Book: Чисто английское убийство. Сборник



Чисто английское убийство. Сборник

Сирил Хейр

Чисто английское убийство

I

Дворецкий и профессор

Уорбек-холл слывет самым древним жилым зданием в Маркшире. Помещение фамильного архива в северо-восточном крыле, вероятно, самая древняя его часть и, уж во всяком случае, самая холодная. Д-р Венцеслав Ботвинк, д-р философии Гейдельбергского университета, почетный д-р литературы Оксфордского, внештатный профессор новейшей истории в Пражском университете, член-корреспондент полудюжины научных обществ от Лейдена до Чикаго, сидел, склонившись над грудой выцветших рукописей, время от времени прерывая чтение, чтобы угловатым иностранным почерком выписать из них несколько строк, и чувствовал, как холод пронизывает сто до костей. Он привык к холоду. Холодно было в его студенческом обиталище в Гейдельберге, еще холоднее в Праге в зиму 1917 года, а холоднее всего в концентрационном лагере в Третьем рейхе. Профессор сознавал, что зябнет, но, пока закоченевшие пальцы могли еще держать перо, он не позволял холоду нарушать свою обычную сосредоточенность. Холод для него был не больше, чем утомительной обстановкой работы. Что ему действительно мешало и что раздражало его — это варварский почерк третьего виконта Уорбека, которым тот испещрял интимные письма, написанные ему лордом Бьютом в первые три года царствования Георга III. Ох уж эти маргиналии[1]! Эти корявые, недописанные вставки между строчками! У д-ра Ботвинка зрела личная обида на этого аристократа восемнадцатого века. Человек, который являлся адресатом таких важных сообщений, а следовательно, и хранителем государственных тайн такой неизмеримой ценности для последующих поколений, должен был бы, кажется, иметь достаточно чувства ответственности перед потомством, чтобы сохранить все это в неприкосновенности, а он предпочел драгоценнейшие сообщения излагать неразборчивыми каракулями — вот что было несносно! Всецело по вине третьего виконта Уорбека исследование документов рода Уорбеков заняло вдвое больше времени, чем он предполагал. А для стареющего ученого, здоровье которого уже не прежнее, время так дорого! На совести виконта останется, если работа, которой предстояло показать, как эволюционировала английская конституция в период 1750–1784 годов, будет не закончена из-за смерти ее автора. Бессильно негодуя, д-р Ботвинк смотрел на лежащие перед ним загадочные каракули и через пропасть двух столетий вполголоса ругал виконта Уорбека и клял его плохо очиненное гусиное перо.

Раздался деликатный стук в дверь, и, не ожидая ответа, вошел слуга. Это был коренастый пожилой человек с бесстрастным лицом и выражением готовности, столь частым у дворецких из хорошего дома.

— Я принес вам чай, сэр, — сказал он, поставив поднос на круглый стол.

— Спасибо, Бриггс, — ответил д-р Ботвинк. — Очень любезно с вашей стороны, но, право, не стоило беспокоиться.

— Никакого беспокойства, сэр. Я сам пью чай в эти часы, а мне из буфетной — сюда рукой подать: один пролет.

Д-р Ботвинк серьезно кивнул. Он был достаточно знаком с английскими обычаями, чтобы знать, что даже в наше время дворецкий, подавая гостю чай, не станет, как правило, приводить для этого основания. И лишь оттого, что д-р Ботвинк находился не вполне на положении гостя, Бриггс нашел нужным объяснить, почему для него не составило беспокойства подняться на один пролет. И д-р Ботвинк отметил это тонкое социальное различие с кислым удовлетворением.

— И все-таки это любезно с вашей стороны, Бриггс, — настаивал он, тщательно подбирая английские выражения. — Даже если мы с вами такие близкие соседи. Между нами говоря, мы с вами единственные обитатели этой старейшей части Уорбек-холла?

— Именно так. Эта часть дома на самом деле была построена самим Перкином Уорбеком в тысяча…

— Ну нет, Бриггс! — Д-р Ботвинк, чтобы поправить дворецкого, даже перестал наливать себе чай. — Рассказывайте такие истории посетителям и туристам, но не мне. Ведь Перкин Уорбек — миф, не исторический миф, я имею в виду, а по отношению к роду лорда Уорбека. Между ними нет никакой связи. Эта ветвь рода Уорбеков совсем другого происхождения, и гораздо более высокого, смею вас уверить. Все это имеется вот здесь, в документах. — И он кивнул на дубовый шкаф, стоявший позади него у стены.

— Так-то оно так, сэр, — ответил Бриггс вежливо, — а только у нас в Маркшире на этот счет говорят по-своему.

Может быть, д-р Ботвинк и хотел возразить, но сдержался. Он только тихо пробормотал про себя: «А только у нас в Маркшире говорят по-своему» — и отхлебнул чаю. А вслух сказал:

— Вкусный у вас чай, Бриггс. Косточки распаривает. — И он не без гордости посмотрел, оценил ли дворецкий его знание английских оборотов речи.

Бриггс позволил себе намек на улыбку.

— Точно так, сэр, — сказал он. — Очень холодно. Похоже, что пойдет снег. Судя по прогнозу погоды, можно ждать белого Рождества.

— Рождества! — Д-р Ботвинк поставил чашку на стол. — Неужели год уже идет к концу? В таком месте, как здесь, и дням счет потеряешь. В самом деле, скоро Рождество?

— Послезавтра, сэр.

— А у меня и из головы вон! С этой работой я провозился куда дольше, чем думал. Я слишком злоупотребляю гостеприимством лорда Уорбека. Может быть, в такой момент мое пребывание здесь будет ему неудобно? Надо бы мне спросить его.

— Я только что позволил себе смелость, сэр, задать этот вопрос его светлости, когда подавал ему чай, и он выразил желание, чтобы вы, если вам угодно, оставались его гостем и на праздники.

— Очень любезно с его стороны. Не премину поблагодарить его лично, если он в состоянии меня принять. Кстати, как он чувствует себя сегодня?

— Его светлости лучше, благодарю вас. Он уже на ногах, но еще не сходит.

— На ногах, но еще не сходит, — повторил д-р Ботвинк задумчиво. — На ногах, но не сходит! Английский язык невероятно выразителен.

— Именно так, сэр.

— Кстати, Бриггс, вы только что говорили о праздниках. Полагаю, что при нынешних обстоятельствах празднество будет носить чисто номинальный характер?

— Как вы изволили сказать, сэр?

— Я думаю, что в действительности не будет никакого торжества, никакого, — он в нетерпении щелкнул пальцами, не находя нужного слова, — никакого пира горой?

— Не могу сказать, сэр, в точности, как именно будут праздновать, но надо полагать, что Рождество пройдет тихо. Его светлость пригласил только немногих из родни.

— А! Значит, будут гости? Кто же, например?

— Нынче вечером приезжает сэр Джулиус, а завтра…

— Сэр Джулиус?

— Сэр Джулиус Уорбек, сэр.

— Но ведь он министр финансов в нынешнем правительстве[2]?

— Совершенно верно, сэр.

— А я, исходя из моих разговоров с лордом Уорбеком, думал, что у него совершенно иные политические взгляды.

— Политические, сэр? Сэр Джулиус приезжает сюда, как я понимаю, только в качестве брата лорда Уорбека.

Д-р Ботвинк вздохнул.

— Прожив столько лет в Англии, — сказал он, — я иногда чувствую, что так никогда ее и не пойму. Никогда.

— Могу еще чем-нибудь вам служить, сэр?

— Извините меня, Бриггс. Мое пошлое любопытство иностранца отвлекает вас от дел.

— Отнюдь нет, сэр.

— Если вы можете выдержать в этом погребе еще несколько минут, мне хотелось бы услышать от вас нечто в известной мере важное для меня. Каково будет мое положение в доме на рождественские праздники?

— Как это, сэр?

— Мне, наверно, лучше всего будет держаться в стороне, верно? Лорд Уорбек был так добр, что рассматривал меня как гостя, но, разумеется, я не рассчитываю, что меня будут принимать как близкого родственника — в особенности когда его светлость на ногах, но еще не сходит. Положение довольно щекотливое, а, Бриггс?

Дворецкий кашлянул.

— Вы хотите знать, как будет с едой, сэр?

— Да, как будет с едой — вот в чем, по-моему, загвоздка. А в другое время у меня хватит чем заняться и здесь. Что вы мне посоветуете?

— Я только что осмелился коснуться этого вопроса в разговоре с его светлостью. Трудность, как вы сами разумеете, сэр, заключается в обслуживающем персонале.

— Признаться, я не вполне уразумел, в чем она заключается.

— В прежние времена, сэр, — продолжал Бриггс, погружаясь в воспоминания, — не возникло бы никаких затруднений. На кухне было бы четверо, да два лакея у меня под началом, ну и слуги, которых привозят с собой гости, тоже были бы на подмоге. А уж теперь, когда я один за всех и на все руки, у меня сил не хватит подавать кушанья на разные столы, о чем я и сказал его светлости. Подавать в столовой и в людской — с этим я еще управлюсь, ну и, ясное дело, к его светлости наверх с подносом… Так что, если вас не стеснит, сэр…

— Все ясно, Бриггс. Пока здесь гости, я буду иметь честь сидеть за столом с вами.

— Да нет, сэр! Я вовсе не то хотел сказать. Мне и в голову не пришло бы сделать подобный намек его светлости.

Д-р Ботвинк увидел, что вопреки всем своим стараниям он еще раз промахнулся, сделав faux pas[3].

— Хорошо, — сказал он покорно, — я в ваших руках, Бриггс. Значит, мне предстоит сидеть за столом в семейном кругу?

— Если вас это не стеснит, сэр.

— Стеснит? Каким образом? Лишь бы это их не стеснило. Во всяком случае, я буду очень рад познакомиться с сэром Джулиусом. Он сможет разъяснить мне некоторые моменты в конституционной практике, которые пока остаются для меня несколько темными.

— Будут две дамы, сэр. Леди Камилла Прендергест и миссис Карстерс.

— Леди Прендергест тоже член семьи?

— Не леди Прендергест, сэр, а леди Камилла Прендергест. Это титул по обычаю. Не величают леди Камилла, поскольку она графская дочь. Она племянница первого супруга покойной леди. Мы считаем ее за члена семьи. Миссис Карстерс не состоит в родстве, но ее отец много лет был пастором в здешнем приходе, и она, так сказать, выросла в этом доме. Вот и все гости, не считая мистера Роберта, ясное дело.

— Мистер Роберт Уорбек, сын хозяина дома, — он будет здесь на Рождество?

— Само собой разумеется, сэр.

«Ну да! — Д-р Ботвинк говорил про себя. — Полагаю, что это само собой разумеется. Как же это я о нем не вспомнил!» И он обратился к дворецкому:

— Бриггс, а никак не возможно будет все же устроить, чтобы я столовался в людской?

— Как это, сэр?

— Вряд ли мне доставит большое удовольствие сидеть за столом вместе с мистером Робертом Уорбеком.

— То есть как?

— Ах, я вас шокирую, Бриггс, а этого мне не следовало бы делать. Но вы ведь знаете, кто такой мистер Роберт?

— Конечно, знаю, сэр. Сын его светлости и наследник.

— Я имею в виду не это. Разве вы не знаете, что он председатель организации, которая именует себя Лигой свободы и справедливости?

— Насколько мне известно, это так, сэр.

— Лига свободы и справедливости, Бриггс, — проговорил д-р Ботвинк с подчеркнутой отчетливостью, — фашистская организация.

— В самом деле, сэр?

— Вас это не интересует, Бриггс?

— Я никогда особенно не интересовался политикой, сэр.

— О, Бриггс, Бриггс, — сказал историк, качая головой и с восхищением, и с сожалением, — если бы вы только знали, какой вы счастливец, что можете так сказать!

II

Гости

Сэр Джулиус Уорбек дал поправить меховую полость у себя на коленях, обменялся последними словами со своим секретарем и устало откинулся на подушки. Машина выехала с Даунинг-стрит[4]. На сиденье рядом с ним лежал служебный портфель с последним докладом о жизненно важных переговорах, которые велись в этот момент в Вашингтоне с правительством Соединенных Штатов по делам министерства финансов. Доклад должен был занять сэра Джулиуса в течение двух часов езды до Уорбек-холла, чтобы ни одна минута драгоценного служебного времени министра финансов не пропала даром; но машина уже успела пробраться сквозь туман центрального Лондона и выехать на магистраль, прежде чем сэр Джулиус протянул руку к портфелю.

Он положил его на колени, отпер и принялся изучать листки, покрытые густой машинописью. Блестяще написанный доклад, подумал он, как и следовало ждать от Карстерса. Он почувствовал легкую гордость, вспомнив, что первым открыл Карстерса. Десять лет назад немногие могли предвидеть, какого положения достигнет этот молодой человек, и сэр Джулиус, который обычно любил воздать себе должное за свои собственные заслуги, и на этот раз не преминул полностью воздать себе должное за то, что он один из этих немногих.

Серые облака, предвещающие снег, затянули зимнее небо, и цифры начали двоиться перед усталыми глазами министра. Он обрадовался поводу положить недочитанный доклад обратно в портфель и опять откинулся на сиденье. Карстерс! Это имя вновь всплыло перед ним, вызвав на этот раз легкое раздражение. Да, этот молодой человек, несомненно, проделал большой путь и пойдет еще дальше. Не один хорошо осведомленный журналист говорил о нем как о будущем министре финансов, и сэр Джулиус с реализмом опытного политика признавался, что никто не вечен и что он должен быть благодарен, если имеются такие надежные плечи, готовые принять на себя ношу, когда для него придет время сложить ее с себя. (Но непохоже было, чтоб это время наступило скоро, что бы там некоторые, включая Карстерса, ни склонны были думать!) Однако сам перед собой он должен был признать, что в глубине души недолюбливает этого блестящего молодого коллегу. Было что-то в этом человеке при всем его несомненном обаянии и таланте, отчего он казался не совсем… В голове у него мелькнули ужасные слова: «не совсем из нашего круга». Он прогнал эти слова с содроганием. Нет, так не годится! Аллан Карстерс — превосходный молодой человек. Не вина его, наоборот — заслуга, если он сделал карьеру, имея от рождения так мало преимуществ… Вспомнив свое привилегированное происхождение, сэр Джулиус мысленно пробежался по этапам карьеры Карстерса. Начальная школа, стипендия, Лондонское экономическое училище, удачная женитьба — да, очень удачная женитьба, подумал сэр Джулиус. Если б его не воодушевляла эта энергичная, честолюбивая женщина, добился ли бы он чего-нибудь при всем своем уме? Брат ему говорил, что миссис Карстерс должна быть в Уорбек-холле. «Не забыть бы сказать ей что-нибудь любезное о ее муже», — напомнил сэр Джулиус сам себе. Ему всегда нелегко давалось быть любезным с миссис Карстерс. У нее была привычка принижать всех политических деятелей, за исключением своего обожаемого Аллана. А сэр Джулиус не находил ничего приятного в том, чтобы его принижали.

Некоторое время он сидел, глядя перед собой отсутствующим взором. За стеклом виднелись окаменелые спины двух молчаливых людей, сидевших впереди. Их неподвижность и безразличие, даже по отношению друг к другу, злили его. Почему служебное положение всегда побуждает людей превращаться в автоматы? Сэр Джулиус любил думать о себе как о человеке сердечном, дружелюбном, сознающем, правда — что вполне естественно, — свое положение и свои права, но в определенных границах, простом и доступном. Однако сколько он ни старался, ему никак не удавалось установить надлежащих отношений с этими двумя. Видно, что-то с ними не так. Холли, шофер, был еще туда-сюда. Его семья жила недалеко от Маркхэмптона, и сэр Джулиус не без труда уговорил его поехать с машиной на Рождество к себе домой и заехать за ним в Уорбек-холл после праздников. Шофер по крайней мере высказал некоторую благодарность, хотя и не такую, какую следовало ждать. Зато другой сыщик, приставленный к нему Особым отделом Скотланд-Ярда, — Роджерс, — тут у него руки опускались. Иногда сэр Джулиус даже начинал сомневаться, есть ли в Роджерсе хоть что-нибудь человеческое. В последние три месяца этот человек следовал за ним как тень, и тем не менее сэр Джулиус знал его не лучше, чем вначале. Этот малый был спокоен, вежлив, отвечал, когда к нему обращались, и все тут. Без сомнения, сэр Джулиус должен был считать, что ему крупно повезло, раз у Роджерса не имелось никаких подчеркнуто неприятных качеств, не то что у его ужасного предшественника, который непрерывно сопел, но сэр Джулиус все равно был недоволен. Удручающе подолгу находиться в обществе человека, на которого не можешь произвести никакого впечатления. Вот в чем — если б только он сам мог это понять! — крылся корень зла. Сэр Джулиус, человек общительный и тщеславный, сделал карьеру благодаря тому, что умел произвести на людей впечатление. А жестокая судьба дала ему в охранники человека, на которого теплые лучи его личности оказывали действие не большее, чем если б это было холодное сияние луны.

К этому времени в стекло начали ударяться отдельные хлопья снега, и «дворник» с регулярностью метронома защелкал взад и вперед по стеклу. Машина свернула с главного шоссе на дорогу, которая, несмотря на надвигающиеся сумерки, казалась все более и более знакомой пожилому человеку, сидевшему в машине. По мере того как уходили мили, дорога чуть не превращалась в часть его самого, как это бывает только с местами, которые знаешь и любишь с детства. Потому что это не была больше дорога из Лондона в Маркшир; это была дорога в Уорбек-холл. И в дороге нечто весьма странное произошло с достопочтенным сэром Джулиусом Уорбеком, членом парламента, министром финансов в самом передовом социалистическом правительстве Западной Европы. Ему опять было пятнадцать лет, он ехал из Итона провести рождественские праздники у дяди; и в то время как одно памятное место сменяло другое, он опять переживал удивительный сплав чувств — гордость тем, что он принадлежит к одному из стариннейших семейств Англии, и зависть к своему двоюродному брату — наследнику всего великолепия этих прелестных мест. Когда машина замедлила ход, переезжая горбатый мост над ручьем, отделявшим деревню Уорбек от поместья, он почувствовал, что и сейчас, через сорок лет, проклинает судьбу, сделавшую его отца младшим сыном в семье и лишившую его, сэра Джулиуса, положения, которое он занимал бы с таким достоинством и изяществом.



На запущенной подъездной аллее машину затрясло, и эхо рассеяло очарование. Сэр Джулиус разом вернулся в середину двадцатого века, в тот мир, где владельцы исторических зданий представляют собой жалкий анахронизм и беспомощно ждут того часа, когда развитие социальной справедливости сгонит их с привилегированных мест, которые они слишком долго не по праву занимали. (Фразы из его последнего предвыборного обращения вспомнились ему с чувством глубокого удовлетворения. Завистливый школьник, существовавший сорок лет назад, был отомщен!) Это не означало, что он настроен недоброжелательно к своему двоюродному брату. Он ценил жест, который тот сделал, приглашая в последний раз представителя нового порядка в родной дом, и он показал, что ценит это, приняв приглашение. Но, вне сомнения, это было в последний раз. Лорду Уорбеку недолго оставалось жить на свете. Он высказался об этом достаточно ясно в своем пригласительном письме. А после него не будет больше Уорбеков из Уорбек-холла. Об этом позаботится следующий бюджет. И прекрасно. По крайней мере старый порядок исчезнет вместе с приличным, достойным его представителем. Что касается молодого Роберта, то от одной мысли о Роберте Уорбеке и обо всем, за что он борется, у министра кровь закипела в жилах, и в конце пути из машины вышел порядком возбужденный и рассерженный человек.

— Каким поездом ты поедешь завтра, Камилла? — спросила графиня Саймнел свою дочь.

— Двухчасовым. Я обедаю с женой Карстерса, и мы поедем вместе.

— Вот как! А тебе не будет скучно?

Леди Камилла засмеялась.

— Вероятно, будет, — сказала она. — Но у меня нет выбора. Дядя Том предупредил, что машина подъедет к этому поезду, а позволить себе платить за такси я не могу, значит, мне придется ехать этим поездом. Во всяком случае, когда едешь с миссис Карстерс, не надо вести разговор. И даже слушать не надо. Надо только сидеть с умным видом, и она на целый день заведется о своем изумительном Аллане, не ожидая никакого ответа.

— Миссис Карстерс, — заметила леди Саймнел, — зануда. Но в то же время есть что-то замечательное в ее преданности мужу. Счастлива женщина, которая нашла цель жизни, как она.

Леди Камилла ничего не ответила, но выражение ее красивого умного лица свидетельствовало, что она поняла, что кроется за этой фразой.

— В Уорбек-холле прохладно в это время года, — продолжала мать. — Надеюсь, ты берешь с собой достаточно теплых вещей?

— Я беру все, что у меня есть. И больше того, я собираюсь все это надеть. Зараз. Я просто распухну от платьев. Я знаю, каково в Уорбек-холле в холод.

— А ты не думаешь, что тебе было бы куда приятнее тихо провести Рождество со мной в Лондоне?

Леди Камилла окинула взглядом маленькую, хорошо обставленную гостиную в квартире матери и улыбнулась.

— Гораздо приятнее, мамочка, — согласилась она.

— Ты действительно думаешь, что тебе стоит туда ехать?

— Конечно, я должна поехать, мама. Дядя Том очень просил меня. К тому же, может, это последний случай увидеть милого старика.

Леди Саймнел фыркнула. Из-за этого ли или потому, что ее слова прозвучали для нее самой малоубедительно, Камилла оборвала фразу.

— Я думаю, Роберт там будет? — спросила напрямик леди Саймнел.

— Роберт? Да, думаю, что будет. Наверняка будет.

— Когда ты видела его в последний раз, Камилла?

— Не помню точно. Довольно давно. Он… он последнее время был очень занят.

— Очень занят, — сказала леди Саймнел сухо. — Если эту дурацкую Лигу свободы, или как там ее, можно назвать занятием. Во всяком случае, слишком занят, чтоб уделять время своим старым друзьям.

— Роберт, — сказала Камилла прерывающимся голосом, — очень храбрый человек. Он доказал это на войне. И что еще важней, он патриот. Можно не принимать всех его взглядов, но это еще не причина, чтобы ругать его.

— Хорошо, — спокойно ответила ей мать. — Тебе двадцать пять лет — ты взрослая, сама знаешь, что делаешь. Но независимо от его политической деятельности я лично не нахожу, чтоб Роберт был для тебя такой уж блестящей находкой. Непохоже, что он когда-либо сможет жить в Уорбек-холле. Но это тебе решать. Я считаю, что бесполезно вмешиваться в дела такого рода. А уж относительно того, чтоб ругать его, так я ведь только всего и сказала, что с некоторого времени он стал тебя избегать.

— Послушай, мама! — Леди Камилла резко повернулась в кресле и взглянула матери прямо в лицо. — Ты считаешь, что я бегаю за Робертом?

— Видишь ли, девочка, я не знаю, как вы это теперь называете, но в мое время это называлось так.

— Ну так ты права — я за ним бегаю. И сразу, как приеду в Уорбек-холл, я хочу поставить вопрос ребром и решить так или иначе. Так дальше не может продолжаться — у меня нет сил. Если я ему не нужна, пусть так и скажет, а не пытается увиливать, избегая меня. И почему, черт возьми, я ему не нужна, хотела бы я знать?

Леди Камилла встала во весь рост — великолепная молодая женщина. Ее мать посмотрела на нее трезвым, оценивающим взглядом.

— Может быть, потому, что ему нужна другая, — заметила она. — Но лучше поезжай в Уорбек-холл и выясни, как ты и сказала, так или иначе.

Миссис Карстерс говорила с Вашингтоном по трансатлантическому кабелю. Ее голос вливался в трубку стремительным потоком, оставляя лишь короткие паузы для ответов. Похоже было, что она задалась целью наговорить за трехминутный разговор как можно больше.

«Замечательно услышать твой голос, дорогой, — говорила она. — Ты не слишком устал от этой работы?.. И ты уверен, что хорошо питаешься?.. Да, конечно, дорогой, я знаю, что хорошо, но ты должен очень следить за своим пищеварением… Ты обещаешь мне держаться в границах, обещаешь?.. Ты знаешь, мне следовало бы быть возле тебя, чтобы смотреть за тобой… Да, дорогой, я знаю, и в конце концов я делаю то малое, что могу, — охраняю крепость, пока тебя нет. Я писала и говорила тебе, что еду в Уорбек на Рождество, правда?.. Да, там будет министр финансов, этот глупый напыщенный старик… Ты прав, может быть, не следует так, но ты знаешь, что он именно такой. Я бешусь от мысли, что он стоит у тебя поперек дороги, когда каждый знает… Нет, дорогой, конечно, не буду. Я буду с ним очень вежлива. Я думаю, теперь он хорошо понимает, насколько он тебе обязан… Дорогой, ты слишком скромен. Если бы ты только знал, как я тобой горжусь. Я видела этого члена парламента в четверг, и он так говорил о тебе, что я просто счастлива… Дорогой, это так мило с твоей стороны. Конечно, я сделаю все на свете, чтоб помочь тебе, но как мало может сделать бедная, слабая женщина… Да, я еду в Уорбек-холл завтра. Приятно будет опять побывать там. Жаль только, что ты не можешь поехать со мной… Аллан, дорогой, но это же глупо! Ты всюду будешь на месте! Неужели ты не понимаешь, что ты теперь великий человек? Я буду купаться в лучах твоей славы… Нет, никакого большого приема — узкий семейный круг… Да, боюсь, Роберт будет там… Я знаю, дорогой, это ужасно, но ничего не поделаешь. Какая жалость, он ведь был такой славный мальчик… Но, дорогой, ты ведь не думаешь серьезно, что эта его лига хоть в какой-то степени опасна?.. Нет, нет, конечно, это нельзя обсуждать по телефону, но я и так все поняла, я буду очень осторожна, обещаю… Да, дорогой, можешь поверить, что я сделаю все, что в моих силах, ты знаешь. Ведь всегда так было, не правда ли?.. О Аллан, дорогой, если б ты только знал, как я горжусь! В „Дейли трампет“ вчера была великолепная статья о тебе на главной странице. Ну и смеялась же я! Подумать только, ведь раньше эта газета…», и так далее, и так далее.

В обшарпанной комнате на верхнем этаже пустующего склада в южном Лондоне Роберт Уорбек завершал ежемесячное совещание секции руководителей Лиги свободы и справедливости. Это был высокий красивый молодой человек с рыжевато-каштановыми волосами и пристальным, фанатичным взглядом серых, несколько навыкате глаз. Около десятка или более человек, к которым он обращался последние полчаса, принадлежали к самым различным типам и классам. Всем им было не больше тридцати пяти лет. Объединяла их, не считая полной поглощенности, с какой они внимали речи своего вождя, лишь одежда. Все они, как и он сам, были в серых фланелевых брюках и темно-красных фуфайках, левую сторону которых украшал вышитый белый кинжал.

— На сегодняшний вечер все, джентльмены. В должный срок вас известят о следующем совещании. Вы свободны.

Все встали, и каждый с минуту постоял навытяжку, выделывая левой рукой довольно сложное приветствие, на которое Роберт торжественно отвечал тем же. Затем наступила минута разрядки. Отойдя в глубь комнаты, члены лиги сняли фуфайки, отдали их одному из присутствующих и вышли гурьбой в одних рубашках, с тем чтобы внизу вновь облачиться в цивильные пиджаки и пальто.

Уорбек остался наедине с человеком, собиравшим одежду. Он молча смотрел, как тот чинно сложил все и спрятал в громадный шкаф, размером чуть ли не во всю стену. Потом он устало потянулся, снял фуфайку и отдал лейтенанту, чтобы тот убрал ее в его личное отделение, запирающееся на замок.

— Приближается время, — сказал он, — когда мы будем носить нашу форму открыто. Но это время еще не пришло.

— Да, начальник. — Ответ прозвучал почтительно, но чуть-чуть машинально, словно он уже не раз слышал эту фразу. — Вот ключ от вашего шкафа, начальник.

— Благодарю.

— Вид у вас усталый, начальник.

— Я буду рад отдохнуть несколько дней, — согласился Уорбек, как будто стыдясь признаваться в человеческой слабости.

— Вы уезжаете из города завтра, начальник?

— Да. Я загляну в Фулхэмское отделение по пути из Лондона. Этих молодцов надо научить понимать значение дисциплины.

— Уж вы их научите, начальник.

— Вернусь в начале следующей недели. Тогда мы сможем провести подготовку к слету в северном Лондоне. Вы ведь знаете, как снестись со мной, если будет нужда.

— Да, начальник. Надеюсь, вы хорошо проведете Рождество.

Уорбек с минуту молчал. Он завязывал галстук и задумчиво смотрел в зеркало.

— Спасибо, — сказал он наконец. — По крайней мере у меня будет сознание выполненного долга. Есть обязанности по отношению к собственной семье.

— Боюсь, что вам та компания будет действовать на нервы, — осмелился заметить его помощник.

Уорбек резко обернулся к нему.

— Что вы хотите сказать? — рявкнул он.

— Но, начальник, — запинаясь, пробормотал тот, — я хотел только сказать… я имел в виду сэра Джулиуса.

— Джулиуса? Какое он к этому имеет отношение, черт побери?

— Но я так понял, что он проведет Рождество в Уорбек-холле, начальник. Разве это не так?

— Впервые слышу.

— Об этом была заметка в утренней «Таймс», начальник. Я думал, вы знаете.

— Боже праведный! Отец прямо-таки… — Он спохватился вовремя: он чуть не нарушил золотое правило никогда не обсуждать личных дел с подчиненными. — Спасибо, что предупредили меня, Сайке, — продолжал он, надевая пальто. — Я прозевал эту заметку в «Таймс». Впрочем, я никогда не читаю светской хроники. Кто предупрежден, тот вооружен. Я не буду жалеть, если мне подвернется случай высказать этому пустобреху все, что я о нем думаю. И может статься, он не так уж весело проведет Рождество. Спокойной ночи!

— Спокойной ночи, начальник.

Роберт вышел на хмурую улицу, где редкие хлопья снега быстро превращались в серую слякоть.

III

Отец и сын

Снег пошел по-настоящему только с наступлением темноты, но, раз начавшись, валил все сильнее и сильнее до самого утра. Лорд Уорбек, очнувшись от полусна, каким спят больные старики, увидел из окна, как газоны, цветник, и парк, и маркширские дюны вдалеке — все это одинаково побелело, скрылись мелкие детали пейзажа, очертания сгладились и расплылись от укутавшего их снега. В такую погоду для всех, кто лежал на этой кровати, с тех пор как Капабилити Браун почти двести лет назад разбил парк на новый манер, окрестности выглядели бы совершенно так же, думал он. Все следы заброшенности и запустения последних лет исчезли. Подъездная аллея опять лежала ровная и прямая между окаймлившими ее подстриженными липами. Поверхность лужайки для игры в шары казалась гладкой и укатанной, какой она была тогда, когда единственную обязанность здорового парня составляло содержать ее в порядке. Конечно, все это иллюзия. Дня через два снег растает, и вылезет на свет божий все: и бугры, и ямы, и бурьян, подумал он угрюмо, с полдюжины труб потекут в этом громоздком старом доме, и ему опять придется изворачиваться изо всех сил, доставая деньги на починку. Не беда! Рано состарившемуся, больному человеку приятно было тешиться иллюзией, тем более что он видел снег, быть может, в последний раз.

Когда Бриггс подал ему завтрак, он сказал:

— После обеда я встану, Бриггс.

— Хорошо, милорд.

— Тогда вы поможете мне сойти в библиотеку. Я выпью чай там с гостями.

— Доктор Кертис сказал, милорд…

— Доктор Кертис не выйдет из дому в такую погоду. Он слабогрудый, как и его покойный отец. Не переносит холода. Да и незачем ему об этом знать.

— Слушаюсь, милорд.

— Как чувствует себя нынче сэр Джулиус?

— По всей видимости, сэр Джулиус в добром здравии, милорд. Позавтракал рано — почти в одно время с доктором Ботвинком — и ушел к себе в комнату работать. Мимоходом обмолвился о том, что собирается накинуть еще шестипенсовик к подоходному налогу, но я смекнул, что он шутил.

— Будем надеяться, что это так, Бриггс. Мне это кажется мрачной шуткой, но у всякого свой вкус. У меня-то, слава Богу, мало надежды дожить до следующего бюджета.

— Точно так, милорд. То есть… простите меня, ваша светлость, мы все надеемся…

— Полно вам, Бриггс! Бестактно было с моей стороны затрагивать эту тему.

— Отнюдь нет, милорд.

Бриггс, покраснев, хотел было выйти из комнаты, но в дверях остановился и откашлялся. Лорд Уорбек, которому эти признаки были знакомы, поднял голову от тарелки.

— В чем дело, Бриггс? — спросил он.

— Меня не предупредили, милорд, — сказал дворецкий тоном легкого упрека, — что сэр Джулиус привезет с собой… еще одного человека.

— Человека? Что-то я не… Ах Господи! Ну конечно же, сыщика. Как же я мог забыть, но, видно, уж такова плата за удовольствие принимать у себя министра. Надеюсь, вам его присутствие не очень неприятно?

— Нет, милорд, не то чтобы очень, а все-таки. Пришлось поломать голову, где его кормить. Но, поразмыслив, я решил, что самое подходящее будет посадить его за стол со слугами.

— Исходя из моего ограниченного знакомства со Скотланд-Ярдом, Бриггс, полагаю, что вы поступили совершенно правильно, — сказал лорд Уорбек серьезно. — Уверен, что это решение встретило одобрение ваших товарищей, а?

— Должен сказать, милорд, что на кухне сначала встревожились. Но все уладилось.

— Рад это слышать.

— Положение сильно облегчилось, милорд, тем, что этот человек предложил помочь с мытьем посуды.

— Превосходно. Это, кажется, разрешает все ваши задачи, Бриггс.

— Это еще не все, милорд. По-видимому, он считает, что вправе разгуливать по всему дому.

— Я, кажется, не вполне понимаю вашу мысль.

— Полагается, чтобы слуги, милорд, — сказал Бриггс сурово, — ограничивались, как правило, людской, разве что им придется выходить по долгу службы. В нынешнее время, когда от нас требуется выполнять многое, что, по правде говоря, в наши обязанности не входит, мудрено соблюдать это правило как надо бы. Однако по мере возможности, милорд, мне хотелось бы сохранить старые порядки в доме.

— И мне, Бриггс, видит Бог. И мне.

— Так вот, милорд, какой уж тут порядок, если этот тип, пока он будет, говоря повежливее, в составе обслуживающего персонала, позволит себе ходить куда ему вздумается и, с позволения сказать, совать нос во все углы.

— По долгу службы, Бриггс, не забывайте, по долгу службы.

— Службы, милорд?

— Служба этого джентльмена, как вы знаете, состоит в личной охране министра финансов.

— Охране? — повторил Бриггс оскорбленным тоном. — В этом доме, милорд?

— В этом доме такая служба, разумеется, будет синекурой. Но уж, видно, как бы это ни влияло на домашний уклад, вам надо будет позволить ему выполнять свое дело по-своему.

— Ну разве что так, милорд. — В тоне дворецкого слышалось неодобрение. — Но я никак в толк не возьму, от чего он охраняет сэра Джулиуса.

— По-моему, от всего, что может случиться, — весело сказал лорд Уорбек. — От страхов полунощных и от стрел полуденных.

Бриггс позволил себе улыбнуться.

— И от чумы, во мраке грядущей, милорд? — спросил он осторожно.

— Нет, Бриггс. От этого даже министр финансов не найдет охранников.

Роберт Уорбек приехал домой около четырех часов дня в сочельник. Он был заметно не в духе. Беседа в Фулхэмском отделении Лиги свободы и справедливости протекала не так хорошо, как он ожидал, а после этого неполадки в машине задержали его недалеко от Лондона. Потом, как только он свернул с главного шоссе, опять пошел снег, так что немногие последние мили он проехал медленно и с трудом. К тому времени, когда он остановил машину у подъезда, он почти закоченел. Бриггс тут же вышел навстречу взять его чемодан.



— Добрый вечер, мистер Роберт, — сказал он. — Надеюсь, вы здоровы? — Он говорил достаточно почтительно, но в тоне его внимательный наблюдатель заметил бы отсутствие теплоты.

— Благодарю, Бриггс, вполне. Как отец?

— Его светлости лучше, сэр. Сегодня он встал с постели и сейчас в библиотеке.

— Хорошо. Я пройду прямо к нему.

— Мистер Роберт, не удобнее ли вам будет, прежде чем вы повидаетесь с его светлостью…

Но Роберт либо не слышал слов дворецкого, либо предпочел игнорировать их.

— Я поведу машину в гараж, — отрезал он. — Отнесите, пожалуйста, чемодан в мою комнату.

Он завел мотор, и машина скрылась за утлом дома. Бриггс остался у подъезда, держа чемодан в руке. Снег падал на его лысую голову; бесстрастное выражение лица, которое выработалось у него за долгие годы службы в доме, на миг исчезло, и лицо его приобрело совершенно естественное выражение. Нельзя было сказать, чтобы это было лицо человека счастливого или думающего о чем-то приятном.

Роберт поставил машину в каретник, служивший гаражом. Он немного повозился, закутывая радиатор меховой полостью, потому что в большом помещении, в глубине которого от золотого века лошадей и благоденствия еще оставалось несколько ободранных карет, царил жуткий холод. Затем он быстро прошел мимо ряда пустующих денников, пересек конюшенный двор и вошел в дом с бокового входа. Бесшумно и проворно, словно не желая быть замеченным, он направился оттуда в прихожую и, задержавшись там, только чтобы снять пальто, прошел в библиотеку.

Лорд Уорбек лежал на софе, придвинутой вплотную к камину. Он дремал, но очнулся при звуке открываемой двери. На бледных щеках его появился румянец. Увидев, кто вошел, лорд Уорбек поднялся и сел.

— Роберт, дорогой мой мальчик, рад тебя видеть! — воскликнул он.

— И я рад, отец! Прости, что так поздно, но очень трудно было сюда добраться.

Роберт прошел через комнату к софе, и тут наступила короткая, но заметная пауза, которую наблюдатель-иностранец, вроде д-ра Ботвинка, присутствуй он при этом, отметил бы с интересом. Во всякой другой европейской стране встреча при таких обстоятельствах ознаменовалась бы объятием. Но здесь об этом явно не могло быть и речи. Роберт, само собой разумеется, отказался от обычая целоваться с отцом с той поры, как впервые надел брюки. Встречаясь, отец и сын здоровались за руку, как полагается англичанам. Но есть что-то нелепое в том, чтобы здороваться за руку с больным человеком, лежащим в постели. В конце концов Роберт пошел на компромисс, легонько положив руку отцу на плечо.

— Садись вон там, — сказал лорд Уорбек грубовато, как будто несколько стыдясь такого проявления чувства со стороны сына. Он указал на кресло с другой стороны камина. — Выглядишь ты хорошо.

— Спасибо, чувствую себя как нельзя лучше, — сказал Роберт. — А ты выглядишь… — Он запнулся и продолжал слегка встревоженно: — Как ты себя чувствуешь, отец?

— Как обычно, — ответил спокойно лорд Уорбек. — Чувствую себя как человек, который спокойно ждет, что аневризма у него лопнет или что там с ними, с аневризмами, бывает. Вот уже три месяца, как молодой Кертис сказал мне, что я не дотяну до Рождества, но теперь, когда до Рождества осталось всего несколько часов, я думаю, что дотяну. По правде говоря, я верю, что ты поможешь мне протянуть до конца святок. Было бы крайне невежливо со стороны хозяина отправиться на тот свет в такой момент.

При слове «хозяин» на лице Роберта, которое до сих пор выражало только сочувствие и участие, появилось выражение угрюмого неодобрения.

— Ты пригласил сюда Джулиуса, — сказал он тихим, ровным голосом.

— Да. Я написал тебе об этом в последнем письме?

— Нет. Один из моих парней сказал мне. Он прочел в газете.

— Что ж, на этот раз газета не ошиблась. Джулиус уже здесь и, по словам Бриггса, проводит время, обдумывая надбавку к подоходному налогу.

— Не нахожу в этом ничего забавного. — Сказав это, Роберт сердито уставился на огонь и при этом вдруг стал так неожиданно похож на надувшегося мальчишку, что отец, в котором спорили любовь и досада, с трудом удержался от смеха. Но, быстро овладев собой, он ответил:

— Допустим, что шутка не из хороших, но зато она в духе Джулиуса. Вини за нее его, а не меня. Во всяком случае, мне незачем говорить, что подоходным налогом не шутят.

— Суть не в этом, — настаивал Роберт.

— Понял, понял. Ты возражаешь против самого Джулиуса.

— Конечно. Как ты мог допустить, папа, чтоб он приехал сюда — именно он?

— Послушай, Роберт. — Голос лорда Уорбека, хотя и слабый, звучал строго и властно. — Мы с тобой не всегда были во всем согласны, но я думаю, что ты по-своему, так же как и я, дорожишь традициями нашей семьи и традициями этого дорогого тебе старого дома. Насколько помню, при мне, да и раньше, до меня, на Рождество в Уорбек-холле собирались вместе все родственники и все наши друзья. А теперь из нашей семьи мало кто остался. Не считая тебя, Джулиус — единственный мой близкий родственник, оставшийся в живых. И поскольку похоже, что это мое последнее Рождество, я презирал бы сам себя, если бы нарушил эту традицию именно теперь. Вот почему мне показалось уместным послать ему приглашение.

— А можешь ты сказать, почему он счел уместным принять его? — прервал его Роберт. — Ты говоришь о традициях, отец. А ты пытался когда-нибудь говорить о них с Джулиусом? Он враг всего, на чем мы стоим. Больше всего на свете он стремится разрушить традиции — разорить нас, погубить нашу страну. Я думаю, ты понимаешь, чем нам грозит его последний бюджет… когда…

— Когда я умру. Конечно, понимаю. Он будет означать конец Уорбек-холла. Мне жаль тебя, Роберт. Ты имел несчастье родиться и оказаться в первом поколении тех, кого лишат права владения. Я был счастливей. Я могу о себе сказать старинным латинским изречением: Felix opportunitate mortis[5]. Сделай-ка такую надпись на моем надгробии, если викарий тебе позволит. Но знаешь, — продолжал он, не давая времени Роберту вставить слово, — мне кажется, что ты преувеличиваешь роль Джулиуса в этом деле. В конце концов все это произошло бы так же или почти так же и без него. Он фигура номинальная, за ним стоит нечто значительно большее. Несмотря на все его позирование, мне кажется, что время от времени он и сам это понимает, и тогда он мне представляется скорее жалкой личностью.

— Жалкой! — Роберт не мог больше слушать молча. — Сказать тебе, что я о нем думаю? Он не кто иной, как изменник своему классу, изменник своей родине…

— Не кричи, Роберт! Эту мерзкую привычку ты приобрел, выступая с речами на уличных перекрестках. Да и мне это вредно.

— Извини, папа. — Роберт был полон раскаяния. — Но я никогда не мог прощать своих врагов.

— «Враги» — слишком сильное слово. У меня нет недоброжелательства к Джулиусу. Он, как и все мы, во власти того, что доктор Ботвинк назвал бы Zeitgeist[6].

— Ботвинк? Это еще кто такой?

— Очень интересный человечек. Ты его сейчас сам увидишь. Он занимается изысканиями в нашем фамильном архиве. Он не в твоем вкусе, но мне он нравится.

— Фамилия у него смахивает на еврейскую, — сказал Роберт с отвращением.

— Я его не спрашивал, но не удивился бы, если б так оно и оказалось. А какое это имеет значение? Но пожалуй, мне не надо было бы задавать тебе такой вопрос.

Роберт молчал, потом невесело засмеялся.

— Вот забавно, — сказал он. — Я приезжаю в Уорбек-холл на Рождество и оказываюсь в компании с Джулиусом и каким-то жидом! Нечего сказать, веселенькое сборище!

— Жаль, что ты так к этому относишься, мой мальчик, — сказал лорд Уорбек серьезно. — Между прочим, доктор Ботвинк присутствует здесь чисто случайно. Но ты ведь будешь не только с ним. В наше время трудно позволить себе широкое гостеприимство, но кое-что мы все же можем сделать.

С видом человека, готового к худшему, Роберт сказал:

— Понимаю. А кто же остальные гости?

— Мне не под силу устраивать большой прием, как прежде, Роберт. Я ведь сказал тебе, что это всего лишь последняя встреча в семейном кругу. Немного осталось людей, которые подходят под это определение. Прежде всего, конечно, миссис Карстерс…

— Миссис Карстерс! — простонал Роберт. — И как это я забыл!

— Давний друг твоей матери, Роберт. Она была и крестной матерью твоего бедного брата, если память мне не изменяет. Совестно было бы не пригласить ее.

— Что за дело до того, кем она была? Мне не нравится, кто она теперь. Она жена Аллана Карстерса и только и знает что проталкивать этого грязного политика вверх по грязной политической лестнице. К тому же избави Бог от этакой трещотки и зануды, — добавил он.

— Что ж, — сказал лорд Уорбек покорно, — скажем спасибо, что грязный политик сейчас за границей и не появится здесь, чтобы тебя огорчать. Будет еще одна гостья, — продолжал он. — Надеюсь, что она компенсирует тебе остальных.

В отблеске огня щеки Роберта пылали. Он закусил губу, и прошло еще некоторое время, прежде чем он повернулся и взглянул на отца.

— Камилла? — спросил он.

— Да, Камилла. Надеюсь, ты доволен.

— Я… я давно с ней не виделся.

— Так я и думал. И надеялся, что тебе будет тем более приятно увидеться с ней.

— Как хорошо, что ты подумал обо мне, папа.

— У меня за последнее время довольно досуга для раздумий. Это одно из преимуществ инвалидов перед здоровыми людьми. А вы — ты и Камилла — занимали мои мысли очень много.

Роберт не отвечал.

— Люблю я эту девушку, — с нежностью в голосе продолжал отец. — Она влюблена в тебя, если только я не ошибаюсь. Я привык к мысли, что и ты любишь ее. Ты сильно переменился за последний год или два, но я надеялся, что хоть в этом перемены не произошло. Не такой уж я чудак, чтобы думать, что в наше время родители могут распоряжаться судьбой своих детей, но для меня было бы большим утешением узнать перед смертью, что твое будущее устроено. Почему ты не сделаешь ей предложение, Роберт? Устрой нынче счастливое Рождество для нас обоих, а мне предоставь заниматься остальными гостями.

Роберт ответил не сразу. Он зажег папиросу и нервно сбрасывал пепел в огонь.

— Послушай, папа, — выговорил он наконец. — Я давно хотел потолковать с тобой о… об этом деле, но это трудно. Я…

Он осекся, потому что открылась дверь и вошел Бриггс.

— Подать чай, милорд? — спросил он.

— Я сказал, Бриггс, что мы подождем.

— Они только что прибыли, милорд. Их задержал снег, как я понял.

— Тогда будем пить чай сразу же. Передайте это сэру Джулиусу и спросите доктора Ботвинка, не хочет ли он присоединиться к нам.

— Слушаюсь, милорд. Кажется, я слышу, что леди идут сюда.

Он вышел, но тут же вернулся и объявил:

— Леди Камилла Прендергест и миссис Карстерс.

IV

Чай на шесть персон

Казалось, всю комнату вдруг заполнили женщины. В спокойную мужскую атмосферу библиотеки, пропахшую дымом горящих поленьев и запахом старых кожаных переплетов, проникла новая беспокойная стихия, — дамские духи и голоса. Роберт почувствовал, что они с отцом оказались в ничтожном меньшинстве. Никак не укладывалось в голове, что на самом деле здесь были всего две женщины и к тому же одна из них вполне тихая. Но недостаток самоуверенности у нее более чем искупался ее спутницей.

Когда о миссис Карстерс говорили ее друзья, в ее характеристику непременно вкрадывалась фраза о том, что она сама «всем заправляет, заправляла и будет заправлять», и именно эту фразу подхватывали и менее дружественно настроенные комментаторы. Эту характеристику, несомненно, подтверждало ее нашествие на библиотеку лорда Уорбека. Миссис Карстерс заняла ее, как оккупирующая армия, которая ведет огонь направо и налево и повергает жителей в состояние остолбенения.

— Дорогой лорд Уорбек! — воскликнула она, врываясь в комнату. — Как чудесно опять оказаться в милом старом доме! Как мило с вашей стороны, что вы не забыли меня пригласить, в особенности теперь, когда вам так плохо… Но теперь вам лучше, не правда ли? Я получала такие плохие известия о вас, что одно время я положительно встревожилась. Когда я получила ваше письмо с приглашением, я сначала просто глазам своим не могла поверить, но мне надо бы помнить, что вы никогда не забываете старых друзей, даже если наши пути уже столько лет как разошлись. А, Роберт, голубчик, как поживаете? С первого взгляда видно, что у вас все в порядке. Боже мой, боюсь, что наши пути разошлись начисто. Не беда, мы постараемся позабыть больные вопросы ради Рождества, правда ведь? Я всегда считала, что Рождество существует не только для воспоминаний, но и для забвения. Ах, дайте мне сесть поближе да поуютнее к огню и оттаять. Я совершенно замерзла!

В какой-то момент лорду Уорбеку удалось вклинить в этот монолог вопрос о том, как она доехала.

— Ужасно, ужасно! Если бы меня не ждал впереди дорогой мой Уорбек-холл, не знаю, как бы я это перенесла. Поезд, конечно, опоздал, а в нем такой холодище! Мне было показалось, что мы вернулись к старым недобрым дням до национализации… но я думаю, что в те дни мы бы просто-напросто не добрались! А потом эта кошмарная поездка со станции. На Телеграфном холме снегу намело столько, что не знаю, как мы проехали. К счастью, шофер оказался расторопным парнем, у него были с собой цепи, и он…

Решительно комнату заполнили женщины. Но общее внимание привлекла не миссис Карстерс, несмотря на всю ее болтовню. Пока она безжалостно изливала весь этот поток тривиальностей, Камилла Прендергест спокойно подошла к софе и склонилась к лорду Уорбеку. Они обменялись еле слышными словами, раздался звук двух поцелуев, потом она выпрямилась и подошла к Роберту. Он стоял у окна, и на его красивом лице была маска безразличия.

— Ну, Роберт, как поживаешь?

— Спасибо, хорошо. А ты?

— Спасибо, и я тоже.

В последовавшую паузу миссис Карстерс успела довести свой рассказ с вершины Телеграфного холма до заносов в долине Тэнгли. Камилла засмеялась:

— Похоже, что нам не о чем говорить, верно?

— Да, не о чем.

Она посмотрела через его плечо в окно. Большие хлопья снега залепляли стекла.

— Посмотри на снег! — сказала она. — Сыплет так, будто ему нет конца. Роберт, а ты не подумал, какой был бы ужас, если б мы оказались здесь взаперти на много дней и нам нечего было бы сказать друг другу, кроме «как поживаешь»?

Роберт не смотрел на снег. Вместо этого он глядел в упор на Камиллу. Неожиданно он усмехнулся, но на самом ли деле ему стало весело или нет, сказать было трудно.

— Ужас, — ответил он.

Появление Бриггса с подносом привело разговор — если это можно было назвать так — к концу. Следом за Бриггсом вошел сэр Джулиус, потирая руки и источая добродушие.

— Чай! — воскликнул он с видом человека, которому предложили неожиданное угощение. — Великолепно! Вот что нужно в такой холодный день, как нынче!

— Надеюсь, что на сегодня ты кончил прижимать к ногтю богачей, Джулиус, — сказал лорд Уорбек. — Здесь тебя не надо ни с кем знакомить, я полагаю.

— Меня знакомить! — воскликнул сэр Джулиус с преувеличенным изумлением. — Надеюсь, что нет! Камилла, моя дорогая, вы выглядите очаровательней, чем когда-либо.

— Благодарю вас! Знаете, я уже начинала бояться, что никто этого не заметит.

— Дорогая леди, я не могу поверить, чтобы кто-нибудь был так слеп! Будь я чуть-чуть помоложе, я бы… А, миссис Карстерс! Вот поистине удовольствие! Мы встречаемся как раз кстати. Я только что прочел блестящий доклад одного известного джентльмена из Вашингтона — совершенно блестящий, даю вам слово. Ваш супруг делает там большое дело. Он просто удивил нас всех.

— Меня он не удивил, сэр Джулиус, — прервала его миссис Карстерс с некоторой резкостью. — Я давно знаю, что у него лучший финансовый ум в парламенте — в стране, могу сказать, даже если…

— Даже если — э? — Хорошее настроение сэра Джулиуса нисколько не нарушилось. — Даже если — скажем так — известное лицо является министром финансов, а мистер Карстерс — нет? Не беспокойтесь, его час придет. Всякому овощу свое время, и все мы смертны. Скажите ему, чтоб он не проявлял нетерпения. Это золотое правило политиков.

Что-то очень похожее на смешок донеслось из оконной амбразуры, и сэр Джулиус быстро повернулся в ту сторону.

— А, Роберт! — сказал он явно более холодным тоном. — Я не заметил вас там, у окна. Здравствуйте.

— Здравствуйте, — ответил Роберт так же холодно.

— Вы, по-видимому, только что приехали?

— Да, у меня вчера была важная встреча в Лондоне.

— Понятно. Лига свободы и справедливости, по всей вероятности?

— Допустим, что так. А разве вас это касается?

— Я думаю, что в нашей стране это касается каждого мыслящего мужчины и каждой мыслящей женщины, которые думают о демократии.

— А я думаю, что то, что вам угодно называть демократией…

— Камилла, по-моему, вы не знакомы с доктором Ботвинком, — прервал начавшееся препирательство спокойный голос лорда Уорбека. — Он так любезен, что не жалеет своего времени на наш архив. Доктор Ботвинк, позвольте представить вас леди Камилле Прендергест… миссис Карстерс… мой сын Роберт. С сэром Джулиусом вы уже знакомы. А теперь мы, кажется, все в сборе. Непохоже, чтоб кто-нибудь еще забрел к нам в такой день, как нынешний. Задерните портьеры, Бриггс. Камилла, ты разольешь чай?

Напряжение разрядилось. Пока Камилла, заваривая чай, возилась с монументальным серебряным чайником, который Бриггс счел подходящим для данного случая, ей вспомнился полузабытый детский стишок:


Поставили чайник, и мало-помалу

Все счастливы стали опять.

На минуту по крайней мере воцарился мир. Вид сахарницы натолкнул миссис Карстерс на детальное обсуждение с сэром Джулиусом вопроса о пошлинах на колониальный тростниковый сахар. Роберт увлекся разговором с отцом на такую же безобидную тему. Камилла обнаружила, что д-р Ботвинк робко стоит подле нее.

— Может быть, мне отнести лорду Уорбеку его чай? — предложил он. — Все остальные, кажется, заняты.

Он неловко принял чашку, которую Камилла протянула ему, и чуть не уронил ее.

— Я должен извиниться за свою косолапость, — сказал он серьезно, — но дело в том, что пальцы у меня немного окоченели.

Благополучно вручив лорду Уорбеку чай, он возвратился на свое место. Камилла заметила, что Роберт игнорирует его существование почти с наглым вызовом. Она сознательно решила быть особенно вежливой с этим заброшенным человечком.

— Неужели вы работаете в неотапливаемом архиве? — спросила она. — Вы же погибнете!

— Человек не погибает от холода, пока может раздобыть пищу, — ответил д-р Ботвинк наставительно. — По крайней мере таков мой личный опыт. Но там действительно ужасный холод! Ученые говорят, что существует состояние, именуемое абсолютным холодом, и я склонен думать, что помещение архива недалеко ушло от этого состояния.

— Вы прекрасно говорите по-английски, — сказала Камилла рассеянно. Она смотрела мимо него на Роберта. С каким-то извращенным удовольствием она заметила, что он бросает в ее сторону сердитые взгляды, как будто ее дружеское отношение к иностранцу раздражает его. «По крайней мере хоть настолько-то я его интересую», — подумала она. Она не могла противиться побуждению сердить его и дальше. Вмешавшись в его разговор с отцом, она сказала: — Дядя Том, доктор Ботвинк рассказывает мне об абсолютном холоде. Знаете, что это такое?

— Нет, Камилла, но уверен, что это нечто чрезвычайно неприятное.

— Это, кажется, что-то похожее на помещение архива.

— Очень сожалею, — сказал лорд Уорбек учтиво, обращаясь к историку. — Боюсь, что в наши дни мне трудно доставить гостям такие удобства, как мне бы хотелось.

— Право, лорд Уорбек, это пустяки, уверяю вас. Мне не следовало так говорить, даже в шутку. Мне много раз приходилось мерзнуть еще сильнее, повторяю, это пустяки. — Д-р Ботвинк покраснел от смущения.

Роберт впервые обратился прямо к нему.

— Без сомнения, вам показалось холодней на вашей собственной родине, — сказал он медленно. — А где ваша родина, разрешите спросить?

Перед лицом такой намеренной грубости д-р Ботвинк опять стал совершенно спокойным.

— На это трудно ответить точно, — ответил он. — По подданству я был австрийцем, чехом и немцем — в таком порядке. Но я немного и русский, а случилось так, что родился я в Венгрии. Так что во мне много ингредиентов.

— Включая еврейский ингредиент, вероятно?

— Конечно, — сказал д-р Ботвинк с вежливой улыбкой.

— Доктор Ботвинк, позвольте обеспокоить вас просьбой передать мне вон то печенье, — вмешался лорд Уорбек. — Благодарю вас. Вы не представляете себе, как я стал завидовать людям, которые могут есть сидя. Питаться лежа — самое противное дело, какое я только знаю.

Камилла поправила подушки за его спиной.

— Бедный дядя Том! — сказала она. — Значит ли это, что вы не сможете обедать с нами сегодня вечером?

— Вот именно, Камилла. Вероятно, я лягу спать гораздо раньше, чем вы встретите Рождество. Роберт будет за хозяина. Надо думать, что вы ничего не имеете против.

Камилла взглянула на Роберта. Он слегка покраснел и отвел глаза.

— Надеюсь, что Роберт ничего не имеет против, — сказала она мягко. — Миссис Карстерс, можно вам налить еще чаю?

— Спасибо, дорогая, только не слишком крепкого. Как я сказала, сэр Джулиус, мой муж глубоко убежден, что колониальные сахарозаводчики…

— Лорд Уорбек, — сказал д-р Ботвинк неуверенно, — может быть, при сложившихся обстоятельствах предпочтительней, чтоб я не принимал вашего любезного приглашения обедать с вашим семейством сегодня вечером? Мне кажется, что…

— Глупости, голубчик, — ответил лорд Уорбек ласково. — Я настаиваю, чтобы вы обедали с нами. Вы должны считать себя таким же гостем в доме, как и все другие.

— Но…

— Разумеется, вы должны отобедать с нами, — вставила Камилла. — Без вас мне не с кем будет разговаривать. Еще чаю, Роберт? — прибавила она с невинным видом.

— Нет, спасибо тебе, — сказал Роберт с ударением. Он поднялся. — Раз уж мне предстоит руководить сегодняшним торжеством, я лучше переговорю с Бриггсом о том, что мы будем пить.

И он важно вышел из комнаты.

После его ухода наступила неловкая пауза. Миссис Карстерс, которая временно исчерпала проблему колониального сахара, наблюдала за тем, как он выходил, с выражением возмущенного неодобрения. Лицо лорда Уорбека покраснело от гнева, д-р Ботвинк был очень бледен, а у Камиллы так дрожали руки, что она поставила свою чашку на стол со стуком, который показался громким во внезапно наступившей тишине. Один только сэр Джулиус, глубоко увлеченный кексом с изюмом, по-видимому, не заметил, что произошло нечто из ряда вон выходящее.

Первым заговорил лорд Уорбек. Он тяжело дышал и с трудом произносил слова.

— Мне… мне очень жаль, — удалось ему сказать. — Мой единственный сын… гость в доме… мне стыдно…

— Не расстраивайтесь, милорд, прошу вас, — сказал д-р Ботвинк быстро, причем его английский язык при создавшейся натянутости стал еще более церемонным, чем обычно. — Я прекрасно понимаю положение. Этого прискорбного маленького инцидента следовало ожидать. Он подтверждает мое мнение, что мне не следует присутствовать на обеде сегодня вечером. Собственно говоря, я уже указал на это вчера вашему славному Бриггсу. Это не значит, что я не ценю вашего гостеприимства, но там, где замешана политика…

— Никакой политики в этом доме, — еле произнес лорд Уорбек.

— Идите сюда на минутку, — твердо сказала Камилла. — Мне нужно поговорить с вами. — Она взяла сбитого с толку Ботвинка за руку и отвела его в глубь комнаты. — Послушайте, — сказала она, — я понимаю ваши чувства, но вы просто обязаны помочь нам провести этот вечер. Все будет и так ужасно, но без вас выйдет еще хуже, да еще учитывая настроение Роберта.

— Хуже, леди Камилла? Я не понимаю. Как может быть хуже, если он во всем винит меня?

— О, не воображайте, что только вас! Вы послужили предлогом для его грубостей. Он ненавидит сэра Джулиуса так же, даже больше, пожалуй, потому что он считает, что это человек из его класса, который переметнулся на другую сторону. По той же причине он не переносит миссис Карстерс.

— А вас, миледи? Он ненавидит и вас? И если так, то по какой причине?

— Именно это, — сказала Камилла медленно, — я и приехала узнать.

— Я понял вас.

— Благодарю. Я так и думала, что вы поймете. Вы, по-видимому… человек проницательный.

Д-р Ботвинк на минуту замолчал. Потом, взглянув в сторону софы, сказал:

— Мой отказ огорчил бы лорда Уорбека, не правда ли?

— Да, он очень расстроился бы. Этот рождественский прием — всецело его идея, а он вряд ли доживет до следующего.

Д-р Ботвинк вздохнул.

— Я многим обязан его светлости, — сказал он. — Я присоединюсь к обществу сегодня вечером, леди Камилла.

— Спасибо. Я искренне благодарна вам за это.

— И все-таки, — сказал д-р Ботвинк горестно, — я опасаюсь, что в лучшем случае буду чувствовать себя рыбой, вытащенной из воды. Не говоря уже о том, что я вызываю неудовольствие мистера Роберта, между мной и остальными гостями так мало общего.

— Я уверена, что вы можете поладить с кем угодно.

Д-р Ботвинк покачал головой.

— Нет, нет, — сказал он. — У меня довольно узкий круг интересов. Я с нетерпением предвкушал знакомство с вашим министром финансов, потому что надеялся выяснить у него известные пункты в теории и истории конституции, имеющие отношение к его министерству. Но когда я затронул эту тему за завтраком, он не проявил никакого интереса и, я бы даже сказал, осведомленности.

Камилла засмеялась.

— Какое простодушие, доктор Ботвинк, — сказала она. — Неужели вы действительно ожидали, что министры знают хоть что-нибудь из истории конституции? Они слишком заняты делами своего министерства, чтобы беспокоиться о чем-либо подобном.

— Боюсь, что я все еще плохо понимаю Англию, — сказал историк кротко. — На континенте нередко случается встретить на министерском посту профессора истории.

— Во всяком случае, вы зря думаете, что расшевелите гостей, расспрашивая Джулиуса о британской конституции, — сказала Камилла твердо. — Как бы там ни было, он терпеть не может профессиональных разговоров. Разве вы не видели, как миссис Карстерс только что надоедала ему своими разговорами о пошлинах на сахар? Нет, если вы хотите заставить его разговориться, попробуйте гольф или рыбную ловлю. Если что его действительно интересует, так только это.

— Гольф и рыбная ловля, — повторил д-р Ботвинк серьезно. — Благодарю вас, леди Камилла. Буду помнить. Может быть, с вашей помощью я даже пойму в конце концов английскую общественную жизнь.

V

Роберт запутался

Роберт закрыл за собой дверь библиотеки и вышел в коридор со вздохом облегчения. Чтобы попасть в помещение для слуг, ему надо было повернуть налево, но вместо этого после минутного колебания он пошел в обратную сторону. Не сделав и нескольких шагов, он остановился в изумлении. В углу коридора, у стены, стоял человек, по-видимому, всерьез занятый созерцанием портрета шестого лорда Уорбека в охотничьем костюме, верхом на коне, со сворой мидмаркширских гончих. Одетый в аккуратный костюм из серого твида, незнакомец, несмотря на свой большой рост, ухитрялся казаться незаметным. По-видимому, он чувствовал себя совершенно свободно и при приближении Роберта посторонился с видом человека, уверенного, что его присутствие здесь вполне в порядке вещей.

Роберт был не в таком настроении, чтобы считать чье-то присутствие в порядке вещей. Он чувствовал, что Рождество в Уорбек-холле преподносит ему один неприятный сюрприз за другим. При виде еще одного неизвестного ему гостя он почувствовал, что чаша его терпения переполнилась.

— Кто вы такой, черт возьми? — спросил он воинственно.

— Меня зовут Роджерс, сэр, — ответил верзила учтиво. Голос его звучал как-то безлично, словно исходил из хорошо налаженной машины.

— Зачем вы тут околачиваетесь?

— Видите ли, сэр, околачиваться, собственно говоря, — моя профессия. Вот моя карточка, сэр.

В руке у Роберта вдруг оказалась маленькая четырехугольная карточка.

«Лондонское управление полиции, — прочел он. — Особый отдел. Сим удостоверяется, что Джеймс Артур Роджерс служит в Лондонском управлении полиции в чине сержанта. Настоящим подтверждается его полномочие на исполнение служебных обязанностей».

— Понимаю. — Он возвратил карточку владельцу, держа ее кончиками пальцев, как будто даже прикасаться к ней было противно. — Значит, вы из этих? Я как будто вас раньше встречал?

— Так точно, сэр. В воскресенье двадцатого сентября, между восемью и десятью часами вечера.

— Ну?

— Митинг на улице. Лига свободы и справедливости, сэр. Я был на дежурстве.

— Так вот в чем дело! А теперь вас послали сюда продолжать шпионить за мной?

— Нет, нет, сэр, я здесь по службе охраны — приставлен к сэру Джулиусу.

Роберт откинул голову и захохотал.

— Охрана! — сказал он. — Вот здорово! Нужна она ему! Ну так вот что я вам скажу, а вы, вернувшись в Скотланд-Ярд, можете передать это вашему начальству, — когда наше движение захватит власть, молодчики вроде вас потеряют работу.

— Никоим образом, сэр, — ответил сыщик невозмутимо. — То же самое в прежнее время говорили сэр Джулиус и его сторонники, когда я присутствовал на их митингах. Вам тоже понадобится охрана. Всем она нужна.

Осторожное покашливание за спиной заставило Роберта круто повернуться.

— Извините, сэр… — Бриггс говорил достаточно почтительно, но вид у него был неодобрительный. Очевидно, беседа между сыном хозяина дома и полицейским не предусматривалась традициями Уорбек-холла. Он обратился к сержанту Роджерсу. — Чай для вас приготовлен в комнате экономки, мистер Роджерс, — быстро проговорил он.

— Благодарю вас, мистер Бриггс.

— Я вас не задерживаю, сержант, — язвительно сказал Роберт.

— Весьма признателен, сэр, — ответил Роджерс по-прежнему благодушно и удалился.

Роберт смотрел ему вслед с отвращением.

— Вот с чем нам теперь приходится мириться, Бриггс, — заметил он.

— Вот именно. — Дворецкий кашлянул опять. — Извините меня, мистер Роберт, но не смогли бы вы поговорить со мной сейчас?

Роберт повернулся и молча посмотрел на него. Бриггс стоял в почтительной позе, к которой его приучила многолетняя дисциплина, но его взгляд неуклонно выдерживал взгляд хозяйского сына, и в конце концов Роберт отвел глаза.

Бриггс продолжал тем же почтительным тоном:

— Я затопил камин в курительной, сэр. Пожалуй, там будет всего удобней.

Роберт по-прежнему молча зашагал по коридору, прошел в дверь, которую Бриггс открыл перед ним, и бросился в кресло у камина. Дворецкий, как и положено дворецкому, остался стоять на ковре посредине комнаты, пока Роберт, вытянув длинные ноги, угрюмо смотрел на носки своих ботинок. Молчание стало невыносимым, и наконец Роберт не выдержал. Подняв глаза, он вдруг буркнул:

— Ну, Бриггс? Что же вы ничего не говорите?

— Я надеялся, сэр, что услышу какое-нибудь предложение от вас.

— Мне нечего предлагать.

— В таком случае, сэр, позвольте обратить ваше внимание на то, что моя дочь Сюзанна в настоящее время…

— Вот что, Бриггс! — Роберт вскочил. Его великолепный атлетический торс высился над смиренной фигуркой, стоявшей перед ним. — Какой толк опять подымать всю эту историю теперь? Вы знаете положение дел так же хорошо, как и я. Мы обсуждали его не раз и не два. Я мог думать, что уж кто-кто, а вы можете мне доверять. Я обещал вам раньше и могу обещать вам сейчас…

— Обещания, конечно, дело хорошее, мистер Роберт, — сказал дворецкий твердо. — Но это было уже давно, а теперь нужно подумать о двоих, не считая меня. Давно пора что-либо предпринять.

— Неужели вы в самом деле считаете, что сейчас, когда мой отец опасно болен и в доме полно народу, пора что-то предпринять, как вы выразились. Вы крайне безрассудны, Бриггс. Пока все должно идти, как шло до сих пор. Когда мне подвернется случай поговорить с отцом, я это сделаю.

— Боюсь, сэр, что меня это не устроит.

— Бриггс! — Тон Роберта стал угрожающим. — Вы пытаетесь запугать меня?

— Я не хотел бы быть понятым так, сэр.

— Это наше дело — мое и Сюзанны. Она взрослая и вполне способна сама о себе позаботиться. Если бы ее не удовлетворяло теперешнее положение, она приехала бы сюда и так мне и сказала.

— Она здесь, сэр, — ответил Бриггс спокойно.

— Здесь? — Роберт был явно поражен. — Вы хотите сказать мне, что она сейчас действительно здесь, в этом доме?

— Именно, сэр.

Роберт молчал целых полминуты. Потом сказал тоном человека, признающего свое поражение:

— Вероятно, она хочет меня видеть?

— Нет, сэр. — Бриггс говорил так бесстрастно, словно обсуждал, какой ликер подать после обеда. — Она несколько стесняется видеться с кем-либо в своем теперешнем положении. Это одна из причин, почему она чувствует… мы чувствуем, что было бы желательно выяснить положение как можно скорее.

— Понимаю… понимаю. — Голос Роберта опять стал жестким. — И вы привезли ее сюда с целью поднажать на меня дополнительно? Чистейшей воды шантаж, Бриггс, честное слово.

— Против этого выражения позволю себе протестовать, сэр.

— А что же это такое, как не шантаж? У вас, насколько мне известно, нет другого предлога, чтобы привезти ее сюда.

— Послушайте, сэр, — сказал Бриггс, впервые проявляя какие-то эмоции, — Рождество — время семейных встреч даже для дворецких. Что же касается нажима, то я верю, что он не понадобится. Мы до сих пор полагаемся на то, что вы во всех отношениях поступите как джентльмен.

Слово «джентльмен» в устах Бриггса обладало силой и убедительностью, которые на несколько секунд лишили Роберта дара речи. Может быть, только человек, занимающий такое социальное положение, мог употребить это слово в подобном смысле. Не будучи сам джентльменом, но присягнувший служить знати, он взывал к знамени, под которым он и его товарищи прожили свой век и без которого их служба выродилась бы в простое прислужничество. Как бы Роберт ни был разгневан и встревожен, до него все же дошло, какими глубокими чувствами была вызвана спокойная речь дворецкого. Он с трудом направил беседу вновь на деловой путь.

— Вы только что сказали, что Сюзанна не хочет никого видеть. Но несомненно, другие слуги в доме…

— Я был вынужден довериться кухарке и старшей горничной, сэр, но, разумеется, не в полной мере. Им известно, что она моя дочь, но не больше. Я не мешал им думать, что она вдова. Как мне ни неприятны эти увертки, сэр, но это, по-видимому, лучший путь.

— Понимаю… Бриггс, мне нужно все обдумать. Я буду…

Слабое звяканье в отдалении перебило его заикающуюся речь. Бриггс сразу насторожился. До этого он слушал Роберта с напряженным вниманием, но тут бесцеремонно прервал его:

— Извините меня, сэр. Кажется, это звонит его светлость.

Он подошел к двери. Не успел он взяться за ручку, как дверь отворилась и на пороге появилась Камилла. Бриггс едва не налетел на нее. Порозовев от смущения, он отступил, бормоча:

— Простите, миледи! У меня и в мыслях не было…

— Ничего, Бриггс, — сказала чуть запыхавшаяся Камилла. — Его светлость просит вас помочь ему подняться наверх. Он решил пойти спать.

— Слушаюсь, миледи.

Бриггс исчез с неторопливой быстротой, которая составляет профессиональную тайну дворецких, а Камилла обратилась к Роберту.

— Дай мне папиросу, — сказала она отрывисто.

