушке. Вашей соседке.

— Джоди, — уточняет Вонни.

Полиция приезжала два раза, первый раз глубоко ночью, когда Вонни и Андре уже спали. С тех пор Вонни несколько раз заходила к соседке, но миссис Ренни отказывается обсуждать свою внучку. Вонни спросила у Андре, расстроен ли он, и он ответил:

— Конечно расстроен. А как иначе, ведь исчезла моя знакомая.

Именно тогда Вонни поняла, что между ними было нечто большее, чем записка под подушкой. Если бы он сказал «наша», а не «моя», она могла бы и дальше пребывать в неведении. Вонни всегда считала, что, узнав о неверности мужа, уйдет от него если не в течение часа, то в течение дня. А теперь она начинает верить во второй и даже третий шанс.

Дети слышат из-за изгороди, как их матери прощаются у дверей. Когда Элеонора идет по лужайке, они решают напасть на нее из-за спины и напугать.

— О господи! — восклицает Элеонора. — Что это за страшилища?

— Это мы! — кричит Саманта.

— Это мы! — эхом повторяет Саймон.

Вонни выглядывает в окно и видит, как дети идут за Элеонорой по подъездной дорожке. Она все еще злится и хочет позвать Саймона, но передумывает. Не стоит рушить такую искреннюю дружбу ради удовольствия Элеоноры Фрид.

На краю подъездной дорожки дети останавливаются.

— Ну же, пойдем, — говорит Элеонора Фрид дочери. — Нам пора.

— Еще нет, — возражает Саманта. Она начинает поскуливать — жди беды.

— Она может остаться на ужин, — говорит Саймон.

— Пожалуйста! — умоляет Саманта.

Они стоят бок о бок. Элеонора понимает, что быстро разлучить их не получится. У нее нет сил настоять на своем, так что она соглашается. Но только если мама Саймона не против.

— Она не против! — уверяет Саймон.

— Не позже семи, — предупреждает Элеонора Фрид Саманту. — Не то надоешь хозяевам.

После ухода Элеоноры Саймон и Саманта садятся на подъездную дорожку.

— Твоя мама когда-нибудь готовит пиццу? — спрашивает Саманта.

— Не очень часто, — отвечает Саймон.

Он рисует палочкой в грязи поле для крестиков-ноликов. Саймон знает, что Вонни размораживает на ужин курицу, и не хочет говорить об этом Саманте. Он боится, что девочка передумает и уйдет.

— Интересно, у великана есть кухня? — вслух размышляет Саймон.

— Смеешься? — говорит Саманта. — Великанов не бывает.

— Бывают, — возражает Саймон. — Честное слово.

— Честное-пречестное? — уточняет Саманта.

Она немного смущена. Отец говорил, что великанов, чудовищ и людоедов не бывает. Но она знает, что Саймон никогда не врет. Дети еще не подозревают, что скоро отправятся на поиски приключений. Они совершенно не собираются смотреть на великана, однако почему-то тут же не выдерживают.

Они ждут в конце подъездной дорожки, пока мама Саманты вернется домой, затем оглядываются. Удостоверившись, что Вонни не смотрит, пускаются со всех ног. Они бегут, и ветер треплет им волосы. Они перепрыгивают через колдобины, оставшиеся на дороге после зимы. Им кажется, что всегда было лето. Они пробегают мимо дома Саманты, забыв, что матери запрещали ходить дальше грунтовой дороги. Не было такого. Они поворачивают на асфальтовую дорогу и бегут, пока не начинают болеть ноги. Саймон знает от Джоди, что лоток великана стоит рядом с Саут-роуд.

— У меня сердце сейчас выскочит, — признается мальчик.

Саманта сбавляет ход и дает Саймону отдохнуть. Время от времени они забывают, что куда-то торопятся, и останавливаются посмотреть на камни и многоножек. Становится тепло, а потом и жарко. Они даже термос не додумались взять. Они не знали, что в реальной жизни бывает жарко, языки горят, ноги еле волочатся после первых двух миль.

Еще не приблизившись к дому великана, Саманта и Саймон понимают, что боятся. Они повели себя плохо; в их голосах слышится дрожь. Слишком поздно поворачивать назад, и они берутся за руки и не признаются в том, что совсем заблудились. Лицо у Саймона пылает жаром. Он пытается поверить Саманте, когда та говорит, что они уже почти пришли. Он совсем забывает, что это он должен был показывать дорогу. Саймон ждет в высокой траве, пока Саманта спрашивает у мужчины, меняющего колесо, ведет ли эта дорога в Эдгартаун. Они знают, что нельзя говорить с незнакомцами, но все равно уже начали себя дурно вести и теперь не могут остановиться. Когда они наконец видят лоток, ноги у них уже стерты до волдырей. Дети заходят за лоток и замирают, увидев крышу в лощине.

— Наверное, это его дом, — говорит Саймон.

Ветер пышет зноем, и асфальт на дороге плавится.

Оба жалеют, что не остались дома.

— Великанов не бывает, — твердо заявляет Саманта.

— Ага, — соглашается Саймон, хотя видел великана своими глазами.

— Мы в него не верим, — продолжает Саманта. — Правда?

Саймон придвигается к Саманте. Его макушка достает ей до плеч.

— Правда, — соглашается он.

* * *

Близится ужин, и Андре должен скоро вернуться, так что Вонни берется за курицу и рис. Она уверена, что Элеонора забрала детей к себе домой. Они бросили свои мягкие игрушки, и трава еще примята там, где они сидели.

Вонни уменьшает огонь под рисом и накрывает кастрюлю крышкой. Затем звонит Элеоноре и просит отпустить Саймона домой.

— Саймона? — переспрашивает Элеонора. — О чем вы? Дети у вас.

Вонни бросает трубку и выбегает на улицу. Она зовет детей и хлопает в ладоши, как будто подзывает пса. Ее голос становится резче, она чувствует границу силового поля. Когда она вбегает в дом, звонит телефон. Элеонора Фрид. Вонни признается ей, что дети пропали.

— Повесьте трубку, — говорит Элеонора. — Я звоню в полицию.

Вонни вешает трубку и хватает ключи от пикапа. Металл впивается в ладонь. Перед глазами все плывет, но Вонни запрыгивает в машину и умудряется вставить ключ в зажигание. Она жмет на газ, и у нее приливает кровь к голове. Она понятия не имеет, куда едет, главное — ехать быстро. Если она сейчас с кем-нибудь заговорит, слова превратятся в осколки стекла и прошьют собеседника насквозь. Она думает о Джоди, которая пропадает уже около недели. Думает о маньяках и придорожных могилах. Вонни опускает окно и выкрикивает имена детей. В конце улицы она тормозит, но не для того чтобы пропустить встречные машины, а потому что не знает, куда отправились Саймон и Саманта. Она поворачивает налево и подрезает машину, которая гудит ей вслед. Вонни не смотрит на дорогу, а изучает заросли ежевики и канавы вдоль обочин. Пикап виляет по двойной сплошной, но она едет все быстрее. Она слышит завывания сирены, но останавливается лишь после того, как полицейская машина тыкается в бампер пикапа. Когда полицейский подходит к окну, Вонни плачет.

— Мой сын пропал, — говорит она.

Ей приходится повторить это три раза, прежде чем он понимает.

Полицейский требует показать права, которые она, разумеется, забыла дома. Он возвращается в свою машину и связывается по рации с участком. Вонни ждет, и ей кажется, что она вот-вот взорвется. Конечно, можно уехать без спроса, но он все равно ее догонит и остановит. Полицейский возвращается с виноватым видом. Элеонора Фрид сообщила, что пропали дети. И все же он просит Вонни ехать помедленнее. Что толку, если вы столкнетесь с другой машиной, прежде чем ваш сын найдется? Вонни прикусывает язык и кивает. Вокруг пикапа начинает мерцать силовое поле. Вонни пытается вести обратный отсчет, но не может. Она заводит двигатель, ждет, когда полицейский отъедет, и трогается с места, поначалу довольно медленно. Она зовет Саймона через открытое окно и сама слышит, что голос у нее хриплый, как у лягушки.

Вот найдешь сына, тогда и падай в обморок. Тогда и поддавайся силовому полю.

Она жмет на газ.


Джоди спит урывками, с тех пор как переехала к великану. Она бодрствует всю ночь и засыпает только утром под квохтанье куриц во дворе. Она наконец убедила Эдди, что им нужно уехать, по крайней мере на время. Через три месяца Джоди исполнится восемнадцать, и родители потеряют право управлять ее жизнью. Джоди уже дважды ходила под покровом темноты к таксофону на бензоколонке. Она позвонила бабушке и извинилась за свое исчезновение, а прошлой ночью заказала два билета на самолет из Бостона до Сан-Франциско.

Она взяла свою жизнь в собственные руки. Никто не смеет указывать ей, кого любить. Разумеется, она расстроена. Любой на ее месте дрожал бы при всяком шорохе колес на шоссе. Вот почему великан согласился уехать. Он не хочет терять Джоди, но при мысли о разлуке с курицами у него комок встает в горле. Кого попросить присмотреть за ними, пока он в отъезде? Почтальона? Ближайшего соседа, который живет в полумиле и ни разу с ним не разговаривал? Для великана самое страшное — разочаровать Джоди. Он всегда старался угодить другим, даже ребенком. Стыдно вспомнить, но в детстве он спал с кирпичом на голове и туго затягивал ремень в надежде перекрыть ток крови и если не съежиться, то хотя бы перестать расти.

