Book: Чужак в стране чужой (перевод Питчер Александра)



Чужак в стране чужой (перевод Питчер Александра)

Роберт Э. Хайнлайн

Чужак в стране чужой

Robert A. Heinlein

STRANGER IN A STRANGE LAND


Серия «Большой роман»


Copyright © 1961 by Robert A. Heinlein

All rights reserved

© М. Пчелинцев, перевод на русский язык, наследники, 2017

© А. Питчер, перевод на русский язык, примечания, 2017

© Б. Жужунава, перевод стихов, наследник, 2017

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2017

Издательство ИНОСТРАНКА®

* * *

Роберту Корногу

Фредерику Брауну

Филлипу Хозе Фармеру


В этом романе все люди, боги и планеты – вымышлены.

Любое совпадение имен – прискорбное недоразумение.

Р. Э. Х.

Предисловие

Если вам покажется, что книга стала толще, а слов в ней больше, чем в ранее опубликованных изданиях «Чужака в стране чужой», то вы правы. Это издание – полный текст рукописи, в том виде, в котором Роберт Хайнлайн задумал и написал свой роман.

Текст предыдущих изданий насчитывает чуть больше 160 тысяч слов, а в этой книге примерно 220 тысяч слов. Рукописная страница Роберта обычно вмещала 250–300 слов, в зависимости от количества диалогов. Таким образом, если в среднем на странице 275 слов, то восьмисотстраничная рукопись содержит 220 тысяч слов или немного больше.

При первой публикации в 1961 году роман настолько отличался от тех, к которым привыкли тогдашние читатели, особенно любители научной фантастики, что редакторы настоятельно рекомендовали урезать текст и изъять из него некоторые сцены, выглядевшие оскорбительными для широкого круга читателей.


В ноябрьском номере журнала Astounding Science Fiction за 1948 год было напечатано письмо в редакцию, содержавшее список названий произведений, которые следует опубликовать через год. В списке упоминался и рассказ, который должен был написать Роберт Хайнлайн – «Бездна».

После долгой беседы с редактором журнала Джоном В. Кэмпбеллом-мл. было принято решение, что за год авторы успеют написать все рассказы под предложенными названиями и что специальный выпуск журнала будет издан в ноябре 1949 года. Роберт, как и прочие авторы, пообещал написать рассказ, соответствующий предложенному названию. Специальный выпуск журнала впоследствии стал известен как «Путешествие во времени».

Теперь Роберту оставалось только придумать сюжет, подходящий для названия.

Мы с ним устроили мозговой штурм. После многих отверженных сюжетов я предложила написать рассказ о ребенке, воспитанном инопланетянами. Роберт сказал, что в рассказ этот сюжет не уложится, и пометил его отдельно, на будущее. Вечером он заперся в кабинете, делая записи, а потом их отложил.

Под названием «Бездна» был опубликован совсем другой рассказ.

Записи и заметки Роберта несколько лет лежали в папке, а потом он начал писать книгу, которую впоследствии назвали «Чужак в стране чужой». Поначалу работа не ладилась, и он ее снова отложил. К рукописи он возвращался несколько раз, но окончил ее только в 1960 году – в том виде, в котором она сейчас попала вам в руки.

В 1960 году «Чужак в стране чужой» напугал издателей – роман слишком отличался от привычных книг. Во избежание возможных убытков Роберта попросили сократить рукопись на 70 тысяч слов, оставив 150 тысяч слов текста, а также внести и некоторые другие изменения. После этого издатель решил рискнуть и опубликовать роман.

Сократить на четверть длинный, сложный роман – дело очень трудное, почти невозможное. Однако спустя несколько месяцев Роберту это удалось. Окончательный текст рукописи насчитывал 160 087 слов, и Роберт решил, что дальнейшие сокращения нежелательны. Урезанную рукопись приняли.

В таком виде роман и печатали последующие 28 лет.

В 1976 году Конгресс США принял новый Закон об авторском праве, где говорилось, между прочим, что в случае смерти автора право на публикацию переходит к его наследникам, причем все предыдущие контракты, заключенные от имени автора, утрачивают силу. Роберт скончался в 1988 году, и на следующий год право на публикацию «Чужака в стране чужой» можно было возобновить.

В отличие от прочих авторов, Роберт хранил свои рукописи – в том виде, в котором они первоначально отправлялись в редакцию, – в архивах библиотеки Калифорнийского университета в Санта-Крузе. Я запросила копию рукописи, пословно сверила текст с опубликованным романом и пришла к выводу, что сокращать книгу не стоило.

Я отправила копию рукописи Элинор Вуд, литературному агенту Роберта. Она согласилась, что полный текст лучше. Мы связались с издателем и отправили ему экземпляр нового – старого – несокращенного романа.


К этому времени никто в издательстве не помнил, что для публикации книга была существенно сокращена: руководство издательства давно сменилось. Новый/старый текст романа приняли с удивлением и восторгом.

Было решено опубликовать роман без сокращений, поскольку оригинальная версия всем понравилась больше.

Теперь и вы можете ознакомиться с первоначальной версией романа «Чужак в стране чужой», в том виде, в котором его создал Роберт Энсон Хайнлайн.


Имена главных героев очень важны для понимания и развития сюжета. Избраны они неспроста. Джубал означает «отец всех», Майкл – «Кто как бог?». Значение остальных имен вы можете отыскать самостоятельно.

Вирджиния Хайнлайнгор. Кармел, шт. Калифорния

Часть I

Его порочное происхождение

1

Давным-давно, когда мир был юным, жил на свете марсианин, и звали его Смит.

Валентайн Майкл Смит, такой же реальный, как налоги, был единственным представителем своей расы.

Подбор кадров для первой экспедиции с Земли на Марс основывался на предположении, что главную угрозу для человека в космосе представляет сам человек. В то время, всего лишь через восемь лет после основания первого поселения на Луне, межпланетные путешествия люди совершали в изнурительно долгом свободном полете, требовавшем трехимпульсного орбитального маневра по двум эллиптическим переходным орбитам – двести восемьдесят пять земных дней от Земли до Марса, столько же на обратный путь, да плюс еще четыреста пятьдесят дней сидеть на Марсе в ожидании, когда же наконец планеты выстроятся в конфигурацию, подходящую для этого самого обратного пути по эллиптическим орбитам, то есть почти три земных года.

Сам по себе полет был не только утомительно долгим, но и рискованным. «Посланник», этот примитивный летающий гроб, должен был сначала подзаправиться на орбитальной станции, потом вернуться чуть ли не в атмосферу Земли и лишь оттуда отправиться к Марсу. Возвращение домой зависело от того, не разобьется ли он при посадке, найдется ли на Марсе вода для реакционных камер двигателей, удастся ли пополнить запасы съестного и не случится ли какая-нибудь из тысячи возможных – а также невозможных – неприятностей.

И все же основная опасность таилась не в физических тяготах, а в психологических нагрузках и стрессах. Восьмерым людям, как мартышкам, предстояло находиться в тесном общении – и помещении – друг с другом чуть ли не три земных года; совершенно ясно, что для такого подвига требуется сверхчеловеческая уживчивость. Чисто мужскую команду сочли сообществом не очень здоровым и весьма нестабильным; оптимальным был признан вариант четырех семейных пар – буде удастся найти нужных специалистов в таком сочетании.

Эдинбургский университет (основной подрядчик по проекту) поручил подбор команды Институту общественных исследований. После отбраковки добровольцев, явно непригодных по возрасту, здоровью, складу ума, подготовке или темпераменту, остался список из девяти тысяч возможных кандидатов, каждый из которых был здоров телом и духом и обладал как минимум одним из необходимых навыков и умений. Имелись все основания предполагать, что из них удастся составить несколько команд из четырех семейных пар, на выбор.

Надежды оказались напрасными. Кораблю требовались астрогатор, врач, повар, капитан, механик, семантик, инженер-химик, инженер-электронщик, физик, геолог, биохимик, биолог, инженер-ядерщик, фотограф, инженер-ракетчик и гидропоник. Имелись сотни комбинаций из восьми добровольцев, обладающих всеми этими знаниями и умениями, впридачу к превосходному здоровью и крепкой психике, а среди этих сотен – три комбинации, состоявшие из четырех семейных пар; казалось бы, чего еще, однако во всех этих трех случаях специалисты по групповой динамике, оценивавшие взаимосовместимость характеров, хватались от ужаса за голову.

Главный подрядчик предложил снизить пороговое значение фактора совместимости, на что Институт гордо вызвался вернуть свой символический – размером в один доллар – гонорар. Тем временем какой-то программист, имени которого нигде не упоминалось, дал задание компьютеру составить команду из трех семейных пар. Машина отыскала несколько десятков совместимых комбинаций, каждую из которых требовалось дополнить еще одной семейной парой, удовлетворяющей заданные параметры по различным критериям отбора. Остальные компьютеры продолжали изучать данные, поскольку кто-то из добровольцев умирал, кто-то отказывался от полета, в списке появлялись новые имена и тому подобное.

Капитан Майкл Брант, магистр естественных наук, коммодор резерва ВВС, лицензированный пилот и ветеран полетов на Луну (все это – к тридцати годам), вовремя вспомнил, что человек – сам кузнец своего счастья, и попросил некоего сотрудника Института отобрать из списка фамилии незамужних соискательниц, которые – вместе с ним – завершили бы формирование экипажа. После того как каждая из этих гипотетических семейных пар была пропущена через тест на совместимость с остальной командой, предприимчивый капитан купил билет в Австралию, где предложил руку свою и сердце Уинифред Коберн, старой (на девять лет старше его самого) деве с лошадиной физиономией, специалисту по семантике, и получил согласие. В Карлсбадских архивах отыскалась ее фотография: лицо добродушное, но в общем невзрачное.

Вполне возможно, что Брант обошелся и без посторонней помощи, действуя лишь по дерзкому наитию – черте характера, совершенно необходимой для командования исследовательской экспедицией. Как бы то ни было, машина поморгала лампочками и с облегчением выплюнула пачку перфокарт; команда «Посланника» была сформирована.

Капитан Майкл Брант, командир и первый пилот, астрогатор, запасной повар, запасной фотограф, инженер-ракетчик.

Доктор Уинифред Коберн Брант, сорок один год, семантик, медсестра, завхоз, историк.

Мистер Фрэнсис Сини, двадцать восемь лет, первый помощник, второй пилот, астрогатор, астрофизик, фотограф.

Доктор Ольга Ковалик Сини, двадцать девять лет, повар, биохимик, гидропоник.

Доктор Уорд Смит, сорок пять лет, терапевт и хирург, биолог.

Доктор Мэри Джейн Лайл Смит, двадцать шесть лет, инженер-ядерщик, техник-электронщик, техник силовых установок.

Мистер Сергей Римский, тридцать пять лет, инженер-электронщик, инженер-химик, механик, приборист, криолог.

Миссис Элеонора Альварес Римская, тридцать два года, геолог и селенолог, гидропоник.

Между собой члены этой команды обладали всеми нужными для полета профессиями и навыками, частично – приобретенными за время предполетной подготовки. Самое главное – все они были совместимы друг с другом.

Возможно, чересчур совместимы.

«Посланник» стартовал по расписанию, без происшествий. В начале путешествия его ежедневные сообщения слышали даже радиолюбители. Затем сигналы ослабели, теперь их принимали и передавали на Землю ретрансляционные спутники. Команда пребывала в добром здравии и хорошем настроении. Вся медицинская практика доктора Смита ограничилась единственным случаем стригущего лишая; адаптация к невесомости прошла быстро, противотошнотные средства применялись лишь в первую неделю. Дисциплинарных проблем не возникало – во всяком случае, капитан Брант ни о чем подобном не докладывал.

«Посланник» встал на низкую – ниже Фобоса – предпосадочную орбиту и две недели фотографировал поверхность Марса.

«Садимся завтра в 12:00 по Гринвичу, чуть южнее Lacus Soli»[1], – сообщил капитан Брант.

Эта радиограмма оказалась последней.

2

Лишь спустя четверть века люди снова попали на Марс. Через шесть лет после того, как замолк «Посланник», беспилотный зонд «Зомби», запущенный совместно Географическим обществом и La Societe Astronautique Internationale[2], пересек космическую пустоту, выждал полагающееся время на орбите, а затем вернулся. Фотографии и результаты приборных исследований подтвердили разреженность марсианской атмосферы и неприспособленность планеты для жизни людей; местность, изображенная на снимках, выглядела уныло и малопривлекательно – по человеческим, конечно же, стандартам.

Однако на тех же самых снимках были детали, удивительно напоминавшие развалины городов, а уж знаменитые «каналы» оказались самыми настоящими инженерными сооружениями. Начали готовить новую экспедицию, но тут разразилась Третья мировая.

В результате столь продолжительной задержки новая экспедиция оказалась значительно сильнее предыдущей. В отличие от погибшего «Посланника», космический корабль Федерации «Чемпион», снабженный лайловскими двигателями, совершил перелет за какие-то девятнадцать дней; на его борту было восемнадцать человек команды и несколько большее число колонистов (одни мужчины). Намереваясь организовать поиски «Посланника», капитан ван Тромп совершил посадку к югу от Lacus Soli. Радиодоклады второй экспедиции поступали на Землю ежедневно. Особый для нас интерес представляют три нижеследующих сообщения.

Первое: «Обнаружен ракетный корабль „Посланник“. Уцелевших нет».

Второе потрясающее известие: «Марс обитаем».

Третье: «Во изменение доклада 23-105. Обнаружен один уцелевший с „Посланника“».

3

Капитан Виллем ван Тромп был человеком гуманным и благоразумным. Незадолго до посадки он радировал: «Ни в коем случае, повторяю, ни в коем случае не организуйте пассажиру торжественного приема. Обеспечьте челнок с малым посадочным ускорением, санитарную машину и вооруженную охрану».

Корабельный врач, доктор Нельсон, получил задание проследить, чтобы Валентайна Майкла Смита поместили в отдельную палату Бетесдинского медицинского центра, уложили на водяную кровать и оградили от всяких внешних контактов, под неусыпной охраной морских пехотинцев. Сам ван Тромп направился на чрезвычайное заседание Верховного Совета Федерации.

Как раз тогда, когда Смита перекладывали на кровать, верховный министр науки заявил, даже не пытаясь скрыть раздражения:

– Конечно же, капитан ван Тромп, как командир экспедиции – научной экспедиции, не будем об этом забывать, – вы имели право организовать особое медицинское обслуживание и защиту личности, временно оказавшейся на вашем попечении. Однако не много ли вы на себя берете, чиня препятствия действиям сотрудников моего министерства? Да ведь этот ваш Смит – настоящая сокровищница научной информации!

– Скорее всего – да, сэр.

– Тогда какого же… – Министр науки переключил свое внимание на верховного министра мира и безопасности. – Дэвид? Очевидно, что дело подпадает под юрисдикцию моего ведомства. Вы не могли бы дать своим людям необходимые указания? Сколько же можно мурыжить профессора Кеннеди и доктора Окадзиму, да и остальных тоже. Того и гляди, начнут возмущаться.

Министр мира не ответил и вопросительно покосился на капитана ван Тромпа.

Капитан ван Тромп покачал головой:

– Никак нет, сэр.

– Но почему? – не унимался научный министр. – Почему? Вы же сами признаете, что он не болен.

– А вы бы, Пьер, дали капитану возможность объясниться, – посоветовал министр мира. – Ну так что, капитан?

– Смит действительно не болен, сэр, – медленно начал ван Тромп, – но ему плохо. Во-первых, тяготение. Сейчас его вес в два с половиной раза больше привычного, мускулы просто не справляются. Он непривычен к нормальному атмосферному давлению. Он непривычен ни к чему земному и подвергается сейчас колоссальному напряжению. Кой черт, господа, я и сам устал как собака – я, родившийся на этой планете.

По лицу научного министра скользнула презрительная улыбка.

– Позвольте вас заверить, дражайший капитан, что мы предвидели трудности гравитационной акклиматизации – если уж она вас так волнует. За его дыханием и сердечной деятельностью будет вестись самое тщательное наблюдение. Нам не откажешь ни в воображении, ни в умении предвосхищать события. Между прочим, я тоже бывал в космосе и знаю, как чувствуешь себя потом. А этот самый человек, Смит, должен…

Капитан ван Тромп решил, что сейчас самое время устроить небольшую истерику. А потом можно будет оправдаться тем самым гравитационным недомоганием, и безо всякого вранья – он и впрямь чувствовал себя так, словно прилетел не на Землю, а на Юпитер; вдобавок, он хорошо понимал, что даже государственный деятель высочайшего калибра не посмеет жестко обойтись с командиром первой успешной экспедиции на Марс.

– Чего? – прервал он заносчивого министра. – Этот человек Смит? Этот человек? Да вы что, не понимаете, что он не человек?



– Э-э?

– Смит. Не. Человек.

– Как это? Извольте объяснить свои слова, капитан.

– Смит – не человек. Он разумное существо, генетические предки которого были людьми, но сам он – не человек. Он – марсианин, а не человек. До того как мы свалились этому вашему «человеку» на голову, он даже и не видел ни разу никаких таких людей. Он мыслит как марсианин, чувствует как марсианин. Он выращен и воспитан разумной расой, у которой нет с нами ничего общего – у них нет даже пола. Смит ни одной женщины в жизни не видел – и не увидит до тех пор, пока мои распоряжения останутся в силе. Генотип у Смита наш, человеческий, но взаимодействие с абсолютно чуждой нам средой сделало из него марсианина. Если хотите, чтобы у него совсем крыша съехала, если вам не жаль терять эту самую «сокровищницу научной информации» – валяйте, напускайте на него своих дубоголовых профессоров, пусть развлекаются. А и действительно, ну чего бы ради давать несчастному шанс попривыкнуть к этому бедламу, называемому «планета Земля»? Выжмите его, как лимон. Да и вообще, при чем тут я? Я свою работу выполнил.

Затянувшееся молчание прервал генеральный секретарь Дуглас:

– И выполнили прекрасно, капитан. К вашему совету мы прислушаемся, всесторонне его обсудим и никаких поспешных действий предпринимать не станем. Если этому марсианскому человеку, или там человеческому марсианину, нужно несколько дней адаптации, наука может и подождать. Так что, Пит, потерпите. Обсудим эту проблему позже, господа. А сейчас предлагаю перейти к прочим делам. Капитан ван Тромп устал.

– Не знаю, как наука, – заметил министр общественной информации, – но есть вещи, которые ждать не могут.

– Да, Джок?

– Если по стереоящику в самое ближайшее время не покажут человека с Марса, вам, господин секретарь, придется усмирять мятежи.

– Хм-м… думаю, вы преувеличиваете. Достаточно того, что в новостях будут другие марсианские материалы. Торжественный прием, я награждаю капитана и его бравую команду. Не далее, как завтра. Капитан ван Тромп делится своими впечатлениями – не бойтесь, капитан, мы дадим вам спокойно выспаться.

Министр общественной информации решительно помотал головой.

– Что, Джок, не годится?

– Публика ожидала, что на Землю привезут взаправдашнего живого марсианина. За отсутствием такового нам нужен Смит, и нужен он нам позарез.

– Живые марсиане? А что, капитан, – повернулся Дуглас к ван Тромпу, – есть у вас отснятые материалы с марсианами?

– Километрами и килограммами.

– Вот вам и пожалуйста, Джок. Будет нечего показывать в прямом эфире – переходите на записи. Все будут в восторге, гарантирую. Да, капитан, так что там насчет экстерриториальности… Марсиане не возражают?

– Ну… в общем-то нет, сэр, но и согласия как такового не было.

– Я не очень вас понимаю.

Капитан ван Тромп задумчиво поскреб подбородок:

– Ох, не знаю даже, как и объяснить. Беседовать с марсианами, сэр, это все равно что говорить с эхом. Никто тебе не возражает, но толку – круглый нуль.

– Вам, пожалуй, следовало прихватить сюда и этого… как там его фамилия? Ну, словом, вашего семантика. Или он в коридоре дожидается?

– Его фамилия Махмуд, сэр. Доктор Махмуд не совсем здоров. Он немного… Он немного перенервничал, сэр.

Ван Тромп разумно рассудил, что «немного перенервничал» звучит значительно приличнее, чем «напился в стельку», а по смыслу – почти одно и то же.

– Отметил возвращение?

– Ну, разве что немного, сэр. – (Вот же кроты чертовы!)

– Хорошо, доставьте его ко мне, когда очухается. Думаю, с переводом нам поможет и этот молодой человек – Смит.

– Возможно, – без особой уверенности сказал ван Тромп.


Тем временем «этот молодой человек» Смит изо всех сил старался выжить. Тело его, стиснутое и изнуренное странной структурой пространства в этом невероятном месте, наконец-то покоилось в мягком гнезде, куда его уложили эти странные другие. Теперь о теле можно было и не заботиться; Смит переключил внимание третьего уровня на дыхание и сердцебиение.

И увидел, что едва не поглотил себя. Легкие работали с такой же интенсивностью, как дома, сердце колотилось как бешеное, едва успевая разносить поступающий кислород по телу, – и все это в борьбе с искривлением пространства, и все это в удушающе-обильной, невыносимо горячей атмосфере. Следовало немедленно принять меры.

Вскоре пульс снизился до двадцати ударов в минуту, а дыхание стало почти незаметным; оставалось только проверить стабильность достигнутого состояния. Пронаблюдав некоторое время за собой и окончательно убедившись, что нечаянно не развоплотится, если отключит внимание от биологических процессов, Смит оставил в карауле крошечную часть второго уровня, а остального себя удалил. Назрела необходимость исследовать конфигурацию столь многих новых событий, чтобы воспринять их в себя, а затем восхититься ими и восхвалить их – дабы не стать их жертвой.

С чего начать?

С того момента, когда он покинул дом, всеобъяв этих других, ставших отныне его согнездниками? Или с прибытия в этот мир, в это мучительно скомканное пространство? Мозг Смита на мгновение послезрел ослепительные вспышки, наново услышал непонятные грохочущие звуки и содрогнулся от боли. Нет, он не готов еще восприять эту конфигурацию – назад! назад! назад, туда, где он еще не видел и не знает этих других, ставших теперь своими. Даже дальше, за тот момент, когда он впервые грокнул, что отличен от братьев своих согнездников, после чего потребовалось исцеление… назад, в гнездо!

Ничто из этого не мыслилось в земных символах и понятиях. Смит освоил уже азы английского, но пользовался им со значительно большими затруднениями, чем индус, говорящий на пиджин-инглише с турком. Для нашего марсианина английский представлял собой нечто вроде шифровальных таблиц, дающих – после долгой, нудной работы – совершенно неадекватное переложение и интерпретацию каждого символа. Сейчас его мысли витали в марсианских абстракциях, сформировавшихся за полмиллиона лет развития совершенно чуждой человеку культуры, и были абсолютно непереводимы на какой-либо из человеческих языков.

А за стенкой ординатор – доктор Таддеус, он же Тад, – резался в криббедж с Томом Мичемом, личным фельдшером Смита, – не забывая при этом поглядывать на приборные шкалы и чутко следя за сердцебиением пациента. Когда мерно подмигивавшая лампочка снизила темп своего мерного подмигивания с девяноста двух раз в минуту до двадцати, медики швырнули карты на стол и бросились в палату.

Пациент покоился на упругой оболочке водяной кровати и не подавал никаких признаков жизни.

Таддеус выругался и крикнул:

– Позовите доктора Нельсона!

– Есть, сэр! – Мичем на секунду задумался. – А может, дефибриллятором его? Пока совсем не закоченел?

– Позовите доктора Нельсона!

Фельдшер выскочил в коридор. Таддеус внимательно оглядел пациента, протянул было к нему руку, но тут же опасливо отдернул. В палате появился второй врач, постарше, его натужная, неуклюжая походка выдавала человека, долго пробывшего в космосе и не успевшего реадаптироваться к высокой гравитации.

– Так что там у вас?

– Приблизительно две минуты тому назад, сэр, резко упали частота дыхания, температура и пульс.

– И что вы сделали?

– Ничего, сэр. Согласно вашим указаниям…

– Вот и отлично. – Нельсон окинул Смита беглым взглядом, затем изучил показания приборов – ровно таких же, как и в дежурке. – Если будут какие-либо изменения, сразу сообщайте. – Он повернулся к двери.

– Доктор, а как же… – недоуменно начал Таддеус.

– Да, доктор? У вас есть какой-нибудь диагноз? – хмуро осведомился Нельсон.

– Э-э… мне не хотелось бы проявлять излишней самонадеянности, высказываясь по поводу вашего пациента…

– Я же спросил – у вас есть какой-нибудь диагноз?

– Хорошо, сэр. Шок. Возможно, – добавил он уже без прежней уверенности в голосе, – несколько нетипичный. Но все равно – шок, ведущий к летальному исходу.

– Мнение вполне разумное, – кивнул Нельсон. – Только вот случай перед нами не вполне разумный. Успокойся, сынок. Помнится, на обратном пути этот пациент впадал в подобное состояние добрый десяток раз. Ничего страшного. Вот, смотри. – Он приподнял руку Смита, а затем отпустил ее. Рука не упала, а так и осталась висеть в воздухе.

– Каталепсия? – заинтересовался Таддеус.

– Называйте это как угодно. Даже если считать хвост ногой, он все равно в ногу не превратится. В общем, не волнуйтесь, доктор. Ничего типичного в этом случае вы не найдете. Задача у вас одна – не позволяйте никому его беспокоить, а при любых изменениях зовите меня. – Нельсон осторожно положил руку пациента на прежнее место и вышел из палаты.

Таддеус еще раз взглянул на пациента, недоуменно покачал головой и вернулся в дежурку. Мичем собрал со стола карты, потасовал.

– Криб?

– Нет.

– Если хотите знать, – заметил Мичем, – этот, за стенкой, и до утра не дотянет.

– Ваше мнение никого не интересует.

– Прошу прощения.

– Покурите там, с охранником, а я хочу посидеть спокойно и подумать.

Мичем пожал плечами, неторопливо встал и вышел. Таддеус выдвинул нижний ящик стола, достал оттуда бутылку и налил себе дозу, способствующую размышлениям. Мичем подошел к охранникам в коридоре; те было вытянулись в струнку, но узнали фельдшера и снова расслабились.

– Привет! Что у вас там за шум, а драки нет? – поинтересовался один из морских пехотинцев, который повыше.

– У пациента родились пятерняшки, вот мы и спорим, как их назвать. Ну, гориллы, кто даст мне в зубы, чтоб дым пошел? И огоньку.

– А с молоком у него как? – поинтересовался второй охранник, выуживая из кармана пачку сигарет.

– Да так себе, средненько. – Мичем затянулся и добавил: – Вот как на духу, ребята, не знаю я про этого пациента ровно ничего.

– А на хрена тогда приказ насчет «никаких женщин ни при каких обстоятельствах»? Он что, сексуальный маньяк?

– Я знаю одно: его привезли с «Чемпиона» с указанием обеспечить абсолютный покой.

– С «Чемпиона»? – переспросил первый охранник. – Ну, тогда все ясно.

– Чего тебе там ясно?

– А вот что. Он же их не имел – и не трогал – и даже не видел – много месяцев. А кроме того, он болен – теперь-то понятно? Они боятся, что как только он доберется до бабы, так тут же от возбуждения и загнется. – Он поморгал и вздохнул: – На его месте я точно бы загнулся. Потому-то баб к нему и не подпускают.


Смит ощутил присутствие врачей, однако сразу грокнул, что намерения их благие и нет никакой необходимости спешно вызывать основную свою часть.

На рассвете, в тот самый час, когда санитары небрежно обтирают лица пациентов холодными влажными салфетками – якобы проводят утренние гигиенические процедуры, – Смит вернулся в себя, ускорил свое сердцебиение, увеличил глубину дыхания и начал – со всем подобающим вниманием и почтением – изучать обстановку. Он впервые осмотрел палату, воспринимая и восхваляя все, вплоть до самых мельчайших ее деталей, важных и не очень, – сделать это вчера, когда его сюда принесли, у него не хватило сил. Обычное помещение для него выглядело весьма необычно – оно ничем не напоминало клинообразные металлические отсеки «Чемпиона», не говоря уж о том, что на Марсе вообще нет ничего подобного. За ночь Смит наново пережил всю последовательность событий, связавшую родное гнездо с этим местом, теперь он был готов воспринять окружающее, восхвалить его и даже – до некоторой степени – возлюбить.

Неожиданно оказалось, что он в палате не один: крутясь на тонкой, непрерывно удлиняющейся ниточке с потолка опускалось некое – вполне достойное восхищения – восьминогое существо. Человеческий детеныш?

Дальнейшие наблюдения пришлось прекратить – появились два незнакомых человека (доктор Арчер Фрейм, сменивший Таддеуса, и санитар).

– Доброе утро, – весело произнес врач. – Как вы себя чувствуете?

Смит всесторонне изучил услышанное. С первой фразой все ясно, это формула вежливости, не имеющая смысла и не нуждающаяся в ответе, хотя ее можно было и повторить. А вот вторая имела несколько возможных толкований. Если ее произносил доктор Нельсон, она означала одно, а капитан ван Тромп изрекал ее как формальное приветствие, на которое можно и не отвечать.

Смита охватило тоскливое отчаяние, обычное при попытке общения с этими существами, – пугающее ощущение, неведомое ему до встречи с людьми. Однако он не дал своему телу утратить спокойствие, подумал еще секунду и решил рискнуть.

– Чувствую себя хорошо.

– Хорошо, – эхом отозвалось непостижимое существо. – Сейчас придет доктор Нельсон. Если не возражаете, санитар подготовит вас к завтраку.

Фразы не содержали ни одного незнакомого Смиту понятия, однако услышанное с трудом укладывалось в голове. Он знал, что является пищей и почти неизбежно будет употреблен в таком качестве – раньше или позже. Но если ему выпала такая высокая честь – почему никто не предупредил об этом заранее? Он даже и не подозревал, что запасы пищи настолько истощились, что возникла необходимость уменьшить количество воплощенных членов группы. Смита охватило легкое сожаление – ведь все эти новые события так и остались негрокнутыми, – но «возражать»? Странный, очень странный вопрос. Тем временем санитар протирал его лицо и руки холодным, мокрым куском ткани (часть ритуала «приготовления»?).

Лихорадочную работу по формулировке ответа прервал вошедший в палату Нельсон. Врач бегло ознакомился с показаниями приборов, а затем повернулся к своему пациенту:

– Стул был?

Опять неоднозначное слово, но все равно вопрос абсолютно ясен – Нельсон задает его чуть не при каждом разговоре.

– Нет.

– Ну, с этим разберемся, но только сперва вам нужно поесть. Санитар, принесите завтрак.

Сперва Смит просто лежал и пережевывал вкладываемую ему в рот пищу, но вскоре Нельсон потребовал, чтобы пациент сел, взял ложку и ел дальше сам. Первая в этом искаженном пространстве самостоятельная работа оказалась изнурительно трудной, но все же посильной, что преисполнило Смита радостным торжеством.

– Кого я съел? – спросил он, поднимая миску, чтобы иметь возможность вознести хвалу своему благодателю.

– Не кого, а что, – поправил его Нельсон. – Синтетическое пищевое желе, основанное на аминокислотах, что бы это ни значило. Справился уже? Ну и ладушки, а теперь – слезай с кровати.

– Прошу прощения? – Очень удобная формула, которая, как он уже усвоил, сигнализирует о коммуникативном сбое.

– Я говорю – слезай. Сядь. Встань на ноги. Пройдись немного. Конечно же, тебя сейчас любой сквознячок сдует, но только, валяясь в этой кроватке, мускулатуру не накачаешь.

Нельсон открыл вентиль в изголовье кровати, и водяной матрас начал быстро опадать. Нельсон возлюбил меня и взлелеивает, напомнил себе Смит, убирая в небытие вспыхнувшую было боязливую неуверенность. Вскоре он лежал уже не в мягком гнезде, а на твердой поверхности, покрытой сморщенной клеенкой.

– Доктор Фрейм, – сказал Нельсон, – возьмите его под локоть. Поможем ему удержаться на ногах.

Постоянно ободряемый Нельсоном, с помощью двух врачей Смит встал и привалился к бортику кровати.

– Спокойно. А теперь постой самостоятельно, – скомандовал Нельсон. – И не бойся, если что – мы тебя подхватим.

Смит сделал усилие и встал – худощавый юноша с тонкими, недоразвитыми мускулами и гипертрофированной грудной клеткой. На «Чемпионе» его подстригли и надолго удалили растительность со щек. С безмятежного, бесстрастного, почти младенческого лица глядели умудренные глаза девяностолетнего старца.

Некоторое время он стоял неподвижно, стараясь унять дрожь, затем проволочил ногу по полу, сделал шаг, другой, третий – и расплылся в детской, лучезарной улыбке.

– Молодец! – захлопал в ладоши Нельсон.

Смит попытался шагнуть еще раз, содрогнулся всем телом и рухнул на руки едва успевших среагировать врачей.

– Вот же черт! Опять спрятался в этот свой анабиоз. – Судя по голосу, Нельсон воспринимал случившееся как личное оскорбление. – А теперь помогите мне уложить его на кровать. Да нет, сперва нужно ее наполнить.

Когда клеенчатая оболочка на шесть дюймов приподнялась над остовом кровати, Фрейм перекрыл вентиль; на пару с Нельсоном они приподняли Смита, который скрючился в позе эмбриона, и уложили на мягкую податливую клеенку.

– Организуйте ему валик под шею, – приказал Нельсон, – а если что не так или очнется – зовите меня. Нет, лучше дайте мне поспать. Я сам едва стою. Ну, если, конечно, ничего особенного не случится. После обеда мы снова его прогуляем, а с завтрашнего дня начнем регулярные физические упражнения. Через три месяца он будет прыгать с дерева на дерево что твой Тарзан. Он же, по сути, абсолютно здоров.

– Да, конечно, – без особой уверенности согласился Фрейм.

– И еще, чуть не забыл. Когда очухается, научи его пользоваться клозетом. Только обязательно возьми себе в помощь санитара, а то вдруг этому мальчонке вздумается снова упасть в обморок.



– Да, сэр. А вы предлагаете какой-либо конкретный способ… ну, то есть каким образом я ему…

– Каким? Личным примером! Он ведь только слова плохо понимает, а так – посообразительнее нас с тобой. К концу недели самостоятельно будет принимать ванну.

С обедом Смит управился безо всякой посторонней помощи. Появившийся через несколько минут санитар взял поднос с грязной посудой и воровато оглянулся.

– Слышь, – прошептал он чуть не на ухо Смиту, – у меня есть роскошное предложение.

– Прошу прощения?

– Бизнес, заработаешь деньги быстро и без труда.

– Деньги? Что такое «деньги»?

– Знаешь, кончай философию, денежки всем нужны. Я говорю быстро, потому долго задерживаться у тебя не могу – не поверишь, с каким трудом я на это место пристроился. Я представляю «Несравненные новости». Шестьдесят кусков за эксклюзивный рассказ о твоей жизни. Ты сам и пальцем не пошевелишь – на нас работают лучшие в стране литературные негры. Ответишь на вопросы, а они все склеют. – В руках санитара появился лист бумаги. – Прочитай, подпишись вот здесь, в углу, всех и делов. Задаток при мне.

Смит взял бланк и начал его изучать. Вверх ногами.

– О господи! – ошеломленно воскликнул санитар. – Да ты что, читать не умеешь?

Этот вопрос был понятен.

– Нет, – честно признался Смит.

– Ну… Тогда вот как сделаем. Я прочитаю тебе текст, затем ты поставишь отпечаток пальца, и я это засвидетельствую. Слушай внимательно. «Я, нижеподписавшийся, Валентайн Майкл Смит, именуемый также „Человек с Марса“, передаю компании с ограниченной ответственностью „Несравненные новости“ в эксклюзивное распоряжение все права на рассказ о моей жизни, основанный на истинных фактах, с предположительным названием „В застенках Марса“ в обмен на…»

– Санитар!

На пороге стоял Фрейм; бумага, только что бывшая в руках санитара, загадочным образом исчезла.

– Сейчас, сэр. Я забирал поднос.

– Что вы там читали?

– Ничего.

– Я не слепой. Ладно, ступай отсюда. Этому пациенту нужен полный покой.

Доктор Фрейм пропустил санитара вперед, вышел сам и плотно закрыл дверь. Следующие полчаса Смит пролежал без движения, однако грокнуть происшедшее ему так и не удалось.

4

Джиллиан Бордман считалась компетентной медсестрой, настоящим профессионалом своего дела; холостые ординаторы и интерны признавали ее компетентность и в широком круге вопросов за пределами медицинской профессии, а вот некоторые женщины относились к ней неприязненно. Зла она ни на кого не держала; мужчины были ее хобби. Слухи, что пациент из палаты К-12 в жизни своей не видел женщин, она отмела с ходу, как явную глупость, но затем, когда ей подробно объяснили, что к чему, решила исправить это досадное упущение. В тот день она вызвалась дежурить как раз по тому этажу, где находился Смит, и немедленно отправилась навестить странного пациента.

Естественно, Джиллиан знала про указание «никаких посетителей женского пола» и, хотя «посетителем» себя не считала, не стала ломиться в охраняемую дверь, помня о дурацкой привычке морпехов понимать приказы буквально, а зашла вместо этого в дежурку по соседству, где доктор Таддеус, он же Тад, нес вахту в одиночку.

– О, неужели к нам Улыба заглянула? – поднял голову доктор Таддеус. – Чего это, Улыба, тебя сюда занесло?

Она присела на краешек стола и потянулась к пачке сигарет Таддеуса.

– Кому Улыба, а для тебя, дружок, мисс Бордман. Я при исполнении. Дежурный обход по этажу. Как там твой пациент?

– Деточка, не тревожь попусту свою прелестную головку. Он тебя не касается. Почитай, что в дежурном журнале написано.

– Уже читала. Я хочу на него взглянуть.

– Могу ответить тебе длинно, а могу коротко. Если коротко, то – нет.

– Тоже мне, дисциплинированный нашелся.

Таддеус печально изучал свои ногти.

– Ты с доктором Нельсоном работала?

– Нет, а что?

– Если я тебя туда пущу, то и пикнуть не успею, как окажусь в Антарктике, буду пингвинам мазь от обморожения прописывать. Так что уноси отсюда свои хорошенькие ножки побыстрее, охмуряй других пациентов. Тебе и здесь-то нельзя быть, узнает доктор Нельсон – огребешь по-крупному.

– А что, – поинтересовалась Джилл, вставая, – он часто сюда заходит?

– Нет, только если я вызову. Отвык от земного тяготения и отсыпается.

– А чего же это ты тогда такой строгий и неприступный?

– Все, дежурная по этажу, разговор закончен.

– Слушаю и повинуюсь, доктор! Ну и вонючка же ты.

– Джилл!

– Тоже мне, шишка на ровном месте.

Таддеус вздохнул:

– А как насчет субботнего вечера, все по-прежнему?

– Наверное, – пожала плечами Джилл. – В наше время девушка не может быть особенно переборчивой.

Вернувшись на сестринский пост, она обнаружила, что в ее услугах пока никто не нуждается, и извлекла из ящика мастер-ключ от помещений этажа. Сдаваться было рано: кроме конуры, где сидел неподкупный Таддеус, палата К-12 соединялась с еще одной, пустой комнатой, – когда в К-12 лежал какой-то большой начальник, эту комнату использовали в качестве гостиной, а потом заперли и фактически позабыли; вот туда-то и направилась предприимчивая медсестра. Бдительные стражи даже и не заподозрили, что их обошли с фланга.

Охваченная веселым возбуждением – примерно таким же, как когда-то в общежитии медучилища, перед очередной тайной ночной вылазкой в город, – Джилл помедлила перед ведущей в палату дверью. Ничего страшного, сказала она себе, доктор Нельсон спит, а Тад, даже если ее застукает, жаловаться не станет. Она понимала, что он просто исполняет данное ему распоряжение, но в случае чего к начальству не побежит. Она открыла дверь и заглянула внутрь.

Лежавший на кровати пациент повернул голову и посмотрел на неожиданную гостью. Ну, этому уже ничем не поможешь, мелькнуло в голове Джилл. Совершенно отсутствующее лицо, полная апатия, характерная для безнадежно больных. Хотя глаза вполне осмысленные, даже любопытные. Может, у него лицо парализовано? Нет, решила она, характерного обвисания кожи не заметно.

– Ну и как мы сегодня? – (Кого же еще разыгрывать из себя медсестре, если не медсестру?) – Чувствуем себя получше?

Смит перевел вопросы и приступил к их изучению. Они относились к ним обоим, и это сильно сбивало с толку; скорее всего, решил он, это символизирует желание возлюбить и взрастить близость. Второй вопрос соответствовал речевым формулам Нельсона.

– Да, – ответил он.

– Вот и прекрасно. – Странно, конечно, чего это у него такое бесчувственное лицо, а так – парень как парень. И если он и вправду никогда баб не видел, то очень хорошо это скрывает. – Вам ничего не нужно? – Тут Джилл заметила, что на тумбочке нет стакана. – Может быть, воды?

Смит сразу заметил, что вошедшее в палату существо отлично ото всех прочих. По пути из дома в это новое место Нельсон старался объяснить ему странную и загадочную организацию своего народа и показывал для иллюстрации картинки. Смит вспомнил эти картинки, сравнил их с тем, что видит сейчас… Понятно, это – «женщина».

Смита охватило возбуждение и – странным образом – разочарование; чтобы грокнуть происходящее во всей полноте, он подавил оба этих чувства, настолько успешно, что за стеной на приборах доктора Таддеуса не шелохнулась ни одна стрелка.

Однако, переведя последний вопрос, Смит почувствовал такой накат эмоций, что чуть не позволил своему пульсу ускориться. Он вовремя опомнился, справился с сердцем, обругал себя глупым, несдержанным детенышем, а затем проверил перевод.

Нет, все верно. Это существо женщина предложило ему воду. Оно желает взрастить близость.

С огромным трудом выбирая из своего пока еще убогого лексикона человеческие слова, хотя бы отдаленно выражающие нужные понятия, он ответил, со всей подобающей случаю торжественностью:

– Благодарю тебя за воду. Да пьешь ты всегда вдосталь.

Медсестра Бордман не сталкивалась с такой церемонностью.

– Спасибо, очень мило с вашей стороны! – Она взяла стакан, наполнила его и протянула странному пациенту.

– Пей сперва ты, – сказал он.

(Он что, совсем спятил? Думает, я его отравлю?) Однако в словах Смита звучала такая мягкая настойчивость, что отказаться было невозможно. Джилл отпила глоток, Смит сделал то же самое, вернул стакан и удовлетворенно откинулся, словно свершив нечто важное.

М-да, подумала Джилл, приключение получается так себе.

– Ну, – сказала она, – вам, похоже, больше ничего не нужно, так что я пойду.

Она направилась к двери.

– Нет! – выкрикнул он.

Джилл недоуменно обернулась к нему:

– Да? Что вам…

– Не уходи.

– Н-ну… я могу задержаться, но очень ненадолго. – Она снова подошла к кровати. – Вам что-нибудь нужно?

Смит внимательно оглядел ее с головы до ног:

– Ты… ты – женщина?

Да, такого вопроса ей еще не задавали. Вот уже много лет в ее гендерной принадлежности усомниться было невозможно. У Джилл на языке вертелся подходящий ответ.

Смит, похоже, и не думал шутить, a смотрел серьезно и с какой-то непонятной тревогой. Только теперь Джилл поняла – а скорее почувствовала, – что тот дурацкий слух чистая правда: этот пациент действительно никогда не видел женщин.

– Да, – осторожно подтвердила она, – я женщина.

Ну чего, спрашивается, он так на меня уставился? К собственному своему удивлению, Джилл ощущала некоторую неловкость. Казалось бы, что тут такого? Мужик пялится – так они все пялятся. Но ведь этот изучает тебя, словно инфузорию под микроскопом. Молчание становилось невыносимым.

– Так что, похожа я на женщину?

– Я не знаю. – Смит говорил медленно и очень серьезно. – Как выглядит женщина? Что делает тебя женщиной?

– Ох, да сдохнуть можно! – Такого дикого разговора с существом мужского пола у Джилл не было уже давно, с того, пожалуй, времени, как ей исполнилось двенадцать лет. – Ты что же, хочешь, чтобы я прямо сейчас разделась и показала?

Чтобы внимательно изучить все эти символы и попытаться их интерпретировать, требовалось время. Первая группа вообще не поддавалась гроканью. Ключевое слово «сдохнуть» абсолютно незнакомо. Скорее всего, здесь одно из формальных звукосочетаний, так часто употребляемых этими существами… И в то же время эмоциональный накал, с которым произносились эти звуки, заставлял подумать о прощальном послании перед уходом. Возможно, он настолько нарушил правила поведения, общаясь с существом женщина, что оно готово немедленно развоплотиться.

Смиту никак не хотелось, чтобы это существо сию же секунду умерло, – хотя, конечно же, это его полное право, а возможно – в сложившейся ситуации – и обязанность. Резкий переход от близкого контакта, порожденного ритуалом воды, к положению, когда вновь обретенный брат по воде близок – нет, не наверняка, но вполне возможно – близок к уходу или даже развоплощению, – не сделай Смит над собой усилия, он мог бы впасть в панику. Ну а если существо женщина все-таки сейчас умрет, он умрет следом; иных выходов не грокалось, во всяком случае – после недавнего причастия водой.

Вторая группа состояла из знакомых символов. Смысл грокался далеко не во всей полноте, однако тут, похоже, намечался путь к разрешению кризиса. Нужно просто подтвердить свое – отсутствующее, но предполагаемое – желание. Возможно, если женщина снимет одежду, никому из них не придется развоплощаться. Смит радостно улыбнулся:

– Да, разденься, пожалуйста.

Джилл открыла рот, закрыла его. А потом раскрыла снова:

– Что?! Ну ни фига себе!

Значит, догадки были неверными, а ответ – неправильным, ведь при всей непонятности употребленной существом формулы в ней чувствовался резкий эмоциональный отпор. Смит начал готовиться к развоплощению, с благодарностью и восторгом вспоминая все, чем он был, воздавая хвалу всему, что он видел, а особенно – этому новому существу, женщине. Затем он заметил, что женщина склонилась над ним, и непонятным для себя самого способом грокнул, что умирать вроде бы не потребуется. Существо заглядывало ему в лицо.

– Поправьте меня, если я ошибаюсь, – сказало оно, – но не попросили ли вы только что, чтобы я сняла одежду?

Мнимое отрицание, сослагательная форма – все это требовало крайне внимательного перевода, но Смит в конце концов справился.

– Да, – сказал он в отчаянной надежде, что новое «да» не приведет к новому кризису.

– Так мне и показалось. Да ты же, братец ты мой, совсем здоров.

Ключевое слово – «братец»; очевидным образом женщина напоминает, что теперь они братья по воде. Нужно соответствовать всем пожеланиям нового брата, но хватит ли на это сил? Смит воззвал о помощи к своим согнездникам.

– Да, – согласился он вслух. – Я совсем здоров.

– Что-то с тобой определенно не так, только чтоб я понимала, что именно! Ну, ладно. Стриптиза не будет, перетопчешься. И вообще мне пора бежать.

Загадочное существо выпрямилось, направилось к боковой двери, но затем остановилось и обернулось.

– А ты попроси меня еще раз, – сказало оно с улыбкой (насмешливой?). – Хорошенько и в другой обстановке. Мне и самой интересно, что из этого получится.

Оставшись в одиночестве, Смит расслабился и отключил сознание от окружающего. Он ощущал сдержанное ликование: чудом или еще как, однако удалось же ему так построить свое поведение, что никому не пришлось умирать… но сколько же нужно еще грокнуть. Вот, скажем, последние фразы женщины – в них содержались и совершенно незнакомые символы, и знакомые, но расположенные в порядке, сильно затруднявшем понимание. Интонации, общий дух, эмоции – вполне подходящие для общения братьев по воде, правда с привкусом чего-то тревожного и одновременно ошеломительно приятного. Мысли об этом новом брате, женщине, вызывали странное, по всему телу распространявшееся покалывание. Ощущение напоминало Смиту тот первый раз, когда ему разрешили присутствовать при развоплощении, и его охватил непонятный счастливый восторг.

Жаль, что здесь нет брата доктора Махмуда. Как много еще негрокнутого, и как мало твердых, надежных основ для гроканья.


Остаток смены прошел для Джилл как в тумане. Хорошо хоть, она не допустила никаких ошибок при раздаче лекарств, а на обращенные к ней вопросы отвечала машинально. Перед ее глазами неотвязно стояло лицо этого марсианина, в голове снова и снова крутились дикие, бредовые вещи, которые он говорил. Да нет, никак не бредовые – медсестре Бордман доводилось работать в психушке, психов насмотрелась и потому хорошо понимала, что Смит к ним не относится.

Так что не «бредовые», а скорее – невинные. Да нет, и это слово не годится. Лицо у него, конечно же, невиннейшее – но это если не считать глаз. Что же это за существо такое – с таким-то лицом?

Одно время Джилл работала в католической больнице, и вот сейчас словно въявь увидела лицо Смита в клобуке, какие носили там медсестры-монахини. А вот это уж полный бред, выругала она себя. В нем нет ни на грош женственности, мужик себе как мужик.

Не успела Джилл переодеться из больничного в свое, как в раздевалку просунулась голова одной из сестричек.

– Тебя к телефону.

Джилл приняла вызов – только звук, без изображения, чтобы можно было и говорить и переодеваться одновременно.

– Флоренс Найтингейл? – спросил знакомый баритон.

– Она самая. Это ты, что ли, Бен?

– Стойкий борец за свободу слова, собственной персоной. А скажи-ка, малышка, ты занята?

– А что ты там задумал?

– Я задумал вывести тебя в свет, скормить тебе стейк с кровью, накачать спиртным до посинения, а попутно задать некий вопрос.

– Можешь не трудиться, ответ все тот же.

– Да совсем не тот вопрос.

– Как, ты еще один придумал? Ну-ка, ну-ка, расскажи.

– Попозднее. Когда ты немного размякнешь.

– А что, настоящий стейк? Не синтетика?

– Фирма гарантирует. Ткни вилкой, и он скажет «м-му» и поглядит на тебя жалобно-жалобно.

– Зуб даю, по счету будет платить газета.

– Низкое, недостойное тебя и не заслуженное мной подозрение – и вообще, какая тебе разница? Ну так как?

– Уговорил, речистый.

– На крыше вашего богоугодного заведения, через десять минут.

Пришлось снова переодеваться, на этот раз – не в уличный наряд, а в выходное платье, ради таких-то вот особых случаев и содержавшееся в больничном шкафчике. Строгое, почти непрозрачное, чуть-чуть подложенное в нужных местах, оно всего лишь воссоздавало впечатление, которое Джилл произвела бы совершенно обнаженной, – никак не более. Обошлось ей оно в месячную зарплату, но выглядело скромно, хотя и действовало на окружающих не хуже коктейля с сюрпризом. Удовлетворенно взглянув на свое отражение, она вышла в коридор и открыла дверцу пневмоподъемника.

На крыше было ветрено. Джилл, кутаясь в накидку, огляделась, но вместо ожидаемого Бена Какстона ее тронул за локоть дежурный по посадочной площадке:

– Мисс Бордман, там для вас такси. Вон тот большой «толбот».

– Спасибо, Джек.

Дверца предупредительно распахнута, взлетные сигналы уже горят. Джилл забралась в машину с твердым намерением тут же объяснить Бену, что мог бы и сам задницу от сиденья оторвать, однако вышеупомянутой задницы на сиденье – и вообще в салоне – не оказалось. Дверца закрылась, автоматическое такси взмыло в воздух, под острым углом пересекло Потомак, зависло над Александрией, село на крышу какого-то дома, приняло на борт Бена Какстона и тут же снова взлетело.

– Надо же, какие у меня есть знакомые, важные да занятые, – с издевательской почтительностью пропела Джилл. – И с каких это, интересно бы знать, пор ты перестал лично бегать за бабами? Думаешь, у робота лучше получится?

Бен ласково похлопал ее по коленке:

– На то есть свои причины, малышка. Нельзя, чтобы нас видели вместе.

– Ах, вот как!

– И мне нельзя, а тебе уж тем более. Так что возьми полтоном ниже. И вообще, я прошу прощения. К твоим ногам покорно припадаю и следы в пыли целую. Увы, это не прихоть, а жестокая необходимость.

– Хм-м… и кто же из нас болен дурной болезнью?

– Мы оба. И каждый по-своему. Не забывай, Джилл, что я – газетчик.

– Да неужели? А то у меня уже появились сомнения.

– А ты – медсестра из больницы, куда засунули Человека с Марса. – Он примирительно развел руками.

– С этого места поподробнее, пожалуйста. Значит, с мамой ты меня знакомить не будешь?

– Джилл, ты что, не понимаешь? Тут сейчас собралось больше тысячи репортеров, да плюс пресс-агенты, фрилансеры, всякие там уинчеллы, липпманы и прочая шушера, что хлынула в наш городишко после возвращения «Чемпиона». И каждый – и я в том числе – пытается взять интервью у Человека с Марса. Насколько мне известно, это пока еще никому не удалось. Как по-твоему, очень нужно, чтобы нас с тобой видели под ручку?

– А что в этом такого? Пусть себе видят. Я же не Человек с Марса.

– Нет. – Бен осмотрел ее с ног до головы. – Ты не Человек с Марса. Но зато ты поможешь мне с ним встретиться – именно поэтому я и не пришел сам на вашу крышу.

– Чего? Ты бы, Бен, головку-то все-таки поберег, солнечный удар – это очень опасно. Знаешь, какие там роскошные мальчики дверь стерегут? Одни синие беретики чего стоят. – Тут Джилл вспомнила, что ей самой удалось обойти морпехов без особого труда, но рассказывать об этом не решилась.

– Знаю. Стерегут. Вот об этом-то мы и побеседуем.

– Не понимаю, о чем тут беседовать.

– Потом объясню. Я вообще не хотел об этом упоминать, пока не напичкаю тебя животными белками и этиловым спиртом. Так что сперва поедим.

– Наконец-то что-то разумное. А как, оплатит газета поход в «Нью-Мэйфлауэр»? Ну, сознавайся.

– Джилл, – вздохнул Какстон, – я бы не рискнул идти с тобой в ресторан ближе чем в Луисвилле. А туда эта таратайка будет тащиться часа два, не меньше. Давай поужинаем у меня?

– Ага, Муху приглашал Паук. Знаешь, Бен, я сегодня слишком устала, чтобы заниматься вольной борьбой.

– А тебе и не потребуется. Честное-пречестное.

– Тоже немногим лучше. Полная безопасность в твоем обществе – точный признак, что я сильно сдаю. Ладно, бог с тобой, поверим в честное-пречестное.

Какстон поработал на клавиатуре, машина, кружившая в ожидании дальнейших распоряжений, встрепенулась и послушно направилась по заданному ей адресу, а Бен начал набирать какой-то телефонный номер.

– Слушай, радость моя, – повернулся он к Джилл, – сколько времени тебе нужно на предварительное проспиртовывание? Я кухню на стейки настрою.

Джилл всесторонне обдумала услышанное.

– Ах, значит, в твоей конуре есть личная кухня!

– Ну, что-то вроде. Стейки поджарить можно, я справлюсь.

– Нет уж, стейки поджарю я. Дай сюда телефон.

Джилл сделала заказ, предварительно убедившись, что Бен не возражает против цикорного салата.

На крыше они вышли из такси и спустились к Бену.

Квартира оказалась старомодной, без изысков, единственная роскошь – пол в гостиной, представлявший собой самую настоящую лужайку, поросшую самой настоящей травой. В прихожей Джилл скинула туфли, ступила на прохладные зеленые стебли босиком, пошевелила пальцами.

– Господи, – вздохнула она, – хорошо-то как. У меня же непрерывно ноги ноют, с того самого времени, как пошла в медучилище.

– Так присядь.

– Нет, хочу получше запомнить это блаженство.

– Как знаешь.

Бен отправился на кухню смешивать мартини.

Никакое наслаждение не длится вечно; через некоторое время Джилл еще раз вздохнула и пошла хлопотать по хозяйству. Подъемник уже доставил стейки, а заодно и печеную картошку, которую надо было только разогреть в коротковолновке. Джилл быстро соорудила салат, сунула его в холодильник, набрала на клавиатуре указания, как именно следует прожаривать мясо и разогревать картошку, но включать плиту не стала.

– Бен, – повернулась она к хозяину дома, – а дистанционное управление у тебя есть?

– А как же.

– Я пульт не могу найти.

Бен внимательно изучил набранную гостьей программу, удовлетворенно кивнул и щелкнул тумблером.

– А что бы ты делала, если бы пришлось готовить на костре?

– Невелика хитрость, ведь я же была в скаутах. А вот ты – сильно сомневаюсь, чтобы ты сумел хотя бы разжечь тот самый костер.

Он оставил подколку без внимания, взял поднос и направился в гостиную. Джилл последовала за ним, уселась у ног Бена, прямо на траву, расправив юбку, чтобы не измазать зеленью. Они занялись коктейлями. Стоявший у противоположной стены аквариум оказался замаскированным стереовизором; Бен включил его, не вставая с кресла, и резвившиеся в воде гуппи и тетры сменились объектом значительно менее симпатичным – лицом известного телевизионного комментатора Огастуса Грейвза.

– …Можно со всей определенностью утверждать, – со всей определенностью утверждал пресловутый уинчелл, – что Человека с Марса накачивают транквилизаторами, дабы помешать ему ознакомиться с этими фактами. Правительство оказалось бы в крайне…

Нажимом кнопки Какстон вернул рыбок на место.

– Да ведь ты, старина, – дружелюбно сообщил он исчезнувшему Грейвзу, – знаешь не больше моего. Хотя, – тут его лоб озабоченно нахмурился, – может, это и правда – насчет правительства и транквилизаторов.

– Никаких там нет транквилизаторов, – сказала Джилл и чуть не прикусила себе язык.

– Что? А ты, лапуля, откуда знаешь?

– Человеку с Марса не дают ни транквилизаторов, ни седативов. – Она сообразила, что сказала больше, чем следовало, и теперь нужно было как-то выкручиваться. – Он находится под круглосуточным наблюдением, но никаких указаний о применении лекарственных препаратов не поступало.

– Ты точно знаешь? Он что, твой пациент?

– Нет. М-м-м… более того, есть распоряжение не подпускать к нему женщин. За исполнением этого приказа зорко следят наши славные морпехи.

– Да, – кивнул Какстон, – мне рассказывали. Ну, значит, тебе просто неоткуда знать, накачивают его транквилизаторами или нет.

Джилл уставилась в пустой бокал, раздосадованная тем, что ей не верят. А чтобы подтвердить свои слова, ей придется признаться в своем проступке.

– Бен? Слушай, Бен, а ты меня не заложишь?

– Как? Кому?

– Ну, вообще.

– Хм-м… широкая постановка вопроса. Ладно, не заложу.

– Тогда налей.

Как только Бен исполнил просьбу, Джилл продолжила:

– Так вот, я точно знаю, что этого марсианина не держат на игле. Я с ним разговаривала.

– Ведь чувствовал я, чувствовал, – присвистнул Какстон. – Бен, сказал я себе утром, отлови-ка ты Джилл. Она – главный твой козырь. Пей, сладкая моя, пей. Можешь прямо из кувшина.

– Спасибо, я не тороплюсь!

– Исполню любой ваш каприз, миледи. Позвольте растереть ваши бедные усталые ножки?! Только вам придется дать интервью. Публика внимает вам с затаенным восторгом. Начнем с самого начала. Каким это таким…

– Нет, Бен, ты же обещал! Только сошлись на меня, и я тут же вылечу с работы.

– М-м-м… А как насчет «из заслуживающих доверия источников»?

– Страшновато.

– Да? Ну не томи, расскажи дядюшке Бену все по порядку. Или ты надеешься, что он помрет от неудовлетворенного любопытства, чтобы все мясо тебе досталось?

– Да нет, я расскажу. Я и так уже много чего разболтала. Только писать об этом нельзя.

Бен промолчал, боясь спугнуть удачу, и Джилл в паре слов описала свой фланговый маневр.

– Прекрасно, – прервал ее Бен. – А еще раз сможешь?

– Что? Смогла бы, пожалуй, но не стану. Страшно.

– А меня можно туда провести? Слушай, я оденусь монтером – комбинезон, профсоюзный значок, сумка с инструментами, все дела. Ты передашь мне ключ и…

– Нет!

– Так уж и нет? Спорим, что теперь у вас в больничной обслуге по большей части не настоящие санитары, а люди, засланные новостными агентствами. Да пойми ты, это же самая потрясающая – во всяком случае для публики – история с того времени, как Изабелла, наслушавшись россказней Колумба, снесла свои побрякушки в ломбард. Меня беспокоит одно – не нарваться бы на еще одного фальшивого монтера…

– Единственное, что беспокоит меня, это я сама, – оборвала его Джилл. – Для тебя это очередной репортаж, а для меня – вся моя карьера. У меня отберут форменную шапочку и значок, а потом вываляют в смоле и перьях и вынесут из города верхом на жердине. И медсестрой мне больше не бывать.

– М-м-м… не исключено.

– Какое там «не исключено»? Абсолютно точно.

– Миледи, позвольте мне предложить вам взятку.

– И большую? С шиком прожить остаток бренной своей жизни в Рио – на это же ой-ой сколько денег надо.

– Ну… я, конечно, победнее, чем «Ассошиэйтед Пресс» или там «Рейтер». Сотню?

– Молодой человек, за кого вы меня принимаете?

– Это мы уже выяснили, теперь остается договориться о цене. Полторы?

– Будь так добр, налей мне еще бокал и поищи в справочнике номер «Ассошиэйтед Пресс».

– Капитолий десять-девять тысяч ровно. Джилл, выходи за меня замуж. Это самое большее, что я могу тебе предложить.

– Чего это ты там сказал? – ошеломленно переспросила она.

– Выходи за меня замуж. В каковом случае я встречу тебя у городской черты, сниму с упомянутой жердины, отскребу и отмою. Ты придешь в эту вот квартиру, будешь прохлаждать свои ножки в моей траве – в нашей траве – и быстро позабудешь свой позор и бесчестие. Только не забывай о главном – сперва тебе придется провести меня в больничную палату.

– Что-то я не понимаю, ты что, всерьез? А я вот возьму сейчас и вызову сюда Честного Свидетеля. Ты и тогда повторишь?

– Ох, Джилл, упорная ты женщина. Вызывай своего Свидетеля, – вздохнул Какстон.

– Не бойся, Бен, – вставая, негромко сказала она, взлохматила ему волосы и поцеловала. – Я не буду ловить тебя на слове. Но на будущее учти – не стоит шутить со старой девой о замужестве. Плохие это шутки.

– Я не шутил.

– Не знаю, не знаю, и вопрос этот лучше замнем. Сотри со лба улику, потом я расскажу тебе все, что знаю, и мы подумаем, как бы сэкономить нашим согражданам смолу, перья и труды. Хорошо?

– Хорошо.

– И я уверена, что он не на транквилизаторах, – добавила Джилл, закончив подробное описание своей партизанской вылазки. – Ровно так же я уверена в его здравом рассудке, уж не знаю почему – разговаривает этот марсианин странновато, а некоторые из его вопросов вообще ни в какие ворота не лезут. Но я точно знаю, что он не псих.

– Знаешь, было бы очень странно, если бы он не говорил странно.

– Как это?

– А ты подумай как следует. О Марсе мы знаем мало, но нам известно, что Марс на Землю нисколечки не похож, а марсиане – не люди, это абсолютно точно, как бы мало мы о них ни знали. Вот представь себе, что ты неожиданно угодила в джунгли, к самым примитивным дикарям, которые белой женщины в жизни не видели. Ну и как, сумеешь ты поддержать непринужденную светскую беседу? Или ты им странной покажешься? Между прочим, это весьма приблизительное сравнение. В данном случае те, среди кого жил Смит, на сорок миллионов миль более чужды нам, чем эти гипотетические дикари.

– Это мне понятно, – кивнула Джилл. – Потому-то я и не стала обращать внимания на его странные разговоры. Так что не считай меня за дуру.

– Умница ты, умница. Для женщины.

– Хочешь, я вылью мартини на твою редеющую шевелюру?

– Миль пардон. Женщины гораздо умнее мужчин, и жизнь ежесекундно эту истину подтверждает. А тебе там и выливать-то нечего, давай налью.

– Знаешь, Бен, – заметила Джилл, с великодушием победителя принимая стакан, – а ведь это полное идиотство, насчет не пускать женщин. Никакой он не маньяк.

– Они просто не хотят подвергать его слишком многим потрясениям сразу.

– Никакого потрясения и не было. Он просто… ну, заинтересовался. Он смотрел на меня совсем не так, как мужчины на баб.

– Неизвестно, чем бы все кончилось, удовлетвори ты его просьбу. Наверняка с инстинктами у него все в порядке, а вот сдерживать их он не умеет.

– Не думаю. Он, вероятно, слышал уже, что бывают мужчины, а бывают женщины, вот и захотел посмотреть, в чем же разница.

– Vive la difference![3] – возгласил Бен.

– Фу, мистер Какстон.

– А почему это «фу»? Я же со всем почтением. Возношу хвалу всем богам, что родился человеком, а не марсианином.

– Кончай треп.

– В жизни своей не говорил серьезнее.

– А тогда просто заткнись. Он вел бы себя тихо и благопристойно. Еще и торжественно поблагодарил бы. Ты не знаешь, ты не видел его лица, а я видела.

– И что же у него за лицо такое?

– Не знаю, как это и описать… – Джилл замялась. – А, знаю! Ну, вот ты, Бен, ты видел когда-нибудь ангела?

– Да, вот прямо сейчас и вижу. Других – не видел.

– И я тоже не видела, но если они есть, то выглядят в точности как он. Совершенно безмятежное, полное какой-то неземной непорочности лицо – и мудрые, древние глаза… – Джилл зябко поежилась.

– Неземной, – кивнул Бен. – Очень подходящее к случаю слово. Хотелось бы посмотреть.

– А для чего они его заперли? Он же и мухи не обидит.

Какстон задумчиво сложил кончики пальцев:

– Ну, во-первых, для его же защиты. Всю жизнь провести на Марсе – он же, небось, хилый, как цыпленок.

– Естественно. Это сразу видно. Хотя недоразвитая мускулатура – пустяки. Миастения гораздо опаснее, так и то врачи справляются.

– А еще, чтобы не подхватил какую-нибудь заразу. Он же вроде этих лабораторных кроликов из Пастеровского института, в жизни не видал ни одной здешней бактерии.

– Да, конечно. Никаких антител, никакого иммунитета. Только я слышала в столовой, что доктор Нельсон – врач с «Чемпиона» – с этим уже разобрался. По пути с Марса нашему лабораторному кролику сделали несколько переливаний, у него теперь почти вся кровь новая.

– Во, интересный факт. Хоть это-то можно использовать?

– Только на меня не ссылайся. И ему сделали кучу прививок, от всего, что бывает и не бывает, кроме разве что воды в колене. Да и где же это видано, чтобы автоматчики охраняли человека от микробов?

– М-м-м… Джилл, я нахватал тут кое-какую информацию, наверняка тебе не известную. Использовать ее я не могу – информанты больно трепетные, ну прямо как одна моя знакомая медсестра, – но тебе, если хочешь, расскажу. Только – чтоб никому.

– Никому так никому.

– Рассказ будет длинный. Налить?

– Нет, сперва стейк. Где там кнопка?

– Вот тут.

– Так нажми.

– Я? Это же ты готовишь ужин. Ты же у нас скаут.

– Мистер Какстон, да я скорее лягу тут в траве и умру с голоду, чем буду вставать и нажимать кнопку, расположенную в шести дюймах от вашего правого указательного пальца.

– Ну, как знаешь. – Упомянутый палец ткнул упомянутую кнопку, переведя плиту в заранее заданный режим. – Только не забывай, кто приготовил ужин. Так вот, насчет Валентайна Майкла Смита. Во-первых, неизвестно еще, Смит он или не Смит; на этот счет существуют очень серьезные сомнения.

– Как это?

– А вот так. Твой дружок-приятель – первый в истории межпланетный ублюдок. То есть плод космического прелюбодеяния.

– Брешешь!

– Фу, как говорит одна моя знакомая. Ты помнишь что-нибудь насчет «Посланника»? Четыре семейные пары, в их числе капитан Брант с супругой и доктор Смит с супругой. А твой марсианин с ангельским личиком появился на свет в результате, так сказать, перекрестного опыления. Сын миссис Смит от капитана Бранта.

– Да откуда твои информанты это знают? Они что, со свечкой стояли? И кому какое дело, чей он там сын? – возмутилась Джилл. – Дикое все-таки паскудство рассказывать сплетни про давно умерших людей.

– Отвечаем по порядку: сперва – насчет «откуда». Думаю, ты и сама сообразишь. Полная биохимия крови, цвет волос, цвет глаз, все, какие есть, генетические заморочки – да ты в этом лучше меня разбираешься. И вот, по всему выходит, что его мать – Мэри Джейн Лайл Смит, а отец – Майкл Брант. О каждом из экипажа «Посланника» существует полнейшая информация в открытом доступе. Никто еще в истории не был так подробно обследован и описан, как эти четыре парочки. Отличная, кстати, у парня наследственность: у отца ай-кью сто шестьдесят три, у матери – аж сто семьдесят, и тот и другая – выдающиеся специалисты… Теперь насчет «кому какое дело». Заинтересованных тут очень много, а потом, когда все выплывет на свет божий, станет еще больше. Ты слышала такое название – «лайловский двигатель»?

– Конечно. Они стоят на «Чемпионе».

– И на «Чемпионе», и на всех современных кораблях. И кто же, ты думаешь, его изобрел?

– Не знаю… Подожди-ка, подожди… Это что, она

– Молодец, возьми с полки пирожок. Именно она, доктор Мэри Джейн Лайл Смит. Она так и не увидела свое детище в железе, однако успела запатентовать все основные элементы конструкции, вложила эти патенты в специально организованный траст – самый настоящий, не какой-нибудь там благотворительный, некоммерческий – и передала контроль над трастом вместе с текущими доходами Научному фонду. В конечном итоге контроль перешел к правительству, но принадлежит траст твоему драгоценному дружку, и стоит он многие миллионы, может быть – сотни миллионов, точно уж и не знаю.

Ужин был готов. Чтобы не портить лужайку, Какстон пользовался столиками, подвешенными к потолку; один из них он опустил на нормальную высоту, а другой – совсем низко, чтобы Джилл могла сидеть на траве.

– Ну и как? – поинтересовался хлебосольный хозяин.

– Феикаепно!

– Благодарю. И не забывай, что готовил я.

– Бен, – сказала Джилл, прожевав и проглотив очередной кусок, – так что же насчет этой, ну, незаконнорожденности Смита? Он что, теперь и не наследник?

– Он очень даже законнорожденный. Доктор Мэри Джейн жила в Беркли, а калифорнийские законы не признают понятия «незаконнорожденный», твой биологический потомок автоматически является твоим законным потомком. Капитан Брант – новозеландец, у них законы точно такие же. А вот в том штате, где повезло родиться доктору Уорду Смиту, мужу Мэри Джейн, считается, что ребенок, родившийся у замужней женщины, – законный потомок ее мужа, никакие тебе биологии-генетики в расчет не идут. Так что, Джилл, марсианин этот – самый что ни на есть законнорожденный сын трех родителей враз.

– Как это? Подожди, Бен, тут какая-то ерунда. Так не бывает. Либо законный, либо незаконный. Конечно же, я не юрист, но все равно…

– Вот оно и видно, что не юрист, их-то такой мелочью не смутишь. С юридической точки зрения Смит – вполне законнорожденный, с той, правда, пикантной особенностью, что где-то у него один комплект законных родителей, а где-то – другой. Ну а по здравому смыслу он, конечно же, бастард, что не имеет ни малейшего значения: дела о наследстве решают юристы, решают по своим законам, а не по какому-то там здравому смыслу. Так вот, о наследстве. Как я уже говорил, мать оставила ему колоссальное состояние, но ведь и оба его папаши были далеко не нищими. Работая на лунной трассе, Брант получал просто непристойное жалованье и все его вкладывал в «Лунар энтерпрайзес». Ты слышала, наверное, как взлетели эти акции, – компания только что объявила о выплате очередных дивидендов. Был у Бранта грешок, азартные игры; так ведь он не проигрывал, а регулярно выигрывал – и выигрыши тоже вкладывал в ЛЭ. С Уордом Смитом дело проще – старые семейные деньги, ну а медицина – по зову сердца. И твой марсианин – наследник всех троих.

– Да-а!

– Но и это, лапуля, только половина дела. Смит – наследник всей команды.

– У него что, четыре папаши?

– Шутки шутками, но все восемь членов экипажа «Посланника» подписали своего рода джентльменское соглашение искателей приключений, согласно которому выжившие становятся наследниками погибших. Выжившие и дети – каковых детей у них до рождения Валентайна Майкла Смита не было. Составлен контракт весьма тщательно, в полном соответствии с лучшими образцами договоров, написанных еще в шестнадцатом и семнадцатом веках, которые выдержали не только проверку временем, но и все попытки опротестовать их по суду. Вдобавок все члены экипажа были людьми состоятельными. Еще две семейные пары скупили уйму акций «Лунар энтерпрайзес», так что в сумме Смит может оказаться если не владельцем контрольного пакета, то уж точно мажоритарным акционером.

