Book: Привет, любимая



Привет, любимая

 Квашнина Елена Дмитриевна: другие произведения.

Привет, любимая!


ПРИВЕТ, ЛЮБИМАЯ!


роман


ЧАСТЬ I.


ЗА ЧАС ДО ТЕБЯ.


      Он сидел на ступеньках крыльца и шнуровал кеды. Чистый после бани. В чистой отутюженной спецовке черного цвета. Куда он тогда собирался? Этого я никак не могу вспомнить...


      Был тот самый предобеденный час, когда любое проявление активности, - в природе ли, в человеке, - начинает замирать. А вместо активности наступают покой и умиротворение.


      Мы сидели со Светкой за круглым столиком возле крыльца. Перерисовывали в свои песенники картинки из старых журналов. Я не любила это занятие. Карандаши и бумага вызывали у меня раздражение. Глупо, в самом деле, так бездарно тратить время в шестнадцать лет. Тем более, если этим занимаешься каждый день. Но Светка просто обожала подобную чепуху. Спорить с ней было бесполезно. Я и не спорила. Существовал ведь и положительный момент: мы всегда сидели на Светкиной территории, и я могла видеть Олега очень часто.


      И вот, мы сидели и рисовали. А он куда-то собирался.


      - Ты посмотри, - ехидно шептала Светка. - Собирается-то, собирается... Как на свидание...


      Я смотрела. Смотрела во все глаза. Но видела только ровную белую ниточку пробора среди густых темных волос и рыжую прядку на затылке.


      Наконец Олег выпрямился и вскочил. Кинул взгляд в нашу сторону. Я едва успела уткнуться лицом в потрепанный журнал. Лоб, щеки и даже шея у меня покраснели. Не хватало только, чтобы он это заметил! Стыда не оберешься.


      Однако, он не заметил ничего. Он уже уходил. Было трудно не смотреть ему вслед. Очень трудно. А удержаться все-таки удалось. Правда, я тут же начала жалеть об этом. Нет же у него на спине глаз, в самом деле?


      Скрипнула калитка. Все. Ушел... Теперь можно и обернуться. Увы, вдоль забора росли слишком пышные кусты сирени. Я бы все равно ничего не увидела.


      Не успели затихнуть шаги брата, как Светка нахально хмыкнула:


      - Видела, как он на нас посмотрел?


      - Не-а, - как можно равнодушнее отозвалась я, рисуя в тетради непонятные закорючки.


      - Ну, не ври пожалуйста! - возмутилась Светка.


      А чего врать-то? Если и впрямь не видела? Но ведь Светику не докажешь. И я уступила. Я всегда ей уступала. Всегда и во всем. Во-первых, она была Светкой. Единственной и неповторимой. Другой подруги у меня не случилось и, по ее мнению, случиться не могло. А, во-вторых, она была его сестрой.


      Светка захлопнула тетрадь и выбралась из-за стола. Я искоса посматривала на нее. Мне немного мешала челка. Зато Светик не догадывалась, что я за ней наблюдаю. Она бы обиделась. И совершенно напрасно, потому что рассматривала я ее с восторгом. Она мне жутко нравилась. И все в ней мне нравилось: и прямые русые волосы с золотистым отливом; и пока еще нескладная фигура; и длинные стройные ноги; и нос уточкой с широкой царапиной посередине. Они такие разные с Олегом. Олег - точная копия отца. Светка пошла в мать. У них и характеры прямо противоположные. Олег замкнут и сдержан, Светка непосредственна и общительна. Даже ее гипертрофированный детский эгоизм приводил меня в восторг. Она вызывала ощущение стройности, легкости и весенней свежести. Куда мне до нее?!


      Я тоскливо посмотрела на свои слегка полноватые бедра и немного коротковатые ноги. Н-да! Пальцы рук хоть и длинные, как у Светки, но не такие тонкие и аристократичные, а по-младенчески пухлые. И подаренные отцом дешевые колечки их не украшают. На фигуру мне, правда, грех жаловаться. Но вот нос! Волосами своими я тоже недовольна. Пусть - вьются, пусть - локонами. Вот если бы они были такими же сияющими, как у Светки... А то, так - обычные, темные... Короче, я завидовала Светке. Гордилась Светкой. И восхищалась ей. Чтобы справиться со своим комплексом неполноценности, мне приходилось держаться намного более уверенно, чем это делала она. Даже дерзко. И так же дерзко общаться с людьми. Откровенно терялась я только рядом с Олегом. Тогда я казалась себе еще более толстой, некрасивой и глупой, чем обычно. Поэтому вовсю старалась показать, что он мне не интересен. Черта-с-два! Над моими к нему чувствами подсмеивалась половина деревни. И он, похоже, не отставал от других.


      - Хватит, - сказала Светка, прерывая мои не очень-то веселые размышления. - Я придумала кое-что получше, чем сидеть под этим глупым солнцем и рисовать этих глупых обезьян.


      На счет "обезьян" я мысленно согласилась с ней, а вот на счет солнца...


      - Закрывай тетрадь. Идем, - прозвучал приказ.


      Я закрыла тетрадь.


      - Куда?


      - Следить за Олегом!


      Я открыла рот.


      - Рот закрой, - посоветовала Светка, - а то муха влетит.


      - Не пойду!


      - Как миленькая пойдешь. Куда ты денешься?


      - Что я, собачка, за ним бегать? Не пойду!


      - Пойдешь. Еще как пойдешь. Полетишь. Иначе поссоримся!


      Она сгребла со стола карандаши, журналы, тетради и сунула все это под крыльцо. Затем стала разыскивать свои шлепки. Я прекрасно видела, где ее обувка. Шлепки валялись в низкорослой пыльной крапиве у сарая. Только мне не хотелось никуда идти. Тем более, следить за Олегом. Ну, что за детство, в самом деле?!


      Погода стояла чудесная. После двух недель довольно ощутимой прохлады и бесконечных дождей наконец выглянуло солнце. И уже становилось очень жарко. Вишня созревала прямо на глазах, как ей и положено в конце июля. Трещали кузнечики. Жужжали шмели. Тишина и благость в природе располагали к душевной тишине. Было так хорошо сидеть на лавочке, греться на жарком солнышке и ни о чем не думать. А тут надо куда-то тащиться по жаре, да при этом еще и сгорать от стыда. Поэтому, когда Светка залезла под стол, я молча подтянула коленки к подбородку, освобождая ей место для поисков. Вся надежда была лишь на то, что Олег за это время успеет куда-нибудь исчезнуть. Светка, вылезая из-под стола, все-таки увидела, где лежат ее шлепки.


      - Хватит рассиживать! - скомандовала она, довольно успешно воюя с крапивой. - Бежим, а то упустим его совсем.


      - Ты хоть бабушку предупреди, - заметила я, не двигаясь с места.


      - Прекрасно знаешь, что бабка на огороде. Идти к ней - только время терять. Вставай!


      - Ладно, - я вздохнула и поднялась, - пошли.


      - Побежали, а не пошли, - засмеялась Светка и выпорхнула в калитку.


* * *


      День тихо клонился к вечеру, когда Светка наконец отказалась от своей затеи. А почему? Просто нам на глаза попался роскошный малинник. На усадьбе Лушиных. Попасть туда оказалось проще простого. Лушины, известные лодыри, огородили свою усадьбу только с трех сторон, на задворках же вместо забора посадили кусты малины.


      Полдня я протаскалась за Светкой, моля сверхъестественные силы не дать нам столкнуться с Олегом. Ну что он обо мне подумает? И к бабке ходить не надо. Такое уже случалось раз двести. Решит, что я таскаюсь за ним, как нитка за иголкой и Светку на это подбиваю. А все как раз наоборот. Выходит, малинник - это то, что доктор прописал. Бессмысленные поиски Олега прекращаются. Это - раз. Малина - прекрасная награда за мое терпение и мужество. Это - два. Светку отсюда будет также трудно выгнать, как и меня. Это - три. Время до ужина еще есть. Нечего терять его даром.


      Мы залезли со Светкой в самую середину кустов, оставляя за собой широкие проходы. Малина так же, как и вода, всегда лишала меня ощущения времени. Еще бы! Крупные, сладкие, прохладные ягоды так заманчиво, так аппетитно выглядывают из-под жестких, колючих листьев... Таким восхитительным соком растекаются по губам, языку, небу... Оторваться просто невозможно. И времени не замечаешь совсем.


      Я не знаю, сколько мы со Светкой так блаженствовали. Наверное, долго. Мы даже почти не переговаривались. Из сладкого забытья нас вывел чей-то едкий смешок.


      Быть застигнутым в чужих владениях? Избавь, господи! Но еще неприятнее, если тебя застукали хозяева.


      Мы со Светкой разом вскинули головы. Я тут же поперхнулась недоеденной ягодой и почти физически ощутила свое лицо и руки, поцарапанные и перепачканные соком малины. А волосы! Ой! У меня же там настоящее воронье гнездо. Зато Светка вздохнула с облегчением.


      - Вы, как лоси, все вытоптали. Вам Лушиных не жалко? - спокойно спросил Олег. Он насмешливо разглядывал нас со Светкой.


      Надо же! Полдня провести в поисках и нигде его не встретить. А тут вдруг, когда и не помышляешь даже, - пожалуйста... Возник, как черт из табакерки. Хм, положение у нас со Светиком, как нельзя более, глупое. Добро бы, Олег стоял один. Так, нет. Два свидетеля нашего позора топтались за его спиной, словно бегуны перед стартом. В тот момент мне показалось, что пережить присутствие на месте преступления еще и Толика с Мишкой не удастся - умру через минуту от стыда. Ха! От стыда никто никогда не умирал. И я не умерла тоже. А сделала вид, будто игнорирую справедливое замечание. Один глупый поступок стала громоздить на другой. Пока Светка переругивалась с братом, я показала парням язык и назад - в кусты - доедать, что еще не было съедено. По крайней мере, это избавляло от необходимости комплексовать у всех на глазах. Естественно, о сборе чужого урожая было напрочь забыто. Я вся обратилась в слух.


      - Чего надо? - нагло полюбопытствовала у брата Светка.


      - Вылезай! - тихо, но уверенно скомандовал Олег.


      - Ща-ас! - возмутилась она. - Больше ты ничего не хочешь?


      - Больше - ничего. Вылезай!


      - А это видел? - она показала ему конфигурацию из трех пальцев.


      Я занимала выгодную позицию. Светка с ребятами просматривалась отлично, меня же - не разглядеть.


      - Или ты вылезаешь, или... Что у нас сегодня? Четверг? - Олег обратился к Толику.


      - Пятница с утра была, - пробубнил Толик.


      - Завтра приезжают родители. Я все расскажу матери.


      - Только попробуй! - ощетинилась Светка.


      - И пробовать нечего. Ты совсем распустилась! Залезть в чужой огород! - возмутился Олег.


      Господи! Он даже возмущается как-то уравновешенно.


      - Думаешь, если ты на два года старше, то можешь мне нотации читать? Да? Праведник какой! - дерзила Светка.


      - Да вы с Алькой и через два года останетесь такими же дурами, - с какой-то даже ленцой в голосе ответил ей Олег.


      Ну, вот! Теперь и про меня вспомнили. Я не выдержала, вынырнула на поверхность малинника:


      - Дураков, Олег, ищи в зеркале.


      И моментально юркнула обратно.


      - Глупые какие... - презрительно заметил Олег, убирая со лба темную прядь.


      И эта его фраза задела меня больше всего. Не сами слова, а интонация, с какой они были произнесены.


      Я выбралась из кустов, лихорадочно соображая: чтобы такое ему сказать побольней и пообидней. Но он уже уходил. Рядом с ним нервно вышагивал Толик, громко рассуждая, что связываться с такими свиристелками, как мы - ниже достоинства настоящих парней.


      - Ладно, - подумала я, понимая, что кричать им вслед оскорбления - только себя на посмешище выставлять. - Ладно. Я припомню тебе это, Олег. А ты, Толичка, жди теперь от меня одних неприятностей!


      И тут я заметила, что Мишка задержался. Стоит и улыбается нам со Светкой. Я приготовилась открыть рот и сказать какую-нибудь гадость. Но он вдруг весело, располагающе подмигнул мне. Повернулся и широким шагом в два счета догнал парней. Его рыжеватые кудри сверкнули на солнце разноцветными брызгами.


      - Ого! - внушительно сказала Светка и посмотрела на меня. - Похоже, Мишенька к тебе неровно задышал. Ты смотри у меня!


      И она погрозила мне кулаком.


      - Чепуха, - откликнулась я, провожая ребят взглядом. - Чепуха на постном масле. И только...


      Но я знала, что Светка на сей раз не промахнулась.


      Месяц назад, когда она с матерью уезжала на несколько дней в город, побродить по магазинам, произошел странный случай. Я как-то лежала на пляже у озера в компании приятельниц из соседнего поселка. Мы не столько купались, сколько грели на солнышке пятки и сплетничали. И к нам на своей замечательной "Яве" подкатил этот Рыжий. Вообще-то, он не был рыжим. Его волосы цвета спелой пшеницы только чуть-чуть отливали рыжиной. Но все его звали Рыжим. И я, естественно, больше всех. Так вот, подъехал к нам этот Рыжий. Ни с того, ни с сего. Помню, мы с девчонками еще переглянулись: с чего бы это? Подобных фокусов за ним раньше не замечалось. Для него мы считались слишком маленькими. Он общался только с парнями и взрослыми девицами. Ну, еще со Светкой. И то, скорее, из-за Олега. А тут - на тебе... Подкатил и давай кокетничать. Балагурит, значит, с девчонками, а сам на меня смотрит. Глаза у него голубые-голубые. И холодные, как льдинки. Мне даже не по себе сделалось от этого взгляда. Как будто прокалывает насквозь тонкими ледяными иглами.


      Я поднялась с песка и пошла к воде. По дороге из вредности оглянулась, дескать, ну чего тебе от меня надо? Мишка не смутился, не покраснел, продолжал бессовестно на меня пялиться. Я тогда подумала, что он - редкий нахал. Во-первых, о его хождениях по женщинам уже пару лет на деревне рассказывали разные байки. Просто так говорить не будут. А, во-вторых, где-то с весенних каникул у него наметился веселый, легкий и воздушный флирт со Светкой. Значит, пока Светик в городе, он - ко мне... Ага... Но и когда она вернулась, я оставалась под прицелом этих ледяных глаз. Произошли какие-то необратимые изменения. Я, правда, делала вид, что мне это все до лампочки. Но Мишка стал появляться рядом слишком часто. И не только по вечерам в компании.


      Он начал оказывать мне исключительные знаки внимания, выбирая моменты, когда рядом никого не было. То принесет банку недоспелой клубники, то - букет ранних садовых ромашек, то подвезет на мотоцикле в магазин. Делал это с таким добродушным, бесхитростным видом, словно все происходило случайно. Отказываться было неудобно, и я всегда уступала. Но Светке не рассказывала ничего. Мишка больше не кокетничал с ней, не флиртовал. Общался исключительно серьезно и по-дружески. Светку это сильно задевало. Влюбленностью в него она не страдала, но он ей здорово нравился. Не ей одной, кстати. Если бы не я, из этого флирта наверняка что-нибудь вышло.


      Имелась еще одна причина помалкивать. Светка обожала своего брата, хоть и ругалась с ним не меньше пяти раз в день. И то, что я не гоню Рыжего, восприняла бы, как мою измену Олегу. Ее не смущало полное равнодушие, которое Олег демонстрировал по отношению ко мне. Она была свято уверена в обратном. Только никак не могла убедить в этом меня. Я отлично знала, что надеяться мне не на что. Потому и принимала ухаживания парней и в городе, и здесь. Ведь это так приятно, когда ты нравишься.


      - Так, - спросила меня Светка, выбираясь из кустов, - что будем делать дальше?


      - Не знаю, - я села рядом с ней на траву, продолжая смотреть на уходящего Олега. Рядом с Толиком он выглядел невысоким, а рядом с Рыжим - еще и слишком хрупким.


      - Мне скоро ужинать. Я и обедать-то не приходила. Сама знаешь, тетя Нина разорется, если я опоздаю.


      - Слушай, а чего она у тебя такая ненормальная? - поинтересовалась Светка.


      - Очень даже нормальная, - я перевела взгляд на нее, потому что Олега уже не видела. - Просто я ей мешаю.


      - Интересно, чем? Ведь она же родная тетка?


      - Родная, - вздохнула я. - Понимаешь, живет себе человек и живет. Никому ничего не должен, сам себе хозяин. А тут - бац! - ребенок: корми, пои, ухаживай, да еще ответ держи перед братом. Пока мама жива была, меня сюда и не отправляли.


      - А чего отец не женится?


      - Не знаю... Нам и так неплохо. А на каникулы он меня сюда засовывает. Тетке неудобно. Я ведь, вроде, как сирота. Вот и вынуждена отпаивать меня парным молоком четыре раза в год. Ну и на фига ей это нужно?


      - Да-а, - потрясла головой Светка. - А в городе как?


      - Как у всех, - усмехнулась я, - как вот у тебя?


      - Никак, - разозлилась вдруг она. - Сижу дома. Родители ругаются. Олег никуда не пускает.


      - А сам? - тема представлялась слишком интересной, чтобы пропустить Светкины слова мимо ушей.


      - Ну-у... У него куча дел: друзья, девчонки, паяльник, еще что-то. Он и дома-то не бывает. Только есть и спать приходит. А так - все по друзьям.




      Да! Тебе только волю дай... С тобой тогда никто не справится. Правильно Олег делает, что никуда не пускает.


      - Если его дома нет, как же он тогда тебя дома держит?


      - У него везде свои люди, - вздохнула Светка. - Все ему на меня стучат. Это здесь по-другому. Здесь он сам за мной наблюдает. Заняться-то особенно нечем. Ну, бабушке по хозяйству помочь - и все.


      Мы немного помолчали. Дальше расспрашивать про Олега я боялась. Светка говорила о нем, пока ей самой этого хотелось, и на дух не переносила инициативы со стороны.


      - Ладно, пошли, - она лениво поднялась, - а то тебя тетка с потрохами съест. Еще вечером не выпустит.


      Я кивнула и тоже поднялась. Не торопясь, мы вышли на проселок. Солнце низко висело над горизонтом. С центральной улицы доносилось мычание - гнали стадо. Пахло густой острой смесью парного молока и навоза. И как же хорошо стало вдруг на душе! Как спокойно!


* * *


      Я оставила Светку возле ее калитки и теперь, не торопясь, шла домой. Все равно попадет, спеши - не спеши.


      Было так тихо и умиротворенно, что не хотелось думать ни о чем неприятном. Даже о том, что последний раз я отдыхаю в деревне. Тетка заявила отцу, мол, Алька уже достаточно выросла и теперь вполне способна обойтись без деревенского воздуха и натурального молока.


      Может, осознание скорой утраты так обострило мои чувства? Я этим летом каждый день проживала, как последний. Поэтому никуда не хотелось торопиться, а имелось желание насладиться всем сполна: и природой, и дружбой, и вниманием парней, и лицезрением Олега. Да, и этим тоже. Что у меня к нему было, я и сама толком не знала. Но меня что-то притягивало к Светкиному брату. Если возникал рядом, мне с трудом удавалось переключить свое внимание на других. Казалось, ни у кого нет такой гордой посадки головы, таких темных глаз, никто не умеет так многозначительно молчать, так насмешливо улыбаться. Предел мечтаний - сидеть где-нибудь в уголке, смотреть на него, слушать его хрипловатый голос. И не попадаться при этом ему на глаза.


      ... Я так боялась Олега. Боялась его ехидной усмешки, пробивающейся из-под начавших расти темных усов. Боялась до дрожи в коленках. Конечно, виной всему - мой комплекс. Это-то я понимала. Только легче не становилось. Целых три года потратила на поклонение ему. Писала длиннющие письма с объяснениями, но ни одного не отправила. Сочиняла стихи - такие глупые... Читала подряд всю литературу, которая хоть как-то могла просветить меня в области человеческих отношений: от русской классики до учебников по психологии. Но добилась только одного. Олег невзлюбил меня еще больше. Как-то в прошлом году Светка ехидно поинтересовалась у него:


      - За что ты не любишь Альку? Она такая умная.


      И получила не менее ехидный ответ:


      - Вот за то и не люблю, что слишком умная.


      Конечно же, мне ничего не светило. Но, зная, что в Денисовку приехать больше не удастся, а в городе мы и со Светкой-то почти не встречаемся, я морально готовила себя к откровенному разговору с ним. Ну, нужно мне было, нужно - все сказать. Не могла я больше в себе носить свои чувства. Хотелось выплеснуться. И выплеснуться именно на него. Только решимости не хватало, и удобный случай не подворачивался. Поэтому я злилась и дерзила всем подряд.


* * *


      Тетя Нина, конечно же, кричала и обвиняла во вредительстве. Так что после ужина мне пришлось, заглаживая вину, помыть ноги и одеть шерстяную кофту. Хотя к вечеру жара почему-то только усилилась. Но снова выслушивать теткины вопли - себе дороже.


      - Я за тебя несу ответственность, - надрывалась она при случае, - и не желаю отвечать перед Володькой...


      Володькой она называла своего брата и, следовательно, моего отца. Она считала, что он меня слишком распустил и все мне позволяет. Странно было слышать, как отца кто-то называет столь неуважительно. Пусть даже сестра. Мама при жизни называла его Вовой. Друзья звали Санычем. На работе же он был всеми почитаемым Владимиром Александровичем. И вдруг какой-то Володька. Не серьезно. И обидно. За это я не любила тетю Нину еще больше. Кстати, тетка никогда не ограничивалась одним скандалом. Скандалы она любила двойные: поругавшись со мной, тут же звонила своему Володьке - домой или на работу. И ругалась уже с ним. Мне, естественно, крепко доставалось от отца, чего он совсем не позволял себе в городе. В общем, проще в тридцатиградусную жару париться в шерстяной кофте, чем нарываться на очередной конфликт. Их и так предостаточно. По нескольку в день. В конце концов, кофту можно снять. Так, чтобы тетя Нина ничего об этом не узнала. И, потом, пар костей не ломит. Можно и попариться немного. Ведь сегодня пятница, значит, мне разрешено гулять до одиннадцати часов вечера. Вот уж мы со Светкой пошляемся! Светка любила пятницу не меньше. И по той же причине.


* * *


      Она ждала меня на лавочке у своей калитки. Не очень-то и скучала. Ее развлекали Толик и Мишка. Эти девятнадцатилетние жеребцы весьма мило швырялись листиками, которые Светка обрывала с кустов сирени, росших у забора.


      При моем появлении Толик нахмурился, перестал швыряться листьями и замолчал. А Рыжий пошел разливаться соловьем. Выяснилось, что они ждут Олега. Но пока прекрасно обходятся без него. Мы немного поскалили зубы, а потом Светка выпросила у Мишки, чтобы он покатал ее на мотоцикле. Мотоцикл стоял тут же. С прошлого года Мишка не расставался со своей "Явой". И стал, в некотором роде, напоминать кентавра. С той только разницей, что у кентавров нижняя часть была все-таки лошадиной, а у Рыжего - мотоциклетной. Отказать Светику Рыжий не решился, и они умчались вверх по деревне - к лесу.


      Интересно, почему не в сторону Березовки или шоссе?


      Пока эти двое нахалов пропадали, мы с Толиком перебрасывались ничего не значащими фразами о погоде. Наша взаимная неприязнь не мешала мне дразнить его при случае. Но сегодня хотелось мира. Толик, на удивление, тоже не задирался. Правда, разговорить его всегда было трудно. Но, когда от человека ничего особенного не ждешь, можно довольствоваться и односложными ответами. Я и довольствовалась всякими междометиями вроде "угу" и "н-но".


      И вдруг, посреди такой чинной и вполне светской беседы, на какое-то мое легкомысленное замечание о том, как жаль, что так быстро проходит лето, Толик неожиданно угрюмо заявил:


      - Дура ты, девка!


      Я опешила. И не придумала ничего умнее, как растерянно пролепетать:


      - Не поняла... Что?


      - Дура ты, говорю, девка! - с непонятным для меня удовольствием повторил Толик.


      Понадобилось, наверное, не меньше минуты прежде, чем я обрела дар речи:


      - Интересно, это почему же?


      - А потому...


      Пришлось занять круговую оборону.


      - Оч-чень разумное объяснение. Главное - доходчивое.


      - За парнями слишком много бегаешь, - наконец соизволил высказаться Толик. Он отвернулся от меня и сплюнул на листья подорожника, в изобилии росшие кругом.


      Ничего себе, заявленьице?! Я бегаю! Вот как раз наоборот. Только подумать, живешь себе потихоньку, никого не трогаешь и вдруг такое о себе узнаешь, что и в голову не укладывается.


      - Это за кем же я бегаю? За тобой что ли?


      Толик молчал. Видно, сказать нечего.


      - Посмотрел бы на себя в зеркало, крокодил в штанах! - от обиды у меня на глаза навернулись слезы.


      - А хотя бы за Мишкой, за Олегом! - усмехнулся Толик.


      Я за Мишкой бегаю? Ладно, за Олегом. Но за Мишкой? Это уже ни в какие ворота не лезет. Вот ведь глиста в скафандре - этот Толик. Страшен так, что во сне увидишь - не проснешься. Длинный, тощий, конопатый и слегка косит. Ни одна девчонка в радиусе ста километров не смотрит на него без содрогания. С ним и поговорить-то не о чем. А он, видите ли, моралист. Его моя нравственная чистота заботит!


      - Нужны вы мне, как собаке - боковой карман, - презрительно бросила я ему, - Образины!


      - Сама ты образина! - буркнул этот Крокодил, прищурившись на заходящее солнце. И опять сплюнул на подорожники.


      Это что, такая форма выражения своих чувств? Способ выказать презрение - все время плеваться? Верблюд какой.


      - Не нравится - не ешь!


      - А я и не ем. Тобой подавиться можно.


      - Еще бы! Я прямо противопоказана для твоего пищеварения, Толик. Вдруг понос откроется? И у твоих друзей тоже? Все вы - крокодилы в штанах.


      Тут приглушенное хмыканье заставило нас с Толиком обернуться. В двух шагах от лавочки, у калитки стоял Олег. Одной рукой он облокотился на невысокий штакетник забора, другой механически откручивал с куста сирени веточку. Видимо, он уже несколько минут стоял вот так, склонив голову, и прислушиваясь к нашей грызне. Ну, надо же, какой сегодня невезучий день! Сама себе все порчу. Как теперь выкручиваться?


      - Ну, вот твоя вечнозеленая любовь, Толик, - сказала я. - Вот твой ненаглядный Олег. Я выполнила свой долг - развлекала тебя до его прихода.


      Олег снова насмешливо хмыкнул. Чего, спрашивается, веселится?


      - Чао, мальчики. С вами хорошо, а без вас еще лучше, - и неторопливо поднялась с лавочки, пытаясь сохранить хоть видимость достоинства. Олег только ухмыльнулся, вражина.


      - Самое главное, - уговаривала я свои ноги, - это не бежать. Только не спешить!


      Может, у меня и получалось не спешить. Но я лопатками чувствовала их взгляды, пока шла, потому скорость бегства росла сама по себе. Тем не менее, мне удалось независимо пересечь улицу, дойти до ближайшего проулка и нырнуть в него. А уж дальше ноги понесли меня все быстрее и быстрее.


      Я выскочила за околицу, домчалась до первого же оврага и шлепнулась на его покрытый невысокой мягкой травой склон. И тут по щекам у меня потекли слезы. Теперь ясно, что обо мне думает Олег. И, вообще, все. Ведь Толик - только луна и сияет отраженным от Олега светом. Он думает вслед за Олегом, он и говорит только то, что сказал бы Олег. Неужели я действительно выгляжу такой? Тут еще в голову пришло соображение, что и Светка наговорит мне кучу гадостей. Ведь я ее не дождалась. И я совсем разревелась. Светка не станет интересоваться объяснением моих поступков. Ей всегда все самой ясно. Ну что за невезуха сегодня?


      Наконец слезы сделали свое дело. Напряжение спало. Зато потом наступило полное бездумье. Ни мыслей, ни чувств... Я сидела, смотрела на темнеющее небо, на то, как начинают появляться первые бледные крошки звезд, и действительно ни о чем не думала.


      За спиной затарахтел мотоцикл. Чихнул и заглох мотор. Я даже не повернула голову - посмотреть. Полное безразличие.


      - Ну и что ты тут делаешь? - весело спросил Мишка и, подойдя, плюхнулся рядом со мной.


      - Ничего... Думаю, - ответила я. Только Рыжего мне сейчас и не хватало! Хорошо, хоть без Светки...


      - О чем?


      - Обо всем и ни о чем...


      - А нас не дождалась почему?


      С какой стати он от меня отчет требует? Меня так и подмывало ответить, дескать, не дождалась, потому что не могла и не хотела. Но, к своему удивлению, я честно призналась:


      - А я с Толиком поцапалась. Он мне гадостей наговорил. И я с ним поцапалась.


      - Понятно... - насмешливо протянул Мишка, - И теперь ты пережевываешь свою обиду?


      Я возмущенно отвернулась. Рыжий молчал. Тогда я очень осторожненько вернулась в прежнее положение и скосила на него глаз. Мишка улегся на траве, закинув руки за голову. Хотелось бы знать, надолго он так расположился? Ковбойка в красную и зеленую клетку туго обтягивала его крепкую мускулистую грудь. И мне стало неприятно от этого. Чересчур спортивные парни всегда вызывали у меня раздражение. Казалось, что кроме красивой мускулатуры и бычьей силы, у них за душой ничего нет. Больше того, Олег изрядно проигрывал рядом с Рыжим. Мишка выглядел настоящим атлетом. Олег тоже крепкий и мускулистый, но не такой высокий и скорее сухощавый. Короче, все, что не напоминало мне Олега, было неприятно. Впрочем, Мишку до известных пределов терпеть можно. И почему-то именно ему я всегда говорила правду.


      - А где Светка? - с некоторым, вполне понятным содроганием, спросила я.


      - Они все на озеро пошли, - донесся ответ.


      - Втроем?


      - Нет. Там еще ребята...


      - Светка, наверное, ужасно злится... - заметила я сама себе.


      - Злится, - подтвердил Мишка и перевернулся на бок. - Меня на поиски отправила.


      Вот что! Понятно теперь, почему он здесь.


      - Хватит дуться. Вставай, поедем. Не то меня Светик за Можай загонит.


      - Не поеду я никуда! Не хочу! - что-то заставило меня взбрыкнуть. - Я здесь хочу посидеть.


      Врала, конечно. Очень хотелось на озеро. К Светке. К Олегу. Но и самой себе иногда трудно признаться кое в чем.


      - Правильно! - Мишка сел. - На фига они нам?


      И он вдруг обнял меня правой рукой. Рыжий уродился сильным, здоровым, крепким парнем. Его рука тяжело легла мне на плечо.


      - Миша! - заметила я с ледком в голосе. - Мне не холодно!


      - Догадываюсь, - хохотнул он. - В такую жару и в шерстяной кофте! Но дело в том, что холодно мне. У меня же нет такой кофты. Согрей меня, Алечка. А?


      Вот змей-то! Еще зубы скалит!


      Он заглянул мне в глаза. Я увидела смешинки в ледяных лужицах его глаз, тонкую золотистую россыпь мелких веснушек на носу и щеках... Как ни странно, эта веснушчатая пыль ему шла. Очень шла... Но его лицо маячило слишком близко. Слишком. Это пугало. От испуга я даже дышать перестала на какое-то мгновенье. Попыталась вскочить - не получилось. Его тяжелая рука легко придавила меня к траве.


      - Пусти! - это больше походило на писк перепуганного котенка, чем на требование.


      - Ага, - кивнул Рыжий. - Только поцелую.


      - Пусти, Рыжий! - закричала я. Но он коснулся моих губ своим ртом. И тогда я с быстротой молнии, повернув голову, изо всех сил вцепилась зубами в его круглое, крепкое плечо.


      - Ты что? С ума сошла? - отскочил от меня Мишка. - Кусаться!


      Что, Рыжий, не привык получать отпор? Мало я тебя укусила. Надо бы посильнее... Я поднялась на ноги.


      - Может, я жениться на тебе хочу!


      - Сначала сделай предложение, а потом лезь с поцелуями.


      - Ну, Алечка, ты даешь! А если ты мне откажешь? Так я тебя тогда и не поцелую вовсе? Нет уж!


      - Ладно, теоретик! - мне было смешно смотреть, как Рыжий трет широкой ладонью укушенное плечо. Хорошо, что мы не поссорились и не обиделись друг на друга. А почему это, собственно, хорошо? Какая разница... Все равно. Это не Олег. Олег бы промолчал, но и обиделся на всю жизнь. Олег - вещь в себе. Мишка проще. И умеет надавить на свое самолюбие.


      - Я, вообще-то, больше экспериментатор, - поправил меня Мишка.


      Вот что мне в Рыжем действительно нравилось, так это его неунывающее веселье. Иногда я удивлялась уровню его мышления. Этот уровень, по всему, значительно выше, чем у всех наших общих знакомых. Где-то в глубине души я догадывалась, что Рыжий гораздо умней и образованней, чем хочет показаться. Но до сегодняшнего дня меня это мало трогало. Почему же сейчас я над этим задумалась? И, в самом деле, почему? Может, ему удобней - строить из себя дурака и не выделяться среди парней?


      - А если я настучу на тебя Светке? - ядовито осведомилась я.


      - Ты могла бы заметить, Алечка, - притворно погрустнел Рыжий, - все мои шуры-муры с разными девушками закончились. Я смотрю теперь только на тебя.


      - Никогда особенно не интересовалась твоими... шурами-мурами. Правда, кое-что слышала. Как на счет кувырков на Козловском сеновале с Танькой-вдовой?


      - Кувырки на сеновале тоже закончились, - подтвердил, как кающийся грешник, Мишка и вдруг спохватился, - А ты откуда про сеновал знаешь?


      - Проснулся! Вся деревня второй год судачит.


      - Ну... Это когда было?! Я теперь жениться хочу, - он опять рассмеялся. - На тебе, между прочим.


      - Так мне только семнадцать исполнится. И то когда? Весной. Сколько тебе еще ждать придется?


      - Я подожду. Мне не к спеху, - с постным выражением лица и чертиками в глазах ответил Мишка. - У нас в институте военной кафедры нет. Мне в ноябре в армию идти. За два года ты, глядишь, и вырастешь наконец. А то что-то подзадержалась с развитием.


      Я даже не обратила внимания на его шпильку.




      - Ты разве студент?


      - Что я, по-твоему, дурее паровоза? - уже по-настоящему обиделся Мишка.


      - Ладно, Рыжий, не сердись. Поедем-ка лучше к ребятам. А то влетит нам с тобой!


      - Поехали, - весело согласился он.


      Я примостилась на мотоцикле за его спиной. Мотор дико взревел, и мы лихо, с ветерком покатили к озеру. Еще было довольно светло, но Мишка включил фару. Осторожный, черт!


      - А знаешь, у тебя сладкие губы! - кричал он мне, не оборачиваясь.


      Когда только успел заметить? Поцеловать-то меня не очень и удалось.


      - Они от малины такие. А на самом деле они кисло-горькие, - крикнула я в ответ.


      - Да? - снова заорал он. - Тогда придется тебя кормить малиной каждый день.


      Против этого у меня никаких возражений не возникло. Да и возникнуть не могло.


* * *


      Мы подъехали к маленькой утоптанной площадке среди плакучих ив и густой осоки. Горел костер, и свет его отражался в темной воде. Кроме Светки, Толика и Олега у костра сидело еще несколько парней. У Олега в руках была гитара. Они пели какую-то песню, но очень тихо, не разобрать... Рыжий лихо развернул мотоцикл. Так, что я чуть не слетела. И заглушил мотор.


      - Тише ты, леший! - ругнулась Светка, внимательно посмотрела на меня. - Где ты ее нашел?


      - Места надо знать! - Мишка подмигнул мне особым образом, как будто у нас с ним имелась общая тайна. Вот нахал! Он скроил на лице обаятельную улыбочку - специально для Светки. И стащил меня с мотоцикла.


      Пока он ставил "Яву" на подножку, я подошла к костру. Светка неохотно подвинулась, освободила мне место. Молча. Она еще дулась на меня. Я так же молча села. Оправдываться перед ней не хотелось. Сколько можно? Она же передо мной никогда не отчитывается. Ого! С чего это вдруг у меня такие крамольные мысли?!


      Мишка подошел и пристроился на земле прямо за моей спиной... Песня закончилась... Олег лениво теребил струны. Ребята тихонько переговаривались. О чем? Я не интересовалась. Я прислушивалась к тому непонятному, что сейчас происходило во мне. И никак не могла понять, что это? Ко всему прочему, меня смущала ситуация. Нам со Светкой здесь, среди взрослых парней, было не место. Ну, Светка - куда ни шло... Все-таки сестра Олега. А вот я... Интересно мне знать, что я-то здесь делаю? Парни стеснялись, я тоже. Одной моей разлюбезной подруженьке все нипочем. Видимо, ее вдохновляло присутствие Рыжего. Она чувствовала себя, на мой взгляд, излишне свободно: перебивала ребят; требовала, чтобы Олег пел; сама рассказывала какие-то истории. И при этом постоянно оглядывалась на Рыжего. Но с Рыжим что-то случилось. Он как воды в рот набрал. И слава богу! Мог заговорить всех до одури. Я тоже помалкивала. Смотрела. Слушала. И не знала, что нужно сделать, чтобы на меня совсем перестали обращать внимание. Только, когда пришло время собираться домой, робко заикнулась:


      - Олег, спой еще что-нибудь.


      - Что тебе спеть? - тихо спросил он, но посмотрев куда-то поверх моей головы, тут же насмешливо добавил, - Ты скажи - что? Я спою.


      Он вообще весь вечер приводил меня в изумление. Смотрел на меня постоянно: то слишком внимательно, то с явной издевкой. То молчал, как рыба, то разражался бурными тирадами. Это было так не похоже на его обычную уравновешенность... Я не знала, что и думать. И слегка подустала от такой смены настроений. Его легкая издевка не осталась бы без ответа, но упорно молчавший до сих пор Мишка высунулся из-за моей спины и бесцеремонно заявил:


      - А ты спой ее любимую. Какая у тебя любимая песня, Алечка?


      И опять. Я даже рта не успела раскрыть. На сей раз инициативу перехватил Олег:


      - Не спрашивай у нее, Миха. Я и сам знаю.


      Вы только посмотрите! Все лучше меня знают, что мне надо! Все решают за меня! Какая наглость!


      Олег зловредно улыбнулся и запел:


      Для меня нет тебя прекрасней,


      Но ловлю я твой взор напрасно.


      Как виденье - неуловимо


      Каждый день ты проходишь мимо...


      Рыжий придвинулся поближе и, стараясь не перебивать Олега, зашептал мне в самое ухо:


      - Это и правда твоя любимая?


      Как ни странно, Олег угадал. Он, очевидно, хотел подразнить меня, но случайно попал в точку. Я только кивнула Рыжему. Мишке моего кивка оказалось достаточно. Больше он не мешал. Мы дослушали песню до конца. Оставалось только сказать:


      - Спасибо. Свет, пойдем домой. Нам пора.


      - Я вас провожу, - тут же вскинулся Рыжий.


      - Сиди, - тихо, но жестко сказал ему Олег. - Я тебе сестру не доверю. Я сам их провожу.


      Он встал, передавая гитару Петьке Козлову.


      - Пошли, девчонки.


      Мишка горестно покачал головой и притворно всхлипнул:


      - Девочки, цветы жизни моей, до свидания. Алечка, любовь моя, сладких тебе снов.


      И сделал вид, будто вытирает с щеки скупую мужскую слезу. Меня слегка царапнула обида. Непонятно, почему Мишка послушался Олега? Рыжий на полгода старше, выше ростом, сильнее и независимее. Независимее? Безусловно...


      Я задержалась на секунду, собираясь ответить Рыжему в том же духе. Даже шагнула в его сторону. Но тут Олег поймал меня за локоть, слегка сдавил его и подтолкнул вперед. Единственное, что удалось увидеть - это всплеск непонятной мне боли в Мишкиных глазах. В другое время я бы непременно поразмышляла над этим. Но не сейчас. Сейчас не до того. Как-нибудь потом - обязательно... Олег, конечно же, сразу выпустил мой локоть. Все равно. Восторгам не было предела. Правда, непонятное чувство в моей душе мешало полностью насладиться этим невероятным фактом. Но какое именно? Бог его знает.


      Светка с братом шли впереди и о чем-то тихо разговаривали, а я отстала от них шага на три. Все копалась в себе и своих ощущениях. Еще оставалось острое впечатление от прикосновения Олега. Но вызывало оно какую-то странную маяту. Ну, что? Неделю теперь руку не мыть?


      Ребята остановились у своей калитки и подождали меня.


      - Ладно, я пошла. Спокойной ночи.


      - Не торопись, - Олег подтолкнул Светку к калитке, - я тебя провожу.


      Светка заговорщически мне подмигнула. Вот в чем дело! Это она руку приложила. Кто же еще? Почти на год старше меня, а все в детские игры играет.


      - Да здесь идти совсем ничего. Шагов двести...


      Я так боялась остаться с ним наедине, так боялась глупо повести себя. Вполне достаточно того, что мы вечер провели вместе. Ко всему, у меня еще был мой локоть. Остальное - это уж слишком. Могу и не выдержать.


      - Ничего. Я тебя не съем. Пойдем.


      Мы молча дошли до моего дома и остановились прямо под фонарем. Было жарко и тихо. Трещали сверчки. Свет фонаря - желтый, как топленое масло. Я впервые видела лицо Олега так близко. И с интересом разглядывала. Хотелось навсегда запомнить? Большие, как на иконе, карие глаза с желтыми крапинками вокруг черных зрачков, с короткими прямыми ресницами. Прямой нос. Мягкие, темные усы над сухими, чуть потрескавшимися губами. Нельзя упускать случай, другой может и не представиться.


      - Что ты на меня так смотришь? - смутился Олег.


      - Просто так...


      - Я хотел у тебя спросить... - он замялся.


      - Да?


      Он молчал и переминался с ноги на ногу. Молчал, молчал, а потом взял и ляпнул:


      - Это правда, что я тебе нравлюсь?


      Паника охватила меня. Я судорожно сочиняла приемлемый ответ. Вот он, тот подходящий случай, который я так искала. А мне нечего сказать. Не могу. Не сейчас. Не сию минуту. Я не готова. Я совсем не готова. Думать некогда. Все усилия ушли у меня на то, чтобы выглядеть спокойно.


      - Нравишься. А что в этом криминального?


      - Ничего... - опешил Олег. По его интонации стало ясно, он не ждал прямого ответа. А чего он, собственно, хотел? Чтобы я закатила глаза, поломалась, пококетничала, пропела нечто неопределенное, но приятное? За что боролся, на то и напоролся. Хотел - получай.


      - Пойду спать. Спокойной ночи, Олег.


      Он протянул мне руку. Он! Мне! Протянул! Руку! Сам! Нет, мир сегодня и впрямь перевернулся с ног на голову. Я пожала протянутую руку, как будто делала это каждый день. Рука показалась прохладной и сухой.


      - У меня, наверное, руки холодные? - окончательно смутился Олег.


      - Да, нет. Все в порядке. Пока, - улыбка сама заплясала на моих губах.


      Он кивнул, повернулся и пошел прочь. А я помчалась к дому. Вприпрыжку. Какой сегодня замечательный день! Лучше не бывает. Как здорово все получается! Я поцеловала тетю Нину. Она обомлела. Я выпила опостылевшее молоко. И не умерла. Я тут же забралась в постель...


* * *


      Кажется, я ему нравлюсь. Но насколько это серьезно? В голове снова и снова, как в замедленной киносъемке, прокручивались события вечера. Проплывали лица Олега, Светки, Толика, Рыжего... И никак не спалось. Ну, никак.


      Было душно, маятно. Я открыла окно настежь и опять легла. Еще немного покрутилась с бока на бок. Сходила, попила холодной воды. Не помогло. Так вот это и есть бессонница? А если выйти в сад? В доме слишком жарко. Подышу свежим воздухом и, может быть, засну? Я вылезла в сад через окно, поскольку боялась разбудить тетку. Крику не оберешься. Не очень-то оказалось удобно в длинной ночнушке перелезать через подоконник. Даже если он низкий. Но переодеваться лень. На улице теплынь. И, вообще, это ненадолго.


      На улице оказалось здорово. Мне никогда раньше не приходилось выходить из дома ночью. И, между прочим, зря. В траве слабо мерцали огоньки светлячков. Сколько же их здесь? От земли и травы шел влажный запах росы. Лунный свет тонко серебрил листья яблонь. А заодно высвечивал мою ночную рубашку.


      - Белею, как привидение. Издалека видно, - пронеслось в голове. - А-а-а... Все равно... Все давно спят, и стесняться некого.


      Было так хорошо, возвращаться в постель ужасно не хотелось. Поговорить бы с кем? Неизвестные раньше чувства переполняли меня и рвались наружу. А что делать? Светка седьмой сон видит. Да к ней и не проберешься. Может, прогуляться? Хотя бы до озера. Правда, я в ночнушке. Но ведь не по деревне же? Задворками.


      Нет, положительно, только в шестнадцать лет в голову может прийти подобная бредовая идея! И ведь я пошла. И это получилось чудесно. Красота июльской ночи только обостряла мои чувства. За те десять минут, что длился путь до озера, я несколько раз спотыкалась и падала. Слишком трудно было отвести глаза от неба. Мне казалось, что никогда я еще не видела столько крупных, ярких, блестящих звезд.


      Я была счастлива. Очень счастлива. И даже немного огорчилась, когда дошла до озера... Надо бы вернуться. Но так не хотелось. И я присела на одну из ив, низко склонившихся над водой. Предполагала сначала сходить на ту площадку, где мы жгли костер. Однако на ивовом стволе оказалось слишком удобно. Даже легкая дрема на меня накатила. И я все не уходила, все сидела. Досиделась. Послышались шаги и негромкие голоса. От неожиданности я поджала ноги. В результате чуть не свалилась в воду. Хорошо, успела схватиться за толстую ветку. А потом вспомнила, что я в ночнушке и свечусь в ней, как неоновая лампа. Шаги и голоса слышались все ближе. Ничего не оставалось, как броситься в высокую, мокрую от росы осоку.


      - Постой, - сказал кто-то, и мне показалось, что это голос "нежнолюбимого" мною Толика, - там, кажется, кто-то есть...


      - Тебе померещилось, - отозвался другой голос.


      Уж этот тембр я узнала бы в самом туманном сне. И потому затаила дыхание. Везет же мне! Вечно влипаю в дурацкие истории. Зубы у меня начали выбивать дробь. То ли от страха, что меня сейчас обнаружат, то ли оттого, что ночнушка успела вымокнуть, прилипла к телу и меня теперь бил озноб.


      - Ну, может, и померещилось. А ты, Миш, все же сходи, посмотри.


      Рядом со мной словно слон протопал. И куда Рыжий только смотрел? Не пойму. Наверное, на звезды. Меня он, во всяком случае, не заметил.


      - Нет там никого, - буркнул Мишка.


      - Я же говорил, - Олег кашлянул. - Миш, дай спички.


      - Держи.


      В темноте тускло засветились огоньки сигарет. Три. И эта глиста в скафандре, Толик, туда же. Курит, дохляк, а у него, кажется, астма. Матери его что ли настучать?


      - Чего, мужики? Присядем?


      Ой, ой, изображают из себя! Мужики! Ха!


      - Трава мокрая, - это Олег.


      - А мы - на дерево... - это Толик.


      Три темных силуэта появились на дереве. На том самом месте, где пять минут назад сидела я. Спиной ко мне сели - дошло до меня. Вот и чудненько, теперь не заметят... Но пришлось сидеть еще тише. Сердце колотилось так, что ребята вполне могли услышать его стук.


      - Ну? - начал Олег. - Завтра с мужиками из Березовки играем? Или как?


      - А в чем дело? - удивился Рыжий.


      - В маленьком пустячке... Центральный нападающий у нас заболел.


      - Ага, - подхватил Толик. - Что-то Миха тихий весь вечер. Точно. Заболел.


      - Да пошел ты... - огрызнулся Мишка.


      Я вдруг поняла - ребята правы. Обычно Рыжий трепался больше всех, а сегодня вечером нем, как рыба.


      - Не злись, Миха, но уж больно ты смурной. Может, тебя девки больше не любят? - тихонько издевался Толик.


      - Ты, Толян, поосторожней. У него сегодня не все дома. Мало ли какая муха его укусит? Еще в зубы получишь. Он на это дело скорый, - язвил Олег.


      - Давай, Олежка, мы его в озеро макнем? Весь грипп, как рукой снимет.


      - Отстань от мужика, Толян, - продолжал ехидничать Олег. - Может быть, у него горе? Может, он влюбился?


      - Кто? Миха?


      - Ну, - Олег закурил новую сигарету. - Безответно.


      - Это гнусная клевета, - голос у Толика стал до невозможности противным. - И как тебе это в голову пришло? Кто-кто, только не Миха.


      - Ну что же, он и не человек, что ли?


      - Ты даешь, Олег. А еще Мишкин кореш. Да Миха сроду баб за людей не считал. Только с шеи стряхивал. Это у него грипп. Или ветрянка. А, может, рак?


      - Дурак у него, а не рак, - открыто издевался Олег.


      - Может, и дурак, - подыгрывал Толик.


      Мне стало обидно за Рыжего. И сама не знаю, почему? Они разыгрывали его, как сопливого пацана. Захотелось заслонить его от парней. Я чуть было не выскочила из своего укрытия, но вовремя опомнилась. Впрочем, Мишка мог обойтись и без моей помощи. Он встал. Снова закурил. Помолчал. Огонек его сигареты на какое-то мгновение загорелся ярче. Ребята ждали. Уж не знаю, чего? А я ждала, что Мишка как-нибудь удачно отшутится. Он ведь у нас записной шутник. Не привыкать.


      Ожидание затянулось надолго. Почему он молчит?


      - Да, влюбился, - сказал неожиданно Мишка. Тихо так сказал и как-то отстраненно, - Ну и что?


      - Чего? - в один голос озадаченно переспросили парни.


      Я и сама была ошарашена. Что-то невероятное происходило на моих глазах. Олег читал в чужих душах. Рыжий, не способный влюбиться по определению, влюбился. Чудеса да и только! Что дальше-то будет?


      Я совсем затаилась. Даже дыхание стала задерживать. Не от страха. Из любопытства. Боялась пропустить хоть одно слово. Но Мишка не сказал больше ничего.


      - В кого? - спросил наконец Толик и голос его звучал напряженно.


      Интересно, а этому Крокодилу с какой статьи напрягаться?


      - Мое дело, - Мишкины слова были увесистыми, как булыжники.


      И опять - тишина.


      - Ты, Миха, вот что, - после изрядной паузы подал голос Олег, - ты мою сестру трогать не смей. Отскочи от Светки, слышишь? Хоть ты мне и друг, но морду я тебе набью.


      - Испугал ежа голой задницей... Хоть ты мне и друг, - передразнил его Рыжий, - но сестра мне твоя нужна, как прошлогодний снег. Уж не обессудь, матушка.


      - Ну и все. Замяли, - легко согласился Олег. - Главное, не Светка.


      - А мне просто любопытно, - сознался Толик. - Это случаем, не Алька?


      - Алька? - удивился Олег.


      - Да кто еще? Уж больно Миха вокруг нее увивается в последнее время.


      - А что? - усмехнулся Мишка. - Ты против? Алька - девушка, что надо. Только на Олега не в меру заглядывается. Я ведь Олежке не враг.


      - При чем тут я? - медленно спросил Олег.


      - Я думал - у вас любовь, - пояснил Мишка. - В противном случае я бы не зевал.


      - У нас нет любви. По крайней мере, с моей стороны, - голос Олега звучал сухо и одновременно осторожно. - Но ты к ней все же не подкатывай: она - Светкина подруга и, вообще, ... Маленькая еще.


      - Что ей, Светку до старости пасти? - возмутился Мишка. - И не маленькая она вовсе. Наши с тобой бабки в ее возрасте уже замужем были.


      - Маленькая и глупая, - уперся Олег. - Нечего малолетних развращать. Сам знаешь, чем это заканчивается.


      Он показался мне сейчас таким мерзавцем: трусом, лжецом, клеветником. Мир померк. Мир вокруг меня рушился с треском. Да и как иначе, если в одно мгновение с треском рухнул многолетний кумир? Потрясение было слишком велико, чтобы осознать его в полной мере.


      - Зачем ты так, Олег? - неприязненно бросил Мишка. - Алька же не такая. Она - хорошая девчонка.


      - Хорошая, - неожиданно сказал Олег, противореча самому себе, - пока. Вокруг полно таких девчонок. Уж тебе ли этого не знать? Есть ведь и лучше. Почему не поискать?