Когда Джоди добра к нему, великан тает как масло. Доброта всегда оказывала на него особое воздействие. В пятнадцать лет — совсем взрослым мужчиной — он серьезно заболел. Температура поднялась до сорока градусов. Когда дедушка присел на край кровати и смочил лоскут спиртом, чтобы протереть ему шею и грудь, великан заплакал. Дед посадил его и похлопал по спине — решил, что внук поперхнулся. Сейчас великан жалеет, что многого не сказал деду. Дед плакал всякий раз, сворачивая шею цыпленку, и, прежде чем съесть его на ужин, читал короткую молитву. Он давал цыплятам имена, больше подходящие морякам, чем курам: Могучий, Примо, Добрый Сэм, Гюнтер.

Поздней осенью, когда дневной свет становился тусклым и блеклым, великан любил смотреть, как дед ищет на грядках еще не промерзшую капусту. Дед носил темно-синюю куртку. Великан иногда надевает ее, хотя она ему коротка. В карманах до сих пор лежат леденцы от кашля; подкладка хранит запах табака и пота.

Великан не хочет в Калифорнию. Он не хочет уезжать из дома. Он не существовал, пока не приехал на остров, и боится, что исчезнет, если уедет. Джоди спит, а великан сидит во дворе в тени, стараясь запомнить все до мелочей. Он засыпает на складном стуле и просыпается ближе к ужину с затекшей шеей. Он встает, потягивается и принимается собирать клубнику. Потом проходит мимо дома, проверяет, что мимо никто не едет, и поднимается по склону. Он идет к лотку с ведрами клубники. Двух детей он видит краем глаза, потому что внимание его приковано к несущейся машине; она как вспышка серебра — солнце отражается в боковых зеркалах. Наверное, он напуган и удивлен больше, чем дети, но замирать от страха — в его природе. Он видит, что нашел собрата, когда мальчик широко открывает рот, но не трогается с места. Зато девочка, увидев его, оглушительно визжит. Это даже не звук, а электрический ток, и великану становится стыдно.

Клубника высыпается из жестяных ведер на землю и катится по склону холма, а девочка бежит прочь. Воздух горячий и плотный, тени зеленые, как яблоки. Великан чувствует удар, как будто это его сбила машина. Он бросается к девочке, когда она еще в воздухе. Кажется, что она никогда не упадет, подвешенная в синем небе. Великан роняет ведра. Он пробегает мимо мальчика и велит ему посидеть в сарае. Никто не должен это видеть. Мальчик открывает и закрывает рот, как рыба, но повинуется. Как только девочка опускается на мостовую, великан уже рядом. Он падает на колени, пока машина со скрежетом тормозит на обочине. Пыль поднимается в воздух и осыпается дождем. Водитель выходит из машины, но не успевает сделать и шага — великан кричит ему, чтобы ехал за «скорой».

Он знает, что раненых нельзя трогать, но смотреть, как девочка лежит на дороге, невыносимо. Великан поднимает ее и относит на траву. Он просит ее открыть глаза, она на мгновение приподнимает веки, и великан успевает разглядеть, что глаза у нее голубые. Он не двигается, когда слышит сирены и когда приезжает «скорая». Встает и пятится только тогда, когда нужно уступить место санитарам. Они быстро осматривают девочку и переносят ее в «скорую». Подъезжают три полицейские машины. Пыль поднимается волнами; она застревает в листьях и в складках одежды великана.

Заметив полицейскую машину поперек дороги, Вонни понимает, что случилось нечто ужасное. И тогда она впервые видит силовое поле.

Это мертвенно-коричневая пленка. Она может накрыть тебя. Она излучает жар, густой и темный.

Вонни, покрываясь потом, жмет на газ. Она пробивает силовое поле, и оно взрывается искрами белого света. Вонни тормозит и выпрыгивает из пикапа на холостом ходу. Она бежит к машине «скорой помощи», чувствуя, как болит сердце. Отпихивает санитара, видит Саманту и начинает плакать. Слез почти нет, но горло разрывается на части.

— Второй ребенок, — говорит она санитару.

Ее невозможно понять, потому что ее горло сжато тисками. Санитар тупо смотрит на нее, затем забирается в машину и закрывает двери. Вонни бежит к ближайшему полицейскому.

— Мой мальчик, — выдавливает она.

Она стальной хваткой вцепляется в руку полицейского. Это хватка сумасшедшей.

— Не переживайте, — говорит полицейский. — Никакого мальчика нет.

«Скорая» включает сирену и выезжает на дорогу. Джоди сидит у окна и боится, что отец прислал за ней полицию. На Джоди старая белая рубашка великана и больше ничего. Она замечает на дороге пикап Андре и раздергивает шторы, но видит только солнечный свет, голубые мигалки, зеленые листья белых акаций. За деревьями, сгорбившись, сидит великан, обхватив голову руками. Он знает, что это его вина. Он способен напугать ребенка так, что тот выбежит под машину. Он способен разрушить чужую жизнь. Как можно его любить? Он больше не хочет, чтобы его любили. Перед его глазами — тельце девочки, зависшее в воздухе между облаков.

Вонни не отпускает полицейского.

— Мой мальчик, — повторяет она.

Это единственные слова, которые она знает.

Великан вспоминает про второго ребенка. Он презирает себя еще сильнее, оттого что забыл про мальчика.

— Я не хотел, чтобы он видел кровь, — тихо произносит великан.

Вонни поворачивается к нему. От ее взгляда у великана вспыхивает кожа.

— Он в сарае, — говорит великан.

Вонни вбегает в сарай, слыша оглушительный стук своего сердца. Внутри темно и пахнет грязью и деревом. Вонни приказывает сердцу утихнуть; если зрение бессильно, надо полагаться на слух. Она идет на звук плача и находит Саймона в углу; мальчик скорчился среди паутины и репы. Вонни опускается рядом и сажает сына на колени. Она целует его в макушку и шею, стискивает его в темноте и чувствует через футболку его ребра.

Глава 8

Белая акация

Он собирает чемодан; относит ночью куриц на ближайшую ферму и подпускает к соседским. Он продолжает ставить на лоток клубнику и латук даже после того, как по почте приходят билеты в Калифорнию. Если вести себя как будто ничего не изменится, возможно, ничего и не изменится. Но люди судачат о нем на крылечках и у магазинных касс. Они говорят, что в нем восемь футов роста, но он продолжает расти. Он превратился в старика, который носит лохмотья и откусывает головы живым цыплятам. Даже шутку сочинили: «Сколько нужно великанов, чтобы покрыть крышу? Один, если нарезать потоньше».

Какое-то время мимо дома медленно тянулась вереница машин. Иногда на обочине стояло пять-шесть автомобилей. Они ждали великана, но он выходил только ночью. Через неделю после несчастного случая приехал полицейский и разогнал зевак. Хаммонд Вест знал старого Эдди Таннера и мальчиком был у него на посылках. Они не слишком хорошо уживались, и, повзрослев, Хаммонд избегал старого Эдди. Он помнит, как великан с мешком зерна или муки на плечах ковылял рядом с дедом. Хаммонда Веста корежит при мысли о толпе туристов и хулиганов, которые будут поджидать великана, если ему придется явиться в суд, чтобы дать письменные показания. Он вспоминает отца и мать, которые были глухими. Хаммонду они всегда казались совершенно нормальными, но только если им не приходилось общаться с официальными лицами. Его родители боялись налоговых инспекторов, счетчиков, клерков из автоинспекции. Даже встречи с учителями сына были им в тягость. Самое яркое воспоминание Хаммонда — как родители одеваются и идут в город, держась за руки. Они становятся все меньше и меньше, пока не превращаются в кукол. Вот почему Хаммонд решил самостоятельно сходить за свидетельскими показаниями внука Эдди и уговорил своего начальника, который на двадцать лет его младше. Хаммонд ждет, пока машины разъедутся; затем снимает солнечные очки и спускается по тропинке в лощину. Похоже, там холоднее градусов на десять.

Хаммонду весьма непросто постучать в дверь, ведь он прекрасно знает, что девушка живет у великана. Тому чертовски повезло, что отец его подружки — трепло. Когда Джоди не нашли в течение суток, ее отец стал браниться и пообещал вызвать из Хартфорда настоящих копов. Еще он кричал о великане, с которым спуталась его дочь, и это решило дело. Отдел не перестал искать Джоди, но всем стало ясно, почему она сбежала. После несчастного случая, однако, отца Джоди перестали называть «этим козлом из Хартфорда». И решили, что великана стоит вызвать на допрос. Хаммонд любит некоторых из этих копов, как родных, заботится о них, как о сыновьях. Возможно, поэтому он снимает значок и сует в карман брюк, прежде чем постучать.

Великан не сразу подходит к двери, а только после того, как Джоди прячется в ванне.

— Спорим, вы меня не помните, — говорит Хаммонд, когда великан открывает дверь. — Я — Хаммонд Вест.

