Book: Неодолимая любовь: Иранский романтический эпос



Неодолимая любовь: Иранский романтический эпос

Неодолимая любовь

Иранский романтический эпос

Литературный пересказ Натальи Кондыревой

Неодолимая любовь: Иранский романтический эпос

Самое главное чувство

Из тьмы веков до нашего времени дошло немало прекрасных иранских (персидских) легенд и преданий. Одни из них посвящены героическому прошлому иранцев, подвигам царей и героев, великим битвам и становлению персидской государственности (такие сказания изданы в нашей серии под названием «Книга царей»). Но есть предания другого типа: о духовных и нравственных ценностях, поисках истины и счастья и, конечно, о любви и верности. Романтическое направление занимает очень большое место в персидском эпосе, фольклоре и средневековой художественной литературе, которая выросла на их основе. Именно литературные версии, произведения знаменитых поэтов-классиков сохранили нам наиболее популярные сюжеты, коллизии, имена излюбленных персонажей (изначально значимые, «говорящие», а впоследствии ставшие знакомыми, поскольку они превратились в традиционные символы/образы).

Среди таких немеркнущих образов, ярких фигур, избежавших забвения — во всяком случае, в Иране, — ярко сияют имена прекрасной и нежной Ширин и ее царственного супруга, шаха Хосрова. Их бережно хранит народная память, к ним неоднократно обращали взоры великие писатели и поэты прошлого, которые в своих творениях рассказывали о том из жизни этих героев (многие из них и в самом деле были фигурами историческими), что им представлялось наиболее примечательным и важным. Фирдоуси, например, смотрел на былые события как летописец, хронист, он в первую очередь описывал военные походы Хосрова, его борьбу за шахский трон, рассуждал о делах государственных. Низами полтора века спустя, напротив, основное внимание устремил на волнующую историю любви Хосрова и Ширин, ибо, как он считал, голос любви всегда будет внятен и близок человеку, во все века сердца откликнутся на этот властный зов. Любовь виделась ему той силой, лишь благодаря которой продолжается жизнь в этом жестоком и суетном мире. Любовью проникнуто все вокруг, она правит не только людскими сердцами, не только всякой тварью живой, но и созданиями неодушевленными: что, если не любовь, вопрошает Низами, притягивает железо к магниту, соломинку к янтарю, воду к огню? Сама земля возникла из любви небесной, и все земное подчинено законам любовного тяготения, канонам сердечного томления. Поэтому, рассказывая о жизни Хосрова и Ширин, он более всего говорит о тех чувствах, которым подчинялись его герои, о превратностях любви, которые им довелось испытать. Думается, что и современным читателям, любознательным и неравнодушным, интересно будет узнать в подробностях эту старинную историю.

Итак, сказание о Хосрове и Ширин повествует о любви искренней и верной: трагический конец (смерть Ширин) не вызывает у читателя неприятия, а воспринимается как доказательство сильного и высокого чувства. Несколько по-иному развивается сюжет в другой старой любовной повести — легенде о любви красавицы Вис и ее деверя Рамина. Эта легенда уходит корнями в глубокую древность, возможно, еще во времена Мидийского царства, предшествовавшего древнеперсидской империи Ахеменидов. Известно, что один из вариантов предания был даже записан на языке пехлеви, старом языке так называемого среднеперсидского периода, однако до нашего времени эта запись не сохранилась. А вот персидский поэт XI века Фахраддин Горгани еще располагал экземпляром пехлевийского сочинения и хорошо знал пехлеви. Он задумал переложить стихами эту историю на современный ему персидский язык — и осуществил свое намерение, написав поэму «Вис и Рамин», которая получила признание и популярность среди его современников. Горгани очень старался верно воспроизвести содержание древнего сказания и показать его колорит и атмосферу (хотя, конечно, его сочинение не было подлинным переводом, а скорее вольным переложением). Видимо, ему удалось передать дух пехлевийского оригинала, так как уже через полтора-два века его поэму стали упрекать за «немусульманский» характер (хотя сам автор оговаривал, что события, описанные в ней, происходили в доисламский период!), за нескромность и даже непристойность. А все потому, что там, в сущности, воспевался адюльтер. Поэма Горгани приобрела дурную славу и была практически забыта. Тем интереснее обратиться к этой теме теперь, через века, через призму времени восстановить в мыслях былой строй и лад жизни, давно канувшей в бездонный колодец прошлого.

Любопытно отметить также очевидное сходство с сюжетом «Вис и Рамин» европейской средневековой легенды о Тристане и Изольде: возможно, мотивы «колдовской» любви, ворожбы и волшебного напитка возникли под персидским влиянием.

В легенде «Бахрам-Гур и семь красавиц» рассказывается об одном из царей-рыцарей средневекового Ирана, фигура которого окружена множеством таинственных преданий. Считается, что прототипом этой романтической личности послужил реальный царь из династии Сасанидов Варахран V, правивший в Иране в V в. Царь этот, по всей видимости, ничем особо значительным себя не зарекомендовал — с его именем в истории не связаны ни победоносные войны, ни государственные преобразования. Но зато он прославился как несравненный охотник, стрелок из лука, ценитель прекрасного и знаток женщин. Охотничьи подвиги, романтические, а порой и драматические приключения Бахрама, с современной точки зрения, не выходят за пределы «частной жизни», но очевидно, что в средневековом Иране и в сопредельных с ним странах, испытавших сильное влияние персидской культуры, они воспринимались как своего рода предназначение судьбы, а также как эталон рыцарских качеств, и Бахрам*[1] — так стало звучать имя Варахран в более поздние времена — получил прозвание Гур (что значит «онагр» и одновременно «охотник за онаграми») и превратился в истинно романтического героя, щедро наделенного всеми традиционными достоинствами и доблестями средневекового аристократа. Причудливые повороты его жизни, удивительные истории о том, что происходило с ним и его близкими, надеюсь, увлекут и позабавят читателя.

Лейли и Маджнун — имена самой знаменитой в странах Ближнего Востока и Средней Азии пары влюбленных, с которыми связаны самые прекрасные и чистые легенды, повествующие об идеальной любви, о глубоких, искренних чувствах. С древности и до наших дней эти рассказы находят отклик в людских сердцах. Источник сюжета — арабские предания, в основе которых, вероятно, лежит подлинная история любви доисламского поэта Маджнуна (умер в 700 г.) к девушке по имени Лейла, принадлежавшей к другому племени. Бесхитростная повесть о несчастной любви (Лейли выдали замуж за другого, а Маджнун от горя повредился рассудком), первоначально известная лишь в арабской бедуинской среде, обрела широчайшую популярность, когда в XII в. ее обработал в своей поэме великий Низами, ввел в круг персоязычной литературы и фольклора. Именно оттуда этот сюжет впоследствии распространился по всему ближневосточному региону вплоть до Средней Азии и Индии. (Примечательно, что другие герои арабских любовных историй — такие, как бедуинские влюбленные Урва и Афра, Джамиль и Бусейна, Кайс ибн Зарих и Лубна, подобной известности в мусульманских странах не получили.)

Разумеется, приведенными в этой книге легендами иранский романтический эпос отнюдь не исчерпывается, но исчерпать эту огромную, волшебную и живую сокровищницу чудес и чувств вообще едва ли возможно. Здесь публикуются лишь самые-самые известные и любимые сказания, в которых отразилась душа народа, его представления — идеальные и реальные — об окружающей жизни, то есть картина мира, какой она виделась древним и средневековым обитателям тех краев.

Наталия Кондырева

ВИС И РАМИН

Неодолимая любовь: Иранский романтический эпос

Неодолимая любовь: Иранский романтический эпос

Встреча царя Мубада с Шахру на весеннем празднике


Неодолимая любовь: Иранский романтический эпос

Летописцы и хранители преданий рассказывают, что жил в давние времена некий могущественный правитель, властвовавший над другими царями, прославивший свое имя по всей персидской земле, которого звали Мубад. Однажды, когда наступила весна и вся природа радовалась и ликовала, он решил созвать именитых гостей на пир к себе в Мерв*, — ведь весенние празднества издавна были в почете на земле иранской. Разослал гонцов с приглашениями, и собрались к великому шаху цари и князья, знатные люди со всех концов державы: из Хорасана* и Горгана*, из Шираза* и Исфахана*, из горных краев и из степных.

Как уже было сказано, Мубад считал себя старшим над ними, царем царей (а по-персидски это будет «шаханшах»*), властители из других земель, возможно, и не совсем с ним соглашались, но в гости приезжали исправно. Так и в этот раз — съехалась к нему вся знать, цвет общества, родичи и друзья боевые. Среди них были Бахрам и Рухам, Шапур и Гоштасп, Гилу, Виру и, конечно, Зард — брат Мобада и его умелый вазир* (был у Мубада и другой брат, Рамин, но он в ту пору еще пребывал в младенчестве и на празднестве не присутствовал). Прием получился на славу: сам царь Мубад в парадном одеянии, в царском венце, золотом кованом поясе блистал среди вельмож словно ясный месяц, а они вокруг него были подобны ярким звездам небесным. Мубад восседал на троне, перед ним на золоченых табуретах расположились в ряд сановные гости, а за спиной у них встали прекрасные невольницы, которые прислуживали за столом, пели и играли, лаская слух и взоры собравшихся львов-рыцарей. По кругу ходили чаши, полные вина, сверху на пирующих сыпался дождь цветочных лепестков, соловьи из сада вторили голосам придворных певцов своими трелями — никто не скучал за этим роскошным столом, все веселились, наслаждались яствами и хмельным питьем, звон кубков сливался с застольными песнями и приветственными кликами гостей.

А когда присутствующие притомились от долгой обильной трапезы, веселье переместилось на свежий воздух: все вышли из дворца в сад, на улицу, и тут обнаружилось, что не только в царском дворце празднуют приход весны! Вся земля словно бы принарядилась и украсилась, всё вокруг расцвело, заиграло яркими красками, весь народ торжествовал и веселился — кто в саду, кто на лужайке, кто на берегу ручья или реки. И Мубад тоже решил продолжить свой праздник на лоне природы. Он облачился в подобающие одежды, сел на гороподобного слона (на спине слона, как полагалось, был установлен паланкин с царским троном, а золота и драгоценных каменьев на них столько, что только слон и может снести) и двинулся в степь, на приволье. А за ним поскакали удалые богатыри, гарцуя на своих породистых конях, зацокали копытами нарядные мулы, на которых под балдахинами восседали нежные красавицы, выглядывая из-за кисейных занавесок словно звезды из-за туч.

Надо сказать, что собрались к царю Мубаду знатные дамы, признанные красавицы со всей державы. Была там индийская царица Шахру из Махабада*, была Сарвазад из Азербайгана, Абнуш из Горгана, Динаргис и Зарингис — из Рея*, Абнахид и Абнар — из Исфахана, Голяб, Канаранг, Ясмин, — все приехали на праздник да на весеннюю красу полюбоваться. Статные, стройные, родовитые, белолицые и чернобровые, изящные и величавые, они выступали словно павы, словно благородные кипарисы, увенчанные светлыми лунами, закутанные в яркие шелка. Но лучше всех была Шахру — высокая, ясноликая, с цветущими ланитами и густыми кудрями, отливавшими серебром над белым, точно слоновая кость, челом. Глаза ее были исполнены живого огня, который, казалось, и обжигал и врачевал, рубиновые уста, сверкающие в улыбке жемчужные зубки приковывали к себе взоры, а речи, которые она вела, были сладостны, как сахар, благоуханны, как мед.

Царь Мубад не мог не заметить этой владычицы красавиц, станом и статью подобной стройному серебристому тополю, но наделенной еще и плавной походкой. Он отозвал ее, почтительно усадил перед собой, поднес букет пышных роз, засыпал ласковыми словами, похвалами, любезностями всякими, а потом молвил:

— О прекрасная, как было бы хорошо вместе с тобой жизнь вести! Будь моей женой или подругой любезной, а уж я тебя буду нежить и лелеять, у самого сердца держать. Все свое царство тебе вручу, буду тебе во всем покорен, как мне покорны все другие владыки, всех дороже ты мне станешь, самой любимой и желанной. Клянусь, коли ты днем и ночью пребудешь подле меня, ночь для меня ясным днем обернется, а день — светлым праздником.

Шахру выслушала Мубада с приветливой улыбкой и в ответ заговорила ласково и учтиво:

— О владыка мира, не страдай обо мне понапрасну! Не гожусь я тебе ни в супруги, ни в возлюбленные, ведь у меня уж дети взрослые — богатыри все, военачальники, правители, все отважные, славные, а красавцы — как на подбор. А самый знаменитый средь них — витязь Виру, могучий, точно слон. Жаль, конечно, что не видал ты меня, когда я молодой была, в расцвете красоты… Тогда я с кипарисом стройным станом соперничала, луну светлым ликом затмевала, из-за меня смута по всей земле пошла, ибо от одного моего взгляда властелин превращался в раба… Увы, миновало то время, отцвела моя весна, превратилась в осень — очи померкли, щеки поблекли, по черным кудрям камфара седины рассыпалась. Да ты и сам это увидишь, если приглядишься хорошенько, так что не горюй зря!

Подивился шах Мубад благоразумию Шахру, похвалил ее за откровенные речи, а потом сказал:

— Тогда обещай мне, если у тебя родится дочь, непременно выдать ее за меня!

— Лестные ты слова говоришь, о царь! Будь у меня дочь, я бы с радостью ее за тебя отдала, так я и сделаю, если еще родится у меня дочка, — отвечала Шахру.

На том они и порешили, скрепили свой договор рукопожатием, а того не заметили, что грех совершили: нерожденное дитя просватали.



Рождение и воспитание Вис

Видно, сама судьба недоброе задумала, когда толкнула царя Мубада избрать себе невесту, которой еще и на свете не было, да ведь кто ж мог предвидеть, чем все это обернется? А между тем годы шли и шли, Шахру постарела, про тот договор с Мубадом и думать забыла, вот тут и настигло ее круговращение небосвода: седая, старая женщина вдруг забеременела и родила на свет прелестную девочку!

Новорожденная была так похожа на Шахру, свою матушку, в пору ее юности, что все только диву давались, глядя на это изумительное сходство. Шахру нарекла дочку именем Вис, передала кормилице, а та увезла младенца в Хузистан*, откуда сама была родом, и стала растить и лелеять дитя со всем тщанием и любовью. Ничего для маленькой царевны не жалели: розовой водой омывали, в шелка и бархат одевали, укрывали мехами драгоценными, украшали жемчугами отборными. И выросла она в холе и неге, не зная печали, превратилась в благородный тополь с телом из серебра, а сердцем — из стали. Самый красноречивый рассказчик не смог бы описать всех прелестей и достоинств юной Вис: она была как весенний цветник, как нежный букет и как яркий и пышный сад, как царская казна и как райская дева… Бессилен разум и слаб язык, не могут они выразить все совершенство истинной красоты!

Итак, Вис росла и расцветала под небом Хузистана, там же подрастал и маленький Рамин, брат царя Мубада. Дети вместе играли и гуляли по лугам и садам, няньки неусыпно пеклись об их благополучии, но ни одной живой душе не было ведомо, что небосвод уж записал их имена рядом на Небесной Скрижали, соединил их нитью незримой.

Между тем опытная кормилица и воспитательница Вис, видя, как хорошеет и взрослеет девочка, написала письмо ее матери, царственной Шахру:

«Повелительница, как я погляжу, ты о нас совсем забыла! Разве так поступают любящие матери? Разве не дорога тебе единственная дочь? Ты отдала ее мне сразу после рождения и с тех пор ни разу не вспомнила о своем ребенке, ничего ей не прислала, ни словечка не написала — виданное ли это дело? А ведь дитя выросло, птенчик того и гляди выпорхнет из гнезда! Я своего добра не жалела, содержала ее в изобилии и роскоши, ни в чем ей не отказывала, так что возросла она причудницей своенравной, но по всему видно, что жизнь уединенная ей надоела, время пришло ей в царский дворец возвращаться, чтобы были у нее наряды и драгоценности, прислужницы и затейницы, все, что подобает девушке царского рода, а мне одной с ней не справиться».

Письмо доставили Шахру, та его прочла и поняла, что упреки старой кормилицы справедливы, что дочь ее достойна царской доли. Она щедро наградила гонца, а затем отрядила за дочерью целый караван: лошадей и мулов с паланкинами и вьюками, рабов и рабынь, чтобы ухаживать за юной царевной и поскорее привезти ее к матери.

Когда Вис прибыла в отчий дом, Шахру с первого взгляда приметила, как прекрасна ее юная дочь. Она восславила Творца, открыла свои сундуки и ларцы, разодела, разубрала вновь обретенную дочку, так что та полной луной засверкала. Смоляные косы ее перевили золотыми лентами, надушили мускусом и амброй, окурили девицу от сглаза благовонным алоэ, украсили драгоценными самоцветами, жемчугами отборными, и Вис предстала миру словно творение великого Мани*, словно китайский кумир, словно гурия* райская. Без всяких ухищрений и прикрас, к которым издавна прибегали красавицы, этот дивный цветок, взращенный в тиши и в глуши, притягивал к себе взоры, а уж когда Шахру нарядила и украсила дочь золотом и каменьями, она так и заблистала красотой и свежестью, а подвески, серьги, ожерелья и кольца драгоценные еще ярче заиграли на нежной коже.

Порадовалась Шахру столь пригожей дочке, а потом повела такую речь:

— Поистине, дочка, ты — венец творенья, ты достойна самой счастливой доли! Но ведь и отец твой, и я, твоя мать, мы оба царского рода, значит, пару тебе надо найти тоже средь царских отпрысков. А где их сыскать? Чтобы не откладывать доброго дела, я полагаю, надобно отдать тебя за Виру, твоего старшего брата, — он из нашей семьи, отменный красавец и витязь знаменитый. Вот подходящий тебе супруг, с ним обретешь ты радость и благоденствие.

А надо вам сказать, что в древние времена в царских семействах многих народов кровосмешения не боялись, напротив, браки между кровными родственниками считались самыми надежными и даже угодными богам. В древнем Египте и в древней Персии цари часто женились на своих сестрах или дочерях, утверждая, что таким образом только укрепляется Божья благодать, которой отмечены члены царского рода. Так что намерения Шахру лишь многие века спустя стали казаться греховными, противоестественными (во времена Горгани они именно так и воспринимались, но ведь речь идет о делах минувших дней).

Итак, Шахру вознамерилась поженить брата и сестру. Вис слушала речи матери молча, но в душе ее уже проснулось желание: ей захотелось замуж, сердце ее забилось сильнее, а на щеках выступил румянец. Шахру истолковала молчание дочери как согласие — она помнила свои молодые годы, помнила, как ее выдавали замуж, а она так же скромно стояла, потупив очи. Тотчас позвала она звездочетов, велела им определить, какова воля небес на этот счет, какой день надлежит избрать для свадьбы. И ученые мудрецы взялись за дело: развернули звездные таблицы, изучили расположение звезд и планет, вознесли молитвы Господу, а потом объявили время, которое сочли благоприятным для бракосочетания.

В назначенный день и час Шахру, величаво выступая, вышла из своих покоев, взяла за руку сына и дочь, испросила благословения у Бога, а злого духа предала проклятью, дабы охраняли светлые силы молодую чету, дабы удалилось от них всё дурное, а затем сказала:

— Живите дружно и будьте счастливы! Господь будет свидетелем на вашем обручении, от Него — благословение, а иных свидетелей, жрецов и законников с печатями нам не надобно — мы одна семья.

С этими словами она соединила руки молодых и еще молвила им в назидание:

— Да будет ваш брак долгим и прочным, а счастье — вечным, поступайте друг с другом по справедливости, любите верной любовью, будьте неразлучны словно солнце и луна.

Послание от царя Мубада

Вот ведь как на свете бывает: и со звездочетами посоветовалась Шахру, и благословение Господне призвала, а немилости небес отвратить не смогла. Дурное предчувствие омрачило торжество, со стороны реки появилось легкое облачко, тень пробежала по степи… Стало облачко густеть, темнеть, свет дневной заслонило — то не туча небесная была, то клубилась над холмами пыль черная, которая поднималась из-под копыт богатырского скакуна. На вороном коне, в черном наряде приближался к дворцу всадник: брови нахмурены, глаза покраснели, то ли от гнева, то ли от пыли, сам похож на льва, вышедшего на добычу, на свирепого волка, почуявшего запах дичи, а в руках у него — послание шаханшаха, начертанное на тугом шелку благовонной тушью.

Всадник спешился, — а это был Зард, родной брат царя Мубада, — поклонился Шахру и сказал:

— Ты уж извини, госпожа моя, но царь приказал мне скакать без отдыха всю дорогу, чтобы тотчас вручить тебе это письмо, а потом, не задерживаясь, возвратиться в Мерв с твоим ответом.

И только после того он, по всем правилам, вознес хвалу Шахру, передал привет от Мубада, пожелания здоровья и благополучия, свиток с царским посланием вручил. Шахру удивилась, свиток взяла, стала читать — да так и оторопела. Твердо и непреклонно шаханшах напоминал ей, что они заключили договор о бракосочетании Мубада с дочерью Шахру, то есть с Вис, а Шахру о том и думать забыла! Но Мубад ничего не забыл. Он писал, что Бог одобрил тот союз, потому и послал Шахру дочку, что сам Мубад в ознаменование рождения будущей жены раздал щедрую милостыню бедным, что он терпеливо ждал, пока невеста подрастет, а теперь желает, чтобы ее прислали в Мерв — пора уж, приданого за ней он не возьмет, добра у него и так много, царство Мах по-прежнему оставит под управлением Шахру, а для Виру найдет жену из своего семейства.

Дочитала Шахру, в глазах у нее потемнело, голова кругом пошла: душу ей пронзила вина в нарушении клятвы, охватил ее страх перед Богом и царем, грудь стеснилась, от стыда пот на челе выступил. Вис увидела, что мать в замешательстве и вся дрожит, спросила напрямик:

— Поведай мне, неужели это правда? Как же ты могла выдать замуж дитя нерожденное? Ведь это грех великий, а себя ты на посмешище выставила!

Потом она решительно повернулась к послу:

— Назови себя, кто ты таков?

— Я — правая рука шаха, его управитель и полководец, — отвечал Зард. — У государя нет от меня тайн, он советуется со мной во всех делах, потому в нашей стране я человек уважаемый и почитаемый.

Но Вис ничуть не смутилась, глянула насмешливо и сказала:

— Что же ты, советчик непутевый, не видишь, куда попал? Не понимаешь, что свадебный пир у нас? Вся знать собралась, величавый праздник в разгаре, вино рекой льется — что нам за дело до посланий твоего шаха, пропади он совсем! Лучше бы тебе убраться отсюда подобру-поздорову, пока мой супруг не разгневался! А царю своему передай, он, видно, от старости вовсе из ума выжил: не о девицах молодых ему помышлять надо, а о могиле своей да о поминках. У меня есть достойная, праведная мать, прекрасный молодой супруг и брат Виру, зачем мне старик Мубад и его Мерв где-то на краю света? Поезжай!

С тем и вернулся Зард к царю, а шах Мубад от такого ответа пожелтел как шафран, озлился, стал допытываться у брата, верно ли тот передал вести, сам ли видел свадьбу Вис. Зард все подтвердил, рассказал досконально — ведь такую дерзость в Махабаде явили, клятву нарушили, знатному послу никакого почтения не оказали!

Разговор этот при вельможах Мубада происходил, они так и заскрежетали зубами от гнева, стали говорить, что надобно наказать правителей Махабада, пойти войной на непокорную страну, разгромить и сжечь там все, чтоб неповадно было впредь ослушание допускать. И в душе Мубада загорелся огонь возмездия.

Воссел Мубад на трон, вызвал к себе писцов и гонцов и составил послания всем государям окрестным, вассалам своим. В тех грамотах корил клятвопреступницу Шахру, оповещал всех, что двинет войско на Махабад, одним приказывал выступать, других призывал помощь оказать, словом, ополчение скликал. И всколыхнулись тут князья и цари, вышли боевые дружины из Табаристана* и Хорасана, из Хорезма и Турана*, из Хиндустана и Китая — несметное войско собралось, словно настал день Страшного суда.

Война Мубада с Махабадом

Дошла до славного Виру весть, что со всех концов земли движутся на Махабад отборные войска, а ведет их сам шах Мубад. Это случилось в то время, когда во дворце еще шли пиры по случаю свадьбы Виру и Вис, торжества, на которые собрались князья и вельможи из Хузистана, Истахра* и Исфахана, из Рея и Гиляна*. Они услыхали, что шаханшах выслал рать на славный город Мах, и немедля отправили гонцов за своими дружинами, за воинами наилучшими — захотели гостеприимных хозяев поддержать. Так получилось, что встали в степи друг против друга два войска: всю долину запрудили, в горный хребет ее превратили. Одни пылали жаждой возмездия, другие свою честь и жизнь хотели защитить, с одной стороны были отважные витязи, с другой — храбрые, как львы, богатыри, и волновалось это море людское словно пучина океанская под натиском свирепого ветра, вздымающего огромные волны и бросающего их на прибрежные скалы, разбивая в пыль водяную и пену.

Едва настало утро и владыка-солнце взошло на свой небесный престол, раздался гром барабанов и над полем битвы вырос лес знамен и значков, они развевались и сверкали на ветру, украшенные золотыми навершиями в виде орла и сокола, павлина и Симорга*. На родовых стягах виднелись изображения гордых тигров и свирепых вепрей, бесстрашных волков, диких барсов, а под ними стояли готовые к бою, львы-воины, богатыри и герои. И вот запели, и зазвенели ратные трубы, замерли на миг боевые ряды, а потом разом бросились друг на друга, и закипела смертельная сеча. Казалось, сражающиеся забыли о страхе смерти, казалось, обуяло их кровавое безумие: не страшась ни булатных мечей, ни стрел, ни острых копий, они ринулись в бой, ища лишь воинской славы. Из-под копыт боевых коней вздымалась до небес пыль, вновь опадала вниз на поле брани и покрывала густым слоем лошадиные спины и воинские доспехи, превращая вороных скакунов в серых, а молодых витязей — в седовласых старцев; пыль забивалась в рот и в нос, в глаза и уши, но никто не обращал на это внимания, ибо две стальных горы, две рати, сошлись вплотную, сшиблись, высекая искры и исторгая стоны, лязг и грохот, и развести их теперь было никому невмочь. За грозным шумом битвы не слышно было голоса благоразумия, говорили лишь копья и мечи, на клинках которых расцветали алые розы и тюльпаны…

И вот уже сражен, пал с коня славный царь Карен, отец Вис, а вокруг него полегли сто тридцать витязей его дружины. Росли на глазах груды мертвых тел, меж ними побежали кровавые ручьи и реки, а небосвод все сыпал сверху алый зловещий град. Виру увидел, что погиб Карен, а с ним и другие верные бойцы, обернулся к своим соратникам и воскликнул:

— О благородные друзья мои, укрепите свое сердце, ведь рыцарю не пристало бежать от опасности! Взгляните на павших родичей, на царя нашего, положившего жизнь за правду, неужели мы не отомстим за их смерть?! День близится к концу, соберемся же с силами, дадим врагу отпор суровый — пусть возрадуются души наших погибших!

И от этих слов воители Махабада приободрились, теснее сплотили ряды и понеслись над полем как грозное пламя, налетели на неприятеля, ослепили сверканием мечей, оглушили яростным кличем боевым, — и вот уже их копья пронзили вражьи тулова, словно вертелы дичь охотничью, их стремительные стрелы за несколько мгновений уподобили противников чучелам пернатым, а булатные клинки оросили землю кровью. Смерть, как злой ветер, пошла гулять по полю, срывая головы, точно листья с деревьев, подсекая тела, будто стволы тополиные, и не было ей угомону. Тут и день погас, а с ним — торжество Мубада, который утратил свой перевес и вынужден был под покровом ночи отступить, скрыться с поля боя.

Но история, конечно, на том не закончилась, Мубад снова пошел в наступление и на этот раз добился победы, Виру снова стал обороняться, словом, затянулась эта война надолго. Через некоторое время Мубад еще раз отправил посла к Вис, мол, если она пойдет замуж за шаханшаха, он воевать прекратит, а если нет — совсем рать Виру уничтожит. Вис была девушка горячая, самолюбивая, в замке одной сидеть, мужа дожидаться ей не нравилось, но и к старому Мубаду в Мерв ехать не хотелось. Она это все без околичностей послу высказала и спровадила его.

Однако Мубад не отступил. Он понял, что Виру и Вис так и не вступили в брачный покой, — сначала свадебные торжества продолжались, потом война началась, — очень обрадовался и решил во что бы то ни стало заполучить себе деву-красавицу. Он посоветовался со своими братьями: рассудительным и мудрым Зардом и молодым красавцем Рамином. Рамин вдруг вспомнил девочку Вис, с которой играл на лужайках Хузана, сердце у него дрогнуло, и он сказал:

— Остановись, о шах, ты уже немолод, зачем тебе искать любви юной и взбалмошной красотки? Ничего хорошего из твоей затеи не выйдет.

Но Мубад загорелся поздней любовной страстью, а в таких случаях словами делу не помочь, не в силах они очистить сердце от губительного чувства. Более того, упреки и порицания еще пуще разжигают любовный огонь, словно резкий ветер — пламя. Речи Рамина пришлись Мубаду не по душе, и он потихоньку обратился к старшему брату, а тот заговорил совсем по-другому:

— Тебе надобно уговорить Шахру, мать девушки. Поверь мне, золото и подарки могут сотворить чудо! Сначала порази ее несметными дарами, а потом пригрози Божьей карой, мол, она данную тебе клятву нарушила. Знай, соблазны золота и угроза наказания — самые главные орудия царей.

Этот совет Мубаду понравился больше. Он составил послание Шaxpy и вместе с ним отправил ей столько драгоценностей в дивных даров, сколько она за всю жизнь не видала. Чего там только не было — и шелковые шатры, и изукрашенные каменьями паланкины, и породистые кони в богатой сбруе, и разубранные в шелка и жемчуг рабыни… Шахру от неожиданности в восхищения чуть разум не потеряла, а про дочь и сына и думать забыла.

Когда же наступила ночь, Шахру приняла решение: она велела отомкнуть ворота дворца, а дочь приказала позвать к себе. Мубад, конечно, тотчас проник в дворцовые покои, стал разыскивать Вис. Узнал он ее по свету, который исходил от царственного чела красавицы, тотчас схватил светлоликую, которая шла на зов матери, и передал ее своим дружинникам, а те в один миг умчали ее в царскую ставку.



В тот же час затрубила труба, снялись с места шахские отряды в повернули назад, в сторону Мерва. В самой середине войска, в закрытом паланкине везли Вис, а Мубад скакал рядом на резвом коне, ни на миг не отводя взора от прекрасной пленницы.

Виру узнал, что его молодая жена похищена, и страшно разгневался — и на царя-хитреца, не пожалевшего казны, чтобы добиться своего, и на мать, и на сестру, а главное, на злодейку-судьбу. От досады и горя он пожелтел весь, непрестанно проклинал свой удел, неудачу свою, но ведь так уж устроен мир — одному улыбнулось счастье, а от другого отвернулось, ввергло его во прах.

Рамин влюбляется в Вис

Пока Виру локти себе кусал, Мубад с дружиной и с добычей драгоценной быстро двигался в сторону Мерва, столицы своей. Они ехали по землям Хорасана, пора стояла весенняя, порывистый ветерок дунул — и откинул занавеску паланкина Вис, так что она явилась приближенным, тесным кольцом окружавшим царскую невесту, во всей красе. И так было угодно судьбе, чтобы посмотрел на несравненную Рамин: вмиг в душе его зажглась любовь и испепелила разум! Вис была хороша как солнце, словно волшебница, она одним взглядом похищала души людей, взор ее был подобен копью или стреле, напоенной любовным зельем. Эта стрела попала прямо в Рамина, свалила его с коня, так что он в беспамятстве покатился по земле. Спутники испугались, обступили молодого витязя, видят — он побелел весь, губы синими стали, а отчего — непонятно. Заплакали все вокруг, тут Рамин пришел в себя, открыл глаза, и из них полились жемчужины слез. Стыдно ему стало, он скорее слезы осушил, но не сказал ни слова, и друзья решили, что он заболел падучей, оттого и сознание потерял.

Рамин снова сел в седло, но теперь уж он не просто ехал за паланкином как верный страж, он то и дело бросал на него жадные взоры, словно вор на ларец с драгоценностями, мечтал о том, чтобы ветер еще разок отпахнул занавеску, дал ему взглянуть на Вис. «Ах, если бы она услышала крик моей души и открыла лицо! — думал он. — Быть может, мои побледневшие щеки пробудили бы в ней участие, она сжалилась бы надо мной… Если бы я скакал ближе к ее паланкину или если бы нашел друга, который передал бы ей привет от меня… А вдруг она бы увидела меня во сне — печального, бледного, пожалела бы меня и полюбила, всем назло…» Такие бессвязные мысли теснились в голове у Рамина, пока он угрюмо следовал вместе с прочими за царской невестой. Иногда он пытался вернуться на стезю разума, убеждал сам себя: «О сердце, оставь пустые надежды, не обольщайся мечтой! Ведь она и не знает о твоей любви, что же ты томишься напрасными ожиданиями? Среди пустыни не найдешь живительной влаги, не жди ответа на свою любовь! Лучше проси у Господа, чтобы помог тебе разорвать ее губительные тенета».

В самом деле, на что мог надеяться Рамин? Ему оставалось только терпеть и страдать, ведь на земле нет никого несчастнее влюбленного, нет ничего горестнее неразделенной любви. Тому, кто подхватил лихорадку, люди сочувствуют, окружают его заботой и вниманием, а кто станет соболезновать влюбленному, сгорающему в огне любви? Кому охота ухаживать за ним, кого печалят его терзания? Влюбленный всегда один со своей болью, он скрывает ее, таит, хотя жизнь его уже висит на волоске, и ни в ком нет ему помощника и друга. Так и Рамин, этот горделивый кипарис, вдруг превратился в собственную тень, замкнулся в своей тоске, ибо любовь оказалась для него клеткой заколдованной.

Тем временем дружина с царем Мубадом и прекрасной Вис приблизилась к Мерву, и вот они уже вступили в городские ворота. Все жители высыпали наружу — как не поглазеть на владычицу красавиц, чудо красоты? Кто на улицах толпился, кто с крыш смотрел, — в Мерве большинство кровель плоские, на них очень даже удобно расположиться можно; красивых женщин там собралось видимо-невидимо. Все ликовали, радовались возвращению шаха с победой и с молодой женой, осыпали прибывших нисаром* — и цветами, и монетами, и плодами да орехами. И Мубад, в свою очередь, жаловал подданным золото и серебро, большое празднество устроил. Дворец шахский так раскрасили — загляденье! Все двери настежь, повсюду огни горят, высокие башни со звездами перекликаются, музыканты играют, соловьи в царском саду поют-разливаются. А уж убранство парадное так и слепит взоры золотом и драгоценными каменьями, парчой и шелками заморскими.

Мубад был так доволен своими успехами и встречей, которую ему в столице устроили, что помягчел сердцем, подобрел, излил на приближенных дождь милостей и даров щедрых, они от этого тоже возвеселились, словом, все пребывали в полном благорасположении и благоденствии, одна Вис в своих покоях сидела грустная и мрачная. Она то проливала обильные слезы, то дрожала, как ива на ветру, — тосковала по Виру, скучала по матушке своей, — ни с кем говорить не хотела, никого видеть не желала, побледнела, исхудала. Как ни старались знатные жены Мерва помочь ей, развлечь и утешить, она на их заботы не отзывалась, Мубада близко к себе не подпускала: чуть взглянет на него — и в слезы, а то еще начнет одежду на себе рвать, нежное тело и лицо ногтями царапать… Покрывало пред новым супругом снять отказывалась, головой о стенку билась, в общем, хоть и добыл себе Мубад прекрасный цветник, да ворота его отворить не удавалось.

Ведомо ли матери и брату было о том, как горюет красавица вдали от родных мест, не знаю, а вот до старой кормилицы Вис дошли эти невеселые вести: мол, сидит молодая царица взаперти, в неволе, плачет днем и ночью, счастья и радости не видит. А ведь кормилица любила Вис как родную дочь, она ее вырастила, на ее глазах краса девичья расцветала. Немудрено, что почтенная женщина принялась сетовать:

— О прекрасная луна, я ли тебя не берегла, я ли не лелеяла? Неужто для того пеклась я о тебе, чтобы стала ты добычей злой судьбы, чтобы с одной долей рассталась, а другой не обрела? Разлучили тебя с твоей мамкой старой, да знать, не к добру — томишься ты в Мерве, словно пленница, а я здесь по тебе скучаю, ведь ты — душа моя, как же без души прожить?..

Так она причитала, а потом поспешно собрала караван, навьючила верблюдов всякими нарядами и уборами, достойными царских дочерей, отправилась в путь и за семь дней достигла Мерва. Вис она нашла в полном горе и отчаянии, та была подобна поникшему тюльпану, сломанному ветром гиацинту. На прелестных ланитах — кровавые полосы от ногтей, роскошные кудри потеряли блеск от пыли и праха, которыми она их посыпала, сияние очей померкло от потока горьких слез. Кормилица при виде ее сама чуть не зарыдала, но тотчас принялась утешать и уговаривать свою былую питомицу:

— Дитя мое милое, перестань себя мучить, не терзайся понапрасну! Надобно о благом думать, что проку сражаться с судьбой? Не дано тебе ни горя побороть, ни счастьем овладеть — только и добьешься, что лик твой поблекнет, а плоть увянет. Коли мать отдала тебя в руки Мубада, значит, таков твой удел, отныне ты — супруга шаха, смирись с этим. Да и много ли ты потеряла? Разве не вознаградил тебя за это Господь сторицею? Ведь Бог одну дверь закрывает, а другую распахивает! Не будь же неблагодарной, покайся в грехе гордыни, пока не поздно. Послушай моего совета, останови этот плач, отбрось печаль, облачись в новый царственный наряд, золотым венцом, подвесками укрась светлое чело, взойди на престол как блистательная луна, чтобы все вокруг опьянели от твоей красоты словно от хмельного вина. Очаруй этих львов и барсов, обрати их в робких ланей, с надеждою взирающих на тебя. Ведь ты красива, молода и величава, как истая царица, чего еще желать?

И много подобных речей говорила кормилица, но Вис едва слушала ее, погруженная в свою обиду и горе. Она твердила в ответ:

— Не нужны мне царский венец и украшения! Зачем мне этот престол? И парча драгоценная для меня хуже дерюги, коли нет здесь моего любимого Виру. Окаянного Мубада я видеть не желаю, раз не вышло по-моему, не хочу вообще быть мужней женой, никого мне не надо!

Козни и ворожба кормилицы

Но всякой печали приходит конец, особенно печали молодой девицы в полном расцвете красоты. После долгих уговоров кормилицы Вис все-таки уступила, начала примерять привезенные ею наряды, позволила разубрать себя, украсить золотом и каменьями драгоценными и засияла так, что почти затмила само солнце. Но на душе у нее все еще лежала печать горя и она тихонько молвила кормилице:

— В сердце моем — живая рана, а на шаха я просто смотреть не могу, он мне противен. Он пока еще проявляет терпение и не настаивает на своих правах супружеских, но, верно, близок день, когда он захочет взойти на мое ложе. Клянусь, лучше мне смерть принять! К тому же, ты ведь помнишь, что мой отец погиб, надлежит мне год блюсти траур по нему, воздерживаться от близости с мужчиной, навряд ли Мубад захочет столько ждать. Помоги мне хоть в этом! Я знаю, тебе ведомы всякие заклинания, заколдуй же Мубада так, чтобы он лишился своей силы мужской на этот год. Тогда я и свой дочерний долг исполню и жизнь сохраню, а иначе прибегну к острому мечу, дабы он разрешил мои тяготы.

Кормилица от этих слов перепугалась, в глазах у нее потемнело и она воскликнула:

— Свет очей моих, даже думать не смей о такой страсти! Это мерзкий див толкает тебя на черное дело, смущает твою душу. Не поддавайся ему! Заклятья и ворожба — большой грех, но ради твоего спасения придется мне на него пойти.

Старуха взяла немного меди и бронзы, расплавила, отлила фигурки шаха и Вис, спаяла их воедино, а потом принялась нашептывать заклинания, чтобы пресечь для супругов возможность любовной близости. Наложила она железные оковы на мужскую силу Мубада, отныне, чтобы расколдовать его, должно будет эти оковы снять. Потом кормилица-ворожея вышла из ворот дворца и в укромном месте на речном берегу зарыла этот талисман глубоко в землю. Никто ее не видел, она возвратилась к Вис и обо всем ей доложила. Сказала так:

— Я твой приказ исполнила, но дело это нехорошее. Ты должна обещать мне, что станешь вести себя с мужем добрей, мягче, а через тридцать дней поглядим: может быть, злоба уйдет из твоего сердца. Ведь целый год так поститься — противно естеству, ни к чему это. Как только душа твоя обратится к супругу, я тотчас извлеку талисман из тайника, раскую цепи, и свеча мужества возгорится вновь, а я направлю вас обоих на путь любви и согласия.

Но колдовство — дело черное, грешное, небеса его не одобряют. И вскоре после того надвинулись на Мерв темные тучи, пролился дождь, да такой сильный, что река вышла из берегов, полгорода затопила, а тот бережок, где нянька талисман закопала, потоком размыло, унесло фигурки заговоренные неведомо куда. Так и получилось, что царь Мубад вокруг молодой жены ходит, на нее глядит, а сделать ничего не способен, потому как сила его мужская навсегда скована, заколдована.

А тем временем дела Рамина, влюбившегося в Вис, тоже шли все хуже и хуже, казалось, счастье его покинуло. Он стал сторониться людей, прятался по углам укромным, чтобы поплакать в одиночестве. Ночи он проводил не в мягкой постели, а под накрытым небом — всю ночь напролет звезды считал, а днем и вовсе не знал покоя, убегал от любого встречного словно пугливый онагр или архар. Так глубоко в сердце его запечатлелся стан возлюбленной, что он молитвенно опускался на колени пред каждым кипарисом, затем спешил к пышным садовым розам и орошал их слезами, вспоминая о розовых ланитах Вис. Каждое утро собирал он душистые темные фиалки и прижимал их к сердцу, мечтая о ее черных кудрях. Он отказался от вина, ибо боялся, что во хмелю совсем потеряет власть над собой. Неизменным другом и спутником его стала лютня, а постоянным собеседником — флейта, он то и дело заводил печальные песни и разражался горестными жалобами на жестокую разлуку с любимой. Из его груди исторгались столь тяжкие вздохи, что казалось, будто в разгар весны подул ледяной зимний ветер. Такие пронзительные стенания рвались с его уст, что соловьи в беспамятстве падали с веток — прямо в поток его кровавых слез, разлившийся озером по земле.

Белый свет стал бедняге немил, златотканая парча и редкие меха привлекали его не более простой дерюги, позабыл он об утехах рыцарских и развлечениях, кое-как влачил существование тягостное, полное мучений, никому не открывая, однако, в чем его беда. С каждым днем он все сильней горел и таял как свеча, поглощенный любовью к прекрасной, жизнь потеряла цену в его глазах, сердце распрощалось с радостью. От любовных скорбей душа Рамина готова была расстаться с телом, унося надежду, и только образ любимой неизменно стоял перед его очами, прогоняя сон.

Однажды Рамин бродил по шахскому саду, проливая, как обычно, слезы, как вдруг навстречу ему попалась кормилица Вис. Рамин сразу узнал ее — ведь он тоже вырос в Хузистане, встречал там воспитательницу Вис и решил, что это его единственная возможность снискать благосклонность красавицы. От радости кровь бросилась ему в лицо, он расцвел как тюльпан, оживился, словно выпил вина, и чудо как похорошел! Стал он стократ прекраснее розы, царицы садов: ведь на его серебристо-белое чело кольцами падали темные гиацинтовые кудри, сладостные уста открывали в улыбке жемчуг зубов, а уж об орлином взоре из-под черных бровей, о стройном стане, схваченном ладным кафтаном, горделивой походке и говорить нечего — недаром был он братом и наследником царя царей!

Он очень обрадовался неожиданной встрече с кормилицей, показалось ему, что это подарок судьбы, стал он ей кланяться, повел любезные речи, похвалами льстивыми осыпал, так что старая женщина чуть не растаяла от удовольствия. Рамин взял ее за руку, увлек в глухую часть сада и, отбросив смущение и скромность, прямо повел разговор о своей любви к Вис, о том, как он страдает, а красавица и не ведает о его мучениях. Долго он расписывал ей свои чувства — влюбленным всегда хочется о себе рассказать, но Рамин никому еще не решался открыться, — а потом стал склонять кормилицу передать весточку Вис, поведать ей о несчастном влюбленном. Но кормилица наотрез отказалась. Она сказала, что Вис своих огорчений хватает, она-де тоскует о родной стороне, о матери и брате Виру, а до Рамина ей и дела нет, нечего зря красавицу тревожить.

Долго Рамин ее упрашивал, взывал к ее доброте и хитроумию, сулил подарки, награду щедрую, но кормилица была непреклонна, хотя красивый юноша ей очень нравился. Однако же и Рамин не отступал, он говорил ей:

— Неужели ты хочешь моей скорой смерти? Не жалко тебе юности моей? Да и много ли я прошу: шепни луноликой словечко-другое… Ты ведь такая искусница, тебе все средства ведомы, пред тобою все двери открыты: ты кого угодно вокруг пальца обведешь, птицу в небесах остановишь, льва из логова выманишь, рыбу достанешь из пучины морской! Видно, настал мой счастливый день, коли я нынче тебя повстречал, — это сам Бог послал мне тебя.

С этими словами он притянул старую женщину к себе, поцеловал ее в лоб, а потом давай миловать ее, крепко в губы целовать, — верно, див черный в него вселился. Короче говоря, овладел он кормилицей, и она вмиг стала до того покорная, словно на нее узду надели. Едва он выпустил ее из объятий, как она заговорила совсем по-другому:

— Ну до чего же ты, дружок, сладкоречивый! Кого хочешь заговоришь! Я к тебе и прежде благоволила, а уж с нынешнего дня полюбила всей душой: все, что ни пожелаешь, исполню для тебя. Непременно устрою так, что Вис ответит на твою любовь.

Так они друг с другом поладили, обо всем договорились, расцеловались и рукопожатием обменялись, чтобы союз свой закрепить.

Кормилица склоняет Вис ответить на любовь Рамина

И вот кормилица собралась, приготовила все свои хитрости и уловки, насторожила все силки и ловушки и отправилась к Вис. Луноликая и на этот раз встретила ее невесело, она все еще лежала в постели, омочив подушку слезами. Кормилица только головой покачала:

— Виданное ли это дело, чтобы молодая красавица целыми днями с постели не поднималась? Или ты нездорова? Может, это див вселился в тебя, закрыл пред тобою двери радости, порчу на тебя напустил? Что о прошлом горевать? От тоски лучшее лекарство — веселье, поверь мне.

Молодая царица, слушая няньку, немного приободрилась, но возразила:

— Как мне веселиться, коли я в этом проклятом Мерве пропадаю, гибну от одиночества, сгораю словно рыба на огне?.. Да я за все это время только тогда и порадовалась, когда мне приснился Виру! Виделось мне, что он лежит со мной на ложе, меня ласкает, целует в уста… А проснулась — и нет его, нет никого, подобного ему, в этом городе ужасном!

— Не огорчайся ты так, душа моя! — отвечала ей кормилица. — Жизнь наша коротка, надобно ее в радости провести, ведь мир земной — лишь краткая стоянка на пути нашем. Так не томи себе душу, укрась свои дни наслаждениями. Что толку скучать по Виру? Ведь и здесь немало прекрасных витязей, которые не уступят ему ни на пиру, ни на поле брани. Взять хотя бы Рамина, младшего брата царя, — да он среди других рыцарей как солнце среди звезд! Он немного похож на Виру лицом, а уж достоинствами ничуть ему не уступает: и смел, и величав, и знатен. После Мубада он на престол взойдет. И что я тебе скажу: он ведь в тебя влюбился! Совсем голову потерял, едва тебя единственный раз увидел…

От этих слов Вис смутилась, помолчала, подумала, а потом ответила так:

— Ты, видно, забыла, что стыд — украшение человека! А если бы вспомнила про стыд и совесть, то не плела бы с утра околесицу всякую. Но я-то совесть еще не потеряла: что мне за дело до Рамина? Он, верно, подкупил тебя, вот ты и стараешься. Только я на кривую дорожку не встану, честью своей не поступлюсь!

Кормилица видит, что Вис не поддается ее уговорам да соблазнам бесовским, душой уповает на Творца. Но не хочет старая отступить, ищет, с какой бы стороны половчее зайти. Говорит красавице:

— Мы все — невольники судьбы, управляет нами вращение небосвода. Благородными да смелыми словами свирепого льва не остановишь! Как ты ни бейся, а судьба все за тебя решит.

Заспорили они о судьбе и о предопределении, Вис от своей печали отвлеклась немного, а кормилица нет-нет да и ввернет словечко в похвалу Рамина, так что Вис потихоньку-полегоньку стала привыкать к этим разговорам, а там и любопытство в ней проснулось — что этот Рамин за человек?

Вскоре после того разговора меж ними шаханшах созвал гостей во дворец на пир по случаю дня Рам*. Собрались шахские воины, красавцы знатные, засверкали словно звезды на небе: в руках у каждого — серебряная чаша с вином, а где вино, там и веселье, там щедрость и благородство. Среди всего этого величия и блеска Рамин сиял по праву — как лучезарное солнце! Глаза-нарциссы над бледными розами ланит, уста — словно ягода гладкая, иссиня-черные кудри, благоухающие мускусом, стройный стан, — все в нем было прекрасно. Да только любовная тоска сжимала его сердце, и он крепко сжимал губы, не до веселья ему было: на шумном пиру сидел он как в воду опущенный. С кубком вина и рудом* в руках он был пьян не от вина, а от любви своей безответной, из-за того был он бледен и печален.

А Вис потихоньку прошла на галерею, что над розарием: кормилица заманила ее туда под каким-то предлогом, а на самом деле — чтобы показать ей Рамина. Усадила луноликую у окна, занавеску чуть отодвинула и говорит:

— Погляди, радость моя, видывала ли ты кого-нибудь лучше Рамина? До чего же он хорош, до чего красив! И на Виру твоего очень походит. Клянусь, он весь праздник собой украшает. Такой красавец как раз тебе подошел бы для игр любовных.

Едва Вис взглянула на Рамина — и словно жизнь к ней вернулась. Еще раз посмотрела на него — и забыла думать про любовь к Виру да про верность ему. Совсем другие мысли ей в голову явились: вот бы стал он моим возлюбленным! Бросили меня на произвол судьбы мать и брат, зачем мне о них терзаться? Зачем страдать, тосковать в одиночестве, когда можно обратиться к такому вот утешителю?

Но кормилице Вис никаких своих дум не открыла, не призналась, что безумно влюбилась в Рамина, только и молвила:

— Да, Рамин именно такой, как ты говорила, даже еще лучше, но того, чего добивается, он от меня не получит. Мне любовный недуг ни к чему, да и ему тоже. Я не хочу позора и бесчестия, ему не нужны невзгоды и затруднения. Пошли ему Бог достойную красавицу, а меня пусть в покое оставит!

С этими словами Вис удалилась в свою опочивальню, но белый день померк у нее в глазах: ведь ужасный демон любви уже вонзил ей в сердце свои отравленные когти. Он похитил, унес прочь ее разум, терпение и твердость духа, и она осталась во власти малодушия и слабости, совсем потеряла покой.

Хотя Вис ничего не сказала кормилице, та наутро поспешила к Рамину и обнадежила его: мол, я красавице все рассказала, она тебя видела, и ты ей понравился. Рамин обрадовался безмерно. Он старой няньке в землю поклонился, расхвалил ее за ловкость и усердие, преподнес три мешка золотых динаров, ларец с драгоценными украшениями, а в нем чего только не было! Но кормилица не приняла даров. Она сказала:

— О душа моя, я ведь не ради корысти это делала, золота у меня самой достаточно, ты лучше погляди на меня ласково!

И из всех сокровищ взяла только простой серебряный перстенек на память.

Ну, а дальше все пошло как водится: Вис колебалась и боролась с искушением, кормилица ее улещала и уговаривала, красавица не поддавалась на уговоры, но тут, видно, судьба вмешалась. Шаханшах Мубад покинул Хорасан и отправился охотиться в Горган, а оттуда — в Кухистан и Рей. Рамин с ним не поехал, сказался больным, и шах поручил ему присматривать в Мерве за дворцом и троном, за делами государственными. Вис и Рамин остались вдвоем.

Теперь у Рамина было законное право посетить покои Вис: хотя в Иране исстари вход на женскую половину посторонним мужчинам запрещен, но ведь Рамин был родным братом царя, и тот его оставил управлять Мервом вместо себя. Явился Рамин во дворец, а там Вис во всей красе восседает, затмевая собою солнце и луну. Еще жарче разгорелась любовь Рамина, да и Вис тоже вся пылала… Вышли они в сад весенний, где все цвело и благоухало, и тут Рамин заговорил с прекрасной о своих чувствах: превознес ее неотразимую красоту, описал, как подпал под власть ее чар. Сердце Вис снедала мучительная страсть, но она, превозмогая себя, отвечала ему спокойно и с достоинством. Она говорила:

— Я ведь замужем, супруг мой — шаханшах, хоть он и не мил мне, я должна хранить ему верность. А твои речи о неистовой любви — да можно ли им верить? Сегодня любовь твоя так и горит, а завтра угаснет, увянет как цветок-однодневка. Ты полюбишь другую, как любил других до меня, знать, такой уж ты ветрогон…

Рамин, конечно, принялся уверять ее в преданности, Вис долго слушала его, а потом сказала:

— Коли так, поклянись мне клятвой святой, что будешь мне верен, а я дам такую же клятву тебе. И станем мы перед Богом супругами, будем хранить свою любовь и ни с кем другим ее не разделим.

Рамин с жаром согласился, они призвали Бога в свидетели и поклялись, что будут любить друг друга вечно, никогда не изменят, никогда не охладеют один к другому.

А после того Рамин протянул руку к Вис, и она бросилась к нему на грудь, упали они на шелковую траву, изнемогая под бременем страсти. Они ласкали и целовали друг друга, не разжимали пылких объятий, пока не достигли утоления, а тогда принялись рассказывать один другому про то, как мучились и страдали, как томились и вздыхали. Так и перемежали они задушевные беседы любовными наслаждениями, пока ночь не сменилась утром.

Шах Мубад вызывает к себе Рамина и узнает об измене Вис

Два месяца предавались Вис и Рамин радостям любви, и Вис привязалась к возлюбленному всей душой: ведь хоть и было у нее два мужа, ни один из них ее не познал, и Рамин оказался первым, кто снял печать с этой прекрасной и чистой жемчужины. Так они миловались, позабыв обо всем на свете, когда пришла весть от шаха Мубада. Тот писал, что скучает в Махабаде, вдали от любимого брата: без Рамина, мол, и пир нехорош, и вино пресно, и охота не ладится. Шах велел Рамину собираться поскорей да прихватить с собою Вис — пусть повидается с братом и матерью.

Рамин тотчас отправился в путь вместе с пленительной возлюбленной. Когда они вступили в земли Мах, сам шах выехал им навстречу с дружиной, облобызал Рамина и повез его развлекаться и веселиться, а Вис приехала в материнский дворец, полная смущения и стыда: ей казалось, что она виновата перед Виру. Брат и мать, ничего не подозревая о ее терзаниях, очень порадовались встрече, но Рамин больше не мог к ней приближаться, лишь изредка бросал на нее красноречивые взгляды, но этого Вис было недостаточно, ведь она теперь жить без него не могла! Детская любовь к Виру улетучилась, страсть к Рамину подчинила себе все ее помыслы.

Целый месяц провели шах и Рамин в охотничьих угодьях Махабада: то они дичь стреляли, то благородной игрой в мяч душу веселили, а потом шах решил наведаться в Муган*, там отдохнуть. Наступила ночь, шах отошел ко сну. Вис возлежала рядом с ним, но ведь он был заколдован, плоть не подчинялась его желаниям, так что он лишь казнился своим бессилием, а от досады заснуть не мог. Тут-то и прокралась в опочивальню кормилица, зашептала:

— Что ты спишь, царица? Ведь Рамин-то в поход идти надумал, едет в Армению поохотиться да с врагами сразиться. Уж и сборы к концу подходят, трубы медные громко поют, барабаны в дальний путь зовут. Поспеши, выйди на крышу, погляди ему вослед: ведь это желанный твой уезжает, любовь твою и покой забирает!

А шах-то не спал, все эти речи слышал! Вскочил он с ложа, точно разъяренный слон, обрушился на кормилицу с бранью:

— Ах ты, подлая тварь, бесчестная и лживая! Я с тобой расправлюсь, собачья дочь, паршивое хузистанское отродье! Ясное дело, из Хузана ничего, кроме греха и блуда, выйти не может, это ведь приют разврата…

Потом он на Вис свой гнев обратил:

— Красота твоя — от дива, и душа у тебя тоже от него — такая же черная! Нет в тебе ни чести, ни совести, срам один, ты меня перед всем миром опозорила. Но весь этот позор на твою голову ляжет, и никто тебя не простит, даже родня твоя! Как ты посмела грязью царский дом замарать?!

Он тотчас послал за Виру, велел ему, чтобы тот сам рассчитался с виновными, пока Мубад их на месте не прикончил: пригрозил ослепить Вис, повесить няньку-сводню, а от Рамина отрекся, приказал изгнать его прочь из страны.

Вис от страха похолодела вся, но виду не показала, села на ложе и, сверкая очами, громко молвила:

— Могучий шах, нет нужды пугать меня карами жестокими, я признаю, что ты прав, а я виновата. Хочешь казнить меня — казни, хочешь ослепить — зови палача, можешь в темницу меня бросить, можешь на улицу раздетую выгнать: я тебе подчинюсь, но не откажусь от любви к Рамину. Мы с ним — одна душа, в нем вся жизнь моя, и пока я живу, буду его любить, ибо он один мне дороже Мерва и Махабада, матери и брата! Убей меня, коли пожелаешь, но знай, что я от своей любви не отступлюсь. Смерти я не боюсь, мучений не страшусь, разлучить нас никто на свете не может, кроме Творца небесного, а ты ведь не Он.

Виру, который слышал эти ее слова, ошеломлен был такою дерзостью. Он скорее схватил сестру за руку и потащил прочь, приговаривая:

— Ах, бесстыдница, ты весь наш род позором покрыла! Да как ты посмела пред очами царя, передо мной столь нагло в любви к Рамину признаваться?! Кто он такой, твой Рамин? Беспутный гуляка, повеса, у которого за душой ничего нет, кроме лютни разбитой и распутных стишков! Он только и знает, что пьянствует да со всяким сбродом якшается, он весь в долгах, готов последний кафтан за вино заложить! Не поддавайся наваждению бесовскому, не пятнай честь свою и мою! И пусть судьей тебе будет Господь и супруг твой.

А Вис в ответ только плакала и повторяла:

— Ты прав, брат мой, но я повержена в такое пламя, из которого нет спасения. Твои слова не помогут горю, не разомкнут оков страсти: даже если мне придется выбирать между раем и Рамином, я все равно выберу Рамина!

Послушал ее Виру и решил, что нечего зря перед нею бисер метать! Повернулся и пошел прочь, полный досады и гнева, возложив решение дел на Творца.

А шаханшах и вовсе от всяких решений устранился, с утра пораньше выехал на ристалище и как ни в чем не бывало начал игру в мяч: поделил всех витязей на две части, с одной стороны, вместе с ним, оказались Рамин, Рафод и другие, с другой — Виру, Шарвин и прочие. Полетел мяч, закружился, заскакали кони резвые, игроки свое искусство показать спешат… А Вис с дворцовой крыши на них смотрела и, хоть игра была славная, стало ей больно и тяжко, побледнели ланиты, задрожали слезы на ресницах. Кормилица принялась ее успокаивать:

— Чем ты недовольна, госпожа моя? Не ты ли владычица Ирана, государыня Турана? Не ты ли покорила красавца Рамина, не ты ли красотой на весь мир прославилась? Зачем же роптать на Бога, чего тебе еще желать? Благослови свою участь и наслаждайся жизнью, а мужа и брата не обижай.

— Перестань болтать попусту, — отвечала ей Вис. — Здоровому больного не понять, ты моих печалей не ведаешь. Пусть мой супруг — владыка над царями, но у него тяжелый и злобный нрав, он стар и суров без меры. От брата, как бы он ни был хорош, тоже мало проку, а мой прекрасный Рамин лишь на словах верен и предан, речи его медовые горьким колоквинтом* оборачиваются. Вот и получается, что ни в чем нет мне удачи: муж — злой тиран, возлюбленный — беспечный пустозвон, а счастья нет и в помине…

Возвращение Мубада в Хорасан

Как прекрасен Хорасан, край, самой судьбою предназначенный для счастья и благоденствия! В Хорасане поднимается поутру солнце и оттуда начинает свое шествие над землей, в Хорасане цветут пышные сады и зеленеют тучные нивы, плавно текут полноводные реки, гордо стоят богатые города. А среди них особенно хорош город Мерв, утвердился он на берегах чистой речки, подобной райскому ручью Каусару*, так она освежает и услаждает воздух в городе и во всей округе. Царь Мубад очень любил свою столицу. Как только вернулся он домой, тотчас вышел на крышу дворца, воссел там вместе с Вис, словно Солейман* с Билкис* (вы ведь помните, что крыши восточных жилых домов плоские, в теплое время года на них проводят много времени: отдыхают, спят, занимаются своими делами). Оглядел он окрестности — цветет земля! А рядом с ним сидит царственная супруга красоты несказанной, от реки влажный ветерок веет — преисполнилось сердце шаха довольства и гордости, он повернулся к жене и ласково сказал:

— Посмотри вокруг: весь мир в цветении, словно твои ланиты! До чего же прекрасен Мерв, он как чистое золото, как вечный цветник, краше которого не найти! Скажи, разве не лучше он Махабада? По мне, так в тысячу раз лучше и красивей, ведь Мерв подобен раю, Махабад пред ним никнет и вянет, как твой Виру никнет предо мной. Согласись, что я прав!

Но Вис, одержимая своей страстью, отбросила учтивость и осторожность, а с ними и скромность, она дерзко сказала в ответ царю:

— Нравится мне Мерв или нет, да пребудет он навеки под твоей властью! Я здесь не по своей воле оказалась, я попала в капкан, словно онагр степной: кабы не красавец Рамин, ты бы обо мне больше и не слыхивал. Какая мне разница — Мерв или Махабад, коли для меня без Рамина самый лучший цветник — пустыня? Да без него я бы с жизнью тотчас рассталась! Только ради него я тебя, старика, терплю, как терпят шипы ради наслаждения розой.

Услышав такие слова, шах чуть не лопнул от гнева, глаза у него кровью налились, он весь затрясся, но разум в нем победил ярость, он не убил красавицу на месте, по милости Господа, пальцем ее не тронул, лишь закричал страшным голосом:

— Сучья дочь, выкормыш бесов вавилонских, будь проклята та, что тебя родила, и вся родня ваша! Змея плодит змеиное племя, оттого ты такая вредоносная, что весь ваш род таков. А теперь знай, что открыты тебе три дороги: в сторону Горгана, на Демавенд* и в Хамадан*. Выбирай любую из них и убирайся прочь, чтоб тебе удачи не видать, чтоб земля под тобой разверзлась!

Но Вис ничуть не огорчили эти злые слова, она поспешила к кормилице и радостно сказала ей:

— Скорее поезжай к моей матери, извести ее, что я возвращаюсь домой! Скажи, мол, злосчастье отступило, ненастье кончилось, Господь избавил меня от Мубада, считай, что я из ада освободилась.

А шаху она на прощанье молвила:

— Будь счастлив, о повелитель, живи подальше от злобы, поближе к любви! Я буду молиться, чтобы дни твои были радостны, а люди тебя любили. Желаю тебе взять в жены славную и красивую женщину, луноликую, пред которой я — ничто. Без меня ты станешь добрым и великодушным, а я без тебя обрету счастье.

Она возвратила Мубаду все подаренные ей к свадьбе сокровища (издавна такой обычай был), говоря:

— Подари это все новой жене, и пусть Бог пошлет тебе удачи с ней в опочивальне, не то, что со мной!

С этими словами она поклонилась Мубаду и покинула царский дворец, а в нем, казалось, стены зашатались от громкого плача и стенаний челяди, слуг и служанок, которые не хотели расставаться с прекрасной госпожой. Но громче рабов и невольниц рыдал и горевал Рамин. Проку от слез его, конечно, никакого не было, но он все равно не мог остановиться, все повторял про себя: «О сердце, чего ты от меня хочешь?.. Ты приносишь мне одни мучения! Ты ввергло меня в невзгоды любви, ты превратило юношу в согбенного горем старика, ты изведало боль и горечь разлуки, но не насытилось радостями любви. Как же ныне ты будешь влачить дни свои в одиночестве? Как мне теперь вырвать из сердца страсть? Плачьте, глаза мои, хоть до слепоты, — я не желаю более смотреть на мир, видеть солнце и луну, коли моя луноликая ушла и я больше не увижу ее!.. О судьба, возьми жизнь мою, погаси звезды и светила, обрушь на землю небосклон, прекрати мои страдания!»

Отчаяние овладело Рамином, но он все же искал пути к собственному спасению и наконец надумал одну хитрость, написал письмо шаханшаху: «Я уже полгода болен, прикован недугом к постели, а теперь мне немного полегчало. Хорошо бы, если царь разрешит, поехать мне для поправки здоровья на охоту, например, в Горган. Там стану я готовить соколов для ловитвы, травить гончими вепрей, ставить силки на пернатых — потешу душу после долгой болезни».

Но шах ему ничуть не поверил, распознал его уловку — ведь Рамин на самом деле хотел быть поближе к возлюбленной — и ответил сурово и грубо:

— Да сгинь ты совсем! Отправляйся, куда хочешь, и не возвращайся назад, чтоб ты пропал! Знаю, ты к Вис торопишься, чтоб она сдохла у тебя на глазах, а тебя чтоб демоны в ад забрали! А коли вздумаешь со своими пороками распрощаться, послушай моего совета: найди себе в Кухистане хорошую жену, остепенись. О Вис же забудь: если ты от нее не отступишься, я не посмотрю, что ты мой брат родной, вас обоих казню. А теперь ступай прочь.

Стерпел, Рамин выслушал угрозы и брань спокойно, поклялся жизнью, что и близко к Вис не подойдет, произнес много льстивых и сладких речей, на которые он был мастер, и пустился в путь, затаив в душе свои истинные намерения.

Рамин скакал по степи, по бездорожью и ему казалось, что ветер, веющий из Кухистана, несет с собой аромат райских роз, весточку от Вис. Трудности путешествия его не пугали — влюбленному препятствия дорожные, овраги да взгорья не преграда, он к своей милой как на крыльях летит.

А Вис между тем терзалась тоской в родном дворце. Все ей было не по душе, лик ее побледнел словно лист осенний, дорогие наряды надоели, ожерелья бесценные тяготили точно цепи, точно камень на шее, сняла она все уборы, золотые кольца и серьги побросала, да только страсть из души не выбросишь. Она забыла про сон и покой, разучилась улыбаться, все на свете ей опостылело, на мать и на брата и глядеть не хотелось — об одном Рамине она грезила. Целыми днями сидела луноликая на эйване* и смотрела в сторону Хорасана. Она грустно говорила Вис: «Хоть бы ветерок прилетел из тех краев! Утром бы подал миг весть, а вечером, глядишь, и Рамин бы подоспел… Конь норовистый под ним так и пляшет, а он сидит себе гордо в седле, спиной к Мерву, ясным ликом — ко мне». Все свое время Вис в таких мечтаниях проводила.

И вот однажды, когда она томилась на крыше дворца, показались со стороны Хорасана сразу два солнца: одно в небесах, а другое на земле. Затрепетало сердце Вис — ведь это был Рамин! Он устремился к подруге, словно больной к целительному снадобью, и прослезились оба от радости. Влюбленные облобызали друг друга, взялись за руки и сразу пошли в опочивальню, а Вис молвила:

— Коли ты достиг цели и отыскал рудник с самоцветами, забудь отныне тревогу и печаль, восседай в этом царственном чертоге, наслаждайся вином и моими ласками, а то и охотой на степном раздолье, но помни, что главную свою дичь ты уже нашел, накрепко сковал своей любовью. Позабудем же все заботы, предадимся радости и блаженству, будем пировать и ликовать, как и подобает счастливой юности.

Так они и поступили — семь месяцев провели в Кухистане, не размыкая объятий. Уже и морозы пришли, снег выпал, но любовь их не остывала, они непрестанно вкушали радости обладания и исполнения желаний.

Негодование Мубада и возвращение Вис в Мерв

Слухами земля полнится, и до Мубада через некоторое время дошла молва, что Рамин вновь обрел свою утраченную возлюбленную, что они не разлюбили друг друга, а, наоборот, наслаждаются греховной близостью. Вне себя от ревности и от досады шаханшах кинулся к своей старой матушке, стал браниться, жаловаться на Рамина:

— На что это похоже?! Рамин творит непотребство с моей женой, навлекает на нас позор! Одна жена на двух братьев — что может быть отвратительнее?.. Я от тебя это все скрывал, не хотел говорить, твою душу бередить, да больше нет моего терпения, знай, убью я Рамина!

Мать, конечно, стала его отговаривать, успокаивать: дескать, Рамин твой брат и наследник, детей у тебя нет — нельзя его убивать, надобно трон и власть за царским родом сохранить. Да и не в нем дело — во всем Вис виновата (матери ведь всегда за своих сыновей заступаются). Принялась она Вис корить и чернить, наказывать Мубаду, чтобы другую жену взял, а еще сказала, что до нее совсем другие слухи дошли, будто Вис предается любви вовсе не с братом Мубада, а с Виру.

Мубад ей поверил, злость его на брата малость ослабела, но зато взыграла в нем ревность и гнев на Виру. Он тотчас отправил брату Вис суровое послание: обвинял в измене, грозил войной и страшными карами. Вслед за тем он созвал своих вельмож и полководцев и велел им спешно собираться в поход на Мах.

Войско шаханшаха во всеоружии выступило из Мерва, двинулось в сторону Махабада, а к Виру тем временем прибыл гонец Мубада. Прочел Виру письмо, и застыл на месте точно его громом поразило: никак понять не мог, чего от него Мубад хочет, чего добивается? Сестру шах у него отобрал, в Мерв увез, а потом сам же ее с позором прогнал, от нее отказался. Куда же ей идти было, как не в дом родной? Виру на нее вовсе не покушался, за что его упрекать, зачем ему угрожать?.. Написал он Мубаду ответ, много оправданий привел, свою невиновность доказал, а Мубаду только этого и надо было. Он все уверения Виру принял, Вис в объятия заключил с такою радостью, будто и не он ее всячески поносил и срамил. Начали их все поздравлять, чуть ли не свадьбу новую сыграли, праздник и пир устроили. А потом Мубад забрал прекрасную царицу и воротился домой, в Мерв.

В Мерве Мубад окружил супругу лаской и заботой, только что не молился на нее: восхищался ее пленительной красотой, перебирал благоуханные кудри, подарки драгоценные подносил. Но и про ревность свою не забывал. Однажды сидели они вдвоем в царских покоях, и Мубад опять завел прежние речи:

— Ты так долго оставалась в Махабаде потому, что там Рамин был! А не то давно бы уж вернулась…

Но в этот раз Вис была не расположена ссориться, она отвечала мужу:

— Напрасно ты так плохо думаешь обо мне. Да и путаешь ты что-то: то обвиняешь, что я с Виру спозналась, то попрекаешь Рамином… Что понапрасну придумывать? Виру еще в самом расцвете лет, его молодецкие забавы влекут — охота да пиры, богатырские игры да кубок с вином. И Рамин такой же, вот и сошлись они как два дружка неразлучных, вместе время коротали, лютней и вином тешились. Что в том дурного? Ведь молодость — лучшее время жизни. А любви все мы подвластны, но не у всех греховное и дурное на уме, не все погрязли в пороках и лжи. Вот и не следует всех подряд подозревать, свое злонравие выказывать.