      - Значит, лично ты будешь искать себе лучше? - заинтересовался Мишка.


      - Куда торопиться? Впереди вся жизнь. На мой век девчонок хватит.


      - Нет, ты мне прямо скажи. Значит, здесь свободно? - настаивал Рыжий.


      - Ну... Свободно... - неохотно уступил Олег.


      Молчавший до сих пор Толик вдруг заговорил и заговорил неожиданно враждебно:


      - Что ты, как на допросе? Твое какое дело? Пусть Олег с Алькой сами разбираются. Ты иди вон к Таньке-вдове. Она и так все глаза проплакала. В принципе, можешь и ты поискать себе получше.


      - А мне никого лучше не надо, - зло сказал Мишка. - Слышите? Я в нее влюбился. В Альку... Раз место свободно, я его занимаю. И соваться к Альке никому не советую.


      Он резко взмахнул рукой. Огонек его сигареты описал в воздухе крутую дугу, оставляя за собой светящийся след.


      - Всем пионерский привет! - и Рыжий мгновенно растворился в темноте.


      Долго стояла полная тишина. Вот это новости! Целый год надо переваривать. Можно было и самой обо всем догадаться. Как же, черт возьми, получилось, что...


      - Трепло ты, Олег, - нарушил молчание Толик. - Зачем врать, если Алька тебе нравится?


      Вместо ответа Олег закурил еще одну сигарету.


      - Я же знаю, она тебе нравится.


      - Нравится, - помедлив признался Олег. - Она и тебе нравится. Ну и что?


      - Как что? - поразился Толик. - Ты сам от нее отпрыгнул. Теперь не подъедешь.


      - Будет нужно - подъеду.


      - Брось... - скептически заметил Толик. - Миха и тебе ноги переломает, если что...


      - Да я и сам не полезу. Как нравилась - так и разонравится. Она такая еще дура. Что мне с ней, детей крестить?


      - Что дура - это точно. Все равно. Зря ты... - Толик вздохнул. - Ладно. Пошли по домам. А то вокруг одни амуры.


      И они ушли. А я еще выжидала минут десять. В голове все перемешалось. Разобраться сразу не было никакой возможности. И я побрела к дому. Ничего не скажешь - ночь Мадридских тайн.


      Дорога домой оказалась путешествием вне времени и пространства. Просто черная дыра какая-то. Перелезая через подоконник, я зацепилась подолом за гвоздь, вбитый снаружи неизвестно для чего, и с треском разорвала подол. Только тогда немного пришла в себя. Вытащила из-под кровати чемодан. Достала оттуда свежую ночнушку, а мокрую, грязную и рваную запихала на ее место... Слава богу, тетя Нина предоставила мне возможность самой следить за своими шмотками. Я переоделась. Залезла на кровать, натянула одеяло до подбородка. Меня трясло. Не от холода. От обиды, гнева и еще чего-то непонятного. Казалось, уснуть не смогу никогда. Но сон сморил меня тут же.


* * *


      Меня разбудила воробьиная возня на подоконнике. Я забыла ночью прикрыть за собой окно. Нахальные птахи раздергивали клочок ткани, зацепившийся за гвоздь. Не хватало, чтобы этот клок увидела тетя Нина. Пришлось встать, согнать птиц с подоконника и отцепить злосчастную полоску материи.


      Утро выдалось великолепным. Свежим и солнечным. Это, наверное, природа назло мне подстроила. Против воли я полюбовалась в окно. Нет, настроение все равно поганое. Дальше ехать некуда!


      За завтраком я давилась любимой яичницей с помидорами. Аппетита не наблюдалось вовсе. Тетка всполошилась и помчалась за термометром. Напрасно суетилась. Градусник оказался на моей стороне. Температуры не было.


      - Ты перегрелась на солнце, - решила тетка. Она привыкла видеть у меня отличный аппетит. Я всегда ела за трех мужиков.


      - Я не ходила на пляж. И, вообще, я абсолютно здорова.


      - Да ты посмотри на себя! Синячищи под глазами - Во! Что я Володьке скажу?


      Она еще долго кричала и одновременно гремела посудой на кухне. Что за гремучий характер? Удивляясь на саму себя, я взялась за домашние дела. И вот что интересно: по идее все должно валиться из рук, - ничуть не бывало. Наоборот, веник и тряпка просто порхали в руках. Я ощущала необыкновенный прилив сил. Может, это у меня от злости? Тетя Нина посмотрела, посмотрела и высказалась:


      - Нет, это ты точно заболела. У тебя с головой непорядок.


      А когда я взяла ведра, чтобы идти за водой, она втихомолку осенила меня крестным знамением. Захотелось вдруг уткнуться ей в плечо и расплакаться.


      У колодца никого не было. Это радовало. У меня не хватило бы сил ни с кем разговаривать, здороваться. Даже мыслишки ни одной завалящей в голове.


      Я машинально крутила ворот колодца и чуть не облилась водой, когда первый раз поднимала ведро... Как-то позабыла, чем занимаюсь. Цепочка на колодезном ведре была холодная, мокрая и скользкая. Сегодня меня это раздражало больше обычного. Со вторым ведром я ковырялась в два раза дольше. Меня все злило. Подцепив крючками коромысла свои сосуды, полные воды, и устроив эту окаянную деревяшку на плече, я развернулась и, как нарочно, столкнулась с Олегом. И он с ведрами. И он за водой. Только без коромысла. Олег как-то очень пристально, очень внимательно всмотрелся в меня. И вдруг широко улыбнулся. Улыбка получилась радостной. Наверное, сам не ожидал, что улыбнется. Интересно, чему это он радуется? Мне - так совсем не весело.


      - Привет, - сказал он.


      - Привет, - равнодушно поздоровалась я. Окинула его взглядом, отмечая про себя, что в первый раз не боюсь открыто посмотреть ему в лицо, поздороваться. В первый раз мне безразлично, что он обо мне подумает. Абсолютно. Его улыбка только обидела. Но даже обида была какой-то равнодушной. Вот по этому человеку я сходила с ума? Да такой трус не стоит и одной, самой маленькой моей слезинки.


      - Давай, помогу, - предложил он ни с того, ни с сего.


      - Спасибо, я - сама, - и пошла себе потихоньку, стараясь не расплескать воду. Прекрасно знала, что он стоит, смотрит мне вслед и ничего не понимает. Раньше я бы обязательно проверила, так ли это? Но теперь, и сама не знаю, почему, мне это было не нужно. А вот что мне действительно было нужно, так это переварить все свои новости. Разобраться в мыслях, чувствах, ощущениях. Подумать, как следует подумать.


* * *


      Я не пошла, как всегда, к Светке. Знала, чем мне это грозит, но не пошла. Вместо этого отправилась в лес. Шла лугом, обрывала головки цветов и представляла, как сяду на какое-нибудь поваленное дерево и обо всем не торопливо подумаю. Но едва дошла до опушки и завернула за кусты - опустилась на траву и разревелась.


      Я ревела долго. Очень долго. Затихала, вроде успокаивалась и вдруг опять начинала реветь. Кто бы слышал тогда мои мысли! Это же надо!


      Когда слезы иссякли, я, все еще всхлипывая, заснула. Сама не заметила, как... А, проснувшись, долго не могла сообразить, почему солнце тянет к закату? Правая рука и правая нога затекли от неудобной позы, в которой я лежала. Пошевелиться больно. Трава неприятно щекотала нос и щеку. Постепенно память подсказала, где и почему меня сморило. Ничего себе! Проспать до вечера. Ну, не до вечера, часов до шести. Все-таки. Скоро ужинать. Опять я не приходила домой к обеду. Еще и дома будут неприятности. Часа полтора в запасе есть. Может, сбегать домой и быстренько проглотить обед? Да, но тогда ужинать не захочется.


      Я пошевелилась, медленно разгибая затекшие руки и ноги. Черт, какое неприятное ощущение. Бок отлежала. Так же медленно я села. Потрясла головой, прогоняя остатки сна. И только тут заметила, что чуть в стороне, прислонясь к стволу тоненькой березки, сидит Рыжий. Спокойно так сидит. Жует травинку и смотрит на меня. Ах, ну да... Он же пустующее место занял. Вот сволочь!


      - Привет! Ты что тут делаешь? - злобно поинтересовалась я.


      - Проснулась? - вместо ответа улыбнулся Мишка, не обратив внимания на мою агрессивность, и сунул в рот очередную травинку. - Нашла место, где спать.


      - Где хочу, там и сплю, - тут же взбрыкнула я. - Это никого не касается.


      - Ага, - хмыкнул он. - Если не считать, что Светка тебя обыскалась. Нас весь день на поиски гоняла. Заметь, уже второй раз. По какому поводу ты бунтуешь?


      - Не твое дело.


      - Не мое, - в глазах у Рыжего вспыхнули смешинки. - Только у Светика побег карается расстрелом.


      Какие заразительные смешинки в глазах у этого Рыжего!


      - Ну и как она? Апоплексический удар не хватил? - Мишкино веселье злило, но одновременно и успокаивало.


      - Пока нет, но, может, и хватит.


      - Ну и черт с ней! Я - не собственность, - сказала я в воздух.


      Рука сама стала нервно ощипывать стебелек тимофеевки. Должно быть, мой голос все еще был злобным, потому что Рыжий пересел поближе и растеряно спросил:


      - Аль, что-нибудь случилось?


      И я не стала ему врать, хотя сначала такое желание имелось.


      - Да.


      - Что-нибудь серьезное?


      - Да.


      - Кто-нибудь обидел? - он подсел еще ближе. Достаточно было одного взгляда, чтобы понять - он за меня действительно переживает. А за меня никогда никто, кроме отца и тетки, не переживал. И мне больше не хотелось делать ему больно. Наоборот, неизвестно откуда возникло теплое чувство благодарности. Благодарности? Н-да...


      - Сама себя обидела. Больше, чем другие. Не сердись, Рыжик, никому не хочу об этом говорить.


      - У тебя заплаканное лицо, - спокойно заметил он. Вытащил из моих волос сухую веточку. Сунул пальцы в карман модных джинсов и вытянул крохотную расческу, - На, причешись. Плакала?


      Я молча кивнула. Рядом с Мишкой мне сейчас было лучше, чем с кем бы то ни было. Лучше и спокойней. От него шло доброе человеческое тепло. Ничего не надо из себя строить. Можно говорить правду. Можно не бояться выглядеть такой, какая ты есть. В глубине души существовала уверенность, что Мишка все поймет правильно. Я подняла на него глаза и вместо привычных голубых льдинок увидела два теплых озерка. И удивилась. Он смотрел на меня с какой-то нежной жалостью. Мне стало не по себе, и я перевела взгляд на куст волчьей ягоды за его плечом.


      - Как ты меня нашел?


      - Случайно, - он пожал плечами. Мускулы так и заиграли под белой футболкой.


      - Ехал с футбольного поля. Решил срезать угол - проехать здесь, ну и увидел... "спящую красавицу"...


      - А почему не разбудил? - мне захотелось обидеться. И смотреть не на Рыжего, а на бабочку, которая порхала возле его уха.


      - Уж больно ты сладко спала. Даже причмокивала.


      Вот змей! Думает, он тут кому-то нужен. Мечтать не вредно!


      - И давно ты здесь?


      - Что? - Мишка отмахнулся от бабочки.


      - Я спрашиваю, давно ты мой сон караулишь?


      - Часа два, - рассмеялся он. - Там, наверное, уже игра закончилась.


      - Какая игра? - спросила и сразу вспомнила, что наши должны сегодня играть в футбол с парнями из Березовки и Хлебникова. - А ты? Ты не играл?


      - Меня освободили. Я же тебя искал, - Мишка, как и вчера в овраге, заглянул мне в лицо. До чего ему веснушки идут! Заглянул и сразу отодвинулся. А я облегченно вздохнула. Потому что, как и вчера, очень испугалась.


      - На, - он протянул мне аккуратный сверток. В свертке - два бутерброда с вареной колбасой. В желудке сразу же начались спазмы. Оказалось, что очень хочется есть. Надо же, от себя оторвал.


      - Спасибо, - зубы уже впились в бутерброд и вместо слов получалось голодное урчание. - Еще бы попить.


      - Ага, - кивнул Рыжий, - и умыться.


      Он опять скалил зубы. И что за человек? Я никак не могла понять. Рыжий подождал, пока я доем, и выкатил из-за кустов мотоцикл. Хорошо же я спала, если не слышала Мишкину "Яву" - из-за утерянного глушака она ревет, как сто чертей - только мертвый не услышит. Я полюбовалась мотоциклом и тут заметила, что на багажнике лежит целый ворох васильков.


      - Ой, какая прелесть, - невольно вырвалось у меня. - Это кому?


      - Это себе, - смутился Рыжий, - Люблю васильки, понимаешь...


      - А хочешь? Возьми, - предложил он.


      - Хочу, - ответила я. Эти васильки казались лучше роз. - Пойдем на родник? У меня еще есть время. Умоюсь. Попью. А по дороге сплету венок.


      - И мне тоже, - попросил он.


      - Ты шутишь? - удивилась я и взглянула на него повнимательней. Нет, кажется, не шутит... Ладно, сплету и ему, раз он так хочет.


      Мы шли по тропинке вглубь леса - к роднику, - и почти не разговаривали. Я была занята плетением венков и своими, неожиданно крамольными, мыслями. А Рыжему приходилось перетаскивать "Яву" через рытвины и корни сосен, вылезающие из-под земли. Изредка Мишка чертыхался. Пели птицы. Шумела листва от легкого ветерка. Не возникало необходимости в каких-либо словах.


      Тропинка под ногами становилась сырой и упругой. Слабо пахло прелью и грибами. Я совсем успокоилась. Так тихо стало на душе... Мой венок был сплетен первым и тут же надет. Мишка показал большой палец в знак одобрения.


      - Теперь плети мне, - потребовал он. - Ты обещала.


      Тропинка пошла под уклон - в небольшой овражец, к роднику. Мишкин венок был готов, но Рыжий отказался его надеть, пока не приведет себя в порядок. Чего там приводить? У него всегда все в порядке. Словно, он только что из стиральной машины, из-под утюга. Бог с ним. Хозяин - барин. Ему видней.


      Первой к роднику подошла я. Встала на колени и наклонилась. В песчаной ямке с размытыми краями стояла вода, и в ней бурлили мелкие пузырики. Такая прелесть. Почему раньше это не останавливало моего внимания? Или сегодня просто день такой?


      Рыжий, конечно, ни попить, ни спокойно умыться не дал. Он подбегал, брызгал на меня водой и отлетал подальше. Его провокации удались. Мы немного побегали и поверещали. Но вот настала его очередь, и я отошла в сторону. Пусть совершает свой туалет в спокойной обстановке. Я пока подумаю - есть о чем.


      Мишка умылся, причесал светлые кудри и спросил:


      - А где мой венок?


      - Вот он, - я подняла венок с травы. - Бери...


      Но он даже шага от родника в мою сторону не сделал.


      - Нет уж, надень мне его, пожалуйста, сама... У тебя лучше получится.


      Он что, меня за дуру принимает? Думает, я не понимаю, что к чему? Жареных гвоздей ему на машинном масле. А, впрочем... почему бы и нет? Как-нибудь... И обижать его не хочется, и...


      - Хорошо, - я взяла венок и пошла к нему. И мне опять было страшно. Лицо у Мишки стало... Каким оно стало? Не опишешь... Я уговаривала себя, мол, бояться нечего. Даже если он и обнимет меня. Не умру же я от этого? Сколько раз такое происходило на огоньках в школе, на днях рождения? И ничего. Удовольствия, правда, особого не доставляло. А тут...


      Несмотря на все эти внутренние раздоры, я невольно замедлила шаг, опасаясь уговорить себя... Я что, так боюсь? Я ничего не боюсь. Ну, смелей. Переживать не из-за чего. Олег сам от тебя вчера отказался.


      Мишка стоял возле родниковой лужицы, вытянув руки по швам, покорно ждал. Я сделала последний шаг и оказалась совсем близко. Не слишком ли часто мы оказываемся так близко друг от друга? Вот возьму, повернусь и уйду. Но... протянула руки с венком и сказала:


      - Голову немного нагни, верзила.


      Что-то случится. Ведь не может ничего не случиться?


      Рыжий послушно наклонил голову. Венок был водружен. И, если честно, никому бы эти васильки не подошли больше, чем Мишке. Он все стоял, прижав руки к бокам. Фу-у... Обошлось. Немного беспокоила торжественность, с которой Рыжий воспринял происходящее. "Как обряд какой-то совершили", - невольно пронеслось в голове. Что дальше?


      - Спасибо, - вдруг негромко произнес Мишка и добавил громче, - А теперь пойдем наверх. Давай руку.


      Я доверчиво вложила свою руку в его кулачище. Но, вместо того, чтобы идти по тропинке, Рыжий поволок меня прямо по крутому склону.


      - Миш, подожди, - я засопротивлялась, захныкала и стала упираться. - Пойдем по дорожке.


      Мое сопротивление не оказало ожидаемого действия. Он упрямо тащил меня по склону и уже почти вытащил. Но вдруг резко остановился.


      - Ты не споткнулся? - забеспокоилась я. Он только тихо присвистнул. Проследив за его взглядом, я замерла. Нога у меня сама по себе подвернулась, зацепилась за какую-то коряжку и я, выпустив Мишкину руку, рухнула на подвернувшуюся ногу. Получилось почти по-турецки.


      - Ой! - только такой мышиный писк и мог прозвучать. Боль и стыд не позволили отреагировать по-другому. На противоположном краю овражка стояла группа ребят из нашей деревни. Среди них Олег с Толиком, за плечом у Олега - Светка. В руках у Светки - футбольный мяч. Значит, игра только закончилась, и они здесь по тому же поводу, что и мы с Рыжим.


      Они молча смотрели на нас. Мы молча смотрели на них. Могу представить себе, как Мишка и я выглядели со стороны. Особенно в этих дурацких венках. Романтические влюбленные, да и только. Даже противно. Олег мне сроду этого не простит. А, чего уж там... Собственно говоря, какое ему до меня теперь дело? И мне до него? Не больно я нуждаюсь в его прощении.


      - Пойдем отсюда, - позвал Мишка.


      - Не могу, - откликнулась я. - С удовольствием, да ногу подвернула. Кажется, сильно...


      - Сейчас разберемся с твоей ногой, - пообещал он. Наклонился ко мне, крепко обхватил за талию и с силой выдернул на тропинку. Ну, ей-богу, как морковку из земли.


      Вслед нам понеслись какие-то выкрики, смех, свист. Рыжий помог мне доковылять до мотоцикла и устроиться в седле. Я посмотрела на него, и мне показалось, что он тоже остро ощущает свою внезапную отверженность. Голова моя низко опустилась. Это же я во всем виновата. Он ведь не при чем...


      - Прости, Рыжик... Это все из-за меня.


      - Дурочка, - прогудел он над самым ухом, как майский жук. - Плевать я на них хотел... Это не самое главное.


      Разговаривать дальше было опасно. Вполне можно услышать, что для него сейчас самое главное. И я благоразумно промолчала.


      Мишке тяжело было вести "Яву" с таким седоком по неровной тропинке. Он краснел, пыхтел, напрягался. Чтобы не мешать ему, пришлось совсем притихнуть. Но вот нам попался хороший пень. Большой, хотя и немного трухлявый. Я перенеслась к нему по воздуху. Честно говоря, мне это понравилось. Как в гамаке. Никто и никогда еще не носил меня на руках. Разве только папа, когда я была совсем маленькой. А у Рыжего это так здорово получилось: легко и просто.


      Мишка присел рядом с пнем на корточки и занялся моей ногой.


      - Ничего себе! - присвистнул он. Нога действительно распухла и слегка посинела.


      - Это вывих, - уверенно поставил диагноз Мишка. - Держись за пень и покрепче. Сейчас я тебя лечить буду.


      - Не надо! Давай в медпункт сходим? - я испугалась, не дай бог, он в придачу к вывиху что-нибудь обязательно сломает. Ручищи-то у него - ой-ой-ой!


      - Ты знаешь, на кого я учусь? - возмутился Рыжий. - На хирурга. Зачем идти к медсестре, когда под боком есть врач? И хватит спорить. Держись.


      Ничего не оставалось, как покрепче вцепиться в пень и закусить губу. Но это не помогло. Сильные руки с голубыми прожилками схватили мою лодыжку и дернули так, что помутилось в глазах. Я зажмурилась и огласила лес диким воплем. Мишкина ладонь захлопнула мне рот, и его голос прошипел по-змеиному в самое ухо:


      - Да не ори же ты так. Кто услышит, подумает, что я тебя режу...


      Это соображение сразу привело меня в чувство и заставило умолкнуть. Наверное, и на роднике слышно было. Мне вовсе не улыбалось, чтобы все с родника бросились сюда.


      - Сейчас все пройдет, - сообщил Мишка. - Ну, не совсем, конечно. Но лучше будет. Попробуй, пройдись.


      Я осторожно приоткрыла один глаз, потом - другой. Потом боком слезла со своего насеста и проковыляла до ближайшей сосны. Боль еще была, однако гораздо слабее. Теперь и сама смогу до дома дойти.


      - Ну, как? - взглянул на меня Мишка.


      - Хорошо. Почти не болит, - прислонилась спиной к сосне и... задумалась.


      Рыжий курил, а я смотрела на него и решала в душе очень непростую задачу со всеми неизвестными. Со всеми, кроме одного...


      - Иди сюда, - негромко позвала его к себе, когда он докурил. И взглянула в сторону, на кусты. На какое-то мгновение показалось, что за кустами стоит Олег. Вот ведь, мерещится всякая чушь!


      Мишка стоял на месте. Красный, как свекла. Чего он испугался?


      В кустах негромко хрустнула ветка.


      - Миш, там кто-то есть...


      - Не показывай пальцем - это неприлично, - хмыкнул он, подошел к орешнику и внимательно вгляделся в зелень. - А в кустах действительно... сидит огромный... кабан...


      - Да, ну, тебя, трепач.


      - Ладно, ладно, я - трепач. Но великолепный врач, - хохотнул Рыжий.


      - Иди сюда, врач... - снова позвала я.


      Он замолчал. Перестал улыбаться. Помедлил секунду. И пошел. Очень осторожно, как будто подходил к мине с часовым механизмом и не знал времени, на которое она поставлена.


      - Поцелуй меня, Миша, - и сама от себя такого не ожидала. Не то, что Рыжий. Но ведь надо было как-то сказать ему спасибо за то, что он так щедро дарил мне себя, за плечо, которое он вовремя подставил и ничего не попросил взамен? А я ждала, попросит...


      - Ты не укусишь меня, как вчера? - наконец подойдя, спросил он.


      Я покачала головой и спрятала за спиной руки. Но мне было страшно. Очень страшно. С чего бы это? Не в первый раз. Правда, мне никогда не нравилось целоваться. Довольно противное занятие. И губы потом мокрые. Да разве можно отстать от подруг? Сейчас мне не было противно. Мне было стыдно. Себя. Казалось, заранее известно, до чего неприятным будет этот поцелуй. Пришлось сделать над собой громадное усилие, чтобы не скривиться. Назвался белым - лезь в корзину. Глаза все же закрыла. Не так стыдно будет. А губы потом ототру.


      Большие теплые ладони легли мне на плечи, а его губы мягко коснулись моего рта. Это вовсе не было так противно, как ожидалось. Наоборот, даже приятно. Очень приятно. Пожалуй, слишком... Мои губы сами раскрылись навстречу. Руки из-за спины скользнули сначала ему на грудь, а потом обхватили крепкую шею. Мамочка, кажется, тону...


      Поцелуй становился все глубже. Мишкины губы все требовательнее. Мы уже крепко обнялись. Мы тяжело дышали. И ноги стали отказывать - сгибались. Начиналось какое-то безумие...


      Мишка первый оторвался от меня. Разжал мои руки у себя на шее и отскочил на метр в сторону.


      - Мы, кажется, сошли с ума, - хрипло пробормотал он, отворачиваясь.


      Я повернулась лицом к сосновому стволу. Наверное... Что же это еще, если не сумасшествие? А я-то, я... Но, господи, боже мой, мне хотелось еще. Вот ведь шлюха... Ни стыда, ни совести...


      Тишина повисла между нами, как густой туман. Что придумать? Надо хоть как-то разрядить обстановку.


      В кустах опять хрустнула ветка.


      - Твой кабан оказался слишком любопытным. Он досмотрел представление до конца и теперь уходит.


      Шутка получилась невеселой, тем не менее Рыжий ее поддержал:


      - Он воспользуется этим опытом в своих отношениях с кабанихой.


      - А если у него нет кабанихи? Если он молодой? - почему-то мне захотелось противоречить Мишке во всем. Остро захотелось.


      - Да, - согласился Мишка, - И он будет искать себе самую лучшую.


      Его слова напомнили мне подслушанный ночью разговор. Настроение испортилось совсем. Хотя, какое такое преступление я совершила? Свободный же человек. Что хочу, то и ворочу. Видимо, не все я могу ворочать...


      Изменение в настроении было тут же замечено.


      - Пойдем домой. Тебе пора, - позвал Мишка. Он все еще не пришел в себя.


      - Не пойду. Страшно, - мне и впрямь не хотелось никуда уходить, а почему, я и сама не знала. Не хотелось и все.


      - Чего ты боишься?


      - Вот ты смеешься, а там - кабан!


      - Да не кабан там, - с досады Рыжий даже сплюнул.


      - А кто? - заволновалась я.


      - О, господи! Олег... Олег там был!


      Кошмар! Он видел, как мы с Рыжим целовались. Сначала прогуливались за руку и в венках, потом целовались... Это уже никак не объяснишь. И ничего никому не докажешь. Мне теперь и слова не скажут. И взгляда не кинут. Какая же я дура. Зачем, зачем мне понадобилось лезть к Рыжему? И его с толку сбила, чертова кукла.


      Мишка взглянул на меня, видимо, догадался, в чем дело, и помрачнел.


      - Пошли домой. Нечего резину тянуть.


      Он схватился за мотоцикл, старательно отводя глаза в сторону. Мы молча и довольно быстро вышли к опушке. Нога почти не болела, и прихрамывала я только самую малость. А изображала, что нога болит сильно - тянула время. Мишка вдруг остановился, поставил "Яву" на подножку и обернулся ко мне.


      Я уже не боялась стоять так близко к нему. Но дыхание у меня по неизвестной причине перехватило. Рыжий не сказал ни слова. Обхватил меня и начал целовать. И опять необъяснимая волна мягко подхватила меня и понесла... И опять мы тяжело дышали. А Мишкины руки начали не совсем понятный мне танец. Только... я уже начинала о чем-то догадываться. Но пока я находилась в крепких объятиях Рыжего, мне не было стыдно. Мне не было противно ни себя, ни его. Что же это? Мне хотелось еще большего...


      Как и в лесу, Мишка первый оторвался от меня. Тоскливо взглянул и неприязненно заявил:


      - Это оказывается для меня слишком серьезным, серьёзней, чем можно было предположить. Ты, Алька, - просто яд. И ты должна решить сама, кто тебе нужен: я или кто-то другой. А пока не решишь, лучше ко мне не подходи.


      Он сорвал с головы венок и со злостью швырнул его на траву. Из-под венка выбрался большой серый кузнечик и скакнул на стебелек ежи. Стебелек согнулся. Я тоже сняла свой венок, с грустью посмотрела на него и положила рядом с Мишкиным. Осторожненько так положила. Не хотелось спугнуть кузнечика.


      Хорошо, я виновата. Кто же еще? Сама к Мишке пристала. Это ведь я предложила на родник сходить. И не стоило с таким упоением целоваться. А он что, маленький? Мог бы и не поддаваться на провокацию. Никто силком не заставлял. Собственно, что это я? Ведь он ко мне неровно дышит. И не скрывает этого. Ясно, как божий день. Ну а со мной-то что происходит? Мне не хочется с ним сейчас расставаться, и объяснения этому у меня нет. Нет и все тут.


      - Хорошо, Миша - покорно согласилась я. Я и покорность? Что-то новенькое. Но получилось это само по себе. Даже для самой неожиданно. - Пошли.


      И мы пошли. Через луг. К деревне. В небе пел жаворонок. Пел ликующе. Эта звонкая песня так не вязалась с настроением, что хотелось взвыть. Мишка больше не смотрел на меня. Совсем не смотрел. Я же ругала себя на чем свет стоит. Наворотила дел...


      На задворках мы не попрощались. Просто, не глядя друг на друга, без единого слова разошлись в разные стороны. Он сел на мотоцикл и умчался. Лихач! А я, опустив голову, пошла к задней калитке.


      Возле калитки прямо в траве сидела Светка. На коленях у нее лежали мои вещи: книги, тетради и цветные карандаши.


      - Вот, - просто сказала Светка и встала. Все мое барахло с шумом посыпалось на траву. Она брезгливо перешагнула через это добро, остановилась передо мной и отчеканила:


      - Примитивный предатель - вот кто ты. Руки тебе больше не подам, и ноги твоей в нашем доме никогда не будет. А про Олега - забудь.


      Наверное, долго готовилась, репетировала. Высказалась без сучка, без задоринки. Я внимательно посмотрела на нее. В Светкиных глазах бушевало чересчур много несправедливого гнева... Меня это совершенно не тронуло. И без Светки проблем хватает. Что-то изменилось во мне за последние сутки. Мир стал другим. Или я стала смотреть на него другими глазами? И Светка... От нее не тянуло больше майской свежестью. От нее несло тупым эгоизмом.


      Я вздохнула и обошла Светку. Обошла, как обходят тумбочку, стоящую на проходе. Чтобы не поворачиваться к ней, даже калитку не стала запирать на щеколду.


* * *


      Тетя Нина только вернулась с работы. Она сперва посмотрела на часы, потом взглянула на меня.


      - И что с тобой творится?


      - Ничего. Ровным счетом, ничего, теть Нин.


      - Ты здорова? - она пощупала мой лоб.


      - Как бык.


      - Хм... Если ты - бык, то, пожалуйста, поди и встреть корову. Сейчас стадо погонят.


      Вот это да! Никогда раньше не замечала у тетки чувства юмора. Может быть, я ее, вообще, плохо знаю? Без звука я пошла на улицу - встречать Милку. Тетя Нина открыла рот. В деревне я никогда ничего не делала. А если и делала, то только после бесконечных препирательств. Жаль тратить время на домашние дела. Их всегда так много! До смерти не переделаешь. Но сейчас вопреки обыкновению хотелось хлопотать по хозяйству. От чего-то стало жаль тетку. Она смотрела на меня в окно. Глаза у нее были добрыми-добрыми. От этого взгляда смятение в душе немного улеглось. Обязательно все пойдет хорошо.


      Но, видно, не все еще беды свалились на мою непутевую голову. Я вышла на деревню и остановилась возле калитки. Стадо довольно далеко. От нечего делать почему бы не поглазеть по сторонам? Вдруг он где-нибудь да мелькнет? И вообще... Вечером на деревне здорово. Не так тихо, как днем. Множество мелких и забавных происшествий случается. Успевай только смотреть повнимательней. Я закрутила головой в разные стороны.


      И увидела. На лавочке перед Светкиным домом - все, кто ходил на родник. ...Мишка тоже. Предатель. Вот вам и вся любовь. Рыжий что-то рассказывал ребятам и размахивал руками, как ветряная мельница, едва удерживаясь на мотоцикле. Ведь навернется, ненормальный. До меня долетел взрыв хохота. Наверное, обо мне треплется. Не прошло и года. Каков актер? А мне говорил: "Серьезно... Выбирай..." Тут кто-то из них заметил меня. Смех оборвался, и все головы повернулись в мою сторону. Так и есть. Обо мне говорили. Ну, Рыжий... Ненавижу... Я повернулась спиной к веселой компании, всем своим видом показывая, что они для меня - пустое место. Дождалась стада. Загнала корову домой. Заодно и подоила ее. После ужина помогла тете Нине убраться. Та уж и не знала, что ей со мной делать дальше. Дабы тетка не наживала себе головную боль, пришлось сделать вид, будто иду к Светке. А сама пошла в овраг. Там обычно в это время дня никого не наблюдалось. Не хотелось столкнуться с кем-нибудь.


      Хорошо, что на лавочке уже никого нет. Я вздохнула с облегчением. Напрасно. В проулке нарвалась на Олега. Увидев меня, он презрительно усмехнулся. Что-то в моей душе болезненно сжалось, но слез не было. Все выплакала. Я так устала от дурацких проблем. Даже от Олега устала. От мыслей о нем. И он, наверное, что-то понял. Встревоженно взглянул и посторонился, уступая дорогу.


      В овраге я легла на траву и сунула в рот лист дикого щавеля. Лежала, смотрела в небо и жевала щавель. Думала, думала... Потом лежать стало прохладно. Пришлось сесть. От щавеля щипало язык, да это вот коровье пережевывание помогало сосредоточиться.


      Невеселые мысли бродили в голове. Очень невеселые. Такая карусель вокруг завертелась. Одни сплошные неприятности, а сил бороться нет. Да и какой из меня борец? Лучший выход из положения - уехать домой. Вот до чего я додумалась. В самом деле, где лучше всего зализывать раны? Дома, конечно. Мы все живем в городе. Или почти все. В деревню приезжаем в каникулы и на выходные. И общаемся только здесь. Если не считать нас со Светкой. Все равно, последнее лето я здесь. Уеду на месяц раньше. Подумаешь! А в городе... Город такой большой, что случайная встреча там почти невозможна. Да и что мне случайная встреча в толпе людей? Уехать домой - единственный разумный выход. И достойный. Решено, я уеду. Через два дня. Лучше, через три. Мне с этим Крокодилом, с Толиком, еще посчитаться надо. За "дуру-девку".


      Как только решение было принято, сразу возникла жажда деятельности. Надо чемодан собрать, с тетей Ниной объясниться. Я вскочила на ноги. От озера шла толпа ребят. Они что-то кричали мне и призывно махали руками. Есть и другая дорога домой. Можно обойтись без столкновения. Все решено. Эти люди вычеркнуты из моей жизни. И точка.


* * *


      Тетя Нина была поставлена в известность сразу.


      - Через три дня я уезжаю домой.


      - Что? - переспросила она.


      - Через три дня я уезжаю домой.


      До глубокой ночи мы выясняли отношения с теткой. Потом расплакались. Потом помирились и сели играть в карты. Так и уснули на кухне - на драном топчане.


      Вечером следующего дня мы отправились к магазину, звонить моему отцу. И опять невезение. В очереди к автомату перед нами только четверо. Все те же Светка с Олегом и Мишка с Толиком. Вот вездесущие! Они только переглянулись между собой и вежливо уступили тете Нине свою очередь.


      Тетка затолкала меня в тесную кабинку рядом с собой. Орала она в трубку так, что ее слышала вся деревня:


      - Да... Я не знаю, что с ней сделалося... Нет, я довольна... Ну, впрямь довольна... Да, нет, это не я ж... Это она сама... Не хочет быть у меня... Володя, я тебе русским языком говорю, она завтра уезжает домой... Да... Что, я ее силой держать буду?... Нет, здорова... Да ты сам с ней поговори!


      Тетка сунула мне в руку трубку. Я вытерла со лба пот. В кабинке было душно.


      - Здравствуй, пап. ... Да, еду. Завтра...


      Мишка, который делал подозрительные круги вокруг будки, застыл, как вкопанный. Олег, Толик, Светка разом повернулись к нам и уставились на меня. И, может, пыльное стекло будки, может, вечерний свет сыграли с ними злую шутку? Но мне они показались бледными, слегка перепуганными.


      - Нет, пап. Сейчас не могу... Я все равно... Ладно... Ладно, я сказала... Приеду и поговорим...


      Вешая трубку на рычажок я тихо спросила тетку:


      - Теть Нин, можно я тебя под руку возьму?


      Она оглянулась вокруг, понимающе улыбнулась и подставила локоть. Так мы и вывалились из будки под ручку. Если у кого-то возникло желание подойти, то теперь оно было точно неосуществимо. Все подходы сознательно заминированы. И это доставляло особого рода удовольствие. Кроме всего прочего, с утра удалось осуществить план мести Толику. И целого дня, как планировалось вначале, не понадобилось. Прямо после ухода стада оказалось, что задрипанный мопед этого Крокодила остался на улице без хозяина. И рядом никого нет. Я метнулась домой. Через пять минут в бензобаке мопеда тихо растворялись четыре куска сахара-рафинада. Можно бы и два - вполне достаточно, но четыре - надежней. Влетит Толику от матери крепко. Один ремонт в мастерской займет несколько месяцев. Я уж не говорю о деньгах. Долго он будет меня помнить. Вот и все. Теперь можно уезжать со спокойной совестью.


      Дома тетя Нина сказала мне:


      - Слышь-ка, Александра, сядь. Поговорим.


      Я села и уставилась на нее. Опять, что ли начнем выяснять отношения?


      - Ну, с какого дурика ты чудишь? - устало проговорила тетка. - Я ить не дура. Я вот в будке-то постояла, так все и поняла.


      - Да не все ты поняла, теть Нин. Не могла ты все понять.


      - Пусть не все, а тоже не слепая. Ты плюнь на него-то. Плюнь. Мало ли парней вокруг?


      Я молчала. Как ей объяснить то, что не могу объяснить самой себе?


      - Вон Рыженький, - опять завелась тетка. - Как его? Мишка, что ли? Ну, Соколихи внук. Так котору неделю возле нашей калитки отирается. А что? Он парень видный. По нем у нас много девок сохнет. И бабы. Молодые которые. А на этого своего плюнь!


      - Да на кого? - я сделала вид, что не понимаю.


      - На Олега своего! Тьфу! Цыган он и есть цыган бессовестный.


      - Ты за что на него взъелась-то?


      - А так... - разозлилась тетка. - И ненашенские они. Пришлые.


      - Как пришлые? - уже по-настоящему не поняла я.


      - А вот так, - пояснила она. - Бабка их, Люба, - беженка. К нам ее во время войны определили. На постой к Калмыкову Витаське. Она у них после войны полдома купила. Работала на номерном заводе. Отсюда в город моталась. Муж у нее в сорок третьем погиб, у Любы... А Мишка наш, коренной. Сама знаешь, Кузнецовых здесь полдеревни.


      Ничего себе, аргументики. И чего это она так за Мишку переживает? Не родня, вроде. Я встала и прошлась по комнате. Остановилась возле ходиков, поправила шишку-маятник.


      - Да Рыжий твой тоже мне веселую жизнь устроил.


      Я не ждала от тети Нины такой реакции. Она расширила глаза и медленно прикрыла рот рукой. Меня зло разобрало. Хорошо же она обо мне думает.


      - Не таращься на меня так. Ну, чего уставилась? Все у меня в порядке. Не вру. Никого к себе не подпускала. Я - о другом.


      Тетя Нина с шумом перевела дыхание. Ишь ты, как испугалась. А если бы мы с Рыжим... того? С ума бы сошла?


      - Ну, как знаешь, - загрустила она. - Тебе виднее... Езжай, конечно. Только я к тебе, Александра, вроде уже и попривыкла. Скучно одной-то будет.


      - Ой, разнюнилась, - мне не хотелось признаваться, что и я к ней привязалась. - Ты лучше к нам приезжай.


      - А что? - оживилась тетя Нина. - И приеду. Не прогонишь тетку? Чай, родная.


      - Будет тебе сопли распускать. Давай-ка напоследок в картишки перекинемся.


      И мы до ночи резались с ней в подкидного дурака.


      В половине одиннадцатого в дверь на терраске кто-то постучал.


      - Слышь, Александра, выдь, посмотри, кого там черти в такую поздноту носят?


      Я вышла на терраску, зажгла свет и открыла дверь. Вот это сюрприз. На ступеньках собственной персоной стояла Светик. Как же это она пришла, и корона с головы не упала?


      - Поговорить надо, - сказала она высокомерно.


      - И о чем? - холоднее интонации у меня никогда не выходило.


      - О том, что вчера было.


      - Зачем?


      - Ну как, зачем? - она опешила и непроизвольно отступила на одну ступеньку вниз, ища рукой перила, которых изначально не имелось. - Может, мы во всем разберемся, и я опять с тобой подружусь?


      - Это, дорогая, не детский сад: раздружусь, подружусь. Раньше надо было разбираться. А на счет дружбы... Ты бы хоть для приличия поинтересовалась, хочу ли я с тобой теперь дело иметь?


      И захлопнула дверь перед ее носом. Тетя Нина, разумеется, все слышала. Она не могла пропустить такое удовольствие. Всегда была против Светки. Вот и встала за моей спиной, подойдя тихонько, чтобы я не слышала.


      - Молодец, Алька. Давно бы так.


      Мы сели доигрывать партию. А через час опять кто-то постучал. И чего неймется? Как ее мать только выпустила? Она у Светки строгая.


      - Ой, теть Нин, не хочу я больше с ней разговаривать. Сходи ты. Скажи ей, что я сплю.


      Тетка ушла, но тут же прибежала обратно и таинственно зашептала:


      - Слышь, Аль? Рыженький это. Тебя просит.


      Сердце дернулось и на секунду остановилось. И гусиная кожа высыпала на руках и спине. Принесла нелегкая. Что же это он надо мной воду варит?


      - Скажи ему, что я сплю, - сказала, как отрезала.


      Зачем я это ляпнула? Ведь мне же хочется увидеть Рыжего! К чему абсолютно никому не нужная война? Не знаю. Ничего я не знаю. И знать не хочу...


      Тетя Нина спорить не стала. Внимательно посмотрела на меня и, неодобрительно покачав головой, вышла.


      Долго выпроваживать Мишку ей не пришлось. Вернувшись, она устало заметила:


      - Знаешь, Александра, с людьми тоже... надо обхождение иметь. Гордая ты не в меру.


      Я ничего не ответила. Тетка права. Именно, не в меру.


      - Хватит в карты играть. Давай-ка в постель. Тебе ехать завтра.


      Я криво улыбнулась и пошла спать, если, конечно, удастся заснуть. Последние две ночи это было проблемой.


      Ночью кто-то стучал мне в оконное стекло и настойчивым шепотом звал:


      - Аль, Аля...


      Но я повернулась на кровати спиной к окну и заткнула пальцами уши. Скоро шепот прекратился.


* * *


      Утром возле крыльца тетя Нина нашла два засохших васильковых венка, а в замок на калитке был вдет кружевной носовой платок, который пропал у меня в прошлом году. Ну, с венками все ясно. Это мне напоминали кое о чем, что я хотела забыть. Но вот носовой платок меня озадачил.


      - Еще хорошо, что твои кавалеры забор дегтем не облили, - ворчала тетка, собираясь на работу.


      Я тихонько, чтобы она не видела, подобрала венки и сунула их в чемодан, поверх вещей. Платок брать не стала. Пусть здесь остается. Зачем он мне? Не принимала душа этот возвращенный кусочек дешевых кружев.


      - Ну, Александра, давай присядем на дорожку?


      Тетка опустилась на новый чурбак для колки дров, а я - на ступеньку крыльца. Не успели присесть, как тетя Нина сразу вскочила.


      - Что ж, Алька, давай целоваться, - она трижды клюнула меня в щеки. - Ты смотри, если по дороге передумаешь - возвращайся. Скоро вон яблоков много будет. Поспевают... Ладно, ключ под крыльцо положи. Все, кажись... Пошла я...


      - Давай. Счастливо тебе.


      - Позвоню вам вечером. Узнаю, как ты доехала.


      И она пошла, чуть переваливаясь из стороны в сторону, к калитке. А я вернулась в дом, посмотрела на чемодан и пригорюнилась. Но назад пути уже не было. Жребий брошен. Рубикон - перейден.


      Нагрузившись чемоданом и большой спортивной сумкой, закрыла дверь, положила ключ под ступеньку и возле калитки остановилась. Идти по деревне у всех на глазах? Такой позор! Еще подумают невесть что. Благодарю покорно! Лучше через поле и перелесок. На десять минут дольше, зато никто не станет пялиться.


      Сказано - сделано. А минут через двадцать пожалела, что не выбрала путь покороче. Чемодан оттягивал руку, сумка натерла плечо. Уже пару раз я присаживалась отдохнуть. И заодно еще раз вспомнить, как только что на задворках мы встретились с Олегом. Лицо его осунулось, под глазами залегли тени, но темные глаза смотрели непроницаемо. О чем он думал в тот момент? Догадаться невозможно. Впрочем, у меня это никогда и не получалось. Он стоял и смотрел. Ничего больше. Ждал, пока я пройду мимо. Я махнула ему рукой и сказала, как можно небрежней:


      - Прощай, солнышко. Может, еще и встретимся. Пламенный привет твоим родным и близким.


      Конечно, вышло грубовато. Но лучшего я придумать в тот момент не смогла. Он ничего мне не ответил. Даже не усмехнулся, как обычно. Просто стоял и смотрел. "Чудно", - подумалось мне. Вот так мы и расстались. И теперь наша последняя встреча не шла у меня из головы. До слез было жаль чего-то. Мне уже не хотелось уезжать. Впереди еще весь август. Скоро пойдут орехи, потом - грибы. В конце концов, можно на целый день уходить в лес, а по вечерам играть с тетей Ниной в карты. Нет... Не получится... Обязательно где-нибудь на них всех и наткнешься. Особенно на Рыжего.


      Только я об этом подумала, как за спиной вдалеке послышался звук мотора. И вовсе мне не казалось, что это Мишкин мотоцикл. Однако береженого бог бережет.


      Высокая трава гостеприимно приняла меня и сомкнулась за моей спиной. Ну, надо же. Ведь есть у меня интуиция. Это действительно Рыжий. Наверное, ему Олег сказал, где меня искать.


      Мишка доехал до перелеска и повернул обратно. Меня не заметил. Я подождала, пока этот лихач скроется из виду и выползла из травы на тропинку. Теперь-то доберусь до станции без помех. Последний раз оглянулась на деревню. Крыши домов растворялись в сиреневатой дымке. Вздохнула. И чего дурю? Но переломила свое настроение и зашагала к перелеску.


      ...Здесь идти стало легче. Не палило солнце. Пели птицы. Воздух был свеж. Дорожка благополучно довела меня почти до самой станции. Вот именно, что почти. У последнего поворота я увидела Мишку. На мотоцикле.


      Бежать! Немедленно! Чемодан с сумкой бросить и бежать! Назад! В кусты! Куда угодно!


      Мишка перекинул ногу через седло, спрыгнул на землю и, нахально улыбаясь, спросил:


      - Удираешь? Не хочешь решать свои проблемы?


      - Это ваши проблемы, не мои.


      Я хотела обойти Мишку вместе с его "Явой", увы - не получилось. Он вырвал у меня из рук и чемодан, и сумку. Швырнул их на землю. Крепко сжал мне запястье правой руки.


      - Ты никуда не поедешь.


      - Поеду, Миша. Меня даже локомотив не остановит.


      - Нет, не поедешь.


      Мы стояли друг против друга и оба гневно сверкали глазами.


      - Как ты меня выследил? Тебе Олег сказал, да?


      - Олег? - удивился Мишка, не отпуская мою руку, - Олег сказал, что не видел тебя с вечера. А он видел?


      Кажется, Рыжий просто рассвирепел. Пока спокоен, но через пару секунд взорвется. Вот это темперамент!


      - Какое твое дело?


      - А мне до всего есть дело


      - Значит, веночки ты мне ночью подкинул? - я сразу вспомнила, где сейчас лежат эти веночки.


      - Я, - самодовольно сознался Мишка.


      - И платочек - ты?


      - Какой платочек?


      - Беленький, кружевной...


      - Нет, не я, - растерялся Рыжий. - Наверное, это Толик. Я как-то у него такой видел. Решил, у него с головой плохо. А с какой это стати ты раздариваешь всем мужикам подряд свои кружевные платочки?


      Ревнует? Хм. Интересно, какое у него на это право? На мой взгляд, никакого.


      - По-моему, с головой плохо не только у Толика, но и у тебя, Мишенька. Вам обоим надо лечиться. А мне надо в город.


      - Опять за свое? - спокойно удивился Мишка. - Сказал же: никуда не едешь.


      Мне надоело препираться. Легко ведь и на электричку опоздать. Потому я рванулась изо всех сил. Бесполезно. Теперь он схватился за меня двумя руками.


      - Убери руки, Рыжий!


      Он отрицательно покачал головой.


      Я сделала попытку протаранить эту гору мускулов. Кусалась, брыкалась. Все попытки закончились плачевно. Он, точно клещами, зажал мою шею согнутой в локте рукой. Больно-то как! А дальше... наверное, земля разверзлась у меня под ногами. Не было нежности, как тогда, в лесу. Не было и страсти, как на опушке. Была одна ярость. Мишкины губы даже не обжигали - жгли, как уголья. И не волна нас мягко несла на себе, а свирепая махина цунами подбрасывала и швыряла. И, все равно, - лучше этого ничего у меня в жизни не случалось. Я готова была простоять так полгода.


      Наконец поцелуй иссяк. Не хватало воздуха. Мишка посмотрел на меня мутными глазами и хрипло спросил:


      - Ты и теперь считаешь, что тебе надо уехать?


      Я молчала. А что я могла сказать? Срочно возникла необходимость поправить блузку. Она выбилась из юбки и расстегнулась.


      - Ты не ответила!


      - Отпусти. Я приведу себя в порядок и отвечу тебе.


      - Мне больше нравится, когда ты в беспорядке, - пробормотал он и нехотя разжал руки. Дыхание и у меня, и у него восстанавливалось с трудом. А у меня еще дрожали руки, и блузка никак не застегивалась.


      - Ну, - потребовал этот проходимец. - Я жду!


      - Мне не из чего было выбирать...


      - То есть, как?


      - Один оказался трусом, другой - предателем.


      Рыжий растерянно и оскорблено посмотрел на меня.


      - Ты - змея, Алька! Ты просто змея! Кого я предал? Тебя? И когда же?


      - А в тот самый вечер, после леса.


      - Что? Я уже и с друзьями не могу поболтать?


      - Ты сам знаешь, что дело не в этом. Дело в том, что... Дело в...


      - В Олеге, - перебил он меня. - Конечно! Как я сразу не догадался? Мы любим труса!


      - Да, он - трус! - я закусила губу и попыталась сосредоточиться, дабы поточней сформулировать свои чувства.


      Мишка не дождался. Внимательно посмотрел на меня и махнул рукой:


      - Уезжай. И, дай нам бог, никогда больше не встретиться. Ты настоящая змея.


      - Давай, плюну тебе в рожу? - взвилась я. - Говорят, змеиный яд помогает!


      Схватила свои баулы и бегом бросилась к станции.


* * *


      Весь август я была невменяемой. Кидалась на друзей и знакомых, как цепная псина. В сентябре стало легче. Немного отвлекала школа. Одноклассники от меня быстро отстали. Зато классная прицепилась: расскажи да расскажи, что происходит? Как будто это ее дело. Я терпела, терпела, наконец нахамила ей так, что меня вызывали к директору. Ничего. Обошлось. Зато больше никто не приставал и не лез в душу. Действительно, надо же человеку прийти в себя?


      Приходила в себя я долго и трудно. Днем мне за каждым углом мерещился Олег. Вспоминала я его таким, каким видела в последний раз - осунувшимся и серьезным. Попытки отделаться от надоедливого образа оставались безуспешными. А по ночам я сгорала от желания быть с Рыжим. Каждая клеточка моего тела помнила его. Память постоянно подбрасывала цветные картинки: вот мы у родника, вот он гонит по деревне на своей "Яве", вот мы у станции... Эта раздвоенность терзала меня больше всего. Хотелось физической близости. Причем, только с одним единственным человеком... Но ведь без Олега я тоже не могу. Или могу? Нет, я безнадежно испорчена и развратна. Я просто извращенка и шлюха. И в кого только я такая уродилась? Сон и аппетит пропали бесследно. В школе появились неразрешимые проблемы: вместо пятерок - тройки, вместо благодарностей - постоянные вызовы отца к учителям. Я даже прогуливать начала. Отец только всплескивал руками и ужасался. Еще бы! Выпускной класс. А я продолжала изводить себя. В наказание за свою испорченность лишила себя всех удовольствий, сидела дома. Мне было стыдно смотреть в лица знакомых. Постоянно казалось, что они про меня все знают. Так и шло. Моя душа стала примиряться с моей развратностью.


      Однажды вечером, в середине октября, раздался неожиданный, непривычно длинный звонок в дверь. Папа как раз отбыл в одну из своих обычных недельных командировок. Я только вторые сутки наслаждалась полным одиночеством и оказалась страшно недовольна тем, что его пытаются нарушить.


      На улице весь день лил проливной дождь. К вечеру он уже не лил, а хлестал. И кого это нелегкая в такую погоду принесла? Могут нагрянуть одноклассники. Чем черт не шутит перед контрольной по химии? С этим предметом отношения у меня оставались приятельскими и сейчас. Я вздохнула, накинула на плечи пуховый платок и пошла открывать дверь.