— Вест, — повторяет великан, но фамилия ему ни о чем не говорит. Он моргает на свету, его прошиб холодный пот, он уверен, что его сейчас арестуют. — Как дела у малышки?

— Хуже, чем хотелось бы, — отвечает Хаммонд.

Великан впервые смотрит в глаза Хаммонду. Тот выпрямляется и невольно поднимается на цыпочки, чтобы казаться повыше.

— Мы решили, что вам проще записать свои показания, чем явиться в участок.

— Хорошо, — отвечает великан. — Я пришлю их по почте.

— Простите, но я должен видеть, как вы пишете, — возражает Хаммонд. Он заглядывает в дверь. — У вас нет чего-нибудь попить?

Великан молчит, но отходит от двери, и Хаммонд следует за ним.

— Я хорошо помню вашего деда, — говорит Хаммонд, когда великан приносит ему стакан воды со льдом.

С каждым глотком ледяные кубики звенят в стакане. Полицейский сидит напротив великана и смотрит, как тот записывает показания. Около кровати стоят белые туфли без задника и лежит тюбик какой-то косметики — помады или теней, отсюда не видно.

— Он был помешан на цыплятах, — говорит Хаммонд. — Ни одного даже не продал.

Хаммонд допивает воду и подходит к раковине вымыть стакан. Курятники пусты. Единственный звук в доме и на улице — скрип ручки великана.

— Хорошо, что я уже не молод, — говорит Хаммонд. Он забирает показания великана и просматривает их. — Подпишитесь, — просит он, затем наклоняется и ставит вторую подпись. — Юноша, если бы я был молод и у меня дома пряталась несовершеннолетняя беглянка… Не знаю, что бы я делал. Наверное, мне хватило бы ума отправить ее собирать вещи. А может, я и сам сбежал бы с ней.

Великан мертвенно бледен. Если он упадет в обморок, грохоту будет как от рухнувшего дерева.

— Если девушка из Хартфорда здесь, позовите ее, — говорит Хаммонд. — Мне нужно знать, что она у вас добровольно.

Великан кивает и встает. Хаммонд идет за ним через комнату. Великан открывает дверь в ванную, и Джоди глядит на него из ванны. На ней слишком большие джинсы и свитер. Она обнимает руками колени.

— Ты рехнулся? — говорит она великану. — Он не должен меня видеть.

Великан закрывает дверь.

— Пожалуй, хватит, — сообщает Хаммонд. — Наверное, я пару дней не вспомню, что видел.

У двери полицейский останавливается.

— Не вините себя из-за девочки, — советует он великану. — Она бы точно так же испугалась, если бы из-за деревьев выскочил я.

После визита Хаммонда великан не сводит глаз с входной двери. В тот вечер он не может есть, и взгляд у него отсутствующий. Он упрашивает Джоди сходить к таксофону, позвонить в больницу. Вернувшись, Джоди сообщает, что девочка идет на поправку. Утром он снова посылает ее звонить, хотя при солнечном свете Джоди могут заметить. На этот раз она говорит, что девочку выписали. Джоди лжет и чувствует, что великан ей не верит. У него появилась отвратительная привычка. Он хрустит костяшками пальцев. Как будто ломает себе кости.

Джоди говорит себе, что, если сможет продержаться еще два дня, все будет хорошо. Они уедут; пока она скрывает правду, великан не передумает. Не считая походов к таксофону, Джоди не выпускает возлюбленного из виду.

Она хочет попрощаться с бабушкой, но боится, что, если оставит великана одного хотя бы на пару часов, он не узнает ее по возвращении. Она уверяет его, что он нервничает только потому, что ни разу не летал на самолете. Рассказывает, что они полетят среди звезд. А когда он поворачивается спиной, вынимает батарейки из радио и сует под холодную воду, чтобы испортить. Он не услышит новости, но он уже знает правду и сознает свою вину.

Когда великан спит, его сны темны, полны ярости и искореженных деревьев. Он старается не спать. Он закрывает глаза и делает вид, что уснул, когда Джоди ложится в постель, но не может притвориться, будто не хочет ее. Его похоть ему отвратительна, как и он сам. Он вспоминает лицо малышки. Джоди не замечает, какое он чудовище, но это лишь вопрос времени.

Ему нужно быть с ней еще раз, и, когда Джоди засыпает, он начинает заниматься с ней любовью. Он кладет ладонь ей между ног, и Джоди тянется к нему, но он отводит ее руку. Он целует Джоди и просовывает в нее пальцы. Он не позволит себя коснуться, даже когда она кончит. Великан подтягивает Джоди, сажает ее на край кровати и встает на колени. В комнате так темно, что непонятно, где кончается кровать. Поцелуи великана становятся все горячее и опускаются все ниже. Джоди благодарна темноте. Какая же она эгоистка! Она хотела бы, чтобы это длилось вечно, но ей нужно двигаться быстрее. Джоди чувствует, как великан прощается с ней, снаружи и внутри. Когда он просовывает в нее язык, ее уже можно пить. Она не в силах удержаться на вытянутых за спиной руках. Великан опускает ее на себя и падает на пол, она следует за ним, не смея отпустить. Он внутри ее, но они все равно ужасно далеки друг от друга. Они сбиты с толку, привыкшие к границам кровати, а не к этому загадочному полу, который словно парит в темноте.

Джоди медленно движется вверх и вниз. Она хочет, чтобы они причинили боль друг другу, кричали, сожгли все, что пошло не так. Великан молчит, его тело покрыто потом. Он не вздрагивает, когда Джоди впивается в него ногтями. Он не издает ни звука. Джоди ничуть не удивлена тому, что он проводит остаток ночи в кресле у окна, вместо того чтобы вернуться вместе с ней в постель. Из кресла ему видны опустевшие курятники и сад, в котором скоро созреет латук, и перец, и особенная красная капуста, такая сладкая, что иные приходят в ярость, нашинковав ее в салат, а другие ворчат и без конца подсыпают соли.


Элизабет Ренни злится на свое отвратительное зрение. Она толком не разглядела великана на выпускном и теперь хочет познакомиться, но Джоди говорит, что он стесняется. Это не мешает Элизабет Ренни представлять, что будет, когда Джоди с великаном вернутся из Калифорнии. Великан поменяет все лампочки, до которых ей не дотянуться. Она больше не рискует забираться на стремянку — дрожат ноги. Она пригласит детей на ланч и угостит блинчиками со сметаной. Подарит им в честь возвращения кошку. Может, она даже попросит великана срубить сосну, когда узнает его поближе. Ясно одно: Элизабет Ренни еще долго не намерена умирать. По крайней мере, пока дети не вернутся домой и не устроятся как следует. Интересно, великан переедет к ним или останется в лощине? Хотя, конечно, соседи будут против курятника.

С тех пор как Джоди сбежала, с Элизабет Ренни творится что-то странное. Она становится моложе. Однажды утром она обнаружила, что коричневые пятна на руках исчезли. На следующий день волосы стали заметно гуще. Она катается на велосипеде Джоди по двору, и у нее не болят ноги! Когда Лора или Гленн звонят узнать новости о Джоди, Элизабет Ренни огрызается, как подросток. Лора говорит себе, что голос матери кажется таким высоким из-за помех на линии. Она понятия не имеет, что мать сменила свои старые лакированные туфли без каблука на мягкие черные балетки; что ее старческая бессонница перешла в глубокий сон без сновидений. Она в жизни не поверит, что Элизабет Ренни способна двадцать раз коснуться носков, как будто у нее все кости встали на место.

Она опять чувствует волнение юной девушки и заново знакомится с нетерпением и желанием. Она знает, что Джоди собирается в Калифорнию, и постоянно думает обо всем, чего не видела. Элизабет Ренни ждет внучку и не запирает дверь и, как только Джоди наконец приходит в ночь перед отъездом, хватает ее за руку и не отпускает. Она засыпает ее вопросами. Когда Джоди рассказывает, что у великана нет душа и ей приходилось мыть волосы в раковине, Элизабет Ренни загоняет ее под горячий душ. Она идет за внучкой в ванную и продолжает болтать, пока Джоди моется. От пара кожа Элизабет Ренни краснеет; волосы вьются вокруг лба. Джоди выходит из душа и видит молодую женщину, протягивающую ей полотенце. Джоди машет ей рукой, чертя круги в облаках пара.

— Не говори, куда вы едете, — наставляет Элизабет Ренни. — Еще проболтаюсь ненароком.

— В Сан-Франциско, — сообщает Джоди.

— Не говори! — повторяет Элизабет Ренни. Она идет за Джоди и сидит на кровати, пока внучка сушит волосы полотенцем. — Гостиница или мотель?

— Не знаю, — отвечает Джоди. — Напишу, как приедем.

Джоди достает из шкафа чемоданчик и кладет в него хлопковое платье, две белые футболки, белье, пару сандалий, черепаховые гребни. Она все время представляет, как прилетает в Калифорнию одна Она стоит рядом с серебристым багажным транспортером и ждет чемодан. Над самой головой проносятся самолеты, сотрясая своим ревом бетонный пол.