Роберт протянул ей свой портсигар и дал закурить. Камилла стояла у камина: она поставила ногу на низкую решетку, рукой оперлась на каминную доску и смотрела вниз, на пламя. Поза была привлекательная, и мерцающий свет, исходивший от догоревших поленьев, придавал яркость и живость чертам, которые знаток, наверное, счел бы чуть-чуть холодноватыми и бесстрастными. Если Роберт и заметил это, то постарался не показать виду. Он ждал и, лишь когда Камилла выкурила половину папиросы, нарушил молчание.

— Я думая, что отец посидит подольше, — сказал он. — Ему не стало плохо, нет?

— Нет, с ним все благополучно. Он жаловался только на усталость.

— Неудивительно, что он устал, если он слушал, как Джулиус и миссис Карстерс разговаривают о сахаре.

— Во всяком случае, он выдержал дольше, чем ты, Роберт, — заметила Камилла со слабой усмешкой.

Разговор опять оборвался, и Роберт не обнаруживал никакого желания возобновить его. Наконец Камилла бросила окурок в огонь и повернулась к Роберту.

— Ну? — спросила она. — До чего вы с Бриггсом дотолковались?

— Дотолковались? — Роберт сразу перешел в оборону. — Что ты хочешь сказать? О чем я должен был с ним толковать?

— О выборе вин на сегодняшний вечер, — ответила Камилла с видом невинного удивления. — Я думала, что именно для этой дискуссии ты с таким трудом оторвался от чая.

— Ах вот ты о чем! Да, с выпивкой все в порядке.

— Надеюсь, что вина хватит, — сказала Камилла с внезапной вспышкой злости. — Я собиралась сегодня много выпить. Собиралась по-настоящему, вдрызг напиться.

— От этого ты станешь еще прелестней.

— А мне и надо быть прелестней. Разве нет? Я хочу сказать, что мои прелести пока не произвели особого впечатления.

— Наоборот, Джулиус сделал тебе очень милый комплимент, а своего нового еврейского дружка ты, кажется, совсем пленила. Он еще не предлагал тебе поехать с ним в Палестину?

— Бедный Роберт!

— А я и не знал, что нуждаюсь в жалости.

— Не знал? Может быть, и так, но от этого ты только еще больше вызываешь жалость. Раньше ты был скорей человеком добродушным, теперь ты ожесточился и зол на весь мир. Что с тобой случилось?

— Насколько мне известно, ничего.

— Роберт, это чушь. Не может человек измениться так, как ты, и притом не знать, что с ним что-то случилось.

— Я не вижу, при чем здесь перемены. Я никогда не любил евреев и социалистов, не люблю их и сейчас.

Камилла нетерпеливо вздохнула.

— Нельзя ли оставить политику в стороне? — спросила она.

— Пожалуйста. Я ведь не просил тебя заводить о ней разговор, не правда ли?

— Я ничего не имею против твоей Лиги свободы и справедливости…

— Очень мило с твоей стороны. Я расскажу об этом своим, когда вернусь в Лондон. У них просто камень с души спадет.

Камилла пренебрегла этим замечанием.

— Будь ты черт знает кем, если тебе угодно, лишь бы это был ты, а не эта ужасная, циничная карикатура на тебя, — упорствовала она.

— Ты говоришь глупости!

— Роберт! — Камилла схватила его за руку. — Роберт, посмотри на меня! Мы знаем друг друга достаточно хорошо — с самого детства. Незачем пытаться уверить меня, что ничего не случилось, когда и слепой увидит, что ты глубоко несчастен. Дай мне помочь тебе, Роберт! Ведь я же немногого от тебя прошу. Мы ведь так дружили — я… я готова сделать что угодно, лишь бы тебе помочь. Да понимаешь ли ты, что я хочу сказать, Роберт? Все, что угодно! Я просто не в силах вынести, если так будет и дальше. Посмотри на меня, Бога ради, посмотри на меня!

— Пусти меня, Камилла! — процедил Роберт, стиснув зубы. — Предупреждаю тебя, пусти меня!

— Не раньше, чем скажешь, что с тобой случилось. Если хочешь, скажи, что ненавидишь меня, но только объясни отчего. Видит Бог, я не хочу ничем обидеть тебя. Я только хочу тебе помочь. Хочу… Хочу…

— Хочешь, хочешь! — Роберт внезапно набросился на нее. Его сильные руки схватили ее за плечи, лицо оказалось в нескольких дюймах от ее лица. — Знаю, чего ты хочешь, прекрасно знаю. Нечего тут сантименты разводить. Ты хочешь мужчину. Вот зачем ты явилась сюда, разве нет? Ладно, тебе представляется случай. Хочешь, я запру дверь и потушу свет? Мы можем пристроиться на диване.

— Роберт, мне больно! Пусти меня.

— Или ты предпочитаешь подождать до ночи, когда ты упьешься шампанским, чтобы преодолеть девичью застенчивость? Ты только что сама сказала, что собираешься вдрызг напиться, разве нет? Пожалуй, это будет самое лучшее, и я тоже хвачу, чтобы мы сравнялись. Ну, так как? Может, подождать до тех пор?

— Роберт, ты сошел с ума! Ради Бога, отпусти меня.

— Тогда по рукам, детка! По крайней мере хоть один из нас справит как следует Рождество. А прежде чем ты уйдешь… вот тебе на память.

Он поцеловал ее три или четыре раза, неистово, грубо, причиняя ей боль.

— Пока все, — сказал он, отпуская ее. — Надеюсь, ты удовлетворена?

Бледная от гнева, Камилла отшатнулась от него.

— Я тебя ненавижу, ненавижу, — рыдала она. — Скотина, мерзкая скотина! Убила бы тебя за это!

Она изо всех сил закатила ему пощечину и, прежде чем он опомнился, выбежала из комнаты.

VI

Гости в буфетной

Буфетная в Уорбек-холле, как отметил д-р Ботвинк в разговоре с Бриггсом, являлась частью первоначального здания, независимо оттого, имел ли легендарный Перкин отношение к его постройке или не имел. Когда-то от огромного зала, служившего в Средние века гостиной, отделили перегородкой узкую длинную комнату с несоразмерно высоким потолком. Только вымощенный каменными плитами пол да узенькие стрельчатые окна, прорезанные в толстенной наружной стене, свидетельствовали о ее древности. Вдоль стен тянулись шкафы и полки, на которых с дотошной аккуратностью были расставлены серебро, хрусталь, тут же лежали всякие препараты для чистки посуды и прочие достижения техники, представлявшиеся необходимыми дворецкому. Здесь были владения Бриггса — холодные, строгие и педантически чистые, — и здесь Бриггс, уложив своего господина в постель, без фрака, в байковом переднике, повязанном вокруг внушительного стана, отдался всепоглощающей работе, начищая ложки и вилки к предстоящему обеду. Его лысая голова блестела в ярком свете не затененной абажуром электрической лампочки. Его дыхание сгущалось паром в холодном воздухе, пропитанном запахом порошка для чистки.

Он проработал уже довольно долго, когда за спиной у него бесшумно отворилась дверь и в нее просунулась голова молодой женщины. У нее было хорошенькое, хотя и ничем не примечательное личико, несколько искаженное выражением тревоги, — уголки ее рта были все время опущены. Ее огненно-рыжие волосы контрастировали с бледностью щек. Внимательно оглядевшись, она в конце концов вошла в комнату и тихо подошла к столу, за которым стоял дворецкий.

— Папа! — нежно прошептала она. — Папа!

Не оборачиваясь и не приостанавливая ни на миг работу, Бриггс сказал:

— Сюзанна, я не звал тебя сюда, детка. Ты простудишься насмерть. Я ведь говорил тебе, чтоб ты сидела наверху у камина.

— Извини, папа, но я не могла дождаться тебя. Ты… ты говорил с ним, папа?

— Да, я поговорил с ним.

— И что же он сказал? Что он собирается предпринять?

Бриггс поднес к свету рыбный нож времен Георгов, подышал на него, энергично протер его замшей и лишь тогда ответил:

— Не могу сказать точно. Нас вскоре прервали. Но что-то надо предпринять, и притом быстро. Это я выложил ему напрямик.

— Ах, да что толку во всех этих разговорах! — воскликнула девушка сердито. — Значит, ты опять дал ему увильнуть, и теперь он опять пойдет вилять и оттягивать, так же как до сих пор.

— И все-таки я думаю, что на этот раз он так не поступит, — сказал Бриггс хмуро, обращаясь, видимо, к солонке, которую держал в руке.

— Меня так и тянет плюнуть на все и рассказать его светлости, — продолжала Сюзанна. — Вот он подскочил бы!

— Брось глупости, слышишь? — Бриггс повернулся и первый раз взглянул на дочь. У него был такой суровый вид, что она невольно подалась назад.

— Извини, папа, — пробормотала она. — Я не всерьез говорила, право.

— Надо полагать, что не всерьез. Я служу в этом доме сорок пять лет не для того, чтобы послужить причиной такого удара, который сведет его светлость в могилу. Будь жива твоя бедная мать, она сказала бы то же самое.

— Разве он так плох?

— Думаю, что никто, кроме меня и его светлости, не знает, как он плох, — ответил Бриггс серьезно. — Небольшое потрясение, и ему конец — вот так. — Бриггс щелкнул пальцами и опять принялся за свою работу.

— Чудно все-таки, а? — заметила Сюзанна, обращаясь к спине отца. — Странно, что он там, а я здесь. Несправедливо. У меня есть права, такие же, как у других, ведь так?

— У тебя они есть, дочка, и в свое время ты их добьешься, — уверил ее Бриггс. — А теперь марш наверх.

Сюзанна направилась к двери, но на полпути остановилась:

— Папа!

— Ну, что еще?

— Правда ли, что он и я — мы вроде как двоюродные?

Дворецкий обернулся еще раз и взглянул на нее молча.

— Слушала сплетни, — сказал он наконец.

— Ну и ладно, так это правда?

— У тебя подходящий цвет, — сказал Бриггс, глядя на волосы дочери. — И больше я ничего не скажу. Сестра твоей прабабки любила намекать на разные делишки во времена шестого виконта, но я никогда не обращал на это внимания и тебе не советую. Тебе и без того довольно. Но если это тебе помогает чувствовать себя как-то ближе к его светлости, я не возражаю. А теперь уходи! Я вовсе не хочу, чтоб тебя здесь застали.

Сюзанна исчезла, а Бриггс, закончив работу, начал расставлять серебро на подносе. Он проверял, всели на месте, когда дверь буфетной отворилась снова.

— Ах, Бриггс, извините, что беспокою вас. — Это была Камилла, раскрасневшаяся и необычно взволнованная.

— Нисколько, миледи. Вам что-нибудь угодно? — сказал Бриггс, поспешно снимая передник и надевая фрак.

— Да. Так глупо, я, оказывается, забыла взять с собой рожок для ботинок. А я знаю, вы здесь храните всякие сокровища. Вы можете одолжить мне рожок?

— Рожок для ботинок? — На миг Бриггс задумался. — Да, думаю, что могу.

Он открыл дверь одного шкафа и почти сразу достал изящный серебряный рожок, который, прежде чем вручить ей, протер замшей.

— Какая прелестная вещица! — воскликнула Камилла. — Откуда она?

— Подарок к совершеннолетию его покойной светлости, — объяснил Бриггс. — Им, пожалуй, никогда и не пользовались.

— Вы прямо волшебник, Бриггс. Откуда вы знаете, где что лежит?

— Я долго прожил среди этих вещей, миледи. Я приводил в порядок эти полки, когда был еще мальчиком в буфетной, и мне кажется, я могу сразу найти все, что нужно.

Камилла прошлась по комнате, открывая один шкаф за другим.

— Чудеса! — повторила она. — Словно ничто не изменилось с тех пор, как я еще ребенком приходила сюда и мешала вам работать.

— И вправду, все серебро цело, миледи, да и хрусталя разбили мало.

— Как красиво! Это вилки времен королевы Анны?

— Уильяма и Марии, миледи… Извините меня, миледи, но мне надо отнести все это в столовую, чтоб накрыть на стол.

— Конечно, Бриггс. Вот и опять я мешаю вам, совсем как бывало раньше. В котором часу обед?

— В восемь, миледи.

— Значит, пока еще не нужно идти наверх и переодеваться. Вы разрешите мне покопаться в серебре? Я уж и забыла, как когда-то здесь все пленяло меня.

— Разумеется, миледи, — ответил Бриггс, поднимая тяжелый поднос. Уже в дверях он остановился и сказал: — Вы изволили упомянуть о переодевании к обеду. Осмелюсь заметить, что на сегодняшний вечер не стоит надевать платье без рукавов. В столовой, боюсь, будет холодновато.

Когда он через четверть часа вернулся в буфетную, Камилла уже ушла, но служебные помещения не были пусты — там оказался еще один гость, из другой части дома. Бриггс услышал стук высоких каблуков по вымощенному каменными плитами проходу, ведущему на кухню, и до него долетел голос миссис Карстерс.

— Милый мой Уорбек-холл! — услышал он. — Простите меня, голубушка, но я не могла удержаться, чтоб не сунуть сюда нос! Я весь дом обегала, предаваясь воспоминаниям. Боже ты мой! И сколько же вкусных блюд приготовлялось у меня на глазах в вашей чудесной старой кухне!

Из бормотания, которое донеслось до Бриггса, он заключил, что заигрывания миссис Карстерс были приняты вежливо, но холодно. Кухарку, которая не являлась, как он, местным старожилом, видно, слишком заботило приготовление обеда к сочельнику на древней плите, чтобы она позволила себе прервать работу. Вскоре миссис Карстерс отказалась от попыток сойти за своего человека и вернулась восвояси. Она остановилась в дверях буфетной, чтобы облагодетельствовать своим присутствием Бриггса.

— О Бриггс, я только что рассказывала кухарке, как я рыскала по всему этому милому старому дому! И право же, мне кажется, что вам — слугам — досталась лучшая его часть. В этом крыле чувствуется неповторимая атмосфера старины.

— Чересчур холодная атмосфера в такую погоду, мадам, — ответил дворецкий сухо.

— Да, да, конечно, я знаю. И одни переносят холод хуже, чем другие. А все-таки, Бриггс, вы должны признать, что работать в старинном Уорбек-холле, в комнате, которую построил сам Перкин Уорбек, — это привилегия, и…

— Вот уж нет, мадам, тут я должен возразить вам! Это миф, сочиненный составителями путеводителей. Он лишен всяких исторических оснований.

Эти слова раздались за спиной у миссис Карстерс, и она в изумлении обернулась:

— Мистер Ботлинг! Вы меня перепугали!

— Моя фамилия — Ботвинк, мадам.

— Ах да! Я ужасно бестолкова насчет имен, особенно иностранных. Я и понятия не имела, что вы здесь. Откуда вы взялись?

Д-р Ботвинк показал наверх.

— Из архива, — объяснил он. — Он прямо у нас над головой. Эта маленькая лестница за моей спиной ведет прямо туда.

— Ну конечно, как же это я могла про нее забыть! Мы называли ее «Перкинова лестница». Вероятно, вы скажете, что и это неверно?

— К сожалению, мадам, как это ни огорчает вас и Бриггса, но это совершенно неверно. Тем не менее буфетная — весьма любопытная старинная постройка. Вы знаете, что здесь остался кусочек первоначальной полотняной обивки?

— Вот уж никогда не думала, что об Уорбек-холле мне что-нибудь расскажет иностранец, — сказала миссис Карстерс раздраженно. — Уверена, что вы ошибаетесь, мистер… э… доктор…

— И все-таки он остался, мадам. Совсем маленький кусочек на стенке шкафа возле раковины. Смотреть там особенно не на что — он очень поврежден, за последние столетия его не раз закрашивали, но это, несомненно, подлинный обрывок полотняной обивки, тех же времен, что и само здание. Если вам интересно, я сейчас вам его покажу.

— Раз он в таком состоянии, вряд ли стоит терять время, чтобы на него смотреть, — сухо сказала миссис Карстерс.

— Вы правы, мадам. Он не представляет особого интереса, если не считать, что он в отличие от Перкина Уорбека не подделка. — И, пустив эту парфянскую стрелу, историк удалился.

— Ну, знаете ли! — Миссис Карстерс задыхалась от негодования. — Этот джентльмен, по-видимому, чересчур вольничает в вашей буфетной, Бриггс! Мне это кажется весьма неуместным. В комнате, полной ценностей, как эта, бог весть что может случиться.

— Видите ли, мадам, — сказал Бриггс снисходительно, — приходится идти на компромисс. Этот джентльмен все-таки иностранец. Он в самом деле помешался на всем действительно старинном и устарелом. Он говорил мне, что именно поэтому он так интересуется британской конституцией.

— Вот этого никогда не понять иностранцам! — воскликнула миссис Карстерс. — Они воображают, что мы все еще живем в прошлом. Не понимают тех великих перемен, которые произошли в нашей стране за последние годы, и еще больших перемен, которые произойдут в будущем.

— Так точно, мадам, — сказал Бриггс с заметным отсутствием энтузиазма.

— Обед, вероятно, как всегда, в восемь?

— Да, мадам. Гонг к переодеванию будет в половине восьмого.

Различие в отношении Бриггса к двум дамам выразилось в том, что он дал миссис Карстерс уйти, не предупредив, какой холод ожидает ее в столовой.

До обеда оставалась еще уйма дел — прежде всего дворецкому надо было спуститься в погреб. Он вернулся минут через пять, бережно держа в руках бутылку, густо оплетенную паутиной, и сердце у него упало, когда он увидел в буфетной еще одного посетителя. Он вздохнул с облегчением, увидев, что это всего-навсего сержант Роджерс.

— Извините, что беспокою вас, мистер Бриггс, — сказал Роджерс, — не видели ли вы где-нибудь здесь моего?

— Насколько мне известно, мистер Роджерс, сэр Джулиус сюда не заходил — в отличие от остальных.

— Странно. Ему, видно, удалось ускользнуть от меня. Готов поклясться, что видел, как он шел сюда. Трудное дело — уследить за человеком в таком большом доме, как этот, вы не находите, мистер Бриггс?

— Рад сказать, что слежка за людьми не входит в мои обязанности, мистер Роджерс. Мне и без того дел хватает.

Бриггс достал с полки бутыль.

— Что ж, — произнес Роджерс задумчиво. — полагаю, что с ним ничего не стрясется, если он немножко побудет один. А приятно выглядит этот портвейн, мистер Бриггс.

— Это, — отпарировал Бриггс, — если хотите знать, мистер Роджерс, предпоследняя бутылка его светлости от 1878 года.

— Что вы говорите, мистер Бриггс! Прафиллоксера!

Бриггс посмотрел на него с внезапным уважением:

— Вы, стало быть, понимаете толк в портвейне, мистер Роджерс?

— Самую малость, мистер Бриггс. Самую малость.

— В таком случае, мистер Роджерс, может быть, вы будете добры и поможете мне перелить его в графин?

— Мне будет лестно помочь вам, мистер Бриггс, — ответил сыщик. Когда Бриггс достал пробочник, он забеспокоился: — Вы уверены, что пробка цела? А не лучше ли с вином такого возраста поступить иначе — отбить горлышко бутылки?

— Не нужно, мистер Роджерс. Покойный лорд переменил пробку недавно, в 1913 году, так что мы откроем бутылку без затруднений.

Бриггс оказался прав. Пробку вытащили без осложнений, и драгоценная жидкость была уверенной рукой перелита в графин, причем Роджерс держал под горлышком бутылки свечу, чтоб выявить, не попала ли в вино соринка.

— Ну вот! — сказал дворецкий, подымая бутылку, когда обряд был выполнен. — Даже чайной ложечки осадка на дне не осталось. Очень обязан вам, мистер Роджерс.

Оба в восхищении посмотрели на графин.

— Его светлость выпьет рюмочку с бисквитом, — пробормотал Бриггс. — Доктор не позволил бы ему этого, если б знал. Сомневаюсь, чтоб гости в столовой справились с полбутылкой. Разумеется, дамам — это не в коня корм… Думаю, что если вы составите мне компанию после обеда, мистер Роджерс, то будет и нам по паре рюмок на брата.

— Что ж, мистер Бриггс, — сказал Роджерс рассудительно, — интересно было бы узнать, каково его качество через столько лет.

И на этом замечании оба знатока расстались.

VII

Рождественский обед

Без десяти восемь Бриггс понес в гостиную поднос с графином хереса и бокалами. Ровно в восемь он ударил в большой китайский гонг в холле. Это была совершенно ненужная часть ритуала, поскольку он уже видел, что все пять гостей в сборе; но как часть ритуала она доставляла ему удовольствие. Низкие звуки меди прокатились по огромному полупустому дому, проникая в обветшалые комнаты, не видевшие гостей со времени Первой мировой войны, и пробуждая эхо в помещениях для слуг, где, по всей вероятности, никогда больше не поселятся слуги. Как ни странно, но единственный, кто, по-видимому, наслаждался вместе с Бриггсом этими звуками, был сэр Джулиус, который на миг попал во власть очарования прошлого.

— Замечательный звук у этого старого гонга, — сказал он леди Камилле. — Я вспоминаю, что при открытых окнах он слышен на другой стороне парка. Китайцы лучше всех делают такие вещи. Помню, отец рассказывал мне, что он из вещей, награбленных в Зимнем дворце[7] в Пекине. Великие времена! Великие времена! — И он выпил, смакуя, несколько глотков хереса.

— Не хотите ли вы сказать, сэр Джулиус, что разграбление Зимнего дворца — похвальный эпизод в нашей истории? — вмешалась миссис Карстерс.

— Дорогая леди, я просто констатирую факт, что гонг привезли из Зимнего дворца в Пекине, — возразил сэр Джулиус довольно раздраженно.

— Извините, — сказал д-р Ботвинк почтительно Камилле, в то время как шла язвительная дискуссия о событиях, связанных с Боксерским восстанием 1900 года, — но откуда бы ни происходил этот инструмент, не прав ли я, полагая, что он возвещает время обеда?

— Конечно, — ответила Камилла. — Так оно и есть.

— А почему же мы не внимаем призыву и не направляемся в столовую?

— Это никак нельзя! Бриггс еще не объявил, что обед подан. Он всегда выжидает три минуты.

— Понимаю… Так как язык гонга неясен — на то он и китайский, — необходимо, чтобы он был подкреплен объявлением, сделанным на простом английском языке.

— Простом английском, доктор Ботвинк? — не удержалась Камилла. «Странно, — подумала она, — что единственный из всех присутствующих, с кем мне легко говорить, — этот иностранец со своими забавными педантичными суждениями. Джулиус — напыщенный эгоист, миссис Карстерс — зануда, а Роберт…» Она посмотрела туда, где он стоял.

Он молча выпил три стакана хереса подряд и теперь нарочито не замечал ее.

— На простом английском языке, — повторил д-р Ботвинк. — Я знаю, что вы хотите сказать, леди Камилла. Это язык, хотелось бы вам сказать, о котором я не имею права судить. Языком Шекспира и Джонсона я, может быть, и овладел. Но то, что вы называете простым английским языком, — это ряд мычаний и вариаций одного-единственного гласного звука, при помощи которого общаются девять десятых жителей этого острова…

— Обед подан! — торжественно возвестил Бриггс, спасая историка от труда закончить предложение, которое быстро уходило из-под его власти.

— Пойдем в столовую? — сказал Роберт, заговорив в первый раз.

Обеденный стол представлял собой маленький островок в обширной комнате, и в ней, как и предсказал Бриггс, было холодно. Разношерстная компания села за стол в подавленном настроении. Роберт сел во главе стола, но не обнаруживал далее никакого желания выполнять обязанности хозяина. Он ел то, что перед ним ставили, много пил и молчал. Он не скрывал, что ему до смерти скучно, и его поведение дало тон всему рождественскому обеду, обещавшему быть на редкость нерадостным. Однако мало-помалу еда и напитки оказали свое действие. Вслед за миссис Карстерс, болтливость которой ничто не могло обуздать, гости ухитрялись поддерживать то и дело прерывавшийся разговор. И все же чувствовалась напряженность, от которой трудно было отделаться. Долгие паузы между короткими вспышками беседы были наполнены смутным тревожным предчувствием, вызванным не только холодом в столовой.

Под конец положение спас д-р Ботвинк; он сумел сделать так, что обед завершился почти оживленно, на что никак нельзя было надеяться вначале. Очевидно, вспомнив совет Камиллы, он умудрился задать сэру Джулиусу вопрос относительно ловли рыбы на мушку. Государственный деятель посмотрел на него с нескрываемым изумлением. Неужели в этом забавном иностранце — ясно читалось на его лице — есть что-то человеческое?

— А вы рыболов? — спросил он недоверчиво.

— В молодости я очень увлекался этим спортом, — сказал д-р Ботвинк кротко. — На моей родине есть недурные ручьи с форелями; конечно, — добавил он извиняющимся тоном, — их нельзя сравнить с вашими маркширскими реками, но по-своему они недурны.

— Интересно, — сказал сэр Джулиус, одним пожатием плеч сбросив со счетов все воды Центральной Европы. — Я вспоминаю…

Камилла кинула на историка благодарный взгляд. Она знала, что на тему рыбной ловли сэр Джулиус мог распространяться бесконечно долго и скучно, зато можно было рассчитывать, что хоть ненадолго прекратится это гнетущее молчание. Она не ошиблась. Джулиус тут же пустился в рассуждения о технике, трудностях и достоинствах этого спорта с точки зрения измученного государственного деятеля, отдыхающего от своих трудов. Он сравнил себя с покойным лордом Грэем, не совсем к выгоде последнего, и проиллюстрировал эту тему несколькими случаями из своего личного опыта, столь же увлекательными для слушателей, как и все рассказы рыболовов. Когда он предоставил своей аудитории поразмыслить над необычностью одного случая, д-р Ботвинк, который, казалось, слушал его лекцию с захватывающим вниманием, заметил:

— Ловля форели очень напоминает любовное приключение, не правда ли?

— То есть? — Сэр Джулиус явно был озадачен.

Миссис Карстерс, которая уделяла его монологу мало внимания, оцепенела. Даже Роберт поднял глаза от индейки и удостоил д-ра Ботвинка взглядом.

— Неужели это никогда не приходило вам в голову, сэр Джулиус? Это сравнение всегда представлялось мне исключительно точным. Посмотрите. — Он поднял руку и стал перечислять свои доказательства, загибая пальцы: — Согласитесь, что в обоих случаях вы поставлены перед необходимостью для начала пойти на хлопоты и значительные расходы, в особенности на покупку наживок и дорогих приманок, многие из которых в конце концов оказываются лишними. Затем, когда стадия подготовки закончена, за ней следует — не так ли? — период мечтаний, когда накануне событий вы предвкушаете несказанное блаженство. Третья стадия: свидание состоялось — на берегу или в другом месте, как придется, смотря по обстоятельствам. Ваша добыча перед вами, вы переживаете восхитительную агонию предвкушения и неуверенности. Но подумайте о трудностях и разочарованиях, с которыми вы можете столкнуться, и о роковых ошибках, которые вы можете совершить вплоть до последнего момента, когда успех кажется несомненным. И прежде всего не забывайте, что, как бы вы ни были искусны, вы можете потерпеть поражение из-за пассивности и робости вашей жертвы, если только не подойдете к этой задаче с тем сочетанием пыла и осторожности, которое и является даром любовника. И наконец — высший миг триумфа. Как великолепно — и как коротко!

Он закончил свою речь, осушив во внезапно наступившем молчании бокал шампанского.

— Ну, знаете ли! — воскликнула миссис Карстерс. Она покраснела и сидела еще более прямо, чем обычно.

Д-р Ботвинк посмотрел на нее с тревогой. Неужели, читалось на его лице, он опять оскорбил этих непостижимых англичан? Отведя взгляд от вида оскорбленной добродетели, он сказал примирительно:

— Боюсь, что вы не совсем согласны с моим сравнением, сэр Джулиус?

— Нет, — сказал сэр Джулиус, — нет.

Его любимое развлечение предстало перед ним в новом свете, и он еще не мог понять, обижает это его или забавляет. Чтоб оттянуть время, он тоже выпил шампанского, и вино великодушно решило за него.

— Не вполне, — продолжал он. — Потому что мне случалось поймать до полудюжины рыб за двадцать минут, а я никогда не слышал о мужчине, который…

— Сэр Джулиус! — загремела миссис Карстерс и как-то зловеще замолчала.

Камилла невольно рассмеялась, скорее всего от облегчения, и совсем неожиданно вслед за ней закатился хохотом Роберт.

Когда несколько минут спустя Бриггс подал рождественский пудинг, он застал гостей, как потом доложил Роджерсу, «такими веселыми, что и не поверишь».

Неожиданно воцарившееся хорошее настроение продержалось до конца обеда. По общему соглашению, дамы остались после десерта в столовой и видели, как драгоценному портвейну 1878 года крепко досталось от Джулиуса и еще крепче от Роберта.

Вошел Бриггс спросить, подавать ли кофе в гостиную. Его строгое лицо выразило неодобрение, когда он увидел, как Роберт выливает последние капли из графина в свой бокал. Камилла заметила это, но поняла неправильно. Роберт действительно выпил достаточно. От полной молчаливости он перешел к крайней болтливости. В известной мере это было к лучшему. В нем она узнавала того Роберта, каким он был в прошлом, — остроумного, простого и дружелюбного. Он подшучивал над политическими взглядами сэра Джулиуса и миссис Карстерс и даже был вежлив с д-ром Ботвинком. Но грань между тем, когда от выпивки добреют и когда снова впадают в озлобленность, неуловима. Ее можно перейти, и Роберт мог сказать или сделать что-нибудь совершенно непростительное.

— Кофе, наверное, в гостиной, — сказал Роберт. Последние капли невозвратного полувекового вина исчезли у него в горле. — И разложите карточный стол. Мы сыграем в бридж.

— Слушаюсь, мистер Роберт.

По дороге в гостиную д-р Ботвинк отвел Камиллу в сторону.

— Пожалуй, сейчас настал удобный случай удалиться с вашего позволения, — сказал он. — Вы сыграете вашу партию в бридж без меня, я буду только лишним.

— Глупости, — возразила Камилла твердо. — Вы не можете покинуть нас теперь. Кроме того… — Она бросила взгляд в сторону Роберта, который шел впереди с преувеличенной осторожностью пьяного.

— Он слегка опьянел, правда. — спокойно констатировал д-р Ботвинк. — Так вы думаете, что мое дальнейшее присутствие может оказаться полезным?

— Полезным? Дорогой мой, неужели вы не понимаете, что вы буквально спасли положение за обедом?

— Ах вот оно что! — Историк тонко усмехнулся. — Но это было очень легко. Я просто вспомнил знаменитое изречение сэра Роберта Уолполя относительно застольных бесед и поступил в соответствии с ним.

— Может, оно и знаменитое, но я никогда о нем не слышала. А что сказал сэр Роберт Уолполь?

Д-р Ботвинк заколебался.

— Пожалуй, мне не следует цитировать его, — сказал он. — Вероятно, его не включают в учебники истории для молодых девиц.

VIII

Последний тост

Оставалось десять минут до полуночи. Только что закончилась последняя партия бриджа — сэр Джулиус и миссис Карстерс играли против Роберта и Камиллы. Д-р Ботвинк, который остался вне игры, отодвинув портьеру, смотрел за окно. Насколько он мог разглядеть, снег валил по-прежнему. Д-р Ботвинк вздрогнул, отпустил портьеру, повернулся и стал смотреть на маленькую группу, сидевшую за карточным столом. Сэр Джулиус, с сигарой в зубах, громко ворчал, стараясь подсчитать очки. Миссис Карстерс, сидевшая напротив него, не скрывала презрения к медлительности своего партнера. Лица Камиллы почти не было видно, так как она сидела вполоборота к нему, но д-р Ботвинк заметил все-таки, что она очень бледна. Его поразило, что она держалась необычно скованно и напряженно. Она смотрела на Роберта, развалившегося в кресле, и д-р Ботвинк догадывался, что если б он видел ее лицо, то разглядел бы в ее глазах тревогу и ожидание. Он перевел взгляд на Роберта. Было ясно, что хорошее расположение духа, посетившее его за обедом, уже прошло. В Роберте чувствовалась какая-то агрессивность, что отражалось на его игре: последние полчаса он играл нелепо и неудачно. Д-р Ботвинк, незаметный наблюдатель, сидящий в тени, смотрел на него с холодной и неуклонной неприязнью и вспоминал других людей, придерживавшихся принципов, не очень отличных от принципов Лиги свободы и справедливости, которые добродушно галдели под хмельком, а потом совершали бесчеловечные преступления.

— Вы все еще не подсчитали очки, сэр Джулиус? — резко спросила миссис Карстерс. — Посмотрите, который час? Мне уже давно пора быть в постели.

— Вы не ляжете сейчас, — сказал Роберт хрипло. — Вы должны остаться, чтобы встретить Рождество.

— Совершенно не обязательно, — твердо возразила миссис Карстерс. — Мне надо рано встать завтра утром, чтобы пойти в церковь, что бы там ни собирались делать другие.

— Боюсь, что это будет невозможно, — вмешался д-р Ботвинк. — Судя по тому, что я видел до сих пор, смею утверждать, что завтра утром заносы никому не позволят пойти ни в церковь, ни куда бы то ни было еще.

Вид у миссис Карстерс был расстроенный и встревоженный.

— До церкви два шага, — возразила она. — Наверное, для нас смогут расчистить туда дорожку?

— Кто, голубушка? Кто это сделает? — сказал Роберт с грубым смехом. — Грумы и помощники садовника? Видимо, вы забыли, что в Уорбеке теперь нет таких слуг. Вы и сэр Джулиус позаботились об этом!

Миссис Карстерс не обратила на него никакого внимания.

— Сэр Джулиус, — сказала она со зловещим спокойствием, — может быть, вы позволите мне помочь вам подсчитать? Кажется, вы несколько затрудняетесь.

— Нет, нет, все в порядке, — пробурчал Джулиус в сигару, роняя пепел на стол. — Было трудновато, но сейчас я справился. Позвольте… Восемь и шесть — четырнадцать, переносим единицу… Получается, миссис Карстерс, что они должны нам один фунт четыре шиллинга и пять пенсов. Поздравляю…

— Дайте посмотреть! — Миссис Карстерс протянула руку через стол и раньше, чем он успел запротестовать, взяла его листок с подсчетами. — Я убеждена, что вы ошиблись! Семь и четыре — одиннадцать, и еще десять — двадцать один. Я же говорила вам! Должно быть фунт четыре шиллинга и девять пенсов… Право, сэр Джулиус, для министра финансов…

— Полно, полно! — ответил сэр Джулиус, нимало не смущаясь. — Слава тебе, Господи, чтоб управлять финансами государства, вовсе не нужно быть знатоком арифметики. Больше того, один из моих предшественников не знал даже десятичных дробей и, когда он увидел их впервые…

— Да, да, сэр Джулиус, — прервала язвительно миссис Карстерс. — Я уверена, что все здесь присутствующие слышали эту историю по крайней мере один раз. И я могу сказать, что с тех пор она служила главным извинением всех незадачливых министров финансов.

— Не-за-дач-ли-вых! — Сэр Джулиус отчеканивал один слог за другим с видом веселого изумления. — Честное слово, это эпитет, который я в последнюю очередь ожидал услышать по отношению к себе, да еще из такого источника, миссис Карстерс! Думаю, я не ошибусь, предположив, что он относился ко мне?

Миссис Карстерс не ответила прямо на этот вызов. Она ограничилась пожатием плеч и улыбкой не совсем в рождественском духе.

— Потому что, если вы имели в виду меня, — продолжал сэр Джулиус тоном упрека, — то я считаю уместным подчеркнуть, что не таковыми Я представлял себе взгляды моего лояльного сотрудника… — он произносил слова не так четко, как следовало. Сделав паузу, он откашлялся и вызывающе повторил: —…сотрудника и коллеги, вашего супруга.

Он начал грузно подыматься, как бы показывая этим, что спор закончен, но тщетно. Будь он вполне трезв, он понял бы, что если что и может вызвать возражение, так это упоминание имени Аллана Карстерса.

— Да! Мой муж действительно лоялен! — Преданная жена говорила с задыхающейся быстротой. Кончик ее красного и блестящего носа подрагивал от волнения. — Даже слишком лоялен, сэр Джулиус, как думают некоторые его лучшие друзья в ущерб собственным интересам! У меня одна надежда, что из-за его бескорыстия не пострадают интересы его страны. Повторяю, я надеюсь на это, но бывают моменты, когда моя надежда начинает рушиться. В моем положении я вынуждена молчать, но раз вы нашли возможным упомянуть в нашем споре его имя, позвольте мне сказать откровенно здесь же и теперь же: я уверена, что не одна я сожалею о том, что в такой критический момент нашей истории государственные финансы находятся не в его руках, а…

— В руках вашего покорного слуги, миссис Карстерс? — Сэр Джулиус решил, что настало время пролить елей своего добродушия на так опрометчиво взбаламученные им воды. — Ну, вряд ли в разговоре на эту тему вы можете ждать от меня полной беспристрастности. Если позволите мне высказать мое мнение — этот вопрос лучше не обсуждать… даже среди друзей. — Он обвел взглядом комнату и задержал его на момент на д-ре Ботвинке, перед которым неожиданно приоткрылся уголок современной английской политики. — Но поскольку мы среди друзей, — продолжал он, осознав, что среди его аудитории имеется некто, на кого, пожалуй, стоит произвести впечатление, — то позвольте мне со всей искренностью сказать следующее: если б с нашим уважаемым премьер-министром что-либо случилось — Боже упаси! — и если бы из-за этого на меня пала задача формирования кабинета — что может случиться, — то полагаю, что мне не пришлось бы искать кандидата на пост министра финансов — им был бы не кто иной, как мой старый друг и товарищ по оружию Аллан Карстерс!

— Слушайте, слушайте Джулиуса! Слушайте! — В голосе Роберта слышалась пьяная насмешка, которая резанула чуткий слух министра.

— Вы сказали: фунт четыре шиллинга и девять пенсов, миссис Карстерс? — быстро проговорила Камилла. — У меня здесь как раз столько. — Слегка дрожащими пальцами она достала из сумочки деньги и протянула их через стол.

— Спасибо, Камилла, милочка. Это очень благородно с вашей стороны.

Роберт встал и, пошатываясь, подошел к своей кузине.

— Один фунт четыре шиллинга и девять пенсов, — повторил он с грозной улыбкой на полных губах. — Кажется, Джулиус, у меня нет с собой наличных. Наличность — такой товар, которого этой ветви нашей семьи обычно не хватает. Жаль, конечно. Премировать бы вас за вашу прекрасную речь. Примете чек?

— Конечно, дорогой.

— Великолепно! Тогда я дам вам чек завтра утром. Да, кстати, вы, вероятно, не станете возражать, если он будет от Лиги свободы и справедливости?

Сэр Джулиус отшатнулся, как будто его ударили. Его лицо побледнело от гнева. С трудом овладев собой, он сказал сдавленным голосом:

— Если это было сказано в шутку, Роберт, я могу только заметить, что это шутка самого дурного тона.

— Какие там шутки! Я говорю совершенно всерьез. Никак не ожидал, что вы так разборчивы насчет того, откуда поступают деньги, раз их получаете вы. Это непохоже на вас, Джулиус.

— Как вы смеете предполагать, что я принял бы деньги от такой банды! Позвольте сказать, молодой человек, что ваша связь с вашей так называемой лигой ставит вас под угрозу — под очень серьезную угрозу!

С насмешливой важностью Роберт поклонился.

— Благодарю за предупреждение, дорогой кузен! — сказал он. — Я сам могу позаботиться о себе. Во всяком случае, я не нуждаюсь для своей охраны в полицейской ищейке. Да, кстати, где он? Что-то его не видно. Уж не торчит ли он за дверью с записной книжкой и карандашом в руках? Пусть тогда войдет! Его-то как раз и не хватает, чтоб наша счастливая компания была в полном сборе! Авось он одолжит мне фунт четыре шиллинга и девять пенсов!

Он направился к двери, но Камилла быстро поднялась и преградила ему дорогу.

— Не глупи, Роберт, — сказала она. — Я заплачу сэру Джулиусу за тебя, если хочешь.

Роберт остановился и посмотрел на нее сверху вниз с сумасшедшей ухмылкой.

— Один фунт четыре шиллинга и девять пенсов, — повторил он. — Ты так ценишь меня, Камилла? Да еще после сегодняшнего приключения? Какой у тебя, должно быть, прекрасный, всепрощающий характер! И какая жалость, что все это впустую, правда? Но не стой у меня на дороге. За дверью находится этот образцовый малый из Скотланд-Ярда, который ждет не дождется, чтобы его впустили.

С противоположных сторон комнаты к нему подошли д-р Ботвинк и сэр Джулиус.

— Леди Камилла, может быть, я… — начал д-р Ботвинк.

— Роберт, вы пьяны! Вы должны немедленно лечь в постель! — одновременно сказал сэр Джулиус.

Оттолкнув их, Роберт сделал два шага к двери. Но едва он подошел к двери, как она отворилась и появился Бриггс. Он нес поднос, на котором стояли бутылка шампанского и шесть бокалов. Двигаясь с величественной неторопливостью, он пересек комнату, где неожиданно наступило полное молчание, и поставил поднос на стоявший у стены столик.

— За каким чертом все это, Бриггс? — спросил Роберт.

— Осталось всего несколько минут до полуночи, мистер Роберт, — ответил Бриггс спокойно. — Я принес шампанское, чтобы по обычаю выпить на празднике.

Роберт сперва рассмеялся хриплым смешком, потом все громче и громче, пока не стало казаться, что у него нет сил остановиться. Невеселый хохот наполнил комнату.

— По обычаю! — воскликнул он. — Замечательно! Вы правы, Бриггс! Давайте поддерживать традиции, пока можно! Последнее Рождество в старом доме — благодаря кузену Джулиусу и его разбойничьей шайке! Налейте бокалы, Бриггс, и возьмите один себе.

— Слушаюсь, сэр. — Ровный тон дворецкого, казалось, принадлежал к совершенно иной жизни, чем несдержанные выкрики Роберта. Бриггс открыл бутылку и стал наливать бокалы.

— А где же ангел-хранитель, Бриггс? Он должен был бы присутствовать при этом.

— Сержант уголовной полиции, сэр, — сурово сказал дворецкий, продолжая свое дело, — отдыхает в людской. Я думаю, что там он чувствует себя свободней. Ваш бокал, миледи.

Он по очереди обошел с подносом Камиллу, миссис Карстерс, сэра Джулиуса и д-ра Ботвинка. Потом повернулся к Роберту.

— Ваш бокал, мистер Роберт, — сказал он. — Уже почти пора.

— Время бежит! — дико выкрикнул Роберт. Когда он поднял бокал, вино выплеснулось через край. Он окинул взглядом комнату. — А одно мы забыли, Бриггс: портьеры еще задернуты и окна закрыты. Так не полагается в сочельник. Мы должны впустить Рождество!

— Этого нельзя сделать, сэр, — возразил Бриггс. — Сейчас на дворе жестокий мороз и валит снег.

— Ну и что из того? Ведь речь идет о традиции! — Роберт оставил свой бокал на карточном столе и бросился к тяжелым портьерам. Раздвинув их двумя резкими движениями, он распахнул широкое низкое окно. Порыв морозного воздуха ворвался в комнату, и вихрь снежных хлопьев опустился на ковер. Со взлохмаченной от ветра головой Роберт стоял у черного проема, пристально вглядываясь в темноту. Потом повернулся и заговорил.

— Слушайте! — приказал он. — Слышите? Подойдите к окну все! Ближе! Камилла! Бриггс! Подойдите, Джулиус, глоток свежего воздуха вам не повредит! Слышите теперь?

Маленькая группа как зачарованная повиновалась его призыву и столпилась на пронизывающем холоде у открытого окна. Сквозь завывания ветра они расслышали отдаленный звон церковных колоколов.

— Уорбекский перезвон! Звонят в Рождество, звонят по Уорбекам! За исключением старого толстомясого Джулиуса, который выплывет, что бы ни случилось! Слушайте вы все! — Он вдруг повернулся и сделал несколько шагов к середине комнаты. Его пиджак был спереди облеплен снегом, он дышал тяжело, как будто только что закончил бег. — Я хочу объявить новость, важную новость, не пропусти ее мимо ушей, Камилла. Я…

Он вдруг замолчал. Колокольный звон прекратился. Вместо него церковные часы стали отзванивать четверть.

— Рождество! — пробормотал он. — Сначала надо провозгласить наш тост. Где мой бокал? Бриггс, олух вы этакий, куда вы дели мой бокал?

— Он на карточном столе, мистер Роберт.

— А, вот он! — Нетвердой рукой Роберт взял бокал в тот миг, когда гулко прозвучал первый удар полуночи. — Вы все готовы? За Уорбек-холл, да поможет Бог этому старому дому!

Он осушил бокал, мгновение постоял, потом лицо его ужасно исказилось, он схватился левой рукой за горло и, выпустив бокал из правой обессилевшей руки, рухнул лицом вперед и так и остался лежать ничком.

— Роберт! — Голос Камиллы был перекрыт последним гулким ударом часов.

— Он в обмороке! — воскликнула миссис Карстерс.

— А все от пьянства! — пробормотал сэр Джулиус, подходя, чтобы поднять упавшего.

Но д-р Ботвинк опередил его. Опустившись на колени возле распростертой фигуры, он поднял голову Роберта, бросил беглый взгляд на его лицо и снова опустил его голову на пол.

— Кажется, он мертв, — сказал он четко и спокойно.

IX

Цианистый калий

После слон д-ра Ботаника наступила полная тишина. Целую минуту горстка людей стояла безмолвно и неподвижно, пятеро живых, такие же застывшие и немые, как и мертвец. Ничто не шевелилось в комнате, кроме портьер, трепыхавшихся от ветра, который дул из открытого окна. Таинственное молчание нарушил голос Камиллы, хриплый и почти неузнаваемый.

— Мертв? — пробормотала она. — Не может быть! Это… невозможно! Только что он был жив! Роберт! — Ее голос перешел в крик, она подбежала к трупу и бросилась перед ним на колени. — Роберт! Послушай меня! Ты обязан выслушать! Я ведь не всерьез сказала! Не всерьез… — Она разрыдалась.

Сэр Джулиус мгновенно очутился возле нее и поднял ее на ноги. Чтобы не упасть, она ухватилась за него, плача навзрыд и потеряв всякое самообладание.

— Держитесь, милочка! — мямлил сэр Джулиус. — Всех нас потрясло… такое дело… Я… вы… — Он растерянно оглянулся кругом. — Миссис Карстерс, не можете ли вы отвести ее наверх и уложить в постель? Ей не надо бы оставаться здесь и…

— Разумеется, разумеется! — Энергичные действия миссис Карстерс составляли приятный контраст с беспомощностью министра. — Я отведу ее наверх и останусь с ней, сколько понадобится. Бриггс, может быть, вы поможете мне увести ее в комнату? Я…

— Одну минуту! — Д-р Ботвинк вскочил. — Мне кажется неразумным, чтобы дамы удалялись сейчас.

Его спокойный властный голос подействовал на слушателей. Даже рыдания Камиллы стали тише. Д-р Ботвинк неторопливо стряхнул снег с колен, подошел к окну, закрыл его и задернул тяжелые портьеры. Завывания бури перестали слышаться, и во внезапной тишине, воцарившейся в комнате, его тщательно подбираемые слова падали в уши слушателей, как один за другим падают в тихий пруд камешки.

— Здесь приключилась внезапная смерть, — сказал он. — Насильственная смерть. За нею неизбежно — не так ли? — последует полицейское расследование. Вы, леди и джентльмены, лучше меня знакомы с процедурой, которая предписывается в подобном случае законами вашей страны, но, думается, было бы… нежелательно (скажем так!), если бы свидетелям этого трагического происшествия позволено было разойтись прежде, чем будут приняты надлежащие меры. Думаю, что, высказывая это предложение, я говорю в интересах каждого из нас.

— Надлежащие меры? — повторил сэр Джулиус.

— Надлежащие меры, как я понимаю, состоят в том, чтобы без промедления обратиться в полицию. По счастью, у нас под боком есть полицейский офицер.

— Конечно, сэр Джулиус! — вмешалась миссис Карстерс. — Доктор Ботлинг совершенно прав. Вашему человеку — как его звать? — надо сказать сейчас же. А уж он знает, что делать. Бриггс, будьте добры разыскать его и сразу же привести сюда. Боже правый, какое ужасное положение! Будь здесь мой муж, он бы знал…

Д-р Ботвинк прервал ее.

— Мне кажется, — заметил он, — что леди Камилла вот-вот упадет в обморок.

Сэр Джулиус едва успел подхватить ее. Он с помощью д-ра Ботвинка перенес ее на диван, а Бриггс тем временем пошел на поиски сержанта Роджерса. Миссис Карстерс, которая вдобавок ко всем своим добродетелям умела еще и подать первую помощь, стала ухаживать за Камиллой.

— Нет ли здесь в комнате воды? — спросила она.

— Нет, но в бутылке осталось немного шампанского, — предложил сэр Джулиус. — Может быть, капля…

— Сэр Джулиус! — прервал его д-р Ботвинк — Умоляю вас, не прикасайтесь к этой бутылке и вообще ни к чему на столе.

К этому времени у министра финансов сознание значительности своей персоны восстановил ось.

— Честное слово, сэр, — сказал он, — похоже, что вы берете на себя слишком много. На что вы, собственно, намекаете?

— Я ни на что не намекаю. Но разве факты не говорят сами за себя?

— По-видимому, на основании несчастного случая с этим молодым человеком вы поспешно решили, что здесь нечистая игра?

— Я бы никогда не назвал это игрой, — серьезно сказал д-р Ботвинк.

Не успел сэр Джулиус ответить, как в комнату вбежал Бриггс, а следом за ним Роджерс. На лице сержанта было выражение тревоги, однако, увидев сэра Джулиуса, он успокоился и произнес фразу, до нелепости не соответствующую создавшейся ситуации.

— С вами ничего не случилось, сэр? — спросил он, задыхаясь.

— Конечно, ничего, — ответил сэр Джулиус раздраженно. — С какой стати?

— Прошу извинить меня, сэр Джулиус, но мистер Бриггс сказал мне, что меня зовут, и я было подумал…

Его взгляд упал на неподвижную фигуру, распростертую на полу около окна.

— Мистер Уорбек! — воскликнул он. — Что случилось?

— Умер, — коротко пояснил д-р Ботвинк, — выпив бокал шампанского.

Осторожно пройдя по ковру, Роджерс приблизился к месту, где лежал Роберт.

— Вы, конечно, убедились, что он мертв, доктор?

— Я не доктор медицины. Но вы можете убедиться сами.

— Извините, сэр. В таком случае…

Сержант на минуту стал на колени возле тела. Когда он поднялся, вид у него был и серьезный, и озадаченный. Повернувшись к сэру Джулиусу, он сказал:

— Положение очень тяжелое, сэр. Я затрудняюсь сказать, какие меры следует принять.

Д-р Ботвинк хотел было вмешаться, но раздумал, и сержант продолжал:

— О таком деле следовало бы немедленно заявить в местную полицию. Это их круг деятельности. Как вы знаете, сэр, я здесь представляю службу охраны. Поскольку ничего не случилось с вами, все это, строго говоря, меня не касается. Расследование дел такого рода совсем не по моей части.

— Вы хотите сказать, что будете стоять здесь и ничего не делать? Это же смехотворно, — сказала миссис Карстерс.

Но сержант Роджерс не обратил на нее ни малейшего внимания, он терпеливо ждал ответа сэра Джулиуса.

— Что ж, раз такое положение дел, свяжитесь сразу же с местной полицией, — сказал сэр Джулиус.

— Прошу извинить, сэр, но в этом-то вся загвоздка. Я думал, вы уже знаете. Связаться с полицейским участком или с кем бы то ни было невозможно. Сегодня вечером я пытался передать свой ежедневный отчет, но телефон не действовал. По радио в девять часов передали, что оборваны провода во всей округе. Мы полностью отрезаны.

— Отрезаны? Какой вздор! Вы знаете не хуже меня, что я в любое время должен иметь постоянную связь с министерством, на Рождество или не на Рождество, все равно. Как я могу заниматься государственными делами, хотел бы я знать, если я, как вы выразились, отрезан?

— Не могу сказать, сэр. Но дело обстоит так, как я доложил.

С минуту сэр Джулиус молчал, а потом сказал:

— Если положение дел действительно таково, Роджерс, вы должны сделать все, что в ваших силах. В конце концов, вы полицейский.

— Вы хотите, чтобы я провел расследование, сэр?

— Пока вы не сможете передать его в руки надлежащих властей — да.

— Хорошо, сэр. — Роджерс помолчал, как бы собираясь с силами.

Когда он заговорил снова, в его тоне уже не было почтительности. Он говорил так сухо и официально, что слова его звучали почти как команда перед строем.

— Когда наступила смерть? — спросил он сэра Джулиуса.

— Ровно в двенадцать часов.

— В этот момент били часы, — вставила миссис Карстерс.

— Пожалуйста, не все сразу, мадам. Все находящиеся здесь присутствовали при том, как покойный умер?

— Да, да, — уверил его Джулиус. — Конечно, все. Это как раз…

— Хорошо. Притрагивались ли к чему-нибудь в комнате после его смерти?

— Нет, кажется, нет.

— Да, — сказала миссис Карстерс. — Вы только что закрыли окно и задернули портьеры, доктор Ботлинг.

— Ботвинк, — машинально сказал историк. — Да, миссис Карстерс, я закрыл окно. Потому что…

— А больше ничего? — допытывался сержант.

— Нет, больше ничего.

— Тогда я попрошу вас всех выйти из комнаты и не возвращаться в нее без моего разрешения. Ключ я оставлю у себя. Я потребую, чтобы каждый из вас дал мне показания, и буду признателен, если вы до тех пор воздержитесь от обсуждения этого дела друг с другом. Видите ли, — на миг он стал почти человечным, — мне нужны собственные воспоминания, а не чьи-то чужие. Могу я рассчитывать на вашу помощь?

— Но не собираетесь же вы снимать показания в час ночи? — запротестовал Джулиус. — Не знаю, как другие, но после всего, что я пережил, я в состоянии только спать.

— Я не прошу никакого снисхождения к себе лично, — добавила резко миссис Карстерс, — но мне кажется очевидным, что здесь есть одно лицо, которое следовало бы избавить от такой пытки. — Она указала на софу, где в оцепенении лежала Камилла.

С минуту сержант Роджерс раздумывал.

— Полагаю, что могу отложить допрос до утра, — сказал он. — Но и в этом случае остается один вопрос, который надо выяснить, прежде чем вы разойдетесь. — Он повернулся к д-ру Ботвинку. — Вы только что сказали, что мистер Уорбек умер, выпив бокал шампанского. Через сколько времени?

— Немедленно. Можно сказать, что смерть пришла к нему, пока он пил.

— Очевидно, вследствие того, что он выпил?

— Бесспорно. Шампанское было отравлено — и, несомненно, цианистым калием.

— Вы как будто сказали, что вы не доктор медицины?

— Я действительно не доктор медицины, — ответил д-р Ботвинк сухо. — Но мне случалось видеть такое и раньше. Это не забывается…

— А еще кто-нибудь пил из этой бутылки?

— Все пили, по-моему. Я — во всяком случае.

— Благодарю вас, сэр. — Роджерс отвернулся от него и обратился ко всем присутствующим: — А теперь я попрошу вас всех подвергнуться обыску.

— Еще что, сержант! — сказал Джулиус. — Это еще зачем?

— Это же совершенно очевидно, сэр, — ответил Роджерс сурово. — Если покойный был отравлен, а в бутылке, из которой он пил, яда не было, кто-то должен был принести его сюда.

— Боже правый! Неужели вы воображаете, что я, например…

— Воображать не мое дело, сэр Джулиус; вы пожелали, чтоб я провел расследование, и я должен провести его надлежащим образом. Угодно вам вывернуть ваши карманы, сэр?

— Хорошо, раз вы настаиваете, — буркнул министр. — Хотя, по-моему, смешно предполагать… и откуда вы знаете, что этот несчастный молодой человек не отравился сам?

— Разумеется, я учитываю и эту возможность. Я обыщу покойного в свое время. Итак, прошу, сэр.

Содержимое карманов сэра Джулиуса выложили на карточный стол. Внимание привлек только флакончик с белыми пилюлями, на этикетке которого стояло имя хорошо известного в Лондоне аптекаря. Сержант посмотрел на флакончик подозрительно.

— Пожалуй, я оставлю его пока что у себя, — сказал он.

— Боже мой, неужели вы не понимаете, что это желудочные пилюли?

— Нет, сэр. Пока не будет произведен анализ, я не могу судить о том, что это такое… А вдруг в этот флакон положили что-либо другое?

— Но ведь это мои пилюли! — настаивал Джулиус. — Я должен принимать их на ночь ежедневно. Я не могу обойтись без них.

— Какова ваша обычная доза, сэр?

— Две.

Сыщик отвинтил крышку флакончика, вытряхнул две таблетки и важно протянул их через стол.

— Этого вам хватит на сегодня, сэр, — сказал он. — Я ни в коем случае не хочу причинять вам неудобства.

Ворча под нос, сэр Джулиус взял пилюли и стал рассовывать свои вещи по карманам.

— Теперь, я думаю, можно пойти спать, — сказал он.

— Пока еще нет. Сначала я хотел бы обыскать и дам.

— Уж не хотите ли вы сказать, что будете обыскивать меня! — Миссис Карстерс выглядела олицетворением оскорбленной добродетели.

— Нет, мадам. Будет достаточно, если вы покажете мне вашу сумочку. И не откажитесь передать мне сумочку той дамы… Благодарю вас.

Опытной рукой Роджерс выпотрошил обе врученные ему сумочки, но не нашел ничего представляющего интерес. Затем были подвергнуты обыску д-р Ботвинк и Бриггс, без протестов и без результата. Когда сержант кончил, Джулиус снова попросил разрешения пойти спать.

— Теперь, когда подозрения сняты с нас всех, — сказал он с жалкой попыткой на иронию, — смею предполагать, что незачем задерживать нас дольше.

Сержант ответил не сразу.

— По-моему, сделано еще далеко не все, — сказал он. — Но во всяком случае, я вас больше не задерживаю. Мистер Бриггс, есть какая-нибудь другая комната, относительно теплая, куда мы могли бы пойти?

Бриггс заколебался.

— Самое теплое место в доме — комната экономки, — сказал он. — Там хорошо растоплен камин, а слуги уже легли. Я не смею предложить этим леди и джентльменам, но…

— Ну так, ради Бога, пойдем туда и покончим с этим, — сказал сэр Джулиус. — Покажите мне дорогу, Бриггс. — И он направился к двери.

Д-ру Ботвинку пришлось помочь миссис Карстерс поднять Камиллу на ноги.

— Как вы думаете, вы сможете идти сами? — спросил он ее мягко.

— Да, спасибо, — пробормотала она и, опираясь на его руку, пошла к двери. Дойдя до середины комнаты, она остановилась и оглянулась на немую фигуру у окна. — Мы… мы не бросим его здесь… вот так?.. — спросила она жалобно.

— Очень сожалею, миледи, но это необходимо, — сказал Роджерс твердо. — Надеюсь, что это долго не протянется.

Когда все вышли, он остался в комнате еще на несколько минут. Прежде чем уйти, он удостоверился, что все окна закрыты, выключил свет, потом запер дверь и положил ключ себе в карман.

Комната экономки была маленькая и уютная. К тому времени, когда вошел Роджерс, удрученные гости уселись в потрепанные, но удобные кресла вокруг пылающего камина. Бриггс, не дожидаясь просьб, поставил на полку в камине чайник и занялся чаем. По сравнению с местом, откуда Роджерс только что ушел, сцена была уютная, почти семейная.

— Я осмотрел одежду покойного, — сказал он сухо. — Насколько я могу утверждать, на ней нет следов яда.

— Это следовало ожидать, не правда ли? — сказал д-р Ботвинк неуверенно. — Достаточно крупицы этого яда, чтобы вызвать смерть. Трудно предполагать, чтобы в карманах нашелся остаток.

— Верно, — согласился сыщик. — Я ищу сосуд, в котором могли принести яд. Покуда я ничего не нашел.

— А я вот чего не понимаю, — пожаловался сэр Джулиус, зевая во весь рот. — Почему вы считаете, что этого достаточно, чтобы не давать нам спать?

— Сэр Джулиус, — твердо ответил Роджерс, — я должен просить вас подумать над создавшимся положением. Так как несчастный случай не представляется вероятным, то это либо самоубийство, либо убийство.

В первый раз слово, о котором втайне думал каждый, прозвучало вслух. Самый звук его, хотя оно и было произнесено без всякого нажима, вызвал в комнате какой-то тревожный шорох.

— Пока что мне приходится действовать исходя из предположения, что тут налицо убийство. Если это так, значит, оно явно совершено кем-то из вас. — Он сделал паузу, и в этот момент слушатели, казалось, съежились, словно каждого охватило внезапное желание как можно дальше отдалиться от своего соседа. — В таких обстоятельствах, — продолжал Роджерс сухо, — есть один очевидный вопрос, который я должен выяснить. Помощников у меня нет, значит, это отнимет больше времени, чем обычно.

— Понимаю, — сказал д-р Ботвинк. — Прежде чем мы разойдемся, вы, очевидно, хотите сделать обыск в наших комнатах, чтобы установить, не хранит ли кто-нибудь из нас в шкафу цианистый калий.

— Вот именно.

— По-видимому, вы весьма осведомленный человек, доктор Ботлинг, — заметила миссис Карстерс ледяным тоном.

— Ботвинк. Да, у меня есть то преимущество, что я и раньше подвергался преследованиям полиции.

— Можно ли мне, — сказала Камилла слабым голосом, — можно ли мне пойти лечь первой?

— Если вам угодно, миледи. Я предпочел бы провести обыск в вашем присутствии, и вы, наверное, пожелаете, чтобы другая дама тоже присутствовала при этом. Мы можем пойти сейчас. Могу я просить остальных подождать, пока я вернусь?

— Чай как раз поспел, может быть, вам угодно выпить чашечку, прежде чем идти? — обратился Бриггс к леди Камилле.

— Спасибо, Бриггс, с удовольствием.

Наливая чай, Бриггс вдруг вздрогнул. Он с легким стуком поставил чайник на стол и повернулся к сержанту.

— Вы ищете цианистый калий, мистер Роджерс? — спросил он.

— Да.

— Я только сейчас вспомнил. У меня есть немного в буфетной.

— Что?!

— Я приобрел его прошлым летом, чтоб извести ос, и с тех пор он там и лежит. Хотите посмотреть?

— Лучше покажите его мне сейчас же.

— Хорошо, мистер Роджерс. Ваш чай, миледи. Леди и джентльмены, соблаговолите наливать себе сами. Сюда, мистер Роджерс.

— Там, — сказал Бриггс. — В том шкафчике возле раковины. Может быть, хотите посмотреть сами? Он не заперт.

Сержант подошел к шкафу и открыл его.

— Когда вы в последний раз открывали этот шкаф? — спросил он.

— Не могу сказать точно, мистер Роджерс. Я не часто его открываю — там стоят вещи, которые редко бывают нужны. Хотя подождите минуту… Вспоминаю, неделю или две назад доктор Ботвинк показывал мне кусок старой обивки, который он нашел на задней стенке. Он очень заинтересовался им, хотя, по правде говоря, там и смотреть не на что. Вы видите обивку, мистер Роджерс?

— Да, — сказал Роджерс. — Вижу. — Он закрыл шкаф и с безучастным видом повернулся к Бриггсу: — Вероятно, там была этикетка «Яд»? — сказал он.

— Да, вы правы. Это была маленькая синяя бутылочка с надписью «Яд» крупными буквами. Она… мистер Роджерс, неужели она пропала?

Роджерс кивнул.

— Лучше вернемся в комнату экономки, — сказал он. — Во всяком случае, теперь мы знаем, что надо искать.

По дороге он задал дворецкому еще один вопрос:

— Сколько комнат в этом доме?

— Я никогда их не считал, мистер Роджерс, но в путеводителях говорится — пятьдесят три.

— Пятьдесят три, — повторил Роджерс. — И бутылочка может находиться в любой из них, если она вообще находится в самом доме. — Он вздохнул. — Я слышал, как вы жаловались, что у вас мало помощников, мистер Бриггс!

Больше чем через час Роджерс, с покрасневшими глазами, но все еще неутомимый, заканчивал обыск в комнате дворецкого. Бриггс лег последним. Одного за другим гостей провожали в их комнаты, где они наблюдали, как производился безжалостный, но безрезультатный обыск всех их вещей.

— Ну, кончили, — сказал с облегчением Роджерс. — Жаль, что устроили у вас такой беспорядок, мистер Бриггс. Думаю, вы теперь рады будете отдохнуть.

— Думаю, что и вы также, мистер Роджерс. Уже два часа.

Сержант покачал головой.

— Мне еще кое-что надо сделать, — сказал он. — Работа у меня как у моряка: иногда надо уметь не спать. Спокойной ночи! Увидимся утром. Лучше не говорите другим слугам о том, что произошло, пока я не потолкую с ними сам.

— Хорошо, мистер Роджерс. Спокойной ночи! Я… — Внезапно какая-то мысль осенила Бриггса, и он изменился в лице. — Его светлость! — пробормотал он. — Кто же сообщит это его светлости?

X

Д-р Ботвинк за завтраком

Д-р Ботвинк был первым, кто в рождественское утро вышел к завтраку. Он быстро вошел в столовую, переваливаясь на коротеньких ножках, его пухлые желтоватые щеки были чуть бледнее обычного, но никаких других признаков, свидетельствующих о том, что события предыдущей ночи подействовали на него, не было заметно. Он наклонился над слабым огнем, уныло тлевшим за каминной решеткой, стараясь согреть руки, потом с досадой взглянул на часы и повернулся к окну. Из окна видно было только несколько ярдов заснеженной лужайки — за ее пределами все было окутано густым туманом. Стояло полное затишье. Вся жизнь замерла, только несколько воробьев, нахохлившихся от мороза, с унылым видом прыгали по снегу. Пока Бриггс не вошел с подносом в руках, д-р Ботвинк успел вдоволь налюбоваться этим видом.

— Доброе утро, Бриггс!

— Доброе утро, сэр.

— Насколько я понимаю, вряд ли уместно будет пожелать вам веселых святок?

— При данных обстоятельствах, сэр, разумеется, нет, — сухо сказал Бриггс, ставя посуду и завтрак на буфет. — Но все же благодарствую за само намерение, — добавил он.

— Я проводил Рождество во многих странах, — заметил д-р Ботвинк, — и в самых разных условиях, но никогда в таких необычных, как теперь. И странно также, что первый раз в жизни я оказался в доме, занесенном снегом. А тут еще и туман! При вашем английском климате никогда не угадаешь, какая будет погода. Должно быть, мы все еще отрезаны от внешнего мира?

— Да, сэр.

Д-р Ботвинк подошел к буфету и взял два серебряных кувшинчика, собираясь налить себе кофе. Потом поставил их обратно и удовольствовался тем, что поднял крышки и рассмотрел содержимое.

— А молоко с виду свежее, Бриггс, — сказал он. — Как же так?

— Одному человеку с фермы при замке час назад удалось пробраться к нам. Я спросил его, считает ли он возможным за день дойти до деревни, но он очень сомневался. Мы здесь в низине, и снегу намело по пояс.

Д-р Ботвинк вздохнул.

— Какая жалость, что я не привез с собой лыжи, — сказал он, — хотя в подобных условиях я вряд ли нашел бы дорогу. Долго это еще протянется?

— Надеюсь, что не очень, сэр. Сегодня утром по радио обнадежили, что скоро начнется оттепель, так что еще день-два — и этому конец.

— Еще день-два! В определенной ситуации это ох какой долгий срок!

— Так точно, сэр.

— А вы не задаете себе того же вопроса, что и я?

— Простите, сэр?

— Меня занимает вопрос: доживем ли мы все до этого времени?

— Что-о, сэр?

— Я вижу, что шокировал вас, Бриггс. Но в делах такого рода надо рассуждать здраво. Если по дому ходит отравитель, не вижу оснований, почему бы ему не пустить яд в ход еще раз? В конце концов условия для этого здесь идеальные.

Дворецкий ничего не ответил. Он обозревал накрытый к завтраку стол, и похоже было, что это занятие его целиком поглотило. Он неторопливо поправил вилку, которая и без того лежала в полном согласии со своим соседом, и потом, как будто заторопившись, тихо спросил:

— Я вам еще нужен, сэр?

— Мне? Совсем нет, Бриггс. Хотя в такое время, разумеется, неприятно быть одному. Вы со мной не согласны? Но мне не следует отвлекать вас от ваших обязанностей. Вы, наверное, заметили, что я еще не начинал завтракать. Я подожду, пока подойдет кто-нибудь из гостей. Лучше иметь свидетелей на случай, если произойдет что-нибудь непредвиденное.

— Не понимаю, что вы имеете в виду, сэр.

— Я хочу сказать вот что, Бриггс: жизнь, которую я имел несчастье прожить, сделала меня чересчур подозрительным. Ясно, что вы по натуре своей не подозрительны, иначе вы бы не торопились уйти.

— Не понимаю вас, сэр.

— Вы меня удивляете! Что ж, если говорить напрямик… предположим, что кто-нибудь, ну, скажем, сэр Джулиус — разумеется, только для примера, — выпив этот превосходный кофе, умер бы от цианистого калия. Это было бы крайне неудачно для нас обоих — для вас, так как вы приготовляли кофе, и для меня, потому что я оставался здесь наедине достаточно долго для того, чтобы иметь возможность положить в кофе смертельную дозу. Каждый из нас оказался бы в неприятном положении, которое вынуждало бы его защищать себя, обвиняя другого. Впрочем, авось до этого не дойдет, и я готов пойти на риск, если и вы готовы.

Бриггс встревожился и, некоторое время поколебавшись, наконец сказал:

— Я останусь здесь, пока кто-нибудь не придет, сэр.

— По-моему, вы поступаете разумно, Бриггс. Так как вам известно, что сегодняшний завтрак совершенно безвреден, значит, вы гарантируете безопасность гостям — во всяком случае, на один завтрак. Надеюсь, что кто-нибудь из них скоро сойдет. У меня уже стало посасывать под ложечкой. — Д-р Ботвинк улыбнулся, довольный своим знанием английского просторечия, и прошелся по комнате. — Не желаете ли выпить со мной кофейку, Бриггс? Это поможет нам скоротать время, и мы будем, так сказать, присматривать друг за другом.

— Благодарю вас, сэр, я уже позавтракал час назад.

— Не сомневаюсь, но еще одна чашка кофе вам не повредит, уверяю вас.

Дворецкий покачал головой.

— Вряд ли это пристойно, сэр, — сказал он.

— Понимаю. Дворецкий не должен в присутствии гостей прикасаться к чашке кофе, даже когда дом отрезан из-за заносов, даже на следующее утро после убийства. Ну, тогда подождем других. Кстати сказать, наверное, к завтраку выйдут еще только двое? Леди Камилла, без сомнения, останется в постели.

— Нет, сэр. Леди Камилла, как мне сказала горничная, решила встать.

— В самом деле? У этой молодой женщины есть мужество и сил больше, чем кажется на первый взгляд. А лорд Уорбек? Мне следовало спросить о нем раньше. Он сегодня на ногах или даже сходит?

— Его светлость завтракает в постели, сэр. Мне кажется, что он не собирается сегодня вставать.

— Вполне понятно. Но по крайней мере он завтракает. Это свидетельствует о восхитительном хладнокровии. Значит, он не совсем сражен новостью?

— Он… он еще ничего об этом не знает, сэр. Я не упоминал о… о том, что произошло прошлой ночью.

— Право, Бриггс, ваше самоустранение кажется мне более чем человечным. Но вы, пожалуй, просто ответите мне, что английскому дворецкому не полагается упоминать при хозяине о чем-либо, касающемся жизни и смерти.

— Совсем не в этом дело, сэр, — ответил Бриггс, и в голосе его послышалась необычная теплота. — Если кто-нибудь на свете имеет право говорить его светлости о таких вещах, то полагаю, что это я. Но дело в том, что, когда я собрался было сказать… когда я увидел, как его светлость лежит, истомленный и слабый, но по-своему довольный, увидел, как приветливо он улыбнулся, когда я вошел с подносом… Ну, просто у меня не хватило духа.

Если д-р Ботвинк и был растроган явным волнением дворецкого, он ничем не выказал этого.

— Вон оно что! — сказал он удивленно. — А при всем том, Бриггс, я не подумал бы, что вы трус. Выходит, что его светлость пожелал вам счастливого Рождества, как я только что намеревался пожелать вам, и вы ответили ему тем же?

Бриггс кивнул, не говоря ни слова.

— Это, наверное, был для вас трудный момент. Но все равно надо смотреть в лицо тому факту, что рано или поздно, а придется ему об этом сообщить. Он ведь, без сомнения, будет ждать, что сын зайдет к нему утром.

— Да, сэр, — сказал Бриггс хрипло. — Он действительно велел мне просить всех гостей после завтрака подняться к нему, чтобы пожелать им… — голос у него задрожал, — чтобы поздравить их с праздником, сэр.

Историк вздохнул:

— В таком случае похоже, что сообщить ему эту новость придется тем, кого в английском парламенте так нелогично именуют «Комитетом всей палаты»[8]. Что ж, чем больше народу, тем лучше.