      На пороге стоял Рыжий. Я сделала отчаянную попытку захлопнуть дверь. Но он расхохотался и встал в дверном проеме, почти загородив его.


      - Иного от тебя ждать не приходится, Алечка. Ты - в своем репертуаре!


      Светлые с рыжинкой волосы его слиплись в сосульки. С модной кожаной куртки - такая редкость! - стекали целые ручейки дождевой воды. На джинсах - огромные мокрые пятна.


      Подумать только! Среди моих знакомых никто не мог себе позволить так одеваться. А он всю эту роскошь заляпал. На мотоцикле ехал сюда, что ли? Вон, весь правый бок в ошметках грязи. Н-да... Мокрый и грязный. Зато глаза - сияют, как солнце.


      - Ну, привет, любимая!


      - Здравствуй, - сухо сказала я. - Зачем приехал?


      - Сначала в дом пусти.


      - Нечего тебе тут делать!


      Он нахмурился, поднял руку и провел пальцами по моей щеке. Я отдернула голову, тем не менее сердце так и заходило ходуном.


      Мишка заметил мою реакцию и тихо рассмеялся:


      - Понимаешь, Алечка, нужно все-таки решить вопрос.


      - Ничего не нужно решать. Все давно решено.


      - А вот тут ты ошибаешься, - он ласково усмехнулся. - Олег стал выпивать. Наверное, с горя. А я сел горькую думу думати. И додумался-таки до одной мудрой вещи.


      - Меня это не интересует. И не касается.


      - Очень даже касается. Сейчас я тебе эту мысль изложу.


      Он на секунду замолк, а затем торжественно продолжил:


      - В вопросах жизни и смерти нельзя доверять решение женщине. Она обязательно ошибется.


      Его менторский тон одновременно и раздражал, и веселил. Вот дурак! На что он, интересно, надеется? Сейчас я его выставлю. Но вместо этого услышала свой голос:


      - Как ты меня нашел?


      - Твоя любезная тетушка дала адрес. Из того же информированного источника знаю, что твой батюшка вчера отбыл в командировку.


      - А это ты как из нее вытянул?


      - Мое обаяние безгранично, - глаза его сверкнули небесной синью. - Ни одна женщина в возрасте от трех месяцев до восьмидесяти лет устоять не может.


      Конечно. Одни твои веснушки чего стоят! И эти светлые кудри! И чертики в голубых глазах!


      В этот момент по лестнице спускалась соседка с четвертого этажа. Почему-то слишком внимательно присматривалась к нам. Меня её любопытство отрезвило моментально. Рыжий тоже замолчал. Подождал, пока внизу, в подъезде хлопнет входная дверь. А потом неожиданно и резко толкнул меня рукой в плечо. Я отлетела назад. Он быстро вошел в прихожую и решительно захлопнул за собой дверь.


      - Ну вот, - удовлетворенно заметил он, - теперь нам никто не помешает.


      - Не помешает в чем? - разозлилась я.


      - Решать вопрос, кто тебе все-таки нужен? - ответил Рыжий и с силой притянул меня к себе. Он легко, одной рукой справился с моим отчаянным брыканьем, а другой - нашарил на стенке выключатель и погасил в прихожей свет.


      - Ты ведь сама понимаешь, что так дальше нельзя, - шепнул Мишка, приближая ко мне свое лицо. - Нам же плохо друг без друга...


      Мягкая волна, грозящая превратиться в цунами, подняла меня и понесла к неизвестному берегу.


ЧАСТЬ II


       ПРИВЕТ, ЛЮБИМАЯ!


      Я сидела в корыте и тихо мурлыкала от удовольствия. Несмотря на то, что лето было теплое, жары не предвиделось. Поэтому горячая вода доставляла наслаждение. Особенно по вечерам. Ходить в баню? Ходить в баню лень, да там и не понежишься. А что может быть лучше, чем расслабиться в горячей воде? Даже мысли мои сейчас текли неторопливо.


      Жизнь в последнее время была ничего себе. Закончены два курса института. Отец нашел себе особу, с которой встречается на стороне и в дом не тащит. С тетей Ниной установились любовные отношения, тщательно прикрываемые руганью и ссорами. Но это обеим нравилось много больше, чем открытая дружба. И я все еще проводила свободное время в деревне. Беспокоило немного только теткино здоровье. Она стала прихварывать. И часто. Короче, никаких сложностей. Кроме одной. Со дня на день должен был вернуться из армии Рыжий...


      Мишка стал для меня целым ворохом проблем. Начать с того, что я и сама не знала точно, как к нему отношусь. Не странно ли это? Когда-то не знала, что испытываю к Олегу. Теперь - к Мишке. Но с Олегом у нас ничего не было. А вот с Рыжим... Все равно. Демонстрировать шекспировскую любовь у меня не получалось. Сколько же из-за этого возникало неприятностей! Кроме того, Рыжий мне и опомниться не дал. Тогда. Три года назад. Трудно было представить себе, как мы с ним встретимся теперь. Все так изменилось.


      За два года своей службы он ни разу не получил отпуска. Ехать же к нему я не могла. Не хватало денег. Да и он в письмах сурово приказывал мне сидеть дома. Приказы всегда вызывали у меня отвращение. Однако наткнуться после долгой и трудной дороги на хмурую физиономию и злобный вопрос: "Зачем ты здесь?" - не очень-то хотелось. Рыжий совершенно не переносил, когда я поступала вопреки его воле. Бесился и скандалил. Он не желал меня там видеть. Он испытывал свои чувства. Ну, пусть испытывает. Я ему не мешала. Тем не менее, на душе поскребывали кошки. И не только из-за того, что не поехала куда-то в Тмутаракань, за Иркутск, в таежный городок Ангарск-14, где Рыжий сторожил зеков. Вполне вероятен был крупный скандал из-за моего легкомыслия. Я позволяла появляться у себя дома Олегу. И городе, и в деревне. Он служил в городе при каком-то штабе. Получал увольнительные на каждую субботу с воскресеньем. В душе я слегка презирала Олега за активное пользование льготами. Хотя, то, что ему крупно повезло, было не его виной. Все равно. Мой Рыжий где-то отслуживает по полной программе, а у Олега - сплошные прогулки домой.


      Олега привела ко мне Светка. Он и потом всегда приходил вместе со Светкой. Они чинно угощались чаем с вишневым вареньем, делились новостями, пели под гитару песни. Все протекало вполне благопристойно. Наверное, потому что Олег немного меня побаивался. Да и по натуре он был очень сдержанным человеком. Сидели они обычно часа три. Затем откланивались. Сначала я пыталась им объяснить, что не очень-то и нуждаюсь в их обществе. Потом эти слабые попытки были брошены. С некоторых пор у меня совсем не осталось друзей, и терять последних казалось обидным.


      Мы со Светкой помирились. По ее инициативе. Она приехала ко мне сама, а в качестве примирительного подарка приволокла Олега, думая сделать мне приятное. Мишка в письме одобрил это восстановление отношений. Он иначе бы отнесся к эпохальному событию, знай, что вместе со Светкой на моем горизонте появился и ее брат. Но об этом я ничего не писала Рыжему. Пусть служит спокойно.


      Прежней дружбы у нас не получилось. Теперь я просто молча терпела Светку. Ее непосредственность раздражала. И, кроме того, мой жизненный опыт с некоторых пор намного превосходил ее знание жизни. Наверное, я сочувствовала Светке. Она тоже училась в институте, но так и не завела себе там друзей. Вот я ее и жалела. Жалела и терпела. А в свою жизнь не пускала.


      Папа с тетей Ниной не одобряли эти визиты. Понять их было можно. Нельзя было понять меня. Я и сама не понимала, почему не прикрываю эту "лавочку"? Вероятно, мне доставляло удовольствие видеть откровенную влюбленность Олега, которой он, к моему недоумению, не стеснялся и заявлял открытым текстом:


      - Дураком был. Теперь поумнел. Мишке своего не уступлю.


      Наверное, я мелко и недостойно мстила за прошлые переживания. Все может быть. Только эта ситуация меня искренне забавляла.


      - Олег, - говорила я ему, - Сколько можно повторять, что я вышла замуж? За Мишку. Ты понимаешь? Я его жена.


      - Ври больше! - хохотал Олег.


      И Светка заливалась вместе с ним:


      - Когда это вы успели?


      Когда? Когда? Мало ли, когда? Все вам расскажи, покажи и дай попробовать. Обойдетесь. Это мои трудности.


      - А если я не вру?


      - Ну, подумаешь! Разведетесь.


      Они мне не верили. Просто не хотели верить. А что-то доказывать я не считала нужным.


      Один раз Светик все же засомневалась и, улучив минуту, тихо спросила:


      - Ты что, спала с ним?


      - Как же еще? - искренне и просто удивилась я. - Он же мне муж.


      Именно простота моей реакции еще больше убедила Светку, что ее глупо разыгрывают.


      Ситуация и впрямь была забавной. Но у Рыжего могла иметься иная точка зрения на сей счет.


      Мишка являлся вульгарным собственником. И собственником агрессивным. Так что я, как стрекоза из басни Крылова, слишком поздно задумалась о возможных последствиях. И теперь ругала себя на все корки за то, что два года в моей голове гуляли сквозняки. Все-таки неприятно ощущать себя виноватой. Даже если вина и небольшая. Особого преступления, считай, нет - маленькое недоразумение. Но как отнесется к щекотливой ситуации Рыжий?


      Вода в корыте остыла. Пора мыться, иначе тетя Нина весь вечер испортит своим бухтением.


      Я уже помылась и почти вытерлась, когда с терраски стало доноситься что-то непонятное. Чье-то гудение сначала. Затем послышался звон разбитого стекла, теткины оханье и невнятная скороговорка, а затем и звук тяжелого удара. Все это было слишком необычно. Мы с теткой в это лето жили довольно уединенно. Олег, который пришел из армии месяц назад, и Светка уехали в город по делам и вернуться хотели только завтра. Следовательно, это не ко мне. Отец? Он в санатории. Кто-то к тетке?


      Любопытство - далеко не лучшая, но неотъемлемая черта моего характера. Полотенце так и запорхало в руках. Халат, казалось, сам натянулся, пуговицы - сами застегнулись. Волосы - в тюрбан из полотенца, и скорее на терраску - посмотреть, что там случилось?


      Я так и выскочила из сеней: во влажном халате на голое тело, босиком и с криво повязанным на голове полотенцем.


      Какой-то огромный мужик, стоя ко мне спиной, обнимал тетку. На терраске не включили свет, и рассмотреть мужика не удавалось. И все же я замерла. Не видела. Не видела, кто это. Но откуда-то знала: Мишка. Тут тетка дотянулась до выключателя. Вспыхнул свет. Ну, конечно. Кто же еще? Узнать его, правда, трудно. Короткие, аккуратно лежащие, выгоревшие на солнце волосы. А вспоминались мне все время рыжеватые кудри или тот "ежик", что украшал его голову на проводах. Казалось, он стал еще выше ростом и еще шире в плечах и груди. Или я просто забыла, какой он огромный?


      Мишка высвободил у тетки одно плечо и повернулся ко мне. С минуту молчал. В голубых глазах запрыгали знакомые чертики:


      - Привет, любимая!


      Голос веселый, как и раньше. Только на одну секунду по его лицу метнулась тень тревоги и ожидания. Ожидания чего? Метнулась и исчезла, словно померещилась. Мне было не до размышлений. Я видела только голубые лужицы под светлыми ресницами. И я смотрелась, смотрелась в них. Что-то странное творилось в душе. Радость? Нет. Это - не радость. Совсем другое. Потрясение - вот что это такое!


      Вот он, здесь, я наконец вижу его! Ощущение было настолько острым, что причиняло боль. Я все стояла и смотрела, смотрела... И не могла шелохнуться. Подсознательно родилась мысль, что любое движение повлечет за собой обморок. Лучше не рисковать. Мишка не любил слабонервных. Лишь через несколько минут у меня получилось вздохнуть:


      - Рыжий!


      Он шагнул от тети Нины, убирая руку с ее плеча. И ни тебе "здравствуй", ни "как дела?". Мы молча обнялись.


      - Приехал!


      - Угу!


      Единственный раз я сама потянулась к нему. Первая. Обвила его шею руками. Прижалась всем телом. Руки у него такие большие, сильные, теплые. Губы - такие ласковые. Показалось, пролетел целый миллион лет. Или всего одно мгновение?


      - О-о-ох...


      - М-м-м...


      Мы бы так и стояли, крепко обнявшись и издавая какие-то нечленораздельные звуки. Но тетя Нина материализовалась рядом с нами прямо из воздуха и сказала:


      - Да отпусти же ты мужика. Его же кормить надо.


      Я отшатнулась и налетела ногой на чемодан, который сиротливо стоял у так и не закрытой на улицу двери. Вот что это был за тяжелый удар! Рыжий, наверное, просто разжал руку, и чемодан грохнулся на пол.


      - Рыжий, а ты что, прямо сюда?


      - Заехал на час к родителям... Домой заскочил, штатскую одежонку в чемодан запихнул и к вам.


      - Когда же ты, Александра, будешь его по имени называть? - возмутилась тетя Нина. - Мишенька! Идем в дом, голубчик. Рыженький мой. Идем, мой хороший.


      Мишка подхватил одной рукой тетку, другой - чемодан и вошел в дом.


* * *


      Следующие два часа пролетели - я и не заметила. Мишка только растеряно наблюдал за тем, как мы с теткой носились вокруг него, и жалобно блеял:


      - Аль... теть Нин... да бросьте вы все это...


      Грех было не использовать еще горячую печку. Воды нагрели - океан, и с трудом усадили Мишку в корыто.


      Тетка то и дело подбегала к сеням и тоненьким голоском спрашивала:


      - Мишенька! Может, тебе кваску холодненького?


      - Угу, - отзывался Рыжий.


      Я тащила ему банку с квасом. А через пять минут тетку посещала новая привлекательная идея. Она опять оказывалась возле сеней:


      - Мишенька! А, может, тебе молочка с пряничком?


      - Можно и молочка, - слышалось из-за двери.


      И я неслась к нему уже с крынкой. В определённый момент у меня возникло сомнение в разумности теткиных действий:


      - Теть Нин! У него понос не начнется?


      - А я и не знаю, - охнула от испуга тетка.


      Наконец, чисто вымытый Мишка сидел за столом, заставленным тарелками, судками и кастрюльками. Из чемодана были извлечены старые джинсы, линялая зеленая футболка. И то, и другое трещало на нем, угрожая расползтись по швам. Впрочем, Рыжий, на мой взгляд, не испытывал от тесных вещичек никаких неудобств. Он ел, и ел, и ел. А мы с тетей Ниной сидели напротив и смотрели, как он это делает. И куда в него столько влезало? По-моему, до армии он ел в три раза меньше... Тетка с удовольствием подвигала к нему все новые тарелки. Сама, между делом, расспрашивала. Рыжий веселился вовсю, запудривая мозги внимательным слушателям. Ох, уж эти его беспечность, самоуверенность. Зато как преподносил теперь свои промахи! История о том, как он принял собаку в кустах за одного из непопулярных в части офицеров, долго вызывала приступы смеха.


      Наше веселье было неожиданно прервано.


      - Здравствуйте. Что это у вас полотенце на полу валяется?


      На пороге стояли Олег и Светка.


      - Где? - вскинулась тетя Нина.


      - На терраске, - пояснила Светка и протянула ей полотенце, которым я вытирала волосы. - И стекло там битое.


      Олег же переводил взгляд с меня на Рыжего, а с Рыжего на стул у окна. На спинке этого стула висела Мишкина военная форма.


      - Здорово, Миха! - он пожал вскочившему из-за стола Рыжему руку. - Когда вернулся? Сегодня?


      Мишка кивнул, так как рот его еще был битком набит едой.


      - И прямо сюда?


      Мишка опять кивнул и потащил Олега к столу, по дороге делая судорожные глотательные движения. Они оживленно о чем-то забасили. Мне очень хотелось послушать их разговор. Но с одной стороны тетка злобно шипела, дескать, мне нельзя доверять вещи - надо же швырнуть на пол такое полотенце! А с другой стороны с вопросами приставала Светка:


      - Аль, почему это он сразу к тебе?


      - Да куда же ему еще? - тут же встряла тетя Нина, с неподдельным изумлением округляя глаза.


      - Действительно, - насмешливо улыбнулась я Светику, - Куда ему еще, если не к жене?


      - Тебе самой не надоели твои дурацкие шуточки? - хмыкнула Светка и пошла к столу.


      Тетка побежала ставить чайник, а я присоединилась к ребятам. Разговор, естественно, шел об армии: что, где, когда, как и почем?


      Светка сидела, подперев щеку рукой, слушала в оба уха и заворожено смотрела Мишке в глаза. Омерзительное чувство шевельнулось у меня в душе в тот момент. Следом невольно подумалось, что для полноты картины Светику не хватает приоткрыть рот. Точно в воду глядела. Не прошло и трех минут, как Светкин рот слегка приоткрылся.


      Вернулась тетка с чайником. И с бутылкой. Она, наверняка, приберегала эту водку к Мишкиному возвращению. Но сразу на стол поставить не решилась, не без оснований опасаясь моей реакции. А теперь, вроде бы, сам бог велел.


      Бутылку эту ребята распивали не торопясь, со вкусом. Из Рыжего пулемётной очередью сыпались анекдоты и шутки. Он всегда был записным шутником и зубоскалом. И тетя Нина, и ребята хохотали даже тогда, когда он ничего не говорил, а лишь удивленно приподнимал правую бровь. Где только научился? Я пыталась поддерживать разговор, пыталась участвовать в общем веселье, но каких усилий это стоило! Внутри все дрожало от ничем необъяснимой тревоги. В результате, волнение доконало меня: глаза стали слипаться, голова потихоньку, но неудержимо клонилась к столу. Рыжий первым заметил это и слегка нахмурился, но деликатно промолчал. А через некоторое время и до Олега дошло, что хозяева устали. Только Светка ничего не видела и не слышала, кроме Мишки. Будто впервые встретила.


      - Дорогие гости, а не надоели ли вам хозяева? - заявил Олег, вставая из-за стола, - Пойдем-ка, сеструха, домой. Успеем еще наговориться. Давай, Миха, собирайся.


      Рыжий удивленно глянул на него, потом на меня, но опять никак не проявил своих чувств. Ну! Будет мне теперь на орехи!


      - Пойдемте, ребята. И впрямь, спать пора. С удовольствием вас провожу, особенно Светика.


      Он шагнул в коридор и снял с вешалки теткину телогрейку. Зачем, спрашивается? Она ему разве что на нос налезет.


      - А форма? - Светка показала на стул.


      - А что ей сделается? - не поняла тетя Нина. - Пусть тут пока повисит.


      Рыжий вернулся в комнату, взял со стола сигареты и спички, заговорщически подмигнул тетке и вышел вслед за ребятами.


      - Ну, чего расселась, шалава? - ругнулась на меня тетя Нина. - Убираться-то кто будет?


      Мишки не было очень долго. Мы успели все убрать, нагреть воды и помыть посуду. Часы показывали половину второго ночи, а его все еще где-то черти носили. Тогда я решила ложиться спать и больше этого нахала не караулить. Пусть Рыжий хоть всю ночь напролёт Светку провожает, галантность демонстрирует.


      - Дождись мужика-то! - укоризненно качала головой тетка.


      Но я уже просто спала на ходу, как лошадь. Взяла Мишкин чемодан и отволокла к себе в комнату. Разобрала постель. Надела ночную рубашку и заглянула в зеркало. Однако ничего, кроме злой, сонной физиономии, не увидела. Может, и к лучшему, что его еще нет? По крайней мере, сегодня объясняться не придется.


      - Ты абсолютно уверена, что хочешь спать?


      Вопрос этот прозвучал столь неожиданно, что произвел эффект разорвавшейся за моей спиной бомбы. Черт! Надо было мне дверь захлопнуть. А еще лучше, закрыть на задвижку. Пришлось повернуться к двери и продрать глаза.


      Мишка стоял на пороге, прислонившись к дверному косяку, и насмешливо меня разглядывал. И голос был насмешливым, что совершенно противоречило чему-то, таившемуся в глубине его глаз. Непонятно, сплю я уже или действительно у него во взгляде нечто недоброе?


      - Любопытно узнать, кстати... просвети дурака, для чего тебе понадобилась ночная рубашка?


      Я и забыла, что он не переносит ночнушки, совершенно отвыкла от него за два года. Он в моем сознании практически мифологизировался, превратившись в довольно туманную легенду. А теперь он здесь, рядом. И мне страшно. Страшнее, чем в первый раз.


      - Давай, давай, снимай свою тряпку! - негромко скомандовал Рыжий.


      - Свет погаси! - смиряясь с неизбежным, попросила я.


      Он ухмыльнулся и лениво протянул руку к выключателю. Позер несчастный!


      - Окно закрой, Миш. К ночи прохладно стало, - придумать задержку качественнее не получилось. Да не все ли равно? Лишь бы еще потянуть время. Просто мне страшно. Страшно мне.


      - Зря беспокоишься! - Рыжий даже головы к окну не повернул. - Сейчас тебе так жарко будет - небо в алмазах увидишь!


      И щелкнул выключателем.


      Мои глаза постепенно привыкали к темноте. Он все еще стоял у двери.


      - Ну? Ты сама разденешься или мне помочь?


      - Тише! Тетя Нина услышит!


      - А чего нам стыдиться? Любить друг друга - это преступление? Или мы не имеем права?


      Хлопнула дверь. Наконец-то догадался закрыть. Если тетка слышала наш разговор, она завтра меня с грязью смешает.


      Рыжий неторопливо затворил окно, задернул шторки, подошел к кровати и сел. Пружины под ним жалобно звякнули. Черт! Интересно, сколько в нем теперь килограммов? Громадина какая-то, а не человек.


      - Ну? Чего ты ждешь? - недовольно поинтересовался он и тихо приказал, - Иди сюда!


      Я собрала остатки своего мужества и шагнула к нему. Огромные ручищи схватили меня за бока. Тонкая сорочка полетела на пол. Я невольно поежилась.


      - Холодно? - странным голосом поинтересовался Рыжий.


      Ответить не успела. Да и не требовалось больше ответа. И ничего уже не требовалось. Давно забытое ощущение безжалостной цунами захватило меня. Она накатилась, захлестнула. Меня колотило и швыряло. Но в какой-то момент душа взлетела в такую звездную высь, что весь реальный мир ушел в совершеннейшее небытие.


      - Ты такая красивая. Я там совсем забыл, какая ты красивая, - скорее самому себе тихо говорил Мишка.


      Моя голова лежала у него на плече. Господи! Как спокойно!


      - Для тебя это так важно, красивая я или нет?


      - В том-то и дело, что совершенно не важно. Но неужели же я совсем забыл, как ты выглядишь? Да, нет, я помнил. Я все время помнил. Я и фотографию твою в нагрудном кармане носил, чтобы всегда под рукой была. А вот сегодня... Ты из сеней выскочила... Я сразу и не врубился, что это ты... Только, может, через минуту узнал.


      - Серьезно? Вот я еще не видела, кто это тетку обнимает, а сразу поняла, что - ты.


      - Ну и как я тебе? Понравился?


      - Дурачина!


      Он рассмеялся и крепко прижал меня к потному боку.


      - Ой, Миш! Больно! Раздавишь, медведь!


      - Ничего, - отозвался мой суженый, - Медведи любят крепче!


      - Хорошо! Хорошо! Пусть - крепче. Только ребра зачем ломать?


      - Где это я тебе ребро сломал? Ну-ка, дай, посмотрю...


      Я извивалась и верещала, а он бессовестно зажимал мне рот своей лапищей.


      - Тетку разбудишь, хулиганка! И ведь выпила всего одну стопку, а устроила целый пьяный дебош!


      - Ты, получается, считал, сколько я выпила? Ой, не надо! Не щекочи! Ой! Я щекотки боюсь!


      - А кто тебя щекочет? - удивлялся он, - Я сломанное ребро исследую!


      - Ты еще не забыла, что я неплохой врач? - съехидничал он, когда возня закончилась и мне была предоставлена возможность отдышаться.


      - Разве ты дашь забыть?! С тобой вообще не соскучишься!


      - А без меня? - вдруг очень тихо и серьезно спросил Рыжий.


      Что я могла ему ответить? Что у меня сквозняки в голове гуляют? Что кроме него есть еще целый огромный мир? И не только это. Могла сказать, что нужен целый огромный мир - заполнить ту пустоту, которая возникает, когда его нет рядом. Но я ничего не сказала. Уткнулась ему в плечо носом и заревела.


      - Ох, и любишь же ты, Алька, поплакать! - заметил он, гладя меня по голове.


      Потом мы долго молчали. Очень долго. И сон никак не приходил. Вот ведь подлость! То спать хочется - сил нет, то никак не заснешь.


      - Послушай, Аль! - шевельнулся Мишка. - Почему Светка с Олегом ничего не знают? Ты что, им не сказала?


      - О чем? - я сделала вид, будто не понимаю.


      - О нас, конечно.


      - Почему не сказала? Сказала.


      Минуты три он ждал. Потом не выдержал.


      - Молчишь?


      - Не мешай! Я подсчитываю, сколько раз я им об этом говорила.


      - И что?


      - И ничего. Они не верят. Думают - это шутки у меня такие дурацкие.


      - Олег тоже не верит?


      Ну вот! Вот оно! Началось. Я так и знала, у нас без разборок не обойдется. Теперь будь начеку. Самое страшное, что никогда не угадаешь, как он себя поведет. Может расхохотаться. Может морально уничтожить. Лучший вариант - оскорбленное молчание. Чаще же всего - дикое бешенство. Ну, пусть! Лучше раньше, чем позже. Лучше правда, чем полуправда.


      - Олег считает: у него есть все основания соперничать с тобой.


      - А они у него есть?


      - Миша!!!


      - Что, Миша?! Что, Миша?! Вон он как сегодня к тебе завалился: без приглашения, без стука. Как к себе!


      - Он, между прочим, не один завалился. Он со Светкой завалился.


      - Угу! Под прикрытием!


      - Ты ревнуешь? - осторожненько прощупала я почву.


      - Была нужда! - презрительно процедил он.


      - Ну, раз не ревнуешь, тогда я дальше расскажу...


      - Что же это, интересно?


      Ему, видите ли, интересно! А каким тоном-то говорит! Мерзавец! Ему мало знать, что его ждали! Ему подавай собачью верность!


      - Они со Светкой полтора года ко мне заваливались, как ты изволил выразиться.


      - А вот это ты врешь! - Рыжий вытянул из-под меня свою руку и даже немного отодвинулся. - Назло мне врешь! Олег только на месяц раньше меня из армии вернулся.


      - Да он в городе служил. При штабе. Каждую субботу увольнительную на двое суток получал.


      - Ну и иди к своему Олегу! - Рыжий был неожиданно спокоен.


      Мне стало весело. Хорошо вот так лежать, смотреть в темноту и улыбаться. Не взбесился, не надумал скандалить. Изменила его армия. Сильный толчок в плечо даже ошеломил. Я наполовину свалилась с кровати.


      - Ты что, сдурел?


      - Было же сказано: иди к своему Олегу! Иди, любимая, иди!


      - Между прочим, это моя комната! - огрызнулась я, - И моя кровать!


      - Сказано: уходи!


      О, господи! Да он просто в бешенстве. Сам от злости трясется, и кровать под ним ходуном ходит. Ну, вот тебе и правда! Для чего сказала? Накликала беду и только. Знала же, чем это кончится. Он и раньше мне по ночам допросы устраивал. Подзабыла об этом за два года, что ли? Как я боялась таких разговоров! До истерики! Старалась малейшего повода не давать, по струночке у Мишки вышагивала. Но теперь меня словно муха какая укусила. Ведь едва вернулся. Столько не виделись. Мог бы и подождать, потерпеть недельку. Я ему не собственность! И не шлюха! Сколько можно! Хватит! Хочешь скандала? Будет тебе скандал!


      Кубарем скатилась с кровати, куда опять успела залезть. Кое-как в темноте нашла халат. Надела его. И, сцепив зубы, пошла к двери, на ходу застегивая пуговицы. Взялась за ручку двери. Но открыть дверь не успела. Рыжий навалился на меня сзади всем своим многотонным телом.


      - И куда же ты так резво побежала?


      - Куда ты приказал, туда и побежала!


      Не буду с ним ночевать, лучше в сенях посижу. Ему дозволено было Светку в первый же день полтора часа провожать. Прошли те времена, когда моего сопротивления хватало ровно на полминуты. Я выросла. И желаю, чтобы меня не только хотели, но и любили. А любовь предполагает уважение.


      Рыжему пришлось изрядно попотеть. В ход у меня пошло все: локти, колени, голова, зубы и даже ногти.


      - Да уймись же ты, в самом деле, чертова баба! Смотри - всего искусала, - кряхтел Рыжий. Он крепко спеленал меня руками, помогая себе одной ногой, на второй утвердился прочно, не шатался. Я сдула со лба влажную прядь, немного отдышалась и сказала:


      - Пусти, Рыжий! Иначе еще больше искусаю.


      - Куда?


      - Что?


      - Куда отпустить-то, спрашиваю?


      - К Олегу!


      - К Олегу? - с неискренним сочувствием переспросил Мишка и сразу же добавил, - Еще чего?! Помечтай немного.


      И опять ему пришлось использовать грубую мужскую силу. Наступил момент, когда до Рыжего все-таки дошло, что борьбу эту я веду совершенно серьезно. Вот тут-то мне пришлось действительно туго. И, если лёгкая затрещина не совсем охладила мой пыл, то увесистый шлепок под зад заставил на минуту притихнуть. Этого оказалось вполне достаточно. Мишка перекинул меня через плечо, подержал немного вниз головой и бросил на кровать, как мешок с картошкой. Я бы, наверное, успела скатиться с кровати, но он молниеносно шлепнулся рядом. Одну руку быстро просунул мне под спину, другой придавил грудь. Я закрыла глаза и закусила нижнюю губу. Это для того, чтобы не сказать ему ни единого слова. Даже если очень захочется. Тем более, если захочется.


      - Повоевали и баста! - переводя дух проговорил Мишка. - Что еще за бунт?!


      Молчать, конечно, трудно. Очень трудно. Так и подмывало сказать ему что-нибудь злое и обидное.


      - Запомни! - Мишка, не торопясь, подбирал слова, словно гвозди в гроб заколачивал, - Ты - моя женщина! Не Олега! Не соседа! Не кого-то еще! Ты - моя женщина! Какие бы ссоры у нас с тобой не случались. Это на всю жизнь, Аля. В армии это стало ясно, как божий день. И не бунтуй. Ничего не получится.


      Я все еще цепляла зубами нижнюю губу.


      - Молчишь... - он усмехнулся. - Обиделась... Ну, и молчи себе на здоровье. Я отлично знаю, да ты и сама знаешь не хуже: стоит мне до тебя дотронуться и все... сопротивляться ты больше не в состоянии - готово - моя...


      О! Только не это! Можно молчать столетие, но сдаться без боя от одного его нежного прикосновения к плечу. Только не это! И ведь как он меня знает, гад! Кишками что ли чувствует?


      - Хватит дуться, Алька! Я два года ждал. Ты и представить себе не можешь, что это значит - такому мужику, как я, два года без твоей ласки.


      - А я не ждала, да?


      Ну, вот, пожалуйста! Сорвалась. Язык мне надо вырвать. Голову - открутить.


      - А ты ждала? - Мишка поторопился воспользоваться моей оплошностью.


      - А как ты думаешь? - обида все еще застилала мне глаза.


      Он провел рукой по моей груди:


      - Опять на тебе одежда?


      Ну, вот и поговори с ним, когда у него одно на уме.


      - Миш, ты все сказал?


      - Угу...


      - Теперь я скажу... И, пожалуйста, не перебивай.


      - Заметано, - Мишка поднял с пола одеяло и стал расправлять его на кровати.


      - Погоди ты с одеялом. Давай, сначала о нас... Если бы мне хотелось быть с Олегом, я была бы с ним. С ним, а не с тобой. Это понятно? Без тебя тут целых два года гуляй - не хочу. Я сидела дома и ждала. Носа никуда не высовывала. Если ко мне кто-то заходил, то исключительно по-дружески.


      - Это Олег-то по-дружески?


      - Говорить он мог, что угодно. Вел же себя очень сдержанно. И не моя вина, если он мне не верил.


      - Документ бы ему показала!


      - И осталась совсем одна? Ты же всех моих друзей разогнал. Олег со Светкой еще как мою жизнь скрашивали. Они и твои друзья, между прочим.


      - Написать, между прочим, было не трудно.


      - Зачем? Чтобы ты психовал? И ты сам должен понимать, Олегу давно надеяться не на что.


      Рыжий сидел на кровати, подтянув колени к подбородку и обняв их руками. Молчал. И я молчала.


      - Знаешь, Аль, я не дурак. Так к тебе спешил... Летел, сломя голову. С матерью чаю не выпил, не посидел у неё, торопился. Думал, только вдвоем будем. А тут, на тебе!


      - Да я их сегодня и не ждала. Они должны были только завтра вернуться. И чего тебе с ума сходить? Ты теперь здесь. Все под надзором.


      - Тогда не обессудь... Тянуть резину не буду. Сам с ним поговорю.


      - Это ваше с ним дело. Кстати, заодно уж и со Светкой разберись.


      - А что Светик?


      - Ты ничего не заметил? Или притворяешься?


      - Я - мужик. Мне можно.


      - Чего? Чего? Тебе, значит, можно, мне...


      Договорить не удалось. Рот мой вдруг оказался занят очень важным делом.


* * *


      Что-то мокрое и холодное коснулось моих пяток. Вот мерзость-то. Так спать хочется.


      - Вставай, любимая. Солнце уже высоко.


      Сил хватило открыть только левый глаз. И то - с трудом. Мишка стоял у кровати в одних трусах и с полотенцем на шее. Волосы, лицо и грудь были мокрыми. Руки тоже. Умывался и не вытерся.


      - Вставай! - он снова схватился мокрой рукой за мою пятку.


      - Рыжий, отстань... Дай поспать-то! Заснули черти когда...


      - Тетя Нина на работу уходит. Ругается, что не встаем. Завтрак пропадает.


      - А-а-а... - я зевнула, открыла второй глаз, - Это она просто так. Понимает все прекрасно, просто не может не ругаться - в силу характера.


      За окном послышались голоса. Сон окончательно прошел. Кто это в такую рань? Послушать, что ли?


      - Здравствуй, здравствуй, - это тетка.


      - Мишка у вас?


      Принесла нелегкая. Подождать нельзя было? Мало мне неприятностей...


      - У нас, у нас. Где ему быть-то еще?


      - А где он?


      - Да ты Альке в окошко постучи, - хитро посоветовала Олегу тетка.


      Вот мудрит! Ей и разбудить нас неймется и, вроде, не положено. Пусть Олег будит, а она, дескать, здесь не при чем. Политика! Но Олег-то! Неужели постучит? Вот номер будет!


      Мишка подошел к окну и стоял, прислушиваясь к разговору. На его роже блуждала вредная усмешка. Раздался негромкий стук в стекло. Рыжий раздвинул шторки. Всмотрелся в Олега. Кивнул ему. И распахнул настежь окно. Вот ведь актер. И не подумаешь, что он знал о раннем госте.


      Олег заглянул в комнату и ошарашено уставился на Мишку. Я лежала и благоразумно притворялась спящей, разглядывая их обоих сквозь ресницы. Из нас с Рыжим получился неплохой дуэт обманщиков. Мишка снял полотенце с шеи.


      - Привет, Олежка!


      И только тут якобы вспомнил, что не одет, стоит босиком и в одних трусах. Мерзавец. Ай, какой великолепный мерзавец.


      - Алька, что, спит? - настороженно спросил Олег.


      - Угу. Подожди, я к тебе сейчас выйду, - Мишка быстро провел полотенцем по груди и плечам, промокая капельки воды, и перекинул свои длинные, крепкие ноги через подоконник.


      Куда он, черт рыжий? Куда же он, черт рыжий, полез прямо через клумбу? Цветы-то, цветы! Тетка голову с нас снимет.


      Они остановились так, что мне и видно, и слышно их было отлично. У Рыжего всегда все продумано.


      - Сволочь ты, Миха! - враждебно-неодобрительно начал Олег.


      - А что случилось? - прикинулся дурачком Рыжий. Прикидываться дураком являлось его хобби.


      - Ты ночевал здесь?


      - А где мне ночевать прикажешь?


      - У себя!


      - Ты же знаешь, бабка умерла. И дом, между прочим, заколочен. Вообще, - он махнул рукой в сторону окна, - Здесь мне лучше.


      Зачем он так? Это уже слишком.


      Олег побледнел, стиснул зубы и сжал кулаки.


      - Скажи честно, ты спал с ней?


      - С кем? - Рыжий округлил глаза.


      - С Алькой! Если "да" - я тебе морду сворочу!


      - Какие мы смелые! - Мишка поиграл бицепсами, - Думаешь, справишься?


      - Я тебя убью, гад! - сквозь зубы процедил Олег.


      Тут, видимо, Рыжему надоело собственное притворство. Даже мне было хорошо видно, как заледенели у него глаза.


      - С каких это пор мужик не имеет права спать со своей женой?


      - Ладно тебе, дуру гнать! Не успел вернуться, уж Алькины дурацкие шуточки подхватил.


      - Шуточки?! - Мишка зло сплюнул. - Ну-ка, подожди здесь.


      И пошел к окну.


      - Сбегаешь? - крикнул ему вдогонку Олег.


      Рыжий влез в комнату через окно и деловито осведомился:


      - Алька! У тебя паспорт здесь или в городе?


      - Здесь, - я села на кровати, прикрываясь одеялом, - В синей сумке.


      - А сумка где?


      - Да вон, на гвоздике висит.


      Олег наблюдал за нами через окно. Вид у него был!


      Мишка обшарил сумку, вытащил мой паспорт и опять через окно, прямо по цветам, зараза, направился к Олегу.


      - Ты мою фамилию не забыл? - насмешливо поинтересовался у Олега.


      - Вроде, нет... Ну, Кузнецов...


      - Тогда читай, что здесь написано, - Рыжий протянул ему паспорт, не выпуская из рук, - Читать умеешь? Кузнецова Александра Владимировна. Теперь посмотри на страничку под номером девять.


      Олег взял паспорт.


      - Читай вслух, чтобы я слышал, - жестко потребовал Мишка.


      Олег прочел:


      - Отдел ЗАГС Свердловского района...


      - Дальше, дальше, - нетерпеливо перебил Мишка.


      - Шестнадцатого ноября тысяча девятьсот семьдесят четвертого года зарегистрирован брак с гражданином Кузнецовым Михаилом Анатольевичем тысяча девятьсот пятьдесят пятого года рождения...


      - Ну? - Мишка презрительно сощурился.


      - Ничего не понимаю, - растеряно взглянул на него Олег, - Значит, это правда? Но когда?


      - Там написано.


      Олег выглядел в этот момент таким жалким и потерянным, что у меня сжалось сердце. И почему я сама не показала ему свой паспорт? Или свидетельство о браке? Еще тогда, когда разговор об этом зашел в первый раз? По крайней мере, вышло бы не так жестоко. Вот перед кем я действительно виновата, так это перед Олегом. А, впрочем, чего уж там...


      Невольно вспомнились события трехлетней давности. Подслушанный ночью разговор. Неужели же было? Рыжий с Олегом о чем-то мирно разговаривают. Слава богу, не подрались. А могли. Мишке свою энергию девать некуда.


      Тогда, три года назад, Рыжий развил такую бурную деятельность, мы с отцом диву давались. Он не мог просто так жить со мной. Ему надо было уйти в армию женатым. Я и охнуть не успела, как он все устроил. В какой-то женской консультации добыл нужную справку. Сам разбирался с комиссией в Райсовете. Через месяц после его рождения из струй дождя у меня на пороге мы расписались. Отец был категорически против, но Рыжий и его сумел охмурить. Потом-то я узнала, что Мишкины родители - номенклатура высокого ранга. Выходит, устроить нашу свадьбу Рыжему оказалось не так-то и сложно. Но зато со своими родителями отношения он испортил окончательно. Там и без того имелись давние и серьезные разногласия. Вместо отдыха на югах или госдаче он мотался к бабке, которой его предки стыдились. Сам выбрал себе институт и поступил без блата. Сам захотел идти в армию, военная кафедра медицинского его не устраивала. Надо настоящих трудностей хлебнуть на всю катушку. А теперь еще и женился так рано и неизвестно на ком. Его мать разговаривала со мной сквозь зубы. Отец - вообще не разговаривал. Их возмущение меня не трогало. У них подрастал еще младший сын - свет в окошке. Полная противоположность Рыжему. Оправдывал все надежды родителей. Я его так никогда и не увидела. Во-первых, он готовился к институту. Всякие там курсы, языки. Во-вторых, он брата считал паршивой овцой и встречаться не хотел сам. Это меня вообще не заботило. Существовала куча других проблем. Например, со школой. Его родители заехали к нам в день свадьбы минут на десять - поздравить. Они разговаривали с Мишкой и с моим отцом. Тетю Нину откровенно игнорировали, - "Деревня!" Рыжего их визит оскорбил несказанно. Он переехал к нам и с родителями почти не общался. Да и некогда было. Днем - в институте, вечером подрабатывал на "скорой". Правда, его мамочка немного сменила гнев на милость перед самой армией. Но мы с ней общались только по телефону и, как дипломаты на переговорах о разоружении. В конце мая Рыжий ушел в армию. Почти одновременно с Олегом. Но Олег успел закончить техникум, а Мишка только три курса Медицинского... Те полгода отсрочки, которые предоставил ему военкомат в связи с женитьбой, потратились на разные глупости. Например, чтобы в школе не узнали о моем замужестве. Исключили бы сразу. А Рыжий хотел видеть у меня полноценный аттестат зрелости - не из вечерней школы. И, разумеется, студенческий билет. Столько притворяться и врать мне еще никогда не приходилось. С Рыжим тоже оказалось трудно. Он всегда все про меня знал: где была? что делала? с кем трепалась у магазина? По ночам он устраивал дикие сцены ревности. Если бы он действительно был Отелло. Нет же. Просто собственником. И не стеснялся этого. Я жила, как на вулкане, и всего боялась: не узнали бы в школе; не увидел бы меня Рыжий с кем-нибудь из знакомых парней; не забеременеть бы ненароком; и много-много других "не". Спокойно вздохнуть удалось только, когда Рыжий ушел в армию, а я благополучно закончила школу и успела поменять паспорт, чтобы вовремя подать документы в институт. И, конечно же, поступить. Попробуй я провалиться на экзаменах! Мишка был способен даже дезертировать из части, чтобы разобраться со мной по-свойски. Иногда я жалела, что мы с ним поженились. Прежней простоты в отношениях уже не наблюдалось. Одни сложности. Он сходил с ума. Но из-за чего? Из-за женщины, а не человека. За зиму я это сумела понять. А когда осталась одна, засомневалась, нужно ли ему от меня еще чего-нибудь, кроме постели? И твердого положения в обществе? Правда, письма ему писались легко. А его ответы на мятых, обгрызенных клочках грели сердце. Но ведь для любви этого мало?! Нужно что-то еще... И вот теперь он вернулся. И опять живи, как на вулкане. Рыжий ведь не человек, гейзер натуральный. Так и фонтанирует кипятком. Слишком любит трудности, и они, как справедливо однажды заметил Олег, отвечают ему взаимностью. Может, он потому и женился, что к этому была куча препятствий? Наверное, так и есть... Другого объяснения у меня не находится.


      - Алька! - оборвал мои воспоминания Рыжий, - Разогрей завтрак. Мы с Олегом сейчас вернемся.


      - Ты куда? - я чуть не спрыгнула с кровати.


      - К Толику зайдем и к Петьке, и вернемся. Кинь мне джинсы с футболкой.


      Я взяла его шмотки, свернула в тугой колобок и мстительно швырнула в окно, стремясь попасть ими Рыжему если не в глаз, то хотя бы в лоб.


      - Можно без демонстраций? - укоризненно заметил Мишка, разворачивая джинсы.


      Он неторопливо оделся и потянулся так, что хрустнули косточки. До чего же он хорош, зараза! Мускулистое, крепкое тело - молодое, сильное, здоровое. И эти небесной голубизны глаза. И умилительный рыжеватый хохолок на макушке.


      Я глазела на него из окна. Хотелось вздохнуть. Не красавец, конечно, но что-то в нем такое есть - большее, чем красота. Какая-то невероятная притягательность. Вполне можно понять всех его баб - прошлых и будущих. Вот Олег красив. Действительно красив - любой скажет. Глаза, как на иконе. В остальном - этакий полувосточный тип мужчины: гибкость, сухощавость, ладность. И загадочность. Умение держаться немного замкнуто. Но от него не тянет теплом. К нему не хочется прижаться. Не хочется любоваться свободой красивых и точных движений.


      Мишка опять оказался у окна:


      - Аль, дай червонец.


      - Это еще зачем?


      - Значит, нужно!


      - А если у меня нет? На что потом жить будем?


      - Хватит жилить... Найдем потом где-нибудь.


      Пришлось лезть в сумку.


      - Ты, давай, разберись на кухне. Собери пожрать что-нибудь. Мы скоро...


      - Да ты вчера все съел!


      Но он уже не слушал меня. Они с Олегом уходили. Какие там Толик с Петькой?! В магазин, конечно. К ребятам - потом. Интересно, сколько человек он притащит с собой к завтраку? Меня за подобные выходки тетка убила бы. Ему все прощает. Наверняка, она в курсе. Тетя Нина его любит. Зовет исключительно Мишенькой, лапушкой, голубчиком. И Рыжий ее любит. Тетка была рада, что мы поженились. Хотя раньше и говорить о ранних браках не хотела, считая их непростительной дурью и глупостью.


      Ладно, достаточно прохлаждаться. Сейчас сюда взвод мужиков притопает. Надо знать Мишку. Это провожали его тихо. А встретить изволь так, чтобы знакомые неделю не просыхали.


* * *


      Нажрался, как свинья, и спит. Прямо в комнате, на диване. Хорошо еще, по натуре не алкоголик. Обычно меру знает.


      Убраться до прихода тетки все же удалось. Прекрасный солнечный день ушел бог знает на что - на обслуживание стада пьяных парней, возомнивших себя мужиками. Успевала только пепельницы очищать, да еду таскать подносами, как официантка. Правда, чего греха таить, Олег, пока еще все были относительно трезвыми, встал, заложил нас с Рыжим почтенному ареопагу и предложил выпить за молодоженов.


      - Хороши молодожены! - возмутился Мишка, - Три года стажа.


      Но его слушать не стали, а закричали "горько" и заставили нас целоваться. Потом разговор опять потихоньку съехал на армейские будни, мне удалось беспрепятственно вылезти из-за стола и укрыться на кухне.


      В три часа за Олегом пришла Светка. Мы с ней с трудом разогнали пьяных парней по домам, уложили Мишку на диван, помыли посуду. И спрятались за поленницу - перекурить.


      Светка уже поняла из пьяной болтовни брата про действительное изменение нашего с Рыжим статуса. И теперь жаждала подробностей. Пришлось рассказывать. Одной сигареты не хватило, я стащила у Рыжего еще парочку. Интересно бы угадать, что случится, если Рыжий узнает?


      - Ну, и как тебе замужем? - Светка сделала глубокую затяжку.


      Вообще-то, мы с ней скорее баловались, чем курили.


      - Не поймешь, - я тоже затянулась, - То вроде ничего, то - сплошные неприятности.


      - Ты его любишь? - она внимательно посмотрела на меня. Я неопределенно пожала плечами.


      Любишь! Не любишь! Всем все надо знать. Всем надо залезть к тебе в душу. А если я и сама толком не знаю? Или знаю? Но не хочу сама себе признаться? Перед Светкой настежь распахиваться тем более не собираюсь.


      - Ты же Олега любила!


      - Больно я нужна была твоему Олегу!


      - Не ври пожалуйста. Ты ему всегда была нужна.


      Много ты знаешь! Слышала бы ты, Светик, своего брата тогда, ночью! Он ведь предполагал искать самую лучшую, я не проходила по данной категории.


      - Да, нужна! Он слишком хорошо скрывал это.


      - Сволочь, ты, Алька! К Олегу - задницей... Мишку у меня увела...


      Я не обиделась на Светку. Она бы меня обязательно поняла, приведи судьба побывать в моей шкуре. Всегда со стороны любые трудности кажутся простыми и лёгкими, пока тебя лично не коснулось.


      - Никто его не уводил! Это он меня за шкирку взял.


      - Что ж не сопротивлялась? Ты ж брыкучая.


      - Попробуй, посопротивляйся! Иной раз не знаешь, как с ним и говорить-то. Он ведь сам за других все решает. И делает все за других. Не спрашивает.


      - Ну, если он тебя так терроризирует, - разводись! - улыбнулась Светка, ковыряя землю прутиком, - А я подсуечусь. Теряться не буду. Мне нравится, когда за меня решают.


      - Разводись! - передразнила я. - От него ведь и в землю не закопаешься. И потом, днем - сложности, я дергаюсь, нервничаю, а ночью он обнимет - сразу все просто становится.


      Зачем я это ей рассказываю? Наверное, поделиться не с кем. Вот, тоже, нашла с кем делиться. Мои откровения против меня потом и обернутся, или я Светку не знаю, подругу свою заклятую.


      - Слушай, как он в постели?


      - Откуда я знаю? - щеки у меня густо покраснели, - Сравнивать не с чем.


      - Все же?


      Хочется правды? Вот возьму и скажу. Что будешь делать? Удавишься?


      - Дух захватывает, - усмешка получилась откровенной, - Про все забываю.


      - Счастливая! - Светка затушила сигарету о землю и швырнула окурок в кусты. Встала, поправила волосы. Красивая. На пантеру неуловимо смахивает.


      - Куда уж счастливей, - я тоже встала, - Пойдем. Ужин пора готовить. Как тетка говорит, мне еще мужика кормить.


      Светка легко вздохнула, хихикнула и заявила:


      - Альк, ты не обижайся. Но я тебя предупреждаю. Я все сделаю, чтобы его увести. Слышишь? Все.


      Спокойно так сказала, с улыбочкой. Подруженька моя единственная. Можно подумать, она для меня Америку открыла.


      - Давай, - согласилась я, - Твори! Дерзай! Пробуй!


      Светка махнула мне рукой, заговорщически подмигнула и поплыла к калитке. Красивая. Уверенная. Спокойная.


      Я вздохнула, сорвала листик черной смородины, пожевала его немного и пошла на кухню - колдовать над ужином. После кулинарных экзерсисов решила разбудить Рыжего.


      Мишка, оказывается, проснулся и сидел на диване, смешно крутя головой. Опухший, сонный. Волосы всклокочены. Ну и видик!


      - Где была? - поинтересовался он.


      Ага! Сейчас! Так я тебе и сказала! Держи карман шире! Узнаешь, с каким вдохновением я над плитой зависала, толстенной цепью к той самой плите прикуешь.


      - Со Светкой болтали.


      - О чем?


      Спрашивает только, чтобы что-то спросить. Обычный тренинг языка и гортани. Больно ему интересны мои дела.


      - Светка у меня мужа выпрашивала.


      - Твоего? Или вообще?


      - Моего.


      - Ну, и как? Выклянчила?


      - Да, я, может, и с удовольствием. Он - такой алкоголик. Но вдруг ты - против?


      - Еще как против! - он поймал меня за руку, подтянул к себе и повалил на диван.


      Уже среди бела дня пристает. Чумовой. Сейчас придет тетка и наткнется... Могу себе представить, что будет! Конец света в одной, отдельно взятой избе. Причём Мишка точно целехоньким останется.


      - Рыжий! От пьяных дети уродами рождаются.


      - Да? - он почесал за ухом, - Тогда пошли гулять. Я трезветь буду.


      - А ужин?


      - Господи! Я сутки подряд ем без остановки. Разгрузочный вечер мне не повредит.


      - А я?


      - А ты должна быть сыта моей любовью.


      Попробовала бы я сообщить ему, что сыта его любовью! Меня бы стерли в порошок. Ну, что с ним делать? Гулять. Деваться некуда. Однако, чур, не по деревне. Любопытством замучают.


      Только вышли за околицу, он увидел свежие копны сена в поле.


      - Пошли на сено, - дернул меня за руку.


      - Очумел? Время - шесть. Народ кругом. Что о нас подумают?


      - Да просто посидим в сене. Я уже и забыл, как оно пахнет, - и он потащил меня к самой дальней копне, почти к опушке леса.


      Мы добежали и плюхнулись с разбегу. Мишка тут же раскинул руки и опрокинулся на спину.