Такой ответ Мубаду понравился, но он оставался верен себе: стал добиваться, чтобы Вис поклялась: не было у нее близости с Рамином.

Взглянула на него Вис смело и молвила:

— Нет на мне вины, бояться мне нечего! Кто не грешил, того кара не постигнет, кто не ел чеснок, от того не пахнет. Могу и клятву дать.

— Тогда поклянись! — воскликнул шаханшах. — Подтверди свою невиновность клятвой и пройди испытание огнем, и никаких больше наговоров и сплетен не будет. Вот я сейчас прикажу разложить костер, как велит обычай, а ты ради оправдания своего на него взойдешь. Обещаю, больше я тебя никогда ничем не попрекну и не обижу.

— Что ж, я согласна, — ответила ему Вис, — пусть нас рассудит Божий суд.

Мубад тотчас созвал жрецов-мобедов*, они вынесли из храма священный огонь и стали складывать на площади огромный костер: принесли сандал и мускус, алоэ и амбру, черное дерево и красное. Разожгли это все, и взметнулось пламя до самой луны, запылало, засверкало ярче солнца, но никто не ведал, ради чего Мубад это затеял.

Вис и Рамин смотрели с крыши летнего дворца, как бушует пламя, и красавица сказала возлюбленному:

— Видишь, что за человек твой брат? Когда огонь еще жарче разгорится, он нас туда бросит, сожжет вмиг! Давай лучше убежим поскорей отсюда — пусть сам сгорит от злобы. Он меня вчера улещал клятву принести, испытание огнем пройти — уж такие сладкие слова говорил, невесть что обещал! Но ведь я не глупее его, в его ловушку голову не сунула: я ему сто раз поклялась, мол, между мною и Рамином ничего нет и не было. Вот теперь он и хочет перед всем городом меня огнем испытать, загнать меня в этот костер ужасный. Да только не дождется!

Потом она кликнула кормилицу, молвила ей:

— Ну-ка, покажи себя, придумай, как мне избавиться от этой напасти, да не болтай попусту, надобно торопиться! Пусти в ход все свои уловки и хитрости.

Поразмыслила кормилица, а потом сказала:

— Непростое это дело, уж не знаю, получится или нет, но будем уповать на Бога! А вы оба делайте все, что я вам велю, может, и сумеем спастись.

Собрала она в опочивальне Вис побольше золота, каменьев драгоценных, в узелок связала, а потом отправились все трое в дворцовую баню. Там из топки дорожка прямо в сад вела, вот беглецы потихоньку туда и выбрались. А уж в саду добежали до ограды, Рамин-удалец на садовую стену вспрыгнул, свой кушак вниз спустил — и женщины тоже на ту сторону перебрались. Спрятались они от добрых людей под покрывалами женскими (и Рамин тоже) и поспешили прочь от дворца.

Они укрылись в саду одного знакомца Рамина, послал Рамин к себе домой за слугой верным, за лошадьми и припасом дорожным, и к вечеру влюбленные уже покинули Мерв, поскакали прямо через пустыню в сторону Рея. Десять дней ехали они по диким и пустынным местам, никого не встречали, кроме зверей диких. Но это их не тревожило: солончаки и пески знойные, колючки и чертополох казались им роскошным садом, коль скоро они были там вдвоем, дикий вой ветра звучал для них дивной музыкой, а марево пустынное представлялось драгоценным занавесом, который отделял их от всего мира.

Когда же прибыли они в Рей, тотчас отыскали там верного друга Рамина по имени Бехруз и попросили их приютить. Великодушный Бехруз оказал им сердечное гостеприимство, принял их по-царски. И вот сто дней Рамин и Вис пировали, пили и пели в доме этого благородного мужа, наслаждались близостью друг друга. Много новых песен сложил Рамин во славу любви, красоты Вис, дабы увековечить для потомков блаженство и счастье, которое выпало на их долю. Он пел о том, что раненое сердце наконец нашло исцеление в любви, что любовь — это свет, что она — как роза, ради прелести которой можно претерпеть боль от шипов, он звал отказаться от всего на свете, от жизни самой и от мира во имя страсти нежной, ведь человек живет лишь любовью и ради любви!

Так распевал беспечный Рамин, целовал то рубиновые уста Вис, то чашу с рубиновым вином и не вспоминал о шаханшахе, которого в это время грызла тоска и злоба: ведь он днем и ночью разыскивал Вис, но все старания его оставались безуспешными, прекрасная супруга исчезла без следа.

Тщетные поиски Мубада и добровольное возвращение Вис и Рамина в Мерв

А Мубаду без Вис белый день темной ночью показался. Препоручил он царство брату Зарду, который был его главным советником, один отправился странствовать по свету, расспрашивая, не видал ли кто Вис, не слыхал ли вестей о беглянке. Он бродил то тут, то там, по горам и долам, по Ирану и Турану, терпел холод и зной, спал на голой земле. Так скитался он месяцев пять, лишь дорогу избрав своим сотоварищем, а спутницей — печаль, он проливал потоки слез над своей несчастной судьбой, сетовал, что Вис покинула его, а любовь к ней — осталась и растет с каждым днем. Зачем он был суров с луноликой супругой, зачем напугал ее так, что она вынуждена была бежать?.. Ах, если бы раскаяние и горькие слезы могли вернуть ее!

Через полгода шаханшах совсем ослабел от тягот одинокого странствия, он боялся, что от изнеможения умрет на чужбине — что тогда с царством будет? Поневоле решил он возвратиться назад, а поиски Вис на время отложить — может, она сама захочет вернуться к нему. Двинулся шах в сторону Мерва, снова воссел на трон, осчастливил мир своим правлением, жителей державы безмерно обрадовал.

А Рамин тем временем матушке своей письмо прислал, жаловался на то, как Мубад его притесняет, со свету сжить хочет. Только ничего у него не получится: Вис и Рамину прекрасно живется, а Мубад рано или поздно помрет, все равно царский трон Рамину достанется. Можно его смерти и не дожидаться — свергнуть его с престола, а то засиделся там больно. И когда Мубад вернулся в столицу, мать принялась его уговаривать простить беглецов, не обижать их — тогда они тоже пойдут на мировую. Мубад клятвенно пообещал, что не тронет ни жены, ни брата, тотчас мать послала гонцов за сыном и невесткой, и те воротились наконец в Мерв.

Зажили все в согласии и дружбе, простили друг другу былые грехи и обиды, очистили сердца от мести. Однажды старый шах воссел на свой престол, луноликая Вис блистала красотой рядом с ним. Взял Мубад в руки чашу чистого вина, сделал глоток — и на душе у него стало теплее, злоба уснула. Он позвал Рамина, чтобы тот разделил с ним и царицей застолье, ведь Рамин был любимый брат Мубада, прежде, пока не смутила им душу рознь, они и не расставались надолго. А уж какой мастер Рамин был на чанге* и на руде играть, дивные песни петь! Так и в этот раз — коснулся он струн рукой и повел сладкозвучную мелодию, о себе самом запел:

Уймись, о сердце гордое, ведь ты страдать устало —

Ты не из камня твердого, увы, не из металла!

Сердечных ран не береди нападками на друга:

Друзей корить, судьбу винить разумным не пристало.

Дай отдохнуть душе своей, вином смой горечь горя,

Такую песнь спой, соловей, чтоб на весь мир звучала.

Что проку время упрекать и спорить с небесами?

Не лучше ль благодарно брать, что нам судьба послала?

И небосвод, смиренью вняв, прощения попросит

И, гнев на милость поменяв, щедрот пошлет немало.

Тебя дни радостные ждут, они не за горами,

А злые времена пройдут, как будто не бывало!

Разрумянилась от удовольствия красавица Вис, расцвела нежной розой, а Мубаду вино в голову ударило, он потребовал от брата новой любовной песни, чтобы еще краше была. И снова лились из уст певца пленительные слова:

По весне кипарис плавно с трона сошел,

В небе месяц безмолвный дар речи обрел.

Расцветают сады, соловья льется трель,

Расстилают лужайки влюбленным постель…

В цветнике розу майскую я увидал,

Красоту ее райскую сердцем познал:

Светлый лик утешенье в ненастье дарит,

А в погожие дни наслажденье сулит.

Я за розой уход всем делам предпочел,

Садоводство почетным занятием счел, —

С той поры неустанно цветник стерегу,

Нету ходу в него ни вору, ни врагу.

Знаю, завистью полнятся многих сердца,

Но ведь всякая доля — по воле Творца.

Подобает луне украшать небосклон,

Потому и вознес в небеса ее Он.

От этой песни в душе шаха ожила любовь к луноликой, он попросил, чтобы она своей белой ручкой налила ему новую чашу, выпил и совсем захмелел. А Вис ему сказала:

— О царь, многая лета! Живи и властвуй над целым миром, на благо всем нам! Как хорошо, что мы можем пить вино за твое здоровье. Да сопутствуют тебе слава и удача во всех делах! А сейчас давай позовем кормилицу — пусть посмотрит, как счастливы мы все вместе, побудет с нами часок, ведь она верная наша служанка.

Послал шах за нянькой, честь ей оказал, велел сесть подле царицы на золотом табурете, а брату молвил:

— А теперь ты, братец, будь виночерпием, из рук друга вино еще слаще!

Ясноликий Рамин не заставил себя просить, налил вина шаху и себя не обидел. От вина разгорелось у него в крови желание, он приблизился к Вис и тихонько шепнул ей:

— Испей и ты хмельной влаги, ороси ниву любви, чтобы она не засохла!

Жасминогрудой красавице эти слова пришлись по душе, она тайком улыбнулась ему и ответила тоже шепотом:

— Пусть эта твоя нива всегда процветает, в сердцах наших пускай всегда живет любовь! Будь неразлучен со мной, а я буду любить только тебя, станем хранить верность друг другу на зависть шаху, гори он огнем!

А Мубад, хоть и пьян был, их разговоры услыхал, всколыхнулось его сердце гневом, но он с собой совладал, велел кормилице вновь наполнить чаши, а Рамину — петь и играть. Нянька взялась за вино, молодой красавец наложил персты на лебединую шею лютни, и зазвучала чарующая песня, в которой Рамин прославлял вино:

Шафраном мой лик изжелтила разлука,

Смой бледность вином, пусть окончится мука!

Пускай розовеют как роза уста

И винная чаша не будет пуста —

А ржавчину горя, что душу тревожит,

Отчистить нам влага хмельная поможет:

Ланитам придаст она цвет аргавана*,

Разгонит тоску, исцелит сердца раны.

И если забвенье дается вином,

Готов я вино пить и ночью и днем!

Конечно, гимны вину, «винные песни», как их тогда называли, полагалось петь на пиру, таков был обычай, но Рамин, выводя мелодию своим прекрасным голосом, ни на миг не отрывал взора от Вис, выдавая тем страсть, которая сжигала его. Да и возможно ли скрыть любовь? Она нахлынет как весеннее половодье и вмиг опрокинет запруду благих намерений и запретов.

Пока Рамин вкладывал всю душу в песню, шах, словно выполняя его совет, пил вино кубок за кубком, так что совсем захмелел, а затем отправился вместе с женой в опочивальню, вознамерившись разделить с нею ложе. Однако он и в этот раз не сумел удержаться от упреков:

— К чему мне твоя красота и прелесть, коли нет в тебе любви к мужу? — вопрошал он. — Ты и твой любовник совсем стыд потеряли, свое вожделение средоточием вселенной вообразили… Смотри, я опять осерчаю! И за что мне такое наказание? А ведь кабы ты была со мной подобрее, поласковей, ни в чем бы отказа не видела! Все царство я бы тебе отдал, себе одну рубаху оставил бы да кусок хлеба…

От таких речей красавица смутилась, стало ей жалко старого царя, и она молвила:

— О повелитель, давай не будем больше разлучаться! Знай, что твоя любовь мне лестна, а близость с тобой желанна, я слагаю свою жизнь к твоим стопам! Ведь ты для меня — солнце, мне нет нужды смотреть на бледную луну, твои серебряные кудри милее мне смоляных локонов и черных очей Рамина, что было, то прошло, отныне я готова любить тебя.

Мубад был так потрясен неожиданными словами Вис, впал в такое блаженство, что незаметно для себя погрузился в сладкий сон, заснул рядом с молодой женой! Но Вис не спала, обидно ей было и досада сердце точила: ну, как у нее язык повернулся сравнить немощного брюзгливого старца с огневым, прекрасным Рамином?.. Лежит она без сна, клянет себя, вдруг слышит на крыше шум какой-то, — а это Рамин, которому пришлось коротать ночь в одиночестве, не выдержал, затосковал по возлюбленной и прокрался под покровом темноты на крышу царской опочивальни. Ночь выдалась ненастная, дождь холодный лил, тучи низкие луну скрыли, как скрылось от Рамина лицо возлюбленной.

Дерзкое любовное свидание

Итак, темной ночью, под пеленой дождя, смешанного со снегом, Рамин пробрался на крышу шахской опочивальни. Он был влюблен, а влюбленному все нипочем: холодный снег, устлавший кровлю, казался ему атласным покрывалом, его согревал неугасимый огонь страсти, который не затушить никаким дождем, ведь даже слезы, потоком изливавшиеся из глаз Рамина, хоть и были горячи, не могли исцелить его недуга. Сидя на краю высокой крыши, Рамин говорил про себя: «Ах, любимая, как ты жестока! Ты с сейчас и не вспоминаешь обо мне, нежишься на подушках пуховых, на мехах шелковистых — тут тебе и покрывало горностаевое и одеяло беличье, — а я совсем один, застыл я на этой снеговой подстилке! Ты погрузилась в сладкий сон, а мне слезы не дают глаз сомкнуть, боюсь я лишний раз вздохнуть: постель моя заиндевелая от жара дыхания тотчас растает! О ветер холодный, пожалей хоть ты меня: повей на мою возлюбленную, пробуди ее, донеси мои мольбы и стоны отчаянные! Неужели не найдется у жестокосердой подруги сострадания ко мне?»

Так он взывал, но в душе, без слов, лишь стенания глухие вырывались из его груди. Да только Вис все же услыхала его голос — ведь ее сердце тоже страдало и томилось, расставшись с возлюбленным. В конце концов любовь возобладала над прочими чувствами. Вис позвала кормилицу и послала ее к Рамину. Та поспешила к юноше и вскоре вернулась к госпоже с посланием, которое Рамин передал через нее: «Верно, я надоел тебе, жестокая красавица, ты пресытилась моей любовью? Но я по-прежнему тебя люблю, хоть ты и поступаешь со мной несправедливо: себе ты оставила веселье и негу, а меня ввергла в страдания и тоску! За что ты меня так мучаешь? Ты лишила меня покоя и сна, во тьме ночной я одинок и несчастен, не отнимай же у меня последней надежды, подари мне миг свидания, согрей озябшее сердце!»

От этих слов любовь в груди Вис так и закипела. Она говорит кормилице:

— Мне непременно надо уйти отсюда, встретиться с Рамином! Старик сейчас спит, но что будет, если он вдруг проснется? Мне несдобровать! Однако, кажется, я нашла выход: ложись-ка ты в постель вместо меня. Да повернись к нему спиной! Даже если он пробудится, спьяну и в темноте не разберет, кто рядом с ним на ложе: у тебя тело пышное, мягкое…

Поскорей погасила она светильник, толкнула кормилицу на свое место, а сама побежала к Рамину, кинулась ему на шею с лобзаниями, потом сбросила прямо на мокрую крышу дорогую накидку из лис черных, сверху нежный беличий мех расстелила и притянула к себе любовника, обнялись они как нарцисс и роза и предались любви с такою страстью, что небеса замерли, перестали изливать на землю жемчужины дождя, а звезды толпой выбежали из-за туч, любуясь прелестью молодых влюбленных.

Когда сраженный вином шах пробудился на своем ложе, в спальне было темно, он протянул руку к молодой супруге, но вместо свежего серебристого тополя под рукой оказался высохший тростник! Да разве можно было принять кормилицу за Вис? Легче согбенный лук выдать за стрелу! Как ни стар был Мубад, как ни пьян, но молодое от старого сумел отличить. В ярости подскочил он на постели, схватил старуху за руку словно клещами и завопил:

— Ах ты, злой дух, что ты делаешь в моей опочивальне? На ведьме я, что ли, женился?..

Он кликнул слуг, велел принести свечу, а сам продолжал допытываться у старухи, кто она такая, — в темноте разглядеть лица он не мог. Но слуги крепко спали и не отозвались на его крики, пойманная кормилица тоже молчала как рыба. Зато Рамин на крыше чертога отлично все слышал. К тому времени усталая и счастливая Вис заснула в его объятиях, но сам он не спал, с трепетом и страхом ждал наступления утра, которое разлучит его с возлюбленной, и складывал печальные стихи о том, что лишь во тьме ночной ему блеснуло счастье, словом, вел себя так, как это в обычае у влюбленных. Когда он услыхал гневные вопли шаха, сердце у него так и помертвело. Рамин стал скорее будить Вис:

— Проснись, любимая, беда! Пока ты спала, муж твой пробудился, крик поднял. Так и знал я, что этим дело кончится — теперь придется мне его убить. Ну, да этого я не боюсь, мне его пришибить проще, чем котенка…

Но Вис его удержала, молвила:

— Не горячись, милый, и не спеши, я устрою наши дела по-другому, зачем тебе руку на брата поднимать?

И она легкой походкой, словно серна, сбежала с крыши в опочивальню, учинила такую хитрость, на которую только женщины способны! Шаханшах все еще не пришел в себя с похмелья, Вис неслышно опустилась на ложе рядом с ним и сказала:

— Ты так крепко схватил меня за руку, сдавил с такою силой — она вся уж онемела, отсохла прямо. Отпусти, возьмись вот за другую!

Услышал шах ее нежный голос да так и обомлел: вмиг поверил, что он обознался спьяну, выпустил нянькину руку, а ей только того и надобно было! Старая карга тотчас выскочила из опочивальни, из дворца прочь убралась, а Вис-притворщица горестно воскликнула:

— Увы, я живу как в заточении, как пленница или рабыня негодная! Правду скажу — меня во лжи обвиняют, прямо пойду — меня на кривой дорожке подстерегают… Хуже нет доли, чем ревнивый муж! Всю ноченьку я рядом с ним провела, а он меня невесть в чем винит!

Мубаду пришлось еще и оправдываться:

— Не сердись, душа моя, если я лишнее сказал, это я спьяну… Но и ты тоже виновата: слишком много вина мне наливала! Прости меня, старого, какой с пьяного спрос? Но ведь раскаяние залог прощения!

Долго он ее упрашивал, наконец смилостивилась Вис, якобы снизошла к мольбам этого престарелого льва, трепещущего от страсти перед нежной ланью: поистине, любовь порой лишает человека разума!

Мубад заточает Вис в крепость Эшкафт

Пока выясняли супруги царственные, кто прав, кто виноват, пришло Мубаду известие, что кайсар* — властитель Рума пошел на него войной. Пришлось шаханшаху в поход выступать, державу свою защищать. А как Вис оставить? По совету брата Зарда, Мубад решил отослать ее вместе с кормилицей в отдаленную горную крепость Эшкафт. Запер он там супругу за пятью воротами, ключи с собой забрал, а снаружи Зарда с дружиной поставил на стражу. Сам же вместе с войском и Рамином отправился навстречу неприятелю.

Да только Рамину это совсем не понравилось. Он больным притворился, и столь ловко, что его, по приказу шаха, на носилках домой понесли, а сами дальше пошли. Но как только шахская рать удалилась, Рамин тотчас выздоровел и поспешил к своей возлюбленной Вис, а о том, что она была уже далеко, заточенная в неприступной крепости, Рамин и не знал. Прискакал он в Мерв, взглянул на сад опустевший, на дворец молчаливый и сразу понял: милой там нет! У Рамина потемнело в глазах, заплакал он, зарыдал, обращая к небесам свои жалобы:

— К чему теперь роскошь сада и великолепие дворца, коли улетела прочь нежная горлинка? Не сияет солнце с высоты, луна не светит, померкли звезды… Вернутся ли счастливые дни, увижу ли я вновь мою любимую? О жестокий мир, зачем ты нанес мне этот удар?..

Долго он стенал так, а потом вытер слезы и отправился к крепости Эшкафт, — видно, сердце ему путь указало. Долго добирался Рамин в те глухие места (а Вис тем временем все глаза выплакала, истомилась в разлуке) и наконец темной ночной порой приблизился к мрачному замку. Видит, стены высокие, вороты кованые на запоре, снаружи воины дозором ходят. Но не таков был Рамин, чтобы отступиться! Прежде всего он решил подать Вис знак о себе: взял свой боевой лук, — а Рамин был стрелок отменный! — наложил на тетиву стрелу, оснащенную четырьмя перьями, прицелился и выстрелил. Блеснула стрела точно молния, пронзающая ночную мглу, понеслась прямо к замку и влетела в окно опочивальни, прямо возле ложа Вис упала.

Кормилица сразу догадалась, в чем дело, вскочила, подняла стрелу, подала ее Вис, — а на древке имя Рамина написано! Кормилица говорит:

— Смотри, вот тебе добрый знак, привет от Рамина! Отважный витязь прискакал к нам.

Вис так обрадовалась, что и рассказать невозможно! Она поцеловала стрелу, прижала ее к груди и воскликнула:

— О весточка от Рамина, ты мне всего на свете дороже! Ты мне жизнь и радость вернула! Я стану носить тебя на груди как самое лучшее украшение. Обычные стрелы ранят, доставляют боль, а ты ее исцеляешь, волшебная стрела!

А Рамин тем временем, стоя у стены размышлял: «Как узнать, куда попала моя стрела? Как проникнуть в крепость к луноликой подруге? Готов я сразиться с соперниками, поразить разлучников — только бы соединиться с любимой».

Пока сердца влюбленных горели в огне страсти, кормилица придумала, как подать ответный знак Рамину, она сказала:

— Ты, красавица, родилась под счастливой звездой! Смотри, Рамин прибыл в такой час, когда темно, все стражи твои попрятались от холода ночного. Теперь надо только указать ему путь и положиться на Бога. Поставь-ка свечу на окно — Рамин сразу поймет, где ты есть.

Хитрость няньки оказалась очень кстати: Рамин увидел, что в окне блеснул огонек, и тотчас догадался, что его луноликая возлюбленная — там. Подошел он ближе к крепости, преодолел обрывы и скалы, по которым и серне горной не пройти, но ведь влюбленный преисполнен такой силы и отваги, что ему и смерть не страшна! Любовь будто укрепляет его дух и тело, он летит как на крыльях, уже не разбирая в безумном любовном ослеплении, где свет, а где мрак…

Вис из своего оконца разглядела Рамина, приблизившегося вплотную к стене, и заметалась по комнате словно тигрица. Собрала сорок дорогих китайских шелков, которыми был украшен покой, связала, скрутила, веревку из них свила и спустила ее из окна, Рамин белым соколом взлетел наверх, кинулись они друг к другу, обнялись, озарили покои крепостные словно звезда с луной. Казалось, в одной чаше слились молоко и вино, расцвели в одно время роза и лилия, соединились вместе любовь и красота… Расцеловались влюбленные, и все невзгоды будто отступили, горести разлуки позабылись. Они вошли в трапезную, взяли в белые руки золотые кубки с вином, и потекла любовная беседа: рассказывали один другому, как дни ползли в разлуке, как тщился Мубад помешать их любви, как они тосковали, как на встречу уповали. За окнами бушевал зимний ветер холодный, тьма непроглядная округу окутала, а им и невдомек — ведь их согревали три огня, три светоча озаряли. Первый огонь пылал в очаге, ярким цветком расцветал, второй прятался в пурпурной влаге, что наполняла кубки, а третьим огнем была любовь, которую источали сердца Вис и Рамина, так что пребывали они в блаженстве и счастье, не помышляя о том, что утехам их может придти конец и радость свидания сменит тоскливая ночь разлуки. Рамин, глядя на Вис, преисполнился таким ликованием, что запел, подыгрывая себе на арфе:

Не жалуйся, влюбленный, что горе повидал,

Испил страданий чашу, отчаянье узнал, —

Тот, кто боится горя, до счастья не дорос,

Ведь счастье не приходит без боли и без слез.

В разлуке с другом надо изведать все пути,

Жемчужину свиданья на дне морском найти.

Терпенье — вот лекарство от всех твоих невзгод,

В награду за смиренье судьба успех пошлет.

Но надобно к удаче усердье приложить,

Ты должен постараться, чтоб счастье заслужить.

С любимой разлученный, горел я как в аду,

А ныне, окрыленный, блаженствую в саду.

Я в нем посеял верность и преданность взрастил,

Возделывать их буду, покуда хватит сил.

Мне счастье улыбнулось, звезда моя взошла

С тех пор, когда подруга мне сердце отдала.

Вис нежно взглянула на прекрасного друга, налила вина ему и себе, поднялась с золотой чашей в руке — ну прямо белоснежный нарцисс с кипарисовым станом! — и молвила:

— Пью за тебя, мой Рамин, за верность твою и преданность! Я в жизни искала большего, чем величие царское, мне надобно было больше, чем великолепие и красота, и в тебе обрело мое сердце солнце, которое озарило для меня весь мир. До самой смерти буду я любить тебя, никогда от тебя не отступлюсь. Да будь в этой чаше не вино, а яд смертельный, я бы и тогда выпила его с радостью во имя нашей любви.

Она осушила чашу и множество раз поцеловала Рамина, а он отвечал ей ласками и лобзаниями. Так провели они ночь до рассвета, а потом и следующую ночь, и ту, что за ней, — девять месяцев пролетели в любовных утехах, за кубком с рубиновым вином. Ложем любовникам служили благоуханные цветы, пищей — хмельной сок винограда (хотя и других припасов в крепости было предостаточно, надолго хватило бы), беседы их сопровождали музыкой чанг и руд, Рамин слагал песни в честь вина и любви, воспевал свою возлюбленную. И пока они предавались наслаждению в той запертой крепости Эшкафт, никто не знал о них ничего — никто, кроме Зарингис, прекрасной колдуньи из Мерва.

Победоносное возвращение шаха Мубада

Влюбленные в замке Эшкафт миловались и предавались радостям жизни, а шаханшах тем временем в пух и прах разбил войска кайсара, отобрал у него Армению и Арран*, утвердил свою власть над многими странами, до небес вознес величие свое и славу. Военная добыча росла словно горный хребет, несметные богатства стекались к Мубаду в виде дани от покоренных правителей и народов, над всем миром простер он длань своего владычества и в полном блеске вернулся в Мерв. Но только в Мерве его никто не ждал, и радости он там никакой не нашел: жена в заточении, Зард ее стережет, а Рамин неизвестно где обретается… А тут еще явилась к нему Зарингис, чародейка известная, повела речи недобрые, вселила в ревнивую душу царя ужасные подозрения и жгучую злобу.

Эта Зарингис была красавицей из знатного, княжеского рода, но родилась она зловредной и мстительной, как змея, гордыня ей сердце изъела, а зависть уста ядом напоила. Она как-то на пиру увидела Рамина и влюбилась в него, но он на нее и не посмотрел. А когда сбежал Рамин из Горгана и вернулся в Мерв, думая найти там Вис, Зарингис его выследила. Тайными заговорами своими думала она его приворожить, но не смогла, только и удалось ей дознаться, куда направил Рамин стопы свои, где бродил в поисках Вис. Когда же Рамин проник в крепость Эшкафт, колдунья тоже об этом проведала, вся извелась от злобы бессильной. Вот и прибежала она к Мубаду, чтобы глаза ему открыть, про измену жены с братом донести.

Ясное дело, Мубад взъярился так, что и описать невозможно! Вскочил он, потрясая кулаками, велел гонцам скакать ко всем полководцам, снова рать скликать, чтобы немедля двинуться к дальним горам, к крепости Эшкафт. Воины таким решением недовольны были: ведь они только что из похода воротились, а тут опять выступать велят! Но полковые трубы уже завели свою песню, забили барабаны и двинулась громада войск, конные и пешие, обвешанные оружием, не понимая толком, против какого врага они идут, с кем сражаться предстоит. Разговоры недовольные меж бойцами поползли, то шепот, то ропот: «От кого мы Вис защищать должны? От Рамина? Слыханое ли это дело? Или шах собственной супруги боится?»

Но Мубад торопил свое войско, быстрее ветра примчался он к крепости, напустился на Зарда:

— Наказал меня Господь такими братьями! Оба — знатного рода, да не такова их природа! Один — хуже дива злокозненного, а другой — болван вислоухий… Позор мне, что осла стражем при воре подлом поставил! Ты тут снаружи сидишь, сладкие сны глядишь, а Рамин внутри развратничает, кто из вас мне больший враг, не знаю. Ты меня посмешищем для всего света сделал!

Зард так и остолбенел, слова вымолвить не может. А когда вновь обрел дар речи, сказал:

— О государь, ты победителем вернулся с войны, ты, конечно, всегда прав, но я-то в чем виноват? Ты отослал от себя Рамина — откуда мне знать, где он и чем занимается? А в крепость он никак пробраться не мог — разве что птицей оборотился. Ты погляди, ведь повсюду у нас стража стоит, ворота прочные, печати на них ты своей рукой наложил, и они в целости и сохранности, за год запылились только. Разве Рамин волшебник, чтобы проникнуть через запоры эти, через стены высокие? Не верь бессмысленным наветам!

Заспорили братья, в конце концов Мубад вытащил из-за голенища ключи от ворот и крикнул Зарду, чтоб открывал замки, проверят сейчас, на чьей стороне правда. Вот тут-то и услыхала кормилица их голоса и скрежет ключа в замочной скважине. Быстрее ветра понеслась она к Вис, оповестила ее, что прибыл царь царей, взошла звезда погибели. В спешке они ничего другого не успели, кроме как спустить Рамина вниз тем же путем, каким он прибыл в замок, и он в страхе помчался по горам, прыгая с камня на камень словно горный козел. Он рыдал, роптал на злую судьбу, проклинал жестокую разлуку и свой суровый жребий. Слезы кровавым потоком изливались из его глаз, ноги были избиты, изранены острыми камнями, он изнемогал от усталости, но как истинный влюбленный не забывал причитать и жаловаться на расставание с любимой.

А его возлюбленная Вис оказалась в еще худшем положении, попала прямо в пасть дракона! Когда Рамин выскочил из окна, она пришла в такое отчаяние, что совсем разума лишилась: стала царапать ногтями лицо, рвать волосы, громко рыдать, а тряпки с окна убрать позабыла. И когда шах вместе с Зардом ворвался в ее опочивальню, он нашел жену плачущей, с потухшим взором, а вокруг нее — разбросанные одежды и свитую из покрывал веревку. Кормилица спряталась в дальнем уголке, но Вис будто и не замечала мужа — безучастно сидела на полу, вся в пыли и в тоске. Тут-то он на нее и обрушился:

— Отродье дивов! — воскликнул Мубад. — Будь ты трижды проклята! Греха ты не боишься, наказания — тоже, остается мне только убить тебя! Ведь для тебя ничего святого на свете нет, тебя, волчица мерзкая, ни уговоры, ни обеты не остановят. Снаружи ты чиста и совершенна как жемчуг, а нутро у тебя черное, ты погрязла в грехе. Нет больше моего терпения, пусть ты красотой звезды затмеваешь, но коварством змею превосходишь! Не могу я дольше сносить твою измену, ласкового обращения ты не понимаешь, отныне я с тобой по-другому поступать буду: таким мучениям подвергну, что ты позабудешь любовника своего. Не будет тебе прощения и пощады!

И шах схватил жену за длинные косы, поволок по полу, руки ей, бедной, связал за спиной и принялся хлестать плетью по нежному телу, по лицу прекрасному — истерзал в кровь грудь и плечи, побежали из ран потоки кровавые, покрылась белая кожа пятнами багровыми да лиловыми. И старуху няньку тоже не пожалел, жестоко избил за то, что помогла она Рамину. Когда оставил безжалостный шах женщин, они уж полумертвыми были от суровых побоев. Но ему и этого показалось мало: велел бросить несчастных в подземелье холодное, дверь накрепко замкнул и печать свою приложил. Зарда с его караулом от службы отстранил, другого стража назначил, а затем повернул назад, в Мерв.

В столице шаханшах снова воссел на престол, за дела взялся, но душа у него болела: злоба постепенно уходила, ее сменяло раскаяние. Думалось царю: «Зачем я позволил палящему гневу возобладать над собой? Сокрушил я жену, пред всем миром свой позор признал, — кому от этого легче? Да и обошелся я с Вис слишком строго, а ведь я ее люблю… Коли хочешь счастья в любви, надобно быть мягким и терпеливым, ведь наши кумиры-красавицы такие нежные и хрупкие, с ними следует обращаться осторожно!»

Заступничество Шахру и возвращение Вис в Мерв

То, что Мубад возвратился в Мерв один, оставив жену в темнице, конечно стало известно всем при дворе и во всем государстве. Шахру, мать Вис, прослышав о том, бросилась к шаху вся в слезах, задыхаясь от волнения.

— Доченька моя, что с тобой опять приключилось, что с тобой жестокий муж сделал?! — восклицала она. Обратившись к царю, Шахру сурово продолжала: — Зачем ты отнял весну у мира, луну у неба?.. Без нее твой дворец — пустыня темная и мрачная. Верни мне дочь, живую верни, а не то я затоплю тебя потоком слез кровавых, от стенаний моих стены дворцовые рухнут, а ты останешься ничтожным и жалким, никому не нужным, проклинать свой удел!

Внимая плачу седой Шахру, Мубад и сам прослезился, молвил ей:

— Теперь хоть плачь, хоть не плачь — ничего не изменишь. Положил я конец своей любви и надежде, вырвал с корнем прекрасный кипарис, лежит теперь Вис в крови и во прахе…

Ноги Шахру подкосились, она упала наземь, изнемогая от тоски и скорби, сетуя на жестокость судьбы. Но жалуясь на несправедливость небесного свода, Шахру, женщина умная и сильная духом, не переставала упрекать Мубада и грозить ему отмщением за смерть Вис. Она предрекала, что из-за этого убийства начнется смертоносная война: на Хорасан со всех сторон пойдут благородные рыцари, нагрянут всадники лихие, и придется Мубаду своею кровью заплатить за смерть луноликой супруги. А уж как оплакивала она любимую дочь! Камень и тот не выдержал бы, треснул, слезами изошел.

От ее стенаний и стонов в душу царя Мубада закрался страх, он вспомнил, какой доблестный витязь Виру, брат Вис, и испугался еще больше. Стал говорить Шахру:

— Да, признаю, я поступил жестоко, не сдержался… А ты мне — как сестра, Виру же — брат мой, я вас обидеть не хотел! Да и Вис — моя супруга любимая. Она меня, конечно, не любит, но я всё терплю, сношу неверность, так велика моя любовь к ней. Уж как она меня позорила, я тебе и сказать не могу! Скрывал я от вас правду. Да если на то пошло, я и сейчас тебе полной правды не сказал: как бы я мог убить жену, которая мне жизни милей? Ну, поучил немножко… Да я сейчас за ней слугу пошлю в крепость! Видно, такова моя судьба: страдать, гореть и томиться… Не принесла мне счастья Вис, не быть мне отцом наследника, мне и жизнь сама в тягость!

И он тотчас дал наказ Зарду, чтобы тот с отрядом всадников скакал в крепость Эшкафт и привез Вис в столицу.

Через месяц Зард воротился вместе с прекрасной узницей: связана Вис, спутана, словно лань трепетная, вся в ранах от мужниных побоев, но жива!

А Рамин все это время скрывался, прятался от шаха в доме Зарда. И когда Вис доставили в Мерв, Зард принялся умолять шаха, чтобы тот помиловал Рамина, — на радостях Мубад простил молодца, так что демон злобы убрал свой черный лик и расцвела при шахском дворе благосклонность. К Вис вернулась ее красота, жизнь Мубада в сиянии этой светлой луны опять стала сладостной и приятной, он любовался женой как сокол куропаткой, открыв двери щедрых даров и богатых пожалований. Снова начались во дворце пиры и празднества, потекло рекой вино, зазвучали песни и оды — жизнь пошла своим чередом.

Но вот понадобилось однажды Мубаду поехать в Заболь* — и сразу вернулись к нему былые сомнения и подозрения. Приказал он все входы-выходы во дворец закрыть, на все окна решетки навесить, двери железом оковать, замки медные да стальные на них укрепить, а ключи от тех замков он вручил кормилице, сказал ей:

— Известно мне, какая ты обманщица ловкая, ты любого дива перехитришь, я сам не раз от твоего плутовства страдал. Но хоть один раз ты можешь честно государю своему послужить? Вот тебе ключи, храни дворец, поклянись, что никому, кроме меня, их не выдашь, пока я не вернусь, ты никого не впустишь и не выпустишь!

С тем он и уехал, покинул столицу, двинулся к Заболю, но тут вечер наступил, остановился шах на ночлег, велел шатры ставить. А Рамин вместе с шахом отправился. Когда привал ночной устроили, Мубад кликнул брата к себе, да только Рамина и след простыл, он помчался назад, в Мерв. Шах, конечно, разгневался, понял, что братец поспешил к возлюбленной.

Рамин же, прискакав на взмыленном коне к воротам дворца, что называется, замок поцеловал: заперты накрепко все двери. Рамин проник в сад дворцовый — нет никого. Затосковал юноша, душа его взволновалась, и он воскликнул:

— Опять нас разлучили! Любовь моя, выйди хотя бы на крышу, покажись мне, а то я в тисках сердечной муки с жизнью распрощаюсь! Хоть я и брожу в цветнике, но во тьме ночной тону как в море, а ты и не слышишь моих стонов и криков о помощи… Коли не желаешь облегчить мою участь, убей меня стрелой взора, ведь без тебя мне жизнь не мила!

И так стенал и сетовал он, роняя слезы из очей, пока не в изнемог, охватил его вдруг тяжелый сон, словно опоенный дурманом, он повалился на траву, на цветы весенние, и душа его унеслась в мечтах к любимой.

А Вис тем временем металась как пантера по своим покоям, сжигаемая огнем страсти. Сердце говорило ей, что возлюбленный близко, рыдая, она кинулась к кормилице:

— Помоги мне, нянюшка, сделай милость! Освободи мою душу, ворота отомкни, излечи меня от муки адской!

Но кормилица заупрямилась:

— Нет, больше я не пойду на обман! Меня сам шах просил, доверие мне оказал, — не стану больше лукавить и хитрить. Я клятву государю дала, а клятвопреступление — страшный грех. Придется тебе этой ночью потерпеть.

Кормилица ушла, а Вис осталась в слезах и смятении. Но вдруг ее молнией осенила догадка: ведь ее высокий эйван отделен от сада тяжелым занавесом, а занавес поддерживает толстая кокосовая веревка! Тотчас Вис скинула с ног туфли, ухватилась за ту веревку и словно птица перенеслась с ее помощью на соседнюю кровлю, а там подняло ее буйным ветром, завертело, закружило — сорвал с нее вихрь венец и запястья драгоценные, жемчужное ожерелье рассыпалось дождем, золотые серьги длинные выпали из ушей, а ей все нипочем! Покрывало за край крыши привязала, опустилась, насколько смогла, и прыгнула вниз. Ушиблась, конечно, платье разорвала, пояс золотой потеряла, но не остановилась, бросилась бежать по саду в поисках возлюбленного. Ночь темная, кусты, деревья ветки протянули, задержать, поймать ее хотят, а она от них вырывается, только одежда клочками на сучках да на колючках висит. Пока бегала босая, простоволосая по ночному саду, не только без украшений, а и без рубахи и без шаровар осталась: тело хрустальное ничем не прикрытое в темноте светится, кровь горячая из ступней израненных ручьем льется…

Подняла Вис голову к небесам темным, безлунным и воззвала к силам вышним:

— Как найти в этом саду мой пленительный цветок? Брожу я напрасно, ищу во мгле ночной солнце, — что проку от моих стараний? О ветер, друг влюбленных, пожалей хоть ты меня: ведь твои ноги не устают, они не кровоточат как мои! Найди моего ветреного друга! Знаю, не меня одну он соблазнил, не одну меня лишил покоя, но все равно я без него жить не могу. Отыщи его, скажи, что я пришла! О злая судьба, как мне умилостивить тебя? Где ты, светлая луна? Освети путь моей заблудшей душе, приведи меня к возлюбленному, который так похож на тебя!

И тут на западе появилась серебристая луна, тьма ночи отступила, растаяла, и Вис увидела Рамина, который сладко спал на ложе из цветов. Поскольку луна и Вис явились вместе, засияли ярким светом, Рамин проснулся, вскочил и сжал любимую в объятиях. Он стал гладить ее душистые кудри, целовать уста, и они соединились, слились как душа с душой.

Так они, наверное, миловались бы до утра, да вот незадача: ревнивому мужу подозрения покоя не давали. Обнаружив, что Рамина нет в лагере, он тотчас повернул назад, приехал во дворец. Кормилица увидала, что он во гневе (а она ведь не знала, что Вис всё-таки выбралась из своего чертога), и давай его успокаивать:

— Напрасно ты, государь, тревожишься, приди в себя, ведь никто к нам не входил и не выходил, погляди: твои печати не тронуты, ключи твои я с пояса не снимала!

Но шах ее и слушать не стал. Ворвался в покои Вис, — а пташка улетела! Нет красавицы царицы, опустела клетка золотая. Все покои обшарили и догадались, наконец, что беглянка по веревке в сад выбралась. Шах велел зажечь светильники, факелы и спуститься в сад.

Что сталось бы, если бы он захватил любовников, одному Богу известно. Но Вис издалека заметила свет факелов, растолкала Рамина, велела ему бежать немедленно. Тот послушался, перепрыгнул стену — и был таков. А Вис обратно на траву улеглась, притворилась, что спит. Но Мубад как волк свирепый на нее набросился, осыпал ее упреками и проклятиями.

— Ах ты развратница! — кричал он. — Не успел я из дому отлучиться, как ты кинулась распутничать! А ведь я тебе запретил из дворца выходить, все двери-окна позапирал, — нет, ты все равно щель отыскала, змеей наружу проползла! Невозможно тебя, порожденье дива, удержать, усовестить ничем нельзя! Одно только и остается — жизни тебя лишить, это мне дозволено, смертоубийство за грех не зачтется, ибо ты не человек, а мерзкий гуль*-оборотень. Прямо сейчас и порешу тебя, коли нет другого способа твои мерзкие проделки прекратить. Мой кинжал давно уж крови твоей просит!

И он одной рукой схватил Вис за волосы, а другой стал вытаскивать из ножен смертоносный клинок. Но благородный витязь Зард перехватил его руку, воскликнул:

— Нет, великий государь, остановись, не убивай царицу! Ведь отсеченная голова снова не отрастет, а такой красоты больше во всем мире не найдешь! Потом будешь вспоминать и каяться.

И он принялся уговаривать Мубада повременить, подумать — в чем, собственно, провинилась Вис? Ведь она была в саду одна. Надо расспросить ее, как она там оказалась, а потом уж решать, заслуживает ли она наказания.

Шах уже немного успокоился, он выпустил косы Вис, даже погладил ее по голове, потом взял за руку и повел в опочивальню, стал расспрашивать:

— Объясни ты мне, ради Господа, как ты в саду очутилась? Ведь ты не птица, не зверь, не ветер вольный, каким образом ты перебралась сюда из спальни?

Бесстрашная Вис отвечала мужу:

— Господь мне помог! Божья милость всегда со мной, а особенно, когда ты меня неволишь и тиранишь, когда смертью мне грозишь, руку на меня подымаешь. Это ты Бога забыл, а я помню, что ты — ненавистник мой, а Он — покровитель и защитник, ты — Царь, а Он — владыка и властелин. Вот и нынче жаловалась я Господу на твои притеснения жестокие, плакала и рыдала, пока не забылась сном. И явился ко мне во сне ангел светлый, прекрасный и юный, поднял он меня с ложа слез, вынес в цветник благоуханный и в объятия заключил. А когда я очнулась от дивного сна, то словно в ад попала, — накинулся ты на меня как лев рыкающий, стал мечом да кинжалом грозить. Хочешь верь, хочешь не верь, но только во сне посетил меня посланец Божий!

И опять шах Мубад поверил Вис. Он щедро одарил ее и кормилицу, дорогих нарядов и каменьев самоцветных без счета им дал, словом, сменил гнев на милость. И пошел во дворце пир на весь мир — так уж устроено сердце человеческое, не желает оно извлекать уроки ни из дурного, ни из хорошего, не хочет прошлого ворошить, норовит сегодняшним днем прожить.

Ссора братьев на пиру и попытки Рамина найти выход

А тем временем весна вступила в свои права и стал Хорасан подобен райским садам. Степь сплошь покрылась ковром из цветов, цветники украсились прелестными девушками, вышедшими на прогулку, деревья заблистали свежей листвой, ветерок наполнился чудными ароматами, на лужайках запели соловьи, фиалки скромно опустили очи долу, тюльпаны подняли свои чаши с рубиновым вином, словом, весь мир преисполнился радости и ликования.

Шаханшах со своей луноликой супругой тоже вышли из дворца, воссели на престол в саду: по правую руку от них — благородный Виру, по левую — сиятельная Шахру, а напротив — Рамин и рядом с ним придворный певец, знаменитый Гусан. Он услаждал слух пирующих своими пленительными песнями, завораживал душу дивными мелодиями, пел про любовь, про радость и печаль. Но вот ударил Гусан по струнам и завел новую песню. А он был большой мастер, славился тем, что умел не только стих певучий сложить, но и тайный смысл в него вложить, так, чтобы не напрямик, а искусно и неприметно вплести между строк свою нить золотую, что к разгадке приведет. На этот раз намекал он на Вис и Рамина, а звучала песня так:

Кипарис, увенчанный полною луной,

Вырос Божьей волею на горе одной:

Он главой прекрасною небо доставал,

Из сердец измученных горе прогонял.

И глядит-любуется весь честной народ,

Как в саду пленительный кипарис цветет.

Чистый ключ у ног его ласково журчит,

Розы и фиалки он влагою дарит.

И барашек беленький пасся на лужке,

Попивал живую он воду в родничке,

С древа благородного листики срывал

И в тени ветвей его сладко засыпал.

Пусть живут на радость нам и барашек тот,

И ручей, и дерево, что им сень дает.

Разумеется, все, кто был на пиру, сразу поняли, про что Гусан пел, а царь Мубад разозлился, с трона вскочил, кинулся на младшего брата, меч свой выхватил и кричит:

— Ах ты негодяй бесчестный! Доколе я твои подлости терпеть буду?! Сей же час клянись, что никогда более не покусишься на Вис, супругу мою, не то я тебя жизни лишу!

Поднялся Рамин, выпрямился во весь рост и молвил:

— Клянусь Господом всевышним, солнцем и луной, что пока жива душа, в этом ли мире или в мире ином, не отвернусь от любимой, всегда буду обращать к ней взоры, словно к небу высокому! Ведь она — вся жизнь моя, а кто же откажется от жизни добровольно?

Шаханшах разъярился еще больше, осыпал Рамина проклятиями и бранью, грозил, что голову Рамину тотчас отрубит, орудие любви отсечет. Тут уж Рамин не выдержал, прыгнул на брата словно ярый лев на лисицу, сбросил его с покрытого ковром возвышения наземь и меч отнял. А шах сильно пьян был, он уж не соображал ничего, обессилел и сопротивления Рамину совсем не оказал, — вот что с человеком хмель и невоздержанность делают!..

На следующее утро, едва взошло солнце в своем золотом венце и озарило светом весь Божий мир, Рамин поднялся и отправился к своему наставнику, мудрому старцу по имени Бехгуй.

Тот был человеком проницательным и красноречивым, искушенным в делах мирских и в науках, он всегда делился с Рамином своими познаниями и давал ему благие советы, предрекал ему в будущем царский венец. К нему-то и явился молодой витязь, огорченный и встревоженный, со смятенной душой. Бехгуй спросил его:

— Чем ты недоволен, что невесел? Ты молод и силен, в грядущем тебя царский трон ожидает — чего еще тебе надобно? Не теряй головы из-за вожделения, не ввергай себя в беду, не гневи Бога! И печалиться тебе не из-за чего — Господь пустой печали не любит, утри свои слезы!

— Хорошо тебе рассуждать! — возразил Рамин. — А меня злосчастье одолело, судьба совсем от меня отвернулась. Сердце-то ведь не камень, как тут не печалиться? И не могу я эту печаль стряхнуть, с плеч сбросить — не кафтан. Жесткий рок потому и берет над людьми верх, что душа наша изнемогает от страданий, от обид ежедневных. Ты посмотри: один счастливый день подарит судьба, а за ним уж капкан дожидается, только сорву я розу, как острый шип вонзается и ранит меня, только выпью чашу вина, а в ней уж отрава открывается! Где уж тут радоваться и веселиться? Вчера вот царь так меня унизил перед всем миром, — нет мне теперь другого выхода, лекарства другого, кроме смерти…

И он поведал мудрецу обо всем, что произошло, сетуя на грубость царственного брата и на то, как тот осрамил его перед прекрасноликой Вис, мол, чем такой позор терпеть, лучше с жизнью расстаться!

А ученый и проницательный муж ему в назидание сказал:

— Оставь эти жалобы и стенания, ты ведь лев, а не шакал! Слезами делу не поможешь, сетованиями судьбу не победить. Чересчур ты страсти предался, а она, как магнит, все беды к себе притягивает. Ну, посеял ты в душе любовь — это еще не значит что там райский сад вырастет: на этой ниве плевелов и шипов предостаточно, а ты об этом и думать забыл, только и знаешь, что прибыли воображаемые подсчитывать. Терпением надобно запастись, невзгоды сносить безропотно, трудиться неустанно и лишь потом урожая ожидать! Терпение следует ценить выше храбрости, особенно в черные дни, только терпение и успокоит твое сердце. А что до Вис, — надобно тебе расстаться с нею, хотя бы ненадолго, хотя бы на год. При такой безумной любви разлука — лучшее лекарство. Не зря ведь говорят: с глаз долой — из сердца вон!

И он сказал еще много подобных тому слов, убеждая молодого витязя, что тот стал притчей во языцех, что все кругом осуждают его за прелюбодейство да за распутство. Пора, дескать, взяться за ум и показать миру, на что способен наследник престола, явить свою доблесть, совершить подвиги ратные. А Вис на белом свете не единственная: найдутся красавицы и получше! И вообще вся эта страсть — наважденье бесовское.

Так говорил красноречивый Бехгуй, а Рамин слушал его и то бледнел, то краснел от стыда и от горя. Наконец он вымолвил:

— Ты прав, а речи твои — целебны, хоть это горькое лекарство!.. Больше я не поддамся неразумной страсти, оторву сердце от беды, сойду со стези влюбленных. Завтра же я устремлю стопы свои и взоры к Махабаду, а любовь эту отрину, — зря я так старался ради нее, ведь она навлекла на мою голову лишь позор!

Отъезд Рамина в Гураб*

Когда погода намерена перемениться, об этом можно узнать, взглянув с утра на небо: облака и тучи предвещают дождь или снег, завывания ветра вселяют в душу тревогу. Так и судьба, прежде чем совершить резкий поворот, посылает человеку предзнаменования, вести о том: жар, лихорадку, ломоту в костях. Рамин-бедняга устал от невзгод, он был измучен постоянной тягой к возлюбленной, бесконечными трудностями, ловушками, попреками и обманами, в которые ввергла его любовь. И вот написал он прошение шаханшаху: «Дозволь мне уехать в Махабад! Здешний климат вреден для моего здоровья, я хвораю, недомогаю постоянно. Прошу шаханшаха, чтобы он назначил меня военачальником Маха, быть может, там я поправлюсь, окрепну. В тех краях есть много угодий для охоты — и в горах, и в степях, я займусь там ловлей зверей и птиц. А как только придет царский приказ воевать, тотчас вернусь к войску во всеоружии».

Мубад очень обрадовался такой просьбе, назначил Рамина управлять Кухистаном, Горганом и Реем, выдал ему на то грамоту царскую, и вот уже Рамин покинул Мерв, разбил шатры на первом переходе по направлению к Махабаду. Но пока его свита готовилась к застолью на той стоянке, он тайно оседлал коня и поскакал назад в столицу: последний раз взглянуть на Вис.

Луноликая восседала на царском престоле, озаряя покой своей блистательной красой, когда Рамин вошел, хотел приблизиться к ней. Но она взглянула на него сурово:

— Не подходи, не посягай на место царя царей! Больно многого ты желаешь, заслужи сначала. Да не поддавайся наущению дивов.

А надо сказать, что перед тем Мубад долго беседовал с Вис, клялся, что станет во всем ей подчиняться, если она будет ему верной супругой. И Вис обещала, что отныне выкинет из сердца Рамина, сделается самой преданной и покорной женой, позабудет былое. Получилось так, что оба влюбленных решили покончить с мучительной любовью, но один не знал о решении другого. И услышав холодные слова Вис, Рамин был поражен. Проклиная свою судьбу, он говорил себе: «Ох, глупое мое сердце, ты само себя завело невесть куда! Сколько претерпело ты из-за этой любви, а теперь слышишь, что говорит твой кумир?.. Нет, ждать от женщины ответной любви — все равно что искать розу на солончаке! Женская любовь, что ослиный хвост: сколько ни тяни, больше не станет… И зачем только я мешкал так долго, дива тешил в его берлоге! Слава Богу, хоть теперь прозрел наконец».

И много еще таких же мыслей проносилось у него в голове, пока он стоял перед Вис с потерянным видом, а сердце его так и сжималось от невыносимой боли. И Вис, глядя, как Рамин изменился в лице, каким горем наполнился его взор, пожалела беднягу, раскаялась в своих немилостивых словах. Приказала она слугам принести множество тюков с прекрасными, дорогими одеждами, изготовленными из заморских тканей, украшенными золотым шитьем, выбрала из них наилучший наряд и велела облачить в него Рамина, а остальные отослала в его шатер на стоянке. Они взялись за руки и вдвоем вышли в сад, стали лобзать и ласкать друг друга, заливаясь слезами. Вис говорила любимому:

— О мой неверный возлюбленный, зачем ты превращаешь для меня день в ночь? Не так ты вел себя поначалу, ты обещал мне любовь и верность, а нынче бежишь от меня!.. Видно, ты пресытился моей любовью, а ведь я осталась прежней, красота моя не изменилась и не поблекла! Ты от меня видел только ласку, что же теперь отворачиваешься от меня? Или ты полюбил другую? О Рамин, душа моя, не подвергай меня страданиям разлуки, не бросай на радость врагам! Знай, ты еще раскаешься, вернешься ко мне, да поздно будет! Я с тобой поступлю так, как ты теперь поступаешь со мной.

А Рамин отвечал ей:

— Господь знает, что у меня на душе, узнай и ты: не от тебя я бегу, а от недругов злых! Из-за этой любви весь мир ополчился на меня, собственная рубаха и та коробится на мне от отвращения. Я шарахаюсь от любой овцы, несчастная рыбка в ручье кажется мне крокодилом, я друзей своих стал опасаться словно неприятелей, мне повсюду мерещатся опасности, во сне являются всякие ужасы… А больше всего боюсь я, что шаханшах при помощи обмана и коварства убьет меня: ведь если я лишусь жизни, то и тебя потеряю вместе с ней! Разве не лучше сохранить жизнь, а вместе с ней и любовь в душе? Проведем в разлуке всего лишь год, потом снова будем вместе! Я верю, что нас еще ждут впереди радости, весна и солнце.

— Быть может, ты и прав, — отвечала ему Вис, — но я-то знаю и чувствую, что мне выпал злой жребий. Судьба ко мне неблагосклонна, боюсь я, поедешь ты через Гураб, встретишь там какую-нибудь красотку и забудешь меня, отдашь ей свое сердце. Ведь Гураб своими красавицами славится!

— Успокойся, жизнь моя! — говорит ей Рамин. — Да пусть хоть луна с небес сойдет, солнечным венцом украсится и начнет вокруг меня выплясывать, речами сладостными привлекать, прелестями своими соблазнять, привораживать, — клянусь, что буду любить только тебя, что ты одна мне любезна и желанна, а все иные красавицы на земле для меня как ведьмы страшные!

И они обнялись в последний раз, осыпая друг друга жгучими поцелуями, обливая горькими слезами, и расстались, пролегла меж ними разлука, словно море необъятное, словно ад пылающий. Наутро Рамин поднялся в седло, а Вис опустилась в пучину отчаяния, горе согнуло ее, она рыдала и причитала:

— Ох, тяжко мне! А ведь это только начало и до часа свидания еще далеко… Я во дворце своем и на престоле — как в темнице, горю я, как в адском пламени, из глаз моих потоки слез льются, никак их не выплачу… Пусть враги мои такую участь испытают!

Да, такова уж доля разлученных сердец: стократно мучаются они и не знают ни на миг покоя, ибо покой и любовь две вещи несовместные.

Рамин влюбляется в Голь и женится на ней

Рамин теперь стал правителем целого края, много у него нашлось важных дел и занятий, но тоска по Вис снедала его, он чувствовал себя рыбой, вытащенной из воды, трепыхающейся на песке. Однако же следил за справедливостью и честным ведением дел в своих землях, благоустраивал села и города, объезжал ближние и дальние области, наблюдая за порядком и творя добро. В одном краю он задавал пиры, в другом щедро раздавал дары, в третьем примирял между собой львов и ланей, а там, где надобно было, становился во главе грозной рати. И повсюду распространилось довольство и благоденствие, люди позабыли взаимные обиды, споры и распри, зажили мирно и радостно.

И вот однажды сиятельный Рамин с пышной свитой вступил в Гураб — изобильный и гостеприимный край, который славился отменными охотничьими угодьями. Вся местная знать вышла ему навстречу, почет шахскому наместнику оказали, великолепный пир устроили. До глубокой ночи веселились вельможи на том пиру, а рано утром выехали в степь — разогреть кровь охотой, погулять на приволье, насладиться вином средь лугов и кущ древесных. И на другой день продолжалась охота, и на третий, да только Рамину все равно было невесело, тоска его сердце терзала. К концу дня возвращались они с ловли диких зверей, Рамин ехал впереди, и вдруг показалось ему, будто солнце на западе взошло, все вокруг осветило! Это появилась пред ним изумительной красоты девушка, подобная весеннему дню.

Юная красавица была наделена такой прелестью, которая способна исцелить сердца страждущих, унести прочь все печали. Она была просто царицей державы красоты! Судите сами: ланиты ее были подобны цветущему саду, такие же белые и розовые, такие же сладостные, как цветочный нектар. Их окружали изящные завитки густых темных локонов, казалось, таивших в себе опасную магию и волшебство… Но алые уста обещали исцелить того, кто пострадает от этих чар, живой водой поцелуя, они чуть приоткрывали в нежной улыбке жемчужный ряд зубов. Нет, не то я говорю! Надо бы сказать, что нежные губы ее сулили сладость меда и пьяную крепость вина, что стрелы ресниц над звездами очей разили без промаха, что стан был стройнее тополя, прямее самшита, что косы змеями бежали по серебряной груди и спадали до самой земли, что вся она была как розовый рассвет и как полная луна, как сияющее сокровище и как пресветлое солнце, но словами все равно не выразить, сколь пригожа и пленительна была дева, явившаяся взорам Рамина.

Молодой богатырь, увидев ее, глазам своим не поверил: уж не кипарис ли это ожил, уж не заря ли утренняя нежданно на землю сошла? Быть может, это одушевленный кумир из сонма индийских божеств или это светило небесное? Охватил его трепет, ноги его ослабели, губы задрожали, а про себя он говорил: «Неужели я вдруг очутился в райских кущах, а это — гурия, вышедшая мне навстречу? А может, это идол из храма весны? Или то луна с небес низошла? Нет, за луною шествовали бы звезды, а за этой высокородной девой следуют служанки…»

Пока Рамин так размышлял, красавица приблизилась к нему и дружески обняла, словно они были давно знакомы. Она молвила:

— О сиятельный повелитель, день угасает, спустись со своих высот и озари светом наш кров, ты будешь желанным гостем! Я налью тебе душистого вина, зажигающего огонь в крови, принесу благоуханные цветы, поставлю на стол изысканные яства: радушие и гостеприимство — закон в наших краях, мы тебя примем с дорогой душой!

Венценосный Рамин ответил ей так:

— О луноликая, открой мне свое имя и звание, из какого ты рода, из какой семьи? Девица ты или мужняя жена? Коли девица, то какой выкуп просит за тебя матушка твоя? Да сколько бы ни запросила — всё будет мало, за тебя не жаль и жизнь отдать!..

Но подобная солнцу красавица ничуть не смутилась от таких похвал, смело сказала:

— Мне свое имя таить незачем, ибо я принадлежу к славному роду, нас весь Гураб знает, солнце в рукаве не спрячешь. Мать моя, Гоухар, — из Хамадана, а отец — правитель Гураба Рафид. Я родилась под сенью роз, в цветнике, потому и назвали меня Голь, то есть «Роза». Такова моя сущность: обликом и душой я роза, и всякий, кто попадает в Гураб, поклоняется мне как царице. Быть того не может, чтобы ты обо мне не слыхал! Вот я так отлично знаю, что ты — брат шаха Рамин, влюбленный в Вис, тоскующий по ней. Вис тебе необходима, как птице — сад, как реке Тигр — Багдад, любовь к ней поселилась в твоем сердце, а виной всему кормилица, которая приворожила тебя к ней. И теперь ты не смеешь взглянуть ни на кого, не смеешь полюбить другую, а шах на тебя гневается и Господь тоже.

Каково было Рамину слушать такие речи от незнакомой красотки? В душе он проклинал свою несчастную долю, обида и стыд обуревали его. Но он сдержал себя и мягко сказал:

— О прекрасная луна, не упрекай понапрасну того, кто обижен судьбой, лучше попроси для него милости у Господа! Ведь пути Господни неисповедимы, а прошлого не вернуть. Если ты, повелительница, пожелаешь, оно навсегда позабудется: только помоги мне вырваться из плена, подай надежду, приди ко мне! И я стану твоим рабом, а ты — моей царицей на вечные времена, я подарю тебе всё, чем владею, царство тебе отдам, а коли захочешь, так и жизнь! Не будет у меня другой возлюбленной, а коварную Вис я позабуду, выброшу из сердца.

— Не расточай обещаний, не говори таких речей, — ответила ему красавица Голь. — Я не из тех, кого прельщает царский престол, меня влечет к тебе не тщеславие и не жажда богатств и власти. Я хочу лишь одного: склониться пред твоими повелениями, чтобы ты стал моим царем и господином! И если ты будешь верно любить меня, то и во мне найдешь самого преданного друга, самую верную супругу. А в Хоросан, к колдунье Вис позабудь дорогу: она жена брата, а не твоя. Обещай мне, что покончишь с этой любовью, не будешь слать ей любовных писем и гонцов! И тогда мы заживем с тобой душа в душу.

Рамин выслушал ее и не стал тратить слов на ответ: просто взял красавицу за руку и повел в отцовский дом. Там их встретил благородный Рафид, сразу все понял — и пошел во дворце пир на весь мир!

Ради свадьбы Рамина и Голь разубрали и разукрасили княжеский дворец в Гурабе: стены затянули дорогими шелками, повесили на двери новые занавеси, расстелили ковры наилучшие, разбросали повсюду благовония, драгоценную утварь расставили. Со всех концов страны собрались знатные и почтенные гости, и Рамин перед всем миром произнес торжественную клятву верности Голь — юной и прекрасной невесте, которая стала отныне его женой.

Целый месяц продолжались пиры и праздничные увеселения в честь бракосочетания Голь и Рамина: знатные господа то наслаждались чистым вином, то развлекались игрой в чоуган*, то слушали музыку и любовались цветением садов. Но вот торжество подошло к концу, — всему ведь есть свой предел! — гости уехали восвояси, а в крепости Гураба, во дворце остались Рамин и его молодая супруга. Эта царственная роза озарила собой весь чертог, так она была хороша собой и столь богато и блистательно украшена: венец, подвески, серьги сияли дивным светом, ожерелья, браслеты и кольца звенели и сверкали, рубиновые уста спорили цветом с шахскими рубинами в серьгах, черные очи горели огнем под насурмленными бровями, жемчуга отливали серебром на лилейной груди. Рамин был зачарован этой красотой, не отрывая взора от прелестной Голь, он сказал ей:

— Клянусь Богом, луна в небесах нынче поблекла, ее совсем не видно из-за твоего сияния! Ты — бальзам для моей души, ты так же прекрасна, как луноликая Вис, уста твои столь же сладостны, как у нее, и грудь тоже — прямо как две половинки яблока!

Голь так и взвилась:

— Ах ты, невежа злокозненный! Да разве пристало благородному мужу вести такие речи? Разве так говорят царственные особы?! Как ты смеешь сравнивать меня с Вис — этой порочной негодяйкой, этой злополучной распутницей? От нее и кормилицы ее проклятой ты только нечестию научился, снискал себе вечный позор. Из-за них ты навлек немилость судьбы на свою голову и на головы близких своих. Да пропади они пропадом!

Отвернулась она от мужа и ушла в свою опочивальню, а Рамин остался стоять в полном недоумении: ведь он сказал, что думал.

Письмо Рамина Вис и последствия этого

Поразмыслил Рамин и понял, что оскорбил и обидел молодую жену и, чтобы загладить свой промах и вину искупить, решил написать письмо Вис. Он хотел подкрепить свою верность новой любви отречением от любви прежней, хотел показать, что полностью порвал с Вис, навсегда от нее отказался. Потому и писал он:

«О Вис, ты ведь хорошо знаешь, сколько бед мне досталось из-за тебя: Бог и люди от меня отвернулись, все меня корили, все стыдили, и не было у меня в ту пору ни одного счастливого дня или часа, однако и сил расстаться с тобой тоже не было. Видно, порчу на меня навели… Любовь твоя навлекла на меня одни несчастья и страдания, лишила меня прежних радостей и удали молодецкой, согнула прямой стан мой словно лук, исторгла кровавые слезы из ясных прежде очей. Эту чашу я выпил до дна, а теперь шлю тебе мой привет и сообщаю, что живется мне очень хорошо. С того дня как мы расстались, опять стал я сам себе хозяин, омыл свое сердце водой терпения, от греха очистился и выбрал себе достойную подругу: я женился на благоуханной розе-Голь и пребываю с ней в земном раю». Ну, и дальше всё в том же духе.

Вручил он письмо гонцу, и тот поскакал в Мерв.

А царь Мубад прослышал о том, выехал навстречу посланному, забрал у него письмо и первым делом сам прочитал. Уж так он обрадовался жестоким словам Рамина, что даже засмеялся! Вернулся во дворец, отдал грамотку Вис и сказал ей:

— Гляди-ка, какие вести приятные! Рамин-то, оказывается, на прекрасной Голь женился, милуется сейчас с ней. Вот видишь, Рамин уехал и тотчас нашел себе невесту, а тебя оставил, как говорится, на бобах.

Протянула Вис руку за письмом, а сама чувствует, что ей в грудь словно молния ударила: разбила ей сердце весть об измене Рамина. Такая тоска, такие горькие сожаления ее охватили, что она похолодела вся, но ничем себя не выдала, губы ее по-прежнему улыбались, лицо сохраняло райскую красоту и безмятежность, хотя в душе бушевало адское пламя. Превозмогая нестерпимую муку, она усмехнулась мужу и вымолвила:

— Я давно у Бога просила, чтобы положил Он конец злым нападкам и наветам на меня! Быть может, теперь мой государь перестанет награждать меня бранью да попреками, не будет больше ко мне придираться. Да я от такой радости милостыню бедным раздам и в храм богатые пожертвования сделаю! Ведь и он, и я теперь освободились от забот и тревог, от происков вражеских. Мне теперь ничего в мире не страшно, буду я жить спокойно и вольготно, ни о чем не печалиться: пускай месяц светлый нас покинул, но ведь ты, сияющее солнце, со мной! При тебе, пресветлый шах, я и не вспомню о Рамине!

Она произносила эти речи без запинки, чтобы прикрыть свои истинные мысли и душевное смятение, так быстрой и легкой поступью стараются скрыть хромоту. Но едва шах вышел за дверь, Вис бросило в жар, потом затрясло как в лихорадке, душа готова была выпрыгнуть из тела. На лице ее выступил холодный пот, словно роса на желтую розу пала, стройный стан согнулся как ива под ветром, из глаз-нарциссов полились на жасминовую грудь кровавые слезы. Она бросилась наземь, подметая пыль мускусными локонами, в отчаянии взмолилась к кормилице:

— Откуда прилетела та стрела, что вонзилась мне в глаз?! Зачем судьба обратила дни мои в темные ночи? Отчего рухнула вся моя жизнь?..

Много чего она говорила, стеная и плача, взывая то к Богу, то к судьбе, а кормилица пыталась ее успокоить и утешить, но тщетно. Вис ей отвечала:

— Не утешай меня, не уговаривай потерпеть, — какое терпение?! У других женщин есть мужья, любовники, а у меня что? Муж на меня зубы точит, возлюбленный мне голову морочит, и остаюсь я одна, несчастливая и неприкаянная… И не зови меня предаваться покою да тихим радостям: в огне бушующем, где я пребываю, не до радостей, ведь подушка моя — угли пылающие, а одеяло — пламя жгучее, злобный демон любви теперь мой друг и наперсник!.. Ах, нянька, ты меня без ножа зарезала, ведь это ты заронила семя любви в мою душу, ты повела меня по этой дорожке, да только слепой ты проводник, завела меня невесть куда, в яму глубокую столкнула… Раз ты в моих мучениях виновата, тебе и лекарство от недуга этого искать! Живо вставай, собирайся в путь: поедешь к Рамину, передашь ему от меня весточку.

Нацарапала она письмецо коварному возлюбленному, припомнила ему все его былые уверения и клятвы любовные, в измене упрекнула, но слишком бранить и проклинать не стала: мол, ты еще обо мне вспомнишь, пригожусь я тебе, не стоит, увидев золото, старым серебром пренебрегать (так она на их былую любовь намекала). Велела Вис кормилице изо всех сил стараться, дабы смягчить сердце Рамина, вернуть его любовь, и старая сводня, обливаясь слезами от жалости к своей воспитаннице, пустилась в путь.

Как стрела летела она, направляясь из Мерва в Гураб, и едва достигла пределов того княжества, повстречала в степи Рамина. Как яростный лев, он скакал, догоняя газелей и ланей, поражая онагров и вепрей. Степь превратил он в поле сражения, его верные соколы вились в воздухе, его быстрые псы стелились по земле в погоне за дичью, и добыча была отменная! Никакого внимания и радушия кормилице Рамин не выказал: ни тебе привета, ни расспросов, приличиями положенных. Вместо этого закричал:

— Эй, мерзавка, отродье дивов! Ты опять притащилась меня с пути сбивать? Ничего у тебя не выйдет! Больше я твоим козням не поддамся, напрасно стараешься. Убирайся-ка подобру-поздорову, а Вис скажи: хватит! Уймись, не позорь себя и меня.

Никак кормилица не ожидала такого приема, оторопела она, а Рамин дальше продолжает:

— А еще скажи ей так: «Чего тебе от меня надобно? Все никак не утолишь вожделения? Ради страстей своих ты немало грехов совершила и позора вкусила предостаточно. Теперь пришло время раскаяться, от зла к добру обратиться. Мы оба сгубили свою юность, предались страстям греховным, потому и постигло нас бесславие. Быть может, ты желаешь и дальше идти по этой дорожке — дело твое, а только я тебе в том не товарищ! Я стал другим, дал Богу обет, что не будет меж нами ничего до тех пор, пока я не вступлю на царский престол. Так ведь того дня еще долго ждать, состариться можно! Молодость уже прошла, растратил я ее понапрасну, не вернешь теперь… А у тебя, Вис, есть хороший муж, забудь о других мужчинах, отринь порок, вспомни о добродетели — и судьба тебя возвеличит».

С этими словами он повернул коня и поскакал прочь от няньки, а она осталась во мраке безнадежности, поскольку ничего хорошего ее поездка не принесла. Свет белый ей стал немил от этой неудачи, а еще она думала о том, каково будет Вис услышать бессердечные речи Рамина.

