Book: Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)



Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

В оформлении использованы иллюстрации, предоставленные агентствами Fotobank, Shutterstock, РИА Новости, МИА «Россия сегодня», Diomedia, Fotodom и свободных источников


© B. Akunin, 2015

© О. П. Федорова, 2015

© ООО «Издательство АСТ», 2015

* * *

В. О. Ключевский

Исторические портреты

Добрые люди Древней Руси

Благотворительность – вот слово с очень спорным значением и с очень простым смыслом. Его многие различно толкуют и все одинаково понимают. Спросите, что значит делать добро ближнему, и возможно, что получите столько же ответов, сколько у вас собеседников. Но поставьте их прямо пред несчастным случаем, пред страдающим человеком с вопросом, что делать – и все будут готовы помочь, кто чем может. Чувство сострадания так просто и непосредственно, что хочется помочь даже тогда, когда страдающий не просит о помощи, даже тогда, когда помощь ему вредна и даже опасна, когда он может злоупотребить ею. На досуге можно размышлять и спорить об условиях правительственных ссуд нуждающимся, об организации и сравнительном значении государственной и общественной помощи, об отношении той и другой к частной благотворительности, о доставке заработков нуждающимся, о деморализующем влиянии дарового пособия; на досуге, когда минует беда, и мы обо всем этом подумаем и поспорим. Но когда видишь, что человек тонет, первое движение – броситься к нему на помощь, не спрашивая, как и зачем он попал в воду и какое нравственное впечатление произведет на него наша помощь.

При обсуждении участия, какое могут принять в деле помощи народу правительство, земство и общество, надобно разделять различные элементы и мотивы: экономическую политику, принимающую меры, чтобы вывести труд и хозяйство народа из неблагоприятных условий, и следствия помощи, могущие оказаться невыгодными с точки зрения полиции и общественной дисциплины, и возможность всяких злоупотреблений. Все это соображения, которые относятся к компетенции подлежащих ведомств, но которых можно не примешивать к благотворительности в собственном смысле. Нам, частным лицам, открыта только такая благотворительность, а она может руководиться лишь нравственным побуждением, чувством сострадания к страдающему. Лишь бы помочь ему остаться живым и здоровым, а если он дурно воспользуется нашей помощью, это его вина, которую, по миновании нужды, позаботятся исправить подлежащие власти и влияния. Так понимали у нас частную благотворительность в старину; так, без сомнения, понимаем ее и мы, унаследовав путем исторического воспитания добрые понятия и навыки старины.

Древнерусское общество под руководством церкви в продолжение веков прилежно училось понимать и исполнять и вторую из двух основных заповедей, в которых заключаются весь закон и пророки, – заповедь о любви к ближнему. При общественной безурядице, при недостатке безопасности для слабого и защиты для обижаемого практика этой заповеди направлялась преимущественно в одну сторону: любовь к ближнему полагали прежде всего в подвиге сострадания к страждущему, ее первым требованием признавали личную милостыню. Идея этой милостыни полагалась в основание практического нравоучения; потребность в этом подвиге воспитывалась всеми тогдашними средствами духовно-нравственной педагогики.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Древние славяне поклоняются своим богам. Гравюра. XIX в.


Любить ближнего – это прежде всего накормить голодного, напоить жаждущего, посетить заключенного в темнице. Человеколюбие на деле значило нищелюбие. Благотворительность была не столько вспомогательным средством общественного благоустройства, сколько необходимым условием личного нравственного здоровья: она больше нужна была самому нищелюбцу, чем нищему. Целительная сила милостыни полагалась не столько в том, чтобы утереть слезы страждущему, уделяя ему часть своего имущества, сколько в том, чтобы, смотря на его слезы и страдания, самому пострадать с ним, пережить то чувство, которое называется человеколюбием.

Древнерусский благотворитель, «христолюбец» менее помышлял о том, чтобы добрым делом поднять уровень общественного благосостояния, чем о том, чтобы возвысить уровень собственного духовного совершенствования. Когда встречались две древнерусские руки, одна с просьбой Христа ради, другая с подаяньем во имя Христово, трудно было сказать, которая из них большие подавала милостыни другой: нужда одной и помощь другой сливались во взаимодействии братской любви обеих. Вот почему Древняя Русь понимала и ценила только личную, непосредственную, благотворительность, милостыню, подаваемую из руки в руку, при том «отай», тайком не только от стороннего глаза, но и от собственной «шуйцы».

Нищий был для благотворителя лучший богомолец, молитвенный ходатай, душевный благодетель. «В рай входят святой милостыней, – говорили в старину, – нищий богатым питается, а богатый нищего молитвой спасается». Благотворителю нужно было воочию видеть людскую нужду, которую он облегчал, чтобы получить душевную пользу; нуждающийся должен был видеть своего милостивца, чтобы знать, за кого молиться. Древнерусские цари накануне больших праздников, рано по утрам, делали тайные выходы в тюрьмы и богадельни, где из собственных рук раздавали милостыню арестантам и призреваемым, также посещали и отдельно живших убогих людей.

Как трудно изучить и лечить болезни по рисунку или манекену больного организма, так казалась малодействительной заочная милостыня. В силу того же взгляда на значение благотворительного дела нищенство считалось в Древней Руси не экономическим бременем для народа, не язвой общественного порядка, а одним из главных средств нравственного воспитания народа, состоящим при церкви практическим институтом общественного благонравия. Как в клинике необходим больной, чтобы научиться лечить болезни, так в древнерусском обществе необходим был сирый и убогий, чтобы воспитать уменье и навык любить человека. Милостыня была дополнительным актом церковного богослужения, практическим требованием правила, что вера без дел мертва. Как живое орудие душевного спасения, нищий нужен был древнерусскому человеку во все важные минуты его личной и семейной жизни, особенно в минуты печальные. Из него он создал идеальный образ, который он любил носить в мысли, как олицетворение своих лучших чувств и помышлений. Если бы чудодейственным актом законодательства или экономического прогресса и медицинского знания вдруг исчезли в Древней Руси все нищие и убогие, кто знает, может быть, древнерусский милостивец почувствовал бы некоторую нравственную неловкость, подобно оставшемуся без посоха, на который он привык опираться; у него оказался бы недочет в запасе средств его душевного домостроительства.

Трудно сказать, в какой степени такой взгляд на благотворительность содействовал улучшению древнерусского общежития. Никакими методами социологического изучения нельзя вычислить, какое количество добра вливала в людские отношения эта ежедневная, молчаливая, тысячерукая милостыня, насколько она приучала людей любить человека и отучала бедняка ненавидеть богатого. Явственнее и осязательнее обнаруживалось значение такой личной милостыни, когда нужда в благотворительной помощи вызывалась не горем отдельных несчастливых жизней, а народным физическим бедствием. Природа нашей страны издавна была доброй, но иногда бывала своенравной матерью своего народа, который, может быть, сам же и вызывал ее своенравие своим неуменьем обращаться с ней. Недороды и неурожаи были нередки в Древней Руси. Недостаток экономического общения и административной распорядительности превращал местные недоборы продовольствия в голодные бедствия.

Такое бедствие случилось в начале XVII в., при царе Борисе. В 1601 году, едва кончился весенний сев, полили страшные дожди и лили все лето. Полевые работы прекратились. Хлеб не вызрел, до августа нельзя было начать жатву, а на Успеньев день неожиданно ударил крепкий мороз и побил недозревший хлеб, который почти весь остался в поле. Люди кормились остатками старого хлеба, а на следующий год посеялись кое-как собранным зяблым зерном нового урожая, но ничего не взошло, все осталось в земле, и наступил трехлетний голод. Царь не жалел казны, щедро раздавал в Москве милостыню, предпринял обширные постройки, чтобы доставить заработок нуждающимся. Прослышав об этом, народ толпами повалил в Москву из неурожайных провинций, чем усилил нужду в столице. Началась сильная смертность: только в трех казенных столичных скудельницах, куда царь велел подбирать бесприютные жертвы, за два года 4 месяца их насчитали 127 тыс. Но беда создана была в значительной мере искусственно. Хлеба оставалось довольно от прежних урожаев. После, когда самозванцы наводнили Русь шайками поляков и казаков, которые своими опустошениями прекратили посевы на обширных пространствах, этого запасного хлеба много лет хватало не только на своих, но и на врагов. При первых признаках неурожая начала разыгрываться хлебная спекуляция. Крупные землевладельцы заперли свои склады.

Скупщики пустили все в оборот, деньги, утварь, дорогое платье, чтобы забрать продажный хлеб. Те и другие не пускали ни зерна на рынок, выжидая высоких цен, радуясь, по выражению современника, барышам, «конца же вещи не разумеюще, сплетены смуты слагающе и народ смущающее». Хлебные цены были взбиты на страшную высоту: четверть ржи с 20 тогдашних копеек скоро поднялась до 6 р., равнявшихся нашим 60 р., т. е. вздорожала в 30 раз! Царь принимал строгие и решительные меры против зла, запретил винокурение и пивоварение, велел сыскивать скупщиков и бить кнутом на рынках нещадно, переписывать их запасы и продавать в розницу понемногу, предписывал обязательные цены и карал тяжкими штрафами тех, кто таил свои запасы.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Св. Иулиания Лазаревская (Ульяна Осорьина). Икона из Благовещенского монастыря города Мурома. 1870-е гг.


Сохранившийся памятник вскрыл нам одну из частных благотворительных деятельностей, которые в то время работали внизу, на местах, когда царь боролся с народным бедствием наверху. Жила тогда в своем имении вдова-помещица, жена зажиточного провинциального дворянина, Ульяна Устиновна Осорьина.

Это была простая, обыкновенная добрая женщина Древней Руси, скромная, боявшаяся чем-нибудь стать выше окружающих. Она отличалась от других разве только тем, что жалость к бедному и убогому – чувство, с которым русская женщина на свет родится, – в ней была тоньше и глубже, обнаруживалась напряженнее, чем во многих других и, развиваясь от непрерывной практики, постепенно наполнила все ее существо, стала основным стимулом ее нравственной жизни, ежеминутным влечением ее вечно деятельного сердца.

Еще до замужества, живя у тетки по смерти родителей, она обшивала всех сирот и немощных вдов в ее деревне, и часто до рассвета не гасла свеча в ее светлице. По выходе ее замуж свекровь поручила ей ведение домашнего хозяйства, и невестка оказалась умной и распорядительной хозяйкой. Но привычная мысль о бедном и убогом не покидала ее среди домашних и семейных хлопот. Она глубоко усвоила себе христианскую заповедь о тайной милостыне. Бывало, ушлют ее мужа на царскую службу куда-нибудь в Астрахань года на два или на три. Оставшись дома и коротая одинокие вечера, она шила и пряла, рукоделье свое продавала и выручку тайком раздавала нищим, которые приходили к ней по ночам. Не считая себя в праве брать что-нибудь из домашних запасов без спроса у свекрови, она однажды прибегла даже к маленькому лукавству с благотворительной целью, о котором позволительно рассказать, потому что его не скрыл ее почтительный сын в биографии матери. Ульяна была очень умеренна в пище, только обедала, не завтракала и не полдничала, что очень тревожило свекровь, боявшуюся за здоровье молодой невестки.

Случился на Руси один из нередких неурожаев, и в Муромском краю наступил голод. Ульяна усилила обычную свою тайную милостыню и, нуждаясь в новых средствах, вдруг стала требовать себе полностью завтраков и полдников, которые, разумеется, шли в раздачу голодающим. Свекровь полушутливо заметила ей: «Что это подеялось с тобой, дочь моя? Когда хлеба было вдоволь, тебя, бывало, не дозовешься ни к завтраку, ни к полднику, а теперь, когда всем стало есть нечего, у тебя какая охота к еде припала». – «Пока не было у меня детей, – отвечала невестка, – мне еда и на ум не шла, а как пошли ребята родиться, я отощала и никак не могу наесться, не только что днем, но часто и ночью так и тянет к еде; только мне стыдно, матушка, просить у тебя». Свекровь осталась довольна объяснением своей доброй лгуньи и позволила ей брать себе пищи, сколько захочется, и днем, и ночью.

Эта постоянно возбужденная сострадательная любовь к ближнему, обижаемому жизнью, помогла Ульяне легко переступить через самые закоренелые общественные предрассудки Древней Руси.

Глубокая юридическая и нравственная пропасть лежала между древнерусским барином и его холопом: последний был для первого по закону не лицом, а простою вещью. Следуя исконному туземному обычаю, а может быть, и греко-римскому праву, не вменявшему в преступление смерти раба от побоев господина, русское законодательство еще в XIV в. провозглашало, что если господин «огрешится» неудачным ударом убьет своего холопа или холопку, за это его не подвергать суду и ответственности. Церковь долго и напрасно вопияла против такого отношения к крепостным людям. Десятками наполняя дворы зажиточных землевладельцев, плохо одеваемая и всегда содержимая впроголодь, челядь составляла толпу домашних нищих, более жалких сравнительно с вольными публичными нищими. Древнерусская церковная проповедь так и указывала на них господам, как на ближайший предмет их сострадания, призывая их позаботиться о своих челядинцах прежде, чем протягивать руку с благотворительной копейкой нищему, стоящему на церковной паперти. В усадьбе Ульяны было много челяди. Она ее хорошо кормила и одевала, не баловала, но щадила, не оставляла без дела, но задавала каждому работу по силам и не требовала от нее личных услуг, что могла, все делала для себя сама, не допускала даже разувать себя и подавать воды умыться. При этом она не позволяла себе обращаться к крепостным с кличками, какими душевладельческая Русь вплоть до самого 19 февраля 1861 года окрикивала своих людей: Ванька, Машка, но каждого и каждую называла настоящим именем. Кто, какие социальные теории научили ее, простую сельскую барыню XVI века, стать в такие прямые и обдуманные отношения к низшей подвластной братии?


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Славянские женщины из племени вятичей, XI в.


Она была уже в преклонных летах, когда ее постигло последнее и самое тяжкое благотворительное испытание. Лукавый бес, добра ненавистник, давно уже суетившийся около этой досадной ему женщины и всегда ею посрамляемый, раз со злости пригрозил ей: погоди же! Будешь ты у меня чужих кормить, когда я тебя самое на старости лет заставлю околевать с голоду. Такой добродушно-набожной комбинацией объяснено в биографии происхождение постигшей добрую женщину беды. Похоронив мужа, вырастив сыновей и поставив их на царскую службу, она уже помышляла о вечном устроении собственной души, но все еще тлела перед Богом любовью к ближнему, как тлеет перед образом догорающая восковая свечка. Нищелюбие не позволило ей быть запасливой хозяйкой. Домовое продовольствие она рассчитывала только на год, раздавая остальное нуждающимся. Бедный был для нее какой-то бездонной сберегательной кружкой, куда она с ненасыщаемым скопидомством все прятала да прятала все свои сбережения и излишки. Порой у нее в дому не оставалось ни копейки от милостыни, и она занимала у сыновей деньги, на которые шила зимнюю одежду для нищих, а сама, имея уже под 60 лет, ходила всю зиму без шубы.

Начало страшного голодного трехлетия при царе Борисе застало ее в нижегородской вотчине совсем неприготовленной. С полей своих она не собрала ни зерна, запасов не было, скот пал почти весь от бескормицы. Но она не упала духом, а бодро принялась за дело, распродала остаток скота, платье, посуду, все ценное в доме и на вырученные деньги покупала хлеб, который и раздавала голодающим, ни одного просящего не отпускала с пустыми руками и особенно заботилась о прокормлении своей челяди. Тогда многие расчетливые господа просто прогоняли с дворов своих холопов, чтобы не кормить их, но не давали им отпускных, чтобы после воротить их в неволю. Брошенные на произвол судьбы среди всеобщей паники, холопы принимались воровать и грабить.



Ульяна больше всего старалась не допустить до этого своих челядинцев и удерживала их при себе, сколько было у ней силы. Наконец, она дошла до последней степени нищеты, обобрала себя дочиста, так что не в чем стало выйти в церковь. Выбившись из сил, израсходован весь хлеб до последнего зерна, она объявила своей крепостной дворне, что кормить ее больше она не может, кто желает, пусть берет свои крепости или отпускные и идет с Богом на волю. Некоторые ушли от нее, и она проводила их с молитвой и благословением; но другие отказались от воли, объявили, что не пойдут, скорее умрут со своей госпожой, чем покинут ее. Она разослала своих верных слуг по лесам и полям собирать древесную кору и лебеду и принялась печь хлеб из этих суррогатов, которыми кормилась с детьми и холопами, даже ухитрялась делиться с нищими, «потому что в то время нищих было без числа», лаконически замечает ее биограф.

Окрестные помещики с упреком говорили этим нищим: «Зачем это вы заходите к ней? Чего взять с нее? Она и сама помирает с голоду». – «А мы вот что скажем, – говорили нищие, – много обошли мы сел, где нам подавали настоящий хлеб, да и он не елся нам так всласть, как хлеб этой вдовы – как бишь ее?» Многие нищие не умели и назвать ее по имени. Тогда соседи-помещики начали подсылать к Ульяне за ее диковинным хлебом: отведав его, они находили, что нищие были правы, и с удивлением говорили меж себя: мастера же ее холопы хлебы печь! С какой любовью надобно подавать нищему ломоть хлеба, не безукоризненного в химическом отношении, чтобы этот ломоть становился предметом поэтической легенды тотчас, как был съедаем! Два года терпела она такую нищету и не опечалилась, не пороптала, не дала безумия Богу, не изнемогла от нищеты, напротив, была весела, как никогда прежде. Так заканчивает биограф свой рассказ о последнем подвиге матери. Она и умерла вскоре по окончании голода, в начале 1604 г. Предания нашего прошлого не сохранили нам более возвышенного и трогательного образца благотворительной любви к ближнему.

Никто не сосчитал, ни один исторический памятник не записал, сколько было тогда Ульян в Русской земле и какое количество голодных слез утерли они своими добрыми руками. Надобно полагать, что было достаточно и других, потому что Русская земля пережила те страшные годы, обманув ожидания своих врагов. Здесь частная благотворительность шла навстречу усилиям государственной власти. Но не всегда так бывает. Частная благотворительность страдает некоторыми неудобствами. Обыкновенно она оказывает случайную и мимолетную помощь и часто не настоящей нужде. Она легко доступна злоупотреблению: вызываемая одним из самых глубоких и самых нерасчетливых чувств, какие только есть в нравственном запасе человеческого сердца, она не может следить за своими собственными следствиями. Она чиста в своем источнике, но легко поддается порче в своем течении. Здесь она против воли благотворителей и может разойтись с требованиями общественного блага и порядка.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

К.В. Лебедев. Освоение русскими новых земель. 1904 г.


Петр Великий, усиливавшийся привести в производительное движение весь наличный запас рабочих сил своего народа, вооружился против праздного нищенства, питаемого частной милостыней. В 1705 г. он указал рассылать по Москве подъячих с солдатами и приставами ловить бродячих нищих и наказывать, деньги у них отбирать, милостыни им не подавать, а подающих хватать и подвергать штрафу; благотворители должны были доставлять свои подаяния в богадельни, существовавшие при церквах. Петр вооружился против частной милостыни во имя общественной благотворительности как учреждения, как системы богоугодных заведений. Общественная благотворительность имеет свои преимущества: уступая частной милостыне в энергии и качестве побуждений, в нравственно-воспитательном действии на обе стороны, она разборчивее и действительнее по своим практическим результатам оказывает нуждающемуся более надежную помощь, дает ему постоянный приют.

Мысль об общественной благотворительности, разумеется, с особенной силой возбуждалась во времена народных бедствий, когда количество добра требуется прежде, чем спрашивают о качестве побуждений добродеяния. Так было в Смутное время. В 1609 г. второй самозванец осаждал Москву. Повторились явления Борисова времени. В столице наступил страшный голод. Хлеботорговцы устроили стачку, начали всюду скупать запасы и ничего не пускали на рынок, выжидая наибольшего подъема цен. За четверть ржи стали спрашивать 9 тогдашних рублей, т. е. свыше 100 р. на наши деньги. Царь Василий Шуйский приказал продавать хлеб по указной цене – торговцы не слушались. Он пустил в действие строгость законов – торговцы прекратили рискованный подвоз закупленного ими по провинциям хлеба в осажденную столицу.

Мало того, по московским улицам и рынкам полилась из тысяч уст оппозиционная публицистика, начали говорить, что все беды, и вражий меч, и голод падают на народ потому, что царь несчастлив. Тогда в московский Успенский собор созвано было небывалое народное собрание. Патриарх Гермоген сказал сильную проповедь о любви и милосердии; за ним сам царь произнес речь, умоляя кулаков не скупать хлеба, не поднимать цен. Но борьба обеих высших властей, церковной и государственной, с народной психологией и политической экономией была безуспешна. Тогда светлая мысль, одна из тех, какие часто приходят в голову добрым людям, осенила царя и патриарха. Древнерусский монастырь всегда был запасной житницей для нуждающихся, ибо церковное богатство, как говорили пастыри нашей церкви, нищих богатство.

Жил тогда на Троицком подворье в Москве келарь Троицкого Сергиева монастыря, отец Авраамий, обладавший значительными запасами хлеба. Царь и патриарх уговорили его выслать несколько сот четвертей на московский рынок по 2 р. за четверть. Это была больше психологическая, чем политико-экономическая операция: келарь выбросил на рынок многолюдной столицы всего только 200 мер ржи; но цель была достигнута. Торговцы испугались, когда пошел слух, что на рынок тронулись все хлебные запасы этого богача-монастыря, считавшиеся неисчерпаемыми, и цена хлеба надолго упала до двух рублей. Через несколько времени Авраамий повторил эту операцию с таким же количеством хлеба и с прежним успехом.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Г. И. Семирадский. Похороны знатного руса. 1892 г.


На долю XVII века выпало печальное преимущество тяжелым опытом понять и оценить всю важность поставленного еще на Стоглавом соборе вопроса об общественной благотворительности, как вопроса законодательства и управления, и перенести его из круга действия личного нравственного чувства в область общественного благоустройства. Тяжелые испытания привели к мысли, что государственная власть своевременными мерами может ослабить или предотвратить бедствия нуждающихся масс и даже направить частную благотворительность.

В 1654 г. началась и при очень неблагоприятных условиях продолжалась война с Польшей за Малороссию. Эпидемия опустошила деревни и села и уменьшила производство хлеба. Падение курса выпущенных в 1656 г. кредитных медных денег с номинальной стоимостью серебряных усилило дороговизну: цена хлеба, с начала войны удвоившаяся, к началу 1660-х годов в иных местах поднялась до 30–40 руб. за четверть ржи на наши деньги. В 1660 г. сведущие люди из московского купечества, призванные для совещания с боярами о причинах дороговизны и о средствах ее устранения, между прочим указали на чрезвычайное развитие винокурения и пивоварения и предложили прекратить продажу вина в питейных заведения, закрыть винные заводы, также принять меры против скупки хлеба и не допускать скупщиков и кулаков на хлебные рынки раньше полудня, наконец, переписать запасы хлеба, заготовленные скупщиками, перевезти их в Москву на казенный счет и продавать здесь бедным людям, а скупщикам заплатить из казны по их цене деньгами. Как только тяжесть положения заставила вдуматься в механизм народнохозяйственного оборота, тотчас живо почувствовалось, что может сделать государственная власть для устранения возникающих в нем замешательств.

В эти тяжелые годы стоял близко к царю человек, который добрым примером показал, как можно соединить частную благотворительность с общественной и на чувстве личного сострадания построить устойчивую систему благотворительных учреждений.

Это был Ф. М. Ртищев, ближний постельничий, как бы сказать обер-гофмейстер при дворе царя Алексея Михайловича, а потом его дворецкий, т. е. министр двора. Этот человек – одно из лучших воспоминаний, завещанных нам древнерусской стариной. Один из первых насадителей научного образования в Москве XVII века, он принадлежал к числу крупных государственных умов Алексеева времени, столь обильного крупными умами. Ему приписывали и мысль упомянутой кредитной операции с медными деньгами, представлявшей небывалую новость в тогдашней финансовой политике, и не его вина, если опыт кончился не благополучно. Много занятый по службе, пользуясь полным доверием царя и царицы и большим уважением придворного общества, воспитатель царевича Алексея, Ртищев поставил задачей своей частной жизни служение страждущему и нуждающемуся человечеству. Помощь ближнему была постоянной потребностью его сердца, а его взгляд на себя и на ближнего сообщал этой потребности характер ответственного, но непритязательного нравственного долга.

Ртищев принадлежал к числу тех редких и немного странных людей, у которых совсем нет самолюбия, по крайней мере, в простом ходячем смысле этого слова. Наперекор природным инстинктам и исходным людским привычкам, в Заповеди Христовой любить ближнего своего, как самого себя, он считал себя способным исполнять только первую часть: он и самого себя любил только для ближнего, считая себя самым последним из своих ближних, о котором не грешно подумать разве только тогда, когда уже не о ком больше думать, – совершенно евангельский человек, правая щека которого сама собою без хвастовства и расчета подставлялась ударившему по левой, как будто это было требованием физического закона или светского приличия, а не подвигом смирения.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Федор Михайлович Ртищев


Ртищев не понимал обиды, как иные не знают вкуса в вине, не считая этого за воздержание, а просто не понимая, как это можно пить такую неприятную и бесполезную вещь. Своему обидчику он первый шел навстречу с просьбой о прощении и примирении. С высоты своего общественного положения он не умел скользить высокомерным взглядом поверх людских голов, останавливаясь на них лишь для того, чтобы сосчитать их. Человек не был для него только счетной единицей, особенно человек бедный и страждущий. Высокое положение только расширило, как бы сказать, пространство его человеколюбия, дав ему возможность видеть, сколько живет на свете людей, которым надо помочь, и его сострадательное чувство не довольствовалось помощью первому встречному страданию. С высоты древнерусского сострадания личному, конкретному горю, вот тому или этому несчастному человеку, Ртищев умел подняться до способности соболезновать людскому несчастью, как общему злу, и бороться с ним, как со своим личным бедствием. Потому случайные и прерывистые вызовы личной благотворительности он хотел превратить в постоянно действующую общественную организацию, которая подбирала бы массы труждающихся и обремененных, облегчай им несение тяжкой повинности жизни.

Впечатления польской войны могли только укрепить эту мысль. Сам царь двинулся в поход, и Ртищев сопровождал его, как начальник его походной квартиры. Находясь по должности в тылу армии, Ртищев видел ужасы, какие оставляет после себя война и которых обыкновенно не замечают сами воюющие – те, которые становятся их первыми жертвами. Тыл армии – тяжкое испытание и лучшая школа человеколюбия: тот уже неотступно полюбит человека, кто с перевязочной линии не унесет ненависти к людям.

Ртищев взглянул на отвратительную работу войны как на жатву своего сердца, как на печально-обильный благотворительный урожай. Он страдал ногами, и ему трудно было ездить верхом. По дороге он кучами подбирал в свой экипаж больных, раненых, избитых и разоренных, так что иногда и ему не оставалось места и, пересев на коня, он плелся за своим импровизованным походным лазаретом до ближнего города, где тотчас нанимал дом, куда, сам кряхтя от боли, сваливал свою охающую и стонущую братию, устроял ей содержание и уход за ней и даже неизвестно каким образом набирал врачебный персонал, «назиратаев и врачев им и кормителей устрояше, во упокоение их и врачевание от имения своего им изнуряя», как вычурно замечает его биограф. Так обер-гофмейстер двора его величества сам собою превратился в печальника Красного Креста, им же и устроенного на собственные средства.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Колт – древнерусское женское украшение, подвеска, прикреплявшаяся к головному убору


Впрочем, в этом деле у него была тайная денежная и сердечная пособница, которую выдал истории тот же болтливый биограф. В своем молчаливом кармане Ртищев вез на войну значительную сумму, тихонько сунутую ему царицей Марьей Ильиничной, и биограф нескромным намеком дает понять, что перед походом они уговорились принимать в задуманные ими временные военные госпитали даже пленных врагов, нуждавшихся в госпитальной помощи. Надобно до земли поклониться памяти этих людей, которые безмолвной экзегетикой своих дел учат нас понимать слова Христа: любите враги ваша, добротворите ненавидящим вас. Подобные дела повторились и в ливонском походе царя, когда в 1656 г. началась война со Швецией.

Можно думать, что походные наблюдения и впечатления не остались без влияния на план общественной благотворительности, составившийся в уме Ртищева. Этот план рассчитан был на самые больные язвы тогдашней русской жизни. Прежде всего крымские татары в XVI и XVII вв. сделали себе прибыльный промысел из разбойничьих нападений на Русскую землю, где они тысячами и десятками тысяч забирали пленных, которых продавали в Турцию и другие страны. Чтобы спасти и воротить домой этих пленных, московское правительство устроило их выкуп на казенный счет, для чего ввело особый общий налог, полоняничные деньги. Этот выкуп назывался «общей милостыней», в которой все должны были участвовать: и царь, и все православные христиане, его подданные. По соглашению с разбойниками были установлены порядок привоза пленного товара и тариф, по которому он выкупался, смотря по общественному положению пленников. Выкупные ставки во времена Ртищева были довольно высоки: за людей, стоявших в самом низу тогдашнего общества, за крестьян и холопов назначено было казенного окупа около 250 р. на наши деньги за человека; за людей высших классов платили тысячи. Но государственное воспособление выкупу было недостаточно.

Насмотревшись во время походов на страдания пленных, Ртищев вошел в соглашение с жившим в России купцом греком, который, ведя дела с магометанским Востоком, на свой счет выкупал много пленных христиан. Этому доброму человеку Ртищев передал капитал в 17 тыс. рублей на наши деньги, к которому грек, принявший на себя операцию выкупа, присоединил свой вклад, и таким образом составилась своего рода благотворительная компания для выкупа русских пленных у татар. Но верный уговору с царицей, Ртищев не забывал и иноземцев, которых плен забрасывал в Россию, облегчал их тяжелое положение своим ходатайством и милостыней.

Московская немощеная улица XV в. была очень неопрятна: среди грязи несчастие, праздность и порок сидели, ползали и лежали рядом; нищие и калеки вопили к прохожим о подаянии, пьяные валялись на земле. Ртищев составил команду рассыльных, которые подбирали этот люд с улиц в особый дом, устроенный им на свой счет, где больных лечили, а пьяных вытрезвляли и потом, снабдив необходимым, отпускали, заменяя их новыми пациентами. Для престарелых, слепых и других калек, страдавших неизлечимыми недугами, Ртищев купил другой дом, тратя на их содержание свои последние доходы. Этот дом под именем Больницы Федора Ртищева существовал и после его смерти, поддерживаемый доброхотными даяниями.

Так Ртищев образовал два типа благотворительных заведений: амбулаторный приют для нуждающихся во временной помощи и постоянное убежище – богадельню для людей, которых человеколюбие должно было взять на свои руки до их смерти. Но он прислушивался к людской нужде и вне Москвы и здесь продолжал дело своей предшественницы Ульяны Осорьиной: кстати сказать, и его мать звали Ульяной. Случился голод в Вологодском краю. Местный архиепископ помогал голодающим, сколько мог. Ртищев, растратив деньги на свои московские заведения, продал все свое лишнее платье, всю лишнюю домашнюю утварь, которой у него, богатого барина, было множество, и послал вырученные деньги вологодскому владыке, который, прибавив к пожертвованию и свою малую толику, прокормил много бедного народа.



С осторожным и глубоко сострадательным вниманием останавливался Ртищев перед новым родом людей, нуждавшимся в сострадательном внимании, который во времена Иулиании только зарождался: в XVII в. сложилось крепостное состояние крестьян. Личная свобода крестьян была одною из тех жертв, какие наше государство в XVI в. было вынуждено принести в борьбе за свою целость и внешнюю безопасность. Биограф Ртищева только двумя-тремя чертами обозначил его отношение к этому новому поприщу благотворения, но чертами, трогающими до глубины души.

Будучи крупным землевладельцем, он однажды должен был, нуждаясь в деньгах, продать свое село Ильинское. Сторговавшись с покупщиком, он сам добровольно уменьшил условленную цену, но при этом подвел нового владельца к образу и заставил его побожиться, что он не увеличит человеколюбиво рассчитанных повинностей, какие отбывали крестьяне села в пользу прежнего барина – необычная и немного странная форма словесного векселя, взятого на совесть векселедателя. Поддерживая щедрыми ссудами инвентарь своих крестьян, он больше всего боялся расстроить это хозяйство непосильными оброками и барщинными работами и недовольно хмурил брови всякий раз, когда в отчетах управляющих замечал приращение барского дохода.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Мужчина из племени кривичей, XII–XIII вв.


Известно, как заботился древнерусский человек о загробном устроении своей души с помощью вкладов, посмертной молитвы и поминовения. Вотчины свои Ртищев завещал своей дочери и зятю кн. Одоевскому. Он заказал наследникам отпустить всех своих дворовых на волю. Тогда законодательство еще не выработало порядка увольнения крепостных крестьян с землей целыми обществами. «Вот как устроите мою душу, – говорил Ртищев перед смертью зятю и дочери, – в память по мне будьте добры к моим мужикам, которых я укрепил завами, владейте ими льготно, не требуйте от них работ и оброков свыше силы-возможности, потому что они нам братья; это моя последняя и самая большая к вам просьба».

Ртищев умел сострадать положению целых обществ или учреждений, как сострадают горю отдельных лиц. Мы все помним прекрасный рассказ, читанный нами еще на школьной скамье в учебнике. Под Арзамасом у Ртищева была земля, за которую ему давали частные покупатели до 17 тыс. рублей на наши деньги. Но он знал, что земля до зарезу нужна арзамасцам, и предложил городу купить ее хотя бы за пониженную цену. Но городское общество было так бедно, что не могло заплатить сколько-нибудь приличной цены, и не знало, что делать. Ртищев подарил ему землю.

Современники, наблюдавшие двор царя Алексея, свои и чужие, оставили очень мало известий о министре этого двора Ртищеве. Один иностранный посол, приезжавший тогда в Москву, отозвался о нем, что, едва имея 40 лет от роду, он превосходил благоразумием многих стариков. Ртищев не выставлялся вперед. Это был один из тех скромных людей, которые не любят идти в первых рядах, но, оставаясь позади и высоко подняв светочи над головами, освещают путь передовым людям.

Особенно трудно было уследить за его благотворительной деятельностью. Но его понимали и помнили среди низшей братии, за которую он положил свою душу. Его биограф, описывая его смерть, передает очень наивный рассказ. Ртищев умер в 1673 г. всего 47 лет от роду. За два дня до его смерти жившая у него в доме девочка лет 12, которую он привечал за ее кроткий нрав, помолившись, как было заведено в этом доме, улеглась спать и, задремав, видит: сидит ее больной хозяин, такой веселый да нарядный, а на голове у него точно венец. Вдруг, откуда ни возьмись, подходит к нему молодец, тоже нарядно одетый, и говорит: «Зовет тебя царевич Алексей», – а этот царевич, воспитанник Ртищева, тогда был уже покойником. – «Погоди немного, нельзя еще», – отвечал хозяин. Молодец ушел. Скоро пришли двое других таких же и опять говорят: «Зовет тебя царевич Алексей». – Хозяин встал и пошел, а за ноги его уцепились две малютки, дочь его да племянница, и не хотят отстать от него. Он отстранил их, сказав: «Отойдите, не то возьму вас с собой». Вышел хозяин из палаты, а тут перед ним очутилась лестница от земли до самого неба, и полез он по этой лестнице, а там на выси небесной объявился юноша с золотыми крылышками, протянул хозяину руку и подхватил его. В этом сне девочки, рассказанном в девичьей Ртищева, отлились все благородные слезы бедных людей, утертые хозяином. Много рассказывали и про самую смерть его. В последние минуты, уже совсем приготовившись, он позвал к себе в спальню нищих, чтобы из своих рук раздать им последнюю милостыню, потом прилег и забылся. Вдруг его угасавшие глаза засветились, точно озаренные каким-то видением, лицо оживилось, и он весело улыбнулся: с таким видом он и замер. Всю жизнь страдать, благотворить и умереть с веселой улыбкой – вполне заслуженный конец такой жизни.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Ф. М. Ртищев на памятнике «Тысячелетие России» в Великом Новгороде


Не осталось известий о том, нашло ли отголосок в землевладельческом обществе отношение Ртищева к крепостным крестьянам; но его благотворительная деятельность, по-видимому, не осталась без влияния на законодательство, добрые идеи, поддержанные добрыми проводниками и примерами, легко облекаются в плоть и кровь своего рода, в обычаи, законы, учреждения. Нерасчетливая частная благотворительность Древней Руси вскормила ремесло нищенства, стала средством питания праздности и сама нередко превращалась в холодное исполнение церковного приличия, в раздачу копеечек просящим вместо помощи нуждающимся. Милостивцы, подобные Иулиании и Ртищеву, восстановляли истинное христианское значение милостыни, источник которой – теплое сострадательное чувство, а цель – уничтожение нужды, нищеты, страдания. В этом же направлении после Ртищева начинает действовать и законодательство.

Со времени Алексеева преемника идет длинный ряд указов против праздного ремесленного нищенства и частной ручной милостыни. С другой стороны, государственная власть подает руку церковной для дружной работы над устройством благотворительных заведений. При царе Федоре Алексеевиче произвели разборку московских нищих: действительно беспомощных велено содержать на казенный счет в особом приюте, а здоровым лентяям дать работу, может быть, в задуманных тогда же рабочих домах.

Предположено было построить в Москве два благотворительных заведения, больницу и богадельню для болящих, бродящих и лежащих по улицам нищих, чтобы они там не бродили и не валялись: по-видимому, предполагались заведения, подобные тем, какие устроены были Ртищевым. На церковном соборе 1681 г. царь предложил патриарху и архиереям устроить такие же убежища для нищих и в провинциальных городах, и собор принял предложение. Так частный почин доброго и влиятельного человека дал прямой или косвенный толчок мысли об устройстве целой системы церковно-государственных благотворительных заведений и не только оживил, без сомнения, усердие доброхотных дателей к доброму делу, но и подсказал самую его организацию, желательные и возможные формы, в которые оно должно было облечься.

Тем ведь и дорога память этих добрых людей, что их пример в трудные минуты не только ободряет к действию, но и учит, как действовать. Иулиания и Ртищев – это образцы русской благотворительности. Одинаковое чувство подсказывало им различные способы действия, сообразные с положением каждого. Одна благотворила больше дома, в своем тесном сельском кругу; другой действовал преимущественно на широкой столичной площади и улице. Для одной благодеяние было выражением личного сострадания; другой хотел превратить его в организованное общественное человеколюбие. Но идя различными путями, оба шли к одной цели: не теряя из вида нравственно-воспитательного значения благотворительности, они смотрели на нее, как на непрерывную борьбу с людской нуждой, с горем беспомощного ближнего. Они и им подобные воспитатели и пронесли этот взгляд через ряд веков, и он доселе живет в нашем обществе, деятельно обнаруживаясь всякий раз, когда это нужно. Сколько Ульян незаметно и без шума ведет теперь эту борьбу по захолустьям пораженных нуждой местностей! Есть, без сомненья, и Ртищевы, и они не переведутся. По завету их жизни будут действовать даже тогда, когда их самих забудут. Из своей исторической дали они не перестанут светить, подобно маякам среди ночной мглы, освещая нам путь и не нуждаясь в собственном свете. А завет их жизни таков: жить – значит любить ближнего, т. е. помогать ему жить; больше ничего не значит жить и больше не для чего жить.

Нестор и Сильвестр

В составном, сводном изложении дошло до нас древнейшее повествование о том, что случилось в нашей земле в IX, X, XI и в начале XII вв. по 1110 г. включительно. Рассказ о событиях этого времени, сохранившийся в старинных летописных сводах, прежде было принято называть Летописью Нестора, а теперь чаще называют Начальной летописью. В библиотеках не спрашивайте Начальной летописи – вас, пожалуй, не поймут и переспросят: «Какой список летописи нужен вам?» Тогда вы, в свою очередь, придете в недоумение. До сих пор не найдено ни одной рукописи, в которой Начальная летопись была бы помещена отдельно в том виде, как она вышла из-под пера древнего составителя. Во всех известных списках она сливается с рассказом ее продолжателей, который в позднейших сводах доходит обыкновенно до конца XVI в.

Если хотите читать Начальную летопись в наиболее древнем ее составе, возьмите Лаврентьевский или Ипатьевский ее список. Лаврентьевский список – самый древний из сохранившихся списков общерусской летописи. Он писан в 1377 г. «худым, недостойным и многогрешным рабом Божиим мнихом Лаврентием для князя Суздальского Димитрия Константиновича», тестя Димитрия Донского, и хранился потом в Рождественском монастыре в городе Владимире, на Клязьме. В этом списке за Начальной летописью следуют известия о Южной, Киевской, и о Северной, Суздальской, Руси, прерывающиеся на 1305 г.

Другой список, Ипатьевский, писан в конце XIV или в начале XV столетия и найден в костромском Ипатьевском монастыре, отчего и получил свое название. Здесь за Начальной летописью следует подробный и превосходный по простоте, живости и драматичности рассказ о событиях в Русской земле, преимущественно в Южной, Киевской Руси XII в., а с 1201 по 1292 г. идет столь же превосходный и часто поэтический рассказ Волынской летописи о событиях в двух смежных княжествах – Галицком и Волынском.

Рассказ с половины IX столетия до 1110 г. включительно по этим двум спискам и есть древнейший вид, в каком дошла до нас Начальная летопись. Прежде, до половины прошлого столетия, критика этого капитального памятника исходила из предположения, что весь он – цельное произведение одного писателя, и потому сосредоточивала свое внимание на личности летописца и на восстановлении подлинного текста его труда. Но, всматриваясь в памятник ближе, заметили, что он не есть подлинная древняя киевская летопись, а представляет такой же летописный свод, каковы и другие позднейшие, а древняя киевская летопись есть только одна из составных частей этого свода.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Нестор-летописец. Скульптура работы М. М. Антокольского. 1890 г.


Следы древнего летописца. До половины XI в. в Начальной летописи не встречаем следов этого древнего киевского летописца, но во второй половине века он несколько раз выдает себя. Так, под 1065 годом, рассказывая о ребенке-уроде, вытащенном рыбаками из речки Сетомли близ Киева, летописец говорит: «…его же позоровахом до вечера». Был ли он тогда уже иноком Печерского монастыря или бегал мальчиком смотреть на диковину, сказать трудно. Но в конце XI в. он жил в Печерском монастыре. Рассказывая под 1096 годом о набеге половцев на Печерский монастырь, он говорит: «…и придоша на монастырь Печерский, нам сущим по кельям почивающим по заутрени». Далее узнаем, что летописец был еще жив в 1106 г. В этом году, пишет он, «скончался старец добрый Ян, живший 90 лет, в старости маститой, жил он по Закону Божию, не хуже был первых праведников, от него же и аз многа словеса слышах, еже и вписах в летописаньи сем». На основании этого можно составить некоторое понятие о начальном киевском летописце. В молодости он жил уже в Киеве, в конце XI и в начале XII в. был, наверное, иноком Печерского монастыря и вел летопись. С половины XII в., даже несколько раньше, и летописный рассказ становится подробнее и теряет легендарный отпечаток, какой лежит на известиях летописи до этого времени.

Кто он был? Кто был этот летописец? Уже в начале XIII столетия существовало предание в Киево-Печерском монастыре, что это был инок того же монастыря Нестор. Об этом Несторе, «иже написа летописец», упоминает в своем послании к архимандриту Акиндину (1224–1231) монах того же монастыря Поликарп, писавший в начале XIII столетия. Историограф Татищев откуда-то знал, что Нестор родился на Белоозере.

Нестор известен в нашей древней письменности как автор двух повествований, жития преподобного Феодосия и сказания о святых князьях Борисе и Глебе.

Сличая эти памятники с соответствующими местами известной нам Начальной летописи, нашли непримиримые противоречия. Например, в летописи есть сказание об основании Печерского монастыря, где повествователь говорит о себе, что его принял в монастырь сам преподобный, а в житии Феодосия биограф замечает, что он, грешный Нестор, был принят в монастырь уже преемником Феодосия, игуменом Стефаном. Эти противоречия между летописью и названными памятниками объясняются тем, что читаемые в летописи сказания о Борисе и Глебе, Печерском монастыре и преподобном Феодосии не принадлежат летописцу. Они вставлены в летопись составителем свода и писаны другими авторами. Первое – монахом XI в. Иаковом. Два последние, помещенные в летописи под 1051 и 1074 гг., вместе с третьим рассказом под 1091 г. о перенесении мощей преподобного Феодосия представляют разорванные части одной цельной повести, написанной пострижеником и учеником Феодосиевым, который как очевидец знал о Феодосии и монастыре его времени больше Нестора, писавшего по рассказам старших братий обители. Однако эти разноречия подали повод некоторым ученым сомневаться в принадлежности Начальной летописи Нестору, тем более что за рассказом о событиях 1110 г. в Лаврентьевском списке следует такая неожиданная приписка: «Игумен Силивестр святого Михаила написах книгы си летописец, надеяся от Бога милость прияти, при князи Володимере, княжащю ему Кыеве, а мне в то время игуменящю у святого Михаила, в 6624».

Сомневаясь в принадлежности древней киевской летописи Нестору, некоторые исследователи останавливаются на этой приписке как на доказательстве, что начальным киевским летописателем был игумен Михайловского Выдубицкого монастыря в Киеве Сильвестр, прежде живший иноком в Печерском монастыре. Но и это предположение сомнительно. Если древняя киевская летопись оканчивалась 1110 г., а Сильвестр сделал приписку в 1116 г., то почему он пропустил промежуточные годы, не записавши совершившихся в них событий, или почему сделал приписку не одновременно с окончанием летописи, а пять-шесть лет спустя? С другой стороны, в XIV–XV вв. в нашей письменности, по-видимому, отличали начального киевского летописателя от Сильвестра как его продолжателя. В одном из поздних сводов, Никоновском, после сенсационного рассказа о несчастном для русских нашествии ордынского князя Едигея в 1409 г., современник-летописец делает такое замечание: «Я написал это не в досаду кому-нибудь, а по примеру начального летословца киевского, который, не обинуясь, рассказывает вся временна бытства земская (все события, совершившиеся в нашей земле. – В. К.)»; да и наши первые властодержцы без гнева позволяли описывать все доброе и недоброе, случавшееся на Руси, как при Владимире Мономахе, не украшая, описывал оный великий Сильвестр Выдубицкий. Значит, Сильвестр не считался в начале XV в. начальным летословцем киевским.

Разбирая состав Начальной летописи, мы, кажется, можем угадать отношение к ней этого Сильвестра. Эта летопись есть сборник очень разнообразного исторического материала, нечто вроде исторической хрестоматии. В ней соединены и отдельные краткие погодные записи, и пространные рассказы об отдельных событиях, писанные разными авторами, и дипломатические документы, например договоры Руси с греками X в. или послание Мономаха к Олегу Черниговскому 1098 г., спутанное с его же «Поучением к детям» (под 1096 г.), и даже произведения духовных пастырей, например «Поучение Феодосия Печерского». В основание свода легли как главные его составные части три особые цельные повествования.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Борис и Глеб на конях. Икона. Середина XIV в.


Теперь можно объяснить отношение этого Сильвестра и к Начальной летописи, и к летописцу Нестору. Так называемая Начальная летопись, читаемая нами по Лаврентьевскому и родственным ему спискам, есть летописный свод, а не подлинная летопись киево-печерского инока. Эта Киево-Печерская летопись не дошла до нас в подлинном виде, а, частью сокращенная, частью дополненная вставками, вошла в начальный летописный свод как его последняя и главная часть. Значит, нельзя сказать ни того, что Сильвестр был начальным киевским летописцем, ни того, что Нестор составил читаемую нами древнейшую летопись, т. е. начальный летописный свод. Нестор был составителем древнейшей киевской летописи, не дошедшей до нас в подлинном виде, а Сильвестр – составителем начального летописного свода, который не есть древнейшая киевская летопись. Он был и редактором вошедших в состав свода устных народных преданий и письменных повествований, в том числе и самой Нестеровой летописи.

Исторические воззрения летописца. Этот исторический взгляд так сросся с настроением, со всем духовным складом летописца, что его можно назвать летописным, хотя его разделяли люди одинакового с летописцем настроения или мышления, не принимавшие никакого участия в летописном деле. Этот взгляд имеет большое значение в историографии, потому что пережил летописание и долго управлял мышлением ученых-историков. Они долго продолжали смотреть на явления человеческой жизни глазами летописца, даже когда покинули летописные приемы их обработки и изложения. Потому, кажется мне, этот взгляд заслуживает нашего внимания. Научная задача историка, как ее теперь понимают, состоит в уяснении происхождения и развития человеческих обществ. Летописца гораздо более занимает сам человек, его земная и особенно загробная жизнь. Его мысль обращена не к начальным, а к конечным причинам существующего и бывающего. Историк-прагматик изучает генезис и механизм людского общежития; летописец ищет в событиях нравственного смысла и практических уроков для жизни; предметы его внимания – историческая теология и житейская мораль. На мировые события он смотрит самоуверенным взглядом мыслителя, для которого механика общежития не составляет загадки: ему ясны силы и пружины, движущие людскую жизнь.

Два мира противостоят и борются друг с другом, чтобы доставить торжество своим непримиримым началам добра и зла. Борцами являются ангелы и бесы. У дня и ночи, света и мрака, снега и града, весны, лета, осени и зимы есть свой ангел; ко всему, ко всем творениям приставлены ангелы. Так и ко всякому человеку, всякой земле, даже языческой, приставлены ангелы охранять их от зла, помогать им против лукавого. И у противной стороны есть сильные средства и способы действия: это – бесовские козни и злые люди.

Бесы подтолкнут человека на зло и сами же над ним смеются, ввергнув его в пропасть смертную. Прельщают они видениями, волхвованиями, особенно женщин, и разными кознями наводят людей на зло. А злой человек хуже самого беса: бесы хоть Бога боятся, а злой человек «ни Бога ся боит, ни человек ся стыдит». Но и у бесов есть своя слабость – умея внушить людям злые помыслы, они не знают мыслей человеческих, которые ведает только Бог, и потому, пуская свои лукавые стрелы наугад, часто промахиваются. Борьба обоих миров идет из-за человека. Куда, к какому концу направляется житейский водоворот, производимый борьбой, и как в нем держаться человеку – вот главный предмет внимания для летописца. Жизнь дает человеку указания, предостерегающие и вразумляющие; надобно только уметь замечать и понимать их.

Летописец описывает нашествия поганых на Русскую землю, беды, какие она терпит от них. Зачем попускает Бог неверным торжествовать над христианами? Не думай, что Бог любит первых больше, чем последних: нет, Он попускает поганым торжествовать над нами не потому, что их любит, а потому, что нас милует и хочет сделать достойными Своей милости, чтобы мы, вразумленные несчастиями, покинули путь нечестия. Поганые – это батог, которым Провидение исправляет детей своих. «Бог бо казнит рабы Своя напастьми различными, огнем и водою и ратью и иными различными казньми; хрестьянину бо многими напастьми внити в Царство Небесное».


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Печать князя Олега Черниговского. Конец XI в.


Так историческая жизнь служит нравственно-религиозной школой, в которой человек должен научиться познавать пути Провидения. Горе ему, если он разойдется с этими путями. Игорь и Всеволод Святославичи, побив половцев, мечтают о славе, какая ждет их, когда они прогонят поганых к самому морю, куда еще не ходили деды наши, а возьмем до конца свою славу и честь. Говорили они так, «не ведая Божия строения», предназначившего им поражение и плен. Все провозвещает эти пути, не только исторические события, но и физические явления, особенно необычайные знамения небесные. Отсюда напряженный интерес летописца к явлениям природы. В этом отношении его программа даже шире, чем у современного историка. У него природа прямо вовлечена в историю, является не источником стихийных, часто роковых влияний, то возбуждающих, то угнетающих дух человека, даже не просто немой обстановкой человеческой жизни. Она сама – живое, действующее лицо истории, живет вместе с человеком, радеет ему, знамениями вещает ему волю Божию. У летописца есть целое учение о знамениях небесных и земных и об их отношении к делам человеческим. Знамения бывают либо к добру, либо ко злу. Землетрясения, затмения, необычайные звезды, наводнения – все такие редкие, знаменательные явления не на добро бывают, проявляют либо рать, усобицу, голод, мор, либо чью смерть. Согрешит какая-либо земля – Бог казнит ее голодом, нашествием поганых, зноем либо иной какой казнью.

Так летописец является моралистом, который видит в жизни человеческой борьбу двух начал, добра и зла, Провидения и диавола, а человека считает лишь педагогическим материалом, который Провидение воспитывает, направляя его к высоким целям, ему предначертанным. Добро и зло, внешние и внутренние бедствия, самые знамения небесные – все в руках Провидения служит воспитательным средством для человека, пригодным материалом для строения Божия, мирового нравственного порядка, созидаемого Провидением. Летописец более всего рассказывает о политических событиях и международных отношениях, но взгляд его по существу своему – церковно-исторический. Его мысль сосредоточена не на природе действующих в истории сил, известной ему из других источников, а на образе их действий по отношению к человеку и на уроках, какие человек должен извлекать для себя из этого образа действий. Эта дидактическая задача летописания и сообщает спокойствие и ясность рассказу летописца, гармонию и твердость его суждениям.

Первые киевские князья

Мы старались рассмотреть факт, скрытый в рассказе Начальной летописи о первых киевских князьях, который можно было бы признать началом Русского государства. Мы нашли, что сущность этого факта такова: приблизительно к половине IX в. внешние и внутренние отношения в торгово-промышленном мире русских городов сложились в такую комбинацию, в силу которой охрана границ страны и ее внешней торговли стала их общим интересом, подчинившим их князю Киевскому и сделавшим Киевское варяжское княжество зерном Русского государства. Этот факт надобно относить ко второй половине IX в.: точнее я не решаюсь обозначить его время.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Новгородцы приносят дары приглашенному на княжение Рюрику


Направление деятельности. Общий интерес, создавший великое княжество Киевское, охрана границ и внешней торговли, направлял и его дальнейшее развитие, руководил как внутренней, так и внешней деятельностью первых киевских князей. Читая начальный летописный свод, встречаем ряд полуисторических и полусказочных преданий, в которых историческая правда сквозит чрез прозрачную ткань поэтической саги. Эти предания повествуют о князьях Киевских IX и X вв. – Олеге, Игоре, Святославе, Ярополке, Владимире. Вслушиваясь в эти смутные предания, без особенных критических усилий можно уловить основные побуждения, которые направляли деятельность этих князей.