Как бы в подтверждение его замечаниям тут же в комнату вошел сэр Джулиус. Под глазами у него были мешки и порез от бритья на подбородке.

— Доброго утра, сэр Джулиус, — вежливо сказал д-р Ботвинк.

— И вам тоже. И вам, Бриггс. Что у вас на завтрак?

— Яичница и копченая лососина, сэр Джулиус. Есть и овсянка, если вам угодно.

— Не переношу ее. Все в порядке, Бриггс, вы свободны. Я обойдусь сам.

— Слушаюсь, сэр Джулиус.

Если кто в Уорбек-холле и относился подозрительно к еде, то только не министр финансов. Он щедро наложил с буфета еды в свою тарелку, поставил ее на стол, сел спиной к окну и принялся есть. Д-р Ботвинк со вздохом облегчения последовал его примеру, усевшись напротив него.

Историк был хорошо знаком с обычаями англичан, и поэтому его не удивило, что его сотрапезник занялся завтраком, не показывая ни словом, ни жестом, что он не один. Однако понемногу молчание стало подавлять его все больше и больше. Д-р Ботвинк размышлял над тем, почему же этот завтрак кажется ему куда мрачнее других завтраков, съеденных в таком же молчании прежде. Может быть, причина была в отсутствии газет, которыми закрываются, как ширмой, от соседа? Или в жуткой тишине пустого мира за окном? Или на него подействовали происшествия минувшей ночи, сознание того, что за этой дверью, в нескольких ярдах от них, лежит труп? Каков бы ни был ответ, ему было бы любопытно узнать, действительно ли сэр Джулиус так поглощен едой, как это кажется, или же он сознает напряженность момента.

В конце концов Джулиус сам ответил ему на этот вопрос. В тот момент, когда д-ру Ботвинку начало казаться, что сэр Джулиус так и не произнесет ни слова, он, начав мазать маслом тост, вдруг остановился, сурово посмотрел на своего соседа, откашлялся и сказал тоном обвинения:

— Доктор Ботвинк, вы иностранец.

— Вынужден это признать, — ответил историк с полной серьезностью.

— Естественно, что вы не вполне знакомы с нашими обычаями, нашим обиходом, нашим образом жизни.

— Совершенно верно. И впрямь, хоть я и прожил в этой стране уже несколько лет и даже осмелился написать о ней одну или две книги, я до сих пор поражаюсь своей неосведомленности в тех трех областях, которые вы назвали. Я предполагаю, что это три совершенно разные вещи? — добавил он. — Знания у меня такие смутные, что сам я счел бы эти слова синонимами.

Джулиус нахмурился. Этот упрямый чужестранец чересчур умничал.

— Не в этом суть, — сказал он сурово. — Я хочу объяснить вам вот что: несчастное событие, свидетелями которого мы были минувшей ночью, ни в коей мере не типично для нашего английского образа жизни. Собственно говоря, его можно назвать всецело неанглийским. Мне особенно тягостно сознавать, что в такой момент здесь присутствовал иностранец. Ни за что на свете я не хотел бы, чтобы вы вообразили, будто это постыдное событие является чем-то обычным. Это случай из ряда вон выходящий.

— И в самом деле так! — пробормотал д-р Ботвинк. — Даже погода и та, как уверяет Бриггс, совершенно небывалая.

— Я говорю не о погоде, сэр, — буркнул сэр Джулиус.

— Прошу простить. Мое замечание было недопустимо легкомысленным. Позвольте мне сразу же сказать, что я вполне ценю ваше беспокойство на мой счет. Смею вас уверить, что я хорошо вас понимаю: то, чему я, к несчастью, был свидетелем прошлой ночью, никак нельзя считать нормальным для английской семьи, а в особенности, — он слегка поклонился, — в момент, когда страна осчастливлена таким прогрессивным правительством.

— Не понимаю, какое отношение к этому имеет правительство, членом которого я имею честь состоять, — проворчал Джулиус.

— Именно это я и имел в виду. В странах, находящихся в менее благоприятных условиях, дело такого рода могло бы носить политический привкус — даже иметь политические отклики. Но пожалуй, я зря заговорил об этом. Ваше собственное положение, сэр Джулиус, конечно, будет до известной степени затронуто смертью наследника вашего кузена.

Сэр Джулиус несколько покраснел.

— Я предпочитаю не касаться этой темы, — сказал он.

— Разумеется. Хотя, конечно, к несчастью, тема такого рода неизбежно рано или поздно вызовет пересуды. Я только хотел сказать, что с чисто эгоистической точки зрения — если я осмелюсь гипотетически приписать вам эгоизм — вы можете считать не совсем неудачным то, что в числе свидетелей этой трагедии находился неизвестный чужестранец.

К этому времени сэр Джулиус явно начал сожалеть, что он отважился за завтраком вступить в беседу с д-ром Ботвинком, — дай ему только заговорить, и его уже не остановишь. К тому же он говорил как по писаному, а не как живой человек. Положительно в такое время суток это невыносимо. Но не только стиль его речи вызывал негодование; сам предмет ее становился для сэра Джулиуса определенно неприятным.

— Не понимаю, о чем вы говорите, — пробормотал он сухо, показывая своим тоном, что беседе должен быть положен конец. Но д-р Ботвинк явно не понял намека.

— Не понимаете? — сказал он. — Извините, что я не сумел выразиться достаточно ясно. Вероятно, благодаря вашей британской порядочности вам не пришло сразу в голову то, о чем подумал я. Видите ли, — он поправил очки привычным жестом лектора, отчего комната стала сразу чем-то напоминать аудиторию, — как грубо, но выразительно формулировал сержант Роджерс, этот молодой человек, вероятнее всего, убит. Поскольку это так, лиц, находящихся под подозрением — к удовольствию сержанта, но к нашему огорчению, — крайне мало. Ему приходится выбирать между министром, молодой леди из аристократической семьи, женой блестящего политического деятеля, доверенным слугой дома и иностранным ученым смешанного происхождения и сомнительной национальности. Арест кого-либо из первых трех лиц, поименованных мной, явно вызвал бы первостатейный скандал. Засадить в кутузку — кажется, так надо сказать? — старого дворецкого — значит поколебать веру британцев в одно из самых дорогих их сердцу установлений. До чего же удачно, что в такой ситуации под рукой имеется козел отпущения, до которого в Англии никому нет дела!

— Вы городите чепуху, сэр, — грубо сказал сэр Джулиус, — и притом вредную чепуху! Я вполне учитываю положение, в котором вы оказались, но, как бывший министр внутренних дел, я начисто отвергаю предположение, что на полицию в нашей стране можно оказывать влияние… во всяком случае, такое влияние, как вы предполагаете. Или влияние вообще, — добавил он раздраженно.

С жестом отвращения он отодвинул от себя чашку кофе и встал из-за стола. Д-р Ботвинк остался сидеть. Не обращая внимания на вспышку министра, он задумчиво продолжал:

— Конечно, до ареста может и не дойти. Может быть, сержант Роджерс сочтет себя не вправе обвинить кого-либо из нас пятерых. Тогда все мы останемся в какой-то степени запятнанными до конца наших дней. И в этом случае, признайтесь, сэр Джулиус, в вашем весьма уязвимом положении, в особенности учитывая, что вы унаследуете титул лорда Уорбека, для вас будет выгодно иметь возможность заткнуть рот шептунам, указав им на человека с такой сомнительной репутацией, как я. Ни один англичанин, даже самый горячий ваш политический противник, если ему предложат выбрать из нас двоих возможного преступника, не поколеблется.

Но Джулиусу этого было довольно.

— Я больше не могу выслушивать такой вздор! — сказал он и направился к двери.

Однако ему не повезло. Когда до спасения ему оставалось всего несколько шагов, прямо перед ним отворилась дверь и он оказался лицом к лицу с миссис Карстерс. Вежливость принудила его уступить ей дорогу и пожелать доброго утра, и, не успев выйти на свободу, он оказался пойманным и втиснутым обратно в комнату.

— О, сэр Джулиус, я так рада, что вы еще здесь! — сказала она. — Вижу, вы уже позавтракали, но вы останетесь и окажете мне моральную поддержку, пока я выпью кофе, не правда ли? Ей-богу, в такое утро, как сегодня, я не могу есть… Нет, не беспокойтесь, я сама… О, спасибо, д-р Ботлинг, вы очень любезны… Да, два куска, пожалуйста. А что под этой крышкой? Да, пожалуй, кусочек лососинки, если вам не трудно. В конце концов, как я всегда говорю мужу, нужно поддерживать свои силы. Если б только он был здесь, он бы знал, что делать. Чувствуешь себя такой беззащитной и одинокой… Да, сэр Джулиус, курите, это мне нисколько не мешает… Ах, не уходите, д-р Ботлинг… Что? Ах, извините, я всегда так бестолкова насчет имен. Не уходите, я чувствую, что в такой момент, как теперь, нам всем нужно держаться вместе, вы согласны?

— В том, что вы говорите, много правды, миссис Карстерс, — важно промолвил д-р Ботвинк, передавая ей тост.

— Я провела такую ужасную ночь, — продолжала миссис Карстерс, с аппетитом принимаясь за копченую лососину. — Всю ночь я ворочалась и металась, ломая голову над тем, что заставило этого бедного молодого человека покончить с собой. Может быть, он сделал это из-за женщины, как вы считаете? Но когда вспомнишь о Камилле — она ведь явно по уши влюблена в него…

— Вы думаете, что Роберт совершил самоубийство? — несколько нетерпеливо перебил ее Джулиус.

— А как же иначе, сэр Джулиус? В конце концов, мы все были там. Мы его видели.

— Мы видели, как он умер, мадам, — сказал д-р Ботвинк мрачно.

— А разве это не одно и то же? Я хочу сказать, что всякое другое предположение слишком шокировало бы!

— Предположение, которое шокирует, не обязательно ошибочно, миссис Карстерс.

— Доктор Ботвинк, — сказал Джулиус колко, — предпочитает думать, что Роберт пал жертвой зверского преступления.

— Отнюдь нет, сэр Джулиус! Дело вовсе не в предпочтении. Я не исключаю никаких возможностей, уверяю вас. Я исхожу из того, что видел своими глазами, и так же, без сомнения, поступит и сержант Роджерс.

— Не говорите мне о сержанте Роджерсе! — воскликнула миссис Карстерс. — Он болван, каких мало. В какой беспорядок он привел вчера мою спальню со своим смехотворным обыском, это прямо невообразимо! Но, кроме шуток, д-р Ботвинк, уж не думаете ли вы, что один из нас… — Она не закончила фразу.

— Знаете, во мне так силен дух противоречия, что когда мне говорят, что об этом и подумать нельзя, я только об этом и думаю. С вами этого никогда не бывало?

— Конечно, нет!

— Это очень интересно с психологической точки зрения. Может быть, в умении сдерживать мысли в определенных рамках и заключается весь секрет английской партийной политики? Как вы думаете, сэр Джулиус?

Прежде чем ответить, Джулиус потушил папиросу о блюдце, встал и посмотрел в окно.

— Я думаю, — сказал он наконец, — что миссис Карстерс во многом права.

— Благодарю вас, сэр Джулиус. Я знала, что вы согласитесь со мной. Как утешительно в такой момент знать…

Но Джулиус без церемоний перебил ее.

— Совершенно ясно, — произнес он медленно и громко, — что это было самоубийство. Никакого другого предположения просто-напросто не следует принимать во внимание.

— Но… — начал было д-р Ботвинк.

— В конце концов, — продолжал сэр Джулиус еще громче, — как подчеркнула миссис Карстерс, мы там были. Мы видели, что произошло.

— Совершенно верно, — сказал д-р Ботвинк, — и как раз исходя из того, что я видел…

— Мы видели, что произошло, — повторил Джулиус с нажимом. — Не считая леди Камиллы и Бриггса, мы единственные свидетели. Я предполагаю в свое время поговорить с Бриггсом. Он скорее всего стоял так, что не мог многого заметить. Вам, миссис Карстерс, несомненно, представится случай обсудить дело с леди Камиллой. Никто не может опровергнуть то, что мы скажем. — Он посмотрел в упор на д-ра Ботвинка и продолжал: — Я, конечно, могу говорить только за себя, но я отчетливо помню, что видел, как мой кузен бросил что-то — что именно, я, конечно, могу только догадываться — в свой бокал непосредственно перед тем, как выпить.

— Как странно, что вы об этом сказали, сэр Джулиус! — подхватила миссис Карстерс. — Ведь я только что хотела сказать об этом сама. Следовало бы упомянуть об этом сразу, но мы все были так расстроены… а теперь я вспоминаю, что я видела-видела как раз то, о чем вы сейчас упомянули. Не забыть бы сообщить об этом сержанту Роджерсу.

Выпрямившись на стуле, д-р Ботвинк переводил взгляд с миссис Карстерс на сэра Джулиуса и обратно. Лицо его было лишено всякого выражения, и он долго выжидал, прежде чем заговорить.

— Понимаю, — сказал он. Последовала еще одна длительная неприятная пауза. — Понимаю, — повторил он. — Очень жаль, сэр Джулиус, но я не мастер лгать.

— Вот как! — Джулиус был воплощением справедливого негодования. — Это не то слово, которое я бы…

— Да. — Голос историка звучал язвительно и резко. — Это крайне не британское слово, не так ли? Мне следовало бы сказать… но какое значение имеет, какой именно красивый эвфемизм я употреблю? Вы хотите замять дело — вот к чему все сводится. Ну что ж, я не стану вам поперек дороги, хотя и помогать не обещаю. В конце концов, это не мое дело. Я не привык к английскому образу жизни. Втирайте на здоровье очки сержанту Роджерсу, если удастся. Однако я хочу вас предупредить, что он далеко не так глуп, как вам кажется.

Высказавшись, он встал и без всяких церемоний вышел из комнаты.

После его ухода наступила минута неловкого молчания. Потом миссис Карстерс пробормотала, не глядя на сэра Джулиуса:

— Как, по-вашему, он… он не подведет?

— Я думаю — нет, — уверил ее Джулиус. — Он ужасно надоедливый субъект, но он поймет. Ведь он сказал, что это не его дело. Ему нет смысла нам вредить.

— Надеюсь, что вы правы, сэр Джулиус. Должна сказать, что его поведение мне совсем не понравилось.

— Это еще цветочки. Знаете, до вашего прихода он прямо-таки намекал, что я убил Роберта, чтобы унаследовать титул! Это я-то, подумайте только! — Он невесело засмеялся.

— Это смехотворно, сэр Джулиус! В вашем-то положении. — Миссис Карстерс вторила его смеху. — И все же из этого можно заключить, что будут говорить всякие невежды. Вот почему так важно…

— Вот именно. Я не думаю, чтобы с Бриггсом могли возникнуть какие-нибудь затруднения. Предоставьте его мне. Что же касается Камиллы…

— Камилла, дорогая! — Дверь приоткрылась, и миссис Карстерс тут же вскочила. — А мы только что о вас говорили! Какая вы молодец, что сошли вниз, а я думала, что вы проведете весь день в постели.

— Что толку лежать в постели, если не можешь заснуть, — сказала Камилла сухим, ровным тоном. — Нет, спасибо, сэр Джулиус, я сама. Я хочу только тост и чего-нибудь выпить.

Она сидела за столом прямая, с белым окаменевшим лицом. По знаку миссис Карстерс сэр Джулиус встал и оставил обеих женщин наедине.

— Камилла, — начала миссис Карстерс мягко. — Мы с сэром Джулиусом как раз говорили, когда вы вошли…

— Вы говорили обо мне — знаю. Вы уже об этом упомянули. Сказать, что именно? Вы говорили, что Роберт обращался со мной по-хамски и если у кого и были основания его убить, так прежде всего у меня.

— Нет, нет, Камилла! Ничего подобного, даю вам слово.

— Но ведь это правда, не так ли? Я скажу вам еще кое-что, чего вы, вероятно, не знаете. Вчера вечером еще за две минуты до полуночи я желала, чтобы он умер, а теперь хотела бы умереть сама. Правда, глупо?

— Камилла, дорогая, вы не должны говорить об этом. Неужели вы не понимаете, как опасны подобные разговоры?

— Опасны? — повторила Камилла с горькой усмешкой.

— Если бы вы сказали нечто подобное сержанту, Бог знает, что он мог бы подумать.

— Я считаю, что он, наверно, склонен подозревать нас всех в самом плохом. Но мне уже все безразлично.

— Но вам не должно быть безразлично, Камилла, ради всех нас. Так вот, мы с сэром Джулиусом обсудили все и чувствуем, что мы на грани ужасной ошибки. Если б вы только могли нам помочь выявить подлинную правду об этом ужасном деле…

Голос миссис Карстерс журчал откровенно и убедительно, но по лицу Камиллы нельзя было догадаться, слушает она или нет.

XI

Джон Уайлкс и Уильям Питт

В архиве этим утром было еще темнее, чем всегда, потому что узкие окна густо залепил снег, и даже холоднее, чем накануне; однако д-р Ботвинк вошел в него со вздохом облегчения. Он направился туда прямо из столовой, отчасти по привычке, отчасти, как он осознал, оглядевшись вокруг, по инстинкту, заставившему его искать убежища от ужасов и осложнений настоящего в том единственном мире, который для него является совершенно реальным.

Вздохнув с облегчением, он закрыл за собой дверь. Как он быстро убедился, здесь ничего не тронули. Сержант Роджерс, очевидно, не распространил свои поиски на этот отдаленный закоулок дома. Его бумаги лежали точно так, как он их оставил. На письменном столе еще белел неразборчивый документ, который он принялся вчера расшифровывать в тот момент, когда Бриггс позвал его к чаю. Вспомнив об этом, д-р Ботвинк горько усмехнулся. Вчера! Неужели это было так недавно? Он пожал плечами. Вчерашний день уже был историей, и притом историей безобразной и подлой. Он был не более реальным и не менее отдаленным, чем та дата, когда появился на свет вон тот трудоемкий манускрипт. Быть может, будущий историк найдет, что вчерашний день заслуживает исследования и увековечения, но он в этом сомневался. Сержант Роджерс мог бы написать его историю, если б сумел; он же — д-р Ботвинк — предпочитает восемнадцатый век.

Д-р Ботвинк посмотрел на часы. Меньше чем через полчаса он должен присоединиться к остальным гостям в комнате лорда Уорбека, чтобы пройти через эту тягостную церемонию праздничного поздравления. Хочешь не хочешь, отказаться было невозможно. Значит, для какой-либо серьезной работы времени не останется. Все-таки раз уж он здесь, можно опять проглядеть документ. Может быть, прочитав еще несколько фраз, он убедится, что эта бумага не представляет никакого интереса. Стоит попытаться. Он отведет на это четверть часа, самое большее двадцать минут… Он уселся за стол, зажег настольную лампу, тщательно протер очки и придвинул к себе пожелтевший листок.

Как ни хорошо он был знаком с чудовищным почерком третьего лорда Уорбека, какое-то время он не мог разобрать этих неряшливых каракуль. Он бросил бы свое занятие, если б какое-то шестое чувство не подсказывало ему, что упорствовать стоит. Наконец из сумбура чернильных закорючек вырисовалось сначала имя, потом дата. Имя было хорошо знакомо каждому изучающему историю, но до тех пор никогда не попадалось д-ру Ботвинку в бумагах дома Уорбеков. Возможно было — и даже похоже, — что в соединении с этой именно датой оно могло привести к важному открытию. С чувством растущего возбуждения д-р Ботвинк с новыми силами склонился над работой. Вооруженный лупой и равными образцами почерка третьего лорда Уорбека, он постепенно продвигался вперед. Мало-помалу весь выцветший документ ожил и приобрел смысл. И в конце концов д-р Ботвинк разобрал его вплоть до последней буквы. Он тщательно прочел и перечел его, а потом, достав ручку, принялся старательно его переписывать.

Сидя за письменным столом в холоде архива, д-р Ботвинк чувствовал, как по его жилам пробегает сладкий жар триумфа.

Здесь перед ним была действительность — здесь была правда! В его руках была запись разговора третьего лорда Уорбека с Джоном Уайлксом[9] в разгар большой выборной кампании в Миддлсексе, сделанная в день разговора. Досадные видения двадцатого века поблекли, и остался только д-р Венцеслав Ботвинк наедине с историческим открытием, которому суждено было поразить всех специалистов — числом по меньшей мере полдесятка, — способных оценить его значение. Это была торжественная и радостная минута, какая выпадает человеку только раз или два за всю жизнь.

— Ей-ей, сэр, чертовски холодно здесь у вас!

Историк поднял голову. Сквозь толстые линзы очков для чтения он видел только туманный абрис высокого человека, стоявшего у двери на другом конце комнаты. Сняв очки, он разглядел его яснее. Медленно и с мучительным усилием он выплыл из животрепещущей реальности выборной кампании 1768 года в Миддлсексе и обратился к этой серой тени настоящего.

— А, сержант Роджерс! — сказал он, поднимаясь с кресла. — Доброе утро!

— Могу ли я побеседовать с вами несколько минут, сэр?

— Само собой разумеется, я всецело к вашим услугам. Только — я как раз вспомнил — я договорился повидать сегодня утром лорда Уорбека. Пожалуй, мне следует сначала зайти к нему.

Сыщик кинул на него странный взгляд.

— Не думаю, чтобы его светлость пожелал видеть кого-либо в настоящий момент, — сказал он угрюмо. — Вы были здесь наверху все утро? — добавил он.

— Все утро? — Д-р Ботвинк вынул из кармана свои старомодные часы. — Не может быть! По-видимому, я пробыл здесь больше двух часов!

— Значит, мы как раз успеем побеседовать до обеда, — ответил Роджерс спокойно.

— Пожалуйста, сержант. Повторяю, я к вашим услугам. Два часа! А я и не заметил, как прошло время. Что же вы не присядете? Позвольте, я сниму книги с этого кресла.

— Нет, — возразил Роджерс твердо. — Нет, спасибо. Не знаю, как вы, сэр, а я предпочитаю, когда возможно, делать свою работу в тепле. Я пришел спросить вас, не спуститесь ли вы в библиотеку на минутку-другую.

— Разумеется, или, может быть, правильно было бы на ваш вопрос ответить «разумеется, да»? Как бы то ни было, я немедленно пойду с вами. Теперь, когда вы об этом упомянули, я нахожу, что здесь скорее холодно.

— Это тоже мелочь, которую вы, вероятно, не заметили, сэр? — сказал Роджерс не без насмешки и посторонился, чтобы пропустить д-ра Ботвинка вперед.

— У меня, знаете ли, было о чем думать, кроме температуры, — ответил д-р Ботвинк. В дверях он остановился и оглянулся на письменный стол, где рядышком лежали старый грязный манускрипт и чистый лист с переписанным текстом. Со вздохом сожаления он послал прощальный привет веку разума и стал спускаться впереди сержанта по узкой каменной лестнице вниз.

— Значит, вы не очень наблюдательны, доктор Ботвинк? — сказал Роджерс, усевшись в кресло перед горящим камином.

— Простите?

— То есть не замечаете, который час, тепло или холодно и тому подобное?

— А, я понял вас! Рассеянный профессор, любимый персонаж английских юмористов, — вот какую роль вы предназначаете мне, сержант? Что ж, вероятно, в известном смысле это правильно. Когда человек поглощен подлинно важным делом, он не замечает мелочей, так ведь? Но я льщу себя мыслью, что в обыденной жизни я сумею отличить кукушку от ястреба.

— Кукушку от ястреба — что это значит?

— Не важно. Не я изобрел это выражение — я думал, вы знаете его. Говоря обычным полицейским языком, я могу отличить живого от мертвого и естественную смерть от насильственной, в особенности если она происходит у меня на глазах. Вероятно, я прав, предполагая, что именно на сей счет вы и хотели со мной поговорить?

Роджерс не ответил. На его грубом лице не отражалось ничего, кроме усталости; полузакрыв глаза, он смотрел на огонь. Вдруг он повернулся к Ботвинку и ошарашил его неожиданным вопросом:

— А что вы за профессор, доктор Ботвинк?

Историк терпеливо перечислил свои степени и звания.

— И поколесили же вы по свету, не правда ли?

Губы д-ра Ботвинка скривились в холодной усмешке.

— Пожалуй, точнее будет сказать, что меня погоняли по свету, — заметил он мягко.

— Уточните, какие политические связи были у вас в Чехословакии.

— Я был левым, разумеется.

— Разумеется?

— Я хочу сказать, что моя… моя левизна, назовем это так, послужила естественной причиной того, что меня гоняли по свету.

— Гм… А потом вы некоторое время жили в Вене, так, кажется?

— Да. Я был приглашен туда, чтоб прочесть курс лекций. Но курс остался незаконченным.

— Это было при Дольфусе?[10]

— Да. Я предвосхищу ваш следующий вопрос, заметив, что я был антидольфусовцем. Вот почему мои лекции, естественно, были прерваны. Я антиклерикал, антифашист, короче говоря, вы можете зарегистрировать меня как прирожденного «анти».

— А не проще ли сказать, что вы коммунист, доктор Ботвинк?

Историк покачал головой.

— Увы! — сказал он. — Когда-то, пожалуй, это и могло случиться, но если бы мне надо было определить мою позицию теперь, я сказал бы… Но зачем отнимать у вас попусту время, сержант? Вы хотите знать о двух вещах, я вам их скажу. Первое: я решительнейший, насколько это возможно, противник Лиги свободы и справедливости. Второе: ни по этой, ни по какой-либо иной причине я не убивал достопочтенного мистера Роберта Уорбека.

Нельзя было сказать, произвели ли слова д-ра Ботвинка впечатление на сержанта. Он не удостоил его ответом. Вместо этого он пошарил у себя в карманах, вынул из одного жестянку с табаком, из другого — пачку папиросной бумаги и стал скручивать сигарету. Закурив ее, он возобновил вопросы, но на совсем другую тему:

— Опишите мне эту бутылочку яда в шкафу в буфетной. Как она выглядела?

— Не имею ни малейшего представления.

— Вы хотите сказать, что ее там не было?

— У меня нет оснований сомневаться в этом. Просто я ее не заметил.

— Но вы по меньшей мере дважды открывали этот шкаф, как я понимаю. Первый раз — когда осматривали кусок старой деревянной резьбы…

— Полотняной обивки.

— …и второй раз, когда показывали ее Бриггсу. Неужели вы хотите сказать, что ни в том, ни в другом случае вы не заметили того, что находилось прямо у вас под носом?

— Меня интересовал шкаф или, говоря точнее, спинка шкафа, а не его содержимое. Я историк, сержант, а не отравитель. Chacun a son metier[11].

— И вы не подходили к шкафу третий раз?

— Зачем? У меня пропал интерес к нему.

— К шкафу или к яду?

— Повторяю, я не заметил там никакого яда.

— Ваша наблюдательность, доктор Ботвинк, по-видимому, весьма избирательна.

— Что верно, то верно. Вы определили эту черту, если позволите так сказать, с замечательной точностью.

— В таком случае вы небось скажете мне, что ваши наблюдения над тем, что произошло прошлой ночью, ничего не стоят и что, если я стану вас об этом спрашивать, я зря потрачу время.

— Напротив того. Я был живо заинтересован тем, что произошло. И я думаю, что видел все не хуже, чем… чем кто-либо другой.

— Мне бы хотелось это проверить. Заметили ли вы, что мистер Уорбек опустил что-то в свой бокал, перед тем как его выпить?

— Я не заметил этого, — сказал д-р Ботвинк подчеркнуто.

— Однако сэр Джулиус, миссис Карстерс и Бриггс — все они уверены в том, что он это сделал. Как вы это объясните, сэр?

Д-р Ботвинк молчал.

— Ну? Что вы скажете?

— Если они все в этом сходятся, то кто я такой, чтобы им возражать? Но сходятся ли они? Вот вопрос, который я себе задаю.

— Я только что сказал вам, что они стоят на одном.

— Извините меня, сержант, но этого вы мне как раз и не сказали. Вы мне сказали, что все они одинаково уверены в этом. Но вы не упомянули леди Камиллы, а это, пожалуй, кое-что да значит. Далее, вы не сказали, что они сходятся насчет момента, а также насчет обстоятельств, при которых этот факт, по их словам, имел место. Ведь в этом и состоит проверка, не так ли? Хоть я и антиклерикал, но Библию я знаю.

— А какое отношение к этому имеет Библия, позвольте спросить?

— Я имел в виду историю Сусанны и старцев, которую такой опытный полицейский, как вы, должен был бы знать[12].

— Знаю, — коротко ответил Роджерс.

Некоторое время он молчал. Д-р Ботвинк с видом дискутанта, отстоявшего свою точку зрения, удовлетворенно откинулся на спинку кресла и стал обводить глазами заставленные книжными полками стены библиотеки. Вдруг его глаза остановились на одной точке прямо за левым плечом сержанта. Он пристально смотрел на это место, и на лице у него появилось живейшее любопытство; но, когда Роджерс обернулся, чтобы узнать, что же так заинтересовало историка, он не увидел ничего, кроме уставленной книгами полки, не отличающейся от других полок в библиотеке ничем, кроме абсолютно неинтересных названий на корешках.

— Доктор Ботвинк! — сказал Роджерс громко.

Историк виновато вздрогнул.

— Прошу извинить меня, — сказал он. — Я на секунду отвлекся. Вы, кажется, сказали…

— Вы видели это раньше?

Сыщик достал откуда-то скомканный обрывок папиросной бумаги. Когда он осторожно расправил его у себя на колене, внутри оказалось несколько белых кристалликов. Д-р Ботвинк надел очки и внимательно рассмотрел их.

— Нет, не видел, — произнес он медленно. — А что это такое?

— Это мне скажет химик, если мне удастся отдать их на анализ.

— Так. А покуда я предполагаю, что неразумно было бы проверять эти кристаллы по-любительски и уж тем более на вкус. Позвольте спросить: где это было найдено?

— Под карточным столом.

— Понимаю. Это, конечно, согласуется с…

— С чем?

— С тем, что кто-то — сам ли мистер Роберт или кто-нибудь другой — высыпал содержимое этой бумажки в бокал мистера Роберта, когда бокал стоял на карточном столе. Если это был кто-то другой, то так как мы во все глаза глядели, что он выделывал у окна, это легко можно было сделать незаметно. Но если он сделал это сам… Скажите, сержант, неужели нам нужно ломать эту комедию дальше?

— Что вы хотите сказать?

— Я хочу сказать, что вы не верите, так же как и я, что этот несчастный субъект покончил с собой. Неужели человек, как бы он ни был пьян, сначала публично заявит, что он сейчас объявит важную новость, а затем примет яд, не успев огласить ее? Это чушь. Вы не задали мне ни одного вопроса о том, что произошло прошлой ночью, и это может объясняться только тем, что вы уже опросили других присутствовавших и таким образом разрушили смехотворный сговор между сэром Джулиусом и остальными. Вы просто проверяли меня, чтобы удостовериться, участвую ли я в этом сговоре или нет. Разве не так?

— Я здесь не для того, чтобы отвечать на ваши вопросы, доктор Ботвинк.

— Как вам угодно. Но на один вопрос мне очень хотелось бы получить ответ, потому что он меня озадачивает. Узнали ли вы, какую новость мистер Роберт собирался объявить, и если да, то в чем она состоит?

— И этого я вам не скажу.

— Жаль. Знай это, я, пожалуй, смог бы вам помочь, а я, поверьте, рад был бы вам помочь, если бы мог. Ну что же, сержант, хотите задать мне еще какие-нибудь вопросы?

— Еще два вопроса, сэр, и потом я больше не стану вас беспокоить в ближайшее время. Вы сказали мне, когда я к вам зашел, что у вас назначена встреча с лордом Уорбеком. Зачем вам эта встреча?

— На это легко ответить. Это, собственно, не встреча в точном смысле слова. Просто за завтраком Бриггс сообщил мне, что его светлость пожелал сегодня утром принять всех гостей у себя, чтобы поздравить их с праздником. Учитывая то, что мы были в курсе случившегося, а он нет, встреча эта должна была быть довольно мучительной, но я не собирался уклоняться от нее.

— Но ведь вы не видели лорда Уорбека сегодня утром?

— Конечно, нет.

— Ни до завтрака, ни после?

— Разумеется, нет! Даже такой иноземец, как я, сержант, понимает, как неуместно навещать английского джентльмена до завтрака. А после завтрака, уверяю вас, я прошел прямо в архив и оставался там до вашего прихода. А почему вы спрашиваете?

— Кто-то, — ответил Роджерс мрачно, — побывал у его светлости после того, как Бриггс подал ему завтрак, и до того, как он вернулся за подносом.

На это д-р Ботвинк ничего не сказал. Брови его вопросительно поднялись, а рот округлился в изумленное «о»!

— Кто-то, — продолжал сыщик, — сообщил ему о смерти сына. Когда Бриггс вернулся за подносом, он нашел его в состоянии полнейшей сердечной слабости.

— И он, бедняга, умер?

— Нет, еще жив, но только-только. Не могу сказать ни того, доживет ли он до тех пор, когда мы сможем достать врача, ни того, сможет ли врач что-либо сделать для него. Сильно сомневаюсь в этом.

— Так! — сказал д-р Ботвинк тихо, как бы про себя. — Этого и следовало ожидать. Да, я нахожу это очень логичным. А ваш второй вопрос, сержант?

— Я хотел только узнать, что в этой комнате так заинтересовало вас, на что вы смотрели?

— Рад, что вы меня спросили. Я сказал, что хотел бы вам помочь, не так ли? Так вот, я смотрел на книгу, которая навела меня на мысль, возможно, и не лишенную значения. Я смотрю на эту книгу и сейчас.

Д-р Ботвинк встал и подошел к книжной полке в противоположном углу комнаты.

— Вот эта книжка, — сказал он, приложив палец к томику в зеленом переплете, — «Жизнь Уильяма Питта»[13], сочинение лорда Розбери. Слабая работа, но отнюдь не поверхностная. В ней говорится о Питте-младшем, знаете, о втором сыне великого члена палаты общин. Вам следовало бы прочесть ее, сержант.

— Спасибо, сэр, — сказал Роджерс сухо. — Сейчас меня интересует смерть Роберта Уорбека, а не жизнь Уильяма Питта.

— Это немного выходит за рамки моего периода, — невозмутимо продолжал д-р Ботвинк, — и поэтому я не стыжусь признаться, что не могу указать вам точной даты, но я думаю, что это произошло в 1788 или 1789 году. Во всяком случае, в книжке Розбери вы ее найдете. Но понимаете, важно не то, что произошло в этом году, а то, чего не произошло. Вот что действительно было важно. Как с собакой у Шерлока Холмса ночью[14]. Вам не интересно, сержант Роджерс? Вы думаете, что я просто играю свою роль рассеянного профессора? Жаль, жаль! Во всяком случае, я сделал все, что было в моих силах, чтобы вам помочь. Разрешите уйти?

XII

Спальня и библиотека

Полнейшая тишина окружала старый дом. Не было даже слабого ветерка, который поколебал бы густой туман, нависший над погребенной под снегом местностью. Глядя из высокого окна в спальне лорда Уорбека, Камилла Прендергест видела перед собой мир, в котором сама жизнь словно остановилась, — мир бесформенный, бесцветный и, по всей видимости, безграничный. Трудно было поверить, что за этим пустым, безжизненным пространством жизнь идет своим чередом, что по оживленным морским путям вдоль берегов корабли осторожно пробираются во мраке или бросают якорь, тревожно окликая друг друга хриплыми сиренами; что по всей Англии наперекор морозу и снегу мужчины и женщины собрались, чтобы весело провести Рождество. Еще труднее было представить себе, что эта полная изоляция кратковременна, что она мимолетная причуда природы и что через несколько дней, а может быть, даже и часов, она исчезнет и Уорбек-холл и все, что в нем произошло, станет пищей ненасытного любопытства внешнего мира.

Она вздрогнула и, отвернувшись, окинула взглядом комнату. За исключением тиканья часов на камине, здесь все было также неподвижно и безмолвно, как и снаружи. Лорд Уорбек лежал на постели, и лицо его было едва ли не белее подушки, а дыхание таким слабым, что пододеяльник у рта почти не шевелился. Так он пролежал все утро, лишенный дара речи и без сознания, изолированный от окружающих людей, которые и сами были отрезаны от мира. Когда Бриггс доложил, в каком состоянии он нашел лорда Уорбека, Камилла согласилась посидеть с ним так же, как соглашаются побыть с покойником, потому что ни она и никто другой не в силах были ему помочь.

Она встала, подошла к кровати и наклонилась над неподвижной фигурой. Ей показалось, что лицо его стало еще бледнее, а дыхание еще слабее, но трудно было что-либо сказать определенно, настолько слабо теплилась в лорде Уорбеке жизнь. Хорошо еще, что он был жив. Она пристально смотрела на тонкие изможденные черты, потом отвернулась. В эту минуту за ее спиной тихо открылась дверь и вошел Бриггс.

— Как его светлость? — спросил он.

— Как будто без перемен, — ответила Камилла. — Как вы думаете, Бриггс, долго еще так протянется?

— Не могу вам сказать, миледи, — ответил дворецкий тем же ровным, спокойным тоном, каким он ответил бы на любой вопрос, касающийся домашних дел. — Я пришел доложить, — продолжал он тем же тоном, — что подам завтрак через четверть часа.

— Я не хочу есть.

— Позвольте заметить, миледи, нам всем надо поддерживать свои силы. Я думаю, что вам все-таки нужно покушать.

— Ну тогда пришлите мне чего-нибудь сюда. Я не могу оставить его светлость в гаком состоянии одного.

— Осмелюсь сказать, миледи, что вам надо подумать и о себе. Вам нельзя оставаться целый день взаперти. А чтобы оставить его светлость одного, об этом и речи нет. С ним будет сидеть другое лицо, я договорился.

Одиночество обострило чувствительность Камиллы. Она заметила несколько необычную интонацию Бриггса — что в другое время пропустила бы мимо ушей — и живо переспросила:

— Другое лицо? Кого вы имеете в виду? Кого-либо из слуг?

— Не то чтобы из слуг, миледи. Здесь моя дочь, и она готова сменить вас на это время.

— Ваша дочь? Как странно, Бриггс, я совсем забыла, что вы человек семейный. Где она?

— В коридоре, за дверью, миледи. Смею вас уверить, что на нее вполне можно положиться.

Первый раз губы Камиллы сложились в слабую улыбку.

— Иначе она вряд ли была бы вашей дочерью, — сказала она. — Я хотела бы ее видеть.

Бриггс подошел к двери и немедленно вернулся.

— Моя дочь Сюзанна, миледи, — сказал он.

— Здравствуйте, — сказала леди Камилла тоном, чуть-чуть преувеличенно вежливым, каким хорошо воспитанные женщины обычно разговаривают с теми, кто ниже их по общественному положению.

— Здравствуйте, — ответила Сюзанна. В ее тоне послышался глухой вызов, и Бриггс неодобрительно щелкнул языком, заметив, что она не добавила «миледи».

Сама не сознавая почему, Камилла вдруг почувствовала, что эта девушка к ней относится враждебно. Это вовсе не была та девушка, которую она ожидала увидеть. Перед ней стояла женщина, в поведении которой чувствовались затаенный вызов и недоброжелательство. Она собиралась поздороваться со вновь пришедшей и уйти, но что-то побуждало ее остаться и выяснить, что же кроется за этим выражением лица — и вызывающим, и одновременно испуганным. Это была странная сцена. Не говоря уже о приличиях, на всех троих действовало, что они находятся в комнате тяжелобольного, и поэтому они говорили приглушенными голосами, из уважения к ничего не видящему и ничего не слышащему больному.

— Мы ведь раньше с вами не встречались? — спросила Камилла.

— Нет, не встречались.

— Вы живете не здесь?

— Нет. Я приехала день-два назад.

— Понимаю. Вы хорошо скрывали ее, Бриггс.

— Папа не хотел, чтобы знали, что я здесь.

Бриггс начал было что-то говорить, но Сюзанна опередила его:

— Рано или поздно все равно узнают, папа. Почему не сейчас?

Камилла недоуменно переводила взгляд с одного на другого.

— Не понимаю, о чем идет речь, — пробормотала она. — О чем узнают?

— Пожалуйста, не обращайте на нее внимания, миледи, — вмешался Бриггс, явно расстроенный. — Не надо мне было позволять ей приходить сюда. Если б я только знал… Сюзанна, тебе не велено было разговаривать с миледи таким образом.

— Я имею право разговаривать, как мне нравится. Больше того, я имею право быть здесь, — упорствовала Сюзанна. — А это не всякая может про себя сказать.

— Сюзанна! — возмущенно воскликнул Бриггс. — Ты говорила мне, что будешь сидеть тихо, пока его светлость…

— Не прерывайте ее, Бриггс, — сказала Камилла высокомерно. — Я хочу докопаться до сути. О каком праве вы говорите?

Сюзанна пошарила у себя в сумке, и в руке у нее оказалась сложенная в несколько раз бумага.

— Вот о каком, — отрезала Сюзанна и сунула бумагу в руку Камилле.

Камилла медленно развернула бумагу. Медленно прочла. Потом так же неторопливо сложила и отдала Сюзанне. Выражение ее лица не изменилось, а голос, когда она заговорила, был ровно настолько приглушен, насколько полагается в комнате больного.

— Благодарю вас. Очень жаль, что никто не знал этого раньше. Для многих это изменило бы все. — Обратясь к Бриггсу, она добавила: — Ваша дочь совершенно права. Она имеет право находиться здесь. Я позавтракаю внизу.

Сюзанна открыла рот, но, прежде чем она успела что-либо сказать, леди Камилла вышла из комнаты. Она держала голову высоко, и по ее лицу никто бы не догадался, какой удар ее гордости нанесло это датированное прошлым годом свидетельство о браке между Робертом Артуром Перкином Уорбеком, холостяком, и Сюзанной Анной Бриггс, девицей.

Бриггс молча посмотрел Камилле вслед. Когда она ушла, он напустился на Сюзанну.

— Да знай я, что ты так забудешься, дочка, я бы ни за что не позволил тебе прийти сюда, — упрекнул он ее.

— А с чего бы это мне не сказать ей, раз мне хочется? — сказала его дочь заносчиво и в то же время как бы обороняясь. — Чем я хуже ее? Не такая же, что ли?

— Нет, дочка, — ответил Бриггс торжественно. — Выйди ты замуж даже за самого знатного человека в стране, ты все едино ей неровня, и не стоит делать вид, что это не так.

— Не в средние века живем, папа. Только оттого, что она из благородных…

— Только оттого, что она из благородных, — твердо повторил Бриггс, крепко придерживаясь своих устаревших убеждений. — Ты не сумела бы вот так, как она, выйти из комнаты, хоть век этому учись. Она выше тебя, Сюзанна, что бы она ни сделала.

— Ну, она… — загорячилась Сюзанна, но запнулась, когда до нее дошел смысл слов, сказанных отцом. — Что ты хочешь сказать? — прошептала она испуганно. — Папа, неужели ты хочешь сказать, что это она бросила ему то самое в бокал?

— Ничего я не хочу сказать — просто потому, что мне нечего сказать. Я сказал мистеру Роджерсу, что это было самоубийство, а поверил он мне или нет, не знаю. Говорю тебе, не твое это дело. Пусть им занимаются те, кого оно касается. Твое положение от того, как это произошло, не изменится. — Он посмотрел на часы. — Мне пора идти, — сказал он. — Я сейчас пришлю тебе сюда поднос с едой. Сиди смирно возле постели и дай мне знать, если его светлость… если что-нибудь случится. Ты не принесла с собой шитья или чего-нибудь, чем заняться?

— Найду чем, — ответила Сюзанна, доставая из своей сумки прибор для маникюра. — Ногтями займусь. А чудно! — добавила она, усаживаясь в кресло. — Сколько времени я хотела попасть к его светлости и вот — на тебе! Я сижу здесь, в его комнате, а все уже кончено, и только еще шум идет. Бедный старик! Он был славный, правда?

— Славный — не то слово, дочка.

— Мне думается, он бы ладил со мной, если бы Роберт поступил как надо. Просто совестно, что я не могу ему рассказать. И чудно вышло! Ты старался его оберечь, а он так и не узнал про то, что только и могло бы его порадовать. А сэру Джулиусу ты скажешь, папа? — добавила она.

Бриггс покачал головой.

— Пускай он называет себя социалистом, а я голову прозакладываю, что для него это будет удар, — заметила Сюзанна. Эта мысль, по-видимому, привела ее почти в хорошее настроение, и, когда отец ушел, она мирно занялась своими ногтями.

Сэр Джулиус в это время находился в библиотеке. Он вошел туда, едва д-р Ботвинк ушел, да так стремительно, будто ждал этого за дверью. Он застал сержанта Роджерса развалившимся в кресле; сержант курил свою самокрутку и задумчиво глядел на классические бюсты, стоявшие на книжных шкафах. Когда министр финансов вошел, он машинально встал.

— А, Роджерс, — сказал сэр Джулиус. — Есть что-нибудь новое?

— Нет, сэр Джулиус. Сегодня утром я опять пробовал позвонить по телефону, но он все еще не действует. Мы услышим прогноз погоды по радио без пяти час, и тогда, может быть, узнаем, сколько времени продлится такое положение. По-моему, оно не может тянуться долго.

— Мне нужно при первой же возможности установить связь с премьер-министром в Чекэсре[15]. Это очень важно. Я нахожусь в крайне затруднительном положении, Роджерс, крайне затруднительном.

— Совершенно верно, сэр. — Роджерса все это явно не интересовало.

— Леди Камилла сказала мне, что мой кузен очень плох.

— Да, сэр. Интересно было бы узнать, кто сообщил ему известие, которое свалило его с ног.

— Вероятно, кто-нибудь из этих идиотов слуг. У них нет никакого такта. Если бы сообщил ему я, все было бы иначе. А так — это просто ужасно. Ужасно!

— Совершенно верно, сэр.

— Вам этого не понять, Роджерс, но меня глубоко беспокоит состояние лорда Уорбека.

— Само собой понятно, что вас это беспокоит, — сухо ответил сыщик. — Но вы не должны забывать, что я в данный момент обеспокоен смертью Роберта Уорбека.

Брови сэра Джулиуса изумленно поднялись.

— А я думал, что это дело улажено, — сказал он. — Он покончил с собой. Я объяснил вам это сегодня утром.

— Да, сэр, объяснили. То же самое сказали миссис Карстерс и Бриггс.

— Ну так чего ж вам еще?

— К несчастью, сэр Джулиус, у меня есть основания не удовлетвориться этим объяснением.

— Не удовлетвориться! После того, как я рассказал вам то, что видел своими глазами!

— Да, сэр!

— Я знаю, в чем дело, Роджерс. Вы слушали этого проклятого Ботвинка.

— Сэр Джулиус, — торжественно произнес Роджерс. — Не забывайте, пожалуйста, что по вашему собственному требованию я выполняю сейчас обязанности сотрудника уголовной полиции, расследующего дело об убийстве. Я обязан считаться с вами не больше, чем с любым другим свидетелем. В мои обязанности не входит сообщать вам, где или от кого я получил сведения. С другой стороны, вы, как и все остальные, должны помогать мне, говоря правду. И с целью помочь вам я не постесняюсь сказать вот что: я получил три отчета об обстоятельствах, в которых мистер Уорбек совершил самоубийство. Они не согласуются один с другим и не согласуются с моими собственными наблюдениями на месте происшествия. И я не верю ни одному из них. А теперь, сэр, предположим, что мы опять начнем сначала, и посмотрим, не доберемся ли мы на этот раз до правды.

Сэр Джулиус сильно покраснел. Он громко откашлялся, дважды глотнул воздуху и наконец сказал:

— Ну хорошо. Я не видел вчера, чтобы Роберт опустил что-либо в свой бокал. Это была… неточность. Но за исключением этого, я вам дал полный и точный отчет обо всем, что произошло, насколько я мог заметить. Больше мне нечего вам сказать.

— Нечего, сэр Джулиус?

— Абсолютно нечего.

Сыщик молча прошелся по всей библиотеке и обратно. Потом он повернулся к сэру Джулиусу.

— Я надеялся, сэр, что вы расскажете мне о том, что вы делали вчера перед обедом. Какое-то время вы были неподалеку от буфетной, не так ли?

— Возможно.

— Не заходили ли вы, случайно, в буфетную?

— Право, не припоминаю. Пожалуй, я туда заглянул.

— Там кто-нибудь был, когда вы туда заглянули?

— Кажется, никого.

— Почему же, сэр Джулиус, вы заинтересовались служебными помещениями дома?

— Я очень люблю этот старинный дом. Я давно здесь не был и воспользовался случаем оживить былые воспоминания.

— Видно, так же, как миссис Карстерс?

— Я ничего не знаю о том, что делала миссис Карстерс. В конце концов, у меня естественный интерес к этому месту. Это дом моей семьи, и я полагаю, что могу ходить тут всюду, куда мне вздумается.

— Вашей семьи, это вы очень точно выразились, сэр Джулиус. И со смертью мистера Роберта Уорбека вы становитесь наследником пэрства. Вам это не приходило в голову?

— Конечно, приходило, — ответил сэр Джулиус сердито. — А кто, по-вашему, в наши дни не хочет быть пэром?

— Знали ли вы, что Бриггс хранил в буфетной цианистый калий?

— Разумеется, нет. Да я и не понял бы, что это такое, даже если бы и видел.

— Ясно. Благодарю вас, сэр Джулиус.

Сэр Джулиус не воспользовался возможностью уйти. Он стоял, нерешительно переминаясь с ноги на ногу, пока в конце концов не собрался с духом.

— Вы только что упомянули миссис Карстерс, — сказал он. — Следует ли это понимать так, что вчера вечером она тоже была в буфетной?

— По-видимому, так.

— Но это же вздор! То есть вздор, что она могла отравить Роберта. Я знаю ее много лет — она член партии, пользующийся всеобщим доверием и уважением. К тому же ей не предстоит унаследовать пэрство, — добавил он с неловким смешком. — С таким же успехом можно заподозрить и леди Камиллу.

Он опасливо взглянул на сержанта, ожидая, какую реакцию вызовут его слова, но сержант остался невозмутимым.

— Вы сами видите, как все это смехотворно, — продолжал он. — Для меня совершенно ясно, что тут имело место самоубийство, даже если оно произошло не совсем так, как я… я себе представлял. Так легко запутаться в деталях. Если же это не самоубийство, значит, это Бриггс, а это сущая нелепица — и Боже милостивый! Да как же я не додумался до этого раньше? Конечно же Ботвинк. Разве этот тип не коммунист?

— Он не признает себя коммунистом, сэр Джулиус.

— Разумеется, не признает. Такие типы никогда этого не признают. Но теперь я припоминаю его фамилию… он был замешан перед войной в каких-то беспорядках в Австрии. Это объясняет все!

— Вы хотите сказать, что мистер Уорбек был убит из-за своей связи с Лигой свободы и справедливости?

— Нет, нет! — возбужденно запротестовал сэр Джулиус. — Горе с вами, с полицейскими, вы ничего не понимаете в политике. Ни один здравомыслящий человек не считается с этими дурацкими неофашистскими обществами. Это игры слабоумных юнцов. Нет! Кто сейчас является действительным врагом коммунизма? Да мы, мы, демократические социалисты Западной Европы! Покушение было задумано на меня! Меня только и спасло, что в спешке он опустил яд не в тот бокал!

— Это лишь теоретическое предположение, сэр Джулиус, — сказал Роджерс флегматично.

— А теперь, когда покушение не удалось, он старается посеять подозрения, чтобы дискредитировать меня и тем самым дело свободы во всем мире! Вообразите, какое впечатление произвело бы на Западе, если б меня заподозрили в убийстве!

Судя по лицу Роджерса, он явно не был способен на такой полет воображения. Он сказал только:

— По моим наблюдениям, сэр Джулиус, доктор Ботвинк интересуется больше политикой восемнадцатого века, чем нынешнего.

— Восемнадцатого века — дудки! Как бы не так! Говорю вам, этот человек опасен!

— Во всяком случае, — сказал Роджерс, — я так понимаю, что вы теперь решительно отказались от своей версии о самоубийстве?

— Видите ли, я… то есть… я… — замялся сэр Джулиус. — Извините, кажется, ударили в гонг к ленчу. — И он торопливо вышел.

Оставшись один, Роджерс некоторое время задумчиво стоял у камина. Потом он дважды прошагал взад и вперед по библиотеке, беззвучно мурлыча что-то себе под нос. Наконец, улыбнувшись собственной слабости, он подошел к одному из шкафов и вынул маленький зеленый томик. Быстро перелистал страницы, пожал плечами, и поставил его обратно на полку.

XIII

Новый лорд Уорбек

За ленчем собралась угрюмая компания. Сэр Джулиус занял место во главе стола, бросив недружелюбный взгляд на д-ра Ботвинка, сидевшего справа от него. Д-р Ботвинк держался как ни в чем не бывало, хотя вид у него был рассеянный, словно мысли его все еще были заняты политическими проблемами восемнадцатого века. Зато миссис Карстерс, наоборот, нервничала и ерзала. Место рядом с ней пустовало.

К обеду приступили в молчании, но не в характере миссис Карстерс было сохранять его долго. За неимением лучшего она заговорила о погоде.

— Сколько еще это будет продолжаться, как вы думаете? — сказала она. — В такой изоляции чувствуешь себя до крайности беспомощной.

Сэр Джулиус, к которому этот риторический вопрос, по-видимому, и был обращен, лишь угрюмо покачал головой. Д-р Ботвинк, обдумывавший, действительно ли Уайлкс имел в виду то, что он говорил в 1768 году, даже не слышал вопроса миссис Карстерс. Отчаявшись, та обратилась к Бриггсу:

— А что вы на этот счет думаете, Бриггс?

— К сожалению, не могу сказать, мадам.

— Но неужели никто ничего не может предпринять? Есть какая-то безнадежность в том, что мы сидим и ждем, пока что-нибудь случится! А не могли бы мы собрать несколько человек и что-то предпринять?

— Работники с фермы стараются пробиться к деревне, мадам. Мне сообщили, что они немного продвинулись по дороге, но снег размяк, и им приходится нелегко.

— Размяк, вы сказали?

— Да, мадам. Похоже, что скоро начнется оттепель.

— Слава Богу!

— Совершенно верно, мадам. По радио передали, что ожидается большой разлив.

К этому моменту д-р Ботвинк разрешил, к своему полному удовлетворению, вопрос о Джоне Уайлксе и поэтому услышал последнее замечание. Лицо у него вытянулось, но было ли это вызвано страхом перед разливом или ему просто не понравилась фраза, употребленная Бриггсом, осталось неизвестным.

— Оттепель! — воскликнул сэр Джулиус. На секунду глаза у него загорелись, но только на секунду. Он опять впал в прежнюю мрачность и закончил завтрак в молчании.

Тут в комнату вошла леди Камилла, и миссис Карстерс обратилась к ней.

— Камилла, дорогая, слышите?! — воскликнула она. — Скоро начнется оттепель!

— Это непременно должно произойти рано или поздно. — Камилла села за стол. Лицо у нее было спокойное, но глаза предательски покраснели. — Извините, что я опоздала, — прибавила она. — Как хорошо, что вы меня не ждали.

— Но разумеется, Камилла, мы не начали бы без вас, если б знали, что вы сойдете вниз, не правда ли, сэр Джулиус? Я думала, что вы еще побудете в комнате лорда Уорбека. Неужели вы оставили его одного, Камилла? В конце концов, никогда не знаешь, что может случиться. Может быть, мне лучше… Я право, не хочу есть… — Миссис Карстерс уже поднялась, но Камилла предупредила ее.

— Все в порядке, миссис Карстерс, — сказала она. — Конечно же, я не оставила его одного. За ним приглядят.

— Но кто же, дорогая? Я не говорю ничего против слуг, Бриггс это поймет, но не думаете ли вы, что в таких обстоятельствах кто-либо из нас…

В эту минуту Бриггс подавал блюдо Камилле. Она подняла на него глаза, и они переглянулись.

— Вам незачем беспокоиться, — проговорила она быстро. — Бриггс любезно устроил так, что пока я не вернусь, с лордом посидит его дочь.

— Ваша дочь, Бриггс! Кажется, я ее помню. В те времена, когда я вела занятия в здешней воскресной школе, это была маленькая рыжеволосая девочка. Что ж вы мне не сказали, что она здесь?

Бриггс ответил не сразу, и поток воспоминаний продолжал литься:

— Потом она, насколько помню, поступила на службу в Лондоне, как раз в то время, когда я вышла замуж. Сюзанна Бриггс! Такая смышленая девчурка была, но бедовая! Что с ней стало, Бриггс? Что она делает теперь?

— Но я ведь только что сказала вам, миссис Карстерс, — прервала ее Камилла прерывающимся голосом, — пока она сидит в комнате у лорда Уорбека.

— Я не это имела в виду, дорогая. Я просто спросила…

Бриггс, который отошел к буфету, сказал бесстрастно:

— Моя дочь, мадам, вышла замуж. Недавно она овдовела.

— Боже мой, какая жалость!

— Совершенно верно, мадам. Имеются горячие пирожки и холодный пудинг. Что вам подать?

Никто не может без конца поддерживать односторонний разговор с дворецким, и миссис Карстерс сдалась. Однако прежде чем она успела съесть полпирожка, молчание, воцарившееся в комнате, нарушил торопливый стук в дверь. Бриггс отворил ее и немедленно вышел, тщательно закрыв дверь за собой. Он отсутствовал всего несколько минут и быстро вернулся. Подойдя к столу, он сказал:

— Сэр Джулиус, вас не затруднит выйти на несколько минут?

Извинившись, сэр Джулиус торопливо вышел, сопровождаемый дворецким. После их ухода наступило неловкое молчание.

— Что случилось, как вы думаете? — спросила наконец миссис Карстерс.

— Я думаю, — ответил д-р Ботвинк, впервые открыв рот, — что появился новый лорд Уорбек.

Д-р Ботвинк был прав. Едва они вышли из столовой, Бриггс сказал сэру Джулиусу:

— Он скончался, сэр.

— Скончался?

— Да, сэр Джулиус. Совсем мирно, как говорит моя дочь. — Не стыдясь слез, Бриггс достал носовой платок и вытер глаза. — А вы… вы не хотите пойти наверх и посмотреть на него, сэр?

— Да, — сказал сэр Джулиус скорбно. — Думаю, что это мой долг.

Оба молча поднялись по лестнице. Бриггс отворил дверь в комнату лорда Уорбека и посторонился, чтобы дать сэру Джулиусу войти, но сэр Джулиус с необычном для него вниманием к чувствам другого человека взял его за руку, и они вошли вместе. Став друг возле друга, они глядели на спокойное, бесстрастное лицо. Им нечего было сказать. Лорд Уорбек окончательно ушел из этого мира, и если по выражению лица можно судить о чувствах, то ушел он без сожаления.

Когда через несколько минут они вышли из комнаты, у двери стояла Сюзанна. Джулиус, по-видимому, не заметил ее, но Бриггс остановил его, когда он хотел было пройти мимо.

— Это моя дочь, сэр Джулиус, — сказал он.

— Ах да, — любезно отозвался Джулиус. — Вы ведь были с ним, когда он умер?

— Да.

— Он… сказал что-нибудь перед кончиной?

— Да, — сказала Сюзанна. В ее тоне, обычно жестком и ровном, слышалась некоторая взволнованность. — Я как раз хотела рассказать вам. Перед самым концом он вдруг вроде бы пришел в себя на секунду, не больше, и сказал совсем ясно: «Скажите Джулиусу, что мне жаль». Так и сказал: «Скажите Джулиусу, что мне жаль». Потом передернулся, и все. Скончался.

— Спасибо, — сказал сэр Джулиус. Он повернулся к Бриггсу. — Это так характерно для моего кузена, — заметил он. — До последней минуты он остался добросердечным, внимательным человеком, каким был всегда.

— Конечно, я не поняла, что он, собственно, хотел этим сказать, — продолжала Сюзанна. — Но…

— Нет, нет, голубушка. Где вам понять! Но я прекрасно понимаю. Я очень рад, что вы передали мне его слова.

Он хотел было уйти, но Сюзанна остановила его:

— Мне надо вам рассказать еще кое-что куда важнее…

Сэр Джулиус устал и расстроился, и бесцеремонные манеры Сюзанны действовали ему на нервы.

— Что бы это ни было, я уверен, с этим можно подождать, — сказал он сухо. — Вы должны понять, что мне есть о чем сейчас подумать. Бриггс, прошу вас…

— Я думаю, сэр, — сказал Бриггс, — что, пожалуй, мне стоит самому объяснить, как обстоит дело. Как моя дочь уже сказала, дело это важное.

— Нет уж, лучше я сама объясню, — перебила его Сюзанна. — В конце концов, дело это мое, и я не стану тратить время попусту, как ты. Да и разговору-то тут всего… — Она повернулась к Джулиусу: — Когда вы вышли из этой двери минуту назад, вы думали, что теперь, когда старик умер, вы лорд Уорбек. Так вот, это не так.

Сэр Джулиус уставился на нее в полном недоумении.

— Не так? — сказал он, запинаясь. — Я не лорд Уорбек?

Он повернулся к Бриггсу, словно ожидая, что тот подтвердит, что это ему не снится.

— Моя дочь говорит сущую правду, сэр Джулиус, — уверил его Бриггс. — Мистер Роберт женился на ней, ясное дело, без моего ведома или согласия, и…

— И мой малютка законный лорд Уорбек! — воскликнула Сюзанна тоном героини старомодной мелодрамы.

— У вас… у вас есть мальчик… сын? — запинаясь, проговорил сэр Джулиус. — Сын Роберта? Рожденный в законном браке? Боже милостивый! Я и подумать не мог… Я всегда думал…

И он упал без чувств.

Когда сэр Джулиус пришел в себя, он увидел над собой встревоженное лицо Бриггса, склонившегося над ним. Сюзанна исчезла.

— Вы хорошо себя чувствуете, сэр? — спросил дворецкий.

— Да, да, я оправлюсь через минуту. Помогите мне сесть вон в то кресло, Бриггс… Вот так лучше. Дайте мне стакан воды… Спасибо. Теперь скажите мне, что случилось? Долго я пробыл без сознания?

— Минуту или две, не больше, сэр Джулиус. Вы не ушиблись?

Сэр Джулиус машинально потер затылок.

— И в самом деле, — заметил он.

— Извините, сэр. Я не успел вас подхватить. Вы упали так внезапно. Боюсь, что для вас это был удар.

— За последние сутки я перенес не один удар.

— Очень сожалею, что моя дочь поступила так… так грубо, сэр Джулиус.

К удивлению Бриггса, сэр Джулиус захохотал и хохотал так долго, словно был не в силах остановиться. Рука, в которой он еще держал стакан с водой, так тряслась, что вода пролилась на пол.

— Возьмите, ради Бога, у меня стакан, Бриггс, — пролепетал он.

— Сейчас, сэр Джулиус, само собой, — сказал дворецкий, уже не на шутку встревоженный. Он взял стакан и стоял, взволнованно поглядывая на сэра Джулиуса, которого сотрясал приступ неестественной веселости. Но приступ кончился так же неожиданно, как и начался.

— Не корите вашу дочь, Бриггс, — сказал сэр Джулиус, вытирая глаза. — Она поступила так, как сочла правильным.

— Пусть так, сэр Джулиус, а все-таки я ее не одобряю.

— Но это все правда? Мне не приснилось? Мне это все еще кажется невероятным.

— Уверяю вас, сэр Джулиус, что все это чистая правда.

— И как вам нравится быть дедушкой пэра, Бриггс?

— Я считаю это, сэр, за большое несчастье для человека с моим положением.

Этот ответ чуть было не вызвал у сэра Джулиуса новый взрыв смеха, но он удержался.

— А мой кузен… он знал об этом? — спросил он.

— Нет, сэр Джулиус. Не такое это дело, чтобы я стал его с ним обсуждать. Конечно, я полагался на мистера Роберта — надеялся, что он поговорит с его светлостью и все уладит.

— Разве можно полагаться на Роберта, — сказал сэр Джулиус наставительно. — Дед у вашего внука был куда лучше, чем отец был или чем мог бы стать. — Он тяжело поднялся на ноги. — Я должен сойти вниз, к гостям, — продолжал он. — Они, наверное, недоумевают, что со мной случилось.

— Вы на самом деле вполне пришли в себя, сэр Джулиус?

— Да, я уже совсем оправился. Это была минутная слабость. Хотя все-таки дайте-ка мне на вас опереться. И я попросил бы вас никому ничего об этом не говорить.

— Я только собирался просить вас о том же, сэр Джулиус.

— Для человека в моем положении, — продолжал сэр Джулиус, когда они вместе спускались по лестнице, — нехорошо, если начнутся толки о моем здоровье и тому подобное. Это наводит людей на разные мысли. Я совершенно здоров. Так сплоховать — совсем не похоже на меня. Небывалое дело! Но если бы начались безответственные догадки и толки о том, что я сдаю, это наделало бы много вреда. Вы понимаете меня?

— Вполне, сэр Джулиус. Мне никогда и в голову не придет разговаривать об этом. Но я не это имел в виду.

— А?

— Я собирался просить вас, сэр, чтобы вы были бы так добры и пока что не говорили ничего… о моем внуке, сэр.

Джулиус остановился и изумленно посмотрел на него:

— Это почему же?

— Видите ли, сэр, я оказался, так сказать, в неловком положении.

— Ну, не вы один. Неужели вы всерьез надеетесь скрыть это?

— Конечно, нет, сэр Джулиус, это я понимаю. Просто мне было бы приятнее, чтобы об этом стало известно после того, как разъедутся гости. Мне не хотелось бы предстать перед миссис Карстерс и леди Камиллой в качестве члена семьи. Вы понимаете меня, сэр? Леди Камилле, к несчастью, уже сказали о мезальянсе мистера Роберта, и это очень огорчило нас обоих. Если бы вы, в свою очередь, посчитали возможным больше ничего не говорить об этом деле, сэр, я был бы вам крайне благодарен.

На мгновение сэр Джулиус поколебался. Когда он заговорил, обычное добродушие ему изменило.

— И только поэтому вы хотите скрыть столь важный факт? — спросил он.

— Не понимаю, сэр.

— А вам не пришло в голову, что сержант Роджерс тоже может им заинтересоваться?

— Не понимаю, как это касается сержанта Роджерса, сэр.

— Не понимаете, Бриггс? А вы подумайте. За минуту до смерти мистер Роберт готов был объявить, по его словам, важную новость. Сержант Роджерс спрашивал меня, знаю ли я, в чем дело. Разве он не спрашивал вас о том же?

— Да, сэр Джулиус, признаюсь, спрашивал.

— Теперь мне совершенно ясно, о какой новости шла речь. Вы ничего не сказали ему, Бриггс?

— В данных обстоятельствах, сэр, я не считал это необходимым.

— А может быть, вам просто надо было кое-что утаить?

— Право, сэр, не знаю, что и сказать, раз вы делаете такое предположение. Это… Я никак не мог ждать этого от такого джентльмена, как вы.

— Давайте оставим на время вопрос о джентльменстве. У Роджерса хватило любезности намекнуть, что у меня была причина убить мистера Уорбека. Не вижу, почему у вас должно быть лучшее положение, чем у меня. В этом деле каждый за себя, Бриггс, и если вы не расскажете полиции все начистоту, я в своих собственных интересах вынужден буду информировать Роджерса.

Бриггс нервно сглотнул слюну и сказал:

— Хорошо, сэр Джулиус, я сейчас же повидаюсь с сержантом. Однако я хотел бы заметить…

— Да?

— Видите ли, сэр, я так понимаю, мы вроде как пришли к тому, что мистер Роберт совершил самоубийство.

— Забудьте о самоубийстве, Бриггс. Я убежден, да вы и сами увидите, что сержант Роджерс о нем тоже забыл.

— Хорошо, сэр. А что касается дам?

— Положитесь на меня, Бриггс. Я считаю это вашим личным делом.

Когда Джулиус наконец вернулся в столовую, ленч уже кончился, но гости еще не разошлись. Он застал их у камина — унылое, нестройное трио, объединенное общей тревогой. Когда он вошел, все повернулись к нему.

— Да, — сказал сэр Джулиус, отвечая на немой вопрос в их глазах. — Мой бедный кузен скончался. Кончина его была очень мирной.

Никто не ответил. Миссис Карстерс громко вздохнула, и вздох ее в тишине прозвучал почти как шипение. Д-р Ботвинк, засунув руки в карманы, тихо покачал головой. И вдруг Камилла заговорила резко и неестественно:

— Вот уже двое. Роберт лежит в гостиной, а дядя Том — в своей постели наверху. Нас осталось четверо! Четверо, оцепленных этим чертовским туманом и снегом. Чья теперь очередь, как вы думаете?

— Камилла, дорогая! — воскликнула миссис Карстерс. — Не надо так говорить! Вы расстроены! Все мы, конечно, горюем о бедном лорде Уорбеке, по…

— Я хочу уехать отсюда, — продолжала Камилла, не обращая внимания на ее слова. — Уехать, пока не поздно! Над этим домом проклятие. Здесь пахнет смертью. Мы здесь в опасности — каждый из нас. Неужели никто из вас не чувствует этого? Неужели вы не понимаете, что чем дольше мы здесь останемся…

— Что касается этого, миледи, — сказал нарочито невозмутимо д-р Ботвинк, — к сожалению, у нас пока нет выбора.

Его слова прервал сильный стук в окно. Все обернулись на этот звук, но миссис Карстерс первая поняла, что это значит.

— Все в порядке! — воскликнула она неожиданно весело и уверенно. — Разве вы не видите, Камилла? Туман рассеивается, пошел дождь!

XIV

Последствия оттепели

— Прежде всего вы должны были рассказать это мне, — сурово сказал Роджерс.

— Да, мистер Роджерс, — смиренно ответил Бриггс, — теперь я это понимаю. Но я так привык помалкивать об этом, что привычка эта стала, так сказать, моей второй натурой. Я считал, что это касается только меня и мистера Роберта, больше никого. Понимаете?

— Вполне. Вы считали, что он должен был обо всем рассказать отцу и открыто признать вашу дочь своей женой?

— Вот именно, мистер Роджерс.

— И вы угрожали, что если он так не поступит, это приведет к неприятным последствиям?

— Я не люблю употреблять слово «угрожать», мистер Роджерс. Поговорили мы несколько резковато, это я признаю. А что касается угроз — ну что я смог бы сделать? В худшем случае я рассказал бы об этом его светлости, но он был очень плох, и я боялся, что он не перенесет такого удара.

— А вы очень любили лорда Уорбека?

Дворецкий молча кивнул.

— И не особенно его сына?

— Он поступил не по-джентльменски, мистер Роджерс, это факт.

— Может быть, вы предпочли скорее убить сына, чем нанести удар хозяину?

— Да разве вы не поняли, каким ударом для него была смерть мистера Роберта, упокой, Господи, его душу! — воскликнул Бриггс.

Сыщик ничего не ответил. Он подошел к окну и стал смотреть на двор. Дождь стучал по стеклам, огромная глыба снега соскользнула с крыши и с грохотом рухнула на землю.

— Вскорости вам представится удобный случай дать объяснения маркширской полиции, — сказал он. — Ладно, Бриггс, вы можете подписать свои показания и идти. Пожалуй, будет лучше, если я сниму показания и с вашей дочери, чтобы представить дело во всей полноте. — Вид у него был очень усталый и подавленный.

— Хорошо, мистер Роджерс, я сейчас же пошлю миссис Уорбек к вам.

— Кого? Ах да! Совсем позабыл. А теперь скажите мне еще вот что: если дождь скоро перестанет, как вы думаете, когда к нам доберутся?

— Все зависит от Диддера, мистер Роджерс.

— От чего?

— От Диддера — от речки, которая отделяет нас от деревни. Последний раз, когда выпал такой снег — это было еще во времена старого лорда, — так когда начало таять, мы из-за разлива были отрезаны целых три дня. Но в нынешнее время, когда завелись все эти отделы по охране природы, планы осушения и всякое такое, речка мелеет гораздо быстрей, чем бывало. И то сказать, его светлость постоянно жалуется, то бишь жаловался, что в округе загубили рыболовство. Сам-то я рассчитываю, что мы восстановим связь с округой завтра.

— Завтра! — повторил сержант. Он опять отвернулся к окну, так что Бриггс не мог видеть выражения его лица. Но спина выдавала его. Его рослая фигура вся как-то осела, широкие плечи потеряли свои прямые, уверенные очертания. На светлом фоне окна вырисовывался силуэт человека побежденного, приунывшего в ожидании завтрашнего дня, когда он должен будет передать своим коллегам дело, в котором потерпел неудачу.

Начавшийся дождь принес обитателям Уорбек-холла блаженное чувство облегчения. Они собрались у окна в столовой и смотрели, как белый мир за окном менялся у них на глазах. Гладкую пелену, которая покрывала лужайки и куртины, испещрили темные дырочки. Округлые пригорки снега превращались в кусты роз. В каждой ямке образовалась темная лужица, которая становилась все шире и глубже. Воздух был наполнен журчанием воды, каскадами низвергавшейся прямо из водосточных желобов.

— Трубы еще забиты снегом, — заметил сэр Джулиус. — Чердаки зальет. — Но он не пошевельнулся.