      - Ох, хорошо. Чего-то только не хватает...


      - Знаю я, чего тебе не хватает, - порылась в сене, вытащила травинку подлиннее и посвежее, сунула ему в зубы. Помнила, как он всегда раньше любил разную "зелепуху" в рот тащить.


      - А ведь точно, - хмыкнул Рыжий, - Именно этого и не хватало. Теперь все. Лежим и слушаем природу.


      Он закрыл глаза. Я прилегла рядом. Вечер был тихий и ласковый. В верхушках деревьев в лесу еще посвистывали птицы. Иногда налетал теплый ветерок. Одуряющее пахло свежим сеном. От опушки тянуло вечерней сыростью. Немного мешали комары. Я скосила глаз на Рыжего. Лежит тихо. Может, он и слушает природу, а у меня не получается. Вспомнился тот день, когда я ревела в кустах на опушке. Где-то здесь, кстати, шагах в пятидесяти от копны... Какая вкусная тогда продавалась колбаса. Докторская. Теперь такую не купишь. Теперь вообще с колбасой трудности. И какой замечательный был у Мишки мотоцикл. А, собственно, почему был? Он преспокойненько стоит у тетки в хлеву, за стойлом, распространяет вокруг себя омерзительный запах машинного масла. От этого запаха Милка меньше молока стала давать. Чудно! Мишка даже не вспомнил о своей "Яве" ни разу за прошедшие сутки. А ведь тогда он почти не слезал с нее. И футболки он тогда любил белые. Как хорошо васильки оттеняли его глаза. Я была в тот день счастлива? Какая странная мысль! И с удивлением поняла: да. Очень счастлива. Надо же, вот только когда сама себе созналась. Интересно, как тогда наши сыграли с Березовкой и Хлебниковым? С каким счетом?


      - Продули... Три - ноль, - отозвался Мишка.


      - Что?


      - Ну, ты спросила, как наши тогда с Березовкой сыграли? Я тебе отвечаю: продули.


      Это что же? Вслух думать начинаю? Во креза...


      - Как ты догадался, о каком матче идет речь?


      - Да вот думал, думал и ненароком вспомнил один погожий денек, когда вон за тем кустом нашел свою жену сладко похрапывающей. Ты ведь тоже это вспомнила? Да?


      Так я тебе и призналась! Еще чего?! Совсем тогда на шею сядешь и поедешь.


      - Тогда я не была твоей женой. И представить не могла, что когда-нибудь ею буду.


      Мишка повернулся на бок, положил руку под голову и нахально улыбнулся:


      - Это ты. А я знал. Очень даже хорошо все знал. Когда тебя спящей увидел, такой ты показалась беззащитной... маленькой, глупенькой... Ой, ой, не дерись... Полежи спокойно. Дай, закончу свою тронную речь.


      - Чего это тебя понесло?


      - Поговорить захотелось, - хохотнул Рыжий. - Слушай дальше. Посмотрел я на эту соню и понял: быть нам вместе.


      - Я ведь на Олега тогда засматривалась?


      - Подумаешь, Олег... Величина какая! - Мишка мурлыкал, как сытый кот, - Я просто знал, что это - судьба. Мое и все тут.


      - Ну, да, конечно! "Мое - сказал Евгений грозно..."


      - Пушкин тут не при чем. И не хвастайся своими скудными познаниями в литературе. Ты цветы брала? А клубнику? А вишню?


      - Про вишню - вранье. Я вишню теперь не могу. Сроду ее не ела.


      - Может, и не ела, а взять - взяла. Я-то помню. Это ты все забыла. Помнишь, ты меня в овраге за плечо укусила? - он машинально погладил широкой ладонью это место. - Заметь, не по морде дала, укусила. И не обиделась. Ты меня уже тогда любила, Алечка. Только не понимала этого и сопротивлялась. А моей задачей стало твое сопротивление сломить. Пусть даже грубой силой.


      Ну? Я так и предполагала. Сопротивление его подстегивает. Ему препятствия нужны, как спортивному скакуну.


      - Это ты сейчас нарочно все придумал, - надулась я.


      - И вовсе не сейчас, - он притянул меня к себе и чмокнул в висок. - Да я уже тогда все понял, сформулировал и доступными словами сам себе объяснил. Вот ты Рыжиком меня тогда назвала...


      - Ты и это помнишь? - удивилась я.


      - Рыжиком назвала, - повторил Рыжий, - А помнишь, как боялась мне венок надевать? Ведь боялась?! Боялась, а как на меня смотрела? Я готов был тут же тебя на траву и повалить.


      - Что ж не повалил?


      - Спугнуть побоялся...


      - Не строй из себя Дон Жуана!


      - Ну, не Дон Жуан, конечно... Но мужиком я уже был и осознавал это...


      - Кобелем ты был, вот кем.


      - А ты - сопливой пацанкой, маленькой...


      - То-то ты меня так в лесу целовал... Как маленькую!


      - Да я сам обалдел! У меня до тебя баб двести было.


      - Скромненько.


      - Хорошо, не двести. Но двадцать - это точно. И постоянные, и так - на один раз. Но так меня никто не целовал. Аж в пот кинуло.


      - Я тебя целовала?!


      - А кто?


      - Я тебя только попросила. Целовал ты. Я и целоваться не умела.


      - Ничего себе, не умела!


      - Не умела!


      - А теперь научилась?


      - Теперь научилась.


      Ну-ка, покажи!


* * *


      Более сумасшедшего времени, чем следующие две недели, у меня в жизни не приключалось. Спать приходилось урывками. Рыжий был вездесущ. Он залатал крышу и поправил покосившийся забор. Вырезал всю крапиву на задворках, вычистил нужник, скосил траву. И все это - почти не бывая дома. Тетка нарадоваться на него не могла. Я, в отличие от нее, ужасалась. Три раза в день готовить еду, греть воду и мыть посуду. Убираться, стирать, гладить, ходить в магазин. И это надо было делать в промежутках между экскурсиями по друзьям, знакомым и ближайшим окрестностям. Мы таскались по всей округе. Причем пешком. Только раз, в конце июля, поехали на мотоцикле очень далеко - за орехами. Но, естественно, орехов не привезли. Они были незрелыми. Мы пробегали целый день по лесу, доводя до заикания кукушек, швыряясь друг в друга шишками и целуясь при случае. Не то, что я, даже Мишка спал с лица. Только количество бесенят в глазах его неуклонно росло.


      Он изменился. Перестал притворяться полудурком. Если раньше он держался с друзьями на равных, то теперь парни молча признавали его лидерство. Кажется, ему это нравилось. Но специально Рыжий ничего не делал для этого. Все получилось само собой. К тому же, он единственный был женат...


      Олег... Ну, Олег был - само благородство. Никто ни ухом, ни рылом не знал, какие бури бушуют в его душе. Кроме меня и ... Рыжего. Мишке доставляло удовольствие дразнить Олега. Например, обнять меня за плечи у него на глазах или по-хозяйски положить мне на бедро руку. Олежка, чуть заметно морщась, отводил глаза. Его коробила Мишкина простота. А простоты-то и не было. Имело место желание уязвить. Я жалела Олега. Чувствовала себя неловко и не избегала с ним встреч. Иногда мы встречались у колодца, куда оба ходили за водой. Рыжий воду таскал только по утрам. Днем его ищи-свищи, со сворой легавых. Однажды он увидел, как мы с полными ведрами мирно беседовали, никуда не торопясь. Для меня постоять у колодца стало равнозначно отдыху. Как ни странно, Мишка отнесся к моему преступлению спокойно, ничего не сказал. Лишь перестал дергать на прогулки. Пожалел, показалось мне. Светка тоже проявляла сочувствие. Иногда помогала. Но это сочувствие было поперек горла. Она всегда маячила рядом. Всегда веселая, спокойная. Всегда рада мне. ...И Рыжему. Мишке было приятно Светкино общество. И не накокетничался он еще. Я это хорошо понимала, но, тем не менее, схлестывалась с ним из-за Светки каждый день. Он раздражался. Отговаривался тем, что не мешает мне общаться, например, с Олегом. Мы ссорились, и я расстраивалась до слез.


      - Миш, ну, что мы с тобой ссоримся каждый день?


      - Не переживай. Пока миримся - все в порядке, - отшучивался он.


      Мирились мы с ним по ночам. Засыпали перед рассветом. Крепко обнявшись. Увы, утром все начиналось сначала.


      - Нормально с тобой общаться невозможно! - к обеду заводился Рыжий, - Ты совсем не слушаешь!


      - Ерунда. Очень даже слушаю. Просто устала.


      - Вот Светка никогда не устает меня слушать, - цеплялся он.


      - Ну, и катись к своей Светке. Ей не приходится так вкалывать. Ты же ешь, как целое стадо слонов. И кормить тебя надо не один, а три раза в день. И шмотки чистые подавай каждое утро. И чтоб в доме порядок... Я - не Будда. У меня не шесть рук, всего - две.


      - Хочешь, я вообще перестану есть? - вдохновенно говорил он с плотоядным блеском в глазах, - Буду питаться одной любовью!


      - С ума сошел? - по-настоящему пугалась я, - У плиты хоть иногда вздремнуть можно. А в постели разве поспишь?


      Было чего пугаться. Как только за нами закрывалась дверь нашей комнаты, Рыжий превращался в настоящего сексуального террориста. Только ушла куда-то из его ласк нежность. И трепетность...


      - Загнал он тебя совсем, - вздыхала тетя Нина.


      Так, что я искренне обрадовалась, когда у Мишки появилась новая забава. Рыжий в армии пристрастился к волейболу. И теперь всех вокруг приобщал к любимой игре. Парни рядом с футбольным полем расчистили площадку в лесу. Врыли в землю украденные со стройки железные трубы. И скинулись на сетку. Каждый вечер деревня пустела. Молодежь отправлялась на площадку - играть. Все, кроме меня. Я в это самое время становилась к плите. Готовить вечернюю трапезу.


      Рыжий появлялся ближе к ночи, когда совсем уже темнело, и громко требовал:


      - Алька! Есть хочу! Тащи ужин!


      А перед сном он выгуливал меня за околицей, как собачку. Считал падающие звезды и сочинял дурацкие истории. Порой усталость так одолевала меня, что я, как лошадь, спала на ходу. Мне все чаще хотелось побыть одной, немного отдохнуть. И я не возражала, что он по вечерам пропадал на площадке.


      Так бы все и шло своим чередом. Но однажды соседка, Люська Кривая, сливая грязную воду из таза, крикнула мне через забор:


      - Аль! Мужик-то твой где?


      Я как раз собирала падалицу под яблонями. На носу был яблочный Спас. А мы с теткой всегда к Спасу варили варенье из падалицы.


      - В волейбол играет...


      Люська была старше меня лет на пятнадцать, имела троих детей, и раньше ко мне никогда не обращалась. Поэтому я не отреагировала. Все внимание сосредотачивала на фартуке, из которого периодически норовили выскочить яблоки.


      - А ты чего дома сидишь? - снова крикнула Люська.


      Вот неймется-то человеку. В бабы уже записали меня, что ли?


      - Да дел много!


      - Все дела не переделаешь, а мужика потерять можешь...


      - Это как? - я выпрямилась и нечаянно отпустила края фартука. Падалица посыпалась на землю с глухим стуком.


      - Запросто! Подружка уведет, - Люська поставила тазик на землю, подошла к забору и навалилась на него могучей грудью, - Все уже говорят...


      - Давно говорят? - сердце у меня захолонуло. Просто так говорить не будут. Уж это-то я знала.


      - И... хватилась, милая... Почитай, недели три...


      Я повернулась и пошла к дому, на ходу снимая фартук.


      - Ты что брешешь, Люська?! Глаза твои бесстыжие! - возмутилась тетя Нина, которая, оказывается, стояла на крылечке и все слышала.


      - Пес брешет, Нина Санна! А я правду сказала: уведет у нее Светка мужа, - отозвалась Люська, - Вот попомнишь мои слова!


      - Тьфу на тебя! - плюнула в ее сторону тетка.


      Люська покрутила пальцем у виска и отвалилась от забора. Пошла по своим делам, покачивая внушительным задом.


      - Ты не слушай ее, Алечка... Дура она - баба, и слова у нее дурацкие!


      "Алечка" вместо привычной "Александры" насторожило. И голосок у тети Нины что-то слишком жалостливый. Я внимательно посмотрела на тетку, и та вдруг отвела глаза в сторону.


      - Эй, да ты тоже, выходит, знаешь?


      - И не знаю я ничего, и врут все люди, - пробормотала тетя Нина, спасаясь бегством на кухню.


      - Нет, постой, - я успела поймать ее за подол, - Садись и, давай, выкладывай.


      Тетка покорно присела на ступеньку и опять отвела глаза. Теребила край подола, покряхтывала.


      - Ну? Говори! Да говори ты! Не бойся!


      - Ну, провожает он ее каждый день.


      - Это я и без тебя знаю. Что еще?


      - Обнимались они... Люди видели... Ой, Аля, Алечка, ты что? Все мужики - кобели. Мишенька-то у нас еще из лучших. Аля, Аленька, господь с тобой!..


      Но я уже не слушала ее. Я бежала в свою комнату. Сбросила затрапезный халат. Надела новый тренировочный костюм, который год берегла.


      Дорога к лесу почему-то показалась очень длинной. Бежать не хватало сил. Я все больше замедляла шаги. Ну и что я ему скажу? И ей? Да ничего не скажу. Посмотрю на них только.


      Появиться у площадки незамеченной оказалось проще простого. Народ был в таком ажиотаже, что, пройди там колонна танков, никто бы не заметил. Я встала за сосну и принялась глазеть.


      Красивая игра - волейбол. Сильные, гибкие тела. Мощные и быстрые прыжки. Крик, свист, смех.


      Мяч ушел в аут. Светка с Мишкой играли в одной команде. Стояли рядом. И смотрелись красиво. Стало тоскливо... Вероятно, опоздала я порядок наводить. Вот у них смена позиций. Светка на подаче. Взяла мяч. Немного наклонилась вперед. Потом, в невысоком прыжке слегка откинувшись назад, точным движением послала мяч через сетку. Петька Козлов, который стоял в другой команде под сеткой, не рассчитал силы и выпустил из рук мяч. Никто не помог ему. Не успели.


      - Очко! - заревели зрители.


      А Мишка, меняя место, на ходу обнял Светку за плечи и чмокнул в нос. Так, как когда-то чмокал меня и давно уже перестал.


      - Пришла игру посмотреть?


      Я вздрогнула. Рядом стоял Олег.


      - Ага! Посмотреть!


      Он тихо улыбнулся.


      - Ну и как?


      - Красиво, - вздохнула я.


      - Будешь с нами играть?


      - А я не умею. И домой через пять минут надо.


      - Очко! - снова заревели зрители.


      Теперь очко заработал Рыжий. И уже Светка повисла у него на шее. Он обнял ее одной рукой, крутанул в воздухе. Олег перехватил мой взгляд.


      - Иди домой, Аль. Хочешь, провожу?


      - Проводи, - согласилась я, снова взглянув на Светку. Нет, я ей не соперница. Куда мне?! Старый комплекс, оказывается, был жив.


      Олег отошел к другой сосне и вытащил из груды вещей свою любимую черную спецовку. Интересно, сколько лет он ее носит? Лет шесть, не меньше.


      - Олег, ты куда? - окликнул его кто-то из ребят.


      - Я сейчас, - махнул он рукой, - Я сейчас вернусь.


      Мишка, который в тот момент в толпе игроков спорил о нарушении правил и подсуживании с Толиком, исполняющим роль арбитра, кинул на Олега мимолетный незаинтересованный взгляд. Случайно заметил меня... Правая бровь у него удивленно приподнялась. Я вспомнила, как мы хохотали над этой манерой в первый день его возвращения. Раньше у Рыжего такой привычки не было. Впрочем, теперь он мог сколько угодно играть своими бровями. Я не хотела его видеть.


      - Пойдем? - негромко спросил Олег.


      И получил в ответ короткий кивок. Мы не торопясь пошли по направлению к дому. Рыжий, поверх голов, смотрел нам вслед. Глаза заледенели. Но он не подумал нас догонять. Как же? Игра не закончена. И Свету потом надо проводить. Я же его знала, как облупленного. Еще и меня обвинит - с Олегом ушла! Да... дела были невеселые...


      - Ты что молчишь? - спросил Олег.


      - А о чем говорить? - отозвалась я.


      - Конечно. И так все ясно, - он говорил серьезно и не думал смеяться надо мной, - Я не оправдываю Светку. Она ведет себя, как скотина. Но зачем ты себе будешь нервы мотать? У вас и так с Мишкой не семья, а цыганский табор.


      - И что же я должна делать?


      Он положил мне руку на плечо и развернул к себе. Спокойно посмотрел прямо в глаза.


      - Помнишь, я пошутил, мол, вы разведетесь? В каждой шутке есть доля шутки. Разводись!


      - Зачем же тогда было выходить замуж? - мои ноги снова понесли меня к дому. Трудно было смотреть Олегу в глаза. Практически невозможно.


      - Ты ведь назло мне вышла за него? Да? - в этом вопросе не ощущалось назойливости. Только уверенность.


      - Да, нет. Я об этом и не думала. Он все решал за меня. Скомандовал, я подчинилась.


      Говорить Олегу правду не хватало мужества. Да и не к чему ему было знать эту правду, горькую и обидную. Мы уже молча дошли до моей калитки на задворках.


      - Спокойной ночи, Олежка.


      - Аля!


      Пришлось остановиться и повернуться к нему.


      - Если нужно подождать, я подожду. Ты поняла?


      Я все поняла. Это он не понял, что ждать придется очень долго. Вероятно, всю жизнь.


      Щеколда на калитке тихо звякнула.


      - Аль, это ты? - тревожно спросила из сгущавшихся сумерек тетка.


      - Я, теть Нин.


      - Миша с тобой?


      - Нет, играет. Пока, Олег, - протянула ему руку.


      - Ты подумай, - крикнул он мне вслед.


      - Это тебя кто провожал-то? Олег, что ли? - заинтересовалась тетка.


      - Олег.


      - Ох, Алька... Узнает Мишка, голову оторвет.


      - А он знает, - я стояла у поленницы и шарила рукой в дровах. Мы со Светкой купили на двоих пачку "Космоса" и прятали ее там. - Ты иди в дом, теть Нин. Я здесь посижу немного. Одна хочу побыть.


      - Вы поругались? - окончательно расстроилась тетка.


      - Как ни странно, нет. Не успели еще. Только будем. Ты иди, иди.


      Она ушла в дом, а я села за поленницей на обломок старого чурбака и достала сигарету. Вечернее небо с одного края отливало зеленью, с другого быстро унизывалось звёздами. Оно навевало покой, отгоняя злые мысли. Смотреть на него и ничего другого не видеть, ни о чём гадком не думать, не испытывать оглушающей боли. Одной сигареты показалось мало. Докурила и вытащила еще одну. Затошнило. И крепко. Но с третьей сигаретой тошнота прошла. Теперь не мешало бы и выпить, чтобы окончательно притупить эту боль проклятую.


      - Аль, - послышалось от крыльца, - Миша вернулся. Иди в дом.


      Да пошли вы! Вместо ответа закурила четвертую сигарету.


      - Александра! - Мишкин голос раздался совсем рядом с поленницей, - Ты мужа кормить думаешь?!


      Он завернул за угол и увидел меня с сигаретой. Присвистнул.


      - Ничего себе... новости...


      Свистишь? Ну-ну... Ты еще много чего не знаешь. Да, и, вообще, знаешь ли ты обо мне хоть что-нибудь? Ты ведь никогда не интересовался... А если всё же интересовался, то с кем была и что делала? В основном, на предмет парней.


      - Ужинать будем или как?


      - Я не готовила. Я ходила на площадку - смотреть игру.


      Рыжий прищурился.


      - Что случилось?


      - А ничего. Отдохнуть захотелось. Погулять. Один день можно и без ужина. Кстати, вечером наедаться вредно. Врачи не советуют.


      - Мне и без тебя хорошо известно, что они советуют, - он спокойно отобрал у меня недокуренную сигарету и сунул ее себе в зубы, - Курить они тоже не рекомендуют.


      - Ну и бросай на здоровье. А мне как-то не хочется.


      - Хочется тебе, не хочется, но чтоб я этого больше не видел, - Мишка начинал злиться.


      Еще одна сигарета оказалась у меня в руке. Я, не торопясь, прикурила и так же, не торопясь, сказала:


      - Ты больше не командуй. Надоело.


      - Что? - он, кажется, ожидал крика, упреков, слез, чего угодно, только не спокойного отказа подчиняться. Не отстраненности...


      - Не командуй мной больше - подчиняться не буду. А хочется есть - иди к Светке.


      - Опять! Тебе не надоело?


      - Я же тебе сказала, что надоело. Больше ничего не будет. И не жди, не теряй времени. Лучше сразу вещи собирай и переезжай к Светке.


      - Твоя ревность у меня вот где сидит! - Мишка провел большим пальцем по горлу.


      - Да не ревность это, - с жалостью взглянула на него, - Ревнуют, когда ощущают себя ущербными. Я себя ущербной не чувствую. Не хуже других.


      - Что, замену нашла? - Мишка даже не злился уже, он был в шоке.


      Ну, вот, все в порядке. Все, как заведено.


      - Ты про Олега? Напрасно. Он меня просто проводил. Уже темнело, а моему мужу надо было закончить игру. Это он тебя, Миша, выручил.


      Окурок обжег пальцы и я, тихо ойкнув, выронила его.


      - Обожглась? - Рыжий хотел посмотреть, по привычке все решая за других.


      Я убрала руку за спину.


      - Шутки шутишь? - он сильно тряхнул меня за плечо.


      - У нас с тобой шутки кончились, Миша. Можешь кричать на меня и говорить гадости. Можешь презрительно не замечать меня всю жизнь. Можешь даже ударить. Ничего я больше не боюсь...


      - Аль, у тебя с головой все в порядке? - потрясенно спросил он, - Когда это я тебя бил?


      - Наверное, у меня действительно не все дома. Чего ж удивляться? Если с тобой еще годик пожить - окончательно созреешь для психушки.


      Такого плевка в рожу, Мишка, конечно, не ждал. Я и сама не понимала, зачем так оскорбляю его. Молчание затянулось. Стало совсем темно. И так тоскливо...


      Рыжий не выдержал первым.


      - Ну и что дальше? - враждебно поинтересовался он.


      - А ничего. Живи себе: бегай по друзьям, по девушкам, играй в волейбол. Только меня больше не трогай. Я не кукла, с которой можно поиграть и бросить.


      - Понятно, - протянул он, - Кто-то наболтал про нас со Светкой. Так?


      - Наболтали. И сама видела.


      - Какая чепуха!


      - Кому как, а по мне, так вполне серьезно. На чепуху такими глазами не смотрят. Чепуху так не обнимают и в нос не чмокают.


      - Все сказала? - он опустился рядом со мной прямо на землю. Смотрел в сторону.


      - Все. Теперь иди к своей Светке.


      - Хорошо. Я со Светкой, а ты что будешь делать?


      - А вот это тебя не касается. И не переживай, одна не останусь.


      - С Олегом сойдешься? - не столько вопрос, сколько утверждение.


      Опять двадцать пять. Олег ему, видите ли, за каждым кустом мерещится, покоя не дает. О своей вине и не вспоминает! Ладно! Хочешь Олега? Будет тебе Олег.


      - Это уж как у нас с ним получится. Может, и сойдусь.


      - Давай, давай, - презрительно бросил Мишка, резко вскочив, - Я всегда знал, что мы любим трусов...


      И тут меня прорвало. Сейчас я тебе, Рыжий, все выложу! Как на духу! Хоть раз скажу то, что на самом деле думаю.


      - Да, он трус. Вернее, был трусом. Но он, по крайней мере, в постель меня не затаскивал и в мужья не набивался, чтобы потом по девкам бегать.


      - А я набивался?!


      - Нет, это я сама тебе на шею вешалась и упрашивала: "Мишенька, возьми замуж!" А ты меня с шеи стряхивал. Ты на Олега больше не кивай. Он... Он честно поступил. Он в себе сомневался и тебе так и сказал. Помнишь? Сказал, что есть и лучше девчонки, что поищет. Поискал. Понял, что для него лучше нет. Сам убедился, теперь и меня имеет право убеждать. Тебе, между прочим, место свое уступил. Хотя и знал, что он нравится мне. Не очень-то смело, зато честно. Это ты у меня даже не поинтересовался, а как я к тебе отношусь? Не больно это тебя волновало. Главное, место свободное вовремя занять. Ты, я вижу, подзабыть все это успел?


      Выпалила ему все и сама испугалась: что же это я несу?


      Рыжий молчал. Молчал долго, обдумывал. Потом хмуро спросил:


      - Откуда ты про этот разговор знаешь? Он протрепался?


      Мне бы здесь промолчать. Но тогда виноватым останется Олег, а он не при чем.


      - Сама. Я сама слыхала это. Своими ушами. Вы тогда как торговую сделку на меня заключили.


      - Подслушивала? - с ненавистью спросил он, - Следила?


      Откуда-то накатились усталость и полное безразличие.


      - Вот еще! Мне не спалось. Олег меня тогда один провожал, без Светки. Мы хорошо с ним поговорили. Все у нас могло получиться. От радости я заснуть не могла. Вылезла через окно и пошла к озеру, походить.


      - Ну и?


      - Ну и услышала ваш разговор.


      - Подслушивала! - горько усмехнулся он.


      - Ничего подобного! Я просто присела на иву. На минутку присела. А тут вы идете, а я в ночной рубашке. Стыда не оберешься, если увидите. Куда деться? И пришлось в траву сигануть. Долго ждала, пока вы трепались. Ты ушел, а Олег с Толиком еще минут десять сидели. Приятные вещи говорили.


      Рыжий подавленно молчал. До меня уже начало доходить, что этого нельзя было ему рассказывать, это для него убийственней измены, когда он наконец открыл рот:


      - Так ты из-за нас тогда плакала?


      - Да, - зло ответила я, только злилась уже не на него, а на себя. Этого он мне никогда не простит. Никогда. И ничего не объяснишь, ничего не докажешь. Кажется, все и навсегда сейчас было сломано.


      - Значит, ты со мной целовалась назло ему? Персонально я тебе был не нужен?


      Мне нечего было ему сказать. Доказывать, что в тот день для меня многое действительно изменилось, бесполезно. Не услышит. Потому что не захочет услышать. Да он и не ждал оправданий. Он просто размышлял вслух. Горько звучали его размышления:


      - Господи! Ты, наверное, отплевывалась от моих поцелуев... Не противно было? Я-то, я-то, дурак, поверил... И как было не поверить? А ты, значит, и не любила меня никогда? Что же ты, змея, в постель-то со мной легла?...


      - Думай, что хочешь. Но шлюхой я никогда не была. И в постель с тобой легла не из желания насолить Олегу.


      - Ну, да, от страстной любви... - спокойно заметил он, - Нет, ты - не шлюха... ты - хуже шлюхи...


      Я повернулась и ушла. А что оставалось делать? Плакать, умолять, доказывать ошибочность его выводов? Не поможет. Москва слезам не верит. Рыжий тоже. Все было кончено. Не Светка, я сама разрушила свой мир. И его мир тоже. И нет мне за дурость прощения. Пусть меня теперь бог накажет. Я-то себя уже наказала на всю оставшуюся жизнь.


* * *


      Я не знаю, где ночевал Мишка. Лично мне в нашу комнату идти не хотелось. Моя узкая кровать являлась слишком сильным напоминанием о том, что я натворила. Господи, жить - и то не хотелось.


      Сон застиг меня в сенях на приступочке. Утром я и проснулась сидящей в той же позе. Разбудили голоса тети Нины и Мишки. Начало их разговора я не слышала, спала. Услышав, о чём они толкуют, сразу пожалела об этом.


      - И что же теперь? Разводиться будете? - охала тетка.


      Они стояли прямо за дверью. Нашли место!


      - А как мы с ней будем жить, если я ей не нужен? Ну и она мне тогда не нужна...


      - Как это? Как это, не нужен? - разволновалась тетка, - Ишь ты, чего выдумал!


      - Не надо, теть Нин. Что я, маленький, что ли? Не понимаю? Все мы с ней вчера выяснили. Если она не любит, силком не заставишь. И не надо. Проживу и без ее любви как-нибудь. Девок много, найдется кому утешить.


      - Кто это тебе сказал, что она тебя не любит? Она? Да не могла она так сказать!


      Я прислушивалась и злилась. Это когда же, интересно, я ему такое говорила? Врун несчастный. Девок, значит, много? Найдется, кому утешить? Ну и пусть катится, откуда пришел, раз он такой! Без него обойдемся. Не заплачем. Вот как раз плакать-то вдруг очень захотелось. Но живо вспомнились его слова: "Ох, и любишь же ты, Алька, поплакать!" Не буду. Как бы ни хотелось, не буду. Не дождется. Ага! Опять недовольно бубнят. Уже на терраске.


      - Это, наверное, она из-за Светки так себя повела. А ты тоже хорош! Зачем обнимался?


      - Подумаешь? Что в этом такого? Светка сама на шее виснет. Я что, железный?


      - Нет, ты скажи, зачем обнимался? Вся деревня об Альку языки треплет.


      - Мало ли с кем я там обнимался? Не тайком же где-нибудь...


      - Альки тебе мало было?


      - Теть Нин, ты сама посуди: Альку обнимешь, глянь, она уже спит.


      - Рано ты, Рыженький, женился, - вот что я тебе скажу. Не нагулялся, значит, еще... - вздохнула тетка.


      - Ну, счастливо оставаться, теть Нин.


      - И куда ж ты, изверг, теперь-то?


      - К родителям. Куда еще?


      - Не уезжал бы ты, Миша! Ведь она любит тебя, Алька-то. Она тебя до беспамятства любит.


      Еще чего выдумала! Пусть уматывает. Никто его здесь не любит.


      Мимо сеней пробухали шаги. Хлопнула дверь. ...Уехал!


* * *


      В комнате остался его чемодан. Забыл. Так торопился сбежать, что забыл свои вещи. Впрочем, сюда он привез старье. На радостях предки его с головы до пят в новое оденут. За своим барахлом Рыжий все равно не вернется. Я тоже Мишке не повезу, характер не позволит. Видно, здесь и стоять этому чемодану до скончания века. Выкинуть - рука не поднимется. Это же его вещи! От них Рыжим пахнет!


      Тишина какая! Только часы тикают. Что же так тихо? Как будто кто-то умер. Да это же я умерла... Я!!!


      Захотелось выть. А слез почему-то не было. Уж лучше бы слезы, чем так! В дверь заглянула тетя Нина:


      - Чего сидишь? Беги, догоняй его! Непутевая!


      - Никуда я не пойду! - у меня затряслись губы. - Пусть уезжает!


      - Зачем обидела мужа?


      - Никто его не обижал. Он сам себя обидел!


      - Тьфу, дура! - в сердцах плюнула тетка, - Вот и кукуй теперь соломенной-то вдовой.


      Дверь захлопнулась.


      Как это она сказала? Соломенная вдова? А ведь и, впрямь, соломенная...


* * *


      Слезы так и не пришли. И головой об стенку я не билась. Просто жизнь потеряла для меня всякий смысл. Ничего больше.


      На следующий день прибежала Светка:


      - Олег танцует от радости!


      - Ты, наверное, тоже...


      Светка присела на стул и вдруг, неожиданно для меня расплакалась:


      - Не понимаешь разве, что он сюда больше не приедет? Зачем Мишку прогнала?


      Она даже ногой в сердцах пристукнула.


      Я хмуро посмотрела на нее. Выходит, и она ему не нужна. Ему никто не нужен.


      - Ты, Светик, на меня ногами не стучи. Я - ему жена. Дело это семейное, не твое. И, кроме того, из-за тебя у нас все так вышло.


      - Ты сама виновата, что у вас с ним все...


      - Можешь радоваться. Не терпится результатом воспользоваться? Хочешь, я тебе его телефончик дам? Позвони. Он счастлив будет.


      Светка перестала хлюпать носом и подняла на меня недоверчивые глаза:


      - Ты шутишь?


      - Какие уж тут шутки!


      - Нет, правда? Не врешь?


      - Нисколько.


      - Значит, вы разведетесь.


      Боже мой! Как они с братом этого хотят. Просто спят и видят. С нашими чувствами не считаются, в голову не приходит.


      - А что, без штампа в паспорте тебе с ним спать зазорно? Я - спала. Как видишь, не покалечилась.


      - Ты его не любишь? За что? - удивилась Светка.


      Я с жалостью смотрела на нее. Ну, до чего глупа! В том-то и дело, что люблю. Только слишком поздно сама себе в этом призналась. Слишком поздно.


      - Что мне Олегу передать?


      - Ничего.


      - Как это? - не поняла она, - Он же ждет!


      - Нечего ему ждать! Не-че-го! - раздельно, по слогам, для полной ясности, произнесла я.


      Светка попятилась от меня, как от ненормальной.


* * *


      Целую неделю я никого не видела, потому что не хотела видеть. Оставалось продержаться еще недельку, а там уже и в город пора. В городе будет легче. По опыту известно. Так уже один раз было. Нет, не так. По-другому. Три года назад я не знала, кого могла потерять. Понятия не имела.


      Зарядили дожди. Мелкие, - как сквозь сито, - зябкие. Тоска давила сердце, сжимала в ледяном кулаке. Ничего не хотелось делать. Я и не делала ничего. Даже постель не убирала. Сидела у окна и смотрела на клумбу с помятыми Рыжим цветами. Они до конца не выправились, не отошли. Кривые, поломанные стебли лежали в мокрой траве, но все еще боролись со смертью. Вот и я так же.


      Тетка меня не трогала. Боялась. И жалела. Один раз заходила Светка. Тетя Нина ее не пустила. Я слышала, как они разговаривали на крылечке, прямо под дождем.


      - Так и сидит?


      - Так и сидит. И молчит, молчит. Не в себе она. Ты иди, Света, иди. Наделала ты уже дел. Иди. Не надо нам тебя.


      - Что, она? И не ест?


      Почему не ем? Ем. Правда, что придется и когда придется, но ем. Даже чай иногда пью. Только не понимаю, зачем есть, если не хочется? Все равно, и ем, и пью. Одеваюсь, умываюсь, причесываюсь. А еще думаю, думаю.


      Что-то не так получается в моей жизни. Почему? Я знаю, виновата сама. Но в чем? Если бы я могла предположить, как будет складываться моя жизнь, ни за что на свете не попросила бы тогда Рыжего поцеловать меня. Все с тех пор пошло наперекосяк. Что же не так я сделала? Разве я не любила его? Нет, так невозможно думать. Эти серые обои в белые ромбики - раздражают, выводят из себя. Эти часы, зеркало... Эта унылая неопрятная кровать... Тоска-то. Хуже тюрьмы. Зачем это я сама себя в комнате заперла? Вот дура-то...


      - Теть Нин, я пройдусь немного.


      Тетка доставала в сенях подойник со стены. Тянулась за ним на цыпочках - Мишка слишком высоко вбил гвоздь. Она вздрогнула. Подойник со звоном свалился на пол.


      - Ох, ну и напугала ты меня. Чего тебе?


      - Я пойду погулять.


      - Куда гулять? Дождь на дворе.


      - Да он мелкий. Я дождевик надену и сапоги.


      - Ну, пройдись, - она вздохнула, - Авось полегчает...


      Про Светкин визит ни словом не обмолвилась. Жалеет. Думает, все пройдет.


      Все пройдет? Смешно. Я надела сапоги, дождевик и вышла на улицу. На деревне никого. И здесь все серо, уныло. Ручьи прочерчивают кривые руслица в утоптанном песке дороги. Лужи - водохранилищами. Кусты согнули ветки под тяжестью намокших листьев, роняют в траву веские капли. До чего безрадостно! Пойти что ли в лес? На родник. Правда, там сейчас грязи - алла! Но ведь я осторожненько. А если и сверну себе шею, то так мне и надо!


      По грунтовой дороге идти было легко. Через поле, по стерне, тоже. А вот в лесу, на тропинке ноги то и дело разъезжались в разные стороны. Глина размокла, старалась ухватить за сапог или, наоборот, отталкивала. Вот здесь я закончила плести первый венок, и Мишка показал мне большой палец. Черт, чуть не упала! А вон там, ха-ха, в колдобине застряла "Ява", Рыжий свирепо матюгнулся и, ха-ха, так перепугался, вдруг я на его матюки внимание обратила? Ноги у меня скользили все больше. Что же это такое? А-а-а, вот и пень - здесь мне ногу лечили, - совсем трухлявым стал... Зарос у корней костяникой. Не буду смотреть на эту сосну. Не хочу вспоминать. Я опять поскользнулась. Хочешь, не хочешь, а вспоминается. Как забавно подрагивали васильки на рыжих кудрях. Обалденно Рыжему венок шел. Сейчас Мишкины кудри почти восстановились. Только я их больше не увижу. А так любила наматывать светлые прядки на палец. Вот он, спуск к роднику.


      Я остановилась у самого овражка и осмотрелась. По тропинке не спуститься, слишком скользко. Схитрив, я полезла вниз по склону там, где когда-то подвернула ногу. Трава тоже скользила под ногами. Мокрая.


      Вот и родник. Какой он мутный! И шипучих пузырьков нет. Попить, что ли? Пить из него не стала. А три года назад он был прозрачный-прозрачный. И Мишка так смешно стоял, прижав руки к бокам. Пусть не врет, что хотел меня в тот момент на траву повалить. Трепач. Сам, небось, боялся.


      Я огляделась вокруг. Нашла глинистый бугорок и присела на него. Ничего, дождевик после отмою. В чем же дело? Почему не получилось у нас? Ведь я же его любила. Любила? Вот именно. Даже самой себе не сознавалась. А ему? Ему-то хоть раз сказала об этом? Хоть намеком дала понять? Да ни разу, ни разу. Чертова кукла. Теперь призналась: тетка права - люблю без памяти. Только поздно. И куда теперь со своей любовью? Под поезд? Ведь он же так и не узнал, что он для меня - единственный. Со всеми его недостатками. Нет второго Рыжего в мире.


      Где-то далеко стрекотал, стрекотал мотоцикл. То затихал звук мотора, то снова возникал поблизости от леса. Надо же, ревет, как Мишкина "Ява". Наверное, это дяди Коли Тарая. У него тоже глушак потерян. С пьяну потерял. На новый разориться - жаба дядю Колю душит. Легче всю деревню терроризировать треском и грохотом. Я разозлилась. Катается туда-сюда, тарахтит бессовестно. Думать мешает. И что его нелегкая в дождь носит? Ведь я так ни до чего и не додумалась. Но мне же надо, надо придумать, как жить дальше? Без Мишки жить?


      Я поднялась. Посмотрела на небо - темное. Решила идти домой. Опять этот чертов мотоцикл. На чем я остановилась? А что, если...? Меня не тошнило по утрам?


      Я карабкалась на тропинку по мокрой траве, цепляясь за нее руками. Лихорадочно рылась в памяти. Головокружение, солененькое? Ничего подобного не вспоминалось. Может, еще рано? Может, еще затошнит? Вот ведь глупости какие в голову лезут. Тетка, наверное, беспокоится, что меня долго нет. О чем это я думала? Рожу дочку. Нет, лучше сына. И назову... Как назвать-то? Игорем, вот. Игорь Михайлович. Звучит? Ага, годится. Он будет расти, расти и пойдет в школу.


      Я и не заметила, как вышла из леса в поле. И мы поедем в парк Горького. Нет, лучше в Зоопарк. Да, в Зоопарк. Будем мартышек смотреть, слонов, мороженым лакомиться. И там встретим его. Со Светкой. А мой Игорек вырастет точной копией Мишки. Рыжеватые кудри и голубые глаза. Я подошла к калитке и взялась за щеколду. Так. Мы их встретим и пройдем мимо. А они так и останутся стоять на месте и смотреть нам вслед. Быстро я дошла. Надо же, как руки замерзли - еле дверь открыла. Прошла в коридор. Дождевик - на вешалку. Сапоги грязнющие - подальше от теткиных всевидящих глаз спрятать. Завтра помою, сегодня сил нет. Из большой комнаты в слегка приоткрытую дверь пробивался свет. Бубнили голоса. У тетки гости, что ли? Наверное, бабка Серафима заглянула на чашку чая. Самоварным дымком тянет. Не пойду здороваться. Обойдутся. И пошла на цыпочках в свою комнату.


      - Аль, ты что ль?


      Ну, тетка! Услышала. Пришлось ответить:


      - Я.


      Тетка, не выходя ко мне, снова закричала:


      - Иди сюда!


      - Потом, я переоденусь, - откликнулась я и шмыгнула к себе.


      Ох, как хорошо, что кровать не убрана. Я быстренько разделась. Залезла на кровать и завернулась в одеяло. Сейчас станет тепло. На чем я остановилась? Значит, пройдем мимо. Пусть предатели обомлеют. А дальше? Что бы еще придумать? Дальше у меня не придумывалось, и я закрыла глаза, стремясь сосредоточиться. Дверь в комнату скрипнула. Это, конечно, тетка. Ругаться будет, что грязи натащила. И что поздороваться не пошла. Я с легким вздохом открыла глаза. На пороге стоял Рыжий. Вернулся!


      За чемоданом, что ли? Не мириться же, в самом деле. Зачем, зачем приехал? Это просто садизм. Только бы не заметил, в каком я смятении... Так. Спокойно, Аля. Закрой глаза, передохни. Это у тебя просто паника. От страха. Обыкновенная паника.


      Я еще больше закуталась в одеяло и сделала вторую попытку открыть глаза. Он стоял на пороге. Мне не приснилось. У меня вдруг начался такой озноб, что даже зубы застучали.


      - Аля! - Мишка был до неприличия растерян и жалок. Столь беспомощным я его не видела никогда.


      - Аля! Я не смог... Я... нам надо поговорить...


      О чем? О чем? Ведь все уже сказано. Уже поставили точку. Нельзя же хвост по кусочку рубить. К чему мучить себя и других?


      - Хорошо, - согласилась, вовсе не собираясь соглашаться, - Заходи. Что на пороге-то стоять?


      Он вошел и закрыл за собой дверь. Остановился посреди комнаты, не зная, что делать дальше.


      - Садись сюда, - я подвинулась, освобождая место.


      Он аккуратно присел на краешек, избегая глядеть мне в лицо.


      Как осунулся! Бедный мой! Глаза больные, тоскливые. Да что же это с тобой происходит, родной?


      - Ты за вещами вернулся? - спросила тихо и осторожно, жалея его и себя, боясь услышать в ответ короткое словечко...


      - При чем тут вещи? Я... - он нашел в себе силы посмотреть мне прямо в глаза, - Я подумал, что ты не могла мне все время...


      Так трудно давались ему слова. Ему, кто за словом в карман сроду не лазил.


      - Так быть со мной... и не любить... Ведь нельзя, правда же?


      Меня трясло в ознобе, и ответить ему не получалось. Тоже слова никак не подбирались.


      - А если так и есть, - он отвернулся и опустил голову, - Я подумал... Ты все-таки моя жена... И ты со мной... Я не думал, что... мне очень плохо без тебя... совершенно невозможно без тебя... Я никогда раньше не говорил тебе, не считал нужным... Я... я люблю тебя, Аля. Прости меня... Я сам не знал, что так тебя люблю... И если ты простишь, то, может быть, не сейчас, когда-нибудь... ты сумеешь хоть чуть-чуть полюбить меня...


      Он сидел, сгорбившись, и, кажется, ни на что не надеялся.


      Мне надо было обнять его. Но так знобило, что я боялась даже руки из одеяла вытащить. Поэтому просто подвинулась к нему и уткнулась лбом в его крепкое, круглое плечо.


      - Глупый, какой ты глупый!


      - Ага, - с тоскливой покорностью согласился Мишка, не оборачиваясь, - Я и сам знаю...


      - Ничего-то ты не знаешь, чудак! Это же надо быть настолько слепым, чтобы ну ничегошеньки не видеть! Да я же люблю тетя, как последняя дура!


      Рыжий замер. Я почувствовала, как напряглось у него плечо.


      - Что ты сказала? Пожалуйста, повтори еще раз, - попросил он.


      - Я люблю тебя, как последняя дура!


      - А почему, как последняя дура? - опешил он, медленно поворачиваясь ко мне.


      А синячищи-то, синячищи под глазами! И бледный какой!


      - Потому что все твои выходки прощаю... и буду прощать, - вздохнула я.


      - Аля! - кажется, он не очень-то и верил мне.


      - Что, Аля? Что, Аля?


      - Тебе холодно? Ты замерзла? Ты вся дрожишь, - неожиданно сказал Рыжий.


      Только заметил! Я кивнула. Он сгреб меня своими ручищами и прижал к себе. Ох! Как хорошо! Как тепло! Как спокойно!


      - Где ты была? Я тебя везде искал. Тетя Нина чуть с ума не сошла. Сказала - ты гулять пошла. Я все объездил...


      - Так это твой мотоцикл стрекотал сто лет прямо над ухом?


      - Мой. А где ты пряталась?


      - На роднике.


      - Зачем? Что ты там делала? - удивился он, - Смотри, как промерзла.


      - Я тебя вспоминала...


      Он потерянно улыбнулся и дотронулся губами до моего виска.


      - Ну, чего ты дурака валяешь, - меня взяла досада. - Думаешь, три года назад тебя просто так, из мелкой мести, попросили поцеловать? Я же тогда всю дорогу до самого родника изобретала различные поводы... Никак не получалось тебя спровоцировать. Пришлось просить открытым текстом... Боялась, не поддашься ни на какие уговоры. Ведь у родника ты даже пальцем не пошевельнул.


      Рыжий глубоко, с облегчением вздохнул и еще крепче прижал меня к груди. Кажется, пришло все-таки время сказать ему правду.


      - Да я влюбилась в тебя в одну секунду. Тогда, в овраге... Ты только мне в глаза заглянул - и все... Знаешь, как я жалела, что ты тогда свою хваленую настойчивость не проявил?


      Я действительно сказала Рыжему правду. Ту самую, от которой так долго бегала сама. Он в овраге заглянул мне в лицо. Я увидела веселых чертиков в ледяных лужицах его глаз, тонкую золотистую россыпь веснушек на щеках. И влюбилась тут же. Без памяти. Раз и навсегда. Как же я плакала по ночам, когда все-таки уехала в город. Как мечтала о случайной встрече. Хотя бы где-нибудь в толпе. И как счастлива была, когда он нашел меня. Так неожиданно. И был так решителен. Я вспомнила: он захлопнул за собой дверь, погасил в прихожей свет, и мы целый век не отрывались друг от друга. А потом он прошел в комнату и спокойно сказал:


      - Постели постель. Я не хочу, что бы мы, как мелкие шкодники, жались в коридоре. Это слишком серьезно. И пусть у нас все будет по-настоящему.


      У нас и было все по-настоящему. Мы никуда не торопились. Ничего не стеснялись. И ни о чем другом не думали. Помню, мы стояли в темноте возле постеленного на ночь широкого отцовского дивана. Раздетые. И молчали. Готовились к чему-то неизвестному. Помню первые робкие прикосновения и ласки. Помню все слова, которые мы сказали друг другу в ту нашу первую ночь.


      Мишка взял в ладони мое лицо:


      - Алька! Мы с тобой натуральные дураки! Только последние дураки могут так запутаться.


      - Ага, - вдруг всхлипнула я, неожиданно даже для самой себя.


      Вот они - слезы. Пришли, наконец. Главное, вовремя. Только их нам с Рыжим теперь и не хватало.


      - Алька! Давай сначала? Я только сегодня вернулся из армии. И ничего у нас еще не было: ни ссор, ни обид...


      - Давай, - робко согласилась я.


      Глаза у Мишки потеплели. В них запрыгали знакомые чертики.


      Большие, теплые руки легли мне на плечи. Призрак цунами замаячил где-то очень близко.


      - Привет, любимая! - сказал Рыжий и наклонился ко мне.


Часть III


       "Ох, Рыжий!.."


      Чай был теплый. Не горячий и не холодный, а именно теплый. Такой, как я любила. Наконец-то Светка стала признавать за мной право иметь собственные пристрастия. Да и пора бы уже. Вроде, выросли ...


      Мы сидели у Светки в ее роскошной девятиметровой кухне. Не кухня, а танцзал какой-то. И обсуждали самое невероятное событие в ее жизни. В Светкиной жизни, разумеется. Она собиралась замуж.


      Накануне она позвонила мне на работу.


      - Алька! Ты что делаешь завтра?


      - Стираю рабочие халаты мужа. Он приволок домой сразу пять штук. И пару штанов.


      - Каких штанов? - не поняла Светка.


      - Операционных.


      - А ... знаю ... Зелененькие такие?


      - Ну да.


      - Слушай, а ты не можешь отложить это грязное дело на послезавтра?


      Светка была явно перевозбуждена. Это просто сквозило в ее голосе.


      - А послезавтра мне везти тетю Нину в клинику.


      - Ой, я и забыла, - спохватилась Светка. - Ну, как там она?


      - Да ничего ...


      Мне было совершенно ясно, что Светке бесполезно сейчас рассказывать о своих проблемах. Она просто не в себе.


      - А что, собственно, случилось?


      - Ой, такое, такое ... Приедешь - расскажу!


      - Одной приезжать или с Рыжим? - поинтересовалась я.


      На какое-то мгновение в трубке установилась тишина, как будто Светка запнулась. Затем она уже медленнее, чем раньше, проговорила:


      - Нет, приезжай, пожалуйста, одна.


      Я весь вечер ломала голову, что такое могло у нее произойти? Потому была немного рассеянна. Тетя Нина, которая после перенесенной операции почти не вставала с дивана, заметила с раздражением:


      - И что маешься? Ничего у нее не стряслось. Дурака она валяет. А ты к ней бегаешь, как собачка.


      - Ладно тебе бухтеть-то! - отмахнулась я.


      Тетка поджала губы и отвернулась. Смотрела на горшки с любимой геранью. На глазах - слезы. Она стала ревнива и обидчива. После операции это проявлялось особенно заметно.


      Я жалела тетку. Жалела, потому что любила ее. Даже за гремучий характер. Старалась не показывать этого, но любила. Она мне была более близким человеком, чем отец. Очень боялась ненароком обидеть ее. Тем более теперь.


      - Теть Нин! Ты не дуйся, как мышь на крупу, - сказала я ей сердито. - Все равно поеду. Если, конечно, Миша завтра вечером будет дома.


      - Будет он дома! Как же! Жди! - теребя потрескавшимися от большого количества лекарств пальцами край простыни, буркнула тетя Нина.


      Но Мишка, седьмой раз за неделю явившийся домой лишь к ночи, чувствовал себя виноватым и оказался на моей стороне. Вопрос был решен.


      Я оставила мужу несметное число инструкций по домашнему хозяйству, по приготовлению ужина. И на следующий день, никуда не заходя, кроме пары магазинов, отправилась к Светке.


      Дверь мне открыл Олег.


      - Привет, Олежка! - я вытянула вперед шею.


      - Привет! - он ласково усмехнулся и дотронулся сухими губами до моей щеки. С некоторых пор такое приветствие вошло у нас в привычку. И Рыжему приходилось мириться с этим.


      - Что у вас тут случилось? Кто-то умер? - как всегда неудачно пошутила я.


      - Умер! - возмутился Олег, стаскивая с моих плеч ветровку. - Тогда все представлялось бы намного проще!


      Пока я возилась со сломанными застежками на туфлях, он рылся под вешалкой, доставая мне тапочки.


      Я успела крепко привязаться к нему. Как к брату. Любила его. И почти всегда была его союзницей.


      - Так в чем, собственно, дело? - с сочувствием спросила его, оглядывая себя в зеркале.


      - А ты у Светки сама спроси. Второй день все в доме на ушах стоят, - пожаловался он, поднимая с пола мои сумки и пристраивая их на специальный крючок.


      Ну, если Олег жалуется!


      - Свет, Алька приехала! - крикнул он в комнату.


      В ответ не раздалось ни шороха.


      - Проходи, - Олег приобнял меня за плечи и подтолкнул вперед. - Сейчас и ты на уши встанешь.


      Ничего себе обещаньице! Интересно, что здесь все-таки происходит?


      В большой проходной комнате на диване лежала Светка. Одетая, как на вечеринку. С мокрым полотенцем на лбу. Рядом с диваном на резной табуреточке стояли чашка с водой и пузырек с каким-то лекарством.


      - Ей плохо? - испугалась я.


      - Да, нет, - растерялся Олег. Проследил за моим взглядом и с трудом подавил смешок.


      - А лекарство?


      - Ты про это? Валерьянка, - с веселой снисходительностью пояснил он и опять сделал над собой усилие, чтобы не хохотнуть.