Покорение восточного славянства. Киев не мог остаться стольным городом одного из местных варяжских княжеств: он имел общерусское значение как узловой пункт торгово-промышленного движения и потому стал центром политического объединения всей земли. Деятельность Аскольда, по-видимому, ограничивалась ограждением внешней безопасности Киевской области: из летописи не видно, чтобы он покорил какое-либо из окольных племен, от которых оборонял своих полян, хотя слова Фотия о Росе, возгордившемся порабощением окрестных племен, как будто намекают на это.

Первым делом Олега в Киеве летопись выставляет расширение владений, собирание восточного славянства под своею властью. Летопись ведет это дело с подозрительной последовательностью, присоединяя к Киеву по одному племени ежегодно. Олег занял Киев в 882 г.; в 883 г. были покорены древляне, в 884 г. – северяне, в 885 г. – радимичи; после того длинный ряд лет оставлен пустым. Очевидно, это порядок летописных воспоминаний или соображений, а не самых событий. К началу XI в. все племена восточных славян были приведены под руку киевского князя; вместе с тем племенные названия появляются все реже, заменяясь областными по именам главных городов. Расширяя свои владения, князья Киевские устанавливали в подвластных странах государственный порядок, прежде всего, разумеется, администрацию налогов.

Старые городовые области послужили готовым основанием административного деления земли. В подчиненных городовых областях по городам Чернигову, Смоленску и др. князья сажали своих наместников, посадников, которыми были либо их наемные дружинники, либо собственные сыновья и родственники. Эти наместники имели свои дружины, особые вооруженные отряды, действовали довольно независимо, стояли лишь в слабой связи с государственным центром, с Киевом, были такие же конинги, как и князь Киевский, который считался только старшим между ними и в этом смысле назывался «великим князем русским», в отличие от князей местных, наместников. Для увеличения важности киевского князя и эти наместники его в дипломатических документах величались «великими князьями». Так, по предварительному договору с греками 907 г. Олег потребовал «укладов» на русские города Киев, Чернигов, Переяславль, Полоцк, Ростов, Любеч и другие города, «по тем бо городом седяху велиции князи, под Олгом суще». Это были еще варяжские княжества, только союзные с Киевским: князь сохранял тогда прежнее военно-дружинное значение, не успев еще получить значения династического.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Вещий Олег – правитель Древней Руси


Генеалогическое пререкание, какое затеял под Киевом Олег, упрекая Аскольда и Дира за то, что они княжили в Киеве, не будучи князьями, «ни рода княжа», – притязание Олега, предупреждавшее ход событий, а еще вероятнее – такое же домышление самого составителя летописного свода. Некоторые из наместников, покорив то или другое племя, получали его от киевского князя в управление с правом собирать с него дань в свою пользу, подобно тому как на Западе в IX в. датские викинги, захватив ту или другую приморскую область империи Карла Великого, получали ее от франкских королей в лен, т. е. в кормление. Игорев воевода Свенельд, победив славянское племя улучей, обитавшее по Нижнему Днепру, получал в свою пользу дань не только с этого племени, но и с древлян, так что его дружина, отроки, жила богаче дружины самого Игоря.

Охрана торговых путей. Другою заботой киевских князей была поддержка и охрана торговых путей, которые вели к заморским рынкам. С появлением печенегов в южнорусских степях это стало очень трудным делом. Тот же император Константин, описывая торговые плавания Руси в Царьград, ярко рисует затруднения и опасности, какие приходилось ей одолевать на своем пути. Собранный пониже Киева, под Витичевом, караван княжеских, боярских и купеческих лодок в июне отправлялся в путь. Днепровские пороги представляли ему первое и самое тяжелое препятствие.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Княгиня Ольга посылает князю Святославу известие о нашествии печенегов на Русь. Миниатюра из Радзивилловской летописи. Конец XV в.


Вы знаете, что между Екатеринославом и Александровском, там, где Днепр делает большой и крутой изгиб к востоку, он на протяжении 70 верст пересекается отрогами Авратынских возвышенностей, которые и заставляют его делать этот изгиб. Отроги эти принимают здесь различные формы. По берегам Днепра рассеяны огромные скалы в виде отдельных гор. Самые берега поднимаются отвесными утесами высотой до 35 саженей над уровнем воды и сжимают широкую реку; русло ее загромождается скалистыми островами и перегораживается широкими грядами камней, выступающих из воды заостренными или закругленными верхушками. Если такая гряда сплошь загораживает реку от берега до берега, это – порог; гряды, оставляющие проход судам, называются заборами. Ширина порогов по течению – до 150 саженей; один тянется даже на 350 саженей. Скорость течения реки вне порогов – не более 25 саженей в минуту, в порогах – до 150 саженей. Вода, ударяясь о камни и скалы, несется с шумом и широким волнением. Значительных порогов теперь считают до десяти, во времена Константина Багрянородного считалось до семи. Небольшие размеры русских однодеревок облегчали им прохождение порогов.

Мимо одних Русь, высадив челядь на берег, шестами проталкивала свои лодки, выбирая в реке вблизи берега места, где было поменьше камней. Перед другими, более опасными, она высаживала на берег и выдвигала в степь вооруженный отряд для охраны каравана от поджидавших его печенегов, вытаскивала из реки лодки с товарами и тащила их волоком или несла на плечах и гнала скованную челядь. Выбравшись благополучно из порогов и принесши благодарственные жертвы своим богам, она спускалась в днепровский лиман, отдыхала несколько дней на острове Св. Елевферия (ныне Березань), исправляла судовые снасти, готовясь к морскому плаванию, и, держась берега, направлялась к устьям Дуная, все время преследуемая печенегами. Когда волны прибивали лодки к берегу, руссы высаживались, чтобы защитить товарищей от подстерегавших их преследователей. Дальнейший путь от устьев Дуная был безопасен.

Читая подробное описание этих цареградских поездок Руси у императора, живо чувствуешь, как нужна была русской торговле вооруженная охрана при движении русских купцов к их заморским рынкам. Недаром Константин заканчивает свой рассказ замечанием, что это – мучительное плавание, исполненное невзгод и опасностей.

Оборона степных границ. Но, засаривая степные дороги русской торговли, кочевники беспокоили и степные границы Русской земли. Отсюда третья забота киевских князей – ограждать и оборонять пределы Руси от степных варваров. С течением времени это дело становится даже господствующим в деятельности киевских князей вследствие все усиливавшегося напора степных кочевников.

Олег, по рассказу «Повести временных лет», как только утвердился в Киеве, начал города ставить вокруг него. Владимир, став христианином, сказал: «Худо, что мало городов около Киева», – и начал строить города по Десне, Трубежу, Стугне, Суле и другим рекам. Эти укрепленные пункты заселялись боевыми людьми, «мужами лучшими», по выражению летописи, которые вербовались из разных племен, славянских и финских, населявших русскую равнину. С течением времени эти укрепленные места соединялись между собою земляными валами и лесными засеками. Так, по южным и юго-восточным границам тогдашней Руси, на правой и левой стороне Днепра, выведены были в X и XI вв. ряды земляных окопов и сторожевых «застав», городков, чтобы сдерживать нападения кочевников. Все княжение Владимира Святого прошло в упорной борьбе с печенегами, которые раскинулись по обеим сторонам Нижнего Днепра восьмью ордами, делившимися каждая на пять колен.

Около половины X в., по свидетельству Константина Багрянородного, печенеги кочевали на расстоянии одного дня пути от Руси, т. е. от Киевской области. Если Владимир строил города по р. Стугне (правый приток Днепра), значит, укрепленная южная степная граница Киевской земли шла по этой реке на расстоянии не более одного дня пути от Киева. В начале XI в. встречаем указание на успех борьбы Руси со степью. В 1006–1007 гг. через Киев проезжал немецкий миссионер Бруно, направляясь к печенегам для проповеди Евангелия. Он остановился погостить у князя Владимира, которого в письме к императору Генриху II называет сеньором Руссов (senior Ruzorum).

Князь Владимир уговаривал миссионера не ездить к печенегам, говоря, что у них он не найдет душ для спасения, а скорее сам погибнет позорною смертью. Князь не мог уговорить Бруно и вызвался проводить его со своей дружиной (cum exercitu) до границ своей земли, «которые он со всех сторон оградил крепким частоколом на весьма большом протяжении по причине скитающихся около них неприятелей». В одном месте князь Владимир провел немцев воротами чрез эту линию укреплений и, остановившись на сторожевом степном холме, послал сказать им: «Вот я довел вас до места, где кончается моя земля и начинается неприятельская». Весь этот путь от Киева до укрепленной границы пройден был в два дня.

Мы заметили выше, что в половине X в. линия укреплений по южной границе шла на расстоянии одного дня пути от Киева. Значит, в продолжение полувековой упорной борьбы при Владимире Русь успела пробиться в степь на один день пути, т. е. передвинуть укрепленную границу на линию реки Роси, где преемник Владимира Ярослав «поча ставити городы», населяя их пленными ляхами. Так первые киевские князья продолжали начавшуюся еще до них деятельность вооруженных торговых городов Руси, поддерживая сношения с приморскими рынками, охраняя торговые пути и границы Руси от степных ее соседей.

Население и пределы Русской земли в XI в. Описавши деятельность первых киевских князей, сведем ее результаты, бросим беглый взгляд на состояние Руси около половины XI в. Своим мечом первые киевские князья очертили довольно широкий круг земель, политическим центром которых был Киев. Население этой территории было довольно пестрое. В состав его постепенно вошли не только все восточные славянские племена, но и некоторые из финских: чудь прибалтийская, весь белозерская, меря ростовская и мурома по Нижней Оке. Среди этих инородческих племен рано появились русские города. Так, среди прибалтийской чуди при Ярославе возник Юрьев (Дерпт), названный так по христианскому имени Ярослава; еще раньше являются правительственные русские средоточия среди финских племен на востоке, среди муромы, мери и веси – Муром, Ростов и Белозерск. Ярослав построил еще на берегу Волги город, названный по его княжескому имени Ярославлем.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Киевские князья Рюрик, Игорь и Святослав. Фрагмент росписи Грановитой палаты Московского Кремля


Русская территория, таким образом, простиралась от Ладожского озера до устьев реки Роси, правого притока Днепра, и Ворсклы или Пела, левых притоков; с востока на запад она шла от устья Клязьмы, на которой при Владимире Мономахе возник город Владимир (Залесский), до области верховьев Западного Буга, где еще раньше, при Владимире Святом, возник другой город – Владимир (Волынский). Страна древних хорватов Галиция была в X и XI вв. спорным краем, переходившим между Польшей и Русью из рук в руки. Нижнее течение реки Оки, которая была восточной границею Руси, и низовья южных рек – Днепра, Восточного Буга и Днестра – находились, по-видимому, вне власти киевского князя. В стороне Русь удерживала еще за собой старую колонию Тмутаракань, связь с которой поддерживалась водными путями по левым притокам Днепра и рекам Азовского моря.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Князь Рюрик. Портрет из Царского титулярника


Рюрик – первый русский князь, призванный «Чудью, Весью, Словенами и Кривичами», «из Варяг» (из племени Русь), «княжить и володеть ими»; в 862 г. занял Ладогу, а через два года, по смерти своих братьев Синеуса и Трувора, присоединил к ней и их владения – Белоозеро и Изборск; перенес столицу в Новгород и срубил город над Волховом (нын. Городище), где впоследствии жили новгородские князья. В другие города (по летописи – Полоцк, Ростов и Белоозеро) он послал «своих мужей». В 866 г. он отпустил к Царьграду двух своих бояр Аскольда и Дира, по позднейшим летописям видно, что им далеко не все были довольны в Новгороде; многие бежали от него в Киев, а какой-то Вадим возбудил восстание против него, но Рюрик одолел восставших. В 879 г. он умер, вручив правление и малолетнего сына своего Игоря своему родственнику Олегу.

По некоторым известиям, у Рюрика была еще дочь и пасынок Аскольд. Потомство Рюрика правило в России с лишком 700 лет, до смерти Федора Иоанновича (1598). Одни исследователи объясняют имя Рюрика из древненорманнского языка, другие находят аналогичные ему и в славянском языке.

Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона

О. П. Федорова

Допетровская Русь. Исторические портреты

Рюрик

Русская княжеская династия, согласно летописи («Повесть временных лет»), берёт свое начало в Новгороде. Из той же летописи мы узнаём, что приднепровские славяне были вынуждены начиная с VIII в. подчиняться хазарам, а северные славянские и некоторые финские племена в середине IX в. платили дань варягам, которые брали её мехами и потом продавали их на международных рынках. Но однажды некоторые подневольные племена, воспротивившись этому, изгнали варягов «за море» – за Балтийское, или, как его тогда называли, Варяжское море.

Однако потом эти взбунтовавшиеся племена перессорились друг с другом. Не было у них тогда единого закона («правды»), который мог бы цементировать их взаимопонимание. У каждого племени были свои представления о порядке, и они не хотели подчиняться законам своих соседей.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Георг Вехтер. Медаль из портретной серии «Великий Князь Рюрик». XVIII в.


По летописи, представители этих племён пригласили в 862 г. варяжского князя Рюрика (?–879) с братьями Синеусом и Трувором на свою землю со словами: «Земля наша велика и обильна, а порядка в ней нет. Приходите княжить и владеть нами». Согласно летописи, Рюрик княжил в Новгороде, его братья: Синеус – на Белоозере, Трувор – в Изборске. А через два года, когда они умерли, Рюрик стал владеть всей Новгородской землёй.

Поскольку летопись – это историко-литературный памятник, поэтому и не все её предания учёные считают достоверными. Но автор летописи ничего не придумывал, создавая её в XI–XII вв. Он, допущенный в княжеский архив, использовал его документы, в которых отразились конкретные события, хотя и опирался, естественно, на вполне тенденциозную историографию, идеологом которой являлась правящая знать Киева. Так было во все времена и во всех странах. Составной частью летописи стал, конечно, и фольклор. Летописное предание о «призвании» варягов стало предметом спора не одного поколения историков. И главным в этих дискуссиях было определение роли варягов в создании Древнерусского государства.

Начались эти споры ещё в XVIII в. Российские учёные немецкого происхождения – Г. З. Байер Г. Ф. Миллер, А. Л. Шлёцер и другие, познакомившись с летописями и опираясь на их содержание, явились авторами так называемой «норманнской теории» создания русского государства. Согласно этой теории, его основателями являлись норманны (варяги), то есть явно преувеличивалась роль варягов в создании государства. Позже наиболее ярые сторонники этой теории (главным образом за границей) стали всячески подчёркивать мысль о якобы неполноценности славян, об их неспособности к со зданию государственных отношений. Утверждалось, что лишь благодаря норманнам была создана Русь. Но ведь невозможно сформировать государство там, где нет для этого определённых социально-экономических предпосылок и хотя бы полугосударственных образований. А сам факт существования их ещё до Рюрика на территории будущей Руси не хотели замечать сторонники «норманнской теории». Именно поэтому и отвергали «норманнскую теорию» создания русского государства М. В. Ломоносов, в XIX в. – Д. И. Иловайский С. А. Гедеонов и другие, а позже и советские историки. И действительно, на основе конкретных исторических источников доказано, что Русь не была до призвания варягов территорией лишь охотников и рыболовов, как это представляли себе некоторые сторонники и защитники «норманнской теории» Восточные славяне к тому времени обладали навыками развитого земледелия, ремёсел; у них уже появились первичные классово-социальные, государственные отношения в племенах и союзах племён, Когда и как возникли первые княжества восточных славян, предшествующие образованию Древнерусского государства, сегодня установить трудно, но они точно уже существовали до 862 г. В германской хронике 832 г. русские князья именуются хаканами – царями.

По поводу факта призвания Рюрика в качестве главы Древнерусского государства В. О. Ключевский высказывал предположение, которое будут развивать и другие историки: «…Заморские варяжские князья с дружиной призваны были новгородцами и союзными с ними племенами для защиты страны от каких-то внешних врагов и получали определённый корм за свои сторожевые услуги… Почувствовав свою силу, наёмники превратились во властителей. Таков простой прозаический факт, по-видимому, скрывавшийся в поэтической легенде о призвании князей».

Н. М. Карамзин в качестве аргумента в споре о происхождении Древнерусского государства указывал на то, что «самое имя князь, данное нашими предками Рюрику, не могло быть новым, но, без сомнения, и прежде означало у них (у славян. – О. Ф.) знаменитый сен, гражданский или воинский».


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Ф. А. Бруни. Призвание варягов. Гравюра. 1839 г.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Л. Джиаре и В. Станджи. Династия Рюриковичей. Гравюра. XIX в.


Дискуссия вокруг проблемы возникновения Древнерусского государства не остывала, а временами всё более разгоралась и в советской науке, начиная с 20-х гг. XX в. Причём в связи с изучением опубликованной в СССР работы К. Маркса «Разоблачение дипломатической истории XVIII века» вдруг выяснилось, что первым норманнистом у марксистов был сам К. Маркс. Естественно, ему вторил «главнокомандущий» исторической науки первого двадцатилетия советской власти большевик М. Н. Покровский. Марксизм становится методологической основой любого гуманитарного исследования в СССР. Историки, в том числе и такой крупный учёный, как С. В. Бахрушин, искренне или нет, но превращаются в «норманнистов». Причём даже не обращается внимание на то, что работа Маркса – лишь очерк газетной публикации, автор которой опирался на ограниченный круг источников, а сам он называл подобные свои работы «пачкотнёй», а далее, к концу 1930-х гг., начинается, как утверждали на Западе, «гробовое молчание» вокруг этого произведения Маркса. Такое заявление советологов было, конечно, преувеличением. Но название марксова очерка действительно почти не упоминалось историками, в ряде работ они существенно «подправляли» отдельные положения газетного опуса классика. А на Западе идеологические противники советских историков квалифицировали «подправления» Маркса как проявление политики борьбы с космополитами. В перестроечные 1980-е гг. в этом упрекали даже известного советского учёного Б. Д. Грекова, который занимался проблемой роли варягов в истории Руси более двадцати лет и к тому времени уже более тридцати лет покоился на кладбище.

Вот какой вывод делал Б. Д. Греков в 1940-х гг.: «Варяжская дружина очень хорошо поняла, что необходимо для удержания в своих руках захваченной власти, и варяги заговорили на русском языке, стали молиться русским богам, называть своих детей славянскими именами и выполнять задачи, поставленные перед Русским государством всем ходом предшествующей истории. Объединение Новгорода и Киева (по арабским источникам – Славии и Куявии), освобождение из-под власти хазар славянской территории, проникновение к Дунаю и к Чёрному морю, установление ранее неустойчивой западной государственной границы – таковы в самых общих чертах эти задачи». Он даже позволял себе, советскому историку, опасную вольность – противоречие марксовым «норманнистским» высказываниям: «Новгород и Киев объединяются без всякого участия варягов». Эта формулировка была опубликована в посмертном издании его книги «Киевская Русь» (1953). Трудно поверить, что это высказывание является лишь данью времени «борьбы с космополитизмом», развернувшейся в СССР после Великой Отечественной войны. Иначе чем объяснить, что ещё в 1938 г. один из историков вдруг вопрошает: «…Как могла «шайка грабителей» возглавить процесс объединения славянских племён в Киевском государстве?», – имея в виду варягов на Руси, и, возражая самому С. В. Бахрушину, замечает, что варяги «лишь возглавили процесс, который шёл внутри славянских обществ»? Тогда, впрочем, ещё «борьба с космополитизмом» не объявлялась.

На международном форуме в Дании (1968 г.) один из его участников, учёный К. Рабек-Шмидт был отчасти прав, отмечая, что неонорманнисты и неоантинорманнисты принадлежат к разным политическим системам, а это придаёт ненужную политическую окраску научной дискуссии. Некоторые российские историки в порыве дискуссионных страстей времён борьбы с «норманнистами» ушли в другую крайность. Они вообще отрицали или существование Рюрика, или его варяжское происхождение. По поводу происхождения даже самого названия государства – «Русь» – до сих пор нет единого мнения.

Советский историк В. Т. Пашуто признавал объединение Руси «под властью князей варяжской династии», но при этом доказывал, что Русь «представляла собой тогда конфедерацию четырнадцати княжений, выросших на землях бывших племён». Причем подобного рода княжения были и «у поморских славян, у пруссов, у литовцев, латышей, эстонцев».


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Вид на Староладожскую крепость, впервые возведенную в IX – Х вв., со стороны реки Волхов


Археологи, работавшие в Ладоге, на основе своих находок давно уже сделали вывод, что Рюрик был призван не в Новгород, а в Ладогу – крупный портовый город того времени, с огромными возможностями для развития торговли и ремёсел. К такому выводу приходил Б. А. Рыбаков. Этого мнения придерживаются и сегодня археологи, работающие непосредственно с ладожскими находками.

Историк В. В. Похлёбкин – один из тех, кто совершенно уверенно высказался, что в 859 г. произошло занятие Рюриком Ладоги, а затем и тех земель, которые прилегают к реке Волхов и озеру Ильмень; а уже в 862 г. Новгород Великий превращается в столицу. И лишь после смерти Рюрика его преемник Олег в 882 г. переезжает в Киев, который и становится столицей вплоть до 1237 г. Летопись, содержащая информацию о призвании Рюрика, создавалась тогда, когда Киев был столицей государства уже не один век. Может быть, поэтому память о Ладоге померкла.

Б. А. Рыбаков, убеждённый и – как утверждали его современники – ортодоксальный антинорманнист, не отрицал факт формирования варяжской знати, которая вливалась в состав славянского боярства, но при этом указывал на конфликты киевских князей с наёмными варяжскими дружинами.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

В.М. Васнецов. Варяги. 1909 г.


А. В. Арциховский в 1962 г. на международном конгрессе, на котором отмечалось, что все письменные источники по «норманнской» проблеме исчерпаны, лаконично высказался: «Варяжский вопрос чем дальше, тем больше становится предметом ведения археологии». Результаты его археологических работ в Новгороде, начатых ещё до Великой Отечественной войны, возобновлённых после её окончания, а затем продолженных им и его последователями, в том числе В. Л. Яниным, вообще открыли новую, неизведанную страницу истории Руси, её экономики, политики, культуры – великой культуры древности, благодаря найденным многочисленным берестяным грамотам – своеобразным новым письменным источникам, да и вещественным памятникам также.

Сотрудничество скандинавских и советских археологов постепенно привело их к взаимопониманию. Даже учёный из Швеции X. Арбман стал подвергать сомнению многие из норманнистских догм, хотя и принадлежал к норманнистам по своим убеждениям. Он заявил, что находки археологов всё же не позволяют говорить об «основании государства» на Руси варягами, что было главным тезисом в более чем двухсотлетнем споре противников. Учёные и в Скандинавии, и в России, решая эти научные проблемы параллельно, всё более стараются обмениваться опытом на международных конференциях. Симптоматичным было выступление западного историка А. Стендер-Петерсона на X Международном конгрессе исторических наук в Риме ещё в 1955 г. Он говорил: «Советская наука по праву оспаривает устаревшее воззрение, согласно которому государства возникают в результате инициативы отдельных лиц, которые без каких-либо доказуемых предпосылок социологического характера оказываются во главе войска и внезапно захватывают власть».

Если предание о призвании варягов не вымысел, то очевидно, что княжеская династия Рюриковичей имела норманнское происхождение. Но научная несостоятельность «норманнской теории» о создании варягами Русского государства убедительно доказана многими учёными на основе исследования древних источников. Большая часть современных российских историков отвергает норманнскую теорию, однако среди зарубежных авторов есть её сторонники, и они, конечно, не в столь примитивной форме, как это делалось раньше, но всё же отстаивают свои позиции.

Итак, в IX в. скандинавские племена были на том же уровне развития государственных отношений, что и славяне. Варяжское влияние не отразилось значительно ни на политических, ни на этнокультурных процессах развития народов Севера и центра Восточной Европы, хотя взаимовлияние культур славянских, финноугорских, тюркских, а также и норманнских племён являлось объективным процессом в их развитии.

Государственное образование, которым управлял Рюрик, было с самого начала многоплемённым. Уже тогда закладывались основы будущего многонационального государства. Изучая летопись, Н. М. Карамзин отметил: «Память Рюрика… осталась бессмертною в нашей истории, главным действием его княжения было твёрдое присоединение некоторых финских племён к народу славянскому».


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

«Рюрик. Великий князь Российский». Гравюра. 1805 г.


Как повествует летопись, Рюрик, став правителем Новгородской земли, направил своих знатных дружинников для сбора дани с её населения во все подвластные ему районы страны. А двое из этих близких ему людей, Аскольд и Дир, не получившие ответственных заданий, отпросились у Рюрика в поход на Царьград (так славяне называли Константинополь – столицу Византии). По дороге они обратили внимание на город, стоявший на высоком берегу Днепра, который им очень понравился. Это был Киев. Они спросили у жителей этого города, кому он принадлежит. В ответ услышали, что город основали Кий и его братья Щек и Хорив. После их смерти поляне, в том числе и жители Киева, подчинились хазарам и до сих пор платят им дань. Аскольд и Дир заняли город, освободив полян от дани хазарам.

Сведения об Аскольде и Дире крайне скудны. Известно, что они предприняли военный поход на Царьград, чтобы обеспечить нормальные условия для торговли киевским купцам. Но в результате в 865 г. Аскольд и Дир приняли христианскую веру от греческих проповедников. Некоторые историки Русской церкви называют это событие первым Крещением Руси.

Княжение Рюрика не было безмятежным. Не все славянские племена согласились принять Рюрика. В летописи упоминается о смутах в Новгороде, которые решительно и безжалостно подавлялись. Сохранилось даже имя предводителя одного из восстаний против варягов. Это был двоюродный брат Рюрика (их матери были родными сестрами) – Вадим Храбрый, и он сам хотел править славянами. Состоялся поединок между братьями, и Вадим был убит Рюриком. Рюрик стал единовластным князем. По летописным преданиям можно судить, что он проявил себя как сильный и бескомпромиссный политик, если так можно сказать о его завоевательных походах тех времён. Об Аскольде и Дире, возглавивших Киев, он, очевидно, сведений не имел.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Рюрик разрешает Аскольду и Диру отправиться с походом на Царьград. Миниатюра из Радзивилловской летописи. Конец XV в.


Княжил Рюрик недолго. Он простудился на охоте и погиб от болезни. Ещё до этого события умерли его братья Синеус и Трувор. После смерти Рюрика княжеская власть перешла к его малолетнему сыну Игорю. Во время его взросления княжил предводитель дружины Рюрика Олег.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Олег, Киевский князь. Гравюра. 1805 г.


Олег – первый князь Киевский из рода Рюрика. Летопись говорит, что Рюрик, умирая, передал власть родственнику своему О., так как сын Рюрика, Игорь, был в то время малолетним. По предположению Соловьева, О. получил власть не как опекун Игоря, а как старший в роду. Три года оставался О. в Новгороде, а затем, набрав войско из варягов и подвластных ему племен чуди, ильменских славян, мери, веси, кривичей, двинулся на юг. Сначала он занял Смоленск и посадил там своего мужа, потом перешел в землю северян и здесь, в Любече, также посадил мужа. Добровольно ли покорились О. эти племена или после сопротивления – летопись не говорит. Когда О. достиг Киева, там уже княжили Аскольд и Дир (см.).

Летопись рассказывает, что О. хитростью вызвал их из города и умертвил, а сам завладел Киевом и сделал его своей столицей, сказав: «Се буди мати градом русским». Он строил города с целью удерживать в своих руках покоренные народы и защищать их от нападений кочевников. Им была наложена дань на ильменских славян, кривичей и мерю. Новгородцы должны были платить по 300 гривен ежегодно на содержание дружины из варягов. После этого О. начинает расширять пределы своих владений, покоряя племена, жившие на восток и запад от Днепра. В 883 г. покорены были древляне, находившиеся во вражде с полянами; на них была наложена дань по черной кунице с жилья. Северяне платили дань хазарам; О. сказал им: «Я враг хазарам, а вовсе не вам», – и северяне, по-видимому без сопротивления, согласились платить дань ему. Радимичей О. послал спросить: «Кому дань даете?» Те отвечали: «Хазарам». «Не давайте хазарам, а давайте мне», – велел сказать им О., и радимичи стали платить дань ему по два шеляга с рала, как раньше платили хазарам. Не все, впрочем, племена подчинялись так легко: по счету летописца, потребовалось 20 лет, чтобы покорить дулебов, хорватов, тиверцев, а угличей О. так и не удалось покорить. В 907 г. О. предпринял поход на греков, оставив в Киеве Игоря. Войско О. состояло из варягов, ильменских славян, чуди, кривичей, мери, полян, северян, древлян, радимичей, хорватов, дулебов и тиверцев. Ехали на конях и кораблях. По словам летописи, кораблей было 2000, а в каждом корабле по 40 человек; но, конечно, придавать абсолютное значение этим цифрам нельзя.

Летопись украшает рассказ об этом походе разного рода легендами. При приближении русских к Константинополю греки замкнули гавань и заперли город. О. вышел на сушу и стал опустошать окрестности, разрушать здания и храмы, мучить, избивать и бросать в море жителей; велел затем поставить лодки на колеса и при попутном ветре двинулся к городу. Греки испугались и просили не губить города, соглашаясь давать дань, какую только О. захочет. Задумали они затем избавиться от О. отравой, но О. догадался и не принял присланных ему греками кушаний и напитков. После этого начались переговоры. О. послал к императору послов Карла, Фарлофа, Велмуда, Рулава и Стемира, которые потребовали по 12 гривен на корабль и уклады на города Киев, Чернигов, Переяслав, Полоцк, Ростов, Любеч и другие, так как в этих городах сидели мужи О. Русские послы требовали затем, чтобы Русь, приходящая в Царь-Град, могла брать съестных припасов сколько хочет, мыться в банях, для обратного пути запасаться у греческого царя якорями, канатами, парусами и т. п. Византийский император принял эти условия с некоторыми изменениями: русские, пришедшие не для торговли, не берут месячины; князь должен запретить русским грабить греческие села; в Константинополе русские могут жить только у св. Мамы; император посылает чиновника переписать их имена, и тогда уже русские берут свои месячины – сначала киевляне, затем черниговцы, переяславцы и т. д.; входить в город они должны без оружия, в количестве не более 50 человек, в сопровождении императорского чиновника, и тогда уже могут торговать беспошлинно. Императоры Лев и Александр целовали крест при заключении этого договора, О. же и мужи клялись, по русскому обычаю, оружием, богом своим Перуном и скотьим богом Волосом. Летопись передает, далее, что О., возвращаясь домой, велел русским сшить паруса шелковые, а славянам – полотняные, и что воины в знак победы повесили свои щиты на вратах Царя-Града.

О. возвратился в Киев с золотом, дорогими тканями, овощами, винами и всяким узорочьем. Народ дивился ему и прозвал его «вещим», т. е. кудесником, волхвом: «бяхо бо людие погани и невеголоси», – заключает летописец. В 911 г. О. послал своих мужей в Константинополь утвердить договор, заключенный после похода. Были посланы 5 мужей, присутствовавших при заключении первого договора, и сверх того еще 9: Инегельд, Гуды, Руальд, Карн, Фрелав, Рюар, Актеву, Труан, Бидульфост – имена, большей частью звучащие не по-славянски и показывающие, что дружина состояла тогда в большинстве из скандинавов. Послы от имени О., других князей, бояр и всей Русской земли заключили с византийским императором такой договор: при разборе дела о преступлении нужно основываться на точных показаниях; если кто заподозрит показание, то должен поклясться по обрядам своей веры, что оно ложно; за ложную клятву полагается казнь. Если русин убьет христианина (т. е. грека) или наоборот, то убийца (если будет застигнут) должен быть убит на месте, где совершил убийство; если он убежит и оставит имущество, то, за выделом из него части, следующей по закону, жене, все остальное поступает родственникам убитого; если бежавший имущества не оставит, то он считается под судом до тех пор, пока не будет пойман и казнен смертью. За удар мечом или чем-нибудь другим виновник по русскому закону платит 5 литр серебра; если заплатить всей этой суммы он не в состоянии, то должен внести столько, сколько может, снять затем то платье, в котором ходит, и поклясться, по обрядам своей веры, что у него нет никого, кто бы мог за него заплатить; тогда иск прекращается. Если русин украдет у христианина или наоборот и вор будет пойман на месте, то хозяин украденного, в случае сопротивления вора, может его убить безнаказанно; если же вор отдастся без сопротивления, то его следует связать и взять с него втрое за украденное. Если кто-нибудь из русских или христиан станет кого-нибудь мучить, допытываясь, где имущество, и насилием возьмет что-нибудь, то должен заплатить за взятое втрое. Если греческий корабль будет выброшен на чужую землю, а там случатся русские, то они должны охранять корабль с грузом, отослать его в землю христианскую, провожать через всякое страшное место, пока он не достигнет места безопасного; если корабль сядет на мель или его задержат противные ветра, то русские должны помочь гребцам проводить его в землю греческую, если она окажется близко; если несчастье это случится вблизи земли русской, то корабль проводят в последнюю, груз продается и вся вырученная сумма приносится в Царь-Град, когда русские будут идти туда для торговли или с посольством; если же кто окажется на корабле том убитым, или прибитым, или что-нибудь пропадет, то виновники подвергаются указанному выше наказанию. Если русскому или греку случится быть в какой-нибудь стране, где будут невольники из русских или греков, то он должен выкупить их и доставить в их страну, где ему будет выплачена выкупная сумма; военнопленные также возвращаются на родину, а взявший их в плен получает обыкновенную цену невольника. Русские могут добровольно поступать на службу к греческому императору. Если русские невольники будут приведены на продажу к грекам или наоборот, то они продаются по 20 золотых и отпускаются на родину. Если раб будет украден из Руси, сам уйдет или будет уведен насильно, а господин его станет жаловаться, и жалоба будет подтверждена самим рабом, то последний возвращается на Русь; гости (купцы) русские, потерявшие раба, могут искать его и взять обратно; кто не дает у себя делать обыска, тот тем самым проигрывает дело. Если кто-нибудь из русских, находящихся на службе у византийского императора, умрет, не распорядившись своим имуществом, то оно отсылается к родственникам его на Русь; если распорядится, то оно поступает к тому, кому завещано, причем наследник получает имущество от земляков, ходящих в Грецию. Если взявшийся доставить имущество утаит его или не возвратится с ним на Русь, то по жалобе русских он может быть насильно возвращен в отечество. Так точно и русские должны поступать относительно греков. После заключения договора император византийский одарил русских послов золотом, одеждой, тканями и, по обычаю, приставил к ним мужей, которые водили их по церквам, показывали богатства и излагали учение Христовой веры. Затем послы были отпущены домой, куда и возвратились в 912 г.

Осенью того же года, по сказанию летописи, О. умер и похоронен в Киеве на Щековице. Место погребения О. занесено в летопись по преданию, не вполне достоверному; есть и другое предание, по которому О. умер во время похода на север и похоронен в Ладоге. По счету летописца, О. княжил 33 года, с 879 (год смерти Рюрика) по 912 г., но хронология первых страниц начальной летописи крайне спутана и неточна.

Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона

Олег

«Древняя Россия славится не одним героем: никто из них не мог сравниться с Олегом в завоеваниях, которые утвердили её бытие могущественное… Великие дела и польза государственная не извиняют ли властолюбия Олегова? И права наследственные, ещё не утверждённые в России обыкновением, могли ли ему казаться священными?» – так характеризовал Олега и его политику Н. М. Карамзин.

По одним преданиям, Олег был родственником Рюрика, по другим – лишь его воеводой. Он считался регентом при малолетнем сыне Рюрика Игоре. Эта опека длилась довольно долго – около 33 лет, до самой кончины Олега. Похоже, что в 879 г. Олег просто захватил власть в Новгороде после смерти Рюрика.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Олег показывает маленького Игоря Аскольду и Диру. Миниатюра из Радзивилловской летописи. XV в.


Через три года Олег отправился с дружиной на юг, вдоль водного «пути из варяг в греки»[1]. Он завладел Смоленском, Любечем, а затем направился к Киеву. По преданию, в 882 г., узнав, что в Киеве княжат Аскольд и Дир, Олег подошёл к городу с маленьким Игорем на руках и сказал им: «Не князья вы и не княжеского рода, но я княжеского рода, вот Игорь, он сын Рюрика». Аскольд и Дир были убиты. Как отмечал Н. М. Карамзин, «кровь Аскольда и Дира осталась пятном на славе Олега», Он вероломно заманил этих бывших дружинников Рюрика, использовав их доверчивость. Придавал ли язычник Олег значение тому факту, что он убивает христиан?[2] Наверняка нет. Для него было важно установить единовластие князя на обширной территории торгового пути. В летописи говорится: «Властвовал Олег над полянами, древлянами, северянами и радимичами, а с угличами и тиверцами воевал». Покорённые племена были обложены данью. Не все мирились с этим положением. Оказывали активное сопротивление древляне. Оно было безжалостно подавлено. Но не только силовые методы применял Олег. Использовались им и дипломатические приёмы. Дань, собираемая с населения, была неодинаковой в разных областях растущего государства. Так, например, племена, недавно вышедшие из-под гнёта хазар, отдавали «лёгкую дань». Этим Олег хотел подчеркнуть, что его дань – маленькая по сравнению с хазарской и поэтому его власть более выгодна населению завоёванной им земли.

Олег значительно увеличил территорию государства: от новгородских земель, во главе которых был его предшественник Рюрик, до киевских, которыми он овладел силой. Столицей государства Олег сделал Киев. Он и назвал его «матерью городов русских».

При Олеге было построено множество новых небольших городов, как отмечал на основе летописных преданий С. М. Соловьёв, с целью «утверждения своей власти в новых областях», для защиты страны от нападения врагов. Именно при нём «впервые почти все племена, жившие по восточному пути, собираются под одно знамя, получают понятие о своём единстве…» – подчеркивал С. М. Соловьёв.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Ф. А. Бруни. Смерть Аскольда и Дира. Гравюра. 1839 г.


Как утверждается в летописи, военные успехи Олега были и вдали от русских земель. В 907 г. и в 911 г. он совершил успешные походы на Византию. Цель походов – установление выгодных торговых условий для русских купцов. Так, по договору, заключённому Олегом с греками, русские купцы не платили никакой пошлины. Из сохранившихся довольно многочисленных фактов истории правления Олега[3] наибольший интерес вызывает именно этот договор Олега с греками. Не зря русские историки (например, Н. М. Карамзин) считали его «драгоценнейшим» памятником древности. Он даёт возможность выявить важнейшие аспекты взаимоотношений Византии и Руси. Кроме того, как справедливо отметил Карамзин, «сей договор представляет нам россиян уже не дикими варварами, но людьми, которые знают святость чести и народных торжественных условий, имеют свои законы, утверждающие безопасность личную, собственное право наследия, силу завещаний; имеют торговлю внутреннюю и внешнюю».

Олег получил прозвище Вещий, то есть мудрый. Правда, в то время слова «мудрый» и «хитрый» были почти синонимами. По преданию, жил Олег до глубокой старости и правил государством до самой смерти. Умер он от укуса змеи в 912 г. Многие учёные считают его первым реальным историческим князем – такой вывод делали дореволюционные историки на основе летописных данных.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Б. А. Чориков. Олег пред Царьградом, 906 год. Гравюра. XIX в.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Поход Олега на Царьград. Миниатюра из Радзивилловской летописи. XV в.


Б. А. Рыбаков в дискуссионных битвах с норманнистами, выступая против безоглядной веры в летописные предания убеждал, что правление Олега в Киеве не было столь значительным, как считал Карамзин и его последователи. Как бы противореча восторженным восклицаниям по поводу заслуг первых Рюриковичей, Рыбаков писал (в фундаментальной «Истории СССР с древнейших времён до наших дней» 1960-х годов): «Историческая роль варягов на Руси была ничтожна. Появившись как «походники», пришельцы, привлечённые блеском богатой, уже далеко прославившейся Киевской Руси, они отдельными наездами грабили северные окраины, но к сердцу Руси смогли пробраться только однажды[4]. О культурной роли варягов ничего не говорит Договор 911 г.[5], заключённый от имени Олега и содержащий около десятка скандинавских имён Олеговых бояр, написанный не на шведском, а на славянском языке. Никакого отношения к созданию государства, к строительству городов, к прокладыванию торговых путей варяги не имели. Ни ускорить, ни существенно задержать исторический процесс на Руси они не могли». Таким образом, Рыбаков пытался доказать, что Олег более литературный герой, чем конкретная историческая личность. Не все учёные придерживаются этой точки зрения убеждённого антинорманниста.

Но эта часть летописи, повествующая об Олеге, бесценна тем, что характеризует и летописца, извлёкшего текст договора из княжеского архива. Сама манера изложения говорит о достоверности его пересказа – на это обращают внимание многие историки. Любознательность летописца трогательна. Изучая договор славян с греками 911 г., он задаётся вопросом: как это русский язык был когда-то неславянским, а потом стал славянским? Ведь тогда ещё Русь имела не славянские, а скандинавские имена: Рюрик, Олег… Этот договор был первым «правительственным», государственным документом и составлен на древнерусском языке, понятном и грекам, и славянам. Летописец пользуется русским языком – языком славянским, созданным как письменный язык Кириллом и Мефодием – греческими первоучителями славян. Об этом сообщает летописец.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Князь Игорь. Портрет из Царского титулярника. 1672 г.


Игорь Рюрикович – вел. кн. Киевский, сын Рюрика. Умирая (879), Рюрик вручил правление и малолетнего И. Олегу. И. начал княжить лишь по смерти Олега, в 912 г. Брак И. с Ольгою летопись относит к 904 г. Едва смерть Олега стала известной, древляне и другие племена восстали, но И. заставил их смириться, а воевода его Свинельд покорил угличей и взял их город Пересечен, за что и получил их землю в управление. В 914 г. близ пределов России явились впервые печенеги, которых И. встретил с многочисленным войском. Печенеги, не решаясь вступить в бой, заключили с И. перемирие на пять лет. И. – первый русский князь, о котором сообщают иноземные писатели (Симеон Логофет, Лев Грамматик, Георгий Мних, Кедрин, Зонара, продолжатели Феофана и Амартола, Лев Диакон, кремонский епископ Лиутпранд). В 941 г. И. предпринял поход на Грецию. С флотом в несколько сот ладей И. пристал к берегам Вифинии, распространил свои опустошения до Воспора Фракийского и подступил к Константинополю. Греческий флот был в то время в отсутствии, в походе против сарацин. Тем не менее суда И. не выдержали «греч. огня», и сам он спасся только с 10 судами. В 944 г. И. при содействии варягов и печенегов возобновил свое нападение на Грецию, но греч. послы встретили его еще по сю сторону Дуная и предложили выкуп, вследствие чего И. возвратился в Киев.

В 945 г. прибыли в Киев греч. послы для подтверждения этого мира; с ними И. отправил в Царьград собственных послов, которые и заключили договор, приводимый летописцем под 945 г. Договор этот не известен визант. историкам, что послужило Шлецеру одним из главных оснований к сомнению в подлинности его, но позднейшие исследования устранили эти сомнения. В этом, наиболее пространном из договоров русских с греками Х в., весьма много положений частного международного права, в которых усматривали древнерусские народные обычаи; на основании их Эверс нарисовал цельную картину нашего древнего юридического быта, утверждая, что положения эти действовали только на греч. территории и притом в столкновениях греков с русскими (а не русских между собою), доказывает, что при составлении этого договора русские обычаи принимались во внимание лишь постольку, поскольку не противоречили стремлению греков наложить узду на примитивные нравы Руси и, в частности, на господствовавшее у нее начало самоуправства. Этим значение договора как источника русского права в значительной степени умаляется, зато выдвигается другая сторона договоров русских с греками, как первых по времени памятников, в которых выразилось влияние на Русь Византии. Кроме племен, обитавших по обе стороны верхнего и среднего Днепра, владения Руси при Игоре распространялись, по-видимому, на ЮВ до Кавказа и Таврических гор, на что указывает статья договора 945 г., обязывавшая И. не допускать нападений черных болгар (т. е. болгар, обитавших на нижней Кубани и в вост. части Крыма) на Корсунь и другие греч. города в Тавриде, а на С достигали до берегов Волхова, что можно вывести из указания Константина Багрянородного на то, что при жизни И. в Новгороде княжил сын его Святослав. Смерть И. летопись относит к 945 г.

Случилась она на полюдье. Не удовольствовавшись данью, уже полученной с древлян, И. с небольшой частью дружины вернулся к ним за новой данью, но древляне, и именно жители Коростена, с князем своим Малом во главе, возмутились и убили И. По словам одного византийского историка (Льва Диакона) древляне привязали его к верхушкам двух нагнутых друг к другу деревьев, а потом пустили их, и И. был разорван.

Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона

Игорь

Историк С. М. Соловьёв отмечал, что сохранилось совсем немного древних преданий времён правления Игоря (?–945). Он насчитал всего пять преданий. И действительно, Игорь, княживший почти столько же лет, сколько Олег, не оставил после себя подробностей своего княжения на протяжении почти четверти века. Может, они просто не сохранились? Но всё же достоверно известно, что при нём были покорены уличи (союз славянских племён в Нижнем Приднепровье). Усмирил он и древлян, которые после смерти Олега пытались противиться сбору дани. Игорь заставил их платить установленную Олегом дань, две трети которой русские князья отдавали тогда хазарам, находясь в зависимости от них. «Игорь в возрасте мужа принял власть опасную: ибо современники и потомство требуют величия от наследника государя великого или презирают недостойных», – писал Н. М. Карамзин.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Игорь – князь Киевский. Иллюстрация из книги «Отечественный пантеон. Великие князья, цари и императоры». Москва. 1846 г.


Игорю пришлось воевать с опаснейшим врагом Русской земли – с печенегами. Это кочевые племена тюркского происхождения. Они не знали земледелия, не строили домов, а жили в шатрах, переносимых с одного места кочевья на другое. Они имели великолепную быстроногую конницу и с её помощью, а также с помощью луков и стрел опустошали территории народов, населявших юг Восточной и Центральной Европы. Греки, правда, откупались от их набегов и даже натравливали печенегов, опять же с помощью золота, на врагов Византии. Доставалось от печенегов и хазарам.

Первое упоминание в летописи о печенегах относится к 915 г. Они нападали не только на южные границы Руси, но и подходили даже к Киеву. Поэтому охране южных рубежей Игорь придавал большое значение. Есть сведения, что Игорь не только боем отражал набеги печенегов, но и заключал с ними договоры. После этого они в течение нескольких лет вообще не тревожили границы русских земель.

Игорь совершал походы и на Константинополь. Первый поход (941) был неудачным для дружины Игоря. Хотя в начале своего столкновения с греками он так был уверен в победе, что даже жалел и щадил попавших к нему в плен врагов. Византийцы применили против русских судов так называемый «греческий огонь», который горел на воде. Этим он привёл противника, воспитанного на языческом поклонении огню, в страшное изумление и обратил его в бегство. Часть русских воинов попала в плен и была подвергнута жестокой казни. Справедливости ради надо отметить, что жестокость в той или иной степени была нормой поведения для всех племён. Подробности этого похода Игоря отразились в византийских и арабских источниках, что говорит о важности этого события.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Война Игоря с печенегами. Миниатюра из Радзивилловской летописи. Конец XV в.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Б. А. Чориков. Мир с греками, 944 год. Гравюра. XIX в.


Второй поход Игоря (944) был удачен. Закончился он договором с греками – правда, менее выгодным для Руси, чем договор, заключённый при Олеге. Так, например, русские купцы не могли оставаться на зиму в Царьграде. Торговый сезон продолжался шесть месяцев. Причём для историка в данном случае представляет интерес не только содержание документа, но и особенности его оформления. Документ был скреплён клятвой с той и с другой стороны. А так как в дружине Игоря были и язычники, и христиане, то каждый из них клялся согласно своей религии. Это очень важный факт истории, так как даёт возможность проследить процесс постепенного распространения христианства среди русского населения.

Когда Игорю было за шестьдесят лет, он, по всей вероятности, был уже физически не так силён, как раньше. В преданиях даже мелькает фраза «старый муж», когда речь идёт о нем. В последние годы жизни ему, очевидно, было трудно передвигаться, и он старался не принимать участия в полюдье. Он посылает вместо себя «знатного мужа» воеводу Свенельда, который стал собирать дань не только с уличей, в покорении которых он принимал активное участие, но и с древлян. Таким образом, ему, естественно, доставалась значительная часть собираемых богатств. В дружине Игоря этим были не очень довольны, и потому прозвучало требование: быть Игорю, как и прежде, во главе дружины во время сбора дани. Игорь согласился, но это закончилось трагедией. В летописи сказано, что, собрав дань с древлян, Игорь отправил её с большей частью своей дружины и решил ещё раз совершить поборы: ведь две трети полученной дани нужно было отдать хазарам. Воспользовавшись слабостью охраны Игоря, древляне перебили её, убит был и Игорь.

Правда, некоторые историки не но всём доверяют сведениям летописи. А. А. Шахматов доказывал нелепость поведения Игоря, отражённого в предании. Он не верил в возможность столь неуёмного и неумного проявления Игорем корыстолюбия и легкомыслия во время вторичного сбора дани с древлян. Шахматов предполагал, что Игоря мог погубить Свенельд. И действительно, желал ли Свенельд терять право сбора дани с древлян? Тем более что после смерти Игоря он стал практически «главой правительства» при вдове Игоря княгине Ольге. Так или иначе, но Игорь погиб во время сбора дани в древлянской земле. И княгиня Ольга жестоко отомстила древлянам за смерть мужа.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

В. И. Суриков. Княгиня Ольга встречает тело князя Игоря. 1915 г.


Интересно замечание В. В. Похлёбкина по поводу последнего сбора дани Игоря с древлян: «Руководство большой державой обязывает ориентироваться не на своё ближнее дворцовое окружение, а на массовые настроения народа в целом, на его конечные цели… По совету дружины [Игорь] пошёл дважды собирать дань с древлян, в результате чего вызвал их восстание и был убит. Он чуть было не поставил Русь спустя меньше чем столетие после её образования на грань распада. И лишь мудрая, терпеливая и в то же время целеустремлённая и жёсткая внешняя политика Ольги спасла положение, держава вновь укрепилась».


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Н. А. Бруни. Святая великая княгиня Ольга. 1901 г.


Ольга св. (в крещении Елена) – русская княгиня, жена Игоря Рюриковича. О происхождении ее делалось много предположений. В начальной летописи упоминается только, что Олег в 903 г. привел Игорю жену из Плескова (Пскова?), именем О. На основании известия одной позднейшей летописи Плесков отожествляли с болгарским городом Плискувой и О. считали болгарской княжной, но это предположение, хотя оно и объясняет многие факты древней русской истории, нельзя считать доказанным. По смерти Игоря О. стала управлять Киевской землей за своего малолетнего сына Святослава.

По летописному рассказу, она жестоко отомстила древлянам, убившим ее мужа, и установила в древлянской земле «уставы и уроки», т. е. дань и натуральные повинности; затем пошла в Новгородскую землю и здесь устроила погосты, т. е. административные центры, и определила дани и оброки в пользу князя. В 955 г., по летописному счислению, О. отправилась в Константинополь, где и крестилась, но греческий император Константин Порфирородный рассказывает о пребывании О. в Константинополе в 957 г. и вовсе не упоминает о ее крещении там. Вероятно, О. крестилась раньше поездки в Константинополь, в Киеве, где уже тогда было много христиан-варягов. По известиям (сомнительным) западных летописцев, в 959 г. О. отправила посольство к германскому королю Оттону I с просьбой прислать епископа и священников, что и было исполнено, но посланный епископ должен был возвратиться ни с чем. Попытки О. обратить в христианство сына своего Святослава были, по летописному известию, безуспешны. Умерла О. в 969 г. в глубокой старости, завещав похоронить ее по христианскому обряду. Она причтена церковью к лику святых; память её празднуется 11 июля.

О происхождении О. см. арх. Леонид, «Откуда родом была св. великая княгиня русская О.?» («Русс. Старина», 1888, кн. 7) и И. И. Малышевский, «Происхождение русской великой княгини О. св.» («Киевская Старина», 1889, 7 и 8 и отд.). Жития О.: проложные (см. «Чтения в ист. общ. Нестора лет.», II, и Макария, «История русской церкви»), в Четьи-Минее Макария и в Степенной книге, в переработке – у Филарета, «Русские святые», под 11 июля.

Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона

Ольга

«Предание нарекло Ольгу хитрою, церковь Святою, история Мудрою», – констатировал Н. М. Карамзин.

«…Не в одних только именах сходство Ольги с знаменитым преемником Рюрика, собирателем племён. Как Олег, так и Ольга отличаются в предании мудростью, по тогдашним понятиям, то есть хитростью, ловкостью… Но не за одну эту хитрость прозвали Олега – вещим, Ольгу – мудрейшей из людей… Олег установил дани, строил города. Ольга объехала всю землю, повсюду оставила следы своей хозяйственности распорядительности», – вторил Н. М. Карамзину С. М. Соловьёв.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Княгиня Ольга. Иллюстрация из книги «Отечественный пантеон. Великие князья, цари и императоры». Москва. 1846 г.


Сведения о происхождении княгини Ольги (?–969) весьма разноречивы. По одним – она славянка с Псковщины. Имя её было Прекрасная, а после замужества назвали Ольгой (в честь опекуна мужа – Олега), По другим источникам, она – норманнская княжна Хельга. На Псковщине жили и славяне, и пришедшие с Рюриком норманны. Так что будущая жена Игоря якобы могла быть и славянского, и норманнского происхождения. Но так хотелось её биографам утвердить миф о её «благородном» происхождении. В источниках более позднего периода даже утверждалось, что Ольгу привезли не из Пскова, а из Плескова, и была она болгарской княжной. Называли её и половецкой княжной. Высокородные предки Ольги появились в преданиях из желания приукрасить, показать значительность происхождения знаменитой княгини. Но всё же, по более достоверным сведениям, Ольга была славянкой из простого, явно не княжеского рода.