Они спускаются по лестнице. Джоди ставит чемодан у двери. Достает из-за холодильника банку диетического лимонада и с громким хлопком открывает. Она чувствует себя столетней старухой. Синдбад запрыгивает на стойку и трется о плечо Джоди. Она не жалеет, что лгала великану насчет больницы, но каждая ложь отнимала у нее кусочек души. Джоди отпивает лимонад, но обливается.

— Я немного нервничаю, — говорит она. — Вот и все.

Элизабет Ренни лезет в железную банку якобы из-под муки, достает немного денег и кладет на стол. Джоди глядит на деньги. Если бы внутри ее не было пусто, она разразилась бы слезами.

— Возьми, — говорит Элизабет Ренни, поскольку Джоди медлит.

Джоди сует деньги в карман. Она обнимает Элизабет Ренни и с удивлением замечает, какой маленькой стала бабушка.

Джоди отстраняется, берет тряпку и вытирает пролитый лимонад. Потом споласкивает тряпку и глядит в окно над раковиной. В соседнем доме горят огни: на кухне и в спальне на втором этаже. Хотя на западе еще светло, темнота окутала лужайку, и дом Вонни и Андре кажется маленьким и далеким. Джоди нечаянно прикусывает губу и чувствует вкус крови. Пора.

Звонит телефон. Джоди с бабушкой глядят друг на друга. Звонок тонкий, высокий, и Элизабет Ренни не двигается. Это Лора, кто же еще, и она в жизни не поверит, что никого нет дома. Когда звонок окончательно надоедает, Элизабет Ренни поднимает трубку и быстро кладет ее на место. Наверное, Джоди просто привыкла к заколотым волосам бабушки, но она готова поклясться, что со спины той не дашь больше восемнадцати.

— Вперед, — говорит Элизабет Ренни внучке, слегка сюсюкая, будто разговаривает с одной из своих кошек.

Джоди поднимает чемодан и идет к двери. Оглянувшись, она видит, что бабушка уже отвернулась и роется в шкафчике с кошачьим кормом. Телефон снова начинает трезвонить, и Элизабет Ренни вставляет в магнитофон Джоди кассету с Тиной Тернер. Поразительно, как музыка заглушает все прочие звуки и заполняет пустую комнату, вечно новая и свежая, даже если звучала уже тысячу раз.


Джоди находит великана во дворе. На нем старые джинсы и белая футболка.

— Эдди, — говорит Джоди, и оба вздрагивают. — Нам пора.

Он заходит в дом и надевает бело-голубую полосатую рубашку поверх футболки. Он не в силах прикоснуться к секретному сейфу в курятнике, но выносит чемоданы на улицу. Джоди уже ждет на дороге. Задняя дверь такси, которое она вызвала, распахнута. Таксист глотает воздух и не шевелится, пока великан открывает багажник и убирает чемоданы.

Водитель не произносит ни слова, но время от времени смотрит на великана в зеркало заднего вида. Он знает, что потеряет сознание, если великан заговорит с ним, но юноша и девушка молча смотрят в окна.

Ноги великана прижаты к водительскому сиденью; у него сводит бедра, оттого что пришлось сложиться и забраться в машину. Он вспоминает ночь своего приезда на остров; деревянную скамью, на которой сидел на пароме, и качку в темноте. Пахло сигарным дымом, шел дождь, и черное пальто кололо шею. В десять лет ему хватало ума выходить на люди только ночью. А сейчас почти полдень. Джоди запланировала долгое путешествие. В аэропорту округа Дьюкс Джоди могут узнать, поэтому они летят из бостонского аэропорта Логан. Джоди замаскировалась: намотала на голову шарф и нацепила солнечные очки в стальной оправе. Она не понимает, что, пока великан рядом, на нее никто лишний раз не посмотрит.

Когда они подъезжают к запруженной пристани и выходят из такси, великана слепит солнце. Джоди расплачивается с водителем, а великан забирает чемоданы из багажника. У него кружится голова. Джоди достает билеты и по дороге к парому проверяет в блокноте, все ли взяла Людей слишком много, и великану нечем дышать. Джоди не замечает, что люди пялятся, но великана не обманешь. Он смотрит прямо перед собой, пытается сосредоточиться на пароме и белой пене там, где волны разбиваются о нос корабля. Но солнце стоит прямо над головой, и с каждым шагом великану приходится продираться через собственную тень.

— Черт, — говорит великан, когда они подходят к деревянному трапу.

Джоди вспоминает вкус своей крови. Ей не хватит сил, чтобы удержать великана, даже если она попытается.

— Я забыл в такси билет на самолет, — сообщает великан.

Он роняет чемоданы и поворачивается.

— Погоди, — просит Джоди.

На ней открытое платье без рукавов и белые кожаные сандалии. Подол платья колышется от ветерка.

— Я мигом, — обещает великан.

Он бежит, и толпа расступается. Пространство за его спиной заполняется людьми, которые пытаются сохранить невозмутимость, благополучно избегнув опасности. Несмотря на толпу, Джоди долго видит великана: вот он пробегает мимо билетной кассы, стоянки такси, парковки… В хлопковом платье ей не жарко даже на солнце. Это хорошо, ведь в автобусе в аэропорт будет еще жарче. С последним гудком Джоди поднимается на паром и встает на верхней палубе у перил. Она знает, что великан уже на полпути домой, но все равно высматривает его на берегу даже после того, как паром отчаливает. Вода похожа на стекло, зеленая и прозрачная, и паром не в силах надолго возмутить ее гладкую поверхность. Они движутся к материку, и след за кормой тает, будто стирая всю память о прошедшем.


На похоронах ее родители не глядят на тебя. Твой приход — ошибка. Ты знаешь, что они могут читать твои мысли. Смерть их ребенка преследует тебя. Когда ты мысленно произносишь имя девочки, что-то внутри тебя рвется, и все же ты по десять раз на дню думаешь: «Слава богу, что это не мой ребенок». Всю дорогу с похорон ты потираешь в пальцах четвертак, но силовое поле, как ни странно, исчезло, и симптомов нет. Остановка на обочине, чтобы поплакать, — это не симптом.

Каждый день ты говоришь сыну, что он не виноват. Он пребывает в опасном смятении. Кто-то сказал ему, что умершие возвращаются на землю, и теперь он ждет возвращения подруги. Он говорит, что видит ее тень на лужайке; он готов к ее возвращению. Он куда-то пропадает каждый день, но вы с мужем решили не беспокоиться. Ему нужно побыть одному. А потом ты ради тренировки едешь из магазина с покупками для соседки и видишь, куда ходит твой ребенок. Дом девочки уже внесен в списки торговцев недвижимостью, но твой сын ждет у него свою подругу. Ты останавливаешься и зовешь его, требуешь, чтобы он забрался в машину. Давишь на газ, чтобы поскорее убраться от пустого дома. Сын сидит, прислонившись к дверце. На нем красные шорты и рубашка с короткими рукавами и тремя расстегнутыми пуговицами. Ты говоришь ему, что никто не возвращается. Ты велишь перестать ждать, объясняешь, что девочка будет жива в его памяти. Большинство людей, уверяешь ты, умирают лишь в глубокой старости, лет в сто, не меньше, старые, как черепахи, как деревья.

— Ты никогда не умрешь, — говорит он.

Ты ведешь машину.

— Если ты умрешь, — обещает он, — мы с папой тоже умрем.

Ты держишь руль обеими руками. Ты не плачешь.

— Нет, — возражаешь ты. — Вы с папой не умрете. Смерть — личное дело каждого.

На подъездной дорожке он молча выходит из пикапа. Тебя тревожит, что он внезапно начал бояться громких звуков. Он ударяется в слезы от взвинченных голосов и собачьего лая. Он отрешен, его больше не интересуют домашние животные и новые игрушки. То, чего ты ждала, наконец-то случилось. Одежда, купленная на Рождество, стала ему мала. Хотя он все еще ниже большинства ровесников, ты, измеряя его рост на стойке, против воли начинаешь плакать. Но сыну, похоже, все равно. Он стал горбиться. Хотя он ничего не просит, твой муж хочет чем-то заинтересовать его. Он покупает мяч и кольцо и прибивает кольцо к стене сарая. Педиатр предупредил, что Саймон никогда не будет высоким, даже если продолжит расти с такой же скоростью. Лавров в баскетболе ему не сыскать. И все же твой муж учит его правилам игры. Ты слышишь стук мяча по пыльной земле — они оттачивают технику ведения. Ты наблюдаешь через окно. Сначала сыну неинтересно, он стоит, скрестив руки, пародией на взрослую скуку, пока твой муж забрасывает в корзину мяч за мячом.

Ты не в силах отделаться от чувства, что несчастный случай доказал твою правоту. Неужели больные фобиями прочесывают газеты в поисках преступлений и несчастий, которые укладываются в их картину мира? Ты подозревала, что на улице таится опасность, и теперь ты знаешь, что была права. Стук мяча о стену сарая напоминает тебе обо всем, что так легко потерять. По ночам тебе снится, что ты снова ребенок. Отец на кухне раскатывает тесто для пирогов. Ты узнаешь звук ножа, нарезающего яблоки, и все становится знакомым: гул парковки, цвет неба. Ты спишь, но понимаешь, что во сне отец моложе, чем ты сейчас. Просыпаешься и вспоминаешь, как он пел в машине. Прежде у него был прекрасный голос. Ты только что поняла: когда отец умрет, он перестанет жить. Раньше ты этого не понимала, относилась к смерти как пятилетний ребенок. Воображала, как споришь с отцом после его смерти, пытаясь доказать, что чего-то стоишь. Теперь тебе все равно, что ты чья-то дочь. Что ж, по крайней мере, борьба с отцом позволила тебе понять, кем ты являешься для своего собственного ребенка. Ты тот, кто никогда не умрет; ты — родитель, не вполне человек; ты существуешь, лишь чтобы любить его.