      Я ровным счетом ничего не понимала. Но чувствовала некий подвох. Светка выглядела на все "пять". Лучше, чем когда-либо. Щеки - кровь с молоком. Может, это просто отсвечивает чудный розовый джемпер? Мягкий и пушистый. О таком джемпере я и не мечтала.


      Олег с явным удовольствием понаблюдал немного за моей растерянной физиономией. И только потом насмешливо сказал сестре:


      - Вставай, симулянтка. Человек больную тетку бросил, к тебе примчался. Хватит комедию ломать.


      Светка открыла глаза.


      - Пошел вон, дурак!


      - Слушаю и повинуюсь! - откозырял он и отправился на кухню. - Чайник ставить?


      - Ставь, - ответила Светка. Сняла с головы мокрое полотенце и села.


      - Ты одна?


      А с кем я должна быть? Рыжего она сама видеть не захотела. Или надеялась, что он, как частенько бывало, напросится со мной? Вот ведь нахалка. И почему я ее терплю столько лет? Единственная подруга. Куда денешься?!


      Светка кинула взгляд в стекло книжного шкафа, стоящего против дивана. Поправила волосы. Не надоедает же ей бесконечно прихорашиваться!


      - Где ты была? Я тебя жду тыщу лет.


      - Да я прямо с работы к тебе. Никуда не заходила.


      - Могла бы пораньше отпроситься.


      Мне стало смешно. Тетка права. Я - больша-а-я дура.


      - Ты мне нужна. Ты мне вот как нужна. Пошли на кухню.


      - Там Олег. Чай готовит.


      - Мы его выгоним, - пообещала она. Я только тяжело вздохнула.


      Олег, который и довел сестру до валериановых капель, во избежание лишних осложнений, предпочел вообще исчезнуть. Он созвонился с какой-то девушкой, подмигнул мне и удрал из дома. Родителей Светка заблаговременно отправила в кино. На старую итальянскую комедию. Так что мы остались одни. И теперь спокойно попивали чаек с бисквитами. Светка достала из чешской горки чешский же сервиз, над которым непрерывно тряслась ее мать. Приготовила чай. Такой, как я люблю.


      Новость у Светки и впрямь была потрясающей.


      - Нет, ты понимаешь? - фонтанировала она. - Ведь как он пристал!


      Я кивала головой и поддакивала. Говорить все равно было невозможно. Светка не давала. Она трещала и трещала: как познакомились, где, когда и все, все, все о нем.


      - Ну что мне делать? - периодически спрашивала она скорее у самой себя. Я выбрала момент и наконец встряла:


      - Если ты сомневаешься, то пошли своего Андрея по месту его постоянной прописки.


      - Нет, - вдруг сразу притихла Светка. - Ты ничего не понимаешь. Мне ведь предложение сделали. Как я могу его послать?


      Ну да, конечно. Как я сразу не сообразила? Доверие, которое оказывал ей этот Андрей, потрясло Светку настолько, что она готова сдать позиции. Еще бы. Мы-то все ее давно всерьез не принимаем, а тут свеженький человек. К тому же - претендент на руку и сердце. Единственный претендент.


      - Свет, а он тебе хоть капельку нравится?


      - Он хороший, - жалобно вздохнула она, - красивый, умный ... Перспективный ...


      - Но я его не люблю, - мне пришлось закончить эту фразу за нее.


      Светка сразу ощетинилась.


      - А ты Мишку любила, когда выходила за него?


      Любила я тогда Рыжего или нет, знали только мы с ним. И мне не хотелось просвещать на этот счет Светку. Становилось неприятно, если она пыталась залезть в душу.


      - Мне нравятся ваши чашки, Светик. Они такие милые. Особенно эти тонкие полосочки на стенках ...


      - Мне они тоже нравятся, - живо отозвалась Светка. - Но мы говорим сейчас о моем замужестве. Не увиливай пожалуйста от ответа. Так ты любила Мишку или нет?!


      Разумеется, любила. До беспамятства. Стала бы я выходить за него замуж в шестнадцать лет, рискуя практически всем? Мне до сих пор никто не верит, что я вышла замуж в десятом классе, и ребенка при этом не ожидалось... Только Светику обо всем этом знать совершенно ни к чему.


      - Свет, - я вздохнула, продолжая рассматривать чашку, - меня Мишка даже не спрашивал, чего я хочу и кого я люблю? Он просто взял и женился. А Андрей, насколько я поняла, просит ...


      Светка опять схватилась за заварочный чайник. Красивый! Ополоснула его и приготовила свежий чай.


      - Я же у тебя совета прошу, - сказала капризно.


      - Ты бы с родителями посоветовалась, с братом.


      Она поставила чайник прямо перед моим носом. Села. Подперла щеку рукой - пригорюнилась.


      - Они больше ничего не хотят об этом слышать.


      - О чем? О твоем замужестве? - удивление мое было слишком велико, чтобы его скрыть.


      - Понимаешь, они больше не хотят обсуждать со мной этот вопрос.


      Вот теперь понимаю. Теперь все встало на свои места. Потому и Олег сбежал на свидание. И родители Светкины, такие домоседы, увеялись в кино. Она всех достала. За сутки с небольшим. Мне бы такие способности.


      - Но я не знаю твоего Андрея. Я его никогда не видела. Даже слышу о нем в первый раз.


      - Это не проблема, - встрепенулась Светка. - Я вас познакомлю.


      И о чём говорить? Ей не докажешь, что с такими вещами не спешат, если нет любви. Ее не исправишь.


      - На твоем месте, - я налила себе еще чаю - не пропадать же свежей заварке? - я бы не торопилась.


      - А я и не тороплюсь, - пожала она плечами. - Это он спешит. Боится - передумаю.


      - Ну, хорошо, а где вы жить будете?


      - Все продумано. У него окопаемся. Он с мамой живет. Там мама - творческий работник. Полгода в командировках. Остальные полгода или в доме отдыха писателей, или на даче в Покровском.


      Я почувствовала, что предсказание Олега начинает сбываться. Еще немного и окажется, что опорой мне вместо ног служат уши.


      - Ну, тебя, Свет! Делай, как знаешь. Если не терпится выйти замуж, то соглашайся.


      - А я и согласилась, - мило сообщила она. - Мы уже и заявление подали.


      Прошло, наверное, не меньше минуты, прежде чем ко мне вернулся дар речи.


      - Какого лешего ты тогда всем душу мотаешь?


      - Аль! - она с возмущением посмотрела на меня. - Ты такая странная. Это же очень важный шаг. А вдруг я передумаю?


      - Но после драки кулаками не машут, - я опять схватилась за чашку с чаем.


      - Но могу же я передумать?


      Ух! Если потреблять Светку в больших количествах, то запивать ее надо не чаем, а нашатырным спиртом. К сожалению, нашатыря под рукой не было. Пришлось еще два часа довольствоваться индийским чаем со слонами.


* * *


      Я не стала пользоваться звонком, чтобы не тревожить тетю Нину. Было довольно поздно. Открыла дверь своим ключом.


      Мишка выскочил в коридор.


      - Это ты? Все в порядке?


      - А что? Что-то должно быть не в порядке?


      - Да, нет. Просто ты оч-чень рано приехала, - он повернулся и пошел на кухню. Судя по полотенцу, висевшему на его плече, Рыжий мыл посуду.


      - Есть будешь? - крикнул он мне с кухни.


      - Нет, - я разделась и пошла за ним, - у Светки чаю с пирожными напилась.


      - Ну, что там у них стряслось? - спросил он, не оборачиваясь.


      Я не ответила. Я смотрела на него. Мы так редко виделись в последнее время. У Рыжего бесконечные дежурства в клинике, ночные операции, тяжелые случаи. Иногда у меня складывалось впечатление, будто он один оперирует во всем городе. Сама знаю, что он много работает. Гораздо больше, чем другие. Подающий надежды блестящий молодой хирург. Карьерист - вот он кто. Работа, работа, работа ... А если я соскучилась? Его хватало только на то, чтобы утром и иногда вечером чмокнуть жену в нос. В кино не ходим. В театры, на выставки и подавно. Лес и на картинке можем не узнать. Хорошо, хоть изредка ездим в гости к Олегу со Светкой. Или они приезжают к нам. Слава богу, нет ребенка. Он бы рос без отца.


      - Я, кажется, спросил у тебя, что там стряслось? Ты не заснула? - Рыжий мыл кастрюлю из-под рыбы.


      Вот. Не даст даже немного помолчать.


      - Светка замуж выходит.


      - Никогда не замечал за тобой склонности острить, - Мишка взялся за ножи и вилки.


      Господи. Какой же он все-таки огромный. Заполняет собой все пространство. Кухня кажется куриной клеткой, когда он здесь. Еще бы. Всего четыре квадратных метра. А столовые приборы в руках у Рыжего выглядят просто спичинками.


      - Я острить и не пытаюсь. Это твоя епархия. Ей сделали предложение, и она согласилась.


      - А тебя зачем звала? - покосился он на меня через плечо.


      - Обсудить ситуацию.


      Мне надоело стоять. Я прошла к окну, обогнув обеденный стол, и заняла табуретку, стоящую в самом углу. Всеми любимую, а потому спорную. Ее так и называли угловой табуреткой.


      Мишка закончил с посудой и теперь вытирал руки чистым полотенцем. Он всегда это делал по-особому - долго и тщательно. Чем страшно раздражал меня. Меня вообще раздражала его маниакальная страсть к чистоте. Все в доме должно быть чистым до стерильности.


      - И кто сей счастливчик?


      - Да какой-то биолог из академического института.


      - Похоже на правду.


      Он примостился с другой стороны стола. Положил сильные руки на столешницу. Прищурившись, пристально смотрел на меня.


      - От тебя она чего хотела?


      А кто знает, чего она от меня хотела? Может, кто-то и знает. Только не я. И уж, конечно, не Светка.


      - Думаю, сочувствия.


      - И как? Ты ей посочувствовала? - в глазах у Рыжего начали плясать смешинки.


      - Посочувствовала ... Этому биологу ...


      - До чего же ты вредная, Алька! - восхитился Рыжий.


      - Я не вредная. Я злопамятная.


      Протянула над столом руку и вытерла клочок засыхающей мыльной пены с его щеки. Фу ... Небритый. Успел к ночи обзавестись щетиной.


      Мишка поймал мою руку и крепко сжал ее.


      - На грубость нарываешься?


      Глаза его опасно загорелись. Давненько он так не смотрел на меня. Я уж думала - разучился. Подразнить его, что ли?


      - Нарываюсь, Миш. Причем активно.


      - Подожди, - усмешливо пообещал он, поглаживая мои пальцы, - вот тетя Нина заснет ...


      - А она не спит? - удивилась я.


      - Только заснула. Перед твоим приходом. Тебя ждала. Пусть уснет, как следует. Я ей хорошую дозу вкатил ...


      Тетя Нина была Мишкиной гордостью. Он сам удалял ей эту чертову опухоль. Сначала он должен был только ассистировать. Но буквально перед операцией профессор Золотов все переиграл. Я потом разговаривала с профессором по телефону, и он пропел моему Рыжему хвалебную песнь:


      - Исключительные руки! С головой вашей тетушки больше никогда ничего не случится. Михаил Анатольевич - хирург милостью божьей! Запомните мои слова, Аля. Он сейчас довольно известен, как хирург. А в будущем - это медицинское светило.


      Ну, что руки у Рыжего замечательные, я знала и без Золотова. А на счет светила в медицине - в это я поверить не могла. Никак. Все понятно: и Мишка у Золотова любимый ученик, и операция - сложнейшая, шла шесть часов. Но светило? И разве имеет право врач оперировать родственницу? Никогда не слышала о нарушении сего негласного правила. Однако именно мое рыжее сокровище умудрилось нарушить запрет. Хорошо, хоть без гадких последствий. Почему Мишка сам мне ничего не сказал? Я думала, будет делать Золотов. Только после узнала, кто оперировал... Ладно! Как бы там ни было, операция прошла блестяще. Тетя Нина пролежала в клинике еще два месяца, и Мишка выхаживал ее, как малого ребенка. В результате их взаимная привязанность только возросла. Мне пришлось научиться делать уколы, чтобы ходить за теткой. Сколько же воплей издал Мишка за время этого обучения! Естественно, по поводу моих, криво приделанных к туловищу рук.


      В общем, теткино здоровье досталось нам, будь здоров как. А реабилитационный период грозил затянуться примерно на годик еще. Конечно, было тяжеловато. После первого обследования тете Нине пришлось продать Милку, зарубить всех кур и переехать к нам. Кур мы съели с большим удовольствием. А вот Милку, вернее, ее потерю, искренне жалели. Хорошая корова. И ласковая.


      Тетя Нина, как тяжелобольная, спала на отцовском диване. Из спальных мест оставалась только раскладушка. Пришлось нам с Мишкой срочно покупать недорогую кушетку, назанимав денег у всех подряд. Хорошо, что отец давным-давно переехал к своей Евгении. Не то для нас с Рыжим осталось бы только одно место в квартире - на коврике перед дверью.


      Чтобы не беспокоить тетю Нину перед операцией, мы вели себя, как пионеры. Она по ночам не спала. Мучилась страшными болями. Нужно было постоянно вскакивать к ней и давать сильные спазмалитики. А потом она легла в клинику, и Мишка совсем переселился туда. Вернулись они оба домой совсем недавно. Не знаю, как Мишка, а я уже немного озверела от такой жизни. Месяцами не вижу мужа. Но даже намекнуть ему об этом боялась. Уж больно не хотелось видеть, как превращаются в льдинки его глаза.


      - Слушай, - прищурился Мишка, - а Светка что, действительно влюбилась?


      - Ты меня удивляешь, Рыжий! Человек, с рождения влюбленный сам в себя, не может влюбиться в другого.


      - Это она тебе так сказала? - он откровенно смеялся.


      Я невольно залюбовалась им. Уж эти мне смешинки в его глазах.


      - Это я говорю. А она сослалась на то, что я еще не любила тебя, когда выходила замуж.


      - Ох, - вздохнул Мишка, - боюсь, она никогда не поумнеет.


      И я с ним согласилась. Этот вопрос даже не подлежал обсуждению. К тому же, мне страшно хотелось спать.


      - Бог с ней, со Светкой. У нее семь пятниц на неделе, а у меня только одна. И я хочу спать.


      - Так пойдем, - он сразу выпустил мою руку и встал. Но дальше не двинулся.


      У меня вдруг перехватило дыхание. Что со мной? Я же не шестнадцатилетняя девчонка. Восемь лет замужем. Может, просто отвыкла от Рыжего за полгода? Нет, вы посмотрите на него. У меня все внутри дрожит от волнения, а он стоит и нахально смеется мне прямо в лицо. Здоров стал - не обхватишь. Вон старенькая ковбойка в красную и зеленую клеточку уже давно мала и трещит по швам. И на плечах ткань вытерлась. Жалко. Я ее так люблю ... Он ведь в этой ковбойке был тогда в овраге.


      - Алечка! Что с тобой, золотко? - усмехнулся Рыжий. - Ты, кажется, спать хотела? Почему медлим?


      - Ты знаешь, Рыжий, я тебя все-таки слегка побаиваюсь.


      - В том-то и соль, - нравоучительно пояснил он, повертев указательным пальцем перед моим носом. - Это придает нашим отношениям особую пикантность. И не тяни время. Знаешь же, бесполезно.


      - О том, что тебя динамить бесполезно, знают, наверное, все медсестры в клинике.


      - Ну не все, конечно, - ехидно улыбнулся Мишка и перевел взгляд на потолок, - но молодые и хорошенькие знают точно.


      Ну вот. Так и есть. Ни одной мало-мальски приличной юбки мимо себя не пропустит. Юбочник! Хотя ... Что с него взять? Такому, как он, пять месяцев без жены - труба! Хорошо, что я ничего не знаю наверняка. После истории со Светкой он бережет мои нервы.


      - Почему бы тебе опять не переехать в клинику? - заметила я не менее ехидно, делая попытку выскользнуть из кухни. Пусть катится к своим медсестрам. Не получилось. Он схватил меня в охапку.


      - Пока рано. Дома есть одно очень важное дело, солнышко.


      - Какое? - я притихла, пытаясь усыпить его бдительность. Да разве его обманешь? Он стиснул меня еще крепче.


      - Пора детей делать. Время уже пришло.


      - Детей? - растерялась я.


      - У тебя что, плохо со слухом?


      - Нет ...


      -А почему переспрашиваешь?


      Хочу и переспрашиваю. И как, скажите на милость, не переспрашивать, если я не верю своим ушам? Нет, со слухом у меня действительно все в порядке. А вот в порядке ли у моего мужа с головой? О детях я уже и не мечтаю. Пока мы учились, нам не на что было прокормить даже одного. Затем Рыжему понадобилась ординатура. Он делал карьеру и становился хирургом с большой буквы. И вдруг - несчастье с тетей Ниной. Мишка всегда был против ребенка. Говорил: "Потерпи. Пока рано". Чего там рано? Время-то уходит. А вот сейчас ... Сейчас - против я. Ведь он опять усиленно займется карьерой. Карьерист несчастный. Благо, тетя Нина теперь дома. Заботы о ней и так полностью легли на мои плечи. Если еще и ребенок ... Я просто не справлюсь. Моя драгоценная свекровь не поможет ничем. У нее даже в долг брать бесполезно. Отец тоже останется в стороне. Он считает, что с таким супругом, как Рыжий, женщине не о чем беспокоиться. Ну и на что мы будем жить? На Мишкины сто тридцать?


      - Пусти, Миш! С детьми можно пока обождать, - серьезно сказала я, пытаясь освободиться. Шутить и смеяться расхотелось.


      - Еще чего?! - возмутился Мишка. - Самое время! Идем, любимая!


      Он оторвал меня от пола. Так и понес в комнату. На ходу закрыл ногой дверь. Поставил меня возле кушетки. Не торопясь начал раздеваться. Я делала то же самое. Я не люблю скандалы. А Рыжий не любит моего сопротивления. И не терпит на мне по ночам никакой одежды. Бесится.


      Тетя Нина постанывала во сне. Изредка всхрапывала. И мне показалось на минуту, будто время повернуло назад: мы опять слишком юные для окружающих, чтобы заниматься любовью; мы опять партизаним, как когда-то. А потом все соображения отлетели в сторону. Мишка дотронулся до моего тела ... Провел теплой рукой по моей груди, животу ... Сладкая истома вместо крови побежала у меня по венам, затуманила голову ... Он опять заставил меня забыть об этом мире ...


      О! Как эта проклятая цунами ломала меня! Как никогда раньше! А когда, наконец, вышвырнула на берег, сил не было ни на что.


      Мишка убрал голову с моей груди.


      - Ты, как ручеек в пустыне, Алька. Невозможно оторваться. Пью и никак не напьюсь.


      Я блаженно молчала. Счастье переполняло легкие и грозило разорвать их, если вовремя не вздохнуть. Вздохнуть? Растратить даже малую каплю? Удалось сдержаться. Пожалуй, давным-давно мы не горели таким пламенем, как сегодня. Или во всем виноваты последние полгода? А, может, Рыжий действительно решил делать детей? Не все ли равно? Я люблю его. И я так счастлива ... Счастлива, что он меня тоже любит.


      - Аль, - позвал Мишка тихо. - Ты спишь?


      - С тобой разве уснешь?


      - Кое-кто может уснуть и во время землетрясения, - нежно пошутил он.


      Улыбается. По голосу слышно.


      - В таком случае, землетрясение - мелкая помеха по сравнению с тобой, - улыбнулась я в ответ.


      - Отличный комплимент. Принимаю, - хмыкнул он и снова подгреб меня под себя. - Я оправдаю его сегодня во что бы то ни стало. Ах, ты, Василек мой...


      Я только охнула. И снова все закружилось перед глазами, как в калейдоскопе.


* * *


      - Ты одна? Миха дома?


      - Одна, - растерялась я.


      Это были первые слова, которые сказал Олег, едва я открыла ему дверь.


      - Ну и хорошо. Мы зайдем?


      - Заходите, конечно. А с кем ты?


      Он таинственно подмигнул.


      - Сейчас увидишь.


      Как интересно! Олег никогда никого к нам не приводил. А теперь ... Он вытянул из-за двери и пропустил вперед тоненькую девушку в черном пальто и вязаной белой шапочке. Вот это да! Ну, надо же...


      - Познакомься. Это - Таня.


      Таня смотрела на меня немного испуганно. Однако руку протянула довольно решительно. Я вопросительно взглянула на Олега. Он едва заметно мне кивнул. Ясно теперь, с чего такая радость по поводу Мишкиного отсутствия. Не иначе Олежка жениться надумал и притащил свою невесту к нам на смотрины.


      Пришлось немного посуетиться ради такого случая. Даже тетя Нина не вытерпела. Встала со своего лежбища и пришла к нам на кухню пить чай. У меня в заначке была коробка шоколадных конфет.


      Две недели назад мы должны были с Рыжим идти на прием, который устраивал профессор Золотов, уж и не помню, по какому поводу. Я не люблю такие мероприятия, и радовалась, что прием был вдруг отложен на неопределенный срок. Единственное, о чем я сожалела - о крупной трате на дорогие конфеты. Это при нашем-то хроническом безденежье. Зато сейчас дефицитное "Ассорти" пришлось очень кстати.


      Мы пили чай с этими самыми конфетами. Слушали Олега. И тетя Нина, и я исподтишка рассматривали Таню. Очень милая оказалась девушка. Спокойная, под стать Олегу. Глаза такие хорошие. Серые, грустинкой. Она довольно быстро освоилась. Но без нахальства, с чувством собственного достоинства. Разговор наш тек неторопливо и доброжелательно. Не знаю, каких баек ей наплел Олег. Но у меня сложилось впечатление, что она приняла нас за его близкую родню. Ну, пусть. Олег мне и в самом деле словно брат. Случись неприятность, больше обратиться не к кому.


      Они собирались пожениться. Не сразу, конечно. Пусть сначала Светка замуж выйдет. Я полностью согласилась с ними:


      - Разумеется. Иначе она тебе житья не даст. С потрохами съест.


      - Вот и я о том же, - подтвердил Олег. Таня только кивнула. Она успела уже близко познакомиться с этим ветром в юбке.


      Значит, они поженятся не раньше весны? Слава богу, что еще не скоро. Мне не хотелось терять Олега. Никто ведь не знает, как сложатся наши отношения после его женитьбы.


      Таня немного оживилась, когда стала рассказывать о том, как они познакомились. И это оживление ее очень красило. Олежка несколько раз вопросительно взглядывал на меня. Я взглядом же успокаивала его: "Все хорошо. Она чудесная". Но ему этого оказалось мало. Ничего не поделаешь. Почти все мужики страшно прямолинейны и намеков не понимают. Или делают вид, будто не понимают. Вечно хотят однозначности.


      Когда они собрались уходить, Олег улучил момент и все-таки спросил:


      - Ну? Как она тебе?


      - Мне? Очень ...


      Он с любовью посмотрел мне в глаза и ласково чмокнул в щеку:


      - Не расстраивайся. У нас с тобой все останется по-прежнему...


      Я, в который уже раз, поразилась его чуткости. Столько лет знакомы, а все не могу привыкнуть. И как он просек, что у меня появились такие опасения?


      - Угу, - буркнула я и тоже чмокнула его в щеку. - Таня не обидится на нас из-за этого?


      - Она все знает, - вздохнул Олег. - Или почти все.


      Они ушли. А мы с тетей Ниной стали доедать конфеты и обсуждать происшествие. Сошлись на мнении, что лучшего варианта для Олега и быть не может. Тетя Нина последние два года относилась к Олегу очень дружелюбно, по-родственному. Не то, что к Светке. И радовалась за него не меньше меня. В общем, мы приняли Таню в круг близких людей. Пусть бы и она ответила нам тем же.


* * *


      Осень в этом году была на удивление мягкой. Довольно тепло. Солнечно. Без дождей. Тетя Нина, правда, бушевала по сему поводу, насколько ей позволяли силы.


      - Дура ты, Александра, - скрипела она. - Если землю не промочит, как следует, то зимой все вымерзнет. Сама же без яблоков останешься!


      Но ее климатические соображения меня мало трогали. Бог с ними, с яблоками. Я не люблю дожди. Вот и радовалась их отсутствию. Часто после работы гуляла немного. Город казался не таким шумным, как обычно: менее торопливым, высветленным неярким осенним солнцем. Шум транспорта на улицах казался не таким громким. Прохожие - более доброжелательны. На кленах в парке листья просвечивали красным золотом, ласково шелестели. Так красиво. Наступила вторая половина октября, а даже нормального ветра не наблюдалось. Все это навевало на меня легкую грусть. Грусть с улыбкой.


      Я шла с работы пешком. Домой особенно не торопилась. И размышляла. Было о чем. Рыжий, как всегда, выполнил обещание. Сам он об этом пока ничего не знал. А я уже знала. У нас будет ребенок.


      Целую неделю меня рвало по утрам. Рвало сильно. Просто наизнанку выворачивало. К Мишке я не обращалась. У него снова появился какой-то тяжелый случай в клинике. Он весь извелся. Не ест, не спит, редко бывает дома. И мне не хотелось его загружать. Только, когда стало ясно, что своими силами не справиться, я взяла на работе день за свой счет и заявилась к участковому врачу. Тот меня слушал не более трех минут - послал в консультацию. Лишь тогда до моего сознания стало доходить, что к чему. Раньше у меня никогда не бывало токсикоза. Все беременности начинались совсем по-другому. Поэтому я сразу и не догадалась об истинных причинах злого недомогания. В консультацию пришлось идти еще раз. И вот теперь получены результаты анализов. Беременность. Шесть недель. Даже странно после многочисленных абортов снова оказаться беременной. На сей раз я буду рожать. Мишка хочет ребенка. И, слава богу. Но что мне сказать Рыжему? Может, вообще, пока не говорить? Срок слишком маленький. Вот вылечит он своего Сергеева... Придет в себя. Отдохнет. Появится у него свободное время, тогда и скажу. Не то он просто разорвется на части между клиникой и домом. А ведь он не резиновый. И без домашних проблем чертовски устает, хватает проблем на работе... Да и вообще... К чему мне сейчас диктатура, которую он моментально установит, основываясь на том, что он врач и знает, что делает? Нет, ничего пока не скажу. А тетя Нина никогда в такие ситуации не попадала, догадается далеко не сразу. Все-таки будет время подготовиться к ущемлению своих, и без того немногих, прав и свобод.


* * *


      - Ты можешь не копаться?


      Мишка возмущался. И был абсолютно прав. Я действительно копаюсь. Но если у меня быстрей не получается? От усталости немного кружится голова. Может, все-таки рассказать ему? Да, но тогда мы никуда не поедем, а поехать мне хочется очень. Столько мы сил приложили, чтобы эта поездка состоялась. Опять назанимали денег. На подарок, на цветы, на оплату медсестре, которая любезно согласилась подежурить возле тети Нины два дня.


      Мы поздно вернулись вчера со Светкиной свадьбы. Оба изрядно утомились, а Мишка еще и выпил сверх обычной меры. Гулянье прошло с размахом. В престижном ресторане. Светка не могла иначе. Народу - около сотни. В основном, ученые и всякие там журналисты, писатели. Мне было неуютно. Мишка чувствовал себя, как рыба в воде: всех задурил, всех очаровал. Дьявольским обаянием сразил наповал большую часть гостей. Олег и Таня с легкой усмешкой наблюдали за нами, и я совсем стушевалась. Это, несмотря на то, что мы с Таней удивительно быстро и крепко подружились.


      - Как ты с ним справляешься? - поинтересовалась у меня Таня, когда мы с ней одновременно оказались в туалетной комнате.


      - Сама не знаю, - я пожала плечами. - Скорее, он со мной справляется, а не я с ним.


      Таня только понимающе улыбнулась. Вид у меня, наверное, был слишком комичный. Они с Олегом кинулись на выручку, взяв меня под свое крылышко. И с того момента не отпускали от себя ни на шаг. Потанцевать правда кое с кем удалось. Но я быстро пожалела о допущенном легкомыслии. Возвращаясь домой, Мишка едко высказался о моей персоне.


      - Есть такая категория женщин, которую я не переношу, - медленно и недовольно начал он уже возле самого дома.


      - Какая же? - спросила я, не испытывая настоящего любопытства. И без его пояснений хорошо знаю, что он любит, а что - нет.


      - Категория свиристелок. Они обожают, когда мужики вьются вокруг них, как комары.


      Мы шли плохо освещенной улицей. Одной рукой Мишка придерживал меня за локоть, другой - раздраженно обрывал мелкие веточки с попадающихся по дороге кустов. Тихо бесился.


      - Мне хотелось танцевать, а ты меня не приглашал, - лениво защитилась я. Прекрасно понимала, почему его крутит от ревности.


      - Значит, и надо было сидеть на месте, а не давать повод тому бородатому типу в очках обнимать тебя у всех на глазах.


      - Мы просто танцевали.


      - Если это теперь так называется, то я - папа Римский! - вскипел Рыжий. - Он же готов был тебя съесть. Облапил-то как!


      Положим, съесть бы тот журналистик меня не съел. Однако страстно обнимать пытался. А как еще прикажете привлечь к себе внимание собственного мужа? Я знаю всего лишь один способ, но зато действенный.


      - Слушай, Рыжий, умерь свои собственнические инстинкты!


      Он остановился у подъезда. Пришлось и мне остановиться. Лампочка на каменном козырьке, как всегда, была разбита. Это хорошо. Соседи не слишком много увидят. Но сколько они могут услышать...


      - Что? Будешь обниматься с разными козлами, а мне прикажешь спокойно на это смотреть?!


      Ну, завелся. Теперь будет пилить, пока спать не ляжем.


      - Нет, - ухмыльнулась я. - Смотреть не обязательно, надо танцевать со мной самому.


      Он больно сдавил мой локоть. Грубая сила - один из главных аргументов. Иногда мне это даже нравилось. Вот как сейчас. Ведь любит же. Иначе, зачем так беситься?!


      - Терпеть не могут всяких танцев!


      - А вот это ты врешь, друг мой милый, - подпустила я шпильку, направляясь к подъезду без него. - Только со Светкой три раза танцевал. Не говорю уж про других...


      - Светка - невеста, - он догнал меня на лестнице и опять сдавил мой локоть. - И, вообще, мне же надо было соответствовать? А ты вполне можешь обойтись без танцев.


      - Могу, - легко согласилась я и освободила свой локоть из его лапищи, - но не хочу.


      - Впредь изволь обходиться, - тихо прорычал он.


      А сегодня он не только злился на меня за вчерашнее, но еще и мучился синдромом похмелья. Потому и цеплялся ко всякой мелочи. Благоразумней с моей стороны молчать и со всем соглашаться.


      Я наконец-то собрала сумку и пошла налить тете Нине чашку чая. Заодно сама с ней села. Для передышки предлог прекрасный. Голова все время кружилась, слегка подташнивало. Мишка мог заметить. К тому же, пить хотелось по-настоящему.


      - Вы хоть знаете, как туда ехать? - отхлебывая горячий чай мелкими глоточками, брюзгливо спросила тетка. Она с утра, как и Рыжий, была не в настроении. Не хотела оставаться одна дома. А медсестра у нее за человека не считается. Платная сиделка и все.


      - Миша знает, - настроение у меня было легкомысленным.


      - А где оно, это Покровское? Далеко?


      - Да сказала же: не знаю! - рассердилась я. - Наверное, недалеко.


      - Ты такая раздражительная стала, Александра, - обиделась тетя Нина. Села насупившись. Стала очерчивать пальцем рисунок на клеенке. Делала это резко и с неприятным скрипом. Мне сразу же стало неловко за глупый срыв.


      - Просто я немного устала...


      - Вот и не ездили бы никуда!


      Ха! Мы и так никуда не ездим. Вся жизнь проходит на работе и дома. Вероятно, это устраивает моего мужа и тетку, а я - так совсем одичала. Нет! На дачу к новоиспеченному Светкиному мужу мы поедем. За городом уж, конечно, лучше, чем в городе. Вдруг получится в лес сходить? И, между прочим, там будет одна молодежь. Без всяких мам, пап, бабок, дедок и теток...


      - Заканчивай чаепитие, - скомандовал мне Мишка, застегивая куртку и пристраивая на плече спортивную сумку. - Я давно в дверях стою.


      Мне пришлось оставить свой чай. Лист с инструкциями я вручила медсестре, сиротливо жавшейся в углу на кухне. Торопливо поцеловала тетку и выскочила вслед за мужем.


* * *


      Это Покровское оказалось совсем недалеко. Полчаса на электричке, затем минут десять пешком - от станции.


      Рыжий несся впереди. Я приотстала. Так давно не была за городом.


      Вдалеке, за Покровским виднелся лес. Дымчато синел. Привораживал взгляд. Вот бы сейчас туда ... Осенью в лесу даже лучше, чем летом. Тихо. Душа отдыхает. Но разве Мишку уговоришь? Только мечтать и остается. Да стараться не отставать от Рыжего.


      Дачу Андрея Мишка нашел быстро. Иначе и быть не могло. Ведь у Мишки всегда все получается лучше, чем у других.


      С резного крыльца к нам высыпала веселая и хмельная компания.


      - Наконец-то!


      Крики, смех. Мишку окружили, хлопали по плечам. Он уже был своим среди людей, с которыми познакомился только вчера. Вот всегда так!


      Светка с Андреем стояли на крыльце и довольно улыбались. К нам не подошли. Хозяева, называется!


      Я начала выискивать глазами Олега и Таню - единственных знакомых и близких мне среди этой разношерстной публики. Светка в расчет не берется.


      Мишку поволокли в дом. Молодожены отправились вслед за гостями. Я же осталась стоять посреди голого двора, не зная, что делать дальше, ощущая себя чужой здесь и никому не нужной. Светка могла и подойти, не переломилась бы.


      Из дверей выглянул Андрей.


      - Аля! Ну что же вы? Идите сюда!


      - Да мне осмотреться хотелось, - не моргнув глазом, солгала я ему. - Тут так необычно.


      - Вам интересно? - растерялся он и обрадовано предложил, - Тогда чуть позже я вам обязательно все здесь покажу. Хорошо? А сейчас идемте.


      Я собралась последовать приглашению. Но тут из-за угла дома вышел Олег. Хорош! Нечего сказать. Весь какой-то помятый. Куртка нараспашку, рубашка расстегнута, глаза непривычно блестят. Сам на себя не похож.


      Он увидел меня. Лицо его осветилось радостью.


      - Аля! Где вы пропадали так долго? Мы с Танюхой заждались. Здесь черт знает что творится.


      Я улыбнулась. Ясно, как божий день, что им с Таней не по себе в похмельном разгуле. У нас с Олегом частенько возникала одинаковая реакция на происходящее. Подставила ему, как обычно, щеку и почувствовала сильный запах спиртного.


      - Олежка! Ты пьян!


      - Слегка, - жалко улыбнулся он. - Здесь не удается уклоняться.


      - А где Таня?


      - Она там порядок наводит. Пытается, во всяком случае. Посуду моет и на стол по новой собирает. А меня проветриться послала.


      Андрей, понаблюдав за нами немного, исчез за дверью. Не дождался. Пока Олег застегивал рубашку, я огляделась повнимательней. Ничего дачка - аккуратная, с балкончиком. И двор большой. Не то, что у нас в Денисовке. Но уж больно пусто вокруг и неухожено. Трава вытоптана. Клумб нет. Кустов тоже. Только старая одинокая береза в самом углу, у забора, и радовала глаз.


      Олег пригладил взлохмаченные волосы.


      - Это Татьяна вместо Светки гостей принимает? - укоризненно спросила я.


      Олег покраснел, смутился.


      - Там еще девушки есть, - сделал он слабую попытку оправдаться.


      - Все равно. Как ты позволил? Давай, веди меня к ней.


      Он стиснул мои плечи. Я прекрасно поняла, что он хотел сказать этим жестом. Мне бы он не позволил вкалывать вместо Светки. Знаю сама. Но к чему постоянно намекать на то, что когда-то не произошло? Пусть даже так осторожно и деликатно.


      Мы прошли в дом. Гремела музыка. Было шумно и пьяно-весело. Подвыпившие гости своими беспорядочными перемещениями в пространстве представляли наглядное пособие по броуновскому движению. Сколько же Светка людей пригласила? Неважно. Все это гулянье выглядело как-то не симпатично на взгляд свежего человека. Но, может, я просто отвыкла от молодежной компании? Хорошо, мы с Мишкой не поддались соблазну и вчера вечером не поехали сюда вместе со всеми. Вернулись домой. Наверное, еще и потому Рыжий злился все утро? Конечно, Мишка свое возьмет. Успеет набраться не меньше остальных. Это у него всегда: раз пошла такая пьянка - режь последний огурец. Зато мне меньше придется лицезреть пьяного мужа.


      - Где моя жена?


      Мишкин рев доносился откуда-то сверху.


      Мы с Олегом стояли в холле, совершенно невероятном для деревянной, пусть даже двухэтажной, дачи, - красное дерево, лак, инкрустации, - и, задрав головы, смотрели вверх. На антресольной галерее в живописной позе расположился мой супруг. Он трепетно прижимал к груди пузатую бутылку. Коньяк буржуйский, наверное. Мишка любит пижонить. Собравшаяся вокруг него публика громко хохотала.


      - Хватит паясничать! - крикнула я ему. Расстегнула пальто. Сняла с головы беретик. Какой-то бледный юноша широко раскрыл глаза - загляделся. Я мило ему улыбнулась. Ведь приятно производить сильное впечатление. Даже на бледных юношей.


      Рыжий просунул голову между резными столбиками перил. Свирепо посмотрел на нас с Олегом.


      - Эй, друг любезный, - шутливо крикнул ему, - хватит обнимать мою жену. Я могу озвереть!


      Народ от восторга зашелся смехом. Не понимаю, что они смешного нашли? Мне в Мишкином голосе послышались угрожающие нотки. Придется быть осторожней. Неровен час...


      - А ты, вертихвостка, иди сюда и выпей с мужем за счастье своей лучшей подруги!


      Этой лучшей подруги, кстати, что-то нигде не видно. Бросила меня на произвол. Еще и Олег... Даже не подумал убрать руку с моего плеча. Смотрел на Мишку с вызывающим нахальством. Ненормальный! Дразнит гусей по пьяной лавочке...


      - Олег, - вздохнула я, - убери руку.


      - И не подумаю, - спокойно усмехнулся он. - Пусть бесится. Ему полезно.


      - Убери, а? - жалобно попросила я. - Он ведь сейчас целый спектакль устроит. Чего народ веселить?


      - Ну и пусть.


      - Тебе ничего, а меня на глазах у всех просто высекут.


      - Ладно, - неохотно согласился он и убрал руку. Так и остался стоять посреди огромного холла, глядя, как я поднимаюсь вверх по лестнице.


      Ступени под ногами тихонько поскрипывали. Это так не соответствовало окружающей меня сейчас продуманной роскоши. Почему-то захотелось в Денисовку. И чтоб дождь за окном. И в печке огонь пляшет. И мы с Рыжим тихо и нежно разговариваем, сидя на полу перед печкой. Ведь было же когда-то ...


      - Иди, иди, любимая, - подначивал меня Рыжий, свинчивая пробку с пузатой бутылки.


      Какой уж тут тихий и нежный шепот?! У Рыжего - гусарское настроение. Изволь гусарить вместе с ним. Что делать? Пить мне нельзя. Придется ему рассказывать. Вот скандал-то будет! Отказаться - удобного предлога нет.


      И тут меня выручила лучшая подруга, неизвестно каким образом возникшая рядом с Олегом. Сияющие волосы в продуманном беспорядке. Свежий макияж. Успела переменить вечернее шелковое платье на черные вельветовые джинсы, выгодно подчеркивающие длинные ноги, и белый пушистый свитер. Для кого это она? Уж не для меня, конечно. Известное дело, для Рыжего.


      - Аль! Там девчонки у плиты седьмым потом исходят, а ты собираешься коньяк лакать. У тебя совесть есть?


      Исходили потом у плиты, вероятно, все, кроме Светки. Сама же она, как пить дать, отговорилась тем, что гостей развлекает. У самой совести ни капли. Но в данном случае я не обиделась на Светкино хамство. Очень вовремя Светка вмешалась.


      - Есть! Есть у меня совесть! - радостно ответила я.


      - Тогда плюнь на Мишку с его бутылкой и иди к плите, - скомандовала она. - Без тебя гусь с яблоками не получится.


      Я скорчила Мишке рожу, развела руками и развернулась на сто восемьдесят градусов. Незаметно показала Светке, как я ей благодарна. Правда, гусь в яблоках у них действительно без меня мог не получиться.


* * *


      К вечеру я сильно жалела, что так рвалась в это Покровское. Не давала покоя теткина обида. Да и трудно совершенно трезвому человеку веселиться среди пьяной "в дым" компании. Светкин муж - и тот изрядно набрался, хотя производил впечатление человека совершенно непьющего. Я эпизодически наблюдала за ним. И мне он понравился. Вполне симпатичный, интеллигентный мальчик. Не такая ему нужна жена. Не Светка. Но он совершенно явно был влюблен. Не сводил со Светки восторженных глаз, таскался за ней, как песик на поводке.


      - Отстань! - отбрыкивалась от него Светка.


      - Да я ничего... - жалко лепетал он.


      Поговорить с ним не получилось ни разу. Я не расстраивалась. Таня была почти трезвой. Мы весь день крутились с ней вместе. Нам было о чем поболтать без помех. Светка активно нас избегала. И слава богу. За последние дни я внутренне отдалилась от нее.


      Досаду эта поездка вызывала еще и тем, что Мишка напился капитально. Сам напился и Олега споил. Пьяные они стали совершенно невыносимы. Вместо веселого уик-энда получилась вульгарная попойка.


      Мы с Таней совсем не знали, что делать. Обе не привыкли к разгулу и не любили его. Были в этом обществе инородными телами. Но тут, часам к семи, Светка вконец утомилась от Андрея.


      - Займись гостями! - рявкнула она ему.


      Андрей оторопел. А мы с Таней переглянулись. Интересно, кем тут заниматься, если все или уже спят, или на полпути к этому?


      Светка заметила нашу реакцию и сказала Андрею более спокойно:


      - Вон девчонок своди погулять. Заодно и ты проветришься. Вдруг на улице протрезвеешь?


      Ничего себе! Сама изрядно под шофе - нормально. Муж на радостях лишнего выпил - сразу виноват. Да ... Светка неисправима!


      - Андрей, - сказала я ему мягко, - помните, вы обещали показать мне Покровское?


      - Да, да ... конечно...


      Он уцепился за мое предложение, как за спасательный круг. Бедняга. А ведь это еще только начало.


      Мы шли по темной улице, освещенной фонарями. Андрей немного заплетающимся языком объяснял, где чья писательская дача, кто что из себя представляет в быту. Мы подолгу стояли возле каждого замысловатого коттеджа. Таня слушала с интересом. Я не слушала совсем. Вдруг оказалось, что свежий воздух - истинное наслаждение. Хотелось в лес. Ох, как хотелось в лес. Побыть там одной. Он ведь здесь недалеко. Да только уже поздно. И голова опять кружится. Может, просто спуск крутой?


      Улица вела нас с горы, на которой было расположено Покровское. Впереди заблестела вода. Пруд. Через пруд перекинут мост. Деревянный мост - широкий и крепкий. Две машины разъедутся. Никогда не встречала ничего подобного. Мост через ручей - это понятно. Но через пруд?


      - Андрей, а зачем здесь мост?


      Он оглянулся на меня и махнул рукой.


      - Пруд разделяет два поселка. Там, за мостом, уже не Покровское, а Измалково.


      Сразу пустился длинно, путано объяснять историю поселкового размежевания. До чего же утомителен. Он, случаем, не зануда?


      - А мост-то зачем? - перебила я, когда это оказалось возможным.


      - Пойдемте туда. Сейчас не видно отсюда. Темно, - ответил он. - А с моста все просматривается. Этот пруд обойти невозможно.


      Мы спустились вниз, прошли на середину моста. Затейливо построили, однако. Прекрасное место для вечерних прогулок. Даже тротуары есть. Сколько, кстати, мы уже гуляем? Не пора ли назад? Прохладно.


      - Ты что-то побледнела, - неожиданно сказала Таня.


      - Да? Просто освещение такое...


      - И ничего не освещение, - хмыкнула она, заправляя тонкие пепельные пряди за розовые ушки. - Ты на себя и вчера не очень смахивала. Сегодня вовсе не похожа.


      Андрей, который в это время воевал с поясом от своего плаща, вдруг встрепенулся. Оставил в покое пояс, сунул руки в карманы. Стал меня рассматривать. Ему-то что? И Татьяна - молодец! Нашла при ком разговор заводить.


      Таня, видимо, сообразила, что допустила оплошность. Повернулась к нашему кавалеру и, лукаво улыбаясь, коварно попросила его:


      - Андрюша! Вон там, у берега, растет камыш. Сможете его нам достать?


      - Это не камыш! - возмутился он. - Почему абсолютно все называют его камышом? Это рогоз!


      - Называйте, как хотите. Рогоз, так рогоз, - покладисто согласилась Таня, незаметно мне подмигивая. - Только достаньте нам пожалуйста по камышин... ой, извините, по рогозинке.


      В трезвом состоянии этот интеллигент в энном поколении туда точно бы не полез. А пьяному - море по колено. Криво застегнул свой пижонский плащ. Слегка выпятил грудь. Ну и вид у него. Просто гренадерский. Мы с Таней заулыбались. Смешная получалась картина.


      - Для вас, девушки, все, что угодно!


      Он храбро помчался с моста к темному топкому берегу.


      - Ты сума сошла! - ахнула я.


      - Но поговорить-то нам надо, - улыбнулась Таня. - Ничего, не беспокойся. Не утонет. Пьяных бог бережет. Давай, рассказывай, что стряслось?


      Я внимательно изучала деревянные перила. Их не красили, только отшлифовали и покрыли лаком, оставив на всеобщее обозрение природную красоту дерева. Наверное, правильно. Естественные древесные узоры можно рассматривать часами. Они непонятны и загадочны. Как и наши отношения с Рыжим. А, может, и впрямь ей все рассказать? Невозможно же это постоянно носить в себе. Мысленно махнула на свои сомнения рукой. Взяла и рассказала.


      - И Миша ничего не знает? - изумилась она.


      Я отрицательно покачала головой. Подняла воротник пальто, чтобы хоть как-то бросить тень на свое лицо, отвернулась.


      - Вот кто сошел с ума, так это ты! - фыркнула Таня. - Разве можно скрывать такие вещи?


      Сказать в ответ мне было нечего. Таня права. Действительно, столь важное событие от близких не скрывают. Но ... Как мне объяснить ей, что такое Рыжий и какие у нас с ним отношения? Ведь не объяснишь. Не получится. Все равно, что попытка описать ветер, огонь или нечто в этом роде.


      - Иди к нему немедленно и все расскажи!


      Ого! А у Тани-то, оказывается, характер!


      - Он вдрызг пьян и, скорее всего, спит.


      - Ну и что?! - возмутилась она. - Разбуди и расскажи!


      - Ты не понимаешь! - я повернулась к ней.


      - И понимать не хочу, - отрезала она. - Если ты сейчас струсишь, я наябедничаю Олегу. Он сам расскажет Мише. Знаешь, что тогда будет?


      Размер и качество вероятного скандала я знала, куда лучше, чем она. Таня никогда бы не пригрозила мне стукачеством, если бы знала Мишку достаточно долго. А, вообще... Чем черт не шутит, пока бог спит? Может быть, как раз сейчас все выйдет - лучше не придумаешь? Случаются ведь чудеса на белом свете.


      - Иди, иди, - Таня подтолкнула меня в спину. Я все еще колебалась.


      - А Светкин муж?


      - Я займусь им сама, - пообещала она мне.


      - Андрюша!


      Как будто что-то удерживало меня здесь, на мосту. Свежий ли вечерний воздух, приятно холодивший щеки? Или стеклянное отражение фонарей в темной воде? Не знаю. Но что-то удерживало меня.


      - Андрюша! - пропела сладким голосом Таня. - Куда вы запропастились? Я объявила всесоюзный розыск!


      Ну и ну. Ай, да Таня! Тот самый омут, где черти водятся. Я посмотрела ей вслед. Она танцующей походкой шла в сторону этого странного Измалкова. И странные тени плясали вокруг нее. Одна... две... три ... Что за чушь мерещится? Просто мост так освещен. Расположение фонарей. Не более того.


      Я повернулась и быстрым шагом стала подниматься в гору. Если решение принято, зачем откладывать?


* * *


      В холле было пусто. Похоже, гости угомонились надолго. Тишина абсолютная. Табачный дым висел пластами. Сильно пахло вином. Кто-то разлил бутылку? В углу, в огромном плюшевом кресле расположился Олег. Поза расслабленная, глаза закрыты. Спит? Нет. На звук моих шагов приоткрыл один глаз. Мутно посмотрел на меня.


      - Алечка! О-ох...


      - Где Мишка?


      Олег приоткрыл второй глаз.


      - Наверху.


      Язык у Олега едва ворочался. Чтоб он вообще у него отсох! Это же надо так напиться. А мой-то, наверное, и совсем лыко не вяжет...


      - Где наверху?


      - Там несколько комнат... Где-то в них... Поищи сама...


      Добиться от него большего не получилось. Ладно, сама найду! Я быстро поднялась по лестнице, считая ступеньки. Чет-нечет. Загадала: выйдет нечет - ничего не скажу, значит, судьба против. Не повезло. Последняя ступенька оказалась четной.


      Так. Двери три. За какой же из них Мишка? Начну с угловой. Там, вроде бы, свет горит. Слегка приоткрыла дверь. Никого. Пусто. Стол, два стула, кресло-качалка. Бархатные портьеры на окне. Миленькая комнатка. Только мебель слишком дорогая. Ну-ка, что за дверью? У стены... Вот тебе и никого. Сразу куча спящих прямо на полу людей. Нет, не на голом полу. Это я сразу не разглядела. Кто-то догадался пристроить у стены широкий и длинный матрац. Не матрац - ракетодром. Все не так холодно спать. Но позы... позы у людей ... Музей мадам Тюссо, да и только. Рыжего среди них нет? Ладно, пусть этот цыганский табор спокойно спит. Пойдем дальше. Закрыла за собой дверь уже не так тихо, как открывала. Вон в той комнате, кажется, тоже горит свет. Под дверь пробивается. Вдруг Рыжий там? Я больше не осторожничала. Распахнула дверь и шагнула на порог.


      - Какого черта! - хрипло сказал Рыжий. - Пошли все вон! Отдыхать мешают!


      Я бы вышла вон, как он мне посоветовал. Если бы могла это сделать. Нет. Не смогла. Ноги мои просто приклеились к порогу. Смотрела и не верила своим глазам. Господи, этого не может быть. Чушь какая. Этого не может быть никогда. Это невозможно... Невозможно?..


      На низенькой широкой софе, среди сбившегося красного шелкового покрывала пластом лежал Рыжий. Из-за его плеча виднелось запрокинутое Светкино лицо. Глаза у нее были закрыты. Одной рукой Светка обнимала Рыжего за шею. Моего Рыжего! Другой - медленно гладила его крепкое мускулистое бедро. И ни грамма одежды на обоих...


      Да, нет, мерещится. Этого просто не может быть. В голове не укладывается.


      Мишка приподнялся на локте. Схватил маленькую диванную подушку, подвернувшуюся под руку, и, не глядя, швырнул через голову. Я даже не сделала попытки уклониться. Подушка попала мне в лицо и упала к ногам. Поднять ее, что ли? На ней, кажется, какая-то вышивка. Так и есть. Зеленые снежинки. Интересно, почему зеленые? А не заняться ли и мне вышивкой на досуге? Пяльцы у тети Нины имеются, цветных ниток сколько угодно...


      - Алька... Аль ... Ты что там застряла? - донесся снизу еле слышный, невнятный голос Олега. Я не откликнулась. Вертела в руках подушку. Пыталась сообразить, что происходит. И тупо смотрела на эту милую парочку. Странные мысли появились в голове: почему все снежинки всегда геометрически точны? В небесной канцелярии инженерией забавляются?


      - Я же сказал: пошли все вон! - рявкнул Мишка, резко поворачиваясь. Посмотрел на меня.


      - Ты чего здесь? - пьяно спросил он. - Шла бы прогулялась!


      - Два часа гуляла, - механически ответила я.


      Светка приоткрыла глаза. Похоже, до нее сразу дошло, в чем дело. Или она меньше выпила? Зрачки ее расширились. Рука ущипнула Мишкин бок. На лестнице послышались нетвердые шаги.


      Одурь начала медленно сходить с Мишки. Глаза его постепенно принимали осмысленное выражение.


      - Аля ... - растеряно проговорил он.


      Дошло наконец! Прочухался! Теперь бы и мне в себя прийти... Да что-то не получается. Я, словно пустой кувшин. Постучи - зазвеню.