«Житие святой, блаженной, равноапостольной великой княгини Ольги» содержит подробности знакомства Ольги и Игоря. Игорь охотился на Псковщине, и когда ему было необходимо перебраться через реку, то перевозчицей оказалась юная девушка. Она поразила его своей красотой, чувством собственного достоинства. Женитьбу князя Игоря на этой дочери лодочника одобрил сам Олег.

Хотя славяне и имели склонность к единобрачию, но Игорь был всё же язычник и мог иметь не одну жену и не единственного сына – Святослава. По этому поводу нет сведений в древних источниках. Но в Иоакимовской летописи XVII в. упоминается брат Святослава Глеб. Он был христианин и погиб в 971 г. от руки Святослава во время расправы его дружины с христианами. Был ли этот Глеб сыном Ольги, а значит, младшим братом Святослава (но не сыном Игоря) или старшим братом Святослава по отцу (но не сыном Ольги)? Этого мы теперь, наверное, уже не узнаем. Так или иначе, но наследником Игоря стал Святослав, а его мать, вдова Игоря княгиня Ольга, – правительницей при малолетнем сыне. И личные качества княгини сыграли, очевидно, не последнюю роль в истории государства.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

В. К. Сазонов. Первая встреча князя Игоря с Ольгой. 1824 г.


Конкретных описаний внешности Ольги не сохранилось, но и древляне, и поляне, и норманны, и греки были едины во мнении, что Ольга была красавицей. И как неоднократно отмечалось в древних источниках, это было не единственное её достоинство. Она стала энергичной и уверенной в своих силах княгиней-правительницей, способной быть главой государства. Есть предположение, что Ольгу поддерживала достаточно сильная околокняжеская группировка, в которой находился бывший соратник Игоря Свенельд. В летописи подробно рассказывается о том, как отомстила княгиня Ольга древлянам за гибель мужа. Она расправилась с ними по законам кровной мести, как неистовая язычница – жестоко и беспощадно. Если верить этим преданиям, то невозможно не ужаснуться хладнокровию и изощрённому коварству, с помощью которых она уничтожила лучших мужей, воинов древлян, их князя Мала и древлянскую столицу – город Искоростень (современный – Коростень) со всеми его жителями. Некоторые историки считают, что трудно верить некоторым подробностям летописи, например в физические возможности тех методов, с помощью которых был сожжён Искоростень.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Первая и вторая месть княгини Ольги древлянам, 945 г. Миниатюры из Радзивилловской летописи. Конец XV в.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Третья и четвертая месть княгини Ольги древлянам, 945 г. Миниатюры из Радзивилловской летописи. Конец XV в.


В летописи рассказывается, как по прихоти княгини, в знак примирения, принесли древляне птиц (голубей, воробьев) – от каждого дома по птице. Не поняли они, что их ждёт. По приказу Ольги птицы были выпущены с привязанной к ним горящей паклей. Птицы летели к своим домам, и весь город мгновенно был объят пламенем. Действительно, трудно поверить в такой метод уничтожения города. Но то, что Коростень был сожжён и уже не смог никогда восстать из пепла таким, каким он был раньше, – это факт. Постепенно он почти исчез с лица земли. А ведь Искоростень был одним из лучших славянских городов.

Мало ли на Руси городов, которые в древности процветали, а потом утратили своё былое значение или вообще исчезли? Но недалеко от того места, где когда-то был Искоростень, через много столетий будет построена печальна знаменитая атомная электростанция в Чернобыле. Так, писатель Лариса Васильева отмечает: «Меня страшно тревожит совпадение – десять веков назад в одном регионе произошло чудовищное событие: был заживо сожжён город. Горящие птицы, как прообразы летающих ракет, несли людям смерть. В результате древлянское племя медленно растворилось. Это событие стало, как я предполагаю, прологом поворота Киевской Руси к новому вероисповеданию, которое за несколько веков помогло создать великую Россию.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

В. М. Васнецов. Святая равноапостольная княгиня Ольга. XIX в.


Спустя десять с небольшим веков вблизи этого места случился жестокий атомный пожар Чернобыля, ставший началом поворота всего человечества в условия отравленного воздуха, воды, земли».

Отомстив древлянам, Ольга стремилась установить мирные отношения с соседями, упорядочить сбор дани. Как верно отметил Н. Карамзин: «Великие князья до времён Ольгиных воевали – она правила государством». До Ольги дань собирали довольно беспорядочно. Размер ее не был фиксирован. Иногда князь так увлекался увеличением поборов, что возникало возмущение данников. Ольга помнила, что жертвой такого возмущения и стал князь Игорь. Она поняла важность установления определенных, точных норм дани. И это было проявление мудрости в сфере не только экономической, но и политической. Единовластие должно было укрепляться.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Крещение Ольги в Константинополе. Витраж в соборе Св. Варвары, Кутна-Гора, Чехия


Ольга стала первой христианкой из княжеского рода. Историк русской церкви Е. Е. Голубинский считает, что Ольга крестилась в Киеве (некоторые утверждали, что в Византии) и в Царьград приехала со своим духовным наставником Григорием для поклонения святым и для получения благословения от патриарха. Она дважды посещала Византию – в 946 и в 955 гг. Ольгу с почестями принимал император Константин Багрянородный, и ей были вручены богатые дары.

По преданию, Ольга пленила императора своей красотой и получила от него предложение выйти замуж. Но Ольга ответила ему отказом. Н. М. Карамзин выразил сомнения в достоверности сообщения летописца: «Во-первых, Константин имел супругу; во-вторых, Ольге было тогда уже не менее шестидесяти лет. Она могла пленить его умом, а не красотой». Но по поводу года рождения Ольги у историков также существуют различные мнения. Карамзин, как и многие другие его последователи, считал её почти ровесницей Игоря. Наш современник Б. А. Рыбаков, ещё и ещё раз проанализировав исторические факты, пришёл к выводу, что разница в возрасте Игоря и Ольги была значительной – сорок лет. Так что не только умом, но и красотой, молодостью пленить императора она вполне могла. И всё-таки приёмом, оказанным ей в Византии, она была явно недовольна. Когда в Киев приехали греческие послы, Ольга повела себя с ними так, что они это поняли. Если даже не принимать во внимание полулегендарное предание о сватовстве императора Византии к русской княгине и насильное удержание ее на какое-то время в Царьграде, которые могли вызывать у неё отрицательные эмоции, другие основания для недовольства также реально существовали. На Ольгу произвели неприятное впечатление традиции «встреч» прибывавших славян в Царьграде. Их обычно долго не выпускали в город, осуществляя тщательную проверку их личности и багажа. Об этом подробно написано в мемуарах самого Константина Багрянородного. Ольга не считала нужным скрывать своего недовольства по поводу проявления этих византийских правил в момент ее прибытия. И никакой пышный приём императора не смог заслонить первого впечатления. Но это не помешало ей поддерживать и развивать деловые отношения с Византией.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Памятник Ольге в костеле Святых Ольги и Елизаветы во Львове


Ещё при жизни Ольга передала Святославу правление княжеством. Святослав же почти всё своё время посвящал военным походам. А Ольга продолжала возглавлять государство, воспитывала внуков – отец почти не видел своих детей. Л. Н. Гумилёв замечает: «Князь и языческая дружина всё время находились в походах, языческий народ платил дань, а христианская община Киева вершила дела страны». Несомненно, огромное значение для распространения христианства имел сам факт крещения княгини, хотя, возможно, княгиня вынуждена была его скрывать от широкого круга людей. Святослав знал об этом. Княгиня пыталась «открыть сыну заблуждение язычества» и говорила «о счастье быть христианином». Но положительного результата – его крещения – добиться не смогла. Умирая, Ольга просила похоронить её по христианскому обряду. Её просьбу исполнили. Позже, когда христианство станет государственной религией Руси, церковь канонизирует Ольгу и наречёт её святой равноапостольной княгиней.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Князь Святослав. Портрет из Царского титулярника. 1672 г.


Святослав Игоревич – вел. кн. Киевский. Летопись относит рождение С. к 942 г. В момент смерти отца С. был еще младенцем и управление княжеством во время его малолетства было в руках его матери Ольги. Воспитателем С. был Асмуд, а воеводой – Свенельд. Как только С. возмужал, он обнаружил типичные черты князя-дружинника: дела земские его интересовали мало, его тянуло к военным предприятиям в отдаленных землях. Из славянских племен к востоку от Днепра только вятичи были в ту пору вне влияния киевских князей и платили дань хазарам. Из-за вятичей С. вступил в борьбу с хазарами и проник на Волгу и даже в Предкавказье, где столкнулся с ясами и касогами. Затем С. направил свое внимание на Ю – на Дунайскую Болгарию. Почин в этом предприятии С. шел со стороны византийского императора Никифора Фоки, который, желая оградить Византию от опасных соседей – болгар, послал к С. предложение напасть на Болгарию. С. явился в Болгарию со своими союзниками – венграми, печенегами и др. – в качестве друга Византии. Успех похода С. был огромный; он занял ряд болгарских городов и стал стремиться к полному обладанию Болгарией.

Греки скоро почувствовали, что приобрели в его лице еще более опасного соседа. Тогда Никифор направил печенегов на Киев, и С. должен был возвратиться в отечество, но уже в 971 г., посадив на Руси своих сыновей, снова явился в Болгарии. Между тем преемник Никифора Фоки, Иоанн Цимисхий, помирился с болгарами, и С. пришлось иметь дело и с греками, и с болгарами; хотя в Болгарии была и русская партия, но движение против С. было сильное. Чтобы сломить греков, С. двинулся за Балканы и сначала имел успех, но потом должен был заключить мир с греками и уйти из Болгарии. Он пошел в лодках к Днепровским порогам, но пороги были заняты печенегами. С. переждал до весны и снова попытался пройти пороги, но был убит в сражении с печенегами, которые, по преданию, сделали из черепа его чашу (972 г.).

Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона

Святослав

Святослав (?–972), сын князя Игоря и Ольги, – первый великий князь, славянское происхождение которого не было причиной особых споров у историков. «Он первый из русских князей назывался именем языка нашего», – отмечал Н. М. Карамзин и отождествлял князя Святослава с Александром Македонским. «Сей князь, возмужав, думал единственно о подвигах великодушной храбрости, пылая ревностью отличать себя делами и возобновить славу оружия российского, столь счастливого при Олеге… мужественно боролся и с врагами, и с бедствиями; был иногда побеждаем, но в самом несчастии изумлял победителя своим великодушием», – отметил Карамзин. И действительно, воевал Святослав много и победоносно. Воспитывая сына, лишённого отца, княгиня Ольга, очевидно, не очень нежила его, а делала всё возможное, чтобы сын вырос настоящим воином, способным возглавить и защитить Отечество. По своему поведению, да и по характеру Святослав не был похож на отца. Игорь в течение тридцати трёх лет покорно ждал, когда судьбе будет угодно сделать его главою государства. А он имел все основания быть им в период правления Олега, надолго продлившим время опекунства над первым Рюриковичем. По сохранившимся документам можно судить, что Игорь не отличался особой воинственностью, легко соглашался с инициативой своих соратников. Святослав, по всей видимости, был похож на мать – княгиню Ольгу. Оба обладали независимым и твёрдым характером. В преданиях можно найти не одно упоминание о спорах матери и сына. Он уступал ей лишь в том, что не противоречило его главным намерениям, глубоким и принципиальным убеждениям.

Возмужав, Святослав создал дружину из лучших воинов своего окружения, У него и потом не будет войска, соединяющего представителей различных племён. А будет немногочисленная, но отборная дружина, способная переносить с ним тяготы походной жизни, бесстрашно и доблестно участвовать в бою. Не брал князь с собой в поход ни шатра, ни постели, ни котлов для приготовления пищи, ни больших продовольственных запасов. Он так же, как и его воины, питался кониной и мясом диких животных, испечённых на углях костра. А спал он на потнике, положив под голову седло. Так что обоза он не имел, и передвигаться ему было легко. «Он ходил на неприятеля с быстротой барса», – отмечалось в летописи. Но никогда Святослав не нападал внезапно, предупреждал: «Иду на вас!»


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Портрет князя Святослава Игоревича. Середина XIX в.


В середине X в. далеко не все восточные славяне были под властью киевского князя. Начинала налаживаться система налогов, но были племена, которые не окончательно примирились со своим данническим положением. Некоторые из них платили дань не Киеву.

Защитить Русь от внешних врагов, укрепить единство Руси стало одной из главных задач молодого Святослава. В это время восточнославянское племя вятичей платило дань хазарам. Святослав пошёл на хазар и взял их главный город на Дону – Белую Вежу. Затем он победил ясов и косогов в Прикавказье, волжских булгар. Спустившись по Волге, дружина Святослава взяла древнюю столицу хазар – Итиль и город Семендер. Освобождённые от хазар вятичи стали платить дань киевскому князю. Хазария потерпела тяжкое поражение[6].

Святослав же в это время был на Дунае. Выйдя к Азовскому морю, он основал в районе Кубани крепость Тмутаракань (она находилась на Таманском полуострове), ставшую впоследствии столицей древнерусского Тмутараканского княжества. Объединение восточнославянских племен завершилось. А Русь могла уже установить контроль за торговыми путями по Волге и Дону.

С. М. Соловьёв считал, что после этого «начинаются подвиги Святослава, мало имеющие отношение к нашей истории». Некоторые историки Русской церкви неодобрительно говорят о последующих заграничных походах этого князя: «Рыскал по чужим землям». Но с большим уважением о нём как о защитнике Русского государства будет отзываться первый киевский митрополит русского происхождения Иларион (XI в.). С не меньшим почтением о его заслугах в разгроме хазар напишет покойный ныне митрополит Ладожский и Петербургский Иоанн. А историк Н. М. Карамзин в своих заметках «О случаях и характере истории, которые могут быть предметом художеств» восклицал: «Никто из древних князей российских не действует так сильно на моё воображение, как Святослав, не только храбрый витязь, не только ужас греков… но и прямодушный витязь…»

Почему Святослав оказался далеко за пределами своего государства? Только ли желание ратных подвигов отдалило его от Киева? Существует предположение, что на самом деле всё было гораздо сложнее. По утверждению Л. Н. Гумилёва, Святослава уже тогда тяготило общение с матерью и особенно с её христианским окружением. А после победы над иудейской Хазарией число христиан в Киеве росло. Но при этом нельзя отрицать любовь и уважение Святослава к матери. Хотя действительно нелегко было ужиться этим двум родным незаурядным личностям с сильным характером.

А между тем патрикий Калокир как посол греческого императора Никифора предложил Святославу захватить беспокоившую греческие границы Болгарию и сделать её частью Русского государства.

Святослав охотно согласился с этим предложением – к тому же Русь, окружённая со всех сторон врагами, тоже нуждалась в сильном союзнике, например в лице Византии. Другое дело, как потом оправдывались их взаимные надежды на поддержку предполагаемого союзника…


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Святослав вторгается в Болгарию. Миниатюра из Ватиканского манускрипта XIV в.


Византия к тому времени постоянно подвергалась нападению со стороны арабов, булгар. Ольга когда-то посылала русских воинов в Византию, и они помогли разбить арабов и вернуть грекам Крит. Вот тогда-то будущий посланник Никифора к Святославу Калокир, общаясь с русскими союзниками, выучил их язык. Договаривался он потом со Святославом по-русски. В этом, конечно, было своё обаяние, а главное – проявление уважения к Киеву. Святослав довольно быстро завладел Болгарией. Ему понравилась эта земля и своим мягким теплым климатом, и своей природой, а главное, наверное, тем, что она давала князю-победителю ощущение покоя вдали от сложных отношений в Киеве. Он надолго остался в болгарской столице городе Переяславце.

По преданию, однажды он получил послание киевлян, недовольных его долгим отсутствием. Они упрекали его в том, что ему не жалко Отчизны, матери-старухи, детей своих малых. И действительно, однажды, пока он был в Болгарии, только случай спас Киев, а заодно и престарелую Ольгу с внуками от осаждавших город печенегов. Её воевода Претич обманул печенежского князя, окружившего Киев, сказав ему, что приближается Святослав со своей дружиной. Святослава враги боялись. Печенеги не только отошли от Киева, но в знак примирения печенежский князь обменялся оружием с Претичем. Кстати, описание древним автором подробностей этого обмена дало возможность историкам определить и сравнить типы вооружения русских и печенегов. Печенег подарил саблю, стрелы, лук, коня – азиатское вооружение. Русский же воевода дарит ему броню, щит, меч – но тому времени это было военное снаряжение европейского типа.

А Святослав, узнав о происходящем на родине, немедленно прибыл в Киев. Он наподдал печенегам, загнав их в степь, а матери признался, что хочет перенести столицу государства в завоёванные им придунайские земли, в Переяславец. Ольга не одобрила этого решения Святослава. Кроме того, она опять попыталась обратить его в христианскую веру, но и на этот раз убедить его не смогла. Тогда она упросила его остаться в Киеве хотя бы до её смерти, которая явно приближалась. Святослав выполнил просьбу матери.

Святослав с помощью оружия пытался создать государство на землях придунайских славян. Там и появилась новая столица Переяславец. А территорию Руси, созданную ещё при Олеге, передал в управление своим ещё довольно юным сыновьям. После смерти Ольги, которую похоронили по её просьбе по христианскому обряду, старшему сыну, Ярополку, достался Киев, а младшему, Олегу, – земля древлян. А в Новгород был отправлен младший сын Святослава Владимир, мать которого, Малуша, Ольгина ключница, была когда-то взята в плен при покорении древлян. В летописи утверждается, что сыновья Святослава Ярополк и Олег не любили Север и отказались ехать в Новгород. Не последнюю роль в этом решении братьев сыграло бунтарство и своеволие новгородцев. Мысль же просить себе князем Владимира внушил новгородцам брат Малуши Добрыня[7].


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Владимир Святославич на памятнике «Тысячелетие России» в Великом Новгороде


Летопись сохранила не только эти конкретные имена, но и лаконичное требование новгородцев. Они обратились к Святославу: «Дай нам Владимира»; иначе они грозились призвать князя из других земель. В результате Владимир ещё отроком отправился в Новгород в качестве князя вместе со своим дядей Добрыней, который, по выражению одного из историков Русской церкви, «как грубый язычник, давал полную волю страстям своего воспитанника».

Н. М. Карамзин с горечью отмечал: «Святослав первым ввёл обыкновение давать сыновьям особые уделы: пример несчастный, бывший виной всех бедствий России». С. М. Соловьёв по этому поводу делал следующий вывод: «Святослав своей землёй считал только одну Болгарию, приобретённую им самим. Русскую же землю считал, по понятиям того времени, владением общим, родовым». Интересна точка зрения Л. Н. Гумилёва, также попытавшегося объяснить мотивы очередного заграничного похода Святослава. Он считал, что Святослав не просто покинул Киев, а был вынужден «…уйти в дунайскую оккупационную армию, которой командовали верные его сподвижники». Слишком сильна была в Киеве оппозиция (христианская оппозиция, по мнению Гумилёва). Нельзя исключить и другое предположение. Святослав не собирался делить государство на несколько частей – просто в разные районы были направлены представители единой власти. Не мог же Святослав предвидеть свою скорую гибель.

Святослав вернулся в Болгарию, подавив её сопротивление в кровопролитных битвах. Новый император Византии Иоанн Цимисхий был встревожен намерениями Святослава закрепиться в придунайских городах. Он боялся иметь рядом с собой такого сильного соседа. Император через своих посланников напомнил Святославу о его договоре с покойным Никифором: уйти из Болгарии. Святослав ответил решительным отказом, да ещё и пригрозил грекам выгнать их в Азию. Началась война, события которой отразили и византийские, и славянские источники. Правда, они значительно противоречат друг другу. Составитель летописи Нестор отмечал успехи Святослава, византиец – победы греков.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Поднесение греками князю Святославу оружия в дар. Миниатюра из Радзивилловской летописи. Конец XV в.


В ходе этой войны дружина Святослава вступила во Фракию и опустошила её селения до самого Адрианополя[8]. В этих боях отличился своим полководческим талантом предводитель греческого войска Барда Склир и его брат патриций Константин. Часть дружины Святослава была уничтожена, а оставшиеся воины были окружены силами, превосходившими их почти в десять раз. Нестором описана реакция Святослава на эти события. Он спокойно и мужественно отнёсся к случившемуся и убеждал своих соратников: «Бегство не спасёт нас. Волею или неволею должны мы сразиться. Не посрамим Отечество, но ляжем здесь костьми: мёртвым не стыдно. Станем крепко. Иду перед вами, и когда положу свою голову, тогда делайте что хотите». Русский летописец считал, что не победили греки в этой битве, но и у русских потери были весьма ощутимы. Вскоре Святослав направился к Константинополю – греки откупились золотом. Когда они его принесли, – отмечает летописец, – Святослав отнёсся к этому равнодушно. Когда же принесли оружие, Святослав принял его с благодарностью. Он взял предложенную императором дань. Каждый воин получил свою часть добычи, а доля убитых принадлежала их родственникам.

Византийский источник содержит интересные сведения о встрече императора и князя, инициатором которой был Святослав. Цимисхий явился на коне, окружённый «златоносными всадниками в блестящих латах». А Святослав в простой белой одежде прибыл в ладье. Он сам грёб веслом. Греки подробно описывали его внешность. Он был среднего роста, строен и голубоглаз, имел широкую грудь и мощную шею. Лицо обрамляла негустая борода. Очевидно, заметные усы и один длинный клок волос на голове между теменем и затылком[9] – «знак благородства», а также серьга с двумя жемчужинами и рубином в мочке уха Святослава дали основание грекам отметить, что вид он имел «дикий». Дотошный в описании подробностей внешности князя, византийский документалист не забыл отметить также, что нос у Святослава был плоский, а брови густые. Описание похоже на досье, составленное криминалистом.

Во время этой встречи красавец-император и русский, «дикого» вида (по мнению византийцев), князь с интересом беседовали друг с другом и даже, как отмечено в источниках, расстались друзьями. Заключив мир с греками, князь отправился в Киев, чтобы пополнить свою дружину новыми воинами. У Днепровских порогов Святослава подстерегли и убили печенеги. Это случилось в 972 г.

Святослава предупреждали о возможности нападения, но он пренебрёг разумным советом Свенельда – обойти пороги сухим путём. Сам же Свенельд с частью войска ушёл в Киев степью. Потом он станет главным советником сына Святослава Ярополка. По странному совпадению, с именем Свенельда связаны события последнего несчастного похода отца Святослава – князя Игоря. Пришло и для князя Святослава время последнего – несчастного похода. По преданию, из черепа убитого Святослава, отдавая ему дань уважения, печенежский князь Куря повелел сделать чашу, оковав её золотом. Он пил вино из этой чаши и считал, что обретает дух Святослава, его бесстрашие и полководческий талант. Куря завещал пить из этой чаши и своему сыну.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Встреча Иоанна Цимисхия и Святослава. Миниатюра из мадридского списка «Истории» Иоанна Скилицы. XIII в.


И в древних источниках, и в трудах историков не одного поколения обсуждался вопрос: кто же предупредил печенегов о возвращении Святослава в Киев? Возможно, это сделали болгары, не желавшие примириться с завоеванием их территории. На них намекают греки. Но мог пойти на это, как утверждают большинство историков, и новый «друг» князя – император Иоанн Цимисхий (969–976). Зачем иметь под боком опасного завоевателя? Ведь признавался же Константин Багрянородный, что Византия использовала печенегов против своих соперников. Тем более что на совести нового императора Византии Цимисхия было не одно циничное предательство. Он стал императором, убив своего родственника – императора Никифора Фоку. Помогала ему в этом жена императора – прекрасная и столь же коварная Феофано. Цимисхий оказался к ней не менее коварным: он отправил Феофано в ссылку. Так что ему стоило предать «дикого» Святослава?[10] А Болгарию Цимисхий обратил в провинцию Византийской империи.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Гибель князя Святослава Игоревича. Миниатюра из Радзивилловской летописи. Конец XV в.


В. В. Похлёбкин, не отрицая выдающихся полководческих способностей Святослава, со строгостью указывал на его «политическую беспечность» и «недальновидность»: «Ради участия в войне, в военной добыче и в завоеваниях он фактически превратился в наёмника… Но когда сам захотел воспользоваться плодами своих побед… император Византии… не только двинул против него все военные силы империи, но и натравил на Святослава, уходящего на Русь с малой дружиной, печенегов, напавших на княжескую ставку ночью и убивших князя». Однако при этом надо учитывать, что понятия «наёмник», «военная добыча» не воспринимались тогда как нечто негативное. Для князя в древнее время война – профессиональное занятие. А жажда наживы, коварство, обман, предательство были не характерны для Святослава в отличие от его союзников. Что же касается «политической беспечности», «недальновидности», в которых упрекал историк князя, они были, очевидно, следствием благородной доверчивости Святослава.

После гибели Святослава между его сыновьями вспыхнули раздоры. Главной причиной этого было установление единовластия киевского князя. А поводов для столкновения братьев было тоже достаточно. Невестой Ярополка была Рогнеда, дочь полоцкого князя Рогволда. А она нравилась и Владимиру – он сватался к ней ещё в ранней юности. Рогнеда отказала Владимиру, объяснив это тем, что он сын ключницы, внебрачный сын Святослава, а значит, не настоящий князь. Рогнеда открыто оскорбила Владимира, презрительно назвав его сыном рабыни. О том, что он сын простолюдинки, помнили многие, и это, очевидно, раздражало Владимира. Он позже жестоко отомстит обидчице. Убив её отца, он силой взял в жёны Рогнеду. Ну и она не забудет этого и не простит. По преданию, уже будучи его женой и матерью его детей, она попытается убить Владимира. Потрясённый Владимир решил казнить жену. Но за неё внезапно вступился их малолетний сын Изяслав. «Отец, ты не один здесь», – сказал он, еле удерживая меч. Владимир отправил Рогнеду и Изяслава в Полоцкую землю, где специально для сына и во имя сына был построен город Изяславль.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

А. П. Лосенко. Владимир и Рогнеда. 1770 г.


А недоразумения между братьями Ярополком и Олегом были, очевидно, кем-то спровоцированы (проявил своё рвение послужить Ярополку его советник Свенельд). Не столько Олег, сколько его агрессивное окружение раздражало киевского князя, когда он направил своё войско в Древлянские земли. Они, как известно, были переданы Олегу ещё при жизни Святослава. Ярополк разбил дружину Олега, а Олег с остатками своего войска бежал за пределы страны и вскоре там погиб. Ему было тогда пятнадцать лет. Ярополк не желал гибели своего младшего брата. Это можно предположить по сохранившемуся в летописи преданию об упрёках Ярополка в адрес Свенельда по поводу смерти Олега. И здесь загадка прошлого. Это было последнее упоминание в летописи имени Свенельда – рокового имени для семьи князя Игоря.

После гибели Олега Ярополк направил свои войска в Новгород. Владимир, узнав об этом, ушёл к варягам в Норвегию. Вернулся он в Новгород с варяжской дружиной, изгнал из города посадников Ярополка и велел передать брату в Киев: «Я против него вооружаюсь, и да готовится отразить меня». Выдал Ярополка изменник из его ближайшего окружения – воевода Блуд. Владимир способствовал убийству брата. Это случилось в 980 г. Так князь Владимир стал главой Киевского государства. Но ему не удалось расплатиться с варягами за их услуги в деле убийства родного брата и полоцкого князя Рогволда. Нужны были деньги, а киевляне не только отказались заплатить по две гривны с человека, как им было предложено, но и потребовали удалить варягов из города. Поступив благоразумно, Владимир отправил варягов в Константинополь. Там постоянно нуждались в наёмниках.

Став главою государства, Владимир-язычник ещё не знал, что ему предстоит выполнить важнейшую историческую миссию. Он ещё не знал, что превратится из неистового язычника в христианина, что именно при нём, при его участии, по его воле христианство станет государственной религией Руси.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Ярополк I – князь Киевский. Гравюра. 1805 г.


Ярополк I Святославич – кн., сын Святослава Игоревича, брат Владимира св. (945–980). Отправившись в поход на дунайских болгар, Святослав посадил Я. в Киеве. Вскоре после смерти Святослава (972) начались междоусобия между его сыновьями. По словам летописца, брат Я., Олег древлянский, на охоте убил Люта, сына воеводы Свенельда, главного советника Ярополка; Я., мстя за это убийство по настоянию Свенельда, начал войну против брата и разбил Олега, причем последний был убит. Затем Я. послал своих посадников в Новгород, откуда бежал за море испуганный гибелью Олега Владимир. Я. стал единовластно княжить на Руси.

В 980 г. Владимир возвратился с наемным варяжским войском и пошел на Ярополка, дорогой овладев г. Полоцком за то, что дочь полоцкого князя Рогволода, Рогнеда, предпочла ему Я., силой женился на Рогнеде; затем, при содействии изменника боярина Блуда, главного советника Я. по смерти Свенельда, Владимир овладел Киевом. Я. послушался коварного совета Блуда, бежал из Киева и затворился в г. Родне, при устье реки Роси. Осажденный Владимиром, мучимый голодом (откуда надолго сохранилась пословица: «беда как на Родне»), Я. вступил в переговоры. Доверяя мирным предложениям брата и совету изменника Блуда, он пошел в ставку Владимира, но у входа в нее был предательски убит двумя варягами, спрятанными в засаде (980).

Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона
Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Князь Владимир Святославович (Красное Солнышко, Святой). Портрет из Царского титулярника. 1672 г.


Владимир Святославич, в крещении Василий – чтимый Православною церковью за крещение Руси святым и равноапостольным вел. кн. киевский, сын Святослава Игоревича от Малуши, ключницы св. Ольги, род. в начале второй половины X в. Летописные сказания о нем, как и вообще о первых Рюриковичах, как записанные позднее изображаемых ими событий в своих подробностях носят на себе легендарный характер или представляют как действительный факт догадки летописца о том, как должно было совершиться то или другое событие. Собираясь окончательно завоевать дунайскую Болгарию и навсегда поселиться в ней, вел. кн. Святослав разделил свою землю между сыновьями своими, которых оставлял на Руси как бы своими наместниками (970). Владимиру достался Новгород; он был обязан этим благодаря дяде своему по матери, Добрыне (см. это имя), с которым и отправился на новгородское княжение. В 972 г. Святослав убит был печенегами. В 977 г. вел. кн. Ярополк рассорился с братом, Олегом древлянским, который в этой ссоре погиб, а удел его взят Ярополком.

Владимир, опасаясь властолюбивых стремлений брата, вместе с дядей бежал в Швецию, откуда года через два (979 г.) возвратился с варяжской дружиной в Новгород, занятый после его бегства наместниками Ярополка. Подкрепленный новгородским войском, В. выступил против Ярополка, известив, что идет на него. По пути к Киеву В. подошел к Полоцку, где княжил Рогволод. Дочь последнего Рогнеда была уже сговорена за Ярополка, но В. вознамерился взять ее в жены. Ответ Рогнеды на предложение В., что она «не разует сына робичича», т. е. не выйдет замуж за сына рабыни, должен был оскорбить не только князя, но и Добрыню как брата Владимировой матери. За этим отказом последовало взятие В. Полоцка, убиение Рогволода и двух сыновей его, а Рогнеду В. взял себе в жены насильно. Заняв Киев, В. осадил Ярополка в Родне; вскоре Ярополк был убит в отцовском киевском дворце (980). Варяги, с помощью которых В. стал единым князем, требовали в дань себе с каждого жителя по две гривны, но скоро увидели невозможность добиться чего-нибудь от князя, хотя бы силою; они просили отпустить их в Грецию, и В. исполнил их просьбу, предупредив императора, чтобы он ни в каком случае не дозволял им возвращаться в Русь.

Говоря о первых годах княжения Владимира, летописец выставляет на вид его ревность к языческой религии, его женолюбие и воинственность. На холме близ теремного дворца он поставил новый истукан Перуна с серебряною головою и идолы других божеств. То же делал в Новгороде дядя его, Добрыня. Кроме нескольких жен, Владимир, по словам летописца, имел до 800 наложниц. Во второй год по своем княжении (981) Владимир воевал с польским королем Мечиславом, взял Червень близ Хелма, Перемышль, Туров и др. города, известные под именем червенских (ныне Галиция). Радимичи, жившие по р. Сожи, и вятичи, жители берегов Оки и ее притоков, хотели отложиться от В., но были укрощены. Почти одновременно В. подчинил дани страну ятвягов, народа дикого, жившего в лесах и болотах нынешней Гродненской губернии. В благодарность за победы В. принес богам человеческие жертвы (см. св. Иоанн и Феодор – варяги).

В 985 г. В. предпринял поход на камско-волжских болгар, богатый торговый народ. С Добрыней и новгородцами он отправился на судах вниз по Волге, а берегом шли его наемники или союзники, конные торки, в первый раз упоминаемые летописью. В. победил болгар и заключил с ними мирный договор, который обе стороны клялись не нарушать или тогда только нарушить, когда камень станет плавать, а хмель тонуть на воде. В 988 г. В. принял христианство. Рассказ об обстоятельствах, предшествовавших этому событию и сопровождавших его, не лишен вымыслов.

В летописном повествовании об испытании вер слишком резко бросается в глаза восточно-христианская эрудиция, народившаяся после разделения церквей; взятие Корсуня, или Херсонеса, греческого города на юго-западном берегу Крыма, носит легендарный характер. Несомненно, что В. крестился в Корсуне и в то же время вступил в брак с греческой царевной Анной, сестрой императоров Василия и Константина. Из Корсуня он вывез первых духовных и необходимые принадлежности для богослужения. В Киеве В. крестил детей и народ.

В то время Русь сильно беспокоили печенеги. Чтобы обезопасить от них Русь, В. строил новые города по рекам Десне, Остеру, Трубежу, Стугне и населял их новгородскими славянами, кривичами, вятичами, даже чудью; укрепил стеной киевский Белгород, куда перевел многих жителей из других городов. В 993 г. В. воевал с хорватами, жившими по соседству с Галицией и Седмиградской областью. В том же году на Русь пришли печенеги, с которыми В. встретился на р. Трубеже. Эта встреча украшена в летописи поэтическим сказанием о поединке печенежского богатыря с киевским кожемякой, решившим дело в пользу русских. В 996 г. печенеги подступили к Василеву на р. Стугне; жизни В. угрожала при этом большая опасность. Под 997 г. находим в летописи легендарное сказание об осаде печенегами Белгорода. К последним годам жизни В. наши историки приурочивают войну его с норвежским принцем Эриком, о которой говорит исландский летописец Стурлезон.

За год до смерти В. огорчен был сыном своим Ярославом, на которого собирался уже идти с войском. Но болезнь, а потом нападение печенегов на Русь задержали его. Среди приготовлений к походу на Новгород В. умер в любимом селе своем Берестове 15 июля 1015 г. Бояре сначала скрывали смерть В., потому что он не сделал распоряжения относительно преемника себе. Тело его погребено в Киеве в Десятинной церкви.

У В. было от пяти жен 11 сыновей: Вышеслав, Изяслав, Ярослав, Всеволод, Мстислав, Станислав, Святослав, Борис, Глеб, Позвизд, Судислав; двенадцатый, Святополк, был собственно сыном Ярополка. Матерью Бориса и Глеба считают княжну болгарскую, которую некоторые известия называют Милоликой; по другим известиям, они были детьми греческой царевны Анны Романовны, но по более достоверным сведениям, она имела только дочь, Марию-Доброгневу, бывшую за польским королем Казимиром I.

Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона

Владимир-креститель

Русь накануне Крещения

В Киевской Руси в IX–X вв. господствующей религией было язычество, хотя к X в. многие окружающие её страны уже перешли к монотеистическим религиям – христианству, иудаизму, мусульманству. Славяне-язычники относились довольно терпимо к различным религиям, даже с уважением. Очевидно, они старались задобрить как своих богов, так и чужих.

В самом Киеве существовало несколько христианских церквей и даже одна соборная – Святого Ильи. По историческим документам известно, что среди дружинников князя Игоря были и христиане. Его вдова Ольга стала первой христианкой из княжеской династии. Но как известно, своего сына Святослава к этому склонить не смогла. Не отрёкся князь от религии предков. В оправдание он говорил матери, что над ним смеяться будут, если он примет обряд крещения. Христиан в его окружении было немного, и этот отважный, бесстрашный в боях князь, возможно, не хотел потерять авторитет среди своих дружинников. Да и характер он имел бескомпромиссный, определённое религиозное мировоззрение в одночасье поменять не мог.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Деревянный и каменный идолы. Новгородская область


Догматы христианского учения были известны многим из феодального круга, городского населения Руси. Христиане жили не только в непосредственной близости, но были уже и среди их родственников. Так, один из сыновей Святослава, Ярополк, воспитанный бабкой (княгиней Ольгой), по летописным сведениям, был близок христианской религии. Он, очевидно, так же, как и его отец, по политическим соображениям не крестился. Но женат он был на бывшей греческой монахине, которую ещё его отец взял в плен. Среди многочисленных жён другого сына Святослава, Владимира (?–1051), в языческий период его жизни, были «чехиня, болгарыня и грекиня», происходившие из тех стран, где к тому времени христианство уже было господствующей религией.

Крещение Владимира

Владимир был младшим сыном князя Святослава. Год его рождения не сохранила историческая память. Но точно известно, что Владимир с 969 г. стал князем новгородским, а с 980 г. – киевским. Он покорил славянские племена вятичей, радимичей и ятвягов, воевал с печенегами, Волжской Булгарией, Византией, Польшей. Оборонительные сооружения по рекам Десна, Осётр, Трубеж, Сула и другим были сооружены по его инициативе. При нём заново укрепили и застроили каменными зданиями Киев.

В летописи Владимир-язычник противопоставляется Владимиру-христианину. До крещения Владимир был язычником – и по своему образу жизни, и по своему мировоззрению. Причём некоторые его поступки могут вызвать отвращение не только у наших современников, но были осуждаемы и летописцем. Мы узнаём, что он совершал жесточайшие кровопролитные походы на славянские же племена, не желавшие быть в подчинении у Киева. Владимир предательски убил своего брата Ярополка и таким образом стал единственным тогда представителем княжеского рода, а потому и главой Киевского государства.

Владимир был не просто язычником, но ещё и страстным, ортодоксальным язычником. Жертвы идолу Перуна не ограничивались петухом или куском хлеба и мяса, как это делали многие из его окружения. Был период, когда он установил обряд человеческих жертвоприношений и даже жертвовал жизнями своих соотечественников, как это было принято у варягов.

Владимир понимал, что для укрепления государства необходимы не только силовые приёмы, но и идеологическое его обоснование. Нужна была идеология единения, идеология укрепления власти великого князя. В 980 г. он построил в центре Киева пантеон, где поставил идолы главных языческих богов. Но вскоре у него хватило мудрости понять, что это было чисто техническое объединение, и он пришёл к мысли о необходимости введения религии единобожия. Это было необходимо и для международного признания Руси, для развития её культуры.

Владимир мог бы креститься и в Киеве: там ведь были христианские церкви. Но как точно отметил Н. М. Карамзин, «он вздумал… завоевать веру христианскую и принять её святыню рукою победителя». В это время внешнеполитическая ситуация способствовала усилению позиции Руси. В Византии наступил период Смуты. Против законной, династии выступили мятежники под предводительством Варды Фоки. Императору Василию II и его брату Константину VIII пришлось обратиться за помощью к Владимиру. Он согласился с условием, что ему отдадут в жёны царевну Анну. В ответ императоры предложили своё условие: Владимир должен креститься. Владимир с радостью согласился. Он выполнил своё обязательство – победил мятежников. Но царевну ему отдавать не торопились.

Князь со своим войском на судах подошёл к Корсуню (Херсонесу), окружил город, принадлежавший Византии, и завоевал его. Через послов он напомнил константинопольским императорам Василию и Константину, что хочет жениться на царевне Анне. Императоры были вынуждены принести в жертву сложившейся ситуации юную царевну – свою сестру – и отправили её в Херсонес. Она ужаснулась своей судьбе, но покорилась императорской воле. По преданию, в это время Владимир внезапно ослеп. Прибывшая царевна уговорила тут же его креститься. Он согласился совершить таинство Святого крещения, после чего прозрел. Бояре, сопровождавшие князя, поразившись такому чуду, тоже приняли обряд крещения. Владимир щедро отблагодарил Византию и за крещение, и за царевну. Он помог «восстановить тишину в империи».


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Б. А. Чориков. Принятие Владимиром веры христианской и обручение его с церевной Анною, 988 год. Гравюра. XIX в.


Что правда и что вымысел в этих преданиях – доказывать трудно да и не нужно. Важно одно: их древний автор понял величие главного дела князя – крещения Руси. За это князю слава и вечная память. Русская церковь его канонизировала[11].

В 988 г., женившись на царевне Анне, сестре византийских императоров – соправителей Василия II Болгаробойца и Константина VIII, Владимир как уже христианин не имел права брать других жён. А в качестве законных княгинь (помимо трёхсот его жён, сотен наложниц, как указывалось в некоторых источниках) в период язычества у него было четыре женщины.

Рогнеда (Рагнхильд) (норвежка по рождению), дочь убитого Владимиром полоцкого князя – скандинава (тоже норвежца) Рагнвальда (Рогволода) стала в 980 г. женой Владимира под именем Горислава, насильно переименованная по воле князя. В 988 г., когда Владимир, став христианином, женился на Анне, Горислава ушла в монастырь и приняла постриг под именем Анастасия[12]. Она умерла в 1000 году.

В том же 980 г. Владимир, став мужем Рогнеды, женился и на так называемой «грекине» – бывшей греческой монахине, привлёкшей внимание князя Святослава своей красотой, как когда-то его отца князя Игоря юная Ольга. Но для того чтобы повторить судьбу Ольги, обладать привлекательной внешностью было ещё недостаточно. «Грекиня» стала женой сына Святослава – Ярополка. Но в результате борьбы за власть Владимир убил своего брата и женился на его вдове. Очевидно, в дальнейшем она не играла значительной роли в жизни Владимира, т. к. имя её неизвестно.

В 981 г. Владимир женился на «чехине» – родственнице (возможно, сестре) герцога Богемского Владивоя, сына Мечислава I Польского. Имя её тоже не сохранилось.

В 985 г. женой Владимира стала «болгарыня». Она была родственницей (возможно, дочерью) правителя Тырнова – столицы Болгарии (как византийской провинции). Имя и этой жены Владимира нам сегодня неизвестно.

Возможно, прав был Н. И. Костомаров, когда утверждал: «Летописец с намерением хочет наложить на Владимира-язычника как можно больше чёрных красок, чтобы тем ярче указать на чудотворное действие благодати крещения, представить того же князя в самом светлом виде после принятия христианства».


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

В. М. Васнецов. Крещение святого равноапостольного князя Владимира. Стенная роспись Свято-Владимирского кафедрального собора в Киеве. 1890 г.


Возвратившись в Киев, Владимир крестил вначале столичных жителей, которые приняли «греческую веру» без явного сопротивления, как позже отметит митрополит Иларион – «кто и не любовию, но страхом». Отказ от крещения был бы проявлением оппозиционного настроения к делам князя. Христианство рассматривалось как государственная религия. Но было и сопротивление введению новой религии – в Новгороде, в Ростовской земле. В 991 г. в Новгороде поднялся бунт против присланного епископа Иоакима, посмевшего высмеивать языческую религию. Для усмирения бунтовщиков из Киева был послан отряд под командованием Добрыни, Путяты. Возможно, новгородцы, помнившие юного Владимира-язычника, выросшего в их городе, а затем ставшего христианином, воспринимали его просто как вероотступника.

Интересен такой факт: по приказу князя языческие идолы становились объектом публичного поругания: их били палками, буквально втаптывали в грязь, как если бы это были кумиры побеждённого врага. Вместе с тем Владимир искренне стремился быть настоящим христианином. В начальный период принятия христианства он отказался от применения наказания даже к явным разбойникам.

Из православной Византии был привезён и церковный устав – греческий Номоканон, или, как позднее его называли, Кормчая книга. Он стал основой для устава Русской церкви, созданного Владимиром. Устав святого Владимира сохранился в разных списках. Он состоял из трёх частей. В первой говорилось о десятине, дарованной великим князем в пользу церкви, созданной им в Киеве. Во второй перечислялись объекты церковного суда (дела прав веры к православной церкви, семейные дела). В третьей были названы лица, принадлежавшие ведомству Церкви: служащие церкви и их близкие, люди, содержащиеся на церковные доходы, – вдовы, калеки или те, кто получил чудесное излечение, странники, паломники и др.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Ф. А. Бруни. Прибытие в Киев епископа. Гравюра. 1839 г.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Святой князь Владимир. Из Деисусного чина. Икона. Первая треть XV в.


Владимир активно занимался распространением христианства. Он строил церкви, создавал школы. Десятая часть княжеских доходов действительно шла на содержание киевской церкви Богородицы. Её так и назвали – «Десятинной». Им же был построен храм Святого Василия. При крещении Владимиру было дано имя Василий, но это имя, впрочем, не было легитимировано как государственное. Даже позже Церковь признала его святым как Владимира.

В многочисленных древних источниках Владимир после Крещения Руси представлен как истинный христианин. В описании его жизни нет уже больше изображения жестокостей не только по отношению к окружающим его близким людям, но и к врагам. Всё время подчёркивалось, что он милосерден к нищим и больным. Голодные всегда могли получить кусок хлеба в его доме.

При этом Владимир не мог отказаться от некоторых своих прежних слабостей. Он обожал пиры, любил их веселье и многолюдье, хотя устраивал их теперь по церковным праздникам. Он продолжал быть князем-воином и умел успешно отразить врага. При нём значительно расширилось государство и окрепла княжеская власть. На киевские земли переселялись не только славяне, но и чудь. Он это приветствовал, так как стремился к увеличению населения Руси. При Владимире усилился международный авторитет страны.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

«Златник» князя Владимира Святославича. Лицевая сторона. Конец X в.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

«Серебреник» князя Владимира Святославича. Лицевая сторона. Конец X в.


После Крещения Руси начали чеканить монеты из золота и серебра – «златники», «серебреники». Своего золота и серебра тогда в стране не добывалось, а переплавлялся «лом» драгоценных металлов. Правда, «златники» чеканились лишь один раз (в 989), а «серебреники» – до конца княжения Владимира, четыре раза. Образцом русских монет, на которых с одной стороны изображался князь Владимир, на другой – Иисус Христос, являлись деньги из Византии.

Начиная с Владимира I Святославича, титулом князя на Руси становится «Великий князь Руси». Он приравнивается к западноевропейскому титулу «Великий Герцог».

Н. М. Карамзин отмечал: «Владимир, с помощью злодеяния и храбрых варягов, овладел государством, но скоро доказал, что он родился быть государем великим… Сей князь, названный церковью Равноапостольным, заслужил и в истории имя Великого».

Особенности Крещения Руси

Существуют различные точки зрения по поводу времени принятия христианства на всей территории Руси. Сомнительны выводы тех, кто считает, что якобы Русь повсеместно приняла христианство ещё при жизни великого князя Владимира. Точно известно, что при нём, кроме Киева в 988 г., были крещены Чернигов в 992 г., Смоленск в 1012 г. Трудно поверить и тем, кто утверждает, что процесс христианизации занял приблизительно сто лет. Перемена религии – сложнейший процесс в человеческом сознании. И в такой короткий срок на территории обширной страны, где городское и сельское население явно отличалось друг от друга по образу жизни и менталитету, быстротечно и спокойно этот процесс пройти не мог. Разрушение языческих идолов воспринималось людьми по-разному. В XII в., по мнению Л. Н. Гумилёва, наступило преобладание христианства над языческими культами. Преобладание, но не полная победа. Б. А. Рыбаков уточняет: к этому времени городское население было христианским, а деревня до монголо-татарского нашествия (начало XIII в.) была языческой. Христианство приняли в деревне во время двухвековой зависимости от монголо-татар как религию утешения. Но отголоски язычества сохранились в христианских обрядах до наших дней даже в таких православных праздниках, как Рождество Христово, Пасха и др.

Историки Русской православной церкви обращают внимание на тот факт, что, в отличие от Греции, Рима, других стран Западной Европы, Америки, введение христианства на Русской земле проходило более мирно. И главную причину этого они видят в высоком искусстве проповедников Восточной церкви. Вот как говорит об этом историк русской церкви М. Ф. Толстой: «Латинский миссионер приходил к язычникам с огнем и мечом, с жестоким насилием и корыстолюбивыми намерениями; проповедуя Христа Распятого, он в то же время проповедовал власть папы Римского. Проповедник восточный не опоясывался мечом, не проливал крови, не зажигал костров; он приходил не с войском, а с картиной Страшного суда, не требовал земных выгод, не отягчал никого новой земной властью».


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

В. М. Васнецов. Крещение Руси. 1885–1896 гг.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Кирилл и Мефодий. Фрагмент памятника на Михайловской площади в Киеве


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Чудесное спасение Фотием Константинополя от Руси в 860 г. с помощью Ризы Богоматери. Фреска собора Княгинина монастыря во Владимире. 1648 г.


Не последнюю роль сыграл и тот факт, что латинские миссионеры приносили с собой Библию на латинском языке, её содержание не было понятно многим народам, на земли которых они приходили. На Русь же была принесена Библия, переведённая на славянский язык византийскими монахами – святыми Кириллом и Мефодием[13]. Это имело огромное значение для приобщения населения Руси к христианской культуре. Сам факт перевода Священного Писания на славянский язык заслуживает особого внимания. До этого Священное Писание можно было прочитать только на греческом, еврейском, латинском, т. е. только на тех языках, на которых была сделана надпись на Кресте при Понтии Пилате[14]. Именно эти языки стали считаться священными. Заслуга Кирилла и Мефодия состоит в том, что они первыми смогли добиться разрешения перевести Священное Писание на славянский язык и осуществили этот перевод. И то и другое было совершить нелегко, но помогло определённое стечение обстоятельств. Папа Николай I (858–867) состоял в сложных, если не сказать во враждебных, отношениях с константинопольским патриархом Фотием.

В то время ещё до конца не оформился, но уже наметился раскол христианской церкви на Западную – католическую и Восточную – православную. Николай I стремился к тому, чтобы рассматривать епископов восточного христианства как своих подчинённых. Фотий энергично противился этому. Он и поддерживал Кирилла и Мефодия в их православно-просветительской деятельности на славянских землях. В Католической же церкви на протяжении многих столетий богослужение совершалось на латинском языке. Лишь Ватиканский собор (1962–1965) разрешил службу и на национальных языках.

Значение Крещения Руси

Крещение Руси имело огромное социально-экономическое и политическое значение для её развития. Христианство стало идеологией объединения различных областей Киевского государства. Оно становилось средством консолидации не только различных славянских, но финно-угорских, некоторых тюркских и других племён.

Христианство оказало большое влияние на развитие русской культуры в самом широком её смысле. Оно повлияло не только на расцвет литературы, архитектуры, строительного дела, живописи, различных ремёсел. Христианство познакомило язычников с новыми представлениями о нравственных ценностях, с новыми этическими нормами поведения человека. Для язычников было важно правильно совершить обряд погребения, чтобы умерший попал в новую счастливую загробную жизнь. Для христианина важно было при жизни заслужить своими богоугодными поступками переселение души в рай. Если у язычников человеческая жизнь ничего не стоит, то христианство утверждает абсолютную ценность человеческой жизни, человеческой личности. Причём впервые именно в России ещё при Владимире-крестителе был поднят вопрос о недопустимости смертной казни как наказания. Князь назвал её грехом перед Богом.

С принятием христианства многое изменилось на Руси, особенно в городе. Князья, бояре, купцы строили церкви. Великолепные храмы украшались золотом и серебром. Их мозаика, фрески, иконы знакомили людей с библейскими сюжетами. Настенные изображения сообщали и некоторые подробности великокняжеской жизни. Сохранились воспоминания иностранцев о Киеве. Они восхищались им.

Христианство приобщило Русь к европейской культуре, поставило её на один уровень с наиболее развитыми западноевропейскими государствами того времени.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

К. В. Лебедев. Крещение киевлян. Конец XIX в.


Девушки из знатных родов были желанными невестами для европейцев. Златовласая дочь Ярослава Мудрого – Анна, вышедшая замуж за французского короля Генриха I, была не только красива и богата, но и умна, имела прекрасное для того времени образование. Анна активно участвовала в политической жизни Франции. У неё была своя библиотека, одна из книг которой, Евангелие на славянском языке, хранится сейчас в Реймском соборе. Русское происхождение имели Евпраксия Всеволодовна – императрица Германии (XI в.), Евфросиния Мстиславна – королева Венгрии (XII в.) и т. д.

Княжеские сыновья по-прежнему воспитывались в воинском стане. С отроческих лет они садились на коней с мечом в руках. И как отмечал Карамзин, «ни миролюбивые правила христианства, ни торговля, ни роскошь не усыпляли ратного духа наших предков». И тут же он добавил: «К сожалению, сей дух воинственный не был управляем благоразумием человека в междоусобиях князей… если бы Россия была единодержавным государством… то она не уступила бы в могуществе никакой державе сего времени».

Н. И. Костомаров

Русская история в жизнеописаниях ее главнейших деятелей

Князь Владимир Святой

Наша история о временах, предшествовавших принятию христианства, темна и наполнена сказаниями, за которыми нельзя признать несомненной достоверности.

Этому причиною то, что наши первые летописцы писали не раньше второй половины XI в. и о событиях, происходивших в их Отечестве в IX и X веках, за исключением немногих письменных греческих известий, не имели других источников, кроме изустных народных преданий, которые, по своему свойству, подвергались вымыслам и изменениям. С достоверностью можно сказать, что, подобно всем северным европейским народам, и русский только с христианством получил действительные и прочные основы для дальнейшей выработки гражданской и государственной жизни, основы, без которых, собственно, для народа нет истории.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Владимир I – князь Киевский


С давних времен восточная половина нынешней Европейской России была населена народами племени чудского и тюркского, а в западной половине, кроме народов литовского и чудского племени, примыкавших своими поселениями к балтийскому побережью, жили славяне под разными местными названиями, держась берегов рек: Западной Двины, Волхова, Днепра, Припяти, Сожи, Горыни, Стыри, Случи, Буга, Днестра, Сулы, Десны, Оки с их притоками. Они жили небольшими общинами, которые имели свое средоточие в городах – укрепленных пунктах защиты, народных собраний и управления. Никаких установлений, связующих между собой племена, не было. Признаков государственной жизни мы не замечаем. Славяно-русские племена управлялись своими князьками, вели между собой мелкие войны и не в состоянии были охранять себя взаимно и общими силами против иноплеменников, а потому часто были покоряемы.