Джилл подумала о младенчески невинном существе, превратившем глоток воды из стакана в трогательную церемонию, и почувствовала укол жалости.

– Вот бы заглянуть в вахтенный журнал «Посланника», – продолжал Какстон. – Ведь его нашли, но вряд ли кому покажут.

– А что там такого, Бен?

– Жуткая история. Кое-что я узнал, но потом информант протрезвел, пожалел о своем длинном языке и заглох. Доктор Уорд Смит сделал своей жене кесарево сечение, и она умерла на операционном столе. Судя по всему, наш хирург знал расклад – не теряя ни минуты, он тем же самым скальпелем перерезал горло капитану Бранту, а затем и себе. Вот так-то, малышка. Прошу прощения.

Джилл зябко поежилась:

– Я медсестра, у меня к таким вещам иммунитет.

– Врунья ты моя, вот ты кто. Знаешь, Джилл, я целых три года работал в отделе криминальной хроники и все равно не сумел к такому привыкнуть.

– А что произошло с остальными?

– Понятия не имею. Может статься, мы никогда этого не узнаем – если не вырвем вахтенный журнал из цепких лап бюрократов. Вырвать его необходимо, во всяком случае так считает сидящий перед тобой молодой, полный романтического идеализма газетчик. Секретность – мать тирании.

– Бен, а может, и лучше будет, если это жулье отнимет у него наследство. Он же такой… ну, не от мира сего.

– Во-во, опять очень точное и к месту слово. Да ему, в общем, не шибко-то и нужны все эти деньги, уж как-нибудь Человек с Марса без куска хлеба не останется. Любое правительство, тысячи университетов и прочих организаций с восторгом возьмут его на свое обеспечение.

– Ну вот, видишь. Так что лучше ему подписать отказ, и дело с концом, и голова не болит.

– Если бы с концом. Джилл, ты слыхала о знаменитом процессе «„Дженерал атомикс“ против Ларкина и прочих»?

– Это что, Ларкинское решение? Конечно знаю, ты что, считаешь, я и в школе не училась? Только при чем тут Смит?

– А ты вспомни, как все было. Первый корабль на Луну послали русские, и он разбился. Второй, который послали мы вместе с Канадой, сел успешно, но никого на Луне не оставил. И вот, пока Соединенные Штаты и Британское Содружество готовились – якобы при спонсорстве Федерации – послать корабль с колонистами, а Россия занималась тем же самым в одиночку, всех их обогнала «Дженерал атомикс», арендовавшая для старта один из принадлежавших Эквадору островов. Одним словом, когда на Луну сел корабль Федерации – а чуть не сразу за ним и русский, – ребята из «Дженерал атомикс» успели там уютно обосноваться. А затем эта компания, зарегистрированная в Швейцарии, но находящаяся под американским контролем, набралась наглости объявить Луну своей собственностью. И ведь Федерация никак не могла сказать им: Луна наша, а вы идите куда подальше – обязательно вмешались бы русские. Тогда Верховный Суд мудро решил, что такое абстрактное понятие, как «юридическое лицо», не может владеть небесным телом и настоящие собственники Луны – люди, ее колонизовавшие, то есть Ларкин и его товарищи. Вот их-то и признали суверенной нацией и приняли в Федерацию, члены Федерации получили обещание доли в будущих доходах, а «Дженерал атомикс» и ее филиал «Лунар энтерпрайзес» – концессии. Многие страны недовольно морщились, к тому же в те времена Верховный Суд Федерации не был еще таким всемогущим, как сейчас, однако ничего лучшего никто не придумал. Побочным результатом стали законы колонизации планет, долженствующие прекратить кровавые разборки; все эти законы базируются на Ларкинском решении. И ведь они работали – Третья мировая не была связана с космическими спорами. Так что Ларкинское решение имеет силу закона и вполне применимо к Смиту.

– Что-то не улавливаю связи, – недоуменно покачала головой Джилл. – Ты меня споил.

– Думай, Джилл, думай. Согласно Ларкинскому решению, Смит – суверенная нация и единоличный владелец планеты Марс.

5

– Я мартини перебрала, – пожаловалась Джилл. – Мне послышалось или ты и впрямь сказал, что наш пациент – владелец Марса?

– Сказал. Так оно и есть. Он провел на Марсе, без посторонней помощи, законодательно определенный промежуток времени. А значит, в юридическом смысле Смит – вся планета Марс. Король Марса, президент, народ – как тебе больше нравится. Если бы «Чемпион» не оставил колонистов, права Смита на пустующую планету стали бы спорными, но теперь он все тот же король, только в отлучке. И Смит совсем не обязан чем-то делиться с новопоселенцами, они – всего лишь иммигранты, твой пациент может даровать им гражданство, а может и подумать.

– Невероятно!

– Зато – вполне законно. Теперь ты, лапуля, понимаешь, почему все так интересуются Смитом. И почему правительство запрятало его подальше. То, что они делают, – вопиющий произвол. Ко всему прочему Смит – гражданин Соединенных Штатов и Федерации, а никто не имеет права лишать гражданина Федерации внешних контактов – будь этот гражданин хоть сто раз осужденным преступником. Это сразу после Третьей мировой узаконили. Правда, вряд ли Смиту об этом известно. Кроме того, запирать прибывшего с визитом монарха – каковым является Смит – на ключ, не давать ему встретиться с людьми, особенно с журналистами – каковым являюсь я, – всегда считалось недружественным актом. Ну как, проведешь меня под видом монтера-неумехи?

– Что? Да теперь я еще больше боюсь. Слушай, Бен, а вот если бы меня сегодня утром застукали, что бы со мной сделали?

– М-м-м… думаю, ничего особенно страшного. Заперли бы в психушку по диагнозу, подписанному тремя медицинскими светилами, и разрешили бы переписку, по одному письму в каждый второй високосный год. Ну, в общем, особо расстраиваться бы не стали. Интереснее другое – что они с ним сделают?

– А что они могут сделать?

– Ну, вдруг он умрет… Скажем, от непривычно высокого тяготения. Правительству это будет на руку.

– Ты хочешь сказать – его убьют?

– Тише, тише, зачем такие грубые слова. Нет, вряд ли твоего ангелочка убьют, ведь он – кладезь ценной информации, это даже обыватели понимают. Он наверняка важнее, чем Ньютон, Эдисон, Эйнштейн и еще десяток великих умов, вместе взятых. А может быть, и нет. В общем, пока в этом досконально не разберутся, его никто не тронет. Кроме того, он – связующее звено между нами и единственной известной нам цивилизованной расой. Своего рода посланник и уникальный переводчик. И это тоже важно, только пока не ясно, насколько. Как там у тебя с классикой? Читала «Войну миров» Уэллса?

– Давно, еще в школе.

– Вот представь себе, что марсиане за что-нибудь на нас озлятся, объявят нам войну – и победят. Все может быть, мы ведь силы их не знаем. Тогда Смит может оказаться посредником, миротворцем, который предотвратит Первую Межпланетную войну. Вариант, конечно же, сомнительный, но правительство обязано его учитывать. Ведь там и по сию пору не могут разобраться, к каким политическим последствиям ведет открытие разумной жизни на Марсе.

– По-твоему, он в безопасности?

– На какое-то время. Генеральный секретарь не может позволить себе опрометчивых решений, его правительство – как хорошо тебе известно – висит на волоске.

– Никогда не интересовалась политикой.

– И очень зря. Следить за ней почти так же важно, как за собственным пульсом.

– А я и за ним не слежу.

– Не мешай моему красноречию. Возглавляемая Дугласом правящая коалиция трещит по швам. Пакистан, как трепетная лань, готов рвануть в кусты от любого чиха. А тогда после первого же голосования о доверии и последующих выборов мистер генеральный секретарь Дуглас вернется к жалкому существованию грошового адвокатишки. Человек с Марса может укрепить его положение – а может и выбить у него из-под ног табуретку. Так ты меня проведешь?

– Ни за что. Уйду-ка я в монастырь. Кофе у тебя есть?

– Сейчас погляжу.

Они встали.

– Бедные мои старые косточки, – по-кошачьи потянулась Джилл. – Ладно, Бен, бог с ним, с кофе, завтра у меня трудный день – пациенты ворчливые, ординаторы приставучие. Отвези меня домой. Или нет, лучше просто прогони меня, так будет безопаснее. Вызови мне такси, пожалуйста.

– О’кей, хотя время, собственно, совсем еще детское. – Бен вышел в спальню и быстро вернулся, сжимая что-то в кулаке. – Еще раз спрашиваю – ты меня проведешь?

– Честное слово, Бен, я бы и сама очень хотела, но…

– Ладно, нет так нет. Опасность действительно есть, и не только для твоей карьеры. Но хоть жучка-то ты можешь подсадить? – Он показал ей некий предмет размером с обыкновенную зажигалку.

– Да? А что это такое?

– Величайшее изобретение со времени снотворных порошков, лучшее подспорье для шпионов и бракоразводных адвокатов. Микромагнитофон. Протяжка на пружинном заводе, наводок от моторчика нет, и ни один прибор его не обнаружит. Внутри всякие транзисторы, резисторы, конденсаторы и прочие штуки. Удароустойчивая пластмасса, хоть из вертолета скидывай. Питается от радиоактивного источника, как обычные часы, но экранировка идеальная, наружу ничего не светит. Пишет на микропроволоку, кассета на двадцать четыре часа, затем меняешь, но пружину при этом заводить не надо, у новой кассеты – новая пружина.

– А оно не взорвется? – опасливо поинтересовалась Джилл.

– Да ты что, при желании его можно запечь в пирог.

– Бен, ты своими разговорчиками совсем меня запугал, я теперь побоюсь входить в его палату.

– Ну а в соседнюю, пустую эту комнату, туда-то ты можешь войти?

– Да, наверное.

– У этой штуки длинные уши. Вот, видишь тут углубление? Прикрепи этой стороной к стенке – лейкопластырем, например, – и машинка услышит все, что происходит в соседней комнате. Там стенной шкаф есть?

Джилл задумалась.

– Если я начну ежедневно шастать в эту комнату, кто-нибудь обязательно заметит. А вдруг ее займут? Слушай, Бен, палата Смита сообщается через стенку с другой, из соседнего коридора. Может, оттуда?

– Отлично. Ну так что, сделаешь?

– М-м-м… ты дай эту штуку мне, а я еще подумаю.

Перед тем как передать магнитофон Джилл, Какстон тщательно протер его носовым платком.

– И делай все в перчатках.

– Зачем?

– Просто иметь такую штуку, без всяких отягчающих, и то тянет на хорошие каникулы за решеткой. Так что не забывай о перчатках и, ради бога, не попадись.

– Красивые перспективы ты мне рисуешь!

– Так что, отказываешься?

– Нет, – обреченно вздохнула Джилл. – Всю жизнь мечтала стать преступницей. Ты меня еще бандитскому жаргону обучи…

– Смелая ты девица! – Над дверью мигнула лампочка. – А вот и твое такси, я вызвал, пока за жучком ходил.

– Весьма любезно с вашей стороны. Ты не посмотришь, где там мои туфли? И не ходи на крышу, чем меньше видят нас вместе, тем лучше.

– Как знаешь. – Он начал надевать Джилл туфли.

Когда он разогнулся, Джилл взяла его за уши и поцеловала.

– Так вот, Бен, послушай. Ничего хорошего из этого не выйдет, и я очень удивлена, что тебя заносит на уголовщину, но, с другой стороны, ты – отличный повар. При том, конечно же, условии, что программу набираю я. Так что можно подумать и о замужестве, если удастся еще раз поймать тебя на слове.

– Предложение в силе.

– Неужели бандиты женятся на своих биксах? Или как там нужно говорить – марухах?

Лампочка снова мигнула, и Джилл выскочила за дверь.


Дебют медсестры в роли шпионки прошел без сучка без задоринки; Джилл и прежде часто забегала в палату из соседнего коридора поболтать со скучавшей там лежачей пациенткой. Она прилепила жучка в стенном шкафу над верхней полкой, непрерывно тараторя при этом, что теперешние уборщицы ну вообще никогда не протирают полки.

Достаточно просто прошла и первая замена кассеты – пациентка спала. Однако не успела Джилл слезть со стула, как миссис Фритшли проснулась, пришлось отвлекать ее внимание сочной больничной сплетней.

Справедливо считая, что почтовая система значительно безопаснее всяких шпионских исхищрений, Джилл послала кассету по почте. Однако вторая попытка сменить кассету окончилась полным провалом. Дождавшись наконец, когда пациентка уснула, Джилл пробралась в палату, встала на стул – и тут же услышала за спиной:

– О! Здравствуйте, мисс Бордман!

Джилл окаменела.

– Здравствуйте, миссис Фритшли, – с трудом выдавила она. – Хорошо поспали?

– Да так, ничего, – капризно откликнулась пациентка. – Спина у меня болит.

– Давайте я разотру.

– Мне ничто не помогает. А что это вы всегда роетесь в шкафу? Там что, что-нибудь не в порядке?

Сердце Джилл колотилось как бешеное, желудок свернулся в болезненный комок.

– Мыши, – объяснила она.

– Мыши? Я требую, чтобы меня перевели в другую палату!

Джилл отодрала шедевр шпионской техники, сунула его в карман и спрыгнула на пол.

– Да нет, миссис Фритшли, что вы. Я просто проверяла, нет ли там дырок. Все в порядке.

– Вы хорошо проверили?

– Конечно. Там нет ни щелочки. А теперь спинку. Перевернитесь, только осторожно.

Оставалось одно – попытать счастья в пустой комнате, примыкающей к палате Человека с Марса. Свободная минутка выдалась лишь в конце смены. Джилл вернулась к своему столику и достала ключ.

Но ключ не потребовался – в комнате успели обосноваться двое морских пехотинцев. Охрану, получалось, удвоили.

– Ищете кого-нибудь? – оглянулся один из героев.

– Нет. Но вы бы, ребята, встали с кровати, – ледяным голосом процедила Джилл. – Если вам разрешается сидеть во время дежурства – побеспокойтесь принести себе стулья.

Охранники неохотно поднялись, а Джилл ушла, изо всех сил стараясь не стучать зубами.

Теперь жучок стал напрасной обузой, даже уликой, – уходя после дежурства, Джилл переложила его в карман и дрожала до того самого момента, когда такси оторвалось от больничной крыши и устремилось к дому Бена. С дороги она позвонила.

– Какстон слушает.

– Бен, это я. Ты один? Нужно встретиться.

– Мысль неожиданная, – заметил Бен. – И вряд ли разумная.

– Бен, мне очень надо. Я уже лечу к тебе.

– Ну что ж, надо так надо.

– Да ты, смотрю, просто горишь энтузиазмом.

– Джилл, ты только не подумай, что я…

– Пока!

По здравом размышлении Джилл успокоилась и решила не держать зла на Бена – обстановка действительно сложная, медсестра и молодой журналист опрометчиво схватились с противником, явно превосходящим их силой. Нет, ей точно не надо было в это лезть. И дернул же черт вляпаться в политику!

В объятиях Бена ей стало чуть получше. Все-таки Бен – симпатяга, может, и вправду выйти за него? Первая же попытка Джилл заговорить была решительно пресечена.

– Тс-с-с, – прошептал Бен, закрывая ей рот ладонью. – И никаких имен не упоминай. Болтай о пустяках. Здесь могут подслушивать.

Она кивнула. Бен провел ее в гостиную, и Джилл молча сунула ему магнитофон. Главный организатор шпионской акции недоуменно поднял брови, однако от комментариев воздержался, а только вручил ей вечернее издание «Пост».

– Видела газету? – поинтересовался он самым безразличным тоном. – Посмотри, пока я посуду мою.

– Спасибо.

Уходя из гостиной, Бен ткнул пальцем в одну из статей – в собственную свою ежедневную колонку под гордым названием «ВПЕРЕДСМОТРЯЩИЙ».

Сообщает Бен Какстон

Как вам хорошо известно, тюрьмы и больницы объединяет одна общая черта – оттуда порой очень трудно выкарабкаться. В некотором смысле заключенный даже меньше отрезан от окружающего мира, чем пациент: заключенный может позвать к себе адвоката, потребовать присутствия Честного Свидетеля, может апеллировать к habeas corpus и добиться рассмотрения своего дела в открытом суде.

И в то же самое время по обычаям нашего племени мумбо-юмбо вполне достаточно, чтобы кто-нибудь из шаманов-лекарей вывесил табличку «ПОСЕТИТЕЛИ НЕ ДОПУСКАЮТСЯ», и несчастный узник больницы будет отрезан от мира с большей тщательностью, чем когда-то – Железная Маска.

Близких родственников так просто не отвадишь, их придется пустить – беда только в том, что у Человека с Марса, похоже, нет близких родственников. Злосчастная команда «Посланника» имела крайне мало связей с остальным населением нашей планеты; если у Человека в Железной Маске – пардон, Человека, Родившегося на Марсе, – даже и есть какие-либо родственники, способные встать на защиту его интересов, целая армия репортеров (в их числе и ваш покорный слуга) все еще не сумела их отыскать.

Так кто же защищает интересы Человека с Марса? Кто приказал окружить его автоматчиками? Что у него за жуткая такая болезнь, что никому не позволено с ним поговорить, да что там поговорить, хотя бы его увидеть? Я обращаю эти вопросы к вам, господин генеральный секретарь. Не надо считать наших сограждан полными идиотами, никто из них не поверит объяснениям насчет «физической слабости» и «непривычного тяготения» – будь это так, хрупкая медсестричка справилась бы с делом ничем не хуже, чем до зубов вооруженный мордоворот.

А не может ли статься, что природа загадочного недуга имеет чисто финансовый характер? Или даже (скажем шепотом) политический?

И так далее, и тому подобное. Совершенно очевидная наглость, преследующая столь же очевидную цель: не дать правительству возможности отмолчаться. Джилл не понимала, чего именно он добивается, поскольку не разбиралась ни в политике, ни в финансах, хотя и чувствовала, что Бен крупно рискует, бросая вызов властям. Впрочем, она не имела никакого представления ни о подлинном масштабе этого риска, ни о возможных ответных действиях.

Она просмотрела остальные страницы газеты: «Чемпион», «Чемпион» и еще раз «Чемпион». Интервью капитана ван Тромпа, интервью чуть не каждого члена его команды, фотография: генеральный секретарь Дуглас украшает орденом героическую грудь одного из героических членов, снимки марсиан и марсианских городов. И почти ничего о Смите – только короткий медицинский бюллетень: медленно, но верно поправляется после тягот пути.

– Ты вот эту газету посмотри. – Заглянувший в гостиную Бен уронил ей на колени стопку листов тонкой желтоватой бумаги.

«Газета» оказалась стенограммой первой – по всей видимости – кассеты. Собеседники значились как «Первый голос», «Второй голос» и так далее, однако в тех случаях, когда Бен сумел отождествить эти голоса, он подписал от руки фамилии. По верху первого листа шло примечание: «Все голоса – мужские».

Бо́льшая часть записей свидетельствовала, что Смита кормили, умывали, массажировали, что он дважды в день гулял по палате под наблюдением «доктора Нельсона» и «второго врача». Джилл решила, что это доктор Таддеус.

А вот тут – нечто совсем другое. Джилл вернулась к началу эпизода и принялась читать внимательно.


Доктор Нельсон: Ну, парень, как ты себя чувствуешь? Хватит сил на разговор?

Смит: Да.

Д-р Нельсон: Тут один человек хочет с тобой побеседовать.

Пауза.

Смит: Кто? (От руки, почерком Какстона: перед каждой своей репликой Смит делает паузу, иногда небольшую, иногда продолжительную.)

Д-р Нельсон: Этот человек – наш великий (непонятное гортанное слово – марсианское?). Он старейший из наших стариков. Ты будешь с ним говорить?

Смит (после очень долгой паузы): Я преисполнен счастья. Старик будет говорить, я буду слушать и расти.

Д-р Нельсон: Нет, ты не так понял! Он хочет задать тебе несколько вопросов.

Смит: Я не достоин учить старика.

Д-р Нельсон: Этого хочет старик. Ты выслушаешь его вопросы?

Смит: Да.

(Неопределенные звуки.)

Д-р Нельсон: Сюда, пожалуйста. Я привел доктора Махмуда, он в соседней комнате, на случай, если потребуется переводить.

Следующий абзац начинался словами «Новый голос»; Какстон зачеркнул их и подписал: «Генеральный секретарь Дуглас!!!»

Генеральный секретарь: А зачем он? Вы же говорили, Смит понимает по-английски.

Д-р Нельсон: Ну, как сказать… и да, и нет, ваше превосходительство. У него приличный словарный запас, однако, как выражается Махмуд, он полностью лишен культурного контекста, необходимого для правильного понимания и употребления этих слов. Так что разговоры бывают довольно сумбурные.

Генеральный секретарь: Ничего, я уверен, что мы прекрасно поймем друг друга. В молодости я исколесил автостопом всю Бразилию, хотя поначалу не знал ни слова по-португальски. Так что будьте добры представить нас друг другу, а потом можете отдохнуть от нашего общества.

Д-р Нельсон: Сэр? Я бы предпочел остаться со своим пациентом.

Генеральный секретарь: Вы бы предпочли? Боюсь, мне придется настаивать. Вы уж меня извините.

Д-р Нельсон: Боюсь, это мне придется настаивать. Извините, сэр, но врачебная этика…

Генеральный секретарь (прерывает его): Не забывайте, что я – юрист и понимаю кое-что в медицинской юриспруденции – так что не вешайте мне лапшу насчет этой своей «врачебной этики». Этот пациент лично выбрал вас своим лечащим врачом?

Д-р Нельсон: Ну, не то чтобы, но однако…

Генеральный секретарь: Так я и думал. Да была ли у него вообще такая возможность – свободно выбрать себе врача? Сильно сомневаюсь. Он находится под опекой государства, так что я выступаю в роли ближайшего родственника de facto и – в чем вы скоро убедитесь – de jure. Я хочу поговорить с ним один на один.

Д-р Нельсон (долгая пауза, голос звучит сухо и чопорно): При такой постановке вопроса, ваше превосходительство, я считаю себя вынужденным отказаться от пациента.

Генеральный секретарь: Да что же вы, доктор, так вот сразу с бухты-барахты. Я же ни на вот столько не сомневаюсь в ваших методах лечения. Но ведь вы не стали бы мешать матери побеседовать со своим сыном один на один, не стали бы, верно? Вы что, боитесь, я его съем?

Д-р Нельсон: Нет, но только…

Генеральный секретарь: Так в чем же тогда проблема? Бросьте, доктор, представьте нас друг другу и займемся делом. Вся эта суета может вредно отразиться на вашем пациенте.

Д-р Нельсон: Что ж, ваше превосходительство, я вас представлю. Но затем вам придется выбирать другого врача для своего… своего подопечного.

Генеральный секретарь: Я очень сожалею, доктор, что все так неловко выходит, искренне сожалею. И я не могу принять ваши слова как окончательные – мы с вами об этом еще поговорим. Ну так, будьте любезны…

Д-р Нельсон: Встаньте, пожалуйста, сюда, сэр. Сынок, это – тот самый человек, который захотел с тобой встретиться. Величайший из наших стариков.

Смит: (непонятно).

Генеральный секретарь: Что он сказал?

Д-р Нельсон: Приветствие, очень уважительное. Махмуд переводит это как «Я – всего лишь яйцо». Ну, если и не так, то что-то в этом роде. Мне он это тоже говорил. Знак дружелюбия и уважения. Сынок, говори, пожалуйста, по-человечески.

Смит: Да.

Д-р Нельсон: Не сочтите мой последний совет за наглость, но постарайтесь говорить попроще.

Генеральный секретарь: Это я непременно.

Д-р Нельсон: Прощайте, ваше превосходительство. Прощай, сынок.

Генеральный секретарь: Спасибо за помощь, доктор. До скорого.

Генеральный секретарь (продолжает): Как вы себя чувствуете?

Смит: Я чувствую себя хорошо.

Генеральный секретарь: Вот и прекрасно. Если вам чего-нибудь не хватает – только спросите, все сразу будет. Мы хотим, чтобы вам было хорошо. Только я хочу, чтобы вы сделали для меня одну вещь. Вы писать умеете?

Смит: Писать? Что такое «писать»?

Генеральный секретарь: Ладно, сойдет и отпечаток пальца. Я сейчас прочитаю вам один документ. В этой юридической ахинее сам черт ногу сломит, но, говоря попросту, смысл сводится к тому, что, улетая с Марса, вы оставили – ну, то есть передали – все свои предполагаемые права на что бы то ни было марсианское. Вы передали их нашему правительству.

(Очень долгая пауза.)

Генеральный секретарь (не дождавшись ответа): Ну, давайте попробуем с другой стороны. Ведь Марс вам не принадлежит, верно?

Смит (долгая пауза): Я не понимаю.

Генеральный секретарь: М-м-м… ну ладно, попробуем еще раз. Ведь вы хотите остаться здесь, верно?

Смит: Я не знаю. Меня послали старики. (Длинный, совершенно непонятный монолог. Звуки, словно лягушка-бык что-то не поделила с котом.)

Генеральный секретарь: Кой хрен, неужели же столько времени нельзя было научить его говорить по-людски? Слушай, сынок, тут ровно не о чем беспокоиться. Давай просто поставим отпечаток твоего пальца внизу этой бумаги. Дай мне свою правую руку. Да ты что, чего это ты выкручиваешься? Лежи спокойно! Я не сделаю тебе больно… Доктор! Доктор Нельсон!

Второй врач: Да, сэр?

Генеральный секретарь: Где доктор Нельсон?

Второй врач: Доктор Нельсон? Он ушел, сэр. Сказал, что вы его отстранили.

Генеральный секретарь: Это Нельсон вам такое сказал? Вот же, мать его! Ну тогда вы – вы можете что-нибудь сделать? Искусственное дыхание, укол какой-нибудь? Да не стойте как пень – вы что, не видите, человек умирает?

Второй врач: Не думаю, сэр, что необходимо принимать какие-то меры. Просто оставить его в покое – и он выйдет из этого состояния. Доктор Нельсон всегда так делал.

Генеральный секретарь: Чтоб он сдох, ваш доктор Нельсон.


Голос генерального секретаря исчез, голос доктора Нельсона так и не появился; на этом, собственно, транскрипция почти и кончилась. Судя по последним словам врача, Смит снова впал в один из своих трансов, о которых Джилл было известно из больничных сплетен. Было еще две записи. Первая: «Не надо шептать, он все равно ничего не слышит», вторая: «Да убери ты этот поднос. Очухается, тогда и покормим».

Джилл в третий раз перечитывала стенограмму, когда в гостиную вернулся Бен с еще одной стопкой желтоватых листков, но предлагать их для прочтения не стал, а просто спросил:

– Проголодалась?

С любопытством взглянув на ворох новых бумаг, Джилл ответила:

– Жутко. Готова съесть что угодно.

– Лапша устроит? На уши.

Он вызвал такси, молча вывел Джилл на крышу и весь путь до Александрии не произнес ни слова; здесь они пересели в другое такси, причем Бен выбрал машину с балтиморским номером.

– Вот теперь можно и поговорить, – облегченно вздохнул он, задав робопилоту адрес – Хагерстаун, штат Мэриленд.

– К чему вся эта таинственность?

– Миль пардон, мадам. Нервишки пошаливают, и совесть загрызла. Не то чтобы я знал, что квартиру прослушивают, но ведь если в такие игры могу играть я, кто же им-то помешает? Особенно теперь, когда я проявляю нездоровый интерес к тому, о чем власти упорно умалчивают. Ровно так же я, собственно, не думаю, чтобы в том, вызванном на дом, такси были уши, но чем черт не шутит – в Специальной службе ребята ушлые. Зато уж эта машина… – Он любовно похлопал по сиденью. – Ну не могут же они в каждое такси посадить по жучку. Выбирая случайным образом, обеспечиваешь себе почти полную безопасность.

Джилл поежилась:

– Бен, ты же не думаешь, что эти люди… – Она потерянно замолкла.

– Еще как думаю! Ты же читала мою колонку. Я сдал текст уже девять часов назад. Неужели наше драгоценное правительство так вот позволит лягать себя в брюхо – и не примет ответных мер?

– Да ты же всегда задирался с этим правительством.

– И кого это особенно колебало? Оппозиция – на то она и оппозиция, чтобы противостоять правящим силам. На этот раз все значительно серьезнее – я прямо обвинил наших красавцев, что они держат под замком политзаключенного. Да еще такого, который представляет изрядный интерес для общественности. Правительство, Джилл, это живой организм, и, подобно любому другому организму, оно обладает инстинктом самосохранения. Ты его лягнешь – оно тебя укусит. Все, что было раньше, это так, щекотка, а на этот раз я им действительно врезал. Не надо было только тебя впутывать, – понуро добавил он.

– А я ничего не боюсь. Во всяком случае с тех пор, как вернула тебе эту штуку.

– Ты близко связана со мной. Вполне достаточная причина для крупных неприятностей – если пойдет беспредел.

Джилл растерянно смолкла. Никогда прежде она не задумывалась о безмерной жестокости власти. Весь ее жизненный опыт сводился к уходу за больными и к веселым проказам партизанской войны полов, а в остальном Джилл была почти так же наивна, как Человек с Марса. Сама мысль, что она – она, Джилл Бордман, в жизни своей не испытывавшая ничего худшего, чем родительский шлепок или случайно оброненное резкое слово, – подвергается самой настоящей опасности, мысль эта казалась дикой, невероятной. Конечно же, работая в больнице, она насмотрелась на последствия жестокости и насилия – но разве может такое случиться с ней, с ней самой?

Машина пошла на посадку.

– Бен? – нарушила молчание Джилл. – Ну а если он умрет? Что тогда будет?

– Как? – нахмурился Бен. – Очень хороший вопрос. Хорошо, что ты спросила, – значит, проявляешь интерес. Если других вопросов нет, урок закончен, можете идти домой.

– Перестань, Бен, я же не шучу.

– Хм-м… Знаешь, Джилл, я ведь из-за этого вопроса даже о тебе грезить перестал, ночами не сплю, все ответ ищу. Тут проблема двоякая: политическая и финансовая. В общем, вот до чего я додумался: после смерти Смита все его права на Марс исчезнут. Возможно, колонисты, привезенные «Чемпионом», заявят свои права – правительство наверняка договорилось с ними на этот счет заранее. «Чемпион» принадлежит Федерации, однако не исключено, что по смыслу заключенной с колонистами сделки все ниточки окажутся в руках нашего славного защитника прав человека, генерального секретаря Дугласа лично. Это поможет ему удержаться у власти, и надолго. Второй, столь же возможный вариант – смерть Смита ровно ничего не изменит.

– Как это? Почему?

– Мы исходили из применимости Ларкинского решения, а ведь это еще бабушка надвое сказала. Луна была необитаема, а Марс – обитаем. Конечно же, в юридическом смысле марсиане все равно что не существуют, но это – пока. Верховный Суд присмотрится к политической ситуации, поскребет свою коллегиальную лысину, а потом возьмет да и решит, что прилет людей на обитаемую планету не влечет никаких правовых последствий. В каковом случае обо всех марсианских правах нужно будет договариваться с марсианами.

– Бен, но ведь так оно и есть, иначе и быть не может. Сама мысль, чтобы одному человеку принадлежала целая планета… бред какой-то.

– Только не говори этого адвокату; в программу каждого юрфака входит обязательный курс по оцеживанию комаров и поглощению верблюдов. Кроме того, есть прецедент. В пятнадцатом веке папа римский передал все Западное полушарие Испании и Португалии, нимало не заботясь, что упомянутая недвижимость была уже занята индейцами, у которых, как ни кинь, были свои традиции, законы и имущественные права. И ведь это щедрое дарение не оказалось фикцией. Ты посмотри на карту, в каких странах говорят по-испански, а в каких – по-португальски. И сколько земель индейцам досталось.

– Да, но… Бен, сейчас же не пятнадцатый век.

– А юристам это до лампочки. Они сошлются на Блэкуэлла, Наполеона или даже на Юстиниана. Поверь, если Верховный Суд решит, что здесь применим прецедент Ларкина, Смит получит возможность раздавать концессии стоимостью во многие миллионы, а скорее – во многие миллиарды. Ну а если он передаст свои права правительству, тут уж порезвится генеральный секретарь Дуглас. Чего Дуглас и добивается. Ты же читала стенограмму.

– Не понимаю, Бен, зачем человеку такая огромная власть?

– Ты спроси еще, зачем мотылек летит на пламя. Жажда власти сильнее похоти, и так же необъяснима. Но, как я и говорил, проблема здесь двоякая. Личное состояние Смита важно почти так же, как его положение самодержца марсианского. А может, и еще важнее. Видишь ли, его сквоттерские права еще нуждаются в подтверждении Верховным Судом, но вряд ли кто-либо может отобрать у него патенты по лайловскому двигателю и тот самый пакет акций «Лунар энтерпрайзес» – все восемь завещаний оформлены по всем правилам и должным образом зарегистрированы, а в трех случаях он – абсолютный наследник. И что же будет, если Смит умрет? Не знаю. Конечно же, набежит сразу мильён дальних родственников, но Научный фонд уже двадцать лет успешно гоняет этих жадных паразитов. Так что если Смит умрет, не оставив завещания, его деньги достанутся правительству.

– Какому? Федерации или Соединенных Штатов?

– Еще один отличный вопрос без очевидного ответа. Биологические родители Смита происходят из двух различных стран Федерации, сам он родился вне ее территории… а ведь для некоторых очень важно, кто именно будет голосовать этими акциями, кто будет выдавать лицензии по патентам. И это не будет Смит, ни в коем разе, ведь ему не отличить доверенность на голосование от проездного билета. Скорее всего, все права достанутся тому, кто сумеет первым зацепить твоего марсианина и не выпустить его из рук. Вряд ли «Ллойд» застрахует его жизнь, слишком большой риск.

– Несмышленыш он несчастный. Ох, бедняжка!

6

Хагерстаунский ресторан располагался «на природе» – столики, разбросанные по сбегающей к озеру лужайке, еще несколько столиков в кронах трех исполинских деревьев. Саму лужайку накрывал купол защитного поля – в любую погоду, даже в снег и в дождь, в ресторане стояло вечное лето.

Джилл загорелась поужинать на дереве, но Бен сунул метрдотелю в лапу, попросил перетащить один из столиков к самой воде и поставить рядом с ним стереоящик.

– Бен, – надулась Джилл, – ну чего, спрашивается, платить здешние дикие цены, если мы не полезем на дерево, да к тому же еще будем терпеть соседство этой жуткой говорилки?

– Терпение, малышка, терпение. Столики на деревьях оборудованы микрофонами – по необходимости, чтобы делать заказ. А наш – безо всяких хитростей, официант вытащил его из общей кучи. Что касается второй твоей претензии, питаться в тишине – очень не по-американски. Кроме того, этот галдеж затруднит работу с направленным микрофоном – в случае, если нас все-таки выследили легавые мистера Дугласа. В чем я не сомневаюсь.

– Ты что, серьезно этого боишься? – Джилл поежилась. – Знаешь, Бен, я все больше убеждаюсь, что не создана для преступной жизни.

– Чушь, она же по совместительству плешь. Когда я занимался скандалом с «Дженерал синтетикс», то никогда не спал две ночи подряд в одном месте. Да что там, я даже не ел ничего, кроме консервов и яиц вкрутую, которые сам покупал и варил. Стерпится, слюбится. К тому же такая обстановка стимулирует обмен веществ.

– Не нужно мне никакой стимуляции. Все, что мне нужно, это один-единственный пожилой и богатый пациент.

– Так ты что, не выйдешь за меня?

– Выйду, когда будущий мой муж откинет копыта. А может, я настолько разбогатею, что попросту возьму тебя в дом, вроде как драного помоечного кота.

– Во, мысль. Давай прямо сегодня и начнем.

– Сперва пусть он откинет копыта.

Неожиданно ящик, немилосердно молотивший по их барабанным перепонкам, заглох.

– Телекомпания «Нью уорлд нетуоркс», – провозгласила заполнившая весь его объем голова ведущего, – и наш спонсор, компания «Мальтузианские пастилки „Умница“» имеют честь предложить вашему вниманию историческое сообщение правительства Федерации. Не забывайте, друзья, что каждая умница пользуется «Умницей». Всегда при себе, приятна на вкус, стопроцентная гарантия результата, или, точнее, – ха-ха-ха – отсутствия результата. Отпускается без рецепта в соответствии с законом тысяча триста двенадцать. К чему рисковать, применяя допотопные, антиэстетичные, ненадежные способы? Зачем терять его любовь и уважение? – Смазливый, с волчьей ухмылочкой ведущий скосился куда-то в сторону и торопливо закончил: – Счастлив представить вам Умницу, которая в свою очередь уступит место генеральному секретарю.

В ящике появилась девица, в трехмерном изображении, настолько чувственная и соблазнительная, настолько млекопитающая, что сравнение этого высокого артистизма с жалкой местной самодеятельностью неизбежно должно было вызвать у любого мужчины приступ острой зависти.

– А вот я, – постельным голосом сообщила Умница, – только «Умницей» и пользуюсь.

Она томно потянулась, еще сильнее обозначив самые умные свои части, вильнула частью сообразительной и растворилась. Оркестр грянул «Да здравствует мир во всем мире».

– А вот ты, – поинтересовался Бен, – ты пользуешься «Умницей»?

– Не твое собачье дело, – ощетинилась Джилл. – Эти пастилки – знахарское снадобье, – добавила она. – И с чего ты вдруг решил, что я в чем-нибудь таком нуждаюсь?

Какстон не успел ответить, в ящике возникла по-отечески благодушная физиономия генерального секретаря Дугласа.

– Друзья мои, – начал он, – дорогие мои сограждане. Сегодня на мою долю выпала величайшая честь. Такое бывает только раз в жизни. Триумфальное возвращение «Чемпиона», проторившего широкую дорогу к далеким…

Далее граждане Земли были поздравлены на предмет первого успешного контакта с другой планетой, другой разумной расой. Из пространной речи Дугласа неким неявным образом вытекало, что контакт этот – личное достижение каждого из зрителей, что возглавить экспедицию мог любой из них, не будь оный зритель позарез занят другой, ничуть не менее важной работой. И что сам он, генеральный секретарь Дуглас, – не более чем скромный исполнитель воли своих сограждан. Ничто из этого не говорилось прямо, в лоб, но общий смысл речи сводился к тому, что ты, драгоценный слушатель, ничем не хуже любого из окружающих и даже получше многих из них – и что старина Джо Дуглас олицетворяет собой такого вот заурядного человека с улицы вроде тебя. Сбитый на сторону галстук, малость всклокоченные волосы – все это явно свидетельствовало о близости к народу.

Интересно, думал Бен, кто же ему все это написал? Ведь не иначе Джим Санфорт – он лучший в Дугласовой команде специалист по подбору эмоционально заряженных прилагательных, способных одновременно и приятно щекотать самолюбие зрителей, и приводить их в умиротворенное состояние. Прежде чем удариться в политику, Джим делал рекламные ролики, так что угрызений совести у него не бывает – нечему там угрызаться. Ну вот этот пассаж насчет «руки, что качает колыбель» – это точно его работа. Джим способен конфеткой заманить малолетнюю девчонку в кусты.

– Да выключи ты, ради бога, – взмолилась Джилл.

– Тише, лапуля, тише. Это стоит послушать.

– …таким образом, друзья мои, я имею честь представить вашему вниманию еще одного нашего гражданина, Валентайна Майкла Смита, Человека с Марса. Майкл, мы все знаем, что ты устал и чувствуешь себя неважно, но все-таки – не откажешься ли ты сказать пару слов миллионам своих друзей?

Теперь перед зрителями предстал человек, сидящий в инвалидном кресле. С одной стороны над ним заботливым дядюшкой навис Дуглас, с другой стояла медсестра – чопорная, накрахмаленная и весьма фотогеничная.

Джилл ахнула.

– Да тише ты, – зашикал Бен. – А то самое интересное пропустим.

Интервью было кратким. Гладкое, младенческое лицо человека расплылось в робкой улыбке; он посмотрел прямо на зрителей и сказал:

– Привет, ребята. Вы извините, что я не встаю, сил еще мало.

Говорил человек с заметным трудом, в какой-то момент медсестра нагнулась и пощупала его пульс.

Отвечая на вопросы Дугласа, он выразил свое восхищение капитаном ван Тромпом и его героическим экипажем, поблагодарил за свое спасение всех, в нем участвовавших – а заодно и не участвовавших, сообщил, что весь марсианский народ в восторге от контакта с землянами и что сам он, Смит, надеется внести свой скромный вклад в установление прочных и дружественных отношений между двумя в равной степени родными ему планетами.

Тут вмешалась сестра, но Дуглас ласково ее отодвинул и сказал:

– Майк, а хватит у тебя сил ответить еще на один вопрос?

– Конечно, мистер Дуглас, если только я сумею на него ответить.

– Майк, а тебе нравятся наши, земные девушки?

– Ага!

На младенческом лице отразились экстаз и благоговение, оно заметно порозовело. Теперь в кадре снова появились голова и плечи генерального секретаря.

– Майк просил меня передать, – голос Дугласа звучал мягко, по-отечески, – что он скоро встретится с вами опять – при первой же возможности. Сами понимаете, нужно человеку поднакачать мышцы. Для него сила притяжения Земли все равно что для нас – сила притяжения на Юпитере. Может быть, на той неделе, если врачи позволят.

На этой оптимистической ноте передача закончилась, дальше пошла реклама все тех же пастилок «Умница». Из развития сюжета ясно следовало, что у девушки, которая ими не пользуется, голова хрящом поросла, а в постели она – колода бесчувственная. Встретив такую на улице, мужчины шарахаются на другую сторону, не считаясь с риском для собственной жизни.

Бен переключил канал, повернулся к Джилл и уныло произнес:

– Ну что ж, подготовленную на завтра колонку можно выкинуть. А сегодняшнюю все на смех поднимут. Дуглас его во как держит.

– Бен!

– Чего еще?

– Это не Смит!

– Да? И ты в этом уверена?

– Еще как. С виду, конечно же, похож. Сходство неимоверное. Даже голос такой же. Но все равно это не тот человек, которого я видела в охраняемой палате.

Бен возразил, что Смита видели уже десятки людей – охранники, врачи, санитары и фельдшеры, капитан ван Тромп и вся его команда, да мало ли кто еще. Совершенно неизбежно многие из этих людей смотрели сегодня передачу – правительство должно было считаться с возможностью, что кто-то догадается о подмене. Если, конечно, была подмена. Они не могли действовать так грубо и нагло – слишком велик риск.

Джилл не оспаривала эти аргументы, она просто надула губы и стояла на своем: это не тот человек, который был в палате. В конце концов она раздраженно махнула рукой:

– Ну и оставайся при своем драгоценном мнении! Мужчины! Раз я не могу ничего доказать, значит я неправа, да?

– Джилл, ну что ты…

– Отвези меня, пожалуйста, домой.

Бен уныло поплелся за такси. Он взял машину не около ресторана, а через улицу, на посадочной площадке гостиницы, хотя больше и не ожидал за собой слежки. От Джилл веяло холодом, как из погреба. После нескольких безуспешных попыток завязать разговор Бен вытащил стенограммы подслушанных разговоров и углубился в их чтение. Потом он задумался и осторожно окликнул:

– Джилл?

– Я вас слушаю, мистер Какстон.

– Я тебе такого «мистера» дам! Слышь, Джилл, я должен извиниться. Ты совершенно права.

– И что же подвигло тебя на такое гениальное умозаключение?

– Вот это. – Бен хлопнул по ладони свернутыми в трубочку листками. – Да и не мог Смит так измениться за один какой-то день. Во время этого телевизионного разговорчика он неизбежно должен был сорваться… ну а потом, как это у него принято, – транс.

– Я очень рада, что ты узрел-таки то, что прямо в глаза лезло.

– Джилл, ударь меня, если хочешь, только не нуди, пожалуйста. Нет, ты понимаешь, что все это значит?

– Это значит, что его подменили актером. Я тебе об этом битый час твержу.

– Да, конечно. Актер, и вполне приличный. Великолепно загримированный и обученный. Но дело не в этом. Тут, насколько я понимаю, возникают две возможности. Первая: Смита нет в живых, и тогда…

– Нет в живых! – На мгновение Джилл словно вернулась в ту палату, снова пережила забавную церемонию испития воды, снова ощутила странное, теплое и какое-то не от мира сего обаяние Смита – ощутила со жгучей, непереносимой тоской.

– Ты не вскидывайся, я только перебираю варианты. Если Смит умер, этот его дублер останется «в живых» на то время, пока в нем будет необходимость. Затем «Смит» «умрет», а дублера увезут куда подальше, подвергнув такому мощному гипнотическому кодированию, что при первой же попытке болтать чего не следует он задохнется от астмы. А то и вообще сделают ему лоботомию. Но этот вариант малоинтересен; если Смит и вправду умер, мы никогда ничего не докажем. Так что будем считать, что он жив.

– Ой, я так на это надеюсь!

– Что ты Гекубе, что тебе Гекуба? – переврал Шекспира Какстон. – Если он жив, вполне возможно, что в сегодняшнем спектакле нет ничего зловещего. В конце концов, многие политики пользуются услугами дублеров для некоторых выступлений. А зрителям это нравится, потому что когда какой-нибудь чурбан замечает подмену, то мнит себя чрезвычайно проницательным, мол, и я не хуже других, тоже отличаюсь умом и сообразительностью. Может, власти решили пойти навстречу требованиям широкой общественности и явили публике искомого Человека с Марса. Пройдет две-три недели, наш общий друг Смит окрепнет, врачи решат, что он в состоянии лично появиться на люди, – ну и запустят по телевизору его настоящего. Только сильно я в этом сумлеваюсь.

– Почему?

– Ты что, не понимаешь? Досточтимому Дугласу нужна подпись Смита, нужна позарез. Кавалерийский наскок не удался, так что теперь наш генеральный секретарь предпримет более серьезные меры. Запрячет Смита так глубоко, что мы его больше не увидим.

– Неужели его убьют? – Глаза Джилл испуганно расширились.

– Ну зачем уж так сразу. Скорее всего, просто запихнут в какую-нибудь частную лечебницу, чтобы никогда не научился жизни среди людей и никогда не узнал, что он, пожалуй, самый богатый на Земле человек. Может, его уже из Бетесды тайком куда-то увезли.

– Господи, Бен, неужели ничего нельзя сделать?

Какстон помрачнел и, поразмыслив, сказал:

– Ну, плана у меня пока нет. Они играют своей крапленой колодой, да к тому же сами придумывают правила. Но все равно я попробую. Прихвачу с собой Честного Свидетеля и адвоката покруче, заявлюсь в вашу больницу и потребую встречи со Смитом. Возможно, мне и удастся вытащить эти веселые забавы на свет божий.

– Я тоже с вами пойду.

– Вот уж фиг я тебе позволю. Нечего тебе в это соваться. Как было отмечено ранее, это погубит твою карьеру.

– А кто же тогда его опознает?

– Отличить человека, воспитанного марсианами, от актера – с таким делом я как-нибудь и сам справлюсь. А вот если что-нибудь пойдет не так, ты будешь моим запасным козырем – ты и знаешь про все это жульничество, и имеешь свободный доступ в Бетесдинскую больницу. Так что, лапуля, если я вдруг исчезну, все в твоих руках, действуй сама.

– Бен, они что, могут сделать что-нибудь с тобой?

– На этот раз, красавица, я дерусь не в своей весовой категории. Так что гарантий никаких.

– Не нравится мне это все. Слушай, а если ты и вправду к нему прорвешься – что ты тогда сделаешь?

– Спрошу, хочет он покинуть ваше богоугодное заведение или нет. Если да, то увезу его – в присутствии Честного Свидетеля нас никто не остановит. Больница не тюрьма, насильно удерживать его никто права не имеет.

– Н-ну… а потом? Смиту нужен уход, он неспособен о себе заботиться.

– Вот это-то меня и мучит, – снова нахмурился Какстон. – Сам я не смогу сидеть при нем нянькой. Вот ты б могла, если бы подходящие условия создать… Можно поселить его в моей квартире…

– …а нянькой буду я. Точно, Бен, так и сделаем.

– Тише, тише, не ликуй. Я уже об этом думал. Дуглас наверняка отколет еще какой-нибудь номер – за ним ведь не заржавеет – и Смит снова окажется в каталажке. А заодно и мы с тобой. Есть, пожалуй, только один человек, – добавил Бен после долгого раздумья, – которому умыкание марсианина может сойти с рук.

– Кто это?

– Джубал Харшоу, слыхала о таком?

– Да кто же не слыхал!

– И это – огромное его преимущество; на человека, о котором все слышали, не очень-то нажмешь, а если он – доктор медицины и юрист одновременно, то и тем более. Но самое главное, Джубал Харшоу – закоренелый индивидуалист, готовый выйти с перочинным ножиком в руках хоть против всей Федерации, и такая смелость увеличивает его силы десятикратно. Мы познакомились во время процессов о разжигании недовольства, и я вполне могу рассчитывать на него как на друга. Если удастся вытянуть Смита из больницы, я сразу отвезу его в Поконские горы, к Харшоу – и пусть тогда кто-нибудь попробует хоть близко к нам подойти. Моя колонка да драчливый характер Харшоу – этим раздолбаям гарантирована веселенькая жизнь.

7

Хотя Джилл легла спать поздно, на утреннее дежурство она заступила десятью минутами раньше положенного. Следуя указаниям Бена, она даже не пыталась пробраться к Смиту, однако хотела все время быть поблизости – на случай, если журналисту потребуется подкрепление.

Охранники куда-то исчезли. Подносы с едой, лекарства, подготовка двух пациентов к операции – первые два часа у Джилл не было ни минуты продыха, она только и успела, что попробовать дверь палаты К-12. Дверь оказалась запертой, дверь пустующей гостиной – тоже. Теперь, когда охрану сняли, можно было безо всякого риска проскользнуть в палату через эту гостиную, но работа никак не позволяла отвлечься. Самое большое, что могла сделать Джилл, это внимательно следить, кто приходит на этаж.

Бен не появлялся; пара вопросов, осторожно, словно невзначай заданных санитару, сидевшему у коммутатора, уверили Джилл, что ни Бен, ни кто другой не проходил к Человеку с Марса, пока она сама была где-нибудь в отлучке. Ситуация становилась странной и тревожной – хотя никакого «часа икс» не было назначено, Бен намеревался броситься на штурм крепости с самого утра.

В конце концов Джилл решила прибегнуть к элементарному подглядыванию: улучив свободную минуту, постучала в дверь вахтенной комнаты и, не дожидаясь ответа, сунула туда голову.

– Ой! Доброе утро, доктор, – пропела она с деланым удивлением. – А я думала, тут не вы, а доктор Фрейм.

Врач оторвался от изучения показаний приборов, окинул неожиданную гостью оценивающим взглядом и улыбнулся:

– Я его даже и не видел. Меня зовут доктор Браш. Чем могу быть полезен?

Столкнувшись с до боли знакомой мужской реакцией на свою внешность, Джилл позволила себе расслабиться.

– Да мне, собственно, ничего и не надо. Я из чистого любопытства заглянула. Как там наш Человек с Марса?

– А?

– Не бойтесь, доктор, – хитро подмигнула ему Джилл. – Весь персонал об этом знает. Ваш пациент… – Она указала на дверь в палату.

– Как? – На лице врача было полное изумление. – Это что, он здесь лежал?

– А разве сейчас его там нет?

– Да ровно ничего похожего. Миссис Роза Банкерсон, пациентка доктора Гарнера. С утра пораньше поступила.

– Да? А где же Человек с Марса?

– Не имею ни малейшего понятия. Послушайте, сестричка, так это что же, я Валентайна Майкла Смита прозевал?

– Ну да, он был в этой самой палате, еще вчера.

– И доктор Фрейм его наблюдал? Везет же некоторым. А у меня что? Вот, полюбуйтесь.

Словоохотливый врач нажал на кнопку; Джилл увидела на экране водяную кровать, а в ней – крошечную, иссохшую старушку. Похоже, спящую.

– Что с ней такое?

– М-м-м… Знаете, сестра, не будь миссис Банкерсон до неприличия богата, я назвал бы ее болезнь старческим слабоумием, а так – она, может считаться, нуждается в отдыхе и обследовании.

Стоя в дверях, Джилл поболтала еще немного, затем выглянула в коридор и заторопилась, якобы на вызов. Журнал дежурства подтвердил сказанное Брашем: В. М. Смит, К-12, – переведен. Дальше следовало: миссис Роза С. Банкерсон – поступ. К-12 (диетстол назн. д-р Гарнер – заказов не пост. – деж. не отв.).

К счастью, присматривать за богатой старушенцией Джилл не поручили. Она задумалась о Валентайне Майкле Смите. А вот с миссис Банкерсон явно что-то не так, понять бы, что именно… Джилл не стала маяться поиском объяснений и задумалась о том, что волновало ее гораздо больше. Почему Смита перевели не днем, а ночью? Наверное, чтобы избежать лишних свидетелей. И куда же его засунули? В нормальной обстановке Джилл позвонила бы в регистратуру, но сейчас у нее не шли из головы липовая телепередача и устрашающие разговорчики Бена. Лучше не торопиться и послушать, о чем чешут языком другие сестрички.

Но сперва Джилл направилась к телефону-автомату, позвонила Бену в редакцию – и услышала ошеломляющую новость: мистер Какстон на несколько дней уехал из города. С трудом взяв себя в руки, она попросила передать мистеру Какстону, чтобы тот позвонил сразу, как вернется.

Затем Джилл набрала его домашний номер. Бена не было и здесь, пришлось еще раз повторять ту же самую просьбу, на этот раз – автоответчику.


Бен Какстон не тратил времени даром. Он выдал задаток Джеймсу Оливеру Кавендишу. Сошел бы, конечно, и любой другой Честный Свидетель, однако реноме Кавендиша стояло так высоко, что приглашение адвоката превращалось в чистую формальность – престарелый джентльмен неоднократно свидетельствовал перед Верховным Судом Федерации; если верить слухам, в его голове хранились завещания стоимостью во многие миллиарды. Кавендиш обучался полному запоминанию у великого доктора Сэмюэла Реншоу, а гипнотическому кодированию – в Исследовательском центре Райна. Его гонорар за день, а точнее – за несколько часов работы намного превышал недельный заработок Бена, однако Бен намеревался представить счет своей газете – в таком ответственном деле смешно скупиться по мелочам.

Сперва Какстон заехал за младшим Фрисби из адвокатской конторы «Биддл, Фрисби, Фрисби, Биддл и Рид» – юридических консультантов издательского синдиката, в который входила и редакция газеты «Пост»; уже вместе они направились к Свидетелю Кавендишу. По дороге Бен рассказал Марку Фрисби о своих намерениях (причем Фрисби заметил, что намерения намерениями, но вот прав у него нет никаких). Говорить приходилось торопливо – правила запрещали обсуждать в присутствии Честного Свидетеля то, что тому предстоит увидеть и услышать. Мистер Кавендиш поджидал их на посадочной площадке своего дома; длинная, сухопарая фигура, облаченная в белую мантию (знак профессиональной принадлежности), чем-то неуловимо напоминала Статую Свободы и почти так же бросалась в глаза.

С крыши Бетесдинского медицинского центра они спустились в приемную директора: Бен положил на стол свою визитную карточку и выразил желание встретиться с директором.

Царственного вида секретарша хорошо поставленным окультуренным голосом вопросила, была ли встреча оговорена заранее, на что Бен со вздохом признался, что нет, не была.

– В таком случае я очень сомневаюсь в ваших шансах увидеть доктора Бренера. Вы бы не могли изложить вкратце свое дело?

– Сообщите ему, – Бен говорил громко, так, чтобы слышали все люди, находящиеся в приемной, – что Какстон, ведущий в «Пост» колонку «Впередсмотрящий», а также приглашенные им адвокат и Честный Свидетель хотят встретиться с Валентайном Майклом Смитом, Человеком с Марса.

Замешательство хранительницы начальственного покоя продолжалось не более секунды.

– Я сообщу о вас доктору Бренеру, – процедила она ледяным голосом. – Посидите, пожалуйста.

– Спасибо, я постою.

Фрисби выудил из кармана сигару, Кавендиш сохранял невозмутимое спокойствие человека, повидавшего за свою жизнь все возможные проявления добра и зла, Какстон с трудом сдерживал нетерпение и покусывал ногти.

Дверь кабинета открылась.

– Вас примет мистер Берквист, – объявила снежная королева.

– Берквист? Это Гил, что ли, Берквист?

– Насколько мне известно, мистера Берквиста зовут Гильберт.

Какстон на мгновение задумался. Тоже мне собеседник – Гил Берквист, шестерка Дугласа, один из его так называемых «помощников по особым поручениям». В его обязанности обычно входило сопровождение высокопоставленных особ.

– Мне не нужен Берквист, я требую, чтобы меня принял директор.

Но из-за спины секретарши уже вынырнул Берквист с протянутой рукой и доброжелательней улыбкой на физиономии.

– Бенни Какстон! Вот уж кого сто лет не видел! Ну и как ты там, все той же писаниной пробавляешься? – Он, не меняя восторженного выражения лица, покосился на Честного Свидетеля.

– Пробавляюсь все той же писаниной. А ты-то что тут делаешь?

– Как я мечтаю уйти с этой треклятой государственной службы! Пристроюсь, как ты, вести где-нибудь колонку и заживу по-настоящему. Наговоришь по телефону тысячу слов собранных по городу сплетен – и свободен, иди себе груши околачивай. Завидую я тебе.

– Гил, я задал тебе вопрос. Я спросил, что ты тут делаешь. Я хочу увидеть сперва директора, а затем провести пять минут в обществе Человека с Марса. Никакими шуточками и разговорчиками ты от меня не отделаешься, и не надейся.

– Ну, ну, Бен, чего это ты так сразу и на дыбы? Я нахожусь здесь потому, что ваша журналистская братия совсем уже достала доктора Бренера. Меня прислал генеральный секретарь, чтобы хоть немного разгрузить этого бедолагу.

– О’кей. Я хочу встретиться со Смитом.

– Бен, старина, да кто же этого не хочет? Сюда рвется каждый репортер, каждый специальный корреспондент, комментатор, обозреватель, фрилансер, каждая тетка, пишущая слезливые истории для домохозяек. А уинчеллы вроде тебя – лишь капля в море. Если мы к нему всех желающих пускать начнем, бедняга за сутки загнется. Вот, всего двадцать минут назад заявилась общая наша знакомая Полли Проныра. И знаешь, о чем она хотела допросить Смита? О любовной жизни марсиан! – В комичном страдании Берквист обреченно вскинул руки.

– Я хочу встретиться со Смитом. Получу я такую возможность или нет?

– Знаешь, Бен, найдем какое-нибудь спокойное место, где можно посидеть и выпить. Я отвечу тебе на любые твои вопросы.

– У меня нет к тебе никаких вопросов. Я хочу встретиться со Смитом. Это мой адвокат, Марк Фрисби. – Как и полагается, Бен не стал представлять Честного Свидетеля – все усиленно делали вид, что его нет.

– А мы знакомы, – весело откликнулся Берквист. – Как здоровье папы, Марк? Все еще мучается с гайморовыми полостями?

– Да, все как и прежде.

– Ничего не поделаешь, в Вашингтоне климат нездоровый. Пошли, Бен. И ты, Марк, тоже.

– Не мельтешись, – остановил его Какстон. – Я хочу встретиться с Валентайном Майклом Смитом. Я – журналист, исполняю свои прямые обязанности, официально представляю синдикат «Пост», а косвенно – двести миллионов читателей. Так получу я такую возможность или нет? Если нет – так и скажи, громко и отчетливо. А потом объясни – на каком законном основании ты мне отказываешь.

– Марк, – вздохнул Берквист, – может, хоть ты сумеешь объяснить этому любителю подсматривать в замочную скважину, что нельзя, повторяю – нельзя, ни журналисту и никому другому вот так, ни с того ни с сего вламываться в спальню больного человека. Вчера Смит показался людям – так и то врачи возражали. Оставьте его в покое, пусть отдохнет и окрепнет – неужели он не имеет на это права? Вчерашнего интервью всем вполне достаточно. Больше, чем достаточно.

– Ходят слухи, – ровным голосом заметил Какстон, – что вчерашнее интервью – чистой воды липа.

Теперь Берквист больше не улыбался.

– Фрисби, – холодно сказал он, – у вас не возникает желания дать своему клиенту консультацию? Объясните ему закон о клевете.

– Ты бы, Бен, и вправду полегче.

– Я знаю закон о клевете, и не хуже твоего, Гил. Только кого я тут оклеветал? Человека с Марса? А может, кого-нибудь другого? Ты назови мне имя. Повторяю, – Бен заговорил еще громче, – согласно моим сведениям, человек, выступавший вчера по стереовидению, совсем не Смит. Я хочу спросить об этом самого Смита.

В переполненной приемной повисла тишина. Все посетители, не стесняясь, прислушивались к разговору. Берквист мельком взглянул на Честного Свидетеля, взял себя в руки и очаровательно улыбнулся:

– Ну что ж, Бен, ты, пожалуй, обеспечил себе интервью – а заодно и судебный иск. Подожди секунду.

Дугласов прихвостень исчез, но почти сразу же вернулся.

– Устроил я все, устроил, – устало сказал он, – хотя ты, Бен, того и не заслуживаешь. Пошли. Но только – ты прости, Марк, – но уж толпой-то туда нельзя никак: Смит плохо себя чувствует.

– Нет, – отрезал Какстон.

– А что, собственно?

– Или все трое, или вообще никто.

– Не глупи, Бен, ты и так получаешь огромную привилегию. Или вот как – Марк пойдет с нами, но постоит за дверью. Но уж он-то, – Берквист кивнул в сторону Кавендиша, который словно не видел и не слышал ничего происходящего, – тебе ни за чем не нужен.

– Возможно, и нет. Только тогда я сегодня же напишу в своей колонке, что правительственные чиновники не допустили к Человеку с Марса Честного Свидетеля.

– Ладно, Бен, – пожал плечами Берквист, – пошли. Ну и схлопочешь же ты по этому иску о клевете. Небо с овчинку покажется.

Из почтения к возрасту Кавендиша они спустились не пневмоподъемником, а на лифте, а затем скользящая дорожка повезла их мимо лабораторий, мимо физиотерапевтических кабинетов, мимо соляриев, мимо бесконечных палат. Неизбежный охранник что-то сказал в трубку телефона, и только после этого перед ними открылась дверь помещения, битком набитого оборудованием, применяемым обычно для наблюдения за кандидатами на тот свет.

– Познакомьтесь, доктор Таннер, – объявил Берквист. – Доктор, это мистер Какстон и мистер Фрисби.

Кавендиша он, естественно, не представил.

На лице Таннера появилось беспокойство.

– Хотелось бы сразу предупредить вас, господа, я вас впускаю исключительно по настоятельной просьбе директора. Мой пациент находится в крайне невротическом состоянии, поэтому, ради всего святого, не говорите ничего такого, что могло бы возбудить его еще больше. Иначе он мгновенно провалится в состояние патологического отключения от действительности, выражаясь иными словами – впадет в транс.

– Эпилепсия? – поинтересовался Бен.

– Симптомы весьма схожи – на взгляд непрофессионала; я бы назвал это каталепсией, но на своем диагнозе не настаиваю. К сожалению, клинических прецедентов этого нет.

– А вы, доктор, в какой области медицины специализируетесь? Не в психиатрии, случайно?

Таннер взглянул на Берквиста и подтвердил:

– Да, моя специальность – психиатрия.

– И где вы проходили ординатуру?

– Бен, – вмешался Берквист, – ты же вроде хотел увидеть Смита. А если хочется допросить доктора Таннера – займись этим потом.

– О’кей.

Таннер изучил свои шкалы, включил телекамеру, несколько секунд посозерцал экран, а затем открыл запертую на ключ дверь и провел всю компанию в палату, предостерегающе прижимая палец к губам.

Здесь царил полумрак.

– Его глаза непривычны к яркому свету, – шепотом объяснил Таннер, направляясь к водяной кровати, воздвигнутой в самом центре палаты. – Майк, я привел друзей, они хотели с тобой встретиться.

Какстон подошел ближе. Наполовину упрятанный глубоко просевшей пленкой, до подмышек накрытый простыней, в кровати лежал молодой человек. Он смотрел на пришедших и молчал.

Насколько мог судить Бен, именно это круглое, младенчески гладкое, бесстрастное лицо и красовалось вчера на стереоэкране. Неужели Джилл ошиблась и подбросила ему считай что гранату с выдернутой чекой – заранее проигранное дело о клевете?

– Вы – Валентайн Майкл Смит?

– Да.

– Человек с Марса?

– Да.

– Вы выступали вчера по стереовидению?

Человек молчал.

– Он не понимает, – вмешался Таннер. – Вспомните, Майк, чем занимались вы вчера? Вместе с мистером Дугласом.

На младенческом лице появилось нечто вроде обиды:

– Яркий свет. Больно.

– Да, свет резал вам глаза. Мистер Дуглас попросил вас поприветствовать людей.

– Долго ехал в кресле, – слегка улыбнулся пациент.

– О’кей, – кивнул Какстон. – Дальше я сам. Скажите, Майк, с вами хорошо обращаются?

– Да.

– Ведь вы не обязаны здесь оставаться. Вы способны ходить?

– Но послушайте, мистер Какстон… – торопливо заговорил Таннер и тут же смолк – на его плечо опустилась рука Берквиста.

– Я могу ходить… немного. Быстро устаю.

– Ничего, можно воспользоваться инвалидным креслом. Майк, если вы не хотите здесь оставаться, я заберу вас и отвезу в любое, по вашему желанию, место.

– Послушайте, вы! – Таннер раздраженно стряхнул со своего плеча руку Берквиста. – Это мой пациент, и я не позволю вам его беспокоить.

– Но ведь он – свободный человек, не правда ли? – настаивал Какстон. – Или вы считаете его не пациентом, а заключенным?

– Конечно же свободный, – ухмыльнулся Берквист. – А вы, доктор, потерпите немного. Пусть этот кретин сам выроет себе яму.

– Спасибо, Гил. Вы слышали, Майк, что он сказал? Вы свободны идти куда угодно.

– Нет! – Теперь пациент смотрел на одного Таннера, его лицо выражало мольбу и ужас. – Нет, нет, нет!

– Ладно, ладно, успокойтесь.

– Мистер Берквист, – резко произнес Таннер, – вам не кажется, что пора прекратить эту безобразную сцену? Вы же видите, пациент разволновался.

– Пожалуй, что и так, доктор. Хватит, Бен, достаточно.

– Э-э… еще один вопрос.

Ну что же еще спросить? С какой стороны подойти? Получается, что Джилл ошиблась, – но ведь она была совершенно права! Или это только так показалось? Нет, здесь явно крылся какой-то подвох, только вот в чем?

– Ладно, – неохотно кивнул Берквист. – Последний, один-единственный вопрос.

– Благодарю. Э-э… Майк, вчера мистер Дуглас задавал вам всякие вопросы. – Пациент молчал. – В частности, он спросил, нравятся ли вам здешние, земные девушки, верно?

Розовое гладкое лицо расплылось в широкой улыбке.

– Ага!

– Да, конечно. Майк… а где вы их видели, этих самых девушек?

Улыбки словно не бывало. Пациент скосился на Таннера, закатил глаза, судорожно напрягся и застыл в позе эмбриона – колени подтянуты к животу, голова опущена, руки сложены на груди.

– Убирайтесь отсюда! – крикнул Таннер, бросаясь к кровати; он схватил запястье пациента и начал нащупывать пульс.

– А вот это уже выходит за всякие рамки, – с ненавистью процедил Берквист. – Да уйдешь ты отсюда наконец или мне позвать охрану?

– Уходим, уходим, – охотно согласился Какстон.

Все, кроме врача, покинули палату, и Берквист плотно прикрыл дверь.

– Ты не мог бы, Гил, объяснить мне один момент. – В голосе Какстона звучало еле сдерживаемое торжество. – Вы же держали его под замком – так где же все-таки он увидел девушек?

– А? Я тебя что-то не понимаю. Он видел уйму девушек – медсестры, санитарки, лаборантки… Сам же знаешь, в больнице их навалом.

– Ничего такого я не знаю. Насколько мне известно, со Смитом работал исключительно мужской персонал, женщин к нему и на пушечный выстрел не подпускали.

– Че-го? Не говори ерунду. – Тревога, мелькнувшая было на лице Берквиста, тут же сменилась ухмылкой. – Ты что, не смотрел вчера ящик? Даже там при нем была сестра.

– О! Да, конечно.


Какстон и его спутники молча поднялись на крышу, молча сели в такси.

– Знаешь, Бен, – заметил Фрисби, когда больница осталась уже далеко позади, – по-моему, если ты не напишешь статью, то генеральный секретарь не станет возбуждать иск. И все-таки, если ты знаешь источник этого слуха, подготовь доказательства – так, на всякий случай.

– Ерунда, Марк, не станет он со мной судиться. – Бен мрачно глядел в пол. – И все равно – откуда нам знать, что это и вправду Человек с Марса?

– Что? Да хватит тебе, Бен.

– Откуда нам знать? Ну – увидели мы на больничной кровати парня примерно нужного возраста. Единственное наше доказательство – слово Берквиста, а этот тип начал свою политическую карьеру с почти очевидных лжесвидетельств. Так что ему веры нет. Еще мы увидели какого-то незнакомого мужика, который представился психиатром, но завилял и ушел в кусты при первой попытке выяснить, где он получил степень. Вот вы, мистер Кавендиш, вы убедились, что этот тип – Человек с Марса?

– Составлять мнение – не моя прерогатива, – чопорно вскинул голову Кавендиш. – Я вижу, я слышу – но и только.

– Извините.

– Вы уже кончили? Вам больше не нужны мои профессиональные услуги?

– Что? Да, конечно. Огромное вам спасибо.

– Это я должен поблагодарить вас, сэр. Весьма интересное задание.

Престарелый джентльмен снял белую мантию, делавшую его отличным от простых смертных, – и сразу заметно смягчился, расслабился. Он вытащил сигары, предложил их спутникам. Фрисби взял сигару, начал раскуривать.

– При исполнении обязанностей я не курю, – пояснил Кавендиш, выпуская облако дыма. – Курение нарушает оптимальный режим работы органов чувств.

– Если бы я мог привести с собой кого-нибудь из команды «Чемпиона», – продолжил Какстон. – Вот тогда-то мы бы точно разобрались. Но я надеялся, что сумею отличить подмену.

– Должен признать, – заметил Кавендиш, – меня очень удивило, что вы не сделали одну простую вещь.

– Да? А что такое я прошляпил?

– Мозоли.

– Мозоли?

– Ну конечно же. По мозолям можно прочитать всю биографию человека, я даже написал когда-то о них статью для «Альманаха Свидетелей», нечто вроде знаменитой монографии Шерлока Холмса о разновидностях табачного пепла. Этот молодой человек с Марса, он же никогда не носил нашей обуви, всю жизнь прожил при тяготении в три раза меньше нашего – мозоли на его ногах неизбежно должны соответствовать этим условиям жизни, а не нашим. И даже время, проведенное в космосе, должно было оставить на нем свой отпечаток. Да, очень любопытно.

– Ну вот же, мать его! А вы-то, мистер Кавендиш, чего столько времени молчали?

– Сэр! – возмущенно раздул ноздри старик. – Не забывайте, сэр, что я – Честный Свидетель, а никак не участник вашего расследования. Вы же знаете, за такой проступок меня могут лишить звания.

– Извините, бога ради. – Какстон задумчиво нахмурился. – Тогда давайте так – вернемся и взглянем на пятки этого типа. А если нас не пустят, я разберу их лавочку по кирпичику.

– Вам придется найти себе другого Свидетеля – этим разговором я нарушил полную свою невовлеченность.

– Да, я понимаю, – еще больше помрачнел Какстон.

– Не возникал бы ты, Бен, – посоветовал Фрисби, – и так вляпался по это самое место. Я вот лично не сомневаюсь, что мы видели настоящего Человека с Марса. Бритва Оккама, принцип достаточного основания, и вообще – элементарный здравый смысл.

Какстон развез их по домам, а затем велел машине зависнуть в воздухе и начал думать. Немного погодя он задал робопилоту адрес Бетесдинского медицинского центра.

На полпути к Бетесде он сообразил, что погорячился. Ну, прилетит он, и что потом? Дальше Берквиста все равно не попасть. Его уже пустили раз – в сопровождении адвоката и Честного Свидетеля. Попытка повидаться со Смитом второй раз, и буквально через час, выглядит, мягко говоря, нагловато, так что Берквист попросту пошлет его, ничем при этом не рискуя. Вдобавок, из безрассудного поступка материала для статьи не выжмешь.