— Надеюсь, что в архив вода не попадет, — сказал д-р Ботвинк. — Если бы что-нибудь случилось с рукописями, это было бы большим несчастьем для науки. — Но эта мысль не смогла оторвать его от окна.

— Ну разве не чудесный вид? — прошептала миссис Карстерс. — Нехорошо говорить так после всего, что случилось, но в эту минуту я чувствую себя почти счастливой.

— Довольно парадоксально, — заметил д-р Ботвинк. — Теперь, когда весь видимый мир уходит под воду, я чувствую себя так, как должны были чувствовать себя пассажиры Ноева ковчега, когда вода начала спадать. — Вздохнув, он добавил: — Как жаль, что в отличие от них мы вернемся не в мир, где все живое вымерло, а в мир, густо населенный любопытными особями, которые забросают нас вопросами, на которые мы пока не знаем ответа.

Выражение лица сэра Джулиуса говорило, что более неуместное замечание трудно сделать. Оно вернуло всех к неприятной реальности, и разговор замер.

Некоторое время все еще стояли, восхищенно глядя, как снег рассыпался, словно песочный домик под натиском набегающего прилива. Потом Камилла громко зевнула.

— Боже мой, как я устала, — сказала она. — Пойду к себе в комнату и лягу. Теперь, пожалуй, я смогу заснуть.

Вскоре после ее ухода трое оставшихся наблюдателей заметили, что небо значительно посветлело. Облака поредели, дождь уж не лил, а моросил, и даже проглянуло бледное, унылое солнце.

— Я выйду пройтись, — вдруг объявил сэр Джулиус.

— Пройтись! — воскликнула миссис Карстерс. — Но это невозможно, сэр Джулиус!

— Ерунда! Нельзя же век сидеть здесь взаперти. Я хочу подышать свежим воздухом.

— Вы провалитесь по колено в воду раньше, чем пройдете хоть два шага, — возразила миссис Карстерс.

— А я раздобуду болотные сапоги. Бриггс знает, где их найти. Конечно, я буду держаться подъездной аллеи. Если смогу, пойду по направлению к деревне. Может быть, мне даже удастся перейти через мост, и тогда я смогу послать за помощью. Что ни говори, а попытаться стоит. На худой конец поразомнусь немного.

— Но вы будете осторожны? — сказала с беспокойством миссис Карстерс. — После всего случившегося у нас просто не хватит сил вынести еще… — голос у нее задрожал, — еще одно несчастье. И потом — ваша жизнь нужна родине.

— Я не ребенок, сам знаю, что делать, — сказал сэр Джулиус уверенно. — А, Бриггс, вот и вы!

— Да, сэр Джулиус, я пришел убрать после завтрака. Я очень задержался, но…

— Не беда. Я собираюсь прогуляться — пожалуйста, найдите мне болотные сапоги его светлости. Те, что повыше…

Они вместе вышли из столовой.

— Похоже, что к новому лорду Уорбеку снова вернулись веселье и энергия, — сказал д-р Ботвинк, когда они ушли. — Несомненно, это реакция. Кстати, мадам, я заметил, что вы, обращаясь к нему, по-прежнему называете его «сэр Джулиус». Это правильно?

— Совершенно правильно — до похорон.

— Благодарю. В таких делах есть нюансы, которые иностранцу нелегко понять.

— По-моему, очень жаль, что вы, иностранцы, так много занимаетесь тем, что в нашей стране устарело, — строго сказала миссис Карстерс. — Кажется, я уже раньше в разговоре с вами подчеркивала, что мы живем в передовом, демократическом государстве, гораздо более передовом во всем существенном, нежели какое-либо из ваших так называемых демократических государств. Такие вещи, как титулы и пэрства, всего лишь любопытные пережитки старины, не более, так что было бы гораздо лучше, если б вы занимались изучением, к примеру, нашей непревзойденной системы социального благосостояния, а не ломали себе голову над тем, какое обращение и когда нужно употреблять.

— Благодарю за урок, — сказал д-р Ботвинк смиренно. — Конечно, мне известно, что Англия во многих отношениях приблизилась к равноправию. Интересно, и в данный момент, пожалуй, будет уместно заметить, что совсем недавно вы отменили закон, по которому пэров судят за убийство совершенно иначе, чем простых смертных. Тем не менее человеку постороннему, вроде меня, например, представляется, что в некоторых отношениях вас еще мертвой хваткой держит прошлое. Я наткнулся на крайне интересный пример как раз сегодня утром. Не угодно ли будет… — Д-р Ботвинк вдруг осознал, что обращается к пустой комнате. Он вздохнул и отвернулся. Через несколько минут он опять подымался по крутой лестнице в архив, где его ждало неизменное прошлое со всеми своими сокровищами.

В старой шляпе для рыбной ловли, принадлежавшей его кузену, в слишком длинном и широком для него макинтоше и в болотных сапогах, натянутых на грубые башмаки, Джулиус продвигался по подъездной аллее. Серая слякоть перемежалась с островками мокрого снега, в которые он проваливался по колено. Стоки были забиты снегом, на месте канав образовались огромные желтые лужи. Дорога к ферме, куда он направлялся, вела под гору, так что фактически он почти все время спускался по руслу мелкого, но стремительного потока. С правой стороны дороги тающий снег стекал с откоса множеством ручейков, которые уже вырыли глубокие борозды в гравии, покрывавшем аллею. Слева избыток воды стекал вниз, превращая луг в трясину. Снег таял с поразительной быстротой. Справа на склоне уже виднелось два-три клочка обнаженной земли. Сэра Джулиуса удивило, почему они коричневого, а не зеленого цвета, пока, подойдя ближе, он не увидел, что это не голая земля, а орда изголодавшихся кроликов, набросившихся на первую показавшуюся из-под снега травку.

Шагать в таком тяжелом облачении было нелегко, но сэр Джулиус неплохо продвигался до тех пор, пока не завидел слева фермы. Он не стал пробиваться, а взял направление прямо вперед, к деревне. Когда он проходил мимо, во двор фермы вышел человек и что-то ему крикнул. Сэр Джулиус махнул ему рукой и пошел дальше, не обратив на окрик внимания. От непривычного для него напряжения он весь вспотел и лицо у него побагровело. Если он вышел для того, чтобы глотнуть свежего воздуха, то своей цели он уже достиг; но он упорно стремился вперед, как будто от этого зависела его жизнь.

Обогнув забор фермы, он увидел перед собой небольшой пригорок, за которым, как он знал, дорога идет вниз к реке и дальше за ней, к деревне. И тут он понял, что кричал ему человек на ферме. За последние два дня ветер намел перед склоном высокий сугроб, и именно здесь, еще до оттепели, работники с фермы пытались пробить дорогу в мир. Джулиусу пришлось идти по узкому проходу между снежными стенами выше человеческого роста. Из-под основания стен сочилась вода, но сами они были крепкие и плотные, не поддающиеся перемене температуры. Но протоптанный ногами работавших здесь людей снег превратился в лед, и было скользко. Вскоре сэр Джулиус дошел до того места, где работа была прекращена. И тут-то и начались неприятности. Перед ним оказалась стена снега — не такая уж высокая, самое большее три-четыре фута, — но совершенно отличная от тех искусственных стен, мимо которых он только что прошел, — стена, на которую невозможно было взобраться и сквозь которую невозможно было пройти.

Министр финансов с поразительной решимостью пошел на штурм этого препятствия. Сделав первый шаг, он погрузился в снег почти до верха сапога, сделав второй, он чуть не потерял сапог, увязнув в снегу. Но он упорствовал. Взмахивая руками, чтобы сохранить равновесие, мокрый снаружи и изнутри, он погружался в мягкую, липкую массу. Это было все равно что идти по клею. Некоторое время ему казалось, что невозможно сдвинуться с места. Потом, когда он, отчаянно барахтаясь, подался вперед, он нащупал ногой комок твердого снега, который удержал его. С этого момента стало легче. Ему казалось, что он пробивается уже целую вечность, но наконец он добрался до конца прохода. По обе стороны появились знакомые колья ограды, окаймляющей подъездную аллею. Он, шатаясь, поднялся на несколько последних ярдов и, задыхаясь, с торжеством выпрямился.

Сэр Джулиус вытер мокрым носовым платком струившийся по лицу пот. Перед глазами у него плясали круги, и он не сразу разглядел открывшийся перед ним вид. Прямо перед ним, менее чем в полумиле, лежала деревня. Он видел окруженную деревьями норманнскую башню церкви на небольшом холме, откуда в прошлую ночь доносился звон колоколов. Под лучами склонявшегося к закату солнца золотой флюгер так ярко сверкал в воздухе, прозрачном после дождя, что казалось, до него рукой подать. Но между сэром Джулиусом и деревней лежала мутная полоска воды, темную поверхность которой испещряли белые пятна — глыбы снега, смытые с берегов и унесенные вздувшимся ручьем. Двойной ряд подстриженных ив отмечал границы русла, но на добрую сотню ярдов по обе стороны от линии деревьев разлив образовал грязные озера. Прямо перед собой сэр Джулиус видел горбатый мост, через который шла дорога в деревню; сам мост не был затоплен, но последний участок подъездной аллеи, пересекавший прибрежный луг, исчез под водой.

Сэр Джулиус произвел оценку обстановки. Он мог составить себе довольно точное представление о глубине воды по ограде с обеих сторон; насколько он мог судить, вода поднялась на фут-два, не больше. Очевидно, вода пришла сверху, где оттепель началась на несколько часов раньше, чем в долине. Недавно прошедший дождь не мог вызвать такого разлива. Но тающий снег стекал в долину тысячей потоков и ручейков. Значит, Диддер мог разлиться еще больше. Если не переправиться сейчас, можно остаться отрезанным надолго. Глубоко вздохнув, сэр Джулиус сошел по склону, и при каждом шаге в сапогах у него хлюпала вода. Как он и ожидал, в нескольких ярдах от моста вода дошла ему до колен. Но течение оказалось гораздо сильнее, чем он рассчитывал. Обломки и мусор почти забили проход под мостом, и оттого сильный поток воды устремился на берег. По мере того как сэр Джулиус подымался, ему становилось все труднее идти прямо вперед. Он не догадался взять с собой палку, и теперь, почти у цели, он чувствовал, как вода сбивает его с ног. Но под ногами у него была твердая почва, сапоги не пропускали воды и, наклонясь в сторону, обратную течению, он ухитрялся сохранять равновесие.

И вдруг совершенно неожиданно он угодил левой ногой в глубокую яму. Когда холодная вода полилась за голенище, он вздрогнул. У него мелькнула мысль, что вода подмыла аллею. Судорожным усилием он перенес правую ногу вперед и нащупал вполне досягаемую точку опоры. Осторожно вытащил из ямы увязшую левую ногу и поставил ее рядом с правой. Вот когда он пожалел, что не захватил палку! В грязной воде невозможно было разглядеть, что под ногами. Но с другой стороны, возвращаться было так же опасно, как идти вперед. Мост соблазнительно высился в нескольких шагах от него. Очень осторожно, продвигаясь каждый раз лишь на несколько дюймов, сэр Джулиус начал приближаться к мосту.

Он прошел не больше ярда, когда усыпанная гравием поверхность ушла у него из-под ног. Сэр Джулиус упал навзничь. Голова его возвышалась над водой, но туловище погрузилось в воду. В тот же самый момент ноги его оторвались от земли и всплыли на поверхность, так что воздух в сапогах превратил их в самую плавучую часть его тела. Никакими силами он не мог теперь встать на ноги. Оглушенный ревом взбешенной воды, он беспомощно смотрел, как два баллона на его ногах описали в водовороте круг и понеслись по течению, волоча за собой тяжелый, насквозь промокший и медленно прогружающийся на дно тюк, который — как он вдруг с ужасом понял — в действительности был сэром Джулиусом Уорбеком, членом парламента, ныне обретающимся в обозримом расстоянии от смерти.

Вдруг он почувствовал острую боль в правой подмышке. На секунду у него мелькнула смутная мысль, что такие неведомые науке ощущения и должен испытывать утопающий, но тут же он осознал, что его просто куда-то тянут. Он увидел, что уже не плывет по течению, а быстро передвигается поперек его. С трудом подняв голову, он обнаружил, что его тянет толстая палка, гнутая ручка которой твердо зацеплена за его подмышку. Другой конец палки находился в руках сержанта Роджерса, который, удобно устроившись на мелком месте, подтягивал сэра Джулиуса к берегу; при этом он куда меньше волновался, чем рыболов, вытаскивающий лосося.

Вымокший, жалкий, потерявший дар речи, министр финансов дал поставить себя на ноги. Все еще молча он позволил отвести себя на сухое место и стоял дрожа, пока Роджерс стаскивал с него сапоги и выливал из них воду. Еще более ужасный момент наступил тогда, когда эти провонявшие, липкие вещи пришлось надеть снова. В этот момент министр снова обрел дар речи.

— Роджерс, — сказал сэр Джулиус, прыгая на одной необутой ноге, — я очень вам обязан.

— Не за что, сэр, — невозмутимо ответил сержант. — В конце концов, это моя работа. — Он поддержал сэра Джулиуса своей ручищей и добавил: — Не допусти я такой грубой промашки в работе, вы бы вообще здесь не появились. Позвольте, сэр. — Он нагнулся, чтобы завязать ему шнурок башмака.

— По-моему, вы весьма успешно справились с обязанностями, вызволив меня, — заметил сэр Джулиус, обращаясь к нагнувшейся спине.

Сержант поднял голову, весь красный от напряжения.

— Моя служба, сэр, — сказал он строго, — это смотреть за вами. Вот зачем я здесь. Не увлекись я, так сказать, делом, которое, в сущности, подлежит ведению маркширской полиции, я никогда не допустил бы, чтобы вы попали в такой переплет. Теперь, сэр, если вы готовы, давайте вернемся поскорее домой. Возьмите меня под руку, и пойдем как можно быстрее. Чем раньше вы скинете с себя все эти вещи, тем лучше.

Мокрые, они побрели рука об руку назад. По дороге сержант Роджерс позволил себе еще раз коснуться пережитого приключения.

— Я буду благодарен, сэр, — сказал он, — если вы не доведете до сведения Особого отдела о случившемся. Мне не хотелось бы, чтобы там считали, что я пренебрег своими обязанностями, позволив вам выйти в такой день.

— Я сделаю все, что вам хочется, — сказал сэр Джулиус. — Но, черт возьми, я же не грудной младенец. Я вправе выйти погулять один, если хочу. Если бы я утонул, это была бы моя вина.

— Вина ваша, сэр, а отвечать мне. Вот о чем вы забываете. А что, если б вы не утонули? Для меня это, может быть, было бы еще хуже. Что, если б вы завтра явились на Даунинг-стрит без меня? Мне пришлось бы потом давать уйму неприятных объяснений.

— Вы правы, — сказал сэр Джулиус смиренно. — Извините, Роджерс, это было эгоистично с моей стороны.

— Позвольте спросить, сэр Джулиус, ради интереса: вы на Даунинг-стрит направлялись?

Продрогший и измученный, сэр Джулиус все же улыбнулся.

— Конечно! — уверил он своего спутника. — На Даунинг-стрит. Уверяю вас, я не собирался скрываться от правосудия, Роджерс.

— А! — сказал сыщик По его тону нельзя было сказать, поверил он министру или нет. — Сейчас это меня интересует чисто теоретически, просто мне любопытно было узнать.

XV

Д-р Ботвинк ошибается

Почти стемнело, когда оба они вернулись в Уорбек-холл под вновь полившим дождем. Случайный свидетель их возвращения мог бы принять их за пойманного арестанта и его стража. Сэр Джулиус еле переставлял ноги и без поддержки Роджерса вряд ли дошел бы до дому, а тот невозмутимо шествовал рядом с ним, крепко держа сэра Джулиуса за руку повыше локтя, с выражением угрюмой решимости на лице. Но к счастью, никто не видел позора министра финансов, и им удалось войти незаметно через боковой ход.

Все так же молча сержант повел своего подопечного в вестибюль, где снял с него дождевик и сапоги. Сэр Джулиус не возражал. Пальцы у него окоченели и не могли справиться с промокшими ремешками и пряжками. Потом он дал отвести себя наверх, в свою комнату, и позволил себя раздеть. Послушно проглотил смесь горячего коньяка с водой, которую с изумительной быстротой сварганил Роджерс; послушно полез в горячую ванну, которую Роджерс ему приготовил. Он чувствовал себя в состоянии такого безволия, что был прямо-таки благодарен Роджерсу за то, что тот не пошел за ним в ванную и не стал тереть ему спину.

Выйдя из ванной, он застал у себя в комнате Роджерса; за это время сержант уже успел переодеться. Ванна и коньяк сотворили чудеса, и сэр Джулиус опомнился и сообразил, что промок сегодня не только он один.

— Надеюсь, что на вас это особенно не отразилось, Роджерс, — сказал он с непривычной для него внимательностью.

— Нет, сэр, спасибо, — ответил сыщик коротко, словно недовольный, что его заподозрили в человеческой слабости. — А теперь позвольте заметить, что вам хорошо было бы лечь.

— Нет, нет. Благодаря вашим заботам, Роджерс, я опять в норме. Просто я устал и, пожалуй, лягу пораньше. Но сейчас я скорее бы поел.

— Хорошо, сэр. В таком случае, как только вы оденетесь, мы спустимся вниз к чаю.

Это «мы» не ускользнуло от внимания сэра Джулиуса.

Он прекрасно понял все, что за ним крылось. Отныне сержант Роджерс будет его неразлучным спутником. Пока он остается в Уорбек-холле, он никогда не скроется от этих холодных, неодобрительных глаз. Со вздохом он подчинился неизбежному и стал поспешно одеваться.

— А вот и вы, сэр Джулиус, — сказала миссис Карстерс, когда он вместе со своим стражем вошел в библиотеку. — Вы очень промокли?

Сэр Джулиус был удивлен, обнаружив, что чай только что подан. Весь его побег, во время которого он пережил столько сильных ощущений, что их хватило бы на целую жизнь, занял немногим больше часа. Он с облегчением увидел, что его отсутствие было не настолько продолжительным, чтобы вызвать разговоры. Вот миссис Карстерс, готовая хозяйничать за чайником так же, как делала это Камилла, — неужели это было всего сутки назад? — а вот и д-р Ботвинк, молчаливый и безмятежный, и они оба не подозревают, что он не просто прогулялся под дождем. В то же время его несколько огорчило, что после таких ужасных испытаний его встречают как ни в чем не бывало. Тонешь ведь не каждый день. Но как ни любил он поговорить о себе, в этом случае приходилось молчать.

— Да, очень промок, — ответил он. — И сержант Роджерс тоже — он прошел со мной часть дороги. Да, я как раз вспомнил, надеюсь, вы не будете возражать против того, чтобы Роджерс выпил с нами чаю? Он чувствует, что при сложившихся обстоятельствах, пожалуй, будет лучше…

— Конечно, конечно! — Миссис Карстерс, по-видимому, была в отличном настроении. — Мы будем рады его обществу, не правда ли, доктор Ботвинк? Видите, на этот раз я правильно назвала вас. Бриггс, вы принесете еще чашку для сержанта Роджерса?

— Слушаюсь, мадам.

Тон Бриггса был совершенно бесстрастным. Ни одним движением тела или мускула лица он не показал, что полученное приказание кажется ему не вполне обычным. Хорошо вышколенный дворецкий умеет подавлять свои чувства. Тем не менее он ухитрился каким-то необъяснимым способом дать понять каждому из сидящих в комнате, что считает это предложение неподобающим. Как он это сделал, невозможно сказать. Такие тонкие средства передачи мыслей являются тайной телепатов и вышколенных дворецких.

Как будто нарочно пренебрегая выраженным в ее адрес неодобрением, миссис Карстерс решила использовать удобный случай.

— Я вполне понимаю, сэр Джулиус, — сказала она доверительно, — и, если можно так выразиться, всецело одобряю. Ведь вы теперь особенно важное лицо.

За какую-нибудь минуту сэру Джулиусу пришлось второй раз промолчать о том, о чем больше всего на свете ему хотелось бы поговорить. То, что ему это удалось, объяснялось, может быть, присутствием Бриггса, а может быть, и просто тем, что миссис Карстерс не дала ему возможности произнести хоть слово. Потому что не переводя дух она умудрилась нанести и так уже глубоко уязвленному человеку еще одно оскорбление.

— И принесите поднос с чаем для леди Камиллы, Бриггс, — продолжала она. — Она вряд ли пожелает сойти вниз. Я отнесу ей чай, а потом уж буду пить сама.

Д-р Ботвинк, сэр Джулиус и Роджерс одновременно предложили ей не затруднять себя, вызвавшись отнести поднос. Бриггс выразительно, но безмолвно дал понять, что в Уорбек-холле подавать гостям полагается дворецкому, и больше никому, но миссис Карстерс не обратила на них никакого внимания. Не прерывая потока бессвязной болтовни, она разливала всем чай, пока не был принесен поднос со свежезаваренным чаем для леди Камиллы.

— Вам, мужчинам, придется самим о себе позаботиться, пока я не вернусь, — сказала она игриво, — но я пробуду там не больше двух-трех минут.

Решительно миссис Карстерс была в хорошем настроении. Тихонько напевая что-то под нос, она вприпрыжку — только так это можно описать — подошла к двери, которую Бриггс нехотя отворил перед ней. Если кто в этом мрачном доме и воспрянул духом с началом оттепели, так это миссис Карстерс.

Оставшись одни, трое мужчин вернулись на свои места, и сразу наступила блаженная тишина. Джулиус почувствовал, что голоден как волк. Он уписал две булочки и полблюда бутербродов, после чего пустился в глубокий рейд на рождественский пирог. К счастью, у д-ра Ботвинка оказался плохой аппетит, ибо Роджерс тоже был не прочь поесть. За чаем разговоров почти не было. Сэр Джулиус был слишком поглощен едой, чтобы разговаривать, а ни д-р Ботвинк, ни Роджерс не отличались словоохотливостью. И лишь когда чайник опустел и пошли в ход сигареты, началось что-то вроде разговора, и то, если можно назвать разговором отрывочные замечания д-ра Ботвинка о погоде, ответом на которые служило хмыканье сэра Джулиуса и более вежливые односложные звуки со стороны Роджерса.

Немного погодя сэр Джулиус откинулся в кресле, вытянул усталые ноги у огня и почувствовал себя совсем как в молодости после целого дня, проведенного верхом на лошади. То, что в молодости он любил псовую охоту, являлось одним из наиболее строго хранимых секретов в верхах его партии. Завтра у него будет отчаянно ломить поясницу. И что это Роджерс не положил ему в ванну горчицы? Он, правда, его не просил об этом, но тот мог бы и сам сообразить. Нет, это несправедливо. В конце концов, Роджерс ведь полицейский, а не слуга. Спасибо и за то, что он сделал. Министр задремал было, но тотчас стряхнул с себя дремоту. Так не годится! Его ждет работа, надо пойти к себе в комнату, и лучше теперь же. Но он продолжал сидеть как приклеенный, и глаза у него стали опять смыкаться. Они открылись еще раз, когда он услышал голос д-ра Ботвинка, доносящийся откуда-то издалека:

— Что-то миссис Карстерс долго нет.

Сэр Джулиус обвел взглядом опустошенный стол.

— Не много же мы оставили на ее долю, — сказал он, зевая во весь рот. — Когда она придет, Бриггсу придется заварить свежий чай.

Роджерс промолчал. Судя по его виду, он тоже прикорнул. Если учесть, что он лег спать под утро, это было вполне извинительно, но д-р Ботвинк презрительно нахмурился.

— Я ведь ясно слышал, как она сказала, что пробудет не больше двух-трех минут, — сказал он. — Уже по меньшей мере двадцать пять минут, как она ушла. Вы не находите, что это странно?

Глаза сэра Джулиуса закрылись опять.

— Я нахожу, что стало тихо, — пробормотал он.

Д-р Ботвинк нетерпеливо пожал плечами. Он хотел что-то возразить, по промолчал, так как в этот момент открылась дверь. Однако вошла не миссис Карстерс, а Бриггс, который принялся убирать со стола.

— Бриггс, — сказал историк, — вы не знаете, где миссис Карстерс?

— Нет, сэр. Она пошла наверх в комнату к леди Камилле. Она еще не сошла вниз?

— Не сошла и не пила чаю, — сказал д-р Ботвинк встревоженным тоном.

С минуту Бриггс молча осматривал стол.

— Может быть, лучше заварить ей свежего чая? — предложил он. — И приготовить еще бутербродов?

— Ясно. Вы, как и сэр Джулиус, считаете, что все можно исправить свежей заваркой. Я так не думаю. В этом доме уже произошло нечто такое, что чаем не исправишь. Может быть, и сейчас случилось нечто подобное. Не знаю. Я только надеюсь, что я не прав.

— Что вы, собственно, хотите сказать, доктор Ботвинк? — сказал Роджерс, теперь явно пробудившийся.

— Я не знаю, что я хочу сказать. Может быть, у меня просто сдают нервы. Я только спрашиваю себя: почему миссис Карстерс понадобилось чуть ли не полчаса, чтоб отнести чай леди Камилле? Или, наоборот, почему леди Камилле нужно чуть не полчаса, чтобы взять чай у миссис Карстерс? Мне это кажется странным, а в таком доме, как этот, все, что странно, то и тревожно.

— Вас легко встревожить, сэр.

— Очень, — сказал д-р Ботвинк просто.

Он явно нервничал и переминался с ноги на ногу.

— Вы уверены, что миссис Карстерс вошла в комнату леди Камиллы? — спросил он у Бриггса.

— Она пошла в том направлении, сэр.

— И с тех пор вы ничего не слышали о ней или… — он сделал паузу и продолжал с нажимом, — или о леди Камилле?

— Нет, сэр.

— Она ушла к себе после обеда, не правда ли? С тех пор она не звонила и вообще никак не дала знать о себе?

— Насколько мне известно — нет, сэр.

— В таком случае, Бриггс, не окажете ли вы мне любезность пойти в комнату к леди Камилле? Постучите к ней в дверь, войдите, если необходимо — надо же вам, скажем, убрать поднос, — и убедитесь, что… что с ней все в порядке.

Бриггс посмотрел на него удивленно:

— Схожу, если вам этого хочется, сэр. Мне неловко входить в спальню к даме, но…

— По крайней мере постучите и дождитесь ответа, если можете, — настаивал д-р Ботвинк. — Ступайте, Бриггс, прошу вас!

— Слушаюсь, сэр.

С явной неохотой дворецкий вышел.

— А теперь, — сказал сэр Джулиус, тяжело подымаясь с кресла, — может быть, вы будете столь добры объяснить мне, что все это значит?

Нервно шагавший по комнате д-р Ботвинк круто повернулся, остановился перед ним и всплеснул руками.

— Сэр Джулиус! — сказал он. — Вы не раз говорили мне, что я не понимаю английских обычаев и нравов. Однако вы также указали мне, что случившееся в этом доме совсем не характерно для Англии. Поэтому я полагаю, что имею такое же право, как и всякий другой, сказать, как, по моему мнению, обстоит дело и почему меня, как выразился наш друг Роджерс, легко встревожить. Дело, по-моему, обстоит так: среди нас есть убийца, который уже нанес удар один раз, а вернее, два раза. Я для себя уже решил, кто этот убийца, и если бы сержант последовал моему совету, он, наверно, пришел бы к тому же заключению. И вот…

Он остановился, потому что вернулся Бриггс.

— Ну? — спросил он. — Вы были у леди Камиллы?

— Нет, сэр, — спокойно ответил дворецкий. — Оказалось, что это не нужно. Нет причин беспокоиться. Когда миссис Карстерс поднялась к леди Камилле, она увидела, что леди Камилла еще спит. Поэтому она решила отнести поднос, приготовленный для леди Камиллы, к себе в комнату и не возвращаться сюда, а выпить чай у себя в комнате… Вот и все.

— Вот и все, — фыркнул сэр Джулиус.

— Это сказала вам сама миссис Карстерс? — быстро спросил д-р Ботвинк.

— Нет, сэр. Когда миссис Карстерс выходила из комнаты леди Камиллы, на площадке оказалась моя дочь. Миссис Карстерс рассказала ей это и добавила, что леди Камиллу не следует беспокоить. Я вам еще нужен, сэр?

— Так! — Д-р Ботвинк повернулся к сэру Джулиусу, его обычно спокойные черты исказились от волнения. — Сэр Джулиус, я намерен сам побеспокоить леди Камиллу тотчас же, и я только молю Бога, чтобы ее еще можно было побеспокоить!

Он оттолкнул изумленного Бриггса и ринулся из комнаты.

— По-моему, нам лучше пойти с ним, сэр, — пробормотал Роджерс сэру Джулиусу и заспешил вслед.

Джулиус пошел за ним, и с Бриггсом в арьергарде все трое поднялись по лестнице.

Они нагнали д-ра Ботвинка у комнаты Камиллы. Он напряженно прислушивался у двери. Очевидно, ничего не услышав, он громко постучал. Ответа не последовало. Он подождал с минуту, потом распахнул дверь и шагнул в комнату; остальные встревоженно вошли за ним по пятам.

Леди Камилла лежала в постели, укрытая по плечи пуховым одеялом. Она лежала на боку, отвернув лицо от незваных гостей. С видом сильнейшей тревоги д-р Ботвинк подошел к постели. Он наклонился, взял спящую за плечо и потряс ее.

Камилла взметнулась, села, уставилась на него с недоумением, постепенно, по мере того как она приходила в себя, переходившим в негодование.

— Какого черта? — пробормотала леди Камилла еще сонным голосом.

— Не знаю, что и сказать, — вымолвил д-р Ботвинк. — Я остался в дураках. Мне стыдно.

— Да, надо признаться, вам удалось поставить нас всех в глупейшее положение, — ответил сэр Джулиус. — Вчетвером ввалиться в комнату к девушке, разбудить ее, до смерти перепугать…

— Не посыпайте солью рану, сэр Джулиус, повторяю, мне стыдно. Я у всех вас прошу прощения.

Они разговаривали на площадке лестницы, куда, забив отбой, отступили из спальни.

— Я пойду в архив, — сказал д-р Ботвинк, — и засяду за работу. Не надо было мне ее оставлять. Ни на что другое я не гожусь. Не надо было мне лезть не в свое дело. Это послужит мне уроком.

— Погодите минутку, сэр, — сказал Роджерс. — По-моему, вы забыли, что мы еще не выяснили то, что вас встревожило в первую очередь.

— Не понимаю вас.

— Мне казалось, что вы забеспокоились оттого, что миссис Карстерс ушла из библиотеки на несколько минут и не вернулась.

— Ах это! — Историк пожал плечами. — Я встревожился только потому, что она пошла к леди Камилле. Я не боялся за миссис Карстерс, о нет!

— Не вижу, — сказал сержант невозмутимо, — почему вы должны бояться за одно лицо больше, чем за другое. Мое дело — охранять сэра Джулиуса, и никто другой меня особенно не интересует. Но раз уж мы здесь, мне кажется, стоит постучать к миссис Карстерс и убедиться, что с ней все в порядке.

— Как вам угодно, сержант. Повторяю, меня это не касается. На сей раз я избегну такой неловкости и останусь в коридоре.

Деревянным шагом сержант Роджерс прошел по коридору до дверей комнаты миссис Карстерс. Как и д-р Ботвинк, он прислушался, нет ли каких-либо звуков изнутри. Как и д-р Ботвинк, он постучался, но два раза и даже громче. Потом распахнул дверь.

Миссис Карстерс не лежала в постели. Она сидела в кресле, уставясь прямо на дверь широко раскрытыми глазами. Она была мертва.

XVI

Чайник

— Нет! — устало сказал д-р Ботвинк. — Это невозможно! По всем законам логики и разума это невозможно!

— Но это случилось, доктор Ботвинк, — сказал Роджерс.

Все четверо сидели рядком в библиотеке у камина. Под влиянием происшедшего несчастья разница в положении была забыта, и Бриггс без приглашения сел вместе с остальными. Он был смертельно бледен, и руки у него неудержимо тряслись. Сэр Джулиус казался ошеломленным, глаза у него остекленели, движения были медленными и неуверенными. Д-р Ботвинк обмяк, как проколотый воздушный шар. Даже его круглые пухлые щеки ввалились и как-то пожелтели, чего раньше не бывало. Что касается Роджерса, то его лицо выражало лишь глубокую усталость. Он свернул себе самокрутку, автоматически двигая пальцами, но не делая попытки ее зажечь. Вместо этого он смотрел на маленькую белую трубочку у себя в руке, словно недоумевая, как она туда попала.

— Это совершенный абсурд! — воскликнул д-р Ботвинк почти раздраженно. — Уж кто-кто, но не миссис Карстерс!

— Я вас не понимаю, — мрачно сказал сэр Джулиус. — Если по дому разгуливает маньяк, убивающий людей, то почему миссис Карстерс не должна грозить такая же опасность, как и любому другому?

— Если это маньяк, то какой уж тут разговор о причинах. Так говорит логика. Это я могу понять. Но я не усматриваю здесь никаких признаков мании. Напротив. Я предположил, что тут действует убийца в полном уме, и по этой моей гипотезе только два человека были вне опасности: миссис Карстерс и вы, сэр Джулиус. Но теперь… — Он пожал плечами и замолчал.

— Позвольте спросить, сэр, как вы посмели упомянуть мое имя? — сказал сэр Джулиус. — Уж не намекаете ли вы…

— Это не приведет нас ни к чему, — вмешался Роджерс. — Давайте будем придерживаться фактов. Миссис Карстерс умерла, очевидно, от того же, что и мистер Роберт Уорбек, — от отравления цианистым калием.

— Нет никакого сомнения, что это цианистый калий, — пробормотал д-р Ботвинк.

— В свое время будет произведен анализ, — продолжал сыщик. — Однако, по всей очевидности, она приняла яд в чае. Мы знаем, что где-то в доме есть бутылочка с этим ядом, но, хотя я и обыскал тщательно комнату миссис Карстерс, найти бутылочку я не смог. Поэтому мы можем предположить, что она не сама приняла яд. А значит, яд был в чае до того, как миссис Карстерс принесла его к себе в комнату.

Роджерс сделал паузу и откашлялся. Когда он опять заговорил своим ровным, усталым тоном, Бриггса затрясло.

— Мы знаем кое-что о том, как был приготовлен этот чай, — продолжал Роджерс. — Он был приготовлен не для миссис Карстерс, а для леди Камиллы Прендергест и был взят покойной к себе в комнату. Очевидно, миссис Карстерс выпила его чисто случайно, лишь потому, что леди Камилла спала.

— Но почему же она это сделала? — перебил его д-р Ботвинк. — Ведь чай ждал ее здесь, внизу. Мне кажется в высшей степени неестественным…

— Я имею дело с фактами, — холодно сказал Роджерс. — Я еще не видел леди Камиллы и не спрашивал ее об этом; но если она действительно спала, когда миссис Карстерс зашла к ней в комнату, также, как когда туда вошли мы, то факты как будто достаточно ясны. Из них явствует, что если чай был умышленно отравлен, то хотели убить не миссис Карстерс, а леди Камиллу. А чай заново заварили в кухне…

— Господь свидетель, я ничего не клал в него! — воскликнул Бриггс.

— …Заварили в кухне, — повторил Роджерс неумолимо. — Его принес сюда Бриггс и передал миссис Карстерс. Насколько нам известно, она не выпускала его из рук до самой смерти. Бриггс, — он круто повернулся к побледневшему дворецкому, — вы заварили этот чай, не так ли?

— Да, мистер Роджерс, — почти прошептал Бриггс. — То есть… да, я заварил.

— Был с вами кто-нибудь в это время? А кухарка, где она была?

— Она и вся остальная прислуга пили чай в комнате экономки. Я… я был совсем один.

Роджерс посмотрел на него бесконечно усталым взглядом, в котором таилось сострадание.

— Лучше сразу говорить правду, — сказал он. — Кто был с вами на кухне?

После нескольких секунд молчания, которые показались часами, Бриггс сказал сдавленным голосом:

— Какое-то время со мной была моя дочь.

Опять наступило молчание, во время которого Роджерс, по-видимому, обратил внимание на то, что у него в руке сигарета. Он распрямил смятый кончик, положил сигарету в рот, зажег, выпустил клуб едкого дыма и только тогда спросил:

— А она помогала вам готовить чай?

Сидящим у камина пришлось напрячь слух, чтобы расслышать ответ. Бриггс опустил голову на грудь, говорил он почти шепотом, и видно было, что это стоит ему большого труда.

— Когда дочь вошла в комнату, я резал хлеб на кухонном столе, — сказал он. — Чайник на плите у меня за спиной только что закипел. Дочь спросила меня, для кого чай, и я сказал ей. Я согрел чайник и положил в него чай из той же чайницы, из которой клал чай и для вас. Когда вода закипела, она спросила, заварить ли чай. Чтобы избавить себя от лишней работы, я ей сказал — да. И даже не оглянулся. Она налила в чайник кипятку, поставила его около меня на поднос и вышла. Это все, джентльмены. — Он умолк и закрыл руками лицо.

— И все-таки я говорю, что это невозможно! — воскликнул д-р Ботвинк.

— Благодарю вас, сэр, — еле слышно пробормотал Бриггс. Потом он тяжело поднялся. — Извините меня, но я сейчас пойду, — сказал он. — У меня еще много работы и…

— Погодите, Бриггс, — перебил его Роджерс. — Прежде чем вы уйдете, я хочу вас спросить еще кое о чем. Ведь это вы первый сказали нам, что миссис Карстерс отнесла чай, приготовленный для леди Камиллы, к себе в комнату. Вы узнали это от своей дочери?

— Да, мистер Роджерс. Я передал вам то, что она сказала мне.

— Похоже, что ваша дочь сильно замешана в этом деле.

— Я… я не могу поверить, что она имеет к нему какое-нибудь отношение, мистер Роджерс.

— Это ей предстоит объяснить в свое время кому следует. Где она сейчас?

— У себя в комнате, я думаю. Вам угодно ее видеть?

Сержант несколько заколебался.

— Да, — сказал он наконец. — Попросите ее тотчас же прийти сюда. И не говорите ей о том, что произошло, понимаете?

— Слушаюсь, мистер Роджерс.

Когда Бриггс ушел, Роджерс обратился к сэру Джулиусу:

— Как я вам говорил сегодня, сэр Джулиус, я здесь для того, чтобы охранять вас. И я не считаю больше своим долгом заниматься расследованием. Ждать осталось недолго: скоро явится местная полиция и проведет расследование — это их дело. Но я считаю своим долгом как служащего полиции дать им как можно более полный отчет о фактах. Вот единственная причина, по которой я намерен допросить эту молодую женщину. Надеюсь, что у вас нет возражений?

— Поступайте, как считаете нужным, — сказал сэр Джулиус.

— Вам очень помешает, — вставил д-р Ботвинк, — если я буду присутствовать при вашей беседе с этой молодой женщиной? Это было бы мне крайне интересно.

— При условии, что вы не будете вмешиваться в допрос, сэр, я могу дать согласие.

— Очень вам благодарен. Я никакие пойму, зачем было дочери Бриггса пытаться отравить леди Камиллу.

— Причин достаточно, — проворчал сэр Джулиус. — Две женщины и один мужчина. — Он встал. — Я пойду к себе, — заявил он.

Роджерс казался озабоченным.

— Не знаю, сэр Джулиус, могу ли я позволить вам… — начал он.

— …выйти из вашего поля зрения, хотите вы сказать? Я сам о себе позабочусь. Запру за собой дверь. — И прежде чем сержант успел ему помешать, ушел.

— Две женщины и один мужчина, — пробормотал д-р Ботвинк, когда закрылась дверь за Джулиусом. — Это и впрямь осложнение — надо признаться, я не учел его. Вы согласны с этой теорией, сержант Роджерс?

Роджерс ответил профессору с видом совершенно измученного человека:

— Меня не интересуют теории, сэр. Мое дело — собрать всевозможные факты и сообщить их по инстанции.

— Ах факты. Да-да, конечно! Может быть, так оно и лучше — если вам удастся придерживаться этого курса. Мне же никак не удается удержаться от логических объяснений, а это утомительно, особенно когда приводит к нелепым выводам. Но если говорить о фактах, то был один маленький штришок, имеющий отношение к миссис Карстерс, которого вы сейчас в вашем замечательном резюме не упомянули.

— Какой?

— Это, наверное, не имеет никакого значения, но заметили ли вы, что у нее были мокрые ботинки?

— Заметил. На ковре остались следы, которые указывали, что она подошла к балконной двери у себя в комнате и на минуту вышла на балкон. Там еще много тающего снега.

— Весьма вам признателен. Вы установили факт, который объясняет этот штришок, но не установили причины, которая объясняет факт. Это вы предоставляете другим, как положено. Многое можно сказать в защиту принципа разделения труда, не правда ли?

Очевидно, сержант считал, что вопрос не требует ответа, и, пока не вошла Сюзанна, несколько минут в комнате царило молчание.

— Вы хотели меня видеть? — спросила она коротко.

— Да. Вы не сядете, миссис Уорбек?

— Lieber Gott![16] — воскликнул д-р Ботвинк.

— Доктор Ботвинк, — сказал Роджерс сурово. — Если вы хотите оставаться здесь, не вмешивайтесь.

— Прошу прощения, сержант. Это больше не повторится, обещаю вам.

Роджерс опять повернулся к Сюзанне.

— Я понял, что вы были в кухне, когда ваш отец приготовлял чай для леди Камиллы Прендергест? — сказал он.

— Верно. — Сюзанна казалась искренне озадаченной, и взгляд у нее был одновременно и настороженный, и вызывающий.

— Он сказал, что вы помогли ему готовить чай. Это правильно?

— Я налила в чайник кипятку, только и всего.

— И больше ничего?

— Конечно, ничего. Вода вскипела, папа резал хлеб, и я спросила: «Заварить чай?» — а он ответил «да», ну я и заварила.

Наступила долгая, неприятная пауза, а потом Сюзанна сказала тоном, в котором слышался страх:

— А что с чаем?

— В нем был яд, — отчеканил Роджерс.

Рука Сюзанны взлетела ко рту, будто зажимая крик.

— Яд? — пробормотала она. — В чае, который приготовил папа?

— В чае, который вы готовили вместе.

— Но ведь я ничего не делала, говорю вам, только и всего, что налила в чайник кипятку, как папа мне велел. Да и с какой стати мне травить кого-то?

— Вы знали, что чай предназначался для леди Камиллы?

— С ней что-нибудь случилось? — быстро спросила Сюзанна.

— С леди Камиллой ничего не случилось. Вы прекрасно знаете, что она не пила этого чая. Его выпила миссис Карстерс.

— А что случилось с ней? — Лицо Сюзанны опять стало холодным и угрюмым.

— Миссис Карстерс умерла.

— Ну, уж это не моя вина. — Сюзанна проявила не больше волнения, чем если бы ее обвинили в том, что она разбила фарфоровую чашку.

— Что вы делали у двери в комнату леди Камиллы? — спросил вдруг Роджерс.

— Я хотела поговорить с ней.

— О чем вы хотели говорить с леди Камиллой?

— Я ей такого наговорила сегодня утром, когда пришла посидеть в комнате его светлости, и я… я…

— И вы хотели продолжить этот разговор, за этим вы пришли?

Сюзанна пожала плечами.

— Теперь это уже не имеет значения, — сказала она, — во всяком случае, я ее не видела.

— Вы пошли туда для того, чтобы посмотреть, выпила ли она чай, так ведь?

— Говорю вам, я ничего не знала про этот чай, — раздраженно повторила Сюзанна. — Когда я пришла туда, из двери выходила миссис Карстерс. Она сказала, что леди Камилла спит и ее нельзя беспокоить. Мы крупно поговорили, а потом она понесла чай в свою комнату, а я ушла в свою. Только и всего.

— А вы не попытались остановить миссис Карстерс и не дать ей унести чай, который, как вы знали, предназначался леди Камилле?

— С какой стати? Говорю вам, что я не знала…

— Хорошо, миссис Уорбек. Незачем это повторять. Думаю, мне больше не придется вас беспокоить. Вы понимаете, что вас могут расспрашивать об этом потом и другие?

— Такой же ответ и тем будет, — ответила Сюзанна и, возмущенная, направилась к двери.

Когда она ушла, д-р Ботвинк сказал:

— Прошу извинить меня, сержант, за мое восклицание, но я был огорошен. Эта милая женщина, по-видимому, вдова достопочтенного мистера Уорбека?

Роджерс кивнул.

— Это такой факт, который, конечно, надо учесть. Позвольте спросить, давно вы об этом узнали?

— Только сегодня, после обеда.

— Ах так! А остальные тоже об этом узнали?

— До сегодняшнего дня об этом не знал никто, за исключением Бриггса. Сэр Джулиус узнал об этом только после смерти лорда Уорбека.

— А дамы?

— Сообщили только леди Камилле. Это было как раз перед обедом.

— Понимаю. — Историк целую минуту сидел, погрузившись в свои мысли, а потом пробормотал себе под нос, видимо, без всякой связи с предыдущим: — У людей необразованных словарный запас очень ограничен. Да и выражают они свои мысли очень неточно. Иначе это можно было бы счесть уликой, заслуживающей расследований. Но даже в этом случае не вижу, чем бы это могло помочь.

— Что вы сказали? — спросил Роджерс.

— Я? Ничего. Я, кажется, как говорится, разболтался. Ну-с, теперь вы собрали все факты, которые искали, сержант?

— Думаю, что да.

— Вот и хорошо. — Д-р Ботвинк несколько раз зевнул и принялся смотреть на огонь.

Послышались чьи-то тяжелые торопливые шаги. Дверь распахнулась, и на пороге предстал сэр Джулиус. Он раскраснелся от волнения, и казалось, всю его усталость как рукой сняло.

— Роджерс! — воскликнул он. — Роджерс, взгляните-ка! — Он торжествующе потряс пухлой рукой. В ней было что-то маленькое и темное — У меня в шкафу! — сказал он, задыхаясь. — В ящике, где я держу носовые платки! Я только что хотел достать чистый платок, а когда приподнял его, прямо под ним лежало вот это!

С видом игрока, пошедшего с козырного туза, он положил на стол синюю бутылочку с этикеткой, на которой крупными буквами чернело: «Яд».

— Что вы об этом думаете? — спросил сэр Джулиус.

XVII

«Наговорили…»

Сержант Роджерс взял двумя пальцами бутылочку и посмотрел ее на свет.

— Пустая, как вижу, — сказал он и положил ее обратно. Его лицо, как всегда, было лишено всякого выражения.

— Ну? — нетерпеливо сказал сэр Джулиус. — Разве это не то, что вы искали?

— Похоже, что так, сэр Джулиус. Бриггс, без сомнения, сможет сказать точно, — сказал сержант почти равнодушно.

— И надо же, чтоб она оказалась в моем шкафу! Но как она туда попала? Как вы думаете?

— Что ж, сэр, в вашу комнату легко пройти с лестницы. Это первая дверь на площадке.

— Правильно. Рядом с комнатой леди Камиллы. Комната миссис Карстерс дальше.

— Я помню, сэр.

— Вы, вероятно, обыскали их комнаты вчера ночью?

— Да, сэр.

— Как же так…

— Я не могу это объяснить, сэр. И если только лицо, которое положило ее туда, не захочет само рассказать нам, как это получилось, мы никогда этого не узнаем.

Неодобрение в голосе сержанта было слишком очевидным, чтобы его не заметить.

— Вероятно, мне следовало, — запинаясь, сказал сэр Джулиус, — оставить ее там, где она лежала, пока вы не посмотрите сами.

— Следовало, сэр.

— На ней могли остаться отпечатки пальцев и тому подобное.

— Конечно, была такая возможность.

— Жаль. И наглупил же я! Верно, у меня голова пошла кругом, когда я увидел ее там.

— Вполне понимаю, сэр. — Роджерс сделал паузу и затем продолжал несколько зловеще: — Несомненно, следователь, который будет вести это дело, удовлетворится этим объяснением, принимая во внимание ваше положение.

— Боже мой, Роджерс, надеюсь, что да! — взорвался сэр Джулиус.

— Но конечно, ему придется учесть и тот факт, что ваши показания ничем не подтверждаются.

— Ну и ну! — сказал Джулиус.

— Однако, — спокойно продолжал Роджерс, — имеется один пункт, по которому я могу дать следователю удовлетворительное объяснение. Когда я вчера ночью производил обыск в вашем шкафу, этой бутылочки там не было. Вы ведь говорите, что только что нашли ее в стопке носовых платков, под верхним?

— Да.

— Я открыл этот ящик, когда помогал вам сегодня переодеваться. Если бы что-нибудь там было не в порядке, я, наверное, заметил бы. Полной уверенности у меня нет, но скорее всего заметил бы. Это поможет впоследствии определить, когда же ее туда положили.

Роджерс взял бутылочку двумя пальцами и сунул себе в карман.

— Больше вы ничего не хотите мне сказать об этом, сэр? — спросил он.

— Мне больше нечего сказать. Вы располагаете всеми фактами.

— Имеется один факт, — заметил д-р Ботвинк, — который меня по крайней мере несколько утешает.

— Что именно, сэр?

— Тот факт, что бутылочка эта теперь пуста. Это означает, что я смогу пообедать относительно спокойно.

Он встал и вышел из комнаты. По этой ли причине или по другой, но он выглядел не таким подавленным, как раньше. Лицо его было по-прежнему серьезным и задумчивым, но выражение страха, появившееся с того момента, как стало известно о гибели миссис Карстерс, исчезло. Он довольно быстро прошел в северо-восточное крыло дома, поднялся по знакомой узкой лестнице и опять очутился в архиве. Однако в этот раз его убежище потеряло для него свое очарование. Внешне в архиве ничего не изменилось. Крыша каким-то чудом выдержала натиск непогоды. Архивные документы лежали в дубовых шкафах сухие и нетронутые. Но теперь они тщетно обольщали его. Между ними и их пылким обожателем что-то вклинилось. Двадцатый век, вульгарный, суматошный и тревожный, вторгся в цитадель восемнадцатого и разгромил ее. К своему глубокому удивлению, д-р Ботвинк обнаружил, что бумаги третьего лорда Уорбека не вызывают у него никакого интереса. Праздно просидел он несколько минут за столом, пока не признал себя побежденным. Тогда он отложил перо, которое бесцельно вертел в руках, и стал прохаживаться по узкому помещению. Он уже четыре раза, круто развернувшись у стола, подходил к двери, как вдруг она отворилась.

— А! — изумленно воскликнул д-р Ботвинк. — Леди Камилла.

— Я помешала вам, доктор Ботвинк?

— Как вы можете задавать мне такой вопрос! Вы — помешали! При мысли о том, как я недавно обошелся с вами, поверьте, я…

— Вот об этом-то я пришла с вами поговорить, — без всяких церемоний перебила его Камилла. — По-моему, вы обязаны дать мне объяснение. Что, собственно говоря, вам и всем остальным понадобилось у меня в комнате?

— Это было недоразумение, в котором виноват я. Впрочем, — поправился он педантично, — «недоразумение» неподходящее слово. Я счастлив, что ошибся. Попросту говоря, когда я шел к вам, я думал, что вы умерли.

— Вы думали, что… Поистине странный повод для того, чтобы врываться в комнату к женщине. В жизни ничего подобного не слышала.

— И тем не менее это правда.

— А почему я должна была умереть именно в этот час?

— Миледи, — сказал д-р Ботвинк серьезно, — ответь я прямо на ваш вопрос, я бы, пожалуй, совершил еще одну ошибку. Но позвольте напомнить вам то, что вы сами сказали сегодня за обедом, перед тем как пойти отдохнуть.

Камилла покачала головой.

— Не помню, — сказала она.

— Нет? Позвольте, я повторю. Вы сказали, что в этом доме запах смерти, и вы спросили, чья теперь очередь.

— Разве? Я, должно быть, была в плохом состоянии. Очень глупо с моей стороны.

Д-р Ботвинк посмотрел на нее с восхищением.

— Как чудесна молодость! — сказал он. — Несколько часов сна — и снова все в порядке! Но вы это все-таки сказали, леди Камилла. И, как видите, к несчастью, оказалось, что ваши слова были не так уж глупы.

— Я не совсем вас понимаю.

— Значит, вам ничего не сказали? Вы не знаете, что миссис Карстерс умерла?

— Миссис Карстерс! — Камилла отшатнулась, но великолепно овладела собой. — Что же случилось?

— Она отравилась, миледи, по всей видимости, чаем, который приготовили для вас и который она выпила сама, увидев, что вы спите.

Камилла ничего не сказала. Оцепенев, стояла она посреди комнаты, ее красивые глаза смотрели в упор на д-ра Ботвинка.

— Я убежден, — сказал историк серьезно, — что вы действительно спали, когда миссис Карстерс вошла к вам в комнату.

— Она входила ко мне в комнату? Если так, то, конечно, я спала. Я ничего об этом не знаю.

— Это хорошо. — Он с облегчением вздохнул. — В самом деле, очень хорошо. Вы не забудете сказать об этом полиции, когда вас будут допрашивать?

— Разумеется. — Камилла была совершенно озадачена. — Вы понимаете, доктор Ботвинк, что я не имею ни малейшего представления, о чем вы говорите.

— Пусть так, миледи. При условии, что вы со своей стороны понимаете, что в этом деле я ваш сторонник.

— По-видимому, это так, — сказала она медленно, — но, хоть убейте, не знаю почему.

— Хоть убейте! — повторил д-р Ботвинк. — Это просторечное выражение, не правда ли? И пожалуй, оно очень подходящее в создавшейся ситуации. Это мне напомнило, леди Камилла, о другой фразе, которую я недавно слышал, и мне очень хотелось бы, чтобы вы помогли мне в ней разобраться. Как бы ни преуспел иностранец в вашем языке, ему всегда есть чему поучиться.

— Право же, — сказала Камилла, — какой вы странный. Сначала рассказываете, что кто-то пытался отравить меня, а отравилась миссис Карстерс, а потом преспокойно предлагаете заняться обсуждением английского просторечия! Вы… вы вполне здоровы, доктор Ботвинк?

— Благодарю, миледи, я в полном уме. И смею вас уверить, что затронул я этот предмет не из простого любопытства, а потому, что он может представлять важность для нас обоих. Потерпите, пожалуйста, и ответьте мне на один-единственный вопрос.

— Хорошо.

— Весьма признателен. — Д-р Ботвинк поправил очки, заложил руки за спину и повысил голос, словно обращался к студенческой аудитории: — Мой вопрос всего-навсего таков: как вы понимаете следующую фразу, вложенную в уста человека из простонародья: «Я встретил сегодня такого-то (такую-то) и уж наговорил я ему (или ей)»?

— А кто этот человек — мужчина или женщина?

— Женщина.

— Тогда, — не колеблясь, заявила Камилла, — я сказала бы, что она сказала этому человеку нечто обидное.

Д-р Ботвинк потер руки.

— Прекрасно! А если сказали так: «Мы крупно поговорили»?

— Это, вероятно, означает, что и та женщина не оказалась в долгу. Если сказать просто «мы поругались» — это означало бы более сильный конфликт — нечто вроде скандала.

— Тонкое различие! Я всегда утверждал, что английский — самый выразительный язык в мире. Очень, очень вам благодарен.

— Это все, доктор Ботвинк?

Историк заколебался.

— Да, — сказал он наконец. — Есть у меня и еще несколько вопросов, но боюсь, как бы вы не сочли их дерзкими. Кроме того, я уверен, что кое-кто сумеет мне ответить на них лучше.

— О! И кто же это?

— Разумеется, женщина из простонародья.

Д-р Ботвинк нашел женщину из простонародья в буфетной, где она сидела с отцом. Увидев д-ра Ботвинка, она подозрительно покосилась на него. Да и Бриггс тоже не слишком обрадовался его приходу, но заученно-вежливо произнес:

— Вам что-нибудь угодно, сэр?

— Да, Бриггс. Вы окажете мне великую любезность, если позволите задать миссис Уорбек важный вопрос.

— Ничего я вам не скажу, — сразу же возразила Сюзанна. — Я рассказала сержанту все, что было, а он сказал, что мне надо будет все это рассказывать опять другим полицейским, когда они заявятся. Хватите меня.

— Уверяю вас, мадам, что такого вопроса сержант вам еще не задавал. Я согласен со всем, что вы говорили ему, до последнего слова.

— Ничего не скажу, — повторила она.

— Бриггс! — обратился д-р Ботвинк к дворецкому чуть не со слезами в голосе. — Бриггс, умоляю вас помочь! Мы все находимся под подозрением. Помочь снять его с нас может только ваша дочь. Простое показание, которое ни в какой мере не может быть для нее опасным, от которого она, если захочет, сможет завтра же отказаться, — помогите мне его получить!

— Отвечать или нет — это ей решать, сэр, — неуверенно произнес Бриггс. — Конечно, я не хочу вам мешать, если вы считаете, что это может помочь, но после всего случившегося не мне приказывать. И все равно, Сюзанна, не понимаю, отчего бы тебе не выполнить просьбу этого джентльмена.

— И вы такой же, не лучше других! — вырвалось у Сюзанны. — Цепляетесь то к одному, то к другому. Нет ни одного человека здесь в доме, который не приставал бы ко мне, а теперь и вы туда же. И отчего это меня не могут оставить в покое?

— А миссис Карстерс цеплялась к вам, мадам?

— Пуще всех!

— А! — Д-р Ботвинк вздохнул с облегчением. — Наверное, тогда, когда вы встретились с ней у дверей в комнате леди Камиллы?

Сюзанна посмотрела на него подозрительно.

— А вы что про это знаете? — спросила она.

— Ничего. Видите ли, дитя мое, мы подошли как раз к тому вопросу, который я хотел вам задать. Расскажите мне о том, как миссис Карстерс цеплялась к вам, а я, пожалуй, обещаю вам, что больше к вам никто не будет приставать.

— А вам-то какая забота?

— Может, и никакой. А может быть, и большая. Я не могу сказать, пока не услышу. Вы с ней крупно поговорили, не так ли?

— Это все она виновата.

— Конечно, я так и думал.

— Она первая начала.

— Разумеется.

— Я и слова не сказала бы, если бы она не вздумала задирать нос передо мной.

— И сомнения нет, что она старалась вас разозлить.

— Стало быть, вы не хаете меня за то, что я высказалась начистоту?

— Ну конечно, нет.

— Я так и брякнула ей: я, мол, вам теперь не в воскресной школе, чтоб вы так со мной обращались. Извольте разговаривать со мной почтительно.

— Правильно. Это только справедливо.

— Этакое нахальство! Да еще спрашивает меня, что я делаю у дверей леди Камиллы! А я в этом доме куда хочу, туда и хожу. Право на то имею. Не так, что ли?

— Абсолютно с вами согласен, мадам.

— Ну и ахнула же она, как я этак-то с ней заговорила! — с удовольствием сказала Сюзанна, вспоминая разговор.

— Еще бы!

— Говорит, что хотела бы, дескать, знать, до чего же дойдут нынешние девчонки, да помню ли я-де, с кем разговариваю. А я ей: «Я-то знаю с кем. Я-то знаю. Не об том вопрос, — говорю. — А вот вы-то знаете, с кем вы разговариваете? — спрашиваю. — Вот что я хотела бы знать».

— Совершенно верно.

— «Я, — говорю, — достопочтенная миссис Уорбек. Теперь, когда дедушка умер, мальчик мой — законный лорд Уорбек, об этом и сэр Джулиус знает, и никто не отнимет у нас права, — говорю, — ни у него, ни у меня».

— Поздравляю, мадам. Я не знал о вашем счастье. Надеюсь, его светлость в добром здравии. Он здесь с вами?

— Вот это-то она и захотела узнать, только спросила она по-другому. «Где, — говорит, — это отродье?» Вот ведь как она назвала его светлость — отродьем! «В надежном месте, — говорю, — дома с теткой остался, никто до него не доберется». И тут же она возьми да глянь на меня так свирепо, что, не держи она в руках поднос с чаем, прямо накинулась бы на меня.

Д-р Ботвинк неодобрительно щелкнул языком.

— Так разволновалась, что чашка на блюдце забрякала, — продолжала Сюзанна. — Саму всю затрясло. Я думала, что вот-вот и поднос, и чашку — все уронит. А лицо! Просто позеленело! Словно ее затошнило.

— Да, да. Именно так! — Д-р Ботвинк кивнул, полузакрыв глаза, как будто хотел представить себе эту сцену. — Пожалуйста, продолжайте, мадам.

— Да вот и все, что было. После этого она слова не сказала. А что ей было говорить? Повернулась и пошла по коридору к себе в комнату, а я осталась стоять. Вышагивала она важно, да все еще тряслась. А как подошла к своей двери, так обернулась да и говорит: «Буду пить чай у себя в комнате, и смотрите вы у меня, леди Камилла спит, и ее нельзя беспокоить». Все еще нос задирала, понимаете? Да не вышло у ней, нет! Я ей сбила спесь, будьте покойны! Пошла она потом к себе в комнату, закрыла дверь — и больше я ее не видела.

За рассказом Сюзанны последовала долгая пауза. Когда ее пронзительный голос наконец замолк, в буфетной стало очень тихо. Бриггс молчал и смущенно смотрел на дочь. Д-р Ботвинк тоже молчал, но по его просветлевшему лицу видно было, что он доволен. И когда он наконец заговорил, в голосе у него слышалось глубокое облегчение.

— Спасибо, — сказал он спокойно. — Большое спасибо вам, миссис Уорбек, а теперь простая справедливость требует, чтобы я вам объяснил…

Но Сюзанна перебила его:

— Папа! Кажется, звонят?

Все трое прислушались. Из холла отчетливо слышалось какое-то звяканье.

— Слава тебе, Господи! Ведь это телефон! — воскликнул Бриггс. И, забыв долголетнюю выучку, бросился из комнаты, не сняв передника и не надев фрака.

XVIII

Чисто английское убийство

Когда Бриггс, д-р Ботвинк и Сюзанна вошли в холл, сержант Роджерс уже завладел телефоном. Джулиус стоял вплотную к нему. Трое вновь вошедших сгрудились у них за спиной. Минуту спустя на верху лестницы появилась Камилла и, перегнувшись через перила, стала наблюдать эту сцену сверху. Все неотрывно смотрели на говорящего и слушали его затаив дыхание, как будто вид человека, разговаривавшего по телефону, был чем-то столь необычайным, что нельзя было упустить ни одной детали. Разговор занял довольно много времени, потому что связь была не в порядке, и Роджерсу пришлось повторять одно и то же, прежде чем его поняли; но все это время кучка людей оставалась недвижимой. Лишь когда разговор окончился, все зашевелились. Сержант, охрипший и вспотевший, повесил трубку и обернулся к собравшимся.

— Если все будет в порядке, они приедут через несколько часов, — объявил он. — Самое позднее, завтра на рассвете. Дорога расчищена до деревни Уорбек, и теперь устраивают переправу через реку. Если больше не будет дождя, нас завтра вывезут.

— Слава Богу! — пробормотал сэр Джулиус. Он не был верующим, но произнес это от души.

Сперва никто ничего не мог сказать. Надежда на освобождение застала всех врасплох. Они в нерешительности переминались с ноги на ногу. Наконец Камилла, все еще стоя на лестнице, предложила самое простое.

— Бриггс, — сказала она, — по-моему, было бы хорошо, если бы вы принесли нам в библиотеку чего-нибудь выпить.

— Слушаюсь, миледи. — Он повернулся и машинально кивнул Сюзанне, чтобы та пошла с ним.

— Включая и вашу дочь, разумеется, — сказала Камилла ясно и громко. — Да принесите и для себя.

— Да, миледи.

Бриггс торопливо исчез. Камилле сверху было видно, что плешивая макушка его сильно покраснела. Но она неверно истолковала его волнение. Просто он вдруг сообразил, что позволил себе появиться на людях без фрака и в переднике.

Облачившись опять во фрак, он через несколько минут вернулся в библиотеку с подносом, на котором стояли графин и бокалы. Чинно и церемонно он разнес бокалы, а потом, взяв свой, отошел на приличное расстояние, к двери. С отменным вкусом он выбрал старый темный херес того сорта, который обычно подавался в Уорбек-холле на похоронах. Маленькая компания, усевшаяся вокруг камина, пила в молчании. Комната была наполнена атмосферой тревожного ожидания.

Первым заговорил д-р Ботвинк.

— Итак, сержант Роджерс, — сказал он громко, словно обращаясь ко всем присутствующим, — значит, они прибудут сюда через несколько часов. Я полагаю, что под словом «они» вы подразумеваете полицию?

— Правильно, сэр.

— А когда она явится, что вы намерены им сказать, позвольте спросить?

С высоты своего роста Роджерс устало посмотрел на приземистую фигурку.

— Я ведь уже говорил вам, сэр, — сказал он терпеливо. — Я не считаю себя больше ответственным за это дело. Я просто вручу им мой отчет и оставлю все на их усмотрение.

— Ваш отчет, да. А он уже закончен?

Роджерс осушил бокал и взглянул на часы.

— Еще не совсем, — сказал он, — но вскоре я его закончу. Мне нужно вписать туда еще только несколько фактов дополнительно, чтобы довести его до настоящего момента.

Д-р Ботвинк тоже допил бокал, но в отличие от Роджерса не поставил его на стол. Вместо этого он подошел к графину и наполнил бокал еще раз.

— Не понимаю, — заметил он, — чем у этих маркширских полицейских — хоть они и толковые люди, разумеется, — будет лучшее положение, чем у вас?

Сержант пожал плечами.

— Не моего ума дело, — коротко ответил он. — Это не входит в мои обязанности, вот и все.

— А по-моему, доктор Ботвинк, — вмешался сэр Джулиус, — вряд ли вы в таком положении, вряд ли кто-либо из нас в таком положении, позвольте мне заметить, чтобы диктовать сержанту, что он должен делать и чего не должен. Он знает свои обязанности, и я уверен, что он не нуждается ни в чьей помощи, чтобы их выполнить.

— Как вам угодно, сэр Джулиус. Я вполне осведомлен о том, как важно в этой стране знать свое положение и место. И я никогда не занимал такого положения, в котором я имел бы право что-либо кому-либо диктовать. Мне просто пришло в голову, что в служебных интересах сержанту было бы выгоднее, когда его коллеги сюда явятся, не только отчитаться в фактах, но и дать им объяснение. Но я выступил как выскочка и ничего больше не скажу.

Прошло некоторое время, прежде чем эти педантичные фразы дошли до умов, отуманенных волнением и усталостью. Первой смысл сказанного ухватила Камилла.

— Доктор Ботвинк, — спросила она напрямик, — вы знаете, кто убил Роберта?

— Конечно. — Он отпил вина и добавил: — И лорда Уорбека. И миссис Карстерс. Это одно и то же лицо.

Внезапно раздался резкий звук. Сюзанна уронила из рук бокал, и он разбился у ее ног. Бриггс отошел от своего места у двери и бесстрастно собрал осколки. Остальные замерли. Д-р Ботвинк не обратил на это никакого внимания. Он вертел в руках пустой бокал и разглядывал его с задумчивой улыбкой. Он явно не собирался больше ничего говорить.

— Продолжайте, доктор Ботвинк, — понукала его Камилла. — Продолжайте!

— Что скажете вы, сэр Джулиус? Должен ли я, в моем положении, говорить? Или, — он повернулся к Роджерсу, — так как это, в сущности, дело полиции, дайте мне совет, сержант, не следует ли мне, строго говоря, приберечь мои конфиденциальные сведения для властей, когда они сюда явятся?

Сержант Роджерс густо покраснел и с трудом заговорил.

— Я понял так, сэр, — сказал он, — что вы уже сообщили мне все, что вам известно. Если у вас есть еще данные, вы вправе сообщить их, когда будете давать показания следователю, который будет вести это дело. Но вам придется объяснить ему, почему вы сочли нужным утаить это сначала.

— Об утаивании нет и речи, сержант. Я скажу ему то же самое, что уже говорил вам. Я скажу ему, чтобы он прочел «Жизнь Уильяма Питта». — Он взглянул на один из книжных шкафов и добавил: — Я вижу, что вы не последовали моему совету? Вы не просмотрели эту маленькую работу покойного лорда Розбери?

— Нет, — ответил Роджерс коротко, — не просмотрел.

— Очень жаль. Но еще не поздно. У вас еще есть время.

— К чему вы приплетаете сюда Уильяма Питта? — сказал сэр Джулиус. — Я понял вас так, что у вас есть какая-то теория о том, как прошлой ночью погиб мой несчастный родственник. А теперь вы уклоняетесь отдела и заводите разговор о человеке, который умер сто лет назад.

— Гораздо больше, чем сто лет назад. Говоря точно, в 1806 году. Но это небольшой период в истории такой страны, как Англия, где пережиткам прошлого дозволяется не только существовать, но и оказывать влияние на настоящее в самой прискорбной мере.

— Если вы так думаете, то вы ничего не знаете о современной Англии, сэр!

— Так ли? Тогда позвольте мне сказать, что вы ничего не знаете об истории Англии! Именно из-за вашего равнодушия и равнодушия вам подобных к урокам вашего собственного прошлого современная Англия изобилует историческими анахронизмами. Поскольку я сам историк, может быть, мне бы следовало этому лишь радоваться, но если я вижу, что пренебрежение простой реформой, необходимость которой была очевидной еще в 1789 году, если только не раньше, стоило сейчас этой стране трех жизней, то я думаю, что вы как нация заходите в своем консерватизме слишком далеко!

Очевидно, д-р Ботвинк чувствовал, что последней уничтожающей фразой совершен по сокрушил противника, а раз так, то нечего больше и говорить. Он повернулся спиной к сэру Джулиусу, поставил свой бокал обратно на поднос и направился было к двери, но его перехватила Камилла. Мягко, но решительно она взяла его за руку и повела обратно, на середину комнаты.

— Пожалуйста, не сердитесь на нас, доктор Ботвинк, — сказала она. — Мы не так умны, как вы, и никто из нас не знает истории. Мы все очень устали и перепуганы, по крайней мере я. Пожалуйста, ну, пожалуйста, сжальтесь над нашим несчастьем и объясните нам, о чем вы говорите? Вы можете начать с 1789 года, если это действительно нужно, но только скажите нам хоть что-нибудь.

Д-р Ботвинк не в силах был противиться, когда взывали к его тщеславию.

— Если вам угодно, миледи, — сказал он, чопорно поклонившись на иностранный манер.

Он встал точно посредине ковра, расставил ноги, заложил руки за спину, задрал голову и начал ясно и громко, словно читал лекцию:

— Мне предложили начать мое изложение с 1789 года. Я обратился к событиям этого года только ради иллюстрации или аналогии. Когда сегодня утром я посоветовал сержанту Роджерсу ознакомиться с биографией Питта-младшего, я сделал это просто для того, чтобы обратить его внимание на такое стечение обстоятельств, которое давало, как мне казалось, готовое объяснение преступлению, расследуемому сержантом. Я не хотел выдвигать себя на первый план. Я думал, что, поняв мой намек, он будет в состоянии разрешить эту проблему сам. Я думал, что он увидит — как вижу я, — что это дело является замечательным примером того, как история повторяется. Но должен признаться, что последующие события заставили меня усомниться в правильности моей гипотезы. Под влиянием напряженной обстановки я второпях решил, что мой диагноз ошибочен. Однако дальнейшее расследование показало, что моя ошибка состоит в этом последнем допущении, а не в первоначальной теории. Короче говоря, я был с самого начала прав. История повторилась — и даже в большей степени, чем я сначала предполагал.

Д-р Ботвинк сделал паузу. Он вытащил из кармана платок, тщательно протер очки, надел их и затем продолжал:

— Сэр Джулиус охарактеризовал события, свидетелями которых мы явились, как совершенно нехарактерные для Англии. Позволю себе не согласиться с ним. Все это могло случиться только в Англии. Это поистине чисто английское преступление. Я несколько удивлен, что именно он не смог этого понять. Вы можете возразить, — продолжал историк, хотя его слушатели, завороженные потоком речи, не проявляли ни малейшего намерения возражать, — что преступление, и, во всяком случае, убийство, по существу, вненациональное явление и что, следовательно, не может быть разницы между убийством английским и не английским. Но это заблуждение. Исследуя преступление, мы должны рассматривать его в двух аспектах: во-первых, самый акт, который, по существу, одинаков во всех странах и при всех системах судопроизводства, во-вторых, социальную и политическую обстановку, в которой он совершен. Словом, говоря попросту, мы должны выяснить мотив преступления. Мотив, весьма важный в одних социальных условиях, может оказаться несуществующим в других. А раз мотив известен, обнаружить преступника — это вопрос дедукции.

Д-р Ботвинк опять снял очки. На этот раз он сложил их и, держа в руке, свирепо размахивал ими, словно желал подчеркнуть наиболее важные положения своей речи.

— Почему же я утверждаю, что это английское преступление? — спросил он. — Потому что такой мотив преступления возможен только в Англии. Потому что оно стало возможным из-за политического фактора, присущего только Англии. — Он смущенно остановился. — Может быть, мне следовало бы сказать «Британии», — заметил он. — Прошу прощения. Я не хочу никого уязвить. Я привык говорить «Англия» и, с вашего разрешения, буду это делать и впредь. Короче говоря, это преступление — по основаниям, которые сейчас станут очевидными, я пользуюсь единственным, а не множественным числом, — это преступление могло быть совершено только потому, что Англия, единственная из всех цивилизованных стран, по своей конституции сохраняет наследственную законодательную палату. И мотивом преступления послужило желание добыть место в этой палате для одного лица путем устранения двух других лиц, которые стояли между ним и правом занимать это место.