      - Что здесь происходит? - заплетающимся языком спросил за моей спиной Олег. Не выдержал все-таки, притащился. Он хотел еще что-то сказать. Начал уже было. И осекся.


      Н-да! Что дальше? Надо уходить. Скандалы никому не нужны. А мне они теперь вообще противопоказаны.


      Я развернулась и вышла. Отшвырнула в угол подушку. Пошла вниз, удивляясь собственному спокойствию. Сумка мне нужна или нет? И куда я пристроила свое пальто и сапоги? Господи, да они же на мне. Я и не раздевалась, как пришла. Есть у меня в кармане деньги? Есть. На билет должно хватить.


      Резное крыльцо. Какая претенциозная пошлость - это резное крыльцо. Да и вся эта дача в целом. Куда повернуть за калиткой? Налево или направо? Ах, ну да ... Все верно. Когда мы шли со станции, мы проходили эту дачку с круглой остроконечной крышей из красной черепицы. Еще удивлялись, откуда люди взяли черепицу, при том красную? Значит, я иду правильно. До чего страстно она обнимала его. Стоп. Не думать об этом. Вот бы сейчас в лес! Только это чужой лес. Я его не знаю. И поздно. Темно, будто ночью. В своем лесу я бы не боялась. Там каждый куст, каждая ямка, точно собственные мысли - во сне не заблудишься. А здесь ... Потому лучше продолжать двигаться к станции. Любят писатели комфорт, но весьма странной любовью. Дорога к станции освещена не хуже любого проспекта в городе. Не заблудишься. Только ... Фонарей понаставили, а про асфальт забыли. Что же это они? Половинчатый получается комфорт. Или это от бестолковости? Как же она его обнимала... А он? Нет, не думать! Хорошо, погода стоит приличная. Дождей нет. В дождь такая вот дорога размокает, раскисает - сплошная глина. Случись дождь, я бы здесь не прошла. У меня и посуху-то ноги заплетаются. Наверное, до станции уже недалеко? Не видно за деревьями.


      Кто-то бережно взял меня за локоть. Я в панике обернулась, готовая драться, кусаться, царапаться... Но это был не Мишка.


      - Я провожу тебя, - успокаивающим тоном сказал Олег. - Уже поздно и небезопасно.


      - А Таня? - мне захотелось тихо заскулить.


      - Она еще не вернулась. Где-то бродит с моим зятем. Да ты успокойся. Кроме меня никто ничего не видел. Никто ничего не знает.


      Он внимательно смотрел мне в глаза. Жалеет, что ли? Одернул на себе куртку. Протянул мне мой беретик. Я и забыла про него совсем. Помолчал и добавил:


      - И не узнает.


      Что же. И на том спасибо. На большее я рассчитывать не могу. Очень не хочу, чтобы меня жалели, кидали сочувственные взгляды. Та же Татьяна. И Олег, со свойственной ему чуткостью, понял это. Взял под руку. Повел к станции, немного косноязычно делясь со мной своими планами на будущее.


* * *


      Путь от конторы, в которой я работала, до дома растянулся на два с лишним часа. Он мог стать еще длительней, если бы не мысль, что тетя Нина, скорее всего, нуждается во мне. И все-таки на лестничной площадке перед дверью я задержалась на несколько минут. Не могла пересилить себя и позвонить.


      Позавчера, когда я вернулась, тетя Нина уже спала. Медсестра, помнится ее звали Лидочкой, уютно устроилась на кухне с книжкой. Она, конечно же, была удивлена моим несвоевременным возвращением. Но изо всех сил старалась не показать этого. Я отпустила ее, заплатив, как было условлено заранее. Деньги теперь значения не имели. А что имело?


      Собирать Мишке чемодан оказалось легко. Никаких эмоций. Только практичность и здравый смысл. Или я все еще пребывала в шоке? Да и вещей у него имелось немного. Не накопили мы с ним никаких вещей.


      После, не раздеваясь, прилегла на кушетку. Забылась тяжелым, дурным сном.


      Утром я тихо и спокойно объяснила тетке все. Видит бог, мне этого не хотелось. Она любила Мишку, и для нее фортель Рыжего стал сильным потрясением. Ее состояние могло ухудшиться. Но, к сожалению, без объяснений тут уж никак не обойтись. Лучше раньше, чем позже...


      Тетя Нина почернела прямо на глазах. Ушла в себя. Ничего не говорила, ни о чем не спрашивала. Это было так на нее не похоже, что я перепугалась до смерти. Теткино бледное лицо и синяки под глазами переворачивали мне внутренности похлеще всяких слов.


      Рыжий дома и не появился. Ни в субботу. Ни в воскресенье. Ни сегодня с утра. Я старалась не заостряться на его исчезновении. На работе сегодня, тем не менее, весь день вместо выполнения служебных обязанностей обдумывала, куда ему теперь отправлять чемодан со шмотками? И сейчас, стоя на лестнице, размышляла о том же. Царапала зеленый пластик перил.


      За дверью послышались голоса. Ну вот, кажется, никуда теперь чемодан отправлять не надо. Сам явился. Или не он? Да он, конечно. Кому еще быть? Только у него густые, бухающие басы в голосе. Ох, как встречаться не хочется. Не могу. Сил нет. Может, погулять вокруг дома полчасика? Да, ладно, чего уж там? Все равно придется...


      Я рылась в кармане в поисках ключа, оттягивая время, когда дверь распахнулась. Через порог перешагнул Мишка. С чемоданом в руке. И - будто споткнулся.


      Что это? Уже с чемоданом? Я ведь ему еще ничего не сказала. И он мне ничего не объяснил. Разве можно так уходить? Ничего не сказав?


      - Здравствуй, - бесцветным голосом сказал Мишка. Окинул меня взглядом, таким же бесцветным, как голос. В глазах - ни капельки вины. Только пустота. Совершенная пустота. Аж страшно ему в глаза глядеть. Как будто его совсем нет ... совсем нет ...


      - Здравствуй, - прошептала я, растерявшись.


      Мы потоптались на месте. Дальше-то, дальше-то что? Что ж он молчит?


      - Иди, - он кивнул на дверь. Тоскливо добавил, отводя взгляд:


      - Там тебя Олег караулит. Часа два, не меньше. Теперь свою Татьяну, как пить дать, бросит.


      Вот ненормальный. Даже сейчас он к Олегу цепляется. Лучше бы к себе цеплялся. Нетушки, пусть уходит. Сейчас. Сию минуту. Только бы по моим глазам ни о чем не догадался.


      - Дурак ты, Кузнецов!


      Он вздрогнул, как от пощечины. Ну, конечно. Ведь не Мишкой его назвала, не Рыжим.


      - Ну что ж, - он вздохнул. Сгорбился. Не торопясь, стал спускаться с лестницы.


      Я не оборачивалась. Столбом стояла перед дверью. Медленно выключалась из действительности.


      - Аля!


      Его голос вывел меня из оцепенения. Я обернулась. Он стоял на площадке между лестничными маршами. Смотрел на меня.


      Какой пронзительно-тоскливый... какой долгий, долгий взгляд...


      - Эх, ты ... Василек мой ...


      Так нечасто называл он меня старым прозвищем. Только в редкие минуты нежности... Прощается - дошло до меня. Навсегда! Ведь это он навсегда!


      Мишка опустил голову и снова неторопливо начал спускаться по лестнице, тяжело ступая при каждом шаге. Душа моя рванулась вслед за ним. Но ноги и руки были холодны, как лед, не могли пошевельнуться. Язык присох к небу.


      Я вошла в квартиру только, когда перестала слышать его тяжелые, неторопливые шаги. Вошла. Тихо затворила за собой дверь. И прислонилась спиной к стене. В коридоре было темно. Очень хорошо, что темно. Свет слишком режет глаза.


      С кухни доносились неясные голоса. Тетя Нина ... и Миша сказал, Олег здесь. Не могу их сейчас видеть. Постою в прихожей, пока они не знают, что я пришла.


      Я, не раздеваясь, так и стояла, прислонившись к стене. Ушел! Ничего не объяснил. Дежурного "до свидания" не сказал. Чемодан взял и ушел. Как у него все просто... Словно и не было у нас с ним ничего. Ни нашей сумасшедшей любви, ни этих трудных счастливых лет... Не захотел оправдываться? Или ... Или разлюбил? Ведь я ничего не сказала. Я еще не успела ему ничего сказать... Мало ли, что чемодан собрала? Как собрала, так бы и разобрала... Ведь люблю же я его ... А он? Нет, это он меня разлюбил. Всего-навсего ... Раз-лю-бил... Все ...


      Я включила свет и щелкнула замком. Стала снимать пальто. Из кухни на шум выглянула тетя Нина.


      - Аля! Ты здесь?


      - Нет, еще на работе сижу, - злобно отозвалась я, ставя сапоги в калошницу. Зачем-то поправила ровно висевшее зеркало. Как ни странно, тетка не обиделась.


      - Миша приходил. Вы не встретились? - настороженно спросила она.


      Встретились. Еще как встретились. Лучше бы совсем не встречались, чем так ...


      - Повидались, - буркнула я.


      - Олег приехал.


      - Я знаю.


      Она, сморщившись, жалобно смотрела на меня. То расстегивала, то опять застегивала верхнюю пуговицу своего синего байкового халата.


      - Вот что, теть Нин. Я сейчас ни с кем разговаривать не могу... И не буду ... Дайте мне немного побыть одной... Ладно?


      Тетя Нина торопливо закивала. Спряталась на кухне. Я прошла в комнату, не удосужившись отправиться за теткой и поздороваться с Олегом. Комната, несмотря на громоздкую мебель, казалась пустой. И чужой. Незнакомой. Другая планета. И все тут.


      Легла на кушетку. Вниз лицом. Я действительно ни с кем не могла говорить. Такая черная пропасть разверзлась передо мной, что и конца и края у нее не было. Я видела перед собой только абсолютную черноту.


      Мир внезапно и страшно опустел. Опустел, потому что рядом больше не было Рыжего. Кричи, не кричи - он не услышит. Раз-лю-бил... А мне ничего другого от жизни больше не надо. Только, чтобы Мишка был здесь, со мной ... А он разлюбил ... Ми-ша-а-а ... Да за что же это? В чем я провинилась, почему он со мной так?.. Я ведь сума сойду... Без него ... И эти двое на кухне ... Зачем они здесь? Присматривать за мной, пока я буду медленно издыхать без Мишки? Вон, все судят да рядят.


      До моего сознания стали доходить сначала отдельные слова, а затем и весь разговор, ведущийся на кухне. Говорили Олег и тетя Нина тихо и осторожно, словно в доме находился тяжелый больной.


      - Мне Таня сказала.


      - Ах, Алька, Алька ... А Тане откуда известно?


      - Ей Алька сама созналась.


      О чем это они?


      - Таня у тебя хорошая девочка.


      - Хорошая-то она хорошая, - в голосе Олега слышалась усмешка, - да полезла не в свои дела.


      - Как так? - голос тети Нины даже слегка сел от тревожного любопытства.


      - Это ведь Татьяна ее в дом погнала. "Скажи" да "скажи". Если бы Алька в дом не вернулась, ничего бы и не узнала.


      Ах, вот это они про что! Я села на кушетке. Подобрала рассыпавшиеся шпильки. Везет же мне. Всю жизнь получается так, что невольно подслушиваю чужие разговоры.


      - И зачем, спрашивается, вмешалась? Не говорила Алька ничего Михе, значит, понимала, что делает. Столько лет вместе. А Татьяна влезла, куда ее не просили. Ведь их же знать надо обоих. Не характеры - танки!


      - Вот и Миша так сказал, - горестно согласилась тетя Нина. - Я ему говорю: "Ты бы не спешил, Мишенька, дождался ее. Поговорили бы. Глядишь, все и обошлось". А он мне отвечает: "Нет, теть Нин. Что, я ее не знаю, что ли? Раз чемодан собрала, значит, даже слушать не будет". Он ведь прав, Миша-то. Не будет она его слушать. Фанатичная она у нас ...


      - Бросьте, теть Нин, - устало возразил Олег. - Любит она его. За что? Никак не пойму. Но слишком уж любит. Потому ей простить Миху трудно. Ладно бы, еще с кем?.. А то ведь он со Светкой ...


      - Что со Светкой - это плохо ... Совсем никуда...


      А что? Если с кем-то другим, то хорошо? Все нормально? Да?


      Я встала. Прошлась по комнате. Остановилась перед висевшей на стене фотографией: мы с Рыжим у дома в васильковых венках, у меня в руках огромная охапка полевых цветов, за нашими спинами - тетя Нина стоит на ступеньках крыльца, мы хохочем. Помню, мы тогда только из леса пришли, и Толик с Петькой Козловым к нам заскочили с фотоаппаратом. Пока Петька нас фотографировал, таких баек наплел - неделю отсмеяться не могли.


      - Светку она ему никогда не простит, - задумчиво протянула тетя Нина после минутного молчания. - А ты с сестрой-то говорил?


      - О чем с ней говорить? С этой стервой? - отмахнулся Олег. - Плакала. Обещала, что больше не будет. Как маленькая, ей-богу. Двадцать пять лет девке. Сюда собралась. Прощения просить.


      - Вот ее сюда не надо, - заволновалась тетка. - Так ей и передай: и на порог не пущу!


      - Смеетесь, теть Нин? Я сам ее к Альке близко не подпущу. Альке теперь о ребенке думать надо. Хватит с нее уже неприятностей.


      - А Миша-то? Миша? - всполошилась тетка. - Так и не знает ничего?


      - Откуда?


      - Неужто ты ему не сказал? Чтоб тебе хоть полсловечка ему намекнуть. Ведь он бы тогда ни за что от нее не ушел. Хоть под расстрел!


      - Да я его и не видел почти. А потом, скажи вот так и еще больше дел наделаешь. Как я могу, если она сама не хочет? Дело-то не мое.


      Вот именно. Не ваше это дело, дорогие товарищи. Мое. И ребенок мой.


      Я опять вернулась на кушетку. Поправила покрывало и легла лицом к стене, уткнувшись носом в выцветшие зеленые обои. Никаких абортов. Рыжий хотел ребенка? Хотел. Я рожу. И справлюсь без всякой помощи. Назло всем справлюсь. Никто меня слабой не увидит.


* * *


      Обещать себе стать сильной - легко. На деле же оказалось, что это совсем не просто. Беременность протекала кошмарно, с изрядным токсикозом. Постоянно рвало. Транспорт я не переносила совсем, а есть могла только капусту.


      На работе ничего не знали о моих семейных обстоятельствах. Все время подшучивали надо мной и моим мужем. Валька Прохоров советовал нам организовать совхоз по выращиванию гигантских кочанов. Слушать его плоские шутки было невыносимо. Улыбаться и делать вид, что все замечательно - и того хуже. Но я как-то справлялась. Никто ни о чем не догадывался.


      Дома было легче. Тете Нине провели профилактический курс лечения. Она потихоньку поправлялась. Стала выходить из дома на пять-десять минут. Олег привез ей из деревни ее швейную машинку "Зингер", и она по полдня стрекотала ею. Сначала нашила мне широченных платьев. Из своих старых запасов навыбирала ситцев немыслимых расцветок. Я только ужасалась. Затем она взялась за пеленки, подгузники и все такое прочее. Таня предложила ей свою электрическую "Тулу" на время. Тетя Нина наотрез отказалась:


      - Мне на "Зингере" сподручней, а с твоей "Тулой" я и не управлюсь.


      Олег с Таней приезжали часто. На мой взгляд, они суетились возле нас не в меру. Или просто Татьяна пыталась заглушить в себе чувство вины? Глупая. Ее вины не было никакой. Одна я была во всем виновата. Значит, мало любила Мишку, если он потянулся к Светке. Не он от меня ушел. Я его прогнала. Существовала реальная возможность его удержать. Но ведь сама не захотела. Скажи я ему тогда хоть слово... Ведь промолчала... Надеялась, он сам что-нибудь скажет. И он ничего не сказал...


      Вообще, Олег с Таней меня раздражали. Они стали чересчур шумными. Готовились к предстоящей свадьбе. Я смотрела на них и вспоминала, как выходила замуж сама. Ни фаты, ни белого платья, ни гостей, ни прочей мишуры. Тогда свадебный антураж представлялся совершенно несущественным. Важно было, что заканчивается наша партизанщина, что будем вместе. Не два-три раза в неделю, а каждый день. Все время. Сейчас я задним числом пожалела об этом: о белом платье, о возложении цветов к вечному огню. Вероятно, потому я с нарастающим азартом принимала участие в обсуждении вопросов: фата или шляпа, "Волга" или "Чайка"? Кроме всего прочего, мне предстояло быть свидетельницей со стороны Тани. Я страшно растерялась, когда услышала о своей ответственной роли в первый раз.


      - У тебя что, больше подруг нет?


      - Почему? - улыбнулась Таня. - Есть, конечно.


      - Ну, вот и выбери кого-нибудь из них. Положено, чтобы свидетельница была незамужней.


      - А у меня все подруги давно замужем.


      - Таня! Ты себе представляешь, как это будет выглядеть? Свидетельница во-от с таким животом, - я развела руками.


      - У тебя очаровательный живот, - рассмеялась она. - Он меня вдохновляет.


      Ну, поговори с ней! Живот мой своими размерами действительно мог напугать кого угодно. Для срока в шесть месяцев он был слишком огромен.


      - Там у тебя двойня, наверное, - вздыхала тетка.


      - Ох, нет, - пугалась я. - Двойню мы не потянем.


      - Потянем, - успокаивала она меня. - Куда мы денемся?!


      Мой папочка, который раньше почти не вспоминал про нас, занятый новой семьей, вдруг почувствовал угрызения совести. Они с Евгенией Петровной тоже часто приезжали к нам. Холодноватая и чопорная Евгения решила для себя, что неплохо стать бабушкой. И выполняла теперь свое решение с необыкновенным пылом. Ее собственные дети потомством обзаводиться не спешили. Она махнула на них рукой и занялась падчерицей.


      - Ты совершенно ничего не ешь, - возмущалась Евгения, выставляя из сумки на стол банки, коробки, пакеты.


      - Да не могу я ничего есть, - мне приходилось отбрыкиваться. - Только капусту.


      - Это у тебя аллергия, - заявляла она. И в следующий раз на столе вместе с продуктами выстраивалась целая батарея пузырьков и коробок с лекарствами.


      Короче, меня замучили вниманием. Отдыхала я только в обществе Олега, когда он приезжал один. Но это происходило не слишком часто. А после одного нашего разговора стала избегать встреч и с ним.


      Он как-то приехал без Тани. Выглядел хмурым. И все не начинал разговор, хотя видно было, что хочет. Не решался? Ходил по комнате, трогал пальцами книги на полках. Потом пил с нами чай на кухне. Помогал мне готовить ужин. Поужинал с нами. Наконец созрел.


      - Аля! Ты не хочешь со мной поговорить?


      Я удивленно взглянула на него.


      - О чем?


      - О себе.


      - Нет, Олежка. Не хочу.


      - Зато я хочу, - спокойно заметил он и отправил тетю Нину погулять на улицу. И тетка пошла. Без единого слова. А ведь с утра уже проветривалась.


      - Ну? - спросила я, когда дверь за тетей Ниной захлопнулась.


      - Ты думаешь искать Мишку или нет?


      Что же это он так, прямо в лоб? Почему я должна искать Мишку? И, вообще, некорректно - касаться запретной темы ... Я неприязненно посмотрела на Олега.


      - А зачем его искать?


      Он заходил по комнате, меряя ее большими шагами из угла в угол. Задел стул, но даже не заметил этого. Того и гляди, на телевизор налетит. И что мечется? Я молча наблюдала за ним. Он вдруг остановился. В самом центре комнаты. Под люстрой. У меня кольнуло в сердце. Рыжий тоже частенько останавливался там. И стоял под люстрой, сунув руки в карманы брюк. Смотрел хмуро, а в глазах прыгали смешинки. Когда это было?.. Тысячу лет назад...


      - Знаешь, Аля, я всегда тебя любил. Но жениться бы на тебе не стал ни за какие деньги.


      - Это почему же? - обиделась я, отвлекаясь от воспоминаний.


      - Нет, не стал бы, - Олег в раздумье потеребил мочку уха. - Ты не женщина. Ты - стальной сейф, набитый дурацкими моральными принципами. Мир у тебя черно-белый. Мало ли что в жизни случается? Нужно уметь прощать. Тем более, когда любишь... Могла бы Миху простить. Он же пьян был вусмерть. Не больно-то соображал, что делает. А ты не выслушала человека. Ни одного шанса ему не дала!


      Что Олег будет мне мораль читать, я не ожидала. Кто-кто, но Олег? Он ведь всегда был на моей стороне.


      - Да простила я его! - тихо отозвалась, надеясь внушить доверие. - Когда с чемоданом на пороге увидела - тут же и простила.


      - И не остановила? - Олег растеряно смотрел на меня. - Ну что ты за человек?!


      Человек как человек. Прощения Мишка мог бы попросить. Это как раз он - стальной сейф, а не я. Только набит дурацкой гордостью, а не моральными принципами. Принципы у него аморальные.


      - У меня не получилось.


      - Я не понимаю, - оскорбился Олег, - зачем ты мне врешь? Ладно, всем остальным. Но мне-то зачем?


      И, правда. Зачем я ему-то вру? Он ведь меня знает, как облупленную.


      - Да искала я его! Звонила в клинику.


      - И что?


      - И ничего, - разозлилась я. - Сядь, пожалуйста. А то ты, как маятник. От тебя в глазах рябит.


      Он недовольно фыркнул, но присел к столу. Вытянул из кармана пачку сигарет и уставился на меня. Я кивнула: кури, мол. Он закурил. Дым расплывающимися кольцами поднимался к потолку, свивался прихотливыми узорами. Мне нравилось, когда мужчины курили. Нравилось следить за медленно тающим дымом. Мишка курил красиво, небрежно. Сам не замечая этого. А я тихонько засматривалась на него.


      - Что в клинике? - гораздо спокойнее поинтересовался Олег, делая глубокие затяжки.


      - Мне сказали, он уволился. У знакомых его тоже нет.


      - Эх, ты, Шерлок Холмс, - укоризненно вздохнул он. - Надо было матери его звонить. Наверняка, Миха там. Куда бы я на его месте подался? К матери, конечно.


      - Ты соображаешь, о чем говоришь? - недовольно поинтересовалась я. Подошла к окну и начала переставлять на подоконнике горшки с геранью - теткино хозяйство.


      - Что я ей скажу? Что выгнала ее сына из дома?


      Не смотрела на Олега. Не могла. Поскольку опять врала ему. Ну не могла я сказать ему правду.


      Через месяц после Мишкиного ухода свекровь сама позвонила мне. И у нас состоялся очень неприятный разговор. Разговор, который погасил слабо тлеющую надежду, что все еще обойдется.


      - Что у вас произошло? - начала Елизавета Михайловна с ходу, едва поздоровавшись.


      - Разошлись, - коротко пояснила я.


      - У меня другие сведения. Ты его выгнала! - обвинила она меня прокурорским тоном. Хамский тон взбесил меня больше всего. Я вовсе не обязана перед ней отчитываться и давать какие-либо объяснения.


      - Это наше с ним дело.


      - Я мать, милочка, и не могу смотреть, как сын, пусть даже непутевый, изводится.


      Это она-то мать?! За все восемь лет нашей с Мишкой супружеской жизни она практически ни разу не удосужилась приехать к нам, поинтересоваться, как живет ее сын. Когда три года назад у Рыжего прямо на операционном столе умер больной, и Рыжий очутился на грани колоссального срыва, не считая угрозы следствия, она отделалась несколькими фразами по телефону. А теперь она, видите ли, не может смотреть... Значит, он у нее. Другого места для себя не нашел.


      - Он сам виноват, Елизавета Михайловна.


      - Знаю, знаю. Миша мне рассказал. Тоже мне вина! Подумаешь! С кем не бывает? Он - мужчина, - холодно рассмеялась она.


      - С вашей точки зрения это нормально, а, по-моему, нет.


      - Милая моя! У них в роду все мужчины такие. Даже дед. А отец его что, лучше? Гораздо хуже. Я-то терплю.


      Еще бы тебе не терпеть. Ты же ни за что не откажешься от персональной машины для прогулок по магазинам. Это всем известно.


      - Вы можете терпеть, сколько влезет. Лично я не собираюсь!


      - Ты злая, испорченная девчонка, - вспылила она. - Ты загубила ему жизнь, карьеру. Если бы он не женился на тебе, у него все было бы по-другому ...


      - Это ваше мнение, - невежливо перебила я ее, не собираясь в очередной раз выслушивать оскорбления. Список ее ко мне претензий давно выучила наизусть. Все наиболее обидное неоднократно говорилось и раньше.


      - Не только мое, - неожиданно успокоилась свекровь. - Теперь и Миша так думает.


      Почему-то я поверила ей. Сразу. Почему? Сама не знаю. Поверила. Ни на минуту не усомнилась. Холод заполз в сердце. Да так там и остался.


      - Зачем же вы звоните мне тогда?


      - Я считаю, вам надо обсудить детали вашего развода.


      И тут нервы мои не выдержали. Я попросту сорвалась на крик.


      - Ему надо, пусть он разводом и занимается. Я на это время тратить не буду.


      - Он сам подъедет, - предложила она. - Уговорить его?


      Ах, его еще уговаривать надо? Он виноват, а я суетиться должна?


      - Нечего ему тут делать. И, вообще, передайте вашему сыну, что меня для него нет. И не будет в течение ближайших пяти лет!


      Вот уже четыре месяца после этого разговора я боялась заглядывать в почтовый ящик. Вдруг там лежит повестка в суд? Вообще-то, в суд я сама ходила. Узнавала процедуру развода. Хотела досконально узнать, чего можно ждать от Мишки. Для себя решила на процесс не приходить. Но повестки по неизвестной причине боялась. Многолетняя обязанность выуживать из почтового ящика газеты была перепоручена тете Нине. А тетка не поняла, в чем дело. Восприняла все, как должное. И слава богу.


      Не могла же я теперь сказать Олегу правду?! Мол, со дня на день жду развода. Вот он сидит. Вертит в руках еще одну сигарету, смотрит на меня потемневшими глазами. Переживает. Еще один свой груз на него перекладывать? Он и так моими проблемами сверх меры загружен. Не могу ему правду сказать. Я вообще никому не могу об этом сказать. Умру на месте, если кто-нибудь узнает. Представляю себе: заявляюсь в суд со своим животом. В том случае, если изменю решение. И что? Начинаются разборки? Благодарю покорно. Хватит с меня. Вот рожу дочку, тогда и подумаем о разводе. Если Мишке так свободы хочется. Отлично понимаю, что постоянно противоречу сама себе. Логики никакой ... Бог с ней, с логикой ... Чересчур душно стало ...


      Олег свернул разговор, видя, что мне становится нехорошо. Уложил меня на диван. Принес воды. Больше ничего не сказал. Но я его знала. Знала не хуже, чем он меня. Возвращаться к мучительной теме все равно будет. Потому и стала избегать его неурочных визитов. Он все понял. Он всегда все про меня понимал.


* * *


      - Ну-с, Александра Владимировна, наконец-то и вы к нам, - приветствовал меня старинный, еще по институту, друг Рыжего.


      - Здравствуйте, здравствуйте тезка, - улыбнулась я.


      Приемный покой шестого роддома навел на меня тоску своей стерильностью, серой масляной краской стен и холодным белым кафелем. Мишка был бы доволен. Он любил такой безжизненный порядок в больницах. А мне стало тошно. Я была рада увидеть знакомое лицо. Тем более, что никто меня сюда не провожал. Я сама себе вызвала "скорую". Тетя Нина только помогла собрать вещи. Да и как она могла меня проводить, когда ей самой требовался провожатый?


      - Что же это, Алечка, вы одна? Без мужа? А?


      - Его сейчас нет дома, - вывернулась, втайне надеясь, что Саша не будет больше затрагивать эту тему. Саша ... Вот беда-то! Не могу вспомнить его отчество. А на работе надо называть людей по имени отчеству. Ну, какое же оно у него? Нет. Не помню ...


      - Давайте-ка, я вас посмотрю, - предложил он.


      Я устроилась на клеенчатой кушетке возле письменного стола. Ощущение не из приятных. Добро бы, осматривал незнакомый мне мужчина. Но с Сашей мы раньше не раз распивали хорошее грузинское вино у него дома. На именинах. Мишка всегда покупал ему в подарок курительную трубку. Выискивал позамысловатей. Саша не курил, просто трубки собирал ... Надо же. Коллекцию его вспомнила, а отчество - ну никак! И фамилия Сашина почему-то забылась. Склероз что ли начинается? Ой!


      Боль широкой лентой охватила живот и спину. Ударила в поясницу. Сейчас заплачу. Мамочка ... Стоп! Не раскисать! Мне нельзя раскисать! Я должна быть сильной. Пожалеть некому. И я все вынесу. Мы все с дочкой вынесем. Почему-то я была уверена, что родится дочка. Мне так хотелось именно девочку. И без отца растить легче, и дочка всегда ближе к матери, чем сын... Да что же так больно-то!


      - Рожать сегодня будем обязательно, - прогудел Саша, снимая резиновые перчатки. - Вы знаете, что переходили неделю?


      Он стоял у раковины. Мыл руки. Высокий, сутулый. Халат морщился на спине мягкими складками. Вот у Рыжего никогда никаких складок не образовывалось. Он любил и носил только жестко накрахмаленные халаты...


      - Все сама знаю, Сашенька. А что делать? У меня вон вес, какой! Вся распухла.


      - Ничего. Мы роды простимулируем. Пузырь проколем. Я понятно объясняюсь? Все будет в лучшем виде, - пообещал он, снимая с вбитого в стену гвоздя вафельное полотенце. Мишка вот точно так же отвратительно долго и тщательно вытирал руки.


      - Сами до родильного отделения дойдете? Или на каталке?


      - Дойду.


      Он вызвал медсестру.


      Меня отвели в душевую. Клизма. Душ. Короткая, выше колен больничная рубашка. Жесткие, заскорузлые тапочки. Велики, между прочим. Ой, мамочка! Больно как! А надо пройти этот длинный, унылый коридор. Ничего. Скоро все закончится. Потерплю.


      Я вошла в предродовую палату улыбаясь. Пыталась улыбкой заглушить в душе острое ощущение тревожной неизвестности. Никого. Неужели я первая? Восемь коек. Без настоящих одеял, с коротенькими пеленками. Ладно, на дворе - июнь месяц, не замерзну. Ой, мамочка! У-у ... Которая из коек моя? На стене, напротив большого окна - часы. Восемь тридцать вечера. Сегодня или завтра я рожу. Лучше, конечно, чтоб сегодня. Начнется совсем другая жизнь. Да. Другая. А какая? Боль снова туго охватила поясницу и живот. Скоро, уже скоро ... Я опять улыбнулась.


      - Чему вы все время улыбаетесь? - удивился Саша, неожиданно появляясь из-за ширмы со шприцем в руке.


      - Как чему? Я рожать собираюсь!


      Он неопределенно хмыкнул. Подождал, пока я выберу койку. Сделал укол.


      - Дышите глубже, - посоветовал, подмигнув. И вышел.


      Эта ночь оказалась одним большим кошмаром. Дождь за окном хлестал не переставая. Почти так же, как тогда, восемь лет назад ... Нет, не восемь. Скоро уже девять. Да что это я? Раскаты грома были оглушительны. Сверкали молнии. Синие. И от того еще более страшные. Схватки мучили меня каждые три минуты. Боль нестерпимая. Но я старалась не кричать. Кусала губы. Сама себе по памяти читала Лорку. Мишка любил этого испанца. Всегда просил меня почитать ему:


       Любовь моя - цвет зеленый,


       Зеленого ветра всплески ...


      Не буду кричать! Не буду! Акушерка матерится на кричащих. Я ей такого удовольствия не доставлю. Без меня кричащих достаточно.


      В течение нескольких часов предродовая заполнилась. Кто кричал, кто стонал, кто плакал. Саша через равные промежутки времени подходил ко мне со шприцем. Улыбался и шутил, но задерживался не более минуты. Наплыв рожениц случился огромным. Одних уводили в родилку. Других приводили на опустевшие места.


      К трем часам ночи я устала. От слабости стала засыпать между схватками. В коротких снах мне мерещился Рыжий. На мотоцикле. И с венком из васильков на светлых кудрях. Боль новой схватки прогоняла эти мутные видения. А я старалась уцепиться за них, не отпустить. Без них боль возвращалась, с ними - отступала, становилась несущественной.


      Наконец на рассвете Саша подошел ко мне с длинной стальной спицей в руках.


      - Сейчас я вам пузырь проколю. Не бойтесь, Аля, это не страшно.


      - А я и не боюсь. Только скорей бы. Уже устала, - сделала слабую попытку улыбнуться.


      Он сделал свое дело хорошо. Мне почти не было больно. Почти? Вот именно. Пеленка подо мной пропиталась жидкостью. Воды отошли. Начались потуги.


      - Саша! - позвала я. Никто не откликнулся. Даже акушерка, которую я испугалась с самого начала, едва увидев. Она напоминала мясника из детских книжек. Уж не говоря о том, что она ругалась похлеще любого грузчика.


      - Саша! - закричала я.


      Безрезультатно. И тогда я заплакала. Вдруг рожу прямо здесь? На койке? Не сумею справиться, и ребенок погибнет? Я плакала от бессилия. Но не долго. Справлюсь. Обязательно справлюсь. Вцепилась зубами в пеленку. Ткань трещала, рвалась... Однако рожать не получалось. Потуги мучили. Конечно, не так, как схватки. Терпеть можно. И я терпела. Еще часа три терпела, изредка поглядывала на часы. Терпела, пока не поняла: родить не могу. Тут меня проняло. Я покрепче вцепилась в металлические прутья койки. Мысленно перекрестилась. И матюгнулась. Впервые в жизни. Выматерилась сочно и выразительно. Саша возник рядом почти сразу же.


      - У-у ... Пора ... Идемте.


      Повел меня в родилку. И смех, и грех. Кое-как, без посторонней помощи я взгромоздилась на блестящее стальное сооружение. Ни креслом его не назвать, ни столом. Самой пришлось враскорячку надевать себе сшитые из странных лоскутов чулки. Для чего они? Чтобы ноги не скользили?


      Акушерка, которую я раньше не видела, грозно скомандовала:


      - Тужьтесь!


      Я расхохоталась. Да я тужусь уже больше трех часов. И ничего ... Она правильно истолковала мой смех. Осмотрела меня. И помчалась в предродовую с истеричным кудахтаньем:


      - Александр Борисович! Александр Борисович! Ее резать надо!


      Вот какое у него отчество - Борисович. И впрямь, как я могла забыть?


      Он же - Крутицкий Александр Борисович. Мама его - известная в городе портниха. Крутицкая Мариэтта Львовна. Мне костюм выходной шила. Бесплатно. Из-за Рыжего.


      - Что тут у вас? - появляясь в дверях, недовольно буркнул Саша. Но, осмотрев меня, сам заволновался:


      - Ирина Ивановна! Готовьте инструменты, капельницу. Скажите анестезиологу: пусть бросает свой чай и бежит сюда. Да скорее там.


      Я испугалась. Резать-то зачем? Я и так рожу.


      Пока они суетились, из угла незаметно подошла маленькая пожилая женщина в белом халате. Осмотрела меня и тихо сказала:


      - Не суетитесь, Саша. Капельницу пусть принесут. А остальное - не надо. Можно обойтись без кесарева ...


      - А как же ... - начал, заикаясь, Саша. Испугался?


      - Раньше подобное делали. Не безопасно, правда. Ну, да возьму грех на душу ...


      Она быстро натянула перчатки, взяла в руки странные ножницы и чик, чик, чик, чик ... Я и сообразить-то толком ничего не успела.


      - Теперь больше не надо тужиться, - сказала мне. - Лежите спокойно и глубоко дышите.


      Я последовала ее совету. Вздохнула глубоко. Только один раз и вздохнула. Саша рванулся ко мне, успев поймать ребенка на лету.


      Фу-у-у ... Слава богу! Все!


      - Дайте на дочку посмотреть, - попросила я, услыхав тоненький визг.


      - Сын! Сын у вас, Алечка! - засветился Саша, перерезая пуповину ребенку. - Везет же Мишелю!


      - Не может быть! - отчаянно отозвалась я. - А вы не ошиблись?


      Саша громко расхохотался. Ну, все, все, как хотел Рыжий. Что же это за невезение? Почему у него должен быть сын? Почему не дочь? Я мельком взглянула на стенные часы. Восемь тридцать утра. Саша за ноги, вниз головой держал перед моим лицом ребенка. Мальчик. Весь сине-красный. И визжит отчаянно. Почему? Почему не девочка?


      - Как назовете?


      - Ванькой, - свредничала я. Ну не все ли равно, как его назвать?


      - Ну, пошли, Иван Михайлович, процедуры принимать, - сказала акушерка, которую Саша посылал за анестезиологом. Вынесла моего сына из родилки. C ума сойти. Иван Михайлович! Она что, тоже знала Рыжего? Его все, что ли знают?


      Я проводила ее взглядом. И стала медленно отключаться. Последнее, что видела - мне к руке пристраивали капельницу. Мелькнули где-то далеко в сознании рыжеватые кудри и васильки ...


* * *


      Какое это было сумасшедшее время - первый год. Моя способность спать где угодно и как угодно давно стала поговоркой в семье. Но тут я превзошла саму себя. Спала, даже когда кормила Ванечку. Он обычно сосал долго, жадно, крепко обхватывая сосок беззубым ртом. Больно упирался в грудь кулачками.


      - Весь в отца пошел, - вздыхала тетя Нина. - Такой же решительный!


      Я морщилась. Ванечка действительно пошел в отца. И не только характером. Я напрасно постоянно всматривалась в сына, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь свое. Только расстраивалась.


      - И волосики у него рыженькие, - умилялась тетка. - И глазки голубые.


      - Еще двадцать раз все переменится, - сопротивлялась я. - За редким исключением все дети рождаются с голубыми глазами, как котята.


      - Не ... - смеялась тетя Нина. - У нашего они такими и будут.


      Вот этого не надо! Постоянно видеть перед собой уменьшенную копию Рыжего? Злей насмешки не придумаешь.


      Кормежки, купанья, пеленки, прогулки так замотали меня, что я ходила буквально по стенке. Первые полгода вообще ни о чем не могла думать. Только одно страстное желание было - спать! Швы плохо заживали, гноились. Держалась небольшая температура. Я раздражалась по пустякам. Казалось, никаких материнских чувств к сыну не испытываю. Усталость. Раздражение. Постоянное беспокойство. И чувство, что должна сделать что-то еще, но так и не сделала. Потом постепенно пришла в себя. Стала радоваться беззубой улыбке сына.


      Олег с Таней приезжали помогать. И заодно приглядывались. Им скоро предстояло то же самое. Быстро как они! Не то, что мы с Рыжим. Помогали и папа с Евгенией. Они души в Ванечке не чаяли. Я боялась, что близкие его избалуют. А он был требовательным и настырным.


      В деревню мы не поехали. И Ванечку еще рано было туда таскать, и пересудов избежать хотелось. Торчали в городе. Лето промчалось, мы и не заметили. Тетю Нину появление в доме ребенка лечило быстрее всех лекарств. Она ожила. Загремела. Смысл в жизни появился - так надо понимать. По ночам она вскакивала к Ванечке быстрее, чем я. И голова при этом у нее не болела.


      Нам обоим не терпелось. Скорее бы Ванечка сел. Только бы побыстрей встал. Первые зубки были встречены неслыханным ликованием, несмотря на то, что именно они достались нам ой-ой-ой как. Мы не ждали, пока он начнет ходить. Невмоготу оказалось ждать. Учили его сами. Ставили в центре комнат, под люстрой. Отходили на несколько шагов и звали его к себе, приманивали руками. Он делал один-два неуверенных шажка и падал, заливаясь тоненьким смехом, пуская пузыри из слюней. Не плакал - смеялся. Смешно переваливаясь, неуклюже поднимался. Сам. И снова делал попытку добраться до нас. Характер проявлял бойцовский. В парке на прогулке он важно сидел в коляске. Внимательно оглядывался и по-командирски что-то погукивал. Ну, копия - Мишка.


      От Рыжего не было ни слуху, ни духу. Вот уже полтора года. Как в воду канул. Я вздрагивала от каждого звонка в дверь, по телефону. На прогулках с Ванечкой судорожно оглядывалась по сторонам, забывая любоваться парком, который очень любила. Потом постепенно перестала. Время шло, а он все не возвращался. К чему себя мучить? Разве не все ясно? Если не появляется, значит, я ему не нужна. Он неожиданно ворвался в мою жизнь. И так же неожиданно ушел из нее. Разлюбил. Надеяться не на что. Надо привыкать жить без Мишки. Не думать. Не вспоминать. Но как же это было больно! Как больно! Ванечка все больше походил на него. Что-то неуловимо похожее проглядывало даже в неловких пока движениях. Иногда я вздрагивала, в очередной раз нечаянно замечая сходство. Душа сжималась в маленький комочек, насквозь прохваченный болью. Только усталость и спасала. Да еще Ванечка. Появилось оно все же - это самое материнское чувство. Он ел отменно. Спал хорошо. Почти не капризничал. Не болел.


      - Какой здоровый малыш! - говорили соседи. Они деликатно не обсуждали вопрос, на кого похож этот здоровый малыш.


      В десять месяцев он протянул к тетке ручонки и с трудом произнес:


      - Ба ...


      Я разревелась. Почему не "ма"? На следующий день он, сидя у меня на коленях, потерся об мою щеку и скрипуче сказал:


      - Ма-ма ...


      С минуту я сидела растерявшись. Потом схватила сына в охапку и с диким воплем закружилась с ним по комнате. Тетя Нина бегала за мной по комнате, пытаясь перехватить, и тоже дико кричала:


      - Осторожней, чумовая! Ребенка угробишь!


      И тут вдруг раздался звонок в дверь. Длинный и резкий. Мы обе застыли, как вкопанные. Ванечка громко расплакался. Он любил кружиться.


      - Кто это? - спросила у меня тетка.


      Я пожала плечами. Таня в роддоме. Олег шляется под окнами вышеупомянутого заведения, и все новости сообщает нам по телефону. С работы сначала звонят по телефону. Отец с Евгенией всегда дают в дверь два звонка. А больше, вроде, и некому ...


      - Сама открою, - ворчливо сказала тетка. У нее что, надежда на дополнительную пенсию? Хотя, было бы неплохо. Теткина пенсия по инвалидности и мое пособие - это слишком мало на троих.


      Тетя Нина отправилась к двери. Я с Ванечкой на руках пошла за ней. Интересно же, в самом деле.


      На пороге стоял мужчина. До того похожий на Рыжего, что я чуть с ума не сошла. Только через секунду поняла - это не Мишка. Ниже ростом, уже в плечах и груди, плотнее в талии и бедрах. И, вообще... Ну, ни капельки не похож. Разве, что волосы с рыжинкой, голубые глаза и веснушки ...


      - Здравствуйте, - недружелюбно сказал мужчина и без приглашения шагнул в прихожую.


      - Здравствуйте, - в один голос растеряно проговорили мы с теткой и переглянулись. Он заметил наше недоумение. По-хозяйски закрыл за собой дверь, холодно отрекомендовался:


      - Кузнецов. Роман Анатольевич.


      Я смотрела на него во все глаза. Роман. Родной Мишкин брат. Мы никогда раньше не встречались. Вот он какой! Высокий. Не такой, как Мишка, но высокий. И, пожалуй, красивый. Чисто выбрит. Светлые волосы тщательно уложены. Взгляд - холодный. А одет как! Есть же мужчины, которые понимают толк в хорошем пошиве. Хотя, что это я? Он же в МИДе работает. Мишка говорил. Положение обязывает ... Не легковато ли одет для апреля? Но до чего все-таки похож! И не похож одновременно. Выражение лица, глаз - не то ... И веснушки слишком яркие ...


      - Вы, я так полагаю, Александра?


      Я взглянула ему прямо в глаза. Что там? Презрение? Брезгливость? С налету не поймешь - целый букет. И поведение соответствующее. Ишь ты! Без предварительного звонка, без договоренности. За людей нас не посчитал. Незваным гостем. А разговаривает, как прокурор с подследственным. У себя в МИДе научился? Или с молоком мамочки всосал? Сейчас я тебе, голубчик, устрою финскую баню. Роман он, видите ли, Анатольевич.


      - Кузнецова Александра Владимировна.


      Щелчок по носу был оценен. Роман Анатольевич приподнял брови. Не ждал. И напрасно. Я передала Ванечку тете Нине. Незаметно поправила халат.


      - Чему обязана? - тон мой был еще ледянее, чем у незваного гостя.


      - Это, надо думать, мой племянник? - Роман Анатольевич глазами указал на Ванечку. Ванечка давно уже перестал хныкать и теперь таращил глазенки на незнакомого дядьку.


      - Вы не ответили мне, - сухо напомнила я.


      - Я, собственно, по делу ...


      Этот надменный человек начал потихоньку съезжать со своего номенклатурного тона. Так тебе и надо. Знай наших! Что это на него так подействовало только, интересно знать? Недоброжелательный прием? Или явление племянника дяде? Как бы то ни было, Мишкин брат мне очень не понравился. И я всем своим видом демонстрировала это.


      - Ну, я вас слушаю.


      - Разрешите раздеться? Это разговор не на одну минуту.


      Да? А мне сначала показалось, что он не собирается у нас задерживаться. Переменил решение? Ну-ну ...


      - Пожалуйста. Вешалка вот. Прошу меня извинить. Я тогда переоденусь.


      Дверца шкафа скрыла меня от этого наглеца. Я скинула затрапезный халат. Что же надеть? После родов габариты мои увеличились, и теперь на меня ничего не налезало. Пришлось с трудом втиснуться в старый рабочий костюм, самый свободный из моих шмоток. Волосы были тщательно расчесаны, высоко подняты и заколоты шпильками. Быстрый взгляд в зеркало - все отлично! Я вышла из-за дверки.


      Роман Анатольевич топтался у входа в комнату. Посмотрел на меня и замер.


      На что это он так вытаращился? У меня что, костюм грязный?


      Он продолжал топтаться и молчал, словно язык себе откусил. Растерялся? Или смутился? Скорее, последнее. Хотя ... Не очень-то он похож на человека, способного смущаться. Тем не менее, кажется, смущен.


      - Проходите на кухню, - вежливо, но неприветливо предложила я. - Здесь разговаривать неудобно. У нас всего одна комната.


      Да, всего одна комната. Вся завалена: куча неглаженных пеленок и ползунков на столе, игрушки, кроватка, горшок, в углу - коляска. Не хватало, чтобы этот человек внимательно разглядывал нашу нищету.


      Роман Анатольевич кивнул, соглашаясь, и пошел на кухню. Я отправилась за ним, жестом успокаивая тетю Нину, которая оставалась в комнате с Ванечкой.


      - Мама скоро придет, Ванечка, - уговаривала тетка сына, который тянулся ко мне.


      - Значит, моего племянника зовут Иваном? - поинтересовался Роман Анатольевич, без приглашения устроившись на угловой табуретке. Меня передернуло. Что это он, как у себя дома?! Родней нас возомнил?!


      - С чего вы взяли, что это ваш племянник?


      Я внимательно разглядывала Мишкиного брата. Нельзя же по первому впечатлению в прихожей составить окончательное мнение. Или можно? По глазам видно, не дурак. Благополучен. Умеет держаться. Красивый мужчина. Наверняка, имеет у женщин успех. Но слишком надменный. И этим производит крайне неприятное впечатление. Нет, не симпатичен. Мне ровесник, а выглядит лет на десять старше.


      Он язвительно улыбнулся.


      - Только не придумывайте, что он от соседа. Мальчик - вылитый Михаил. Это видно невооруженным глазом.


      Кем он там мне приходится? Деверем? Или шурином? Кажется, все-таки деверем.


      - Очевидно, вы думаете, что сказали мне приятное?


      Я перестала откровенно и беспардонно разглядывать его. Подошла к плите. Пристроила чайник на конфорку. Кинула через плечо быстрый взгляд. Как мой деверь среагирует? Осталась довольна. Он действительно растерялся.


      - Чай? Кофе? - спросила я его насмешливо.


      - Кофе ... если можно ... - он хлопал длинными ресницами.


      - Можно. Почему нет?


      Он молчал. Рассматривал меня с видом перепуганной курицы. Чего бы он от меня не ждал, не дождется.


      Молчание затянулось. Но начинать первой, проявлять любопытство? Увольте. Я варила кофе и ждала: что дальше?


      - Аля!


      Ого! Уже Аля?! Быстро он!


      - Объясните, почему вы никому ничего не сказали?


      Я сразу поняла, он говорит о Ванечке. Хм, это его так заело?


      - Очень просто. Я не хочу иметь никаких дел с вашим семейством.


      Его глаза вылезли из орбит. Видимо, думал, раз я не шантажировала их своим ребенком, значит, ударюсь в другую крайность - буду отрицать Мишкино отцовство. Я же не дура. Глупо отрицать очевидное. Ванечка - точная копия Рыжего. Почему бы мне попросту не сказать правду?


      - Но у вас, наверное, крайне плохо с деньгами?


      Ишь ты! Материальное положение мое его озаботило.


      - Это мои трудности. В подачках с барского стола не нуждаюсь.


      Он полез в карман пиджака. Вытащил носовой платок и вытер им лицо. Что он там вытирал? Не пойму. Пота даже на лбу у него не было ни капли. Вообще, в нашей квартире жары не случалось и в самое знойное лето.


      - Но ведь ребенку нужны фрукты, натуральное молоко ...


      - У моего сына есть все необходимое.


      Он склонился над чашкой, в которую я мстительно плесканула горячий кофе, в тайной надежде, как бы ненароком, облить этого мерзавца.


      - Мать с ума сойдет от радости. Как же! Первый внук! - сказал Роман Анатольевич, адресуясь к самому себе.


      Он еще целую минуту бормотал на завлекательную тему. Пришел мой черед вытаращить глаза.


      Я встала прямо перед ним. Подбоченилась, как торговка, и в первый раз за много лет высказала представителю этой семейки, что я о них думаю. Они надеются, я позволю им уродовать Ванечку, как они изуродовали его отца??? Может, моя бывшая свекровь и сойдет с ума от радости. Судить не берусь. Я ее практически не знаю. Только она - бывшая свекровь, и мне здесь не нужна. Ни ей, ни ее мужу Ванечку не видать, как своих ушей. Хватит с меня Кузнецовых.


      - А теперь говорите, зачем пришли, и убирайтесь, - закончила я свой монолог. Мне уже надоело разыгрывать из себя светскую даму. Да и спесь с этого господина была давно сбита. Можно и расстаться, наконец.


      - Ух ... У Вас действительно ... характер ... того ...


      - Пусть вас мой характер не заботит. Вам со мной детей не крестить!


      - Допустим, - он отхлебнул остывший кофе. - М-м-м... Неплохо.


      Я насмешливо присела в книксене. Он поморщился.


      - Я вам ничего плохого не делал. Будьте повежливей!


      Резонно! Мне уже было немного стыдно за свою проповедь. Ладно, буду вежливей, если ему так хочется. Переломлю на десять минут свой исключительно мягкий характер. Но не больше, чем на десять минут. Нечего испытывать мое терпение.


      - Давайте решим ваши проблемы, - предложила я более миролюбиво. - И расстанемся друзьями. Что вы хотите?


      - Берете быка за рога? - он усмехнулся. - Не терпится меня выставить? Хм ... Хорошо. Отдайте папки с документами, и я уйду.


      У меня из прически выбилась вьющаяся прядка и упала на щеку. Поправлять было лень. Уж не на локон ли мой он так заглядывается?


      - Какие папки? Все документы я ему в чемодан положила.


      - Вы не поняли, - ответил мне мой деверь, с заискивающей улыбочкой протягивая пустую чашку.


      Еще кофе? Однако ... Я опять налила ему кофе. Теперь уже без фокусов.


      - Три красные папки, - пояснил он, с любопытством глядя на меня. - Там записи, истории болезней, рентгеновские снимки. Ну, все такое ... Михаил оставил их здесь.


      Теперь я поняла о чем речь. Эти папки валялись на шкафу. Сама их туда зашвырнула. На них, наверное, пылищи ...


      - А что же он сам за ними не зайдет?


      Сказала и внутренне сжалась. К чему, спрашивается, ляпнула? Сейчас получу в ответ, что меня видеть не хотят.


      - А он не может. Он в Африке. Их туда надо переслать.


      Боже, подумать только, куда он от меня спрятался. Ближе места не нашел?


      - Как он в Африке-то оказался? С клубом кинопутешественников?