Но Бен не привык быстро сдаваться – иначе, собственно говоря, у него и не было бы персональной колонки в газете. Так что же делать-то? Прорываться.

Дело хорошее, только вот как? Ну ладно, теперь хотя бы известно, где они держат своего так называемого «Человека с Марса». Известно, а дальше что? Монтером вырядиться? Или уборщиком? Нет, их и к доктору Таннеру-то не подпустят, не говоря уж о его «пациенте».

Можно подумать, Таннер – «доктор». Врачи, даже самые никудышные, стараются не впутываться в жульнические махинации, противоречащие их кодексу поведения. Вот, скажем, Нельсон – отказался от пациента, вышел из игры, и все лишь потому, что… Се-кун-до-чку! Да ведь доктор Нельсон легко отличит, Человек это с Марса или просто хрен с горы, и без никаких там мозолей. Какстон потянулся к пульту, велел такси зависнуть над стоянкой и начал розыски Нельсона.

Как связаться с врачом «Чемпиона» напрямую, Бен не знал и попытался выяснить это через свою газету. Помощник Бена, Осберт Килгаллен, тоже не знал, где Нельсон, но отыскать его оказалось легче легкого, и даже с просьбами об одолжении ни к кому обращаться не пришлось: справочное бюро синдиката «Пост» сразу назвало гостиницу «Нью-Мэйфлауэр». Через несколько минут доктор Нельсон уже беседовал с Какстоном.

Разговор не задался. Нет, доктор Нельсон не видел передачу. Да, он о ней слышал. Нет, у него нет оснований думать, что она сфальсифицирована. Знает ли Нельсон о том, что были уже попытки заставить Смита отказаться от прав, принадлежащих ему согласно Ларкинскому решению? Нет, и его даже не интересует, правда это или нет. Это же чушь собачья, считать, что Марс принадлежит кому-то там из людей: Марс принадлежит марсианам. Вы так думаете? Ну а если задаться гипотетическим вопросом: что, если кто-нибудь захочет… Доктор Нельсон оборвал разговор; все попытки Какстона восстановить его кончались одинаково – бесстрастный голос автомата повторял: «Абонент временно недоступен. Если вы хотите оставить сообщение…»

Какстон разразился дурацкими предположениями, касавшимися происхождения Нельсона, а также интимных привычек его родителей. Следующий поступок журналиста был не менее дурацким – он позвонил во Дворец Правительства и потребовал, чтобы его соединили с генеральным секретарем.

Этот шаг Бен Какстон предпринял инстинктивно, не задумываясь. За долгие годы своей профессиональной деятельности, в бытность сначала репортером, а потом липпманом, он пришел к убеждению, что один из лучших способов раскрывать секреты – это идти сразу на самый верх и там вести себя, как тот знаменитый зануда из анекдота, которому проще отдаться, чем отказать. Конечно же, тигр не телка, крутить ему хвост крайне опасно; Бен знал психопатологические вывихи власти лучше любого врача и уж конечно лучше Джилл Бордман, которая о них и вовсе не подозревала, однако же надеялся на свое сравнительно безопасное положение под защитой четвертого сословия – того самого, которого повсеместно боятся и стараются задобрить все власть имущие.

Вот только он не учел, что звонит во Дворец из такси, то есть без свидетелей.

Разумеется, с генеральным секретарем его не соединили, да он этого и не ожидал. Начались бесконечные переговоры с секретаршами, вторыми заместителями, девятыми помощниками и прочими прихлебателями; Какстон все больше раскалялся – и не заметил за делом, что машина уже не парит над одним местом, а куда-то летит.

А когда заметил, было поздно, робопилот не реагировал на его приказания. Бен с горечью осознал, что попался как маленький, такой глупости не сморозил бы и самый тупой бандит, – кто-то там быстро выяснил, откуда поступил вызов, а затем управление машины было переведено на полицейскую радиочастоту. Так что везут его сейчас, тихо и без всяких свидетелей… Куда везут? А туда, куда им надо.

Больше всего он жалел, что отпустил Честного Свидетеля Кавендиша, но тут уж ничего не поделаешь. Бен прервал бесполезный разговор с Дворцом Правительства и начал звонить адвокату.

И продолжал эти попытки до того самого момента, когда машина опустилась в глубокий двор-колодец, откуда сигнал явно не мог вырваться наружу. Выйти из машины не удалось, дверца не открывалась, и Бен почти не удивился, почувствовав, что теряет сознание.

8

Ничего особенного, сказала себе Джилл, просто Бен увлекся каким-то другим следом и забыл сообщить об этом ей. Сказала – и сама не поверила. Как бы Бен ни был занят, он всегда со скрупулезнейшим вниманием относился к человеческому фактору, иначе ему просто не удалось бы достичь такого положения в профессии. Он помнил все дни рождения и скорее замотал бы карточный долг, чем забыл написать письмо с благодарностью за помощь или гостеприимство. И неважно, куда там Бен направлялся и как он спешил, – у него нашлось бы, обязательно нашлось бы время, чтобы позвонить Джилл домой, на работу или в крайнем случае записать на автоответчик пару слов объяснения. Именно эта обаятельная и обезоруживающая черта его характера и заставляла забыть о многих его недостатках.

Не мог он сделать иначе! В обеденный перерыв Джилл позвонила Бену на работу и поговорила с Осбертом Килгалленом. Тот клялся и божился, что никаких сообщений для мисс Бордман Бен не оставлял, хотя недавно выходил на связь.

На экране телефона Джилл заметила, что народу в редакции много, и сообразила, что о Человеке с Марса сейчас лучше не упоминать.

– Он сказал, когда вернется?

– Нет. На такие случаи у нас всегда есть готовые статьи, которые можно поставить в номер, если задержится свежий материал.

– Ну… А откуда он звонил? Ох, не сочтите за назойливость, но…

– Да нет, мисс Бордман, что вы. Только он не звонил, это был факс, отправленный со станции Паоли в Филадельфии.

Пришлось этим и удовольствоваться. В столовой Джилл еле притронулась к еде. Ну чего тут волноваться, уговаривала она себя. Ничего там такого не случилось… да и вообще, не втюрилась же ты в этого дурачка?

– Джилл, очнись! Ты слушаешь меня или нет?

Джилл подняла глаза и обнаружила рядом с собой Молли Уилрайт, диетолога отделения.

– Извини. Я задумалась.

– Так я говорю, с каких это пор на вашем этаже пациентов из богадельни размещают в палатах-люкс?

– С чего ты это взяла?

– А разве Ка-двенадцать не на вашем этаже?

– Ка-двенадцатая? Да о какой же ты благотворительности? Старушка, которую туда положили, настолько богата, что позволила себе заказать круглосуточное дежурство личного врача.

– Чушь! Или на нее вдруг свалилось огромное наследство. Последние семнадцать месяцев она провела в психиатрической клинике бесплатного дома для престарелых.

– Путаница тут какая-то.

– Только не моя, в своем хозяйстве я не допускаю никакой путаницы. У этой пациентки были очень хитрые указания – полное отсутствие жиров, потому что ей удалили желчный пузырь, длинный список продуктов, к которым у нее аллергия, да плюс еще лекарства, скрытые в пище. Ты уж мне поверь, каждый диетический стол так же индивидуален и неповторим, как отпечатки пальцев. Ну, пока, девчонки. – Мисс Уилрайт встала. – Мне пора. Эх, жаль, не дают мне в нашей столовой развернуться. Прям свинарник здесь устроили.

– О чем это Молли? – поинтересовалась одна из медсестер.

– Да так, ерунда. Она все перепутала.

Мелькнувшую было мысль, а не поискать ли Смита по назначенной ему диете, Джилл сразу же отбросила – быстрее, чем за сутки, все кухни не обследовать. Бетесдинский медицинский центр начинался с флотского госпиталя, в те незапамятные времена, когда основной театр военных действий разворачивался в океанских просторах; уже в те годы больничный комплекс был огромен, а потом, после передачи Министерству здравоохранения, образования и социального обеспечения, расширился еще больше. Теперь же медицинский центр принадлежал Федерации и превратился в нечто похожее на средних размеров город.

А с миссис Банкерсон и вправду что-то не так. В медицинском центре лечились пациенты всех сортов – правительственные, частные и благотворительные, но этаж, на котором работала Джилл, принимал обычно только сенаторов Федерации и прочих важных чиновников, которых обслуживали по высочайшему классу; частный пациент был тут в диковинку.

Может быть, миссис Банкерсон сунули к ним просто потому, что часть больницы, отведенная для платных пациентов, полна под завязку? Да, наверное.

Но вскоре все эти мысли вылетели из головы Джилл – надо было оформлять и размещать новых пациентов, бегать приходилось не переставая, а тут еще потребовалась кровать с электроприводом. Можно было, конечно, заказать по телефону, но пока там что доставят из подвального склада, расположенного в противоположном конце корпуса. Неожиданно Джилл вспомнила, что как раз такая кровать, приписанная к палате К-12, стоит в соседней пустующей комнате, на ней еще охранники сидели. Судя по всему, кровать вынесли из палаты, когда для Смита потребовалась водяная.

Возможно, она так там и стоит без дела, пыль собирает, хотя за ее аренду отделение должно платить. Кроватей с электроприводом вечно не хватало, а стоили они в шесть раз больше обычных больничных коек. Вообще-то, о рациональном использовании оборудования должен заботиться завхоз, но Джилл не любила напрасной расточительности и старалась без нужды не увеличивать накладные расходы своего отделения. К тому же, не нужно будет тратить времени на ожидание.

Но дверь комнаты не только оказалась запертой, но еще и не поддавалась ключу; сделав в уме заметку сказать слесарю, чтобы починил замок, Джилл направилась в вахтенную клетушку.

Сегодня здесь сидел тот же самый, что и вчера, доктор Браш – не штатный работник больницы и не интерн, он был, по его же собственным словам, приглашен доктором Гарнером специально для наблюдения за миссис Банкерсон.

– Мисс Бордман! – обрадовался доктор Браш. – Вот вас-то мне и надо!

– А почему же вы не позвонили? Как там ваша пациентка?

– В полном порядке. – Врач мельком взглянул на экран. – Это я не совсем в порядке.

– Что с вами?

– Да так, ерунда, просто нужно минут на пять отлучиться. А моего сменщика пока нет. Сестра, сделайте одолжение, посидите тут за меня, только чтобы об этом никто не знал. Очень вас прошу.

– Конечно. Дайте только я позвоню своей напарнице и скажу, где меня при случае искать.

– Нет, нет! – обеспокоенно замотал головой врач. – Просто запритесь здесь и не открывайте, пока я не постучу «Дай закурить».

– Хорошо, сэр. – Все это вызвало в Джилл некоторое сомнение. – А что делать с вашей пациенткой?

– Ровно ничего, просто сидите здесь и смотрите на экран. Не нужно ее беспокоить.

– А если с ней что-нибудь произойдет, где тогда вас искать? В курилке?

– Нет, мне бы до ближайшего туалета поскорее добраться. Так вы посидите, да?

Он велел Джилл запереть дверь на ключ и выскочил из комнаты. Джилл посмотрела на телевизионное изображение спящей старушки, а затем пробежала глазами по шкалам приборов. Все в полном порядке – и пульс, и дыхание, и давление, и что угодно. А дежурство – словно при умирающей, и зачем это, спрашивается?

А не посмотреть ли самой, стоит в гостиной эта кровать или не стоит? Конечно же, такая самодеятельность резко противоречит указаниям Браша, но Джилл была уверена, что не разбудит пациентку, годы работы в медицине научили ее ходить абсолютно бесшумно. И эти же годы научили: совсем не обязательно так уж беспрекословно слушаться врачей, главное, чтобы они ничего не знали.

Осторожно открытая дверь даже не скрипнула. Миссис Банкерсон спала типичным глубоким сном очень старого, близкого к маразму человека. С кошачьей бесшумностью Джилл пересекла палату и подошла к ведущей в гостиную двери; слава богу, хоть этот замок исправен.

Кровать стояла на прежнем месте, но Джилл сразу про нее забыла – против всяких ожиданий, в комнате находился человек.

Сидевший в кресле Смит поднял голову, отложил большую детскую книжку с картинками и расплылся в лучезарной младенческой улыбке.

У Джилл подкосились ноги. Валентайн Смит – здесь? Как же так, его же перевели, в журнале есть четкая, недвусмысленная запись.

И сразу – вихрь воспоминаний и кошмарных догадок… липовый «Человек с Марса» на стереоэкране… старушка, каждую секунду готовая умереть, а тем временем иссохшим своим телом прикрывающая никому не известный факт, что тут есть и второй пациент… наружная дверь гостиной, не поддающаяся ключу… Дальше все понятно: глубокая ночь, накрытая простыней тележка, и кто там догадается, что в морг увозят не один труп, а два?

А потом Джилл охватил парализующий волю ужас: сама того не желая, она узнала смертельно опасный секрет.

– Брат по воде! – радостно сказал Смит, неловко поднимаясь из кресла и протягивая ей руки.

– Здравствуйте. Э-э… как вы себя чувствуете?

– Очень хорошо. Я очень счастлив. – Он издал еще какие-то странные сдавленные, кашляющие звуки, умолк, поразмыслил и медленно произнес: – Ты здесь, мой брат. Тебя не было. А теперь ты здесь. Я пью тебя глубоко.

Джилл стояла в полной растерянности; странное, размягчающее душу тепло, исходившее от этого человека, мешалось с леденящим ужасом – а что, если они узнают? Смит ничего этого не замечал.

– Видишь? Я хожу! Я стал крепче. – Он прошел несколько шагов, а затем остановился, обессиленный, но торжествующий.

Джилл заставила себя улыбнуться.

– Ах, какие мы молодцы! Так и надо, набирайся сил. А мне пора – я на секунду забежала, поздороваться.

– Не уходи! – обеспокоился Смит.

– Но я очень спешу!

Теперь на лице Смита было уже не беспокойство, а самая настоящая скорбь.

– Я тебя обидел. Я нечаянно.

– Обидел? Да нет, ничего подобного, просто мне нужно уходить – и как можно скорее.

Смит мгновенно успокоился.

– Брат, возьми меня с собой, – попросил он, и даже не попросил, а сказал как о чем-то уже решенном.

– Что? Нет, я никак не могу. И мне нужно уходить. Послушай, не говори никому, что я была здесь.

– Никому не говорить, что здесь был мой брат по воде?

– Да. Не говори никому. Я… я еще приду. Честное слово. А ты будешь молодцом и никому ничего не скажешь.

Несколько секунд Смит молчал, по всей видимости переваривая непонятную просьбу «брата».

– Я буду ждать. – Он говорил серьезно, почти торжественно. – Я не буду рассказывать.

– Вот и хорошо.

«Обещать-то просто, – подумала Джилл, – только как же я это сделаю?» Вернуться к Смиту будет нелегко; вряд ли доктора Браша еще раз понос проберет. Теперь было ясно, что «испорченный» замок совсем не испорчен. Она посмотрела на выходящую в коридор дверь и увидела самый обыкновенный засов. По заведенному в больнице порядку любая дверь – в ванную, туалет или еще куда, – за которой мог закрыться пациент, открывалась снаружи мастер-ключом, здесь же замок не позволял Смиту выйти наружу, а засов не допускал в комнату сотрудников больницы, даже тех, у кого есть мастер-ключ.

Джилл отодвинула засов.

– Жди. Я еще приду.

– Буду ждать.

Уже пересекая палату, где все так же мирно похрапывала миссис Банкерсон, она услышала: Тук-тук! Тук! Тук! Тук! – и стремглав бросилась открывать дверь.

Браш буквально ворвался в дежурку.

– Где это вы были, сестра? Я уже в третий раз стучу. – Его взгляд метнулся к ведущей в палату двери.

– Я увидела, как пациентка перевернулась, – без запинки соврала Джилл. – Нужно было поправить ей подушку.

– Кой черт, я же говорил, чтобы вы сидели тут и никуда не совались!

Видя, что врач напуган до полусмерти – и не без причины, – Джилл перешла в контрнаступление.

– Конечно же, доктор, я сделала вам одолжение, – произнесла она ледяным голосом. – Главная ответственность за пациентку лежит на вас. Однако вы передоверили ее мне, и я была вправе поступать так, как считала необходимым. Если это вызывает какие-то сомнения – хорошо, сходим к заведующему отделением и поговорим.

– Что? Нет, нет, давайте забудем.

– Нет, сэр. Я не люблю, когда мою компетентность ставят под сомнение. Как вам известно, старая и слабая пациентка может попросту задохнуться в водяной кровати. Я поступила по всем правилам. Я не из тех медсестер, которые готовы покорно сносить любые попреки врача. Давайте сходим к заведующему.

– Зачем это? Послушайте, мисс Бордман, я понимаю, что раскричался на вас совершенно напрасно, и готов извиниться.

– Хорошо, доктор, – сухо кивнула Джилл. – Вам нужно от меня что-нибудь еще?

– Как? Нет, большое спасибо, вы меня очень выручили. Только, знаете, не говорите, пожалуйста, об этом никому, ладно?

– Никому я ничего не собираюсь говорить.

Вот уж в этом-то ты можешь быть уверен! Только что же теперь делать? Господи, ну почему Бена нет в городе! Джилл вернулась к своему столу и притворилась, что изучает бумаги. Затем она вспомнила про злополучную кровать и позвонила на склад, а еще чуть позднее услала свою напарницу к тому самому пациенту, которому требовалась кровать с электроприводом, и попыталась собраться с мыслями.

Так где же все-таки Бен? Будь он в досягаемости, можно было бы отлучиться на пару минут, позвонить и переложить все тревоги и беспокойства на его широкие плечи. Но только Бен этот чертов шляется невесть где и – фактически – сам свалил на нее неприятную эту историю.

Шляется? Сомнение, которое Джилл изо всех сил старалась загнать куда-нибудь поглубже, в подсознание, все-таки вырвалось на поверхность. Бен не уехал бы из города, не сообщив ей, чем кончилась попытка увидеть Человека с Марса. Участница заговора, она имела полное право узнать – Бен всегда играл честно.

Джилл вспомнила его слова по дороге из Хагерстауна: «Если что-нибудь пойдет не так, ты будешь моим запасным козырем… так что, лапуля, если я вдруг исчезну – все в твоих руках, действуй сама».

Тогда она почти не обратила на это внимания – просто не поверила, что с Беном может что-нибудь случиться. А вот теперь – задумалась, продолжая машинально выполнять свою работу. В жизни каждого человека наступает момент, когда ему – или ей – нужно решать, поставить или нет на кон «жизнь, состояние и незапятнанную честь», не имея никакой уверенности в благополучном исходе. Те, кто уклоняется от этого выбора, – как малые дети, которые никогда не повзрослеют. В тот самый день – а если уж точнее, то в три часа сорок семь минут пополудни того самого дня – Джилл Бордман почти без колебаний приняла вызов судьбы, одновременно объясняя посетителю, что с собаками к больным нельзя ни в коем случае, даже если и удалось пробраться мимо дежурной в вестибюле. И даже если о свидании с любимым псом просит сам пациент.


Джилл ушла, и Человек с Марса снова сел в кресло. Он больше не читал книгу, а просто ждал, ждал «терпеливо» – выражение, не совсем подходящее, но в человеческих языках отсутствуют слова, которыми можно было бы описать отношение марсиан к жизни. Он сидел совершенно неподвижно, в тихой радости – ведь брат обещал вернуться. Он был готов ждать – вот так, ничего не делая, без единого движения – целые годы.

Смит не очень ясно представлял себе, сколько времени прошло с тех пор, как они с этим братом разделили воду, и дело не только в том, что пространство и время этого места странным образом искривлены, и даже не во все еще не грокнутых последовательностях звуков и видов. Культура его гнезда, и это самое главное, воспринимает время совершенно иначе, чем культура человеческая. И разница тут не в большей продолжительности жизни марсиан, а именно в ином отношении ко времени.

«Сейчас позднее, чем ты думаешь» – этого просто нельзя сказать по-марсиански, ровно как и «тише едешь – дальше будешь», хотя и по совершенно различным причинам: первая из этих фраз описывает ситуацию невозможную, даже невообразимую с марсианской точки зрения, в то время как вторая, с той же самой точки зрения, несет в себе не больше смысла, чем, скажем, обращенный к рыбам призыв купаться по утрам и вечерам. С другой стороны, фраза «Как было в начале, так ныне, и присно, и во веки веков» настолько близка марсианам по духу, что перевести ее гораздо легче, чем «дважды два четыре» (последнее, кстати сказать, для обитателей Марса далеко не самоочевидно).

Смит ждал.

Он не шелохнулся и тогда, когда вошел Браш. Браш понаблюдал некоторое время за окаменелой фигурой и удалился.

Услышав, как в скважину вставляется ключ, Смит вспомнил, что такой же звук предварял последний приход брата по воде; в расчете на повторение той же последовательности событий он ускорил свой метаболизм – и все равно был несказанно поражен, когда в комнату проскользнула Джилл; ему и в голову не приходило, что наружная дверь – тоже дверь. Мгновенно грокнув ситуацию, он отдался радостной полноте существования, наступающей исключительно в присутствии согнездников, братьев по воде и (при определенных обстоятельствах) – в присутствии Стариков.

Радость эта несколько притуплялась осознанием, что брат ее не разделяет. У кого-либо из прежних, марсианских братьев подобная нервная озабоченность могла бы свидетельствовать об одном: он совершил какую-то постыдную ошибку и готовится к скорому развоплощению, однако Смит успел уже усвоить, что эти другие, хотя и чем-то похожие на него создания, способны без особого риска для жизни переносить совершенно невероятные эмоции. Брат Махмуд переживал духовную агонию по пять раз на дню и не только не умирал, но и, похоже, относился к этим мукам как к чему-то полезному, необходимому. С братом капитаном ван Тромпом случались совершенно непредсказуемые спазматические приступы, любой из которых – по марсианским понятиям – должен был бы привести к немедленной утрате телесности, однако и этот брат пребывает, насколько известно Смиту, во плоти.

Поэтому Смит не испугался возбужденного состояния брата.

Джилл сунула ему какой-то сверток.

– Вот, надень все это, и поскорее.

Смит принял сверток и замер в нерешительности.

– О господи ты мой! – сокрушенно воскликнула, глядя на него, Джилл. – Ну ладно, раздевайся, я тебе помогу.

И раздевать его и одевать пришлось ей. На Смите были больничная пижама, купальный халат и шлепанцы; так его одели, не дожидаясь просьбы и не спрашивая согласия. Он научился уже справляться со всем этим хозяйством, но очень медленно и неловко; Джилл раздела его буквально в секунду. Никакая несвоевременная стыдливость их не задерживала – Смит вообще не знал, что это такое, а Джилл проработала медсестрой не один уже год. Наибольший восторг Смита вызвали тонкие псевдошкурки для ног; не давая ему времени вдосталь повосхищаться чулками, Джилл, за неимением пояса с подвязками, закрепила их лейкопластырем. Она одевала Человека с Марса в форму больничной медсестры – не свою, а позаимствованную у подружки повыше ростом, якобы для кузины, которой сегодня идти на карнавал. Пелерина скрывала наиболее очевидные признаки пола (вернее – их отсутствие) – во всяком случае, Джилл на это надеялась. Труднее оказалось с туфлями, они были сильно не по ноге, а Смит и босиком-то ходил с большим трудом.

В качестве завершающего штриха Джилл приколола ему на голову сестринскую шапочку.

– Волосы коротковаты, – озабоченно заметила она, – но сейчас многие девушки стригутся еще короче, так что сойдет.

Смит не очень понял услышанное; он попытался отрастить себе волосы подлиннее, но быстро понял, что за несколько секунд этого не сделаешь.

– А теперь, – сказала Джилл, – слушай внимательно. Что бы там ни произошло – молчи. Даже рта не открывай. Ты меня понимаешь?

– Молчать. Я буду молчать.

– Просто иди куда я веду – и все. Я буду держать тебя за руку. А ты ничего не говори. Ну, если знаешь какие-нибудь молитвы – молись.

– Молись?

– Ладно, проехали. Главное – иди за мной и не разговаривай.

Она открыла дверь, взглянула направо, налево и вывела новоявленную медсестру в коридор.

На них не обращали внимания. Изобилие странных, непонятных структур повергло Смита в полное замешательство, он не мог разглядеть их отчетливо и безвольно шагал вслед за Джилл, почти отключив зрение и остальные чувства, чтобы спасти себя от неожиданно разверзшегося хаоса.

В конце коридора Джилл встала на движущуюся в поперечном направлении дорожку; Смит шагнул, споткнулся и наверняка упал бы, не поддержи его Джилл. Заметив удивленный взгляд какой-то санитарки, она сквозь зубы выругалась, а затем, сходя с дорожки, постаралась помочь своему спутнику по возможности незаметно.

На крышу они поднялись лифтом, Джилл не была уверена, что сумеет справиться с Человеком с Марса в пневмоподъемнике.

И вот тут они нарвались на неожиданную неприятность, хотя Смит, естественно, даже и не подозревал об этом. Последний раз он видел небо еще на Марсе, перед отлетом «Чемпиона», и сейчас испытал острый восторг. Небо было яркое, многоцветное и радостное (типичный для Вашингтона хмурый, пасмурный день). Джилл в отчаянии озиралась по сторонам. Как она и надеялась, на крыше никого не было – сестры, окончившие смену вместе с ней четверть часа назад, уже разошлись по домам, послеобеденный час для посетителей тоже давно закончился. Но не было и такси, ни одного, а садиться в аэробус – об этом и мысли быть не могло.

Джилл совсем уже собралась сделать телефонный вызов, когда заметила машину, идущую на посадку.

– Джек, – окликнула она смотрителя стоянки, – это такси по заказу?

– Да, я вызвал его для доктора Фиппса.

– Жалость-то какая! Джек, а может, ты еще одно вызовешь? Они ж быстро прилетают. Познакомься, это моя двоюродная сестренка Мадж – она в южном крыле работает; у нее ларингит, и ей нельзя долго на таком ветре.

– Ну… – задумчиво почесал голову смотритель, – разве только для вас, мисс Бордман. Забирайте эту машину, а доктору Фиппсу я закажу другую.

– Ой, Джек, какой же ты пусечка! А ты, Мадж, молчи, я сама его поблагодарю. У Мадж совсем голос пропал, но ничего, прополощу ей горло горячим ромом, и все пройдет.

– Должно помочь, обязательно должно. Старые средства – самые надежные, моя мама всегда так говорила.

Джек открыл дверцу, по памяти набрал на автомате адрес Джилл, а затем попытался помочь сестричкам сесть в машину. Джилл пришлось заслонить собой Смита, чтобы скрыть его незнакомство с галантными церемониями.

– Спасибо, Джек, огромное спасибо.

Машина поднялась в воздух, и Джилл шумно, с облегчением вздохнула.

– Ну, теперь можешь говорить.

– А что я должен говорить?

– Как? Да все что хочешь.

Смит задумался. Столь масштабное предложение требовало масштабного же и ответа – ответа, достойного общения двух братьев. Многие варианты приходилось – с сожалением – отбросить из-за полной их непереводимости. В конце концов он остановился на фразе, которая – даже на этом чужом, бесцветном языке – хотя бы отчасти передавала теплое чувство братского взращивания близости.

– Пусть наши яйца разделят одно гнездо.

– Что? – ошарашенно повернулась Джилл. – Как ты сказал?

Совершенно ясно, что ответ получился неудачным; Смит не знал, куда деться от отчаяния. Раз за разом все его попытки достичь с этими странными существами единения возбуждают их до крайнего предела. Внимательно перебрав весь свой – небогатый еще – словарь, он попытался выразить основную мысль иначе:

– Мое гнездо – твое, а твое гнездо – мое.

На этот раз Джилл улыбнулась:

– Как мило сказано! Знаешь, дорогуша, я, конечно, не очень тебя понимаю, но это – самое очаровательное предложение, какое я когда-нибудь получала. Только вот в настоящий момент мы вляпались по самые уши, так что не будем торопиться, ладно?

Смит понял Джилл не лучше, чем она его, однако уловил, что брат по воде доволен и просит подождать. Ожидание не представляло никаких проблем – удовлетворенный тем, что отношения с братом наладились, он откинулся на спинку сиденья и предался созерцанию. Со всех сторон, куда ни кинь взгляд, – потрясающее изобилие новых, еще не грокнутых вещей. Смит впервые видел земной пейзаж и, почти против своей воли, вспомнил, что средства передвижения, используемые дома, не дают возможности видеть то, что расположено между начальными и конечными пунктами. Он почти уже сделал сравнение, неблагоприятное для марсианских методов, но в испуге отшатнулся от такого еретического посягательства на авторитет Стариков.

А Джилл пыталась думать. Такси уже заходило на посадку, когда ее вдруг осенило, что домой идти никак нельзя: разберутся, кто именно умыкнул Человека с Марса, – сразу туда и прибегут. А разберутся очень скоро – в комнате Смита наверняка остались отпечатки ее пальцев, найдутся свидетели, видевшие странную «сестричку Мадж». Джилл где-то слышала, что не представляет никакого труда прочитать память автопилота такси и выяснить, куда летела машина и когда.

Она решительно ударила по клавиатуре и аннулировала набранный услужливым Джеком адрес. Неизвестно, удален он из памяти такси или нет, однако нет смысла соваться туда, где почти наверняка их уже дожидается полиция.

Почти коснувшаяся земли машина снова взмыла и зависла в воздухе. Так куда же податься-то? Ну где, спрашивается, в этом огромном шумном городе спрячешь взрослого человека, абсолютно беспомощного, не умеющего даже одеться? Да еще когда этот человек – самая, пожалуй, популярная личность на всем земном шаре. Вот если бы здесь был Бен! Бен… где же ты?

Джилл взялась за телефон и – безо всякой, собственно, надежды – набрала номер Бена. Мгновенный всплеск радости столь же мгновенно сменился унынием, когда стало ясно, что звучащий в трубке голос принадлежит не Бену, а его помощнику.

– Извините, ради бога, мистер Килгаллен. Это опять Джилл Бордман, я думала, что звоню мистеру Какстону домой.

– Вы не ошиблись, просто когда мистер Какстон отсутствует более суток, все его звонки переводятся на редакцию.

– Так он еще не появлялся?

– Нет. Не могу ли я помочь вам?

– Н-нет. Послушайте, мистер Килгаллен, а вам не кажется странным, что Бен так вот взял и исчез. У вас не появляется опасений?

– Что? Нет, никоим образом. В присланном факсе говорилось, что он и сам не знает, сколько времени будет отсутствовать.

– Но ведь это странно.

– Ничего странного, такая у него работа.

– Ну… А вот у меня это отсутствие вызывает большое беспокойство. Мне кажется, вам следовало бы сообщить в полицию. А заодно и всем репортерским агентствам страны, да что там страны – мира.

Даже и не видя Осберта Килгаллена, Джилл почувствовала, как тот чопорно выпрямился.

– А вам не кажется, мисс Бордман, что я способен разобраться в указаниях шефа без посторонней помощи? Не сочтите за обиду, но буквально каждый раз, когда мистера Какстона нет на месте, его упорно домогается кто-либо из «хороших знакомых».

Ясненько, подумала Джилл, то одна стерва старается его захомутать, то другая. А этот болван надутый решил, что я – очередная такая охотница. Потеряв всякое желание просить Килгаллена о чем бы то ни было, она положила трубку.

Так куда же все-таки идти? И тут у нее мелькнула неожиданная мысль: если Бен исчез и власти, скорее всего, приложили к этому свою руку, то кто же станет искать пропавшего Смита в его квартире? Правда, если они знают про ее знакомство с Беном… ну, уж это-то очень сомнительно.

Там можно будет поесть – наверняка у Бена в холодильнике найдется еда, главное, на дом ничего не заказывать, вдруг знают, что хозяин в отъезде, – да и одежда какая-нибудь для этого великовозрастного младенца отыщется. Джилл набрала адрес Бена, машина радостно рванулась и через несколько минут села на нужной улице.

– Carthago delenda est[4], – сообщила Джилл акустическому замку.

Никакой реакции. Вот же черт, выругалась она, этот красавчик успел изменить пароль. Едва держась на подгибающихся от ужаса ногах, Джилл старалась, чтобы Смит не видел ее лица. Взяв себя немного в руки, она сделала еще одну безнадежную попытку – на случай, если Бен успел за эти минуты вернуться домой (один и тот же микрофон и открывал рейтеоновский замок, и работал в переговорном устройстве).

– Бен, это Джилл.

Дверь скользнула в сторону.

А затем, когда они вошли в квартиру, снова закрылась. Джилл подумала было, что Бен дома, но никто их не встречал; судя по всему, ей просто повезло угадать новый пароль. Задумано, нужно понимать, в виде приятного для нее сюрприза, только лучше бы уж без сюрпризов – а заодно и без отчаянного ужаса перед не желающей открываться дверью.

Смит замер на краю лужайки, поросшей густой, высокой травой. Ему здесь очень понравилось, хотя быстро грокнуть столь новое и необычное место было совершенно невозможно. То, движущееся место, где они только что находились, захватывало и потрясало, зато это больше подходило, чтобы объять себя.

Смит никогда не видел окна и даже не был знаком с таким понятием, – корпус Бетесдинского центра, куда его положили, имел новомодные глухие стены. Немудрено, что панорамное окно он принял за «живую картину», вроде как дома, на Марсе, – и искренне восхитился глубиной и живостью изображения. Очевидно, работа великого художника. До этого момента ничто не указывало, что у этих существ есть искусство; новое познание послужило углублению и расширению гроканья; Смит преисполнился теплым чувством.

Краем глаза уловив движение, он повернулся и увидел, что новый брат снимает с ног фальшивые шкурки и обувь.

Блаженно вздохнув, Джилл погрузила босые ступни в зеленую, прохладную траву.

– Господи, до чего же ноги-то устали! – Она подняла голову и встретила взгляд Смита – младенческий, но в то же самое время чем-то встревоженный. – Ты тоже разуйся и походи, тебе понравится.

– Как разуться? – недоуменно моргнул Смит.

– Вот же, все время забываю. Иди сюда, я помогу.

Джилл сняла с него сперва туфли, а затем – предварительно отлепив лейкопластырь – и чулки.

– Ну как, приятно ведь?

Смит неуверенно ощупал ногой траву, а затем робко поинтересовался:

– Но ведь они живые?

– Можешь не сомневаться, это – самая настоящая трава, Бен угрохал на нее не знаю какие деньги. Да тут одно специальное освещение стоит больше, чем я зарабатываю за месяц. Так что погуляй по травке, получи удовольствие.

Смит не понял почти ничего – только то, что травинки – живые существа и что ему предлагают по ним ходить.

– Ходить по живым существам? – Он не верил своим ушам.

– Чего? А почему и не ходить? Этой траве ничего не будет, она специальная, для таких вот домашних газонов.

Это, напомнил себе Смит, мой брат по воде, а брат никогда не посоветует плохого, ведущего ко злу.

Он позволил провести себя по лужайке – и обнаружил, что ему самому это нравится, а живые существа ничуть не протестуют. Он обострил свою чувствительность до крайнего предела – все верно, брат конечно же прав. Они привыкли, что по ним ходят, это – их естественное состояние. Решение объять и восхвалить новый факт, принятое Смитом, по мужеству и самоотверженности было сравнимо разве что с попыткой рядового земного горожанина оценить по достоинству все прелести каннибализма (обычая, по мнению Смита, вполне естественного и достойного).

– Ну ладно, – вздохнула Джилл, – побалдели, и хватит. Я ведь даже не знаю, насколько – и надолго ли – мы здесь в безопасности.

– В безопасности?

– Нам нельзя здесь задерживаться. Вполне возможно, они сейчас проверяют каждую машину, покидавшую Центр.

Она сосредоточенно нахмурилась. Домой нельзя, здесь оставаться нельзя… к тому же Бен собирался отвезти Смита к Джубалу Харшоу. Но она-то сама не была знакома с Харшоу, не знала даже толком, где тот живет, – Бен вроде говорил, что где-то в Поконских горах. Ну что ж, не знаем, так узнаем – деваться больше некуда…

– Почему ты несчастлив, брат?

Резко выдернутая из раздумий, Джилл взглянула на Смита. Да ведь это бедное дите знать не знает, ведать не ведает о каких-то там бедах и опасностях. Она попыталась взглянуть на происходящее с его точки зрения – и не сумела. Ясно одно, Смит даже не подозревает, что они в бегах… а от кого, собственно? От копов? От больничной администрации? Джилл не очень себе представляла, что за проступок она совершила, какие законы нарушила, – она просто понимала, что встала на пути больших шишек, высокого начальства.

Ну и как прикажете объяснить несчастному младенцу, против кого им приходится бороться, если она и сама этого не знает? Вот, скажем, полиция – да есть ли у них на Марсе полицейские? У этого – разве у него узнаешь? Говорить с ним – все равно что кричать в кадку для дождевой воды.

Да есть ли на этом самом Марсе кадки для дождевой воды? Или хотя бы дождь?

– Не будем вдаваться, – отмахнулась она. – Просто делай, что я скажу, – вот и все.

– Да.

Безграничное приятие, вечное и бесконечное «да». Джилл неожиданно подумала, что Смит по первому ее слову прыгнет из окна, – и ничуть не ошиблась. Он действительно прыгнул бы, восторженно впитал бы в себя каждую секунду падения с двадцатого этажа, а при заключительном ударе об асфальт принял бы развоплощение без тени удивления или сожаления. И не то чтобы он не знал, что падение ведет к смерти, он просто не понимал, что это такое – страх смерти. Если бы брат по воде избрал для него такую странную методику развоплощения – Смит восприял бы ее, восхвалил и постарался, по возможности, грокнуть.

– Ладно, хватит так стоять, надо по-быстрому поесть, переодеть тебя и убираться отсюда, пока не поздно. Ты раздевайся, а я тут пошарю.

Подобрав из Бенова гардероба дорожный костюм, берет, рубашку, исподнее и ботинки, Джилл вернулась в гостиную. Сейчас Смит напоминал котенка, игравшего-игравшего с клубком, да и запутавшегося в нитках. Одна его рука была прижата к телу и не могла пошевелиться, юбка намоталась на голову. Он начал снимать платье, даже и не подумав о пелерине.

– Господи боже, – безнадежно пробормотала Джилл, бросаясь на помощь.

Выпутав Смита из одежек, она засунула их в утилизатор – совершенно ни к чему, чтобы это хозяйство попадалось на глаза полиции, а с Эттой Шир, медсестрой, уж как-нибудь расплатимся.

– Тебя, милый, в больнице совсем запустили, так что прими-ка ты ванну, прежде чем надевать чистое.

Как медсестра, Джилл относилась к не очень приятным ароматам, исходящим от человеческого тела, с полным безразличием, однако – опять же, как медсестра – она была ярой фанатичкой мыла и мочалки… а этого пациента, похоже, так ни разу и не удосужились выкупать. Не то чтобы от Смита воняло, просто от него пахло, как от лошади в жаркий день.

Зрелище воды, льющейся в ванну, преисполнило Человека с Марса восторгом. В туалетной комнате палаты К-12 была ванна, но он не знал, что это такое и зачем. Его обмывали прямо в кровати, да и то не очень часто – мешали поминутные уходы в транс.

Джилл потрогала воду:

– Ну вот. Залезай.

На лице Смита отразилось полное недоумение.

– Да быстрее ты, – прикрикнула Джилл. – Забирайся в воду.

Все слова были знакомыми, порядок их тоже не оставлял места для сомнений. Брат хочет, чтобы он погрузил все свое тело в воду жизни! Его никогда не удостаивали подобной чести – более того, насколько он знал, такая привилегия не предлагалась никому и никогда. Смит уже начал понимать, что эти другие ближе знакомы с первоосновой жизни, – факт, далеко еще не грокнутый, однако не вызывающий сомнений.

Он ступил в ванну одной, дрожащей от волнения, ногой, другой, а затем погрузился в воду полностью, с головой.

– Да ты что! – закричала Джилл, хватая Смита за волосы, – и с ужасом обнаружила, что вытаскивает из воды не живого человека, а самый натуральный труп. Господи, да не мог же он за какие-то две секунды захлебнуться! Мог – не мог, а все равно страшно.

– Эй, ты! – встряхнула она Смита. – Очнись! Кончай свои штучки!

Смит находился очень далеко, однако услышал зов своего брата и вернулся. Остекленевшие было глаза оживились, пульс ускорился, грудь начала мерно вздыматься и опадать.

– Как ты там, – все так же испуганно спросила Джилл, – в порядке?

– Я в порядке. Я очень счастливый. Мой брат.

– Ну и перепугал же ты меня. Слушай, не забирайся ты больше под воду. Вот как сейчас сидишь, так и сиди.

– Да, брат, – после чего Смит разразился серией хриплых – абсолютно для Джилл бессмысленных – звуков, набрал пригоршню воды, благоговейно, словно некую драгоценность, поднес ее ко рту, а затем протянул Джилл.

– Ты что, не надо пить из ванной! И я не хочу.

– Не пить?

В глазах Смита стояли беспомощная обида и недоумение. Секунду помедлив, Джилл махнула мысленно на все рукой, наклонила голову и прикоснулась к неожиданному подношению губами.

– Спасибо!

– Да не будешь ты испытывать жажду!

– Надеюсь, и ты не будешь испытывать жажду, никогда. Но пока что хватит. Если хочешь пить, я тебе принесу, а эту воду больше не пей.

Вполне удовлетворенный, Смит оставил дальнейшие попытки напиться из ванной; теперь он сидел совершенно неподвижно. Джилл уже поняла, что он никогда не принимал ванну и напрочь не знает, как это делается. Можно бы, конечно, научить его, но сколько на это уйдет драгоценного времени…

Да было бы о чем говорить, вот буйных в психушке купать – это действительно работа. Вытаскивая Смита со дна, Джилл насквозь промочила свою кофточку, теперь она сняла ее и повесила сушиться. Уходя из больницы, она переоделась в короткую плиссированную юбку. М-м-да. Складки, конечно же, перманентные, но все равно – зачем мочить ее зазря? Джилл пожала плечами, дернула замок молнии и осталась в трусах и лифчике.

Смит взирал на все эти операции с откровенным любопытством; Джилл почувствовала, что краснеет, и очень этому удивилась. А ведь считала себя абсолютно свободной от унылого ханжества, именуемого стыдливостью, – господи, да мне же и шестнадцати не было, когда я первый раз пошла купаться голышом в смешанной компании. Однако младенческий взгляд этого странного типа повергал ее в полное смущение; посему Джилл не стала раздеваться дальше, заранее смирившись с перспективой промочить белье.

Приходилось скрывать свою растерянность за грубоватой суетой.

– Ну-ка, попробуем отскрести эту шкуру. – Встав рядом с ванной на колени, она облила Смита жидким мылом и начала взбивать пену.

Через некоторое время Смит протянул руку и потрогал ее правую грудь.

– Эй, – отшатнулась Джилл. – Только без этих штучек!

У Смита был такой вид, словно его ударили по лицу.

– Нет? – вопросил он трагическим голосом.

– Нет, – решительно подтвердила Джилл, но затем посмотрела на него и добавила, уже несколько мягче: – Ничего страшного не случилось, но ты меня не отвлекай, я занята.

Для ускорения процесса Джилл спустила из ванной воду, велела Смиту встать и обмыла его из душа; затем она включила сушилку, а сама стала одеваться. Ошарашенный хлынувшими со всех сторон потоками теплого воздуха, Смит задрожал; Джилл терпеливо, как ребенка, успокоила его, посоветовала держаться за поручень, а сама стала одеваться.

Затем она помогла ему выбраться из ванной.

– Ну вот, после купания ты и пахнешь приятнее, и чувствуешь себя, готова поспорить, получше.

– Я чувствую себя хорошо.

– Вот и прекрасно. А теперь одевайся.

В спальне перед Джилл встала сложная проблема: то ли надеть на Смита трусы, то ли объяснить ему, как это делается, то ли показать личным примером…

– НЕМЕДЛЕННО ОТКРОЙТЕ! – прогремел мужской голос.

Трусы выпали из пальцев Джилл. Она перепугалась до смерти, будто в операционной, когда у пациента под ножом хирурга внезапно останавливается дыхание, а давление падает до нуля. Ей снова пришла на помощь многолетняя выдержка медсестры. Они как, знают, что в квартире кто-то есть? Да, иначе бы не приехали. Ну, ясно, это чертово роботакси.

Так что, отвечать? Или затихариться?

Еще один повелительный окрик.

– Сиди здесь! – шепнула Джилл Смиту и вышла в гостиную. – Кто там? – Она изо всех сил старалась, чтобы голос звучал спокойно и непринужденно.

– Именем закона – откройте.

– Именем какого еще закона? Не порите чепуху. Говорите, кто вы такой и что вам надо, иначе я вызову полицию.

– Мы и есть полиция. Ваше имя Джиллиан Бордман?

– Как? Я Филлис О’Тул, и я жду тут мистера Какстона. Честное слово, я сейчас же позвоню в полицию и заявлю о попытке незаконного вторжения.

– Мисс Бордман, у нас есть ордер на ваш арест. Открывайте немедленно, вы только отягощаете свою вину.

– Никакая я вам не мисс Бордман, и я звоню в полицию.

Голос за дверью смолк; Джилл замерла, судорожно сглатывая и беспомощно ожидая, что же будет дальше.

Неожиданно в лицо ей пахнуло жаром, стальная пластинка замка занялась тусклым багровым светом, затем раскалилась добела; что-то громко хрустнуло, и дверь ушла вбок. Один из двух стоявших за ней мужчин переступил порог, ухмыльнулся и торжествующе объявил:

– Вот она, голубушка. Джонсон, осмотри квартиру, он где-то там.

– О’кей, мистер Берквист.

Джилл попыталась преградить им путь, но человек по фамилии Джонсон легко отодвинул ее в сторону и направился в спальню.

– Где ваш ордер? – срывающимся голосом выкрикнула Джилл. – Это полный произвол!

– Ну вот, ордер, ордер, – нежно улыбнулся Берквист. – Ты нам не нужна, мы за ним пришли. Не создавай нам трудностей, веди себя паинькой – может, и отделаешься полегче.

Джилл пнула Берквиста в щиколотку, но тот ловко, без труда увернулся. Вдобавок, босой ногой сильно не ударишь.

– Фу, – укоризненно покачал он головой, – какая гадкая девочка. Джонсон! Так нашел ты его или нет?

– Тут он, мистер Берквист. В чем мать родила. И чем же это они, интересно, собирались заняться? Угадайте с трех раз.

– У тебя, Джонсон, грязное воображение. Тащи его сюда.

Из спальни показались сперва Смит, а потом Джонсон, заломивший ему руку за спину.

– Он, видите ли, не желал идти.

– Пойдет как миленький!

Увернувшись от Берквиста, Джилл отчаянно бросилась на Джонсона; тот резко отшвырнул ее в сторону:

– Ну, ты, стерва, без этих!

Лучше бы он этого не делал. Джонсон ударил Джилл не так сильно, как бил свою жену до того, как та его бросила, и уж во всяком случае не так, как заключенных, не очень расположенных к беседам. Вплоть до этого момента на лице Смита не отражалось ровно ничего; он молча подчинялся грубому принуждению, как щенок, который не желает гулять на поводке – вот и все. Он совершенно не понимал происходящего и старался не совершать никаких поступков.

Но теперь его брата ударили. Смит развернулся, вырвался – и достал.

И Джонсона не стало.

Нигде. Он исчез из комнаты. На том месте, где только что стояли широкие, массивные подошвы сапог, медленно распрямились травинки; Джилл смотрела на них и чувствовала, что сейчас шлепнется в обморок.

Берквист закрыл распахнувшийся от удивления рот, раскрыл его снова и повернулся к Джилл.

– Что вы с ним сделали? – с ненавистью прохрипел он.

– Я? Я не сделала ничего.

– Не строй невинные глазки. У вас там что, люк или что?

Но Джилл почти его не слышала.

– Куда он делся? – спросила она в свою очередь.

– Не знаю, – нервно облизнул губы Берквист. Он сунул руку под мышку и вытащил пистолет. – Только со мной такие штучки не пройдут. Оставайся здесь, а его я забираю.

Смит снова пребывал в пассивном, ожидающем состоянии. Не понимая происходящего, он ограничил свои действия крайним, необходимым минимумом. Однако он знал, что такое оружие, он видел его в руках прилетавших на Марс людей; теперь оружие было направлено на брата по воде, которому это явно не нравилось. И Смит грокнул, что его развитие подошло к одной из критических точек, в которой верное рассуждение должно привести к верному действию, за которым будет, возможно, дальнейшее развитие. И он начал действовать.

Старики обучили его многому и хорошо. Смит шагнул и встал напротив Берквиста; ствол пистолета описал дугу и уперся в его голую грудь. Смит достал – и Берквиста не стало. Смит повернулся к брату.

Джилл поднесла руку к губам и завопила.

Все это время лицо Смита оставалось бесстрастным, но теперь на нем отразилось полное, трагическое отчаяние: в критической точке было совершено ошибочное действие. Он умоляюще взглянул на Джилл, начал судорожно вздрагивать, а затем закатил глаза, медленно осел на пол, свернулся в клубок и замер.

Истерический припадок Джилл прекратился так же мгновенно, как и начался. Больной нуждался в помощи, времени на всякие там эмоции и размышления, куда же это подевались двое мужчин, попросту не было. Джилл упала на колени и бегло обследовала лежащее на полу тело.

Ни дыхания, ни пульса; прижав ухо к груди Смита, она сперва решила, что его сердце совсем остановилось, но потом различила чуть слышные и редкие – с промежутками по четыре, даже пять секунд – тук-тук.

Все это очень походило на шизоидный уход в себя, однако Джилл никогда не видела настолько глубокого транса, даже в школе на демонстрациях гипноанестезии. Она слышала о так называемом «самадхи», в которое впадают индийские факиры, но не особенно доверяла этим рассказам.

В нормальных обстоятельствах ни одна медсестра не стала бы пытаться вывести пациента из подобного состояния, а сразу позвала бы врача, но это – в нормальных обстоятельствах. Последние события ничуть не поколебали Джилл в решимости ни в коем случае не допустить, чтобы Смит снова попал в нежные объятия властей, а наоборот – укрепили. Решимость решимостью, однако уже через десять минут она убедилась в бесплодности всех своих попыток прервать транс, даже нажатие на чувствительный локтевой нерв ни к чему не привело.

В спальне Бена нашелся потрепанный чемодан, слишком большой, чтобы с ним пропустили в салон самолета, но все же не заслуживающий гордого наименования «кофр». Чемодан был набит битком – диктофон, туалетные принадлежности, одежда, даже аппарат – вполне законный, с разрешением, – позволявший входить в любую телефонную сеть. У Джилл мелькнула мысль, что уже все это хозяйство ясно показывает, что Килгаллен совершенно не прав насчет причин отсутствия Бена, но времени на раздумья не было, она просто выпотрошила чемодан и отнесла его в гостиную.

При всей своей худобе, Смит был тяжелее ее самой, однако Джилл приходилось иметь дело с пациентами и помассивнее. Чтобы запихнуть безжизненное тело в чемодан, пришлось сложить его на другой манер. Мышцы Смита сопротивлялись резким рывкам, однако без труда, словно воск, поддавались не очень сильному, но постоянному нажиму. Для мягкости Джилл забила пустые углы какими-то тряпками Бена. Проделать дырки для воздуха не удалось – чемодан оказался стеклопластовым; секунду поколебавшись, Джилл махнула рукой – какой там ему воздух при почти полном отсутствии дыхания и, соответственно, нулевом обмене веществ.

Нести такой груз она бы не смогла – оторвать его от пола и то удавалось с большим трудом. К счастью, чемодан был снабжен колесиками; к тому времени, как ей удалось подтащить его ко входной двери, на нормальный паркетный пол, драгоценная Бенова лужайка была перепахана глубокими уродливыми бороздами.

На крышу Джилл не поехала – только и не хватало для полного счастья, что связаться еще с одним роботакси-стукачом, – а вышла на улицу через полуподвал и черный ход. Молодой парень, проверявший доставленную по заказам жильцов еду, отодвинулся в сторону, давая выкатить чемодан на мостовую.

– Эй, сестренка, – окликнул он ее сзади, – что в коробчонке?

– Труп, – огрызнулась Джилл.

– Каков вопрос, – пожал плечами парень, – таков и ответ. Пора бы мне и усвоить.

Часть II

Его несуразное наследство

9

За последние сутки на третьей от Солнца планете стало двумястами тридцатью тысячами людей больше – прирост, не очень заметный на фоне пятимиллиардного населения. Южно-Африканское королевство, ассоциированный член Федерации, получило очередной вызов в Верховный Суд за преследование белого меньшинства. Совет властелинов моды, собравшийся в Рио, постановил удлинить юбки и прикрыть пупки. Три боевых спутника Федерации безмолвно бороздили небо, грозя смертью каждому, кто осмелится нарушить покой планеты; коммерческие спутники нарушали покой планеты непрестанным потоком рекламы. На побережье Гудзонова залива осело полумиллионом передвижных домов больше, чем к тому же самому дню в период прошлогодней миграции. По случаю начавшегося голода Ассамблея Федерации объявила рисовый пояс Китая зоной бедствия; Синтия Дюшес, известная как Богатейшая Девица Земли, откупилась от шестого мужа. Жизнь шла своим чередом.

Согласно заявлению преподобного доктора Дэниела Дигби, верховного епископа Церкви Нового Откровения (попросту говоря – фостеритов), он поручил ангелу Азраилу направлять сенатора Федерации Томаса Буна и ожидает не позже вечера получить Божественное подтверждение; зная веселенькие нравы фостеритов, неоднократно уже громивших газетные редакции, информационные агентства передали это сообщение без каких-либо комментариев. В детской лечебнице Цинциннати родился сын Гаррисона Кэмпбелла-шестого и супруги оного. Выносила его и произвела на свет суррогатная мать, а счастливые родители развлекались тем временем в Перу. Доктор Гораций Квакенбуш, профессор свободных искусств Йельской школы богословия, призвал вернуться к вере и взращиванию духовных ценностей. Разразился грандиозный скандал, связанный с мошенничеством в спортивном тотализаторе; в нем оказались замешанными тренер и половина профессиональных игроков футбольной команды Вест-Пойнта. В Торонто трое химиков, специалистов по бактериологическому оружию, были отстранены от работы за эмоциональную неустойчивость; они заявили, что будут апеллировать к Верховному Суду Федерации. Верховный Суд отменил решение Верховного Суда Соединенных Штатов по делу «Рейнсберг против штата Миссури», связанному с пересмотром прав голосов на первичных выборах членов Ассамблеи Федерации.

Его превосходительство достопочтеннейший Джозеф Э. Дуглас, генеральный секретарь Всемирной Федерации Свободных Наций, апатично ковырялся в своем омлете, внутренне возмущаясь, неужели же человек не имеет права за завтраком выпить чашку приличного кофе. По экрану с оптимальной для чтения скоростью бежали строчки его персональной газеты, подготовленной ночной сменой информационного бюро. Сканер, разработанный компанией «Сперри», имел обратную связь, так что строчки двигались только тогда, когда на них смотрели; если читатель отворачивался, то бегущие строки замирали. Дуглас, собственно, не читал сейчас газету, а смотрел на экран только для того, чтобы не встретиться глазами со своей командиршей, сидевшей напротив. Миссис Дуглас вообще не читала газет, у нее были другие способы узнавать все существенное и необходимое.

– Джозеф.

Дуглас поднял глаза, и экран замер.

– Да, дорогая?

– У тебя какие-то неприятности?

– Что? А почему ты так думаешь, дорогая?

– Джозеф! Уже тридцать пять лет, как я штопаю твои носки, трясусь над тобой, как над малым ребенком, и оберегаю тебя от чего только можно, – так неужели же я не увижу, когда у тебя неприятности?

А ведь самое хреновое, признал про себя Дуглас, что она и вправду видит. Ну куда, спрашивается, глядели мои глаза, когда я подписывал с этой женщиной бессрочный брачный контракт? В старые добрые времена, когда Дуглас был всего лишь членом Законодательного собрания штата, нынешняя миссис Дуглас работала у него секретаршей. Их первый контракт – соглашение о сожительстве сроком на девяносто дней – заключался с единственной целью сэкономить предвыборный фонд, снимая в гостиницах один номер вместо двух. Оба они согласились тогда, что имеют исключительно деловые намерения, а «сожительство» будет означать не более чем проживание под одной крышей; кстати сказать, она никогда – даже в те далекие времена – не штопала ему носки!

И как же это вышло, что все вдруг изменилось? В биографии миссис Дуглас «Тень величия: история одной женщины» утверждалось, что будущий супруг сделал ей предложение по окончании первых своих выборов, во время подсчета голосов, – и что его романтическую страсть не устраивал никакой вариант, кроме старомодного («пока смерть нас не разлучит») брака.

Ну что ж, кто же решится оспаривать официальную версию?

– Джо-зеф! Ты что, так вот и будешь молчать?

– А? Да нет, дорогая, ерунда. Просто я сегодня очень плохо спал.

– Знаю. Ты что, думаешь, я не знаю, когда тебя поднимают среди ночи?

– А откуда тебе, собственно, знать, если твои апартаменты в другом конце дворца, чуть не в пятидесяти ярдах от моих?

– Женская интуиция. И что же такое сообщил тебе Брэдли?

– Дорогая, оставим это, пожалуйста, – скоро мне идти на Совет, а нужно еще просмотреть новости.

– Джозеф Эджертон Дуглас, перестань увиливать.

Дуглас обреченно вздохнул:

– Мы проворонили этого придурочного Смита.

– Смита? Это что, Человек с Марса? Как это так – проворонили? Чушь какая-то!

– Чушь или не чушь, дорогая, только раньше он лежал в своей больничной палате, а теперь его там нет. Исчез вчера вечером.

– Ты говоришь нелепые вещи! Как он мог оттуда исчезнуть?

– Судя по всему, переоделся медсестрой.

– Но ведь… Ладно, ерунда. Смит исчез, и это главное. Ну и чего ж вы там напридумывали, чтобы его отловить?

– Его ищут надежные, проверенные люди. Берквист…

– Что? Этот пустоголовый кретин? В такой момент, когда необходимо использовать буквально все силы, от органов федеральной безопасности до школьных надзирателей, ты поручаешь дело Берквисту?

– Дорогая, ты не совсем понимаешь ситуацию. У нас связаны руки. Официально он никуда не исчезал. Ведь имеется еще… ну, этот, другой парень. Который, ну, «официальный» Человек с Марса.

– О! – Миссис Дуглас побарабанила пальцем по столу. – Ведь говорила я тебе, что ничего хорошего из этой подмены не выйдет.

– Но, дорогая, это же было сделано по твоему предложению.

– Ничего подобного я не предлагала. И не спорь, пожалуйста. М-м-м… вызови сюда Берквиста. Я сама с ним поговорю.

– Дело в том, что Берквист отправился по следу. И он еще не выходил на связь.

– Да? Твой Берквист уже на полпути к Занзибару. Он нас продал. Лично я никогда ему не доверяла. Помнишь, что я сказала, когда ты решил взять его на работу…

– Когда я решил взять его на работу?

– Не перебивай меня. Так вот, я сказала, что человек, продавший одного хозяина, продаст и второго. – Миссис Дуглас сосредоточенно нахмурилась. – Джозеф, за всем этим я вижу руку Восточной Коалиции. Можно ожидать, что на Ассамблее поставят вопрос о доверии.

– С чего бы это? Ведь никто ничего не знает.

– Даже слушать тошно такой младенческий лепет. Никто ничего! Уж Восточная-то Коалиция побеспокоится, скоро все всё узнают. Ты бы помолчал и дал мне подумать.

Дуглас вернулся к прерванному чтению. Городской совет Лос-Анджелеса просит Федерацию помочь в разрешении проблемы смога, Министерство здравоохранения так и не выделило им то да это. Нужно будет чего-нибудь подкинуть – фостериты выставляют там своего кандидата и у Чарли будут большие заморочки с переизбранием. К закрытию биржи акции «Лунар энтерпрайзес» поднялись еще на два пункта…

– Джозеф.

– Да, дорогая?

– Нет никакого Человека с Марса, кроме нашего. Тот, которого предъявит Восточная Коалиция, – самозванец. Вот так, и никак иначе.

– Сказать-то можно, дорогая, только кто же нам поверит?

– Что значит – кто же поверит? Нужно сделать, чтобы поверили.

– Но это же невозможно. Ученые мгновенно обнаружат подмену, а пустить их придется, они уже готовы брать больницу приступом.

– Ученые! – презрительно сморщилась миссис Дуглас.

– Да, ученые, и ты сама понимаешь, что они сразу все поймут.

– Ничего я не понимаю и понимать не хочу. Ученые, нашел о чем говорить. Половина их науки взята с потолка, а вторая половина – суеверие. Всех этих профессоров давно пора посадить под замок, а все их мудрствования – запретить. Ну сколько, Джозеф, можно вбивать тебе в голову, что есть только одна настоящая Наука – астрология.

– Не знаю, дорогая, не знаю. Я не хочу сказать ничего плохого об астрологии…

– Еще бы ты хотел! Да ты по гроб жизни должен быть благодарен этой науке!

– …но все эти физики-математики, они тоже очень головастые ребята. Вот тут вчера один из них рассказывал мне про звезду, вещество которой в шесть тысяч раз тяжелее свинца. Или в шестьдесят тысяч? Как же он говорил…

– Чушь! Ну откуда, спрашивается, им знать, что там и сколько весит? И помолчи, пожалуйста, я тебе все расскажу. Мы ничего не признаем. Любой другой марсианин, кроме нашего, – самозванец. А тем временем отряды Спецслужбы приложат все усилия, чтобы его поймать, по возможности – до того, как Восточная Коалиция выступит с заявлением. Если потребуется применение решительных мер и этого Смита застрелят за сопротивление аресту или там при попытке к бегству – ничего страшного. От него с первых дней была одна морока.

– Агнес! Ты сама-то понимаешь, что ты мне сейчас предложила?

– Ничего я тебе не предлагала. А несчастные случаи происходят каждый божий день. С этим делом, Джозеф, нужно разобраться раз и навсегда. Наибольшее благо для наибольшего числа людей – ты же сам всегда к этому призываешь.

– Но я не хочу, чтобы с мальчонкой сделали что-нибудь плохое.

– А кто говорит, что с ним нужно что-то такое делать? Джозеф, ты обязан предпринять решительные меры, это твой долг. История тебя оправдает. Ведь что важнее: для блага пяти миллиардов людей сохранить стабильность обстановки – или сентиментальничать с одним-единственным парнем, который, если разобраться, даже и гражданином-то не является?

Дуглас уныло молчал.

– Ну ладно, – встала миссис Дуглас. – Я не могу разбрасываться своим временем на споры обо всякой ерунде. Мне давно уже пора к мадам Везант составлять новый гороскоп. Не для того я тратила лучшие годы своей жизни, трудилась как каторжная, выталкивая тебя вверх, чтобы из-за твоей бесхребетности все в одночасье пошло коту под хвост. Вытри желток с подбородка. – С этими словами она удалилась.

Глава исполнительной власти Земли выпил еще две чашки кофе и только тогда набрался духа идти на заседание Совета. Ох, Агнес, Агнес, никак на тебя не угодишь. Дуглас догадывался, что она давно в нем разочаровалась… а быть супругой генерального секретаря Федерации – это же кого угодно достанет. Ладно, хоть в безграничной преданности Агнес не приходится сомневаться… что же касается недостатков – а у кого их нет, этих недостатков? Вполне возможно, что ее тошнит от своего муженька ничуть не меньше, чем его от нее, – ну и что?

Дуглас выпрямился. И все равно, он ни при каких обстоятельствах не позволит сделать Смиту что-нибудь плохое. От этого парня сплошная головная боль, тут уж кто бы спорил, но все равно он какой-то… трогательный, что ли? Вот посмотрела бы Агнес сама на эту детскую придурочную беззащитность, на то, как легко его испугать, – она бы так не говорила. В ней обязательно взыграл бы материнский инстинкт.

Только есть ли он у нее, этот самый материнский инстинкт? Посмотришь на эту физиономию с решительно выдвинутым подбородком, и появляются сильные сомнения. Хотя, кой черт, у каждой женщины есть материнский инстинкт, наука давно это доказала. Ведь и точно, вроде доказала?

И вообще – какого хрена, не позволю я собой помыкать. Каждую секунду тычет в нос, что это вроде бы она протолкнула меня наверх, но уж я-то знаю… да и бремя ответственности целиком на моих плечах.

Дуглас встал, расправил отягощенные бременем ответственности плечи, кое-как втянул живот и пошел на Совет.

Весь день он напряженно ждал, когда же упадет второй ботинок. Однако все было тихо; приходилось заключить, что, как это ни странно, никто, кроме ближайшего кружка доверенных лиц, так и не прознал про исчезновение Смита. Сейчас генеральный секретарь сильно напоминал подзалетевшую дуреху – больше всего ему хотелось закрыть глаза и чтобы вся эта мерзость как-нибудь сама собой рассосалась. Однако ни ход событий, ни собственная его жена не позволяли Дугласу расслабиться.

Агнес считала Эву Перон священным образцом для подражания и мнила, что даже внешне похожа на нее. Перед публикой она представала исключительно в образе верной помощницы и неизменной спутницы великого государственного мужа, которого имела счастье именовать супругом; с этим обличьем она настолько свыклась, что даже в одиночестве с ним не расставалась, поскольку, как Черная Королева, обладала счастливой способностью верить в то, что ей самой было угодно. Однако же, откровенно говоря (чего она никогда себе не позволяла) ее политические принципы заключались в следующем: мужчины повелевают миром, а женщины – мужчинами.

Ей никогда не приходило в голову, что все ее убеждения и поступки произрастают из неосознанной злобы на судьбу, волею которой она родилась женщиной; не сознавала она и того, что ее поведение объясняется как инстинктивной реакцией на несбывшееся отцовское желание о сыне, так и черной завистью к матери. Подобные гнусные мысли ее не посещали. Она обожала родителей и никогда не забывала приносить на их могилы живые цветы. Мужа она любила и о своей любви объявляла во всеуслышание; гордилась она и своей женственностью, о чем тоже упоминала неоднократно, а часто и объединяла эти два утверждения.

Агнес Дуглас не стала ждать, пока ее муж наконец раскачается и займется Человеком с Марса. Аппарат генерального секретаря подчинялся ей столь же охотно, как и своему официальному боссу, пожалуй – даже с бо́льшим рвением. Она вызвала к себе помощника по гражданской информации – так красиво именовался пресс-агент Дугласа, – а тем временем занялась делом еще более срочным: необходимо было немедленно составить гороскоп. Прямая скремблерная линия соединяла апартаменты генеральной секретарши с салоном мадам Везант; сдобная физиономия астролога появилась на экране буквально через секунду после вызова.

– Агнес? В чем дело, милочка? У меня клиент.

– Там не слышно, что я говорю?

– Слышно.

– Тогда гони его куда-нибудь, этого клиента. Дело срочное.

Мадам Александра Везант прикусила губу, но более ничем не выказала раздражения.

– Одну секунду.

Вместо ее лица на экране возникла надпись «Ждите». В кабинет без стука вошел молодой человек; миссис Дуглас подняла глаза и увидела Джеймса Санфорта, того самого информационного помощника.

– У вас есть новости от Берквиста? – вопросила она.

– Чего? А я тут ни при чем, этим занимается Маккрэри.

Но миссис Дуглас не интересовалась такими мелочами.

– Позаботьтесь о его дискредитации, и поскорее, пока он не начал чесать языком.

– Вы думаете, Берквист нас продал?

– А то нет? Нужно было посоветоваться сперва со мной, а уж потом посылать его на такое дело.

– Я никуда его не посылал, это все Маккрэри.

– Но вы обязаны быть в курсе событий. Вот я…

На экране снова возникло лицо мадам Везант.

– Подождите, – отмахнулась от Санфорта миссис Дуглас. – Алли, милочка, – пропела она в микрофон, – нужны свежие гороскопы, и на Джозефа, и на меня. Очень срочно.

– Хорошо. – Служительница единственной точной науки немного помедлила. – Но было бы лучше, дорогая, если бы ты рассказала мне, что там такое произошло. Тогда я могла бы принести тебе бо́льшую пользу.

Мадам Дуглас побарабанила пальцами:

– Но ведь тебе не обязательно знать?

– Конечно же нет. Гороскоп может составить любой, имеющий некоторые математические способности, понимающий звезды и получивший соответствующую подготовку; для этого не нужно знать ровно ничего, кроме места и момента рождения субъекта. Ты и сама могла бы, если бы не все эти твои дела. Однако нужно учитывать, что звезды не принуждают, а лишь склоняют. У нас свобода воли. Чтобы провести подробный анализ и дать рекомендации по выходу из кризиса, мне нужно знать, какой именно астрологический дом к этому причастен. Что заботит тебя больше всего? Влияние Венеры? Или Марса? А может…

Миссис Дуглас наконец решилась.

– Марса, – прервала она разговорчивую собеседницу. – И еще, Алли, мне нужен третий гороскоп.

– Хорошо. А на кого?

– Э-э-э… Алли, я могу тебе довериться?

– Агнес, – оскорбленно вскинулась мадам Везант, – если ты мне не доверяешь – обратись за советом к кому-нибудь другому. Есть очень много людей, способных квалифицированно составить гороскоп, я совсем не единственный адепт древней мудрости. Вот, далеко не ходить, профессор фон Краузенмайер, у него отличная репутация, хотя он и склонен иногда…

– Алли, извини, пожалуйста! Мне и в голову не придет обратиться к кому-нибудь другому. А теперь… Нас никто не подслушает?

– Конечно же нет, милочка.

– Мне нужен гороскоп Валентайна Майкла Смита.

– Валентайн Майкл… Это что, Человек с Марса?

– Да, да. Алли, его похитили. И нам необходимо его найти.

Двумя часами позднее мадам Александра Везант отодвинулась от стола и устало вздохнула. Она сказала своей секретарше, что отменяет все назначенные на сегодня консультации; листы бумаги, испещренные цифрами и диаграммами, а также затрепанный навигационный справочник наглядно свидетельствовали о серьезности выполненной работы. В отличие от многих собратьев по профессии, Александра Везант вычисляла влияние светил на судьбы человеческие с помощью книги «Тайная наука беспристрастной астрологии, или Ключ к Соломонову Камню», доставшейся ей в наследство от покойного мужа, профессора Симона Магуса, крупного знатока древних тайн, зарабатывавшего хлеб свой насущный на эстраде фокусами, гипнозом и чтением мыслей.

Мадам Александра верила этой книге столь же истово, как в прошлом – ее первоначальному владельцу. В составлении гороскопов Симон не имел себе равных (пока был в трезвом состоянии), чаще всего он даже не нуждался во вспомогательной литературе. Его вдова честно признавалась себе, что никогда не достигнет такой квалификации, ей всегда требовались и книга, и навигационный справочник. Вычисления ее бывали, мягко скажем, не очень точны (она и банковский баланс в чековой книжке сводила с большим трудом); дело в том, что Бекки Визи (прежнее имя адептки древней мудрости) так никогда и не сумела осилить таблицу умножения, а кроме того, часто путала семерки с девятками.

Что ничуть не мешало делу. Гороскопы мадам Александры пользовались большим успехом, миссис Дуглас была далеко не единственной знаменитостью среди ее клиентов.

Поручение супруги генерального секретаря составить гороскоп на Человека с Марса повергло бедняжку Бекки в легкую панику – примерно так же чувствовала она себя на эстраде в тех случаях, когда какой-нибудь идиот из публики наново – и накрепко – завязывал ей глаза и приходилось отвечать на вопросы профессора действительно вслепую. Однако еще в те времена она обнаружила, что обладает талантом давать правильные ответы, а потому быстро укрощала свою панику и представление шло заданным чередом.

Сейчас она потребовала с Агнессы точные день, час и место рождения Смита – в почти полной уверенности, что никому это не известно.

И была неприятно удивлена, получив требуемые сведения буквально через несколько минут – все они содержались в бортовом журнале «Посланника». Но к этому времени мадам Везант успела уже взять себя в руки, а потому спокойно записала цифры и обещала, что сразу же по составлении гороскопов позвонит миссис Дуглас.

И вот после двух часов кропотливой арифметики она имела полные исходные данные для гороскопов супругов Дуглас – и ровно ничего по Смиту. Мешало очень простое – и непреодолимое – обстоятельство: Смит родился не на Земле.

Ее астрологический талмуд не предусматривал подобного варианта, безвестный автор этой книжонки скончался задолго до первого полета на Луну. Мадам Везант пыталась найти выход; было естественно предположить, что основные принципы науки остаются незыблемыми и нужна всего лишь поправка на место. Но она тут же погрязла в путанице незнакомых связей, не было даже полной уверенности, что на Марсе те же самые знаки Зодиака – а как же можно работать без знаков Зодиака?

Одним словом – сплошной ужас, все равно что извлекать кубический корень (именно эта неразрешимая проблема заставила малютку Бекки расстаться со школой).