Религия их состояла в обожании природы, в признании мыслящей человеческой силы за предметами и явлениями внешней природы, в поклонении солнцу, небу, воде, земле, ветру, деревьям, птицам, камням и т. п. и в разных баснях, верованиях, празднествах и обрядах, создаваемых и учреждаемых на основании этого обожания природы. Их религиозные представления отчасти выражались в форме идолов, но у них не было ни храмов, ни жрецов, а потому их религия не могла иметь признаков повсеместности и неизменяемости.

У них были неясные представления о существовании человека после смерти; замогильный мир представлялся их воображению продолжением настоящей жизни, так что в том мире, как и в здешнем, предполагались одни рабами, другие господами. Они чествовали умерших прародителей, считали их покровителями и приносили им жертвы. Верили они также в волшебство, т. е. в знание тайной силы вещей, и питали большое уважение к волхвам и волхвицам, которых считали обладателями такого знания; с этим связывалось множество суеверных приемов, как то: гаданий, шептаний, завязывания узлов и тому подобного. В особенности была велика вера в тайное могущество слова, и такая вера выражалась в множестве заговоров, уцелевших до сих пор у народа.

Сообразно такому духовному развитию было состояние их житейской умелости. Они умели строить себе деревянные жилища, укреплять их деревянными стенами, рвами и земляными насыпями, делать ладьи и рыболовные снасти, возделывать землю, водить домашних животных, прясть, ткать, шить, приготовлять кушанья и напитки-пиво, мед, брагу, ковать металлы, обжигать глину на домашнюю посуду; знали употребление веса, меры, монеты; имели свои музыкальные инструменты; на войну выходили с метательными копьями, стрелами и отчасти мечами. Все познания их переходили от поколения к поколению, подвигаясь вперед очень медленно, но сношения с Византийской империей и отчасти с арабским Востоком мало-помалу оказывали на русских славян образовательное влияние.

Из Византии заходило к ним христианство. В половине IX века русские после неудачного похода на Византию, когда буря истребила их суда, приняли крещение, но вслед за тем язычество опять взяло верх в стране; однако и после того многие из русских служили на службе византийских императоров в Греции, принимали там христианство и приносили его в свое отечество.

В половине X века киевская княгиня Ольга приняла Св. Крещение. Все это, однако, были только предуготовительные явления. При князьях так называемого Рюрикова дома господствовало полное варварство. Они облагали русские народы данью и, до некоторой степени подчиняя их себе, объединяли, но их власть имела не государственные, а наезднические или разбойничьи черты. Они окружали себя дружиною, шайкою удальцов, жадных к грабежу и убийствам, составляли из охотников разных племен рать и делали набеги на соседей – на области Византийской империи, на восточные страны прикаспийские и закавказские. Цель их была приобретение добычи. С тем же взглядом они относились и к подчиненным народам: последние присуждались платить дань, и чем более можно было с них брать, тем более брали; за эту дань бравшие ее не принимали на себя никаких обязательств оказывать какую-нибудь выгоду со своей стороны подданным. С другой стороны, князья и их дружинники, имея в виду только дань и добычу, не старались вводить чего-нибудь в жизнь плативших дань, ломать их обычаев и оставляли с их внутренним строем, лишь бы только они давали дани и поборы.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Византийский философ беседует с князем Владимиром и показывает ему завесу с изображением Иисуса Христа. Миниатюра из Радзивилловской летописи. Конец XV в.


Такой варварский склад общественной жизни изменяется с принятием христианской религии, с которой из Византии – самой образованной в те времена державы – перешли к нам как понятия юридические и государственные, так и начала умственной и литературной деятельности. Принятие христианства было переворотом, обновившим и оживотворившим Русь и указавшим ей историческую дорогу.

Этот переворот совершен Владимиром, получившим наименование Святого, человеком великим по своему времени. К сожалению, жизнь его нам мало известна в подробностях, и летописи, сообщающие его историю, передают немало таких черт, в достоверности которых можно скорее сомневаться, чем принимать их на веру.

Откидывая в сторону все, что может подвергаться сомнению, мы ограничимся короткими сведениями, которые, при всей своей скудости, все-таки достаточно показывают чрезвычайную важность значения Владимира в русской истории.

Владимир был сыном воинственного Святослава, киевского князя, который предпринял поход на хазар, господствовавших в юго-восточной России, взял их город Саркел на Дону, победил прикавказских народов: ясов и касогов, завоевал Болгарию на Дунае, но должен был после упорной защиты уступить ее греческому императору. На возвратном пути из Болгарии в Русь он был убит печенегами, народом тюркского племени. Будучи еще в детском возрасте, Владимир был призван новгородцами на княжение и уехал в Новгород вместе со своим дядей Добрынею, братом его матери Малуши, ключницы его бабки Ольги. По смерти Святослава между детьми его началось междоусобие. Киевский князь Ярополк убил брата своего, древлянского князя Олега.

Владимир со своим дядей убежал в Швецию и возвратился в Новгород с чужеземной ратью. Вражда у них с Ярополком возникла оттого, что дочь князя полоцкого Рогнеда, которой руки просил Владимир, отказала ему такими словами: «не хочу разуть (разуть жениха – обряд свадебный; разуть – вместо выйти замуж) сына рабы», попрекнув его низостью происхождения по матери, и собиралась выходить за Ярополка. Владимир завоевал Полоцк, убил Рогволода, полоцкого князя, и женился насильно на Рогнеде. Вслед за тем он овладел Киевом и убил своего брата Ярополка. Летописец наш изображает вообще Владимира жестоким, кровожадным и женолюбивым, но мы не можем доверить такому изображению, так как по всему видно, что летописец с намерением хочет наложить на Владимира-язычника как можно более черных красок, чтобы тем ярче указать на чудотворное действие благодати крещения, представить того же князя в самом светлом виде после принятия христианства.

С большею достоверностью можно принять вообще известие о том, что Владимир, будучи еще язычником, был повелителем большого пространства нынешней России и старался как о распространении своих владений, так и об укреплении своей власти над ними. Таким образом он повелевал новгородскою землею – берегами рек: Волхова, Невы, Меты, Луги, – землею белозерскою, землею ростовскою, землею смоленскою в верховьях Днепра и Волги, землею полоцкою на Двине, землею северскою по Десне и Семи, землею полян или киевскою, землею древлянскою (восточною частью Волыни) и вероятно, также западною Волынью. Радимичи, жившие на Сожи и вятичи, жители берегов Оки и ее притоков, хотели отложиться от подданства и были укрощены. Владимир подчинил дани даже отдаленных ятвягов, полудикий народ, живший в лесах и болотах нынешней Гродненской губернии. Не должно, однако, думать, чтобы это обладание имело характер государственный: оно ограничивалось собиранием дани, где можно было собирать ее, и такое собирание имело вид грабежа. Сам Владимир укрепился в Киеве с помощью чужеземцев-скандинавов, называемых у нас варягами, и роздал им города, откуда со своими вооруженными дружинами они могли собирать дани с жителей.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Б. А. Чориков. Убийство Ярополка. Гравюра. XIX в.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

А. И. Иванов. Крещение князя Владимира в Корсуни. 1829 г.


В 988 году Владимир принял христианство. Обстоятельства, предшествовавшие этому событию и сопровождавшие его, рассказываются с баснословными чертами, которые вполне свойственны изустным преданиям, записанным уже довольно долгое время спустя после означенного события. Достоверно только то, что Владимир крестился и в то же время вступил в брак с греческою царевною Анной, сестрою императоров – Василия и Константина. Крещение его, по всем вероятиям, происходило в Корсуне или Херсоне, греческом городе на юго-западном берегу Крыма; и оттуда Владимир привез в Киев первых духовных и необходимые принадлежности для христианского богослужения. В Киеве он крестил своих сыновей и народ. Жители без явного противодействия крестились в Днепре, отчасти потому, что в самом Киеве уже значительно распространено было христианство и христиане не составляли там незначительного меньшинства, а более всего оттого, что у русских язычников не было жреческого сословия, которое бы разъяснило народу преступность такого переворота с языческой точки зрения и возбуждало бы толпу к сопротивлению. Самое древнее русско-славянское язычество не имело определенного характера, общего для всех, в смысле положительной религии, и состояло из множества суеверий и представлений, которые при невежестве и впоследствии легко уживались с наружным принятием христианства. Большинство вступало в новую веру и совершало обряд крещения, не понимая, что делает. Борьба язычества с христианством выражалась в продолжительном соблюдении языческих приемов жизни и сохранении языческих суеверий; такая борьба происходила многие века после Владимира, но она не мешала русскому народу принять крещение, в котором сначала он не видел ничего противного, потому что не понимал его смысла. Только постепенно и для немногих открывался действительно свет нового учения.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Владимирский собор во имя святого равноапостольного князя Владимира, возведенный в XIX в. к 900-летию Крещения Руси на месте крещения князя Владимира в Крыму


Владимир деятельно занимался распространением веры, крестил народ по землям, подвластным ему, строил церкви, назначал духовных. В самом Киеве он построил церковь Св. Василия и церковь Богородицы, так называемую «Десятинную», названную так оттого, что князь назначил на содержание этой церкви и духовенства ее десятую часть княжеских доходов.

Для прочного укрепления новопринятой веры Владимир вознамерился распространить книжное просвещение и с этой целью в Киеве и в других городах приказал набирать у значительных домохозяев детей и отдавать их в обучение грамоте. Таким образом на Руси, в каких-нибудь лет двадцать, возросло поколение людей, по уровню своих понятий и по кругозору своих сведений далеко шагнувших вперед от того состояния, в каком находились их родители; эти люди стали не только основателями христианского общества на Руси, но также проводниками переходившей вместе с религией образованности, борцами за начала государственные и гражданские. Эта одна черта уже показывает во Владимире истинно великого человека: он вполне понял самый верный путь к прочному водворению начал новой жизни, которые хотел привить своему полудикому народу, и проводил свое намерение, несмотря на встречаемые затруднения. Летописец говорит, что матери, отпуская детей в школы, плакали о них, как о мертвых.

Владимир после крещения является чрезвычайно благодушным. Проникнутый духом христианской любви, он не хотел даже казнить злодеев и, хотя сначала согласился было на увещания корсунских духовных, находившихся около него в Киеве, но потом, с совета бояр и городских старцев, установил наказывать преступников только денежною пенею – вирою, по старым обычаям, рассуждая при этом, что такого рода наказание будет способствовать умножению средств для содержания войска.

Сохраняя племенную славянскую веселость, Владимир примирял ее с требованиями христианского благочестия. Он любил пиры и празднества, но пировал не с одними своими боярами, а хотел делиться своими утехами со всем народом – и со старыми и малыми; он отправлял пиршества преимущественно в большие церковные праздники или по случаю освящения церквей (что в то время было памятным событием). Он созывал народ отовсюду, кормил, поил всех пришедших, раздавал неимущим потребное и, даже заботясь о тех, которые почему-нибудь сами не в состоянии были явиться на княжий двор, приказывал развозить по городу пищу и питье. Но такое мирное препровождение времени не мешало ему, однако, воевать против врагов. Тогда Киевскую Русь беспокоили печенеги, народ кочевой и наезднический. Уже около столетия нападали они на русский край и при отце Владимира, во время его отсутствия, чуть было не взяли Киев. Владимир отразил их с успехом и, заботясь как об умножении ратной силы, так и об увеличении населения в крае, прилежащем Киеву, населял построенные им по берегам рек Сулы, Стугны, Трубежа, Десны города или укрепленные места переселенцами из разных земель не только русско-славянских, но и чудских. В 992 году он отнял у польского короля червенские города, нынешнюю Галицию и присоединил к Руси этот край, населенный хорватами, ветвью русско-славянского племени.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Раздача пищи нищим и больным по велению князя Владимира. Миниатюра из Радзивилловской летописи. Конец XV в.


Перед концом жизни Владимир понес сильное огорчение: сын его Ярослав оказал непослушание отцу, и Владимир готовился идти на него. «Теребите путь и мостите мосты», – приказывал он, но смерть застигла его в этих сборах. Он умер 15 июля 1015 года в своем подгородном селе Берестове.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Б. А. Чориков. Святополк Окаянный. Гравюра. XIX в.


Святополк I Владимирович, называемый в летописи Окаянным – сын Владимира Св. от вдовы брата его Ярополка, родился около 980 г. Отец посадил его в Турове и ок. 1013 г. женил на дочери польского короля Болеслава. Вместе с молодой княгиней прибыл в Туров епископ колобрежский Рейнберн, имевший, вероятно, в виду отторжение русской церкви от греческой и подчинение ее Риму. С., недовольный отцом и побуждаемый женой и Рейнберном, стал подготовлять восстание против Владимира, рассчитывая, очевидно, на помощь тестя, но Владимир узнал о его намерениях и посадил его с женой и Рейнберном в тюрьму. Незадолго до смерти Владимира С. был освобожден и, по-видимому, получил в удел Вышгород, около Киева. Когда Владимир скончался (1015), окружающие скрыли смерть его от С., который как старший из находившихся в живых сыновей Владимира мог претендовать на киевский стол, но С. был в это время в Киеве, узнал о смерти отца и тотчас захватил его стол.

Чтобы привлечь симпатии киевлян, мало к нему расположенных, Святополк стал раздавать горожанам подарки. Затем он постарался обеспечить себя от притязаний на киевский стол со стороны братьев. Наиболее опасен для него был Борис, в распоряжении которого были отцовская дружина и киевское ополчение, который пользовался любовью киевлян. С. послал преданных ему вышегородцев убить Бориса; тем же путем отделался он от двух других братьев, Глеба и Святослава.

Такая расправа с родственниками-соперниками хотя и не была исключительным явлением в тот век, но она произвела тяжелое впечатление на современников С., и они дали ему прозвание Окаянного. Весть об избиении С. братьев дошла до новгородского князя Ярослава, который при поддержке новгородцев и варягов пошел на С. войной. Столкновение произошло близ г. Любеча. С. был разбит и бежал в Польшу, но с помощью своего тестя одержал верх над Ярославом и снова занял Киев (1017). Болеслав, с частью войска, оставался некоторое время на Руси, и только когда русские стали избивать поляков, ушел домой, захватив имущество Ярослава и заняв по дороге червенские города. Между тем Ярослав, по настоянию новгородцев, снова предпринял поход на Киев. С. был разбит, убежал в степь к печенегам и привел их против Ярослава. Сражение произошло на берегу Альты, где был убит Борис. С. вновь испытал неудачу, бежал в Польшу и по дороге умер.

Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона

О. П. Федорова

Допетровская Русь. Исторические портреты

Ярослав Мудрый и его наследники

К концу X в. сложилось государство, которое занимало всю Восточную Европу. Летописцы его называют Русью, или Русьской землёй. В историко-юридической литературе XIX в. оно получило название Киевская Русь, что вызывало возражения у некоторых исследователей, так как это игнорировало роль Ладоги, Новгорода в создании государства. Называли его и Древняя Русь, с чем тоже не все соглашались, потому что это вводило некоторых в соблазн сравнивать её с Древней Грецией и Древним Римом.

Однако уже в древние времена существовал политико-географический термин «Росиа» – так в списке православных епископий называли это новое государство церковные деятели Византии в 80–90-е гг. X в. А в XII в. «Росиа» упоминалась в списке православных митрополий[15]. Таким образом, Крещение Руси при князе Владимире было настолько заметным событием, что оно отразилось в различного рода документах, которые сегодня являются важным историческим источником.

У Владимира было много детей, главным образом от жён его языческого периода жизни. Сохранились имена сыновей Владимира Святославича: Вышеслав, Изяслав, Всеволод, Станислав, Позвизд, Борис, Глеб, Святослав, Ярослав, Мстислав, Судислав и приёмный сын Святополк. Из своих двенадцати сыновей он больше всех любил Глеба и Бориса. Они были рождены матерью-христианкой (по одним источникам – «болгарыней», по другим – греческой царевной Анной). Сыновья Владимира, рождённые от разных матерей, да ещё не поровну получавшие отцовскую любовь, очевидно, не испытывали особой родственной привязанности друг к другу.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Князь Ярослав Владимирович. Портрет из Царского титулярника. 1672 г.


Исключение составляли Борис и Глеб, с детских лет дружившие и любившие друг друга. Владимир разделил государство на уделы и роздал их своим сыновьям, надеясь видеть в них надёжных слуг, а затем и слуг своего наследника, который должен был стать «великим князем». Владимир собирался передать после себя Киевское княжество Борису. И об этом знали все. Это приведёт потом к семейной трагедии.

С самого начала этих событий некоторые из сыновей оказывали явное неповиновение отцу. Так, Святополк, приёмный сын князя Владимира, женатый на дочери великого герцога Польского Болеслава I Храброго, был, по решению Владимира, удельным князем Туровской земли, но при поддержке своего тестя решил отделиться от Руси. Владимир, узнав об этом, посадил сына в темницу вместе с его католическим советником епископом Рейнбертом. Незадолго до своей смерти Владимир простил сына.

Владимир был возмущён и тем, что Ярослав (978–1054), будучи на княжении в Новгороде, отказался платить дань. Он не отправил в Киев две тысячи гривен из трёх собираемых им с новгородцев. Этим он хотел показать своё несогласие с тем, что отец считал своим наследником и Святополка. Владимир готовился идти против Ярослава с войском, даже варягов хотел прихватить против сына-мятежника. Но Владимир умер 15 июля 1015 г. во время сборов в этот поход киевлян против новгородцев. Так было предотвращено столкновение между отцом и сыном.

А киевским князем суждено было стать как раз Ярославу (сыну Владимира от полоцкой княжны – Рогнеды), который изгонит из Киева брата Святополка, занявшего столицу государства с помощью польских войск своего тестя – короля Болеслава Храброго. Вначале Ярослава будут поддерживать его братья – Борис, Глеб Муромский, Святослав Древлянский, Мстислав Тмутараканский. В этой борьбе за власть Святополк, прозванный Окаянным, убил трёх братьев – Бориса, Глеба и Святослава.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Владимир, Борис и Глеб с житием. Икона. Начало XVI в.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Борис видит сон о грядущей смерти. Клеймо иконы «Борис и Глеб с житием». XIV в.


Борис и Глеб погибли не в борьбе за власть. Они запомнятся страстотерпцами и непротивленцами. Братья знали, что их собирается убить брат Святополк, но не воспользовались этой информацией, хотя могли бы себя защитить, а значит, применить оружие. Они не захотели стать братоубийцами, и этот подвиг нашёл отклик в душах русских христиан. Анализируя русскую литературу, связанную с жизнеописаниями святых, Г. П. Федотов пришёл к выводу, что «русская церковь не делала различия между смертью за веру во Христа и смертью в исследовании Христу, с особым почитанием относясь ко второму подвигу». В этом была её особенность с самого начала возникновения.

Сыновья князя Владимира Борис и Глеб станут первыми святыми, канонизированными Русской православной церковью. Причём, как утверждают некоторые исследователи, почитание Бориса и Глеба народом было проявлено ещё раньше церковной канонизации, которой какое-то время сопротивлялась высшая иерархия. Ведь основаниями для канонизации являются: 1) жизнь и подвиг святого; 2) чудеса; 3) в некоторых случаях – нетление его мощей. И греки-митрополиты вначале проявляли сомнения в достаточности оснований для признания этих князей святыми. Но иерархи православной церкви в Константинополе пошли навстречу настойчивым пожеланиям русских христиан. И не последнюю роль в этом сыграл всё более возраставший авторитет государства Русь и его великого князя Ярослава Владимировича. И он стал заметен в Европе не только воинскими делами.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Древнерусская рукопись «Житие Бориса и Глеба». Конец XI – начало XII в.


Сведения о князе Ярославе Владимировиче имеются довольно обширные, начиная с летописных сводов XI–XII вв. Победив в 1019 г. Святополка и овладев Киевом, Ярослав будет бороться с братом Мстиславом, даже на время разделит с ним государство, а затем, победив Мстислава, снова это государство объединит. В 1035 г. он объявил льготы Новгороду в специальной грамоте об освобождении его населения от дани. Но, объединив под своей властью все русские земли, установил контроль и над Новгородом, и над Псковом. В 1036 г. он окончательно разгромил печенегов, которые ещё с X в. постоянно беспокоили Русь своими набегами. Они оставили Причерноморье, отойдя к Дунаю и Карпатам. Ярослава стали называть избавителем Руси от печенегов. Правда, в XI в. их место заняли половцы.

Армия Ярослава, разгромившая печенегов в 1036 г., объединяла варяжские дружины, которые находились в центре боя, киевское ополчение, занимавшее правый фланг, и новгородское войско, занимавшее левый фланг. Казалось бы, присвоение дани с новгородцев, которую он обязан был отдать своему отцу князю Владимиру, неоднократные недоразумения с оплатой наёмникам должны характеризовать Ярослава как «сребролюбца», что являлось грехом для христианина, так же как и смертоносная борьба за власть с родными братьями. Но характер Ярослава, его поступки воспринимались тогда как нормальное явление. Князь должен быть сильным, смелым, он должен был твёрдо держать власть в своих руках. Это классический образ успешного политика того времени.

Ярослава назовут Мудрым. Он войдёт в историю как действительно мудрый государственный деятель. Он обезопасил южные и западные границы Руси, установил династические связи со многими странами Европы. При нём будет составлена Русская Правда – первый свод древнерусских законов, юридически оформивший создание Древнерусского государства. Над ним потрудились и его потомки – Ярославичи. Законом будет ограничено право кровной мести, защищено право частной собственности. В новом русском законодательстве смертная казнь как наказание даже не упоминалась. Вместо неё виновный должен был заплатить штраф под названием «вира». Причём за посягательство на жизнь и здоровье феодала устанавливалась высокая мера материального наказания. Она была разной, дифференцировалась в зависимости от социального положения потерпевшего, что естественно для средневекового общества. Серьёзное наказание устанавливалось и за оскорбление действием, а в некоторых случаях – и словом.

Ярослав Мудрый частично изменил церковный устав Владимира Крестителя и дополнил некоторыми подробностями: например, о незаконных браках и разводах, о незаконном рождении детей (уж это точно коснулось его личной жизни). Одной из отличительных черт устава Ярослава являлось конкретное определение степени преступления и меры наказания. Причём в отличие от Западной Европы, где уголовные деда были предоставлены церковным судам, на Руси они были в ведении князя.

Но летописец, характеризуя Ярослава, хотел подчеркнуть и одну из главных, по его мнению, заслуг этого князя: «Как бывает, что один землю распашет, другой засеет, третьи собирают и едят пищу неоскудевающую, так и здесь. Отец ведь Владимир землю вспахал и размягчил, то есть крещением просветил. Этот же (Ярослав. – О. Ф.) засеял книжными словами сердца верующих людей, а мы пожинаем, учение получая книжное».

По утверждению летописца, именно в годы правления Ярослава особенно интенсивно переводится иностранная литература, развивается книгописание.

При нём возникают первые русские монастыри, в том числе и Киево-Печерский. Этот монастырь сыграл огромную роль в становлении духовной культуры страны, летописания, русской книжности. А начинал Ярослав свою политическую деятельность посадником Новгорода, и ведь были у него даже намерения в 1019 г., когда он взял Киев, перенести столицу в Новгород, ближе к Скандинавии, где он нанимал варяжские дружины, но этого всё же не случилось.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Книгописная мастерская при Софийском соборе. Миниатюра из Радзивилловской летописи. Конец XV в.


До 1051 г. митрополиты на Руси были греческого происхождения. Ярослав ставит первого митрополита из русских – Илариона, который станет автором знаменитейшего на Руси церковно-политического трактата под названием «Слово о Законе и Благодати». Историки считают, что это произведение возникло в период между 1037 и 1050 гг. С помощью богословской аргументации автор создал свою концепцию развития истории человечества. Иларион, подчёркивая всемирный характер христианства, отражённого в «Благодати» Нового Завета, противопоставляет его Ветхому Завету. Он выступает против теории богоизбранничества какого-то одного народа, видя в ней национальную ограниченность, которая противоречит христианской идеологии. Иларион утверждал, что всемирная история есть прежде всего история распространения христианства. Заканчивал свой трактат Иларион «Молитвою» во имя Руси. Создавая своё «Слово», несомненно Иларион был идеологическим единомышленником Ярослава. Не случайно он и оказался рядом с этим великим князем.

Ярослав был образованным человеком, «книжником». Таких же людей он и собирал вокруг себя. Помимо соотечественников, немало было около него и иностранцев, которые могли познакомить русичей со своей культурой, рассказать о западных и восточных землях. Были при дворе Ярослава и родственники европейских монархов, лишённые тронов, но надеющиеся добиться их. Один из них, норвежский принц, станет женихом его дочери Елизаветы.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Собор Св. Софии был построен в центре Киева в первой половине XI века Ярославом Мудрым


Значительно изменился при Ярославе стольный град Киев. Летописцы называли его украшением Востока. Именно при Ярославе был построен собор Святой Софии, воздвигнутый на месте, где русские навсегда разгромили печенегов. Но знаменит он был не только этим. Собор был так прекрасен, что, по словам современников, красотою и богатством соперничал с храмами Константинополя. Великолепные Золотые ворота, каменной стены вокруг Киева также были построены при Ярославе.

Считается, что именно после смерти Ярослава Мудрого начинается период раздробленности Руси. Но уже в конце пятидесятилетнего правления Владимира стали заметны проявления междоусобных войн в Киевской Руси. Его сын Ярослав Мудрый много сделал для единения русских земель. Период княжения Ярослава отмечен в истории как время стабилизации, утверждения международного авторитета Руси. Даже жизнь его семьи стала частью истории не только Русского государства. Сам он был женат на дочери шведского короля. Одна из его дочерей, Анастасия, стала супругой венгерского короля Андрея I (Андраша I).


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Дочери Ярослава Мудрого. Фреска в Киевском соборе Св. Софии. XI в.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Венчание короля Генриха I и Анны Ярославны. Миниатюра из хроники Сен-Дени. XIV в.


Другая – Анна – вышла замуж за Генриха I Капетинга, короля Франции. После его смерти на всех официальных французских документах ставилась подпись Анны, хотя опекуном её малолетнего сына, короля Франции, был Болдуин Фландрский. Он и являлся в тот период фактическим правителем государства. Наверное, нелегко жилось Анне во Франции, несмотря на явное проявление уважения к ней со стороны и Церкви, и высокопоставленных лиц её второй родины. Она значительно отличалась своим высоким уровнем образования от окружавшей королевский трон придворной знати. Да и воспитание, а значит, и мировоззрение у неё было иное. Когда её уже взрослый сын Филипп развёлся со своей законной супругой и стал жить с женой графа Анжуйского Бертрадой, Анна не захотела больше находиться вблизи королевского двора. Она навсегда уединилась в замке недалеко от Парижа. Французы в память о королеве Анне до сих пор хранят Евангелие, принадлежавшее ей, как одну из драгоценных исторических реликвий.

Весьма романтичной была история замужества Елизаветы Ярославны. В неё влюбился норвежский принц Гарольд, который находился в сложных отношениях со своей роднёй и нашёл временное пристанище при дворе Ярослава Мудрого. Но как истинный рыцарь Гарольд решил завоевать любовь Елизаветы подвигами и песнями, сложенными во имя своей избранницы. Он побывал в Византии, на Сицилии, в Иерусалиме и лишь после этого попросил Ярослава отдать ему Елизавету в жёны. И вот теперь она выходила замуж за богатого и знаменитого человека, который посвятил ей прекрасные любовные песни и который позже завоюет норвежский трон.

Ярослав имел четырёх сыновей. Владимир Ярославич умер ещё при жизни отца. Изяслав Ярославич был женат на дочери польского короля Казимира, а Святослав Ярославич – на дочери графа Штадеского Леопольда. Всеволод Ярославич взял в жены дочь византийского императора Константина Мономаха.

Умирал Ярослав Мудрый, будучи главой сильного процветающего государства. Но он как бы закрепил начавшееся разделение Руси на пять частей: Киевское княжество, Черниговское княжество, Переяславское княжество, Смоленское княжество, Владимиро-Волынское княжество. Ещё два русских государственных образования остаются совершенно обособленными от великого князя, как это уже явно складывалось к тому времени, – и по причине их географического положения на карте Европы, и в связи с особенностями политического правления: Новгородское княжество (в 1054–1126 гг.) и Полоцкое княжество со скандинавской династией во главе.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Серебреник Ярослава Мудрого. Лицевая и оборотная сторона. XI в.


Перед смертью, ещё в сознании, Ярослав обратился к сыновьям: «Имейте любовь между собой, Бог будет у вас… Если же будете в ненависти жить, в распрях и ссорах, то погибнете сами и погубите землю отцов своих и дедов своих, которые добыли её трудом своим великим».

Изяслав, как старший сын Ярослава, был оставлен княжить в Киеве. Остальным братьям достались Смоленск, Чернигов, Переяславец. Но у них была близкая родня в Полоцкой земле. Когда-то Владимир отправил туда свою жену Рогнеду с сыном Изяславом. Правнук Владимира и Рогнеды князь Всеслав Брячиславич Полоцкий (Чародей) довольно часто направлял свою дружину на Псков и Новгород, считая их конкурентами в торговле, и претендовал на киевский стол, который должен был принадлежать ему по праву старшинства рода полоцких князей. О нём ходила легенда, что он мог, превратившись в зверя, находиться одновременно в разных городах. Поэтому Всеслав и получил прозвище Чародей. Можно было бы не упоминать об этом сегодня, но тогда подобные легенды трансформировались в реальность повседневной политики. Полоцкая родня словно мстила за давние страдания Рогнеды – и в связи с убийством её отца Владимиром, и затем с насильственным замужеством. А позже она ещё испытала унижение развода. Но безуспешна была борьба Всеслава с Ярославичами.

А право старшего наследовать киевский стол очень скоро было нарушено или, вернее, запутано. Начались споры между родственниками… Были и явно обиженные наследники. Так, внук Ярослава от старшего его сына – князь Ростислав, отец которого умер ещё при жизни Ярослава, считая себя обделённым родственником, вынужден был совершать набеги на соседей и облагать их данью. Он, довольно отважный и упорный в борьбе, изгнал из Тмутаракани законного владельца её, но погиб от яда, которым его отравили греки, испугавшиеся усиления такого соседа.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Сражение на Немиге, 1067 г. Миниатюра из Радзивилловской летописи. Конец XV в.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Б. А. Чориков. Великий князь Изяслав. Гравюра. XIX в.


Первое время сыновей Ярослава объединяла одна идея: разбить войско Всеслава Чародея. Между ними произошла битва на Немиге-реке. Всеслав потерпел поражение, а Минск и Полоцкая земля, принадлежавшие потомкам Рогнеды, были разграблены. Всеслав собрал новое войско. Ярославичи решили обмануть Всеслава, предложив ему переговоры. Они совершили крестоцелование, обещая «не сотворить» ему зла, но, не сдержав своей клятвы, схватили Всеслава и бросили в темницу. Появились слухи о том, что Днепр потечёт вспять; были страшные предзнаменования: солнце якобы встало как «объеденное», всходила вечерняя звезда с красными лучами и т. д.

В это время появились у границ Киева половцы. Войска князя Изяслава были разбиты. Теперь уже Киев был подвергнут разграблению. Изяслав проявил медлительность в сборе военных сил против половцев. Киевляне этого не простили и вынудили его оставить Киев. Они решили, что он не способен отразить врага, и освободили Всеслава из темницы. Вскоре Всеслав оказался на киевском столе, а Изяслав бежал в Польшу. Его жена была дочерью племянника польского короля Казимира I, а тётка (сестра Ярослава Мудрого) – женой Казимира I.

Только с помощью польских сил Изяслав вернулся в Киев, но его изгнали родные братья, так как половцы при нём постоянно грабили население Киева. Его даже подозревали в сговоре с половцами. Изяслав опять бежал в Польшу, прихватив с собой казну. Он хотел нанять новое войско. Польский король обещал ему помощь, но обманул своего родственника: он взял казну, а войско не дал. Изяславу предстояло странствовать по Европе, просить помощи у германского императора, у папы Григория VII, но нигде он её не нашел.

А на киевском столе оказался Святослав, обладавший более жёстким характером. Поэтому Изяслав не решился вернуться при его жизни. После смерти Святослава в 1076 г. (он умер после хирургической операции) Изяслав вернулся в Русскую землю. Его брат Всеволод уступил ему Киев, а сам остался в Чернигове. Но княжил Изяслав в Киеве опять недолго. Через два года он погиб во время междоусобной войны с племянником Олегом Святославичем.

Олег Святославич (?–1115) – типичный участник междоусобных войн того времени. Он трижды приводил на Русь половцев, используя их в борьбе против своих родственников, своих соотечественников. В борьбе за власть от его руки погибли не только родной дядя Изяслав, но и его сын, т. е. племянник Олега Владимир, который пытался, в свою очередь, захватить владения Олега.

А киевским князем в конце концов станет Всеволод Ярославич (1078–1093) – будущий отец Владимира Мономаха. При восшествии на стол в 1078 г. великий князь русский Всеволод проводит важные мероприятия по централизации управления Киевской Русью. Он сажает на стол своих родственников в Чернигов, который тогда был вторым по значению после Киева, и во Владимир – третий по значению город. Всеволод Ярославич присоединяет Туровское княжество и лишает его всякой самостоятельности, т. к. оно, пограничное с Польшей, связано с нею и династически. Он сажает своего посадника и в дальнюю Тмутаракань. Так что в короткий срок объединяются все русские земли.

При Всеволоде Ярославиче, образованном человеке, знавшем пять языков и женатом на византийской царевне, усиливается византийское влияние на внешнюю политику Руси. Его проводниками являлись не только греческие митрополиты, но и жена Всеволода и его старшая дочь Анна, которая ещё в юности стала монахиней и посвятила себя делу церковного просвещения, основав женский монастырь и церковную школу для женщин в Киеве.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

В. П. Верещагин. Иллюстрация из альбома рисунков «История государства Российского в изображениях державных его правителей». 1890 г.


При этом она, как утверждают некоторые историки (например, В. В. Похлёбкин), фактически выполняла обязанности связного с византийским двором. Анна часто бывала в Константинополе, и через неё осуществлялось византийское церковное влияние на русскую внешнюю политику. Этим уже стал тяготиться сам Всеволод. И чтобы ослабить давление византийской церкви, которая выступала за ограничение связей Руси с Западной Европой, Всеволод в 1087 г. выдаёт свою младшую дочь Евпраксию (Адельгейду) за императора Священной Римской империи германской нации Генриха IV (1084–1105).

В это время киевским митрополитом был грек Иоанн II, который считал возможным вмешиваться в династические отношения княжеских родов, осуждать и даже запрещать выдачу замуж русских княжон за «латинских» правителей. Мало того, при нём пересматривается и история крещения Руси, оценка роли Владимира I Крестителя за то, что он, «князь-язычник», допускал широкие связи с Западом. Доказывалось, что влияние византийской церкви привело Русь к православию чуть ли не против воли Владимира.

После смерти митрополита Иоанна II Анна из Константинополя (Царьграда) привозит нового митрополита, тоже грека – Иоанна III, но он показался на Руси настолько «неучёным», да ещё и выглядел «скопцом», что ни внешние, ни интеллектуальные его качества не способствовали утверждению его авторитета на Руси. Через год он умер, и постепенно активность влияния византийской церкви ослабела. В тот же период проявились выступления антихристианских языческих сил среди угро-финского населения, которое преобладало на территории Северо-Восточной Руси. Историки называют это даже первым обострением национальных этнических отношений на религиозной почве. И вызвано оно было, возможно, и чрезмерными усилиями иерархов церкви в борьбе за «чистоту» веры во внешней политике.

Тогда же обострились внешнеполитические отношения с половцами. Началась очередная война с ними. Всеволод, готовясь к перемирию с половцами, умер в 1093 г.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Ярослав Мудрый. Реконструкция по черепу М.М. Герасимова


Ярослав I Владимирович Мудрый (род. 978), сын св. Владимира и Рогнеды – один из наиболее знаменитых древнерусских князей. Еще при своей жизни произведя первый раздел земель между сыновьями, Владимир посадил Я. в Ростове, а потом, по смерти старшего сына Вышеслава, перевел его в Новгород, помимо старшего – Святополка Туровского, который, по свидетельству Дитмара, был тогда под гневом отца и даже в заключении. Будучи князем новгородским, Я. хотел порвать всякую зависимость от Киева и стать совершенно независимым государем обширной Новгородской области. Он отказался (1014 г.) платить отцу ежегодную дань в 2000 гривен, как делали все посадники новгородские; его желание совпадало и со стремлением новгородцев, которые всегда тяготились зависимостью от южной Руси и налагаемой на них данью. Я. был недоволен еще тем, что отец оказывал предпочтение младшему его брату, Борису. Разгневавшись на Я., Владимир готовился лично идти против него и велел уже исправлять дороги и строить мосты, но вскоре заболел и умер. Великокняжеским столом завладел старший в роде Святополк, который, опасаясь любимого тевлянами Бориса и желая сделаться единодержавным правителем всей Руси, умертвил трех братьев (Бориса, Глеба и Святослава); такая же опасность грозила и Я. Между тем Я. поссорился с новгородцами: причиной ссоры было явное предпочтение, которое Я. и его жена, шведская принцесса Ингигерда (дочь шведского короля Олава Скётконунга), оказывали наемной варяжской дружине.

Варяги, пользуясь своим влиянием, возбуждали против себя население жестокостью и насилиями; дело доходило до кровавого возмездия со стороны новгородцев, а Я. в таких случаях обыкновенно принимал сторону наемников и однажды казнил многих граждан, заманив их к себе хитростью.

Считая борьбу со Святополком неминуемой, Я. искал примирения с новгородцами; последние легко согласились идти с ним против брата; отказать Я. в помощи и вынудить своего князя к бегству – значило бы возобновить зависимые отношения к Киеву и принять оттуда посадника; кроме того Я. мог вернуться из-за моря с варягами и отомстить Новгороду. Собрав тысяч 40 новгородцев и несколько тысяч варяжских наемников, которых нанял раньше для войны с отцом, Я. двинулся против Святополка, призвавшего себе на помощь печенегов, в злой сече одолел его под г. Любечем, вступил в Киев и занял великокняжеский стол (1016 г.), после чего щедро наградил новгородцев и отпустил их домой. Бежавший Святополк возвратился с полками своего тестя, польского короля Болеслава Храброго, который рад был случаю вызвать смуту на Руси и ослабить ее; вместе с поляками пришли еще дружины немцев, венгров и печенегов. Сам польский король шел во главе войск. Я. был разбит на берегах Буга и бежал в Новгород; Болеслав отдал Киев Святополку (1017), но сам вскоре ушел из Киева, узнав о новых приготовлениях Я. и потеряв много поляков, убитых киевлянами за насилия. Я., получив опять помощь от новгородцев, с новым большим войском разбил наголову Святополка и его союзников-печенегов на р. Альте (1019), на том месте, где был убит Борис.

Святополк бежал в Польшу и по дороге умер; Я. в том же году стал великим князем киевским. Только теперь, по смерти Святополка, Я. прочно утвердился в Киеве и, по выражению летописца, «утер пота со своею дружиной». В 1021 г. племянник Я., кн. Брячислав Изяславич полоцкий, объявил притязания на часть Новгородских областей; получив отказ, он напал на Новгород, взял и разграбил его. Услышав о приближении Я., Брячислав ушел из Новгорода со множеством пленников и заложников. Я. нагнал его в Псковской обл., на р. Судоме, разбил его и освободил пленных новгородцев. После этой победы Я. заключил с Брячиславом мир, уступив ему Витебскую волость. Едва окончив эту войну, Я. должен был начать более трудную борьбу со своим младшим братом Мстиславом Тмутараканским, прославившимся победами над касогами. Этот воинственный князь требовал от Я. раздела русских земель поровну и подошел с войском к Киеву (1024). Я. в то время был в Новгороде и на севере, в Суздальской земле, где был голод и сильный мятеж, вызванный волхвами. В Новгороде Я. собрал против Мстислава большое войско и призвал наемных варягов, под начальством знатного витязя Якуна Слепого. Войско Я. встретилось с ратью Мстислава у местечка Листвена (близ Чернигова) и в жестокой сече было разбито. Я. снова удалился в свой верный Новгород. Мстислав послал ему сказать, что признает его старшинство и не добивается Киева. Я. не доверял брату и воротился, лишь собрав на севере сильную рать; тогда он заключил с братом мир у Городца (вероятно, близ Киева), по которому земля русская разделена на две части по Днепру: области по восточную сторону Днепра отошли к Мстиславу, а по западную – к Я. (1025). В 1035 г. Мстислав умер и Я. стал единовластно править русской землей («был самовластцем», по выражению летописца). В том же году Я. посадил в «поруб» (темницу) брата своего, кн. Судислава псковского, оклеветанного, по словам летописей, перед старшим братом. Причина гнева Я. на брата неизвестна; вероятно, последний изъявлял притязания на раздел выморочных волостей, переходивших целиком к Я. В руках Я. были соединены теперь все русские области, за исключением Полоцкого княжества. Кроме указанных войн, связанных с княжескими междоусобицами, Я. пришлось еще совершать много походов против внешних врагов; почти все его княжение наполнено войнами. В 1017 г. Я. успешно отразил нападение печенегов на Киев и затем боролся с ними как с союзниками Святополка Окаянного.

В 1036 г. летописи отмечают осаду Киева печенегами в отсутствие Я., отлучившегося в Новгород. Получив об этом известие, Я. поспешил на помощь и наголову разбил печенегов под самыми стенами Киева. После этого поражения нападения печенегов на Русь прекращаются. Известны походы Я. на север, против финнов. В 1030 г. Я. ходил на Чудь и утвердил свою власть на берегах Чудского озера, построил здесь город и назвал его Юрьевым, в честь своего ангела (христианское имя Я. – Георгий или Юрий). В 1042 г. Я. отправил сына Владимира в поход на Ямь; поход был удачен, но дружина Владимира вернулась почти без коней вследствие падежа. Есть известие о походе русских при Я. к Уральскому хребту под предводительством какого-то Улеба (1032). На западных границах Я. вел войны с Литвой и ятвягами, по-видимому – для прекращения их набегов, и с Польшей. В 1022 г. Я. ходил осаждать Брест, успешно или нет – неизвестно; в 1030 г. он взял Бельз (в сев. – вост. Галиции); в следующем году с братом Мстиславом взял червенские города и привел много польских пленников, которых расселил по р. Роси в городках для защиты земель от степных кочевников. Несколько раз Я. ходил в Польшу на помощь королю Казимиру для усмирения восставшей Мазовии; последний поход был в 1047 г. Княжение Я. ознаменовалось последним враждебным столкновением Руси с греками. Один из русских купцов был убит в ссоре с греческими. Не получая удовлетворения за обиду, Я. послал к Византии большой флот (1043) под начальством старшего сына – Владимира Новгородского и воеводы Вышаты. Буря рассеяла русские корабли; Владимир истребил посланный для его преследования греческий флот, но Вышата был окружен и взят в плен при г. Варне. В 1046 г. был заключен мир; пленные с обеих сторон возвращены, и дружественные отношения скреплены браком любимого сына Я., Всеволода, с греческой царевной. Как видно из летописей, Я. не оставил по себе такой завидной памяти, как его отец. По отзыву летописи, «он был хромоног, но ум у него был добрый и на рати был храбр»; при этом прибавлено еще, что он сам книги читал – замечание, свидетельствующее об его удивительной для того времени учености. Княжение Я. важно как эпоха высшего процветания Киевской Руси, после которого она быстро стала клониться к упадку. Значение Я. в русской истории основывается главным образом не на удачных войнах и внешних династических связях с Западом, а на его трудах по внутреннему устройству земли Русской. Он много содействовал распространению христианства на Руси, развитию необходимого для этой цели просвещения и подготовки священнослужителей из русских. Я. основал в Киеве, на месте своей победы над печенегами, храм Св. Софии, великолепно украсив его фресками и мозаикой; построил там же монастырь Св. Георгия и м-рь Св. Ирины (в честь ангела своей супруги). Киевский храм Св. Софии построен в подражание цареградскому.

Я. не щадил средств на церковное благолепие, приглашая для этого греческих мастеров. Вообще он украсил Киев многими постройками, обвел его новыми каменными стенами, устроив в них знаменитые Золотые ворота (в подражание таким же цареградским), а над ними – црк. в честь Благовещения. Я. прилагал немало усилий и для внутреннего благоустройства православной церкви и успешного развития христианской веры. Когда в конце его княжения надо было поставить нового митрополита, Я. велел собору русских епископов поставить митрополитом священника с. Берестова Илариона, родом из русских, желая устранить зависимость русской духовной иерархии от Византии.

Чтобы привить в народ начала христианской веры, Я. велел переводить книги рукописные с греческого на славянский и много сам их покупал. Все эти рукописи Я. положил в библиотеку построенного им Софийского собора для общего пользования. Для распространения грамоты Ярослав велел духовенству обучать детей, а в Новгороде, по позднейшим летописным данным, устроил училище на 300 мальчиков. При Я. приехали в Русь из Византии церковные певцы, научившие русских осьмогласному (демественному) пению. Наиболее известным остался Я. потомству как законодатель: ему приписывается древнейший русский памятник права – «Устав» или «Суд Ярославль» или «Русская Правда». Большинство современных ученых (Калачев, Бестужев-Рюмин, Сергеевич, Ключевский) по весьма веским соображениям полагают, что «Правда» есть сборник действовавших тогда законов и обычаев, составленный частными лицами. Как видно из самого памятника, «Правда» составилась не при одном Я., но и после него, в течение XII в.

Кроме «кормчы» при Я. появился церковный устав, или Кормчая книга – перевод византийского Номоканона. Своей законодательной деятельностью, заботами о распространении христианства, о церковном благолепии и просвещении Я. так возвысился в глазах древнерусских людей, что получил прозвание Мудрого. Немалую роль в деятельности Я. играли и заботы о внутреннем благоустройстве земли, ее спокойствии и безопасности: он был князем-«нарядником» земли. Подобно отцу, он заселял степные пространства, строил города (Юрьев – Дерпт, Ярославль), продолжал политику предшественников по охране границ и торговых путей от кочевников и по защите интересов русской торговли в Византии.

Я. огородил острожками южную границу Руси со степью и в 1032 г. начал ставить здесь города, поселяя в них пленных поляков. Время Я. было эпохой деятельных сношений с государствами Запада. Я. был в родственных связях с норманнами: сам он был женат на шведской принцессе Ингигерде (в православии Ирина), а норвежский принц Гаральд Смелый получил руку его дочери Елизаветы.

Некоторые сыновья Я. также были женаты на иностранных принцессах (Всеволод, Святослав). Принцы и знатные норманны находили приют и защиту у Я. (Олав Святой, Магнус Добрый, Гаральд Смелый); варяжские торговцы пользуются его особым покровительством. Сестра Я. Мария была замужем за Казимиром Польским, вторая дочь его Анна – за Генрихом I Французским, третья, Анастасия – за Андреем I Венгерским. Есть известия иностранных летописцев о родственных связях с английскими королями и о пребывании при дворе Я. двух английских принцев, искавших убежища. Столица Я., Киев, западным иностранцам казалась соперником Константинополя; ее оживленность, вызванная довольно интенсивной для того времени торговой дятельностю, изумляла писателей-иностранцев XI в. Я. умер в Вышгороде (под Киевом), 76 лет от роду (1054), разделив землю Русскую между сыновьями. Он оставил завещание, в котором предостерегал сыновей от междоусобиц и убеждал жить в тесной любви. Специальных исследований о нем не имеется.

Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона

Н. И. Костомаров

Русская история в жизнеописаниях ее главнейших деятелей

Киевский князь Ярослав Владимирович

Княжение Ярослава может назваться продолжением Владимирова как по отношениям киевского князя к подчиненным землям, так и по содействию к расширению в Руси новых начал жизни, внесенных христианством.

Ярослав является в первый раз в истории мятежным сыном против отца. По известиям летописи, будучи на княжении в Новгороде в качестве подручника киевского князя, Ярослав собирал с новгородской земли три тысячи гривен, из которых две тысячи должен был отсылать в Киев к отцу своему. Ярослав не стал доставлять этих денег, и разгневанный отец собирался идти с войском наказывать непокорного сына.

Ярослав убежал в Швецию набирать иноплеменников против отца. Смерть Владимира помешала этой войне. По соображениям с тогдашними обстоятельствами, можно, однако, полагать, что были еще более глубокие причины раздора, возникшего между сыном и отцом. Дети Владимира были от разных матерей. Владимир пред кончиною более всех сыновей любил Бориса. Вместе со своим меньшим братом Глебом он в наших летописях называется сыном «болгарыни», а по другим, позднейшим, известиям – сыном греческой царевны. Наши историки, желая сочетать эти известия, полагали, что царевна, отданная в замужество за Владимира Святого, была не родная, а двоюродная сестра греческих императоров, дочь болгарского царя Петра. Была ли она двоюродная сестра Василия и Константина или же родная – до сих пор не решено, но, во всяком случае, очень вероятно, что Борис и Глеб были дети этой царевны, и Владимир, как христианин оказывал им предпочтение перед другими сыновьями, считая их более законными по рождению, так как с их матерью он был соединен христианским браком, и они, кроме того, предпочтительно перед другими имели право на знатность происхождения по матери от царской крови.

Владимир, разместивши сыновей по землям, держал близ себя Бориса, явно желая передать ему после себя Киевское княжество. Это, как видно, и вооружало против отца Ярослава, который летами был старше Бориса, но еще более вооружало это обстоятельство Святополка, князя, который был по летам старше Ярослава. В летописи Святополк признается сыном монахини гречанки, жены Ярополка, которую Владимир взял себе после брата, как говорят, беременною, и потому неизвестно, был ли Святополк сын Ярополка или Владимира, но в том или в другом случае Святополк по возрасту был старше всех прочих сыновей Владимира. Смерть не допустила Владимира до войны с сыном. Бориса в то время не было в Киеве: он был отправлен отцом на печенегов. Бояре, благоприятствовавшие Борису, три дня скрывали смерть Владимира, вероятно, до того времени, пока может возвратиться Борис, но, не дождавшись Бориса, должны были похоронить Владимира. Святополк дарами и ласкательством расположил к себе киевлян; они признали его киевским князем: хотя старшинство рождения давало ему право на княжение, но нужно было еще утвердить его и народным согласием, особенно в такое время, когда существовали другие соискатели. Положение его, однако, и при этом было нетвердо.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Вверху: князь Владимир посылает Бориса против печенегов.

Внизу: Смерть князя Владимира. Миниатюра из «Сказания о Борисе и Глебе» из Сильвестровского сборника. XIV в.


Купленное расположение киевлян могло легко измениться. Дети христианской царевны имели перед ним нравственное преимущество, могли, кроме того, призвать чужеземцев, и особенно Борис мог, во всяком случае, быть для него опасным соперником. Святополк избавился от обоих, подославши тайных убийц. Борис был умерщвлен на берегах Альты, близ Переяславля, Глеб – на Днепре, близ Смоленска.

Такая же участь постигла и третьего брата Святослава Древлянского, который, услышав об опасности, бежал в Венгрию, но был настигнут в Карпатских горах и убит. Двое первых впоследствии причислены к лику святых: описание их смерти послужило предметом риторических повествований. Эти князья долго считались покровителями княжеского рода и охранителями Русской земли, так что многие победы русских над иноплеменниками приписывались непосредственному вмешательству Святых сыновей Владимира. Третий брат Святослав не удостоился такой чести, вероятно, оттого, что первых возвысило в глазах церкви рождение от матери, принесшей с собой христианство в Русскую землю.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Церковь Бориса и Глеба в Кидекше, основанная Юрием Долгоруким в 1152 г.


Ярослав, ничего не зная о смерти отца, привел в Новгород варягов и расставил их по дворам. Пришельцы начали бесчинствовать; составился против них заговор, и последовало избиение варягов во дворе какого-то Поромони. Ярослав, в отмщение за это, зазвал к себе в Раков (близ Новгорода, за Юрьевым монастырем) зачинщиков заговора под видом угощения и приказал перебить. В следующую ночь за тем пришло ему из Киева известие от сестры Предславы о смерти отца и об избиении братьев.

Тогда Ярослав явился на вече (народная сходка), изъявлял сожаление о своем вероломном поступке с новгородцами и спрашивал: согласятся ли ему помочь. «Хотя, князь, ты и перебил нашу братию, но мы можем за тебя бороться», – отвечали ему.

Новгородцам был расчет помогать Ярославу: их тяготила зависимость от Киева, которая должна была сделаться еще тягостнее при Святополке, судя по его жестокому нраву; новгородцев оскорбляло и высокомерное поведение киевлян, считавших себя их господами. Они поднялись за Ярослава, но вместе с тем поднялись и за себя и не ошиблись в расчете, так как впоследствии Ярослав, обязанный им своим успехом, дал им льготную грамоту, освобождавшую их от непосредственной власти Киева и возвращавшую Новгороду с его землею древнюю самобытность.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Оборотная сторона свинцовой печати князя Ярослава Мудрого. XI в.


Ярослав выступил в поход против киевского князя в 1016 году с новгородцами, которых летописец считает до 40 000; с ним было также до 1000 варягов под начальством Эймунда, сына норвежского князя Ринга. Святополк выступил против него осенью с киевлянами и печенегами. Враги встретились под Любечем и долго (по летописям, три месяца) стояли друг против друга на разных берегах Днепра; ни те, ни другие не смели первые перебраться через реку; наконец киевляне раздражили новгородцев презрительными насмешками. Святополков воевода, выехавши вперед, кричал: «Ах вы, плотники этакие, чего пришли с этим хоромцем (охотником строить); вот мы заставим вас рубить нам хоромы!» – «Князь, – закричали новгородцы, – если ты не пойдешь, то мы сами ударим на них», – и они перевезлись через Днепр. Ярослав, зная, что один из воевод киевских расположен к нему, послал к нему ночью отрока и приказал сказать ему такого рода намек: «Что делать? Меду мало варено, а дружины много». Киевлянин отвечал: «Хотя меду мало, а дружины много, но к вечеру нужно дать». Ярослав понял, что следует в ту же ночь сделать нападение, и двинулся в битву, отдавши такой приказ своей дружине: «Повяжите свои головы платками, чтобы отличать своих!» Святополк заложил свой стан между двумя озерами и, не ожидая нападения, всю ночь пил и веселился с дружиною. Новгородцы неожиданно ударили на него. Печенеги стояли за озером и не могли помочь Святополку. Новгородцы притиснули киевлян к озеру. Киевляне бросились на лед, но лед был еще тонок, и многие потонули в озере. Разбитый Святополк бежал в Польшу к своему тестю Болеславу, а Ярослав вступил в Киев.