      - Вы напрасно иронизируете, - нахмурился деверь. - Он там по контракту. На три года. Стажируется, если можно так сказать. В тяжелых, между прочим, условиях. Достойно представляет ...Союз нерушимый...


      Хорошо, что ему не взбрело в голову в Афган рвануть. Африка - это еще по-божески. Там не стреляют. Но слушать о Рыжем невыносимо.


      - Ладно, - я встала. - Сейчас принесу вам эти папки.


      Он поднялся вместе со мной. И пошел следом. Как телок на привязи.


      Ха! Пыли на этих папках действительно было невпроворот. Роман Анатольевич дождался, когда я их вытру мокрой тряпкой. Взял и сразу пошел в прихожую. Молодец! Понял абсолютно все, что хотели ему объяснить.


      Он неторопливо надел роскошный плащ. Небрежно накинул на шею шелковое кашне. Уже в дверях повернулся ко мне.


      - Аля! Возьмите мою визитку. Мало ли что понадобится? Только домой не звоните. Жена у меня ... Ну, вы понимаете ... Звоните на работу.


      Ага! Разбежалась. Завтра же и позвоню. Держи карман шире! Но визитку взяла. Никогда в жизни визитных карточек не видала. Только читала в книгах. Хоть в руках подержу.


      - До свидания, - он церемонно кивнул. - Вы очень интересная женщина, Александра Владимировна. Теперь я понимаю брата намного лучше. И больше не осуждаю. Жаль, раньше у нас не было случая познакомиться.


      Вот дурак! Я захлопнула за ним дверь. Уф-ф-ф... Ну и визит! Обалдеть. И пошла в комнату. Делиться с тетей Ниной.


* * *


      - Это что такое? - сердито сказала я тетке.


      - А что? - невинно спросила она, сияя глазами. - Ты о чем?


      - Вот об этом! - я показала рукой на кухонный стол. На нем красовались две бутылки: водка и шампанское.


      - Это Олег принес, - расплылась в улыбке тетя Нина. - Таня родила.


      - Ох, - всплеснула я руками. - Кого?


      - Девочку. Три шестьсот. Пятьдесят два сантиметра.


      - А где же он сам?


      - В магазин побежал. У нас хлеба не оказалось.


      - Ты могла мне раньше сказать, что хлеба нет? - возмутилась я, раздевая в комнате сына. - Когда мы с Ванечкой гулять пошли?


      - Я и сама забыла, что хлеба нет.


      Как можно забыть про отсутствие хлеба? Ведь едим в основном хлеб. Масла не достанешь. Сыр и колбаса - не по карману. Ими в доме давно не пахнет. На столе каждый день хлеб и рыба, как у древних греков. Жить становится все труднее. Кругом километровые очереди. Денег нет. Но и тетя Нина, и отец настаивали, чтобы я досидела с ребенком положенный год. Я злилась, ругалась. Тем не менее, отдавать Ванечку в ясли не поднималась рука. Правда, кое-какой выход нашелся. Договорилась в ЖЭК-е и теперь по вечерам за восемьдесят рублей в месяц я мыла два соседних подъезда в нашем доме. Быстро начала худеть. Необходимость покупать новую одежду отпала сама собой. Уже и старые вещи болтались на мне, как на вешалке. Отец с Евгенией помогали нам, чем могли. Да у них и самих доходы не бог весть какие. Иногда мне очень хотелось разреветься. Чем дальше, тем труднее приходилось. Ванечке была нужна шубка, валенки, много чего еще. Я просто выбивалась из сил. Оставалось только, сцепив зубы, не замечая, что жизнь отвратительна, продолжать тянуть свой воз. Когда хотелось плакать, я заставляла себя смеяться. Календари больше не существовали. Отсчет времени велся мной по событиям, выпадавшим из рядовых будней.


      - Привет, - сказал Олег, появляясь в прихожей с огромной теткиной сумкой в руках. Из сумки торчали свертки.


      - Олежка! - я бросилась к нему. - Поздравляю! Вы такие молодцы!


      - Позвони отцу, - скомандовал он, передавая мне сумку. - Пусть они с Евгенией заберут Ваньку. Я взял отгул. Ух, напьемся!


      Я счастливо засмеялась. У нас так давно не было никаких настоящих праздников.


* * *


      Девочку назвали Александрой. В мою честь. И я от гордости пол года задирала нос. Они летом крестили дочку. Это наводило на мысль, а не крестить ли и нам Ванечку? Ему шел второй год. Тетя Нина был "за" обеими руками. Меня мучили сомнения. Я не так давно вышла на работу. Что там скажут, если узнают? Например, Валька Прохоров, наш профсоюзный деятель, способен пронюхать об этом моментально. Конечно, крещение сына может сойти с рук. На дворе не семьдесят четвертый год, а восемьдесят четвертый. В последнее время многое людям сходит с рук. Но кто его знает? Я никак не могла сориентироваться. На работе происходили изменения, видные невооруженным глазом. Все вдруг увлеклись политикой. В курилках и коридорах громко обсуждались такие вещи, о которых раньше и подумать было страшно. Гуляли анекдоты - один хлеще другого. Все вдруг увлеклись политикой, кроме разных тетех вроде меня. Никогда не интересовалась ничем подобным. Величайшее событие последних лет, - смерть Брежнева, - прошло мимо моего сознания. Голова была забита совсем другими проблемами. В памяти от того времени осталось только одно: удивление при виде того, как страшно отец и тетя Нина паниковали - умер Брежнев! Ну и что? Умер и умер. Не вечно же человеку жить. И так всем давно надоел. Про Андропова я могла и не узнать, если бы тетя Нина, вернувшись однажды из магазина, не рассказала про облаву в универсаме. Черненко же совсем не стоил моего внимания. Однажды я видела по телевизору, как он вручал награды в Георгиевском зале. Этот божий одуванчик шатался от дряхлости. И без всякого ветра. Не сегодня, завтра покинет сей бренный мир. Нам с тетей Ниной от этого ни тепло, ни холодно. Зарплату все равно не повысят. Сослуживцы мои были иного мнения. Они яростно спорили при первом удобном случае. В разговорах проскакивала сногсшибательная информация. О некоторых вещах я раньше даже не подозревала. Начала прислушиваться к этим спорам. Иногда спрашивали и мое мнение. Вдруг стало ясно, насколько сильно я отстала от жизни. Ничего не понимаю. Ничего не знаю. Не о чем с людьми поговорить. Деревня деревней. Всегда считала, что главное - добросовестно работать, остальное - не моего ума дело. Теперь до меня доходило, что это не так. Пора собой всерьез заняться. Окончательно я это поняла, когда тетя Нина в декабре отмечала свой день рождения. Никогда не отмечала, а тут... Пятьдесят лет, как-никак.


      Были отец с Евгенией, Олег с Таней и дочкой, да бабка Серафима притащилась из деревни.


      Посидели мы хорошо. Тихо, по-семейному. Жаль, что отец с Евгенией уехали рано. Мачеха боялась ходить по улицам в сумерки. На прощание Евгения шутливо посоветовала:


      - Вы бы детей сейчас помолвили. И так живете, как одна семья. Увидите, они сами вопрос решат, если вы вовремя не подсуетитесь.


      - А что? Это идея! - громко воскликнул Олег и тут же пугливо обернулся на бабку Серафиму. Серафима Степановна давно уже похрапывала на теткином диване. Зря пугался, между прочим. Ее теперь и пожарная сирена не разбудит.


      - За такую мысль надо выпить! - громким шепотом заявил Олег.


      Я печально развела руками и подняла с пола пустую бутылку из-под "Рислинга". Он огорченно вздохнул. Татьяна настораживающего эпизода не видела. Она сидела на полу, рядом с детьми. Но и детей она не видела тоже. Взахлеб читала "Литературную газету", какую-то статью про Сталина. Ванечка играл в новый ярко-красный паровозик. Шурочка, которую так звали, чтоб не путать со мной, пыталась этот паровозик отнять и, стоя на четвереньках, капризно хныкала. Матери ее до детской обиды не было никакого дела.


      Тетя Нина полезла за шкаф и вытянула оттуда пыльную бутылку вина. У нее всегда кстати обнаруживались винно-водочные заначки.


      - Танюша, - позвала она, - иди к столу.


      И, обтерев бутылку полотенцем, передала Олегу. Тот поколдовал над пробкой, торжественно разлил вино по бокалам.


      - Татьяна! - возмутилась я. - Хватит просвещаться. Иди к столу. Выпьем за детей!


      - А? Да ... сейчас ... - рассеянно отозвалась Таня, не отрываясь от газеты.


      - Татьяна! - повысила я голос.


      Она отложила газету на кушетку. Встала и прошла на свое место.


      - Не понимаю, что ты шумишь, Аля? - добродушно спросила она.


      - Да потому и шумлю, что кое-кто людей на газеты променял. Не ты газеты читаешь, а они тебя.


      Она не торопясь села. Положила себе на тарелку заливной рыбы. Взяла в руки бокал.


      - А ты сама газеты читаешь? Хоть иногда? - усмехнулась грустно.


      - Ой, Тань, давай, не будем! - взмолилась я, чувствуя под ногами зыбкую почву. Книги читала. Даже много. В основном, по ночам. Но до газет руки совсем не доходили.


      - Нет, почему? - Олег придвинулся ближе, отставив свой бокал в сторону. - Тема интересная. Главное, вовремя поднята.


      - И ничего не вовремя, - надулась я, соображая, как лучше всего возвести оборонительные сооружения. Пугалась, когда Олег начинал меня воспитывать.


      - Вовремя, вовремя, - хохотнул Олег, заметив мою реакцию. - Ты посмотри на себя. В кого ты превратилась?!


      - В чучело огородное, - ответила за меня Таня. - Газет не читает. Что в мире происходит - не догадывается. В театры, кино, на выставки не ходит. Жизнью не интересуется. Себя совершенно запустила. Посмотри, Олег, ее роскошные локоны сто лет назад в паклю превратились.


      Ты посмотри! Целой гневной филиппикой разразилась. Тоже мне, Цицерон нашелся.


      - Мне некогда, - начала я заводиться. - Заниматься собой времени нет... И желания.


      - Вот с этого бы и начинала, - иронично заметил Олег.


      - Ты о себе совсем не думаешь, - неожиданно вмешалась тетя Нина.


      Я смотрела на нее и ничего не понимала. Вот предательница. Она же лучше других знает, насколько мне приходится туго. Ведь я ее освободила почти от всех домашних обязанностей. Не дай бог, опять заболеет.


      - Говорить скоро разучится. И смеяться совсем перестала, - сообщила тетя Нина Олегу тоном прирожденной ябеды.


      Я отвернулась от них. На глаза навернулись слезы. И тетка туда же! С чего это они за меня взялись? Да я только и делаю, что думаю о себе. Немного иначе, правда. Вероятно, не с того бока, если близкие ополчились. Втихомолку оглядела себя, вздохнула. Они ведь правы. Совсем опустилась. Рыжий бы меня не узнал. Вон, Олю Скворцову позавчера встретила. Однокурсницу. Не узнала сначала ее, такой элегантной женщиной она стала. Уже на место ведущего инженера в своем КБ метит. А я чуть ли не в чертежницах сижу. Да как быть-то? Или карьерой заниматься, или семьей. Кто о Ванечке с теткой позаботится? Пушкин? Деньги нужны или нет? Не отказываться же от мытья подъездов в ущерб самым близким и дорогим?


      - Я о семье думаю. Это все равно, что о себе.


      - Ничего не о себе, - отрезала тетя Нина. - Тебе еще свою жизнь устраивать надо. Замуж выходить. Ванечке отец нужен.


      Тетка сказала, и сама испугалась своей смелости. Даже голову в плечи втянула. За столом повисло тягостное молчание.


      Они что, думают, без мужика нормально ребенка не выращу?


      - Для начала с Рыжим надо развестись, - мрачно ответила я. И ушла на кухню. Выползать из того проклятого отчаяния, в которое толкнули меня теткины слова. Ведь не отболело еще... Два года... Третий год уже пошел, а не отболело...


      Вечер был безнадежно испорчен. Олег с Таней оставались после теткиной диверсии недолго. Одели Шурочку и тихо ушли. Я с ними не прощалась. Не могла. Так и сидела возле плиты, уткнувшись лбом в стенку. Тетя Нина меня не трогала. Сама уложила Ванечку спать. Грязную посуду составила в одну кучу на кухонном столе. И привалилась под бочок к бабке Серафиме.


      Я все сидела на кухне. Сварила себе кофе. Взяла сигареты. Олег забыл их на подоконнике. Не курила лет с двадцати, а тут вдруг захотелось.


      Ребята, конечно, правы. Чучело огородное. Чучело и есть. А для кого мне теперь собой заниматься? Рыжего-то нет. И не будет. Ребята правы. Но и я права. Или нет? Кто его знает ... Вот, если так разобраться, то не нужны мне были, по большому счету, ни театры, ни газеты, ни парикмахерские. Я жила одной только любовью. Сначала к Рыжему. Теперь к Рыжему и его сыну. А разве вся наша жизнь не состоит из любви? К людям. К месту. К делу. Любовь мне давала больше, чем газеты и спектакли. Может, слишком рано она меня нашла, эта любовь? И ничего-то я в жизни не добилась. Ну, ничегошеньки. Никем не стала. Потому, наверное, и Мишка от меня ушел. Скучно ему показалось со мной. С домохозяйкой по призванию. Да, нет, какое там призвание? Ведь это я - для него. Для него от себя отказалась. Да? Ну и что из этого получилось? Ничего из себя не представляю. Теперь вот для Ванечки выворачиваюсь. А он вырастет и уйдет? Скучно с тобой, - скажет, - мать!


* * *


      Олег принес мне билет в театр. Через месяц после теткиного дня рождения.


      - Мы тоже идем, - радостно сообщил он.


      - А Шурочку с кем же? - всполошилась я. - Твои-то отказываются. Татьянины и вовсе не могут.


      - С Шурочкой Светка посидит, - легкомысленно бросил он. Не раздеваясь, прошел на кухню - глотнуть из чайника кипяченой воды. Сам сырую не пил и меня терроризировал.


      Я задержалась в прихожей. Задумалась. Давно что-то было не слышно этого имени: Светка.


      - Ты чего там застряла? - крикнул Олег. - Давай, я тебе быстро всю информацию выдам и помчусь. Таня ждет.


      Я прошла к нему. Он жевал кусок хлеба, запивая водой из чайника.


      - А где тетя Нина?


      - Они с Ванечкой к соседке пошли, валенки мерить. Да ты присядь. Что толку от сухомятки? Я тебе сейчас борща налью.


      - Некогда, - он сделал последний глоток. - Слушай сюда. Идем в субботу. Начало в семь. Встретимся у метро. Или у нас. Созвонимся тогда.


      Пошел в прихожую. Я - за ним.


      - Подожди, Олег. А разве Света может? У нее же такая бурная светская жизнь. Ты сам говорил.


      Он обернулся в дверях.


      - А чем ей теперь заниматься? Андрей от нее ушел. Детей нет.


      - Как? - изумилась я. - Как ушел?


      - Давно уже. Мы тебе просто говорить не стали. Они полгода, как развелись. Ну, все. Я побежал.


      Хм! Новость - та еще! Я всю неделю, до самой субботы, ее обдумывала. Мне стало жалко Светку. Знала, что она сама во всем виновата. Эгоистка до мозга костей. И все же мне ее было жаль. Любви, прежней любви к ней давно не сохранилось ни крошечки. Но в глубине души... Несмотря на жестокую, незаслуженную обиду, я готова была простить прошлое. Или это мне так казалось?


* * *


      Одеть в театр было нечего. Татьяна уступила одно из своих платьев. Принесла дорогой шампунь, косметику, духи.


      Я собиралась, как вор на ярмарку. Ребята сердились на меня. Без конца названивали. В результате мы опоздали. Из-за меня. Из-за кого же еще? Они дулись. А мне все доставляло удовольствие. Даже злобный шепот в спину, когда я в темноте пробиралась между рядов к своему креслу. О спектакле и говорить нечего. Это как другой мир. Я про все забыла. Впервые не думала, что надо постирать белье, уложить Ванечку спать, вовремя дать лекарство тете Нине. В антракте Олег угощал нас бутербродами с красной икрой. Я не ела ее лет десять. Но даже икра была ничем по сравнению со спектаклем. Или я просто давно не была в театре? Олегу с Таней не очень понравились режиссура, актерское исполнение. Вот чепуха-то! Мне не терпелось вернуться в зрительный зал. С первым же звонком я рванулась через фойе. Ребятам пришлось схватить меня с двух сторон за локти и осадить, словно норовистую кобылку. Как же, как же! Приличия должны быть соблюдены. С большим трудом удалось заставить себя неторопливо плыть по направлению к залу. Но у самого входа вдруг появилось сильное и неприятное ощущение, что на меня смотрят. Я вскинула голову. И увидела холодное голубое сияние. Рыжий - кольнуло меня в сердце. Кольнуло и тут же отпустило. Всего-навсего Роман Анатольевич. Он стоял чуть в стороне под руку с интересной молодой женщиной. Отличные костюмы, высокомерный вид. Дураку ясно: элита! Роман Анатольевич прищурился. Едва заметно мне кивнул и сразу же отвел взгляд. Но Олег уловил.


      - Кто это? - неприязненно спросил он.


      - Так, один знакомый, - отмахнулась я.


      Таня сразу же посмотрела, куда следовало. Таким, знаете ли, оценивающим взглядом! Позже, в зале, когда потихоньку гас свет, она негромко спросила меня:


      - Ты не находишь, что твой знакомый очень похож на Мишу?


      - Это его родной брат, Роман, - сухо пояснила я, не желая вдаваться в подробности.


      - Да? - она повернулась ко мне и долго что-то разглядывала на моем лице. Я уткнулась в программку. Хорошо, свет наконец гаснет.


      - А он интересный мужчина. Даже красивее Миши, - сказала мне с намеком.


      - Ерунда, - презрительно заметил Олег уже в полной темноте. - Мелковат он против Михи!


      - Тише! - сердито шикнули на него сзади.


* * *


      Тысяча девятьсот восемьдесят пятый год мы прожили относительно спокойно. Правда, материальное положение наше значительно ухудшилось. А из магазинов катастрофически исчезали продукты. Но зато не приключилось никаких несчастий. Наоборот, вокруг царило оживление. Город, да и вся страна бурлили. Каждый день приносил что-то новое. На меня обрушился столь мощный поток информации - я с трудом ее перерабатывала. Тетя Нина лишь охала, и все вечера просиживала у телевизора, не в силах пропустить программу "Время". Таня окончательно закопалась в газетах и журналах. Олег часто приезжал к нам один или с Шурочкой и сетовал на судьбу, которая подарила ему ненормальную жену - кроме прессы ничего не видит. Я молчала. Не хотела признаваться, что теперь по ночам вместо романов запоем читала "Аргументы и факты", "Огонек", которыми меня снабжала его непутевая супруга.


      Несколько раз мне удалось сходить с ними в театр. Мы строили планы совместной поездки по Золотому кольцу. Жить стало интересней. Но и трудней. На работе я получила старшего инженера. Обязанностей прибавилось. Очереди в магазинах съедали почти все свободное время. Усталость накапливалась. Иногда я и на Ванечку срывалась. Он рос упрямым. Если что не по нему, топал ногой, сердился, голубые глазки темнели. Но уж если радовался, то заливался таким звонким смехом - все вокруг невольно улыбались. Правда, воспитательница в детском саду частенько жаловалась мне на него: драчун, забияка, слишком самостоятелен. Я соглашалась, краснея. А что тут можно сделать, если он весь в отца? Против природы не попрешь. Ну наказываю я его, а он все равно ведет себя так, как считает нужным. Такой клоп еще, а характер - кремень. Странно, но он ни разу не спросил меня про своего папу. Как будто и без меня прекрасно понимал, что к чему. Или не было у него потребности в отце? Я думала об этом постоянно. Радовалась, что пока ничего объяснять сыну не надо. Не надо придумывать, врать, выкручиваться. Да и как такому малышу объяснишь? О Рыжем я тоже думала постоянно. Все время против собственной воли. Ничего не могла с собой поделать. Любила по воскресеньям во время большой стирки, когда тетка с Ванечкой уходили на трехчасовую прогулку, надевать Мишкину старую ковбойку в красную и зеленую клеточку. Олег однажды заехал во время стирки и застал меня в этой рубашке. Он покачал головой, неодобрительно хмыкнул и проворчал себе под нос:


      - Дуры-бабы, которые сами себе душу травят.


      Я не обиделась. Только Олегу и было позволено говорить мне правду, сколь горькой бы она не являлась.


      Новый, восемьдесят шестой год мы встречали у нас. К Олегу с Таней я не ездила больше. С тех самых пор, как Светка вернулась домой. Ребята приезжали к нам. Да у нас и проще было. Без церемоний.


* * *


      В середине апреля мы с тетей Ниной были приглашены на день рождения Шурочки. Ей исполнялось два года. Первую годовщину не отмечали, поскольку Шурочка болела отитом. С высокой температурой. Так что в этот раз намечалось грандиозное торжество.


      Тетка пришла в состояние перманентного возбуждения. Ее тысячу лет уже никто никуда не приглашал. Она ходила по магазинам. Выбирала подарок. Лучше бы она этого не делала. Возвращалась оттуда расстроенная и злая.


      - Бешеные деньги надо иметь, - грохотала она по вечерам, - чтобы купить ребенку игрушку.


      Конечно, она имела в виду самые лучшие игрушки. Это же для Шурочки!


      - Не такие уж большие деньги, - возражала я ей. - Просто мы с тобой нищие, как церковные крысы.


      - Так уж прям и нищие? - оскорблялась тетя Нина.


      - Конечно. А вот если бы ты не заставила меня бросить мытье подъездов, мы бы жили лучше.


      Она замолкала. Сказать-то нечего. Я уходила на кухню, не имея сил видеть, как она вытирает слезинки в уголках глаз. В конце концов, мое терпение лопнуло. Пришлось, вроде студентки, подрядиться выполнить серию чертежей. Неделю я ночи напролет чертила. И никакие теткины крики и угрозы на меня не действовали... За несколько дней до торжественного события выложила перед ней на стол сорок рублей.


      - Иди и купи Шурочке то, что тебе нравится. Олегу с Таней тоже купи подарки. И оставь немного денег на цветы.


      Тетя Нина тут же подхватилась и увеялась в магазины, по дороге громко брюзжа, что племянница у нее ненормальная.


      - Зачем мне господь такое испытание определил? - вопрошала она перила на лестничной площадке.


      Я громко хохотала ей вслед. Надо знать мою тетку. Весь этот треск означал одно - она довольна выше носа. И потратит все, что ей дали. У меня еще оставались пятнадцать рублей. Я их зажала. Мало ли потребуются?


      Как в воду смотрела. На цветы тетя Нина не оставила ни копейки. Уже по дороге в гости она корила себя за это на чем свет стоит. Я зловредно молчала. Так ей и надо, транжире. В моей сумке были спрятаны три небольшие гвоздички, тщательно завернутые в кальку.


      Дверь нам открыл Олег. Сколько помню, он всегда выполнял в семье обязанности швейцара. Помог нам снять пальто. Я еще не успела до конца раздеть Ванечку, как Олег подхватил его на руки и унес. Ванюшка крепко обнимал его за шею. Олега он очень любил.


      - Тебе за Олега надо было выходить, - недовольно буркнула тетя Нина, воюя со своими черными войлочными сапожками модели "прощай, молодость".


      - Ну да! Как же! Ты в свое время и слышать о нем не хотела, - отмахнулась я. И стала разворачивать выуженные из сумки цветы.


      - Купила все-таки, - охнула тетка. - Ну, Александра ...


      Непонятно, не то восхищается, не то осуждает. Тетка одернула на себе платье, поправила на плечах пуховый платок. Провела рукой по косичке, туго свернутой на затылке. Сделала два шага из прихожей и замерла... Что там у нее еще?! А-а-а... Все понятно. В центре празднично накрытого стола - Светка.


      - Давай, давай, - подтолкнула я тетю Нину. - Плюнь на все. Иди, не порть людям праздник.


      Она обиженно сжала губы в "куриную гузку". Но гнев свой умерила. И весь вечер продержалась молодцом, кривя лицо только, когда Светка обращалась ко мне или заигрывала с Ванечкой. Ванюшка в ответ на Светкины приставания куксился и похныкивал. Даже ребенок чувствует фальшь.


      Со мной Светка сначала разговаривала только по необходимости. На большее смелости не хватало. Но к тому моменту, когда все уже были тепленькими и разбрелись по их трехкомнатной квартире, она подсела ко мне за стол. Помявшись, сказала:


      - Твой сын очень похож на Мишку.


      Я высоко подняла брови. Какая наглость!


      - Правда, правда, - закивала головой Светка.


      - А на кого ему быть похожим? На соседа? Мишка - его отец.


      Светка прикусила губу. Отвернулась к стене. Интересно, ей действительно не по себе? Или это рассчитано специально на меня?


      - Аль, я хотела ...


      Вот только этого не надо! Может, Светку подобное объяснение не унижает. А меня - дальше ехать некуда.


      - Света! - я встала из-за стола. - Ничего говорить не нужно. Поздно об этом говорить ...


      Светка разом сникла. Даже ее красное платье с люрексом как-то потускнело, не искрилось больше. Зря я с ней так резко! Ей совсем не везет. Никому она не нужна, несмотря на ее роскошный вид. Играя с Шурочкой и Ванюшкой, я постоянно поглядывала на нее. Она выглядела такой несчастной и потерянной, что невольно хотелось ее пожалеть. Но переломить себя мне не удалось. Да и Ванечка к восьми часам совсем раскапризничался. С ним это редко случалось. Мы с тетей Ниной забеспокоились. Не обращая внимания на уговоры, стали собираться домой.


      На прощание отец Олега сфотографировал нас всех вместе. Тетя Нина села в центре. Таня и я пристроились с боков. Детей усадили на колени. Олег встал за нашими спинами и в последний момент обнял нас с Таней за плечи. Замечательный должен будет получиться снимок.


      - Пленка, между прочим, цветная, - похвастался Алексей Николаевич, переводя кадр, чтобы щелкнуть еще раз. Олег быстро скорчил рожу. А Ванечка протянул ручонку к фотоаппарату. Его привлекла вспышка. Светка тоскливо стояла в углу, возле кресла. Никем не приглашенная. По ее лицу было видно, что она отчаянно завидует, подойти же к нам и пристроиться рядом не смеет.


      Впрочем, предаваться состраданию к ее незавидной участи времени уже не было. Тетя Нина сразу схватилась одевать Ванечку. Нас шумной гурьбой проводили до троллейбуса ...


      Когда мы делали пересадку на автобус, тетя Нина обратила внимание, что щеки у Ванечки неестественно красные.


      - Слышь-ка, Александра... Чего он там ел-то?


      - Две картошины, яблоко... кусок курицы... И то не доел, - я посмотрела на нее, потом на сына. Ванечка привалился ко мне и закрыл глазки. Щеки действительно были пунцовыми. И тихий слишком. Весь вечер капризничал, вдруг притих. Губами дотронулась до его лба. Господи, натуральный огонь. Тетка все поняла по моему лицу.


      - Эх, ты... не углядела, - только и сказала она.


* * *


      "Скорой" не было очень долго. Ванечка лежал на диване и сипел горлом. Лицо его стало багровым. Сначала он кашлял с натугой и хрипом, потом уже и кашлять не мог. Лежал с закрытыми глазами и синел.


      Я металась по комнате, не зная, что предпринять. За все время он ни разу не болел. Ну, ни единого разочка. Несколько раз выскакивала на улицу - встречать "скорую помощь". Ее все не было.


      Тетя Нина сидела рядом с Ванечкой. Поправляла одеяло. Держала за руку. Смотрела на меня пустыми глазами.


      Наконец врачи приехали. Осмотрели сына.


      - Ложный круп, - сказал пожилой.


      Я взглянула на тетю Нину. Она охнула и прикрыла рот рукой. Это что, так страшно?


      - У вас сода есть?


      Тетка побежала на кухню. Молодой врач забрал у нее пачку соды и пошел в ванную комнату. Тетка - за ним. Пожилой спросил у меня:


      - Отец есть?


      Я кивнула.


      - Сейчас где? На работе?


      - В Африке.


      - Где? - он снял очки. Кожа на его лице напоминала шкуру носорога - свисала толстыми пористыми складками.


      Господи! Да не все ли равно, где? Главное, не здесь. А был бы здесь, я бы "скорую" не вызывала.


      - В Африке, - повторила я с отчаянием.


      - Группу крови сына знаете?


      - Да. У него не моя группа крови. А что?


      - Вероятно, потребуется донор. На станции никогда не бывает нужной группы. Или очень мало. Донора ищите сейчас. Не теряйте время. Мало ли что?


      Я прекрасно знала, в каких случаях бывает нужен донор. Все-таки жена врача. Знала. И потому испугалась. Смотрела на врача, пытаясь по его лицу понять, как на самом деле обстоит дело. Из ванной донесся шум льющейся воды. Тетка прибежала. Схватила Ванечку и прямо в одеяле потащила его в ванную.


      - Что ... что они с ним будут делать?


      Я рванулась за теткой. Пожилой Айболит поймал меня за руку, не пустил. Сказал спокойно, слегка дребезжащим голосом:


      - Не волнуйтесь. Содовая ингаляция. Ненадолго поможет. Лучше ищите донора.


      Господи, боже мой! Да что же это такое? Где же я ночью донора найду?!


      - Не волнуйтесь так. Подумайте, - он усадил меня на диван и похлопал по плечу. - Может быть, среди родни мужа?


      Конечно. Как я сразу не сообразила? Роман так похож на брата. У него должна быть такая же кровь!


      - Тетя Нина! - крик мой мог переполошить весь дом. - Где визитка, которую Роман дал?


      И помчалась на кухню - рыться в полках. Тетка ее куда-то туда запихнула. Вот. Вот она.


      Врач мне говорил, мол, они забирают Ванечку, но я слушала в пол-уха. Трясущейся рукой набирала номер.


      - Романа Анатольевича, пожалуйста!


      Через минуту он взял трубку.


      - Роман Анатольевич? Это Аля...


      Секундное молчание. Потом укоризненно:


      - Я же просил вас не звонить мне домой!


      Я и забыла совсем. Столько времени прошло. Два года. Да и не тот случай, чтобы церемонии разводить.


      - Я виновата, виновата, но... Какая у вас группа крови?


      - Что? - растерялся он.


      - Ванечке плохо. Срочно нужен донор. Какая у вас группа крови?


      - Вторая.


      - А резус?


      - Положительный.


      - Роман Анатольевич! Голубчик! Я вас умоляю! Приезжайте сейчас. Немедленно. Спасите сына. Я все для вас сделаю! Все! Берите такси и приезжайте!


      - Подождите, Аля. Это что, так серьезно?


      Вместо ответа я заплакала.


      - Не ревите. Через пятнадцать минут ... Максимум, через двадцать, я буду у вас.


      - Вы не успеете так быстро. Его сейчас увезут.


      - Глупости. У меня машина. Если я не успею, оставьте адрес больницы.


      Он повесил трубку.


      Врачи записывали адрес детской больницы, куда-то звонили. Тетя Нина одевала Ванечку. Я лихорадочно собиралась. Ощущение было такое, что время помчалось вскачь. Не успевала до конца осознавать происходящее...


      В машине мне разрешили сидеть возле носилок, на которых лежал Ванечка. Но в больнице дальше приемного покоя не пустили. Минут через десять вынесли его одежду. Я взяла ее и заплакала ... Одежда была теплой. Страшная мысль пришла в голову. Я громко зарыдала. Регистраторша, - или кто там она? - покосилась на меня неодобрительно, возмущенно фыркнула. Вот сволочь! У меня сын умирает, а она фырчит, гнида! Но в руки себя взяла, реветь перестала. Так и сидела на жесткой кушетке, держа на коленках Ванечкину одежду.


      Время все тянулось и тянулось, как подсыхающий резиновый клей. Представлялось, что сижу не меньше часа. Хлопнула входная дверь. Вошел Роман Анатольевич. Я взглянула на свои часики. Только десять минут, оказывается, прошло. Деверь шел ко мне. Уверенный. Спокойный.


      - Ну что?


      Я сбивчиво пересказала события вечера, стараясь объяснить все коротко и ясно.


      - Не волнуйтесь. Обязательно обойдется.


      Глаза его улыбнулись. Почти, как у Мишки. Только смешинок нет.


      - Сейчас узнаем, - и пошел к регистраторше.


      Он еще не дошел до стола, а та уже приняла боевую стойку.


      - Мы справок не даем, - злобно тявкнула ему.


      - Насколько я знаю, ваша работа заключается именно в выдаче справок. Извольте ответить, - с металлом в голосе сказал он. - Вам привезли сейчас тяжелобольного ребенка. Кузнецова Ивана Михайловича, восемьдесят третьего года рождения.


      Оглянулся на меня. Спросил:


      - Восемьдесят третьего, Аля?


      Я кивнула. С восхищением смотрела на деверя. От него сейчас за версту несло большим начальником. Регистраторша, приоткрыв рот, слушала ...


      - Он - сын известного в городе хирурга, - тем же номенклатурным тоном продолжил мой деверь.


      Зачем же так спекулировать? И потом, какой же Мишка известный хирург?


      - Михаила Анатольевича? Кузнецова? - ахнула регистраторша, повергая меня в изумление. Роман Анатольевич согласно кивнул.


      - Что же вы сразу-то не сказали? - с укором спросила она меня. И снова Роману Анатольевичу:


      - Я все сейчас узнаю.


      Выскочила из приемной пулей. Подумать только, Рыжего везде знают. Неужели такая знаменитость? Я и не подозревала раньше.


      - Что же это вы, Аля? - поинтересовался у меня Роман Анатольевич, присаживаясь рядом. - Такая сильная женщина, а здесь спасовали?


      - Не знаю, - я тоскливо посмотрела на него. - Ванечка никогда не болел, а тут ... Просто растерялась.


      Хорошо ему упрекать. Он привык к власти. Привык к послушанию. А мы с тетей Ниной даже на почте - жалкие просители. И мне в голову никогда не пришло бы воспользоваться именем мужа.


      - Ничего, - он погладил меня по голове, как когда-то это делал Мишка. - Все будет хорошо, вот увидите!


      Я уткнулась ему в плечо и опять разрыдалась. Так мы и сидели в полнейшей тишине. Минут двадцать сидели. Я вдыхала незнакомый мне, но приятный запах мужского одеколона и медленно успокаивалась. Роман Анатольевич обнимал меня за плечи. Говорил веселым, но тихим голосом ничего не значащие слова - успокаивал. Потом замолчал. Немного отодвинулся. Я больше не плакала.


      Вышла регистраторша. Жалкая, растерянная. Спросила у меня:


      - На "скорой" бригада сказала: у вас донор есть, Александра Владимировна?


      Уже имя и отчество мое выяснили. Когда только успели?


      - Я - донор, - Роман Анатольевич встал.


      - Пойдемте со мной, - она протянула ему халат и повернулась ко мне,


      - Вы пока здесь посидите, Александра Владимировна. Хорошо? Сейчас вам кофе принесут. А к сыночку вас попозже пустят.


      Они торопливо ушли. Я осталась ждать. Думала о Ванечке. О Мишке, который бросил меня и уехал в какие-то Сахары... Если бы он не ушел от меня, с Ванечкой ничего бы не случилось... Мысли мои разбегались, не задерживались в голове... Перед глазами проплывали картины, такие страшные, что хотелось кричать и биться головой о стенку. Ничего тяжелее этих трех часов напряженного ожидания у меня в жизни не было.


      Потом, когда я совсем уже изнемогла от неизвестности, мне разрешили подняться к сыну. Сказали, что обошлось - будет жить. У меня даже на слезы сил не хватило. Молча поднялась на третий этаж, ничего не спрашивая у медсестры, которая меня провожала.


      Ванечка спал. Дышал еще с трудом. Веки сиреневые, прозрачные. Под глазами - черные тени. К ручонке тянулся шланг капельницы. Малыш мой. Но сипа больше не было. Я присела на стул рядом с кроватью. И в мутный предрассветный час заснула.


* * *


      Тетя Нина была благодарна моему деверю. Крайне благодарна. Но как человека его невзлюбила. Роман Анатольевич приезжал к нам домой дважды. Вскоре после того, как Ванечку выписали. Привозил дорогие гостинцы. В первый раз тетка суетилась возле него. Даже поставила ему тщательно оберегаемый бокал Рыжего. Красивый бокал. С рисунком сине-золотого парусника на белом поле. Говорила с ним с заискивающей улыбкой на лице. Во второй раз - вела себя очень сдержанно. И все приглядывалась, приглядывалась. Едва за ним захлопнулась дверь, она враждебно заявила:


      - Ты, Александра, скажи ему, чтобы он сюда больше не шлялся!


      Я вытаращила глаза. С ней все в порядке?


      - Ты что? Свихнулась?


      - Ничего я не свихнулась, - озлилась тетя Нина. - А только нечего ему сюда шляться!


      Она убирала со стола чайную посуду и гремела ею в раздражении.


      - Ничего я ему не скажу. Я еще в своем уме. Он Ванечке жизнь спас, а мы в благодарность за это его выгоним?


      - Помог и спасибо. Он не чужой, родной дядя-то. А ходить сюда ему нечего!


      Тетя Нина оставила в покое посуду и сделала вид, что разыскивает ногу от пластмассового Буратино. Ха! Думает, меня обмануть можно. Никому эта нога не нужна. Ванечка в Буратино и не играет совсем. Ему мечи и пистолеты подавай. Просто тетке не хочется встречаться со мной глазами. Стыдно. Уж я ее знаю.


      - Теть Нин! Ты не мудри. Говори прямо, - возмутилась я, доставая эту самую буратиновскую ногу с полки и торжественно поднимая ее над головой.


      Тетя Нина смутилась. Нога ей была совершенно ни к чему. Просто удобный предлог. Смешно смотреть: стоит вся красная, щеки надулись, смотрит исподлобья. Ну что ты с ней будешь делать? Я присела к столу, отодвинула подальше от края розетки с вареньем.


      - Сама сказала: он Ванечке дядя. Уж если отца нет, то пусть хоть дядя к нему приходит.


      - Отец у Ванечки есть. Только ты его выгнала, - непримиримо ответила тетка. - А Роман твой ... К Ванечке! Да! Как же! Жди! Это он за тобой ухлестывать начал! Лыжи навострил ...


      - А не пора ли тебе повторить курс лечения? - полюбопытствовала я, - Опять, наверное, с головой что-то? Заговариваешься!


      Оборвала неделикатным образом дурацкий разговор. Ушла на кухню - мыть посуду. Потом стирала. Потом читала Ванечке книжку. Тетя Нина молчала. Обиделась. До позднего вечера мы вообще не разговаривали. Зачем я полезу, если она дуется, как мышь на крупу? И напрасно. Послушала бы себя со стороны. Такую чушь городит несусветную...


      Когда Ванечка уже спал, а я села к столу - штопать его колготки, тетя Нина завелась снова.


      - Ты вот не хочешь меня слушать, а я тебе правду говорю. Смотри, Александра ...


      Она села за стол напротив меня и полезла в коробочку с катушками.


      - Ты опять за свое? - поморщилась я. От неожиданности нечаянно воткнула иголку себе в палец.


      - И буду! - тетя Нина выловила в коробочке наперсток, протянула мне. - Пока не поймешь!


      Я дотронулась кончиками пальцев до своего левого виска. Там, после Ванечкиной болезни, ярко выделялась седая прядка. Ну, кто польстится на седую? Тетка усмешливо смотрела на меня. Жест мой прекрасно поняла, но была со мной не согласна. Мне хотелось спать, ругаться с тетей Ниной не хотелось вовсе.


      - Что ты так дергаешься? Даже если он и начал ухлестывать - ничего ужасного. Наоборот, приятно.


      - Он женат, Александра. Ведь - это грех ...


      - Он женат, я замужем ... Брось ты ... - улыбка получилась кривой.


      - Грех на душу берешь, Алька!


      - Я что? Его поощряю? Кокетничаю с ним? Сама знаешь, что нет! - и перешла в наступление. - Ты сама говорила, мне надо личную жизнь устраивать. А как до дела дошло, так ты в кусты ...


      - Тебе замуж надо! А не с семейными мужиками блудить!


      - Совсем чокнулась, - вздохнула я.


      - Ты меня, Александра, не обижай. Я тебе добра желаю, - тетя Нина напряженно перебирала в коробочке катушки с нитками.


      - Да кто тебя обижает?! - вспылила я и в сердцах швырнула Ванечкины колготки на стол. Помолчала. Успокоилась. И ехидно добавила:


      - А если мне приятно его внимание? Тебе такое в голову не приходило? Или я каменная?


      Тетя Нина неодобрительно покачала головой. Спорить все-таки не стала. Ну да! Какие уж тут споры?! Знает, что бесполезно.


      Я разобрала постель и легла, не дожидаясь, когда тетя Нина закончит свои дела. Притворилась спящей. Надо подумать над теткиными словами. Может, Роман Анатольевич на самом деле ко мне заскакивает под удобным предлогом? Не к Ванечке? Все может быть. А даже если и так? Кому от этого плохо? Я ведь ему авансов не выдаю...


      Но я все-таки намекнула Роману Анатольевичу о нежелательности его посещений. Мы удачно встретились через день на улице перед моим домом.


      Гуляли с Ванечкой до ужина во дворе. Ванечка со змеиным шипением гонял по двору голубей. Я наслаждалась теплым вечером, вспоминая о премии, которую мне дали за сверхурочные. Будет на что этому извергу рыжему шубку купить. И тут, как черт из табакерки, возник Роман Анатольевич. Я вздохнула. Тетка права. Что-то зачастил. В руках - огромный разноцветный пакет. Опять подарки? Это уж слишком.


      Я поздоровалась и сразу откровенно все ему выложила. Он правильно понял, не обиделся. Даже пошутил:


      - Придумайте пароль, Аля. А я позабочусь о связных.


      Мне понравилось, что не обиделся. Да черт с ним! Пусть шляется. Только, чтоб тетка не расстраивалась.


      Больше в нашем доме он не появлялся. Звонил мне на работу, договариваясь о встрече. Валька Прохоров, из профкома, давно положивший на меня глаз, едко усмехался:


      - Пока муж там в какой-нибудь Зимбабве уродуется, она себе хахелей заводит.


      Он не знал, что мы с Рыжим разошлись. На работе все думали, Мишка ухватил счастливый случай подзаработать.


      - Тебя бесит, Валя, что ты не входишь в число моих хахелей? Не бесись. У тебя все впереди, - так же едко усмехалась я и начинала готовиться к очередной встрече с деверем.


      За май мы встречались с ним пять раз. Он ухаживал за мной аккуратно, не переходя границы приличий. Все время помнил, что Ванечка рядом. Ему тоже уделял много внимания. Приносил сласти, игрушки. Мне эта корректность импонировала. И, хотя понимала, к чему это все идет, чувствовала себя в безопасности. Ванечка, как партизан, дома ничего не рассказывал. Не вспоминал даже о дяде "Ломане". И, честно признаться, без всяких просьб с моей стороны. Может быть, считал эту тему недостойной для обсуждения с бабой Ниной? Кто знает ... Подаренными игрушками не хвастался. По приходе домой прятал их в свой ящик и больше оттуда не доставал.


      Ванечка молчал. Я молчала. Тетя Нина не знала ничего. Если и догадывалась о чем-то, то свои соображения больше вслух не высказывала. Меня это устраивало. Я плыла по течению, не испытывая желания трепыхаться ...


      Однажды деверь повез нас на своей машине в лес. За ландышами. Я радовалась, наверное, больше Ванечки. В машине всю дорогу тихонько мурлыкала себе под нос старые шлягеры. Лес - это здорово. Я так давно не была в лесу.


      Роман Анатольевич предоставил нам с сыном полную свободу, не претендуя на особое внимание. Только ходил и удивлялся нашей непосредственности. Мы с Ванечкой бегали, верещали, рвали ландыши и лесные фиалки. Видели белку и немного поохотились за ней. Земля была уже сухой. А молодая листва так вкусно пахла. Мы на минутку прилегли с Ванечкой на траву, послушать лес. Птицы пели... И тишина...


      Роман Анатольевич стоял в стороне, сдержанно улыбаясь. Я поделилась с ним своим желанием снять чулки, туфли и пройтись босиком. А он поинтересовался моей температурой. Не понимает человек ...


      От свежего лесного воздуха начала кружиться голова. Пока Ванечка ковырялся в траве, мы присели на поваленную ель. Пили апельсиновый сок из банок. Роман Анатольевич с собой захватил. В продаже такого сока не было.


      - Послушайте, Аля ...


      - Да? - я оторвала взгляд от сына.


      - Понимаю, что вы не можете себя переломить и перейти со мной на "ты" ...


      - Мы с вами на брудершафт не пили, - немного резковато перебила я, опасаясь углубляться в тему.


      - Это дело поправимое, - пошутил он.


      - Я давно уже ничего не пью. Только сок, - врать ему было так же легко, как говорить правду его брату.


      - Не хотите - не надо. Но перестаньте, бога ради, называть меня по имени отчеству. Я ощущаю себя стариком. А ведь мы с вами ровесники.


      Я, прищурившись, смотрела на него. Как похож на Рыжего. Только в улыбке нет того обаяния, заразительности. И не пляшут смешинки в голубых глазах. Значит, без отчества? Черт с тобой! Без отчества, так без отчества. Мы действительно ровесники. Нам и по тридцати еще нет.


      - Что же вы молчите?


      - Интересуюсь у самой себя, смогу ли выполнить вашу просьбу.


      - И?


      - Хорошо, Роман, - я вздохнула. Неужели нельзя просто так погулять в лесу? Ни о чем не думая? Здесь так здорово. А запах-то, запах какой! И птицы поют... Чисто так посвистывают, звонко...


      Ванечка подбежал ко мне. Сунул в руку пригоршню мятых листьев и травы. Счастливо засмеялся и побежал обратно. Невольно вспомнилось, как Мишка с Толиком швырялись в Светку листьями сирени. Листья они сминали вот точно так же, как сейчас Ванечка. Через неделю ему исполнится три года... Время летит... Он растет, я - старею...


      - Знаете, Аля, а я на вас зациклился.


      - Как это понимать? - я насторожилась, подобралась. Кажется, начинается.


      Роман ничего не заметил. Поднял с травы и кинул Ванечке новый резиновый мячик. Ванечка чуть не захрюкал от удовольствия. Схватил мяч и зашвырнул его в кусты. И сам полез туда же. Куда? Ведь штаны порвет! И курточку!


      Роман повернулся ко мне.


      - Не ем. Не сплю. Думаю о вас.


      Поднялся с ели. Стоит и смотрит прямо в глаза. Улыбается. Чему он улыбается, интересно? И зачем это все мне говорит? Старая любовница надоела? В том, что у него есть любовница, я не сомневалась. По повадке видно.


      - Это вредно для здоровья - не есть и не спать.


      - Конечно, - радостно согласился он. И опять напомнил мне Рыжего. "Ага", - радостно согласился тогда Мишка, - "И умыться". Улыбался, как сейчас Роман. Да что же это такое?


      - Кажется, вы забыли, что женаты, а я - замужем.


      - Я-то точно женат. А вот вы замужем только формально.


      Не его это дело, формально я замужем или нет. Откуда такой смелый только выискался? Еще один бабник на мою голову. Мало мне Мишки было?


      - Поедем домой, Роман. Наверное, пора ...


      - Мы только приехали, - неуступчиво ответил он. - Час прошел, не больше.


      Я вскочила и отошла к елочкам, росшим на краю полянки. Иголочки были мягкие. Приятно щекотали пальцы. И запах ... Я тихонько ощипывала иголочки и прислушивалась к себе, к своим ощущениям. Душа молчала.


      Ответа не было. Никакого. С огнем играю! А нужно ли мне это?


      - Молчите? - он подошел сзади. Взял меня за плечи. Крепко взял. Я вывернулась.


      - Давайте, оставим все, как есть. Ни к чему это ...


      Он с интересом меня разглядывал.


      - Вы все равно никуда от меня не денетесь, Аля. Не сейчас, так позже...


      Ты посмотри, какой смелый! А смелый ли? Может, просто не привык получать отпор? Вроде Рыжего? А что? Красивый мужчина с высоким положением. С большими возможностями. При деньгах. Какая юбка откажется?


      - Вы всегда так самоуверенны? - ехидно улыбнулась я, подходя к поваленной ели и поднимая с травы ветровку и сумочку.


      И тут он перестал улыбаться. В лице даже как-то переменился. Шагнул ко мне. Черт! Вот положеньице! Но ... Нет, он не Рыжий. Его я не боялась. И дыхание у меня не перехватывало.


      - Ты думаешь, я шучу?


      Интересно, когда я ему разрешила ко мне на "ты" обращаться? Что-то не припомню.


      - Думаешь, очередная интрижка?


      Но рук не распускает. Не смеет? Не уверен в себе? Да ... Он, конечно, не Рыжий. До брата ему далеко ...


      - Не все ли вам равно, что я думаю по этому поводу?


      - Мне - не все равно!


      Он стоял совсем близко. И гневно смотрел мне в глаза. А у самого глаза совсем посветлели. От бешенства, что ли? Ну и агрессивная же порода - эти Кузнецовы. У Мишки, правда, наоборот - от бешенства глаза темнели, становились васильковыми ...


      - Я уже сказала: давайте оставим ...


      - Мама, - закричал Ванечка, подбегая. - Дядя Ломан! Там гнездо!


      Предлог закончить этот опасный разговор, не ссорясь, был превосходным. Я с удовольствием полезла в кусты к Ванюшкиной находке. Гнездо оказалось пустым. Все равно интересно.


      Всю обратную дорогу Роман хмуро молчал. Только в городе, высаживая нас из машины, придержал меня за руку.


      - От судьбы, Аля, никуда не денешься.


      - Вы уверены, что вы - моя судьба? Я - нет. Вам не приходило в голову, - сказала я сухо, осторожно высвобождая руку, - что я могу все еще любить мужа?


      Он криво усмехнулся.


      - Но Михаила в твоей жизни больше нет. И, надеюсь, не будет. А я здесь, рядом с тобой. Ты мне нужна. Без тебя я уже не могу. И не буду!


      Ванечка подошел. Встал рядом. Округлил глаза и приоткрыл ротик. Слушал Романа внимательно. Господи, понимал бы что! Эх, не при Ванечке надо бы отношения-то выяснять. Но как-то притормозить Романа следует. Слишком уж разогнался. Широко шагает. Штаны порвет.


      - В моей жизни и вас может не быть. Вы - не продукт первой необходимости. И, вообще... На лето мы отправляемся в деревню. Приезжать туда не советую. Хочется верить, что за три месяца вы прочухаетесь.


      Взяла сына за руку, повернулась и пошла. Не собиралась ничего больше слушать. Ванечка увидел голубя. Рванулся за ним. Я крепко сжала его руку. Все еще внутренне бурлила.


      В подъезде Ванечке удалось выдернуть свою ручонку. Он остановился и серьезно спросил, глядя на меня Мишкиными глазами:


      - Мама, ты дядю Ломана плогнала? Да?


      - Нет, милый.


      - А лугалась ...


      - Не ругалась вовсе, - рассмеялась я. - Объяснила ему кое-что, и все.


      Он хихикнул и поскакал вверх по лестнице. Рыженький мой.


* * *


      Летом мне пришлось трудновато. В первый раз за несколько лет мы поехали в деревню. Тетя Нина с Ванечкой безвылазно сидели там. Я моталась на работу в город. Вечером возвращалась к ним.


      Зато в субботу и воскресенье отдыхала на полную катушку. Брала Ванечку и мы уходили гулять. В лес. Или в поле. Ванечке все было интересно: жуки, бабочки, хвоинки. Я с ним и сама превращалась в маленького ребенка. Так же ползала по траве на четвереньках и всем восхищалась. Часами могла наблюдать за каким-нибудь муравьишкой. Иногда мы ложились на спину и, как любил говорить Рыжий, слушали природу. Ванечке особенно нравились жаворонки - болтаются выско в небе на одном месте, трепещут крылышками, радуют чистыми трелями. Еще он полюбил собирать чернику. Земляника его не очень-то вдохновляла. На родник мы почти не ходили, хотя сынуле там понравилось. На роднике тоска с такой силой одолевала меня, что я потом несколько дней бывала не в лучшем настроении.


      Тетя Нина окончательно пришла в себя. Стала поговаривать о корове, курах, огороде. Ну, огород - еще куда ни шло. Весной я залезла в долги. Купила семенной картофель и засадила им пять соток. Клубнику посадила. Для Ванечки. Еще огурцы, зелень. Но живность заводить? Увольте. Человек я или трактор? А зимой куда корову пристраивать? А корма? Обсуждать эту тему с теткой я отказалась на отрез.