На столе появилась сберегаемая для трудных моментов бутылка того самого тонизирующего, коим несколько злоупотреблял покойный ее супруг. Мадам Александра быстро приняла одну дозу, налила вторую и задумалась, что бы сделал в подобной ситуации Симон. Через несколько минут она буквально услышала ровный спокойный голос: «Уверенность, детка, и еще раз уверенность. Не теряй уверенности, и тогда лохи тоже в тебя поверят. И это – первейшая твоя перед ними обязанность».

Законная наследница мудрости древних почувствовала себя значительно бодрее и начала писать гороскопы Дугласов. С гороскопом Смита тоже не возникло никаких проблем – как и обычно, ее охватило ощущение, что ложащиеся на бумагу слова сами себя доказывают – они выглядели ошеломительно истинными. Работа подходила к концу, когда снова позвонила Агнес Дуглас.

– Алли? Ты уже все?

– Вот как раз дописываю последнюю строчку, – деловым голосом сообщила мадам Везант. – Ты должна понять, что составление гороскопа на Смита – задача для Науки трудная и необычная. Для человека, рожденного на другой планете, приходится пересчитывать все аспекты. Влияние Солнца уменьшается, влияние Дианы становится почти неощутимым, но зато Юпитер попадает в совершенно новый, я бы даже сказала – уникальный аспект. Да ты и сама все это понимаешь. Потребовались весьма длительные вычисления…

– Алли, не надо этих подробностей. Скажи только главное – ты знаешь ответы?

– Естественно.

– Ну, слава тебе господи. А то я уже боялась услышать, что задача оказалась неразрешимой.

– Я удивляюсь тебе, милочка, – оскорбленно откликнулась мадам Везант. – Ведь Наука никогда не меняется, меняются только конфигурации. Разве возможно поражение, когда ты вооружен методикой, предсказавшей час и место рождения Христа, предсказавшей момент и способ смерти Юлия Цезаря? Истина всегда есть Истина.

– Да, совершенно с тобой согласна.

– Ты приготовилась?

– Сейчас, я только включу запись… давай.

– Так вот, Агнес, настал самый критический период твоей жизни. Столь мощная конфигурация выстраивалась в небесах лишь дважды за всю историю человечества. В первую очередь ты должна сохранять спокойствие, избегать излишней поспешности, тщательно все обдумывать. В целом знамения благоприятны… при том условии, что ты не будешь им противиться и тебе удастся избежать необдуманных поступков. Старайся за внешними проявлениями видеть глубинную суть… – И так далее, и тому подобное.

Бекки Визи всегда давала хорошие советы, давала их весьма убежденно, а потому и убедительно. Уроки Симона научили ее, что даже при самом угрожающем расположении планет обязательно есть какой-нибудь выход, какой-нибудь аспект, благоприятный для клиента. Главное – обнаружить этот аспект и подробно его обрисовать.

Мало-помалу напряженное лицо Агнес смягчилось, она начала согласно кивать.

– Теперь ты видишь, – заключила мадам Везант, – что в свете трех ваших гороскопов исчезновение Смита по сути своей неизбежно. Но не нужно беспокоиться, он вернется – или даст о себе знать – в самое ближайшее время. Самое главное – не делать излишне резких движений. Сохраняй спокойствие.

– Да, понимаю.

– И еще одно. Аспект Венеры очень благоприятен и потенциально доминирует над аспектом Марса. Как ты понимаешь, Венера символизирует тебя самое, а Марс – это и твой муж и Смит, последний – в силу уникальных обстоятельств его рождения. На тебя ложится бремя двойной ответственности, и ты обязана принять этот вызов. Ты должна проявить специфически женские черты характера – спокойную мудрость и сдержанность. Ты должна поддержать своего мужа, провести его через бурные воды, успокоить его и утешить. Ты должна быть неиссякаемым родником незамутненной мудрости, это твой особый талант – так воспользуйся же им.

– Алли, – восхищенно вздохнула миссис Дуглас, – ты просто великолепна. Не знаю, как тебя и благодарить.

– Благодари Древних Учителей, ведь я – всего лишь скромная их ученица.

– Их я отблагодарить не могу, так что отблагодарю тебя. Задаток был очень мал для такой работы, я сделаю тебе подарок.

– Нет, Агнес. Я рада оказать тебе услугу.

– А я рада отблагодарить за эту услугу. Молчи, Алли, больше ни слова.

Мадам Везант позволила себя уломать и закончила разговор, чувствуя приятное удовлетворение от честно выполненной работы, – ведь она знала, что ничуть не ошиблась в толковании небесных знамений. Бедняжка Агнес! Хорошая женщина, только терзается противоречивыми желаниями. Большая это честь – хоть немного выровнять ее путь, хоть самую малость облегчить ее бремя. Честь – и одновременно удовольствие.

Мадам Везант очень нравилось, что Агнес обращается с ней почти как с ровней; справедливости ради нужно добавить, что сама она была напрочь лишена снобизма и даже в мыслях не ставила себя на одну доску с супругой генерального секретаря. В молодости Бекки Визи была настолько серенькой и незаметной, что руководитель политической машины округа так никогда и не сумел запомнить ее имени – хотя и заинтересовался ее бюстом. Но Бекки Визи не обижалась. Бекки Визи любила людей. Она любила Агнес Дуглас.

Бекки Визи любила всех и каждого.

Она посидела еще немного, наслаждаясь теплым чувством удовлетворенности, выпила еще капельку своего тонизирующего – и все это время хваткий ее ум прокручивал обрывки полученных сведений. А затем она позвонила своему биржевому брокеру и приказала продавать «Лунар энтерпрайзес», без покрытия.

– Алли, – фыркнул брокер, – ты бы, знаешь, не увлекалась так своей похудательной диетой. Мозги размягчатся.

– Не мешай мне, Эд. Когда акции опустятся на десять пунктов, прикрой меня, даже если они будут падать дальше. Когда поднимутся на три пункта – снова покупай, а вернется цена сегодняшнего закрытия – продай.

Последовало долгое молчание.

– Алли, ты что-то там разнюхала. Признайся дядюшке Эду.

– Мне сказали звезды.

Эд высказал желание сделать с «этими твоими звездами» нечто астрономически совершенно несуразное.

– Ладно, не хочешь говорить, так не говори. М-м-м… ну что я за идиот такой, вечно вляпаюсь в какую-нибудь сомнительную историю. Ты не возражаешь, если я и от себя поиграю?

– Играй на здоровье, только не слишком крупно, чтобы не бросалось в глаза. Ситуация очень деликатная, Сатурн между Девой и Львом.

– Все как ты скажешь, Алли.

В полном восторге, что Алли подтвердила все ее догадки, миссис Дуглас с головой окунулась в дела. Она затребовала досье пропавшего Берквиста и приказала в кратчайшее время смешать его с грязью. Она вызвала Твитчелла, командира отряда Спецслужбы; тот покинул кабинет генеральной секретарши с совершенно убитым видом и сразу же сорвал злость на своем заместителе. Затем она поручила Санфорту запустить в эфир вторую серию спектакля «Человек с Марса», сопроводив ее слухом, что, «согласно источникам, близким к правительству», Смит в ближайшее время отправляется – а может быть, и уже отправился – в Анды, в высокогорный санаторий, чтобы отдохнуть в климате, максимально похожем на марсианский. Оставался последний вопрос – как утихомирить Пакистан, заставить его голосовать нужным образом.

Напряженная умственная работа кончилась тем, что Агнес позвонила супругу и велела ему поддержать притязания Пакистана на львиную долю кашмирского тория. Дуглас и сам склонялся к этой мысли и был искренне возмущен, что Агнес почему-то уверена в обратном. «Ты что, совсем меня за идиота держишь?» – подумал он, но вслух ничего такого не сказал и кисло согласился. Разобравшись с высокой политикой, миссис Дуглас отправилась на собрание «Дочерей Второй Революции», чтобы произнести там речь «Материнство в Новом Свете».

10

Пока миссис Дуглас распиналась перед аудиторией по вопросу, в котором она не смыслила ровно ничего, Джубал Харшоу, бакалавр юриспруденции, доктор медицины и доктор естественных наук, философ-неопессимист, сибарит, гурман и бонвиван, а заодно – сочинитель макулатурной беллетристики, сидел у себя дома в Поконских горах, поскребывал обросшую густым седым волосом грудь и созерцал сцену, разыгрывающуюся в плавательном бассейне. Там золотыми рыбками плескались три его секретарши, поразительно красивые и не менее поразительно эффективные в профессиональном своем качестве – полное соответствие законам архитектуры и дизайна, требующим гармонии декоративности с функциональностью.

Аппетитную блондинку звали Энн, гибкую как лиана брюнетку – Доркас, а рыжеволосую, с фигурой средних – если можно идеальные назвать «средними» – пропорций, – Мириам. Даже зная, что у них разброс по возрасту порядка пятнадцати лет, было невозможно угадать, кто тут старшая, а кто младшая. У них, разумеется, были и фамилии, но в доме Харшоу о таких мелочах не задумывались. Ходили слухи, что одна из секретарш – внучка Харшоу, но не существовало единого мнения, которая из них.

Харшоу был погружен в напряженную работу. Основная часть его сознания любовалась очаровательными девушками, очаровательно резвящимися в прозрачной, рассыпающей миллионы солнечных искр воде, но в некой маленькой, наглухо закрытой и звукоизолированной клетушке происходило сочинительство. Происходило оно, если дословно процитировать самого сочинителя, следующим образом: «Работая над книгой, я подключаю семенные железы в параллель с таламусом, а кору головного мозга – отключаю». Жизненные привычки Харшоу придавали невероятной этой теории некоторое вероятие.

Установленный на его столе микрофон соединялся с диктопринтером, но эта техника использовалась исключительно для заметок; при необходимости записать литературный текст Харшоу вызывал стенографистку и диктовал, внимательно следя за ее реакцией.

Вот и в данный момент он слегка потянулся и крикнул:

– К ноге!

– Сейчас «к ноге» Энн, – откликнулась Доркас. – Так что пока я за нее. Видишь круги по воде? Вот там она и есть.

– Нырни и вытащи. Я подожду.

Брюнетка исчезла под водой; через несколько секунд Энн вскарабкалась на бортик бассейна, завернулась в купальный халат, вытерла руки, подошла к столу и села, все это – без единого слова. Обладая абсолютной памятью, она не нуждалась для работы ни в бумаге, ни в карандаше.

Харшоу взял ведерко льда, щедро политого бренди, и сделал глоток.

– Энн, я тут сочинил нечто душераздирающее. Про котенка, который под Рождество забрался в церковь погреться. Он потерял хозяев, умирает от голода и холода и – бог уж знает где и почему – поранил себе лапку. Так что – поехали. «Снег падал и падал…»

– А какой псевдоним?

– М-м-м… пусть снова будет Молли Вордсворт, история старомодная и чувствительная, так что – вполне в ее духе. Заголовок – «Шел по улице малютка». И – поехали.

Продолжая говорить, Харшоу пристально смотрел на Энн. Когда из-под опущенных – для сосредоточенности – век девушки выкатились две слезинки, он слегка улыбнулся и тоже закрыл глаза. К завершающим фразам и рассказчик, и его слушательница плакали чуть не навзрыд.

– Тридцать машинописных, – объявил Харшоу. – Вытри сопли. Отошли эту хрень в редакцию и, ради бога, не приноси мне ее на проверку.

– Джубал, а тебе бывает когда-нибудь стыдно?

– Нет.

– Знаешь, а ведь я однажды не выдержу и пну тебя за очередную такую вот сказочку прямо в толстое брюхо.

– Знаю. Ну не сестер же мне на панель отправлять: во-первых, стары они для этого, а во-вторых, их у меня нет. Ну, чеши домой, клади эти сладкие слюни на бумагу и отсылай поскорее, а то я и вправду застесняюсь и передумаю.

– Слушаюсь, начальник!

Проходя мимо Харшоу, Энн наклонилась и чмокнула его в лысую макушку.

– К ноге! – снова взревел плодовитый сочинитель; Мириам уже направилась к столу, но тут неожиданно ожил установленный на фасаде дома динамик:

– Начальник!

– …! – бросил сквозь зубы Харшоу; Мириам укоризненно шикнула на него. – Да, Ларри? – добавил он, уже в полный голос.

– Тут у ворот некая дама, – сообщил динамик. – И при ней труп.

Харшоу на секунду задумался.

– А она как, хорошенькая?

– Ну-у… да, пожалуй.

– Так что ж ты там в носу ковыряешь? Веди ее сюда. – Харшоу устроился в кресле поудобнее. – И – поехали, – скомандовал он Мириам. – Городской пейзаж наплывом переходит в крупный план, снятый в интерьере. На жестком, с прямой спинкой стуле сидит полицейский, на нем нет фуражки, воротник расстегнут, лицо залито потом. В кадре есть и второй человек, он между нами и полицейским, виден только со спины. Человек поднимает руку, широко – почти за пределы кадра – размахивается и бьет полицейского. Тяжелый, смачный удар, звук записать отдельно. Дальше пойдем с этого места, – оборвал он себя.

По дорожке, ведущей к стоящему на холме дому, поднималась машина.

За рулем сидела Джилл, а рядом с ней – парень, который выскочил на асфальт, еле дождавшись, пока машина остановится. Было заметно, что ему не по себе.

– Вот она, Джубал. Получай.

– Вижу, вижу. Ну что ж, доброе утро, малышка. Ларри, а где там этот труп?

– Сзади, начальник. Под одеялом.

– Но это же совсем не труп, – возмутилась Джилл. – Это… Бен говорил, что вы… то есть я хочу сказать… – Она уронила голову на приборную доску и всхлипнула.

– Ну, ну, милая, – подбодрил ее Харшоу. – Очень редко бывает, чтобы труп стоил чьих-то слез. Доркас, Мириам, займитесь гостьей. Умойте, а потом налейте ей чего-нибудь.

Он подошел к заднему сиденью и поднял край одеяла.

– Вы должны меня выслушать, – пронзительно вскрикнула Джилл, стряхивая со своего плеча ладонь Мириам. – Он совсем не мертвый. Во всяком случае, я на это надеюсь. Он просто… ох, господи. – Из ее глаз снова брызнули слезы. – Я вся такая грязная… и я так боюсь!

– А вроде бы труп, – задумчиво констатировал Харшоу. – Температура, как я понимаю, равна температуре воздуха. Окоченение только какое-то странное. Давно он умер?

– Да ничего он не умер! Нельзя его вытащить оттуда? Мне было жутко трудно в одиночку запихнуть его на сиденье.

– Сию секунду. Ларри, возьми с той стороны. Да кончай ты зеленеть, наблюешь – сам и подтирать будешь.

Они вынули Валентайна Майкла Смита из машины и уложили на траву, его тело так и осталось свернувшимся в клубок. Доркас, не дожидаясь распоряжений, принесла стетоскоп, поставила его на землю, включила его и вывела усиление на максимум.

Харшоу надел наушники и начал искать звуки пульса. Это продолжалось довольно долго.

– Боюсь, что вы ошибаетесь, – повернулся он наконец к Джилл. – Ему уже никто не поможет. А кто это такой?

Джилл глубоко вздохнула. Ее лицо не выражало ничего, кроме усталости, а голос звучал ровно, отрешенно:

– Это Человек с Марса. Я так старалась.

– Ну конечно же, вы сделали все… Человек с Марса?

– Да… Бен… Бен Какстон сказал, что, кроме вас, обратиться не к кому.

– Бен, говорите, Какстон? Я весьма польщен таким дове… т-с-с! – Харшоу предостерегающе махнул рукой, на его лице появилась растерянность, тут же сменившаяся радостным изумлением. – Бьется! У него бьется сердце! Это же кто бы в такое поверил? Доркас, наверх, в амбулаторию. Запертая часть холодильника, третий ящик, код «Блаженство снов». Принеси его целиком, и еще шприц на один кубик.

– Сию секунду!

– Доктор, только никаких стимуляторов.

– Что? – недоуменно повернулся Харшоу.

– Извините, сэр. Я только медсестра… но тут совсем особый случай. Я это знаю.

– М-м-м… вообще-то, теперь он – мой пациент. Но лет уже сорок тому назад отчетливо выяснилось, что я – не Господь всемогущий, а еще через десять лет – что даже и не Эскулап. Что вы хотите попробовать?

– Я попробую просто его разбудить. Если вы что-нибудь с ним сделаете, он только глубже уйдет в это свое состояние.

– Х-м-м… валяйте. Только постарайтесь обойтись без топора. А потом попробуем мои методы.

– Хорошо, сэр.

Джилл опустилась на колени и начала распрямлять конечности Смита. Брови Харшоу удивленно поползли на лоб. Когда Смит принял нормальную позу, Джилл положила его голову к себе на колени.

– Проснись, – негромко сказала она. – Проснись, пожалуйста. Это я, твой брат по воде.

Непропорционально широкая грудь медленно приподнялась, Смит глубоко вздохнул и открыл глаза. При виде Джилл на его лице появилась детская, ликующая улыбка, тут же погасшая, как только он огляделся.

– Не бойся, – торопливо успокоила Джилл. – Это друзья.

– Друзья?

– Все они – твои друзья. Не волнуйся – и больше не уходи. Все в полном порядке.

Смит затих; спокойный и умиротворенный, словно кот, свернувшийся на коленях хозяина, он лежал и – на этот раз без страха – рассматривал окружающих.

Двадцать пять минут спустя неожиданные гости уже лежали в постели. Прежде чем на Джилл подействовало снотворное, Харшоу услышал от нее достаточно, чтобы понять: он попал в положение человека, ухватившего медведя за хвост. Бен Какстон исчез неизвестно куда; с юным Смитом ситуация, мягко говоря, щекотливая… ну, это стало понятно, как только выяснилось, кто он такой. Что ж, похоже, теперь развлечений будет предостаточно – ну, ничего страшного, все лучше, чем маяться от скуки.

Он вышел во двор и осмотрел машину, на которой приехала Джилл. С каждого боку – сделанная по трафарету надпись: «РЕдингская аРЕнда – Вечнодвижущийся Наземный Транспорт – АРендуй у АРгентинца!»

– Ларри, забор под напряжением?

– Нет.

– Включи. Потом сотри с этой калоши все отпечатки пальцев. Когда стемнеет, отведи ее за Рединг – лучше подальше, к самому Ланкастеру, – и спихни в канаву. Затем отправляйся в Филадельфию, садись на скрантонский автобус, ну а из Скрантона домой как-нибудь доберешься.

– Будет сделано, Джубал. Слушай, а это что – настоящий Человек с Марса?

– Лучше бы нет. А если настоящий – в чем я, к сожалению, почти уверен – и тебя сцапают вместе с этой тачкой, дело может кончиться веселеньким вечером вопросов и ответов. С применением паяльной лампы.

– Усек. Слушай, не грабануть ли мне на обратном пути банк?

– Может, и стоит – для собственной безопасности.

– О’кей, начальник. – Ларри слегка задумался. – А ничего, если я переночую в Филли?

– Да бога ради. Одного не пойму – ну что, спрашивается, человеку делать ночью в Филадельфии?

– Ха, так ведь места знать надо.

– Ну, вольному воля. – Харшоу повернул голову в сторону дома и взревел: – К ноге!

Джилл проспала до ужина – который у Харшоу подавали в восемь вечера – и проснулась на удивление бодрой. Принюхавшись к воздуху, поступавшему из вентиляционной решетки, она решила, что доктор подавил действие снотворного стимулятором. Рваная, грязная одежда куда-то исчезла, на ее месте лежали белое вечернее платье и босоножки. Платье сидело вполне прилично, скорее всего, оно принадлежало рыжей секретарше, которая Мириам. Джилл приняла ванну, причесалась, подкрасилась и спустилась в гостиную, чувствуя себя совсем другой женщиной.

Уютно свернувшись в кресле, Доркас занималась вышиванием; небрежно, как одному из членов семьи, кивнув гостье, она вернулась к своей многотрудной работе. Харшоу перемешивал в запотевшем кувшине некую жидкость.

– Выпьете? – поинтересовался он.

– Да, буду очень благодарна.

Харшоу щедро, до краев наполнил два больших стакана и протянул один из них Джилл.

– А что это такое? – опасливо поинтересовалась она.

– Мой рецепт. Возьмите равные доли водки, соляной кислоты и дистиллированной воды, добавьте две щепотки соли, маринованных жуков – по вкусу.

– Выпей лучше чего попроще, – посоветовала Доркас.

– А тебя кто спрашивает? – обиделся Харшоу. – Соляная кислота способствует пищеварению, а от жуков – витамины с протеинами. – Он торжественно провозгласил: – За нас самих, любимых и драгоценных. Таких, как мы, и на свете-то почти не осталось. – Он чуть не одним глотком осушил стакан и тут же наполнил его снова.

Джилл опасливо попробовала, затем сделала глоток побольше. Жуки там или не жуки, но сейчас это зелье было, пожалуй, самым подходящим для нее напитком. Блаженная теплота, возникнув в желудке, постепенно растекалась по телу, заливала его целиком, до самых кончиков пальцев. Когда стакан оказался наполовину пуст, Харшоу долил его доверху.

– Заходили к нашему общему пациенту? – поинтересовался он.

– Нет, сэр. Я не знаю, куда его поместили.

– А я заходил, пару минут назад. Спит без задних ног; стоит, пожалуй, переименовать его в Лазаря. Как думаете, он не побрезгует поужинать в нашей компании?

Джилл задумалась.

– Даже и не знаю, доктор.

– Ладно, как только он проснется, я сразу узнаю. А тогда пусть выбирает – или с нами, или ему принесут ужин в комнату. У нас тут полная свобода, каждый делает что его левая нога пожелает. Ну, а если мне не понравится, что он делает, – я вышвырну его отсюда к чертовой бабушке. Кстати, насчет «не понравится». Я не люблю, когда меня называют «доктор».

– Сэр?

– Нет, вы только не подумайте, что это слово меня оскорбляет. Но когда пошли присуждать докторские степени за успехи в народных танцах и ловле рыбы на мормышку, я задрал свой – как видите, очень основательный – нос и прекратил пользоваться этим титулом. Я в рот не возьму разбавленного виски, и мне не нужны разбавленные ученые степени. Так что зови меня просто Джубал.

– Но степень по медицине пока еще не «разбавлена».

– Только лучше бы ее назвали как-нибудь по-другому, чтобы тебя не путали с воспитателем, который приглядывает за детишками, играющими в песочнице. Кстати, насчет игр: давно хотел спросить, откуда у тебя такой преувеличенный интерес к этому пациенту?

– А? Так я же уже все рассказывала, док… Джубал.

– Ты рассказала мне, что произошло, но не рассказала – почему. Джилл, я видел, как ты с ним говорила. У вас что, «любовь»?

Джилл, покосившись на Доркас, которая словно бы и не слышала разговора, возмущенно выдохнула:

– Господи, какая чушь!

– А чего же это так сразу и чушь? Ты – девушка, он – юноша, нормальный ход.

– Но… нет, Джубал, тут все совсем по-другому. Я… ну, его держали в заключении, и я подумала – а точнее, Бен подумал, – что ему угрожает опасность. Мы хотели, чтобы Смита не лишили его законных прав.

– М-м-м… знаешь, деточка, ты, конечно, можешь назвать меня старым циником, но вот не верю я в бескорыстный интерес, хоть тресни. Гормональный баланс у тебя вроде бы в норме, потому рискну предположить, что дело тут либо в Бене, либо в этом марсианине. И ты бы разобралась в своих мотивах, а уж потом принимала решение, как поступить дальше. В данный момент меня интересует вопрос: что, по твоему мнению, должен сделать я?

А действительно – что? С того времени, как Джилл сожгла за собой все мосты, она думала только об одном: как бы не попасться преследователям в лапы. Все ее планы ограничивались тем, что нужно найти Джубала Харшоу.

– Я… я не знаю.

– Как я и думал. Из твоего рассказа я понял, что ты без уважительной причины отсутствуешь на работе, взял на себя смелость предположить, что ты не хочешь терять свою лицензию, и организовал телеграмму в больницу – причем не отсюда, а из Монреаля – с просьбой двухнедельного отпуска за свой счет для ухода за внезапно заболевшей родственницей. Ну как, нет возражений?

У Джилл камень с сердца свалился. Настрого запретив себе даже вспоминать о загубленной профессиональной карьере, она не избавилась от этих мыслей совсем, а только загнала их далеко в подсознание.

– Ой, Джубал, огромное спасибо! – радостно вскрикнула девушка и тут же добавила: – Тогда получается, что даже прогула нет – сегодня у меня выходной.

– Прекрасно. Но что же ты намерена делать дальше?

– Я как-то не успела еще подумать. Ну, сперва нужно связаться с банком и взять оттуда деньги… – Джилл смолкла, пытаясь вспомнить, сколько же там на счете. Совсем, наверное, немного, а если еще учесть, что она часто забывала…

– Вот-вот, – прервал ее размышления Джубал, – и как только ты свяжешься с банком, то через полчаса здесь будет больше полицейских, чем блох у бродячей собаки. Может, тебе лучше посидеть тихо и не высовываться, пока дела не придут в какой-то порядок?

– Спасибо, Джубал, но мне не хотелось бы злоупотреблять твоим…

– Поздно вспомнила. Да ты, девочка, не волнуйся, в этом дому всегда полным-полно нахлебников. Одна семья семнадцать месяцев здесь прожила, в полном составе. Никто не злоупотребляет моим гостеприимством, если я сам того не пожелаю, так что и на свой счет можешь быть спокойна. Теперь насчет нашего пациента; вы с Беном вроде бы хотели позаботиться о неких «его законных правах». Вы ожидали от меня помощи?

– Н-ну… Бен говорил… Бен думал, что ты поможешь.

– Бен может думать все, что ему угодно. Так называемые «права» этого парня не интересуют меня ни на вот столько. Право собственности на Марс родилось в воспаленном воображении так называемых юристов; я и сам – юрист, а посему совсем не обязан относиться к подобной чуши с уважением. Что же касается огромного состояния, которое считается принадлежащим твоему марсианину, так эта ситуация возникла благодаря трудам и страстям совсем других людей, а также – благодаря нашим странным племенным обычаям. Сам он и гроша ломаного не заработал. Надуют его – ну и слава богу, лично я настолько мало этим интересуюсь, что не стану даже читать в газете подробности. Так что если Бен рассчитывал найти здесь борца за «права» Смита – вы ошиблись адресом.

– Понимаю, – убито кивнула Джилл. – Нужно будет подумать, куда бы его перевезти.

– Нет, ни в коем случае! То есть – только если ты сама этого захочешь.

– Но ты же сказал…

– Я сказал, что не интересуюсь юридическими фикциями. Но человек, пользующийся моим гостеприимством, – совсем иное дело. Он может жить здесь сколько сам того пожелает. Я только хотел, чтобы ты отчетливо осознала: вы с Беном можете и не надеяться, чтобы из-за ваших романтических бредней я полез в политику. Милая моя, когда-то я и сам думал, что служу человечеству, и от мыслей таковых мне становилось теплее. А потом я обнаружил, что человечество совсем даже не желает, чтобы ему служили, более того, царапается и кусается при малейшей такой попытке. И теперь Джубал Харшоу делает исключительно то, что доставляет удовольствие Джубалу Харшоу. – Он повернулся к Доркас. – Пора бы вроде и ужинать. Как там, кто-нибудь пошевеливается?

– Мириам. – Доркас отложила свое вышивание и встала.

– Никогда не понимал, каким образом эти девицы разбираются, кто что когда будет делать.

– Да откуда же тебе, начальник, это понимать? Сам-то ты никогда ничего не делаешь. А вот чтобы обед пропустить, – Доркас похлопала Джубала по брюху, – такого за тобой еще не замечалось.

Прозвучал гонг, и они отправились в столовую. Надо думать, готовили в этом доме с помощью всевозможных модерных исхищрений, во всяком случае Мириам ничуть не напоминала только что вырвавшуюся из кухни повариху; царственная и прекрасная, она восседала во главе стола. Откуда-то появился еще один парень, чуть постарше Ларри и откликавшийся на имя Дюк; он обращался с Джилл так, словно она всю жизнь жила в этом доме. Еще двоих, пожилую супружескую пару, ей и вовсе представлять не стали – они сели за стол, как в ресторане, поели и ушли, ни с кем не обменявшись ни словом.

Все остальные непринужденно болтали. Подавали еду механизмы (не андроидные, без всяких фокусов), которыми управляла все та же Мириам. Пища оказалась великолепной и – насколько могла судить Джилл – без малейшей примеси синтетики.

Харшоу капризничал, жаловался, что нож тупой, мясо жесткое и что Мириам кормит народ вчерашними объедками. Джилл чувствовала себя неловко и очень жалела Мириам, но остальные присутствующие не обращали на гневные вопли хозяина дома никакого внимания. После очередной его филиппики Энн отложила вилку.

– Он опять вспомнил, как готовила его мама, – констатировала она.

– Он, похоже, считает, что снова стал начальником, – поддержала ее Доркас.

– Сколько там дней прошло?

– Да вроде бы десять.

– Слишком много. – Энн посмотрела на Доркас, на Мириам, и они дружно встали. Дюк продолжал невозмутимо жевать.

– Девочки, – всполошился Харшоу, – ну нельзя же во время еды! Вы подождите, пока…

Девушки неумолимо надвигались на него с трех сторон; механический официант услужливо откатился, давая им дорогу. За руки и за ноги они вытащили негодующе визжащего Харшоу из комнаты.

Визги становились все громче и громче, затем последовал тяжелый всплеск, и все затихло.

Девушки вернулись ничуть не встрепанные и не усталые.

– Еще салату, Джилл? – спросила Мириам, вновь занимая свое место.

Через некоторое время вернулся Харшоу, но не в смокинге, как прежде, а в пижаме и халате.

– Как я уже говорил, – заметил он, начиная есть (на время вынужденного перерыва официант предусмотрительно прикрыл его тарелку крышкой), – женщина, не умеющая готовить, не стоит даже того, чтобы ее выпороли. Если я не смогу получить хоть мал-мала сносного обслуживания, то променяю всех вас троих на собаку, а собаку пристрелю. Мириам, что у нас сегодня на десерт?

– Клубничный торт.

– Ну вот, это уже на что-то похоже. Расстрел отложим до среды, а там по обстоятельствам.

Джиллиан сообразила, что разбираться в хозяйских порядках вовсе не обязательно. После ужина она пошла в гостиную с намерением посмотреть новости, а точнее – узнать, упоминается ли в этих новостях ее собственное имя. Но телевизора там не было – ни обычного, ни как у Бена, замаскированного. А ведь если вспомнить, то и нигде в доме нет телевизора. И газет тоже, хотя везде уйма книг и журналов.

Кроме нее самой, в гостиной не было ни души. Это сколько же сейчас времени? Свои часы Джилл оставила наверху, в спальне, а в гостиной таковых не наблюдалось. Снова покопавшись в памяти, она сообразила, что не видела в этом доме ни часов, ни календаря.

Ну ладно, чем сидеть тут без дела и в одиночестве, лучше уж пойти спать. Одна из стен была полностью уставлена книгами и кассетами; Джилл выбрала «Просто сказки» Киплинга в записи на пленку и пошла к себе.

В спальне ее ждал сюрприз. Кровать была оборудована по последнему писку – массажер, кофеварка, кондиционер и что там еще, но будильник странным образом отсутствовал – на его месте виднелась пустая панель. Ничего, подумала Джилл, залезая под одеяло, вряд ли я так уж сильно засплюсь. Она вставила кассету в проектор, легла на спину, стала следить глазами за бегущими по потолку строчками, но уже через несколько минут дистанционный пульт выскользнул из ее пальцев, и свет потух. Медсестра Джиллиан Бордман уснула.

А вот доктор Джубал Харшоу ругал себя последними словами и не мог уснуть. Первоначальное любопытство отчасти было удовлетворено, отчасти притупилось, и наступила неизбежная реакция. Еще полвека тому назад он дал себе страшную клятву никогда больше не подбирать бродячих кошек – и вот, нате вам, пожалуйста, волею Венеры Прародительницы он подобрал, двух за раз… да нет, даже трех, если считать Какстона.

Что с того, что за упомянутые пятьдесят лет уважаемый доктор нарушил свою клятву уж никак не меньше пятидесяти раз, – он был не из тех ограниченных людишек, которые настаивают на последовательности в поведении. Джубала Харшоу ничуть не волновало появление в доме двух новых нахлебников – кем-кем, а уж крохобором-то он не был никогда. За чуть не сотню лет бурной своей жизни он много раз оказывался полным банкротом – и столько же, наверное, раз был богаче, чем в данный момент, а потому привык относиться к подобным вывертам судьбы спокойно, как к переменам погоды. И ни при каких условиях не считал копейки.

Другое дело, что вскоре сюда заявятся весьма малоприятные посетители, и тогда начнутся такие песни и пляски – не приведи господь. Ведь эта наивная девочка наверняка наследила по пути, что твоя хромая корова.

Стало быть, в это блаженное убежище придут чужие, незнакомые люди, они будут задавать дурацкие вопросы, выдвигать дурацкие требования… и тогда придется что-то решать, как-то действовать. И это раздражало больше всего, поскольку Джубал Харшоу философически полагал любые действия тщетными.

Он совсем не ожидал от представителей рода человеческого разумного поведения; по большей части их стоило бы запереть под замок или даже увязать в смирительные рубашки, чтобы не вредили ни окружающим, ни самим себе. Но неужели они его-то не могут оставить в покое – все, кроме тех немногих, кого он сам выбрал себе в сотоварищи. Джубал Харшоу был искренне убежден, что, предоставленный собственным своим промыслам, он давно уже ушел бы в нирвану… нырнул бы в свой пуп и исчез с глаз потрясенных зрителей, вроде как эти индусские хохмачи. Непонятно, правда, откуда бы тогда взялись потрясенные зрители? Как бы там ни было, неужели нельзя оставить человека в покое?

Немного за полночь Харшоу раздавил в пепельнице двадцать седьмой окурок и сел; в спальне вспыхнул свет.

– К ноге! – крикнул он в прикроватный микрофон.

Через минуту на пороге появилась Доркас, в халате и шлепанцах. Она широко зевала.

– Да, начальник?

– Доркас, все последние двадцать, а то и тридцать лет я был мерзким, никчемным паразитом.

– Тоже мне новость, – еще раз зевнула Доркас.

– Обойдусь без твоих комплиментов. В жизни каждого человека наступает момент, когда он должен забыть о пресловутом «здравом смысле» и грудью встать на защиту какого-то дела – бороться за свободу, сокрушать зло.

– М-м-м…

– Кончай зевать – этот момент настал!

Доркас посмотрела на свои шлепанцы:

– Может, мне сперва одеться?

– Одевайся. И разбуди остальных девиц – дела хватит всем. Облей Дюка холодной водой, пусть он затащит эту идиотскую говорилку в кабинет и подключит.

Вот тут-то Доркас удивилась по-настоящему.

– Это что – телевизор?

– Не заставляй меня повторять. И скажи Дюку, если эта механизма не в порядке и он с ней не справится – может убираться отсюда на все двадцать четыре стороны. Ну, давай – на полусогнутых, ночь предстоит долгая и суматошная.

– Ладно, – неуверенно сказала Доркас. – Только я тебе сначала температуру померяю.

– Утихомирься, женщина!

Дюк установил стереовизор достаточно быстро, чтобы Харшоу успел посмотреть повтор еще одного интервью с липовым Смитом. В комментариях проскользнуло упоминание, что, по всей вероятности, «Человек с Марса» отбудет в Анды, где все совсем как на Марсе. Джубал мгновенно понял, что это означает, и до самого утра висел на телефоне, обзванивая каких-то людей. На рассвете Доркас принесла завтрак – шесть яиц, взбитых вместе с бренди. Новоявленный борец за правое дело с хлюпаньем выпил жутковатую эту смесь, попутно рассуждая, что старость – она, конечно, не радость, однако за долгую жизнь человек обрастает постепенно уймой знакомых, среди которых неизбежно оказываются и очень влиятельные люди. И он может позвонить им в любое время дня и ночи – весьма полезная, кстати сказать, возможность.

Джубал отвел подготовленной им бомбе роль чисто оборонительного оружия – никто не будет поджигать ее запал без крайней необходимости, то есть – пока власть предержащие будут вести себя тихо и пристойно. Безусловно, правительство с легкостью может вторично изолировать Смита на основании его недееспособности – Харшоу в ней тоже не сомневался. Если подходить к несчастному парню с общепринятыми мерками, юристы без малейших колебаний объявят его невменяемым, а медики – психопатом, жертвой тяжелого и единственного в своем роде двойного ситуационного психоза: сперва его, человека, воспитали инопланетяне, а затем его, воспитанного инопланетянами, швырнули в чуждое и незнакомое человеческое общество.

Однако сам Харшоу считал, что в случае Смита как юридическое понятие «вменяемость», так и медицинское «психоз» не имеют никакого смысла. Данное существо человеческой природы, по всей видимости, сумело великолепно адаптироваться к не-человеческому обществу – попав в это общество податливым, с мягкой как воск психикой, младенцем. Сумеет ли то же самое существо адаптироваться к человеческому обществу, попав в него в достаточно зрелом возрасте, когда формирование привычек и образа мыслей, по существу, уже закончено? Именно это доктор Харшоу и намеревался выяснить. Впервые за несколько десятков лет у него снова появился живой интерес к медицине.

К тому же идея прищемить начальникам хвост приводила почтенного престарелого доктора в полный восторг. Расточительная природа двойной, а то и тройной мерой отпустила ему важное, имеющееся у каждого американца качество: склонность к анархии. Схватиться с планетарным правительством – заманчивая эта перспектива преисполнила Джубала Харшоу такой бодрости и энергии, каких он не ощущал многие уже годы.

11

На задворках заурядной галактики, вокруг более (менее?) чем заурядной звезды класса G, повинуясь гравитационному искривлению пространства, который уже миллиард лет вращались планеты. Четыре из них имели вполне пристойные – по планетарным масштабам – размеры, вполне возможно, что посторонний наблюдатель, случись таковой поблизости, сумел бы их даже различить. Все остальные – сор, мелкие камешки, одни из которых терялись в огненном сиянии центрального светила, а другие – в черных, холодных глубинах космоса. Как и обычно, все они были заражены так называемой жизнью – странной, болезненной формой энтропического нарушения. На третьей и четвертой планетах поверхностная температура колебалась где-то в районе точки затвердения окиси водорода, в результате там развились жизненные формы, способные – до определенной, во всяком случае, степени – к общению.

Древняя раса, обитавшая на Марсе, относилась к общению с землянами абсолютно равнодушно. Нимфы весело резвились на поверхности планеты, учились жить и – в восьми случаях из девяти – погибали в процессе обучения. Взрослые марсиане, бесконечно не похожие на нимф как телом, так и складом ума, обитали в поразительно гармоничных сказочных городах. При всем своем внешнем спокойствии, они вели даже более активную и напряженную жизнь, чем непоседливые нимфы, – жизнь разума.

Под присмотром взрослых находилась целая планета, так что дела им хватало: наставлять растения, где и когда те должны расти, собирать в город прошедших испытание (а попросту – выживших) нимф, а затем взлелеивать их и оплодотворять. Чтобы появляющиеся в результате яйца зрели и развивались, их нужно взлелеивать и обдумывать, выполнившие свое назначение нимфы должны перейти во взрослую стадию, для этого нужно убедить их расстаться с детскими глупостями. Все перечисленные выше дела – человек мог бы назвать их «работой» – были необходимы, однако для марсиан они являлись элементом жизни ничуть не более значительным, чем ежеутренняя и ежевечерняя прогулка с собакой для человека, руководящего в промежутке между этими прогулками огромной промышленной корпорацией. Кстати сказать, обитатель Арктура-третьего вполне мог бы посчитать этого гипотетического магната рабом собаки, а упомянутые прогулки – основной его деятельностью.

И марсиане, и земляне – самоосознающие жизненные формы, однако развитие этих двух рас шло абсолютно разными путями. Все поведение человека, все его жизненные мотивации, все его страхи и надежды несут на себе отпечаток присущей ему схемы воспроизведения потомства, более того – находятся от этой трагичной и, странным образом, прекрасной схемы в полной зависимости. То же самое верно и в отношении марсиан, но, так сказать, с точностью до наоборот. Весьма эффективная – а потому широко распространенная в галактике – биполярная модель приняла у них форму настолько отличную от земной, что назвать ее двуполой решился бы разве что биолог, а уж человеческий психиатр ни в коем случае не обнаружил бы в ней ничего «сексуального». Все марсианские нимфы – существа женского пола, а взрослые особи – мужского.

Причем это касается только биологии, но никак не психологии. На Марсе полностью отсутствует бинарная оппозиция мужское – женское, структурирующая жизнь и поведение землян. Брак – бессмысленное, отсутствующее понятие. Взрослые огромны и чем-то напоминают – на человеческий, во всяком случае, взгляд – парусные яхты; при всей яркости и активности своей умственной жизни, физически они крайне пассивны, в то время как круглые, пушистые нимфы полны веселья и неистощимой, бездумной энергии. Между базисами человеческой и марсианской психологии просто невозможно проводить параллели. Сексуальная биполярность – это и главная – пожалуй, даже единственная – связующая сила человеческого общества, и одновременно основной движущий импульс всей человеческой деятельности, от сонетов до уравнений теоретической физики. И если кому-либо покажется, что это преувеличение, – пусть он пороется в патентных бюро, библиотеках и музеях, много ли там созданного евнухами.

Марс, чья жизнь совершенно отлична от земной, не обратил особого внимания ни на «Посланника», ни на «Чемпиона». Столь свежие события представляли собой очень малый интерес – выпускай марсиане газеты, им бы за глаза и за уши хватило одного номера в земное столетие. Контакт с инопланетной расой не представлял для них ничего необычного – такое случалось уже в прошлом и, без всякого сомнения, не раз случится в будущем. Когда новая раса будет подробно и всесторонне грокнута (на что потребуется земное тысячелетие или около этого), наступит время предпринимать какие-то действия – или не предпринимать.

А пока что все внимание марсиан занимало происшествие совершенно иного рода; бестелесные Старики рассеянно, между делом дали человеческому детенышу поручение грокнуть все, что уж он там сумеет на третьей планете, и сразу же вернулись к рассмотрению серьезной проблемы. Совсем незадолго до описываемых событий, приблизительно во времена земного цезаря Августа, некий марсианский художник работал над произведением искусства. Если хотите, можете назвать это произведение поэмой, или симфонией, или философским трактатом; оно представляло собой совокупность эмоций, организованных в трагической, логически неизбежной последовательности. Человек способен наслаждаться подобным опусом ничуть не более, чем слепорожденный – великолепием заката солнца, а потому не стоит и пытаться подобрать точное жанровое определение. Главное тут в том, что упомянутый творец случайно развоплотился – не успев завершить своего творения.

Случайное развоплощение – вещь на Марсе почти невиданная; марсианам нравится, чтобы жизнь представляла собой завершенное, гармоничное целое, и биологическая смерть наступает у них в подобающий, заранее избранный момент. Художник, о котором мы повествуем, пал жертвой убийственного холода марсианской ночи, – погруженный в раздумья, он забыл вовремя вернуться в город; к тому времени, как его хватились, оставленная духом плоть не годилась даже в пищу. Сам же рассеянный творец так и продолжал увлеченно работать, не обратив ни малейшего внимания на собственную смерть.

Марсианское искусство имеет две разновидности: произведения живых авторов – темпераментные, новаторские и несколько примитивные, и работы Стариков – консервативные, крайне сложные и отличающиеся высочайшим техническим мастерством; эти разновидности никогда не смешиваются и оцениваются каждая по своим отдельным меркам.

Но по каким меркам следовало оценивать творение нашего художника, перекинувшее мост от телесного типа к бестелесному? Конечно же, окончательный вариант создан Стариком, однако, с другой стороны, Старик этот даже не знал, что он уже Старик, – с общей для всех творцов рассеянностью он не заметил изменения своего статуса и продолжал работать как телесный художник. А не следует ли считать, что перед нами – особый, отличный от прежних вид искусства? Нельзя ли создать новые его образцы – неожиданным образом развоплощая погруженных в работу художников? Текли столетия; Старики, находившиеся в непрерывном ментальном контакте, одну за другой обсуждали бесчисленные увлекательнейшие возможности, а телесные марсиане терпеливо ждали их вердикта.

Вопрос представлял тем больший интерес, что рассматриваемое произведение искусства имело религиозный (пользуясь земной терминологией) характер и было весьма эмоциональным: оно описывало контакт с народом пятой планеты; несмотря на всю свою незапамятную древность, событие это оставалось для марсиан живым и значительным – в том же примерно смысле, как распятие Христа, не теряющее своей значимости для людей и по прошествии двух тысяч лет. Марсианская раса познакомилась с существами, населявшими пятую планету, грокнула их во всей полноте и предприняла необходимые действия. Из осколков разрушенной планеты образовался астероидный пояс, а марсиане тысячелетие за тысячелетием продолжали любовно восхвалять ими же уничтоженный народ. Обсуждаемый нами художник предпринял одну из бесчисленных попыток глубоко и всесторонне грокнуть это прекрасное и замечательное событие в рамках одного опуса. Однако, прежде чем судить об удаче или неудаче его попытки, следовало грокнуть, как именно нужно о ней судить.

Удивительно красивая задача.


Недавний житель четвертой планеты Валентайн Майкл Смит абсолютно не интересовался животрепещущей этой проблемой и даже никогда о ней не слыхал. И его марсианский опекун, и братья этого опекуна никогда не смущали своего воспитанника вещами, явно непосильными для его понимания. Он, конечно же, знал о разрушении пятой планеты, но только так, как земной школьник знает о Трое и Плимутском Камне, и ни разу не подвергался воздействию таких произведений искусства, которые не смог бы грокнуть. Он получил образование, единственное в своем роде, – несравненно более обширное, чем его согнездники, однако несравненно меньшее, чем любой из взрослых; дело в том, что опекун и Старики, к которым опекун этот обращался за советами, мимолетно заинтересовались вопросом, какой объем знаний сумеет воспринять чужой детеныш. Результаты эксперимента позволили им понять людей лучше, чем те сами себя понимают, так как Смит с легкостью грокал вещи, неизвестные прежде ни одному человеку.

А в настоящий момент Смит радовался жизни. У него появился новый брат по воде – Джубал, появилась уйма новых друзей, а новые, восхитительные впечатления сменялись с такой калейдоскопической быстротой, что оставалось только запоминать эти впечатления, чтобы пережить их заново когда-нибудь потом, в свободное время.

Однажды брат Джубал заметил, что умение читать сильно ускорит гроканье странного и прекрасного мира Земли; пришлось посвятить обучению целый день, Джилл показывала в книге слова и говорила, как они произносятся. Никаких трудностей не возникало, если не считать необходимости отказаться на этот день от плавательного бассейна, что представлялось Смиту огромной жертвой – купание (когда ему сумели наконец вдолбить, что оно позволительно) было для него не просто удовольствием, но источником почти невыносимого религиозного экстаза; только приказания Джилл и Джубала мешали ему пребывать в бассейне по двадцать четыре часа в сутки.

Купаться после наступления темноты не разрешалось, поэтому ночью Смит читал. Он глотал том за томом «Британской энциклопедии», закусывал литературой по медицине и юриспруденции. Однажды брат Джубал застал его за перелистыванием какой-то из этих книг, остановился и начал спрашивать о прочитанном. Смит отвечал очень осторожно – ему сразу вспомнились испытания, проводившиеся Стариками. Брат Джубал был явно расстроен ответами, Смит не понял причины этого, а потому тоже расстроился и впал в медитацию – он был абсолютно уверен, что отвечал точно по книге, хотя кое-что в ней и не грокалось.

Книги книгами, но бассейн нравился ему гораздо больше, особенно когда там плавали Джилл, и Мириам, и Ларри, и Энн, и все остальные, и все весело брызгали друг на друга водой. Плавать Смит научился не сразу, зато сразу выяснил, что умеет делать нечто недоступное остальным; первая же его попытка полежать на дне бассейна привела к насильственному вытаскиванию его из воды. Он чуть не впал в транс, но вовремя сообразил, что шум и суматоха вызваны исключительно беспокойством о его благополучии.

Позднее, по просьбе Джубала, он устроил демонстрацию и блаженствовал под водой долго-долго, а еще позднее начал обучать этому своего брата Джилл, однако ей не понравилось и попытку пришлось оставить. Смит впервые осознал, что новые его друзья не умеют делать некоторых элементарных вещей. Он долго размышлял, пытаясь грокнуть этот факт во всей полноте.


В отличие от Смита, Харшоу не испытывал особой радости. Он жил практически так же, как и прежде, разве что иногда приглядывал за своим подопытным кроликом. Смит не подвергался регулярным медицинским обследованиям, не имел ни строгого распорядка дня, ни программы обучения, а просто жил себе на свободе, как деревенский щенок. Занималась им одна Джилл – этого более чем достаточно, как ворчал Джубал, весьма скептически относившийся к женскому воспитанию.

В действительности же все ее воспитание ограничивалось элементарными правилами поведения в обществе. Теперь Смит ел за столом, научился самостоятельно одеваться (вроде бы; Джубалу все время хотелось спросить у Джилл, так это или нет). Он соблюдал все принятые в этом доме обычаи и быстро обучался всему для себя новому по принципу «делай как я». В начале первого своего обеда за столом Смит пользовался исключительно ложкой (мясо ему резала Джилл), но уже к концу делал небезуспешные попытки есть так же, как и остальные. На следующий раз он продемонстрировал безукоризненные застольные манеры – в точности такие же, как у Джилл, вплоть до мелких характерных жестов.

Даже выяснив, что Смит читает со скоростью электронного сканера и, похоже, запоминает абсолютно все прочитанное, Харшоу не стал организовывать «исследование» с проверками, измерениями и диаграммами развития – чем больше человек знает, тем острее он чувствует собственное невежество, какой смысл «измерять», если даже непонятно, что именно ты измеряешь? Все его исследования ограничивались краткими заметками, которые он не собирался публиковать.

Наблюдать за тем, как уникальный подопытный экземпляр буквально на глазах обретает внешний облик человеческого существа, было очень интересно, однако настоящей радости Харшоу не испытывал.

Подобно генеральному секретарю Дугласу, он жил в напряженном ожидании, когда же громыхнет второй ботинок.

Харшоу начал действовать против своей воли, с единственной целью предупредить действия противника, и теперь его бесило, что ничего, ровно ничего не происходит. Кой черт, да неужели же вся федеральная полиция состоит из придурков, неспособных выйти на след бесхитростной девицы, протащившей трупообразного парня чуть не через полстраны? А может, они шли за ней по пятам и теперь обложили дом со всех сторон? Мысль, что какие-то там правительственные шпионы подглядывают за его домом, его крепостью, казалась Харшоу невыносимой – это почти столь же отвратительно, как если бы они вскрывали его письма.

А может, и вскрывают, от этих ублюдков всего можно ожидать! Правительство! Три четверти жадных паразитов, а остальные – дебилы. Никуда, конечно, не денешься, человек – животное общественное и без правительства обойтись не может – примерно так же, как без прямой кишки. Только зачем притворяться, будто неизбежность зла превращает его в добро? Ну что стоит этому драгоценному правительству сходить в лес погулять и заблудиться, на манер Мальчика-с-пальчика и его братцев?

Совершенно не исключено, даже весьма вероятно, что начальнички знают, где спрятан Человек с Марса, но предпочитают ничего не предпринимать. Пока.

И сколько же может продолжаться такое «пока»? Сколько можно держать «бомбу» на боевом взводе?

И еще: где черти носят этого малолетнего придурка Какстона?


– Джубал? – Оклик Джилл Бордман вывел Харшоу из глубин раздумья, ничем, собственно, не более эффективного, чем чесание в затылке.

– А? А, это ты, красавица. Прости, немного задумался. Садись. Выпить хочешь?

– Да нет, спасибо. Джубал, мне это не нравится.

– А что, нормально. Вошла в воду почти без брызг. Посмотрим, получится ли у тебя еще раз.

Джилл закусила губу и стала похожей на обиженную двенадцатилетнюю девочку.

– Я с тобой серьезно, а ты все шуточки. Я очень беспокоюсь.

– А в таком случае, – обреченно вздохнул Харшоу, – вытрись сперва. Ветер холодный.

– Мне совсем не холодно. Послушай, Джубал, ничего, если я оставлю Майка здесь?

Харшоу недоуменно моргнул:

– Конечно. Все будет в порядке, девочки за ним присмотрят. А ты что, куда-нибудь собралась?

Джилл не решалась смотреть ему в глаза.

– Да.

– М-м-м… ты можешь жить здесь сколько угодно. Но если хочешь уехать – кто же вправе тебя задерживать?

– Ты не так понял, я совсем не хочу уезжать!

– Так и не уезжай.

– Я не хочу, а должна.

– Ну-ка, ну-ка, повтори, что-то я плохо расслышал.

– Да неужели же ты не понимаешь? Мне у тебя очень нравится, и ты нам очень помог. Но я не имею права так вот здесь сидеть и ничего не делать. Нужно искать Бена.

– ….!! – выразительно сказал Харшоу, а затем добавил: – Ну и как же ты намерена его искать?

– Не знаю, – еще больше помрачнела Джилл. – Но только не могу же я лежать тут на боку и плескаться в водичке, когда Бен исчез.

– Бен давно уже вышел из младенческого возраста и вполне способен сам о себе позаботиться. Ты ему не мамочка и даже не жена. А я ему не опекун. Ни ты, ни я совсем не обязаны его искать – уж с этим-то ты можешь согласиться?

Джилл задумчиво ковыряла ногой в песке.

– Да, – кивнула она, – у меня нет перед ним никаких обязательств. Я только знаю… я знаю, что если бы пропала я, Бен бросился бы искать – и искал бы, пока не нашел. Поэтому и я обязана искать его.

На этот раз Джубал выругался не коротко, а длинно и цветисто.

– Ну ладно, – добавил он, – попробуем по порядку. Ты собираешься нанять частных сыщиков?

– Вероятно, да. – Вид у Джилл был совсем несчастный. – Только я никогда раньше этого не делала. Они много берут?

– Очень.

Джилл судорожно сглотнула.

– А может, они согласятся в рассрочку, с ежемесячными взносами.

– Вот уж фиг, у этих ребят принцип один – деньги на кон, отец дьякон. Да ты не плачь, не плачь, я поднял эту тему только для того, чтобы сразу же с ней и покончить. Я уже поручил поиски Бена лучшим из имеющихся профессионалов – так что тебе нет никакой необходимости нанимать второсортных и влезать для этого на всю жизнь в долги.

– Ты же ничего не говорил!

– Не видел необходимости.

– Но… А что им удалось выяснить?

– Ничего, – признал Джубал. – Именно потому я ничего не говорил, не хотел расстраивать тебя попусту. Мне казалось, – помрачнел он, – что ты слишком уж дергаешься. Сперва я согласился с помощником Бена, этим самым Килгалленом, что твой лихой журналист бросился по какому-нибудь горячему следу, соберет материал и сразу появится. А теперь, – эти слова сопровождались печальным вздохом, – я так больше не думаю. Этот дуболом Килгаллен – у него, видите ли, есть записка от шефа, извещающая, что тот будет в отлучке. Мой агент сумел сфотографировать эту записку; так вот, Бен не оставил ее, а прислал.

На лице Джилл появилось недоумение.

– А почему же он мне ничего не послал? Это очень на Бена не похоже, он никогда таких вещей не забывает.

Джубал подавил стон.

– Джиллиан, покрути мозгами. Ты что, считаешь, если на клетке написано «крокодил», так там обязательно сидит крокодил? Ты добралась сюда в пятницу, а этот факс был получен из Филадельфии, со станции Паоли, предыдущим утром в половине одиннадцатого, если быть точным – в четверг, в десять тридцать четыре утра. Получен прямо в момент передачи – у Бена в кабинете стоит собственный факс. И вот скажи мне теперь, чего бы это ради Бен отправлял факс в свою редакцию – в рабочее, заметь, время – вместо того чтобы позвонить?

– Странно, он бы вроде не должен, во всяком случае я бы так не сделала. Все всегда пользуются телефоном, и…

– Ты не Бен. У него мог найтись десяток самых разнообразных причин. Чтобы никто ничего не перепутал. Чтобы в архивах «Ай-Ти-Ти» сохранилась копия, которую можно будет предъявить в случае какой-нибудь юридической заморочки. Чтобы послать сообщение с задержкой. Да все что угодно. Килгаллен не усмотрел в таком способе ничего странного, да и вообще, раз Бен держит у себя в кабинете факс – значит он им пользуется. Однако, – продолжил Джубал, – факсограмма создает впечатление, что в четверг в десять тридцать четыре утра Бен находился на станции Паоли. Джилл, оттуда сообщение не отправляли.

– Но…

– Помолчи немного. Сообщение зарегистрировали там, но отправили из другого места. Текст либо пишут на бланке, либо передают по телефону. Если текст написан на бланке, его передают адресату в виде факсимиле, с сохранением почерка и с подписью, в то время как текст, надиктованный по телефону, нужно сперва напечатать.

– Ну конечно.

– Так что же, Джилл, у тебя так и не появляется никаких мыслей?

– Н-ну… знаешь, Джубал, у меня сейчас голова совсем не работает.

– Не терзайся, я сперва тоже ни о чем не догадался. Но сыщик, работающий на меня, парень очень ушлый, он состряпал себе липовые документы на имя Килгаллена, адресата, а по фотографии, снятой под самым носом оного Килгаллена, изготовил поддельный факс. Ну, а потом отеческие его манеры и честнейшее лицо убедили юную особу из почтовой конторы растрепать такие вещи, о которых она обязана молчать – пока не получит судебного постановления. Что весьма и весьма прискорбно. Вообще-то говоря, она не должна была запомнить какую-то там факсограмму – в уши вошло, напечатано и напрочь забыто, только где-то там в архиве осталась копия. Но юная наша связистка оказалась поклонницей Бена, она читает каждую его колонку, да еще на ночь, – ты представляешь себе, какой это ужас? – Джубал поморгал, повернул голову в сторону и взревел: – К ноге!

Словно по волшебству, рядом с ним появилась голая и мокрая Энн.

– Ты напомни, – сказал Джубал, – чтобы я написал статью о болезненном пристрастии к чтению новостей. Тема: по большей своей части неврозы происходят от нездоровой привычки бултыхаться в горестях и бедах пяти миллиардов незнакомых тебе людей. Заголовок будет «Трепотня без конца и без края»… нет, лучше «Оплетенные сплетней».

– Куда-то тебя, шеф, не туда заносит, патология какая-то.

– Ничего подобного, я шагаю в ногу, это все остальные – не в ногу. Проследи, чтобы я написал ее на той неделе. А сейчас – испарись, я занят. Так вот, – он снова повернулся к Джилл, – она заметила фамилию Бена и чуть не опи́салась от восторга – как же, такое редкое счастье поговорить со своим кумиром, – и тут же расстроилась, что Бен пожмотничал и оплатил только голос, но не изображение. Да, она все это прекрасно запомнила… и запомнила, в частности, что звонил Бен из телефона-автомата, и не откуда-нибудь, а из славной нашей столицы города Вашингтона.

– Из Вашингтона? – тупо повторила Джилл. – Но почему же он тогда…

– Вот именно! – раздраженно воскликнул Джубал. – Из той вашингтонской будки он мог связаться со своим помощником напрямую, это в сто раз проще, быстрее и дешевле, чем звонить в Филадельфию и чтобы потом его сообщение передавали обратно в Вашингтон. Бред, чушь собачья. А с другой стороны – может, и не чушь, а просто Бен тут что-то жульничает. Можешь уж не сомневаться, из него подобные штучки льются так же легко и непринужденно, как из птички – песня. Играя все время по-честному и в открытую, не станешь уинчеллом.

– Бен совсем не уинчелл! Он – липпман.

– Прости, милая, мне все эти дела, как выражается ваше поколение, до лампочки, так что я в них немного путаюсь. Возможно, он считал, что телефон в конторе прослушивается, а с факсом все чисто. Или, наоборот, считал, что шпики подключились и туда, и туда – и хотел при помощи факсограммы из Филадельфии убедить их, что уехал из Вашингтона, и надолго. В каковом случае, – нахмурился Джубал, – найдя Бена, мы окажем ему медвежью услугу. Возможно, даже подвергнем его жизнь опасности.

– Нет, Джубал!

– «Нет, Джубал», – устало передразнил ее Харшоу. – Не нет, а да. Бен все время ходит по самому краешку, на этом он и сделал себе репутацию. А тут, похоже, добегался наш зайчишка. Пойми, Джилл, твой дружок ни разу еще не связывался с таким опасным делом. И если он исчез по своей воле – что вполне возможно, – неужели ты захочешь привлекать к этому факту внимание? Килгаллен великолепно его прикрывает; колонка появляется каждый день, как часы. Я обычно ее не читаю, но на всякий случай проверил.

– Статьи, записанные заранее. Мне мистер Килгаллен объяснил.

– Конечно. Обличение гнусных методов ведения избирательных кампаний и финансовых махинаций – беспроигрышный вариант, как призывы к празднованию Рождества. Таких статей в редакции наверняка целый ворох. А может, Килгаллен сам их пишет. Как бы там ни было, по всеобщему представлению, Бен Какстон так и продолжает вещать со своей картонной трибуны. Откуда знать, а вдруг он все это спланировал? А вдруг он был в такой опасности, что не решился тебе позвонить? Ну так что?

Джиллиан испуганно огляделась – все вокруг казалось почти невыносимой буколической идиллией – и зарыла лицо в ладони.

– Джубал… Джубал, а что же тогда делать?

– Ну-ка, ну-ка, ты это прекрати, – прикрикнул на нее Харшоу. – И не смей в моем присутствии по Бену слезы лить. Ничего хуже смерти с ним не случится – а ведь такое предстоит и всем нам, кому – через несколько дней, кому – через несколько лет. Ты бы с Майком поговорила, он боится «развоплощения» гораздо меньше, чем выговора. Может, он и прав, конечно. Да если бы я сообщил нашему марсианину, что решил поджарить его на обед, он поблагодарил бы меня за оказываемую честь, захлебываясь от радости и счастья.

– Знаю, – уныло кивнула Джилл, – но как-то не очень способна разделить его философский подход.

– Вот и я тоже, – весело признался Харшоу. – Но я уже начинаю понимать эту – весьма утешительную для человека моего возраста – точку зрения. Способность расслабиться перед неизбежным и получать удовольствие – я воспитывал ее в себе всю свою жизнь… и вот, пожалуйста, какой-то младенец с Марса, едва достигший возраста, когда пускают к избирательной урне, настолько дурковатый и неопытный, что его и через деревенскую-то улицу нужно за ручку переводить, чтобы телегой не переехало, – он убедил меня, что это я только-только начинаю ходить в детский сад. Вот ты, Джилл, спрашивала, можно ли оставить здесь Майка. Господи, да я готов силой его здесь удерживать – пока не узнаю все то, что он знает, а я – нет. Вот, скажем, эта история с «развоплощением» – это ведь не о том, что жизнь невыносима. Тут же нет ровно ничего от фрейдовского «стремления к смерти» и даже ничего от «все, как ни вьются реки». Тут уж, скорее, по Стивенсону: «Я радостно жил и легко умру». Насчет Стивенсона я сильно подозреваю, что тот попросту подбадривал себя перед лицом неизбежного – или впал на последней стадии своей чахотки в эйфорический бред. Но вот Майк – он же почти уверил меня, что знает, о чем говорит.

– Возможно, – все так же уныло откликнулась Джилл. – Но я просто боюсь за Бена.

– И я тоже, – признался Джубал. – Ладно, Майка мы в другой раз обсудим. Я, собственно, тоже не думаю, что Бен прячется.

– Но ты ведь говорил…

– Подожди. Мои шерлоки холмсы не ограничились редакцией «Пост» и станцией Паоли. В четверг утром Бен посетил Бетесдинский медицинский центр, в сопровождении адвоката и Честного Свидетеля – самого Джеймса Оливера Кавендиша, если ты что-нибудь в этом петришь.

– Боюсь, что нет. Никогда о таком не слышала.

– Неважно. Тот факт, что Бен нанял именно Кавендиша, показывает серьезность намерений – по воробьям из пушек не стреляют. Они добились встречи с «Человеком с Марса».

– Не может быть, – судорожно выдохнула Джилл.

– Джилл, ты оспариваешь показания Честного Свидетеля… и даже не просто Честного Свидетеля, а самого Кавендиша. Если он что-нибудь утверждает – это такая же истина, как Святое Писание.

– Да будь он хоть все двенадцать апостолов в одном лице – не было его на моем этаже в тот четверг. Ни его, ни Бена, ни какого-то там адвоката.

– А ты слушай повнимательнее. Я же и не говорю, что их провели к Майку, я сказал, что они добились встречи с «Человеком с Марса». Совершенно очевидно, что с тем, липовым, которого показывают по телевизору.

– А-а. Ну конечно. И Бен поймал их за руку!

– Так, девочка, медленно считай про себя до десяти тысяч и не перебивай меня, пока я не закончу, – болезненно поморщился Джубал. – К сожалению, никого Бен ни за какое место не поймал. Этого не сумел сделать даже Кавендиш – а если и сумел, то никому не признаётся и не признается. Ты же знаешь кодекс поведения Честных Свидетелей.

– Н-ну… нет, не знаю. Я их никогда не видела.

– Не видела? Энн!

Сидевшая на вышке для прыжков Энн обернулась.

– Энн, – снова крикнул Джубал, – вон тот дом, на вершине холма, какого он цвета?

Энн взглянула в указанном направлении.

– С этой стороны он белый, – ответила она, даже не полюбопытствовав, зачем Джубалу понадобилось это знать.

– Вот видишь? – Харшоу снова повернулся к Джилл. – Ей и в голову не приходит предположить, что и остальные стены дома тоже белые. И вся королевская рать не заставит Энн что-то сказать о цвете этих стенок – разве что она сходит туда и посмотрит. Но даже и тогда она не станет утверждать, что стенки так и остались белыми после ее ухода.

– Так что же, значит, Энн – Честный Свидетель?

– Полное образование, неограниченная лицензия, право давать показания Верховному Суду. Можешь расспросить ее на досуге, почему она перестала практиковать. Только не планируй на тот день никаких других дел – настырная девица будет излагать тебе правду, всю правду, ничего кроме правды, а на это уходит уйма времени. Но вернемся к нашим мутонам, а точнее, к мистеру Кавендишу. Бен нанял его для открытого свидетельствования, безо всяких ограничений и без сохранения задания в тайне. Поэтому когда Кавендиша начали спрашивать, он отвечал со всеми утомительными подробностями. Интереснее всего было не то, что он говорил, а то, чего он не говорил. Он ни разу не сказал, что человек, которого они видели, не является Человеком с Марса… но при этом ни одно слово Кавендиша не дает оснований утверждать, что он считает предъявленный им экспонат Человеком с Марса. Знай ты Кавендиша, ты поняла бы, что это полностью решает вопрос. Если бы он видел Майка, он описал бы его с такой точностью, что и ты, и я были бы уверены, что он видел именно Майка. Ну вот, например, Кавендиш описывает форму ушей «Человека с Марса» – и она не такая, как у Майка. Че-тэ-дэ: ни Кавендиш, ни Бен Майка не видели, им всучили липу. Кавендиш прекрасно это понимает, но сказать об этом не может – его удерживает профессиональный кодекс.

– Я же и говорила, не было их на моем этаже.

– Но пойдем дальше. Все это произошло задолго, точнее, за восемь часов до того, как ты провернула свой номер с побегом; по словам Кавендиша, они увидели липового Смита в четверг утром, в девять часов четырнадцать минут. В этот момент настоящий Майк был еще на месте, в том же самом здании – и его вполне могли предъявить. Однако же правительственное жулье рискнуло продемонстрировать самому знаменитому в стране Честному Свидетелю не его, а фальшивку. Почему?

Джубал выжидательно посмотрел на Джилл.

Она пожала плечами:

– Это что, риторический вопрос? Я не знаю. Бен собирался спросить Майка, не хочет ли тот покинуть больницу, а получив положительный ответ – забрать его оттуда.

– Он и сделал такую попытку – с предъявленным ему актером.

– Ну и что? Джубал, они же ничегошеньки не знали о намерениях Бена. К тому же Майк с ним никуда бы не пошел.

– Но тебе-то он не отказал.

– Да, потому что я уже была его «братом по воде», так что тут сравнивать нечего. Бред, конечно, но Майк безоговорочно доверяет любому человеку, с которым «разделил воду», например тебе. Общаясь с «братом по воде», он до идиотизма послушен, а с кем угодно другим – упрям как осел. Бен с ним не справился бы. Во всяком случае, – добавила Джилл, – так было на прошлой неделе. Майк меняется поразительно быстро.

– Да уж. Пожалуй, даже слишком быстро. Посмотри хотя бы, с какой скоростью он обрастает мышцами, – я глазам своим не верю. Жаль, что я его не взвесил сразу, как вы сюда приехали. Ладно, сейчас мы разбираемся не с ним, а с твоим пропавшим приятелем. Как сообщил Кавендиш, Бен высадил его и адвоката, парня по фамилии Фрисби, в девять тридцать одну, а сам остался в такси. Неизвестно, куда Бен после этого отправился, но через час он – или некто, назвавшийся его именем, – передал в Паоли эту самую факсограмму.

– Так ты не думаешь, что это был Бен?

– Не думаю. Кавендиш сообщил номер машины, и мои агенты попытались заглянуть в память ее автопилота. Если Бен пользовался кредитной карточкой, на пленке должен был остаться номер его счета, но даже если он платил наличными, очень интересно узнать, где эта машина побывала в четверг.

– Ну и что?

– Ну и ничего. Судя по записям, в четверг интересующее нас такси было в ремонте и никуда не летало. Так что одно из двух: либо Честный Свидетель неверно запомнил номер, либо кто-то подчистил запись. Не знаю, – пожал плечами Джубал, – может, присяжные решат, что даже Честный Свидетель способен ошибиться, особенно если никто не просил его запомнить этот номер. Лично я в такое не верю, особенно когда Свидетель – Джеймс Оливер Кавендиш. При малейшем сомнении он бы ничего не сказал… Ты, Джилл, буквально принуждаешь меня лезть в эту неприятную историю, а мне это совсем не нравится, – хмуро добавил он по размышлении. – Допустим на минуту, что звонил в Паоли сам Бен; даже и тогда вряд ли он стал бы мухлевать с памятью такси, и уж совсем невероятно, чтобы у него были к тому причины. Бен куда-то направился, а затем некто, имеющий доступ к архивам общественного транспорта, приложил все старания, чтобы скрыть, куда именно он направился… а вдобавок не поленился послать липовую факсограмму с целью убедить всех, что с Беном ничего не случилось и никуда он не исчез.

– Исчез! Скажи уж лучше, его похитили!

– Поосторожнее, Джилл, не надо таких громких слов, «похитили» – это уголовное преступление.

– А как же еще это называть? Не понимаю, Джубал, ну как ты можешь сидеть тут и спокойно рассуждать, когда нужно кричать с каждой…

– Ну-ка, замолчи! Видишь ли, Джиллиан, нельзя исключать, что Бен не похищен, а убит.

– Да, – мгновенно поникла Джилл. – Вот этого-то я и боюсь.

– Но раз мы не видели трупа – нужно считать твоего дружка живым. Ты знаешь, Джилл, чего при похищении нельзя делать ни в коем случае? Поднимать шум и крик – перепугавшись, похититель почти наверняка угробит свою жертву.

Джиллиан с трудом сдерживала слезы.

– Должен признаться, – виновато продолжал Джубал, – очень похоже, что Бена убили. Слишком уж долго его нет. Но мы решили считать, что он жив, пока не удостоверимся в обратном. Ты хочешь его искать. Ну и каким же, интересно, способом намерена ты это делать? Причем – не увеличивая риск, что неизвестные нам похитители пойдут на крайние меры?

– Как это – неизвестные? Мы же знаем, кто они такие?

– Ты так думаешь?

– Конечно! Те же самые люди, которые держали Майка в заключении. Правительство.

– Нет, полной уверенности у нас нет. Это всего лишь предположение, основанное на известных нам намерениях Бена, – пожал плечами Харшоу. – Своей колонкой Бен нажил себе уйму врагов, и не только в правительстве. Готов согласиться, что другого предположения мы сделать не можем, но что такое «правительство»? Это же несколько миллионов человек. В одном Вашингтоне – миллион чиновников. Нужно задаться вопросом: на чью конкретно мозоль он наступил? Кто его так возненавидел?

– Да ведь я же передавала тебе слова Бена, его главный противник – генеральный секретарь Дуглас.