Болезнь Вис и ее письма к Рамину

Знаете ли вы, как ужасны были страдания луноликой Вис, когда ее милый вдруг превратился в злейшего врага, его преданность и покорность сменились пренебрежением и жестокостью? Послала она ему весточку слаще сахара, а в ответ получила горький колоквинт* — словно черная туча надвинулась и излила на нее яд вместо дождя, словно черный ветер налетел и иссушил цветок ее души, а безжалостный меч пронзил ее сердце. И тогда она слегла, силы покинули ее нежное тело, не могла она головы поднять с подушки, неведомый недуг поразил прекрасную царицу.

Знатные жены собрались вокруг ее постели, стали хлопотать, гадать, как лечить венценосную больную. Одни говорили, что это бесовское наваждение, другие во всем винили дурной глаз, все снадобья, все лекарства перепробовали, а помочь страдалице не смогли. Наказов-то разных много давали: кто отдохнуть советовал, кто развлечениями нездоровье прогнать, да проку от этих поучений и предложений никакого не было.

Шах встревожился, призвал мудрецов и звездочетов, лекарей ученых со всего Хорасана, те принялись судить да рядить, причины болезни искать, чего только не нагородили! Один твердит, что у царицы черная желчь разлилась и меланхолию вызвала, другой доказывает, что Луна вошла в созвездие Скорпиона, оттого и всё зло, третий ссылается на Сатурн да на созвездие Рака… Словом, всё перебрали, а не поняли, не догадались: это Вис по Рамину тоскует, нет у нее мочи разлуку с ним вынести, это о нем она втайне льет слезы. А когда шаханшах отходил от ложа больной, ее слезы и стоны нескончаемым потоком вырывались наружу, звучали так жалобно, что ухаживавшие за Вис служанки сами начинали плакать. Она шептала:

«Ох, влюбленные, послушайте, не берите с меня пример! Никому не отдавайте сердца, не то постигнет вас злая судьба! Бойтесь даже приближаться ко мне — перекинется на вас тот огонь, что меня сжигает. А возник этот огонь оттого, что сердце у моего любимого из камня да из стали… Понятно, что кремень да огниво искру высекают, пламя зажигают, вот и сгораю я в том пламени, словно трут… А ведь я чего только не делала ради любви к нему! Все свои надежды, всю душу ему отдала, верность хранила — и что получила в ответ?.. Нет мне теперь иного прибежища, кроме смерти, — может быть, и злосчастье мое скончается вместе со мной. Да, коли милый мой полюбил другую, пусть другом мне станет смертный ангел!»

Потом она позвала к себе Мошкина (а это был ее доверенный помощник, старинный советчик во всех делах, искусный письмоводитель) и молвила ему:

— О Мошкин, найдется ли во всем мире другой такой обманщик, коварный изменник, как Рамин? Да мне легче было поверить, что из ногтя волос вырастет, чем ожидать от него подобного! Ты ведь помнишь, какой я была, когда взошла на царство, — благочестивой, чистой, праведной, а что теперь со мной стало?.. Ныне я опозорена и в глазах друзей, и в глазах врагов, мне ли сейчас искать царского величия и думать о достоинстве? Ведь я всем пожертвовала ради Рамина, будь у меня тысячу жизней, все бы их отдала ему! А он и прежде нередко меня огорчал, теперь же под корень срубил кипарис моей души, обезглавил меня мечом разлуки. Мало того, что он оставил меня, ушел, женился на другой, так он еще и письмо прислал, дескать, землю я возделал и розу-Голь взрастил! Каков наглец! Вот и лежу я на смертном одре, душа с телом расстается. Мошкин, прошу я тебя, приложи все свое умение, напиши ему такое письмо, чтобы разбудило былую любовь! Ты ведь такой красноречивец, слова умеешь сплетать словно сеть золотую. Напиши, верни его ко мне, а я твоей услуги век не забуду, верной твоей рабой стану!

И Мошкин, верный друг и слуга, принялся за дело. Взял он кусок лучшего китайского шелка (ведь особо важные письма тогда на шелку писали), взял калам* египетский, для чернил смешал мускус с амброй, дабы благоухание от написанного исходило, и стал нанизывать жемчужины слов на нить изложения, уснащая их сахаром и медом. Такому искусству позавидовали бы вавилонские чародеи, которым всякие чудеса доступны были!

Десять писем составил Мошкин от имени Вис, и все они были написаны с несравненным изяществом, по всем правилам, которым следовали знатоки прекрасного в те времена, были печальными и нежными, красноречивыми и страстными. В них говорилось о природе желания и горестях разлуки, о том, как бережно хранит неслабеющая память образ друга, и о том, можно ли найти замену неверному возлюбленному, о том, как надежда на свидание преодолевает боль разлуки, о жестокости друга-изменника и о нежной любви оставленной подруги, ее слезах и стонах, ее молитвах и мечтах… Эти послания были воплощенным совершенством, однако рассказывать о них подробнее нет смысла: в наши дни люди утратили привычку излагать на бумаге свои чувства, вверять их гонцу или посланцу, который доставит их тем, кто ждет желанной весточки, а раз пропала необходимость, исчезла и плавная красота слога, строгая соразмерность мысли и ее выражения, которые так ценились в давно прошедшие времена. Поэтому скажем только, что Мошкин выполнил желание Вис и принес ей письма к Рамину, а Вис, прочитав их, осталась довольна. Она немедленно кликнула Азина, своего раба, и молвила ему:

— До сего дня ты был моим слугой, но отныне станешь свободным, братом моим будешь, — я обращаюсь к тебе как к равному, доверяю тебе тайну сердца. Хочу я послать тебя к Рамину, господину моей души. Не мешкай же, поезжай быстрее, лети как ветер, как стрела! Ведь я буду вслед тебе глядеть, ответа ожидая, дни и часы считать буду. Да помни, тебя никто не должен видеть, ни друг, ни враг, никто о письме моем знать не должен. А Рамину скажи…

И тут она опять стала говорить о любви и верности, упрекать изменника и жаловаться на свою участь. Может быть, слова ее не были так изысканны, как в письмах, составленных мастером Мошкином, зато искренности и страсти в них было намного с больше.

Азин выслушал госпожу, взял из рук у нее письма и тотчас отправился седлать коня. Помчался он на резвом скакуне через горы и степи, не разбирая, где равнина, а где круча, не глядя, река перед ним или море. Всю дорогу не покидал он седла, не пил и не ел, пересекал пустыни непроходимые, скакал тропами нехожеными, летел как птица в поднебесье и наконец за две недели добрался от Мерва до Гураба.

Рамин охладевает к Голь

А между тем Рамин, прожив с Голь некоторое время, заскучал: весна наслаждений увяла, любовный вихрь утих, улеглись волнения, лук страсти ослабел, а стрелы сломались, словом, наступило пресыщение. Он столь долго пил вино радостей и удовольствий, что пришло похмелье, теперь ему, как пьянице после попойки, больше не хотелось ни смотреть, ни думать о том вине и о кубке. Зато все чаще возникал перед его мысленным взором образ Вис…

Однажды он выехал со своей свитой в степь. Начиналась весна, и весь мир в этот ранний утренний час сверкал словно китайская картина на шелку: тут и там над травой поднимали головки яркие тюльпаны, среди кустов заливались трелями соловьи, а лужайки так и переливались разными цветами, будто парча перламутровая. Красивый мальчик, прислужник Рамина, преподнес ему букет фиалок, и тут Рамину вспомнился день, когда он поклялся Вис в вечной любви. Вис сидела на шахском троне, вся сияя светом нежности, она протянула возлюбленному букетик фиалок и сказала: «Никогда не забывай!» И теперь, глядя на ароматные цветы, он проклял свою измену, содрогнулся от отвращения к самому себе, и день перед его глазами словно во тьму погрузился. На самом деле с небес по-прежнему светило солнце, но из глаз Рамина хлынули горькие слезы, пеленой от него Божий мир закрыли — это вернулась прежняя любовь к Вис.

Вдруг понял Рамин, что он один на чужбине, что нет у него здесь родной души, близких и друзей. И он заговорил, обращаясь к собственному сердцу, сетуя и укоряя его:

— О жалкое глупое сердце, как ты легкомысленно! Ты словно пьяный, не можешь отличить дурное от хорошего, лето от зимы, красоту от безобразия! Тебе все равно, цветник или солончак, шелковый ковер или жесткая земля под ногами… Вот и привело твое безрассудство к измене, жажда наслаждений обернулась попранием верности. А теперь ты в тоске! Не ты ли отреклось от Вис, толкнуло меня к забвению клятвы? Ты сулило возвести меня на неведомые высоты, а оказался я сброшенным в бездну безумия. Напрасно я повиновался только твоим приказам, ублажал тебя и потакал твоим прихотям, — ты завело меня в капкан, ты обмануло меня, ты мой недруг! Да, я получил по заслугам, ибо своей рукою сломал ветвь счастья, но как мне быть теперь, как жить на чужбине, одинокому и несчастному?

Пока Рамин так разговаривал сам с собой, тесть его Рафид незаметно подъехал к нему сзади и услышал все его сокрушенные речи. Он спросил:

— О светоч благородных, почему у тебя столь горестный вид? Чего тебе не хватает? Чем ты недоволен? Ведь ты молод, обладаешь высоким саном, а впереди у тебя — трон шахский. Не упрекай понапрасну судьбу, иначе пошлет она тебе то, на что ты притворно сетовал.

Но Рамин возразил ему:

— Тебе меня не понять! Ты живешь на родине, а я на чужбине, тебе в Гурабе каждый родич, а я средь вас чужак. Потому я и тоскую, что не надо мне богатства и роскоши на чужой стороне, для меня ключевая вода в краю родном — бальзам. И друг мой заветный там остался, а я тут томлюсь от одиночества — нет здесь у меня ни друга, ни возлюбленной, ни потомков. А ведь когда-то обладал я всем — и подруга у меня была, и отчий кров. Пускай мы ссорились, обижались друг на друга, тем слаще бывало потом примирение. Ведь в раскаянии и просьбах о прощении тоже заключено блаженство… Такова жизнь истинно влюбленных, к которым и я принадлежал в былые времена.

Конечно, Рафид, вернувшись с охоты во дворец, всё это выложил дочери. Он говорил ей:

— Я заглянул в душу Рамину: он вероломен по природе своей! Как ты ни старайся, будь хоть самой образцовой женой, он все равно останется ядовитой змеей, которую не приручишь. Он как дикое дерево — сколько не поливай розовой водой, оно принесет горькие плоды. Был бы он честным и верным, не предал бы Вис и Мубада, так что лучше тебе с ним не водиться, хоть ты и сочеталась с ним браком.

По обычаю, вечером все встретились на пиру. Рамин воссел на трон, светлоликая Голь — рядом с ним. Хороша она была, всех краше на том пиру: на лилейных ланитах румянец цвел словно тюльпаны, стрелы темных ресниц сердца поклонников поражали, один лишь Рамин не замечал ее пленительной красы, даже и не глядел на нее. Он был поглощен мыслями о Вис, сидел на престоле словно идол каменный, тогда как сердце его улетало в далекие дали, трепетало и стенало. При этом он полагал, что состояние его никому не приметно (а может быть, ему и дела не было до того, что люди подумают, что на челе его прочитают, таков уж уродился Рамин, он о других мало беспокоился). Так он сидел, размышляя про себя, вернуться ли ему в Мерв, кинуться в ноги Вис, или оставаться в Гурабе, пока вдруг не вскочил с места, не сказав присутствующим ни слова. Быстрым шагом направился он к дверям, вышел вон, вскочил на своего верного коня и опрометью понесся к городским воротам, а миновав их, пустился в сторону Мерва.

Ах, как упоителен восточный ветер! Он несет с собой благоухание цветников, терпкий запах благовоний, волнующий воображение, если же к нему примешалось еще и дыхание возлюбленной, то он становится слаще и живительней всех ароматов на свете. И Рамин, овеваемый дивными струями эфира, ехал по степи, предаваясь мечтам о Вис и уповая на свидание с нею. Тут и повстречался он с Азином, который спешил в Гураб с письмами Вис. Увидел Рамин знакомое лицо, и вся степь словно засияла перед ним.

Азин, достойный и преданный слуга, сошел с коня, поцеловал землю перед Рамином, принялся расспрашивать его о житье-бытье, и все это доброжелательно, с приветливой улыбкой, с выражениями почтения. Затем он вручил ему письма Вис и еще ее платок и покрывало, которые она велела передать былому возлюбленному.

Затрепетал Рамин при виде присланного, протянул руку к письму, но так задрожал, что не мог устоять на ногах, упал и лишился чувств. Когда же пришел в себя, жадно стал читать послание, орошая его слезами, прижимая к сердцу и к губам платок и покрывало любимой. Долго он не мог совладать с собой, но в конце концов, написал Вис ответное письмо, в котором умолял его простить и клялся в жаркой любви. Поехал Азин назад с этим посланием, а Рамин вскорости последовал за ним, смиренный и полный надежд.

Прибытие Рамина в Мерв

Прекрасен град Мерв, столица земных владык! В нем одном — сад радостей земных, так хорош он весной ли летом ли, осенью или зимой, словом, во всякое время года. И тот, кто бывал в Мерве, кому дарила столица свой приют, не променяет его ни на какой другой город. Если же там живет его подруга, то считайте, что выпал сему человеку счастливый жребий! Теперь понятно вам, как тосковал Рамин, разлучившись с родными местами и с возлюбленной. И хоть покинул он их по собственной воле, выбросить из сердца не смог, а когда вернулся, всё вокруг предстало пред ним еще более прекрасным, чем прежде, словно не Мерв открылся его взорам, а рай небесный.

Когда он приблизился к крепостной башне, дозорный сверху заметил его, узнал коня и удалого всадника на нем. Тотчас стражи известили кормилицу, а та побежала к своей госпоже, радостно восклицая:

— Вот и прибыло лекарство от твоей боли сердечной! Явился воин царственный, достойный венца, пришел провозвестник весны, — как видно, судьба смягчилась, а рудник свидания снова наполнился драгоценными каменьями. Видишь, твои упования сбылись, испей же сладостное вино встречи! Поднимись, о луна, погляди на лик земной: как он блистает и цветет, как ликует и радуется приходу Рамина. Воистину, он прибыл под счастливой звездой, теперь воссоединятся солнце и луна! Посмотри, как он хорош, как жаждет твоей любви, изнемогает от тоски по тебе — открой же двери милому!

Но черноокая красавица отвечала ей:

— Шаханшах почивает, вместе с ним уснули наши горести. Но если вдруг проснется он — беда! Всем нам конец. Ты уж постарайся, чтобы он не пробудился раньше времени.

Кормилица тотчас принялась ворожить над шахом, и тот погрузился в такой крепкий сон, как будто был пьян мертвецки, ничего не видя и не слыша. А Вис тем временем прошла к высокому оконцу и уселась подле него, озарив сиянием всю округу. Сверху ей отлично был виден Рамин, стоящий перед башней, сердце у Вис так и расцвело любовью, но она подавила радость и выказала обиду: как бы не замечая Рамина, укоризненно обратилась к его коню:

— Я к тебе как к родному относилась, добрый конь, что же ты презрел нашу дружбу? Разве не дарила я тебе уздечку золотую, подковы серебряные? Разве не ходил ты под попонами шелковыми, под седлом бархатным? Ясли тебе отвели беломраморные, кормили круглый год зерном отборным, поили ключевой водой… Зачем же ты оставил все это, зачем польстился на чужие хлеба, зачем душе моей оскорбление нанес?.. Напрасно ты прибился к другой конюшне, конь удалой: кто добра не ценит, зло вкусит, кому арка храма не по душе, под перекладиной виселицы окажется.

Рамин увидел, как сердита его возлюбленная, услышал ее горькие речи и не мог не признать, что она права, а он виноват. Со слезами он заговорил:

— О солнцеликая владычица красавиц, ты подобна сияющему рассвету после тьмы ночной, ты — дивный цветок, благородная лилия! Зачем ты гневаешься на меня и терзаешь мое сердце, зачем отвращаешь от меня пленительный взор? Ведь ты душа моя, Вис, ты мне жизни дороже, я вечный твой пленник, раб любви к тебе, — тем и известен я в мире. Вот он я пред тобой такой же, как и был, а ты изменилась, ты сурова со мной… Где твои клятвы, где твоя любовь? Ты, видно, вознамерилась лишить меня жизни, ты теперь заодно с врагами моими!

Вот как повернул разговор красноречивый Рамин! Стал он рассуждать о завистниках и ненавистниках, которые срубили под корень деревья в саду любви, иссушили цветник надежды, потом и свою вину признал: мол, я благороден, но слаб душой, подчинился жестокой судьбе, поддался наваждению бесовскому, потому и утратил покой и разум. А закончил мольбами о прощении, заклиная Вис вернуть ему любовь. Он говорил:

— Прости меня, и я стану твоим безропотным слугой, во всем покорным твоей воле! Если ты меня не простишь, к кому же мне обращать мои мольбы? Ведь я всего лишь раз оступился, не наказывай же несчастного столь жестоко! Я на все согласен, но только позволь мне видеть тебя, не прогоняй, ведь без тебя вся жизнь моя — ничто! Ты видишь, как потемнел мир? Это от немилости твоей, от горя моего. Ты слышишь, как стонут и плачут леса и рощи, как рыдают поля? Это слезы моего сердца, это дым от моих горестных вздохов. Горит мое сердце, а снег от холода твоего никак не тает… Сквозь снег и буран я пробивался к тебе и вот теперь стыну на морозе — пускай умру, коли ты того хочешь!

Но слова луноликой Вис прозвенели в ночной тиши как кинжал, и был тот кинжал напоен ядом:

— Ступай прочь, Рамин, в Мерве тебе не на что надеяться, так что уходи, оставь меня. Я больше не верю твоим лживым словам, и о печали твоей слушать не хочу. Ты уже обманул меня однажды, второй раз я не попадусь в твой силок. Иди распинайся перед своей Голь, предлагай ей свою любовь и верность. Ума тебе не занимать, словом ты тоже искусно владеешь, но ведь и я не простушка деревенская! Твои уловки и хитрости я давно знаю, все твое притворство для меня — книга открытая. Говорю тебе прямо: я не хочу избавиться от Мубада, я буду ему верной женой. Ведь он-то ни разу мне не изменил, не отрекался от меня, как бы дурно я с ним ни поступала. Он всегда меня любил: теперь пришел его черед подносить к губам хрустальную чашу, а твое место там, где ты его выбрал. Я же поспешу в опочивальню к супругу, не желаю я огорчать его долгим отсутствием. И тебе советую возвратиться к Голь: пусть цветет в твоем саду, пусть тебе пятьдесят детишек нарожает!

Вис говорила все это, чтобы выместить обиду за долгую разлуку, закончив свои речи, она отвернулась от оконца и ушла вместе с кормилицей, бросив друга дрогнуть на ветру под холодным мокрым снегом. Напрасно он оглашал жалобами округу, напрасно взывал в ночи к непреклонной возлюбленной, — ответом ему было молчание. А тяжелые тучи опускались всё ниже, а свирепый ветер завывал всё громче, злой снег вперемешку с дождем хлестал ему прямо в лицо, покрывал ледяной коркой его одежду и тело, так что Рамин уже почти не мог шевельнуться, скованный льдом, словно броней железной.

Вис же в своих покоях терзалась, места себе не находила: хоть ей и жалко было замерзающего Рамина, но раненное его вероломством сердце не давало произнести слова прощения. Наконец она не выдержала, опять выглянула в окно, но и в этот раз не стала говорить с Рамином, произнесла много горьких слов, упреков и порицаний, обращаясь к ни в чем не повинному скакуну, и вновь скрылась, пылая гневом.

Разлад и пререкания между Вис и Рамином и их примирение

Но этим дело не кончилось — разве можно остановить коня на скаку, разве можно заставить замолчать растревоженное сердце, преградить дорогу горному потоку, низвергающемуся с высоты? Долго еще спорили и препирались влюбленные, каждый отстаивал свою правоту, пытался доказать, что ни в чем не виноват, что любит больше и любовь его верней… А потом как-то незаметно на другое перешли, стали обидами считаться, страдания себе в заслугу ставить. У Вис язык острый был, она больно ужалить умела, неудивительно, что терпение Рамина истощилось и он молвил:

— Красавица, ты лишнего-то не болтай — у тебя, видно, ум с сердцем не в ладу. Сердечко у тебя слаще сахара, а из уст такие колкие слова сыплются!.. Ты, наверное, не слыхала, что неприветливый и невнимательный друг хуже недруга? Я здесь под снегом замерзаю, а ты в своих покоях нежишься среди мехов и бархата, да еще мне слова всякие говоришь — самое подходящее время нашла! Я того и гляди помру тут у тебя под окном! А разве подобает такая смерть мне, воину и рыцарю? И вообще, о чем ты толкуешь? У тебя все это время муж был, а я жену себе взял — тебе не понравилось… Ну ладно, я тебя не неволю, каждому свое, живи себе с Мубадом и радуйся!

Прекрасная и гордая Вис ему отвечала:

— Будь по-твоему, спасибо тебе на добром слове, честь тебе и хвала! Я ведь осталась прежней, красота моя не увяла, а расцвела: лицо у меня такое же светлое, уста такие же нежные, локоны такие же темные и душистые и все прочее тоже на месте. Твоя роза-Голь передо мною словно шип, колючка сухая! Хотя вообще-то она, быть может, и недурна, но я — владычица красавиц, нет мне равных. Как же ты посмел ее рядом со мной поставить? Ты меня невежей бесчувственной выставляешь, а сам-то ты кто? Ну что же, благодари Бога, что он Мубаду, а не тебе послал такую неумную и невоспитанную жену.

И пока Вис говорила Рамину эти резкие слова, сердце ее словно окаменело: перечисляя свои обиды, она вновь переживала их и теперь никак не могла смягчиться, простить своего заблудшего друга. Отойдя от окошка, она кликнула привратников и приказала:

— Покрепче заприте ворота и двери, разве вы не слышите, что буря надвигается? То скрип доносится до слуха, то визг и скрежет, сотрясается земля, ветер рвет ставни и засовы. Будьте настороже, не допустите беды!

Рамин сквозь шум непогоды расслышал ее слова и понял, что лишился последней надежды. Пришлось ему и в самом деле повернуть коня и удалиться. Весь засыпанный снегом, озябший, несчастный, он ехал и говорил сам себе:

— О сердце, перестань терзаться из-за того, что облила тебя любимая презрением, — в любви такое частенько бывает, влюбленные постоянно испытывают унижения. Если ты сумеешь пережить это, то в будущем откажись совсем от поклонения прекрасным кумирам! Ведь ты — сердце свободного человека, а свободный не станет сносить гнет и несправедливость. Ты просто не влюбляйся, не заводи себе подруги, и огорчения минуют тебя. Ах, ведь знал я, что в красавице этой нет ничего, кроме высокомерия и притворства, ведь я наказывал тебе, сердце мое, не откровенничать с ней, не признаваться ей в любви несчастной… Ведь недаром говорят: «Даже птице лучше молчать!»

Удивительное дело, как не надоест обманчивому року дурачить нас! Порой он нас обрадует, порою огорчит, то приголубит, то злобой поразит, — этот мошенник играет нами, точно жонглер своими шариками… Да, если бы человека не одолевало своекорыстие, если бы не выбалтывал он, одержимый тщеславием, своих тайн, никто бы в этом мире не страдал от принуждения, ничья душа не томилась бы от гнета греха, люди освободились бы от пут и цепей, не гнались бы за ложной важностью и мнимым величием, не строили бы из себя невесть что, тогда и коварство судьбы было бы не страшно.

Когда удрученный Рамин покинул Вис, сам демон любви усомнился в силе своих любовных чар. А Вис, оставшись одна, раскаялась в том, что сделала, пожалела, что сама себе накликала муки. Набежали на глаза ее слезы, ливнем пролились на прекрасные ланиты, все лицо оросили. Рыдая, она приговаривала:

— Ох, сама я прогнала прочь свое счастье, своими руками сломала ветвь радости!.. Мой злейший враг — я сама, как же мне справиться с этим злоумышленником?..

Призвала на помощь кормилицу, стала ее теребить:

— Скорей, няня, поторопись, отведи от меня беду, уладь дела мои! И зачем только я такая непутевая на свет родилась?! Счастье мне прямо в руки шло, а я его во прах кинула! Загасила я свечу блаженства… Спаси меня, догони Рамина, подхвати коня его под уздцы, умоли всадника простить меня, верни его ко мне, или я умру!

Нянька полетела как на крыльях, не обращая внимания на непогоду, и привела отвергнутого возлюбленного назад к Вис. Луноликая предстала ему во всей красе: лик белее снега, кудри темнее ночи, а слезы из очей словно жемчуг отборный. Она нежно улыбнулась Рамину и сказала:

— О светоч избранных, ведь каждый бережет и отстаивает свою любовь, потому и не сдержалась я, невзначай тебя обидела. Но ведь и ты прежде обижал меня!

И она принялась уговаривать его, изящными речами стараясь смягчить его сердце и загладить свою жестокость. Но теперь заупрямился Рамин. Словом, они еще долго обменивались взаимными обвинениями и извинениями, долго препирались, пока не исчерпали все нападки, не опровергли все доводы. Но тут ночь подошла к концу, положив предел затянувшимся спорам, и в свете наступающего утра они вдруг увидели путь к прекращению раздоров: протянули друг другу руки и укрылись от недоброжелателей под сенью летнего дворца в саду. Там обнялись они крепко, очистили сердца от ржавчины разлуки и вновь предались блаженству свидания.

Ах, любовь, лучше бы человеку вовсе не знать тебя, но уж коли суждено тебе явиться, приходи в молодости! Какой прекрасной кажется тогда влюбленному его подруга, а вместе с нею и весь мир — с любовью всякое дело становится легким, нет ничего невозможного, и собственный жребий предстает человеку светлым и радостным. Но не каждому дано это испытать.

Рамин является пред очи Мубада

В любовных утехах месяц промелькнул для Вис и Рамина незаметно. (Не спрашивайте, как могли они предаваться радостям любви под самым носом у шаха Мубада, тот же оставался в неведении, — легенды не дают ответа на этот вопрос, а досужих домыслов наше повествование избегает. Не знал, не видел — и весь сказ!) Но вот появились признаки окончания зимы, и Рамин со вздохом сказал:

— Пора мне все же предстать перед шахом, дольше скрываться нельзя, не то владыка опять разгневается.

И Рамин прибег к хитрости: под покровом ночи он покинул дворец, ускакал далеко в степь, не замеченный стражами и привратниками, а на рассвете повернул назад. И когда утро было в разгаре, он подъехал к городским воротам весь в пыли, на усталом коне, выказывая утомление после долгой дороги. Слуги поспешили доложить шаханшаху:

— В столицу прибыл твой солнцеликий наследник и брат, он преодолел трудности пути, не зная отдыха, торопясь на встречу с тобой.

Рамин вошел как был, в дорожной одежде, низко поклонился Мубаду, а тот очень ему обрадовался, принял ласково, стал привечать, о житье-бытье милостиво расспрашивать. Рамин отвечал со всей почтительностью и учтивостью:

— О великий государь, да пребудет с тобой навеки победоносное счастье, назло врагам твоим, на радость друзьям! Да не оставит тебя благодать Божья, да ниспошлет Он тебе и далее полное благополучие! Всем на свете я обязан тебе — ты дал мне власть, богатство и славу. Как же мне не скучать по тебе? Как снести разлуку с тобой? Я старался управлять страной по твоему наказу: в Горгане вместе с тамошними смельчаками избавил народ от волков, в Кухистане прекратил разбой и раздоры, в Сирии и в Ираке сокрушил я твоих недругов. Все блага послал мне Господь, кроме одного: счастье лицезреть славного шаханшаха. И вот почувствовал я, что оказался в когтях дракона грозного, а имя тому дракону — удаленность от шаха. И чтобы избавиться от этого страшного зверя поскакал я сюда, на встречу с тобой. Не вели меня казнить за своеволие!

Разумеется, Мубад просиял от таких льстивых речей, величаво улыбнулся брату и молвил:

— Ты поступил правильно и достойно, как подобает мужу благородному. Я тоже очень рад тебя видеть, погости у нас подольше. Сейчас, правда, зима стоит, за стенами дворца неприглядно и заняться там нечем, придется под крышей время коротать, но скоро скучная пора окончится, тогда уж мы с тобой повеселимся, поедем вместе на охоту, потешим молодецкую душу. А сейчас ступай в баню, смой пыль дорожную, одежду перемени.

Рамин с поклоном удалился, а шах в знак своего благорасположения послал ему богатые одеяния и подарки.

И вот снова потекла веселая жизнь: что ни день во дворце пиры, праздники, которые были столь любезны сердцу Рамина, а он при всем при том еще ухитрялся тайком встречаться с Вис, да так ловко, что никто при дворе их ни в чем не заподозрил.

Так прошли зимние месяцы, и вот снова весна раскинула свои шатры по долинам и холмам. Земля от радости расцвела словно сад, красотою с небесами сравнялась. Старый-престарый мир снова превратился в юношу с темными кудрями-фиалками, с румяными, словно тюльпаны, ланитами. А вся страна распахнула пред ним царскую сокровищницу, бросила к его ногам парчу и шелка, золото и драгоценности, мускус и амбру. Тысячеголосый хор пел гимны розе, которая выглядывала из-под полога листвы, зефир нежно перебирал кудри гиацинтов, нарцисс серебристой рукой поднимал вверх золотой кубок, приветствуя первые капли весеннего дождя, и животворные потоки омывали славный Мерв, неся обновление всей природе. В эту благодатную пору царь Мубад, которому душно стало в городе и томно, решил отправиться на охоту.

Шах созвал свою свиту, кликнул и военачальников, предводителей дружины царской, и объявил:

— Желаю ехать охотиться в Гураб! Постреляем там дичь, погоняем волков и вепрей, пустим собак и гепардов за ланями и онаграми, а то и хищников крупных живьем отловим для зверинца дворцового — то-то будет потеха!

Вис, услышав о намерении шаха, так и ахнула. Она сказали кормилице:

— Что ни день — новая беда на мою голову! Шах придумал в Гураб ехать, Рамина, конечно, с собой заберет, а я-то как же?.. Моя душа тотчас с телом расстанется, птицей за Рамином полетит. Ох, сразила меня весть эта, словно конь копытом по лбу ударил! Как же мне спастись от муки мученической, как постылой разлуки избежать? Нянька, скорей беги к Рамину, расскажи ему все да выспроси: что он собирается делать, как грядущую беду отвратить? Ведь его отъезд — смерть моя!..

Кормилица тотчас отправилась к Рамину, но для него это известие оказалось столь же неожиданным, прямо в сердце ранила его эта весть, а рассказ кормилицы о том, как огорчилась Вис, эту рану солью присыпал. Заплакал Рамин — ну, что ты скажешь, одни горести на его долю достаются! — а потом так молвил:

— Мне Мубад ничего об этом не говорил, может быть, еще обойдется? Если же прямо приказано мне будет, придется притвориться больным. Скажу царю, что ноги у меня заболели, что дорога мне тяжела… Какой из недужного охотник? Царь оставит меня здесь, а нам только этого и надо.

Кормилица передала эти слова Вис, и у той отлегло от сердца, печаль на ее лице сменилась радостью. Да только рано было радоваться, не все так получается, как задумано, судьба по-своему распоряжается, небесный свод не по желанию людскому вращается.

Выезд Мубада на охоту и новые трудности Вис и Рамина

Утром, едва солнечный луч позолотил вершины гор и набросил на землю ковер из самоцветов, раздались голоса дудок и труб, загрохотали барабаны, поднялась суета и толкотня среди всадников знатных и простых, и дружина и свита вместе двинулись из Мерва в степь, словно волны морские, набегающие на прибрежный песок. Благородный Рамин подъехал было к шаху с заготовленными отговорками, но тот его и слушать не захотел, при всем честном народе крикнул ему:

— Опять ты за свои уловки взялся? Брось притворяться и ступай на свое место! Без тебя мне охота не по душе.

Ничего не получилось у Рамина, хитрости его потерпели неудачу, более того, он запутался в собственных силках: ведь он же сам уверял Мубада, что скучает без него, прямо жить не может. Поневоле двинулся он вместе со всеми в сторону Гураба, угрюмый и снедаемый досадой. И чем дальше он ехал, тем больше копилась в душе его злоба, тем сильнее разливалась желчь и грызло сердце неудовлетворенное желание.

А Вис, узнав об отъезде Рамина вместе с шахом, совсем покоя лишилась: сердце ее за последнее время уже привыкло к радостям и неге, и теперь она ощущала себя куропаткой, попавшей в когти сокола. Вновь и вновь повторяла она горестные жалобы влюбленных, разлученных друг с другом. А когда с крыши дворца увидела Рамина, ехавшего подле Мубада прочь из города, — лицо у него было печальное, но прекрасное и гордое, он сидел на коне с таким царственным видом, сурово глядел прямо перед собой, — сердце у нее кровью облилось, она заплакала и зарыдала.

А Рамин тоже был подавлен горем, он тоже рыдал, но в душе, про себя, сохраняя видимость непреклонного и отважного витязя, отчего ему становилось еще хуже. Он так терзался и мучился из-за разлуки с любимой, что к первому привалу и правда почувствовал себя больным. И когда шаханшах велел остановиться и разбить шатры, на лице у Рамина уже проступили явные признаки нездоровья. Он не стал ужинать с шахом, отказался от вина и, сославшись на боль в ногах, удалился. Душа у него так болела, что, казалось, затопила болью все тело, и каждая косточка, каждая жилка ныла, горела и страдала.

Так же, а может быть, и хуже, мучилась Вис в своем роскошном чертоге. Она говорила няньке:

— Кормилица, придумай что-нибудь! Опять мой любимый уехал прочь от меня — научи меня, что делать, ведь я изнемогаю от любви! Нет у меня сил сносить разлуку. Я отдала сердце бессердечному, а теперь горе лишает меня разума. Не брани меня за мою тоску, я и так наказана расставанием с другом…

Долго она так жаловалась и просила кормилицу измыслить какое-нибудь средство, чтобы утолить ее душевную боль, пока та ей не сказала:

— Ничего удивительного в твоих страданиях нет: ты ведь лишилась своего друга сердечного, разлучилась с ним, и он теперь так же горюет. Но твои мучения и исцеление твое зависят от тебя: все в твоих руках. Йездан* ниспослал тебе царскую долю со всем ее величием и властью: царям разрешено то, что простым смертным недозволено. Родня твоя ближайшая — знаменитая Шахру, славный Виру, ты избрала себе другом Рамина, наследника царского рода, облеченного многими достоинствами. А от Мубада тебе ждать нечего: злобный нрав его не изменится, груз гнева в душе его меньше не станет, он останется таким же, как прежде, да и ты не переменишься. Значит, надобно тебе такое средство искать, чтобы оно было и могучее, и скрытое, и быстрое. Только так сумеешь ты прогнать печаль и обрести покой. Слушай: сейчас, пока в Мерве ни шаха нет, ни войска, тебе нужно поскорей завладеть царской казной. Сделай первый шаг, а для этого тотчас пошли письмо Рамину, напиши ему, чтобы поскорее отделался от Мубада, вернулся сюда, а уж тут мы все в ход пустим, чтобы покончить с шаханшахом.

Вис от этих речей приободрилась, перестала слезы лить и написала Рамину письмо, в котором пересказала все, что говорила ей нянька. Отослала она письмо с гонцом и стала с нетерпением ожидать, что-то будет.

Когда посланный Вис прискакал к Рамину, тот так обрадовался, что поцеловал письмо возлюбленной, прижал его к глазам и ко лбу, а затем быстро вскрыл печать, прочел написанное и почувствовал, что судьба его готова измениться, что звезды благоприятны и небеса милостивы к нему. Он говорил себе: «Наконец-то пришел мой час! Теперь мне надо отринуть все страхи и колебания, забыть о покое и тишине — ведь влюбленный не страшится ни меча, ни слона разъяренного, ни льва рыкающего! Пришло время прекратить стенания и жалобы, порвать свои цепи — либо голову сложить. Братом моим отныне станет моя десница, другом верным — богатырский клинок. Радость легко в руки не дается, без труда нельзя достичь исполнения желаний. И нечего мне сидеть в нерешительности и препираться с собственной судьбой, надобно вырваться из этой западни! Я разнесу на куски эту ловушку, вырву с корнем древо позора! Да, мне пришлось изведать несчастье, но это время миновало, настала другая пора».

И Рамин стал дожидаться наступления ночи, чтобы под прикрытием темноты покинуть лагерь Мубада. Едва костер дня догорел, а солнце умчалось прочь на своем скакуне, чтобы дать дорогу восходящему месяцу, Рамин пустился в путь, а его бегство видели только луна и созвездие Плеяд. С ним были посланец Вис и сорок витязей его собственной дружины, сорок лихих удальцов. То ровной рысью, то волчьим наметом летели они и всего лишь за неделю достигли стен славного Мерва.

Рамин послал вперед гонца Вис и строго наказал ему хранить тайну: пусть никто, кроме Вис, не знает об их прибытии! Еще можно сказать о том кормилице: эта хитрая старуха сумеет во многом помочь. Вис же он передал, чтобы она была настороже.

А Вис в это время пребывала в старом шахском дворце, охранял же ее и сокровища царские Зард, старший брат Мубада и его доверенный советник. Гонец незаметно проник на царский двор, там закутался в женское покрывало и отправился к главному сокровищу шаханшаха, сребротелой Вис. Он слово в слово пересказал ей все, что велел Рамин, и царица безмерно порадовалась. Она отправила к Зарду одного из слуг, чтобы тот передал: «Мне нынче ночью сон привиделся, будто занемог брат мой Виру, а потом поправился. Хочу я пойти в храм Огня: принесу жертву, возожгу огонь во здравие братца».

Зард ответил:

— Правильно, это дело благое, так и следует поступить.

И вот царица вышла из дворцовых ворот, окруженная своими служанками и знатными женщинами, и направилась к храму. Они привели жертвенных баранов, Вис стала раздавать щедрую милостыню беднякам — вот тут-то и приблизился к ней переодетый Рамин. Они удалились в беседку, свита Вис разбрелась, остались только самые верные служанки. Тогда вышли из укрытия сорок витязей, спутники Рамина, все укутанные в женские покрывала, выступают плавно, словно невольницы, обученные прислуживать царице. Все вместе двинулись они назад в замок: впереди рабы с факелами, за ними слуги и евнухи, а в середине царица со служанками приближенными. Под видом женщин и проникли во дворец воины Рамина во главе с ним самим, и никто их не заметил, никто не остановил.

Тут наступила ночь, опустилась на землю тьма, словно дым густой, словно смола черная, только воинство небесное — звезды на небосклоне — обозначилось. Тогда и выскочили из засады храбрецы Рамина, подобные смертоносному урагану, кинулись с обнаженными мечами на стражу, всех до единого поубивали. А Рамин, будто ночной разбойник-леопард, прыгнул к постели брата своего Зарда, склонился над ним. Мгновенно проснулся старший брат, схватился за меч, рванулся к Рамину, как яростный лев, Рамин крикнул ему:

— Брось меч, я не желаю твоей смерти! Я Рамин, твой младший брат, я против тебя зла не питаю. Брось меч, дай мне связать тебя — и я сохраню тебе жизнь.

Но не таков был богатырь Зард, чтобы сдаться. Осыпая брата бранью и проклятиями, он обрушил на него свой меч, яростно ударил по голове. Однако Рамин успел заслониться щитом, половина щита отлетела под напором могучего клинка, но в этот миг Рамин ответным ударом снес Зарду полголовы… А вокруг них битва уже заканчивалась: трупы стражников и слуг, пытавшихся защитить Вис, валялись в лужах крови, кто-то пытался бежать, спрыгнуть вниз со стены, но и им не удалось спастись. Все это происходило в полной темноте, поскольку месяц не решился выставить из-за туч свой светильник, побоялся, видно, кровью замараться. Ночь стала пособницей Рамина и помогла ему добиться того, чего он хотел, однако же и горечи подлила в его победную чашу: Рамину жаль было погибшего брата, он даже заплакал, но что проку в слезах?

Итак, судьба отвернулась от Зарда, он расстался с жизнью, а стадо, которое поручил ему Мубад, осталось без пастуха. Острый меч произнес свой приговор, булат возвел Рамина на царство, а небеса провозгласили: «Аминь!» И наступила для Вис и Рамина ночь счастья безоблачного, ночь блаженства и радостей земных, которым никто не мешал. А когда пришло утро, Рамин восстал от сна, обретя царское величие, он впервые безбоязненно воссел на трон вместе с возлюбленной Вис как законный владыка, полный достоинства и славы.

Рамин вместе с Вис, захватив казну, отбывает в Дейлем, а Мубада постигает бесславная гибель

Но Рамин недолго задержался в Мерве, он счел за лучшее удалиться оттуда, покуда не нагрянул разгневанный Мубад: ведь у Мубада войска побольше было. Рамин велел пригнать всех вьючных животных, какие найдутся, нагрузил их царской казной — гроша медного не оставил! — и через два дни отбыл из Мерва вместе с прекрасной Вис, которая сидела в золотом паланкине словно луна в окружении Плеяд. Они поспешно двинулись через пустыню, не останавливаясь ни днем, ни ночью, оставляя позади обширные степи. Словом, пока Мубад узнал о том, что случилось, Рамин был уже в Казвине*, а оттуда двинулся в сторону Дейлема*, вздымая к небесам победные знамена.

Дейлем — знаменитая твердыня, которую защищают богатыри — дейлемиты и гилянцы, они издалека разят врагов своими острыми стрелами, а еще страшнее их воинственные клики. Сражаются они, в основном, дротиками и копьями, бросают их с дьявольской силою, и в бою подобны дивам, готовы всех до одного людей перебить. А уж если обороняться приходится, стеной стоят! Ради воинской славы и доброго имени они всю жизнь проводят в битвах и сражениях, и никому из царей земных еще не удавалось их покорить или принудить к выплате дани. Так и осталась эта земля девственно нетронутой, никто ею не владел.

Прибыв в Дейлем, Рамин решил начать с раздачи даров. На другое утро он велел расстелить подле своего трона бычьи шкуры, горой насыпать на них золото и серебро, — казна-то царская при нем была! — сам оделся пышно и богато и стал гостей встречать-привечать: каждому отмерял полную чашу золота или серебра. Его радушие и щедрость, благожелательность и приветливость, подкрепленные золотым дождем милостей, привлекли к нему сердца, так увеличили число его сторонников, что и не сосчитать. Весь мир, можно сказать, обратился лицом к Рамину (или к его дирхемам* и динарам*). Самые знатные и прославленные рыцари съехались под его знамена, привели с собой свои дружины. Так и получилось, что всего за месяц войско Рамина настолько увеличилось, что тесно ему в Дейлеме стало! Рамин поставил предводителем рати Виру, а в помощники ему назначил Гилу, тоже знаменитого богатыря.

Когда молва принесла известие о том в ставку шаха Мубада, его приближенные так перепугались, что не решились сразу же доложить повелителю, как обстоят дела: ведь царский гнев ужасен! Три дня скрывали они от шаханшаха дурные вести, а Рамин тем временем увеличивал свою рать. Но Мубаду все-таки стало ведомо о действиях брата: и тут он так разъярился, что просто светопреставление началось!

А как же иначе? Вдруг узнал он, что брат казну царскую и царицу похитил и скрылся, мятеж против шаханшаха учинил — тут с ума сойти можно! И точно: шах почти разума лишился: никак сообразить не мог, что делать, где выход искать? То говорил себе: «Я ему, подлому, все пути отрежу!», то решал, проклиная Рамина и Вис, немедленно возвращаться в Мерв, то твердил: «Если я ворочусь, люди подумают, что я этого негодяя испугался!». А вообще-то пребывал он в страхе, казалось ему, что судьба от него отвернулась, что все войско тоже настроено против него и предпочтет нового, молодого государя старому, всех он подозревал в измене, всех винил в случившемся — даже мать свою, которая когда-то помирила его с Рамином. Целую неделю провел шах в этих раздумьях и колебаниях, своим воинам не показывался. Но в конце концов принял все же решение, достойное мужа: «Надо попытаться победить Рамина!»

И верно: отступить без борьбы было бы для него позором.

И вот Мубад двинулся из Гураба в Амоль*, разбил в степи лагерь, словно цветник из шатров ярких, словно горы и холмы, выросшие посреди равнины.

Как бы ни были люди многоопытны и предусмотрительны, сколько бы ни углублялись они в тайны природы, главной тайны мироздания им не открыть никогда, ибо тайна сия велика и сокровенна. Не дано человеку предугадать решения судьбы, ибо мир земной непостоянен и призрачен, он являет очам смертного лишь вереницу обманов, он как ветхая старуха, которая выдает себя за юную красотку и ввергает в греховный соблазн множество женихов. Из последних сил тщатся люди обрести мирские сокровища, но приходит час, и не остается ни человека, ни богатства его. Только что ты видел блистательного шаха и его войско — и вот уж нет ни войска, ни властелина, окруженного свитой, всё миновало… Так случилось и с Мубадом.

Под вечер, когда шаханшах подошел к Амолю и стал лагерем в степи, он повелел устроить пир, уселся со своими витязями пить вино, милостиво жалуя их одеждой со своего плеча, златом-серебром. Всю ночь они пьянствовали и веселились, как вдруг под утро из тростниковых зарослей на речном берегу выскочил прямо к царскому шатру огромный и свирепый вепрь, ярясь и топая, будто слон. Воины и слуги бросились ему наперерез, но он их раскидал, многих ранил, и от запаха крови и воплей людских совсем ошалел. Шаханшах откинул полотнище шатра, тотчас вскочил на своего иноходца, метнул в бешеного зверя острый дротик с черным пером — да промахнулся, а вепрь подбежал к нему вплотную и проткнул своими ужасными клыками брюхо шахскому коню. Конь рухнул наземь, придавив всадника, тут зверь и шаха пронзил клыком своим, пропорол его тело от шеи до причинного места. Вот так и окончил дни свои шах Мубад, подстерегла его судьба и погубила.

Воцарение Рамина

Узнал Рамин, что пал Мубад жертвой злосчастья своего, и целую неделю вместе со всем своим войском поминал и оплакивал его. Но в глубине души он благодарил Творца, что Тот послал Мубаду такой конец: не на войне погиб шах, не от руки брата своего, значит, новый государь ни в чем не виноват. Он вознес Господу тысячекратные молитвы и говорил так:

— Милостивый Боже, Тебе ведомы дела праведников и грешников, от Тебя зависит возвышение человека или падение его! Покуда жив буду, приму всякое веление Твое, буду творить добро и справедливость, к Тебе обращать все упования и надежды. А Ты меня не оставляй, Господи, и стану я править волею Твоею!

Помолившись, Рамин приказал сворачивать лагерь и выступать в поход. Загудели трубы, засвистали дудки военные, бойцы оседлали коней, и рать нескончаемым потоком, подобным Джейхуну*, двинулась в путь, быстро удаляясь от гор Дейлема и сторону Амоля. Сиятельный Рамин весело скакал впереди поиска и дорога стелилась пред ним бархатом.

В счастливый день и час прибыли они в стан Мубада, и военачальники и вельможи тотчас вышли им навстречу, приветствуя нового повелителя, осыпая его нисаром*. Провозгласили Рамина государем и уверовали, что его осеняет благодать Господня, божественный фарр*. А Рамин в ответ излил на них дождь милостей. Потом все уселись пировать и провели за пиром и вином целую неделю, ликуя под звон тяжелых кубков и музыку арфы и лютни.

А после того раздал Рамин земли и области в управление родичам своим и другим достойным мужам, в каждый город назначил правителя, в каждую общину — пастыря, а сам вместе со своей ратью отправился в Мерв, ибо любил он этот город больше всего. И пока он ехал через Хорасан, красавицы со всех сторон выходили ему навстречу, окружали его словно сад цветущий, осыпали милостями и драгоценностями. Когда же прибыл он в стольный град Мерв, тот встретил его наилучшим весенним убранством, уподобился Божьему раю: расцвели розы, запели соловьи, заструились в воздухе дивные ароматы, засверкало золото и серебро. Жители Мерва, как и вся страна, ликовали и радовались вступлению Рамина на царство, так как Мубад правил очень уж самовластно и был суров, а Рамин в ознаменование своего прихода к власти три месяца устраивал праздники и торжества.

Так и повелось: Рамин шел путем добра, а народ любил его за это, держава благоденствовала и процветала. Рамин заботился о городах и селениях, он положил конец произволу, прекратил разбой на дорогах, построил новые постоялые дворы, харчевни и рынки, бани; страже велел за порядком наблюдать, богатым — беднякам помогать. Словом, даже волки перестали на овец нападать в те времена!

Так правил Рамин восемьдесят три года, а прекрасная Вис делила с ним трон и счастливую жизнь. Она родила Рамину двух сыновей, Хоршида и Джамшида, славных и добрых царевичей. Рамин отдал Хоршиду земли Востока, а Джамшиду пожаловал земли Запада, прекрасная же царица Вис получила в управление Азербайджан, армянские земли и много иных областей. Но жили они и правили вместе, в любви и согласии, пока не достигли глубокой старости. Когда же пробил час Вис и она умерла, потрясенный горем Рамин воздвиг для нее гробницу, рядом построил храм Огня и удалился от дел, передав царскую власть в руки Хоршида. Наказал сыну править справедливо и блюсти законы добра, а сам удалился в тот храм, дабы посвятить остаток дней своих служению Богу.

ХОСРОВ И ШИРИН


Неодолимая любовь: Иранский романтический эпос

Неодолимая любовь: Иранский романтический эпос

Начало повествования: рождение и детство Хосрова


Неодолимая любовь: Иранский романтический эпос

Рассказывают, что один из сасанидских* царей, славный Хормозд, был государем великим и могучим, он строго соблюдал заветы предков, правил справедливо и мудро, чтил Всемогущего Творца, и Тот благоволил к нему: в ответ на молитвы царя о продолжении рода Господь послал ему сына. Царственный младенец сиял, как чистая жемчужина Божья, как дар Божественного Света, как сошедшая с небес звезда — гороскоп его тоже оказался ясным и благостным, уготована ему была державная власть. Счастливый отец нарек сына Хосров Парвиз, — а это означает «Царь Победоносный», — желая утвердить его грядущую судьбу, и ребенок стал любимцем и баловнем всех родных и домашних. Он никогда не плакал, всегда был ласков и весел, лучился радостной улыбкой. Белолицый и розовощекий, словно молоко и роза, он рос не по дням, а по часам. В пять лет он уже постигал чудеса мира сего, к шести годам познал свойства шести его сторон*, и отец пригласил к нему мудрых учителей и опытных наставников. Под их наблюдением стал юный отрок знакомиться с науками и искусствами, усвоил законы красноречия и ведения спора, приобрел редкостную проницательность и зоркость.

В девять лет он уже покинул школу, поскольку мог теперь одолеть и змея, и льва, состязаться с тридцатилетними мужами, умелыми охотниками и многоопытными мудрецами. Когда же исполнилось ему четырнадцать и он вступил в пору юношества, то приблизился к такому совершенству, что птица знаний его могла обозреть все горизонты, а весы его разума способны были взвесить и измерить суть добра и зла. И тогда достиг он царских ступеней, открылись ему тайны свода небесного, и он понял, что нет долга выше и отраднее, чем служение отцу и повиновение ему: ведь отец любил его безмерно, сам же, будучи государем благочестивым и праведным, управлял державой справедливо и строго, блюдя законы, укрощая зло, так что страна при нем преисполнилась благодати.

Охота Хосрова

Но так уж устроен мир, что жизнь в нем противоречива, не все в ней складывается по гороскопу, да и по разумению человеческому совсем не все получается. И вот однажды в погожий денек юный Хосров выехал поутру из дворца на охоту — известно ведь, что для царей и знати охота самое любимое занятие (конечно, не считая битв и поединков молодецких). Ехал царевич впереди свиты, любовался окрестностями, выбирал угодья, где дичи побольше, и приметил по пути цветущую усадьбу, которая, казалось, улыбалась солнечным лучам среди пышной зелени садов. Хосров повелел неподалеку остановиться на привал, слуги раскинули на траве царские ковры, достали припасы, вино, и закипел веселый пир. Среди цветов и трав, за кубками пьянящего напитка время летело незаметно, а меж тем солнце уже начало клониться к закату, унося свои золотые знамена, а ночь подступала все ближе, воздвигая над землей шатер мрака. Но Хосрова и его сотрапезников это не смутило: они тотчас решили перенести свое пиршество под кров близлежащего селения и там продолжить веселье.

Сказано — сделано. Громкий звон струн разогнал ночную тишину, багряная влага из походных бурдюков и фляг, булькая, лилась в чаши и кубки, хмельные песни перебудили всю округу, норовистый конь Хосрова, которого спьяну не привязали как следует, забрел на чужое поле и учинил потраву, любимый раб царевича забрался в соседний сад, чтобы полакомиться, и оборвал хозяйский виноградник… А как только загорелась над миром заря и вновь взошло солнце, нашлись средь придворных Хосрова такие зложелатели, которые вихрем умчались во дворец к царю, норовя ядовитыми речами нарушить согласие и смутить душу государя-отца. Донесли ему, что любимый сын все законы преступил, видно, не боится ни шаха, ни Бога, что от этого по всей стране дурная слава пойдет.

Удивился шах:

— Да в чем его вина?!

— Нечестивых поступков его не перечесть, — отвечали доносчики, — отвернулся он совсем от правого пути. И конь его не знает ни узды, ни ограды, и у невольников его на чужое добро руки загребущие… Простым хлебопашцам царевич всю ночь спать не давал, в доме честных людей гулянку ночную устроил с музыкой да с песнями… Нет, кабы он не шахский сынок был, ему бы несдобровать, ну а наследнику царскому, конечно, все с рук сойдет.

Шах Хормозд брови нахмурил:

— Приведите коня, подайте меч!

В один миг подрубили ноги коню, холеного раба, на сладкую ягоду польстившегося, отдали владельцу виноградника, драгоценный престол, принадлежавший Хосрову, отослали домохозяину, ночной отдых которого он потревожил своей пирушкой, дабы возместить нарушенный покой жилища, арфисту вырвали ногти, чтобы впредь не бренчал на арфе, добрых людей не беспокоил, а с арфы самой сорвали покров ее шелковый, затоптали в пыль. Вот как вершил шах свой суд в давние времена: непреклонно и невзирая на лица, не делая различия между собственным сыном и иными подданными.

Шахский приговор позором обрушился на голову Хосрова Парвиза. Опечалился царевич, но разума не потерял, стал раздумывать, как такое случиться могло. И понял, что сам во всем виноват, что суровое наказание было справедливо, он его заслужил своим небрежением к людям другим. Хосров, недовольный сам собою, обеими руками ударил себя по голове, а потом обратился к двум мудрым старцам из числа своих наставников и молвил:

— Прошу вас, отведите этого неразумного к престолу шаханшаха*! Быть может, он примет ваше заступничество и смилуется над провинившимся сыном, ведь я готов признать, что был неправ.

Он облачился в саван, взял в руки меч обнаженный, — и прокатился по всему миру горестный стон, словно Судный день наступил: заплакал Хосров, зарыдали подданные шаха. Белобородые старцы медленно направились к шахскому дворцу, а за ними смиренно следовал царевич, всем своим видом показывая, что он — невольник чести, готов принять государеву кару. Когда они приблизились к трону, Хосров пал ниц и, не поднимая головы, произнес:

— О шах, милости твоей прошу и великодушия! Прости меня, грешника, припадаю к стопам твоим! Я виноват — но не по злому умыслу, а по неразумию и незрелости душевной, ведь у меня еще материнское молоко на губах не обсохло… О благородный лев, пощади, ибо у меня нет сил сносить твою немилость! А коли нет мне пощады, то рази — вот меч тебе! Лучше мне пасть от твоей руки, чем гневить тебя.

Шах слушал эти чистосердечные слова, слушал громкий плач людей, собравшихся во дворце и у его ворот, и гнев отступал от его сердца, а жалость заполняла душу. Проницательным взором он видел, что сын, хоть он еще молод и нежен, не закален превратностями жизни, постигает уже законы жизни и судьбы. Звезды сулили ему счастье и благополучие, он же сам не желает зла никому и отца не хочет огорчать. Такой сын отцу не обуза и не помеха, а подмога и исцеление, как видно, снизошла на него благодать Божья. И Хормозд обнял царевича, поцеловал его в лоб и назначил предводителем войска.

Хосров обрадовался несказанно, весь мир снова засверкал для него яркими красками, казалось, земля приветствовала и одобряла своего любимца за его достойный поступок. К вечеру, когда солнце удалилось на покой, а в небесной вышине загорелся таинственным светом чародей-месяц, царевич отправился в храм, чтобы вознести благодарственную молитву Йездану*. Он склонился перед Священным Огнем, повторяя имя Творца, и незаметно для себя уснул: то ли прошлой ночью спал мало, то ли такова была воля небес. И увидел он во сне своего деда, великого и мудрого шаха Ануширвана*, который молвил ему такие слова:

— О младой светоч, тебе предстоит озарить весь мир! А за то, что вел себя достойно, покорно принял волю отца, хоть и лишился четырех радостей своих, будут тебе посланы четыре подарка судьбы. За смирение и самообладание твое, о внук мой, дано тебе будет обнять такую красавицу, лучше которой не встречалось под луной, это первое. Второе — за то, что отрубили ноги твоему любимому коню, получишь ты самого легконогого скакуна на свете, вороного Шабдиза. Третий дар: отец отдал твой драгоценный престол бедному селянину, но ты в возмещение обретешь трон, сверкающий меж небом и землей. И, наконец, четвертое: за то, что безропотно снес расставание с певцом своим и арфой, Господь пошлет тебе в музыканты сладчайшего Барбада*, чьи песни подобны райским. Так что ты, утратив простые камешки и костяшки, получишь взамен золотой клад, бесценные самоцветы.

Тут царевич очнулся, восславил еще раз Йездана и вышел вон. Весь следующий день он молчал, вспоминая свое сновидение, а к вечеру призвал к себе мудрецов и рассказал им о том, что явил ему Создатель во сне.

Рассказ Шапура о Ширин

Говорится в преданиях, что был у царевича Хосрова любимый друг по имени Шапур, человек многомудрый и многоопытный, по свету немало поездивший, побывавший и в Индии, и в странах Магриба. Этот Шапур обладал многими талантами, был красноречив, владел искусством изящного письма, а также даром живописца: его картины и рисунки могли бы затмить творения Мани*. Он посетил однажды покои Хосрова, поклонился и воздал царевичу хвалу, как положено, и осторожно молвил:

— Если бы царю угодно было преклонить ко мне слух, явил бы я ему крупицу своих скромных познаний.

Хосров благосклонно отвечал:

— О достойный муж, озари нас светом разума своего!

И тогда Шапур отверз уста и излил благоуханный напиток слов и речений, настоенный на лучших ароматах, украшенный самыми яркими цветами. Он говорил:

— Пока существует земля, она будет подчинена тебе, ибо тобой украшено время! Да сопутствуют тебе вечно молодость и красота, да исполнятся желания твои назло всем недоброжелателям! Как тебе известно, я немало странствовал по свету, побывал и в дальнем краю, за грядою гор, на берегах моря Каспийского, которым управляет царственная и могущественная повелительница. Ее горным крепостям числа нет, казне ее нет счета, стада ее несметны, поля — изобильны. Власть свою она ни с кем не делит, ибо замуж не выходила, тверда и отважна как мужчина, а зовут ее Михин-бану. Клянусь, почитают ее не меньше, чем Шемору, царицу ассирийскую! И жизнь она ведет привольную и роскошную, переезжает из Армении в Абхазию, с гор к морю и во всякое время года находит для себя отраду и удовольствия. И всюду сопровождает ее племянница, которой она родную мать заменила: девица дивной красоты, так что и не скажешь, гурия* это, пери* или луна, сошедшая с небес.

И Шапур пустился в описания красоты юной девы, столь подробные и цветистые, что полностью их передать невозможно, да что передать — их и понять нелегко, ведь времена были другие, вкусы тоже не нынешние, а тогдашние красноречивцы предпочитали говорить витиевато, уснащая речь свою причудливыми сравнениями и пышными эпитетами, так что получалось порой слишком уж тяжеловесно. Судите сами, как он старался:

— Лик у той девы светел, словно молодая луна, а очи черны, точно ночь, тонкий стан обвивают темные локоны, подобные неграм, карабкающимся на высокую пальму, дабы достичь финика уст. Ах, как сладостны эти румяные уста! Как сверкают жемчуга зубов, когда красавица улыбается! От мускусного дыхания томно туманится блестящий агат очей, нежные губы словно шепчут заклинания, отвращающие всякое зло, изящный носик прямотой уподобляется мечу, округлый подбородок похож на яблочко, грудь — как два спелых граната… А зовут это диво дивное Ширин, что означает «Сладостная».

Долго еще вел свои затейливые речи Шапур, утверждал, что улыбка той красавицы — как сладкая соль (хоть соль и не бывает сладкой, но Ширин, мол, сочетает в себе сладость сахара и основу вкуса, то есть соль), что луна кажется всего лишь родинкой небес пред сиянием ее ясного лика, что она приводит в смятение разум, ухищрения искусства бессильны пред ней, мускус и розы, ослабев, падают к ее ногам. Михин-бану избрала Ширин своей наследницей, назначила ей свиту из семидесяти знатных девушек, одна другой краше, они вместе время проводят, вместе гуляют по садам и лугам, песни поют и хороводы водят, скачут на быстроногих скакунах, наслаждаются чистым вином и розовой водой, а лиц прекрасных не закрывают.

А еще поведал Шапур, что есть средь богатств Михин-бану чудный конь, быстрый как ветер, могучий как лев, вороной масти, тонконогий, с железными копытами, густою гривой, волнистым хвостом, — по всему миру о нем слава идет.

Все приближенные Хосрова и он сам внимали Шапуру затаив дыхание, все согласились, что Ширин, какою описал ее сей мастер пленительных речей и знаток мира прекрасного, — владычица красавиц. Но больше всех был захвачен этим рассказом молодой царевич, ради которого Шапур и завел весь разговор. Душа его загорелась огнем, сон бежал от очей, напряженно ловивших тень неведомого облика, он потерял покой, мечтая о Ширин, уносясь к ней мыслью, для которой нет границ и расстояний. Несколько дней он утешался игрой воображения, перебирая в памяти слова Шапура, но семя любви уже проросло в его сердце, пустило корни и теперь просило влаги и света, он жаждал новых вестей и надежд. Хосров призвал к себе Шапура, стал вновь расспрашивать его о красавице, а потом молвил:

— Добрый мой друг, возьми это дело в свои руки, ибо я уже выпустил сердце из рук! Ты ведь заложил основы дивного чертога, возведи же теперь его ввысь, до самых небес. Не рассказывай мне больше о прелестях Ширин, а отправляйся прямо к ней, в ее страну, придумай, как мне заполучить этот кумир. Всё разузнай: добра ли она, лукава ли, благосклонна ль к речам и советам людским. Коли увидишь, что сердце ее — мягкий воск, оттисни в нем мой отпечаток, а коли найдешь, что она тверда и жестока, возвращайся скорей, дабы я не ковал холодное железо.

Премудрый искусник Шапур отвечал ему так:

— О царевич, да пребудет с тобой радость и веселье, да минует тебя глаз дурной и всякая порча! Ты повелеваешь миром, мне же подвластны искусства, краски и линии, как художник я не уступаю Мани, даже могу поделиться с ним славою. Ведь если я напишу людей, они будут как живые, глянешь — словно дышат, птицу напишу — она вот-вот взовьется под облака. Так что не тревожься, сотри с души пыль беспокойства: я завершу то, что задумал и начал. Быстрым голубем полечу я в поднебесье, легконогим онагром помчусь добывать тебе Ширин, и своего добьюсь непременно. Веруй в мою удачу и в свою звезду.

С этими словами он расстался с Хосровом и после недолгих сборов отправился в путь.

Поездка Шапура к Ширин

Быстрее ветра пересекал отважный Шапур жаркие пустыни и каменистые горные хребты, поспешая к горным долинам Армении, где, как он знал, укрывалась от летнего зноя Ширин со своими подругами. Он приблизился к нагорьям и стал подниматься вверх по склонам, укрытым ковром изумрудной травы, изукрашенным анемонами и базиликом, яркими покрывалами горных цветов. Там стоял древний монастырь, то ли сирийский, то ли румийский, в котором расположились мудрые отшельники. Шапур, которому ведомы были их обычаи, спешился у входа и попросил у них приюта. Монахи приняли странника, накормили, развлекли беседою, рассказали много удивительных преданий о тех краях. Шапур выслушал их с почтительным вниманием, так что, когда он стал расспрашивать, где может быть сейчас Ширин со своими спутницами, монахи не заподозрили дурного, охотно указали ему долину, куда должны были с утра прибыть девушки.

Тут наступила ночь, раскинула свой шелковый полог, на котором засветились, засияли звезды. И сложились они в узор доброго предзнаменования, обещая Шапуру успех. Он встал пораньше и отправился в рощу, что окружала луг, названный ему старцами из монастыря, стремясь опередить прекрасных дев. Взял он с собой листок наилучшей бумаги, точными движениями умелой руки начертал на нем лик царевича Хосрова и поместил рисунок на старом пеньке, прижав щепкой, а сам поспешно удалился.

Луноликие красотки, словно пери, слетелись на лужайку, со смехом, щебеча точно птицы, одни уселись в круг, другие пустились в пляс, кто играл на лютне, кто разливал вино… Ширин выделялась в их окружении как Луна среди Плеяд, она улыбалась подругам, обращалась то к одной, то к другой, и вдруг увидела листок с портретом.

— Подайте мне его, — промолвила она, — кто это рисовал?

Подали ей рисунок, и красавица тотчас забыла о своем вопросе — глаз не могла отвести от изображения. Она склонилась над листком, забыв обо всем на свете, всей душой погрузившись в созерцание благородных и красивых черт, казалось, она опьянена хмельным вином, попала в таинственный плен… Ее подруги испугались: уж нет ли тут какого колдовства? Попробовали тихонько убрать рисунок подальше — она стала как во сне шарить вокруг, нащупывая его. Тут приближенные уверились, что дело нечисто, схватили искусное изображение, изорвали на мелкие клочки, обрывки спрятали и говорят:

— Ах, видно, див его унес! Нехорошее здесь место, пойдемте прочь отсюда!

Тотчас вскочили они на коней и унеслись в степь, спасаясь от непонятной опасности.

На следующий день Шапур поднялся с рассветом, он торопился к горе, под которой собирались девушки. Снова нанес он на бумагу изображение Хосрова, нацепил его на ветку большого куста и скрылся. А красавицы опять сошлись там, принялись за свои игры и забавы, но только разыгрались, как Ширин, подняв голову, заметила новый портрет, висевший на кусте. Птица ее души затрепетала, язык онемел, она не сводила глаз с бумаги, пытаясь понять, явь это или сон? Когда же речь вернулась к ней, крикнула подругам:

— Что это там? Игра теней и света или воплощение моей мечты? Подайте мне листок!

Однако те, обеспокоенные, скрыли от нее картинку, притворились, что ее унес ветер или что это было видение колдовское. Засуетились, зашумели, что, мол, трава здесь измята, верно, духи ночевали, место недоброе, лучше его покинуть поскорее. Быстро собрали все свои вещи и умчались оттуда, разбили лагерь в степи, там и отошли ко сну.

А наутро двинулись прекрасные всадницы в сторону того монастыря. Поблизости располагался чудесный уголок: лужайка, заросшая душистыми травами, с купами деревьев, меж ветвей которых ворковали горлинки, распевали соловьи. Легкий ветерок причесывал кудри травы, принося прохладу и благоухание, маня отдохнуть на шелковистом ложе. А среди ветвей заметила Ширин новое изображение Хосрова, которое заблаговременно поместил туда хитроумный Шапур. На этот раз она подошла прямо к рисунку, взяла его в руки, прижала к груди, а потом устремила на него преданный взор, словно увидев пред собой средоточие счастья и свою судьбу. Спутницы ее не успели помешать, да они уже поняли, что дивный рисунок не таит в себе зла, а когда посмотрели на него ближе, просто влюбились в пленительный лик! Подняли шум, кричат:

— Надобно узнать, кто здесь нарисован!

Вздохнула Ширин:

— Ах, разузнайте, помогите мне! Верните покой, покинувший меня!

А потом добавила:

— Пока мы не найдем того, кто на портрете, давайте наполним чаши и на дне их отыщем веселье!

Виночерпии засуетились, поднося хмельное питье, царевна осушила чашу, другую, а потом наказала выставить дозорных, чтобы опрашивали всех прохожих и проезжих, не знают ли они прекрасного незнакомца, изображенного на рисунке. Так и сделали, но древо нетерпения Ширин росло, печаль ширилась, а неизвестность всё не проходила.

А тем временем Шапур переоделся жрецом-магом* и направился к той лужайке с видом значительным и таинственным. Конечно, девушки остановили его, принялись расспрашивать о нарисованном им же портрете, но он отвечал загадочно и непонятно, пока не подошла к нему сама Ширин. Объятая волнением, она заговорила с ним, попросила помочь, и пред ее прелестью напускная важность оставила Шапура, он позабыл свой умысел, растерял заготовленные уловки, казалось, даже дар речи утратил. Но ненадолго. Собрался с мыслями Шапур, преодолел растерянность, и речи его потекли словно мед с молоком.

Он описывал Хосрова и славословил его, окутывая душу Ширин золотой сетью слов. Однако Ширин внимала ему так доверчиво, смотрела так прямодушно, что Шапур отбросил ухищрения, предпочел искренность и молвил ей:

— О светлоликая владычица надежд! Рисунок этот мой, я его создал, а изобразил на нем Хосрова Парвиза, моего царственного друга. Живописью я владею в совершенстве, однако никакое изображение не может отразить полноты души и прелести живой создания Божьего, оно лишь тонкое подобие истины.

Тут Шапур принялся красноречиво описывать достоинства Хосрова и заключил:

— Он увидал тебя во сне и с тех пор лишился покоя: не спит, не ест, не пьет… Друзей покинул, лишь о тебе мечтает и томится. Вот почему я здесь — пришел его гонцом.

Смущенная Ширин опустила очи долу, чуть дыша, но потом справилась с волнением и спросила тихо:

— Мудрец, что ты посоветуешь, как положить горю конец?

— О солнцеликая, — с готовностью ответил тот, — никому не открывай тайны души своей, ничего не говори царице, а завтра поутру сделай вид, что едешь на охоту, вели оседлать Шабдиза и скачи прочь от охотников, от свиты: ведь Шабдиза никакой другой скакун не догонит. Отправляйся прямо к Хосрову, в его родовой замок близ Мадаина* — на него погляди, себя покажи… А пропуском и талисманом твоим пусть будет этот перстень.

И он подал ей царский перстень с именем царевича, обнадежил и пожелал ей счастья.

Бегство Ширин в Мадаин

Шапур ушел, а Ширин осталась вся во власти пробудившейся любви, мысли вихрем кружились в ее голове, но она приняла спокойный вид и велела своим спутницам:

— Готовьтесь к возвращению домой, да поспешайте, надобно нам вернуться до заката!

Тотчас усадили ее в паланкин и тронулись в путь, весело и дружно, сокращая дорогу приятной беседою. К вечеру достигли родных мест, разошлись на отдых, тут и ночь наступила. Но Ширин успела все же навестить Михин-бану и испросила у нее разрешения взять Шабдиза, дескать, хочется ей с утра поехать за дичью. Михин-бану охотно разрешила, только предупредила, что Шабдиз конь не простой, ему удержу нет, его предназначение — быстрый бег, нужна твердая рука, чтобы править им.

Едва засветилась на небе заря, розоликая Ширин поднялась, вскочили и ее послушные служанки, спутницы ее верные. Ширин им говорит:

— Хочу я в степь поехать, наловить разных птиц.