      Она злилась. Все было не по ней. Ругалась на нас, как баба Яга: и обедать-то мы не пришли, и к ужину опоздали, и коленки у нас зеленые, и рожи грязные. Ей, видите ли, стыдно перед соседями.


      Соседи обращали на нас внимание только первые две недели. Перемывали косточки, пока окончательно не вспомнили. Потом привыкли и перестали. Даже Люська Кривая не лезла со своими сплетнями. Она раздалась и стала похожа на большую юлу. Все кряхтела, да на мужика своего изредка жаловалась. Дескать, к рюмке стал часто прикладываться, зараза.


      Олег с Таней сидели у нас каждый вечер. От Олега я даже стала уставать. На работу в город - вместе. Вечером из города - опять рядом.


      Не смотря на то, что в город приходилось мотаться пять дней в неделю, я отдохнула душой и окрепла телом. Даже слегка поправилась. Петька Козлов, не удержавшись, сделал мне комплимент. Ехал как-то на своем стареньком мопеде, увидел меня и притормозил.


      - Все цветешь, Аленький?


      - Да брось ты, Петь!


      - Чего, брось-то? Красивая ты, зараза, стала!


      - А ты женись на мне, - ехидно предложила я.


      - Смеешься? - укоризненно спросил он. - Мишка вернется - меня на атомы разложит.


      Для деревенских, так же, как и для сослуживцев, существовала легенда, что Мишка в загранке на заработках.


      - Он врач, - хохотнула я. - Как разложит, так и соберет.


      - Нет, - открестился Петька. - Может, тебе и удается с ним справляться, а я - так не возьмусь.


      - Зря, значит, я расцветаю, если ты от меня отказываешься? - мне стало вдруг легко и просто. Я шутила и смеялась. В первый раз с тех пор, как ушел Мишка.


      - Ох, зря, - до ушей улыбнулся Петька.


      Он крутанул педаль, дождался, пока мотор заработает ровно. И покатил, на прощание махнув мне рукой. Я смотрела ему вслед и чувствовала себя шестнадцатилетней девчонкой, у которой никаких забот, кроме разукрашивания песенников.


      К концу лета я совсем ожила. Татьяна удивлялась, не узнавала меня. Олег тихо радовался. Мы несколько раз втроем заглядывали на волейбольную площадку по вечерам. Но там теперь играла молодежь, которую мы знали очень мало. В наше время они пешком под стол ходили.


      В город мы вернулись в начале сентября. И то, потому что зарядили дожди. Ни мне, ни тете Нине в город не хотелось. Слишком спокойно жилось в Денисовке. Даже Олег с Таней, которая не любила отдыхать в деревне, проторчали там вместе с нами до осени.


* * *


      Неделя прошла с момента нашего возвращения, когда Валька Прохоров бочком протиснулся между кульманов к моему столу и сказал:


      - Александра Владимировна. Там опять твой хахель трезвонит. Все лето пропадал. Вдруг появился.


      Валька нависал над столом, как рыхлый сугроб. Обиженно шмыгал носом.


      - Не расстраивайся, Валя, - ласково усмехнулась я. - Он у меня только до зимы. С декабря я тобой займусь.


      И вышла к телефону. Знала - это Роман. И Валька сказал, и больше некому. Олега на работе давно узнавали по голосу. Считали его моим братом. Я и не переубеждала в этом никого. Кстати, Олег заметил наши встречи с деверем. Как-то, еще летом, посоветовал мне один на один:


      - Ты этот роман с Романом брось. Не закручивай. Себе хуже делаешь.


      Я тогда виновато опустила голову. Отмолчалась. Кивнула. Вроде, как согласилась. И Олег успокоился, больше этот вопрос не поднимал. Кроме всего прочего, была надежда, что Роман уймется. Ан, нет...


      - Да?


      - Здравствуй, Аля.


      - Добрый день.


      - Я соскучился!


      С ума сошел! Так сразу и говорит, без предисловий! Может, я не права? Может, у него это на самом деле всерьез? И что с ним тогда делать? А, черт... Почему бы и нет? У Рыжего, наверное, баб за это время было - не перечесть... А я все одна. А жизнь продолжается. Попробовать, что ли?


      - Ты что молчишь?


      - Вас слушаю.


      - Мы встретимся?


      - Допустим.


      - Когда?


      - Сейчас соображу ... В субботу устроит?


      - Где?


      Быка за рога берет, лихой казак! И куда торопится? Может, я еще передумаю.


      - У меня.


      Повисло напряженное молчание. Потом тихо:


      - А тетя Нина? Ваня?


      - Ну, это уже моя забота. В восемь часов. Хорошо?


      - В семь, Аля! А еще лучше - в шесть!


      - Что так рано? Боитесь домой поздно вернуться? От жены влетит?


      Он возмущенно запыхтел:


      - Чем больше времени у нас с тобой будет, тем лучше.


      Я повесила трубку. Кому будет лучше? Ему? Ему-то, может, и будет. А мне?


* * *


      В субботу я сплавила тетю Нину с Ванечкой в деревню. Сама не поехала. Отговорилась овощной базой. Пообещала прибыть в воскресенье с утра. Проводила своих до вокзала, посадила в поезд и вернулась. По дороге купила торт и отстояла очередь за вином. После указа Горбачева о борьбе с пьянством и алкоголизмом спиртные напитки жутко подорожали. Шесть рублей пришлось отдать за бутылку десертного вина. Кошмар! А вино необходимо. Просто так с Романом не смогу ... Только, если хорошо надравшись.


      Квартиру вычистила до блеска. Как при Мишке. К шести часам накрыла на стол. Приготовила парадный ужин. Вроде бы, так полагается? Намарафетилась: новое платье, косметика, замысловатая прическа, духи... Стала ждать.


      Он не опоздал. Наоборот, немного раньше появился. Приехал с розами и коньяком. Знала бы, не покупала вино. Шесть рублей - на ветер. Жалко.


      Роман был радостен. С порога полез целоваться. Я осторожно отстранилась. Он понял, настаивать не стал. Оглядел меня с ног до головы и развел руками.


      - Ты сногсшибательная женщина.


      Мысленно я хихикнула. Пристроила розы в хрустальную вазу в центре стола. Роман критическим взглядом окинул стол. Одобрительно хмыкнул. Только одно замечание сделал:


      - Свечей не хватает.


      - При дневном-то свете? - фыркнула я. - Еще не вечер.


      - Но вечер-то будет? - с прозрачным намеком спросил он.


      Вот терпеть не могу пошлую многозначительность. За утром наступает день, за днем - вечер. Закон природы.


      - На стол подавать? - вздохнула и посмотрела на него.


      - Подавай, - ответил он и стал свинчивать пробку с бутылки. "Наполеон". Ничего себе! За ценой, видимо, не постоит. Ну, Алька, смотри не продешеви! Раз тебя так дорого покупают.


      Мы сидели за столом часа три. Никуда не торопились. Приглядывались друг к другу. Роман был уверен в себе. Радостен и оживлен. Непривычно говорлив. Рассказывал анекдоты и смешные случаи из жизни. И пикантные истории о высшем руководстве страны. Делился планами относительно карьеры. Не рано ли? Или он так во мне уверен? Я слушала его, поддакивала. Делала вид, что все в порядке. Сама же была, как туго скрученная пружина. И пила, пила ... Мешая коньяк с десертным вином.


      - Тебе не хватит? - в какой-то момент заметил Роман и отобрал у меня полный бокал. До чего он сейчас похож на Мишку! У-у-у ... Рыжий бы поступил так же.


      - Аля! - серьезно сказал он. - К чему так напиваться?


      - Это с радости, Роман Анатольевич, - слегка косноязычно отозвалась я и полезла за своим бокалом, чуть не перевернув при этом вазу с цветами. Роман едва успел придержать ее.


      - Аля! - он укоризненно покачал головой.


      Мне захотелось икнуть. Удержалась. Захотелось хихикнуть, глядя, как он обходит стол. Торжественен, как монумент. Хихикнула.


      Роман поднял меня со стула, обхватил ладонями мое лицо. Вот странно! Это же не Роман! Это же Мишка! Веснушки-то, веснушки ... Фу ... Ой, боже! И чего только с коньяка не померещится!


      - Я хочу, чтобы ты была трезвой. Я хочу, чтобы ты соображала, что делаешь. Я хочу, чтобы ты меня любила не с пьяных глаз!


      Он хочет! Трезвой он меня видеть хочет! Чтоб любила его, хочет! А больше он ничего не хочет? А если трезвая я с ним никак не смогу? Тогда что? Ладно, получишь трезвую, если тебе этого так хочется.


      - Трезвой? - тупо переспросила его, улыбнулась. - Сейчас сварю кофе, выпью и буду трезвой, как масло ... ой, как мало ... сольный огурчик. А ты ко ... кофе будешь?


      - Буду, - кивнул он. - Иди, вари. Только недолго.


      Я варила кофе оч-чень долго. Так долго, что даже сама устала. Если честно признаться, не такой уж и пьяной была. Себя пыталась обмануть да Романа разыгрывала. Веселилась, одним словом. На кухне веселье с меня соскочило. Что же это я делаю?


      За окнами стремительно темнело. А я уговаривала себя хотя бы на час полюбить Романа. Решающий момент приближался. Я переломила себя. Интересно, он меня будет раздевать? Или самой придется? И постель тоже... Стелить? Не стелить? Мишка мог где угодно, но предпочитал свежие простыни. А Роман? Бог мой, сколько всего не учла...


      Я была так занята своими мыслями, что ничего не слышала. А когда вошла в комнату с подносом, приклеилась к месту... Роман сидел без пиджака и галстука. Уже? Ворот рубашки расстегнут. Он курил, вытянув ноги. Смотрел телевизор.


      Какая я дура! Мишка бы никогда ... Да разве можно было их даже сравнивать?! Не то, что рядом ставить ... Рыжий любил. Какой может быть телевизор, когда любишь?! А я-то, я ... Хороша! Шлюха! Ну? Что? Попробовала, как оно? Без любви-то? Вот так люди сами себе и изменяют. А потом уже катятся, катятся ... Остановиться не могут ... И я туда же. Не Мишке ведь - себе изменяю. Себя наказываю, не его.


      Роман вскочил.


      - Долго ты. Я заждался.


      Взял у меня из рук поднос. Пристроил его на стол. Выключил телевизор. Затем - свет. Я с места не тронулась. Чувствовала себя безжизненной. Роман подошел. Обнял. Стал целовать. Я не уворачивалась.


      - Аля! Почему ты, как мертвая? - тихо спросил он.


      А я и есть мертвая. Почему, почему? Не нужен ты мне. Вот почему!


      - Ну же, девочка, расслабься, - сказал мне ласково, пытаясь расстегнуть пуговицы на платье.


      - Да пошел ты! - вдруг взорвалась я. Вырвалась из его рук.


      - Что? - растерялся Роман.


      - Уходи отсюда, Роман! Совсем уходи!


      - Аля!


      - Вот вам и Аля!


      Подошла к выключателю, зажгла свет. Ну и вид у него! Я захохотала. Он ошалело смотрел на меня.


      - Объясни, что произошло?


      - Ничего, - ответила отсмеявшись. - Ровным счетом ничего. Не люблю я вас, Роман Анатольевич. Вот и все. Брата я вашего люблю.


      Он прошелся по комнате. Вернулся к столу. Взял сигареты, нервно закурил. Сказал медленно и веско:


      - Ты его любишь, а он тебя - нет.


      - И он меня любит. Не врите.


      - Если бы любил, то здесь сейчас был бы он, а не я.


      - Он не может, - я издевательски улыбнулась. - У него контракт. Он в Африке. Достойно представляет Союз нерушимый...


      Роман непослушными пальцами застегивал воротник рубашки. Нацепил галстук. Взялся за пиджак.


      - Он в городе. Вернулся в июле.


      - Как?


      У меня схватило сердце. Боль стала острой - точно шилом прокололи.


      - Вот так, - мстительно усмехнулся Роман. Достал из верхнего кармана расческу, стал неторопливо причесываться. Был спокоен. Но я-то видела, как у него дрожали губы. Переживает. Ну и пусть. Мне наплевать. Мне теперь на все наплевать. Рыжий в городе! Целых два месяца. И ни звука. Как же это? Что же это он? Хоть бы где в толпе... издалека... И эта сволочь, Роман, до сего часа ни единым словом не обмолвился.


      - Ну, пусть, - сказала я с отчаянием и села на диван.


      - Что? - не понял Роман. Он все еще стоял у стола. Закуривал новую сигарету. Сердитый. Одним махом опрокинул в рот рюмку коньяку. Не закусил ничем, а сразу же налил себе еще. И снова залпом выпил. Поморщился. Опять ничем не закусил.


      - Пусть он меня не любит. Какое это имеет значение? - я устало смотрела на деверя. - Я-то его все равно люблю. И всегда только его любила.


      Мы молчали. До-олго. Почему же он не уходит? Не понимает разве, что он мне не нужен?


      - Уходите, Роман Анатольевич. И никогда больше не возвращайтесь.


      - Аля! Ты еще передумаешь. Не торопись, - он топтался теперь рядом со мной. До чего жалок. Я молча покачала головой. Неужели не ясно?


      - Ну, чем, чем он лучше меня? - внезапно закричал Роман. - Что в нем есть такое, чего нет во мне?


      Взрослый человек, а спрашивает об элементарных вещах. Вот чудак!


      - Он - настоящий мужик. А вы - всего лишь мужчина. Не умеете брать на себя ответственность... за себя и других. Да что вам объяснять? - я махнула рукой. - Все равно не поймете.


      Роман снял с вешалки плащ. Взял зонт. В дверях жестко сказал мне:


      - Не думай, Аля, что у нас все кончилось.


      Однако! Быстро же он в себя пришел.


      - Да не было у нас с вами ничего, - ощетинилась я.


      - Все равно. Я не отступлю. Я тебе еще весной ясно дал понять, что это не очередное похождение. Ты мне нужна. И ты со мной будешь. Ты сейчас успокойся, мы после поговорим.


      - Катись ты! - вконец рассвирепела я.


* * *


      Тетя Нина беспокоилась. Не зря, конечно. Но я с собой поделать ничего не могла. Не пила, не ела, не спала. Даже о сыне забыла. И ничего никому не рассказывала. Дважды тетка призывала Олега с Таней. Они прибегали, тормошили меня. Я делала вид, будто все отлично. Правда, обмануть при этом никого не могла. Полюбила после работы бродить по улицам. Просто так. Без всякой цели.


      Вечерний город был удивителен. Особенно, когда совсем темнело. Море огней. Я шла, никуда не торопясь. Засматривалась на чужие окна - разноцветные окна. Видела за ними людей, чужую жизнь. Мне думалось, что жизнь, которая текла там, счастливей моей, и я подсматривала, заглядывалась на нее. Несколько раз случайно оказывалась возле клиники. И однажды увидела его. Он садился в белую "Ниву". Наверное, своя ... Похудел. Стал поджарый, загорелый до черноты. Волосы совсем выцвели - ни намека на рыжинку. Мишка меня не заметил. Я была счастлива, что увидела его. Стояла и смотрела, как он выруливает с площадки перед клиникой на проспект. Счастья мне хватило на дорогу до дома. А там снова навалилась апатия. Вот бы кто-нибудь сказал ему, что у него есть сын. Ведь к сыну-то должен прийти? Хоть разок?


      К ноябрю истощение нервной системы стало таким, что одна простуда следовала у меня за другой. Таня звонила несколько раз. Приглашала на седьмое к ним.


      - Алька, мы так давно не собирались. Приезжай.


      - Таня! Я опять простудилась. Температура. Куда мне ехать? А тетю Нину с Ванечкой одних не пущу.


      - Ну, Аля!


      - Танюш, мне болеть нельзя. Больничный не полностью оплачивается. Лучше дома отсижусь.


      - Ну, как знаешь, - обижалась она.


      А через день звонила снова. Олег не встревал. Чувствовал: что-то неладное происходит. А что? - понять не мог. Осторожно присматривался к ситуации. Лучшего друга у меня никогда не было. Если не считать, конечно, Вальку Прохорова. Он неожиданно тоже оказался на высоте. Охранял меня от звонков Романа, как цепной пес. Я только раз ему и намекнула. Туманного намека оказалось вполне достаточно. С того момента меня для Романа никогда не было на месте. То я взяла отгул, то у нас совещание, то я на приеме у начальника, то просто... в туалете. Валька сам с ним разговаривал. Изощрялся, как мог. Иногда мне становилось нестерпимо любопытно, что Валька изобретет сегодня? Роман периодически пытался отловить меня на улице. Но мне везло. Всегда удавалось ускользнуть. Я опять изменила маршрут, по которому ездила домой. Теперь мой путь обязательно пролегал мимо клиники. Жаль, Мишку увидеть больше не удалось. "Ниву" его видела каждый раз. Его самого - нет. Он, вероятно, восстановился на работе. Может, мне придумать себе какую-нибудь поганую болезнь и лечь в клинику? К нему в палату? Пусть лечит. Я сама пугалась своих мыслей. И ничего ровным счетом не предпринимала. Сразу после седьмого - обещала сама себе.


* * *


      Седьмое ноября мы отмечали дома. Без выпивки. Тетя Нина сердилась.


      - Вот увидишь, Александра, теперь сахар исчезнет. Все самогон гнать начнут.


      Мы сидели за накрытым столом и смотрели по телевизору праздничный концерт. Ванечка вилкой пытался сделать огромному яблоку глаза и рот. Яблоко не поддавалось. Я отобрала у сына вилку.


      - И что? - поинтересовалась у тети Нины. - Какой он, самогон-то? Пить можно?


      - Да сивуха сивухой, - вздохнула тетка. - А на водку ... бабы в очереди говорили: талоны.


      - Ну, мы с тобой водку раз в год пьем. И то на кладбище. Подумаешь! Будем там не водку пить, а самогон. Нам и нужно-то по пятьдесят грамм.


      - Ох, Александра, - покачала головой тетя Нина.


      В дверь позвонили.


      - Вроде, Олег, - удивилась тетка. Она почти всех знакомых определяла по звонкам. И что интересно, с поразительной точностью. Ошибалась крайне редко.


      - Чего это он? Уже поздновато.


      Я пожала плечами. Мне-то откуда знать?


      - Пойди, Александра, открой.


      Смотри ты, действительно Олег. Всклокоченный. Глаза бешенные. Летел что ли всю дорогу?


      - Привет, Олежка!


      Он не поздоровался. Перевел дух и хрипло сказал:


      - Быстро собирайся. Он у нас. Вернулся.


      Я даже не стала делать вид, будто не понимаю, о чем речь.


      - Он давно вернулся. Еще летом.


      - Не понял... - Олег переступил порог.


      - А чего тут не понимать?


      Я села на калошницу и стала рассматривать молнию на его куртке.


      - Откуда ты знаешь? - он присел рядом со мной на корточки. Заглянул в глаза. Вышла тетя Нина. Он кивнул ей.


      - Не все ли равно?


      - Совсем сбрендила?! - Олег тряхнул меня за плечо. - Ты думаешь бороться или нет?


      - Зачем? - безразлично спросила я.


      - Да ведь он любит тебя! - Олег уже тряс меня, как грушу. - От вашей с Ванькой фотографии сейчас полчаса не отходил. Боюсь, сопрет, пока меня нет.


      - Это какая же фотография? - встряла тетя Нина.


      - С Шурочкиного дня рождения, - пояснил он, не оборачиваясь. - Слышишь, Аля? Он только о тебе и спросил, когда пришел. Больше ничего не спрашивал. Мы пока ничего и не сказали ему. Ни о тебе, ни о Ваньке.


      - А ну, вставай! - вдруг гаркнула на меня тетя Нина.


      Я опешила. И встала ...


      - Ты чего? - пролепетала ей, не на шутку испугавшись. Тетя Нина сама на себя не походила.


      - Собирайся и иди, куда сказано!


      - Не пойду! - я упрямо сжала губы. - Я простужена. У меня температура. Если ему будет нужно, он сам придет. А я не пойду.


      Тетка размахнулась. И как даст мне. Крепкой натруженной ладонью. Изо всей силы. По щеке.


      - Ты что? - ойкнула я, схватившись за щеку.


      - Ваньку без отца оставила, дрянь! - загремела тетка. - Собирайся и иди. И без мужа не возвращайся!


      - Зачем вы так, теть Нин? - вполголоса растеряно спросил Олег.


      - А как с ней еще прикажешь разговаривать? - огрызнулась тетка. - И жить без него не может, и мириться не желает. Ее ведь и трактором не сдвинешь. У-у ... Ослица упрямая!


      Она снова замахнулась. Я быстро спряталась за Олега, и, заикаясь, сказала:


      - Хорошо, хорошо. Я уже иду. Ты только не волнуйся.


      Ванечка выскочил в прихожую. Разобраться в происходящем не мог. Смотрел на нас широко раскрытыми глазенками. Того и гляди, заплачет.


      - Иди, иди, Ванечка! - подтолкнула его в комнату тетя Нина. - Иди, голубчик. Мама скоро придет.


      Я спешно натягивала сапоги, пальто, все еще прячась у Олега за спиной. По теткиному лицу поняла, дальнейшее ее поведение непредсказуемо. Продолжая прикрываться Олегом, выскочила на лестницу.


      - Ну и ну! - только и сказал Олег, беря меня на улице под руку.


      Уже на автобусной остановке сказал:


      - Щека болит? Снег приложи.


      Я кивнула. Щека горела, как от ожога. Но комментировать случившееся не хотелось. Думала о другом. О Рыжем думала.


* * *


      Олег включил в прихожей свет. Взглянул на вешалку.


      - Он еще здесь. Ты раздевайся. Не торопись. Я обстановку прощупаю.


      Скинул куртку и, не снимая ботинок, прошел в комнату. Оттуда доносился неясный гул, звон посуды, смех. Я расстегнула пальто. На какое-то мгновение все вдруг поплыло перед глазами. Я боюсь? Ерунда. Я ничего не боюсь. Стянула шарф и сняла шапку. Вдруг совсем рядом знакомый голос бухающими басами произнес:


      - Нет. Я уж поеду. Мать ждет.


      Я обмерла, привалившись спиной к стене. В прихожую вышел Мишка.


      Мамочка моя! Четыре года ... Четыре года ... я не видела его. Целую вечность. Четыре года мечтала встретиться ... Взглянуть в глаза ... Сказать ... Вот сказать-то ничего и не получилось. Только всхлип какой-то в груди вместо слов.


      Он насмешливо смотрел на меня. Взгляд жесткий, чужой.


      - А-а ... Это ты ... - протянул. - Ну, привет, любимая.


      Чужой. Совсем чужой. Глаза - ледяные. Смешинок и в помине нет. И вовсе он не такой огромный, каким помнился. Или усох? На африканском солнышке?


      - Зачем пришла? - неприязненно спросил он. Прищурившись, оглядел меня с ног до головы. Задержался взглядом на моем левом виске.


      - На тебя посмотреть, - медленно ответила я, рассматривая его. Он спокойно ждал, пока я насмотрюсь. Прибарахлился. Выглядел пижоном в заграничных шмотках, но еще более чужим.


      - Ну, посмотрела? - Рыжий был настроен враждебно.


      - Посмотрела. Теперь поговорить хочу... - мне пришлось выдавливать из себя слова. Сами они никак не шли.


      - Хм... Ну, давай!


      Сказать ему? А что? Что четыре года меня без него просто не было? Что подушка моя не просыхает? Что в страшных снах он мне снится без передышки? Что мерещится мне за каждым углом? Как об этом скажешь? А он еще и слушать не захочет. Зря я сюда прибежала ...


      - Пойдем на лестницу, - сухо предложил Мишка. - Там тебя кроме меня никто слушать не будет. Здесь любопытных слишком много.


      Мы вышли на лестницу. Он тут же привалился спиной к стене. Скрестил руки на груди.


      - Я слушаю.


      Точно врач на приеме. Это он нарочно. Как же! Специально так поступает - меня унизить. А для меня все годы без него были сплошным унижением. И сильней унизить меня уже нельзя.


      - Пойдем домой, Рыжий! - тихо попросила я и заглянула ему в лицо.


      - Куда? - опешил он.


      - Домой, - потерянно повторила я. - Нас там сын ждет.


      - Хм ... сын, - усмехнулся он. - Чей?


      - Наш, - я отвернулась, чтобы Мишка не мог увидеть слезы в моих глазах.


      - Когда это мы с тобой успели? - он откровенно издевался. - Наверное, когда я в Африке был?


      - Я уже беременной была, когда ты ушел. Только сказать тебе не успела.


      - Давай, давай, ври больше ...


      Рыжий достал из кармана роскошного пиджака импортные сигареты, зажигалку. Закурил сам и предложил мне. Джентльмен!


      - Я не вру, - взяла у него сигарету и механически смяла ее. - Не веришь? Спроси у Олега. У сына даже веснушки, как у тебя. Пойдем домой, а?


      - Ты кое-что сказала в свое время моей матери. Забыла? Ну, так я тебе напомню. "Передайте ему, что меня для него нет, и не будет в ближайшие пять лет", - процитировал он, сильно затягиваясь.


      - И что? - не поняла я.


      - А то, что пять лет еще не прошли. Годик всего остался. Потерпи чуть-чуть. Через год встретимся и поговорим.


      - Понятно, - я смахнула рукой слезы. И зачем я у него в ногах ползаю? Доставила ему удовольствие и хватит. Стала спускаться по лестнице вниз. По дороге обернулась и крикнула ему:


      - Тогда вообще не приходи! Совсем. Без тебя с сыном обойдемся! Слышишь?


      Вышла из подъезда и пошла, куда ноги понесли. Пальто нараспашку, шапка и шарф в руке. Шел густой снег. Мелкий. Колючий. И ветер дул. А мне почему-то не было холодно.


      - Эй, Василек!


      Я обернулась с тайной надеждой готовая броситься к нему. Он стоял у подъезда. Без верхней одежды. Ведь простудится так после своей Африки!


      - Троллейбусная остановка в другой стороне, - крикнул он и махнул рукой, указывая направление.


      Не все ли равно, где остановка? Ему-то какое дело? Он теперь совсем чужой мне человек. Я отвернулась и быстро пошла прочь.


      - Как сына-то назвала? - послышалось вдогонку.


      Я не выдержала, разревелась. Не разбирая дороги, помчалась вперед.


* * *


      Часа два я бродила по улицам, не помня себя. Домой вернуться в голову не приходило. Было же мне сказано - без мужа не возвращаться. Ведь тетка не поверит, что я не фокусничала. Ей не докажешь, что я изменила самой себе и звала его домой. Уж лучше бы я ему изменила, чем себе ...


      Было жарко. Все вокруг казалось серым: тротуары, дома, машины, люди, небо. Прохожие кутались. Поднимали повыше воротники. А мне, не смотря на расстегнутое пальто, было жарко. И я расстегнула еще несколько пуговиц у ворота платья.


      Что же делать? Как теперь смотреть в глаза тете Нине и Ванечке. Мысли мои путались, сбивались. Все плыло перед глазами, казалось странным, незнакомым... Я шла и шла куда-то. Потом набрела на скамейку в незнакомом сквере. Или на бульваре? Я уже не соображала. Уже не видела разницы между бульваром и сквером. Ноги не держали, подгибались. Присела на холодную скамью. Шапку и шарф положила рядом. Огромные черные деревья толпились вокруг меня. О чем-то переговаривались между собой. Снег хлестко бинтовал их стволы. Глаза у меня стали закрываться, и все медленно плыло. Все вокруг уплывало, уплывало... Хотелось пить. Кое-как негнущимися пальцами сгребла со скамейки немного снежной крупы и сунула в рот. Снег был теплым, как чай, который я любила, а мне хотелось холодненького... Умыться бы студеной водой, из деревенского колодца... Где-то близко, совсем рядом скрипнули тормоза. Катаются же эти деревья в такую погоду. Я закрыла глаза. Сунула в рот еще немного снега. Теперь он мне показался горьким.


      Знакомый голос сказал над ухом:


      - Совсем сдурела! Ну-ка, поднимайся!


      Я попыталась открыть глаза. Тонны снега лежали на веках. Все не получалось разлепить их. Наконец попытка удалась. С трудом и не сразу. Лицо мужчины, который что-то беззвучно, как рыба в аквариуме, говорил мне, расплывалось.


      Роман? Откуда он здесь? Здесь должны быть одни черные деревья и снег. Это их царство. Не надо... Не надо меня трогать. Или это не Роман? Все равно... Мне здесь так хорошо...


      - Не надо... Не могу... - прохрипела я. Глаза сами закрылись. Штормило. Зачем ветер так сильно дует? Вдруг сметет, унесет далеко-далеко?.. Кто-то держал меня подмышки. Для чего держать? Все равно ноги разъезжаются. И, вообще, оставьте вы все меня в покое... Разве не видите? Я умереть хочу... Меня стошнило. Чья-то холодная рука легла на мой лоб. Ох, как хорошо-то. Потом меня подняли, перекинули через плечо и понесли непонятно куда. А деревья-то... Они же остались? Почему мы их с собой не берем? Не надо меня нести... Не надо! Сейчас опять вырвет...


      Сон был необыкновенным. Или это бред? Наверное, бред. Сны у меня в последние годы кошмарные. А тут... Мне чудилось, будто я лежу дома. На своей кушетке. Под одеялом. И плыву на кушетке куда-то. Прямо по воздуху. А немного в стороне и снизу стоит Рыжий. Я плохо вижу его. Он расплывается. Но я точно знаю, что это он. Держит Ванечку на руках. Ванечка обнимает его ручонками и звонко спрашивает:


      - Папа! Ты совсем к нам плиехал? Или еще не совсем?


      - Совсем! - смеется Мишка и крепко обнимает сына. А я плыву, плыву над ними по воздуху. Хочу крикнуть Ванечке: "Не верь ему. Это неправда. Он врет. Он от нас отказался. Он врет". И не могу. Нет голоса. А Ванечка счастливо заливается. Возле кушетки вдруг появляется тетя Нина. Она растет, растет... Становится огромной, как готовый взлететь аэростат. Я пугаюсь. Мне некуда будет плыть по воздуху на своей кушетке, если она не прекратит расти. Но она пухнет все больше и, наконец, голосом Олега говорит... Говорит так громко, что у меня звенит в ушах:


      - Да сделай же что-нибудь, черт возьми. Ведь она же умрет!


      Кто-то умирает? - пугаюсь я. Где тетя Нина? Я ее больше не вижу. Она умрет оттого, что стала огромной, как дом? Рыжий, которого я тоже почему-то больше не вижу, отвечает тоскливо:


      - Я сделал все, что мог. Теперь только ждать.


      - Чего ждать? Она умирает, разве не видишь?


      - Да пошел ты! - свирепо огрызается Рыжий. - Сказал: надо ждать.


      Чего ждать? Чего? Я так давно жду... Все жду, когда же моей кушетке разрешат плыть дальше. А они не разрешают. Рыжий не разрешает. Держит зачем-то кушетку. Ведь я могу не успеть... Туда... В тот замечательный светлый коридор, откуда просто веет великой любовью и покоем... Могу не успеть. Надвигается ночь. Вот... Вот она - эта непереносимая чернота... Вокруг меня... Она страшная. Она на меня давит. Я ничего не вижу!


      - Дайте мне уйти отсюда! - кричу я в испуге.


      - Куда, Аленький? - тревожно спрашивает меня Рыжий.


      Где он? Тут темно. Холодно. Я его не вижу. Шарю вокруг руками.


      - Миша! Миша!


      - Я здесь... здесь... - шепчет он нежно и берет меня за руку.


      Ничего не вижу. Где же он?


      - Миша! Не уходи! Пожалуйста! Ну, не уходи! - я плачу.


      - Вот глупая, - невесело смеется он. - Куда я от тебя уйду? А, любимая?


      Почему я не вижу, как он смеется? Не вижу его замечательных чертиков в глазах? Кругом темно. Куда же он делся?


      - Миша-а-а-а-а ... - снова кричу я.


      Что-то мокрое и холодное касается моего лба.


* * *


      Солнце било прямо в лицо. Я зажмурилась. Трудно привыкать к свету. Настолько от него отвыкла. Вещи приобрели какие-то слишком резкие очертания. А у меня совсем еще недавно все плыло перед глазами, то исчезая, то появляясь вновь. Теперь уже ничто никуда не исчезает. Все на своих местах, все неподвижно. И этот свет... Глазам больно!


      - Мама... - послышалось рядом.


      Я осторожно приподняла ресницы. В полосе яркого солнечного света стоял Ванечка. Руки по-взрослому держал в карманах шортиков. Его рыжеватые кудряшки сверкали на солнце разноцветными брызгами. Где-то я такое уже видела. Но где? Когда? Вот досада, нее могу вспомнить.


      - Ваня, - позвала его. И сама себя с трудом услыхала.


      - Мамочка, молчи, не то кашлять будешь, - командирским шепотом сказал Ванечка, смешно вытаращив глазенки. - С тобой нельзя говолить. Папа лугается!


      - Кто?


      - Папа, - торжественно пояснил Ванечка и добавил, засияв радостной улыбкой. - К нам папа плиехал!


      Фу-у... Это все еще бред. Конечно, я брежу... Вот и голова кружится. И дышать тяжело. Интересно, какой такой папа мог приехать к Ванечке? Бред, да и только...


      - Какой еще папа, Ванечка? Что ты, милый?


      - Обыкновенный папа, золотко. Как у всех. И хватит сюсюкать с парнем! Ванечка! Растишь мне из мужика бабу!


      Я с трудом повернула голову на этот голос. На стуле у стены сидел Мишка. Уставший. Лохматый и небритый. Расслабленный, как отдыхающая кошка.


      Ну вот! Небритый Мишка! Разве это не бред?


      - С Ванечкой сколько не сюсюкай, все равно бандитом растет, - пояснила я недовольно. Пусть Мишка не заблуждается на счет сына. Потом опять взглянула на Рыжего и иронично спросила:


      - Кстати... Это ты что ли папа?


      - А кто еще, хотелось бы мне знать?! - воинственно спросил он. В глазах его плясали омерзительные чертики.


      - Ванечка, - тихо попросила я, - посиди немного на кухне, милый. Мне с Ры ... с твоим папой поговорить нужно.


      Ванечка с места не сдвинулся. Стоял, теребил кармашек на шортиках. Вопросительно глядел на отца.


      - Иди, Ванька, иди, - снисходительно разрешил тот.


      Ванечка развернулся и колобком укатил на кухню. Ну вот, он меня уже и не слушает. Я для него больше не авторитет. Черт знает, что такое! И этот Рыжий... Я закрыла глаза. Устала. Но память вдруг сыграла со мной злую шутку. Вспомнилось, как мы стояли в прихожей у Олега, а потом - на лестнице. Вспомнились Мишкины слова: "Чей сын?.. Когда это мы с тобой успели?.." А теперь ему, значит, сын понадобился? Признал отпрыска? Обида заполыхала в душе... Бабу ему, видите ли, из мужика растят!.. Обида и гордость...


      - С чего ты взял, что это твой сын? - спросила, стараясь придать голосу безразличие.


      - Мне его мать три дня назад сама об этом сказала.


      - Его мать была не в своем уме. Она тебе наврала.


      Мне страшно было смотреть на Рыжего. Страшно увидеть, как его взгляд становится ледяным. Что я несу? Ведь ему, наверное, все давно доложили... Потому я не открывала глаза. Слышала, как он поднялся со стула. Подошел совсем близко и присел ко мне на кушетку. Тяжелый какой. Кушетка под ним, как человек, вздохнула. Взял меня рукой за подбородок.


      - Ну-ка! Открывай глаза, симулянтка. Хватит притворяться умирающей.


      Я подчинилась. По старой привычке? Может быть. А, скорее всего, из желания еще раз посмотреть на него. Ведь хорош же, мерзавец! Даже такой помятый.


      Он смотрел на меня с нежной жалостью, затаив где-то в глубине глаз улыбку. И опять у меня возникло ощущение, что где-то я это уже видела ...


      - Ты же не умеешь мне врать, - ласково усмехнулся он. - Ты никогда мне не врала.


      Это, конечно, так. Почему-то именно ему, ему одному я никогда не врала - всегда говорила правду.


      - Я устала.


      - Угу, - кивнул он. - Сейчас отдохнешь.


      Встал и ушел на кухню. Его и не было всего несколько минут, а я запаниковала. Вдруг он совсем ушел? Больше не вернется?


      Он вернулся. Держал в руках странный пластмассовый шприц. Таких мне видеть еще не приходилось.


      - Ой, только не в вену!


      Он хохотнул.


      - Как была трусихой, так и осталась.


      Много он понимает! Я рожала вон как и то - ничего не боялась. Я вообще ничего не боюсь.


      - Куда руку спрятала? - насмешливо спросил он и бесцеремонно залез своей лапищей ко мне под одеяло. Пришлось подчиниться. Вытащить левую руку из-под спины.


      - Да не трясись ты так, - откровенно смеялся Мишка, ловко попадая иглой в вену. Как у него это просто получилось! Ничего не поделаешь, профессионал.


      Он поднял голову от моего локтя. Заглянул в глаза. Сказал серьезно:


      - Теперь спи, любимая. Постарайся больше не умирать.


      - Послушай ...


      - После поговорим.


      Спорить с ним было бесполезно. Это я еще помнила. Вздохнула. Закрыла глаза. Если "после поговорим", значит, еще увидимся. Сон накрыл меня мягкими лапами.


* * *


      Ванечкина кровать была отодвинута подальше от моей кушетки. Кто ее отодвинул? Зачем? Ванечка спал, подсунув одну руку под пухлую щеку. Большой палец другой руки засунул себе в рот. Одеяло сбилось. Сквозь прутья решетки выглядывала розовая пятка. Вот всегда он так спит. Обязательно ноги из-под одеяла выбрасывает. Жарко ему, что ли?


      Я вздохнула. Голова еще кружилась. Но дышать стало легче. Опять в комнате темно. До вечера проспала? Вот молодец-то. Миша, наверное, уже ушел ...


      Ох, нет. Вон сидит. Не ушел!


      За столом, освещенные оранжевым светом странного светильника, тетя Нина и Мишка пили чай. Перед Мишкой стоял его любимый бокал.


      Откуда у нас такой светильник? Никогда не было. Мишка приволок? Зачем? А, вообще, здорово... Уютно. В углу, возле телевизора, куча самых разнообразных картонных коробок - одна на другой. Коробки явно иностранного происхождения, изрисованные непонятными надписями на английском языке. Тоже Мишка приволок? Хм... после разберемся.


      Я опять взглянула на Рыжего. Как хорошо, что он здесь. И тетя Нина как рада. Вон, улыбается ему... Мне захотелось посидеть за столом вместе с ними, в этом мирном круге оранжевого света... Но так непривычно видеть Мишку здесь. Комната кажется совсем маленькой. Может быть, он и усох, а все равно огромный. И незнакомая мне красивая серая рубашка совсем не скрадывает этой его огромности.


      Я пошевелилась. Они прервали тихий, не слышный мне разговор и разом повернулись.


      - Как ты? - спросил Мишка.


      - Ничего, - шепнула я. Сказать громче от чего-то боялась.


      - Чаю хочешь? С малиной?


      - С малиной не хочу. Просто чаю ...


      Тетя Нина и Мишка переглянулись. Тетка понимающе улыбнулась. Взяла со стола чайник и вышла на кухню. Зная ее, можно не сомневаться - свой чай я получу очень нескоро.


      Мишка пересел ко мне на кушетку. Пощупал мой лоб. Скула у него от уха и до подбородка была испачкана чем-то темным. Я еще утром заметила, да спросить постеснялась.


      - Что у тебя на щеке?


      - Где? - удивился он, но, поймав мой взгляд, ухмыльнулся:


      - Ах, это ...


      Дотронулся до грязи пальцами.


      - Гематомка, - весело пояснил он. - Очень симпатичная. Как ни прискорбно, но уже проходит.


      Гематомка. Синяк, что ли? Вот ведь человек! Ни слова попросту ... Скоро совсем на латынь медицинскую перейдет. Как я его тогда понимать буду? Латынь мне учить придется? Кстати, ничего себе синячок. Обширненький.


      - Где ты приложился?


      - Это мне Олег объяснял, что я подлец. Когда я позволил тебе уйти. Встретил меня на лестнице и все популярно объяснил. Очень доходчиво получилось.


      - Зачем? - мне стало холодно. Я попыталась натянуть одеяло до носа. А еще лучше - до бровей. Не сам вернулся. Его заставили.


      - Мы же с тобой все решили. Я сама тогда ушла.


      - Ну да, - он поправил мне подушку. Легко, привычно. Немного приподнял меня, подоткнул одеяло. Смотрел серьезно. Дотронулся пальцами до седой прядки на моем левом виске.


      - Я притворялся, а ты, глупая, поверила. Я не знал, что и подумать, когда тебя увидел. А ты еще меня и домой позвала. Своим ушам не верил, тебе тоже... И почему ты к остановке не пошла? Мы потом с Олегом полтора часа колесили по окрестностям. Сюда сначала приехали. Потом назад вернулись. Все закоулки обшарили.


      Значит, это все-таки он меня на скамейке нашел. Так хотелось в это верить... так хотелось... Но боялась, просто померещилось... Значит, все-таки он!


      - Слушай, Миш, а с чем я свалилась?


      Он посмотрел на меня. Внимательно посмотрел. Лицо его стало скучным. Пожал плечами. Мне стало смешно. Это он врать приготовился. Всегда так. Я укоризненно покачала головой. Он смутился.


      - Так, пустяки. Всего-навсего двухстороннее крупозное воспаление легких.


      Воспаление легких? Он, наверное, все это время здесь обретается? Где же он спал? И спал ли? Вон рубашка мятая. Хорошо, догадался рукава закатать. А уставший какой! Тяжело ему со мной пришлось. Отдых ему нужен и немедленно.


      - Ты когда уйдешь, Миша?


      - Куда уйду? - оторопел он.


      - Ну... - замялась. - Я уже поправляюсь... Ты, наверное, уйдешь?


      - Еще чего! - возмутился он. Вскочил. Сунул руки в карманы серых, спортивного покроя брюк. Заходил по комнате - ей-богу, тигр в клетке, ни дать, ни взять. Пнул ногой стул, остановился в центре комнаты. Под люстрой. Как всегда... Обернулся ко мне. Сердитый. Взъерошенный.


      - Ты меня домой звала? - спросил жестко.


      - Звала, - ответила я тихо и виновато.


      - Насовсем звала? Или как?


      - Насовсем...


      - Я, конечно, гад, сволочь... Я виноват... Но раз звала насовсем, значит, простила?.. Ну, вот. Я пришел. Куда мне теперь прикажешь идти?


      Я молчала. Глядела на него во все глаза. Вернулся! Насовсем вернулся! Значит, еще любит? Или из-за Ванечки? Если из-за сына, то не надо...


      - Если ты из-за сына решил остаться, - неуверенно начала я, - то приносить такую жертву не надо. Я три года без тебя с ним справлялась, с Ванечкой... Ты не знаешь...


      Он перебил меня. Громко и раздраженно.


      - Что за чушь ты несешь? Ванечка... Прекрати Ваньку так называть. Он мужик. А про тебя я уже все знаю. И с Олегом говорил. И с Татьяной. С тетей Ниной до сих пор все еще говорю... Даже Ромкины сказки слышал.


      Вот тут я испугалась. Зарылась поглубже в одеяло. Дышать стала тихо-тихо. Романа он мне не простит. Такое он не сможет простить. А если Роман еще и небылиц наплел...


      - Что спряталась? - фыркнул Мишка. - Как про Ромку услыхала, так и спряталась? Чего ты боишься?


      Подошел. Плюхнулся на кушетку. Кушетка всхлипнула. Сгреб меня в охапку вместе с одеялом. Прижал к себе.


      - Какая ты глупая, Алька.


      - Но ты ведь хотел со мной разводиться? А теперь и подавно... - пробормотала я в одеяло, успокаиваясь. Любит, любит, любит...


      - Разводиться? С тобой? - он уставился на меня, ничего не понимая. - Кто тебе это наплел? Никогда бы в жизни тебе развода не дал!


      Прижал к себе еще крепче. Я тихонько высвободила одну руку и обняла его за шею. Он тщательно завернул меня в одеяло и поместил к себе на колени. Держал, как младенца. Целовал в глаза, в нос.


      - Подумаешь, Ромка... - бурчал между поцелуями. - И его хорошо знаю, и тебя. Небось, кокетничала с ним, кокетничала... А потом по носу щелкнула?


      - Ага, - я тихо рассмеялась. Как это он про нас с Романом так точно вычислил?


      У Мишки было такое выражение лица! И эти его веснушки... вот окаянные... Я вытащила из одеяла и вторую руку. Дотронулась до них... Господи, до чего же я его люблю! Я ему так и сказала...


      - Ты думаешь, я тебя не люблю? Я тебя, Алька, еще больше люблю!


      - За что, Рыжий? За что?


      Он перестал меня целовать. Серьезно посмотрел и тихо промолвил:


      - А кто его знает, за что? Вот ты знаешь, за что меня любишь? Ну и я не знаю... Разве любят за что-то? Любят просто так. Любовь, она или есть, или ее нет. Я вот в Африку от тебя сбежал, а ты меня и там достала. Помню, я только из армии вернулся. Недели три прошло, не больше... Мы с тобой из-за Светки поссорились. Ты за поленницу ушла - плакать. Я тихонько с другой стороны зашел и смотрю. Сидишь ты на чурбаке и плачешь. Спокойно так сидишь. Подбородок руками подперла, а по щекам слезы льются... У меня тогда душа вся сжалась. Такая ты любимая, такая родная... Я в загранке каждый день это вспоминал. Женщин много разных встречал. Такой, как ты... такой вот родной, моей - нет. Не было больше такой. Мне теперь всю жизнь перед тобой свои грехи замаливать. И я о тебе только всегда и думал, Василек ты мой бестолковый...


      Я поерзала у него на коленях, прижимаясь теснее. Прислонилась виском к его плечу. Любит. Любит, конечно. А что мне еще надо? Ничего мне больше не надо. Что-то у меня глаза защипало. Будет сегодня чай или нет? Куда тетка-то запропастилась?


      Мишка угадал мои мысли. Громко сказал в сторону кухни:


      - Теть Нин! Ты там еще часик посиди. Чай настояться должен.


      В ответ донесся довольный смешок. Тетя Нина всегда любила Мишку и во всем шла ему навстречу. Мишка уложил меня на подушки. Расправил одеяло. И начал расстегивать свою рубашку. Сказал тоном, не терпящим возражений:


      - С сегодняшнего дня я сплю не на стуле, а на своем законном месте. Ну-ка, подвинься. Развалилась, понимаешь!


      - Еще чего! - передразнила я и хихикнула, счастливая тем, что он рядом. - Больным людям нужен покой.


      - Что-что, а покой я тебе гарантирую, - нахально пообещал он, залезая ко мне под одеяло. - Ни одного мужика рядом с тобой не будет. Кроме мужа, разумеется.


      Странное представление о покое у Рыжего. Он как раз самый беспокойный из всех известных мне людей.


      - Отдохнешь от приключений, - продолжал развивать свою идею Мишка. - А увижу на горизонте Ромку - вообще прибью.


      Хорошо, что про Олега не вспомнил. Или у него вместо Олега теперь Роман, как повод для скандалов?


      - Скажи мне еще раз, что любишь, - шепнул Мишка, методично превращая мою ночнушку в кучу тряпок для вытирания пыли.


      Ох, Рыжий! - только и смогла сказать я.


      ЭПИЛОГ

      Мы сидели с Олегом на лавочке в парке. Смотрели, как Мишка с Ванечкой и Таня с дочкой кормили уток.


      Утки были тощие. Жадные. Наверное, оттого, что страшно голодные. Они скользили оранжевыми лапами по льду пруда и оглушительно гагакали. Стучали клювами. Особенно нахальными казались селезни.


      Ванечка заливисто хохотал. Отталкивал от уток Шурочку. Шурочка визжала. Татьяна сосредоточенно крошила уткам хлеб. А Рыжий швырялся снегом во всех подряд.


      - Пойдем к ребятам, - предложил Олег.


      - Нет, - вздохнула я. - Мишка мне сказал здесь сидеть. Ты иди, если хочешь.


      Снег искрился на ярком солнце. Под деревьями лежали серые, сиреневые, голубые и синие тени. Было так хорошо сидеть на лавочке, вдыхать вкусный, морозный воздух... Смотреть на Мишку с Ванечкой.


      - Ты же замерзнешь!


      - Мне ходить не очень рекомендуется, - не задумываясь, отозвалась я. - А потом, не забывай, что я на подушке сижу. И в десяти штанах.


      - Почему? - он встревожился. - Почему ходить не рекомендуется?


      В этот момент Рыжий обернулся к нам. Проверить, не соскочила ли я с лавочки? А может, не обнимает ли меня за плечи Олег? Я напрасно радовалась тогда, что Олега Мишка заменил Романом. Как же! Рыжий не изменял себе. Мне изменял, а себе - никогда! Теперь он попрекал меня уже двумя мужиками сразу: Романом, который имел нахальство изредка у нас появляться, плести байки о социализме с человеческим лицом и смотреть на меня тоскливыми глазами, и, как всегда, Олегом. Хорошо, что о Вальке Прохорове Мишка не знал ни сном, ни духом. Мои сослуживцы его никогда не интересовали.


      Рыжий убедился, что Олег меня не обнимает, что я сижу, как приклеенная, что пока не замерзла. Помахал рукой. Я помахала ему в ответ. Он сгреб руками пригоршню снега. Слепил снежок и бросил в нас. Долетит? Не долетит?


      - Ты не ответила.


      Не долетел. Упал шагов за пять от нас, подняв в воздух снежную пыль.


      - Угроза выкидыша, - беззаботно пояснила я, провожая взглядом еще один снежок. Не долетел. Попал в дерево.


      - Ты что? Беременная? - изумился Олег.


      Я обернулась к нему. Вот чудак! Что здесь удивительного? После всех моих злоключений... Кроме того, у меня в мужьях Рыжий. А Рыжий теперь хочет целую кучу детей.


      - На третьем месяце, - засмеялась я. Поболтала ногой. Поддела носком сапога снег. Ну, до чего ж искрится!


      - Ты с ума сошла, Алька! - потряс головой Олег. - Опять пеленки, стирка, уборка. Тебе тогда четверых придется обслуживать, не считая себя. А как же ты сама? У этого Рыжего совести нет... Засадить тебя дома с детьми!


      Знал бы Олег, какие планы на счет детей у этого Рыжего!


      - Смешной ты! - я задумчиво посмотрела на него. Ничего-то Олег не понимает. Рыжий сейчас, как домохозяйка. Натосковался по семье.


      - Для чего ты живешь, Олег? Что для тебя в жизни главное? Что, вообще, для человека главное?


      Он пожал плечами.


      - У каждого свое... Кому работа, кому - семья, кому - деньги...


      - Не-а... Главное для человека... для любого человека - это любовь. К мужу, жене, детям, родителям. К близким своим. К земле. К деревьям вот. Смотри, какие они красивые... Только люди по-разному эту любовь ищут. А если ее нет, то чем-то посторонним душу свою заполняют. Тоже по-разному. Одни - работой. Другие деньгами. Или шмотками - без разницы. Татьяна вот свою душу театрами заполняет. Ты - друзьями. А мне этого ничего не нужно. У меня любовь есть. Даже в избытке... Беречь ее только и все... Я сейчас и берегу ее... Как могу, конечно. Мне намучиться надо было, как следует, без Мишки, чтобы это понять. Хорошо, поняла все же... Ты сам подумай, я женщина! Чего мне еще надо?


      Олег хлопал глазами и растеряно смотрел на меня. Переваривал мой монолог. Не привык к такому словоизвержению с моей стороны.


      - Алька! - крикнул Мишка, направляясь к нам и отряхивая с себя снег. - Собирайся! Домой пора.


      Я вздохнула. Втихаря, чтобы никто не видел, сунула в рот немного снега. Фу-у... Холодный, аж зубы ломит! Здорово как! Поднялась, радостно оглядывая мужа. Взяла с лавочки подушку.


      - Ванька! - крикнул Мишка через плечо, продолжая ослепительно мне улыбаться. - Санки не забудь!


      Я осторожно шагнула к Рыжему. Потом оглянулась на Олега. Он сидел потерянный. Смотрел на меня жалкими глазами.


      - И что ты за человек, Алька?


      - Человек! - мне стало весело. - Все очень просто, Олег. Я - женщина!

      КОНЕЦ

      P.S. Продолжения не будет. Никакого. Это все!

      Москва. Ноябрь 1993 - Февраль 1994.




home | my bookshelf | | Привет, любимая |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 1
Средний рейтинг 3.0 из 5



Оцените эту книгу