— В жизни своей не слышал такого вздора! — Сэр Джулиус, побледнев от гнева, двинулся к д-ру Ботвинку. Потрясая кулаком перед самым носом историка, он прошипел: — Вы смеете намекать, сэр, что я… Вы смеете намекать… — Конец фразы потонул в нечленораздельных гневных выкриках.

Д-р Ботвинк в буквальном и переносном смысле слова не пошевельнулся. Он не отступил ни на шаг и продолжал свою речь, не обратив ни малейшего внимания на помеху.

— До сих пор, — продолжал он в той же дидактической манере, — до сих пор мы рассматривали то, что на первый взгляд могло показаться простым случаем династического убийства. Но дело несколько сложнее, иначе я не вправе был бы характеризовать это убийство как английское. Уничтожение правящей семьи в интересах младшей ветви имело место у всех народов и во все времена. Чтобы увидеть данный инцидент в правильном свете, следует еще раз вернуться к рассмотрению биографии Уильяма Питта и событий, происшедших в 1789 году.

В этот момент лекция опять была прервана, на сей раз Камиллой. Она начинала чувствовать неприязнь к Уильяму Питту и при новом упоминании его имени громко застонала. Но д-р Ботвинк безжалостно продолжал:

— То был год больших потрясений и для этой страны, и для всей Европы, но, как ни интересны они сами по себе, они не имеют значения для нашего расследования, потому что и здесь, и за границей они были вызваны главным образом такими экономическими и политическими факторами, которые сейчас уже не существуют. Как я позволил себе подчеркнуть сержанту Роджерсу сегодня утром, в тот год — и это важно для нас — могло произойти событие, которое как раз и не произошло. Оттого оно и было забыто всеми, за исключением историков, которым, к несчастью, не дозволяется оказывать влияние на текущую английскую политику. Событие, которое я имею в виду — а в течение нескольких дней оно казалось неминуемым, — не что иное, как смерть — и как раз при особом стечении обстоятельств — второго графа Чатем. У него не было сыновей. Его наследником являлся не кто иной, как его брат, Уильям Питт, тогдашний премьер-министр и министр финансов. Можно только гадать о том, что могло бы произойти, но одно мы знаем точно: правление этого великого человека всецело зависело от его личного влияния в том месте, которое вы до сих пор почему-то именуете нижней палатой парламента. Если бы Питта, по вашему собственному яркому выражению, подтолкнули наверх, следствием этого явился бы сильнейший политический кризис. Вероятно, не будет преувеличением сказать, что не только карьера этого великого государственного деятеля, но и вся история Европы зависела от жизни и смерти совершенно незначительного аристократа. Сэр Джулиус, — он круто повернулся к министру финансов, который все еще негодовал в двух шагах от него, — эта параллель вам что-нибудь говорит?

Сэр Джулиус молча во все глаза смотрел на оратора. Гневное выражение его лица сменилось выражением невольного восторга. Он медленно и выразительно кивнул.

— Ваше положение даже более уязвимо, чем положение вашего прославленного предшественника, поскольку по конституции премьер-министр имеет право заседать в палате лордов, министр же финансов, напротив того, не имеет. Если вам суждено когда-либо унаследовать пэрство вашего рода, вы сможете служить своей родине на разных достойных постах, но никогда не сможете сохранить свой нынешний пост. За последние сутки вы, вероятно, много размышляли над этим фактом, не правда ли?

Сэр Джулиус снова кивнул.

— Почему же, — продолжал историк тоном легкого упрека, — почему вы не подумали о том, кто будет вашим естественным преемником, если бы благодаря тому, что лорд Розбери назвал «мрачным юмором нашей конституции», вы были бы вынуждены оставить ваш пост? Я не знаток современной политики, но уверен, что здесь, в этом доме, слышал это имя по меньшей мере раз десять. Или же миссис Карстерс ошибалась в оценке перспектив своего мужа?

— Она была совершенно права, — хрипло сказал сэр Джулиус. — Он мой естественный преемник.

— Вот именно. — Д-р Ботвинк выразительно воздел руки. — В этом суть дела. Нужно ли продолжать? Это было бы оскорбительно для людей столь умных.

— Пожалуй, я должен перед вами извиниться, — не без усилия выговорил сэр Джулиус.

— Отнюдь нет, сэр Джулиус. Скромность, вам присущая, несомненно, затуманила ясность вашей мысли и помешала понять, что преступление с самого начала было направлено против вас.

Давно уже сэра Джулиуса не хвалили за это качество, и он вспыхнул от удовольствия.

— В заключение, — продолжал д-р Ботвинк, — я думаю, что уместно будет выразить мое сочувствие сержанту Роджерсу. Его прямая обязанность, как он не раз подчеркивал, состоит в том, чтоб охранять сэра Джулиуса. Он выполнял ее, безусловно, ревностно и успешно. Но существовала одна опасность, от которой он был бессилен защитить своего подопечного, — опасность нежелательного продвижения в палату лордов. Сэр Джулиус обязан своим избавлением от этого не Скотланд-Ярду, а тому счастливому обстоятельству, что неведомо для всех нас существовал малолетний лорд Уорбек, по случаю рождения которого мне хочется выразить достопочтенной миссис Уорбек мои запоздалые, но искренние поздравления.

Лекция окончилась. Д-р Ботвинк сошел с воображаемой кафедры, спрятал очки и опять стал простым человеком. Но один из его слушателей все-таки не чувствовал себя удовлетворенным.

— Доктор Ботвинк, — сказал Роджерс. — Правильно ли я понял ваш намек, что мистера Роберта Уорбека убила миссис Карстерс?

— Я протестую против слова «намек», сержант. Я утверждаю, что она его убила.

— И лорда Уорбека?

— Разумеется. То есть я почти не сомневаюсь, что именно она сообщила ему о смерти сына с намерением ускорить его собственную. Вряд ли для ее целей было необходимо приближать конец умирающего человека, но, очевидно, ей не терпелось.

— Тогда скажите мне, — с трудом произнес Роджерс, — кто же, по-вашему, убил миссис Карстерс?

— Но я ведь уже ответил на этот вопрос. Разве я не сказал с самого начала, что во всех трех преступлениях виновно одно и то же лицо? Ясно, что миссис Карстерс покончила самоубийством.

— Не вижу здесь никакого «ясно». С какой стати она это сделала?

— Но разве же это не очевидно? Впрочем, нет, я забыл — у вас еще не было случая расследовать тот небольшой эпизод, который непосредственно предшествовал ее самоубийству. Я имею в виду разговор миссис Карстерс с миссис Уорбек перед дверью спальни леди Камиллы. Если бы вы занялись им, что, несомненно, произошло бы при нормальном положении дел, вы бы узнали, что в этом разговоре миссис Уорбек в выражениях, которые в данных обстоятельствах были, пожалуй, извинительны, но которые я не поколеблюсь назвать резкими, сообщила ей, что план, ради которого миссис Карстерс только что совершила тяжелое преступление, потерпел крах. Сэр Джулиус остается членом палаты общин и по-прежнему стоит между ее мужем и тем постом, которого она так горячо домогается для мужа. Наследник титула рода Уорбеков для нее недосягаем. Такое потрясение оказалось не по силам для нервной системы, которая и так была напряжена до предела. Вряд ли надо уточнять, что произошло дальше. Техника самоубийства — дело ваше и ваших коллег из полиции. Но мне хочется подчеркнуть, что ее мокрые ботинки и следы на ковре указывают, что яд был спрятан в снегу, который нынче до полудня лежал на ее балконе толстым слоем. Она достала бутылочку, высыпала содержимое в чайник и потом от презрения — а может быть, кто знает? — в надежде навлечь на сэра Джулиуса подозрение, которое погубило бы его карьеру столь же успешно, как и пэрство, подложила бутылочку ему в шкаф. Потом вернулась в свою комнату, налила в чашку чай и таким образом совершила этот последний акт отчаяния.

Он замолк, и в комнате наступила тишина. Тогда Бриггс выступил из своего угла и тихо сказал что-то Камилле. Она кивнула, и он вышел.

— Обед будет готов через двадцать минут, — сказала она. — Будут только холодные закуски, так что нет нужды переодеваться. Сюзанна, вы пообедаете с нами? Я хочу, чтобы вы рассказали о сыне Роберта.

— И я тоже, ей-богу! — воскликнул сэр Джулиус. — Он теперь очень важная персона. Я надеюсь, вы это понимаете?

— Конечно, понимаю, — сказала Сюзанна бойко. — Не каждый ребенок в его годы бывает лордом.

— Не от каждого ребенка, — вставил сэр Джулиус, — зависит политическая карьера такого человека, как я.

— А не стоит ли, дополнительной гарантии ради, — заметил д-р Ботвинк, — несколько рационализировать британскую конституцию. Вы были на волосок от опасности, как в оные дни Уильям Питт. Следующему может и не повезти так.

— Я поговорю об этом с премьер-министром, — сказал сэр Джулиус Уорбек.

Сирил Хейр 

Смерть бродит по лесу

Глава первая ВИД ИЗ ОКНА

Фрэнсис Петтигрю виновато вздрогнул, когда в комнату вошла жена. По его собственной настоятельной просьбе его не беспокоили все утро, чтобы он мог подготовить свою лекцию для юридического общества Среднего Маркшира о современных тенденциях в теории гражданских правонарушений. Теперь же он тревожно осознал тот факт, что последние полчаса проглядел в окно.

— Как продвигается? — спросила Элеанор с оттенком участия, в котором острый слух мужа уловил и толику иронии.

— Никак не продвигается, — сказал он. — Ты сама прекрасно знаешь.

— Не понимаю, откуда мне это знать, Фрэнк. Надеюсь, тебе ничто не мешало?

— Мешало? — Петтигрю поднял глаза от загроможденного стола и глянул в окно. — Скажи, чем занимался твой дядя, пока жил тут?

— Дядя Роберт? Насколько мне известно, ничем. Разумеется, он был на пенсии. Знаю, он всегда собирался написать книгу о своих путешествиях, но почему-то она так и не была закончена.

— Ошибаешься. Она не была начата. И я тебе скажу почему. Твой дядя Роберт тратил время, которое собирался посвятить писательству, именно так, как я провел утро, — любовался видом.

Элеанор рассмеялась:

— Охотно верю. Но, боюсь, дядя Роберт был довольно слабовольным.

— И я, без сомнения, тоже. Впрочем, какая воля могла бы устоять против такого развлечения. Все разговоры — мол, окрестные красоты способствует трудам — чушь. Они просто смерть для любой работы. Вот почему все лучшие писатели, когда не сидели в тюрьме, жили на чердаках.

— Ты просто придумываешь оправдания собственной лени, Фрэнк. Ты забыл, что Тисовый холм знаменит своими писателями. Например, тут жил Генри Спайсер.

— Как раз Спайсер мой довод подкрепляет. Он жил вон там, внизу. — Петтигрю указал на долину под окном. — Он гулял по холму, потом спускался в свой коттедж и там писал стихи и нескончаемые любовные романы. Из его окон дальше ста ярдов ничего не видно. Живи он тут, пером бумаги не коснулся бы.

— Отличный вид. — Теперь и Элеанор смотрела за окно. — Зацветающие вишни на фоне тисов. Чудесно, не правда ли? — сказала она после долгого молчания.

— Еще три дерева зацвело. Со вчерашнего дня. Я считаю… Как называется тот странного вида дом почти на самой вершине?

— «Альпы». Не знаю, кто там сейчас живет. Когда я была ребенком, он принадлежал старой леди Фозерджилл. Она держала догов, которых мы ужасно боялись… Смотри, Фрэнк, по склону спускаются очень и очень странные люди.

Петтигрю потянулся за биноклем, который лежал наготове на письменном столе.

— Американцы, — объявил он. — Папа, мама и два очень странно одетых мальчика. У папаши в руке, похоже, путеводитель. Каблуки у маман слишком высоки для такой местности. Полагаю, машину они оставили наверху.

— Дай и я посмотрю. — Элеанор забрала у него бинокль.

— Каковы ставки на то, что они совершают литературное паломничество к коттеджу Спайсера? Вот, что я тебе говорил? Они свернули по тропинке вниз налево.

Элеанор перевела бинокль на другую часть холма.

— С той стороны поднимаются еще двое, — сказала она. — Как будто что-то ищут. У одного какой-то сосудик. Как по-твоему, что они ищут? Для орхидей слишком рано…

Она опустила бинокль, и можно было подметить, что чуть покраснела.

— Я пришла сказать, что ленч готов.

— Вот видишь, — безжалостно отозвался муж. — Теперь он сгорел или остыл. Или что там случается, когда повар отрывается полюбоваться видами? Если бы кухня не выходила на задворки, мы вообще остались бы без еды. Говорю тебе, зря ты уговорила меня здесь поселиться. Это совершенно деморализует нас обоих.

В отличном настроении он последовал за женой из кабинета. Сквозняк, возникший из-за открытой двери, разметал по полу страницы незаконченной лекции.

Маркширский Тисовый холм был хорошо известен любителям живописных видов задолго до того, как Генри Спайсер, этот боготворимый, но не слишком читаемый гигант викторианской беллетристики, прочно водрузил его на литературной карте Англии. С тех времен развитие современного транспорта сделало Тисовый холм доступным для мира в целом, и трудно было назвать более известную природную достопримечательность в пятидесяти милях от Лондона. Именно стихи Спайсера первыми связали огромные и древние тисы, окружающие холм, с ритуалами друидов. В наши дни отель «У тиса», удобно расположенный на трассе в Маркгемптон, — одна из лучших недвижимостей своего класса в южных графствах. Каждый погожий выходной травянистые склоны холма испещрены группками счастливых туристов, которые довели бы до умопомешательства угрюмого отшельника Генри Спайсера, а прославленные им тисы простирают свои ветви над парочками, блаженно не отягощенными знакомством с его произведениями и зачастую занятыми ритуалами, куда более древними, чем друидские.

Тисовый холм расположен в приходе Тисбери, но сама деревушка Тисбери уютно расположилась на дне долины почти в миле от него. За исключением одиночек вроде Генри Спайсера или чудаков вроде покойного сэра Уильяма Фозерджилла, в прошлом никто не желал строиться на холме, где почва едва покрывала голый мел, а подача воды была проблематичной. Национальный трест[17] заботится о том, чтобы никто не делал этого в будущем. Но по другую сторону долины, где склон более пологий, а возвышенность под названием Дидбери-Даунс пониже, не так давно выросли дома так называемого Восточного Тисбери, который словно наследница извлек выгоду из краха некогда великолепного поместья обанкротившегося графа Маркшира. Агенты по продаже недвижимости обычно рекламируют эти дома как обладающие непревзойденным видом на Тисовый холм. Если полагаться на опыт Петтигрю, то совсем наоборот — это вид ими обладает.

По привычкам и склонностям Фрэнсис Петтигрю был городским жителем. Его трудовая жизнь прошла в Темпле, где открывавшаяся из его каморки панорама ограничивалась элегантной кирпичной кладкой семнадцатого века в двадцати шагах от окна. (Когда немецкие бомбы, снеся дальнюю сторону Внутреннего инна, в одночасье расширили открывавшийся ему горизонт до противоположного берега реки, он растерялся так же, как выпущенная в лесу канарейка.) Его знание Англии за пределами Лондона ограничивалось по большей части городами Южного судебного округа, имеющими ассизные суды[18], и домиком в центре Маркгемптона, который представлялся ему очевидным пристанищем после выхода на пенсию.

Он не взял в расчет свою жену, молодую женщину, которую он так неожиданно — и так счастливо — приобрел в награду за правительственную службу во время Второй мировой. В частности, он не учел тетушку жены, вдову, с которой никогда не встречался и про которую редко слышал. Когда эта дама умерла, долгие годы пробалансировав на грани маразма, оказалось, что племяннице, вместе с прочей собственностью, она оставила крошечный домик, в котором он теперь и проживал. По получении наследства он решил, что они от него избавятся, и приехал с Элеанор осмотреть его проформы ради. Он бросил один взгляд за окно кабинета, спросил себя, что делал глазами все эти годы, и признал свое поражение. Окончательно планы расстроил цейссовский бинокль дяди Роберта, находившийся все еще в отличном состоянии.

— Если не случится чего-то очень и очень радикального, — заметил он за ленчем жене, — я окончательно впаду в апатию.

— Звонила леди Ферлонг, спрашивала, может ли прийти к чаю, — сказала Элеанор. — Возможно, она окажется достаточно радикальной.

Леди Ферлонг была старейшиной Восточного Тисбери. Духовно она принадлежала к приходской общине основного Тисбери и своей миссией считала привлечение любого новоприбывшего к жизни прихода. Отдаленная родственница лорда Маркшира, она бестактно напускала на себя собственнический вид во всем, что касалось окрестностей. До конца чаепития было еще далеко, а Петтигрю уже обнаружил, как трудно ему не поддаться иллюзии, что он всего-навсего скромный арендатор, к которому явился с инспекцией хозяин, а не землевладелец или, во всяком случае, супруг землевладелицы, принимающий у себя равного, чьи поместья едва ли больше его собственных.

Но леди Ферлонг, пусть и склонная к диктаторству, была достаточно любезной, и того факта, что Элеанор ее маленькое владение досталось не через покупку, а по наследству, оказалось достаточно, чтобы она выросла в ее глазах. Когда же в дальнейшем выяснилось, что часть своего детства она провела в этом самом доме у тети и дяди и недолгое время ходила в ту же подготовительную школу, что и старший сын леди Ферлонг, атмосфера стала и вовсе сердечной. Леди Ферлонг сразу же определила для Элеанор «место», и с этого момента почувствовала себя совершенно свободно. Дело в том, что значительную часть своей жизни она употребляла на старания (все более и более затруднительные в нашем обществе) находить для людей должное «место» и явно была вне себя от радости, что на сей раз все получилось так легко, а результат вышел такой удовлетворительный. Приняв третью чашку чая, она перешла к делу. Элеанор уже познакомилась с пастором? Нет? Он зайдет. Он слегка озабочен, достаточно ли будет помощниц на летнем благотворительном базаре. Не захочет ли Элеанор взять на себя какую-нибудь палатку? Ну, возможно, браться за это еще слишком рано, но подумать надо. Вечером леди Ферлонг встречается с миссис Порфир, и они пройдутся по списку помощниц и посмотрят, где от нее будет больше пользы. Затем, разумеется, Женский институт[19].

Элеанор проявила неожиданное желание посещать Женский институт, если, конечно, его собрания не будут совпадать с репетициями Маркгемптонского оркестрового общества, которому она оставалась верна. К счастью, они не совпадали, и леди Ферлонг просияла, получив нового рекрута. Миссис Порфир пришлет ей расписание. Затем она перешла к защите притязаний Ассоциации нравственного благополучия и недавно основанного Комитета друзей Тисового холма, предназначенного оберегать сию достопримечательность от вандализма летних отдыхающих.

У Петтигрю голова пошла кругом. Он воображал себе Тисбери тихой гаванью, однако теперь тот представлялся водоворотом активности, в сравнении с которым улей показался бы вымершим. Очень скоро он узнал, что в отличие от улья Тисбери обязывает к работе оба пола. Британский легион имел тут свое отделение. Леди Ферлонг упомянет про Петтигрю полковнику Сэмпсону, который живет чуть дальше по той же улице. Петтигрю как раз из тех, кому будут рады в комитете. Полковник — местный секретарь, крайне ценный человек. И такой добросовестный. Он даже брал уроки машинописи, чтобы управляться с работой. К счастью, теперь необходимость отпала, ведь бумажную сторону взяла на себя миссис Порфир.

— Кто она, эта миссис Порфир? — рискнул поинтересоваться Петтигрю. Он успел заметить, что она была секретарем отделения Ассоциации нравственного благополучия, а кроме того, казначеем Комитета друзей Тисового холма. — Она весьма важная особа? Жена пастора?

— Господи помилуй, нет! — Леди Ферлонг позволила себе коротко посмеяться над его неведением. — Священник холостяк, слава Богу. А что до важной… Я бы миссис Порфир так не назвала. Но она очень добрая, достойная и полезная особа. (Если такая череда прилагательных не определила место миссис Порфир, то никакие другие слова не помогут.) Даже не знаю, как бы я без нее обходилась. Она в деревне всего три или четыре года, но уже сделалась совершенно незаменимой. Она вдова и целиком отдает себя добрым делам.

Покончив с характеристикой миссис Порфир, леди Ферлонг собралась уходить. Петтигрю ее проводил.

— У вас отсюда прекрасный вид, — с ноткой снисходительности заметила она на крыльце. — Конечно, не такой, как у меня. Из моих окон видно гораздо больше Друидовой поляны и меньше голого склона. Думаю, так много лучше. Можно почти забыть про отдыхающих.

— Да, кстати, — сказал Петтигрю, — кто живет в доме на вершине? Кажется, он называется «Альпы».

— О… миссис Рэнсом, — ответила леди Ферлонг. — Мне кажется, вашей жене не захочется с ней встречаться. До свидания, мистер Петтигрю. Очень рада была познакомиться.

Она забралась в свой древний двухместный автомобиль, не оставив Петтигрю сомнений в том, что миссис Рэнсом не могла занять какое-либо «место», так как занимала самую нижнюю ступень.

— Ах да, — крикнула из машины леди Ферлонг, — забыла сказать вашей жене: если вам понадобится курица, обращайтесь к мистеру Уэндону — участочек у подножия холма.

— Кажется, я его видел, — сказал Петтигрю. — Худосочный малый со светлыми волосами?

— Он самый. Упомяните мое имя, и он выберет вам хорошую. Мне нравится по возможности ему помогать. Странно, не правда ли, — она понизила голос, чтобы открыть прискорбный факт, — что он воспитывался с моим племянником в Хэрроу[20].

Печально качая головой от того, что некоторые люди так прискорбно не умеют удержать свое место, она уехала.

Петтигрю все еще восхищался игрой вечернего света на склоне, когда зазвонил телефон. Он уже повернулся, чтобы войти в дом, но столкнулся с выходящей к нему Элеанор.

— Кто-то тебя спрашивает, — сообщила она. — Сказал, что из приемной лорд-канцлера.

Если высокий титул на Элеанор произвел хоть какое-то впечатление, то муж лишь безразлично пожал плечами,

— Когда-то от подобного сообщения я был бы на седьмом небе, — сказал он. — Но в моем возрасте ожидать от них чего-то слишком поздно. Тем не менее…

Он вошел в дом и взял трубку.

— Петтигрю… Ах вот как? Очень жаль. Надеюсь, не сильно?.. Понимаю. Да, я вполне справлюсь. Где, вы сказали?.. Дидфорд? Вполне доступен. Я там буду… Да, квитанции о расходах пришлю вам… Очень хорошо. До свидания.

Трубку он повесил со странным выражением на лице — отчасти горьким, отчасти позабавленным. Потом сел и расхохотался.

— В чем дело? — спросила Элеанор.

— Джефферсон заболел. Его только что увезли в больницу с язвой двенадцатиперстной кишки.

— Звучит не слишком смешно. Кто этот бедный мистер Джефферсон?

— Он не мистер. Он судья суда графства. Они хотят, чтобы я его подменил. Семь гиней в день плюс расходы. Открытие сессии в Дидфорде завтра. Как ты и сказала, ничуть не смешно. Но все-таки…

Петтигрю высморкался, протер очки и снова посерьезнел.

— Двенадцать… нет, тринадцать лет назад я подавал на эту должность, — сказал он. — Меня отклонили — думаю, потому, что, мол, староват, к тому же считали шельмой. Если бы вместо Джефферсона взяли меня, я уже почти заработал бы пенсию. А теперь он сломался, и хотят, чтобы я его заменил. Ну не странная ли штука жизнь?

Петтигрю взглянул через окно на длинный гребень Тисового холма, четкий и ясный на фоне темнеющего неба.

— Мне его будет не хватать, — сказал он. — А впрочем, суд — это тоже способ познакомиться с соседями.

Глава вторая МЕНДЕЛИЗМ В СУДЕ ГРАФСТВА

Дидфорд — его полное название. Дидфорд-Парва (Дидфорд-Магна — крошечная и всеми забытая деревушка выше по долине) — маленький ярмарочный городок, деловой и торговый центр округа, в котором находится Тисбери. А еще это центр окружного судопроизводства. Местные судьи на еженедельных сессиях разбирают тяжкие и мелкие уголовные нарушения жителей округа. Их гражданских диспутов едва хватает для оправдания визита судьи из суда графства раз в месяц. Фрэнсис Петтигрю, недавно назначенный заместитель этого судьи, занимая свое кресло в захудалом зальчике, подумал, что ему даровано малой кровью быть посвященным в таинства судопроизводства. Список дел на слушания был коротким, и, помимо полудюжины или около того стряпчих, сидящих за отведенным им столом, собралось не более двадцати человек.

— Слушается дело, — рявкнул секретарь суда откуда-то из-под судейского возвышения, — «Спокс против Грэнтли». — Он повернулся и сунул на стол судье голубую бумагу.

На место свидетеля прошел вразвалочку кряжистый пожилой человек, похожий на бродягу, и не успел Петтигрю опомнится, как слушания начались.

Встал стряпчий с лицом как топор:

— От имени кредитора, ваша честь. Мистер Грэнтли, вы должны пятьсот девятнадцать фунтов. Вы в состоянии заплатить?

— Фунт в месяц, — спокойно сказал мистер Грэнтли.

— Сколько? — ахнул Петтигрю.

Очевидно, сочтя, что заместитель глуховат, представитель кредитора прогремел:

— Он предлагает фунт в месяц. Ваша честь поднимет до тридцати шиллингов?

— Да, если хотите, — слабо выдавил Петтигрю.

Обе стороны как будто были полностью удовлетворены. Кряжистый отрывисто кивнул и вразвалочку покинул суд. Петтигрю во все глаза смотрел ему вслед, недоумевая, какой тайной магией он выманил кредит пятьсот девятнадцать фунтов. Мистеру Грэнтли было уже за шестьдесят. Если платить по такой снисходительной ставке, сколько ему стукнет к тому времени, когда его долг наконец будет уплачен? Он старался подсчитать это в уме, когда вдруг сообразил, что голубой листок исчез и его место занял другой.

— «Инглсон против Уотса», — возвестил секретарь.

Топоролицый вскочил снова:

— Должник не явился. Перенос на следующее заседание с обычным уведомлением?

— Как вам угодно, — сказал Петтигрю. Право же, синекура да и только. Он взял себе на заметку спросить у секретаря, что такое «обычное уведомление».

Еще три или четыре должника стремительно сменили друг друга на месте свидетеля. Все они задолжали суммы, головокружительно несоизмеримые с их доходами, у каждого имелось не меньше четырех малолетних детей, которых надо кормить, и их долги касались в основном удовлетворения таких жизненных потребностей, как телевизор или обеденный гарнитур. Их кредиторы — или, как правило, представители кредиторов — охотно соглашались на предложения, обещавшие им возмещение в среднем за двадцать пять лет, в том случае, конечно, если выплаты будут производиться.

«Почему я всю жизнь тратил время и силы на оплату счетов? — подумал Петтигрю. — Просто уму непостижимо». Он приказал отправить еще одно обычное уведомление, а затем заинтересованно выпрямился, услышав знакомую фамилию.

— «“Мил и Молт лимитед” против Уэндона».

Синий листок запротоколировал решение о взыскании двадцати пяти фунтов двенадцати шиллингов восьми пенсов.

— Мистер Уэндон, как вы предполагаете выплатить свой долг?

Мистер Уэндон не предложил какой-либо суммы в месяц. Он просто обратил пару честных голубых глаз на судью и заметил:

— Факт в том, ваша честь, что корм был отвратный. Определенно плесневелый.

— Суть не в этом, — вмешался стряпчий — на сей раз не топоролицый, а багровощекий с усами, — который, как видно, делил с первым большую часть этой неблагодарной практики. — Совершенно не в этом. И против вас выдвинуто…

— Я едва из-за него трех молоденьких свинок не лишился, — продолжал мистер Уэндон. — Пришлось звать ветеринара. Я еще должен ему пятерку за труды.

Слушая, как он говорит, нетрудно было поверить, что Горацио Уэндон воспитывался с племянником леди Ферлонг в Харроу. Внешне, однако, он делал мало чести этой или другой привилегированной частной школе. Одет он был, возможно, чуть лучше мистера Грэнтли, но только самую чуточку, и был значительно грязнее. От места дачи показаний слабо веяло свиным навозом. Его лицо было не лишено достоинства, но имело безошибочное выражение человека, глубоко обиженного и смирившегося с тем, что его обида никогда не получит возмещения.

— Давайте-ка проясним, — сказал Петтигрю. — Насколько я понимаю, это счет за корм, поставленный вам…

— Если вы называете это кормом, то да.

— За который вы не заплатили.

— Конечно, нет. Вы заплатили бы?

— Давайте пока меня не касаться. Долг подали к взысканию?

— Вот именно.

— Вы сказали судье, что корм был некачественный?

— Сказал судье? Нет, меня там не было. У меня в тот день, кажется, свинья должна была пороситься. Так или иначе, я не пошел.

— И вам не пришло в голову проконсультироваться у юриста?

— Юриста? — Лицо мистера Уэндона являло собой верх презрения. — Нет уж, спасибо. С меня юристов хватит.

— Тогда, боюсь, вам придется заплатить.

— Если вы так говорите… — устало отозвался мистер Уэндон. Прения он прекратил явно с облегчением, словно не имея сил протестовать против судебных преследований, и лишь добавил: — Видели бы вы этот корм!

— А теперь, мистер Уэндон, — сказал багровощекий стряпчий, который метафорически закусил не удила, а буквально собственный ус во время этого пустого диалога, — как вы собираетесь выплатить свой долг?

— В том-то и суть. Я тоже про то. Как?

— Вы ведь фермер?

— Лично я предпочитаю называться мелким землевладельцем.

— Женаты?

— Господи помилуй, нет.

— Какая у вас арендная плата?

— Никакой не плачу.

— Ферма принадлежит вам?

— Вроде того. Разумеется, она заложена.

— Счет в банке имеется?

— Кредит превышен.

— Какие-нибудь прочие долги?

— Не стоят упоминания. Конечно, если не считать ветеринара.

— Какие-нибудь деньги вам причитаются?

Возникла заметная пауза, прежде чем прозвучал ответ на этот вопрос:

— Да, причитаются.

— Сколько?

— Восемь тысяч триста четырнадцать фунтов. — Уэндон оттарабанил сумму, как ребенок, заучивший урок.

Глядя на него, Петтигрю сообразил, что коснулись той самой обиды, которую он угадал, едва увидев этого человека. Ему очень хотелось узнать, что тут за история, но судопроизводство происходило слишком уж быстро, чтобы осведомляться.

— И когда вы ожидаете выплату?

Обреченность на лице Уэндона стала только отчетливее.

— Никогда, — ответил он.

— Тогда не тратьте время его чести. Каков ваш ежемесячный доход?.. Вы платите подоходный налог?.. Вы делаете?.. Вы имеете?..

После долгих препирательств, напомнивших Петтигрю погоню упорного, но неловкого терьера за исключительно верткой крысой, мистера Уэндона заставили признать, что он в состоянии выплачивать два фунта в месяц. Его уход знаменовал окончание слушаний дел неплательщиков, вызванных повесткой, и начались собственно судебные разбирательства.

Нынешние затруднения жителей Маркшира, как они отражены в производстве судов графства, заключаются, как и по всему Соединенному Королевству, в слишком большом числе людей на слишком малое число домов. Сегодня никто из пустивших однажды под свой кров кого-то на каких-либо условиях не может надеяться выселить его или ее, не обращаясь в суд. Петтигрю нисколько не удивился, обнаружив, что дела в его списке относились к тому типу, который в среде юристов известен как «дело о вступлении во владение». Первая порция дел была с точки зрения закона сравнительно проста: незадачливые ответчики просто изо всех сил цеплялись за жилье в надежде, что, когда поступит предписание о выселении, кто-нибудь, где-нибудь, как-нибудь придумает, куда им податься. В стремительной последовательности Петтигрю разобрал дело вдовы скотника с длинной вереницей детей, которая должна уступить место преемнику ее мужа, чтобы работа на ферме не остановилась; молодой супружеской пары, которая катастрофически затянула свое гостевание в крошечном, перенаселенном коттедже родителей мужа; дворецкого из большого дома, смертью хозяина оставленного растерянным и беззащитным в мире, которому не нужны дворецкие и который предлагал превратить господский дом в заведение для умственно отсталых. Покончив с этими мелочами (Петтигрю даже думать не хотелось, ценой каких тревог и мучений), столы расчистили для основного блюда дня — серьезных спорных случаев.

— Простое дело о лишениях, — весело сказан поверенный истца, когда вызвали первое из таких дел.

Петтигрю про себя застонал. Параграф 8 первого приложения к закону — это он уже знал наизусть. Одно из тех безнадежных дел, в которых он, Петтигрю, и никто другой должен решать, кому грозят большие лишения: жильцу, если он будет выдворен из дома, или домовладельцу, если не пустят в дом его. Он приготовился к худшему, и худшее не замедлило объявиться. Дело домовладельца было определенно душераздирающим. Такие ужасающие лишения приходилось терпеть ему и его семье, что Петтигрю поймал себя на мысли, как любой жилец может иметь наглость противиться столь внушительным притязаниям. Долго недоумевать ему не пришлось. Адвокат ответчика, когда настал его черед, предъявил доказательства чудовищного водопада бедствий, которые обрушатся на его клиентов, если они утратят жилище (две гостиные, две спальни, кладовая, буфетная и ватерклозет на улице). Немыслимо было бы их выселить. И Петтигрю пришлось об этом размышлять.

До окончания слушаний на стол ему легло шесть врачебных заключений. Четыре свидетельствовали об опасных заболеваниях, которыми страдали обе стороны и их соответствующие жены. Остальные объявляли о скором появлении новых членов в каждом семействе. Какая бы сторона ни преуспела, двум спальням и кладовой придется вместить по меньшей мере вдвое больше людей против того количества, для которого они предназначались. Проигравшим придется предположительно разбить палатки на Дидбери-Даунс. Таковы были — на заметку будущим историкам социума — жилищные условия Маркшира в год 1952-й от Рождества Христова.

Он вынес решение — в чью пользу, ему не хотелось даже думать. Он знал только, что не показал себя с лучшей стороны и не вершил справедливости просто потому, что в тех обстоятельствах справедливость была невозможна — разве справедливо наказывать безвинных людей за то, что живут в то время и там, где для них нет жилья? Потом он пошел на ленч, виновато размышляя о собственном уютном домике с гардеробной и запасной спальней для случайных гостей.

Дело «Тодмен против Порфир» возглавило список дел на вторую половину заседания. Тодмена представлял топоролицый, чья фамилия несколько неожиданно оказалась Очаровашкинс. Порфир явилась лично. Только когда ответчица вышла вперед, Петтигрю, поглощенный перспективой еще одного дела лишений, сообразил, что это, наверное, та самая добрая, достойная и полезная особа, про которую говорила леди Ферлонг. Он поглядел на нее с интересом и с удивлением заметил, что это сравнительно молодая женщина, лет сорока самое большее. Памятуя о прилагательных леди Ферлонг, он ожидал увидеть вдову под шестьдесят, хотя затруднился бы сказать, почему качества, названные леди Ферлонг, обязательно должны принадлежать человеку такого возраста. Ее нельзя было назвать красивой или хорошенькой, а ее платье, на неопытный взгляд Петтигрю, ничем не отличалось от одежды обычной работящей деревенской женщины. Но что-то в ее внешности привлекало внимание. Поискав определение, Петтигрю поймал себя на мысли, что самое уместное тут слово — «достоинство». Как раз достоинство, порожденное не самоуверенностью или самомнением — в тот момент миссис Порфир выглядела крайне нервно и непритязательно, — а непоколебимой честностью и цельностью натуры. «Добрая, достойная и полезная, — подумал он. — Все это про нее, но самое главное в ней — добрая».

Пришло время слушать мистера Очаровашкинса. Он был совершенно уверен в победе и, казалось, имел на то веские причины. Его клиент, мистер Джессе Тодмен, которого Петтигрю уже знал в лицо как владельца единственного гаража и заправочной станции в Тисбери, желал вернуть себе свой коттедж для дочери и зятя, недавно поженившихся и с дитем на подходе, но живущих в убожестве — в комнате над гаражом мистера Тодмена.

— Сомневаюсь, что ваша честь столкнется в моем деле с большими трудностями, — сказал мистер Очаровашкинс. — Миссис Порфир — вдова, насколько я знаю, не имеет иждивенцев, живет одна и занимает коттедж из четырех комнат. Она без особых затруднений может подыскать себе жилье, отвечающее ее скромным нуждам. С другой стороны, перед нами молодая семья, мечтающая обзавестись собственным домашним очагом и живущая в условиях, которые, уверен, ваша честь сочтет весьма нежелательными для того, чтобы растить детей. Мой клиент сочувствует миссис Порфир, но…

Сев на свидетельское место, мистер Тодмен очень успешно скрыл свое сочувствие к жилице, которое так великодушно приписал ему мистер Очаровашкинс. Это был невысокий жилистый человечек с ярко-желтыми волосами и жесткими зелеными глазами. Да, коттедж принадлежит ему, унаследован от отца почти сразу после того, как миссис Порфир вселилась. За мизерную плату, добавил он по собственному почину, да и та вся ушла на оплату ремонта, который заставил его произвести санитарный инспектор. С тех самых пор он просит ее съехать. Теперь муж его дочери вернулся из армии, а в его доме нет для всех места. На том, как ясно говорило выражение его лица, и делу конец.

— Какие-то вопросы к мистеру Тодмену?

— Нет, благодарю, сэр, — ответила миссис Порфир.

Для полноты картины мистер Очаровашкинс вызвал миссис Тодмен, высокую вялую блондинку. Она не могла вынести, чтобы в их доме жила семья замужней дочки, а что до младенца… Ведь просто повернуться будет негде, когда повсюду развешаны пеленки!

Поскольку от миссис Порфир вопросов опять не последовало, на месте свидетеля вслед за блондинкой тут же возникла ее дочь. Названная по современной маркширской моде, Марлен Дейрдре Бэнкс была уж чересчур очевидно в положении. Глядя на нее, Петтигрю мог только надеяться, что в случае необходимости выяснится, что судебный пристав, человек весьма компетентного вида и явно бывший полицейский, в дополнение к прочим своим навыкам прослушал также курс родовспоможения. Но она пережила свое краткое появление в роли свидетельницы без катастрофы и произвела на Петтигрю сравнительно пристойное впечатление парой очень ярких карих глаз и копной непокорных темных волос.

Заявление Марлен завершило выступление от имени истца. Петтигрю повернулся к миссис Порфир:

— Теперь мне хотелось бы услышать, что скажете вы, миссис Порфир.

Он слишком уж хорошо знал, что она скажет, и сердце у него стучало, когда он смотрел на это безмятежное, терпеливое лицо. Есть ли ей куда податься? Очевидно, некуда. Сегодня всем некуда податься. Но чем это поможет ей против беременности Марлен и явной невозможности растить ребенка в каморке над отцовским гаражом? Дело уже практически решено, вопрос заключается только в том, сколько времени ей дать, чтобы «подыскать иной вариант». Какое чудесное расплывчатое выражение! О том, как он посмеет взглянуть после этого в лицо леди Ферлонг, не хотелось даже думать.

— Мне очень жаль, что от меня всем столько проблем, — сказала миссис Порфир, — но факт в том, что мне некуда поехать. В Тисбери очень трудно найти жилье, — добавила она.

— Именно, — поощрил ее Петтигрю, но продолжения от миссис Порфир не последовало. Она уже изложила все доводы в свою защиту.

На том дело «Тодмен против Порфир» завершилось бы, если бы мистер Очаровашкинс, озабоченный оправданием гонорара, не вдохновился на перекрестный допрос.

— Вы живете в коттедже совершенно одна, верно? — обвиняюще спросил он. — В четырех комнатах! — Его тон придал спорному коттеджу размах Бленгеймского дворца. — Вам же не нужно столько места.

— О нет, нужно… Правда нужно.

— Почему вы не можете снять где-нибудь комнату?

— Это совершенно невозможно. Мне о стольком нужно заботиться.

— О стольком? Полагаю, свою мебель вы могли бы сдать на хранение.

— Это не только мебель, — мягко объяснила миссис Порфир. — Еще все мои бумаги… Я так много работы делаю. В меблированной комнате ничего не получится. Это было бы неуместно.

Перед Петтигрю вдруг предстало видение: деревенская домохозяйка просматривает конфиденциальную корреспонденцию Ассоциации нравственного благополучия. Да, это было бы крайне неуместно. Что ж, леди Ферлонг придется подыскать другого секретаря, вот и все. Жаль, но…

Мистер Очаровашкинс все еще развивал свою тему:

— Вдова без обременения… Вы ведь вдова, миссис Порфир? — Не получив ответа, он продолжил: — С вами ведь в этом четырехкомнатном доме никто не живет?

— Нет. То есть… Сейчас никто. — Последние слова были произнесены чуть ли не шепотом.

— Прекрасно. Итак, мадам, вы задумывались всерьез о том, чтобы подыскать другое жилье? Вы справлялись о возможности приобрести резиденцию?

«В судах графства, — подумал Петтигрю, — мы всегда приобретаем резиденции. Покупать дома мы предоставляем низшим расам, не имеющим законов».

— Я не могу себе это позволить.

— Вы уверены, мадам? В наши дни строительные общества предлагают очень привлекательные условия. У вас нет сбережений?

— Очень незначительные.

— Сколько именно у вас денег? Каков ваш доход?

По лицу миссис Порфир скользнула острая тревога.

«Честное слово, так нечестно, — подумал Петтигрю. — Она, наверное, чувствует себя так, словно ее раздевают на людях».

— Возможно, вы предпочтете написать сумму, — предложил он.

— Благодарю вас, сэр.

Миссис Порфир подали бумагу и карандаш, и после недолгих, но озабоченных подсчетов она написала две суммы, обозначающие соответственно капитал и доход с него. Глянув на ее скудное состояние, Петтигрю протянул листок мистеру Очаровашкинсу.

— Это все, что у вас есть? — не отступал мистер Очаровашкинс.

— Это все на свете деньги, какие есть в моем распоряжении. — Высокопарные слова она роняла в суд, как камешки в тихий прудик, закутавшись в свое странное достоинство точно в плащ.

Мистер Очаровашкинс сменил тактику:

— Нет ведь никакой особой причины, чтобы вам жить именно в Тисбери. Вы вполне могли бы поехать в любую другую часть Маркшира… Вообще в любое графство Англии.

Тут миссис Порфир дала волю словам и стала даже красноречива:

— Полагаю, в каком-то смысле это совершенно верно. Конечно, я привязана к моей работе в Тисбери, но, надо думать, сумела бы быть полезной в любом месте. Слава Богу, я всегда приносила пользу, где бы ни находилась. Но дело не только в этом, сэр. Понимаете, я очень люблю Тисбери. Я тут родилась. Я жила тут, пока не уехала, чтобы выйти замуж. Вот почему я вернулась, когда… когда осталась одна. — На мгновение она как будто забыла, где находится, и продолжила, обращаясь отчасти к Петтигрю, отчасти к себе самой, подхваченная потоком детских воспоминаний. — Мой отец был органистом в церкви Тисбери. Он позволял мне сидеть возле органа, когда я была маленькой. Я так любила бывать на хорах. Думаю, он был не самым лучшим музыкантом, но я считала его игру самой прекрасной на свете. — Она оглянулась, посмотрела за мистера Очаровашкинса, на скамью позади него, где сидели истец и его семья. — Он играл на вашей свадьбе, мистер Тодмен, — сказала она. — Помните? Это было давно, а кажется, только вчера. Четыре подружки в голубом, а миссис Поттс — вся в белом. Она была чудесной невестой, хотя мы все думали, что для вас она высоковата…

Право же, это совсем против правил! Джефферсон давно бы ее остановил. Петтигрю прокашлялся, чтобы вмешаться, но миссис Порфир остановилась сама. Замолчав, она промокнула глаза носовым платком. Пожав плечами, мистер Очаровашкинс сел и начал связывать бумаги. Совершенно ясно — дело было окончено. Петтигрю набрал в грудь воздуха, чтобы объявить свое решение. И в этот самый момент он почувствовал, как в нем с силой поднимается подозрение, что дела обстоят совсем не так, как кажется.

Заместитель судьи помедлил, наморщил нос, как собака, вынюхивающая слабый, неуловимый запах. Что-то странное было в этом на первый взгляд простом деле, но он никак не мог уловить верткую мысль. Он безотчетно отметил что-то во время слушаний, но не обратил на это сразу должного внимания. Вдобавок миссис Порфир обронила что-то в своих бессвязных замечаниях. Он оглядел притихший зал суда в поисках вдохновения. Его взгляд упал на Тодменов, сидевших рядышком. Спутанная темная копна волос Марлен у плеча матери. Его посетило смутное воспоминание об учебнике по теории Менделя, и две мысли внезапно слились у него в голове как дождевые капли и побежали ручейком по оконному стеклу.

— Мне бы хотелось, чтобы мистер Тодмен вернулся на место свидетеля, — сказал он.

Удивленный и раздраженный, мистер Тодмен снова вышел вперед.

— Всего два вопроса, — сказал Петтигрю. — Ваша жена была вдовой, когда вы на ней женились?

— Верно.

— Миссис Бэнкс ваша дочь или дочь от прошлого брака?

— Моя Марлен, — с чувством сказал мистер Тодмен, — никогда не знала другого отца.

— Верно. Но это не вполне…

— Я дал ей мой дом. Я дал ей мое имя. Это было двадцать два года назад. Тогда она была малышкой двенадцати месяцев от роду. Что еще мог бы сделать мужчина?

Петтигрю в который раз посмотрел на знакомые слова параграфа 8 первого приложения. Они были именно таковы, как он думал.

— Вы удочерили ее юридически?

— Нет.

Петтигрю глянул на мистера Очаровашкинса. Мистер Очаровашкинс медленно поднялся. На лице у него было выражение боксера, который вышел из своего угла, твердо зная, что в ближайшие несколько минут его отправят в нокаут.

— Вы можете обойти это затруднение? — спросил его Петтигрю. — Закон особо прописывает, что дом может быть затребован домовладельцем как место проживания его самого или его сына либо его дочери. Никакого упоминания о приемных я не вижу.

Мистер Очаровашкинс был слишком хорошим законоведом, чтобы тратить время на отстаивание невозможного утверждения. Оказав лишь символическое сопротивление, он признал свое поражение. Естественно, он счел нужным указать на то, что вел дело исходя из факта, что миссис Бэнкс — дочь мистера Тодмена. Петтигрю, естественно, принял его заверение, но спросил про себя, как человек с таким очевидным умом мог не знать, что по закону генетики у двух блондинов не может родиться брюнетка. Он уже удобно забыл, что сам чуть не проглядел этот факт.

— В пользу ответчицы, — объявил он. И испытал удовлетворение юриста, приняв неоспоримое решение соответственно букве закона, который, как и орден Подвязки, сам по себе ничегошеньки не стоил.

Тем не менее полчаса спустя, когда Петтигрю уже возвращался домой, он почувствовал, что было нечто сомнительное в странной маленькой драме, которая перед ним разыгралась. Редко случается, чтобы судья вообще дошел до сути дела. Колодец правды обычно слишком глубок для простого судебного отвеса. И теперь Петтигрю был уверен, что до сути он не докопался. Само по себе это его не обеспокоило бы. Его встревожило другое — собственная уверенность, что по ходу разбирательства миссис Порфир далеко не один раз… нет, не солгала, но погрешила против истины. А поскольку миссис Порфир произвела на него глубокое впечатление как женщина исключительных моральных качеств, он был озадачен и даже немного расстроен.

Глава третья МИССИС ПОРФИР У СЕБЯ ДОМА

Миссис Порфир всего на пару минут опоздала на автобус, который следовал от Рыночной площади в половине четвертого, и потому была обречена полчаса ждать следующего, стоя в начале растущей очереди. По ее виду было совсем непохоже, что она столь успешно, сколь и неожиданно для себя выиграла тяжбу. Миссис Порфир устала, была голодна и подавлена. У нее болела голова, и она остро нуждалась в чашке хорошего горячего чая. (В Дидфорде имелось достаточно чайных, но она уже потратилась на ленч, пока ждала разбирательства, и не могла второй раз в день поесть вне дома — это просто не укладывалось в ее миропонимание.) Женщина полная, она то и дело переносила вес с ноги на ногу, с тоской отмечая, как медленно ползут к трем стрелки на городских часах.

Оставалось ждать еще десять минут, когда неожиданно пришло избавление в облике очень грязного джипа. Он подъехал, содрогаясь и грохоча, и притормозил возле миссис Порфир. Поверх рева мотора она услышала голос Горацио Уэндона, который спрашивал:

— Подбросить вас до Тисбери, миссис Порфир?

Уэндон был в сравнительно веселом настроении. Большую часть денег, которые могли бы пойти на ежемесячную выплату присужденного ему долга, он потратил. Сначала попировал за ленчем в Дидбери, а затем довершил кутеж на фермерской распродаже по соседству. Фермерские распродажи были для него все равно что бутылка для прочих неудачников и почти столь же разорительными. Он не мог устоять перед манящей свалкой всякой всячины. Его участок и так был усеян хламом, который он уже накупил за бесценок, но теперь джип был загроможден новыми приобретениями. Наперекор прошлому опыту Уэндон верил, что однажды они понадобятся.

Освобождая место для пассажирки, он сбросил с сиденья рядом с собой рулон ржавой проволочной сетки. Миссис Порфир с благодарностью села, и джип непредсказуемыми рывками двинулся по Главной улице.

— Вы ведь были сегодня утром в суде, да? — спросил он, когда машин поубавилось и они наконец выбрались на шоссе. — У вас-то каие неприятности? Моими был негодный корм для свиней — я думаю, вы слышали.

— Мистер Тодмен вызвал меня в суд, — объяснила миссис Порфир. — Он хочет, чтобы я освободила коттедж для его Марлен.

Мистер Уэндон искренне посочувствовал:

— Плохо дело. Куда же вы поедете? В Тисбери без вас не обойтись, сами знаете.

— Судья сказал, я могу остаться. Кажется, то, что Марлен всего лишь приемная дочь, все изменило. Я, честно говоря, плохо поняла, и мистер Тодмен тоже не понял. Он так расстроен.

Горацио Уэндон смеялся редко, но и тогда обычно на чужой счет. Так поступил и сейчас.

— Готов поспорить! Это еще как его из себя выведет. И поделом старому разбойнику!

— Не надо так, — мягко сказала миссис Порфир. — Марлен правда нужен коттедж. Я была бы рада уехать, если бы могла.

— Держись, за что можешь, — ответил Уэндон. — Нечего в этом мире излишне миндальничать. Тодмен, если захочет, может подыскать дочурке что-то другое. Он достаточно богат, если судить по тому, сколько взял с меня за ремонт этой колымаги. А теперь, — он вновь впал в обычную свою депрессию, — наверное, начнет выжимать с меня деньги.

Больше они не говорили, до тех пор пока джип не остановился у двери оспариваемого коттеджа.

— Очень вам признательна, мистер Уэндон, — сказана миссис Порфир, выходя. — Не хотите зайти на чашку чая?

Толика нерешительности в ее голосе свидетельствовала, что она сознает непреложный факт: несмотря ни на что, мистер Уэндон все-таки принадлежит, пусть едва-едва, к высшему классу и может воспринять это приглашение как вольность. Уэндон, чьи несчастья обострили его классовое сознание, помешкал, прежде чем согласиться. Он соглашается, говорил он себе, потому что не хочет ее обижать. Но как же странно оказаться запросто в гостях у деревенской женщины! Когда он переступал порог, то не мог отделаться от чувства, что каким-то таинственным образом переходит Рубикон.

— Присядьте, пока я поставлю чайник…

Уэндон огляделся с некоторым удивлением. Комната была обставлена много лучше, чем он ожидал. Конечно, она была нелепо загромождена, но кое-какая мебель показалась ему очень и очень недурной. Массивный письменный стол в углу с аккуратными стопами бумаг был из красного дерева — такой не постыдился бы иметь его собственный отец. На стенах висели приличные картины…

Он как раз изучал одну, когда вернулась с чайным подносом миссис Порфир. Это была карикатура Шпиона[21] для «Вэнити фейр» — престарелый мужчина с пушистой белой бородой и внушительным фронтальным выступом держит в руке перьевую ручку, с которой капают чернила.

— Интересная у вас тут вещица, — сказал он. — Где-то я похожую видел. Это ведь карикатура на Генри Спайсера?

— Откуда мне знать, — уклончиво ответила миссис Порфир.

— Генри Спайсер, — не унимался Уэндон. — Писатель с Тисового холма, с которым когда-то так носились. — Потом, увидев, что миссис Порфир все еще смотрит на него непонимающе, добавил: — Как она к вам попала?

— Принадлежала моему мужу, как и все остальное, — коротко ответила она. — Вы пьете с сахаром, мистер Уэндон?

— Да, пожалуйста. И в уголке что-то написано. Такие каракули, ничего не разберу. «Искренне ваш…» Ей-богу! Это же автограф. Знаете что, миссис Порфир, это может стоить кругленькую сумму. Будь она моя, я бы ее продал.

— О нет, я не могу этого сделать. Не хотите ли сесть и выпить чаю, мистер Уэндон?

Хотя и не слишком быстро, Уэндон все-таки понял, что хозяйка не расположена обсуждать карикатуру. Он сел, и чай был поглощен по большей части в молчании. Едва позволили приличия, он встал, чтобы уйти.

— Извините, что так убегаю, — заметил он. — Но у меня нет времени. Я обещал кое-что сделать для миссис Рэнсом из «Альп». — Уходя, он еще раз оглянулся на карикатуру Шпиона. — Гадкий старикашка, — бросил он. — Что-то он мне напоминает, но не возьму в толк что. Я все равно думаю, вам следует его продать, сколько бы ни давали.

Миссис Порфир не попыталась его задержать. Долг гостеприимства уже помешал ей сделать то, что было в ее глазах много важнее чая. Когда Уэндон ушел, она не стала тратить время на мытье посуды, а снова надела видавшую виды черную соломенную шляпу и, выйдя из дома, спустилась по переулку до гостиницы «Ночлег охотника», перешла улицу и прошла за церковную ограду.

Внутри церкви было холодно, царил полумрак. Аляповато-яркие витражи, которыми благочестивые реставраторы девятнадцатого века украсили норманнскую постройку, пропускали лишь малую толику слабого весеннего солнышка. Миссис Порфир постояла у западного нефа, пока ее глаза не привыкли к полумраку, и покой, который церковь неизменно ей приносила, снизошел на нее. Она заметила, что за решеткой хоров, к северу от алтаря, горит электрический свет. Похоже, в часовне Харвилов. Посетители всегда ходили посмотреть тамошние надгробия. Миссис Порфир, обожавшая старую церковь невзирая на витражи безоговорочно, часовню Харвилов любила меньше остального. На взгляд миссис Порфир, эта часовня с ее рядами чопорно скульптурных сквайров и леди, которые возлежали на своих саркофагах и даже выстроились вдоль стены, совсем как пассажиры в вагоне третьего класса, больше походила на музей, чем на храм. Она прошлась взглядом по церкви. Пора подумать о цветах к Пасхе. Не забыть напомнить леди Ферлонг, чтобы она в этом году привезла свои вовремя. На прошлую Пасху они появились, когда почти все уже было расставлено, и крайне неловко было уговаривать миссис Бленкайрон убрать с алтаря ее арумы, чтобы освободить место лилиям леди Ферлонг. Тут миссис Порфир виновато напомнила себе, что сегодня пришла в церковь не по этому поводу.

Она вспомнила свои бессвязные мысли, прошла к скамьям и опустилась на колени в молитве. На коленях она простояла очень долго.

Когда она наконец поднялась на ноги, головная боль прошла и даже жажда чая временно позабылась, а еще она заметила, что в часовне Харвилов все еще горит свет. Посетители редко задерживались там так долго. Один мертвый Харвил мало чем отличался от другого, и любопытство бывало быстро удовлетворено. Скорее всего посетители забыли погасить за собой свет. С другой стороны, если они еще там, то для туристов ведут себя на удивление тихо, а значит, у них на уме дурное. В таком случае ее очевидный долг принять меры.

Миссис Порфир тихонько пошла по проходу. Повернув налево прямо перед решеткой хоров, она вошла в часовню. Поначалу она решила, что там пусто, но потом, осторожно выглянув из-за высокого ренессансного саркофага, увидела коленопреклоненную фигуру прямо под северным окном. Ковер был свернут, и незнакомец бодро возил короткой черной палочкой по длинному листу бумаги, прижатому в уголках стопками молитвенных подушечек и требников.

Рельефная плита с изображением сэра Гая Харвила в последние годы сделалась знаменитостью среди поклонников английских мемориальных досок как крепкий, пусть и не выдающийся, образчик работы пятнадцатого века. Миссис Порфир знала о существовании этой плиты, хотя так и не потрудилась ее рассмотреть. Но сейчас она понимала, что вблизи плиты что-то происходит, и первым ее умозаключением было, что у чужака действительно на уме дурное. Твердым шагом она пошла вперед и сказала так громко, как позволяло ей уважение к святому месту:

— Что вы тут делаете?

Незнакомец вскочил, и миссис Порфир с облегчением увидела, что перед ней юноша лет семнадцати, не больше. Для своего возраста он был высоким и худым, носил очки и казался совершенно хладнокровным.

— Добрый вечер, — вежливо сказал он. — Я вас слышал, но решил, это служка пришел закрывать. Я делаю оттиск с плиты.

— Выносить что-либо из церкви без разрешения запрещено, — сообщила миссис Порфир.

Юноша посмотрел на нее страдальчески:

— Разумеется, у меня есть разрешение. Я спрашивал в воскресенье у пастора. Он сказал, я могу прийти в любое время, когда нет службы. И, собственно говоря, я ничего из церкви не выношу. Только переведенное с плиты. Совсем как фотография, только много лучше. Я уже почти закончил. Хотите посмотреть?

Отступив от листа, он гордо предъявил плоды своих трудов. Миссис Порфир недоуменно поглядела на окольчуженную фигуру сэра Гая, исключительно суровую в черно-белом цвете.

— Какая уродливая, — заметила она.

— Очень и очень недурной оттиск, — запротестовал юноша. — Подол у кольчуги, возможно, немного смазан, но плита там сильно затерта. Латный воротник вышел очень хорошо. Я думал, будет чуть мудренее.

Он вернул требники и молитвенные подушечки на положенные места, убрал в карман палочку графита и свернул бумажную полосу.

— Что вы собираетесь с ним делать? — спросила миссис Порфир.

— Повешу у себя в комнате. У меня уже собралась вполне приличная коллекция. На прошлой неделе я сумел раздобыть Стока д’Эбертона. — Имя он произнес с почтительным придыханием. — Ничего великого в Маркшире, конечно, нет, но, согласно Бутеллу, есть две довольно любопытные плиты в Дидфорд-Магна. Попробую на следующей неделе перевести их на бумагу. — Он развернул над сэром Гаем ковер и вежливо добавил: — Боюсь, я вам наскучил.

Миссис Порфир этого не опровергла, но смотрела на него с интересом.

— Я ведь видела вас в церкви в прошлое воскресенье. Вы гостите в этих местах?

— Пожалуй, правильнее сказать, что я здесь живу, когда не в колледже. По крайней мере думаю, что и дальше буду тут жить. Я из «Альп».

— Вы молодой мистер Рэнсом?

— Моя слава явно меня опередила, — степенно сказал юноша. — Да, я Годфри Рэнсом.

— Мне бы хотелось знать, — неуверенно начала миссис Порфир. — То есть священник меня спрашивал… Как по-вашему, миссис Рэнсом согласится помочь с прохладительным на летнем базаре? Мне не хотелось ее беспокоить, но, может быть, вы спросите? Моя фамилия Порфир… Миссис Порфир.

— Конечно, спрошу. К сожалению, я не слишком хорошо знаю мою мать, но сомневаюсь, что это в ее духе. Однако от попытки вреда не будет.

Он пошел к выходу из часовни. Миссис Порфир последовала за ним.

— Никогда не слышала, чтобы молодой человек ваших лет говорил, что не знает собственной матери, — сказала она у хоров. — Мне это представляется неестественным.

— Детство у меня было несколько необычное, — коротко объяснил он. — Кстати, я заметил — на алтаре шесть подсвечников. Ваш пастор получил их как пожертвование?

— К сожалению, не могу вам сказать. Не знаю.

— Я спросил только потому, что отец одного моего приятеля по колледжу — канцлер епархии. У них таких подсвечников ужасно не хватает. Лично мне решительно все равно.

Они попрощались у дверей церкви. Миссис Порфир оставила Годфри прилаживать бумажный рулон к багажнику довольно потрепанного велосипеда и отправилась домой. Сначала помыла посуду, тщательно смела крошки, которые мистер Уэндон оставил на память о своем визите, а потом села за стол и открыла пишущую машинку. Столько всего надо успеть. Первым делом она разобралась с почти нечитаемой рукописной повесткой дня, составленной полковником Сэммсоном для предстоящего собрания Британского легиона. Затем составила несколько воззваний, призывающих друзей Тисового холма к подпискам. Настал черед обратиться к заботам Ассоциации нравственного благополучия. И тут в ее входную дверь, служившую также дверью в гостиную, постучали.

На пороге стоял мистер Тодмен; его желтые волосы ерошил вечерний ветерок, жесткое личико было решительно и бледно.

— Входите, мистер Тодмен, — вежливо предложила миссис Порфир. — Не хотите присесть?

Мистер Тодмен присесть не хотел. Он встал посреди комнатки и тут же перешел к делу.

— Миссис Порфир, — начал он, — вы возьмете триста фунтов?

— За что, мистер Тодмен?

— За эту конуру, миссис Порфир. Это больше той цены, которую заплатил мой папа.

— Это меньше суммы, за которую я могла бы получить любое другое жилье, мистер Тодмен, учитывая, какие сейчас цены. Вам это известно.

— Может быть, миссис Порфир, но так уж вышло, что это мой дом. А вы об этом забываете. Я предлагаю вам три сотни за то, чтобы вы съехали.

— Я не могу так поступить, мистер Тодмен.

— Вот что я вам скажу, миссис Порфир. Возьмите комнату над гаражом, где сейчас Марлен… и три сотни в придачу. Это хорошее предложение, верно?

— Я и не говорю, что плохое, мистер Тодмен. Но так не получится; вы сами знаете, что не получится. Мне бы хотелось помочь Марлен, но я не могу, мне нужен этот дом. Он мне дороже денег. Так я и сказала судье.

— Судье, как бы не так! — Мистер Тодмен пришел в такое возбуждение, что ради разнообразия отошел от одного из правил вежливости Тисбери: каждый раз повторять имя лица, к которому обращаются. — Что он понимает? Да и судья он не настоящий, а просто глупый старикан, которого вытащили из канавы, чтобы сидел в кресле и не давал людям вступить в их законные права!

— Я ничего не могу поделать, мистер Тодмен. Если закон говорит, что я могу остаться, я останусь, пока не подыщу себе другое место.

— И когда это будет?

— Не могу сказать, мистер Тодмен. Возможно, очень скоро. Возможно, нет.

Мистер Тодмен сменил тактику.

— Вы уйму лжи нагородили сегодня в суде, — сказал он.

Миссис Порфир вздрогнула, вырванная из безмятежности, которую хранила до сего момента.

— Что вы этим хотите сказать, мистер Тодмен? — воскликнула она. От страха ее голос стал пронзительнее.

Мистер Тодмен понял, что его выстрел наугад попал в цель, но явно был не способен воспользоваться преимуществом.

— Уйму лжи, — повторил он. — Я все слышал, и другие тоже. Вам бы надо быть поосторожнее, говорю вам, миссис Порфир.

— Я поклялась на Библии говорить только правду, — твердо ответила миссис Порфир. — И если я сказала хоть слово неправды, — она оглянулась по сторонам, помешкала, но продолжила с вызовом: — пусть Бог разразит меня на этом самом месте!

Мистер Тодмен был ошарашен. Он с надеждой посмотрел на нее, проверяя, примут ли ее вызов, и, увидев, что противница все еще сидит на стуле и как будто жива-здорова, медленно направился к двери. Но ему еще было что сказать напоследок.

— Я ухожу, — заявил он, — но помяните мое слово, миссис Порфир. Моя Марлен тут поселится так или иначе, и очень скоро. Закон там или не закон. Я вас предупреждаю.

— Через мой труп, мистер Тодмен.

— Если хотите, миссис Порфир!

Дверь за ним захлопнулась.

Миссис Порфир вернулась за письменный стол и вставила новый лист в пишущую машинку. Но понадобилось некоторое время, прежде чем она взяла себя в руки, чтобы возобновить работу. «Уйма лжи!» — повторила она про себя. Никто раньше даже предположить подобного не смел! А теперь… Но она же не лгала… Такое ложью не назовешь… И потом, она ведь все объяснила Богу в церкви, и он ее заверил, что понимает. Ее совесть чиста, как всегда. Но поймет ли мистер Тодмен, если когда-нибудь узнает? И тот милый немолодой джентльмен, который так странно на нее посмотрел, а затем сказал, что она может остаться в коттедже? Почему Господь предрешил возложить такую ношу на свою слабую служанку Марту Порфир? Она глянула в настенный календарь. Уже не долго осталось, прошу, Господи!

Она начала печатать письмо от имени Ассоциации нравственного благополучия и за этим занятием забыла собственные заботы. Но они вернулись снова, когда после дел на благо других пришлось заняться личными делами. В груде бумаг у нее на столе имелось письмо, которое пришло сегодня утром на ее имя из фирмы лондонских стряпчих.

«Мадам… — начиналось оно. — Нами получено уведомление…»

Она читала и перечитывала строки, покачивая головой в тупом отчаянии. Слова и цифры колыхались у нее перед усталыми глазами.

Совершенно несчастная, она наконец собралась с духом написать ответ.

Глава четвертая ОЧАРОВАТЕЛЬНАЯ МАТЬ

Узкая извилистая дорожка ответвляется от шоссе за коттеджем Генри Спайсера. Оттуда она поднимается в долину, разделяющую северный склон Тисового холма надвое, но чтобы крутить педали, подъем там слишком крутой даже для самого атлетического юноши. Годфри Рэнсом на особенный атлетизм не притязал. У первого же поворота он спешился и покатил сэра Гая Харвила наверх. Он не слишком спешил и у каждого второго поворота позволял себе перевести дух. Он уже опоздал к чаю, но сомневался, что мать поднимет из-за этого шум. Как он сказал миссис Порфир, он не слишком хорошо ее знал, но за последние несколько дней понял, что при всех ее недостатках суетность к ним не относилась. Определенно очко в ее пользу.

Если подумать, рассуждал Годфри, скользя взглядом по темным верхушкам тисов, спускающихся к долине Диддер, у его матери немалое число очков в ее пользу — гораздо больше, чем можно было бы предположить по намекам, которые его отец бросал время от времени. В методичной своей манере Годфри взялся их перечислять. Во-первых, она исключительно привлекательна. Даже его отец не мог этого отрицать. Более того, она умна. Жаль, конечно, что ее не научили применять свой ум где следует, но ее не одурачишь. И наконец, она, несомненно, добра. Это самое важное качество из всех, оно перевешивает всякие мелочи — например, ожидание от него пунктуальной явки к чаю. Это, конечно, не все, но для начала достаточно. В целом нет причин, чтобы пасхальные каникулы не удались. В любом случае эксперимент обещает стать интересным. Подхватив велосипед, он продолжил подъем.

Мэриан Рэнсом в этот момент безмятежно сидела в салоне, курила и рассматривала бокал хереса. Она думала о Годфри, но, как он справедливо предположил, не слишком из-за него переживала. За свою крайне разнообразную жизнь она редко из-за чего-либо переживала. Когда ее брак с профессором Рэнсомом обернулся прискорбным провалом, она тихо оставила его ради его университетского коллеги помоложе. Последовавшие затем суету и переживания, а они были немалые, она предоставила другим. Если она и жалела, что оставила своего двухлетнего сына его отцу, то о том не говорила. Взлеты и падения в течение следующих пятнадцати лет ни в коей мере не умалили ее невозмутимости. Когда, после внезапной смерти профессора, Годфри осенило, а не погостить ли у нее на каникулах, она, как и всегда, готова была принять предложенные ей новые впечатления. До сего момента она о том не пожалела, извлекая некое недоуменное удовлетворение из наблюдений, что строго академическое воспитание способно сотворить из ее плоти и крови.

Бокал был почти допит, когда наконец появился сын.

— Так-так, Годфри, — сказала она лениво-мурлыкающим тоном, — судя по твоему виду, херес пойдет тебе на пользу. Чай накрыли и убрали давным-давно.

— Собственно говоря, мне не слишком хочется хереса, — отозвался Годфри. — Я попрошу Грету заварить мне чаю.

— Только будь осторожен, ладно? Сам знаешь, как темпераментны эти австрийцы. Она в любой момент может заявить, что увольняется.

— Все будет хорошо, — уверенно ответил Годфри. — Я расскажу ей немецкий анекдот, и она сделает все, что угодно.

Он отсутствовал довольно долго, но вернулся с заставленным подносом. Миссис Рэнсом посмотрела на него с завистью.

— А мне она сказала, что заварных пирожных не осталось, — заметила она. — Наверное, приберегала их для себя. История была смешная, Годфри?

— Ее как будто позабавила. Она рассказала мне две в ответ. Одна, — он нахмурился, атакуя пирожные, — была не слишком приличная.

— Мой бедный Годфри! Какая, наверное, была для тебя мука. Но сколько всего я упускаю, не зная немецкого! Как-нибудь ты должен меня поучить. Не испорть себе аппетит перед обедом. Милый мистер Уэндон только что привез свиной отруб. Грета собирается приготовить из него что-то очень континентальное.

— Этот милый мистер Уэндон однажды сядет в тюрьму за незаконный забой свиней, мама. Ты правда думаешь, что стоит его поощрять?

Миссис Рэнсом широко открыла от удивления прекрасные глаза.

— Господи помилуй! — воскликнула она. — Такому тебя в школе учат? Я думала, только греческому, латыни и так далее.

— Конечно, забивать свиней нас не учат, — серьезно ответил Годфри. — Но только логично, что если кто-то привозит к задней двери куски свинины, то рано или поздно он попадет в неприятности.

— Гм, я разочарована, вот и все. Я планировала устроить тебе сюрприз, а теперь, полагаю, ты откажешься есть из принципа, что…

— Я вовсе не говорил, что не буду есть, мама. Я только указал…

— Вот только я ни за что не подумала бы, что взять из жалости кусок мяса хуже, чем клянчить у Греты пирожные с кремом, рассказывая ей скабрезные анекдоты.

— Право, мама!

Подняв глаза, Годфри увидел, что мать смеется. Он резко осекся, вид у него сделался глуповатый, да и чувствовал он себя так же.

— Прости, Годфри, — улыбнулась миссис Рэнсом. — Не обращай внимания, что иногда я тебя дурачу. Что до свинины, то я знаю, с моей стороны это очень скверно, но я скверная женщина, и тебе придется к этому привыкнуть. Мне так жалко бедного мистера Уэндона. Гадкий судья только что сказал ему, что придется заплатить огромную сумму, которую он на самом деле не задолжал, и нельзя винить его за попытку как-то ее возместить. И вообще, он же не обычный свинарь. Он учился в твоей школе.

— Он учился в Харроу, — высокомерно возразил Годфри.

— Это ведь одно и то же, верно? То есть такого же уровня… Нет, Годфри, не брани меня. Следовало бы помнить, что есть вещи слишком святые, чтобы с ними шутить. А теперь расскажи, чем занимался сегодня. Отпечаток плиты удался?

— И даже очень. Хочешь посмотреть?

Миссис Рэнсом покачала головой:

— Лучше не надо. Я только выведу тебя из себя, сказав что-нибудь невпопад. Сегодня я достаточно тебя донимала. Попробуй показать его Грете, если хочешь. Возможно, она найдет что сказать о нем неприличное.

— Я кое с кем познакомился в церкви. С некой миссис Порфир.

— Миссис Порфир? Да, я ее знаю… Бедная миссис Порфир.

— Мне она показалась довольно милой.

— Она такая и есть. Верх совершенства, просто имперский пурпур. В целом, боюсь, слишком для меня хороша. Она пыталась продать тебе лотерейный билет в качестве пожертвования на новую крышу или еще что-нибудь?

— Не совсем. Но она упомянула летний базар. Пастор хочет знать, не поможешь ли ты с прохладительным.

— Пастор, наверное, впал в маразм! Никогда не слышала подобной ерунды. Серьезно, Годфри. Можешь себе представить, как я продаю лимонад на церковном базаре?

— Почему бы и нет? — галантно ответил Годфри. — Уверен, ты бы выглядела премило.