Болеслав, прозванный Храбрым, стремился к расширению своих польских владений. Он увидел благоприятный случай вмешаться в междоусобия русских князей для своих выгод и в 1018 году пошел вместе со Святополком на Ярослава. Ярослав, предупреждая врагов, двинулся против них на Волынь и встретился с ними на берегах Буга. Тут опять повторился русский обычай поддразнивать врагов. Кормилец и воевода Ярославов, Будый, ездя по берегу, кричал, указывая на Болеслава: «Вот мы тебе щепкою проколем черево твое толстое». Не стерпел такого оскорбления храбрый Болеслав. «Если вас не трогает такой укор, – сказал он своим, – я один погибну», – и бросился вброд через Буг, а поляки за ним. Ярослав не был готов к бою, не выдержал напора и убежал с четырьмя из своих людей в Новгород.

Болеслав овладел Киевом, не возвратил его Святополку, а засел в нем сам и приказал развести свою дружину по городам. Киев представлял много привлекательного для завоевателей. Дань с подчиненных русских земель обогащала этот город; торговля с Грецией и Востоком скопляла в нем произведения тогдашней образованности. Жить в нем было весело. Болеслав хотел, пребывая в Киеве, править своим государством и отправлял оттуда посольства в Западную и Восточную империю. Но такое поведение скоро раздражило как Святополка, так и киевлян.

Святополк очутился в своем княжении подручником иноземного государя, а поляки начали обращаться с киевлянами, как господа с рабами. Тогда с согласия Святополка русские начали избивать поляков. Расставленные по городам, поляки не в силах были помогать друг другу. Болеслав убежал, но успел захватить с собою княжеское имущество и сестер Ярославовых. Он прежде сватался за одну из сестер Ярослава, Предславу, но, получив отказ, в отмщение взял ее теперь к себе насильно.

Тем временем Ярослав, прибежавши впопыхах в Новгород, хотел бежать дальше, за море. Но бывший тогда новгородским посадником Коснятин, сын Добрыни, не пустил его и велел разрубить лодки; новгородцы кричали: «Будем еще биться за тебя с Болеславом и Святополком!» Наложили поголовную подать, с каждого человека по четыре куны, но старосты платили по 10 гривен, а бояре по восемнадцати 3, наняли варягов, собрали многочисленную рать и двинулись на Киев.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Ян Матейко. Болеслав Храбрый и Святополк у Золотых ворот Киева. XIX в.


Святополк, освободившись от Болеслава вероломным образом, не мог уже более на него надеяться. Не в силах будучи удержать Киев, Болеслав все-таки захватил червенские города, отнятые от Польши Владимиром. Святополк обратился к печенегам: на помощь киевлян, как видно, он также не рассчитывал. Ярослав стал на берегу Альты, на том месте, где был убит брат его Борис. Там, в одну из пятниц 1019 года, на восходе солнца, произошла кровавая сеча. Святополк был разбит и бежал. По известиям нашей летописи, на него нашел какой-то безумный страх: он так расслаб, что не мог сидеть на коне и его тащили на носилках. Так достиг он Берестья (Брест). «Бежим, бежим, за нами гонятся!» – кричал он в беспамятстве. Бывшие с ним отроки посылали проведать, не гонится ли кто за ними, но никого не было, а Святополк все кричал: «Вот, вот, гонятся, бежим!» – и не давал остановиться ни на минуту, и забежал он куда-то «в пустыню между чехов и ляхов» и там кончил жизнь. «Могила его в этом месте и до сего дня, – говорит летописец, – и из нее исходит смрад». Память Святополка покрылась позором между потомками, и прозвище «Окаянного» осталось за ним в истории.

Ярослав сел на столе в Киеве и должен был выдержать борьбу и с другими родичами. Полоцкий князь Брячислав, сын брата его Изяслава, в 1021 году напал на Новгород, ограбил, взял в плен многих новгородцев и ушел к Полоцку, но Ярослав догнал его на реке Судомири, отбил новгородских пленников, отнял награбленное в Новгороде, но потом помирился с ним, уступив ему во владение Витебск и Усвят.

В 1023 году Ярославу пришлось бороться с братом Мстиславом. Этот князь, по древним известиям, плотный телом, краснолицый, с большими глазами, отважный в битве, щедрый к дружине, получил от отца удел в отдаленной Тмутаракани, прославился своей богатырской удалью и в особенности единоборством с касожским князем Редедею, которое долго помнилось на Руси и составляло один из любимых предметов старинных песнопений. Русские, владея Тмутараканской страною, часто воевали с соседями своими касогами. Князь касожский, по имени Редедя, предложил Мстиславу единоборство с тем, чтоб тот из них, кто в борьбе останется победителем, получил имущество, и жену, и детей, и землю побежденного. Мстислав принял предложение. Редедя был исполинского роста и необыкновенный силач; Мстислав изнемогал в борьбе с ним, но взмолился к Пресвятой Богородице и дал обет построить во имя Ее церковь, если одолеет своего врага. После того он собрал все силы свои, повалил Редедю на землю и зарезал ножом.

По сделанному условию Мстислав после того овладел его имуществом, женою, детьми и наложил на касогов дань, а в благодарность Пресв. Богородице, оказавшей ему в минуту опасности помощь свыше, построил храм во имя Ее в Тмутаракани. Этот-то князь-богатырь поднялся на своего брата Ярослава с подчиненными ему касогами и призвал на помощь хазар. Сначала он, пользуясь отъездом Ярослава в Новгород, хотел было овладеть Киевом, но киевляне его не приняли; насильно покорять их он, как видно, не хотел или не мог. Ярослав пригласил из-за моря варягов. Достойно замечания, что почти всегда в междоусобиях князей этого времени они принуждены были приглашать каких-нибудь чужеземцев. Так было и теперь. Приглашенными варягами предводительствовал Якун (Гакон), который оставил по себе на Руси память тем, что на нем был плащ, затканный золотом. Ярослав и Мстислав вступили в бой в Северской земле близ Листвена. Была ночь и страшная гроза. Бой был жестокий.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

А. И. Иванов. Единоборство князя Мстислава Владимировича Удалого с касожским князем Редедей. 1812 г.


Мстислав выставил против варягов северян; варяги одолевали северян, но бросился на варягов отважный князь Мстислав со своею удалою дружиною – и побежали варяги; Якун потерял даже свой золототканый плащ. Утром, обозревая поле битвы, Мстислав говорил: «Ну как этому не порадоваться! Здесь лежит варяг, там северянин, а своя дружина цела!» Русские князья еще долго проявляли свое древнее значение предводителей воинственных шаек, и только принятое христианство мало-помалу преобразовало их в земских правителей.

Победитель не стал более вести войны с братом. Он послал Ярославу, забежавшему в Новгород, такое слово: «Ты, старейший брат, сиди в Киеве, а мне пусть будет левая сторона Днепра!» Ярослав должен был согласиться. Мстислав избрал себе столицей Чернигов и заложил там церковь Св. Спаса. С тех пор братья жили между собою душа в душу и в 1031 году, пользуясь слабостью преемника Болеслава Храброго, Мечислава, возвратили отнятые Болеславом червенские города (Галичину); тогда Ярослав привел из Польши много пленников и поселил их у себя по берегам Роси; Мстиславу также достались пленники для поселения в своем уделе.

Таким образом в народонаселение Киевской земли вливалась, между прочим, польская народная стихия.

В 1036 году Мстислав умер, выехавши на охоту. Он не оставил по себе детей. Удел его достался Ярославу, и с тех пор киевский князь остался до смерти единым властителем Русских земель, кроме полоцкой. Был, кроме него, в живых еще один сын Владимира Святого, Судислав, живший в Пскове, но Ярослав по какому-то оговору, тотчас по смерти Мстислава, засадил его в тюрьму в том же Пскове, и несчастный сидел там безвыходно до кончины Ярослава. В Новгород сначала Ярослав сам часто наезжал и жил там подолгу, а в отсутствии своем управлял через посадников. Коснятин, сын Добрыни, не пустивший Ярослава бежать за море, впоследствии подвергся его гневу, был сослан в Ростов, а потом убит в Муроме. В 1038 году Ярослав посадил в Новгород сына своего Владимира, а после его смерти в 1052 году посажен был сын Ярослава Изяслав, и с тех пор в Новгороде постоянно уже были особые князья; преимущественно же в первое время выбирались старшие сыновья киевского князя.

Ярослав расширял область русского мира подчинением новых земель. Кроме приобретения червенских городов от Польши он счастливо воевал с Чудью и в 1030 году основал в чудской земле город Юрьев, названный таким образом по христианскому имени Ярослава, нареченного Юрием в крещении. В 1038 и 1040 годах он предпринимал походы на ятвягов и Литву и заставил их платить дань. Червенские города все еще составляли спорную область между Польшей и Русью, но Ярослав укрепил их за Русью тем, что помирился и породнился с польским князем Казимиром.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Вид на Псковский Кром (Кремль) с реки Великой


Ярослав отдал за него сестру свою. Казимир возвратил восемьсот русских пленных, некогда захваченных Болеславом: в те времена очень дорожили людьми по скудости рук, необходимых для обработки полей и для защиты края. По всем вероятиям, в это время Казимир уступил русскому великому князю окончательно и червенские города, а за то Ярослав пособил ему подчинить себе Мазовию. Не так счастливо кончилась у Ярослава морская война с Грецией, последняя в русской истории. Раздор произошел по поводу ссоры между русскими купцами и греками, во время которой убили одного русского. Ярослав в 1043 году отправил против Византии сына своего Владимира и воеводу Вышату, но буря разбила русские суда и выбросила на берег Вышату с шестью тысячами воинов. Греки окружили их, взяли в плен и привели в Царьград. Там Вышате и многим русским выкололи глаза. Но Владимир на море счастливо отбил нападение греческих судов и воротился в отечество. Через три года заключен был мир; слепцов отпустили со всеми пленными, а в утверждение мира греческий император Константин Мономах отдал дочь свою за сына Ярославова Всеволода. Это было не одно родство Ярослава с иноземными государями своего времени. Одна дочь его, Елисавета, была за норвежским королем Гаральдом, который даже оставил потомству стихотворение, в котором, воспевая свои бранные подвиги, жаловался, что русская красавица холодна к нему. Другая дочь, Анна, вышла за французского короля Генриха I и в новом отечестве присоединилась к Римско-католической церкви, тогда еще только что отпавшей от единения с восточною. Сыновья Ярослава (вероятно, Вячеслав и Святослав) были женаты на немецких княжнах.

Ярослав более всего оставил о себе память в русской истории своими делами внутреннего устроения. Недаром во время борьбы со Святополком киевляне называли его «хоромцем», охотником строить. Он действительно имел страсть к сооружениям.

В 1037 году напали на Киев печенеги. Ярослав был в Новгороде и поспешил на юг с варягами и новгородцами. Печенеги огромною силою подступили к Киеву и были разбиты наголову. (С тех пор уже набеги их не повторялись. Часть печенегов поселилась в русской земле, и мы в последующие времена видим их наравне с русскими в войсках русских князей.) В память этого события создана была Ярославом церковь Св. Софии в Киеве на том месте, где происходила самая жестокая сеча с печенегами.

Храм Св. Софии построен был греческими зодчими и украшен греческими художниками.

Несмотря на все последующие перестройки и пристройки, храм этот до сих пор может служить образцом византийского зодчества того времени не только на Руси, но и во всей Европе. У нас это единственное здание XI века, сохранившееся сравнительно в большей целости. В первоначальном своем виде это было продолговатое каменное здание, сложенное из огромных кирпичных плит и отчасти дикого камня; оно длиною в пятьдесят два аршина и шириною около семидесяти шести аршин. Вышина его была от шестидесяти до семидесяти аршин. На северной, западной и южной сторонах сделаны были каменные хоры, поддерживаемые толстыми столбами с тремя арками внизу и вверху на южной и северной сторонах; алтарь троечастный, полукруглый, с окнами, а рядом с ним было два придела. Здание освещалось пятью куполами, из которых самый большой приходился над серединой церкви, а четыре над хорами.

Алтарные стены, алтарные столбы и главный купол были украшены мозаикой, а прочие стены стенной живописью. Снаружи церковь была обведена папертью, из которой на двух сторонах: южной и северной, шли две витые лестницы на хоры. Эти лестницы были расписаны изображениями разных случаев из светской жизни, как то: княжеской охоты, княжеского суда, народных увеселений и т. п. (фрески эти существуют и до сих пор, хотя несколько подправленные).


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Богоматерь. Мозаика Софийского собора в Киеве. XI в.


Кроме Св. Софии, Ярослав построил в Киеве церковь Св. Ирины (теперь уже не существующую), монастырь Св. Георгия, распространил Киев с западной стороны и построил так называемые Золотые ворота с церковью Благовещения над ними. По его повелению в Новгороде сын его Владимир в 1045 году воздвиг церковь Св. Софии в Новгороде, по образцу киевской, хотя в меньших размерах. Церковь эта сделалась главною святынею Новгорода.

Время Ярослава ознаменовалось распространением христианской религии по всем русским землям. Тогда уже выросло поколение тех детей, которых Владимир отдавал в книжное учение. Ярослав в этом отношении продолжал дело своего отца: по крайней мере, мы имеем известие, что он в Новгороде собрал 300 детей у старост и попов и отдавал их «учиться книгам». В Суздальской земле в 1024 году сам Ярослав боролся против язычества. Сделался в этой стране голод. Волхвы научали людей, будто старые бабы скрывают в себе жито и всякое обилие. Народ волновался, и несколько женщин было убито. Ярослав прибыл в Суздаль, казнил волхвов, их соумышленников засадил в тюрьмы и поучал народ, что голод происходит от кары Божией, а не от чародейства старых баб. Всего глубже пустила свои корни новая вера в Киеве, и потому там строились один за другим монастыри. Умножение епископских кафедр потребовало установления главной кафедры над всеми, или митрополии. Ярослав положил начало русской митрополии вместе с основанием Св. Софии.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Собор Св. Софии в Великом Новгороде, основанный в середине XI века


Первым митрополитом при нем является Феопемпт, освящавший в 1039 году Десятинную церковь, вновь перестроенную Ярославом. В 1051 году, вместо Феопемпта, поставлен был собором русских епископов Иларион, родом русский, человек замечательно ученый по своему времени, как показывает оставшееся от него сочинение «о благодати и законе». Сам Ярослав любил чтение и беседы с книжными людьми: он собрал знатоков и поручил переводить с греческого на русский язык разные сочинения духовного содержания и переписывать уже переведенные; таким образом составилась библиотека, которую Ярослав приказал хранить в Св. Софии.

Киевский князь, как видно, имел намерение освятить в глазах народа свой княжеский род и с этой целью, вскоре по утверждении своем в Киеве, перенес тело Глеба и положил рядом с телом Бориса в Вышгороде: с этих пор они начали привлекать к себе народ на поклонение; говорили, что тела их были нетленны и у гроба их совершались исцеления. В 1044 году Ярослав совершил странный обряд: он приказал выкопать из земли и крестить в Десятинной церкви кости своих дядей Олега и Ярополка, а потом похоронить их в церкви.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Кормчая книга с текстом «Русской Правды». 1282 г.


Ярославу принадлежит начало сборника древних законов под названием «Русской Правды». Сборник этот, существующий в нескольких различных, то более, то менее полных редакциях, заключает законоположения, установленные в разные времена и в разных местах, чего в точности определить невозможно. Самая старейшая дошедшая до нас редакция не восходит ранее конца XIII века. Несомненно, что некоторые из статей были составлены при сыновьях и внуках Ярослава, о чем прямо говорится в самих статьях. Ученые признают принадлежащими времени Ярослава первые семнадцать статей этого сборника, хотя нельзя отрицать, что, быть может, многие из последующих статей первоначально относятся к его же времени.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

А. Д. Кившенко. Чтение народу «Русской Правды» в присутствии князя Ярослава. 1880 г.


Главный предмет Ярославовых законоположений – случаи обид и вреда, наносимых одними лицами другим. Вообще, как за убийства, так и за увечье и побои предоставлялась месть; за убийство могли законно мстить брат за брата, сын за отца, отец за сына и племянник за дядю. Если же мести не было, тогда платилась князю «вира», имевшая разные размеры, смотря по свойству обиды и по званию обиженного: таким образом, за убийство всякого свободного человека платилось 40 гривен, а за княжеского мужа 80. Вероятно, ко временам Ярослава можно отнести постановление о «дикой» вире, которая платилась князю всей общиною или вервью (от веревки, которою обмерялась принадлежавшая общине земля) в том случае, когда на земле общины совершено было убийство, но на убийцу не было предоставлено иска. Нашедший у кого-нибудь украденную у него вещь мог взять ее тотчас, если объявил предварительно о покраже на торгу, а если не объявил, то должен был вести вора на свод, т. е. доискиваться, каким путем пришла к нему вещь. Такой же порядок соблюдался по отношению к беглому или украденному холопу. В случае запирательства ответчика дело решалось судом 12 выбранных человек.

Еще до своей смерти Ярослав разместил по русским землям своих сыновей. В Новгороде был старший сын его Владимир, умерший еще при жизни отца в 1052 году.

В Турове был второй сын Ярослава, Изяслав, которому отец по смерти Владимира отдал новгородское княжение и назначил после своей смерти киевское; в Чернигове – Святослав, в Переяславе – Всеволод, во Владимире Волынском – Игорь, а в Смоленске – Вячеслав.

Ярослав скончался 20 февраля 1054 года на руках у любимого сына Всеволода и погребен в церкви Св. Софии в мраморной гробнице, уцелевшей до сих пор.

О. П. Федорова

Допетровская Русь. Исторические портреты

Митрополит Иларион

В истории русской культуры были явления столь яркие, значение которых не устаревает и сегодня. Таковым стало литературное наследие митрополита Киевского Илариона. К сожалению, мы знаем мало подробностей его биографии. Не сохранилось его изображения. Как уже отмечалось, он был не только современником князя Ярослава Мудрого, но и его единомышленником, верным помощником. Благодаря этому среди многочисленных сообщений о князе Ярославе сохранились и некоторые сведения об Иларионе. Именно Ярослав вместе с советом епископов поставил Илариона митрополитом Русской церкви.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Постановление в Софийском соборе Илариона митрополитом на Русь. Миниатюра из Радзивилловской летописи. Конец XV в.


Иларион – первый Киевский митрополит русского происхождения. Обычно это были греки, да и вообще – претендента на такой высокий пост назначал патриарх Константинопольский. Решение Ярослава было принято без санкции Константинополя. Авторитет Киевской Руси при князе Ярославе был столь высок, что византийцы – великие дипломаты – не стали ему противоречить и согласились с Киевом. Возможно, тогда впервые возникает мысль: Русская церковь может стать независимой от Византии. При этом не нарушался канон церкви, не отрицалось уважение к патриарху Цареградскому.

Каким же он был, митрополит Иларион? В летописи указывается, что Иларион был «муж благ и книжен и постник». Князь Ярослав был знаком с будущим митрополитом ещё тогда, когда тот был священником в селе Берестове под Киевом. Там же находился княжеский летний дворец.

Иларион нередко удалялся на соседнюю от Берестова гору и в вырытой им небольшой пещере в уединении предавался молитве и богомыслию. Ярослав не понаслышке знал о высокой образованности этого священника, о его добродетели. Можно предполагать, что общение с равным по интеллекту приносило мудрому князю не только чувство радости, но становилось настоятельной необходимостью.

Митрополит Иларион был соавтором Ярослава в создании церковного Устава, определявшего нормы поведения в быту, порядок жизни церкви. Иларион активно участвовал в летописании, да, очевидно, и в переписке и переводе греческих книг, организации библиотек, создании школ и т. д., чем активно занимался и сам Ярослав. Но главное творение Илариона как писателя и мыслителя, дошедшее до нас, – «Слово о Законе и Благодати». И не только потому, что автор его проявил себя как высочайший мастер торжественного красноречия. «Слово» станет главным идеологическим произведением молодого христианского государства. Предполагается, что оно было произнесено в честь завершения постройки оборонительных сооружений Киева 26 марта 1049 г. Прошло чуть более полувека после Крещения Руси. Были, очевидно, ещё живы люди, которые приняли крещение при самом князе Владимире. И хотя большая часть населения Руси была ещё языческой, уже появился в этом государстве человек, который смог творчески подойти к теоретическому осмыслению сложнейших вопросов христианской философии, мировой и отечественной истории.

Причём делал он это, свободно владея специфической лексикой, в образно-поэтической форме, ярко и эмоционально. Наш современник Олег Платонов удачно сравнил «Слово» Илариона с первым словом детской чистой и горячей молитвы.

«Слово» построено по всем правилам ораторского искусства и церковного канона того времени. Первая его часть содержит теоретические рассуждения, которые затем в двух последующих частях станут основой для доказательства определённой идеи. В христианской историографии тогда принято было давать обширные экскурсы в ветхозаветную и новозаветную эпохи. Иларион отказался от стереотипов повествования своих предшественников. Он сократил вводную часть, но в этом не было и намёка на кощунственную еретическую вседозволенность. Он просто дал возможность слушателю (а затем и читателю) сконцентрировать внимание на главной идее своего произведения. Это была смелость живого, пульсирующего творчества, которое позволило автору стать одним из основателей русской философии. Так, Иларион отмечал, что «Законе (Ветхий Завет) был дан людям через пророка Моисея для того, чтобы они «не погибли в язычестве». Но «Закон» был известен только древним евреям. «Благодать» (Новый Завет) стал в новую историческую эпоху достоянием всего человечества. Именно в этом главное преимущество «Благодати». Иларион подчёркивал, что «Закон» разобщает народы, так как выделяет среди них один народ. «Благодать» дана всем народам. Она даёт оправдание земному существованию человека и становится основой его спасения.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Митрополит Иларион. Древо Киево-Печерских святых (фрагмент). Икона из церкви Благовещения г. Углича. XVII в.


Таким образом, Новый Завет становится основой в духовном просвещении и осмыслении факта равенства всех народов перед Богом. Заостряя внимание на мысли о равенстве Руси с другими христианскими государствами, в том числе и с Византией, Иларион как бы указывает на формальность роли Константинополя в событии Крещения Руси. То, что «Благодать» дошла до Руси, – закономерный акт Божественного провидения.

В «Слове» звучит отрицательное отношение как к национальной замкнутости иудеев, так и к стремлению греков подчеркнуть свое превосходство над другими народами. Иларион констатирует, что все народы проходят два этапа развития: эпоху «идольского мрака», то есть язычества, и эпоху «благодати». Но это не значит, что молодые народы, выходящие из «идольского мрака», являются лишь варварами, не имеющими своей истории. Иларион говорит о высоком предназначении своих соотечественников для совершения великих дел. Причём в этом тезисе нет притязаний на их первенство среди других народов, но явно утверждается мысль: Русь имеет свою историю, богатую событиями, которая является частью мировой истории.

Но самое удивительное то, что Иларион, не просто убеждённый христианин, а идеолог христианства, чудесным образом соединяет высокую апологию православия с национальной гордостью за языческое прошлое своей Родины. Не топтал, не оскорблял память предков за их веру языческую митрополит Иларион. У него хватило мудрости не бросать упрек из своего времени, другой реальности и отдать ей должное за труды и подвиги по созданию Русского государства. Хотя и сегодня в некоторых церковных изданиях не жалуют язычника князя Святослава, помня его непослушание матери, княгине Ольге, первой из русского княжеского рода принявшей христианство. Не смогла уговорить его Ольга принять обряд крещения. Не в силах был её сын предать веру своих предков. А ведь Святослав, согласно некоторым древним источникам, окончательно избавил Русь от хазарской зависимости. И в этом, очевидно, видел Иларион одну из главных заслуг древнерусского полководца.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Святой Иларион, митрополит Киевский. Икона. XI в.


Высоко оценивая деятельность великих князей Владимира и Ярослава, Иларион отмечает, что они достойны своих предков, стоявших у истоков рождения Руси. Князь Владимир, по собственной воле обратив Русь в христианскую веру, совершил просветительскую миссию вселенского характера, – подчёркивает Иларион, – так же, как и император Константин, утвердивший христианство в Западной Европе. И сегодня в Русской православной церкви «Слово» Илариона читается в день памяти святого равноапостольного князя Владимира.

Прославляя Ярослава Мудрого, просветителя и строителя, Иларион отмечает, что возведённый им Софийский собор – символ равенства Руси и Византии. И что самое удивительное, Иларион намного раньше, чем Н. Я. Данилевский (XIX в.), Дж. Тойнби (XX в.) заговорил о существовании различных цивилизаций. Вот только термина тогда такого не существовало. Иларион отстаивал право Руси на свою самобытность. Кроме того, он, возможно, одним из первых в XI в. ввёл словосочетание «русский народ». До этого употреблялось выражение «Русская земля».

После 1054 г. (год смерти князя Ярослава) имя митрополита Илариона больше не упоминается в летописях даже среди имён присутствовавших на похоронах Ярослава. Возможно, Иларион был смещён с поста митрополита. Он удалился в Киево-Печерский монастырь.

В древних рукописях митрополита Илариона называют святым. В Киевском каталоге русских архиереев сказано о нём, что он «положен в Печерском монастыре и крайней ради его добродетели был свят и чудотворец предивен».

«Слово» Илариона заканчивается молитвой, обращенной к Богу:

«…простри милость Твою на людей Твоих… владыками нашими пригрози соседям, бояр умудри, города умножь, Церковь Твою укрепи, достояние Своё убереги, мужчин, женщин и младенцев спаси».


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Киевляне обращаются с просьбой к Великому князю Киевскому Изяславу Ярославичу. Миниатюра из Радзивилловской летописи. Конец XV в.


Изяслав (Димитрий) Ярославич, старший сын Ярослава I – вел. кн. киевский, род. в 1024 г. При жизни отца княжил в Турове. По завещанию Ярослава ему достался киевский стол и старшинство между князьями. По-видимому, И. не был любим киевлянами. В 1068 г. половцы стали грабить Южную Русь; киевляне обратились к И. с просьбой выдать им оружие.

И., вероятно, не доверяя киевлянам, отказал им. Тогда они возмутились, освободили из темницы пленного полоцкого князя Всеслава и провозгласили его своим князем. И. бежал в Польшу и через семь месяцев с польским войском, под предводительством Болеслава, вернулся. Всеслав вышел против него с киевским ополчением, но с дороги тайно от войска бежал в Полоцк. Тогда киевляне обратились к братьям И., Святославу и Всеволоду, с просьбой помирить их с князем. И. хотя и послушался братьев, но послал в Киев сына Мстислава, который виновников изгнания И. перебил, частью ослепил. Неудивительно, что когда И. поссорился с братом Святославом Черниговским и последний вместе с Всеволодом пошел на него, киевляне не оказали поддержки вел. князю. И. должен был вторично бежать. На этот раз ему пришлось искать пристанища в Германии у имп. Генриха IV, но император не мог оказать ему поддержки, не помог и папа Григорий VII, к которому И. посылал сына. Только в 1076 г., когда умер княживший в Киеве Святослав и его место занял Всеволод, И. с польскими войсками пошел на Киев. Всеволод добровольно вступил с ним в соглашение, отдал ему Киев, а себе взял Чернигов. И. погиб в борьбе с изгоями. Сын Святослава, Олег, и сын Вячеслава смоленского, Борис, не получившие от дядей уделов, бежали в Тмутаракань, а в 1078 г. привели половцев и выгнали из Чернигова Всеволода. Тот обратился за помощью к И. Недалеко от Чернигова на Нежатиной Ниве встретились войска И. и Всеволода с войсками изгоев. Произошла битва, в которой и был убит И. (3 окт. 1078 г.). Тело его погребено в церкви Пресвятой Богородицы.

Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона
Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Б. А. Чориков. Лицемерная набожность Святополка-Михаила. Гравюра. XIX в.

Святополк II (Михаил) Изяславич – сын Изяслава Ярославича, род. в 1050 г. В 1069 г. Изяслав выгнал из Полоцка Всеслава в посадил там сына своего Мстислава, а после его смерти – Святополка; в 1071 г. С. был выгнан оттуда Всеславом. В 1078 г. отец посадил С. в Новгороде; в 1088 г. он перешел в Туров и княжил там до 1093 г., когда умер Всеволод Киевский. Сын Всеволода, Владимир Мономах, добровольно уступил С., как старшему в княжеском роде, киевский стол. С. не отличался способностями правителя и не сумел приобрести расположение народа. Половцы нанесли ему поражения у Треполя и на Желани и опустошили страну; С. вынужден был купить мир и женился на дочери половецкого хана Тугоркана. Несмотря на это, борьба с половцами продолжалась.

На Любецком съезде 1097 г. было постановлено, чтобы каждый из князей владел своей вотчиной. За С., таким образом, был утвержден Киев с Туровом. Но и после съезда раздоры между князьями не окончились. Давид Игоревич Волынский уверил С., что Василько Ростиславич Галицкий и Владимир Мономах согласились захватить владения С. и Давида. С. позволил Давиду захватить в Киеве Василька и ослепить его. Этим вызвано было сближение между Мономахом и Святославичами Черниговскими, которые предприняли поход против С. Ему пришлось помириться с ними и принять поручение наказать Давида, выгнав его из удела. С. не только захватил Волынь, но пытался овладеть и Галицкой землей, в чем, однако, потерпел неудачу. Волынь осталась за С. Последующие годы княжения С. ознаменовались участием его в походах князей против половцев. С. умер в 1113 г. Киевляне, не любившие его за неспособность, жестокость, подозрительность и корыстолюбие, тотчас после его смерти стали грабить его приближенных и угрожали разграбить даже княжеское имущество. Памятником княжения С. в Киеве остался Златоверхий Михайловский храм.

Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона
Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Великий князь Владимир Всеволодович. Портрет из Царского титулярника. 1672 г.

Владимир-Василий Всеволодович, прозванный Мономах, великий князь киевский, сын В. Ярославича – самый замечательный из русских князей до татарского периода нашей истории, оставивший после себя громкую славу и добрую память. В. род. в 1053 г. Святослав черниговский отнял Киев у Изяслава и, Всеволод сел в Чернигове, а сын его Владимир – в Смоленске (1067 – 68 гг.). В. служил и Святославу и опять занявшему Киев Изяславу, как старейшим князьям: по поручению первого он помогал (1075) полякам против немецкого императора Генриха IV, на которого ходил через Богемию за г. Глогау, в нынешней Силезии; по приказанию второго он дважды ходил на полоцких князей (1077). Когда отец его Всеволод сел в Киеве, Мономах занял стол в Чернигове. В следующем 1079 г. Олег Святославич, вместе с братом Романом и половцами, хотели попытаться выгнать Мономаха из Чернигова, но это им не удалось: В. остался в Чернигове, владея в то же время и Смоленском. Ему приходилось бороться с князьями полоцкими, с полудикими вятичами, с половцами и торками, с князьями-изгоями Ростиславичами; последних он, по приказу отца, выгнал из Владимиро-Волынской области и посадил во Владимире Изяславова сына Ярополка (1084), а когда Изяславич в чём-то провинился против Всеволода – Давида Игоревича. Вскоре, однако, В. примирил Ярополка с отцом своим и чрез это опять доставил ему Владимир (1086). Другой Изяславич, Святополк, в 1088 г. добровольно оставил Новгород, и Владимир посадил там сына своего Мстислава. В 1093 г. скончался Всеволод. В. не хотел воспользоваться своим положением и занять Киев: он пригласил на великокняжеский стол княжившего тогда в Турове двоюродного брата своего Святополка Изяславича, который был старше его летами и притом сын старшего Ярославича. Почти всё время княжения Святополка В. был верным его союзником, несмотря на то, что киевляне сильно были привязаны к В. и не любили Святополка. Когда, в год своего вокняжения, Святополк предпринял поход против половцев, Владимир присоединился к нему с своей дружиной. На реке Стугне составился совет, на котором В. стоял за мир, между тем как киевляне требовали битвы и настояли на своём. Русские войска перешли Стугну. 20 мая произошла битва. Половцы сначала кинулись на Святополка и смяли его, потом ударили на Владимира и брата его Ростислава. Русские не выдержали натиска и побежали. При переправе чрез Стугну Ростислав утонул; пытаясь спасти его, едва не утонул и сам В. Половцы пошли к Киеву; при с. Желани, 23 июля, они опять жестоко побили русских, рассеялись по селениям и начали забирать жителей в полон. В следующем 1094 г. орда половцев двинулась с Олегом Святославичем на Владимира, который не довёл дела до кровопролития и удалился из Чернигова в Переяславль. С этого времени В. становится непримиримым врагом половцев, нередко даже в ущерб своей репутации, как князя благодушного и справедливого.

В 1094 г. к В. пришли для заключения мира два половецких князя, Итларь и Китан. В залог верности В. отдал последнему сына своего Святослава. В это время к В. пришел из Киева от Святополка Славята и стал советовать князю убить Итларя; В. сначала колебался, но потом склонился на предложение. Нужно было сначала выкрасть у Китана Святослава; за это взялся Славята. Он проник ночью в стан Китана и не только благополучно освободил Святослава, но и убил Китана и его людей. Вслед затем Итларя позвали на завтрак к В., и когда он явился, его и всех половцев перестреляли. Со стороны половцев нужно было ожидать мести. Святополк и В. звали Олега Святославича к себе, чтобы идти наполовцев. Олег, которому половцы могли пригодиться в его столкновениях с князьями, отказался. «Пусть Бог нас рассудит», – сказали князья, пошли на Олега, выгнали его из Чернигова, осадили в Стародубе и держали в осаде до тех пор, пока он не обещал прибыть в Киев на совет об обороне Русской земли (1096). Между тем в Киевскую область ворвались половцы: хан Боняк с своей ордой жёг окрестности Киева, а Тугоркан осадил Переяславль. Владимир и Святополк побили половцев Тугоркана; сам Тугоркан пал в битве. Но Боняк ворвался в Печерский монастырь и произвёл там страшное опустошение. Олег не являлся в Киев; он пошел в Смоленск, а отсюда к Мурому. Здесь, в битве с ним, пал сын Мономаха, Изяслав. Другой сын Мономаха, Мстислав новгородский, помогавший брату и взявший верх над Олегом, советовал последнему обратиться к князьям, обнадеживая его, что они не лишат его русской земли. Олег так и сделал. Памятником этих сношений осталось письмо Мономаха к Олегу, ярко рисующее симпатичную личность В. В 1097 г. на съезде в Любече собрались князья: Святополк, Мономах, Святославичи: Олег, Давид и Ярослав, князь волынский Давид Игоревич, червоно-русские князья Володарь и Василько Ростиславичи. Предметом совещания были меры, какие нужно принять для охраны Русской земли от половцев. Душой этого совета был Мономах. Решено было оставить междоусобную вражду, каждому владеть своими волостями и всем преследовать нарушителей постановлений съезда. Но не успели князья разъехаться по своим волостям, как совершилось злодеяние, не слыханное дотоле на Руси: Давид волынский оклеветал перед великим князем Василька, будто бы вместе с В. умышлявшего на жизнь Святополка, и Василько был ослеплён. В. пришел вужас, когда дошла до него весть об этом. Он призвал к себе на совещание Олега и Давида черниговских, советовал поправить дело, искоренив зло вначале, иначе начнёт, говорил он, убивать брат брата, и земля русская погибнет: ее возьмут половцы. Святополк оправдывался, ссылаясь на Давида как на виновника злодеяния, но князья понимали, что великий князь виноват столько же, как и Давид, и пошли на Святополка. Последний в страхе хотел бежать, но киевляне не пустили его, советуя вступить с Владимиром в переговоры, зная, что он «многомилостив». В. склонился к миру, когда Святополк обещал наказать Давида. Последний призвал на помощь Боняка. Таким образом желание Мономаха сплотить князей против половцев не исполнилось.

В 1100 г. Давид Игоревич отдался на княжеский суд. Съезд князей в Уветичах (Витичеве) объявил Давиду, что за его злодеяние князя не хотят дать ему владимирского стола, но оставляют его на свободе – пусть сидит в Бужске и Остроге. Святополк придает ему Дубея и Чарторижск, В. дает 200 гривен, да столько же Олег и Давид Святославичи. После Витичевского съезда В. уехал в Ростовскую область, а Святополк и Святославичи потребовали, чтобы Володарь взял Василька из Теребовля к себе, говоря, что для них обоих достаточно будет Перемышля. Столь несправедливое дело В. не хотел поддерживать, но не противоречил князьям, потому что не желал междоусобий. В 1103 г. половцы нарушили мир, и В. поднял на них князей. В. и Святополк со своими дружинами съехались в Долобске и пригласили в поход и Святославичей. Давид принял предложение, а Олег, по своим отношением к половцам, отговорился нездоровьем; пришёл с своей дружиной полоцкий князь Давид Всеславич, пришли и ещё некоторые князья. На урочище, называемом Сутень, князья встретили половцев и разбили их наголову (4 апр.). Здесь легло до 20 половецких князей, а один, Бельдюз, взят в плен и убит по приказу Мономаха. В 1107 году половцы пошли на Русь, но В., вместе с другими князьями, разбил их наголову под Лубнами. В 1111 г. князья – В. С детьми, Святополк, Ярослав, Давид – совершили блестящий поход к Дону и два раза, при притоке Дегея и при р. Сальнице, жестоко разбили половцев. В 1113 г. Святополк скончался, и киевляне на вече выбрали своим князем В. и звали его к себе. Мономах медлил с приходом. Киевляне вторично просили В. поспешить, выставляя на вид, что в противном случае народ ограбит вдову Святополка, бояр и монастыри. Тогда В. сел на киевском столе как избранник Киевской земли, помимо старшего из князей, Олега Черниговского. Время великокняжения В. было самым цветущим в истории Киевской Руси. Половцы встречали дружный отпор; удельные князья смирились, а непокорным приходилось чувствовать на себе сильную руку великого князя. Так, вскоре по вокняжении Владимира в Киеве половцы пришли в Переяславскую область, но бежали, как только услышали, что на них выступил великий князь с сыновьями, племянниками и Олегом Святославичем, а в 1116 г. Глеб Всеславич минский, за неповиновение великому князю, осажден был В. в Минске и вынужден умолять о мире. Когда вскоре после того Глеб напал на Смоленск, В. вывел его из Минска и в качестве пленника привёл в Киев, где он и умер в заключении. В 1116 году, по делам зятя своего, греческого царевича Леона Дгогеновича, и внука, Василька Леоновича, В. посылал воеводу своего Яна Вышатича на дунайские города имп. Алексея Комаена, но в 1122 г. В. примирился с преемником Алексея, Иоанном, и даже выдал за него внучку свою, дочь Мстислава. Сыновья В. успешно воевали с инородцами: Ярополк – с половцами, Мстислав новгородский – с чудью, Юрий суздальский – с болгарами. Владимиро-волынский князь Ярослав Святополкович дурно жил с своей супругой Мстиславной, внучкой Мономаха, и этим вооружил против себя В., от которого вынужден был бежать в Венгрию (1118). В. отдал удел его сыну своему Роману, а по смерти последнего – другому сыну, Андрею, которого в 1120 г. посылал на ляхов, помогавших Ярославу при покушении возвратить его удел. В. известен в истории и как законодатель. В год вокняжения в Киеве он созвал в с. Берестово мужей своих; туда же прибыл муж и от Олега Святославича. Здесь, в общей думе, положено было ограничить произвольное взимание рез (процентов), которое при Святополке доходило до больших злоупотреблений. Установлено было, что ростовщик может брать проценты только три раза, и если возьмет три раза, то уже теряет самый капитал. От разных причин, как войны, набеги половцев и т. п., являлись неоплатные должники. При В. установлено было различие между тем неоплатным купцом, который потерпит нечаянно от огня, воды или неприятеля, и тем, который испортит чужой товар, пропьет его или «пробьет», т. е. заведет драку, а потом должен будет заплатить виру или «продажу». В первом случае хотя купец и не освобождался совершенно от платежа долга, но и не подвергался насилию: продавалось только его имущество, причем гость, т. е. купец из другого города или иноземец, имел первенство перед другими заимодавцами, потом следовал князь, а затем уже прочие заимодавцы получали остальное. Точно так же от разных причин на Руси умножились бедняки, поступавшие в наемники к богатым. Это – так называемые «закупы». Закон В. ограждал закупов от произвола хозяев, но угрожал им полным рабством, если они убегут, не исполнив условий. Определено было три случая обращения в холопство: добровольная продажа, женитьба на женщине рабского происхождения и поступление без всякого договора в должностные лица у частного человека (тиунство без ряду). За долги нельзя было обращать в холопство; всякий, кто не имел возможности заплатить, мог отработать свой долг и отойти. При Ярославе холопа убивали, если он наносил побои свободному человеку, – теперь господин платил за него пеню. За холопа и рабу виры не полагалось, но убийство их без вины наказывалось платежом князю «продажи». Время Мономаха было временем первого расцвета художественной и литературной деятельности. В Киеве и других городах строились церкви и украшались живописью; сам Мономах построил несколько церквей и между прочим на Альте, где был убит Борис. Ко времени В. относится составление нашей первоначальной летописи, начало печорского Патерика, составление, по византийским образцам, житий людей, прославившихся святостью жизни, как Антоний и Феодосий Печорские, св. Ольга, равноапостольный Владимир, Борис и Глеб и пр. Игумен Даниил составил описание путешествия своего в Иерусалим; наконец, сам В. написал «Поучение своим детям», замечательный литературный памятник того времени. В. назван Мономахом по делу со стороны матери, которую наши летописи называют «греческою царевною», «грекинею» и «мономахинею», а некоторые известия не летописного характера прямо именуют Анной, дочерью императора Константина Мономаха.

Есть и другое объяснение названия В. Мономахом: будто бы он ходил на генуэзцев, занявших Тавриду, и, при взятия Кафы убил в поединке генуэзского князя, за что и прозван Мономахом, т. е. единоборцем. Немудрено, что такая крупная, замечательная личность вызывала народную фантазию на составление подобных сказаний. Народ не мог обойти её и в своих поэтических произведениях: Владимир былинный не есть исключительно Б. равноапостольный, а отчасти и В. Мономах. Так, между былинами Владимирова цикла есть былина о боярине Ставре, которого В. Красное Солнышко посадил в погреб. В новгородской летописи под 1118 годом находим известие, по которому Владимир Мономах призвал из Новгорода за грабежи и посадил в погреб сотского Ставра, с несколькими боярами, его соумышленниками. Составилась легенда, будто византийский император прислал В. знаки царского достоинства, венец и бармы, с митрополитом Неофитом, который венчал его на царство; впоследствии московские государи венчались венцом, который назвали шапкой Мономаха. В. скончался 19 мая 1125 года у милой ему церкви, на реке Альте и погребен в Киево-Софийском соборе. В. был женат три раза; первой его женой была английская королевна Гида Гаральдовна.

Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона

О. П. Федорова

Допетровская Русь. Исторические портреты

Владимир Мономах и Мономаховичи

О жизни и мировоззрении Владимира Мономаха (1053–1125) историкам известно больше, чем о каких-либо других князьях его времени. Мономахом его звали в честь деда по материнской линии. Он был сыном «царицы грекини» и Всеволода Ярославича, т. е. внуком Ярослава Мудрого (по мужской линии) и внуком византийского императора Константина IX.

Владимир II Всеволодович воспитывался в семье, глава которой, как упоминал сам Владимир, знал пять иностранных языков. Сын также получил отличное образование и, кроме того, был явно одарённым человеком. Немаловажно было и то, что, имея мать-«грекиню», он в совершенстве овладел греческим языком. А это была дорога к познанию, к глубокому постижению духовных православных ценностей.

Ещё в отрочестве Владимир был посажен княжить в Ростове, потом он княжил в Смоленске, Чернигове, в Переяславле-Русском. Он был одним из авторитетнейших политиков того времени, организатором и участником походов против половцев, противником братоубийственных распрей.

Существует предположение, что Ярослав Мудрый, сам немало сделавший для единения русских земель, сознательно разделил их между тремя старшими сыновьями так, чтобы они зависели друг от друга и не могли править самостоятельно. Он предполагал, что у них будет возможность всем вместе контролировать территорию Руси. И Ярославичи действительно вначале стремились осуществить совместное правление государством. Они попытались поставить правовую преграду междоусобным войнам. При них была создана новая редакция Русской Правды. Её будут называть «Правда Ярославичей». Именно в ней право кровной мести отменялось, но историки-правоведы считают, что одна из главных идей новой редакции древнерусского свода законов – охрана крупного землевладения и регулирование взаимоотношений внутри вотчины.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Б. А. Чориков. Венчание на царство князя Владимира Мономаха. Гравюра. XIX в.


Попыткой остановить усобицы считают договор на съезде князей 1097 г. в городе Любече, организованном по инициативе Владимира Мономаха. Главная задача съезда: прекратить усобицы, договориться раз и навсегда, кому что принадлежит. На съезде упоминались ужасные факты княжеских войн и высказывались сожаления по этому поводу, тем более что усобицами пользовались враги Руси. В результате на съезде в Любече было юридически закреплено разделение Русской земли на отдельные княжества, то есть было решено установить новый принцип организации власти на Руси: посчитали, что это способствовало бы миру.

В том же году, когда состоялся съезд в Любече, совершилось страшное злодеяние, которое ужаснуло русских князей. Этому событию посвящена даже целая повесть, вошедшая в древнерусскую летопись. По решению съезда князей князь Василько Ростиславич получил во владение Теребовль. Киевский князь Святополк Изяславич пригласил его к себе в гости. Там Василька взяли под стражу и ослепили – по совету князя волынского Давыда Игоревича. Владимир Мономах возглавил войско против Давыда и Святополка, но в результате были казнены те бояре, которые оклеветали Василька перед родственниками и озлобили их против него, что и привело к ослеплению этого князя.

На съездах князей Владимир Мономах убеждал князей объединиться на борьбу против главного врага Руси – половцев. В 1100 г. ему с помощью военной силы удаётся навести порядок. В результате победоносной войны с кочевниками он обезопасил южную степную границу, самую беззащитную от набегов половцев, установил мирную жизнь в стране, которая продлилась почти тридцать лет.

В 1113 г. умирает киевский князь Святополк Изяславич, который запятнал себя страшным злодеянием над Васильком Ростиславичем. Это событие не было забыто киевлянами. Святополка не любили, а главное, не уважали его при жизни, в том числе и за покровительство ростовщикам. А его спекуляции солью и хлебом воспринимали с презрением: не княжеское это дело. Когда он умер, в Киеве начались волнения горожан. Были разгромлены дома ростовщиков и даже близкого Святополку тысяцкого[16] Путяты. Киевские бояре обратились к Владимиру Мономаху с просьбой занять великокняжеский стол, и он навёл порядок в мятежном Киеве. Ему было тогда шестьдесят лет.

Ещё не занимая место великого князя, Владимир имел славу миротворца. Летопись называет его «братолюбцем, нищелюбцем и добрым страдальцем за Русскую землю». В нём действительно сочетались доброта и государственная мудрость. Он снизил максимальный ростовщический процент для долговременных ссуд (с 33 до 20 %), запретил превращать свободных людей в холопов за долги. Он построил церкви, мост через Днепр в Киеве, при нём появились новые города.

Важной военно-политической акцией Владимира Мономаха стало строительство нового города – Владимира. Летопись по этому поводу сообщает: «Владимир Мономах построил город Владимир и создал в нём каменную церковь Святого Спаса[17]». Предполагается, что этот храм был небольшим – четырёхстолпным. Да ведь и город тогда только начинал своё существование.

Владимир Мономах, будучи продолжателем политики Владимира-крестителя, помнил и о его восприятии смертной казни (в качестве наказания) как греха перед Богом. В «Поучении Владимира Мономаха» говорится о том, что каждый человек имеет право на тот срок жизни, который дал ему Бог.

Владимир был способен не только с помощью оружия одолеть врага. Он, например, женил своих сыновей на дочках половецкого хана и стремился таким образом закрепить мирные отношения с опасным врагом. Он был известен не только в восточных странах, но и в Европе. Сам Владимир был женат на Гиде – дочери последнего англосаксонского короля Гарольда. А через детей своих он породнился не только с половецким ханом, но и с королями – шведским, норвежским, а также с византийским императором.

Сохранилась легенда, что, когда князь Владимир Мономах отправился в поход на Византию, император выслал ему навстречу регалии императорской власти. Послы поднесли ему деревянный крест, сделанный из частицы креста, на котором был распят Христос, вручили чашу из сердолика, принадлежавшую когда-то императору Августу Цезарю, и золотые бармы[18] древнейших египетских царей, украшенные драгоценными камнями. Владимиру были переданы также священная цепь аравийского золота и царский венец, который будут называть шапкой Мономаха. Даже если это только легенда, она возникла из желания более поздних поколений указать на тот факт, что Русь-Россия была преемницей Царь-града (так называли на Руси ещё долго Константинополь) и Древнего Рима. Этой шапкой Мономаха, золотой цепью и бармами венчались на царство все последующие князья и монархи до Петра I. Правда, дотошные современные специалисты определили некоторые детали этого венца как изделия XVI в. При Петре I шапка Мономаха была заменена короной, а золотые цепи и бармы – императорской мантией и цепью ордена Святого Андрея Первозванного.

Не только летописные сведения дают возможность узнать о Владимире многое. Сохранилось, например, написанное им автобиографическое произведение, известное сейчас как «Поучение своим детям Владимира Мономаха». Оно отражало те христианские идеалы, на основании которых должна была жить великокняжеская семья: «Бога ради, не ленитесь, молю вас, не забывайте трех дел тех, не тяжкие ведь они: ни затворничеством, ни монашеством, ни голоданием, которые иные добродетельные претерпевают, но малым делом можно получить милость Божию…

В дому своём не ленитесь, но за всем сами наблюдайте… чтобы не посмеялись приходящие к вам ни над домом вашим, ни над обедами вашими. На войну выйдя, не ленитесь, не полагайтесь на воевод; ни питью, ни еде не предавайтесь, ни спанью… около воинов ложитесь, а вставайте рано; а оружие не снимайте с себя второпях, не оглядевшись по лености… Лжи остерегайтесь, и пьянства, и блуда, от того ведь душа погибает и тело. Куда бы вы ни держали путь по своим землям, не давайте отрокам причинять вред ни своим, ни чужим, ни сёлам, ни посевам, чтобы не стали проклинать вас. Куда же пойдёте и где остановитесь, напоите и накормите нищего, более же всего чтите гостя, откуда бы к вам ни пришёл, простолюдин ли, или знатный, или посол; если не можете почтить его подарком – то пищей и питьём…


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Шапка Мономаха конца XIII – начала XIV в.


Что умеете хорошего, то не забывайте, а чего не умеете, тому учитесь – как отец мой, дома сидя, знал пять языков, оттого и честь от других стран. Леность ведь всему плохому мать: что кто умеет, то забудет, а чего не умеет, тому не научится. Добро же творя, не ленитесь ни на что хорошее, прежде всего к церкви: пусть не застанет вас солнце в постели… На заутрене, воздавши Богу хвалу, потом на восходе солнца и, увидев солнце, надо с радостью прославить Бога и сказать: «Прости очи мои, Христе Боже, давшие мне свет Твой прекрасный». И ещё: «Господи, прибавь мне год к году, чтобы впредь, в остальных грехах своих покаявшись, исправил жизнь свою…»»

«Поучение…» Владимира Мономаха изучается как выдающийся литературный памятник, а также используется исследователями в качестве исторического источника, помогающего понять особенности русской средневековой цивилизации, получить представление о нравственных ценностях народа.

У Владимира II Всеволодовича Мономаха были сыновья Мстислав I, Ярополк II, Вячеслав, Юрий Долгорукий и дочь Евфимия, которая вышла замуж в 1112 г. за короля Венгрии Стефана II.

В 1125 г., после смерти Владимира Мономаха, князья, собравшиеся на его похороны, устроили Совет князей, на котором обсуждалась проблема распрей и даже войны между князьями за право обладать киевским столом. Род Рюриковичей разросся, а княжеские войны несли разорение населению и ослабление государства. Необходимо было учесть пожелания дружины великого князя, а также киевских, новгородских, черниговских князей, тысяцких, посадников, горожан, купцов, а именно: избирать в дальнейшем великих князей только из рода Мономаховичей – прямых потомков Владимира II Всеволодовича Мономаха. Менялся и титул великого князя. Теперь он «Великий князь Киевский», а не как со времён Владимира Крестителя – «Великий князь Руси».

Княжения Владимира Мономаха, а также его старшего сына [(от дочери англосаксонского короля Гарольда II Гиды (Эдгиды), жены Владимира)] Мстислава I Великого (1125–1132) были временем восстановления, хоть ненадолго, единства Древнерусского государства. Православное имя Мстислава – Гавриил. В скандинавских сагах он Харальд. Сын был достойным преемником отца. Родился князь в 1076 г., а с 1095 г., т. е. с 19 лет, он уже правитель Новгорода и приобрёл заметную популярность, уважение и даже любовь строптивых новгородцев. Когда он в 1102 г. собрался уходить из Новгорода, вече не желало его отпускать.

Вся деятельность Мстислава как политика до начала великого княжения осуществлялась на Севере. Ещё со времени правления его отца – Владимира Мономаха установилась связь Руси с Чудью (так называлась южная часть современной Эстонии) и с Камской Булгарией на даннической основе. Это продолжалось и при Мстиславе. В 1112 г. Мстислав расширил границы Новгорода за счёт чудских земель.

С 1125 г., следуя политике усиления и объединения русских земель, Мстислав, уже как великий князь Киевский, занялся усмирением вновь появлявшихся на границах страны половцев, от грабительских набегов которых страдало русское население. Но одновременно он наказывал и тех князей, которые прибегали к помощи половцев при решении межкняжеских споров, в том числе и близкого своего родственника князя Всеволода. Он поклялся лишить его права на правление в Чернигове, и лишь Церковь убедила Мстислава не выполнять его реальную, вполне осуществимую угрозу.