– Нет, – покачал головой Харшоу. – Кто бы там и что ни говорил, генеральный секретарь никогда не будет замешан ни в какой уголовщине – даже в том случае, если уголовщина эта будет ему очень на руку. Никто никогда не докажет, что он знал о каких-то незаконных делах. Вполне, кстати, возможно, что он и вправду не знает, во всяком случае, о той их части, которая связана с физическим насилием. Нам нужно узнать, кто именно из порученцев генерального секретаря вел эту операцию. Задача совсем не такая безнадежная, как могло бы показаться, – во всяком случае, я так думаю. Когда Бен прилетал в вашу больницу, там был один из помощников Дугласа – сперва он отговаривал Бена, а потом сопровождал его к своему липовому «Смиту». Так вот, начиная с прошлого четверга этого высокопоставленного шестерилу никто и нигде не видел – в точности, как и Бена. Я не думаю, что это простое совпадение; судя по многим данным, именно он – главная фигура в этом деле. Найдя его, мы можем найти и Бена. У меня есть основания предполагать, что этот тип, Гильберт Берквист…

– Берквист?

– Ну да. Так вот, у меня есть все основания… в чем дело, Джилл? Ты только не хлопайся, пожалуйста, в обморок, а то придется закинуть тебя в бассейн.

– Джубал, этот твой Берквист – он один такой или есть другие Берквисты?

– Как? Похоже, что один, но зато такая сволочная сволочь, каких еще поискать. Во всяком случае, в аппарате Дугласа других Берквистов нет. А ты что, с ним знакома?

– Не знаю. Но если это тот самый… тогда его можно не искать.

– М-м-м… ну-ка, девица, колись.

– Джубал, ты уж прости меня, пожалуйста, но я не все рассказала.

– Так оно обычно и бывает. Ну ладно, хоть теперь-то рассказывай.

Спотыкаясь и запинаясь, Джилл поведала Джубалу историю о Людях, Которые Исчезли.

– Вот и все, – виновато заключила она. – Тогда я закричала, и Майк испугался, и он впал в транс, и в результате мне было страшно трудно сюда добраться. Об этом я уже говорила.

– М-м-м… да. Жаль, что ты не рассказала тогда и всего остального.

Джилл смущенно покраснела:

– Я думала, мне никто не поверит. И еще – очень боялась. Джубал, а с нами могут что-нибудь сделать?

– Что сделать? – удивился Харшоу.

– Ну… в тюрьму посадить или еще что.

– Вот ты о чем. Да будет тебе, милая, известно, за присутствие при сотворении чуда не судят, равно как и за само чудотворство. Но тут неизбежно возникает больше вопросов, чем звезд на небе и песчинок на дне морском, вместе взятых. Ты помолчи немного, а я подумаю.

Молчал Джубал минут десять, после чего открыл глаза и вопросил:

– А где это наш трудный ребеночек? Скорее всего, на дне бассейна…

– Конечно.

– …а потому тебе поручается вытащить его оттуда и препроводить в мой кабинет. Любопытно посмотреть, сумеет ли он повторить этот номер, а зрители нам не нужны. Нет, один зритель нам нужен. Скажи Энн, чтобы обрядилась в этот дурацкий балахон, – она понадобится мне в своем профессиональном качестве. И Дюка тоже позови.

– Есть, начальник.

– А по какому, собственно, праву ты называешь меня начальником? Ты мне налоговую базу не уменьшаешь.

– Хорошо, Джубал.

– М-м-м… даже и ума не приложу, кем бы можно было пожертвовать. Как ты думаешь, умеет Майк работать с неодушевленными предметами?

– Не знаю.

– Ничего, скоро выясним. Вытащи его и приведи в чувство. – Джубал на некоторое время смолк. – Но какой все-таки великолепный способ избавляться… нет, не будем поддаваться искушению. Ладно, действуй, увидимся наверху.

12

Одетая в предписанную гильдией белую мантию, Энн подняла голову на входящую в кабинет Джилл, но даже не поздоровалась. Джилл нашла себе стул и тихо присела – творческий процесс был в самом разгаре.

– …из-под распростертого на полу тела, – диктовал, не обращая внимания на новопришедшую, Джубал, – постепенно пропитывая угол ковра; рядом с камином уже успела образоваться темно-красная лужица, над которой кружили две мухи, не нашедшие себе, по-видимому, более интересного занятия. Мисс Симпсон прижала руку ко рту. «Боже мой! – расстроенно пробормотала она. – Папочкин любимый ковер с концами. Да и папочка вроде тоже». Конец главы, Доркас, и конец первой части. Аванс отработан, пусть платят дальше. Отошли сегодня же. И – мотай отсюда.

Доркас прихватила свою стенографирующую машинку и ушла, улыбнувшись на прощание Джилл.

– А где Майк? – спросил Джубал.

– Одевается, – пожала плечами Джилл. – Сейчас придет.

– Одевается? – возмутился Джубал. – Что ему тут, светский раут?

– Надо же ему одеться.

– Зачем? Меня абсолютно не интересует, как все вы по дому бегаете, в шубах или телешом. Сегодня жарко. Гони его сюда.

– Не надо, Джубал, нужно же ему научиться.

– Тьфу. Ты навязываешь ему свою узколобую, ханжескую, провинциальную мелкобуржуазную мораль.

– И ничего подобного, просто я прививаю ему необходимые повседневные навыки.

– Навыки, мораль – да какая тут разница? Милостью божьей – ну и, конечно же, благодаря твоей шустрости – тут оказалась личность, не запятнанная психотическими табу нашего готтентотского племени, – и теперь ты вознамерилась превратить его в заурядного конформиста, из каких состоит чуть не все население этой трусливой страны. Может, ты еще и портфель ему купишь? И внушишь, чтоб без портфеля людям на глаза не показывался, иначе засмеют.

– Ни во что такое я Майка не превращаю, просто хочу, чтобы он не попадал на каждом шагу в дурацкое положение. Все для его же пользы.

– Вот-вот, – фыркнул Харшоу. – Именно это сказали коту, прежде чем отрезать ему яйца.

Джилл возмущенно вскрикнула и, судя по выражению лица, начала медленно считать до десяти.

– Это ваш дом, доктор Харшоу, – сказала она, вставая, – и мы перед вами в долгу. Хорошо, я приведу Майка.

– Садись – и оставь тщетные попытки быть такой же мерзкой, как я. У меня за плечами десятилетия тренировки. Давай разберемся сразу: ни в каком ты передо мной не в долгу. Это просто невозможно – все, что я делаю, я делаю исключительно для собственного удовольствия. Как и все остальные обитатели этой планеты, с той лишь разницей, что я это четко осознаю. Так что не изображай, пожалуйста, никаких несуществующих долгов, ведь еще немного, и ты попытаешься вызвать у себя чувство благодарности, а это – первый опасный шаг на пути к полному моральному разложению. Грокаешь?

Джилл упрямо закусила губу, но тут же улыбнулась.

– Только я не очень понимаю, что это такое – грокать.

– Я тоже не понимаю, но полон твердой решимости учиться у Майка, пока не пойму. Ты только не подумай, что я шучу. «Благодарность» – просто эвфемизм для оскорбленного негодования. Вообще-то, мне безразлично, кто там и за что на меня обижается, обидно только, если это хорошенькая девушка и ни за что ни про что.

– Какие глупости, Джубал, я совсем на тебя не обижаюсь.

– Надеюсь. Но если ты не вырвешь с корнем весь этот бред насчет какого-то там твоего передо мной долга, то скоро начнешь. У японцев есть пять различных формулировок для «благодарю вас» – и все они обозначают различную степень оскорбленной неприязни. Вот бы английскому языку такую внутреннюю честность! Но зато английский может дать определение чувств, на которые нервная система человека попросту не способна. Например, «благодарность».

– Джубал, ты заскорузлый старый циник. Я благодарна тебе – и буду благодарна впредь.

– А ты – малолетняя сентиментальная дура, то есть мы составляем взаимодополняющую пару. В честь чего давай смотаемся на выходные в Атлантик-Сити вдвоем, без никого больше, – и погрузимся в пучину порока.

– Джубал!

– Ну что, убедилась, чего стоит вся твоя благодарность?

– Поймал. Ладно, я готова. Когда летим?

– Она, видите ли, готова, – фыркнул Харшоу. – Сорок лет назад, вот тогда нужно было соглашаться. Ну а возвращаясь к теме, ты абсолютно права, Майку необходимо знать здешние обычаи. Он должен разуваться, входя в мечеть, надевать шляпу, входя в синагогу, и прикрывать свою наготу во всех требуемых нашими предрассудками случаях, иначе шаманы сожгут его живьем за нарушение приличий. Но только, ради всех неисчислимых обличий Ангра-Майнью, не занимайся промыванием мозгов. Пусть он воспринимает все это со здоровым цинизмом.

– М-да. Не знаю уж, получится ли. В Майке нет ни грана цинизма.

– Действительно? Придется оказать тебе помощь. Интересно, чего это он столько копается?

– Сбегаю посмотрю.

– Одну минутку. Я уже объяснил тебе, почему совсем не тороплюсь обвинять кого-то в похищении Бена, да и сведения, полученные в ходе его поисков, подтверждают правильность такого тактического подхода. Если он незаконно задержан (употребляя самое мягкое из выражений), своим бездействием мы не загоняем этого «кого-то» в угол, иначе ему захочется избавиться от улик, сиречь от Бена. У живого человека всегда есть шансы остаться в живых. Но я предпринял некоторые шаги, в первую же ночь, как вы сюда прибыли. Библию знаешь?

– Да не очень.

– А зря. Книга вполне заслуживает изучения. В ней содержатся советы почти на каждый случай. «Ибо всякий, делающий злое, ненавидит свет…», Иоанн, глава такая-то – стих такой-то – Иисус Никодиму. Я не больно-то верил, что тебе удалось замести следы, а потому ожидал скорого прихода гостей, которые захотят забрать Майка. Место тут уединенное, сопротивляться мы не в силах, есть только одно оружие, способное их остановить. Свет. Сверкающие прожекторы гласности. Я устроил так, что любая происходящая здесь заварушка мгновенно будет освещена средствами массовой информации, и не по мелочам, а так, что не заглушишь и не скроешь, – большими дозами и по всему миру одновременно. Где там установлены камеры и как организована с ними связь – все это мелочи, главное в том, что начавшийся здесь скандал сразу же будет показан тремя телевизионными компаниями, одновременно с чем очень многие важные персоны – те из них, кто будет в восторге от возможности прихватить достопочтеннейшего генерального секретаря на жареном, – получат подробные объяснительные записки, составленные заранее и хранящиеся в надежных руках. Однако, – слегка нахмурился Харшоу, – сколько же можно держать все это в боевой готовности! Вначале основной моей заботой было двигаться поскорее – я ожидал, что неприятности начнутся с секунды на секунду. А теперь, пожалуй, придется этих ребят малость расшевелить, пока все организованное мной еще не развалилось.

– Расшевелить – но каким образом?

– Вот именно – каким? Я уже три ночи не сплю, аппетит потерял, все думаю, а эта твоя история, случившаяся в Беновой квартире, навела меня на некую мысль.

– Ты уж прости, Джубал, что я не рассказала раньше. Я думала, любой услышавший такое посчитает меня свихнувшейся, и была просто счастлива, когда ты поверил.

– А кто тебе сказал, что я поверил?

– Как? Но ведь ты…

– Джилл, я почти уверен, что ты правдиво описываешь мне свои переживания. Но ведь сон тоже может быть вполне живым, почти неотличимым от реальности переживанием, не говоря уж о гипнотическом внушении. А вот все, что произойдет в этом кабинете, будет зафиксировано нашей Честной Свидетельницей и камерами, которые, – он нажал кнопку, – уже включены. Вряд ли кто-либо может загипнотизировать камеры, а уж Энн, находящуюся при исполнении обязанностей, – и тем более. Ближайший час покажет, с какой именно разновидностью «истины» мы имеем дело; исходя уже из этого, мы выберем способ принудить власть предержащих швырнуть второй ботинок и – буде такая возможность представится – поможем Бену. Беги за Майком.


В отсутствии Майка не было ничего загадочного. Он привязал левый ботиночный шнурок к правому, встал, запнулся, шлепнулся ничком и, в процессе, почти безнадежно затянул узелки. Остальное время ушло на то, чтобы детально проанализировать положение, разобраться в путанице шнурков, развязать их и завязать наново. Он даже не подозревал, что задерживается, но зато очень расстраивался из-за своей неспособности верно повторить показанное Джилл действие. К ее приходу сложная операция была уже благополучно завершена, однако Майк с горечью признался в первоначальной неудаче.

Джилл причесала его, кое-как успокоила и повела в кабинет.

– Привет, сынок, – поднял голову Джубал. – Садись.

– Привет, Джубал, – торжественно произнес Валентайн Майкл Смит. И сел. И начал ждать.

Джилл с трудом избавилась от впечатления, что Майкл церемонно поклонился, хотя на самом деле он даже не кивнул.

– Ну как, мальчик, – поинтересовался Харшоу, – многому сегодня научился?

Смит радостно улыбнулся, сделал обычную свою паузу и ответил:

– Сегодня я научился прыжку в полтора оборота. Это когда входишь в воду после…

– Знаю, видел. Брызг многовато. Старайся не сгибать колени, ступни держи вместе, а носки оттягивай посильнее.

Смит заметно погрустнел.

– Я правильно этого не сделал?

– Все было очень правильно, для первого раза. Понаблюдай за Доркас.

Смит тщательно обдумал полученный совет.

– Вода грокает Доркас. Она его лелеет.

– Ее. Доркас – «она», а не «он».

– Ее, – поправился Смит. – Так, значит, мое говорение было неверным? Но я прочитал в вебстеровском Новом международном словаре английского языка, третье издание, опубликованное в Спрингфилде, штат Массачусетс, что при устной речи мужской род включает в себя и женский. В книге Хагуорта «Договорное право», пятое издание, Чикаго, Иллинойс, тысяча девятьсот семьдесят восьмой год, на странице тысяча двенадцатой сказано, что…

– Тише, тише, – поспешно оборвал его Харшоу. – Дело не в тебе, а в особенностях английского языка. Формы мужского рода действительно включают в себя и женский, но только в тех случаях, когда говорится о группе лиц, а не об одной конкретной женщине. Запомни, Доркас всегда «она», а не «он».

– Я это запомню.

– Да уж постарайся, пожалуйста, а то еще спровоцируешь Доркас доказать тебе, насколько она женщина.

Харшоу задумчиво поморгал.

– Слушай, Джилл, а этот парень, он спит с тобой? Или вообще с кем-нибудь из вас?

Джилл немного помедлила, а затем ответила абсолютно бесстрастным голосом:

– Насколько мне известно, Майк вообще не спит.

– Ты мне не ответила.

– Можешь считать, что я сделала это вполне намеренно. Но если ты так уж интересуешься, могу сообщить, что со мной он не спит.

– М-м-м… ну чего, спрашивается, колючки топорщить? У меня же чисто научный интерес. Ладно, продолжим в другой раз. Майк, так чему ты там еще научился?

– Я научился двум методам завязывания ботиночных шнурков. Один из них пригоден только для лежания, а второй – для хождения. Еще я научился спряжению. Аз есмь, ты еси, он есть, мы есмь, вы есте, они суть, я бых, ты бы…

– Ладно, ладно, достаточно. Что еще?

Майк восторженно улыбнулся:

– До вчера я учусь водить трактор, сильно, ярко и прекрасно.

– Как? – Харшоу повернулся к Джилл. – Где это было?

– Вчера днем, пока ты спал. Не бойся, Дюк следил, чтобы с ним ничего не случилось.

– М-м-м… да. И, похоже, уследил. А ты что-нибудь читал?

– Да, Джубал.

– И что же именно?

– Я прочитал, – начал перечислять Майк, – еще три тома энциклопедии, от Магриба до Мюрата, от Мюрата до конца буквы О, от П до плантации. Ты говорил, чтобы я не читал слишком много энциклопедии за один раз, поэтому я остановился. Потом я прочитал трагедию «Ромео и Джульетта», написанную Уильямом Шекспиром. Потом я прочитал «Записки Джакомо Казановы, шевалье де Сенгальта», переведенные на английский язык Артуром Мейченом. Потом я прочитал «Методику перекрестного допроса» Фрэнсиса Уэллмана. Потом я старался грокнуть прочитанное, но тут пришла Джилл и сказала, что я должен идти завтракать.

– Ну и как, грокнул ты все это?

На лице Смита появилось смущение.

– Не знаю, Джубал.

– Тебя что-нибудь беспокоит?

– Я не грокнул прочитанное во всей его полноте. Я читал историю, описанную Уильямом Шекспиром, и был очень счастлив, когда Ромео умер. А потом я прочитал дальше и узнал, что Ромео развоплотился преждевременно – если только я верно это грокнул. Почему он развоплотился?

– А потому, что у этого недоноска крыша съехала.

– Извини?

– Не знаю я, Майк.

Смит задумался. Затем он пробормотал несколько слов по-марсиански и тут же их перевел:

– Я всего лишь яйцо.

– Да? Ты говоришь так, когда хочешь о чем-нибудь попросить. Ну и что же на этот раз?

Смит замер в нерешительности.

– Брат мой Джубал, – выпалил он наконец, – не будешь ли ты добр, пожалуйста, спросить Ромео, почему он развоплотился? Я не могу его спросить, я всего лишь яйцо. А ты можешь – и потом ты сможешь передать мне гроканье этого случая.

Дальнейший разговор стал путаным и невнятным. Как нетрудно понять, Майк считал Ромео вполне реальной личностью и надеялся, что Джубал вызовет дух Ромео и потребует, чтобы тот отчитался за свое прошлое, еще при жизни, поведение. Как объяснить, что Монтекки никогда не существовали и Капулетти – тоже? Понятие вымысла полностью выходило за рамки жизненного опыта Майка, неизвестно даже, с чего начать. Неуверенные попытки Джубала привели к единственному результату – Джилл испугалась, что ее подопечный снова свернется в клубок.

Однако Майк сумел с собой справиться; он успел уже понять, что не стоит отключаться в присутствии друзей – по не совсем понятной причине все они (за исключением доктора Нельсона) воспринимали вполне естественный уход в себя с большим возбуждением. Сделав над собой титаническое усилие, он замедлил пульс, успокоил свои эмоции и улыбнулся:

– Я подожду, пока гроканье придет ко мне само.

– Вот и прекрасно, – облегченно кивнул Джубал. – А впредь, прежде чем читать что-нибудь, спроси у меня, или у Джилл, или еще у кого – вымысел это или факты. Мне бы не хотелось, чтобы ты путал одно с другим.

– Я буду спрашивать.

Майк решил, что нужно грокнуть это странное понятие, а затем доложить его, во всей полноте, Старикам… и тут же поймал себя на размышлениях: знают ли Старики, что такое «вымысел»? Невероятная мысль о существовании понятия, столь же нового для Стариков, сколь и для него самого, сотрясала самые основы мироздания, была значительно более дикой, чем дикое понятие «вымысел». Пришлось отложить ее в сторону, приберечь для медитаций.

– …но я, – говорил брат его Джубал, – позвал тебя совсем не затем, чтобы побеседовать о литературе. Майк, ты помнишь тот день, когда Джилл забрала тебя из больницы?

– Из больницы? – эхом отозвался Смит.

– Возможно, – вмешалась Джилл, – Майк даже и не знает, что был именно в больнице. Дай-ка я попробую.

– Валяй.

– Майк, ты помнишь это место, где ты находился? Где ты жил в комнате один и откуда я тебя увела?

– Да, Джилл.

– А потом мы ушли в другое место, и я тебя раздела и выкупала в ванне.

Лицо Смита озарилось радостной улыбкой.

– Да. Это было большое счастье.

– Потом я тебя обсушила – а потом пришли два человека.

Смит уже не улыбался, заново переживая критический момент принятия решения и ужасающего осознания, что принятое решение было неверным и причинило боль брату по воде. Он задрожал и начал сворачиваться в комок.

– Прекрати сейчас же! – прикрикнула Джилл. – Не смей уходить в себя!

С еще большим, чем прежде, трудом Майк взял себя в руки и повиновался приказу брата по воде.

– Я не буду, Джилл.

– Послушай, Майк. Я хочу, чтобы ты вспомнил случай – но только не расстраивайся. Не уходи в себя, просто вспомни. Там были два человека. Один из них втащил тебя в гостиную.

– Да, – согласился Смит. – В комнату с радующей травой.

– Совершенно верно. Он втащил тебя в комнату, где пол покрыт травой, и я попыталась его остановить. Он меня ударил. А потом его не стало. Ты это помнишь?

– Ты не сердишься?

– Что? Нет, нет, ни в коем случае. Этот человек исчез, а потом другой направил на меня пистолет – и тоже исчез. Я испугалась – но совсем не рассердилась.

– Ты не сердишься на меня сейчас?

– Майк, милый, да я еще ни разу на тебя не сердилась. Просто иногда я пугаюсь, вот и все. Но сейчас мне не страшно. Мы с Джубалом хотим узнать, что же тогда произошло. Там были эти двое, потом ты что-то сделал, два раза, и их не стало. Что ты с ними сделал? Можешь ты это объяснить?

– Я объясню. Этот человек – высокий человек – он тебя ударил… и я тоже испугался. Потому я… – С полным недоумением на лице он сказал что-то по-марсиански. – Я не знаю слов.

– Майк, – заговорил Джубал, – а может, ты попробуешь рассказать все последовательно?

– Я попробую, Джубал. Передо мной что-то. Оно плохое, и его не должно быть. Тогда я достаю… – Смит снова осекся. – Это совсем просто. Очень просто. Это все могут. Завязывать ботиночные шнурки гораздо труднее. Но слов нет. Прости меня, пожалуйста. – Он немного подумал и просветлел. – Возможно, слова в следующих томах. Я прочитаю их сегодня, а завтра утром все вам расскажу.

– Возможно, – без большой уверенности согласился Джубал. – Но ты подожди.

Он пошел в угол кабинета и вернулся с ящиком из-под бренди.

– Ты можешь сделать, чтобы он исчез?

– Это плохая вещь?

– Ну, давай предположим, что плохая.

– Но… Джубал, я ведь должен знать, что это плохая вещь. А это ящик. Я не грокаю, что он существует плохо.

– М-м-м… А что, если я возьму эту штуку и швырну в Джилл? Ей будет больно.

– Джубал, – мягко улыбнулся Смит, – ты этого не сделаешь.

– М-м-да. Ведь и не поспоришь, и правда не сделаю. Джилл, будь добра, шарахни в меня этим ящиком. И хорошенько, пожалуйста, чтобы по меньшей мере рассечь на голове кожу – если, конечно, Майк меня не защитит.

– Не нравится мне эта идея.

– Да брось ты ерунду! В интересах науки… и Бена Какстона.

– Но… – Не закончив, Джилл вскочила, схватила ящик, размахнулась им и швырнула. Джубал, намеревавшийся стоять гордо и непоколебимо, рефлекторно пригнулся.

– Мимо, – разочарованно сказал он. – Вот же черт, с перепугу я даже зажмурился, а ведь собирался глаз не спускать с этой штуки. – Он повернулся к Смиту. – Так что, Майк… слушай, парень, в чем дело?

Понурый, с виноватым лицом, Смит снова начинал дрожать.

– Успокойся, успокойся, – бросилась к нему Джилл. – Все в порядке, милый. Великолепно сделано – ящик даже не задел Джубала, а просто исчез.

– Похоже на то, – удивленно оглянулся Джубал. – Энн, ты смотрела?

– Да.

– И что же ты увидела?

– Ящик не «просто исчез», процесс занял некоторое время, какую-то долю секунды. С того места, где я сижу, создавалось впечатление, что он очень быстро уменьшается в размерах, словно куда-то удаляется. Однако он не покидал пределов комнаты – я наблюдала его вплоть до момента полного исчезновения.

– Ну и куда же он делся?

– Это все, что я могу сказать.

– М-м-м… мы, конечно же, посмотрим потом фильм, но лично я вполне убежден. Майк…

– Да, Джубал?

– Где этот ящик?

– Ящик… – Смит замолк. – Я снова не имею слов. Прости, пожалуйста.

– У меня что-то голова идет кругом. Сынок, ты там чего-то доставал, так не можешь ли достать это самое снова и притащить его назад?

– Прошу прощения?

– Ты заставил ящик исчезнуть, заставь его теперь вернуться.

– Но как же это можно? Ящика нет.

– Да, – задумчиво прокомментировал Джубал, – если такие штуки получат распространение, придется менять все законы по corpus delicti[5]. «Есть список небольшой – да, список небольшой людей, которых вовсе нам всем не нужно тут. Убрать их надо всех, убрать их всех долой!» Майк! А какой у тебя радиус действия?

– Прошу прощения?

– Если бы, скажем, ты стоял в коридоре, а я – у самого окна, тут будет футов тридцать, – сумел бы ты меня защитить?

– Да. – Было видно, что Смит удивлен.

– Хм-м… подойди-ка к окну. Ну а если бы мы с Джилл стояли по ту сторону бассейна, а ты здесь, остановил бы ты ящик?

– Да, Джубал.

– Ну а… ну а если мы с Джилл будем у ворот, в четверти мили отсюда. Вон там, у живой изгороди, видишь? Это не слишком далеко?

Смит замялся и надолго умолк, потом медленно произнес:

– Джубал, тут не расстояние. Это не видение, а знание.

– Хм-м-м… посмотрим, верно ли я все грокаю. Расстояние не играет никакой роли. Тебе не нужно даже видеть. Чтобы остановить творящееся зло, тебе достаточно о нем знать, так?

– Почти так, – окончательно смутился Смит. – Ведь я совсем недавно из гнезда. Чтобы знать, мне нужно видеть. Вот Старику – ему глаза не нужны. Старик знает. Он грокает. Он действует. Извини меня, пожалуйста.

– Не понимаю, – проворчал Джубал, – за что ты тут извиняешься. Верховный министр мира уже десять минут назад объявил бы тебя совершенно секретным.

– Прошу прощения?

– Не бери в голову. – Джубал взял со стола тяжелую пепельницу. – Джилл, только не надо в лицо. А ты, Майк, выйди в коридор.

– Джубал… брат мой… не надо, пожалуйста.

– А чего тут такого? Ты же только что прекрасно с этим справился. Я хочу провести еще один эксперимент, и на этот раз глядеть в оба.

– Джубал.

– Да, Джилл?

– Я грокаю, что тревожит Майка.

– Ну так поделись.

– Конечно же, я бросала ящик в полной уверенности, что он тебя не покалечит, но Майка расстроила даже эта притворная попытка, ведь мы – братья по воде. Думаю, в этой ситуации есть что-то до крайности не марсианское. Вот Майкл и не в состоянии разрешить дилемму.

– Вполне возможно, – сурово нахмурился Харшоу, – есть смысл обратиться в комиссию по расследованию антимарсианской деятельности.

– Я совсем не шучу.

– И я тоже. Ладно, Джилл, я сделаю по-другому. Вот, сынок, пощупай. – Харшоу вручил пепельницу Майку. – Чувствуешь, какая тяжелая? И какие у нее острые углы.

Смит опасливо взял пепельницу и начал ее разглядывать.

– А сейчас, – продолжил Харшоу, – я подкину ее прямо над своей головой – и не стану уворачиваться.

– Брат мой, – удивленно уставился на него Майк, – ты хочешь развоплотиться?

– Что? Да нет же, конечно нет. Но она сильно расшибет мне голову – если ее не остановишь. Ну – поехали!

Харшоу подбросил пепельницу к самому потолку, не спуская с нее глаз, как футболист, готовящийся отбить мяч головой. Он почти полностью сконцентрировал свое внимание на пепельнице, одновременно готовясь отклониться в последнюю секунду, чтобы уродливая массивная штука не пробила ему череп, и в глубине души цинично радуясь грядущему избавлению от ненавистного, но все же подарка.

Пепельница взлетела почти к самому потолку и остановилась.

Харшоу почувствовал себя человеком, застрявшим в стоп-кадре фильма, и шумно перевел дух, только сейчас сообразив, что дышать перестал.

– Энн, – прохрипел он, не отрывая взгляда от пепельницы. – Что ты видишь?

– Эта пепельница, – бесстрастным голосом начала Энн, – находится приблизительно в пяти дюймах от потолка. И ничто ее там не удерживает. Джубал, – добавила она, – мне кажется, что я это вижу… и если камеры не зафиксируют того же самого, я разорву свою лицензию в клочья.

– М-м-да. Джилл?

– Она парит…

Джубал со вздохом подошел к столу и грузно сел – не отрывая глаз от проклятой пепельницы.

– Майк, а в чем дело? – поинтересовался он. – Почему же она не исчезла?

– Но, Джубал, – голос Смита звучал виновато, – ты же сказал остановить ее, ты не сказал ее исчезнуть. Когда я убрал тот ящик, ты захотел, чтобы он снова был. Я сделал неправильно?

– Вот, значит, как. Нет, все было сделано абсолютно правильно. Никак не могу запомнить, что ты любую просьбу понимаешь буквально.

Харшоу припомнил некоторые ругательства и проклятья, широко употреблявшиеся во времена его молодости, и дал себе страшную клятву ни при каких обстоятельствах не говорить Майклу Валентайну Смиту ничего, похожего на «чтоб ты сдох». Хотя, с другой стороны, интересно, как бы тот поступил, получив указание «чтоб ты скис» или «чеши отсюда»?

– Я очень рад, – сообщил Смит. – Мне очень жаль, что я не мог заставить ящик снова быть. Мне дважды жаль, что я уничтожил пищу. Но тогда я не знал, как еще помочь. Тогда была необходимость. Если я не ошибся, грокая.

– Что? Какая еще пища?

– Он про этих двоих, – торопливо вмешалась Джилл. – Про Берквиста и который с ним был, коп. Ну, вроде как коп. Джонсон.

– А, понимаю, – кивнул Харшоу. В данный момент у него не было ни малейшего желания признаваться в своих совершенно не марсианских представлениях о «пище». – Ты, Майк, не очень убивайся. Они наверняка были невкусные. Все равно это мясо не прошло бы санитарную инспекцию, – добавил он, припомнив закон Федерации, касающийся «длинной свиньи», – его бы обязательно уничтожили, как непригодное к употреблению. Ну и конечно же, тогда была необходимость. По-другому было никак. Ты грокнул положение во всей полноте, и поступил правильно.

– Я очень утешен, – облегченно сказал Майк. – Только Старик может быть уверен, что всегда выбирает правильный путь… а мне еще нужно много учиться и много расти, прежде чем стать Стариком. Джубал? Можно ее переместить? Я устаю.

– Ты хочешь сделать, чтобы пепельница исчезла? Давай.

– Но я не могу.

– Почему это?

– Она уже не угрожает твоей голове. Сейчас я не грокаю в ее существовании ничего неправильного.

– А! Хорошо, перемести ее.

Харшоу продолжал наблюдать, ожидая, что пепельница передвинется, воспарит прямо над его головой и снова станет «неправильной». Вместо этого она косо скользнула над столом, на миг зависла и мягко, почти бесшумно опустилась на свободное место.

– Спасибо, Джубал, – сказал Смит.

– Спасибо? Это тебе спасибо, сынок. – Джубал взял пепельницу, ни в чем за это время не изменившуюся, с любопытством повертел ее в руках, не ощутил ни тепла, ни холода, ни покалывания в кончиках пальцев – все та же уродливая вычурная штука, все с теми же следами пепла, как и пять минут назад. – Да, огромное тебе спасибо. Это, пожалуй, самое потрясающее событие моей жизни – с того раза, когда служанка завела меня на чердак. Энн, – повернулся он, – ты вроде бы проходила практику в Институте Райна?

– Да.

– Левитацию видела?

Энн слегка задумалась.

– Нам показывали опыты с игральными костями, но я не математик и не могу засвидетельствовать, что это был телекинез.

– Она, видите ли, не математик. Интересно знать, а могла бы ты в пасмурный день засвидетельствовать, что солнце уже встало?

– Каким образом? А вдруг там, за облаками, не солнце, а какой-нибудь другой источник света? Один из моих соучеников мог вроде бы усилием воли поднимать предметы – не очень тяжелые, вроде канцелярской скрепки. Но только после третьего стакана. Да и то не всегда. И я не могла следить за этим с достаточной для свидетельства тщательностью – дело в том, что мы пили с ним вровень, стакан в стакан.

– А вот такого, как сейчас, не приходилось видеть?

– Нет.

– М-м-м… твоя профессиональная работа закончена. Хочешь остаться – снимай свой балахон и бери стул.

– Спасибо. Только после этой твоей лекции про мечети и синагоги мне хочется переодеться у себя, чтобы не сбивать ученика с толку.

– Это уж как тебе угодно. Растолкай Дюка и скажи ему, чтобы занялся камерами.

– Есть, начальник. Без меня ничего не делайте, я быстро.

Энн направилась к двери.

– Не обещаю. А ты, Майк, садись к столу. Ну, хорошо. Скажи, ты можешь поднять эту пепельницу? Покажи, как ты это делаешь.

– Хорошо, Джубал.

Смит протянул руку и взял пепельницу.

– Да нет же, нет!

– Я сделал неправильно?

– Нет, это я ошибся. Поставь ее на место. Я хотел знать, можешь ли ты поднять пепельницу не дотрагиваясь.

– Да, Джубал.

– Ну так что же? Ты устал?

– Нет, Джубал.

– Да в чем же тогда дело? У нее что, должна быть эта самая «неправильность»?

– Нет, Джубал.

– Джубал, – вмешалась Джилл, – ты не сказал ему поднять пепельницу – ты только спросил, может ли он.

– А, я все время забываю, – вздохнул Харшоу с чем-то, похожим на смущение. – Майк, подними, пожалуйста, эту пепельницу, не дотрагиваясь до нее руками, на фут над поверхностью стола.

– Да, Джубал.

Пепельница подпрыгнула и замерла в воздухе.

– Джубал, – озабоченно сказал Смит, – измерь, пожалуйста. Если я сделал неправильно, я ее передвину.

– Нет, все прекрасно! Подержи ее так, пожалуйста. А когда устанешь – скажи.

– Я скажу.

– А можешь ты поднять что-нибудь еще? Ну, скажем, этот карандаш. Если можешь – подними.

– Да. Джубал.

Карандаш завис рядом с пепельницей.

По просьбе Джубала Майк поднял со стола еще несколько предметов. Затем вернулась Энн, села и стала смотреть, не говоря ни слова. Вошел Дюк, заметил парящую выставку канцелярских принадлежностей, понаблюдал за ней пару секунд и начал молча расставлять принесенную стремянку.

– А еще? – не переставал Джубал. – А еще?

После очередного «еще» Майк ощутимо замялся.

– Я не знаю, Джубал, – сказал он и на секунду смолк, мучительно подыскивая нужное слово. – Я… я в этом деле еще слабоумный.

– Только не надо переутомляться.

– Я могу подумать еще одну вещь. Я надеюсь.

Тяжелое пресс-папье шевельнулось, приподнялось, и тут же все парившие в воздухе предметы – их было уже около десятка – посыпались на стол. Казалось, что Майк сейчас расплачется.

– Джубал, извини. В наивысшей степени извини.

– Ты должен не извиняться, а гордиться, – ободряюще похлопал его по плечу Джубал. – То, что ты сейчас сделал… – (Какое же тут подобрать сравнение, чтобы он понял?) – Это несравненно сложнее, чем завязывание ботиночных шнурков, чудеснее, чем идеально выполненный прыжок в полтора оборота. Все было сделано «сильно, ярко и прекрасно». Грокаешь?

– Я не должен чувствовать стыда? – удивился Майк.

– Ты не должен чувствовать стыда. Ты должен чувствовать гордость.

– Хорошо, Джубал, – согласно кивнул Майк, – я буду чувствовать гордость.

– А ты знаешь, Майк, что вот так, не дотрагиваясь, я не смогу поднять даже одну пепельницу.

– Не можешь? – поразился Смит.

– Не могу. Ты научишь меня?

– Да, Джубал. Нужно просто… – В который уже раз за эту беседу он смущенно умолк. – У меня опять нет слов. Извини. Я буду читать и читать и читать, и найду эти слова. Тогда я тебя научу, мой брат.

– Только не принимай близко к сердцу.

– Прошу прощения?

– Ты, Майк, не очень расстраивайся, если даже не сумеешь найти нужных слов. Вполне возможно, что в английском языке их вообще нет.

Неожиданный вариант заставил Смита надолго задуматься.

– Тогда я научу тебя языку своего гнезда.

– Я бы рад попробовать, но, боюсь, ты опоздал лет на пятьдесят.

– Я поступил неправильно?

– Ни в коем разе. Я тобой горжусь. Попробуй сперва научить своему языку Джилл.

– Еще чего, – всполошилась Джилл. – У меня от него в горле першит.

– Полощи шалфеем. И вообще, – взглянул на нее Джубал, – не нужно жалких уверток. И кстати, вот и повод взять тебя на работу, потому как в Бетесду тебе вряд ли позволят вернуться. С данного момента вы, сестра, являетесь лаборантом-исследователем марсианской лингвистики… что не исключает исполнения прочих необходимых обязанностей. Ну, девушки тебе объяснят. Энн, впиши ее в ведомость – и не забудь отразить этот факт в налоговой декларации.

– Джилл уже работала по кухне, может, оформим ее задним числом?

– Разбирайся с этой ерундой сама, – отмахнулся Джубал.

– Джубал! – запротестовала Джилл. – Я же не смогу выучить марсианский!

– Попробовать-то можешь? Вон, Колумб попробовал – и получилось же.

– Но…

– Кто-то там говорил о «благодарности». Берешь ты эту работу?

Джилл закусила губу.

– Беру. Хорошо… начальник.

– Джилл, – робко тронул ее руку Смит. – Я буду тебя учить.

– Спасибо, Майк. – Она посмотрела на Харшоу. – А вот возьму и выучу, тебе назло.

– Такой мотив я вполне грокаю, – ухмыльнулся Джубал. – Ведь и вправду выучишь. Майк, – обернулся он к Смиту, – а что ты еще умеешь такого, чего мы не умеем? Ну, кроме того, как посылать «неправильные» вещи в никуда и поднимать предметы, не касаясь их руками?

Тот был явно поставлен в тупик.

– Н-не знаю.

– А откуда ему знать, – бросилась на защиту Майка Джилл, – когда он не знает, что мы умеем, а что нет?

– М-м-м… пожалуй. Энн, ты запиши там новое название должности: «Лаборант-исследователь марсианской лингвистики, культуры и техники». Джилл, изучая язык, ты неизбежно будешь натыкаться на совершенно новые для нас вещи, в таких случаях сообщай мне без промедления. По форме и структуре языка можно многое понять о культуре общества, которое им пользуется. А ты, Майк, как только заметишь что-нибудь еще, что ты умеешь, а мы нет, – тоже мне говори.

– Я скажу, Джубал. А что это будет такое?

– Откуда мне знать? Ну, вот, вроде того, что ты только что делал… или вроде как оставаться под водой дольше, чем мы. Хм-м… Дюк!

– Начальник, у меня руки заняты пленкой.

– Но язык-то у тебя свободен? Я заметил, что вода в бассейне мутная.

– Я насыплю сегодня осадителя, а утром вычищу дно.

– А как там показатели загрязнения?

– Все в порядке, эту воду вполне можно пить, чуть мутноватая только, но это не страшно.

– Тогда ничего с ней и не делай. Проверяй ежедневно, а почистишь, когда я скажу.

– Кой черт, начальник, неприятно же в таких помоях купаться. Я б его раньше почистил, да не успел за всей этой суматохой.

– Кто шибко брезгливый, может позагорать на песочке. И вообще, кончай отбрехиваться, я потом все объясню. Пленки готовы?

– Еще минут пять.

– Хорошо. Майк, ты знаешь, что такое пистолет?

– Пистолет, – начал Смит, – это один из типов огнестрельного оружия. Он предназначен для метания снарядов посредством силы взрыва какого-либо взрывчатого вещества, чаще всего пороха. Состоит из ствола, представляющего собой трубу, закрытую с одного конца, где…

– Хватит, хватит. Ты его грокаешь?

– Я не совсем уверен.

– Ты видел когда-нибудь пистолет?

– Я не знаю.

– Ну как же, – удивилась Джилл, – конечно же ты видел. Майк, вспомни еще раз тот случай, о котором мы говорили, в комнате с травяным полом, – только, ради бога, не расстраивайся. Один человек меня ударил…

– Да.

– Потом другой направил на меня некую вещь…

– Он направил на тебя плохую вещь.

– Вот это и был пистолет.

– Я тоже думал, что эта плохая вещь, может быть, называется «пистолет». Вебстеровский Новый международный словарь английского языка, третье издание, выпущенное…

– Хорошо, хорошо, сынок, – поспешно прервал его Харшоу. – Так послушай, если кто-либо направит пистолет или еще что-то в этом роде на Джилл, – что ты тогда сделаешь?

На этот раз Смит думал дольше обычного.

– Ты не рассердишься, если по моей вине пропадет пища?

– Нет. При подобных обстоятельствах никто на тебя не рассердится. Но я хотел бы узнать другое. Смог бы ты сделать так, чтобы оружие исчезло, а человек остался?

Идея показалась Смиту привлекательной.

– Сберечь пищу?

– Ну, я, собственно, не совсем об этом. Ты мог бы, чтобы пистолет исчез, а человек не пострадал?

– Джубал, он совсем не будет страдать. Я заставлю пистолет исчезнуть, а человека остановлю. Он не почувствует ни малейших страданий. Он просто развоплотится. И пища останется целой.

– Охотно верю, – обессиленно вздохнул Харшоу. – Но можешь ты сделать так, чтобы пистолет исчез, а больше ничего не случилось? Не «останавливать» человека, не убивать его – вообще ничего с ним не делать?

Смит немного подумал.

– Это будет легче, чем делать и то и другое сразу. Но, Джубал, если я сохраню его в телесной форме, он может как-нибудь навредить Джилл. Если я не ошибаюсь, грокая.

Харшоу напомнил себе, что этот неискушенный младенец совсем не младенец и совсем не неискушенный. Напротив, он весьма искушен в культуре, далеко – непостижимо далеко – превосходящей человеческую. И что все эти наивные замечания исходят от супермена – если уж не совсем супермена, то в ближайшем приближении. Поэтому он ответил Смиту, тщательно подбирая слова, – эксперимент предстоял весьма и весьма опасный, и ошибка в семантике могла привести к катастрофическим результатам.

– Майк… если наступит… «момент выбора»… когда Джилл окажется в опасности – делай для ее защиты все возможное.

– Да, Джубал. Я сделаю.

– И не беспокойся насчет пищи. Ни о чем таком не беспокойся, главное – защити Джилл.

– Я всегда буду защищать Джилл.

– Но вот если, скажем, кто-нибудь направил на кого-то пистолет – или даже просто взял его в руку. Если будет нужно уничтожить пистолет, не убивая человека, – сможешь ты сделать такое?

– Думаю, я это грокнул, – на этот раз Майк ответил почти без паузы. – Пистолет – плохая вещь. Но может потребоваться, чтобы человек остался воплощенным. – Он секунду подумал. – Да, я смогу это сделать.

– Хорошо. Майк, сейчас я покажу тебе пистолет. Пистолет – плохая вещь.

– Пистолет плохая вещь. Я его исчезну.

– Только не делай этого сразу.

– Нет?

– Нет. Я начну направлять пистолет на тебя, но не должен успеть – ты сделаешь, чтобы он исчез. Только при этом не останавливай меня, не убивай меня, не причиняй мне вреда – не делай со мной вообще ничего. Не нужно, чтобы пища пропадала зазря.

– Нет, – взволнованно пообещал Майк, – этого я ни за что не сделаю. Я очень надеюсь, что после твоего, брат мой Джубал, развоплощения мне будет позволено съесть часть тебя, возлюбляя и восхваляя каждый разжеванный кусочек… пока я не грокну тебя во всей полноте.

Перспектива не вызывала у Харшоу особого энтузиазма, однако он взял себя в руки и ответил с подобающей случаю торжественностью:

– Спасибо, Майк.

– Это мне следует благодарить тебя, брат мой, – а если будет так, что я буду избран прежде тебя, надеюсь, ты сочтешь меня достойным гроканья. Ты и Джилл, вы поделитесь мной. Вы поделитесь мной? Ты обещаешь?

Подняв глаза, Харшоу увидел на лице Джилл серьезное, невозмутимое выражение – и подумал, что опытную, всякого в жизни повидавшую медсестру не так-то просто вывести из себя.

– Мы с Джилл поделимся тобой, – все так же торжественно заверил он Майка. – Однако я очень надеюсь, что в ближайшее время никто из нас не станет пищей. А сейчас я покажу тебе пистолет – а ты жди моего слова… и будь очень осторожен, потому что мне еще много чего надо сделать, прежде чем развоплощаться.

– Я буду осторожен, брат мой.

– Хорошо. – Харшоу нагнулся, кряхтя, открыл нижний ящик стола. – Вот, смотри, Майк. Видишь пистолет? Сейчас я его возьму. Ничего не делай, пока я тебе не скажу. Девушки, живо сдвинулись влево. Погоди, Майк, еще не время. – Джубал потянулся к старому револьверу полицейского образца, вынул его из ящика. – Ну, Майк, готовься. Давай. – Он вскинул оружие, чтобы нацелить его на Человека с Марса…

Оружие? В руке ничего не было. Джубал не почувствовал ни дрожи, ни толчка, ни рывка. Револьвер исчез – и все.

– Великолепно! – констатировал Джубал, с трудом уняв внезапную дрожь. – Ты уничтожил револьвер, не дав мне прицелиться. Превосходно.

– Я очень счастлив.

– Я тоже. Дюк, а это будет на пленке?

– Ага. Я зарядил новую кассету.

– Прекрасно. Ну ладно, детки, – устало вздохнул Джубал, – пока что все. Бегите, порезвитесь на травке. Поплавайте. И ты, Энн, тоже.

– Начальник? – заговорила молчавшая до этого времени Энн. – Ты расскажешь мне, что там на этих пленках?

– А ты что, не останешься посмотреть?

– Нет, ни в коем случае. Я не могу – по крайней мере, те их части, где я была Свидетелем. Но все-таки интересно знать – съехала у меня крыша или нет.

– Ладно, расскажу.

13

– А что это у тебя морда такая кислая? – поинтересовался Харшоу у Дюка, когда остальные ушли.

– Ничего не кислая, мне просто хотелось бы знать, долго ли нам придется терпеть общество этого упыря?

– Упыря? Он – упырь, а ты – чурбан неотесанный.

– Хорошо, пусть я чурбан неотесанный. Может, наш Канзас и глухая дыра, но уж людоедством-то там никто не занимается. Пока этот тип не уберется, я ем на кухне.

– Вот так вот, значит? – хищно процедил Харшоу. – Не утруждай себя. Чек Энн выпишет за пять минут, еще десять минут на сборы. Этого более чем достаточно, чтобы сложить твои комиксы и запасную рубашку.

– Что? – Дюк чуть не выронил проектор. – Это же совсем не значит, что я отказываюсь от работы.

– Для тебя не значит, а для меня значит.

– Но… А кому, собственно, какое дело? Что я, никогда на кухне не ел?

– При совершенно иных обстоятельствах: по собственному желанию, потому что тебе так было удобнее, или чтобы девушкам лишней работы не создавать, мало ли что. А если б хорошенько попросил, тебе бы завтрак в постель приносили. Но я не допущу, чтобы человек, живущий под моим кровом, отказывался есть за моим столом, заявляя, что ему не нравятся некоторые из моих сотрапезников. Я – представитель почти исчезнувшего племени ветхозаветных джентльменов. Иначе говоря, я могу быть абсолютным сукиным сыном – когда у моей левой ноги возникнет такое желание. Вот оно у нее и возникло – я никогда и ни за что не позволю, чтобы какой-то там невежественный, полный предрассудков раздолбай говорил мне, кто достоин есть за моим столом. Я обедаю с мытарями и грешниками, и это мое личное дело. Но я никогда не преломлю хлеба с фарисеями.

Дюк покраснел и с ненавистью выдавил:

– Врезать бы тебе за такое. Ну точно врезал бы, будь ты помладше.

– А ты не стесняйся, не стесняйся. Возможно, я и не такая развалина, как тебе кажется. А если нет – тогда будет шум, и народ сбежится. Как ты думаешь, справишься ты с Майком?

– С этим? Да я его одной левой.

– Вполне возможно, если только дотянешься этой самой левой.

– Чего?

– Ты видел, как я вскидывал на него револьвер? Прежде чем своими мускулами хвастаться, голову включи, или чем ты там обычно думаешь. Найди этот револьвер, а потом расскажешь мне снова, как ты будешь Майка одной левой. Но сперва найди револьвер.

Дюк недоуменно наморщил лоб, потом снова занялся установкой проектора.

– Да хрень это собачья, фокусы какие-то. На пленке все будет видно.

– Дюк, – остановил его Харшоу, – кончай возиться с этой штукой. Посиди немного. Вот распрощаемся, и я займусь ей сам. Но сначала давай кое-что обсудим.

– Чего? Джубал, ты бы уж лучше не трогал проектор, он у тебя всегда ломается. Машина сложная, с ней надо аккуратно.

– Садись, тебе говорят.

– Но…

– Пусть эта хреновина хоть десять раз ломается. Я не могу пользоваться услугами человека, заявившего, что он не желает у меня работать.

– Слушай, чего ты там лепишь? Я же совсем не отказывался от работы – это ты вдруг чего-то взвелся и уволил меня, не понимаю даже за что.

– Ты, Дюк, все-таки сядь, – терпеливо повторил Харшоу, – и позволь мне, пожалуйста, сделать попытку спасти твою жизнь, а если не желаешь садиться – мотай отсюда как можно скорее. Вещи не собирай, я их тебе потом пришлю. Сейчас на это просто нет времени – того и гляди, с жизнью распрощаешься.

– Ни хрена я что-то не понимаю.

– А тут и понимать нечего. Не будем, Дюк, спорить, ты ли уволился, я ли тебя уволил, это не имеет никакого значения. В тот момент, когда ты объявил, что не станешь есть за моим столом, всякие деловые отношения между нами закончились. Однако мне будет очень неприятно, если ты будешь убит на моей территории. Поэтому сядь, и я постараюсь что-нибудь с этим сделать.

Вконец ошарашенный Дюк разинул рот, потом закрыл его и неуверенно присел.

– Ты стал братом Майка по воде?

– Чего? Еще чего. Слышал я, как про это чесали языками; по моему мнению – чушь собачья.

– Это совсем не чушь, а мнения твоего никто не спрашивал; ты недостаточно компетентен в данном вопросе, чтобы иметь какое-то там мнение. Так вот, Дюк. – Джубал слегка нахмурился. – Да, дело плохо. Похоже, мне тебя не только уволить придется – пойми, честно говоря, мне совсем не хочется тебя увольнять, ты хорошо справляешься с техникой, избавляешь меня от утомительной возни со всей этой механической мутотенью, которая мне совершенно неинтересна. Но теперь мне просто необходимо позаботиться о твоем скорейшем и безопасном отъезде, а затем выяснить, кто еще не побратался с Майком. Буде таковые найдутся – пусть исправят упущение либо тоже уезжают отсюда поскорее, пока с ними ничего не случилось. – Джубал задумчиво пожевал нижнюю губу. – Можно, конечно, взять с Майка обещание не причинять никому вреда, без моего на то разрешения. М-м-м… да нет, слишком уж тут публика резвая, и шуточки у нее дурацкие, Майк обязательно что-нибудь не так поймет. Вот, скажем, если ты – вернее, Ларри, тебя-то здесь не будет – если Ларри схватит Джилл и швырнет ее в пруд – мы и глазом не успеем моргнуть, как он окажется там же, где это мое старье тридцать восьмого калибра. А потом Майк узнает, что Джилл ничего не угрожало, и очень расстроится. Нельзя допустить, чтобы по моей безалаберности Ларри погиб во цвете лет. Конечно же, я верю, что каждый человек – хозяин собственной судьбы, но это еще не значит, что нужно давать младенцу боевую гранату.

– Куда-то тебя, начальник, не туда заносит, – покачал головой Дюк. – Майк, он же никому ничего не сделает. Ну да, от людоедских этих разговорчиков мне и вправду блевануть хочется, но я же все понимаю, что он просто дикарь и у них там такие понятия. А так он – чистый теленок и в жизни пальцем никого не тронет.

– Ты думаешь?

– Уверен.

– Прекрасно. В твоей комнате лежат ружья. По моему мнению, Смит опасен. Так что объявляем сезон охоты на марсиан открытым – бери ружье, иди к бассейну и пристрели Майка. Насчет полиции и суда можешь не беспокоиться, с этой стороны ничто тебе не грозит, это уж я гарантирую. Ну давай, действуй.

– Джубал… ты же не всерьез.

– Нет. Во всяком случае – не совсем всерьез. Потому что ты не сможешь его пристрелить. При первой же попытке твое ружье окажется в компании моего револьвера, а если ты попробуешь застать Майка врасплох, то и сам туда же отправишься. Дюк, ты даже и представления не имеешь, что такое Майк, он совсем не теленок и тем более не дикарь. Сильно подозреваю, что это мы дикари. Выращивал когда-нибудь змей?

– Н-нет.

– А вот я в детстве выращивал. Как-то во Флориде я поймал коралловую сверташку. Видел их когда-нибудь?

– Я не люблю змей.

– Еще один предрассудок. По большей части змеи безвредны, полезны, и их очень интересно держать дома. А коралловая сверташка – это же просто чудо, ярко-красная, с черными и желтыми полосками, очень мирная и послушная, лучшего домашнего животного даже не придумаешь. Эта красавица очень ко мне привязалась. Я уже умел обращаться со змеями, знал, что с ними можно делать, а чего нельзя, чтобы они не боялись и не кусались, – мало приятного, если тебя укусит змея, пусть даже не ядовитая. Эта лапочка была моей гордостью, я часто брал ее с собой на прогулку и всем показывал – держал за затылок, а она обвивалась вокруг запястья. Как-то я познакомился с герпетологом из Тампы, из тамошнего зоопарка, привел его к себе домой, чтобы продемонстрировать свою коллекцию, и начал, конечно же, с той самой красавицы. Он чуть в обморок не шлепнулся – это была совсем не коралловая сверташка, а молодая коралловая змея. Самая опасная из ядовитых змей Северной Америки – ты понимаешь, о чем я сейчас говорю?

– Что держать змей в доме опасно? Так я и сам это знаю.

– Опасно! У меня были и гремучие змеи, и даже мокассины. Ядовитая змея ничем не опаснее заряженной винтовки – просто и та и другая требуют определенной осторожности. А моя змея и вправду была опасной – потому что я не знал, на что она способна. Если бы в своем невежестве я обошелся с ней как-нибудь не так, она цапнула бы меня зубами – совершенно беззлобно, ну, скажем, как обиженный котенок – и отправила на тот свет. То же самое и с Майком. С виду он и впрямь ласковый, как теленок, и дружелюбно относится к тем, кому доверяет. Но если он тебе не доверяет… вот тут и выясняется, что это впечатление обманчиво. А так – да, вполне обычный парень, довольно хилый, неуклюжий, дико невежественный, но при этом очень сообразительный, послушный и очень жадный до учения. Что, в общем-то, неудивительно, принимая во внимание его происхождение и необычное воспитание. Но не стоит обманываться его внешностью – как мне не стоило обманываться невинной внешностью своей любимицы. Майк гораздо опаснее коралловой змеи, особенно если ему покажется, что кто-то хочет причинить вред одному из его братьев по воде, скажем, Джилл или мне… Можешь поверить мне на слово, – покачал головой Харшоу, – если бы ты не сдержался и шарахнул меня, когда я объяснял тебе элементарные истины… Так вот, если бы в этот момент на пороге появился Майк – ты бы не просто умер, тебя бы вообще не стало, и настолько быстро, что я не успел бы ничего сделать. А потом он начал бы искренне сокрушаться, что «попусту извел пищу» – твой, значит, вонючий труп, – не испытывая при этом ни малейшей вины за само убийство, во-первых, вынужденное, а во-вторых, не имеющее почти никакого значения – даже для тебя. Дело в том, что Майк верит в бессмертие души.

– Чего? Какого хрена, я же тоже верю, но все равно…

– Веришь, говоришь? – равнодушно поинтересовался Харшоу. – Вот уж никогда бы не подумал.

– А чего тут и думать! Ну, в церковь-то я хожу довольно редко, но воспитывали меня по всем правилам. Я не язычник. У меня есть вера.

– Рад за тебя. Я-то лично никогда не понимал, как это Господь мог понадеяться, что люди сами, на основе одной только веры, выберут из множества религий единственную истинную. Довольно легкомысленный подход к управлению чем бы то ни было – и Вселенной, и любой организацией поменьше. Так вот, если ты веришь в бессмертие души, нам не стоит особенно волноваться, что предрассудки могут привести тебя к преждевременной кончине. С трупом-то что делать, если таковой останется, – закопать или кремировать?

– Не понимаю, Джубал, тебе что, обязательно нужно меня достать?

– Ни в коем разе. Просто я никак не могу гарантировать безопасность человеку, упрямо считающему коралловую змею невинным ужом. Любая твоя ошибка может оказаться последней. Но ты не волнуйся, я не позволю Майку тебя съесть.

У Дюка отпала челюсть. Затем он ответил – очень громко, очень непристойно и не очень членораздельно.

– Ладно, – брезгливо поморщился Харшоу. – Стихни малость и разбирайся с Майком как тебе заблагорассудится. Я хочу просмотреть эти пленки, – добавил он, наклоняясь над проектором, и буквально через секунду возмущенно заорал: – Эта подлая штука меня цапнула!

– А не надо ее насильничать. Вот так… – Дюк закончил настройку, а затем вставил кассету с пленкой; вопрос о том, работает он на Джубала или нет, больше не поднимался.

Автоматическая камера «Митчелл» снимала изображение на четырехмиллиметровую звуковую кинопленку Лэнда, которую потом просматривали в небольшом настольном стереовизоре «Ясинон», снабженном необходимым адаптером. Через несколько секунд на экране начали разворачиваться события, предшествовавшие исчезновению ящика из-под бренди.

Джубал увидел, как ящик летит прямо ему в голову, а затем мгновенно исчезает.

– Слава тебе, господи, Энн не придется рвать свою лицензию. Дюк, прокрути еще раз, только медленнее.

– О’кей. – Дюк перемотал пленку, а затем сообщил: – Замедляю в десять раз.

Замедленный звук превратился в неразборчивое глухое бурчание, и Дюк отключил его совсем. Ящик медленно выскользнул из руки Джилл, поплыл к голове Джубала и снова исчез. Однако на этот раз можно было различить, что исчезает он не сразу, а постепенно, становясь предварительно все меньше и меньше.

– А можно еще медленнее?

– Одну секунду. Тут что-то не так со стереоэффектом.

– А что именно?

– Ни хрена не понимаю. На полной скорости все выглядело вполне нормально, а при замедлении получилось что-то вроде обратной перспективы. Ящик удаляется, очень быстро, но при этом все время остается ближе к нам, чем стенка. Какой-то искаженный параллакс. Странно, я ведь даже не вынимал пленку из кассеты.

– Ладно, Дюк, бросай. Посмотрим пленку из другой камеры.

– М-м-м… а, понял. Это же в перпендикулярном направлении, вот мы все и увидим, даже если та пленка запорота.

Дюк сменил кассету.

– Начало я прогоню побыстрее, а в конце замедлю, хорошо?

– Давай.

Снова пошла та же самая сцена, только снятая с другой точки. В последний момент Дюк замедлил пленку, ящик, вырвавшийся из руки Джилл, медленно поплыл в воздухе и исчез.

– Вот же мать его, – пробормотал сквозь зубы Дюк. – И вторая тоже.

– А теперь-то что?

– Да здесь же снималось сбоку, так что ящик должен был пересечь кадр и выйти за край. А он будто снова удаляется. Да ты же и сам видел.

– Да, – кивнул Джубал. – Движется прямо от нас.

– Но это же невозможно, чтобы и под одним углом прямо от камеры, и под другим – тоже.

– Что значит «невозможно», если это было? Очень интересно, – добавил Харшоу, – что показал бы допплер-радар, пользуйся мы им, а не стереокамерами?

– Хрен его знает, что бы он там показал, но вот эти вот камеры я разберу по винтику.

– Оставь ты их лучше в покое.

– Но…

– Твои камеры, Дюк, в полном порядке. Но ты вот скажи – что находится под прямым углом ко всему остальному?

– Я в загадках ничего не понимаю.

– А это совсем не загадка. Я мог бы отправить тебя за объяснениями к некоему мистеру Квадрату из Флатландии, но не стану этого делать, а отвечу сам. Что перпендикулярно всему остальному? Ответ: два трупа, один старый револьвер и один пустой ящик.

– О чем это ты? Я уже совсем ничего не понимаю.

– В жизни не говорил яснее и понятнее. У тебя ведь как получается: если камеры зафиксировали не то, чего ты ожидал, значит они испорчены, да? А ты попробуй поверить собственным своим глазам. Ладно, посмотрим остальные пленки.

Дальнейшее Харшоу комментировать не стал. Пленки не добавили ничего нового. Пепельница, зависшая под потолком, оказалась за пределами кадра, однако ее неторопливый подъем и спуск были зафиксированы. Изображение револьвера было совсем крошечным, но и тут не оставалось сомнений, что он быстро удаляется – не двигаясь при этом с места. Джубал прекрасно помнил, что оружие не вырывалось у него из руки, а попросту исчезло, и все же убедиться, что камеры зафиксировали то же самое, было приятно. «Приятно» – не очень подходящее к случаю слово, но другого он не находил.

– Дюк, мне нужны копии всех этих пленок.

– А что, – замялся Дюк, – разве я еще здесь работаю?

– Как? Опять эта твоя дурь! На кухне ты есть не будешь, тут и разговаривать не о чем. Дюк, послушай меня и постарайся отложить куда-нибудь все свои предрассудки.

– Слушаю я, слушаю.

– Испросив право съесть часть моего старого, жесткого и жилистого тела, Майк оказал мне величайшую известную ему честь – согласно единственно известным ему обычаям. Фигурально говоря, согласно тому, чему он обучен «с младых ногтей». Тебе это понятно? Ты же слышал, каким тоном он это изрек. А одновременно просил меня оказать ему честь. Ясно тебе? И не важно, что там думают на этот счет в Канзасе, – Майк живет марсианскими понятиями.

– Я предпочитаю канзасские.

– Да и я, собственно, тоже, – признался Джубал. – Но ведь ни ты, ни я, ни тот же самый Майк не выбирали себе этих понятий, они нам навязаны. Каждый из нас троих воспитан по-своему, а заложенное в раннем детстве остается с тобой навсегда. Попал бы ты в младенчестве к марсианам – и были бы у тебя сейчас точно такие же взгляды, как у Майка, неужели ты в этом сомневаешься?

– Нет, – упрямо покачал головой Дюк, – уж в этом-то ты меня никогда не убедишь. Что он там есть по-человечески не умел или еще что в этом роде – это все понятно, не повезло парню, не получил он культурного воспитания. Ну ладно, это ему простительно. Но тут же совсем другое дело, тут же врожденный инстинкт.

– Инстинкт? Чушь собачья!

– Никакая это не чушь. Вот меня, разве меня кто-то там учил «с младых ногтей» не быть людоедом? Ни хрена подобного, я всегда знал, что это – грех, и из самых страшных. Да меня от одной мысли такой выворачивает. А как же иначе, ведь это – один из главных инстинктов.

– Дюк, – простонал Харшоу, – ну как это вышло, что ты столько понимаешь во всяких железяках – и ровно ничего не понимаешь в себе самом? Тебе противно не потому, что это инстинкт, а потому, что это приобретенный рефлекс. Твоей матери совсем не требовалось говорить: «Сынок, никогда не ешь своих товарищей – это некрасиво, это гадко, хорошие дети никогда так не делают» – ведь ты впитывал эту заповедь из всей нашей культуры, так же, скажем, как и я. Анекдоты про людоедов, сказки, мультики, страшные истории, все что угодно. Да какой там, к чертовой бабушке, инстинкт, если исторически каннибализм – один из самых распространенных обычаев, какую бы ветвь человеческой расы мы ни взяли. Твои предки, мои предки, предки любого человека были людоедами.

– Насчет твоих не знаю. А мои так точно не были.

– Господи. Слушай, Дюк, ты вроде бы говорил, что в тебе есть индейская кровь.

– Чего? Ну да, меня в армии Вождем краснокожих звали. Одна восьмая, ну и что? Я ничего позорного в этом не вижу. И вообще, я этим горжусь.

– Ну, ничего позорного в этом и правда нет, но и гордиться особо нечем. И в твоем и в моем родословных деревьях есть каннибалы, хотя твои каннибалы на много поколений ближе к тебе, чем…

– Ах ты, старая плешивая…

– А ну не булькай! Чуть не во всех культурах аборигенов Америки присутствовал ритуальный каннибализм – проверь в любой книге. Кроме того, любой из нас, североамериканцев, с вероятностью больше половины имеет примесь конголезской крови, сам о том не подозревая. Ну а тут ты уж сам понимаешь. Но будь мы с тобой даже из кристальнейше чистой североевропейской породы (мысль глупейшая, ведь дети, нагулянные на стороне, – явление во много раз более распространенное, чем думают) – даже и в этом случае мы попросту точнее знали бы, какие именно каннибалы являлись нашими предками, – в то или иное время каннибализм был у любой расы рода человеческого. Ну как может «противоречить инстинктам» практика, которой следовали сотни миллионов людей? Говорить так глупо и бессмысленно.

– Но… Ладно, Джубал, зря я, конечно, даже начал этот спор, ведь ты всегда все как-то перевернешь. И все равно, пусть даже мы произошли от дикарей, от людоедов – я с этим не согласен, конечно, но допустим. И что из этого? Теперь-то мы цивилизованные, верно? Во всяком случае, я – цивилизованный.

– С тонким намеком, что я – нет, – ухмыльнулся Джубал. – Знаешь, сынок, не говоря даже о том, что все мои условные рефлексы восстают против самой идеи погрызть обжаренный окорок – ну, скажем, твой, – не говоря даже об этом вбитом в нас с детства предрассудке, я считаю общепринятое у нашего племени табу на каннибализм отличной идеей. И именно потому, что никакие мы не цивилизованные.

– Че-го?

– Не будь наше табу таким сильным, что ты вот даже принимаешь его за инстинкт, я мог бы составить очень длинный список людей, к которым не решился бы повернуться спиной, – при нынешних-то ценах на говядину. А ты?

– Да, пожалуй, – против воли ухмыльнулся Дюк. – Во всяком случае, со своей бывшей тещей я бы не стал рисковать. Она меня на дух не выносит.

– А как насчет нашего южного соседа, который с такой очаровательной небрежностью путает во время охотничьего сезона чужой скот с дичью? Думаю, если бы не это табу, то при первом же удачном случае мы с тобой тоже оказались бы в его морозильнике. А вот Майку я доверяю полностью, потому что Майк – цивилизованный.

– Чего? – в который уже раз недоуменно переспросил Дюк.

– Майк в высшей степени цивилизованный человек – только по марсианским стандартам. Я говорил с ним очень много и теперь знаю – каннибализм марсиан совсем не обозначает, что они подстерегают друг друга за углом с дубиной, чтоб оттащить потом домой и поджарить. Они не закапывают своих умерших в землю, не сжигают их и не оставляют на съедение диким зверям – как это принято в разных культурах рода человеческого, – а съедают сами, причем обычай этот носит обрядовый, в высшей степени религиозный характер. Ни один марсианин не становится пищей против своей воли, да и вообще они просто не понимают, что такое убийство. Марсианин умирает сугубо по собственному желанию и волеизъявлению, выбрав для этого наиболее подходящий момент, посоветовавшись с друзьями и получив от духов своих предков согласие принять его в свою компанию. Придя к окончательному решению, он умирает столь же просто и естественно, как мы закрываем глаза, – никакого насилия, никаких болезней, даже никаких снотворных пилюль. Вот сейчас он жив – а через секунду стал духом. После чего, уж не знаю, сразу или немного погодя – Майк же время не воспринимает так, как мы с тобой, – то, что ему больше ни за чем не нужно, съедают друзья; намазывая куски горчицей, они восхваляют добродетели покойного и – выражаясь словами Майка – «грокают» его. Свежеиспеченный дух присутствует на пиру – это нечто вроде конфирмации или бар-мицвы, после которой он окончательно обретает статус «Старика» – в моем понимании это что-то вроде старейшины племени.

– Господи, – с отвращением сморщился Дюк, – какая дикость.

– Для Майка это весьма серьезный – и притом радостный – религиозный обряд.

– Джубал, – презрительно фыркнул Дюк, – неужели ты серьезно относишься ко всяким детским сказочкам про привидения? Тут самый обыкновенный каннибализм – в сочетании с дичайшими суевериями.

– Я бы лично так не сказал. Мне и самому трудно поверить в этих «Стариков», но Майк говорит о них как о чем-то самоочевидном. А что касается всего остального… вот ты, к какой церкви ты принадлежишь?

Услышав ответ Дюка, Джубал удовлетворенно кивнул головой:

– Так я и думал. К этой церкви принадлежит большинство населения Канзаса, а если и не к ней, то к какой-нибудь из настолько на нее похожих, что их только по названиям и различишь. Так вот, скажи мне, пожалуйста, как ты себя чувствуешь, принимая участие в символическом каннибализме, играющем ключевую роль в ритуале вашей церкви?

– Чего это ты такое плетешь? – удивленно вытаращился Дюк.

– Не понимаю, – пожал плечами в не меньшей степени удивленный Харшоу, – ты же был прихожанином? И посещал воскресную школу?

– Чего? Конечно же был. И родные мои верующие, как были, так и остались. Да и я тоже, хотя и хожу в церковь редко.

– Я начинал уже думать, что тебя ни разу не допускали, но если ты был полноправным прихожанином, то можешь и сам понять, о чем это я, – если дашь себе труд хоть на секунду задуматься. А разбираться в преимуществах одной формы ритуального каннибализма перед другой мне совершенно неинтересно, – добавил Джубал, вставая. – Все, Дюк, у меня не так много времени, да мне и попросту надоело выпутывать тебя из твоих предубеждений. Так уходишь ты или нет? Если да, надежнее и безопаснее будет проводить тебя до ворот. А может, ты все-таки хочешь остаться? Остаться и есть вместе с нами, с каннибалами.

Дюк опустил глаза:

– Да вроде как останусь.

– Как хочешь. Лично я умываю руки и за твою безопасность отвечать не намерен. Мы просмотрели пленки, думаю, у тебя хватит сообразительности понять, насколько опасен наш человеко-марсианин.

– Я не такой дурак, Джубал, как ты думаешь, – кивнул Дюк. – Только я не позволю Майку выжить меня отсюда. Вот ты, – добавил он, – говоришь, что он опасен. Ну и что, я же не собираюсь с ним цапаться. Кой хрен, если не считать людоедских заморочек, мне этот парень даже нравится.

– М-м-м… и все равно, Дюк, ты его недооцениваешь. Послушай, если ты и вправду хорошо относишься к Майку, предложи ему стакан воды, и дело с концом. Ты меня понимаешь? Тогда вы станете «братьями по воде».

– Э-э-э… ну, я еще подумаю.

– Только все должно быть по-настоящему, на чистом сливочном масле. Если Майк примет твое подношение, он сделает это с полной, убийственной серьезностью. Он тебе поверит, и если ты сам не готов ему поверить, если ты не готов безоговорочно поддержать его в любой ситуации, даже самой трудной ситуации, – оставь лучше все как есть. Либо полное доверие – либо ничего.

– Это я понимаю. Потому я и сказал, что подумаю.

– О’кей. Только не думай слишком долго. Сильно подозреваю, что скоро здесь начнется большое веселье.

14

Если верить Лемюэлю Гулливеру, ни один уважающий себя лапутянин не говорит и не слушает без помощи «клайменоле», или, в переводе на нормальный язык, хлопальщика. Этот слуга вооружен пузырем, привязанным к палке, его обязанность – хлопать своего господина по губам либо по правому уху, когда тому следует говорить или, соответственно, слушать. Следует – по мнению слуги. Побеседовать с лапутянином, принадлежащим к правящему классу, можно только с согласия его хлопальщика.

Земляне обычно считают записки о путешествии Гулливера выдумкой брюзги-священника. Как бы то ни было, ко времени, о котором идет речь, концепция хлопальщиков получила широкое распространение на планете Земля, видоизмененная и улучшенная до такой степени, что ни один лапутянин ее не узнал бы, разве что по духу.

Было время, когда каждый из князей земных вершил принародный суд, на котором ничтожнейший из подданных мог обратиться к нему прямо, без всяких посредников. Отголоски этой примитивной практики сохранялись очень долго, несмотря на то что монархи стали музейной редкостью и утратили власть. Еще в двадцатом веке любой англичанин мог публично воззвать к королевскому правосудию (никто из них этого не делал), а те из городских начальников, что поумнее, все еще держали двери нараспашку для любого нищего бродяги. Жалкие останки принципа свободного доступа граждан к правителям были мумифицированы в первой и девятой поправках к Конституции Соединенных Штатов, то есть возведены в ранг номинального закона для некоторой части населения Земли, хотя на практике и утратили всякую силу после издания Законов Мировой Федерации.