Ты начала думать о младенцах, тебе хочется родить. Ты забыла, каково просыпаться среди ночи, склоняться над колыбелью и проверять, дышит ли малыш. Сотворить жизнь перед лицом смерти — демонстрация силы. Ты занимаешься любовью не предохраняясь через четырнадцать дней после месячных. А после говоришь себе, что во всем виноваты две банки пива. Ты совершила большую глупость. Мысль о том, сколько опасностей грозит детям, парализует тебя. Ты перестаешь ездить на машине. Просишь мужа покупать еду соседке. Отказываешься выходить на улицу. Но теперь ты начинаешь бояться в собственном доме. Ты думаешь о неисправной проводке, самовозгорании, ударах молнии, синдроме внезапной детской смерти. Когда безопасное прежде место начинает казаться таящим угрозу, это значит, что структура фобии разрушается. Это может быть признаком выздоровления. Но почему тогда все кажется сложным? Почему ты так уверена, что погибнешь, если начнешь все сначала? Ты прорвала силовое поле, так почему до сих пор чувствуешь его острые края? Ты думаешь об этом, пока хватает сил, и однажды утром выходишь из дома и катаешься взад и вперед по подъездной дорожке. На третьем круге ты тормозишь и спрашиваешь себя, с какой стати должна начинать все сначала. Ты всею лишь женщина, которая учится искусству подлинной жизни.


Саймону нравится, как поднимается пыль, когда он ведет мяч. Ему нравится металлический звук, с каким мяч касается кольца, рикошетом падая в корзину. Если немного поиграть, руки начинают двигаться свободно, жар поднимается к центру тела. Забрасывать мяч в корзину — все равно что глотать гром. Взрыв в горле. Гром — вот что заставляет Саймона расти; гром грохочет внутри, растекается под кожей.

Нельсон лежит в тени и наблюдает, его глаза мечутся взад и вперед, пока Саймон бегает к корзине. Мальчик старается не смотреть на пса, потому что тот напоминает ему о смерти. Несчастный случай стал для Саймона простой вспышкой света. Свет вспыхивает, когда Саймон ложится спать или заходит в темную комнату. Вспыхивает, когда он слышит громкий звук, например стук автомобильной дверцы. Но когда он играет в баскетбол, все становится голубым. Дело не только в том, что он запрокидывает голову, чтобы попасть в корзину. Даже небо не такое яркое, как этот голубой цвет.

Никто не сможет убедить его, что он ни в чем не виноват. Он до сих пор не вполне верит, что нельзя перемотать пленку назад и проиграть заново, без упоминания великана. Он всегда будет считать, что тот дом принадлежит Саманте, даже когда его продадут. Иногда он воображает, что Саманта уехала в Нью-Йорк с родителями, иногда — что она играет во дворе. Она кажется ему абсолютно реальной, даже больше, чем прошлой зимой, когда она прислала открытку из Нью-Йорка.

Саймон старается думать только о баскетболе. Обычно он легко раздражается. Если пуговица не расстегивается, он может ее оторвать. Если не получается зашнуровать ботинок — кинуть его через всю комнату. Но когда отец учит его держать мяч и целиться, Саймон внимательно слушает, чем удивляет обоих. Он знает, что, если как следует постарается, все получится. Баскетбол помогает ему забыть, что он кричит ночью и иногда мочится в постель. Он не понимает, почему люди должны умирать. Что случается с людьми, когда их тела выходят из строя?

Иногда ему кажется, что Саманта внутри его; вот почему ее тень поселилась в их дворе и не вернулась в Нью-Йорк.

Он знает, что отец пытается сделать его счастливым. В своем нью-гэмпширском детстве Андре играл в хоккей; он вообще не очень любит баскетбол. А теперь с Саймоном можно говорить только о Ларри Берде и «Селтиксе»[15]. Знакомый механик из Бостона продал Андре два абонемента в «Бостон Гарден» на наступающий сезон. Они поедут в Бостон вдвоем, отец и сын, поселятся в гостинице рядом с Чарльз-ривер и будут лопать гамбургеры и пиццу.

Но когда по почте приходят абонементы на «Селтикс», Саймон запирается в ванной и отказывается выходить.

— Все, — говорит Андре жене. — С меня хватит. Ему не угодить.

Саймон не знает, как объяснить отцу, что он не заслуживает «Селтикса». Это он рассказал о великане, а значит, это его должны были сбить. Он не знает, как долго будет тосковать по Саманте. Не знает, как долго будет видеть вспышки света.

Родители спорят в коридоре. Андре собирается снять дверь с петель, рискуя опоздать на работу. Саймон слышит голос матери, она упрашивает его открыть. Мать начинает считать до трех. Саймон открывает дверь и проходит мимо родителей в свою комнату. Вонни следует за ним и встает в дверном проеме.

— Впредь не смей запираться, — говорит она. — Ты понял?

Саймон кивает. Что тут непонятного? За непослушание его обычно посылают сидеть в комнате. Когда мать спускается по лестнице, он закрывает дверь, наказывая себя сам. Он запрещает себе два дня играть в баскетбол. И три дня — смотреть телевизор. Он ложится на кровать в одежде, засыпает и видит, как Саманта спускается с неба. На ней голубые платье и туфли, а волосы собраны в хвостик. От нее исходит тот самый удивительный свет, такой яркий, что слезятся глаза. Саймон просыпается мокрым. Он написал в штаны и весь вспотел. Он снимает одежду и переодевается в сухую футболку и шорты.

Когда он спускается вниз, все тихо, не считая гудения гончарного круга: мать работает на веранде. Андре — в гараже в Винъярд-Хейвене, его не будет дома еще несколько часов. Крольчиха Саймона, Дора, ест из миски, сделанной Вонни. По ободку черными буквами написано: «КРОЛЬЧИХА». Дору кормит и поит Вонни, поэтому крольчиха больше не бродит за Саймоном из комнаты в комнату. Мальчик слышит крик куропатки. На улице над травой вьется гнус. Саймону все еще жарко. Он наливает себе стакан лимонада, садится за стол и видит, что крольчиха доела корм. Саймон берет ложку, насыпает в миску крольчихи сахар и смотрит, как она ест. Время от времени Дора перестает есть и замирает, затем снова возвращается к еде. Саймон гладит крольчиху. В последнее время он обращал на нее так мало внимания, что теперь она нервничает. Рядом с плитой посапывает Нельсон. Саймон понимает, что Саманта никогда не повзрослеет. Она так и не выучится ходить по канату, не станет ни на дюйм выше. Да кто Саймон такой, чтобы жить без нее? Как он смеет расти, ходить в школу, заботиться о домашнем животном? Саймон распахивает дверь и отодвигает москитную сетку. Крольчиха сидит и смотрит. Нельсон слышит сквозь сон, что дверь открылась, и садится, подслеповато моргая. Он всегда готов к прогулке. Саймон отпихивает пса. Он поднимает Дору и сажает ее перед открытой дверью. Крольчиха не двигается. На ее усики налип сахар. Саймон берет сахарницу и насыпает тонкую сахарную дорожку по полу кухни, через дверь, вниз по ступенькам. У него теснит грудь, болит живот; к влажным пальцам липнет сахар. Крольчиха бредет по дорожке, соскакивает с крыльца Саймон медленно проходит мимо нее в дом. Он закрывает дверь и следит за Дорой через москитную сетку. Крольчиха доедает сахар и сидит на месте. Ее бока ходят ходуном — вдох и выдох, вдох и выдох.

— Беги, — приказывает Саймон через сетку.

Дора садится столбиком, как будто услышав.

Над головой проносятся самолеты; Саймон слышит ритмичный скрип гончарного круга матери на веранде. Он прислоняется лицом к прохладной проволочной сетке. Через некоторое время он выходит на улицу и берет Дору на руки. Жаркий день, первый из многих, и даже дикие кролики, которые в сумерках приходят щипать траву, прячутся в тени под ежевичными кустами. Эти кролики не такие тихони, какими кажутся. Порой они кричат среди ночи, и никто не знает почему. Зовут друг друга? Учуяли сову? Или кричат через силу, чтобы разрушить заклятие молчания?

Гравий и камешки летят во все стороны — Андре тормозит на подъездной дорожке. Он оставляет автомобиль на холостом ходу и хлопает дверцей. Крольчиха дрожит в руках Саймона.

— Черт возьми! — вопит Андре.

Саймон не вполне понимает, почему отец кричит.

— С меня хватит!

Андре все утро думал о своем отце. Так напряженно думал, что уже не знает, на кого злится — на отца, на сына или на себя. Ясно одно: сейчас они с отцом одно и то же. Вот что его убивает. Поровну молчания и холодности. В сумме — ноль.