Одновременно Мстислав, следуя объединительной политике, решил покончить с главным идеологическим и политическим противником этого процесса – Полоцким княжеством. Он выселяет, т. е. депортирует всех старших его князей, а также трёх их сыновей, двух внуков с жёнами и детьми на территорию Византии. «На семя» не остаётся в пределах Руси ни одного мужчины этого княжеского клана. Как тут не вспомнить судьбу Рогнеды, ставшей женой Владимира Святославича под именем Горислава.

Изгнав местных князей в Грецию, он отдал Полоцкое княжество своему сыну Изяславу. Но уже после смерти Мстислава произошли раздоры между Мономаховичами. Этим воспользовались полоцкие князья и снова заняли территорию своего княжества. Не дремали и сыновья Олега Святославича. Всеволод Ольгович, который владел до этого Черниговом, сделался великим киевским князем. Когда он заболел и понял, что умирает, он взял клятву с киевлян, что после него великим князем станет его брат Игорь. Но киевляне были преданы дому Мономаха. Бояре пригласили на стол Изяслава Мстиславича (1096–1154), а Игоря, которого после смерти брата Всеволода Ольговича во главе Киева они терпели лишь тринадцать дней, просто убили.

Призвание на стол Изяслава Мстиславича нарушило права его родных дядей – Вячеслава и Юрия; последнего потом назовут Долгоруким (1090–1157).

Юрий ещё ребёнком был отправлен вместе с братом Мстиславом в Ростов. В двадцать семь лет он уже княжил там единолично. Он захватил, правда, со второй попытки, Переяславль-Русский. Князь Юрий получил прозвище Долгорукий, потому что постоянно участвовал в межкняжеских спорах и даже войнах, пытаясь отнять у кого-то земли, доказывая, что они должны принадлежать ему – возможно, и не без основания: ведь по законам того времени власть великого князя передавалась не старшему сыну, а старшему в роде.

Юрий упорно боролся за Киев. Два раза изгонялся Изяслав из Киева Юрием, но вскоре он туда снова возвращался. Изяслав уступил Киев другому своему дяде, Вячеславу, потому что под его именем смог править Киевом до конца своих дней.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Памятник Юрию Долгорукому в Москве


Юрий Долгорукий не оставлял мечты оказаться на киевском столе. Эта мечта осуществится. В 1155 г. он станет великим князем, но через два года умрёт после пира у боярина Петрилы. Украинские исследователи доказали, что князь был отравлен. Киевляне не любили Юрия. После его смерти была разграблена его княжеская усадьба.

Юрий был женат дважды. Первый раз – ещё при жизни отца – на половецкой княжне, дочери хана Аепы, от которой родился сын Андрей (Боголюбский). После смерти первой жены он женился на дочери византийского императора Иоанна Комнина. От гречанки он имел трёх сыновей – Василия, Михаила, Всеволода (дед Александра Невского).

Юрий даст начало роду владимирских и московских князей. Его часто называют основателем Москвы, но это не точно. Известно лишь, что он пригласил в Москву черниговского князя Святослава Ольговича в 1147 г. и устроил там «пир велик». Это было первое дошедшее до нас упоминание о Москве в древних документах. Москва тогда была лишь небольшой усадьбой. Но при Юрии были основаны некоторые русские города, например Юрьев, Звенигород.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

А. М. Васнецов. Основание Москвы. Постройка первых стен Кремля, 1903 г.


Бурный рост городов в 40–50 гг. XII в. сопровождался монументальным строительством. Причём к середине XII в. на северо-востоке Руси начала складываться особая архитектурная школа, и это было связано с деятельностью Юрия Долгорукого. Летопись под 1152 г. сообщает о построенных им храмах. Это церкви Георгия во Владимире, Георгия в Юрьеве-Польском, Спаса в Суздале, Спасский собор в Переяславле-Залесском и т. д. А в построенном ещё при Владимире Мономахе городе Владимире сразу же была возведена церковь Святого Спаса.

Хотя со второй четверти XII в. на киевском великокняжеском столе и утверждается новая династия Владимировичей-Мономаховичей, но дозирование сроков власти (1 год, 2 года), необходимость считаться с мнением всего клана Мономаховичей, даже иногда делить управление с кем-то ещё (например, диумвират: Святослав III Всеволодович и Ярослав II Изяславич), приводят к резкому ослаблению власти великого князя. Падает её авторитет, и становится невозможно уже решать глобальные проблемы, даже такие, например, как внешняя политика.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Спасо-Преображенский собор в Переславском кремле основан в 1152 г. Юрием Долгоруким, достроен при Андрее Боголюбском в 1157 году


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Великий князь Мстислав Владимирович. Портрет из Царского титулярника. 1672 г.

Мстислав (христианское имя Гавриил) Владимирович, Великий – великий князь киевский, старший сын Мономаха. Род. в 1075 г. в Смоленске, от брака Владимира с Гидой Гаральдовной, королевной английской; княжил в Ростове и Новгороде; успешно боролся с неспокойным Олегом черниговским, отнял некоторые захваченные им города, но сам же содействовал примирению его с великим князем, возвратив ему Муромскую область. В 1111 г. М. ходил с отцом на половцев; в 1113 г. победил Чудь; в 1116 г. завладел ливонским городом Оденпе; в 1117 г. перешел на княжение в Белгород, поручив Новгород своему сыну, Всеволоду.

В 1125 г. М. наследовал, по смерти отца, киевский стол. Он держал удельных князей, братьев и племянников, в строгом повиновении; по отношению к Святославичам и Ростиславичам действовал решительно; задумавших стать независимыми полоцких князей победил и пленными отправил в Константинополь, а Полоцкую землю отдал своему сыну Изяславу. В 1131 г. он воевал с Литвой и привел в Киев множество пленных. Умер в 1132 г.

Из дочерей его от брака со шведской королевной одна была замужем за норвежским королем Сигурдом, а после – за датским Эриком-Эдмундом, вторая – за Канутом Святым, отцом короля датского Вальдемара, третья – за греческим царевичем Алексеем. С именем Мстислава связывается древнейшая известная княжеская грамота, данная новгородскому Юрьеву монастырю, вместо крепости, на земли и судные пошлины.

Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона

Н. И. Костомаров

Русская история в жизнеописаниях ее главнейших деятелей

Князь Владимир Мономах

Между древними князьями дотатарского периода после Ярослава никто не оставил по себе такой громкой и доброй памяти, как Владимир Мономах, князь деятельный, сильный волей, выделявшийся здравым умом посреди своей братии князей русских.

Около его имени вращаются почти все важные события русской истории во второй половине XI и в первой четверти XII века. Этот человек может по справедливости назваться представителем своего времени. Славяно-русские народы, с незапамятных времен жившие отдельно, мало-помалу подчинились власти киевских князей, и, таким образом, задачей их совокупной истории стало постепенное и медленное образование государственной цельности. В каких формах и в какой степени могла проявиться эта цельность и достигнуть полного своего осуществления – это зависело уже от последующих условий и обстоятельств. Общественное устройство у этих народов имело те общие для всех признаки, что они составляли земли, которые тянули к городам, пунктам своего средоточия, и в свою очередь дробились на части, хотя сохраняли до известной степени связь как между частями дробления, так и между более крупными единицами, и отсюда происходило, что города были двух родов: старейшие и меньшие; последние зависели от первых, но с признаками внутренней самобытности. Члены земли собирались в городах совещаться о своих делах, а творить расправу, защищать землю и управлять ею должен был князь. Сперва политическая власть киевских князей выражалась только тем, что они собирали дань с подчиненных, а потом шагом к более прочному единству и связи между землями было размещение сыновей киевского князя в разных землях, а следствием этого было разветвление княжеского рода на линии, более или менее соответствовавшие расположению и разветвлению земель.

Это размещение княжеских сыновей началось еще в язычестве, но грубые варварские нравы не допускали развиться какому-нибудь новому порядку; сильнейшие братья истребляли слабейших. Так, из сыновей Святослава остался только один Владимир; у Владимира было много сыновей, и всех их он разместил по землям, но Святополк, по образцу языческих предков, начал истреблять братьев, и дело кончилось тем, что за исключением особо выделенной полоцкой земли, которая досталась старшему сыну Владимира Изяславу как удел его матери, вся остальная Русь была под властью одного киевского князя Ярослава. Это не было единодержавие в нашем смысле слова и вовсе не вело к прочному сцеплению земель между собой, а напротив, чем более земель могло скопиться под властью единого князя, тем менее было возможности этой единой власти наблюдать над ними и иметь влияние на течение событий в этих подвластных землях. Напротив, когда после принятия христианства вместе с одною верою входил в Русь и единый письменный язык и одинаковые нравственные, политические и юридические понятия, если в различных землях и пребывали свои князья, то эти князья – происходя из единого княжеского рода, сохраняя более или менее одинаковые понятия, привычки, предания, воззрения, руководимые при этом единой церковью, своим управлением способствовали распространению таких свойств и признаков, которые были одинаковы во всех землях и, следовательно, вели их к единению между собою.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

В. М. Васнецов. Отдых великого князя Владимира Мономаха после охоты. 1895 г.


После Ярослава начинается уже непрерывно тот период, который обыкновенно называют удельным. Особые князья явились в земле северян или черниговцев, в земле смоленских кривичей, в земле волынской, в земле хорватской или галицкой. В земле новгородской сначала соблюдалось как бы правило, что там князем должен быть старший сын киевского князя, но это правило очень скоро уступило силе народного выбора. Земля полоцкая уже прежде имела особых князей. В земле русской или киевской выделилось княжение переяславское, и к этому княжению по разделу Ярослава присоединена отдаленная Ростовская область. Собственно, не было ни правил для размещения князей, ни порядка их преемственности, ни даже прав каждого лица из княжеского рода на княжение где бы то ни было, а потому, естественно, должен был возникать ряд недоразумений, которые приводили неизбежно к междоусобиям. Само собой разумеется, что это задерживало ход развития тех начал образованности, которые Русь получила вместе с христианской верой. Но еще более препятствовало этому развитию соседство с кочевыми народами и непрестанные столкновения с ними. Русь как будто приговором судьбы осуждена была видеть у себя приходивших с востока гостей, сменявших друг друга: в X веке и в первой половине XI в. она терпела от печенегов, а с половины XI их сменили половцы. При внутренней безладице и княжеских усобицах Русь никак не могла оградить себя и избавиться от такого соседства, тем более, когда князья сами приглашали иноплеменников в своих междоусобиях друг против друга.

При таком положении дел важнейшею задачею тогдашней политической деятельности было, с одной стороны, установление порядка и согласия между князьями, а с другой – дружное обращение всех сил русской земли на свою защиту против половцев. В истории дотатарского периода мы не видим ни одной такой личности, которой бы удалось совершить прочно и плодотворно такой великий подвиг, но из всех князей никто не стремился к этой цели с такой ясностью взгляда и с таким, хотя временным, успехом, как Мономах, и потому имя его долго пользовалось уважением. Кроме того, о его жизни сложилось понятие как об образцовом князе.

Владимир родился в 1053 году, за год до смерти деда своего Ярослава. Он был сыном Всеволода, любимейшего из сыновей Ярослава; тогда как прочих сыновей Ярослав разместил по землям, назначив им уделы, Всеволода отец постоянно держал возле себя, хотя дал ему в удел близкий от Киева Переяславль и отдаленный Ростов. Старик Ярослав умер на руках у Всеволода. Мать Владимира, последняя супруга Всеволода, была дочь греческого императора Константина Мономаха; Владимир по деду со стороны матери получил имя Мономаха. Таким образом, у него было три имени: одно княжеское – Владимир, другое крестное – Василий, третье дедовское по матери Мономах.

Будучи тринадцати лет от роду, он принялся за занятия, которые, по тогдашним понятиям, были приличны княжескому званию – войною и охотою. Владимир в этом случае не был исключением, так как в те времена князья вообще очень рано делали то, что, по нашим понятиям, прилично только возмужалым; их даже женили в отроческих летах. Отец послал Владимира в Ростов, и путь его лежал через землю вятичей, которые еще тогда не хотели спокойно подчиняться княжеской власти Рюрикова дома. Владимир недолго был в Ростове и скоро появился в Смоленске. На Руси тем временем начинались одна за другой две беды, терзавшие страну целые века. Сначала поднялись княжеские междоусобия. Начало им было положено тем, что сын умершего Ярославова сына, Владимира, Ростислав бежал в Тмутаракань, город, находившийся на Таманском полуострове и принадлежавший тогда черниговскому князю, поместившему там своего сына Глеба. Ростислав выгнал этого Глеба, но и сам не удержался после него. Это событие, само по себе одно из множества подобных в последующие времена, кажется замечательным именно потому, что оно было тогда первым в этом роде. Затем прорвалась вражда между полоцкими князьями и Ярославичами. В 1067 году полоцкий князь Всеслав напал на Новгород и ограбил его; за это Ярославичи пошли на него войной, разбили и взяли в плен.

В следующем 1068 году настала беда другого рода. Нахлынули с востока половцы, кочевой народ тюркского племени; они стали нападать на русские земли. Первое столкновение с ними было неудачно для русских. Киевский князь Изяслав был разбит и вслед за тем прогнан самими киевлянами, с которыми он и прежде не ладил.

Изяслав возвратился в Киев с помощью чужеземцев-поляков, а его сын варварски казнил и мучил киевлян, изгнавших его отца; потому-то киевляне при первой же возможности опять избавились от своего князя. Изяслав снова бежал, а вместо него сел на киевский стол его брат Святослав, княживший прежде в Чернигове; тогда черниговской землей стал управлять Всеволод, а сына его Владимира Мономаха посадили на княжение в Смоленске.

Во все продолжение княжения Святослава Владимир служил ему, как старейшему князю, так как отец Владимира, Всеволод, находился в согласии со Святославом.

Таким образом, Владимир по поручению Святослава ходил на помощь полякам против чехов, а также в интересах всего Ярославова племени воевал против полоцких князей. В 1073 году Святослав умер, и на киевский стол опять сел Изяслав, на этот раз, как кажется, поладивший с киевлянами и со своим братом Всеволодом.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Святослав Ярославич с семьей. Миниатюра из Изборника 1073 г.


Этот князь вывел прочь из Владимира-Волынского сына Святославова Олега, с тем, чтобы там посадить своего собственного сына. Олег, оставшись без удела, прибыл в Чернигов к Всеволоду: Владимир находился тогда в дружелюбных отношениях с этим князем и, приехав из Смоленска в Чернигов, угощал его вместе с отцом своим. Но Олегу досадно было, что земля, где княжил его отец и где протекло его детство, находится не у него во власти. В 1073 году он убежал из Чернигова в Тмутаракань, где после Ростислава жил уже подобный ему князь, беглец Борис, сын умершего Вячеслава Ярославича. Не должно думать, чтобы такого рода князья действительно имели какие-нибудь права на то, чего добивались. Тогда еще не было установлено и не вошло в обычай, чтобы все лица княжеского рода непременно имели удел, как равным образом не утвердилось правило, чтобы во всякой земле были князьями лица, принадлежавшие к одной княжеской ветви в силу своего происхождения. В самом распоряжении Ярослава не видно, чтобы, размещая своих сыновей по землям, он имел заранее в виду распространить право посаженных сыновей на их потомство. Сыновья Ярослава также не установили такого права, как это видно в Смоленске и на Волыни. Только ветвь полоцкая держалась упорно и последовательно в своей кривской земле, хотя Ярославичи хотели ее оттуда вытеснить. При совершенной неопределенности отношений, при отсутствии общепринятых и освященных временем прав князей на княжение понятно, что всякий князь, как только обстоятельства давали ему силу, старался устроить своих ближних, главное – сыновей, если у него они были, и в таком случае не стеснялся столкнуть с места иного князя, который был ему менее близок: от таких поступков не могла останавливать князей мысль о нарушении чужого права, потому что такого права еще не существовало. Со своей стороны очень естественно было князю искать княжения так же, как княжили его родитель и родные, и преимущественно там, где был князем его отец, где, быть может, он сам родился и где с детства привыкал к мысли заступить место отца.

Такой князь легче всего мог найти себе помощь у воинственных иноплеменников. И вот бежавшие в Тмутаракань Олег и Борис обратились к половцам. Не они первые вмешали этих врагов Руси в ее внутренние междоусобия. Сколько нам известно, первый, показавший им дорогу к такому вмешательству, был Владимир Мономах, так как по собственному его известию, помещенному в его поучении, он еще прежде них, при жизни своего дяди Святослава Ярославича, водил половцев на полоцкую землю.

Олег и Борис с половцами бросились на северскую землю. Всеволод вышел против них из Чернигова и был разбит. Олег легко овладел Черниговым; черниговцы приняли его сами, так как знали его издавна: вероятно, он и родился в Чернигове. Когда после того Всеволод вместе с киевским князем Изяславом хотел отнять Чернигов у Олега, черниговцы показали себя преданными Олегу, и после того, как Всеволод и Изяслав успели овладеть стенами окольного города и сожгли строения, находившиеся в черте, образуемой этим окольным городом, жители не сдавались, ушли во внутренний город, так называемый «большой», и защищались в нем до последних сил. Олега с ними в городе не было: упорство, с которым тогда стояли за него черниговцы, не поддерживалось его присутствием или стараниями, и, вероятно, происходило от искренней привязанности к нему черниговцев. Владимир был тогда с отцом.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Пятницкая церковь была построена черниговскими посадскими людьми в конце XII – начале XIII столетия на Пятницком поле, которое издревле было местом торгов


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Я. Н. Дроздович. Всеслав Полоцкий. 1923 г.


Услышавши, что Олег с Борисом идет против них на выручку Чернигова и ведет с собой половцев, князья оставили осаду и пошли навстречу врагам. Битва произошла на Нежатиной Ниве близ села этого имени. Борис был убит, Олег бежал. Но их победители дорого заплатили за свою победу. Киевский князь Изяслав был убит в этой сече.

Смерть Изяслава доставила Киев Всеволоду. Чернигов, потеряв надежду на Олега, сдался, и в этом городе посадили Владимира Мономаха. Олег и брат его Роман Святославич в 1079 году попытались выгнать Владимира из Чернигова, но безуспешно. Владимир предупредил их, вышел с войском к Переяславлю и без битвы избавился от соперников; он заключил мир с половцами, помогавшими Святославичам.

Половцы и находившиеся с ними хазары предательски поступили со своими союзниками: Олега отправили в Царьград, а Романа убили. Уменье рассорить своих противников показывает большую сметливость Владимира.

Оставшись на княжении в Чернигове, Владимир со всех сторон должен был расправляться с противниками. Тмутаракань опять ускользнула из-под его власти: там утвердились два другие безудельные князья, сыновья Ростислава Владимировича.

Половцы беспрестанно беспокоили черниговскую землю. Союз с ними, устроенный Владимиром под Переяславлем, не мог быть прочен: во-первых, половцы – народ хищнический, не слишком свято держали всякие договоры; во-вторых, половцы разбивались на орды, находившиеся под предводительством разных князьков или ханов и называемых в наших летописях «чадью»; тогда как одни мирились с русским князем, другие нападали на его область. Владимир расправлялся с ними сколько это было возможно. Таким образом, когда двое половецких князьков опустошили окрестности северского пригорода Стародуба, Владимир, пригласив на помощь другую орду, разбил их, а потом под Новым Городом (Новгородом-Северским), рассеял орду другого половецкого князя и освободил пленников, которых половцы уводили в свои становища, называемые в летописях «вежами». На севере у Владимира были постоянные враги – полоцкие князья. Князь Всеслав напал на Смоленск, который оставался во власти Владимира и после того, как отец посадил его в Чернигове.

В отмщение за это Владимир нанял половцев и водил их опустошать землю полоцкую: тогда досталось Минску: там, по собственному свидетельству Владимира, не оставлено было ни челядина (слуги), ни скотины. С другой стороны Владимир воевал с вятичами: этот славянский народ все еще упорно не поддавался власти Рюрикова дома, и Владимир два раза ходил войной на Ходоту и сына его – предводителей этого народа. По приказанию отца Владимир занимался делами и на Волыни: сыновья Ростислава овладели было этой страной; Владимир выгнал их и посадил Ярополка, Изяславова сына, а когда этот князь не поладил с киевским, то Владимир, по велению отца, прогнал его и посадил на Волыни князя Давида Игоревича, и в следующем году за тем (1086) опять посадил Ярополка. Тогда власть киевского князя в этом крае была еще сильна, и князья ставились и сменялись по его верховной воле.

В 1093 году умер Всеволод. Владимир не захотел воспользоваться своим положением и овладеть киевским столом, так как предвидел, что от этого произойдет междоусобие; он сам послал звать на киевское княжение сына Изяславова Святополка (княжившего в Турове), который был старше Владимира летами и за которого, по-видимому, была значительная партия в киевской земле. Во все продолжение княжения Святополка Владимир оставался его верным союзником, действовал с ним заодно и не показал ни малейшего покушения лишить его власти, хотя киевляне уже не любили Святополка, а любили Владимира.

Владимир сделался, так сказать, душой всей русской земли; около него вращались все ее политические события.

Едва только уселся Святополк в Киеве, как половцы прислали к нему послов с предложением заключить мир, Святополк привел с собой из Турова дружину, людей ему близких. С ними он во всем совещался, и они посоветовали ему засадить половецких послов в погреб; когда после того половцы начали воевать и осадили один из пригородов киевской земли – Торцкий, Святополк выпустил задержанных послов и сам предлагал мир, но половцы уже не хотели мира. Тогда Святополк начал совещаться с киевлянами; советники его разделились во мнениях: одни, более отважные, порывались на бой, хотя у Святополка было наготове с оружием только восемьсот человек; другие советовали быть осторожнее, наконец порешили на том, чтобы просить Владимира помогать в обороне киевской земли от половцев.

Владимир отправился со своею дружиною, пригласил также своего брата Ростислава, бывшего на княжении в Переяславле. Ополчение трех князей сошлось на берегу реки Стугны, и там собрался совет.

Владимир был того мнения, что лучше, как бы ни было, устроить мир, потому что половцы были тогда соединены силами; то же доказывал боярин по имени Ян и еще кое-кто из дружины, но киевляне горячились и хотели непременно биться. Им уступили.

Ополчение перешло реку Стугну, пошло тремя отрядами, сообразно трем предводительствовавшим князьям, прошло Триполье и стало между валами. Это было 20 мая 1093 года.

Здесь половцы наступили на русских, гордо выставив в их глазах свои знамена.

Сначала пошли они на Святополка, смяли его, потом ударили на Владимира и Ростислава. У русских князей силы было мало в сравнении с неприятелем; они не выдержали и бежали. Ростислав утонул при переправе через Стугну; Владимир сам чуть не пошел ко дну, бросившись спасать утопавшего брата. Тело утонувшего привезли в Киев и погребли у Св. Софии. Смерть Ростислава была приписана к Божию наказанию за жестокий поступок с печерским иноком старцем Григорием. Встретив этого старца, о котором тогда говорили, что он имеет дар предвидения, Ростислав спросил его, от чего приключится ему смерть. Старец Григорий отвечал: от воды.

Ростиславу это не полюбилось, и он приказал бросить Григория в Днепр; и за это злодеяние, как говорили, Ростислава постигла смерть от воды.

Дело этим не окончилось. Половцы дошли до Киева и между Киевом и Вышгородом на урочище Желани в другой раз жестоко разбили русских того же года 23 июля.

После этой победы половцы рассеялись по русским селам и пленили много людей.

Современник в резких чертах описал состояние бедных русских, которых толпами гнали враги в свои вежи: «Печальные, измученные, истомленные голодом и жаждою, нагие и босые, черные от пыли, с окровавленными ногами, с унылыми лицами шли они в неволю и говорили друг другу: я из такого-то города, я из такой-то деревни, рассказывали о родных своих и со слезами возводили очи на небо к Всевышнему, ведущему все тайное».

В следующем 1094 году Святополк думал приостановить бедствия русского народа, заключил с половцами мир и женился на дочери половецкого хана Тугоркана. Но и этот год был не менее тяжел для русской земли: саранча истребила хлеб и траву на полях, а родство киевского князя с половецким не спасло Руси и от половцев.

Когда одни половцы мирились и роднились с русскими, другие вели на Владимира его неумолимого соперника Олега. Олег, засланный византийцами в Родос, недолго там оставался. В 1093 году он уже был в Тмутаракани, выгнал оттуда двух князей, таких же безместных, как и он (Давида Игоревича и Володаря Ростиславича), и сидел некоторое время спокойно в этом городе, но в 1094 году, пригласивши половцев, пустился добывать ту землю, где княжил его отец. Владимир не дрался с ним, уступил ему добровольно Чернигов, вероятно и потому, что в Чернигове, как и прежде, были сторонники Олега. Сам Владимир уехал в Переяславль.

Тогда уже, как видно, выработался вполне характер Владимира и в нем созрела мысль действовать не для личных своих выгод, а для пользы всей Русской земли, насколько он мог понимать ее пользу; главное же энергически соединенными силами избавить русскую землю от половцев. До сих пор мы видели, что Владимир, насколько было возможно, старался устроить мир между русскими и половцами, но с этих пор он становится постоянным и непримиримым врагом половцев, воюет против них, подвигает на них всех русских князей и с ними все силы русских земель.

Вражду эту он открыл поступком с двумя половецкими князьями: Китаном и Итларем.

Князья эти прибыли к Переяславлю договариваться о мире, разумеется, с намерением нарушить этот мир, как делалось прежде. Китан стал между валами за городом, а Итларь с знатнейшими лицами приехал в город: с русской стороны отправился к половцам заложником сын Владимира Святослав.

Тогда же прибыл от Святополка киевлянин Славята и стал советовать убить Итларя, приехавшего к русским. Владимир сначала не решался на такое вероломство, но к Славяте пристали дружинники Владимира и говорили: «Нет греха в том, что мы нарушим клятву, потому что сами они дают клятву, а потом губят русскую землю и проливают христианскую кровь».

Славята с русскими молодцами взялся проникнуть в половецкий стан за городом и вывести оттуда Мономахова сына Святослава, посланного к половцам заложником. С ним вместе взялись за это дело торки (народ того же племени, к которому принадлежали и половцы, но, будучи поселены на киевской земле, они верно служили Руси). В ночь 24 февраля они не только счастливо освободили Святослава, но умертвили Китана и перебили его людей.

Итларь находился тогда во дворе у боярина Ратибора; поутру 24 февраля Итларя с его дружиною пригласили завтракать к Владимиру; но только что половцы вошли в избу, куда их позвали, как за ними затворили двери, и сын Ратиборов Ольбег перестрелял их сверху через отверстие, сделанное в потолке избы. После такого вероломного поступка, который русские оправдывали тем, что их враги были так же вероломны, Владимир начал созывать князей против половцев, и в том числе Олега, от которого потребовал выдачи сына убитого Итларя. Олег не выдал его и не шел к князьям.

Киевский князь Святополк и Владимир звали Олега в Киев на совет об обороне русской земли. «Иди в Киев, – говорили ему князья, – здесь мы положим поряд о русской земле пред епископами, игуменами, перед мужами отцов наших и перед городскими людьми, как нам оборонять русскую землю». Но Олег высокомерно ответил: «Не пристало судить меня епископам, игуменам и смердам» (т. е. мужичью, переводя на наш способ выражения).

Тогда князья, пригласившие Олега, послали ему от себя такое слово: «Если ты не идешь на неверных и не приходишь на совет к нам, то, значит, ты мыслишь на нас худое и хочешь помогать поганым. Пусть Бог нас рассудит».

Это было объявление войны. Итак, вместо того чтобы идти соединенными силами на половцев, Владимиру приходилось идти войною на своих. Владимир со Святополком выгнали Олега из Чернигова, осадили его в Стародубе и держали в осаде до тех пор, пока Олег не попросил мира. Ему даровали мир, но с условием, чтоб он непременно прибыл в Киев на совет. «Киев, – говорили князья, – старейший город на русской земле; там надлежит нам сойтись и положить поряд». Обе стороны целовали крест. Это было в мае 1096 года.

Между тем раздраженные половцы делали на Русь набеги. Хан половецкий Боняк со своею ордою жег окрестности Киева, а тесть Святополка Тугоркан, несмотря на родство с киевским князем, осадил Переяславль. Владимир со Святополком разбили его 19 мая; сам Тугоркан пал в битве, и его зять Святополк привез тело тестя в Киев: его похоронили между двумя дорогами: одною, ведущею в Берестово, и другою – в Печерский монастырь. В июле Боняк повторил свое нападение и 20 числа утром ворвался в Печерский монастырь. Монахи, отстояв заутреню, почивали в кельях; половцы выломали ворота, ходили по кельям, брали что попадалось под руки, сожгли церковные южные и северные двери, вошли в церковь, таскали из нее иконы и произносили оскорбительные слова над христианским Богом и законом. Тогда половцы сожгли загородный княжеский двор, называемый красным, построенный Всеволодом на Выдубичском холме, где впоследствии выстроен был Выдубицкий монастырь.

Олег не думал исполнять договора и являться в Киев на княжеский съезд. Вместо того он явился в Смоленск (где тогда неизвестно каким путем сел брат его Давид), набрал там войска и, вышедши оттуда, пошел вниз по Оке, ударил на Муром, который достался в управление сыну Мономаха Изяславу, посаженному на княжение в соседней ростовской земле. (Отец Олега Святослав, сидя в Чернигове, был в то же время на княжении и в Муроме, и потому Олег считал Муром своею отчиною). 6 сентября 1096 года Изяслав был убит в сече. Олег взял Муром и оковал всех найденных там ростовцев, белозерцев и суздальцев: видно, что князь Изяслав управлял муромцами при помощи людей своей земли. В Муроме и его волости в то время еще господствовало язычество; край был населен народом финского племени, муромою, и держался за князьями только посредством дружины, составлявшей здесь, вероятно, еще единственное славянское население в те времена. В Ростове, Суздале и Белозерске, напротив, славяно-русская стихия уже прежде пустила свои корни, и эти края имели свое местное русское население.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Евангелист Лука. Миниатюра из Добрилова Евангелия. XII в.


Олег, отвоевавши Муром, взял Суздаль и поступил сурово с его жителями: одних взял в плен, других разослал по своим городам и отнял их имущество. Ростов сдался Олегу сам. Возгордившись успехами, Олег затевал подчинить своей власти и Новгород, где на княжении был другой сын Мономаха Мстислав, молодой князь, очень любимый новгородцами. Новгородцы предупредили покушение Олега и, прежде чем он мог встать с войском на новгородской земле, сами отправились на него на ростовско-суздальскую землю. Олег убежал из Суздаля, приказав в досаде сжечь за собою город, и остановился в Муроме. Мстислав удовлетворился тем, что выгнал Олега из ростовско-суздальской земли, которая никогда не была уделом ни Олега, ни его отца; предложил Олегу мир и предоставлял ему снестись со своим отцом.

Мстислава располагало к уступчивости то, что Олег был его крестным отцом. Олег притворно согласился, а сам думал внезапно напасть на своего крестника, но новгородцы узнали об его намерении заблаговременно и вместе с ростовцами и белозерцами приготовились к бою. Враги встретились друг с другом на реке Колакше в 1096 году. Олег увидел у противников распущенное знамя Владимира Мономаха, подумал, что сам Владимир Мономах пришел с большою силою на помощь сыну, и убежал. Мстислав с новгородцами и ростовцами пошел по его следам, взял Муром и Рязань, мирно обошелся с муромцами и рязанцами, освободил людей Ростовско-Суздальской области, которых Олег держал в городах Муроме и Рязани пленниками; после того Мстислав послал к своему сопернику такое слово: «Не бегай более, пошли с мольбой к своей братьи; они тебя не лишат русской земли». Олег обещал сделать так, как предлагал ему победитель.

Мономах дружелюбно обошелся со своим соперником, и памятником тогдашних отношений его к Олегу осталось современное письмо его к Олегу, очень любопытное не только потому, что оно во многом объясняет личность князя Владимира Мономаха, но и потому, что вообще оно составляет один из немногих образчиков тогдашнего способа выражения. «Меня, – пишет он, – принудил написать к тебе сын мой, которого ты крестил и который теперь недалеко от тебя: он прислал ко мне мужа своего и грамоту и говорит так: сладимся и примиримся, а братцу моему суд пришел; не будем ему мстителями; возложим все на Бога; пусть они станут пред Богом, мы же русской земли не погубим. Я послушался и написал; примешь ли ты мое писание с добром или с поруганием – покажет ответ твой. Отчего, когда убили мое и твое дитя перед тобою, увидавши кровь его и тело его, увянувшее подобно едва распустившемуся цветку, отчего, стоя над ним, не вник ты в помыслы души своей и не сказал: зачем это я сделал? Зачем ради кривды этого мечтательного света причинил себе грех, а отцу и матери слезы? Тебе было бы тогда покаяться Богу, а ко мне написать утешительное письмо и прислать сноху мою ко мне… она тебе не сделала ни добра, ни зла; я бы с нею оплакал мужа ее и свадьбу их вместо свадебных песен. Я не видел прежде их радости, ни их венчания; отпусти ее как можно скорее, я поплачу с нею заодно и посажу на месте, как грустную горлицу на сухом дереве, а сам утешусь о Боге. Так было и при отцах наших. Суд пришел ему от Бога, а не от тебя! Если бы ты, взявши Муром, не трогал Ростова, а прислал бы ко мне, мы бы уладились; рассуди сам, тебе ли следовало послать ко мне или мне к тебе? Если пришлешь ко мне посла или попа и грамоту свою напишешь с правдою, то и волость свою возьмешь, и сердце наше обратится к тебе, и будем жить лучше, чем прежде; я тебе не враг, не мститель».

Тогда, наконец, состоялось то, что долго замышлялось и никак не могло прийти к исполнению. В городе Любече съехались князья Святославичи – Олег, Давид и Ярослав, киевский Святополк, Владимир Мономах, волынский князь Давид Игоревич и червонорусские князья Ростиславичи: Володарь и Василько. С ними были их дружинники и люди их земель. Цель их совещания была устроить и принять меры к охране русских земель от половцев. Всем делом заправлял Мономах.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Крепость Любеч времен борьбы с половцами. Реконструкция


«Зачем губим мы русскую землю, – говорили тогда князья, – зачем враждуем между собою? Половцы разоряют землю; они радуются тому, что мы друг с другом воюем. Пусть же с этих пор будет у всех нас единое сердце; соблюдем свою отчину».

На этом съезде князья решили, чтобы все они владели своими волостями: Святополк Киевом, Владимир уделом отца своего Всеволода: Переяславлем, Суздалем и Ростовом; Олег, Давид и Ярослав – уделом Святослава, отца их: северскою землею и рязанскою; Давид Игоревич – Волынью, а Василько и Володарь городами: Теребовлем и Перемышлем с их землями, составлявшими тот край, который впоследствии назовется Галичиною. Все целовали крест на том, что если кто-нибудь из князей нападет на другого, то все должны будут ополчиться на зачинщика междоусобия. «Да будет на того крест честный и вся земля русская». Такой приговор произнесли они в то время.

До сих пор Владимир находился в самых приятельских отношениях к Святополку киевскому. Последний был человек ограниченного ума и слабого характера и подчинялся Владимиру, как вообще люди его свойств подчиняются лицам, более их сильным волей и более их умным. Но известно, что такие люди склонны подозревать тех, которым они невольно повинуются. Они им покорны, но в душе ненавидят их.

Давид Игоревич был заклятый враг теребовльского князя Василька и хотел присвоить себе его землю. Возвращаясь на Волынь из Любеча через Киев, он уверил Святополка, что у Василька с Владимиром составился злой умысел лишить Святополка киевской земли. Сам Василько был человек предприимчивого характера; он уже водил половцев на Польшу; затем, как он сам потом признавался, думал идти на половцев, но, если верить ему, не думал делать ничего дурного русским князьям.

Натравленный Давидом Святополк звал к себе Василька на именины в то время, когда последний, возвращаясь из Любеча домой, проезжал мимо Киева и, не заезжая в город, остановился в Выдубицком монастыре, отославши свой обоз вперед. Один из слуг Василька, или подозревая коварство, или, быть может, даже предостерегаемый кем-то, не советовал своему князю ехать в Киев. «Тебя хотят схватить», – говорил он. Но Василько понадеялся на крестное целование, немного подумал, перекрестился и поехал.

Было утро 5 ноября. Василько вошел в дом к Святополку и застал у него Давида.

После первых приветствий они сели. Давид молчал. «Оставайся у меня на праздник», – сказал Святополк. «Не могу, брат, – отвечал Василько, – я уже отослал свой обоз вперед». – «Ну так позавтракай с нами», – сказал Святополк. Василько согласился. Тогда Святополк сказал: «Посидите здесь, а я пойду велю кое-что приготовить». Василько остался с Давидом и стал было вести разговор с ним, но Давид молчал и как будто ничего не слышал. Наконец Давид спросил слуг: «Где брат?» – «Стоит на сенях», – отвечали ему. «Я пойду за ним, а ты, брат, посиди», – сказал он Васильку и вышел. Тотчас слуги наложили на Василька оковы и приставили к нему стражу. Так прошла ночь.

На другой день Святополк созвал вече из бояр и людей киевской земли и сказал:

«Давид говорит, что Василько убил моего брата Ярополка и теперь совещается с Владимиром; хотят убить меня и отнять мои города». Бояре и люди киевские сказали: «Ты, князь, должен охранять свою голову. Если Давид говорит правду, пусть Василько будет казнен, а если неправду, то пусть Давид примет месть от Бога и отвечает перед Богом».

Ответ был двусмысленный и увертливый. Игумены были смелее и стали просить за Василька. Святополк ссылался на Давида. Сам Святополк готов был отпустить Василька на свободу, но Давид советовал ослепить его и говорил: «Если ты его отпустишь, то не будет княжения ни у меня, ни у тебя». Святополк колебался, но потом совершенно поддался Давиду и согласился на гнусное злодеяние.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Ф. А. Бруни. Ослепление Василька Теребовльского. XIX в.


В следующую ночь Василька повезли в оковах в Белгород, ввели в небольшую избу.

Василько увидел, что ехавший с ним торчин стал точить нож, догадался, в чем дело, начал кричать и взывать к Богу с плачем. Вошли двое конюхов: один Святополков, по имени Сновид Изечевич, другой Давидов – Дмитрий; они постлали ковер и взялись за Василька, чтобы положить его на ковер. Василько стал с ними бороться; он был силен; двое не могли с ним справиться; подоспели на помощь другие, связали его, повалили и, сняв с печи доску, положили на грудь; конюхи сели на эту доску, но Василько сбросил их с себя. Тогда подошли еще двое людей, сняли с печи другую доску, навалили ее на князя, сами сели на доску и придавили так, что у Василька затрещали кости на груди. Вслед за тем торчин Беренда, овчар Святополка, приступил к операции: намереваясь ударить ножом в глаз, он сначала промахнулся и порезал Васильку лицо, но потом уже удачно вынул у него оба глаза один за другим. Василько лишился чувств. Его взяли вместе с ковром, на котором он лежал, положили на воз и повезли дальше по дороге во Владимир.

Проезжая через город Звиждень, привезли его к какой-то попадье и отдали ей мыть окровавленную сорочку князя. Попадья вымыла, надела на Василька и горько плакала, тронутая этим зрелищем. В это время Василько очнулся и закричал: «Где я?» Ему отвечали: «В Звиждене городе». – «Дайте воды!» – сказал Василько. Ему подали воды, он выпил – и мало-помалу совсем пришел в себя, вспомнил, что с ним происходило, и, ощупав на себе сорочку, спросил: «Зачем сняли? Я бы в этой окровавленной сорочке принял смерть и стал перед Богом».

Пообедавши, злодеи повезли его во Владимир, куда прибыли на шестой день. Давид поместил Василька на дворе какого-то владимирского жителя Вакея и приставил к нему тридцать сторожей под начальством двух своих княжеских отроков, Улана и Колчка.

Услышал об этом прежде других князей Владимир Мономах и ужаснулся. «Этого не бывало ни при дедах, ни при прадедах наших», – говорил он. Немедленно позвал к себе черниговских князей Олега и Давида на совещание в Городец. «Надобно поправить зло, – говорил он, – а иначе еще большее зло будет, начнет брат брата умерщвлять, и погибнет земля русская, и половцы возьмут землю русскую». Давид и Олег Святославичи также пришли в ужас и говорили: «Подобного не бывало еще в роде нашем». Действительно не бывало: в княжеском роде прежде случались варварские братоубийства, но ослеплений еще не бывало. Этот род злодеяния принесла в варварскую Русь греческая образованность.

Все три князя отправили к Святополку своих мужей с таким словом: «Зачем наделал ты зла в русской земле, зачем вверг нож в братью? Зачем ослепил брата? Если бы он был виноват перед тобою, ты бы должен был обличить его перед нами и доказать вину его: он был бы наказан, а теперь скажи: в чем его вина?» Святополк отвечал:

«Мне сказал Давид Игоревич, что Василько убил брата моего Ярополка и меня хочет убить, чтобы захватить волость мою: Туров, Пинск, Берестье и Погорынье, говорил, что у него положена клятва с Владимиром: чтобы Владимиру сесть в Киеве, а Васильку в городе Владимире. Я поневоле оберегал свою голову. Не я его ослепил, а Давид; он его и увез к себе».

«Этим не отговаривайся, – отвечали князья, – Давид его ослепил, но не в Давидовом городе, а в твоем».

Владимир с князьями и дружинами хотел переходить через Днепр против Святополка; Святополк в страхе собирался бежать, но киевляне не пустили его и послали к Владимиру его мачеху и митрополита Николая с таким словом:

«Молим тебя, князь Владимир, и вместе с тобою братию твою князей, не губите русской земли; если вы начнете воевать между собою, поганые возрадуются и возьмут землю нашу, которую приобрели отцы ваши и деды ваши трудом и храбростью; они боролись за русскую землю и чужие земли приобретали, а вы хотите погубить русскую землю».

Владимир очень уважал свою мачеху и склонился на ее мольбы. «Правда, – сказал он, – отцы и деды наши соблюдали русскую землю, а мы хотим ее погубить».

Княгиня, возвратившись в Киев, принесла радостную весть киевлянам, что Владимир склоняется на мир.

Князья стояли на левой стороне Днепра, в бору, и пересылались со Святополком.

Наконец последнее их слово было таково: «Если это преступление Давидово, то пусть Святополк идет на Давида, пусть либо возьмет его, либо сгонит с княжения».

Святополк целовал крест поступать по требованию Владимира и его товарищей.

Князья собрались идти на Давида, а Давид, узнав об этом, стал пытаться поладить с Васильком и заставить его самого отклонить от Давида опасность, которой подвергался Давид за Василька.

Призвал ночью Давид какого-то Василия, которого рассказ включен в летопись целиком. Давид сказал ему:

«Василько в эту ночь говорил Улану и Колчке, что ему хочется послать от себя мужа своего к князю Владимиру. Посылаю тебя, Василий, идти к одноименнику своему и скажи ему от меня: если ты пошлешь своего мужа к Владимиру и Владимир воротится, я дам тебе какой хочешь город: либо Всеволожь, либо Шепель, либо Перемиль». Василий отправился к Васильку и передал ему речь Давида. «Я ничего такого не говорил, – сказал Василько, – но готов послать мужа, чтобы не проливали из-за меня крови; дивно только, что Давид дает мне города свои, а мой Теребовль у него. Ступай к Давиду и скажи, пусть пришлет ко мне Кульмея. Я пошлю его к князю Владимиру». Василий сходил к Давиду и, воротившись, сказал, что Кульмея нет.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Б. А. Чориков. Беседа Василько с иноком Василием в темнице. Гравюра. XIX в.


Василько сказал: «Посиди со мной немного». Он велел слуге выйти вон и говорил Василию:

«Слышу, что Давид хочет меня отдать ляхам, не насытился он еще моей кровью; еще больше хочет упиться ею. Я много зла наделал ляхам и хотел еще наделать и мстить им за русскую землю. Пусть выдает меня ляхам, смерти я не боюсь. Скажу только тебе по правде. Наказал меня Бог за мое высокомерие; ко мне пришла весть, что идут ко мне берендичи, печенеги, торки, и я сказал себе в уме: как будут у меня берендичи, печенеги, торки, скажу я брату своему Володарю и Давиду: дайте мне свою меньшую дружину, а сами пейте себе и веселитесь; я же зимою пойду на ляхскую землю, а на лето завоюю ляхскую землю и отомщу за русскую землю. Потом я хотел овладеть дунайскими болгарами и поселить их у себя, а потом хотел проситься у Святополка и Владимира идти на половцев: либо славу себе найду, либо голову сложу за русскую землю; иного помышления у меня в сердце не было ни на Святополка, ни на Давида. Клянусь Богом и его пришествием, не мыслил я никакого зла братьи, но за мое возношение низложил меня Бог и смирил!» Неизвестно, чем кончились эти сношения Давида с Васильком, но, вероятно, Василько остановил Владимира, потому что в этом году не было от него нападения на Давида. Наступала Пасха. Давид не выпустил Василька и, напротив, хотел захватить волость ослепленного; он пошел туда с войском, но у Божска встретил его Володарь. Давид был такой же трус, как и злодей. Он не осмелился вступить в бой и заперся в Божске. Володарь осадил его и послал к нему такое слово: «Зачем наделал зла и еще не каешься. Опомнись!» – «Разве я это сделал, – отвечал Давид, – разве в моем городе это сделалось? Виною всему Святополк: я боялся, чтобы и меня не взяли и не сделали со мною того же; поневоле пришлось мне пристать к нему в совет, был у него в руках».

Володарь не перечил ему, стараясь только о том, как бы выручить брата из неволи.

«Бог свидетель всему этому, – послал он сказать Давиду, – а ты выпусти моего брата, и я с тобой примирюсь».

Давид обрадовался, приказал привести слепого и отдал его Володарю. Они заключили мир и разошлись.

Но на другую весну (1098) Володарь и Василько с войском шли на Давида. Они подошли к городу Всеволожу, взяли его приступом и зажгли; жители бежали, Василько приказал всех их истребить и мстил за себя невинным людям, замечает летописец, Василько показал, что хотя он и был несчастен, но вовсе не любил русской земли в той мере, как говорил. Братья подошли к Владимиру. Трусливый Давид заперся в нем. Братья князья послали к владимирцам такое слово:

«Мы пришли не на ваш город и не на вас, а пришли мы на врагов своих: на Туряка, Лазаря и Василия – они подговорили Давида; он их послушал и сделал зло. Если хотите биться за них – и мы готовы; а не хотите – так выдайте врагов наших».

Владимирские граждане собрались на вече и так сказали Давиду:

«Выдай этих мужей, мы за них не бьемся; за тебя же биться можем; если не выдашь – мы отворим город, а ты сам о себе промышляй как знаешь».

Давид отвечал: «Их нет здесь, я послал их в Луцк; Туряк бежал в Киев, Василий и Лазарь в Турийске».


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

А. М. Васнецов. Вече. 1909 г.


«Выдай тех, кого они хотят, – крикнули горожане, – а не то, мы сдадимся!»

Давиду нечего было делать. Он послал за своими любимцами: Василием и Лазарем и выдал их.

Братья Ростиславичи по заре повесили Василия и Лазаря перед городом, а сыновья Василька расстреляли их стрелами. Совершивши казнь, они отступили от города.

После этой расправы на Давида пошел Святополк, который до сих пор медлил исполнением княжеского приговора наказать Давида за его злодеяние. Давид искал помощи у польского князя Владислава Германа, но последний взял с него деньги за помощь и не помог. После семинедельной осады во Владимире Давид сдался и уехал в Польшу.

В Великую субботу 1098 года Святополк вошел во Владимир. Овладев Волынью, киевский князь думал, что не худо таким же способом овладеть и волостями Ростиславичей, за которые он начал войну с Давидом. Володарь, предупреждая нападение, вышел против киевского князя и взял с собою слепого брата. Враги встретились на урочище, называемом Рожново поле. Когда рати готовы были ударить друг против друга, вдруг явился слепой Василько с крестом в руке и кричал, обращая речь свою к Святополку:

«Вот крест, который ты целовал перед тем, как отнял у меня зрение! Теперь ты хочешь отнять у меня душу. Этот честный крест рассудит нас!»

Произошла жестокая битва. Ростиславичи победили. Святополк бежал во Владимир.

Победители не погнались за ним. «С нас довольно стать на своей меже», – говорили они.

Тогда у Ростиславичей и у их врага Давида явилось общее дело: защищать себя от Святополка, тем более что киевский князь не думал оставлять их в покое и, посадив одного из своих сыновей, Мстислава, во Владимире-Волынском, другого, Ярослава, послал к уграм (венграм) подвигать их на Володаря, а сам ушел в Киев, вероятно, замышляя посадить этого самого Ярослава в уделе Ростиславичей, выгнавши последних, подобно тому, как он уже выгнал Давида. Святополк хотел воспользоваться вспыхнувшею враждою между Давидом и Ростиславичами для того, чтобы доставить на их счет владения своим сыновьям. Давид прибыл из Польши и сошелся с Володарем. Заклятые враги помирились, и Давид оставил свою жену у Володаря, а сам отправился нанимать половецкую орду, которою управлял воинственный и свирепый хан Боняк. Вероятно, Давид успел уверить Володаря, что в самом деле виной злодеяния, совершенного над Васильком, был не он, а Святополк.

Володарь сидел в Перемышле. Пришли венгры со своим королем Коломаном, приглашенные Ярославом Святополковичем, и осадили Перемышль. На счастье Володаря Давиду не пришлось далеко ездить за половцами: он встретил Боняка где-то недалеко и привел его в Перемышль.

Накануне ожидаемой битвы с венграми Боняк в полночь отъехал от войска в поле и стал выть по-волчьи. Ему вторили голоса множества волков. Таково было половецкое гаданье. «Завтра, – сказал Боняк, – мы победим угров». Дикое предсказание половецкого хана сбылось. «Боняк, – говорит современный летописец, – сбил угров в мяч так, как сокол сбивает галок». Венгры бежали. Много их потонуло и в Вагре и в Сане. Давид двинулся к Владимиру и овладел Владимирскою волостью. В самом городе сидел Мстислав Святополкович с засадой (гарнизоном), состоявшей из жителей владимирских пригородов: берестьян, пинян и выгошевцев. Давид начал делать приступы: дождем сыпались с обеих сторон стрелы: осаждающие закрывались подвижными вежами (башнями); осажденные стояли на стенах за досками; таков был тогдашний способ войны. В одну из таких перестрелок, 12 июня 1099 года, стрела сквозь скважину доски поразила насмерть князя Мстислава. Осажденные после его смерти терпели тягостную осаду до августа, наконец Святополк прислал к ним на выручку войско. Августа 5 Давид не устоял в битве с присланным войском и бежал к половцам. Победители ненадолго овладели Владимиром и Луцком. Давид, пришедши с Боняком, отнял у них и тот и другой город.

Намерение Мономаха соединить князей на единое дело против половцев не только не привело к желанной цели, а, напротив, повело к многолетней войне между князьями; для Русской земли от этого умножилось горе. Однако на следующий 1100 год Мономаху таки удалось опять устроить между князьями совещание и убедить Давида Игоревича отдаться на княжеский суд. Давид сам прислал к князьям послов по этому делу. К сожалению, мы не знаем подробностей подготовки к этому делу. 10 августа князья: Владимир Мономах, Святополк, Олег с братом Давидом сошлись в Витичеве, а через двадцать дней, 30 августа, они снова сошлись на том же месте, и уже тогда был с ними Давид Игоревич.

«Кому есть на меня жалоба?» – спросил Давид Игоревич. «Ты присылал к нам, – сказал Владимир, – объявил, что хочешь жаловаться перед нами за свою обиду. Вот теперь ты сидишь с братьею на одном ковре. На кого у тебя жалоба?» Давид ничего не отвечал.

Тогда князья сели на лошадей и стали врознь каждый со своею дружиною. Давид Игоревич сидел особо. Князья рассуждали о Давиде: сначала каждый князь со своею дружиною, а потом совещались между собою и послали Давиду от каждого князя мужей. Эти мужи сказали Давиду такую речь:

«Вот что говорят тебе братья: не хотим тебе дать стола Владимирского за то, что ты вверг нож между нас, сделал то, чего еще не бывало в русской земле, но мы тебя не берем в неволю, не делаем тебе ничего худого, сиди себе в Бужске и в Остроге; Святополк придает тебе Дубен и Чарториск, а Владимир дает тебе 200 гривен, да еще Олег и Давид дают тебе 200 гривен». Потом князья послали к Володарю такое слово: «Возьми к себе брата своего Василька; будет вам обоим Перемышль. Хотите – живите вместе, а не хотите – отпусти Василька к нам; мы будем его кормить!»

Володарь с гневом принял такое предложение; Святополк и Святославичи хотели выгнать Ростиславичей из их волости и послали приглашать к участию в этом предприятии Владимира, который после съезда в Витичеве поехал в северные свои области и был на Волге, когда пришел к нему вызов от Святополка идти на Ростиславичей: «Если ты не пойдешь с нами, то мы будем сами по себе, а ты сам по себе». Видно, что и на витичевском съезде Владимир не ладил с князьями и не совсем одобрял их постановления: «Я не могу идти на Ростиславичей, – отвечал он им, – и преступать крестное целование. Если вам не нравится последнее, принимайте прежнее» (т. е. постановленное в Любече). Владимир был тогда огорчен, как показывают и слова в его духовной, касающиеся описываемого события. По этому поводу он счел уместным привести выражение из псалтыря: «Не ревнуй лукавствующим, не завиди творящим беззаконие!» В самом деле, то, чем покончили князья свои междоусобия, мало представляло справедливости. Владимир не противоречил им во многом, потому что желал как бы то ни было прекратить междоусобия, чтобы собрать силы русских земель против общих врагов половцев.

Святополку, как киевскому князю, хотелось, подобно своим предшественникам, власти над Новгородом, и для этого желал он посадить в Новгороде своего сына, между тем там уже был князем сын Мономаха Мстислав. Владимир уступил Святополку, а вместо новгородского княжения Святополк обещал Мстиславу Владимирское.

Мономах призвал Мстислава из Новгорода в Киев, но вслед за Мстиславом приехали новгородские послы и повели такую речь Святополку:

«Приславшие нас велели сказать: не хотим Святополка и сына его; если у него две головы, то посылай его. Нам дал Мстислава Всеволод, мы его вскормили, а ты, Святополк, уходил от нас».