Девушки тотчас оделись в мужское платье — ведь на охоте так способнее, Ширин тоже облачилась в мужской наряд, забрала косы под шапку-кулах*, и помчались все в степь. Начали там скакать, резвиться, а Ширин отпустила поводья, и Шабдиз вихрем полетел вперед. Подруги испугались: Шабдиз понес! Бросились за ней, да куда там! И тени ее уж не видать. До самой ночи они рыскали по степи, но никого не нашли и воротились во дворец в тревоге и печали, доложили обо всем Михин-бану. Вне себя от горя царица сошла с трона, опустилась во прах, начала плач по Ширин, расставание с которой она и раньше предвидела, но надеялась также на возвращение красавицы.

А Ширин тем временем скакала по долам и горам, неутомимый Шабдиз нес ее со скоростью ветра, и она летела мимо селений, по взгорьям и равнинам, по дороге и бездорожью, нигде не останавливаясь на привал, оставляя позади леса и горы, словно волшебница, бросившая наземь гребень или пучок прутьев. Копыта Шабдиза превращали камни, попадавшиеся на пути, во прах, в пыль мелкую, те пылинки, не желая лишаться лицезрения прекрасной Ширин, облаком окружали ее, норовили прильнуть к ее лицу, плечам, рукам — и некоторым это удавалось. После многодневной непрерывной скачки, нежный лик Ширин от любовной тоски и от лишений дорожных похудел и побледнел, зато нежная натура ее окрепла и закалилась. Она неуклонно стремилась вперед, не страшась препятствий, расспрашивая добрых людей о направлении, отыскивая путеводные знаки и приметы.

В очередной раз заиграл на небе рассвет, стирая с него черные письмена ночи, роняя нарциссы побледневших звезд и украшая лазурный свод желтой розой солнца, а Ширин все горячила своего скакуна, пока не оказалась на прекрасном зеленом лугу, по которому протекала речушка, сверкая словно источник живой воды. Осмотрелась Ширин — вокруг никого, и решила она смыть дорожную пыль, освежить в ручье усталое тело. Тонкою рукою она отбросила тяжелый плащ, разделась, повязала бедра куском голубого шелка (ведь даже наедине с небесами надлежит прикрывать наготу) и ступила в воду, — а казалось, весь мир повергла в огонь своей несравненной красой. Ну разве это не чудо: роза купается в роднике, уподобляясь лотосу? Разве не диво, что средь бела дня сеть мускусно-черных кос поймала в воде светлую луну? Быть может, она предчувствовала близость желанного гостя и в водах ручья готовила ему сладостный розовый настой?

Тут надобно нам вернуться к рассказу о Хосрове. Когда он посылал Шапура к Ширин, дела его шли хорошо, царь-отец к нему благоволил, небосвод над ним был ясным и безоблачным, Да ведь далеко ли до беды? Нашелся враг, смутьян и злодей, который взбаламутил своими кознями целый край, мало того, принялся чеканить дирхемы с именем Парвиза. Известно, что чекан монетный только государь производит, поэтому, когда шах Хормозд узнал о появлении таких дирхемов, он очень разгневался, но недовольство свое, не разобравшись в сути дела, обратил против сына (так уж подстроил всё тот коварный мятежник), задумал покарать его за мнимые посягательства на шахские права. Мудрец Бозорг-Омид, друг и наставник Хосрова, посоветовал ему уехать подальше, пока шахский гнев не уляжется. Хосров с беспечностью юности ничуть этим тучам, которые набежали на его звезду, не огорчился. Он пошел в женские чертоги своего дворца и молвил его обитательницам, которых было немало:

— Красавицы мои, мне надоело сидеть за стенами замка, хочу я подышать вольным воздухом, погулять, поохотиться, вы же оставайтесь здесь, развлекайтесь, играйте. А если появится у ворот прекрасная незнакомка на вороном скакуне, величавая и пленительная, примите ее радушно, окружите заботами. Если же не по нраву придется ей этот дворец, постройте для нее другой, где она пожелает.

С этими словами он вскочил в седло и в сопровождении своих слуг-гулямов* поскакал в путь, направляясь в сторону Армении. Он мчался, одолевая разом по два перехода, не останавливаясь на отдых, пока не ослабели от такой скачки кони у его свиты и они не остановились в изнеможении. Случилось это неподалеку от того места, где купалась Ширин, хотя Хосров, конечно, и не подозревал об этом.

— Расседлайте коней, покормите, — велел он спутникам. — а я погляжу, нет ли поблизости водопоя.

И он неторопливо пустил свою лошадь по лугу, пока не приметил блеск ручья. Подъехал ближе — увидел привязанного у берега скакуна, а в лазурном ручье — луну средь черных кос, увенчанную алмазным венцом брызг. Сияющая красота купальщицы пронзила сердце Хосрова, обожгла взор его, даже слезы навернулись на глаза. Ширин мыла голову и не сразу заметила царевича, когда же отвела от очей свои темные кудри, то так и оцепенела, не зная что делать от стыда и смущения. Единственное, что оставалось в ее власти, — занавеситься снова черным покрывалом волос, скрыться под ним от нескромных взглядов. Но как побороть сладкую дрожь, которая вдруг охватила красавицу?

Тем временем Хосров, видя смятение девушки, вспомнил о законах благопристойности, заставил себя тронуть коня и поехал прочь, не сказав ни слова, — только сердце обронил на берегу того ручья. И как только он скрылся из виду, прелестная пери выскочила из воды, натянула одежду и прыгнула в седло. По-прежнему скоро понес ее Шабдиз, а красавица, ничего вокруг не замечая, спрашивала себя: «Почему сей незнакомец затронул мое сердце, какое мне дело до него? Ведь это не Хосров — тот облачен в одежды царские, блистает каменьями драгоценными, а этот одет просто…» Но потом она припомнила, как говорил ей Шапур, что изображение, пусть самое прекрасное — одно, а живой человек — другое, засомневалась, помедлила немного в растерянности, но все же решила продолжать прежний путь, опять устремилась к дворцу Хосрова.

А Хосров, отъехав немного, обернулся, но в ручье уже никого не было: прекрасное видение исчезло как волшебница-пери, ускользающая от взоров людских. И царевич застонал от сердечной боли, завертелся волчком по степи, но красавицы нигде не нашел. И в конце концов он оставил бесплодные поиски и вновь направился в сторону столицы Аррана, заставляя себя забыть о случайной встрече.

Приезд Ширин в замок Хосрова, а также прибытие Хосрова в Армению

Вот как позабавилась судьба над юными Ширин и Хосровом: влекомые друг к другу зовом любви, они встретились в пустыне мирской, но не узнали друг друга, разъехались в разные стороны. Ширин, хоть душа ее рвалась за случайным встречным, прибыла в Мадаин, подъехала к воротам дворца Хосрова, показала привратникам данный Шапуром перстень, и они провели ее в женские покои. А там ее встретили прекрасные невольницы — и от зависти пред дивною красой незнакомки так и онемели. Но вспомнили наказ Хосрова и гостеприимные обычаи двора, приняли ее почтительно и приветливо, стали расспрашивать, кто она и откуда: они подумали, что это новая наложница, дорогая рабыня, купленная Хосровом. Ширин, однако, ничего толком рассказывать не стала, отделалась уклончивыми словами да сослалась на то, что повелитель скоро сам прибудет, тогда и объяснит все, что пожелает. А пока попросила ухаживать получше за Шабдизом — мол, этот конь дорогого стоит, он редкой породы.

Смекнули девушки, что залетела к ним не простая птица, захлопотали, окружили Ширин заботами, поднесли ей богатые наряды и уборы, повели отдыхать. И потекла в тех чертогах обычная жизнь. Но Хосров всё не возвращался, хотя миновал уж месяц, и Ширин заскучала, стала томиться в чужих местах: теперь она была уверена, что встретилась у ручья с самим Хосровом, бранила себя за поспешное бегство, да что проку в поздних сожалениях? Они только душу бередят. И терпению Ширин пришел конец. Она воскликнула:

— Ах, я больна, мне тяжко в этих стенах! Я родом с гор, привыкла к легкому, вольному воздуху, а от здешнего зноя я вся побледнела, пожелтела, румянец свой природный утратила.

Ревнивые обитательницы женских покоев, которые видели в Ширин соперницу, обрадовались случаю избавиться от нее. Припомнили наказ Хосрова выстроить для нее отдельный дворец, призвали зодчего умелого и начали его наставлять:

— Прибыла к нам колдунья с гор Вавилонских, уж такая умелая, такая ловкая! Велит ей жилище построить в краю безлюдном, глухом, чтобы там ворожбой своей заниматься. Ты уж постарайся, найди для нее долину в горах, чтобы ни человек, ни зверь, ни птица, ни ветер туда не заглядывали, — только зной да камни там царить должны. Там и возведи для нее замок, а уж плату проси, какую хочешь.

Строитель в точности исполнил заказ: вырос дворец в каменной теснине, вокруг ни души, скалы раскалены, словно в адском пекле, над ними марево, мгла тяжкая неподвижно стоит.

Закончил он свой труд, получил много золота и драгоценностей — целый вьюк! — и Ширин под вечер, когда спала жара, с немногими преданными ей служанками перебралась в новую обитель. Бедняжка! Думала она, что обрела свободу, а оказалась в плену мрачных утесов и всепоглощающего зноя, с которым мог сравниться только жар ее любви.

А тем временем Хосров, тоскуя о прекрасной незнакомке, двигался к землям Михин-бану. Едва он достиг границ, дозорные доложили о нем царице, и та, как положено, отправила ему почетные дары, выслала знатных мужей навстречу. Приняла его Михин-бану и увидела, что пред ней юноша достойный, наделенный царственным величием и блеском, прекрасный и учтивый. Он ей очень понравился, стала она осыпать его подарками драгоценными, что ни день устраивать пиры в его честь, а потом даже пригласила погостить всю зиму в ее столице, Бердаа*, и Хосров ответил согласием.

Итак, Хосров обосновался в Бердаа, и закипело там веселье: собрались к нему удалые друзья, беспечные гуляки, смех, шутки не умолкают, вино льется рекой — это Хосров старается отогнать печаль о Ширин. А в тех краях издавна хранили обычай зимних пиров: средь роскошных ковров, у жаровни с рдеющими углями, столы ломились от яств, золотые и серебряные кубки пламенели вином, лютни и лиры издавали томительные звуки, а певцы выводили пленительные песни, такие, как эта, например:

О, как прекрасен этой жизни сад, —

Увы, грозит ему осенний листопад.

Как светел сей чертог — чертог времен, —

Увы, не прочен и не вечен он.

Дворцы из глины, замки из песка!

Сметет вас ветер, унесет река…

Но средство есть поток остановить:

Вина багряного побольше пить!

Про «завтра» и «вчера» не размышляй,

Вина «сегодня» в чашу наливай, —

Мы мир и душу оживим вином,

Веселье сну ночному предпочтем.

Плясать и петь мы будем до утра —

Поспим в могиле, как придет пора.

Кончина шаха Хормозда и воцарение Хосрова

Так коротал время Хосров вдали от родных краев, когда однажды доложили ему, что прибыл Шапур. Встрепенулся царевич, велел скорее позвать его, Шапур вошел и, оставшись наедине с Хосровом, рассказал ему подробно о своих делах: как отыскал Ширин, как полонил ее душу, как пробудил в ней желание отправиться к Хосрову на дивном скакуне Шабдизе.

— Теперь она уже, наверное, преодолела все трудности пути, — заключил Шапур, — и пребывает в твоем цветнике, среди розоликих красавиц.

Радость Хосрова была безмерна, он обнял Шапура, осыпал его подарками, возвел его в сан своих ближайших друзей. Рассказал он ему и о мимолетной встрече, которая произошла на пути в Армению, и они вместе решили, что Шапуру надлежит снова поехать к Ширин, теперь уж в Мадаин, чтобы привезти ее к Хосрову.

И снова устроил пир Хосров, да такой роскошный, что посетила его сама царица Михин-бану, воссела на трон рядом с Хосровом. Начали они застолье по всем правилам, соблюдая канон зороастрийский: сначала мобед* прочел застольную молитву, потом стали блюда с яствами вносить, а жрец жестом показывал, какие из них разрешено употреблять в пищу, а какие запрещено. После еды принялись за винопитие и, когда выпили по нескольку чаш, язык у Хосрова развязался, и он поведал Михин-бану то, что узнал о Ширин:

— Не горюй, премудрая царица, мой доверенный человек принес мне вести о твоей племяннице: она жива и здорова, это конь необузданный ее похитил, унес в далекие края. Я еще немного у тебя поживу — и она отыщется. Слово тебе даю, что пошлю за нею гонца, и она вскорости птицей прилетит сюда.

Обрадовалась Михин-бану, сначала от волнения слова вымолвить не могла, а потом сказала:

— Коли ты собираешься посылать гонца, то непременно приведи его ко мне, я дам ему подходящего коня: это Гольгун, брат того Шабдиза, который умчал Ширин. Только этот конь сможет скакать наравне с Шабдизом, а если Шабдиза уже нет при Ширин, то Гольгун станет служить ей вместо него.

— Это ты хорошо придумала, мудрейшая, — одобрил Хосров и велел, чтобы Шапур оседлал себе Гольгуна.

Шапур пустился в путь, достиг дворца Хосрова, но розы уж не было в цветнике, услада покинула сад. Разузнав, что Ширин теперь обитает в горном дворце, Шапур направился туда. Путь был нелегок и опасен, окрестности дворца угрюмы, но Шапур решительно постучал в ворота и показал стражу печать Хосрова, — его тотчас ввели внутрь. Но и покои Ширин оказались мрачными и темными, не на чертог походили они, а на узилище, на адскую каменную печь, в которую неизвестно кто вверг тот драгоценный рубин, ту редкостную жемчужину. Шапур едва нашел приличествующие слова приветствия и восхваления, а потом все же спросил:

— Как ты очутилась здесь, светлейшая, что привлекло тебя в этот сумеречный и унылый край, где и дышать-то невозможно?

— Так уж вышло, — отвечала Ширин, чей гордый дух избегал жалоб. — В отсутствие властелина прислужницы в царском дворце дали себе волю, предались разгулу, я не хотела оставаться среди них, вот и уединилась здесь.

— Клянусь, более ты здесь не останешься! — вскричал Шапур. — Хосров наказал поскорее доставить тебя к нему.

Он усадил ее на Гольгуна, и тот помчал луноликую на встречу с другом, который пребывал в ожидании, а ведь ожидание — ужаснейший недуг.

Но пока скакун издалека нес Ширин в ее родные пределы, туда к Хосрову прибыл другой, нежданный гонец с известием, что шах Хормозд предстал перед Господом, и царский трон теперь должен перейти к Хосрову.

— Однако, — добавил посланный, — надобно торопиться, поспешать домой: даже если ты здесь намылил голову, поезжай — дома смоешь пену!

Из этих слов Хосров понял, что надо и впрямь торопиться, придется отложить все любовные мечты и заняться делами державными, — таков удел царственных особ! И он тотчас отправился в Мадаин, где и вступил на шахский престол. Погрузился он в заботы государственные, стал вершить суд, строить дома и храмы, оберегать и поддерживать сирых, так что справедливостью затмил Ануширвана. А когда разобрался немного с насущными нуждами, вспомнил о Ширин и о любви, стал расспрашивать о ней, и ему сказали, что она вместе с Шапуром покинула горный дворец. Ну что тут скажешь? Опять небесный свод своим круговращением разъединил сердца, стремившиеся друг к другу, развел их в разные стороны! Шах Хосров укорял небо, предавался воспоминаниям и пытался заглушить сердечную боль, скача на черном, как ночь, Шабдизе, но без луноликой ночь разлуки была особенно темна.

А тем временем Шапур примчал Ширин во дворец Михин-бану и убедился, что они опять разминулись с Хосровом. Родные и приближенные очень обрадовались возвращению Ширин, они готовы были целовать прах на ее пути, возносили благодарственные молитвы, несли подарки в храм. Михин-бану осыпала возвращенную беглянку ласками, словом единым не укорила ее, разрешила делать всё, что той угодно. И вот снова окружена Ширин свитой из нежных дев, снова разъезжает с ними по лугам и полям, они смеются и ликуют по-прежнему.

И тут кривой и злобный старец — небесный свод опять совершил нежданный поворот: вывел на ристалище давнего врага Хосрова Бахрама Чубине — того мятежника, что чеканил монету именем Парвиза, а теперь вознамерился отнять у него шахский трон. Возвел он на Хосрова всякую напраслину, дабы очернить его в глазах людей, посеял смуту в сердцах, и не успел законный шах опомниться, как трон его рухнул, а венец пал, так что пришлось ему поскорее пересесть на спину Шабдиза и спасаться бегством, защищая собственную жизнь, — ведь голова дороже короны. Лишенный власти государь вынужден был тайными тропами, по бездорожью пробираться на север, к Аррану, ибо там, как он думал, можно найти приют.

Встреча Хосрова и Ширин

Выбравшись из окружения врагов, подступивших к Мадаину, Хосров попал наконец в вольные степи, простиравшиеся до самых гор, решил дать отдых душе и принялся за охоту, настреляв множество дичи. И когда собирал он свою добычу, заметил, что вдали заклубилась пыль: приближались какие-то всадники. А это была Ширин со своими подругами, она с утра отправилась на охоту. Вот как довелось встретиться двум влюбленным: вознамерились они ловить и стрелять дичь, а поймали друг друга! Они пустили коней скакать бок о бок и, опередив своих спутников, поехали рядом, пожирая глазами друг друга: гиацинты кудрей и розы ланит, темные косы девы и темный пушок на щеках юноши: луна глядела на луну! Но они не решались заговорить, опасались: она ли? он ли? Совпадают ли приметы? Тут приближенные назвали имена — и оба от силы чувств, от охватившего их сердечного волнения сознания лишились, так и повалились с коней наземь!

А когда пришли в себя, снова сели в седло и чинно поехали рядом, поражая всех окрест совершенной красотой, которой Творец наделил их в равной мере. К ним приблизилась дружина Михин-бану, воины и витязи почтительно их окружили, а Ширин со всей учтивостью молвила:

— Мы все в этих краях — смиренные рабы твоего царственного престола, не соизволишь ли удостоить посещением наше скромное жилище? Клянусь, я сама стану услужать повелителю, коли он пожелает.

Конечно, Хосров без промедления согласился:

— Коли ты готова меня принять, я всей душой рад твоему гостеприимству.

Ширин тотчас послала гонцов проворных известить Михин-бану, и когда они с Хосровом приблизились ко дворцу, шаха уже ожидала торжественная встреча, роскошные дары, сокровища несметные… Но Хосрова занимала только Ширин, она была усладой души его и душою услад.

Как уже говорилось, Михин-бану хорошо узнала Хосрова в его прошлый приезд, он ей понравился, вызвал у нее приязнь, но она не могла побороть опасений, видя близость огня и хвороста, а потому завела с Ширин такой разговор:

— Душенька моя милая, — говорила она, — ты не только мне, ты всему миру — радость, всех живущих ты своей красотою солнечной освещаешь! Но краса твоя — в чертоге чистоты, а мир наш лукав и коварен. Чую я, что шаханшах желает соединения с тобой. Это прекрасно, лучшей пары для тебя и не сыскать. Но берегись, не поддавайся его нетерпению: ты нежна и неопытна, а у него в цветнике, я слышала, десять тысяч розоликих красоток, чернокудрых и стройных… Он должен по всем правилам попросить тебя у меня, тогда небеса ваш союз благословят, а ты взойдешь на трон царский. А на иные просьбы его не отвечай, не обрекай себя на позор, помни, что девушке пристало проявлять скромность, а не смелость.

И Ширин впитала благие наставления Михин-бану не только чутким ухом, но душою, перед высоким небом поклялась она священною клятвой, говоря:

— Хоть я и сгораю от любви к венценосному, клянусь, что, стану принадлежать ему лишь в законном браке!

После этого Михин-бану успокоилась и разрешила Ширин проводить время вместе с Хосровом — и во дворце, и за пределами его, в садах и лугах. И вот уж Хосров и Ширин разделяют забавы: то играют в мяч на мейдане*, то едут на охоту в лучшие угодья, и каждый из них показывает умение и ловкость, красоту и совершенство. В играх и веселье незаметно пролетел месяц, любовь Хосрова всё увеличивалась, и вот однажды он молвил, обращаясь к луноликой:

— Прекрасная Ширин! Да пребудет с тобою счастье! Давай-ка завтра с утра возьмем с собой вина, припасы, поедем за город, устроим пир на степном приволье — прогоним прочь печаль, вкусим радость отдохновения!

И нежная пери согласно кивнула в ответ на его речи, потом поклонилась, пожелала доброй ночи и скрылась в своих покоях.

А к тому времени облаченный в бирюзовые одежды кудесник-небосвод уже поднял к новой жизни цветы и траву, расстелил для молодых и старых подданных своих зеленые ковры лужаек, возвел на царский трон розу, разбросал по берегам ручейков фиалки. Множество птиц запели, засвистали, защебетали, прославляя любовь, радуя сердце влюбленных. Весенний ветерок шаловливо распахивал покрывала женственных бутонов, ласково трепал кудри гиацинтов, шептался о чем-то с шиповником, струи эфира дарили изумруду лугов жемчужины росы, все вокруг было напоено нежностью и призывало к любви. И Хосров с Ширин готовы были бродить по полям и лугам днем и ночью, любуясь цветочными узорами на зеленом бархате. Так наслаждались они окрестной красотой, пока луноликой не захотелось отдохнуть.

Усердные слуги тотчас воздвигли царский шатер на лугу среди лилий, кравчий наполнил чаши, заговорили струны лиры, Хосров и Ширин предались блаженной неге, — как вдруг из-за какого-то куста выскочил разъяренный голодный лев. Хвостом он хлестал себя по бокам и огромными прыжками приблизился к шатру. Сопровождавшие влюбленных воины от страха пали на землю, только Хосров не растерялся: когда ужасный зверь взвился в воздух, нацелясь на шаха, — а тот сидел без доспехов и без меча, — он опередил хищника, поразил его прямо в сердце могучей стрелой. Лев рухнул к ногам Хосрова, тут и прочие подбежали, стали мертвого зверя колоть, обезглавили. Но с тех пор утвердился обычай: царь даже за пиршественным столом меча не оставляет, всегда у него булатный клинок под рукой.

К этой руке склонилась, целуя, Ширин, благодаря отважного шаха за спасение, а он в ответ приник к ее устам, от души воскликнув:

— О, что за мед! Он указует путь в край поцелуев!

Это был их первый поцелуй, первый шаг, — но ведь за первым шагом следует второй. И вскоре уже влюбленные, едва остались одни, тянулись друг к другу с лобзаниями, которые раз от раза становились все более пылкими. И хоть им казалось, что никто не подозревает об их чувствах, окружающие давно приметили растущую любовь этих двух светил и при случае, когда между прекрасноликими шла приятная беседа, подавали им иносказательные советы, рассказывали притчи, которые находили живой отклик в юных сердцах.

Страстный пыл Хосрова и неуступчивость Ширин

И вот однажды они отправились на охоту с избранной свитой, долго скакали по степям и лугам, а потом остановились под шатром ночи, воздвигли величавый трон для Хосрова, достали яства, взятые с собой, пригожие виночерпии поднесли вина, пустили чаши по кругу. Пред троном встал, вознося хвалу, Шапур-златоуст, десять самых красивых подруг Ширин расположились вокруг, и потекли веселые речи, с которых хмель снял покровы скромности. Они говорили о любви, восхваляя блаженство соединения любящих, когда же подошел черед Ширин, она застенчиво опустила глаза и молвила:

— Сердце мое прозябало в одиночестве, когда явился предо мной Шапур, открыл мне предначертания судьбы… С той поры как явился мне воочию прекрасный образ снов моих, я сгораю от стыда, я склоняю голову покорно пред величием царя царей и уповаю на его покровительство, на постоянное счастье его и удачу!

А Хосров сказал так:

— Могучий черный лев однажды встретил на своем пути кроткую лань, загляделся на нее — и попал в ее силок! Я тот лев, которого заманил в сеть мускусный аромат Ширин, я тот огонь, что нашел прибежище от ветра в шатре ее кудрей, только в ней обрету я силу для битвы с другими хищниками.

Друзья встретили их признания одобрительными возгласами и рукоплесканиями, а сердца влюбленных от изреченных слов и от хмельной влаги, выпитой на пиру, запылали еще жарче. Хосров видел, как с каждой выпитой чашей любовь охватывает Ширин все сильнее, и обращал мольбы свои к ночи, умоляя ее не уходить. Луна сияла в вышине, прелестная подруга была рядом — чего еще желать? Однако Хосров, разгоряченный вином, стремился к обладанию… А тут и веселые друзья, утомленные дневными забавами и хмельным пиром, по одному стали покидать застолье, извинившись перед шахом. Даже виночерпиев сморил сон, так что Хосров и Ширин оказались наедине. Хосров отбросил прочь терпенье, отринул всякую мысль о Всевидящем Оке небес и подступил к луноликой красавице с пылкими уговорами, убеждая ее не терять попусту времени, испить до конца сладостную чашу любви.

Однако сладостная Ширин, хоть и ее также сжигало желание, томила страсть, помнила о своей клятве Михин-бану и отвечала мягко, но держалась твердо. Она говорила, что надобно подождать до свадьбы, отворачивалась, опускала взоры и отражала все пылкие и нежные уверения, отклоняла все мольбы влюбленного шаха. И чем дольше вели они этот любовный спор, тем больше кротость Ширин оборачивалась строгостью, здравый смысл гнал прочь от нее любовное опьянение и подсказывал, что прямодушием и искренностью ей не обойтись. Разум ей подсказывал все новые и новые причины для промедления, пока утомленный долгими препирательствами Хосров не заснул прямо посреди речи.

Но вскоре наступило утро, влюбленный государь пробудился — весь во власти вчерашнего хмеля, хлебнул еще вина, и страсть снова забродила в нем, забурлила с такою силой, что он протянул руку, схватил Ширин и вознамерился тотчас осуществить свои желания. Но находчивость не покинула красавицу и она сказала, отстраняясь:

— Остерегись, не надо горячиться! Ты собой не владеешь и меня хочешь опозорить? Разве так поступают властители и владыки? Да и не о том следует сейчас хлопотать шаху. Не лучше ли сначала позаботиться о царстве, о власти в нем? А уж тогда ко мне руку протягивать. Я не хочу быть твоей прихотью в изгнании: сначала верни себе трон, а потом и меня получишь.

И еще много обидных слов сказала Ширин Хосрову, понуждая его вспомнить о высоком предназначении государя. Эти справедливые речи уязвили гордость шаха, охватил его гнев, он одним прыжком вскочил в седло, рванул поводья Шабдиза и крикнул Ширин:

— Коли так — прощай, счастливо оставаться! Ни огонь, ни вода меня не остановят, любую преграду я преодолею! Напрасно думаешь ты, что я буду торчать здесь вечно, о, нет, как ярый слон помчусь я на врага, забуду о неге и мягких подушках. Ты надумала учить меня мужеству? Да это от любви к тебе я упустил из рук венец, в любви причина моих невзгод: ты поймала меня своим арканом, опоила огненным вином и еще твердишь: «Вперед на врага?!» Ну, я тебе покажу! Ты меня пригласила сюда, ты же и выпроваживаешь, — так тому и быть.

И он умчался прочь, ускакал на горячем гилянском коне в направлении Рума*.

Усмирение Хосровом мятежа и новое воцарение его в Мадаине

Угрюмый и мрачный, сердитый на Ширин, скакал Хосров по горам и долам. Чудо-конь под ним казался крылатым, отважные и верные витязи преданно следовали за ним, но ведь и у злодея Бахрама был меч и войско — поболе, чем у Хосрова, — и он наверняка выставил уже заставы и засады на всех путях-дорогах, со всех сторон обложил Парвиза… Однако же Хосров мчался не останавливаясь и вышел-таки к одному монастырю, в котором жил мудрый отшельник, дабы прибегнуть к его совету. Тот обратил проницательные взоры к светилам небесным, истолковал их положение и движение и открыл Хосрову, что ему предстоит и как надлежит поступить.

Во всем Хосров последовал его наставлениям: свернул он к морю, не замедляя хода, и гнал Шабдиза вдоль берега морского, пока не добрался до Константинии (так называли персы Константинополь), прибыл к кайсару*. Владыка Рума принял его доброжелательно: он тотчас стал вынашивать замысел, как бы повернуть приезд Хосрова себе на пользу, обратился к астрологам, к советникам своим. И придумал. Хоть и был кайсар ревностным христианином, но предложил Хосрову разделить с ним власть в Руме и скрепить этот союз женитьбой на кайсаровой дочери, прекрасной Мариам. А уж тогда они вместе отвоюют у Бахрама иранский престол. Хосров отказываться не стал. Обо всем договорились, всё обсудили, сыграли свадьбу, а там уж Хосров с братом кайсара, знаменитым полководцем, стали решать, прикидывать, как лучше рать вести, с какой стороны заходить, как войско строить.

Кайсар обещания свои сдержал, казны не пожалел, отменно снарядил и вооружил бойцов: под грозными полками земля дрожала, леса клонились, реки отступали. Но мы здесь не станем долго говорить о том, как сражался Хосров с Бахрамом Чубине, как сшибались в смертельной схватке лихие воины, ржали кони, звенели клинки — наша повесть о другом. Достаточно будет сказать, что волею судьбы Хосров одержал победу и вернул себе отцовский трон, а Бахрам был разбит, бежал неведомо куда.

И вот Хосров под счастливою звездой снова взошел на престол в Мадаине и в скором времени вознес его до созвездия Плеяд, украсил своим блеском мир земной. Но восседая на троне величия и могущества, он никак не мог изгнать из сердца пробудившуюся тоску по Ширин. Не мог он надеяться и на соединение с Ширин: его супруга Мариам была ревностной христианкой, а христиане, как известно, не признают многоженства… Так Хосров достиг владычества и богатства, но потерял любимую подругу и оттого страдал. Нельзя сказать, чтобы жена была ему постыла, а жизнь в супружестве противна — Мариам славилась красотой и умела дарить шаху радость, — но сердце его рвалось к другой, в ней виделась ему истинная услада. Быть может, и правда, что любовь и власть державная вместе не уживаются, надобно выбирать меж ними?.. Во всяком случае, Хосров постоянно терзался сожалениями о былом, он говорил себе: «Я пребывал с милой в цветущем саду, и счастливая судьба стояла на страже возле нашего ложа, а теперь мое счастье уснуло, а я проснулся — любимой я лишился и сердца своего тоже! Где та блаженная, беспечальная пора? Где тот сладкий сон? Мне говорят, что должен я радоваться, не след, мол, омрачать стонами и жалобами древний и славный царский трон. Но чему мне радоваться, за что благодарить судьбу? За те золотые цепи, которые сковали ноги соловью моего сердца? А ведь мне их не сорвать, увы, не дают эти цепи тяжкие мне улететь к возлюбленной, о горе!»

А порой мысли его текли по-другому: «Главное — получить власть, нельзя рисковать державным троном! Когда ты владеешь царством, тогда и красавицы к тебе благосклонны: зерном можно приманить в силок любую птицу. Государь непременно достигнет исполнения своих желаний, надобно лишь проявить терпение и настойчивость».

Обратимся теперь к Ширин, оставшейся в разлуке с шахом, словно в плену. Она рыдала и плакала, миндаль очей изливал поток кровавых слез, лишая ее сил и спокойствия. Она дрожала как в лихорадке, пылала как в огне, то проклинала день, когда узнала о Хосрове, то бранила себя за суровые речи. Немало дней провела она в отчаянии и безутешной скорби, не покидая ложа горя, но потом все же поднялась и направила стопы к дворцу Михин-бану, поведала ей свою тоску.

Михин-бану всей душой пожалела красавицу, нашла немало разумных советов ей в утешение. Она говорила:

— Потерпи немного, твоя боль пройдет — ведь все проходит в этом мире. Яви же смирение и стойкость пред судьбой, ибо никто не знает, что принесет день грядущий. Ты уже приняла столько мук от Хосрова, — быть может, небосвод повернется по-иному, и тебе доведется испить чашу счастья.

К Михин-бану присоединился Шапур, также изрекший немало тонких и глубоких мыслей, и постепенно сердце Ширин успокоилось, острая боль сменилась тихой печалью, грустными воспоминаниями о блаженных днях, проведенных с возлюбленным.

Но пока Ширин старалась преодолеть тоску разлуки, судьба готовила ей другое испытание: недуг Михин-бану, давно мучавший ее, подступил вновь, и благородная царица скончалась. Осталась Ширин совсем одна, взошла на трон правления страной, — ведь она была наследницей Михин-бану, — стала вершить дела государственные. И поскольку наделил ее Творец высокими помыслами и ясным разумом, правила она справедливо, являла подданным великодушие, никого не притесняла, напротив, дарила милости горожанам и селянам, пеклась об их благополучии, а они в ответ возносили ей хвалы, полюбили Ширин всей душой. Распространилось по землям Аррана благоденствие и изобилие, потекла жизнь мирная и ладная.

Ширин рачительно управляла своим царством, затаив в сердце грусть, постоянно обращала она взоры в сторону Мадаина, ждала вестей о Хосрове. Когда услышала, что шах снискал победу и возвратил себе трон предков, на радостях раздала подарки народу, когда же узнала о женитьбе его на Мариам, испытала жгучую боль. От этой вести она вновь утратила покой. Ее царствование продолжалось уже целый год, но тут она почувствовала, что не в силах более заниматься делами державы. Да и как управлять страной, когда нарушено равновесие души, когда сердце сжимает злая тоска и мрак окутывает рассудок? С отвращением совлекла Ширин венец с головы, назначила наместника и велела слугам собираться в дорогу.

Прибытие Ширин в Мадаин

Ширин пустилась в путь на Гольгуне, а Шапур, как тогда говорили, «бежал у ее стремени», то есть служил ей как самый верный и преданный друг и помощник, был при ней неотлучно, оберегая от тягот пути. Еще взяла она с собой нескольких верных служанок, давних и задушевных своих подруг, которые знавали ее и в горе, и в радости, велела собрать побольше скота, — коней и верблюдов, овец и коров, — ковров, тканей разных и золота, и двинулся караван в сторону горного чертога, который был построен прежде для Ширин.

Весть о путешествии Ширин разнеслась окрест, долетела и до Хосрова, который увидал в том надежду на скорое избавление от мук разлуки. Хоть он и страшился Мариам, которая очень строго следила за ним, однако же не оставлял мысли свидеться с Ширин. Но тут доставили ему другое известие: о смерти Бахрама Чубине, его мятежного врага. Хосров, конечно, вздохнул с облегчением, но не впал во грех гордыни и высокомерия, который побуждает иных победителей принижать побежденных, не признавать за ними силы и доблести. Шаханшах понимал: невелика честь победить слабого и ничтожного. Он выказал удовлетворение гибелью Бахрама, но все же отдал ему должное: оценил храбрость былого противника и его стойкость, вроде бы даже пожалел о нем, три дня не садился на трон и чашу с вином в руки не брал.

Зато на четвертый день началось во дворце шумное пиршество и ликование, вино лилось рекой, шаханшах послал за Барбадом — великим певцом, и тот явил свое дивное искусство, соловьем разливался, помогая себе игрой на лютне. Из ста песен, которые были им сложены, отобрал он тридцать самых сладкозвучных, самых пленительных и чарующих, и спел их одну за другой. Начал он со знаменитого напева «Нежданно обретенное сокровище», потом перешел к другим песням, исполнил «Жемчужный шатер» — словно перлы рассыпал по царским коврам, пропел «Зернышко мускуса» и «Убранство светила», а за ними прочие напевы, столь же прекрасные, и закончил чудесной мелодией «Сад Ширин», томной и нежной, как бы омывающей сладостью полное горечи сердце. Хосров и гости на пиру были в восхищении, государь после каждой песни кричал: «Зих!», то есть «молодец», «браво», и одарял Барбада кошелями с золотом и роскошными кафтанами с царского плеча.

А когда закончился пир, повелитель, охмелевший и разомлевший, переполненный томительно-сладкой тоской по Ширин, отправился на женскую половину и завел было с женой речи о Ширин, а той желчь так и бросилась в голову. Хосров сидел пред ней и толковал о благословенном дыхании Исы*, проповедовавшего добро, убеждал супругу, что Ширин-де уже не властна над его душой, однако следует проявить великодушие, принять ее во дворце — назло врагам, оказать гостеприимство ей на женской половине… Но Мариам отказалась наотрез:

— О миродержец, — молвила она, — ты вознесся главой до звезд небесных, на прочих людей взираешь с высоты, но выслушай меня: упрятать меня с этой вавилонской чародейкой в один ларец — бесовская затея. Она безбожница, ей неведома верность, она тебя погубит. Знай, если ты поступишь так, я на собственной косе удавлюсь, а грех на тебя падет.

И много чего еще она говорила, поминала клятву, которую Хосров в Руме дал, но главное, понял царь: никогда Мариам и Ширин вместе не уживутся. Перевел он разговор на другое, ласковые речи повел, решил стерпеть. С тех пор только с Шапуром, который постоянно наезжал во дворец с известиями из горного чертога, беседовал шах о Ширин. И вот однажды он молвил другу:

— Доколе мне тосковать в разлуке с любимой? Привези ее сюда ночью, и я укрою луноликую в этой башне, словно драгоценный камень в шкатулке. Ты ведь понимаешь, что я вернул себе венец и трон не для того, чтобы подвергать их опасности, что я не могу ссориться с Мариам и ее отцом — кайсаром. Пусть лучше у нас со сладостной красавицей будет тайная любовь, как у пери.

Шапур заверил его, что исполнит поручение и направился в замок Ширин, где сладостная луна томилась в полном одиночестве; она страдала без Хосрова, скучала в безлюдном краю. Но когда Шапур явился и завел беседу о тайном свидании, как ему приказывал Хосров, она в негодовании вскочила и крикнула ему:

— Стыдись, бессовестный, или ты Бога не боишься?! Или принимаешь меня за дуру безмозглую? Замолчи, не произноси больше ни слова — не каждую жемчужину возможно просверлить, не всякие речи говорить дозволено! Все свои прежние достойные слова и советы ты перечеркнул этими безобразными речениями и замыслами. А Хосрову, видно, мало, что он однажды уж навлек на меня позор, он хочет снова подвергнуть меня, непорочную, бесчестью. Нет, никогда я с ним не примирюсь! Да ведь еще как низко поступил: не сам пришел, другого послал ловушки мне расставлять…

Словом, разбранила Ширин златоуста-посредника, а потом немного поостыла и молвила:

— Ну, красноречивый посол, теперь ступай назад, передай своему шаху: «Вероломный! Ты изменил мне с другой, зачем же рассчитываешь на мое расположение? Уж не вообразил ли ты, что я твоя раба покорная? Не обольщайся! Ты поступил со мной неблагородно, хотя я пожалела и обогрела тебя, когда ты был скитальцем. Ты же ответил мне черной неблагодарностью, предпочел ты арранскому сахару изделие румийской мастерской. Что ж, не будем ворошить прошлое, забудь ко мне дорожку, знать, расстались мы навсегда. Не скрою, я буду скорбеть, пока не оборвется нить жизни моей, но пусть мое горе тебя не заботит, ты будь спокоен и беспечален».

Шапур выслушал ее слова и склонился до земли пред величием духа Ширин. Он сказал:

— О владычица, твои высокие помыслы подсказали тебе истинно благородное решение, прости меня, суемудрого, за недостойные слова.

И с тех пор никогда не говорил необдуманных речей в присутствии луноликой. Поцеловал он землю перед ней и отправился к Хосрову, а Ширин осталась, полная гнева и досады.

Встреча Ширин с Фархадом

Итак, с тех пор как Ширин, эта строгая красавица, обликом подобная пери, поселилась в том тесном и мрачном ущелье, душу ее постоянно обуревали то гнев, то тоска, а тело томилось, лишенное солнечного света и жизни привычной. Любимой пищей Ширин было молоко, потому она и позаботилась привести с собой из родных земель коров и коз, овечек кротких. Но возле ее замка не нашлось подходящих пастбищ: в диких горах, на каменистых склонах не росло ничего, кроме ядовитых колючек, так что пастухам приходилось отгонять скот на дальние луга. А как оттуда молоко получить?

И вот однажды, беседуя с Шапуром, упомянула Ширин про стадо на дальнем выпасе, про неудобства свои, а Шапур и рад: спешит промах свой загладить, посоветовать, как беде помочь.

— Есть один отменный мастер, молодой строитель Фархад, я его знаю с юных лет, — говорит Шапур. — Он все науки превзошел, на весь мир своим искусством прославился, я уверен, что он твои трудности разрешит, с бедой справится. Дозволь представить его тебе!

Ширин согласилась, Шапур отыскал Фархада, с которым издавна дружбу водил, и привел его в замок. А Фархад был могучий богатырь — высокий, сильный, как слон, с мощными руками, привыкшими к кирке каменотеса, но со взором острым, как у орла, ибо зодчему, строителю надобно глазом все точнехонько измерить, умом взвесить прежде чем за работу браться. Встретили его во дворце Ширин с почетом, пригласили в зал приемный, к самой завесе подвели. А за завесой луноликая царица пребывала. (Вы, наверно, помните, что у себя на родине Ширин лица не закрывала, покрывала не носила — таков у них был обычай. Иное дело в землях иранских, там женщине исстари не положено с открытым лицом перед мужчинами появляться, а если это царица или супруга шаха, которая должна на троне восседать, с подданными разговаривать, то надлежит ей беседу вести из-за занавеса, завесы. Перебравшись ближе к Хосрову, Ширин стала придерживаться тех правил, которые приняты были у здешних жителей.) Фархад в смущении отвесил поклон, не зная, что ему предстоит. И тут раздался из-за занавеса голос — такой пленительный, такой сладостный, что и описать невозможно. Сначала Фархад стоял, словно завороженный, потом кровь в нем закипела, из груди исторгся стон и он, как подкошенный, рухнул на землю, бия себя по голове кулаками. Когда Ширин увидела, что он потерял покой, что птица сердца его упорхнула, она пожалела беднягу. И рада бы его исцелить, но какое средство могла она найти для излечения, кроме голоса своего, речей сладкозвучных? И прекрасная вновь заговорила, каждым словом всё крепче связывая того, кто стал ее рабом:

— О многоопытный мастер, прошу тебя, доставь мне радость, сними с души тягостное бремя! Я хочу, чтобы ты умелой рукой своей довел до совершенства сей дворец. Стада наши пасутся далеко, а я нуждаюсь в молоке: сотвори чудо, устрой так, чтобы можно было легко доставить молоко сюда. От замка до пастбища два фарсанга*, — как бы проложить через горы каменное русло для молочного потока? Там пастухи подоят коров и овец, — а тут мои прислужницы молока в чаши нальют.

Фархад слушал ее дивный голос, но смысла слов уразуметь не мог, охваченный внезапной всепоглощающей любовью. Он прижал руку ко лбу и к глазам в знак покорности, а потом стал спрашивать у слуг, о чем говорила ему Ширин. Те растолковали ему желание повелительницы, и в тот же миг родилось у него в голове решение, возник замысел, как работу исполнить. Не теряя времени, выбежал он из замка, схватил кирку и приступил к делу, ибо в труде сем он увидел служение той, кому он отдал сердце. Он яростно бил киркой по жесткой земле, превращая камни в воск своими могучими ударами, взламывая гранитные глыбы, обтесывая их с такой точностью, что они уподоблялись драгоценным каменьям. За один месяц он провел от пастбища до дворцовых ворот канал, по которому вознамерился пустить млечный поток, облицевал его каменными плитами, уложил их одна к другой плотно-плотно, так что и на волосок меж ними зазора не осталось, потом устроил каменное вместилище для молока, наподобие водоема, — и всё исполнил так прочно и точно, словно из единого куска вырезал! Побежала белопенная влага по желобу, проложенному твердой рукой, заструился молочный ручей… Что ни говори, а длань человеческая способна сто гор железных с места сдвинуть, через сто пропастей мосты перекинуть, лишь одного не дано человеку преодолеть — смерти, никому ее не избежать.

И вот Ширин доложили, что готов ее заказ, завершен и желоб молочный, и бассейн. Луноликая едва поверила: разве возможно такое сотворить за столь короткий срок? Вышла она из дворца, отправилась своими глазами взглянуть, что получилось. Видит, и правда: словно не человеческой, а Божьей волею все исполнено, бежит молочная река в берегах гладких, каменных, словно бы в Божьем раю! И тогда прекрасная Ширин, сама подобная райской гурии, восхвалила Фархада за его вдохновенный труд и великое умение и молвила:

— Вознаградить тебя по заслугам за мастерство твое я не в силах, неоценимо такое искусство. Прими пока вот это, а я тем временем подыщу еще что-нибудь, более достойное тебя.

С этими словами она вынула из ушей драгоценные серьги, жемчуга и алмазы в которых так и блистали, а стоили, верно, больше, чем дань с целого города, и протянула их Фархаду.

Тот принял сияющие украшения, восхвалил их, как должно, поцеловал — и сложил назад к ее ногам. А сам бросился прочь, убежал в степь, орошая ее потоком слез. Бескорыстный Фархад поступил так, чтобы никакая тень, никакое низкое чувство не затмило чистого света его благородного деяния, совершенного во имя любви.

Уединившись в пустыне, Фархад полностью предался любви к луноликой, и из глубины души его исторглись громкие стоны. Словно тяжесть невыносимая легла на его крепкие плечи, ослабели вдруг руки сильные, никакое дело не ладилось, сон его покинул, терпение оставило, словом, стройный, молодой кипарис в один миг превратился в поникшую ветку. Одинокий и измученный, он не пытался разорвать круг страданий, лишь метался в отчаянии по степи, томимый жгучей страстью. В груди Фархада как будто открылись сто кровавых ран, но душа его не стремилась избыть мучительные терзания, напротив, он радовался своей боли, хоть и погружен был в печаль глубокую. Такова загадочная сила и власть любви! Наш страстотерпец, скитаясь по глухой степи, слагал сладостные похвалы сладчайшей Ширин, и всякий раз, как уста его шептали ее имя, он склонялся ниц и целовал прах земной, а потом выпрямлялся и обращал лик свой в сторону, где пребывала любимая, сверлил безнадежным взглядом пустоту, надрывая себе душу.

Бродя по безлюдным пустошам, Фархад снискал дружбу диких зверей, которые распознают страждущих и сострадают им. Четвероногие твари, как могли, выказывали ему свое расположение и сочувствие: кто хвостом землю подметал, кто траву для ложа приносил, кто мух отгонял… И Фархад отвечал новым друзьям тем же: плакал, заглядывая в грустные глаза лани, расчесывал гриву косматому льву, оберегал покой онагров, хоть своей жизни не берег совсем. Ни днем, ни ночью не прекращал он мерять шагами землю, словно пытался убежать от самого себя. О, как ему хотелось покинуть телесную оболочку, расстаться с собственным «Я», дабы соединиться с душою друга, переселиться в иное тело! Не ведал бедный, что птица души уж вылетела из клетки, что владыка выехал на мейдан, а дворец опустел…

К замку Ширин Фархад подходил только раз в неделю — взглянет на него и опять убегает в степь, прославляя ту, что полонила его душу. Или пробирался он в ночи к устроенному им млечному пруду, белевшему в лунном свете, отпивал несколько глотков молока и брел прочь. Но хотя никто, казалось, не видал и не встречал Фархада, слух о нем и о его мучительной любви разнесся по всему миру.

Ревность Хосрова, его диспут с Фархадом и опасное царское поручение

Один из приближенных Хосрова как-то поведал ему, что Фархад, тоскующий по Ширин, стал легендой на устах у всех жителей земных. Пораженный любовью, он бродит один в степи, твердит со слезами имя Ширин, не страшась ни конного, ни пешего, ни стрел, ни меча булатного. Да он и не думает о себе, всей душой обратившись к луноликой, которую он на самом деле и не видал никогда.

Едва Хосров услышал этот рассказ, любовь его к прелестной Ширин увеличилась многократно: он почувствовал себя словно на мейдане, где витязи состязаются в воинском искусстве, взыграла в нем ревность, подогревая страсть, да так, что он даже призвал к себе самых опытных и хитроумных придворных и стал с ними совет держать: как поступить с этим влюбленным, как обратить себе на пользу его любовь беззаветную? Мудрецы посовещались и ответили шаху так:

— О повелитель, избранник небес! Да будет вечным твое счастье! Безумцев положено заковывать в цепи, — вот и ты наложи цепь на безумно влюбленного, да не стальную, а золотую, ибо золото самое надежное средство против любви. Покажи ему золотой клад, возбуди в нем надежды — он не то что про Ширин, про Господа Бога забудет! А если при помощи золота его устранить не удастся, взвали на него работу, пусть до самого смертного часа с камнями возится, гору лбом прошибает.

Хосров внял их советам и велел доставить к себе Фархада. Отыскали тоскующего мастера-строителя, привели к Хосрову, прямо в тронный зал. Кругом придворные толпятся, во все глаза глядят, а великан Фархад их и не замечает, погруженный в печаль свою и мысли о любимой. Подошел к престолу, где восседал Хосров, остановился и молчит, — видно, что ему и дела нет до шаха и его прихотей. Однако же по мановению руки государя пришельцу почет оказали, усадили на табурет золоченый — прямо перед большим ларем, где заманчиво сверкали груды золота. Только Фархад на золото царское внимания не обратил: он сроду алчностью не отличался, а подпав под власть любви, и вовсе о благах мирских позабыл.

Видит Хосров, первое средство бесполезным оказалось, надобно чем-то еще на гостя подействовать. И он раскрыл перед пришельцем ларец речей, полный перлов, затеял с ним поединок словесный, то ли беседу, то ли спор. Такие споры, а точнее сказать, диспуты частенько устраивали в старину. Собеседники поочередно высказывали свою точку зрения, приводили доводы в защиту ее, опровергали утверждения противника — и всё это выразительно и красиво. Красноречие, умение складно говорить считалось большим достоинством, особенно ценились речи образные, иносказательные, торжественные и полные скрытого значения. Порой спорщики так увлекались игрой слов и витиеватостью выражений, что понять их бывало трудно даже собеседникам и современникам, не говоря уж о нас, жителях другой эпохи. Кроме того, в те времена совсем не верили в то, что «краткость — сестра таланта», и речи были долгими, а слушающие их — терпеливыми. Поскольку ныне терпение вышло из моды, мы, рассказывая о словопрениях Хосрова и Фархада, их слова все же несколько сократим. Хосров начал с того, что спросил:

— Скажи, откуда ты?

— Из Страны Дружелюбия, — отвечал Фархад.

— Ну, и чем же там люди промышляют? — усмехнулся Хосров.

— Души свои отдают, взамен печаль обретают.

— Расстаться с душой?.. Кто ж на такое пойдет?

— Подданных Любви таким не удивишь…

Еще немного побеседовали они и Хосров задал вопрос:

— Скажи, что для тебя значит любовь к Ширин?

— Она мне жизни дороже, — ответил Фархад.

— И ты каждую ночь лицезреешь эту дивную луну-красавицу?

— Да, коли усну, но сон нейдет ко мне.

— Когда покинет твое сердце эта любовь?

— Когда зароют меня в могилу.

— А как поступишь ты, если войдешь в чертог луноликой?

— Паду к ее ногам смиренно.

— А если не найдешь к ней пути?

— Луной любуются издалека…

— Что скажешь, если она потребует от тебя всё, чем владеешь?

— Только о том я и молю Бога.

В таком духе продолжался их разговор: Хосров все намекал, что Фархад должен отступиться от любви к Ширин, а Фархад и мысли о том не допускал, для него в этой любви был весь смысл существования. Наконец Хосров молвил напрямик:

— Забудь о ней, она — моя!

— Забвения несчастному Фархаду не дано! — возразил его собеседник.

И Хосров остался в полном изумлении: он исчерпал все свои хитроумные приемы, но взять верх ему так и не удалось. Тогда он обратился к своим советчикам и пробормотал сквозь зубы:

— Ни на суше, ни на море такого не сыщешь: у него на всякое слово ответ готов! Золотом я его испытывал — не получилось, теперь попробую камнем одолеть.

И он снова пустился в велеречивые рассуждения, дескать, ради блага государства иранского надобно шахскую дорогу прямую проложить через горы, да высокая вершина на пути стоит, о никому, кроме такого мастера, как Фархад, этой преграды не убрать. Дескать, коли дорога тебе Ширин, соверши сей подвиг во имя любви к ней.

И могучий богатырь ответил ему:

— Я уберу эту помеху с пути государя, сдвину ту гору, но пусть и шах обещает мне, что сам откажется от сахара Сладчайшей.

Хосров от таких слов пришел в ярость, уж было потянулся к мечу своему, но успел подумать: «Да чего мне бояться? Ведь там не земля, а сплошной камень, скала! Не справиться ему. А хотя бы и земля была, — куда он ее выгребет, куда денет?» И он быстро сказал:

— Я согласен, а если не выполню этого условия — позор на мою голову!

Несчастный влюбленный только и молвил:

— Пусть благородный шах укажет мне ту гору.

И тогда Фархада повели к горе, которую ныне называют Бисутун*, а это и вправду была гранитная стена, твердыня непробиваемая. Но Фархад, этот камнеборец, ободренный обещанием Хосрова, двинулся на нее словно огненный вихрь, налетел, ударил киркой своей, но в знак уважения к громаде начал с того, что высек на поверхности скалы дивные изображения. Из-под его кирки, словно из-под кисти великого Мани*, появилось прекрасное лицо Ширин, затем он снова взмахнул стальной киркой, как резцом, и из камня выступила фигура шаха на коне… За короткое время вся скала засверкала чудесными образами, и тогда Фархад приступил к прокладыванию дороги. Он рубил гранит с утра до ночи и ему казалось, что сокрушает он крепость, в которой заточена Ширин. Обливаясь слезами и потом кровавым, он взывал к горе:

— О гранитная твердыня, помоги мне, рассыпься мелким песком! А не хочешь, — клянусь именем Ширин, я всё равно тебя одолею, вдребезги разобью, буду с тобой сражаться, пока жив!

По вечерам, когда солнце покидало просторы небес и бросало последние лучи на вершину горы, когда подкравшийся мрак норовил захватить светлые изображения, Фархад подходил к изваянию Ширин и пытался отыскать в камне следы ее истинной сущности, души ее. Он прижимался устами к каменным стопам, стенал и плакал, а эхо вторило его горестным рыданиям. То он называл Ширин целительницей душ, то пенял на ее каменное сердце, то просил прощения у своего кумира. Обратившись в сторону замка, он молил сжалиться над ним, скорбел о том, что вовсе не нужен Ширин, сердце которой принадлежит Хосрову, твердил, что рад бы отдать за любимую жизнь. Он говорил:

— Я стал ночною птицей, как филин охаю и вздыхаю, — хоть разок взгляни на меня, погляди на мои полуночные слезы, предрассветные бдения… Пожалей, ведь я — былинка в твоих руках, хоть предо мной и содрогаются горы. Злосчастье меня преследует, я сам выбрал этот путь, хоть он и тяжек, труден — любовь не игра!

И некому мне помочь, душа моя тоскует в одиночестве, я плачу о своем кумире… Так пусть хоть изваяние твое пребудет со мной, пусть оно приветит мою измученную душу!

Так сетовал он по ночам, а едва занимался день, снова брался за кирку и выходил на единоборство с горой. И хотя был он там один, слух о его рвении и отчаянной любви разнесся по миру, стали люди — да не только каменотесы, но и прочие — приходить туда, чтобы своими глазами повидать, как отважный страдалец крушит гору.

Ширин посещает Фархада, а коварный Хосров в отместку губит его

В один прекрасный день луноликая Ширин сидела со своими подругами, вели они приятную беседу, вспоминали прежние счастливые дни, развлекали царевну, как могли. И одна из них поведала о Фархаде: как он пробивает гору Бисутун, не знает ни сна, ни отдыха. Улыбнулась Ширин и молвила:

— Надо мне поехать туда, оказать уважение Фархаду и поглядеть, как он своей рукой железной гору себе подчиняет.

Тотчас велела седлать коня, — Гольгун, ее любимец, был на пастбище, подвели ей другого скакуна, — вскочила на него и полетела вперед, распространяя весенние ароматы, блистая красотой, словно серебряный кумир, изукрашенный драгоценными каменьями. Она гнала вверх коня по кручам, тот высекал искры из-под копыт и взбирался все выше и выше.

Фархад Сокрушитель Гор продолжал вгрызаться в гранитную скалу, как вдруг увидел подле себя рубиновые уста и агатовые очи, — едва сознания не лишился. А сладостная Ширин уж протянула ему чашу, полную молока, чтобы он испил и освежился: нет слаще питья, чем из рук любимой! Но долго Ширин не задержалась: сказала приветливое слово и назад повернула коня, да тот, бедняга, привыкший ходить по бархатным лугам, так устал от горного бездорожья, что зашатался и готов был рухнуть наземь вместе с прекрасной всадницей, но Фархад удержал его за гриву, перехватил Ширин и на руках отнес ее назад в замок, столь бережно, что ни единого волоска на ней не потревожил. Положил красавицу на ковер в ее покоях, а сам тотчас вернулся в горы, снова взялся за кирку, принялся за свой смертельный труд.

А надо вам сказать, что Хосров всячески доискивался известий о Ширин, он окружил ее замок своими соглядатаями, они за каждым ее шагом следили. И когда поехала она посмотреть на Фархада, Хосрову сейчас же об этом донесли. Забеспокоился шах: а вдруг приезд Ширин придаст строителю силы, он справится с непосильной задачей и потребует, чтобы Хосров выполнил условие, отказался от Ширин? Что делать? Призвал царь своих приближенных мудрецов, а те присоветовали ему послать к богатырю Фархаду гонца с ложной вестью о смерти Ширин… Отыскали недоброго человека, готового на злое дело согласиться, и тот отправился к горе Бисутун. Там он отыскал Фархада, который терзал скалу, словно яростный лев — лань трепетную. И молвил ему безжалостный вестник:

— О безрассудный, зачем ты, не жалея жизни, вершишь сей напрасный труд?

— Я тружусь ради друга, — отвечал Фархад, — ибо этот сладкоустый друг мне во сто раз слаще и дороже жизни.

Тот криводушный и злоречивый посланец, услыхав намек на Ширин, всплеснул руками в притворном горе:

— Увы, ужели не известили благородного богатыря о кончине Сладчайшей? Да, ветер смерти подул в нашу сторону, унес жизнь луноликой, мы уже схоронили ее.

При этих словах Фархад словно онемел, сердце у него замерло, он выронил кирку и сам упал как подкошенный. Потом он испустил ужасный вздох и произнес, рыдая:

— О горе! Угас светоч, озарявший мир, нет солнца и луны, о горе! Отчего же день еще не превратился в ночь?.. Ширин ушла в небытие — мне надо поспешать за ней!

Он издал последний стон и вручил душу Господу, а лживый вестник возвратился к тем, кто его послал.

Не стало Фархада, и Ширин искренне печалилась о несчастном, который скончался, так и не достигнув цели своих желаний. Она велела окутать его тело дорогой парчой, пролила над ним чистых слез поток, приказала возвести над могилой гробницу с величавым куполом, чтобы можно было там молиться.

А Хосрову его приближенные сообщили, что эту колючку, шип этот, уже убрали с шахского пути, пусть государь не тревожится. Но в сердце шаха вонзился шип раскаяния: пожалел он о том, как поступил, ибо убоялся возмездия судьбы за зло, причиненное Фархаду. Думы о содеянном преследовали его днем и ночью, и чтобы как-то избавиться от них, он решил написать письмо Ширин — якобы выразить сожаление о смерти Фархада, а в глубине души он хотел оправдаться в своем коварстве и вместе с тем переложить свою вину на кого-нибудь еще.

Придворный писец составил письмо по всем правилам, пересыпал его льстивыми похвалами красоте и прочим достоинствам Ширин, но из-за всех этих славословий вылезала как ядовитая змея такая мысль: дескать, Фархад умер от любви к Ширин, ей и ответ за его смерть держать перед Богом…

Ширин, получив письмо от Хосрова, сначала очень обрадовалась, но быстро поняла, что под белым сахаром послания заключена отрава, что в белоснежном полотне запрятана ехидна, что мускус строк — нечист, а розовый, казалось бы, шербет* слов — губителен. Но что ей было возражать? И затаив в душе обиду, луноликая промолчала, ничего не ответила шаху.

Внезапная смерть Мариам

О властитель, помни о высшей власти небес, знай, что оттуда всегда наблюдает за тобой недремлющее око судьбы! Когда Хосров, хорошо зная об истинной причине смерти Фархада, отправил Ширин свое скверное и лицемерное письмо, могущественный рок послал нежданную кончину Мариам, супруге шаха. Злословили иные, будто это Ширин ее отравила, но не верьте низким наветам! От мыслей дурных, от злой воли погибла Мариам. Человеку дана великая сила мысли — посмотрите хотя бы на индийских кудесников, от одного взгляда которых осыпается листва с дерева или вмиг вырастают цветы, да что там, они и луну могут заставить замереть в небесах.

Но как бы там ни было, Хосров после смерти жены почувствовал себя на свободе, словно вырвался из когтей могучего хищника. Снова пред ним открылась жизнь холостая, веселая. Конечно, приличия ради он месяц соблюдал траур: не занимался делами, одевался в черное, творил молитву. Но уж зато потом дал себе волю: пир за пиром устраивал у себя во дворце, созывал веселых дружков, музыкантов, огневых плясуний. Он и к Ширин обращался с приглашениями, да только она горда была и скромна, в бесшабашных гулянках участвовать не пожелала. Тут Хосров прослышал о красавице из Исфахана по имени Шакар (что значит «сахар») и отправился к ней искать утешения. Шакар по праву слыла прекрасной, очень она была собой хороша, но сверх того — хитра и ловка безмерно. Она сумела и привлечь к себе Хосрова, распалить его кокетством, и сохранить свою честь, а в конце концов обвела его вокруг пальца и женила на себе…

И вот Хосров вернулся в Мадаин вместе с Шакар, которая так и льнула к нему, он надеялся в ее жарких объятиях забыть Ширин, Сахаром изгнать из сердца Сладчайшую. Да разве это возможно? Шакар, как ни была пригожа и нежна, дарила царю лишь плотские наслаждения, души же его затронуть не могла. И шах по-прежнему грустил о былой возлюбленной (что, однако, не мешало ему вкушать сахарные ласки Шакар). Для истинной радости ему была нужна Ширин, к ней рвался его дух, пока тело пребывало на ложе подле Шакар. Но Хосров никому не открывал своих сердечных тайн, не посвящал в них даже друзей. Исподтишка он старался удалить от Ширин всех близких ей людей. Таких было немного, главным доверенным другом ее оставался Шапур, — его-то и призвал к себе великий шах, дабы Ширин заскучала, затосковала в одиночестве.

И луноликая Ширин осталась совсем одна. Накатила на нее грусть-печаль, а облегчить боль, пожаловаться некому. И полились из нарциссов глаз жемчужные слезы, мрак опустился на душу, а ночь — на окружающий мир. Словно злой дух распростер над дворцом черные крылья, закрыл небо и землю, преградил доступ звукам и шорохам, — воцарилась в покоях беспредельная, слепая и немая мгла. Так тяжесть легла вдруг на хрупкие плечи Ширин, что она возвысила дрожащий голосок и стала пенять темным небесам, укорять медлительную ночь и призывать птицу утра запеть свою раннюю песню, прогоняющую ненавистную тьму. Сердце луноликой трепетало как мотылек, готово было выскочить из груди, но тут загорелась наконец алая свеча зари.

Как прекрасно светлое царство утра! В этом царстве исполняются любые желания человека, он обретает ключи ко всем сокровищам, стоит только попросить… Душа готова славить Бога, чистые молитвы так и рвутся с уст созданий, обладающих речью, те же твари, что лишены этого дара, бессловесны, возносят свои моления Господу на языке, понятном лишь Ему.

Вот и Ширин, испив магического бальзама рассвета, взмолилась к Творцу. В своей опочивальне она распростерлась ниц и со слезами стала просить Господа:

— О Боже, преврати в день ночь мою безысходную, дозволь мне одержать верх над горем, справиться с черной безнадежностью! Ниспошли мне путеводный луч света, о Всемогущий и Всемилостивый, наставь меня на истинную стезю!

И еще много горячих слов произнесла Ширин, много горючих слез пролила, и все они шли от чистого сердца, так что Господь смиловался, снял с нее груз тоски, одарил ее ключом, отверзающим двери радости. Розовым кустом расцвела душа Ширин, познавшая божественное просветление, преодолели горечь сладостные уста ее и обрели благость, и благодать эта распространилась и на Хосрова, объяла душу его, словно свод небес — землю.

Хосров отправляется на охоту к замку Ширин

Проснувшись поутру, Хосров вдруг вспомнил, как весело скакать за дичью по степи, пришли ему на память и беззаботные прогулки с Ширин по угодьям Аррана, словом, велел он своему двору собираться на охоту. И тотчас засвистали дудки, забили барабаны, заплескал, захлопал по ветру шелк знамен — большая царская охота выехала из ворот Мадаина. Царь гарцует впереди на вороном Шабдизе, знатные вассалы, как положено, пешими идут у его стремени, вокруг стража с обнаженными мечами, сверкает золото уборов, грозно блестят клинки, подковы коней высекают искры, царские слоны издают трубные звуки, полторы сотни водоносов кропят дорогу розовой водой, чтобы пыль головы не поднимала, столько же отроков размахивают кадилами с благовонными курениями, множество прислужников рассыпает дождем золотые монеты, дабы ведали прохожие, что это шествует великий государь.

Неделю развлекался Хосров в степях и горах, пускал соколов на голубей и куропаток, стрелял прочую дичь, но в душе созрел иной замысел: он понемногу поворачивал коня в сторону замка Ширин. Скоро до ее дворца остался всего один фарсанг. Время стояло зимнее, приближался вечер, и шах велел остановиться на привал. Раскинули шатры, разожгли огонь, согрел Хосров кровь вином, и тут усталость его одолела, он уснул и проспал до зари. А когда наступил белый день, проснулся он и вновь взялся за чашу, пил до тех пор, пока не помутилась в нем ясность мысли, не заиграло хмельное желание. Хосров вскочил в седло и, пылая пьяным жаром, помчался к Ширин, а за ним поспешали всего лишь пара юных слуг.

Стража дворца заметила приближение царственного всадника и предупредила Ширин, что Хосров скачет один, без свиты и всё горячит коня. Ах, как обидно, как больно стало Ширин, которая сразу поняла, в чем дело, каким бесчестьем грозит ей этот дерзостный набег. И она тотчас приказала накрепко запереть ворота, а на площади перед замком расстелить шатры, раскинуть шелка да выставить слуг с подносами, полными золотых монет. Сама же поднялась на башню, стала откуда наблюдать за дорогой.

И вот видит Сладостная: словно заря занимается вдали, словно светоч дивный приближается к замку. Перевязь всадника блистает алмазами, лихо сдвинутый венец пламенеет рубинами, светлый лик под ним алеет румянцем, мускусный пушок окаймляет щеки, в руках шах держит букет нарциссов, но томные нарциссы очей его затмевают красой прелестные цветы. Однако зоркий глаз Ширин приметил сразу: шах пьян, неистов от вина. Чуть сознание не потеряла Ширин при виде этого, но совладала с собой, ведь надобно было решать, как поступить? Прогнать его прочь, — но как пережить новую разлуку? Впустить к себе, принять, — но как перенести неминуемый позор? Неужели придется ей повторить судьбу несчастной Вис?.. Ширин решила: нужно приложить все старания, но любой ценой сокрыть это неблаговидное посещение.

А шах уже въехал на площадь, подскакал к воротам — ворота на замке! Что такое, кто посмел?! Вспыхнул гневом Хосров, хотел было створки вдребезги разнести, но сдержал себя, кликнул стража привратного, стал вопрошать:

— Что тут случилось? Чем я не угодил госпоже Сладостной? Почему она, известная своим великодушием и гостеприимством, закрыла двери пред царем? Ступай к царевне и скажи ей, что я прибыл с миром, но пока не повидаю ее, не двинусь назад! Пусть же не медлит!

Ширин всё это слышала со своей башни, вздохнула она и приказала доверенной служанке:

— Возьми наш лучший расписной шатер, иди скорее вниз и поставь его для государя. Все прибери хорошенько, положи златотканый ковер, трон поставь золотой, а потом скажи: «О великий шах, Ширин твоя покорная раба, она преданно просит тебя оставаться здесь, под узорчатой сенью, а сама будет говорить с тобой из верхнего оконца». После того подними повыше полог шатра, чтобы мне было видно гостя, а ему — меня, и возвращайся.

Служанка все исполнила, а Ширин, горя предвкушением встречи, украсила светлый лик свой драгоценностями: серьги надела рубиновые, подвески, золотой венец, нарядилась в алые шелка, распустила по плечам мускусные косы, а сверху накинула черную чадру и взошла на башню. Воспарила она в вышине, словно пери: рубины ее мечут искры под копыта Шабдиза, жемчуга, словно слезы, одаряют животворной влагою Хосрова.

Узрев эту полную луну в таком блеске, Хосров готов был метнуть сердце ей под ноги. Он вскочил с золотого трона, поцеловал кончики пальцев в знак восхищения и снова сел, с мольбой простирая руки к Ширин и вознося ей горячие восхваления и благопожелания. Он говорил:

— Ты стройна, как тополь, прекрасна, как заря, свежа, как весна, о целительница моей души! Ты расстелила предо мною ковры и шелка, разбросала золото и драгоценные каменья, но дороже всех даров — лицезрение твоей несравненной красы, оно наполняет меня радостью. Однако для чего ты заперла предо мной ворота? Что не так? Разве я не гость твой? С каких пор запираются от гостей? Высокородный хозяин поступает по-иному… Или ты — пери, которая не терпит приближения смертного?

Ширин не задержалась с ответом:

— Да пребудет вечно Божья благодать над шахом! — воскликнула она. — Ты — венценосный царь, а я лишь твоя покорная раба. Ты говоришь, гостей не так встречают? Но ведь ты не гость, ты воинственный охотник, сокол, погнавшийся за горной куропаткой… А коли и не так — гостям тоже не положено самоуправство да своеволие. Посмотри на себя — ты пьян, достойно ли в таком виде напрашиваться в гости? Не вмешивай меня в свое беспутство, я веду жизнь тихую, праведную, и потому права. Или ты забыл наши обычаи? Если бы ты захотел свидеться со мной, следовало прислать ко мне почтенных старцев, подать подобающий моему сану паланкин, убрать для меня царский покой… Я ведь тебе не орешки, которыми вино закусывают! Я царского рода, оставь мысли о нечестии, здесь тебе не Исфахан. Да и нельзя стремиться сразу к двум сластям — зубы заболят. Ты словно в чоуган играешь: то в Рум забросишь мяч, то к Исфахану поскачешь… А на случай, что какая-нибудь пери ускользнет от тебя, скроется, ты держишь в своем дворце еще десять тысяч красавиц, — я это своими глазами видела. Оттого и затворилась я в своем дворце, как в келье, что в отличие от тебя не предаю свою любовь и не размениваю ее на мелкую монету. Я — не ты. Разве ты оставил царство и богатство ради меня? Разве ты лелеял в душе память обо мне? Разве ты отринул радости земные из-за меня, разорвал на себе одежды? Разве слал ты мне весточки, разве ждал долгими ночами привета от меня? Нет, пока Шапур трудился над листом бумаги, пока Фархад сжимал в руках кирку, ты сжимал лишь кубок с вином…

Охваченный любовью властелин так отвечал красавице:

— О среброгрудый кипарис, о нежная роза, не упрекай меня так жестоко! Моя истинная суть — привязанность к тебе, а все остальное заблуждения, у кого их не бывает? Да, я виноват, не спорю, но знаешь ли ты о моих душевных муках? Ведомо ли тебе, как рвался я из тяжких и строгих царских одежд, но вынужден был смирять себя, ибо на мне было царство, за мной было войско и ответ мне держать — перед Господом. Но душой я всегда улетал к тебе, даже если со мной на ложе была другая. Не кори же меня за ошибки — они присущи юности.