Андре идет по подъездной дорожке и видит, что Саймон его боится. Наверное, он похож на психа. Он чинил коробку передач, и у него руки в машинном масле. Плевать. Он подходит к Саймону и хватает сына за плечи.

— Поговори со мной! — требует Андре.

Саймон крепко держит крольчиху и пятится.

— Я сказал, поговори со мной!

— Не буду! — отвечает Саймон.

Андре вырывает крольчиху из рук Саймона.

— Ей больно! — вопит Саймон.

Андре не обращает на сына внимания. Он взбегает по крыльцу и швыряет Дору в дом. Саймон бросается на отца он ненавидит его больше всех на свете. Он колотится о ноги Андре, чувствуя, как гром внутри его перетекает в кулаки, с оглушительным ревом вырывается изо рта. Прибегает Вонни, ее руки перемазаны глиной цвета крови. Андре наклоняется и обхватывает Саймона рукой. Он поворачивается, когда Вонни открывает дверь.

— Немедленно прекрати! — приказывает Вонни.

Непонятно, к кому она обращается.

— Только не встревай, — предупреждает Андре. — Ты все испортишь.

Саймон плачет, его лицо в машинном масле. Если Вонни сделает еще шаг, он побежит к ней, обхватит за ноги руками, и тогда она наклонится и поднимет его в воздух. Вонни отступает, берет ручку сетчатой двери обеими руками и плотно закрывает. Она поворачивается спиной к двери, не желая это видеть.

Андре встает на колени, чтобы Саймону было удобнее бить.

— Поговори со мной, — просит он. — Саймон.

Без грома внутри становится невероятно пусто. Саймон всем телом наваливается на Андре. Открывает рот, но гром не вырывается.

— Я не хочу, чтобы люди умирали, — с трудом произносит Саймон.

Андре не знает, что подумал бы, если бы увидел отца плачущим, но даже не пытается сдержаться. Он ласково кладет руки на плечи Саймону и не отпускает, даже когда отстраняет сына.

— Так не бывает, — говорит он Саймону. — Нам остается только помнить. Тогда она навсегда останется с тобой. Ты будешь помнить?

— Да, — отвечает Саймон.

— Да, — эхом повторяет Андре, — думаю, ты будешь.


Элизабет Ренни ест только овсянку с молоком и коричневым сахаром. Ест на обед и на ужин. Дрожит над каждой ложкой. Овсянка такая вкусная слои нет! Время от времени Элизабет Ренни хочется упасть на четвереньки и поползти. Она впервые обнаружила это, когда подшивала платье и потеряла иголку. Ей пришлось встать на четвереньки и искать иголку на полу. Поза оказалась такой удобной, что она с трудом заставила себя встать. Она стала меньше ростом. Когда она сидит в мягком кресле, ее ноги больше не касаются пола, она утопает в подушках. Она спит больше, чем раньше. Засыпает прямо в кресле. До шести лет она жила в одной комнате с сестрой и теперь иногда, просыпаясь ночью, слышит дыхание сестры. Как-то раз в кровать забирается кошка. Элизабет решает, что это мягкая игрушка, и крепко обнимает ее. Однажды утром у нее выпадает зуб. Она заворачивает его в папиросную бумагу и прячет под подушку[16]. Вонни приносит ей продукты. Элизабет Ренни не помнит, кто она такая, но не подает виду.

— С вами точно все в порядке? — спрашивает Вонни.

С ней пришел маленький мальчик. Он наклоняется и гладит белую кошку. Элизабет Ренни улыбается. Она лезет в карман и протягивает мальчику кислый леденец.

— Его надо сосать, а не жевать, — доверительным тоном сообщает Элизабет Ренни. — Так будет дольше.

Пока Саймон разворачивает леденец, Вонни проходит на кухню и просматривает телефонную книжку миссис Ренни. Миссис Ренни уже давно не в состоянии ходить с ней на прогулки, и хотя Вонни часто беспокоится, она уважает независимость соседки. Она не знает, где провести черту. Откуда ей знать, когда пора вмешаться? Мусор не вынесен, посуда грязная. Во время их визита Саймон заходит в туалет, но через мгновение выскакивает и просится домой. Вонни тащит сына обратно, но он прав, в туалете ужасно пахнет, и когда Вонни включает свет, она видит на полу испражнения. По возвращении домой Вонни наливает себе пива и глядит на телефон. Она звонит дочери миссис Ренни и начинает разговор со слов «наверное, я лезу не в свое дело», хотя это не совсем правда.

— Я беспокоюсь о вашей матери, — говорит она Лоре. — Приезжайте как можно скорее.

Лора приезжает на следующий день, с бухты-барахты, даже не позвонив. Она с порога начинает плакать, и Элизабет Ренни не знает почему. Дом в ужасном состоянии. Тарелки с овсянкой громоздятся в раковине, пол уставлен мисками с недоеденным кошачьим кормом. Лора тут же начинает мыть посуду, не переставая плакать.

— Мама, — говорит она, заварив чай и усадив Элизабет Ренни за стол. — Ты не можешь больше жить одна.

Элизабет Ренни берет дочку за руку и смотрит на ее бриллиантовое кольцо. Оно сверкает и переливается на свету всеми цветами радуги. Вечером Лора укладывает мать в кровать. Элизабет Ренни улыбается и тянет к дочери руки. Чудесный летний вечер: синий, ясный, звездный. Отлив; воздух пахнет водорослями и солью. Элизабет Ренни узнает дочь, когда Лора открывает окна, чтобы немного проветрить.

— А где твои милые мальчики? — спрашивает Элизабет Ренни.

— Со своим гадким папочкой, — шутит Лора.

Она не знает, почему не может сдержать слезы, почему так сжимает горло. Надо было чаще навещать мать. Не следовало так далеко уезжать. И все же дом совсем не отличается от дома, в котором она выросла. Та же мебель, то же тепло. Как будто никогда не покидала его. Если бы она жила поближе, смогла бы беда застать ее врасплох?

Элизабет Ренни манит дочь, и Лора наклоняется.

— Они плачут, когда ты уезжаешь? — спрашивает Элизабет Ренни.

— Нет, — отвечает Лора. Она касается лба матери, ее щек. — Они не плачут.

— У тебя хорошие мальчики, — говорит Элизабет Ренни. — И прекрасная дочь.

Элизабет Ренни счастлива. Она держит Лору за руку. Ее рука такая маленькая, что почти теряется в руке дочери. Элизабет Ренни думает о малыше, который сидит на коленях матери и глядит на солнце. Она чувствует запах печенья и молока, ощущает тепло маминого тела. А вот и сшитое вручную покрывало с лазурными птицами и алфавитом. Элизабет Ренни сворачивается клубочком и прижимает колени к груди. Ей нравится, как пахнет подушка — свежим мылом и пудрой.

Лора ложится рядом и обнимает мать.

— Ш-ш-ш, — слышит Элизабет Ренни. — Спокойной ночи.

Элизабет Ренни улыбается во сне. Ей снятся белые сны. Ей снится солнечный свет. Она видит стены своей комнаты, слышит, как мать на кухне варит кашу, слышит плеск воды — это бреется отец. Она слышит, как сестра раздергивает занавески и доносится уличный гул. Лора еще спит, когда Элизабет Ренни просыпается. Сегодня утром Элизабет Ренни такая маленькая, что поместилась бы в высоком детском стульчике. В голове у нее звучат слова, но она разучилась говорить. Она встает и выглядывает в окно. Солнце только начало вставать. Она видит вспышку цвета на лужайке. Она больше не помнит, как что называется, но улыбается, когда вспышка цвета садится на перила крыльца «Красивая, — думает она. — Красивая красная птичка».


Мать всегда звонит не вовремя: когда ты занимаешься любовью с мужем или приступаешь к ужину, который в холодном виде несъедобен. На этот раз телефон звонит около восьми утра. Сын еще не проснулся, и ты надеялась выспаться. Ты бежишь на кухню, снимаешь трубку и наливаешь себе кофе. На улице уже жарко, и вроде бы ты видела двух зеленых квакв[17] над сараем. Мать жалуется на жару во Флориде. Жара ее не слишком беспокоит, но следующим летом они с мужем подумывают снять дом на Винъярде. Ты сразу вспоминаешь о пустом соседнем доме. Ребенком мать заставляла тебя надевать на пляж пластмассовые тапки, чтобы крабы не покусали. Ты не помнишь смертей в своем детстве, но стоит сказать об этом матери, как она начинает перечислять: кокер-спаниель, черепахи, учительница во втором классе, дедушка. Ты все это пережила. А твой сын сможет? В нем появилась непривычная опаска. Он знает то, чего не знал год и даже несколько месяцев назад.

— О боже, ты не можешь оградить его от мира! — воскликнет мать, но ты хочешь именно этого.

Мать напомнит, что мы не знаем и половины того, что происходит. Она расскажет, что только на прошлой неделе видела с соседкой НЛО.

— Мама, — скажешь ты, — ты подрываешь мое доверие.