— Разумеется, я выглядела бы премило, как ты выражаешься. И у всех дам Тисбери, которые, несомненно, будут выглядеть преотвратительно, случится при виде меня припадок. Потому что я не респектабельна, Годфри. Пойми это наконец. Я не годна для знакомства с леди Ферлонг, миссис Еще-Лонг, миссис Еще-Еще-Лонг и со всеми прочими. Думаю, твой отец хотя бы раз про это упоминал.

— Ну… да, — сказал Годфри, порозовев от смущения. — Вроде говорил.

— Прекрасно. Тогда не пытайся делать вид, что факты не существуют, потому что тебе они не нравятся. Это была слабость твоего отца, который на удивление был похож на тебя и слишком для меня хорош, — сказала она с легким придыханием. — Я поднимусь наверх полежать перед обедом — еще кое-что, чего ни одна респектабельная женщина сегодня не делает. Вот это тебя пока развлечет — «Литературное приложение» к «Таймс». Мальчишка, наверное, доставил его по ошибке.

— На самом деле я его выписал, — объяснил Годфри. — Надеюсь, ты не против?

— Против? Конечно, нет, если только не надумаешь читать мне оттуда вслух. Будет совсем как в старые времена. Я уже столько лет не видела этой нудной газетенки.

Нежно поцеловав сына в макушку, она исчезла.

— Кстати, — сказала миссис Рэнсом вечером, — я пригласила погостить одного друга. Раньше, вероятно, следовало упомянуть. Ты уверен, что это не нарушит твоих планов?

— А должно? — спросил Годфри, который после превосходного обеда из противозаконной свинины чувствовал себя в мире со всем миром.

— О, не знаю. Я просто подумала, что может, вот и все.

— Это друг или подруга?

— Я ведь сказала — друг. Подруг у меня нет, как ты, наверное, уже понял. Ты не шокирован?

— Милая мама, надеюсь, я достаточно широких взглядов.

Миссис Рэнсом не сумела сдержать смешка. Мальчик такой же курьезный, как его отец. Потом она снова посерьезнела.

— Его зовут Пурпур, — нарочито взвешенно и с нажимом сказала она. — Хамфри Пурпур.

— Да?

— Ты о нем не слышал?

— Не могу сказать. Мне следует знать фамилию?

Судя по лицу миссис Рэнсом, у нее от сердца отлегло от такого невежества.

— Ну, все случилось давным-давно, ты тогда был еще мал. Некогда он был… известен. Надеюсь, он тебе понравится.

— Не сомневаюсь. — Но было что-то в манере матери, от чего в голос Годфри все же закралось сомнение. — Когда он приедет?

— Я не совсем уверена, когда он будет… Возможно, завтра. Во всяком случае, через день-два. Не думаю, что он станет сильно тебе докучать. Он приедет действительно отдохнуть.

Они заговорили о другом, и вскоре Годфри поднялся в свою комнату. Перед тем как раздеться, он снял со стены одну из любимых матерью акварелей и приколол на ее место сэра Гая Харвила. В кровати он лежал некоторое время без сна, читая «Литературное приложение». Очарование этого издания в том, что читатель никогда не знает, с каким аспектом знания столкнется в следующей колонке. Годфри со всеядным пылом своего возраста прочел передовицу о нонконформизме девятнадцатого века, строгий разбор подтверждения теории ренты Рикардо и благосклонную заметку о новом издании «Полихроникона» Хигдена. Оттуда он перешел к блюду полегче — списку мемуаров, отрецензированных разом. Он уже почти засыпал, когда его внимание привлекла недавно услышанная фамилия. Рывком заставив себя проснуться, он перечитал абзац еще раз:

«Среди многого, не представляющего большого интереса, сэр Джон добавляет ценный, но мелкий факт в новейшую историю, когда раскрывает, какую роль сыграл будущий премьер-министр в разоблачении скандала, положившего конец карьере Хамфри Пурпура. ЧП, внезапный и постыдный конец».

Далее рецензент не пояснял. По всей очевидности, афера Хамфри Пурпура была из тех, которые просто полагается знать всем и каждому, как и многое другое. Но и написанного достаточно. Этот Пурпур, друг матери, — негодяй. Воображение Годфри, всегда живое, нарисовало полдюжины зловещих преступлений, в которых мог быть повинен предполагаемый второй гость в доме. «Право, — сказал он себе, — я, конечно, широких взглядов, но есть же пределы!» Утром он очень серьезно поговорит с матерью.

Погасив свет, он тут же уснул.

Глава пятая ХАМФРИ ПУРПУР

Судья Джефферсон все еще болел, и его заместителя снова и снова вызывали занять его место. Петтигрю колесил по всему графству. Он переходил из залов ратуш, где гуляли сквозняки, в залы, где свидетели тщетно состязались с ревом дорожного движения снаружи, или в душные полицейские суды, гудящие от лая запертых в клетках бездомных собак. Что ни день его призывали решать неразрешимое, угадывать истину среди соревнующихся лжесвидетельств, распределять смехотворные доходы на бесчисленных кредиторов или выяснять, что заставило две стоявшие машины, каждая из которых прижалась к своей обочине, разбить друг друга вдребезги посреди трассы. В промежутках он находил время распорядиться об усыновлении десятка младенцев. Он от души наслаждался.

Последнее слушание перед пасхальными каникулами проходило в Маркгемптоне. В старом зале выездного суда Петтигрю пришлось выслушать длинный и бесконечно скучный диспут касательно счета от портнихи. (В неведении своем он не сознавал, что все связанное с женской одеждой автоматически становится новостью с большой буквы, и был поражен, увидев отчет о процессе в утренней газете, сдобренный немалым числом судебных острот — он не помнил, чтобы они срывались с его уст.) С делами он покончил как раз вовремя, чтобы поспеть на один из поездов, которые неторопливо пыхтят из Маркгемптона по боковой ветке, идущей через долину Диддер. В тот момент, когда он занял свое место, на другую сторону платформы с грохотом влетел лондонский экспресс. Выглянув в окно, Петтигрю мельком увидел, как из вагона первого класса вышел мужчина средних лет. Пассажир терпеливо подождал, пока не привлек внимание носильщика, и протянул ему очень маленький чемодан — по всей видимости, единственный багаж, какой имел при себе. Следуя за носильщиком, он беспечным и легким шагом пересек платформу, вошел в купе Петтигрю и, сев в противоположном углу, вознаградил носильщика за труды полукроной. Трудно было сказать, кто из них двоих был больше доволен сделкой.

Мгновение спустя поезд тронулся. Новый пассажир извлек огромную сигару, которую раскурил с почти чрезмерным удовольствием. Петтигрю поглядел на него с интересом — интересом, не лишенным толики зависти. Он редко видел, чтобы кто-то в зрелых годах был так совершенно счастлив, как этот незнакомец. Казалось противоестественным, что в эту эпоху и в этом полушарии человек способен быть столь довольным собой и своим окружением. Он смотрел через окно на ползущие мимо пригороды Маркгемптона и лучился от радости, словно видел самые прекрасные здания на земле. Он оглядывал грязное купе с замусоленными стенами и с засиженными мухами рекламными плакатами отдаленных достопримечательностей, и даже они, похоже, вызывали его восторженное одобрение. От одного его вида светлело на душе. И самое лучшее, с точки зрения Петтигрю, было то, что он довольствовался созерцанием мироздания и упивался им молча. Тот факт, что он не попытался умножить свое удовольствие, хотя бы словом обратившись к попутчику, опровергало первое впечатление Петтигрю, что перед ним просто американский гость, наслаждающийся странностями чужеземного пейзажа, и еще не знакомого с нормальным тарифом английских носильщиков.

«Странно, — сказал себе Петтигрю, — но я уверен, что где-то этого малого уже видел, но, разрази меня гром, не могу понять где». Он внимательнее всмотрелся в попутчика поверх вечерней газеты. Это был невысокий полнолицый господин в опрятном костюме, который сидел на нем довольно свободно. Глаза у него были очень блестящие, выражение лица оживленное, но по контрасту к ним щеки казались дряблыми, а кожа — чересчур бледной. Нездоровый вид, подумал Петтигрю. Это наводило на мысль… О чем, собственно? После дня в суде в голове у него звенело, и искомое звено опять ускользнуло. Он задремал.

Когда Петтигрю встал, чтобы выйти на своей станции, его спутник последовал за ним и опять ждал на платформе, пока подойдет носильщик и возьмет его багаж. Выходя из станционного здания, Петтигрю увидел мистера Тодмена за рулем высокого старомодного седана, парадной повозки Тисбери для свадеб, похорон и выдающихся гостей. Бесстыдно любопытный, он помешкал у дверей и со временем был вознагражден появлением незнакомца.

— Вы, джентльмен, в «Альпы», сэр? — спросил мистер Тодмен.

— Именно в «Альпы», — последовал ответ густым сочным баритоном.

Есть голоса, которые запоминаются лучше лиц. Этих трех слов хватило, чтобы Петтигрю в точности вспомнил, кто говорящий и где он видел его в последний раз.

— Будь я проклят! — пробормотал он, когда парадный экипаж отъехал.

В это же время такое же восклицание вырвалось и у носильщика, уставившегося на щедрые чаевые в своей ладони.

— Мы приобрели нового и любопытного соседа, — сказал тем вечером Петтигрю жене. — Хамфри Пурпур гостит в «Альпах».

— Пурпур? Я думала, его посадили в тюрьму.

— Посадили, на семь лет. Мошенничество с Фондом семейного соцобеспечения. Его, наверное, только-только выпустили. Судя по его виду, тюрьма не пошла ему на пользу. Я имел удовольствие ехать с ним в поезде.

— Каков он из себя?

Прежде чем сформулировать свое мнение, Петтигрю задумчиво сморщил нос.

— Черствый, эгоистичный негодяй, — сказал он наконец. — Он несет с собой разрушение и беды, где бы ни очутился. Человек исключительного обаяния, щедрый и добросердечный.

— Ну? — подстегнула Элеонор. — Который из них? Не может же он быть и тем и другим одновременно.

— А вот и может. Именно потому он так опасен.

* * *

Поразмыслив, Годфри решил отложить серьезный разговор с матерью о неизбежном будущем госте. Он нисколько ее не боялся, но очень не хотел, чтобы над ним смеялись, а он подозревал, что как раз смех станет единственным откликом на любой его протест. Уместным будет, решил он, выразить свое неодобрение холодностью и исполненной достоинства сдержанностью в отношении нежеланного гостя. Тогда контраст между его собственным безупречным поведением и оргиями, которым, несомненно, предавался это человек дурных наклонностей (тут Годфри не мог выразиться точнее, но оргии непременно были), будет говорить сам за себя. В конце концов, его мать знает разницу между добром и злом — взять хотя бы ее явное восхищение миссис Порфир, — и его сыновний долг помочь ей выбрать правильную дорогу. А если случится самое худшее и он потерпит неудачу, то покинет зараженный дом и поживет до конца каникул где-нибудь сам по себе.

Поэтому в вечер прибытия гостя Годфри заперся с книгами и отпечатками у себя в комнате до самого ужина. До него снизу доносился теплый, звучный и — приходилось признать — культурный голос, но Годфри упорно оставался глух к любым помехам. Когда настало время, он спустился в салон с тщательно выверенным выражением на лице, в котором смешались любезность и отвращение.

— Это мой сын Годфри, Хамфри, — сказала миссис Рэнсом, когда он вошел.

Пурпур занимал глубокое кресло в дальнем конце комнаты. Не успела она договорить, как он вскочил на ноги и, протягивая руку, преодолел докучное пространство.

— Рад познакомиться, сэр, — сказал он. — Очень рад.

Изумительно, но он как будто действительно радовался. Годфри намеревался просто отстраненно поклониться, но каким-то образом его рука сама собой поднялась, и он обнаружил, что ее тепло пожимают.

— Вы учитесь, как я понимаю? — с неподдельным интересом спросил Пурпур. — Где?

Годфри сказал.

— Филолог, разумеется? Незачем было и спрашивать. Я это понял, едва вы вошли. Мои поздравления! Вам крайне повезло. Что изучаете? Классическую литературу? Языки?

И снова Годфри не мог не услужить ответом. Пока он говорил, ему пришло в голову, что на мать при всем ее обаянии его академические успехи не произвели ровным счетом никакого впечатления, она даже не спросила, по каким предметам он специализируется.

— Несомненно, вы потом поступите в университет, — говорил тем временем Пурпур. — Надеюсь, в колледж вашего отца. Помню, я однажды с ним встречался. Он произвел на меня колоссальное впечатление. Знаешь, Мэриан, — он повернулся к миссис Рэнсом, — ты совершила ужасную ошибку, когда лишилась общества своего супруга.

— Мой дорогой Хамфри! И это говоришь именно ты?!

— Я совершенно серьезен. Разрушение семейных уз в результате развода величайшее зло наших дней. Уверен, твой сын со мной согласится.

Голова у Годфри пошла кругом. Скандальный мистер Пурпур не только не предался оргиям, но и не допил свой бокал хереса, и теперь встал на его сторону против матери, защищая нравственность. Неужели литературное приложение «Таймс» исказило факты?

— Но я говорил про университет, — продолжал Пурпур. — Не знаю, решили ли вы уже, какую карьеру избрать, но университетская жизнь — если вы к ней склонны, — наверное, лучшее, что есть на свете. Я пошел работать, когда мне было четырнадцать, и никогда не переставал об этом сожалеть. Что я знаю о вещах, которые поистине важны? Мне пришлось тратить время на деловые предприятия, политику и прочую подобную ерунду. С тех пор я нахватался кое-чего по верхам, но это не одно и то же. Вот одна из причин, почему я всегда рад познакомиться с тем, кому посчастливилось получить настоящее образование. Есть множество вопросов, по которым мне хотелось бы услышать ваше мнение…

И действительно, во время всего обеда и после него Пурпур продолжал не только говорить дружелюбно и интересно, но и с лестным почтением выслушивать любые воззрения, которые Годфри согласен был изложить. С поглощающим интересом он изучил рисунок с плиты сэра Гая Харвила и в отличие от миссис Рэнсом нашел правильные слова похвалы. Он рассказал несколько занятных историй про известных политиков и, что важнее, от души посмеялся, когда Годфри сам рискнул рассказать анекдот. Задолго до того как вечер закончился, Годфри совершенно позабыл, что это тот самый человек, о котором он намеревался серьезно поговорить с матерью. Противостоять Пурпуру было невозможно. По сути, битва закончилась, едва начавшись. Обаяние, в прошлом выманивавшее тысячи фунтов из твердоголовых деловых людей, теперь с полной силой обратилось против школьника, и школьник неизбежно сдался.

Для Годфри зачарованный вечер закончился чересчур уж рано. Пурпур объявил, что устал и хочет лечь рано. Однако до этого он захотел выйти на террасу, куда вели стеклянные двери салона. Годфри составил ему компанию. Воздух был прохладным, яркая луна омывала светом тисы у начала Друидовой поляны и те, что спускались по склонам в туманы долины. Стрекоча, пролетела совсем низко над их головами летучая мышь.

— «Мышь летучая кружит над жилищем на склоне», — неожиданно процитировал Пурпур. — Что-то как что-то… Как там дальше? Ах да, вспомнил. «Переменчива, как любовь моя: то зовет, то гонит», — произнес он нараспев. — Вы знаете, конечно, «Эклоги Тисового холма». Кстати, как относится сегодняшняя молодежь к Генри Спайсеру?

— Поэзию читают, кое-какую, — объяснил ему Годфри. — Но романы в наши дни, разумеется, совершенно нечитаемы. Стиль… — Отчаянное чихание прервало его разглагольствования.

— Мой милый, вы так простуду схватите! Как эгоистично с моей стороны выводить вас в такой вечер! — Пурпур поспешил внутрь. — Знаете, — продолжил он, задергивая за ними занавески, — возьму на себя смелость предположить, что сегодняшняя молодежь недооценивает Генри Спайсера. Он был исключительным человеком. Когда привыкнешь к его манерности, его романы доставляют удовольствие. Я три раза прочел «Солипсиста»[22], и третий был самым лучшим. Вам стоит попробовать. Нужен человек умный, вроде вас, чтобы его оценить. Кстати, однажды, когда я был одних с вами лет, я встретился со Спайсером, и он… Но уже слишком поздно пускаться в очередную историю. Ей придется подождать до завтра.

— Думаю, ты читал его книги потому, что был с ним знаком, — сказала миссис Рэнсом. — Трудно поверить, что подобное в твоем духе.

— О нет, — ответил Пурпур просто, — я прочитал их лишь потому, что они оказались в тюремной библиотеке. Доброй ночи.

— Годфри, — сказала миссис Рэнсом сыну, целуя его на ночь. — Кажется, я должна предостеречь тебя относительно мистера Пурпура. Он отнюдь не всегда таков, как сегодня. Ты ведь будешь с ним поосторожнее, правда?

«А вот это, — подумал Годфри, собираясь в кровать, — определенно последняя соломинка».

Глава шестая ЗНАКОМЫЕ МИСТЕРА ПУРПУРА

На следующее утро Годфри поздно спустился к завтраку и был не слишком расстроен, обнаружив, что мистер Пурпур ранняя пташка и уже прохаживается по лужайке со всем удовольствием, какого можно ожидать от человека, которому долгое время было отказано в таких упражнениях. Он воспользовался случаем и подходяще укоризненным тоном спросил мать, за какое именно правонарушение мистер Пурпур был заключен в тюрьму. Миссис Рэнсом, однако, ответила неутешительно уклончиво. Что-то связанное с деньгами. Сам ее вид наводил на мысль, что грешок такого рода не следует принимать всерьез.

— Твои деньги под опекой, пока тебе не исполнится двадцать один. Так я понимаю? — добавила она. — Тогда со стороны Хамфри тебе ничто не грозит. Однако ничего ему не подписывай — на случай если он тебя попросит. — Завершила она тем, что если Годфри действительно интересуют злодеяния Пурпура, то пусть сам его спросит. Это предложение Годфри отклонил с некоторой досадой.

Он заканчивал завтрак в несколько неуверенном умонастроении, когда громыхание скверно отрегулированного автомобиля заставило миссис Рэнсом вскочить на ноги.

— Слава Богу, вот и мистер Уэндон! — воскликнула она. — Раздобыть продукты перед Пасхой всегда такая проблема, и я уже спрашивала себя… Нет, Годфри, на сей раз все в полном порядке… Просто две совершенно законные курицы.

Она направилась к дверям, и Годфри, который двинулся следом, с удовлетворением увидел, что на сей раз сделка была совершенно законной. Птица была передана, взвешена и оплачена, и Уэндон как раз возвращался к своему джипу, когда с лужайки пришел Пурпур. Свежий воздух вызвал легкую краску на его щеках, глаза светились радостью жизни, и шел он легкой походкой человека без единой заботы на свете.

— Доброе утро, — крикнул он Годфри. — Надеюсь, вы не подхватили вчера простуду? А, Уэндон, рад видеть вас снова.

Уэндон долгое время молчал. Его бледное лицо еще на тон побледнело, дышал он очень тяжело и на гостя миссис Рэнсом смотрел злобно и пристально.

— А вы что, черт побери, тут делаете? — спросил он наконец.

— Приехал погостить в здешних краях несколько дней, — любезно ответил Пурпур. — А вы как поживаете?

Бросив джип, Уэндон пошел по подъездной дорожке туда, где стоял Пурпур. Остановившись всего в паре футов от него, он подался вперед, так что едва не столкнулся нос к носу с Пурпуром.

— Двуличный лгун! — взревел он. — Как, по-вашему, я могу поживать? Обираете человека до нитки, пусть он под каждой кочкой свои деньги разыскивает, а потом заявляетесь руки в боки, мол, сам черт мне не брат, и имеете наглость задавать такие вопросы?

Для этого обличения у Уэндона нашлась крайне заинтересованная аудитория. С пакетом куриных потрохов в руках Грета высунулась из окна кухни и жадно впитывала каждое слово. Миссис Рэнсом, вырванная из обычной своей безмятежности, судорожно схватила сына за руку. Годфри задумался, не требует ли от него долг вмешаться, пока не полилась кровь, но одновременно попытался подсчитать метафоры в поразительном нагромождении слов Уэндона. Из них всех Пурпур наименее был выбит из колеи.

— Знаете, Уэндон, — сказал он негромко и дружески, — а вы, пожалуй, не совсем с собой честны. Я и тогда говорил, что в предприятии есть доля риска. Вы не можете утверждать, что я не был с вами совершенно откровенен. И к тому же не было причин, почему бы дельцу не выгореть. Беда с вами и с подобными вам в том, что вы слишком спешите. Вы напирали, требовали, дергали и в конечном итоге сами все испортили. Там, где был я, заверяю, тоже комфорта было мало, — добавил он с обезоруживающей улыбкой.

— А где, — снова взревел Уэндон, — где мои деньги?

Пурпур пожал плечами и покачал головой с видом искреннего сожаления. Он походил на выдающегося врача, жалеющего неизлечимого пациента.

— Ха, как будто это не ваше дело! — крикнул Уэндон. — Мы все можем с голоду помирать, пока вы живете со всеми удобствами за счет женщины.

— Право, мистер Уэндон! — вмешалась миссис Рэнсом. — Думаю, вам пора уезжать. Мистер Пурпур, возможно, не против, чтобы его оскорбляли, но я возражаю.

— Ты должна простить его, Мэриан, — сказан Пурпур, — Конечно, до некоторой степени у мистера Уэндона есть основание так говорить, но не в том смысле, как ты поняла. Уверен, вы не собирались нагрубить миссис Рэнсом. Так ведь, Уэндон? Верно, я живу — и всегда жил — за счет других, мужчин и женщин. В конце концов, нужно же за счет чего-то жить. Насколько я понимаю, мистер Уэндон живет за счет свиней и птицы. Уверен, такой способ зарабатывания на жизнь приносит много больше удовлетворения.

Стало ясно, что кризис уже миновал. От звуков размеренного и мягкого голоса Пурпура ярость Уэндона улеглась до гневного бормотания. Он уже шагал к своему джипу, когда до него донеслись последние слова Пурпура.

— Приносит удовлетворение?! — откликнулся он. — Не знаю, что вы называете удовлетворением, но, возможно, вам будет интересно узнать, что на прошлой неделе меня притащили в суд графства за неуплату долга в двадцать пять фунтов двенадцать шиллингов восемь пенсов. Вот до какого удовлетворения вы меня довели!

Впервые Пурпур проявил неподдельные чувства. По его лицу разлилось искреннее расстройство.

— Мой милый! — воскликнул он. — Мой милый. — Он почти побежал туда, где Уэндон, теперь уже за рулем, яростно тыкал непокорный стартер. — Я и не знал, что дела так плохи. Вызвать в суд графства из-за мелкого долга человека вашего положения… Это возмутительно! — В руке у него возник пухлый бумажник. — Сколько, вы сказали? Двадцать пять фунтов двенадцать шиллингов восемь пенсов? Вы, право, должны позволить мне… Нет-нет, я настаиваю. Это сущая безделица в сравнении с тем, сколько мы, к несчастью, потеряли вместе… Боюсь, у меня нет точной суммы, но что, если, скажем, тридцать фунтов?

Он сунул банкноты в руку Уэндона. Последний уставился на них недоверчиво.

— Будь я проклят! — вырвалось у него.

Его пальцы сомкнулись в кулак, и мгновение казалось, что он вот-вот швырнет деньги в лицо Пурпуру. Но внезапно он передумал и сунул их в карман. Без единого слова он вылез из машины и принялся яростно вращать ручку, пока мотор с ревом не ожил. Когда он забрался назад в кабину, лицо у него было кирпично-красным, руки подрагивали.

— Нет, будьте вы прокляты! — перекрикнул он рев мотора.

Разбрасывая гравий, джип вылетел по дорожке за ворота.

Миссис Рэнсом первой нарушила последовавшее затем молчание.

— Ты никогда не говорил, что знаком с мистером Уэндоном, Хамфри, — сказала она несколько укоризненно.

— Конечно. Я не ожидал его тут встретить. Но это худшее в кредиторах. Никогда не знаешь, где они подстерегут. Прошу прощения за беспокойство, Мэриан.

— Печально думать, что, возможно, цыплят от мистера Уэндона больше не будет. Никогда не видела, чтобы впадали в такой раж. Деньги его только разъярили. Думаю, ты зря выкинул тридцать фунтов.

— Стоило попытаться, — философски ответил Пурпур. — Реакция этих людей непредсказуема. А деньги он оставил себе — это хороший знак.

— Тридцать фунтов! — повторила миссис Рэнсом. — Немалая сумма. Почему ты носишь при себе столько наличности?

— Приходится. Как не расплатившийся банкрот я не могу попросить кредит, не преступив закон. За любую мелочь я должен расплачиваться сразу. Совет, достойный запоминания, молодой человек, — добавил он, обращаясь к Годфри. — Бойся человека с карманами, полными денег! Скорее всего чеки у него поддельные. А вот в те дни, когда я был платежеспособным, у меня часто не было при себе на автобусный билет.

Годфри, ужасно смущенный, поймал себя на том, что ему вдруг нечего сказать. Он не мог заставить себя задать вопрос, который занимал его больше всего. Его мать, менее скованная, сделала это за него.

— И пока раздаешь добрые советы, Хамфри, — сказала она, — может, расскажешь нам, откуда банкрот имеет столько наличных, чтобы рассовывать их по карманам?

Пурпур пожал плечами.

— Вы слышали, что наш друг Уэндон только что предположил, — коротко сказал он. — А ведь сегодня, — сменил он тему, — будет отличный день. Не знаю, как вы, а мне хотелось бы прогуляться. Через день или два холм будет кишеть пасхальными отдыхающими. Это, пожалуй, наш шанс насладиться им в полном комфорте. Что скажете?

Пешие прогулки, как и церковные базары, были развлечением совсем не в духе миссис Рэнсом. Она проводила Пурпура и Годфри только до первого поворота на Друидову поляну и вернулась домой.

Из окна своего кабинета Петтигрю видел, как несхожая пара вышла на зеленый склон и медленно направилась вниз. Пурпур на ходу дружески болтал, и мало-помалу чары, которые он напустил на Годфри прошлым вечером, снова начали брать свое. Но на сей раз процесс был медленнее. На фоне леса и склона, под просторным сводом неба Хамфри как будто съежился во что-то менее значительное и гораздо менее интересное, чем казался вчера в четырех стенах гостиной миссис Рэнсом. Годфри даже раз или два поймал себя на том, что зевает.

Со временем они очутились у коттеджа Генри Спайсера. Глаза у Пурпура блеснули.

— Спайсер! — сказал он. — Я ему многим обязан! — Он прочел табличку на калитке: — «Мемориальный музей Спайсера. Вход один шиллинг», — и предложил: — Зайдем?

Музей Спайсера, основанный в то время, когда увлечение его творчеством достигло своего апогея, теперь был малопосещаем, а потому оказался в полном их распоряжении, исключая, конечно, сонного смотрителя. Внутри царила чуточку нереальная атмосфера, какая всегда витает в доме, когда-то обитаемом, а теперь превращенном в хранилище разрозненных реликвий. Пурпур быстро переходил от одного экспоната к другому, помедлив лишь у хранившейся в стеклянной витрине рукописи «Солипсиста», чтобы окинуть ее любовным взглядом. Мимо знаменитого портрета Спайсера кисти Уистлера он прошел, почти не глядя, и, наконец, остановился перед карикатурой Бирбома на любимого автора в крайне преклонных летах.

— Вот каким я его помню, — сказал Пурпур. — Я говорил, что однажды его видел? Тогда я работал в одной бухгалтерской конторе, а он пришел из-за своего подоходного налога. Тот вырос до шиллинга с фунта, и он ужасно тревожился. Конечно, в те годы уклонение от налогов было еще в младенчестве. Я был только младшим клерком, чуть выше мальчика на побегушках, и к моим обязанностям это не относилось, но сумел предложить ему кое-что довольно полезное, и это очень его осчастливило. Тогда я был совсем зеленым, а не то мог бы и для себя кое-что выжать. А так получил только…

На мгновение он словно забыл про Годфри.

— Интересно, где эта чертова штука теперь? — пробормотал он себе под нос. Он рассеянно стоял посреди комнаты, словно размышляя о зеленом клерке тех далеких дней и о долгом пути, который этот клерк прошел с тех пор. — Пойдем на свежий воздух, — внезапно сказал он. — Тут затхло.

Снаружи Пурпур поглядел на коттедж неприязненно.

— Эти музейные люди ничего в собственном деле не смыслят, — заявил он. — Управляй они как следует, музей приносил бы уйму денег. А так едва хватает на содержание.

— Вам кажется, вместо музея придорожная гостиница имени Спайсера была бы лучше? — иронично спросил Годфри. — С открытками и сувенирами на продажу и чаепитиями «Солипсист» по полкроны с носа?

— Почему нет? Посмотрите, что сделали ребята в Стретфорде. Спайсер не Шекспир, но и его можно приспособить. Это просто вопрос рекламы. Реклама и освещение в прессе — ключ к успеху, зачем их бояться…

— Доброе утро, мистер Пурпур! — произнес голос позади них.

Пурпур круто обернулся и оказался лицом к лицу с молодым человеком, в руках которого была фотокамера. Щелкнул затвор, юноша вскочил на велосипед и укатил к шоссе. Пурпур кисло посмотрел ему вслед.

— Завтра это, наверное, будет во всех утренних газетах, — проворчал он. — Если и дальше так пойдет, мне тут не жить. Я-то думал, что теперь имею право на частную жизнь.

— Возможно, и Генри Спайсер тоже? — предположил Годфри.

У Пурпура достало такта рассмеяться.

— Ладно-ладно, оставим музей как есть, — сказал он. — Но даже по меркам захолустья экспозиция у него так себе. Хотелось бы улучшить ее, если возможно.

Они пошли по улочке до перекрестка с шоссе. Единственным видимым колесным средством был велосипед, удалявшийся от них в сторону Тисбери. Ехала на нем женщина. Она с трудом поднималась на умеренно крутой склон и опасно виляла из стороны в сторону. Они как раз собирались перейти шоссе, когда мимо пронесся автомобиль в том же направлении, что и велосипед. Он нагнал его в ярдах пятидесяти от того места, где они стояли. Автомобилю хватило бы места объехать велосипедистку, но, вместо того чтобы сдать к обочине, он надвигался прямо на велосипед, вихлявший по середине шоссе. В последний момент, когда столкновение казалось неизбежным, водитель нажал на гудок и резко обогнул велосипед по самой крутой дуге, необходимой для того, чтобы избежать столкновения. Испуганная же велосипедистка, предприняв тщетную попытку уйти к обочине, слишком резко вывернула руль и, не удержав равновесия, упала, а машина умчалась дальше.

— Ну и водитель, — заметил Пурпур.

— Такое впечатление, что он сделал это нарочно, — сказал Годфри. — Жаль, я не запомнил номера машины.

— И я тоже, но она очень уж похожа на катафалк, который встречал меня на станции вчера вечером.

Они поспешили туда, где упавшая велосипедистка, освободившись от своего железного коня, старалась подняться. Годфри оказался около нее первым. Только подхватив ее под под мышки и поднимая на ноги, он сообразил, что это миссис Порфир. Он помог ей добраться до обочины, усадил на насыпь и довольно неуклюже сел сам, чтобы отряхнуть пыль с ее юбки. Пурпур тем временем, подобрав велосипед, собирал содержимое корзины, оказавшееся на шоссе.

Было ясно, что миссис Порфир серьезной травмы не получила, а только испугана и измучена ездой на велосипеде. Сидя с закрытыми глазами, она тяжело дышала и прижимала к пышной груди смятые останки соломенной шляпы.

— Мы видели, что произошло, — объяснил ей Годфри. — Ездить так просто возмутительно. Надо сообщить в полицию. Вы запомнили его номер?

— Нет-нет, — слабо пробормотала миссис Порфир. — Не надо полиции. Наверное, мистер Тодмен был сам не свой. Марлен вчера ночью родила. Надо думать, он ужасно расстроен.

— Я все собрал, мадам, — сказал мистер Пурпур, подводя велосипед к насыпи.

— Хамфри, — бесцветно произнесла она.

— Ну надо же, Марта! — воскликнул Пурпур.

И это, как впоследствии отметил не без удивления Годфри, были единственные слова, которыми они обменялись.

Миссис Порфир встала.

— Со мной уже все в порядке, — объяснила она. — Мне надо домой.

Пурпур поднял ее велосипед.

— Годфри, дружище, — сказал он, — вы не против извиниться от моего имени перед вашей мамой и сказать, что я не вернусь к ленчу?

Без единого слова миссис Порфир двинулась по шоссе, но шла она медленно и как-то деревянно. Пурпур шел рядом с ней, ведя велосипед. Разговаривали ли они на ходу, Годфри определить не мог. Он смотрел им вслед, пока они не скрылись из виду, а потом повернул домой.

Глава седьмая ЛЕТНИЙ БАЗАР ОТЛОЖЕН

Два дня проливной дождь заслонял вид из окна Петтигрю, и теория гражданских правонарушений, соответственно, преуспевала. После полудня в Страстной четверг погода чудесным образом выправилась, и Элеанор не удивилась, когда, войдя в кабинет, обнаружила, что муж беззастенчиво смотрит в окно. Но на сей раз его энтузиазма она не разделяла.

— Ты читал последний «Дидфордс эдвертайзер», Фрэнк? — спросила она тоном, в котором ее муж уловил нотку упрека.

— Еще нет, — сказал Петтигрю, — после ленча я был слишком занят. Только посмотри, Элеанор, — совершенно новая картина с тех пор, как проступила зелень берез на первом плане. Удивительно…

Но Элеанор не дала себя отвлечь.

— А следовало бы. — Она положила газету ему на стол. — Кухарка леди Ферлонг уволилась.

— Господи помилуй! Я знал, что леди Ферлонг довольно важная особа, но понятия не имел, что ее домашние невзгоды становятся сенсацией. Дай посмотрю, что там говорится.

— Разумеется, про кухарку ничего не говорится. Леди Ферлонг только что позвонила мне рассказать. Она откладывает приглашение на обед до следующей недели.

— Печально слышать, но я не вполне понимаю, какая тут связь.

— Кухарка уволилась из-за твоих слов в газете.

— Из-за моих слов? Но, милая девочка, я в жизни ничего не писал для «Эдвертайзер». А если бы и писал, то уж точно не о соседской кухарке. О кукушках — возможно: они всегда отличная тема для писем в редакцию в это время года, — но никак не кухарки. Это явно не в моем духе. Наверное, тут какая-то ошибка.

— Никакой ошибки. Сам посмотри.

Перед Петтигрю оказался очередной репортаж о процессе по иску портнихи из Маркгемптона. Передовица «Дидфордс эдвертайзер» обошлась без курьезного заголовка, которые обычно так удивляли его в утренней прессе. Зато он с ужасом обнаружил, что колонка убористого шрифта почти дословно излагает его приговор.

— «Вынося приговор, — прочел он, — высокоуважаемый заместитель отметил, что, по утверждению истицы, на миссис Гэллоп очень трудно шить. Видя миссис Гэллоп на скамье свидетелей, он вполне мог в это поверить».

— Ну? — обвиняюще спросила Элеанор.

— А что тут дурного? Это чистая правда. Такой придиры, как миссис Гэллоп, я уже давно не видел. Она во всем находит изъян. Думаю, не родилась еще портниха, которая сшила бы что-то, а миссис Гэллоп признала бы, что это хорошо сидит. Мое замечание было совершенно справедливым и в тех обстоятельствах очень мягким. — Он еще раз прочел абзац. — Боже ты мой! — пробормотал он. — Она что, решила, что я говорю про ее фигуру?

— Очевидно. А кто бы не решил?

— Чепуха! Она должна была знать, что я подразумевал только… М-да, если подумать, формы у нее, пожалуй, барочные… Ну, это крайне прискорбно, но откуда мне было знать, что она семейное достояние леди Ферлонг?

— Не она. Миссис Гэллоп — свекровь кухарки леди Ферлонг. Когда миссис Гэллоп прочла в газете, что ты про нее сказал, она слегла с истерическим приступом, и кухарка уехала домой за ней ухаживать. Видишь, что ты натворил?

— Сдаюсь, — устало сказал Петтигрю. — Чем раньше Джефферсон поправится, тем лучше. Вершить справедливость в округе, где у людей такой темперамент, выше моих сил. Теперь, полагаю, мне придется сесть и прочесть газетенку от корки до корки, чтобы узнать, где еще я чудовищно погрешил против приличий.

Петтигрю свое слово сдержал, но, внимательно просмотрев каждую колонку «Эдвертайзер», с облегчением не обнаружил никаких других упоминаний о своей судебной деятельности. Однако одна местная новость несколько его позабавила.

— Только послушай, Элеанор, — сказал он. — «Популярный музей Генри Спайсера у подножия Тисового холма обогатился снабженной автографом карикатурой на нашего любимого автора, выполненной известным художником Шпионом. Эта карикатура — щедрое пожертвование мистера Хамфри Пурпура, в настоящее время проводящего в здешних местах пасхальные каникулы, которому романист подарил ее на ранней стадии его карьеры. Мистер Пурпур хорошо известен своим преклонением перед произведениями барда с Тисового холма». Какая чудесная страна Англия! Как по-твоему, где-нибудь еще на земле называли бы знаменитого мошенника, только что выпущенного из тюрьмы, «известным своим преклонением» перед чьими-то книгами?

— Ты забываешь, — напомнила ему жена, — что текст написан скорее всего парнишкой, который еще в школу ходил, когда Пурпура посадили. Он, вероятно, никогда о нем не слышал.

— И о карикатуристе Шпионе, очевидно, тоже. Мне только чуть досадно, что опасный негодяй втерся к нам и выставляет себя меценатом.

— А по-моему, ты несправедлив, Фрэнк. Сомневаюсь, что он после семи лет в тюрьме хоть сколько-то опасен. Скорее всего он просто хочет жить тихо и респектабельно. Рискну сказать, что подарок местному музею — его способ вернуться в приличное общество.

— Если единственное приличное общество, в какое он попадет, состоит из читателей Генри Спайсера, то оно будет весьма ограниченным. И вообще, учитывая, что я о нем знаю, Пурпур никогда не перестанет быть опасным. Но поживем — увидим.

Во входную дверь позвонили. Петтигрю пошел открывать.

— Надеюсь, это мистер Уэндон, — крикнула ему вслед Элеонор. — Если он принес курицу, скажи ему, пожалуйста…

Но это был не мистер Уэндон. Это была миссис Порфир. Петтигрю поздоровался с некоторым смущением. Крайне неловко, решил он, когда тяжебщики попадаются тебе на пути, словно они обычные люди.

— Полагаю, вы пришли к моей жене, — сказал он. — Входите, пожалуйста.

— Спасибо, — ответила миссис Порфир. — Я только хотела отдать ей приходской журнал. И вот это объявление… Оно про базар. Нам пришлось перенести дату. Из-за миссионерской недели, сами понимаете.

— Именно, именно, — сказал Петтигрю. Он, мол, прекрасно знает, что такое «миссионерская неделя». Однако, заметив, что вид у нее довольно усталый, спросил: — Вы всю дорогу шли сюда пешком, миссис Порфир?

— Да. Но это не важно. Я привыкла много ходить. И это последний дом в Восточном Тисбери. Осталось только зайти в «Альпы», и все объявления будут доставлены.

Петтигрю был знаком с деревенским обычаем, согласно которому все приходские объявления непременно передавались лично, то ли ради экономии денег, то ли из-за какого-то атавистичного недоверия к почте, но его возмутила сама мысль, что эта явно уставшая женщина станет карабкаться на самую вершину.

— Но вы же убьете себя! — воскликнул он.

— О нет, мистер Петтигрю, меня не так легко убить. Да, признаю, дорога длинная, и, если бы пастор не спешил так оповестить всех до Пасхи, я отложила бы обход, пока не починят мой велосипед. Понимаете, произошел несчастный случай, а мастерская в Дидфорде даже осмотреть его до конца каникул не желает.

— Но ведь в гараже Тодмена, конечно, могли бы… Нет, полагаю, в сложившихся обстоятельствах не могли бы. Миссис Порфир… — Его прервал заикающийся рев, возвестивший о прибытии мистера Уэндона.

К тому времени, когда Петтигрю покончил с важнейшим приобретением птицы, миссис Порфир уже отправилась в свое долгое путешествие.

— А со свиным кормом вы ошиблись, знаете ли, — заметил мистер Уэндон, отсчитывая мелочь.

— Не сомневаюсь, — добродушно отозвался Петтигрю. Странно: он не испытывал ни тени смущения, разговаривая с Уэндоном, которого приговорил к уплате двух фунтов в месяц, а вот беседа с миссис Порфир, которая была обязана ему сохранением своей крыши над головой, вызвала у него острую неловкость.

— Кстати, я уплатил… всю сумму.

— Молодчина.

— Никакой не молодчина… Мошенничество чистой воды, если хотите знать мое мнение. И тип, давший мне деньги, тоже мошенник чистой воды. Пока.

Уэндон уже собрался уходить, когда Петтигрю его задержал.

— Кстати, — сказал он, — тут только что была миссис Порфир. Думаю, вы с ней знакомы?

— Со вдовой Порфир? Конечно. Кто же ее не знает?

— Так вот, она собирается идти пешком до самых «Альп», чтобы передать какое-то дурацкое объявление пастора. Вы не в ту сторону едете?

— Если уж на то пошло, — протянул Уэндон, — меня бы устроило туда съездить. Вы о том, чтобы я подбросил ее наверх?

— Великолепно! Вы снимете большой груз с моей души. Эго правда вас не затруднит?

— Вовсе нет. Подберу ее на шоссе.

Петтигрю вернулся в дом с приятным сознанием того, что сделал доброе дело. Но когда он рассказал об этом добром деле Элеанор, то был несколько ошарашен.

— Мой милый Фрэнк, мистер Уэндон, наверное, миссис Порфир тут поджидал. Он скорее всего ждал шанса ее подвезти.

— С чего ты взяла?

— Тебе не приходило в голову, что у него на нее виды?

— Боже ты мой, нет! Они совсем не одного поля ягоды, я бы сказал.

— Очевидно, что нет. Она для него слишком хороша. Это любому понятно. Но ему отчаянно нужно, чтобы кто-то за ним присматривал, а она отличная домохозяйка и у нее, наверное, есть свой небольшой капитал…

— Очень небольшой, — сказал Петтигрю. — Я случайно знаю, какой именно.

— Даже малость значила бы для мистера Уэндона многое. И если он ею не интересуется, скажи, почему он в день суда повез ее домой из Дидфорда и остался на чай?

— Право, Элеанор, после восьми лет брака я начал думать, что что-то о тебе знаю, но ты не устаешь меня удивлять. С каких пор ты увлеклась деревенскими сплетнями?

— Ничем я не увлеклась, Фрэнк. Просто слушаю, что мне говорят. Леди Ферлонг только об этом и говорит.

— А где леди Ферлонг берет все эти ценные подробности?

— В том-то и трагедия. Раньше она получала их от кухарки. А теперь, благодаря тебе, их больше не будет.

— Ужасно. Самое малое, что мы можем сделать, самим восполнить пробел по мере наших слабых сил. — Он взял бинокль. — Есть один участок дороги по холму, который видно от нас в том месте, где дорога пересекает насыпь. Они, наверное, почти туда добрались… Да, вот и они! — воскликнул он мгновение спустя. — Окутаны облаком синего дыма. Нет, с горестью должен заметить, что ее рука не лежит у него на талии. Когда джип качается на рытвинах, она цепляется за что угодно, только не за него. Теперь они уже за деревьями. — Он отложил бинокль. — И кто-то говорит, будто в деревне скучно! — воскликнул он.

— Боюсь, мамы нет дома, — вежливо сказал Годфри миссис Порфир. — Но я жду ее с минуты на минуту. Не хотите войти?

— Я не слишком ее побеспокою, спасибо, — сказала миссис Порфир тоном человека, повторяющего хорошо заученный урок. — Это только объявление от пастора о базаре. Оказывается, мы должны перенести дату.

— Тогда я ей скажу. Боюсь, для нее это будет иметь только отвлеченный интерес. Я спросил, не возьмется ли она за прохладительное, а она отказалась наотрез, как я, впрочем, и думал.

— Я вполне понимаю, — сказала миссис Порфир.

Мистер Уэндон тем временем рылся в багажнике джипа.

— Думаю, ваша мама не откажется от дюжины яиц к Пасхе, — заметил он, доставая помятую картонную коробку.

— Спасибо. Полагаю, не откажется. Хотя погодите-ка… Разве не положено… Разве они не отпускаются по рациону?

— Вот именно «положено». Просто передайте их миссис Рэнсом с приветом от меня, а она не станет задавать вопросов.

— Послушайте, сэр, — порозовел Годфри. — Вы, возможно, сочтете меня ужасным педантом, но я бы предпочел их не брать. Понимаете, пару дней назад я уже спорил с мамой из-за… ну по очень сходному вопросу. И буду выглядеть довольно глупо, если она вернется домой и обнаружит, что я взял яйца сверх рациона. Вы очень обидитесь, если я скажу «нет»?

По лицу мистера Уэндона было видно, что обиделся он очень. Он молча вернул коробку в багажник и молча сел на водительское сиденье. Несколько минут он возился со стартером, потом вдруг спросил:

— А этот паршивец Пурпур еще тут?

— Нет, — ответил ему Годфри. — Мистер Пурпур вчера уехал в Лондон. Я не знаю, когда он вернется.

— Прекрасно, дружочек. Я просто подожду возвращения миссис Рэнсом. Почитаю последний «Дидфордс эдвертайзер». Тогда увидим, кто из нас осел.

Уэндон вынул из кармана газету и повернулся к миссис Порфир:

— А вы как, миссис Порфир? Будете ждать?

— О нет, не буду. Спасибо, мистер Уэндон. Я пойду домой через поляну. Там всю дорогу под уклон.

Подле Годфри возникла Грета:

— Мистер Годфри, я накрыла вам чай в салоне. Миссис Рэнсом сказала, чтобы ее не ждали.

— Большое спасибо, Грета. Я сейчас приду. — Годфри уже собирался войти в дом, когда его осенило. — Миссис Порфир, — предложил он, — почему бы вам не выпить чаю перед уходом? Ужасно скучно пить чай одному… Я хотел сказать… Я скверно выразился, но мне бы очень хотелось, чтобы вы составили мне компанию.

— Очень мило с вашей стороны, мистер Годфри, — с сомнением сказала миссис Порфир. — Но, право, не знаю, стоит ли…

— Конечно, стоит. Грета всегда готовит гораздо больше, чем я способен съесть. Грета! Noch eine Tasse, bitte![23]

Не успела миссис Порфир опомниться, как ее втянули в «Альпы».

— Спасибо, я не хочу, — съязвил мистер Уэндон вслед удаляющейся спине Годфри.

Когда дверь закрылась, он пожал плечами, как обычно мрачно смирившись с жизнью. Дома на дворе, как ему было прекрасно известно, его ждали десятки неотложных дел, но он обещал, что подождет миссис Рэнсом, а значит, подождет — во всяком случае, несколько минут. Достав из-под сиденья фляжку виски, он отхлебнул солидный глоток. Домашние дела стали не столь неотложными. Он наконец развернул мятую газету. Его тусклые глаза загорелись, когда он заметил на первой полосе объявления о нескольких фермерских распродажах. Он углубился в чтение.

Миссис Рэнсом была приглашена на ленч в Маркгемптон. После ленча ее уговорили сыграть в канасту[24], что не подействовало благотворно ни на ее кошелек, ни на ее настроение, и домой она вернулась в несколько расстроенных чувствах. Дома ее встретили странные звуки, издаваемые редко открываемым пианино. Это Годфри, старавшийся перетянуть миссис Порфир на свою сторону, чтобы уговорить пастора вернуться к кафедральному псалтырю от новомодного соперника, оксфордского псалтыря, подкреплял свои аргументы практической иллюстрацией, которая озадачила миссис Порфир так же, как, наверное, озадачила бы царя Давида. Музыка — дадим этому милосердное название — сразу же смолкла, как только миссис Рэнсом вошла в комнату.

— Ну надо же, Годфри! — воскликнула она. — Вижу, у тебя вечеринка. И миссис Порфир! Как мило! Очень мило, что вы зашли. Какая жалость, что меня не было, чтобы вас принять.

По сахаристой приятности в тоне матери Годфри тут же догадался, что серьезно оплошал, пригласив миссис Порфир в дом. И от растерянности пустился в бессвязные объяснения произошедшему.

— Нет, пожалуйста, не объясняй! — запротестовала миссис Рэнсом. — Объяснения мне всегда кажутся такими утомительными, а вам, миссис Порфир? Я поняла только, что милый мистер Уэндон привез мне дюжину яиц, и хотя бы это радует. В прошлый раз он уехал от нас довольно расстроенным, и я уже стала бояться, что он нас возненавидел.

— Но он не привез яйца, мама. То есть он их привез, но я их не взял. Он сейчас ждет снаружи, чтобы узнать, нужны ли они тебе.

— Ты не взял яйца? Мой бедный Годфри, ты, верно, сошел с ума. И как ты мог оставить бедного мистера Уэндона ждать снаружи? — «И пригласить миссис Порфир», — прозвучало невысказанным, но очевидным дополнением. — Но где же он сейчас? Когда я ставила машину, у дома его точно не было. — Она повернулась к Грете, которая как раз вошла со свежим чаем. — Грета, вы не видели мистера Уэндона?

— О, мистер Вендон уехал очень быштро. Он сказать — больше ждать не может.

— Уехал! С яйцами?

— О нет, яйца я у него брала. Они на кухне.

— И за то слава Богу! — Миссис Рэнсом налила себе чаю. — Я не перенесла бы мысли, что он их увез. В наши дни упустить шанс что-то раздобыть просто преступно. Вы не согласны, миссис Порфир?

— Откуда мне знать, миссис Рэнсом, — медленно и тихо ответила миссис Порфир. — В наши дни трудно сказать, что преступно, а что нет. Мне так кажется.

Наблюдавшему за ними Годфри показалось, что миссис Порфир любопытно действует на его мать, словно бы чем-то выводит ее из равновесия. Обычно такая спокойная и сдержанная, миссис Рэнсом в ее присутствии казалась возбужденной и была будто бы не в своей тарелке. Голос ее звучал резче обычного, и на невинное замечание она откликнулась так, будто это было обвинение в ее адрес.

— Какие странные вещи вы говорите! — воскликнула она. — Когда я сказала «преступно», я подразумевала только… О, вам пора уходить? — добавила она, поскольку миссис Порфир встала и посмотрела на часы, висевшие над каминной полкой.

— Да, мне пора, — сказала миссис Порфир, не отрывая взгляда от часов. — Надо до шести успеть к пастору. Эти часы немного отстают, верно?

— Мои французские часики? — Казалось, миссис Рэнсом не в силах остановить словесный поток. — Да, пожалуй, отстают. Полагаю, минуты на полторы в сутки. Чудесная вещица, правда? Они у меня давным-давно. Мне их муж подарил.

Развернувшись всем телом, миссис Порфир посмотрела ей прямо в лицо.

— О нет, миссис Рэнсом, — сказала она, — не ваш муж.

Миссис Рэнсом залилась яркой краской.

— Думаю, вы пытаетесь дерзить, — произнесла она сдавленно.

— Прошу прощения, миссис Рэнсом. Уверена, я ничего такого в виду не имела. До свидания, мистер Годфри, и спасибо за чай.

С непоколебимым достоинством миссис Порфир не торопясь вышла из комнаты.

— Годфри, проводи эту женщину! — скомандовала миссис Рэнсом.

Годфри очутился у входной двери одновременно с миссис Порфир. Он взялся за ручку, чтобы открыть ее, и тут зазвенел звонок. У крыльца стояла машина мистера Тодмена, а сам мистер Тодмен — на пороге с чемоданом в руках.

— Мистер Пурпур попросил меня доставить вот это, — объяснил он. — Он поднимается пешком от подножия холма. Сказал, что хочет прогуляться.

Годфри забрал у него чемодан, но не успел что-либо ответить, так как мистер Тодмен поспешил за миссис Порфир, которая, пока он отдавал чемодан, проскользнула мимо.

— Миссис Порфир! — крикнул он. — На одно слово! Миссис Порфир, я к вам обращаюсь!

Двигаясь быстрее, чем было в ее обыкновении, миссис Порфир уже была на полпути к воротам. На оклик она внимания не обратила.

— Миссис Порфир! — взревел мистер Тодмен снова.

Он сел в машину и яростно погнал по короткой подъездной дорожке. Но к тому времени, когда он достиг ворот, миссис Порфир уже вышла на шоссе и резко свернула на тропинку, которая вела круто вниз, к Друидовой поляне. Годфри видно было, как тулья ее бесформенной голубой соломенной шляпы подпрыгивает на тропинке все ниже. Еще он слышал крики мистера Тодмена, но не мог разобрать слов.

С чемоданом в руке Годфри вернулся в дом. Мать он застал у камина в салоне.

— Если ты еще раз пустишь эту женщину в мой дом… — начала она, но внезапно осеклась. — Что это у тебя, Годфри?

— Чемодан мистера Пурпура. Он поднимается пешком — мистер Тодмен так сказал.

— Тогда пойду его встречу. Мне нужен свежий воздух!

— Пойти с тобой, мама?

— Определенно нет!

Чувствуя себя очень и очень несчастным, Годфри поднялся наверх, занес чемодан в комнату Пурпура и пошел в свою собственную. Все, похоже, пошло наперекосяк, и каким-то образом выходило, что это его вина. И самая большая странность — его мать по собственной воле отправилась на прогулку. Наверное, она и правда была очень сильно расстроена.

Бинокль Петтигрю снова обшаривал холм.

— Ага! — сказал он. — Вот шагает миссис Порфир. Она возвращается совсем одна. Не слишком хорошее предзнаменование для ухаживаний мистера Уэндона.

— Фрэнк, — сказала Элеанор, — хотелось бы, чтобы ты перестал тратить время у окна. Тебе следует посмотреть кран на кухне. Кажется, нужно заменить прокладку.

— Еще минутку. Похоже, она выбрала крутую тропинку через поляну. Да, я так и думал. Каким контрастом смотрится с зеленью эта ее голубая шляпа! Вот она подошла к тисам. «Растут здесь рядом скорбный тис и вяз, и бугорками тощий дерн подъят…»[25] Ага! Больше мы ее не увидим. Что ты сказала, любимая?

Глава восьмая МУСОР НА ДРУИДОВОЙ ПОЛЯНЕ

В начале одиннадцатого утра Страстной пятницы два человека поднимались к Друидовой поляне по крутой тропе, которая начинается за отелем «У тиса» и заканчивается на вершине холма. На тропке они были одни, хотя более пологий склон на голой северной стороне холма уже усеял авангард армии воскресных отдыхающих. Сколь бы ни была популярна поляна, свое она берет лишь после полудня, когда возвращающиеся орды, оскальзываясь, спускаются по крутой тропке — самому прямому пути к железнодорожной станции и остановкам автобусов в долине. Путь этот не везде ведет обрывисто вниз. На самой тропе и возле нее встречаются сравнительно ровные участки — достойные места для пикников. Об их популярности свидетельствуют обертки, коробочки от мороженого и пустые бутылки.

Появление двух мужчин на Друидовой поляне тем утром было напрямую связано с подношениями, посредством которых туристы выражают свою любовь к природе. Их миссия состояла в том, чтобы выбрать на поляне место и установить на нем корзину. Полковник Сэмпсон, который шел впереди, был избран для этого задания товарищами по Комитету друзей Тисового холма, поскольку считалось, что раз он был солдатом, то обладает требуемыми навыками рекогносцировки. Следовавший за ним с внушительной корзиной за плечами мистер Томлин шел потому, что у него не было другого выхода. Он был смотрителем холма, и за работу ему платили. Судя по тому, что можно было видеть у него на лице, это задание его не слишком вдохновляло.

Не обремененный ничем, кроме чувства ответственности, полковник бодро шагал вперед, останавливаясь время от времени, чтобы нетерпеливо дать мистеру Томлину нагнать его. Он был худощавым, жилистым человеком с грозными кустистыми бровями, из-под которых на мир смотрела пара мягких и невинных карих глаз. Но вот он остановился, сошел на несколько шагов с тропинки и воткнул трость в землю возле кучки мусора.

— Думаю, это самое подходящее место, — крикнул он Томлину.

Томлин медленно вскарабкался к нему и, опустив свою ношу, отер пот со лба рукавом.

— Как скажете, полковник.

— Это стратегическая точка, — объяснил полковник. — Здесь, — он указал на противоположную сторону тропы, — тис. Его еще наградили глупым прозвищем «тис архидруида». Упоминается во всех путеводителях и всегда притягивает туристов. — Там, — он простер руку на юг, — лучший вид с этой стороны холма. В ясную погоду четко виден шпиль маркгемптонского собора. Вы сами это знаете. Те, кто поднимается на холм, и те, кто спускается, останавливаются тут перевести дух. Это ясно по мусору, который они после себя оставили. Кроме того, сами видите, чуть выше сходятся три тропы: одна огибает холм и ведет к шоссе на Дидфорд, другая заканчивается на вершине холма недалеко от «Альп», а третья… Куда ведет третья, Томлин?

— На автостоянку, сэр.

— Вот именно. Так вот, каким бы путем они ни шли, не заметить корзины, если мы ее тут поставим, не смогут. Нет, дружище, не там, — сказал он, когда Томлин водрузил корзину на зеленом пятачке, где они стояли. — Здесь она портит вид. Поставьте за тем кустом… Хотя погодите, там она будет плохо видна спускающимся. Они бросят свой хлам прежде, чем до нее доберутся. А вот если поставить ее вот тут… Нет, тут выглядит ужасно! Чуточку сложнее, чем я думал. Что скажете, Томлин?

Томлин не выразил желания высказать свое мнение.

— Я не знаю, — с сомнением протянул он.

— Нет, у вас должна быть точка зрения. Это важный вопрос.

— Ну, если действительно хотите знать, что я думаю, то, по-моему, без разницы, где ее ставить.

— То есть?

— Ею не будут пользоваться, сэр, куда ни поставь. Хоть ходи вокруг холма и подсовывай им под нос корзину, они все равно не заметят. Так и будут бросать свой хлам на землю. Их так воспитали, и никакими корзинами их не вразумишь.

— Боюсь, вы большой циник, Томлин, — сказал полковник. Вынеся это страшное порицание, он выбросил возражения смотрителя из головы и принял решение. — Думаю, вот тут подойдет. На самом краю склона.

Томлин покачал головой.

— Нет, сэр, — твердо сказал он. — Это все равно что приманку им подсунуть. Два года назад леди Ферлонг велела мне поставить одну в таком вот месте, и в первый же выходной ее попросту скатили с холма. Не хотелось бы после каждого выходного втаскивать ее сюда снова. Если хотите вообще куда-то ее поставить, то лучше туда, где сейчас пачки из-под сигарет. Близко к дорожке, и не так трудно будет сносить вниз, когда потребуется опорожнить.

Полковник тут же нашел изъян в предложении Томлина и выдвинул встречное. Только минут через десять более-менее добродушных препирательств он выбрал место. Так уж вышло, что это место оказалось тем, какое понравилось Томлину. Корзина наконец была установлена, и полковник отступил на шаг, чтобы полюбоваться плодами их трудов.

— Пустовато смотрится, — сказал он. — Может, положить туда что-нибудь? Для затравки…

Обойдя куст, он принес обрывки газет и некоторое количество апельсиновых корок, которые церемонно бросил в сосуд. Он уже собрался за следующей порцией, но Томлин его остановил.

— Для начала хватит, сэр, — сказал он. — Если соберете весь мусор, какой лежит вокруг, она наполнится прежде, чем кто-то захочет ею воспользоваться… Если вообще захочет…

Полковник огляделся в отчаянии.

— Безнадежно, — сказал он. — Куда ни посмотри, что-нибудь валяется.

— Таковы отдыхающие, сэр, — философски заключил Томлин. — Тут еще не так страшно, как по другую сторону холма. Там мусор вообще повсюду. Здесь больше держатся тропок, а потому и убирать легче. К тому же находишь много всякого.

— Возможно, — согласился Сэмпсон. — Под этими тисами много чего, пожалуй, можно найти.

Нагнувшись, он заглянул под нижние ветки тиса.

— Ну вот! — воскликнул он. — Под упавшим деревом куча тряпья.

Томлин тоже нагнулся и посмотрел в том же направлении. Смотрел он долго и внимательно, а потом сказал:

— По-моему, это не тряпье, полковник.

Он медленно направился к предмету, который они увидели. Полковник последовал за ним, и от дурного предчувствия у него сделалось нехорошо на душе.

Ярдах в двадцати — тридцати вверх по холму несколько лет назад рос тис — высотой поменьше друидового, но внушительного обхвата, — пока ветер не свалил его. Не лишившись окончательно корней, он с упорством этого вида продолжал влачить своего рода существование, а теперь из поваленного ствола вырывалась плотная стена молодых побегов. Крутой склон образовал под главным суком естественную полость. И как раз в ней-то находилась верхняя часть туловища миссис Порфир. Наружу торчали нижняя его часть и ноги, которые и навели Томлина на мысль, что они видят нечто более зловещее, чем куча тряпья.

Мужчины смотрели на тело в молчании, которое, казалось, затянулось на очень долгое время. Наконец Томлин сказал:

— Она не сама туда попала, полковник. Кто-то ее здесь уложил.

Полковник кивнул.

— Бедняжка! — сказал он. — Миссис Порфир, самая безобидная женщина на свете! Скорее всего какой-то маньяк… Ладно, Томлин, — продолжил он, — я много повидал в свое время трупов, и мне не нужен врач, чтобы сказать, что мы для нее ничего сделать не можем. Вы бывший полицейский. Какой теперь порядок действий?

— Сообщить в участок, сэр, а пока ничего не трогать, — тут же ответил Томлин. Он оглянулся туда, откуда они пришли. — Но, боюсь, о том, чтобы ничего не трогать, говорить поздно, — добавил он.

— То есть?

— Ну, если тело принесли снизу, сэр, — на мой взгляд, тут крутовато, чтобы спускать его сверху, — то мы прошли именно тем путем, что и он. А если миссис Порфир убили на тропинке, то скорее всего там, где мы топтались с мусорной корзиной. Думаю, единственные следы, которые они там найдут, будут наши с вами.

— Что мы стоим здесь? Этим ничем не поможешь, — заметил полковник. — Нам, пожалуй, лучше отойти.

Они осторожно вернулись по своим следам к гигантскому тису.

— Одному из нас лучше остаться — отгонять туристов, если появятся, — решил полковник. — Будь я проклят, похоже, один уже идет!

И верно, сверху слышался скрежет потревоженной гальки, а потом последовал шорох торопливых шагов. На травянистом пятачке с мусорной корзиной их не стало слышно, но чуть спустя из-за ствола легендарного тиса показался Годфри Рэнсом. Теперь он шел медленно, смотрел в землю и едва не наткнулся на полковника.

— Ох, простите! — сказал Годфри. — Я вас не заметил.

— Вы что-то ищете? — спросил полковник.

— Ищу. Хотя и не слишком надеюсь найти. Просто делаю что могу.

Годфри направился к упавшему тису, по-прежнему обшаривая взглядом землю.

— Только не туда, сэр! — крикнул Томлин.

— Боже ты мой! Почему не туда? Что-то случилось?

— Да, сэр, случилось. Вы ведь молодой мистер Рэнсом из «Альп», верно?

— Да. Конечно! Я ведь вас тоже знаю. Я не раз видел вас на холме.

Томлин вопросительно посмотрел на полковника. Сэмпсон прокашлялся.

— Ну, поскольку вы не из этих треклятых отдыхающих, вам можно сказать. Тут произошел… несчастный случай. Я сейчас пойду сообщить в полицию.

— Несчастный случай? — Вид у Годфри стал встревоженный. Он вдруг сделался моложе своих семнадцати лет. — Случайно, не с миссис Порфир?

— А почему вы считаете, что с миссис Порфир?

— О Боже! — Мальчишка едва не плакал. — Значит, правда! Это ужасно! Я знал, что с ней что-то случилось…

— Возьмите себя в руки, — доброжелательно посоветовал полковник. — С миссис Порфир действительно случилось… Случилось несчастье, и теперь она лежит вон там. Я не вправе вас расспрашивать, но у полиции неизбежно возникнут вопросы. Позвольте и мне вас спросить: откуда вы узнали, что это она?

— Разумеется, я не знал, — ответил Годфри уже спокойнее. — Просто в голову пришла глупая мысль. Всерьез я бы не смог думать, что это правда. Миссис Порфир не было сегодня на утренней службе — это на нее совсем не похоже… Я хожу в церковь довольно регулярно, и понимаете, она всегда на месте. По пути домой я завернул к ее коттеджу, чтобы спросить, все ли в порядке. Звонил, стучал — и никакого ответа. Наверное, надо было кому-нибудь сообщить, но я решил, что только выставлю себя на посмешище, если подниму переполох на пустом месте, и пошел домой, завтракать. Как по-вашему, сэр, что случилось?

— Выяснять это — дело полиции. Вам лучше пойти со мной. Томлин, вы останетесь здесь.

Взяв юношу за локоть, полковник направился вниз по склону.

Годфри шумно высморкался.

— Знаете, сэр, — сказал он, — она, пожалуй, была самой хорошей женщиной, какую я только знал.

Сэмпсон подавил улыбку. Забавно было слышать такое от мальчика семнадцати лет. Но кто знает, подумал он, возможно, этот парнишка, даже дожив до семидесяти, не найдет причины изменить свое мнение.

Глава девятая ПЕРВЫЕ ШАГИ РАССЛЕДОВАНИЯ

Суперинтендант Тримбл, амбициозный и лишенный чувства юмора глава маркширских детективов, прибыл на место около полудня. Известие о происшествии застало его дома, где он наслаждался несколькими днями отпуска, и Тримбл вправе был оставить предварительное расследование в руках отделения полиции в Дидфорд-Парва, но это было не в его духе. Последнее сенсационное убийство — Люси Карлесс в Маркгемптоне, — расследованием которого он занимался, принесло ему повышение с поста инспектора в городском отделении полиции до его нынешнего высокого чина, и он жаждал новых завоеваний. Поэтому он не испытал ни малейшей досады, когда, выйдя из машины у подножия Тисового холма, обнаружил, что расследование будет проводиться под сиянием вспышек прессы.

Друидова поляна, на некотором расстоянии от того места, где лежало тело, была оцеплена полицейскими, явившимися сюда в ответ на новость, принесенную полковником Сэмпсоном. Отдыхающие, поднимавшиеся на холм или спускавшиеся с него, разумеется, останавливались поглазеть и пофантазировать относительно происходящего, так что новость об оцеплении части Тисового холма разлетелась быстро. Естественно, этого было вполне достаточно, чтобы превратить запретную зону в неотразимую достопримечательность. Прибытие машины «скорой помощи» только разожгло страсти. Разумеется, посмотреть, что происходит, явились постояльцы отеля «У тиса» и гостиницы «Ночлег охотника». Энергичные молодые люди ныряли в заросли кустарника, надеясь обойти полицейский кордон. И конечно, повсюду сновали дети.

Когда Тримбл, протолкавшись через толпу, чтобы попасть на тропу, поднялся к месту происшествия, полицейское расследование уже шло полным ходом. Тело сфотографировали во всех доступных ракурсах, а судмедэксперт провел предварительный осмотр. Его доклад Тримблу звучал ясно и однозначно. Миссис Порфир мертва более двенадцати часов, возможно, все двадцать. Она убита мощным ударом, который размозжил ей затылок, что вызвало почти мгновенную смерть. Слова о тупом предмете готовы были сорваться с его губ, но Тримбл его оборвал.

— Крови много было? — спросил он.

— Пока трудно сказать, я еще не провел доскональный и полный осмотр, — ответил судмедэксперт. — Несомненно, орудие убийства должно быть сильно измазано кровью. Испачкался ли кровью сам нападавший, зависит от того, как далеко от жертвы он находился в момент удара… Иными словами, от длины употребленного орудия.

— Ладно.

Тримбл повернулся к сержанту Бруму, возглавлявшему расследование до его прибытия.

— Ну? — спросил он.

Сержант Брум был депрессивным пожилым человеком с обвислыми усами. Более чем среднего ума, он, возможно, стал бы первоклассным офицером, если бы не жена. Ее неумение готовить вызвало у мужа хроническую диспепсию, а непрекращающееся ворчание лишило его малейшей веры в собственные способности. Соответственно, он не сумел получить повышение и теперь смирился с тем, что будет дослуживать срок до пенсии подчиненным, выполнять огромный объем работы и смотреть, как другие приписывают себе результаты.

— Тут на земле кровь, — сказал он, указывая на клочок травы, который отметил импровизированными колышками. — Конечно, если это кровь… Надо, чтобы лаборатория подтвердила. А если пройдете вот сюда, сэр, то, думаю, вы сами увидите след на траве, он тянется до того места, где лежит жертва. Земля кругом вытоптана, но, полагаю, вы увидите отметины ее каблуков там, где ее тащили… — Он вздохнул, рыгнул тихонько и добавил: — Хотя, быть может, у меня просто, как обычно, разыгралось воображение. На фотографии все равно ничего не будет видно.

Тримбл осмотрел туфли миссис Порфир.

— Вы правы, ее тащили, — сказал он. — Теперь давайте попробуем определить, что же произошло…

Суперинтенданту, к своему удовлетворению, не потребовалось на это много времени. Миссис Порфир ударили сзади, когда она находилась в месте, чуть ниже того, где у тиса сходились три дорожки. Оттуда ее протащили ярдов двадцать до укрытия, в котором она была найдена. Ее сумка — большой потрепанный мешок из черной кожи — лежала рядом с телом. Как оказалось, помимо нескольких мелочей, в ней находилось четыре экземпляра приходского журнала, три объявления о переносе даты летнего базара и кошелек с двумя фунтами тремя шиллингами четырьмя с половиной пенсами. Ограбление как мотив убийства исключалось.

Это все было ясно. Неясным оставались направления, в которых двигались в момент встречи как нападавший, так и жертва. Тропинка вверх от подножия холма и три дорожки, сходившиеся на площадке с тисом, были равно крутыми и каменистыми. Поколения туристов стерли почву до мелового основания, и тщетно было искать там отпечатки обуви. Что до самого места преступления, то оно, как указал сержант Брум, было основательно вытоптано. По злосчастному совпадению, одно из мест, которое по предложению полковника Сэмпсона претендовало на место для мусорной корзины, располагалось как раз там, где были найдены первые капли крови, и полковник на пару с Томлином уничтожили все следы, которые здесь были до них.

Тримбл приказал отвезти тело в морг, устроив тем самым долгожданный аттракцион и апогей пасхальных каникул для бесчисленных туристов и местных любителей пеших прогулок. Все они стали свидетелями того, как носилки медленно спускают к шоссе. Затем Тримбл приказал тщательно обыскать окрестности предполагаемого места преступления. После этого он наконец мог заняться полковником Сэмпсоном и Томлином. Сержант Брум уже извлек из них все, что представлялось относящимся к делу, и теперь они терпеливо ожидали вопросов суперинтенданта.

— Насколько я понимаю, это вы опознали эту женщину, — спросил Тримбл Сэмпсона.

— Миссис Порфир? Ну конечно… Весьма достойная особа.

— Вы не знаете, у нее есть родственники?

— Никогда о них не слышал. Она жила очень уединенно. Вдова.

— Кому-то придется официально опознать ее до дознания коронера.

— Я мог бы это сделать… И Томлин, если на то пошло, да и вообще кто угодно в окрестностях. Она была известной личностью.

— По нашему опыту, родственники рано или поздно находятся, — сказал Тримбл. — Совсем одиноких людей на свете не так уж много. Были у нее враги?

— Ни одного, — твердо сказал Сэмпсон.

— В точку, — добавил Томлин.

— Отлично. Есть ли у вас еще какие-нибудь сведения, помимо тех, что уже содержатся в вашем заявлении в полицию, полковник Сэмпсон?

— Нет.

— У вас, мистер Томлин?

— Нет, сэр.

Тримбл задумчиво огляделся по сторонам, прежде чем их отпустить. Его взгляд упал на корзину, теперь сдвинутую с того места, которое полковник выбирал с таким хлопотливым тщанием.

— Вы ведь это сегодня утром принесли? — спросил он.

— Верно, — согласился Сэмпсон.

— Разве вы принесли ее не пустой?

— Пустой.

— Тогда, если тут никого, кроме вас двоих, не было, как в нее попал мусор?

— Это я постарался, — объяснил полковник. — Я подумал, чуточка всякой всячины может надоумить и остальных ею воспользоваться… Для затравки, понимаете?

— Понимаю. И откуда вы взяли эту всякую всячину, сэр?

— Вокруг, — невнятно ответил Сэмпсон, но потом уточнил: — Вон под тем кустом. Верно, Томлин?

— Тогда лучше посмотреть ее содержимое. Вдруг вы подобрали что-то важное.