Легко догадаться, что такие оправдания только раззадорили прекрасную Ширин. Из ее рубиновых уст полились новые упреки и обличения, она дивилась бессердечию Хосрова, гнала его прочь, хотела прервать свиданье. Хосров принялся уговаривать ее, объяснять, просить, — ах, да не он первый, не он последний, так поступают все беспечные себялюбцы. Пустился он на все уловки и хитрости, чтобы смягчить непреклонную возлюбленную, но Ширин пресекала все попытки поймать ее в силки красноречия и лести. Воскликнув: «Прощай, о шах!», она повернулась, чтобы уйти, и все движения ее были столь пленительны, шелка и меха, ниспадавшие с ее плеч, струились столь плавно, а подвески и запястья звенели столь сладко, что сердце Хосрова так и покатилось к подножью опустевшей башни.

Но это был еще не конец. Ширин вернулась, Хосров возобновил свои мольбы, потом вспомнил о гордости, закричал, что тотчас уедет прочь, навсегда забудет жестокую красавицу… Да только не испугалась Ширин, она лишь засмеялась в ответ. Так состязались они в настойчивости и терпении, спорили о верности и любви, множили упреки и оправдания, пока Ширин не воскликнула:

— Клянусь разумом и душой своею, клянусь сводом небесным и пресветлым солнцем, что ты, о шах, обретешь меня только после свадьбы, а до той поры считай, что меня и на свете нет!

И с этими словами она покинула Хосрова.

Бесславное возвращение Хосрова

Солнце уже склонилось за край окоема, на луг полуночи высыпали первые газелята-звезды, а шах все стоял у ворот, пораженный прямо в сердце стрелой той прекрасной газели, что укрылась во внутренних покоях. Воздух потемнел, посыпались с небес серебристые хлопья снега, одевая словно чепраком спину верного Шабдиза, но на зов и мольбы шаха никто не отзывался. Пришлось ему повернуть вспять. Он ехал, нахлестывая коня, но то и дело оборачивался назад: тщетно, Ширин не показывалась. Мрачный, удрученный, вернулся Хосров в свой стан, спешился, вступил в свой высокий шатер и велел всем придворным удалиться. Лишь Шапур остался с государем, так как он умел и в горький час найти нужные слова, чтобы успокоить владыку. Он молвил:

— Не терзайся напрасно, поверь, суровые речи Ширин — притворны, в душе она таит нежность. Но ведь чтобы сорвать финик, надо претерпеть колкость шипов.

Тут Хосров дал волю жалобам:

— Ты бы видел, как она нынче обошлась со мной! Бога она не боится, людей не стыдится!.. Ох, уж эти женщины! Я и кланялся смиренно, и по струнке готов был ходить, — ничем ей не угодишь. До того безжалостна, до того жестока — никакой меры не знает! Нет, больше я унижаться не стану, выброшу ее из сердца, позабуду, не одна она на свете красавица…

Шапур терпеливо выслушал его, поклонился почтительно и сказал:

— Прости меня за прямоту: поразмысли, прежде чем зарекаться, не спеши клясть любовь. Испокон века возлюбленная показывает свою надменность и гордость, влюбленные постоянно ссорятся и мирятся… Тебе надлежит не горячиться, а выказать самообладание и стойкость: успокойся и жди, луноликая красавица сама придет к тебе, словно лунный свет, проникающий в оконце. Знай, что она тоже страдает от любви, только не показывает этого. Так что тебе надобно явить терпение, дабы потом вкусить его сладостные плоды.

Так Шапур ободрял шаха обещаниями грядущего счастья, помогал ему выбраться из развалин тоски. Как мушку, прилепил он к щеке Хосрова счастливую звезду, напророчив ему счастливое расположение светил.

А тем временем Ширин в своем замке, оставшись одна, горько пожалела о содеянном. Полная раскаяния, она била себя в грудь, плакала, металась раненой птицей по опочивальне и проклинала свой непреклонный и гордый нрав. В конце концов у нее не стало сил долее бороться с собой, изнемогая от душевной муки, она накинула на себя одежду слуги, бросилась к рыжему красавцу Гольгуну, быстро заседлала его и вылетела из ворот, словно огненный вихрь, понеслась по узкой горной тропе, подгоняя коня и моля Творца о помощи. Рассекая грудью тьму, верный скакун примчал ее к охотничьему стану, погруженному в глубокий сон. Ни одного человека не увидела Ширин и остановилась в смущении, не зная, что предпринять.

Один лишь Шапур услыхал конский топот, выглянул из шатра и заметил неизвестного всадника. Все кругом спали, Шапур, обеспокоенный, направился к незнакомцу. И тут он узнал Ширин, а она узнала его! Шапур низко поклонился, сказал слова привета, Ширин же так обрадовалась этому достойному другу, что взяла его за руку и, плача, рассказала ему всё:

— В этой тьме кромешной разум мой словно ослеп, я решилась на отчаянный поступок, прискакала сюда. Слава Богу, что не встретились мне разбойники ночные, слава Богу, что я нашла тебя, старый друг! Помоги мне. Прежде всего, укрой меня где-нибудь в уголке, чтобы я во время царского пира могла наблюдать за шахом, оставаясь сама незамеченной. А еще, — коли пройдет его обида на меня, напомни ему о свадьбе!

Шапур сто раз поклялся ей в преданности и тотчас взялся за дело: Гольгуна он отправил в загон к Шабдизу, Ширин же провел в царский шатер, словно самого Парвиза. Надо сказать, что для Хосрова поставили сразу два шатра, оба роскошных, шелковых: в одном шах пировал с друзьями, другой же служил опочивальней. Туда-то и привел Шапур луноликую, устроил ее в укромном месте, а сам прошел в обитель для пиров, где задремал расстроенный и захмелевший шах, и сел у его ложа.

Хосров был рад присутствию друга, при нем снились шаху благие сны, он успокаивался и отдыхал душой. И когда утром показался на небосклоне паланкин пресветлого солнца, а мир украсился разноцветными самоцветами, словно царская сокровищница, Хосров пробудился довольный и веселый. Он приказал готовить новый пир, такой, чтоб до небес поднимались праздничный шум и заздравные клики.

И вот растянули огромный полог над всей лужайкой, встали в ряд, скрестив руки на груди, блистательные придворные, разодетые в парчу и бархат, ветерок заиграл лентами на шахских знаменах, но к золотому престолу проникнуть не смог: бдительные стражи-эфиопы и преданные отроки-рабы стеной стояли у входа. Хосров, прекрасный, как китайский кумир, поместился в середине шатра, а Ширин, эта красавица-луна, укрылась в соседнем, спряталась в складках полога. Шах решил, что на пиру будут присутствовать лишь избранные друзья, слуги засуетились, нарядные отроки чередой побежали расставлять столы и яства приносить, а сотрапезники царя, согласно обычаю, заняли свои места по обе стороны повелителя. Шах восседал на золотом троне, изукрашенном золотом и изумрудами, за ним стояли рабы с золотыми кадилами в виде спелых плодов, благоуханным дымом отгоняли мух и наполняли воздух ароматом. В руке Хосров держал золотой шар — знак богоданной царской власти: даже если сжимал он кулак, золото проступало меж пальцев, жаром горело. Виночерпии подносили чаши одна за другой, музыканты играли пленительные мелодии, а во главе их сидел сам Барбад, певец и сочинитель, который слагал напевы, не уступающие божественным псалмам царя Давида (это его славословия обещал внуку царь Ануширван в пророческом сне). И другой знаменитый певец присутствовал на том пиру, — имя его Накиса, — он прославился напевами нежными и трепетными, изысканными и соразмерными. Эти два чародея были столь искусны в игре и дивных трелях, что слушатели пьянели без вина, заливались слезами от восторга и умиления.

Когда же чарующие звуки вознеслись к небесным сферам, заставив замереть от восхищения саму Зухру*, Хосров мановением руки удалил всех гостей из шатра и остался там наедине с певцами. Он изливал пред ними боль души, а Шапур тем временем, пробравшись в шатер к Ширин, дал ей знак, что пришла ее пора. Ширин сказала:

— Подведи поближе одного певца, пусть он сядет возле завесы шатра, я буду подсказывать ему слова, а он — претворять мои речи в напевы.

Шапур договорился с Накисой, посадил его у входа в малый шатер, и тот услышал голос из-за завесы:

— Певец, поведай в песне о муках сердца моего, не бойся, пой смелей, всю правду говори!

И Накиса, исполняя волю луноликого кумира, начал свою первую песнь в нежном и грустном ладу «раст»*:

Звезда моя, дремотных глаз не закрывай,

Надежды проблеск стереги, не упускай.

Взойди из-за горы, желанная заря,

Мне долгожданный свет и радости даря.

О счастье, погоди, не покидай меня!

На муки лютые не отдавай меня!

Помилосердствуй, друг, мне руку протяни,

Невзгод разбей полки, обиды цепь сними!

Сжимает сердце боль, душа кровоточит, —

Приди на помощь, друг, где меч твой, где твой щит?..

Где мой защитник перед злой судьбой?

Ему готова стать смиренною рабой…

Так печально пел Накиса, что глаза шаха увлажнились, он кивнул Барбаду, и тот завел ответную песнь:

Аромат дыханья милой в воздухе ловлю,

Драгоценное виденье всей душой люблю!

Где родник, что источает сладости струю?

Ветерок несет откуда весточку свою?

Словно солнечная птица с горней высоты

Принесла на луг свиданья яркие цветы!

Иль шатер мой посетила светлая луна?

Пир унылый озарила красотой она?

Слава той луне, чье сердце нежностью горит,

Что слова любви открыто другу говорит!

И еще много прелестных слов вплел Барбад в венок песни, восхваляя возлюбленную, ее красоту, призывая ее к радостям любви, склоняя ответить поскорее на чувства влюбленного.

Накиса тогда снова возвысил голос, стараясь напевом и проникновенными словами передать всю глубину сердечных мук Ширин и силу ее любви, и ему это удалось, ибо в ответной песне Барбад от имени шаха восхвалял высокие помыслы Ширин и молил ее выйти из укрытия, явиться пред Хосровом во всей сияющей красе. И опять запел Накиса, и опять ответил Барбад, — так обменивались они страстными признаниями и дивными мелодиями, пока Барбад, побуждаемый шахом, не произнес такие слова, сопровождая их волшебными трелями лютни:

Влюбленный я, моей душою горе завладело, —

Возлюбленной до мук моих нет никакого дела…

Пусть так. Пусть равнодушна ты к души моей признанью,

Всю жизнь тебе я посвящу, служенью и страданью.

Хочу чтоб вечно ты жила, вкушая наслажденья,

А я готов и смерть вкусить, и вечное забвенье!

И когда до Ширин донеслись эти самоотверженные речи, сердце ее словно пламенем опалило, она испустила страстный призывный крик, и шах отозвался на него таким же стоном, исполненным томленья. Пред этим разговором двух сердец умолкли струны и певцы, шах глянул на Шапура, тот отослал из шатра музыкантов, а Хосров, окрыленный любовью и песнями, уже готов был рвануться в соседний шатер, схватить красавицу и объятия, но светлый разумом Шапур удержал его, взял за руку. И Хосров покорился, затих и сел в ожидании. Тут-то и показалась из-за полога Ширин, подобная сияющей луне и райской деве. Она приблизилась к царю и склонилась к его ногам.

Счастливая встреча и свадьба Хосрова и Ширин

Хосров увидел возлюбленную у своих ног, своими руками поднял ее и прижал к челу, говоря:

— Такой венец должен быть на голове у шаха, а не под ногами!

И с этими словами он сам поцеловал пред возлюбленной землю, а потом хотел облобызать ее сладостные уста, но Ширин вдруг снова нахмурилась, а Шапур прошептал царю:

— Не навлекай на луну тучи, она дорожит своим именем добрым и не желает позора!

И Хосров понял, что этот цветок можно взрастить, лишь соблюдая все добрые обычаи благородства и пристойности, поклялся Ширин, что не станет покушаться на нее до свадьбы, принесет выкуп, как положено, созовет на пир свадебный всех знатных и почтенных людей.

— Всё это нас ждет впереди, — сказал он, — пока же давай отпразднуем нашу встречу, проведем остаток ночи в веселье беззаботном, за вином и песнями.

Услышав долгожданные слова и обеты, Ширин засияла улыбкой, — словно луна украсилась жемчугами Плеяд, — засмеялась так, что закачались с нежным звоном ее серьги и подвески драгоценные, рассыпались по плечам мускусно-черные локоны. Она сделала всего один глоток вина, а виночерпий, опьянев от ее прелести, чуть не свалился с ног! Музыканты вновь заиграли, будоража кровь, зажигая желание, в воздухе разлился пряный аромат курений… Но захмелевшие влюбленные твердо хранили в душе слова обета, не поддавались соблазну, хотя искушение, казалось, было непреодолимо.

В неге и чистых, невинных ласках провели влюбленные целую неделю, а затем Ширин вернулась в свой замок, затворилась луноликая в его стенах, а Хосрову без нее темно стало и тоскливо, велел он поскорее свертывать шатры и ехать назад в столицу. Но возвращение свое ознаменовал милостями: щедрой раздачей даров и пожалований. Потом он устроил пир, а после того призвал звездочетов, чтобы они определили благоприятный день для бракосочетания, дабы паланкин Луны мог благополучно достичь порога солнцеликого шаха.

В назначенный день прибыла Ширин, словно невеста дня, взошедшая на бирюзовый трон неба, и царь, встречая ее, явил океан даров столь богатых и пышных, что ни сосчитать, ни описать их невозможно. Там была тысяча верблюдов в звонких браслетах на сильных ногах, тысяча лучших коней с заплетенными гривами, унизанными самоцветами, табун мулов, тысячи прекрасных рабынь, множество красивых мальчиков-слуг, несущих ларцы с драгоценностями, ковры, ткани… Был там и десяток роскошных паланкинов, в которых в те времена ездили знатные женщины, а один из них — весь золотой, узорчатый, сверкающий — годился бы самой луне небесной.

Все обряды, все правила постарался соблюсти царь Хосров, и свадьба получилась торжественной и прекрасной. Подобная цветущей весне, вошла Ширин в обиталище Хосрова, ей навстречу выступили мудрые мобеды, хранители веры и порядка, а царь молвил им:

— Вот та, кого избрал я в супруги, она чиста и достойна престола, она небом предназначена мне: сочетайте же нас брачными узами!

И старший мобед взял Ширин за руку, произнес все положенные слова, назначил за Ширин выкуп, получил согласие Хосрова и объявил луноликую красавицу его женой.

Тут закипел веселый пир, загремела музыка, вознеслись к небу славословия царю и царице, зазвучали клики заздравные. Ширин так и расцвела от радости, стала еще краше. Она обратила на царя свой сияющий взор и молвила, вложив в слова глубокий смысл:

— Прими и испей эту чашу мою, да будет она для тебя всегда сладостной, дабы ты позабыл обо всем, кроме сладкой Ширин!

Этими прекрасными словами она как бы призывала царя к благоразумию и здравомыслию, давала понять, что в ночь свадьбы жениху не пристало увлекаться винопитием, ибо хмель от вина и любовное опьянение несовместимы. Это наставление, облеченное в столь изящный наряд, пришлось по душе шаху Хосрову и он воскликнул:

— Веление кумира — закон!

Но как в праздничный день обойтись без кубка с вином? Здравицы звучали одна за другой, мелодии Барбада сменялись напевами Накисы, призывно звенели золотые кубки — и царь всё прихлебывал и прихлебывал хмельную влагу, с каждым глотком становился всё пьянее, так что после полуночи, когда настала пора жениху отправиться в покой невесты, рабам пришлось нести его туда на руках… Ширин увидела, что ее супруг в хмельное беспамятство впал, совсем собой не владеет, не стала первой ночью рисковать, придумала хитрый ход. При ней жила одна старая родственница, злобная и безобразная, словно дряхлая волчица. Была она вся сгорбленная, высохшие груди болтались чуть ли не до колен, щеки сморщены, нос крючком, руки точно сучья сухие, — ее-то и послала Ширин к Хосрову на ложе вместо себя, чтобы проверить, насколько опьянел царь, способен ли он отличить луну от тучи?

Старая карга — а она была очень ловкая, несмотря на преклонные годы, — змеей проскользнула под царский полог, взобралась на ложе, а царь совсем пьяный лежит, глаз не открывает. Однако же и сквозь сомкнутые ресницы разобрал, что это не куропаточка нежная к нему слетела, не газель стройная, не птица счастья, а какая-то облезлая ворона, словно его луна обратилась в дракона, изрыгающего дым зловонный.

«Прости Господи, это мне снится или в пьяном бреду видится?.. — в ужасе подумал он. — Как же это моя сладостная роза могла в такого змея обратиться?!» И еще всякие мысли безумные полезли ему в хмельную голову, хватил он ведьму по башке, стал на помощь звать, старушонка тоже завопила, так что Ширин поняла, пора ей вмешаться. Она вышла из-за семи завес, блистая всеми семью прикрасами*, затмевая собой светила небесные, источая волшебные чары. Нет таких слов, сравнений таких не найти, чтобы описать ее прелесть и красоту, — она была несравненной и бесподобной, просто самой собой была. И царь невольно стал протирать глаза, ослепленный ее сиянием, и понял, что эту невесту ему послало небо.

Целые сутки провели они в страстных лобзаниях и пламенных ласках, пока не забылись сладким сном, словно нарцисс рядом с фиалкой, словно два прекрасных павлина. А на вторые сутки поднялись, совершили омовение и молитву и вышли к друзьям, уже окрасившим праздничной хной ладони и кончики пальцев. На радостях Хосров выдал замуж любимых прислужниц Ширин за своих приближенных, а самую пригожую из них — Хомаюн — отдал Шапуру, которому вручил также бразды правления былым царством Михин-бану. А сам стал управлять всею иранскою державою справедливо и мудро, склоняя слух к мудрым советам Ширин, наслаждаясь ее присутствием, вкушая радости бытия и даря их другим.

Совместное царствование Хосрова и Ширин

И потекли у венценосных супругов дни за днями в счастье в благоденствии. Ширин была женщина мудрая и уравновешенная, а хозяйка — рачительная, страна процвела, подданные возносили молитвы за царя с прекрасной царицею, словом, все было хорошо.

Но, вкушая все дары власти, предаваясь удовольствиям и отдохновению, утехам и усладам, Хосров с течением лет все чаще стал вспоминать свой вещий сон, все глубже ощущал он скоротечность жизни, непрочность благ земных и тщету стремлений. Вот уж и кудри его посеребрила седина, все реже хотелось ему пировать и осушать хмельную чашу, все больше задумывался он о Промысле Божьем. Не раз он вел беседы о том с Ширин, своей прекрасной супругой, встречался и с мудрецами земли, в том числе с достойным учителем своим Бозорг-Омидом, стараясь постичь основу основ: первоначальный свет и первичное движение. Обсуждали они природу и законы небес, ход небесных светил и их сущность, начала жизни, приход в мир и уход из мира, говорили о вечности души и о прочих высоких материях. И дух Хосрова в этих беседах очистился и закалился, он достиг высот познания, накрепко закрыв дверь в лавку суеты земной.

Тут надо сказать читателю, что был у Хосрова сын от покойной царицы Мариам, который к этому времени уже стал взрослым, возмужал. Звали его Шируйе. Этот царевич с младенчества являл нрав злобный, склонность к насилию и коварству. Ему было девять лет, когда Хосров женился на Ширин, и уже тогда ребенок говаривал: «Вот подходящая мне пара! Ну да ничего, все равно станет она моей добычей!»

Казалось, от этого царевича исходил дурной дух, смрад тяжелый, отец всегда был недоволен им и частенько жаловался на него своему другу и наставнику, мудрецу Бозорг-Омиду:

— На душе моей скорбь из-за этого сына! Он мне отвратителен, а порой и страшен, — чувствую я, от него грядет смута, постоянно плетет он черные козни, злоумышляет, словно волк, а скорее — как шакал. Над ним нет фарра* божественного, он мое порождение, но бежит от меня, как от огня, горе мне от такого наследника! Клянусь, я породил какого-то змееныша!

Бозорг-Омид всячески успокаивал и утешал царя, направляя его помыслы на миролюбие и справедливость, увещевал его прекрасными примерами и притчами, убеждал, что это младая кровь играет в Шируйе, — но время показало, кто был прав.

Совсем отвратившись сердцем от бренной жизни, царь Хосров решил, что отныне его обителью станет храм огня, там он будет проводить дни свои. Как же обрадовался Шируйе такому решению! Хищным львом прыгнул он к царскому престолу, но поскольку в глубине души не чувствовал за собой права и силы, боялся могучего отца, то и поспешил злой сын превратить тот храм в темницу для родителя. Никого он не допускал к Хосрову, кроме Ширин, узником сделал царя благородного, даже оковы велел надеть на него, хоть и золотые.

Но Хосров не протестовал. Дух его воспарил над низкими происками злокозненного сына, он твердил, что Ширин — вот его истинная свобода и утешал ее речами, исполненными светлого смирения. Сладкоустая супруга, склоняясь к нему, в свою очередь старалась отогнать от его чела печали, вселяла в помыслы Хосрова надежду и веру в справедливое решение судьбы. Она говорила:

— Утратив те блага, что так ценятся людьми, ты на самом деле сбросил тяжкое бремя забот! Всех радостей мирских прекраснее покой. Ты не с высоты низвергнут, а, напротив, стал избранником двух миров. Радуйся же, ведь отныне престолом твоим стал целый мир, а венцом — небесное светило!

Такие речи вела Ширин, растирая ноги супруга и омывая алмазами слез раны от золотых цепей, пока царь не заснул под журчание нежных слов. Вслед за ним забылась сном и Ширин.

Убийство Хосрова и смерть Ширин

Темная ночь скрыла луну и во мраке принялась, словно гуль*, сбивать с пути небосвод. И время тысячерукое оказалось бессильным, и небо тысячеглазое будто ослепло, — пока чета любящих пребывала во сне, небеса бодрствовали, проливая слезы из глаз, вскинулась было земля, мол, беда идет! — но мрак клином запечатал ей уста… И вот проник в ту обитель через роузан* некий злобный див, естество которого не знало добра и света, он был кровожаден, как мясник, свиреп, как поджигатель, выплевывающий изо рта пламя. Он, конечно, был подослан Шируйе, этим истинным злодеем, но и сам был исчадием ада.

Повинуясь наказу своего хозяина, он, словно грабитель, шарящий по дому в поисках сокровища, искал ложе шаха. И в конце концов нашел, подобрался к изголовью с мечом в руках и пронзил своим клинком сердце шаха — погасил свечу!.. И хлынула кровь горячим потоком, разлучились тут солнце и луна — прекрасные супруги, а тот гнусный убийца орлом взлетел к роузану и исчез, словно растворился во тьме.

Очнулся шах от сладкого сна своего, а кровь его рекой по ложу разлилась, все дальше течет, жизнь с собой уносит… Смертельная жажда его охватила, больше всего на свете захотелось ему омочить губы в воде прохладной, последний глоток сделать. «Разбужу Ширин, попрошу подать мне воды», — подумал Хосров. Но тут же другая мысль явилась к несчастному царю, прогоняя первую: «Подруга моя милая столько ночей не спала, все заботилась обо мне. Коли сейчас проснется она, увидит кровавую рану, — опять не спать ей, бедняжке, много дней… Нет, лучше уж я стерплю, умру молча, а она пусть отдохнет».

Так и скончался былой властитель с горечью в душе, но не потревожил ничем сон своей любимой жены.

Однако же Ширин спала недолго: кровавый ручей дошел до нее, заставил ее открыть нарциссы глаз. Не так, ох, не так привыкла она просыпаться! Бывало, нежный звук флейты прерывал ее сладкие грезы, а теперь — о, как жестоки небеса! — разбужена она потоком крови возлюбленного супруга!..

Вскинулась Ширин испуганной птицей, увидала пред собой то, что сулили ей страшные сны. Она сдернула покров с ложа, и явилась ее взорам ужасная картина: царь лежал бездыханный, весь в крови, еще сочившейся из смертельной раны. Солнце жизни закатилось, величавый дворец упал во прах, украдено драгоценное сокровище, остались лишь пустой ларец да выгоревший дотла светильник… И заплакала Ширин так, что от слез ее ночь стала еще темнее.

Долго плакала она, но затем поднялась, принесла розовой воды, амбры и мускуса, обмыла его белое тело, убрала следы крови, потом накрыла тканью шелковой, пурпурной, ибо пурпур подобает владыкам мира. И сама тоже оделась в лучшие уборы свои, украсилась для последнего царского пира, блистая красотой неземною.

А Шируйе уже не терпится, хочет он поскорее отцову жену заполучить. Он тайно послал к Ширин гонца, и тот слово в слово передал наказ наследника престола: мол, будь здорова, недельку проведи, выказывая горе, а как срок этот истечет, ты полной луною засияешь в моем саду. Станешь ты государыней полновластной, я тебе придам блеску куда больше, чем Хосров: одену такое сокровище в золото с головы до ног, вручу ключи от казны царской…

От этих самоуверенных речей наглого волчонка, кровь Ширин закипела как вино, а сама она будто в закаленный клинок обратилась. В один миг измыслила она, как надо поступить, и ответила гонцу с притворной скромностью, не боясь обмана:

— Передай своему господину, что коли он желает царствовать вместе со мной, пусть выполнит мои непременные условия. Скажи ему от меня: «О Шируйе, я давно уже чувствую к тебе приязнь и дорожу твоей благосклонностью, но должен ты пройти испытание и исполнить мои желания, хотя бы они и показались тебе необычными. Желаю я, чтобы ты снес величественный дворец Хосрова, разбил и выкинул прочь древний отцовский трон, уничтожил бы волшебную чашу Джамшида, перерезал поджилки коню Шабдизу, а уж после того свершил обряд погребения. Прогони со двора Барбада, выброси уборы и украшения Хосрова — тогда мое сердце успокоится!»

Скудоумный Шируйе ничего не заподозрил, вообразил, что скоро достигнет цели своих стремлений, и рьяно взялся выполнить заветы Ширин. Через некоторое время он передал ей, что все исполнено по ее слову, и Ширин принялась раздавать людям все вещи Хосрова, одежду его, украшения, разные редкости любимые — на помин души почившего царя.

И вот настало утро погребения. Первый луч рассвета прорезал тьму ночную, и вскоре уже взошла заря, подняла голову над своей небесной колыбелью. Ширин распорядилась, чтобы, по обычаю царей, тело Хосрова возложили на носилки из благоуханного дерева алоэ, оправленные в золото, инкрустированные каменьями драгоценными. Носилки подняли на плечи родичи царские, встали вокруг знатные мужи, именитые люди державы, мудрецы и военачальники. Все возносили стенания и плачи небесам, одна Ширин шествовала за погребальными носилками как невеста: в золотых и алых одеждах, насурмленная, с ладонями, окрашенными хной, сверкая драгоценными подвесками, звеня браслетами и ожерельями. Она даже приплясывала на ходу, и многие в толпе решили, что царица вовсе не скорбит по мужу. Именно так подумал и подлый Шируйе, возликовав всей своею черной душой.

Наконец шествие приблизилось к вратам гробницы, вельможи один за другим остановились, носилки внесли под сумеречные своды, Ширин поклонилась жрецу, и по его знаку все покинули гробницу, прикрыв за собою дверь, оставив вдову наедине с телом усопшего.

И тогда прекрасная Ширин в своем алом наряде и с кинжалом в руке подошла к любимому супругу, обнажила место, куда нанес убийца смертельную рану, поцеловала, а потом твердой рукой нанесла удар по собственному телу, оросив горячей кровью усыпальницу, и склонилась на труп царя, разделив с ним последнее ложе. Все это происходило в полном молчании, лишь прижимая уста к холодным губам Хосрова, испустила Ширин стон, и тогда понял народ, собравшийся за дверями гробницы, что соединились две любящих души, слились, ибо нет разлуки для истинной любви!

Так завершился брачный пир Хосрова и Ширин, и пусть тот, кто верует в божественное Провидение, призовет на них милость Господню и помянет добрым словом.

ЛЕЙЛИ И МАДЖНУН


Неодолимая любовь: Иранский романтический эпос

Неодолимая любовь: Иранский романтический эпос

Появление на свет Кайса


Неодолимая любовь: Иранский романтический эпос

В давние времена на просторах солнечной Аравии жил один достойный муж, знаменитый своими доблестями, щедростью и великодушием. Он был знатным шейхом*, главою племени Бану Амир, обладал несметными богатствами и властью. Величаво шествовал он по аравийским степям, кочевал, окруженный родичами и домочадцами, и, казалось, даже песок под его ногами превращался в драгоценные благовония. Во всем ему способствовала судьба, всем его наделила, однако же в самом дорогом отказала: не было у славного шейха сына-наследника. А ведь именно сына хочет обрести человек в земной юдоли, ибо только чередой потомков своих возможно ему избежать забвения и гибели во тьме веков и обрести истинное бессмертие в памяти поколений. Но как ни трудился тот благородный шейх на сей ниве, желанный росток всё не появлялся, сколько ни раздавал он милостыни нищим, каких страстных молений ни возносил небесам. Так уж устроен этот мир, что радости и огорчения в нем накрепко связаны друг с другом и не под силу смертному развязать этот узел.

Но наконец, по прошествии многих лет Господь вознаградил достойного мужа за его долготерпение и должное смирение, и родился под его кровом младенец — долгожданный первенец, прекрасный, как роза, светлый, словно белый день после темной ночи. Когда отец увидел его, он пришел в такой восторг, что распахнул двери своей казны и раздал, раздарил на радостях все свои сокровища, ничего себе не оставил! Дитя, как полагается, вручили кормилице, хотя на самом деле не женским молоком питается младенец — его вскармливает быстротекущее время, Млечный Путь, словно из рожка, вливает в него с небес животворную влагу, приобщая к источнику бытия.

И вот ребенок, чело которого, по обычаю, окропили настоем индиго (ведь это охраняет от дурного глаза) рос и хорошел с каждым днем. К исходу двух недель он в своей колыбельке походил на полную луну, сияющую в небе, весь так и лучился, каждый, кто его видел, говорил: «Этому дитяти талант вызывать любовь отпущен полной мерой!» Потому и назвали мальчика Кайс, что по-арабски значит «мера», подразумевая, что он являет собой мерку, образец всего благого.

Год прошел — и птенец оперился, к трем годам стал стройным и румяным, как тюльпан, приветливым и веселым, живым и резвым. Он играл и шалил, как все дети, но всегда источал свет внутренней своей сущности, свет любви. К семи годам он подрос еще больше, в венке гиацинтовых кудрей походил на райский цветок, до того стал пригож, что слава о его красоте распространялась все шире и шире и к его десятилетию прогремела по всей стране. Да минует его дурной глаз! — так невольно восклицал всякий, взглянув на прелесть и совершенство ребенка.

Когда мальчику сравнялось десять лет, счастливый отец отдал его в школу, где преподавал ученый знаток наук. Теперь отрок постоянно проводил время среди своих сверстников, с ними твердил уроки, с ними играл и резвился в свободное время. А надо вам сказать, что в той школе учились также и девочки, дочери знатных арабов. (Вообще-то, как вы наверное знаете, в мусульманском мире девочек и мальчиков воспитывают отдельно, но происходило это давно, когда порядки были еще не столь строгими.) И случилось так, что юный Кайс больше смотрел на одну из девочек, чем на грифельную доску или в книгу. И правда, девочка та была чудо как хороша: настоящая жемчужина во всей своей нежной красе! Происходила она из богатой семьи и всегда была нарядной и разубранной, словно куколка; стройная, как тростинка, светлая, как луна, она одним взмахом своих длинных ресниц накинула аркан на сердце Кайса. Грациозная и кроткая, словно газель, она победила этого молодого барса, привязала его к себе душистыми черными локонами, темными, как ночь, — недаром, видно, звали ее Лейли (по-арабски «лейла» означает «ночь»). Впрочем, личико у нее было белее луны, а алый маленький ротик напоминал розовый бутон, источающий мед, — кто мог знать тогда, что имя ее будет известно по всей земле как любовный амулет, что влюбленные во всех странах и во все времена будут слагать о ней стихи, что каждая ее родинка, каждый волосок или ресничка будут воспеты и прославлены?

Но как бы там ни было, Кайс полюбил прелестную Лейли всей душой, отдал ей сердце. И в невинной и чистой душе юной красавицы тоже родилось ответное чувство, проникло в глубину ее существа, словно первый глоток хмельного питья, который туманит взор и разжигает огонь в груди. Оказались они оба в заколдованном круге любви, в мире сладостном и мучительном, таинственном и тайном. Их сверстники озабочены и заняты были ученьем, а эти двое — всецело поглощены друг другом, своей нежной дружбой, которая росла с каждым часом.

Пока их соученики твердили глаголы и складывали числа, влюбленные открывали свой букварь и словарь, вели свой счет мечтаниям и смутным надеждам.

Превращение Кайса в Маджнуна

Каждое утро, когда появлялся на востоке сияющий царь небес — светозарное солнце, Лейли встречала его, подставляя лучам нежное личико, а те, кому доводилось видеть, как солнце румянит ее ланиты, приходили в такой восторг и умиление, что просто себя не помнили. Про Кайса нечего и говорить: он начал бледнеть, хиреть и сохнуть. Вздохи влюбленных достигали небес, любовь словно обоюдоострым клинком обрушилась на них, и хотя они никому не открывали своей тайны и не преступали пределов скромности и благопристойности, сердечная тоска и томление перешли через край, тайное стало явным, поползли слухи по улицам и переулкам, о сокровенном чуде любви стали судачить с насмешкою и осуждением. Если подумать, то ничего удивительного в том нет: как ни прячь благоуханную крупицу мускуса, ее дивный аромат все равно наведет на след, как ни кутай красу покрывалом, а дерзкий ветер нет-нет да и отпахнет его, ибо свет солнца не скроешь под колпаком, а безмолвный, но страстный взор все равно выдаст желание сердца.

И так крепко связали Кайса шелковые локоны Лейли, таким прочным оказался силок любви, что он стал ее покорным пленником, ни о чем не мог думать, кроме любимой, ну просто дышать без нее не мог. Он всецело отдался поклонению ей, сердце его мчалось во весь опор неведомо куда, словно конь на краю бездны, не задумываясь о скорой погибели. Немудрено, что иные люди, которым чувство любви было вообще незнакомо, посмеиваясь, стали звать его Маджнуном*, то есть «безумцем», мальчишки на улице дразнили его этим прозвищем, кидали вслед камни и палки… Нечего и говорить, что родные Лейли, прослышав о том, забрали дочь из школы, спрятали ее от влюбленного, а тот несчастный, разлученный с предметом своего обожания, и вправду немного повредился в уме: со странным видом, весь погруженный в свою печаль, он бродил по городу, заливаясь слезами, а его милая источала жемчуг слез взаперти.

Бредя по пыльным улицам, Маджнун не видел прохожих, не замечал досужих зевак: он слагал в уме стихи, прекрасные любовные газели*, посвященные возлюбленной, а грудь его горела огнем, мучительное пламя разгоралось все жарче, охватывало и сердце, и разум. То и дело он бормотал, например, такие слова, обращаясь к ветру, которого считал своим доверенным другом:

Легкокрылый мой вестник, лети поскорей,

Как страдаю, поведай любимой моей!

Мол, сразила ты друга, покинув его,

Он лежит, бездыханный, в пыли у дверей.

Красота — словно меч, прямо в сердце разит,

И бессильны любые доспехи пред ней.

Занимается рана любовным огнем,

С каждым часом сильнее горит и больней…

Ливнем слез я пытался огонь погасить,

Но горючим вдруг сделался слезный ручей!

Не пойму, как случилось, что сладостный рот

И ланиты, что розы алей и нежней,

Эти очи газели и кудри, как шелк,

Из отрады вдруг стали отравой моей?..

Умираю, дыханья не слышно в груди,

Цепенеет рука, меркнет пламень очей.

Так взгляни на меня, хоть словечко скажи,

На страдальца привет свой бальзамом пролей!..

Беспокойным взором он неустанно искал Лейли — она одна могла облегчить его страдания! — но любимой не было, поиски Маджнуна оставались бесплодными, и от горя сам он таял словно свеча. Рано поутру он убегал в степь, скитался в песках, рыдая и плача, под покровом темноты ветром мчался к ее шатру, гонимый тоской, пел там свои горестные песни (чем еще больше озлоблял родных девушки, которые считали такую пылкую любовь бесчестием для нее), к рассвету возвращался домой чуть живой, степные колючки ранили ему босые ноги, а неутоленная страсть уязвляла сердце, и весь он был под властью жестокой судьбы.

Так прекрасный юноша превратился в царя неспящих и страждущих, лишившихся надежд и отчаявшихся, избравших своим обиталищем долины любви, добровольно принявших ее оковы. Он стал той флейтой, через которую изливались стоны всех влюбленных страдальцев, голосом, который возносил их мольбы, исповедником, которому они поверяли свои тайны. Нашлись у него немногие друзья, также подвергнувшиеся произволу всесильной любви, что разделяли с ним любовные страдания, сопровождали Маджнуна в его паломничествах к жилищу Лейли. Впрочем, он едва замечал их, твердя одно лишь имя: «Лейли, Лейли!».

Шатры племени Лейли стояли на одном конце аравийского плоскогорья Неджд, родичи Маджнуна кочевали вдалеке от них, но влюбленный постоянно преодолевал дальний путь, чтобы хоть наполнить грудь одним воздухом с любимой. Однажды, когда день близился к закату, он позвал с собой друзей, и они вместе двинулись через потемневшую степь. Маджнун шел впереди, напевая печальные песни, не разбирая дороги, — его терпение иссякло и страсть одержала верх, он громко стенал, произносил бессвязные речи, бил себя в грудь и вдруг замер, раскинув руки: прямо перед ним возник словно сон высокий шатер. Близился рассветный час, полог шатра был откинут, чтобы впустить внутрь ночную прохладу, и Маджнуну явилась Лейли — без покрывала, пораженная неожиданностью и удивлением, прекрасная и печальная. Застыли оба, онемев, лишь тяжкие вздохи, похожие на стон, раздавались, лишь чистые слезы потоком бежали из глаз. Лейли стояла, вся зардевшись как заря, а Маджнун трепетал словно мотылек, прилетевший на огонь свечи. Расцветающей розой, четырнадцатидневной луной, прелестной пери выглядела юная красавица, а Маджнун пред ней истекал кровавыми слезами, качался будто высохший тростник, бледнел как угасающий светильник, — ведь судьба сковала его цепями локонов Лейли, превратила в ее раба, завитки ее кудрей выжгли неизгладимое тавро в его сердце, он полюбил ее навеки.

Мгновение, которое показалось вечностью, стояли они, безмолвно взирая друг на друга, — распростерший объятия Маджнун, согбенный страстью, словно горбатый небосвод, и Лейли, сияющая, точно звезда, недоступная в небесной вышине, а потом полотнище шатра опустилось и скрыло красавицу от глаз влюбленного.

Амириты сватают Лейли

Теперь все пути к свиданию с возлюбленной были окончательно закрыты для Маджнуна, хотя он по-прежнему распевал по ночам свои газели, ходил с друзьями к стойбищу Лейли — все напрасно! За ним лишь прочно утвердилась дурная слава безумца, позорящего свое племя, — ведь недостойно гордого араба показывать свое бессилие, признавать свою слабость. Соплеменники роптали все громче, их недовольство дошло и до отца Кайса (а вы ведь помните, что Кайс был единственным и горячо любимым сыном), но все уговоры и наставления на влюбленного не действовали: он их просто не слышал.

Отец юноши стал раздумывать, как поступить, чтобы и сына спасти, и не бросить тень на прекрасную розу. Лучше всего, решил он, поженить их, украсить этой жемчужиной родовой венец. Он созвал старейшин, посоветовался с ними, и те рассудили: «Несчастного безумца исцелит счастливый брак!» С тем они и благословили шейха-отца на сватовство.

Найдя поддержку у мудрецов племени, отец Кайса обрадовался, воспрянул духом и тотчас принялся за сборы. Он облачился в нарядные одежды, приготовил богатые дары и вместе с самыми уважаемыми мужами племени двинулся в путь.

Когда они достигли становища Лейли, встречать их вышло чуть ли не всё племя — и стар, и млад. Гостеприимство не только обычай благородных арабов, это просто закон для них: ради гостя они готовы пожертвовать последним бараном, последним глотком воды. Но тут о «последнем» никто и не вспоминал — родичи Лейли были люди богатые и радушные, они с удовольствием устроили в честь прибывших обильное угощение, настоящий пир. Гости отведывали и похваливали все, что предлагали им хлебосольные хозяева, но через положенное время те все-таки осведомились:

— Что привело вас к нашим шатрам? Радость или беда? Не нужна ли вам помощь?

На прямой вопрос следует давать прямой ответ, и прибывший шейх молвил, обращаясь к отцу Лейли:

— Мы хотим вступить с вами в родственный союз! У вас — невеста, у нас — жених, а благословение — от Господа. Мой сын полюбил вашу девушку, соединить влюбленные сердца дело доброе. Ведь юноша изнемогает от жажды, а в ваших шатрах пребывает тот источник живой воды, который способен эту жажду утолить, воды чистой и сладостной. Вот какова цель нашего приезда. Род наш старинный и знатный, у меня и казна велика, и дружина крепка, но мы чтим обычай и порядок, к тебе я пришел как купец: отдай нам твой жемчуг, а за ценой мы не постоим! Кончим дело свадьбой.

Помолчал отец невесты, бороду огладил, потом сказал:

— Я тебе отвечу, но знай, что моими устами говорит судьба, ею всё давно предопределено. Не к добру ты рассыпал предо мною зерна слов, не дружелюбие привело тебя сюда, а злой умысел. Да, род ваш славен и благороден, но сын твой — заблудшая овца, все о том знают. Разум покинул его, как же можно отдать дочь за полоумного? Вылечи его сначала, прибегни к посту и молитвам, а уж потом сватайся! Кому нужен ваш больной жемчуг? Потемневший, тусклый, он испортит всё ожерелье, родня не простит мне, коли я приму твое предложение. Нет, этой свадьбе не бывать, разговор окончен.

Каково было амиритам слышать такие слова?! Содрогнулись они от жгучего стыда, потемнели лица от досады и обиды, тотчас покинули хозяев шатров, чье гостеприимство обернулось оскорблением, и поспешили домой. А когда возвратились, кипя негодованием и преисполненные сочувствия, излили обуревавшие их чувства на страдальца Маджнуна, засыпали его советами и поучениями. Мол, у наших очагов своих красавиц полно, они во сто раз лучше той девчонки. Ты только глянь: зубки — жемчуг, губки — рубин, кудри — мускус, чего еще желать? Да мы здесь такую куколку для тебя отыщем!

Да только эти речи для Маджнуна были что звук пустой, словно на чужом языке их говорили. Они еще продолжали упрекать и наставлять его, а он уж отвернулся от родных, как от незнакомых, за ворот одежды своей схватился, разорвал ее сверху донизу, — и впрямь, зачем платье тому, в ком свет разума помутился, кто себя неживым ощутил? — и зашагал прочь, углубился в пустыню.

С тех пор Маджнун стал бездомным скитальцем. Он не только одежду порвал, но разорвал связь между собой и своим родом-племенем да и связь с жизнью тоже, потеряв надежду. Бродил он по раскаленным пескам, оглашая ложбины и барханы стонами и возгласами «Лейли! Лейли!», с непокрытой головой, в лохмотьях, не замечая ничего вокруг. На случайных встречных вид его нагонял ужас, бывало, увидит путник, как он, шатаясь и стеная, бредет по бездорожью, только и вскрикнет: «Ла хаула!..», то есть «Чур меня!» и спешит скорей прочь. Но Маджнуна это нисколько не трогало, он как бы стер свой образ из Книги Бытия, сердце в нем едва билось, он был словно хладный прах, словно догоревшая свеча, затерявшийся в пустыне молодой голубь… Но в глубине души еще тлела, видно, горячая искорка, и он время от времени возносил к небесам свои горькие жалобы. Он повторял:

— Что мне делать, где искать животворный бальзам? Заблудился я, сбился с пути, родительский порог отвергнул, а к дому милой и вовсе тропки не нашел… Разбилась бутыль моего доброго имени, осколки ее уж пылью занесло, и барабан доброй славы пробит, не возвестить ему грядущей победы…

Но лазурный небосвод безмолвствовал, ослепительное солнце все так же равнодушно и неторопливо плыло в вышине. Тогда Маджнун обращался к той, с кем был разлучен:

— Ты искусная охотница, а я — раненная тобою дичь. О любимая, ты уже отняла у меня душу, возьми и жизнь мою! Пьян ли я или безумен — какая разница? И опьянение, и помрачение рассудка у меня лишь от любви, это судьба поймала меня в свои силки, и некому вызволить меня из них. До чего же я несчастен, нет мне ни в чем удачи! Хоть бы скала обрушилась на меня, убила бы на месте, хоть бы злой ветер унес мой прах подальше от этих мест! Пусть гром поразит меня, пусть молния спалит огнем, пусть дракон безжалостный проглотит, а мир пусть позабудет мою беду и мой позор!..

Или еще взывал он бессвязно неизвестно к кому:

— Сюда, воин, рази меня, — за меня некому мстить, никто тебя не покарает! Прощайте, други игрищ и забав, вы пошли правым путем, а я от него уклонился, ступил на кривую дорожку… Не удержал я в руках сосуд со священным вином, разбилось хрупкое стекло! Но не бойся поранить нежные стопы осколками — я столько плакал над своей потерей, что поток слез смыл острые черепки, унес их на окольные тропы, которыми обходят меня люди черствые, лишенные сострадания. Да, уходите прочь, сторонитесь меня, избегайте, — я хочу остаться наедине со своей неизбывной печалью…

И опять восклицал он горестно, обращаясь к ночному светилу, которое вдруг показалось ему недосягаемой возлюбленной:

— Разве это такой уж грех — любить тебя? Почему? Пожалей меня, снизойди, будь милосердна! Луна моя, не могу на тебя наглядеться, лучи твои притягивают меня, видно, я и вправду безумец, — ведь безумные подчиняются велениям луны… Я истомился безнадежной любовью, ослабел, изнемог, ноги меня не держат, руки повисли бессильными плетьми — всё из-за тебя, Лейли. Как же мне быть, как вынести эту муку, кому доверить тайну любви моей?..

Тут голос его совсем ослаб, он упал замертво на раскаленный песок, но, к счастью, неподалеку проходили добрые люди, они-то и позаботились о страдальце Маджнуне, отнесли его домой. Да, разная бывает любовь: одна подобна беспечной игре, легка и беззаботна, словно пора юности, другая же любовь не такова — она определена предвечностью, она неотделима от неисчислимых страданий земных, но сулит вечное блаженство за вратами рая. Этой любви нельзя предугадать и превозмочь нельзя, она простирает ветви свои в бессмертие. Вот какая любовь выпала на долю Маджнуна — любовь единственная и единая, опустошительная и плодоносная, истощающая силы, но питающая розовой водой душу.

Паломничество в Каабу за исцелением

Итак, Маджнун возжег в Аравии сияющий светильник любви, но большинство людей не поняли его светлой сути, осудили и ославили его, заклеймили позорной кличкой. Родные считали, что судьба отвернулась от него, наслала на беднягу злой недуг. Отец юноши только и делал что молился о его исцелении, ездил по всем святым местам. Но всё было напрасно. Оставалось последнее средство: паломничество к святому храму Каабы в Мекке. Посоветовавшись с родичами, шейх-отец стал готовиться к путешествию, стараясь сделать всё так, как предписывает обычай. И вот в сторону Мекки двинулся караван. Верблюды несли удобный и покойный паланкин, в котором за занавесями скрывался Кайс, подобный ущербному месяцу, бледный и истомленный тоской, а скорбный отец брел пешим, словно раб, и раздавал милостыню, осыпал золотом всех встречных, будто песок разбрасывал.

Когда же прошли они священные долины, вступили в город и приблизились к храму, отец, припадая к святыне и держа сына за руку, как ребенка, стал говорить ему:

— Здесь, милый сын, место исцеления от всех зол! Молись же, возьмись рукой за кольцо Каабы* и проси, дабы Аллах разъял кольцо твоих невзгод. Скажи: «Господь всемогущий! Избавь меня от недуга, спаси и сохрани от плена любовного, ибо изнываю я от мук любви!»

Но Маджнун, услышав слово «любовь», вдруг встрепенулся, казалось, пришел в себя. Он распрямился, поглядел вокруг, но потом громко зарыдал, еще громче захохотал, сжал в руке кольцо Каабы и обратился к отцу:

— Отец, взгляни, я нынче стал похож на это кольцо! Что ж, я — раб любви, в ухе у меня кольцо любви, за которую я отдам душу. Мне говорят: «Откажись от любви, забудь ее, и обретешь счастье», но ведь любовь единственный источник моего бытия, без нее я вмиг умру, любовь — мое предназначение, сущность моя. О Господь вседержитель, молю Тебя, возьми мою жизнь и душу, но только не лишай меня любви! До скончания дней моих я пьян любовью, пусть же крепче будет этот хмель, пусть продлятся мои мучения, но дай мне увидеть еще раз лик Лейли! Истерзан я этой любовью, стал тоньше волоса, таю как свеча, но да пребуду я жертвой ее красоты и да простятся ей моя кровь и смерть! Пускай растет любовь моя с каждым днем и с каждым часом, пока не придет мой последний миг!

Отец слушал эти слова в полном отчаянии и думал: «Все напрасно, теперь круг злосчастья замкнулся, излечить ужасный недуг невозможно!» Они возвратились домой в глубокой печали, и несчастный отец поведал родным:

— Воочию увидел я, что сын поражен безумием, когда услыхал его вопль. Слезы застлали мне глаза, а он тем временем ухватился за заветное кольцо и вместо того, чтобы молиться об избавлении от любви, стал возносить молитвы за Лейли и просить увеличить любовь к ней. Теперь всё пропало!

Волнения в племени Лейли, опасения отца Маджнуна

А слухи между тем все шире распространялись, кривотолки ползли во все стороны, не миновали они и племени Лейли. Дошли до них рассказы, что некий отрок, да смилуется Аллах над ним, лишился рассудка, бежал в пустыню, — а всё из-за девичьей красоты, вот до чего она его довела! Лейли, услышав эти злоречивые измышления, места себе не находила, но страдала молча, а ее соплеменники стали, конечно, укорять отца девушки:

— Знай, тот ничтожный слабоумный позорит наш старинный род! Полуголый, простоволосый скачет он по пустыне, забыв закон божеский и людской, кричит что-то непотребное, бесчестит и себя и нас. Доброе имя девушки треплет он по ветру в своих окаянных газелях, а прочие бродяги и гуляки с восторгом ему вторят, распевают его стихи и тем увеличивают бесчестие. Ты погляди на дочь — тает она свечкой восковою, из полной луны превращается в ущербную, не может такого сраму перенести.

На самом деле, разумеется, всё не так было, но тем-то и вредоносна молва, что все она перевернет, перемешает, из мухи слона сделает, а белое в черное превратит. Неудивительно, что отец Лейли разгневался, стал потрясать мечом и клясться, что он расправится с Маджнуном, коварным и низким оскорбителем. А эти неосмотрительные слова вскорости достигли ушей отца Маджнуна, один из преданных амиритов сообщил ему:

— Нам грозит беда! Вождь того племени разъярен, а в гневе он ужасен и неистов. Над Маджнуном нависла опасность. Надобно поскорее предупредить его, чтоб не бродил один.

Отец юноши даже растерялся: что делать? Он оповестил всех родичей, кочевавших в тех краях, умоляя их обыскать всё вокруг, найти Маджнуна, прислать его домой, — но тщетно! Тот исчез бесследно. Быть может, погиб он, пал жертвой голодного хищника или жестокого врага? Снедаемый тревогой отец бродил по пескам в поисках сына, а сын тем временем уходил всё дальше в глубь пустыни, забыв про мирские дела, не думая о хлебе насущном, не замечая ни хищников, ни дичи.

Всем ведомо, что дикий зверь не станет нападать на добычу, коли он сыт: лиса не схватит куропатку, сокол не будет когтить фазана, пока не толкнет их к тому голод. А наш влюбленный, пораженный любовным недугом, не чувствовал голода, не вспоминал о яствах и о прочих благах земных, всё это казалось ему ядом, горькой полынью, лишь светлой печалью переполнялось его естество, бродил он без дороги в поисках неведомого клада, зачарованного сокровища души. И однажды некий странник, араб из племени Бану Саад, спешивший по своим делам, внезапно наткнулся на него: среди песков пробивался на свет Божий ручеек, и возле него лежал изможденный юноша, красивый, благородного вида, но одинокий и, казалось, беспомощный. Араб заговорил с ним, но тот не отвечал, даже глаз не открыл. Тогда пораженный путник ушел своей дорогой, но счел необходимым сообщить амиритам о том, что видел.

Встревоженный отец бросил все дела и поспешил на розыски. Вынужденный сам скитаться, он бродил среди песчаных отрогов, взывая к потерянному сыну, пока не увидел несчастного: тот лежал на большом раскаленном камне чуть живой. Щеки несчастного запали, из глаз лился ручей кровавых слез, он пребывал в состоянии самоисступления, казался пьяным, хоть и не от вина. Отец чуть сам не зарыдал, но сдержал себя, ласково обратился к беглецу:

— Очнись, милый сын, разве ты не узнаешь меня? Привет тебе!

Маджнун поднял голову — и бросился к его ногам. Плача, он произнес:

— О господин моих помыслов, властелин моего духа, дорогой отец, прости меня! Ни о чем не спрашивай, оставь благие наставления — оставь меня моей судьбе! Больно мне видеть, как ты горюешь обо мне, больно и стыдно, но я не волен в своих поступках, иду той стезей, которая указана мне свыше, а терниста она или мягка, не нам судить.

Но сила страданий старого шейха была слишком велика, он застонал точно раненая птица, сорвал с головы чалму, свет померк в его глазах, когда он прерывающимся голосом говорил:

— Сын мой любимый, как же ты измучился! Страдания вырвали лучшую пору твоей жизни, словно листы из книги… О безрассудный, о злосчастный, скажи, где причина твоих бед, за что ополчилась на тебя жестокая судьба? Проклят ли ты завистником или заговорен ненавистником, или расплачиваешься за тайный грех? Ведь и кроме тебя бывали влюбленные, но лишь тебе одному досталась такая суровая доля. За что?

И хоть сын просил его воздержаться от наставлений, боль и отеческая привязанность пересилили, и он опять стал уговаривать Маджнуна опомниться, вооружиться терпением и вернуться к прежней жизни, к родному очагу.

— Будь сдержан, владей собой, — твердил он, — и твое терпение будет вознаграждено, ведь безрассудство — признак недалекого ума. У розы, которой ты отдал душу, сердце из гранита, она о тебе и не вспоминает. Воротись домой, сынок, в чем смысл твоих скитаний здесь? Не в том ли, чтобы разбить и мое сердце? Ведь ты — единственная моя отрада и надежда!

Наконец отец умолк, а Маджнун повел ответную речь, мягкую и проникновенную:

— О благороднейший из благородных, твои помыслы высоки, а деяния величавы, я всегда буду молиться Аллаху за себя, ведь ты — исток моего бытия, да продлится твоя жизнь! Ты прав в своих суждениях, а я нет, но разве раб сам определяет свою судьбу, сам надевает кандалы? В этом мире ни слон, ни муравей не выбирают своего пути, вершится всё по воле неба. Так и я — как убежать мне от себя самого? И коли не в моих силах изменить свой удел, не лучше ли мне удалиться от всех, а от родных тем более, не лучше ли забыть обо всем и быть забытым самому? «Зачем ты плачешь, почему не смеешься?» — упрекают меня, да уместно ли смеяться в моем положении?

И тут Маджнун напомнил отцу притчу о курице, в клюв которой попался муравей. Хитрец стал громко хохотать и поддразнивать курицу, почему, дескать, она не смеется, не умеет, что ли? Глупая птица решила показать, на что она способна, закудахтала во весь голос — и уронила наземь муравья, а он тотчас уполз.

— Страдания ввергли меня во тьму, где нет места надежде, — продолжал он. — Влюбленному смерть не страшна, душа его стремится к возлюбленной, ради нее он жертвует жизнью. Да, я измучен, да, мою душу сжигает немилосердный огонь, но эти муки мне сладостны. Лейли стала моей душой, не отнимай же у меня душу!

Горько заплакал отец над участью сына, а сын безучастно и неподвижно лежал пред ним, распростершись на песке. И всё же отец настоял на своем, позвал на помощь друзей, они отвезли Маджнуна домой, умыли, одели… Но несчастный безумец едва сносил их добросердечные усилия и заботы, родной дом ему был как тюрьма, он рвался назад в пустыню. И как ни плакала, как ни просила родня, Маджнун, едва вытерпев три дня, снова сбежал в степь. И опять блуждал он в раскаленных песках, и опять уносился мечтой к высокогорным равнинам Неджда, слагая страстные газели, которые разносились по всей стране, восславляя любовь и самоотречение во имя любви.

Как жилось Лейли

А теперь поговорим немного о Лейли, той, что была царицей грез Маджнуна, а затем, прославленная его волшебными газелями, превратилась в олицетворение любви и любовной печали для всех истинно влюбленных. Нежная и кроткая, она была прекрасна, как небесная луна, как солнце, а может быть, и еще краше. Сияющая, чистая жемчужина, розовый бутон, стройный кипарис, украшенный розовыми гранатами, с томными очами, посылающими из-под лука бровей губительные стрелы во всякого, кто оказался на ее пути, она, казалось, свирепого льва могла смирить одним взглядом! — эта розоликая с сахарными устами была неотразима, притягивала к себе всех обитателей земли, но сама при этом никого не замечала, ни о ком не думала, кроме Маджнуна. Сердце ее обливалось кровью, в своем шатре она трепетала, словно порванная струна, проводила ночи без сна в одной надежде — хоть на миг увидеть Маджнуна, поведать ему о своих сердечных муках. Краса ее расцветала с каждым днем, ибо она вступила в пору, когда девушка прелестнее всего, но душевные страдания и горечь разлуки налагали на нее неизгладимую печать, слезы жемчугами рассыпались по нежным ланитам, свеча души, загоревшаяся любовным огнем, таяла, не давая света, она сторонилась подруг и вверяла свою сердечную скорбь лишь собственной тени.

Единственной отрадой Лейли были газели Маджнуна, которые теперь слышались отовсюду. Их, бывало, распевали дети, возвращавшиеся домой из школы, а Лейли, затаившись за занавеской, внимала им с блаженным трепетом и лила слезы, на сей раз сладкие. Песни Маджнуна казались ей письмами, принесенными ветром и птицами (а может, они и были такими?), ей хотелось ответить милому, сказать ему о своей любви — так она начала тоже слагать стихи, нанизывать жемчуг слов на нить страсти, желая смягчить сердечную тоску. Как достигали Маджнуна эти бесхитростные строки, полные искреннего чувства? А как достигают дальних краев лепестки розы, трели соловья? То ли утренний ветерок приносил их, то ли луч вечерней зари выписывал на заалевших облаках, то ли сострадательные капли дождя изливали их на истомленный кипарис — Маджнуна, ослабевшего от сердечного жара. Но главное, что нежные послания Лейли доходили до ее возлюбленного, и он, получив этот сердечный привет, немедленно создавал в ответ новую дивную песнь, так что через пустыни и пески летели незабвенные слова, шла перекличка любящих сердец, словно двух соловьев, опьяненных страстью, их трели звучали всё звонче, мелодия лилась всё шире и свободней. А те, кому доводилось слышать эти чарующие напевы, такие стройные и пленительные, немедля подпадали под их власть, ощущали себя сопричастными великой тайне любви и волшебству поэзии.

Так провели влюбленные целый год, погруженные в мир своих грез, окруженные волшебными образами мечтаний, эхом прекрасных стихов. И вот уже снова пришла на землю весна, раскинула по земле свой роскошный шелковый ковер, напоила воздух ароматами, украсила деревья и кусты жемчугами росы, наполнила радостью и томлением души людей. И вот Лейли, едва проснувшись утром, решила отправиться в сад, полюбоваться цветами, послушать пение птиц.

(Надо напомнить вам, что предания о Лейли и Маджнуне зародились среди арабов-бедуинов, скотоводов, которые кочевали в аравийских степях. В те времена никаких садов там не было и в помине, если где и встречались оазисы, то бедуины там не жили. Но была в их легендах о любви такая притягательная сила, что они получили распространение далеко за пределами аравийских пустынь — в Иране, Средней Азии, Турции. Народы этих стран жили по-другому, природа и обычаи тоже были иные, но суть истории двух любящих казалась такой близкой и родной, что повествование, передаваемое и устно, и письменно, невольно обрастало знакомыми деталями, принимало привычный облик, черты городского быта: в средневековом персидском городе, например, богатые горожане обязательно владели загородными усадьбами, садами, куда выезжали отдохнуть, повеселиться, народные праздники и гулянья тоже обычно проходили за городом, в парках.)

Итак, Лейли прогуливалась по саду, соперничая с лучшими цветами своей красой. Ей хотелось отыскать укромный уголок, где она могла бы без назойливых спутниц отдаться своей печали, излить душу перед рыдающими соловьями. Подойдя к чистому ручейку, который негромко журчал под сенью раскидистых деревьев, она тихо запела, а мелодичный звон струй вторил ей:

Мой любимый, давно я тебя не видала,

От разлуки безжалостной сердце устало.

Не успели глаза на тебя наглядеться,

Как для нас расставания время настало.

Сокол ясный, откликнись, куда ты сокрылся?

Возвращайся ко мне, прилетай, как бывало.

Изнемог мой цветник от любовного жара —

Лишь горючей слезой я его орошала.

Я к тебе, кипарис мой, прильну повиликой,

Чтобы буря судьбы хрупкий стан не сломала…

Но увы, не идешь ты к Лейли на свиданье,

Я напрасно о встрече с тобой возмечтала.

И по-прежнему весточки жду днем и ночью,

Чтобы радостной песней в душе зазвучала.

Как вдруг издалека послышался голос, словно эхо донеслось, но хоть напев был один, слова в нем звучали иные:

Меня лишила ты покоя, моя Лейли!

Живу несбыточной мечтою, моя Лейли.

Я в бурном море утопаю, иду ко дну,

А ты не поведешь рукою, моя Лейли…

В моей груди — живая рана, сочится кровь:

Сыпь солью, смейся надо мною, моя Лейли!

Маджнун шагает по колючкам, шипам, камням —

Не хочет легкою стопою шелк смять Лейли.

Маджнун в пустыне раскаленной объят тоской:

В садах блистает красотою его Лейли.

Маджнун безумен от разлуки, живой едва,

Он шепчет: «Ясною звездою гори, Лейли!»

Лейли в смятении внимала этим грустным и страстным речам, в глазах у нее закипали слезы, изливались непрерывным потоком. И так горячи были эти слезы, что казалось, будто они сейчас прожгут холодный прибрежный камень. Подошедшая подруга заметила состояние Лейли, но строгая красавица не сказала ей ни слова, она берегла свою тайну глубоко в сердце. Однако же та девушка обо всем догадалась. Добрые побуждения привели ее к матери Лейли, она думала: «В таком тонком деле только мать может помочь, только она найдет средство утешить несчастную». Словом, она потихоньку описала матери, что произошло в саду, а та, не ожидавшая подобных вестей, так и обомлела. Беспокойство за дочь охватило ее, ни о чем другом она и думать не могла, только и твердила про себя: «О Аллах, где мне взять силы, как справиться с этой бедой? Ведь этот юноша — безумец, а дочка словно одурманена… Боюсь я совсем потерять её!» Но она была женщиной, умудренной жизнью, и понимала, что помочь дочери не сумеет, поэтому горевала молча, ничего не говоря Лейли, и ничего не предпринимала. Лейли тоже не открывала матери своей души, таилась и страдала от сердечной боли, на которую обрекает людей любовь.

Но во время посещения Лейли сада случилось не только то, что здесь описано. Так уж вышло, что в тот же день забрел в весенний сад один молодой араб из рода Бану Асад, звали его Ибн Салам. Был он юноша пригожий, знатный и богатый, известный своей доблестью и весьма почитаемый арабами. Он приметил Лейли, бродившую по садовым дорожкам, озаряя их светом своей красоты, и она ему полюбилась (что неудивительно). Привыкший к тому, что удача и успех постоянно ему сопутствуют, он решил, не откладывая, добыть себе эту дивную красавицу. Воротился домой и тотчас снарядил посланцев к отцу Лейли, чтобы они осыпали почтенного шейха золотом, улестили, уговорили его, соблазнили щедрыми посулами и добились согласия отдать за него Лейли.

Многоопытный и красноречивый посол исполнил всё, как было сказано, на обещания не скупился, выказывал должное уважение и почтительность, так что родители девушки выслушали его благосклонно, но ответили так:

— Да продлит Аллах дни твои и дни достойного жениха, мы такое предложение за честь почитаем, но со своей стороны просим повременить немного, не торопиться. В наш цветник пахнуло студеным ветром, занемогла от его дуновения наша юная роза… С помощью Божьей поправится скоро, вот тогда можно и о свадьбе подумать. Коли небеса милостивы будут, поженим их — к общему благополучию! Но всё же придется немного подождать, потерпеть, пока не минует дочкин недуг.

Ибн Салам не мог не признать, что речи эти благоразумны и доброжелательны, он успокоился и, считая, что помолвка состоялась, приготовился ждать свадьбы. А Лейли никто ни о чем не спрашивал, да и сама она молчала о своих истинных чувствах, скрывала их ото всех, хотя таиться становилось труднее с каждым днем.

Благородный Ноуфаль пытается помочь Маджнуну

В пустынном краю, который Маджнун бороздил босыми ногами и оглашал страстными стенаниями, жил один достойный муж по имени Ноуфаль — суровый с виду, но добросердечный и сострадательный, друг бедняков, защитник вдов и сирот. Был он человеком благородным и состоятельным, ни от кого не зависел, а сам помогал многим. Однажды Ноуфаль со своими приближенными выехал в степь на охоту, пустил свору собак за добычей и, следуя за ними, очутился в глухом ущелье, где ютились лишь дикие звери. Вдруг взор Ноуфаля упал на высокого стройного юношу, стоявшего среди скал: он был худ и изможден, босые ноги изранены, на челе страдание, нагота едва прикрыта лохмотьями, но глаза горели мрачным огнем, а у ног его мирно лежали степные хищники и безобидные лани и газели. Ноуфаль очень удивился, стал расспрашивать своих ловчих, в те ему рассказали, мол, так и так, этот бедняга от любви ума лишился. Бродит по горам и долам, стихи о своей милой слагает, а ветер их к ней несет. Днем и ночью он эти вирши жалостные распевает, по всей земле тем известен стал — сюда даже стали путники собираться, чтобы его послушать, уж больно он сладко поет, превозносит свою Лейли до небес.

Ноуфаль проникся сочувствием к страдальцу, он сказал:

— Коли он нравится той девушке, я знаю, чем ему помочь, — надо соединить любящие сердца.

Он тотчас соскочил со своего породистого коня, подошел к Маджнуну с приветствием и лаской, стал его утешать и уговаривать разделить с ним трапезу. А Маджнун в своем уединении давно добрых слов не слышал, он внимал Ноуфалю с умилением и благодарностью. Отвык бедный и от пищи, от голода высох совсем, а сам и не глядит на яства, которыми пытался накормить его добряк Ноуфаль, — ему бы только поговорить о своей любимой, только бы прочитать посвященные ей строки. Но всё же удалось Ноуфалю уговорить его поесть. Маджнун проглотил кусок, другой и немного успокоился, даже улыбнулся в ответ на дружеские речи. Ноуфаль поспешил закрепить успех, внушить несчастному добрую надежду. Он говорил:

— Да, далеко от тебя свет очей твоих, но ты не должен тонуть во тьме! Я все старания положу, чтобы тебе помочь, золота не пожалею, а коли это не поможет, пущу в ход силу. Как птицу на лету, подхвачу я Лейли и соединю вас, чтобы сияли вы двойною красой. Даю тебе слово, не отступлюсь, пока не добуду для тебя твою любимую.

С невыразимым облегчением Маджнун пал пред ним на колени — ведь он впервые услыхал слова поддержки и одобрения, а не порицания и хулы. Он вымолвил:

— Надежда — бальзам для души, дай Господи, чтобы сбылись эти обещания! Но разве согласятся родители девушки отдать свою дочь безумцу? Коли я одержим бесами, значит, не чета светлой и чистой луне… Видно, на мне злое заклятье лежит, от него не избавиться, ведь шерсть черного барана добела не отмоешь. Уж не чудотворец ли ты, раз берешься спасти меня, несчастного? Страшно мне, друг: не бросишь ли ты меня на полпути, не ввергнешь ли в еще более глубокую пропасть? Отступись, пока не поздно, оставь меня моей горькой судьбе…

И много еще такого говорил Маджнун, проливая обильные слезы, но Ноуфаль, слушая его, возгорелся благородной жалостью и настаивал на своем, от души желая помочь страдальцу. Он воскликнул:

— Клянусь Господом, я поступлю как благородный лев, а не как волк коварный! Про сон и пищу забуду, а обещание, данное тебе, соблюду свято, так что будь спокоен, оставь свои безумства, это же дикость просто. Надобно тебе обуздать мятежное сердце, прийти в себя, а я, памятуя о нерушимой клятве, открою пред тобой врата рая.

И, одержимый любовью, Маджнун выпил вино из кубка упования, поднесенного ему доброжелательным Ноуфалем. Он укротил свое буйное сердце, унял сжигавший его огонь и согласился вернуться к обычной жизни — поехал в становище Ноуфаля, смыл с себя пыль и прах степной, оделся как подобает, стал принимать участие в застольях и пирах, пел свои стихи в сопровождении сладкозвучного чанга. Друзья и гости Ноуфаля слушали его с восхищением, а хозяин дома осыпал богатыми подарками, всячески ухаживал за ним и ублажал, и вскоре к Маджнуну вернулась былая красота, разумность и привлекательность, снова стал он светочем собраний и лучшей розой цветника.

Так промелькнули три месяца, но однажды Маджнун отстранил винную чашу, потемнев лицом, взглянул на Ноуфаля и произнес:

Черный дым моей печали небеса застлал,

Ветер черный прах надежды по степи погнал.

И он продолжал укоризненные речи, упрекая друга в том, что тот позабыл свои обещания, предал дружбу и любовь, заманил его в западню лицемерными посулами, а теперь не хочет их выполнять. Разве не велит закон благородства напоить жаждущего, помочь страждущему?..

— Соедини разорванную цепь, добудь мне Лейли, — умолял он опять в полубреду, — сдержи свою клятву — или дай мне умереть!

И, видно, что-то в словах Маджнуна показалось Ноуфалю справедливым, задело за живое, так как он тотчас вскочил с места и начал облачаться в боевые доспехи.

Ноуфаль сражается с племенем Лейли

Ноуфаль собрал сто закаленных воинов, лихих всадников, и словно лев, ищущий добычи, помчался со своим отрядом к шатрам племени Лейли. Скоро они подъехали к становищу, но Ноуфаль не стал нападать внезапно, сначала отправил гонца с таким посланием: «Я пришел воевать с вами, так как оскорблен вашим поведением. Я желаю, чтобы вы незамедлительно привели ко мне юную Лейли, передам я ее тому, кто питает к ней великую любовь, ибо того, кто напоит водой жаждущего, благословит Аллах!»

Явился посланец к старейшинам племени, огласил письмо Ноуфаля, а те поглядели на него угрюмо и враждебно, велели такой ответ передать: «Да будет известно тому, кто грозит войной, что небо с луной не расстанется, а дотянуться до светила дерзкому не удастся — руки коротки! Луна, как сияла, так и будет сиять у нас, а черный див*, который на нее покусится, падет жертвой собственного злонравия».

Пришлось посланному удовлетвориться этими словами и повернуть назад. Он пересказал Ноуфалю, что говорили ему сородичи Лейли, и благородный муж весьма разгневался и разгорячился. Он велел гонцу тотчас скакать назад к строптивцам и без всяких околичностей им объявить:

— Конь мой копытом землю роет, меч просится из ножен, я обрушу на врагов грозный ураган и смету их с лица земли!