НЛО был серебряным и круглым, словно мячик в небе. Они пили холодный чай с печеньем на застекленной веранде соседки. Услышали гудение и подумали, что это всего лишь огромные флоридские москиты, но потом посмотрели на небо. Ты не понимаешь, как это связано с твоими попытками отвести смерть от сына. Как это связано с выражением его лица, когда ты усаживаешь его на стул и пытаешься объяснить, что ваша соседка была старой женщиной и прожила хорошую жизнь. Ты хочешь спросить у матери, почему люди должны умирать, но вместо этого наливаешь себе еще обжигающего черного кофе.

Мать пытается описать зеленый свет, который сиял над НЛО. Они с соседкой позвонили в НАСА, но попали на автоответчик и оставили сообщение. Странно, но по телефону мать становится ближе, чем вживую. Лицом к лицу вы непременно спорите, грызетесь, как тогда, когда жили в одном доме и были заклятыми врагами. Ты представляешь, как мать сидит на крыльце, пьет холодный чай и глядит на небо. Она несколько лет не могла выйти из дома, даже просто объехать квартал. А теперь говорит, что поднялась бы в НЛО, если бы инопланетяне ее пригласили. Ты скучаешь по матери.

Когда ты положишь трубку, все еще будут спать. Ты выйдешь на веранду. Сто лет назад на веранде спали в жаркие июльские ночи. Вся семья перетаскивала сюда матрасы и слушала пение цикад. Люди шептались и смотрели на звезды. Красная глина лежит и отмокает в бочонке с водой. Поверхность воды вязкая, коричневато-красная. Ты запускаешь руку в бочонок, и глина на ощупь кажется живым существом. Ты берешь комок глины и растираешь, разминаешь его, пока не лопаются пузырьки воздуха. На улице тихо, небо выцвело от жары. Ты садишься за гончарный круг и толкаешь его правой ногой, шлепаешь сверху глину и смотришь, как она вращается, словно планета неправильной формы.

Птицы слетаются через двор на перила веранды, ступеньки, крышу. С каждым днем они наглеют все больше. Они захватывают дом, и ты уже узнаешь некоторые песни. Ты выравниваешь глину по центру круга и понимаешь, что силовое поле начало сжиматься. Сейчас оно такое маленькое, что поместится в спичечный коробок в твоем кармане. Иногда ты чувствуешь его пульсацию — так оно напоминает о себе. Ты побывала на двух похоронах, и все же лето никогда еще не пахло так сладко и не дышало так жарко. Теперь ты понимаешь, что имел в виду твой сын, говоря, что после умерших остаются тени. Ты видишь длинные тени в самых неожиданных местах. Тебе кажется, что соседка по-прежнему живет рядом, хотя ты уже бывала в пустом доме, а твоему мужу приходится стричь заросшую лужайку. Сто лет назад семья на этой веранде ждала, когда морской ветерок хоть немного смягчит жару. Сирень уже посадили, и она торчала из земли голыми веточками. В самые жаркие ночи семья ставила у двери кувшины с водой. Мать и дочери надевали белые ночные рубашки, заплетали в темноте косы и закалывали их, чтобы охладить разгоряченные шеи. Какими яркими, должно быть, были небесные планеты, какими темными — ночные дороги! Мириады светлячков вились в кустах, бледно-желтые огоньки мерцали весь июль. Жаль, тебе неведом час, когда все засыпали, убаюканные светлячками и жарой. То было время, когда люди верили, что сок белых акаций густой, как кровь. Верили, что душу умирающего ребенка можно поймать и заточить в бутылке. Кто смирился с тем, что ничего не останется? Кто не напрягает силы, пытаясь разглядеть частицы жизни, которые отказываются исчезнуть?

Ты давишь большими пальцами, и глина сопротивляется, но ты сильнее. Ты вминаешь середину и начинаешь вылепливать края большим и указательным пальцами. Равномерно давишь. Запускаешь внутрь левую руку, а затем и кончики пальцев правой, тянешь вверх. Ты думаешь о посуде в доме своего детства, которой никогда не пользовались. Белый фарфор с золотисто-розовыми ободками, слишком хрупкий. Совсем не то, к чему ты стремишься.

Ты уже знаешь, что всегда будешь бояться. Даже когда небо белесое и ясное. Даже когда муж и сын спокойно спят в своих кроватях. Ты знаешь, что во всякую одинокую поездку в магазин за квартой молока тебе будет казаться, что земля вот-вот тебя поглотит.

Ты все равно поедешь в магазин.


После ее отъезда тишина становится невыносимой. Он мерит шагами дом, но места не хватает, и однажды вечером он пробегает в темноте больше пяти миль до хозяйственного магазина. Заходит с заднего двора, отжимает окно и залезает внутрь. Как только глаза великана привыкают к темноте, он пробирается мимо мешков с удобрениями и семенами в отдел электроприборов. Хватает с полки магнитофон и набивает карманы кассетами. Его руки дрожат, но он умудряется зажечь спичку, чтобы прочесть ценники и оставить достаточно денег. Всю дорогу домой он бежит. В черном небе полно звезд. Несколько кассет выпадает из карманов на дорогу. Когда великан прибегает домой, одежда у него насквозь мокрая от пота. Он сидит за столом и изучает магнитофон. Инструкции нет. Он выбирает первую попавшуюся кассету, вставляет в магнитофон и нажимает на «ВКЛ». Великан плачет, услышав музыку.

Он подавлен и с каждым днем становится все бледнее. Ему не хочется жить. Кисти и краски пылятся, а огород заброшен и зарастает сорняками. Покупатели потеряли надежду что-либо купить. У лотка больше никто не останавливается, кроме женщины, которая мучает великана.

В первый раз пикап сразу разворачивается и уезжает. Великан замечает его лишь потому, что от визга шин по спине пробегает холодок. На следующий день автомобиль останавливается на холостом ходу. Он приезжает каждый день, и великан научился узнавать звук его мотора. Однажды утром женщина выходит из машины. Великан выглядывает на улицу и узнает мать мальчика, которого спрятал в сарае, чтобы он не видел крови. Великан сидит в доме и не выходит, пока женщина не уезжает. На следующее утро она возвращается. Великан наблюдает из окна. Он смотрит на часы. Женщина стоит у обочины ровно пять минут. Она возвращается каждое утро. Она заполнила собой его дни. Когда великан слышит гул мотора, он бросает все дела и выключает магнитофон. Великан знает, что она отчаянно чего-то хочет. Ему известно, каково это. Он тоже чего-то хочет.

Откуда ему знать, как потеют руки Вонни, когда она сжимает руль. Откуда ему знать, что порой она возвращается домой, насквозь промокшая от пота, идет в сарай и поливается водой из шланга. Откуда ему знать, что она приезжает сюда потому, что для нее это самое ужасное место на земле. Как и то, что по ночам ее страх превращается в страсть и она хочет мужа так сильно, что это ее пугает. Ей приходится кусать кулаки, чтобы не кричать во время секса.

Сирень давно отцвела. Вонни хватает только на то, чтобы пятнадцать минут постоять на обочине, что-нибудь купить и вернуться домой.

Каждый день она все больше времени проводит вне автомобиля. Семь минут, затем десять. Иногда она курит и всегда смотрит на часы. В это время года на дороге много машин. Назойливо гудят арендованные скутеры и мотоциклы. У великана саднит в горле, когда он наблюдает за Вонни. Он почти перестал есть. Иногда он вспоминает о еде, открывает консервную банку, подогревает ее и пожирает содержимое. Ему все равно, что есть, говяжью тушенку или овощной суп.

Великан не хочет менять постельное белье, но в конце концов приходится. Он снимает простыни и находит заколку Джоди, серебряную ленточку, забытую между матрасом и простыней. Великан стелет старые простыни на место и изучает заколку. Он подскакивает, когда стучат в дверь. Вряд ли кто-то, кроме женщины, знает, что он еще жив, а она уже уехала. Великан видит за окном полицейского, Хаммонда Веста. Великан два дня подряд слушал Брамса пополам с Джонни Кэшем[18]. Что, если отпечатки его пальцев нашли на пыльных полках хозяйственного магазина? Он даже не прячет магнитофон, а открывает дверь и стоит на пороге, не приглашая Хаммонда войти.

— Решил проверить, как у вас дела, — говорит Хаммонд.

Полицейский сегодня без формы. На нем потертые слаксы цвета хаки и клетчатая рубашка. Великан мрачно глядит на него.

— Пить ужасно хочется, — сообщает Хаммонд.

— Заходите, — говорит великан.

Его голос звучит глухо и совсем не так низко, как можно ожидать.

Хаммонд проходит мимо него к холодильнику.

— Что, пива нет? — спрашивает Хаммонд.

Он достает бутылку яблочного сока и глядит на стойку в поисках стакана.

— Стаканов нет, — сообщает великан, и Хаммонд пьет из горла.

— Похоже, девушка уехала, — говорит Хаммонд.

Великан молчит, и полицейский добавляет:

— Родители ее все еще ищут. Найдут, когда она сама того захочет. Я так и думал, что вы никуда не поедете.

— Конечно, — говорит великан. — По-вашему, я урод.

— Нет, — возражает Хаммонд. — По-моему, здесь ваш дом.

— Собираетесь меня арестовать? — спрашивает великан.

— Нет. А есть за что?

— Тогда оставьте меня в покое, — требует великан.

— Похоже, вы мне не рады, — замечает Хаммонд.