К тому времени, как корабль Федерации «Чемпион» вернулся с Марса на Землю, концепция хлопальщиков уже почти столетие как превратилась в разветвленную систему с весьма изощренными ритуалами, в которой принимали участие великое множество людей. Об относительном весе любой начальствующей персоны можно было судить по количеству хлопальщиков, отделявших его от общения с простонародьем. Хлопальщики эти именовались специальными помощниками, личными секретарями, секретарями личных секретарей, пресс-секретарями, секретарями просто, и так далее, и тому подобное. В принципе, неважно было, как эти должности именовались, да и именовались ли вообще, – самым могущественным персонам это было без надобности, но всех хлопальщиков объединяло одно: каждый из них обладал абсолютной властью запретить Большому Боссу, своему номинальному господину, любую попытку общения с внешним миром.

Изобилие официальных хлопальщиков естественным образом привело к появлению хлопальщиков неофициальных, которые хлопали Большого Босса без позволения официальных своих коллег – либо во время приемов и прочих событий великосветской жизни, либо пользуясь, фигурально говоря, черным ходом, либо через личные, ни в одном справочнике не зарегистрированные телефоны высокого начальства. У неофициальных хлопальщиков также были свои названия – «партнер по гольфу», «член теневого кабинета», «лоббист», «бывший государственный деятель», «пятипроцентник» и т. д. и т. п. Неофициалы обрастали паутиной собственных хлопальщиков, в результате чего добраться до них становилось почти так же трудно, как до Большого Босса; нетрудно понять, что тут же появлялись вторичные неофициальные хлопальщики, чьей задачей было обойти хлопальщиков первичных неофициальных хлопальщиков (еще не запутались?). Неофициальная паутина, опутывавшая Персон Высшей Важности, таких, например, как генеральный секретарь Всемирной Федерации свободных государств, бывала не менее плотной и сложной, чем официальная паутина просто Важных Персон.

Некоторые земные ученые выдвигали предположение, что лапутяне, возможно, в свое время побывали на Марсе – якобы об этом свидетельствует не только их неуемное стремление к жизни созерцательной, но и два убедительных факта: во-первых, считается, что лапутяне знали о существовании двух спутников Марса за полтора века до того, как их обнаружили земные астрономы, а во-вторых, описание размеров, формы и способа движения самой Лапуты более всего напоминает так называемую «летающую тарелку». К сожалению, эта теория несостоятельна, потому что лапутянский институт хлопальщиков на Марсе совершенно неизвестен. Марсианские Старики нуждаются в хлопальщиках не больше, чем провербиальная рыба – в зонтике. Марсиане, все еще пребывающие в телесном состоянии, вроде бы и могли пользоваться услугами хлопальщиков, но не пользуются, – таковая концепция находится в вопиющем противоречии с марсианским образом жизни.

Если марсианин желает на несколько минут – либо лет – погрузиться в размышления, он сделает это без малейших колебаний, а если друг захочет с ним пообщаться – друг подождет. Когда в твоем распоряжении вечность, отпадает всякая необходимость спешить – в марсианском языке даже нет такого слова. Скорость, ускорение, одновременность и все аналогичные понятия воспринимаются марсианами чисто математически, не вызывая при этом никаких эмоций. А вот неустанная, нескончаемая спешка людской жизни никак не связана с математической неумолимостью времени, и основная ее причина лежит в отчаянной ярости, неизбежно проистекающей из двуполой организации рода человеческого.

Профессиональные занятия доктора Харшоу заключались в натягивании носа честнейшей публике, а хобби – в подрыве всех и всяческих основ и устоев; жизнь он вел (вполне сознательно, по личному своему свободному выбору) паразитическую, а к «спешке» относился почти по-марсиански. Прекрасно понимая, сколь коротка эта жизнь, и не обладая верой в бессмертие души ни по марсианскому, ни даже по канзасскому варианту, он решил прожить каждое из драгоценных ее мгновений так, словно мгновение это – вечность: без надежды и страха, но зато со смаком. Чтобы добиться желаемого, ему не требовалось ничего столь экстравагантного, как дворец наслаждения Кубла-хана, окруженный «на десять миль оградой стен и башен», но и Диогеновой бочки было маловато; избранная Джубалом золотая середина представляла собой участок в несколько акров, обнесенный электрифицированной изгородью, и четырнадцатикомнатный дом с шустрыми секретаршами, а также прочими удобствами. И скромный сей приют, и публику, его населявшую, нужно было как-то содержать; Харшоу избрал для этого путь, дававший максимальный доход при минимальных усилиях, – что ни говори, лучше быть здоровым и богатым, чем бедным и больным. Харшоу желал жить, как ему заблагорассудится, делая исключительно то, что нравится Харшоу.

Сейчас уважаемый доктор был крайне раздосадован, что обстоятельства вынуждают его к ненавистной спешке, – и ни за что не признался бы даже самому себе, что втайне получает от спешки этой удовольствие.

Он хотел переговорить с самым высоким чиновником третьей планеты и понимал, что система хлопальщиков делает такое желание практически невыполнимым для обычного человека. Харшоу не заводил приличествующего своему положению штата хлопальщиков; он подходил к телефону сам, и с большим удовольствием, – как знать, а вдруг это какой-нибудь малознакомый тип, на которого можно будет наорать, чтобы не беспокоил занятого человека без дела – без дела, конечно же, по мнению Харшоу. Он понимал, что во Дворце Правительства все совсем иначе, что мистер генеральный секретарь так вот просто к телефону не подойдет. Однако за плечами Харшоу была многолетняя практика преодоления всех и всяческих препон; он позавтракал и бодро взялся за дело.

Чтобы прорвать первые три линии обороны, ему хватило собственного имени. Худо-бедно, но Харшоу все-таки дотягивал до высокого титула Очень Важной Персоны, а потому трубку в разговоре с ним не бросали. Переходя от одного секретаря к другому, он в конце концов завяз на весьма благовоспитанном молодом человеке, который готов был слушать что угодно и сколько угодно, – однако даже и не собирался соединять его с достопочтеннейшим мистером Дугласом.

Харшоу понимал: скажи он, где сейчас находится Человек с Марса, и все закрутится со страшной скоростью, только вот в ту ли сторону закрутится? Нужно думать, упоминание имени Смита поднимет на ноги «всю королевскую рать», а шансы на разговор с Дугласом сведутся к нулю. Такой вариант Харшоу не устраивал; богатый опыт подсказывал ему, что с Большим Боссом договариваться легче. Теперь, когда на карте стояла жизнь Какстона, нельзя было рисковать, что все дело сорвется из-за чрезмерного рвения исполнителей либо из-за недостатка у них полномочий.

Разговор с вежливым секретарем давно утратил всякий смысл, однако тянулся и тянулся, нудно и тоскливо.

– Молодой человек, – взревел в конце концов Харшоу, – если вы сами ничего не можете, так свяжите меня с кем-нибудь, кто может. Ну хотя бы с мистером Берквистом.

Лицо на экране мгновенно утратило улыбку; ну вот, милок, со злорадным удовольствием подумал Джубал, не такой уж ты и непрошибаемый. Успех нужно было развивать.

– Ну так что? Вы пошевелитесь наконец или нет? Свяжитесь с Гилом по внутренней линии и расскажите, сколько времени вы меня тут проволынили.

Великолепная память Джубала сохранила все сведения о Берквисте, сообщенные как Свидетелем Кавендишем, так и нанятыми частными сыщиками. Так-так, радостно сообразил он, этот холуй Берквиста рангом пониже, да и прыть у него пожиже; самое время его основательно тряхнуть и перейти на следующую ступень иерархической лестницы.

– Никакого мистера Берквиста здесь нет, – бесцветным, как у автоответчика, голосом сообщил секретарь.

– А мне начхать, здесь он или нет. Найдите его. Не знаете, где искать, – спросите у своего начальника. Мистер Гильберт Берквист, специальный помощник мистера Дугласа. Если вы работаете во Дворце хотя бы неделю, то обязательно его видели – тридцать пять лет, шесть футов, сто восемьдесят фунтов, светлые волосы, слегка редеющие на макушке, все время улыбается, демонстрируя полный комплект великолепных зубов. Боитесь звонить ему сами, так попросите своего начальника. Перестаньте грызть ноготь и делайте что-нибудь. Не злите меня.

– Подождите, пожалуйста, – сказал молодой человек. – Я сейчас выясню.

– Подожду, подожду, только вы там пошевеливайтесь. Мне нужен Гил.

На экране появился замысловатый орнамент. «Пожалуйста, подождите, ваш разговор будет продолжен, – сообщил приятный женский голос. – За время ожидания плата не взимается. Пожалуйста, подождите…»

Затем пошла негромкая, убаюкивающая музыка; Джубал огляделся по сторонам. Энн, сидит вне поля зрения видеофонной камеры и что-то читает. Майк, сидит с другой стороны, тоже вне поля зрения. Вперился в стереоящик; динамики выключил, засунул в уши наушники и глядит не отрываясь.

Вот же черт, подумал Джубал, сегодня же скажу Дюку, чтобы закинул эту похабную механизму в подвал, где ей самое и место. Давно было нужно.

– Ты что там, сынок, смотришь? – Он протянул руку к стереовизору и включил звук.

– Я не знаю, Джубал.

Звук подтвердил худшие из опасений: Смит созерцал фостеритское богослужение. В данный момент на экране Пастырь зачитывал церковные объявления:

– Показательные выступления юниорской команды «Сила духа», так что приходите пораньше, будет на что посмотреть! Тренер команды, брат Хорнсби, просил меня напомнить ребятам, чтобы брали с собой только шлемы, рукавицы и палки, – охота на грешников не предусмотрена. Однако Маленькие Ангелессы также придут, с аптечками и комплектами первой помощи, на случай, если кто-нибудь из парней переусердствует. – Пастырь замолк и широко улыбнулся. – А теперь, дети мои, потрясающая новость! Послание от ангела Рамзая брату Артуру Ренвику и его благоверной супруге Дороти. Ваша молитва была услышана и получила одобрение. Небеса примут вас в четверг, на восходе! Восстань, Арт! Восстань, Дотти! Поклонитесь!

Теперь в центре кадра были брат и сестра Ренвики, а вокруг них – море прихожан. Под оглушительные рукоплескания и крики «Аллилуйя» брат Ренвик поднял сжатые в боксерском приветствии руки; зардевшаяся Дороти смущенно улыбалась и прикладывала к глазам уголок носового платочка.

И снова Пастырь; он протянул вперед руку, призывая аудиторию к тишине, а затем продолжил:

– Напутственная трапеза начнется ровно в полночь, в это же время будут заперты двери храма, так что постарайтесь не опаздывать, и пусть это станет самым радостным пиршеством на памяти нашей общины, ведь каждый из нас горд за Арта и Дотти. Заупокойная служба через тридцать минут после рассвета, сразу за ней – завтрак для тех, кому рано на работу.

Пастырь неожиданно помрачнел, камера сделала наезд, и его голова заполнила весь объем стереоящика.

– По окончании последней из наших напутственных трапез церковный охранник обнаружил в одной из комнат счастья пустую бутылку из-под виски не нашего, производимого грешниками, сорта. Дело прошлое, оступившийся брат покаялся и уплатил семикратную епитимию, отказавшись даже от обычной скидки, предоставляемой при расчете наличными, – и я твердо уверен, что он впредь не оступится. Но вы, дети мои, остановитесь и задумайтесь – есть ли смысл ради грошовой экономии подвергать риску свое вечное блаженство? Следите, чтобы на каждой покупаемой вами бутылке был знакомый нам всем священный ярлык с улыбающимся лицом епископа Дигби. И пусть грешники сколько угодно твердят, что их напитки «ну ничем не хуже», – будьте тверды и не поддавайтесь ни на какие уговоры. Спонсоры оказывают нам неоценимую помощь, они вполне заслужили того, чтобы и вы им немного помогли. Прости меня, брат Арт, что мне пришлось поднять этот вопрос…

– Все в порядке, Пастырь, валяй!

– …в минуту такой великой радости. Но мы не имеем права забывать…

Джубал с отвращением выключил звук.

– Майк, тебе такие вещи совсем не нужны.

– Не нужны?

– Э-э-э… – Джубал задумался. Да кой хрен, должен же парень когда-то во всем этом разобраться. – Ладно, гляди дальше. Но мы с тобой еще поговорим.

– Да, Джубал.

Харшоу собирался добавить пару слов, посоветовать Майку не понимать так уж буквально все увиденное и услышанное, но тут телефонная колыбельная стала затихать, а потом и совсем смолкла; на экране появился мужик лет сорока пяти, чистопороднейший коп.

– А вы-то кто еще такой? – нагло поинтересовался Джубал. – Мне нужен Гил Берквист.

– Чем вызван ваш интерес к Гильберту Берквисту?

– Я просто желаю с ним поговорить, – терпеливо, как слабоумному, объяснил ему Джубал. – Послушайте, милейший, вы состоите на государственной службе?

Копобразный мужик помедлил, он явно не понимал, к чему клонит его собеседник.

– Да. Но вы должны…

– Никому я и ничего не должен. Я законопослушный гражданин, а значит, именно я плачу вам зарплату – своими налогами. Я хочу поговорить с человеком по телефону, чего бы казалось проще, так целое утро меня пересылают от одного пустоголового осла к другому, и ведь каждый из них, заметьте, хлебает из общественной кормушки. Терпеть этого я больше не намерен. А теперь еще и вы. Сообщите мне, пожалуйста, свою фамилию, ранг, должность и служебный номер. А потом я побеседую с мистером Берквистом.

– Вы не ответили на мой вопрос.

– Кончайте, кончайте, вы и сами знаете, что я не обязан отвечать ни на какие ваши вопросы, ведь я – частное лицо. А вот вы – не частное лицо, и я задал вам вопрос, на который обязан отвечать любой государственный служащий. Прецедент – О’Келли против штата Калифорния, тысяча девятьсот семьдесят второй год. Я требую, чтобы вы назвали себя – фамилия, должность, номер.

– Вы – доктор Джубал Харшоу, – ровным, бесцветным голосом начал копоподобный тип. – Вы говорите из…

– Так вот почему вы столько волыните? Неужели номер отслеживали? Еще одна глупость. Мой адрес можно получить в любой библиотеке, почтовой конторе, телефонной справочной службе. Кто такой я – это известно любому. Любому, кто умеет читать. Вот вы, кстати, вы умеете читать?

– Доктор Харшоу, я – сотрудник полиции, и я обращаюсь к вам с требованием о содействии. По какой причине…

– Фу, сэр, фу! Не забывайте, что вы беседуете с юристом. Обязанность граждан оказывать полиции содействие возникает только при вполне определенных обстоятельствах. Например, во время непосредственной погони за преступником, однако и в этом случае сотрудник полиции обязан удостоверить свою личность. Так что же, сэр, вы сейчас гонитесь за преступником? Может, вы вознамерились просочиться сюда по телефонным проводам? Второй случай, когда гражданин обязан – в законных и разумных пределах – оказывать содействие полиции, это расследование.

– Мы проводим расследование.

– Расследование – чего? Прежде чем требовать моего содействия, вы обязаны представиться, доказать мне, что вы именно тот, за кого себя выдаете, сообщить цель проводимого расследования, а также – буде я того потребую – процитировать статью закона и доказать, что действительно возникла «разумная необходимость». Ничего из вышеперечисленного вы не сделали. Я хочу поговорить с мистером Берквистом.

На скулах полицейского играли желваки, однако ответил он по-прежнему спокойно:

– Я – капитан Хайнрих из Бюро Спецслужбы Федерации. Для удостоверения моей личности достаточно и того факта, что я говорю с вами из Дворца Правительства, однако если вы настаиваете…

Он вынул бумажник, открыл его и поднес к камере. Когда размытое изображение обрело четкость, Харшоу мельком взглянул на удостоверение и решил, что выглядит оно как настоящее, – впрочем, ему это было безразлично.

– Прекрасно, капитан, – пробурчал он. – А теперь будьте добры объяснить, почему вы не даете мне поговорить с мистером Берквистом.

– Мистера Берквиста здесь нет, и связаться с ним невозможно.

– Неужели нельзя было так сразу и сказать? Тогда свяжите меня с кем-нибудь аналогичного ранга. Мне нужен человек вроде Гила, работающий непосредственно с генеральным секретарем. И, ради всего святого, не пытайтесь подсунуть какого-нибудь старшего помощника младшего дворника, который без разрешения начальства и собственный свой нос высморкать не может. Я хотел поговорить с Гилом, нет его – подыщите другого человека с полномочиями того же уровня.

– Первоначально вы пытались связаться не с Берквистом, а с генеральным секретарем.

– Совершенно верно.

– В таком случае вы могли бы объяснить, какое у вас к нему дело?

– А могу и не объяснять. Вы что, личный помощник мистера Дугласа? Вы посвящены во все его секреты?

– Это не относится к делу.

– Очень даже относится, и вы, как сотрудник полиции, сами это знаете. Свое дело я объясню только собеседнику, имеющему право доступа к совершенно секретным материалам и пользующемуся личным доверием мистера Дугласа, – да и то объясню в очень малой степени, в такой, чтобы он связал меня с генеральным секретарем. Вы уверены, что мистер Берквист вне досягаемости?

– Абсолютно уверен.

– Очень жаль. Он бы живо все уладил. Тогда, как я уже десять раз говорил, дайте мне кого-либо с аналогичными полномочиями.

– Если дело такое уж секретное, вам не следовало звонить по открытой линии.

– Не надо этой бодяги! Мы с вами не вчера родились. Раз уж вы, милейший капитан, выяснили, откуда я звоню, вам, без всяких сомнений, известно, что мой телефон снабжен устройством, обеспечивающим максимальную защиту разговора, нужно только перезвонить от вас ко мне.

Это замечание сотрудник Спецслужбы предпочел проигнорировать.

– Доктор, – начал он все тем же ровным голосом, – я буду говорить с вами прямо и откровенно. Либо вы объясните свое дело мне – либо никому. Если вы позвоните во Дворец еще раз, вас снова свяжут со мной. Звоните хоть сто раз – хоть целый месяц – результат будет один и тот же. Вплоть до того момента, когда вы согласитесь на сотрудничество.

– А зачем еще звонить, – благодушно улыбнулся Харшоу, – когда вы по оплошности – а может, намеренно? – сболтнули единственный недостававший мне факт. Теперь мы можем и действовать – если, конечно, придется. Какое-то время – ну, скажем, до вечера – я их попридержу… но пароль уже не «Берквист».

– Какого хрена вы там мелете?

– Капитан, капитан, побойтесь бога! Такие разговоры – да по открытой линии… Вы, вероятно, знаете, во всяком случае – должны были бы знать, что я – старший философункулист действительной службы.

– Повторите, пожалуйста.

– Вы что, не проходили амфигорию? Мама родная, я, конечно, понимал, что теперь в школах ничему не учат, но чтобы до такой степени… Ладно, идите, доигрывайте с сержантом партию в дурачка, или во что вы там с ним играли, – мне вы больше не нужны.

Джубал прервал разговор, установил автоответчик на десятиминутный «отказ», сказал: «Пошли, ребята» и переместился на свое излюбленное место у бассейна. Затем он велел Энн держать свидетельскую мантию под рукой, сказал Майку, чтобы далеко не уходил, и проинструктировал Мириам, что делать с телефоном. И только тогда позволил себе расслабиться.

Харшоу не испытывал ни малейшего разочарования – он совсем не надеялся, что первая попытка связаться с генеральным секретарем по официальным каналам окажется удачной. Зато проведенная вылазка выявила в стене, окружавшей сию высокую персону, слабое место; можно было ожидать, что за стычкой с капитаном Хайнрихом последует ответный звонок с более высокого уровня.

Или что-то в этом роде.

А хоть бы и нет – ведь до чего приятно было сказать этому эсэсовцу пару комплиментов, прямо на душе потеплело. Харшоу имел твердую уверенность, что некоторые ноги созданы специально для того, чтобы на них наступать – в целях улучшения рода человеческого, роста всеобщего благосостояния и уменьшения извечного чиновничьего хамства. Без всякого сомнения, ноги Хайнриха относились именно к такой разновидности.

Тревожило другое – сколько можно еще ждать? Во-первых, заготовленная «бомба» того и гляди придет в полную негодность, во-вторых, нужно выполнять данное Джилл обещание и делать что-то насчет Какстона. (Ох, ну почему это милое дитя никак не желает понять, что Бену уже вряд ли поможешь, а точнее – никак не поможешь, зато любой неосмотрительный или слишком поспешный поступок снизит шансы Майка сохранить свободу.) А тут еще новая напасть: исчез Дюк.

Причем кто его знает: то ли погулять ушел, то ли исчез с концами. Ужинал Дюк вместе со всеми, а к завтраку не вышел – факт настолько заурядный, что никто, за исключением самого Джубала, не обратил на него внимания. Отсутствию Дюка Джубал и сам обычно не придавал никакого значения, если только не возникало повода его позвать. А сегодня утром… разумеется, сегодня утром Джубал заметил его отсутствие и целых два раза удержался от привычного восклицания.

Он мрачно посмотрел на бассейн, где у противоположного бортика Майк делал очередную попытку в точности повторить прыжок Доркас. А ведь утром, признался себе Джубал, я вполне намеренно не спросил, куда подевался Дюк. Не хотелось спрашивать у волка, куда подевалась Красная Шапочка. Ведь волк мог бы и ответить.

Ну что ж, со своими слабостями нужно бороться.

– Майк, пойди-ка сюда.

– Сейчас, Джубал.

Человек с Марса мгновенно вылез из бассейна и подбежал – ну прямо тебе послушный, хорошо воспитанный щенок. Со времени своего прибытия в чемодане он прибавил добрые двадцать фунтов – и все это одни мышцы.

– Майк, ты не знаешь, где Дюк?

– Нет, Джубал.

Вот, собственно, и весь разговор, ведь этот мальчонка абсолютно не способен соврать… нет, погодите, погодите! Ведь Майк, что твой компьютер, понимает вопросы исключительно в буквальном смысле. А если еще вспомнить, что он не знал, где находится тот чертов ящик…

– Майк, когда ты видел его в последний раз?

– Я видел Дюка, когда он шел наверх, когда мы с Джилл спускались вниз, когда было время готовить завтрак. Я тоже помогал готовить, – гордо добавил Майк.

– И это был последний раз, когда ты видел Дюка?

– С того времени я не видел Дюка, Джубал. Я гордо сжег тост.

– Да уж, конечно. Отличный из тебя выйдет муж, если не поостережешься.

– О, я жег его очень осторожно.

– Джубал!

– Что? Да, Энн?

– Дюк встал пораньше, наскоро позавтракал и умотал в город. Я думала, ты знаешь.

– Ну… – несколько уклонился от истины Джубал, – он вроде бы говорил, что отправится после обеда. – С его сердца словно камень свалился.

Хотя какая, казалось бы, разница, что там приключилось с этим упрямым ослом? Доктор Харшоу уже многие годы не придавал ровно никакого значения ни одному человеческому существу, во всяком случае – старался не придавать. И все равно, было бы несколько неприятно.

Повернуть человека перпендикулярно по отношению ко всему остальному миру – какой, интересно, закон при этом нарушается?

Предумышленного убийства здесь нет – если, конечно же, Майк поступил так из соображений необходимой самообороны либо для необходимой защиты кого-либо другого, например Джилл. Тут могли бы подойти пенсильванские законы о колдовстве… да и то, было бы крайне любопытно посмотреть на конкретную формулировку обвинения.

Разве что гражданский иск… Предоставить приют Человеку с Марса – возможно ли расценить такой поступок как «создание угрозы для жизни и здоровья окружающих»? Все может быть. Похоже, придется вводить в юриспруденцию новые принципы. Майк успел уже расшатать все основы медицины и физики – хотя специалисты о том даже и не подозревают. К своему счастью. Ведь какой трагедией обернулось для многих ученых создание теории относительности. Неспособные понять новую физику, они нашли выход в яростном ее отрицании, обвиняя во всех смертных грехах и самого Эйнштейна, и его последователей. Только не выход это был, а тупик, судьба несгибаемой старой гвардии была предрешена – постепенно вымирая, она уступала место молодым, более восприимчивым умам.

От своего дедушки Харшоу слышал, что еще раньше появление микробной теории создало точно такую же ситуацию в медицине. Врачи сходили в могилу, называя Пастера лжецом, идиотом, а то и похуже, – и притом даже не пытались самостоятельно проверить данные, явным образом противоречившие их «здравому смыслу».

Судя по всему, Майк наведет больше шороха, чем Пастер и Эйнштейн, вместе взятые. Да, кстати о шорохе…

– Ларри! Где там Ларри?

– Здесь, начальник, – донеслось из динамика. – В мастерской я.

– Авральный пульт у тебя?

– Само собой. Ты же сказал даже спать с ним. Что я и делаю.

– Чеши сюда на полусогнутых и отдай его мне. А ты, Энн, положи его вместе со своим балахоном.

– Сей секунд, начальник, – весело откликнулся Ларри. – А что, уже скоро?

– Ты не болтай, а беги.

Только сейчас Джубал заметил, что Смит так и стоит перед ним, неподвижный, словно статуя. Статуя? Да, что-то такое… Ну конечно же! Микеланджеловский Давид! Полное сходство, вплоть до непропорционально крупных кистей и ступней, серьезного, но притом чувственного лица и длинных, чуть взъерошенных волос.

– У меня, Майк, собственно, все.

– Да, Джубал, – ответил тот, однако не уходил.

– Ты что, сынок, что-нибудь спросить хотел?

– Насчет того, что я видел в этом долбаном ящике. Ты сказал мне: «Но мы с тобой еще поговорим».

– А, вон ты про что, – страдальчески сморщился Джубал, вспомнив фостеритскую передачу. – Хорошо, только никогда не говори «долбаный ящик», это – стереовизор.

– Так это не долбаный ящик? – искренне изумился Майк. – Значит, я неправильно тебя слышал?

– Ну да, ящик, но ты должен называть его «стереовизор».

– Я буду называть его «стереовизор». Но почему, Джубал? Я не вгрокиваюсь.

Харшоу обреченно вздохнул – ну вот, опять за рыбу деньги. Раз за разом в разговорах со Смитом выявляются алогичные черты человеческого поведения, все попытки объяснить их логично не приводят ни к чему, кроме пустой траты времени.

– Я и сам не вгрокиваюсь, – признался он, – только Джилл не нравится выражение «долбаный ящик».

– Хорошо, Джубал, я буду говорить «стереовизор». Если Джилл так больше нравится.

– А теперь расскажи мне, что ты видел и слышал в этом стереовизоре – и что из этого ты грокнул.

Последующий разговор оказался длиннее, невнятнее и путанее обычного. Майк пересказал все увиденное им в стереоящике и все услышанное – вплоть до рекламных вставок. Кроме того, он почти уже закончил энциклопедию, а стало быть прочитал статьи «Религия», «Христианство», «Ислам», «Иудаизм», «Конфуцианство», «Буддизм» и уйму смежного материала. И так и не смог ничего грокнуть.

Мало-помалу Джубал выяснил, что а) Майк не знал, что фостеритская служба – нечто религиозное; б) статьи по религии Майк запомнил, но не понял, а потому отложил все эти сведения до лучших времен, как материал для медитаций; в) смысл термина «религия» Майк представляет себе более чем смутно – хотя и может процитировать девять его определений из полного толкового словаря; г) марсианский язык не содержит ни одного слова и ни единой концепции, которые Майк мог бы соотнести хоть с каким-нибудь из этих девяти определений; д) обычаи, которые Джубал считал марсианскими «религиозными обрядами», таковыми отнюдь не являются, с точки зрения Майка все эти обычаи – нечто простое, естественное, самоочевидное; е) в рамках марсианского языка невозможно провести разделение между «религией», «философией» и «наукой» (в человеческом их понимании), а так как Майк, хотя уже и свободно говорит по-английски, думает все еще по-марсиански, он тоже не способен разделить эти понятия. Все подобные вопросы относились к области «поучений», даваемых «Стариками». Майк никогда не слышал о «сомнениях» и «исследованиях» (еще два понятия, неопределимые по-марсиански); Старики могут ответить на любой вопрос, они всезнающи и непогрешимы, вне зависимости, касается ли вопрос завтрашней погоды или космической телеологии. Майк видел по стереовизору прогноз погоды и счел его посланием местных «Стариков», адресованным воплощенной части рода человеческого. Аналогичным образом представлялись ему и авторы «Британской энциклопедии».

И последнее, с точки зрения Джубала, наихудшее обстоятельство: согласно гроканью Майка, двое людей, о предстоящем развоплощении которых сообщили фостериты, присоединятся к рядам человеческих Стариков. Майк был до крайности возбужден. Верно ли он грокнул? Майк понимал несовершенство своего английского, понимал, что, будучи «всего лишь яйцом», постоянно ошибается. Но вот в этом случае – тут-то он грокнул верно? Он так мечтает встретиться с человеческими Стариками, у него накопилось столько вопросов. Может, это и есть подходящий случай? Или сперва нужно много учиться у братьев по воде, а только потом думать о подобной встрече? А может…

И тут Джубал облегченно – словно школьник, которого спас звонок, – вздохнул: Доркас принесла кофе и бутерброды. Ел он молча, что вполне устраивало Смита; как считают марсиане, во время еды нужно предаваться размышлениям и созерцанию, поэтому шумные беседы за обеденным столом его расстраивали. А Джубал тянул это самое время, пытался размышлять – и крыл себя последними словами. Ну надо же было позволить Майку смотреть этот самый ящик! От религии, ясное дело, никуда не спрячешься, раз уж дернуло поселиться на такой психованной планетке, но только попривыкнуть бы ему сперва ко всем заморочкам человеческого поведения… да и вообще, не с фостеритов же начинать!

Убежденный агностик, Джубал Харшоу считал, что все религии – от анимизма бушменов из пустыни Калахари до наиболее интеллектуальных их разновидностей – друг друга стоят. Однако к некоторым верованиям он относился еще хуже, чем к прочим, а уж Церковь Нового Откровения попросту ненавидел. Наглые претензии фостеритов на обладание высшим знанием, полученным по прямой линии с небес, их агрессивная нетерпимость ко всем прочим религиям, их богослужения, похожие то ли на помесь футбольного матча с предвыборным митингом, то ли на помесь дешевой распродажи с партийным съездом, – все это повергало его в глубокую тоску. Если уж человеку приспичило ходить в церковь – кой черт он не выберет себе что-нибудь такое поприличнее? Ну, скажем, католиков, или Христианскую науку, или квакеров.

Даже если Бог существует (по этому вопросу Джубал придерживался строгого нейтралитета) и желает поклонения (вариант почти невероятный, но полностью отбросить его нельзя – в свете собственного агностицизма), даже и в этом случае невозможно себе представить, чтобы Всемогущий Творец галактик пришел в восторг от крикливой, аляповатой чуши фостеритских богослужений.

И все же, как с грустью признавался себе Джубал, совсем не исключено, что вселенная (точнее, известная ему часть вселенной), возможно, является иллюстрацией закона логического противоречия, в каковом случае может оказаться, что именно фостериты обладают Истиной, всей Истиной и ничем, кроме Истины. Конечно же, Вселенная – местечко еще то, глупое до последнего предела… Но все равно наименее разумное для нее объяснение – это ничего не объясняющий случай, дурацкая выдумка, будто «так уж вышло», что некие абстрактные сущности оказались атомами, которые – «так уж вышло» – взаимодействуют между собой способом, выглядящим как стройная совокупность законов природы, и что «так уж вышло», что некоторые совокупности этих атомов обладают самоосознанием, и «так уж вышло», что за этим столом сидят две такие совокупности – Человек с Марса и лысое старье с бордюром, в котором вынужденно проживает совсем не чувствующий себя стариком Джубал.

Нет уж, он никогда не купится на эту теорийку «так уж вышло», какой бы популярностью она ни пользовалась среди так называемых ученых. Слепая случайность никак не может быть достаточным обоснованием Вселенной – слепая случайность не может объяснить самое слепую случайность, никто еще не вытаскивал себя из болота за волосы – кроме, конечно же, барона Мюнхгаузена.

Ну и что же тогда? «Простейшая гипотеза» не заслуживает никакого предпочтения, бритва Оккама беспомощно скользит по поверхности изначального вопроса о Природе Божьего Разума, или, даже еще проще, – вопроса, существует ли Бог (и нечего тебе, старый мерзавец, кривиться, совсем не каждое слово из трех букв – непечатное, и слово это, «Бог», не хуже любого другого подходит для обозначения всего непонятного тебе в мире).

А есть ли вообще основания предпочитать одну, вроде бы удовлетворительную, гипотезу всем прочим? И это – когда ты вообще ничего не понимаешь? Нет! Джубал честно признавал, что долгие годы жизни так и не дали ему ни малейшего понимания первичных, основных проблем Вселенной.

Может, фостериты и правы. Как ни старайся, Джубал не мог доказать их неправоту.

Так-то оно так, но не стоит забывать о собственной гордости, да и о вкусе – тоже. Если фостериты и вправду обладают монополией на истину и райские кущи открыты исключительно для этих клоунов, тогда он, Джубал Харшоу, джентльмен, предпочтет проклятие и вечные муки, предуготованные грешникам – грешникам, отвергшим Новое Откровение. Он не способен узреть Лик Господень, однако обладает зрением достаточно острым, чтобы различать, с кем из окружающих стоит общаться, – и фостериты по этой части далеко не дотягивают.

А на что купился Майк – это очень понятно; фостеритское «вознесение» в заранее предусмотренный момент действительно имело сходство с добровольным «развоплощением», общепринятым – в этом Джубал ничуть не сомневался – на Марсе. «Вознесение»! Скорее всего – обыкновенное убийство, хотя доказательств тому никогда не было, а последнее время и намеков как-то поубавилось. Первым отправился в рай по расписанию сам Фостер, умерший точно в предназначенный им для себя момент, с тех пор такое «вознесение» считалось у фостеритов знаком особой благодати… и многие уже годы ни один коронер не осмеливается копаться в обстоятельствах этих смертей.

И не то чтобы Джубала все это сильно волновало. Хороший фостерит – мертвый фостерит. Только вот как объяснить Майку?

Сколько ни тяни – никуда не денешься, лишняя чашка кофе ничем не облегчит задачу.

– Майк, а кто создал мир?

– Прошу прощения?

– Ну вот, все вокруг. И Марс. И звезды. Вообще все. И тебя, и меня, и всех остальных. Старики – они не говорили тебе, кто все это сделал?

На лице Майка появилось удивление.

– Нет, Джубал.

– Хорошо, ну а сам-то ты никогда не задавался таким вопросом? Откуда взялось Солнце? Кто усеял небо звездами? Кто дал всему начало? Всему, всему миру, Вселенной… в результате чего мы тут с тобой сидим и разговариваем.

Джубал смолк, сам на себя удивляясь. Юридическая подготовка взяла верх над первоначальными намерениями придерживаться привычного агностического подхода; против своей воли он, как честный адвокат, пытался отстаивать религиозные верования, присущие большинству людей. Волей-неволей Джубал оказался защитником общепринятых у своего племени взглядов против… а вот против чего – этого он и сам не понимал. Против точки зрения, отличной от человеческой.

– Так как же отвечают на эти вопросы твои Старики?

– Джубал, я как-то не грокаю… что все это – вопросы. Извини, пожалуйста.

– Что? Это я не грокаю твоего ответа.

– Я попробую, – нерешительно начал Майк. – Но только слова… эти слова… они не верные. Не «делать». Не «создавать». Сейчаснить. Мир был. Мир есть. Мир будет. И все – сейчас.

– Как в начале, так и ныне и присно и во веки веков.

– Ты грокаешь! – радостно улыбнулся Майк.

– Ничего я не грокаю, – пробурчал Джубал, – а просто цитирую сказанное… э-э… неким Стариком.

Он решил попробовать с другой стороны. Бог в своей роли Творца явно не подходил для начала разговора – Майк не воспринимал самое идею «Творения». Джубал тоже не очень-то ее понимал – еще в ранней молодости он договорился сам с собой по четным дням придерживаться постулата сотворенной Вселенной, а по нечетным считать ее никем-не-созданной-и-вечной, вроде как заглатывающей свой собственный хвост, – две эти парадоксальные гипотезы удачным образом избегали парадоксов друг друга. А каждый високосный год двадцать девятого февраля предаваться безудержному солипсистскому разврату. Урегулировав таким образом свои отношения с неразрешимым вопросом, он на многие десятилетия выкинул его из головы.

Оставалось, пожалуй, одно – объяснить концепцию религии в самом широком ее смысле, ну а Бога со всеми его ипостасями оставить вроде как на закуску.

Майк согласился, что поучения бывают самыми разными, от крохотных поучений до огромных, доступных во всей их полноте только Старикам. Однако попытка Джубала разграничить малые поучения и большие, придав при этом «большим поучениям» смысл «религиозных вопросов», не увенчалась успехом; некоторые из религиозных вопросов вообще не воспринимались Майком как «вопросы» (то же самое, к примеру, «Творение»), в то время как другие казались ему «маленькими» – ведь ответы на них очевидны для любого детеныша (например, жизнь после смерти).

Пришлось перейти прямо к множественности человеческих религий (так и не выяснив, кто же она такая – эта самая религия). Джубал рассказал Майку, что люди имеют сотни различных способов преподавать «большие поучения» и каждый из этих способов дает свои, отличные от прочих, ответы, и каждый претендует на истинность.

– Что есть истина? – удивился Майк.

(«Что есть Истина?» – вопросил некий римский чиновник, а затем умыл руки. Джубалу очень хотелось поступить аналогичным образом.)

– Ответ является истиной, если ты говоришь то, что есть. Вот, скажем, сколько у меня рук?

– Две руки. Я вижу две руки, – тут же поправил себя Майк.

Энн подняла голову от вязания:

– Шесть недель работы – и я сделаю из него Свидетеля.

– Стихни. Тут и без тебя тошно. Так вот, Майк, ты сказал то, что есть. У меня две руки. Твой ответ – истина. Ну а если бы ты сказал, что у меня семь рук?

– Я не грокаю, что я мог бы это сказать, – растерялся Майк.

– Да, ты бы, конечно, не мог. Если бы ты так сказал, ты бы сказал то, чего нет, твой ответ не был бы истиной. И в то же время – слушай, пожалуйста, внимательно – каждая религия претендует на истинность, по мнению каждой религии, именно она говорит то, что есть. Причем даваемые ими ответы столь же различны, как две руки и семь рук. Фостериты говорят одно. Буддисты говорят другое. Мусульмане говорят третье. Много ответов, и все разные.

– И все говорят то, что есть? – Майк был в крайнем замешательстве. – Я не грокаю, Джубал.

– Вот и я тоже.

Неожиданно лицо Майка просветлело.

– Я попрошу фостеритов, чтобы они спросили у ваших Стариков, и тогда мы все узнаем. Как мне это сделать, брат?

И тут как-то так вышло, что через несколько минут Джубал, к крайнему своему отвращению, обещал Майку организовать ему беседу с каким-нибудь из фостеритских трепачей – точнее, Майк воспринял его слова как обещание, ну вот так оно и вышло. Все попытки поколебать убеждение излишне доверчивого марсианина, что фостериты поддерживают связь с человеческими «Стариками», окончились безрезультатно. На свою беду, тот совершенно не понимал, что такое ложь, – словарные определения «лжи» и «ложности» были попросту занесены в его память, гроканью они не поддавались. «Говорить неверно» можно только по случайности или по недоразумению – так что он принял все фостеритские разглагольствования за чистую монету.

Джубал попытался объяснить, что все религии претендуют – так или иначе – на контакт со «Стариками» и дают при этом абсолютно различные ответы.

Майк слушал, не прерывая, терпеливо и озабоченно.

– Брат мой Джубал, – начал он, когда Харшоу смолк. – Я очень стараюсь… но никак не грокаю, как это может быть правильным говорением. С моим народом Старики всегда говорят правильно. Твой народ…

– Подожди-ка, Майк.

– Прошу прощения?

– «С моим народом» – это ты имел в виду марсиан. Но ведь ты, Майк, не марсианин, ты – человек.

– А что такое «человек»?

Джубал глухо застонал. Он не сомневался, что Майк может процитировать все словарные определения «человека». И в то же самое время этот парень никогда не задает вопросов из чистого занудства, он действительно хочет получить информацию – и надеется, что Джубал, его брат по воде, эти сведения предоставит.

– Вот я – человек, ты – человек, Ларри – человек.

– А Энн – она человек? Ведь человек – он.

– Н-ну… Энн – тоже человек, человек женского рода. Женщина.

– Вот спасибо.

– Заткнись, Энн.

– А младенец – человек? Я видел картинки, и по долба… по стереовизору. Младенец совсем не такой, как Энн… а Энн совсем не такая, как ты… а ты не такой, как я. Но ведь младенец – человек-детеныш?

– М-м… ну да, младенец – тоже человек.

– Джубал… я думаю, что я грокаю, что мой народ – «марсиане» – тоже человек. Не по форме. Форма – это не человек. Человек – это гроканье. Я говорю то, что есть?

Джубал дал себе страшную клятву выйти из Философского общества и начать выпиливать лобзиком. Да что оно такое – это самое «гроканье»? Он пользовался этим словом уже целую неделю – но так его и не грокнул. А что такое «человек»? Двуногое без перьев? Тварь по образу и подобию Божию? Удачный продукт естественного отбора и всякой там борьбы за выживание – удачный, конечно же, по своему собственному мнению? Извечная жертва смерти и налогов? Сколько можно понять, марсиане превзошли смерть, и у них, похоже, нет ни денег, ни собственности, ни правительства (в человеческом смысле этого слова), – где же тут взяться налогам?

И все равно парень прав, форма человека не больше определяет его сущность, чем форма бутылки – вкус вина. Можно даже вытащить человека из этой бутылки – ну, вроде как того, чью жизнь спасли русские, – «спасли», засунув его мозг в стеклянный ящик и опутав проводами, что твой телефонный коммутатор. Да уж, как говорится, дурак ты, боцман, и шуточки у тебя дурацкие. Интересно, оценил ли их юмор этот бедолага?

Ну а чем же тогда – с точки зрения марсиан – человек отличается от прочих животных? Ну что такое наши технические достижения для них, для расы, умеющей левитировать (и одному Богу известно, что еще)? Да и что произведет на них большее впечатление – построенная людьми Асуанская плотина или построенный какими-то кишечнополостными Большой Барьерный риф? Присущее человеку самосознание? Точнее уж сказать – присущее человеку хвастовство, ведь никто не доказал, что кашалоты и секвойи не имеют в своих рядах поэтов и философов, далеко превосходящих все людские таланты.

Есть, правда, одна область, в которой человека трудно превзойти, он проявляет прямо-таки безграничную изобретательность в создании все более эффективных методов убийства, порабощения, да и попросту издевательства над ближним своим – то бишь над самим собой. Человек – это самая мрачная пародия на себя самого. Глубинные основы человеческого юмора…

– Человек, – ответил Джубал, – это животное, способное смеяться.

Майк задумался.

– Значит, я – не человек.

– Как это?

– Я не смеюсь. Когда я услышал смеяние, я испугался. Потом я грокнул, что от него нет вреда. Я попробовал научиться… – Майк закинул голову и хрипло заквохтал, будто обезумевшая кукабара.

Джубал в ужасе заткнул уши:

– Прекрати сейчас же!

– Вот, ты слышал, – печально констатировал Майк. – Я не могу правильно делать это. Значит, я – не человек.

– Погоди секунду. Ты просто не успел еще научиться… а вот так, напрягаясь, и никогда не научишься. Но ты будешь смеяться, уж это я тебе обещаю. Поживи среди нас подольше, и ты однажды поймешь, какие мы шуты гороховые, – и засмеешься.

– Я засмеюсь?

– Непременно. И не беспокойся, не надо ничего грокать, все придет само собой. Знаешь, сынок, грокнув нас, рассмеялся бы самый марсианский марсианин.

– Я буду ждать, – покорно согласился Смит.

– А пока ждешь, не сомневайся, что ты – тоже человек. Кем же ты еще можешь быть? Человек, рожденный от женщины и рожденный на страдание… – и однажды ты грокнешь это во всей полноте и расхохочешься, ибо человек – это животное, смеющееся над самим собой. Насчет марсианских твоих друзей я точно не знаю. Но грокаю, что и они, наверное, тоже люди.

– Да, Джубал.

Ну, пожалуй, и все, с облегчением вздохнул Харшоу. Он не испытывал такой, как сегодня, неловкости с того самого дня, когда отец начал объяснять ему о птичках и пчелках и цветочках – объяснять с колоссальным опозданием.

Однако Майк совсем не считал беседу законченной.

– Брат мой Джубал, ты спрашивал меня, «кто создал мир», и у меня не было слов объяснить, почему я не грокал, что это – вправду вопрос. Я сейчас думал слова.

– Ну и?

– Ты сказал мне: «Бог создал мир».

– Да нет же, нет! – запротестовал Харшоу. – Я сказал тебе, что все эти религии говорят много самых разных вещей, но при этом бо́льшая их часть говорит: «Бог создал мир». Я сказал, что не грокаю этого в полноте, но тут используется слово «Бог».

– Да, Джубал, – согласился Майк. – Главное слово здесь «Бог». – Он немного помолчал. – Ты грокаешь.

– Должен признаться, что я совсем не грокаю.

– Ты грокаешь, – уверенно повторил Смит. – Я теперь объяснен. У меня не было слова. Ты грокаешь. Энн грокает. Я грокаю. Травы под моими ногами грокают в счастливой красоте. Но я нуждался в слове. Слово это – Бог.

– Ну-ка, ну-ка, продолжай.

Майк торжествующе ткнул в Джубала пальцем:

– Ты еси Бог!

Джубал в отчаянии шлепнул себя по щеке.

– Ох ты ж, господи ты боже ты мой… Это что же такое я наделал. Слушай, Майк, ты успокойся. Ты меня не так понял. Ну прости меня, прости, пожалуйста. Забудь все, что я тут тебе наплел, и мы попробуем как-нибудь в другой раз. Только…

– Ты еси Бог, – с убийственной серьезностью повторил Майк. – Тот, который грокает. Энн – Бог. Я – Бог. Счастливые травы – Бог. Джилл всегда грокает в красоте. Джилл – Бог. Все делают и творят вместе… – Он прохрипел что-то по-марсиански и широко улыбнулся.

– Хорошо, Майк, хорошо, но оставим пока все это. Энн, ты слушала?

– А то как же.

– Тогда напечатай. Мне нужно будет над этим поработать. Я не могу все так оставить. Я обязан… – Джубал вскинул глаза к небу, тяжело вздохнул, пробормотал: «Ой, господи» – и тут же заорал: – Полундра! Все по местам! Энн! Установи на пульте «посмертное срабатывание» и держи палец на кнопке, бога ради, – может, они и не к нам летят. – Он еще раз взглянул в небо, на две приближающиеся с юга машины. – Да нет, боюсь, что к нам. Майк! Живо в бассейн! Помни, что я тебе говорил, – в самое глубокое место, ложись на дно, не шевелись и не вылезай, пока к тебе не нырнет Джилл.

– Да, Джубал.

– А тогда – давай! Шевелись!

– Да, Джубал. – Майк пробежал несколько шагов, чисто, без брызг, вошел в воду и исчез. Ноги у него были прямые, носки оттянуты, ступни сжаты.

– Джилл! – продолжал распоряжаться Харшоу. – Прыгай в бассейн, нырни и сразу же вылезай. И ты тоже, Ларри, пусть они собьются со счета. Доркас! Выбирайся оттуда и снова ныряй. Энн… да нет, ты ж на кнопке.

– Я могу прихватить свою мантию и подойти к бассейну. Начальник, эту самую «посмертную установку» – ее с запаздыванием или мгновенную?

– Н-ну, поставь тридцать секунд. Если они приземлятся, накидывай свой балахон и сразу же жми на кнопку. Потом жди, а когда я позову тебя – сразу отпускай. Не хочется кричать «Волки!», пока… – Он сделал руку козырьком и посмотрел вверх. – Одна заходит на посадку… и как-то она сильно смахивает на арестантский фургон. Вот зараза, я-то думал, наши гости начнут с переговоров.

Первая машина на мгновение зависла, а затем села рядом с бассейном, прямо на клумбы; вторая только снизилась и начала описывать круги на высоте в несколько десятков метров. Обе они были средних – примерно на пехотное отделение – размеров и принадлежали, судя по стилизованным изображениям земного шара, не местным властям, а Федерации.

Энн отложила авральный пульт, накинула мантию, тут же торопливо схватила его и нажала на кнопку. Едва машина коснулась земли, как Джубал с агрессивностью пекинеса рванулся вперед.

– А ну-ка, к долбаной матери, с моих цветов! – заорал он высунувшемуся из дверцы человеку.

– Джубал Харшоу? – осведомился тот.

– Скажи своему раздолбаю, чтобы поднял эту таратайку и сдвинул ее назад. На траву, кой хрен он на цветы плюхнулся! Энн!

– Иду, начальник.

– Джубал Харшоу, у меня есть ордер на арест…

– А мне по фигу, хоть там у тебя ордер на короля английского, – убирайтесь на хрен с моих цветов. А потом, ну как бог свят, я затаскаю вас по судам за… – Только теперь Джубал заметил, с кем разговаривает (или сделал вид, что только теперь).

– Ах, это вы! – презрительно процедил он. – Интересно бы знать, Хайнрих, вы дурак – или сроду так? Где вы подобрали себе такого классного пилота? Как ему права-то дали?

– Ознакомьтесь, пожалуйста, с этим ордером, – ровным, терпеливым голосом произнес Хайнрих. – После этого…

– Уберите свою тачку с моей клумбы, иначе я возбуждаю дело о нарушении гражданских прав, и вам влепят такие убытки, что пенсии не хватит расплатиться.

Хайнрих растерялся.

– Сию же секунду! – заорал Харшоу. – И скажите своим олухам, чтобы смотрели под ноги. Вон тот придурок с кривыми зубами – он же вперся прямо в куст премированных роз Элизабет М. Хьюитт.

Хайнрих повернулся к своим подчиненным:

– Вы там, ребята, правда поосторожнее. Паскин, сойди с цветов. Роджерс! Поднимай машину, посади ее на траву. Ну как, – взглянул он на Джубала, – это вас удовлетворит?

– Удовлетворит – когда он передвинется. Но за убытки вы все равно заплатите. Предъявите, пожалуйста, документы – и мне, и Честному Свидетелю, – а затем громко, разборчиво назовите свою фамилию, имя, место работы, должность и служебный номер.

– Вам известно, кто я такой. У меня есть ордер, дающий право…

– А у меня и безо всяких ордеров есть право приласкать вас из ружья картечью – если вы не будете вести себя в строгом соответствии с законом. Лично я не имею представления, кто вы такой. Да, вы похожи на того напыщенного идиота, с которым я говорил по телефону, – но я не намерен, да и не могу удостоверить вашу личность. Это вы обязаны удостоверить свою личность, и вполне определенным способом, в соответствии с частью второй тысяча шестьсот второй статьи Всемирного кодекса, – и только после этого можно будет говорить о каких-то там ордерах. То же самое относится и к этим вашим гориллам, и к питекантропу, который у вас за штурвалом.

– Все они – сотрудники полиции, находящиеся у меня в подчинении.

– А почему я должен вам верить? Вдруг они взяли свою форму напрокат, в костюмерной какого-нибудь театра, а скорее – цирка? Буква закона, сэр! Вы вломились в мою крепость. Вы говорите, что являетесь сотрудником полиции, – и даете понять, что имеете ордер, узаконивающий ваше вторжение. Но я не получил никаких тому доказательств, а потому на настоящий момент вы – не более чем громилы, и у меня есть полное право вышвырнуть вас отсюда силой. К чему я и приступлю ровно через три секунды.

– Не советовал бы.

– Еще бы вы советовали! Если при попытке осуществить свои права я пострадаю, ваши действия из вторжения на чужую территорию превратятся в нападение, в вооруженное нападение, если эти хреновины, которыми размахивают ваши пентюхи, – действительно оружие. К иску гражданскому добавится уголовный – да я шкуру с вас сдеру и пущу на половик! А ну-ка, – Джубал размахнулся костлявым кулаком, – вон отсюда!

– Подождите, доктор. Жалко, конечно же, времени, но пусть будет по-вашему. – Полицейский побагровел, однако говорил все тем же ровным, спокойным голосом.

Дальше все пошло гладко и без эксцессов. Хайнрих предъявил Джубалу удостоверение, быстро получил его обратно и предъявил снова, на этот раз – Энн. Затем он назвал свою фамилию, имя и служебный номер, а также сообщил, что является сотрудником Бюро Спецслужбы Федерации, в чине капитана полиции. Лицо Хайнриха словно закаменело; повинуясь приказаниям своего начальника, через ту же унизительную процедуру прошли и остальные шесть полицейских, а последним – пилот.

– А теперь, капитан, – расплылся в любезной улыбке Джубал, – чем могу быть полезен?

– У меня есть ордер на арест Гильберта Берквиста с правом осмотра вашего участка и всех находящихся на нем строений.

– Покажите, пожалуйста, его мне, а затем – Свидетелю.

– Сейчас. У меня есть еще один ордер, аналогичный первому, на арест Джиллиан Бордман.

– Кого?

– Джиллиан Бордман. По обвинению в похищении человека.

– Господи, какой ужас!

– И еще один, на Гектора С. Джонсона… и на Валентайна Майкла Смита… и еще на вас, на Джубала Харшоу.

– На меня? Что, неужели опять налоги?

– Нет. Соучастие в том, соучастие в сём… необходимый следствию свидетель… не будь у меня этого ордера, я арестовал бы вас и так, за создание помех действиям сотрудников правоохранительных органов.

– Да бросьте вы, капитан, какие там помехи! Я же оказываю полное вам содействие – с того момента, как вы удостоверили свою личность и начали вести себя в соответствии с законом. Я готов продолжить это сотрудничество. Что, конечно же, не значит, что я отказался от намерения возбудить иск – и против вас, и против вашего непосредственного начальника, да и против правительства тоже – за незаконные действия, совершенные вами вначале… и я ни в коем случае не отказываюсь от своего права опротестовать любые незаконные поступки, которые вы либо ваши подчиненные можете совершить в дальнейшем. М-м-м… большой, однако, у вас список. Теперь понятно, зачем потребовалась вторая машина. Вот только – погодите, погодите! – как-то все это странно. Эта самая, как ее, миссис Боркман? – она обвиняется в похищении некого Смита… а вот тут другой ордер, и там он обвиняется в побеге из места заключения. Что-то я не все тут понимаю.

– Все так и есть. Он бежал – а она его похитила.

– Не слишком ли это сложно? Чтобы и то и другое – сразу. А почему его держали в заключении? В ордере об этом ни слова.

– Мне-то откуда знать? Он бежал, вот и все. Теперь он – беглый.

– Ну и ну! Стоит, пожалуй, вспомнить, что я – адвокат, и предложить им обоим свои услуги. Интереснейшее дело! Если тут была допущена некая ошибка – или даже ошибки, – могут выясниться самые неожиданные обстоятельства.

– Мне кажется, вы забыли, – холодно улыбнулся Хайнрих, – что тоже попадете в каталажку.

– Смею вас заверить, что совсем ненадолго. – Джубал повернулся к дому и заговорил громче: – У меня тоже есть адвокат. Если, как я надеюсь, нас слышал судья Холленд, рассмотрение habeas corpus – для всех нас – произойдет очень быстро. А если где-нибудь в окрестностях есть рассыльная машина «Ассошиэйтед пресс», не придется терять времени на выяснение, куда и кому нужно вручать повестки.

– Мелкий жулик – он всегда мелкий жулик, так, что ли, Харшоу?

– Клевета, мой дражайший, типичная клевета. И я это запомню.

– Запоминайте сколько хотите. Свидетелей-то нет.

– Вы так думаете?

15

Валентайн Майкл Смит пересек наполненный мутноватой водой бассейн и обосновался в самой глубокой его части, под трамплином. Он не знал, почему брат сказал ему спрятаться, он даже не знал, что прячется. Его брат Джубал попросил его лечь на дно и не подниматься, пока не придет Джилл, этого было достаточно.

Он свернулся клубком, выпустил из легких воздух, заткнул горло языком, закатил глаза, уменьшил частоту сердцебиений и стал практически мертвым – только что не покинул телесную оболочку. Затем он растянул свое личное время, так что секунды казались часами, – нужно было многое грокнуть, а когда придет Джилл, он не знал.

Он знал, что ему снова не удалась попытка достигнуть идеального понимания, полного взаимопроникновения – гроканья, – которое должно устанавливаться между братьями по воде. Не удалось именно ему, именно он неверно пользовался странным, неоднозначным человеческим языком. А в результате Джубал расстроился.

Смит знал, что его людские братья способны переносить – безо всякого для себя вреда – огромные эмоциональные нагрузки, и все равно очень жалел, что расстроил Джубала. И ведь в тот самый момент, когда вроде бы удалось грокнуть самое трудное из человеческих слов. А чему тут, собственно, удивляться, ведь еще в самом начале своего обучения у брата Махмуда он усвоил, что если длинные человеческие слова имеют обычно почти постоянное значение, то короткие склонны меняться самым странным и непредсказуемым образом. Так, во всяком случае, грокалось. Короткие человеческие слова были совсем непохожи на короткие марсианские слова, вот как «грок», которое всегда означало одно и то же. Вникать в короткие человеческие слова – все равно что резать воду ножом.

А тут – совсем короткое слово.

К тому же Смит по-прежнему чувствовал, что грокнул слово «Бог» совершенно верно, – путаница возникла из-за неумелого подбора других слов. Ведь описываемая им концепция была настолько простой, настолько основополагающей, что объяснить ее мог бы и детеныш – по-марсиански. Нужно только найти человеческие слова, которые позволят говорить верно, и нужным их сочетанием добиться полной передачи того, что так просто выражается на родном языке.

И все-таки странно, что возникают какие-то трудности с этим понятием, даже когда говоришь по-английски, ведь это знает каждый… иначе они не могли бы грокать, оставаясь в телесной форме. А может, перестать бороться с вечно ускользающими значениями и обратиться за помощью к человеческим Старикам – пусть объяснят, как выразить эту мысль. Тогда придется подождать обещанной Джубалом встречи – ведь он, Майк, всего лишь яйцо и сам этого сделать не может.

Он почувствовал легкий укол сожаления, что не удостоен чести присутствовать при развоплощении брата Арта и брата Дотти.

А затем начал наново просматривать в уме вебстеровский Новый международный словарь английского языка, третье издание, опубликованное в Спрингфилде, штат Массачусетс.


Смит находился далеко, очень далеко, и все равно остро ощутил тревогу: братьям по воде, оставшимся на берегу, угрожала опасность. Отложив свои словарные воспоминания между «стереотипом» и «Стирлингом», он начал думать. Следует ли покинуть воду жизни и присоединиться к братьям, чтобы грокнуть и разделить их беду? Дома все было просто и однозначно – беду встречают все вместе, в радостном единении.

Но здесь все было очень странным. И Джубал сказал ему ждать, когда придет Джилл.

Он вспомнил слова Джубала, тщательно сравнил их с другими человеческими словами, чтобы иметь полную уверенность в правильном гроканьи. Нет, все так и есть – он должен ждать, пока не появится Джилл.

И все же Смит так четко ощущал тревогу, которую испытывали его братья, что не мог вернуться к своему словарю. Долгое гроканье было вознаграждено идеей, настолько смелой и неожиданной, что он задрожал бы от восторга – будь его тело способно сейчас дрожать.

Джубал сказал ему поместить тело на дно бассейна и оставить его там до прихода Джилл, – но разве же говорил Джубал, чтобы и он сам ждал вместе с телом?

Идею следовало обдумать тщательно и не торопясь – скользкие человеческие слова могут привести (и часто приводили его) к ошибке. В конце концов все сомнения исчезли – Джубал не приказывал ему оставаться в теле, таким образом появляется выход из нестерпимого положения, появляется возможность разделить с братьями их беду.

Он решил прогуляться.

Тут нужно сказать, что Смит был сам потрясен собственной наглостью; он, конечно, и раньше предпринимал такие выходы, дважды, но никогда вот так, «без инструктора», а только в непременном сопровождении Старика, который следил и за ним, и за оставленным телом, не давал потерять ориентировку в новых ощущениях и заблудиться, заботился о возвращении в плотскую оболочку.

Сейчас Стариков под рукой не было, однако Смит чувствовал дерзкую уверенность, что справится и сам, причем не посрамит своих наставников. Он проверил каждый орган свернувшегося калачиком тела, убедился, что оно в полной безопасности, а затем осторожно выбрался наружу, оставив лишь малую часть себя присматривать за телом.

Поднявшись из воды, он встал на край бассейна; главное средство против утраты ориентации – это вести себя так, словно ты пребываешь в воплощенном состоянии, – иначе можно забрести в незнакомые места и не найти обратной дороги, навсегда лишиться тела.

Смит огляделся.

Прямо посреди сада приземлялась машина, попавшие под нее существа жаловались на боль и унижение. Может быть, это и есть почувствованная им беда? Трава предназначена, чтобы по ней ходили, цветы и кусты – не предназначены. Это – неправильно.

Нет, здесь есть другая, бо́льшая неправильность. Из машины выходит человек, одна его нога готова коснуться земли, а навстречу уже несется Джубал – несется и швыряет в него свой холодный гнев. Вспышка такой яростной силы, направленная одним марсианином на другого, заставила бы их обоих мгновенно развоплотиться.

Смит отметил это как материал для дальнейшего обдумывания, нужно было разобраться, критический ли это момент и возникла ли необходимость прийти брату на помощь. Затем он посмотрел, чем заняты остальные.

Доркас выбирается из бассейна, она озабочена, но не очень; Смит почувствовал ее веру в Джубала. Ларри только что вылез, падающие с него капли воды словно замерли в воздухе. Ларри полон веселого возбуждения, его уверенность в Джубале абсолютна. Рядом с ним Мириам, ее настроение – что-то среднее между настроениями Ларри и Доркас. Чуть поодаль стоит Энн, одетая в длинную белую накидку, которую она весь день носила с собой. Ее настроение не грокалось, вместо этого Смит почувствовал холодную, непоколебимую выдержку, свойственную Старикам. Поразительно – ведь Энн всегда казалась такой мягкой и нежной.

Он увидел, что Энн внимательно следит за Джубалом, в напряженной готовности броситься ему на помощь. И Ларри тоже!.. и Доркас!.. и Мириам! Так, значит, все они – братья Джубала по воде, а значит – и его братья! Смит едва не оторвался полностью и от своего тела, и от этого места – настолько потрясло его неожиданное прозрение. Пришлось сделать над собой усилие, успокоиться, а затем восприять и восхвалить их всех, вместе и по отдельности.

К краю бассейна подплыла Джилл, несколько секунд назад нырявшая на дно проверить, как там Смит. Оставленная им малая часть себя ощутила близкое, заботливое присутствие, но сейчас новое, более острое зрение подсказывало – у Джилл есть и другое, гораздо большее беспокойство, беспокойство, ничуть не уменьшившееся знанием, что ее подопечный цел и невредим. Нужно, взволнованно подумал Смит, подойти к ней и дать понять, что я рядом, что я разделяю ее горести.

Мешало смутное чувство вины: не было никакой уверенности, что Джубал одобрит бестелесную прогулку. Смит пошел на компромисс: он разделит беды братьев, а присутствие свое обнаружит только при крайней необходимости.

Он взглянул на человека, так и не успевшего еще выйти из летающей машины, почувствовал его эмоции – и в ужасе отшатнулся. Но затем справился с собой и приступил к тщательному изучению, как наружному, так и глубинному.

Сложной формы карман, прикрепленный к поясу человека, содержал огнестрельное оружие.

Или что-то очень на него похожее. Смит скрупулезно, до мельчайших подробностей, осмотрел лежащий в странном кармане предмет, сравнил его с теми образцами оружия, которые видел раньше, и с определением огнестрельного оружия, имевшимся в вебстеровском Новом международном словаре английского языка, третье издание, опубликованное в Спрингфилде, штат Массачусетс.

Да, это оружие – не только по форме, но и по окружающей, насквозь пропитывающей его неправильности. Чтобы еще раз изучить действие оружия, Смит заглянул в ствол и ощутил почти удар плотной, концентрированной неправильности.

Не следует ли удалить эту вещь со всей ее неправильностью? И прямо сейчас, прежде чем человек выйдет из машины. Смит чувствовал, что так и надо… Но ведь Джубал говорил не делать ничего такого без его указаний.

Смит понял, что находится в критической точке, где необходимо делать выбор… однако решил задержаться в ней подольше, пока не удастся все грокнуть, – вполне возможно, что Джубал предвидел приближение этой точки и отослал его на дно бассейна именно во избежание поспешных ошибочных действий.

Он будет ждать… и безотрывно наблюдать за этим оружием. Не ограниченный возможностями глаз, способный при необходимости видеть сразу все окружающее, Смит вошел в машину, не теряя при этом из виду человека с его оружием.

Ошеломляющее, невообразимое количество неправильностей! У двери, за спиной первого человека, столпились другие, еще один сидит. Их мысли пахнут подобно стае кагов, выслеживающих беспечную нимфу… и в руках каждого из них – тот или иной предмет, насквозь пропитанный неправильностью.

Смит хорошо знал – и говорил однажды об этом Джубалу, – что форма никогда не имеет решающего значения; чтобы грокнуть предмет, нужно проникнуть в его внутреннюю суть. В своем развитии марсиане проходят пять главных стадий: яйцо, нимфа, детеныш, взрослый – и Старик, вообще не имеющий формы. Но суть Старика определяется уже в яйце.

Предметы напоминали оружие, однако Смит не стал спешить с выводами, а тщательно изучил один из них. Предмет был крупнее любого оружия, виденного им прежде, он имел иную форму и совершенно иное устройство.

И все же он был оружием.

Один за другим – и столь же тщательно – Смит изучил остальные предметы. Все они оказались оружием.

У человека, оставшегося сидеть, было небольшое оружие, подвешенное к поясу.

В саму машину было встроено два огромных оружия – плюс много других вещей, не грокавшихся, однако пронизанных неправильностью.

А может, слегка повернуть эту машину, чтобы она выпала из мира, вся, со всем своим содержимым? Мешало с детства усвоенное убеждение, что пищу надо беречь, к тому же происходящее не было еще толком грокнуто. Смит решил не торопиться, внимательно наблюдать, при наступлении крайней необходимости – объединиться с братьями и помочь им… ну а если правильным действием окажется бездействие, вернуться – когда критическая точка минует – в тело, а позднее обсудить все случившееся с Джубалом.

Он вышел из машины и начал смотреть, слушать и ждать.

Первый человек обсуждал с Джубалом совершенно незнакомые Смиту вещи, гроканье их приходилось отложить на будущее. Толпившиеся у двери люди тоже покинули машину и тут же разошлись по сторонам; Смиту пришлось расширить сферу своего внимания. Машина поднялась, передвинулась и снова опустилась. Существа, придавленные ею прежде, получили облегчение; Смит грокал вместе с этими несчастными, стараясь залечить их раны, уменьшить их боль.

Первый человек дал Джубалу бумаги, затем их прочитала Энн, а вместе с ней и Смит. Словосочетания оказались знакомыми, связанными с человеческими ритуалами исцеления и равновесия. Смит не успел еще грокнуть эти – встречавшиеся ему только в книгах – ритуалы, а потому не стал грокать привезенные человеком бумаги, тем более что Джубала они совершенно не беспокоили – неправильность была совершенно в другом месте. На двух бумагах Смит с восторгом обнаружил собственное свое человеческое имя: читая его, он всегда испытывал возбуждение – на мгновение казалось, будто находишься в двух различных местах одновременно. Ерунда, конечно же, ведь такое доступно только Старикам.

Джубал и первый человек направились к бассейну, следом за ними, ни на шаг не отставая, – Энн. Чтобы они двигались побыстрее, Смит ослабил растяжение времени – не очень, правда, сильно, ведь нужно было следить и за остальными людьми. Ну вот к группе присоединились еще двое, они заняли позиции по сторонам и чуть сзади.

Первый человек остановился рядом с бассейном, оглядел купальщиков, вынул из кармана фотографию, посмотрел на нее, затем взглянул прямо на Джилл. Смит почувствовал, как в ней поднимается страх и тревога, и насторожился еще больше. Ведь Джубал говорил ему: «И не беспокойся насчет пищи. Ни о чем таком не беспокойся, главное – защити Джилл».

Майк защитил бы Джилл в любом случае, даже с риском поступить неправильно, и все же слова Джубала вселяли в него дополнительную уверенность, не оставляли места для сомнений и беспокойства.

Когда первый человек указал на Джилл, двое других бросились к ней, держа в руках свое пропитанное неправильностью оружие, но Смит тут же достал их и чуть-чуть развернул.

Первый человек уставился на место, где они только что находились, – и тоже исчез.

Теперь приближались остальные четверо. Смит предпочел бы не поворачивать их, а остановить, точнее говоря, он подозревал, что это предпочел бы Джубал. Но остановить вещь, даже такую маленькую, как, скажем, пепельница, – нелегкая работа, а его тело осталось на дне бассейна. И он не Старик, которому не нужно тела. Смит сделал то, что мог – и что должен был сделать.

Четыре легчайших прикосновения – и все четверо исчезли.

Он почувствовал густую, напряженную неправильность, исходившую от стоящей на земле машины, подошел к ней и быстро грокнул решение. Машина исчезла вместе с пилотом.

Смит чуть не забыл про вторую, оставшуюся в воздухе машину и позволил себе расслабиться – но тут же снова почувствовал волну неправильности и взглянул вверх.

Машина заходила на посадку.

Он растянул свое время до предела, поднялся к словно остановившейся машине, тщательно ее обследовал, грокнул, что она наполнена неправильностью, – и повернул ее в нигде. А потом вернулся к бассейну.

И застал своих друзей в полном возбуждении. Доркас судорожно всхлипывала, а Джилл обнимала ее за плечи и успокаивала; похоже, одна только Энн сохраняла полное спокойствие. Однако Смит чувствовал, что неправильность исчезла, исчезла полностью, а вместе с ней – и беспокойство, вызвавшее его издалека. Он знал, что Доркас скоро исцелится, – для этого нет лучшего помощника, чем Джилл, грокающая страдания быстро и во всей полноте. Возбужденный кипящими вокруг эмоциями, полный нелегких опасений, что действовал в критический момент не совсем верно – или что так грокнет Джубал, – Смит счел себя свободным удалиться. Он опустился на дно бассейна, нашел свое тело, грокнул, что оно за это время ни в чем не изменилось, скользнул внутрь.

Может быть, грокнуть случившееся в критической точке? Нет, эти события слишком свежи, чтобы объять их, он не готов еще возлюбить и восхвалить людей, которых пришлось переместить. Смит радостно вернулся к прерванному занятию. «Стереотип»… «Стирлинг»… «стортинг»… Смит просмотрел уже «Тимор» и был готов перейти к «Тимофею», когда почувствовал приближение Джилл. Тогда он вынул язык из горла и приготовился – ведь брат Джилл не может долго оставаться под водой.

Когда Джилл тронула его, он взял ее лицо в ладони и поцеловал. Смит научился этому занятию совсем недавно и не успел еще толком его грокнуть. Взращивание близости, напоминающее ритуал воды… но тут чувствовалось и нечто иное. И это «нечто» хотелось грокнуть во всей полноте.

16

Джубал Харшоу не стал ждать, пока Джиллиан выудит своего трудного ребеночка из пруда, а приказал, чтобы Доркас дали успокоительное, и бросился в кабинет, взвалив задачу объяснять (либо не объяснять) события последних десяти минут на Энн.

– К ноге! – кинул он через плечо.

Через несколько секунд его нагнала Мириам.

– Вообще-то «к ноге» сейчас я, – сказала она, с трудом переводя дыхание, – но только, начальник, какого…

– Смолкни.

– Но как же…

– А ну, закрой поддувало! Вот через недельку мы сядем все рядком, и Энн подробно расскажет, что же тут произошло. Но в ближайшие минуты каждый встречный-поперечный и все его братья и племянники начнут обрывать наш телефон, изо всех щелей полезут репортеры – а мне самому нужно звонить. Неужели ты из тех дамочек, которые в самый важный момент обязательно раскиснут? Кстати, о раскисании: запиши, чтобы удержать из жалованья Доркас за время, истраченное на истерику.

– Да ты что? – задохнулась негодованием Мириам. – Только попробуй, и мы тут же все уволимся.

– Чушь и плешь.

– Я не шучу. И вообще отстань от Доркас. Я и сама бы закатила истерику, только она успела первой. Да и сейчас, – добавила Мириам, чуть подумав, – не поздно.

– Только попробуй, – ухмыльнулся Харшоу, – и схлопочешь по заднице. Ладно, запиши ей тогда надбавку за «опасные условия работы». И всем вам тоже. И мне, особенно мне, – уж я-то ее заслужил.

– Хорошо. Но только тебе-то кто заплатит?

– Как кто? Налогоплательщик. Измыслим какой-нибудь способ подстричь… Ну вот, начинается!

Кабинет встретил их пронзительным звонком телефона. Джубал плюхнулся в кресло и нажал кнопку:

– Харшоу. Какого еще хрена?

– Побереги дыхание, – посоветовало появившееся на экране лицо. – Уж меня-то ты не испугаешь. Ну так что там у вас?