Опять поехал посол, но и в этот раз воротился ни с чем, даже еще грубее ему ответили. Тут уж Ноуфаль пришел в такую ярость, что, казалось, в сердце у него костер запылал. Его дружина ринулась в бой, обнажив клинки, испуская боевой клич.

Пожалуй, описывать это сражение здесь не место: ведь мы ведем повествование о любви, а не о доблестях и подвигах. Но было в этом бою нечто необычное, неожиданное, такое, о чем умолчать нельзя: поведение Маджнуна, из-за которого и разгорелась битва. Никогда еще не видывали такого воина, который готов был отдать свою жизнь и за врага, и за друга, равно сострадал и близким, и чужим! Он не наносил ударов, не вступал в поединок, а лишь кружился на поле брани, мечтая о примирении сторон, а порой едва удерживался от того, чтобы обрушить меч на своих же союзников. Охваченный безумьем любви, он страстно желал поражения Ноуфалю, оплакивал павших из племени Лейли, пытался заслонить своим телом неприятелей, словом, полностью потерял рассудок. Один из ратников в сердцах крикнул ему:

— Что ты мешаешься под ногами, разрази тебя Аллах?! Я жизнью ради тебя рискую, а ты вроде врагу помогаешь!

— Тебе этого не понять, — горестно отвечал Маджнун, — соплеменники моей любимой не чужие мне, а люди близкие. Конечно, с врагами следует сражаться, но я не могу поднять руку на родных! Я принадлежу одной Лейли и ради спасения ее готов отдать жизнь!

Тут на поле боя воцарилась такая невообразимая путаница, пролилось столько крови, что солнце поскорей закрыло свой лик чадрою ночи, тьма разъединила сражающихся, и битва прекратилась до утра. А когда наступил новый день, воины из племени Лейли двинулись на нападавших словно грозовая туча, и Ноуфаль почувствовал, что придется решать дело миром. В стан Лейли направился посредник, были сказаны примирительные речи, мечи вложили в ножны, а стрелы в колчаны, но дело не продвинулось ни на пядь: обе стороны остались при своем. И опять Маджнун остался недоволен. Он прискакал к Ноуфалю на взмыленном коне и воскликнул:

— Да, воистину ты помог бедным влюбленным! Ты бряцал оружием и раздавал громогласные обещания — и что же? Дверь, пред которой я прежде мог склоняться с упованием и мольбой, ты запер крепким замком, молчаливых недоброжелателей моих ты превратил в яростных врагов, ты умертвил надежду. Это ли ты зовешь благородством и дружеской поддержкой?

Такие слова уязвили Ноуфаля в самое сердце, но он сдержался и отвечал Маджнуну спокойно и рассудительно:

— Я увидел, что враг превосходит нас силою, и пустился на хитрость, пошел на мировую, чтобы выиграть время и собрать подмогу.

И действительно, он кликнул клич, и с разных сторон, из дальних краев потянулись рыцари ему на помощь, степь запестрела шатрами, костры походные загорелись. Терпение — вот главное достояние человека, и через некоторое время Ноуфаль смог собрать несметное войско и двинуть его на неприятеля.

Старейшины племени Лейли поднялись на вершину горы за своим становищем и с ужасом увидели, что все долины вокруг заполнены бойцами, сверкает сталь клинков и топорщатся лесом густым копья, гремят боевые барабаны и гудят трубы. Они понимали, что бой предстоит неравный, но честь не позволяла им отступить — и вот разразилась кровавая битва, словно гроза Божья. Зазвенели мечи, полились потоки крови, ржание конское смешалось с криками и стонами раненых и умирающих…

Долго бились они, устали все, но только не Ноуфаль, сражавшийся как яростный дракон. А когда предводитель отважен и неутомим, когда войско едино под властью его, победа неизбежна. Ноуфаль и его ратники наголову разбили противника, старейшинам племени ничего не оставалось, кроме как, посыпая прахом головы, отправиться к Ноуфалю с повинной. Они пали к его ногам, умоляя:

— Будь милосерден, прекрати жестокую войну, ведь мы и так все убиты или в плену у тебя!.. Не казни ни в чем не повинных людей, смилуйся, пожалей нас!

А Ноуфаль, как уже говорилось, был человек добрый, он преисполнился сострадания, внял их стенаниям и просьбам и ответил:

— Я вложу меч в ножны, а вы ведите невесту!

Но тут выступил вперед отец Лейли и повел такую речь:

— О доблестный и славный муж, ты человек знатный и достойный, да продлятся дни твои! Мои соплеменники упрекают меня, винят в тех бедах, которые обрушились на наши головы. Да и совесть мучает меня непрестанно, не могу я без слез видеть детей, оставшихся сиротами, страшно вспомнить про их погибших отцов… Конечно, моя дочь — твоя добыча, ты можешь сделать ее своей рабыней, можешь отдать последнему своему рабу, — я и слова не скажу, тотчас велю привести ее к тебе, а ты хоть в колодец ее брось. Но тому, кто отдал душу дивам, тому, кого надобно держать на цепи как дикого зверя, я свое дитя не отдам. Он поверг нас в бесчестие, ославил мою чистую голубицу по всей степи, по его вине люди языки чешут на ее счет — такого позора я никогда не приму. Смилуйся, отступись от нее, или я собственной рукой покончу с ней, заколю, а останки свирепым псам брошу, только бы не терпеть этого срама и не подвергаться впредь угрозе кровопролитной войны. Пусть лучше пес терзает ее бедное тело, а не лютый див, от которого пошли все эти несчастья!

Тут он замолчал, скорбно опустив голову, а Ноуфаль призадумался, как же ему поступить? Настаивать ли на своем или и вправду отступиться? Поглядел он еще раз на удрученного старца, который преклонил перед ним колени, и молвил:

— Ладно, встань! За мной право победителя, однако я не буду творить произвола, не стану заключать этот брак насильно: свадьбу надлежит вершить с молитвой, если халву силком в рот затолкаешь, она из сладкой в горькую превратится. А войной я и сам сыт по горло.

И все, кто там присутствовал с одной и с другой стороны, одобрили это решение. Воины Ноуфаля говорили друг другу:

— Как не пожалеть отца девушки, ведь Маджнун-то совсем спятил! Видали вы, как он на поле боя молился за неприятеля и проклинал нас, словно мы не ради него эту битву затеяли?.. Раз у него сознание помрачилось, ему все равно, смеяться или плакать, а девице-то каково с ним придется? Нет, больше мы в эти дела вмешиваться не хотим!

А Маджнун уж тут как тут: плачет, изнемогая от мучительных ударов судьбы, а сам Ноуфаля упрекает:

— Ты был мне другом, зачем же позабыл свои обеты?.. Зачем выпустил из рук мою добычу, повергнув меня в ад пылающий? Ты наливал в чашу медового напитка, но мне дал хлебнуть горького полынного настоя, выложил передо мной сахар, а потом отогнал словно муху назойливую… О, горе мне, о, злая судьба!..

И он погнал коня прочь, ничего не видя пред собой от горестных слез, ускакал в пустыню, а Ноуфаль вернулся к своим кочевьям, сожалея вместе с друзьями о безумном страдальце. Сердце его по-прежнему было расположено к Маджнуну, он послал своих людей по его следам, надеясь вернуть беглеца, но тщетно они искали — тот исчез.

Жизнь Маджнуна в пустыне среди зверей

А Маджнун тем временем птицей летел по пескам, то проклиная свою судьбу, то сетуя на вероломство друга, то слагая стихи. Он орошал слезами сухую почву, как вдруг увидел ловчую сеть, силки, в которые попались газели. Нежные животные бились в испуге, а охотник, расставивший западню, уже приближался к ним с ножом, собираясь заколоть добычу. Но тут Маджнун закричал ему:

— Остановись, не делай этого! Или ты забыл обычай охотников? Подари свою добычу мне, одинокому путнику или просто выпусти бедняжек на волю — разве не жаль тебе убивать ни в чем не повинных тварей? Посмотри на их прекрасные печальные глаза, на серебристые грудки, изящные ножки, — как можно убить такую красоту?..

Охотник так и остолбенел. В изумлении слушал он речи Маджнуна, а потом промолвил:

— Быть может, ты прав, да только я человек бедный, два месяца я выслеживал эту добычу, ничего не приносил домой, а у меня ведь семья! Я охотник, зверолов, такое уж у меня ремесло, что мне не до милосердия. А ты, видно, человек богатый, вот и выкупи у меня этих серн.

Не успел он договорить, как Маджнун соскочил с коня, отдал скакуна охотнику в уплату за газелей — а конь был дорогой! — и тот, весьма довольный, умчался прочь, Маджнун же расцеловал испуганных зверей и выпустил их из тенет. Они резко поскакали в пустыню, а несчастный влюбленный побрел через раскаленные солнцем барханы куда глаза глядят. Когда же ночь опустилась над степью, он ощупью отыскал вход в узкую пещеру, словно змея заполз в нее, забился и там, проливая потоки слез и содрогаясь от рыданий, дождался рассвета. С зарей поднялся он, опять пошел кружить по бесплодным равнинам и снова наткнулся на охотничью западню; на этот раз в нее угодил красавец олень. Маджнун подоспел в тот момент, когда охотник уже занес над зверем острый кинжал. Маджнун закричал:

— Что ты делаешь, остановись! Умерь свою алчность, — неужели ты способен ради нее погубить столь совершенное создание Божье? Представь, что Господь поменяет ваше обличье, и ты в один миг превратишься в этого оленя, — каково тебе будет? Не бери же греха на душу.

Охотник, пораженный жаром его защитных речей, отпрянул, однако все же возразил:

— Отпустить добычу я тоже не могу — ведь в ней всё мое достояние! Коли желаешь творить добро, дай мне выкуп за этого зверя.

Маджнун тотчас положил пред ним свои дорогие доспехи и оружие, и зверолов остался очень доволен, взвалил на плечо вооружение и броню и быстро скрылся из глаз. А юноша подошел к трепещущему зверю, огладил его влажные бока, похлопал по спине и молвил:

— Мой бедный друг, я, как и ты, разлучен со своей подругой, мне понятны твои страдания. Сейчас я освобожу тебя от пут, скачи к ней, о князь пустыни, а пробегая мимо приюта моей милой, шепни ей, что повстречался со мной, поведай, что я кляну разлуку, что жизнь без нее для меня мученье…

И много еще чего он говорил, распутывая петли и узлы, удерживавшие оленя, целуя его прекрасные глаза, высвободил наконец и отпустил на все четыре стороны.

И снова день сменился ночью, а ночь — днем, Маджнун по-прежнему бродил в пустыне, не зная ни сна, ни отдыха. Голова его горела, пылала душа, а воск тела всё таял и таял с каждым днем. Он уже еле держался на ногах, когда однажды взору его вдруг открылся зеленый островок в море песка: несколько деревьев и трава возле небольшого чистого озера. Из последних сил юноша добрел до пруда и приник к воде. Долго пил он, никак не мог напиться, потом опустился на свежую траву и бездумно устремил взгляд на листву дерева, под сенью которого он лежал. Им владели всё те же мысли, поэтому некоторое время он ничего не замечал, но вдруг пришел в себя и увидел, что из тени ветвей на него внимательно смотрит блестящий, отливающий пурпуром глаз.

Это был ворон, черный, как мрак ночной, важный и сутулый, словно ученый муж. Он сидел на суку, средь изумрудной листвы и проницательно поглядывал на изможденного скитальца. Маджнун обратился к нему:

— О странник, разве мы с тобой единомышленники, что так похожи? Смотри, ты в черной накидке, я в черных лохмотьях, да и сам весь почернел, горят глаза огнем у тебя и у меня… Но я стал подобен головне от горя, любовь сожгла меня, а отчего ты облекся в черное? Уж не по мне ли этот траур? Зачем ты машешь крылом над моей головой, — ведь я не шах, чтобы овевать меня опахалом! Лети-ка лучше к моей милой, передай ей: «В далекой степи изнемогает без тебя один несчастный, — что же ты не вспомнишь о нем? Видно, напрасно он тебя ждет, так и умрет от горя, но тебя винить не станет, будь благословенна, живи!»

Ворон слушал эти бессвязные речи, расправляя свои сильные крылья, тяжело взмахивая ими. Когда же слова замерли на устах измученного юноши, птица поднялась над ветвями и улетела в синеву небес, унося с собой любовные признания Маджнуна, в то время как сам он лежал, ослабевший и поникший, окутанный тьмой ночною и удрученный печалью.

Когда же солнце, сей вечный странник, зажгло над миром свет, Маджнун вздрогнул, очнулся от недолгого сна и вдруг решил двинуться в края, где обитала Лейли. Приблизившись к их кочевьям и вдохнув дым костров, он побледнел, схватился за грудь рукой и испустил ужасный вздох, словно мертвец, возвращенный к жизни. И тут он увидел нищую старуху, которая плелась мимо, таща за собой на веревке худого и жалкого видом человека, опутанного цепями, словно помешанный, (в те далекие времена сумасшедших заковывали в цепи, чтобы они не буйствовали, а в качестве лекарства били их плетьми — изгоняли злого духа.) Маджнун заступил им дорогу и стал расспрашивать старуху, кто такой этот несчастный, — безумец или преступник, и куда она ведет его? Старая женщина отвечала:

— Я бедная вдова, лишенная средств к существованию, а веду я за собой не разбойника и не безумца, а товарища по несчастью. Мы ни в чем не виноваты, просто дошли до крайней нужды, вот и ходим по дворам, приятель мой кривляется и скачет, подражая помешанным, я прошу денег на его пропитание, тем и живем, делим поровну всё, что собрали.

Когда Маджнун понял, о чем она говорит, он бросился к ее ногам и стал умолять:

— Сними цепи с этого бедняги, надень их на меня, — ведь это я — истинный безумец! Води меня в оковах от дома к дому, я готов принять любое бесчестие, а всё, что подадут, забирай себе, мне ничего не нужно.

Старуха польстилась на ожидаемую выгоду, тотчас разорвала свой договор с прежним спутником и принялась связывать цепями и веревками Маджнуна. И вот они уже потащились вдвоем, вздымая пыль босыми ногами. Маджнун шатался, словно пьяный, оковы его бренчали, он то хохотал, то плакал, крича «Лейли!», а люди смеялись над ним, швыряли в него камнями и палками, а старухе бросали монеты. Так шли они, подходя все ближе к шатрам племени Лейли, ветер уже донес до влюбленного знакомый запах… И тут Маджнун рухнул наземь, стал биться головой о камни, испуская громкие вопли:

— О ты, предмет моей любви и страданий! Полюбив тебя, я презрел законы человеческие, преступил преграды, освободился от них. Ныне же я в цепях, скован по рукам и по ногам и счастлив тем! Я готов предстать пред судом, но пусть судьей моим будешь ты! Да, я напал на твоих сородичей, но сам же и стал жертвой мечей и стрел, взгляни, я уже в кандалах, а коли этого тебе мало — пролей кровь мою! Казни меня или прояви милосердие, но приди, дай взглянуть на тебя в последний раз. На что мне жизнь? Возьми ее и будь счастлива!

При этих словах он одним рывком порвал на себе цепи, и стрелою полетел ко взгорью, закружился, заметался по скалам, по склонам крутым, нанося себе удары в грудь и вырывая волосы. Добрые люди всё же приметили его, догнали, доставили к отцу с матерью, да только лучше бы они этого не делали: он уже никого не узнавал. Напрасно рыдала мать, напрасно взывал к нему седой отец — Маджнун позабыл всех и вся, не помнил ни о ком, кроме Лейли. И пришлось родным отпустить его, предоставить несчастного его злой судьбе.

Лейли выдают замуж за Ибн Салама

А теперь расскажем немного о Лейли. Отец ее был человек кичливый и упрямый, коли чего он не мог достичь правдою, то и неправдою не брезговал. Когда благородный Ноуфаль пожалев его и прекрасную Лейли, прекратил сражаться, отец пришел к дочери и описал ей все происшедшее шиворот-навыворот: дескать, это он спас народ от гибели, от поражения в войне, это он Ноуфаля убедил-победил, да так его уговорил, что тот прогнал от себя полоумного дурака, который убежал в дикие горы и наконец отрекся от Лейли.

Дочь слушала его почтительно, как и подобает, ни словечка поперек не сказала, глаз не подняла, лишь когда одна осталась, дала волю слезам. Нарциссы прекрасных очей покраснели, а розы ланит побледнели от неизбывной печали, но поток кровавых слез не мог погасить пламени сердца, а излить душу ей было некому, не было к ней сочувствия у родных и близких. В немом отчаянии она металась и билась словно змейка, пойманная мешком змеелова, ее огненные вздохи, казалось, должны были сжечь все окружающее, но такова уж природа человеческая: людское празднословие и исходящее от Лейли благоухание жаркой любви только сделали ее еще более привлекательной и желанной. Со всех концов Аравии стекались отважные юноши и зрелые мужи, чтобы посватать красавицу, они везли дорогие подарки, выхвалялись перед соперниками, всячески старались добиться знаков благосклонности… Но отец зорко охранял свою драгоценную жемчужину, близко никого не подпускал, а сама Лейли и не глядела ни на кого. Конечно, и ей приходилось, чтобы соблюсти приличия, порой появляться на людях, даже улыбка иногда скользила по бледным устам, но то было не от забвения и не от лицемерия: былые упования еще не совсем покинули ее, а кроткое сердце не хотело причинять боль родным.

Тем временем Ибн Саламу стало известно, какую суету подняли вокруг шатра Лейли сваты и соискатели, и он решил не мешкать долее, тотчас ехать к родителям Лейли и напомнить о данном обещании. Немедленно снарядил он караван со свадебными дарами: драгоценные благовония, целые вьюки сластей, тюки дорогих тканей, россыпи самоцветов; более тысячи верблюдов, табун чистокровных арабских скакунов, полные сундуки золота и серебра — все это отправил он отцу Лейли. Золотые монеты он метал под ноги гостям и хозяевам словно простой песок, щедрость его не знала границ.

Немного отдохнув с дороги, он призвал умелых и красноречивых посредников, которые повели с отцом девушки искусные беседы, выказали уважение, возбудили алчность и вызвали восхищение своими льстивыми похвалами и богатыми посулами. Они говорили:

— Наш Ибн Салам — лев среди храбрецов, гордость арабов, он исполнен доблести и величия. Он тебе будет и защитой, и опорой, и казной неисчерпаемой, и стеной, преграждающей путь злому ветру пустыни.

Столько всего было сказано, что отец Лейли и не думал противиться, обеими руками готов был отдать свою луну прямо в пасть дракону. И уже на следующее утро он взялся украшать шатер к свадьбе, велел сзывать гостей на пир, размахнулся широко, ничего не пожалел. Закипел праздник, торжество великое, — ведь не просто свадьбу играли, венчали союз двух племен. Музыканты заиграли, кубки зазвенели, засверкали дирхемы и динары, которыми, по обычаю, одаривали мать невесты за «материнское молоко». Пир длился долго, но вот невесте отнесли поднос со сластями и с вином, жених, облаченный в новое роскошное платье, поднялся в ожидании — пора новобрачной отправляться в дом мужа.

Чаша с вином выпала из рук Лейли, — видно, придется ей отныне пить только горькое питье, — слезы подступили к очам, сжала она рубиновые уста, но сказать ничего не посмела. Долг дочери — покорность родителям, долг девушки — уважение и повиновение воле племени, своеволие проявить ей нельзя, ведь сила рода в единстве, кто против своих пойдет, того тотчас отторгнут, отсекут словно палец, укушенный ядовитой змеей. И вот новобрачная уже села в паланкин, украшенный парчой и шелками заморскими, и ее торжественно понесли к дому супруга.

Гордый, как павлин, Ибн Салам ввел молодую жену в опочивальню, осыпая ее подарками и восхвалениями, а оставшись с ней наедине, протянул руку вожделенья к сладостным плодам сей юной пальмы. Но персты его встретили не податливый стан, а острый шип: Лейли размахнулась и отвесила мужу пощечину, да такую крепкую, что он едва удержался на ногах, а она воскликнула:

— Не подходи ко мне, а не то я убью тебя и себя! Аллах предназначил меня не тебе, коли желаешь, пролей кровь мою мечом, но знай: никогда я не буду твоей!

И Ибн Салам отступил, хоть и был нетруслив: он понял, что она говорит правду. Однако же и отказаться от такой пленительной красавицы, которой он тотчас отдал свою душу, Ибн Салам был не в силах. И он решил оставить Лейли в своем доме, хотя бы видеть ее и любоваться ее красой, даже если она не разрешает дотронуться до себя. Он осознал предначертание судьбы и со слезами на глазах молвил:

— Да будет так! Честью своей клянусь, что не посягну на тебя более.

И с тех пор он свято соблюдал данное обещание, только вздыхал у порога Лейли да грустно провожал ее глазами. А эта нежная роза не сводила взора с дороги, ждала вестей, вслушивалась в шепот ветра, надеясь уловить хоть словечко о своем любимом, смягчить сердца боль. Она перестала таиться, сокрытая в глубине души любовь стала явной, проступила на чистом челе словно небесная печать: когда судьбе угодно обнародовать свои потаенные письмена, указать, что кому предназначено, страх пред отцом или мужем отлетает как дым, как утренний туман.

Маджнун узнает о замужестве Лейли

А Маджнун, окончательно одичавший, с болтавшимся на шее обрывком веревки, который остался, когда он убежал от старухи, брел по пустыне и думал о своей возлюбленной, луноликой красавице, которую он не видел уже много лун. Он испускал глухие стоны, прерывисто вздыхал, и аромат амбры, веющий с расцветающих весенних лугов, кружил ему голову и опьянял словно сладостное вино. Но в конце концов силы его иссякли, он опустился в пыль возле колючих кустов, совсем не дававших тени, и смежил усталые ресницы. Тут-то и настиг его незнакомец, досужий повеса, искатель злых утех, — таких в любом краю сыскать можно. Черный, как ворон, коварный, как змей, подкрался он на беговом верблюде к спящему — не узнать Маджнуна было нельзя — и завопил прямо ему в ухо:

— Эй, нечестивец, ты презрел Божеский закон и Господь покарал тебя! Словно шут ты кривлялся и бесновался, и вот теперь даже та, которой ты вверил свою душу, отвернулась от тебя: Лейли вышла замуж! Теперь она счастлива вдвоем с молодым мужем в свадебном шатре, предается любовным ласкам, а ты валяешься тут точно потухшая головешка, ты и на человека-то больше не похож. Забыла она, забыла тебя — ведь таковы женщины, они к верности неспособны. Женщина — это оборотень, снаружи она — пери, а внутри — див, она смеется, когда ты плачешь, и плачет, когда ты радуешься…

Много еще всякого зловредного вздора нагородил этот смутьян, а Маджнун слушал его, будто оцепенев, но вдруг дернулся, стал биться о камни точно припадочный, содрогаться в рыданиях. Земля вокруг и обломки скал окрасились кровью, черная пыль облаком повисла над тем местом. Наконец Маджнун утих, он, казалось, уже не дышит, душа рассталась с телом. Тот сплетник, болтун неосторожный, испуганный и полный стыда за содеянное, кинулся приводить беднягу в чувство, захлопотал вокруг него, пытаясь искупить свою вину. Он просил прощения, со слезами на глазах причитал:

— Богом прошу, прости меня! Напрасно я тут пустословил, бес попутал, по глупости исказил я истину, а всё ради красного словца! Я несправедливо обвинил несчастную Лейли: выдали ее замуж против воли, она влачит дни свои в несчастье, вдали от всех, кто ей дорог, и постоянно повторяет лишь твое имя. Уже год, как она замужем, но верности тебе не нарушила, не подпустила к себе мужа!

Как Маджнуну было угадать, где правда в этих словах, а где ложь? Ведь жестокий болтун противоречил сам себе, но душу Маджнуна он отравил ядом сомнения, свет померк для него и жизнь стала немила. Он и не заметил, как злой шутник скрылся в пустыне, в глазах его стоял прекрасный образ возлюбленной, к которой обращены были все его думы и мольбы. Как страшен и жалок был вид страдальца! Черный, исхудавший, весь в крови, он ковылял словно раненая птица и еле слышно шептал:

— О радость, жизнь моя, куда ты скрылась? Куда ушли те дни, что нам дарили счастье, где клятвы, что мы давали друг другу?.. Мы были озарены любовью, как солнцем, а если и спорили, то лишь о том, кто любит горячей… Забыты клятвы те, нарушены обеты — я отдал душу за любовь, а ты — любовь за золото. Измена! Ты и не вспоминаешь поди о покинутом друге? В объятиях мужа ты шепчешь не мое имя!

И он останавливался, подняв взор к небесам, голос его становился громче, словно хотел донестись до самой высшей точки небосклона и, отразившись от него, объять всю твердь земную, проникнуть в душу всякой твари живущей, столь горестно он восклицал:

— Садовник я, но сколько ни трудился в своем саду, все было напрасно: дерево счастья не дало плодов, черный ворон оттеснил воркующего голубя и склевал сладкие финики… О дерзкий вор, как ты посмел проникнуть в сад мой? А ты, моя любовь, ты стройна, как кипарис, и так же бесплодна — за мою преданность чем ты мне отплатила? Я хранил верность, а ты скрывала коварство…

Множество подобных речей он говорил, — и всё стихами, — но ведь бумаги и калама при нем не было, лишь небо и пески слышали его слова, лишь ветер уносил их, неизвестно куда. Потому и приводим мы здесь лишь малую толику его жалоб и стенаний, так, как рассказывали о том его современники, как передавали в более поздние времена собиратели преданий. Но память человеческая несовершенна, а помыслы неоднозначны, кое-что из стихов Маджнуна сохранилось, кое-что навек пропало, что-то подменили досужие рифмоплеты, а что-то украли, — словом, все его слова доподлинно воспроизвести никак нельзя, можно только описать, о чем и каковы они были. Да и мысли у него путались, — то упрекал он Лейли в неверности, в нарушении клятв и обетов, снедаемый ревностью, называл ее коварной изменницей, отрекался от нее, то признавался, что перешел порог страданий и не в силах даже теперь сердиться на нее. Он твердил, что красота ее дает ей право на жестокость, готов был поклониться ей как идолу, смиренно сносить унижения и обиды, всё, что, казалось, невозможно стерпеть.

Пока Маджнун так изнывал от любовной тоски, его отец страдал от горя, от разлуки с любимым сыном. Он потерял надежду спасти его, образумить, убедился, что недуг сына неизлечим, что счастье от них отвернулось. Жизненный путь старого шейха близился к концу, он был готов переступить через порог, к которому каждый из нас подойдет в свой черед. Ожидая прихода последнего часа, старец взялся дрожащею рукой за посох странника, позвал с собой двух отроков, чтоб помогали идти, и отправился на поиски Маджнуна — попрощаться, поглядеть на него в последний раз. Кто-то сообщил ему, что беднягу видели у пролома горы, мрачной пещеры, а вернее сказать, тесной норы, подобной могиле, над которой дикий вихрь вздымал клубы черного праха. Немощный старик устремился туда, за один день одолел дальний переход, и что же он увидел?

Средь голых скал, у какой-то бездонной темной щели сидел, сгорбившись, его сын — живой мертвец, скелет, обтянутый высохшей кожей, с потухшим взором. Он был бос и наг, лишь на бедрах болтались обрывки ветхой звериной шкуры, нечесаные волосы сбились, как войлок, клоками разметались по плечам. Отец сам чуть не лишился разума, ослабевшей рукой он начал гладить Маджнуна по голове, заливаясь горючими слезами. Несчастный наконец увидел, что перед ним стоит человек, в страхе отпрянул от отца, которого он принял за чужака…

— Кто ты? — хрипло спросил он. — Куда идешь? Мне нечего тебе дать, я сам бедняк…

— Сынок, я пришел к тебе с разбитым сердцем! — плача отвечал старик.

Маджнун вгляделся и всё же узнал отца, упал пред ним на колени, они обняли друг друга и зарыдали вместе. Отцовское сердце так и сжалось, когда он ощутил под пальцами не упругие, сильные плечи юноши, а лишь остов его, бесплотную тень, прозрачную и бескровную, словно грешник в Судный день. Сдержав рвавшиеся из уст жалобы, он развязал дорожную суму, достал и подал сыну новую одежду, обувь для его израненных ног, чалму, чтоб голову прикрыть, и все-таки принялся мягко уговаривать его:

— Дитя мое, ты пропадешь здесь, станешь добычей гиен и стервятников! Не лучше ли воротиться под отчий кров? Сердечный жар спалил все твое нутро, душа перегорела, дух изнемог, — оставь же диких тварей хоть ненадолго, вернись, ведь человеку нет места среди зверей. Ни жизнь, ни смерть не дает человеку отсрочек, проживи же жизнь спокойно — и с достоинством встретишь смертный час. Яви свой облик человеческий, данный тебе Творцом… И не посетуй на мои слова, ведь мне уже пора в последний путь, день мой угасает, срок жизни моей истек. Боюсь, что больше нам уж не свидеться. Знаю, ты раскаешься, когда припадешь к моей могиле, станешь лить неутешные слезы, да будет поздно!

Сын слушал старца терпеливо и смиренно, быть может, он даже и хотел бы вернуться домой, но страсть властно воскликнула «Нет!» — и он покорно промолвил:

— Нет, отец. Твои слова — бальзам, твои советы — светочи во тьме, но глаза мои ослеплены светом иным, благоразумные наставления не достигают моего разума, ибо я про него забыл давно. Обо всем позабыл я: ты — мой отец, но как тебя зовут, я не знаю! Не помню и своего имени, не знаю, влюблен я или любим… Мое сознание поглотила тьма, не найти мне пути назад. Ты говорил, что твой путь земной окончен, — готов и я ступить за тот порог. Другие будут плакать на твоей могиле, а я не смогу, — ведь сам я неживой давно!

Понял отец, что сыну и вправду нет возврата, что судьба обрекла его на вечный плен любви. Он заплакал от отчаяния, попрощался с Маджнуном и возвратился домой, а дома сразу слег. Но недолго пришлось ему мучиться и скорбеть — через пару дней час настал, душа старца птицей вылетела из клетки плоти и вознеслась к небесам, освободившись от земных печалей и забот.

Одинокая жизнь Маджнуна в пустыне

Как-то одинокий путник возвращался ночной порой к своим шатрам, ехал через предгорья Неджда и вдруг увидел при свете луны, что согбенная худая фигура бродит между скал. Всадник сначала испугался, — уж не призрак ли это, не дух ли горный? Но потом узнал в незнакомце Маджнуна, и охватил его безотчетный гнев. С негодованием он вскричал:

— Эй, шатун, послушай! Прежде ты посмешищем был для всех добрых людей, со своими мечтами глупыми носился, бездельем маялся, а теперь и вовсе позор навлек на свое племя! Отца с матерью покинул, живешь словно птица беззаботная, уж родитель твой Богу душу отдал, а ты, сын единственный, и не схоронил его, не помянул… Стыд-то какой!

Эти слова обрушились на Маджнуна как гром небесный, как поток с гор. Он рухнул наземь, стал биться о камни головой, пока не потерял сознания. А когда пришел в себя, поспешил на кладбище, зарыдал на свежей могиле, обнимая холодный камень надгробный. Он посыпал прахом голову, бил себя в грудь и произносил покаянные слова, — всё в точности, как предсказывал его отец. Осознал он всю глубину любви отцовской, понял, что остался в мире один, без наставника и друга бескорыстного, да ведь позднее раскаяние только сердце надрывает, а пользы принести не может. И с наступлением ночи слезы его иссякли, измученное сердце сжали железные клещи разлуки, он лежал подле могилы словно мертвый, словно ищущий последнего прибежища. Он бы, наверное, умер там, но наступил рассвет, первый луч солнца, словно алхимик, превратил черную глину земли в золото, и Маджнун, шатаясь, поднялся: верный раб любви, он побрел, еле переставляя ноги, в свою пустыню.

Оплакав отца, этот бедняк, тот, что когда-то был царственным базиликом, а превратился в лист сухой, влекомый ветром, стал вновь кружить по пустыне, бесцельно и бесплодно. Однажды дорога привела его в места, где обитали родичи Лейли, и вдруг он увидел на каком-то свитке два имени, начертанные рядом: «Лейли» и «Маджнун». Маджнун приблизился, стал ногтем скрести имя той, кого любил, пока не соскоблил его совсем. Его спросили:

— Почему ты оставил из двух имен одно?

— И одного довольно, — отвечал он, — истинно любящий неотделим от своей любимой, ее имя всегда в его душе.

С этими словами он опять повернул в пустыню и, колотя себя в грудь, скрылся из глаз — только горестный стон еще звенел в воздухе.

Теперь он совсем перестал подходить к людскому жилью, замкнулся в своем одиночестве. Без пищи, без воды он жил в пустыне, питаясь травой и кореньями, в окружении четвероногих и крылатых обитателей степей, которые полюбили Маджнуна, стали его верными друзьями и слугами. Словно царская свита, звери теперь постоянно окружали Маджнуна, почитали его как своего владыку и доброго господина. Вняв его кротким увещеваниям, они оставили взаимную вражду, забыли свирепость и злобу, а за ними и страх: подле влюбленного страдальца волк не нападал на ягненка, лев не угрожал онагру, львица кормила своим молоком козленка. Прижав ладони к груди, Маджнун шагал через пески, а звери чинно шествовали — кто впереди, кто по бокам, кто сзади. Когда же он отходил ко сну, лисица пушистым хвостом смахивала дорожную пыль с его тела, лань языком вылизывала израненные ступни, олень ложился в изголовье, служил ему подушкой меховой, а тигр со львом несли караул, охраняя ночной покой: один стоял на страже, другой рыскал с дозором.

Обо всем этом прошла молва среди людей, они стали этих мест избегать, зверей опасались. Впрочем, доброму другу бояться было нечего: Маджнун сразу угадывал, кто с чем пришел, и перед доброжелателем одним взмахом руки заставлял своих свирепых стражей спрятать клыки и когти. Находились и такие странники, которые нарочно сворачивали со своего пути, чтобы взглянуть на Маджнуна, поделиться с ним пищей, лакомым куском. В этих случаях Маджнун, едва отведав подарок, отдавал его окружавшим его тиграм и барсам, — ведь в дикой пустыне и зверь не всегда может раздобыть себе еду, вот он и подкармливал своих друзей, делился с ними тем, что имел. А звери, как известно, не то что люди, они добра не забывают. Об этом немало историй и притч сложено, но мы их пересказывать не станем, здесь речь идет о другом.

Однажды ночью Маджнун не спал, он поднял взор к небесным сводам, затянутым бархатным пологом тьмы, и стал следить за неторопливым кружением звезд и плавным перемещением планет: в эту ночь они все высыпали на небо и сияли так ярко, словно справляли неведомый земле праздник. Ночной простор благоухал мускусом, жемчужный лик луны, увенчанный алмазами созвездий, озарял колесо небосклона, которое неуклонно поворачивалось к рассвету. Светила в ее блистательной свите старались перещеголять друг друга блеском и красотой. Тут были и Утарид (Меркурий), и Зухра (Венера), и пылающий гневом Маррих (Марс), могучий Борджис (Юпитер) и суровый Кейван (Сатурн). Знаки Зодиака — Стрелец и Скорпион, Козерог и Водолей, Овен, Рыбы, Весы и другие восседали на своих тронах, важно наблюдая за согласным движением прочих звезд, больших в малых, за небесной гармонией и музыкой сфер.

Взгляд Маджнуна переходил от одного светила к другому, он взирал на них с надеждой и наконец воззвал, обращаясь к Зухре:

— О пресветлая владычица жизни и судьбы, светоч ночи, предводительница певцов, научи, как достичь счастья в этом мире! Открой предо мною дверь надежды, донеси дыхание моей любимой, смилуйся!

Но Зохра лишь безгласно сияла в вышине, в отблесках догорающего заката. Когда сокрылся последний луч зари, на горизонте показался Борджис-Юпитер (Борджис — персидское название этой планеты, арабы же называют ее Моштари), и тогда Маджнун обратился к нему:

— Могучий и благородный властелин, ты поборник и хранитель договоров и обетов, добросердечие твое известно, снизойди же к мольбам несчастного, облегчи мои муки!

Но светила безмолвно перемещались по небу, будто придворные в торжественном танце, и влюбленный простак понял, что не следует принимать всерьез игру больного воображения, моления надо обращать к истинному Господину вселенной, Вседержителю и Творцу, высокому и непостижимому. Склонившись до земли, он произнес:

— О прибежище душ людских, Зухра и Моштари лишь твои покорные рабы, а Ты — ключ свершений, Ты вездесущ, бесплотен и незрим, а благодать Твоя неизмерима. Снизойди же ко мне, не оставь меня своею милостью, ниспошли мне удачу долгожданную!

Так излил он душевную боль и муку и вскоре после того забылся крепким сном. Снилось ему, что выросло вдруг пред ним дерево чудесное: вершиной в небо упирается, а на ветвях его соловей сидит. Вспорхнул тот соловей, подлетел к Маджнуну и просыпал ему на голову дождь жемчужин… Проснулся спящий, открыл глаза, а на востоке уж занялась новая заря, и на душе у него вдруг стало легко и светло, так бы и сам взвился соловьем.

Розовое утро перешло в сияющий, благодатный день, казалось, судьба готова подарить людям удачу и успех. Но Маджнун не замечал этого. Он сидел на пригорке, окруженный своими зверями, и отрешенно глядел в пустоту. Не видел он и пыли, заклубившейся вдали и извещавшей о приближении всадника. А ездок меж тем подскакал к пригорку, осадил коня. Звери зашевелились, зарычали. Тут Маджнун очнулся, жестом утихомирил свою охрану, шагнул к приезжему и спросил:

— Добрый человек, откуда и зачем ты прибыл? Вид твой благостен, но я несчастный дикарь, от людей отвык, всё меня пугает… Коли ты с дурной вестью, не спеши ее сообщать!

Но нежданный гость успокоил его — он привез письмо от Лейли, которое она тайно от мужа написала и передала с благородным гонцом. Он рассказал влюбленному, что Лейли вся исстрадалась, побледнела, похудела, но и сейчас сквозь покрывало солнцем светит ее красота. Оставить мужа (который и не муж ей вовсе, она ему как сестра) она не решается, но не может жить без вестей от любимого. Добросердечный человек пожалел луноликую, рассказал ей о Маджнуне, что сам знал, прочел строки из его стихов и поведал о смерти отца юноши, совсем сломившей несчастного. И тогда Лейли стала просить отвезти к одинокому другу ее письмо. Он вручил Маджнуну заветное послание, поклонился, а бедный страдалец, схватив листок, от неожиданности и силы чувств зашатался, задрожал, чуть наземь не упал, но справился с собой и торопливо начал читать.

Лейли писала изящно и учтиво, как и подобает благородной девушке, но главное было не в красоте, с которой нанизаны были жемчужины слов на нить письма, а в том, что ее каламом вела любовь. Она нежно утешала любимого, заверяла его в верности: «И в горестной разлуке я твоя невеста, я берегу для тебя заветную жемчужину, в чужом саду не распустится бутон!» Сколько трепетного участия выказала она сыну, лишившемуся отца! Какие глубины души приоткрыла, говоря о бренности жизни и ее прикрас, об истинной нетленности чувства и мудрости Божьего Промысла. Ведь подлинный друг всех одиноких и заблудших — Господь.

Маджнун прочел письмо, вознес хвалу Аллаху. Почувствовав прилив новых сил, зардевшись от радости, он сжал посланца в объятиях, хотел тотчас писать ответ возлюбленной, да не на чем было и нечем, — в той дикой глуши откуда взяться перу и бумаге? Но и тут помог ему добрый вестник, протянул листок, достал из сумы походной калам, чернила. И сразу же принялся Маджнун слагать ответное послание, тонким кружевом легли на бумагу прекрасные строки, засверкали непролившимися слезами, заиграли светлой радугой под солнцем, которое приложило под ними свою золотую печать.

Что было в том письме? Неблагодарная задача — излагать холодной прозой жаркие стоны изболевшегося сердца, ревнивые упреки, страстные мольбы… Понять чувства влюбленного может лишь другой влюбленный — да Бог! Спокойному, уравновешенному читателю бессвязные сетования, отчаянные заклинания и призывы, возможно, показались бы нелепыми, даже смешными, но ведь такими и считали несчастных влюбленных их рассудительные и благоразумные сородичи, они-то и придумали прозвище «Маджнун», они виноваты во всем, что случилось потом, они — или судьба. Нет, мы здесь не будем пытаться пересказать те пламенные речи: пусть чуткая душа сама постигнет то сокровенное, о чем друг другу поведали два жаждущих сердца, ныне превратившиеся в бесплотные тени, тех же равнодушных, чей слух накрепко запечатан, а уста открыты лишь для слов скупых и сухих, оставим в покое и неведении, раз они неспособны на озарение и постижение высшей истины.

Кончина матери Маджнуна и встреча его с Лейли

У Маджнуна был дядя — достойный и мудрый старец, очень ученый и добрый, он любил племянника как сына. (Тут надо сказать, что издавна ведется у арабов такой обычай: дядя дорожит племянниками и племянницами и опекает их словно отец родной. Откуда такое правило пошло, сказать трудно, скорее всего от тягот жизни кочевой, от стремления сохранить род свой, взрастить и воспитать потомков. Вот ведь и пророка Мухаммада, основоположника мусульманской религии, воспитал дядя, так как отец Мухаммада рано умер.) Дядя Маджнуна, которого звали Салим, каждый месяц приезжал навестить его, рыскал по пустыне, между диких скал, чтобы повидаться, передать племяннику кое-какую одежду, пищу. Маджнун этих встреч не искал, он и не помнил ни о ком, каждый раз заново спрашивал дядюшку, кто он есть. Остановившись в отдалении, чтобы звери не разорвали его, старик кричал:

— Не узнаешь, племянник? Я Салим, твой дядя. А вот тебя узнать трудно — очень уж страшен ты стал, коростой и струпьями покрылся…

Узнав родного дядю, Маджнун на этот раз подошел ближе, велел зверям не трогать пришельца, обнял его, даже повел беседу. Старец же старался надеть на него привезенное платье и, разложив доставленные припасы, упрашивал поесть хоть немного. Кое-как ему удалось натянуть на безумца рубаху и плащ, но от еды тот наотрез отказался:

— О Салим, ты добрый человек, — возразил он на уговоры, — но, свидетель Бог, я разучился есть, горло мое ссохлось, не пропускает ни куска. Ты видишь сам, я худ и истощен, но уже привык обходиться без вашей пищи, а если мне приносят что-нибудь, я все равно отдаю этот кусок четвероногим друзьям: пусть они будут сыты. Мне же и травы довольно.

Мудрый старец не стал более с ним спорить, напротив, вспомнил рассказы про святых отшельников, которые постились в пустыне, отрекаясь от земных благ, и обретали в добровольном воздержании свободу и радость духа. Маджнуну речи дяди пришлись по душе. Он был так доволен, что словно вернулся к жизни, стал расспрашивать о родных и близких. Тогда Салим рассказал ему, как тоскует о нем мать, как одиноко ей без опочившего супруга и без сына. Маджнун не мог удержать слез. Он молвил:

— Голубушка горемычная, она словно птица, птенца потерявшая, исстрадалась, бедняжка! Да чем же мне ее горю помочь, — она и не признает меня, почерневшего, страшного…

Салим пожалел племянника, поехал к родному кочевью и привез мать к Маджнуну, дал им свидеться. Взглянула мать на свое дитя — страшным и диким показался ей вид сыночка. Сразу поняла: надтреснуто, разбито его сердце, отцвела безвременно молодость, потускнел драгоценный жемчуг… В материнской душе смешались страх и любовь, ноги у нее подкосились, но она все-таки подошла к Маджнуну, дрожащей рукой коснулась его сбившихся в паклю волос, принялась их гладить и расчесывать, обильно поливая собственными слезами. Смыла она грязь с его царапин и струпьев, приложила снадобья животворные к ранам на ногах и теле, вздохнула горько, сказала ласково:

— Выгляни из-за туч, месяц мой ясный, отец ушел, я скоро за ним последую. Воротись под родимый кров, побереги себя и меня пожалей!

Маджнуна так и обожгло. Но ответил он так:

— Твой приход я благословляю, знаю, что я источник твоих бед и страданий, но моей вины в том тоже нет! Доля моя такая, безысходные муки сердечные посланы мне свыше, это мой земной удел, увы. Душа моя в вечном плену, и родной приют станет ей не блаженной сенью, а ненавистной клеткой. Оставь меня моей судьбе, а сама возвращайся домой.

С этими словами он припал к ногам матери, покрывая их поцелуями и прося прощения, а потом отступил и скрылся в пустынной мгле. Мать вернулась домой совсем приунывшая, вскоре занемогла и отдала Богу душу, отправилась следом за мужем.

А Маджнун все бродил по пустыне, распевая свои стихи, не ведая, что мать уж отошла в мир иной, пока сострадательный Салим не разыскал его, восклицая:

— Не вынесла груза скорбей страдалица, горе нам! Покинула этот мир чистая душа!

Задрожал Маджнун от этой вести, зашатался как тростник на ветру, зарыдал, застонал словно чанг* усталый, помчался к могилам родителей своих и бросился наземь с отчаянным воплем, ломая руки, колотясь головой о жесткую броню земли. На крики его собрались на кладбище родные, увидели Маджнуна, который лежал замертво, подняли, орошая влагой слез, стали умолять вернуться домой, набраться сил, чтобы справиться с горем, но он не внял их просьбам и слезам, вырвался и опять бежал в глухую степь, мрачный и нелюдимый.

С Лейли, конечно, было всё по-другому, она не в пустыне дикой обреталась, а жила в собственном богатом шатре, но вела жизнь подневольную, чувствовала себя пленницей, если не мужа, то судьбы. Днем и ночью грустила она о возлюбленном, терпение ее готово было истощиться, и, как ни старался Ибн Салам услужить ей, окружить ее вниманием и лаской, она усилий его не замечала и не ценила. Однажды ночью Лейли удалось ускользнуть из шатра, она поспешила на перекресток дорог, надеясь, что дождется прохожего человека, дознается вестей о любимом. На ее счастье, мимо действительно проходил один добрый старичок, к нему-то и обратилась Лейли:

— О мудрый старец, слышал ли ты о Маджнуне?

— Как не слыхать, красавица, — отвечал тот, — хоть и скрывается он от людей, но повсюду доносятся вопли его: «Лейли! Лейли!» Совсем он одичал, бродит в стае звериной и сам стал как зверь, потерял человеческое обличье.

Содрогнулись плечи Лейли от рыданий, нарциссы очей пролили дождь кровавых слез, она воскликнула:

— Моя вина! Из-за меня он потерял разум, а я погрузилась в пучину горя.

Она разорвала свое драгоценное ожерелье, высыпала жемчуг в ладони старика и молвила:

— Найди его для меня, приведи сюда хоть ненадолго! Мне бы лишь одним глазком на него взглянуть, лишь бы голос любимый услышать… Я сразу пойму, любит ли он меня еще, или я ему не нужна вовсе.

И тот сострадательный старец взял бесценный жемчуг, приобрел кое-какую одежду, чтобы прикрыть наготу безумца, и отправился на поиски. Из конца в конец прошел пустыню, горы облазил, все осмотрел, — нет нигде Маджнуна! Совсем бедняга отчаялся, как вдруг в глухом ущелье, среди утесов мрачных увидал распростертого на земле страдальца. Хищники при виде старца зарычали, но Маджнун очень ему обрадовался, пошел навстречу. Пришедший поклонился и повел учтивую речь:

— О подвижник истинной любви, я прибыл к тебе с вестями от той, чья совершенна красота. Лейли хранит любовь и верность тебе, мечтает лишь о том, чтобы встретиться с тобой наедине. Наверно, и ты захочешь взглянуть на луноликую, дабы лицезрение прекрасной облегчило бремя разлуки. Есть на берегу реки укромный уголок, под сенью пальм вы можете увидеться друг с другом, дабы расцвела снова весна сердец!

И вот Маджнун с помощью старика оделся в пристойное платье, полный нетерпения, устремился вместе с ним в условное место, а за ним потянулись звери, словно верная дружина. Казалось, на этот раз судьба благоприятствовала Маджнуну, он улегся под пальмой, звери-стражи отошли, а старик прокрался к шатру Лейли и шепнул ей:

— Ступай, пора!

Красавица птахой вылетела из шатра, рванулась к изнывающему от нетерпения влюбленному и вдруг стала как вкопанная, сердце у нее так и оборвалось, ни шагу не может ступить. Зашептала она старцу добросердечному:

— Что делать? Я как в огне, но знаю, что не должна допустить греха, не смею запятнать высокую нашу любовь вожделением, дабы непорочной предстать перед Господом. Коли Маджнун воистину влюблен, пусть откажется от мыслей об обладании, пускай подарит мне газель из своих сладостных уст!

Сердобольный помощник поспешил к Маджнуну, который так истомился в ожидании, что впал в беспамятство, лежал недвижно под деревьями. Заплакал старец, слезами оросил лик бедного страдальца, и тот открыл глаза. Увидел склонившегося над собой друга и запел печальную газель. Так звенел его грустный голос, так пленительны были стихи и напев, что всё вокруг умолкло, птицы и цветы, и ветер-непоседа замерли, покоренные волшебной мелодией. Он пел:

Любимая, подай мне знак, любовь моя, где ты?..

Где я? Как сможем встретиться под сводом темноты?

Тьма зазывает и манит в объятия меня,

Теней за мною сонмы шлет, им дав твои черты.

Но ты, Лейли, ночь осветишь сиянием луны,

Благоуханием кудрей заменишь все цветы.

Тебя обнять, прижать к груди, любви бальзам испить,

Но сух мой рот, горит душа, объятия пусты…

Рыдай, несчастный соловей, над розой слезы лей,

Мы все невольники страстей, мы жертвы красоты.

Хоть нет вины на мне, готов я казнь и смерть принять:

Пусть дух мой птицей воспарит, порвав цепь суеты.

Сомнений и терзаний груз оставив на земле,

Блаженство буду я вкушать в чертогах чистоты.

Зачарованная красотой дивных слов, Лейли невольно сделала шаг вперед, к возлюбленному, который так точно угадал настрой ее души, ее сокровенные чувства. Но голос мученика судьбы уж удалялся, он устремил свой бег в пустыню и скрылся из глаз, а ясноликая Лейли, поникнув, возвратилась в свой шатер.

Полагаю, вам уже давно стало ясно, что Маджнун на самом деле вовсе не походил на тех безумцев (а им нет числа!), у которых разум темен, а душа пуста. Нет, он принадлежал к избранникам судьбы, с ранних лет был приобщен к ее тайнам, к законам быстротекущего времени и мироздания. А как он был красноречив, какие совершенные стихи слагал — разве такое доступно умалишенному? Ведь в каждой его строке видна скорбь вселенская, боль за весь этот бренный мир, столь суетный и непостоянный. Проницательному и мудрому легче умереть, чем жить в этой тесной юдоли, и Маджнун порою просил у судьбы скорой смерти, но ему было суждено другое. Мучительно влачил он дни свои, любовь к Лейли, упование на счастливую встречу, — всё это были только утешительные приманки на пути страстотерпца, который он должен был пройти во имя Любви истинной и жизни вечной.

Много дошло до нас преданий о Маджнуне, много имен называют, в надежде, что и на них падет отблеск его славы, что сохранятся они в памяти людской. Среди них есть и Салам, багдадский юноша, испытавший несчастную любовь, и Зейд, также пылкий влюбленный. Рассказчики пытаются связать их с Маджнуном узами дружбы, поведать об их встречах и беседах с великим певцом любви. Про Салама, например, говорят, что это он записал газели Маджнуна, когда скитался вместе с ним в пустыне, а затем, возвратившись домой, — кто бы мог долго выжить рядом с Маджнуном без воды и пищи? — показал их друзьям в Багдаде, сохранил, так сказать, для потомства. А Зейду приписывают содействие Маджнуну и Лейли в обмене вестями, он-де тоже был влюблен в красавицу, очень сочувствовал невзгодам и страданиям влюбленных и всегда был готов исполнить поручение, помочь словом и делом. Возможно, так и было, разбираться с этими подробностями не станем, лучше снова обратимся к превратностям судьбы Лейли.

Кончина Ибн Салама, мужа Лейли

Древние считали, что все сущее на земле, послушно воле Творца, а жизненный путь человека подобен свитку пергамента, который заполнен судьбою с обеих сторон. Как ни тщится смертный нанести свои письмена на его поверхность, они почти никогда не сходятся с теми, что были написаны заранее. Отсюда и возникают несоответствия, противоречия в человеческой жизни, устранить которые рабу Божьему не под силу. Смирение и покорность воле Создателя — вот благоразумное решение!

Лейли, эта владычица красавиц, не знала в жизни счастья, не ведала конца страданьям. Редкостная жемчужина, она не могла избежать злобы дракона судьбы, который постоянно следовал за ней (ведь драконам на роду написано стеречь сокровище!). Вот и пребывала она в непрерывном томлении духа, смиряя сердечные муки терпением, тая душевную боль. Даже плакать и сокрушаться открыто о своей участи она не смела. При муже, который никогда не забывал о надзоре, слезинке не давала пролиться из глаз, глотала вино печали молча, мечтая о том дне, когда не надобно будет скрываться и прятать горе под улыбкой. Чуть отлучится муж ненадолго, она тотчас выходила из шатра, стояла у входа, одинокая и грустная, или в слезах опускалась наземь, но, заслышав шаги супруга, спешила подняться, почтительно, опустив очи долу, вела беседу.

Ибн Салам, человек неглупый, понимал, в какое нелепое и унизительное положение он попал. Гордость и достоинство его были жестоко уязвлены, он заболел, стал чахнуть не по дням, а по часам. Черная желчь разлилась по его телу, вызвала жар и лихорадку, проникла в душу его, словно в треснувший сосуд. Он впал в беспамятство и был уже чуть жив, но нашлись искусные лекари, которые взялись лечить больного и немало в том преуспели. Многоопытный врач не отходил от его изголовья, проверял пульс, давал в срок лекарство, пока недуг не отступил, а страждущий не пошел на поправку. Благодаря непрестанным заботам и хлопотам, чудодейственным снадобьям и бальзамам ему становилось все лучше и лучше, он пришел в себя, мог уже сидеть в постели… И тут беспечность овладела им, он забыл об умеренности и о предписаниях врача, после долгого поста налег на еду и питье. А болезни только того и надо было: она, точно коварный враг, лишь затаилась в засаде, поджидая своего часа, и когда Ибн Салам предался невоздержанности, пренебрег советами лекарей, горячка накинулась на него с новой силой. Неокрепшее тело не сумело долго сопротивляться, два дня метался больной в жару, хрипя и стеная, все глубже погружаясь во мглу, а потом ушел в последний свой путь, в те пределы, где нет ни скорбей, ни воздыханий.

Так стала Лейли вдовой, обрела свободу. Конечно, замужеством она тяготилась, но погибшего супруга все-таки жалела, хотя скорбь о возлюбленном была еще сильней. Однако теперь она могла хотя бы не скрывать ее: плача и причитая, как положено, у тела Ибн Салама, она думала о Маджнуне, печалилась о нем. Обычаи у арабов в те времена были строгие: вдове полагалось целых два года соблюдать траур по мужу, не покидать шатра, не встречаться с посторонними людьми. Этого Лейли не боялась. Она скрылась за пологом шатра и предалась горю, ощущая при этом облегчение, — ведь она вольна была плакать! Это ли не радость?.. Но смятенная душа ее возносила мольбы и упования к престолу Всевышнего, она твердила:

— Когда же кончится эта ночь, так похожая на мою долю? Нет больше сил страдать, о Господи! В этой мгле кромешной мечусь я одна, без проводника и звезды путеводной, мрак все густеет, а петух молчит, не торопит рассвет… О Творец, пошли мне светлый луч, рассей темноту вокруг, снизойди к моей слабости и бессилию!..

Но даже самая длинная ночь когда-нибудь приходит к концу, сменяется утром. Сияющее солнце заняло свой вышний трон, злая судьба, казалось, угомонилась, срок траура истек, и Лейли, исполненная достоинства, величаво вышла из шатра. Теперь она была сама себе хозяйка, могла поступать как ей заблагорассудится, не нарушая при этом обычаев и приличий. От воли родителей она уже более не зависела, от покойного мужа унаследовала немалое богатство — все пути пред ней были открыты, но манил ее лишь один: тот, что вел к любимому. Поразмыслив, Лейли решила сначала вернуться в дом родителей, а уж оттуда предпринять новые шаги к осуществлению своей мечты.

Тем временем Зейд, о котором уже вскользь упоминалось ранее, узнал о смерти Ибн Салама и немедленно поспешил к Маджнуну с вестью об этом неожиданном событии, которое сам Зейд считал подарком судьбы. Он обратился к другу:

— Тот, кто ограбил твой караван, ныне отбыл в мир иной, а тебе оставил в наследство любовь и душу живую! Радуйся, брат мой!

Маджнун же был поражен игрой слепого случая, он не знал, что и думать, не мог разобраться в своих чувствах. То он пускался в пляс как безумный, то замирал в немом оцепенении, воображая, что это он сам объят тьмой могильной, то ликовал, что вырвал небосвод тот шип докучный, который не давал подступиться к нежной розе, то говорил себе, что ему была предназначена эта участь… Проливая слезы, он промолвил Зейду:

— Мой друг, твое участие я ценю, но всё же ты заблуждаешься… Ты говорил про наследство, про душу — чью и от кого? Мне чужого не надо, а душа Лейли Ибн Саламу никогда не принадлежала.

— О чем ты толкуешь? — удивился Зейд. — Не ты ли утверждал, что вы с Лейли — душа единая, что где есть настоящая любовь, не надо двух имен: в одном соединены все свойства любящих, у них уже нет различий между «я» и «ты»? Или я не прав? Тогда прости, уйду я прочь.

Но Маджнун ласково обнял Зейда:

— Ты — златоуст и верный друг, твои помыслы благородны и чисты, а речь возвышенна. Тот, чья душа озарена любовью, поймет твои иносказания. Я никогда не забуду твоей доброты и участия.

Однако Зейд оставался с Маджнуном недолго: его тянуло к возлюбленной, а Маджнун привык к одиночеству, общество людей, даже если это были его друзья, тяготило его.

Последняя встреча Лейли и Маджнуна

К тому времени, когда Зейд вернулся из пустыни, Лейли приняла окончательное решение. Она призвала Зейда к себе и молвила ему:

— Довольно, время ожидания закончилось, настало время встреч. Помоги мне! Мир так прекрасен, приготовь же скорее напиток из роз, постели для моего кипариса шелковые ковры лужайки, сплети венок из тюльпанов и нарциссов, достань мне амбры благовонной, — я смешаю ее с пылью дорожной, чтобы разлился аромат вокруг нас с милым, чтобы мы могли наслаждаться созерцанием друг друга до смертного часа.

А после этого она раскрыла сундуки и укладки, достала богатые одежды из шелка, шитого золотом бархата, вручила все это Зейду и присовокупила:

— Я желаю видеть его немедленно!

А Зейд обрадовался ее радостью и поспешил в отдаленный край пустыни, где укрывался страдалец, сладкоголосый, словно птица Хомай*, да с крыльями ослабевшими. Вестником счастья явился пред ним Зейд, рассказал, что Лейли зовет любимого, открыл суму с подарками. И Маджнун в неописуемом восторге заплясал, закружился, то обращая взор к небесам, то молитвенно целуя прах земной. Он омылся в семи водах, чтобы удалить следы горечи и слез разлуки, облачился в присланное царское платье и легкой поступью устремился к шатру возлюбленной, влекомый ароматом мускуса, словно магнитом. С каждым шагом двигался он все быстрее, распевая прекрасные стихи, а его звери шли вместе с ним, словно царская свита.

Так и шествовали они до дверей Лейли, а когда достигли цели, Зейд сказал служанке:

— Отыскался клад, прибыло сокровище бесценное!

Служанка тотчас доложила своей госпоже, и та птицей вылетела из шатра, метнулась к Маджнуну и упала пред ним во прах, пытаясь обнять его колени. А тот, увидев, что владычица его души едва дыша лежит у него в ногах, испустил отчаянный и пронзительный стон, от которого сам небосвод содрогнулся, и тоже повалился наземь. Так и замерли они — рядом, но не вместе, слившись душой, но не касаясь друг друга, потеряв связь с временем и отстранившись от жизни земной. А свирепые хищники стеной стояли вокруг них, оберегая от нескромных взоров и людского злословья, хулы недоброжелателей, которые при виде зверей разбежались кто куда.

Кто знает, сколько времени они оставались бы там, под палящими лучами полуденного солнца, если бы не сердобольный Зейд: он окропил их розовой водой, привел в чувство, и вот уже Лейли, скромно потупившись и преодолевая стыдливость, взяла Маджнуна за руку и ввела в свой шатер. Зейд отослал слуг, вышел сам и стал на страже у входа, а влюбленные остались вдвоем. Впрочем, теперь все окружающие — и люди, и звери — уже понимали, что этими двумя владеет священное чувство, дух их вознесся над низменной землей, презрел плотские утехи, устремился к небесной святой чистоте.

Влюбленные сидели подле друг друга, Лейли склонила голову на плечо любимого, черные кудри ее крыльями упали ему на грудь и на плечи, они были пьяны без вина, восхищенные взгляды встречались и свивались воедино, два дивных светоча, два ручья животворных, они пребывали в блаженном забытье.

Маджнун, оказавшись так близко к любимой, вмиг позабыл все слова, онемел, не мог пошевельнуться, лишь жарким взором старался передать ей чувства, кипевшие в душе. И Лейли, тоже не говоря ни слова, казалось, отвечала ему: «О ты, мой соловей! Над розовым бутоном ты пел так сладостно, так пленительно, что же ты замолчал, когда наш час настал, расцвела для тебя роза? Что сковало твой язык?»

Как отвести невысказанный укор? Слезы хлынули из очей Маджнуна, смыли запоры с уст, и Маджнун горячо заговорил:

— Мысли о тебе, сладкие, как мед, сахар уст твоих, вот что замкнуло мои губы! Коли я отдал тебе мою душу, какой теперь смысл в словах? О жизнь моя и счастье, ты со мной — слова лишь помешают нам, ведь говорлив тот, кто ищет, а тот, кто нашел, умолкает. Ведь я тень твоя, утратил я свой собственный облик, превратился в слабый след твой, бледный отблеск…

Так он ронял жемчуга слов, а она — жемчужины слез, они упивались созерцанием, а души их лобзали и ласкали друг друга, воспарив в поднебесье. Но душевный подъем был так велик, что Маджнун не выдержал, изнемог. Он рванул шелк рубахи на груди, переполненный нежданным счастьем, выскочил из шатра с громким криком и пустился бежать по степи — неведомо куда. Свершение мечты окончательно поразило его безумьем, он мчался без оглядки и рыдал, а перед ним в вышине сиял дивный лик Лейли. И мнилось ему, что возлюбленная рядом, сидят они рука в руке, ведут любовные речи… Он ликовал и пел.

И вот уже опустилась на землю осень, отцвели цветы, покраснели и облетели листья, а другие — пожелтели, устлали землю обманным золотым ковром, обреченным скоро истлеть. Правда, на деревьях еще оставались тяжелые плоды — персики поздние, гранаты, лозы виноградные клонились к земле темными сочными гроздьями, но все это переспело, перезрело: гранаты полопались и истекали кроваво-красным соком, персики потемнели, привяли, да и виноград поблескивал тускло, мертво. Вот и вешняя красота Лейли словно погрузилась на дно глубокого колодца — и не разглядишь. Под белой головной повязкой лицо казалось восковым, побледнели ланиты, померкли черные очи, не улыбались уста, стройный стан истончился как волос. Душа больна — изнемогло и тело. Неведомый недуг настиг Лейли, скрутил ее, сломал, бросает из жара в холод, отнимает последние силы…

Лейли поняла, что больше таиться невозможно, решила открыться матери:

— Родимая, никто не виноват, коли ягненок-несмышленыш, едва отлученный от материнской груди, поест ядовитой травы! Не будь со мной сурова, час мой близок, караван уже готов двинуться в последний путь. Я молча пила отравленную чашу судьбы, не только рот сожгла, но и сердце сберечь не сумела. А теперь выполни мою последнюю просьбу, прошу! Обряди меня как невесту, пусть прах с дорог любимого послужит сурьмой для глаз моих, пускай его слезы розовой водой омоют мне лицо, пусть его благоуханные вздохи заменят аромат благовоний из курильниц! Знаю, когда получит весть, что меня больше нет, он примчится на прощание со мной, припадет к моей могиле, к праху моему, сам обратится в прах… Одна у нас судьба и боль одна, — он сохранит память обо мне. А ты, матушка, ни в чем его не вини, не терзай упреками. Молю тебя, будь ласкова с тем, кто мне собственной жизни дороже! Скажи, что я ушла со словами любви к нему: «О мой Маджнун!»

Она вздохнула в последний раз, последняя слеза блеснула на щеке — и Лейли не стало. А мать в ужасной муке и тоске упала на холодеющее тело, звала дочь, рвала свои седые волосы, молила Господа явить чудо, но всё напрасно. И она обмыла и умастила покойницу как положено, предала земле прах ее, ибо то, что из земли вышло, в землю и вернется.

Плач Маджнуна по Лейли и его кончина

Когда до Кайса, который давно позабыл свое имя, дошла весть о смерти Лейли, он кинулся к месту ее последнего упокоения и в мучительных рыданиях упал на могилу. Он обнимал могильную плиту с такою силой, словно хотел поднять ее, сбросить, приникнуть к милому праху и самому обратиться во прах. Неистовое горе Маджнуна, как и его неодолимая любовь, пугали добрых людей, не зная, чем помочь несчастному и не в силах снести это душераздирающее зрелище, они бежали прочь, оставив страдальца наедине с его бедой. Лишь верные звери молчаливым кольцом окружали бившегося головой о камни Маджнуна, лишь они слышали его отчаянный плач по милой:

Стремятся в вечность дни, неудержим поток,

С собой влекут они души моей цветок.

Его я подарил тебе, моя Лейли,

Но небосвод решил прервать цветенья срок…

Укрыли под землей пресветлую луну —

И темен, мрачен стал безлунный сей чертог.

Душа вслед за тобой сокрылась под землей,

Лишен тебя, души, — совсем я одинок…

Я заблудился здесь, средь черных скал тоски,

Но все еще гляжу с надеждой на восток:

Пробьются ли в ночи рассветные лучи,

Вернется ли ко мне мой нежный лепесток?..

Но холодна, тверда могильная плита,

Непроницаем мрак, небесный свод жесток!

Неисчерпаемы были его стенания и жалобы, но равнодушные небеса все так же взирали на грешную землю, звери все так же безмолвствовали, неспособные ни ответить Маджнуну, ни передать людям его горестные речи. А силы Маджнуна убывали. Через три месяца он уже почти не мог говорить, а ладья его жизни неотвратимо приближалась к водовороту погибели. С трудом воздев иссохшие руки к небу, он испустил чуть слышный вздох и воззвал к Всевышнему:

— Пресветлый Творец, молю тебя, освободи меня от мук, избавь от тягостной жизни земной и дай соединиться в мире ином с моей возлюбленной невестой!

В последний раз обнял он могилу милой, склонил голову, прошептал: «Любимая!» — и навсегда расстался с жизнью.

Так умер Маджнун, мученик любви, но люди о том не узнали, а звери его не покинули: целый год они по-прежнему оставались на страже вокруг того, кого почитали своим государем, кто ныне мертвым телом лежал поверх могилы Лейли, открытый палящим солнечным лучам, ветрам и бурям. А когда год истек, звери поднялись и ушли, и предстали взорам человеческим обнаженные белые кости, распростертые на могильном камне среди высохшей травы. Люди проницательные угадали в них останки Маджнуна, по всей Аравии прошел о том слух, и родичи и друзья погибшего собрались почтить его память. Те, кто при жизни осуждали его и отрекались от него, теперь сокрушенно проливали слезы, омывая ими прах Кайса. Благоговейно подняли они иссохший остов, завернули в саван, пропитанный мускусом и амброй, опустили в вечную колыбель — могилу, которую выкопали рядом с погребением Лейли. И стали те могилы священным местом, куда стекались все страдающие от любви, ищущие исцеления сердечным мукам. Имена же Маджнуна и Лейли на века пережили аравийских влюбленных, навсегда запечатлелись в памяти людей, стали во всем мире олицетворением истинной любви.

БАХРАМ-ГУР И СЕМЬ КРАСАВИЦ


Неодолимая любовь: Иранский романтический эпос

Неодолимая любовь: Иранский романтический эпос

Рождение и детские годы Бахрама


Неодолимая любовь: Иранский романтический эпос

Сасанидский шах Йездигерд был правителем суровым и жестоким. Конечно, вступая на престол, он в своей тронной речи обещал блюсти справедливость и правду, великодушие и достоинство царское, но на деле получилось по-иному: недобрый и мрачный нрав его с каждым годом все больше давал себя знать, — о царских милостях он вовсе позабыл, а злые выходки, ужасные причуды и страшные наказания стали при его дворе обычными, повергая в трепет подданных. За всякую малость назначал Йездигерд виновному кару немилосердную, казнь лютую: одному приказывал обрубить уши, другому нос, третьему кисти рук отсечь, потому и множились в царстве увечные и калеки, обиженные и несчастные. За свою свирепость царь-грешник, как его прозвали, был взыскан небесами: все его дети умирали во младенчестве, так что у него не было наследника. Но вот на восьмом году царствования родился у Йездигерда сын, которого назвали Бахрамом*, и государь, беспокоясь за его судьбу, созвал к себе мудрецов и звездочетов и велел им составить гороскоп новорожденного, определить, что предвещает ему небесный свод и ход светил.

Многоопытные астрологи устремили взоры к небесам, развернули звездные таблицы, перелистали книги древних наставлений и открылся им светлый, блистательный путь, который предначертан был судьбой народившемуся царственному дитяти. Судите сами: увидели они воочию, что Моштари (Юпитер) пребывал в созвездии Рыб, а Зухра (Венера) стояла на правом краю неба в лучах зари, что месяц в ту ночь поднял главу к самому созвездию Плеяд, а звезда Бахрама вступила в созвездие Льва.

К рассвету Утарид (Меркурий) засверкал в доме Близнецов, грозный Кейван (Сатурн) стал на страже у Водолея, ему в помощь подошел Денеб (Альфа Лебедя) и, наконец, сияющее Солнце величаво вплыло в знак Овна, — словом, даже и непросвещенному взгляду ясно, что все звезды и светила заняли самое благоприятное положение, все они сулили младенцу счастье и процветание.

О своих наблюдениях мудрецы доложили шаху, и хотя он слыл государем неразумным и неправедным, но тут и ему явилось знамение, так что он решил удалить малого ребенка от греха подальше, отправить его на воспитание к какому-нибудь иному царю, дабы тот взрастил иранского наследника как подобает. Строго говоря, по обычаям страны так поступать не полагалось, но дальновидные советники поддержали своего владыку в этом решении и предложили ему остановить выбор на йеменском правителе Нумане, славном царе.

Йездигерд послал к Нуману гонца с письмом, и йеменский царь лично приехал в иранскую столицу, чтобы забрать ребенка. Он привез его к себе во дворец и стал пестовать заботливо и любовно, лелеять как родного.

Мальчик рос красивым и резвым, к четырем годам он был словно весенний тюльпан, словно маленький степной онагр, а Нуман не знал покоя, окружая воспитанника вниманием и лаской. Однажды он сказал собственному сыну Мунзиру:

— Опасаюсь я, что нежной натуре царевича вреден наш климат — он ведь с севера, здешний сухой и знойный воздух для него непривычен и неприятен. Надо нам подыскать для него подходящее местечко, подальше от степной пыли и дыма земного, где бы всё прохладой дышало, куда бы дуновение свежего северного ветерка долетало. Лучше всего природе его подойдет чистый горный воздух, в вышине поднебесной он укрепит и расправит свои орлиные крылья.

И сын согласился с Нуманом.