Подняв корзинку, суперинтендант опрокинул ее вверх дном. Мусор, так старательно собранный несколько часов назад, посыпался на землю. Опустившись на четвереньки, Тримбл начал его перебирать. В присутствии зрителей он автоматически преувеличил осторожность и тщательность любого своего движения. Каждый кусочек гнилой апельсиновой кожуры был осмотрен, каждый клочок газеты развернут, изучен и только потом отложен в сторону. Полковник, которого служба в армии научила с первого взгляда распознавать очковтирательство, откровенно зевал. Однако — к изумлению всех и не в последнюю очередь самого Тримбла — обыск все-таки дал результат. Почти разобрав всю горку мусора, вываленную из корзины, суперинтендант поднял скомканный в шар лист газеты. И тут из его складок что-то выпало — что-то маленькое и ярко блеснувшее в солнечном свете.

Подобрав крохотный предмет, суперинтендант поднялся на ноги.

— Что вы на это скажете, сэр? — обратился он к полковнику.

На протянутой ладони полицейского Сэмпсон увидел бриллиантовую сережку.

— У миссис Порфир отродясь ничего подобного не было, — уверенно сказал он. — Наверное, ее обронил кто-то спускавшийся с холма.

— Если так, о ее утрате сообщили бы. Рискну сказать, бриллиант стоит сотню фунтов, не меньше. — Тримбл развернул газетный шар. — «Ивнинг ньюс» двухдневной давности, — заметил он. — Сережка упала на газету, значит, потеряна с тех пор. Ну если к расследованию это не относится, мы сделали кому-то доброе дело.

Он начал складывать мусор обратно в корзину.

— Интересно, полковник, не ее ли искал молодой Рэнсом? — спросил вдруг Томлин.

— Кто это, молодой Рэнсом? — разом насторожился Тримбл.

— Очень милый молодой человек, — защищаясь, объяснил полковник. — Он как раз проходил мимо, когда мы с Томлином тут стояли, и спустился со мной, когда я пошел звонить в полицию. Он был знаком с миссис Порфир и очень расстроился, когда узнал, что произошло.

— Где он сейчас?

— Я отправил его домой. Он совсем еще мальчик, и я не думал…

— Домой? И где это?

— «Альпы», на вершине холма.

— Средняя из трех тропинок ведет как раз туда, верно? И вы сказали, он что-то искал? Почему вы не упомянули об этом раньше, сэр?

— Мне показалось, что это не имеет отношения к делу, — чопорно отозвался полковник. — Я и сейчас думаю, что это к делу не относится.

Было в полковнике при всех его мягких манерах что-то внушительное. Тримбл хотел было нагрубить, но, глянув в его открытые карие глаза, передумал.

— Вам, наверное, хочется уйти, — сказал он. — Мне незачем дольше вас задерживать. Доброго вам дня, сэр.

* * *

Час спустя Тримбл, в свою очередь, собрался уходить. Окрестности систематически прочесали, но новых открытий не последовало и было очевидно, что дальнейшее пребывание тут ничего больше не даст. Любопытная толпа поредела до нескольких разрозненных группок закоренелых зевак. Обитатели отеля «У тиса» исчезли, повинуясь зову колокола, позвавшего их на ленч. Холм начал возвращаться к обычному своему пасхальному оживлению.

Тримбл обменивался напоследок парой слов с сержантом Брумом, собираясь вернуться в штаб-квартиру, когда услышал какую-то перебранку на тропе, огибающей южный склон холма. Гомон пронзительных голосов перемешивался с низким рокотом офицера, чьей задачей было не подпускать никого тем путем на место действий.

— Уходите, пока не схлопотали! — услышал Тримбл.

— Но у нас есть кое-что! — протестовал пронзительный голос. — Правда есть. Альф, покажи ему.

— Смотрите, сэр, на нем кровь и все такое.

— Бегите отсюда, не то…

— Вы только взгляните, сэр!

— Спросите главного… Он вас повысит, если увидит.

— Хотите новые нашивки, шеф?

— Смотрите! Кровь, я вам говорю!

Тримбл пошел посмотреть, в чем дело. На тропинке приплясывали от возбуждения четверо чумазых сорванцов от восьми до двенадцати лет. При виде его они завопили «ура!».

— Мистер! — заорал самый старший, размахивая длинной палкой. — Мистер! Только поглядите, что мы нашли! Только поглядите…

Без единого слова Тримбл протянул руку и осмотрел предмет, который с горячностью ему сунули. Это была увесистая деревяшка почти четырех футов длиной. Он сразу заметил, что один ее конец был намеренно заострен. Больше всего это походило на угловой столбик забора. Заостренный конец некогда сидел в земле… Другой… Он изучил его, насколько было возможно в окружении пихающихся, возбужденных детей.

— Это кровь? Да, мистер?

— Нет, Ган… Кровь же покраснее будет. Так, сэр?

— А вот и нет: когда сухая, она не красная. Она вроде как шоколад делается.

— Как по-вашему, он этим ее жахнул, а, мистер?

— Да, — сказал вдруг суперинтендант. — По-моему, да.

Тримбл повернулся к Бруму.

— Сейчас же отправьте это в лабораторию, — сказал он. — Незачем тратить время, снимая отпечатки. Но обращайтесь как можно бережнее. Возможно, на конце остались частички волос или кости, хотя, учитывая, через что этот кол прошел, я в этом сомневаюсь.

Он повернулся к самому крупному и самому горластому из мальчишек.

— Где ты ее нашел, сынок?

— Я ее не находил, мистер. Это Барри. Эй, Барри, сам ему скажи. Давай! Он тебя не съест!

Вперед вытолкнули самого маленького мальчика. Он стоял пред суперинтендантом молча, утирая веснушчатый нос тыльной стороной грязной ладошки.

— Ну, Барри, где это было? — мягко подстегнул Тримбл.

Но Барри, подавленный внезапной, непрошеной славой, молчал.

Тримбл сдался.

— Лучше покажи, — предложил он.

Ватага снова ожила, разразившись новой серией счастливых воплей.

— Я вам покажу, мистер!

— Прямо там, внизу! Вон там!

— Эй, Эрни, давай наперегонки!

Поспевая как мог, суперинтендант старался не упустить из виду мальчишек, которые метнулись вниз по тропке, а потом все-таки исчезли в зарослях над крутым склоном. Неосторожно отправившись их догонять, он свалился с небольшого обрыва и неловко приземлился в ветвях бузины, которая неведомо как цеплялась за почти голый меловой склон. Внизу под собой он услышал возбужденный стрекот. С трудом спустившись на десять или около того футов, он обнаружил, что мальчишки собрались на узком уступе. Он слишком запыхался, чтобы задавать вопросы, но из-за хора голосов необходимость в них отпала сама собой. Голоса, от которых лопались барабанные перепонки, сообщили, что здесь, и только здесь, было найдено оружие. Он поглядел вверх. Крона тиса отсюда едва виднелась. Насколько он мог судить, кол, небрежно брошенный оттуда, где произошло нападение, вполне мог приземлиться где-то тут. Все сходилось очень даже удачно.

— Большое вам спасибо, — сказал он мальчишкам. — Вы очень помогли. А теперь назовите ваши фамилии и адреса, идет?

— А награда будет, мистер? — спросил самый старший, когда фамилии были должным порядком записаны.

— М-м-м… да, в целом, думаю, будет, — сказал Тримбл.

Он нашарил в кармане несколько полу-крон. Нетрудно будет найти им место в отчете о расходах, решил он.

Глава десятая «ТРИМБЛ ПРОТИВ ТОДМЕНА»

После полудня суперинтендант наконец попал в свою штаб-квартиру в Маркгемптоне. Не успел он отдышаться, как ему сообщили, что главный констебль был бы рад его видеть, «если это не слишком затруднит суперинтенданта». Тримбл повиновался вызову с легким беспокойством, которое неизменно вызывала у него любая беседа с начальником. Не в том дело, что ему не нравился мистер Макуильям — напротив, ни один шеф не мог бы быть более терпимым, выше ценить проделанную работу, проявлять большее понимание, — проблема была в том, что Макуильям, под серьезной шотландской внешностью которого таилась толика легкомыслия и иронии, с точки зрения Тримбла, временами проявлял к нему чересчур уж большое внимание. Тримбл, который, как и любой человек, гордился своим чувством юмора, ничего не имел бы против, если бы временами эта ирония не была обращена на него. Критику или нагоняй он снес бы без особого труда. Но его шкура — и довольно толстая — страдала от тайного подозрения, что он, прилежный успешный офицер полиции, в глазах собственного начальства являет собой довольно забавное зрелище.

А ведь не придраться ни к единому слову! Иногда суперинтенданту хотелось, чтобы Макуильям чем-нибудь себя выдал, и тогда он, Тримбл, мог бы оскорбиться и поговорить с ним как мужчина с мужчиной. Но как предъявлять претензию человеку, который его поддерживал, рукоплескал его частым успехам, лояльно прикрывал его редкие промахи и в конечном итоге повысил до высочайше возможного поста? Просто нереально. Часто Тримбл говорил себе, что ведет себя неразумно, что одну лишь благодарность должен он испытывать к тому, кто помогал ему подниматься по лестнице успеха. Если бы только… Если бы только он мог избавиться от неприятного ощущения, что Макуильям при этом считает, что его подчиненный смотрится самую чуточку нелепо, примостившись на головокружительных верхних планках!

— Признайтесь, суперинтендант, — сказал Макуильям, — вы сами вызвались работать в воскресенье?

— Я счел своим долгом прервать отпуск, сэр, — натянуто ответил Тримбл. — Ввиду явной серьезности дела.

— Разумеется, вы были абсолютно правы. Абсолютно. Я не рискнул бы вас побеспокоить, но с облегчением вижу, что вы сочли нужным явиться по собственной воле. Конечно, инспектор Ходжес будет малость разочарован, что упустил шанс вести дело в ваше отсутствие, но ничего не поделаешь.

Тримбл, который был не лучшего мнения об инспекторе Ходжесе, хмыкнул. Однако, не дав ему сказать что-либо, Макуильям продолжил:

— Мне не хотелось бы вас задерживать, потому что я знаю, как вы будете заняты на этой стадии расследования. По сути, это самое вульгарное любопытство с моей стороны. Просто расскажите, как можно короче, про миссис Порфир.

Суперинтендант начал излагать результаты утренней работы настолько лаконично, насколько мог под насмешливым взглядом начальника. Главный констебль слушал не прерывая.

— Прекрасно, — сказал он, когда Тримбл закончил. — Конечно же, вы будете держать меня в курсе, как продвигается расследование. Похоже, дельце скверное. И у меня такое чувство, что за этим убийством скрывается нечто большее, чем кажется на первый взгляд. Ради вас, мистер Тримбл, я склонен надеяться, что так оно и будет. Жаль было бы прерванного отпуска из-за нестоящего дела. Кстати, вы пока ничего не рассказали мне про миссис Порфир.

— В настоящий момент мне нечего рассказать, сэр. Она была вдовой и жила одна в маленьком коттедже в Тисбери. Свидетели, которых я успел опросить, очень высоко о ней отзывались. Пока еще не прошло достаточно времени, чтобы объявились родственники.

— Вдова. И жила одна, — задумчиво повторил Макуильям. — Я как-то с ней встречался. Она пришла ко мне с подпиской на какое-то доброе дело. Мне она показалась кое в чем примечательной женщиной… Вы уже побывали в ее коттедже? — спросил он внезапно.

— Я намерен поехать туда сегодня вечером. После того как…

— Не хотелось бы сбивать ваши планы, суперинтендант, но вам не кажется, что разумнее было бы не откладывать поездку туда даже до сегодняшнего вечера? Не забудьте, она жила одна.

— Выдумаете, сэр…

— Я думаю, в лучшем случае вы обнаружите, что все вокруг домика заполонили джентльмены из прессы. В худшем… Вдруг кто-то интересуется коттеджем миссис Порфир! Я не говорю, что вы должны ехать туда сами и сей момент. Но я рекомендовал бы, чтобы кто-нибудь приглядывал за ним, пока вы не возьмете дело в свои руки. Разумеется, решать исключительно вам, но…

— Я поеду сам, сэр, — коротко ответил Тримбл. — Сейчас же.

Тримбл в большой спешке преодолел пятнадцать миль, отделяющие Маркгемптон от Тисбери. С собой он прихватил злополучного сержанта Брума, которого нашел в столовой штаб-квартиры наслаждающимся сравнительной роскошью обеда, приготовленного не миссис Брум. Они приехали в деревню как раз тогда, когда в соборе закончилась трехчасовая служба Страстной пятницы. У церковных ворот стояли за серьезным разговором прихожане. Справившись о дороге, он двинулся дальше. Свернув в нужный проулок, он с облегчением обнаружил, что коттедж, на который ему указали как на принадлежащий миссис Порфир, как будто не тронут. Группка местных жителей, сплетничающих через дорогу, и несколько детей, выглядывающих в открытые окна, были единственным указанием, что с этим непритязательным домиком что-то неладно.

Какое удовлетворение обнаружить, что ради разнообразия начальник ошибся, подумал Тримбл, нашаривая в кармане ключ. Только зря потратил время. Его можно было бы употребить в другом месте с большей пользой, а не бросаться сюда в погоне за журавлем в небе. Вернувшись, он намекнет Макуильяму — очень деликатно, конечно, — что кое-кто бывает чересчур умным, на беду себе и другим. Такая перспектива очень его порадовала, и, переступая порог дома и делая первые шаги по маленькой гостиной, он уже мысленно составлял подходящие фразы.

Ему едва хватило времени осмотреться, как вдруг послышался звук мотора и в комнатке потемнело. Подойдя к окну, он обнаружил, что доступ свету закрывает огромный открытый грузовик, доверху груженный мебелью и утварью. Из кабины вышли трое: невысокий пожилой человек с ярко-желтыми волосами, молодой человек и юная женщина с крохотным младенцем на руках.

— Разгружай поживей, — резко бросил пожилой.

Молодой человек начал распутывать сеть веревок, которая удерживала груз в кузове. Женщина осталась на тротуаре наблюдать за ним. Младенец заплакал.

Пожилой пошарил в карманах, извлек связку ключей и направился прямиком к входной двери.

— Что за?.. — пробормотал Тримбл.

— Похоже, мы поспели как раз вовремя, — бестактно заметил сержант Брум.

Суперинтендант оказался у двери как раз тогда, когда ее распахивали снаружи, и двое мужчин едва не столкнулись на пороге.

— Эге! — воскликнул новоприбывший. — Это еще что?

— Вы кто такой? — спросил Тримбл.

— Ну и вопрос! Вы-то кто будете, хотелось бы знать?

— Офицер полиции.

— Вот как, полиции? Тогда хотелось бы знать, что вы делаете в моем доме. У вас есть ордер на обыск?

— В вашем доме? — Тримбл был ошарашен. Неужели он чудовищно сплоховал!? — Мне сказали, это дом миссис Порфир.

— Был… До сегодняшнего утра. Я домовладелец… Фамилия Тодмен. Она получила извещение о съезде несколько месяцев назад. Теперь ее нет, и моя Марлен въезжает… Уже несколько недель назад вселилась бы, будь на свете справедливость. Складывай на мостовую, Чарли, — добавил он через плечо зятю. — Вещи старушки Порфир мы в мгновение ока отсюда выкинем, дайте только машину разгрузим. Вот как обстоят дела, мистер… Я въезжаю, и весь тут сказ.

— Вы не можете войти сейчас, мистер Тодмен, — твердо сказал Тримбл.

— Не могу? Кто говорит, что не могу? — Голос Тодмена стал на полтона громче. — В мой собственный дом? Закон на моей стороне, скажу я вам.

Ситуация быстро становилась пугающей.

Поверх плеча Тодмена Тримбл видел, как у того за спиной с магической скоростью собирается толпа любопытных. Марлен, воплощение земных горестей, с вопящим младенцем у груди, сделалась центром скопления сочувствующих.

Ее муж за баррикадой мебели на мостовой бодро разговаривал с двумя мужчинами, по всем признакам — газетными репортерами. Где-то на заднем плане слышалось узнаваемое щелканье фотоаппарата.

Тримбл отчаянно старался выиграть время.

— Послушайте, мистер Тодмен, — сказал он самым убедительным тоном, какой был в его распоряжении, — после случившегося мне нужно просмотреть вещи миссис Порфир. Вы должны понять, мне не хочется арестовывать вас за то, что препятствуете мне исполнить мой долг…

Ему действительно не хотелось. Исходя из того, что он слышал, у мистера Тодмена было неоспоримое право на дом. А еще он не знал, до какой степени в его власти того сюда не пустить. Пока он говорил, неприятно всплыло воспоминание о недавнем деле, в котором полицейскому офицеру, находившемуся на территории частной собственности, вчинили иск за неправомочное вторжение и выиграли. Но мистер Тодмен не дал ему времени на размышления.

— Так арестуйте меня! — пискнул он пронзительным фальцетом. — Арестуйте меня! Вы хотите сказать, я прикончил старуху?

— Давай-давай, Джессе! — крикнул умник из задних рядов. — Вмажь им!

Последовали взрывы хохота. По всей видимости, деревня была готова развлечься. В столь унизительную ситуацию Тримбл в жизни не попадал.

— Ну? — подстегнул мистер Тодмен, осмелевший от поддержки сзади. — Я жду. Вы собираетесь меня арестовать или нет?

В это мгновение, к бесконечному и пристыженному облегчению Тримбла, в дальних рядах зевак возникло движение, и он увидел, как через толпу приближается шлем констебля, а толпа при виде его смирно расступается. Под шлемом, насколько он знал, находилась голова полицейского констебля Меррета, одного из самых старых, медлительных и, по мнению суперинтенданта, глупых людей в полиции. Констебль Меррет воплощал все, что Тримбл презирал в полицейском: неуклюжесть, невежество, отсутствие честолюбия и воображения. Однако Тримбл никогда в жизни не был кому-то так рад.

Толкая перед собой велосипед, Меррет медленно приближался к двери коттеджа. Он только что сменился с тяжкого дежурства в оцеплении на месте убийства. Он явно потел, но, судя по всему, это не слишком его волновало. Если он и удивился, застав своего начальника в ловушке на пороге дома миссис Порфир, то ничем этого не выдал; впрочем, его лицо всегда было начисто лишено какого бы то ни было выражения. Прислонив велосипед к стене дома, он подошел к двери и отдал честь.

— Добрый день, сэр! — сказал он самым будничным тоном на свете.

Мистер Тодмен повернулся на знакомый голос.

— Доброго дня, мистер Меррет, — произнес он спокойнее, чем все слышанное до сих пор от него суперинтендантом.

— И вам того же, мистер Тодмен.

— Этот человек, — Тодмен презрительно ткнул в сторону Тримбла большим пальцем, — утверждает, что я не могу войти в мой собственный дом.

— А-а! — задумчиво протянул констебль Меррет. Он шумно пососал нижнюю губу, предаваясь весьма непривычному для него процессу мышления. Воцарилась тишина. Толпа, как заметил Тримбл, теперь притихла. Зеваки понимали, что с появлением их уважаемого констебля — настоящего полицейского в синей форме и в шлеме — перспектива любопытного мятежа стала совсем не привлекательной.

— А-а! — повторил Меррет. — Что скажете, мистер Тодмен? Почему бы нам не войти и не обсудить спокойненько все с суперинтендантом? Уверен, вам не хочется, чтобы весь Тисбери про ваши дела знал, верно?

— Я только этого и хочу: обсудить все спокойно, — рявкнул Тодмен. — Я с самого начала так говорил. Но этот чертов дурак хочет меня арестовать или еще что-то.

— Ну же, мистер Тодмен, не годится так разговаривать с суперинтендантом, — невозмутимо откликнулся Меррет. — Давайте войдем, и рискну сказать, он будет не против, если и ваша Марлен тоже войдет… На улице становится зябко. А что до тебя, Боб Хоукинс, — крикнул он вдруг куда-то в толпу, — ты достаточно долго тут ошивался. Вали-ка домой. И своих друзей с собой прихвати!

Меррет не затруднил себя посмотреть, возымели ли действие его последние слова, но у Тримбла, когда он снова входил в дом с внезапно образумившимся мистером Тодменом, не возникло ни малейших сомнений, что Боб Хоукинс и его друзья отправились по домам, в точности как им было велено.

В доме, когда мистер Тодмен уселся в кресло миссис Порфир, а его внук замолк, получая необходимое пропитание в кухоньке, Тримбл вновь почувствовал себя хозяином положения.

— Вы должны понять, мистер Тодмен, — начал он. — Мне поручено расследование очень серьезного преступления — убийства. Чтобы как следует выполнить свой долг, я должен иметь возможность изучить имущество убитой. Уверен, вы не хотите мне помешать.

Мистер Тодмен был любезен, но решителен. И что более всего раздражало Тримбла, обращался со своими репликами к констеблю.

— Моя старушка, — объявил он, — не желает, чтобы Марлен хотя бы еще одну ночь провела в нашем доме, мистер Меррет. Вам ведь не хуже меня известно, каково там у нас. Живем как свиньи, младенец вопит во все горло, а у моей старушки мигрени. Едва услышала про эту Порфир, так послала меня за грузовиком, чтобы я их перевез. Если я вечером вернусь опять с ними…

— А-а! — отозвался констебль Меррет.

Тримбл вдруг услышал у себя за спиной слабое рыгание. На некоторое время он начисто забыл про сержанта Брума.

— Пока вы разговаривали в дверях, сэр, я воспользовался случаем пройтись по дому, — сказал он. — Наверху ничего важного нет, но вон на том столе груда документов. Готов поспорить, есть самые что ни на есть любопытные. И мебели не больше, чем на один грузовик, — добавил он. — Пусть комнаты и кажутся заставленными, домик-то маленький.

Его слова навели Тримбла на мысль.

— Мистер Тодмен, — сказал он.

Мистер Тодмен был погружен в многоречивую конфиденциальную беседу с Мерретом и на голос суперинтенданта резко обернулся, досадуя, что его прерывают. Тримбла так поразил контраст злобы, с которой Тодмен смотрел на него самого, и его явная вера в дюжего, но глупого констебля, что он вдруг передумал.

— Продолжайте, — сказал он. — Не буду вам мешать.

Он терпеливо подождал, пока Тодмен закончит сагу о семейных несчастьях, а потом сказал:

— Меррет, на одно слово.

Выведя Меррета на улицу, где забытый зять миссис Бэнкс все еще стоял на страже у горы пожитков, Тримбл начал с ним разговор. Как ни странно, понадобилось совсем не много времени, чтобы втолковать констеблю, что именно от него требуется, а когда он понял свою роль, то сыграл ее безупречно.

— Мистер Тодмен, — сказал Меррет, вернувшись в дом, — что вы планировали сделать с обстановкой миссис Порфир?

Тодмен пренебрежительно оглядел «обстановку» своей покойной жилицы — мебель, чье качество произвело столь благоприятное впечатление на Горацио Уэндона.

— Даже не думал, — небрежно бросил он. — Тут ей теперь делать нечего, на мой-то взгляд.

— Вас могут ждать большие неприятности, если просто выставите ее на улицу, — указал Меррет. — Пока ведь не известно, чья она теперь, сами понимаете.

Он помолчал, давая Тодмену уразуметь, а потом добавил:

— Думаю, в ваш грузовик она поместится.

— И куда же я ее повезу, мистер Меррет? Сразу вам скажу, мой дом я ею загромождать не позволю.

— Почему бы вам не спросить у шефа, нельзя ли отвезти ее в штаб-квартиру полиции? Получите обычную свою ставку за перевоз, а пока будете в дороге, я, пожалуй, пособлю Чарли Бэнксу внести вещи. Тогда Марлен вселится еще до ужина, и все в выигрыше. Что скажете?

Под вечер суперинтендант с победой въезжал в Маркгемптон, а следом за его автомобилем в астматическом грузовике мистера Тодмена тащилось все движимое имущество миссис Порфир. Хотя было уже поздно, главный констебль исхитрился засидеться у себя в кабинете и во двор вышел, когда сгружали последнюю мебель.

— Боже ты мой, мистер Тримбл, — улыбнулся он. — Когда я предлагал, чтобы кто-нибудь поехал взглянуть на коттедж миссис Порфир, я и подумать не мог, что его привезут сюда.

— Оказалось необходимым, сэр, — натянуто ответил Тримбл. — Домовладельцу покойной не терпелось вступить в свои права.

— Мистеру Тодмену? Я что-то подобное предполагал, но он оказался проворнее, чем я думал. Видите ли, я прочел отчет о разбирательстве его дела в суде графства. Смерть миссис Порфир пришлась ему на руку. Вспыльчивый человек этот мистер Тодмен. Вам так не показалось, суперинтендант?

— Пожалуй, да. Но я… я с ним справился.

— Вижу-вижу, и с примечательным успехом. Ничего иного я от вас и не ожидал, мистер Тримбл, но тем не менее, думаю, вас следует поздравить.

— Спасибо, сэр, — скромно сказал Тримбл.

Глава одиннадцатая ПЕРСИ, ПРУФРОК И ПЕЙН

Перед тем как уйти со службы тем вечером, мистер Макуильям заглянул в кабинет своего суперинтенданта, чтобы пожелать ему доброй ночи. Как он и ожидал, Тримбл еще усердно трудился. На столе стояло несколько ящиков от письменного стола миссис Порфир. Они были заполнены бумагами, снабженными ярлычками и аккуратно разложенными в стопки. Небольшая их выборка сейчас лежала на столе у Тримбла.

Когда шеф открыл дверь, суперинтендант поднял глаза.

— Не могли бы вы уделить мне пару минут перед уходом? — спросил он.

Макуильям поднял брови. Это было совсем не похоже на его самостоятельного Тримбла. Среди прочего в суперинтенданте ему нравилось то, что он обращался к нему за советом, только когда остро в нем нуждался, и не досаждал сведениями о мелочах, с которыми мог разобраться сам. В этих документах, несомненно, содержалось что-то решительно необычное и требующее обсуждения.

— Разумеется, — сказал он, — я к вашим услугам, мистер Тримбл.

В своем кабинете, усевшись за стол, Макуильям заметил:

— Миссис Порфир, похоже, оставила непомерное количество бумаг. Наверное, понадобится немало времени, чтобы все их рассортировать.

— Нет, сэр, — ответил Тримбл. — Она была очень аккуратной, и почти все рассортировано. На девять десятых документы связаны с ее работой в приходе и так далее. В настоящий момент меня интересуют только личные бумаги, а с ними вполне можно справиться. Мне бы хотелось, чтобы вы сейчас сами взглянули на две-три из них.

К своему изумлению, главный констебль различил в голосе подчиненного возбужденную дрожь.

— Они важные? — спросил он.

— Важные, сэр, и неожиданные.

— Я всегда рад неожиданностям, мистер Тримбл. Прошу, продолжайте.

— Во-первых, сэр, мне бы хотелось, чтобы вы прочли вот это.

Тримбл положил на стол написанное от руки и наспех письмо. Перевернув его, Макуильям посмотрел на подпись.

— Добрый мистер Тодмен, — заметил он. — Ну и что же он нам поведает? — Он вернулся к началу письма: — Вижу, датировано позавчерашним днем. «Миссис Порфир. Пишу, чтобы сказать вам, что дошел почти до отчаяния, а отчаявшиеся люди опасны. «Через мой труп», — сказали вы мне, и так едва не вышло среди шоссе на прошлой неделе». Интересно, что он имеет в виду? «Я сделал вам справедливое предложение, и вы получали справедливые предупреждения. Это будет последним. Будьте благоразумны, а не то пеняйте на себя. Ваш домовладелец Джессе Тодмен». Коротко и мило, суперинтендант. Рискну предположить, вы встретитесь с мистером Тодменом и попросите его прокомментировать это послание?

— Да, сэр.

— Ну… — Главный констебль подавил зевок. — Спасибо, что показали мне письмо. Оно как будто дает всему очень простое объяснение. Верно? — Про себя Макуильям разочаровался в своем суперинтенданте. После намека на сенсационные откровения письмо Тодмена казалось определенно пресным. Если Тримбл, в его-то годы, удивляется, что домовладелец, которому не дают владеть своей собственностью, может быть в убийственном настроении, то он гораздо проще, чем имеет на это право человек в его должности.

— Да, сэр, — сказал тем временем суперинтендант, — очень простое объяснение.

Главный констебль глянул на него острее.

— Мистер Тримбл, — сказал он, — в прошлом я время от времени позволял себя развлечься, водя вас за нос. Нет сомнений, это достойная порицания привычка, но тем не менее вполне укладывающаяся в устав. Короче говоря, это привилегия, на которую я как ваш начальник имею право. Но то, что вы пытаетесь в ответ водить за нос меня, совершенно неприемлемо. А потому не могли бы вы перестать тратить мое время и представить прочие документы, которые утаиваете. Предупреждаю вас, если они не окажутся по-настоящему интересными, последствия вас ждут очень и очень серьезные.

Без единого слова Тримбл положил на стол письмо, напечатанное на отличной плотной бумаге с логотипом юридической фирмы в Сити. Это было то самое письмо, которое миссис Порфир получила в день разбирательства в суде графства.

— «Перси, Пруфрок и Пейн»! — пробормотал Макуильям. — О чем, скажите на милость, они могут писать миссис Порфир? «Мадам. Мы получили уведомление от фирмы «Объединенные агропродукты заморских территорий лимитед», согласно которому дивиденды по их акциям первого выпуска будут выплачены 15-го числа следующего месяца. Как вы помните, вы владеете акциями этого выпуска на сумму 5000 фунтов». Ух ты! «Вместе с накопившимися процентами и наличными денежными средствами, отданными под наше управление, это составляет сумму 5580 фунтов 6 шиллингов 11 пенсов, доступную для реинвестирования. К настоящему письму мы прилагаем выборочный список ценных бумаг, предлагаемых нашими биржевыми брокерами. Памятуя о несколько завышенной доле акций индустриальных компаний в вашем портфеле на данный момент, мы бы рекомендовали…» И так далее и так далее. Мой дорогой суперинтендант, это потрясающе! И есть еще подобные письма?

— Довольно много, сэр. Я сделал для вас лишь небольшую выборку.

— «Памятуя о несколько завышенной доле акций индустриальных компаний в вашем портфеле на данный момент…» Черт побери, она ведь, наверное, была очень богата!

— По всей очевидности, сэр.

На стол главному констеблю легло еще одно письмо от «Перси, Пруфрока и Пейна». Он воззрился на него, не веря своим глазам.

— «В настоящее время мы провели переговоры с комиссией налогового управления, и ваш добавочный налог определен в размере…» Невозможно! Тримбл, вы понимаете, что значит эта сумма? Она не просто была состоятельной в нашем с вами понимании, она буквально купалась в деньгах.

— Так я и предположил, сэр.

— Купалась в деньгах! Она могла бы купить десять таких, как Тодмен с его гаражом, и даже не заметить. С чего, скажите на милость, ей вздумалось жить как она жила?

— Ну, со скрягами мы то и дело сталкиваемся — особенно с престарелыми женщинами. Вы, наверное, помните старуху с Пондфилдс-лейн пару лет назад.

— Знаю… Это был типичный случай. Умерла от голода в свинарнике, а в серванте были рассованы пачки банкнот. Кстати, в доме миссис Порфир нашли деньги?

— Ни пенни, сэр, если не считать пары с чем-то фунтов в сумочке. У нее был кредит на тридцать фунтов в Сберегательном банке. Никаких других банковских счетов я не нашел.

— «П., П. и П.», несомненно, вели за нее эти дела. Тело у нее упитанное?

— По тому, что говорил врач, я бы предположил, что да, сэр.

— Мебель у нее была ухоженная?

— Без единого пятнышка, сэр. Я бы назвал ее очень домовитой хозяйкой.

— Значит, на старуху с Пондфилдс-лейн не похожа. И ни на одного скрягу, о каких я слышал или читал, тоже. А кроме того, скряга не стала бы тратить свое время, работая как раб на различные общества да комитеты. Слыхано ли, чтобы скряга делал добрые дела, разве только ради наследника? Это в смысл слова «скряга» как-то не укладывается.

— Но, сэр, — сказал Тримбл, — если миссис Порфир не была скрягой, то кем же она была?

— Кем она была? Кем она была? Откуда взялись ее деньги? Кто их получит теперь, когда она умерла? И наконец, мой дорогой мистер Тримбл, имеют ли ответы на эти вопросы хотя бы какое-то отношение к единственному вопросу, который по-настоящему нас занимает: Кто ее убил?

Макуильям встал.

— Поеду домой, — сказал он. — Полный успех, суперинтендант: вы определенно меня удивили. Надеюсь, ради вас же, что не арестуете виновного за выходные, не то лишите себя удовольствия от поездки в Лондон, чтобы получить ответы на другие вопросы от господ Перси, Пруфрока и Пейна. Полагаю, их контора откроется ко вторнику, хотя, насколько я знаю поверенных, вы почти обязательно обнаружите, что джентльмена, занимающегося этим делом, как раз сейчас нет на месте. Тем не менее, если вы сообщите о своем приходе заранее, какой-нибудь незадачливый младший клерк, несомненно…

Его прервал звонок телефона на столе.

— Возьмите, пожалуйста, трубку, мистер Тримбл, — попросил он, — и, кто бы ни звонил, скажите, что я уже ушел.

Взяв трубку, Тримбл поговорил с дежурным констеблем, который позвонил в кабинет. Макуильям тем временем надевал пальто и шляпу.

— Кто? — сказал в трубку Тримбл. — Он сейчас здесь?.. О чем?.. Понимаю.

Главный констебль дошел до двери.

— Здесь мистер Петтигрю, сэр. По делу миссис Порфир. Сказать ему, что вы ушли?

Макуильям помедлил у открытой двери. Несколько лет назад он воспользовался неофициальной помощью Петтигрю в расследовании, которым руководил Тримбл. История получила вполне счастливое и удовлетворительное завершение, с извинениями, прошениями и с повышением для Тримбла — в утешение. С тех пор о ней не упоминалось, но он знал, что от того дела профессиональная гордость Тримбла еще саднила. Теперь неукротимый Петтигрю возник снова — на сей раз незваным, — когда расследование только-только началось. Щекотливая ситуация. Если Петтигрю есть сказать что-то важное, снимать с него показания должен суперинтендант без вмешательства извне. Но Макуильям знал, что для Тримбла это просто любитель, решивший воспользоваться своей единственной удачей, чтобы втереться со своими нежеланными теориями, которого лучше поскорее отправить своей дорогой. И Тримбл не преминет это сделать.

Макуильям вернулся от двери.

— Думаю, нам лучше принять его вместе, — сказал он. — Скажите, чтобы его проводили сюда.

Петтигрю сразу почувствовал царящую в кабинете атмосферу. Едва переступив порог, он понял, что его визит вызвал только подозрение, и, не тратя трудов на выяснение причины, решил по возможности сократить разговор.

— Я не намеревался тревожить вас лично, главный констебль, — сказал он. — И суперинтенданта, если уж на то пошло. Я просто пришел заявить о факте, который, предположительно, может быть важным.

Он с интересном отметил, как при этих его словах в лице Макуильяма проступило явное облегчение, и продолжил:

— Вероятно, мне следует начать с объяснения, что меня весь день не было дома и я услышал о случившемся только в шестичасовых новостях. Учитывая, где я живу, очень мало что может произойти на холме, чтобы я сразу этого не заметил.

— И каков же ваш факт, мистер Петтигрю? — сухо спросил главный констебль.

— Мое заявление вытекает непосредственно из того, что я только что сказал, и заключается в следующем: в последний раз миссис Порфир видели живой вчера ровно без десяти пять.

— Вы?

— Я. И чтобы избежать возможного недопонимания, должен добавить: с расстояния около ста ярдов, в бинокль.

— Вы хотите сказать, что смогли узнать ее лицо с такого расстояния?

— Лицо нет, хотя бинокль довольно мощный, но шляпу ее я узнал бы где угодно. Я видел ее вблизи не более чем часом ранее.

— Где она была, когда вы ее видели?

— На тропинке, ведущей от «Альп», — она как раз входила под тисовые деревья.

— И что заставляет вас думать, что вы видели ее живой последним?

— Прошу прощения. Это неоправданное предположение с моей стороны. Я должен был сказать, что видел ее прямо перед тем, как она вошла в лес, откуда, настолько я понимаю, не вернулась. Разумеется, если у вас есть информация о более поздних ее передвижениях, я зря потратил ваше время.

— Напротив, — сказал Макуильям гораздо дружелюбнее. — Ваша информация очень для нас ценна. Вы согласны, суперинтендант?

— Согласен, сэр. Мне бы хотелось спросить мистера Петтигрю, вполне ли он уверен, что она была одна, когда он ее видел.

— Определенно. Я особо это отметил, потому что точно знаю — она в «Альпы» приехала, а не пришла пешком.

— В таком случае, сэр, думаю, мне придется попросить вас составить свое заявление в письменной форме, изложив в нем, что вы видели за весь период с того момента, когда, по вашим словам, вы встретили миссис Порфир, до без десяти минут пять вчерашнего вечера.

Главный констебль намек понял.

— Можете воспользоваться этим кабинетом, мистер Тримбл, — сказал он. — Думаю, тут теплее, чем у вас. Доброй ночи, мистер Петтигрю. Спасибо, что зашли.

И он удалился.

Полчаса спустя Петтигрю, с которого сняли показания, зачитали их ему, дали подписать и засвидетельствовали, вышел из полиции и отправился к муниципальной стоянке, чтобы сесть на автобус. Откуда-то выскользнула и затормозила рядом с ним неприметная машина. Голос изнутри произнес:

— Я вас отвезу, если вы не против.

— Мой дорогой главный констебль, — сказал Петтигрю, садясь, — какой сюрприз!

— Пришлось, — объяснил Макуильям. — Если бы Тримбл увидел нас вместе, это было бы фатально. Когда сегодня о вас доложили, кое-кто подумал, что вы снова явились учить нас делать нашу работу.

— Упаси Господи! — воскликнул Петтигрю. — И вам прекрасно известно, что я не…

— Я знаю, что нет. Очень глупо с моей стороны было бы думать, что станете. Но едва ли можно винить в этом Тримбла. Большим облегчением было узнать, что вы мелкая сошка, просто свидетель.

— Ни на что большее я не претендую. Вы же знаете, насколько мне отвратительны расследования.

— Прекрасно! — одобрил Макуильям. — Похоже, умонастроение у вас правильное. И тем не менее я бы хотел обременить вас, задав вопрос, касающийся скорее не факта, а мнения.

— Я не стану на него отвечать.

— Как пожелаете. И все равно я его задам. Вы бы назвали миссис Порфир в целом нормальным человеком?

— Да, — не задумываясь ответил Петтигрю. И тут же добавил: — Нет.

— Понимаю. — Голос главного констебля был начисто лишен иронии.

— Она была нормальной в том смысле… Слушайте, вам что-нибудь известно о лесоводстве?

— Решительно ничего.

— И мне тоже. Но у меня есть знакомый, который в нем разбирается, — прескучный, скажу вам, тип. Но однажды он рассказывал мне исключительно долго и с совершенно незаразительным энтузиазмом про один лес, в Германии или где-то еще, который называл почти нормальным. Я спросил его, что такое нормальный лес, и получилось, что такого вообще не существует. Не стану утомлять вас деталями, как он меня: ротация, вырубка, пересаживание и так далее, — но нормальный лес — мечта лесника, такой, в котором нет ни одного изъяна. Все в образцовом порядке. Улавливаете мою мысль?

— Улавливаю. И миссис Порфир была мечтой? Чьей?

— Я только стараюсь объяснить, что она была до мозга костей хорошей женщиной. Не знаю, можно называть это нормальным или нет. Полицейский, наверное, не назвал бы. Учитывая, какой она была, рискну сказать, что ее поведение показалось бы ненормальным другим людям, не столь высоких правил. Вот и все.

— Это крайне интересно, — сказал Макуильям. — Вы, наверное, очень хорошо ее знали.

— Господи помилуй! — воскликнул Петтигрю. — За всю мою жизнь я разговаривал с ней только два раза. Я осел.

Глава двенадцатая ТРИМБЛ В «АЛЬПАХ»

В Пасхальную субботу Годфри Рэнсом на холм не пошел. В тот день, как и в каждый день во время банковских каникул, обитатели «Альп» жили на осадном положении. Бесконечная череда малолитражек и тяжелогруженых мотоциклов с колясками запрудила проселок, ведущий мимо их ворот, а склоны позади садового забора кишели пешими отдыхающими. Нужно ли говорить, что подавляющее их большинство послушно пользовались просторами природы, на которые имели право по закону. Всего одному из сотни приходило в голову бросать свои пустые бутылки на лужайку миссис Рэнсом, всего десяток пытались перелезть через забор, чтобы позаимствовать у нее нарциссы и примулы, и не более чем одна группа в день решалась бы развести в ее саду костер, чтобы приготовить себе чашку чая. Первопроходцы всегда исключение, но, как водится, в счет идет активное меньшинство. Вот так и вышло, что по распоряжению матери Годфри провел утро, обходя дозором периметр.

Казалось бы, утомительное времяпрепровождение для молодого интеллектуала, который мечтал на пару часов плотно засесть за свою работу на литературный конкурс журнала «Новый государственник», но Годфри, который никогда прежде не жил в живописном месте, это занятие увлекло. Он уже собрал по периметру разнообразную коллекцию подношений мусорному баку, отвадил нескольких маленьких мальчиков от попытки пройти по колышкам забора в запущенной части сада и сообщил двум замученным матерям, которые решительным шагом подошли к крыльцу, требуя, чтобы им указали путь к туалету, что все требуемое они найдут в чайных павильонах чуть дальше. Затем последовало временное затишье, и он попытался хотя бы настроиться на литературное творчество. Однако долго затишье не продлилось. Через несколько минут он услышал, как калитка снова открывается, и впереди замаячили еще двое незваных гостей.

То, что новоприбывшие тщательно закрыли за собой калитку, само по себе достаточно выделяло их среди прочих чужаков, объявлявшихся в «Альпах» тем утром. Их неспешная походка вселяла уверенность, что дело у них не той срочности, как у дам, которым он рекомендовал чайные павильоны. Они подошли к дому так, словно намеревались нанести светский визит, но Годфри уже достаточно хорошо знал свою мать, чтобы безошибочно определить: эти двое не из тех, с кем она стала бы поддерживать дружеские отношения.

Годфри встретил их на полпути к двери. Наказ матери после завтрака тем утром звучал: «Бога ради, Годфри, никого не пускай!»

И пока он не получит веских свидетельств обратного, надо предполагать, что и эти двое относятся к тем, кого не надо пускать. Но не успел он открыть рот, как меньший заговорил:

— Доброе утро. Мы офицеры полиции. Вы мистер Рэнсом?

— Да, — сказал Годфри. — То есть… я хотел сказать… да.

Эх, не так, подумалось ему, ответил бы на столь простой вопрос человек светский, повидавший мир. Нет ведь ни малейшей причины тревожиться, когда полицейский спрашивает у тебя фамилию. Ни один разумный человек не станет волноваться. И тут он почувствовал, что краснеет. К счастью, меньший ничего необычного как будто не заметил.

— Кстати, меня зовут Тримбл, — представился он. — Суперинтендант Тримбл. Мы с моим коллегой расследуем убийство миссис Порфир. Насколько мы знаем, она заходила сюда в четверг после полудня.

— Э-э, да. Заходила.

— Тогда вы, наверное, будете не против помочь нам, ответив на несколько вопросов?

— К вашим услугам, суперинтендант. (Вот так гораздо лучше. Так, во всяком случае, говорят парни в романах.)

Годфри повел их в дом и решил, что лучше разместиться в столовой. Мама, как ему было известно, сидела в салоне в другом конце дома, и он не стал тревожить ее без крайней необходимости. Коллега Тримбла извлек листы бумаги — по виду официальные бланки, — разложил на столе, где те показались неприятными и чуждыми на фоне изысканного полированного красного дерева, и Годфри нервно приготовился к первому в своей жизни допросу.

— В котором часу миссис Порфир пришла сюда в четверг?

— Приблизительно в половине четвертого.

Долгая пауза, во время которой коллега деловито корябает перьевой ручкой.

— Она пришла одна?

— Она приехала на машине мистера Уэндона.

Все оказалось на удивление просто. Едва преодолев первоначальное беспокойство, что сделался предметом полицейского расследования. Годфри с легким стыдом обнаружил, что получает удовольствие от происходящего. Человек разумный, такой как он, не придает большого значения подобным мелочам, однако они, несомненно, приносят ощущение значимости. Он отвечал четко и полагал, что умело подобранные слова произведут на суперинтенданта впечатление.

Его довольство собой печально съежилось, когда по завершении допроса ему зачитали показания, изложенные скупым, официальным английским, где все цветы речи были обкорнаны, а голые факты запечатлены во всей их неприглядности. Изложенные таким образом показания мало что давали. Их едва хватило на полторы страницы полицейской писчей бумаги.

Он подписался. Тримбл поставил свою подпись свидетеля, и на этом допрос закончился. Однако, складывая лист, чтобы его убрать, суперинтендант вдруг спросил:

— Вы ведь были возле тиса вчера утром?

— Да, был.

— Что-то искали?

— Да.

— Нашли то, что искали, мистер Рэнсом?

Выражение на лице суперинтенданта можно было назвать игривым. Годфри оно напомнило одну его утомительную тетушку, которая вот-вот извлечет «сюрприз на Рождество». Но тогда он был маленьким мальчиком, а теперь ему не нравилось, когда с ним обращаются как с маленьким мальчиком.

— Нет, — ответил он в самой взрослой своей манере. — Хотите, чтобы я описал вам этот предмет? Полагаю, вы что-то нашли.

— Я нашел вот это, мистер Рэнсом.

На широкой ладони суперинтенданта засверкала бриллиантовая сережка.

— Ох, слава Богу! — Облегчение Годфри, что видит ее снова, смело его временное раздражение. — Мама очень обрадуется.

— Вы узнаете сережку миссис Рэнсом?

— Конечно.

— И когда же она ее потеряла?

Игривость с суперинтенданта слетела, и его голос сделался определенно жестким и неприятным.

С мгновение Годфри молчал. В короткую паузу перед ответом у него было время очень испугаться, почувствовать себя очень глупо и очень рассердиться.

— Думаю, вам лучше спросить ее саму, — сказал он наконец.

Тримбл наградил его долгим пристальным взглядом. Теперь его лицо было лишено всяческого выражения.

— Как вам будет угодно, мистер Рэнсом, — согласился он.

* * *

Миссис Рэнсом сидела за шитьем у себя в салоне, когда Годфри вошел с двумя детективами. При виде их она подняла тонко выщипанные брови.

— В чем дело, Годфри? — спросила она. — И кто эти замечательные люди? Я же просила тебя никого не впускать.

— Мы… — начал было Тримбл, но Годфри твердо решил его опередить.

— Это полицейские, мама. Они нашли твою сережку.

— О, как мило с вашей стороны! — воскликнула миссис Рэнсом, опуская шитье на колени. — Видишь, Годфри, полицейские умеют искать гораздо лучше обычных людей! Дайте посмотреть. Да, именно моя. Где вы ее нашли, констебль?

— Суперинтендант, мадам. Детектив-суперинтендант полиции Маркшира Тримбл. Это сержант Брум.

— Прошу прошения. Ну, я все равно очень вам обоим благодарна. Я собиралась пойти сегодня в участок, заявить о пропаже. Оказывается, сын уже заявил.

— Ее нашли, мадам, в ходе совершенно другого расследования, — напыщенно сказал Тримбл.

— Не важно, как она нашлась. Она ко мне вернулась, и это великолепно. Я собиралась предложить за нее небольшое вознаграждение. Годфри, дорогой, моя сумочка на столе у окна.

— Прошу, не трудитесь, мистер Рэнсом, — вмешался Тримбл. — В данном случае о награде не может быть и речи. Меня, мадам, другое интересует. Как вышло, что вы ее потеряли?

— Что за неожиданный вопрос! Как теряются сережки? Будь вы женщиной, вам ответ не понадобился бы. Это самая легкая вещь на свете.

— Не сомневаюсь, что так. Но вы способны сказать, когда и где ее потеряли?

— Будь я способна сказать, то была бы способна найти ее сама. Она не была украдена, если это вас тревожит. Она упала вчера вечером где-то на холме. Вот и все, что я знаю. Там вы ее нашли?

— Я нашел ее вчера утром в мусорной корзине у тиса.

— В мусорной корзине! Какая необычайная удача! Уверена, тебе и в голову не пришло туда заглянуть, Годфри.

— Эта корзина была поставлена туда незадолго до того. Нет никакой вероятности, что вы могли обронить ее туда.

— Правда? Очень странно. Вы хотите сказать, кто-то ее подобрал и положил в мусорную корзину? Какие странные вещи делают некоторые люди!

— Как бы то ни было, мадам, — раздраженно гнул свое Тримбл, — все указывает на то, что сережка была потеряна вблизи тиса архидруида.

Миссис Рэнсом неопределенно качнула головой:

— Я плохо знаю местные туристические объекты. Я ведь просто живу тут и путеводителей не читаю. Что вы называете тисом архидруида?

— Большое дерево приблизительно на середине спуска с холма, там, где сходятся три тропинки.

— Кажется, я знаю место, о котором вы говорите.

— В четверг после полудня вы там были?

— Не могу точно сказать. Почему именно в четверг?

— Разве не в четверг вы потеряли сережку?

— Разве?

— Поскольку ваш сын искал ее в пятницу утром, я полагаю, что пропажу вы обнаружили в четверг вечером?

— Ну хорошо, в четверг.

— В четверг вы встречались тут с миссис Порфир, верно?

— С миссис Порфир? А она тут при чем? — Миссис Рэнсом казалась искренне озадаченной.

— Тело миссис Порфир нашли в пятницу утром, мадам, в нескольких ярдах от дерева, известного как тис архидруида.

— Ах да, я знаю. Ужасно, — сказала миссис Рэнсом приглушенным голосом, каким воспитанные люди иногда говорят о недавно усопших. Потом ее лицо изменилось от осенившей ее мысли. — Миссис Порфир! — повторила она. — Вы хотите сказать, она могла прихватить с собой мою сережку, когда уходила из дома? Годфри, мы об этом даже не подумали!

По выражению лица Годфри — как быстро подметил суперинтендант — было понятно, что он точно ничего такого не смог бы и подумать.

— Ну конечно! — продолжала миссис Рэнсом. — Она могла прихватить ее нечаянно — наверное, сережка зацепилась за юбку. Такое возможно. После случившегося хочется быть к бедняжке помилосерднее. Но она определенно вела себя очень странно в тот день, правда, Годфри? Втерлась к тебе на чай, а после мне нагрубила. А ведь мы едва знакомы! Женщина в таком состоянии способна на что угодно. Она была в критическом возрасте… Вы ведь понимаете, суперинтендант? — деликатно осведомилась она. — Женщины иногда…

— Ни о чем подобном мне не известно, — отрезал Тримбл. — И у меня нет причин полагать, что миссис Порфир украла вашу сережку.

— Ах, ладно! — миссис Рэнсом пожала плечами. — В конце концов, не имеет значения, крала она или нет, ведь сережка ко мне вернулась.

— Эта сережка, мадам, — внушительно сказал суперинтендант, — была найдена в нескольких ярдах от того места, где было совершено убийство. Нам известно, что убитую в последний раз видели живой на тропинке, ведущей вниз от вашего дома. Вы ушли из дому вскоре после ее ухода. Теперь я прошу у вас объяснений: где вы были и что делали, начиная с этого момента.

— Просите у меня объяснений?.. У меня? Право же, это у вас пора попросить объяснений! Вы всерьез допускаете, что я имею какое-то отношение к смерти этой несчастной?

Любому, кто увидел бы миссис Рэнсом в ее элегантном салоне, такое предположение показалось бы полной нелепицей.

— Я этого не подразумевал.

— Но так прозрачно намекнули! — Миссис Рэнсом взяла шитье и с яростной сосредоточенностью начала тыкать в ткань иголкой. — А если это не подразумевали, то неясно, в чем суть вашего вопроса. Я решительно отказываюсь отвечать на дальнейшие вопросы без моего адвоката. Уж и не знаю, что он скажет, когда услышит, что меня практически обвинили в убийстве только потому, что кто-то решил подобрать мою сережку и спрятать в мусорной корзине.

— Прекрасно, мадам, — согласился Тримбл. — Если такова ваша позиция, я ничего больше поделать не могу. Однако перед уходом мне хотелось бы перемолвиться словечком с мистером Пурпуром.

— Его тут нет, — отрезала миссис Рэнсом, не поднимая головы от шитья.

— Насколько я знаю, он гостил в вашем доме. Когда он уехал?

— Вчера.

— Тогда где он сейчас?

— Понятия не имею.

— Вижу, миссис Рэнсом, вы решительно настроены нам не помогать. — Суперинтендант собрался уходить.

— После того как вы меня оскорбили своими подозрениями, не понимаю, с чего бы мне хотеть вам помочь. — Взяв ножницы, миссис Рэнсом отрезала нитку. — Но я благодарю вас за найденную сережку, — добавила она. — Нет причин, почему вы должны лишать меня моей собственности, как пытаетесь лишить доброго имени. Годфри, проводи этих людей.

* * *

— Ну, Годфри, они ушли? — спросила миссис Рэнсом несколько минут спустя с веселой улыбкой.

— Да, мама.

— Ты посмотрел, не появились ли в саду новые отдыхающие?

— Да, мама.

— Не повторяй «да, мама», глупыш. Кто-нибудь подумает, что ты боишься, вдруг я тебя съем. В саду был кто-нибудь?

— Несколько детей рвали примулы позади сарая, я их прогнал. У ворот детективов ждала полицейская машина — она, наверное, распугала остальных.

— Хотя бы что-то путное из визита полиции вышло. Но было забавно. Не так ли?

— Мама, я…

— Да, Годфри?

— Нет, ничего. Только я… Мне бы хотелось, чтобы ты этого не делала.

— Чего именно не делала?

— Ну… сама знаешь.

— Да, — сказала, мило улыбаясь, миссис Рэнсом. — Ты выражаешься не так ясно, как обычно, Годфри, но я знаю, слишком хорошо знаю. Однако иногда просто невозможно удержаться. Боюсь, я из тех людей, которые стремятся получать удовольствие. А теперь, Бога ради, сотри с лица это пристыженное выражение и сходи за хересом. Времени осталось как раз на бокальчик перед ленчем, и, мне кажется, он нам обоим не помешает.

Минут через десять миссис Рэнсом, отпивая херес, спросила:

— Как ты думаешь, Годфри, кто на самом деле убил глупую старую миссис Порфир? И почему? Любопытно было бы знать, правда?

Глава тринадцатая

МИССИС ПОРФИР В НОВОМ СВЕТЕ

Обитатели Тисбери, не считая того меньшинства, которое по роду занятий зарабатывало деньги на воскресных отдыхающих, разумеется, предпочитали уехать на пасхальные каникулы из деревни. Чтобы не видеть запруженных склонов Тисового холма, они грузились в свои крошечные машины и мотоциклы с колясками и не сговариваясь отправлялись по запруженным шоссе к морю, где проводили несколько счастливых часов на заполненных пляжах какого-нибудь популярного курорта, жители которого (не считая того меньшинства, которое по роду занятий зарабатывало деньги на воскресных отдыхающих) ускользали в какой-нибудь живописный уголок вроде Тисового холма. А потому, зайдя в гараж мистера Тодмена, Тримбл без удивления узнал от унылого наймита, которого оставили управляться с бензоколонкой, что владелец и его жена с платными пассажирами уехали на рассвете в Богнор-Реджис и вернутся поздно вечером.

К этому времени полдень давно миновал, и суперинтендант предложил сержанту Бруму пойти на ленч в «Ночлег охотника». Сержант, работавший практически бессменно со вчерашнего утра, согласился с готовностью, вызванной не столько преданностью работе, сколько ужасом перед едой, которую вынужден был бы употребить дома. Однако мгновение спустя он вернулся к обычному своему унынию и заметил, что ресторан в гостинице скорее всего забит туристами.

Тримбл отправил его на разведку. Вскоре он возвратился и со смаком укрепившегося в своих выводах пессимиста сообщил: мол, в ближайшие полчаса свободного стола не предвидится, а мясной отруб уже закончился.

— Прекрасно, — сказал суперинтендант, — значит, подождем полчаса.

— К бару не пробиться, — мрачно добавил Брум. — Забит под завязку.

— О баре речи не было, — добродетельно возразил Тримбл.

На деле он был доволен, что можно немного прогуляться по деревне. Будучи человеком городским, он всегда чувствовал себя чуточку не в своей тарелке, когда сталкивался с делом, расследовать которое приходилось в какой-либо общине вроде Тисбери. Деревенская жизнь с ее тесным единением, за которым скрываются сотни тонких социальных различий, с запутанными лабиринтами кровных и брачных уз, со ссорами и распрями, которые могут быть древними, как приходская церковь, или недавними, как прошлогодняя сельскохозяйственная выставка, всегда были и оставались для него загадкой. Самое большее, что мог пришлый из города, — это держать глаза и уши открытыми на случай, если что-то увиденное или услышанное позволит ему заглянуть под поверхность.

В сопровождении терпеливого и мучимого жаждой сержанта Брума он неспешным шагом направился мимо гостиницы к коттеджу миссис Порфир. Стук молотка и вопли младенца свидетельствовали, что Марлен и ее муж обустройство дома ставили выше радостей взморья. Возле коттеджа опирался на велосипед и серьезно глядел в никуда констебль Меррет.

При виде этой буколической фигуры суперинтендант испытал вдруг приступ раздражения. Если бы только у него был в деревне свой по-настоящему умный человек! Несомненно, что для пытливого полицейского здесь бездонный кладезь сведений. Меррет же не видит дальше собственного носа, да и его, вероятно, не увидит тоже, если и дальше будет ловить ворон.

Меррет все же осознал, что к нему приближается начальство, выпрямился и отдал честь.

— Сдается, погода в выходные не подведет, — дружелюбно заметил он.

Тримбла погода не интересовала.

— Как долго вы служите в Тисбери? — резко спросил он.

Меррет снова возвел очи в муках умственных подсчетов.

— Одиннадцать лет в Михайлов день будет, — наконец объявил он, опуская взгляд до уровня суперинтенданта.

— Значит, вы довольно хорошо знаете здешних людей?

— Я бы так не сказал, сэр. Одиннадцать лет не так уж и много, чтобы узнать место.

Тримблу вспомнилось все, чего он достиг за прошедшие одиннадцать лет, и его раздражение сменилось жалостью к существованию, настолько пустому, тщетному и бедному на события.

— Насколько хорошо вы знали миссис Порфир?

— Совсем не знал, сэр, — ответил Меррет с бодрым видом человека, преподносящего хорошие новости. — Она держалась особняком, понимаете ли. С тех пор как вернулась в Тисбери вдовой. Никто в деревне, по сути, ничего про нее не знал. Самая настоящая таинственная незнакомка, можно сказать. Разумеется, очень богатая.

— Э? — вырвалось у пораженного Тримбла. — Откуда вы это взяли?

— Обычные деревенские сплетни, сэр. Богатая, как Крез, а жила как скряга. За это ее у нас и не любили.

К удивлению суперинтенданта, перед ним вырисовывался совершенно иной портрет миссис Порфир.

— Не любили? — эхом повторил он. — Насколько я понял, она всем нравилась.

— Господи помилуй, сэр, нет! Надо полагать, вы говорили с господами. С полковником Сэмпсоном, с леди Ферлонг и прочими. Им-то она нравилась, еще бы, раз от нее столько пользы. И пастору тоже нравилась, потому что ни одной службы не пропускала. Но в деревне ее не любили. И поделом. Столько денег — и так крохоборничает. Это неестественно. И людей сторонилась, а ведь здесь родилась. Нет-нет, сэр, никто про нее худого слова не сказал бы, если понимаете, о чем я. Она была респектабельной женщиной, и даже, рискну сказать, хорошей женщиной. Никому ни одного дурного слова, и такая полезная, что без нее несладко придется. А вот про нравится… Нет. Слишком тихая и держалась на особицу. Если улавливаете, сэр.

— Да, — сказал суперинтендант. — Кажется, вы упоминали об этом раньше.

— Вот, в сущности, и все, — завершил Меррет, снова воззрившись на небеса и задумчиво посасывая губу. — И то, что она дочь мистера Тодмена в дом не пускала, когда у нее такая куча денег, тоже ей любви не прибавило.

— Вы не сказали, — напомнил Тримбл, — откуда пошел слух, что у нее есть деньги.

— Так ведь, сэр, в таком местечке, как это, слухи враз расходятся. А этот пошел вон оттуда. — Меррет махнул на отделение почты через два дома от того места, где они стояли.

— Вот как?

— Телефонные звонки в Лондон, — мрачно пояснил Меррет. — Даже телеграммы раз или два. Но по большей части письма. Сплошь надпечатанные конверты, насколько я понимаю. Были даже совсем большие, в таких документы пересылают. А потом она отсылала их назад в таких же конвертах с заранее напечатанным адресом. Говорят, всякий раз получатель был один и тот же — лондонские адвокаты. Так вот, сэр, любой может изредка получить письмо от адвоката, но когда письма идут одно за другим, что еще это может быть, если не деньги? Так, во всяком случае, говорили в деревне. Может, ошибались, но так говорили. И если не из-за денег, — добавил он поразмыслив, — то почему мистер Уэндон хотел на ней жениться?

— А он хотел?

— Поговаривали, сэр. Правда, это обычные деревенские сплетни. Я не утверждаю, будто есть доказательства. Но мистеру Уэндону жена бы не помешала, особенно с деньгами. Это всем известно. И вот пожалуйста — он подвозит ее на своей ломаной колымаге, даже на чай заглядывает, как мне говорили. А для женщины вроде нее это примечательно. Она ведь особняком по большей части держалась, понимаете?

Отдав на прощание честь, констебль укатил.

Ленч в «Ночлеге охотника», пусть и без мясного отруба, был вполне съедобным. К его окончанию сержант Брум пришел в почти веселое расположение духа.

— Сдается мне, сэр, — сказал он, когда они сели в машину и тронулись от гостиницы, — дельце идет отлично. Если ничего больше не случится, число подозреваемых можно свести до трех человек. Недурно, за пару-то дней работы.

— Трех, сержант? — переспросил Тримбл. — В настоящий момент у меня четверо.

— Не понял вас, сэр. Вы же мальчишку, конечно, в расчет не берете? Такой правильный, законопослушный — настоящий балда. Я бы не сказал, что он на такое способен.

— И я тоже. Это из его показаний я вывожу четверых. Во-первых, его мать…

— Вот уж точно крепкий орешек. Хотя я бы не подумал, что это преступление женского типа. А вы, сэр?

— И я тоже… Но тем не менее, пока у меня не будет более разумного объяснения сережки, исключать я ее не буду. Затем у нас есть Тодмен, его мотив нам известен, и если убийца он, то мы зря теряем время, копаясь в делах миссис Порфир.

— Подобная работа в любом случае потеря времени, вам не кажется, сэр? — удрученно сказал Брум. — Нет, я не против, в мои годы к такому привыкаешь. Но если это Тодмен, полагаю, его мы расколем, когда у нас будет шанс с ним поговорить.

— Если это Тодмен, — задумчиво повторил суперинтендант, — то он очень храбрый человек. От него я легкого признания не жду.

— Храбрый, сэр? Нет никакой особой храбрости в том, чтобы ударить несчастную сзади палкой, я так считаю. Я бы назвал это выходкой настоящего труса.

— Возможно. Но вы забываете, что однажды мы уже встречались с мистером Тодменом. Если предположить, что убийца он, то он прекрасно разыграл храбреца. Поставьте себя на его место. Вы убили свою жилицу, потому что при нынешних законах это единственный способ завладеть собственным домом. Вы с победой явились в этот дом, чтобы пожать плоды преступления. И первое, что вы видите, открыв дверь, полицейские в штатском. Разве не требуется немалая храбрость или хотя бы присутствие духа, чтобы нахальничать так, как Тодмен? Не знаю, как вы, но на его месте я тут же сбежал бы.

— Ваша правда, сэр, но не забывайте: его ведь перевозить дочь послала жена. Возможно, он боится ее больше, чем вас.

— В чем-то вы правы, сержант, — сказал Тримбл и замолчал, благодаря про себя небо, что не женат на неописуемой миссис Брум.

— Так вот, сэр, — продолжал тем временем сержант, — с двумя разобрались. Номер три, надо полагать, Уэндон. Он в тот день повез ее в «Альпы» и исчез незадолго до того, как она ушла, если, конечно, молодому Рэнсому можно верить. Учитывая, что рассказал нам Меррет, сдается, тут возможна любовная ссора.

— У нас нет причин думать, что он был в нее влюблен, — возразил суперинтендант. — Даже в деревне считали, что ему нужны только ее деньги. Если она ему отказала, убийство его не обогатило бы, да и большого удовлетворения не принесло. И вообще, если деревенские сплетни случайно попали в точку с деньгами, это еще не значит, что и вторая история верна. Про Уэндона мы знаем только то, что его довольно часто видели в ее обществе и что он был с ней незадолго до ее смерти. Если про него еще что-то можно узнать, сейчас самое время. — И Тримбл свернул с основного шоссе на Уэст-Тисбери-лейн.

Они тряслись и подпрыгивали на изрытой колее, ведущей к владениям Горацио Уэндона, когда Брум вдруг заметил:

— Вы ничего не сказали про четвертого подозреваемого, сэр.

— Ах, сержант, сержант, — с упреком ответил Тримбл. — Вы хотите сказать, что забыли про Хамфри Пурпура?

— Про Пурпура, сэр? Но его в то время тут вообще не было.

— Не было? Откуда мы знаем? Вспомните, он поднимался на холм со станции. Тодмен привез его багаж на машине. Учитывая, что миссис Порфир спускалась, а Пурпур поднимался, я не могу его исключить.

— Верно, сэр, когда вы так излагаете. Но я все еще не понимаю, какое отношение Пурпур мог бы иметь к миссис Порфир.

Суперинтендант резко затормозил, чтобы не раздавить несушку, которая внезапно выскочила на дорогу. Машину занесло на глинистый участок, где она остановилась одним колесом в канаве под запущенной изгородью цветущего терна.

— Проклятие! — негромко выругался он. — Теперь вам придется меня выталкивать, сержант. Но сначала давайте-ка я скажу вам пару слов про Хамфри Пурпура. Я понятия не имею, какая связь может существовать между ним и миссис Порфир, но, готов поспорить, связь, и довольно тесная, есть между ним и миссис Рэнсом, а миссис Рэнсом известно про покойную много больше, чем она готова признать. Более того, Пурпур исчез внезапно, и у меня создалось впечатление, что миссис Рэнсом говорила правду, когда сказала, что понятия не имеет, куда он уехал. Далее: Пурпур, на мой взгляд, один из двух или трех самых порочных людей в Англии. Насколько мне известно, своими руками он пока еще никого не убил, но уверен: сделает это не задумываясь, если решит, что ему это выгодно. И последнее… Впрочем, это просто догадка, и ее я приберегу до тех пор, пока мы не узнаем об этом деле чуточку больше.

Лицо сержанта Брума сложилось в знакомую маску глубокого уныния.

— Только я решил, что дело подходит к концу!

— Совершенно верно. А теперь будьте так добры — зайдите за багажник и толкните по моему слову машину.

Снова став самим собой, Брум устало выбрался из машины, подпер ее массивным плечом. Один мощный толчок выбросил машину на дорогу, и несколько минут спустя детективы въехали на грязный и замусоренный двор усадьбы мистера Уэндона. Тримбл, выйдя из машины, отправился к дому.

Глава четырнадцатая ПОКАЗАНИЯ МИСТЕРА УЭНДОНА

На первый взгляд усадьба казалась заброшенной. Тримбл с силой дернул цепочку звонка на входной двери — единственным следствием этого стал очевидный вывод, что звонок сломан. Он громко забарабанил в саму дверь и не получил ответа. Лишь позади дома детективы встретили первые признаки жизни в облике неухоженной суки терьера, которая, судя по ее внешности, имела где-то потомство приблизительно того же возраста, что и Марлен Бэнкс. После продолжительной и подозрительной инспекции штанины суперинтенданта собака отошла на небольшое расстояние и, запрокинув голову, то ли загавкала, то ли завыла.

На эти звуки распахнулась дверь одной из обветшалых сараюх в дальнем конце двора, и на пороге показался хозяин. Одним локтем он прижимал к боку рулон стальной сетки, другим — связку кольев.

— Заткнись, Феба! — рявкнул он.

Та удрала в какую-то дальнюю крепость позади дома, откуда продолжала во всю глотку вести неумолчный комментарий происходящего.

— Если пришли из-за свинины, — крикнул Уэндон через двор, — ничего не выйдет.

— Мы не из-за свинины, — тоже крикнул в ответ Тримбл. — Мы из полиции…

Из-за лая Фебы Уэндон, похоже, его не расслышал.

— Я сказал, ничего не выйдет. И вообще я сейчас слишком занят. — И он направился в сторону от дома.

Сержант Брум, остававшийся у машины, отрезал ему путь.

— Минутку, сэр, — сказал он. — Это полицейское расследование, и мы…

— Полиция! — с отвращением поморщился Уэндон. — Вы только тем и заняты, что преследуете честных фермеров. Я уже все объяснил ищейке из министерства продовольствия, и он сказал, мол, вполне удовлетворен. С чего вы взяли, что у меня есть свинина?

— Свинина тут ни при чем, сэр, — повторил сержант.

— Я ясно слышал, как этот человек говорил про свинину, — не унимался Уэндон, указывая на Тримбла, который теперь присоединился к ним, преодолев топкий двор. — Если вы пришли не из-за свинины, то хотелось бы знать, чего ради.

— Мистер Уэндон, — начал Тримбл, — я расследую обстоятельства смерти миссис Порфир и прошу вас ответить на несколько вопросов.

— Не знаю я ничего про смерть миссис Порфир, — отрывисто ответил Уэндон. — Я уже сказал, что занят.

— Уверен, вы не настолько заняты, что не можете уделить нам пару минут, сэр.

— Хорошо вам говорить, но откуда людям вроде вас знать, каково это одному управляться на ферме? Я не ради забавы все это таскаю. — Он кивнул на свою ношу. — Если я срочно не починю вольер для кур, то оглянуться не успею, как птица разбежится.

— Одну из них мы встретили на дороге, — ввернул суперинтендант.

— Вот черт! — капризно сказал Уэндон, бросая на землю и сетку, и колья. — И как раз тогда, когда я решил, что наконец-то руки дошли! Вы, случайно, не заметили: она была породы леггорн? Нет, скорее всего не заметили. Эти адские птицы в любую дырку пролезут. Ладно, придется положиться на удачу. Может, у нее хватит ума вернуться домой нестись. Сейчас все равно время упущено.

Было что-то почти жалкое, решил суперинтендант, в его готовности признать свое поражение.

— Мне хотелось бы задать вам несколько вопросов, мистер Уэндон, — начал он снова.

— Да, знаю, про миссис Порфир. Ну тогда, наверно, лучше пойти в дом.

С внезапным приступом энергии он бодро двинулся вперед.

Комната, в которую он их привел, целиком и полностью соответствовала наружной части хозяйства: захудалая, неухоженная и замусоренная. Горы всяческого хлама загромождали мебель, которая некогда была хорошей, а сейчас быстро приходила в негодность. Два стула для полицейских он расчистил, просто смахнув на пол стопы книг и бумаг, их занимавшие, потом открыл дверцу шкафа в углу.

— Обычно я в это время дня пропускаю стаканчик, — заметил он, доставая бутылку виски и чуть грязноватый стакан. — Не хотите составить компанию?

Тримбл покачал головой.

— Ну и ладно! — Уэндон налил себе щедрую порцию. — Проклятие! Где сифон? Простите, отлучусь на минутку! — Со стаканом в руке он вышел из комнаты и вернулся почти сразу же — виски было едва-едва разбавлено.

— Миссис Порфир, — сказал он и сделал большой глоток. — Что вы хотите знать?

— Думаю, она была вашей знакомой, сэр?

— Да, я ее знал. Очень хорошая женщина, эта миссис Порфир. Позор, что ей пришлось вот так умереть. — Он как будто обращался со своими репликами к стакану, а не к суперинтенданту. — Просто позор, — повторил он, — но такова жизнь.

— Я не ошибусь, сказав, что вы были в дружеских с ней отношениях?

— М-да, пожалуй, я не прочь это признать. Дружеских, несомненно. Да. — Остаток виски исчез одним глотком. — Нет ведь ничего дурного в дружбе с женщиной, я так полагаю? — сказал он тоном, воинственным в начале, но упавшим до слабого протеста под конец фразы.

— Я слышал предположение — дескать, вы подумывали на ней жениться, — продолжал Тримбл.

— Э? — изумленно переспросил Уэндон. — Кто это сказал?

— Боюсь, я не вправе выдать источник моих сведений, сэр. Вопрос в том, верны они или нет. — И, помедлив, Тримбл добавил: — Мне очень жаль, что приходится вот так вмешиваться в вашу личную жизнь, но вы должны понять, что в расследованиях такого рода…

— А, ладно, все в порядке. Могу поговорить и об этом. Только не возьму в толк, откуда такие сплетни. Я ни одной живой душе про это не говорил. Ни одной… Даже ей самой.

— Вы не предлагали ей руку и сердце?

— Нет, у меня проскочила мимоходом такая мыслишка, вот и все. Потом я понял, что так не годится, и передумал. Она все равно бы мне отказала. В конце-то концов, кто бы согласился?