Святополк не мог их переспорить и не в состоянии был принудить новгородцев исполнить его волю. Мстислав опять вернулся в Новгород. Новгород, по своему местоположению за неприступными болотами и дремучими лесами, чувствовал свою безопасность. Туда нельзя было навести ни половцев, ни ляхов; нельзя было с иноземною помощью овладеть Новгородом.

С тех пор Владимир непрерывно обращал свою деятельность на ограждение русской земли от половцев. В 1101 году Владимир поднял князей против них, но половцы, услышав о сборах русских князей, одновременно от разных орд прислали просьбу о мире. Русские согласились на мир, готовые наказать половцев за первое вероломство. В 1103 году этот мир был нарушен половцами, и Мономах побудил русских князей предпринять первый наступательный поход на половецкую землю соединенными силами. В летописи этот поход описан с большим сочувствием, и видно, что он сделал впечатление на современников. Киевский князь со своею дружиною и Владимир со своею сошлись на Долобске (на левой стороне Днепра близ Киева). Князья совещались в шатре. Святополкова дружина была против похода.

Тогда раздавались такие голоса: «Теперь весна, как можно отрывать смерда от пашни; ему надобно пахать».

Но Владимир на это возразил: «Удивительно, что вы не жалеете смерда, а жалеете лошадь, на которой он пашет. Начнет смерд пахать, прибежит половчин и отымет у него лошадь, и его самого ударит стрелою, и ворвется в село, и жену и детей его возьмет в полон».


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Памятник «Тысячелетие России» в Великом Новгороде. Воздвигнут в 1862 г.


Дружина Святополкова ничего на это не могла возразить, и Святополк сказал: «Я готов».

«Ты много добра сделаешь», – сказал ему на это Мономах. После долобского совещания князья стали приглашать черниговских князей принять участие в походе, а за ними и других князей. Давид послушался, а Олег отговорился нездоровьем. Он неохотно ссорился с половцами, которые помогли ему взять Чернигов, и, быть может, рассчитывал, что дружба с ними пригодится ему и его детям. Прибыл со своей дружиной полоцкий князь Давид Всеславич, прибыли и некоторые другие князья. Русские шли конные и пешие: последние на ладьях по Днепру до Хортицы.

После четырехдневного пути степью от Хортицы на урочище, называемом Сутень, русские 4 апреля встретили половцев и разбили их наголову. Половцы потеряли до двадцати князей. Один из их князей Белдюзь попался в плен и предлагал за себя большой выкуп золотом, серебром, лошадьми и скотом, но Владимир сказал ему:

«Много раз поставляли вы с нами договор, а потом ходили воевать русскую землю; зачем ты не учил сынов своих и род свой не преступать договора и не проливать христианской крови?» Он приказал затем убить Белдюзя и рассечь по членам его тело. Русские набрали тогда много овец, скота, верблюдов и невольников.

В 1107 году воинственный Боняк и старый половецкий князь Шарукан задумали отомстить русским за прежнее поражение, но были разбиты наголову под Лубнами. В 1109 году Владимир посылал воеводу Димитрия Иворовича к Дону: русские нанесли большое разорение половецким вежам. За это на другой год половцы опустошили окрестности Переяславля, а на следующий Владимир опять с князьями предпринял поход, который более всех других облекся славою в глазах современников. Предание связало с ним чудодейственные предзнаменования. Рассказывают, что февраля 11 ночью над Печерским монастырем появился огненный столб: сначала он стал над каменною трапезою, перешел оттуда на церковь, потом стал над гробом Феодосия, наконец поднялся по направлению к востоку и исчез. Явление это сопровождалось молнией и громом. Грамотеи растолковали, что это был ангел, возвещавший русским победу над неверными. Весной Владимир с сыновьями, киевский князь Святополк со своим сыном, Ярослав и Давид с сыном на второй неделе поста отправились к Суле, перешли через Псёл, Ворсклу и 23 марта пришли к Дону, а 27 в Страстной понедельник разбили наголову половцев на реке Сальнице и воротились обратно со множеством добычи и пленников. Тогда, говорит летопись, слава о подвигах русских прошла ко всем народам: грекам, ляхам, чехам и дошла даже до Рима. С тех пор надолго половцы перестали тревожить русскую землю.

В 1113 году умер Святополк, и киевляне, собравшись на вече, избрали Владимира Мономаха своим князем, но Владимир медлил; между тем киевляне, недовольные поборами своего покойного князя, напали на дом его любимца Путяты и разграбили жидов, которым потакал Святополк во время своего княжения и поверял собрание доходов. В другой раз послали киевляне к Владимиру послов с такой речью: «Иди, князь, в Киев, а не пойдешь, так разграбят и княгиню Святополкову, и бояр, и монастыри; и будешь ты отвечать, если монастыри ограбят». Владимир прибыл в Киев и сел на столе по избранию киевской земли.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

В. П. Верещагин. Иллюстрация из альбома рисунков «История государства Российского в изображениях державных его правителей». 1890 г.


Время его княжения до смерти, последовавшей в 1125 году, было периодом самым цветущим в древней истории Киевской Руси. Уже ни половцы и никакие другие иноплеменники не беспокоили русского народа. Напротив, сам Владимир посылал своего сына Ярополка на Дон, где он завоевал у половцев три города и привел себе жену, дочь ясского князя, необыкновенную красавицу. Другой сын Владимира Мстислав с новгородцами нанес поражение чуди на балтийском побережье, третий сын Юрий победил на Волге болгар. Удельные князья не смели заводить междоусобиц, повиновались Мономаху и в случае строптивости чувствовали его сильную руку.

Владимир прощал первые попытки нарушить порядок и строго наказывал вторичные.

Так, например, когда Глеб Мстиславич, один из кривских князей, напал на Слуцк и сжег его, Владимир пошел на Глеба войною, но Глеб поклонился Владимиру, просил мира, и Владимир оставил его княжить в Минске, но несколько лет спустя, вероятно, за такой же проступок, Владимир вывел Глеба из Минска, где он и умер.

Точно так же в 1118 году Владимир, собрав князей, пошел на волынского князя Ярослава Святополковича, и когда Ярослав покорился ему и ударил челом, он оставил его во Владимире, сказав ему: «Всегда иди, когда я тебя позову». Но потом Ярослав напал на Ростиславичей и навел на них ляхов; кроме того, он дурно обращался со своею женою; Владимир сердился на него и за это. Владимир выгнал Ярослава, отдавши Владимир-Волынский своему сыну Андрею. Ярослав покушался возвратить себе Владимир с помощью ляхов, венгров и чехов, но не успел и был изменнически убит ляхами.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

И. А. Угрюмов. Пришествие в Киев к Великому князю Владимиру Мономаху греческих послов с богатыми дарами. Конец XVIII – начало XIX века


Не так удачны были дела Мономаха с Грецией. Он отдал свою дочь за Леона, сына византийского императора Диогена, но вслед за тем в Византии произошел переворот. Диоген был низвергнут Алексеем Комнином. Леон с помощью тестя хотел приобрести себе независимую область в греческих владениях на Дунае, но был умерщвлен убийцами, подосланными Комнином. Леон оставил сына, для которого Мономах хотел приобрести то же самое владение в Греции, которого добивался Леон, и сначала воевода Владимиров Войтишич посадил было Владимировых посадников в греческих дунайских городах, но греки прогнали их, а в 1122 году Владимир помирился с преемником Алексея, Иоанном Комнином и отдал за него свою внучку, дочь Мстислава.

Владимир Мономах является в русской истории законодателем. Еще ранее его, при детях Ярослава, в «Русскую Правду» вошли важные изменения и дополнения.

Важнейшее из изменений было то, что месть за убийство была устранена, а вместо того введено наказание платежом вир. Это повлекло к усложнению законодательства и к установлению многих статей, касающихся разных случаев обид и преступлений, которые влекли за собой платеж вир в различном размере. Таким образом, различные размеры вирных платежей назначались за разного рода оскорбления и побои, наносимые одними лицами другим, как равно и за покражу разных предметов.

Независимо от платежа виры за некоторые преступления, как например, за разбойничество и зажигательство, виновный подвергался потоку и разграблению – древнему народному способу наказания преступника. Убийство вора не считалось убийством, если было совершено при самом воровстве, когда вор еще не был схвачен. При Мономахе на совете, призванном им и составленном из тысячских: киевского, белогородского, переяславского и людей своей дружины, постановлено было несколько важных статей, клонившихся к ограждению благосостояния жителей.

Ограничено произвольное взимание рез (процентов), которое при Святополке доходило до больших злоупотреблений и вызвало по смерти этого князя преследование жидов, бывших ростовщиками. При Владимире установлено, что ростовщик может брать только три раза проценты и если возьмет три раза, то уже теряет самый капитал. Кроме того, постановлен был дозволенный процент: 10 кун за гривну, что составляло около трети или несколько более, если принимать упоминаемую гривну гривною куна.

Частые войны и нашествия половцев разоряли капиталы, являлись неоплатные должники, а под видом их были и плуты. Торговые предприятия подвергали купца опасностям; от этого и те, которые давали ему деньги, также находились в опасности потерять свой капитал. Отсюда и высокие проценты. Некоторые торговцы брали у других купцов товары, не платя за них деньги вперед, а выплачивали по выручке с процентами; по этому поводу возникали обманы. При Владимире положено было различие между тем неоплатным купцом, который потерпит нечаянно от огня, от воды или от неприятеля, и тем, который испортит чужой товар, или пропьет его, или «пробьется», т. е. заведет драку, а потом должен будет заплатить виру или «продажу» (низший вид виры). При несостоятельности купца следовало принимать во внимание: от какой причины он стал несостоятелен. В первых случаях, т. е. при нечаянном разорении, купец не подвергался насилию, хотя не освобождался от платежа долга. Некоторые брали капитал от разных лиц, а также и у князей. В случае несостоятельности такого торговца его вели на торг и продавали его имущество. При этом гость, т. е. человек из иного города или чужеземец, имел первенство перед другими заимодавцами, а за ним князь, потом уже прочие заимодавцы получали остальное. Набеги половцев, проценщина, корыстолюбие князей и их чиновников – все способствовало тому, что в массе народа умножались бедняки, которые, не будучи в состоянии прокормить себя, шли в наемники к богатым. Эти люди назывались тогда «закупами». С одной стороны, эти закупы, взяв от хозяина деньги, убегали от него, а с другой – хозяева взводили на них разные траты по хозяйству и на этом основании притесняли и даже обращали в рабство.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Золотая гривна, предположительно принадлежавшая киевскому князю Владимиру Мономаху. Вторая половина XI в. На лицевой стороне – архангел Михаил, на оборотной – горгона Чернигова


Закон Мономаха дозволял закупу жаловаться на хозяина князю или судьям, налагал определенную пеню за сделанные ему обиды и притеснения, охранял его от притязания господина в случае пропажи или порчи какой-нибудь вещи, когда на самом деле закуп был не виноват, но зато с другой стороны – угрожал закупу полным рабством в случае, если он убежит, не выполнив условия. Кроме закупов, служащих во дворах хозяев, были закупы «ролейные» (поселенные на землях и обязанные работою владельцу). Они получали плуги и бороны от владельца, что показывает обеднение народа; хозяева нередко придирались к таким закупам под предлогом, что они испортили данные им земледельческие орудия, и обращали в рабство свободных людей. Отсюда возникла необходимость определить: кто именно должен считаться холопом. Законодательство Владимира Мономаха определило только три случая обращения в холопство: первый случай, когда человек сам добровольно продавал себя в холопы или когда господин продавал его на основании прежних прав над ним.

Но такая покупка должна была непременно совершаться при свидетелях. Второй случай обращения в рабство – принятие в супружество женщины рабского происхождения (вероятно, случалось, что женщины искали освобождения от рабства посредством замужества). Третий случай, когда свободный человек без всякого договора сделается должностным лицом у частного человека (тиунство без ряду, или привяжет ключ к себе без ряду). Вероятно, это было постановлено потому, что некоторые люди, приняв должность, позволяли себе разные беспорядки и обманы, и, за неимением условий, хозяева не могли искать на них управы. Только исчисленные здесь люди могли быть обращаемы в холопы. За долги нельзя было обращать в холопство, и всякий, кто не имел возможности заплатить, мог отработать свой долг и отойти. Военнопленные, по-видимому, также не делались холопами, потому что об этом нет речи в Русской Правде при перечислении случаев рабства. Холоп был тесно связан с господином: господин платил его долги, а также выплачивал цену украденного его холопом. Прежде, при Ярославе, за побои, нанесенные холопом свободному человеку, следовало убить холопа, но теперь постановили, что в таком случае господин платил за раба пеню. Холоп вообще не мог быть свидетелем, но когда не было свободного человека, тогда принималось и свидетельство холопа, если он был должностным лицом у своего господина. За холопа и рабу вира не полагалась, но убийство холопа или рабы без вины наказывалось платежом князю «продажи». По некоторым данным ко временам Мономаха следует отнести постановления о наследстве.

Вообще, по тогдашнему русскому обычному праву, все сыновья наследовали поровну, а дочерям обязывались выдавать приданое при замужестве; меньшому сыну доставался отцовский двор. Каждому, однако, предоставлялось распорядиться своим имуществом по завещанию. В правах наследства бояр и дружинников и в правах смердов существовала та разница, что наследство бояр и дружинников ни в каком случае не переходило к князю, а наследство смерда (простого земледельца) доставалось князю, если смерд умирал бездетным. Женино имение оставалось неприкосновенным для мужа. Если вдова не выходила замуж, то оставалась полной хозяйкой в доме покойного мужа, и дети не могли удалить ее. Замужняя женщина пользовалась одинаковыми юридическими правами с мужчиной. За убийство или оскорбления, нанесенные ей, платилась одинаковая вира, как за убийство или оскорбления, нанесенные мужчине.

Местом суда в древности были: княжеский двор и торг, и это означает, что был суд и княжеский, но был суд и народный – вечевой, и, вероятно, постановления Русской Правды, имеющие главным образом в виду соблюдение княжеских интересов, не обнимали всего вечевого суда, который придерживался давних обычаев и соображений, внушенных данными случаями. Доказательствами на суде служили: показания свидетелей, присяга и, наконец, испытание водою и железом, но когда было введено последнее – мы не знаем.

Эпоха Владимира Мономаха была временем расцвета состояния художественной и литературной деятельности на Руси. В Киеве и в других городах воздвигались новые каменные церкви, украшенные живописью: так, при Святополке построен был в Киеве Михайловский Золотоверхий монастырь, стены которого существуют до сих пор, а близ Киева – Выдубицкий монастырь на месте, где был загородный двор Всеволода; кроме того, Владимир перед смертью построил прекрасную церковь на Альте, на том месте, где был убит Борис. К этому времени относится составление нашей первоначальной летописи. Игумен Сильвестр (около 1115 года) соединил в один свод прежде существовавшие уже отрывки и, вероятно, сам прибавил к ним сказания о событиях, которых был свидетелем. В числе вошедших в его свод сочинений были и писания летописца Печерского монастыря Нестора, отчего весь Сильвестров летописный свод носил потом в ученом мире название Несторовой летописи, хотя и неправильно, потому что далеко не все в ней писано Нестором, и притом не все могло быть писано одним только человеком. Мысль описывать события и расставлять их последовательно по годам явилась вследствие возникшего знакомства с византийцами-летописцами, из которых некоторые, как, например, Амартол и Малала, были тогда известны в славянском переводе. Сильвестр положил начало русскому летописанию и указал путь другим после себя. Его свод был продолжаем другими летописцами по годам и разветвился на многие отрасли, сообразно различным землям русского мира, имевшим свою отдельную историю. Непосредственным и ближайшим по местности продолжением Сильвестрова летописного свода была летопись, занимающаяся преимущественно киевскими событиями и написанная в Киеве разными лицами, сменившими одно другое. Летопись эта называется «Киевскою»; она захватывает время Мономаха, идет через все XII столетие и прерывается на событиях начальных годов XIII столетия. Во времена Мономаха, вероятно, было переведено многое из византийской литературы, как показывают случайно уцелевшие рукописи, которые относят именно к концу XI и началу XII века. Из нашей первоначальной летописи видно, что русские грамотные люди могли читать на своем языке Ветхий Завет и жития разных святых. Тогда же по образцу византийских жизнеописателей стали составлять жития русских людей, которых уважали за святость жизни и смерти.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Михайловский Златоверхий монастырь. Основан в начале XII в. Киев


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Феодосий – сооснователь Печерского монастыря, один из первых учеников Антония


Так, в это время уже написано было житие первых основателей Печерской обители: Антония и Феодосия и положено было преподобным Нестором, печорским летописцем, начало Патерика, или сборника житий печерских святых, сочинения, которое, расширяясь в объеме от новых добавлений, составляло впоследствии один из любимых предметов чтения благочестивых людей. В этот же период написаны были жития св. Ольги и св. Владимира монахом Иаковом, а также два отличных одно от другого повествования о смерти князей Бориса и Глеба, из которых одно приписывается тому же монаху Иакову. От современника Мономахова, киевского митрополита Никифора, родом грека, осталось одно Слово и три Послания: из них два обращены к Владимиру Мономаху, из которых одно обличительное против латин. Тогда уже окончательно образовалось разделение Церквей; вражда господствовала между писателями той и другой Церкви, и греки старались привить к русским свою ненависть и злобу к Западной церкви. Другой современник Мономаха, игумен Даниил, совершил путешествие в Иерусалим и оставил по себе описание этого путешествия. Несомненно, кроме оригинальных и переводных произведений собственно религиозной литературы тогда на Руси была еще поэтическая самобытная литература, носившая на себе более или менее отпечаток старинного язычества. В случайно уцелевшем поэтическом памятнике конца XII века «Слово о полку Игоря» упоминается о певце Бояне, который прославлял события старины и между прочим события XI века; по некоторым признакам можно предположить, что Боян воспевал также подвиги Мономаха против половцев. Этот Боян был так уважаем, что потомство прозвало его Соловьем старого времени.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

В. М. Васнецов. Боян. 1910 г.


Сам Мономах написал «Поучение своим детям», или так называемую Духовную. В ней Мономах излагает подробно события своей жизни, свои походы, свою охоту на диких коней (зубров?), вепрей, туров, лосей, медведей, свой образ жизни, занятия, в которых видна его неутомимая деятельность. Мономах дает детям своим советы как вести себя. Эти советы, кроме общих христианских нравоучений, подкрепляемые множеством выписок из Священного Писания, свидетельствующих о начитанности автора, содержат в себе несколько черт любопытных как для личности характера Мономаха, так и для его века. Он вовсе не велит князьям казнить смертью кого бы то ни было. «Если бы даже преступник и был достоин смерти, – говорит Мономах, – то и тогда не следует губить души». Видно, что князья в то время не были окружены царственным величием и были доступны для всех, кому была до них нужда: «Да не посмеются приходящие к вам ни дому вашему, ни обеду вашему». Мономах поучает детей все делать самим, во все вникать, не полагаться на тиунов и отроков. Он завещает им самим судить и защищать вдов, сирот и убогих, не давать сильным губить слабых, приказывает кормить и поить всех приходящих к ним. Гостеприимство считается у него первою добродетелью:

«Более всего чтите гостя, откуда бы он к вам ни пришел: посол ли, знатный ли человек или простой, всех угощайте брашном и питием, а если можно, дарами. Этим прославится человек по всем землям», завещает им посещать больных, отдавать последний долг мертвым, помня, что все смертны, всякого встречного обласкать добрым словом, любить своих жен, но не давать им над собою власти, почитать старших себя как отцов, а младших как братьев, обращаться к духовным за благословением, отнюдь не гордиться своим званием, помня, что все поручено им Богом на малое время, и не хоронить в земле богатств, считая это великим грехом.

Относительно войны Мономах советует детям не полагаться на воевод, самим наряжать стражу, не предаваться пирам и сну в походе и во время сна в походе не снимать с себя оружие, а проходя с войском по русским землям, ни в каком случае не дозволять делать вред жителям в селах или портить хлеб на полях. Наконец, он велит им учиться и читать и приводит пример отца своего Всеволода, который, сидя дома, выучился пяти языкам.

Мономах скончался близ Переяславля у любимой церкви, построенной на Альте, 19 мая 1125 года, семидесяти двух лет от роду. Тело его было привезено в Киев. Сыновья и бояре понесли его к Св. Софии, где он и был погребен. Мономах оставил по себе память лучшего из князей. «Все злые умыслы врагов, – говорит летописец, – Бог дал под руки его; украшенный добрым нравом, славный победами, он не возносился, не величался, по заповеди Божией добро творил врагам своим и паче меры был милостив к нищим и убогим, не щадя имения своего, но все раздавая нуждающимся». Монахи прославляли его за благочестие и за щедрость монастырям. Это-то благодушие, соединенное в нем с энергическою деятельностью и умом, вознесло его так высоко и в глазах современников, и в памяти потомства.

Вероятно, народные эпические песни о временах киевского князя Владимира Красное Солнышко, так называемые былины Владимирова цикла, относятся не к одному Владимиру Святому, но и ко Владимиру Мономаху, так что в поэтической памяти народа эти два лица слились в одно. Наше предположение может подтверждаться следующим: в Новгородской летописи под 1118 годом Владимир с сыном своим Мстиславом, княжившим в Новгороде, за беспорядки и грабежи призвал из Новгорода и посадил в тюрьму сотского Ставра с несколькими соумышленниками его, новгородскими боярами. Между былинами Владимирова цикла есть одна былина о Ставре – боярине, которого киевский князь Владимир засадил в погреб (тюрьмами в то время служили погреба), но Ставра освободила жена его, переодевшись в мужское платье. Имя Владимира Мономаха было до того уважаемо потомками, что впоследствии составилась сказка о том, будто византийский император прислал ему знаки царского достоинства, венец и бармы, и через несколько столетий после него спустя московские государи венчались венцом, который назвали «шапкою» Мономаха.

Рассуждая беспристрастно, нельзя не заметить, что Мономах в своих наставлениях и в отрывках о нем летописцев является более безупречным и благодушным, чем в своих поступках, в которых проглядывают пороки времени, воспитания и среды, в которой он жил. Таков, например, поступок с двумя половецкими князьями, убитыми с нарушением данного слова и прав гостеприимства; завещая сыновьям умеренность в войне и человеколюбие, сам Мономах, однако, мимоходом сознается, что при взятии Минска, в котором он участвовал, не оставлено было в живых ни челядина, ни скотины. Наконец, он хотя и радел о русской земле, но и себя не забывал и, наказывая князей действительно виноватых, отбирал их уделы и отдавал своим сыновьям. Но за ним в истории останется то великое значение, что, живя в обществе, едва выходившем из самого варварского состояния, вращаясь в такой среде, где всякий гонялся за узкими своекорыстными целями, еще почти не понимая святости права и договора, один Мономах держал знамя общей для всех правды и собирал под него силы русской земли.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Великий князь Ярополк II Владимирович. Портрет из Царского титулярника. 1672 г.


Ярополк II Владимирович – сын Владимира Мономаха, вел. кн. киевский (1082–1139). В 1116 г. принимал участие в походе отца против Глеба Всеславича Минского и взял приступом г. Друцк. После примирения Владимира Мономаха с Глебом Я. не хотел было возвращать ему Друцка; тяготясь малонаселенностью своей степной Переяславской волости, часто, притом, опустошаемой половцами, Я. вывел жителей Друцка в Переяславское княжество и срубил для них там г. Желни (по мнению С. М. Соловьева, г. Желни был построен на том месте, где теперь находится местечко Жовнин или Жолнин Полтавской губ., Золотоношского у., на р. Суле). В том же 1116 г. Я. вместе с кн. Всеволодом Давидовичем отнял у половцев три города. В это время Я. успел уже захватить все течение р. Сейма, посадил по всем городам своих посадников, а в Курске – племянника Изяслава Мстиславича. По смерти Мономаха (1125) Я. опять пришлось вести борьбу с половцами. Этот князь, достойный по храбрости сын Мономаха, «благоверного князя корень и благоверная отрасль» (по выражению летописца), гроза кочевников, не дожидаясь помощи от братьев, с одними переяславцами ударил на половцев и разбил их у р. Удая (в нын. Полтавской губ.). По смерти Мстислава (1132) Я. был приглашен киевлянами занять после брата великокняжеский стол. С этого момента начались распри в самой семье Мономаховичей. Нарушив права братьев, Ярополк II по уговору с Мстиславом передал переяславский стол старшему своему племяннику, Всеволоду-Гавриилу Новгородскому. Юрий Суздальский, не желая уступать старшинство племяннику, выгнал его из Переяславля. Я. в свою очередь изгнал оттуда Юрия и отдал Переяславль другому племяннику, Изяславу Мстиславичу, потом переменил решение и отдал его брату своему Вячеславу, а от последнего Туровский удел перешел к Изяславу. Смуты этим не прекратились. Пользуясь ими, Всеволод Ольгович Черниговский задумал возвратить себе некоторые утраченные волости (Курск и др. города по р. Сейму) и призвал половцев. Южная Русь подверглась страшному опустошению.

Наконец Я. решил примириться с Юрием: яблоко раздора, Переяславль, был отдан ими младшему брату, Андрею Владимировичу, а его удел, Владимир Волынский, перешел к Изяславу Мстиславичу. Междоусобие в среде Мономаховичей Я. таким образом удалось покончить, но борьба с Ольговичами продолжалась. Всеволод Черниговский в 1135 г. напал на Переяславль. Я. пришел на помощь брату Андрею и, не дожидаясь киевских полков, с одной дружиной кинулся на Ольговичей, но был разбит (на р. Супое). Вскоре враги заключили мир, и Ольговичи получили отнятые у них города по Сейму, свою отчину (1135). Мир не был продолжителен: прежняя причина вражды Ольговичей – исключение из старшинства – еще оставалась во всей силе. Изгнание брата Всеволодова, Святослава, из Новгорода грозило новой войной (1138). До нее, однако, дело не дошло: Я., по выражению летописца, будучи добр, милостив нравом, богобоязлив, заключил мир с Ольговичами у г. Моравска, на р. Десне (в нын. Черниговской губ.).

В 1139 г. между ними был заключен новый договор, неизвестно на каких условиях. В том же году Я. умер, до самой смерти оставаясь вел. кн. киевским. По летописным сведениям Я. отличался мужеством и приобрел громкую славу удачными походами на половцев.

Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона

О. П. Федорова

Допетровская Русь. Исторические портреты

Князья Владимиро-Суздальской земли

Далекой окраиной Древнерусского государства была Ростово-Суздальская земля. До X в. здесь жили угро-финские племена, потом с северо-запада сюда приходят ильменские славяне, а с запада – кривичи, вятичи. Кстати, вятичи лишь при Владимире Мономахе подчинялись власти Древнерусского государства, а до этого оказывали ей отчаянное сопротивление.

Северо-Восточная Русь была одним из важнейших районов, где происходил процесс формирования древнерусской государственности, древнерусской народности. С первых страниц русской летописи можно встретить упоминания о городах северо-востока: «В лето 6370 (862). ‹…› И принял власть Рюрик, и раздан мужем своим грады»: Полоцк, Ростов, Белоозеро.

В X в. Ростов являлся центром Ростово-Суздальского княжества. Позже город именуется Ростовом Великим. Построен он был в живописном месте на берегу озера Неро. В течение многих веков вплоть до наших дней Ростов Великий – украшение Русской земли. В состав Ростово-Суздальской земли входила территория от Белоозера до Владимира. Ей доведётся сыграть важную роль в политической истории Руси.

В X – XII вв. появятся также города Галич, Стародуб, Переяславль-Рязанский, Юрьев-Польский, Переяславль-Залесский, Тверь, Кострома, Городец. Из названий некоторых городов видно, что их имена заимствованы из южных русских земель.

Если большинство городов Древней Руси – Киев, Чернигов, Смоленск, Любеч, Новгород Великий, Псков, Полоцк, Витебск – находилось на территории главного торгового водного пути (Днепр – Волхов), то Ростов выдвинулся далеко к востоку, к району верхней Волги. Большая часть городов Северо-Восточной Руси до поры до времени не имела такого экономического развития и политического влияния, как города Киевской и Новгородской Руси.

Территория Ростово-Суздальской земли окружена была непроходимыми лесами. Они являлись естественной защитой от врагов, поэтому сюда довольно активно пошёл поток славян из Приднепровья, когда оно стало подвергаться нашествию половцев. Сюда трудно было пробраться и западным соседям из Польши и Венгрии, которые, с одной стороны, угрожали западнорусскому населению, но с другой – тоже приходили при разных обстоятельствах на эту землю спасаться.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Памятник князю Владимиру и святителю Федору во Владимире


На активную христианизацию местных жителей влияло перемещение в Залесскую землю славянского населения. В различных летописях можно найти сообщение о том, что ещё в конце X в. (991) в Ростове была учреждена епископия. Сохранилось даже имя первого епископа – Федора Гречина. Он упоминается в Тверской, Воскресенской, Никоновской летописях, а также в Степной книге как строитель первой соборной церкви в Ростове[19]. Этот собор, к сожалению, сгорит в 1161 г. Та же участь постигнет многие деревянные храмы Древней Руси, об архитектурном облике которых мы можем только догадываться.

Из Киево-Печерского патерика узнаём о первой монументальной постройке Северо-Восточной Руси – соборе в Суздале. Он был создан стараниями киевского князя Владимира Мономаха и митрополита Ефрема на рубеже XI и XII вв. А в Лаврентьевской летописи говорится о замене этого собора новым.

Так что Залесский край стал со временем привлекателен для завоевателей и переселенцев своими огромными площадями малозаселённой, хотя и не очень плодородной по сравнению с Приднепровьем земли. И всё же значительная часть населения занималась тяжким для этих мест трудом – сельским хозяйством, а также охотой, рыбной ловлей, бортничеством. Леса были полны ягод, грибов, орехов. И эти дары леса были не менее важным продуктом питания. Приходилось заниматься и товарообменом. Боярские вотчины здесь появились позже – лишь в XII в. Прибывавшее население становилось не только земледельческим. Оно оседало и в городах, которых строилось всё больше и больше в XI–XII вв. А значит, существовала потребность в строителях, ремесленниках разных специальностей, иконописцах.

Не случайны неоднократные упоминания в древних источниках о возведении суздальских соборов. Это свидетельствует об утверждении христианства в Залесской земле и окончательном установлении там центральной княжеской власти. В Киево-Печерском патерике говорилось, что прообразом Суздальского собора стал Успенский собор Киево-Печерекого монастыря.

Владельцем небольшого городка Москва в Ростово-Суздальской земле был боярин Юрия Долгорукого Степан Андреевич Кучка. За какую-то провинность князь казнил боярина, но своего старшего сына Андрея женил на его дочери.

Князь Андрей Юрьевич (около 1112–1174) только лет тридцати от роду впервые пришёл на юг Руси. Он прибыл туда с полками своего отца – Юрия Долгорукого, который вёл долгую и упорную борьбу за киевский стол. Вместе с отцом он участвовал в княжеских войнах и проявил бесстрашие и силу. Но если Юрий Долгорукий всю свою сознательную жизнь стремился владеть Киевом, то Андрей был равнодушен к древней столице. Возможно, это было и потому, что родился он и рос в Суздальской земле. Её центр – город Суздаль выделялся и тогда красотой и богатством архитектуры. В его строительство много сил и средств вложил Юрий Долгорукий, продолжая дело своих предшественников. И это с детства осталось в памяти Андрея. Родное гнездо наглядно воспитывало любовь к родному Залесскому краю.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Памятник Юрию Долгорукому в Костроме


Там и провёл Андрей всю свою молодость и мало был знаком с родственниками, жившими в южных землях. О некоторых он не знал даже, как они выглядят, и воспринимал их чаще всего только в качестве заклятых врагов своего отца, стремившихся принизить должное значение его семьи. Когда же Юрий после смерти своего старшего брата и племянника утвердился в Киеве и посадил Андрея в Вышгороде (недалеко от Киева), рядом с собой, то Андрей подчинился отцу, очевидно, скрепя сердце. Как послушный сын своего отца, а вернее, как дисциплинированный князь-воин, он по указанию Юрия Долгорукого княжил не только в Вышгороде, но и в Турове, Пинске. Но в Вышгороде Андрей и года не прожил.

Юрий Долгорукий, которому накануне смерти было уже больше семидесяти лет, планировал северные земли оставить младшим сыновьям, а южные, в том числе Киев, – старшим. Андрею от Вышгорода до Киева остался один шаг. После смерти Юрия ростовцы и суздальцы, как отмечал С. М. Соловьёв, «не считали своею обязанностью исполнить волю покойного князя», как, впрочем, это часто бывало и в других городах Руси.

После смерти Юрия Долгорукого Андрей как старший из его сыновей мог сесть на стол в Киеве (тем более, что этого желал его отец), но его тянуло в Суздальскую землю. По преданию, посоветовали ему туда вернуться родственники по линии жены – Кучковичи, служившие у него. Для них это тоже были родные, дорогие сердцу края.

Ушёл князь Андрей из Вышгорода во Владимир ещё и потому, что чувствовал себя неуютно и одиноко среди своих южных двоюродных братьев и других родственников, которые были знакомы друг с другом с ранней молодости. Они решали свои проблемы сообща и в мирное время, и в период родовых столкновений и распрей. Не раз они оказывали сопротивление его отцу. И это трудно было забыть, трудно было привыкнуть к их совещаниям, неинтересно, мучительно было выполнять чужую волю.

Есть предположение, что вернулся Андрей Боголюбский в Северо-Восточную Русь и по политическим соображениям. Здесь были менее сильны вечевые традиции, чем в южных и западных областях русских земель, а значит – легче установить единовластие. И это стало, очевидно, главной причиной его возвращения в родную с детства местность.

С 1157 г. Андрей Юрьевич стал ростово-суздальским князем, а братьев своих – Василия, Михаила, Всеволода – выпроводил с этой земли и лишил их прав на наследство. А ведь Юрий Долгорукий именно младшим сыновьям – Михаилу и Всеволоду – завещал ростово-суздальские пространства. Михаил станет черниговским князем. Андрей же, не пожелав овладеть Киевом, таким привлекательным для русских князей, не захотел обосноваться и в Суздале – бывшей столице отца. При нём новой столицей станет Владимир. Князь Андрей запретил вече в Ростове и Суздале, лишил независимости многие города. Современники называли его «самовластцем» Суздальской земли.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Владимирская икона Божией Матери. В 1155 г. Андрей Боголюбский принес икону из Византии


Уезжая из Вышгорода во Владимир, Андрей взял с собой икону Богоматери, которую подарил в 1130 г. его отцу Юрию Долгорукому патриарх Константинопольский Лука Хризоверх. Она будет известна под именем «Владимирская икона Богоматери». Тогда эта икона ещё не была столь знаменита, как предстоит ей стать позже. Со временем православное население воспримет её как национальную святыню, защитницу Руси. А тогда, по дороге во Владимир, согласно «Сказанию» о чудесах этой иконы, Богоматерь, изображённая на иконе, сама избрала место своего пребывания, сообщив князю Андрею об этом в его сне. Там, где внезапно остановились лошади, перевозившие икону (а это было недалеко от Владимира), был основан Боголюбов – загородная резиденция князя Андрея. Её название стало прозвищем князя: Андрей Боголюбский (1157–1174). Церковное празднование Покрова Богородицы было установлено именно князем Андреем Боголюбским в честь многочисленных чудес, явленных Пресвятой Богородицей. И хотя видение Покрова Богородицы над собором молящихся и произошло в Византии, этот праздник будет особо почитаться в России.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Боголюбская икона Божией Матери была написана по повелению Андрея Боголюбского в память о явлении ему Богородицы. XII в.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Церковь Покрова на Нерли близ Боголюбова. XII в.


А в это время на юге Руси продолжалась борьба князей за киевский стол. Наибольшей силой среди князей обладал Андрей Боголюбский. В 1169 г. его войска под предводительством сына Мстислава взяли Киев. Древняя столица была разграблена и сожжена, погибло много киевлян. Трудно поверить, что тот самый Андрей Боголюбский, который был инициатором возведения прекраснейших строений во Владимирской земле, а в конце жизни и знаменитой церкви Покрова на Нерли, отправил свои войска на разрушение и разграбление Киева, в том числе и его прекрасных церквей. Настолько были сильны старые обиды князя? Есть упоминание в древних источниках, что он потом будет раскаиваться в этом своём грехе.

Современники отмечают особый горделивый вид князя Андрея, что раздражало его тайных и явных недругов (археологи и антропологи определили через восемьсот лет, что эта осанка была следствием травмы шейных позвонков). Он обладал нелёгким и, очевидно, вспыльчивым характером. Разговаривал он повелительным тоном даже с князьями.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Спас Эммануил с архангелами Михаилом и Гавриилом. Икона. XII в.


К этому времени Андрей Боголюбский был уверен, что нельзя воспринимать Русскую землю лишь как совместное владение всего рода Рюриковичей. Государственные отношения не должны больше иметь чисто семейный характер: кто старший в роде, тот и властитель. Если оставить так, как было, будут вечные споры и даже войны из-за права старшинства после смерти предыдущего князя, и тогда, естественно, нельзя исключить очередных попыток вооружённых столкновений русских князей за власть. Находясь на великокняжеском столе, Андрей Боголюбский вёл себя не как старший родственник Рюриковичей, а как полновластный государь, ответственный «перед Богом и народом».

Подчинив Киев, Андрей Боголюбский получил официально титул великого князя. По характеру он был, очевидно, доверчив, бесхитростен. Превращение Андрея Боголюбского из удачливого воина в политика сопровождалось не только успехами, тем более что тонкости дипломатии он усваивал с трудом. Так, поверив клевете, будто бы Мстислав Ростиславич Храбрый (внук Владимира Мономаха) был виновен в гибели брата Андрея, он направил к Мстиславу посла со словами: «Ты всему зачинщик, не велю тебе быть в Русской земле». Мстислава не случайно назвали Храбрым. Он в знак неуважения к поступку князя Андрея Юрьевича остриг волосы с головы и бороды[20] посла и отправил его туда, откуда он пришёл. Тут же Мстислав с небольшой дружиной укрылся в Вышгороде. После девяти недель осады города Мстиславу удалось разбить войско двадцати подвластных Андрею князей.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Успенский собор во Владимире, основанный Андреем Боголюбским в конце XII века – главный (кафедральный) храм Владимиро-Суздальской Руси


В борьбе за подчинение Новгорода дважды князь Андрей терпел поражение (эти события были отражены даже в иконописных сюжетах). Тогда Андрей запретил в неурожайный голодный год в Новгородской земле завозить туда хлеб и вообще перекрыл новгородцам торговый путь через его княжество. Только так ему ненадолго удалось установить своё влияние на жителей вечевого Новгорода.

Итак, Андрей, будучи великим князем, не воспользовался своим правом жить в Киеве. Он стремился возвысить роль Владимиро-Суздальского княжества. Столицей его стал город Владимир. Не всем в Ростове и Суздале это нравилось. Они с презрением относились к нему как к пригороду. При Андрее Боголюбском устанавливается Богородичный культ как основной во Владимиро-Суздальской земле. Это было сделано в противовес киевским и новгородским землям, где основным был культ Святой Софии. Божья Матерь превращается в небесную покровительницу Владимиро-Суздальского княжества. Новая столица должна была стать не хуже старой. В ней идёт мощное каменное строительство, а это увеличивало поборы с населения. Значит, появляются и недовольные этим явлением. Но их было и раньше немало у князя Андрея. А горделивый вид и нелёгкий вспыльчивый характер увеличивали количество врагов.

Так же, как и многие русские князья до него и после, Андрей принимал на службу пришельцев из разных стран, в том числе и неправославных. Многие из них крестились потом в православной церкви, чему способствовал сам князь. С. М. Соловьёв отмечает: «В числе этих новокрещённых иноземцев находился один яс, именем Анбал; он пришёл к Андрею в самом жалком виде, был принят в княжескую службу, получил место ключника… находился также какой-то Ефрем Моиэич, или Моисеевич». Эти люди потом будут среди убийц Андрея Боголюбского.

Однажды он казнил провинившегося близкого родственника, одного из Кучковичей (брата своей жены), не забывавших и старую обиду – смерть Степана Кучки от руки Юрия Долгорукого. Они, очевидно, и организовали убийство князя Андрея, которое было совершено в 1174 г. в Боголюбове, где он так любил проводить большую часть своего времени. Мощный княжеский замок не спас Андрея Боголюбского. Среди убийц были даже его личные слуги, которым он когда-то помог, приблизив к себе. Когда наносили князю последний – смертельный – удар, он произнёс: «Если, Боже, в этом сужден мне конец, принимаю его». Обычно эти слова князя объясняют раскаянием – в первую очередь за погром Киева.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Боголюбская Богоматерь с припадающим святым князем Андреем Боголюбским. Икона. XVIII в.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Смерть Андрея Боголюбского. Миниатюра из Радзивилловской летописи. Конец XV в.


Смерть Андрея Боголюбского была воспринята населением, недовольным увеличением налогов, как радостное событие и даже явилась сигналом к разграблению княжеского дома, убийству посадников, налогосборщиков, мастеров-строителей, дружинников князя. То же было во Владимире, Ростове, Суздале. Грабили богатых и знатных людей. А тело Андрея Боголюбского шесть дней не решались похоронить служители церкви. Наконец священник Микулица, который когда-то помог князю Андрею вывезти из Вышгорода икону Богоматери, взял ее в руки и стал ходить по улицам, чтобы люди вспомнили и добрые дела князя. Именно это, по мнению древнего историка, и остановило грабежи и погромы: люди опомнились, в них проснулись «стыд и совесть». Тело князя было похоронено в возведённой при нём церкви Пресвятой Богородицы.

Андрей Боголюбский надеялся стать творцом единой, мощной, прекрасной державы, но методы ее строительства породили множество его личных врагов. Попытка создания единого Русского государства оказалась неудачной. Да и объективных предпосылок (правовых, экономических, политических) для этого тогда ещё было недостаточно. Позже Русская церковь канонизировала Андрея Боголюбского.

После смерти Андрея между Ростовом, Суздалем и Владимиром шла борьба: какой город должен стать столицей? Ею остался Владимир. В 1176 г. князем избрали младшего брата Андрея Боголюбского – Всеволода Большое Гнездо (1154–1212). Его прозвали так за большое семейство. Всеволод казнил убийц брата, восстановил закон и сделал всё возможное, как это он понимал, для уничтожения усобиц.

При нём наступило время наибольшего расцвета Владимиро-Суздальского княжества. В своей внутренней политике он опирался главным образом на купцов, ремесленников и, конечно, на дружину, состоявшую из служилых людей. Они на время службы получали земли, которые позже (в XIV в.) будут называться поместьями, а их владельцы – помещиками. Они были заинтересованы в усилении княжеской власти. Но Всеволоду пришлось подавлять выступления феодальной знати не только Владимиро-Суздальской земли, но Рязани, бояр Новгорода.

Всеволод был женат на осетинке Марии, а потом – на дочери витебского князя. Он ухитрился так женить или выдать замуж своих десятерых сыновей и дочерей, что многие русские земли Владимиро-Суздальского края оказались в руках этой огромной семьи. Некоторые его сыновья станут родоначальниками новых династий: Константин – князей суздальских, Ярослав – князей московских и тверских (его сын Александр Невский станет самым известным защитником многострадального отечества). Как отмечал С. М. Соловьёв, «все князья северные происходят от этого Всеволода III». Но центробежные силы были велики. Ещё при жизни Всеволод начал определять уделы членам своей семьи. После его смерти княжество вступило в очередной период усобиц, которые практически свели на нет результаты созидательной деятельности Андрея Боголюбского и самого Всеволода по усилению княжеской власти, единению государства. Владимиро-Суздальское княжество разделилось на Владимирское, включая Суздаль, Переяславское (центр – Переяславль-Залесский), Тверское, Дмитровское, Московское, Ярославское, Ростовское, Юрьевское (центр в Юрьеве-Польском), Муромское.

Каждый из князей стремился укрепить свою экономическую и политическую мощь. Отношения между князьями всё более усложнялись. Борьба шла уже не за власть, а за увеличение своего княжества, расширение его границ.

А Киевское княжество постепенно потеряло прежнее значение, хотя ещё какое-то время, по традиции, князья соперничали друг с другом и боролись за Киев. Незадолго до монгольского нашествия в нём утвердилась власть галицко-волынского князя Даниила Романовича.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Великий князь Юрий Владимирович Долгорукий. Портрет из Царского титулярника. 1672 г.


Георгий Владимирович Долгорукий (Юрий) – сын Мономаха, удельный князь суздальский и великий князь киевский, род. около 1090 г. Как одному из младших Мономаховичей, ему досталась в удел Ростовско-Суздальская область, в которой деятельность его обращена была преимущественно на постройку и укрепление городов, основание церквей и монастырей; упоминается только об одном походе его на камских болгар (1120). Симпатии его всецело принадлежали Киевской Руси, куда он постоянно и стремился. Уже в 1132 г. он занял южный Переяславль; потеряв его, удержал за собой на юге Городок Остерский, воевал с Ольговичами; вмешивался и в новгородские дела, заставив новгородцев принять в князья сына его Ростислава (1138). В том же году киевский стол занял Всеволод Ольгович черниговский. С южными Мономаховичами он скоро примирился, но Г. остался врагом его. Из Смоленска Г. звал новгородцев в поход на Всеволода, но те отказали ему в помощи, вследствие чего и Георгиев сын Ростислав должен был выехать из Новгорода. Оскорбленный этим Г. взял у новгородцев Торжок. Через несколько времени Ростислав опять занял новгородский стол, но скоро должен был уступить его Святополку Мстиславичу.

В 1146 г. Г. является союзником одного из Ольговичей, Святослава, против Изяслава Мстиславича; в 1147 г. приглашает Святослава к себе в Москву (упомоминаемую при этом в первый раз), одаряет и угощает его; в следующем году Святослав и князья черниговские соединяются с Изяславом против Г. В 1149 г. Г. вновь вооружился на Изяслава вследствие оскорбления, причиненного последним сыну его Ростиславу. Разбитый под Переяславлем Изяслав уехал во Владимир Волынский. Не успев поднять на Г. старшего дядю своего Вячеслава, он привел венгров, богемцев и поляков. Но выступление на сцену Георгиева союзника, Владимирко Галицкого, заставило союзников Изяслава хлопотать о мире. По этому миру за Изяславом утверждались Владимирская и Луцкая области и Великий Новгород со всеми данями, а Г. уступал Киев брату Вячеславу.

По удалении Изяславовых союзников Г. не выполнил условий мира. Военные действия несколько раз то возобновлялись, то прекращались, причем Изяслав вновь обращался к помощи венгров, и успех вообще был не на стороне Г. В 1154 г. Изяслав Мстиславич скончался, и место его в Киеве при старом Вячеславе занял брат его, Ростислав Смоленский, а Изяслав Черниговский и Святослав Ольгович пристали к Георгию. Смерть Вячеслава изменила положение дел: Ростислав уступил Киев Изяславу Давидовичу, а Г. заставил последнего очистить столицу, в которую сам въехал 20 марта 1155 г.

Вскоре Георгию удалось помириться с детьми Изяслава, Мстиславом и Ярославом, а потом и с Изяславом Черниговским. Но мир был непродолжителен. Мстислав выгнал своего дядю, Георгиева союзника, Владимира Мстиславича, из Владимирской области. Г. подступил к Владимиру, но встретил упорное сопротивление и ушел обратно. Мстислав шел за ним и жег селения по реке Горыни. Половцев, своих прежних союзников, начавших в это время тревожить своими набегами берега Днепра, Г. не мог успокоить ни переговорами с их ханами, ни дарами и вынужден был заключить с ними новый союз. К этому же времени относится эпизод с Иваном Ростиславичем Берладником, который верно служил Георгию и которого великий князь все-таки едва не выдал врагу его, Ярославу Галицкому. В Новгороде дела приняли неблагоприятный для Г. оборот: новгородцы разделились на две партии, из которых одна стояла за сидевшего у них Георгиева сына Мстислава, а другая желала иметь у себя Ростислава Смоленского.

Обе партии уже готовы были решить дело оружием, но Мстислав, узнав о прибытии в Новгород детей Ростислава, ночью бежал из города. В то же время черниговский Давидович, намереваясь отнять у Г. Киев и ища для того союзников, примирился со смоленским князем; Мстислав Изяславич Волынский также пристал к нему. Князья-союзники готовились идти к Киеву, но Г. после короткой болезни умер (1167). Народ не любил его: узнав о его кончине, киевляне разграбили дворец и дом его за Днепром, а также дом сына его Василька, пограбили имущество суздальских бояр и многих из них убили. От двух жен Г. имел 11 сыновей и двух дочерей.

Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона

В. О. Ключевский

Исторические портреты

Андрей Боголюбский

Обращаясь к изучению политических следствий русской колонизации Верхнего Поволжья, будем постоянно помнить, что мы изучаем самые ранние и глубокие основы государственного порядка, который предстанет пред нами в следующем периоде. Я теперь же укажу эти основы, чтобы вам удобнее было следить за тем, как они вырабатывались и закладывались в подготовлявшийся новый порядок. Во-первых, государственный центр Верхнего Поволжья, долго блуждавший между Ростовом, Суздалем, Владимиром и Тверью, наконец утверждается на реке Москве. Потом, в лице московского князя, получает полное выражение новый владетельный тип, созданный усилиями многочисленных удельных князей Северной Руси. Это князь-вотчинник, наследственный оседлый землевладелец, сменивший своего южного предка, князя-родича, подвижного очередного соправителя Русской земли. Этот новый владетельный тип и стал коренным и самым деятельным элементом в составе власти московского государя. Переходим к обзору фактов, в которых медленно и постепенно проявлялись обе основы и новый политический тип, а потом и новый государственный центр.

Политические следствия русской колонизации Верхнего Поволжья начали обнаруживаться уже при сыне того суздальского князя, в княжение которого шел усиленный ее прилив, при Андрее Боголюбском. Сам этот князь Андрей является крупною фигурой, на которой наглядно отразилось действие колонизации. Отец его, Юрий Долгорукий, один из младших сыновей Мономаха, был первый в непрерывном ряду князей Ростовской области, которая при нем и обособилась в отдельное княжество: до того времени это чудское захолустье служило прибавкой к южному княжеству Переяславскому. Здесь, на севере, кажется, и родился князь Андрей в 1111 г.

Это был настоящий северный князь, истый суздалец-залешанин по своим привычкам и понятиям, своему политическому воспитанию. На севере прожил он большую половину своей жизни, совсем не видавши юга. Отец дал ему в управление Владимир на Клязьме, маленький, недавно возникший суздальский пригород, и там Андрей прокняжил далеко за тридцать лет своей жизни, не побывав в Киеве. Южная, как и северная, летопись молчит о нем до начала шумной борьбы, которая завязалась между его отцом и двоюродным братом Изяславом Волынским с 1146 г. Андрей появляется на юге впервые не раньше 1149 г., когда Юрий, восторжествовав над племянником, уселся на киевском столе. С тех пор и заговорила об Андрее Южная Русь, и южнорусская летопись сообщает несколько рассказов, живо рисующих его физиономию.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

В. М. Васнецов. Князь Андрей Боголюбский. Акварель. 1885–1886 гг.


Андрей скоро выделился из толпы тогдашних южных князей особенностями своего личного характера и своих политических отношений. Он в боевой удали не уступал своему удалому сопернику Изяславу, любил забываться в разгаре сечи, заноситься в самую опасную свалку, не замечал, как с него сбивали шлем. Все это было очень обычно на юге, где постоянные внешние опасности и усобицы развивали удальство в князьях, но совсем не было обычно умение Андрея быстро отрезвляться от воинственного опьянения. Тотчас после горячего боя он становился осторожным, благоразумным политиком, осмотрительным распорядителем. У Андрея всегда все было в порядке и наготове; его нельзя было захватить врасплох; он умел не терять головы среди общего переполоха. Привычкой ежеминутно быть настороже и всюду вносить порядок он напоминал своего деда – Владимира Мономаха.

Несмотря на свою боевую удаль, Андрей не любил войны и после удачного боя первый подступал к отцу с просьбой мириться с побитым врагом. Южнорусский летописец с удивлением отмечает в нем эту черту характера, говоря: «Не величав был Андрей на ратный чин», т. е. не любил величаться боевой доблестью, но ждал похвалы лишь от Бога. Точно так же Андрей совсем не разделял страсти своего отца к Киеву, был вполне равнодушен к матери городов русских и ко всей Южной Руси. Когда в 1151 г. Юрий был побежден Изяславом, он плакал горькими слезами, жалея, что ему приходится расстаться с Киевом. Дело было к осени. Андрей сказал отцу: «Нам теперь, батюшка, здесь делать больше нечего, уйдем-ка отсюда затепло» (пока тепло). По смерти Изяслава в 1154 г. Юрий прочно уселся на киевском столе и просидел до самой смерти в 1157 г. Самого надежного из своих сыновей, Андрея, он посадил у себя под рукою в Вышгороде близ Киева, но Андрею не жилось на юге. Не спросившись отца, он тихонько ушел на свой родной суздальский север, захватив с собой из Вышгорода принесенную из Греции чудотворную икону Божьей Матери, которая стала потом главной святыней Суздальской земли под именем Владимирской.

Один позднейший летописный свод так объясняет этот поступок Андрея: «Смущался князь Андрей, видя нестроение своей братии, племянников и всех сродников своих: вечно они в мятеже и волнении, все добиваясь великого княжения Киевского, ни у кого из них ни с кем мира нет, и оттого все княжения запустели, а со стороны степи все половцы выпленили; скорбел об этом много князь Андрей в тайне своего сердца и, не сказавшись отцу, решился уйти к себе в Ростов и Суздаль – там-де поспокойнее».