Они стали бродить по горным кручам, среди скал и утесов, в поисках благодатного уголка, где солнечный жар не изнурял бы тело, а вольный ветер облегчал дыхание, но ничего похожего найти им не удавалось. И тогда их посетила мысль воздвигнуть для Бахрама большой замок с такой высокой башней, чтобы она вознеслась над землей подобно горной вершине.

Теперь следовало подыскать зодчего, способного построить то, что надобно. Немало было в тех краях мастеров — и своих, и иноземных, — но для такой задачи не годился никто. Однако преданный друг посоветовал царю Нуману:

— Обрати свой взгляд к Руму*, о шах, ибо там есть замечательный строитель, как раз такой, какой тебе требуется. Он прославился по всем окрестным землям своим великим мастерством: умеет строить быстро и красиво, камни под его рукой становятся податливыми, точно воск, а возведенные им здания восхищают сердце и радуют душу. Зовут этого зодчего Симнар*, его творения известны и в Сирии, и в Ливане, и в краю могучего Нила. Он не просто искусный ремесленник, но и мудрец, которому ведомы тайны Солнца и Луны, движения планет и круговращения небосвода, магии и астрологии. Он сначала мысленным взором воздвигает опоры и колонны, в океане небесном сводит воедино переплетения балок и возводит купола, а потом с беспредельным совершенством воплощает свой замысел в дерево и мрамор. Он создаст для вас дворец, подобный парадному царскому платью, поясом для которого будет служить вереница звезд, а венцом — созвездие Плеяд.

Охватило сердце Нумана желание заполучить знаменитого зодчего, он послал к нему красноречивых и умелых людей, те окружили строителя лестью, соблазнили щедрыми посулами и переманили из Рума в Йемен. Впрочем, когда зодчий прибыл и узнал, чего от него хотят, он и сам загорелся, захотелось ему себя показать, построить для юного царевича невиданные чертоги.

Пять лет он трудился без устали и возвел наконец здание, похожее на прекрасный сон. Стены и башни его, вздымавшиеся на головокружительную высоту, были украшены дивной резьбой, они сверкали точно золотые. Главный купол изнутри был весь лазоревый, будто настоящий свод небесный, а вокруг него теснились девять меньших, подобных девяти небесным сферам*. Кровля снаружи блистала и переливалась, прямо глаза слепила, а купола трижды в день меняли цвет: рано поутру они были темно-голубыми, когда солнце поднималось в зенит, пылали расплавленным золотом, когда же приплывали послеполуденные облака, становились снежно-белыми. Так, соперничая с небом, возвышался этот замок будто мираж, освещая своим блеском все вокруг, за что и получил название Хаварнак* (а это означает «Солнечный»).

Шах Нуман был восхищен. Он заплатил Симнару вдвое больше того, что обещал: подарил ему целый караван верблюдов, груженных золотом и драгоценными каменьями, рассчитывая, что зодчий и впредь будет работать на него. А мастер при виде столь щедрой награды так развеселился и расчувствовался, что воскликнул:

— Эх, если бы ты раньше посулил мне такую плату, я бы ради твоей великой щедрости построил дворец еще лучше! Коли хочешь, завтра же примусь за новую стройку, возведу палаты пышнее этих, увенчаю их сводами, которые не тремя, а всеми семью цветами радуги играть будут.

Напрасно, ох, напрасно он так говорил! Не следует перед царями похваляться да в откровенности пускаться. Ведь царь — что пламя высокое, которое неопасно лишь тем, кто пребывает вдали, тех же, кто попытается свить гнездо поблизости, вмиг спалит и сожжет дотла. А еще можно уподобить царя плодоносной лозе, которая возлагает на плечи друзей обильные гроздья, но вместе с тем и оплетает, связывает по рукам и ногам, а потом вдруг и вырывает из земли их корни без всякого сожаления. В душе шаха Нумана расположение сменилось досадою, он подумал: «А что, если этот мастер уйдет от меня и выстроит другому повелителю замок лучше моего?» И он приказал своим слугам тотчас схватить незадачливого умельца и сбросить его вниз с построенного им купола. Вот какая судьба постигла искусного зодчего Симнара, а имя Нумана грозно прогремело по всем странам и городам, и прослыл он волшебником, могучим владыкой чудесного замка Хаварнак.

Теперь Бахрам зажил в новом дворце, слава о котором разнеслась по всей земле, так что отовсюду стекались люди, чтобы полюбоваться им. Там и правда было чем восхищаться: каждый покой, каждая комната по-своему изукрашены, роскошно убраны. По стенам вились начертанные золотом прекрасные надписи с мудрыми изречениями, тут и там привлекали взор дивные картины, написанные лучшими художниками, мозаики из драгоценных каменьев, золотая утварь. За шелковыми и парчовыми занавесями разместился сонм красавиц, блистающих словно звезды на йеменском небе. Словом, это был не дворец, а рай на земле, светоч, озаривший весь Йемен. Вот там-то и проводил Бахрам свои дни и ночи. Он то поднимался на кровлю, чтобы под ласкающим прохладным ветерком побыть в обществе небесных светил (ведь дворец был так высок, что почти касался звезд), то укрывался под куполом, где пылали, соперничая с солнцем, светозарные факелы. Один за другим он обходил и осматривал дворцовые покои, не видя им конца, так обширен и велик был Хаварнак, или сиживал на вольном воздухе вместе с царем Нуманом, заменившим ему отца. Однажды они отдыхали, восседая на балконе над входной дворцовой аркой, любуясь зеленью полей, простиравшихся внизу, степным раздольем и разливом двух быстротекущих рек, промеж которых располагался Хаварнак, и царь сказал, обращаясь к Бахраму:

— Оглянись вокруг, сынок, посмотри, как хорош и светел мир, сколько в нем прекрасного и удивительного. По душе ли тебе все это?

Но прежде чем Бахрам успел ответить, заговорил советник Нумана, муж высокого ума и праведных помыслов:

— Все преходяще в этом мире, — молвил он, — только свет Божественной Истины указует правильный путь. Ради него стоит пожертвовать всеми благами земными, всеми обольщениями жизни сей, ибо тленны и тщетны они.

Эти слова как раскаленное железо пронзили сердце Нумана, потрясли покой его души. Замолчал он, а когда наступила полночь, спустился с дворцовой кровли и устремился в пустыню, не оставив следа — словно растворился в темноте ночной. Кинулись его искать, всю пустыню исходили, все тропки, все уголки укромные обшарили — не нашли. Так исчез из мира царь Нуман, покинув все свои несметные богатства, дворцы и сокровищницы, покинув сына Мунзира и власть.

Мунзир долго горевал, забросив государственные дела, но пришел срок умерить печаль, взять в руки бразды правления, — и Мунзир вступил на йеменский трон, стал управлять страной разумно и справедливо, а заботы по воспитанию и обучению Бахрама принял на себя.

Бахрам начал постигать науки и искусства, которыми положено владеть царям. Выучив грамоту, он кроме родного персидского освоил арабский и греческий языки, под руководством мудрого мобеда* принялся читать древние книги. Ход и порядок небесных светил преподал ему сам царь Мунзир, которому ведомы были тайны созвездий и вращения небесных сфер. Затем царевич взялся за геометрию, изучил книгу «Альмагест»* и звездные таблицы, а также другие ученые сочинения и все это сочетал с наблюдениями за небом и землей, которые производил при помощи астролябии, компаса и отвеса.

Но кроме книжных наук он овладел и воинским искусством, и охотничьим мастерством, обучился верховой езде и игре в чоуган* — ведь это все занятия благородные, подобающие знати и царям. В степи, устремляясь за волком или львом, он обгонял ветер, в стрельбе из лука не было ему равных, пред его мечом яичной скорлупкой казался любой щит, а копье разило с такой меткостью, что на скаку он попадал в кольцо, да что там, — завиток в гриве льва, бегущего за серной, мог пронзить юный царевич одним метким ударом. Воспитатели и приближенные гордились его доблестью, и скоро Бахрама повсюду стали называть «Звездою Йемена».

Охотничьи подвиги Бахрама

Среди лучших арабских скакунов отобрал себе Бахрам в царском табуне двух коней: гнедого и рыжего, оба были сильными и резвыми на диво, бежали легко и плавно, точно волна морская. Когда Бахрам мчался по степи на рыжем, табуны диких онагров приветственно ржали, восхищаясь безупречной статью коня, способного, казалось, оставить позади ветер. Онагры были любимой дичью Бахрама, он ловил их бессчетно: догонит, накинет аркан и валит наземь голыми руками. Но убивал пойманных редко: малолеток вообще отпускал на все четыре стороны, только тавро свое ставил им на круп. Это был знак, что животное под покровительством самого Бахрама, вроде бы охранная грамота. И никто из охотников клеймёных онагров потом не трогал: если попадет кому в руки один такой, охотник только поцелует тавро царское и пустит зверя на волю. Увы, теперь о тех временах и обычае том и не вспоминает никто!

А вот этот случай с Бахрамом на охоте память людская сохранила. Однажды выехал царевич в степь и понесся, горячий и легкий, словно ветер аравийский. В ранний утренний час он птицей летел вперед, разгоняя рассветный туман, будто соревнуясь в беге с планетой Бахрам* в небесах. Вдруг вдали заклубилась пыль — то было стадо онагров. Бахрам рванулся в погоню. Подскакал ближе и увидел, что стадо преследует огромный яростный лев. Вот он настиг их и мощным ударом сбил с ног крупного самца, вцепился когтями ему в загривок. Не медля ни на миг, Бахрам выхватил из колчана стрелу, натянул звенящую тетиву — и вот уже стрела со свистом вонзилась льву в плечо, прошила насквозь и поразила схваченного хищником онагра, пригвоздила обоих к земле! Это был поистине царский выстрел. Спутники Бахрама в восхищении склонились перед иранским царевичем, с той поры его и стали называть Бахрам-Гуром. Когда же все вернулись в замок, царь Мунзир велел живописцу запечатлеть эту охоту на стене одной из дворцовых зал, — как живой получился Бахрам на картине.

В другой раз Бахрам сидел на пиру. Выпито было немало, он опьянел, разгорячился и вышел из дворца проветриться немного. А там уж незаметно для себя оказался в седле, выехал в степь, смотрит — онагры… Не утерпел Бахрам, поскакал за ними. Заприметил он прекрасную самку онагра, в испуге отбившуюся от стада. Легкая, изящная, с темной полосой по хребту, серебристыми боками, развевающимся по ветру черным хвостом, она вихрем мчалась вперед, а Бахрам, словно лев, поспешал за нею. Целый день продолжалась погоня, а когда солнце стало садиться в предвечерней дымке, онагр вдруг пропал, скрылся в темневшем среди скал зеве пещеры. Бахрам направил туда коня и ужаснулся: вход в пещеру охранял огромный черный дракон, точно непреодолимый поток смолы раскинувший там смертоносные извивы. Он устремил на Бахрама свирепый взгляд, а сам уже разинул свою страшную пасть, видимо только что поглотившую несчастного онагра.

Но шах смело выдержал горящий злобою взор чудовища. Он думал: «Позор мне, если я дрогну перед этим драконом! Ведь это всего лишь дичь, к тому же посягнувшая на мою законную добычу — онагра, которого я так долго гнал. Я должен покарать этого наглеца!»

И пока мысли эти мелькали у него в голове, твердая рука уж достала тополевую двухжалую стрелу из узорчатого колчана, вложила ее в лук, Бахрам прицелился и в тот миг, когда дракон устремился на него, выстрелил. Два острия вонзились в глаза чудовищу, и кровожадный дракон ослеп. Бахрам тотчас кинулся на него с копьем, проткнул им горло чудовищу, положил предел его жизни. Страшно взревел дракон, забился в судорогах, ударился теменем оземь. А Бахрам отступил немного, размахнулся и булатным мечом отсек голову змея от тела, а потом распорол клинком его брюхо — и оттуда выскочил живой онагр! Бахрам оторопел, а затем понял, что то была воля Провидения. Он вознес молитву Йездану-вседержителю*, а онагр тем временем проскочил в пещеру. Бахрам в пылу азарта последовал за ним, хотя лаз в пещеру был узок, и отважному охотнику поневоле пришлось согнуться, склонить гордую голову.

Пещера была объята непроглядной тьмой. Бахрам сделал шаг, другой — и вдруг темнота побледнела, разлилось вокруг какое-то странное свечение, желтые и алые отблески заиграли. Он подошел ближе, вгляделся: перед ним стояли кувшины с золотыми монетами, громоздились сияющие золотые слитки, груды драгоценных каменьев, рубинов и алмазов, словом, несметные сокровища. Так вот что стерег тот дракон! И Бахраму суждено было этот клад освободить, проводником же ему послужил тот самый онагр, который, сделав свое дело, скрылся из глаз.

Когда царевич понял это, он выбрался из пещеры и громко крикнул, призывая своих верных спутников. Дружина и слуги, обеспокоенные долгим отсутствием царевича, тотчас примчались на его зов, увидали поверженного дракона и невредимого царевича, который велел им вытащить найденные сокровища из пещеры. Этим они и занялись — триста верблюдов золотом и драгоценностями нагрузили! С богатым караваном воротился Бахрам в Хаварнак, а поскольку был он щедр и великодушен, то сей же час отослал десять верблюдов с золотом Йездигерду, своему отцу, еще десять подарил царю Мунзиру, а остальное добро стал расходовать не жалея — задавать пиры, устраивать праздники пышные, одарять своих ближних. И в дальнейшем удалось ему найти еще несколько подобных кладов, хотя он их не искал, но такова была воля небес. А царь Мунзир вновь пригласил художника, и тот отобразил на стене дворца эту замечательную историю. Так и повелось: всякий новый подвиг Бахрама живописали на дворцовых стенах, — тот, кто бывал в Хаварнаке, сам это знает.

Рассказ о своенравной рабыне

Годы шли, Бахраму сравнялось уже восемнадцать лет, и вот однажды царь Мунзир, который очень любил юношу, подарил ему прекрасную рабыню, румийскую арфистку, искусную и обольстительную, по имени Азаде, что значит «Благородная». Арфистка так понравилась царевичу, что он ни на миг не отпускал ее от себя: не только во время пиров она неизменно услаждала Бахрама своей игрой и пением, не только во время прогулок по садам и лугам неотступно следовала за ним, но даже на охоту они выезжали вместе, хотя где это видано, чтобы женщин на охоту брать? Однако Бахрам велел приделать к верблюжьему седлу помимо своих золотых стремян еще пару серебряных, посадил невольницу позади себя и отправился в степь, желая покрасоваться перед прелестной Азаде своей охотничьей доблестью. Но избалованной арфистке не по нраву было трястись по бездорожью на беговом верблюде, глотая пыль. Она нахмурилась, надулась и, когда Бахрам, завидев стадо газелей, предложил ей: «Выбирай любую дичь, и я поражу ее для тебя! — сварливо ответила: — Подумаешь, диковина — газель убить! Коли хочешь меня удивить, замкни своей стрелой в кольцо ногу газели и ухо, а другим выстрелом обрати самца в самку, а самку — в самца».

Бахраму ее дерзкие речи не понравились, но он не стал пререкаться с рабыней, у которой только и было благородного, что имя, подъехал поближе к животным, наложил стрелу на тетиву и затаился, выжидая подходящей минуты. Тут одна газель захотела почесать голову, подняла заднюю ногу, дотянулась до морды, а царская стрела уже летит-свистит, так и пришила ей ногу к уху! Тотчас выпустил Бахрам другую стрелу, двухжалую. Ударила стрела двумя наконечниками по рогам газели-самца и сшибла их, — стал самец подобен самке. И снова пустил стрелы царевич, на этот раз он метил в красивую самку газели. Вонзились стрелы точно надо лбом самки, покачнулись и встали, как будто рога настоящие, да только бежит из-под них алой крови ручей…

Обернулся Бахрам к невольнице, спросил:

— Видала мое мастерство?

Но злонравная румийка не сумела придержать язык и ответила:

— Это не мастерство, а дива* нечистого естество тебе помогло!

Тут и обрушил на нее Бахрам царский гнев: сбросил с седла на землю и верблюд втоптал во прах луноликую арфистку, размозжил копытами ее грудь и голову. А Бахрам молвил:

— Скудоумная чернавка, как ты посмела испытывать царскую удачу?! Что, если бы дрогнула моя рука?.. Тогда во прах была бы повергнута моя честь.

И с тех пор он больше никогда не брал девушек с собою на охоту.

Впрочем, эту историю рассказывают и по-другому. Надменная красотка задала свои коварные задачи царственному охотнику, он выполнил их, как об этом уже было рассказано, но убивать девушку не стал, не захотел видеть кровопролития. Подозвал одного из своих приближенных и велел ему увести прочь невольницу и казнить ее где-нибудь подальше от глаз людских. Тот вельможа забрал арфистку и повлек в укромное место, чтобы лишить там жизни. Перепуганная невольница опомнилась и раскаялась, она стала умолять почтенного знатного мужа пощадить ее или хотя бы не торопиться с казнью: доложить шаху, что его приказ выполнен, и если тот обрадуется, убить несчастную без промедления, а если пожалеет о ней, — оставить в живых. Уж так она его просила, так молила, ожерелье рубиновое с шеи сняла, ему подарила, — а каждый камень в том ожерелье стоил дороже, чем годовая подать со всего Омана*, — в общем, согласился вельможа, отправился к царю с ложной вестью.

А Бахрам был человек отходчивый, гнев его прошел, сердце успокоилось, и когда приближенный явился к нему с докладом о смерти арфистки, он почувствовал жалость и воскликнул:

— Эх, напрасно я погорячился, загубил такую искусницу и красавицу!

Вельможа вернулся к невольнице, отвез ее в свои владения и поместил в уединенном дворце, расположенном средь полей и пастбищ, только и виднелась над ними одинокая башня замка, а вели в нее шестьдесят высоких ступеней.

— Здесь ты будешь жить и мне служить, а о прошлом лучше совсем забудь, — сказал девушке новый хозяин.

Так и жила она там одна-одинешенька, кроме скотины домашней никого живого не видела. Отелилась как-то у них корова, и такого хорошенького теленочка принесла — загляденье! Взяла девушка теленка на руки, потом на шею себе возложила и пошла с ним на вершину башни. Так и повелось: каждый день поднимала она телка, укладывала себе на плечи и взбиралась с ним по ступеням. Теленок рос, превращался в бычка, потом в быка могучего — шесть лет уж прошло! — а девушка по-прежнему ежедневно носила его на башню. Вот какое диво скрывалось в сельской глуши: светлоликая красавица, подобная небесной луне, держала на плечах бычью тушу, поднимала телка к Тельцу в вышине.

И вот однажды Азаде сказала хозяину:

— Возьми мои серьги и подвески, они из алмазов с рубинами, купи на них разных яств, угощения наилучшие, благовония и курения, приготовь все для встречи знатных гостей. Будем ждать, чтобы заехал к нам милостивый шах, быть может, наступит поворот в нашей судьбе.

Вельможа не взял драгоценностей, — у него своего добра было предостаточно, но совету румийки внял. Припас он все, что надобно для богатого пира, заготовил изысканные дары заморских стран, благородную дичь, птицу, рыбу, пряности, кувшины старого вина, разбросал в покоях мускус и амбру и стал ждать, когда Бахрам выедет на охоту.

Долго дожидаться не пришлось: известно ведь, что Бахрам без охоты дня не мог прожить. Поутру он устремился к зеленым холмам, покрытым лесом, и вдруг увидел вдалеке пышный сад, над которым возвышался замок, подобный райскому чертогу, так и манил к себе.

— Чье это именье, кто сей счастливчик? — воскликнул восхищенный шах, а хозяин замка уж тут как тут, стоит у его стремени, кланяется, в гости приглашает:

— О повелитель, здесь моя земля, тобою пожалована. Капля из кубка твоих милостей пролилась на дом слуги твоего и стала для него благом. Я счастлив тем, что взор твой привлекло мое смиренное жилище, покорнейше прошу: войди в мою дверь, отдохни под сенью сада, испей вина на замковой башне — и звезды пойдут вкруг нее хороводом, а твари земные принесут к ногам шаха свои дары!

Бахрам понял, что старый хозяин зовет его от чистого сердца, и пообещал после охоты обязательно заглянуть к нему в замок. Окрыленный словами шаха вельможа поспешил домой: приказал слугам навести блеск на зеркала (ведь в те времена зеркала металлические были, чтобы они не темнели, их постоянно чистили и полировали), развесить по стенам дорогие ковры и занавеси, достал из сундуков разные редкости и диковины, индийские, китайские и румийские, даже дорогу от ворот до дверей дворцовых велел коврами зелеными устлать, а поверх ковров рассыпать самоцветы, словно пестрые букеты, короче говоря, приготовился к встрече наилучшим образом. Тут и царственный гость подоспел.

Порадовав душу охотой, Бахрам с приятным утомлением подъехал к воротам и конь его поскакал прямо по коврам к двери. Ступил шах на крыльцо, видит, лестница на вершину башни ведет, а башня высокая, прямо в небосвод упирается — почти как в Хаварнаке. Когда же поднялся он на верхушку башни, там ждала его в просторном зале широкая суфа*, застланная роскошными покрывалами, с царскими подушками*, благоухающая амброй и розовой водой. Бахраму подали разнообразные яства, искусно изготовленные, на золотых и серебряных блюдах, а как только он утолил голод, принесли вино и сласти. Выпил он густого крепкого вина, разомлел, на беломраморном лбу испарина росой жемчужной выступила. Обратясь к старому вельможе, царевич молвил:

— Ты славный и радушный хозяин, а дом твой — полная чаша, он прекрасен и изобилен. Башня твоего замка облаков достигает, со звездами переговаривается. Боюсь только, что эти шестьдесят ступеней станут для тебя затруднительными, когда достигнешь ты шестидесяти лет.

Но хозяин возразил:

— Да живет вечно шах на радость своим подданным! Я мужчина, к горной крутизне привык, по лестнице подняться мне не тяжело. А вот есть здесь красавица луноликая, — бела, как царский горностай, нежна, как индийский шелк, — так она по этой лестнице не только сама легко взбегает, но и несет на плечах быка. Бык тот грузен и жирен непомерно, его и силач от земли оторвать не может, а изящная девушка, взвалив его на спину, пританцовывая, вносит махину под эти своды.

Шах Бахрам от изумления даже палец прикусил, а потом воскликнул:

— Быть того не может! Откуда взяться такому чуду? Это либо ложь и обман, либо колдовство. Не поверю, пока своими глазами не увижу.

И он велел тотчас привести к нему ту девушку. Хозяин поспешил за Азаде, а она уж его дожидалась. Она облеклась в китайские семицветные шелка, опустила долу нарциссы очей, уронила стрелы ресниц на розы ланит, сурьмой обольщения подвела глаза, так что они огнем заблистали, перлами и алмазами перевила мускусные кудри, набросила на голову кисейное покрывало снежной белизны и легкою походкой подошла к быку. Словно пушинку, подхватила она огромную ношу, водрузила на изящную шею и плечи и быстро побежала с быком наверх. Мгновения не прошло, а она уже стояла перед шахским престолом и звонко смеялась.

Бахрам вскочил, сам себе не веря.

— Это сон или наваждение! — вскричал он.

Но тут красавица спустила быка на пол, и шах убедился, что бык настоящий и женщина тоже.

— Как тебе нравится мое мастерство? — спросила она.

Бахрам хотел было заспорить, сказать, что в том нет мастерства никакого, а лишь выучка многолетняя, но вдруг запнулся и вспомнил прекрасную арфистку, которую он когда-то велел жестоко наказать за подобные слова… Он сорвал с нее покрывало и узнал луноликую. Тут оба они зарыдали, кинулись друг другу в объятия, Бахрам щедро наградил великодушного вельможу, а красавицу увез с собой и сделал своей женой.

Таинственная комната в замке Хаварнак

Однажды Бахрам вернулся с охоты и решил немного передохнуть после часов, проведенных в седле, понежиться на мягких подушках, послушать пленительные мелодии, наигрываемые придворными музыкантами. Он миновал один покой за другим, направляясь в свою опочивальню, как вдруг увидел в переходе закрытую дверь, которой никогда прежде не замечал. Толкнул ее — заперто. Тогда Бахрам кликнул ключника. Тот прибежал с огромной связкой ключей, отомкнул дверь, Бахрам вошел внутрь — и обомлел: со стен на него смотрели семь портретов, исполненных с несказанным совершенством, на которых были изображены семь изумительных красавиц. Симнар, великий строитель Хаварнака, своей рукой написал эти портреты и под каждым из них обозначил, кто нарисован. Как живые смотрели со стен черноокая Фурак, прекрасная дочь индийского магараджи, изящная китайская принцесса Ягманаз, затмевавшая красой кумиров Тараза*, Назпари — царевна из Хорезма, нежная и пухленькая, словно куропаточка, славянская княжна Насренуш дивным станом и русыми косами так и приковывала взгляд, лик Азариюн — дочери шаха Магриба*, сиял ярче солнца и луны, а на светлом челе дочери румийских царей Хомай, казалось, были начертаны знаки высокой мудрости и счастья. Завершала круг Дорасти, царевна из рода Кей-Кавуса*, стройная, как пальма, величавая, словно пава, а в середине этого волшебного хоровода изображен был юный витязь — черноусый красавец в драгоценном царском поясе и венце, высокий и стройный, как кипарис, с гордым взглядом и светлым ликом. Семь красавиц устремили на него влюбленные взоры, он же ласково улыбался им в ответ. Под этой фигурой Бахрам разобрал свое имя, подошел ближе и прочел:

«В год, когда витязь достигнет расцвета сил и будет увенчан славой, он добудет себе семь царевен из семи стран света, семь несравненных и чистых жемчужин. Не мною найдены эти жемчуга, не мне они принадлежат, — я лишь вестник, исполняю волю светил небесных, и быть по сему». Такое предсказание оставил строитель замка, великий зодчий и мудрец Симнар. Бахрам ни о чем подобном никогда не задумывался, но, прочтя вещие слова, обрадовался и почувствовал страстное желание, чтобы они непременно осуществились. Он вышел из того заветного покоя и строго-настрого запретил слугам и приближенным заходить туда, пригрозил сурово наказать любого, кто посмеет ослушаться. Конечно, никто не решался нарушить шахский приказ, а сам Бахрам, едва наступал вечер и спадала дневная жара, направлялся с ключом к той двери, отпирал ее и словно в рай вступал, проводил в уединенной комнате долгие часы, созерцая изображения прекрасных кумиров. А на родине Бахрама в Иране его царственный отец Йездигерд все больше поддавался злу, творил несправедливости, вершил неправедные дела. К тому же вокруг него собрались дурные люди, лжецы и клеветники, которые злому всему потакали, а хорошему дороги не давали.

Они прослышали о доброй славе юного Бахрама и всячески старались скрыть ее от отца. Более того, неустанно плели черные козни и возводили пред Йездигердом напраслину на его единственного сына. А шаху много и не надо было: по природе своей этот государь был мрачным и злобным, более всего он о себе самом пекся и в подросшем сыне видел угрозу своему могуществу и власти, оттого и не хотел призвать его ко двору, приобщить к правлению страной. Впрочем, Бахрам о том не тужил: йеменский царь Мунзир так полюбил его, что считал подарком небес; он с охотой исполнял все желания и прихоти молодого царевича, осыпал его дорогими подарками, а главное — окружил дружбой и лаской. Оценив по достоинству ум и сердце Бахрама, он поручил ему управлять своими землями, так что тот и думать забыл об Иране. Но время шло, стал шах Йездигерд задумываться, какой срок жизни ему еще отпущен? Он собрал к себе мудрецов и мобедов, велел им в книгах посмотреть, гороскоп составить, сказать, когда и где его смерть постигнет? Глава звездочетов ему отвечал:

— Пусть не смущают государя черные мысли. Когда приблизится его время, пожелает он отправиться к священному источнику Сав, что близ славного города Туса*, там и заключен дух жизни царя. Но заранее думать о том не следует.

Царь выслушал мудреца и тотчас поклялся, что никогда своею волею не поедет к источнику Сав, — он полагал таким образом от смерти избавиться, перехитрить судьбу! Да только с небосводом шутки плохи. Не прошло и трех месяцев, как постиг шаха недуг ужасный: полилась у него из ноздрей кровь потоком, днем и ночью течет, остановить невозможно. Созвали отовсюду врачей, лекарей искусных, и остановили они кровотечение, но ненадолго, через неделю опять побежала кровь ручьем. И тогда мобеды посоветовали шаху вознести мольбы Творцу у священного источника, воззвать к милосердию Всевышнего. Шаха положили на носилки и понесли, не останавливаясь ни днем, ни ночью. Когда они прибыли к роднику и шах омыл его водой лицо, кровь действительно унялась, а царь приободрился. Более того, он возгордился, приписав избавление от болезни своей смелости и решительности: он-де сам захотел сюда поехать. Только сели царь и приближенные отдохнуть и перекусить на берегу источника, как вдруг явился прямо из воды дивный конь, красоты и стати необычайной: дымчатой масти, с черными подпалинами, высокий, мускулистый, с крепкими бабками, длинным хвостом, волнистою гривой. Глазом косит, фыркает, пена с губ так и летит… Царь воскликнул:

— Скорей, окружайте его, ловите!

Десять лихих наездников к тому коню кинулись, с арканами, с седлами, — а подступиться не могут, не дается конь никому. Царь разгневался, решил сам его поймать, — да что ему ведомо было о воле небес! Он взял уздечку и седло, двинулся прямо к коню; тот спокойно стоял, словно дожидался своего господина. Покорно принял удила, позволил положить себе на спину седло, подпругу затянуть, — все своей рукой шах сделал, осталось только подвязать скакуну хвост. Но едва он зашел сзади, как этот водяной дракон заржал ужасным голосом и лягнул шаха прямо в голову. Пал тот замертво, золотым венцом да белым лицом в землю грубую ткнулся: конец настал Йездигерду. А водяной конь устремился назад к источнику и в один миг исчез в его глубоких темных водах. После смерти шаха вся знать, мудрецы и военачальники собрались на совет, стали судить и рядить, кому взойти на трон. Очень утомили их притеснения и жестокость покойного царя, поэтому они не хотели видеть на царском престоле законного наследника Йездигерда: мол, яблочко от яблони недалеко падает. Так одни говорили, а другие рассуждали, дескать, царевич среди арабов рос и воспитывался, чужой он здесь, неуместно чужаку Ираном управлять. Словом, вообразили они себя вершителями судеб царства и возвели на трон одного престарелого мобеда. Ни по породе, ни по природе своей он в цари не годился, но однако же посадили его на престол, водрузили на голову седую венец, а на ветхие чресла царский пояс нацепили. Вот что творилось в Иране. Вести о том дошли до Бахрама. Узнал он, что принесло шаху Ирана неотвратимое движение небосвода и как поступили неразумные шахские подданные, попытавшиеся низвергнуть во прах достоинство царского рода, и тотчас решил постоять за правду. Прежде всего он облачился в черные одежды, оплакал отца, как положено, совершил траурные обряды, а потом сказал:

— Иранцы предо мной провинились, но обрушивать на них гнев и сурово карать сгоряча не к лицу истинному шаху. Мне подобает добром привести их к раскаянию и повиновению, чтобы они устыдились своей неверности и предательства. Пора отправляться в Иран.

И опять царь Мунзир помог Бахраму. Он открыл свою казну, щедро снабдил царевича всем необходимым: дал и коней, и оружие, и снаряжение походное. Со всех арабских земель стали стекаться к Бахраму доблестные воины, закаленные в боях и походах, — тысяч сто народу собралось. И тогда Бахрам выстроил свою рать, загремели боевые барабаны, заревели карнаи — трубы огромные, и войско, многочисленное, как саранча, двинулось вперед, вздымая тучи пыли, оглашая степные просторы ржанием коней.

Бахрам возвращает себе царский венец

Старец, занявший шахский трон, услышав, что на страну надвигается грозное войско Бахрама, пришел в замешательство: представилось ему, что он робкая лань, над которой занес тяжелую лапу яростный лев. Созвал он полководцев и мобедов мудрых, которые его на царство посадили, а те говорят:

— Незачем сюда пускать Бахрама, нам потомок Йездигерда не нужен!

Сказать-то легко, а как исполнить? Долго обсуждали они, как поступить, и решили написать Бахраму письмо — мудрое и красноречивое, убедительное и осторожное. Призвали искусного писца, тот составил послание, как в старину писали: слова важные и высокие, а смысл темный. Свиток с письмом вручили многоопытному и речистому посланцу, и тот с несколькими помощниками поскакал к Бахраму. А когда прибыли они по назначению и предстали перед царем, главный посланный почтительно приветствовал его, передал грамоту, а там чего только не было понаписано! И славословия Творцу небесному, и восхваления рода царского, и притворное участие по отношению к Бахраму, — зачем, мол, ему на себя такую обузу брать, не лучше ли жить беззаботно и беспечно? Тем более, что отец Бахрама, Йездигерд-грешник, своими преступными деяниями весь мир потряс и народ против себя восстановил. Сыну такого отца на престол рассчитывать негоже. Бахрам от таких речей, где мед с ядом перемешались, вспыхнул, гневом благородным загорелся, но, хоть и был он молод, сумел силою разума тот гнев укротить, ответил послам спокойно и сдержанно:

— Нельзя упрекать сына за грехи отца! Да и его теперь поздно судить за жестокость и притеснения — умер он, что толку поносить мертвого? Но царство предков моих я жертвой за отцовские прегрешения не сделаю, постороннему его не отдам. Что же касается управления страной, то в этом я на покойного отца не похож, обид и бесчестия чинить не стану, пойду путем правым, отвергая кривду и злое насилие.

Но послы были люди хитроумные, искушенные в тонкостях обхождения, они знали, как вести беседу с властителями, их старейшина низко поклонился и сказал:

— Сколь мудрые речи ты произносишь, господин мой! Воистину, ты говоришь и мыслишь как подлинный царь, рожденный для власти шахской, для венца и трона. Сразу видно, что ты из рода древних иранских царей, потомок властителей великих! Мы бы всей душой рады были, чтобы ты на трон взошел. Но пойми и ты нас, не обессудь: ведь мы присягнули на верность тому, кого возвели в смутное время на престол иранский, дали клятву, что не покинем его, не изменим ему. Как же нам теперь от клятвы той отступиться? Это ведь дело недостойное, грех великий.

Бахрам выслушал внимательно их льстивые речи, подумал и молвил:

— Клятву вам нарушать нельзя, таков древний закон. Но я никакой клятвы не давал, я — шах из рода Джамшида*, и царство это назначено мне в удел. Коли нужно, я мечом своим могу подтвердить право на престол. Вам я зла не желаю. Дабы соблюсти и клятву, и справедливость, надобно испытать, кто из нас двоих, я или тот старец-самозванец достоин трона, кто способен смелостью ярого льва превзойти. Здесь, конечно, найдутся львы, — всегда их держат за решеткой в царских дворцах. Приведите двух голодных и злых зверей, положите между ними древний венец Кеянидов*. Тот из нас, кто сумеет забрать венец, будет шахом.

Он велел записать это условие на бумаге, скрепил своей печатью и тотчас отослал свиток старику, посягнувшему на престол. Послы воротились к старому мобеду в замешательстве, но и в восхищении: ведь Бахрам выказал прозорливость и храбрость недюжинную, явил пред ними величие и решимость царственные. Они подробно доложили властителю, как исполнили его поручение, а тот, хоть и успел свыкнуться с престолом и полюбить его, едва услыхав об условии Бахрама, тут же снял с головы корону, сошел с трона и воскликнул:

— Надоели мне власть и престол, а жизнь пока еще не надоела! Лучше мне живым трон оставить, чем себя смертельной опасности подвергать, в пасть свирепым хищникам соваться! Бахрам — наследник власти Кеянидов, вот пусть и забирает себе корону, а мне ее не надо.

Но вельможи и мобеды возразили:

— Нет уж, мы тебя на трон посадили, ты властвуешь по нашей воле и без нашего дозволения престол не покинешь. Власть не игрушка — то взял, то бросил. Подождем до завтра, выполним его условие: привяжем львов некормленых, положим между ними венец. Если он испугается зверей, корона достанется тебе, если хищники его растерзают, — тоже твоя будет. Ну, а если он сумеет забрать венец, значит, так суждено, тогда спаси нас Господь!

На том они и порешили.

И когда наступило утро, лучезарное солнце в своей блистательной короне поднялось на трон рассвета, а вся знать и военачальники собрались на дворцовой площади, войско тоже по всем правилам построили. Напротив них встала арабская рать, которая прибыла с Бахрамом. Сторожа царского зверинца вывели из глубокого рва двух огромных страшных львов, приковали их к врытым в землю столбам, а главный стражник положил меж ними золотую царскую корону — словно светлый месяц между двумя яростными драконами. Зарычали львы, хвостами себя по бокам бьют, когтями землю скребут: кто посмеет к ним приблизиться?.. Но Бахрам не дрогнул. Недаром он слыл в Йемене первым охотником, — он за жизнь свою одолел, быть может, сотню степных львов, могучих, вольных. Подоткнул он полы своей кольчуги, стремительно ринулся на зверей, испуская грозный крик, пострашнее, чем львиный рык. Разъяренные хищники так и прыгнули на него: клыки, смертоносные, словно клинки, оскалены, когти, острые, словно кинжалы, выпущены, — того и гляди прольется царская кровь! Но Бахрам опередил их: дважды мечом взмахнул — и обезглавил обоих, положил конец их злобе, а венец поднял и украсил им свое чело. Так свершилось веление судьбы, и Бахрам, взяв венец у львов, вступил на трон отцов и дедов, отобрал его у лисиц недостойных.

Начало царствования Бахрама

Итак, Бахрам воссел на сияющий иранский трон, обратившись душой к Создателю, который все видит и ведает, не дремлет никогда. Он молвил собравшимся вельможам и воителям:

— Я обрел престол этот по воле Творца, Ему возношу я хвалу, на Него уповаю. И вы на Него надейтесь, но страха Божьего не забывайте. Помните все, отважные и знатные, что перед всемогущим Господом мы лишь рабы, Ему одному поклоняйтесь, а от врагов земных я вас оберегу.

Придворные вознесли шаху положенную хвалу и оставили его с поклонами, но всю ночь глаз не сомкнули — толковали о том, чего потребует от них новый владыка.

На другой день, когда солнце озарило мир своим сиянием, повелитель воссел на трон, а подданные были допущены к нему. Он сказал им:

— Достойные славы и счастья! Предадимся Господу и обретем радость, отметем прочь тщету и гордыню!

И он велел подавать знатным мужам коней, окончился на том царский прием. На третий день Бахрам возвестил придворным, что долг знатных и достойных — благочестивое поклонение Йездану*, неукоснительная вера в мир иной и в день Страшного суда. На четвертый объявил:

— Я к богатству непомерному не стремлюсь, золоту не радуюсь, в сем бренном чертоге только люди мне дороги. Никогда не должно забывать, что дни наши скоротечны, оберегать душу от корысти, прогонять печали.

Когда пришел пятый день, он сказал:

— Не любо мне причинять страдания другим, я стараюсь, насколько возможно, от этого воздерживаться, вершить дело добром, — того и вам желаю!

А на шестой день обратился к собравшимся с такими словами:

— Не бывать тому, чтобы мои подданные пострадали от врагов и захватчиков! Чтобы этого не случилось, будем мы войско свое укреплять, дабы никому неповадно было злоумышлять против нас.

Явились придворные пред очи царя на седьмой день и услышали:

— О знатные и многоопытные мужи! Не опасайтесь нерешительности и губительной мягкости со стороны царя! Когда надобно будет, я сумею подавить жестокость твердостью, насилие силою правой, а с мудростью и прозорливостью достичь единодушия. С тем, кто замыслит вредить мне и царству, поступлю столь же строго, как мой отец, а того, кто исполняет обет повиновения, возьму под свою защиту.

И после того он призвал к себе главного вазира* и назначил через него богатые пожалования всем родовитым мужам, предводителям каждого края, осыпал их милостями. Первым делом он осыпал щедрыми дарами царя Мунзира и знатных арабов, от которых видел столько добра, оказал им великий почет и уважение, а потом отпустил всех домой, и они, счастливые, уехали. Бахрам же стал править страной в соответствии с правдой и справедливостью, стараясь очистить иранскую землю от зла, которое чинил шах Йездигерд. Тут можно многое порассказать: и историю о бедном, но великодушном водоносе Ламбаке и черством скряге Барахаме, и о том, как Бахрам запретил пить вино (ведь правил Бахрам в доисламские времена, когда обычай употреблять вино был широко распространен среди простых и знатных) после того, как ворон выклевал глаза опьяневшему виноградарю, и как снова разрешил винопитие, узнав о робком юноше-башмачнике, который, выпив тайком, осмелел и оседлал грозного льва, и о других происшествиях, случившихся за время его царствования. Вот что приключилось, например, с одним селением. Однажды Бахрам отправился на охоту. Как положено, выехала вместе с ним свита и советники приближенные, охотники и гепарды, гончие и ловчие птицы с приставленными к ним слугами. Но охота не задалась: то ли погода неблагоприятная была, то ли звезды неудачно расположились, но сколько ни рыскали охотники по степи, не попалось им стадо онагров или ланей, никакая дичь не подвернулась. Солнце уж в зенит поднялось, шах притомился от зноя, а все впустую — нет добычи! Раздосадованный, Бахрам повернул назад, и вскоре они подъехали к многолюдному селу. Жители высыпали из домов поглазеть на царскую свиту, но должного гостеприимства и приветливости не выказали, чем еще больше рассердили шаха. Он в сердцах молвил мудрому мобеду, который почтительно ехал у стремени:

— Злосчастное место! Ему бы впору стать обиталищем зверей диких, а светлому ручью их — смолой черной наполниться.

Мобед тотчас понял пожелание своего повелителя, направился к селянам и так им сказал:

— Владыке нашему понравились ваши тучные земли и цветущие сады, он хочет вознаградить вас и повелевает возвести ваше село в сан города, а вас всех — и жен и детей ваших — отныне считать знатными. Теперь вы равны между собой, не должны никому подчиняться, все вы господа, все — начальники.

Возликовало это богатое селение, зашумели жители, закричали: «Мы-де знатные, нет над нами неволи и власти!»

И пошла у них жизнь иная: в совете мужей жены голос поднимают, слуга и хозяин друг с другом сравнялись, молодые люди до бесстыдства полного докатились, старым да именитым головы посрубили. Вспыхнули распри и раздоры, полилась по закоулкам и по тропкам глухим кровь, белый день будто в ночь обратился. Ну и побежал народ прочь из того села, остались на месте только старики немощные. Некому взяться за мотыгу или соху, не слышно журчания воды в арыках, сады зачахли, всюду запустение поселилось. Миновал год, и снова Бахрам выехал на весеннюю охоту в те края, но не узнал цветущего края: кругом виднелись лишь развалины да сухие деревья и кусты, ни людей, ни скота не найдешь. Объяла шаха печаль, он устрашился гнева Йездана и сказал своему советнику:

— Грех разрушить подобное селение, надобно нам немедля прийти им на помощь, не пожалеть казны.

Премудрый вазир тотчас направился в разоренное село, долго ездил по опустевшим улицам, но с трудом нашел лишь одного дряхлого старика. Он спросил его:

— Почтенный, скажи, что стало с вашим богатым селом?

И в ответ услышал:

— В злополучный день проезжал мимо шах со своею свитой, пришел к нам от него мобед неразумный, лишенный света благого в душе, и возвестил, что все люди отныне равны, все — господа, нет над нами старост и хозяев. Вот и пошла по селу смута, начались грабежи и резня, настали для нас лихие времена. Да проклянет Господь этого нечестивого мобеда, загубил он нас, всего на свете лишил!

— А кто у вас староста? — спрашивает шахский советник.

— Какой староста там, где живой души не осталось, нет ни зерна, ни плодов, ни скотины, лишь дворы опустелые да сорняки?!

— Тогда назначим старостой тебя. Повелитель даст золота, семян отпустит, быков не пожалеет, а ты собери людей для работы, будешь над ними главой, а они станут тебе подчиняться. Если же понадобятся тебе помощники, чтобы управляться, мы из дворцовых слуг тебе любого пришлем.

Услышав такие речи, тот старец воспрянул душой, созвал людей, обошел поля, наладил работу, как должно, у соседей занял быков и ослов, чтобы снова украсить просторы земли трудами рук человеческих. Прознали селяне, что дело спорится, мало-помалу стали возвращаться к родным очагам, а с ними вернулась в село чистота, в арыки — вода текучая, во дворы — скот и птица. За три года возродилось, воскресло село и с каждым днем становилось все краше. И когда Бахрам в очередной раз посетил те края, он вновь увидел цветущую округу: зеленые поля, пышные сады, луга привольные, а среди них высокие строения. Подивился шах, спросил советника, как всё это получилось? И тот ответил:

— От единого слова тот жалкий пустырь возник, от единой мысли родилось нынешнее процветание.

Поистине, слово драгоценнее царской жемчужины, надо только вовремя его сказать. Разум — вот подлинный царь, а язык — неустрашимый воин, коли действуют они в согласии, сердце владыки не вкусит горечи, а душа останется светлой и свободной от зла. Минуло немного времени, а шах Бахрам уж снова выехал на охоту. Жаль, что не пришлось вам видеть большой царской охоты! По такому случаю собирались не меньше трехсот удалых знатных всадников, а при каждом из них — до тридцати человек челяди. Десяток шахских верблюдов, все под драгоценными парчевыми попонами, расшитыми жемчугом, в золоченой сбруе, везли шелковые шатры и походную утварь, семь шахских слонов важно выступали впереди, на одном из них возвышался бирюзовый царский престол с золотым основанием, переливающийся блеском самоцветов и чистейшего хрусталя. Каждого слона окружали по тридцать личных царских слуг — при мечах на златых перевязях, на богатых седлах, следом ехали на ста мулах музыканты и певцы в нарядных одеждах. Полторы сотни сокольничих везли наилучших ловчих птиц, редкостных соколов, а среди них — диковинного сокола с черным пером, по кличке Тогра, который был прислан из Чина*, Бахрам любил его больше всех птиц, а сокол тот был охотник яростный и неукротимый, готов был нападать и на журавля, и на тигра даже. За сокольничими вели гепардов — в жемчужных ошейниках, на золотых цепях, далее — гончих собак арабской породы, стремительных и быстрых, как молния. Вот в каком блестящем окружении выступал на охоту шах Бахрам, затмевая собой сверкание Моштари*. И не только охотничью добычу привозил шах из своих поездок: то и дело он находил в разных уголках страны несравненных красавиц, пленительных дев, перед которыми не могло устоять его любвеобильное сердце. Так было с четырьмя дочерьми мельника — девицами достойными и прекрасными, хотя и незнатного рода, а также бесприданницами. Шаха это не смутило, он по чести и по совести женился на всех четырех и увез их к себе во дворец. В другой раз Бахрам повстречал богатого землевладельца Барзина, — сокол Тогра случайно залетел к нему в сад, — а у того были три прелестных дочери на выданьи. Всех трех взял за себя шах Бахрам, вошли они в царские покои. Когда же вознамерился однажды Бахрам, влекомый пылким желанием, посвататься к дочери торговца драгоценностями, искусной музыкантше, волшебно игравшей на лютне, даже верный его советник Рузбех не удержался и сказал вельможам:

— Наш повелитель не знает устали в любовных утехах! Женские покои в его дворце обширны, жен в них собралось более девяти сотен, а он всё никак не уймется. А ведь душа у него широкая, каждой жене отведены чертоги золотые, царь их подарками драгоценными балует, венцами алмазными украшает… На такие расходы вся дань с царских земель уходит. Достойно ли это падишаха? Ведь так он может пасть жертвой своих страстей!

Но Бахрам этих слов не слышал, поступил он по-своему и женился на очередной красавице — Арзу, дочери купца-ювелира.

Чудесное открытие Бахрама и его великодушие

Так и повелось, что Бахрам проводил время в пирах и увеселениях, на охоте и в опочивальне, не томя сердце печалями, не удручая дух заботами, хотя оставался государем милостивым и справедливым. Однажды, когда он отправился на охоту, к нему обратился за помощью старец из числа его подданных, поспешно приблизился, опираясь на посох, попросил его выслушать и, когда допустили его пред царские очи, повел такой рассказ:

— Великий государь, я владелец здешних мест, тружусь на полях во славу Божью, чтобы земля воздала мне плодами. Нынче отводил я на ниву свою воду, как вдруг поток прорвал запруду, все поле залил, а в середине образовалась трещина огромная, и оттуда, из-под воды донесся звон, будто цитра зазвучала… Вот и подумал я, что тот звон о кладе извещает, потому и пришел тебе сказать, ведь я твой верный слуга.

Удивился Бахрам, направил скакуна вслед за стариком, а там и правда: весь луг водой залит. Бахрам послал за землекопами, собрали их со всей округи, а шаху тем временем шелковый шатер поставили, костры развели, так как уже ночь наступила. Едва рассвело, землекопы принялись за работу, — копают, землю прочь отбрасывают, семь потов с них сошло, но и яму выкопали преогромную. А в той яме обнаружилась постройка громадная, прекрасный дворец, сложенный из кирпича. Отложили работники лопаты, взялись за топоры, двери крепко запертые взломали, и первым в загадочный дворец вошел мобед мудрый, за ним военачальник, а там и другие потянулись. Смотрят они, пред ними зал просторный, высокий. Стоит в том зале пара золотых буйволов, перед ними кормушка, тоже золотая, а в кормушке — каменья драгоценные, яхонты, рубины и изумруды. Сделаны из них айва, яблоки и гранаты, вместо семечек жемчужины чистые вложены. Буйволы над кормушкой склонились, рубиновыми глазами на драгоценные плоды взирают, да не едят. А вокруг них фигуры диких зверей изваяны, которые из золота, которые из серебра, очи светятся то зеленым, то красным цветом, в пасти клыки жемчужные видны. На серебряных жердочках птицы расположились, все красы невиданной, глаза, грудь, хвосты самоцветами так и горят. Мобед пришел в восторг, он вскричал, обращаясь к Бахраму:

— О царь, небеса послали тебе этот клад, этот волшебный чертог, полный алмазов и золота! Скорей забирай его!

— Коли это древний клад, то здесь должно быть имя его владельца, найди его, — в ответ молвил Бахрам.

Мобед опять устремился к сокровищам и отыскал на буйволе печать Джамшида — древнего царя Ирана. Вернулся он к шаху, доложил ему. Тот говорит:

— О мудрейший, зачем же я буду называть своей казну, которую собирал великий Джамшид? Царю подобает искать славы, а богатство добывать правым мечом, честью своей дорожить. Мне клад этот не нужен. Десятая доля, по справедливости, принадлежит тому, кто всё это нашел, а вообще надо пересчитать эти сокровища, продать их, а вырученные деньги раздать неимущим, обиженным судьбой, вдовам и сиротам. Такими деяниями мы порадуем душу Джамшида.

После того Бахрам созвал свою дружину, выдал воинам годовое жалование и сказал:

— О воины-други, все вы знаете предания о древних и славных царях. Одних вспоминают добром, других — укором и горьким словом, но все они ушли, остались после них лишь песни да сказы. Таков и наш удел. Ужели нам, зная о неотвратимости смерти, о бренности мира земного, проводить дни свои во зле, ужели зариться на добро мертвецов?.. Скажите свое слово.

И престарелый Махьяр, предводитель доблестных мужей, ответил ему:

— О мудрый и справедливый владыка, ведомо мне о временах Джамшида и Фаридуна* и о других правителях славных, но честно скажу: такого, как ты, властителя еще не бывало! Весь найденный клад даровал ты державе, народу, — такой щедрости не знавала иранская земля. Ведь это знаменитый тайник, о нем с давних времен молва шла, называли его «Сокровищем Буйволов», уж как тщились его разыскать, а ты всё, что там было, отдал бедным и слабым, хвала тебе!

По воле небес не всегда была безмятежной жизнь в Иране. Случилось так, что страну поразила жестокая засуха: страшный зной выжег поля, ничего не удалось собрать землепашцам. Голодный люд, словно скот, стал травой питаться, да и травы на всех не хватало. А богатеи-скупщики мигом подняли цены на хлеб — не подступишься! Весть о бедствии всеобщем дошла до шаха Бахрама, доложили ему:

— Черные дни настали, голод всю землю поразил, люди совсем обезумели: те, что не умерли с голоду, готовы падаль есть и на людоедство покушаются.

Бахрам решил немедленно принять меры: открыл народу двери своих амбаров, разослал приказы по областям, чтобы градоначальники и управители раздавали людям зерно из царских житниц без всякой платы. Голодные собрались к шахским складам с мешками, унесли с собой запас пропитания, и тогда Бахрам повелел закупать зерно в чужих владениях и снова раздавать его нуждающимся, не жалея казны. Четыре года подряд душило Иран неурожаем, и все четыре года шах раздавал людям зерно и хлеб, дарил милости щедрее весеннего дождя. Так удалось народу пережить злую пору, лишь один человек во всей стране умер с голоду. Когда Бахрам узнал об этом, он так опечалился, что зарыдал, поднял к небу очи и взмолился:

— О всемогущий Йездан, я с Тобою не равняюсь, ибо Ты посылаешь пищу всякой твари на земле, Ты награждаешь величием, Ты же и отнимаешь его. Как бы я ни тщился, мне не хватит зерна, чтобы накормить газелей степных и волков лесных, даже всех людей не сумел я пищей наделить, — погиб все же один человек… По неведению моему это произошло, не знал я о его нужде, а теперь уже поздно!

Так молил Бахрам простить его, что услышал вдруг тайный голос, который возвестил: «Своим великодушием ты заслужил прощение! Да, четыре года стоял у вас недород и голод, но ты не жалел своего добра для спасения людей. За твое усердие и помыслы чистые ныне отпущено вам четыре года благоденствия и счастья, когда не будет никто знать ни нужды, ни болезней, ни смерти!»

Так оно и случилось.

Женитьба Бахрама на семи царевнах

В самом начале своего царствования Бахрам-шах, обращаясь к подданным, говорил, что войско надобно держать сильное, чтобы страну от врагов берегло. Хоть и не любил он кровопролития, однако же в случае надобности умел и неприятеля поразить, и среди своих порядок навести. Совершал он походы и против Чина, и против Индостана и против румийской державы, но сказаний о тех войнах и сражениях сохранилось меньше, другим шаха Бахрам-Гура поминают, — поэтому и здесь мы их приводить не будем. Поговорим лучше о том времени, когда Бахрам в полную силу и зрелость вошел, достиг расцвета. Тогда-то и всплыли в его памяти потаенный покой в замке Хаварнак и семь портретов на его стенах. А может быть, и не забывал он их никогда… Словом, в душе Бахрама разгорелась любовь к красавицам, подобным гуриям, и он решил, не откладывая более, посвататься к прекрасным царевнам и жениться на них. Первой он взял за себя иранскую царевну, происходившую из древнего рода. Отец ее к тому времени скончался, но Бахрам обратился к родне, посватался по всем правилам, привез в подарок несметные сокровища — и получил в ответ бесценную жемчужину, царевну Дорасти. Затем отправил гонцов с посланием к владыке Чина — искусное письмо, в котором просил у него дочь, но скрытно грозил войной. Устрашенный хакан* тотчас отослал ему прекрасную Ягманаз, двойную дань, роскошный царский венец и другие дары. В Рум за белолицей красавицей Хомай Бахрам отправился сам — пошел на Рум войной. Загорелся военный пожар, и румийский царь, чтобы потушить его, поскорее отдал дочь за Бахрама, богатым приданым снабдил. Царь Магриба* не стал дожидаться неприятностей, сам отослал свою девицу, прелестную и благородную Азариюн в Иран, а с нею — золотой трон, венец драгоценный и прочие редкости. Индийский раджа был пленен светлым разумом Бахрама, так что с радостью выдал за него свою дочку, черноокую Фурак. С большой охотой пошла за властителя Ирана и хорезмийская царевна Назпари, изящная и обольстительная. Царю саклабов*, племени гордого и свободного, Бахрам отправил богатые подарки и получил желанный алмаз — сиятельную русоволосую Насренуш. Так заполучил Бахрам семь драгоценных перлов из семи поясов земных, семь прекрасных царевен, которые стали его женами. А между тем времена года сменяли друг друга, и вот уже пышное золото осени сменил холодный блеск зимы с ее серебром, алмазами и жемчугами. Небосвод укутался в косматые белые шубы облаков, горные вершины надели свои горностаевые накидки, а долины укрылись белыми пуховыми одеялами, спрятали под них нежные головки растений, сонно склонившихся к земле. Только ветер не спал: днем и ночью ковал он острые мечи на берегах рек и ручьев, чертил таинственные серебристые письмена на дверях и окнах, а то и раздаривал обманные драгоценности снежинок. Озябшие хищники затаились в засаде, поджидая овец и коз, чтобы отнять у них меховые тулупы, птицы больше не пели в садах, где лишь торчали голые черные ветви да воронье каркало. В такую пору не устроишь пирушку на лужайке, веселый праздник под луной. Но ведь не зря говорил древний поэт, что в зимние месяцы надобно оставить шелка и одеться в меха, а вино можно пить и под крышей, у огня. Поэтому царские пиры всего лишь переместились из ставшего неуютным сада в палаты дворца, где рдели золотым и багряным огнем угли в жаровне, пылали смолистые дрова в очаге, благоухали в курильницах сандал и алоэ. Огонь был самым почетным гостем в шахских чертогах, ведь персы издавна почитали огонь, поклонялись ему, в древних книгах сохранились гимны огню, а в разных уголках Ирана до сих пор можно видеть храмы огня, — правда, теперь это лишь развалины, остатки былого величия, былой веры. В славный зимний день Бахрам пировал с друзьями, пил вино, как подобает царям, слушал певцов и поэтов. От жара пламени, от старого хмельного нектара и задушевных песен отогрелись сердца, зазвучали веселые и остроумные речи, потекли рекою. Сотрапезники говорили о том, что Бахрам принес в державу свет справедливости и добра, достаток в дома и радость в сердца людей, здравицу ему провозглашали под звон пиршественных кубков. Среди них сидел один иноземец, светлый ликом, благородный душой, звали его Шеда. Он был человек ученый и искусный: и математик, и астроном, и врач, а больше всего прославился он как зодчий и живописец. Учил его этим искусствам сам Симнар, несчастный строитель Хаварнака. Бахрам очень полюбился зодчему, он поднялся, отдал шаху поклон и произнес:

— Если будет на то шахское соизволение, я построю здесь для него семь высоких дворцов семи цветов радуги. Так мне было предначертано судьбой, так завещал мне Симнар, мой учитель. Для каждой красавицы-царицы возведу я отдельный чертог, подходящий ей по цвету и убранству. Ведь дни недели тоже обладают каждый своим цветом и каждый посвящен одной из семи планет, — вот и будет шах посещать своих прекрасных жен в соответствии с цветом дня и цветом дворца, будет проводить время под покровительством того или иного светила.

Бахрам не стал торопиться с ответом, семь дней размышлял, советовался с небесами, но потом всё-таки решился. Он понял, что таково веление звезд, вызвал к себе зодчего Шеду и распорядился начинать строительство. Все чертежи Бахрам сам рассмотрел, во все подробности вник, а затем выдал деньги, отрядил людей в помощь Шеде да приказал поторапливаться. Но такая стройка — дело непростое. Шеда выждал благоприятного сочетания звезд, изучил их расположение и только тогда назначил день начала работ: ведь важно приступить к делу в счастливый день и в добрый час. Вознося молитвы Творцу, Шеда два года возводил семь дворцов, почти с лесов не спускался.

Зато удались дворцы на славу! Выросли в шахском дворе за высокой стеной семь разноцветных куполов, диво дивное. Народ не забыл да и Бахрам тоже помнил, как жестоко поступил царь Нуман с Симнаком, строителем Хаварнака, и не хотел идти по его стопам. Напротив, он подарил в награду Шеде целый город, богатый Бабек. Однако не следует особо хвалить Бахрама за щедрость или хулить Нумана за скупость и жестокость, — каждый поступил так, как ему было предназначено судьбой, которая все определила заранее, только вот от людей грядущее скрыла. Каждый дворец был увенчан куполом, который возвышался на семи столбах, каждый отличался от прочих цветом — в соответствии с цветом светила, коему был посвящен. Первый чертог воздвигнут был во имя Кейвана (Сатурн), а так как Кейван — планета мрачная и строгая, то подобает ей черный цвет, поэтому дворец был весь облицован камнем, черным, как ночь. А вот другой дворец, посвященный Моштари (Юпитер), и снаружи, и внутри был цвета сандала (а сандал, как вы знаете, светло-коричневый). Дворец, возведенный в честь Бахрама (Марс), был, разумеется, весь из красного порфира; чертог, отмеченный знаком Солнца, — желтым, лучистым, словно чистое золото; тот, что находился под покровительством Зухры (Венеры), сверкал беломраморными стенами, ибо венец Зухры — белый; купол, возносивший главу к Утариду (Меркурий), приковывал к себе взоры небесной бирюзой, в точности как это благородное светило, а седьмой дворец, выстроенный под знаком Луны, услаждал глаз и душу живительным зеленым цветом, благодатным, как весна. Поскольку дни недели также получили свои названия по именам главных небесных светил (так повелось еще с вавилонских времен), то Бахрам решил, что будет посещать каждый дворец и его хозяйку в тот день, который обозначен цветом дворца (скажем, в субботу, день Кейвана, он шел в черный дворец, в воскресенье — день Солнца, направлялся в желтый), проводить там время и предаваться утехам любви. Жены встречали его с радостным нетерпением, каждая хотела крепче привязать к себе сердце царя, увлечь его своей красой, обаянием и умом, поэтому они взяли себе за правило не только услаждать шаха ласками, но и занимать его беседой, учтивыми и остроумными речами, красивыми повествованиями. Всего, о чем там говорилось, конечно, пересказать невозможно, но для примера приведем здесь семь таких историй, которые поведали Бахраму царевны из разных стран.

Повесть индийской царевны, рассказанная в Черном дворце

В субботний день Бахрам направился в Черный дворец, который выбрала для себя смуглая дочь индийских земель. Целый день он предавался там страсти нежной, а когда ночная пора разбрызгала по белому шелку дня свой черный мускус, шаху захотелось, чтобы царевна, эта кашмирская пери, рассказала ему перед сном какую-нибудь занимательную легенду, сотканную из прекрасных слов и чудесных приключений. И индийская роза, вознеся, как положено, хвалу шаху, начала источать из уст благоуханный бальзам речей, поведала, ссылаясь на рассказ почтенного старца, такую похищающую душу историю.

В былые времена наш царский дворец, начала она, каждый месяц посещала одна девушка: всегда печальная, всегда одетая в черные шелка, но прекрасная, словно гурия. Придворные в конце концов не вытерпели, принялись расспрашивать, в чем тайна ее тоски, отчего она укрывает черной тканью свое луноподобное лицо и белое, как серебро, тело? И красавица все им объяснила: прежде она была невольницей могучего и прекрасного царя, которому выпало в жизни немало скорбей. Под их воздействием он оставил свойственное ему веселье, сменил яркие одежды на строгое черное платье, стал молчаливым, погруженным в скорбные размышления. Это произошло после того, как царь однажды исчез из своего дворца, а по прошествии некоторого времени внезапно возвратился, сильно переменившийся, объятый непонятной грустью. Однажды он доверился той невольнице, открыл ей, что с ним произошло. Довелось царю приветить у себя во дворце незнакомого юношу, молчаливого, одетого в черное, который прибыл из неведомой страны. После долгих уговоров царю удалось вызнать от юного гостя, что тот побывал в «Городе пораженных скорбью», где обитают прекрасные обликом жители, которые постоянно пребывают в горе, никогда не снимают черных одеяний, и такой удел грозит каждому, кто решится испить в этом городе вина. Больше юноша не желал ни о чем говорить, он поспешно покинул дворец, оставив царя изнывать от любопытства. Как ни старался он постичь тайну загадочного города, кого ни расспрашивал о нем, ответ ему не давался. И тогда он решил оставить царство, поручил его одному из родичей, а сам снарядился в дорогу, взял в казне побольше денег и пустился в путь. Царь странствовал по разным краям, пока не пришел в Китай. Стал опрашивать встречных и поперечных и добился-таки известий об искомом. Вступил он в город, украшенный садами райскими, с белокаменными палатами. И жители там были белокожие, стройные, но одежда их — темнее смолы. Царь снял для себя дом, попробовал завязать дружбу с кем-нибудь из горожан, но они оказались людьми замкнутыми, неразговорчивыми, словно не доверяли никому. Выбрал царь одного приятного на вид мужа, мясника местного, зачастил к нему в лавку, покупал товар не торгуясь, потом начал подарки богатые мяснику приносить, пирушки устраивать, словом, старался расположить того к себе и выведать у него тайну города. Мясник был человек богатый и некорыстный, на дары он отвечал отдарками, к пришельцу относился сердечно, но не понимал, чего ему нужно. А когда царь напрямую стал его расспрашивать, опечалился, но сказал:

— Не к добру эти вопросы, милый гость, но я на них отвечу, дай только ночи наступить.

И только сгустился сумрак ночной, он вывел своего новоявленного друга на улицу и молвил ему:

— Сейчас я покажу тебе то, что ты хотел, однако поступаю я так поневоле, лишь для того, чтобы не нарушать долг дружбы.

Они миновали пределы города и оказались среди каких-то развалин, протиснулись сквозь пролом в полуразрушенной стене, и тут царь увидел большую корзину, к ручке которой был привязан толстый канат. Мясник указал на нее:

— Садись в эту корзину, не бойся, хотя ты вознесешься над землей высоко, и тогда ты узнаешь, почему мы молчаливы, зачем облачились в одежды мрака. Эта волшебная корзина все тебе откроет.

Едва царь влез в корзину, она сорвалась с места, будто взметенная вихрем, и полетела в черное небо, опоясанная всполохами огня. В единый миг царь оказался на кровле какой-то высоченной башни, корзина и канат исчезли, он остался один в полной темноте, зажмурившись от страха. Раскаяние и ужас охватили душу царя, но ведь позднее раскаяние не приносит пользы, а только горе одно. Вдруг с неба слетела на ту башню огромная черная птица, сама подобная башне: хвост и крылья у нее были словно кроны чинары, когтистые лапы — как стволы древесные, разверстый клюв казался зевом пещеры, в котором извивался драконом птичий язык. Птица встряхнулась, вздымая тучу пыли, спрятала голову под крыло и погрузилась в сон, а царя со всех сторон облепил птичий пух, густой, словно лес дремучий. Однако в нем зародилась надежда на спасение, он думал: «Надо мне покрепче ухватиться за ногу этой ужасной птицы, может быть, удастся вместе с ней достигнуть земли». Он обвил руками толстую птичью лапу, дожидаясь рассвета, и когда занялась заря, птица проснулась, замахала крыльями и полетела к солнцу, а царь висел у нее под брюхом, обливаясь потом от страха и от солнечного зноя, весь в пуху. Наконец птица начала описывать широкие круги, все ниже спускаясь к земле, и когда до ее поверхности оставалось совсем немного, царь поблагодарил своего крылатого возничего, разжал руки — и покатился кувырком по цветущему росистому лугу, раскинувшемуся в неведомой долине. Почва там была — чистая бирюза, зелень свежая, цветы яркие и ароматные. По яшмовому руслу в золотых берегах журчал ручей из розовой воды, прохладный и чистый. Изумрудные холмы окружали долину, скалы в ней были яхонтовые и опаловые, деревья переливались золотом и пурпуром, а ветер был таким благоуханным, словно вобрал в себя самые лучшие ароматы. Царь обошел всю благодатную долину, отведал в роще сладких плодов, а когда притомился, уснул под кипарисом. Когда же ночь раскинула над долом шатер тьмы, на него повеяло легким живительным ветерком, пронеслась гроза, сбрызнув и освежив землю мимолетным дождем. И тут долина наполнилась толпой юных красавиц, словно родившихся из ночи, луноликих и белотелых, с улыбкой на рубиновых устах, звенящих серьгами и подвесками, с гибким станом и нежной грудью. В руках у них были яркие свечи, а еще они несли ковер и блистающий золотом трон. Только разостлали они ковер и установили на нем трон, как взоры ослепило сияние — словно луна с высоты низошла: это легким шагом приблизилась владычица красавиц, роза того сада, кипарис среди полевых цветов. Как невеста села она на трон, откинула покрывало, явив миру светлое, румийское воинство лика, которое обступили черные, точно негры, кудри-стражи. Прекрасная повелительница сказала, обращаясь к прислужнице:

— Я чувствую здесь присутствие земного создания, ступай погляди, кто это? Доставь ко мне всех, кого найдешь.

Служанка тотчас пронеслась по воздуху над долиной, как это умеют делать пери, и остановилась возле молодого царя. С улыбкой взяла его за руку и молвила:

— Поднимайся, полетим как дым! — и увлекла пришельца за собой, хотя рядом с ней он и выглядел вороной, следующей за павлином.

Перед троном царь почтительно опустился на колени в самом дальнем ряду, но повелительница сказала:

— Нет, это не твое место, я вижу, что тебя не подобает равнять со слугами. Поднимись лучше ко мне, сядь рядом, ведь и звездочкам Плеяд приятно приблизиться к Луне.

— О нет, пресветлая владычица, — отвечал царь, — не след твоему рабу восседать на таком троне, который лишь Солейман* достоин делить с Билкис*!

Но красавица настояла на своем, царь покорился, взошел на золотой престол, занял место рядом с хозяйкой. Тотчас прекрасные пери поставили бирюзовый стол, подали роскошные яства, наполнили дорогие чаши рубиновым вином. Зашумел пир, заиграли музыканты, прелестные танцовщицы закружились в огневой пляске под песни других дев. И показалось царю, что перед ним отворились двери счастья, неведомого бедным жителем земли… От вина и страсти кровь в жилах его закипела, он простер руки к пленительной хозяйке пира, а когда прочел в ее глазах согласие, упал к ее ногам, покрывая их поцелуями и упрашивая утолить томление сердца волшебным вином любви. Дева отвечала ему сладостными поцелуями, когда же жар страсти в нем достиг предела, прошептала:

— Нынче взявши в руку чашу, не спеши осушить ее, сдерживай желание, пока можешь, а если естество твое не слушается узды, то выбери любую из моих прислужниц, и она поможет тебе притушить этот огонь, но только смотри, не переусердствуй, оставь и для меня толику!

С этими словами она выбрала одну из девушек, чуть кивнула ей, и та послушно удалилась с царем под купы деревьев, где уже было готово пышное ложе. До утра пери услаждала царя, потом приготовила ему водоем для омовения, а когда освеженный царь вышел из воды, в полуденной тиши уж никого не было. Весь день провел царь в сладкой дремоте, а едва завечерело, опять пронеслась гроза, окропила все дождем, раскинула мускусный полог над лугом, и вновь появились из темноты вчерашние красавицы. Принесли престол, усадили свою госпожу, подвели к ней царя, пир начали… Вновь одарила царица лаской своего гостя, но как он ни просил, не позволила ему достичь исполнения всех желаний, послала к нему другую девицу. Так продолжалось изо дня в день в течение целого месяца. Когда же наступила тридцатая ночь, и царь, сидя рядом с царицей гурий, поднес к устам чашу темного вина, опьянение пробудило в нем любовный пыл, с новой силой ухватился он за темные кудри страсти, словно муха в паутине забился в их извивах: он потерял терпение при виде луноликой, будто бесноватый в день полнолуния, и протянул алчную руку к источнику наслаждений. Но повелительница мягко отвела его персты и молвила:

— Всему свое время, не настаивай, самой длинной руке до этой двери не дотянуться. Ты обладаешь пальмой, смири же свой нрав и не спеши срывать с нее незрелые финики. Пей вино и дожидайся рассвета, предвещающего появление солнца!

В ответ царь разразился страстной речью, доказывая, что изнемог от жажды, что гибнет, сжигаемый страстью, что страдания и муки его перешли через край… Красавица всячески увещевала и успокаивала его, но он не слушал больше ее обещаний, твердил свое:

— Нынче ночью я должен получить желаемое, пусть даже это будет стоить мне жизни. Кровь моя бушует, адское пламя жжет!..