Узнав Томаса Маккензи, главного редактора телевизионной компании NWNW, «Нью уорлд нетуоркс», Джубал немного смягчился:

– Да вроде и ничего. Только я тут, Том, так закрутился, что…

– Это ты-то закрутился? Попробовал бы мой сорокавосьмичасовой рабочий день. Я что хочу узнать – будет у тебя что-нибудь для нас или нет? Простой оборудования меня не колышет, деньги небольшие, спишем на другие работы, но ведь тут простаивают и три съемочные группы, и всем им нужно платить зарплату. Я с радостью окажу тебе любую услугу, с твоими сценариями работать одно удовольствие, и мы надеемся на дальнейшее сотрудничество, только вот что прикажете сказать главному бухгалтеру?

– А что, – удивленно воззрился на него Харшоу, – неужели съемок с места события вам оказалось мало?

– Какие съемки? Какие такие события?

Через несколько секунд выяснилось, что зрители NWNW не имели счастья наблюдать сцену у бассейна. Маккензи начал сыпать вопросами, но Харшоу либо увиливал, либо отмалчивался – услышав правду, телевизионщик обязательно решил бы, что у его старого знакомого поехала крыша, медленно и плавно, вместе с карнизом.

В конечном итоге было решено: еще двадцать четыре часа бесплодного ожидания – и NWNW убирает свои камеры.

Экран потух.

– Позови-ка Ларри, – скомандовал Джубал. – Пусть возьмет у Энн пульт и прихватит сюда.

Два телефонных разговора подтвердили худшие подозрения Харшоу – налет Спецслужбы на его дом не снимался ни одной телевизионной компанией. Не было никакого смысла проверять судьбу писем – их должны были доставить по тому же самому сигналу, которого не получили телевизионщики.

В дверях кабинета появился Ларри с радиопультом:

– Зачем он тебе, начальник?

– Зачем? Чтобы плюнуть на него. Вот тебе, Ларри, отличный урок – никогда не доверяй механизмам сложнее ножа и вилки.

– Хорошо, не буду. Что-нибудь еще?

– Эта хрень вообще работает? Ее можно как-нибудь проверить? Только чтобы операторы трех телевизионных сетей не вскакивали с кроватей.

– Конечно. Большой передатчик стоит в мастерской, у него есть тумблер, специально на такой случай. Щелкнуть этим тумблером, тогда по нажиму авральной кнопки должна загореться лампочка, а дальше сигнал не проходит. Если хочешь провести полную проверку системы, нужно связаться сперва с операторами, прямо по тому же передатчику, и сказать им, чтобы не дергались зазря.

– Ну а если окажется, что сигнал не проходит, – можешь ты найти поломку?

– Может, и могу, – с сомнением отозвался Ларри, – если там просто какой-нибудь плохой контакт. Это Дюк у нас радист, а я – скорее интеллектуал.

– Знаю, сынок, знаю, у меня у самого руки не тем концом воткнуты. Ты постарайся, а там уж видно будет.

– Что-нибудь еще?

– Встретишь этого, который придумал колесо, – пришли засранца сюда, я с ним немного побеседую.

Несколько минут Джубал провел в ленивом созерцании пупка. Мысль, что пульт намеренно испорчен Дюком, Харшоу откинул почти сразу. Он позволил себе немного поразмышлять, что же такое произошло в саду и каким образом Майку все это удалось – из-под десятифутового-то слоя воды. Сомнений, что невероятное, на зависть любому цирковому иллюзионисту, представление было устроено именно Человеком с Марса, даже не возникало.

В смысле интеллектуальном вчерашние эксперименты были ничуть не менее поразительными, но вот эмоции… Мышь – такое же чудо биологии, как и слон, но тут есть понятная любому разница: слон больше.

Если исчез в никуда пустой ящик, значит может исчезнуть и полицейский вертолет со всей своей командой, и все же одно из этих событий ошарашивает, как удар дубиной по черепу, а другое – нет.

Ладно, уж слёз-то эти опричники никак не стоят. Джубал готов был согласиться, что копы – обычные люди, не хуже любых других и не лучше, он лично был знаком с двумя вполне честными копами… И даже самый жуликоватый констебль не заслуживает, чтобы его так вот брали и отправляли даже не на тот свет, а вообще неизвестно куда. Вот, кстати, береговая охрана – чем не пример того, какие отличные ребята встречаются среди копов. Все бы они были такие.

Но сотрудник СС должен иметь сердце наемного бандита и душу садиста – их там, наверное, по этим признакам и отбирают. Гестаповцы. Штурмовики, готовые служить любому политикану, пробившемуся к власти. Джубал с нежностью вспоминал те давно ушедшие дни, когда адвокат мог процитировать Билль о правах без того, чтобы его тут же не осадили какой-нибудь казуистической поправкой из кодекса Федерации.

Ладно, чего уж там попусту… Вот теперь-то что будет? Отряд Хайнриха, несомненно, поддерживал связь с базой, ergo[6] – его пропажу скоро обнаружат. Примчится новая банда эсэсовцев. Они, пожалуй, уже в пути – если эта вторая машина успела что-нибудь передать, прежде чем Майк ее погасил.

– Мириам.

– Да, начальник?

– Майка, Джилл и Энн ко мне, немедленно. Потом найди Ларри – он, наверное, в мастерской – и возвращайся вместе с ним сюда, по дороге заприте внизу все двери и окна.

– Что, новые развлечения?

– Ты ногами шевели, а не языком.

Если эсэсовские гориллы появятся – точнее, когда они появятся, – никаких ордеров у них не будет. Их вожак по дурости, скорее всего, захочет вломиться в дом без ордера, и тогда придется спустить на них Майка. Все эти военные действия нужно кончать, и поскорее, – а значит, нужно добраться до генерального секретаря.

И каким же это, скажите на милость, образом?

Снова звонить во Дворец? Но ведь Хайнрих, скорее всего, не врал, такие попытки ни к чему не приведут, а точнее – приведут к нему, к Хайнриху. Теперь-то, конечно же, не к нему, а к какому-нибудь там заместителю – временно исполняющему. Ну и что? У них там челюсти поотпадают – отрядили для ареста человека целую армию на двух машинах, а тот разгуливает себе на свободе, да еще набрался наглости звонить. Так, пожалуй, можно проломиться и до самого верха, до руководителя службы, Как-Там-Бишь-Его, мужика, с такой, вроде как у перекормленного хорька, мордой. Ну да, Твитчелл. Главарь этих бандитов должен иметь свободный доступ к начальству.

Проломиться, ну а радости с того? Человек, безгрешно верящий в оружие, и слушать не станет, что у тебя якобы есть кое-что помощнее и что арестовать тебя у него силенок не хватит. Твитчелл так и будет швырять в бездонную бочку людей и оружие, пока не кончится либо одно, либо другое, но ни за что не признает, что вот сидит человек на самом виду, никуда не прячется, а арестовать его невозможно.

Что ж, не пускают через парадный вход – пробирайся черным, самая элементарная политика. Вот где пригодился бы Бен Какстон, уж ему-то прекрасно известно, у кого именно есть ключи от черного хода, а Джубал наверняка знает кого-нибудь, кто с этими ключниками знаком.

Но Бена нет, что, собственно говоря, и привело к этой идиотской скачке с препятствиями. Бен знает, но его не спросишь, а кто же еще знает?

Придурок чертов, а с кем ты говорил полчаса назад? Джубал схватился за телефон и начал дозваниваться до Тома Маккензи; три защитных слоя удалось пробить без особого труда – Джубала Харшоу в этой компании знал каждый. Тем временем в кабинете появились все три его секретарши, Джилл и Майк и бесшумно расселись по стульям. Мириам подошла к столу и молча написала в блокноте: «Двери и окна заперты».

Джубал кивнул, приписал снизу: «Ларри и пульт?», – и тут же на экране появилось лицо Маккензи.

– Прости, пожалуйста, что снова беспокою.

– Ради бога, Джубал, все что угодно.

– Вот скажи, Том, если ты захочешь поговорить с генеральным секретарем Дугласом – что ты для этого сделаешь?

– Что? Позвоню его пресс-секретарю, Джиму Санфорту. Или Джоку Дюмону, смотря по обстоятельствам. Да я и не стану говорить с генеральным секретарем, Джим сам сделает все, что надо.

– Ну а если ты захочешь все-таки поговорить прямо с Дугласом?

– Попрошу Джима, он организует. Только лучше все-таки через Джима и действовать. Хотя, конечно, придется денек-другой подождать, встречу устроят, хотя и не гарантированно в назначенное время. Правительство прекрасно понимает, насколько полезна для них наша компания. А мы понимаем, что они понимают, – но стараемся этим не злоупотреблять.

– Том, ну а предположим, что тебе необходимо поговорить с Дугласом – и не через неделю, а в ближайшие десять минут.

Брови Маккензи удивленно вскинулись.

– Ну… в случае крайней необходимости я объяснил бы Джиму, почему…

– Нет.

– Ради бога, Джубал, держись в рамках разумного.

– Хотел бы, но не могу. Предположим, ты застукал Санфорта на воровстве ложек, а потому никак не можешь объяснить ему свое дело. Но тебе позарез нужно поговорить с Дугласом.

Маккензи тяжело вздохнул:

– Я бы сказал Джиму, что хочу поговорить с боссом – и что если меня не соединят сию же секунду, правительство лишится нашей поддержки навсегда. Все это вежливо, без угроз. Главное – доходчиво объяснить. Санфорт не дурак, он себе могилу рыть не будет.

– О’кей, Том, тогда так и сделай.

– Че-го?

– Позвони во Дворец с другого аппарата и будь готов мгновенно переключить на меня. Мне необходимо поговорить с генеральным секретарем, сию же секунду.

На лице Маккензи отразилось крайнее смущение.

– Джубал, старина, я, конечно…

– В смысле, что не позвонишь.

– В смысле, что не могу. Ты нафантазировал тут гипотетическую ситуацию, в которой некий – ты уж извини – очень крупный сотрудник всемирной телевизионной сети смог бы побеседовать с генеральным секретарем. Но я не могу передать это свое право кому-то другому. Слушай, Джубал, я тебя уважаю. Ты – четвертый из шести самых популярных авторов. Компания никак не хотела бы тебя потерять. И мы с огромным сожалением осознаем, что ты ни в коем разе не дашь опутать себя контрактом. Но ты пойми, что я просто не могу. Нельзя же так вот взять и позвонить главе мирового правительства – если он не изъявит желания поговорить с тобой.

– А если я подпишу эксклюзивный контракт на семь лет?

Маккензи сморщился словно от зубной боли.

– Да все равно не могу. Я лишусь своей работы, а ты, скорее всего, ничего не добьешься – только получишь на свою шею этот контракт.

Может, показать ему Майка – и сказать, кто это такой? Да нет, ведь интервью с липовым «Человеком с Марса» проходило в его, Маккензи, программах, так что он либо участвует в жульничестве, либо (что скорее всего) вполне честен – и не сможет так вот сразу поверить, что эти типы его надули.

– Ладно, Том, оставим. Но ты ведь знаешь в правительстве все ходы-выходы. Кто может позвонить Дугласу в любой, по собственному желанию, момент – и сразу же получить связь? Кроме, конечно же, Санфорта.

– Никто.

– Кой хрен, ни один человек не живет в полном вакууме! Должны быть какие-то люди, которые могут позвонить ему, не вступая в пререкания со всей этой секретарской шайкой-лейкой.

– Думаю, кое-кто из членов правительства. Но далеко не все.

– Нет, с ними я не знаком и знать их не желаю. Я не говорю о политиканах. Кто может позвонить ему по личному номеру и позвать перекинуться в покер?

– М-м-м-да. Ты хочешь совсем-совсем немного, так, что ли? Ну, есть, например, Джек Алленби.

– Я его встречал. Я ему не нравлюсь. И он мне не нравится. И он это знает.

– У Дугласа довольно мало личных друзей. Его жена не слишком поощряет… Послушай, Джубал, а как ты относишься к астрологии?

– В жизни не употреблял эту гадость. Предпочитаю бренди.

– Ну, это уж кому как. Но… Только учти, Джубал, если кому проболтаешься, я перепилю тебе глотку тупым ножом.

– Учел. Согласен. Давай дальше.

– Так вот, в отличие от тебя, Агнес Дуглас употребляет эту гадость… и я знаю, где она ее берет. Астролог миссис Дуглас звонит ей абсолютно свободно, а уж свою-то супругу наш генеральный секретарь выслушает в любое время дня и ночи, и очень внимательно выслушает. Так что звони астрологу, а дальше все зависит от тебя самого.

– Что-то не припомню среди своих знакомых ни одного астролога, – с сомнением нахмурился Джубал. – А как его фамилия?

– Не «его», а «ее». Кстати, не забудь ей ручку позолотить. Звать ее мадам Александра Везант. Вашингтонский телефонный узел. Пишется В-Е-З-А-Н-Т.

– Ясненько, – весело отозвался Джубал. – Том, ты колоссально меня выручил.

– Хотелось бы надеяться. Для нас там у тебя ничего?

– Погоди-ка. – Джубал прочитал записку, только что положенную на стол Мириам: «Ларри говорит, передатчик не перед. – непонятно почему». – Сегодняшний репортаж сорвался из-за поломки передатчика. Надо чинить.

– Я пришлю кого-нибудь.

– Спасибо. И еще раз спасибо.

Джубал сделал вызов по фамилии и поручил телефонистке установить скремблерную связь – если у абонента есть соответствующее оборудование. Оборудование, естественно, было. Вскоре на экране появилось преисполненное достоинства лицо мадам Везант.

– Эгегей, простофиля! – завопил почтенный доктор.

Адептка тайной науки древних заметно смешалась, затем присмотрелась получше…

– Господи, док Харшоу! Ну до чего же приятно увидеть старого проходимца! Где это ты прячешься?

– Вот-вот, Бекки, именно прячусь. На мне висят легавые.

– Чем тебе можно помочь? – мгновенно посерьезнела Бекки Визи. – Деньги нужны?

– Денег у меня, Бекки, навалом. Дело тут куда серьезнее, и никто не сумеет мне помочь – кроме самого генерального секретаря. Мне нужно с ним поговорить – и буквально сию же секунду.

– Да, – помрачнела Бекки, – заявочки у тебя.

– Знаю, Бекки, знаю. Я пытался сам к нему пробиться – и не смог. Но только не влезай ты в эту историю… я же горячее дымящейся буксы. Я сунулся к тебе так, на всякий случай, – вдруг ты можешь что-нибудь посоветовать. Например, подскажешь номер, по которому можно позвонить. Я никак не хочу тебя впутывать. Нарвешься на неприятности – и как тогда я посмотрю в глаза профессору, земля ему пухом?

– Уж я-то знаю, что сказал бы тут профессор! – отрезала Бекки. – И кончай, док, эту бодягу. Профессор всегда божился, что ты – единственный мясник, под чей нож можно лечь без страха. Он часто вспоминал про тот случай в Элктоне.

– Да чего там, Бекки, вспоминать. Мне же заплатили.

– Ты спас ему жизнь.

– Ничего я там не спасал. Все дело было в его упрямстве – и твоем бережном уходе.

– Ладно, кончаем эти разговоры. Ты что, совсем горячий?

– Тут на меня набросали столько всякого, что с головы до ног забрызгает любого, кто окажется рядом. Ордер уже выписан – ордер Федерации, – и они знают, где я, и я не могу смыться. Легавые появятся с минуты на минуту – и никто, кроме мистера Дугласа, их не остановит.

– Я вытащу тебя под залог. Гарантия сто процентов.

– Бекки… я знаю, что ты вытащишь. Но это займет несколько часов. А ты знаешь, Бекки, как они допрашивают? Боюсь, я староват для таких игр.

– Но… Господи боже! Док, ты не мог бы рассказать мне поподробнее? Я составлю гороскоп и узнаю, что нужно делать. Ты, конечно же, Меркурий, раз ты врач, но если бы я знала, на какой дом обратить особое внимание, можно было бы точнее…

– Времени нет, красавица. – Джубал на мгновение задумался. Кому можно довериться, кому нельзя? – Бекки, не стоит тебе ничего знать, а то окажешься в таком же положении, что и я.

– Колись, док. Я никогда не боялась драки и никогда еще не бросала своих, да ты и сам знаешь.

– Ну хорошо. Так я, говоришь, Меркурий? А все неприятности связаны с Марсом.

– Это как? – вскинула глаза Бекки.

– Новости смотришь? Слышала, что Человек с Марса отправился в Анды? Лажа это все – просто дурят лопухов как хотят.

Как ни странно, Бекки если и удивилась, то не очень.

– А ты-то тут при чем?

– Бекки, наша вонючая планетка кишмя кишит паразитами, которые хотят захомутать этого парня. Хотят задурить ему мозг, сделать его полным придурком, крутить им по своему разумению. Он мой клиент, я не намерен молчать в тряпочку – но не имею ровно никаких шансов, если не поговорю с мистером Дугласом.

– Человек с Марса твой клиент? И ты можешь его предъявить?

– Только мистеру Дугласу. Ты же, Бекки, знаешь, как это бывает, мэр – свой парень, любит детей и собачек, но только где ему знать, что там творят его легавые. Особенно если легавые эти повинтят человека и оттащат его в звукоизолированную комнату.

– Копы! – Бекки почти выплюнула это слово.

– Вот мне и нужно перекинуться с мистером Дугласом парой слов – и побыстрее, пока меня не повинтили.

– Только поговорить и больше ничего?

– Да. Запиши мой номер. Я буду сидеть тут и ждать звонка – пока не заявятся легавые. Если вдруг у тебя получится… но в любом случае – огромное спасибо. Я же знаю – ты сделаешь все, что возможно.

– Не отключайся!

– Что?

– Оставайся, док, на проводе. Если повезет, соединимся через мой телефон, сэкономим время. Сиди и жди. – И Бекки, не прощаясь, исчезла с экрана.

Мадам Везант позвонила супруге генерального секретаря. Предрешенные звездами события развиваются точно по графику. Наступил тот самый критический момент, когда Агнес должна направить руку своего мужа, ей нужно мобилизовать всю свою женскую мудрость и изобретательность, чтобы убедить мистера Дугласа действовать решительно, разумно и без промедлений.

– Дорогая Агнес, подобная конфигурация не повторится и через тысячу лет – Марс, Венера и Меркурий образовали совершенную триаду, причем Венера переходит меридиан, что делает ее доминантной. Тебе самой понятно…

– Алли, а что я должна сделать? Что велят мне звезды? Я не очень сильна в Науке.

И слава богу, потому что действительная конфигурация планет даже отдаленно не напоминала описанную; не имея времени на составление гороскопа, мадам Везант отдалась свободному полету фантазии, причем без каких-либо сомнений и угрызений, – как и всегда, она сообщала «высшую истину», давала разумные советы, помогала друзьям. Возможность помочь двум друзьям одновременно приводила Бекки Визи в полный восторг.

– Милая, ты прекрасно все понимаешь, у тебя же прирожденный талант. С Венерой все как и обычно, это – ты; значение Марса увеличивается, сейчас это не только твой муж, но и – на время кризиса – этот молодой человек, Смит. Меркурий представляет доктора Харшоу. Чтобы преодолеть неравновесие, вызванное усилением Марса, Венера должна – опять же, на время кризиса – поддержать Меркурия. Но у тебя очень мало времени – Венера приближается к меридиану, ее влияние возрастает, но уже через семь минут оно начнет падать. Действуй без промедления.

– Нужно было раньше мне сказать.

– Дорогая, я целый день сижу у телефона, и вот только сейчас настал момент действовать. Звезды раскрывают нам природу каждого события, но никогда не дают подробностей. Но ты не бойся, еще не поздно. Доктор Харшоу у меня на телефоне, так что остается только свести их лицом к лицу – прежде, чем Венера перейдет меридиан.

– Н-ну… хорошо, Алли. У Джозефа какое-то там дурацкое совещание, придется его вытащить. Скажи мне телефон этого доктора Ракшоу – или можно соединиться прямо через тебя?

– Я могу переключить доктора на вас, ты только найди мистера Дугласа.

– Обязательно.

Когда экран потух, Бекки перешла к третьему аппарату; при такой профессии приходится иметь сложную и весьма дорогую телефонную сеть. Благодушно мурлыкая под нос, она набрала номер своего брокера.

17

Когда Бекки исчезла с экрана, Джубал откинулся на спинку кресла и скомандовал:

– К ноге.

– Готова, начальник, – отозвалась Мириам.

– Это для передачи «Полной жизнью». Отметь, что у рассказчицы сочное, чувственное контральто.

– Может, мне попробовать?

– Не настолько чувственное. Заткнись. Для псевдонима вытащи полученный из Бюро по народонаселению список самых распространенных, нейтральных фамилий и прицепи какое-нибудь такое простенькое, невинное женское имя. С окончанием на «а» – это всегда вызывает представление о лифчике четвертого размера.

– Во-во. А ни одна из нас, здесь присутствующих, не кончается на «а». Паскуда ты, и больше никто.

– Ну чего ты так расстраиваешься? Ну, плоскогрудые вы, ну и что? Плоскостопие куда хуже. «Анджела». Ее звать Анджела. Заголовок: «Замужем за марсианином». Начинаем. Мне всегда хотелось стать астронавтом. Абзац. В детстве меня часто принимали за мальчика; худенькая и конопатая, я старалась ни в чем не отставать от своих братьев – и горько плакала, что мама не разрешает мне спать в шлеме «космического юнги». Это были счастливые, беззаботные дни, и разве можно было тогда представить, какую странную – горькую, но в то же время и счастливую – судьбу пророчит мне детское мое увлечение…

– Начальник!

– Да, Доркас?

– Опять летят, две штуки.

– Тогда прервемся. Мириам, к телефону.

Подойдя к окну, Джубал увидел две почти уже приземлившиеся машины.

– Ларри, запри эту дверь. Энн, балахон. Смотри, но к окнам не приближайся. Пусть думают, что в доме пусто. Джилл, не отходи от Майка и не позволяй ему делать резких движений. Майк, делай все, как скажет Джилл.

– Да, Джубал. Я буду делать все, как она скажет.

– Джилл, не спускай его с поводка, только – по крайней необходимости. В смысле, если вдруг кого-нибудь из нас захотят подстрелить. Если начнут вышибать двери – пусть вышибают. Да и тогда лучше бы он выкидывал оружие, а не людей.

– Хорошо, Джубал.

– Ты, главное, объясни ему подоходчивее. А то ведь так скоро придется занести полицейских в Красную книгу.

– Начальник, телефон.

– Иду. – Джубал неторопливо направился к столу. – Не лезьте в поле зрения аппарата. Мириам, еще один заголовок. «Замужем за человеком». – Он опустился в кресло и нажал кнопку: – Да?

На него смотрело абсолютно безликое – извините за оксюморон – лицо.

– Доктор Харшоу?

– Да.

– С вами будет говорить генеральный секретарь.

– О’кей.

Экран мигнул, затем на нем появился Его Превосходительство Достопочтеннейший Джозеф Эджертон Дуглас, генеральный секретарь Всемирной Федерации Свободных Наций, в довольно-таки встрепанном виде.

– Доктор Харшоу? Насколько я понял, вам нужно со мной поговорить.

– Нет, сэр.

– А? Но мне сказали, что…

– Скажем лучше по-другому. Это вам, господин секретарь, нужно поговорить со мной.

Дуглас ошарашенно потряс головой, но тут же улыбнулся, почти доброжелательно.

– Какой вы самонадеянный. Что ж, даю вам десять секунд на доказательства.

– Прекрасно, сэр. Я представляю интересы Человека с Марса.

Дуглас весь подобрался и даже – странным образом – перестал выглядеть встрепанным.

– Повторите, пожалуйста.

– Я – доверенное лицо Валентайна Майка Смита, именуемого также Человек с Марса. Со всеми необходимыми полномочиями. Для простоты можете считать меня de facto послом Марса. В духе Ларкинского решения.

Дуглас вытаращил глаза:

– Вы с ума сошли!

– В последнее время мне самому это кажется. Но даже если и так, все равно я представляю интересы Смита. И он готов вести переговоры.

– Человек с Марса в Эквадоре.

– Не надо, господин секретарь, не надо. У нас с вами частная беседа. Мы оба прекрасно знаем, что он не в Эквадоре. Смит – настоящий Валентайн Майкл Смит, а не тот человек, которого демонстрировали по телевидению, – в прошлый четверг при содействии медсестры Джиллиан Бордман бежал из Бетесдинского медицинского центра, где его, смею заметить, держали насильно, против его воли. Он сумел сохранить свою свободу – и надеется сохранять ее впредь. Если у вас иные сведения, значит кто-либо из ваших подчиненных лжет. Поэтому я и беседую лично с вами. Чтобы вы сами во всем разобрались и навели порядок.

Дуглас задумался, затем повернул голову к кому-то, находящемуся за пределами экрана, и некоторое время слушал.

– Но даже если все это соответствует действительности, – заговорил он наконец, – все равно вы, доктор, не имеете права выступать от имени Смита. Он находится под опекой правительства.

– Совершенно невозможно, – покачал головой Джубал. – Ларкинское решение.

– Но послушайте, я, как юрист, могу вас заверить…

– А я, как юрист, обязан действовать исходя из собственного мнения – и не забывать об интересах своего клиента.

– Вы юрист? Мне казалось, что вы объявили себя просто доверенным лицом Смита, а не его адвокатом.

– И то и другое. Я адвокат, имеющий право выступать в Верховном Суде. Но в настоящее время предпочитаю не практиковать.

Откуда-то снизу донесся глухой удар; Джубал вопросительно посмотрел на свою притихшую команду.

– Вроде бы главная дверь, – прошептал Ларри. – Сходить, что ли, посмотреть?

Джубал отрицательно помотал головой.

– Господин секретарь, время на исходе. Ваши люди – ваши бандиты из СС – вламываются в мой дом. Уймите их, пожалуйста, в такой обстановке просто невозможно разговаривать. Мой дом в осаде. Я вас в первый и последний раз спрашиваю, намерены вы прекратить это безобразие? Чтобы мы могли приступить к переговорам? Или вы предпочитаете рассмотрение дела в Верховном Суде, вой в прессе и перетряхивание грязного белья?

Генеральный секретарь переговорил с кем-то, невидимым Джубалу.

– Доктор, если Спецслужба действительно собирается вас арестовать, для меня это полная новость. Я…

– Прислушайтесь, и вы услышите, как они топочут по лестнице. Майк! Энн! Идите сюда. – Джубал отодвинулся, чтобы пустить их в поле зрения камеры. – Мистер генеральный секретарь, – представил он Дугласа Майку. – Человек с Марса.

Энн не нуждалась в представлении, о чем ясно свидетельствовала мантия.

Дуглас впился глазами в Смита; Смит взглянул на него и неловко отвернулся.

– Джубал…

– Секундочку, Майк. Ну так что же, господин секретарь? Ваши люди уже вломились в мой дом, теперь они барабанят в дверь моего кабинета. Ларри, – повернулся Джубал, – открой им. – Он успокаивающе похлопал Майка по руке. – Ты, сынок, не волнуйся. И ничего не делай, пока я тебе не скажу.

– Да, Джубал. Этот человек. Я его знаю.

– И он тебя знает. Заходите, сержант, – кинул Джубал через плечо. – Вот сюда, пожалуйста.

Стоявший в дверях кабинета сержант СС держал на изготовку крупнокалиберный дробовик – из тех, которые используются при подавлении массовых беспорядков.

– Майор! – крикнул он. – Здесь они.

– Доктор, – слегка поморщился Дуглас, – позовите, пожалуйста, сюда их офицера. Я с ним поговорю. – Он снова что-то сказал кому-то из своих невидимых спутников.

Пистолет майора пребывал в застегнутой кобуре, и Джубал облегченно вздохнул, – пушка, которой поводил из стороны в сторону сержант, привела Майка в крайнее волнение. Доктор Харшоу не питал особой любви к эсэсовскому спецназу, ему просто казалось, что сейчас не самый подходящий момент для демонстрации способностей Человека с Марса.

Майор окинул кабинет взглядом:

– Вы – Джубал Харшоу?

– Да. Подойдите сюда. С вами хочет поговорить начальство.

– Никаких разговоров. Вы пройдете со мной. Кроме того, мне нужны…

– Да подойдите вы, наконец. С вами будет говорить генеральный секретарь.

Эсэсовский майор шагнул вперед, пренебрежительно взглянул на экран, но тут же щелкнул каблуками и отдал честь.

Дуглас сухо кивнул:

– Фамилия, звание, место службы.

– Майор Ч. Д. Блох, специальная служба, взвод «Чарли», базирующийся в мэрилендском гарнизоне анклава, сэр.

– Что вы здесь делаете?

– Все это, сэр, довольно запутанно. Я…

– Ну так распутайте. Говорите, майор.

– Есть, сэр. Я прибыл сюда во исполнение приказа. Видите ли…

– Не вижу.

– Понимаете, сэр, полтора часа назад сюда была выслана оперативная группа, с заданием произвести несколько арестов. Связь с ними утеряна, восстановить ее не удалось. Тогда послали меня, чтобы найти их и оказать возможную помощь.

– Чьим приказом?

– Командующего, сэр.

– И нашли вы их?

– Нет, сэр. Никаких следов.

Дуглас посмотрел на Харшоу:

– Господин поверенный, вам там не попадалась на глаза эта оперативная группа?

– Господин секретарь, я совершенно не обязан следить за передвижениями ваших подчиненных. Может быть, они перепутали адрес. Или сбились с дороги.

– Вы не ответили на мой вопрос.

– Совершенно верно, сэр. Я не обязан и не буду отвечать ни на какие вопросы – разве что на допросе, после выполнения всех соответствующих формальностей. Я действую исключительно в интересах собственного клиента и не намерен подтирать сопли этим обряженным в форму… ну, скажем, личностям. Однако, судя по тому, чего я тут насмотрелся, они и свою-то ширинку вряд ли найдут.

– М-м-м… вполне возможно. Майор, соберите своих людей и возвращайтесь.

– Есть, сэр! – откозырял майор.

– Ми-нутку, – вмешался Харшоу. – Эти люди вломились в мой дом. Я хотел бы взглянуть на ордер.

– Да, конечно. Майор, предъявите, пожалуйста, ордер.

Майор Блох густо побагровел:

– Сэр, ордер был у командира предыдущей группы.

– Молодой человек, – поразился Дуглас, – вы хотите мне сказать, что осмелились ворваться в дом гражданина – без ордера?

– Но… вы меня не поняли, сэр. Ордера есть. Я их своими глазами видел. Только все они у капитана Хайнриха. Сэр.

– Возвращайтесь, – с отвращением бросил Дуглас. – Доложите командиру, что я поместил вас под арест и займусь этим делом лично.

– Есть, сэр.

– Погодите, – снова вмешался Харшоу. – В сложившейся ситуации я никуда его не отпущу. Я заявляю свое право на произведение гражданского ареста. Его посадят в нашу местную каталажку. Вооруженное нападение и нарушение неприкосновенности жилища.

– Это что, – недоуменно моргнул Дуглас, – совершенно необходимо?

– По моему мнению – да. Этих ребят потом не отловишь – пусть уж хоть один из них остается в пределах местной юрисдикции. Я не успел еще оценить причиненный ущерб – и это не говоря об уголовном обвинении.

– Поверьте, сэр, все ваши убытки будут возмещены.

– Благодарю вас, сэр. Только где гарантия, что минут через двадцать следом не заявится еще один такой веселый парень в камуфляже? Только на этот раз с ордером? Ему даже дверь ломать не придется! Ворота моего за́мка стоят нараспашку, в них может ворваться кто угодно. Не помешай этому негодяю моя – очень в прошлом крепкая – дверь, на взламывание которой ушло несколько секунд, он утащил бы меня, господин секретарь, так и не дав мне возможности связаться с вами… и вы же слышали его собственные слова, что где-то тут бродит еще один такой же тип, да к тому же якобы с ордерами.

– Доктор, я впервые слышу о каком-то ордере.

– Об ордерах, сэр. Он сказал «несколько арестов» и «ордера». Возможно, тут больше подходит термин «lettres de cachet»[7].

– Это очень серьезное обвинение.

– Вызванное не менее серьезными причинами. Сами видите, что здесь происходит.

– Доктор, даже если такие ордера и существуют – мне о них ничего не известно. Однако могу вас заверить, что незамедлительно займусь этим вопросом, выясню, почему их выписали, после чего все виновники получат по заслугам. Вам этого достаточно?

– Ни в коем случае, сэр. Нетрудно догадаться, каким образом появились эти ордера. Их выписал излишне податливый судья под давлением какого-то не по уму усердного сотрудника вашего аппарата. Столь же понятна и цель предполагавшегося ареста – допросить меня и моих гостей втайне от вас. Втайне ото всех, сэр! Мы можем говорить с вами, но никогда не допустим, чтобы такие вот, – Джубал ткнул пальцем в сторону майора, – личности допрашивали нас в каком-нибудь застенке. Сэр, я полагаюсь на вашу справедливость… однако должен предупредить, если эти ордера не будут немедленно аннулированы, а мне не будут даны ясные, недвусмысленные гарантии, что ни Смита, ни медсестру Бордман, ни меня лично не станут больше преследовать, что нам будет обеспечена полная свобода передвижения, тогда… – Джубал пожал плечами, – тогда нам придется искать себе защитников. Как вам хорошо известно, нет никакого недостатка в личностях и государствах, питающих самый живой интерес к делам Человека с Марса.

– Вы мне угрожаете.

– Нет, сэр, я вас умоляю. Я же сам к вам обратился. Мы хотим вести переговоры – но не можем, пока нас травят. Умоляю вас, сэр, отзовите своих шавок.

Дуглас взглянул в сторону.

– Существуют эти ордера или нет – предъявлены они не будут. Я постараюсь их найти и сразу же отменю.

– Благодарю вас, сэр.

Дуглас посмотрел на майора Блоха:

– Вам обязательно нужно его арестовать?

– Этого? – презрительно уточнил Джубал. – Да кому он такой нужен, клоун с погонами. Об ущербе тоже забудем, у нас есть более серьезные темы для обсуждения.

– Вы свободны, майор.

Офицер СС козырнул, четко развернулся и вышел.

– Я считаю, доктор, – продолжил Дуглас, – что нам необходима личная встреча. Поднятые вами вопросы невозможно решить по телефону.

– Вполне с вами согласен.

– Вы и ваш, э-э, клиент будете моими гостями. Я пришлю за вами яхту. Вам хватит часа на сборы?

– Спасибо за предложение, господин секретарь, – покачал головой Харшоу. – Но мы уж посидим здесь… а когда придет время, я добуду нарты с собаками либо что еще в этом роде. Так что яхты тоже не надо.

– Бросьте, доктор, – нахмурился Дуглас. – Вы изъявили желание придать будущим переговорам квазидипломатический характер. Из соображений протокола я на это согласился. В таком случае я имею право и даже обязан предоставить вам гостеприимство своего правительства.

– Говоря откровенно, сэр, мой клиент сыт правительственным гостеприимством по горло – и потратил уйму усилий, чтобы избавиться от оного.

Лицо Дугласа закаменело.

– Из ваших, сэр, слов можно понять…

– Не нужно из них ничего понимать. Я просто объясняю, что Смит очень устал, к тому же он непривычен к протокольным церемониям. Здесь ему будет лучше и спокойнее. Равно как и мне. Я уже старый человек и давно предпочитаю спать в своей постели. Есть и еще один момент. Если переговоры сорвутся, мой клиент вынужден будет искать других партнеров – и тогда ваше гостеприимство поставит нас в крайне неловкое положение.

– Снова угрозы, – нахмурился генеральный секретарь. – Неужели же, сэр, вы мне не доверяете? Сколько помнится, вы говорили, что «готовы вести переговоры».

– Я доверяю вам, сэр. – («Пока имею возможность устроить большой тарарам».) – И мы готовы к переговорам. Но я ни в коем случае не путаю переговоры с этим новомодным «умиротворением». Мы можем пойти на уступки – но только в разумных пределах. Однако переговоры придется немного отложить – нам не хватает одного фактора. Сколько придется ждать – этого я, к сожалению, не знаю.

– Что это еще за фактор?

– Состав правительственной делегации может быть каким угодно, по вашему собственному выбору, – то же самое касается и нас.

– Конечно. Но только не стоило бы раздувать эти делегации. Я обойдусь буквально парой помощников. Заместитель Генерального прокурора… специалисты по космическому праву. Для создания деловой обстановки нужна маленькая группа, и чем меньше, тем лучше.

– Совершенно с вами согласен. Наша группа будет очень небольшой. Смит – я сам – Честный Свидетель…

– Бросьте, это-то еще к чему?

– Свидетель никому и ничему не помешает. Ну, может быть, с нами будет еще пара человек – но один из них отсутствует. Я получил указание, что в переговорах должен участвовать некий Бен Какстон, – и никак не могу его найти.

Именно эта фраза и была целью всех предыдущих сложных маневров; произнеся ее, Джубал выжидательно смолк.

– Бен Какстон? – задохнулся негодованием Дуглас. – Неужели вы имеете в виду этого грошового уинчелла?

– Упомянутый мной Какстон делает колонку для одного из газетных синдикатов.

– Ни в коем случае!

– Ну что же, господин секретарь, – пожал плечами Харшоу, – тогда нам остается только распрощаться. По этому вопросу я получил от своего клиента совершенно ясные и жесткие указания. Весьма сожалею, что все так вышло, и не смею больше злоупотреблять вашим драгоценным временем. – Он протянул руку к аппарату.

– Постойте!

– Сэр?

– Я еще не кончил с вами говорить!

– Я склоняю голову перед генерально-секретарской волей. Мы будем ждать, пока его величество позволит нам удалиться.

– Ладно, ладно, ерунда. Скажите, доктор, вы сами-то читаете эти помои, которые выплескивают из Капитолия под видом новостей?

– Боже упаси!

– А вот мне, к сожалению, приходится. Нелепо даже говорить о присутствии на переговорах каких-то журналистов. Во всяком случае, на этих переговорах. Вот закончим все – и устроим пресс-конференцию. Но даже если и допускать кого-нибудь из них, то никак не Какстона. Это же отвратительный тип, для которого нет ничего святого.

– Господин секретарь, у нас нет ни малейших возражений против гласности. Более того, мы на ней настаиваем.

– Это просто смехотворно.

– Вполне возможно. Но я защищаю интересы клиента и делаю это так, как мне кажется нужным. При удачном исходе наших переговоров будет заключено соглашение, самым непосредственным образом влияющее на судьбу и Человека с Марса, и его родной планеты; поэтому я хочу, чтобы каждый обитатель нашей планеты знал и то, как было достигнуто это соглашение, и то, в чем оно состоит. И напротив, если переговоры зайдут в тупик, люди должны узнать, как и почему это вышло. Ни о каких звездных палатах не может быть и речи.

– Кой черт, я же совсем не собирался устраивать никаких звездных палат, и вы сами это прекрасно понимаете. Хочется только, чтобы переговоры шли тихо и спокойно, без суеты и толкания под локоть.

– В таком случае, сэр, пусть гласность имеет форму микрофонов и телекамер – а все журналистские локти останутся за дверями зала. Кстати, чуть не забыл, сегодня мы – я и мой клиент – даем интервью, которое пройдет по нескольким телевизионным сетям одновременно. В частности, я сообщу, что мы хотим полной гласности переговоров.

– Что?! Сейчас вы не должны давать никаких интервью – это противоречит всему духу нашей с вами договоренности.

– Не понимаю, каким образом. О нашем с вами разговоре мы, естественно, упоминать не будем. Но неужели вы считаете, что гражданин не может поговорить с прессой, не испросив предварительно вашего на то соизволения?

– Нет, конечно же нет, но…

– Поздно, – не очень вежливо прервал генерального секретаря доктор Харшоу. – Интервью уже организовано; чтобы предотвратить его, вам придется выслать сюда еще пару фургонов с бандитами. Я и заговорил-то о нем с единственной целью, – возможно, вы сочтете удобным дать опережающий пресс-релиз, сообщить публике, что Человек с Марса вернулся и теперь отдыхает в Поконских горах. А то может сложиться впечатление, будто правительство захвачено врасплох. Вы меня понимаете?

– Понимаю, – с плохо скрываемой ненавистью выдавил генеральный секретарь, злобно глядя на Харшоу. – Подождите, пожалуйста. – Он исчез с экрана.

Джубал прикрыл ладонью микрофон, а другой рукой поманил к себе Ларри.

– Ты же понимаешь, сынок, – прошептал он, – что я просто блефую – передатчик-то сдох. И кто там знает этого генерального – то ли он пресс-релиз сейчас издает, то ли приказ повесить нас за ноги. Так что ты беги на полусогнутых, найди другой телефон и скажи Тому Маккензи, чтобы организовал поскорее съемку, – иначе упустит крупнейшую сенсацию со времен падения Трои. Домой возвращайся осторожно – с них и вправду станется устроить третий налет.

– А как ему позвонить, Маккензи этому?

– Э-э… – На экране снова появился Дуглас. – Спроси Мириам.

– Доктор Харшоу, я принял ваше предложение. Пресс-релиз почти точно в вашей формулировке… ну, плюс мелкие детали, для большей, скажем, достоверности. – Видимо, забыв, перед какой аудиторией выступает, генеральный секретарь изобразил хитровато-простодушную улыбку Своего Парня. – Более того, я решил не останавливаться на полумерах, понимая, что вы имеете полное право настаивать на гласности и своего добьетесь во что бы то ни стало, хотя, по-моему, предварительные обсуждения глупо вести на публике. В общем, я добавил, что как только Человек с Марса отдохнет, правительство обсудит с ним проблему межпланетных отношений и что переговоры будут вестись в обстановке гласности… полной гласности. – Улыбка его стала ледяной, сейчас человек на экране даже отдаленно не напоминал «старину Джо Дугласа».

Харшоу ухмыльнулся с самым искренним восхищением: ну надо же, как этот сучий кот держит удар – мгновенно поднялся на ноги и даже из поражения извлек для себя пользу.

– Отлично, господин секретарь. Мы подтвердим каждое ваше слово.

– Благодарю вас. Теперь насчет этого Какстона. Допуск, предоставляемый прессе, к нему не относится. Пусть сидит дома, смотрит телевизор и сочиняет что там ему заблагорассудится. Но на переговорах его не будет.

– В таком случае, господин секретарь, не будет и самих переговоров – что бы вы там ни сообщали прессе.

– Боюсь, вы меня не совсем понимаете. Я не выношу этого человека, его присутствие будет для меня оскорбительным. Небольшая личная привилегия.

– Совершенно верно, сэр. Небольшая личная привилегия.

– Тогда забудем об этом вопросе.

– Это вы не совсем понимаете меня. Дело действительно в личной привилегии, только не вашей, а Смита.

– Как это?

– Вы совершенно свободны в выборе своих советников – приводите хоть черта с рогами, мы не будем иметь никаких претензий. То же самое относится и к Смиту, он вправе выбирать себе любых советников. Не будет Какстона – не будет ни Смита, ни меня. Мы отправимся совсем в другое место, на совсем другие переговоры. На переговоры, куда вряд ли допустят вас. Даже если вы знаете хинди.

Все происходившее на экране в течение следующих двух минут не представляло никакого интереса, кроме чисто клинического. Зря это он, сочувственно подумал Харшоу. В его-то возрасте, ведь так и до инсульта недалеко. Мало-помалу к Дугласу вернулась способность изъясняться членораздельно, но теперь он словно не замечал прежнего своего собеседника, а обращался непосредственно к Майку, стоявшему все это время терпеливо и безмолвно, как Свидетель.

– Смит, – задыхаясь, спросил Дуглас, – почему вы настаиваете на этом нелепом условии?

– Не отвечай, Майк, – мгновенно вмешался Харшоу, повернулся к Дугласу и укоризненно поцокал языком. – Нехорошо, господин секретарь. А каноны у нас на что? Разве же это можно – спрашивать клиента, почему он дал адвокату те или иные указания? Тем более что мой клиент совсем недавно выучил английский и находится в совершенно неравном с вами положении. Освойте марсианский, и тогда – возможно! – я позволю вам задать этот вопрос. На его языке. И уж никак не сегодня.

– Можно бы вспомнить, – хмуро пробурчал Дуглас, – сколько канонов и какие именно нарушили сегодня вы, но не будем тратить время попусту, как-никак у меня есть и другие дела. Ладно, сдаюсь. Но только не ожидайте, что я пожму этому типу руку.

– Это уж как вам угодно, сэр. А теперь вернемся к основной проблеме. Я не могу найти Какстона.

Дуглас расхохотался:

– Вы настояли на своих, оскорбительных для меня, условиях. Хорошо, приводите кого хотите, но только уж отлавливайте их, пожалуйста, сами.

– Подход вполне разумный, сэр. Но не могли бы вы оказать Человеку с Марса небольшую услугу?

– Да? Какую услугу?

– Пока не найдется Какстон, переговоров не будет, это не подлежит никакому обсуждению. А мне его никак не найти, вот мой клиент и нервничает. Я – всего лишь рядовой гражданин, а в вашем распоряжении – огромные ресурсы.

– Ну и что?

– Я тут наговорил много всякого про Спецслужбу – давайте спишем это на счет вполне естественного раздражения человека, чью дверь только что разнесли в щепки. Однако я слышал, что при случае эта служба действует весьма эффективно – не говоря уж о том, что ей обеспечена безоговорочная поддержка любых других полицейских сил. Господин секретарь, если бы вы вызвали своего командующего СС и сказали ему, что хотите поскорее найти такого-то и такого-то человека, – насколько я понимаю, сэр, за какой-нибудь час они добьются большего, чем я – за сотню лет.

– И чтобы из-за какого-то там скандального репортера я поставил на уши всю полицию страны? С какой это, спрашивается, стати?

– Не из-за скандального репортера, сэр, а из-за Человека с Марса. Я прошу вас оказать ему эту услугу.

– Н-ну… все это, конечно же, чудовищная чушь, но я готов пойти вам навстречу. Причем исключительно, – Дуглас взглянул на Майка, – ради Смита. Хотелось бы надеяться, что и вы продемонстрируете аналогичную готовность. В процессе переговоров.

– Позвольте вас заверить, что это сильно разрядит ситуацию.

– Конечно же, я ничего не обещаю. Вот вы сообщаете мне, что человек исчез. Он же мог попасть под грузовик, с ним могло случиться что угодно.

– Будем надеяться, что он жив, – помрачнел Харшоу. – Ведь это в общих наших интересах.

– Почему?

– Я уже пытался намекнуть своему клиенту на такую возможность – он меня просто не слушает. Кошмар, сэр, – тяжело вздохнул Джубал. – Чистый кошмар – вот что нас ждет, если Какстон не обнаружится.

– Н-ну… я сделаю все от меня зависящее. Но только не ожидайте чудес.

– Я их не ожидаю, сэр, но вот мой клиент… У него марсианская точка зрения, и он действительно ожидает чудес. Так что помолимся о чуде.

– Я свяжусь с вами – вот и все, пожалуй, что можно сейчас сказать.

– Ваш покорный слуга, сэр, – кивнул Харшоу, не поднимаясь из кресла.

Встал он мгновением позже, когда экран потух, – и тут же оказался в объятиях Джиллиан.

– Ой, Джубал, да ты же был просто великолепен.

– Подожди, девочка, главные заморочки еще впереди.

– Не знаю, можно ли еще спасти Бена, но ты, – чмокнула его Джилл, – сделал для этого все.

– Ну-ка, прекрати! Я покончил со всем этим, когда тебя еще на свете не было. Ну никакого уважения к старческим сединам. – Джубал поцеловал ее, тщательно и с полным вниманием. – А это – просто чтобы отбить привкус Дугласа. То его мордуешь, то лижешься с ним, так ведь и вытошнить может. Иди вот, потискай Майка, он вполне заслужил. Глазом не моргнув, выслушать всю мою брехню – это же настоящий подвиг.

– Обязательно! – Джилл оставила Харшоу и переключилась на Смита. – Восхитительная брехня! – Дальше ее рот был занят делом.

Ко второй стадии поцелуя Майк перешел по собственной своей инициативе; он действовал очень серьезно и старательно, но какой-то опыт уже чувствовался. Харшоу поставил ему четверку с минусом – и пятерку за прилежание.

– А ты, сынок, меня удивляешь, – сказал он. – Я-то думал, ты сейчас свернешься клубком и шлепнешься в обморок.

– Так и было, – ответил Майк очень серьезно и не выпуская Джилл из рук. – При первом целовании.

– Вона как! Поздравляю, Джилл. Ты, вообще-то, из каких, из обычных или розовых?

– Ты, Джубал, старый похабник, но все равно я тебя люблю, и ты никогда меня не достанешь, сколько ни подначивай. Сперва Майк слегка переволновался, но теперь все в порядке, да ты и сам видишь.

– Да, – согласился Майк, – это добродетельность. Для братьев по воде это – взращивание близости. Я покажу тебе. – Он выпустил Джилл.

– Нет-нет-нет, – предостерегающе помахал ладонью Джубал.

– Нет?

– Ты был бы крайне разочарован. Это действительно взращивание близости, но только если брат по воде – хорошенькая девушка, вроде Джилл.

– Брат мой Джубал, ты говоришь то, что есть?

– Абсолютно. Целуйся с девицами сколько душа пожелает, оттянешься, – куда там любой игре в карты.

– Извини?

– Это отличный способ взрастить близость – с хорошенькой девушкой. Хм-м… – Джубал огляделся. – Любопытно, повторится ли «эффект первого раза» в последующих экспериментах. Доркас, ну-ка помоги мне провести научное исследование.

– А иди-ка ты, начальничек, сам знаешь куда. Тоже мне, морскую свинку нашел.

– И туда пойду, и еще дальше – но не сейчас. А ты не ломайся, Майк не заразный, иначе я не пускал бы его в бассейн, – да, кстати, Мириам, скажи Ларри, когда он вернется, чтобы вычистил бассейн – муть нам больше ни к чему. Ну так что же, Доркас?

– А почем ты знаешь, что это будет у нас первый раз?

– М-м-м… и ведь верно. Майк, ты целовал когда-нибудь Доркас?

– Нет, Джубал. Я только сегодня узнал, что Доркас мой брат по воде.

– Действительно, что ли, брат?

– Да. Доркас, и Энн, и Мириам, и Ларри. Все они – твои братья по воде, брат мой Джубал.

– М-м-м… да. По сути верно.

– Да. Это же и есть суть, гроканье – а не разделение воды. Я говорю то, что есть?

– Да, Майк, ты совершенно прав.

– Они твои братья по воде. – Майк замолк, подбирая слова. – Есть такое сказание «Друг моего друга – мой друг», а тогда, значит, брат моего брата – мой брат. Получается цепная связь, и они – мои братья. – Майк взглянул на Доркас. – Для братьев взращивать близость хорошо.

– Ну и что же мы скажем? – повернулся к Доркас Джубал.

– Что? Ох, господи! Джилл тут хвасталась, но, по-моему, ты, начальник, хоть кого достанешь. А вот Майк – он не дразнится. Он лапочка. – Доркас вышла вперед, протянула руки и встала на цыпочки. – Поцелуй меня, Майк.

Майк повиновался. Секунда шла за секундой, а они все «взращивали близость».

И Доркас вырубилась.

Джубал не дал ей упасть; Майк задрожал было, и Джилл пришлось сказать несколько резких слов, чтобы предотвратить очередной транс. Затем Доркас пришла в себя и сразу же заверила Майка, что с ней все в порядке, что она с радостью посближается еще – но не может долго обходиться без воздуха.

– А вообще – потрясно, – заключила она свою несколько бессвязную речь.

Глаза Мириам округлились.

– Не знаю, – задумчиво проговорила она, – может, и мне рискнуть?

– Пожалуйста, по старшинству, – решительно отодвинула ее Энн. – Начальник, тебе как, нужен еще Свидетель?

– Пока что нет.

– Тогда подержи мантию. Хочешь пари?

– А ты что предлагаешь?

– Семь против двух, что я не отключусь, – правду говоря, проигрыш меня не огорчит.

– Заметано.

– Долларов, не сотен. Майк, милый… давай очень сблизимся.

Энн пришлось сдаться – у нее не было марсианской подготовки, позволявшей Майку обходиться без кислорода почти неограниченно долго.

– Вообще-то, – сказала она, чуть отдышавшись, – я выиграла нечестно. Даю тебе, начальник, еще один шанс.

Восстановлению справедливости помешала Мириам, постучавшая Энн по плечу:

– Ты вылетела.

– Чего тебе так неймется?

– Кому сказано – вылетела. И отправляйся в хвост очереди.

– Зануда ты, вот кто!

Энн неохотно отошла; занявшая ее место Мириам молча улыбнулась. Они с Майком сблизились и продолжали сближаться, сближаться, сближаться…

– К ноге!

– Начальник, – возмущенно оглянулась Мириам, – ты что, не видишь, что я занята.

– Ладно. Не путайся тогда под ногами, я сам подойду.

– А что, телефон? Вот честное слово, не слышала.

– Да уж конечно. Только в сторонку от экрана отойдите. Нам нужно сохранять хотя бы видимость приличия, – а вдруг это наш высокочтимый генеральный секретарь.

Но это был Маккензи.

– Джубал, какого там хрена происходит?

– А что такое?

– Мне позвонил какой-то человек и сказал, чтобы я все бросал и поворачивался побыстрее, что у тебя вроде бы что-то для нас есть. Я послал к тебе передвижную группу…

– Никто не появлялся.

– Да знаю я, знаю. Они запилились куда-то на север и начали мне звонить. Диспетчер кое-как вывел их на курс, так что жди гостей с минуты на минуту. Я пробовал к тебе дозвониться, но все время было занято. Что я там пропустил?

– Пока что ничего.

Вот же черт, нужно было усадить кого-нибудь смотреть этот долбаный ящик. Если Дуглас выпустил пресс-релиз – значит все в порядке, а вот выпустил ли он его? Или сейчас сюда заявится очередная коповозка? А тем временем детишки играют в бутылочку, правда без бутылочки. Да у тебя, Джубал, вообще шарики за ролики заехали.

– А как там последний час – не было специальных выпусков новостей?

– Да нет вроде… подожди, вот было одно сообщение. По сведениям, поступившим из Дворца, Человек с Марса вернулся и теперь отдыхает в… Джубал! Это что, твоя работа?

– Одну секунду… Майк, беги сюда. Энн, хватай свою хламиду.

– Она у меня с собой.

– Мистер Маккензи, позвольте представить – Человек с Марса.

У Маккензи отпала челюсть. Потом сработала профессиональная выучка.

– Подожди, подожди! Мы сейчас снимем прямо с телефонного экрана – а стерео дадим потом, повтором, когда мои раздолбаи найдут дорогу. Джубал… а я на этом не погорю? Тут все честно? Никаких фокусов-покусов?

– Неужели я стану кого-то надувать, имея под боком Честного Свидетеля? Но в общем-то никто тебя не неволит – подождем ребят из «Аргуса» и «Транс-Планет».

– Джубал, ну что ты со мной делаешь?!

– Ничего особенного, успокойся. Я договорился со всеми вами троими, чтобы по моему сигналу вы следили, что там показывают камеры, и пускали в эфир все, для того пригодное. Но я же никому не обещал, что не буду давать интервью. Так что ты, Том, получишь эксклюзивное интервью на полчаса раньше «Аргуса» и «Транс-Планет», – добавил Джубал, – потому что ты не только поставил свое оборудование, но еще и лично мне помог. Ты и не представляешь, как ты мне помог.

– Это что, тот… э-э… номер?

– Совершенно верно. Но только не стоит об этом. И не в прямом эфире. Спросишь меня один на один – скажем, через годик.

– Ничего я не буду спрашивать. Просто ты не разевай варежку – и я тоже не буду. Не отходи от телефона.

– И еще одно. Эти самые письма. Верни их мне, ладно?

– А? Верну, верну – они у меня прямо тут, в столе – ты же так дергался, чтобы при случае их побыстрее… Джубал, камера установлена. Можно начинать?

– Снимай.

– Вот уж этот-то выпуск я сделаю сам.

Маккензи отвернулся, очевидно к камере, и заговорил:

– Экстренное сообщение! Смотрите самые свежие вести – репортер «Нью уорлд» всегда на месте! Нам только что позвонил ЧЕЛОВЕК С МАРСА, и он хочет говорить с ВАМИ! Врезка. Оператор, вставь здесь благодарность спонсору экстренных выпусков. Джубал, а что у него спрашивать?

– Только не про Южную Америку, он же не турист. Самый безопасный предмет – плавание. О его планах спросишь меня.

– Конец врезки. Друзья, сейчас вы находитесь, я бы сказал, нос к носу с Валентайном Майклом Смитом, Человеком с Марса. Как я уже говорил, Эн-дабл-ю-эн-дабл-ю всегда впереди – разденься и жди. Мистер Смит был в Андах, высоко-высоко, он только что вернулся, и мы, все как один, говорим ему: «Добро пожаловать!» Мистер Смит, поздоровайтесь со своими друзьями…

(– Помаши рукой экрану, сынок. Улыбайся и маши.)

– Мы благодарим вас, Валентайн Майкл Смит. Мы рады видеть вас таким посвежевшим и загорелым. Как я понимаю, вы учились плавать, набирались сил?

– Начальник! Гости. Или кто уж там.

– Врезка – после слова «плавать». Джубал, какого там хрена.

– Сейчас узнаю. Джилл, держи Майка на поводке, – возможно, это опять полундра.

К счастью, это была заплутавшая съемочная группа – хотя какое уж там счастье, если их машина тоже плюхнулась прямо на розы. Почти тут же вернулись Ларри, звонивший Тому Маккензи, и Дюк, занимавшийся все это время неизвестно чем. Маккензи решил свернуть телефонное интервью побыстрее – зачем давать в эфир плоское монохромное изображение, когда прибыла аппаратура, обеспечивающая и цвет, и стереоэффект? Чтобы зря не простаивать, прилетевшие телевизионщики решили проверить, что же случилось со злополучным передатчиком; Ларри и Дюк отправились вместе с ними.

Интервью завершилось обычным набором банальной чуши; Майк не понимал задаваемых ему вопросов, но их ловко перехватывал Джубал. В заключение Маккензи пообещал скорое продолжение, в объеме и цвете: «Оставайтесь, ребята, с нами!» Затем он захотел узнать причину неисправности передатчика.

– Мистер Маккензи, там все работает, – сообщил ему старший техник.

– Так в чем же было дело?

– А оно с питанием работает лучше. – Техник искоса глянул на скромно потупившихся Дюка и Ларри. – Там же на щите предохранитель был вытащен.

Теперь потребовалось вмешательство Джубала – Дюк и Ларри чуть не передрались, бурно обсуждая сравнительные достоинства различных степеней идиотизма, а также выясняя, говорил Дюк Ларри или не говорил, что при включении оборудования нужно вставить на место предохранитель. Джубал Харшоу, и сам мастер устраивать представления, сожалел, что телевизионщикам не удалось заснять потрясающее зрелище, сравнимое, пожалуй, лишь с впечатляющей расправой Илии над пророками Вааловыми, но понимал, что любопытные способности Майка лучше держать в секрете – они могут стать великолепным тайным оружием для политических махинаций… вдобавок, не придется объяснять скептикам, куда делся целый отряд копов и два полицейских фургона.

Все остальное только лишний раз подтверждало давнее его убеждение, что вершиной техники был «форд» модели «Т» – а дальше все пошло по нисходящей. Вдобавок, Маккензи жаждал взять еще одно интервью, на этот раз в цвете и в стерео. Репетировать его не стали; Джубал озаботился лишь тем, чтобы не прозвучало ни одного вопроса, ответ на который развеял бы иллюзию, что Человек с Марса недавно вернулся из Южной Америки. Майк послал приветы своим друзьям с «Чемпиона», в том числе доктору Махмуду, на скрежещущем марсианском, и Джубал решил, что Маккензи этого выше крыши хватит.

Наконец все успокоились. Джубал облегченно вздохнул, на два часа отключил телефон и потянулся, чувствуя огромную усталость, заставлявшую задуматься: а может, он и вправду стареет?

– Где ужин? Девки, кто из вас должен сегодня готовить? Господи, все хозяйство прямо на глазах рассыпается!

– Сегодня моя очередь, – робко начала Джилл, – только…

– Отговорки, это у них всегда, вместо работы – одни отговорки!

– Начальник, – оборвала его Энн, – ну как можно было готовить, если ты весь день продержал нас в своем кабинете?

– Ваши проблемы, – капризно сморщился Джубал. – Да пусть тут хоть Армагеддон начнется – все равно еда должна подаваться горячая и вовремя. И так – вплоть до последнего трубного гласа. Кроме того…

– Кроме того, – снова оборвала его Энн, – сейчас еще только семь сорок, а ужин в восемь. Осталась еще уйма времени. Так что утри сопли и не хныкай. Нюня несчастный.

– Что, еще только без двадцати восемь? А кажется, словно после обеда неделя прошла. Двадцать минут, это ведь даже выпить толком перед ужином не успеешь.

– Бедняжка!

– Так даст мне кто-нибудь выпить или нет? Давайте выпьем все – и на фиг тот ужин. Я хочу набраться до полного посинения, что твой баклажан. Энн, как у нас со шведским столом?

– Да все чего угодно.

– Ну так разморозим десятка два закусок, и пусть каждый берет что хочет. Возражения есть?

– Сейчас сделаю, – откликнулась Джилл.

Проходившая мимо Энн остановилась и чмокнула Джубала в плешивую макушку:

– Вы, начальник, очень великодушны. За это мы вас накормим, напоим – возможно, даже до посинения – и уложим в кроватку. Подожди, Джилл, я сейчас помогу.

– А можно и я тоже помогу? – подал голос Смит.

– Конечно, Майк. Бери поднос и носи. Начальник, ужин накрываем у бассейна – очень уж жарко.

– А где же еще?

Выждав, пока кухонная команда уберется на кухню, Джубал повернулся к Дюку:

– Где это тебя черти носили?

– Думал.

– Глупое занятие. Только голова зря болит и мысли в ней заводятся. Ну и что, ты придумал?

– Да, – кивнул Дюк. – Я решил, что диета Майка ни с какой стороны меня не касается.

– С чем вас и поздравляем. Не нужно совать свой нос в чужой вопрос – это простое правило составляет восемьдесят процентов всей земной мудрости.

– Но ты-то суешь.

– А кто тебе сказал, что я – высший образчик мудрости? Я – дурной пример. Многому ты научишься, если будешь на меня смотреть. Или слушать. Либо одно, либо другое.

– Джубал, а если я предложу Майку стакан воды – он не откажется проделать все эти масонские ритуалы?

– Думаю, не откажется. Дюк, у Майка есть одна-единственная истинно человеческая черта характера – он хочет нравиться окружающим и готов для этого хоть наизнанку вывернуться. Но я еще раз подчеркиваю: все это очень и очень серьезно. Как свадьба. Я побратался с Майком, не успев еще ни в чем разобраться, не понимая, какую взваливаю на себя ответственность, – и увяз по это самое место. Мне еще грокать и грокать. Ты возьмешь на себя обязательство никогда ему не врать, никогда его не обманывать, поддерживать его при любых, абсолютно любых обстоятельствах, а он будет поступать точно так же по отношению к тебе. Так что ты подумай.

– Думал я уже, и очень много. Не понимаю, как уж это получается, но о Майке просто хочется заботиться, есть в нем что-то такое.

– Знаю. Скорее всего, прежде ты никогда не сталкивался с кристальной честностью. С непорочностью. Майк еще не вкусил плодов древа познания добра и зла – потому-то мы и не понимаем его поступков, не понимаем, что им движет. Ладно, надеюсь, ты никогда об этом не пожалеешь. – Джубал поднял глаза на подошедшего Ларри: – А тебя только за смертью посылать. Ты что там, самогонный аппарат налаживал?

– Штопор куда-то делся.

– Ну вот, опять техника. Отбил бы горлышко, да и все. Дюк, стаканы вон на той полке, за «Анатомией меланхолии»…

– Да знаю я, где ты их прячешь.

– …мы быстренько пропустим по одной, а уж потом будем пить со всей подобающей этому делу серьезностью.

Дюк достал стаканы, Ларри откупорил бутылку, Джубал разлил и поднял свой стакан:

– Вот они, золотые слезы итальянского солнца. Выпьем же за алкоголическое братство, невидимый союз, объединяющий лучших представителей рода человеческого.

– За ваше.

– Будем.

Джубал вылил свою дозу прямо в горло, блаженно вздохнул и тут же слегка рыгнул.

– Ты бы, Дюк, привлек к этому занятию и Майка, пусть узнает, как это хорошо – быть человеком. У меня вот всегда возникает творческий порыв. К ноге! Ну почему, когда мне нужны эти девицы, их обязательно черти где-то носят? К ноге!

– Вообще-то «к ноге» сейчас я, – откликнулась с порога Мириам, – только…

– Я говорил: «…какую странную – горькую, но в то же время и счастливую – судьбу пророчит мне детское мое увлечение».

– Это я уже записала, пока ты любезничал с генеральным секретарем.

– Тогда ты больше не «к ноге». Отсылай.

– А ты что, и читать не будешь? Да и вообще после поцелуя с Майком многое там придется переделать.

– Читать? – содрогнулся Джубал. – Боже спаси и сохрани. Хватит и того, что я их пишу. Ничего там не изменяй, и уж во всяком случае – не старайся следовать фактам. Дитя мое, настоящий исповедальный рассказ не должен быть загрязнен ни единой крупицей правды.

– О’кей, начальник. Энн зовет к бассейну перекусить перед едой.

– Самое время. Ну так что, джентльмены, объявляем заседание закрытым?

Слово «перекусить» оказалось не совсем точным – продукт за столом употреблялся почти исключительно жидкий, под очень небольшое количество рыбы и прочей скандинавской снеди. Послушавшись Джубала, Майк тоже попробовал бренди, разведенного водой, и почувствовал себя не очень хорошо. Тогда он проанализировал причину беспокойства и добавил к этиловому спирту кислород, превратив его в глюкозу и воду.

Джубал увидел, как Смит сперва быстро опьянел, а затем – еще быстрее – протрезвел. Ничего не понимая, смелый экспериментатор налил своему подопытному кролику еще одну порцию бренди, затем еще и еще; тот беспрекословно подчинялся – ведь предложение исходило от брата по воде. Когда количество превосходного импортного спиртного, потребленного Майком, перешло все разумные пределы, Джубал был вынужден признать, что напоить его невозможно.

К самому доктору Харшоу это не относилось – попытки пить с Майком более-менее вровень притупили его способность ясно выражать свои мысли, не помог и многолетний опыт тщательного проспиртовывания. Услышав «А как у тебя это получилось?», Майк решил, что вопрос относится к сегодняшнему уничтожению полицейского отряда, – и снова почувствовал некоторую вину. Он попытался объяснить происшедшее и даже начал было просить прощения.

– Сынок, – прервал его Джубал, сообразивший наконец, о чем идет речь, – я ничего такого и знать не желаю. Ты сделал что надо. И все сделал – потрясно. Но только… – Он тупо поморгал и предостерегающе покачал пальцем: – Только ничего мне не рассказывай. И никому ничего не рассказывай.

– Не рассказывать?

– Не рассказывай. Это была самая потрясная штука, какую я видел в жизни, – если не считать того раза, когда мой двухголовый дядя сам с собой поспорил про свободное серебро, сам себя расколошматил в пух и прах и сам с собой отметил это выдающееся событие. Объяснение только все испортит.

– Я не грокаю этого.

– И я тоже. Давай лучше выпьем.

Начали прибывать репортеры; каждую новую группу гостеприимный Джубал встречал сообщением, что они могут делать что угодно – есть, пить, отдыхать, развлекаться, – но только не лезть ни с какими расспросами ни к нему самому, ни к Майку.

Ослушников закидывали в бассейн.

Обряд свершали Ларри и Дюк, которых Джубал все время держал под рукой на этот самый случай. Кое-кто из окрещенных приходил в ярость, что нисколько не волновало Харшоу (он лишь запретил Майку что-либо предпринимать), другие же, напротив, с фанатическим энтузиазмом прозелитов присоединялись к крестильной команде. Только своевременное вмешательство Джубала помешало им окунуть ведущего липпмана «Нью-Йорк таймс» по третьему разу.

Время шло уже к полуночи, когда Доркас отыскала посреди всего этого мокрого безобразия Джубала и шепнула:

– Начальник, к телефону.

– Спроси, чего надо, и запиши куда-нибудь.

– Нет, тебе нужно подойти.

– Уговорила. Вот возьму сейчас топор и подойду. Давно хотел посчитаться с этой железной девой, а сейчас самое подходящее настроение. Дюк, тащи топор.

– Начальник, это тот самый человек, с которым ты сегодня долго разговаривал.

– Во как. Чего же ты сразу-то не сказала?

Джубал поковылял наверх, запер за собой дверь кабинета и подошел к телефону.

На экране красовался какой-то очередной секретарь, но его тут же сменил сам Дуглас.

– Вы очень долго шли к телефону.

– Это мой телефон, господин секретарь. Иногда я и вообще к нему не подхожу.

– Весьма похоже. Почему вы не сказали мне, что Какстон – алкоголик?

– А он алкоголик?

– Вне всяких сомнений! И у него был глухой запой. Отсыпался в Соноре, в какой-то ночлежке.

– Очень рад услышать, что его нашли. Благодарю вас, сэр.

– Его арестовали за бродяжничество. Но в суд дело не пойдет – мы отдадим его вам, с рук на руки.

– Я в долгу перед вами, сэр.

– Невелик подарочек. Грязный, небритый, и несет от него, говорят, как из пивной бочки. Получите его в первозданном виде и сами убедитесь, что это за тип.

– Да, сэр. Когда можно его ожидать?

– С минуты на минуту. Из Ногалеса вылетела курьерская машина; скорость почти четыре маха, так что вот-вот будет у вас. Пилот сдаст его под расписку.

– Хорошо, сэр.

– А дальше я умываю руки. Надеюсь, вы и ваш клиент явитесь на переговоры, а уж как поступить с этим пьяным клеветником – решайте сами.

– Согласен. Когда?

– Завтра в десять?

– «И делу бы конец». Согласен.

Джубал спустился и сквозь проломленную дверь вышел наружу:

– Джилл! Скорее сюда!

– Сейчас, Джубал.

Следом за подбежавшей Джилл появился один из репортеров.

– Кыш, – отмахнулся от него Джубал. – У нас разговор конфиденциальный. Семейное дело.

– Чьей семьи?

– Твоей. Еще три секунды, и в ней будет покойник. Чеши отсюда.

Репортер ухмыльнулся и исчез.

– С ним все в порядке, – одними губами сказал Джубал.

– Бен?

– Да. Его скоро привезут.

– Господи, Джубал! – Из глаз Джилл хлынули слезы.

– А ну-ка прекрати. – Джубал взял ее за плечи и крепко встряхнул. – Марш домой, и сиди там, пока не придешь в божеский вид.

– Хорошо, Джубал. Слушаюсь, начальник.

– Пореви в подушку, а потом умойся. – Он вернулся к бассейну. – Тихо все! У меня объявление! Мы были очень рады всех вас здесь видеть, но хорошенького понемножку. Лавочка закрывается.

– Долой!

– А вон того – в воду. Завтра всем на работу. Я старый человек и нуждаюсь в отдыхе. И семья моя тоже. Так что расходитесь немедленно. Желающие, так уж и быть, получат чашку кофе напоследок. С собой. Дюк, заткни бутылки. Девочки, убирайте посуду.

Без ропота не обошлось, однако более трезвые и уравновешенные из гостей быстро подавили попытки мятежа; через десять минут сад опустел.

А еще через двадцать минут прибыл Какстон. Эсэсовский офицер, командир доставившей его машины, извлек заранее заготовленный бланк, получил с Харшоу подпись и отпечаток пальца и удалился, – а тем временем Джилл рыдала на плече Бена.

Джубал оглядел его с ног до головы:

– Тут вот говорят, что ты неделю не просыхал.

Бен нехорошо выругался – не прекращая похлопывать Джилл по спине.

– Я в стельку пьян, ни капли не испив.

– А что случилось?

– Да не знаю я, ничего я не знаю!

Пришлось делать ему промывание желудка (содержимое: спиртное, желудочный сок и никаких признаков пищи), а также уколы, нейтрализующие действие алкоголя и барбитуратов. Через час вымытый, побритый и переодетый Бен познакомился со Смитом, после чего его начали вводить в обстановку – отпаивая параллельно молоком.

Сам же Бен не мог рассказать ничего вразумительного. Вся эта неделя для него словно пропала – потерял сознание в Вашингтоне, а очнулся два часа назад в какой-то мексиканской дыре в обществе полицейских.

– Конечно же, я знаю, как все было. Меня держали все это время в камере, накачивали наркотиками и допрашивали… и я им, наверное, все рассказал. Помню все смутно. Но ведь тут ничего не докажешь. И деревенский староста, и хозяйка этого заведения, и уйма прочих местных – все они в красках распишут развлечения заезжего гринго и подтвердят свои слова под присягой. И я бессилен что-либо сделать.

– Ну так и не делай, – посоветовал Джубал. – Сиди себе и радуйся жизни.

– Вот уж хрен! Я доберусь до этого…

– Тихо, тихо! Главное, Бен, что ты жив… а ведь всего час назад я в это почти не верил. А до Дугласа и добираться не надо – он сделает все, как мы ему скажем, и даже поморщиться не посмеет. Вроде как тот кот, слизывавший горчицу у себя из-под хвоста – добровольно и с песнями.

– Вот об этом я и хотел поговорить. Мне кажется…

– А мне кажется, что тебе пора спать. Выпив предварительно стакан теплого молока с добавлением моего тайного протрезвляющего снадобья.

Какстона не пришлось долго уговаривать. Убедившись, что он спит, Джубал направился в свою спальню – и встретил по пути Энн.

– Веселенький денек, – устало покачал он головой.

– Да уж. Я бы предпочла обойтись без такого веселья, и не дай бог, если оно повторится. Ложись, начальник, спать.

– Я и ложусь. Слушай, Энн, а что такого особенного в поцелуях Майка?

Глаза у Энн мечтательно затуманились, затем она улыбнулась:

– Нужно было и тебе попробовать.

– Староват я в голубые перекрашиваться. Но про этого парня мне интересно буквально все. Так как там, действительно есть разница?

Энн немного задумалась.

– Да.

– И какая же?

– Майк отдается поцелую весь, без остатка.

– Тоже мне невидаль, я и сам так делаю. Точнее говоря – делал.

– Нет, – покачала головой Энн. – Меня целовали большие специалисты по этой части, но ни один из них не отдавался поцелую полностью. Они не могут сосредоточить на поцелуе все свое внимание. Всегда остаются мысли о чем-то постороннем. Не опоздать бы на автобус… удастся ли с этой девицей переспать… не поймал бы нас ее папаша – или муж – или соседи. Да о чем угодно – о работе, о деньгах, о той же своей поцелуйной технике. У Майка нет никакой техники, зато он целует тебя, не думая ни о чем другом. В этот момент для него нет во Вселенной ничего, кроме тебя, и этот момент равен вечности – ведь Майк ни о чем не думает, не строит никаких планов, никуда не стремится. Он целует тебя – и все. – Энн слегка поежилась. – На женщин это производит ошеломляющее впечатление.

– Х-м-м…

– И нечего хмыкать, старый похабник! Ничего ты не понимаешь!

– Не понимаю. И не пойму – как это ни прискорбно. Ну что ж, спокойной ночи. Кстати, я сказал Майку запереться.

– Кайфоломщик!

– Он и так учится очень быстро, не стоит торопить.

18

Совещание отложили сначала до вечера, а потом до следующего утра, что дало Какстону время прийти в себя, узнать о пропущенной неделе побольше, а также «взрастить близость» с Майком, который предложил ему воду сам – быстро грокнув близость Бена и Джилл и посоветовавшись с последней.

Перспектива такого братания повергла журналиста (Джилл предупредила его загодя) в тягостную нерешительность, однако, поразмыслив, он пришел к выводу, что, сам того не подозревая, тесно сплел свою жизнь с судьбой Человека с Марса. Вдобавок в сердце угнездилось еще одно малоприятное чувство – самая что ни на есть обычная ревность, которую следовало нещадно искоренить. Бен был далеко не в восторге от более чем заметной близости между медсестрой Бордман и ее пациентом. Неделя, проведенная невесть где, повлияла на Бена неожиданным образом: едва оставшись с Джилл наедине, этот убежденный холостяк снова сделал ей предложение.

– Не надо, Бен, – отвела глаза Джилл.

– А почему не надо? У меня хорошая, постоянная работа, я материально обеспечен и вполне здоров – а точнее, буду вполне здоров, когда выведу наконец из организма «сыворотку правды», или чем там они меня накачивали… а пока эта гадость еще во мне, я ощущаю непреодолимую потребность говорить правду. Я тебя люблю. Я хочу на тебе жениться и растирать твои бедные натруженные ножки. А что в этом такого? Пристрастия у нас с тобой одинаковые, мы друг к другу притерлись, будто давно уже женаты. Неужели я слишком старый? Или ты собралась выйти за кого-нибудь другого?

– Да нет же, и нет, и не другое! Бен… ведь я тебя тоже люблю. Только не надо об этом сейчас, сейчас я просто не могу.

И она стояла на своем как каменная. Безусловно, по возрасту Майк больше подходил Джиллиан – они были ровесниками, – а вот Бен ее на десять лет старше. Однако Джилл утверждала, что возраст не имеет значения: десять лет – невелика разница, и вдобавок всегда лучше, если муж старше жены.

С большим трудом и не сразу Бен осознал, что ревность его бессмысленна, что Майк – не соперник, а просто один из пациентов Джилл. У хорошей медсестры обязательно появляется материнское отношение к больным, хочешь жениться на медсестре – смирись с этим заранее. И разве полюбил бы он Джилл, будь у нее другой характер? Ведь дело совсем не в лихой восьмерке, которую описывает на ходу ее задница, не в умопомрачительном фасаде, пялиться на сиськи – подходящее занятие для прыщеватых подростков, а он давно вышел из детского возраста. Нет, он любит именно Джилл, всю ее, и такую, какая она есть.

А это значит, что иногда придется занимать в жизни Джилл второе место, после нуждающихся в ней пациентов (если она, конечно, не захочет бросить работу, но даже и тогда ее заботливая натура будет брать свое), – и не ревновать. И он не будет ревновать, особенно к нынешнему пациенту! К тому же Майк – приятный парень, невинный и простодушный, как Джилл и рассказывала.

А стать женой газетчика – тоже радость еще та. У газетчика нет твердого расписания, он может уйти из дома и вернуться только через неделю, ему приходится работать и ночами, и когда угодно. А начни Джилл закатывать сцены – разве мне это понравится? Только Джилл – она не начнет.

Придя таким образом к единому с самим собой мнению, Бен спокойно и без всяких задних мыслей отпил из предложенного Майком стакана.

Пригодился лишний день и Джубалу.

– Бен, когда вы свалили на меня все это дело, я сказал Джиллиан, что и пальцем не пошевелю, чтобы отстоять так называемые «права» Майка. А теперь я передумал. Этому правительственному ворью надо дать по грабкам.

– Да уж, правительство у нас – хуже некуда.

– Следующее будет еще хуже. Ты, Бен, недооцениваешь Джо Дугласа.

– Грошовый политикан, и мораль у него соответствующая.

– Верно. Можешь добавить еще умопомрачительную невежественность. И в то же самое время Дуглас – довольно честный и добросовестный мировой лидер, значительно лучше, чем мы того заслуживаем. Я охотно перекинулся бы с ним в покер – этот парень не станет передергивать, а проиграет – так расплатится с улыбкой. Настоящий СП, читай как хочешь, то ли «свой парень», то ли «сучий потрох». Одним словом, не то чтобы совсем уж ангел, но и не дерьмо какое.

– Джубал, что-то ни хрена я тебя не понимаю. Вчера ты был уверен, что Дуглас приказал меня угробить, – да к тому оно, собственно, и шло. Ты уж не знаю как наизворачивался, вытаскивая меня из дыры, хоть и не знал, жив я или нет. Я по гроб этого не забуду. Ровно так же я никогда не забуду, кто засунул меня в эту дыру. Дуглас совершенно не виноват в моем спасении, он предпочел бы, чтобы я сдох.

– Пожалуй, да. Но только… ладно, забудь об этом, и дело с концом.

– Вот же хрен я чего забуду!

– Ну и дурак. Во-первых, ты никому ничего не докажешь. А во-вторых, нечего взваливать на меня бремя своей благодарности. Я старался не ради тебя.

– А ради кого?

– Ради одной маленькой девочки, которая рвалась уже в бой и для которой этот бой окончился бы, скорее всего, очень быстро и очень печально. Она была моей гостьей, волей-неволей я получал статус in loco parentis[8]. Она горела отвагой, но была слишком невежественна, чтобы бороться с безжалостной, как циркульная пила, системой. А вот на тебе, приятель, пробы ставить негде, и ты великолепно разбираешься в циркульных пилах. И если ты по собственному своему разгильдяйству попадешь под зубья – кто я такой, чтобы вмешиваться в твою карму?

– М-м-м… О’кей, Джубал, тогда шел бы ты на хрен. Это за то, что вмешался в мою карму. Если только таковая у меня есть.

– Вопрос, конечно же, спорный. Я следил за игрой предопределенцев против свободовольцев, так к середине второго тайма счет был равный. Как бы там ни было, я предпочитаю не нарушать покой человека, мирно отдыхающего в сточной канаве, а предполагаю, что там ему и место, пока мне не докажут обратное. Всякая там благотворительность похожа на лечение гемофилии, лучше всего позволить гемофилику истечь кровью, прежде чем он наплодит себе подобных.

– Его можно стерилизовать.

– Берешь на себя роль Господа Бога? Но мы отклонились от темы. Дуглас совсем не пытался тебя убить.

– Это что, он говорит?

– Это вещает ex cathedra[9] всеведущий и непогрешимый Джубал Харшоу, через всеведущий свой и непогрешимый пуп. Если помощник шерифа насмерть замордовал заключенного, можно спорить на что угодно – окружные власти ничего не знали об этом заранее. Потом они, конечно же, закроют на «печальное недоразумение» глаза, чтобы «не раскачивать лодку», но это потом. В этой стране политические убийства никогда не были частью политики.

– Не были? Могу показать тебе материалы по нескольким скоропостижным кончинам, которые я расследовал.

– Я же сказал – не были частью политики, – отмахнулся Джубал. – Просто убийства по политическим мотивам – это сколько угодно, от громких, вроде убийства Хьюи Лонга, до едва попадающих на восьмую страницу историй, как кого-то там угробили в темном переулке. Но они никогда не были частью политики, и вот ты, к примеру, только потому и жив, что они не являются частью политики Джо Дугласа. Эти молодцы зацапали тебя тихо и аккуратно. Они получили все, что хотели, и вполне могли избавиться от тебя столь же тихо и аккуратно, все равно как спустить дохлую мышь в унитаз. Только вот их начальник не любит такой грубой игры, и если он о ней узнает, виновные могут лишиться работы, а то и головы.

Джубал замолчал и приложился к стакану.

– Подумай сам. Эти эсэсовцы – просто инструмент, – продолжал он, – а не какая-то там преторианская гвардия, выбирающая и назначающая цезарей. И кого бы ты хотел иметь цезарем? Какого ни на есть, но все-таки юриста, получившего воспитание в те далекие времена, когда эта страна была еще нацией, а не сатрапией в составе многоязычной империи, где в каждом углу – свои традиции… Дугласа, который на дух не переносит убийств? Или ты хочешь вышвырнуть его – нам это сейчас раз плюнуть, надуем при переговорах, и дело с концом, – вышвырнуть и получить генерального секретаря из какой-либо страны, где жизнь человеческая не ставится ни в грош, а политические убийства – древний, всеми уважаемый обычай? И что же тогда случится со следующим журналистом, любящим совать свой нос куда не просят, когда он ненароком забредет в темный переулок?

Какстон молчал; Харшоу, впрочем, и не ждал ответа.

– Как я уже говорил, СС – всего лишь инструмент. Людей, обожающих грязную работу, прорва, только свистни. И ты представляешь себе, насколько грязной может стать эта работа, если Дуглас твоими стараниями лишится большинства в Совете?

– Так что же, по-твоему, я не должен критиковать правительство? Когда они поступают гадко? Когда я знаю, что они поступают гадко?

– Ничего подобного. Этот омут нужно взбаламучивать, и почаще, чтобы черти не заводились. Да, мерзавцев надо гнать взашей – это весьма здравый политический принцип. И все же, прежде чем гнать в шею теперешних мерзавцев, стоило бы присмотреться получше к мерзавцам будущим. Демократия – очень плохая система правления, единственное ее оправдание состоит в том, что она гораздо лучше любой другой. Хуже всего то, что демократически избранные правители являются точным подобием своего электората, уровень получается предельно низкий, но куда же от этого денешься? Так что ты посмотри на Дугласа и задумайся: своим невежеством, своей тупостью, своим эгоизмом он весьма похож на среднего нашего гражданина – включая нас с тобой, – и все же хоть на вот столько, но поднимается над этим средним уровнем. А потом посмотри на человека, который может прийти ему на смену.

– Невелика разница.

– Велика-невелика, а все-таки разница. И разница между «плохим» и «худшим» ощущается значительно острее, чем разница между «хорошим» и «лучшим».

– И что же, по-твоему, должен я делать?

– Ничего, – пожал плечами Харшоу. – Ну, или почти ничего. Я сам все сделаю. Ты, главное, сдерживай на время переговоров свои охотничьи инстинкты и не кусай Джо Дугласа за ляжку. А в своей газетенке можешь воздать хвалу его «государственной мудрости»…

– А если стошнит?

– Только не на клумбу! В шляпу поймаешь. Вот послушай, что я сделаю и почему Джо Дуглас на это согласится. Начнем с главного правила: оседлал тигра, так держи его покрепче за уши.

– А если без красот красноречия? Поближе к теме.

– Слушай и не возникай. Если б у Майка не было ни гроша, тогда другое дело, но он имел несчастье унаследовать умопомрачительное богатство, какое и Крезу не снилось. К тому же некий, пусть и весьма сомнительный, но политико-юридический прецедент – беспредельный по своей тупости со времени дела Фолла – Дохини, когда одного осудили за получение взятки от того, которого в даче этой взятки оправдали, – дает ему вполне реальный шанс на получение политической власти.

– Да, но…

– Не перебивай. Так вот, меня совершенно не интересует вся эта чушь насчет прав на марсианский престол; ровно так же я не считаю, что упомянутое богатство «принадлежит» Майку – он его не произвел. А даже и заработай он каждый доллар из этих бессчетных миллионов своими руками, «собственность» совсем не является таким естественным и самоочевидным понятием, как о том принято думать.

– Что-то я не въезжаю.

– Обладание чем бы то ни было – связь таинственная, почти мистическая, плод крайне сложных абстракций. Слов нет, наши теоретики права сделали все от них зависящее, чтобы напустить вокруг этого понятия еще больше тумана, – но я даже и не предполагал, насколько оно эфемерно, пока не взглянул на вещи с марсианской точки зрения. Марсианин не владеет ничем – даже собственным своим телом.

– Погоди-ка, Джубал. Собственность есть даже у животных. А марсиане – не животные, у них высокоразвитая цивилизация, с огромными городами и прочими прибамбасами.

– Ну да, конечно. «Лисицы имеют норы, и птицы небесные – гнезда». Никто не понимает имущественные права и «meus-et-tuus»[10] лучше сторожевого пса. Но марсиане здесь ни при чем. Все имеющееся на их планете находится в совместном владении миллионов или там миллиардов старейшин, а по-нашему сказать – призраков; хочешь назвать такую ситуацию «собственностью» – бога ради, но только что от этого изменится?

– Слушай, Джубал, а что это все-таки такое – эти самые Старики?

– Тебе что, официальную версию?

– Нет, что ты сам об этом думаешь?

– Ладно, но потом на меня не ссылайся. Я думаю, что это – гэ на палочке, только и пригодное, что на удобрение сельскохозяйственных угодий. Суеверие, вбитое в голову парнишки с самых ранних лет, и настолько прочно, что обратно его не выбьешь.

– А вот послушаешь Джилл – так она во все это верит.

– Погоди немного, ты и от меня такое услышишь. Вежливость, нежелание обижать. Одна из лучших моих знакомых верит в астрологию – так разве посмею я с ней спорить? Способность людей верить в вещи, кажущиеся мне невероятными, – от столоверчения до гениальности их сопливых отпрысков – поистине безмерна. Лично я считаю любую веру проявлением интеллектуальной лености, но спорить об этом не желаю, потому что редко когда способен доказать ее несостоятельность. Майкова вера в Стариков ничуть не иррациональнее веры в то, что молением о дожде можно изменить динамику атмосферы. Вдобавок все козыри у него: он на Марсе был, а я – нет.

– М-м-м… должен признаться, Джубал, я и сам верю в бессмертие души, ну – почти верю. И все же какое счастье, что мной не помыкает призрак деда. Заполошный был старикашка.

– Вот и мой тоже. Да ведь и я – заполошный старикашка. И все равно, разве можно отнимать у гражданина право голоса на том лишь ерундовом основании, что он, видите ли, помер? Я вот помню городок, где провел детство, – так у нас в избирательных списках покойников было чуть не больше, чем живых, ну прямо чистый тебе Марс. И всех это вполне устраивало. Как бы там ни было, наш общий знакомый Смит не может ничем владеть – ведь все принадлежит Старикам. Вот и объясняй этому олуху, что он – собственник миллиона с лишком акций «Лунар энтерпрайзес» и лайловского двигателя, не считая всякой прочей движимости-недвижимости. И какая разница, что первоначальные владельцы всей этой хурды-мурды померли, померли – значит стали Стариками, а Майк ни за какие коврижки не будет соваться в дела Стариков.

– М-м… вот же так его и туда. Получается, он неправоспособен?

– Конечно. Майк не может распоряжаться собственностью, он просто не верит в существование этой мистической связи – так же, как я, например, не верю в его Стариков. У этого парня нет никакой собственности, кроме зубной щетки, – и даже эту щетку он не считает полностью «своей». Если ты ее заберешь, Майк не обидится и жаловаться не будет, а просто-напросто решит, что изменение произведено по указанию Стариков.

Джубал снова приложился к стакану и наставительно поднял палец:

– А раз уж Майк неправоспособен, хотя и в состоянии процитировать весь кодекс имущественного права, то ни в коем разе нельзя допустить, чтобы возникли малейшие сомнения в его правоспособности. Иначе назначат опекуна – и кто, по твоему мнению, может оказаться в этой роли?

– Кто? Конечно Дуглас. Ну, или кто-нибудь из его прихлебателей.

– А ты уверен? Ты припомни-ка получше состав Верховного Суда. А вдруг фамилия их избранника будет Суфанувонг? Или Надь? Или Ки?

– Д-да. С них станет.

– В каковом случае долго наш знакомый не проживет. Либо проживет долго, но в таком месте, откуда не больно-то смоешься, это вам будет не бетесдинская больничка.

– Ну и что же ты намерен делать?

– Власть, номинально принадлежащая Майку, слишком опасна, в первую очередь – для него же самого. Так что мы с ней расстанемся.

– А каким образом можно отдать кому-то такие дикие деньги?

– Никаким. Это невозможно. Их передача, как негласное проявление скрытой мощи, сразу сместит равновесие власти; только о таком заикнись – мигом устроят проверку правоспособности. Так что пусть себе тигр несется со всех ног, а мы будем цепляться за уши и молить всех богов, чтобы не сбросил. Вот, Бен, послушай, что я думаю сделать, а потом постарайся найти в плане слабые места. Не в юридическом смысле; эксперты Дугласа накрутят сколько угодно казуистической мутотени, да еще я за ними проверю. Нет, не беспокойся, я хочу впарить Дугласу такой план, который ему сразу понравится и в котором он ничего менять не захочет. Ты обнюхай все в смысле политической разумности и осуществимости. Так вот…

19

На следующее утро, часов в десять, Дипломатическое Представительство Марса в сопровождении товарищества «Дырка от бублика анлимитед», учрежденного Джубалом Харшоу, прибыло на посадочную площадку у Правительственного Дворца. Непретенциозно одетый претендент на марсианский престол и держал себя без всяких претензий; нимало не обеспокоенный целью путешествия, он просто сидел и получал удовольствие. Так и не найдя собачьей упряжки, Джубал заказал «Летающий Грейхаунд». Майк разместился над водительской кабиной, в обзорном куполе, с Джилл одесную и Доркас ошуюю; без умолку треща, девицы демонстрировали ему красоты земного ландшафта, в то время как сам он больше молчал и с безудержным восторгом крутил головой. Вся эта троица втиснулась на сиденье, предназначенное для двоих, из чего естественным образом проистекало теплое и уютное взращивание близости. Майк обнял обеих своих соседок за плечи, смотрел, слушал, пытался что-нибудь грокнуть и ощущал почти такое же счастье, как на дне бассейна.

Марсианский воспитанник впервые наблюдал земную цивилизацию. По пути с «Чемпиона» в палату К-12 Бетесдинского медицинского центра он не видел ровно ничего, а десятиминутный полет на такси из больницы в квартиру Бена не дал возможности что-либо грокнуть; усадьба Джубала, за ворота которой он не выходил, позволила ему познакомиться с деревьями, травой, домом, бассейном – но не более.

Однако теперь Майк был умудрен десятидневным опытом и приобретенными из книг познаниями; он знал, что такое окно, понимал, что окружающий его пузырь – для того, чтобы смотреть по сторонам, и что проплывающие внизу структуры – человеческие города. С помощью девушек он даже находил на компьютерной карте местоположение самолета. До чтения энциклопедии Смит даже и не подозревал, что люди умеют изображать местность; грокнув впервые человеческую карту, он почувствовал острый – и сладкий – укол ностальгии. Мертвая и статичная по сравнению с картами, применявшимися его народом, но все равно – карта. Для него, ни по нраву, ни по воспитанию не способного к обидным сравнениям, даже эти карты были по сути своей марсианскими, и он их полюбил.

Бо́льшая часть двухсотмильного пути пролегла над столицей мира, огромным мегаполисом, широко раскинувшим свои щупальца и придатки; Майк радостно впитывал в себя ежесекундно меняющиеся картины и пытался их грокнуть, но его потрясали и размеры человеческих поселений, и ключом бьющая в них жизнь – все это разительно отличалось от спокойных, как монастырский сад, городов его народа. Ему казалось – любой из этих муравейников живет на износ, все они должны мгновенно одряхлеть и умереть, превратиться в руины, настолько плотно забитые опытом прошлых существований, что лишь самые сильные из Стариков смогут посещать опустевшие улицы и в долгих медитациях грокать бесконечные напластования событий и чувств. Там, на Марсе, Майка несколько раз водили в покинутые города, это было и чудесно, и ужасающе, но затем учителя прекратили такие экскурсии, грокнув, что их ученик еще недостаточно окреп.

Осторожно расспрашивая Джилл и Доркас, Майк с облегчением сумел грокнуть возраст исполинского города, который был основан чуть больше двух земных столетий тому назад. Он до сих пор воспринимал земные единицы только разумом, не чувствами, а потому перевел этот промежуток времени в марсианские годы, а заодно и в марсианскую систему счисления – тройка-наполненная-плюс-тройка-выжидающая лет (34 + 33 = 108 марсианских лет).

Устрашающе – и прекрасно. Вероятно, люди уже готовятся покинуть этот исполинский лабиринт, предоставить его своим собственным, за годы накопленным мыслям, прежде чем он рассыплется от невыносимого напряжения и станет не-быть… и в то же время проплывающий внизу город – всего-лишь-яйцо!

Майк заранее предвкушал, как вернется в Вашингтон через сто-двести лет, как пройдет его опустевшими улицами и попытается взрастить близость с его безмерной болью и красотой, алчно грокая, пока не станет этим городом, а город не станет им самим, – если, конечно, удастся накопить к этому времени достаточно сил. Мысль пришлось отложить на будущее – нужно еще расти, расти и расти, и только потом можно обрести способность восхититься могучими страстями этого города, воспринять их и восхвалить.

Повинуясь приказу об изменении трасс транспортных средств, движущихся вне расписания (сам того не подозревая, высокий гость с Марса стал причиной этого приказа), пилот «Грейхаунда» свернул на восток, и глазам Майка открылось море.

Только слова Джилл убедили его, что внизу действительно вода; Доркас добавила, что это – Атлантический океан, а заодно показала на карте береговую линию. Еще детенышем Майк узнал, что третья от Солнца планета почти вся покрыта водой жизни, а за последнее время привык и к тому факту, что населяющий Землю народ относится к своему богатству с легкостью почти пренебрежительной; это было почти так же трудно, как в свое время – освоить утверждение марсианской ортодоксии, что водный ритуал не нуждается в воде, что вода – всего лишь символ глубинной сущности, символ прекрасный, но не обязательный.

Но сейчас Майк, как и многие люди, еще не испытавшие каких-то сильных потрясений, очередной раз убедился, что абстракция и живая реальность – вещи очень разные; Атлантика преисполнила его такого благоговения, что Джилл пришлось прикрикнуть:

– Майк! Не смей!

Майк обрубил свои эмоции и припрятал их про запас, а затем уставился на уходящую за горизонт водяную гладь и начал оценивать ее размер, пока в голове не зазвенело от троек, степеней тройки и степеней степеней.

– Девицы, – возгласил Джубал, как только машина коснулась посадочной площадки у Дворца, – вас четверо, окружите его со всех четырех сторон и не стесняйтесь при случае отдавить кому-нибудь ногу или садануть локтем под дых. Твоя, Энн, мантия – тоже совсем не причина вести себя тютей, когда эта публика начинает напирать, топчи им, к чертовой матери, мозоли. А может, тебе и вправду нельзя?

– Кончай мандражировать, начальник. Никто и никогда на Свидетеля не напирает. К тому же я на шпильках и хрупкостью телосложения не отличаюсь.

– О’кей. Дюк, ты свою задачу знаешь, но как только будет возможность, отправь Ларри сюда, пусть ждет у машины. Мало ли, вдруг понадобится.

– Грокаю, начальник. А ты бы и вправду поменьше дергался.

– Сколько хочу, столько и дергаюсь. Пошли.

Харшоу, четыре девушки, Майк и Какстон вышли из машины, и та сразу же взлетела. Встречающих было не очень много, а представителей прессы – очень мало.

– Доктор Харшоу? – (а кого они, собственно, ждали?) громко вопросил вышедший навстречу человек. – Я Том Бредли, старший помощник генерального секретаря. Сейчас вы пройдете в кабинет мистера Дугласа. Он хочет встретиться с вами до начала переговоров.

– Нет.

– Вы, вероятно, меня не поняли, – недоуменно моргнул Бредли. – Это указание генерального секретаря. Ах да, он сказал еще, что с вами может пройти и мистер Смит – это, значит, Человек с Марса.

– Нет. Мы пойдем только всем скопом, даже в туалет. А сейчас идем прямо в конференц-зал. Пусть кто-нибудь нас проводит. И встречающие пусть посторонятся, и без того шагу ступить негде. А тем временем у меня есть для вас поручение. Мириам, письмо.

– Но послушайте, доктор Харшоу…

– Я же сказал – нет! Ясно вам? Доставьте это мистеру Дугласу – немедленно, – затем возьмите с него расписку и принесите ее мне.

Харшоу взял у Мириам заклеенный конверт, расписался поперек его клапана, поставил поверх подписи отпечаток большого пальца и вручил письмо застывшему в растерянности Бредли.

– Скажите ему, чтобы прочитал сразу же – до начала переговоров.

– Но ведь генеральный секретарь хочет…

– Генеральный секретарь хочет прочитать это письмо. Молодой человек, у меня могучий дар ясновидения. И я могу с уверенностью предсказать, что если вы не поторопитесь – завтра вас в этом дворце не будет.

– Джим, займись этим ты, – сказал Бредли и торопливо удалился.

Джубал облегченно вздохнул. Над письмом пришлось много попотеть; они с Энн просидели чуть не всю ночь, сочиняя, а затем отвергая один вариант за другим. Джубал хотел заключить соглашение у всех на виду, под прицелом кинокамер и фотообъективов, однако не желал ни ловить Дугласа врасплох, ни сообщать ему все подробности будущей своей тактики переговоров.

Теперь вперед вышел вызванный Томом Бредли «Джим»; опытный взгляд Джубала сразу распознал в этом молодом парне одного из тех неглупых, пройдошистых карьеристов, которые всегда роятся вокруг власть имущих и охотно выполняют для своих хозяев всю грязную работу. Короче говоря, Джубал тут же его невзлюбил.

– Меня зовут Джим Санфорт, – ослепительно улыбнулся молодой человек. – Я пресс-секретарь шефа, а теперь буду пахать и на вас – организовывать интервью, встречи с прессой, все такое. К сожалению, у нас еще не все готово – в самую последнюю минуту пришлось переехать в зал побольше. Поэтому я думаю…

– А я думаю, что мы пойдем в зал. Постоим на своих двоих, пока не принесут стулья.

– Доктор, да вы не понимаете. Там же полный бедлам – устанавливают оборудование, тянут провода, не протолкнуться от репортеров…

– Вот и отлично. С ними-то мы и побеседуем.

– Нет, доктор, нет. Я получил указание…

– Молодой человек, вы можете взять свои указания и засунуть их… надеясь на вашу сообразительность, не буду говорить, куда именно. Вы нами не распоряжаетесь. Вы для нас никаких интервью не организовываете. Мы прибыли сюда с одной-единственной целью – для участия в открытых для прессы переговорах. Если переговоры задерживаются – мы встретимся с прессой, в том же самом, предназначенном для переговоров, зале.

– Но…

– Между прочим, вы уже битый час держите Человека с Марса на ветру. Послушайте, – возвысил голос Джубал, – есть тут хоть кто-нибудь, способный проводить нас в конференц-зал?

– Хорошо, доктор. – Кадык Санфорта судорожно дернулся. – Идемте.

Конференц-зал кишел журналистами и техниками, однако там успели уже установить большой овальный стол, стулья и несколько столиков поменьше. Майка сразу заметили; несмотря на все протесты Санфорта, вокруг него сгрудилась толпа, и лишь ценой больших усилий эскадрону амазонок удалось пробиться к большому столу. Джубал усадил Майка между Джилл и Доркас, а Энн и Мириам – за их спинами, в качестве прикрытия. После этого все присутствующие получили полную возможность задавать вопросы и фотографировать; еще до отлета из дома Джубал предупредил Майка, что обстановка предвидится суматошная, люди будут делать странные, неожиданные вещи, но все равно он не должен – без указания Джилл – предпринимать излишне радикальные меры (не нужно, чтобы люди и предметы исчезали, не нужно останавливать людей и тому подобное).

Майк воспринял окружающую суматоху с мрачной серьезностью; чтобы успокоить своего пациента, Джилл не выпускала его руки ни на секунду.

Джубал хотел, чтобы марсианского претендента снимали, и чем больше – тем лучше, не боялся он и вопросов. Недельный опыт общения с Майком убедил его, что ни одному репортеру такой орешек не по зубам. Ну что можно выкачать из интервьюируемого, который каждый вопрос понимает буквально, отвечает в двух словах и замолкает?

Так оно и вышло. Ответы Майка не отличались большим разнообразием, чаще всего это было «Я не знаю» или «Прошу прощения?».

Предвосхищая будущую схватку вокруг статуса Майка как наследника, корреспондент «Рейтер» попытался тихой сапой провести свой собственный тест на правоспособность:

– Мистер Смит, насколько вы знакомы с законами о наследовании?

У Майка были большие трудности с гроканьем земного понятия «собственность», а особенно идей «завещания» и «наследования»; памятуя об этом, в своем ответе он строго придерживался книжного текста – Джубал быстро узнал первую главу трактата Эли «О наследовании и завещании».

Майк начал воспроизводить прочитанное, страницу за страницей, с абсолютной точностью и без всякого выражения, будто профессор на информативной, но нудной лекции; в зале повисла недоуменная тишина, рейтеровский репортер не знал, куда девать глаза.

Мстительный Джубал не вмешивался, пока каждый из присутствующих в зале не узнал о наследственных правах вдовы и вдовца, братьев и сестер единокровных и единоутробных, а также о разделе наследуемого имущества per stirpes и per capita значительно больше, чем ему хотелось бы знать. Но все-таки эту пытку нужно было кончать.

– Хватит, Майк.

– Там еще очень много, – удивился Майк.

– Потом. Есть вопросы на какую-нибудь другую тему?

Репортер лондонской воскресной газеты выскочил с вопросом, близким интересам своих читателей (а потому близким финансовым интересам своего работодателя):

– Мистер Смит, мы уже знаем, что вам нравятся земные девушки. Приходилось вам когда-нибудь целовать девушку?

– Да.

– И вам понравилось?

– Да.

– На что это похоже?

На этот раз Майк ответил почти без промедления.

– Целовать девушек – добродетельность, – объяснил он. – Взращивание близости. Покруче игры в карты.

Гром аплодисментов испугал Майка, но он чувствовал, что ни Джилл, ни Доркас не боятся, а только стараются сдержать это шумное, непонятное выражение всеобщего восторга. Он успокоил свой страх и начал ждать.

От дальнейших вопросов его спасло появление в зале знакомой фигуры.

– Брат мой доктор Махмуд! – вне себя от радости закричал Майк (по-марсиански).

Проталкиваясь к столу, семантик «Чемпиона» улыбался, махал рукой и отвечал на том же самом скрежещущем наречии. Они продолжили свою не понятную никому из окружающих беседу, Майк сыпал словами с пулеметной скоростью, Махмуд – значительно медленнее; закрыв глаза, можно было подумать, что это носорог бодает стальную бочку.

Репортеры на время стихли; звукозаписывающая братия звукозаписывала, а просто пишущая братия просто записывала колоритный эпизод. В конце концов самый нетерпеливый из них не выдержал:

– Доктор Махмуд! А что вы говорите?

– По большей части, – с великолепным оксфордским акцентом ответил семантик, – я говорю ему: «Помедленнее, милый, ну хоть немного помедленнее».

– А что говорит он?

– Все остальное – чисто личные дела, не представляющие для вас никакого интереса. Разнообразные приветствия. Вы же понимаете – встреча старых друзей. – И Махмуд снова перешел на марсианский.

Майк рассказывал своему брату обо всем, происшедшем за время расставания, чтобы грокнуться с ним ближе, – но Майковы понятия о событиях важных были чисто марсианскими, а потому говорил он почти исключительно о новых братьях по воде и неповторимом аромате каждого из них… похожая на ласковую воду Джилл… бездонная глубина Энн… странный, не совсем еще грокнутый факт, что Джубал иногда как яйцо, а иногда как Старик, а он и не то, и не другое. А еще – негрокаемая огромность океана…

Махмуду рассказывать было почти не о чем – в его жизни произошло значительно меньше важных, по марсианским понятиям, событий. Один вакхический эксцесс, которым он совсем не гордился, один долгий день, проведенный в вашингтонской мечети пророка Сулеймана распростершись ниц, причем результаты последнего не были еще грокнуты, так что говорить о них не хотелось. Братьев по воде не прибавилось.

Через некоторое время он остановил Майка и протянул руку Джубалу:

– Вы доктор Харшоу. Валентайн Майкл считает, что представил меня вам, – да, по его правилам, так оно и есть.

Пожимая Махмуду руку, Джубал еще раз окинул его взглядом. Ну прямо что твой английский аристократ, от привычной, непринужденной небрежности дорогого твидового костюма до коротко подстриженных седеющих усов. Спорт, одним словом, и охота. А вот кожа – смуглая, темная, да и гены, сформировавшие этот увесистый крючковатый шнобель, явно пришли из Леванта. Харшоу не любил суррогатов и всегда предпочел бы холодную кукурузную лепешку идеальнейшему синтетическому филе.

Однако Майк явно считает этого типа другом – значит другом ему и быть, пока не продемонстрирует обратного.

В глазах Махмуда Джубал являл собой типичнейший, выставочный образец янки во всей его красе – вульгарный, одетый явно неподходящим к случаю образом, горластый, возможно – невежественный и почти наверняка – провинциальный. И к тому же – «специалист». Американские специалисты, с которыми приходилось сталкиваться Махмуду, почти неизбежно оказывались узкими, зашоренными недоучками, не более чем техническими исполнителями, хотя он тщательно скрывал свое глубокое презрение ко всему американскому. Вавилонское столпотворение бессчетных религий, сект, секточек, американская кухня (кухня!!!), их манеры, их до ублюдочности эклектичная архитектура, их тошнотворное искусство – и тут же слепая, высокомерная уверенность в собственном превосходстве, особенно нелепая теперь, когда солнце их давно закатилось. Их женщины. Особенно – женщины. Нахальные, лишенные всякой скромности, с тощими, как после долгой голодовки, телами – и все равно странным образом напоминающие райских гурий. Четверо этих созданий тесным кольцом окружали Валентайна Майкла – здесь, на встрече, которой подобало быть чисто мужской.

Но для Валентайна Майкла все эти люди – в том числе даже эти назойливые существа женского пола – являются братьями, он представляет их гордо и радостно, тем самым налагая на Махмуда узы обязанностей, не сравнимых даже с теми, которые человек имеет по отношению к сыновьям брата своего отца. Махмуд усвоил смысл марсианского термина, обозначающего такое опосредованное родство, при прямом общении с марсианами и не нуждался в неадекватных переводах типа «цепная связь», а также в пересказах вроде «брат моего брата – мой брат» или «две вещи, равные порознь третьей, равны между собой». Он видел марсиан, он знал их бедность (по земным меркам), он чуть-чуть прикоснулся к их культурному богатству – и сумел оценить его огромность. И он грокнул, что межличностные отношения – высшая для марсиан ценность.

Что ж, ничего тут не попишешь – он разделил с Валентайном Майклом воду и теперь обязан оправдать его доверие. Остается только надеяться, что эти янки – не совсем уж окончательные жлобы.

Доктор Махмуд приветливо улыбнулся и продолжил:

– Валентайн Майкл объяснил мне – и с большой гордостью, – что все вы находитесь с ним… – (тут он произнес марсианское слово).

– Как?

– В братстве по воде. Вам это понятно?

– Грокаю.

Махмуд сильно сомневался в Джубаловом «гроканье», однако сомнения эти предпочел оставить при себе.

– Я состою с ним в таком же родстве, а потому полагаю своей обязанностью попросить вас считать меня членом семьи. Я знаю ваше имя, доктор, а это, очевидно, мистер Какстон. Мистер Какстон, я часто вижу вашу фотографию в газете, рядом с колонкой. Теперь позвольте мне разобраться в молодых дамах. Это, я полагаю, Энн.

– Да, но она в мантии.

– Конечно же. Придется мне выразить ей свое уважение немного позже.

Знакомясь с Джилл, Махмуд неожиданно услышал правильное марсианское обращение к брату по воде, произнесенное тремя октавами выше, чем это сделал бы марсианин, и в то же время с абсолютно точным акцентом (со стороны могло показаться, что несчастная медсестра жестоко застудила горло). Из той сотни с небольшим слов, которые Джилл начинала понимать, произнести она могла не более дюжины, да и те с грехом пополам; однако это обращение, которое ей приходилось слышать и употреблять десятки раз на дню, было усвоено в совершенстве.

Глаза доктора Махмуда расширились, – пожалуй, в этих необразованных варварах что-то есть… и не стоило спешить, ставя под сомнение интуицию Валентайна Майкла. Он мгновенно ответил Джилл соответствующим приветствием и наклонился к ее руке.

Краем глаза Джилл увидела на лице Майка выражение полного восторга; она кое-как сумела прохрипеть самую короткую из девяти форм ответа на ответ – хотя и не понимала ее и вряд ли решилась бы произнести ее эквивалент, соответствующий биологии человека, по-английски. И уж во всяком случае – не обращаясь к почти незнакомому мужчине.

Махмуд, понимавший эту фразу, воспринял ее не в буквальном анатомически невозможном для людей смысле, а символически – и ответил положенным образом. Однако на этом месте возможности Джилл иссякли; ни слова не поняв, она не могла ответить даже по-английски.

И тут медсестру Бордман посетило вдохновение; взяв со стола один из многочисленных графинов, она наполнила стакан, посмотрела Махмуду прямо в глаза, торжественно произнесла:

– Вода. Наше гнездо – ваше гнездо. – Коснулась стакана губами и протянула его семантику, наблюдавшему за всеми этими манипуляциями с нескрываемым интересом.

Тот ответил по-марсиански и тут же сам перевел:

– Поделившиеся водой поделились всем.

Отпив крошечный глоток, Махмуд начал было возвращать стакан Джилл, но тут же повернулся и протянул его Джубалу.

– Я-то по-марсиански не умею, – сказал Джубал, – но за воду, сынок, спасибо. Да не мучит тебя нигде жажда.

Он опустошил стакан на добрую треть, передал его Бену и шумно перевел дыхание.

Какстон взглянул на Махмуда, торжественно произнес:

– Взрастим близость. С водой жизни мы взрастим нашу близость. – Чуть омочил губы и протянул стакан Доркас.

Все, казалось бы, было ясно, однако Доркас замялась:

– Доктор Махмуд? А вы понимаете, насколько это серьезно для Майка?

– Понимаю, мисс.

– Я хотела сказать… ну… для нас это тоже серьезно. Это вы понимаете? Вы… грокаете?

– Я грокаю в полноте – иначе я отказался бы пить.

– Хорошо. Да пьешь ты всегда вдосталь. Пусть наши яйца лежат в одном гнезде.

По щекам Доркас потекли слезы, она отпила и торопливо сунула стакан Мириам.

– Возьми себя в руки, – прошептала Мириам, после чего обратилась сперва к Майку:

– Мы приветствуем своего брата водой. – А затем к Махмуду: – Гнездо, вода, жизнь. – Немного отпив, она добавила – Наш брат. – И протянула ему стакан.

Махмуд допил все, что осталось на дне, и протяжно произнес по-арабски:

– И если примете вы их в свои, они вам станут братья.

– Аминь, – согласился Джубал.

Махмуд на мгновение вскинул глаза, однако решил не выяснять, понял слова Пророка этот американец или нет; не место и не время начинать такой разговор, лишний раз бередить свои собственные тревоги и сомнения. Но как все-таки согревает душу ритуал воды… хотя все это сильно отдает ересью.

Его мысли прервал подбежавший помощник главы протокола:

– Вы – доктор Махмуд? Доктор, ваше место на противоположной стороне. Идемте, я вас провожу.

– Нет, – улыбнулся Махмуд, – мое место здесь, среди друзей. Доркас, позвольте, я переставлю стул и сяду между вами и Валентайном Майклом.

– Конечно, доктор. Я потеснюсь.

ПГП только что ножкой не топнул:

– Доктор Махмуд, я провожу вас. По схеме размещения гостей вы сидите в другом конце зала! С минуты на минуту появится генеральный секретарь, а тут буквально не протолкнуться от репортеров и всяких прочих… и я просто не знаю, что мне делать!

– А не знаешь, сынок, так сходи куда-нибудь и подумай, – дружелюбно посоветовал Джубал.

– Что? Кто вы такой? Вы в списке приглашенных? – Неврастеничный юноша схватился за свою схему рассадки.

– А сам-то ты кто такой? – гордо вскинулся доктор Джубал Харшоу. – Официант, что ли? Я – Джубал Харшоу. Мое имя есть в этом твоем списке, а иначе порви его, помни́ и повесь на гвоздик. Слушай, пентюх, если Человек с Марса желает, чтобы рядом с ним сидел доктор Махмуд, спорить больше не о чем.

– Но он не может здесь сидеть, – чуть не расплакался протокольный помощник. – Места за столом переговоров предназначены для верховных министров, глав делегаций, членов Верховного Суда и прочих персон аналогичного ранга, – я и их-то не знаю, как втиснуть, тут же всё подходят и подходят. Ну и конечно же, для Человека с Марса.

– Конечно же, – охотно согласился Джубал.

– Ну и конечно же, доктор Махмуд должен находиться поблизости от генерального секретаря – чуть позади, – чтобы при необходимости что-нибудь перевести. Я не вижу с вашей стороны никакого желания помочь.

– Сейчас я тебе помогу. – Джубал отобрал у него схему. – М-м-м… посмотрим, посмотрим. Человек с Марса будет сидеть напротив генерального секретаря – ну, он тут примерно и сидит. Далее… – Вооружившись карандашом, Джубал бросился в атаку. – Далее, вся эта половина стола, отсюда и досюда, принадлежит Человеку с Марса. – Посадив на схему два крестика, он соединил их жирной черной дугой, а затем повычеркивал все имена, оказавшиеся на оккупированной территории.

– Тебе же и работы меньше – на нашей стороне рассаживать буду я сам.

Ошеломленный чиновник утратил дар речи, из его рта вырывались какие-то всхлипывающие, нечленораздельные звуки.

– А что, что-нибудь не так? – скромно поинтересовался Джубал. – Да, верно, вот всегда я забываю об этих формальностях. – Он накарябал под своими поправками: «Дж. Харшоу, от имени В. М. Смита». – Беги, сынок, на полусогнутых к своему начальнику, пусть ознакомится. А заодно пусть заглянет в протокольные правила официальных визитов глав дружественных планет.

Несчастный открыл рот – и поспешно удалился, забыв его закрыть. Через минуту он появился снова, выглядывая из-за спины человека постарше и посолиднее.

– Доктор Харшоу, я Ла Рю, глава протокола, – сухо представился новоприбывший. – Вам что, действительно необходима целая половина главного стола? Насколько я понял, ваша делегация не очень многочисленна.

– Это не имеет отношения к делу.

– Боюсь, имеет, – слегка улыбнулся Ла Рю, – и самое прямое. Я и так не знаю, что делать с местами. Сегодня нас осчастливит своим присутствием чуть не каждая персона высшего ранга. Если ожидается кто-то еще – очень жаль, кстати, что меня не поставили в известность заранее, – я организую дополнительный столик, рядом с двумя местами, отведенными мистеру Смиту и вам.

– Нет.

– Крайне вам сочувствую, но иного выхода нет.

– Я вам тоже сочувствую. Если Марсу не будет предоставлена половина стола, мы покидаем зал. Сообщите генеральному секретарю, что причиной срыва переговоров стала грубость, допущенная вами по отношению к Человеку с Марса.

– Я не очень вас понимаю.

– Странно, я ведь говорю нормальным человеческим языком и вполне разборчиво.

– Но… но вы, вероятно, шутите?

– Какие уж тут, сынок, шутки. Одно из двух: либо Смит – главный начальник соседней планеты, прибывший с официальным визитом к главному начальнику этой планеты, в каковом случае вы обязаны предоставить ему и эти места, и всяких там мальчиков на побегушках, и что уж там еще, вплоть до женского кордебалета. Либо он турист, которому не полагается вообще никаких официальных знаков внимания. А то вы хотите и на елку влезть, и не оцарапаться. Да ты оглянись и сосчитай, сколько тут, пользуясь твоим выражением, «персон высшего ранга», а потом подумай – разве явились бы они сюда посмотреть на простого туриста?

– У этой ситуации не было прецедентов. – В голосе Ла Рю не чувствовалось прежней уверенности.

– Не было? – презрительно фыркнул Джубал. – А вот ты подойди к главе делегации Лунной Республики и скажи ему, что не было прецедентов. Только сразу пригнись – он, говорят, мужик раздражительный и скорый на руку. Да ладно, сынок, я же старый человек, усталый и невыспавшийся, ну чего, спрашивается, ради должен я учить тебя твоей работе? Скажи мистеру Дугласу, что мы заглянем сюда как-нибудь в другой раз – когда делегации Марса будет обеспечен подобающий прием. Пошли, Майк, – мучительно наморщившись, он стал высвобождать свой зад из кресла.

– Нет, нет, доктор Харшоу, – поспешно остановил его Ла Рю. – Мы расчистим эту сторону стола. Я… ну, я что-нибудь придумаю. Эта сторона ваша.

– Вот так-то лучше. – Харшоу приостановил свою попытку подняться на ноги – но только приостановил. – Теперь дальше. Где флаг Марса? И что вы думаете насчет почестей?

– Извините, но я что-то не понимаю.

– Опять не понимаете. Неужели я совсем разучился говорить по-английски? Вон, видите? За креслом генерального секретаря стоит флаг Федерации. А где же флаг Марса?

Ла Рю недоуменно моргнул:

– Должен признаться, вы застали меня врасплох. Я не знал, что у марсиан есть флаги.

– А у них и нет флагов. Вы даже не представляете себе, что они используют в таких вот торжественных случаях (сам я тоже не представляю, но это замнем). Так что мы не станем особенно придираться, а лучше попробуем что-нибудь сделать. Мириам, дай блокнот… ну, скажем, так.

Харшоу изобразил традиционный земной символ Марса – кружок, перечеркнутый слева направо и вверх стрелой, и обвел его прямоугольником, обозначавшим, по-видимому, полотнище флага.

– Поле белое, а эмблема Марса – красная. Нужно бы, конечно, шелковым шитьем, но на сегодня ограничимся краской по ткани, тут уж любой бойскаут справится. Вы были скаутом?

– Э-э… был когда-то.

– Вот и отлично. Значит, вы знаете девиз скаутов. Теперь насчет почестей. Если я правильно догадываюсь, при появлении генерального секретаря будет исполнен «Мир во всем мире».

– Конечно. И без этого никак нельзя.

– В таком случае следом за ним должен быть исполнен гимн Марса.

– Это невозможно. Даже если таковой и существует – у нас нет нот. Доктор Харшоу, вы предъявляете совершенно неразумные требования.

– Слушай, сынок. Мои требования абсолютно разумны. Мы приехали для небольшого неофициального разговора – и вдруг видим, что вы устроили тут настоящий цирк. А раз устраиваешь цирк – нужно заводить слонов. Понятно, что вы не можете исполнять марсианскую музыку – равно как мальчишка с жестяной дудочкой не мог бы сыграть симфонию. Но симфонию-то вы можете сыграть – «Симфонию десяти планет»? Вгрокиваешься? Я хотел сказать: «Ты меня понимаешь?» Записи у вас есть, включите тему Марса… ну, или хотя бы достаточное количество тактов, чтобы ее можно было узнать.

Ла Рю задумался.

– Да, пожалуй что можем… но только, доктор Харшоу, я все равно не могу обещать вам государственные почести – даже на таком, импровизированном уровне. Я… у меня нет достаточных полномочий.

– А главное – пороху, – презрительно бросил Джубал. – Что ж, нам весь этот цирк не нужен, так что скажи мистеру Дугласу, что зайдем в другой раз, когда он будет посвободнее. Очень приятно было познакомиться. Когда мы приедем снова, забегай в кабинет генерального, поболтаем – если, конечно, ты еще будешь здесь работать. – И он снова изобразил из себя немощного старика, с трудом и мучениями пытающегося встать на ноги.

И снова Ла Рю его остановил:

– Не уходите, доктор Харшоу, я очень вас прошу. Секретарь не придет, пока мы не сообщим, что все готово. Я попробую, может, как-нибудь и удастся. Хорошо?

– Валяй, – махнул рукой Харшоу, со стоном опускаясь в кресло. – Пробуй. Только вот еще, пока ты не ушел. Минуту назад я слышал шум – там вроде бы хотели прорваться какие-то ребята с «Чемпиона». Они же друзья Смита, так что пусть их пропустят, место мы им найдем – а на нашей стороне и вправду малость пустовато. – Он тяжело вздохнул и начал массировать себе спину где-то в районе левой почки.

– Хорошо, сэр. – Ла Рю сухо кивнул и исчез.

– Начальник, – драматическим шепотом вопросила Мириам, – ты где это успел спину потянуть? Позапрошлой, что ли, ночью, когда делал стойку на голове?

– Стихни, а то сейчас выпорю.

Джубал с удовлетворением оглядел зал, продолжавший заполняться «персонами высшего ранга». Он специально сказал Дугласу, что хочет провести «неофициальные переговоры в тесном кругу», – подобные заявления привлекают власть имущих почище, чем запах колбасы – голодную кошку. И теперь эти набобы будут обращаться с Майком как с главой суверенной державы – на глазах у всего мира. После такого им просто духу не хватит захоботать мальчонку!

Санфорт выпроваживал из зала репортеров; вконец затурканный помощник главы протокола сильно смахивал сейчас на нервную воспитательницу детского садика, проводящую игру в «музыкальные стулья»: стульев тех было слишком мало, а детишек – извините, «персон» – слишком много. И с каждой минутой становилось больше. Судя по всему, Дуглас и не намеревался начать переговоры раньше одиннадцати, о чем знали все, кроме «марсианской делегации»; Джубала позвали раньше с единственной целью провести приватную предварительную беседу – от которой он отказался. Ну что ж, время зря не пропало.

Появился лидер Восточной Коалиции. Из неких сложных политических соображений мистер Кун не стал сегодня возглавлять делегацию своей страны; строго говоря, для протокола он был всего лишь одним из ее рядовых членов – однако Джубал ничуть не удивился, когда юный протокольный помощник забыл обо всем остальном и бросился усаживать главного политического противника Дугласа за стол перего-воров, рядом с местом, отведенным для самого́ генерального секретаря. Это лишний раз подтверждало, что Дуглас далеко не дурак.

Майк вскочил, с восторгом приветствуя доктора Нельсона и капитана ван Тромпа; обрадовался и Джубал – теперь репортерам было что снимать, а то раньше парень сидел неподвижно, словно какой тебе истукан. Кроме того, возникший переполох предоставил хорошую возможность разместить всех как надо. Предусмотрительный доктор усадил Майка прямо напротив генерального секретаря – и справа от себя, чтобы иметь возможность до него дотрагиваться. В человеческих манерах и обычаях Майк разбирался более чем смутно, а потому Джубал договорился с ним о системе незаметных сигналов вроде той, которую используют при работе с дрессированной лошадью – «встань», «сядь», «поклонись», «пожми руку». С тем единственным отличием, что Майк оказался значительно сообразительнее средней кобылы и усвоил все минут за пять.

– Доктор, – тронул Джубала за локоть Махмуд, – шкипер и врач – тоже братья по воде нашего брата; Валентайн Майкл хотел подтвердить это новым водным ритуалом, включающим всех нас сразу, но я сказал ему погодить. Вы согласны?

– Что? Конечно, конечно. Ну как же можно в такой толпе? – (Господи, да сколько же у этого Майка братьев?) – Знаете, а может, поедете вы, все трое, с нами, когда эта бодяга закончится? Перекусим, поговорим спокойно…

– Сочту за честь. Я почти уверен, что и они не откажутся.

– Вот и прекрасно. Доктор Махмуд, вы не знаете, тут не могут появиться еще какие-нибудь братья нашего юного брата?

– Нет. Во всяком случае, из экипажа «Чемпиона». С ним побратались только мы трое. – Махмуд предпочел не задавать аналогичного вопроса, чтобы не показать, насколько он расстроился – вначале, – обнаружив неожиданное изобилие новых родственников. – Я скажу Свену и Старику.

Заметив за столом переговоров папского нунция, Харшоу внутренне усмехнулся; если у этого дебила Ла Рю оставались какие-то сомнения в официальном характере встречи, теперь он может забыть о них окончательно.

Кто-то постучал Харшоу по плечу:

– Это тут, что ли, где-то был Человек с Марса?

– Да, – подтвердил Джубал.

– Я Том Бун – это значит сенатор то есть Бун, – и у меня для него сообщение от Верховного епископа Дигби.

Джубал переключил свой мозг на высшую, предназначенную для чрезвычайных обстоятельств, скорость.

– Сенатор, я Джубал Харшоу, а это, – (сигналы Майку «встань» и «пожми руку»), – мистер Смит. Майк, это сенатор Бун.

– Как поживаете, сенатор Бун? Очень рад познакомиться, – четко, словно на выпускном экзамене школы изящных манер, отрапортовал Майк. Он уже усвоил, что «сенатор» совсем не обозначает «Старик», как можно было бы подумать, но все равно смотрел на сенатора с интересом. И решил, что как-то все это не грокается.

– Да вроде хорошо, спасибо, мистер Смит. Я ваше время не займу, а то тут вроде сейчас вся эта свистопляска начнется. Мистер Смит, Верховный епископ Дигби поручил мне передать персональное приглашение на службы, проводящиеся у алтаря архангела Фостера.

– Прошу прощения?

Джубал решил, что пора вмешаться:

– Сенатор, как вам хорошо известно, Человек с Марса только начинает привыкать к Земле, многое – собственно, почти все – ему здесь в новинку. Но так уж вышло, что мистер Смит видел одну из ваших служб по телевизору.

– Две большие разницы.

– Я понимаю. Он очень заинтересовался и засыпал меня вопросами – на многие из которых я не мог ответить.

Бун окинул Джубала цепким, оценивающим взглядом:

– Так вы, значит, не из верных?

– Должен признаться, что нет.

– Приходите тоже. Для любого грешника есть надежда.

– Благодарю вас, обязательно приду. – («Приду, милок, можешь не сомневаться! Неужели же я отпущу Майка одного – в вашу-то мышеловку!»)

– В это воскресенье – я так и скажу епископу Дигби.

– В это воскресенье – если получится, – уточнил Джубал. – А то вдруг мы окажемся в каталажке.

– А что, – ухмыльнулся Бун, – такое ж может всегда и с любым. Если что – свяжитесь со мной или с Верховным епископом – мы вас мигом вытащим. – Он оглядел зал. – Чего-то у них по стульям недобор. Все эти шишки на ровном месте, так они и то друг друга локтями пихают, а простому сенатору так и вообще нигде не приткнуться.

– Сенатор, вы окажете нам большую честь, присоединившись к нашей группе, – не задумываясь, предложил Харшоу.

– Что? Ну, спасибо, сэр, огромное. Я, конечно, со всей радостью – это ж вроде как на боксе в первом ряду, у самых канатов.

– Если только, – добавил Джубал, – вас не смущают возможные пересуды. Нам не хотелось бы поставить вас в неловкое положение.

– Да что вы, – отмахнулся Бун. – Вообще-то, если между нами, молодой человек очень интересует епископа, ну прямо очень интересует.

– Прекрасно. А вон и свободный стул – рядом с капитаном ван Тромпом, вы случайно с ним не знакомы?

– Ван Тромп? Да, конечно, старые друзья, отлично его знаю, видал его, когда команду награждали. – Сенатор Бун кивнул Смиту и пошел устраиваться.

Постепенно поток, вливавшийся в двери, превратился в тоненькую струйку, затем вовсе иссяк. Склоки из-за стульев почти прекратились. Почти – но не совсем. Джубал некоторое время наблюдал за спором, разгоревшимся в середине зала, и чем больше наблюдал, тем больше заводился; это непотребство следовало прекратить. Но сначала нужно сказать пару слов Майку – он, конечно, не поймет, что и почему, но пусть хоть знает намерения Джубала.

– Да, Джубал, хорошо.

– Спасибо, сынок.

Спорщиков было трое – тот самый протокольный помощник, глава уругвайской делегации и еще один человек, сердитый и явно обескураженный.

– …хорошо, – говорил уругваец, – усадите его, но тогда вы будете обязаны найти места для всех руководителей государств, а их тут человек восемьдесят, не меньше. Здесь территория Федерации, а потому ни одно из государств не должно иметь преимуществ перед остальными. Если будут делаться какие-то исключения…

– Сэр, – обратился Джубал к третьему человеку и выждал несколько секунд, чтобы спорящие обратили на него внимание. – Человек с Марса сочтет за большую честь, если вы сядете рядом с ним. Конечно, если у вас есть другие неотложные обязательства…

На лице человека появилась растерянность, но он тут же улыбнулся:

– Да нет, это было бы очень кстати.

Двое других начали было возражать, но Джубал повернулся к ним спиной.

– Поторопимся, сэр, у нас очень мало времени.

Он заметил, что в зал уже внесли нечто, смахивавшее на подставку для новогодней елки, и простыню с кровавым пятном сомнительной формы и происхождения – видимо, марсианский флаг. Майк поджидал их стоя.

– Сэр, – сказал Джубал, – позвольте мне представить вам Валентайна Майкла Смита. Майкл, а это – президент Соединенных Штатов!

Майк низко поклонился.

Времени, пока устанавливали импровизированный флаг, едва хватило, чтобы усадить президента по правую руку от Майка. Загремела музыка, все встали, чей-то голос провозгласил:

– Генеральный секретарь!

20

Джубал подумывал, не остаться ли Майку при появлении Дугласа сидеть, но быстро от этой мысли отказался. Попытка поставить Человека с Марса выше генерального секретаря ни к чему хорошему не приведет, вполне достаточно подчеркнуть, что встреча происходит на равных. Поэтому он подал Майку оговоренный сигнал, и тот встал вместе со всеми присутствующими. Огромные парадные двери распахнулись, и при первых аккордах «Мира во всем мире» в зал вошел Дуглас.

Как только он приблизился к своему креслу, Джубал подал очередной сигнал, в результате чего Майк и генеральный секретарь сели одновременно; выждав подобающую паузу, их примеру последовали и остальные.

Джубал замер в напряженном ожидании. Как там справился Ла Рю? Он ведь ничего не обещал…

По залу раскатился громовой набат – пролог темы «Бога войны», от которого неизменно вздрагивают даже слушатели, знающие «Симфонию десяти планет» наизусть и заранее ко всему готовые. Не спуская с Дугласа глаз (Дуглас отвечал ему тем же), Джубал мгновенно вскочил на ноги и застыл – ни дать ни взять новобранец по команде «смирно».

Дуглас тоже встал – без особой, правда, резвости, но и без промедления.

Вслед за ним поднялся и весь зал – кроме Майка. Он не получил от Джубала никакого сигнала, не понимал происходящего и сидел, не испытывая ни малейшего смущения, очень довольный, что правильно и четко выполняет волю брата по воде.

Джубал придумал «государственные почести» прямо здесь, по наитию, и сразу же возникла неожиданная проблема: как вести себя Майку, если Ла Рю справится с заданием и «марсианский гимн» будет исполнен? Ответ зависел от того, какую роль должен играть он во всей этой комедии.

Музыка стихла. По сигналам Джубала Майк встал, коротко кивнул и снова опустился в кресло – одновременно с генеральным секретарем. На этот раз зал садился торопливо – всех ошарашило необычное, бьющее в глаза поведение Человека с Марса во время исполнения «гимна».

Джубал облегченно вздохнул; ну, слава богу, пронесло. Однажды ему довелось быть свидетелем того, как некая представительница почти исчезнувшего с лица Земли племени монархов (правящая королева) принимала парад. Он обратил тогда внимание, что ее величество поклонилась после исполнения гимна – то есть восприняла почести как обращение к ее суверенной особе.

В то же время глава демократического государства встает при исполнении национального гимна, наряду с любым гражданином своей державы, – он не суверен.

Как уже отметил Джубал, либо одно, либо другое, но никак не все сразу. Либо Майк – частное лицо, а тогда нечего и огород городить и Дугласу следует отправить всех расфуфыренных паразитов по домам, либо, в соответствии с Ларкинским решением, он – суверен весьма своеобразной, состоящей из одного человека, нации.

Появись сейчас поблизости Ла Рю, Джубал обязательно показал бы ему язык. Господи, да есть ли тут хоть один человек с чувством юмора? Есть, конечно, есть – вон какие веселые искорки пляшут в глазах папского нунция, еще немного – и расхохочется.

Первым, как и положено по протоколу, заговорил Дуглас:

– Мистер Смит, мы рады возможности приветствовать вас как гостя Федерации. От имени всех своих сограждан и от себя лично я хотел бы выразить глубочайшую надежду, что Земля станет для вас родным домом – в не меньшей степени, чем планета, где вы родились, наш сосед – нет, добавлю, добрый сосед – Марс.

Эта тягомотина продолжалась довольно долго; гладкие, обкатанные, как камешки на морском берегу, фразы, из которых никоим образом нельзя было понять, кто же такой этот мистер Смит – суверен, марсианский турист или вообще гражданин Федерации, вернувшийся домой.

Джубал напряженно ждал хоть какого-нибудь знака, свидетельствующего, что с такими трудами составленное письмо дошло до адресата, однако Дуглас так ни разу и не взглянул в его сторону. В конце концов генеральный секретарь закруглился; он не сказал ровно ничего, зато сделал это с блеском.

– Ну, Майк, давай, – одними губами прошептал Джубал.

И Смит начал свою речь. По-марсиански.

Через несколько секунд он прервался, торжественно произнес: «Господин генеральный секретарь Федерации Свободных Наций планеты Земля…» и снова перешел на марсианский.

И снова на английский: «Мы благодарны за дружественный прием, оказанный нам сегодня. Мы прибыли сюда с приветствием всем народам Земли от Древнейших Марса…» – так это и продолжалось; марсианский текст – английский перевод, марсианский – английский…

Изящный все-таки штришок – эти самые «Древнейшие», внутренне ухмыльнулся Джубал, куда колоритнее, чем просто «Старики», и слава богу, что Майк не стал ерепениться. А вот чередовать марсианскую речь с английским переводом придумала Джилл; Джубал с удовольствием признал, что такой простенький трюк сделал короткое вступительное обращение, не более содержательное, чем какая-нибудь предвыборная речь, ярким и впечатляющим, что твоя вагнеровская опера (и столь же малопонятным).

А Майку – ему все равно, что по-английски нести эту чушь, что по-марсиански, что – и так, и так; для него же главное – доставлять своим братьям по воде удовольствие.

Легкое прикосновение к плечу и шепот: «От генерального секретаря»; Джубал почувствовал в своей руке конверт, обернулся и увидел спину быстро удаляющегося Бредли.

В конверте оказалась записка со всего одним словом: «Да» и подписью: «Дж. Э. Д.»; чернила, конечно же, зеленые, знаменитые на весь мир.

Подняв глаза, Джубал встретил выжидающий взгляд Дугласа и едва заметно кивнул; Дуглас сразу же отвернулся. На чем, собственно, и закончились переговоры – оставалось только известить мир об их результатах.

Ну, слава богу, вроде и Майк заканчивает. Это ж какой насочинял я напыщенной белиберды, немного виновато подумал Джубал. Вон чего он несет: «…взращивая, на благо обоих миров, нашу близость», «…в соответствии с природой и обычаями каждого из наших народов…»

В своем ответном слове Дуглас кратко, но очень тепло поблагодарил Человека с Марса.

И тогда встал Джубал:

– Господин генеральный секретарь…

– Да, доктор Харшоу?

– Положение мистера Смита двойственно. Подобно отважным принцам из истории нашего великого племени, пересекавшим безжизненные пустыни и неизведанные морские просторы, чтобы нанести далекому царству визит доброй воли, он принес нам вести от Древнейших Марса. Однако не следует забывать, что в то же самое время он – человек, более того – гражданин Федерации и Соединенных Штатов Америки. В этом своем качестве он имеет здесь и права, и обязанности, и самую разнообразную собственность. Самую разнообразную, – сокрушенно покачал головой Джубал, – это еще очень слабо сказано. В качестве доверенного лица мистера Смита, я долго пытался разобраться в его делах, но так и не сумел хотя бы составить достаточно точный список этой собственности – не говоря уж о том, чтобы решить, о чем стоит сообщать налоговому управлению, а о чем – не стоит.

Джубал замолк и некоторое время шумно, с хрипом и присвистом, переводил дыхание.

– Я старый человек. Я могу не успеть завершить эту работу. Как вам хорошо известно, мой клиент полностью лишен делового опыта – в нашем, человеческом смысле. На Марсе вся жизнь организована совершенно иначе. В то же время он обладает огромными способностями, да и немудрено – его родители были гениями, наследственность – она всегда скажется. Не возникает ни малейших сомнений, что через несколько лет он, при желании, легко обойдется без помощи старого, обессилевшего адвоката. Но это – через несколько лет, а его дела требуют руководства сегодня, сию минуту – ведь бизнес не может ждать… К тому же мистер Смит, увлеченный историей, искусством и обычаями второй своей родины, отнюдь не горит желанием зарываться в скучные проблемы акций, облигаций, патентного лицензирования – и я ничуть его за это не осуждаю. Мой клиент одарен природной мудростью, которая не перестает поражать меня – и непременно поражает любого, кто с ним знакомится. Когда я объяснил ему причины своего беспокойства, он посмотрел на меня ясным, спокойным взглядом и сказал: «Джубал, но это же так просто – давайте поговорим с мистером Дугласом».

Джубал секунду помолчал и закончил немного озабоченно:

– Ну а все остальное, господин секретарь, не представляет особого интереса для общественности. Может быть, нам следовало бы поговорить один на один? И не злоупотреблять временем всех здесь собравшихся.

– Нет, мистер Харшоу, – покачал головой Дуглас. – У меня не может быть тайн от народа. Хотя, – добавил он, – официальная часть встречи закончена и все желающие могут уйти.

Желающих не нашлось.

– Ну хорошо, – вздохнул Джубал, – собственно говоря, все можно сказать одной фразой. Мистер Смит хотел бы видеть вас своим доверенным лицом, с передачей вам всех прав на ведение его дел.

Дуглас довольно убедительно изобразил полное изумление.

– Должен признаться, доктор, что мне несколько странно слышать такое предложение.

– Конечно, сэр, конечно. Я сразу указал мистеру Смиту, что ни один обитатель нашей планеты не загружен работой так, как генеральный секретарь Федерации, и что даже при самом искреннем желании вы не сможете уделить его делам много времени. Боюсь, – улыбнулся Джубал, – эти слова не возымели никакого действия. Мой клиент все еще живет понятиями первой своей родины, а там, у них, чем больше ты занят – тем больше от тебя ожидается. «Спросим самого мистера Дугласа» – так сказал мистер Смит. И только поэтому я набрался смелости обратиться к вам с подобной просьбой. Конечно же, мы совсем не ожидаем мгновенного ответа – марсианам совершенно чужда торопливость, это одна из самых характерных их особенностей. Не любят они и излишних сложностей. Поэтому наше предложение не предусматривает никаких обязательств с вашей стороны, никакого аудирования, никакого дурацкого крючкотворства. Если вы соглашаетесь, мы даем вам письменную доверенность – вот, собственно, и все. Более того, мой клиент готов дать вам такую доверенность устно, прямо сейчас. Должен заметить, что это – еще одна характерная черта марсиан: если марсианин верит тебе – он верит тебе безгранично и безоговорочно. Да, кстати: просьба мистера Смита обращена совсем не к генеральному секретарю, он просит об одолжении Джозефа Эджертона Дугласа, вас лично. Если вы отойдете от политической деятельности, в нашем соглашении не изменится ровно ничего. Оно никоим образом не касается того человека, который займет этот пост после вас. Мистер Смит доверяет вам – а не некой абстрактной личности, принимающей посетителей в Восьмиугольном кабинете этого дворца.

Дуглас слегка поклонился:

– Я весьма польщен – и даже смущен подобной честью… вне зависимости от того, каким окажется окончательное решение.

– Если вы не сможете взять на себя этот труд, или не захотите, или возьмете, но откажетесь от него позднее, вне зависимости от того, каким образом и по каким причинам место доверенного лица мистера Смита окажется вакантным, у него есть вторая кандидатура – Бен Какстон. Встань, пожалуйста, Бен, пусть на тебя посмотрят. А если не только вы, но и Какстон тоже не сможет или не захочет, следующим кандидатом будет… пожалуй, нам не стоит сейчас вдаваться в такие подробности, достаточно сказать, что у нас подготовлен список последовательных кандидатур. Да, так что же… – Глядя сейчас на доктора Харшоу, можно было и вправду поверить, что он утратил нить своей речи. – Я как-то отвык долго говорить стоя. Мириам, где та бумага, где мы все записали?

– Дай мне и все остальное, – добавил Джубал, получив листок. Мириам передала ему толстую пачку бумаг.

– А вот это, сэр, памятная записка, составленная для вас – ну или для Какстона, буде вы откажетесь. М-м-м… сейчас посмотрим… да, управляющий имуществом сам определяет, во сколько оценить свой труд, однако в размерах не меньших, чем… ну, это никого не касается, скажу только, что сумма весьма значительная. Управляющий обязан перечислять деньги на счет, служащий для покрытия текущих расходов владельца… э-э… да, я думал, возможно, вы пожелаете открыть этот счет в Шанхайском банке, а, скажем, «Ллойдс» используете в качестве оперативного, ну или наоборот, чтобы полностью обезопасить свою репутацию. Но это так, предположения; мистер Смит и слышать не хочет о каких-либо жестких условиях – просто безоговорочная передача права распоряжения, которая может быть отменена в любой момент любой из сторон. Но я не буду вдаваться в подробности – здесь все написано.

Джубал близоруко прищурился и оглянулся:

– Э-э… Мириам, будь ласкова, сбегай на ту сторону и передай все это генеральному секретарю. Да, еще остальные экземпляры… – Он снова повернулся к Дугласу: – Их я тоже здесь оставлю. Может, вы раздадите их присутствующим… а может, вам самим зачем-нибудь понадобятся. Чуть не забыл – один экземпляр я все-таки оставлю для мистера Какстона, – возьми, Бен.

Джубал поднял глаза от бумаг и озабоченно огляделся по сторонам.

– Ну, это, пожалуй, и все, господин секретарь. Вы ничего нам не хотите сказать?

– Одну секунду. Мистер Смит!

– Да, мистер Дуглас.

– Вы согласны со всем этим? Вы действительно хотите, чтобы я сделал все, что сказано в этих бумагах? Именно вы, а не кто-нибудь другой.

Джубал затаил дыхание и боялся взглянуть на своего «клиента». Майка заранее готовили к чему-нибудь подобному, но ведь нельзя же было предсказать ни того, в какую конкретно форму будет облечен вопрос, ни того, куда заведет Майка дурацкая эта привычка все понимать буквально.

– Да, мистер Дуглас, – разнесся по залу – и по всей планете – ясный, отчетливый голос.

– Вы хотите, чтобы я принял на себя управление вашим имуществом?

– Пожалуйста, мистер Дуглас. Это будет добродетельнос