Стало ясно, что в свое время Уэндон распрощался с возможностью женитьбы на миссис Порфир с тем же капризным смирением, с каким только что отказался от идеи починить вольер для кур.

— Понимаю, — поддержал его Тримбл. — Так вот, учитывая то, как близко вы знали миссис Порфир, вы были в какой-либо мере осведомлены о ее личных делах?

— Она ни слова мне о них не говорила, — с нажимом сказал Уэндон.

— Вам, без сомнения, известно, что в деревне ходили слухи о ее богатстве?

— Я к деревенским не отношусь, — отрезал он.

— На деле, сэр, она была исключительно богата.

Впервые с начала разговора Уэндон посмотрел суперинтенданту прямо в лицо. Он смотрел долго и молча. А когда он открыл рот, то произнес лишь «О!» голосом, начисто лишенным всяческого выражения.

— Это явилось для вас сюрпризом, сэр?

— Абсолютным… Я думал, она на мели. Я даже предлагал ей продать кое-что из вещей, чтобы выручить немного денег… У нее было кое-что довольно приличное, знаете ли. Но она отказалась. Сказала, что все принадлежало ее мужу, а я решил, что бедняжка просто сентиментальничает. Я понятия не имел… Вы уже выяснили, кто получит ее деньги?

— Нет, сэр. Но со временем обязательно узнаем.

— Ах, но очевидно… разумеется, узнаете. Просто интересно…

— А теперь, сэр, — продолжал суперинтендант, — я хотел бы спросить вас, когда вы видели миссис Порфир в последний раз. По имеющимся сведениям, вы привезли ее в четверг к дому миссис Рэнсом.

— Верно. Петтигрю спросил, не подброшу ли я ее, и я подбросил. Просто по доброте, вот и все. То есть я ничего не подстраивал, ничего подобного. Все случилось само собой, по предложению Петтигрю. Я все равно туда ехал, и все совпало. Спросите Петтигрю, он вам расскажет — это была его идея, никак не моя.

— Я уже говорил с мистером Петтигрю, и он подтверждает ваши слова.

— Вот видите. Просто мне не хотелось, чтобы из-за того, что я ее подвез, вы подумали, что это из-за меня она туда поехала. Совсем не из-за меня. Это было чистой воды совпадение.

— Вы вполне ясно дали понять свою позицию, сэр.

— Хорошо.

— После того как отвезли миссис Порфир в «Альпы», вы снова поехали вниз?

— Верно.

— Один?

— Совершенно.

— Я не вполне понимаю, почему вы не отвезли ее вниз, раз уж привезли наверх.

Уэндон сильно покраснел.

— Этот чертов чистоплюй из «Альп» имел наглость пригласить ее на чай, а меня оставить за дверью… Вот почему, — сказал он. — Господь милостивый! — добавил он. — Мне только сейчас пришло в голову! Если бы она не пошла в дом, ей не пришлось бы спускаться с холма и она осталась бы жива. Вот ведь как выходит, а?

— По словам молодого мистера Рэнсома, вы собирались подождать снаружи возвращения его матери. Дождались?

— Нет, если уж на то пошло, не дождался. Я вскоре почувствовал себя довольно глупо — сижу под дверью как шофер, пока знать кушает себе в салоне. Я не сноб, сэр, Бог свидетель, мне снобизм не по карману, но есть же границы, верно?

— Понимаю. Вы пока не сказали, мистер Уэндон, почему вообще поехали в «Альпы»?

— К свинине это отношения не имеет, — тут же возразил Уэндон.

— Давайте по возможности не вмешивать сюда свинину.

— Ну ладно. Просто пустяковина с десятком яиц, если хотите знать.

— Вы хотели продать миссис Уэндон яйца?

— Верно. Когда я решил ее больше не ждать, пошел к черному ходу и оставил их кухарке-иностранке. А после убрался.

— Поехали прямо домой?

— Да.

— Вы уверены, что по дороге не останавливались?

— Останавливался по дороге? — повторил Уэндон. — Кажется, нет… Хотя погодите-ка. Останавливался. У меня ручной тормоз заедает, и я съехал на стоянку у дороги, чтобы им заняться.

— Как по-вашему, сколько это заняло?

— Не могу точно сказать. Четверть часа… двадцать минут… Может, больше. Механик из меня скверный.

— Полагаю, в это время вы на часы не смотрели?

— Нет, не смотрел. На самом деле у меня в настоящий момент нет часов. Пришлось на днях заложить, если вам уж так надо знать. А это важно?

— В какой-то мере да. Мы пытаемся установить точное время, когда миссис Порфир пришла на место, где встретила свою смерть. Один из способов туда попасть — тропинка, которая ведет от автостоянки…

— Эй! — Мистер Уэндон даже привстал. — К чему вы клоните?

— Только к одному… Если вы были там в означенное время, вполне вероятно, что вы видели или слышали то, что было бы нам полезно.

— А, если это! — Уэндон снова обмяк на стуле. — Когда это произошло, можете сказать?

— Вреда не будет… Десять минут шестого.

— Тогда мне придется отсчитывать назад. Давайте посмотрим… Я сидел тут, слушал шестичасовые новости. До того покормил кур и запер… Скажем, десять минут. Приготовил и выпил чай. Двадцать минут. Получается, половина шестого, так? Ах да, забыл… Феба поймала крысу в сарае возле свинарника, и я добрых четверть часа потратил, пытаясь сообразить, где у нее лаз. Четверть шестого. Накинем еще минимум десять минут на спуск с холма. На второй передаче из-за тормозов, сами понимаете… Значит, я уехал в пять минут шестого самое позднее.

— Прекрасно. Предположим пока, что вы уехали в пять минут шестого. По пути вниз вы кого-нибудь встретили?

— Не могу сказать. Никого запоминающегося.

— Вы уверены?

— Конечно, я не уверен, — капризно ответил Уэндон. — Как можно помнить всех, мимо кого едешь на машине? Перестаньте меня донимать!

— Прошу прощения, что донимаю вас, как вы выразились, сэр, но вы должны понять, насколько это важно. Попробуйте вспомнить. Хорошо?

Уэндон покачал головой:

— Нет смысла пытаться. Не могу вспомнить. Откуда мне было знать, что это окажется так важно!

— Никто не проходил и не проезжал, пока вы возились с ручным тормозом?

— Если и проходил, то я не видел. Я лежал под капотом. Думал, это любому дураку понятно.

Суперинтендант сдался:

— Тогда на этом закончим. Но если что-ни-будь вспомните, вы ведь нам сообщите?

— Да. Конечно, сообщу. Но предупреждаю вас: ничего мне не вспомнится. Память у меня дырявая.

— Прекрасно. А теперь, если вы не против, я запишу ваши показания, и когда вы их подпишете, мы не будем вас больше задерживать.

— Не везет так не везет, сэр, — сказал по пути назад Брум, смакуя отчаяние. — Такой неудачный свидетель в таком важном месте.

— Вас что-то беспокоит, сержант?

— Понимаете, он ведь должен был разминуться с машиной Тодмена, когда тот поднимался. Так? Если показания мальчика правдивы, Тодмен приехал в «Альпы», когда миссис Порфир уходила. Ей понадобилось бы минут пять, чтобы дойти туда, где мистер Петтигрю потерял ее из виду. Дорога наверх только одна, поэтому две машины должны были встретиться. А он не может вспомнить.

— Он и не утверждал, что никого не видел, — напомнил Тримбл, — просто заявил, что в памяти у него ничего не осталось.

— Ничего у него в памяти не остается, кроме свинины, — горько отозвался Брум. — Либо полнейший дурень, либо выгораживает Тодмена.

— Можете назвать причину, зачем ему это?

— Нет, сэр, не могу.

— Вот и я тоже. И еще кое-что приходит на ум. Если Тодмен оставил Пурпура у подножия холма, почему Уэндон не видел, как он поднимается?

— По той же причине, сэр, надо полагать. Потому что он из тех, кто вообще ничего не видит.

— Конечно, причина может быть и иная. Для машин дорога наверх только одна, а для пешеходов тропинок несколько. Но, кроме одной, все они просматриваются с дороги. Не просматривается тропинка через лес, как раз та, по которой спускалась миссис Порфир.

— Тогда все возвращается к тому, о чем я говорил, сэр. Если бы мы хотя бы чуть-чуть могли положиться на Уэндона, то было бы важным, что он не видел Пурпура. Но так как он не видел тех, кто точно там был, это ничего не доказывает, разве только то, что на него нельзя положиться. А как насчет машины миссис Рэнсом? Он ведь и ее должен был видеть?

Суперинтендант покачал головой.

— Вы забыли. Если мальчишка говорил правду, она была приглашена на ленч в Дидбери, по другую сторону холма. Миссис Рэнсом подъехала к дому с другой стороны. И в дело она вступает лишь позднее.

— Конечно, — продолжил сержант. — Уэндон мог напутать со временем.

— Тогда напутано очень ловко. Интересно, сержант, так ли уж мистер Уэндон глуп, как мы думаем?

— Он на удивление глуп в том, что касается его фермы, — сказал Брум, выросший за городом. — Видели когда-нибудь такой беспорядок? Не удивлюсь, если для того, чтобы перебиться, ему приходится тайком забивать время от времени свинью, а потом продавать из-под полы мясо. Да, кстати, сэр, — добавил он, — вы обратили внимание на колья, которые он нес, когда к нам вышел?

— Обратил. Отличные колышки из каштана. Старые… Надо думать, купил подержанные, как и остальной хлам, который у него валяется.

— Орудие, которым была убита миссис Порфир, сэр…

— Я понял, о чем вы. То был отесанный каштановый кол, но потяжелее. Угловой столбик, я бы предположил. Но нет смысла хвататься за такую соломинку, сержант. Мы с вами оба знаем, что такие колья в половине заборов графства. Целая их поленница у самых ворот миссис Рэнсом. А еще не хватает некоторых кольев в заборе между отелем «У тиса» и холмом. Готов поспорить, они из той же древесины. Кто бы ни ударил миссис Порфир по голове, он был поклонником местного продукта, а жаль.

Тримбл едва успел войти в кабинет, как зазвонил телефон.

— Это вы, мистер Тримбл? — произнес знакомый голос. — Я подумал, вам будет интересно узнать, что один добрый друг прислал мне из Шотландии отличную лососину.

Подобное начало разговора было нетипично даже для Макуильяма.

— Вам очень повезло, сэр, — забормотал суперинтендант и стал ждать, что будет дальше.

— Вы ведь придете и поможете ее съесть? Договорились? — продолжил главный констебль. — В восемь, у меня дома.

— Вы очень добры, сэр, — сказал озадаченный Тримбл. И, не удержавшись, добавил: — Конечно, я в настоящий момент очень занят, сэр, но…

— После ужина займемся немножко делами, если хотите. Кстати, у меня будет еще один гость.

— Вот как, сэр!

— Некий мистер Пейн. Я подумал, вам, возможно, захочется с ним познакомиться.

— Мистер… как вы сказали, сэр?

— Пейн. С «п» начинается. Первый Перси. Второй Пруфрок. И наконец, Пейн. Посреди каникул… Вы когда-нибудь слышали что-нибудь подобное? Похоже, вы остались без поездки в Лондон, которую я вам обещал!

С финальным смешком главный констебль положил трубку.

Глава пятнадцатая ИСКРОМЕТНЫЙ МИСТЕР ПЕЙН

Когда Тримбл прибыл на обед в темный маленький дом позади кафедрального собора, мистер Пейн пил херес с хозяином. Это был крупный, тучный мужчина с лысой головой и маленькими умными глазками.

Суперинтендант никогда не пил ничего крепче лимонада и, пока главный констебль с гостем допивали аперитив, слушал рассказы мистера Пейна о ферме, которую тот недавно купил, у самой границы графства. Хотя профессия привязывала мистера Пейна к Лондону, его сердце, казалось, принадлежало земле. Особенно он любил джерсийский скот. Еще, как подметил суперинтендант, он на удивление любил звук собственного голоса, и предпиршественная беседа свелась практически к монологу. Но о миссис Порфир в нем не проскользнуло ни слова.

Они перешли к ужину, в ходе которого Тримбл выслушал, не понимая, долгий и лиричный монолог, который исторгла из мистера Пейна темно-красная жидкость, налитая ему главным констеблем из очень грязной с виду бутылки. Когда появился лосось, то тут же стал темой ливня воспоминаний и сравнений. Насколько мог понять Тримбл, в вопросе лососины мистер Пейн был еще более сведущ, чем в вопросах джерсийского скота и французских вин. До окончания трапезы он нашел случай проявить свои познания еще в дюжине областей, каждая из которых не имела ни малейшего отношения к остальным, равно как и к единственной теме, интересовавшей суперинтенданта. Ужасное подозрение закралось в голову Тримбла. Может, этот разговорчивый чужак уже изложил нужные сведения по делу наедине с главным констеблем? Может, от него — от ведущего расследования офицера — отделываются болтовней, оставляя получать информацию, какая бы она ни была, из вторых рук? Под прикрытием разглагольствований о голландской флоральной живописи семнадцатого века (про которую мистер Пейн заметил, что его коллекция на четвертом месте среди всех находящихся в частных руках за пределами Голландии) он рискнул взглянуть через стол и поймал взгляд Макуильяма. Последний его весьма утешил. Насколько он мог судить, совесть шефа была совершенно чиста. Что-то похожее на подмигивание проскользнуло над руинами десерта. Непостижимый ценитель человеческого поведения развлекался за счет мистера Пейна точно так же, как, бывало, развлекался за счет самого Тримбла. Что именно его так развлекало, суперинтендант, которому не терпелось перейти к делу, ни за что в жизни сказать бы не мог, но решил, что обижаться не на что.

Они удалились в кабинет главного констебля. Кофе для троих, бренди для двоих, сигара для одного. Макуильям раскурил трубку. Тримбл страдал от обычного самонавязанного воздержания. Вытянув ноги к огню, мистер Пейн отпустил несколько высокомудрых замечаний о марках и купажах коньяка, а после заметил:

— Я в долгу перед вами за восхитительный ужин, мой дорогой главный констебль. Вы были совершенно правы, настаивая, что не стоит портить его разговорами о делах. Те, кто говорит, что надо сочетать приятное с полезным, не умеют наслаждаться первым и извлекать выгоду из второго. — Он посмотрел на часы: — Мне уже пора ехать. Понадобится по меньшей мере три четверти часа, чтобы добраться домой. У меня новая машина, «фенвик-твенти». Полагаю, вы такую еще не видели. Она первая этой модели не на экспорт. Думаю, она будет превосходна, хотя подвеска кажется мне…

Пять минут мистер Пейн анализировал подвеску своей новой машины с познаниями и пылом знатока, которые сделали бы честь механику, а потом сказал:

— Ну, как я и говорил, мне пора ехать. Но прежде вам, наверное, хотелось бы узнать про миссис Порфир?

— В общем и целом, — отозвался с совершенно серьезной миной главный констебль. — Разве не так, суперинтендант?

— Вот именно, — самодовольно сказал мистер Пейн. — К счастью, это займет не больше пяти минут. Беседа с вами так меня увлекла, что я уже задержался дольше, чем рассчитывал. Дела миссис Порфир я веду много лет и могу сказать, что все они у меня в голове.

— Главным образом нам хотелось бы знать, — терпеливо сказал Макуильям, — как эта вдова, считавшаяся не имеющей гроша за душой, оказалась богатой женщиной.

Мистер Пейн поджал губы.

— Богатой, да-да, — протянул он. — Пожалуй, можно назвать ее богатой. Ее наследство составит, полагаю, около восьмидесяти тысяч фунтов.

— Восемьдесят тысяч!

— Приблизительно. Возможно, больше. У меня нет при себе последних биржевых котировок. В последнее время акции из наиболее крупных ее пакетов несколько упали в цене. Налог на наследство, как вам, без сомнения, известно, рассчитывается исходя из цен на момент смерти. А потому очень важно испустить дух в подходящий момент. Но простоты ради скажем — восемьдесят тысяч. Полгода назад сумма была бы значительнее. Назовем ее условно богатой.

— Но почему?..

Мистер Пейн махнул пухлой ручкой.

— Я прекрасно помню ваш вопрос. Вам незачем трудиться его повторять. Вы сбиты с толку, что эта как будто не имеющая гроша за душой вдова владела внушительным состоянием. А вам не приходило в голову, сэр, что простым объяснением может стать тот факт, что она не была не только бедной, но не была и вдовой?

Мистер Пейн помолчал достаточно долго, чтобы главный констебль понял, что от него ожидается какой-то ответ.

— Нет. Откровенно говоря, мне это на ум не приходило.

На это мистер Пейн со снисходительной укоризной покачал головой.

— Ну и ну, — сказал он. — Разве не достаточно знакома уловка, благодаря которой всевозможное движимое имущество — и зачастую довольно внушительное — находится во владении А для пользования и выгоды Б?

— Разумеется, я слышал о собственности по доверенности и тому подобном.

— Собственность по доверенности и тому подобное, как вы столь пренебрежительно выразились, основа жизни стряпчих. Тут речь не об управлении по доверенности в строго юридическом смысле слова. Но это так, кстати. Я лишь несколько удивлен тем, что, когда скончавшаяся особа оказалась владелицей большого состояния, не было тут же выдвинуто предположение, что где-то поблизости есть муж, который по собственным причинам предпочел передать эту собственность ей. Это обычный процесс, известный непрофессионалам как «поместить на имя жены».

— Значит, все эти деньги, — вмешался суперинтендант, который не мог больше сдерживаться, — на самом деле принадлежат мистеру Порфиру.

— О нет, нет! — Мистер Пейн был явно шокирован. — Это свело бы на нет саму суть сделки. Я очень плохо объяснил, если у вас возникла такая мысль. Собственность была — и должна была быть — во владении исключительно, безвозвратно жены. Она могла распоряжаться ей как пожелает.

— Ну хорошо, — не унимался Тримбл. — Почему же она жила так бедно, а не распоряжалась ею?

Мистер Пейн поглядел на него с видом доброжелательного школьного учителя.

— Кажется, я вас понимаю. Но вопрос не вполне точно сформулирован. На деле миссис Порфир собственностью распоряжалась. Истинный вопрос в том, почему она распоряжалась ею именно так, а не иначе.

— Вот именно, — вмешался Макуильям. — Мы все слышали: богатый человек попадает в затруднительную ситуацию и, когда на него обрушиваются кредиторы, оказывается нищим, потому что все принадлежит его жене. Это старейшее мошенничество на свете. Но я никогда не слышал, чтобы это делалось в пользу жены, которая не живет со своим мужем, не говоря уж о жене, которая готова жить в бедности.

— А вот это, — сказал мистер Пейн, — очень уместное и рациональное замечание. Поднятую вами проблему я и сам старался не раз разрешить за то время, что вел дела данной особы. Ответ, по-моему, кроется в ее характере, и дать его может только тот, кто знает ее много лучше меня. Мое личное знакомство с ней, могу сказать, было самым поверхностным, но у меня есть теория, и, полагаю, она скорее всего верна. Перед тем как изложить ее вам, хотел бы задать вопрос. Исходя из данных вашего расследования, вы сочли бы миссис Порфир в целом нормальной?

Главный констебль улыбнулся.

— Довольно странно, — сказал он, — но именно этот вопрос я не далее как вчера задал одному джентльмену, ее знавшему.

— Ага! И какой ответ вы получили?

— «Да» и «нет».

— Вам этот ответ показался полезным?

— Учитывая, что я узнал сегодня вечером, полагаю, да. Мой информатор предположил, что ненормальность миссис Порфир, если это так можно назвать, заключается в том простом факте, что она была исключительно хорошей женщиной.

Мистер Пейн медленно кивнул.

— Да, — прошептал он. — Да. Это единственно возможное объяснение. Не только исключительно хорошей, но и более обыкновенного упрямой. А еще довольно глупой. Достойно сожаления, что часто эти три определения идут рука об руку. С одной стороны, покойная особа, с другой — муж, у которого не только хватило ума оценить ее качества и понять, какую огромную пользу из них можно извлечь, но который готов был на них поставить. Ведь, уж поверьте, от таких рисков волосы дыбом встанут. Он, наверное, знал ее необычайно хорошо, гораздо лучше, чем большинство мужей знают своих жен. В конце-то концов, ни одна нормальная женщина и пяти минут не стала бы с этим мириться.

— Надеюсь, вы понимаете, — сказал Макуильям, — что ни мистер Тримбл, ни я ни малейшего понятия не имеем, к чему вы клоните?

— Разве? Прошу меня простить. Я так давно имею дело с этой странной ситуацией, что стал воспринимать ее как данность. Тогда вот вам история в двух словах. Много лет назад, когда они только поженились, мистер Порфир завел привычку отдавать свои сбережения на сохранение жене. Она была бережливой и недалекой в той же мере, в какой была — как вы согласитесь — хорошей. Он же был мотом и умницей, раз уж мы взялись давать нравственные оценки. Такой брак, сказали бы вы, долго не длится. Союз сердец не выдержал, а вот юридический устоял. Во-первых, миссис Порфир была не из тех, кто способен даже подумать о разводе. Во-вторых, их брак вполне устраивал Порфира. Он знал, что у его жены переразвитая совесть, и бессовестно этим пользовался. Еще долгое время после того, как они расстались, он продолжал переводить на нее все деньги, которые мог уделить от своих непосредственных нужд, в твердой уверенности, что по своей упрямой лояльности она ни пенни из них не тронет. Когда бы он ни пожелал, они были в его распоряжении. Суперинтендант считает, что эта внушительная кубышка принадлежала мистеру Порфиру. Я должен его поправить — формально не принадлежала. Тем не менее сама миссис Порфир с ним бы согласилась. Я раз за разом объяснял ей положение вещей, но ничто не могло подвигнуть ее распорядиться хотя бы пенни. В ее глазах это были его деньги, и когда они ему требовались, он просто за ними приходил. Сказочно, верно? Знаю, нехорошо называть даму коровой, но именно ею она являлась — его дойной коровой.

Стряхнув пепел с сигары, мистер Пейн встал.

— Ну вот, собственно, и все, что я мог вам рассказать. Кстати, это чем-то поможет в вашем расследовании?

Макуильям глянул на Тримбла.

— Что скажете, суперинтендант?

— Я бы сказал, да, сэр, — ответил Тримбл. — Если попал в точку с догадкой, какая у меня возникла по ходу вашего рассказа, мистер Пейн.

Мистер Пейн снова посмотрел на часы.

— Мне правда пора ехать, — сказал он. — Но что у вас за догадка?

— Что мистер Порфир, расставшись с женой, сменил фамилию.

— О Господи, ну конечно! Мне следовало об этом упомянуть. Вы совершенно правы. Разумеется, это было много лет назад. Она отказалась последовать его примеру. Ее довод я так и не понял, но основывался он на каких-то религиозных соображениях — она даже цитировала какой-то текст. Если смогу разыскать письмо, которое она написала мне по этому поводу, сообщу, какой именно, если, конечно, вам интересно.

— И фамилия его стала Пурпур, — продолжил Тримбл, пока мистер Пейн шел к двери.

— Естественно, — бросил через плечо мистер Пейн. — Переход от Порфира к Пурпуру более чем очевиден. Доброй ночи, мой дорогой главный констебль, и еще раз спасибо за ваше очаровательное гостеприимство.

Они вышли за мистером Пейном в коридор. Макуильям подал ему пальто.

— Она составила завещание в его пользу? — спросил суперинтендант.

— О Господи, да. — Мистер Пейн потянулся за перчатками и шляпой. — Все до единого пенни. Чего еще можно ожидать?

Главный констебль распахнул перед ним дверь, и его гость энергично вышел на улицу, где стоял во всем своем блеске новый «фенвик-твенти». Уставший, но неуемный Тримбл последовал за ним.

— Если миссис Порфир была такой хорошей женщиной, — спросил он, обращаясь к широкой спине мистера Пейна, — почему помогала мужу облапошивать кредиторов? Она не могла не знать…

Мистер Пейн нырнул в свою машину, нажал стартер, и мотор ожил. Потом он опустил стекло и высунул голову.

— Простите, что так убегаю, — сказал он, — но если не просплю восемь часов кряду, мне конец, полный конец. А завтра надо встать пораньше, у меня встреча с брокером, так что времени в обрез. Вы совершенно правы относительно кредиторов, но, как я и говорил, кое в чем она была очень глупой женщиной. Сомневаюсь, что она вообще понимала, что происходит, даже когда Пурпур объявил себя банкротом и отправился в тюрьму. — Он включил фары. — Кстати, когда вы об этом заговорили, я вспомнил. Похоже, что-то открыло ей глаза незадолго до смерти. Не далее как позавчера я получил от нее письмо. Возможно, оно вас заинтересует. Перешлю его вам, как только попаду в контору. Доброй ночи!

Машина тронулась и набрала скорость. Тримбл смотрел вслед огням задних фар, пока они не исчезли за собором. Теперь, когда мистер Пейн уехал, наступила внезапная, благословенная тишина.

Глава шестнадцатая ПРОГУЛКА ПОСЛЕ СЛУЖБЫ

— Такой чудесный день, леди Ферлонг. Я, право, предпочитаю пройтись, — сказал Петтигрю. — Но все равно большое спасибо.

Утренняя служба в церкви Тисбери только что закончилась. Количество присутствовавшей на ней паствы сулило внушительную сумму пасхальных пожертвований. Петтигрю и его жена как раз выходили из ограды церкви, когда к ним обратилась леди Ферлонг, предложив их подвезти.

— А вы ведь поедете, правда, Элеанор? — осведомилась она. — Уверена, вы, как и я, не любите беспричинных прогулок. А кроме того, это даст нам шанс поговорить про женский институт. Нас ждут некоторые затруднения, ведь бедная миссис Порфир…

Бросив на мужа взгляд, полный горького упрека. Элеанор позволила увести себя к машине. Предложение леди Ферлонг слишком уж походило на приказ, чтобы его легко было отклонить. Кроме того, обращение «Элеанор» на глазах у всех прихожан Тисбери! Петтигрю чувствовал, что его жена удостоилась публичного признания, и, провожая дам к машине, спросил себя, хватит ли у Элеанор храбрости называть свою внушительную покровительницу Пруденс. Ради того, чтобы это узнать, стоило бы даже с ними прокатиться.

Свернув с шоссе, Петтигрю начал искренне радоваться прогулке. Он не слишком спешил. Элеанор, виновато подумал он, приедет быстро, и у нее будет достаточно времени приготовить все для ленча без его помощи. А потому выбрал малолюдную тропинку, которая, огибая Тисовый холм внизу склона, выведет его опять на шоссе возле отеля «У тиса». Ему встретились несколько решительного вида любителей пеших прогулок, а однажды его обогнала вереница нечесаных и неопрятных кляч из местной конюшни, где сдавали внаем лошадей, в остальном же на тропинке было блаженно пусто, и он был предоставлен самому себе, пока, свернув за поворот, не увидел идущую в том же направлении, что и он, худощавую юношескую фигуру, которая показалась ему знакомой.

Петтигрю двигался степенным шагом уже немолодого джентльмена в не лучшей своей форме, но быстро нагнал мальчика и тут вспомнил, где его видел: утром он сидел в церкви впереди него. А еще ему пришло в голову, что парнишке его лет этот пологий склон дается слишком уж тяжело. Понурив голову и плечи, он почти волочил ноги и петлял от одного края тропы к другому. Подобно любому человеку средних лет, не слишком энергичному в юности, Петтигрю был склонен критиковать молодых людей, которые не держат спину прямо. Неплохо бы ему подтянуться, перед тем как его призовут в армию, размышлял он. Хороший сержант основательно ему задал бы!

Поравнявшись с ним, он сам непроизвольно распрямил плечи и ускорил шаг почти до военного. Юноша посторонился, чтобы его пропустить, и Петтигрю смог заглянуть ему в лицо. Выражение его просто потрясло. Редко ему выпадало видеть на чьем-либо лице любого возраста такое полнейшее уныние.

Петтигрю был человеком добросердечным, и первым его порывом было уйти поскорее и дать страдальцу предаваться своему несчастью, каким бы оно ни было, без назойливого вмешательства ближнего. Но, обгоняя, он поймал безошибочно молящий взгляд — парнишка был не только несчастен, но и одинок. Петтигрю помедлил, мысленно обругав себя неисправимым сентиментальным стариком, и сказал бодро:

— Доброе утро! Отличный выдался денек, правда? Я, кажется, видел вас только что в церкви?

— Да, — тускло ответил юноша, потом, взяв себя в руки с очевидным усилием быть вежливым, добавил: — Интересная старая церковь, верно? Вы знаете бронзовую плиту в часовне Харвилов?

— Боюсь, что нет, — ответил Петтигрю. — Бронза не по моей части. А вы ей интересуетесь?

— Ну да, наверное… в каком-то смысле, — сказал мальчишка с горестным видом.

Он с полминуты молчал, и Петтигрю уже собрался идти своей дорогой, когда он вдруг заговорил снова:

— Я хотел бы, сэр… Прошу прощения, но вы ведь мистер Петтигрю?

— Да.

— Я слышал, как полковник Сэмпсон разговаривал с вами после службы, вот откуда я узнал.

— Вы знакомы с полковником Сэмпсоном?

— В общем-то нет. Просто я однажды с ним встречался, вот и все. Я подумал — он ужасно порядочный.

— Да. Он очень хороший малый.

Снова молчание. Чего бы мальчику ни хотелось сказать, это требовало от него усилий. Они неспешно прошли еще несколько ярдов, а потом…

— Вы ведь судья или кто-то в таком роде, сэр?

— На самом деле не судья, но в последнее время немного судействовал.

— Понимаю. Мне не дает покоя один вопрос… Боюсь, вы сочтете большим нахальством с моей стороны, но все-таки… Факт в том, что я попал в переплет.

«О Боже, — подумал Петтигрю, — что теперь? Очевидно, потребуется отеческий совет. Залез в долги? Или довел девчонку до беды? Что бы это ни было, обернется отъявленной скукой. И почему я не поехал в машине леди Ферлонг? А теперь деваться некуда».

— Может быть, начнете, сказав, кто вы? — предложил он. — В настоящий момент, как говорится, преимущество на вашей стороне.

— Ох, простите, так глупо с моей стороны. Надо было сразу представиться. Моя фамилия Рэнсом. Я сейчас живу у своей мамы в «Альпах», ну понимаете.

— Понимаю. Не имел удовольствия познакомиться с миссис Рэнсом, но дом я знаю. Из моих окон видны верхушки его труб. Теперь, когда мы знакомы, что я могу для вас сделать?

— Правда, объяснить ужасно трудно.

— И мне так кажется. Могу только предложить рассказать все, что вас тревожит, как можно короче и проще. Меня нелегко шокировать, а если я не смогу помочь, то сразу в этом признаюсь. Что с вами стряслось?

Дозированная резкость сделала свое дело, парнишка покраснел и сказал почти раздраженно:

— Со мной ничего не стряслось. А если стряслось бы, я не пошел бы за советом к совершенно незнакомому человеку. Дело более или менее публичное, и я подумал, вы могли бы посоветовать, что мне следует сделать как… как гражданину, — завершил он в вызывающе демонстративно взрослой манере, которая показалась Петтигрю неотразимо привлекательной.

— Публичное дело? — откликнулся он. — Единственное публичное дело, какое приходит на ум и какое сейчас способно затронуть кого-то в «Альпах», убийство миссис Порфир. Ваша проблема имеет к нему отношение?

— Да. Как вы узнали?

— О публичном деле публика всегда сплетничает, а кроме того, как я уже говорил, из моих окон видны трубы вашего дома. А еще у меня есть бинокль, но если у вас есть что сказать для протокола, то говорить вам следует не со мной, а с полицией.

— Я уже разговаривал с полицией. С меня вчера сняли показания.

— Прекрасно, тогда как гражданину вам не о чем волноваться.

Годфри вздохнул.

— Все совсем не так просто. Вы только что сказали, что не знакомы с моей мамой.

— Да, иначе я был бы знаком и с вами.

— К сожалению, в моем случае одно из другого не вытекает. До этих каникул я не видел ее с тех пор, как был ребенком. Она… э… она в некотором роде необычная особа.

— Но какое отношение миссис Рэнсом имеет… — Петтигрю замолчал, так как ему на ум пришла отвратительная мысль. Возможно ли, чтобы бедняга всерьез подозревал собственную мать?.. Это объяснило бы несчастный вид, пробудивший его сочувствие… Но… какая ужасная нечестность — требовать совета в подобной ситуации!

— Полиция просила миссис Рэнсом дать показания? — спросил он.

— О да. Но она не слишком хотела им помочь.

— В конце концов, это ее дело. Если хотите мой совет, предоставьте все полиции и не… — «Не волнуйтесь», — собирался добавить он, но это было такой очевидной нелепицей, что слова замерли у него на губах.

— Беда в том, что моя мама иногда ведет себя ужасно нелепо, и я чувствую, что в ответе за нее, — продолжил Годфри.

То, как он это произнес, во многом избавило Петтигрю от худших его страхов.

— И чем именно вас беспокоит ее легкомыслие? — спросил он.

— Ну, у нее есть один друг, который недавно у нас гостил…

— Вы имеете в виду Хамфри Пурпура?

— Да. Вы его знаете? Насколько я понял, у него дурная слава.

— Вот именно, дурная. — Петтигрю наконец обрел твердую почву под ногами. До сего момента он никак не связывал «Альпы» с бывшим осужденным, которого видел на станции Тисбери. — Послушайте, — сказал он, — я все еще не понимаю, какого совета вы от меня ждете. Но я только предостерегу вас, как предостерег бы собственного сына, если бы он у меня был. Любыми способами держитесь подальше от Пурпура. Если это означает уехать из дома матери — я полагаю, вы сравнительно независимы в средствах, — уезжайте от него подальше.

— Спасибо большое, — без особого энтузиазма отозвался Годфри. — Если уж на то пошло, Пурпур был со мной довольно мил…

— Он может быть исключительно милым, когда захочет. Это самое опасное его свойство.

— Но в настоящий момент вопрос об этом не стоит, поскольку он уехал.

— И слава Богу!

— Но, естественно, полиция желает знать, куда он поехал.

— Не понимаю, при чем тут это. Мы же говорили про миссис Порфир, верно?

— В том-то и дело. В день убийства Пурпур вернулся в «Альпы». Он поднимался пешком на холм, когда миссис Порфир ушла, а она спускалась тоже пешком. Я рассказал об этом полицейским, когда давал показания.

— Понимаю. Очевидно, они хотят все проверить. Обычная рутина.

— В пятницу он уехал в большой спешке.

— И что с того? Это никак не доказывает, что между крупным мошенником из Сити и бедной мышкой миссис Порфир существовала какая-то связь. У вас разыгралось воображение молодой человек.

— Связь есть, — серьезно возразил Годфри. — Он назвал ее «Марта».

— Надо же! Это, наверное, вас удивило. Расскажите-ка.

Годфри описал несчастный случай миссис Порфир с ее велосипедом.

— И они ушли вместе, как старые знакомые, — завершил он. — А вернулся он намного позже ленча.

— Интересно, — задумчиво протянул Петтигрю. — Интересно и наводит на размышления. Полиции вы про это упомянули?

— Нет. Они ничего про мистера Пурпура не спрашивали, только про его передвижения в четверг.

— Понимаю. Но если связь между ними действительно существует, то, думаю, полиция уже ею занялась. Было еще что-нибудь?

— Да. Когда он вернулся под вечер, при нем был пакет. Он мне его показал. Там был портрет Генри Спайсера.

— Карикатура работы Шпиона с автографом Спайсера? Я знаю. Он подарил ее музею и заставил местную газетенку об этом написать.

— Вот именно. Он сказал, что карикатура из деревни, и, естественно, я решил, что он купил ее в антикварном магазинчике, но потом вспомнил, что в тот день он закрылся рано. Так что она скорее всего из дома миссис Порфир.

— Очень вероятно. На мой взгляд, все это большого значения не имеет, но как будто сходится. Так или иначе, Пурпур не потрудился скрыть от вас, что знаком с миссис Порфир. Но я не вижу, какое отношение это имеет к легкомыслию миссис Рэнсом или к вашему долгу гражданина.

— Ну, — начал Годфри и снова сделался косноязычен. — Мне такое ужасно трудно говорить, но… моя мама и мистер Пурпур были…

— Давайте будем людьми светскими и взглянем правде в глаза, — предложил Петтигрю. — Жили во грехе, скажем так?

— Боюсь, что да.

— Весьма неприятное для вас положение. По поводу Пурпура я уже дал вам совет, и совершенно независимо от его отношений с вашей матушкой. И что дальше?

— Ну, как я говорил, полиция хочет знать, где он.

— И вы знаете?

— Нет, я не знаю. Но уверен, что мама знает. Она говорила с ним вчера по телефону, но, конечно, я не знаю, откуда он звонил. Как по-вашему, мне следует…

— Бежать в полицию, чтобы она навела справки на телефонной станции? М-м… тут у вас точно проблема. В целом, я бы сказал «нет». Первое: крайне маловероятно, чтобы настолько известный человек, как Пурпур, сумел достаточно долго скрываться — если, конечно, он скрывается, а это в настоящий момент чистейшей воды домысел. Что до второго, то это может их заинтересовать. Вот что я вам скажу. У меня есть кое-какие знакомства среди местных полицейских. Я могу у них узнать, интересуют ли их эти сведения. Тогда, если потребуется, вы сами посетите потихоньку участок и поговорите с ними без того переполоха, какой поднимется, если они снова заявятся к вам в дом и поставят вас в неловкое положение перед матерью.

— Я был бы вам ужасно признателен, сэр.

— Тогда договорились. И что бы вы ни делали, нечего сочувствовать Пурпуру. Он вам добра не принесет, и, если позволите сказать, миссис Рэнсом тоже. Еще что-нибудь есть?

Они достигли того места, где их тропинки расходились. Годфри с мгновение стоял в нерешительности, вперившись глазами в землю.

— Я вот подумал… — сказал он. — Та связь между мистером Пурпуром и миссис Порфир… как по-вашему, в чем она?

— По-моему, ваша догадка не хуже моей.

— Как по-вашему, они могли быть женаты?

— Разумеется, такое возможно, хотя это никогда не приходило мне в голову.

— Да и мне пришло только вчера ночью, когда я все обдумывал. Ну понимаете, сэр, бывает, что не можешь заснуть.

Петтигрю кивнул. Он понимал слишком уж хорошо, но испытал укол жалости при мысли, что такое знакомо семнадцатилетнему юноше.

— Предположим, они были женаты, — продолжал Годфри, — и она отказывалась с ним развестись… Я знаю, она бы отказалась, она просто не из тех… Ну… — Годфри с трудом сглотнул, и потом слова изверглись скороговоркой: — А тут мама и мистер Пурпур влюблены друг в друга и все такое… Это ведь получается мотив, так, сэр?

«Ну наконец-то!» — подумал Петтигрю, но потянул немного с ответом, подбирая слова.

— Ваша мать богата? — спросил он.

— О Господи, нет! Она вечно жалуется, что превысила кредит в банке.

— Вы знаете, откуда у нее доходы?

— Отец выплачивал ей содержание, пока был жив. Теперь оно, кажется, выплачивается стряпчими. Затем есть еще ее собственные деньги; доверенные лица выплачивают время от времени проценты с капитала. Она говорит, их не хватает даже на сигареты. Она говорит, после ее смерти капитал перейдет ко мне.

— Хорошо! Тогда вам решительно не о чем волноваться.

— Вы так считаете, сэр?

— Определенно. Пурпур только одним, пожалуй, не заинтересовался бы — женитьбой на бедной женщине. Можете сразу выбросить это из головы.

— Ужасно рад, что вы так говорите, сэр.

— Я не говорил, — продолжал Петтигрю, — что Пурпур не убивал миссис Порфир. Он способен на любое преступление, если оно стоит затраченного времени. Но после ваших слов я совершенно уверен, что если он это и сделал, то не потому, что замышляет стать вашим отчимом.

— Понимаю. Как по-вашему… Как по-вашему, моя мама это понимает, сэр?

Петтигрю потребовалось некоторое время, чтобы сообразить, что кроется за вопросом.

— Давайте будем совершенно откровенны, — сказал он. — Вы боялись, что Пурпур мог убить миссис Порфир, чтобы жениться на вашей матери. Это само по себе скверно, но то, на что вы намекаете, еще хуже. Вас мучает мысль, что ваша мать могла сделать то же самое в надежде, что Пурпур на ней женится. В этом дело?

Годфри покраснел до ушей.

— Звучит гадко, если так излагать. Конечно, я на самом деле так не думаю… просто…

— Просто следствие бессонной ночи плюс вам было не с кем поговорить о случившемся. Учитывая названный вами мотив, ваша мать, чтобы пойти на такое преступление, должна быть одновременно ужасно порочной и исключительно глупой. Вы ее такой считаете?

— Нет.

— Вот и ладно. — Петтигрю взглянул на часы. — Мне пора идти — баранья нога превратится в угли, если я не поспешу. Скажу еще только две вещи: во-первых, я очень рад, что познакомился с вами, и, во-вторых, если захотите прийти и поговорить со мной, я к вашим услугам в любое время. Не забудьте! Я говорю серьезно.

Пожав друг другу руки, они расстались. Спускаясь по тропинке к дороге, Петтигрю обернулся посмотреть, как Годфри решительно шагает вверх по склону Тисового холма. Теперь он шел, как и полагалось идти молодому человеку в погожий весенний день, когда впереди его ждет хороший ленч. Зрелище было утешительное, и Петтигрю довольно сказал себе, что не без пользы провел утро. Но немного спустя, когда он уже заставлял себя переставлять порядком уставшие ноги, поднимаясь на свою сторону долины, ему вдруг пришло в голову: так ли уж убедительны его собственные уверенные заявления и не относятся ли предположения Годфри как раз к таким, за какие может ухватиться некий тупоголовый полицейский и что-нибудь из них вымучить — скажем, даже приговор?

Глава семнадцатая ТРИМБЛ ПРОТИВ ПЕТТИГРЮ

— Хорошо прогулялся? — спросила Элеанор, когда они с мужем наконец сели за ленч, который он покаянно признал перестоявшим в духовке.

— Спасибо, очень, — сказал Петтигрю. — А ты хорошо прокатилась?

— Да. У леди Ферлонг уйма интересных тем для разговора.

— Главным образом о миссис Порфир, надо думать?

— Миссис Порфир мы касались, конечно, но только походя. Леди Ферлонг много больше интересуют живые, чем мертвые.

— Весьма опасный принцип. Мертвые не могут подать в суд за клевету.

— Будь справедливее, Фрэнк. Ты не меньше других любишь сплетни. И вообще, у нее сплетни не злобные. По сути, из наших соседей она плохо отзывается только о миссис Рэнсом. Кстати, ты знал, что у миссис Рэнсом есть сын, милый мальчик, который был в церкви сегодня утром?

— Да, действительно милый, на прогулке я имел удовольствие с ним пообщаться. Он сейчас в довольно трудном положении у себя в «Альпах», и я пригласил его заходить когда пожелает.

— О! — разочарованно отозвалась Элеанор. — Значит, тебе не захочется про него послушать. Но уверена, ты не слышал, что во время Первой мировой полковник Сэмпсон бежал из лагеря для военнопленных, а вернувшись домой, узнал, что его жена сбежала с человеком, который не пошел на фронт по идейным соображениям.

— Помнится, дело о его разводе разбиралось в суде. В то время оно наделало шума. Тогда разговоры были не так распространены, как сейчас.

— Право, Фрэнк, ты невыносим! Даже ничего рассказывать больше не хочется.

— Продолжай, пожалуйста. Я никакие могу все знать об остальных наших соседях.

— Так, кого еще она упоминала? Ах да, мистер Уэндон.

— Не хочу снова тебя разочаровывать, но я уже слышал, что он был в Харроу с племянником леди Ферлонг.

— Она знает о нем гораздо больше. Оказывается, некогда он был весьма состоятельным. Он вошел в какой-то бизнес в Лондоне и потерял огромную кучу денег.

— Смотря что называть огромной кучей. Это было восемь тысяч триста четырнадцать фунтов.

— Фрэнк!

— Ну извини, но я никак не мог увернуться от этих сведений, учитывая, что Уэндон сам мне их дал, под присягой. По меньшей мере такова сумма, которая, по его словам, ему причитается, поэтому, надо думать, она соответствует тому, сколько он потерял. Как потерял, он, конечно, не сообщил. А леди Ферлонг тебе рассказала?

— Говорила, что это был какой-то там фонд семьи.

— Не Фонд семейного соцобеспечения?

— Он самый.

— Господи помилуй!

— Я все-таки произвела впечатление, Фрэнк?

— М-да, немного. Не сомневаюсь: это только совпадение, — но очень странно, как все так или иначе возвращается к Хамфри Пурпуру.

— К Пурпуру? Полиция считает, что как раз он способен оказать содействие в ведении расследования.

— Так леди Ферлонг говорила?

— Разумеется, нет. Она, возможно, сплетница, но все-таки говорит человеческим языком. Я думала, ты узнал стиль. Это было в двухчасовых новостях. Я их слушала, ожидая, когда ты вернешься с прогулки.

Стрела осталась незамеченной. Фрэнк долгое время сидел, забыв про тарелку, и нос у него сморщился складочками — отличительный знак глубокого затруднения.

— Красное, красное, сплошь и рядом Пурпур! — прошептал он наконец и, очнувшись от задумчивости, быстро закончил ленч. — Посуду мою я, — твердо объявил он. — Мне надо разрешить одну проблему, а в ритме вытирания тарелок есть нечто способствующее мысли.

— Разве ты закончил лекцию о гражданских правонарушениях? — спросила жена.

— В настоящий момент меня интересуют вовсе не правонарушения. Мы перешли к преступлению — смежная область. Правда, гораздо меньше мне по вкусу.

День у Тримбла не задался. С раннего утра пришлось переделать уйму мелких, но важных дел, которые продержали его за столом за полдень. Когда он смог вырваться из Маркгемптона, чтобы возобновить расследование в Тисбери, его ждало новое разочарование. Мистера Тодмена, несмотря на сообщение, которое он оставил для него днем раньше, не было дома. Даже работник при гараже дезертировал со своего поста у бензоколонки. Бутылка молока одиноко стояла на крыльце, а из прорези почтового ящика наполовину торчала воскресная газета. Первым порывом Тримбла было отправиться в коттедж полицейского чуть дальше по шоссе, но он поежился при мысли о еще одной встрече с констеблем Мерретом. Поэтому он свернул у гостиницы «Ночлег охотника» и пять минут спустя постучался в дверь коттеджа, где раньше проживала миссис Порфир.

Марлен Бэнкс тут же отрыла дверь.

— О! — удивленно сказала она, увидев Тримбла. — Я думала, это полиция.

— Я и есть полицейский, — ответил равно удивленный Тримбл.

Он уже собирался отбарабанить свою фамилию и звание, когда Марлен спросила:

— Вы по поводу папы?

— Да.

— Ему очень худо?

— Худо? — озадаченно повторил Тримбл. Потом, глянув на бледное, озабоченное личико, разом понял ситуацию.

— Я хотел повидать мистера Тодмена, — объяснил он, — но дома его нет. С ним что-то случилось?

— Я думала, вы знаете. Мистер Меррет привез нам новости ночью. Авария под самым Богнором, вчера… Машина вдребезги, отцу сделали срочную операцию… Мама тоже в больнице, только с сильным потрясением, он сказал… Бедолагу, который был на мотоцикле, убило на месте, он сказал… Чарли поехал туда сегодня утром. Я, конечно, не смогла из-за маленького… Телефона нет, новостей узнать не могу, но мистер Меррет сообщит, когда будет что-то известно, он так сказал… Отцу делают переливание крови или что там еще, поэтому, когда вы сказали, что полицейский, я подумала…

Суперинтенданту понадобилось некоторое время, чтобы вырваться от смятенной миссис Бэнкс, и еще большее, чтобы установить по телефону, каково, собственно, положение дел. Новости, которые Тримбл в конечном итоге передал приемной дочери мистера Тодмена, были для нее весьма утешительны, хотя мало порадовали его самого. С одной стороны, Тодмен чудом уцелел и выздоровеет, если не возникнет непредвиденных осложнений, и предстанет перед судом по обвинению в опасном вождении, если не хуже. С другой стороны, еще несколько дней он будет слишком слаб и не сможет отвечать на вопросы полиции.

Не будь Тримбл так разочарован визитом в Тисбери, ему и в голову бы не пришло остановиться на обратном пути в Маркгемптон у дома Петтигрю. На самом деле Петтигрю следовало передать сообщение, но не столь важное, чтобы оправдать личный визит офицера его ранга. От этого визита Тримбл ничего хорошего не ждал, поскольку все еще относился к Петтигрю как к докучному дилетанту, но сейчас готов был уцепиться за любую мелочь, сколь бы мало она ни продвинула расследование. Расследование ведь застопорилось, и раздражаться на высокомерного юриста было все же лучше, чем ничего.

Петтигрю как раз протирал последнюю тарелку, когда Элеанор сообщила о прибытии суперинтенданта. Пройдя из кухни в гостиную, он застал Тримбла неизбежно глядящим в окно на холм, теперь почерневший от жаждущих увеселений.

— Добрый день, — поздоровался Петтигрю. — Приятный вид, верно?

Тримбл кивнул.

— Там вы видели миссис Порфир под вечер четверга? — спросил он.

— Да. Я дам вам бинокль. Как раз там, где на верхушке холма начинаются тисы. Оттуда сейчас спускается мужчина с собакой. Видите его?

Настроив бинокль в указанном Петтигрю направлении, Тримбл присмотрелся внимательнее.

— Да, — довольно неохотно признал он, опуская бинокль. — Вы точно могли ее видеть, совсем как говорили. Больше вы на холме в то время никого не видели?

— Нет.

— А до или после?

— Нет. До того я ни на кого особо внимания не обращал, а после и сам ушел. Меня позвали сразу после того, как миссис Порфир скрылась из виду.

— И ее вы видели по чистой случайности?

— По чистой случайности.

— Жаль, — только и ответил Тримбл, но, помолчав минуту-другую, продолжил: — У меня к вам сообщение от мистера Макуильяма, сэр. Он просил передать, что дознание коронера назначено на вторник, одиннадцать утра, в зале собраний Тисбери. Ему бы хотелось, чтобы вы присутствовали, если у вас найдется время.

— Разумеется, я там буду. Если коронер станет допрашивать свидетелей, я буду готов дать показания.

— Решать, разумеется, коронеру, но, полагаю, дознание будет чистой формальностью. В таком случае ваши показания не потребуются, но я позабочусь, чтобы вам оставили место. У нас будет целая толпа, я бы сказал.

— Несомненно. — Петтигрю глянул на посетителя испытующе. Тому явно не хотелось уходить, хотя с делом он покончил. — Вы еще о чем-то хотели меня спросить? — рискнул он.

— Нет, не думаю, сэр, — отрезал суперинтендант, но все равно словно бы чего-то ждал.

— Сегодня утром я слышал один пустяк, о котором, возможно, стоит упомянуть, — нерешительно начал Петтигрю.

— И что бы это могло быть, сэр? — резко спросил Тримбл.

— Сегодня я познакомился с молодым Годфри Рэнсомом, и он…

— Я уже снял с него показания.

— Совершенно верно. То, что он сказал, не относится ко дню, когда было совершено преступление, поэтому, имея в виду обращение полиции по радио, я подумал, что это могло бы вас заинтересовать. В том случае, если вы, конечно, решите этим заняться.

Затем Петтигрю повторил рассказ Годфри о происшествии на шоссе с миссис Порфир и ее велосипедом и о том, что за ним последовало. Тримбл слушал бесстрастно.

— Благодарю вас, сэр, — нелюбезно сказал он, когда рассказ был окончен. — Когда у меня появится возможность побеседовать с мистером Тодменом, я с интересом выслушаю его версию событий.

— Тодмена? Да, конечно. На самом деле тревожит нас… я хотел сказать, Рэнсома и меня… очевидная связь между миссис Порфир и Хамфри Пурпуром.

Тримбл поджал губы.

— Еще бы она вас не тревожила.

— Понимаете, — настаивал Петтигрю, — у мальчика есть предположение, что возможно… Но как глупо с моей стороны! Разумеется, вы уже это знаете. Иначе не стали бы его разыскивать.

— То есть, сэр?

— Что Пурпур был мужем миссис Порфир. В конце концов, если подумать, становится очевидным. «Пурпур» и «порфир» практически два названия одного и того же цвета — просто в глаза бросается.

— Исключительное в этом расследовании то, — взорвался внезапно суперинтендант, — что все, что я узнаю благодаря упорному труду и расследованию должным путем, уже известно всем и каждому в деревеньке. Я устанавливаю, что миссис Порфир была состоятельной женщиной, а потом мне говорят, что об этом уже годами судачат в деревне. Я устанавливаю, что она была замужем за этим Пурпуром, но с известием об этом меня опережает школьник. Надо думать, я последним во всем графстве услышал, что Тодмен вчера разбился под Богнором. Уж и не знаю, какой сегодня прок от детектива… Правда не знаю. Все кругом посмеиваются в кулак, ничем иным и не заняты. Надо полагать, сэр, вас просто распирает от желания сообщить мне, кто убил миссис Порфир и как и почему он это сделал. А я могу сказать только одно: ничего не желаю слушать. Только не сейчас. Когда я закончу дело, арестую преступника и отправлю его на скамью подсудимых, вот тогда, если захотите, можете прийти и сказать: мол, знали с самого начала. А до тех пор будьте так добры предоставить расследование уголовных дел тем, чей долг ими заниматься!

Когда Элеанор вошла в комнату, ее муж сидел на стуле, держась за живот от смеха.

— Что, скажи на милость, тебя так рассмешило?

— Детектив-суперинтендант Тримбл полиции графства Маркшир, — выдавил со слезами на глазах Петтигрю.

— А мне он всегда казался скорее серьезным человеком.

— Он смешон как раз потому, что так серьезен. А еще довольно жалок. По сути, жестоко над ним смеяться.

— Зачем он к тебе приезжал?

— На самом деле это часть шутки. Формально он приехал сказать, что дознание по делу миссис Порфир назначено на вторник. А на самом деле, сознает он это или нет, с явной целью выместить на мне дурное настроение. Ему понадобилось немало времени, чтобы сорваться, потому что я не давал ему справедливого повода, но в конечном итоге удалось, и теперь он уехал, чувствуя себя во сто крат лучше. Тот еще был спектакль.

— Но зачем ему срываться именно на тебе?

— Ему нужно было как-то спустить пар. Бедолага, очевидно, в полнейшем замешательстве. Пурпур исчез, а Тодмен в больнице, так что два первейших подозреваемых ему недоступны и он страдает от острого приступа досады. А почему он выбрал меня, самоочевидно. Понимаешь, вопреки всем моим стараниям быть пай-мальчиком и не совать нос в то, что меня не касается, я, на его взгляд, все еще враг общества номер один. Мерзкий дилетант, который жаждет его опередить и учит делать свое дело. Сейчас он фактически обвинил меня в том, что я желаю сообщить, кто убил миссис Порфир.

— Какая нелепость, Фрэнк! Как будто ты можешь знать!

— Если уж на то пошло, — сказал Петтигрю, внезапно посерьезнев, — я знаю.

Глава восемнадцатая ТРИМБЛ ПРОТИВ ПУРПУРА

Дознание проводилось в зале собраний Тисбери. В глубине зала сидел на возвышении за столом коронер; по одну сторону от него помещалась скамья с растерянными присяжными, по другую — внушительное собрание представителей прессы. Обстановка вполне соответствовала событию: именно в такой часто можно было видеть миссис Порфир, тихую и незаметную, но незаменимую особу в каждом кабинете, которая подсказывала председателю бесчисленных собраний ответы на неловкие вопросы, зачитывала протоколы заседаний всевозможных приходских обществ, скромно принимая неизбежную дань благодарностей за ценнейшую работу по организации того, сего и третьего. Жителям деревни, набившимся в зал, казалось неестественным, что миссис Порфир не пришла сама, чтобы лично удостовериться, все ли в порядке.

Помимо неизбежного отсутствия предмета разбирательства, наличествовало все требуемое для деревенского «эпохального события». Каждый житель, кто мог втиснуться в здание, был налицо, и большинство терпеливо ждали начала разбирательства уже более часа, когда Петтигрю пробрался на место, оставленное за ним верным своему слову суперинтендантом. Толпа разочарованных опоздавших, которых на его глазах заворачивали у дверей, состояла, как он подметил, в основном из приезжих. Чего и следовало ожидать. В конце-то концов, это местный спектакль. Жаль, подумал он, что предстоящее будет таким коротким и таким скучным.

Слова «суд коронера» еще не утратили былого блеска, но славные дни таких судов прошли.

Время ожидания он коротал, стараясь вспомнить, когда именно парламент избавил коронера от обязанности любительски дублировать работу магистратов и полиции. Вспомнить он не смог. Не важно. Сегодня все равно не случится ничего интересного, и, хоть убейте, он не понимал, зачем сюда пришел, если не считать, что, закончив лекцию по гражданским правонарушениям, он не знал, куда девать сегодняшнее утро, а сидеть рядом с соседями по деревне все-таки лучше, чем пропалывать сад.

Он огляделся по сторонам, выхватывая в толпе знакомые лица. Он бросил ободряющую (как он надеялся) улыбку Годфри Рэнсому, который сидел на отведенном для него стуле неподалеку от него, и занялся извечно увлекательным делом — попытался читать газету соседа, стараясь, однако, не слишком привлекать внимание владельца. Заголовок был виден довольно ясно. «ГДЕ ХАМФРИ ПУРПУР?» — значилось большими буквами через всю первую полосу. Расплывчатое пятно под ним, вероятно, было фотографией, но в зале царил полумрак, поэтому оставалось только гадать. Прищурившись, Петтигрю едва-едва разобрал часть абзаца жирным шрифтом: «…полагает, что сможет оказать содействие в расследовании».

Он все еще был занят этой игрой, как вдруг сообразил, что дознание началось и присяжных уже приводят к присяге. Запинаясь на незнакомых словах, они нестройным хором пообещали, что будут настойчиво дознавать и выносить верные вердикты и так далее до конца освященной веками формулировки, как будто им действительно предстояло совершить что-то полезное.

Вопреки всем традициям коронер оказался тихим молодым человеком со скромными, почти застенчивыми манерами. Голосом, едва слышным дальше первых рядов, он сообщил присяжным, что намерен представить им свидетеля, который опознает покойную, а после перенести разбирательство. Будет ли оно созвано вновь, зависит от результатов расследования. Он вызвал полицейского констебля Меррета.

Выйдя размеренным шагом на середину зала, Меррет поднял Библию и звучным голосом произнес клятву. Потом объявил, что в девять часов сегодня утром явился в морг Королевской больницы графства Маркшир в Маркгемптоне для опознания тела…

— Прошу прошения, господин коронер, могу я сказать пару слов? — прервал происходящее низкий вежливый голос, раздавшийся от входной двери.

Меррет осекся на полуслове, зрители повернулись к входной двери, повисла тишина. Петтигрю, который, как и многие люди, никогда не слышал, но втайне надеялся услышать, как некто неизвестный прерывает бракосочетание в церкви, решил, что сейчас происходит нечто похожее. Оглянувшись, он увидел только толкотню у двери, где вмешавшийся, видимо, старался пробиться вперед.

— Тишина! — приказал коронер с неожиданной хрипотцой. — В случае дальнейших помех я велю очистить зал суда. — Он подал знак Меррету. — Продолжайте.

Но Меррет не продолжил. Стоя у возвышения, он смотрел в зал с выражением полнейшего замешательства на широком честном лице. Он повернулся посовещаться тихонько с коронером, и пока они говорили, тот же голос произнес:

— У меня есть право быть услышанным, и я настаиваю на том, чтобы меня выслушали. Пожалуйста, дайте пройти.

Мгновение спустя к возвышению прошествовал Хамфри Пурпур, чуть помятый после столкновения с приставом у дверей, но полностью владеющий собой. Он был одет в элегантный голубовато-серый костюм, к которому уместно присовокупил черный галстук.

— Господин коронер, — продолжил он, — я должен просить прощения за вмешательство, но разве я не прав, полагая, что обычно опознание на разбирательствах такого рода проводится ближайшим родственником? Я, как супруг покойной, заявляю, что следовало бы вызвать меня, а не этого свидетеля.

Коронер, как с удовлетворением отметил про себя Петтигрю, оказался на высоте.

— Могу я спросить, сэр, — спокойно сказал он, — видели ли вы тело покойной?

— К моему сожалению, нет. Я приехал издалека и еще не имел возможности.

— Тогда как свидетель вы не годитесь.

Пурпур дружелюбно улыбнулся.

— К стыду моему, я проглядел этот важный момент, — сказал он. — Возможно ли перенести разбирательство, чтобы я смог дать показания?

— Определенно нет.

— Я в ваших руках, сэр. В таком случае мне больше нечего сказать, разве только еще раз просить принять мои извинения.

И на этом, как с легким изумлением вспоминал позднее Петтигрю, экстраординарное происшествие завершилось. Меррет возобновил дачу показаний, они были усердно записаны и засвидетельствованы, и дознание было официально отложено. Приличия были прекраснейшим образом соблюдены. В том, что касается протокола, возникла лишь маленькая заминка, продлившаяся не более двух минут, которую суд уладил единственно приемлемым образом. До самого конца короткого заседания все собравшиеся вели себя так, словно не произошло ничего необычного. Это был исключительный пример английского спокойствия — или следовало бы назвать его тупоумием? — перед лицом неожиданности.

Коронер объявил заседание закрытым, собрал свои бумаги и вышел из зала. Прочие официальные лица потянулись следом. Публика уважительно стояла, пока они не прошли мимо. Затем последовали звуки отодвигаемых по деревянному полу стульев и скамей, надевание пальто и шляп, негромкие разговоры, приглушенные до полушепота, к которым жители Тисбери прибегают в общественных местах. Все они, каждый мужчина и каждая женщина, только что стали свидетелями величайшего события в их жизни, но по их поведению никто об этом не догадался бы. Очень медленно и спокойно они начали выходить, хотя путь к дверям им преградили газетчики, ринувшиеся за коронером и следовавшей за ним маленькой процессией.

Но гнались они, разумеется, не за коронером. Группу, перед которой жители деревни вежливо расступились, замыкал констебль Меррет, чья широкая спина эффективно блокировала любую попытку обогнать его в узком проходе между скамьями. Перед ним и сразу за коронером шел главный констебль. А между главным констеблем и Мерретом шли бок о бок, почти как старые друзья, суперинтендант Тримбл и Хамфри Пурпур. Все было проделано так незаметно, так естественно, что казалось отрепетированным. К тому времени, когда первый жадный репортер выбрался на улицу, дверца ожидавшей у входа полицейской машины уже закрылась. Поэтому фраза, которую на следующее утро прочитали за завтраком пять миллионов англичан, могла быть только такой: «Мистера Пурпура пригласили сопроводить полицейских в участок, и мистер Пурпур решил воспользоваться приглашением».

В медленно двигавшейся очереди на выход из зала Петтигрю оказался рядом с Годфри Рэнсомом.

— Полагаю, это решило ваши проблемы, — шепнул он.

Юноша уныло кивнул:

— В каком-то смысле да, сэр. Но разве не поставило новые?

Петтигрю дал себе время подумать. Потом, когда они были уже на улице, он повернулся к Годфри и с бодрой решимостью сказал:

— Самая главная моя проблема в том, что у меня есть газон, который срочно нужно подстричь, и масса сорняков, которые нужно повыдергать из цветочного бордюра. Прописывать лекарства другим всегда легко, поэтому я определил, что лучшее для вас сейчас — толика здорового физического труда. Готов предоставить вам его, если решите пойти ко мне, а вдобавок еще ленч и столько выпивки, сколько в вас поместится. Что скажете?

— Спасибо, сэр. Я согласен.

Они двинулись вместе, с трудом пробираясь через группы бурно сплетничающих жителей Тисбери. По обрывкам разговоров, какие они уловили, нетрудно было догадается об обшей реакции на утренние события. Двуличность миссис Порфир, скрывавшей существование мужа, с пылом осуждалась всеми и каждым. Ее называли хитрой обманщицей, и даже слышалось самое страшное порицание: и поделом ей. Что до ее смерти, то она получила по заслугам, тут ошибки быть не может, а те выражения сочувствия, какие можно было слышать, звучали только в адрес ее мужа, которому даже не дали взглянуть на труп жены, когда он о том попросил.

В последнем пункте деревня была несправедлива к властям. Когда полицейская машина въезжала в Маркгемптон, Пурпур прервал молчание, которое хранил до тех пор, спросив с обычной своей дружелюбной вежливостью, удобно ли будет остановиться у морга. Ему пошли навстречу, и машина свернула к моргу. По прибытии в больницу Пурпур выбросил окурок сигары, которую, к острому дискомфорту Тримбла, курил от самого Тисбери, и вместе с суперинтендантом вошел в здание. Пять минут спустя они вернулись. Уместно серьезным тоном Пурпур одобрил приготовления, сделанные к похоронам, а после, раскурив свежую сигару, беспечно объявил, что весь к услугам суперинтенданта.

— Давайте сразу кое-что проясним, — начал он, когда оказался в кабинете Тримбла. — Я под арестом?

— Разумеется, нет, сэр.

— Прекрасно. Следовательно, я тут совершенно по собственной воле?

— Да, сэр.

— Я был бы рад, если бы это занесли в протокол. Как бывший заключенный я ценю мою личную свободу несколько выше, чем большинство людей. Так вот, чем могу помочь?

— Начнем сначала, если вы не против. Вас зовут Хамфри Пурпур?

— Думаю, ответ на этот вопрос вам известен. Да.

— Ваш адрес?

— У меня нет постоянного места жительства, суперинтендант. Очень неприятно, конечно, такое говорить, поскольку у этого выражения довольно унизительные ассоциации. Я снял комнату в отеле «У тиса» на ближайшие несколько дней. Это вас устроит?

— До недавнего времени вы гостили в «Альпах»?

— Совершенно верно.

— К этому я еще вернусь. Теперь о другом. Вы называете себя мужем убитой.

— Да. Чтобы окончательно прояснить положение дел, я имею при себе свидетельство о браке и копию одностороннего обязывающего удостоверения, подтверждающего, что я сменил фамилию. Кстати, надеюсь, мое маленькое объявление на дознании утром не стало для вас неожиданностью?

— Я здесь не для того, чтобы отвечать на ваши вопросы, мистер Пурпур. Когда вы в последний раз видели свою жену?

— Неделю назад или около того. Я забыл точную дату. Мы случайно встретились на шоссе. Она упала с велосипеда, и я проводил ее домой.

— Именно тогда вы забрали у нее портрет, который был у нее дома?

— Вы про карикатуру на Спайсера работы Лесли Уорда? Совершенно верно. Вы читали, конечно, что я подарил ее местному музею? В тот момент это было безобидное тщеславие, но теперь я жалею, что так поступил.

— Что вы имеете в виду?

— Ну… — Пурпур развел руками. — Боюсь, тут вам придется разбираться самому, но у меня такое ощущение, что это имело плачевные последствия. Так о чем вы спрашивали?

— Тогда вы в последний раз видели свою жену?

— До сегодняшнего утра… да.

— Я хочу вернуться к прошлому четвергу — дню, когда было совершено убийство. Вы в то время гостили в «Альпах»?

— Да. Они были моей штаб-квартирой. Но ночь со среды на четверг я провел в Лондоне. У меня были деловые встречи в четверг утром. Хотите знать, какие именно?

— Меня интересует то, что случилось после вашего возвращения из Лондона. Вы приехали поездом, который прибывает в Тисбери в четыре тридцать пять и который в тот вечер опоздал на шесть минут?

— Я не знал, что поезд опоздал, но не сомневаюсь, что ваши сведения точны.

— Тодмен встретил вас на автомобиле, но вы решили пойти пешком, поручив отвезти ваш багаж?

— Почти точно. На самом деле я доехал до подножия холма и там вышел. Не люблю ходить по шоссе.

— В котором часу вы пришли в «Альпы»?

Пурпур на мгновение задумался.

— Трудно точно сказать. Надо полагать, в четверть шестого. Может быть, двадцать минут шестого. Я хожу медленно.

— Очень медленно, если вам понадобилось так много времени, — заметил Тримбл. — Вы по пути останавливались?

— Полагаю, да. Насладиться видом, перевести дух и так далее.

— Вверх на холм ведут несколько троп. По которой вы шли?

— Разумеется, по самой легкой.

— Но не самой прямой, через тисы?

— Определенно нет.

— Прекрасно. Вы говорите, что шли по самой легкой тропинке. Это та, которая ведет по главному склону. Вы по пути кого-нибудь встретили?

Пурпур с запинкой, резко контрастирующей с обычной беглостью его речи, ответил:

— Право, не помню.

— Вы говорите серьезно, мистер Пурпур? Подумайте. Это может быть важно.

— Я не обращал особого внимания. Возможно, кого-то встретил, а возможно, и нет. Затрудняюсь сказать.

— Если вы шли там, где говорите, вам хорошо было видно шоссе у вершины холма. Автомобили какие-нибудь вверх или вниз ехали?

— Кажется, я видел спускающуюся машину… Вероятно, даже не одну. Не могу сказать точно.

— Выходит, вы не можете представить никаких доказательств того, что были в десять минут шестого на указанной вами тропинке, а не среди тисов на противоположном склоне холма?

— Не знаю, почему так важны десять минут шестого, — улыбнулся Пурпур, — хотя рискну выдвинуть догадку. Но вы должны принять мои показания. Хотелось бы вам напомнить, что они являются добровольными и сделанными без давления и предупреждения о том, что сказанное может быть использовано против меня. Любые замечания, какие вы сочтете нужным к ним присовокупить, — ваше дело.

Тримбл внезапно сменил тему.

— Не могли бы вы сказать, — спросил он, — куда поехали в пятницу?

— Даже сам собирался, — отозвался Пурпур. — Я уехал по делам в довольно отдаленное местечко на севере Англии. Дальнейшие подробности я разглашать не намерен.

— По делам, мистер Пурпур? В пасхальные каникулы?

— А как по-вашему, сэр, — возразил пренебрежительно Пурпур, — когда делаются дела? Я говорю о делах, которые имеют значение, которые затрагивают важных людей и важные интересы. Они делаются, разумеется, когда конторы закрыты и когда те, кто действительно обладает влиянием, могут встретиться и обсудить свои проблемы без опасения, что их прервут. Я не могу вас в них посвящать, как не собираюсь раскрывать имена моих компаньонов. Вся эта история, вероятно, уже нанесла моим проектам непоправимый ущерб. Как только я узнал о случившемся, приехал сюда, чтобы оказать вам все возможное содействие. А вместо благодарности меня обвиняют — да, согласен, не буквально, для этого вы слишком умны, — практически обвиняют в убийстве моей жены. Любой здравомыслящий человек увидел бы, насколько нелепо предполагать такое относительно персоны в моем положении!

Тогда Тримбл разыграл свой козырь.

— Когда вы говорите про персону в вашем положении, — вкрадчиво сказал он, — что вы имеете в виду? Не расплатившегося с долгами банкрота, вся собственность которого переведена на имя его жены?

— Это неверная формулировка. Я человек — или, лучше сказать, был таковым — вообще без всякой собственности, но с женой, у которой ее было немало.

— Во всяком случае, такой, которая с готовностью предоставляла мужу распоряжаться ее деньгами так, словно они его собственные?

— Женой, которая была щедра по отношению к своему мужу.

— Предположим, мистер Пурпур, жена передумала и решила пустить имеющиеся у нее на руках деньги на уплату некоторых долгов банкрота. Это могло бы повлиять на ее ценность в глазах мужа?

— На что вы, черт побери, намекаете?

— На то, что за три дня до смерти ваша жена написала своему стряпчему. Дескать, она только что осознала, какие беды навлекло ваше банкротство на многих людей и на одного в особенности, и осведомлялась, какие ценные бумаги он предложил бы для продажи, чтобы она могла немедленно выплатить сумму в восемь с чем-то тысяч фунтов, за которой последуют другие выплаты. Это для вас неожиданность?

Пурпур на вопрос не ответил, зато тихо и зло пробормотал:

— Хотелось бы мне посмотреть на это письмо.

— Оно будет представлено со временем. Сейчас у меня его нет, но мне зачитало его сегодня утром по телефону лицо, которому оно было адресовано. Имеете что-нибудь по этому поводу добавить, мистер Пурпур?

Бледные щеки Пурпура приобрели почти зеленоватый оттенок. Каким-то образом он выдавил улыбку.

— Это все меняет, не так ли? — сказал он, потом встал. — Если нет других вопросов, мне бы хотелось уйти.

— Вы свободный человек, сэр, — нелюбезно ответил суперинтендант, — но мне хотелось бы знать, куда вы идете.

— Я уже дал вам адрес. Отель «У тиса».

— В таком случае, может быть, вы согласитесь подождать. Я договорюсь, чтобы вас туда отвезли на машине.

— Такая договоренность, надо полагать, устроила бы нас обоих, — спокойно сказал Пурпур. Он до некоторой степени вернул себе самообладание. — Надеюсь, вы не заставите меня ждать долго. Я начинаю испытывать потребность в ленче.