— Я не обязан с вами говорить, — взрывается великан. — И не обязан ничего объяснять.

Хаммонд закрывает бутылку с соком и убирает в холодильник. В нем почти ничего нет, только упаковка чеддера, немного увядшего латука и два бруска масла. Хаммонд захлопывает дверцу и видит, что великан плачет. Полицейский быстро отворачивается и смотрит в окно на задний двор. Двор пуст.

— В детстве я одно лето работал на вашего дедушку, — говорит Хаммонд. — Он чуть не свел меня с ума. Заставил рубить дрова до посинения, но это не самое ужасное. Он болтал без умолку, а я к такому не привык. Мои родители были глухими, мы разговаривали жестами. У меня голова шла кругом от его болтовни, прямо наизнанку выворачивало. У него был петух по кличке Примо. Когда ваш дед не разговаривал со мной, он разговаривал с Примо.

— Я знал Примо, — сообщает великан. Его голос похож на детский — тихий и слабый от плача. — А может, его правнука.

— На редкость сволочная была птица, — подхватывает Хаммонд. — Наверняка с полвека прожил.

Все это время великан держал в руке серебряную заколку. Он кладет ее на стол, но не может отвести глаз.

— Пойдем за ними, — говорит Хаммонд.

Великан озадаченно поворачивается к нему.

— Ты куда-то отнес куриц. Пойдем заберем их.

Великан смотрит на Хаммонда, понимает, что это не шутка, и достает из-под раковины пустой мешок для зерна.

— Я нарушу закон, — предупреждает он Хаммонда.

— Не нарушишь, — возражает Хаммонд — Я прослежу.

Они садятся в патрульную машину, едут на соседскую ферму, паркуются и ждут темноты. Затем бегут к дощатому забору — защите от бродячих коров — и падают на землю.

— Вперед, — командует Хаммонд Вест. — Я за тобой, с фонариком.

Великан проползает под забором. Мимо проезжает машина, освещая дорогу, и великан вжимается лицом в землю.

— Все в порядке, — говорит Хаммонд, когда свет фар исчезает вдали.

Вокруг птичьего двора высокая проволочная изгородь. Великан уже был здесь. Он протягивает Весту холщовый мешок.

— Я буду ловить, а ты держи.

Великан легко перелезает через изгородь и садится на корточки, поджидая Хаммонда, который застревает наверху и слезает, лишь порвав рубашку.

— Все нормально? — спрашивает великан, и Хаммонд нетерпеливо кивает.

Они заходят в первый курятник. Великан узнает своих цыплят по голосу. Он быстро хватает двух куриц и пихает Хаммонда в бок, чтобы тот открыл мешок, пока птицы не закудахтали и не перепугали остальных. Слишком темно, и всех куриц не разыскать, но они успевают поймать дюжину. Наконец Хаммонд говорит:

— Время вышло.

Они возвращаются тем же путем. Великан пропускает Хаммонда вперед, затем с мешком куриц забирается на изгородь. Они бегут к патрульной машине, заскакивают внутрь. Великан ставит мешок на заднее сиденье и гикает.

— Отлично! — восклицает он и довольно чувствительно хлопает Хаммонда по спине.

— Надеюсь, мы забрали лучших, — говорит Хаммонд, — потому что я сюда не вернусь.

— Надо было оставить тебя на заборе, — усмехается великан.

— Очень смешно, — говорит Хаммонд. — Интересно, как бы ты скакал в моем возрасте.

Они все еще на взводе; время от времени смеются ни с того ни с сего. Мешок на заднем сиденье клохчет и елозит, отчего они еще больше веселятся. Когда Хаммонд паркуется рядом с лотком, великан хватает мешок и перетаскивает себе на колени.

— Слушай, — говорит он. — Спасибо.

Великан выходит из машины; полицейский тоже. Хаммонд опирается на крышу патрульной машины.

— Знаешь что, Эдди, — говорит он. — Если мне придется править спину у мануальщика, я пошлю тебе счет.

— Да ради бога.

Великан смеется.

Быстро — из-за жары — стрекочут сверчки[19].

— Завтра будет еще жарче, — говорит Хаммонд.

— Ага, — соглашается великан. — Июль, что ты хочешь.

— Ага, — повторяет Хаммонд, и они смеются.

Великан спускается в лощину, и неважно, что в ней темным-темно, — он знает дорогу наизусть. Он огибает дом и подходит к курятникам. Встает на колени и медленно достает из мешка птиц, одну за другой, придерживая на земле, пока они не перестают хлопать крыльями.

Великан идет в дом и готовит себе первый нормальный ужин за несколько недель — сэндвич с сыром и салатом. Он слишком возбужден, чтобы долго спать, поэтому встает до рассвета и выходит на улицу. Хаммонд прав, сегодня еще жарче. Уже. Курицы роются в пыли, и великан насыпает им корма. Он знает, что, если еще больше запустит огород, жара выжжет цветы на дынных лозах, а стебли подсолнухов станут хрупкими и переломятся пополам. Великан достает шланг и поливает огород. Затем он полет сорняки, совсем недолго. Пропалывать сырую землю так легко, что целая грядка латука готова в два счета.

Он наливает себе немного кофе и садится на деревянный ящик. Небо светлеет, на востоке за деревьями — яркая алая полоса. Великан возвращается к работе; полет, пока не покрывается потом, затем снимает рубашку. Он наполняет ящик пучками латука, первыми летними помидорами и стручковой фасолью и относит на лоток.

На его ладонях вздулись пузыри, но он еще работает, когда приезжает Вонни. Великан обходит дом, чтобы лучше видеть. Вонни сегодня рано; она опирается на кузов пикапа и смотрит на проезжающие машины. Иногда ей тяжело отсюда уезжать. Она видит, что на лотке наконец появились товары, и подходит к нему. Старательно выбирает латук и фасоль. Запихивает две долларовые банкноты в прорезь в крышке кофейной банки, решает прихватить букет диких астр, которые великан нашел в зарослях ежевики, и ищет в карманах мелочь.

Вонни замечает великана, когда идет к машине. Она сразу видит, насколько он молод. Он смотрит прямо на нее, и в это мгновение Вонни кажется, что они как-то связаны. Если она сейчас уедет, еще не поздно отправиться на пляж с Саймоном и Андре. Они обещали подождать. Вонни прихватывает цветы и овощи локтем, чтобы помахать великану. Юноша поднимает руку и смотрит, как Вонни садится в пикап. Его спина и руки ноют после тяжелой работы, но он возвращается в огород и расставляет миски с солью для отпугивания слизней. Великан знает, что Вонни скоро перестанет приезжать. С каждым днем она продвигается все дальше. Со временем лоток станет для нее простым ориентиром, а не пунктом назначения. Но у великана появятся другие покупатели, и некоторые из них будут утверждать, что его овощи лучше любых лекарств.

Сегодня великан заснет на чистых простынях, и над ним будут сиять бессчетные неведомые планеты. Он хочет вечно бодрствовать, вечно помнить то, что чувствует сейчас. Но руки у него болят, и он понимает, насколько устал. Он ложится в траву, вытягивается в полный рост и смотрит вверх сквозь зеленую листву.

Примечания

1

Мартас-Винъярд — остров на юго-востоке штата Массачусетс, США. (Здесь и далее примечания переводчика.)

2

Бикон-стрит — одна из главных улиц Бостона, штат Массачусетс.

3

Сграффито (ит. sgraffito — выцарапанный) — разновидность монументально-декоративной живописи, суть которой в процарапывании верхнего слоя штукатурки до нижнего слоя другого цвета.

4

Оук-Блаффс — городок на Мартас-Винъярде, название которого переводится как «дубовые утесы».

5

Табернакль — сооружение для хранения предметов религиозного поклонения. Табернакль в Оук-Блаффсе (построен в 1879 г.) — уникальное здание из стекла и металла.

6

«Разбитое сердце», или дицентра великолепная, — садовое растение с цветками в форме сердечек.

7

День труда — первый понедельник сентября.

8

День поминовения в США — последний понедельник мая.

9

Саймон Карли (р. 1945) — американская певица и композитор.

10

Розовая кость — древесина редкого африканского дерева, ярко-розового цвета, очень твердая.

11

Заботливые мишки — серия плюшевых мишек, персонажей комиксов, мультфильмов, видеоигр и т. п.

12

«Van Halen» (осн. 1972) — культовая американская хард-рок-группа.

13

День Колумба — праздник в честь прибытия Колумба в Америку, отмечается во второй понедельник октября.

14

Фунтовые кексы — кексы, для приготовления которых используется по одному фунту основных ингредиентов (муки, масла, яиц и сахара).

15

Ларри Берд (р. 1956) — игрок клуба НБА «Бостон Селтикс», один из лучших белых баскетболистов в истории НБА.

16

Существует поверье, что, если положить под подушку выпавший молочный зуб, наутро найдешь вместо него монетку — подарок Зубной феи.

17

Американская зеленая кваква — небольшая болотная птица семейства цаплевых.

18

Кэш Джонни (1932–2003) — звезда кантри. Многие его произведения посвящены теме скорби, угрызений совести и покаяния.

19

Скорость стрекотания сверчков зависит от температуры окружающей среды.


home | my bookshelf | | Ночь огней |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу