Book: Пленник Зенды. Месть Руперта (сборник)



Пленник Зенды. Месть Руперта (сборник)

Энтони Хоуп

Пленник Зенды. Месть Руперта

(Сборник)

Купить книгу "Пленник Зенды. Месть Руперта (сборник)" Хоуп Энтони

© ООО ТД «Издательство Мир книги», оформление, 2010

© ООО «РИЦ Литература», 2010

Пленник Зенды

Глава I

Несколько слов о Рассендиллах и Эльфбергах

– Все спрашиваю себя, когда же наконец вы займетесь хоть чем-нибудь, Рудольф? – поинтересовалась жена моего брата.

– Дорогая Роза, – отвечал я, кладя на стол ложку, – зачем мне нужно непременно чем-то заниматься? Мое положение и так приятно. Моих доходов почти хватает на мои запросы (хотя, как известно, ничьих доходов никогда не хватает). Я пользуюсь определенным общественным положением, ведь я брат лорда Берлсдона и деверь милейшей особы, его жены. Этого вполне достаточно!

– Но вам двадцать девять лет, – заметила она, – а вы еще ничем не занимались. Только…

– Шатался по свету. Вы это хотите сказать? Да. В нашей семье можно ничем не заниматься.

Последнее мое замечание было неприятно Розе, поскольку всякий знает (а поэтому можно сказать об этом), что хотя она и хорошенькая и воспитанная женщина, но ее фамилия стоит далеко, чтобы равняться в знатности с фамилией Рассендиллов. Кроме своих достоинств она обладала большим состоянием, и мой брат Роберт имел достаточно мудрости, чтобы не придавать значения ее предкам. Что же касается предков, то следующее замечание Розы не лишено истины.

– Знатные фамилии зачастую хуже прочих! – вздохнула она.

Я пригладил свои волосы, понимая, на что она намекала.

– Я так рада, что у Роберта волосы черные! – вскричала она.

В эту минуту вошел Роберт (он встает в семь часов и работает до завтрака). Он взглянул на свою жену, щеки которой зарделись, и ласково потрепал их.

– Что случилось, дорогая? – спросил он.

– Она недовольна моим бездельем и моими рыжими волосами! – вставил я обиженным тоном.

– Конечно, он не виноват в цвете своих волос! – снизошла Роза.

– Они иногда являют себя через несколько поколений, – кивнул мой брат. – Также и нос. А у Рудольфа и то и другое сразу!..

– Я бы хотела, чтоб они не проявлялись! – продолжала Роза, все еще горячась.

– А мне они скорее нравятся, – заметил я и поклонился портрету графини Амалии.

– Я бы желала, чтобы вынесли эту картину, Роберт! – раздраженно сказала моя невестка мужу.

– Милая Роза! – воскликнул он.

– О Небо! – прибавил я.

– Тогда обо всем этом скорей бы забыли! – продолжала она.

– Едва ли! – глядя на меня, сказал Роберт и покачал головой.

– Но зачем же забывать об этом? – спросил я.

– Рудольф! – вскричала невестка, очень мило краснея.

Я рассмеялся и принялся снова есть яйцо. По крайней мере я отделался от вопроса, чем я должен заниматься. Для того, чтобы закончить спор и чтобы еще немного позлить мою строгую невестку, я прибавил:

– А мне даже нравится быть Эльфбергом!

Когда я обычно читаю книгу, то всегда пропускаю объяснения, но, начав сам писать, вижу, что должен разъяснить, почему моя невестка недовольна моим носом и волосами и почему я осмелился назвать себя Эльфбергом. Какой бы знатной ни была фамилия Рассендилл в течение долгих лет, но никакая знатность не дает ей право на родство со знаменитой фамилией Эльфбергов или на принадлежность к этому королевскому дому. Какая может быть связь между дворцом в Штрельзау или Зендским замком и домом № 305 в Парк-Лейн?

Итак, начну с признания, расскажу о скандале, который леди Берлсдон так желала позабыть. В 1733 году, в царствование Георга II, когда царил мир, а король и принц Уэльский еще не были на ножах, английский двор посетил один принц, впоследствии известный истории под именем Рудольфа III, короля Руритании. Принц был высокий, красивый молодой человек, отличавшийся (может быть, не в свою пользу, не мне судить) не совсем обыкновенным, длинным, острым и прямым носом и копной темно-рыжих волос, – короче, носом и волосами, которые отличали Эльфбергов с незапамятных времен. Он прожил несколько месяцев в Англии, где его принимали самым радушным образом, но уехал, оставив неблагоприятное впечатление. Он дрался на дуэли (все нашли, что он проявил большую порядочность, не считаясь со своим высоким положением) с одним господином, хорошо известным в современном ему обществе не только своими личными заслугами, но еще и как муж красавицы. На этой дуэли принц Рудольф был серьезно ранен и, едва оправившись, был ловко выпровожен посланником Руритании, который считал его беспокойным человеком. Его противник не был ранен на дуэли, но из-за того, что утро, в которое состоялся поединок, было сырое и холодное, он сильно простудился и не вынес болезни, умер через шесть месяцев после отъезда принца Рудольфа, не успев уяснить его отношений к своей жене, которая через два месяца после этого родила наследника титулу и поместьям фамилии Рассендилл. Эта дама и была та графиня Амалия, портрет которой моя невестка желала удалить из гостиной на Парк-Лейн, а ее муж был Джеймс, пятый граф Берлсдон и двадцать второй барон Рассендилл, пэр Англии и рыцарь Подвязки. Что касается Рудольфа, он вернулся в Руританию, женился, взошел на престол, который его потомство по прямой линии занимает с того времени по сей день, – с одним кратким перерывом. Если же пройти по портретной галерее в Берлсдоне, между полусотней портретов за два последних столетия можно видеть пять или шесть из них, включая сюда и шестого графа Берлсдона, отличающихся длинными, острыми, прямыми носами и массой темно-рыжих волос; у этих пяти или шести портретов глаза голубые, тогда как у Рассендиллов, как правило, темные глаза.

Вот и все объяснение, и я рад, что окончил его. Грехи благородных семейств – довольно щекотливая тема, и, конечно, наследственность, о которой мы так много слышим, – самая тонкая предательница в свете; она смеется над тайнами и делает свои пометки между строками родословных.

Вероятно, вы заметили, что моя невестка, с отсутствием логики, должно быть, присущим ей (так как нам более не разрешается приписывать это отсутствие всему ее полу), говорила о цвете моих волос как об обиде, за которую я мог отвечать, спеша заключить из этих наружных признаков о моих внутренних качествах, в которых я готов заявить свою полную невиновность. Она ссылалась на это, чтобы упрекнуть меня и указать на бесполезную жизнь, которую я вел. Как бы там ни было, я испытал удовольствия и приобрел познания. Я окончил школу и университет в Германии и говорю по-немецки так же хорошо, как и по-английски; я прекрасно знаю французский язык; я имею понятие об итальянском и испанском языках; я фехтую хорошо и стреляю без промаха; я езжу верхом на всем, на чем можно ездить; и голова моя одна из самых хладнокровных, несмотря на свою огненную покрышку. Если вы все же скажете, что я должен проводить время в полезном труде, мне нечего отвечать, кроме того, что моим родителям нечего было завещать мне две тысячи фунтов стерлингов ежегодного дохода и дух бродяжничества.

– Разница между вами и Робертом та, – сказала моя невестка, которая (Бог ей прости) говорит часто точно с кафедры, – что он признает обязанности своего положения, а вы только видите преимущества в нем.

– Человеку с темпераментом, дорогая Роза, – отвечал я, – преимущества кажутся обязанностями!

– Глупости! – тряхнула головой Роза. После минуты молчания она продолжала: – Вот теперь сэр Джеймс Барродэль предлагает вам то, для чего вы вполне пригодны.

– Тысячу благодарностей! – пробормотал я.

– Он получит посольство через шесть месяцев, и Роберт уверен, что он охотно возьмет вас в качестве атташе. Примите это предложение, чтобы доставить мне удовольствие!

Когда моя невестка ставит вопрос таким образом, морща свои хорошенькие брови, сжимая маленькие руки и выражая мольбу в глазах, и все это для неисправимого лентяя, каков я, на меня находит раскаяние. Кроме того, мне показалось возможным, что в положении, предлагаемом мне, я мог провести время с удовольствием. Поэтому я сказал:

– Дорогая сестра, если через шесть месяцев не возникнет препятствий и сэр Джеймс мне предложит место, да буду я повешен, если не поеду с сэром Джеймсом!

– О, Рудольф, как вы милы! Я очень рада!

– Куда же он едет?

– Он еще не знает, но ему наверно обещали хорошее место.

– Сударыня, – сказал я, – ради вас я поеду с ним, хотя бы то была нищенская миссия. Если я что-нибудь делаю, то не делаю наполовину!

Итак, обещание было дано, но шесть месяцев – длинный срок и кажутся вечностью; пока они простирались между мной и моей будущей деятельностью (я предполагаю, что атташе деятельны, но наверно не знаю, так как я никогда не сделался атташе ни при сэре Джеймсе, ни при ком-нибудь другом), я стал искать какое-нибудь интересное средство провести их. И мне внезапно пришло в голову, что хорошо бы было поехать в Руританию. Может быть, покажется странным, что до сих пор я не был в этой стране; но мой отец (несмотря на некоторую тайную слабость к Эльфбергам, которая заставила его дать мне, своему второму сыну, знаменитое эльфберговское имя – Рудольф) всегда был против такой поездки, а со времени его смерти брат, под влиянием Розы, придерживался семейного предания, что от этой страны надо держаться подальше. Но с этой минуты, как мысль о Руритании пришла мне в голову, меня одолело любопытство увидеть эту страну. Что ни говори, рыжие волосы и длинные носы не составляют отличительных черт только Эльфбергов, а старая быль казалась очень невеской причиной, чтобы лишать себя возможности познакомиться с замечательно интересным и значительным королевством, игравшим немаленькую роль в истории Европы и могущим еще играть ее под влиянием молодого и энергичного правителя, каким, по слухам, был новый король. Мое решение стало бесповоротным, когда я прочел в «Таймс», что Рудольф V должен был короноваться в Штрельзау в течение следующих трех недель и что приготовления к этому случаю обещают большую пышность. Я, не медля, решил присутствовать на коронации и начал готовиться. Но так как вообще я не привык извещать своих родственников о маршрутах своих путешествий, чтобы не наткнуться на сопротивление моим желаниям, то объявил, что предпринимаю поездку по Тиролю – старинная мечта, – а заодно и отклонил гнев Розы, заявив, что намерен изучать политические и социальные задачи интересных народностей, живущих в его соседстве.

– Может быть, – намекнул я туманно, – эта поездка принесет неожиданные результаты.

– Что хотите вы сказать? – спросила она.

– Что ж, – сказал я небрежно, – мне кажется, что существует пробел, который можно заполнить добросовестной работой о…

– Вы хотите написать книгу? – вскричала она, хлопая в ладоши. – Это было бы великолепно, не правда ли, Роберт?

– Это лучший шаг в политическую жизнь в наше время, – заметил брат, который, между прочим, шагал таким образом уже несколько раз. – Берлсдон о «Современных теориях и новейших фактах» и «Последняя проба изучающего политику» – книги несомненного достоинства.

– Я думаю, ты прав, Боб, милый мальчик! – сказал я.

– А теперь обещайте, что напишете книгу! – сказала Роза серьезно.

– Нет, я не обещаю, но если соберу достаточно материалов, то напишу.

– Материалы не имеют значения! – сказала она, надувшись.

Но на этот раз она не добилась от меня ничего, кроме условного обещания. Сказать правду, я бы дал в залог крупную сумму денег, что на мою летнюю поездку не потрачу ни одного листа бумаги и не испишу ни одного пера. Это доказывает, как мало мы знаем, что готовит будущее; вот и я исполняю свое условное обещание и пишу книгу, как никогда не думал писать, – хотя она едва ли послужит вступлением в политическую жизнь и не имеет ничего общего с Тиролем.

Боюсь также, что она не понравилась бы леди Берлсдон, если бы я представил книгу ее критическим очам, – но этого я не намерен сделать.



Глава II

О цвете волос

Одно из правил моего дяди Вильяма было, что никто не должен проезжать через Париж, не поживши в нем хоть сутки. Дядя говорил это из зрелого житейского опыта, и я с уважением отнесся к его совету, остановившись на сутки в «Континентале», по дороге в Тироль. Я навестил Джорджа Фезерли в посольстве, и мы пообедали вместе у Дюрана, а затем заглянули в Оперу; после этого слегка поужинали, а потом отправились к Бертраму Бертрану, стихотворцу с некоторой репутацией и парижскому корреспонденту «Критики». У него была очень удобная, небольшая квартирка, где мы застали нескольких симпатичных молодых людей, курящих и беседующих. Меня поразило то, что сам Бертрам был рассеян и не в духе, поэтому, когда все, кроме нас, разошлись, я стал трунить над ним и его грустным настроением. Он слегка отшучивался, но в конце, бросившись на диван, воскликнул:

– Что ж, пусть будет по-вашему! Я влюблен – чертовски влюблен!

– Ваши стихи от этого станут лучше! – сказал я, в виде утешения.

Он взъерошил волосы рукой и стал отчаянно курить. Джордж Фезерли, стоя спиной к камину, злорадно улыбнулся.

– Если это все старая любовь, – сказал он, – лучше вам отказаться от нее, Берт. Она завтра уезжает из Парижа.

– Я это знаю! – огрызнулся Бертрам.

– Хотя разницы не было бы, даже если бы она оставалась, – продолжал неумолимый Джордж. – Большому кораблю – большое плаванье, милый мальчик.

– Бог с ней! – сказал Бертрам.

– Для меня разговор стал бы еще интереснее, – решился я заметить, – если бы я знал, о ком вы говорите.

– Об Антуанетте де Мобан, – ответил Джордж.

– Ого, – сказал я, – неужели вы хотите сказать, Берт, что…

– Оставьте меня в покое!

– Куда же она едет? – спросил я, потому что эта дама была в некотором роде знаменитостью.

Джордж побряцал деньгами в кармане, жестоко улыбнулся несчастному Бертраму и любезно отвечал:

– Никто не знает. Между прочим, Берт, я недавно на вечере в ее доме встретил одного великого человека, – недавно, то есть около месяца назад. Не встречали ли и вы его – герцога Штрельзауского?

– Да, встречал! – проворчал Бертрам.

– Очень интересный человек, как мне показалось!

Нетрудно было заметить, что намеки Джорджа о герцоге были направлены на то, чтобы увеличить страдания бедного Бертрама, из чего я вывел заключение, что герцог осчастливил госпожу де Мобан своим вниманием. Она была вдова, богатая, красивая и, если верить молве, честолюбивая. Было очень вероятно, что она, как выражался Джордж, была таким же большим кораблем, как и тот высокопоставленный человек, у которого было все, что он мог пожелать, исключая разве королевского сана; герцог был сыном покойного короля Руритании от второго и морганатического брака и братом нового короля.

Он был любимцем своего отца, и много неблагоприятных толков вызвало дарование ему титула герцога, с именем, происходящим от столь важного города, как сама столица.

– Его мать по рождению была хорошего, но не знаменитого рода.

– Его теперь нет в Париже, не правда ли? – спросил я.

– Нет! Он уехал обратно, чтобы присутствовать на коронации короля; но эта церемония, смею думать, ему не очень-то по душе. Но, Берт, милый мой, не отчаивайтесь! Он не женится на прекрасной Антуанетте, по крайней мере если другой план ему удастся. Хотя, может быть, она… – Он остановился и прибавил с улыбкой: – Против королевского внимания трудно устоять; вы это хорошо знаете, не правда ли, Рудольф?

– Что за шутки! – сказал я и, предоставив злосчастного Бертрама Джорджу, ушел домой спать.

На следующий день Джордж Фезерли поехал со мной на вокзал, где я взял билет до Дрездена.

– Едете осматривать картины? – спросил Джордж с насмешкой.

Джордж известный сплетник, и скажи я ему, что еду в Руританию, весть об этом достигла бы Лондона в три дня, а Парк-Лейн – через неделю. Поэтому я собирался отвечать неопределенно, когда он спас мою совесть, покинув меня внезапно и перебежав на другую сторону платформы.

Следя за ним глазами, я увидел, что он, сняв шляпу, подходил к женщине грациозной, одетой по моде, которая только что появилась из здания вокзала. Ей было, может быть, лет тридцать с небольшим; она была высокая, смуглая, довольно полная особа. Пока Джордж разговаривал с ней, я заметил, что она взглянула на меня, и мое самолюбие пострадало при мысли, что завернутый в меховое пальто и шарф (так как был холодный апрельский день) и в мягкой дорожной шляпе, насунутой на самые уши, я, вероятно, показался ей далеко не в лучшем своем виде. Через минуту Джордж вернулся ко мне.

– У вас будет прелестная спутница, – сказал он, – это богиня бедного Берта Бертрана. Антуанетта де Мобан, подобно вам, едет в Дрезден – также, вероятно, чтобы любоваться картинами. Но странно, что она не пожелала иметь честь теперь с вами познакомиться!

– Я не просил быть ей представленным! – заметил я с неудовольствием.

– Я предложил ей представить вам, но она сказала – в другой раз. Ничего, старый приятель, авось случится крушение поезда, и вы найдете случай спасти ее и вытеснить герцога Штрельзауского из ее сердца!

Но крушения не случилось, ни со мной, ни с госпожой де Мобан. Я могу за нее отвечать так же, как за себя, потому что, когда, отдохнув в Дрездене, я продолжал свою дорогу, она села на этот же поезд. Понимая, что она желает оставаться незамеченной, я тщательно избегал ее, но заметил, что она ехала тем же путем, как и я, до самого конца моего путешествия, и я воспользовался случаем хорошо рассмотреть ее, когда мог это делать незаметно.

Как только мы достигли границы Руритании, где старый военный управляющий таможней так пристально и внимательно смотрел на меня, что я еще более убедился в своей эльфберговской наружности, я накупил газет и нашел в них известия, повлиявшие на дальнейшие мои планы.

По какой-то причине, неясно выраженной и казавшейся немного таинственной, день коронации был внезапно изменен, и церемония должна была состояться через день. Вся страна была в движении по этому случаю, и для меня было ясно, что Штрельзау был переполнен. Все комнаты отданы внаймы, и гостиницы битком набиты; мало было вероятия, что мне удастся найти помещение, а если и удастся, то придется заплатить за него сумасшедшие деньги. Я решил поэтому остановиться в Зенде, маленьком городке в пятидесяти милях от столицы и около десяти от границы. Мой поезд должен был прийти туда вечером; я намерен был провести следующий день, вторник, в прогулках по горам, которые, говорят, очень красивы, взглянуть на знаменитый замок и поехать по железной дороге в Штрельзау в среду утром, чтобы снова вернуться ночевать в Зенду.

Поэтому вышел я в Зенде, и, когда поезд проходил мимо меня, пока я стоял на платформе, я увидел госпожу де Мобан, сидящую в вагоне; ясно было, что она едет прямо в Штрельзау, имея, вероятно, больше возможности, чем я, найти помещение. Я улыбнулся при мысли, как бы удивился Джордж Фезерли, если бы узнал, что мы были спутниками так долго.

Меня приняли очень предупредительно в гостинице – впрочем, скорее похожей на харчевню, которую содержала толстая, старая женщина и ее две дочери. Это были добрые, спокойные люди, которые, казалось, мало интересовались великими штрельзаускими событиями. Героем старухи был герцог, потому что он был, по завещанию старого короля, владетелем зендских поместий и замка, величественно возвышавшегося на крутом холме в конце долины, около мили от гостиницы. Старуха, даже не колеблясь, выразила сожаление, что не герцог вступает на престол, вместо своего брата.

– Мы знаем герцога Майкла, – сказала она. – Он всегда жил среди нас. Всякий руританец знает герцога Майкла. А король почти чужой; он так долго был за границей, что едва ли один из десяти знает его облик!

– А теперь, – вмешалась одна из молодых женщин, – говорят, он сбрил бороду, так что никто его не узнает!

– Сбрил бороду! – вскричала ее мать. – Кто это сказал?

– Иоганн, ключник герцога. Он видел короля!

– Конечно. Король, сударь, находится теперь в охотничьем павильоне герцога, здесь, в лесу; отсюда он поедет в Штрельзау, чтобы короноваться в среду утром!

Меня все это интересовало, и я решил пойти на следующий день в сторону охотничьего павильона, рассчитывая встретить короля.

Словоохотливая старуха продолжала:

– О, как бы я желала, чтобы он удовольствовался охотой – это да вино, да еще одно, говорят, его любимые занятия – и предоставил бы нашему герцогу короноваться в среду. Вот мое желание, и мне все равно, кто бы ни узнал об этом!

– Тише, матушка! – остановили ее дочери.

– Многие думают так же, как я! – закричала старуха упрямо.

Я откинулся в глубокое кресло и рассмеялся над ее усердием.

– Что касается меня, – сказала хорошенькая и младшая из двух дочерей, белокурая, веселая улыбающаяся девушка, – я ненавижу Черного Майкла! Мне нравится рыжий Эльфберг, матушка. Король, говорят, рыж, как лисица или…

И она шаловливо засмеялась, бросив на меня взгляд, и кивнула головой на неодобрительное выражение лица своей сестры.

– Не один человек проклинал его рыжие волосы! – пробормотала старуха, и я вспомнил Джеймса, пятого графа Берлсдона.

– Но ни одна женщина! – вскричала девушка.

– Да и женщины также, когда поздно бывало… – был строгий ответ, заставивший девушку замолчать и покраснеть.

– Таким образом, король находится здесь? – спросил я, чтобы прервать неловкое молчание. – Вы говорите, что здесь владения герцога?

– Герцог пригласил его отдохнуть здесь до среды, сударь, а сам находится в Штрельзау, где приготавливает все к приему короля.

– Так они друзья?

– Закадычные! – сказала старуха.

Но румяная девушка опять кивнула; ее усмирили ненадолго, и она снова вмешалась в разговор:

– Да, они любят друг друга, как люди, имеющие виды на одно и то же место и на одну и ту же жену!

Старуха вспыхнула; но последние слова возбудили мое любопытство, и я вмешался раньше, чем она начала браниться.

– Как? Ту же жену! Каким образом?

– Весь свет знает, что Черный Майкл – ну хорошо, матушка, герцог – отдал бы душу, чтобы жениться на своей кузине, принцессе Флавии, а она должна стать королевой!

– Честное слово, – сказал я, – я начинаю жалеть вашего герцога. Но раз человек родился младшим братом, он должен довольствоваться тем, что остается после старшего, и еще быть, насколько возможно, благодарным Богу! – И, думая о себе, я пожал плечами и рассмеялся. И тут же я подумал об Антуанетте де Мобан и ее путешествии в Штрельзау.

– Черному Майклу мало дела до… – начала девушка, подогревая гнев своей матери.

Но пока она говорила, тяжелые шаги зазвучали по полу и суровый голос спросил угрожающим тоном:

– Кто говорит о Черном Майкле в собственных владениях его высочества?

Девушка слегка вскрикнула полуиспуганно-полувесело, как мне показалось.

– Ты не донесешь на меня, Иоганн? – сказала она.

– Вот видишь, куда заводит твоя болтовня! – заметила старуха.

Заговоривший человек вышел вперед.

– У нас гость, Иоганн! – сказала хозяйка.

Человек скинул шапку. Через минуту он увидел меня, и, к моему удивлению, отскочил на шаг, как бы увидав нечто поразительное.

– Что с тобой, Иоганн? – спросила старшая девушка. – Этот господин – путешественник, приехавший посмотреть на коронацию!

Человек опомнился, но смотрел на меня напряженным, испытующим, почти враждебным взглядом.

– Добрый вечер! – сказал я.

– Добрый вечер! – пробормотал он, все еще разглядывая меня, а веселая девушка начала смеяться, воскликнув:

– Смотри, Иоганн, вот твой любимый цвет! Он поражен вашими волосами, сударь! Мы не часто видим этот цвет здесь, в Зенде!

– Прошу извинения, сударь, – пробормотал человек с недоумением в глазах. – Я не ожидал увидеть кого-либо!

– Дайте ему стакан, чтобы выпить за мое здоровье; а вам я желаю спокойной ночи и благодарю вас за вашу любезность и приятный разговор!

Говоря это, я встал и с легким поклоном повернулся к дверям. Молодая девушка побежала осветить мне дорогу, а человек отступил, чтобы пропустить нас, с глазами, все еще устремленными на меня. Когда же я поравнялся с ним, он сделал шаг вперед и спросил:

– Сударь, знаете ли вы нашего короля?

– Никогда не видел его, – отвечал я. – Надеюсь увидеть его в среду!

Он больше ничего не сказал, но я чувствовал, что его глаза следили за мной, пока дверь не закрылась. Мой шаловливый проводник, смотря через плечо на меня, идя по лестнице, сказал:

– Господину Иоганну нельзя понравиться с вашим цветом волос, сударь!

– Ему больше нравится ваш? – подсказал я.

– Я говорила о мужчинах, сударь! – отвечала она с кокетливым взглядом.

– Что? – спросил я, берясь с другой стороны за подсвечник. – Разве для мужчины цвет волос имеет значение?

– Нет, но мне нравится ваш – это эльфберговский рыжий цвет!

– Цвет волос для мужчины, – сказал я, – не имеет более цены, чем это! – и я дал ей нечто малоценное.

– Дай бог, чтобы дверь из кухни была заперта! – заметила она.

– Аминь! – ответил я и пошел спать.

Но в действительности, как я узнал теперь, цвет волос иногда очень важен и для мужчины.

Глава III

Веселый вечер с дальним родственником

Я не мог относиться с недоверием к герцогскому ключнику только потому, что ему не нравился цвет моих волос; а если мне и хотелось быть недоверчивым, его вежливое и услужливое поведение (как казалось мне) на следующее утро обезоружило меня. Услыхав, что я направляюсь в Штрельзау, он явился ко мне, пока я завтракал, и сказал, что его сестра, вышедшая замуж за состоятельного торговца и живущая в столице, предлагала ему занять комнату в ее доме. Он с удовольствием согласился, но теперь видит, что благодаря своим обязанностям не будет свободен. Он поэтому предложил, если я могу удовольствоваться таким скромным (хотя, прибавил он, чистым и удобным) помещением, ехать мне на его место. Он ручался за согласие сестры и заострил внимание на неудобстве и толкотне, которой я буду подвержен по дороге в Штрельзау и обратно на следующий день. Я принял его предложение, не колеблясь ни минуты, и он ушел послать телеграмму своей сестре, пока я укладывал вещи, готовясь сесть на первый поезд. Но мне все же хотелось посмотреть на лес и на охотничий павильон; потому, когда румяная девушка сказала мне, что, пройдя по лесу миль около десяти, я мог попасть на маленькую железнодорожную станцию, я решил отправить свой багаж прямо по адресу, данному Иоганном, погулять, а потом добраться самому в Штрельзау. Иоганн уже ушел и не знал о перемене в моих планах; но так как единственное изменение в них было замедление на несколько часов в моем приезде к его сестре, то не было причины сообщать ему об этом. Без сомнения, добрая женщина не станет слишком обо мне беспокоиться.

Я позавтракал рано, и простившись с моими добрыми хозяйками и обещав заехать к ним на обратном пути, стал всходить на гору, ведущую к замку, а оттуда в Зендский лес. В полчаса неспешной ходьбы дошел я до замка. Он был в старые годы крепостью, и старинная постройка была в хорошем состоянии и очень величественна. За нею стояла другая часть прежнего замка, а за нею, отделяясь от нее глубоким и широким рвом, огибавшим все старое строение, стоял красивый новый дворец, построенный покойным королем и теперь составляющий загородную резиденцию герцога Штрельзауского. Старые и новые здания соединялись подъемным мостом, и этот способ доступа составлял единственный проход между старым зданием и внешним миром; но к новому дворцу вела широкая и красивая аллея. Это было идеальное жилище: когда Черному Майклу желательно было общество, он мог жить во дворце; если же на него находила ипохондрия, он мог перейти мост и поднять его за собой (мост двигался на блоках), и ничто, разве только целый полк и артиллерия, не могло заставить его выйти оттуда.

Я продолжал свою прогулку, радуясь, что, хотя бедный Черный Майкл не мог получить ни трона, ни принцессы, он все же имел резиденцию не хуже любого принца в Европе.

Вскоре я вошел в лес и гулял около часа в его свежей густой тени. Большие деревья переплетались над моей головой, а солнечный свет прокрадывался сквозь них пятнами, яркими, как бриллианты, и едва ли больше их. Я был в восхищении от места и, найдя срубленный ствол дерева, прислонился спиной к нему и вытянув ноги, предался ничем не прерываемому созерцанию торжественной красоты леса и наслаждению хорошей сигарой. Когда же сигара была выкурена и я (казалось) воспринял красоту природы, насколько мог, я заснул самым безмятежным сном, не думая о поезде в Штрельзау и о быстро бежавших часах. Думать о железной дороге в таком месте было бы почти святотатством. Вместо этого мне стало сниться, что я женат на принцессе Флавии, живу в Зендском замке и провожу целые дни со своей возлюбленной в тени лесов, – что составляло очень приятный сон. В то время как я запечатлевал страстный поцелуй на прелестных устах принцессы, я услыхал (и сперва голос, казалось, раздавался в моем сне) чье-то восклицание грубым, резким голосом:



– Что за черт! Побрейте его, и он будет королем!

Эта мысль показалась довольно причудливой для сна: пожертвовав моими густыми усами и старательно подстриженной бородкой, я должен был превратиться в монарха! Я опять собирался поцеловать принцессу, когда пришел весьма неохотно к заключению, что более не сплю.

Я открыл глаза и увидел двух людей, разглядывающих меня с большим любопытством. Оба были одеты в охотничьи костюмы и держали по ружью. Один из них был небольшого роста и довольно толстый, с большой круглой, как ядро, головой, с жесткими седыми усами и небольшими светло-голубыми глазами, слегка налитыми кровью. Другой был стройный молодой человек, смуглый, с изящной и грациозной фигурой.

Я решил мысленно, что первый – старый военный, а второй – принадлежит к хорошему обществу, но также знаком с военной жизнью. Впоследствии оказалось, что мои догадки были верны.

Старший приблизился ко мне, делая знак младшему следовать за ним. Тот исполнил это, вежливо приподняв шляпу. Я медленно встал на ноги.

– И росту такого же! – услыхал я бормотанье старшего, пока он оглядывал меня. Потом, прикоснувшись по-военному к шапке, он обратился ко мне:

– Могу ли я узнать ваше имя?

– Так как вы сделали первый шаг к знакомству, господа, – отвечал я с улыбкой, – не откажите уже и первые назвать себя.

Молодой человек с приятной улыбкой шагнул вперед.

– Это полковник Запт, – сказал он, – а меня зовут Фриц фон Тарленхайм; мы оба находимся на службе у короля Руритании!

Я поклонился и, обнажив голову, отвечал:

– Я – Рудольф Рассендилл, путешественник из Англии. Когда-то, в течение года или двух, служил в армии ее величества королевы!

– Значит, мы все братья по оружию! – возгласил Тарленхайм, протягивая руку, которую я охотно пожал.

– Рассендилл, Рассендилл! – бормотал полковник Запт.

Вдруг луч воспоминания промелькнул на его лице.

– Клянусь небом, – вскричал он, – вы член семейства Берлсдонов!

– Мой брат – лорд Берлсдон! – сказал я.

– Твоя голова выдала тебя! – хрипло засмеялся он, указывая на мою непокрытую голову.

– Фриц, вы знаете эту историю?

Молодой человек, как бы извиняясь, взглянул на меня. Его деликатность понравилась бы моей невестке. Чтобы успокоить его, я заметил, улыбаясь:

– Ага! Видно, эта история известна здесь, так же как между нами!

– Известна! – вскричал Запт. – Если вы поживете здесь, едва ли кто-нибудь усомнится в ней!

Я начинал испытывать неловкость. Если бы я сознавал раньше, какое явно выраженное происхождение носил на себе, то долго бы колебался, прежде чем приехать в Руританию. Теперь же было поздно отступать.

В эту минуту звонкий голос раздался из лесу позади нас:

– Фриц, Фриц, где же вы?

Тарленхайм вздрогнул и поспешно сказал:

– Это король!

Старик Запт снова рассмеялся.

Из-за ствола дерева выскочил и остановился перед нами молодой человек. Взглянув на него, я издал крик удивления; а он, увидав меня, отступил назад, внезапно пораженный. Исключая усов и бороды и осанки, полной достоинства, которую его положение давало ему, исключая, что ему не хватало, может быть, полдюйма – нет, меньше, но все же немного не хватало – до моего роста, король Руритании мог бы быть Рудольфом Рассендиллом, а я Рудольфом, королем.

Секунду мы стояли неподвижно, смотря друг на друга. Потом я снова обнажил голову и почтительно поклонился. К королю вернулся голос, и он спросил с удивлением:

– Полковник, Франц, кто этот господин?

Я хотел ответить, когда полковник Запт, ставши между королем и мною, стал говорить вполголоса с его величеством. Король был выше Запта, и пока он слушал, его глаза от времени до времени искали моего взгляда. Я смотрел на него долго и внимательно. Сходство было, без сомнения, поразительное, хотя я также видел и разницу. Лицо короля было слегка мясистее моего, контуры его овала чуточку округлее, и, как мне показалось, его рту недоставало той твердости (или упрямства), которая ясно виднелась на моих крепко сжатых губах. Но, несмотря на это и минуя другие мелкие различия, сходство являлось поразительное, неоспоримое, удивительное.

Запт перестал говорить, а король все еще хмурился. Потом, постепенно, углы его рта стали вздрагивать; его нос опустился (как опускается мой, когда я смеюсь), его глаза сверкнули, и вдруг он разразился самым веселым, неудержимым, разнесшимся по лесу, смехом.

– Добрая встреча, брат! – вскричал он, подходя ко мне, хлопая меня по спине и все еще смеясь. – Вы должны простить мое удивление. Я не ожидал, что увижу своего двойника в это время дня, не правда ли, Фриц?

– Я должен просить прощения, государь, за свою смелость, – отвечал я. – Надеюсь, что это не лишит меня милости вашего величества?

– Клянусь небом, вы всегда будете пользоваться обликом короля, – засмеялся он, – хочу я того или нет; а я рад прибавить к этому, какую могу, услугу. Куда вы теперь едете?

– В Штрельзау, государь, на коронацию!

Король посмотрел на своих друзей; он все еще улыбался, хотя в его выражении проглядывало беспокойство. Но смешная сторона приключения опять охватила его.

– Фриц, Фриц, – воскликнул он. – Тысячу крон за один взгляд на лицо брата Майкла, когда он увидит нас обоих!

И его веселый смех зазвенел опять.

– Серьезно, – заметил Фриц фон Тарленхайм, – я не знаю, насколько будет благоразумно мистеру Рассендиллу посетить Штрельзау в настоящее время.

Король закурил папиросу.

– Что же, Запт? – сказал он вопросительно.

– Он не должен ехать! – проворчал старый офицер.

– Помилуйте, полковник, вы хотите сказать, что я очень был бы обязан мистеру Рассендиллу, если…

– Ну да, представьте это в надлежащем виде! – сказал Запт, вытаскивая из кармана большую трубку.

– Довольно, государь, – сказал я. – Я покину Руританию сегодня же!

– Нет, гром и молния, вы не уедете, – и это не обсуждается! Вы пообедаете сегодня со мной, и пусть будет, что будет, но потом. Ведь вам не приходится встречать нового родственника каждый день!

– Мы обедаем сегодня скромно, – сказал Фриц фон Тарленхайм.

– Нет, ведь у нас наш новый родственник в гостях! – вскричал король; и так как Фриц пожимал плечами, он прибавил: – Я буду помнить, что выезжать надо рано, Фриц!

– И я также – завтра утром! – сказал старый Запт, пыхтя своей трубкой.

– О, мудрый старый Запт! – воскликнул король. – Пойдем, мистер Рассендилл; кстати, какое дали вам имя?

– Имя вашего величества! – сказал я, кланяясь.

– Что ж, это доказывает, что они не стыдились нас, – засмеялся он. – Пойдем, брат Рудольф, у меня здесь нет своего дома, но мой дорогой брат Майкл одолжил мне свое поместье, и мы постараемся хорошо вас принять в нем! – И он просунул руку под мою и, кивнув остальным, чтобы они следовали за нами, повел меня через лес.

Мы шли более получаса, король курил папиросы и болтал не переставая. Он очень интересовался моей семьей, от души хохотал, когда я рассказал ему о портретах с эльфберговскими волосами в нашей портретной галерее, и еще более от души, когда услыхал, что моя поездка в Руританию была тайной.

– Вам тайком приходится навещать своего непоказного родственника, не правда ли? – сказал он.

Внезапно выйдя из лесу, мы подошли к небольшому охотничьему павильону. Это было одноэтажное здание, построенное всецело из дерева. Пока мы подходили, к нам навстречу вышел маленький человек в простой ливрее, единственное существо, виденное мною там; кроме того, была толстая пожилая женщина, как я потом узнал, мать Иоганна, герцогского ключника.

– Что ж, готов обед, Иозеф? – спросил король.

Маленький слуга доложил нам, что обед готов, и мы вскоре уселись за обильную трапезу. Роли были распределены ясно: король ел много, Фриц фон Тарленхайм – разборчиво, а старый Запт – жадно. Я также усердно работал ножом и вилкой, по своему обыкновению; король заметил мое поведение с одобрением.

– Мы все, Эльфберги, умеем поесть, – сказал он. – Но это что? Мы едим всухомятку! Вина, Иозеф, вина! Что мы, животные, чтобы есть не пивши? Что мы, скоты, Иозеф?

При этом замечании Иозеф поспешил покрыть стол бутылками.

– Помните завтрашний день! – сказал Фриц.

– Да, завтра! – отвечал старый Запт.

Король осушил кубок за здоровье «брата Рудольфа», как он милостиво называл меня, а я выпил в ответ «за рыжих Эльфбергов», что заставило его громко смеяться.

Какие бы ни были кушанья, вино, которое мы пили, было выше всякой цены и похвалы, и мы все же оценили его. Фриц раз только решился остановить руку короля.

– Что? – вскричал король. – Помните, что вы выезжаете раньше меня, господин Фриц; вы на целых два часа должны быть воздержаннее меня!

Фриц видел, что я не понял этих слов.

– Полковник и я, – объяснил он, – должны выехать отсюда в шесть часов: мы поедем верхом до Зенды и вернемся за королем с почетным караулом в восемь, а затем все вместе отправимся на станцию!

– Черт бы побрал этот караул! – заворчал Запт.

– О! Это любезность со стороны моего брата, что он просил оказать эту честь его полку, – сказал король. – А вам, Рудольф, не надо пускаться в путь рано. Другую бутылку!

Я получил новую бутылку, или скорее часть бутылки, так как большая ее половина быстро отправилась в горло короля. Фриц отказался от своих попыток удерживать его: роли переменились, его стали усиленно угощать, и вскоре все мы сильно опьянели. Король начал говорить о том, что он намерен делать в будущем, старик Запт – о том, что он делал в прошлом, Фриц – о какой-то прелестной девушке, а я – об удивительных достоинствах Эльфберговской династии. Мы говорили все сразу и следовали буквально правилу Запта: что пусть завтрашний день печется сам о себе.

Наконец король поставил стакан и откинулся на спинку стула.

– Я достаточно выпил! – заявил он.

– Не осмеливаюсь противоречить королю! – согласился я. Действительно, его замечание было верно.

Пока я еще говорил, вошел Иозеф и поставил перед королем удивительную старую бутылку в плетенке. Она так долго лежала в темном погребе, что, казалось, мигала при свете свеч.

– Его высочество герцог Штрельзауский приказал мне поставить это вино перед королем, когда королю надоест всякое другое вино, и просить короля выпить его из любви к своему брату.

– Вот это хорошо, Черный Майкл! – сказал король. – Выбивай пробку, Иозеф. Черт с ним! Неужели он думал, что я испугаюсь этой бутылки?

Бутылка была откупорена, и Иозеф наполнил стакан короля. Король попробовал вино. Потом с торжественностью, происходящей от важности случая и его собственного состояния, он взглянул на нас:

– Господа, мои друзья! Рудольф, брат (это скандальная история, Рудольф, клянусь честью), все ваше – даже половина Руритании. Но не просите у меня ни одной капли этой божественной бутылки, которую я выпью за здоровье этого… этого хитрого негодяя, моего брата, Черного Майкла!

И король схватил бутылку, опрокинул ее себе в рот, осушил, отбросил ее от себя и положил голову на скрещенные руки.

А мы пожелали приятных снов его величеству, и это все, что я помню о том вечере. Но, может быть, и этого достаточно.

Глава IV

Король верен своему долгу

Я не знал, – спал ли я минуту или год. Я проснулся с испугом и дрожью; мое лицо, волосы и платье были мокры от воды, а против меня стоял старый Запт с насмешливой улыбкой на лице и с пустым ведром в руках. На столе возле него сидел Фриц фон Тарленхайм, бледный, как призрак, и с черными кругами под глазами. Я вскочил в гневе на ноги.

– Ваша шутка зашла слишком далеко! – вскричал я.

– Пустяки, нам некогда ссориться. Ничто другое не могло поднять вас. Уже пять часов!

– Я был бы благодарен, полковник Запт… – начал я, горячась, хотя телу моему было необыкновенно холодно.

– Рассендилл, – прервал меня Фриц, сходя со стола и беря меня за руку, – посмотрите сюда!

Король лежал, растянувшись на полу. Его лицо было так же красно, как и его волосы, и он тяжело дышал. Запт, непочтительный старый пес, грубо толкнул его ногой. Он не двинулся, и его тяжелое дыхание не прервалось. Я увидел, что его лицо и голова мокры от воды, подобно моим.

– Мы провозились с ним полчаса! – сказал Фриц.

– Он выпил в три раза больше, чем любой из нас! – проворчал Запт.

Я стал на колени и пощупал его пульс. Он был поразительно слабый и редкий. Мы посмотрели друг на друга.

– Не было ли что-нибудь подмешано в последнюю бутылку? – спросил я шепотом.

– Не знаю, – сказал Запт.

– Мы должны позвать доктора!

– Доктора нет ближе десяти миль, и тысяча докторов не помогут ему быть в Штрельзау сегодня. Я это вижу по его лицу. Он не двинется раньше, как через шесть или семь часов!

– А коронация? – вскричал я в ужасе.

Фриц пожал плечами, что было, я заметил, его привычкой во многих случаях.

– Мы должны послать сообщение, что он болен, – сказал он.

– Я тоже так думаю! – поддержал я его.

Старый Запт, казавшийся свежим, как цветок, курил свою трубку и старательно пыхтел ею.

– Если Рудольф не будет коронован сегодня, – сказал он, – бьюсь об заклад, что его никогда не коронуют!

– Но, боже мой, почему?

– Весь народ находится там, чтобы встретить его; половина армии также – с Черным Майклом во главе. Неужели мы пошлем объявить им, что король пьян?

– Что он болен! – поправил я.

– Болен! – повторил Запт с презрительным смехом. – Они слишком хорошо знают его болезни. Он бывал «болен» и раньше!

– Мы должны рискнуть, что бы они ни подумали, – сказал Фриц беспомощно. – Я повезу известие и сделаю, что могу!

Запт поднял руку.

– Скажите мне, – спросил он. – Думаете ли вы, что король был усыплен?

– Да, я думаю! – сказал я.

– А кто усыпил его?

– Эта проклятая собака, Черный Майкл! – проговорил Фриц сквозь зубы.

– Да, – сказал Запт, – чтобы он не мог явиться для коронования. Рассендилл не знает нашего миленького Майкла. Как вы думаете, Фриц, нет ли у Майкла готового короля? Нет ли у половины Штрельзау готового кандидата? Как бог свят, трон потерян, если король не окажется сегодня в Штрельзау. Я знаю Черного Майкла!

– Мы можем повезти его туда! – сказал я.

– Он представляет красивое зрелище! – заметил Запт с иронией.

Фриц фон Тарленхайм закрыл лицо руками. Король задышал громче и тяжелее. Запт снова толкнул его ногой.

– Пьяная собака, – сказал он, – но он Эльфберг и сын своего отца, и пусть я сгнию в аду, прежде чем Черный Майкл сядет на его место!

Минуты две мы все молчали; потом Запт, хмуря свои густые брови, вынул трубку изо рта и сказал мне:

– Когда человек старается, он начинает верить в судьбу. Судьба послала вас сюда. Судьба посылает вас теперь в Штрельзау!

Я отшатнулся, прошептав:

– Великий боже!

Фриц поднял голову с любопытным, пораженным взглядом.

– Невозможно, – пробормотал я, – меня бы узнали!

– Это риск – против действительности, – сказал Запт. – Если вы побреетесь, я держу пари, что вас не узнают. Вы боитесь?

– Полковник!

– Ну, милый, не сердитесь; но вы рискуете жизнью, поймите, если вас узнают, – и моей и Фрица тоже. Но если вы не согласитесь, клянусь вам, что Черный Майкл сегодня вечером сядет на трон, а король будет в тюрьме или могиле!

– Король никогда этого не простит! – заикнулся я.

– Что мы, женщины? Кто нуждается в его прощении?

Маятник простучал пятьдесят, и шестьдесят, и семьдесят раз, пока я стоял в раздумье. Потом, должно быть, выражение моего лица изменилось, потому что старый Запт схватил меня за руку, вскричав:

– Вы поедете?

– Да, я поеду! – сказал я и повел глазами на распростертую на полу фигуру короля.

– Сегодня, – продолжал Запт поспешным шепотом, – мы должны ночь провести во дворце. Сейчас после того, как вас оставят одних, вы и я сядем на лошадей, – Фриц должен оставаться там и охранять комнату короля – и галопом пустимся сюда. Король будет готов; Иозеф ему все скажет, и он со мной поскачет в Штрельзау, а вы отправитесь к границе так, словно черт гонится за вами!

Я сообразил все это в секунду и кивнул головой.

– Есть шансы на успех! – сказал Фриц с первым вздохом надежды.

– Если все это не откроется! – заметил я.

– Если все откроется, – возразил Запт, – я, с помощью неба, пошлю Черного Майкла в преисподнюю, прежде чем отправлюсь туда сам. Садитесь сюда!

Я повиновался.

Он выбежал из комнаты, крича:

– Иозеф, Иозеф!

Через три минуты он вернулся вместе с Иозефом. Последний нес миску с горячей водой, мыло и бритву. Он задрожал, когда Запт объяснил ему, в чем дело, и приказал ему побрить меня.

Внезапно Фриц снова вскочил на ноги:

– А почетный караул? Они узнают! Они узнают!

– Глупости! Мы не станем ждать караула. Мы поедем в Хофбау и возьмем там поезд. Когда они явятся, птичка будет далеко!

– Но король?

– Король будет в винном погребе. Я его сейчас туда снесу!

– А если его там найдут?

– Не найдут. Каким образом найти? Иозеф им отведет глаза.

– Но…

Запт топнул ногой.

– Мы заняты не забавой! – заревел он. – Господи! Точно я не сознаю опасность? Если его и найдут, он не будет в худшем положении, чем если сегодня его не коронуют в Штрельзау!

Говоря это, он широко раскрыл дверь, нагнулся, выказывая силу, которой я не подозревал в нем, и поднял короля на руки. Пока он проделывал это, старуха, мать Иоганна-ключника, показалась на пороге. С минуту она постояла, потом, повернувшись на каблуках, без всякого удивления, побежала по коридору.

– Неужели она все слышала? – вскричал Фриц.

– Я заткну ей рот! – сказал Запт мрачно и унес короля на своих руках.

Что касается меня, я сел в кресло и сидел в нем, ошеломленный, в то время, как Иозеф стриг и брил меня; мои усы и борода вскоре исчезли, и мое лицо стало таким же безволосым, как лицо короля. Когда же Фриц увидал меня таким, он глубоко вздохнул и воскликнул:

– Клянусь Юпитером, нам все удастся!

Было уже шесть часов, и нам нельзя было терять времени. Запт поспешно повел меня в комнату короля; я оделся в мундир гвардейского полковника, находя время, пока натягивал сапоги короля, спросить у Запта, что он сделал со старухой.

– Она клялась, что ничего не слыхала, – сказал он. – Но чтобы быть в этом уверенным, я связал ей ноги и запер ее в погребе с углем, рядом с погребом, где находится король. Позже Иозеф присмотрит за ними обоими.

Тут я расхохотался; даже старый Запт мрачно улыбнулся.

– Мне кажется, – сказал он, – что когда Иозеф объявит им, что король уже уехал, они поймут, что мы почуяли ловушку. Можно поклясться, что Черный Майкл не ожидает его сегодня в Штрельзау!

Я надел шлем короля. Старик Запт подал мне саблю короля и осматривал меня долго и внимательно.

– Слава богу, что он раньше сбрил бороду! – воскликнул он.

– А почему сбрил он ее? – спросил я.

– Потому что принцесса Флавия сказала, что она царапает ее щеку, когда ему приходит в голову мысль награждать ее братским поцелуем. Пойдем, нам пора ехать!

– Все ли здесь безопасно?

– Ничто нигде не безопасно, – сказал Запт, – но мы ничего поделать не можем!

Фриц присоединился к нам в мундире капитана того полка, к которому принадлежало и мое одеяние. В четыре минуты Запт облачился в свой мундир. Иозеф доложил, что лошади поданы. Мы вскочили на них и двинулись быстрой рысью. Представление началось. Каков будет конец?

Утренний воздух освежил мою голову, и я мог понять все то, что Запт говорил мне. Фриц едва говорил, ехал, как человек во сне, но Запт, не упоминая даже о короле, начал сразу объяснять мне самым подробным образом историю моей прошлой жизни, моей семьи, объяснять мои вкусы, стремления и слабости; говорил о друзьях, товарищах и слугах. Он сообщил об этикете при Руританском дворе, обещая постоянно находиться у меня под рукой, чтобы указывать мне на тех, которых я должен знать, и подсказывать мне, с какой степенью благосклонности я должен встречать их.

– Между прочим, – сказал он, – вы католик, надеюсь?

– Нет! – отвечал я.

– Господи, он еретик! – простонал Запт и немедленно начал краткое преподавание обычаев и обрядов римского вероисповедания.

– К счастью, – сказал он, – от вас не будут ждать больших познаний, потому что король известен своим равнодушием и нерадением к этим вопросам. Но вы должны быть как можно любезнее с кардиналом. Мы надеемся перетянуть его на нашу сторону, потому что у него с Майклом давнишняя ссора из-за первенствующего места.

Мы приближались к станции. Фриц настолько отрезвел, что мог объяснить пораженному начальнику станции, что король изменил свой план. Поезд задымил. Мы вошли в вагон первого класса, и Запт, откинувшись на подушки, продолжал свой урок. Я посмотрел на часы – на королевских часах было ровно восемь часов.

– Мне бы хотелось знать, явились ли уже за нами? – сказал я.

– Надеюсь, что они не найдут короля! – заметил Фриц нервно, и на этот раз пожал плечами Запт.

Поезд шел быстро, и в половине девятого, выглянув из окна, я увидел башни и здания большого города.

– Ваша столица, государь! – засмеялся старый Запт, делая движение рукой, и, нагнувшись, положил палец на мой пульс. – Немного ускоренный! – сказал он своим ворчливым тоном.

– Я не каменный! – воскликнул я.

– Ничего! Вы годитесь, – отвечал он, кивнул головой. – Мы скажем, что Фриц заболел лихорадкой. Осуши свою фляжку, Фриц, ради бога!

Фриц исполнил его совет.

– Мы приехали на час раньше, – сказал Запт. – Пошлем вперед объявить о приезде вашего величества, так как никого не будет, чтобы встретить нас. А пока…

– Пока, – сказал я, – король охотно бы позавтракал!

Старик Запт засмеялся и протянул руку.

– Вы Эльфберг, чистокровный Эльфберг! – заявил он. Потом, помолчав и посмотрев на нас, сказал тихо: – Дай бог, чтобы сегодня вечером мы были живы!

– Аминь! – отвечал Фриц фон Тарленхайм.

Поезд остановился. Фриц и Запт выскочили из вагона с обнаженными головами и придержали дверь для меня. Я подавил какое-то волнение, поднимавшееся в горле, поправил шлем и (не стыжусь признаться) вознес к Богу короткую молитву. Потом я вышел на платформу Штрельзауской станции.

Через минуту все превратилось в суету и волнение: прибегали люди с шапками в руках и убегали снова; меня проводили к буфету, посланные поспешно скакали к казармам, к собору, к местопребыванию герцога Майкла. Едва я проглотил последнюю каплю кофе, колокола во всем городе разразились веселым звоном и звуки военной музыки и клики солдат поразили мой слух.

Король Рудольф Пятый вернулся в свой добрый град Штрельзау! И они кричали: «Боже! Храни короля!»

Рот старика Запта сморщился в улыбку.

– Пусть Бог хранит обоих! – прошептал он. – Смелей, мой милый!

И я почувствовал, как его рука пожала мое колено.

Глава V

Приключения исполняющего главную роль

С Фрицем фон Тарленхаймом и полковником Заптом, не отстающими от меня, я вышел из буфета на платформу. Последним моим движением было пощупать, под рукой ли револьвер и легко ли сабля ходит в ножнах. Пестрая группа офицеров и важных сановников стояла в ожидании меня, а во главе их высокий старик с военной осанкой, весь в орденах. На нем была желто-красная лента Алой розы Руритании, которая, между прочим, украшала и мою недостойную грудь.

– Маршал Штракенц! – прошептал Запт, и я понял, что нахожусь в присутствии самого знаменитого ветерана руританской армии.

За маршалом стоял невысокий худой человек в широком облачении черного и пунцового цветов.

– Канцлер королевства! – прошептал Запт.

Маршал приветствовал меня немногими искренними словами и затем передал извинения от имени герцога Штрельзауского. Герцог, по-видимому, внезапно занемог, что сделало невозможным его появление на станции, и попросил разрешения ожидать его величество в соборе. Я выразил свое соболезнование, отвечал на извинения маршала очень любезно и принял поздравления многих высокопоставленных особ. Никто не выказал ни малейшего подозрения, и я почувствовал, что успокаиваюсь и что взволнованное биение сердца усмиряется. Но Фриц был все так же бледен, и его рука дрожала как лист, когда он протянул ее маршалу.

Понемногу шествие образовалось, и мы направились к дверям вокзала. Я сел на лошадь, пока маршал держал мое стремя. Гражданские чины направились к своим экипажам, и я двинулся, чтобы проехать по улицам, имея маршала по правую, а Запта (которому, как моему главному адъютанту, это место принадлежало) по левую руку. Город Штрельзау складывается из старого и нового. Широкие современные бульвары и большие дома окружают и огибают узкие, извилистые и живописные улицы прежнего города. В центральных кругах живут люди высшего общества; в средних находятся магазины, а за их богатыми фасадами скрываются пестро населенные, но жалкие кварталы и переулки, наполненные бедным, беспокойным и большей частью преступным людом. Эти социальные и топографические деления совпадали, как я знал из рассказов Запта, с другим делением, более важным для меня. Новый город был за короля; но для старого города Майкл Штрельзауский был надеждой, героем и баловнем.

Зрелище было очень красиво, когда мы, миновав Большой бульвар, направились к широкой площади, где стоит королевский замок. Здесь я находился в среде своих преданных приверженцев. Каждый дом был увешан красной материей и украшен флагами и надписями. По обеим сторонам улиц были поставлены скамьи, и я проезжал между ними, кланяясь направо и налево, под градом криков, благословений и маханья платков. Балконы были покрыты нарядно одетыми дамами, которые хлопали в ладоши, кланялись и кидали на меня самые веселые взгляды. Поток красных роз свалился на меня; один цветок запутался в гриве моей лошади, и я, взяв его, засунул в петлицу мундира. Маршал мрачно улыбался. Я украдкой несколько раз взглядывал на него, но он слишком хорошо владел собой, чтобы показать, был ли он расположен ко мне или нет.

– Алая роза за Эльфбергов, маршал! – сказал я весело, и он кивнул головой.

Я написал «весело», и это слово должно казаться странным. Но, сказать правду, я был пьян от возбуждения. В это время я верил, – я почти верил, что я воистину король; и со смеющимся, торжествующим взглядом снова поднял глаза на покрытые красавицами балконы… и вздрогнул! Смотря вниз на меня, со своим красивым лицом и гордой улыбкой, сидела дама, бывшая моя спутница – Антуанетта де Мобан; я видел, что она также вздрогнула, ее губы задвигались, и она, нагнувшись, еще пристальнее стала смотреть на меня. Но я овладел собой, встретил прямо и открыто ее взгляд, хотя снова ощупал свой револьвер. А вдруг бы она громко закричала: «Это не король»!

Итак, мы проехали далее; маршал, повернувшись в седле, махнул рукой, и кирасиры сомкнулись вокруг нас, так что толпа не могла приблизиться ко мне. Мы покидали мои владения и вступали во владения герцога Майкла, и этот поступок маршала доказал мне красноречивее слов, каково было настроение этой части города. Но если судьба вознесла меня в короли, самое меньшее, что я мог сделать, это сыграть эту роль прилично.

– Почему такая перемена в нашем шествии, маршал? – спросил я.

Маршал закусил свой белый ус.

– Так безопаснее, государь! – прошептал он.

Я натянул поводья.

– Пусть передние кирасиры проедут дальше, – сказал я, – пока не будут в пятидесяти шагах впереди. Потом вы, маршал, полковник Запт и все мои друзья обождите, пока я не отъеду на пятьдесят шагов. И прошу вас, чтобы никто не ехал ближе ко мне. Я хочу, чтобы мой народ видел, как его король доверяет ему!

Запт положил руку на мою. Я оттолкнул ее. Маршал колебался.

– Разве меня не поняли? – сказал я, и, снова закусив ус, он отдал приказания.

Я видел, что старик Запт улыбнулся в бороду, хотя покачивал головой, глядя на меня. Если бы меня убили среди бела дня на улицах Штрельзау, положение Запта было бы очень трудное.

Может быть, следует упомянуть о том, что я был весь в белом, кроме сапог. На мне был серебряный с медными украшениями шлем, и широкая лента Розы красиво лежала на моей груди. Я бы не отдал справедливости королю, если бы, отложив скромность в сторону, не сознался, что я имел очень представительную наружность. То же думал народ, когда я, едучи один, вступил в мрачные, скупо украшенные, темные улицы старого города; сперва раздался шепот, потом крики, и какая-то женщина, из окна над харчевней, крикнула старую местную поговорку: «Если рыжий, так настоящий!», после чего я засмеялся и снял каску, чтобы она могла видеть, что я действительно рыжий, и народ закричал: «Ура!»

Гораздо было интереснее ехать таким образом одному, потому что я слышал замечания толпы.

– Он бледнее обыкновенного! – сказал один.

– И ты бы был бледен, если бы вел подобную жизнь! – был далеко не почтительный ответ.

– Он выше, чем я думал! – сказал другой.

– У него решительный подбородок! – заметил третий.

– Его портреты не довольно красивы! – объявила хорошенькая девушка, очень стараясь, чтобы я услыхал. Без сомнения, это была простая лесть.

Но, несмотря на эти знаки одобрения и интереса, большинство народа приняло меня в молчании и косыми взглядами; портреты же моего дорогого брата украшали большинство окон, что составляло насмешливое приветствие для короля. Я порадовался, что он не видел этого неприятного зрелища. Он был человек вспыльчивый, и, может быть, не отнесся бы к этому так спокойно, как я.

Наконец мы доехали до собора. Его большой серый фасад, украшенный сотнями статуй и одними из самых красивых в Европе дубовых дверей, в первый раз предстал передо мной, и меня охватило внезапное сознание моей смелости.

Все казалось в тумане, когда я сошел с лошади. Я смутно видел маршала и Запта и так же смутно толпу великолепно одетых священников, ожидающих меня. Мои глаза еще видели неясно, когда я вошел в высокую церковь и орган зазвучал в моих ушах. Я ничего не видел из блестящей толпы, наполнявшей ее, я едва различал величественную фигуру кардинала, когда он встал с епископского трона, чтобы приветствовать меня. Два лица, стоявшие рядом, только ясно выделились передо мной – лицо девушки, бледное и прекрасное, над которым возвышалась корона великолепных эльфберговских волос (у женщин они великолепны), и лицо человека, налитые кровью щеки которого, черные волосы и темные глубокие глаза сказали мне, что наконец я нахожусь в присутствии своего брата, Черного Майкла. Когда он увидал меня, его багровое лицо побледнело в одну секунду и его каска со звоном упала на пол. До этой минуты, я думаю, он не верил, что король действительно приехал в Штрельзау.

О том, что было дальше, я ничего не помню. Я встал на колени перед алтарем, и кардинал миропомазал меня. Потом я поднялся, протянул руку и, взяв у него корону Руритании, надел ее на голову, произнося старинную клятву королей; потом (если то был грех, да простится он мне) я причастился Святых Тайн перед всем народом. Потом снова зазвучал большой орган, маршал приказал герольдам объявить обо мне народу, и Рудольф V был коронован; картина с этой величественной церемонии висит в моей столовой. Портрет короля очень похож.

Тогда дама с благородным лицом и великолепными волосами, трон которой поддерживали два пажа, сошла со своего места и подошла ко мне. И герольд прокричал:

– Ее королевское высочество, принцесса Флавия!

Она низко присела и, положив руку под мою, подняла ее и поцеловала. Одну секунду я колебался, не зная, что мне следовало сделать.

Потом я притянул ее к себе и два раза поцеловал в щеку, и она ярко покраснела; а потом его священство кардинал скользнул перед Черным Майклом, поцеловал мою руку и подал мне письмо от папы – первое и последнее, которое я получил от этого высокопоставленного человека.

Потом подошел герцог Штрельзауский. Клянусь, что его шаг был неверен и он смотрел направо и налево, как смотрит человек, думающий о бегстве; его лицо было покрыто белыми и красными пятнами, а рука так дрожала, что выскакивала из моей, и я почувствовал, что губы его были сухи. Я взглянул на Запта, который снова улыбался в бороду, и, решительно исполняя свой долг в том положении, к которому я был так чудесно призван, взял дорогого Майкла за обе руки и поцеловал в щеку. Я думаю, мы оба были рады, когда эта церемония окончилась!

Но ни на лице принцессы, ни на чьем другом я не видал ни малейшего сомнения или вопроса. Хотя если бы король и я стояли рядом, она бы сейчас могла видеть разницу, или по крайней мере, после небольшого сравнения, но ни она, ни кто иной не подозревали, никому не могло прийти в голову, что я не король. Таким образом, сходство служило делу, и я простоял целый час, чувствуя себя уставшим и удовлетворенным, как будто я был королем всю жизнь; все целовали мою руку, и посланники являлись на поклон, а среди них старый лорд Тонгам, в доме которого, в Лондоне, я танцевал сотни раз. Слава богу, старик был слеп, как летучая мышь, и не напомнил мне нашего знакомства.

Потом мы отправились обратно через улицы во дворец, и я слышал, как народ приветствовал Черного Майкла; но он, как рассказывал мне Фриц, сидел, кусая ногти, как человек в раздумье, так что даже его друзья находили, что он должен был выказать более выдержки.

Теперь я находился в экипаже, рядом с принцессой Флавией, и какой-то грубый молодец закричал: «Когда же свадьба?» Пока он говорил, другой ударил его по лицу, крича: «Многие лета герцогу Майклу!», а принцесса залилась прелестным румянцем и стала смотреть прямо перед собой.

Но я находился в затруднении, потому что забыл расспросить Запта о степени своей привязанности к принцессе и как далеко дело зашло между ею и мной. Откровенно говоря, будь я королем, чем дальше оно бы зашло, тем более был бы я доволен. Я человек не хладнокровный и не зря поцеловал принцессу Флавию в щеку. Эти мысли промелькнули в моем мозгу, но, не будучи тверд на этой почве, я ничего не говорил; через минуту или две принцесса, которая успела успокоиться, повернулась ко мне.

– Знаете ли, Рудольф, – сказала она, – вы кажетесь сегодня иным, чем обыкновенно!

Это было не удивительно, но замечание было тревожное.

– Вы кажетесь, – продолжала она, – более серьезным, более спокойным; вы почти озабочены, и, уверяю вас, вы похудели. Не может быть, чтобы вы начали к чему-нибудь относиться серьезно?

Принцесса, казалось, была о короле того же мнения, как леди Берлсдон обо мне.

Я старался поддерживать разговор.

– А вам это нравится? – спросил я тихо.

– Вы знаете мои взгляды! – сказала она, отводя глаза в сторону.

– Я стараюсь делать то, что вам нравится! – сказал я, и когда увидел, что она покраснела и улыбнулась, подумал, что играю на руку королю. И так я продолжил. И то, что я продолжил, было совершенно правдиво.

– Уверяю вас, дорогая кузина, что ничто в жизни не волновало меня больше того приема, который встретил меня сегодня!

Она весело улыбнулась, но через секунду стала снова серьезна и прошептала:

– Заметили вы Майкла?

– Да, – сказал я и прибавил: – Он выказал мало радости!

– Пожалуйста, будьте осторожны, – продолжала она. – Вы недостаточно, право, недостаточно, следите за ним. Вы знаете…

– Я знаю, что он желает получить то, что я имею!

– Да. Тише!

Тогда (и я не думаю оправдываться, потому что поручился за короля более, чем имел на то права, – я думаю, она сбила меня с позиции) я продолжал:

– И, может быть, еще то, чего я не имею, но надеюсь заслужить в близком будущем!

Таков был мой ответ. Будь я королем, я бы счел следующие слова благоприятными:

– Мало у вас ответственности на один день, Рудольф?

Бум, бум! Трах, трах! Мы были у дворца. Ружья стреляли, трубы звучали. Ряды лакеев стояли, ожидая нас, помогая принцессе подняться по широкой мраморной лестнице. Я вступил законно, как коронованный король, в дом своих предков и сел за свой стол со своей кузиной по правую руку; по другую сторону сел Черный Майкл, а по мою левую руку его священство, кардинал. За моим стулом стоял Запт; а в конце стола я увидел, как Фриц фон Тарленхайм осушил стакан шампанского немного ранее, чем то позволяло приличие.

Я же думал о том, что делает теперь король Руритании.

Глава VI

Тайна погреба

Мы находились в уборной короля – Фриц фон Тарленхайм, Запт и я. Я в полном изнеможении бросился в кресло. Запт закурил трубку. Хотя он не поздравил нас с удивительным успехом нашего смелого предприятия, но вся его наружность дышала удовольствием. Успех при помощи, может быть, хорошего вина, сделал из Фрица другого человека.

– Вот памятный день для нас, – воскликнул он. – Что ж, я бы сам согласился быть королем на один день. Но знаете, Рассендилл, вы не должны вкладывать вашего сердца в эту роль. Я не удивлюсь, что Черный Майкл был мрачнее обыкновенного: ваш разговор с принцессой был слишком оживлен!

– Как она прекрасна! – воскликнул я.

– Оставьте эту женщину в покое! – заворчал Запт. – Готовы ли вы в путь?

– Да! – сказал я со вздохом.

Было пять часов, а в двенадцать я снова буду не более, как Рудольф Рассендилл. Я сделал это замечание шутливым тоном.

– Мы будем счастливы, – заметил Запт мрачно, – если не окажетесь покойным Рудольфом Рассендиллом. Клянусь небом, я чувствую, что голова моя качается на плечах в то время, как вы находитесь в городе. Знаете ли вы, друг, что Майкл получил известия из Зенды? Он ушел один в другую комнату, чтобы прочесть письмо, и вышел оттуда, как человек в бреду.

– Я готов! – сказал я, так как эти известия не прибавили мне желания медлить.

Запт сел.

– Я должен написать приказ, чтобы нас выпустили из города. Майкл здесь губернатор, и мы должны быть готовы к препятствиям. Вы должны подписать этот приказ!

– Дорогой полковник, я не родился подделывателем чужих подписей!

Из своего кармана Запт вытащил кусок бумаги.

– Вот подпись короля, – сказал он, – а вот, – продолжал он после новых поисков в кармане, – чертежная бумага. Если вы не сумеете написать «Рудольф» через десять минут, тогда напишу я!

– Ваше воспитание полнее моего, – отвечал я. – Пишите вы!

И сей легкомысленный герой соорудил весьма сносную фальшивую подпись.

– А теперь, Фриц, – сказал он, – король ложится спать. Он утомлен. Никто не должен его видеть до девяти часов утра. Вы понимаете, никто!

– Понимаю! – отвечал Фриц.

– Может быть, явится Майкл и будет просить немедленной аудиенции. Вы ответите, что только принцы крови имеют на нее право!

– Это не понравится Майклу! – засмеялся Фриц.

– Вы вполне поняли? – спросил снова Запт. – Если эта дверь откроется в наше отсутствие, вы не останетесь в живых, чтобы сообщить нам об этом!

– Я не нуждаюсь в наставлениях, полковник! – сказал Фриц гордо.

– А вы завернитесь в этот большой плащ, – обратился Запт ко мне, – и наденьте эту плоскую шапку. Сегодня мой ординарец идет со мной к охотничьему павильону!

– Но вот препятствие, – заметил я. – Не существует той лошади, которая может пронести меня сорок миль.

– О да, две: одна здесь, одна в павильоне. А теперь готовы ли вы?

– Готов! – сказал я.

Фриц протянул руку.

– На случай… – сказал он.

И мы от души пожали друг другу руки.

– Черт побери ваши излияния! – проворчал Запт. – Пойдем!

Он двинулся, но не к двери, а к скрытому проходу в стене.

– Во времена старого короля, – сказал он, – я хорошо знал эту дорогу!

Я последовал за ним, и мы прошли, как мне показалось, шагов около двухсот вдоль узкого прохода. Наконец мы подошли к толстой дубовой двери. Запт открыл ее. Мы прошли и очутились на тихой улице, которая шла вдоль дворцовых садов. Нас ожидал человек с двумя лошадьми. Одной из них был великолепный гнедой конь, способный снести какую угодно тяжесть; другой сильный караковый. Запт шепотом велел мне садиться на гнедого. Не говоря ни слова человеку, мы сели на коней и уехали. Город был полон шума и веселья, но мы ехали уединенными улицами. Плащ окутывал наполовину мое лицо; большая плоская шапка скрывала мои слишком заметные волосы. По совету Запта, я скрючился на седле и ехал с такой горбатой спиной, какую надеюсь никогда больше не показывать на лошади. Мы ехали по узкой длинной аллее, встречая гуляющих; в дороге мы услыхали, как колокола собора посылали свой привет королю. Было половина седьмого и еще светло. Наконец мы доехали до городской стены к воротам.

– Приготовь оружие, – прошептал Запт. – Мы должны заткнуть ему рот, если он начнет болтать!

Я положил руку на револьвер. Запт позвал сторожа. Но судьба была за нас. Маленькая девочка, лет четырнадцати, вышла из дому.

– Сударь, отец пошел посмотреть на короля!

– Лучше бы он остался здесь! – сказал мне Запт, ухмыляясь.

– Но он приказал, чтобы я не открывала ворот, сударь!

– Неужели, милая моя? – отвечал Запт, сходя с лошади. – В таком случае, давай мне ключ!

Ключ девочка держала в руке. Запт дал ей крону.

– Вот приказ короля. Покажи его своему отцу. Ординарец, отвори ворота!

Я спрыгнул на землю. Соединенными усилиями мы отворили большие ворота, вывели своих лошадей и заперли снова.

– Мне будет жаль сторожа, если Майкл узнает, что он был в отсутствии. Ну а теперь – рысью. Мы не должны слишком торопиться вблизи от города!

Но вне города мы мало подвергались опасности, так как все были там и веселились; и чем вечер становился темнее, тем более мы ускоряли шаг; мой великолепный гнедой мчался подо мной, словно нес перо. Ночь была прекрасная; вскоре появилась луна. Мы мало говорили и то только о пройденном пути.

– Хотелось бы узнать, что было в письмах к герцогу? – сказал я раз.

– Да, конечно, – отвечал Запт.

Мы остановились, чтобы выпить глоток вина и дать лошадям вздохнуть, теряя таким образом около получаса. Я не посмел войти в харчевню и остался с лошадьми в конюшне. Потом мы снова пустились вперед и проехали около двадцати пяти миль, когда Запт внезапно остановился.

– Слушайте, – вскричал он.

Я стал слушать. Далеко, далеко за нами в тишине вчера – было ровно половина девятого – мы услыхали стук лошадиных копыт. Ветер, резко дувший нам в спины, доносил звук. Я взглянул на Запта.

– Вперед! – вскричал он и пришпорил коня в карьер. Когда мы снова остановились, чтобы послушать, стук копыт не был слышен, и мы умерили шаг. Потом мы снова услыхали его. Запт спрыгнул с коня и приложил ухо к земле.

– Их двое, – сказал он. – Они всего в миле от нас. Слава богу, что дорога идет извилисто и что ветер в нашу сторону!

Мы снова пустились галопом. Казалось, мы держались на одном расстоянии. Мы въехали в пределы Зендского леса, и деревья, сомкнувшись за нами по извилистой дороге, мешали нам видеть своих преследователей, а им – видеть нас.

Через полчаса мы достигли перекрестка дороги. Запт натянул повод.

– Направо лежит наша дорога, – сказал он. – Налево дорога к замку. Каждая около восьми миль длины. Слезайте.

– Но они нас настигнут! – вскричал я.

– Слезайте! – резко повторил он, и я повиновался.

Лес был очень густ, даже у самой дороги. Мы провели наших лошадей в чащу, завязали им глаза платками и встали около них.

– Вы хотите знать, кто они такие? – прошептал я.

– Да, и куда они едут! – отвечал он.

Я видел, что Запт держит револьвер в руке.

Ближе и ближе слышался стук копыт. Луна светила теперь ярко, так что вся дорога была от ее света бела. Почва была твердая, следов мы не оставили.

– Вот они! – прошептал Запт.

– Это герцог!

– Я так и думал! – отвечал он.

Это был герцог и с ним дюжий молодец, которого я знал хорошо и который впоследствии имел случай узнать меня – Макс Хольф, брат Иоганна-ключника и телохранитель его высочества. Они настигли нас; герцог натянул повод. Я видел, что палец Запта с любовью обвился вокруг курка револьвера. Я думаю, что он охотно бы дал десять лет жизни за один выстрел; и он бы мог подстрелить Черного Майкла так же легко, как я какую-нибудь сову на кровле фермы. Я положил руку на его локоть. Полковник успокоительно кивнул головой: он всегда был готов пожертвовать удовольствием во имя долга.

– Которой дорогой? – спросил Черный Майкл.

– К замку, ваше высочество, – посоветовал его спутник. – Там мы узнаем правду!

С минуту герцог колебался.

– Мне казалось, что я слышу стук копыт! – сказал он.

– Не думаю, ваше высочество!

– Почему же нам не ехать к павильону?

– Я боюсь западни. Если все благополучно, зачем нам ехать к павильону? Если же нет, это западня, чтобы захватить нас!

Внезапно лошадь герцога заржала. В одну секунду мы тесно завернули наши плащи вокруг голов наших лошадей и, держа их таким образом, стали целить револьверами в герцога и его слугу. Если бы они нашли нас, мы бы убили их или захватили в плен.

Майкл еще обождал минуту. Потом вскричал: «Итак, к Зенду!», всадил шпоры в коня и карьером пустился вперед.

Запт поднял вслед за ним свое оружие, и на его лице появилось такое живое выражение сожаления, что я употребил большое усилие, чтобы не расхохотаться.

Минут десять мы оставались на том же месте.

– Видите, – сказал Запт, – они прислали ему известие, что все благополучно!

– Что это значит? – спросил я.

– Бог знает, – сказал Запт, мрачно хмурясь. – Но это известие привлекло его из Штрельзау с редкой поспешностью!

Тут мы сели в седла и поехали так скоро, как наши усталые лошади могли нести нас. Последние восемь миль мы не говорили больше. Наши сердца были полны страха. Все благополучно! Что это значит? Все ли благополучно с королем?

Наконец появился и павильон. Пришпоря лошадей в последний раз, мы доскакали до калитки. Все было тихо и спокойно. Ни одна душа не вышла к нам навстречу. Мы поспешно спрыгнули с коней. Вдруг Запт схватил меня за руку.

– Смотрите сюда! – сказал он, указывая на землю.

Я посмотрел вниз. У моих ног лежали пять или шесть шелковых платков, измятых, изрезанных и порванных. Я вопросительно повернулся к нему.

– Это те, которыми я связал старуху! – сказал он. – Привяжем лошадей и пойдем!

Ручка двери повернулась без сопротивления. Мы вошли в комнату, где прошлой ночью происходила попойка. В ней еще были раскинуты остатки нашего ужина и пустые бутылки.

– Дальше! – вскричал Запт, которому его удивительное хладнокровие начинало изменять.

Мы кинулись вниз по коридору, по направлению к погребам. Дверь угольного погреба стояла широко открытой.

– Они нашли старуху! – сказал я.

– Об этом можно было догадаться по платкам! – уточнил он.

Тогда мы подошли к дверям винного погреба. Они были заперты и казались совершенно такими, какими мы оставили их утром.

– Все благополучно! – сказал я.

Но тут прозвучало громкое проклятье Запта. Его лицо побледнело, и он снова указал на землю. Из-под двери расплылось по полу красное пятно и застыло там. Запт уперся о противоположную стену. Я дернул дверь. Она была заперта.

– Где Иозеф? – пробормотал Запт.

– Где король? – отвечал я.

Запт вытащил фляжку и поднес к своим губам. Я побежал обратно в столовую и схватил тяжелые щипцы от камина. В страхе и возбуждении я осыпал ударами замок двери и выпустил в него заряд. Наконец замок отскочил, и дверь открылась.

– Дайте мне свечку! – сказал я; но Запт все стоял, прислонившись к стене.

Он, конечно, был более взволнован, так как любил своего господина. За себя он не боялся – никто не видал его испуганным: но при мысли, что находилось в этом темном погребе, лицо всякого человека могло побледнеть. Я взял сам серебряный подсвечник со стола в столовой и зажег свечу; возвращаясь, я почувствовал, как горячий воск капал на мою голую руку, так как свеча качалась взад и вперед; поэтому я не имею права презирать полковника Запта за его волнение.

Я дошел до дверей погреба. Красное пятно, принимая все более и более коричневый оттенок, распространилось внутри. Я сделал два шага в середину погреба и поднял свечу высоко над головой. Я увидел бочки, полные вина; я увидел пауков, ползающих по стенам, я увидел также пару пустых бутылок, лежащих на полу; а потом, далеко в углу, я увидел тело человека, лежащего на спине, с широко расставленными руками и кровавой раной на шее. Я подошел к нему и, став на колени около него, поручил Богу душу этого верного человека. Это было тело Иозефа, маленького слуги, убитого во время охраны короля.

Я почувствовал руку на своем плече и, повернувшись, увидел глаза Запта, блестящие, с выражением ужаса, рядом с собой.

– Король? Боже мой! Король? – причитал он хрипло. Я повел свечой кругом по всему погребу.

– Короля здесь нет! – сказал я.

Глава VII

Его величество ночует в Штрельзау

Я поддержал Запта и вывел его из погреба, плотно заперев за собой расшатанную дверь. Минут десять или более мы молча сидели в столовой. Потом старик Запт протер кулаками глаза, тяжело вздохнул и снова стал самим собой. Часы на камине пробили час, и он, топнув ногой по полу, сказал:

– Они овладели королем!

– Да, – отвечал я, – все благополучно, как сказано в депеше к Черному Майклу. Что за минута должна была быть для него, когда раздалась пальба в честь короля сегодня утром в Штрельзау! Хотелось бы узнать, когда он получил это известие?

– Должно быть, оно было послано утром, – сказал Запт. – Они, вероятно, послали раньше, чем слух о вашем приезде в Штрельзау дошел до Зенды, я думаю, что вести шли из Зенды!

– И он весь день носился с ними! – воскликнул я. – Клянусь честью, я не один провел сегодня тяжелый день. Что думал он, Запт?

– Не все ли равно, что думает он теперь?

Я встал.

– Мы должны вернуться в город, – сказал я, – и собрать армию в Штрельзау. Нам следует пуститься в погоню за Майклом раньше полудня!

Старик Запт вытащил трубку и бережно закурил ее от свечки, которая горела на столе.

– Король может быть убит, пока мы сидим здесь! – настаивал я.

Запт курил минуту молча.

– Проклятая старуха! – вырвалось у него. – Она, вероятно, как-нибудь привлекла их внимание. Я вижу всю игру. Они явились, чтобы захватить короля – и, как я говорю, – каким-то образом нашли его. Если бы мы не отправились в Штрельзау, вы, и я, и Фриц, все были бы в раю теперь!

– А король?

– Кто знает, где теперь король! – заметил он.

– Итак, двинемся в путь! – сказал я, но он сидел неподвижно. Вдруг он разразился своим хриплым смехом:

– Клянусь Юпитером, мы задали немалую тревогу Черному Майклу!

– Поедем, поедем! – повторил я нетерпеливо.

– И мы побеспокоим его еще немного, – прибавил он, пока хитрая улыбка расплывалась по его морщинистому загорелому лицу и зубы кусали кончик седого уса. – Да, милый мой, мы поедем обратно в Штрельзау. Король будет снова в своей столице завтра!

– Король?

– Коронованный король!

– Вы сошли с ума! – вскричал я. – Если мы вернемся и расскажем, какую шутку мы сыграли, что дадите вы за нашу жизнь?

– То, чего она стоит! – сказал Запт.

– А за королевский трон? Думаете ли вы, что высшему классу и народу понравится быть в том дурацком положении, в какое мы поставили их? Думаете ли вы, что они будут любить короля, который был слишком пьян, чтобы короноваться, и послал своего слугу, чтобы заменить себя?

– Его опоили, а я не слуга!

– Я говорю то, что скажет Черный Майкл!

Он встал, подошел ко мне и положил руку на мое плечо.

– Милый мой, – сказал он, – если вы будете играть вашу роль, вы можете еще спасти и короля. Ступайте назад и приберегите его трон для него!

– Но герцог знает, негодяи, которых он посылал сюда, знают.

– Да, но они не могут ничего сказать! – заревел Запт, мрачно торжествуя. – Мы их поймали! Как могут они выдать нас, не выдавая себя? «Это не король, потому что мы похитили короля и убили его слугу». Могут ли они сказать это?

Положение уяснилось. Знает Майкл обо мне или нет, он ничего не может сказать. Не вернув короля, что мог он сделать? А если он вернет короля, каково будет его положение? С минуту все эти соображения завлекли меня далеко, но скоро я стал считаться и со всеми трудностями.

– Мой обман откроется! – сказал я.

– Может быть, но каждый час дорог. Важнее всего – это иметь короля в Штрельзау, не то город перейдет к Майклу в двадцать четыре часа, и что будет тогда с жизнью короля – или его троном? Вы должны решиться!

– Предположим, что они убьют короля!

– Они его убьют, если вы не решитесь!

– Запт, предположим, что они уже убили короля?

– Тогда, клянусь небом, вы такой же Эльфберг, как и Черный Майкл, и вы будете царствовать в Руритании! Но я не думаю, чтобы они совершили это убийство, и не совершат, пока вы будете на троне. Не убьют же они его, чтобы посадить на трон вас?

План был смелый, смелее и безнадежнее того, который мы недавно привели в исполнение; но, слушая Запта, я увидел и сильные стороны нашей игры. Кроме того, я был молод и любил борьбу, а мне предлагали участие в такой игре, в которую, может быть, ни один человек доселе не играл.

– Мой обман откроется! – сказал я.

– Может быть, – отвечал Запт. – Пойдем в Штрельзау. Мы будем пойманы, как крысы в западне, если останемся здесь.

– Запт, – вскричал я, – я попробую!

– Молодец, – отвечал он. – Надеюсь, они оставили нам лошадей. Пойду посмотрю.

– Мы должны похоронить этого бедного малого! – заметил я.

– Времени нет, – отвечал Запт.

– Я успею!

– Что с вами? – осклабился он. – Я вас делаю королем! Ну, что же, хороните. Пойдите, принесите его, пока я посмотрю, есть ли лошади. Нельзя будет зарывать его глубоко, но едва ли это его огорчит. Бедный Иозеф! Он был человек честный!

Он вышел, а я отправился в погреб. Я поднял бедного Иозефа на руки и вынес в коридор, а оттуда к входным дверям дома. Около них я положил его на пол, вспомнив, что следует найти заступы для нашей работы. В эту минуту Запт вернулся.

– Лошади здесь, между ними родной брат той, которая принесла вас сюда. Но вы можете освободить себя от этого труда!

– Я не уеду, пока не похороню его!

– Нет, уедете!

– Ни за что, полковник Запт, даже за всю Руританию!

– Глупец, – возразил он. – Подойдите сюда! – Он привлек меня к дверям.

Луна садилась, но приблизительно шагах в трехстах вдали двигалась по дороге из Зенды группа людей. Их было семь или восемь; четверо были верхами, остальные шли пешком; я видел, что они несли что-то длинное на плечах, и догадался, что то были заступы и мотыги.

– Они за вас исполнят работу, – сказал Запт. – В путь!

Он был прав. Приближающиеся люди были, без сомнения, слуги герцога Майкла, шедшие, чтобы скрыть следы своего злого дела. Я далее не колебался, но меня охватило непреодолимое желание. Указывая на труп бедного маленького Иозефа, я сказал Запту:

– Полковник, мы должны отомстить за него!

– Вам бы хотелось дать ему товарищей, а? Но это дело слишком рискованное, ваше величество!

– Я должен немного заняться ими! – продолжал я.

Запт заколебался.

– Что ж, – отвечал он, – оно к делу не идет, но вы были мальчиком послушным, и если мы тут погибнем, черт возьми, вас это избавит от лишних хлопот. Я покажу вам, как напасть на них!

Он осторожно запер полуоткрытую дверь. После этого мы прошли весь дом и дошли до заднего хода. Здесь стояли наши лошади. Широкая дорога огибала весь павильон.

– Готов ли револьвер? – спросил Запт.

– Нет, я приготовил саблю! – отвечал я.

– Черт, вам крови захотелось сегодня, – засмеялся он. – Пусть будет по-вашему!

Мы сели наконец, вынули сабли и молча ждали минуты две. Тогда мы услыхали шаги людей на дороге по другую сторону дома. Они остановились, и один из них воскликнул:

– Ну, выноси его из дома!

– Теперь! – прошептал Запт.

Всадив шпоры в коней, мы карьером кинулись в объезд дома и через секунду были среди негодяев. Запт потом говорил мне, что убил человека, и я ему верю; но я более его не видал. Одним ударом я рассек голову какого-то молодца на гнедой лошади, и он упал на землю. После этого я очутился против высокого человека, наполовину сознавая, что еще другой находится по мою правую руку. Бездействие было опасно, и одним движением я всадил шпоры в коня и мою саблю прямо в грудь высокому человеку. Его пуля прожужжала мимо моего уха – я почти был уверен, что она меня задела. Я хотел вытянуть саблю из убитого, но она не поддалась, и я, бросив ее, пустился за Заптом, которого теперь увидел шагах в двадцати впереди. Я махнул рукой на прощанье и с криком опустил ее; пуля задела палец, и я почувствовал, как полилась кровь. Старик Запт повернулся в седле. Кто-то снова выстрелил, но у негодяев не было ружей, и мы были вне опасности. Запт стал смеяться.

– На мою долю один, на вашу два, удачно! – сказал он. – Маленькому Иозефу будут товарищи! Хотел бы я знать, заметили ли они нас?

– Высокий молодец заметил; когда я его ударил, то слышал его восклицание: «Король!»

– Хорошо! Хорошо! О, мы зададим еще трезвому Черному Майклу!

Остановившись на минуту, мы перевязали мой раненый палец, из которого текла кровь и который мучительно болел, так как кость была сильно задета. После того мы пустились в путь, требуя от наших лошадей всех усилий, на какие они были способны. Возбуждение схватки и нашего серьезного предприятия утихло, и мы ехали в мрачном молчании. День начинался ясный и холодный. У только что проснувшегося фермера мы потребовали подкрепления для себя и для лошадей. Под предлогом зубной боли я, как мог, закрыл плащом лицо. Потом снова в путь, пока Штрельзау не появился перед нами. Было часов восемь или около девяти, и все ворота были открыты, как и всегда, исключая того времени, когда капризы или интриги герцога запирали их. Мы ехали той же дорогой, которой выехали накануне вечером, все четверо – люди и лошади, усталые и измученные. Улицы были даже спокойнее, чем при нашем отъезде; каждый высыпался после ночных празднеств, и мы почти никого не встретили до самой маленькой калитки дворца. Здесь нас поджидал старый слуга Запта.

– Все ли благополучно, сударь? – спросил он.

– Все, – отвечал Запт, и человек этот, подойдя ко мне, взял мою руку, чтобы поцеловать ее.

– Король ранен! – воскликнул он.

– Ничего, – сказал я, сходя с лошади, – мой палец попал между дверями!

– Помни – молчание! – сказал Запт. – Но, впрочем, мой добрый Фрейлер, совершенно лишнее тебе это повторять!

Старик пожал плечами.

– Все молодые люди ездят иногда по своим делам, почему же королю не ездить? – заметил он.

Смех Запта не изменил его предположений о причине моей поездки.

– Всегда лучше довериться человеку, – сказал Запт, всаживая ключ в замок, – насколько, конечно, это нужно!

Мы вошли и добрались до уборной. Распахнув дверь, мы увидели Фрица фон Тарленхайма, лежащего одетым на диване. Он, казалось, спал, но наше появление разбудило его. Он вскочил, кинул на меня взгляд и с радостным криком бросился на колени передо мной.

– Слава богу! Государь, слава богу! Вы невредимы! – воскликнул он, протягивая руку, чтобы схватить мою.

Признаюсь, я был тронут. Этот король, со всеми своими недостатками, умел внушать любовь окружающим. Целую минуту я не мог заставить себя говорить и разбить иллюзии доброго малого. Но закаленный старик Запт не испытал этого чувства. Он хлопнул себя рукой по ноге с восторгом.

– Браво, мальчуган, – вскричал он. – Очень хорошо!

Фриц растерянно посмотрел на нас. Я протянул руку.

– Вы ранены, государь? – воскликнул он.

– Только царапина, – сказал я, но остановился.

Фриц встал с растерянным выражением. Держа меня за руку, он оглядел меня сверху вниз и снизу вверх. Потом вдруг бросил мою руку и отшатнулся назад.

– Где король? Где король? – закричал он.

– Тише, дурак! – прошипел Запт. – Не так громко! Вот король!

У дверей раздался стук. Запт схватил меня за руку.

– Сюда, скорее, в спальню! Снимайте шапку и сапоги. Полезайте на кровать. Спрячьте всё!

Я исполнил его приказание. Минуту спустя Запт заглянул снова, покивал, ухмыльнулся и ввел очень нарядного и почтительного молодого человека, который подошел к моей кровати с частыми поклонами и доложил, что он принадлежит к дому принцессы Флавии и что ее королевское высочество прислала его специально, чтобы узнать, как здоровье короля после того утомления, которое его величество перенесли накануне.

– Передайте моей кузине мою горячую благодарность, – сказал я, – и скажите ее королевскому высочеству, что я во всей своей жизни не чувствовал себя лучше!

– Король, – прибавил старик Запт (который, я начинал убеждаться, иногда лгал из любви к искусству), – проспал всю ночь не просыпаясь!

Молодой человек (он напомнил мне Озрика из «Гамлета») с поклонами вышел вон. Комедия окончилась, и бледное лицо Фрица фон Тарленхайма призвало нас к действительности, хотя, в сущности, комедия становилась для нас действительностью.

– Неужели король умер? – прошептал он.

– Дай бог, чтобы нет, – отвечал я. – Но он в руках Черного Майкла!

Глава VIII

Светлая кузина и темный брат

Жизнь настоящего короля, вероятно, тяжела, но исполняющего роль короля, я ручаюсь, гораздо тяжелее. На следующий день Запт научил меня моим обязанностям, что я должен делать и что должен знать, в течение трех часов; потом я наскоро позавтракал. Запт, сидя против меня, говорил мне, что король по утрам всегда пил белое вино и терпеть не мог пряных блюд.

Потом явился канцлер, также часа на три; ему я должен был объяснить, что мой ушибленный палец (мы воспользовались этой раной) мешал мне писать; началась суета, ссылки на прошлые случаи и так далее, которые окончились тем, что я поставил какой-то знак, а канцлер засвидетельствовал его, с избытком торжественных клятв. Потом представлялся французский посланник, предъявляя свои верительные грамоты; в этом случае мое невежество не имело значения, так как и король знал очень мало. (Мы приняли весь Corps diplomatique [1] в течение следующих дней, переход власти в другие руки требовал всей этой суматохи.)

Наконец я остался один. Я позвал своего нового слугу (мы выбрали, чтобы заменить Иозефа, молодого человека, никогда не видавшего короля), велел принести водки и воды и заметил Запту, что теперь могу надеяться на отдых.

Фриц фон Тарленхайм стоял тут же.

– Клянусь небом, – вскричал он, – мы теряем время. Неужели мы не соберемся задать страху Черному Майклу?

– Тише, сын мой, тише, – сказал Запт, морща брови. – Это доставило бы нам большое удовольствие, но могло бы стоить дорого. Неужели Майкл падет, оставив короля в живых?

– А кроме того, – подсказал я, – пока король здесь, в Штрельзау, на своем престоле, какие могут быть у него неудовольствия против дорогого брата Майкла?

– Неужели мы не должны ничего предпринимать?

– Мы не должны предпринимать ничего глупого! – проворчал Запт.

– Мне это напоминает, Фриц, – сказал я, – содержание одной из наших английских комедий-критик, не слыхали ли вы о ней? Или еще о двух соперниках, наводящих друг на друга револьвер. Я не могу выдать Майкла, не выдавая себя!

– И короля! – вставил Запт.

– А Майкл выдаст себя, если будет стараться выдать меня!

– Это очень мило! – сказал старый Запт.

– Если я буду уличен, – продолжал я, – то стану играть в открытую игру и поборюсь с герцогом, но пока я жду его хода!

– Он убьет короля! – вскричал Фриц.

– Нет! – отвечал Запт.

– Трое из Шестерки в Штрельзау! – продолжал Фриц.

– Только трое, вы уверены? – спросил Запт живо.

– Да, только трое!

– Значит, король жив, и остальные трое сторожат его! – воскликнул Запт.

– Да, вы правы! – подхватил Фриц с прояснившимся лицом. – Если бы король умер и был похоронен, они все были бы здесь с Майклом. Вы знаете, что Майкл вернулся сюда, полковник?

– Знаю, будь он проклят!

– Господа, господа, – сказал я, – кто эта Шестерка?

– Я думаю, вы скоро с ней познакомитесь, – отвечал Запт. – Это шесть человек, которых Майкл держит у себя в доме; они преданы ему душой и телом. Из них три руританца, затем один француз, один бельгиец и один – ваш соотечественник!

– Они не задумаются зарезать человека, если им прикажет Майкл! – окончил Фриц.

– Может быть, они зарежут и меня? – подсказал я.

– Весьма вероятно! – согласился Запт. – Которые из них здесь, Фриц?

– Де Готэ, Берсонин и Детчард!

– Иностранцы! Ясно, как день. Он привез их и оставил руританцев с королем; это для того, чтобы вовлечь в это дело руританцев как можно дальше!

– Значит, из них никого не было около павильона между нашими друзьями? – спросил я.

– Жаль, что их не было, – отвечал Запт с сожалением. – Теперь бы их было не шесть, а четыре.

Я успел уловить в себе один из признаков власти – сознание, что не следует открывать всех моих мыслей или тайных намерений даже самым близким друзьям. Я твердо наметил себе будущие действия. Я хотел достичь возможно большей популярности и вместе с тем не выказывать никакой неприязни Майклу. Этими средствами я надеялся смягчить враждебность его приверженцев и доказать, если бы произошло открытое столкновение, что он человек не угнетенный, а просто неблагодарный.

Но я не желал открытого столкновения. Интересы короля требовали тайны; и пока тайна была соблюдена, мне в Штрельзау предстояла интересная игра. Майкл от промедления не мог стать сильнее.

Я приказал подать лошадь и, сопутствуемый Фрицем фон Тарленхаймом, поехал по большой новой аллее королевского парка, отвечая на поклоны с величайшей учтивостью. Потом я проехал по некоторым улицам, остановился и купил цветов у хорошенькой девушки, заплатив ей золотой монетой; после этого, достаточно привлекая желаемое внимание (за мной тянулся хвост человек из пятисот), я направился ко дворцу принцессы Флавии и спросил, может ли она принять меня. Этот поступок вызвал большое сочувствие и был встречен криками удовольствия. Принцесса была очень популярна, и сам канцлер не постеснялся намекнуть мне, что чем решительнее я буду ухаживать за ней и чем скорее я доведу дело до счастливого окончания, тем горячее будут чувства подданных ко мне. Канцлер, конечно, не мог знать, какие препятствия находились на пути к его искреннему и прекрасному совету. Но все же мне казалось, что мое посещение не могло принести вреда; в этом Фриц поддерживал меня с горячностью, удивившей меня, пока он не признался, что и у него была причина посещать дом принцессы, и эта причина – сильное желание видеть фрейлину, лучшую подругу принцессы, графиню Хельгу фон Штрофцин.

Этикет осуществил надежды Фрица. Пока меня вводили в гостиную принцессы, он оставался с графиней в первой комнате; несмотря на присутствие посторонних и слуг, находящихся здесь, я не сомневаюсь, что он умудрился устроить себе с ней тет-а-тет; но у меня не хватало времени думать о них, так как я делал теперь самый тонкий ход во всей моей трудной игре. Мне надо было поддержать привязанность принцессы ко мне – и вместе с тем ее равнодушие; я должен был выказать ей любовь – и не испытывать ее. Я должен был разыгрывать влюбленного с девушкой, которая была прекраснее всех, виденных мною. Я старался приспособиться к этой роли, которая была нелегка, при виде того прелестного замешательства, которое встретило меня. Как я сыграл свою роль, будет видно из всего последующего.

– Вы заслуживаете золотых лавров, – сказала она. – Вы точно тот принц у Шекспира, который изменился, став королем. Но я забываю, что вы король, государь!

– Прошу вас говорить только то, что подсказывает вам сердце, и называть меня только по имени!

Она с минуту смотрела на меня.

– Я радуюсь и горжусь, Рудольф, – сказала она. – Но, как я уже говорила вам, даже ваше лицо изменилось!

Я оценил похвалу, но предмет разговора мне не нравился; я сказал:

– Брат мой вернулся, я слыхал. Он совершил далекую экскурсию, не правда ли?

– Да, он здесь! – отвечала она, слегка хмурясь.

– Он не может долго оставаться вдали от Штрельзау, как видно, – заметил я, улыбаясь. – Что ж, мы рады его видеть. Чем он ближе к нам, тем лучше!

Принцесса взглянула на меня с веселым блеском в глазах.

– Почему, Рудольф? Не потому ли, что вам легче…

– Следить за ним? Может быть, – сказал я. – Чему вы радуетесь?

– Я не сказала, что радуюсь! – отвечала она.

– Но другие говорят это о вас!

– Много есть дерзких людей! – сказала она с восхитительной надменностью.

– Вероятно, вы хотите сказать, что я из их числа?

– Ваше величество не может быть дерзким, – отвечала она, приседая с притворным уважением, но прибавив лукаво, спустя минуту: – Только разве…

– Что ж, только когда?

– Только если вы скажете мне, что меня хоть на секунду интересует, где находится герцог Штрельзауский!

Право, мне было жаль, что я не король.

– Вам все равно, где брат Майкл?

– О, брат Майкл! Я зову его герцогом Штрельзауским!

– Но при встречах вы называете его братом Майклом?

– Да, по приказанию вашего отца!

– Понимаю. А теперь по моему?

– Если таково ваше приказание!

– Без сомнения! Мы все должны быть любезны с нашим дорогим Майклом!

– Вы, вероятно, прикажете мне принимать также его друзей?

– Шестерку?

– Вы также зовете их таким образом?

– Чтобы следовать моде, зову. Но я приказываю вам принимать только тех, кого вы пожелаете!

– Исключая вас!

– За себя я прошу. Приказывать я не могу!

Пока я говорил, на улице послышались крики. Принцесса подбежала к окну.

– Это он! – вскричала она. – Это герцог Штрельзауский!

Я улыбнулся, но ничего не сказал. Она вернулась на свое место. Несколько минут мы сидели молча. Шум на улице стих, но я слышал шаги в первой комнате. Я начал говорить об общих вопросах. Так прошло еще несколько минут. Я спрашивал себя, куда девался Майкл, но думал, что мне не следует в это вмешиваться. Внезапно, к большому моему удивлению, Флавия, всплеснув руками, спросила взволнованным голосом:

– Неужели с вашей стороны благоразумно сердить его?

– Что? Кого? Каким образом сержу я его?

– Заставляя его ждать!

– Милая кузина, я вовсе не желаю заставлять…

– Так что ж, может он войти?

– Конечно, если вы желаете!

Она с любопытством посмотрела на меня.

– Какой вы смешной, – сказала она. – Ведь нельзя было доложить о нем, пока я сижу с вами!

Вот прекрасное преимущество королевского достоинства!

– Великолепный этикет! – вскричал я. – Но я совершенно забыл; а если бы я сидел с кем-нибудь другим, о вас можно было бы доложить?

– Вы знаете так же хорошо, как и я. Обо мне всегда можно доложить, потому что я королевской крови! – И она продолжала с удивлением смотреть на меня.

– Я никогда не был в состоянии помнить все эти глупые правила, – сказал я довольно неудачно, внутренне кляня Фрица, который ничего не сказал мне о них. – Но я заглажу свою ошибку!

Я вскочил, открыл дверь и вышел в первую комнату. Майкл сидел у стола с мрачным нахмуренным лицом. Все присутствующие стояли, исключая дерзкого мальчишки Фрица, который, развалившись покойно в кресле, заигрывал с графиней Хельгой. Он вскочил при моем входе с почтительной живостью, которая еще более подчеркнула его прежнюю небрежность. Мне было нетрудно понять, почему герцог не любил Фрица.

Я протянул руку, Майкл взял ее, и я обнял его. Потом я повел его с собой во вторую гостиную.

– Брат, – сказал я, – если бы я знал, что вы здесь, вы бы не ждали и минуты, и я попросил бы у принцессы разрешения ввести вас к ней!

Он холодно поблагодарил меня. У этого человека было много качеств, но он не умел скрыть своих чувств. Даже совершенно посторонний человек заметил бы, что он ненавидит меня и ненавидит сильнее всего рядом с принцессой Флавией; но я убежден, что он старался скрыть свои чувства и уверить меня, что он искренно верит, что я король. Я не знал всего, конечно; но даже если король умел притворяться еще сильнее и умнее меня (а я начинал гордиться своим исполнением этой роли), Майкл не мог этому верить. А если он не верил, как его должно было приводить в ярость то, что я называл его – Майкл, а ее – Флавией.

– У вас ранена рука, государь! – заметил он с участием.

– Да, я играл с одной полукровной собакой (я хотел рассердить его), а вы, брат, знаете, что у них нрав злой!

Он горько улыбнулся, и его темные глаза остановились на мне с минуту.

– Но разве укус опасен? – вскричала Флавия тревожно.

– На этот раз нет, – сказал я. – Если бы я дал возможность укусить себя глубже, тогда другое дело, кузина!

– Неужели собаку не убили? – спросила она.

– Еще нет. Мы ждем, чтобы убедиться, вреден ли ее укус!

– А если вреден? – спросил Майкл со своей горькой улыбкой.

– Ей раскроят голову, брат! – ответил я.

– Вы не будете больше играть с ней? – спросила Флавия.

– Может быть, и буду!

– Но она может еще укусить!

– Без сомнения, она попытается! – сказал я, улыбаясь.

Тут, боясь, что Майкл скажет что-нибудь такое, на что я должен буду рассердиться (так как хотя я мог показывать ему свою ненависть, но по виду должен был казаться дружелюбным), я стал восхищаться прекрасным состоянием его полка, выразившего искренне верноподданническое чувство при моей встрече в день коронации. Потом я перешел к восторженному описанию охотничьего павильона, который он одолжил мне. Но он внезапно поднялся. Его самообладание ускользало из его власти, и, извинившись, он простился с нами. Впрочем, подойдя к дверям, он остановился и сказал:

– Трое из моих друзей очень желают чести быть вам представленными, государь. Они здесь, в первой комнате!

Я немедленно присоединился к нему и просунул руку под его локоть. Выражение его лица было слаще меда. Мы вышли в первую комнату совершенно по-братски. Майкл сделал знак, и три человека выступили вперед.

– Эти господа, – сказал Майкл с любезностью, полной достоинства, которую он легко и грациозно умел выражать, – самые верные и преданные слуги вашего величества, а мои самые верные, преданные друзья!

– Благодаря второй, так же как и первой причине, – сказал я, – я очень рад их видеть!

Они подошли один за другим и поцеловали мне руку – де Готэ, высокий худощавый молодец, с торчащими вверх волосами и подкрученными усами; Берсонин, бельгиец, осанистый человек средних лет с лысой головой (хотя ему было немного более тридцати лет), и последний, англичанин Детчард, с узким загорелым лицом и коротко остриженными светлыми волосами. Он был хорошо сложен, широк в плечах и узок в бедрах.

«Хороший боец, но плохой знакомец», – определил я его. Я заговорил с ним по-английски, со слегка иностранным произношением, и, клянусь, он улыбнулся, хотя немедленно скрыл улыбку.

«Итак, мистер Детчард посвящен в тайну!» – подумал я.

Отделавшись от моего дорогого брата и его друзей, я вернулся проститься с кузиной. Она стояла на пороге. Я простился с ней, взяв ее за руку.

– Рудольф, – сказала она очень тихо, – будьте осторожны, пожалуйста!

– Почему?

– Вы знаете: я не могу сказать. Подумайте о том, что жизнь ваша дорога!

– Кому?

– Руритании!

Был ли я прав или не прав, играя эту роль? Не знаю; зло лежало и в том и в другом, а я не смел открыть ей правды.

– Только Руритании? – спросил я тихо.

Внезапный румянец разлился по ее несравненному лицу.

– И вашим друзьям также! – сказала она.

– Друзьям?

– И вашей кузине, любящей подданной! – прошептала она.

Я не мог говорить, поцеловал ее руку и вышел, проклиная себя, потом позвал господина Фрица, который, не обращая внимания на слуг, играл в веревочку с графиней Хельгой.

– Что же делать, – сказал он, – нельзя же только заниматься заговорами! Иногда любовь берет верх!

– Начинаю думать, что это правда! – отвечал я; и Фриц, шедший рядом со мной, отступил почтительно назад.

Глава IX

Новое употребление чайного стола

Если бы я посвятил читателей в мелкие подробности моего существования в то время, они показались бы поучительными людям, мало знакомым с дворцовой жизнью; если бы я открыл некоторые тайны, которые узнал тогда, они могли бы быть полезны государственным людям Европы. Но я намерен ничего не рассказывать. Я очутился бы между Сциллой скуки и Харибдой нескромности и сознаю, что лучше всего мне строго придерживаться подпольной драмы, которая разыгралась вне политики Руритании. Я могу только сказать, что тайне моего обмана часто грозило разоблачение. Я делал ошибки, со мной случались неудачи: требовались весь такт и вся любезность, которыми я располагал, чтобы загладить кажущиеся пробелы памяти и большую забывчивость по отношению к старым знакомым, в чем я попадался часто. Но я избежал разоблачения, что приписываю, как сказал раньше, более всего смелости моего предприятия.

Однажды Запт вошел ко мне в комнату. Он кивнул мне на письмо, говоря:

– Это вам. Кажется, женская рука. Но сначала сообщу вам кое-какие известия.

– Что еще?

– Король находится в Зендском замке! – сказал он.

– Откуда вы это знаете?

– Потому что остальная половина Майкловой Шестерки находится там. Я наводил справки, и они все там – Лауэнграм, Крифштейн и молодой Руперт Гентцау; клянусь честью, три отборнейших негодяя из всех живущих в Руритании!

– Так что же?

– Фриц хочет, чтобы вы отправились в замок с пехотой, кавалерией и артиллерией.

– Чтобы засыпать ров? – спросил я.

– Что-то в этом роде, – осклабился Запт, – но тогда мы не нашли бы и трупа короля.

– Вы убеждены, что он находится там?

– Весьма вероятно: так, кроме пребывания в замке трех негодяев, существуют другие доказательства – мост всегда поднят, никто не может войти в замок или выйти из него без разрешения молодого Гентцау или даже самого Черного Майкла. Нам придется связать Фрица.

– Я отправлюсь в Зенду! – сказал я.

– Вы сошли с ума!

– Может быть, сойду когда-нибудь!

– Возможно, если же вы отправитесь, то, очень вероятно, там и останетесь.

– Это очень возможно, друг мой! – сказал я небрежно.

– Его величество не в духе, – заметил Запт. – Что ваша любовная интрига?

– Придержите-ка язык! – отвечал я.

Он с минуту смотрел на меня, затем закурил трубку. Его замечание, что я не в духе, было совершенно верно, и я продолжал злобно:

– Куда я ни направлюсь, меня преследуют с полдюжины молодцов.

– Знаю. Я их посылаю! – отвечал он сдержанно.

– Зачем?

– Затем, – сказал Запт, продолжая курить, – что для Майкла было бы не особенно неприятно, если бы вы исчезли. С вашим исчезновением старая игра, которую мы остановили, была бы сыграна, или он снова бы принялся за нее.

– Я могу сам себя уберечь!

– Де ГотЭ, Берсонин и Детчард находятся в Штрельзау, и каждый из них, милый мой, способен порвать вам горло так же охотно, как я перерезал бы Черному Майклу, и гораздо более предательски. Что это за письмо?

Я распечатал письмо и прочел вслух:

– «Если король желает узнать то, что весьма необходимо знать королю, пусть он поступит, как это письмо ему посоветует. В конце Новой Аллеи в большом саду стоит дом. У дома подъезд со статуей нимфы. Сад окружен стеной; на задней стороне стены находится калитка. Сегодня в 12 часов ночи, если король пойдет один через калитку, повернет направо и пройдет двадцать шагов, он найдет беседку, к которой ведет лестница из шести ступенек. Если он поднимется по ней и войдет, то увидит там кое-кого, кто откроет ему то, что близко касается его жизни и престола. Письмо это написано верным другом. Король должен быть один. Если он не обратит внимания на это приглашение, его жизнь будет в опасности. Пусть он письмо не показывает никому, или он погубит женщину, которая его любит: Черный Майкл не прощает».

– Нет, – заметил Запт, когда я кончил, – он умеет диктовать интересные письма!

Я пришел к тому же заключению и собирался бросить письмо в сторону, когда заметил, что и на другой стороне листа что-то написано.

– Посмотрите, еще есть продолжение!

«Если будете колебаться, – продолжал написавший, – посоветуйтесь с полковником Заптом».

– Что! – вскричал тот, искренно удивленный. – Неужели он думает, что я еще глупее вас?

Я сделал ему знак помолчать.

«Спросите его, какая женщина будет сильнее всего противиться женитьбе герцога на его кузине и тем помешать ему стать королем? Спросите, не начинается ли ее имя на А?»

Я вскочил на ноги. Запт положил свою трубку.

– Антуанетта де Мобан, клянусь небом! – вскричал я.

– Откуда вы ее знаете? – спросил Запт.

Я рассказал ему, что и как узнал об этой даме; он кивнул головой.

– Все это верно до такой степени, что у нее даже произошла ссора с Майклом! – сказал он задумчиво.

– Если бы она захотела, то могла бы быть нам полезной, – заметил я.

– Но все же я думаю, что письмо это написано Майклом! – заметил я.

– Я тоже думаю так же, но хочу узнать наверняка. Я отправлюсь туда, Запт!

– Нет, пойду я! – возразил он.

– Вы можете пойти до калитки!

– Я пойду к беседке!

– Будь я повешен, если пущу вас!

Я встал и оперся о камин.

– Запт, я доверяю этой женщине и пойду!

– Я никакой женщине не верю, – отвечал Запт, – и вы не пойдете!

– Я отправлюсь в беседку или вернусь в Англию! – возразил я.

Запт начинал понимать, когда может руководить мною и когда должен подчиняться.

– Мы играем не в такт, – продолжал я. – С каждым днем, оставляя короля там, где он находится, мы опасность увеличиваем. С каждым днем разыгрываемый мною маскарад становится рискованнее. Запт, мы должны приняться за дело, мы должны загнать зверя.

– Пусть будет так! – согласился он со вздохом.

Чтобы не вдаваться в подробности, скажу только, что в половине двенадцатого, в ту же ночь, Запт и я сели на коней. Фрица опять оставили на страже, и мы открыли ему цель нашей поездки. Ночь была очень темная. На мне не было сабли, но был револьвер, длинный нож и фонарь. Мы доехали до наружной калитки. Я спешился, Запт протянул руку.

– Я буду ждать вас! – сказал он.

– Если услышите выстрел, то останетесь здесь, в этом все шансы короля. С вами не должно случиться беды.

– Вы правы. Желаю вам успеха!

Я толкнул небольшую калитку; она открылась, и я очутился в запущенном, заросшем кустами саду. На заросшей травой дорожке я повернул направо, как мне было приказано, и осторожно пошел. Мой фонарь был закрыт, но в руке я держал револьвер. До меня не долетал ни один звук. Постепенно большой темный предмет стал выделяться во мраке. Это была беседка. Дойдя до ступенек, я поднялся по ним и очутился перед деревянной расшатанной и непрочной дверью, висевшей на завесах. Я толкнул ее и вошел. Какая-то женщина бросилась ко мне и схватила меня за руку.

– Закройте дверь! – прошептала она.

Я повиновался и потом направил свет своего фонаря на нее. Она была в вечернем платье, одета очень роскошно, и ее видная смуглая красота фантастично освещалась светом фонаря. Беседка была пустая, маленькая. Комната, в которой стояли только пара стульев и небольшой железный столик, походила на те, какие можно видеть в кафе.

– Не говорите, – сказала она. – У нас нет времени. Слушайте! Я знаю вас, мистер Рассендилл. Я писала вам по приказанию герцога.

– Я так и думал! – отвечал я.

– Через двадцать минут сюда явятся три человека с тем, чтобы убить вас.

– Три – из Шестерки?

– Да. До того времени вы должны уйти. Если вы не уйдете, то сегодня будете убиты.

– Или будут убиты они!

– Слушайте, слушайте! Когда вас убьют, ваш труп отнесут в самый опасный и глухой квартал города. Там его найдут. Майкл немедленно арестует всех ваших друзей – полковника Запта и капитана фон Тарленхайма прежде всех, – объявит осадное положение в Штрельзау и пошлет гонца в Зенду. Остальные три его приятеля убьют короля в замке, а герцог объявит королем себя или принцессу, – себя, если будет достаточно силен. Во всяком случае, он женится на ней и станет королем в действительности, а потом и по имени. Понимаете?

– Смелый заговор! Но почему вы?…

– Верьте, что я христианка – или думаете, что я ревнива! О боже! Неужели я увижу его женатым на ней? Теперь идите, но помните – вот что мне остается сказать вам – что никогда, днем ли, или ночью, вы не в безопасности. Три человека следуют за вами в качестве телохранителей. Не правда ли? А трое других следят за ними; три приятеля Майкла никогда не бывают далее двухсот шагов от вас. Вы погибли, если они хоть минуту застанут вас одного. Теперь идите. Подождите, калитку верно уже охраняют. Ступайте тихонько, пройдите мимо беседки шагов сто, и вы найдете лестницу, прислоненную к забору. Перелезайте через него и бегите, спасайте свою жизнь!

– А вы? – спросил я.

– Мне еще остается окончить свою игру. Если он узнает, что я сделала, мы более не встретимся. Если же нет, то я могу еще… Но все равно. Идите, не медля.

– Но что вы ему скажете?

– Что вы не пришли, что вы отгадали западню!

Я взял и поцеловал ее руку.

– Сегодня вы оказали большую услугу королю, – сказал я. – Где он находится, в замке?

Она понизила голос до шепота, полного страха. Я слушал жадно.

– Пройдя подземный мост, вы дойдете до тяжелой двери; за нею находится…

– Слушайте! Что это?

Около беседки послышались шаги.

– Они пришли! Слишком рано! О боже! Они пришли слишком рано! – И она побледнела как смерть.

– А мне кажется, – сказал я, – что они пришли как раз вовремя!

– Закройте фонарь! Видите, в дверях есть щель. Видите вы их?

Я приложил глаза к щели. На последней ступеньке я увидел три неясные фигуры. Я взвел курок. Антуанетта поспешно положила руку на мою.

– Положим, вы убьете одного, – сказала она. – А потом что?

Извне раздался голос – голос, говоривший безукоризненно по-английски.

– Мистер Рассендилл! – сказал он.

Я не отвечал.

– Мы хотим поговорить с вами. Обещайте, что не станете стрелять, пока мы не кончим разговора.

– Не имею ли я удовольствие говорить с мистером Детчардом? – спросил я.

– Дело не в именах!

– В таком случае оставьте и мое имя в покое!

– Прекрасно, государь. Я хочу сделать вам предложение!

Я все еще держал глаз у щели. Мои три противника поднялись еще на две ступеньки; три револьвера целили прямо в дверь.

– Не согласитесь ли вы впустить нас? Мы клянемся честью сохранить перемирие!

– Не доверяйте им! – прошептала Антуанетта.

– Мы можем говорить через дверь! – сказал я.

– Но вы можете открыть ее и выстрелить, – возразил Детчард, – и хотя мы после этого непременно убьем вас, вы раньше можете убить одного из нас. Поклянитесь честью, что не станете стрелять во время переговоров!

– Не доверяйте им! – прошептала Антуанетта снова.

Внезапная мысль осенила меня. Я быстро обдумал ее. Она казалась исполнимой.

– Клянусь честью не стрелять, пока вы не начнете сами, – сказал я, – но сюда я вас не впущу. Стойте там и говорите!

– Это умно! – заметил он.

Все трое поднялись на последнюю ступеньку и стали как раз около двери. Я приложил ухо к щели. Я не мог расслышать их слов, но голова Детчарда находилась очень близко к голове более высокого из его товарищей (де Готэ, по моим догадкам).

«Частные сообщения», – подумал я. Потом сказал громко:

– Что ж, господа, в чем заключается ваше предложение?

– Охранная грамота до границы и пятьдесят тысяч английских фунтов!

– Нет, нет! – прошептала Антуанетта самым тихим шепотом. – Они предатели!

– Предложение довольно приличное! – сказал я, продолжая свои обозрения через щель. Они стояли очень близко друг возле друга, как раз около двери.

Я постиг сердца разбойников, и предостережения Антуанетты были мне не нужны. Они намерены были кинуться на меня, как только я увлекусь разговором!

– Дайте мне минуту на размышление! – сказал я, и мне показалось, что в саду раздался смех.

Я повернулся к Антуанетте.

– Станьте поближе к стене, вне линии выстрелов из двери! – прошептал я.

– Что вы хотите делать? – спросила она с испугом.

– Увидите! – отвечал я.

Я взял маленький железный столик – он не был тяжел для такого сильного человека, как я, – и стал держать его за ножки. Доска стола, встав передо мной, служила щитом для моей головы и тела. Я привесил закрытый фонарь к поясу и сунул револьвер в ближайший карман. Внезапно я увидал, что дверь чуть-чуть открылась, – может быть, ветер, а может, и рука извне старалась ее открыть.

Я отошел от двери как можно дальше, держа стол в том положении, которое я описал, затем крикнул:

– Господа, принимаю ваше предложение, доверяясь вашей чести, если вы согласитесь открыть дверь.

– Откройте сами! – отвечал Детчард.

– Она открывается наружу, – возразил я. – Отойдите немного, господа, или я ударю вас, когда стану открывать!

Я подошел к двери и стал шарить около ее ручки. Потом на цыпочках вернулся на свое место.

– Не могу открыть! – вскричал я. – Замок заклинило!

– Глупости! Я открою! – отвечал Детчард. – Пустяки, Берсонин, почему же нет? Неужели вы боитесь одного человека?

Я улыбнулся про себя. Через минуту дверь была открыта настежь. Свет фонаря показал мне трех людей, стоящих рядом, с поднятыми револьверами. С громким криком кинулся я скорым шагом через беседку и через дверь. Раздались три выстрела, которые и попали в мой щит. Еще секунда, я прыгнул, мой стол с силой ударился в моих врагов и падающей, ругающейся, борющейся кучей они, и я, и мой славный стол скатились со ступенек беседки на землю. Антуанеттта закричала, но я вскочил на ноги, громко смеясь.

Де Готэ и Берсонин лежали ошеломленные. Детчард лежал под столом, но, когда я встал, он оттолкнул его от себя и выстрелил снова. Я выхватил револьвер и спустил курок; я услыхал его проклятие и побежал, как заяц, продолжая смеяться, мимо беседки и вдоль стены. Я слышал за собой шаги и, повернувшись, выстрелил наудачу. Шаги затихли.

«Дай бог, – подумал я, – чтобы она сказала правду насчет лестницы!»

Стена была высокая и усаженная железными остриями.

Да, вот и лестница. Я взобрался по ней и перелез через стену в одну минуту. Вернувшись к калитке, я увидел лошадей; потом услыхал выстрел. Стрелял Запт. Он услышал шум и стучал и крутил замок калитки, ударяя в нее и стреляя в замочную скважину, как исступленный. Он совершенно забыл, что не должен был принимать никакого участия в стычке. При этом я снова рассмеялся и сказал, ударив его по плечу:

– Пойдем домой спать, старик. Я могу рассказать вам лучшую сказку о чайном столе, которую вы когда-либо слыхали!

Он вздрогнул, вскричав: «Вы живы!» – и с силой пожал мою руку. Но через секунду прибавил:

– Что вы, черт возьми, так смеетесь?

– Четыре гостя вокруг чайного стола, – сказал я, продолжая смеяться, так как было необыкновенно смешно представить грозную тройку совершенно разбитой и пораженной оружием не более смертельным, как обыкновенный чайный столик.

Но все же прошу вас заметить, что я честно сдержал слово и не стрелял, пока они не начали.

Глава X

Удобный случай для негодяя

Префект полиции каждое утро присылал мне рапорт о состоянии столицы и настроении народа; в бумаге еще содержался отчет о действиях лиц, за которыми полиции было поручено следить. Со времени моего пребывания в Штрельзау Запт обыкновенно прочитывал рапорт и сообщал мне из его содержания то, что было важно или интересно. На следующий день после моего приключения в беседке он вошел ко мне в то время, как я играл в экарте с Фрицем фон Тарленхаймом.

– Сегодня рапорт весьма интересен! – заметил он, садясь.

– Нет ли в нем каких-нибудь сведений об известном вам событии? – спросил я.

Он, улыбаясь, покачал головой.

– Вот что я прочел раньше всего, – сказал он. – Его высочество герцог Штрельзауский покинул город (по-видимому, внезапно), сопровождаемый некоторыми из своих приближенных. Цель его поездки, по-видимому, Зендский замок, хотя путешественники отправились верхами, а не по железной дороге. Господа де Готэ, Бесонин и Детчард выехали через час после герцога; у последнего из них рука была перевязана. Причина раны неизвестна, но существует подозрение, что он дрался на дуэли, вызванной, вероятно, любовными похождениями.

– Почти верно! – заметил я, радуясь, что оставил молодцу память о себе.

– Потом вот что мы читаем дальше, – продолжал Запт. – Госпожа де Мобан, за действиями которой мы следили, как было приказано, выехала по железной дороге. Билет она взяла до Дрездена.

– По старой привычке! – заметил я.

– Поезд, идущий в Дрезден, останавливается в Зенде. Хитрый малый этот префект! Наконец, послушайте дальше: общественное настроение в городе неудовлетворительно. Короля очень осуждают (ему, вы знаете, приказано быть откровенным), за то, что он ничего не предпринимает для своей женитьбы. Из рассказов среди окружающих принцессу Флавию видно, что ее королевское высочество кажется глубоко оскорбленной медлительностью его величества. Простой народ соединяет ее имя с именем герцога Штрельзауского, и герцог приобретает большую популярность благодаря этим предположениям. Я усиленно распространял известие, что король дает бал в честь принцессы, и впечатление получилось благоприятное.

– Это для меня новость! – сказал я.

– Все приготовления сделаны! – рассмеялся Фриц. – Я занялся всем.

Запт повернулся ко мне и сказал резким, решительным тоном:

– Вы знаете, что должны сегодня за ней ухаживать?

– Весьма вероятно, что буду, если увижусь с нею наедине, – отвечал я. – Неужели, Запт, вы думаете, что это трудно?

Фриц стал насвистывать какой-то мотив, потом сказал:

– Это будет даже слишком легко. Послушайте, хотя передавать вам это неприятно, но, кажется, вам следует знать. Графиня Хельга сказала мне, что принцесса искренно полюбила короля. Со времени коронации ее чувство заметно усилилось. И правда то, что она глубоко оскорблена кажущимся пренебрежением короля.

– Какие осложнения! – простонал я.

– Глупости! – возразил Запт. – Я думаю, что не в первый раз вам придется говорить девушке ласковые речи? Она более не требует.

Фриц, сам влюбленный, понял лучше мое сокрушение. Он положил руку на мое плечо, но не сказал ничего.

– Я думаю тоже, – продолжал хладнокровный старый Запт, – что лучше всего вам сделать ей предложение сегодня же!

– Милосердное небо!

– Или по крайней мере намекнуть на это, а я пошлю полуофициальную заметку в газеты!

– Я не сделаю ничего подобного, и вы также, – сказал я. – Я положительно отказываюсь принимать участие в одурачивании принцессы.

Запт посмотрел на меня своими маленькими острыми глазками. Медленная, хитрая улыбка появилась у него на лице.

– Отлично, милый мой, отлично, – сказал он. – Мы не должны наседать слишком на вас. Приласкайте ее немного, если можете, вот и все. Теперь поговорим о Майкле!

– Будь Майкл проклят! – вскричал я. – Мы им займемся завтра. Фриц, пойдем побродить по саду!

Запт немедленно уступил. Его грубые манеры скрывали удивительный такт и – как я все более и более убеждался – замечательное знание человеческого сердца. Почему он так мало побуждал меня относительно принцессы? Потому что он знал, что ее красота и моя пылкость завлекут меня дальше всех его доводов – и что чем менее я обо всем этом думаю, тем, вероятно, я больше сделаю. Он, без сомнения, понимал, какое несчастье это может принести принцессе; но он не придавал этому никакого значения. Могу ли я с уверенностью сказать, что он был не прав? Если король будет восстановлен в своих правах, принцесса должна к нему вернуться, зная или не зная о перемене. А если не удастся вернуть короля на престол? Об этом мы еще не говорили между собой. Но я видел, что в таком случае Запт намерен посадить меня на престол Руритании до конца моей жизни. Он бы посадил самого сатану скорее, чем ученика его, Черного Майкла.

Бал был очень роскошен. Я открыл его, танцуя кадриль с Флавией; потом я танцевал с нею вальс. Любопытные глаза и оживленный шепот провожали нас. Мы пошли к ужину; в середине ужина, почти сходя с ума от радости, потому что ее взгляд отвечал на мой, а ее взволнованное дыхание усиливалось при моих неясных речах, я встал со своего места на виду у всей этой блестящей толпы и, сняв надетую на мне Алую розу, накинул ленту с бриллиантовым орденом на ее шею. Я сел среди взрыва аплодисментов: я видел, как Запт улыбался, а Фриц нахмурился. Вторая часть ужина прошла в молчании; ни Флавия, ни я не могли говорить. Фриц тронул меня за плечо, я встал, подал ей руку и, пройдя через залу, прошел в небольшую комнату, где нам был подан кофе. Дежурные кавалеры и дамы удалились, и мы остались одни.

В маленькой комнате были большие французские окна, которые открывались в сад. Ночь была прекрасная, свежая и благоуханная. Флавия села, а я встал перед нею. Я боролся сам с собой; если бы она не взглянула на меня, я думаю, что даже тогда я бы совладал с собой. Но внезапно, невольно, она подняла на меня взгляд – взгляд вопросительный, быстро отведенный в сторону; краска покрыла ее лицо за то, что этот вопрос мог явиться, и она тяжело перевела дыхание. О, если бы вы ее видели! Я забыл о короле, заключенном в Зенде, забыл о короле в Штрельзау. Она была принцесса, – а я самозванец. Неужели вы думаете, что я помнил об этом? Я кинулся на колени и схватил ее руки в свои. Я ничего не говорил. К чему? Тихий шум ночи воплотил мое сватовство в мелодию без слов, пока я запечатлевал поцелуй на ее устах.

Она оттолкнула меня, вскричав внезапно:

– Неужели же это правда? Или только потому, что вы должны?

– Это правда! – сказал я тихим, глухим голосом. – Правда то, что я люблю вас больше жизни, правды и чести!

Она не придала значения моим словам, считая их простым преувеличением любви. Она близко подошла ко мне и прошептала:

– О, если бы вы не были королем! Тогда я могла показать вам, как я вас люблю! Почему я люблю вас теперь, Рудольф?

– Теперь?

– Да, недавно. Я, я раньше не любила вас!

Чистое торжество переполнило мое сердце. Она любила меня, Рудольфа Рассендилла! Я схватил ее за талию.

– Вы раньше не любили меня? – спросил я.

Она взглянула мне в лицо, улыбаясь, и прошептала:

– Это, верно, благодаря вашей короне. Я испытала это чувство в первый раз в день коронации.

– А раньше никогда? – спросил я тревожно. Она тихонько засмеялась.

– Вы говорите так, точно вам доставило бы удовольствие, если бы я сказала «да»? – заметила она.

– Было бы «да» правдой?

– Да! – Я едва услыхал ее шепот.

Потом через секунду она продолжала:

– Будьте осторожны, Рудольф; будьте осторожны, дорогой. Теперь он страшно рассердится.

– Кто? Майкл? Если бы Майкл был худшим…

– Что может быть хуже?

Мне еще оставался выход. Совладав с собою с величайшим трудом, я выпустил ее из своих объятий и стал шагах в двух от нее. Я еще и теперь помню шум ветра в вязе под окном.

– Если бы я не был королем, – начал я, – если бы я был простым смертным…

Прежде чем я окончил, ее рука была в моей.

– Если бы вы были колодником в Штрельзауской тюрьме, вы бы были моим королем! – сказала она.

Я простонал про себя: «Да простит мне Бог»! и, держа ее руку в своей, я сказал снова:

– Если бы я не был королем…

– Довольно, довольно! – прошептала она. – Я не заслуживаю этого, я не заслуживаю недоверия. О Рудольф! Неужели женщина, которая выходит замуж без любви, может смотреть на своего жениха, как я смотрю на вас?

И она отвернула лицо от меня.

Более минуты стояли мы так; и я, даже держа ее за руку, призвал на помощь остаток совести и чести, которые ее красота и сети, в которых я находился, оставили мне.

– Флавия, – сказал я странным, сухим голосом, который казался мне чужим, – я не…

Пока я говорил, она подняла глаза на меня; внезапно раздались тяжелые шаги на щебне сада, и в окне показался человек. Флавия слегка вскрикнула и отскочила от меня. Моя неоконченная фраза замерла на моих устах. Перед нами стоял Запт, низко кланяясь, но с грозно нахмуренным лицом.

– Тысячу извинений, государь, – сказал он, – но его преосвященство кардинал ждет уже четверть часа, чтобы почтительно проститься с вашим величеством!

Я прямо и твердо встретил его взгляд; в нем я прочел гневное предостережение. Давно ли он подслушивал, я не знал, но появился он между нами как раз вовремя.

– Мы не должны заставлять ждать его преосвященство! – отвечал я.

Но Флавия, в любви которой не было стыда, с сияющими глазами и вспыхнувшим лицом протянула руку Запту. Она ничего не сказала, но ни один человек, когда-либо видавший торжество женской любви, не мог не понять значения всего этого. Жесткая, хотя грустная улыбка промелькнула по лицу старого солдата, и в его голосе послышалась нежность, когда, нагнувшись, чтобы поцеловать ее руку, он сказал:

– В радости и горе, в счастливые и бедственные времена, да сохранит Бог ваше королевское высочество!

Он остановился и прибавил, взглянув на меня и вытянувшись по-военному:

– Но первое место занимает король, да спасет Бог короля!

И Флавия схватила мою руку и поцеловала ее, прошептав:

– Аминь! Великий Боже, аминь!

Мы вернулись снова в большую залу. Принужденный прощаться с гостями, я был разлучен с Флавией: каждый, отходя от меня, подходил к ней. Запт находился среди толпы, и где бы только он ни проходил, появлялись оживленные улыбки, взгляды и шепот. Я не сомневался, что, верный своему непреклонному намерению, он распространял новость, которую узнал. Поддержать корону, сокрушить Черного Майкла – вот было его единственной целью. Флавия, я, даже настоящий король в Зенде были пешками его игры, а пешкам нет дела до страстей. Он даже не ограничился стенами дворца: когда наконец я свел Флавию по широкой мраморной лестнице к ее карете, там ждала уже большая толпа, и нас встретили оглушительные крики. Что мог я сделать? Заговори я тогда, они бы отказались верить, что я не король; они бы подумали, что король сошел с ума. Благодаря замыслу Запта и моей собственной неукрощенной страсти я пошел вперед, и обратный путь закрылся за мной а страсть все влекла меня в том же направлении, куда соблазняли меня замыслы Запта. В тот вечер я показался всему Штрельзау королем и объявленным женихом принцессы Флавии.

Наконец в три часа утра, когда холодный свет начинающегося дня стал прокрадываться в окна, я очутился в своей уборной и со мною один Запт. Я сидел, как человек ошеломленный, и смотрел на огонь; он курил трубку; Фриц ушел спать, почти отказавшись говорить со мной. На столе рядом со мной лежала роза; она украшала платье Флавии и, расставаясь со мной, она поцеловала цветок и дала его мне.

Запт протянул руку к розе, но быстрым движением я положил свою руку на нее.

– Это мое, – сказал я, – не ваше и не короля!

– Мы сегодня сильно подвинули дело короля! – заметил он.

Я свирепо повернулся к нему.

– А что помешает мне обратить все это дело для себя самого? – спросил я.

Он покачал головой.

– Я знаю, что у вас на уме, – сказал он. – Да, милый мой, но вы связаны честью!

– Разве вы мне оставили честь?

– Полно, разве сыграть шутку с девочкой…

– Можете не продолжать, полковник Запт, если не хотите сделать из меня окончательного негодяя, если не хотите, чтобы ваш король сгнил в Зенде, пока Майкл и я играем на большую ставку здесь. Вы следите за моими словами?

– Да, слежу!

– Мы должны действовать, и поскорее! Вы сегодня видели, вы слышали.

– Видел и слышал! – сказал он.

– Ваша проклятая проницательность подсказала вам, что я стану делать. Что ж, оставьте меня здесь еще неделю, и вот вам новая задача. Находите ли вы ответ на нее?

– Да, нахожу, – отвечал он, уныло хмурясь. – Но если бы вы это сделали, вам бы пришлось раньше драться со мной – и убить меня.

– А если бы и так, – хоть с десятком людей. Говорю вам; я мог бы поднять весь Штрельзау на вас через час и задушить вас вашей же ложью, – да, вашей сумасшедшей ложью!

– Все это совершенно верно, – сказал он, – благодаря моим советам вы можете исполнить это!

– Я могу жениться на принцессе и послать Майкла вместе с его братом к…

– Не отрицаю и этого, милый мой! – отвечал он.

– В таком случае, ради бога, – вскричал я, протягивая к нему руки, – отправимся в Зенду и захватим Майкла, а короля привезем обратно к его близким!

Старик стоял и смотрел на меня в течение долгой минуты.

– А принцесса? – спросил он.

Я наклонил голову к рукам и раздавил розу между пальцами и губами.

Я почувствовал руку на своем плече, и его голос звучал глухо, когда он тихо прошептал мне на ухо:

– Клянусь перед Богом, вы лучший Эльфберг из них всех. Но я ел хлеб короля, и я слуга короля. Хорошо, поедем в Зенду!

Взглянув вверх, я схватил его за руку. Глаза у нас обоих были влажны.

Глава XI

Охота на очень большого вепря

Теперь понятно, какое ужасное искушение охватило меня. Я мог так опутать Майкла, что он очутился бы в необходимости убить короля. Я находился в удобном положении, чтобы оказать ему сопротивление и крепче ухватиться за корону – не ради ее самой, а потому, что король Руритании должен был стать мужем принцессы Флавии. А что сказали бы на это Запт и Фриц? Нельзя требовать от человека, чтобы он хладнокровно описал те дикие и мрачные мысли, которые осаждали его мозг, когда неудержимая страсть пробила для них выход. Но все же, если он не метит в святые, может не презирать себя за них. Смею думать, что он поступит лучше, если будет благодарен за силу, дарованную ему для сопротивления им, чем возмущаться на злые побуждения, являющиеся непрошеными и требующие себе места от слабости нашей природы.

Было прекрасное, яркое утро, когда я шел без свиты к дому принцессы, неся в руке букет. Политика создавала извинение для любви, и всякое внимание, оказанное ей, хотя и теснее опутывало меня оковами, привлекало все более ко мне население большого города, обожающего принцессу. Я застал возлюбленную Фрица, графиню Хельгу, собирающей в саду цветы для украшения своей госпожи, и убедил ее заменить их моими цветами. Девушка вся сияла счастьем: видно было, что Фриц, в свою очередь, не провел даром вечера, и никакая тень не омрачала его сватовства, исключая ненависти, которую, как было известно, герцог Штрельзауский питал к нему.

– А это, – сказала она с шаловливой улыбкой, – благодаря вашему величеству стало для нас не опасным. Да, я сейчас отнесу цветы; сказать ли вам, государь, что принцесса сделает с ними в первую минуту?

Мы разговаривали на широкой террасе, которая огибала задний фасад дома; над нашими головами стояло раскрытое окно.

– Ваше высочество, – закричала весело графиня, и Флавия выглянула из него. Я обнажил голову и поклонился. На ней было белое платье, и ее волосы были свободно собраны в узел. Она послала мне поцелуй, воскликнув:

– Приведите сюда короля, Хельга; я угощу его кофе!

Графиня, весело улыбаясь, пошла вперед и провела меня в гостиную Флавии. Оставшись наедине, мы поздоровались, как обыкновенно здороваются влюбленные. Потом принцесса положила передо мной два письма. Одно из них было от Черного Майкла – очень вежливое послание, в котором он просил, чтобы она сделала ему честь провести день в его Зендском замке, по примеру прошлых лет, так как замок и его сады стоят теперь во всей своей красоте. Я с отвращением бросил письмо, и Флавия стала смеяться надо мною. Потом, став снова серьезной, она указала на второе письмо.

– Я не знаю, от кого оно, – сказала она. – Прочтите!

Я же немедленно узнал почерк. На этот раз не было никакой подписи, но рука была та же, которая сообщила мне о западне в беседке; то была рука Антуанетты.

«У меня нет причины любить вас, – писала она, – но упаси Бог, чтобы вы очутились во власти герцога. Не принимайте его приглашений. Не выходите никуда без сильной охраны; не хватило бы целого полка, чтобы вы были в полной безопасности. Покажите это письмо, если можете, тому, кто царствует в Штрельзау».

– Почему вы не названы королем? – спросила Флавия, опираясь на мое плечо так, что локон ее волос касался моей щеки.

– Если вы дорожите жизнью и более, чем жизнью, моя королева, – сказал я, – слушайте дословно это письмо. Один из полков будет расположен сегодня же вокруг вашего дома. Смотрите, не выходите без сильной охраны.

– Это приказание, государь? – спросила она с легким возмущением.

– Да, приказание, ваше высочество, – если вы любите меня!

– Вот как! – вскричала она, и я не мог удержаться и поцеловал ее.

– Вы знаете, кто писал это письмо? – спросила она.

– Догадываюсь, – отвечал я. – Это наш друг, и очень несчастная женщина. Вы должны заболеть, Флавия, и не быть в состоянии ехать в Зенду. Пусть ваши извинения будут так холодны и официальны, как вам заблагорассудится!

– Разве вы чувствуете себя достаточно сильным, чтобы сердить Майкла? – спросила она с гордой улыбкой.

– Я силен и готов на все, пока вы в безопасности! – сказал я.

Вскоре я покинул ее и затем, не совещаясь с Заптом, направился к дому маршала Штракенца. Я довольно часто виделся со старым генералом, полюбил его и доверял ему. Запт был более недоверчив, но я успел заметить, что Запт любил все исполнять лично, и ревность играла некоторую роль в его взглядах. Но при настоящих обстоятельствах нам предстояло дело, которое невозможно было поручить Запту и Фрицу, так как им необходимо отправиться со мной в Зенду, и мне нужен был человек для охраны той, которую я любил более всего на свете, и который мог бы дать мне возможность со спокойным сердцем заняться освобождением короля.

Маршал принял меня с почтительной любезностью. До некоторой степени я доверил ему нашу тайну. Я поручил ему позаботиться о безопасности принцессы, смотря ему прямо и многозначительно в лицо, просил его не пускать к ней никого, посланного от герцога, только разве в своем присутствии и в присутствии по крайней мере двенадцати солдат.

– Вы, вероятно, правы, государь, – сказал он, грустно качая своей седой головой. – Я знал людей получше герцога, совершавших преступления во имя любви!

Я вполне оценил замечание, но сказал:

– В этом случае есть нечто, кроме любви, маршал. Любовь для сердца; а разве мой брат не желает еще кое-чего для своей головы?

– Надеюсь, что вы ошибаетесь, государь!

– Маршал, я покидаю Штрельзау на несколько дней. Каждый вечер я буду присылать вам курьера. Если в течение трех дней ни один курьер не явится, вы опубликуйте приказ, который я дам вам и который лишит герцога Майкла управления Штрельзау и назначит вас на его место. Вы объявите город на военном положении. Потом вы пошлете заявить Майклу, что просите аудиенции у короля. Вы понимаете?

– Да, государь!

– В течение одних суток. Если он не предъявит короля (я положил руку на его колено), значит, король умер, и вы должны объявить королем наследника. Вы знаете, кто наследник?

– Принцесса Флавия!

– Поклянитесь мне вашей верностью, честью и страхом живого Бога, что вы не покинете ее до смерти, убьете ту гадину, а ее посадите туда, где я сижу теперь!

– Клянусь верностью, честью и страхом Бога! И пусть всемогущий Бог сохранит ваше величество, потому что вы, по-видимому, идете на опасное предприятие!

– Надеюсь, что опасности не подвергнется ничья жизнь, более драгоценная, чем моя, – сказал я, вставая. Потом я протянул ему руку. – Маршал, – сказал я, – в будущее время, может быть… не знаю… вы услышите странные вещи о человеке, который говорит с вами теперь. Пусть он будет чем хочет и чем может, но что скажете вы о его жизни за то время, когда он был королем в Штрельзау?

Старик, держа меня за руку, отвечал:

– Я знал многих Эльфбергов и видел вас. Что бы ни случилось, вы были мудрым королем и хорошим человеком; вы показали себя благородным джентльменом и доблестным влюбленным, как любой из царственного дома.

– Пусть это будет моей эпитафией, – отвечал я, – когда наступит время другому занять престол Руритании.

– Дай бог, чтобы то время было отдаленное и чтобы я не видел его! – сказал он.

Я был очень тронут, а изнуренное лицо старого маршала нервно подергивалось. Я сел и написал приказ.

– Я едва могу писать, – сказал я, – мой палец еще плохо повинуется!

В действительности же я в первый раз пытался написать что-нибудь длиннее простой подписи; несмотря на старание, которое я приложил, чтобы изучить почерк короля, я не вполне мог ему подражать.

– Действительно, государь, – отвечал он, – я замечаю разницу с вашим обыкновенным почерком. Это очень жаль, так как может возбудить подозрение в подлоге.

– Маршал, – возразил я со смехом, – какая польза в штрельзауских ружьях, если они не могут уменьшить подозрения?

Он мрачно улыбнулся и взял бумагу.

– Полковник Запт и Фриц фон Тарленхайм едут со мной! – продолжал я.

– Вы хотите захватить герцога? – спросил он тихо.

– Да, герцога и еще кого-то, кто мне нужен и находится в Зенде! – отвечал я.

– Я бы хотел отправиться с вами, – вскричал он, потянув себя за седые усы. – Мне хотелось бы подраться за вас и вашу корону!

– Я оставлю вам то, что дороже моей жизни и дороже моей короны, – сказал я, – потому что вы человек, которому я доверяю более всех в Руритании!

– Я верну вам ее здравой и невредимой, – отвечал он, – а если это будет невозможно, сделаю ее королевой!

Мы расстались; я вернулся во дворец и рассказал Запту и Фрицу о своих посещениях. Запт нашел возможным слегка покритиковать и слегка поворчать. Я ожидал этого, так как Запт любил, чтобы с ним советовались заранее, а не объявляли о совершившемся; но, в общем, он одобрил мой план, и его энергия увеличилась, когда время действовать стало приближаться.

Фриц также был готов; хотя он рисковал большим, чем Запт, будучи женихом, счастье которого лежало на весах. Как я завидовал ему! Торжествующее окончание, которое должно было венчать его счастьем и соединить его с невестой, успех, на который мы были обязаны надеяться, стараться и бороться, означал для меня горе, более верное и огромное, чем если бы я был обречен на неуспех. Он понял чувства, волновавшие меня, и, когда мы остались одни (включая старого Запта, который курил в другом конце комнаты), просунул свою руку под мою, говоря:

– Вам тяжело. Не думайте, что я не доверяю вам; я знаю, что в вашем сердце нет ничего, кроме верности!

Но я отвернулся от него, радуясь, что он не может видеть моего сердца, а может только быть свидетелем того, что я собирался совершить.

Но даже и он не мог вполне меня понять, поскольку он никогда бы не осмелился посмотреть в глаза принцессы Флавии так, как это сделал я.

Наши планы были все обдуманы так, как нам удалось привести их в исполнение, и как это будет видно дальше. На следующее утро мы должны были отправиться на охоту. Я сделал все распоряжения на время своего отсутствия, и теперь мне оставалось одно… самое трудное, самое печальное. При наступлении вечера я поехал по шумным улицам к дому Флавии. Народ меня узнал и сопровождал громкими криками. Я продолжал играть свою роль и старался казаться счастливым женихом. Несмотря на свою грусть, меня почти позабавили холодность и гордая величавость, которыми моя кроткая возлюбленная встретила меня. Она слыхала, что король покидает Штрельзау и едет на охоту.

– Мне жаль, что мы не умеем занять ваше величество здесь, в Штрельзау, – сказала она, слегка постукивая о пол ногой. – Я могла бы предложить вам более развлечений, но я была так глупа, что думала…

– Что? – спросил я, наклоняясь над ней.

– Что день или два после – после вчерашнего вечера – вы могли быть счастливым без увеселений. – И она капризно отвернулась от меня, прибавив: – Надеюсь, что вепри будут занимательнее нас!

– Я еду на очень большого вепря, – сказал я, и, не выдержав, стал играть ее волосами, но она отодвинула голову от меня.

– Неужели вы обижены? – спросил я с притворным удивлением, так как трудно было устоять против искушения помучить ее слегка. Я никогда не видел ее гневной, а каждый новый ее вид был для меня очарованием.

– Какое право я имею быть обиженной? Правда, вы говорили вчера вечером, что каждый час, проведенный вдали от меня, погибший час. Но очень большой вепрь! Это, конечно, лучше всего!

– Может быть, вепрь нападет на меня, – предположил я. – Может быть, Флавия, он убьет меня!

Она не отвечала.

– Вас не беспокоит такая возможность?

Тогда она заговорила очень тихо:

– Вот таким вы были раньше; но не с тех пор, как стали королем… королем, которого… которого я научилась любить!

С внезапным громким стоном я прижал ее к своему сердцу.

– Прелесть моя! – вскричал я, забывая все, кроме нее. – Неужели вы поверили, что я покидаю вас для охоты?

– Для чего же, Рудольф? Неужели вы едете…

– Это своего рода охота. Я еду накрыть Майкла в его логовище!

Она стала очень бледна.

– Вы видите, дорогая, что я не такой жалкий жених, каким вы меня считали. Я недолго буду в отсутствии!

– Вы будете мне писать, Рудольф?

Я был слаб, но не смел сказать ни одного слова, могущего возбудить ее подозрение.

– Мое сердце будет с вами все время, – отвечал я.

– И вы не станете подвергаться опасности?

– Ненужной – нет!

– А когда вы вернетесь? О, как долго вас не будет!

– Когда я вернусь? – повторил я.

– Да, да, не оставайтесь долго в отсутствии, не оставайтесь! Я не буду спать спокойно во время вашего отсутствия.

– Я не знаю, когда вернусь! – отвечал я.

– Скоро, Рудольф, скоро?

– Бог знает, моя прелесть. Но если не вернусь никогда…

– Молчите, молчите! – И она прижала свои губы к моим.

– Если никогда не вернусь, – прошептал я, – вы должны заменить меня; вы будете единственной представительницей царствующего дома. Вы должны царствовать, а не плакать обо мне!

На секунду она гордо выпрямилась, как настоящая королева.

– Хорошо! – сказала она. – Я буду царствовать и исполню свои обязанности, хотя вся моя жизнь будет пуста, и сердце мертво; но я буду царствовать!

Она остановилась и, прижавшись ко мне, тихо заплакала:

– Возвращайтесь скорее! Возвращайтесь скорее!

С горячим увлечением я громко вскричал:

– Истинно, как верю в Бога, я… да, я сам… увижу вас еще раз перед смертью!

– Что хотите вы сказать? – воскликнула она с удивлением во взгляде; но я не мог отвечать, а она смотрела на меня своими удивленными глазами.

Я не смел просить ее забыть меня, она бы сочла это оскорблением. Я еще не мог сказать ей, кто и что я такое. Она плакала, и мне оставалось только осушать ее слезы.

– Неужели я не вернусь к самой прелестной даме во всем великом мире, – сказал я. – Тысяча Майклов не удержат меня вдали от вас!

Она прижалась ко мне, немного утешенная.

– Вы не станете подвергаться опасности быть раненным Майклом?

– Нет, прелесть моя!

– Или быть удержанным вдали от меня?

– Нет, прелесть моя!

– И не забудете меня?

И снова я ответил:

– Нет, прелесть моя!

Существовал один человек, – но не Майкл, – который, если останется жив, удержит меня вдали от нее; и за его жизнь я теперь готовился рисковать своей. Его фигура – гибкая, стройная фигура, которую я встретил в Зендском лесу, – тяжелая, неподвижная масса, которую я оставил в погребе охотничьего павильона, – казалось, вставала передо мной в этой двойной оболочке и становилась между ею и мной, закрадываясь даже туда, где лежала она, бледная, утомленная, безжизненная, в моих объятиях, и откуда она смотрела на меня глазами, полными такой любви, какой я никогда не видел раньше. Глаза эти мерещатся мне и теперь и будут мерещиться, пока земля не покроет меня – и (кто знает?) может быть, и долее.

Глава XII

Я принимаю гостя и закидываю удочку

Милях в пяти от Зенды, на противоположной стороне от той, на которой построен замок, тянется широкая полоса леса. Почва здесь повышается, и в середине имения, на вершине горы, стоит красивый современный дом, принадлежащий отдаленному родственнику Фрица, графу Станисласу фон Тарленхайму. Граф Станислас был человек ученый и нелюдимый. Он редко посещал этот дом и, по просьбе Фрица, очень любезно и охотно предложил в нем гостеприимство мне и моему отряду. Это и было целью нашей поездки, выбранной как бы ради охоты на вепря (так как лес тщательно охранялся, и кабаны, когда-то находившиеся во всей Руритании, жили здесь еще в значительном количестве); в сущности же потому, что дом этот являлся для нас ближайшим соседством к более великолепному местопребыванию герцога Штрельзауского по ту сторону леса. Многочисленные слуги с лошадьми и багажом пустились в путь рано утром; мы выехали в полдень, проехали по железной дороге миль тридцать, а затем сели на лошадей, чтобы проехать оставшееся до замка расстояние.

Отряд наш был щегольской. Кроме Запта и Фрица мне сопутствовали десять молодых людей; каждого из них тщательно выбрали и не менее тщательно изучили мои два друга, и все они были искренно преданы королю. Им поведали часть истины: попытка в беседке лишить меня жизни была открыта им, в виде поощрения в верности и побуждения против Майкла. Им было также сообщено подозрение, что одного из друзей короля насильственно держат заключенным в Зендском замке. Его освобождение было одной из целей нашего похода; но при этом им было сказано, что главное желание короля было приведение в исполнение одного плана против изменника-брата, но что подробности плана еще трудно было сообщить им. Они должны были довольствоваться тем, что король требовал их услуг и надеялся на их преданность, когда случай в ней представится. Молодые, верные и храбрые, они большего не требовали: они готовы были доказать свое почтительное повиновение и мечтали о сражении, как о самом лучшем и самом веселом способе доказать его.

Таким образом, сцена действий была перенесена из Штрельзау в замок Тарленхайм и Зендский замок, который хмурился на нас через долину. Я старался перенести также и мои мысли, забыть свою любовь и направить всю свою энергию на предстоящее дело. Дело состояло в том, чтобы вывести короля живым из замка. Сила была бесполезна; удача заключалась в хитрости. У меня уже появились случайные планы будущих действий. Но я был сильно связан тем, что мои действия всегда были всем известны. Майкл, вероятно, уже знал о моей поездке; а я знал Майкла слишком хорошо, чтобы предположить, что его бдительность будет обманута мнимой охотой на кабана. Он хорошо поймет, кто была желаемая мной добыча. Но надо было рискнуть; Запт не менее меня убедился, что настоящее положение дел стало невыносимым. Было еще одно обстоятельство, на которое я отважился рассчитывать – и как я теперь вижу, не без основания. Оно заключалось в предположении, что Черный Майкл не хочет верить, что я желаю королю добра. Он не мог оценить – не скажу честного человека, потому что мои тайные мысли известны читателю, – но человека, поступающего честно.

Он постиг все мои расчеты не хуже Запта и меня самого; он знал принцессу (признаюсь, какое-то чувство скрытой жалости к нему охватило меня); по-своему он любил ее; он мог предположить, что Запта и Фрица можно подкупить, если сумма будет достаточно велика. Предполагая все это, убьет ли он короля, моего соперника, и соперника опасного? Я убежден, что он убил бы его, не испытывая никакого раскаяния, словно речь шла о крысе. Но он захочет, если удастся, убить Рудольфа Рассендилла раньше. Кроме уверенности, что он будет осужден при освобождении короля живым и восстановлении на престоле, ничто не заставит его бросить тот козырь, который он приберегал, чтоб разрушить предполагаемую игру нахального самозванца Рассендилла. Раздумывая над всем этим, я приободрился.

Майкл действительно знал о моем приезде. Я не успел побыть в доме Тарленхайма и часа, как явилось от него торжественное посольство. Его нахальство еще не дошло до того, чтобы присылать мне моих неудавшихся убийц, но он прислал остальных трех из своей славной Шестерки – трех руританцев: Лауэнграма, Крафштейна и Руперта Гентцау. То были видные, красивые, молодые люди на великолепных лошадях и с прекрасным вооружением. Руперт, на вид весьма дерзкий и, вероятно, не старше двадцати трех лет юноша, стоял во главе посольства и произнес красочную речь, посредством которой мой верноподданный и любящий брат, Майкл Штрельзауский, просил у меня прощения в том, что не явился лично засвидетельствовать почтение и не предложил своего замка к моим услугам; причиной этих двух кажущихся небрежностей была та, что он и некоторые из его слуг лежали больные скарлатиной и находились в очень печальном и заразном состоянии. Так объяснил нам молодой Руперт с наглой улыбкой короткой верхней губы и со смелым встряхиванием своих густых волос – он был очень красив, и молва говорила, что он успел нарушить сердечный покой не одной дамы.

– Если мой брат болен скарлатиной, – сказал я, – цвет его лица должен походить на мой более обыкновенного, милорд. Надеюсь, он не страдает?

– Он в силах заниматься делами, государь.

– Надеюсь, что не все больны под вашей кровлей. Как поживают мои добрые друзья де Готэ, Берсонин и Детчард? Я слыхал, что последний ушибся.

Лауэнграм и Крафштейн беспокойно нахмурились, но улыбка молодого Руперта стала еще веселее.

– Он надеется скоро найти средство для излечения своего ушиба, государь! – отвечал он.

И я громко расхохотался, так как понял, какое средство Детчард желал найти – его зовут местью.

– Вы пообедаете с нами, господа? – спросил я.

Молодой Руперт стал рассыпаться в извинениях. У них были спешные дела в замке.

– В таком случае, – сказал я, делая движение рукой, – до скорого свидания. Желаю ближе с вами познакомиться!

– Мы будем просить ваше величество как можно скорей предоставить эту возможность! – отвечал Руперт весело и прошел мимо Запта с таким насмешливым презрением на лице, что я видел, как старик сжал кулак и нахмурился темнее ночи.

По моему мнению, если человек должен быть негодяем, пусть будет негодяем веселым, и мне нравился Руперт Гентцау более своих длиннолицых, с прищуренными глазами, товарищей. Грех становится не хуже, если грешить весело и с шиком.

Странно было, что в эту ночь, вместо того чтобы есть отличный обед, приготовленный моими поварами, я должен был предоставить его своей свите, оставшейся под председательством Запта, а сам отправился с Фрицем в городок Зенду, в небольшой, знакомый мне постоялый двор. В этой поездке было мало опасности; вечера были длинные и светлые, и дорога по эту сторону Зенды очень людная. Итак мы отправились в сопровождении конюха. Я тщательно закутался в большой плащ.

– Фриц, – сказал я, когда мы въезжали в город, – в этом постоялом дворе живет необыкновенно хорошенькая девушка.

– Откуда вы ее знаете? – спросил он.

– Я был здесь! – отвечал я.

– С тех пор? – начал он.

– Нет, раньше, – возразил я.

– Но она вас узнает?

– Конечно, узнает. Не спорьте, милый друг, но выслушайте меня. Мы – два приближенных короля, и один из них страдает зубной болью. Другой закажет отдельную комнату и обед и, конечно, бутылку лучшего вина для больного. И если он так умен, как я думаю, то нам будет прислуживать хорошенькая девушка, а не кто-либо иной!

– А если она не захочет? – возразил Фриц.

– Милый Фриц, – сказал я, – если она не захочет ради вас, то захочет ради меня!

Мы подъехали к дому. Нельзя было разглядеть ничего, кроме моих глаз, когда я вошел. Хозяйка приняла нас; минуты две спустя появилась моя маленькая приятельница, всегда сторожившая, как мне кажется, гостей, которые казались ей интересными. Мы заказали обед и вино. Я уселся в отдельной комнате. Через минуту вошел Фриц.

– Она придет! – сказал он.

– Если бы она не пришла, я бы удивился вкусу графини Хельги!

Она вошла. Я дал ей время поставить вино, так как не хотел, чтобы она его уронила. Фриц налил вина в стакан и подал мне.

– Что, господин очень страдает? – спросила девушка участливо.

– Господин страдает не более, как когда виделся с вами в последний раз! – отвечал я, откидывая плащ.

Она вздрогнула и слегка вскрикнула. Потом воскликнула:

– Значит, то был король! Я так и сказала матери, когда увидела его портрет. О, сударь, простите меня!

– Клянусь, вы совсем не обидели меня! – сказал я.

– Но то, что мы говорили!

– Я прощаю за то, что вы сделали!

– Я пойду и расскажу матери!

– Постойте, – возразил я, принимая серьезный вид. – Мы здесь сегодня не для забавы. Подите, принесите обед и ни слова о том, что король здесь!

Она вернулась через несколько минут, с выражением серьезным, хотя и любопытным.

– Как поживает Иоганн? – спросил я, принимаясь за обед.

– Иоганн, сударь, я хочу сказать, милостивый король…

– Пожалуйста, говорите – сударь. Как он поживает?

– Мы почти не видим его теперь, сударь.

– Почему?

– Я сказала ему, что он приходит слишком часто, сударь! – отвечала она, кивнув головой.

– И поэтому он обиделся и не возвращается?

– Да, сударь!

– Но вы можете призвать его снова? – подсказал я, улыбаясь.

– Может быть, и могу! – отвечала она.

– Я знаю вашу власть, как видите, – продолжал я, и она вспыхнула от удовольствия.

– Он не приходит еще по другой причине. Он очень занят в замке.

– Но теперь там нет охот.

– Нет, сударь, но ему поручен весь дом.

– Иоганн стал экономкой?

У девушки был большой запас сплетен.

– Что ж, когда там нет другой, – сказала она. – Там нет ни одной женщины, – служанки, хочу я сказать. Говорят, но может быть, все это неправда, сударь…

– Мы оценим рассказ по достоинству! – возразил я.

– Право, я стыжусь вам рассказывать, сударь.

– Я буду смотреть в потолок!

– Говорят, там живет дама, сударь; но, исключая ее, там нет ни одной женщины. Иоганн должен прислуживать господам.

– Бедный Иоганн! Он, должно быть, измучен работой. Но все же я убежден, что он может найти свободных полчаса, чтобы повидаться с вами.

– Может быть; это будет зависеть от времени, сударь.

– Любите ли вы его? – спросил я.

– Нет, сударь.

– И вы желаете служить королю?

– Да, сударь!

– В таком случае, дайте ему знать, чтобы он встретил вас у придорожного камня на второй миле от Зенды завтра вечером в десять часов. Скажите, что будете его там ждать и вернетесь домой с ним!

– Вы ничего дурного ему не сделаете, сударь?

– Нет, если он поступит, как я прикажу ему. Но, кажется, я сказал вам достаточно, моя красавица. Смотрите же, сделайте как я говорил. И помните, что никто не должен знать, что король был здесь!

Я говорил сурово, потому что редко вредит подмешать немного страха к нежному чувству женщины, но я сгладил впечатление, дав ей богатый денежный подарок. Потом мы пообедали, и, закутавшись с лицом в плащ, сопровождаемый Фрицем, я сошел вниз, и мы оба сели на коней.

Было половина девятого и еще не темно; улицы были очень оживлены для такого маленького местечка, и я видал царящее общее веселье. С одной стороны находился король, с другой – герцог, и Зенда чувствовала себя центром всей Руритании. Мы проехали шагом по городку, но пустили лошадей более быстрым аллюром, когда достигли открытых полей.

– Вы хотите поймать этого Иоганна? – спросил Фриц.

– Да, и мне кажется, что я удачно закинул удочку. Наша маленькая Далила доставит нам Самсона. Недостаточно, Фриц, не иметь женщины в доме, хотя в этом брат Майкл доказывает свой ум. Если желаешь быть в безопасности, надо держать женщин не ближе пятидесяти миль.

– Не ближе Штрельзау, например! – сказал бедный Фриц с глубоким вздохом.

Мы достигли аллеи дворца и скоро были у подъезда. Когда раздался на песке звук шагов, Запт выскочил к нам навстречу.

– Слава богу, вы невредимы! – вскричал он. – Видели ли вы кого-нибудь из них?

– Кого? – спросил я, сходя с лошади.

Он отвел нас в сторону, чтобы конюхи не могли слышать.

– Милый мой, – сказал он мне, – вы не должны выезжать отсюда иначе, как в сопровождении человек шести. Вы знаете между нашими молодыми людьми высокого молодца по имени Берненштейн?

Я знал его. Он был красивый, рослый, белокурый молодой человек, приблизительно одного роста со мной.

– Он лежит теперь наверху, с пулей в руке!

– Неужели?

– После обеда он пошел побродить один и забрел в лес миль около двух отсюда; тут ему показалось, что он видит за деревьями трех людей, причем один из них навел на него свое ружье. С ним не было оружия, и он бросился бежать назад к дому. Но один из них выстрелил и попал в него, так что Берненштейн с большим трудом достиг дома и здесь лишился чувств. К счастью, они побоялись преследовать его ближе к нам.

Он остановился и прибавил:

– Милый мой, пуля была предназначена для вас!

– Очень вероятно, – отвечал я, – и эта первая кровь пусть падет на брата Майкла!

– Хотел бы я знать, кто были эти три человека! – сказал Фриц.

– Поверьте, Запт, – заметил я, – я выезжал сегодня вечером недаром, как увидите. Но теперь у меня новая мысль!

– Какая?

– Вот какая, – отвечал я. – Плохо я отплачу за великие почести, которые Руритания оказала мне, если уеду отсюда, оставив в живых хоть одного из Шестерки… и, с помощью Божией, надеюсь ни одного не оставить!

И на это Запт пожал мне руку.

Глава XIII

Усовершенствованная лестница Иакова

В то утро, которое следовало за днем, когда я поклялся уничтожить всю Шестерку, я отдал нужные приказания и затем стал отдыхать с удовольствием, не испытанным мною довольно давно. Я действовал: занятия, хотя не могли вылечить от любви, служили мне наркотиком; Запт, которого разбирало нетерпение, дивился, видя меня лежащим в кресле на солнечном припеке, слушающим одного из наших приятелей, который мягким голосом пел мне любовные песни и нагонял на меня приятную грусть. В таком состоянии находился я, когда Руперт Гентцау, который не боялся ни черта, ни людей и проехал по всему поместью, как по Штрельзаускому парку, – хотя каждое дерево могло скрывать врага, – галопом подскакал к тому месту, где я лежал; кланяясь с насмешливой почтительностью, он просил меня принять его наедине, чтобы он мог передать мне послание от герцога Штрельзауского. Я отослал своих приближенных, и он сказал, садясь рядом со мной:

– По-видимому, король влюблен?

– Но мало дорожит жизнью, милорд! – отвечал я, улыбаясь.

– Это хорошо, – возразил он. – Послушайте, мы одни, Рассендилл!

Я сел и выпрямился.

– Что случилось? – спросил он.

– Я хотел позвать кого-нибудь, чтоб вам подали вашу лошадь, милорд. Если вы не умеете говорить с королем, мой брат должен найти другого посла!

– К чему продолжать эту комедию? – спросил он, небрежно сметая перчаткой пыль со своего сапога.

– Потому что она еще не кончена; а пока я выбираю сам себе имя!

– Пусть будет так! Но я говорил, любя вас; уверяю вас, вы приходитесь мне по сердцу.

– Если отложить в сторону правдивость, – отвечал я, – может быть, и так. Хотя я твердо держу обещания, данные мужчинам, и уважаю честь женщин. Может быть, оно и так, милорд.

Он метнул на меня взгляд – взгляд, полный гнева.

– Умерла ли ваша мать? – спросил я.

– Да, она умерла.

– Она может благодарить за это Бога, – сказал я и слышал, как он вполголоса обругал меня. – Что ж, в чем заключается послание? – продолжал я.

Я задел его за живое, так как весь свет знал, что он разбил сердце своей матери и населил ее дом своими любовницами; его веселость на минуту исчезла.

– Герцог предлагает вам более, чем бы предложил я, – заговорил он. – Мое предложение заключалось в петле для вас, государь. Но он предлагает вам охранную грамоту через границу и миллион крон!

– Если я должен выбирать, милорд, то, признаюсь, мне более нравится ваше предложение!

– Вы отказываете?

– Конечно!

– Я предсказал Майклу, что вы откажетесь! – И негодяй к которому снова вернулось хорошее расположение духа, наградил меня своей лучезарной улыбкой. – Между нами, – продолжал он, – Майкл не понимает благородного человека!

Я стал смеяться.

– А вы? – спросил я.

– О, я понимаю, – отвечал он. – Итак, пусть будет петля!

– Мне жаль, что вы не доживете, чтобы посмотреть на нее! – заметил я.

– Неужели его величество делает честь и питает ко мне особенную неприязнь?

– Мне жаль, что вы не старше хоть на несколько лет!

– Бог дает годы, а черт удачу! – засмеялся он. – Я сумею постоять за себя!

– Как поживает ваш пленник? – спросил я.

– Кто?…

– Ваш пленник?

– Я забыл о вашем желании, государь. Он жив!

Он встал; я последовал его примеру. Потом, улыбаясь, он сказал:

– А хорошенькая принцесса? Бьюсь об заклад, что будущий Эльфберг родится рыжим, хоть Черный Майкл и будет называться его отцом!

Я кинулся к нему, сжимая кулаки. Он ни на шаг не отступил, и его губы тронула наглая усмешка.

– Ступайте, пока целы! – пробормотал я.

Он сторицей отплатил мне за мой намек о его матери. Тут произошла самая дерзкая вещь, которую я когда-либо видел. Мои друзья стояли шагах в тридцати от нас. Руперт крикнул конюху подать ему лошадь и отпустил его, наградивши его кроной. Лошадь стояла рядом с ним. Я стоял неподвижно, не подозревая ничего. Руперт сделал движение, чтобы сесть в седло; потом он внезапно повернулся ко мне, держа левую руку у пояса и протягивая мне правую.

– Прощайте! – сказал он.

Я поклонился и поступил так, как он предвидел: закинул руки за спину. Быстрее мысли его левая рука поднялась надо мной, и небольшой кинжал сверкнул в воздухе; он поразил меня в левое плечо – не отклонись я, и он попал бы в сердце. Я отшатнулся с громким криком. Не трогая стремя, он вскочил на лошадь и пустился, как стрела, преследуемый криками и выстрелами; последние были так же бесполезны, как и первые; а я упал в кресло, теряя много крови и следя за тем, как дьявольский мальчишка исчезал в длинной аллее. Мои друзья окружили меня, и я лишился чувств.

Вероятно, меня уложили в постель, и я лежал без сознания или в полусознании несколько часов; была уже ночь, когда я совершенно пришел в себя и увидел Фрица. Я чувствовал себя слабым и утомленным, но он старался ободрить меня, говоря, что рана моя скоро заживет, а что пока все идет хорошо, так как Иоганн попал в ловушку, которую мы ему расставили, и теперь находится в нашей власти.

– Странно то, – продолжал Фриц, – что, как мне кажется, он не особенно жалеет, что очутился здесь. Он, по-видимому, думает, что когда Черный Майкл совершит переворот, свидетели того, как он его произведет, исключая, конечно, Шестерки, получат плохую награду.

Эта мысль доказывала большую проницательность в нашем пленнике, что дало мне надежду на его помощь. Я приказал привести его немедленно ко мне. Полковник Запт привел его и посадил на стул рядом с моей кроватью. Он хмурился и, видимо, трусил; сказать правду, после подвига Руперта у нас также явились опасения, и хотя он и старался стоять подальше от страшного револьвера Запта, то и полковник держал его как можно дальше от меня. Поэтому, когда он вошел, руки его были связаны, но я приказал развязать их.

Не стоит упоминать о тех наградах и средствах безопасности, которые мы обещали этому человеку; все мы с честью сдержали, так что он теперь живет в довольстве (я не имею права сказать где); мы почувствовали облегчение, когда узнали, что он человек не злой, но слабый и действовал в этом деле скорее из страха перед своим братом Максом и герцогом, чем из преданности к самому делу. Но он сумел убедить всех в своей верности; хотя он не участвовал в их тайных советах, его знания их распоряжений в замке могли раскрыть перед нами все подробности заговора. И вот вкратце, в чем они состоят.

Ниже уровня земли в замке, куда вела небольшая каменная лестница, начинающаяся у конца подъемного моста, находились две маленькие комнаты, высеченные в самой скале. В наружной комнате не было окон, и ее всегда освещали свечами; во внутренней комнате было одно квадратное окно, выходящее на ров. В наружной комнате день и ночь находились трое из Шестерки Майкла; приказания герцога состояли в том, что, если произойдет попытка вломиться в наружную комнату, находящиеся в ней должны охранять двери, как можно дольше без опасности для своей жизни. Но если бы явилась опасность, что дверь может быть взята приступом, тогда Руперт Гентцау или Детчард (один из них всегда находится там), предоставив остальным бороться до последней возможности, должен был войти во внутреннюю комнату и убить короля. Король находился во второй комнате; с ним обращались хорошо, но ему не оставили оружия, и его руки сковывали тонкие стальные цепи, не позволяющие ему двигать руками далее вершков трех от тела. Таким образом, король должен был умереть ранее, чем можно было пробиться в дверь. А его труп? Ведь труп был бы такой же явной уликой вины, как и он сам.

– Нет, сударь, – сказал Иоганн. – Его высочество предвидел и это. Пока двое остальных будут драться у дверей, тот, кто убьет короля, должен открыть решетку у квадратного окна (она двигается на шарнирах). Теперь свет не проникает в окно, потому что его отверстие закрыто большой глиняной трубой; эта труба достаточно велика, чтобы сквозь нее могло пройти тело человека; она достигает рва, заканчиваясь около самой поверхности воды, так что нет заметного расстояния между трубой и водой. Убив короля, его убийца должен поспешно привязать к трупу тяжесть и, притащив его к окну, поднять посредством блока (боясь, что тяжесть тела будет слишком велика, Детчард привесил блок), пока он не достигнет отверстия трубы. Он просунет ноги трупа в трубу и толкнет его. Без шума, без звука и брызг, он упадет в воду и потом на дно рва, которое имеет двадцать футов глубины в этом месте. Исполнив все это, убийца громко воскликнет: «Готово!» и сам проскользнет в трубу; остальные, если будет возможно и нападение на них не слишком сильно, убегут во внутреннюю комнату, поспешно захлопнув дверь, и, в свою очередь, исчезнут в трубе. Хотя король не встанет со дна, они поднимутся и переплывут на другую сторону, где их будут ждать лошади и люди с веревками, чтобы вытащить их из рва. Тогда, если дело будет неудачно, герцог присоединится к ним, и они станут искать спасения в бегстве; но если же дело примет благоприятный оборот, они вернутся в замок и захватят врагов врасплох. Вот, сударь, каков план герцога, чтобы освободиться от короля в случае нужды. Но к нему прибегнут только в крайности; мы все знаем, что он не желает убивать короля, пока не будет иметь возможности, немного раньше или сразу же вслед за ним, убить и вас. Клянусь, сударь, что сказал правду. Бог мне свидетель, прошу вас защитить меня от мести герцога Майкла; если он узнает, что я сделал, мне останется только молить об одном: о скорой смерти, а этого я от него не получу.

Всю эту историю наш пленник рассказал сбивчиво, но наши вопросы дополняли подробности дела. Все, что он передавал, относилось к вооруженному нападению; но если возникнут подозрения и появится сильный отряд, который я, как король, мог бы поднять, мысль о сопротивлении будет оставлена: короля убьют и спокойно спустят в трубу. Здесь же являлась ловкая хитрость – один из Шестерки займет его место в тюрьме и при входе врагов станет громко требовать освобождения и удовлетворения; спрошенный Майкл признается в слишком суровых действиях, но сошлется на то, что заключенный разгневал его, так как он старался приобрести расположение одной дамы, находящейся в замке (то есть Антуанетты), и он заключил его под стражу, предполагая, что имеет на то право, как владетель Зенды. Теперь же он согласится принять его извинения и отпустить его, чтобы прекратить слухи, которые, к неудовольствию его высочества, возникли по поводу пленника в Зенде и заставили его гостей побеспокоиться.

Смущенные посетители удалятся, и Майкл на досуге скроет труп короля.

Запт, Фриц и я переглянулись с испугом и ужасом при открытии этого жестокого и хитрого плана. Как бы я ни отправился в замок, миром или войной, открыто, во главе отряда, или тайным нападением, короля убьют ранее, чем я дойду до него. Если Майкл окажется сильнее и разобьет мой отряд, наступит конец. Но окажись я сильнее, у меня не будет возможности наказать его, доказать его вину, не открыв также и свою. С другой стороны, я остался бы королем (на секунду мое сердце забилось сильнее) и будущее увидало бы окончательную борьбу между ним и мною. Он, казалось, сделал торжество возможным и погибель невозможной. В худшем случае он снова очутится в том положении, в котором был и прежде, чем я встал на его дороге; один человек только находился бы между ним и престолом, и человек этот был самозванцем; в лучшем случае, никто не будет препятствовать его честолюбию. Ранее я думал, что Черный Майкл охотно подвергал опасности вместо себя своих друзей; теперь же я убедился, что головой, если не руками, заговора был он.

– Знает ли об этом король? – спросил я.

– Мой брат и я, – отвечал Иоганн, – укрепили глиняную трубу, под руководством графа Гентцау. В этот день он был дежурным; король спросил у него, что все это означает. – «Видите ли, – отвечал он со своим веселым смехом, – это новое усовершенствование лестницы Иакова, по которой, как вы, верно, читали, государь, люди уходят с земли на небо. Нам казалось недостойным вашего величества, если вам придется, отправляясь на тот свет, государь, идти по общей дороге. Мы и устроили для вас удобный уединенный проход, где толпа не станет глазеть на вас и мешать вашему шествию. Вот государь, значение этой трубы!» – И он стал смеяться, кланяться и предлагать королю вина, сцена происходила во время ужина короля. Король, хотя он человек храбрый, как и все из его породы, побледнел, потом покраснел, глядя на трубу и на веселого дьявола, смеявшегося над ним. Да, сударь (и Иоганн вздрогнул), нелегко спать спокойно в Зендском замке; все они так же охотно перережут другим горло, как станут играть в карты; а для графа Руперта это любимое времяпрепровождение – даже более любимое, чем волокитство за женщинами, которое так его занимает.

Иоганн замолчал, и я попросил Фрица увести его и заключить под стражу; повернувшись к нему, я прибавил:

– Если кто-нибудь спросит у тебя, есть ли в Зенде пленник, отвечай – да. Но если спросит, кто он такой… не отвечай. Все мои обещания не спасут тебя, если хоть один человек узнает истину о зендском заключенном. Я убью тебя, как собаку, если проникнут сюда хоть подозрения о нем!

После его ухода я взглянул на Запта.

– Трудная задача! – сказал я.

– Такая трудная, – отвечал он, качая своей седой головой, – что, боюсь, и будущий год увидит вас здесь королем Руритании! – И он разразился проклятиями над хитростью Майкла.

Я откинулся на подушки.

– Мне кажется, – заметил я, – что существуют два средства, при помощи которых король может выйти живым из Зенды. Одно из них… измена кого-нибудь из приближенных герцога…

– Можете не рассчитывать на это, – сказал Запт.

– Надеюсь, что можно, – возразил я, – потому что другое средство, о котором я говорил… это чудо!

Глава XIV

Ночь вне замка

Мирные жители Руритании очень бы удивились, услыхав предыдущий разговор; если верить официальным сообщениям, я был опасно и серьезно ранен ударом копья во время охоты. По моему желанию, бюллетени сообщали о моем серьезном положении, из чего произошли три следствия: во-первых, я обидел весь медицинский факультет в Штрельзау, отказавшись пригласить врачей, исключая одного, очень молодого человека, приятеля Фрица, которому можно было довериться; во-вторых, я получил донесение от маршала Штракенца, что ни мои, ни его распоряжения не оказывают никакого действия, и что принцесса Флавия выезжает в Траленхайм под его охраной (при этом известии я почувствовал прилив гордости и счастья); и, в-третьих, брат мой, герцог Штрельзауский, хотя и прекрасно знал, что было причиной моей болезни, поверил, читая бюллетени и видя мое бездействие, что я действительно болен и что моя жизнь в опасности.

Все это я узнал от Иоганна, которому мне пришлось довериться и отослать в Зенду; там Руперт Гентцау приказал его выпороть за то, что он осмелился позорить нравы замка, оставаясь всю ночь в отсутствии, в погоне за любовными похождениями. Иоганн затаил по поводу этого наказания сильнейшую злобу против Руперта; а то, что герцог одобрил распоряжения своего любимца, привязало ко мне Иоганна более, чем все мои обещания.

Говорить о приезде Флавии я не в силах. Ее радость видеть меня на ногах, здоровым, а не борющимся со смертью, до сих пор мерещится мне; ее упреки в том, что я ей не доверился, могут служить мне извинением в тех средствах, которые я употребил, чтобы успокоить ее. Но истина, видеть ее снова рядом с собой, была подобно райскому видению для мрачной души грешника; я радовался, что мог провести с нею два дня. После этих двух дней герцог Штрельзауский назначил большую охоту.

Время борьбы приближалось. После долгих совещаний Запт и я решили, что надо действовать смело, и наше решение подкрепилось словами Иоганна, что король все хирел, бледнел и хворал, и что здоровье его, видимо, страдало от тесного заключения. Мне кажется, что для всякого человека, будь он даже король, лучше умереть скоро от меча или пули, чем тянуть ненужную жизнь в темнице. Это только поддержало наше решение действовать быстро в интересах короля; с моей же точки зрения, это становилось все более и более необходимым. Штракенц напоминал мне, что следует поторопиться со свадьбой, а мои собственные желания поддерживали его мнение с такой силой, что я боялся за себя самого. Теперь я не думаю, что решился бы на такой низкий поступок; но я мог бы сбежать, а мое бегство погубило бы все дело. Я не святой (спросите у моей невестки), и могло случиться еще худшее!

Одним из самых странных событий в истории какой-либо страны является отчаянная борьба между братом короля и заменяющим короля, в не нарушенное ничем мирное время, в соседстве спокойного, ни о чем не знающего города, под личиной дружбы, за особу и жизнь короля. Таково было положение между Зендой и Тарленхаймом. Вспоминая о том времени, мне самому кажется, что я был не вполне нормальным. Впоследствии Запт рассказывал мне, что я не допускал вмешательства и не слушал возражений; и если Руританией когда-либо управлял деспот, то этим деспотом был я. Куда бы я ни оглянулся, ничто не могло облегчить или усладить мою жизнь, и я стал смотреть на нее, как на старую ненужную перчатку. Вначале друзья мои старались охранить, сберечь меня, убедить не рисковать собою, но, видя мое нервное возбуждение, они решили, что надо довериться судьбе, и что мешать мне в моей борьбе с Майклом… невозможно.

В следующий вечер было уже поздно, когда я встал из-за обеденного стола, за которым Флавия сидела рядом со мной, и отвел ее до дверей ее апартаментов. Тут, поцеловав ее руку, я пожелал ей приятных снов. После этого я переоделся и вышел. Меня ждали Запт и Фриц с шестью товарищами и лошадьми. У Запта через седло был перекинут пучок веревок, и оба, он и Фриц, были хорошо вооружены. Со мной была короткая, крепкая дубинка и длинный нож. Описав крюк, мы миновали город и, после часовой езды, стали медленно подыматься на гору, ведущую к Зендскому замку. Ночь была темная и очень бурная, порывы ветра и потоки дождя встретили нас при подъеме, а кругом трещали и стонали большие деревья. Достигнув возвышения в четверти мили от замка, мы приказали нашим шести спутникам скрыться с лошадьми за кустами. У Запта был свисток, и они могли подоспеть к нам на помощь через несколько минут, в случае необходимости; до сих пор мы не встретили живой души. Я надеялся, что Майкл не принял никаких предосторожностей, думая, что я все еще лежу больным. Как бы там ни было, мы достигли вершины горы без помехи и очутились на краю рва, в котором протекала быстрая речка, отделявшая дорогу от старого замка.

На берегу рва росло дерево, и Запт молчаливо и быстро стал привязывать веревку к нему. Я стащил сапоги, выпил глоток водки из фляжки, освободил из ножен нож и взял палку в зубы. После этого я пожал руки своим друзьям, не обращая внимания на умоляющий взгляд Фрица, и ухватился за веревку. Я хотел поближе посмотреть на лестницу Иакова.

Тихонько я спустился в воду. Несмотря на бурную ночь, день был ясный и теплый, и вода не была холодна. Я бесшумно поплыл мимо огромных стен, мрачно смотревших на меня. Я мог видеть только шага на три перед собой, поэтому надеялся, что и меня нельзя видеть, пока я пробирался у подножия сырого, покрытого мхом здания. По другой стороне, из новой части замка виднелся свет, и от времени до времени слышался смех и веселые восклицания. Мне казалось, что я узнаю звенящий голос Руперта Гентцау, и я воображал его разрумянившимся от вина. Вспомнив о предстоящем деле, я остановился отдохнуть. Если описания Иоганна верны, я находился недалеко от окна тюрьмы. Я снова поплыл очень медленно, предо мной из темноты появилась какая-то тень. Это и была труба, идущая, изгибаясь, от окна к воде; видимая часть трубы была футов около четырех; в диаметре она была толщиной с двух человек. Я хотел приблизиться к ней, когда увидел еще тень, и сердце мое замерло. Нос лодки выступал по другую сторону трубы и, напряженно прислушиваясь, я услыхал легкое движение – как бы движение человека, передвигающегося на месте. Кто был человек, который стерег изобретение Майкла? Спал ли он или нет? Я ощупал нож и стал ногой искать дна; я легко нашел его. Фундамент замка выступал в этом месте и образовывал как бы откос; я встал на него, вода доходила мне до плеч. Потом я нагнулся и стал глядеть в темноту из-под трубы, в том месте, где она, изгибаясь, оставляла просвет.

В лодке сидел человек. Около него лежало ружье – я видел блеск ствола. Часовой сидел очень тихо. Я прислушался: он дышал тяжело, равномерно, однообразно. Он спал! Встав на колени на откосе, я прополз под трубой, пока не очутился шагах в двух от него. Это был человек сильный; я узнал в нем Макса Хольфа, брата Иоганна. Рука моя направилась к поясу, и я вытащил нож. Из всех преступлений, совершенных мою, мне неприятнее всего вспоминать об этом, и не хочу даже и думать, было ли то поступком человека честного или изменника. Я подумал: «Я веду войну, от которой зависит жизнь короля». Я выполз из-под трубы и встал около лодки, которая была привязана к откосу. Удерживая дыхание, я наметил место и поднял руку. Макс пошевелился. Он открыл глаза широко-широко. Он с ужасом смотрел мне в лицо и ухватился за ружье. Я сильно ударил ножом. В это время с противоположного берега раздалась любовная песня, исполняемая хором.

Оставив его на месте осунувшейся, безжизненной массой, я вернулся к лестнице Иакова. Время было дорого. Может быть, дежурство этого человека кончилось, и должен явиться другой. Опираясь о трубу, я осмотрел ее, от края, которым она касалась воды, до самой верхней точки, где она, по-видимому, выходила из стены. В ней не было ни отверстия, ни щели. Я опустился на колени и стал осматривать нижнюю половину.

Мое дыхание ускорилось от волнения, потому что в этой нижней половине, где труба прикасалась к стене, виднелся луч света! Этот свет исходил, вероятно, из комнаты короля! Я уцепился плечом в трубу и напряг все свои силы. Щель увеличилась немного, и я поспешно опустил трубу; я вполне убедился, что снизу труба не была укреплена в стену. Вдруг я услыхал голос – жесткий, скрипучий голос:

– Если, государь, вы более не желаете, чтобы я оставался, я предоставлю вам отдыхать; но раньше я должен укрепить эти маленькие украшения.

Говорил Детчард, я узнал его английский выговор.

– Не прикажете ли чего-нибудь на прощанье, государь?

Затем раздался голос короля. Я узнал и этот голос, хотя он звучал слабо и глухо – не похожий на веселый голос, слышанный мною на лесной просеке.

– Попросите моего брата убить меня, – сказал король. – Я умираю медленной смертью!

– Пока герцог не желает вашей смерти, государь, – засмеялся Детчард, – когда же он пожелает – вот ваша дорога на небо!

Король отвечал:

– Пусть будет так! А теперь, если вам это разрешается, прошу вас оставить меня.

– Да приснится вам рай! – сказал негодяй.

Свет исчез. Я услыхал, как засунули засов на двери, а потом расслышал рыдания короля. Он был один. Кто посмеет осудить его?

Я не решился заговорить с ним. Риск быть услышанным другими был слишком велик. В эту ночь я не смел действовать дольше; теперь мне предстояло уйти отсюда и увезти с собой труп убитого человека. Оставить его на месте было немыслимо. Я отвязал лодку и сел в нее. Ветер превратился в шквал и благодаря этому удары весел не могли быть слышны. Я быстро стал грести к месту, где ждали меня друзья. Едва достиг я цели, как за мной, на другом берегу рва, раздался громкий свист.

– Эй, Макс! – кричал кто-то.

Я позвал Запта вполголоса. Ко мне спустилась веревка. Я обвязал ею труп и сам поднялся по ней.

– Позовите свистком наших людей, – прошептал я, – и втащите веревку. Главное, не разговаривайте!

Труп был поднят. В ту минуту, как он достиг берега, три человека верхами появились из ворот замка. Мы их видели, хотя они нас не заметили. Но наши люди, громко разговаривая, подходили к нам.

– Черт побери, как темно! – вскричал звенящий голос.

Это был Руперт.

Через минуту раздались выстрелы. Наши люди встретились с ними. Я бегом кинулся к ним, за мной последовали Запт и Фриц.

– Коли, коли! – опять закричал Руперт, и следующий за этим громкий стон доказал, что он пустил в ход оружие.

– Я погиб, Руперт! – вскричал другой голос: – Их два на одного. Спасайся!

Я продолжал бежать, держа палку в руке. Внезапно ко мне навстречу появилась лошадь. На ней сидел человек, низко склонившийся на ее плечо.

– Неужели и ты ранен, Крафштейн? – спросил он.

Ответа не последовало…

Я кинулся к голове лошади. На ней сидел Руперт Гентцау.

– Наконец! – вскричал я.

Казалось, он в нашей власти. У него в руке была шпага. Наши друзья были близко, к нам бежали Запт и Фриц. Я подоспел раньше; если же они отойдут на пистолетный выстрел, ему придется сдаться или умереть.

– Наконец! – вскричал я.

– А, это комедиант! – воскликнул он, ударяя по моей палке. Он ее рассек надвое; а я, видя свое безвыходное положение (хотя признаюсь, что краснею), пустился наутек. Но в Руперте Гентцау сидел сам черт; он всадил шпоры в коня, и я, повернувшись назад, увидел, как он марш-маршем подскакал к обрыву и прыгнул в воду, пока выстрелы моих спутников осыпали его градом пуль. Будь хоть слабый свет луны, мы бы пронзили его пулями; но благодаря темноте он достиг угла замка и исчез за ним.

– Черт бы его взял! – прохрипел Запт.

– Жаль, что он негодяй! – сказал я.

– Кого мы подстрелили?

Подстрелили мы Лауэнграма и Крафштейна; они лежали мертвыми; так как скрываться после этого было невозможно, мы кинули их вместе с Максом в ров; потом тесной кучкой стали спускаться с горы. Среди нас мы везли тела трех храбрых друзей. Так вернулись мы домой, полные грусти по убитым товарищам, беспокойства о судьбе короля и обиды за новую шутку, сыгранную над нами Рупертом.

Что касается меня, то я был сердит и огорчен, что не пришлось убить врага в открытом бою, а только заколол спящего негодяя; кроме того, меня коробило название комедианта, данное мне Рупертом.

Глава XV

Мой разговор с искусителем

Руритания не похожа на Англию, где вражда между герцогом Майклом и мною не могла бы продолжаться со всеми описанными мною событиями и не привлечь общего внимания. Дуэли случались часто между людьми высшего общества, а частые ссоры между людьми высокопоставленными по старому обычаю распространялись на их друзей и приближенных. Несмотря на это, после описанной мною стычки стали носиться такие слухи, что я счел необходимым быть настороже. Нельзя было скрыть от родных смерть убитых в этой схватке. Я издал строгий приказ, в котором заявлял, что так как дуэли приняли необычайные размеры, то я воспрещаю их, исключая только крайних случаев. К Майклу я послал официальные и торжественные извинения, на которые он отвечал в самом вежливом и почтительном тоне; единственно, в чем мы сходились с ним и что придавало весьма нежелательную гармонию нашим поступкам, было то, что ни один из нас не мог явно открыть свою игру. Он, подобно мне, был «комедиантом», и, ненавидя друг друга, мы соединялись, чтобы обманывать общественное мнение. К несчастью, необходимость скрывать правду порождала необходимость отдалить развязку: король мог умереть в тюрьме или его могли перевести куда-нибудь в иное место: мы были бессильны против этого.

Еще на некоторое время я должен был сохранить перемирие; единственным утешением служило мне горячее одобрение Флавии касательно моего приказа о дуэлях; когда же я выразил свой восторг, что заслужил ее похвалу, она попросила меня воспретить совершенно этот обычай.

– Подождите нашей свадьбы! – сказал я, улыбаясь.

Самое страшное последствие перемирия и тайны, окружавшей нас, явилось то, что сам город Зенда днем – я бы не доверился его безопасности ночью, – стал нейтральной почвой, на которой обе партии могли появляться без риска. Однажды, совершая прогулку верхом с Флавией и Заптом, я встретил одного знакомого, и встреча эта, хотя и рассмешила, но вместе с тем и смутила меня. Я увидел сидящего в экипаже, в который запряжена была пара лошадей, сановитого и важного человека. Он остановил экипаж, вышел из него и подошел ко мне с низким поклоном. Я узнал штрельзауского префекта.

– Мы строго применяем приказание вашего величества о дуэлях! – сказал он мне.

Если строгое применение приказа объясняло его присутствие в Зенде, я решил сейчас же освободить его от этой обязанности.

– Неужели вы для этого явились в Зенду, префект? – спросил я.

– Не совсем, государь; я приехал сюда, чтобы оказать услугу английскому посланнику!

– Что понадобилось здесь английскому посланнику? – спросил я небрежно.

– Исчез один из его соотечественников, молодой человек из знатной семьи. Его друзья не имеют о нем известий более двух месяцев, и существует предположение, что в последний раз его видели в Зенде.

Флавия не слушала нашего разговора. Я не смел взглянуть на Запта.

– Почему существует такое предположение?

– Один из его друзей, живущий в Париже, мистер Фезерли, сообщил нам сведения, по которым видно, что он выехал сюда, а служащие на железной дороге помнят, что видели его имя, написанное на багаже.

– Как его зовут?

– Рассендилл, государь, – отвечал он; я видел, что это имя ничего особенного не означало для него. Но, взглянув на Флавию, он понизил голос и продолжал: – Можно предположить, что он приехал сюда вслед за одной дамой. Не слыхали ли вы, ваше величество, о госпоже де Мобан?

– Да, конечно! – сказал я, пока глаза мои невольно направились в сторону замка.

– Она приехала в Руританию приблизительно в то же время, как и Рассендилл!

Я встретил взгляд префекта; он смотрел на меня с вопросом, ясно написанным на лице.

– Запт, – сказал я, – мне надо сказать два слова префекту. Поезжайте вперед с принцессой. – И затем прибавил, обращаясь к префекту: – Что хотите вы сказать?

Он подошел ближе ко мне, и я нагнулся в седле.

– Может быть, он был влюблен в эту даму? – прошептал он. – О нем ничего не слыхали более двух месяцев! – И на этот раз глаза префекта также обратились в сторону замка.

– Да, эта дама там, – сказал я спокойно. – Но я не думаю, чтобы мистер Рассендилл, кажется, его так зовут, также находился там.

– Герцог, – прошептал он, – не любит соперников, государь!

– Вы правы, – сказал я с большой искренностью. – Но вы намекаете на очень тяжкое обвинение.

Он развел руками, как бы извиняясь.

Я прошептал ему на ухо:

– Это дело очень серьезное. Отправляйтесь в Штрельзау!

– Но, государь, если мы напали на его след здесь?

– Поезжайте в Штрельзау, – повторил я. – Скажите посланнику, что вы напали на след, но что вы должны заниматься этим делом спокойно недели полторы или две. В это время я сам займусь этим вопросом.

– Посланник очень просил поторопиться, государь!

– Успокойте его. Вы видите, что если ваши подозрения верны, все это дело требует большей осмотрительности. Я не желаю скандала. Поэтому поезжайте обратно сейчас же!

Он обещал повиноваться, и я поехал дальше, догоняя своих спутников, с облегченным сердцем. Мои поиски должны быть приостановлены недели на две; а этот умный чиновник поразительно близко добрался до истины. Его ловкость могла быть полезной вообще, но в данном случае она могла страшно повредить королю. От души мысленно выругал я Джорджа Фезерли за его болтливость.

– Что ж, – спросила Флавия, – окончили вы свой разговор?

– К общему удовольствию, – сказал я. – Не пора ли нам повернуть назад? Мы почти въехали во владения моего брата!

Действительно, мы находились на окраине города, в том месте, где гора подымается по направлению к замку. Мы подняли глаза, любуясь могучей красотой старых стен, и увидели шествие, медленно спускавшееся с горы. Оно приближалось к нам.

– Поедем назад! – сказал Запт.

– Мне бы хотелось остаться! – отвечала Флавия, и я поставил свою лошадь рядом с ее.

Теперь мы уже могли разглядеть приближающуюся группу. Впереди ехали верхами два лакея в черных ливреях, обшитых серебряной тесьмой. За ними следовала колесница, которую везли четыре лошади: на ней, под тяжелым покровом, стоял гроб; за гробом ехал верхом человек в простом черном платье, держащий шляпу в руке. Запт обнажил голову, а мы стояли в ожидании; Флавия положила руку на мою.

– Это, верно, один из убитых в этой ссоре! – сказала она. Я сделал знак конюху.

– Узнай, кого они провожают! – приказал я.

Он подъехал к лакеям, а затем к господину, ехавшему сзади.

– Это Руперт фон Гентцау! – прошептал Запт.

Действительно, то был Руперт; через секунду, остановив шествие, Руперт галопом подскакал ко мне. На нем лежал отпечаток грусти, и он поклонился с глубоким уважением. Но вдруг он улыбнулся, и я улыбнулся также, потому что рука Запта направилась к внутреннему карману куртки; Руперт и я, оба отгадали, что лежало в этом кармане.

– Ваше величество спрашивает, кого мы провожаем, – сказал Руперт. – Моего дорогого друга, Альберта фон Лаунграмма!

– Граф, – возразил я, – никто не может сожалеть более меня об этом несчастном событии. Мой приказ о дуэлях в том порукой.

– Бедный! – сказала тихо Флавия, и я видел, как глаза Руперта блеснули в ее сторону. Я вспыхнул; если бы было в моей власти, Руперт Гентцау не осквернил бы ее даже взглядом. Но он смотрел на нее и осмеливался показать во взоре все свое восхищение.

– Слова вашего величества милостивы, – сказал он. – Я скорблю о своем друге. Но другие, государь, скоро будут лежать в гробу, подобно ему.

– Мы хорошо сделаем, если будем помнить об этом, милорд! – подтвердил я.

– Даже короли, государь! – сказал Руперт тоном моралиста.

Старый Запт, стоя около меня, выругался вполголоса.

– Правда, – отвечал я. – Как поживает мой брат, милорд?

– Ему лучше, государь!

– Я рад тому.

– Он рассчитывает, как только поправится, выехать в Штрельзау.

– Значит, он еще только выздоравливает?

– Остались еще небольшие заботы и задержки! – отвечал дерзкий мальчик самым кротким голосом.

– Передайте ему мои искренние пожелания, – сказала Флавия, – чтобы они скоро перестали тревожить его!

– Желание вашего королевского высочества я смиренно разделяю! – отвечал Руперт со смелым взглядом, вызвавшим краску на лице Флавии.

Я поклонился; Руперт, кланяясь еще ниже, осадил свою лошадь и сделал знак шествию двигаться. По внезапному внушению, я поехал за ним. Он быстро обернулся, опасаясь, что даже в присутствии покойника и на глазах у дамы я оскорблю его.

– Вы храбро сражались в ту ночь, – сказал я. – Послушайте меня: вы молоды, граф. Если вы выдадите мне вашего пленника живым, вам никто не причинит вреда!

Он посмотрел на меня с насмешливой улыбкой и вдруг подъехал ближе ко мне.

– Я не вооружен, – заметил он, – и старик Запт может подстрелить меня каждую минуту.

– Я не боюсь! – возразил я.

– Правда, черт вас бери, – отвечал он. – Послушайте: я когда-то передал вам предложение от имени герцога.

– Я ничего не хочу слышать от Черного Майкла! – перебил я.

– Так выслушайте меня. – Он понизил голос до шепота: – Атакуйте смело замок. Пусть Запт и Тарленхайм ведут атаку.

– Продолжайте, – сказал я.

– О времени условитесь со мной.

– Я питаю к вам такое безграничное доверие, милорд.

– Глупости! Я говорю теперь о деле. Запт и Фриц будут убиты; Черный Майкл также будет убит.

– Что?

– Черный Майкл будет убит, как собака; пленник, как вы его называете, отправится к чертям, по лестнице Иакова, – вы, видно, знаете о ней. Останутся два человека – я, Руперт Гентцау, и вы, король Руритании!

Он замолчал и потом голосом, дрожащим от нетерпения, прибавил:

– Неужели ставка не стоит игры? Престол и принцесса! А для меня богатство и признательность вашего величества.

– Право, – вскричал я, – пока вы на земле, аду не хватает его главного беса!

– Подумайте об этом, – продолжал он. – Про себя скажу, что я бы недолго колебался, если бы дело шло об этой девушке! – И его наглый взгляд снова сверкнул по направлению той, которую я любил.

– Уходите, пока целы! – сказал я, но через минуту невольно расхохотался над смелостью его плана.

– Неужели вы бы восстали против своего господина? – спросил я.

Он обругал Майкла словом, не подходящим к отпрыску хотя бы и морганатического, но законного брака, и сказал почти конфиденциальным и, по-видимому, дружеским тоном:

– Он встал мне поперек дороги. Ревнивое животное! Клянусь, я чуть его не пырнул ножом вчера вечером.

Я совершенно овладел собой; я начинал узнавать кое-что новое.

– Дама? – спросил я небрежно.

– Да, красавица, – кивнул он. – Но вы ее, кажется, видели?

– Не видел ли я ее за чайным столом, когда кое-кто из ваших друзей очутился под столом?

– Чего же еще ожидать от таких дураков, как Детчард и де Готэ? Жаль, что меня там не было!

– А герцог вам мешает?

– Видите ли, – сказал Руперт задумчиво, – сказать по правде этого нельзя. Я собираюсь мешать ему!

– А ей больше нравится герцог?

– Да, глупая женщина. А теперь подумайте о моем плане! – И с низким поклоном он пришпорил лошадь и поскакал за гробом своего приятеля.

Я вернулся к Флавии и Запту, размышляя об этом странном человеке. Скверных людей я знал много, но Руперт Гентцау остается единственным в своем роде. Если же встретится еще ему подобный, пусть его немедленно схватят и повесят. Таково мое мнение!

– Он очень красив, не правда ли? – сказала Флавия.

Она, конечно, не знала его так хорошо, как я, но я огорчился, так как думал, что его смелые взгляды рассердят ее. Но моя дорогая Флавия была женщиной, а потому не рассердилась. Напротив, она заметила, что молодой Руперт очень красив, – каким, впрочем, этот негодяй действительно и был.

– Какое грустное было у него лицо, когда он говорил о смерти своего друга! – продолжала она.

– Лучше бы он заранее погрустил о своей смерти! – заметил Запт с мрачной улыбкой.

Что касается меня, я вдруг стал не в духе; чувство это было, конечно, неблагоразумно, так как я не более имел права смотреть на нее с любовью, чем наглые глаза Руперта. Мое скверное настроение продолжалось, пока, при наступлении ночи, мы не подъехали к Тарленхайму и Запт не отстал от нас, чтобы наблюдать, не следует ли кто-нибудь за нами. Флавия, ехавшая около меня, чуть слышно рассмеялась и смущенно прошептала:

– Если вы не улыбнетесь, Рудольф, я заплачу. Отчего вы рассердились?

– Я рассердился на то, что сказал мне этот мальчишка! – отвечал я, но когда мы подъехали к дому и сошли с лошадей, я уже улыбался.

Лакей подал мне конверт; адреса на нем не было.

– Это мне? – спросил я.

– Да, государь, письмо принес какой-то мальчуган!

Я разорвал конверт.

«Иоганн доставит вам это письмо.

Я уже однажды предупредила вас. Ради самого Бога, если в вашей груди бьется человеческое сердце, спасите меня из этого вертепа разбойников».

Я подал записку Запту, но все, что этот черствый старик мог сказать в ответ на жалобные строки, было:

– А кто ее завел туда?

И несмотря на это, будучи и сам не без греха, я позволил себе пожалеть Антуанетту.

Глава XVI

Отчаянный план

После того как я катался по Зенде и разговаривал с Рупертом Гентцау, моя мнимая болезнь должна была кончиться. Я заметил, что гарнизон Зенды более не показывался в городе; а те из моих людей, которые ездили к замку, рассказывали, что там, по-видимому, соблюдается большая осторожность. Как бы я ни был тронут молениями Антуанетты, я, по-видимому, так же мало мог помочь ей, как и королю. Майкл, видимо, бравировал передо мной, и хотя его видели вне стен замка, он не трудился извиняться, что до сих пор не являлся к королю. Время бежало, а дело наше не подвигалось, хотя каждая минута была дорога; меня смущала не только новая опасность, возникшая при слухах о моем исчезновении, но еще и громкий ропот населения Штрельзау по поводу моего постоянного отсутствия в городе. Неудовольствие было бы еще сильнее, если бы Флавия не была со мной; поэтому я не прекращал ее пребывания в Тарленхайме, хотя страдал от того, что ее окружала опасность, и от того, что постоянное присутствие дорогой для меня девушки доводило нервы мои до невыносимого состояния. Конечным ударом было, когда мои советчики, Штракенц и канцлер, приехавший из Штрельзау, чтобы представить мне свои убедительные доводы, требовали, чтобы я назначил день для своего торжественного обручения, что в Руритании так же важно, как и бракосочетание. На это я должен был решиться в присутствии Флавии и назначил день через две недели, в Штрельзауском соборе. Это известие, быстро разглашенное, всюду вызвало большую радость в королевстве; я думаю, только двух людей эта весть привела в отчаяние: я говорю о Черном Майкле и о себе; существовал только один человек, ничего не знавший о ней, – тот, чье имя я носил, король Руритании.

В действительности я даже слыхал о том, как эта весть была принята в замке – дня через три после этого Иоганн, жадный к деньгам, хотя и трепетавший за свою жизнь, нашел случай явиться к нам. Он прислуживал герцогу в ту минуту, как ему сообщили о моей помолвке. Черный Майкл стал еще мрачнее и начал сыпать проклятиями; он, конечно, не мог успокоиться, когда Руперт стал уверять, что я способен довести свои намерения до конца, и, повернувшись к Антуанетте, поздравил ее с избавлением от опасной соперницы. Рука Майкла схватилась за саблю (рассказывал Иоганн), но Руперт не обратил на это внимания; он даже стал смеяться над Майклом за то, что он возвел на престол Руритании короля, правящего страной лучше своих предшественников. «Кроме того, – сказал он с многозначительным поклоном в сторону своего разгневанного господина, – дьявол послал принцессе лучшего мужа, чем был предназначен ей небом; клянусь вам, что это правда!» Тут Майкл грубо приказал ему придержать язык и оставить их; но Руперт попросил позволения прежде поцеловать руку Антуанетты и сделал это с видимой любовью, в то время как Майкл бросал на него бешеные взгляды.

Но все это были пустяки; более серьезные вести принес нам Иоганн. Было ясно, что если время бежало у нас в Тарленхайме, оно бежало не менее быстро и в Зенде. Король серьезно заболел; Иоганн видел его и рассказывал, что он страшно исхудал и едва был в силах двигаться. Теперь трудно принять кого-нибудь другого за него. Майкл настолько встревожился, что послал в Штрельзау за доктором; доктор, после посещения пленника, вышел бледный и дрожащий и умолял герцога отпустить его и не замешивать в это дело, герцог на это не согласился и задержал доктора насильно, обещая, что жизнь его в безопасности, если король будет жить, пока это ему, герцогу, нужно, и умрет, когда ему это будет желательно, – но не иначе. По совету доктора, герцог разрешил Антуанетте навещать короля и оказывать ему те услуги, которые требовало его здоровье и которые только женщины умеют исполнять хорошо. Но все же жизнь короля не была в безопасности; а я был здоров, силен и свободен. По этой причине над Зендой висела мрачная туча; только ссорясь (а к этому они были очень склонны), жители замка говорили друг с другом.

Но чем более остальные приходили в уныние, тем живее сверкали глаза молодого Руперта и веселее звучали его песни, он хохотал до упаду (рассказывал Иоганн), потому что герцог ставил стражей Детчарда в комнату короля, когда в ней находилась Антуанетта, – предосторожность, понятная мне в моем ревнивом брате. Вот что мы узнали от Иоганна и за что он получил порядочную сумму денег. Но тут он стал умолять нас оставить его в Тарленхайме и не хотел более возвращаться в вертеп герцога; к сожалению, он был нам нужен именно там, и я, обещая ему увеличить награду, послал его в Зенду и поручил передать Антуанетте, что мы работаем над планом ее освобождения и просим ее успокоить и ободрить короля. Если неизвестность вредна для больных, то отчаяние еще вреднее; могло случиться, что король медленно угасал от полной безнадежности, так как я не мог добиться, какой болезнью он захворал.

– Кто же теперь сторожит короля? – спросил я, вспоминая, что два из Шестерки были убиты, как и Макс Хольф.

– Детчард и Берсонин сторожат ночью, Руперт Гентцау и де Готэ днем, сударь! – отвечал он.

– Только по два вместе?

– Да, сударь, но остальные два спят в комнате над комнатой короля и могут услышать малейший крик или зов.

– Комната над королем? Я не знал о ней. А есть ли сообщение между ею и тюрьмой?

– Нет, сударь. Надо сойти несколько ступенек и выйти через дверь у подъемного моста, а оттуда к месту заключения короля.

– А эта дверь заперта?

– Только у четырех приближенных герцога хранятся ключи от нее.

Я ближе подошел к нему.

– А есть ли у них ключи от решетки? – шепотом спросил я.

– Кажется, сударь, только у Детчарда и у Руперта.

– А где живет герцог?

– В новом здании, на нижнем этаже. Его помещение находится направо, если идти по направлению к мосту.

– А госпожи де Мобан?

– Как раз напротив, налево. Но ее дверь запирается на ключ, после того как она уходит к себе.

– Чтобы она не могла выйти?

– Без сомнения, сударь.

– Может быть, по другой причине?

– И это возможно.

– А ключ, вероятно, находится у герцога?

– Да. Мост поднимается на ночь, от него ключ также хранится у герцога, так что нельзя перейти через ров без его ведома.

– А где спишь ты?

– В передней нового замка с пятью слугами.

– Вооруженными?

– Им даны пики, сударь, но у них нет огнестрельного оружия. Герцог не хочет им доверить ружей.

Выслушав все это, я решился смело кончать нашу борьбу. Меня уже однажды постигла неудача у лестницы Иакова; туда не стоило направляться снова. Надо начать наступление с другой стороны.

– Я обещал тебе двадцать тысяч крон, – сказал я. – Ты получишь пятьдесят тысяч, если исполнишь завтра вечером то, что я прикажу тебе. Но, во-первых, знают ли слуги, кто ваш пленник?

– Нет, сударь. Они полагают, что он – личный враг герцога.

– Тогда слушай. Завтра, ровно в два часа ночи, открой настежь входную дверь нового замка. Не опоздай ни на одну минуту!

– Вы будете там, сударь?

– Не твое дело. Исполняй мое приказание. Ты скажешь, что тебе в доме жарко, выдумай, что хочешь. Вот все, чего я от тебя требую!

– А можно мне скрыться, сударь, после того как я открою дверь?

– Да, беги со всех ног. Еще одно. Отнеси эту записку госпоже де Мобан (она написана по-французски, ты ее прочесть не можешь) и скажи ей, чтобы для спасения всех наших жизней она в точности исполнила то, о чем я ее прошу.

Иоганн дрожал от страха, но я поневоле должен был довериться и его мужеству и его честности. Я не смел ждать долее, боясь, что король может умереть.

После ухода Иоганна я позвал Запта и Фрица и рассказал им, в чем состоял мой план. Запт, выслушав меня, покачал головой.

– Почему не подождать еще? – спросил он.

– Король может умереть!

– Майкл должен будет действовать ранее!

– А тогда, – возразил я, – король будет жить…

– Ну и что же?

– Недели две! – кончил я просто.

И Запт закусил ус. Внезапно Фриц фон Тарленхайм положил руку на мое плечо.

– Попытаемся! – проговорил он.

– Не бойтесь, вы-то будете участвовать в этом деле! – отвечал я.

– Да, но вы оставайтесь здесь и охраняйте принцессу.

Какой-то огонек загорелся в глазах Запта.

– Тогда, так или иначе, Майкл был бы в наших руках, – засмеялся он, – а то, если вы будете убиты одновременно с королем, что станется со всеми нами?

– Вы будете служить королеве Флавии, – сказал я, – и я горячо желал бы быть на вашем месте.

Настала пауза. Старик Запт прервал ее, сказав грустно, но с невольным комизмом, рассмешившим Фрица и меня:

– Почему старик Рудольф Третий не женился на вашей прабабушке?

– Полно, – возразил я, – мы должны подумать о короле.

– Правда, – заметил Фриц.

– Кроме того, – продолжал я, – я стал обманщиком для пользы другого, но для себя не хочу оставаться им, а потому, если король умрет и не будет восстановлен на престоле ко дню обручения, я открою всю правду, что бы там ни случилось.

– Будь по-вашему! – заключил Запт.

Вот план, составленный мною. Сильный отряд под начальством Запта должен был подойти к дверям нового замка. Если его приближение будет открыто раньше времени, мои приверженцы должны убить всякого попавшегося им – но холодным оружием, так как следовало избегать выстрелов. Если же все удастся, они пойдут к дверям в то время, как Иоганн откроет их. Тут они проникнут в дом и схватят слуг, если одно их появление и имя короля не устрашит их. В эту самую минуту – и на этом основывалась главная надежда моего плана – должен раздаться женский громкий и отчаянный крик из комнаты Антуанетты. Она должна кричать: «Помогите, помогите! Майкл, помогите!» – и прибавлять еще имя Руперта Гентцау. Мы надеялись, что Майкл в бешенстве выбежит из своих комнат и таким образом попадется живым в руки Запта. Крики же по-прежнему будут раздаваться; мои приверженцы опустят подъемный мост; по всей вероятности, Руперт, услыхав свое имя, спустится из комнаты, в которой будет спать, и перейдет через мост. Де Готэ, может быть, выйдет с ним, но это надо предоставить случаю. Когда же Руперт очутится на мосту, начнется и моя роль: я решился взять вторую ванну в речке; на случай усталости я хотел взять с собой небольшую деревянную лестницу, на которую можно опереться, чтоб отдохнуть. Ее я думал прислонить к стене около моста; когда же мост будет спущен, я хотел бесшумно подняться по ней, – и если Руперт или де Готэ пройдут по мосту невредимо, в том будет мое несчастье, но не моя вина. После их смерти оставалось бы всего два противника; я рассчитывал на смятение при нападении и на наше внезапное появление, чтобы захватить их врасплох. Ключи от дверей, ведущих к месту заключения короля, будут в наших руках. Может быть, оставшиеся выбегут оттуда. Если же они строго исполнят возложенные на них поручения, то жизнь короля будет зависеть от скорости, с которою мы выломаем наружную дверь; и я внутренне благодарил Бога, что сторожем у короля был Детчард, а не Руперт Гентцау. Хотя Детчард человек хладнокровный, безжалостный и нетрусливый, но ему далеко до быстроты и бесшабашности Руперта. Кроме того, он, чуть ли не единственный, действительно был привязан к Черному Майклу и, может быть, он предоставит Берсонину стеречь короля и кинется через мост, чтоб принять участие в битве.

Вот каков был мой отчаянный план; а для того, чтоб наш враг считал себя в полной безопасности, я приказал нашу резиденцию ярко осветить сверху донизу, как будто в ней давался бал; я сделал распоряжения, чтобы всю ночь играла музыка и виднелись танцующие пары. Штракенц должен был оставаться там и скрыть, если возможно, наше отсутствие от Флавии. Если же утром мы не вернемся назад, он отправится к замку с сильным отрядом и потребует короля; если Черного Майкла там не окажется, маршал возьмет с собой Флавию, как можно скорее вернется в Штрельзау и там всенародно объявит об измене Черного Майкла, о вероятной смерти короля и соединит всех верных и честных подданных под знаменами принцессы. Сказать правду, я думал, что вероятнее всего так и случится. Мне казалось, что и королю, и Черному Майклу, и мне осталось жить всего один день. Если Черный Майкл умрет, а я, комедиант, убью Руперта Гентцау, а затем погибну сам, может быть, в этом и скажется милость судьбы, хотя бы она потребовала жизни короля; и если она порешила со мной таким образом, я бы не нашел на это возражений.

Было уже поздно, когда мы окончили наше совещание, и я отправился на половину принцессы. В этот вечер она была очень задумчива; когда же я стал прощаться с нею, она обняла меня и, робко покраснев, надела мне на палец кольцо. На моей руке был надет перстень короля, но, кроме того, на мизинце я носил простое золотое колечко, на котором был вырезан наш фамильный девиз. Я снял его, надел ей на палец и тихо попросил, чтобы она отпустила меня. Она поняла и затуманенными глазами посмотрела на меня.

– Носите это кольцо, хотя, когда вы станете королевой, у вас будет другое! – сказал я.

– Что бы у меня ни было, это кольцо я буду носить до смерти и даже долее! – отвечала она и поцеловала его.

Глава XVII

Ночные развлечения Руперта

Настала чудная светлая ночь. Я желал ненастной погоды, подобно той, которая была во время моих первых похождений во рву, но на этот раз судьба была против меня. Впрочем, мне казалось, что, держись я около стены и в ее тени, меня можно было не заметить из окон замка. Если бы кто-нибудь вздумал обыскать ров, весь мой план рушился; но, вероятно, никто не станет этого делать. Лестница Иакова стала недоступной для врагов. Иоганн помог укрепить ее к стене снизу, так что двинуть трубу теперь было невозможно. Только порывом динамита или усиленной работой ломами можно было приподнять ее; но шум, сопряженный с этими средствами, делал все это немыслимым. Какой же вред мог причинить один человек, проникший в ров? Я надеялся, что Черный Майкл, задав себе этот вопрос, уверенно ответит: «Никакого!» Если бы даже Иоганн захотел изменить нам, все-таки герцог не знал моего плана и, вероятно, ожидал меня во главе отряда у главного входа в замок.

– В этом месте и будет настоящая опасность! – сказал я Запту. – И вот там-то вы и будете! – И добавил: – Вас это не удовлетворяет?

Он остался недоволен и выразил желание отправиться со мной, но я решительно отказал ему в этом. Одного человека можно было не заметить, но для двух и опасность была двойная; когда же он заметил, что жизнь моя дорога, я понял его тайную мысль и резко заставил его замолчать, сказав, что если король погибнет в эту ночь, я не переживу его.

В двенадцать часов ночи отряд под начальством Запта покинул замок Тарленхайм и свернул вправо, выбирая пустынные дороги и избегая городка Зенды. Если все пойдет на лад, он достигнет замка в три четверти второго. Оставив лошадей на некотором расстоянии, мои друзья подкрадутся к входу и станут ожидать, пока дверь не откроется. Если же в два часа дверь не откроется, Фриц фон Тарленхайм обойдет замок с его задней стороны. Там он найдет меня, если я еще буду жив, и мы сообща должны будем решить, брать ли замок приступом или нет. Если же меня не будет на месте, они как можно скорее вернутся в Тарленхайм, известят маршала и с большими силами двинутся на Зенду. Если я не окажусь на месте, значит, меня уже нет в живых; а нам было понятно, что король не проживет и пяти минут после моей смерти.

Теперь я должен покинуть Запта и его друзей и рассказать, как я действовал в эту достопамятную ночь. Я выехал на том добром коне, на котором в день коронации ехал из охотничьего павильона в Штрельзау. В седле у меня был револьвер, а на мне – шпага. Меня покрывал широкий плащ, а под него я надел теплую, узкую вязаную рубашку, короткие штаны, толстые чулки и легкие башмаки. Я весь вымазался маслом и захватил с собой фляжку с водкой. Хотя ночь была теплая, но мне, вероятно, предстояло долго пробыть в воде и надо было по возможности предохранить себя от холода: холод не только подрывает мужество человека, если ему суждено умереть, но уменьшает его энергию при виде смерти другого и, наконец, награждает его ревматизмами, если Бог продлит его жизнь. Я также обвернул вокруг тела тонкую, но крепкую веревку, и не забыл захватить лестницу.

Выехав после Запта, я отправился по кратчайшей дороге, оставив город слева, и очутился на опушке леса в половине первого. Я привязал лошадь в пустой лесной заросли, оставив револьвер в кармане седла – он не был мне нужен, – и, неся лестницу, направился к краю рва. Здесь я снял с себя веревку, прочно привязал ее к стволу дерева на берегу и спустился вниз. Часы на замке пробили три четверти первого, когда я очутился в воде и стал плыть мимо темницы, толкая перед собой лестницу и держась поближе к стене замка. Таким образом я добрался до своей старой приятельницы, лестницы Иакова, и ощупал под ногой выступ фундамента. Я подполз в тень большой трубы – даже попробовал приподнять ее, но она не двигалась, – и стал ждать. Помню, что преобладающее во мне чувство было не беспокойство о короле, не тоска по Флавии, а неудержимое желание курить; этого, конечно, я не мог себе позволить.

Мост еще не был поднят. Я видал его воздушные, легкие очертания над собой, футах в десяти направо от того места, где я спиной прижался к стене темницы короля. В шагах двух от себя я разглядел окно на одной высоте с собой. Если Иоганн сказал правду, это было окно помещения герцога; по другой стороне должно находиться окно Антуанетты. Женщины беспечны и забывчивы. Я сильно опасался, что она забудет, что ровно в два часа должна стать жертвой дерзкого покушения. Мне нравилась роль, приписанная мною моему юному приятелю Руперту Гентцау; мне хотелось отомстить ему, так как даже в эту минуту я чувствовал боль в том плече, куда он поразил меня, в присутствии моих друзей, на террасе Тарленхайма, со смелостью, почти искупавшей его злодейство.

Внезапно окно герцога осветилось. Ставни не были заперты, и внутренняя часть комнаты стала мне видна, когда я осторожно поднялся и стал на ноги.

Стоя таким образом, я взглядом проникал в переднюю часть комнаты, хотя сам не попадал в полосу света. Окно распахнулось, и кто-то выглянул из него. Я узнал грациозную фигуру Антуанетты, и, хотя ее лицо оставалось в тени, красивые очертания ее головы выделялись на освещенном фоне. Мне хотелось крикнуть ей: «Не забудьте!», – но я не посмел – к счастью, так как через минуту к ней подошел кто-то и встал с ней рядом. Он хотел обнять ее за талию, но она быстро отскочила в сторону и оперлась о ставню; теперь я ее видел в профиль. Тогда я узнал и вошедшего, то был Руперт. Он тихо засмеялся, наклонился вперед и протянул к ней руку.

– Тише, тише! – прошептал я. – Еще рано, мой милый!

Его голова наклонилась близко к ней. Верно, он сказал что-нибудь шепотом, потому что она указала на воду, и я слышал, как она отвечала медленно и веско:

– Я скорее выброшусь из этого окна!

Он подошел к окну и выглянул из него.

– В воде холодно, – заметил он. – Послушайте, Антуанетта, перестаньте шутить!

Она не отвечала, а он продолжал, с живостью ударив рукой по подоконнику и тоном избалованного ребенка:

– Черт возьми Черного Майкла! Разве ему мало принцессы? Неужели ему нужно все? Что вы нашли хорошего в Черном Майкле?

– Если бы я рассказала ему, что вы говорите… – начала она.

– Ну и расскажите, – возразил Руперт небрежно, и, видя, что она не ожидает этого, он быстро схватил ее и поцеловал, смеясь и говоря: – Расскажите и об этом!

Если бы со мной был револьвер, искушение было бы велико. Но я мог только прибавить это к списку его проступков.

– Клянусь, – продолжал Руперт, – ему все равно. Он безумно влюблен в принцессу. Он только и говорит о том, как бы отправить на тот свет комедианта.

– Неужели?

– А если я возьмусь за это поручение, знаете ли вы, что он мне обещал?

Несчастная женщина в полном отчаянии подняла руки к небу.

– Но я не хочу ждать, – продолжал Руперт.

Я видел, как он снова сделал движение, чтобы обнять ее, но раздался стук отворяемых дверей, и грубый голос воскликнул:

– Что вы здесь делаете, сударь?

Руперт повернулся лицом к окну, низко поклонился и отвечал веселым, звонким голосом:

– Извинялся за ваше отсутствие. Разве можно оставлять даму одну?

Вошедший, вероятно, был Черный Майкл. Я сразу узнал его, когда он подошел ближе к окну. Он схватил Руперта за руку.

– Во рву в воде можно поместить не только короля! – проговорил он с выразительным жестом.

– Это угроза, ваше высочество? – спросил Руперт.

– Я угрожаю редко, а чаще действую!

– Несмотря на это, – заметил Руперт, – Рудольф Рассендилл часто слыхал угрозы, но все еще жив.

– Виноват ли я, что мои слуги промахнулись? – спросил Майкл презрительно.

– Ваше высочество сами не рискнули промахнуться! – насмешливо заметил Руперт.

Это ясно означало, что герцог избегал опасности. Но Черный Майкл умел владеть собой. Вероятно, он нахмурился, – мне было очень жаль, что я не мог яснее видеть их лиц, – но голос звучал ровно и спокойно, когда он отвечал:

– Довольно, довольно! Мы не должны ссориться, Руперт. Что, Берсонин и Детчард на своих местах?

– Да, ваше высочество.

– Вы более не нужны мне.

– Благодарю вас, я не устал! – отвечал Руперт.

– Пожалуйста, оставьте нас! – сказал Майкл с нетерпением. – Через десять минут подымут мост, а я думаю, вам не особенно захочется добираться до своей постели вплавь.

Руперт исчез. Я слышал, как дверь открылась и закрылась. Майкл и Антуанетта остались одни. К моему огорчению, герцог протянул руку и запер окно. Еще недолго он постоял и поговорил с Антуанеттой. Она отрицательно покачала головой, и он с нетерпением отвернулся. Она отошла от окна. Дверь снова закрылась, а Черный Майкл запер ставню.

– Де Готэ, де Готэ, слушай! – раздалось с моста. – Если ты не хочешь выкупаться перед сном, пойдем!

То был голос Руперта, стоявшего на конце моста. Через минуту он и де Готэ появились на мосту. Руперт просунул руку под руку де Готэ и среди моста остановил своего товарища и перегнулся через перила. Я быстро скрылся в тень лестницы Иакова.

Затем Руперт начал шалить. Он взял у де Готэ бутылку, которую тот держал, и поднес к губам.

– Ни капли! – воскликнул он с неудовольствием и кинул ее в воду.

Она упала, как мне показалось по звуку и кругам на воде, в двух шагах от трубы. Руперт схватил револьвер и стал стрелять в нее. Первые два выстрела не попали в бутылку, но попали в трубу. От третьего бутылка рассыпалась в куски. Я надеялся, что скверный мальчишка удовольствуется этим; но он выпустил по трубе и остальные заряды, из которых один перелетел через все и прожужжал в моих волосах.

– Осторожно на мосту! – закричал чей-то голос, к моему большому облегчению.

Руперт и де Готэ крикнули: «Сейчас!» – и перебежали через мост. Мост подняли, и все смолкло. Часы пробили четверть второго. Я встал, потянулся и зевнул.

Прошло не более десяти минут, когда вправо от себя я услыхал легкий шум. Я взглянул поверх трубы и увидел темную фигуру, стоявшую у ворот, ведущих к мосту. По небрежной, грациозной позе я снова узнал в ней Руперта. В руке он держал шпагу и с минуту постоял неподвижно. Мысли забегали в моей голове. Какие злые намерения привели сюда этого чертенка? Он тихо засмеялся сам с собой; потом повернулся лицом к стене, ступил шаг в направлении меня и, к моему удивлению, стал спускаться вниз по стене. Ясно было, что в стене были ступеньки. Они были или приделаны к ней, или высечены в ней. Руперт достиг последней ступеньки. Здесь он взял шпагу в зубы, повернулся и бесшумно опустился в воду. Если бы дело шло только о моей жизни, я поплыл бы к нему навстречу. Дорого бы я дал, чтобы встретиться с ним лицом к лицу в эту прекрасную ночь без препятствий для смелой борьбы. Но надо было думать о короле! Я мог только с волнением и любопытством следить за ним.

Он уверенно и спокойно переплыл на другую сторону. В противоположной стене также были ступеньки, и он поднялся по ним. Очутившись около входа, возле поднятого моста, он сунул руку в карман и вынул из него какой-то предмет. Я слышал, как он отпер дверь, но не слышно было, чтоб запер ее. Потом он исчез.

Покинув свою лестницу, я понял, что она более мне не нужна, – я вплавь добрался до края моста и поднялся по ступенькам до половины стены. Здесь я повис, держа в руках шпагу и внимательно прислушиваясь. В комнате герцога было темно и тихо. На противоположной стороне в окне был свет. Ни один звук не нарушал тишину, пока не пробило половина второго на часах башни.

Но, по-видимому, в замке происходило что-то необычайное, как и мой заговор против герцога.

Глава XVIII

Западня

Положение, в котором я находился, не особенно способствовало мышлению; несмотря на это, я глубоко задумался. Какие намерения ни имел Руперт Гентцау, как низки и подлы они ни были, я оказался в выигрыше. Он теперь находился на противоположной от короля стороне, и, конечно, я воспрепятствую ему вернуться обратно. У меня оставалось три противника: два стража у короля и де Готэ в постели. О, если бы я мог достать ключи! Тогда бы я прямо напал на Детгарда и Берсонина, прежде чем к ним могли подоспеть их друзья. Но это было не в моей власти. Я должен ждать, пока появление моих друзей не вызовет кого-нибудь на мост, – кого-нибудь с ключами.

И я стал ждать; мне казалось, что прошло полчаса, в действительности же всего минут пять, когда началось новое действие нашей животрепещущей драмы. Все было спокойно на той стороне. Комната герцога оставалась не видна за закрытыми ставнями. Окно Антуанетты по-прежнему было освещено. Вдруг я услыхал слабый, чуть слышный звук; он выходил из-за двери, ведущей к мосту по другой стороне рва. Он едва достигал моего слуха, но я не мог сомневаться в его происхождении. То был звук медленно и осторожно поворачиваемого ключа. Кто поворачивал его? И куда вела эта дверь?

Передо мной мелькнул образ молодого Руперта, с ключами в одной и шпагой в другой руке и со злой усмешкой на красивом лице. Но я не знал, что это за дверь и в какой из своих любимых затей молодой человек проводил ночные часы.

Скоро все объяснилось: через минуту – ранее, чем мои друзья могли подоспеть к воротам замка, ранее, чем Иоганн успел выполнить возложенное на него поручение, – раздался внезапный звон стекла из комнаты, где светилось окно. По-видимому, кто-то опрокинул лампу, и окно стало темно. В то же время среди ночи раздался громкий зов:

– Помогите, помогите, Майкл, помогите! – а за ним послышался крик, полный ужаса.

Я трепетал всеми нервами, стоя на верхней ступеньке, ухватившись за порог двери правой рукой и держа шпагу в левой. Тут я внезапно заметил, что выступ около моста был шире самого моста; в темном углу стены свободно мог стать человек. Я кинулся туда и стал неподвижно. В этом положении я оберегал дорогу, и никто не мог пройти из старого в новый замок, если я того не пожелаю.

Снова раздался крик. Потом распахнулась и ударилась о стену дверь, и я услыхал, как кто-то неистово завертел ручку замка.

– Откройте! Ради бога, что случилось? – вскричал голос – голос самого Черного Майкла.

Ему отвечали теми самыми словами, которые я написал в своем письме:

– Помогите, Майкл! Гентцау!

Проклятие вырвалось у герцога, и он с силой стал напирать в дверь. В ту же минуту над моей головой раскрылось окно и громкий голос закричал: «Что случилось?» – а затем раздались поспешные шаги. Я сжал свою шпагу. Если де Готэ появится в моем соседстве, число Шестерки еще убавится.

Затем я услыхал лязг сабли и топот ног; рассказать так быстро, как все произошло, я не могу. Казалось, все совершилось в одну минуту. Раздался сердитый возглас из комнаты Антуанетты, возглас человека раненого; окно распахнулось, Руперт появился в нем со шпагой в руке. Он повернулся спиной ко мне, и я видел, как он наклонился вперед, словно отражая удары.

– Вот, Иоганн, получи! Теперь ты, Майкл!

Следовательно, Иоганн был там, поспешив на помощь герцогу!

Как же он откроет дверь? Я опасался, что Руперт убьет его.

– Помогите! – раздался голос герцога, слабый и хриплый.

Я снова услыхал шаги по лестнице и какое-то движение направо, по направлению к темнице короля. Но еще ничего не успело случиться на моей стороне рва, как я увидел человек пять или шесть, окруживших Руперта в окне комнаты Антуанетты. Раза три или четыре он отражал их нападение с неподражаемым искусством и смелостью. На мгновение они отступили. Тогда он вскочил на подоконник, смеясь и размахивая шпагой. Казалось, он опьянел от крови и, громко смеясь, кинулся вниз головой в воду.

Что с ним было потом, я не видел: во время его прыжка худое лицо де Готэ появилось в дверях около меня, и без колебания я поразил его со всей силы, данной мне Богом, и он упал на пороге без слов или стона. Я кинулся на колени около него. Где ключи? Я стал невольно шептать: «Ключи, давай ключи!» – словно он мог слышать меня; и не находя их, да простит мне Бог, я ударил мертвого по лицу.

Наконец я нашел ключи. Их всего было три. Схватив самый большой, я примерил его к замку двери, ведущей в темницу короля. Ключ подошел. Замок зазвенел. Я вошел, запер дверь за собой, повернул бесшумно ключ и спрятал его в карман.

Я очутился наверху крутой каменной лестницы. На полке тускло горела лампа. Я взял ее и, стоя неподвижно, стал слушать.

– Что там такое? – услыхал я чей-то голос.

Голос выходил из-за дверей, находящихся против меня внизу лестницы.

Другой голос отвечал:

– Не убить ли его?

Я напрягал все свое внимание, чтобы услышать ответ, и чуть не заплакал от радости, когда раздался холодный и хриплый голос Детчарда:

– Подождем. Кроме беды, ничего не выйдет, если мы поторопимся.

Наступила минута молчания. Потом засов дверей стал осторожно отодвигаться. Я немедленно погасил лампу и поставил ее обратно на полку.

– Темно, лампа погасла. Есть у тебя свеча? – сказал голос Берсонина.

Без сомнения, у них была свеча, но я решил, что они не воспользуются ею. Наступила решительная минута: я кинулся вниз по лестнице и на дверь. Берсонин открыл ее наполовину, и она распахнулась передо мною. В комнате стоял бельгиец со шпагой в руке, а на кровати у стены сидел Детчард. Пораженный моим появлением, Берсонин отступил; Детчард схватился за шпагу. Я бешено накинулся на бельгийца; он отступил передо мной, и я припер его к стене. Он плохо, хотя храбро, владел шпагой и через минуту лежал на полу передо мною. Я обернулся. Детчарда в комнате не было. Верный полученным приказаниям, он не вступил в борьбу со мной, а бросился в комнату короля, открыл дверь и крепко запер ее за собой. В эту самую минуту он исполнил возложенное на него поручение.

Без сомнения, он убил бы короля, а за ним, вероятно, и меня, если бы не случился там один преданный человек, пожертвовавший своей жизнью за жизнь короля. Когда мне удалось открыть дверь, вот что я увидел. Король стоял в углу комнаты; расслабленный болезнью, он не мог помочь нам; его закованные руки беспомощно двигались вниз и вверх, и он смеялся страшно, как полоумный. Детчард и доктор находились среди комнаты; доктор, бросившись на убийцу, держал его за руки. Но Детчард вырвался из его слабых рук и в ту минуту, как я входил, всадил свою шпагу в несчастного человека.

Потом он повернулся ко мне с криком:

– Наконец!

Мы стояли друг против друга. По счастливой случайности ни на нем, ни на Берсонине не было револьвера. Я потом нашел их заряженными и лежащими на камине первой комнаты: камин находился около дверей, и мое внезапное появление отрезало им доступ к нему. И вот мы очутились лицом к лицу и стали драться, молча, сурово и ожесточенно. Я мало помню об этом поединке, исключая только то, что мой противник был сильнее и ловчее меня; он припер меня к решетке, закрывавшей выход к лестнице Иакова. Я уловил улыбку на его лице, когда он ранил меня в левую руку.

Я нисколько не горжусь этой дуэлью. Я думаю, что мой противник легко одолел и убил бы меня, а потом исполнил свою обязанность убийцы, потому что он был самый искусный боец, когда-либо виденный мною, но в ту минуту, как он начал одолевать меня, полусумасшедшее истощенное, жалкое существо, стоявшее в углу, стало прыгать в безумной радости, крича:

– Это брат Рудольф! Рудольф! Я помогу вам, Рудольф, – и, схватив стул (он только мог поднять его с полу и немного вытянуть перед собой), стал подвигаться к нам. Надежда блеснула в моем сердце.

– Идите сюда! – закричал я. – Идите скорей. Ударьте его по ногам!

Детчард отвечал сильным ударом. Он едва не пронзил меня.

– Идите скорей, идите! – продолжал я.

И король весело рассмеялся и подходил к нам, толкая стул перед собой. С громким проклятием Детчард отскочил назад и прежде, чем я мог сообразить происходящее, обратил свою шпагу на короля. Он нанес один сильный удар, и король с жалобным криком упал на пол. Негодяй снова повернулся ко мне. Но он сам приготовил себе погибель: его нога попала в лужу крови, лившуюся из мертвого доктора. Он поскользнулся и упал. Быстрее молнии бросился я на него, схватил за горло, прежде чем он успел опомниться, и пронзил его шею шпагой; с заглушённым стоном он упал на труп своей жертвы.

Был ли король убит? Такова была моя первая мысль. Я подошел к нему. Да, он казался мертвым, на его лбу была большая рана, и он, неловко свернувшись, лежал на полу. Я опустился на колени около него и приложил ухо к его груди, чтобы убедиться, дышит ли он. Но прежде чем я мог расслышать что-либо, раздался громкий треск снаружи. Я узнал этот шум: опускали подъемный мост. Через минуту он опустился по эту сторону рва. Теперь меня поймают, как в мышеловке, и со мною короля, если он еще жив. Я взял свою шпагу и вышел в первую комнату. Кто опускал мост, – не мои ли друзья? Если они, то все обстояло благополучно. Глаза мои остановились на револьверах, и я схватил один из них; затем остановился у наружных дверей, чтобы послушать. Я хотел и послушать и перевести дыхание; я оторвал клочок от своей рубашки и перевязал окровавленную руку, а потом снова стал слушать. Я бы отдал все на свете, чтобы услыхать голос Запта. Я был утомлен и обессилен, а Руперт Гентцау был еще на свободе в замке. Сознавая, что я лучше могу защитить узкую дверь наверху лестницы, чем широкий вход в комнату, я с трудом втащился по ступенькам и стал снова прислушиваться.

Что это за звук? Странный звук для такого ужасного времени и места. Веселый, беззаботный, презрительный смех, – смех Руперта Гентцау! Мне казалось невероятным, что кто-нибудь мог смеяться. Но благодаря этому смеху я понял, что Запт с нашими друзьями еще не прибыли; если бы они были здесь, Руперт не был бы в живых. А часы пробили половину третьего! О боже! Ворот никто не открыл; Запт подошел к ним, потом к берегу рва и, не найдя меня, вернулся в Тарленхайм с известием о смерти короля и моей. Что ж, вероятно, пока они дойдут до дому, известие это будет верно. Разве в смехе Руперта не звучало торжество?

На минуту я в изнеможении оперся о двери, но вскоре почувствовал новую бодрость, когда услыхал презрительный голос Руперта:

– Что ж, мост опущен! Переходите через него. Ради самого Бога, покажите мне Черного Майкла. Назад, собаки! Майкл, выходи побороться за нее!

Если еще предстояла борьба, то я мог принять в ней участие. Я повернул в двери ключ и выглянул из нее.

Глава XIX

Лицом к лицу

С минуту я не мог ничего разглядеть: свет фонарей и факелов с той стороны моста ослепил меня. Но вскоре я стал видеть ясно. Сцена была необыкновенная. Мост лежал на своем месте. В конце его стояла кучка слуг герцога; двое или трое из них держали фонари, ослепившие меня, у трех или четырех в руках были пики. Они держались тесной кучкой, держа оружие наготове, с бледными, взволнованными лицами. Они были испуганы и со страхом смотрели на человека, стоящего среди моста со шпагой в руке. Руперт Гентцау был в одной рубашке и панталонах; на белом полотне виднелись кровавые пятна, но его грациозная, самоуверенная поза ясно показывала, что сам он не был ранен или ранен очень легко. Он стоял один, защищая мост против их всех и вызывая их на бой или, скорее, приказывая им выслать к нему Черного Майкла; они же, не имея огнестрельного оружия, отступали перед этим отчаянным храбрецом и не смели напасть на него. Они шептались между собой; позади их всех я увидел своего приятеля Иоганна, который, опираясь о ворота, платком вытирал кровь, лившуюся из раны на щеке.

По удивительной случайности, я оказался господином положения. Слуги окажут мне не более сопротивления, чем смелости при нападении на Руперта. Мне стоило только поднять руку, и он, с пулей в голове, отправится к праотцам. Он даже не знал, что я стою за ним. Но руки я не поднял – почему? Сам не знаю и до сих пор. Может быть, потому, что в эту ночь одного человека я убил врасплох, другого благодаря удаче, а не ловкости. Кроме того, хотя он и негодяй, но мне не хотелось быть членом целой толпы против него одного… – может быть, и потому. Но сильнее этих неясных чувств были любопытство и волнение, которые заставили меня неподвижно следить за происходящей сценой.

– Майкл, собака! Майкл! Если ты в силах стоять, выходи! – закричал Руперт; он сделал шаг вперед, и кучка людей попятилась перед ним. – Майкл, выходи!

Ответом на этот вызов послышался отчаянный женский крик:

– Он умер! Боже мой, он умер!

– Умер! – вскричал Руперт. – Мой удар был удачнее, чем я думал! – И он засмеялся торжествующим смехом. Потом он продолжал: – Клади оружие! Теперь я здесь господин! Клади оружие, говорю!

Мне кажется, что они бы повиновались, если бы не случилось нечто новое. Во-первых, раздался отдаленный шум, крики и стук с противоположной стороны замка. Сердце мое замерло. Вероятно, мой отряд не послушался меня и искал меня. Шум продолжался, но, казалось, никто, кроме меня, не слыхал его. Внимание всех было привлечено тем, что происходило перед их глазами. Кучка слуг расступилась и пропустила на мост женщину. На Антуанетте было широкое белое платье; ее темные волосы рассыпались по плечам, лицо было смертельно бледно, а глаза дико сверкали при свете факелов. В дрожащей руке она держала револьвер и, шатаясь на ходу, выстрелила в Руперта Гентцау. Пуля пролетела мимо и ударилась в карниз над моей головой.

– Клянусь, – засмеялся Руперт, – если бы ваши глаза были так же мало убийственны, как ваши выстрелы, я не очутился бы в беде, а Черный Майкл не попал бы в ад сегодня.

Она не обратила внимания на его слова, а, сделав сверхъестественное усилие, стала спокойнее и остановилась, потом медленно и обдуманно стала снова подымать руку, старательно целясь.

Ждать выстрела было бы безумием. Руперт должен кинуться на нее или отступить ко мне. Я также навел на него револьвер.

Но он не сделал ни того ни другого. Ранее, чем она успела прицелиться, он склонился в самом изящном поклоне, воскликнув:

– Не могу убивать женщину, которую целовал.

Ранее, чем она или я могли остановить его, он уперся рукой в перила моста и легко прыгнул в воду.

В ту же минуту я услыхал топот ног, и знакомый голос Запта воскликнул:

– Боже, герцог убит!

Видя, что я более королю не нужен, я бросил револьвер и выбежал на мост. Раздался крик удивления: «Король!» Я же, как и Руперт Гентцау, со шпагой в руке, перескочил через перила с твердым намерением покончить с ним счеты и поплыл за ним, не выпуская из вида его курчавой головы на воде шагах в пятнадцати от себя.

Он плыл легко и быстро. Я же был утомлен и плохо владел раненой рукой и потому не мог настичь его. Некоторое время я плыл молча, но когда мы завернули за старую башню, я закричал:

– Стой, Руперт, стой!

Я видел, что он оглянулся, но продолжал плыть. Теперь он держался берега, выбирая место, чтобы выйти из воды. Удобного места не было, но там висела веревка, привязанная мною. Он доплыл до нее ранее меня. Может быть, он не заметил ее; если же, поднявшись по ней, он вытащит ее за собой, то далеко уйдет от меня. Я приложил всю оставшуюся во мне силу и стал настигать его, тем более что он невольно замедлил движение, выбирая удобное место.

Вот он нашел веревку. Негромкое торжествующее восклицание вырвалось у него. Он ухватился за нее и стал подниматься. Я был так близко, что слышал, как он пробормотал: «Как сюда попала веревка?» Я настиг его, и он, вися в воздухе, заметил меня; но схватить его я не мог.

– Кто тут? – спросил он с удивлением.

С минуту, мне кажется, он принимал меня за короля, – я был так бледен, что ошибиться было легко; впрочем, он вскоре воскликнул:

– Как, это комедиант! Как попали вы сюда?

С этими словами он прыгнул на берег. Я ухватился за веревку и остановился. Он стоял на берегу со шпагой в руке и мог раскроить мне голову или пронзить меня, если бы я вышел из воды. Я выпустил веревку.

– Все равно, как я попал сюда, – ответил я, – но пока я здесь и останусь.

Он улыбнулся, глядя на меня.

– С женщинами беда! – начал он; но вдруг большой колокол замка стал бешено звонить, и до нас долетел громкий крик из воды.

Руперт снова улыбнулся и махнул мне рукой.

– Я не против встречи с вами, но здесь теперь слишком жарко! – сказал он и исчез.

Не думая об опасности, я быстро ухватился за веревку и поднялся на берег. Я увидел его: он бежал с быстротой оленя по направлению к лесу. На этот раз Руперт Гентцау нашел нужным скромно удалиться. Я пустился за ним, крича ему остановиться. Он не отвечал. Сильный и не раненый, он быстро удалялся от меня; забыв все на свете, исключая его и моей к нему ненависти, я продолжал погоню, и вскоре лес поглотил нас обоих.

Было уже часа три, и наступило утро. Я очутился в длинной аллее; шагах в ста передо мной бежал Руперт, и его кудри развевались по ветру. Я устал и дышал тяжело, он оглянулся и снова махнул мне рукой. Он надо мной смеялся, видя, что мне не догнать его. Я остановился, чтобы перевести дыхание. Через минуту Руперт круто повернул направо и исчез с моих глаз.

Мне показалось, что все погибло, и в глубоком отчаянии я упал на траву, но сейчас же вскочил снова, так как в лесу раздался громкий женский крик. Собрав последние силы, я добежал до того места, где он повернул в сторону и, повернувши туда, снова увидел его. Но, увы! Настичь его я не мог. Он в это время снимал с лошади какую-то девушку; вероятно, ее крик я и слышал. Она казалась дочерью крестьянина или небогатого фермера; на руке у нее висела корзина. Вероятно, она отправлялась на базар в Зенду. Она сидела на славной, сильной лошади. Руперт снял ее с седла, несмотря на ее крики, – верно, одно его появление испугало ее; но обошелся он с нею любезно, смеясь, поцеловал ее и дал ей денег, потом вскочил на лошадь, сел в седло боком, как женщины, и стал ждать меня. Я же в свою очередь ждал его.

Вскоре он подъехал ко мне, но не слишком близко. Он поднял руку и спросил:

– Что вы делали в замке?

– Убил трех ваших друзей, – отвечал я.

– Неужели вы добрались до темницы?

– Да.

– А король?

– Его ранил Детчард, прежде чем я убил Детчарда, но надеюсь, что он жив.

– Дурак! – сказал Руперт любезно.

– Я сделал еще одну глупость.

– Какую?

– Я пощадил вашу жизнь. Я стоял за вами на мосту с револьвером в руке.

– Неужели? Значит, я был между двух огней.

– Слезайте с лошади, – вскричал я, – и будем драться, как мужчины.

– В присутствии дамы? – возразил он, указывая на девушку. – Невозможно, ваше величество!

Но с диким бешенством, едва сознавая, что делаю, я кинулся на него. С минуту он колебался. Потом, натянув повод, стал ждать меня. Я ухватился за повод и нанес ему удар. Он отбил его и направил шпагу на меня. Я отскочил на шаг и снова кинулся на него, на этот раз я метил ему в лицо и ранил его в щеку, и снова отскочил, ранее чем он мог тронуть меня. Он казался пораженным бешенством моего нападения, не то он, вероятно, легко убил бы меня. Я упал на колено, тяжело дыша и ожидая его нападения. Без сомнения, он и собирался напасть на меня, и тут один из нас или даже оба погибли бы, но в эту минуту за нами раздался крик, и, оглянувшись, я увидел на повороте из аллеи человека верхом. Он быстро мчался, держа в руке револьвер. То был мой верный друг, Фриц фон Тарленхайм. Руперт также увидел его и понял, что игра его проиграна. Он сдержал коня, перекинул ногу через седло и подождал еще секунду, потом, наклонившись вперед, откинул со лба волосы, улыбнулся и сказал:

– До свиданья, Рудольф Рассендилл!

Затем, хотя из щеки его лилась кровь, он с улыбкой на губах и легко покачиваясь в седле поклонился мне; он поклонился девушке, которая стояла, пораженная страхом и любопытством, махнул рукой Фрицу, который все приближался и который выстрелил в него. Пуля чуть не попала в цель, ударилась в шпагу, которую держал Руперт, и он, бросив ее, с бранью сжал пальцы, ударил шпорами по бокам лошади и ускакал.

Я стоял и следил за тем, как он скакал по длинной аллее, словно на прогулке, и как он громко запел, несмотря на рану на щеке.

Еще раз он обернулся и махнул рукой, а затем чаща поглотила его. Так исчез он, беззаботный и осторожный, ловкий и беспутный, красивый, веселый, низкий и непобежденный. Я же с отчаянием бросил шпагу на землю, умоляя Фрица преследовать его. Но Фриц остановил лошадь, соскочил с нее, подбежал ко мне и, став на колени, поддержал меня. Действительно, я нуждался в помощи: рана, нанесенная мне Детчардом, снова открылась, и кровь окрасила землю.

– Так дайте же мне лошадь! – вскричал я, подымаясь на ноги и отталкивая его. Сила моего бешенства была так велика, что донесла меня до лошади, но около нее я плашмя упал на землю. Фриц опустился на колени возле меня.

– Фриц! – прошептал я.

– Что, друг, дорогой друг? – отвечал он с женской нежностью.

– Жив ли король?

Он наклонился и поцеловал меня в лоб.

– Благодаря самому храброму из людей, – нежно отвечал он, – король жив!

Молоденькая крестьянка стояла около нас, плача от страха; она видела меня в Зенде и, хотя я лежал бледный, мокрый, грязный и окровавленный, для нее я все же был королем.

Услыхав, что король жив, я сделал усилие, чтобы закричать «ура», но говорить не мог и, откинувши голову на руки Фрица, закрыл глаза и застонал; не боясь, что мысленно Фриц несправедливо осудит меня, я открыл глаза и снова постарался крикнуть «ура», но снова не мог. Утомление и холод взяли верх, я прижался потеснее к Фрицу, чтоб согреться прикосновением к нему, закрыл глаза и заснул.

Глава XX

Пленник и король

Для того чтобы стало понятно все происходящее в Зендовском замке, необходимо дополнить мой рассказ о виденном мною там, что я впоследствии узнал от Фрица и Антуанетты. Из слов последней стало ясно, почему ее призывы о помощи, подготовленные мною как западня, оказались так искренни, и хотя одну минуту, по своей преждевременности, могли разрушить наши надежды, в действительности оказали нам помощь. Несчастная женщина стреляла, как я думаю, из искренней привязанности к герцогу Штрельзаускому, точно так же, как последовала за ним из Парижа в Руританию, ослепленная мечтой о власти над ним. Страсти Майкла были сильны, воля еще сильнее; но хладнокровие управляло обоими. Он не колеблясь брал все и не давал ничего. После своего приезда Антуанетта скоро убедилась, что у нее была соперница в лице принцессы Флавии; в отчаянии она решилась не останавливаться ни перед чем, что могло вернуть ей влияние на герцога. Сама не замечая того, Антуанетта оказалась замешанной в его смелые планы. Не решаясь покинуть его, связанная с ним стыдом и надеждой, она все же согласилась быть его орудием, чтобы погубить меня. Поэтому она и написала мне два раза, предупреждая об опасности. Было ли ее послание к Флавии написано под влиянием хороших или дурных чувств, ревности или жалости, не знаю; но и тут оказала она нам услугу. Когда герцог переехал в Зенду, она последовала за ним; здесь в первый раз узнала она всю силу его жестокости и была проникнута состраданием к несчастному королю. С этой минуты она перешла на нашу сторону; но, несмотря на это, я видел, что она все еще (как часто бывает с женщинами) любила Майкла и надеялась вымолить у короля если не прощение, то помилование для него, как награду за свое вмешательство. Победы Майкла она не желала, презирая его преступление и еще более опасаясь цели этого преступления – женитьбы на принцессе Флавии.

В Зенде разыгрались новые страсти – любовь и наглость Руперта. Его привлекла ее красота, а может быть, ему достаточно было сознания, что она принадлежит другому и ненавидит его. В течение долгих дней происходили столкновения и ссоры между ним и герцогом, и сцена, виденная мной в комнате герцога, была одной из многих. Предложение, сделанное мне Рупертом, о котором она, конечно, ничего не знала, когда я рассказал ей, нисколько ее не удивило; сама она предупреждала Майкла об измене Руперта, даже в то время, когда обращалась ко мне за помощью против них обоих. В ту злополучную ночь Руперт решил добиться своей цели. Когда она ушла к себе, он подобрал ключ к двери и явился к ней. Ее крики привлекли герцога, и там, в темной комнате, Руперт и он стали драться; Руперт, ранив смертельно своего господина, убежал в окно, когда слуги кинулись на него, как я описал ранее. Кровь герцога, брызнув из раны, окрасила рубашку его противника; Руперт же, не зная, что удар, нанесенный им Майклу, был смертелен, стремился продолжать поединок. Как он был намерен поступить с остальными тремя членами шайки, не знаю. Вероятнее всего, он не думал об этом, так как убийство Майкла было непреднамеренное. Оставшись одна с герцогом, Антуанетта старалась унять кровь, лившуюся из ран, и не покинула его, пока тот не умер; услыхав вызовы Руперта, она вышла на мост, чтоб отомстить за герцога. Меня она не видела, пока я не выскочил из своей засады и не прыгнул за Рупертом в воду.

В эту самую минуту на сцену появились мои друзья. Они в назначенный час доехали до замка и ждали у ворот. Иоганн, вместе с остальными слугами кинувшийся на помощь герцогу, не открыл дверей; он мужественнее других вступил в борьбу с Рупертом, желая этим отвлечь от себя подозрение, и был ранен во время стычки. Запт ждал до половины третьего, затем, помня мое приказание, послал Фрица обыскать берега рва. Меня там не нашли; Фриц поспешил донести об этом Запту, и Запт, держась моего приказания, решил вернуться в Тарленхайм, но Фриц не согласился покинуть меня на произвол судьбы. Спор их длился недолго, после чего Запт послал несколько человек за маршалом, под начальством Берненштейна, остальные же силой стали ломиться в ворота. В течение нескольких минут ворота выдерживали натиск, но как раз в то время, как Антуанетта на мосту стреляла в Руперта, наш отряд в числе восьми человек ворвался внутрь замка: первой на их пути была дверь комнаты Майкла, и на пороге ее лежал Майкл с раной в груди, убитый. Запт громко объявил о его смерти, что я и слышал; при появлении отряда слуги в страхе побросали оружие, а Антуанетта в слезах кинулась на колени перед Заптом. Она сообщила ему, что я стоял в конце моста и прыгнул в воду.

– А что с пленником? – спросил Запт.

Но она только покачала головой. Тогда Запт и Фриц, сопутствуемые остальными, перешли мост, тихо, осторожно, бесшумно; но в конце моста Фриц у двери споткнулся о труп де Готэ. Они осмотрели его и убедились, что он мертв.

Тогда они стали совещаться, внимательно прислушиваясь к звукам из темницы; но ничего не было слышно, и они опасались, что стража убила короля, спустила его тело по трубе и сама убежала тем же путем. Единственная их надежда заключалась в том, что меня видели живым (так рассказывал мне мой друг Фриц); поэтому, вернувшись к телу Майкла, около которого молилась Антуанетта, они на нем нашли ключ от двери, запертой мной, и открыли ее. Лестница была темна, и они сначала не хотели зажигать факела, чтобы не служить мишенью для выстрелов. Но Фриц заметил, что дверь внизу была открыта и из-за нее виднелся свет. Тогда они смело спустились и не встретили сопротивления. Увидав же мертвого бельгийца, Берсонина, они только сказали: «Он был здесь!» Открывши комнату короля, они нашли Детчарда убитого, лежащего на мертвом докторе, а рядом короля под опрокинутым стулом. Фриц вскричал: «Он убит!» Тогда Запт выпроводил всех из комнаты, исключая Фрица, и стал на колени около короля; будучи опытнее меня в признаках смерти и ранах, он вскоре убедился, что король жив и при хорошем уходе не умрет. Поэтому его тихонько подняли, накрыв ему лицо, и перенесли в комнату герцога Майкла; до прихода доктора Антуанетта покинула тело убитого и перевязала рану короля. Запт, узнав со слов Антуанетты, что я был там, послал Фрица обыскать ров и лес. Он не смел посылать никого другого.

Нашедши мою лошадь, Фриц стал опасаться за мою жизнь. Вскоре он нашел и меня, привлеченный криками, которыми я старался остановить Руперта. Вероятно, Фриц обрадовался бы не более, нашедши в живых своего родного брата; в своем беспокойстве и дружбе ко мне он упустил из виду, до какой степени смерть Руперта Гентцау была важна для нас. Впрочем, если бы Фриц убил его, я от души завидовал бы ему.

Когда спасение короля было закончено, Запту предстояла еще задача – скрыть все происшествие. Антуанетта и Иоганн клялись сохранить тайну, Фриц же отправился в поиски не за королем, а за неизвестным другом короля, заключенным в Зенде и на миг появившимся на мосту, перед удивленными слугами герцога Майкла. Метаморфоза совершилась: король, раненный почти смертельно тюремщиками, сторожившими его друга, под конец убил их и лежал теперь раненый, но живой, в комнате Черного Майкла, в замке. Туда его перенесли из темницы. Король приказал, чтобы к нему привели его друга, как только его найдут, а чтобы пока гонцы, посланные поспешно в Тарленхайм, уверили принцессу в безопасности короля и потребовали к нему маршала Штракенца. Король убедительно просил принцессу оставаться в Тарленхайме и ждать там возвращения своего жениха. Таким образом король мог вернуться в свою столицу, чудом избежав участи, уготованной ему братом-изменником.

Весь план моего дальнейшего старого друга удался как нельзя лучше, исключая одного пункта, где он встретил силу, часто разрушающую самые хитрые замыслы. Я говорю о женском капризе. Несмотря на приказания своего брата и государя (исходящие от полковника Запта), несмотря на настойчивые просьбы маршала Штракенца, принцесса Флавия не захотела оставаться в Тарленхайме, в то время как ее жених лежал раненым в Зенде; поэтому, когда маршал с небольшой свитой выехал из Тарленхайма в Зенду, за ним немедленно последовал экипаж принцессы; таким образом они проехали через городок, где уже носились толки, что в предыдущую ночь король ездил в замок с дружеской просьбой выпустить одного из его друзей, содержащегося в заточении, и подвергся изменническому нападению, что после этого произошла отчаянная схватка, во время которой герцог и некоторые из его приверженцев были убиты; но что король, хотя и раненый, овладел Зендским замком. Все эти толки вызывали большое волнение.

Принцесса Флавия, полная тревоги, ехала в Зенду. Маршал верхом ехал рядом с ее экипажем, умоляя ее повиноваться королю и вернуться назад; они поднялись на гору как раз в то время, когда Фриц фон Тарленхайм с зендским пленником вышли на опушку леса. Я вскоре оправился от обморока и шел, опираясь на руку Фрица; подняв голову, сквозь завесу деревьев я увидел принцессу, по выражению лица своего приятеля понял, что мне не следует встречаться с нею, и быстро опустился на колени за густые заросли. Мы совершенно забыли о крестьянской девушке, бывшей свидетельницей последних событий, но она следовала за нами и не захотела упустить случая заслужить милостивую улыбку, а может быть, и золотую монету; поэтому не успели мы скрыться, как мимо нас пробежала девушка, направляясь к принцессе и крича:

– Король здесь, в кустах! Не желаете ли вы, чтобы я провела вас к нему?

– Глупости, дитя мое! – отвечал старик Штракенц. – Король лежит раненый в замке.

– Да, сударь, он ранен, я знаю; но он здесь с графом Фрицем, а не в замке! – настойчиво повторила та.

– Не может он быть в двух местах сразу, разве только если существуют два короля? – заметила с удивлением Флавия. – Почему ему быть здесь?

– Он гнался за другим господином и дрался с ним, пока не подоспел граф Фриц; тот господин отнял у меня лошадь и ускакал; а король остался с графом Фрицем. Разве существует в Руритании человек, похожий на короля?

– Нет, дитя мое! – ласково сказала Флавия (мне позже рассказывали об этом), улыбнулась и дала девушке денег. – Я пойду поговорю с этим господином! – И она встала с намерением выйти из экипажа.

В эту самую минуту Запт верхом показался по дороге из замка; увидав принцессу, он постарался скрыть свое неприятное удивление и издали закричал ей, что король вне опасности.

– Он в замке? – спросила она.

– Где же ему быть, ваше высочество? – сказал он, кланяясь.

– Эта девушка говорит, что он здесь, в кустах, с графом Фрицем.

Запт взглянул на девушку с недоверчивой улыбкой.

– Каждый господин – король для таких детей! – заметил он.

– Нет, он похож на короля как две капли воды! – упорно вскричала девушка.

Запт оглянулся. Лицо старика маршала выражало невыговоренный вопрос. Взгляд Флавии был так же красноречив. Ими всеми овладело подозрение.

– Я поеду и посмотрю на этого человека! – сказал поспешно Запт.

– Нет, я пойду сама! – отвечала принцесса.

– В таком случае идите одна! – прошептал он.

Повинуясь странному предостережению, она попросила маршала и остальных обождать; она и Запт пешком дошли до того места, где мы скрывались; Запт знаком удалил девушку. Видя их приближение, я беспомощно опустился на землю и закрыл лицо руками. Я не мог взглянуть на нее. Фриц, стоя на коленях, положил мне руку на плечо.

– Говорите тихо! – шепотом сказал ей Запт, когда они близко подошли к нам.

Потом я услыхал восклицание принцессы, полурадостное-полуиспуганное.

– Это вы! Вы ранены?

Она кинулась на колени рядом со мной и отняла мои руки от лица; но я не поднимал глаз на нее.

– Это король! – сказала она. – Скажите, полковник Запт, что означает ваша шутка?

Никто ей не отвечал: все трое молчали. Не обращая внимания на присутствующих, она обняла и поцеловала меня.

Тогда Запт сказал тихо, хриплым шепотом:

– Это не король. Не целуйте его, он не король!

На секунду она откинулась назад; потом, не отнимая рук с моих плеч, спросила с грозным негодованием:

– Неужели я не знаю того, кого люблю! Рудольф, любовь моя!

– Это не король! – снова сказал старый Запт; у нежного сердцем Фрица вырвалось невольное рыдание.

Это рыдание доказало ей, как далеки мы были от шутки.

– Он король! – вскричала она. – Это лицо короля, кольцо короля – мое кольцо! Я его люблю.

– Вы его любите, ваше высочество, – возразил Запт, – но он не король. Король в замке. Этот господин…

– Посмотри на меня, Рудольф, посмотри на меня! – вскричала она, поворачивая руками мое лицо. – Зачем ты позволяешь им мучить меня? Скажи, что все это значит?

Тогда я сказал, глядя ей прямо в очи:

– Да простит мне Бог – я не король!

Я почувствовал, как ее руки похолодели. Она пытливо, страстно вглядывалась в меня. Я же молча следил за тем, как на ее лице появилось сперва удивление, потом недоумение и, наконец, ужас. Потом медленно руки ее опустились: она повернулась к Запту, к Фрицу и снова ко мне; потом внезапно закачалась и упала ко мне на руки; с криком боли и отчаяния я сжал ее в своих объятиях и поцеловал ее холодные уста. Запт дотронулся до моего плеча. Я взглянул на него и, бережно положив ее на землю, встал, глядя на нее и проклиная судьбу за то, что шпага Руперта не избавила меня от этого жгучего страдания.

Глава XXI

Любовь

Наступила ночь. Я находился в Зендском замке, в той комнате, в которой ранее заключен был король. Большая труба, прозванная Рупертом фон Гентцау «лестница Иакова», была снята, и через окно я видел огни, мерцающие в темноте по ту сторону рва. Все было тихо; шум и тревога битвы стихли. Я провел весь день, скрываясь в лесу, с той минуты, как Фриц увел меня, оставив Запта с принцессой. Под кровом сумерек, закрыв лицо, я вернулся в замок и заперся в темнице. Хотя в ней умерли трое людей – двое убитые мною, – их тени не беспокоили меня. Я кинулся на кровать около окна и смотрел на темную воду. Иоганн, побледневший от раны, которая, впрочем, была не опасна, принес мне ужин. Он рассказал мне, что король чувствует себя лучше и виделся с принцессой; что она, король, Запт и Фриц долго оставались вместе. Маршал Штракенц вернулся в Штрельзау; Черный Майкл лежал в гробу, Антуанетта находилась при нем; мне было слышно даже из часовни пение священников, служивших панихиду.

Среди народа возникли странные слухи. Одни говорили, что зендский пленник умер; другие, что он жив, но исчез; что он был другом короля, оказавшим ему важную услугу в Англии; другие, что он раскрыл заговор герцога и был потому схвачен им. Более хитрые люди покачивали головами, говоря, что истина скрыта от всех и что ее раскрыть может только полковник Запт.

Так болтал Иоганн, пока я не услал его; оставшись один, я стал думать не о будущем, а, как бывает с людьми, пережившими важные события, стал перебирать случившееся за последние недели. Над своей головой в тишине ночи я слыхал хлопанье штандарта Черного Майкла, наполовину спущенного с древка, а выше его развевался королевский флаг Руритании, в последний раз надо мною. Мы скоро привыкаем ко всему, и я только с усилием отдал себе отчет, что флаг развевался не для меня.

Вскоре в комнату вошел Фриц фон Тарленхайм. Я стоял у окна; оно было открыто, и я рассеянно перебирал куски цемента, еще недавно укреплявшего лестницу Иакова. Он кратко сказал мне, что король желает меня видеть; мы вместе перешли мост и вошли в комнату, в которой раньше жил Черный Майкл.

Король лежал в постели; доктор из Тарленхайма находился около него; он шепотом сказал мне, чтобы я долго не оставался у больного. Король протянул руку и крепко пожал мою. Фриц и доктор отошли к окну.

Я снял с пальца перстень короля и надел ему на руку.

– Я старался не обесчестить его, государь! – сказал я.

– Я не могу много говорить, – отвечал он слабым голосом. – Я выдержал большую борьбу с Заптом и маршалом – мы всё сказали маршалу. Я хотел увезти вас с собой в Штрельзау и рассказать всем о том, что вы совершили для нас; вы бы стали моим лучшим и самым близким другом, брат Рудольф. Но они не захотели; они говорят, что надо скрыть тайну, если возможно.

– Они правы, государь. Отпустите меня. Мое дело здесь кончено.

– Да, оно кончено, и один вы могли окончить его таким образом. Когда я снова покажусь народу, то отпущу себе бороду, а то я слишком исхудал за болезнь. Они не удивятся, что король так изменился лицом. Рудольф, я постараюсь, чтоб иной перемены они не заметили. Вы показали мне, как надо править.

– Государь, – возразил я, – я не должен слушать ваши похвалы. Только по милости Божьей я не оказался изменником, худшим, нежели ваш брат.

Он вопросительно взглянул на меня; но больной не ищет разгадок, и силы его истощились. Его взгляд остановился на кольце, данном мне Флавией. Я думал, что он спросит меня о нем, но он молча опустил голову на подушку.

– Не знаю, когда придется увидеться с вами! – сказал он тихо, еле слышно.

– Когда я могу быть снова полезным вам, государь, – отвечал я.

Его веки опустились. Фриц и доктор подошли. Я поцеловал руку короля, а Фриц увел меня. С тех пор я не видел более короля.

Фриц повернул не направо, по направлению к мосту, а налево, по лестнице и красивому широкому коридору.

– Куда мы идем? – спросил я.

Не глядя на меня, Фриц отвечал:

– Она послала за вами. Приходите потом к мосту. Я буду там ждать вас.

– Что ей надо? – спросил я, тяжело переводя дыхание.

Он покачал головой.

– Неужели она все знает?

– Да, все.

Он открыл дверь, втолкнул меня в комнату и закрыл ее. Я очутился в маленькой, богато убранной гостиной. Сперва мне показалось, что я один, так как комната была слабо освещена двумя свечами, но вскоре разглядел женскую фигуру, стоявшую у окна. Я понял, что это принцесса; подошел к ней, опустился на колено и поднес к губам ее руку. Она не двинулась и молчала. Я встал на ноги, силясь разглядеть ее в сумраке, увидел ее бледное лицо и сияние ее волос и сказал, не отдавая себе отчета в своих словах:

– Флавия!

Она вздрогнула и оглянулась, потом кинулась ко мне и схватила за плечи.

– Не стойте, не стойте! Вы не должны стоять! Вы ранены! Садитесь сюда, сюда!

Она заставила меня сесть на диван и положила мне руку на лоб.

– Как горяча ваша голова! – сказала она, опускаясь на колени около меня, потом прильнула головой к моему плечу, и я услыхал ее шепот: – Дорогой мой, как горяча твоя голова!

Любовь ясновидяща и благодаря ей даже человек недальновидный понимает чувства любимого существа. Я пришел с намерением покорно просить прощения за свою прошлую дерзость, а вместо того сказал:

– Я люблю вас всей душой и всем сердцем!

Что смущало и огорчало ее? Не ее любовь ко мне, а страх, что я играл роль влюбленного, играя роль короля, и принимал ее поцелуи со скрытой насмешкой.

– Всей душой и сердцем! – повторил я, пока она прижималась ко мне. – С той минуты, как увидел вас в соборе, для меня существует только одна женщина в мире – и никогда не будет другой. Но да простит мне Бог зло, которое я причинил вам.

– Они принудили вас к этому! – возразила она быстро и прибавила, поднявши голову и глядя мне в глаза: – Для меня не могло быть разницы, даже если бы я знала правду. Я люблю вас, а не короля! – Она приподнялась и поцеловала меня.

– Я хотел сказать вам всю правду, – продолжал я. – Я начал говорить на балу в Штрельзау, когда Запт прервал меня. После этого я не мог, я не мог решиться потерять вас, пока, пока не было необходимости! Дорогая моя, из-за вас я едва не предоставил короля погибели!

– Знаю, знаю! Что нам теперь делать, Рудольф?

Я обнял ее и прижал к себе, говоря:

– Я уезжаю сегодня!

– Нет, нет! – вскричала она. – Не сегодня!

– Я должен ехать сегодня, пока меня не видели. Зачем вам желать, чтоб я оставался, разве…

– Если бы я могла уехать с вами! – прошептала она очень тихо.

– Господи! – сказал я резко. – Не говорите об этом! – И я слегка оттолкнул ее от себя.

– Почему? Я люблю вас. Вы такого же благородного происхождения, как и король!

Тогда я изменил всему, чему должен быть верен. Я схватил ее в свои объятия и умолял, страстно и безумно, уехать со мной, вызывая всю Руританию на бой. Она слушала меня, глядя удивленными, ослепленными глазами. Но под ее взглядом мне стало стыдно, голос мой замер, и я замолк.

Она освободилась из моих объятий, встала и оперлась о стену, пока я сидел на краю дивана, дрожа всем телом и сознавая, какую подлость я совершил. Мы долго молчали.

– Я – безумец! – сказал я мрачно.

– Мне нравится ваше безумие! – отвечала она.

Она отвернулась от меня, но я заметил слезу на ее щеке. Я ухватился за диван, ища опоры.

– Разве любовь главное в жизни? – спросила она тихим, кротким голосом, который внес спокойствие даже в мое истерзанное сердце. – Если бы любовь была главное, я бы ушла с вами на край света; сердце мое в ваших руках! Но разве любовь главное?

Я не отвечал. Мне стыдно вспомнить теперь, что я не хотел помочь ей.

Она подошла и положила руку на мое плечо. Я взял ее руку в свою.

– Я знаю, что говорят, будто любовь главное. Может быть, для иных оно и так. О, если бы я была из их числа! Но если бы любовь была главное, вы бы предоставили королю умереть в тюрьме.

Я поцеловал ее руку.

– Честь связывает также и женщин, Рудольф. Мой долг – остаться верной моей родине. Не знаю, почему Бог позволил мне полюбить вас, но знаю, что должна оставаться здесь.

Я не отвечал; она замолкла на секунду, а потом продолжала:

– Я всегда буду носить на пальце ваше кольцо и вашу любовь в своем сердце. Но вы должны уехать, а я остаться. И, вероятно, придется сделать то, что для меня горше смерти.

Я понял, о чем она говорила, и вздрогнул, встал и взял ее за руку.

– Поступайте, как хотите или как должны! – сказал я. – Может быть, сам Бог направляет вас. Моя участь легче; ваше кольцо останется у меня на пальце, ваша любовь в сердце, и никакая другая женщина не войдет в мою жизнь. Итак, да укрепит вас Бог, дорогая моя!

Внезапно нас поразили звуки пения. В часовне замка пели панихиду по умершим в этот день. Мне казалось, что поют отходную нашему погибшему счастью, что молятся о прощении за нашу любовь. Тихое, кроткое, скорбное пение доносилось то тише, то яснее, пока мы стояли, держась за руки, друг против друга.

– Моя красавица королева! – сказал я.

– Мой верный рыцарь! – отвечала она. – Может быть, когда-нибудь увидимся! Поцелуйте меня и идите!

Я поцеловал ее; но при прощании она вдруг прижалась ко мне, прошептала мое имя и без конца тихо повторяла его. Так я расстался с нею.

Я поспешно дошел до моста; там ждали меня Запт и Фриц. Под их руководством я переменил платье и закрыл лицо, как часто делал в последнее время; мы сели наконец у ворот замка и пустились в путь среди ночи навстречу пробуждающемуся дню; утром мы очутились на небольшой железнодорожной станции, на самой границе Руритании. До прихода поезда оставалось несколько минут, и я пошел с друзьями по лугу, вдоль ручейка, в ожидании его. Они обещали писать мне, оба были растроганы и взволнованы, даже старик Запт; о Фрице нечего и говорить. Я слушал их, как в полусне. «Рудольф! Рудольф! Рудольф!» – все звучало в моих ушах. Призыв любви и отчаяния. Наконец они заметили, что я не в силах их слушать, и мы молча стали ходить взад и вперед, пока Фриц не тронул меня за руку, указав на синий дымок приближающегося поезда.

Тогда я протянул им руки.

– Мы все расстроены сегодня! – сказал я, улыбаясь. – Но доказали свое мужество, не правда ли, Запт и Фриц, старые друзья? Мы совершили много дела в короткое время.

– Мы уничтожили изменников и прочно посадили короля на престол! – отвечал Запт.

Внезапно Фриц фон Тарленхайм ранее, чем я мог отгадать его намерение или остановить его, обнажил голову и поцеловал мне руку; когда же я отнял ее, он сказал, притворно смеясь:

– Королями не всегда бывают именно те, которые того достойны!

Старик Запт скривил губы и пожал мне руку.

– Потому что черт мешается и в это дело! – заметил он.

На станции люди с любопытством смотрели на высокого человека, старательно закрывавшего свое лицо, но мы не обращали внимания на их взгляды. Я стоял в ожидании поезда между своими друзьями. Потом мы молча пожали друг другу руки; оба – со стороны Запта меня это поразило – они обнажили головы и стояли таким образом, пока поезд не унес меня из их глаз. Окружающие нас думали, что какое-то знатное лицо путешествует инкогнито; в действительности то был только я, англичанин, Рудольф Рассендилл, младший сын благородной семьи, но человек без состояния и положения. Если бы стало известно все случившееся, на меня смотрели бы еще с большим интересом. Кем бы я ни был теперь, в течение трех месяцев я был королем; если гордиться этим не стоит, то, во всяком случае, впечатления были интересны. Вероятно, я бы долее задумался над этим вопросом, если бы не доносился ко мне сквозь пространство из зендских башен, от которых мы быстро удалялись, и не откликался в моих ушах и сердце скорбный женский крик: «Рудольф! Рудольф! Рудольф!»

Мне кажется, что я слышу его и теперь!

Глава XXII

Настоящее, прошлое и будущее

Подробности моего возвращения на родину неинтересны. Я поехал сперва в Тироль, где провел две недели, – все время в постели, так как простудился и заболел; кроме того, наступившая реакция сделала меня слабее ребенка.

Приехав в Тироль, я написал два слова брату, в самом беспечном тоне извещая его о своем здоровье и скором возвращении. Это письмо должно было служить ответом на всевозможные запросы о моей особе, которые, вероятно, все еще продолжали беспокоить штрельзауского префекта. Я дал отрасти усам и бороде, но они далеко еще не были роскошны, когда я приехал в Париж и отправился к Джорджу Фезерли. Мое свидание с ним ознаменовалось главным образом множеством необходимого, хотя и неприятного вранья, которое я сообщил ему; я безжалостно трунил над ним, когда он рассказал, что был убежден, что я поехал в Штрельзау вслед за Антуанеттой де Мобан. Эта дама вернулась уже в Париж, но вела жизнь очень уединенную, что объяснялось изменой и смертью герцога Майкла, о которой весь свет уже знал. Поэтому Джордж советовал Бертраму не терять надежды, так как – заметил он небрежно – живой поэт лучше мертвого герцога.

Потом он повернулся ко мне и спросил:

– Что вы сделали со своими усами?

– Сказать вам правду, – отвечал я, принимая лукавое выражение, – бывают случаи в жизни человека, когда ему хочется изменить свою наружность. Но усы мои уже отрастают.

– Что я говорил! Если не прекрасная Антуанетта, то в этом все же участвовала какая-нибудь чародейка.

– Встретить чародейку очень легко! – отвечал я наставительно.

Но Джордж не успокоился, пока не выпытал у меня (и как он гордился своей ловкостью!) целую повесть о вымышленной любви, которая удерживала меня так долго в мирном Тироле. В ответ на мою откровенность Джордж посвятил меня в то, что он называл тайные сообщения (известные только дипломатам) о последних событиях в Руритании. По его мнению, о Черном Майкле можно было бы многое рассказать, чего не знает публика; таинственный зендский пленник, о котором столько писали, был вовсе не мужчина, а переодетая женщина (я с трудом удержал улыбку); ссора между королем и его братом возникла из-за соперничества по отношению к этой даме.

– Может быть, то была госпожа де Мобан? – спросил я.

– Нет! – отвечал Джордж решительно. – Антуанетта ревновала герцога к ней и потому выдала его королю. А в доказательство этого, всем известно, что принцесса Флавия стала очень холодна к королю, после того как была очень нежна.

Здесь я переменил разговор и вскоре предоставил Джорджа его дипломатическим соображениям. Но если дипломаты всегда так хорошо осведомлены о событиях, мне кажется, что они представляют совершенно излишнюю роскошь.

Во время своего пребывания в Париже я написал Антуанетте, хотя не решился навестить ее, и в ответ получил очень трогательное письмо, в котором она писала, что доброта и великодушие короля, равно как и ее уважение ко мне, обязывают ее вечно хранить нашу тайну. Она выражала желание поселиться в деревне и совершенно удалиться от общества. Не знаю, исполнила ли она свое намерение, но так как я более никогда не встречал ее и ничего о ней не слыхал, вероятно, она его исполнила. Нет сомнения, что она была искренно привязана к герцогу Штрельзаускому; ее поведение в минуту его смерти доказало, что даже полное знание его низкой натуры не искоренило любви к нему из ее сердца.

Мне предстояло еще выдержать борьбу, которая должна была окончиться полным моим поражением. Я возвращался из Тироля, не изучив подробно ни его жителей, ни учреждений, ни фауны, флоры и тому подобного. Я провел время, по обыкновению, ничего не делая. Вот что мне придется выслушать от моей невестки, а против таких обвинений мне нечего сказать в свое оправдание. Поэтому я появился в Парк-Лэйне со смущенным лицом. Но прием мне был оказан не такой страшный, как я ожидал. Оказалось, что я поступил не так, как Роза желала, но так, как она предсказывала. Она заранее объявила, что я не соберу материалов и не запишу своих наблюдений. Мой же брат, по слабости характера, утверждал, что наконец мною овладело серьезное намерение работать.

Когда я вернулся с пустыми руками, Роза так занялась своим торжеством над Берлсдоном, что со мной обошлась весьма милостиво, большую часть своих упреков обратив на то, что я ленился писать своим друзьям.

– Мы потеряли много времени в поисках вас, – сказала она.

– Знаю! – отвечал я. – Многие из ваших посланников пережили тяжелое время из-за меня. Мне рассказал об этом Джордж Фезерли. Не понимаю, почему вы так беспокоились? Я умею сам уберечь себя.

– Совсем не потому, – вскричала она презрительно, – я хотела сообщить вам о сэре Иакове Барродэле. Он наконец получил назначение на место посланника и приглашал вас ехать с ним.

– Куда же он едет?

– Он заменит лорда Тонгала в Штрельзау! – сказала она. – Только место в Париже могло бы быть приятнее.

– Штрельзау! – сказал я, взглянув на брата.

– Это не имеет значения! – вскричала Роза нетерпеливо. – Вы поедете, не правда ли?

– Мне не особенно хочется.

– Какой вы невыносимый!

– Кроме того, я думаю, мне нельзя ехать в Штрельзау. Милая Роза, это было бы неприлично!

– Глупости! Более никто не помнит старой истории.

Тогда я вынул из кармана фотографию короля Руритании.

Она была снята за месяц или два до его восшествия на престол. Роза не могла понять моих слов, когда я сказал, показывая ей портрет:

– Может быть, вы ранее не видели или не заметили портрета Рудольфа Пятого. Вот он. Как вам кажется, не вспомнится ли наша старая история, если бы я появился при дворе Руритании?

Моя невестка взглянула на портрет, потом на меня.

– Действительно! – сказала она и бросила фотографию на стол.

– Что скажешь ты, Боб? – спросил я.

Берлсдон встал, направился в угол комнаты и начал перебирать кипу газет. Вскоре он вернулся к нам с номером иллюстрированной «Лондонской газеты» и в нем указал мне на изображение церемонии коронования Рудольфа V в Штрельзау. Он положил фотографию и эту картинку рядом. Глядя на них, я глубоко задумался. Глаза мои переходили с моего портрета на Запта, Штракенца, на богатое облачение кардинала, на лицо Черного Майкла и на стройную фигуру принцессы, стоящей рядом с ним. Я долго и пристально разглядывал все это. Брат тронул меня за плечо. Он смотрел на меня с недоумением.

– Как видите – сходство между нами большое, – сказал я, – право, мне лучше не ездить в Руританию!

Однако Роза, хотя и наполовину побежденная, не сдавалась.

– Все это предлог, – вскричала она капризно. – Вы просто не хотите ничем заняться. Подумайте, со временем вы бы стали посланником!

– Я вовсе не хочу быть посланником! – возразил я.

– Из вас ничего путного не выйдет! – отвечала она.

Возможно, но в прошлом я был кое-чем. Перспектива быть посланником едва ли могла соблазнить меня, когда я был королем!

Разобиженная Роза покинула нас; Берлсдон, закурив папиросу, продолжал все с тем же выражением смотреть на меня.

– Эта иллюстрация в газете! – сказал он.

– Что ж из этого? Она только доказывает, что король Руритании и твой покорный слуга похожи как две капли воды.

Брат покачал головой.

– Без сомнения! – сказал он. – Но я сейчас бы заметил разницу между тобой и фотографией.

– А с изображением в газете?

– Я бы заметил разницу между фотографией и газетой; хотя они очень похожи друг на друга, но…

– Что ж?

– Иллюстрация похожа более на тебя! – окончил брат.

Брат мой честный и хороший человек, и хотя он женат и любит свою жену, я бы доверил ему все свои тайны. Но эта тайна не моя, и я не мог выдать ее.

– А мне кажется, что фотография еще больше похожа на меня! – возразил я смело. – Но, во всяком случае, Боб, я не поеду в Штрельзау.

– Да, не езди в Штрельзау, Рудольф! – отвечал он.

Не знаю, подозревает ли он что-нибудь. Он ничего мне не говорит, и мы никогда не касаемся этого вопроса. Мы предоставили сэру Иакову Барродэлю искать другого атташе.

Со времени событий, описанных мною в этом рассказе, я поселился в деревне, в маленьком домике, где веду очень тихий образ жизни. Честолюбие и стремления моих сверстников кажутся мне скучными и непривлекательными. Меня не тянет в вихрь света и в политическую деятельность; соседи мои считают меня ленивым, необщительным мечтателем. Но я молод, и иногда мне кажется, что моя роль в жизни еще не сыграна; что когда-нибудь я снова вмешаюсь в важные события, снова буду ими управлять, напрягать свой ум против ухищрений своих врагов и свои мускулы в честной битве. Таковы мои мечтания, когда я с ружьем в руке брожу по лесам и по берегу реки. Сбудутся ли мои мечтанья, не знаю; не знаю, произойдет ли все это в знакомой мне стране, хотя я с любовью переношусь снова в людные улицы Штрельзау или к подножию мрачного Зендского замка.

Часто мысли мои покидают будущее и возвращаются к пошлому. Длинной вереницей встают предо мною образы – первый мой обед с королем, отпор, данный мною под защитой стола, ночь в воде, погоня в лесу, друзья и враги, люди, любящие и уважающие меня, и смелые негодяи, хотевшие убить меня. Среди последних вспоминается мне тот, который, единственный из них, еще попирает землю, хотя не знаю где, и ведет дурную жизнь (в чем я не сомневаюсь), но внушает женщинам любовь, а мужчинам страх и ненависть. Где теперь Руперт фон Гентцау – мальчик, едва не победивший меня? Когда он возникает в моей памяти, я чувствую, как кровь быстрее течет в моих жилах; предсказание судьбы – предчувствие крепнет, определяется и шепчет мне на ухо, что еще суждено мне встретиться с Рупертом; поэтому я ежедневно упражняюсь в фехтовании, стараясь развить в себе силу и ловкость.

Раз в год наступает перерыв в моей тихой жизни. Я уезжаю в Дрезден, где встречаюсь с дорогим другом, Фрицем фон Тарленхаймом. Последний раз с ним приезжала его хорошенькая жена Хельга и маленький щебечущий ребенок. Фриц и я проводим целую неделю вместе, и я узнаю все штрельзауские новости; по вечерам, за папиросой, мы беседуем о Запте, о короле и часто о Руперте; а под конец вечера о Флавии. Ежегодно Фриц привозит с собой в Дрезден небольшой ящик; в нем лежит алая роза; вокруг ее стебля обернута бумажка, на которой написано: «Рудольф – Флавия – навек». Такую же розу я посылаю с ним обратно. Эта посылка и кольцо – вот все, что связывает теперь меня с королевой Руритании. Она последовала своему долгу по отношению к своей родине, став женой короля, и привлекает его подданных к нему посредством своего влияния и своей жертвой даруя мир и тишину тысячам людей. Порой мне тяжело думать обо всем этом, но иной раз я чувствую себя приподнятым до ее высоты и тогда благодарю Бога за свою любовь к самой благородной, прекрасной и великодушной женщине на земле и за то, что моя любовь не заставила ее свернуть с пути строгого долга.

Увижу ли я ее когда-нибудь – ее бледное лицо и великолепные волосы? Не знаю; судьба молчит, и в сердце нет предчувствия. На этом свете, вероятно, никогда. Может быть, там, где наши бесплотные умы не будут знать сомнений, мы соединимся снова, без преград между нами, без запрета любить? Этого я не знаю, не знают и люди мудрее меня. Но если не суждено увидеться, если не суждено говорить с нею и смотреть в ее милое лицо и услыхать о ее любви ко мне, что ж, по эту сторону могилы я буду вести жизнь, достойную человека, любимого ею, а по ту – буду молить о сне без видений.

Месть Руперта

(Из воспоминаний Фрица фон Тарленхайма)

Глава I

Прощание королевы

еловек, немало поживший на этом свете, понимает, что любое событие, порой даже самое незначительное, со временем может иметь серьезные последствия. Не было никакой уверенности, что со смертью герцога Штрельзауского и восстановлением на троне короля Рудольфа закончатся все беды, порожденные дерзким заговором Черного Майкла. Ставки были высокими, борьба упорной, и накал страстей посеял семена вражды. Но справедливость все же восторжествовала, и Майкл, так жаждавший короны, заплатил жизнью за все свои преступления. Глава заговора был мертв, принцесса стала женой его кузена, тайна надежно сохранена, и мистер Рассендилл больше никогда не появится в Руритании. Разве это не означало завершение всех проблем? Об этом-то я и говорил моему другу, коменданту Зенды, у постели маршала Штракенца. Старый маршал, чья жизнь была уже на закате, тот, кто всегда поддерживал нас и давал дельные советы, сейчас лишь молча кивал. В старости и болезни мечтают лишь о покое.

– Вы большой оптимист, дружище Фриц, – потянув себя за седой ус и вынув изо рта черную сигару, молвил полковник Запт. – Но разве Руперт фон Гентцау мертв? Что-то я об этом не слыхал.

Сказано верно и вполне в духе старины Запта! Но Руперт в одиночку вряд ли сможет нарушить наш покой. Чудом удрав из королевства, он не осмеливался ступать на его земли. Скитаясь туда-сюда по Европе, Руперт добывал деньги посредством своего изворотливого ума или просто флиртуя с дамами. И тем не менее мы знали, что он не оставил попыток добиться разрешения вернуться и вступить во владения поместьем, унаследованным им после смерти дяди. Главным посредником, через которого Руперту хватало наглости обращаться к королю, был его родственник, граф фон Люцау-Ришенхайм – молодой человек, занимающий высокое положение, обладающий крупным состоянием и всецело преданный Руперту. Граф очень старался. Признавая тяжкие преступления Руперта, он выдвигал в его пользу аргументы молодости и сильное влияния герцога Майкла, обещая в многозначительных выражениях, выдающих знакомый тон Руперта, его будущую верность и благоразумие. «Заплатите назначенную мною цену, и я буду держать язык за зубами», – казалось, произносил голос Руперта, прорываясь сквозь вежливую улыбку его кузена. Но, как и следовало ожидать, король и его советники, хорошо знавшие, что за человек граф фон Гентцау, не были склонны прислушиваться к просьбам его посланника. Мы держали под контролем все источники доходов Руперта и, насколько возможно, следили за его передвижениями, твердо решив, что он никогда не должен возвращаться в Руританию. Возможно, мы могли бы добиться его экстрадиции и повесить за совершенные им преступления. Но в наши дни любой мерзавец, заслуживающий быть вздернутым на ближайшем дереве, имеет право на то, что именуют справедливым судом. Мы опасались, что если Руперт попадет в лапы нашей полиции и предстанет перед судом в Штрельзау, то секрет, который мы так тщательно охраняли, станет предметом сплетен для всего города, а заодно и для всей Европы.

Запт был прав. Считавшийся сейчас беспомощным, Руперт не отказался от борьбы. Он верил, что его час настанет, и готовился к этому изо дня в день. Руперт строил планы против нас, точно так же как и мы планировали защиту от него. Мы наблюдали за ним, а он не выпускал из виду нас. Влияние Руперта на Люцау-Ришенхайма заметно возросло после того, как кузен нанес ему визит в Париже. С этого момента молодой граф начал помогать своему бедному родственнику. Благодаря «небольшой» финансовой поддержке, Руперту удалось создать шпионскую сеть, сообщавшую ему обо всех наших действиях и положении дел при дворе. Он знал куда больше, чем кто-либо за пределами королевского окружения, о мерах, предпринимаемых с целью управления Руританией, а также о планах, диктуемых политикой королевства. Более того, ему были известны все детали, касающиеся здоровья короля, хотя они и держались в строжайшем секрете. Если бы сведения Руперта исчерпывались только этим, они причиняли бы раздражение и беспокойство, но едва ли серьезный вред. Но благодаря осведомленности о том, что происходило во время пребывания на троне мистера Рассендилла, он подобрался к тайне, которую успешно удалось скрыть даже от самого короля. В этом Руперт усмотрел шанс, который он давно ожидал. Не знаю, что влияло на него сильнее – желание восстановить свое положение в королевстве или злоба, питаемая к мистеру Рассендиллу. Руперт жаждал власти и денег, но он также и жаждал мести. Несомненно, оба эти мотива влияли на него параллельно, и он с радостью обнаружил, что в руки к нему попало обоюдоострое оружие. Одним острием Руперт надеялся расчистить себе дорогу, а другим – ранить ненавистного ему человека, причинив вред женщине, которую тот любил. Иными словами, граф фон Гентцау, догадавшись о взаимных чувствах королевы и Рудольфа Рассендилла, дал задание своим шпионам и вскоре узнал о моих ежегодных встречах с мистером Рассендиллом. Исходя из фактов, Руперт легко смог предположить, в чем заключается моя миссия. Этого ему пока было вполне достаточно. Его голова и руки теперь были заняты обращением этих знаний себе на пользу. Угрызения совести никогда не тревожили Руперта фон Гентцау.

Минуло уже три года со времен свадьбы, наполнившей радостью всю Руританию и ставшей в глазах народа свидетельством окончательной победы над Черным Майклом и остальными заговорщиками. В течение трех лет Флавия была нашей королевой. Сам я уже приближаюсь к возрасту, когда человек смотрит на жизнь глазами, не замутненными туманом страстей. Дни моих романтических переживаний давно миновали, и тем не менее больше всего на свете я благодарен Всемогущему Богу за тот дар любви, которым он наделил мою жену. В бурю ее любовь служила мне якорем, в ясные дни – звездой. Мы – обычные люди и всегда вольны следовать зову наших сердец. Наша свобода не для принцев. Те, что стоят высоко, должны платить столь же высокую цену за свое положение и богатство. Я, конечно, знал, какое бремя легло на хрупкие плечи королевы Флавии, но полностью понять ее тяжкий удел могла бы только женщина. Даже теперь глаза моей жены наполняются слезами, когда мы говорим об этом.

И дело было не только в том, что Флавия никогда не любила короля, а всем сердцем любила другого мужчину. Здоровье короля, подорванное ужасами и тяготами его заключения в замке Зенды, вскоре совсем ослабло. Конечно, как всякий монарх, он ездил на охоту и даже в какой-то мере пытался сам держать бразды правления. Но со дня своего освобождения он стал мрачным инвалидом, совсем не похожим на того веселого и жизнелюбивого принца, которого злодеи Майкла схватили в охотничьем домике. И это не все. Со временем благодарность и восхищение, поначалу испытываемые им к мистеру Рассендиллу, начали сходить на нет. Король все чаще стал размышлять о том, что происходило во время его пленения, ощущая не только страх перед Рупертом Гентцау, заставившим его страдать, но и безумную ревность к мистеру Рассендиллу. Рудольф разыгрывал из себя героя, покуда король лежал беспомощный, его двойник совершал великие подвиги, а народ приписал их несчастному пленнику; и теперь лавры Рудольфа венчают хмурое чело монарха. Королю хватало благородства возмущаться присвоенной славой, но не было сил стойко переносить ее. Ненавистное сравнение с Рудольфом не давало ему покоя. Запт без обиняков говорил королю, что Рудольф сделал то и это, как удачно он проводил ту или иную политику, устранив такую-то проблему. Королю не оставалось ничего другого, как следовать по пути, проложенному для него Рудольфом. Имя мистера Рассендилла редко слетало с губ королевы, но если она говорила о нем, то так, как говорят о великом умершем, способном даже тенью своего имени посрамить всех живых. Я не верю, что король догадывался о чувствах, которые его супруга старательно скрывала, но ему становилось не по себе, когда имя Рудольфа упоминал Запт или я, а из уст королевы он и вовсе не мог его слышать. Я видел, как король терял самообладание при одном звуке этого имени.

Терзаемый ревностью государь постоянно требовал от королевы доказательств любви. Как правило, она повиновалась из жалости и чувства долга, но, будучи всего лишь человеком и женщиной с темпераментом, порой невольно проявляла холодность, которую фантазия больного мужа превращала в непростительное оскорбление. Таким образом, супруги все сильнее отдалялись друг от друга: король был одинок в своих недугах и подозрениях, а королева – в горестях и воспоминаниях. У них не было ребенка, который мог бы перебросить мост над пропастью между ними, и хотя Флавия оставалась королевой и супругой короля, она становилась для него почти чужой.

Королева прожила эти три года хуже, чем во вдовстве. Лишь раз в год она посылала три слова человеку, которого на самом деле любила, и получала три слова в ответ. Но однажды силы покинули ее. Произошла нелицеприятная сцена, когда король, сварливо распекая жену из-за какой-то мелочи – повод ускользнул из моей памяти, – употребил в присутствии других слова, которые она не могла бы вынести с достоинством даже наедине. Мы с Заптом были там, и маленькие глазки полковника гневно сверкали. Я слышал, как он пробормотал: «С удовольствием заткнул бы ему глотку!» Капризы короля были уже чересчур даже для его верного слуги.

Этот эпизод, о котором я больше не буду упоминать, случился за день или два до того, как я должен был отправиться на встречу с мистером Рассендиллом. На сей раз нам предстояло увидеться в Винтенберге, так как год назад меня узнали в Дрездене, и Винтенберг, будучи маленьким городком, куда редко наведываются случайные посетители, казался безопаснее других. Хорошо помню, как через несколько часов после разговора с королем королева позвала меня в свою комнату. Она стояла у стола, на котором была коробка, где, как я хорошо знал, находились алая роза и письмо. Без предисловий королева приступила к своему поручению.

– Я должна была написать ему! – воскликнула она. – Фриц, друг мой, доставьте это письмо и привезите ответ. Я знаю, что не права, но я так истосковалась. Это в последний раз. Я должна проститься и получить его прощальный привет. Сделайте это для меня, Фриц!

По ее покрасневшему лицу катились слезы. Я склонил голову и поцеловал ей руку.

– С Божьей помощью я благополучно доставлю письмо и ответ.

– И расскажете мне, как он выглядит. Посмотрите на него внимательно, Фриц. Кажется ли он здоровым и счастливым? Заставьте его губы улыбаться, а глаза блестеть. Когда будете говорить обо мне, убедитесь, что он все еще любит меня… Но не говорите ему, что я просила вас об этом. Он бы огорчился, если бы я сомневалась в его любви. Я не сомневаюсь, но все-таки запомните, как он выглядит, когда вы будете говорить обо мне, ладно, Фриц? Вот письмо.

Королева поцеловала конверт и вручила мне. Потом она добавила тысячу предупреждений о том, как я должен везти послание и вернуться с ответом, избегая малейшего риска, напомнив, что моя жена Хельга любит меня так же сильно, как королева могла бы любить своего супруга, будь небеса к ней чуть добрее.

– Почти так же сильно, – сказала она, улыбаясь сквозь слезы.

Королева не верила, что какая-нибудь женщина способна на такую же сильную любовь, как она.

Покинув королеву, я пошел готовиться к поездке. Обычно я брал с собой только одного слугу, причем каждый раз другого. Никто из них не знал, что я встречался с мистером Рассендиллом, – они считали, что я езжу по личным делам, поскольку именно под этим предлогом я просил у короля отпуск. На сей раз я решил взять молодого швейцарца, который поступил ко мне в услужение всего несколько недель назад. Его звали Бауэр – он казался глуповатым, но честным парнем.

У Бауэра были отличные рекомендации, и я без колебаний нанял его. Сейчас я выбрал его в спутники главным образом потому, что он иностранец и, следовательно, едва ли по возвращении будет сплетничать с другими слугами. Я не претендую на звание мудреца, поэтому признаюсь, что с раздражением вспоминаю, как этот толстый, простодушный на вид парень обвел меня вокруг пальца. Руперт знал, что год назад я встречался с мистером Рассендиллом в Дрездене. Его шпионы следили за всем происходящим в Штрельзау. Снабдив Бауэра подобающими рекомендациями, Руперт подослал его ко мне в надежде узнать что-нибудь полезное. Едва ли граф фон Гентцау рассчитывал, что я возьму швейцарца с собой в Винтенберг – это была случайная удача, которая порой сопутствует умным заговорщикам.

Явившись к королю за разрешением на отпуск, я застал его сидящим нахохлившись в кресле у камина. День был не холодный, но сырость зендской темницы, казалось, навечно застряла у него в костях. Моя просьба тотчас рассердила государя, и он стал придирчиво расспрашивать меня о причине моей поездки. Я, по возможности, постарался удовлетворить королевское любопытство, но не мог справиться с его дурным настроением. Стыдясь своей недавней вспышки и желая оправдаться перед самим собой, он проворчал:

– Дела! Дела! Любое личное дело – хорошенький предлог для того, чтобы попросту покинуть меня! Существует ли король, которому служат так же скверно? Зачем вам понадобилось вызволять меня из Зенды? Никому я не нужен, никому вообще не интересно, жив я или мертв.

Я заверил его, что постараюсь вернуться как можно скорее.

– Да уж, постарайтесь, – отозвался он. – Я хочу, чтобы кто-нибудь присматривал за мной. Кто знает, что может предпринять против меня этот негодяй Руперт? А я не могу себя защитить – ведь я не Рудольф Рассендилл!

Король еще долго донимал меня своими жалобами. Я стоял молча, ожидая, пока он соизволит меня отпустить. Хорошо, что государь не подозревал о моей настоящей цели. Если бы я даже просто упомянул имя мистера Рассендилла, король тотчас же запретил бы мне ехать. Он и ранее выражал недовольство, узнав, что я поддерживаю связь с Рудольфом. Увы, до такой степени ревность вытеснила благодарность! Узнай он даже о том, что я везу, и то вряд ли бы ему удалось еще сильнее возненавидеть своего спасителя. Очевидно, подобные чувства были достаточно естественны, но их проявление от этого не становилось приятнее.

Уйдя от короля, я отыскал коменданта Зенды. Он знал о моей тайной миссии. Сидя рядом с ним, я говорил о письме и размышлял о том, как бы побыстрее известить его об успешном исполнении поручения королевы. В тот день у полковника Запта тоже было плохое настроение, поскольку и ему досталось от короля. Терпение старого служаки было на исходе.

– Если мы не перережем друг другу горло, то, вероятно, окажемся в Зенде к тому времени, когда вы доберетесь до Винтенберга, – сказал он. – Двор отправляется туда завтра, и я пробуду там столько, сколько захочется королю.

Помолчав, Запт добавил:

– В случае опасности уничтожьте письмо.

Я кивнул.

– И уничтожьте себя вместе с ним, если другого выхода не останется, – мрачно улыбнувшись, продолжал он. – Один Бог знает, зачем королеве так нужно послать это дурацкое письмо. Лучше бы уж она поручила его доставку мне.

Я знал, что излишние сантименты вызовут у Запта лишь насмешку, поэтому не обратил внимания на слова, которыми он подытожил наше прощание, ограничившись лишь ответом на последнюю фразу.

– Нет, уж лучше вы оставайтесь здесь. Если я потеряю письмо – хотя это едва ли возможно, – вы сможете не допустить, чтобы оно попало к королю.

– Я могу только попытаться, – усмехнулся Запт. – Но так рисковать ради какого-то письма! Ей-богу, оно не стоит мира в нашем королевстве.

– К сожалению, – вздохнул я, – это единственное, что может доставить посыльный.

– Тогда отправляйтесь, – проворчал полковник. – Передайте от меня Рассендиллу, что он отлично справился со своей задачей. Но попросите его все же сделать кое-что еще. Пусть он попрощается и раз и навсегда покончит с этим. Господи, ну неужели он собирается всю жизнь думать о женщине, которую никогда не увидит?

– А что еще ему остается? – спросил я. – Разве он не разрешил нашу проблему?

– Пожалуй, – кисло ответил Запт. – По крайней мере он вернул нам нашего доброго короля.

Разочарование полковника было вызвано тем, что все наши усилия обеспечили Руритании отнюдь не лучшего правителя. Запт верно служил королю, но ему хотелось, чтобы его хозяин был настоящим мужчиной.

– Да, боюсь, что парень полностью завершил здесь свою работу, – молвил полковник, когда я пожал ему руку. Внезапно его глаза блеснули. – А может быть, и нет. Кто знает?

Надеюсь, вы не полагаете, что муж должен считаться подкаблучником, если перед дальней поездкой ему захочется спокойно пообедать наедине со своей супругой. Во всяком случае, мне этого очень хотелось, и я был весьма раздосадован, обнаружив, что Антон фон Штрофцин, кузен моей жены Хельги, явился разделить нашу трапезу. С обычным легкомыслием он болтал на всевозможные темы, которые служили источниками сплетен в Штрельзау. Ходили слухи, что король болен, что королева сердита из-за предстоящей поездки в Зенду, что архиепископ намерен выступить с проповедью против платьев с декольте, что канцлера собираются уволить за то, что его дочь выходит замуж, и так далее. Я слушал вполуха, но вот одна из последних «новостей» привлекла мое внимание.

– В клубе держат пари, – сказал Антон, – что Руперту фон Гентцау разрешат вернуться. Ты слышал что-нибудь об этом, Фриц?

Незачем говорить, что если бы даже я что-то и знал, то не поделился бы этим с Антоном. Но предполагаемая мера настолько расходилась с желаниями короля, что я без труда опроверг это известие с уверенным видом. Антон слушал меня, наморщив лоб.

– Конечно, ты обязан так говорить, – усмехнулся он. – Я знаю только то, что Ришенхайм намекнул на это полковнику день или два тому назад.

– Ришенхайм верит в то, на что надеется, – сказал я.

– А куда он уехал? – возбужденно воскликнул Антон. – Почему он внезапно покинул Штрельзау? Наверняка он отправился на встречу с Рупертом и, держу пари на что хочешь, везет ему какое-то предложение. Похоже, дорогой мой Фриц, ты не все знаешь.

Это была истинная правда, и я охотно согласился:

– Я даже не знал, что граф уехал, а тем более почему.

– Вот видишь! – И Антон добавил покровительственным тоном: – Ты должен слушать в оба уха, мой мальчик, и тогда будешь стоить того, что платит тебе король.

– Надеюсь, не меньше, – ответил я, – ибо он не платит мне ничего.

Действительно, в это время я не занимал никакой должности, кроме почетного поста камергера ее величества. Мои советы король выслушивал неофициально.

Антон удалился, уверенный, что обошел меня на несколько очков. Вполне возможно, что граф Люцау-Ришенхайм поехал встречаться со своим кузеном, но также возможно, что это вовсе и не входило в его планы. В любом случае, меня это не касалось. У меня было куда более неотложное дело. Выбросив эту историю из головы, я велел дворецкому передать Бауэру, чтобы он вышел с моим багажом и привел мою карету к дверям. После ухода нашего гостя Хельга занялась сбором разных мелочей, которые могут пригодиться в моем путешествии, а потом вышла попрощаться. Я заметил, что она волнуется, несмотря на ее старания это скрыть. Хельге не нравились мои поездки – она воображала всякие опасности, которые мне казались попросту невероятными. Я не поддался ее настроению и, поцеловав, сказал, чтобы она ожидала меня всего-то через несколько дней. Я не стал говорить ей о новой, куда более опасной ноше, которую мне поручили доставить, хотя знал, что Хельга пользуется полным доверием королевы.

– Передавай от меня привет королю Рудольфу, настоящему королю Рудольфу, – сказала она. – Хотя, как я понимаю, ты везешь ему то, что интересует его куда больше, чем мое послание.

– Я вовсе не хочу, чтобы он слишком тобой интересовался, – сказал я.

Хельга взяла меня за руки и посмотрела мне в глаза:

– И это ты называешь дружбой, мой милый Фриц? Ты обожаешь мистера Рассендилла и считаешь, что я тоже стала бы его обожать, если бы он меня об этом попросил. Но это не так. Я достаточно глупа, чтобы иметь собственного, моего единственного кумира.

Даже моя скромность не позволила мне усомниться в том, кто этот кумир. Внезапно Хельга притянула меня к себе и прошептала на ухо:

– Заставь его написать ей любовное послание, Фриц. Это ее хоть как-то утешит. Ведь ее кумир не может быть с нею рядом, в отличие от моего.

– Постараюсь, – ответил я. – Храни тебя Бог, дорогая моя.

Конечно, Рудольф ответит на письмо Флавии, и я поклялся доставить ей этот ответ. Я отправился в путь в бодром настроении, держа в кармане пиджака маленькую коробочку и прощальное письмо королевы. Как сказал полковник Запт, в случае надобности я должен уничтожить то и другое, а заодно и себя самого. Служба королеве Флавии не допускает, чтобы что-либо делалось лишь наполовину.

Глава II

Станция без экипажа

Условия моей встречи с мистером Рассендиллом были подробно оговорены в письме, еще до того как он покинул Англию. Рудольф должен быть в отеле «Золотой лев» в одиннадцать вечера 15 октября, в то время как я, прибыв в город где-то между восемью и девятью того же вечера, должен буду остановиться в другом отеле, а затем, под предлогом прогулки, мне надлежит выскользнуть из гостиницы и, не привлекая внимания, прийти в «Золотой лев» к назначенному часу. Потом я передам Рудольфу письмо, получу ответ, и буду наслаждаться редким удовольствием от долгой беседы с ним. Рано утром он покинет Винтенберг, а я отправлюсь назад в Штрельзау. Я знал, что мистер Рассендилл не опоздает на встречу, и не сомневался, что смогу в точности выполнить все как задумано. Но в качестве меры предосторожности я взял недельный отпуск на случай, если непредвиденные обстоятельства задержат мое возвращение. Отметив про себя, что я сделал все как должно, я сел в поезд в довольно сносном расположении духа. Коробка лежала у меня во внутреннем кармане, а письмо – в портмоне. Мундира на мне не было, но револьвер был со мной. Хотя не было никаких причин предвидеть какие-либо затруднения, я не забывал, что письмо и коробку следует оберегать любой ценой.

Утром в купе вошел Бауэр. Он еще раз проверил, все ли на месте в моем саквояже, затем принес мне кофе и удалился. Около восьми, мы прибыли на большую станцию. До полудня больше не должно быть никаких остановок. Я видел, как Бауэр вошел в свое купе второго класса и расположился там. В этот момент мне снова вдруг пришла мысль о Ришенхайме. Мне было интересно, почему он так цепляется за безнадежную идею добиться возвращения Руперта, а также причина, по которой он покинул Штрельзау. Но я плохо спал прошлой ночью, поэтому вскоре задремал. В купе я был один и мог спать, ничего не опасаясь. Меня разбудила полуденная остановка. Я кивнул Бауэру, а затем выпил чашечку супа и отправился в телеграфную контору, собираясь послать весточку жене, – она бы не только успокоилась, но сообщила бы королеве о том, что поездка протекает благополучно. У конторы я неожиданно столкнулся с Бауэром, выходящим оттуда. Он казался испуганным нашей встречей, но объяснил, что заказал телеграммой комнаты в Винтенберге – абсолютно ненужная предосторожность, так как отель не мог быть переполнен. Я был раздосадован, поскольку не хотел привлекать внимание к моему приезду. Как бы то ни было, вред уже причинен, а упреки слуге только ухудшили бы ситуацию, так как побудили бы его задуматься о причинах такой секретности. Поэтому я ограничился кивком. Когда позднее все прояснилось, я понял, что Бауэр посылал телеграмму не только хозяину нашей гостиницы.

Перед прибытием в Винтенберг была еще одна остановка. Я высунулся из окна, чтобы оглядеться, и увидел Бауэра, стоящего у багажного вагона. Он подбежал спросить, не нужно ли мне что-нибудь. Я ответил, что ничего, но он продолжал болтать. Устав от него, я вернулся в свое купе и стал ждать отхода поезда. Мы тронулись через пять минут.

– Слава богу! – воскликнул я, откинувшись на спинку сиденья и достав сигару.

Но сигара тут же упала на пол, когда я вскочил на ноги и подбежал к окну. Ибо я увидел, как мимо вагона прошел носильщик, неся на плече чемодан, очень похожий на мой. Чемодан погрузили в багажный вагон под присмотром Бауэра, и казалось невероятным, чтобы его по ошибке доставали оттуда. Тем не менее чемодан очень напоминал мой. Но я не был уверен, а если бы и был, все равно ничего не мог уже сделать. До Винтенберга остановок больше не было, и, с багажом или нет, я должен был вечером находиться в городе.

Мы прибыли точно по расписанию. Пару минут я сидел в купе, ожидая, что Бауэр откроет дверь и заберет мой мелкий багаж. Но он не появился, поэтому я вышел из вагона. Похоже, пассажиров в поезде было мало, и они быстро исчезали пешком или в конных экипажах, ожидавших у станции. Я стоял, высматривая моего слугу и багаж. Вечер был теплый, и я бы с удовольствием избавился от саквояжа и тяжелого мехового пальто. Но ни Бауэра, ни багажа не было видно. Я оставался на месте минут пять-шесть. Проводник тоже исчез, но вскоре я заметил начальника станции, который обходил свои владения. Подойдя к нему, я спросил, не видел ли он моего слугу. Ответ был отрицательным. Багажного билета у меня не было, так как чемоданами распоряжался Бауэр, но я попросил начальника станции разрешить мне взглянуть на прибывший багаж – моих вещей среди него не оказалось. Подозреваю, что начальник станции вообще сомневался в существовании моего чемодана и слуги. Тем не менее он предположил, что Бауэр мог случайно отстать от поезда. На это я возразил, что он отстал бы без чемодана. Начальник станции признал силу моего аргумента. Теперь он мог только пожимать плечами, да разводить руками. Его доводы иссякли.

Только тогда впервые я усомнился в верности Бауэра. Я вдруг осознал, как мало мне о нем известно. Три быстрых движения руки позволили мне убедиться, что письмо, коробка и револьвер находятся при мне. Если Бауэр охотился за чемоданом, то это его ошибка. Начальник станции стоял в тусклом свете газового фонаря, свисающего с потолка, не обращая внимания на мои движения. Я повернулся к нему.

– Скажите моему слуге, когда он появится… – начал я.

– Сегодня он не появится, – не слишком вежливо прервал меня чиновник. – Сегодня больше не будет поездов.

– Скажите, чтобы он сразу же отправлялся в отель «Винтенбергерхоф». Я еду туда.

Времени было мало, и я не хотел заставлять мистера Рассендилла ждать. Кроме того, нервничая из-за изменившихся обстоятельств, я стремился выполнить поручение как можно скорее. Что случилось с Бауэром? К этому вопросу добавлялся другой, казавшийся каким-то изощренным образом связанным с моей теперешней ситуацией: почему и куда граф Люцау-Ришенхайм отправился из Штрельзау за день до моего отбытия в Винтенберг?

– Если он появится, я передам ему, – сказал начальник станции, окидывая взглядом привокзальную площадь.

На ней не было ни одного экипажа! Я знал, что вокзал находится на окраине города, так как проезжал через Винтенберг во время свадебного путешествия три года назад. Дополнительная трата времени, связанная с необходимостью идти пешком, усилила мою досаду.

– Почему нет экипажей? – сердито осведомился я.

– Обычно их очень много, – ответил начальник станции, – и этим вечером было бы достаточно, если бы не злополучное обстоятельство.

Еще одно злополучное обстоятельство! Моя экспедиция казалась обреченной на то, чтобы стать их жертвой.

– Перед вашим поездом подошел пригородный, – продолжал начальник. – Как правило, в нем почти не бывает пассажиров, но сегодня вечером прибыло человек двадцать или двадцать пять. Я сам собирал билеты – они все сели на ближайшей станции. Это не так уж странно – там хорошая пивная на открытом воздухе – но каждый из них сел в отдельный экипаж и отъехал, смеясь и перекрикиваясь с другими. Когда прибыл ваш поезд, оставались только два экипажа, и их тут же заняли.

Само по себе это ничего не значило, но я спросил себя, не входило ли в план лишить меня не только слуги, но и экипажа.

– Что это были за люди? – спросил я.

– Самые разные, – ответил начальник станции, – но большинство из них выглядело убого. Сомневаюсь, что у некоторых были деньги на поездку.

Мое беспокойство усилилось. Хотя я боролся с ним, называя себя бабой и трусом, должен признаться, был порыв попросить начальника станции составить мне компанию во время прогулки до отеля. Но, помимо нежелания демонстрировать, очевидно, беспричинную робость, я не хотел привлекать к себе внимание. Никто не должен был заподозрить, что у меня при себе нечто ценное.

– Ну, ничего не поделаешь. – Застегнув тяжелое пальто, я взял в одну руку саквояж и трость и спросил дорогу к отелю. Мои несчастья сломили равнодушие начальника станции.

– Идите прямо по дороге между тополями, сэр, – с сочувствием сказал он. – Через полмили начнутся дома. Ваш отель на первой площади справа.

Я сухо поблагодарил начальника, не вполне простив ему недавнюю невежливость, и двинулся в путь. Покинув освещенную привокзальную площадь, я осознал, что уже совсем стемнело – тени высоких деревьев усиливали мрак. Я едва видел дорогу и часто спотыкался на неровных булыжниках. Фонари были редкими и тусклыми, а прохожие отсутствовали вовсе, словно я находился за тысячу миль от любого жилого дома. Мне не давали покоя мысли об опасности. Я начал вспоминать все обстоятельства моей поездки, придавая каждой мелочи зловещий смысл, увеличивая значение всего, что могло казаться подозрительным, и обдумывая в свете новых обстоятельств каждое выражение лица и каждое слово Бауэра. При мне было письмо королевы, и я многое бы дал, чтобы рядом был старик Запт или Рудольф Рассендилл.

Когда человек подозревает, что ему грозит опасность, он должен не ругать себя за трусость, а вести себя так, словно эта опасность реальна. Если бы я следовал этому правилу, повнимательнее всматриваясь в обочины у дороги и землю под ногами, то, может быть, успел бы избежать ловушки, вытащив револьвер или уничтожив драгоценную ношу. Но я был слишком поглощен своими мыслями, а все, казалось, произошло за минуту. Когда я пришел к выводу о беспочвенности моих страхов и решил выбросить их из головы, я услышал тихий, напряженный шепот и заметил две или три фигуры в тени тополей на обочине. Внезапно они метнулись ко мне. Покуда я мог бежать, сопротивляться не следовало – я помчался вперед к огням города и силуэтам домов, находившимся примерно в четверти мили от меня. Вероятно, я пробежал ярдов двадцать, возможно, пятьдесят – точно не знаю, – но внезапно споткнулся и упал – поперек дороги была протянута веревка. Я лежал лицом в грязи. Один из преследователей придавил меня коленом, а другие схватили за руки. Кто-то выхватил у меня саквояж.

– Переверните его, – приказал чей-то голос.

Я тотчас узнал его. Мои страхи и предположения Антона фон Штрофцина были подтверждены, ибо голос принадлежал графу Люцау-Ришенхайму.

Меня начали переворачивать на спину. Воспользовавшись этим, я оттолкнул противников и на мгновение смог освободиться, поднявшись на колени. Но еще один человек, которого я не видел, врезался в меня внезапно, словно камень из рогатки. Я снова распростерся на земле – теперь лицом вверх, – и мое горло стиснули крепкие пальцы. В тот же момент меня опять схватили за руки. Несмотря на темноту, в человеке, склонявшемся ко мне, я узнал Руперта фон Гентцау. Он пыхтел от напряжения, но, поняв по моему взгляду, что я узнал его, торжествующе засмеялся.

– Где его саквояж? – снова послышался голос Ришенхайма. – Должно быть, это лежит там.

– Глупец! Нужно осмотреть его одежду, – с презрением отозвался Руперт. – Держите его, пока я буду искать.

Левая рука Руперта не отпускала мое горло, но свободная правая начала шарить по мне. Я лежал, абсолютно беспомощный. Руперт нашел мой револьвер и с усмешкой передал его Ришенхайму, который стоял рядом. Потом он нащупал и вытащил коробку. Он открыл ее, рискнув отпустить мое горло, но прижав коленом грудь так, что я едва мог дышать.

– Посветите мне! – крикнул Руперт.

Другой негодяй направил на коробку луч потайного фонаря. Увидев, что лежит внутри, Руперт снова засмеялся и спрятал это в карман.

– Скорее! – торопил Ришенхайм. – Мы получили, что хотели. В любую минуту кто-нибудь может здесь появиться.

На момент блеснул луч надежды. Потеря коробочки была несчастьем, но я бы простил судьбу, если бы они не нашли письмо. Руперт мог подозревать, что я несу какой-то сувенир, но не мог знать о письме. Послушает ли он Ришенхайма? Нет, граф Гентцау все делал основательно.

– Мы можем оттащить его в сторону, – сказал он и продолжил обыск.

Моя надежда испарилась. В следующий момент Руперт нашел записную книжку и, подав знак сообщнику поднести фонарь ближе, начал обследовать ее содержимое. Помню выражение его лица с кривящимся ртом и блестящими глазами, выхваченного из темноты лучом фонаря. Найдя письмо, он тут же вскрыл его и начал читать, не обращая внимания ни на нервозность Ришенхайма, ни на мои взгляды, полные бессильной ярости. Руперт читал медленно, как будто сидел в кресле у себя дома; его губы скривились в улыбке, когда он дошел до последних слов королевы, обращенных к возлюбленному. Ему удалось заполучить куда больше, чем он рассчитывал.

Ришенхайм положил ему руку на плечо.

– Скорее, Руперт! – повторил он.

– Оставь меня в покое. Я давно не читал ничего настолько забавного. Посмотри-ка! – И он со смехом указал на нижнюю часть последней страницы.

Бешенство придало мне сил. Увлекшись чтением, Руперт забыл об осторожности и ослабил давление коленом на мою грудь, а показывая Ришенхайму позабавивший его фрагмент, на миг отвернулся. Мой шанс наступил. Внезапным движением я оттолкнул Руперта и отчаянным усилием высвободил правую руку, вцепившись в письмо. Опасаясь за свое сокровище, Руперт соскочил с меня. Я тоже вскочил на ноги, оттолкнув парня, державшего меня за другую руку. Какой-то момент я стоял лицом к лицу с Рупертом, потом бросился на него. Но он спрятался за спиной человека с фонарем и толкнул его на меня. Фонарь упал на землю.

– Дай мне твою палку! – услышал я голос Руперта. – Вот так!

Потом раздался робкий, умоляющий голос Ришенхайма:

– Руперт, ты обещал не убивать его!

Ответом послужил злобный смех. Я отшвырнул человека, которого толкнули на меня, и прыгнул вперед, видя перед собой Руперта Гентцау, занесшего руку с тяжелой дубинкой. Далее все смешалось – брань Руперта, возня, как будто кто-то пытался оттащить его. Потом я почувствовал страшный удар по лбу и на какой-то момент лишился сознания. Очнулся я от страшной боли в голове, снова лежа на спине и смутно сознавая, что надо мной стоит группа людей, оживленно дискутируя.

Я не мог и не испытывал особого желания слышать их слова. Но мне казалось, что они говорят обо мне, – они смотрели в мою сторону и протягивали ко мне руки. Руперт со смехом занес надо мной дубинку, но Ришенхайм схватил его за руку. Теперь я знаю, что он напомнил кузену об обещании не убивать меня, и хотя клятва Руперта не стоила ломаного гроша, его удерживала мысль, что от моего мертвого тела будет не так легко избавиться. Но тогда я ничего не понимал и просто лежал неподвижно. Вскоре их фигуры слились в один бесформенный бормочущий силуэт, наподобие монстра в кошмарном сне. Я закрыл глаза, чтобы не видеть его; бормотание и усмешки терзали мне слух, но вскоре они смолкли. Удовлетворенно вздохнув, я снова провалился в небытие.

Впрочем, одно видение нарушило мой обморок. Внезапно взревел громкий голос:

– Клянусь Богом, я это сделаю!

– Нет-нет! – отозвался другой и тотчас закричал: – Что это?

Послышались сердитые или возбужденные крики, снова ругань и возня, сменившиеся удаляющимся топотом ног и треском револьверных выстрелов. Я слишком устал, чтобы ломать голову над происходящим. Почему они не могут угомониться? Я жаждал только покоя. Наконец все стихло, и я опять закрыл глаза. Боль уменьшилась, и я мог спать.

Когда человек смотрит в прошлое, думая о шансах, которые предоставляла ему фортуна, он всегда терзается мыслями о том, что мог поступить иначе и лучше. Даже теперь я иногда лежу ночью, строя умные планы, с помощью которых я мог бы сокрушить замыслы Руперта. В этих грезах я выгляжу очень проницательным – праздная болтовня Антона фон Штрофцина снабжает меня ключом, и я действую быстро, как сыщик в книгах. Бауэр становится моим орудием, а не я – его. Я лихо расправляюсь с Рупертом и Ришенхаймом и с триумфом доставляю драгоценную ношу мистеру Рассендиллу. Но при дневном свете я понимаю, что если бы даже небо даровало мне новый комплект мозгов, я был бы точно так же застигнут врасплох. Ну, что было, то прошло. Меня одурачили. Я лежал на дороге с разбитой головой, а Руперт фон Гентцау завладел письмом королевы.

Глава III

Снова в Зенду

По воле неба или – поскольку человек в своей самонадеянности склонен приписывать себе значительную долю подобного внимания со стороны судьбы – благодаря своей удачливости, мне не пришлось подвешивать свою жизнь на тонкую ниточку обещаний Руперта фон Гентцау. Мои видения – крики, возня, топот ног – были не вымыслом, а преображенной реальностью.

Один честный возчик ныне припеваючи живет в Винтенберге по той причине, что его телега, где находились еще три или четыре крепких парня, проезжала мимо как раз в тот момент, когда Руперт собирался нанести мне второй и смертельный удар. Увидев нашу группу, возчик и его ребята спрыгнули с телеги и бросились мне на выручку. Они говорили, что один из негодяев – я догадывался, кто именно, – пытался сопротивляться, но остальные, более благоразумные, схватили его за руки и, несмотря на злобную ругань, потащили по дороге в сторону вокзала. Мои новые друзья устремились в погоню, но пара револьверных выстрелов, услышанных, но не понятых мною, пробудила в них осторожность. Добрые самаритяне, но отнюдь не вояки, вернулись туда, где я без чувств лежал на земле, поздравляя себя и меня с тем, что хорошо вооруженный враг отступил без боя. Когда я открыл глаза, они заставили меня глотнуть крепкого вина и хотели отвезти в больницу, но я не пожелал и слышать об этом. Как только мое сознание прояснилось, я стал твердить:

– В «Золотой лев»! Двадцать крон, если вы доставите меня туда!

Один из парней подобрал мой саквояж, а остальные притащили меня в телегу. По пути к отелю, где меня ждал Рудольф Рассендилл, мою разбитую голову сверлила лишь одна мысль – как можно скорее встретиться с ним и рассказать, каким глупцом я оказался, позволив украсть письмо королевы.

Мистер Рассендилл стоял на пороге гостиницы, ожидая меня, хотя условленный час нашей встречи еще не наступил. Когда телега подъехала к двери, я увидел при свете ламп в холле его высокую стройную фигуру и рыжие волосы. Клянусь Богом, я чувствовал себя, как потерявшийся ребенок при виде матери! Протянув к нему руку над бортом телеги, я пробормотал:

– Я потерял это.

Вздрогнув, Рудольф подбежал ко мне, потом обратился к возчику:

– Этот господин мой друг. Предоставьте его мне – я поговорю с вами позже.

Он подождал, пока меня сняли с телеги, и сам перенес меня через порог. К этому времени я уже четко понимал все происходящее. В холле находились один или два человека, но мистер Рассендилл не обратил на них внимания. Он отнес меня наверх, усадил в кресло и встал напротив, улыбаясь, но с беспокойством в глазах.

– Я потерял это, – повторил я, жалобно глядя на него.

– Все в порядке, – кивнув, отозвался он. – Расскажете сразу или отдохнете?

– Расскажу, но дайте мне немного бренди, – попросил я.

Рудольф налил мне бренди с большим количеством воды, и я приступил к рассказу. Несмотря на слабость, я мыслил ясно и поведал свою историю в кратких, но достаточно емких фразах. Он молчал, пока я не упомянул о письме. Тогда его лицо изменилось.

– Письмо тоже? – воскликнул он со странной смесью испуга и неподобающей радости.

– Да. Королева написала письмо, и я потерял его вместе с коробкой. Теперь оно в руках Руперта!

Очевидно я был слишком слаб для полученного удара и не готов к нему, так как меня покинуло самообладание. Рудольф шагнул ко мне и стиснул мою руку. Я смотрел на него, покуда он задумчиво поглаживал свободной рукой чисто выбритый подбородок. Теперь, когда Рудольф снова был рядом, мне казалось, будто мы не расставались и по-прежнему находились в Штрельзау или Тарленхайме, планируя, как нам обмануть Черного Майкла и вернуть короля на трон. Мистер Рассендилл совсем не изменился после нашей прошлой встречи и даже с того времени, когда он царствовал в Штрельзау, если не считать нескольких седых прядей в волосах.

Моя разбитая голова сильно болела. Мистер Рассендилл дважды позвонил, и в комнату вошел невысокий коренастый человек средних лет в твидовом костюме и с почтительным выражением смышленого лица, отличающим английских слуг.

– Джеймс, – обратился к нему Рудольф, – этот джентльмен повредил голову. Позаботься о нем.

Джеймс вышел и через несколько минут вернулся с тазом воды, полотенцами и бинтами. Склонившись надо мной, он начал промывать и обрабатывать мою рану. Рудольф ходил взад-вперед.

– Закончил, Джеймс? – спросил он вскоре.

– Да, сэр, – ответил слуга, собирая свои принадлежности.

– Тогда принеси телеграфные бланки.

Джеймс снова вышел и сразу же вернулся с бланками.

– Будь готов, когда я позвоню, – предупредил Рудольф и повернулся ко мне: – Вам лучше, Фриц?

– Теперь я в состоянии вас выслушать, – ответил я.

– Мне совершенно понятна их игра. Один из них – Руперт или Ришенхайм – попытается подобраться к королю с этим письмом.

Я вскочил на ноги.

– Этого не должно произойти! – вскричал я и тут же упал в кресло, чувствуя, как будто мне в голову засунули раскаленную кочергу.

– А вы можете их остановить? – улыбнулся Рудольф. – Почте они не доверятся. Один из них привезет письмо лично. Который?

Я не знал, но думал, что Ришенхайм. Для Руперта было очень рискованно возвращаться в Руританию, и он знал, что короля будет нелегко убедить принять его. С другой стороны, о Ришенхайме не было известно ничего порочащего, а его титул позволял ему получить аудиенцию. Поэтому я ответил, что к королю, вероятно, поедет Ришенхайм с письмом или, если Руперт не захочет с ним расставаться, с новостями о письме.

– Или с его копией, – предположил Рассендилл. – Ришенхайм или Руперт отправятся в путь завтра утром или даже этой ночью.

Я снова попытался встать, так как жаждал предотвратить фатальные последствия моей глупости. Но Рудольф силой усадил меня в кресло, потом сел за стол и взял телеграфные бланки.

– Полагаю, вы и Запт пользуетесь шифром? – спросил он.

– Да. Напишите сообщение, а я его зашифрую.

– Вот что я написал: «Документ потерян. Если возможно, не позволяйте никому видеться с ним. Телеграфируйте, если кто-нибудь будет просить об этом». Я не хочу писать яснее – большинство шифров можно прочитать.

– Только не наш, – сказал я.

– Да, но этого достаточно? – спросил Рудольф.

– Думаю, полковник поймет, о чем и о ком речь. – Я зашифровал письмо, с трудом держа ручку.

Рассендилл снова позвонил, и Джеймс появился тотчас же.

– Отправь это, – приказал Рудольф.

– Но телеграфные конторы уже закрыты, сэр.

– Джеймс, Джеймс!

– Хорошо, сэр, но может понадобиться час, чтобы заставить открыть контору.

– Даю тебе полчаса. У тебя есть деньги?

– Да, сэр.

Рудольф повернулся ко мне:

– А вам лучше лечь в постель.

Не помню, что я ответил, так как мною вновь овладела слабость. Помню лишь то, что Рудольф помог мне лечь в его кровать. Я спал, но не думаю, что Рудольф даже лег на диван, – проснувшись один-два раза, я слышал, как он ходит по комнате. К утру я заснул крепко и не знаю, что он делал тогда. В восемь вошел Джеймс и разбудил меня. Он сказал, что врач должен прийти в отель через полчаса, но мистер Рассендилл хотел бы поговорить со мной несколько минут, если я в силах его выслушать. Я попросил Джеймса сразу же позвать хозяина. В силах я или нет, дело прежде всего.

Рудольф появился спокойным и улыбающимся. Опасность и необходимость прилагать усилия действовали на него как глоток хорошего вина на пьяницу. Он снова стал самим собой: леность, одолевавшая его в часы покоя, исчезла полностью. Его лицо сияло. Я часто видел такое сияние на лицах молодых людей, когда их возлюбленные входили в бальный зал, и на лицах девушек, когда молодые люди, кажущиеся мне ничем не примечательными, приглашали их на танец. Подобное выражение было на лице Рудольфа, когда он стоял у моей кровати, и, думаю, на моем лице, когда я ухаживал за своей невестой.

– Фриц, дружище, – заговорил он, – вот ответ от Запта. Думаю, телеграфные конторы подняли на ноги в Зенде, как Джеймс поднял их здесь, в Винтенберге! Что вы думаете? Ришенхайм просил об аудиенции, прежде чем покинул Штрельзау.

Я приподнялся на локте.

– Понимаете? – продолжал Рудольф. – Он уехал в понедельник. Король обещал ему аудиенцию в пятницу в четыре. Следовательно…

– Они рассчитывали на успех, – закончил я, – и письмо повезет Ришенхайм!

– Только копию, если я знаю Руперта Гентцау. Насколько они нас опередили?

Этого я не знал, хотя не сомневался, как и он, что Руперт уже действует.

– Ну, – продолжал Рассендилл, – я собираюсь телеграфировать Запту, чтобы он задержал Ришенхайма на двенадцать часов, а если это не удастся, увез короля из Зенды.

– Но Ришенхайм рано или поздно получит аудиенцию, – возразил я.

– Рано или поздно – между этим огромная разница! – Рудольф сел на кровать рядом со мной. – День или два вы не сможете выехать отсюда. Отправьте мое сообщение Запту и попросите его держать вас в курсе происходящего. Как только вы сможете ехать, отправляйтесь в Штрельзау и сообщите Запту о вашем прибытии. Нам понадобится ваша помощь.

– А вы что намерены делать? – спросил я.

Какой-то момент Рассендилл молча смотрел на меня, и его лицо выражало противоречивые чувства. Я видел на нем решимость, презрение к опасности, веселье и сияние, о котором я уже упоминал. Выбросив сигарету в камин, Рудольф поднялся с кровати.

– Я собираюсь в Зенду, – сказал он.

– В Зенду? – изумленно воскликнул я.

– Да, – кивнул Рудольф. – Я снова отправляюсь в Зенду, Фриц. Клянусь богом, я знал, что это произойдет, и оказался прав.

– Но зачем?

– Я опережу Ришенхайма или прибуду следом за ним. Если он доберется туда первым, Запт задержит его до моего приезда, а если первым буду я, он никогда не увидит короля. – Внезапно Рассендилл засмеялся. – Разве я утратил сходство с королем и не могу сыграть его роль еще раз? Да, если я поспею вовремя, Ришенхайм получит аудиенцию в замке Зенды у короля Руритании, который будет весьма любезен с ним и возьмет у него копию письма!

Он смотрел на меня, интересуясь, как я воспринимаю его план, но, будучи изумленным дерзостью замысла, я мог только ахнуть.

Возбуждение покинуло Рудольфа так же внезапно, как наступило – он вновь стал хладнокровным и невозмутимым англичанином.

– Понимаете, – продолжал он, зажигая сигарету, – их двое – Руперт и Ришенхайм. Вы наверняка не сможете никуда ехать еще день или два. Но в Руритании нас тоже должно быть двое. Ришенхайм попытается добраться туда первым, но если это ему не удастся, Руперт рискнет всем и пробьется к королю. Если он пробудет у него хоть пять минут, все пропало! Поэтому Запт должен задержать Руперта, пока я займусь Ришенхаймом. А вы, как только сможете, отправляйтесь в Штрельзау и дайте Запту знать о себе.

– Но если вас обнаружат?

– Лучше меня, чем письмо королевы. – Рудольф положил руку мне на плечо и спокойно сказал: – Если письмо попадет к королю, только я могу сделать то, что нужно.

Я не знал, что он имеет в виду. Быть может, Рассендилл собирался похитить королеву, но существовала и другая возможность, о которой я, будучи лояльным подданным, не осмеливался спросить. Я промолчал, так как прежде всегобыл слугой королевы, но не мог поверить, что он намерен причинить вред королю.

– Не смотрите так мрачно, Фриц, – подбодрил меня Рудольф. – Это не такое великое предприятие, как в прошлый раз, и мы справимся благополучно. – Очевидно, мое лицо все еще выражало сомнение, так как он добавил слегка раздраженно: – Ну, мне пора. Господи, приятель, неужели я должен сидеть здесь, пока письмо везут королю?

Я понимал его чувства и знал, что он считает свою жизнь мелочью в сравнении с письмом королевы Флавии. Когда я согласился с его планом, его лицо прояснилось, и он начал деловито обсуждать детали.

– Я оставлю Джеймса с вами, – сказал Рудольф. – Он будет вам полезен, и вы можете всецело на него полагаться. Любое сообщение смело посылайте с ним – он его доставит. Кроме того, Джеймс умеет стрелять. – Рассендилл поднялся. – Я загляну перед отъездом узнать, что говорит доктор.

Как подобает больному и усталому человеку, я думал об опасностях и отчаянном риске, а не о надежде, которую дерзкий замысел мог внушить здоровому и активному уму. Я не доверял поспешным выводам, которые сделал Рудольф благодаря телеграмме Запта, и считал, что они покоятся на слишком зыбком основании. Теперь я могу с радостью признать, что был не прав, и охотно воздать должное его проницательности. О первых этапах плана Руперта Рудольф догадался в точности: Ришенхайм отправился в Зенду, пока я лежал в отеле, с копией прощального письма королевы и заручившись правом на аудиенцию у короля. Но насчет дальнейшего мы пребывали в неведении, не зная, где Руперт будет дожидаться результатов миссии Ришенхайма и какие меры предосторожности он принял против ее провала. Но я догадывался о его прошлых действиях и впоследствии узнал, что был прав. Бауэр был его орудием, а за несколько флоринов не составило труда нанять парней, которые, думая, что участвуют в какой-то шутке, разобрали все экипажи у вокзала. Руперт понимал, что я задержусь, ища слугу и багаж и, таким образом, упущу последний шанс найти транспорт. Но даже если бы это удалось, нападение все равно бы состоялось, хотя, конечно, с куда большими трудностями. Наконец – об этом я тогда не знал ничего, – если бы я ускользнул от них и благополучно добрался в отель с драгоценным грузом, план был бы изменен. Внимание Руперта переключилось бы с меня на Рудольфа – рассчитывая, что любовь победит благоразумие, Руперт считал, что мистер Рассендилл не сразу уничтожит то, что прислала королева, и приготовился отслеживать все его передвижения после отъезда из Винтенберга, пока не подвернется возможность украсть его сокровище. План отличался дерзким коварством и требовал немало денежных средств: первым Руперт обладал с избытком, а второе одолжил у своего кузена и верного раба, графа Люцау-Ришенхайма.

Мои размышления были прерваны приходом врача. Он долго хмыкал, осматривая меня, но, к моему удивлению, не задавал вопросов о причине происшедшего со мной и не предлагал обратиться в полицию. Напротив, он пару раз намекнул, что на его молчание можно положиться.

– Два дня вам придется оставаться здесь, – сказал доктор, – а потом, думаю, мы сможем увезти вас отсюда без лишнего шума.

Он обещал заглянуть снова, и я пробормотал что-то о гонораре.

– Благодарю вас, но все уже улажено, – отозвался доктор. – Ваш друг герр Шмидт щедро со мной расплатился.

Едва он ушел, как «мой друг герр Шмидт» – он же Рудольф Рассендилл – вернулся в отель. Он посмеялся, когда я рассказал ему о тактичности доктора.

– Понимаете, – объяснил Рудольф, – он думает, что вы вели себя не слишком скромно. Мне пришлось, мой дорогой Фриц, допустить некоторые вольности в описании вашего характера. Как бы то ни было, это едва ли дойдет до ушей вашей жены.

– А не могли бы мы поймать остальных бандитов?

– Когда письмо у Руперта? Дружище, вы в самом деле больны.

Я согласился и простил Рудольфу его трюк, хотя, думаю, он мог бы сделать мою вымышленную возлюбленную не женой пекаря а, к примеру, графиней. Тогда доктор смотрел бы на меня с большим уважением. Но Рудольф сказал врачу, что пекарь разбил мне голову скалкой, и доктор этим удовлетворился.

– Ну, я поехал, – сказал Рудольф.

– Куда?

– На ту же маленькую станцию, где два добрых друга недавно расстались со мной. Фриц, куда отправился Руперт?

– Хотел бы я знать!

– Держу пари, он недалеко.

– Вы вооружены?

– Шестизарядным револьвером. Ну, должен признаться, и ножом, но только на тот случай, если им воспользуется Руперт. Вы дадите знать Запту о вашем возвращении?

– Да, и я вернусь, как только встану на ноги.

– Могли бы и не говорить мне об этом, старина!

– А куда вы отправитесь со станции?

– В Зенду, через лес, – ответил он. – Я доберусь на станцию завтра, в четверг, к девяти вечера. Если Ришенхайм не получит аудиенцию раньше, чем было условлено, я поспею вовремя.

– А как вы свяжетесь с Заптом?

– Что-то придется оставить на последнюю минуту.

– Благослови вас Бог, Рудольф!

– Король не получит письмо, Фриц.

Мы молча обменялись рукопожатием. Рудольф посмотрел на меня, и его глаза блеснули.

– Никогда не думал, что увижу ее снова, – промолвил он. – Пожалуй, теперь это произойдет, Фриц. Чтобы разобраться с этим мерзавцем и вновь увидеть Флавию, стоит рискнуть.

– Как вы собираетесь ее увидеть?

Рудольф рассмеялся и снова взял меня за руку. Думаю, он хотел заразить меня своей бодростью и уверенностью. Но я не мог ответить на призыв в его глазах. Рудольфа побуждал мотив, не находивший во мне отклика, – надежда, которая сводила на нет мысли об опасности и не оставляла места отчаянию. Он видел, что я догадываюсь об этом.

– Но самое главное – письмо, – добавил Рудольф. – Я ожидал, что умру, не увидев Флавию, и, если понадобится, сделаю это, чтобы заполучить письмо.

– Знаю, – кивнул я.

Когда он повернулся, Джеймс бесшумно вошел в комнату.

– Карета у двери, сэр, – сообщил он.

– Присматривай за графом, Джеймс, – сказал Рудольф. – Не оставляй его, пока он тебя не отошлет.

– Хорошо, сэр.

Я приподнялся в кровати.

– За удачу! – воскликнул я, подняв стакан лимонада, который принес Джеймс, и глотнув из него.

– С Божьей помощью, – отозвался Рудольф, удаляясь, чтобы выполнить свой долг и получить награду – спасти письмо королевы и увидеть ее лицо. Таким образом, он снова отправился в Зенду.

Глава IV

Круги на воде

Вечером в четверг 16 октября комендант Зенды пребывал в мрачном расположении духа. Рисковать миром во дворце ради переписки влюбленных никогда не казалось ему благоразумным, и его донельзя раздражали ежегодные паломничества «этого дурака Фрица». Прощальное письмо было очередной глупостью, чреватой катастрофой. И теперь катастрофа приближалась. По крайней мере, об этом его уведомила краткая таинственная телеграмма из Винтенберга. В ней содержался приказ – Запт даже не знал чей – отложить аудиенцию Ришенхайма, а если это не удастся, увезти короля из Зенды. Какие-либо объяснения отсутствовали. Но полковник знал не хуже меня, что Ришенхайм был полностью в руках Руперта, и не мог не догадываться, что в Винтенберге что-то прошло не так, как надо, и что Ришенхайм прибыл сообщить королю новости, которые тот не должен слышать. Его задача казалась простой, но в действительности не была таковой, ибо он не знал, где находится Ришенхайм, и, следовательно, не мог предотвратить его визит. Кроме того, король был очень доволен, услышав о прибытии Ришенхайма, так как хотел поговорить с ним о породе собак, которую граф разводил с большим, а его величество – с весьма умеренным успехом. Король заявил, что ничто не должно помешать приему Ришенхайма. Тщетно Запт говорил ему, что в лесу видели большого кабана и что завтра можно будет отлично поохотиться.

– Я не успею вернуться, чтобы повидать Ришенхайма, – возразил король.

– Ваше величество вернется к ночи, – уговаривал Запт.

– Я буду слишком усталым, чтобы разговаривать с ним, а нам нужно многое обсудить.

– Вы могли бы заночевать в охотничьем домике и вернуться утром, чтобы принять графа.

– Я хочу повидать его как можно скорее. – Он посмотрел на Запта с подозрением больного человека. – Почему я не должен его видеть?

– Жаль упускать кабана, государь.

– К черту кабана! – заявил король. – Я хочу знать, каким образом он добивается такой хорошей шерсти у этой породы.

В этот момент вошел слуга и передал телеграмму Запту. Полковник взял ее и сунул в карман.

– Прочтите телеграмму, – велел король.

Он поужинал и собирался спать – было почти десять.

– Это подождет, государь, – ответил Запт, так как телеграмма могла быть из Винтенберга.

– Прочтите! – сердито настаивал король. – Возможно, телеграмма от Ришенхайма, и он сообщает, что приедет раньше. Мне не терпится узнать насчет собак. Читайте же!

Запту ничего не оставалось. Он достал очки и долго приспосабливал их, думая, что делать, если телеграмма не подходит для королевских ушей.

– Быстрее, старина! – поторапливал король.

Запт наконец вскрыл конверт, и на его лице отразилось облегчение, смешанное с озадаченностью.

– Ваше величество догадались правильно. Ришенхайм может быть здесь завтра в восемь утра, – сказал он, подняв взгляд.

– Отлично! – воскликнул король. – Он позавтракает со мной в девять, а когда мы покончим с делами, я поохочусь на кабана. Теперь вы удовлетворены?

– Вполне, государь, – ответил Запт, закусив ус.

Зевнув, король поднялся и пожелал полковнику доброй ночи.

– Должно быть, он знает какой-то неизвестный мне трюк с этими собаками, – заметил он, уходя.

– Черт бы побрал всех собак! – выругался Запт, когда дверь закрылась за его величеством.

Но полковник был не из тех, кто легко смиряется с поражением. Аудиенция, которую он должен был отложить, приближалась, а король, которого ему велели увезти из Зенды, ни за что не уедет, не повидав Ришенхайма. Тем не менее есть много способов предотвратить встречу с помощью обмана или силы.

– Хотя король, – пробормотал он с усмешкой, – будет в ярости, если что-нибудь случится с Ришенхаймом, прежде чем тот расскажет ему о собаках.

Полковник долго ломал себе голову в поисках средства, которое сделало бы графа не способным получить у короля аудиенцию. Ничего, кроме убийства, не приходило коменданту в голову – ссора и дуэль не гарантировали безопасность, а Запт не был Черным Майклом, и никакая банда головорезов не стала бы помогать ему в похищении знатного человека.

– Не могу ничего придумать, – пробормотал Запт, вставая со стула и идя к окну глотнуть свежего воздуха в надежде, что это подаст ему свежую идею. Он был в своей комнате нового замка, окно которой выходило надо рвом справа от подъемного моста, если смотреть на старый замок. Раньше эту комнату занимал герцог Майкл, а почти напротив находилась длинная труба, соединявшая окно королевской темницы со рвом. Сейчас мост был опущен, так как в Зенде наступил мир, трубу убрали, а окна темницы, хотя все еще зарешеченные, не были закрыты ставнями. Ночь была тихой и ясной, вода поблескивала при лунном свете. Запт мрачно смотрел в окно, постукивая костяшками пальцев по каменному подоконнику. Свежий воздух наличествовал, но свежие идеи не приходили на ум.

Внезапно комендант склонился вперед, высунул голову наружу и посмотрел вниз на воду во рву. То, что он увидел, было достаточно обычным явлением – круги на воде, какие обычно создают брошенный камень или всплывающая рыба. Но Запт не бросал камень, а рыба во рву не водилась. Фигура полковника четко вырисовывалась на фоне света позади. Окна королевских апартаментов выходили в другом направлении; в других окнах по эту сторону моста света не было, хотя рядом в помещениях для охраны и слуг кое-где горел свет. Запт подождал, пока круги исчезнут. Потом он услышал слабый звук, как будто большое тело осторожно вошло в воду. Через пару минут во рву внизу появилась человеческая голова.

– Запт! – тихо, но четко произнес чей-то голос.

Старый полковник вздрогнул, затем, опершись руками на подоконник, высунулся еще сильнее, рискуя потерять равновесие.

– Быстро идите к выступу на другой стороне! – велел голос, и голова повернулась. Человек быстро поплыл через ров и исчез в треугольной тени, образуемой подъемным мостом и стеной старого замка. Запт наблюдал за ним, ошарашенный голосом, который внезапно обратился к нему в ночной тишине. Ибо король был в постели, а таким голосом, кроме короля, мог говорить только один человек.

Потом, отругав себя за задержку, полковник быстро пересек комнату, открыл дверь и вышел в коридор, где столкнулся с молодым Берненштейном – гвардейским офицером, совершающим обход. Запт доверял ему, так как он был с нами во время осады Зенды, когда Майкл держал короля в плену, и носил шрамы, оставленные головорезами Руперта фон Гентцау. Теперь Берненштейн был лейтенантом кирасиров королевской гвардии.

Заметив крадущуюся походку Запта, он тихо спросил:

– Что-нибудь не так, господин полковник?

– Берненштейн, мальчик мой, в замке все в порядке. Идите к фасаду и, ради бога, оставайтесь там!

Офицер повернулся, но Запт схватил его за руку:

– Нет, лучше оставайтесь здесь. Встаньте у двери, которая ведет в королевские апартаменты, и никого не пропускайте. Понятно?

– Да, господин полковник.

– И, что бы вы ни услышали, не оборачивайтесь.

Берненштейн был озадачен, но Запт был комендантом и отвечал за безопасность Зенды.

– Хорошо, сэр. – Пожав плечами, Берненштейн обнажил саблю и встал у двери.

Запт побежал по коридору. Открыв ворота, ведущие к мосту, он быстро перешел на другую сторону рва, повернулся к стене и спустился по ступенькам к выступу, находящемуся на высоте шести – восьми дюймов над водой. Оказавшись в треугольнике сплошной тени, он почувствовал, как кто-то стиснул его руку, и увидел рядом Рудольфа Рассендилла в мокрых кальсонах и носках.

– Это вы? – прошептал Запт.

– Да, – ответил Рудольф. – Я приплыл с другой стороны и выбрался сюда. Потом я бросил в воду кусок известки, но не был уверен, что разбудил вас, а кричать не осмеливался. Подержите меня минутку, пока я надену брюки, – я связал верхнюю одежду в узел, чтобы она не промокла. Держите крепче – здесь скользко.

– Что привело вас сюда? – шепотом спросил Запт, послушно взяв Рудольфа за руку.

– Служба королеве. Когда прибудет Ришенхайм?

– Завтра в восемь утра.

– Черт! Это раньше, чем я думал. А король?

– Он здесь и решил принять Ришенхайма. Отговорить его невозможно.

Последовала пауза.

Рудольф надел рубашку через голову и заправил ее в брюки.

– Подайте мне куртку и жилет, – попросил он. – Я отсырел насквозь.

– Скоро высохнете, – усмехнулся Запт. – Старайтесь двигаться.

– Я потерял шляпу.

– По-моему, вы вместе с ней потеряли голову.

– Найдите мне и ту и другую, ладно, Запт?

– Постараюсь, – проворчал комендант.

– Теперь ботинки, и я готов. – Рудольф быстро осведомился: – Король лично получал какие-нибудь известия от Ришенхайма?

– Только через меня.

– Тогда почему он так хочет с ним встретиться?

– Чтобы узнать, откуда у собак такая гладкая шерсть.

– Вы серьезно? Не вижу вашего лица.

– Вполне серьезно.

– Тогда все в порядке. Король сейчас носит бороду?

– Да.

– Черт бы его побрал! Вы можете отвести меня куда-нибудь, чтобы спокойно поговорить?

– Зачем вы здесь?

– Чтобы встретиться с Ришенхаймом.

– Встретиться с…

– Да. Запт, у него копия письма королевы.

Запт подкрутил ус.

– Я всегда говорил, что этим кончится, – заметил он с мрачным удовлетворением.

– Куда вы можете меня отвести? – нетерпеливо спросил Рудольф.

– В любую комнату с дверью и замком, – ответил Запт. – Я здесь командую и, когда говорю: «Не входить!», никто не входит.

– Даже король?

– Король уже в постели. Пошли. – Комендант поставил ногу на нижнюю ступеньку.

– А поблизости никого нет? – Рудольф схватил его за руку.

– Никого, кроме Берненштейна, но он будет стоять спиной к нам.

– Дисциплина у вас по-прежнему на должном уровне, а, полковник?

– Да, для нынешнего времени, – отозвался Запт.

Пройдя по мосту, они вошли в замок. В коридоре не было никого, кроме Берненштейна, чья широкая спина заслоняла проход к королевским апартаментам.

– Сюда, – прошептал Запт, положив руку на дверь.

– Хорошо, – кивнул Рудольф.

Рука Берненштейна дернулась, но он не обернулся. Такова была дисциплина в замке Зенды.

Но когда Запт уже входил в комнату и Рудольф собирался последовать за ним, другая дверь, которую охранял Берненштейн, быстро и бесшумно открылась. Запт пробормотал ругательство, а Рудольф затаил дыхание. Берненштейн вытянулся по стойке «смирно», опустив саблю. В дверях, вся в белом, стояла королева Флавия, и при виде Рудольфа Рассендилла ее лицо стало таким же белым, как платье. Какой-то момент все четверо стояли молча, потом Рудольф прошел мимо Запта, отодвинул в сторону все еще не оборачивающегося Берненштейна и, опустившись на одно колено перед королевой, поцеловал ей руку. Теперь Берненштейн видел происходящее и, если бы изумление могло убивать, он был бы уже мертв. Бедняга прислонился к стене с открытым ртом. Ибо король лежал в постели и с бородой, а здесь был еще один король, полностью одетый, гладко выбритый и даже целующий руку королеве, которая смотрела на него со смесью удивления, страха и радости. Солдат должен быть готовым ко всему, но я не могу порицать молодого Берненштейна за его изумление.

Тем не менее не было ничего странного в том, что королева этим вечером разыскивала старого Запта и догадалась, где его можно найти. Она уже трижды спрашивала его, есть ли новости из Винтенберга, и каждый раз он отделывался от нее под каким-то предлогом. Понимая, каким рискованным было ее письмо, Флавия решила узнать у полковника, есть ли реальная причина для тревоги, и тайком выбралась из своих покоев. Образ Рудольфа во плоти и крови, а не в тоскливых мечтах и видениях, и ощущение его губ на своей руке, все это наполнило ее одновременно страхом и радостью.

Влюбленные не принимают в расчет ни время, ни опасность, но Запт учитывал то и другое. Не прошло и минуты, как он властным жестом позвал их в комнату. Королева повиновалась, и Рудольф последовал за ней

– Не впускайте никого и не говорите никому ни слова, – шепнул Запт Берненштейну, оставив его снаружи. Молодой человек все еще был ошарашен, но ему хватило здравого смысла понять по выражению лица коменданта, что он должен скорее пожертвовать жизнью, чем позволить кому-то открыть дверь. С обнаженной саблей он встал на страже.

Королева появилась в одиннадцать часов, а когда дверь открылась снова и Запт вышел в коридор, большие часы замка уже пробили полночь. Его сабля была в ножнах, но в руке он держал револьвер. Бесшумно закрыв за собой дверь, он тихо и серьезно заговорил с Берненштейном. Лейтенант внимательно слушал. Рассказ Запта занял восемь-девять минут. Потом он сделал паузу и осведомился:

– Теперь вы все понимаете?

– Да. Это чудесно! – ответил молодой человек.

– Ба! – фыркнул Запт. – Чудес не бывает – это всего лишь необычно.

Берненштейн не был убежден и с сомнением пожал плечами.

– Ну? – Комендант бросил на него быстрый взгляд.

– Я умру за королеву, господин полковник.

Молодой человек щелкнул каблуками, как на параде.

– Отлично! Тогда слушайте. – И Запт снова начал говорить.

Берненштейн молча кивал.

– Вы встретите его у ворот, – закончил комендант, – и приведете прямо сюда. Он не должен пойти куда-либо еще, понятно?

– Абсолютно, полковник, – улыбнулся молодой Берненштейн.

– Король будет в этой комнате. Вы знаете, кто король?

– Конечно.

– А когда беседа закончится и мы пойдем завтракать…

– Я знаю, кто будет королем тогда.

– Превосходно. Но мы не причиним ему вреда, если…

– Если не будет необходимости.

– Совершенно верно.

Запт со вздохом повернулся. Берненштейн был способным учеником, но объяснения утомили полковника. Он негромко постучал в дверь. Голос королевы пригласил его войти, и он повиновался. Берненштейн снова остался один в коридоре, размышляя об услышанном и репетируя роль, которую ему предстояло играть. Подумав, он гордо вскинул голову. Служба казалась такой почетной, а честь – такой высокой, что он почти желал умереть во время исполнения своей роли.

В час ночи полковник Запт вышел в коридор.

– Можете спать до шести, – сказал он Берненштейну.

– Я не хочу спать.

– Да, но будете хотеть в восемь, если не поспите сейчас.

– Королева выйдет, полковник?

– Через минуту, лейтенант.

– Я бы хотел поцеловать ей руку.

– Ну, если вы думаете, что ради этого стоит ждать четверть часа… – с улыбкой промолвил Запт.

– Вы сказали минуту!

– Она тоже так сказала, – ответил комендант.

Тем не менее прошла четверть часа, прежде чем Рудольф Рассендилл открыл дверь и королева появилась на пороге. Она была очень бледна, но ее глаза светились счастьем. При виде ее молодой Берненштейн опустился на колени и поднес ее руку к губам.

– Я ваш слуга до смерти, мадам, – произнес он дрожащим голосом.

– Знаю, лейтенант, – любезно ответила Флавия и окинула взглядом всех троих. – Господа – мои слуги и дорогие друзья, – от вас и от Фрица, который лежит раненый в Винтенберге, зависят моя честь и жизнь, ибо я не переживу, если письмо попадет к королю.

– Король не получит его, мадам, – произнес полковник Запт.

Взяв руку королевы, он неуклюже погладил ее. Улыбнувшись, она снова протянула руку молодому Берненштейну в знак милости. Оба отсалютовали королеве, а Рудольф проводил ее до конца коридора. Когда они остановились там, остальные отвернулись и не видели, как королева внезапно наклонилась и покрыла поцелуями руку Рудольфа, который с трудом высвободил ее. Наконец, все еще глядя на него, она шагнула в свои покои, и Рудольф закрыл за ней дверь.

– Теперь к делу, – сухо сказал полковник Запт.

Рудольф вернулся в комнату. Запт подошел к королевским апартаментам и спросил врача, крепко ли спит его величество. Получив ободряющий ответ, он проследовал к комнате личного слуги короля, разбудил его и велел подать завтрак королю и графу Люцау-Ришенхайму ровно в девять в утреннюю комнату, окна которой выходили на аллею, ведущую к входу в новый замок. Сделав это, Запт направился в комнату, где находился Рудольф, вынес стул в коридор, велел Рудольфу запереть дверь и сел с револьвером в руке. Молодой Берненштейн уже спал в своей кровати, и комендант замещал его, что было необычным само по себе.

В шесть утра задремавший комендант проснулся и постучал в дверь. Рудольф открыл ее.

– Хорошо спали? – спросил Запт.

– Даже глаз не сомкнул, – весело отозвался Рудольф.

– Я думал, у вас больше хладнокровия.

– Я бодрствовал не из-за недостатка хладнокровия, – ответил мистер Рассендилл.

Запт, пожав плечами, огляделся вокруг. Оконные портьеры были задернуты наполовину, стол придвинут к стене, а кресло стояло в тени, недалеко от портьер.

– Позади для вас достаточно места, – сказал Рудольф. – А когда Ришенхайм будет сидеть в этом кресле напротив меня, вы сможете приставить дуло револьвера к его голове, всего лишь протянув руку. Конечно, я могу сделать то же самое.

Запт одобрительно кивнул.

– Как насчет бороды? – спросил Рудольф.

– Берненштейн скажет ему, что вы сбрили ее этим утром.

– Он этому поверит?

– Почему бы и нет? Для него же лучше поверить во что угодно.

– А если нам придется его убить?

– Король будет в ярости.

– Он так его любит?

– Вы забываете, что он хочет поговорить с ним о собаках.

– Верно. Вы будете на посту вовремя?

– Разумеется.

Рудольф Рассендилл прошелся по комнате. Было заметно, что ночные события взволновали его. Мысли Запта текли по другому руслу.

– Когда мы покончим с этим парнем, мы должны найти Руперта, – сказал он.

– Руперта? – Рудольф уставился на него. – Да, конечно. Совсем забыл, – смущенно добавил он.

Запт бросил на него презрительный взгляд, понимая, что мысли собеседника заняты королевой. Но если он хотел выразить свое презрение словами, ему помешали часы, бьющие семь.

– Ришенхайм будет здесь через час, – сказал он.

– Мы готовы, – отозвался Рудольф Рассендилл. При мысли о предстоящей встрече его глаза блеснули, а чело разгладилось. Он и старый Запт посмотрели друг на друга и улыбнулись.

– Как в старые времена, а, Запт?

– Да, как в царствование доброго короля Рудольфа.

Так они готовились к приему графа Люцау-Ришенхайма, покуда моя чертова рана держала меня пленником в Винтенберге. Мне до сих пор жаль, что я знаю только по рассказам о происшедшем в то утро и не имел чести участвовать в этом. Тем не менее ее величество не забыла обо мне и позаботилась, чтобы я получил свою долю награды.

Глава V

Аудиенция у короля

Дойдя до этого этапа своей истории, я испытываю искушение отложить перо и оставить нерассказанным то, как с момента повторного прибытия мистера Рассендилла в Зенду нас захватил вихрь случайностей, неся к все новым авантюрам и вдыхая в нас бесшабашность, не ведающую никаких препятствий, а также преданность королеве и ее возлюбленному, отбрасывающую прочь все остальные чувства. Древние люди называли это волей судьбы, которую никто не в силах изменить. И хотя мы считаем это Божьим Провидением, мы так же слепы, как они, по-прежнему удивляясь, почему плоды доброты, великодушия и любви так часто оборачиваются горем и позором, вызывая слезы и кровь. Повторяю, лично я не стал бы повествовать об этом, дабы не запятнать имя той, которой служу, но пишу по ее приказу, дабы люди не осуждали тех, на ком нет греха. Я делаю это для нее и для него, а не для нас. Не нам судить о поступках тех, кому мы служили, – она была нашей королевой, и мы искренне жалели, что он не был нашим королем. Но молнии, которые небрежно метал в нас Руперт фон Гентцау между проклятиями и смехом, еще сильнее запутали нас в сети обстоятельств. Это пробуждало в нас странное непреодолимое желание, о котором я расскажу позже, наполняя стремлением заставить самого мистераРассендилла следовать избранным нами путем. Ведомые этой звездой, мы все сильнее погружались во тьму. Я буду писать, но коротко и ясно, стараясь воссоздать подлинную картину времени и подлинный портрет человека, равного которому я не знаю. Меня постоянно преследует страх, что это мне не удастся, что я не смогу объяснить, как он воздействовал на нас, покуда его дело не стало казаться правым во всех отношениях, пробудив стремление посадить его на то место, где мы хотели его видеть. Ибо он говорил мало, по делу – никаких высокопарных слов не сохранилось в моей памяти – и ничего не просил для себя. Тем не менее его речи и взгляды проникали в сердца мужчин и женщин, делая их готовыми повиноваться любым его приказаниям. Я безумен? Значит, Запт тоже был безумным, поскольку руководил всем предприятием.

Без десяти восемь щеголевато одетый молодой Берненштейн занял пост у главного входа в замок, расхаживая с уверенным видом перед неподвижными часовыми. Ему не пришлось ждать долго. Ровно в восемь ко входу подъехал мужчина, хорошо одетый и верхом на хорошей лошади, но без слуги.

– А вот и граф! – воскликнул Берненштейн, подбежав его встретить.

Ришенхайм спешился и протянул руку молодому офицеру, с которым был близко знаком.

– Вы пунктуальны, дорогой Ришенхайм, и это хорошо, так как король ожидает вас с нетерпением.

– Я не ожидал, что он поднимется так рано, – заметил Ришенхайм.

– Да он уже два часа как поднялся! Будьте с ним поосторожнее, дорогой граф – он в скверном настроении. Например, он… Ах нет, я не должен вас задерживать. Пожалуйста, следуйте за мной.

– Нет, лучше расскажите. Иначе я могу сказать что-нибудь невпопад.

– Ну, король проснулся в шесть, и когда парикмахер пришел подстричь ему бороду, в ней оказалось – только представьте себе, граф! – не менее семи седых волос! Король пришел в ярость. «Сбрейте ее всю! – приказал он. – Не желаю носить седую бороду!» Конечно, человек волен сбрить себе бороду, тем более король. Поэтому ее сбрили.

– Сбрили бороду королю?

– Да, дорогой граф. Поблагодарив небо за то, что он стал выглядеть на десять лет моложе, король воскликнул: «Граф фон Люцау-Ришенхайм завтракает со мной сегодня – что у нас на завтрак?» Повара подняли с кровати и… Но у меня будут неприятности, если я не перестану болтать здесь. Король ждет вас. Пошли.

Взяв графа под руку, Берненштейн быстро повел его в замок.

Граф фон Люцау-Ришенхайм был молодым человеком – в делах подобного рода он обладал не большим опытом, чем Берненштейн и, честно говоря, не выказывал к ним особой склонности. Этим утром граф был бледен, и руки его дрожали. Он не мог пожаловаться на недостаток храбрости, но хладнокровие – более редкая добродетель, и важность его миссии – а возможно, и стыд – действовали ему на нервы. Едва замечая, куда идет, он позволил Берненштейну отвести его в комнату, где находился Рудольф Рассендилл, не сомневаясь, что его провожают к королю.

– Завтрак подадут в девять, – сказал Берненштейн, – но король хочет увидеть вас раньше. Он должен сказать вам нечто важное – возможно, вы ему тоже?

– Я? О нет. Мелкое дело, но… э-э… личного свойства.

– Да, разумеется. Я вовсе не любопытствую, дорогой граф.

– Я застану короля одного? – нервно осведомился Ришенхайм.

– Думаю, да, – ответил Берненштейн.

Они подошли к двери, и Берненштейн остановился.

– Мне приказано ждать снаружи, пока его величество не вызовет меня, – тихо сказал он, словно опасаясь, что раздраженный король его услышит. – Я открою дверь и доложу о вас. Пожалуйста, старайтесь поддерживать в нем хорошее настроение, иначе нам несдобровать. – Он распахнул дверь и доложил: – Государь, граф фон Люцау-Ришенхайм имеет честь явиться к вашему величеству.

Впустив графа, Берненштейн быстро закрыл дверь и встал перед ней, на всякий случай вытащив револьвер и тщательно осмотрев его.

Граф низко поклонился, стараясь скрыть возбуждение. Он увидел короля, сидящего в кресле в костюме из коричневого твида (выглядевшего не лучшим образом после завязывания в узел прошлой ночью). Его лицо было в тени, но Ришенхайм заметил, что борода действительно исчезла. Король протянул посетителю руку и знаком пригласил сесть напротив него, примерно на расстоянии фута от оконных занавесей.

– Рад видеть вас, граф, – сказал король.

Ришенхайм слегка вздрогнул. Голос Рудольфа так походил на королевский, что никто не мог бы заметить разницу, но в последние год-два король сильно ослабел, и Ришенхайм казался удивленным энергичным тоном. Когда он вздрогнул, портьеры позади него слегка шевельнулись, но тут же замерли, поскольку Ришенхайм не проявлял других признаков подозрений. Однако Рудольф подметил его удивление, и его голос стал слабее.

– Очень рад, – повторил Рассендилл, – так как меня выводят из терпения эти собаки. Я пробовал все, но никак не могу добиться гладкой шерсти. А ваши выглядят превосходно.

– Вы очень любезны, государь. Но я рискнул испросить аудиенцию с целью…

– Конечно, вы должны рассказать мне о собаках. И прежде чем придет Запт, так как я хочу, чтобы никто, кроме меня, этого не слышал.

– Ваше величество ожидает полковника Запта?

– Минут через двадцать, – ответил король, бросив взгляд на часы на каминной полке.

Ришенхайм понял, что должен справиться со своей миссией до прихода Запта.

– Шерсть ваших собак, – продолжал король, – становится такой красивой…

– Тысяча извинений, государь, но…

– …такой длинной и шелковистой, что я отчаялся…

– У меня важное и срочное дело, – настаивал Ришенхайм.

Рудольф откинулся на спинку кресла с недовольным видом.

– Ну, если так, говорите, граф, а потом расскажете о собаках.

Ришенхайм окинул взглядом комнату. Занавеси были неподвижны, левая рука короля поглаживала бритый подбородок, а правая была скрыта от посетителя стоящим между ними маленьким столиком.

– Государь, мой кузен, граф фон Гентцау, доверил мне сообщение…

Лицо Рудольфа внезапно стало суровым.

– Я не стану принимать никаких сообщений от графа Гентцау, ни прямо, ни косвенно.

– Прошу прощения, государь, но документ, попавший в руки графа, жизненно важен для вашего величества.

– Граф Гентцау вызвал мое величайшее неудовольствие.

– Государь, он прислал меня сюда в надежде загладить все свои преступления. Существует заговор против чести вашего величества.

– И кто же в нем участвует, граф? – холодно и недоверчиво осведомился Рудольф.

– Те, кто очень близки к особе вашего величества и пользуются вашим расположением.

– Назовите их.

– Не смею, государь. Вы не поверите мне, но поверите письменному доказательству.

– Тогда покажите его немедленно. Нам могут помешать.

– Государь, у меня только копия…

– Ах, вот как? – фыркнул Рудольф.

– Оригинал у моего кузена, который предъявит его по приказу вашего величества. Это копия письма ее величества…

– Королевы?

– Да, государь. Оно адресовано… – Ришенхайм замялся.

– Кому, граф?

– Мистеру Рудольфу Рассендиллу.

Рудольф отлично сыграл свою роль. Он не притворился равнодушным, а протянул руку и произнес хриплым шепотом:

– Дайте его мне!

Глаза Ришенхайма блеснули. Выстрел попал в цель – он завладел вниманием короля, который забыл о собачьей шерсти. Ему удалось возбудить подозрения и ревность.

– Мой кузен, – продолжал Ришенхайм, – считает своим долгом показать письмо вашему величеству. Оно попало к нему…

– Мне плевать, как оно к нему попало! Дайте его мне!

Ришенхайм расстегнул пиджак и жилет, продемонстрировав рукоятку револьвера за поясом. Подняв клапан кармана в подкладке жилета, он начал вытаскивать лист бумаги.

Как ни велико было самообладание Рудольфа, он был всего лишь человеком. При виде бумаги он склонился вперед, приподнявшись с кресла. В результате его лицо вышло из тени портьеры, оказавшись в утреннем свете. Вытащив письмо, Ришенхайм встретился взглядом с Рассендиллом и внезапно ощутил подозрение, так как на лице, каждая черта которого повторяла лицо короля, были написаны суровая решимость и энергия, королю отнюдь не свойственные. Истина или намек на нее мелькнули у него в голове. Издав нечленораздельный возглас, он одной рукой скомкал бумагу, а другой схватился за револьвер. Но было слишком поздно. Левая рука Рудольфа стиснула его руку с письмом, а правая приставила к виску револьвер. Из-за портьеры появилась еще одна рука с револьвером, и глухой голос произнес:

– Лучше не дергайтесь, граф.

Потом из-за портьеры вышел Запт.

Не находя слов, Ришенхайм молча уставился на Рудольфа Рассендилла. Запт, не тратя времени, выхватил у графа револьвер и спрятал в карман.

– Возьмите бумагу, – обратился он к Рудольфу, угрожая Ришенхайму своим револьвером, покуда Рудольф забирал драгоценный документ. – Посмотрите, то ли это письмо. Не читайте с начала до конца – только взгляните. Все в порядке? Отлично. Теперь приставьте револьвер к его голове, пока я его обыщу. Встаньте, граф.

Они заставили Ришенхайма подняться, и Запт подверг его обыску на случай сокрытия еще одной копии или другого документа. После этого ему позволили снова сесть.

– Думаю, вы видели меня раньше, – улыбнулся Рудольф. – Кажется, я помню вас мальчиком в Штрельзау, когда был там. Теперь скажите, граф, где вы оставили вашего кузена?

В их планы входило узнать, где находится Руперт, и начать его преследование, как только удастся избавиться от Ришенхайма.

Но в этот момент раздался резкий стук в дверь. Рудольф побежал открывать, а Запт со своим револьвером занял его место. На пороге стоял Берненштейн.

– Слуга короля только что прошел мимо. Он ищет полковника Запта. Король ходил по подъездной аллее и узнал от часового о прибытии Ришенхайма. Я сказал, что вы повели графа на прогулку вокруг замка и я не знаю, где вы. Он сообщил, что король придет с минуты на минуту.

Подумав несколько секунд, Запт обратился к пленнику:

– Мы поговорим позже. Сейчас вы пойдете завтракать с королем. Мы с Берненштейном будем присутствовать. Помните: ни слова о вашей миссии и об этом господине! Видит бог, при первом же намеке или жесте я всажу вам пулю в голову, и даже тысяча королей меня не остановит. Рудольф, спрячьтесь за портьерой. В случае тревоги прыгайте через окно в ров и плывите.

– Хорошо, – кивнул Рассендилл. – Я могу прочитать письмо там.

– Сожгите его, глупец!

– Если хотите, я съем его, но не раньше, чем прочитаю.

Берненштейн заглянул снова.

– Скорее! Слуга сейчас вернется! – прошептал он.

– Берненштейн, вы слышали, что я говорил графу?

– Да.

– В таком случае, вы знаете свою роль. А теперь, господа, к королю.

– Интересно, сколько мне еще придется ждать? – послышался снаружи сердитый голос.

Рудольф Рассендилл скользнул за портьеру. Запт спрятал револьвер в карман. Ришенхайм стоял в наполовину расстегнутом жилете, опустив руки. Молодой Берненштейн, стоя на пороге, низко поклонился, сообщив, что слуга короля только что ушел и они как раз ожидали его величество.

Король вошел в комнату, бледный и с абсолютно целой бородой.

– Рад вас видеть, граф, – сказал он. – Если бы они доложили о вашем прибытии, вам бы не пришлось ждать ни минуты. Здесь очень темно, Запт. Почему бы вам не раздвинуть занавеси? – И король двинулся к портьере, за которой прятался Рудольф.

– Позвольте мне, государь. – Запт скользнул мимо короля и положил руку на портьеру. – Честно говоря, мы были так заинтересованы тем, что граф рассказывал о своих собаках…

– Совсем забыл! – воскликнул король. – Да-да, собаки! Скажите, граф…

– Прошу прощения, государь, – вмешался молодой Берненштейн, – но завтрак ждет.

– Ну, тогда мы совместим завтрак с собаками. Пойдемте, граф. – Король взял Ришенхайма под руку и добавил: – Показывайте дорогу, лейтенант, а вы, полковник, сопровождайте нас.

Они вышли. Запт стал запирать дверь снаружи.

– Зачем вы запираете дверь, полковник? – спросил король.

– В ящике стола остались кое-какие бумаги, государь.

– Но почему не запереть ящик?

– По глупости я потерял ключ.

Граф Люцау-Ришенхайм не получал удовольствия от завтрака. Он сидел напротив короля. Полковник Запт встал позади королевского стула, и Ришенхайм видел револьверное дуло, покоящееся на спинке возле правого уха его величества. Берненштейн неподвижно стоял у двери. Ришенхайм, обернувшись, встретил его весьма красноречивый взгляд.

– Вы ничего не едите, граф, – заметил король. – Надеюсь, вы не больны?

– Я немного расстроен, государь, – достаточно правдиво ответил Ришенхайм.

– Ну, расскажите мне о собаках, пока я ем, так как я проголодался.

Ришенхайм начал открывать секрет гладкой шерсти, но его речи не хватало ясности. Король проявлял нетерпение.

– Не понимаю! – сердито сказал он, отодвинув стул так быстро, что Запт отскочил и спрятал револьвер за спину.

– Государь… – громко воскликнул Ришенхайм, привстав.

Кашель лейтенанта фон Берненштейна заставил его умолкнуть.

– Расскажите все снова, – потребовал король. Ришенхайм повиновался.

– Теперь я понимаю лучше. Вам все ясно, Запт? – И король обернулся к коменданту.

Едва успев снова спрятать револьвер, Запт склонился к королю. Лейтенант фон Берненштейн снова кашлянул, и граф откинулся на спинку стула.

– Абсолютно, государь, – ответил полковник. – Я понимаю все, что граф хочет сообщить вашему величеству.

– Ну, я понимаю только половину, – засмеялся король. – Но, может быть, этого будет достаточно.

– Думаю, государь, вполне достаточно, – с улыбкой отозвался Запт.

Покончив с собаками, король вспомнил, что граф просил об аудиенции по важному делу.

– Итак, что вы хотели мне сказать? – устало осведомился король.

Собаки были куда интереснее.

Ришенхайм посмотрел на Запта. Револьвер был на месте. Берненштейн кашлянул снова. Тем не менее граф увидел свой шанс.

– Прошу прощения, государь, – сказал он, – но мы не одни.

Король поднял брови.

– Дело настолько приватное?

– Я предпочел бы сообщить это вашему величеству наедине, – ответил граф.

Но Запт твердо решил не оставлять Ришенхайма наедине с королем, ибо, хотя граф, лишившись доказательства, уже не мог причинить особого вреда в том, что касалось письма, но он, несомненно, рассказал бы королю, что Рудольф Рассендилл в замке. Склонившись над плечом короля, полковник промолвил с усмешкой:

– Похоже, сообщения от Руперта Гентцау слишком важны для моих жалких ушей.

Король побагровел.

– Это и есть ваше дело, граф? – сурово спросил он.

– Ваше величество не знает, что мой кузен…

– Старая просьба? – прервал король. – Он хочет вернуться? Это все, или есть что-то еще?

Последовала пауза. Запт в упор смотрел на Ришенхайма, с улыбкой подняв правую руку и показав револьвер. Берненштейн кашлянул дважды. Ришенхайм закусил губу. Он понимал, что они любой ценой помешают ему сообщить о своей миссии или выдать Рассендилла.

– Ну, граф, это старая история, или у вас есть что-то новое? – нетерпеливо осведомился король.

Но Ришенхайм молчал.

– Вы онемели, граф? – сердито прикрикнул на него король.

– Это… это только то, что вы именуете старой историей, государь.

– В таком случае, вы поступили дурно, добившись от меня аудиенции с такой целью, – сказал король. – Вам и вашему кузену известно мое решение. – Он поднялся.

Револьвер Запта скользнул в карман, но лейтенант фон Берненштейн извлек из ножен саблю и отсалютовал ею, кашлянув в очередной раз.

– Мой дорогой Ришенхайм, – продолжал король более мягко, – я могу понять вашу естественную привязанность к кузену. Но поверьте, она завела вас не туда, куда надо. Окажите мне услугу не касаться этой темы в дальнейшем.

Униженный и сердитый Ришенхайм мог только поклониться в знак согласия.

– Полковник Запт, позаботьтесь, чтобы граф не испытывал недостатка в развлечениях. Моя лошадь должна быть у дверей. До свидания, граф. Берненштейн, дайте мне вашу руку.

Лейтенант быстро взглянул на коменданта. Запт ободряюще кивнул. Берненштейн спрятал саблю в ножны и выполнил просьбу короля. Они прошли через дверь, и лейтенант захлопнул ее. Но в этот момент охваченный яростью и отчаянием Ришенхайм, увидев, что в комнате остался только полковник, внезапно метнулся к двери и схватился за ручку. Но Запт оказался рядом, приставив револьвер к его уху.

Король остановился в коридоре.

– Что они там делают? – спросил он, услышав звуки в комнате.

– Не знаю, государь, – сказал Берненштейн и сделал шаг вперед.

– Погодите, лейтенант, вы тащите меня за собой!

– Тысяча извинений, государь.

– Теперь я ничего не слышу.

Слышать и впрямь было нечего, так как оба застыли за дверью.

– Я тоже, государь. Ваше величество хочет идти дальше?

И Берненштейн сделал еще один шаг.

– Разумеется, – отозвался король, позволив молодому офицеру увести его.

В комнате Ришенхайм стоял спиной к двери. Он тяжело дышал, его лицо покраснело и судорожно подергивалось. Напротив него стоял Запт с револьвером в руке.

– Пока вы не попадете на небеса, граф, – сказал комендант, – вы никогда не будете ближе к ним, чем были только что. Если бы вы открыли дверь, я бы выстрелил вам в голову.

В этот момент в дверь постучали.

– Откройте, – приказал Запт.

Пробормотав проклятие, граф повиновался. За дверью стоял слуга с телеграммой на подносе.

– Возьмите ее, – шепнул Запт.

– Прошу прощения, господин граф, но вам телеграмма, – почтительно произнес слуга.

– Берите же! – свирепо шепнул Запт.

– Дайте ее мне! – Ришенхайм протянул руку и взял конверт.

Слуга с поклоном закрыл дверь.

– Вскройте телеграмму! – велел Запт.

– Будьте вы прокляты! – воскликнул Ришенхайм, задыхаясь от злости.

– Ну-ну, граф, у вас не может быть секретов от такого близкого друга, как я. Вскрывайте побыстрее.

Граф начал вскрывать конверт.

– Если вы порвете или скомкаете телеграмму, я вас застрелю, – спокойно предупредил Запт. – Вы знаете, что на мое слово можно положиться. Теперь читайте вслух.

– Не буду!

– Читайте или молитесь.

Дуло револьвера находилось в футе от головы Ришенхайма. Он развернул телеграмму и посмотрел на Запта.

– Читайте! – повторил комендант.

– Я не понимаю, что это значит, – буркнул Ришенхайм.

– Возможно, я сумею вам помочь.

– Здесь нет ничего, кроме…

– Читайте же, граф!

– «Хольф, Кёнигштрассе, девятнадцать».

– Тысяча благодарностей, граф. А откуда отправлена телеграмма?

– Из Штрельзау.

– Переверните ее, чтобы я мог посмотреть. О, я не сомневаюсь в ваших словах, но всегда надежнее видеть все своими глазами. Вы озадачены текстом, граф?

– Я не знаю, что это означает!

– Как странно! А вот я могу догадаться.

– В таком случае, вы очень проницательны.

– Но ведь это так просто, граф.

– И что же подсказывает вам ваша мудрость? – осведомился Ришенхайм, стараясь вложить в голос побольше сарказма.

– Что это адрес.

– Адрес? Я об этом не подумал. Но я не знаю никакого Хольфа.

– Едва ли это адрес Хольфа.

– Тогда чей же?

– Вероятно, – ответил Запт, – это нынешний адрес графа Руперта фон Гентцау.

Усмехнувшись, он положил револьвер в карман и отвесил поклон.

– Должен сказать, что вы были необычайно любезны, мой дорогой граф.

Глава VI

Задача для слуг королевы

Доктор, лечивший меня в Винтенберге, был не только не болтлив, но и снисходителен. Возможно, он понимал, что для больного мало пользы нервничать, беспомощно лежа на спине, когда ему не терпится встать на ноги. Боюсь, доктор опасался, что я подумываю о скалке пекаря, но, в любом случае, я добился от него разрешения и выехал из Винтенберга всего через двенадцать часов после отъезда Рудольфа Рассендилла. Таким образом, я прибыл домой в Штрельзау утром в ту же пятницу, когда состоялась двойная беседа графа Люцау-Ришенхайма с королем в замке Зенды. По прибытии я сразу же послал Джеймса, чья помощь была неоценимой, отправить сообщение коменданту, познакомив его с моим местопребыванием и полностью предоставив себя в его распоряжение. Запт получил это сообщение во время военного совета, и содержащаяся в нем информация изрядно помогла в приготовлениях, которые осуществили он и Рудольф Рассендилл. Теперь я расскажу об этих приготовлениях, хотя рискую наскучить читателю.

Военный совет в Зенде проходил в необычных обстоятельствах. Они не осмеливались выпускать Ришенхайма из поля зрения. Рудольф не мог покинуть комнату, в которой Запт его запер. Отсутствие короля едва ли продолжалось бы долго – до его возвращения следовало удалить из замка Рудольфа, избавиться от Ришенхайма и принять меры против попадания оригинала письма в те руки, для которых предназначалась перехваченная копия. Комната была просторной. В дальнем от двери углу сидел Ришенхайм, обезоруженный, обескураженный и кажущийся готовым согласиться со всеми поставленными ему условиями. У самой двери, готовые охранять ее, в случае надобности, ценой жизни, поместились трое остальных: бодрый и торжествующий Берненштейн, хладнокровный и прямодушный Запт, спокойный и сосредоточенный Рудольф. Королева ожидала их решений в своих покоях, готовая действовать, как они ей укажут, но твердо решившая повидать Рудольфа, прежде чем он покинет замок. Они разговаривали полушепотом. Вскоре Запт взял бумагу и написал мне послание, прося этим же днем приехать в Зенду, поскольку еще одна голова и еще одна пара рук были необходимы. После этого началось обсуждение дерзкого плана Рудольфа. Запт с сомнением подкручивал усы.

– Да-да! – выразил свое согласие молодой Берненштейн, возбужденно сверкая глазами.

– Это опасно, но другого выхода нет, – прошептал Рудольф, стараясь, чтобы пленник не услышал ни слова. – Но мне понадобится остаться здесь до вечера. Это возможно?

– Нет, но вы можете прятаться в лесу, пока я не присоединюсь к вам, – сказал Запт.

– Пока мы не присоединимся к вам, – поправил Берненштейн.

– Нет, – возразил комендант. – Вы должны присматривать за нашим другом здесь. Все это ради службы королеве, лейтенант.

– Кроме того, – с улыбкой добавил Рудольф, – ни полковник, ни я не позволили бы вам разбираться с Рупертом. Он наша добыча – не так ли, Запт?

Полковник кивнул. Рудольф, в свою очередь, взял лист бумаги и написал следующее:

«Хольф, Кёнигштрассе, 19, Штрельзау.

Все в порядке. Он получил то, что было у меня, но хочет увидеть то, что есть у вас. В десять вечера мы с ним будем в охотничьем домике. Захватите это и постарайтесь встретьтесь с нами.

Р.».

Рудольф передал записку Запту. Берненштейн склонился над плечом полковника и прочитал ее.

– Сомневаюсь, что это привело бы меня в Зенду, – усмехнулся старый Запт.

– Это приведет Руперта Гентцау. Почему бы и нет? Он поймет, что король хочет поговорить с ним втайне от королевы и от вас, Запт, поскольку вы были моим другом. Какое место больше подошло бы для короля, чем его охотничий домик, куда он всегда отправляется, когда хочет побыть один? Записка приведет туда Руперта, можете не сомневаться. Руперт приехал бы, даже если бы что-то заподозрил, а почему он должен что-то подозревать?

– Возможно, он и Ришенхайм пользуются шифром, – предположил Запт.

– Нет, иначе Руперт зашифровал бы адрес, – быстро отозвался Рудольф.

– А когда он приедет? – спросил Берненштейн.

– Он найдет того же короля, что и Ришенхайм, а вместе с ним Запта.

– Но он узнает вас! – возразил Берненштейн.

– Думаю, что да, – улыбнулся Рудольф. – А пока что мы пошлем Фрицу записку, чтобы он приехал в Зенду и присмотрел за королем.

– А Ришенхайм?

– Это ваша задача, лейтенант. Запт, в Тарленхайме кто-нибудь есть?

– Нет. Граф Станислас предоставил его в распоряжение Фрица.

– Отлично. Тогда двое друзей Фрица – граф фон Люцау-Ришенхайм и лейтенант фон Берненштейн – сегодня отправятся туда верхом. Комендант Зенды даст лейтенанту отпуск на двадцать четыре часа, и оба джентльмена смогут провести день и заночевать в замке. Они будут ехать рядом, ни на мгновение не теряя друг друга из виду, и проведут ночь в общей комнате. Один из них не сомкнет глаз и не уберет пальцы с рукоятки револьвера.

– Превосходно, сэр, – одобрил молодой Берненштейн.

– Если ваш спутник попытается бежать или поднять тревогу, всадите ему пулю в лоб, спрячьтесь получше и по возможности дайте нам знать.

– Хорошо, – просто ответил Берненштейн. Запт сделал правильный выбор – молодого человека не останавливали опасности, которые могла навлечь на него служба ее величеству.

Беспокойное движение и усталый вздох Ришенхайма привлекли их внимание. Пленник напрягал слух, но они были осторожны, и ему не удалось услышать ничего, что пролило бы свет на их намерения. Он оставил тщетные попытки и погрузился в апатию.

– Не думаю, что от него будет много хлопот, – шепнул Запт Берненштейну, указав на пленника.

– Но ведите себя так, словно он намерен их создать, – сказал Рудольф, положив руку на плечо лейтенанта.

– Да, это разумный совет, – одобрительно кивнул комендант. – Вас хорошо воспитали, лейтенант, покуда Рудольф был королем.

– Разве я не был его верноподданным? – осведомился молодой Берненштейн.

– Да, раненным на моей службе, – припомнил Рудольф, как Берненштейна, который тогда был еще почти мальчиком, подстрелили в парке Тарленхайма, приняв за самого мистера Рассендилла.

Таким образом, планы были составлены. Если они смогут победить Руперта, Ришенхайм будет полностью в их руках. А если они смогут временно убрать Ришенхайма с дороги, пользуясь его именем в качестве ловушки, то у них появится сильный шанс заманить в эту ловушку Руперта и убить его. Да, именно это было их целью, как говорил мне сам комендант Зенды.

– Мы не должны церемониться, – сказал он. – На карту поставлена честь королевы, а этот тип – убийца.

Берненштейн поднялся и вышел. Он отсутствовал около получаса, отправляя телеграммы в Штрельзау. Рудольф и Запт, воспользовавшись интервалом, объяснили Ришенхайму то, как они намерены с ним поступить. Они не требовали от него никаких обещаний, а он их не предлагал, выслушав их с унылым незаинтересованным видом. Когда его спросили, поедет ли он в Тарленхайм без сопротивления, он горько усмехнулся:

– Как я могу сопротивляться? Получив пулю в голову?

– Позвольте посоветовать вам, граф, – сказал Рудольф, глядя на него достаточно дружелюбно, – в случае, если вы благополучно выпутаетесь из этой передряги, добавить к вашей осмотрительности честность, а к честности рыцарство. У вас еще есть время стать джентльменом.

Он повернулся, провожаемый сердитым взглядом графа и ухмылкой старого Запта.

Спустя несколько минут Берненштейн вернулся. Он выполнил поручение, а лошади для него и Ришенхайма ждали у ворот замка. После нескольких прощальных слов и рукопожатия Рудольфа лейтенант подал знак пленнику сопровождать его, и оба вышли, как два друга. Королева наблюдала за ними из окон своих покоев, заметив, что Берненштейн едет на полшага позади Ришенхайма и держит свободную руку сбоку на рукоятке револьвера.

С каждой минутой пребывание Рудольфа в замке становилось все более рискованным. Тем не менее он решил повидаться с королевой перед уходом. Встреча не представляла особых трудностей, так как у королевы было в привычке приходить в комнату коменданта и советоваться с ним. Самой трудной задачей было обеспечить впоследствии незаметный уход мистера Рассендилла. С этой целью комендант приказал роте гвардейцев, : расквартированной в замке, в час дня построиться для парада в парке, а слугам разрешил после обеда наблюдать за маневрами. Таким образом он рассчитывал избавиться от любопытных глаз и позволить Рудольфу добраться до леса незамеченным. Они договорились встретиться в уединенном месте, положившись на судьбу в том, что Рудольф ни с кем случайно не столкнется во время ожидания. Сам мистер Рассендилл не сомневался в способности скрыть свое присутствие или по крайней мере свое лицо, дабы никакая странная история о короле, скитающемся в одиночестве и без бороды, не достигла замка или города.

Покуда Запт занимался приготовлениями, королева Флавия направилась в комнату, где находился Рудольф Рассендилл. Было почти двенадцать – молодой Берненштейн удалился полчаса назад. Запт проводил королеву к двери, поставил в конце коридора часового с приказом, что ее величество нельзя беспокоить ни под каким предлогом, громко обещал ей вернуться, как только сможет, и почтительно закрыл дверь, когда она вошла. Комендант хорошо знал, что в тайном предприятии лучше действовать открыто там, где это возможно.

Что происходило во время этого разговора, я не знаю, но королева Флавия многое рассказала мне, точнее Хельге, ибо, хотя это предназначалось и для моих ушей, она не могла откровенно говорить на такую тему с мужчиной. Сначала королева спросила мистера Рассендилла о дальнейших планах, и хотя она дрожала при мысли об опасности, которой он подвергнется при встрече с Рупертом Гентцау, но так его любила и так верила в его силы, что не сомневалась в успехе. Потом Флавия стала упрекать себя за то, что сама подвергла Рудольфа опасности, написав ему письмо. Тогда Рудольф достал копию, привезенную Ришенхаймом. Он успел прочитать ее и теперь поцеловал на глазах возлюбленной.

– Имей я столько жизней, сколько здесь слов, моя королева, – сказал Рассендилл, – я бы пожертвовал одной из них за каждое слово.

– Ах, Рудольф, но у вас только одна жизнь. Думали ли вы, что мы когда-нибудь встретимся снова?

– Я на это надеялся, но сомневался, что это произойдет.

– А я никогда не сомневалась, что мы встретимся, хотя не знала, когда и где. Только благодаря этому я смогла прожить эти годы.

– Да благословит вас Бог! – Рудольф сжал руку королевы.

– Неужели это будет продолжаться вечно? – воскликнула она. – Нет-нет, я не должна делать вас несчастным, Рудольф. Я наполовину рада, что написала это письмо и что они его похитили. Так чудесно видеть, как вы сражаетесь за меня – не за короля, а только за меня!

– Это действительно чудесно, дорогая. Не бойтесь, мы победим.

– Конечно, вы победите. А потом уедете? – Высвободив руку, она прикрыла ею лицо.

– Я не должен целовать ваше лицо, – сказал Рудольф, – но могу поцеловать руку.

И он тут же это сделал.

– Вы всегда носите мое кольцо? – пробормотала королева, сдерживая слезы.

– Да, – ответил он, удивленный ее вопросом.

– И… больше ничье?

Рассендилл засмеялся в ответ.

– Я знаю, Рудольф. – Она протянула к нему руки, словно моля о прощении. – Прошлой ночью я видела о вас странный сон. Я была в Штрельзау, и все говорили о короле, имея в виду вас – вы были королем, а я вашей королевой. Но я видела вас лишь смутно, не понимая, где вы, – только иногда появлялось ваше лицо. Я, полковник Запт, Фриц и весь народ пытались объяснить вам, что вы – король. Но ваше лицо оставалось бледным и неподвижным – казалось, вы нас не слышите. Выглядело так, будто вы мертвы и все же являетесь королем. Но вы не должны умереть, даже будучи королем.

И она положила руку на его плечо.

– Дорогая, – мягко произнес Рудольф, – во сне желания и страхи часто смешиваются в причудливых видениях, поэтому я казался вам королем и мертвецом одновременно, но я не король и не жалуюсь на здоровье. Тем не менее я благодарен моей королеве за то, что она видит сны обо мне.

– Да, но что это могло означать?

– А что означает то, что я всегда вижу вас во сне, кроме того, что я люблю вас?

Но королева не выглядела убежденной. Не знаю, что еще произошло между ними. Думаю, что королева рассказала моей жене куда больше, но женщины иногда хранят женские секреты даже от мужей. Хотя они любят нас, но мы в какой-то степени являемся для них общим врагом, против которого они объединяют силы. Ну, я не стремлюсь проникнуть в подобные секреты слишком глубоко, так как быть в курсе значит обвинять, а кто настолько безгрешен, чтобы в такой ситуации бросаться обвинениями?

Но многое произойти не могло, поскольку вскоре после разговора о сне пришел полковник Запт, сообщив, что гвардейцы построились для парада, служанки выбежали смотреть на них, а их мужья отправились следом, дабы яркие мундиры не заставили их забыться. Тишину в старом замке нарушал только голос коменданта, просившего Рудольфа выйти через черный ход к конюшням и сесть на лошадь.

– Нельзя терять времени, – закончил Запт, и его взгляд словно предостерегал королеву от продолжения разговора с возлюбленным.

Но Рудольф не хотел расставаться с ней таким образом. Похлопав коменданта по плечу, он попросил его подождать, потом подошел к королеве и хотел опуститься перед ней на колени, но она притянула его к себе, поцеловала в лоб и сказала:

– Да пребудет с вами Бог, мой рыцарь.

Потом королева отвернулась, позволяя ему уйти. Рудольф направился к двери, но какой-то звук заставил его остановиться в середине комнаты. Старый Запт подбежал к порогу, наполовину вытащив из ножен саблю. Кто-то шел по коридору и остановился у двери.

– Это король? – прошептал Рудольф.

– Не знаю, – ответил Запт.

– Нет, это не король, – уверенно заявила королева Флавия.

В дверь негромко постучали. Они ждали, и стук повторился.

– Придется открыть, – сказал Запт. – Спрячьтесь за портьерой, Рудольф.

Королева села, а Запт положил перед ней стопку бумаг, как будто они занимались делами. Но их прервал хриплый крик снаружи:

– Ради бога, скорее!

Они узнали голос Берненштейна. Королева вскочила на ноги. Запт повернул ключ. Вошел бледный и запыхавшийся лейтенант.

– Ну? – спросил Запт.

– Ришенхайм сбежал? – воскликнул Рудольф, догадавшись, какая беда привела Берненштейна назад.

– Да, сбежал. Как только мы выехали из города и выбрались на дорогу в Тарленхайм, он сказал: «Мы все время будем плестись как черепахи? Я бы не возражал ехать быстрее». Мы перешли на рысь, и… Какой же я болван!

– Неважно. Продолжайте.

– Я думал о нем, о своей задаче и…

– Обо всем, кроме вашей лошади? – предположил Запт с мрачной улыбкой.

– Лошадь споткнулась, и я упал лицом на ее шею. Я выпустил рукоятку револьвера, и он упал на землю.

– А Ришенхайм это увидел?

– Да, будь он проклят! Какую-то секунду он ждал, потом улыбнулся, вонзил шпоры в коня и поскакал в сторону Штрельзау. Я соскочил наземь и трижды выстрелил ему вслед.

– Вы попали? – спросил Рудольф.

– Думаю, да. Ришенхайм переложил поводья в левую руку и согнул правую. Я снова вскочил в седло и помчался за ним, но его лошадь была лучше моей. К тому же на дороге стали попадаться люди, и я не осмелился стрелять снова. Поэтому я прекратил погоню и вернулся, чтобы сообщить вам о случившемся. Больше никогда не полагайтесь на меня, комендант. – Кожа на лице молодого человека подергивалось. От стыда и отчаяния, забыв о присутствии королевы, он беспомощно опустился на стул.

Запт никак не реагировал на эти страдания. Но Рудольф подошел к лейтенанту и положил ему руку на плечо.

– Это был несчастный случай, – сказал он. – Вы не виноваты.

Королева поднялась и тоже подошла к молодому человеку, который сразу вскочил на ноги.

– Вознаграждаться должны не успех, а усилия, – сказала она, протянув руку.

Лейтенант был молод, и я не стану смеяться над тем, что он отвернулся со слезами на глазах.

– Позвольте мне попытаться снова! – взмолился Берненштейн.

Королева повернулась к Рудольфу:

– Мистер Рассендилл, вы доставите мне удовольствие, и далее используя этого молодого человека для службы мне. Я уже многим ему обязана.

Последовала пауза.

– Да, но что нам делать? – осведомился полковник Запт. – Ришенхайм поехал в Штрельзау.

– Он остановит Руперта, – пробормотал Рассендилл. – А может, и нет.

– Держу пари, что да.

– Нам следует быть готовыми к обоим вариантам.

Запт и Рудольф посмотрели друг на друга.

– Вы должны быть здесь, – сказал Рудольф коменданту, – а я поеду в Штрельзау. – Он добавил с улыбкой: – Если Берненштейн одолжит мне шляпу.

Королева подошла к нему и взяла его за руку.

– Да, я поеду в Штрельзау, – повторил Рассендилл, – и найду Руперта, а заодно и Ришенхайма, если они в городе.

– Возьмите меня с собой! – воскликнул Берненштейн.

Рудольф посмотрел на Запта. Комендант покачал головой, и лицо Берненштейна вытянулось.

– Нет, – сказал полковник. – Вы нужны нам здесь. Что, если Руперт приедет сюда с Ришенхаймом?

Идея была новой. Но отнюдь не невероятной.

– Но ведь вы будете в Зенде, комендант, – настаивал Берненштейн, – а через час сюда приедет Фриц фон Тарленхайм.

– Возможно, молодой человек, – кивнул Запт, – но, сражаясь с Рупертом Гентцау, я предпочитаю иметь кого-нибудь рядом. – И он широко улыбнулся, ничуть не опасаясь, что Берненштейн может усомниться в его храбрости. – А теперь идите и принесите ему шляпу.

Лейтенант поспешил выполнять поручение.

– Вы посылаете одного Рудольфа против двоих? – воскликнула королева.

– Да, мадам, если мне позволено руководить кампанией, – ответил Запт. – Думаю, он соответствует этой задаче.

Королева с немым призывом во взгляде повернулась к Рассендиллу.

– Я должен ехать, – мягко произнес он. – Вы не можете обойтись без Берненштейна, и мне нельзя оставаться здесь.

Рудольф подошел к Запту.

– Проводите меня к конюшням. Лошадь хороша? Я не рискну ехать поездом. А вот и лейтенант со шляпой.

– Лошадь доставит вас в Штрельзау к ночи, – сказал Запт. – Пошли. Берненштейн, оставайтесь с королевой.

У порога Рудольф остановился и, обернувшись, бросил взгляд на королеву Флавию, которая стояла неподвижно как статуя, наблюдая за его уходом. Потом он последовал за комендантом, который привел его туда, где ждала лошадь. Поблизости никого не было, и Рудольф быстро вскочил в седло.

– Шляпа не совсем впору, – заметил он.

– Корона подошла бы лучше? – предположил полковник.

Рудольф рассмеялся и спросил:

– Ну, какие будут приказания?

– Скачите вдоль рва к дороге позади, потом через лес к Хольфбау, а дальнейший путь вы знаете. Вы не должны появляться в Штрельзау, пока не стемнеет. Если вам нужно укрытие…

– Я обращусь к Фрицу фон Тарленхайму. Оттуда я отправлюсь прямо по адресу.

– Рудольф…

– Да?

– Покончите с ним на этот раз.

– Будем надеяться. Но если Ришенхайм его не остановит, он отправится в охотничий домик.

– На этот случай я буду там, но, думаю, Ришенхайм остановит его.

– А если он приедет сюда?

– Молодой Берненштейн скорее умрет, чем позволит ему встретиться с королем.

– Запт!

– Да?

– Будьте добры к ней.

– Обещаю.

– До свидания!

– Желаю удачи!

Рудольф быстрым галопом поскакал по аллее ко рву и старой лесной дороге позади него. Спустя пять минут он оказался под защитой деревьев и поехал дальше, не встречая никого, кроме одиноких крестьян, которые при виде всадника не обращали на него внимания, думая лишь о том, как хорошо скакать верхом по лесу, не будучи вынужденным трудиться в поте лица. Рассендилл вновь направлялся через лес к стенам Штрельзау. А впереди мчался галопом граф Люцау-Ришенхайм, полный гнева, решимости и жажды мести.

Глава VII

Сообщение егеря Симона

Я получил телеграмму, отправленную мне комендантом Зенды, в своем доме в Штрельзау около часа дня. Незачем говорить, что я сразу начал готовиться к отъезду. Моя жена возражала – должен признать, не без некоторых оснований, утверждая, что я не вынесу дополнительного напряжения и что самое подходящее для меня место – это кровать. Но я не стал ее слушать, а Джеймс, слуга мистера Рассендилла, не дожидаясь моих приказаний, явился ко мне с расписанием поездов из Штрельзау в Зенду. Во время нашей предыдущей поездки я часто с ним беседовал и узнал, что он состоял в услужении у лорда Топема, бывшего британского посла при дворе Руритании. Мне было неизвестно, насколько Джеймс в курсе тайн своего теперешнего хозяина, но его знакомство с городом и страной могло принести мне немалую пользу. К нашему сожалению, ни один поезд не отходил ранее четырех, да и тот двигался не слишком быстро. Таким образом, мы не могли прибыть в замок раньше шести часов. Это было не так уж поздно, но мне не терпелось как можно скорее оказаться на месте событий.

– Что если заказать экстренный поезд? – предложил Джеймс. – Я сбегаю на вокзал и попробую договориться.

Я согласился. Так как все знали, что я состою на королевской службе, я мог без труда заказать экстренный поезд. Джеймс отправился на вокзал с багажом, а спустя четверть часа я уже садился в свою карету. Кучер уже собирался выезжать, когда ко мне подошел дворецкий.

– Прошу прощения, ваша милость, – сказал он, – но Бауэр не прибыл с вами. Он вернется?

– Нет, – ответил я. – Бауэр дерзко вел себя во время путешествия, и я уволил его.

– Этим иностранцам нельзя доверять. А багаж вашей милости?

– Разве он не прибыл? – воскликнул я. – Ведь я велел Бауэру отослать его.

– Багаж не прибыл, ваша милость.

– Неужели мошенник его украл?

– Если ваша милость желает, я обращусь в полицию.

Я подумал над предложением.

– Подождите, пока я вернусь. Багаж еще может прибыть, а у меня нет причин сомневаться в честности этого парня.

Я подумал, что на этом мои отношения с Бауэром закончатся. Он послужил интересам Руперта и теперь должен уйти со сцены. Однако у Руперта было мало людей, на которых он мог положиться, и я вскоре получил доказательство, что он еще не покончил с Бауэром. Мой дом находится в паре миль от вокзала, и мы должны были проехать через значительную часть старого города, где узкие извилистые улочки делают невозможным быстрое передвижение. Выехав на Кёнигштрассе (следует помнить, что тогда у меня не было никаких причин уделять особое внимание этому месту), мы с нетерпением ждали, пока тяжелая телега освободит нам дорогу, когда мой кучер, слышавший разговор дворецкого со мной, склонился ко мне с козел с возбужденным видом.

– Смотрите, ваша милость! – воскликнул он. – Бауэр идет мимо лавки мясника!

Я поднялся с сиденья кареты. Какой-то мужчина быстро пробирался сквозь толпу спиной ко мне. Должно быть, он заметил меня и старался скрыться как можно скорее. Я не был уверен, что это Бауэр, но кучер развеял мои сомнения.

– Это точно он, ваша милость!

Я сразу принял решение. Если мне удастся поймать этого парня или хотя бы проследить, куда он идет, важный ключ к местопребыванию и действиям Руперта может попасть мне в руки. Выйдя из кареты, я велел кучеру ждать и сразу пустился в погоню за моим бывшим слугой. Я слышал смех кучера – несомненно, он подумал, что меня беспокоит исчезнувший багаж.

Нумерация домов на Кёнигштрассе, как помнит каждый, знакомый со Штрельзау, начинается с конца, примыкающего к вокзалу. Длинная улица тянется почти через весь старый город. Моя карета остановилась приблизительно около дома № 300, на расстоянии почти трех четвертей мили от дома № 19, куда Бауэр спешил, как кролик к своей норе. Разумеется, тогда я этого не знал, и дом 19 значил для меня не более, чем 18 или 20 – моим единственным желанием было догнать Бауэра. У меня не было четкого представления о том, что я буду делать, когда поймаю его, – лишь смутная идея заставить его выдать тайну под угрозой обвинения в краже. Фактически он украл мой багаж. Бауэр знал, что я следую за ним, – я видел, как он бросил взгляд через плечо и сразу ускорил шаг. Никто из нас двоих – ни преследуемый, ни преследователь – не осмеливался пуститься бегом: наша быстрая походка, невзирая на встречную толпу, и так привлекала внимание. Но у меня было одно преимущество. Большинство жителей Штрельзау знали меня в лицо, и многие уступали мне дорогу, отнюдь не склонные проявлять подобную любезность к Бауэру. Поэтому я начал постепенно нагонять его. Сперва нас разделяло пятьдесят ярдов, но когда мы приближались к концу улицы и видели впереди вокзал, расстояние между нами уменьшилось ярдов до двадцати. Но затем произошла досадная случайность. Я налетел на толстого пожилого господина, с которым только что столкнулся Бауэр и который стоял, с возмущением глядя вслед удаляющейся фигуре бывшего слуги. Второе столкновение усилило его гнев, но для меня это имело куда худшие последствия, ибо, когда мне удалось освободиться, Бауэр исчез! Я посмотрел вверх – номер дома рядом со мной был 23, но дверь была закрыта. Тогда я прошел мимо трех домов к дому 19. Это был старый дом с грязным и ветхим фасадом. Здесь размещалась лавка с выставленными на витрине дешевыми продуктами, которые едят только бедняки. Дверь лавки была открыта, но вроде бы ничто не связывало Бауэра с этим домом. Бормоча проклятия, я собирался проследовать дальше, когда какая-то старуха высунула в дверь голову и огляделась. Я стоял прямо перед ней и увидел, как она вздрогнула. Думаю, вздрогнул и я, так как тоже узнал ее. Это была старая матушка Хольф, один из сыновей которой, Иоганн, выдал нам секрет темницы в Зенде, а другой был убит мистером Рассендиллом возле большой трубы, прикрывавшей окно короля. Ее присутствие могло ничего не означать, но оно сразу показалось мне связывающим дом с тайнами прошлого и тревогами настоящего.

Старуха тут же взяла себя в руки и присела в реверансе.

– И давно у вас лавка в Штрельзау, матушка Хольф? – осведомился я.

– Около шести месяцев, ваша милость, – спокойно ответила она.

– Раньше я не встречал вас здесь, – заметил я, пристально глядя на нее.

– Такая бедная лавка едва ли может удостоиться посещения вашей милости, – промолвила она со скромностью, которая показалась мне искренней лишь наполовину.

Я посмотрел на окна – они были закрыты ставнями. Дом не подавал никаких признаков жизни.

– У вас хороший дом, матушка, хотя он нуждается в окраске, – сказал я. – Вы живете здесь только с вашей дочерью? – Макс был мертв, Иоганн – за границей, а других детей, кроме дочери, насколько я знал, у старухи не было.

– Иногда, когда повезет, я сдаю комнаты одиноким мужчинам, – отозвалась она.

– И сейчас тоже?

– Нет, ваша милость, сейчас нет ни одного постояльца.

Я пустил стрелу наугад.

– Значит, мужчина, который только что вошел сюда, всего лишь покупатель?

– Я бы не возражала против покупателей, но никто сюда не входил, – удивленным тоном ответила женщина.

Я посмотрел ей в глаза – она невозмутимо встретила мой взгляд. Не бывает более непроницаемых лиц, чем у умных старух, когда они настороже. Ее толстая фигура заслоняла дверь – я не мог заглянуть внутрь, а витрина, заполненная свиными ножками и другими подобными деликатесами, немногим могла мне помочь. Если моя добыча находилась в доме, я был не в состоянии извлечь ее оттуда.

В этот момент я увидел Джеймса, быстро приближавшегося ко мне. Он высматривал мою карету и был обеспокоен ее задержкой.

– Ваша милость, – сказала Джеймс, – ваш поезд будет подан через пять минут. Если не выехать сейчас, линию закроют еще на полчаса.

На лице старухи мелькнула улыбка. Я не сомневался, что напал на след Бауэра, а может быть, и дичи покрупнее. Но моим первым долгом было повиноваться приказу и ехать в Зенду. Кроме того, я не мог средь бела дня вламываться в дом силой без скандала, который дошел бы до ушей всех жителей Штрельзау. Поэтому я нехотя повернулся. Ведь я даже не был уверен, что Бауэр находится внутри.

– Если ваша милость советует мне… – начала старая карга.

– Я советую вам быть поосторожнее с жильцами. Среди них попадаются странные типы, матушка.

– Я беру деньги вперед, – ухмыльнулась старуха, и у меня не осталось сомнений, что она участвует в заговоре.

Джеймс торопил меня, и я уже собирался идти к вокзалу, когда в доме послышался громкий веселый смех. Я снова вздрогнул – на сей раз сильно. Старуха на мгновение нахмурилась, потом ее лицо вновь стало спокойным, но она, по-видимому, догадалась, что я узнал этот смех. Стараясь выглядеть так, будто я ничего не заметил, я небрежно кивнул ей и, велев Джеймсу следовать за мной, двинулся к станции. Но когда мы вышли на перрон, я положил ему руку на плечо и тихо сказал.

– Граф Гентцау в том доме, Джеймс.

На его лице не отразилось удивления – он был так же недоступен этой эмоции, как старый Запт.

– В самом деле, сэр? Может быть, мне остаться и понаблюдать?

– Нет, поезжайте со мной, – ответил я.

Откровенно говоря, я понимал, что оставить его одного в Штрельзау для наблюдения за домом означало бы подписать ему смертный приговор. Рудольф мог бы поручить это Джеймсу, но я на такое не осмелился. Поэтому мы сели в поезд, а мой кучер, достаточно долго подождав меня, очевидно, вернулся домой. Впоследствии я забыл спросить его об этом. Вероятно, ему показалось забавным видеть своего хозяина гоняющимся за вороватым слугой и пропавшим багажом. Знай он правду, то счел бы ее столь же интересной, хотя, возможно, менее забавной.

Я прибыл в Зенду в половине четвертого и появился в замке незадолго до четырех. Опущу любезные и приветливые слова, которыми встретила меня королева. Даже вид ее лица и звук ее голоса вызывали желание служить ей, заставив меня устыдиться, что я потерял ее письмо и все еще жив. Но она не пожелала и слышать подобных разговоров, предпочитая хвалить меня за то малое, что мне удалось, нежели ругать за великое, где я потерпел неудачу. От королевы я поспешил к Запту. Я застал полковника в его комнате с Берненштейном и с удовлетворением услышал, что его информация подтверждала мои сведения о местопребывании Руперта. Меня также ознакомили со всем происшедшим здесь (о чем я уже поведал читателю), начиная с успешной ловушки, расставленной Ришенхайму, и до его злополучного побега. Но мое лицо вытянулось, когда я узнал, что Рудольф Рассендилл в одиночестве отправился в Штрельзау, дабы вложить голову в львиную пасть на Кёнигштрассе.

– Там его встретят трое – Руперт, Ришенхайм и этот мошенник Бауэр! – воскликнул я.

– Насчет Руперта мы не знаем, – напомнил Запт. – Он будет там, если Ришенхайм поспеет вовремя и сообщит ему правду. Но мы должны быть готовы встретить его в Зенде. Впрочем, мы готовы к любому варианту: Рудольф будет в Штрельзау, вы и я поскачем к охотничьему домику, а Берненштейн останется здесь с королевой.

– Только он один? – спросил я.

– Он один стоит многих, – ответил комендант, похлопав молодого человека по плечу. – Мы отправимся в лес не раньше чем через четыре часа, когда король уже ляжет спать. Берненштейну останется только никого к нему не допускать, пока мы не вернемся, даже ценой собственной жизни. Вы справитесь с этим, а, лейтенант?

Я по натуре осторожный человек, склонный видеть темную сторону в каждой перспективе и риск в каждом предприятии, но я не мог придумать никаких лучших мер против грозящей нам опасности. Тем не менее я беспокоился за мистера Рассендилла.

После долгой суеты наступили два часа покоя. Мы использовали это время для сытного обеда и в начале шестого, покончив с трапезой, сидели в креслах, покуривая сигары. Джеймс прислуживал нам, потихоньку узурпировав обязанности слуги коменданта, поэтому мы могли говорить свободно. Вера этого человека в удачу хозяина также успокаивала меня.

– Король должен скоро вернуться, – сказал наконец Запт, взглянув на старомодные серебряные часы. – Слава богу, он будет слишком усталым, чтобы долго бодрствовать. К девяти мы освободимся, Фриц. Мне бы хотелось, чтобы Руперт появился в охотничьем домике!

Лицо полковника выразило живейшее удовольствие при этой мысли.

Пробило шесть, но король не возвращался. Спустя несколько минут нам передали просьбу королевы прийти на террасу спереди замка. Оттуда открывался вид на дорогу, по которой должен был прискакать король, и мы застали королеву беспокойно расхаживающей взад-вперед и явно встревоженной его задержкой. В таком положении, как наше, значение каждого необычного или непредвиденного инцидента многократно увеличивается, приобретая зловещий смысл, в обычное время показавшийся бы абсурдным. Мы трое разделяли чувства королевы и, забыв о многих превратностях охоты, любая из которых могла бы объяснить задержку короля, стали размышлять о возможностях катастрофы. Он мог столкнуться с Ришенхаймом, хотя они ехали в противоположных направлениях, или с Рупертом, хотя последнему нечего было делать в лесу так рано. Наши страхи побеждали здравый смысл. Запт первый опомнился и резко отчитал нас за нашу глупость, не пощадив даже королеву. Мы рассмеялись, стыдясь собственной слабости.

– Все же странно, что он не возвращается, – пробормотала королева, заслонив глаза ладонью от света и глядя на дорогу, скрывающуюся среди деревьев.

Сумерки уже наступили, но было еще не настолько темно, чтобы мы не увидели короля и сопровождающую его группу, как только они выедут из леса.

Если опоздание короля казалось странным в шесть, то к восьми оно выглядело более чем странным. Мы уже давно прекратили легкомысленную болтовню и погрузились в молчание. Даже Запт оставил свои упреки. Королева, кутаясь в меха, так как было очень холодно, иногда садилась, но чаще ходила взад-вперед. Становилось темно. Мы не знали, что делать. Запт не признавался, что разделяет наши опасения, но его мрачное молчание свидетельствовало, что он беспокоится не меньше нас. Наконец мое терпение истощилось, и я воскликнул:

– Ради бога, давайте действовать! Может быть, мне отправиться на поиски?

– Иголки в стоге сена? – отозвался Запт, пожав плечами.

Но в этот момент я услышал стук лошадиных копыт по дороге из леса.

– Они возвращаются! – воскликнул Берненштейн.

Цокот копыт приближался. Мы увидели трех королевских егерей, бодро скачущих к замку и распевающих хором охотничью песню. Мы облегченно вздохнули – по крайней мере, катастрофы не произошло. Но почему короля нет с ними?

– Возможно, король устал и едет медленнее, мадам, – предположил Берненштейн.

Это объяснение казалось вполне вероятным, и я охотно с ним согласился. Запт, менее склонный к перемене настроений, буркнул: «Посмотрим» и окликнул охотников, выехавших на аллею. Один из них, старший королевский егерь Симон, подъехал к террасе в своей великолепной зелено-золотой униформе и низко поклонился королеве.

– Где король, Симон? – спросила она, пытаясь улыбнуться.

– Король, мадам, прислал сообщение вашему величеству.

– Какое сообщение?

– Король наслаждался охотой, которая, если мне будет позволено добавить, и впрямь была великолепной…

– Вы можете добавлять что угодно, Симон, – прервал полковник, похлопав его по плечу, – но этикет требует, чтобы вы вначале передали сообщение короля.

– Конечно, комендант, – сказал Симон. – Вы всегда строги насчет дисциплины. Итак, мадам, король наслаждался прекрасной охотой. В одиннадцать мы подняли кабана и…

– Это и есть сообщение короля? – спросила королева, нервно улыбаясь.

– Не совсем, мадам.

– Тогда, ради бога, переходите к нему, приятель! – сердито прикрикнул на него Запт.

Мы четверо, включая королеву, мучились неизвестностью, пока этот болван похвалялся охотой, устроенной для короля. Каждого кабана в лесу Симон считал своей заслугой, как будто его создал он, а не Господь Всемогущий.

Симон стал путаться под влиянием собственных приятных воспоминаний и резких окриков Запта.

– Как я говорил, мадам, – продолжал он, – кабан долго гонял нас по лесу, но наконец собаки затравили его, и его величество лично нанес смертельный удар. Было уже очень поздно.

– Сейчас не менее, – проворчал комендант.

– И хотя его величество, мадам, был крайне любезен, сказав, что ни один из его егерей никогда не доставлял ему такого удовольствия…

– Боже, помоги нам! – простонал полковник.

Симон бросил на него виноватый взгляд. Комендант свирепо нахмурился. Несмотря на серьезность ситуации, я не мог сдержать улыбку, а молодой Берненштейн засмеялся, прикрыв рот ладонью.

– Значит, король очень устал, Симон? – спросила королева, с чисто женским опытом одновременно ободряя его и возвращая к сути дела.

– Да, мадам, король очень устал, и так как мы случайно оказались около охотничьего домика…

Не знаю, заметил ли Симон перемену в поведении слушателей. Но королева застыла с открытым ртом, а мы трое сделали шаг вперед. На сей раз Запт не стал прерывать его.

– Да, мадам, король очень устал, и так как мы случайно оказались около охотничьего домика, король попросил нас отнести нашу добычу туда и завтра вернуться, чтобы разделать тушу. Мы повиновались и прискакали назад, кроме моего брата Герберта, который остался с королем по приказу его величества. Герберт – способный парень, мадам, – наша добрая матушка научила его готовить мясо и…

– Остался с королем? – рявкнул Запт.

– Да, комендант, в охотничьем домике. Король заночует там и вернется завтра утром с Гербертом. Вот что он велел сообщить вам, мадам.

Симон переводил взгляд с одного лица на другое. Я понял, что наши чувства были слишком явны. Поэтому я взял на себя смелость отпустить егеря, сказав:

– Благодарю вас, Симон, мы все поняли.

Он поклонился королеве, которая также поблагодарила его, и удалился, выглядя слегка озадаченным. Наступило молчание.

– Если Ришенхайм не остановил Руперта, и он отправится в охотничий домик… – начал я.

Королева поднялась и с мольбой протянула к нам руки.

– Мое письмо, господа!..

Запт не терял времени.

– Ничего не меняется, – заявил он. – Берненштейн, вы остаетесь здесь. Подайте лошадей для Фрица и меня через пять минут.

Берненштейн стрелой метнулся к конюшням.

– Ничего не меняется, мадам, – повторил Запт, – кроме того, что мы должны быть там раньше Руперта.

Я посмотрел на часы. Было двадцать минут десятого. Из-за болтовни Симона мы потеряли четверть часа. Я открыл рот, собираясь заговорить, но Запт взглядом подал мне знак промолчать.

– Вы успеете вовремя? – дрожащим голосом спросила королева.

– Безусловно, мадам, – с поклоном ответил Запт.

– Вы не подпустите его к королю?

– Нет, мадам, – улыбнулся Запт. – А вот и лошади!

Взяв руку королевы, он пощекотал ее своими щетинистыми усами и что-то пробормотал. Я не уверен, что расслышал правильно, но мне показалось, будто Запт произнес: «Мы сделаем это, и да благословит Бог ваше прелестное личико». Во всяком случае, королева отпрянула с возгласом удивления, и я увидел слезы в ее глазах. Я тоже поцеловал ей руку, потом мы сели на лошадей и поскакали к охотничьему домику, как будто за нами гнался сам дьявол.

Один раз я обернулся, бросив взгляд на стоящую на террасе королеву и высокую фигуру Берненштейна рядом с ней.

– Мы действительно успеем? – спросил я о том, о чем хотел спросить раньше.

– Не думаю, но мы постараемся, – ответил полковник, и я понял, почему он не позволил мне говорить.

Внезапно позади нас послышался быстрый стук копыт. Мы обернулись как по команде. Стук быстро приближался.

– Лучше посмотреть, кто это, – сказал комендант, натянув поводья.

Через секунду всадник поравнялся с нами. Запт сердито выругался.

– Это вы, Джеймс? – удивленно воскликнул я.

– Да, сэр, – ответил слуга Рудольфа Рассендилла.

– Какого черта вам нужно? – спросил Запт.

– Я приехал обслуживать графа фон Тарленхайма, сэр.

– Я не давал вам никаких приказаний, Джеймс.

– Да, сэр. Но мистер Рассендилл велел мне не оставлять вас, пока вы сами меня не отошлете. Поэтому я поспешил следом за вами.

– Черт возьми, что у вас за лошадь? – прорычал Запт.

– Насколько я понимаю, сэр, лучшая в конюшнях. Я боялся, что не догоню вас.

Запт дернул себя за ус, но внезапно засмеялся.

– Спасибо за комплимент, – сказал он. – Это моя лошадь.

– В самом деле, сэр? – с почтительным интересом осведомился Джеймс.

Какой-то момент мы все молчали. Потом Запт засмеялся снова.

– Вперед! – скомандовал он.

И мы втроем поскакали в лес.

Глава VIII

Характер пса Бориса

Глядя назад, в свете информации, которой я располагаю, я могу проследить очень четко – почти час за часом – события этого дня и понять, как случай, смеявшийся над нашими хитроумными планами, извращал их, ведя к исходу, о котором мы не могли и помыслить. Если бы король не отправился в охотничий домик, наш замысел воплотился бы так, как мы рассчитывали, а если бы Ришенхайм успел предупредить Руперта фон Гентцау, Руперт тоже не поехал бы туда. Но судьба решила по-другому. Уставший король отправился в домик, а Ришенхайм не смог предупредить кузена. Они могли бы не разминуться, так как Руперт – о чем мне поведал его смех – был в доме на Кёнигштрассе, когда я уезжал из Штрельзау, а Ришенхайм прибыл туда в половине пятого. Он сел в поезд на станции у дороги, таким образом, легко опередив мистера Рассендилла, который, опасаясь показываться на людях, был вынужден весь путь скакать верхом и прибыть в город под покровом ночи. Но Ришенхайм, в свою очередь, не осмелился послать Руперту предупреждение, зная, что мы располагаем его адресом, и не зная, какие меры мы могли предпринять для перехвата сообщений. Поэтому ему пришлось доставить новости лично, а когда он прибыл в дом на Кёнигштрассе, его кузен уже уехал. Очевидно, Руперт покинул дом почти сразу же после моего отъезда из города. Он решил прибыть к месту свидания заблаговременно – его врагов не было в Штрельзау, и хотя о его связях с Черным Майклом сплетничали вовсю, Руперт считал, что арест ему не грозит, благодаря защищавшему его секрету. Выйдя из дома, он пешком отправился на вокзал, купил билет до Хофбау и, сев на четырехчасовой поезд, приехал к месту назначения около половины шестого. Должно быть, поезд Руперта проехал мимо поезда Ришенхайма – последний впервые услышал об отъезде Руперта от носильщика на вокзале, который, узнав графа Гентцау, поздравил Ришенхайма с возвращением кузена. Взволнованный Ришенхайм, не ответив на поздравление, поспешил в дом на Кёнигштрассе, где старуха Хольф подтвердила известие. Тогда он впал в нерешительность. Преданность Руперту требовала от него последовать за кузеном и разделить с ним грозящие ему опасности. Но осторожность шептала, что он еще не погиб безвозвратно, что пока ничто не связывает его открыто с планами Руперта, а те, кто знают правду, постараются купить его молчание о проделанном нами трюке, гарантировав ему безопасность. Осторожность победила – Ришенхайм решил ждать в Штрельзау известий о результате встречи в домике. Если Руперт будет убит, у него найдется, что предложить в обмен на неприкосновенность, а если его кузен спасется, он должен быть на Кёнигштрассе, готовясь участвовать в дальнейших планах отчаянного авантюриста. В любом случае, его шкура была в безопасности. Полагаю, именно это заботило его больше всего, а в качестве предлога он сослался на рану, нанесенную Берненштейном и сделавшую его правую руку абсолютно бесполезной – если бы он тогда последовал за Рупертом, от него было бы мало толку.

Разумеется, мы, мчась через лес, ничего об этом не знали. Мы могли догадываться, предполагать, надеяться или бояться, но наша информация оканчивалась отъездом Ришенхайма в столицу и присутствием там Руперта в три часа. Они могли встретиться или разминуться. Мы должны были действовать так, будто они разминулись и Руперт отправился на встречу с королем. Но мы опаздывали. Мысли об этом давили на нас, заставляя пришпоривать лошадей и скакать быстрее, чем требовали правила безопасности. Один раз лошадь Джеймса споткнулась в темноте, сбросив всадника; более чем однажды я ударялся головой о нависающую над тропинкой ветку и тоже едва не вылетал из седла. Запт не обращал на это никакого внимания. Он ехал впереди, не оборачиваясь и не щадя ни себя, ни лошадь. Джеймс и я скакали бок о бок следом за ним. Перед моим мысленным взором стояло видение Руперта, с насмешливой улыбкой протягивающего королю письмо королевы, ибо время встречи уже миновало. Если это произошло в действительности, что нам делать? Убив Руперта, мы удовлетворили бы только жажду мщения – какая от этого была бы польза, если король уже прочитал письмо. Я стыжусь признаться, что сердился на мистера Рассендилла за то, что его план превратился в ловушку для нас, а не для Руперта Гентцау.

Неожиданно Запт, впервые обернувшись, указал вперед. Охотничий домик смутно маячил в четверти мили от нас. Запт натянул поводья, и мы последовали его примеру. Спешившись, мы привязали наших лошадей к деревьям и двинулись вперед быстрой бесшумной походкой. Запт должен был войти в домик под тем предлогом, что королева послала его позаботиться об удобствах мужа и его завтрашнем возвращении. Если Руперт приехал и уехал, мы, вероятно, сможем определить это по поведению короля, а если он еще не приезжал, я и Джеймс перехватим его снаружи. Существовала третья возможность – что Руперт все еще с королем. Мы так и не решили, как действовать в таком случае – если у меня и был какой-то план, так это убить Руперта и убедить короля, что письмо поддельное. Но эта мера была настолько отчаянной, что мы старались не думать о возможности, которая сделала бы ее необходимой.

Когда мы были ярдах в сорока от домика, Запт лег на землю.

– Дайте мне спичку, – прошептал он.

Джеймс чиркнул спичкой. Ночь была безветренной, и пламя горело ярко, позволяя четко разглядеть следы подков, тянущиеся от домика. Освещая путь, мы двинулись по следам и дошли до дерева в двадцати ярдах от двери. Здесь следы подков обрывались, но в мягкой почве остались следы человеческих ног, ведущие к дому и обратно к дереву. Справа от дерева виднелись другие отпечатки подков, ведущие к нему и тоже обрывающиеся. Всадник подъехал справа, спешился, пешком подошел к дому, потом вернулся к дереву, сел на лошадь и уехал, оставив следы, по которым мы шли.

– Это мог быть кто-то другой, – предположил я, но, думаю, никто из нас не сомневался, что следы оставлены Гентцау.

Значит, король получил письмо. Мы опоздали.

Тем не менее мы не колебались. Если катастрофа произошла, этому факту нужно смотреть в лицо. Слуга Рассендилла и я последовали за комендантом Зенды к двери. Здесь Запт, который был в униформе, проверил, как вынимается из ножен сабля, а мы с Джеймсом взглянули на наши револьверы. В домике не было видно света. Запт негромко постучал в дверь, но не получил ответа. Тогда он повернул ручку, дверь открылась, и перед нами предстал темный и, очевидно, пустой коридор.

– Оставайтесь здесь, как мы договорились, – шепнул полковник. – Дайте мне спички, и я войду.

Джеймс протянул ему коробок спичек, и он шагнул через порог. Сначала мы видели его четко, но постепенно удаляющаяся фигура становилась смутной и расплывчатой. Я не слышал ничего, кроме собственного тяжелого дыхания. Но вскоре послышались приглушенный возглас, стук упавшего тела и звон сабли о каменный пол. Мы посмотрели друг на друга – в доме на шум никто не отозвался. Потом чиркнула спичка, и мы услышали, как Запт поднимается, царапая ножнами пол. Вскоре он появился у двери.

– Что это было? – шепотом осведомился я.

– Я споткнулся, – ответил Запт.

– Обо что?

– Сейчас увидите. Джеймс, оставайтесь здесь.

Я последовал по коридору за комендантом на расстоянии восьми – десяти футов.

– Здесь нигде нет лампы? – спросил я.

– Нам достаточно спички. Вот обо что я споткнулся.

Даже в темноте я увидел темное тело, лежащее поперек коридора.

– Мертвый человек? – предположил я.

– Нет, Фриц. – Запт чиркнул спичкой. – Мертвая собака. А вот и лампа. – Он протянул руку к маленькой керосиновой лампе на консоли, зажег ее, снял со стены и осветил то, что лежало в коридоре.

– Это Борис – любимая гончая короля, – произнес я все еще шепотом, хотя нигде не было никаких признаков слушателей.

Я хорошо знал этого пса. Он всегда сопровождал короля на охоту и выполнял все его приказы, но по отношению к другим людям его характер был непредсказуем. Как бы то ни было, de mortuis nil nisi bonum [2]. Запт положил руку на голову пса. Во лбу было пулевое отверстие. Я кивнул, указав на правый бок собаки, куда угодила еще одна пуля.

– А теперь взгляните на это, – сказал комендант.

Во рту у пса был кусок серой ткани с оставшейся на нем роговой пуговицей. Я потянул кусок к себе, но Борис, даже мертвый, не отпускал его. Запт вытащил саблю и раздвинул острием челюсти собаки, позволив мне вытащить ткань.

– Лучше спрячьте это в карман, – посоветовал полковник. – Пошли.

Держа в одной руке лампу, а в другой обнаженную саблю, он перешагнул через тело собаки. Я вновь последовал за ним.

Мы подошли к двери комнаты, где Рудольф Рассендилл ужинал с нами в день первого приезда в Руританию и откуда он отправился на свою коронацию в Штрельзау. Справа находилась комната, где спал король, а дальше в том же направлении – кухня и погреба. Офицер или офицеры, сопровождавшие короля, обычно спали по другую сторону от столовой.

– Полагаю, мы должны все исследовать, – сказал Запт.

Несмотря на внешнее спокойствие, я слышал в его голосе с трудом сдерживаемое волнение. Но в этот момент слева от нас раздался тихий стон, а потом тянущийся звук, как будто человек полз по полу, волоча за собой ноги. Запт посветил лампой в этом направлении, и мы увидели лесника Герберта, приподнявшегося с пола, опираясь на руки.

– Кто здесь? – еле слышно спросил он.

– Вы нас знаете, приятель, – отозвался комендант, подойдя к нему. – Что здесь произошло?

Бедняга был очень слаб, и его мысли явно путались.

– Для меня охота закончена, – пробормотал он. – Я ранен в живот. О боже!

Его голова со стуком упала на пол.

Подбежав, я опустился на одно колено и прислонил его голову к моей ноге.

– Рассказывайте! – резко приказал Запт.

Медленно и неуверенно Герберт начал свое повествование, то и дело путаясь, запинаясь и останавливаясь, чтобы набраться сил. Но мы слушали, сдерживая нетерпение. Один раз я огляделся вокруг и увидел, что Джеймс, беспокоясь из-за нашего долгого отсутствия, прокрался в коридор и присоединился к нам. Запт не обратил на него внимания, прислушиваясь к словам, которые срывались с губ лесника. Вот его история – странный пример великих изменений, происшедших по ничтожному поводу.

Король поужинал и, пройдя в свою спальню, растянулся на кровати, где заснул, не раздеваясь. Герберт убрал со стола и выполнял другие мелкие обязанности, когда внезапно обнаружил, что рядом с ним стоит какой-то человек. Он недавно состоял на королевской службе и не узнал неожиданного визитера, но, по его словам, это был красивый смуглый мужчина среднего роста и «дворянин с головы до пят». На нем была охотничья куртка, а за поясом торчал револьвер. Одна его рука лежала на поясе, а в другой он держал маленькую квадратную коробку.

– Скажите королю, что я здесь. Он ожидает меня, – потребовал незнакомец.

Герберт, встревоженный внезапностью его появления и чувствующий себя виноватым в том, что оставил дверь незапертой, отскочил назад. Он не был вооружен, но, будучи крепким парнем, был готов защищать своего господина.

Руперт – несомненно, это был он – засмеялся и повторил:

– Приятель, король ожидает меня. Идите к нему и сообщите, что я здесь.

После чего он уселся на стол, болтая ногами.

Герберт, впечатленный властными манерами посетителя, стал пятиться к спальне, не сводя глаз с Руперта.

– Если король будет задавать вопросы, – добавил Руперт, – скажите, что я привез пакет и письмо.

Лесник поклонился и вошел в спальню. Король, проснувшись, заявил, что ничего не знает ни о письме, ни о пакете и не ожидает никакого посетителя. Встревоженный Герберт прошептал, что у незнакомца есть револьвер. Каковы бы ни были недостатки короля – да простит меня Бог, что я сужу строго о том, с кем так сурово обошлась судьба, – трусом он не был. Он соскочил с кровати, из-под которой тут же вылез пес, зевая и потягиваясь. Но, почуяв незнакомца, он глухо зарычал. В этот момент Руперт Гентцау, устав ждать или усомнившись, что его сообщение передали правильно, появился в дверях.

Ни король, ни Герберт не были вооружены – их охотничье оружие находилось в соседней комнате, дорогу куда загораживал Руперт. Я говорил, что король не был трусом, но, думаю, один вид Руперта пробудил в нем воспоминания о муках в темнице, ибо он отпрянул с криком:

– Вы!

Собака, инстинктивно поняв испуг хозяина, сердито заворчала.

– Вы ожидали меня, государь? – с поклоном спросил Руперт. Но на лице его играла улыбка – несомненно, его радовало зрелище тревоги короля. Внушать ужас доставляло ему удовольствие, тем более что далеко не каждому доводилось пробуждать страх в сердце монарха из династии Эльфбергов. Однако Руперту фон Гентцау это удавалось не раз.

– Нет, – пробормотал король и, взяв себя в руки, сердито осведомился: – Как вы осмелились явиться сюда?

– Значит, вы меня не ожидали? – воскликнул Руперт, в чью голову, очевидно, сразу же пришла мысль о ловушке.

Он наполовину вытащил револьвер из-за пояса – возможно, это было подсознательным движением, вызванным желанием убедиться в его присутствии. С тревожным криком Герберт заслонил своим телом короля, который опустился на кровать. Озадаченный Руперт, тем не менее продолжая улыбаться, двинулся вперед, сказав что-то о Ришенхайме, – Герберт толком не расслышал его.

– Отойдите назад! – приказал король.

Руперт остановился, а затем, словно повинуясь внезапной мысли, протянул коробку, которую держал в левой руке.

– Взгляните на это, государь, а потом мы поговорим.

– Что там такое? – шепнул король Герберту. – Подойдите и возьмите это!

Но Герберт колебался, боясь отойти от короля, которого прикрывал как щитом. Руперт не выдержал – если это ловушка, то каждая секунда промедления увеличивала опасность.

– Ловите, если боитесь подойти! – воскликнул он с презрительным смехом и бросил коробку в сторону короля и Герберта.

Эта дерзость привела к необычному результату. В ту же секунду Борис с рычанием прыгнул на посетителя. Руперт не заметил пса или не обращал на него внимания. С проклятием он выхватил револьвер и выстрелил. Должно быть, пуля раздробила собаке ключицу, но лишь ненадолго задержала прыжок. Огромный пес бросился Руперту на грудь, вынудив его опуститься на одно колено. Пакет валялся на полу. Король, тревожась за своего любимца, вскочил с кровати и побежал мимо Руперта в соседнюю комнату за оружием, Герберт последовал за ним. Но Руперт смог сбросить раненое слабеющее животное и тоже метнулся к двери, оказавшись лицом к лицу с Гербертом, который держал в руках рогатину, и королем с двустволкой. По словам Герберта, Руперт поднял левую руку, очевидно, прося его выслушать, но король прицелился в него. Одним прыжком Руперт спрятался за дверью, и пуля угодила в стену. Тогда Герберт бросился на него с рогатиной. Объяснения пришлось отложить – речь шла о жизни и смерти. Руперт без колебаний выстрелил в Герберта, смертельно его ранив. Король снова приложил ружье к плечу.

– Ну так получай, чертов дурень! – крикнул Руперт.

Ружье и револьвер выстрелили одновременно. Но Руперт, чьи нервы никогда его не подводили, попал в цель, а король промахнулся. Герберт видел, как Руперт задержался на момент с дымящимся револьвером в руке, глядя на лежащего на полу короля, а потом направился к двери. Хотел бы я видеть его лицо! Что оно выражало – триумф или досаду? Уверен, что не раскаяние!

Дойдя до двери, Руперт вышел из комнаты. Больше Герберт его не видел, но четвертый, бессловесный актер в драме, чья роль была столь краткой, взял на себя инициативу. То воя от мучительной боли, то рыча от ярости, Борис с трудом последовал за Рупертом. Герберт напряг слух, оторвав голову от пола. Послышались ругательства и звуки борьбы. Должно быть, Руперт успел повернуться и отразить прыжок искалеченного пса. Борис не смог добраться до горла врага, а только оторвал кусок одежды, который мы нашли у него в зубах. Потом раздался еще один выстрел, за которым последовали смех, быстро удаляющиеся шаги и хлопанье двери. Поняв, что Руперт убежал, Герберт пополз в коридор. Мысль о том, что глоток бренди придаст ему силы, заставила его повернуть в сторону погреба. Но сил не хватило, даже чтобы добраться туда, и бедняга свалился, не зная, жив его господин или мертв.

Герберт умолк. Я посмотрел на Запта. Полковник был бледен как призрак – морщины на его лице словно стали глубже. Никто из нас не произнес ни слова, но наши глаза говорили за нас: «Вот к чему привела устроенная нами ловушка! Это наши жертвы!»

– Король!.. – хрипло прошептал я, схватив Запта за руку.

– Да, король, – отозвался он.

Повернувшись, мы направились к двери в столовую. Внезапно почувствовав слабость, я ухватился за коменданта. Он помог мне удержаться на ногах и распахнул дверь. В комнате сильно пахло порохом – казалось, дым вьется кольцами вокруг канделябра, делая свет тусклым. Джеймс, взяв лампу, последовал за нами. Но короля не было в столовой. Во мне пробудилась надежда. Значит, он не убит! Ощущая прилив сил, я метнулся к спальне. Здесь свет тоже был тусклым, и я попросил принести лампу. Запт и Джеймс подошли вместе, глядя в дверной проем поверх моего плеча.

Король лицом вниз лежал на полу около кровати. Очевидно, он приполз туда, ища место для отдыха. Какое-то время мы молча смотрели на него, потом, побуждаемые общим импульсом, двинулись вперед, но робко, словно приближаясь к трону самой смерти. Я первый опустился на колени рядом с королем и приподнял его голову. Изо рта у него недавно шла кровь, но сейчас кровотечение прекратилось. Он был мертв.

Я почувствовал на своем плече руку Запта – другая его рука указывала на пол. Посмотрев туда, я увидел в руке короля залитую кровью коробочку, которую я привез в Винтенберг, а Руперт – этим вечером в охотничий домик. В последние минуты король искал не отдыха, а эту коробочку. Наклонившись, я разжал его пальцы, еще гибкие и теплые. Запт наклонился тоже.

– Она открыта? – шепотом спросил он.

Шнурок был завязан, а печать не сломана. Секрет пережил короля, который умер, не узнав его. Я поднес руку к глазам – мои ресницы были влажными.

– Она открыта? – повторил Запт, который не мог толком разглядеть коробочку при тусклом свете.

– Нет, – ответил я.

– Слава богу!

Голос Запта был непривычно мягким.

Глава IX

Король в охотничьем домике

Момент потрясения вызывает одни мысли, а последующие размышления – другие. Я не считаю убийство короля величайшим грехом Руперта фон Гентцау. Конечно, это был поступок человека, который не останавливается ни перед чем и для которого нет ничего святого, но когда я думаю о рассказе Герберта и об обстоятельствах, приведших к убийству, оно кажется мне в какой-то мере навязанным ему судьбой, следующей за нами по пятам. Руперт не намеревался причинить королю вред – можно сказать, он хотел оказать ему услугу, какими бы ни были его мотивы – и выстрелил в него из самозащиты. Неведение короля о его миссии, усердие честного Герберта и характер пса Бориса вынудили Руперта к непреднамеренному акту против его же интересов. Вся вина Руперта в том, что он предпочел смерть короля своей собственной – возможно, для большинства людей это преступление, но оно едва ли заслуживает места в каталоге Руперта. Все это я могу признать теперь, но той ночью, с лежащим перед нами мертвым телом и еще звучащим в наших ушах жалобным голосом Герберта, было нелегко прийти к подобным выводам. Сердца наши жаждали мщения, хотя мы сами послужили королю не лучше. Не исключено, что мы надеялись заглушить угрызения совести громкими проклятиями по адресу Руперта или надеялись частично искупить вину перед нашим господином, осуществив быструю расправу над его убийцей. Не знаю, что чувствовали остальные, но моим доминирующим импульсом было, не теряя ни минуты, объявить о преступлении Руперта, чтобы каждый человек в Руритании, оставив свою работу, развлечение или постель, стал бы преследовать графа фон Гентцау, дабы взять его живым или мертвым. Помню, что я подошел к Запту, взял его за руку и сказал:

– Мы должны поднять тревогу. Если вы отправитесь в Зенду, я поеду в Штрельзау.

– Тревогу? – переспросил он, подняв взгляд и потянув себя за ус.

– Да. Когда об убийстве станет известно, каждый человек в королевстве будет искать Руперта, и ему не спастись.

– Значит, вы хотите, чтобы его схватили? – осведомился комендант.

– Конечно! – воскликнул я.

Запт бросил взгляд на слугу мистера Рассендилла. Джеймс с моей помощью уложил тело короля на кровать и помог раненому леснику добраться до койки. Сейчас он молча стоял рядом с комендантом, но при этом понимающе кивнул. Эти двое хорошо подходили друг другу – они знали свое дело, и их было нелегко сбить с толку.

– Да, вероятно, его схватят или убьют, – промолвил Запт.

– Тогда давайте сделаем это! – воскликнул я.

– Когда при нем письмо королевы?

Я совсем забыл о письме.

– Коробка у нас, но письмо все еще у него, – напомнил Запт.

И в самом деле, Руперт оставил здесь коробку (трудно сказать, в результате спешки, беспечности или злого умысла), но письмо оставалось у него. Взятый живым, он бы использовал это мощное оружие, чтобы спасти свою жизнь или отомстить, а если бы письмо нашли на его мертвом теле, оно громко заговорило бы на весь мир. Руперта вновь защищало его преступление: пока письмо у него, он должен был оставаться неприкосновенным для всех атак, кроме непосредственно наших. Мы жаждали его смерти, но были вынуждены стать его телохранителями и скорее умереть, защищая его, чем позволить кому-то, кроме нас, к нему прикоснуться. Нам нельзя было ни прибегать к открытым мерам, ни искать союзников. Все это промелькнуло у меня в голове после слов Запта. Я понимал, что комендант и Джеймс никогда об этом не забывали, но понятия не имел, что нам делать. Ибо король Руритании был мертв.

Прошло более часа после нашего печального открытия – время приближалось к полуночи. Если бы все прошло хорошо, мы бы уже возвращались в замок. Руперт, должно быть, находился за много миль от места своего преступления, а мистер Рассендилл искал своего врага в Штрельзау.

– Но что же нам делать с… с этим? – спросил я, указав пальцем на кровать за открытой дверью.

Запт снова потянул себя за ус, затем стиснул рукоятку сабли, торчащей между коленями, и склонился вперед на стуле.

– Ничего, – ответил он, – пока мы не завладеем письмом.

– Но это невозможно! – воскликнул я.

– Пока что да, – задумчиво отозвался полковник. – Но это может стать возможным, если мы схватим Руперта завтра или хотя бы в течение двух дней. Дайте мне письмо, и я обеспечу его сокрытие. Разве не факт, что многие преступления остались нераскрытыми из страха, что преступник заговорит?

– Вы что-нибудь придумаете, сэр, – заверил его Джеймс.

– Да, Джеймс, придумаю, или ваш хозяин сделает это вместо меня. Но в любом случае, письмо не должно быть найдено. Пусть говорят, что мы сами убили короля, но…

Я схватил его за руку.

– Вы не сомневаетесь, что я с вами?

– Ни на мгновение, Фриц.

– Тогда как нам это осуществить?

Мы с Заптом придвинулись друг к другу; Джеймс склонился над стулом коменданта.

Керосин в лампе почти истощился, и свет стал совсем тусклым. Бедный Герберт, кому мы были не в силах помочь, тихо застонал. Мне стыдно вспоминать, как мало мы думали о нем, но великие планы заставляют их участников забывать о гуманности – жизнь человека не значит ничего в сравнении с очком в игре. Кроме его стонов – все более редких и слабых – только наши голоса нарушали тишину охотничьего домика.

– Королева должна все знать, – сказал Запт. – Пусть остается в Зенде и сообщит, что король задержится в домике на день-два. Вы, Фриц, поедете в замок, а Берненштейн поскачет в Штрельзау и найдет Рудольфа Рассендилла. Потом вам троим придется разыскать Руперта и отнять у него письмо. Если Руперта нет в городе, найдите Ришенхайма и заставьте его сказать, где его кузен, – мы знаем, что Ришенхайма можно убедить. А если Руперт там, мне незачем объяснять вам и Рудольфу, что делать.

– А вы?

– Джеймс и я останемся здесь. Если кто-нибудь появится, мы скажем, что король болен. А если поползут слухи и соберется толпа, ее придется впустить.

– А тело?

– Утром, когда вы уедете, мы выроем временную могилу – вернее, две. – Запт указал пальцем в сторону бедняги Герберта и мрачно улыбнулся, – или даже три, так как нашего друга Бориса тоже нужно убрать с глаз долой.

– Вы похороните короля?

– Не слишком глубоко, чтобы можно было вырыть его впоследствии. У вас есть лучший план, Фриц?

У меня не было никакого плана, но план Запта мне не слишком нравился. Все же он гарантировал нам по крайней мере сутки, в течение которых можно сохранять тайну. Конечно, рано или поздно нам придется предъявить мертвого короля, но, возможно, за время отсрочки нам удастся схватить Руперта. Что еще нам оставалось? Теперь нам угрожала куда большая опасность, чем до сих пор. Ранее самым худшим, чего мы опасались, было то, что письмо попадет в руки короля. Этого не произошло. Но будет куда хуже, если письмо найдут у Руперта и все королевство – нет, вся Европа узнает, что оно написано той, кто стала теперь правящей королевой Руритании. Чтобы спасти ее от этого, никакие меры не казались слишком отчаянными, никакой план – слишком рискованным. Даже если, как сказал Запт, нам придется держать ответ за смерть короля, это не должно нас останавливать. Поскольку моя небрежность повлекла за собой цепь катастроф, я был последним, кто мог бы колебаться. В случае надобности я был готов пожертвовать своей жизнью и даже своей честью в глазах общества.

Итак, план был составлен. Место для временной могилы короля мы выбрали под полом в винном погребе. После смерти бедняги Герберта его можно было похоронить во дворе за домом, а для Бориса предназначили место под деревьями, где были привязаны наши лошади. Поднявшись, я услышал жалобный голос лесника, обращавшегося ко мне. Несчастный парень хорошо знал меня и просил, чтобы я посидел рядом с ним. Думаю, Запт хотел, чтобы я его оставил, но я не мог отказать человеку в последней просьбе, пусть даже это означало потерю нескольких драгоценных минут. Конец был близок, и я делал все, чтобы облегчить его страдания. Герберт держался мужественно, и то, как этот скромный человек встречал свою кончину, укрепляло и нашу решительность. Даже полковник перестал проявлять нетерпение и позволил мне дождаться, пока я смог закрыть бедняге глаза.

Было почти пять утра, когда я простился с ними и сел на лошадь. Полковник и Джеймс отвязали своих лошадей и повели их к конюшне за домиком. Я помахал им и поскакал назад в замок. Светало; воздух был свежим и чистым. Новый день приносил новые надежды, отгоняя страхи; мои нервы начали успокаиваться. Лошадь легко скакала по тропе. Все это не позволяло впадать в уныние, сомневаться в быстроте мысли, силе руки и благосклонности фортуны.

Впереди появился замок, и я приветствовал его радостным криком, отозвавшимся эхом среди деревьев. Но вскоре я издал удивленный возглас, приподнявшись в седле и глядя на верхушку донжона. Флагшток был пуст – королевский штандарт, развевавшийся вчера вечером на ветру, исчез. По древнему обычаю, флаг висел на флагштоке, когда король или королева находились в замке. Больше он не должен был развеваться для Рудольфа V, но почему он не возвещал о присутствии королевы Флавии?

Я пришпорил лошадь, опасаясь нового удара судьбы.

Через четверть часа я был у дверей. Навстречу выбежал слуга, и я быстро спешился. Стянув перчатки, я смахнул ими пыль с сапог, попросил конюха позаботиться о лошади и повернулся к лакею.

– Как только королева оденется, узнайте, может ли она принять меня. У меня сообщение от его величества.

Парень выглядел слегка озадаченным, но в этот момент Герман, мажордом короля, подошел к двери.

– Разве комендант не с вами, ваша милость? – спросил он.

– Нет, комендант остался с королем в охотничьем домике, – ответил я беспечным тоном, отнюдь не соответствующим моим чувствам. – У меня сообщение для ее величества, Герман. Узнайте у кого-нибудь из женщин, когда она меня примет.

– Королевы нет в замке, – сказал мажордом. – В пять утра она вышла из комнаты полностью одетая, послала за лейтенантом фон Берненштейном и объявила, что уезжает. Как вам известно, почтовый поезд отходит в шесть. – Герман посмотрел на часы. – Да, королева только что отбыла со станции.

– Куда? – спросил я.

– В Штрельзау. Она взяла с собой только одну фрейлину и лейтенанта фон Берненштейна. Суета была жуткая – всем пришлось встать, готовить карету, посылать сообщение на станцию…

– И королева не назвала никакой причины отъезда?

– Нет, ваша милость. Она оставила мне письмо для коменданта, которое велела передать ему в собственные руки, как только он вернется в замок. Королева сказала, что в письме важное сообщение для короля, и его можно доверить только лично полковнику Запту. Разве вы не заметили, ваша милость, что флаг спущен?

– Я не смотрел на донжон, – солгал я. – Дайте-ка мне письмо.

Понимая, что в письме находится ключ к этой новой загадке, я решил без промедления доставить его Запту.

– Письмо, ваша милость? Прошу прощения, но вы ведь не комендант. – Он улыбнулся.

– Верно, – согласился я, кисло улыбнувшись в ответ. – Я не комендант, но сейчас поеду к нему. Король приказал мне вернуться, как только я повидаю королеву, а так как ее величества нет здесь, я поеду назад в охотничий домик, как только мне оседлают свежую лошадь. А комендант сейчас в домике. Так что давайте письмо!

– Я не могу отдать его вам, ваша милость. Приказы ее величества были точными.

– Чепуха! Если бы королева знала, что приеду я, а не комендант, она бы поручила мне доставить ему письмо.

– Мне об этом ничего не известно, ваша милость. Ее распоряжения были недвусмысленными, и она не любит, когда ей не повинуются.

Конюх увел лошадь, а лакей исчез. Герман и я остались наедине.

– Дайте мне письмо! – потребовал я, чувствуя, что теряю самообладание.

Очевидно, Герман тоже это почувствовал и шагнул назад, прижимая руку к груди кружевного камзола. Жест выдал местонахождение письма – забыв об осторожности, я бросился на него, заломил ему руку за спину, другой рукой схватил за горло, потом залез ему в карман и достал письмо. Отпустив бедного мажордома, чьи глаза вылезали из орбит, я дал ему пару золотых монет.

– Письмо срочное, болван! – сказал я ему. – Помалкивайте об этом.

Не тратя время на изучение его красной изумленной физиономии, я повернулся и побежал к конюшням. Через пять минут я уже сидел на свежей лошади, а еще через минуту мчался сломя голову к охотничьему домику. Герман до сих пор помнит мою хватку, хотя давно истратил золотые монеты.

Я прибыл к погребению Бориса. Джеймс утрамбовывал землю мотыгой, а Запт стоял рядом, покуривая трубку. Сапоги у обоих были испачканы грязью. Я спрыгнул с лошади и сообщил новости. Комендант с проклятием выхватил у меня письмо, Джеймс продолжал аккуратно выравнивать землю, а я помню лишь то, что вытирал лоб и чувствовал сильный голод.

– Господи, она поехала за ним! – воскликнул Запт, отдав мне письмо.

Я не стану полностью излагать то, что писала королева. Ее поведение, казалось нам, не разделявшим ее чувства, трогательным и достойным жалости, но, честно говоря, глупым. Она писала, что дальнейшее пребывание в Зенде свело бы ее с ума. Она не могла спать, не зная, удалось ли нам успеть вовремя и что происходит в Штрельзау, а когда наконец заснула, то ей приснился кошмар.

«Я видела этот сон раньше. Он казался мне королем, и его так называли, но он не отвечал и не шевелился, как мертвый». Королева объясняла, что какая-то непреодолимая сила тянула ее в Штрельзау, убеждая, что она должна увидеть «того, кого вы знаете», и удостовериться, что он жив. «Если король получил письмо, я погибла. Если нет, скажите ему, что вам придет в голову. Я должна ехать. Уже второй раз я вижу этот сон. Он означает, что ему грозит опасность. Берненштейн поедет со мной, и я смогу его увидеть. Простите меня, но я не могу оставаться в Зенде – сон был слишком ясным». Бедная королева словно наполовину обезумела от терзавших ее видений. Я не знал, что она рассказывала и самому мистеру Рассендиллу об этом странном сне. Лично я не верю в подобное – мне кажется, мы сами создаем наши сны, наполняя их подлинными страхами и надеждами, которые являются нам по ночам в виде таинственных откровений. Тем не менее некоторые вещи человек не в силах понять, и я не претендую на то, чтобы постичь своим умом пути Господни.

Как бы то ни было, нас беспокоила не причина отъезда королевы, а сам ее отъезд. Мы вернулись в домик, и Джеймс, помня, что люди должны есть, даже если короли умирают, приготовил нам завтрак. Я очень нуждался в пище, будучи совершенно изможденным, да и остальные после всех трудов устали не меньше. За едой мы разговаривали, и нам стало очевидно, что я тоже должен ехать в Штрельзау. Драма будет сыграна в городе. Там находились Рудольф, Ришенхайм, теперь и королева, а по всей вероятности, Руперт фон Гентцау. Из них только Руперт и, возможно, Ришенхайм, знали, что король мертв и о том, как рука судьбы распорядилась событиями прошлой ночи. Король покоился на своей кровати, могила была вырыта, Запт и Джеймс были готовы хранить тайну даже ценой собственной жизни. Мне нужно было ехать в Штрельзау, сообщить королеве, что она овдовела, а также нацелить удар в сердце Руперта.

В девять утра я выехал из домика, направляясь в Хофбау, чтобы ждать там поезда, который доставит меня в столицу. Из Хофбау я мог послать сообщение, но только о своем приезде, а не о печальных новостях. Благодаря шифру я мог посылать сообщения Запту в любое время. Полковник велел мне спросить мистера Рассендилла, придет ли он нам на помощь или останется в городе.

– Этот день должен все решить, – сказал Запт. – Мы не можем долго скрывать смерть короля. Ради бога, Фриц, покончите с этим молодым негодяем и заберите письмо!

Не тратя времени на прощания, я отправился в путь. К десяти я был в Хофбау, так как скакал во весь опор. Оттуда я послал сообщение Берненштейну во дворец о моем скором приезде. Но мне пришлось задержаться. Поезд должен был подойти только через час.

Поеду верхом, подумал я, но в следующий момент понял, что в таком случае мое путешествие завершится еще позже. Оставалось только ждать, и вы можете представить себе мое состояние. Каждая минута казалась часом, и до этого дня я не знал, что час может длиться так долго. Я ел, пил, ходил, сидел и стоял. Знавший меня начальник станции думал, что я помешался, пока я не объяснил ему, что везу важные депеши от короля и что задержка подвергает опасности интересы государства. Тогда начальник выразил сочувствие, но что еще он мог сделать? На придорожной станции было невозможно заказать экстренный поезд. Так что я мог лишь ждать.

Наконец я сел в поезд, и через час увидел город. Но тут, к моему отчаянию, поезд остановился и стоял почти полчаса. Если бы он не тронулся еще несколько минут, я бы выпрыгнул из вагона и пустился бегом, так как сидение на месте сводило меня с ума. Когда мы подъезжали к вокзалу, я с трудом взял себя в руки, откинулся на спинку сиденья и пребывал в такой позе, пока поезд не остановился и проводник не открыл дверь. Я попросил его раздобыть мне экипаж и последовал за ним через вокзал. Он открыл для меня дверцу кареты, и я, дав ему чаевые, поставил ногу на ступеньку.

– Скажите извозчику, чтобы ехал во дворец, и как можно быстрее, – попросил я. – Из-за этого чертова поезда я уже опаздываю.

– Старая кобылка быстро доставит вас туда, – заверил возница.

Я вскочил в экипаж, но в тот же момент увидел мужчину, который махал рукой и спешил в нашу сторону. Извозчик увидел его и стал ждать. Я не осмеливался приказывать ему ехать, так как боялся демонстрировать излишнюю спешку, а кузену моей жены, Антону фон Штрофцину, тем более показалось бы странным, если бы я не уделил ему минуту. Подойдя, он протянул руку в серой лайковой перчатке, ибо молодой Антон был лидером штрельзауских денди.

– Я рад, что у меня нет должности при дворе, мой дорогой Фриц, – сказал он. – Ты чертовски активен! Я думал, ты останешься в Зенде на месяц.

– Королева внезапно изменила свои намерения, – с улыбкой ответил я. – С дамами такое случается часто. Тебе это должно быть известно – ведь ты все о них знаешь.

Мой комплимент или намек вызвал самодовольную улыбку и подкручивание усов.

– Я думал, что ты скоро будешь здесь, – сказал Антон, – но не знал, что приехала королева.

– Не знал? Тогда почему ты искал меня?

Он широко открыл глаза.

– Я полагал, что ты на королевской службе и должен приехать. Разве ты не состоишь при особе…

– Королевы? Сейчас нет.

– А короля?

– В общем, да. По крайней мере, я здесь по его делам.

– Поэтому я и решил, что вы приедете, услышав, что король здесь.

Возможно, мне следовало сохранять сдержанность. Но я не Запт и не Рудольф Рассендилл.

– Король здесь? – воскликнул я, схватив его за руку.

– Конечно. А вы не знали? Да, он в городе.

Но я больше не обращал на него внимания. Обретя вновь дар речи, я крикнул извозчику:

– Во дворец! И гоните как дьявол!

Мы тронулись, оставив Антона с разинутым ртом. Я в ужасе откинулся на подушки. Король лежал мертвый в охотничьем домике и в то же время был в столице!

Разумеется, я вскоре понял, в чем дело, но это не принесло мне утешения. Рудольф Рассендилл находился в Штрельзау, кто-то увидел его и принял за короля. Но какое может быть утешение, когда король мертв и не может прийти на помощь своему двойнику?

В действительности правда была хуже, чем я предполагал. Зная это, я мог бы поддаться отчаянию. Ибо о присутствии короля в городе стало известно не по слухам и не со слов одного-двух случайных прохожих, что можно было бы легко отрицать. В тот день мистера Рассендилла приняла за короля толпа народу, благодаря его же словам, подтвержденным королевой. Но ни он, ни королева Флавия не знали, что настоящий король мертв. Теперь я должен рассказать о странных событиях, которые вынудили их прибегнуть к столь рискованной мере. Они знали, что подвергаются опасности, но в свете того, о чем они не знали, эта опасность становилась во много раз больше.

Глава X

Король в Штрельзау

Мистер Рассендилл без всяких инцидентов прибыл в Штрельзау около девяти часов того же вечера, когда разыгралась трагедия в охотничьем домике. Он мог добраться быстрее, но осторожность не позволяла ему въезжать в густонаселенные пригороды до наступления темноты. Городские ворота больше не запирались после захода солнца, как в те дни, когда герцог Майкл был губернатором, и Рудольф проехал через них без труда. К счастью, вечер, тихий и ясный в Зенде, был бурным и дождливым в Штрельзау, поэтому на улицах было мало народу, и он мог добраться до двери моего дома незамеченным. Но здесь его поджидала опасность. Никто из моих слуг не был посвящен в тайну – только моя жена, которой доверяла сама королева, знала Рудольфа, но не ожидала его увидеть, не будучи в курсе недавних событий. Рудольф сознавал весь риск и жалел об отсутствии своего преданного слуги, который мог бы расчистить для него путь. Проливной дождь давал ему предлог замотать шарфом лицо и поднять воротник до ушей, а порывы ветра делали опущенные над глазами поля шляпы всего лишь мерой предосторожности против ее потери. Таким образом скрытый от любопытных глаз, Рудольф натянул поводья у моей двери, спешился и позвонил в звонок. Когда подошел дворецкий, незнакомый хриплый голос, приглушенный складками шарфа, попросил позвать графиню, ссылаясь на сообщение от меня. Дворецкий не хотел оставлять незнакомца наедине с открытой дверью и содержимым холла. Пробормотав извинения, он закрыл дверь и отправился на поиски хозяйки. Описание неожиданного визитера сразу насторожило быстрый ум моей жены. Она слышала от меня, как Рудольф однажды скакал верхом из Штрельзау к охотничьему домику с закутанным лицом – высокий мужчина с лицом, скрытым шарфом, и в надвинутой на глаза шляпе, который прибыл с персональным сообщением, навел ее на мысль о возможности приезда мистера Рассендилла. Хельга никогда не считала себя очень умной, но ей всегда удавалось выведать у меня то, что она хотела знать, и, как я подозреваю, скрывать те мелочи, о которых, по ее мнению, мне лучше было пребывать в неведении. Умея справляться со мной, она могла легко уладить дела с дворецким.

– Ах да, – сказала Хельга, отложив вышивку. – Я знаю этого господина. Надеюсь, вы не оставили его под дождем? – Она беспокоилась, чтобы Рудольф не оставался слишком долго при свете ламп холла.

Дворецкий пролепетал извинение, сославшись на страхи за наше имущество и невозможность различить в темноте социальное положение посетителя. Хельга оборвала его нетерпеливым жестом, побежала вниз и приоткрыла дверь. Первый же взгляд на мистера Рассендилла подтвердил ее подозрения – по ее словам, она узнала его глаза.

– Значит, это вы? – воскликнула Хельга. – А мой глупый слуга оставил вас под дождем! Пожалуйста, входите. О, но ваша лошадь! – Она повернулась к дворецкому, последовавшему за ней вниз. – Отведите лошадь барона в конюшню.

– Я сразу же пришлю кого-нибудь из слуг, госпожа.

– Нет-нет, сделайте это сами и сразу же. Я позабочусь о бароне.

Толстяк нехотя вышел под дождь. Рудольф шагнул назад, пропуская его, а потом быстро вошел в холл. Приложив палец к губам, Хельга быстро отвела его в гостиную на первом этаже, которую я использовал в качестве делового кабинета. Окна выходили на улицу, и было слышно, как дождь стучит по стеклам. Рудольф с улыбкой повернулся к Хельге и поцеловал ей руку.

– Как фамилия барона, дорогая графиня? – осведомился он.

Хельга пожала плечами.

– Дворецкий не станет об этом спрашивать. Скажите, что привело вас сюда и что произошло?

Рудольф очень кратко рассказал ей все, что знал. Хельга отважно скрыла тревогу, услышав, что я могу встретить Руперта в охотничьем домике, и сразу же спросила, что Рудольф хочет от нее.

– Могу я, в случае надобности, выйти из дома и вернуться незаметно? – спросил он.

– Дверь запирают на ночь, а ключи есть только у Фрица и у дворецкого.

Взгляд мистера Рассендилла скользнул к окну.

– Я еще не так растолстел, чтобы не пролезть в окно, – сказал он. – Так что нам лучше не тревожить дворецкого. Он слишком разговорчив.

– Я буду сидеть здесь всю ночь и никого не подпущу к комнате.

– Но когда я вернусь, меня могут преследовать, если я испорчу дело и поднимется тревога.

– Испортите дело?

– Да. Не спрашивайте, в чем оно состоит, графиня. Это служба королеве.

– Ради королевы я готова на все, и Фриц тоже.

Рудольф ободряюще сжал ее руку.

– Значит, я могу приказывать? – спросил он с улыбкой.

– Ваши приказы будут исполнены.

– Тогда я потребую сухой плащ, легкий ужин и эту комнату, куда не будут впускать никого, кроме вас.

В этот момент дворецкий повернул дверную ручку. Рудольф повернулся спиной к двери, а моя жена открыла ее и велела слуге принести холодного мяса или другой еды, которую можно быстро приготовить.

– Теперь пойдемте со мной, – сказала она Рудольфу, когда дворецкий ушел.

Хельга проводила его в мою гардеробную, где он выбрал сухую одежду, потом проследила, чтобы подали ужин, велела приготовить спальню, потом сказала дворецкому, что у нее дела с бароном и что он может идти спать, если она задержится позже одиннадцати, и вернулась к Рудольфу сообщить, что путь назад в гостиную свободен. Рудольф выразил восхищение ее смелостью и тактом – думаю, комплименты были заслуженными. Быстро поужинав, Рудольф закурил сигару. После одиннадцати моя жена открыла дверь и выглянула наружу. В холле было темно, парадная дверь была заперта, а ключ хранился у дворецкого. Хельга снова закрыла и заперла дверь гостиной. Когда часы пробили двенадцать, Рудольф встал, уменьшил свет, бесшумно открыл ставни, поднял оконную раму и выглянул из окна.

– Когда я уйду, закройте ставни, – прошептал он. – Если я вернусь, то постучу, вот так, и вы мне откроете.

– Ради бога, будьте осторожны! – тихо сказала Хельга.

Ободряюще кивнув, он перебросил ногу через подоконник и какой-то момент сидел, прислушиваясь. Буря не ослабевала, и улица была пустынной. Рулольф спрыгнул на тротуар, снова закутав лицо. Хельга наблюдала за его удаляющейся высокой фигурой, пока она не скрылась за поворотом. Тогда, закрыв окно и ставни, она села держать вахту, молясь за него, за меня и за свою госпожу, королеву, понимая, что этой ночью предстоит опасная работа, но не зная, против кого эта работа будет вестись и кому грозит уничтожением.

С того момента, как мистер Рассендилл покинул мой дом в полночь, отправившись на поиски Руперта фон Гетнцау, каждый час и почти каждая минута вносили свой вклад в быстро развивающуюся драму, решающую наши судьбы. О том, чем занимались мы, я уже рассказывал: к тому времени Руперт был на пути в столицу, а королева в своем ночном бдении обдумывала решение, которое через несколько часов также приведет ее в Штрельзау. Даже среди ночи обе стороны не утрачивали активность. Ибо, как бы опытно и осторожно ни действовал Рудольф, его противник не упускал ни единого шанса, а также нашел полезное орудие в лице коварного мошенника Бауэра. Наша ошибка заключалась в недооценке этого парня, за что мы заплатили слишком дорого.

И Рудольфу, и наблюдавшей за ним моей жене улица казалась пустой. Однако, начиная с прибытия Рудольфа и до того, как Хельга закрыла за ним окно, за домом следили. В дальнем его конце находится выступ, образуемый эркерами главной гостиной и столовой. В тени одного из этих выступов – не знаю, какого именно, да это и неважно – человек наблюдал за происходящим; если бы он находился где-нибудь еще, Рудольф бы заметил его. Не будь мы слишком озабочены, нам бы, несомненно, пришло в голову, что Руперт, вероятно, приказал Ришенхайму и Бауэру присматривать за моим домом во время его отсутствия, так как любой из нас, оказавшись в городе, естественно, первым делом отправился бы туда. Он действительно не пренебрег этой мерой предосторожности. Ночь была такой темной, что шпион, который видел короля, но никогда не встречал мистера Рассендилла, не узнал визитера, но правильно рассудил, что послужит своему хозяину, проследив за высоким мужчиной, столь таинственно прибывшим в подозрительный дом.

Как только Рудольф свернул за угол и Хельга закрыла окно, короткая приземистая фигура осторожно появилась из тени выступа и последовала за Рудольфом. Следящий и выслеживаемый не встречали никого, кроме полицейских, вынужденных патрулировать улицы. Но даже они попадались редко, предпочитая укрываться от дождя под стеной, чем мокнуть, наблюдая за прохожими. Когда Рудольф повернул на Кёнигштрассе, Бауэр, должно быть, отстававший от него на сотню ярдов, так как он не мог выходить из тени, пока Хельга не закрыла ставни, ускорил шаг и сократил промежуток ярдов до семидесяти. Такое расстояние можно было считать безопасным в бурную ночь, когда ветер и дождь заглушали звуки шагов.

Но Бауэр рассуждал как горожанин, а Рудольф Рассендилл обладал чутким ухом человека, выросшего в деревне и привыкшего к лесной глуши. Обернувшись, он заметил фигуру позади, но не остановился, дабы не обнаружить свои подозрения, а перешел на противоположную сторону, где находился дом № 19, и слегка замедлил шаг. Шаги позади тоже стали медленнее – преследователь не стремился догнать его. Человек, который слоняется без дела в такую ночь, должен иметь для этого какую-то скрытую причину. Об этом и задумался Рудольф Рассендилл.

Внезапно, забыв об осторожности, он остановился на тротуаре. Что, если за ним идет сам Руперт? Было бы вполне в его духе следовать за врагом, готовясь либо к бесстрашной атаке спереди, либо к коварному выстрелу сзади в зависимости от подвернувшегося шанса. Мистер Рассендилл не желал ничего лучшего, чем сразиться с Рупертом в честном бою – если он победит, то завладеет письмом, уничтожит его и обеспечит королеве безопасность, а если падет, дело продолжат Запт или я. Не думаю, что Рудольф размышлял о том, как ему избежать ареста, если схватка привлечет внимание полиции, – в этом случае он мог честно назвать свое имя, посмеявшись над удивлением его сходства с королем и зная, что мы вызволим его из рук закона. Самое главное – уничтожить письмо. Повернувшись и положив руку на рукоятку револьвера в кармане куртки, он двинулся навстречу Бауэру.

Бауэр видел это, очевидно, поняв, что его заметили и заподозрили. Хитрый парень втянул голову в плечи и быстро зашагал по улице, насвистывая на ходу. Рудольф остановился посреди тротуара, думая, сам ли это Руперт, изменивший походку, или кто-то из его помощников, а может быть, какой-то посторонний, не ведающий о наших тайнах и наших планах. Бауэр приближался, небрежно хлюпая ногами по жидкой грязи. Рудольф решил убедиться, что этот человек следует за ним. Он всегда предпочитал дерзкие ходы, деля это пристрастие с Рупертом Гентцау, – полагаю, это и было причиной некой странной тайной симпатии к его лишенному щепетильности противнику. Слегка отодвинув шарф с лица, Рудольф обратился к Бауэру:

– Поздновато вы гуляете для такой ночи, приятель.

Бауэр вздрогнул от неожиданности. Узнал ли он Рудольфа сразу или нет, но, думаю, заподозрил правду.

– Парню, у которого нет дома, приходится прогуливаться в любое время, – ответил он, замедлив шаг и устремив на собеседника прямой взгляд, который столько времени дурачил меня.

Я описывал его внешность мистеру Рассендиллу – если Бауэр знал или догадывался, с кем говорит, то Рудольф тоже мог это сделать.

– Нет дома? – с сочувствием воскликнул он. – Как это? Но, в любом случае, Бог не допустит, чтобы вы или другой человек бродил по улицам в такую ночь. Пойдемте со мной, мой мальчик, – я найду для вас подходящий кров.

Бауэр отпрянул. Он не понимал смысла этого предложения, и его взгляд, блуждающий по улице, свидетельствовал о намерении бежать. Но Рудольф не дал ему времени осуществить это. С тем же сочувственным видом он взял Бауэра под руку.

– Я христианин, приятель, так что этой ночью у вас будет постель. Пошли со мной – сейчас не та погода, чтобы стоять на месте!

Носить оружие в Штрельзау было запрещено. Бауэр не хотел неприятностей с полицией, а кроме того, его целью была только разведка. Ему оставалось лишь повиноваться, и оба зашагали по Кёнигштрассе. Свист Бауэра смолк, но Рудольф время от времени напевал веселую мелодию, отстукивая пальцами ритм на руке спутника. Вскоре они перешли дорогу. Волочащаяся походка Бауэра указывала, что ему это не по душе, но сопротивляться он не мог.

– Нам с вами по пути, дружище, – ободряюще произнес Рудольф.

Вскоре они подошли к концу улицы со стороны вокзала. Рудольф начал всматриваться в фасады домов.

– Чертовски темно, – сказал он. – Можете разглядеть, где дом девятнадцать?

Рудольф улыбнулся, поняв, что выстрел попал в цель. Бауэр был умным мерзавцем, но не контролировал свои нервы полностью, и его рука дрогнула.

– Дом девятнадцать, сэр? – запинаясь, переспросил он.

– Да. Туда мы с вами направляемся и, надеюсь, найдем там… то, что нам нужно.

Бауэр казался ошеломленным – безусловно, он не знал, как ему реагировать.

– Похоже, это он, – с удовлетворением заметил Рудольф, когда они подошли к лавчонке старой матушки Хольф. – Вроде бы над дверью номер девятнадцать, верно? Да, и Хольф – это как раз та фамилия! Пожалуйста, позвоните в дверь – у меня заняты руки.

Это соответствовало действительности: одной рукой он держал за руку спутника – уже не по-дружески, а железной хваткой – а в другой Бауэр увидел револьвер, который до сих пор был спрятан.

– Видите? – любезно осведомился Рудольф. – Вам придется позвонить. В доме испугаются, если я разбужу их выстрелом.

Движение дула указало Бауэру направление упомянутого выстрела.

– Здесь нет колокольчика, – угрюмо пробормотал Бауэр.

– Значит, вы постучите?

– Очевидно.

– Как-нибудь особенно, друг мой?

– Не знаю, – буркнул Бауэр.

– Я тоже. Может быть, вы сумеете догадаться?

– Нет. Мне ничего об этом не известно.

– Придется попытаться. Вы должны догадаться, приятель.

– Каким образом?

– Понятия не имею, – улыбнулся Рудольф. – Но я ненавижу ждать, и, если дверь не откроется через две минуты, я разбужу добрых людей выстрелом. Вы понимаете, не так ли?

Движение дула вновь объяснило смысл слов мистера Рассендилла.

Таким аргументам Бауэр не мог сопротивляться. Подняв руку, он постучал в дверь костяшками пальцев – сначала громко, потом очень тихо, быстро повторив тихий стук пять раз. Его явно ожидали, так как без звука приближающихся шагов звякнула снимаемая цепочка, потом отодвинули засов, и дверь приоткрылась. В тот же момент Рудольф отпустил руку Бауэра, схватил его за шиворот и столкнул на дорогу, где он шлепнулся лицом в жидкую грязь. Рудольф толкнул дверь, она поддалась, и он шагнул внутрь, сразу захлопнув за собой дверь и закрыв ее на засов. Потом он повернулся, положив руку на рукоятку револьвера, надеясь увидеть в футе от себя Руперта фон Гентцау.

Но Рудольф не увидел ни Руперта, ни Ришенхайма, ни даже старухи. Перед ним стояла высокая, красивая темноволосая девушка с керосиновой лампой в руке. Он не знал ее, но я мог бы объяснить ему, что это младшая дочь старой матушки Хольф, Роза, так как я часто видел ее, проезжая верхом по Зенде с королем, прежде чем старуха перебралась в Штрельзау. Казалось, девушка следовала по стопам короля, и он сам подшучивал над ее явными усилиями привлечь его внимание томными взглядами больших черных глаз. Но немало видных личностей вдохновляют подобные страсти, и король думал о ней так же мало, как о любой из романтических девиц, которые находили радость в наполовину воображаемой влюбленности в него. По иронии судьбы, о которой король, к счастью, не подозревал, влюбленность эта во многих случаях была вызвана поведением на коронации и в истории с Черным Майклом. Поклонницы не ощущали перемен в их идоле.

По крайней мере половина увлечения Розы была обязана человеку, который сейчас стоял напротив, с удивлением глядя на нее при тусклом свете зловонной керосиновой лампы. Когда девушка увидела Рудольфа, лампа едва не выпала из ее руки, ибо шарф соскользнул, полностью обнажив его лицо. В глазах Розы светились страх и радость.

– Король! – прошептала она в изумлении. – Но где же…

– Вы ищете бороду? – осведомился Рудольф, коснувшись подбородка. – Разве короли, как и другие мужчины, не могут бриться, когда пожелают? – Так как лицо девушки все еще выражало сомнение, он склонился к ней и шепнул: – Возможно, я не очень стремлюсь быть узнанным.

Роза покраснела, радуясь оказанному ей доверию.

– Я бы узнала вас где угодно, ваше величество, – прошептала она в ответ.

– Тогда, возможно, вы поможете мне?

– Чем угодно – даже пожертвую жизнью!

– Нет-нет, дорогая, мне нужна лишь небольшая информация. Чей это дом?

– Моей матери.

– Она берет жильцов?

Казалось, девушку огорчал столь осторожный подход.

– Скажите прямо, что вы хотите знать, – промолвила она.

– Кто здесь сейчас?

– Господин граф фон Люцау-Ришенхайм.

– И что он делает?

– Лежит на кровати, стонет и ругается, потому что у него болит раненая рука.

– И больше в доме нет никого?

Роза огляделась вокруг и вновь понизила голос до шепота.

– Сейчас никого.

– Я ищу своего друга, – сказал Рудольф, – и хочу повидаться с ним наедине. Королю это не просто.

– Вы имеете в виду…

– Ну, вы знаете, кого я имею в виду.

– Да. Но он отправился искать вас.

– Искать меня? Проклятье! Откуда вы это знаете, дорогая моя?

– Мне сказал Бауэр.

– А кто такой Бауэр?

– Человек, который постучал в дверь. Почему вы его оттолкнули?

– Разумеется, чтобы остаться наедине с вами. Значит, Бауэр выдает вам секреты своего хозяина?

Девушка кокетливо засмеялась. Королю не грех знать, что у нее тоже имеются поклонники.

– И куда же этот глупый граф отправился искать меня? – беспечным тоном спросил Рудольф.

– Вы его не видели?

– Нет, я прибыл прямо из замка Зенды.

– Но он ожидал найти вас в охотничьем домике! – воскликнула Роза. – Теперь вспоминаю! Граф Ришенхайм был очень раздосадован, узнав по возвращении, что его кузен уехал.

– Так он уехал? Понятно! Ришенхайм привез сообщение от меня графу Руперту.

– И они разминулись, ваше величество?

– Совершенно верно, милая моя. Действительно, это досадно! – Последнее замечание было вполне искренним. – А когда вы ждете графа Гентцау?

– Рано утром, ваше величество – в семь или восемь.

Рудольф шагнул ближе и достал из кармана пару золотых монет.

– Мне не нужны деньги, государь! – воскликнула девушка.

– Проделайте в них дырки и повесьте на шею.

– Да-да, дайте их мне! – Она протянула руку.

– А вы их отработаете? – Рудольф шутя спрятал руку за спину.

– Как?

– Будьте готовы открыть мне дверь, когда я приду в одиннадцать и постучу, как Бауэр.

– Хорошо.

– И никому не говорите, что я был здесь ночью. Обещаете?

– Даже матери?

– Даже ей.

– И графу Люцау-Ришенхайму?

– Ему в особенности. Мое дело сугубо личное, и Ришенхайм не знает о нем.

– Я сделаю все, как вы сказали. Но Бауэр ведь знает…

– Верно, – согласился Рудольф. – Бауэр знает. Ну, мы о нем позаботимся.

Он повернулся к двери. Внезапно девушка схватила его руку и поцеловала ее.

– Я бы умерла за вас! – прошептала она.

– Бедное дитя! – мягко произнес Рудольф.

Думаю, ему было противно извлекать выгоду из ее глупой влюбленности, даже служа королеве. Он положил руку на дверь, но задержался.

– Если придет Бауэр, вы ничего мне не рассказывали! Я угрожал вам, но вы молчали. Ясно?

– Но он расскажет им, что вы были здесь.

– Ничего не поделаешь – по крайней мере они не узнают, что я приду завтра. До свидания.

Рудольф открыл дверь и выскользнул, спешно закрыв ее за собой. Если Бауэр вернется в дом, о его визите станет известно, но если ему удастся перехватить Бауэра, в молчании девушки можно быть уверенным. Он стоял снаружи, прислушиваясь и вглядываясь в темноту.

Глава XI

Что видела жена канцлера

Ночь с ее тишиной, тьмой и одиночеством быстро подходила к концу – с первыми признаками приближающегося дня улицы начнут постепенно наполняться людьми. Прежде чем это произойдет, Рудольф Рассендилл, не осмеливающийся показываться при дневном свете, должен был скрыться, иначе стали бы говорить, что король в Штрельзау, и новость бы за несколько часов распространилась по всему королевству. Но у Рудольфа оставалось еще немного времени, которое он не мог потратить лучше, чем попытаться выследить Бауэра. Воспользовавшись трюком упомянутого плута, Рудольф спрятался в тени стен дома и приготовился ждать. Он надеялся помешать Бауэру связаться с Ришенхаймом, если мошенник вернется проверить, удалился ли нежелательный визитер и свободен ли доступ в дом. Закутав лицо шарфом, Рудольф терпеливо ждал, несмотря на непрекращающийся дождь и порывы ветра. Шли минуты, но на пустынной улице не было никаких признаков Бауэра или кого-то еще. Тем не менее Рудольф не покидал свой пост – возможно, Бауэр видел, как он вышел из дома, и, в свою очередь, ждал, пока горизонт будет чист, или же шпион решил перехватить Руперта Гентцау и предупредить его об опасности на Кёнигштрассе. Вынужденный учитывать все варианты, Рудольф продолжал ждать, наблюдая за начинающимся рассветом, который вскоре должен был загнать его назад в укрытие. Моя бедная жена тоже ожидала, терзаемая всеми страхами, который мог вообразить чувствительный женский ум.

Рудольф вертел головой в разные стороны, ища темное пятно, которое могло бы означать человеческое существо. Какое-то время его поиски были тщетными, но вскоре он нашел то, что разыскивал – и даже более того. Слева от него, на той же стороне улицы, со стороны вокзала приближались не один, а целых три неясных силуэта. Они двигались осторожно, но быстро и без остановок. Чуя опасность, Рудольф теснее прижался к стене и нащупал свой револьвер. Скорее всего, это были всего лишь ранние работяги или запоздалые гуляки, но он был готов ко всему. Сделав несколько осторожных шагов от двери дома матушки Хольф, Рудольф остановился футах в шести – восьми справа от нее. Троица постепенно приближалась. Рудольф напрягал зрение, пытаясь разглядеть их лица. В тусклом свете это не представлялось возможным, но, судя по росту и походке, идущий посредине мог быть Бауэром. Если так, значит, он привел своих друзей и они затевают какую-то игру. Рудольф стал отодвигаться еще дальше от лавчонки. На расстоянии около пяти ярдов он наконец остановился, вынул револьвер, прицелился в человека, которого принимал за Бауэра, и стал ждать.

Было очевидно, что Бауэр – если это был он – надеялся, что Рудольф все еще в доме, и опасался, что он, достигнув таинственной цели своего визита, может успеть исчезнуть. В последнем случае двое подручных, которых Бауэр привел в качестве подкрепления, получили бы по пять крон и с миром отправились по домам, а в первом – они бы выполнили свою работу и получили по десять крон. Спустя годы один из них рассказал мне все без стыда и утайки. О том, в чем состояла их работа, красноречиво свидетельствовали тяжелые дубинки, которые захватили оба, и длинный нож, который один из них одолжил Бауэру.

Но ни Бауэр, ни двое громил не подозревали, что их добыча, в свою очередь, может охотиться на них. Впрочем, едва ли пара наемных бандитов заколебалась бы при этой мысли. Как ни странно, отвагу и злодеяние в равной степени можно купить за цену дамской перчатки. Среди отбросов общества, из которых Бауэр завербовал своих рекрутов, убийство считалось серьезной задачей, только если полиция была рядом, а смерть от рук потенциальной жертвы рассматривалась всего лишь как профессиональный риск.

– Вот дом, – шепнул Бауэр, останавливаясь у двери. – Я постучу, а вы стойте рядом и готовьтесь ударить его по голове, если он выбежит. У него револьвер, так что не теряйте времени.

– Стрелять он будет на небесах, – с усмешкой отозвался хриплый гортанный голос.

– А если он ушел? – возразил другой громила.

– Тогда я знаю куда, – ответил Бауэр. – Вы готовы?

Бандиты встали по обеим сторонам двери с поднятыми дубинками. Бауэр собирался постучать.

Рудольф знал, что Ришенхайм находится в доме, и боялся, что Бауэр, услышав, что незнакомец ушел, воспользуется возможностью сообщить графу о его визите. Ришенхайм, в свою очередь, предупредил бы Руперта Гентцау, и всю работу по поимке главы заговора пришлось бы начинать заново. Мистер Рассендилл никогда не принимал в расчет риск и сейчас не сомневался, что, вооруженный револьвером, может справиться с тремя негодяями. Прежде чем Бауэр успел постучать, он внезапно отскочил от стены и схватил Бауэра за горло. Не думаю, что он хотел его задушить, но давно клокотавший в нем гнев нашел выход в яростной хватке его пальцев. Бауэр наверняка подумал, что ему конец, и попытался ударить противника длинным ножом. Мистер Рассендилл был бы мертв, если бы не ослабил хватку и не увернулся. Но Бауэр снова бросился на него с ножом, крича сообщникам:

– Бейте же его, идиоты!

Один из бандитов, опомнившись, рванулся вперед. Несмотря на шум ветра и стук дождя, выстрел могли услышать, но Рудольф об этом не задумывался. Он выстрелил в Бауэра, который попытался спрятаться за одним из сообщников, но не успел и со стоном упал наземь.

Двое громил отпрянули, напуганные столь беспощадной решимостью. Рудольф засмеялся, глядя на их испуганные лица.

– Более трудная работа, чем вы ожидали, а? – осведомился он, стягивая шарф с подбородка.

Бандиты уставились на него, не пытаясь возобновить атаку.

– Честно говоря, – заговорил один из них, – десять крон за такую работенку маловато.

Его друг – точнее, сообщник, ибо друзей у подобных личностей не бывает – молча глазел на Рудольфа.

– Возьмите этого парня за голову и за ноги, – распорядился мистер Рассендилл. – Живей! Полагаю, вы не хотите, чтобы полиция застала нас с ним, верно? Так и я хочу этого не больше вашего. Поднимите его.

Он повернулся, чтобы постучать в дверь дома 19, но в этот момент Бауэр застонал снова. Судьба часто забирает сливки и оставляет пенки. Бауэра спас прыжок в сторону – пуля скользнула по виску, оглушив его, но не убив. Но его нельзя было оставлять возле дома, так как к нему в любой момент мог вернуться дар речи. Какой-то момент Рудольф стоял, думая, что делать, но ему не дали собраться с мыслями.

– Патруль! Патруль! – зашептал охрипшим голосом молчавший до сих пор бандит.

Послышался стук подков. Со стороны вокзала приближались два всадника. Оба бандита без колебаний бросили Бауэра на землю, один помчался через дорогу, а другой, не менее быстро, по Кёнигштрассе. Никто из них не желал встречаться с полицейскими – кто знает, что может наговорить им рыжеволосый господин и какой властью он обладает?

Но, откровенно говоря, Рудольф не думал о своей власти. Если его поймают, то отправят за решетку, и Руперт сможет беспрепятственно вести свою игру. Средство, которое он использовал против ошеломленных громил, можно было применить против законных властей только в качестве последней отчаянной меры. Оставалось только бежать. В следующую минуту Рудольф уже мчался по Кёнигштрассе следом за одним из бандитов. Добежав до первого поворота, он свернул в узкий проход и остановился, прислушиваясь.

Патрульные, видя, как группа внезапно разбежалась в разные стороны, заподозрили неладное и ускорили шаг. Через несколько минут они оказались там, где лежал Бауэр, спешились и подбежали к нему. Он все еще был без сознания и не мог объяснить им причину своего состояния. Фасады всех домов были темными, двери закрытыми, и ничто не связывало распростертого на земле человека с домом 19 или каким-нибудь другим жилищем. Более того, полицейские не были уверены, что пострадавший достоин участия, так как его рука по-прежнему сжимала острый длинный нож. Патрульных было только двое, поэтому они не могли одновременно заботиться о раненом и преследовать трех человек, убежавших в разные стороны. Они посмотрели на дом 19 – он оставался темным, безмолвным и равнодушным. Беглецы скрылись из виду. Рудольф Рассендилл начал двигаться дальше, но через минуту услышал пронзительный свист. Патруль вызывал помощь – следовало доставить раненого в участок и доложить о происшедшем, а других полицейских можно было отправить в погоню. Услышав несколько ответных свистков, Рудольф пустился бежать, ища поворот налево, который вел в сторону моего дома, но никак не находил его. Узкая улица отчаянно петляла и извивалась, что часто встречается в старом городе. В качестве короля Рудольфу уже доводилось провести некоторое время в Штрельзау, но, увы, короли мало что знают о мелких улочках и переулках. Вскоре он понял, что заблудился. Начинался день, и на улицах появились прохожие. Рудольф не осмеливался бежать дальше, даже если бы ему хватило дыхания, – снова прикрыв лицо шарфом и надвинув шляпу на лоб, он перешел на легкий шаг. Не замечая признаков преследования, Рудольф убеждал себя, что Бауэр, хотя и не умер, был не в состоянии сейчас говорить. Но, сознавая опасность быть узнанным, двойник короля все же не решался спрашивать дорогу и понимал, что должен найти какое-нибудь укрытие, прежде чем город проснется окончательно.

В этот момент Рудольф услышал позади стук подков. Он находился в конце улицы, выходившей на площадь, на которой размещались казармы. Теперь Рудольф знал, где находится, и, если бы ему не помешали, мог добраться до моего дома за двадцать минут. Но, обернувшись, он увидел конного полицейского. Казалось, всадник заметил Рудольфа, так как перешел на быструю рысь. Положение мистера Рассендилла было критическим, учитывая весьма необычную внешность, наличие револьвера, с одним разряженным стволом и раненного четверть часа назад Бауэра. Даже допрос был опасен – задержание погубило бы великое дело, которому отдано столько сил.

– Эй, вы! Остановитесь! – крикнул полицейский.

Сопротивление было хуже подчинения. На сей раз требовался ум, а не сила. Остановившись, Рудольф обернулся с удивленным видом, потом с достоинством выпрямился и стал ждать патрульного. Даже если придется пойти с последней карты, он должен выиграть партию.

– Что вам угодно? – холодно осведомился Рудольф, почти полностью стянув шарф с лица. – У вас ко мне какое-то дело?

Вздрогнув, сержант – об этом звании свидетельствовали звезда на воротнике и галун на манжете – склонился в седле и уставился на человека, которого окликнул. Потом выпрямился и, отсалютовав, покраснел от внезапного смущения.

– Почему вы отдаете мне честь? – насмешливо спросил Рудольф. – Сначала гонитесь за мной, а затем салютуете. Что вам от меня нужно?

– Я… я… – Молодой патрульный запнулся. – Ваше величество, я не знал… не предполагал…

Рудольф приблизился к нему решительным шагом.

– Почему вы называете меня «ваше величество»? – продолжал он тем же насмешливым тоном.

– А разве… разве вы не… ваше величество?

Рудольф положил руку на шею лошади, глядя на сержанта.

– Вы ошибаетесь, друг мой. Я не король.

– Вы не… – Ошеломленный парень оборвал фразу.

– Разумеется, нет. Полицейский офицер не может ошибиться серьезнее, чем приняв за короля кого-то другого. Это может повредить его карьере, так как король, не будучи в столице, едва ли желает, чтобы предполагали обратное. Вы меня понимаете, сержант?

Полицейский ничего не сказал, и Рудольф заговорил снова:

– В таком случае, осмотрительный офицер не стал бы больше никого беспокоить и постарался бы не упоминать, что допустил столь глупую оплошность. Если его спросят, он должен ответить без колебаний, что не видел никого, даже похожего на короля, а тем более его самого.

Под усами сержанта мелькнула неуверенная улыбка.

– Понимаете, короля нет в Штрельзау, – пояснил Рудольф.

– Нет в Штрельзау, сударь?

– Он в Зенде.

– В Зенде?

– Да. Поэтому находиться здесь для него физически невозможно.

Улыбка сержанта стала шире – ему казалось, что теперь он все понял.

– Разумеется, невозможно, сударь, – согласился он.

– Следовательно, вы никак не могли его видеть. – Достав из кармана золотую монету, Рудольф протянул ее сержанту. Тот взял золотой и весело кивнул.

– Что касается вас, то вы искали кого-то здесь, но никого не нашли, – закончил мистер Рассендилл. – Так что не лучше ли вам начать поиски где-нибудь еще?

– Безусловно, сударь.

Сержант отсалютовал с понимающей улыбкой, повернулся и поехал в обратную сторону. Несомненно, он каждое утро мечтал повстречать такого господина, который бы… не был королем. Едва ли нужно говорить, что мысль о связи этого господина с преступлением на Кёнигштрассе полностью выветрилась у него из головы. Таким образом, Рудольф получил гарантию невмешательства со стороны сержанта, но опасной ценой. Насколько опасной, не знал даже он сам.

Не теряя времени, Рудольф направил стопы к своему убежищу. Был шестой час. Улицы уже начали наполняться людьми, идущими на рынок продавать или покупать. Рудольф быстро пересек площадь, опасаясь солдат, собирающихся на дежурство у казарм. К счастью, он прошел мимо них незамеченным и беспрепятственно выбрался на относительно уединенную улицу, где стоял мой дом. Но здесь его подстерегала неудача. Когда мистер Рассендилл находился не более чем в пятидесяти ярдах от моей двери, впереди него внезапно остановилась карета. Кучер спрыгнул и открыл дверцу. Из кареты вышли две дамы в вечерних платьях, возвращавшиеся с ночного бала. Одна была средних лет, а другая – молодой и довольно хорошенькой.

– Разве это не чудесно, мама? – спросила младшая. – Я хотела бы всегда вставать в пять утра!

– Долго ты бы не выдержала, дорогая, – ответила старшая. – Это приятно для разнообразия, но…

Она внезапно умолкла при виде Рудольфа Рассендилла. Он сразу узнал ее – это была жена канцлера фон Хельзинга, у чьего дома остановилась карета. Трюк, который сработал с сержантом полиции, теперь не годился. Баронесса фон Хельзинг слишком хорошо знала короля, чтобы поверить, будто она могла ошибиться, и слишком любопытна, чтобы согласиться притвориться ошибившейся.

– Боже милостивый! – громко прошептала она, схватив дочь за руку. – Дорогая моя, ведь это же король!

Рудольф попался. Не только дамы, но и их слуги смотрели на него.

Бежать было невозможно, и он направился к ним. Дамы присели в реверансе, а слуги низко поклонились, обнажив головы. Рудольф коснулся шляпы и слегка поклонился в ответ. Он шел, проклиная несвоевременные часы, когда люди продолжают танцевать. Ему казалось, что визит в мой дом может послужить недурным предлогом. Слуги шепотом спрашивали друг у друга, что привело его величество в таком виде (ибо одежда и сапоги Рудольфа были покрыты грязью) и в такое время в Штрельзау, когда весь мир полагал, что он пребывает в Зенде.

Зная, что за ним наблюдают, Рудольф отказался от намерения подать сигнал, о котором он договорился с моей женой, и лезть через окно. Такое зрелище преподнесло бы баронессе фон Хельзинг отличный материал для сплетен! Лучше позволить всем слугам в моем доме видеть его приход. Моя дражайшая Хельга, бодрствовавшая и наблюдавшая в интересах своей госпожи, даже теперь скрывалась за ставнями, прислушиваясь и вглядываясь сквозь щели. Услышав шаги Рудольфа, Хельга осторожно открыла окно, высунула голову и тихо сказала:

– Все в порядке! Входите!

Вред был причинен, поскольку жена и дочь Хельзинга, как и их слуги, видели это в высшей степени странное зрелище. Обернувшись, Рудольф, в свою очередь, увидел их, а чуть позже бедная Хельга заметила их тоже. Не умея сдерживать свои эмоции, она испуганно вскрикнула и скрылась из окна. Рудольф снова оглянулся. Дамы отступили под прикрытие портика, но он видел их напряженные лица, выглядывающие из-за колонн.

– Теперь я могу войти, – сказал Рудольф и прыгнул в окно.

С веселой улыбкой он подошел к бледной и взволнованной Хельге, прислонившейся к столу.

– Они вас видели? – ахнула она.

– Несомненно, – ответил Рудольф. Чувство юмора одержало верх, и он, смеясь, опустился на стул. – Я бы пожертвовал жизнью, чтобы услышать историю, которую услышит канцлер через пару минут!

Однако новая мысль опять сделала его серьезным. Независимо от того, был ли он королем или Рудольфом Рассендиллом, он понимал, что доброе имя моей жены в опасности, и не остановился бы ни перед чем, чтобы защитить ее.

– Немедленно разбудите кого-нибудь из слуг, – быстро сказал Рудольф, – пошлите его в дом канцлера с просьбой хозяину сразу же прийти сюда. Нет, лучше напишите записку. Объясните, что король пришел повидать Фрица по какому-то личному делу, но Фрица не оказалось дома, и теперь король хочет видеть канцлера.

Хельга озадаченно смотрела на него.

– Неужели вы не понимаете, – продолжал Рудольф, – что если мне удастся обмануть канцлера, то я смогу заткнуть рты этим женщинам? Иначе, сколько, по-вашему, пройдет времени, прежде чем весь Штрельзау узнает, что жена Фрица фон Тарленхайма впустила короля в окно в пять утра?

– Ничего не понимаю, – озадаченно пробормотала бедная Хельга.

– Можете не понимать, дорогая графиня, но, ради бога, сделайте то, о чем я вас прошу. Это единственный шанс.

– Хорошо, – согласилась она и села писать записку.

Таким образом, покуда баронесса фон Хельзинг терзала сплетнями сонные уши своего супруга, канцлер получил послание, предписывающее ему посетить короля в доме Фрица фон Тарленхайма.

Поистине мы слишком искушали судьбу, снова приведя в Штрельзау Рудольфа Рассендилла!

Глава XII

В присутствии всех

Каковы бы ни были риск и трудности, созданные образом действий, который взял на вооружение мистер Рассендилл, я не сомневаюсь, что он поступал правильно, учитывая имеющуюся у него информацию. Его планом было выдавать себя за короля перед канцлером Хельзингом, принудить его к соблюдению тайны и заставить наложить такое же обязательство на жену, дочь и слуг, обещав все объяснить через несколько часов. Если в дальнейшем все пойдет хорошо, к вечеру письмо будет уничтожено, опасность для королевы исчезнет, и Рудольф покинет Штрельзау. Затем определенная часть правды должна быть открыта. Хельзингу расскажут историю Рудольфа Рассендилла и убедят его молчать о безрассудном англичанине (мы готовы многому верить об англичанах), которому хватило дерзости вновь изображать короля в Штрельзау. Канцлер был славным стариком, и я не думаю, что Рудольф ошибся, положившись на него. Но он не учитывал то, о чем не мог знать. Все то, что друзья королевы и она сама делали в Штрельзау, стало бесполезным после смерти короля. Знай они об этой катастрофе, то действовали бы совсем по-другому, но об их разуме можно судить только согласно их знаниям.

Прежде всего, сам канцлер проявил немало здравомыслия. Даже до получения королевского приказа он послал за двумя слугами и приказал им под угрозой немедленного увольнения, если не хуже, никому не рассказывать о том, что они видели. Приказы жене и дочери, несомненно, были более вежливыми, но не менее категоричными. Канцлер мог поверить, что дело короля было важным и секретным, если оно заставило его величество бродить по улицам Штрельзау, когда его считали находящимся в замке Зенды, и входить в дом друга через окно в столь ранний час. Более того, король сбрил бороду – дамы были в этом уверены, – и хотя это могло быть случайным совпадением, но снова указывала на желание оставаться неузнанным. Поэтому канцлер, тоже терзаемый любопытством, не теряя времени, повиновался приказу короля и явился ко мне в дом еще до шести.

Когда доложили о посетителе, Рудольф был наверху, принимая ванну и завтракая. Хельга выучила свой урок достаточно, чтобы отвлечь визитера до прихода Рудольфа. Она извинялась за мое отсутствие, заявляя, что не в состоянии объяснить ни его, ни сущность моих дел с королем. Хельга изображала покорную жену, чьим величайшим грехом было нескромное желание быть в курсе того, о чем ей знать не следовало.

– Мне известно лишь то, – сказала она, – что Фриц велел мне в письме ожидать короля и его около пяти утра и впустить их обоих через окно, так как король не желал, чтобы слуги знали о его присутствии.

Появился король и любезно приветствовал Хельзинга. Трагедия и комедия причудливо смешивались в эти бурные дни – даже сейчас я едва могу сдержать улыбку, представляя себе Рудольфа с серьезной миной, но с искорками в глазах (я уверен, что он наслаждался происходящим), сидящего рядом со старым канцлером, делая загадочные намеки и обещая, что завтра он обратится к мудрейшему из его советников. Хельзинг, моргая за стеклами очков, молча внимал длинному повествованию, не объяснявшему абсолютно ничего. Голос старика дрожал от волнения, когда он заявил, что полностью предоставляет себя в распоряжение короля и отвечает за молчание своей семьи и своих слуг, как за свое собственное.

– В таком случае, вы очень счастливый человек, мой дорогой канцлер, – со вздохом промолвил Рудольф, словно намекая, что король в своем дворце не так счастлив. Довольному Хельзингу не терпелось сообщить жене, как полагается король на ее честность и умение молчать.

Со своей стороны, Рудольф очень хотел избавиться от присутствия старика, но, понимая, как важно держать канцлера в добром расположении духа, не отпускал его еще несколько минут.

– Дамы не станут разговаривать до завтрака, а так как они вернулись только в пять утра, то едва ли хотят завтракать, – сказал он.

Рудольф заставил Хельзинга сесть и продолжил беседу. Он обратил внимание, что граф Люцау-Ришенхайм был слегка удивлен, услышав его голос, поэтому сейчас старался говорить потише и с легкой хрипотцой, которую слышал в голосе короля, когда прятался за портьерой в замковой комнате полковника Запта.

Роль была сыграна так же безупречно, как в былые дни, когда он играл ее на глазах у всего Штрельзау. Тем не менее, если бы Рудольф сразу отпустил старого Хельзинга, ему бы, возможно, не пришлось прибегать к еще более рискованному обману.

Они беседовали наедине. Рудольф убедил мою жену прилечь на часок в ее комнате. Она подчинилась, так как крайне нуждалась в отдыхе, но сначала строго приказала прислуге не входить без вызова в комнату, где оставались Рудольф и канцлер. Опасаясь подозрений, она и Рудольф решили, что лучше положиться на приказ, чем снова запирать дверь, как ночью.

Покуда все это происходило в моем доме, королева и Берненштейн были на пути в Штрельзау. Возможно, если бы Запт был в Зенде, его мощное влияние смогло бы помешать этой слишкой импульсивной экспедиции. Берненштейн не обладал подобным авторитетом и мог лишь повиноваться властным приказаниям и горячим мольбам королевы. С тех пор как Рудольф Рассендилл покинул ее три года назад, она жила в строгих рамках самоограничения, никогда не будучи самой собой. Сомневаюсь, что какой-нибудь мужчина способен на такое. Но сейчас внезапное появление Рудольфа и грозящие им обоим опасности поколебали ее самообладание, а странный сон оставил ей лишь одно желание – желание находиться рядом с мистером Рассендиллом, и лишь один страх – страх за его безопасность. Во время поездки королева говорила только о том, что угрожает ему, не упоминая о нависшей над ней самой катастрофе, которую мы изо всех сил старались отвести от нее. Избавившись под благовидным предлогом от фрейлины, она отправилась в путь в компании одного Берненштейна и умоляла его как можно скорее доставить ее к мистеру Рассендиллу. Я не могу винить королеву: Рудольф означал для нее все радости жизни, а теперь ему предстояло сразиться с графом Гентцау. Что удивительного в том, что он приснился ей мертвым и что в этом сне все приветствовали его как короля? Любовь Флавии короновала его.

Когда они прибыли в город, королева взяла себя в руки – Берненштейн убедил ее, что ничего в ее поведении не должно вызывать подозрений. Тем не менее она твердо решила сразу же начать поиски мистера Рассендилла. Откровенно говоря, королева боялась найти его мертвым – сон сильно подействовал на нее, и она не могла успокоиться, не узнав, что он жив. Берненштейн, опасаясь, что страх убьет ее или лишит рассудка, с уверенностью заявил, что мистер Рассендилл, несомненно, жив и здоров.

– Но где он? – воскликнула королева, ломая руки.

– По всей вероятности, мадам, мы найдем его у Фрица фон Тарленхайма, – ответил лейтенант. – Он должен был ждать там, пока не придет время атаковать Руперта, или, если все уже кончено, вернуться туда.

– Тогда поедем туда сейчас же! – потребовала королева.

Но Берненштейн убедил ее сначала отправиться во дворец и сообщить там, что она собирается нанести визит моей жене. Королева прибыла во дворец в восемь, выпила чашку шоколада и потребовала свою карету. Когда она около девяти отправилась в мой дом, ее сопровождал только Берненштейн, взволнованный немногим меньше королевы.

Будучи поглощенной мыслями о мистере Рассендилле, королева почти не думала о том, что могло произойти в охотничьем домике, но Берненштейн делал мрачные выводы из того, что Запт и я не смогли вернуться в назначенное время. Либо с нами случилось что-то скверное, либо письмо попало к королю, прежде чем мы прибыли в домик, – все варианты казались ему ограниченными этими двумя альтернативами. Но, говоря об этом с королевой, он слышал от нее только одно:

– Если мы найдем мистера Рассендилла, он скажет нам, что делать.

Таким образом, в начале десятого утра карета королевы подъехала к моему дому. Дамы из семьи канцлера насладились весьма кратким отдыхом, так как их головы высунулись из окна, как только заскрипели колеса. На улицах уже было много народу, а корона на дверцах кареты привлекла обычную толпу зевак. Берненштейн спрыгнул на землю и подал руку королеве. Быстро кивнув собравшимся, она поднялась на крыльцо и позвонила в дверь. В доме уже заметили карету. Служанка моей жены сразу побежала к хозяйке. Хельга, лежавшая на кровати, тут же вскочила и после нескольких минут приготовлений, которые дамы считают необходимыми при любой спешке, спустилась принять королеву – и предупредить ее. Но она опоздала. Дворецкий и лакей уже распахнули дверь перед королевой. Когда Хельга достигла подножия лестницы, ее величество входила в комнату, где был Рудольф, – ее сопровождали слуги, а Берненштейн стоял позади с каской в руке.

Рудольф и канцлер продолжали разговор. Чтобы избежать взглядов прохожих (ибо в комнату легко заглянуть с улицы), штору опустили, и комната находилась в тени. Они слышали шум кареты, но никто не подозревал, что приехала королева. Для них было абсолютной неожиданностью, когда внезапно открылась дверь. Канцлер, не обладавший быстротой ни движений, ни мысли, сидел в углу не меньше полминуты, прежде чем подняться на ноги. Зато Рудольф сразу оказался в середине комнаты. Хельга, стоя у двери, высовывала голову из-за широкого плеча молодого Берненштейна и видела все происходящее. Королева, не обращая внимания на слуг, не замечая Хельзинга и забыв обо всем при виде своего возлюбленного, бросилась к нему и, прежде чем Хельга, Берненштейн или сам Рудольф успели ее остановить, сжала его руки с криком:

– Ты в безопасности, Рудольф! Слава богу!

Она поднесла руки Рудольфа к губам и страстно их поцеловала.

Слуги молчали, повинуясь приличиям, канцлер – из осторожности, а Хельга и Берненштейн – от испуга. Рудольф тоже молчал – не знаю, от смущения или от избытка эмоций. Окинув взглядом комнату, королева увидела кланяющегося ей Хельзинга и застывших в почтительной позе слуг. Поняв, что она натворила, бедняжка побелела как мрамор и упала бы, если бы Рудольф не удержал ее, обняв за талию.

– Все хорошо, дорогая, – произнес он тихо, но достаточно четко, чтобы его услышали все.

Моя жена вцепилась в руку Берненштейна, который, повернувшись, увидел, что она тоже побледнела и ее губы дрожат. Но красноречивого взгляда Хельги было для него достаточно. Подойдя к Рудольфу, лейтенант опустился на одно колено и поцеловал его левую руку.

– Очень рад вас видеть, лейтенант фон Берненштейн, – сказал Рудольф Рассендилл.

В один миг катастрофу удалось отвести. На карту было поставлено все. Могло раскрыться, что существует такой человек, как Рудольф Рассендилл. То, что он некогда занимал королевский трон, было тайной, которую они в случае необходимости могли доверить Хельзингу, но оставалось другое, что следовало скрывать любой ценой и что угрожало выдать страстное восклицание королевы. О том, что она и Рудольф любят друг друга, нельзя было говорить никому – даже Хельзингу, поскольку он мог счесть себя обязанным сообщить об этом королю. Поэтому Рудольф предпочел будущие трудности возможной теперешней катастрофе. Чтобы не навлекать беды на возлюбленную, он выдал себя за ее супруга и за короля. А королева, ухватившись за единственный оставшийся у нее шанс, согласилась на это. Возможно, на какой-то момент ее усталая, измученная душа нашла успокоение в мечте, что так будет всегда. Опустив голову на грудь Рудольфа, она закрыла глаза, ее лицо стало безмятежным, а с губ сорвался тихий счастливый вздох.

Но каждый момент приносил новую опасность и требовал новых усилий. Рудольф подвел королеву к дивану и приказал слугам в течение нескольких часов молчать о его присутствии. Как они, несомненно, поняли по волнению королевы, сказал он, важное дело привело его в Штрельзау. Вскоре они будут свободны от обязательства, о котором он просит их сейчас. Когда слуги с поклонами удалились, Рудольф повернулся к Хельзингу, тепло пожал ему руку, повторил просьбу о молчании и пояснил, что позже вызовет канцлера либо сюда, либо во дворец. Потом он попросил оставить его ненадолго наедине с королевой. Все вышли, но как только Хельзинг покинул дом, Рудольф позвал Берненштейна и мою жену. Хельга поспешила к королеве, а Рудольф отвел Берненштейна в сторону и обменялся с ним новостями. Мистер Рассендилл был очень обеспокоен отсутствием известий от Запта и меня, но его волнение усилилось, когда он узнал о весьма несвоевременном появлении короля в охотничьем домике вчера вечером. Рудольф пребывал в полном неведении – он не знал, где король, где Руперт, где мы с полковником. Тем временем он сам находился в Штрельзау в качестве короля более чем для полудюжины человек, защищенный только их обещаниями и могущий в любой момент оказаться разоблаченным благодаря прибытию настоящего короля или даже сообщению от него.

Но, несмотря на все сложности, Рудольф твердо придерживался своей цели. Для него были очевидны две вещи. Если Руперт избежал ловушки и все еще жив, владея письмом королевы, его нужно найти: это задача номер один. Достигнув этого, Рудольфу не останется ничего другого, как исчезнуть так же тайно и незаметно, как он появился, надеясь, что его недолгое присутствие будет скрыто от человека, чье имя он узурпировал. Впрочем, в случае надобности королю можно рассказать, что Рудольф Рассендилл подшутил над канцлером и снова удалился. Можно рассказать обо всем, кроме того, что затрагивает честь королевы.

В этот момент сообщение, отправленное мною со станции в Хофбау, достигло моего дома. В дверь постучали. Берненштейн открыл ее и взял телеграмму, адресованную моей жене. Я написал все, что осмелился доверить подобному средству связи:

«Я еду в Штрельзау. Король сегодня не покинет охотничий домик. Граф приезжал, но уехал до нашего прибытия. Не знаю, отправился ли он в Штрельзау. Он не сообщил королю никаких новостей».

– Значит, они не поймали его! – воскликнул глубоко разочарованный Берненштейн.

– Нет, но он не сообщил новости королю, – с торжеством сказал Рудольф.

Они стояли у дивана, на котором сидела королева. Она казалась усталой, но спокойной. Ей было достаточно того, что Рудольф сражается за нее.

– Видите это? – продолжал Рудольф. – «Король сегодня не покинет охотничий домик». Значит, слава богу, у нас есть один день!

– Да, но где Руперт?

– Если он в Штрельзау, мы узнаем это через час. – Судя по тону Рудольфа, ему очень хотелось, чтобы Руперт оказался в Штрельзау. – Я не остановлюсь ни перед чем, чтобы найти его. Если я могу добраться до него только в качестве короля, значит, я буду королем!

Мое послание вселило в них бодрость, хотя оно многое оставляло необъясненным. Рудольф повернулся к королеве:

– Не падайте духом. Через несколько часов наши беды кончатся.

– А потом? – спросила она.

– Потом вы будете в безопасности, – тихо отозвался он, склонившись к ней. – А я буду гордиться тем, что спас вас.

– А что будет с вами?

– Я должен идти, – еще тише прошептал Рудольф.

Но Хельга расслышала эти слова, когда вместе с Берненштейном отходила в сторону.

Глава XIII

Король в рукаве

Высокая красивая девушка снимала ставни с окон фасада дома 19 по Кёнигштрассе. Она неторопливо делала свою работу, но на ее щеках алел румянец, а глаза возбужденно блестели. Старая матушка Хольф, прислонясь к прилавку, сердито ворчала из-за того, что Бауэр до сих пор не появился. Разумеется, он не мог появиться, так как все еще находился в лечебнице при полицейской тюрьме, где двое врачей пытались поставить его на ноги. Но старухе было известно лишь то, что Бауэр вчера вечером отправился шпионить, – она не знала, где, но, возможно, догадывалась, за кем.

– Ты уверена, что он не возвращался? – допытывалась она у дочери.

– Я его не видела, – ответила девушка, – хотя до рассвета ждала здесь с лампой.

– Его нет уже двенадцать часов, и от него никаких известий! Скоро должен прийти граф Руперт, и ему не понравится, если Бауэр не вернется.

Девушка не ответила – она закончила возню со ставнями и стояла в дверях, глядя на улицу. Было начало девятого, и по Кёнигштрассе сновали люди, но в основном это была городская беднота – публика рангом выше должна была появиться не раньше, чем через час-два. Транспорт состоял главным образом из деревенских телег и фургонов, привозивших в город продовольствие. Девушка наблюдала за толпой, но ее мысли были заняты статным господином, который приходил ночью и просил ее об услуге. Когда снаружи раздался револьверный выстрел, она погасила лампу и, стоя в темноте, слышала удаляющийся топот ног, а чуть позже – прибытие патруля. Ну, полицейские не посмеют коснуться короля, а что касается Бауэра, то какое дело до того, жив он или мертв, ей, которая смогла помочь королю в борьбе с его врагами? Если Бауэр был врагом короля, она была бы только рада узнать, что мошенник мертв. Как ловко король схватил его за шиворот и отшвырнул на дорогу! Девушка засмеялась при мысли о том, как мало знает ее мать, в какой компании дочь находилась ночью.

Повозки двигались медленно. Некоторые останавливались у лавки, и крестьяне предлагали купить овощи, но старуха только сердито отмахивалась от них.

– Нам ничего не нужно, убирайтесь! – крикнула она, когда к двери подъехал крытый фургон.

Возница слез с сиденья, не обращая на нее внимания, и подошел к отверстию сзади.

– Приехали, сударь! – крикнул он. – Кёнигштрассе, девятнадцать!

Послышался зевок и длинный вздох, как будто кто-то потягивался после крепкого сна.

– Хорошо, сейчас выйду, – отозвался голос изнутри.

– Это граф, – с удовлетворением сказала дочери старуха. – Что он скажет, услышав об этом негодяе Бауэре?

Руперт фон Гентцау высунул голову из фургона, окинул взглядом улицу, дал вознице пару крон, спрыгнул и быстро вбежал в лавку. Фургон поехал дальше.

– Мне повезло, что я его встретил, – весело сказал Руперт. – В фургоне можно было спрятаться, а какой бы красивой ни была моя физиономия, я пока что не могу позволить жителям Штрельзау наслаждаться ей в полной мере. Ну, мамаша, как дела? А у вас, красавица моя? – Он небрежно провел по щеке девушки перчаткой, которую только что снял. – Прошу прощения, моя перчатка недостаточно чистая для ваших щечек. – И он посмотрел на желтую перчатку, покрытую ржавыми пятнами.

– Все так же, как когда вы уезжали, граф Руперт, – ответила матушка Хольф, – кроме того, что этот мошенник Бауэр ушел вчера вечером…

– Знаю, – прервал Руперт. – Но разве он не вернулся?

– Пока что нет.

– Хм! И никаких признаков… кого-либо еще? – Он взглядом конкретизировал вопрос.

Старуха покачала головой. Девушка отвернулась, скрывая улыбку. Она догадывалась, что под «кем-либо еще» подразумевался король. Ну, от нее они ничего не узнают. Сам король велел ей молчать.

– Но Ришенхайм, надеюсь, вернулся? – продолжал Руперт.

– Да, ваша милость, вскоре после вашего отъезда. У него рука на перевязи.

– Ага! – воскликнул Руперт. – Так я и думал! Проклятье! Если бы я мог все делать сам, а не полагаться на дураков и недотеп! Где граф?

– На чердаке. Вы знаете дорогу.

– Да. Но я хочу позавтракать, матушка.

– Роза сразу же вас обслужит, ваша милость.

Девушка последовала за Рупертом вверх по узкой лестнице высокого старого дома. Они миновали три этажа, где никого не было, и последний пролет привел их под высокую аркообразную крышу. Роза, на чьих губах играла загадочная улыбка, открыла дверь, и Руперт прошел следом за ней в длинную узкую комнату. Потолок, высокий посредине, скашивался вниз по обеим сторонам, находясь у двери и окна чуть более чем в шести футах от пола. Меблировка ограничивалась дубовым столом, несколькими стульями и двумя железными кроватями у стены около окна. Одна была пуста, а на другой лежал полностью одетый граф Люцау-Ришенхайм, чью правую руку поддерживала перевязь из черного шелка. Руперт задержался на пороге, улыбаясь кузену, а девушка подошла к высокому буфету и, открыв его, достала тарелки, стаканы и другую посуду. Ришенхайм вскочил с кровати и подбежал к двери.

– Какие новости? – с нетерпением осведомился он. – Ты смог убежать от них, Руперт?

– Вроде бы да, – беспечно отозвался Руперт. Подойдя к стулу, он опустился на него и бросил шляпу на стол. – Хотя чья-то глупость меня едва не погубила.

Ришенхайм покраснел.

– Я все тебе объясню, – сказал он, бросив взгляд на девушку, которая, подав на стол холодное мясо и бутылку вина, неторопливо заканчивала приготовления к завтраку Руперта.

– Если бы у меня не было других дел, кроме созерцания хорошеньких мордашек, – клянусь Богом, мне бы этого хотелось! – я бы умолял вас остаться. – Руперт поднялся и отвесил девушке поклон.

– У меня нет желания слушать то, что меня не касается, – презрительно отозвалась она.

– Какое редкое расположение духа! – заметил Руперт, открывая для нее дверь.

– Мне хватает того, что я знаю, – с торжеством сказала Роза, выйдя на площадку. – И, быть может, чего-то такого, чего и вы, граф Руперт, пожелали бы узнать тоже.

– Весьма вероятно, поскольку девушки знают много чудесных вещей! – Улыбнувшись, Руперт быстро закрыл дверь, вернулся к столу и снова нахмурился. – Ну, выкладывай, кузен, как они тебя одурачили и почему ты выставил меня дураком.

Пока Ришенхайм рассказывал, как он попал в ловушку в замке Зенды, Руперт Гентцау с аппетитом завтракал. Он не прерывал кузена и не делал комментариев, но когда Ришенхайм впервые упомянул Рудольфа Рассендилла, на момент вскинул голову и его глаза блеснули. Однако конец повествования Руперт выслушал со снисходительной улыбкой.

– Западня была ловко расставлена, – заметил он. – Неудивительно, что ты угодил в нее.

– А что случилось с тобой? – спросил Ришенхайм.

– Со мной? Ну, получив сообщение якобы от тебя, я повиновался содержавшимся в нем указаниям.

– Ты отправился в охотничий домик?

– Разумеется.

– И застал там Запта? С кем-нибудь еще?

– Нет, отнюдь не Запта.

– Не Запта? Но ведь они расставили ловушку и для тебя!

– Вполне возможно, но капкан не защелкнулся. – Руперт закинул ногу на ногу и закурил сигарету.

– Кого же ты там обнаружил?

– Королевского лесника, королевскую гончую и самого короля.

– Король был в домике?

– Ты не ошибся.

– Но, разумеется, с ним были Запт, Берненштейн или кто-то еще?

– Как я сказал, только лесник и гончая. Больше ни одного человека и животного.

– Значит, ты передал ему письмо? – возбужденно воскликнул Ришенхайм.

– Увы, нет, мой дорогой кузен. Я бросил ему коробочку, но не думаю, что он успел открыть ее. Мы не дошли до того этапа беседы, когда я намеревался предъявить письмо.

– Но почему?

Руперт поднялся и, подойдя к стулу, на котором сидел Ришенхайм, посмотрел на своего кузена, сдувая пепел с сигареты и благодушно улыбаясь.

– Ты заметил, что моя куртка порвана? – спросил он.

– Да.

– Пес пытался меня укусить, а лесник – проткнуть пикой. Ну а король… король хотел застрелить меня.

– Ради бога, что произошло?

– Никто из них не добился желаемого, дорогой кузен.

Ришенхайм уставился на него широко открытыми глазами.

Руперт продолжал улыбаться.

– Небеса помогли мне, – пояснил он. – Поэтому пес больше не будет кусаться, а лесник – орудовать пикой. Страна навсегда избавилась от них.

Последовала пауза. Потом Ришенхайм, склонившись вперед, тихо прошептал, словно боялся услышать собственный вопрос:

– А король?

– Король? Ну, король больше не будет стрелять.

Ришенхайм медленно опустился на стул.

– Боже мой! – пробормотал он.

– Король был глупцом, – сказал Руперт. – Я расскажу тебе подробности. – Он придвинул себе стул и сел.

Казалось, Ришенхайм едва слушал кузена. Шутливый тон Руперта усиливал жуткое впечатление от его слов. Но, закончив, он потянул себя за маленькие, лихо закрученные усики и добавил, сменив тон:

– Впрочем, это серьезное дело.

Ришенхайм был в ужасе. Влияние кузена было достаточно сильным, чтобы вовлечь его в историю с письмом, но не в убийство короля. Он вскочил на ноги с криком:

– Мы должны бежать!

– Вовсе нет. Возможно, нам лучше уехать, но не бежать.

– Но как только об этом станет известно… – Ришенхайм оборвал фразу. – Почему ты рассказал мне? Почему вернулся сюда?

– Ну, я рассказал тебе, потому что это интересно, а вернулся, потому что у меня не было денег на поездку в другое место.

– Я бы прислал тебе деньги.

– Мне кажется, попросив их лично, я получу больше. Кроме того, разве все кончено?

– Я больше не желаю иметь с этим ничего общего!

– Ты слишком быстро отчаиваешься, мой дорогой кузен. Добрый король, к несчастью, покинул нас, но у нас остается наша дорогая королева, а также, по милости небес, ее письмо.

– Повторяю: я не хочу больше в этом участвовать.

– Твоя шея чувствует… – И жестом изобразил петлю.

Ришенхайм встал и распахнул окно.

– Я задыхаюсь, – сердито пробормотал он, избегая взгляда Руперта.

– Где Рудольф Рассендилл? – осведомился Руперт. – Ты слышал о нем что-нибудь?

– Нет. Я не знаю, где он.

– Думаю, мы должны это узнать.

Ришенхайм резко повернулся к нему.

– Я не виноват в случившемся! – заявил он. – Меня там не было. Откуда я мог знать, что там окажется король? Я ни в чем не виновен и ничего об этом не знаю!

– Истинная правда, – кивнул Руперт.

– Оставь меня в покое! – взмолился Ришенхайм. – Если тебе нужны деньги, ради бога, возьми их и уезжай из Штрельзау!

– Мне стыдно попрошайничать, дорогой кузен, но я действительно нуждаюсь в небольшой сумме, покуда не смогу реализовать мое ценное имущество. Надеюсь, оно в безопасности? Ах да, вот оно!

Руперт достал из внутреннего кармана письмо королевы.

– Если бы король не был так глуп! – с сожалением пробормотал он, глядя на него.

Подойдя к окну, Руперт выглянул наружу. С улицы его нельзя было увидеть, а в окнах напротив никого не было. Мужчины и женщины отправились по каждодневным делам, и в городе не ощущалось необычной суеты. Посмотрев над крышами, Руперт увидел королевский штандарт, развевающийся на ветру над дворцом и казармами. Он достал часы, Ришенхайм сделал то же самое. Было без десяти десять.

– Подойди-ка на минутку сюда, – позвал Руперт. – Посмотри в окно.

Ришенхайм повиновался.

– Видишь что-нибудь примечательное? – спросил Руперт через пару минут.

– Нет. Ничего, – угрюмо отозвался Ришенхайм.

– Я тоже, и это очень странно. Тебе не кажется, что Запт или кто-то другой из друзей его величества должны были вчера вечером отправиться в охотничий домик?

Ришенхайм сразу насторожился.

– Они намеревались это сделать.

– Тогда они должны были найти короля. Телеграф есть в Хофбау, всего в нескольких милях от Зенды. А сейчас почти десять. Кузен, почему Штрельзау не оплакивает нашего бедного короля? Почему не приспущены флаги? Я этого не понимаю.

– В самом деле, – пробормотал Ришенхайм.

Руперт улыбнулся и постучал пальцем по зубам.

– Что, если старый шулер Запт снова прячет в рукаве короля? – задумчиво промолвил он. – Если так… – Руперт умолк, погрузившись в размышления. Ришенхайм не мешал ему, глядя то на него, то в окно. По-прежнему на улицах не было суматохи, а флаги развевались на верху флагштоков. Известие о смерти короля не достигло Штрельзау.

– Где, черт возьми, может быть Бауэр? – внезапно осведомился Руперт. – Он был моими глазами. Мы здесь взаперти, и я не знаю, что происходит.

– Понятия не имею, где он. Должно быть, с ним что-то случилось.

– Конечно, мой мудрый кузен. Но что именно?

Руперт начал ходить взад-вперед, покуривая очередную сигарету. Ришенхайм сел к столу, уронив голову на руки. Он устал от напряжения и возбуждения, раненая рука сильно болела, и его переполняли страх и раскаяние.

– Лучше бы я в это не ввязывался, – простонал он наконец. Руперт остановился рядом с ним.

– Ты сожалеешь о своих проступках? – спросил он. – Тогда отправляйся к королю и скажи ему, что ты раскаиваешься. Я не шучу, Ришенхайм. Мне нужно знать, что они делают. Поэтому ты испросишь аудиенцию у короля.

– Но ведь король…

– Мы убедимся в этом, когда ты испросишь аудиенцию. Слушай.

Руперт сел рядом с кузеном и объяснил ему задачу. Нужно выяснить, единственный ли король лежит мертвым в охотничьем домике, или есть еще один король в Штрельзау. Если не предпринята попытка скрыть смерть короля, Руперту придется бежать. Он не отказывается от своих планов – в безопасном месте за рубежом он сможет шантажировать королеву ее письмом, угроза опубликовать которое обеспечит ему безопасность и позволит ставить любые условия. Если же граф Люцау-Ришенхайм найдет короля в Штрельзау, если королевские штандарты будут продолжать развеваться на флагштоках, а столица ничего не узнает о мертвеце в домике, то Руперт завладел еще одной тайной, ибо ему известно, кто в действительности король в Штрельзау. Его дерзкий ум тут же начал строить новые планы. Он может снова предложить Рудольфу Рассендиллу то, что предлагал три года назад – партнерство в преступлении и в прибылях от него, – а если предложение отвергнут, он заявит, что открыто выйдет на улицы столицы и объявит о смерти короля со ступенек собора.

– Разве можно определить, – продолжал охваченный вдохновением Руперт, – кто первым прибыл в охотничий домик – Запт или я? Кто застал короля живым или мертвым? Кто был заинтересован в его смерти – я, который всего лишь пытался сообщить ему то, что затрагивало его честь, или Запт, который заодно с человеком, узурпировавшим имя и трон короля, когда его тело еще не остыло? Они еще не покончили с Рупертом фон Гентцау!

Он умолк, глядя на компаньона. Пальцы Ришенхайма все еще нервно дергались, а щеки были бледными. Но теперь его лицо выражало живейший интерес. Дерзость Руперта вновь подействовала на слабую натуру его родственника, вызвав готовность подчиниться доминирующей над ним воле.

– Понимаешь, – продолжал Руперт, – они не могут причинить тебе вред.

– Я готов рискнуть!

– Отважный рыцарь! В худшем случае, они будут держать тебя в плену. Но если ты не вернешься через пару часов, я сделаю вывод, что в Штрельзау есть король.

– Но где мне искать короля?

– Ну, сначала в замке, а потом у Фрица фон Тарленхайма. Хотя думаю, ты найдешь его в доме Фрица.

– Тогда я отправлюсь туда в первую очередь?

– Нет. Это означало бы, что ты знаешь слишком много.

– А ты будешь ждать здесь?

– Разумеется, кузен, если у меня не появится повода уйти.

– И я застану тебя по возвращении?

– Меня или мои инструкции. Кстати, принеси деньги. Полный карман не повредит. Любопытно, как обходится дьявол без кармана в брюках?

Ришенхайм не стал вдаваться в эту интересную проблему. Теперь он был снова охвачен энтузиазмом – его неуравновешенный ум прыгнул из бездны отчаяния к уверенности в блистательном успехе, игнорируя стоящие на пути опасности.

– Мы загоним их в угол, Руперт! – воскликнул он.

– Возможно. Но загнанные звери больно кусаются.

– Жаль, что у меня рука вышла из строя!

– С раненой рукой тебе будет безопаснее, – улыбнулся Руперт.

– Черт возьми, Руперт, я в состоянии себя защитить!

– Верно, кузен, но сейчас мне нужен твой ум.

– Ты увидишь, что он при мне.

– Если Бог поможет, дорогой кузен.

С каждым ободрением и поддразниванием решимость Ришенхайма усиливалась. Он схватил револьвер, лежащий на каминной полке, и сунул его в карман.

– Не стреляй, если можешь обойтись без этого, – посоветовал Руперт.

Ришенхайм, не ответив, направился к двери. Руперт посмотрел ему вслед, потом вернулся к окну. Кузен видел его фигуру, стоящую на свету. На улицах все еще было спокойно.

Ришенхайм спустился вниз. У подножия лестницы он увидел Розу, подметающую коридор.

– Вы уходите, сударь? – спросила она.

– Да, у меня есть дела. Пожалуйста, отойдите в сторону – коридор слишком узкий.

Но Роза не спешила отойти.

– А граф Руперт тоже уходит?

– Как видите, его со мной нет. Он будет ждать. – Ришенхайм сердито осведомился: – А вам какое до этого дело, девушка? Отойдите с дороги!

Роза молча повиновалась. Ришенхайм быстро вышел; она бросила ему вслед торжествующий взгляд и снова стала подметать. Король просил ее быть готовой к одиннадцати. Сейчас было половина одиннадцатого. Скоро она понадобится королю.

Глава XIV

Новости приходят в Штрельзау

Выйдя из дома 19, Ришенхайм быстро зашагал по Кёнигштрассе, а потом хотел остановить наемный экипаж. Но едва он успел поднять руку, как услышал собственное имя и, оглянувшись, увидел щегольской фаэтон Антона фон Штрофцина, подъезжающий к нему. Антон сам правил, а на другом сиденье лежал огромный букет цветов.

– Куда вы направляетесь? – крикнул Антон, склонившись вперед с веселой улыбкой.

– А вы? Судя по букету, к даме? – отозвался Ришенхайм беспечным тоном.

– Этот маленький букетик – подарок от кузена Хельге фон Тарленхайм. Вас подбросить куда-нибудь?

Хотя Ришенхайм намеревался сперва посетить дворец, предложение Антона, казалось, давало ему предлог для начального визита в более вероятное укрытие.

– Я собирался во дворец узнать, где король. Хочу повидать его, если он уделит мне пару минут.

– Отвезу вас туда потом. Садитесь. Это вы остановили экипаж?

Бросив кучеру крону, Антон переложил букет, освободив место для Ришенхайма рядом с собой.

Лошади, которыми так гордился Антон, быстро преодолели расстояние до моего дома. Фаэтон остановился у двери, и оба молодых человека вышли. Канцлер как раз уходил домой. Он знал обоих и остановился, чтобы поддразнить Антона по поводу букета. Антон прославился роскошными букетами, которые щедро распределял среди дам Штрельзау.

– Надеюсь, это для моей дочери, – с хитрой усмешкой промолвил Хельзинг. – Я люблю цветы, но моя жена не дарит их мне, так что, если бы не дочь, я бы их не видел.

Антон обещал преподнести букет дочери канцлера завтра, так как не может разочаровывать свою кузину. Его прервал Ришенхайм, который, глядя на толпу, ставшую многочисленной, воскликнул:

– Что здесь происходит, дорогой канцлер? Что нужно этим людям? А, королевская карета!

– Королева сейчас у графини, – ответил Хельзинг. – Люди ждут, пока она выйдет.

– На нее всегда стоит посмотреть, – сказал Антон, вставив в глаз монокль.

– А вы посещали ее? – предположил Ришенхайм.

– Ну… да, – неуверенно отозвался канцлер. – Я приходил выразить ей свое почтение.

– Ранний визит!

– Он был более-менее деловым.

– У меня тоже есть дело, и очень важное. Но к королю.

– Я не задержу вас, Ришенхайм, – сказал Антон, стуча в дверь с букетом в руке.

– К королю? – переспросил Хельзинг. – Да, но король…

– Я еду во дворец узнать, где он. Если я не смогу повидать короля, то должен буду сразу написать ему. Мое дело крайне срочное.

– В самом деле, дорогой граф?

– Возможно, вы сумеете мне помочь. Король в Зенде?

Канцлер выглядел смущенным. Антон исчез в доме.

– В Зенде? Право, я не… Извините, но в чем состоит ваше дело?

– Прошу прощения, дорогой канцлер, но это секрет.

– Я пользуюсь доверием короля.

– Значит, вас не обидит, если вы не воспользуетесь моим, – улыбнулся Ришенхайм.

– Вижу, ваша рука пострадала, – заметил Хельзинг, желая переменить тему.

– Между нами говоря, это связано с моим делом. Ну, мне пора во дворец. А может быть, ее величество соизволит помочь мне? Пожалуй, я рискну. В конце концов, она может только отказать.

И Ришенхайм направился к двери.

– О, друг мой, я бы этого не делал! – воскликнул Хельзинг, метнувшись следом за ним. – Королева… ну, очень занята. Она не хочет, чтобы ее беспокоили.

Не обратив на него внимания, Ришенхайм громко постучал. Когда дверь открылась, он попросил дворецкого доложить о нем королеве и узнать, не согласится ли она уделить ему несколько минут. Хельзинг стоял в нерешительности. Толпа радовалась появлению знатных особ и не проявляла желания расходиться. Антон фон Штрофцин не выходил из дома. Ришенхайм остановился на пороге холла, прислушиваясь к голосам в гостиной слева. Он узнал голоса королевы, моей жены и Антона. Затем послышался голос дворецкого:

– Я сообщу графу о пожеланиях вашего величества.

Дверь в гостиную открылась, оттуда вышел дворецкий, а за ним Антон и Берненштейн. Лейтенант держал молодого человека под руку и вел его через холл. Пройдя мимо дворецкого, они приблизились к Ришенхайму.

– Мы встречаемся снова, – с поклоном обратился Ришенхайм к Берненштейну.

Канцлер нервно потирал руки. Дворецкий сообщил, что королева, к сожалению, не может принять графа. Ришенхайм кивнул и, стоя так, чтобы дверь было невозможно закрыть, спросил Берненштейна, знает ли он, где король.

Лейтенанту очень хотелось выпроводить его и Антона и закрыть дверь, но он не осмеливался это демонстрировать.

– Вы хотите снова поговорить с королем? – с улыбкой спросил Берненштейн. – Значит, прошлая беседа была приятной?

Ришенхайм не обратил внимания на укол.

– Отыскать нашего милостивого короля крайне сложно, – саркастически заметил он. – Канцлер не знает, где он, или не желает говорить мне это.

– Возможно, у короля есть причины не хотеть, чтобы его беспокоили, – предположил Берненштейн.

– Вполне возможно, – многозначительно отозвался Ришенхайм.

– А пока что, дорогой граф, я сочту личной услугой, если вы отойдете от двери.

– Я вам мешаю, стоя там? – осведомился Ришенхайм.

– Бесконечно мешаете, граф, – чопорно ответил Берненштейн.

– В чем дело, Берненштейн? – крикнул Антон, заметив, что их голоса и лица становятся сердитыми.

Толпа тоже обратила внимание на враждебное поведение разговаривающих и начала собираться в более компактную группу.

Внезапно из холла донесся громкий хрипловатый голос. Звук этот прекратил ссору и заставил умолкнуть толпу. Берненштейн выглядел испуганным, Ришенхайм – нервным и в то же время торжествующим, а Антон – веселым и довольным.

– Король! – воскликнул он и расхохотался. – Вы нашли его, Ришенхайм!

Толпа услышала его и разразилась приветственными возгласами. Хельзинг повернулся, словно желая упрекнуть их. Разве сам король не требовал секретности? Да, но тот, кто выдавал себя за короля, скорее был готов пойти на любой риск, чем позволить Ришенхайму вернуться и предупредить Руперта о его присутствии.

– Это граф Люцау-Ришенхайм? – осведомился Рудольф изнутри. – Если так, позвольте ему войти и закройте дверь.

Что-то в его тоне насторожило Ришенхайма. Он шагнул назад, но Берненштейн схватил его за руку.

– Раз уж вы хотели войти, входите, – сказал он с мрачной улыбкой.

Ришенхайм огляделся вокруг, как будто думая о бегстве. В следующий момент Берненштейна отодвинули в сторону, и в дверном проеме появилась высокая фигура. Приветствия толпы зазвучали с новой силой. Чья-то рука стиснула руку Ришенхайма, и он нехотя шагнул через порог. Берненштейн последовал за ним, и дверь закрылась. Антон повернулся к Хельзингу, презрительно скривив губы.

– Чертовски много тайн на пустом месте, – заметил он. – Почему вы не могли сказать, что король здесь? – Не дождавшись ответа от возмущенного и озадаченного канцлера, он сбежал по ступенькам и сел в свой фаэтон.

Люди вокруг шумно переговаривались, обсуждая, что привело короля и королеву в мой дом, и надеясь, что они вскоре выйдут и сядут в ожидающую их карету.

Если бы собравшиеся могли видеть происходящее за дверью, их эмоции взбудоражились бы до предела. Рудольф, держа за руку Ришенхайма, повел его по коридору в маленькую комнатку на задней стороне дома с окнами, выходящими в сад. Он не забыл планировку моего дома.

– Закройте дверь, Берненштейн, – приказал Рудольф и повернулся к Ришенхайму: – Полагаю, граф, вы пришли что-то узнать. Теперь вы это знаете?

– Да, – ответил Ришенхайм, собравшись с духом. – Теперь я знаю, что вынужден иметь дело с самозванцем.

– Совершенно верно. А самозванцы не могут позволить, чтобы их разоблачали.

Ришенхайм побледнел. Рудольф стоял перед ним, а Берненштейн охранял дверь. Он был в их власти и знал их тайну. Но знали ли они его секрет – новости, которые привез Руперт Гентцау?

– Слушайте, – продолжал Рудольф. – В течение нескольких часов я буду королем в Штрельзау. За это время я должен свести счеты с вашим кузеном – заполучить кое-что, чем он обладает сейчас. Я отправлюсь на его поиски, а вы останетесь здесь с Берненштейном. Добьюсь я успеха или нет, к вечеру я буду далеко от Штрельзау, и место короля освободится для него.

Ришенхайм слегка вздрогнул, и на его лице мелькнуло торжество. Они не знали, что король мертв.

Рудольф шагнул ближе к Ришенхайму, глядя ему прямо в глаза.

– Не понимаю, граф, почему вы в этом участвуете, – продолжал он. – Мотивы вашего кузена мне хорошо известны. Но меня удивляет, что они кажутся вам достаточно вескими, чтобы способствовать гибели вашей королевы. Уверяю вас, я скорее умру, чем позволю этому письму попасть в руки короля.

Ришенхайм не ответил.

– Вы вооружены? – спросил Рудольф.

Ришенхайм молча бросил на стол свой револьвер. Берненштейн подошел к столу и подобрал его.

– Держите графа здесь, Берненштейн. Когда я вернусь, то скажу вам, что делать дальше. Если я не вернусь, скоро здесь будет Фриц, и вам вдвоем придется придумывать дальнейший план.

– Он не ускользнет от меня во второй раз, – пообещал лейтенант.

– Мы оставляем за собой право поступить с вами, как сочтем нужным, – обратился Рудольф к Ришенхайму. – Но я не хочу убивать вас без крайней необходимости. С вашей стороны будет благоразумно подождать, пока решится судьба вашего кузена, прежде чем пытаться предпринять дальнейшие шаги против нас.

Кивнув, он оставил пленника на попечение Берненштейна и вернулся в комнату, где его ждала королева. С ней была Хельга. Королева поднялась ему навстречу.

– Я не могу терять ни минуты, – сказал Рудольф. – Теперь вся толпа знает, что здесь король. Скоро новость распространится по всему городу. Нужно предупредить Запта, чтобы он любой ценой не допускал этот слух до ушей короля. Я должен исполнить свой долг, а потом исчезнуть.

Королева буквально пожирала глазами его лицо, но произнесла лишь одно слово:

– Да.

– Вам надо вернуться во дворец сразу после моего ухода. Я попрошу толпу разойтись и сразу удалюсь.

– Искать Руперта Гентцау?

– Да.

Какой-то момент королева боролась с переполнявшими ее чувствами, потом подошла к Рудольфу и сжала его руку.

– Не уходите, Рудольф, – взмолилась она тихим дрожащим голосом. – Он убьет вас! Я предпочитаю, чтобы письмо попало к королю, чем чтобы вы… Пожалуйста, не уходите!

– Я должен, – так же тихо отозвался Рудольф.

Королева снова стала умолять его, но тщетно. Хельга направилась к двери, но Рудольф остановил ее.

– Нет, – сказал он. – Вы должны оставаться с королевой и сопровождать ее во дворец.

Послышался скрип колес подъезжающей кареты. Я уже встретил Антона фон Штрофцина и узнал от него, что король находится в моем доме. Комментарии и шутки толпы подтверждали эту новость.

– Смотрите, как он спешит! – говорили они. – Он заставил короля ждать. Теперь ему не поздоровится.

Не обращая на них внимания, я взбежал по ступенькам к двери. Мне открыла жена.

– Боже мой! – прошептал я. – Все эти люди знают, что он здесь, и принимают его за короля?

– Да, – ответила она. – Мы не могли этому помешать. Он сам появился в дверях.

Все было хуже, чем я ожидал. Не два или три человека, а целая толпа стала жертвой ошибки. Все они не только слышали, что король в Штрельзау, но и видели его.

– Где он? – спросил я и быстро последовал за Хельгой в комнату.

Королева и Рудольф стояли бок о бок. Мистер Рассендилл поспешил мне навстречу.

– Все в порядке? – с нетерпением осведомился он.

Я забыл о присутствии королевы и не выразил ей своего почтения. Схватив Рудольфа за руку, я крикнул:

– Они принимают вас за короля?

– Да, – ответил он. – Господи, почему вы так побледнели? Мы все уладим. К вечеру я уеду.

– Уедете? Какой от этого толк, если вас считают королем?

– Постарайтесь, чтобы это не дошло до короля. Я не смог этому помешать. Как только я разберусь с Рупертом, я исчезну.

Они втроем смотрели на меня, удивляясь моему испугу и волнению. Рудольф снова попытался меня успокоить.

– Чтобы свести счеты с Рупертом, мне не понадобится много времени. Мы должны заполучить письмо, иначе оно попадет к королю.

– Король никогда не увидит письма, – вымолвил я, опускаясь на стул.

Они молчали. Я испытывал странное чувство беспомощности. Мне оставалось только сообщить им жестокую правду и предоставить действовать самостоятельно. Я ничего не мог предпринять.

– Король никогда не увидит письма, – повторил я. – Руперт сам об этом позаботился.

– Что вы имеете в виду? Вы не встретились с Рупертом и не забрали письмо?

– Да, но король никогда не сможет прочитать его.

Рудольф схватил меня за плечо и встряхнул – очевидно, я производил впечатление спящего или находящегося в ступоре.

– Почему не сможет? – допытывался он.

Я снова посмотрел на них, но на сей раз мои глаза задержались на лице королевы. Думаю, она первая поняла смысл моих слов. Ее рот приоткрылся, а напряженный взгляд не отрывался от моего лица. Я провел рукой по лбу и, тупо глядя на нее, произнес:

– Король не сможет прочитать письмо. Он мертв.

Хельга негромко вскрикнула. Рудольф застыл как вкопанный. Королева продолжала смотреть на меня в безмолвном ужасе.

– Руперт убил его, – продолжал я. – Руперта атаковал пес, а потом Герберт и король, но он убил их всех.

Все молчали. Королева с трудом отвела глаза от моего лица и посмотрела на Рудольфа Рассендилла, а он на нее. Потрясенная Хельга упала в кресло, истерически всхлипывая. Во взгляде королевы, устремленном на ее возлюбленного, я видел горе, раскаяние и в то же время невольную радость. Рудольф взял ее за руку, но она вырвала ее почти резко и закрыла лицо обеими руками.

Рудольф повернулся ко мне:

– Когда это произошло?

– Прошлой ночью.

– И ко… он сейчас в охотничьем домике?

– Да, с Заптом и Джеймсом. – Я наконец взял себя в руки. – Никто еще об этом не знает. Мы опасались, что кто-то может принять вас за него. Господи, Рудольф, что нам делать теперь?

Губы мистера Рассендилла были плотно сжаты. Он слегка нахмурился, а голубые глаза стали неподвижными. Мне казалось, будто он забыл обо всем, даже о нас, поглощенный какой-то мыслью. Королева осторожно коснулась его руки. Он вздрогнул, словно от неожиданности, и вновь погрузился в транс.

– Что нам делать, Рудольф? – повторил я.

– Я намерен убить Руперта фон Гентцау, – ответил он. – Об остальном поговорим позже.

Рудольф потянул шнур звонка.

– Прикажите этим людям разойтись, – велел он. – Скажите им, что я хочу отдохнуть. Потом пришлите для меня закрытую карету – не позднее, чем через десять минут.

Слуга удалился с низким поклоном. Королева, до сих пор сохранявшая внешнее спокойствие, внезапно впала в возбуждение, которое не могло умерить даже наше присутствие.

– Рудольф, должны ли вы уходить? Так как… так как это произошло, то…

– Тише, дорогая леди! – шепнул он и продолжал более громко: – Я не хочу вторично покидать Руританию, оставив в живых Руперта Гентцау. Фриц, пошлите Запту сообщение, что король в Штрельзау – он поймет – и что королевские инструкции поступят к середине дня. Когда я убью Руперта, то посещу охотничий домик на пути к границе.

Рудольф повернулся к двери, но королева задержала его.

– Вы придете повидать меня перед отъездом? – спросила она.

– Я не должен…

Его решительный взгляд внезапно смягчился.

– Придете?

– Да, моя королева.

Я вскочил, охваченный приступом страха.

– Господи! – воскликнул я. – А если Руперт убьет вас там, на Кёнигштрассе?

Рудольф повернулся ко мне.

– Не убьет, – ответил он.

Королева, все еще глядя на Рудольфа и, казалось, забыв о терзавшем ее сне, не обратила внимания на мои слова и снова спросила:

– Вы придете, Рудольф?

– Приду, моя королева. – И он вышел, поцеловав ей руку.

Какой-то момент королева стояла неподвижно. Потом она неожиданно подбежала к креслу, где сидела моя жена, упала на колени и спрятала лицо в юбке Хельги. Я слышал ее судорожные рыдания. Хельга посмотрела на меня – по ее щекам текли слезы. Я повернулся и вышел. Возможно, Хельге удастся утешить королеву. Я молил Бога, чтобы он ниспослал ей утешение, хотя бедняжка, сознавая свой грех, не осмеливалась просить Его об этом.

Глава XV

Времяпрепровождение полковника Запта

Комендант Зенды и Джеймс, слуга мистера Рассендилла, сидели за завтраком в охотничьем домике. Они находились в маленькой комнате, обычно используемой как спальня для сопровождавшего короля придворного, которую выбрали, потому что из окна можно было увидеть приближающихся к домику. Входная дверь была надежно заперта, они были готовы не впустить того, кто в нее постучит, а на случай невозможности отказа успели завершить приготовления к сокрытию тел короля и его егеря Герберта. Спрашивающим они бы ответили, что король и Герберт уехали верхом на рассвете, обещав вернуться вечером, но не сказав, куда направляются. Запту якобы было приказано ждать возвращения короля, а Джеймс ожидал распоряжений своего хозяина, графа фон Тарленхайма. Приготовившись таким образом, они ждали от меня известий, которые должны были определить их дальнейшие действия.

А пока они пребывали в вынужденном безделье. Запт, окончив завтрак, попыхивал большой трубкой, а Джеймс после долгих уговоров согласился закурить свою глиняную трубку куда меньшего размера и сидел, вытянув перед собой ноги. Его брови были сдвинуты, а на губах играла странная полуулыбка.

– О чем задумались, дружище Джеймс? – спросил комендант между двумя затяжками. Он успел привязаться к сметливому парню.

Джеймс вынул трубку изо рта.

– Я думал, сэр, что, так как король мертв… – Он не окончил фразу.

– Бедный король, несомненно, мертв, – кивнул Запт.

– Что, так как он, несомненно, мертв, а мой хозяин, мистер Рассендилл, жив…

– Насколько нам известно, Джеймс, – напомнил ему Запт.

– Да, сэр, насколько нам известно. Так как мистер Рассендилл жив, а король мертв, то мне показалось достойным сожаления, что мой хозяин не может занять его место и быть королем. – Джеймс смотрел на коменданта с видом человека, скромно выдвигающего предложение.

– Замечательная мысль, Джеймс, – с усмешкой заметил полковник.

– Вы не согласны со мной, сэр?

– Я согласен, что это достойно сожаления, так как Рудольф стал бы хорошим королем. Но вы понимаете, что это невозможно, не так ли?

Джеймс поглаживал колено, передвинув трубку в угол рта.

– Рискну не согласиться с вами, сэр, – почтительно возразил он.

– Вот как? Ну, раз мы отдыхаем, давайте послушаем, каким образом это возможно.

– Мой хозяин в Штрельзау, сэр, – начал Джеймс.

– Весьма вероятно.

– Я в этом уверен, сэр. Если он там, его примут за короля.

– Это случалось прежде и, безусловно, может случиться снова, если не…

– Конечно, сэр, если тело короля не будет обнаружено.

– Именно это я и хотел сказать.

Несколько минут Джеймс молчал.

– Будет весьма затруднительно объяснить, как был убит король, – заметил он наконец.

– Да, эта история нуждается в хорошем рассказчике, – согласился Запт.

– И будет трудно создать видимость, что король погиб в Штрельзау, если моего хозяина убьют там.

– Боже упаси, Джеймс!

– Даже если моего хозяина не убьют, нам будет нелегко представить дело так, будто короля убили в нужное для нас время.

Запт задумался.

– Это правда. Но если мистер Рассендилл согласится стать королем, будет так же трудно избавиться от тел короля и бедняги Герберта, – сказал он, посасывая трубку.

Джеймс снова помолчал.

– Конечно, сэр, я обсуждаю этот план только для того, чтобы убить время. Вероятно, не следует приводить его в действие.

– Очевидно, но все-таки давайте обсудим его. – Запт склонился вперед, глядя в спокойное, смышленое лицо слуги.

– Ну, сэр, поскольку это вас развлекает, давайте представим, что когда король прибыл в охотничий домик вчера вечером, к нему присоединился его друг мистер Рассендилл.

– И я тоже?

– Да, сэр, чтобы прислуживать королю.

– А вы, Джеймс?

– Я, сэр, прибыл туда по приказу графа Тарленхайма прислуживать мистеру Рассендиллу, другу короля. А король… Не забывайте, сэр, что это всего лишь мой вымысел.

– Ваш вымысел меня интересует. Продолжайте.

– Сегодня утром, сэр, король уехал очень рано.

– Должно быть, по личному делу?

– Так мы поняли. Но мистер Рассендилл, Герберт и мы остались здесь.

– А граф Гентцау побывал в домике?

– Насколько нам известно, нет. Но мы все устали и спали очень крепко.

– Разумеется, – с мрачной улыбкой кивнул комендант.

– Мы все были измождены – в том числе мистер Рассендилл – и спали бы до сих пор, если бы не были разбужены неожиданным и ужасным образом.

– Вам бы романы писать, Джеймс. Каким же ужасным образом мы были разбужены?

Джеймс отложил трубку.

– Этот домик, сэр, целиком из дерева – снаружи и внутри?

– Несомненно, Джеймс.

– Значит, сэр, кто-то мог по неосторожности оставить горящую свечу там, где хранятся керосин и дрова?

– Это не неосторожность, а преступление!

– Но суровые слова не могут обидеть мертвеца, сэр, а бедный Герберт мертв.

– Это верно. Его уже не обидишь.

– Но мы с вами, сэр, проснувшись…

– А другие не должны были проснуться, Джеймс?

– Честно говоря, сэр, лучше бы им не просыпаться. Ибо мы с вами, проснувшись, обнаружили бы, что домик объят пламенем. Мы были бы вынуждены бежать, спасая наши жизни.

– Что? Не попытавшись разбудить остальных?

– Увы, сэр, наши усилия не увенчались бы успехом. Огонь сразу охватил бы весь домик, и, прежде чем могла подоспеть помощь, мой несчастный хозяин и бедняга Герберт сгорели бы дотла.

– Гм!

– Во всяком случае, сэр, опознать их было бы невозможно.

– Вы так полагаете?

– Несомненно, сэр, если керосин, дрова и свеча находились рядом.

– И это было бы концом Рудольфа Рассендилла?

– Мне пришлось бы, сэр, сообщить скорбную весть его семье.

– В то время как король Руритании…

– С Божьей помощью, сэр, наслаждался бы долгим и преуспевающим царствованием.

– А королева Руритании, Джеймс?

– Не поймите меня превратно, сэр. Они могли бы тайно пожениться – вернее, повторно.

– Да, повторно.

– Их мог бы обвенчать священник, достойный доверия.

– Вы имеете в виду, не достойный доверия?

– Это одно и то же, сэр, с разных точек зрения. – Впервые Джеймс задумчиво улыбнулся.

Запт, в свою очередь, отложил трубку и потянул себя за усы. На его губах тоже играла улыбка. Он посмотрел в глаза Джеймсу, и слуга спокойно выдержал его взгляд.

– У вас богатая фантазия, Джеймс, – заметил комендант. – Но что, если вашего хозяина тоже убьют? Это вполне возможно. С графом Рупертом нелегко справиться.

– Если моего хозяина убьют, сэр, его будет нужно похоронить, – ответил Джеймс.

– В Штрельзау? – быстро спросил Запт.

– Ему будет все равно где.

– Верно, и нам тоже.

– Но перевезти тело отсюда в Штрельзау…

– Да, это нелегко, как мы согласились с самого начала. Ну, история недурна, но… ваш хозяин ее не одобрит. Я имею в виду, если его не убьют.

– Не одобрять то, что уже сделано, сэр, пустая трата времени. Он, скорее всего, подумал бы, что эта история, как бы плоха она ни была, лучше правды.

Их взгляды встретились вновь.

– Откуда вы родом, Джеймс? – неожиданно осведомился Запт.

– Из Лондона, сэр.

– Там сочиняют хорошие истории?

– Да, сэр, и иногда разыгрывают их на сцене.

Внезапно Джеймс вскочил на ноги и указал на окно.

К домику приближался всадник. Полковник и слуга поспешили к двери и, пройдя несколько ярдов, остановились под деревом, где был похоронен Борис.

– Кстати, вы забыли о собаке. – Запт показал на холмик.

– Преданный пес находился бы в комнате своего хозяина и умер бы там, сэр.

– Да, но его пришлось бы сначала выкопать.

– Разумеется, сэр. Это не заняло бы много времени.

Запт все еще мрачно улыбался, когда курьер подъехал к нему и, наклонясь в седле, вручил ему телеграмму.

– Срочное известие, господин полковник, – сказал он.

Запт вскрыл телеграмму и прочитал ее. Это было сообщение, которое я отправил по приказу мистера Рассендилла. Он не доверял моему шифру, но в нем не было надобности. Запт понял смысл текста, который гласил: «Король в Штрельзау. Ждите приказаний в охотничьем домике. Дело продвигается, но не закончено. Телеграфируем снова».

Комендант протянул телеграмму Джеймсу, который тоже прочитал ее и вернул с почтительным поклоном.

– Спасибо, приятель, – обратился Запт к курьеру. – Вот вам крона. Если придет еще одно сообщение и вы доставите его так же быстро, получите столько же. Дела короля не терпят отлагательств.

– Вам не придется ждать, господин комендант.

Отсалютовав, курьер повернул лошадь и поскакал прочь.

– Как видите, – заметил Запт, – ваша история – чистый вымысел. Этот парень видел, что домик не сгорел прошлой ночью.

– Это правда, сэр, но, прошу прощения…

– Пожалуйста, продолжайте, Джеймс. Я же говорил, что вы меня заинтересовали.

– Он не мог видеть, что домик не сгорит ближайшей ночью. Пожар – такая вещь, сэр, которая может случиться в любое время.

Старый Запт неожиданно расхохотался.

– Против судьбы не попрешь! – сказал он. – Ваш хозяин был рожден для трона. Мы бы сделали это раньше, если бы Майкл уморил короля в подвале. И я, и Фриц, да простит нас Господь, в глубине души хотели этого. Но Рудольф спас короля, хотя потерял трон и… то, чего он хотел куда больше. Вероятно, Руперт думает, что совершил все это самостоятельно, но его использовала судьба. Она снова привела сюда Рудольфа, и она сделает его королем. Чего вы на меня уставились? Думаете, я помешался?

– Я думаю, сэр, что вы рассуждаете очень разумно.

– Не знаю насчет разума, но без судьбы здесь не обошлось.

Они вернулись в маленькую комнату, пройдя мимо двери, за которой находились тела короля и его егеря. Джеймс стоял у стола, а старый Запт ходил взад-вперед, теребя усы и жестикулируя сильной волосатой рукой.

– Я бы не осмелился сделать это, – бормотал он. – Человек не может по собственной воле решиться на такое. Но нас вынуждает судьба.

– Тогда нам лучше приготовиться, сэр, – спокойно предложил Джеймс.

Запт повернулся к нему:

– А меня еще называют хладнокровным! Господи, кто же тогда вы?

– Приготовиться, сэр, никогда не вредно.

– Что вы имеете в виду?

– Керосин, дрова, огонь.

– Где именно? Там, где тела?

– Не там, где они сейчас. Все должно быть на нужном месте.

– Нам придется перенести их?

– Да, сэр. И собаку тоже.

Запт свирепо уставился на него, потом разразился смехом.

– Ладно, – сказал он. – Судьба торопит нас. Командуйте.

Казалось, полковник находится под гипнозом – он работал как во сне. Они перенесли тела туда, где они находились бы ночью, оставаясь живыми: короля – в гостиную, а егеря – в буфетную, где честный парень обычно ночевал. После этого они выкопали собаку – Запт конвульсивно усмехался, а Джеймс трудился молча, как профессиональный могильщик – и отнесли испачканное грязью и прошитое пулями тело верного пса в комнату короля. Потом они нагромоздили штабеля дров, полили их керосином, а рядом поставили бутылки спирта, чтобы пламя, когда они треснут, получило бы свежее топливо. Запту казалось, будто они повинуются таинственной силе, скрывающей великую цель от своих орудий. Слуга мистера Рассендилла действовал так проворно и умело, словно развешивал одежду хозяина или точил его бритву.

– Не считайте меня полоумным, потому что я говорю о судьбе, – сказал Запт.

– Конечно, сэр, – отозвался Джеймс. – Я ничего не знаю о судьбе, но предпочитаю готовиться заранее.

От шуток, с которыми они начинали работу, не осталось и следа. Если их намерения не соответствовали теперешним действиям, то они больше не могли отрицать, что надеются на такое соответствие. Закончив приготовления, они сели друг против друга в маленькой комнате, ожидая, что судьба подтолкнет их к воплощению в реальность вымысла слуги. К Запту вернулось обычное хладнокровие – с задумчивым видом он откинулся на спинку стула, попыхивая трубкой.

– Уже два часа, сэр, – заметил Джеймс. – В Штрельзау должно было что-то произойти.

– Да, но что именно? – откликнулся комендант.

Внезапно раздался громкий стук в дверь. Поглощенные своими мыслями, они не заметили, как два всадника в зелено-золотой униформе королевских егерей подъехали к домику. В дверь стучал Симон, старший егерь. Он был братом того самого Герберта, который сейчас лежал мертвым в буфетной.

– Только этого не хватало! – пробормотал Запт, направляясь к двери.

Джеймс последовал за ним.

Симон был удивлен, когда дверь открыл Запт.

– Прошу прощения, комендант, но я хотел бы повидать Герберта. Могу я войти? – И он спрыгнул с лошади, передав поводья спутнику.

– Какой вам смысл входить? – ответил Запт. – Герберта здесь нет.

– Нет? Тогда где он?

– Утром уехал с королем.

– С королем? Значит, он в Штрельзау?

– Если вы это знаете, Симон, то вам известно больше, чем мне.

– Но ведь король в Штрельзау!

– Черта с два! Он не говорил, что собирается в Штрельзау. Король поднялся рано и уехал верхом с Гербертом, сказав, что к вечеру они вернутся.

– Король поехал в Штрельзау, комендант. Я только что из Зенды – нам сообщили, что король и королева в столице. Они оба в доме графа Фрица.

– Рад это слышать. А в телеграмме не говорилось, где Герберт?

Симон засмеялся.

– Герберт не король, чтобы о его местопребывании сообщали телеграммой. Ну, завтра утром я приеду снова, так как должен повидать брата. К тому времени он вернется?

– Да, Симон, завтра утром ваш брат будет здесь.

– Или то, что от него осталось после двух дней беспрерывной работы, – пошутил Симон.

– Вот именно. – Запт дернул себя за ус и бросил быстрый взгляд на Джеймса. – Или то, что от него осталось.

– Заодно приведу телегу и отвезу кабана в замок. Полагаю, комендант, вы не съели его целиком?

– Мы его даже не поджарили, – со смехом отозвался Запт, – но не ручаюсь, что не сделаем этого к завтрашнему утру.

– Хорошо, постараюсь приехать пораньше. Кстати, комендант, в телеграмме говорится, что графа Руперта видели в городе.

– Руперта Гентцау? Чепуха, мой дорогой Симон! Он не осмелится показаться там.

– Кто знает? Возможно, именно это привело короля в Штрельзау.

– Да, если это правда, – согласился Запт.

– Ну, доброго вам дня, комендант.

– Всего хорошего, Симон.

Оба егеря поехали назад. Джеймс смотрел им вслед.

– Было известно, что король в Штрельзау, – сказал он, – а теперь стало известно, что там находится и граф Руперт. Каким же образом граф Руперт мог убить короля здесь, сэр?

Запт испуганно уставился на него.

– Как тело короля могло попасть в лес Зенды? – продолжал Джеймс. – Или как оно могло попасть в город Штрельзау?

– Бросьте ваши чертовы загадки! – рявкнул Запт. – Вы нарочно подталкиваете меня к этому?

Джеймс подошел к полковнику и положил ему руку на плечо.

– Вы совершили столь же великое дело раньше, сэр, – сказал он.

– Да, чтобы спасти короля.

– А сейчас нужно спасать королеву и вас. Ибо, если мы этого не сделаем, правда о моем хозяине выйдет наружу.

Запт не ответил.

Они снова сидели в молчании, иногда куря, покуда томительный день подходил к концу, а тени деревьев становились длиннее. Оба не думали ни о еде, ни о питье и не двигались с места. Джеймс только поднялся, чтобы развести огонь в камине, да еще зажег лампу, когда стало темнеть. Было почти шесть, а новости из Штрельзау еще не поступили.

Наконец послышался стук копыт. Они выбежали из дома, оставив дверь открытой настежь, совершенно позабыв о тайне, которую охраняли. Запт, обогнав слугу, первым подбежал к курьеру, выхватил у него конверт, молча прочитал телеграмму и пробормотал: «Господи!» Потом он повернулся и зашагал назад к Джеймсу, устало бредущему по тропе.

Но курьер возмущенно запротестовал:

– Я скакал без остановок от Хофбау, сэр! Где моя крона?

Запт снова подошел к нему, достал из кармана крону и протянул курьеру со странной улыбкой на широком загорелом лице.

– Каждый, кто заслуживает крону, получит ее, если это зависит от меня, – сказал он и повернулся подоспевшему Джеймсу. – Пошли, делатель королей!

Их глаза встретились, и комендант кивнул. Потом они зашагали к домику, где лежали мертвые тела короля и его егеря. Судьба сказала свое слово.

Глава XVI

Толпа на Кёнигштрассе

Надо сказать, что проект, зародившийся в голове слуги мистера Рассендилла и воспламенивший дерзкий ум Запта, словно искра воспламеняет сухой хворост, приходил (правда, смутно) в голову и кое-кому из нас в Штрельзау. Мы не планировали его так хладнокровно, как Джеймс, и не хватались за него так энергично, как комендант Зенды, но я не раз думал о нем то с отчаянием, то с надеждой. Я знал, что он занимает мысли Берненштейна не меньше моих собственных, поскольку никто из нас не мог придумать ни одного рационального способа, с помощью которого живой король, о чьем присутствии в Штрельзау знало полгорода, мог бы испариться, а мертвый – занять его место. Казалось, это можно осуществить, только рассказав правду полностью или хотя бы частично, после чего все начнут сплетничать и строить догадки о Рудольфе Рассендилле и его отношениях с королевой. Сделать это означало бы подвергнуть королеву всем или почти всем опасностям, которые повлекла за собой потеря письма. Под влиянием непоколебимой уверенности Рудольфа мы все соглашались, что нужно вернуть письмо и навсегда заткнуть рот Руперту Гентцау, но для слухов и предположений все равно осталось бы достаточно материала. Поэтому, сознавая все трудности и весь нескончаемый риск, мы все же не выбрасывали из головы эту затею и намекали на нее друг другу – моя жена мне, я Берненштейну, а он, в свою очередь, мне – быстрыми взглядами и недосказанными фразами. За королеву я не могу ручаться. Мне казалось, что ее мысли целиком заняты надеждой на обещанный повторный визит мистера Рассендилла. Самому Рудольфу мы не осмеливались ничего говорить о роли, которой наделяло его наше воображение, – если ему предстояло играть ее, то по воле судьбы, о которой твердил Запт, а не в результате наших уговоров. Сейчас все его усилия были сосредоточены на задаче, которую ему предстояло выполнить в старом доме на Кёнигштрассе. Но мы сознавали, что даже смерть Руперта не обеспечит полностью сокрытие тайны. Ришенхайм, хотя и являлся сейчас нашим беспомощным пленником, был жив, и его нельзя было вечно держать в заключении. Бауэр, о чьем местопребывании мы ничего не знали, мог свободно говорить и действовать. Тем не менее мы не опасались никого, кроме Руперта, и не сомневались, что сможем от него избавиться. Ибо в моменты возбуждения и напряжения самые большие препятствия выглядят незначительными.

Просьба от имени короля вынудила большую часть толпы нехотя разойтись. Рудольф сел в одну из моих карет и, сам управляя лошадьми, поехал не к Кёнигштрассе, а в противоположную сторону. Очевидно, он хотел добраться к месту назначения кружным путем, не привлекая внимания. Карета королевы все еще стояла у моей двери, так как было решено, что она отправится во дворец и там будет ждать известий. Мы с женой должны были ее сопровождать, поэтому я подошел к ней и спросил, желает ли она выехать немедленно.

– Да, – ответила она, но внезапно спросила: – Где граф Люцау-Ришенхайм?

Я объяснил, что Берненштейн охраняет графа в комнате на задней стороне дома.

– Я хочу его видеть, – подумав, сказала королева. – Приведите его, но пусть при нашем разговоре никто не присутствует, кроме вас.

Хотя я не знал, каковы ее намерения, но не видел причин возражать, радуясь, что у нее появится возможность скоротать тревожное время. Поэтому я повиновался и привел Ришенхайма к королеве. Он следовал за мной медленно и нехотя – его неуравновешенный ум вновь прыгал от бесшабашности к отчаянию. Ришенхайм был бледен и напряжен – в присутствии королевы бравада, которую он демонстрировал перед Берненштейном, сменилась пристыженной угрюмостью. Он старательно избегал серьезного взгляда королевы.

Я удалился в дальний конец комнаты, но она была маленькая, и я мог слышать весь разговор. Мой револьвер был наготове на случай, если Ришенхайм предпримет попытку бегства. Но он был далек от этого. Присутствие Руперта внушало ему уверенность, но сейчас Ришенхайма снова охватила его природная нерешительность.

– Граф, – заговорила королева, знаком предложив ему сесть, – я хочу поговорить с вами, так как не желаю, чтобы дворянин вашего ранга слишком плохо думал о своей королеве. По воле неба моя тайна перестала быть таковой, следовательно, я могу говорить откровенно. Вы можете возразить, что стыд должен заставить меня молчать, но я постараюсь уменьшить свой позор в ваших глазах.

Ришенхайм устремил на нее недоуменный взгляд. Он ожидал упреков, а услышал извинения.

– Тем не менее, – продолжала королева, – это из-за меня король лежит мертвый, из-за меня, сам того не зная, пожертвовал жизнью его преданный слуга. Пока мы разговариваем, один дворянин, еще не слишком старый, чтобы не научиться благородству, может быть убит в ссоре из-за меня или убить того, кто мне дороже всего на свете. А вас, граф, мой грех побудил служить королю, навлекая на меня кару.

Ришенхайм смотрел в пол, нервно сжимая и разжимая кулаки. Я убрал руку с револьвера, понимая, что теперь нечего опасаться бегства.

– Не знаю, – снова заговорила королева почти мечтательным тоном, как будто обращаясь больше к самой себе, чем к Ришенхайму, или вовсе забыв о его присутствии, – с какой целью небо обрушило на меня такие несчастья. Возможно, я, занимающая более высокое положение, чем большинство женщин, должна подвергаться наиболее тяжким испытаниям, но я этих испытаний не выдержала. Все же, когда я сравниваю мои горести и мои искушения, мне кажется, что небесная работа не выполнена до конца – в моем сердце недостаточно смирения. Но на мне вина в пролитой крови, и теперь даже лицо моего возлюбленного я вижу сквозь алый туман. Если мне была дарована великая радость, то она запятнана кровью.

Королева сделала паузу, глядя на Ришенхайма, но он не произнес ни слова.

– Вы знали, как велик грех в моем сердце, если не в моих поступках, – продолжала она. – Вы полагали, граф, что этот грех не наказан, и решили добавить стыд к моим страданиям. Помогая вашему родственнику, вы думали, что служите чести короля. Таким образом, я побудила вас к действиям, которые не могли бы одобрить ни ваше сердце, ни ваша честь. Я благодарю Бога за то, что вы не пострадали более серьезно.

– Руперт убедил меня, – пробормотал Ришенхайм, не поднимая глаз. – Он говорил, что король будет очень благодарен и наградит меня… – Его голос замер.

– Знаю, – кивнула королева. – Но вы бы не слушали этих убеждений, если бы моя вина не ослепила вас.

Внезапно она повернулась ко мне и протянула руки со слезами на глазах:

– Но ведь ваша жена все знает и по-прежнему любит меня, Фриц.

– В противном случае она не была бы моей женой, – ответил я. – Мы не желаем лучшей доли, чем умереть за ваше величество.

– Она знает, но любит меня, – повторила королева, словно находя утешение в любви Хельги. Женщины всегда обращаются за поддержкой к другим женщинам и в то же время опасаются их. – Но Хельга не пишет писем.

Я мрачно улыбнулся. К счастью, Рудольф Рассендилл никогда не ухаживал за моей женой.

Королева встала.

– Ну, поедем во дворец.

Ришенхайм импульсивно шагнул к ней, и она повернулась к нему:

– Вы тоже поедете со мной, граф?

– Лейтенант фон Берненштейн присмотрит за… – начал я, но королева жестом велела мне умолкнуть.

– Вы поедете со мной? – снова спросила она.

– Мадам… – Он запнулся.

Королева ждала, и я тоже. Внезапно Ришенхайм опустился на одно колено, не решаясь поцеловать руку королевы. Она сама протянула ее ему и печально промолвила:

– Прощая, я могу получить прощение.

– Это был не я, – пробормотал Ришенхайм. – Руперт заставил меня, я не мог ему противиться.

– Вы поедете со мной во дворец? – в третий раз спросила королева, убрав руку, но улыбаясь.

Я рискнул вмешаться:

– Граф Люцау- Ришенхайм знает многое, что неизвестно большинству, мадам.

Королева повернулась ко мне с достоинством:

– Графу Люцау-Ришенхайму можно доверять. Мы не просим его действовать против своего кузена. Мы просим только о молчании.

– Да, но какие у нас гарантии?

– Его честное слово, граф.

Я знал, что, именуя меня графом, королева выражает свое недовольство, так как, если не считать официальных церемоний, она всегда называла меня Фрицем.

– Рассчитывать на его честное слово… – начал я.

– Он прав, – сказал Ришенхайм.

– Нет, он не прав, – с улыбкой возразила королева. – Граф сдержит слово, данное мне.

Ришенхайм посмотрел на нее, потом повернулся ко мне и тихо сказал:

– Клянусь Богом, я его сдержу, Тарленхайм. Я буду служить королеве, чем могу…

– Граф, – любезно промолвила королева, – вы облегчили бремя, лежащее у меня на душе, так как я больше не чувствую, что ваша честь запятнана из-за меня. Мы вместе отправимся во дворец.

Мне ничего не оставалось, как только довериться Ришенхайму.

– Тогда я посмотрю, готова ли карета, – сказал я.

– Да, идите, Фриц, – кивнула королева.

Но когда я проходил мимо нее, она остановила меня и шепнула:

– Покажите, что вы доверяете ему.

Я подошел к Ришенхайму и протянул ему руку, которую он крепко пожал.

Выйдя из комнаты, я обнаружил Берненштейна сидящим на скамье в холле. Лейтенант внимательно обследовал свой револьвер.

– Можете его спрятать, – сказал я, с трудом представляя, как он обменяется рукопожатием с Ришенхаймом. – Граф больше не пленник – теперь он один из нас.

– Черта с два! – крикнул Берненштейн, вскочив на ноги.

Я кратко рассказал ему, как королева превратила орудие Руперта в своего слугу.

– Полагаю, он сдержит слово, – добавил я, хотя охотно обошелся бы без его помощи.

Глаза лейтенанта блеснули, и я почувствовал, как дрожит его рука, которую он положил мне на плечо.

– Если Ришенхайм с нами, то остается только Бауэр, – шепнул он.

Я хорошо знал, что он имеет в виду. Исключая самого Руперта, Бауэр был единственным, кто, зная правду, угрожал плану, который с каждым устраненным препятствием казался все более привлекательным. Но я не смотрел на Берненштейна, боясь признаться даже взглядом, насколько мои мысли совпадают с его. Он был более дерзок или, если угодно, менее щепетилен.

– Если мы сможем заткнуть рот Бауэру… – продолжал лейтенант.

– Королева ожидает карету, – сердито прервал я.

– Ах да, карету, – сказал он так, что я был вынужден посмотреть ему прямо в глаза, он улыбнулся и продолжил: – Теперь только Бауэр!

– И Руперт, – мрачно напомнил я.

– О, Руперта можно считать мертвецом. – С этими словами Берненштейн вышел из холла и сообщил о том, что ее высочество уезжает вместе со слугами.

Хладнокровия у молодого лейтенанта было не меньше, чем у Рудольфа. Я не мог с ним соперничать.

Во дворец я ехал с королевой и моей женой – двое остальных следовали за нами в другой карете. Не знаю, о чем они говорили в дороге, но когда я к ним присоединился, Берненштейн был достаточно вежлив со своим спутником. В нашей карете в основном говорила Хельга – она заполнила пробелы в наших знаниях, сообщив, со слов Рудольфа, как он провел ночь в Штрельзау, и мы прибыли к месту назначения полностью информированными обо всех деталях. Королева говорила мало. Импульс, побудивший ее обратиться с призывом к Ришенхайму, казалось, иссяк, – она снова стала добычей страха и дурных предчувствий. Я понял это, когда она внезапно коснулась моей руки и прошептала:

– Сейчас он уже должен быть в том доме!

Наш путь не проходил мимо дома 19 по Кёнигштрассе, и мы подъехали ко дворцу без каких-либо новостей о нашем отсутствующем лидере (я называю его так, поскольку мы все, начиная с королевы, считали его таковым). Больше она не говорила о нем, но ее взгляд неотступно следовал за мной, словно моля о какой-то услуге. Берненштейн и раскаявшийся граф исчезли, но, зная, что они вместе, я не тревожился – лейтенант позаботится, чтобы его компаньон не замышлял измены. Но я сидел как на иголках в ожидании известий с Кёнигштрассе. Прошло два часа с тех пор, как Рудольф Рассендилл расстался с нами, но от него до сих пор не поступило ни слова. Королева держала за руку мою жену, а я сел в другом конце комнаты, думая, что они желают поговорить наедине, хотя обе молчали. Наконец я не выдержал и подошел к ним.

– Вы нуждаетесь в моем присутствии, мадам, или позволите мне ненадолго удалиться? – спросил я.

Королева слегка вздрогнула, как будто я неожиданно вторгся в ее мысли.

– Куда вы собираетесь пойти, Фриц?

– На Кёнигштрассе.

К моему удивлению, она встала и схватила меня за руку.

– Благослови вас Бог, Фриц! Вряд ли я смогла бы и дальше выносить это ожидание, но боялась просить вас отправиться туда. Идите, друг мой, и принесите мне новости о нем. О, Фриц, мне кажется, я снова вижу этот сон!

Моя жена смотрела на меня с улыбкой на дрожащих губах.

– Ты зайдешь в дом, Фриц? – спросила она.

– Нет, если не будет надобности, дорогая, – ответил я. Хельга поцеловала меня.

– Иди, если хочешь, – сказала она и попыталась улыбнуться королеве, как будто сама посылала меня с рискованной миссией.

– Я бы могла быть такой женой, Фриц, – прошептала королева.

Мне было нечего сказать. В беспомощной отваге женщин есть нечто обескураживающее меня. Мы работаем и сражаемся, а они сидят и ждут. Теперь я понимаю, что это гораздо труднее.

Я переоделся в штатское и положил в карман револьвер. Потом я вышел из дворца и направился пешком к Кёнигштрассе.

Полдень давно миновал, но многие обедали, и улицы не были переполнены. Меня узнали не более двух-трех человек. Нигде не было никаких признаков волнения, и знамена по-прежнему развевались на флагштоках. Запт хранил свою тайну – жители Штрельзау все еще думали, что их король жив и находится среди них. Я боялся, что прибытие Рудольфа могли заметить, и ожидал увидеть возле дома толпу. Но когда я добрался туда, там было не больше десяти – двенадцати праздношатающихся. Я тоже начал шагать взад-вперед с беспечным видом.

Однако вскоре произошли изменения. Рабочие и служащие, закончив обед, стали выходить из домов и ресторанов. Зеваки возле дома 19 обращались к некоторым из них. Многие отвечали: «В самом деле?», качали головой, улыбались и шли дальше – у них не было времени глазеть на короля. Но некоторые оставались ждать, куря сигары, сигареты и трубки, болтая друг с другом и посматривая на часы. Постепенно толпа увеличилась до пары сотен. Я прекратил ходьбу, так как тротуар был переполнен, и стал держаться на краю толпы, покуривая сигару. Внезапно я ощутил на плече чью-то руку. Повернувшись, я