И он сжал луноликую в объятиях, пытаясь овладеть ею, развязать заветный пояс, преграждавший путь к серебристому сокровищу. И тогда царица сказала:

— Хорошо, я сама отворю дверь пред тобой. Но ты должен закрыть глаза и не открывать их, пока я не разрешу тебе.

Тут царь невольно поддался на ее уловку, выпустил красавицу из рук и смежил веки, трепеща от ожидания. Прошел миг, другой, он услышал легкий шепот: «Пора!» — открыл глаза и увидел себя в корзине, брошенной на глухом пустыре. Ни прекрасной подруги, ни благодатной долины с райскими кущами… А потом предстал перед ним его друг-мясник, обнял его и стал говорить такие слова:

— Не сердись, но по-другому я не мог поступить: эту тайну нельзя было постичь иначе. Ведь сколько бы я тебе ни рассказывал, ты не уверовал бы в то, что нужно испытать самому.

И тогда царь, терзаемый горькими сожалениями, облачился в черное, ибо этот цвет подобает тоске и печали, простился с товарищем по несчастью и, покинув тот город, возвратился домой, но и там не сумел избыть горя. Так и остался он царем в черных одеждах, вечно скорбящим страдальцем. А та невольница, которая рассказала о его судьбе, всей душой сочувствуя царю, тоже окутала себя черным покрывалом и отправилась на поиски Живой воды, чтобы вернуть своему господину радость жизни. Вот что поведала Бахраму индийская царевна, присовокупив к сказанному похвалу черному цвету, который она считала самым главным (по пословице: «Черный цвет — сильнее всех»), подобающим владыкам. Бахрам похвалил ее за чудесную повесть, крепко обнял и сладко заснул.

Повесть царевны Чина, рассказанная в Желтом дворце

В воскресенье, когда солнечные лучи позолотили окрестные холмы, Бахрам облачился в золотые одежды и, сам подобный восходящему солнцу, направился в Желтый дворец, где обитала китайская принцесса. Он утолил жажду сердца с прекрасной госпожой блистательных покоев, а когда померк дневной свет, попросил нежный светильник Китая ублажить его душу сладостной речью, поведать красивую историю. И прелестная Ягманаз подчинилась его повелению.

В одном из городов Ирака, рассказывала она, правил некогда царь, добрый сердцем и справедливый, светлый разумом и ясный духом. Но хотя, казалось, он был счастлив от рождения, жизнь его протекала в одиночестве, не было у него супруги. А все дело в том, что один звездочет предсказал царю, будто грозит ему беда от женщин. Вот почему царь избегал прекрасноликих, коротал свои дни один. Но такая жизнь не в радость! Царь стал томиться, скучать и в конце концов решил приобрести нескольких невольниц. Но юные рабыни быстро надоедали ему, он велел убрать то одну, то другую. Все дело было в том, что красотки эти были очень тщеславны и корыстны, каждая из них жаждала лишь царских богатств да почестей. Вчерашние невольницы быстро задирали нос и мнили себя знатными дамами, рожденными повелевать. Этому немало способствовала одна скверная горбунья, нашедшая приют в царском дворце, старая злая ведьма. Стоило царю купить новую рабыню, как зловредная старуха начинала ее обхаживать, выпрашивала подачки, безудержно льстила, так что глупая пташка попадалась в ее сети, вообразив себя важной особой. Царю это, понятно, было не по вкусу, он удалял от себя невольницу и приказывал продать ее, а затем покупал новую. Тем он и стал известен по всему миру, но люди, осуждавшие его, не могли понять, что шах искал себе подругу, которая была бы способной на бескорыстную преданность, возлюбленную добродетельную и скромную. Изуверившись в своей судьбе, он услыхал однажды, что в город прибыл торговец, привезший на продажу тысячу прекрасных жемчужин — невольниц из земель Туркестана и Китая. Шах послал за ним. Тот привел свой живой цветник, и царю из тысячи красавиц понравилась одна. Он пожелал купить ее, но осведомился о характере девушки. Торговец почесал затылок:

— Ты сам видишь, о царь, как она хороша и разумна, сладкоречива и благовоспитанна. Но не стану скрывать, все, кто останавливал на ней свой выбор, вскоре возвращали ее в полной неприкосновенности. Дело в том, что есть у нее недостаток, несносный для рабыни: она неприступна, никому не удавалось склонить ее к любви, а тем, кто пытался взять ее силой, она угрожала покончить с собой. У тебя, владыка, как я вижу, нрав тоже непокладистый, думаю, что вы с ней не поладите. Лучше не бери ее, все равно назавтра вернешь!

Но царь его не послушал: в сердце его уже запала искра страсти, из которой разгорался огонь, и он решил купить прекрасную, хотя и не знал, как разыграет с нею партию в нарды* любви и привязанности. Луноликая поселилась в женских покоях дворца, но повела себя совсем не так, как ее предшественницы: она велела запереть все двери, оставив только одну — для повелителя, полностью погрузилась в служение ему, окружила шаха заботой и вниманием. Когда же та горбунья явилась мести перед нею хвостом и дурачить льстивыми речами, девушка и слушать ее не захотела, сказав:

— Никакая я не царица и не госпожа, мне подобает быть здесь покорной служанкой!

Когда слух о том дошел до шаха, он разобрался во всем и тотчас выгнал старуху прочь из дворца. Невольницу же он ни в чем не неволил, хоть и любил ее сильнее с каждым днем, но не домогался, сдерживал свой пыл. Господин сам превратился в раба под влиянием любви, он проводил с ней ночи в опочивальне, устрашенный недремлющим драконом разлуки, не смея отбросить разделявшие их шелка и меха. Однажды он сказал ей:

— О моя трепещущая пальма, живое око моего сердца и душа моих очей! Ты знаешь, как я тебя люблю, ответь же мне правдиво, ибо только от правды зависит моя судьба, как у ребенка Солеймана и Билкис.

И он рассказал красавице такую притчу. У Солеймана и его супруги Билкис был прекрасный сын, но — о горе! — он не владел руками и ногами, был прикован к ложу своему. Однажды Билкис молвила:

— О мой возлюбленный царь, мы с тобой оба здоровы, почему же сын наш поражен таким недугом? Ты столь мудр, я знаю, тебе доступно средство исцеления нашего дитяти. Когда Джебраил* в следующий раз придет беседовать с тобой, спроси его, как нам поступить.

Солейман обещал. И когда Джебраил спустился к нему с небес, он задал ему этот вопрос, а Джебраил обратился к Господу и потом ответил:

— Есть два таких средства: когда ты будешь наедине с женой, каждый должен открыть другому правду, и в тот же миг ваш сын выздоровеет.

Солейман поскорее отправился к супруге, поведал ей тайну, а она отвечала:

— Клянусь, что о чем бы ты ни спросил, я скажу правду!

— Твоя совершенная красота рождает желание в каждом сердце, — начал Солейман, — скажи, а ты сама, желала ли ты других, кроме меня?

И царица ответила:

— О мой царь, ты молод и прекрасен, я тебя люблю, ибо ты велик и добр, ты наш властелин, наше солнце и свет, но, признаюсь честно, когда я вижу красивого юношу, в душе моей загорается огонь желания!

И не успела она вымолвить эти слова, как ее сын воздел над головой неподвижные дотоле руки.

— Матушка! — закричал он. — Мои руки ожили, я перестал быть чурбаном беспомощным!

Царица посмотрела на него, потрясенная, и молвила супругу:

— О владыка людей и духов! Теперь здоровье нашего сына в твоей власти. Твои несметные богатства знамениты во всем мире, ты владеешь горами золота и серебра, жемчугов и алмазов. Скажи, тебя никогда не посещала алчность к чужому добру?

И Солейман, могущественный царь и пророк, так сказал жене:

— Да, я богаче всех царей земных, в моей казне хранятся за семью печатями все сокровища от Рыбы* до Луны, но всё же, когда в дом мой входит проситель, я всегда смотрю ему в руки и думаю: «Какой подарок принес он своему царю?»

И едва он произнес эти слова, сын пошевелил ногами, приподнялся и встал. Он воскликнул:

— Смотри, отец, я теперь могу ходить! Ты, премудрый, сумел исцелить меня словом!

Вот какую притчу рассказал царь своей добродетельной невольнице, а потом продолжил:

— О моя луна, ты ведь знаешь, что я болен любовью к тебе, лишь в твоей власти исцелить меня, отчего же ты так холодна и сурова со мной?

— Ах, это не моя вина, — отвечала красавица, а она уж и сама была влюблена в своего повелителя. — В нашем роду все женщины, выйдя замуж, умирали от родов, такая, знать, наша доля. Но я не хочу ради недолгих утех расстаться с жизнью, ведь у человека нет ничего дороже. Потому я и решила хранить целомудрие и оставаться одинокой, так что поступай со мной, как пожелаешь, хочешь — продай, хочешь оставь у себя. Вот тебе правда обо мне. Но и ты мне ответь, почему ты постоянно берешь новых рабынь, но ни одна из них не остается при тебе надолго?

— Я лишь предоставлял им свободу, — сказал шах, — так как ни одна из них не любила меня искренне. Доброты и ласки у них хватало лишь на несколько дней, а потом они отбрасывали свой долг служения, забывали меру в самообольщении. И я понял, что женщина подобно былинке, поворачивается по ветру, подобно чаше весов склоняет голову лишь перед золотом. Однако же, как чертог ночи наполняется сиянием луны, так и достоинство мужчины проявляется в чистоте помыслов его супруги… Лишь ты одна преданно служила мне, за это я и полюбил тебя.

Но правдивые речи не приблизили шаха к желаемому, его стрела не попала в цель, и он влачил дни свои под бременем печали. Проведала о том старая горбунья, что прежде жила во дворце, и решила, что это подходящий для нее случай вернуть себе былое положение. Она сказала себе: «Видно, пора мне применить хитрость против этой гордячки! Будет знать, как гнушаться мною!» Она пустилась во все тяжкие, проникла в покои шаха и стала учить его, как с помощью злого, но испытанного средства найти управу на непокорную красавицу. Старуха говорила:

— Неужели ты не сладишь с молодой кобылицей, не обучишь ее ходить под седлом? Послушай меня: два-три дня гарцуй пред ней на объезженных конях, сам увидишь, принесет это пользу или нет.

Царь подумал, что старая ведьма права, и вскоре на женской половине появилась новая дева: черноокая и улыбчивая, учтивая и живая, приветливая и привлекательная. Осмотрелась она, осмелела и повела кокетливые игры с шахом, смело бросая кости и продвигая вперед свои фишки. Хозяин притворно покорялся ей, уступал, а потом удалялся с нею вместе в опочивальню. И тут первую красавицу охватило пламенем ревности, пожар разгорался в ее душе все сильней, но она по-прежнему выказывала преданность шаху и рвение в служении ему, хотя про себя и говорила: «Вот какие шутки угодно шутить судьбе! Боюсь, что пошла в ход печь старушки!» (Вы, возможно не понимаете, о чем речь, но та невольница была девушка сведущая, она вспомнила предание о печке старушки из города Куфы, откуда забил неиссякаемый поток воды, положивший начало Всемирному Потопу, и сопоставила этот рассказ с кознями обиженной горбуньи). Но хоть и догадалась она о коварном умысле, усмирить собственное сердце уже не смогла. Однажды она пришла к шаху и молвила:

— Коли ты начал, о государь, вести со мной правдивые разговоры, то не заменяй же этот сладостный напиток на едкий уксус! Не вкусив, ты пресытился мною, предпочел жестокость былой нежности, вверг меня в пасть дракона. Коли ты возжелал моей смерти, так убей мечом, зачем вести эти злые игры? Клянусь тебе, если ты скажешь мне правду, откроешь свои истинные намерения, я отопру свой замок, покорюсь тебе во всем.

Услышав такие речи, шах не стал дольше таиться, выложил возлюбленной все, что было у него на душе, рассказал и о наущениях старухи. Он просил у любимой прощения за причиненную боль, но ведь воду нагревают только над огнем, в огне размягчают железо… Много прекрасных слов было сказано между ними, соловей сел на куст розы, и от его песен распустился заветный бутон желания. Шах снял покрывало с золотого изваяния, отыскал рудник, полный сокровищ, и они, даря друг другу радости любви, вкусили счастье и удовлетворение.

Так рассказывала Бахраму китайская царевна, пока он не уснул сладким сном в ее объятиях.

Повесть хорезмийской царевны, рассказанная в Зеленом дворце

Едва наступил понедельник, царь Бахрам поднял очи к бледнеющей на небосклоне Луне, облекся в зеленые одежды и двинулся к изумрудно-зеленому дворцу, словно пророк Хызр*. Там встретила его зеленоглазая пери — хорезмийская царевна, разделила с ним радости и наслаждения, а когда день стал гаснуть и шаху захотелось послушать искусные речи, раскинула перед ним узорчатые шелка повествования, рассыпала по ним самоцветы слов. И рассказ ее был прекрасен и удивителен.

Царевна говорила о Руме, где жил некий муж в расцвете лет — красивый, добронравный и наделенный умом. Звали его Бишр (а это означает «приятный»). Все в нем было прекрасно и соразмерно, он считался украшением своей страны, лишь одного ему недоставало: жены, столь же доброй и достойной.

Однажды Бишр, веселый и беззаботный, прогуливался в городском саду, как вдруг увидел идущую навстречу женщину в белом покрывале, окружавшем ее, словно облако. Он уже почти миновал ее, но порыв ветра откинул покрывало, и из-за облака глянула такая светлая луна, что Бишр был сражен в тот же миг. Ему открылся дивный лик над кипарисом стана, ланиты, алеющие румянцем, и очи, словно степные серны, жемчуг зубов и нежная сладость уст, — никто не мог бы устоять пред такой красотой, будь он хоть закоренелый аскет и женоненавистник, а бедняга Бишр, в сердце которого впился шип любви, громко вскрикнул, чуть не лишившись чувств. Отчаянный крик его испугал красавицу, и она, опустив покрывало, в тот же миг скрылась. Очнулся Бишр — от луноликой нет и следа, убежала да, верно, прихватила с собой его сердце. «Что мне теперь делать, где искать ее? — сказал себе Бишр. — И достойные ли это поиски? Ведь мужу надлежит владеть собой, побеждая страсти. Не лучше ли мне отправиться в святой город Иерусалим, возможно, там обрету я облегчение своим мукам».

Он вернулся домой, быстро собрался в дорогу и двинулся к святым местам, со смятенным духом, страшась самого себя. Долго возносил он молитвы Господу, а потом решил возвратиться в родные места. На обратном пути пристал к нему попутчик, человек по имени Малиха (то есть «горький»). Был он большой брюзга и спорщик, вечно недовольный всем на свете, всегда готовый к хуле и порицанию. Что ни скажет Бишр, Малиха тотчас переиначит, перевернет, да еще и крик поднимет, бранью сыпать начнет. Притязал он на высшую мудрость, воображал себя прозорливцем и пророком, которому открыты суть вещей и судьбы мира. С утра до вечера только и болтал о том, что для него-де нет в мире тайн, всё-то ему ведомо и ясно, такой он совершенный и несравненный. Покажется из-за гор темная туча, Малиха тут же спрашивает со всей строгостью:

— Почему та туча черна, как смола? Ведь облакам присущ белый цвет.

— Такова воля Йездана, — отвечает Бишр. — Господь один знает, что творит, от Него все свойства и качества.

— Это всё отговорки невежественные, — смеется Малиха. — Ребенку ясно, что черные тучи порождены черным дымом, а молочно-белые облака содержат жемчужную влагу.

И так он твердил с высокомерием ученым обо всем, норовил толковать и объяснять по своему убогому разумению любое, что встречалось им по пути, будь то гора или ветер, песок или камень. Бишру это изрядно надоело, он не выдержал и вскричал:

— Не оспоривай воли небес! Лучше бы ты молчал! Человеку не дано понять причин творенья, наша мысль не в силах объять мироздание. Рассуждать о тайнах, сокрытых за завесой земного бытия, значит упорствовать в заблуждениях, обрекать себя на скорую гибель.

Но несмотря на отповедь Бишра, Малиху всё же не покинул дух зазнайства, он продолжал неумолчно болтать и пустословить. А между тем они шли через знойную и бесплодную пустыню, изнемогая от жары и жажды, так что нутро у них совсем иссохло, мозг в голове почти спекся. Наконец достигли они одинокого могучего дерева, широко раскинувшего свои зеленые ветви, и свалились под ним чуть живые. Тут увидели путники, что у корней дерева виднеется устье огромного кувшина, врытого в землю, который был полон чистой воды. Малиха повернулся к Бишру и сказал:

— Ну-ка ответь, неужели этот кувшин зарыл в землю Творец? Почему же крышкой-то не прикрыл?.. И вообще — откуда и зачем взялся этот сосуд посреди пустыни?

— Добрый человек оставил здесь его в помощь усталым путникам, — отвечал Бишр, — а в землю врыл, чтобы он не разбился случайно.

Малиха принялся его высмеивать:

— Ах ты, недотепа! Да кому это нужно о нас с тобой заботиться? Кто здесь ходит кроме зверей диких? В том-то всё и дело: тут отличное место для охоты, а кувшин этот — ловушка. Как придут звери на водопой, охотники из засады тотчас их подстрелят. Да, приятель, надобно во всяком деле видеть начало и конец…

Но Бишр с ним не согласился.

— Все люди разные, — возразил он, — и мыслят тоже по-разному. Есть такие, что подозревают других в дурных помыслах, которые им самим свойственны. Ты, видно, из их числа.

Достали они дорожный припас, перекусили малость, водой запили, и показалась им эта вода удивительно вкусной, чистой и прозрачной. И Малиха объявил Бишру:

— Ты отойди в сторонку, а я хочу искупаться в этом сосуде, смыть грязь дорожную и соленый пот. А когда освежусь, надо будет разбить этот кувшин, дабы защитить животных от козней охотников.

Бишр стал его отговаривать:

— Добрый человек, не сотвори такого зла! Этот кувшин был нам дарован судьбой, чтобы утолить жажду, как же можно загрязнить эту живительную воду, а еще того хуже — разбить сосуд?! Благородные мужи так не поступают, подумай о других путниках, остановись!

Но тот злокозненный Малиха стоял на своем. Он сбросил чалму и одежду, завернул свои пожитки в плащ, а сам нырнул в кувшин, словно в источник. Но на самом деле это был не кувшин и не чан, а очень глубокий колодец, на дне которого бил холодный ключ. Тот упрямый осёл камнем пошел на дно и утонул, а Бишр тем временем сидел поодаль и горько плакал, что сей нечестивец опоганит кувшин, и из него нельзя будет пить. Так прошло довольно много времени, Бишр встревожился, подошел к воде и увидел, что товарищ его давно погиб, ушел на дно. Бишр испугался и удивился, сломал древесный сук, чтобы выловить тело, и, когда стал шарить в воде, понял, что перед ним выложенный камнем колодец, отверстие которого мастер-строитель укрепил наподобие горловины кувшина, чтобы предохранить воду, чтобы не лезли в нее звери неразумные.

Достал Бишр тело, схоронил его, как сумел, размышляя о тщетности людских ухищрений и неотвратимости судьбы, а потом стал собирать вещи покойного. Тут из его одежды выпал кошель с тысячей золотых. Бишр сказал себе: «Нельзя бросить всё это здесь в пустыне, я должен буду разыскать наследников бедняги и вручить им его достояние». Он связал пожитки в узел, закинул через плечо и зашагал по пустыне.

Много дней шел Бишр, но всё же достиг обитаемых мест живой и невредимый. Отдохнув немного, он отправился на базар и стал спрашивать, не знает ли кто-нибудь хозяина платья. Нашелся честный купец, который вспомнил владельца одежды и указал, где он живет: в богатом дворце на такой-то улице. Бишр отправился туда, постучал в дверь. Ему открыла закутанная в покрывало женщина. Сказал ей Бишр, что пришел к хозяйке дома с дурной вестью, и женщина, — а это и была хозяйка, жена Малихи, — пригласила его в комнаты, усадила на ковер, сама села напротив него.

Бишр повел речь о том, как оказался спутником Малихи, как спорили они по дороге, как очутились у колодца. Рассказал он, как Малиха хотел осквернить колодец и какой бесславный конец его постиг, а в заключение выложил перед вдовой золото покойного и его богатую одежду, которую тащил через пустыню. Женщина внимательно выслушала его, пролила слезы о погибшем, но быстро отерла их и молвила:

— О добрый человек, ты поступил достойно и благородно, явил чистоту помыслов и честность своей природы. Это тем более примечательно, что покойный был редкостным негодяем, несправедливым, безбожным и злобным, как див. Все свои юные годы я загубила, живя с ним, а завлек он меня замуж магией и чародейством. Теперь избавил меня от этого наказания Господь, слава Ему! О мертвых, однако, плохо говорить не следует, главное для меня, что отныне я свободна. И вот что я хочу тебе сказать: вижу я, что ты человек мужественный и верный, собой хорош, тверд душой и ясен разумом, ты мне подходишь. Не возьмешь ли ты меня в жены? Я ведь тоже не обделена красотой, есть у меня и богатство, и земли, и дом. Смотри сам!

С этими словами она откинула покрывало и — о чудо! — Бишр узнал прекрасную женщину, которую случайно увидел в саду и полюбил великой любовью. Он вскрикнул и упал без чувств. Но женщина не растерялась, она тотчас взяла животворный бальзам, одною каплей вернула его в сознание, и Бишр, устыдившись, молвил:

— Не бойся, красавица, я не безумец припадочный, это любовь лишила меня самообладания… Ведь я давно влюблен в тебя, прекрасная пери! Помнишь, мы как-то встретились на дороге, а озорник-ветер сорвал с тебя покрывало? С той минуты я полюбил тебя, но никому не открывал этой тайны, страдал молча. За мое смирение, за то, что никогда я не посягал на чужое, Бог и послал мне тебя — райскую деву, владычицу красавиц!

Так и получилось, что Бишр обрел желанную возлюбленную, он женился на той луноликой и зажил с ней достойно и счастливо. Жену он всегда наряжал в зеленые одежды, говоря, что именно так одеты ангелы в раю.

Закончила прекрасная хорезмийка свой рассказ, и шах Бахрам, умиротворенный, склонил голову на подушки сна и опочил.

Рассказ славянской царевны в Красном дворце

Наступил вторник, он пришелся на тот день месяца дея*, который всех короче в году, но зато он открывает путь к увеличению других дней, приращению их времени, тем и знаменателен. В древности в Иране в эту ночь люди жгли большие костры, пели и плясали вокруг них — звали пресветлое Солнце скорей возвращаться, дарить земле свет и тепло. Вторник считается также днем красной планеты Бахрам; понятно, что шах, который был тезкой небесного Бахрама, облачился во все красное и направился в Красный дворец, где поселилась уроженка земель саклабов, славянская княжна, статная и нежная, словно цветущая яблоня.

Прекрасная славянка встретила шаха радушно и ласково, поклонилась земным поклоном, готовая служить и радости дарить. В полном согласии и любви провели они этот зимний день, а когда подступила к стенам дворца темная ночь, Бахрам попросил царевну осветить ее пленительным рассказом, и она начала свое повествование.

Был когда-то в славянских землях богатый и красивый город, весь разукрашенный, словно невеста к венцу. Правил в этом городе могучий царь, и была у него единственная дочь, которую он берег пуще глаза. Царевна отличалась несравненной красотой: светлым ликом луну затмевала, томными нарциссами очей душу околдовывала, благоуханными локонами, точно арканами, пленяла сердца, но кроме дивной красы был ей дан Господом ясный ум и любовь к познанию. Прочитала она все на свете книги, изучила науки, постигла тайны природы, язык зверей и птиц — что твой Солейман! По всей земле о ней слава прошла, отовсюду женихи набежали, стали ее руки домогаться, силой да богатством выхваляться. Но девица их и знать не желала, а старый царь-отец не хотел ее ни в чем неволить. Тогда и придумала молодая царевна, как от домогательств докучливых спастись: отыскала в том царстве самую высокую гору, воздвигла на ее вершине замок, скрытый в облаках, и попросила отца отпустить ее туда жить. Очень не хотелось царю с любимой дочкой разлучаться, но другого средства уберечь сей сладостный мед от назойливых злых ос он не видел, и дал свое согласие.

Стоял тот замок неприступный на скале, окруженный с трех сторон пропастью, а единственную дорогу к нему преграждали волшебные стражи, которых царевна велела изготовить, воспользовавшись своими познаниями в магии и чародействе. Те стражи были на вид неживые, просто истуканы железные и бронзовые, но обладали они колдовской силой. Едва какой-нибудь пришелец делал шаг к воротам замка, как ближайший стражник оживал, поднимал железную десницу и без промедления сносил булатным мечом голову смельчаку. И никак нельзя было этих истуканов обойти или миновать, — для этого требовалось вести особый счет шагам, который никому не открывали. Да и не ходили обитатели замка этим путем: для самой царевны и отца ее существовал тайный ход, другие ворота, чужим взорам невидимые.

А еще надобно сказать, что та красавица была искусной художницей, великой мастерицей. Однажды взяла она кисти и краски и нарисовала на белом шелку свое изображение в полный рост, а под ним подписала, что, мол, тот, кто желает взять ее в жены, должен пройти через испытания своей любви, выполнить важные условия. Первое такое условие — обладать благородной и самоотверженной натурой, не жалеть жизни ради возлюбленной, уподобиться мотыльку, который летит на огонь свечи и сгорает от любви в ее пламени. А второе — показать силу своего разума, без которой не одолеть волшебных стражей-истуканов. В-третьих, должен влюбленный отыскать скрытый вход в замок, а под конец еще — разгадать загадки, которые предложит царевна.

Красавица велела повесить этот портрет с надписью на городской стене. Что тут началось!.. Искатели ее руки действительно полетели как мотыльки на огонь, да только справиться с хитроумной ловушкой не могли, один за другим головы лишались, гибли как мухи. Тайну заколдованных стражников не удавалось открыть никому, а силой одной с ними справиться было невозможно, самый могучий рыцарь одного-другого истукана сразит, а следующий его самого одолеет, без всякой жалости голову срубит. Так и лежали головы отрубленные вокруг замка, вторые стены крепостные из них выросли, и немудрено: ведь там в скором времени набралось сто тысяч голов!

Жил в тех краях один прекрасный юноша, благородный и смелый, лихой охотник, беспечный ездок. Как-то захотелось ему поохотиться, выехал он из дома, устрашая львов и онагров, и вдруг заметил на стене портрет прекрасной девы, а вокруг — горы черепов пустых. Ясное дело, про охоту он тотчас позабыл, на прекрасный облик взирает, сердце в нем замирает, однако же разум его не покинул, и он понял, что этот клад стережет змея, сладкий финик охраняет ядовитый шип. На такой подвиг нельзя идти с голыми руками, против колдовских чар нужно воспользоваться оружием мудрости, а пагубную страсть скрыть ото всех.

Но сколько он ни подбирал ключей, найти подходящий ему не удавалось, надобно было искать мудрого наставника, который научил бы его, как развязать этот узел. Услыхал он про одного такого мудреца, повелителя стихий, укротителя зверей диких, словом одним покорявшего волшебников злых, утишавшего бурю в море и грозу в небе, и устремился к нему ловчим соколом. Через пустыни и горы пробрался, разыскал мудрого старца в полуразвалившейся пещере, припал к чистому источнику его знаний. Старый мудрец явил ему милость, поделился с ним тайностями своими, научил уму-разуму. И тогда юноша поведал ему о жестокой красавице, недоступном замке и чарах, сгубивших столько людей. А старик всё это уже знал давно, он ведь был прозорливец и хранитель мудрости. Он открыл молодому витязю, как преодолеть трудности пути, разрушить колдовство и выполнить все задачи.

И вот юноша возвратился в отчий край, запасся всем необходимым и пошел на приступ замка. Он был облачен в красные одежды, — в знак того что кровь павших требует отмщения, и с горящими глазами грозно восклицал:

— Не для себя стараюсь я, хочу отомстить за сто тысяч убитых, спасти тех, кто еще жив! Не дам стране обезлюдеть, голову свою сложу, но это наваждение разрушу!

Он разбил свой шатер перед медным замком девы, испросил, как положено, у шаха разрешения на подвиг. А народ уж прослышал, что явился молодой мститель, загорелись надеждой сердца: ведь у тех погибших отцы-матери были. Жар сердечный юношу словно кольчуга облек, душу его согрел. Он отважно вступил в ущелье, где были расставлены железные истуканы-палачи, верным средством уничтожил первого, нарушил его связь с прочими, потом по одному переловил их послушным арканом и побросал в пропасть. Так открылась ему дорога к бронзовым башням твердыни; теперь надо было искать ворота.

Юноша достал тугой барабан, взялся за кожаную колотушку: бьет по барабану колотушкой, звук от медных стен звоном отдается, юноша дальше идет. А как заслышал вместо звона звяканье слабое, понял, что там и есть ворота и ход подземный в замок. Он тотчас подкоп проложил, внутрь прохода тайного проник и очутился прямехонько перед воротами. Как узнала об этом царевна премудрая, прислала к нему гонца с письмом: «Коли ты столь хитроумен и ловок, что сумел справиться с моими стражами верными и вход в замок найти, осталось тебе разрешить последнюю задачу. Подожди два дня в шахском городе, я туда прибуду, вопросы тебе задам и, если ты сумеешь на них ответить, стану твоей женой».

Видит молодой рыцарь, что счастье его не оставляет, сорвал со стены шелк с портретом, рабу отдал, чтоб тот прибрал его подальше, головы срубленные велел схоронить с почетом, а горожан, которые в слезах благословляли его, всех позвал к себе в гости, большой пир устроил. Тут обитатели города ему клятву принесли, дескать, если теперь шах тебе дочку не отдаст, мы этого шаха в прах повергнем, в пыль растопчем, а тебя на его место посадим.

Но прекрасная царевна уже злобу и гордость от себя отринула, сама радовалась удаче благородного юноши. Она приехала к отцу, рассказала ему все и молвила, что пришла ей пора оставить замок, пусть только разгадает витязь четыре ее загадки.

— Опять четыре! — говорит шах. — Может быть, одной хватит?

Но тут девица заупрямилась:

— Коли умом не обделен, справится и с четырьмя! — говорит.

Наутро, едва взошло над миром пресветлое солнце, шах велел собирать весь народ на пир. Столы накрыли в царских чертогах, расставили золотые блюда и чаши, а уж яства такие подали, что и описать нельзя! И когда гости вкусили от этих яств и утолили голод и жажду, шах велел посадить жениха и невесту друг против друга и приступить к испытанию.

Царевна исподтишка на юношу взгляд кинула, усмехнулась про себя, вынула из ушей две жемчужины чистые и подала их казначею со словами:

— Отнеси нашему гостю этот мой вопрос, пусть соизволит на него ответить.

Тот повиновался. Юноша перлы принял, тотчас весы достал, взвесил их, смерил и из своего кошелька отобрал три других жемчужины, по размеру подобных первым, отослал все пять царевне. Взяла она пятерку жемчугов, гирьку серебряную на чашку весов кинула, вес каждого проверила, а потом той же гирькой их в порошок растерла, добавила щепотку сахарной пудры, перемешала и опять гостю передала. Все присутствующие глаза широко раскрыли, а юноша никакого замешательства не выказал, велел подать ему чашу молока, высыпал туда смесь, размешал и назад к царевне отправил. Девушка выпила молоко, а из осадка на дне замесила тесто и разделила его на пять равных частей, снова взвесила… Потом сняла с пальца перстень драгоценный и вручила его своему посланцу. Получив кольцо, витязь надел его на палец, а затем вытащил дивный самоцвет, который ярким огнем горел, — и передал невесте. Взяла она тот камень огневой в руки, потом распустила ожерелье свое драгоценное, выбрала там другой, под пару присланному, все прочие перебрала — нет третьего, им подобного. Она в те два золотую нить продела, вернула их юноше. А он велел подать ему голубую бусину, нанизал ее рядом с сияющими самоцветами и тем завершил обмен. Царевна при виде этого расцвела улыбкой, приняла самоцветы и бусину и молвила отцу:

— Ну, отец, я спор проиграла, теперь дело за тобой, готовь свадьбу, отдавай меня победителю и избраннику моему, которому нет равных в мире.

Царь очень обрадовался такому повороту дела, но сказал:

— Душа моя любезная, хоть я и видел каждый твой вопрос и его ответ, смысл их остался для меня сокрытым, расскажи мне по порядку, что все это означало?

И премудрая царевна ему ответила:

— Когда вынула я из ушей две беспорочные жемчужины и послала ему, я хотела сказать: «Жизнь — всего два дня, прихода день и день ухода». А он в ответ мне: «Даже если бы их пять было, пролетели бы они так же быстро». Тогда я растерла жемчуг и смешала с сахаром, подразумевая, что если замутить жизнь сладострастием, то вновь разделить их будет никак нельзя. Но он высыпал порошок в молоко, и вот сахар растаял, а тяжелый жемчуг опустился на дно, — так легко решил он эту трудную задачу. Выпила я молоко, признала, что я пред ним — ровно младенец, и тотчас послала ему свое кольцо обручальное, то есть согласилась стать его женой. Он же, прислав мне бесценный самоцвет, как бы говорил, что нет ему в мире достойной пары, как нет равного тому самоцвету. Но я подобрала камень той же цены и свойств, в знак того, что я ему не уступаю, и тогда он одарил меня благодатной бирюзой, чтобы защитить наше счастье от дурного глаза. Вот почему я радуюсь всей душой.

Царь увидел, что дочь отбросила непокорство и гордыню, тотчас устроил все что надобно для свадебного торжества, разбросал вокруг сласти, воскурил благовония и соединил брачными узами два сияющие светила, сочетал розу с кипарисом, и они зажили мирно и счастливо, в радости и наслаждениях.

На том славянская княжна завершила свой рассказ, а утро уже окрасило все вокруг алым цветом розовых лепестков, но Бахрам не спешил уходить, он обнял стан прекрасной подруги и спокойно уснул.

Повесть магрибинской царевны, рассказанная в Голубом дворце

В среду, как только лучи солнца коснулись небесного свода и густая чернота сменилась сияющей лазурью, шах, влекомый сладостным желанием, направился к Голубому дворцу, дабы встретиться с его хозяйкой, прекрасной царевной из Магриба*. Жаркими и сердечными были ее ласки, так что зимний день показался особенно коротким, а вечер нагрянул неожиданно, но Бахрам захотел продлить время радости и обратился к царевне с просьбой показать свое искусство рассказчицы. И она отверзла алые уста, вознесла хвалу шаху, а затем стала ткать чудесный ковер повествования.

Жил в Египте купец, говорила прекрасная Азариюн, звали его Махан, стройный и пригожий, богатый и удачливый. Красотой и добрым нравом он привлекал к себе сердца, словно Юсуф Египетский*, так что было у него множество друзей, и каждый стремился сделать ему что-нибудь приятное, зазвать к себе в гости, устроить прием в его честь. Однажды пировал он с приятелями в саду одного из них, застолье продолжалось весь день, перемены блюд следовали одна за другой, да и выпито было немало, неудивительно, что к вечеру у Махана зашумело в голове, и захотелось ему немного передохнуть от буйного веселья, удалиться из круга пирующих. Поднял он глаза к небу, увидел, что ладья месяца качается как на волнах, и побрел, шатаясь, в чащу густую, заплутался между деревьев. Место показалось ему незнакомым, стал он озираться кругом и заметил в отдалении человека, который представился ему известным. Тот приблизился, произнес приветствие, и Махан окончательно узнал его — это был его сотоварищ по торговым делам. Он сказал:

— Как хорошо, что я тебя нашел! Караван наш с ценным грузом прибыл к городским воротам, но час был поздний, стражники уже заперли ворота, пришлось оставить груз в загородном караван-сарае. Я оставил там сторожей, отправился за тобой и по пути отыскал тут пролом в городской стене, — если мы воспользуемся им и переправим ночной порой товары в лавку, не придется утром платить пошлину. Давай же поторопимся!

И они осторожно покинули сад, как тени, заспешили по степи под покровом ночной темноты. Приятель быстро шагал впереди, а Махан следовал за ним неотступно, точно пыль из-под пяток. Так шли они долго и Махану вдруг подумалось: «Что это — сон? Или, может быть, я все еще пьян? Мы идем уже несколько часов, а никого и ничего не видно, — где караван, где двор заезжий? Однако друг мой, верно, знает дорогу». И они продолжали торопливый путь, пока не пропел где-то вдалеке первый петух. И тотчас сотоварищ его скрылся из глаз, растаял в воздухе словно дым. Махан в замешательстве остановился и тут почувствовал, что ноги не держат его, так он утомился. Повалился он наземь, где стоял, и погрузился в сон тяжелый, а когда проснулся, голова его прямо раскалилась от полуденного солнечного зноя и сколько он ни искал взором розовых садов или хотя бы кустика жалкого, не увидел ничего кроме песков пустыни да зловещего горного склона, изрытого пещерами, из которых высовывались отвратительные змеи. Хотел Махан бежать прочь — ноги не идут, отяжелели, словно свинцом налились. Кое-как побрел он, а куда неизвестно, не видно дорожных примет, нет проводника… И вот уже снова ночь опускается, страшные призраки витают в темноте. Обессиленный, он упал у входа в какую-то пещеру, дрожа от ужаса, боясь поглядеть вокруг. А когда решился открыть глаза, то увидел проходящих мимо мужчину и женщину, которые тащили на спине вязанки хвороста. Они тоже приметили лежащего на дороге Махана, и мужчина окликнул его:

— Кто ты и откуда, как здесь оказался?

— Зовут меня Маханом, а больше ничего не ведаю, здесь я чужой, и место это мне неизвестно, — ответил юноша и рассказал им, как попал в пустыню.

Мужчина сказал:

— Оставаться здесь нельзя, здесь дивы обитают, а для людей это место опасное.

— Помоги мне, добрый человек, выведи отсюда, — вскричал Махан, — ведь товарищ мой исчез неведомо куда!

— Это был не друг твой, а злой дух, Хаиль-Пустынник, который заманивает беспечных странников в пустыню, а потом пожирает их. Чудом удалось тебе спастись. Но мы тебе поможем, доведем до города, мужайся! Следуй за нами.

И Махан поплелся за ними, еле передвигая ноги, так и шли они до самого рассвета. Но едва показалось на небосводе блистательное светило, доброжелательные спутники растворились под его лучами как бесплотные тени… А Махан опять упал на песок в изнеможении и проспал до полудня. Когда же проснулся он, то обнаружил, что лежит подле склона, который избрали своим обиталищем львы и тигры, чуть ли не в самом их логове. Из последних сил заторопился он подальше оттуда, потащился неведомо куда по пышащей жаром пустыне.

Вновь потемнел купол небес, опустился мрак на землю, и Махан забрался в какую-то яму и забылся сном, проспал до полуночи. Разбудил его топот копыт. Он открыл глаза и увидел всадника, который вскачь приближался к нему на горячем коне, а другого коня вел в поводу. Всадник мигом поравнялся с Маханом и крикнул:

— Кто ты, зачем затаился в яме? Отвечай, а не то снесу голову с плеч!

Объятый страхом, Махан поспешно сказал:

— О благородный витязь, выслушай меня, несчастного!

И он поведал ему обо всем, что с ним случилось. Незнакомец был очень удивлен и озабочен, он молвил:

— Я вознесу за тебя молитву, ибо знай, что ты чудом спасся от двух чудовищ, ведь эта пара были не люди, а злобные гули-людоеды*, которые вели тебя в свое логово, чтобы там растерзать, да не успели до рассвета, когда кончаются их чары. Беги же отсюда, пока жив, воспользуйся моим запасным конем, да смотри, в пути не говори ни слова, только поводья держи и не отставай от меня.

Махан взгромоздился на скакуна, и тот помчался с ним быстрее ветра через ущелья и холмы. Наконец с вершины высокой горы открылась их взорам широкая равнина, в которой, видно, кипело веселье, так как отовсюду раздавались приветственные и радостные клики: «К нам, к нам!» или «Скорей иди, чаша уж налита!» Можно было подумать, что там собралось общество друзей веселых! Но на самом деле в долине той копошились и громоздились черными кучами ужасные, безобразные гули и дивы, отвратительные чудища, одно страшнее другого. Огромные и уродливые, черные, косматые или безволосые, словно пиявки, они то вздымались до самых облаков, то пресмыкались в грязи, показывая звериные рыла, хоботы, рога, размахивая смоляными факелами, изрыгая зловонный дым и пламя. Завидев Махана, они принялись кровожадно вращать глазами, скалить острые клыки, в нетерпении прыгать и приплясывать, сопровождая эти телодвижения угрожающим воем и улюлюканьем. Конь под седлом Махана тоже заскакал, взвился на дыбы, и юноша в ужасе увидел, что у него вдруг выросли черные крылья, а вместо лошадиной морды появились семь жутких драконьих голов. Эта мерзкая скотина принялась извиваться и топотать когтистыми лапами, а Махан на его спине был совершенно беспомощен, словно щепка, уносимая бурным селем, грязевым потоком, низвергающимся с вершины гор. Чудовищный конь подбрасывал его, ловил на лету, издавал грозное ржание и свирепый рык, пока не разверзся алый край небес, точно львиная пасть, и не пришла пора тому порождению ада исчезнуть, скрыться вместе с убегающей тьмой. А Махан рухнул на землю в беспамятстве.

Пролежал он под безжалостным солнцем до середины дня, а когда очнулся и поднялся кое-как, то увидел вокруг себя пустыню, голую и бесплодную, раскаленную докрасна солнечным жаром, точно адская плаха. С неимоверным трудом заставил себя Махан покинуть это зловещее место, обитель гибели, устремился прочь бегом, судорожно глотая отравленный воздух, и под конец дня перед ним забрезжил зеленый островок, где росли деревья и протекал чистый ручей. Махан напился воды, умылся и возблагодарил судьбу, говоря себе: «Отдохну здесь, коли я сбился с пути. То, что со мной случилось, вызвано было больным воображением, воспаленным бессонницей разумом». Он заметил за деревьями пещеру, решил укрыться под ее сводом и обнаружил там лестницу, ведущую глубоко вниз. До самого дна спустился он, пройдя, наверно, тысячу ступеней, а там, почувствовав себя в безопасности, лег и погрузился в сон. Когда же отоспался хорошенько и проснулся, стал оглядывать темные своды пещеры и увидел, что в одном месте камень раскололся и сквозь щель в его убежище проникают лучи луны. Он подошел ближе к разлому и увидел, что за ним раскинулся дивный сад, купающийся в лунном сиянии. Ветви деревьев сгибались под грузом спелых плодов, чего там только не было! Румяные яблоки налились сладким соком, гранаты, полные рубиновых зерен, казались чашами с багряным вином, золотистые шары айвы источали благоухание, фисташки приоткрыли ротики в улыбке, инжир, виноград, дыни, — всего здесь было в изобилии. Махан выбрался в сад, и ужасы прошедшей ночи сами собой изгладились из его памяти. Он жадно накинулся на сладостные плоды, дабы утолить терзавший его голод, как вдруг раздался крик: «Держи вора!», и на него налетел разъяренный старец с дубинкой, замахнулся и опять завопил громким голосом:

— Как ты посмел залезть в мой сад, бродяга безродный?! Сроду у нас здесь воровства и разбоя не бывало, откуда ты взялся, отвечай!

Обмирая от страха, Махан отвечал:

— Я попал в беду, оказался здесь не по своей воле. Пожалей меня, помоги, будь милостив!

Старик немного успокоился, отложил дубину и стал расспрашивать незваного гостя, что с ним стряслось. Тут и у Махана отлегло от сердца, он поведал хозяину сада свои приключения и горести, рассказал обо всем откровенно, и старец, преисполненный изумления, молвил:

— Да, такой судьбе не позавидуешь! Поблагодари Бога, что удалось тебе прервать эту череду злосчастья, отыскать сей добрый приют. Вокруг моего сада простирается глухая и безжизненная степь, населенная лишь злобными духами, которые только и мечтают злой ворожбой завлечь к себе слабого человека, закружить, запугать его бесовскими хороводами, злыми играми. Они-то и напали на тебя, несчастного, налетели черным роем. Теперь же все позади, выпей чистого вина и передохни под моим кровом. Дом у меня — полная чаша, в амбаре не только зерно, но и золото полновесное хранится, оставайся, станешь моим сыном, я тебе невесту сыщу, имущество свое вам завещаю, соглашайся!

— Хоть я того и недостоин, — сказал Махан, — но быть сыном столь благородного кипариса безмерно рад.

Он поцеловал старику руку, а тот, ухватившись за него, тотчас скрепил договор их клятвой и повел юношу в глубь сада, где виднелся высокий мраморный чертог. Вошли они в двери, оказались в зале просторном, стены и пол там мраморные, полированные, а потолок образован переплетением ветвей платанов, чинар, тополей. Сквозь него проглядывают светильники звезд, отражаются в прекрасном водоеме, играют огоньками в медных украшениях на дверях. Над широкою лежанкой, крытой ковром, пологом склонилась крона могучего дерева, а в развилке ветвей его угнездился престол, украшенный изящной резьбой, с златоткаными покрывалами, мягкими подушками.

Старик сказал:

— Поднимись на этот тахт*, отдохни. Коли проголодаешься — к твоим услугам скатерть накрытая, кувшин с родниковой водой, я же отлучусь ненадолго, пойду приготовить для тебя покои. Пока я не вернусь, ты с тахта не сходи, берегись глаза дурного — нынешняя ночь опасна. Зато утром все беды минуют.

С этими словами старик устроил его меж древесных ветвей, а сам ушел. Махан утолил голод и жажду и уж хотел вздремнуть на пуховых подушках, как вдруг увидел, что в тот покой входят семнадцать царственных красавиц, каждая со свечой в руках, каждая разодета в шелк и кисею. Светлой вереницей вступили они в двери и расположились на лежанке-суфе*, которая была прямо под той развилкой древесной. Самая прекрасная из них села в середине, остальные полукругом разместились подле нее — и пошло у них веселье, поют, словно птицы райские, играют на арфах и лютнях, а другие в пляс пустились. Стройный стан изгибают, руками тонкими неведомые письмена в воздухе выписывают, ноги быстрые так и мелькают, легкие одежды развеваются, так что открывают прелести сокровенные…

Махан у себя на дереве весь истомился, глядя на эти пляски, очень уж хотелось ему вниз спрыгнуть, но все же стерпел, вспомнил, что старик ему наказывал до его прихода не спускаться. А девицы внизу устали петь и играть, опять уселись вокруг своей предводительницы, принялись за еду и напитки, которые принесли с собой. Тут их повелительница сказала:

— Чую я благовонное дыхание, которое доносится с ветвей этого дерева, верно, там притаилась родственная нам душа! Подруга, ступай, позови робкого гостя скорей присоединиться к нам.

Одна из пирующих подошла к тому месту, где прятался в ветвях Махан, и стала призывать его речами сладостными, словно соловьиные песни. Тут он мигом сорвался вниз, враз позабыл все наставления и предостережения старца, ибо любовь смела с дороги всякий стыд и долг. Первая красавица пришла в восхищение от его красоты, с почетом усадила подле себя, начала ухаживать за ним со всем старанием и радушием. Кубок за кубком пили они рубиновое вино, речи становились все нежнее, а ласки — все смелее, пока не пала меж ними преграда скромности. Взглянул Махан на луноликую: она сидит пред ним розоликая и белогрудая, живая, как ртуть, с горящими очами и алыми устами, протянул руку, обнял ее тонкий стан, прижал этот китайский кумир к своей груди, еще раз взглянул — и обмер от ужаса. Увидал он в своих объятиях страшного ифрита* с оскаленной пастью, с черными рогами, загнутыми клыками, горбатой спиной, испускающего зловоние и злобно хохочущего. Этот адский дух хрипел ему в лицо, корча жуткие рожи:

— Вот теперь-то ты в моей власти! Ты ведь только что целовал мои губки, ласкал мои плечи, грудь нежную кусал. Почему же остановился, куда подевался твой страстный пыл? Ты ведь весельчак, гуляка, — что же притих?

Так этот свирепый дракон издевался над Маханом, изрыгая из пасти дым и пламя, а вокруг них скакали и прыгали чудовища с кабаньими копытами, ослиными хвостами, изогнутыми рогами, рачьими клешнями. Юноша в голос рыдал, кричал отчаянно, прощаясь с жизнью, но тут раздалось пение петуха, возвещавшего рассвет, и бесовское племя сгинуло, бежало вместе с ночью, оставив Махана, поверженного у дверей дворца.

Постепенно сознание вернулось к нему, стал он осматриваться вокруг, и что же увидел? Отвратительный грязный пустырь, свалку нечистот да нагромождение голых скал, которые ночью показались ему дворцом, высохшие ядовитые колючки вместо благоухающего сада, падаль смердящую и мусор, обглоданные зверями кости возле зловонной лужи… «Сохрани Господь, что же я пил ночью из винной чаши?» — думал Махан, проклиная свое легковерие и сокрушаясь от души. Побрел он по пустыне, пока не достиг чистого источника, там смыл слезы и пот и обратился с молитвой к Творцу, прося просветить его и обратить на добрые дела. Долго он лежал, простершись на земле покаянно, а когда поднялся, увидал пред собой светлоликого человека в зеленых одеждах.

— Кто ты, явившийся мне в этот горький час? — спросил Махан.

— Я — Хызр*, скорбящий о твоей судьбе, — отвечал пришелец. — Услышал я твои мольбы и обеты и пришел помочь тебе, вывести тебя отсюда. Дай мне руку и закрой глаза, а через мгновенье открой снова.

Махан так и поступил. Когда он открыл глаза, то оказался у дверей своего дома, из которого увел его див. Вошел внутрь и увидел своих друзей, молча сидевших в траурных синих одеждах, в глубокой печали, — они оплакивали своего пропавшего товарища. И Махан тоже облачился в одежды скорби, ибо поселилась навеки в душе его грусть, носил он синее до самой своей смерти.

На том магрибинская царевна-луна окончила свою повесть, а Бахрам заключил ее в объятия и уснул.

Повесть румийской царевны, рассказанная в Сандаловом дворце

Четверг издревле считается благоприятным днем и посвящен он светлой и счастливой планете Моштари (Юпитер). Поэтому в четверг Бахрам поднялся с зарей, надел платье сандалового цвета и двинулся к сандаловым чертогам, где дожидалась его прекрасная дочь счастливого Рума, царевна Хомай. Она склонилась перед шахом, подала ему чарку с вином и пустила в ход все свои сладостные чары, чтобы угодить царственному повелителю и супругу. Весело и беззаботно провели они день под сандаловыми сводами, а когда небосклон потемнел и в пасти небесного дракона засверкали жемчужные звезды, Бахрам пожелал, чтобы красавица завершила день приятной сердцу историей. Румийская царевна извинилась, говоря, что она не мастерица складывать изящные речи на чужом языке, то есть по-персидски, но пообещала рассказать кое-что забавное, повеселить гостя. Эту историю вы сейчас узнаете, а сколь она весела, решайте сами.

Двое юношей, знакомых с давних пор, покинули однажды свой город и отправились в дальний путь по торговым делам. Одного из них звали Хейр, что значит «добро», а другого — Шарр, что означает «зло», и надо признать, что нрав и обычай каждого из них соответствовали данному ему имени. Дорогой этой они шли впервые, но Хейр во время путешествия расходовал свои припасы, а Шарр — берег. Через пару дней вступили они в дикую и безлюдную пустыню, до того знойную, что в ней бронза готова была расплавиться, а мозг в головах у путников закипеть. Воды там не было совершенно, но Шарр знал об этом заранее, он взял с собой большой мех с водой и скупо расходовал жидкость из него, а Хейру, который быстро истратил свою, ее не предлагал. Мучительно страдая от жажды, Хейр из последних сил сдерживался, дабы не отягощать товарища нескромными просьбами, а тот и не думал проявить великодушие и поделиться, пил драгоценную влагу втихомолку, будто и не замечая, что кожа спутника иссохла, а губы потрескались от жара.

А у Хейра были с собой два драгоценных и крупных лала — рубина чистой воды, которые, однако, лишь ласкали взор, но не утоляли телесной муки. Хейр вынул прекрасные каменья и предложил их Шарру.

— Друг, — молвил он, — я умираю от жажды, возьми эти рубины, а взамен дай мне напиться, хоть глоток дай!..

Тут-то и показал Шарр свою истинную природу, он ответил:

— Ты, верно, хочешь выжать воду из камня, но напрасно стараешься! Ты хочешь вручить мне эти рубины без свидетелей, чтобы в городе отречься от своих слов и забрать их обратно? Не на дурака напал! Я тоже в разных хитростях разбираюсь. Не нужны мне эти самоцветы, подавай мне другие, которые не сможешь после отнять.

— О каких самоцветах ты говоришь?..

— Да о чем же еще, как не о твоих глазах! Ведь в мире нет ничего ценнее. Вот за них я уступлю тебе свежей водицы.

— Побойся Бога, земляк, — стал увещевать его Хейр, — неужели за глоток воды ты погрузишь меня в вечный мрак? Да и что тебе проку в моих глазах? Ты от них не станешь богаче или счастливее, а меня ввергнешь в муку нескончаемую.

— Ничего не желаю слушать! — воскликнул Шарр. — Хочешь воды — отдай мне глаза, а уж я ими распорядиться сумею.

Хейр растерялся, от раскаленного дыхания пустыни в голове у него помутилось, терпения не осталось и он со вздохом молвил:

— Неси свой кинжал, только напои меня!

Про себя он, конечно, надеялся, что Шарр не выполнит своего намерения, не допустит такого злодейства, но тот гнусный негодяй вихрем подлетел к нему, вырезал острым клинком очи из глазниц, — так вор выламывает драгоценные камни из оправы, а затем забрал все добро несчастного Хейра, деньги и ценности и, бросив ослепленного страдальца в пустыне, скрылся.

А неподалеку от тех мест пас свои стада один достойный муж, богатый кочевник-курд. Курды ведь люди вольные, они постоянно бродят по горам и долам, по просторам равнин, легче ветра перебираются с места на место, сегодня здесь привал устроят, а завтра уж и нет их, увели своих верблюдов и овец в иные края. У старого курда была прекрасная дочь, юная смуглянка, которая расцвела словно роза под отцовским крылом: черные косы до земли достают, дивное личико в безлюдной степи свету солнца открыто, все дороги степные ей ведомы, все уголки знакомы. Она взяла большой кувшин, поставила на плечо и отправилась за водой к скрытому от взоров чужих людей источнику. Наполнила кувшин доверху и уже собиралась возвращаться, как вдруг услыхала за пригорком слабый стон. Девушка пошла туда и обнаружила на песке умирающего Хейра, залитого кровью. Легче серны подбежала она к нему, спросила:

— Кто ты, как попал сюда? Кто свершил над тобой такое злодеяние?

— О благородная, повесть моя длинная, а сил мало, я умираю от жажды, если ты хочешь спасти меня — дай напиться!

Девушка тотчас напоила его, сбрызнула водой, подобрала брошенные изувером глаза, — хоть и были они залиты кровью, но еще не совсем помертвели, и сердобольная курдская дева осторожно вложила их назад в глазницы, перевязала чистым платком, кое-как подняла беднягу Хейра и повела к отцовскому шатру. Там она доверилась старой няньке и матери родной, а когда вернулся отец, рассказала все ему. Тот курд был человек благородный и сострадательный, он пожалел несчастного юношу, понял, что горемыка стал жертвой людского коварства, и сказал:

— Может статься, мы сумеем помочь страдальцу. Тут неподалеку видел я дерево — растут из одного корня два ствола и оба обладают силою целебной. Листья одного лечат от падучей болезни, а листья другого возвращают зрение.

Дочка со слезами стала умолять отца поскорее изготовить целительное снадобье, спасти юношу, тот сжалился и немедленно отправился к чудесному дереву. Возвратился он с горстью листьев, тщательно измельчил, истолок их в ступке, сок слил, отцедил и этой жидкостью велел смазывать кровавые глазницы несчастного, куда вложены были безжизненные очи. Девушка так и сделала. Пять дней она прикладывала к ранам примочку с бальзамом, — а он был жгучим, едким, так что больному приходилось вновь и вновь страдать, — потом повязку сняли, и свершилось дивное дело: Хейр вновь прозрел, увидел Божий мир! Он поведал гостеприимным хозяевам всю свою печальную историю: про злодея Шарра, про его коварство и злобу свирепую, и они содрогнулись от ужаса и преисполнились еще большего сочувствия к нему. Уж как он благодарил великодушных исцелителей своих, описать невозможно! Остался он в их шатрах (а как только у него открылись глаза, мать и дочь, верные обычаям скромности, закрыли лица), стал помогать старому курду пасти стадо, берег и охранял его добро. Хейр проявил немалую ловкость, управляясь с табунами, умел и гурт собрать, и хищников опасных прогнать, — курд на него не нарадуется. Каждое утро угонял Хейр стада в степь, возвращался лишь к ночи, а женщины так его полюбили за пригожее лицо и добрые повадки, за страдания перенесенные, что не знали, как ему и услужить, что подать, чем накормить-напоить. Прекрасная дочка курда втайне отдала ему сердце — ведь она своими руками его выходила, да и перед достоинствами его устоять было невозможно, а он, хоть и не видел никогда ее лица, тоже полюбил ее страстно, покоренный душевной красотой юной девы, которую он узнавал по походке, легким движениям да мелькнувшей разок-другой из-под покрывала тонкой руке. Хейр загрустил, думалось ему: «Видно счастье от меня совсем отвернулось, коли послала мне судьба любовь к такой девушке… Ведь она богата, завидная невеста, а я бедняк, которого приняли в дом из жалости. Ни выкуп я не могу заплатить, ни содержать жену возможности нет. Недостойно мне дольше здесь оставаться, надобно уходить».

В таких размышлениях провел он неделю, а потом решился. Вернулся вечером со стадом к шатру, сел перед стариком-хозяином и его дочерью, склонился низко и во всем признался, открыл им боль сердца, молвил так:

— О добросердечный муж, друг гонимых и страждущих! Ты вернул меня к жизни, осветил зрением погасшие очи, принял под твою счастливую сень! Всем я тебе обязан и благодарен тебе до конца дней моих. Но злоупотреблять добротой достойных стыдно и грешно, а отплатить вам добром я пока не в силах, ведь я остался сир и наг. Быть может, пошлет мне Господь удачу, даст мне в руки средство, чтобы мог я исполнить свой долг перед вами… Теперь же надлежит мне возвратиться в родные края, уйду я, но оставлю здесь свою душу, навсегда прикованную к праху у твоих дверей. Не взыщите, не поминайте лихом!

Только окончил юноша свою речь, курдское семейство словно огнем охватило: заплакали все, зарыдали, объятые скорбью и унынием. Старик долго сидел, молча утирая слезы, а потом вдруг поднял голову и улыбнулся. Он сказал:

— О добронравный, не спеши! Не подвергай себя опасности одинокого странствия: вдруг опять окажешься ты жертвой злодеев или разбойников? Разве худо тебе было с нами? Ты ведь знаешь, у меня одна лишь дочь, а богатств много. Дочка моя собой хороша, поверь моему слову, умна и добра. Женись на ней, ты станешь мне сыном, а ей мужем, о золоте же и прочем не заботься, у меня на всех хватит.

Хейр упал пред курдом ниц, поцеловал землю, как перед царем, после того просидели они за беседой до полуночи и, веселые и довольные, улеглись спать. А наутро старик хозяин встал пораньше, приготовил все потребное для свадьбы и с любовью отдал свою дочь Хейру — словно Зухру* вручил Утариду*. И зажила счастливая чета в согласии и довольстве, а свадебным подарком им стало всё достояние старого отца: несметные стада, шатры, золото чистое.

Однажды Хейр, следуя за стадом, пришел к тому чудесному дереву, которое принесло ему исцеление. Набрал он с него листьев, набил ими переметную суму: в одно отделение сложил те, что помогали от падучей, в другое — от слепоты. Дело в том, что царевна той страны страдала от страшного недуга, падала замертво наземь, билась в судорогах, с пеной на губах, никого к себе не подпускала. Шах велел объявить повсюду: «Кто мою дочь вылечит, за того ее замуж отдам, а кто только притворится лекарем, чтобы красу ее подглядеть, тому велю голову отрубить». Слух о том прошел по всем краям и странам, много охотников попытать счастья ко двору шаха являлись, да удачи никому не было: головы свои там оставили, погибли бесславно, а царская дочь все болеет. Хейр тоже об этой беде услышал, жалко ему стало несчастную девушку, решил ей помочь, написал шаху письмо, мол, я могу убрать с вашего пути этот мучительный шип и исцелить твою дочь, но сделаю я это не ради награды, а из сострадания во имя Бога.

Шах получил его послание, приказал допустить его к престолу и молвил:

— Благородный чужестранец, назови мне свое имя!

— Меня зовут Хейр, — ответил юноша.

И шах решил, что это имя — доброе предзнаменование. Он повелел:

— Приступай поскорее к лечению и пусть сопутствует тебе удача!

Хейра провели в покои царевны и он увидел больную: дева редкой красоты, яркая и статная, билась как львица, схваченная невидимым арканом; с искаженным мукой лицом, она извивалась словно водяной змей. Юноша тотчас изготовил из листьев лечебное питье, напоил несчастную этим снадобьем, и она затихла, погрузилась в сон, а Хейр отправился домой.

Царевна проспала три дня, а на четвертый встала совершенно здоровая и спокойная. Царь-отец, услышав такую весть, вскочил с тахта своего и, не надев даже обуви, поспешил во дворец дочери. Видит, дочь полностью исцелилась, разум вернулся к ней и память. Поклонилась она государю, как положено, а он от радости слов не находит. Тогда заговорила царевна:

— Дорогой отец, ты всегда свое слово держал, обманщиков и мошенников всегда примерно наказывал, что же ты не воздал по заслугам тому, кто меня исцелил? Ведь такой человек достоин стать моим супругом.

— Правильно ты говоришь, дочка, — согласился шах и велел тотчас разыскать Хейра, который уже уехал в степь, к своим стадам. Привели его к государю, тот попенял ему за скромность излишнюю, подарил халат со своего плеча, царский пояс, посох, драгоценными каменьями украшенный, потом велел празднично украсить город и сыграл свадьбу Хейра со своей дочерью. Стал Хейр царским зятем, посрамив зло, утвердив победу добра.

А у главного шахского вазира тоже была красавица дочь, белая и румяная, стройная и чернокудрая. Одна беда: пострадала девушка от оспы, ослепла бедняжка, хотя красоты не потеряла. Стал вазир умолять Хейра, чтобы тот и ей помог, вернул зрение. Хейр себя просить не заставил, он был человек сердобольный, и вот уже луноликая прозрела, а затем по велению отца вошла в дом Хейра третьей женой.

Вот какое блаженство выпало недавнему страдальцу: три редкостных жемчужины обрел он, а все благодаря своей доброте и благородству. И теперь он проводил один день у дочери вазира, а потом на два дня оставался в покоях царевны или три дня миловался с любимой своей, дочерью старого курда, которая спасла его и от смерти, и от слепоты. Так он наслаждался жизнью и однажды вышел поутру в сад, чтобы освежиться, как вдруг увидел неподалеку от садовой ограды знакомое лицо: то был негодяй Шарр, который торговался с каким-то купцом. Узнал его Хейр и приказал страже привести к себе, когда он завершит торговую сделку. Сам сел под раскидистым деревом, верный курд с мечом в руке встал рядом. Подошел Шарр, подобострастно склонился пред царственной особой, но не узнал Хейра. А тот его спрашивает:

— Скажи-ка, купец, как тебя прежде звали?

— О государь, я зовусь Странник, известен я своей удачей в делах, — отвечает Шарр.

— Говори свое настоящее имя, а не то пожалеешь!

— Нет у меня иного имени, великий царь.

— Не увиливай от правды! — воскликнул Хейр. — Мне известно, что ты гнусный изверг Шарр-злодей, заслуживший свое мерзкое прозвание! Смотри, подлец, не ты ли вырвал жаждущему в пустыне глаза за глоток воды? Не ты ли обокрал изувеченного и бросил его умирать? Но Всевышний спас меня от смерти, и под его защитой обрел я зрение, царство и благополучие, а ты, убийца, обретешь казнь за свои преступления.

Тут только Шарр узнал Хейра, пал к его ногам с громкими воплями:

— О шах правдивый, поступи по правде! Коли назвали меня «зло», значит такой путь мне судьба предназначила, злодейство мое небеса предопределили, но ведь и тебя не зря «добром» назвали, надлежит тебе доброту свою явить, отпустить меня с миром!

Делать нечего, махнул рукою Хейр, чтобы освободили хитроумного мерзавца, и тот полетел прочь словно испуганная птица. Да только грозный курд за ним степным орлом ринулся, мечом рубанул — и снес проклятому голову с плеч, приговаривая:

— Добрый Хейр о благом помышляет, а я зло истребляю. Отправляйся в ад, богомерзкий, там уж тебя дожидаются!

Он обыскал труп и нашел спрятанные в поясе два рубина, которые негодяй украл у Хейра, подал их хозяину, но тот сейчас же подарил их курду, говоря:

— Ты вернул мне зрение, твоими стараниями я жив остался — за твое добро нет в мире платы достойной, друг мой дорогой!

Вот как счастливо и хорошо все устроилось, завершила свой рассказ прекрасная румийская царевна, а Бахрам заключил ее в объятия, оберегая как зеницу ока от зимнего ветра и превратностей судьбы, и уснул до утра.

Повесть иранской царевны, рассказанная в Белом дворце

В пятницу вышло солнце из-за гор, озарило белым светом весь круг земной, а Бахрам в белых одеждах устремил шаг к Белому дворцу, где поджидала его иранская царевна, светозарная Дорасти, прекрасная, словно Зухра*. Почтительно поклонилась шаху и нежно служила ему до той поры, пока ночной сумрак не объял землю и небо, словно черной сурьмой обведя очи небесных светил и этой земной луны-красавицы. И тогда Бахрам стал просить ее излить из рубиновых уст сладостные речи, поведать ему пленительную историю. Луноликая прочитала сперва молитву, а потом молвила:

— Коли таково твое желание, я буду рада рассказать тебе всё, что знаю. Слушай же!

Передают знающие люди, что жил в далеком городе один юноша, любезный и пригожий, разумный и добросердечный. Все вокруг его любили и хвалили, — за ученость и благочестие, благородство и щедрость. Был он человеком состоятельным и кроме городского дома владел загородным поместьем, прекрасным, точно сады Ирема*. Всё там цвело и благоухало, вырастали розы без шипов и невиданные плоды, под тенистыми ветвями текли чистые ручьи, вокруг склоняли головки нарциссы, покачивались гордые лилии, голоса птиц сливались в сладкозвучный хор, зеленый бархат лужаек так и манил к себе. Оберегая свой сад, владелец окружил его высокой глиняной стеной и часто приходил туда отдохнуть от забот и суеты да и поработать немного — подстричь кусты, посадить цветы новые, ведь красота требует забот.

Однажды утром пришел он туда, толкнул калитку, — а она заперта изнутри! Очень удивился хозяин, прислушался: донеслись до него звуки лютни, флейты, а ведь он никого не звал в этот день в гости. Постучал в дверь, вызывая сторожа, — нет ответа. Как быть? Юноша пошел вдоль ограды, в одном месте обнаружил трещину в глинобитной стене, приналег, проломил и оказался в саду, но решил особо не шуметь, разведать сначала, что за люди проникли в сад, что случилось со старым сторожем? Так он продвигался вперед потихоньку, как вдруг налетели на него две красивых белолицых девы, — они там с дозором ходили, незваных гостей опасались, хотя их самих никто не приглашал, — приняли за вора, начали палками колотить, царапать, повалили наземь, связали, унизили, точно бродягу безродного, да еще допрашивать взялись:

— Ты кто таков? Как смеешь в чужой сад через стену лезть? Думаешь, негодный, пока хозяина нет, поживиться плодами? Но от нас не уйдешь!

— Да я и есть хозяин, — говорит юноша. — Это мой сад, а через стену пробирался, потому что вы дверь изнутри заперли.

Тут девицы смутились и испугались: ведь они кругом неправы оказались. Для вида они еще два-три вопроса ему задали, а потом повинились, стали прощения просить, говорят:

— Уж очень красив и тих этот сад, вот почему красавицы со всего города полюбили собираться здесь тайком, чтобы отдохнуть и повеселиться, попеть и поплясать, пока никто не видит. Ты уж прости нас за дерзость, за обхождение неподобающее, — не угадали мы тебя. Но теперь готовы свою вину искупить: пойдем, мы покажем тебе наших подруг, выбери из них любую для утех любовных, а мы ее к тебе приведем, уговорим во что бы то ни стало.

От этих речей в хозяине проснулось вожделение, ведь он был молод и полон сил, его природе не была чужда страсть. И вот скромность и благочестие отступили перед ее кипящим потоком, желание взяло верх над благоразумием, и он пошел следом за теми жасминогрудыми девами. Они привели его в тенистый уголок, где приютилась старая беседка, и шепнули:

— Подожди здесь немного, а сам поглядывай в щелку!

Он осмотрелся, заметил в стене небольшое отверстие, приник к нему: предстал его взору цветник красавиц. Веселые, шаловливые, смеются, друг друга цветочными лепестками осыпают — заглядение! Лучше всех плодов сада были те девушки, каждая так и пленяла душу: ножки, словно из серебра, груди, как гранат, змеи-локоны неспроста вьются вокруг сияющих лиц, — такие сокровища всегда драконы да змеи охраняют… Веселились они на широкой лужайке, посреди которой был устроен красивый водоем, весь мраморный, полный свежей водой, которая из источника туда лилась, рыбки разноцветные в нем резвятся, плещутся. Стали девы любоваться золотыми рыбками, потом затеяли с ними в догонялки играть, сбросили платье, погрузились в воду, — словно гранаты и яблоки спелые в бассейн насыпали, серебряные брызги летят, лазурные струи блещут, жасминовые и лилейные руки сплетаются, а мускусные косы черным шелком стелются по голубому зеркалу вод. У юноши в беседке прямо дух перехватило: видит око, да зуб неймет! Он весь трепетал от страсти, кровь в нем бушевала, а голова горела, так хотелось ему добраться до беспечных красавиц.

Тем временем купальщицы вышли из воды, вновь облачились в парчу и кисею, продолжили свои забавы. Тут и приглянулась юноше одна из них — самая веселая, самая задорная, черноглазая смуглянка. Подбородок у нее круглый, будто яблочко, а уста нежные, точно спелый финик, взгляд живой, смех звонкий, как колокольчик, и сладостный, как сахар. Словом, каждый, кто ее видел, попадал в силок ее чар и не знал, чего ожидать: утоления любви или гибели от нее. И хозяин сада вмиг стал пленником незваной гостьи. А в беседку уж прибежали те две большеглазые газели, которые обнаружили юношу, полные нетерпения, стали его выспрашивать:

— Благородный, укажи, какая красавица тебе понравилась, кого к тебе привести?

Юноша тотчас описал им ту, что похитила его сердце, и девы поспешили за избранницей. Принялись ее уговаривать, улещать, на все хитрости пустились, любопытство в ней разожгли, привели в беседку, а сами выскочили и дверь снаружи на щеколду заперли. Взглянула та гурия на хозяина сада, видит, он еще прекраснее и милее, чем подруги рассказывали. А уж он при ее появлении совсем голову потерял, дара речи, однако, не лишился, спросил красавицу:

— Как тебя зовут?

— Счастье!

— От кого свой род ведешь?

— От страсти!

— А красой такой кто наградил тебя?

— Луна и солнца свет!

— Где тайна чар твоих скрыта?

— В ласках и лобзаньях!

— Так подари мне поцелуй!

— Подарю, пожалуй, не один…

Тут терпение юноши истощилось, он отбросил скромность, прогнал смущение и, ухватившись за черные кудри, как за сеть ловчую, притянул девушку к себе, прижал к сердцу, стал целовать в сахарные уста. Раз сто поцеловал, наверно, но этого ему показалось мало, захотелось ему новых наслаждений, и вот уже черный барс набросился на трепетную лань, подмял ее, — но тут ветхая беседка затрещала от его напора и рухнула, а та парочка, не свершив задуманного, в смущении разбежалась в разные стор