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Мстиславов храм во Владимире-Волынском – древнейший на Волыни памятник архитектуры. Построен в 1160 году князем Мстиславом Изяславичем


По смерти Юрия на киевском столе сменилось несколько князей и, наконец, уселся сын Юрьева соперника, Андреев двоюродный племянник Мстислав Изяславич Волынский. Андрей, считая себя старшим, выждал удобную минуту и послал на юг с сыном суздальское ополчение, к которому там присоединились полки многих других князей, недовольных Мстиславом. Союзники взяли Киев копьем и на щит, приступом, и разграбили его (1169). Победители, по рассказу летописца, не щадили ничего в Киеве, ни храмов, ни жен, ни детей. Были тогда в Киеве на всех людях стон и туга, скорбь неутешная и слезы непрестанные. Но Андрей, взяв Киев своими полками, не поехал туда сесть на стол отца и деда. Киев был отдан младшему Андрееву брату Глебу. Андреевич, посадивши дядю в Киеве, с полками своими ушел домой к отцу на север «с честью и славою великою», – замечает северный летописец, и «с проклятием», – добавляет летописец южный.

Новые черты междукняжеских отношений. Никогда еще не бывало такой беды с матерью городов русских. Разграбление Киева своими было резким проявлением его упадка, как земского и культурного средоточия. Видно было, что политическая жизнь текла параллельно с народной и даже вслед за нею, по ее руслу. Северный князь только что начинал ломать южные княжеские понятия и отношения, унаследованные от отцов и дедов, а глубокий перелом в жизни самой земли уже чувствовался больно, разрыв народности обозначился кровавой полосой, отчуждение между северными переселенцами и покинутой ими южной родиной было уже готовым фактом. За 12 лет до киевского погрома 1169 г., тотчас по смерти Юрия Долгорукого, в Киевской земле избивали приведенных им туда суздальцев по городам и по селам.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Разрушение Киева в 1169 г. Миниатюра из Лицевого летописного свода. XVI в.


По смерти брата Глеба Андрей отдал Киевскую землю своим смоленским племянникам Ростиславичам. Старший из них, Роман, сел в Киеве, младшие его братья, Давид и Мстислав, поместились в ближайших городах. Сам Андрей носил звание великого князя, живя на своем суздальском севере. Но Ростиславичи раз показали неповиновение Андрею, и тот послал к ним посла с грозным приказанием: «Не ходишь ты, Роман, в моей воле со своей братией, так пошел вон из Киева, ты, Мстислав, вон из Белгорода, а ты, Давид, вон из Вышгорода; ступайте все в Смоленск и делитесь там как знаете».

В первый раз великий князь, названый отец для младшей братии, обращался так не по-отечески и не по-братски со своими родичами. Эту перемену в обращении с особенной горечью почувствовал младший и лучший из Ростиславичей, Мстислав Храбрый. Он в ответ на повторенное требование Андрея остриг бороду и голову Андрееву послу и отпустил его назад, велев сказать Андрею: «Мы до сих пор признавали тебя отцом своим по любви; но если ты посылаешь к нам с такими речами не как к князьям, а как к подручникам и простым людям, то делай, что задумал, а нас Бог рассудит». Так в первый раз произнесено было в княжеской среде новое политическое слово «подручник», т. е. впервые сделана была попытка заменить неопределенные, полюбовные родственные отношения князей по старшинству обязательным подчинением младших старшему, политическим их подданством наряду с простыми людьми.

Обособление Суздальского великокняжения. Таков ряд необычных явлений, обнаружившихся в отношениях Андрея Боголюбского к Южной Руси и другим князьям. До сих пор звание старшего великого князя нераздельно соединено было с обладанием старшим киевским столом. Князь, признанный старшим среди родичей, обыкновенно садился в Киеве. Князь, сидевший в Киеве, обыкновенно признавался старшим среди родичей: таков был порядок, считавшийся правильным. Андрей впервые отделил старшинство от места: заставив признать себя великим князем всей Русской земли, он не покинул своей Суздальской волости и не поехал в Киев, сесть на стол отца и деда. Известное словцо Изяслава о голове, идущей к месту, получило неожиданное применение: наперекор обычному стремлению младших голов к старшим местам, теперь старшая голова добровольно остается на младшем месте.

Таким образом, княжеское старшинство, оторвавшись от места, получило личное значение, и как будто мелькнула мысль придать ему авторитет верховной власти. Вместе с этим изменилось и положение Суздальской области среди других областей Русской земли, и ее князь стал в небывалое к ней отношение. До сих пор князь, который достигал старшинства и садился на киевском столе, обыкновенно покидал свою прежнюю волость, передавая ее по очереди другому владельцу. Каждая княжеская волость была временным, очередным владением известного князя, оставаясь родовым, не личным достоянием. Андрей, став великим князем, не покинул своей Суздальской области, которая вследствие того утратила родовое значение, получив характер личного неотъемлемого достояния одного князя, и таким образом вышла из круга русских областей, владеемых по очереди старшинства.

Таков ряд новых явлений, обнаружившихся в деятельности Андрея по отношению к Южной Руси и к другим князьям: эта деятельность была попыткой произвести переворот в политическом строе Русской земли. Так взглянули на ход дел и древние летописцы, отражая в своем взгляде впечатление современников Андрея Боголюбского. По их взгляду, со времени этого князя великое княжение, дотоле единое Киевское, разделилось на две части: князь Андрей со своей Северной Русью отделился от Руси Южной, образовал другое великое княжение, Суздальское, и сделал город Владимир великокняжеским столом для всех князей.

Отношения Андрея к родичам, городам и дружине. Рассматривая события, происшедшие в Суздальской земле при Андрее и следовавшие за его смертью, мы встречаем признаки другого переворота, совершавшегося во внутреннем строе самой Суздальской земли. Князь Андрей и дома, в управлении своей собственной волостью действовал не по-старому. По обычаю, заводившемуся с распадением княжеского рода на линии и с прекращением общей очереди владения, старший князь известной линии делил управление принадлежавшею этой линии областью с ближайшими младшими родичами, которых сажал вокруг себя по младшим городам этой области. Но в Ростовской земле среди переселенческого брожения все обычаи и отношения колебались и путались.

Юрий Долгорукий предназначал Ростовскую землю младшим своим сыновьям, и старшие города Ростов с Суздалем заранее, не по обычаю, на том ему крест целовали, что примут к себе меньших его сыновей, но по смерти Юрия позвали к себе старшего сына Андрея. Тот, со своей стороны, благоговейно чтил память своего отца и, однако, вопреки его воле пошел на зов нарушителей крестного целования. Но он не хотел делиться доставшейся ему областью с ближайшими родичами и погнал из Ростовской земли своих младших братьев как соперников, у которых перехватил наследство, а вместе с ними, кстати, прогнал и своих племянников. Коренные области старших городов в Русской земле управлялись, как мы знаем, двумя аристократиями, служилой и промышленной, которые имели значение правительственных орудий или советников, сотрудников князя.

Служилая аристократия состояла из княжеских дружинников, бояр, промышленная – из верхнего слоя неслужилого населения старших городов, который носил название лучших, или лепших, мужей и руководил областными обществами посредством демократически составленного городского веча. Вторая аристократия, впрочем, выступает в XII в. больше оппозиционной соперницей, чем сотрудницей князя. Обе эти аристократии встречаем и в Ростовской земле уже при Андреевом отце Юрии, но Андрей не поладил с обоими этими руководящими классами суздальского общества. По заведенному порядку он должен был сидеть и править в старшем городе своей волости при содействии и по соглашению с его вечем.

В Ростовской земле было два таких старших вечевых города: Ростов и Суздаль. Андрей не любил ни того, ни другого города и стал жить в знакомом ему смолоду маленьком пригороде Владимире на Клязьме, где не были в обычае вечевые сходки, сосредоточил на нем все свои заботы, укреплял и украшал, сильно устроил его, по выражению летописи, выстроил в нем великолепный соборный храм Успения, «чудную Богородицу златоверхую», в котором поставил привезенную им с юга чудотворную икону Божией Матери. Расширяя этот город, Андрей наполнил его, по замечанию одного летописного свода, «купцами хитрыми, ремесленниками и рукодельниками всякими». Благодаря этому пригород Владимир при Андрее превзошел богатством и населенностью старшие города своей области. Такое необычное перенесение княжеского стола из старших городов в пригород сердило ростовцев и суздальцев, которые роптали на Андрея, говоря: «Здесь старшие города Ростов да Суздаль, а Владимир – наш пригород».

Точно так же не любил Андрей и старшей отцовой дружины. Он даже не делил с боярами своих развлечений, не брал их с собой на охоту, велел им, по выражению летописи, «особно утеху творити, где им годно», а сам ездил на охоту лишь с немногими отроками, людьми младшей дружины. Наконец, желая властвовать без раздела, Андрей погнал из Ростовской земли вслед за своими братьями и племянниками и передних мужей отца своего, т. е. больших отцовых бояр. Так поступал Андрей, по замечанию летописца, желая быть самовластцем всей Суздальской земли. За эти необычные политические стремления Андрей и заплатил жизнью. Он пал жертвой заговора, вызванного его строгостью. Андрей казнил брата своей первой жены, одного из знатных слуг своего двора, Кучковича. Брат казненного с другими придворными составил заговор, от которого и погиб Андрей в 1174 г.

Личность князя Андрея. От всей фигуры Андрея веет чем-то новым; но едва ли эта новизна была добрая. Князь Андрей был суровый и своенравный хозяин, который во всем поступал по-своему, а не по старине и обычаю. Современники заметили в нем эту двойственность, смесь силы со слабостью, власти с капризом. «Такой умник во всех делах, – говорит о нем летописец, – такой доблестный, князь Андрей погубил свой смысл невоздержанием», т. е. недостатком самообладания. Проявив в молодости на юге столько боевой доблести и политической рассудительности, он потом, живя сиднем в своем Боголюбове, наделал немало дурных дел. Собирал и посылал большие рати грабить то Киев, то Новгород, раскидывал паутину властолюбивых козней по всей Русской земле из своего темного угла, на Клязьме. Повести дела так, чтобы 400 новгородцев, на Белоозере, обратили в бегство семитысячную суздальскую рать, потом организовать такой поход на Новгород, после которого новгородцы продавали пленных суздальцев втрое дешевле овец, – все это можно было сделать и без Андреева ума.

Прогнав из Ростовской земли больших отцовых бояр, он окружил себя такой дворней, которая, в благодарность за его барские милости, отвратительно его убила и разграбила его дворец. Он был очень набожен и нищелюбив, настроил много церквей в своей области, перед заутреней сам зажигал свечи в храме, как заботливый церковный староста, велел развозить по улицам пищу и питье для больных и нищих.

Отечески нежно любил свой город Владимир, хотел сделать из него другой Киев, даже с особым, вторым русским митрополитом, построил в нем известные Золотые ворота и хотел неожиданно открыть их к городскому празднику Успения Божией Матери, сказав боярам: «Вот сойдутся люди на праздник и увидят ворота». Но известка не успела высохнуть и укрепиться к празднику, и, когда народ собрался на праздник, ворота упали и накрыли 12 зрителей. Взмолился князь Андрей к иконе Пресвятой Богородицы: «Если Ты не спасешь этих людей, я, грешный, буду повинен в их смерти». Подняли ворота, и все придавленные ими люди оказались живы и здоровы. И город Владимир был благодарен своему попечителю: гроб убитого князя разрыдавшиеся владимирцы встретили причитанием, в котором слышится зародыш исторической песни о только что угасшем богатыре.

Со времени своего побега из Вышгорода, в 1155 г., Андрей, в продолжение почти 20-летнего безвыездного сидения в своей волости устроил в ней такую администрацию, что тотчас по смерти его там наступила полная анархия. Всюду происходили грабежи и убийства, избивали посадников, тиунов и других княжеских чиновников, и летописец с прискорбием упрекает убийц и грабителей, что они делали свои дела напрасно, потому что где закон, там и обид, несправедливостей много.

Никогда еще на Руси ни одна княжеская смерть не сопровождалась такими постыдными явлениями. Их источник надобно искать в дурном окружении, какое создал себе князь Андрей своим произволом, неразборчивостью к людям, пренебрежением к обычаям и преданиям. В заговоре против него участвовала даже его вторая жена, родом из камской Болгарии, мстившая ему за зло, какое причинил Андрей ее родине. Летопись глухо намекает, как плохо слажено было общество, в котором вращался Андрей. «Ненавидели князя Андрея свои домашние, – говорит она, – и была брань лютая в Ростовской и Суздальской земле».


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Золотые ворота во Владимире, построенные в 1164 году при князе Андрее Боголюбском


Современники готовы были видеть в Андрее проводника новых государственных стремлений. Но его образ действий возбуждает вопрос, руководился ли он достаточно обдуманными началами ответственного самодержавия или только инстинктами самодурства. В лице князя Андрея великоросс впервые выступал на историческую сцену, и это выступление нельзя признать удачным. В трудные минуты этот князь способен был развить громадные силы и разменялся на пустяки и ошибки в спокойные, досужие годы. Не все в образе действий Андрея было случайным явлением, делом его личного характера, исключительного темперамента. Можно думать, что его политические понятия и правительственные привычки в значительной мере были воспитаны общественной средой, в которой он вырос и действовал. Этой средой был пригород Владимир, где Андрей провел большую часть своей жизни. Суздальские пригороды составляли тогда особый мир, созданный русской колонизацией, с отношениями и понятиями, каких не знали в старых областях Руси. События, следовавшие за смертью Андрея, ярко освещают этот мир.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Нападение на Андрея Боголюбского заговорщиков Кучковичей. Миниатюра из Радзивилловской летописи. Конец XV в.


Усобица после его смерти. По смерти Андрея в Суздальской земле разыгралась усобица, по происхождению своему очень похожая на княжеские усобицы в старой Киевской Руси. Случилось то, что часто бывало там: младшие дяди заспорили со старшими племянниками. Младшие братья Андрея, Михаил и Всеволод, поссорились со своими племянниками, детьми их старшего брата, давно умершего, с Мстиславом и Ярополком Ростиславичами.

Таким образом, местному населению открылась возможность выбора между князьями. Старшие города Ростов и Суздаль с боярами Ростовской земли позвали Андреевых племянников, но город Владимир, недавно ставший великокняжеским стольным городом, позвал к себе братьев Андрея, Михаила и Всеволода: из этого и вышла усобица. В борьбе сначала одержали верх племянники и сели: старший – в старшем городе области Ростове, младший – во Владимире. Но потом Владимир поднялся на племянников и на старшие города и опять призвал к себе дядей, которые на этот раз восторжествовали над соперниками и разделили между собой Суздальскую землю, бросив старшие города и рассевшись по младшим, во Владимире и Переяславле. По смерти старшего дяди, Михаила, усобица возобновилась между младшим Всеволодом, которому присягнули владимирцы и переяславцы, и старшим племянником Мстиславом, за которого опять стали ростовцы с боярами. Мстислав проиграл дело, разбитый в двух битвах, под Юрьевом и на реке Колокше. После того Всеволод остался один хозяином в Суздальской земле. Таков был ход суздальской усобицы, длившейся два года (1174–1176).

Но по ходу своему эта северная усобица не во всем была похожа на южные: она осложнилась явлениями, каких не заметно в княжеских распрях на юге. В областях Южной Руси местное неслужилое население обыкновенно довольно равнодушно относилось к княжеским распрям. Боролись, собственно, князья и их дружины, а не земли, не целые областные общества, боролись Мономаховичи с Ольговичами, а не Киевская или Волынская земля с Черниговской, хотя областные общества волей или неволей вовлекались в борьбу князей и дружин. Напротив, в Суздальской земле местное население приняло деятельное участие в ссоре своих князей. За дядей стоял прежний пригород Владимир, недавно ставший стольным городом великого князя. Племянников дружно поддерживали старшие города земли Ростов и Суздаль, которые действовали даже энергичнее самих князей, обнаруживали чрезвычайное ожесточение против Владимира. В других областях старшие города присвояли себе право выбирать на вече посадников для своих пригородов. Ростовцы во время усобицы также говорили про Владимир: «Это наш пригород: сожжем его либо пошлем туда своего посадника; там живут наши холопы-каменщики». Ростовцы, очевидно, намекали на ремесленников, которыми Андрей населил Владимир. Но и этот пригород Владимир не действовал в борьбе одиноко: к нему примыкали другие пригороды Суздальской земли. «А с переяславцы, – замечает летописец, – имяхуть володимирцы едино сердце». И третий новый городок, Москва, тянул в ту же сторону и только из страха перед князьями-племянниками не решился принять открытое участие в борьбе.

Земская вражда не ограничивалась даже старшими городами и пригородами: она шла глубже, захватывала все общество сверху донизу. На стороне племянников и старших городов стала и вся старшая дружина Суздальской земли; даже дружина города Владимира, в числе 1500 человек, по приказу ростовцев примкнула к старшим городам и действовала против князей, которых поддерживали горожане Владимира. Но если старшая дружина даже в пригородах стояла на стороне старших городов, то низшее население самих старших городов стало на стороне пригородов. Когда дяди в первый раз восторжествовали над племянниками, суздальцы явились к Михаилу и сказали: «Мы, князь, не воевали против тебя с Мстиславом, а были с ним одни наши бояре; так ты не сердись на нас и ступай к нам». Это говорили, очевидно, депутаты от простонародья города Суздаля. Значит, все общество Суздальской земли разделилось в борьбе горизонтально, а не вертикально: на одной стороне стали обе местные аристократии, старшая дружина и верхний слой неслужилого населения старших городов, на другой – их низшее население вместе с пригородами.

На такое социальное разделение прямо указал один из участников борьбы, дядя Всеволод. Накануне битвы под Юрьевом он хотел уладить дело без кровопролития и послал сказать племяннику Мстиславу: «Если тебя, брат, привела старшая дружина, то ступай в Ростов, там мы и помиримся; тебя ростовцы привели и бояре, а меня с братом Бог привел да владимирцы с переяславцами».


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Всеволод Большое Гнездо. Портрет из Царского титулярника. 1672 г.


Всеволод-Димитрий Юрьевич, по прозванию Большое Гнездо (т. е. отец многочисленного семейства), сын Юрия Долгорукого; род. в 1154 г. В 1162 г., изгнанный из Суздальской земли вместе со старшими братьями Андреем Боголюбским, он с матерью (мачехой Андрея) уехал в Константинополь. В 1169 г. мы видим его в громадной рати Андрея, взявшей приступом Киев 8 марта. В. остался при дяде Глебе, которого Андрей посадил в Киеве. Глеб вскоре умер (1171 г.), и Киев занял Владимир дорогобужский. Но Андрей отдал его Роману Ростиславичу смоленскому, а потом брату своему Михалку торческому; последний сам не пошел в разоренный город, а послал туда брата В. Оскорбленные Ростиславичи ночью вошли в Киев и захватили В. (1173 г.). Вскоре Михалко выменял брата на Владимира Ярославича галицкого (1174 г.) и вместе с ним ходил, при войсках Андрея, на Киев, для изгнания из него Рюрика Ростиславича. В 1174 г. Андрей был убит, и Суздальская земля избрала в преемники ему старших племянников его Ярополка и Мстислава Ростиславичей, которые пригласили с собой и дядей своих, Михалка и Всеволода.

Вскоре начались междоусобия. В 1175 г. Михалко умер, и владимирцы призвали к себе В., а ростовцы – Мстислава, и опять началось междоусобие. Верх взял В. По рязанским делам В. пришел в столкновение со Святославом Всеволодовичем черниговским, некогда радушно приютившим его. Святослав вторгся в Суздальскую область, но должен был удалиться в Новгород. В 1182 г. князья примирились, и Всеволод обратился на богатую, торговую Болгарию. Потеря любимого племянника, Изяслава Глебовича, остановила удачно начавшийся поход и парализовала энергию В.; заключив с болгарами мир, он возвратился во Владимир (1183 г.). Через три года он опять посылал на болгар войско, и воеводы его возвратились с добычей и пленниками. Половцы охотно служили В. за деньги, но в то же время часто беспокоили своими набегами южные владения его, особенно рязанские украйны. B 1198 г. В. проник в глубину степей их и заставил их от реки Дона бежать к Черному морю. В 1206 г. сына его, Ярослава, Всеволод Чермный, князь черниговский, выгнал из южного Переяславля. Великий князь выступил в поход; в Москве к нему присоединился старший сын его, Константин, с новгородцами, а потом муромские и рязанские князья. Все думали, что пойдут на юг, но обманулись: В. донесли, что рязанские князья изменяют, дружат с черниговскими. Великий князь, позвав их на пир, приказал схватить их и в цепях отправил во Владимир; Пронск и Рязань были взяты; последняя выдала ему остальных своих князей с их семействами. В. поставил здесь сначала своих наместников и тиунов, а потом – сына Ярослава. Но против последнего рязанцы возмутились, и В. опять подошел к Рязани с войском. Приказав жителям выйти из города, он сжег Рязань, а рязанцев расселил по Суздальской земле; той же участи подвергся Белгород (1208). Два рязанских князя, Изяслав Владимирович и Михаил Всеволодович, избегшие плена, мстили В. опустошением окрестностей Москвы, но сын В., Юрий, разбил их наголову; те укрепились на берегах реки Пры (или Тепры), но В. вытеснил их и отсюда; затем, при посредстве митрополита Матвея, нарочно приезжавшего во Владимир, В. примирился с Ольговичами черниговскими и скрепил этот мир брачным союзом сына своего Юрия с дочерью Всеволода Чермного (1210). В. скончался в 1212 г. Детей он имел только от первого брака с Марией, княжной чешской, которую некоторые известия называют ясыней (из города Ясс), а именно: четырех дочерей и восьмерых сыновей: Константина, Бориса, Юрия, Ярослава, Глеба, Владимира, Ивана и Святослава.

Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона

О. П. Федорова

Допетровская Русь. Исторические портреты

Новгородская земля и её правители

Некоторые историки, в том числе В. Л. Янин, М. X. Алешковский, предполагают, что Новгород возник как объединение (или федерация) трёх племенных посёлков: славянского, мерянского и чудского, т. е. произошло соединение славян с угро-финнами. Потом под властью Новгорода оказались огромные земли Северо-Западной Руси, в том числе Вятская, Ижорская, Карельская, Кольский полуостров, которые были заселены карелами.

К XII – XIII вв. Новгородская земля простиралась от Финского залива до Урала, от Северного Ледовитого океана до верховьев Волги. Здесь земледелие было неблагодарным делом. Неплодородная почва, суровый по сравнению с другими областями Руси климат не способствовали богатым и постоянным урожаям. Земледелие здесь было слабо развито, поэтому хлеба не хватало, его покупали в соседних княжествах и за границей. Вообще, спецификой экономики Новгорода являлась более всего не производственная деятельность, а торговля.

Важной частью экономики новгородцев являлся сбор дани с карелов, чуди, пермяков, манси, ненцев, лопарей, югров, коми, которые поставляли им мех – главный русский товар на международном рынке, а также мёд, уральские драгоценные камни, самородное золото, серебро, мелкий речной жемчуг, моржовый «зуб».

Большое значение в хозяйственной жизни новгородцев имели сбор ягод, грибов, рыбная ловля, бортничество и, конечно, охота, которая давала мясо диких зверей и птиц и пушнину (мех соболя, горностая, куницы, белки, рыси и др.). Учёные сегодня упрекают новгородцев в «экстенсивном» использовании природных богатств, что привело в XIII в. к полному исчезновению на Новгородской земле популяции соболя, к резкому снижению количества рыси уже к XV в., а медведей – к XVII в. Но это не воспринималось тогда как преступление по отношению к природе, по отношению к будущим поколениям людей.

Зато злоупотребление спекуляцией новгородскими купцами при перепродаже заморских товаров, особенно орудий труда, не могло не вызывать неприязни по отношению к ним со стороны населения центральных районов, например ремесленников различных специальностей.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Богоматерь Умиление. Икона. XII в. Великий Новгород


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Новгородский детинец (Кремль). Первое летописное упоминание о нем относится к XI веку


Вообще, спекулянты, как и ростовщики, никогда не пользовались уважением на Руси.

Политической жизнью Новгорода, которая также отличалась от политической жизни других регионов, руководили бояре. Есть предположение, что новгородские бояре были потомками местной племенной знати. Согласно традициям, новгородским боярином нельзя было «стать», как это практиковалось в других землях Руси, – им можно было только родиться. Это была очень богатая кастовая прослойка новгородского общества. В городских усадьбах бояр жили и работали на них ремесленники – так называемые чёрные люди, но они, правда, сохраняли личную свободу. А «черные люди» новгородской деревни – смерды – были крестьянами-общинниками[21]. Смерды жили в особых посёлках и находились в полурабском положении.

В 30–40-х гг. XI в. началось обособление Новгородской земли от остальной Руси. Формальным поводом для этого было дарование Новгороду Ярославом Мудрым в 1019 г. освобождения от уплаты ежегодной дани. Победа Ярослава, одержанная над братом Святополком в борьбе за киевский стол, была осуществлена им при поддержке новгородцев. То ли в благодарность за это, то ли по предварительному договору с ними, но Ярослав якобы письменно засвидетельствовал эту льготу новгородцам в так называемых «Ярославовых грамотах». Однако неизвестно, даровал ли князь освобождение от дани навечно или временно. Документы не сохранились, и существовали ли они вообще – тоже неизвестно. По крайней мере, их не смогли предъявить в XV в. Ивану III, когда он присоединял Новгородскую землю к Московскому государству. Так что свидетельств внешнеполитической автономии, а затем и независимости Новгорода, которые упоминались потом при каждом удобном случае киевским князьям, не было. Затем периодически происходившее отвоёвывание, выторговывание новых льгот привело к реальному отделению Новгорода, созданию вечевого государства, или, как сегодня называют, республики.

Но даже если бы никогда не существовало документа Ярослава Мудрого о льготе новгородцам и если бы не было скандальной истории с князем Всеволодом Мстиславичем, приведшей к автономии Новгорода (о чём пойдёт речь далее), географически Новгород и его пригороды: Ладога, Изборск, Белоозеро, Ям, Торжок. Псков, Порхов, Великие Луки – были ближе к Балтийскому морю, чем к Центральной Руси. Кроме того, Новгород был связан с Западом и Севером многими реками – водными путями. Это способствовало семейным, торгово-экономическим взаимоотношениям с близкими соседями. Новгород исторически тесно сотрудничал со Скандинавией, откуда приезжали многочисленные родственники и знакомые новгородцев. Среди них, например, были наёмные дружинники, купцы, которые привозили товары и скупали в Новгороде особо ценимые в Европе меха.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Евангелие-апракос, созданное не позднее 1117 года в Новгороде по заказу новгородского князя Мстислава Владимировича


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Спас Нерукотворный. Выносная двусторонняя икона. XII в. Великий Новгород


Новгородцам нужен был лишь повод для изменения своего политического устройства. И этот повод появился. В 1117 г. сын великого князя Мстислава Владимировича, внук Мономаха Всеволод Мстиславич (?–1138) был посажен отцом княжить в Новгороде. Относительно спокойно он там правил до 1132 г., пока не вмешался в новгородские дела его дядя Ярополк Владимирович (1082–1139). После смерти Мстислава, старшего своего брата, он как старший в роде занял киевский стол и решил сделать некоторые перестановки в системе управления русскими землями. Он переводит племянника из Новгорода в Переяславль-Русский. Но против этого выступает Юрий Долгорукий, который претендовал на владение этим городом. Да и новгородцы, не терпевшие явного принуждения, были недовольны самоуправством нового великого князя. Когда Всеволод вернулся в Новгород, там его встретили настоящим восстанием.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Толстые сосновые настилы, служившие уличными мостовыми в Новгороде в XI–XIII веках. Неревский раскоп


Всеволода Мстиславича обвиняли в том, что он так легко променял Новгород на Переяславль, а значит, ему были чужды интересы новгородцев. Припомнили неудачную для них битву с суздальцами, когда князь вынужден был бежать с поля боя. Одним словом, много обидных и оскорбительных для него упрёков выслушал князь Всеволод. Его какое-то время даже держали вместе с семьёй в заключении на епископском дворе, а затем изгнали за пределы города. Всеволод стал потом князем в Пскове, где система управления была такая же, как в Новгороде, а через год умер. Всеволод, очевидно, даже не мог себе представить, что после его изгнания из Новгорода там утвердится такая система правления, которая войдёт в историю как определённый тип государства: Новгородская земля стала боярской республикой.

Именно после 1136 г., после изгнания князя Всеволода, в Новгород приглашается князь уже на определённых условиях. С ним заключается специальный договор. Князь теперь не имел права вмешиваться во внутренние дела городского управления, сменять должностных лиц и даже приобретать собственность в новгородских землях.

Археолог В. Л. Янин, много работавший в раскопах древнего Новгорода, сделал вывод: «Княжеская власть в Новгородской земле возникает как результат договора между местной межплеменной верхушкой и приглашённым князем. Договор с самого начала ограничил княжескую власть в существенной сфере – организации государственных доходов. В этом состоит коренное отличие новгородской государственности от монархической государственности Смоленска и Киева, где княжеская власть Рюриковичей утверждается не договором, а завоеванием. Именно исходное условие ограничения княжеской власти в Новгороде заложило основы его своеобразного устройства. Остальное – дело времени и успехов боярства в его борьбе за власть».

Таким образом, в отличие от других русских земель, в Новгороде не было княжеской династии. Даже резиденция князя находилась вне городской крепости. Для Новгорода было характерно призвание князя на стол, но он был лишь главой дружины, которую приводил с собой. Она становилась частью новгородского войска, набиравшегося из ополченцев. Князь являлся как бы связующим звеном Новгорода с Русью.

А высшим органом власти в Новгороде было вече – народное собрание (четыреста-пятьсот человек: владельцы городских усадеб, верхушка новгородского общества). Новгород был тогда одним из крупнейших городов Европы, богатейшим торговым центром, поэтому и купцы (наравне с боярами) играли не последнюю роль в решении важнейших вопросов.

С конца XII в. на вече выбирались основные городские власти: посадник[22], тысяцкий, который контролировал налоговую систему, участвовал в торговом суде. В XIV в. тысяцкие тоже будут из бояр. Посадник обычно выбирался от бояр, а тысяцкий – представитель всего небоярского населения. Посадник был главной фигурой новгородского управления, он и заключал договор с князем, которого предлагало вече.

В 1210 г. сам себя предложил в князья новгородцам Мстислав Мстиславич (?–1228). Это был отважный, с прекрасной репутацией воин. Само его прозвище – Удалой – характеризует князя. Новгородцы принимают его предложение, и он в течение пяти лет выполняет свои обязанности. Потом он заявил новгородцам, что больше не может быть у них князем, так как на юге у него появились неотложные дела. В 1216 г. в Новгороде начались очередные смуты. Мстислава просили вернуться туда и навести порядок. Князь выполнил эту просьбу. Он не однажды командовал Новгородским полком в битвах против внешних врагов, добиваясь успеха. Потом Мстислав Удалой снова ушёл на юг. Его интересовал Галич, где он и княжил до 1227 г.

Но как правило, согласившись быть новгородским военачальником, князь должен был оставаться на службе до срока, указанного в договоре. Вече могло и изгнать князя, но сам он не имел права покинуть Новгород до срока, самовольно оставив службу, даже если срок по какой-то причине не указывался.

Личные качества князя были главным критерием при выборе его новгородцами. Князь должен быть «добр». Этот термин означал не только душевную доброту и защиту слабых, но и добросовестное отношение к делу, компетентность в управлении военными силами, доблесть в бою, т. е. князь должен быть высококвалифицированным воином. Если вдруг обнаруживалось, что князь не «добр», то вече «указывало ему путь» из Новгорода, т. е. прогоняло его и выбирало другого князя. Если же князь был не «добр», но так силён, что мог отстаивать свои интересы, новгородцы были готовы вести войну против него.

Сохранились в древних источниках примеры конфликтов новгородцев с князьями. Ярослав III, сын Юрия Всеволодовича (дяди Александра Невского), княживший в Новгороде, нарушил договор и тайно, ночью, ушёл к отцу, который тогда находился со своим войском в Торжке, хотя накануне новгородцы говорили ему: «Не ходи, князь!» Обнаружив исчезновение князя Ярослава, новгородцы отправили Юрию послание: «Князь! Отпусти нам сына своего, а сам пойди с Торжка прочь!» В ответ князь Юрий предложил выдать ему тех, очевидно, авторитетных новгородцев, которые конфликтовали с его сыном: «Выдайте мне Якима Ивановича, Никифора Тудоровича, Иванка Тимошкинича, Сдилу Савинича, Вячка, Иванца, Радка, а если не выдадите, то я поил коней Тверцой, напою и Волховом». Так намекал князь Юрий на то, что, расправившись с враждебным ему тверским князем, он может привести свои войска и в Новгород. Но и новгородцы не очень-то удивились такому ходу событий. Они поспешно начали готовиться к войне: укрепляли городские стены, расставляли дозорных, делали засеки, а князю ответили: «Князь! Кланяемся тебе, а братии своей не выдадим, и ты крови не проливай. А впрочем, как хочешь – твой меч, а наши головы». Но на этот раз князь не пошёл «поить своих коней» к реке Волхов, протекавшей через Новгород, но стал торговаться с новгородцами, а выторговав себе семь тысяч серебром, ушёл из Торжка.

Подобные тексты древних исторических источников дороги не только обаянием особой стилистики древнерусской речи, но и тем, что в минимуме слов отражалась важная для современного понимания страноведческая информация. Например, очевидно, полным именем в обращении Юрия назывались должностные лица более высокого ранга, а менее именитые этого не удостаивались. А чего стоят образы, свойственные разве что утончённой поэтической речи, с лишь слегка заметной в ней угрозой! Можно лишь догадываться о прошедшей, возможно, кровавой бойне, но, во всяком случае, уж точно о победе князя: «Я поил коней Тверцой…»


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Самая крупная находка археологов на готском дворе в Новгороде – склад товаров иностранных (шведских) купцов XII века


Таким образом, несмотря на то, что Новгородская земля являлась составной частью Руси и жила по тем же законам Русской Правды, её экономика и политика имели свои особенности. Это наблюдалось и в церковной жизни. Внешне это было не очень заметно. Христианство было принято и Киевом, и Новгородом практически одновременно, так же как и прекрасные храмы Святой Софии в этих городах построены по византийскому образцу. Но глава новгородской церкви, владыка (епископ), как и князь, избирался на вече и только потом утверждался митрополитом. Часто он являлся посредником между князем и посадником. На вече избирался и архимандрит новгородский. С конца XII в. выбирали особого архимандрита. Он постоянно находился в Юрьевом монастыре и практически был независим от владыки. Ведь установление его власти, как уже сказано, тоже было зависимо от веча.

Ярослав Всеволодович (1238–1246), сын Всеволода Большое Гнездо, брат князя Юрия (того, что конфликтовал ещё недавно с новгородцами, угрожая им, что своих коней «напоит Волховом»), тоже был новгородским князем. Он возглавлял походы на чудь, на литовские племена, на емь – на народы, жившие в южных районах современной Финляндии. В 1236 г. Ярослав на короткое время станет киевским князем, но после гибели брата Юрия в битве с татарами он возглавит Владимирское княжество. Ярослав был женат на внучке половецкого хана Кончака. Во второй раз он женился на дочери Мстислава Мстиславича Удалого Феодосии. Она родит ему сыновей, среди которых были будущий новгородский князь Александр (Невский), Андрей, ставший родоначальником суздальских князей, и Ярослав – родоначальник тверских князей.

Н. И. Костомаров

Русская история в жизнеописаниях ее главнейших деятелей

Князь Мстислав Удалой

В первой четверти XIII века выдается блестящими чертами деятельность князя Мстислава Мстиславича, прозванного современниками «Удатным», а позднейшими историками «Удалым». Эта личность может по справедливости назваться образцом характера, какой только мог выработаться условиями жизни дотатарского удельно-вечевого периода. Этот князь приобрел знаменитость не тем, чем другие передовые личности того времени, которых жизнеописания мы представляем. Он не преследовал новых целей, не дал нового поворота ходу событий, не создавал нового первообраза общественного строя. Это был, напротив, защитник старины, охранитель существующего, борец за правду, но за ту правду, образ которой сложился уже прежде. Его побуждения и стремления были так же неопределенны, как стремления, управлявшие его веком. Его доблести и недостатки носят на себе отпечаток всего, что в совокупности выработала удельная жизнь. Это был лучший человек своего времени, но не переходивший той черты, которую назначил себе дух предшествовавших веков, и в этом отношении жизнь его выражала современное ему общество.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Князь Мстислав Удалой на памятнике «Тысячелетие России» в Великом Новгороде


В те времена сын наследовал в глазах современников честь или бесчестие своего отца. Каков был отец, таким заранее готовы были считать сына. Этим определялось нравственное значение князя при вступлении его в деятельность. От него всегда ожидали продолжения отцовских дел, и только дальнейшая судьба зависела от его собственных поступков. Отец этого князя Мстислав Ростиславич приобрел такую добрую память, какой пользовались редкие из князей. Он был сын Ростислава Мстиславича, смоленского князя, правнук Мономаха, прославился богатырской защитой Вышгорода, отбиваясь от властолюбивых покушений Андрея Боголюбского, а потом, будучи призван новгородцами, одержал блестящую победу над чудью, храбро и неутомимо отстаивал свободу Великого Новгорода и пользовался восторженной любовью новгородцев. В 1180 году он умер в молодых летах в Новгороде и был единственный из выбранных новгородских князей, которым досталась честь быть погребенным в Св. Софии. Память его до такой степени была драгоценна для новгородцев, что гроб его стал предметом поклонения, и он впоследствии причислен был к лику святых. Современники прозвали его «Храбрым», и это название осталось за ним в истории. И не только храбростью – отличался он и благочестием, и делами милосердия – всеми качествами, которыми в глазах его века могла украшаться княжеская личность. До какой степени современники любили этого князя – показывает отзыв летописца; кроме общих похвал, воздаваемых и другим князьям по летописному обычаю, говоря о нем, летописец употребляет такие выражения, которые явно могут быть отнесены только к нему одному: «Он всегда порывался на великие дела. И не было земли на Руси, которая бы не хотела его иметь у себя и не любила его. И не может вся земля Русская забыть доблести его. И черные клобуки не могут забыть приголубления его». Эта-то слава родителя, эта-то любовь к нему новгородцев и всей Русской земли проложили путь к еще большей славе его сыну.

Мстислав Мстиславич делается известен в истории тем, что, помогая дяде своему Рюрику против черниговского князя Всеволода, храбро защищал против него Торческ, но принужден был уйти из южной Руси. Он получил удел в Торопце, составлявшем часть смоленской земли, и долго проживал там, не выказав себя ничем особенным.

Он был уже не первой молодости и имел замужнюю дочь, когда новгородские смятения вывели его на блестящее поприще.

Великий Новгород давно вошел в тесную связь, но вместе и в столкновение с Суздальско-Ростовской землею и с владимирскими князьями, получившими первенство в этой земле. Со времени Андрея Боголюбского князья эти стремились наложить руку на Новгород, стараясь, чтобы в Новгороде были князья из их дома и оставались их подручниками. Новгород упорно отстаивал свою свободу, но никак не мог развязаться с владимирскими князьями, потому что в самом Новгороде была партия, ради выгод тянувшая к суздальской земле. К этому побуждали новгородцев их торговые интересы. Новгородская земля была до крайности бедна земледельческими произведениями. Благосостояние Новгорода опиралось единственно на торговлю.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

А. М. Васнецов. Новгородский торг. 1909 г.


Поэтому для Новгорода было насущной потребностью находиться в добрых отношениях с такой землей, откуда он мог получать хлеб для собственного продовольствия и разные сырые произведения, служившие предметом вывоза за границу, особенно воск, и куда со своей стороны новгородцы могли сбывать заморские товары. Киевская Русь приходила в упадок: она была беспрестанно опустошаема кочевниками и сильно расстроена как княжескими междоусобиями, так и поражением, нанесенным Киеву Андреем Боголюбским; суздальско-ростовская земля, напротив, сравнительно с другими землями, более удалена была от нападения иноплеменников, менее страдала от междоусобий, приходила в цветущее состояние, наполнялась жителями и, естественно, стала удобным краем для торговли. Притом же она была сравнительно ближе к Новгороду других плодородных земель, и сообщение с нею представляло более удобств. Всякая вражда Новгорода с князьями этой земли отзывалась пагубно на хозяйстве Новгорода и его торговых интересах; поэтому-то в Новгороде были всегда богатые и влиятельные люди, хотевшие во что бы то ни стало находиться в ладах с этим краем. Суздальские князья хорошо понимали такую зависимость новгородских интересов от их владений и потому смело дозволяли себе насильственные поступки по отношению к Новгороду. Во все время продолжительного княжения суздальского князя Всеволода Юрьевича Новгород не любил этого князя, ссорился с ним, но отвязаться от него не мог. Со своей стороны, Всеволод, чтобы не ожесточить новгородцев, временами льстил их самолюбию, оказывал наружное уважение к свободе Великого Новгорода, а потом, при случае, заставлял их чувствовать свою железную руку. В 1209 году, угождая благоприятствующей ему партии, он вывел из Новгорода старшего своего сына Константина и послал другого сына, Святослава, без вольного избрания, как будто желая показать, что имеет право назначать в Новгород такого князя, какого ему будет угодно. Но в Новгороде, кроме партии, которая склонялась ради собственных выгод к суздальскому князю, была постоянно противная партия, которая ненавидела вообще князей суздальской земли и не хотела, чтоб оттуда приходили князья на княжение в Новгород. Эта партия взяла тогда верх и обратилась на своих противников – сторонников суздальских князей. Народ низложил посадника Дмитра, обвинил его в отягощении людей, разграбил и сжег дворы богачей, державшихся из корысти суздальской партии, а Всеволод, в отмщение за такую народную расправу, приказал задерживать новгородских купцов, ездивших по его волости, отбирать у них товары и не велел пускать из своей земли хлеба в Новгород. Это было в 1210 году.

В это время как бы внезапно является в новгородской земле торопецкий князь Мстислав. В древних известиях не видно, чтобы его призывал кто-нибудь. Мстислав является борцом за правду, а правда для Новгорода была сохранение его старинной вольности. Зимою нежданно напал Мстислав на Торжок, схватил дворян Святослава Всеволодовича и новоторжского посадника, державшегося суздальской стороны, заковал, отправил в Новгород и приказал сказать новгородцам такое слово: «Кланяюсь Святой Софии, и гробу отца моего, и всем новгородцам: пришел к вам, услыхавши, что князья делают вам насилие; жаль мне своей отчины!»

Новгородцы воодушевились, умолкли партии, притаились корыстные побуждения. Все волей-неволей стали заодно. Князя Святослава, сына Всеволодова, с его дворянами посадили под стражу на владычнем дворе и послали к Мстиславу с честною речью: «Иди, князь, на стол».

Мстислав прибыл в Новгород и был посажен на столе. Собралось ополчение новгородской земли: Мстислав повел его на Всеволода, но когда он дошел до Плоской – к нему явились послы Всеволода с таким словом от своего князя: «Ты мне сын, я тебе отец; отпусти сына моего Святослава и мужей его, а я отпущу новгородских гостей с их товарами и исправлю сделанный вред».

Всеволод был осторожен и умел вовремя уступить. Мстиславу не за что было драться. С обеих сторон целовали крест. Мстислав воротился в Новгород победителем, не проливши ни капли крови.

В следующем году (1211) по настоянию Мстислава был сменен новгородский владыка Митрофан, сторонник князя суздальского. Хотя он был поставлен и с согласия веча, но по предложению Всеволода, и потому его выбор казался тогда несвободным. Его низложили и сослали в Торопец, наследственный удел Мстислава. На его место избрали Антония из Хутынского монастыря. В мире он был боярин и назывался Добрыня Ядрейкович, ходил в Цареград на поклонение святыни и описал свое путешествие, а по возвращении постригся в монахи; это был человек противный суздальской партии. Мстислав ездил по новгородской земле, учреждал порядок, строил укрепления и церкви; потом предпринимал два похода на Чудь вместе со псковичами и торопчанами. В первый – взял он чудский город Оденпе. Во второй – подчинил Новгороду всю чудскую землю вплоть до моря. Взявши с побежденных дань, он дал две трети новгородцам, а треть своим дворянам (дружине).

По возвращении Мстислава из чудского похода к нему пришло приглашение из южной Руси решить возникшее там междоусобие. Киевский князь Рюрик Ростиславич, дядя Мстислава, умер. Черниговский князь Всеволод, прозванный Чермным, выгнал с киевской земли Рюриковых сыновей и племянников и сам овладел Киевом: за несколько лет перед тем в Галиче народным судом повесили его родственников Игоревичей; Всеволод обвинял изгнанных киевских князей в соучастии и принял на себя вид мстителя за казненных. Изгнанники обратились к Мстиславу. Снова представился Мстиславу случай подняться за правду. Линия Мономаховичей издавна княжила в Киеве; народная воля земли не раз заявляла себя в их пользу.

Ольговичи, напротив, покушались на Киев и овладевали им только с помощью насилия. Мстислав собрал вече и стал просить новгородцев оказать помощь его изгнанным родственникам.

Новгородцы в один голос закричали: «Куда, князь, взглянешь ты очами, туда обратимся мы своими головами!»


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Великий князь Ярослав Всеволодович. Портрет из Царского титулярника. 1672 г.


Мстислав с новгородцами и своею дружиною двинулся к Смоленску. Там присоединились к нему смольняне. Ополчение пошло далее, но тут на дороге новгородцы не поладили со смольнянами. Одного смольнянина убили в ссоре, а потом несогласие дошло до того, что новгородцы не хотели идти далее. Как ни убеждал их Мстислав, новгородцы ничего не слушали; тогда Мстислав поклонился им и, распростившись с ними дружелюбно, продолжал путь со своей дружиной и смольнянами.

Новгородцы опомнились. Собралось вече. Посадник Твердислав говорил: «Братья, как наши деды и отцы страдали за русскую землю, так и мы пойдем со своим князем».

Все опять пошли за Мстиславом, догнали его и соединились с ним.

Они повоевали города черниговские по Днепру, взяли приступом Речицу, подошли под Вышгород. Тут произошла схватка. Мстислав одолел. Двое князей Ольгова племени попались в плен. Вышегородцы отворили ворота. Тогда Всеволод Чермный увидел, что дело его проиграно, и бежал за Днепр, а киевляне отворили ворота и поклонились князю Мстиславу. На киевском столе был посажен его двоюродный брат Мстислав Романович. Установивши ряд в Киеве, Мстислав отправился к Чернигову, простоял под городом двенадцать дней, заключил мир и взял со Всеволода дары как с побежденного.

Он со славою вернулся в Новгород, и сам великий Новгород возвышался его подвигами, так как новгородская сила решала судьбу отдаленных русских областей.

Но у Мстислава было слишком много охоты к трудам и подвигам, притом не по душе ему было и то, что в Новгороде не исчезала партия, расположенная к суздальской земле. Явилось ко Мстиславу посольство из Польши, куда уже проникла его слава.

Краковский князь Лешко приглашал его отнять Галич у венгров, которые, пользуясь смутами на галицкой земле, посадили там своего королевича.

Мстислав на вече поклонился Великому Новгороду и сказал: «Есть у меня дела на Руси; а вы вольны в князьях». Затем он уехал в Галич с дружиною.

В Галиче именем несовершеннолетнего венгерского королевича Коломана правили венгерский воевода Бенедикт Лысый и боярин Судислав, глава боярской партии, призвавшей венгров. Мстислав выгнал их обоих из Галича, сел в этом городе и обручил дочь свою Анну за Данила, княжившего во Владимире-Волынском. Данило был сын Романа, два раза княжившего в Галиче, и сам в юности уже не раз был призываем и изгоняем галичанами.

Скоро пришлось Мстиславу поссориться с Лешком, который пригласил его в Галич.

Князь Данило обратился к Мстиславу с жалобою на Лешка, что он захватил себе часть волынской земли, и просил содействия, чтоб отнять у него свое достояние.

Мстислав, всегда верный данному слову, отвечал: «Лешко мой друг, я не могу подняться на него; ищи себе иных друзей!» Тогда Данило расправился сам и отнял у польского князя присвоенный им край. Лешко думал, что Мстислав мирволит поступкам своего зятя, заключил союз с венграми и стал воевать разом и против Мстислава, и против Данила. Мстиславовы воеводы, которые должны были первые отражать врагов, вели дела плохо и сдали венграм и полякам Перемышль и Городок (Гродек). Мстислав оставил оборонять Галич князя Данила и его двоюродного брата Александра Бельзского, а сам стал на Зубри. Александр не послушал и ушел, а Данило храбро отбивался в городе, но когда враги, оставивши осаду, двинулись на Мстислава, Мстислав приказал Данилу выйти из Галича. Данило геройски пробивался сквозь неприятельскую силу с боярином Глебом Зеремеевичем и другими и с большим трудом, терпя при этом голод, соединился с Мстиславом. Похвалив зятя за мужество, Мстислав сказал ему: «Иди, князь, теперь в свой Владимир, а я пойду к половцам, будем мстить за свое посрамление».

Но Мстислав отправился не к половцам, а на север. Пришла к нему весть, что князья опять творят насилие над его дорогим Новгородом, и он поспешил выручить его из беды.

По уходе Мстислава из Новгорода там взяла верх суздальская партия: руководимая торговыми интересами, она решила призвать к себе князем одного из сыновей Всеволодовых Ярослава, человека нрава крутого. К нему отправились посадник, тысяцкий и десять старейших купцов. Владыка Антоний, хотя и не расположенный внутренне к такой перемене, должен был встречать нового князя с почетом.

Этот князь тотчас же начал расправляться с недоброжелателями и противниками, приказал схватить двух из них, Якуна Зуболомича и Фому Доброщинича, новоторжского посадника, и отправил их в оковах в Тверь; затем, по наущению Ярослава на вече, сторонники его разграбили дом тысяцкого Якуна, схватили жену его, и князь взял под стражу его сына. Противная ему партия взволновалась.

Пруссы (жители прусской улицы) убили Евстрата и сына его Луготу, вероятно, сторонников Ярослава. Рассерженный такою народною расправою, Ярослав оставил на Городище наместника Хотя Григоровича, а сам ушел в Торжок и задумал большое дело – «обратить Торжок в Новгород».

Город Новый Торг или Торжок, новгородский пригород, в предшествовавшее время получил важное торговое значение. Новоторжцы стали соперничать с новгородцами и, естественно, желали большей или меньшей независимости от Новгорода. Положение Торжка было таково, что добрые отношения с Суздальской землей были для его жителей крайней необходимостью. Как только у Новгорода наступал разлад с суздальскими князьями и начинались враждебные действия со стороны последних против Новгорода, прежде всего доставалось Торжку: суздальские князья захватывали этот пограничный город новгородской земли. Так в 1181 году Всеволод Юрьевич, рассорившись с новгородцами, не в силах был добраться до самого Новгорода, но взял Новый Торг и разорил его. И прежде бывали примеры, что те новгородские князья, которые были подручниками суздальских князей, будучи изгнаны из Новгорода, уходили в Торжок и находили себе там упор, чтобы с помощью, получаемой из суздальской земли, вредить Новгороду. (Так в 1196 году поступил князь Ярослав Владимирович.) На этот раз Ярослав Всеволодович поступал решительнее. У него уже был пример в суздальской земле, где князья подняли значение пригорода Владимира и унизили достоинство старых городов: Ростова и Суздаля. По примеру отца и дяди Ярослав хотел произвести то же на новгородской земле: сделать Новый Торг столицею земли, а Новгород низвести на степень пригорода. Обстоятельства помогали ему. На новгородской земле мороз побил хлеб; сделалась дороговизна, страшная для бедных людей. Ярослав не пускал в Новгород ни одного воза с хлебом. В Новгороде начался голод. Родители из-за куска хлеба продавали детей своих в рабство. Люди умирали с голоду на площадях, на улицах; мертвые валялись по дорогам, и собаки терзали их. Новгородцы послали к князю Ярославу просить его к себе, но Ярослав ничего не отвечал им и задержал посланных. Новгородцы вторично послали к этому князю с такою речью: «Иди в свою отчину к Святой Софии, а не хочешь идти – так скажи». Ярослав снова задержал посланных и ничего не сказал Новгороду, но на этот раз только позаботился о том, чтобы вывезти оттуда свою жену, дочь Мстислава Мстиславича. Он велел останавливать на дорогах новгородских гостей и держал их в Торжке. Тогда, по словам летописца, в Новгороде была великая печаль и вопль.

В таких стесненных обстоятельствах снова явился Мстислав выручать Великий Новгород, счастливо избегнув отряда из ста новгородцев, посланного Ярославом не допускать Мстислава до города. Этот отряд сам передался Мстиславу. 11 февраля 1216 года Удалой прибыл в Новгород, приказал схватить и заковать Ярославовых дворян, приехал на Ярославов двор на вече, поцеловал крест Великому Новгороду и сказал: «Либо возвращу новгородских мужей и новгородские волости, либо голову свою повалю за Великий Новгород!» – «На жизнь и на смерть готовы с тобой!» – отвечали новгородцы. Прежде всего Мстислав отправил к Ярославу священника Юрия, из церкви Иоанна на Торговище, с такой речью: «Сын мой, отпусти мужей и гостей новгородских, уйди из Нового Торга и возьми со мною любовь!» Ярослав не только отпустил священника без мирного слова, но, как бы в поругание над требованием своего тестя, приказал заковать захваченных новгородцев и отправить в заточение по разным городам, а товары и имущество роздал своей дружине. Число таких узников, вероятно, преувеличенное, летописец простирает до двух тысяч.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Ярослав Всеволодович подносит модель храма Вседержителю. Фреска церкви Спаса на Нередице, Великий Новгород. XII в.


Когда весть об этом дошла в Новгород, Мстислав велел звонить на вече на Ярославовом дворе, явился посреди народа и сказал:

«Идем, братья, поищем мужей своих, вашу братью, вернем волости ваши, да не будет Новый Торг Великим Новгородом, ни Новгород Торжком! Где Святой София – тут и Новгород; и во многом Бог и в малом Бог и правда!»

Новгородцы были не одни. По призыву Мстислава за них шли псковичи с братом Мстислава Владимиром, а впоследствии присоединились и смольняне с племянником Мстислава Владимиром Рюриковичем. На счастье новгородцам, в самой Суздальской земле после смерти Всеволода Юрьевича шел тогда спор между старшим сыном его Константином ростовским и меньшим Юрием, которому отец, вопреки правам старшего брата, завещал старейшинство на Суздальской земле. Мстислав объявил, что, защищая новгородское дело, он в то же время заступается за правду и в Суздальской земле хочет восстановить права старейшего брата.

1-го марта 1216 года ополчение двинулось в поход через Селигер, а дня через два несколько знатных новгородцев бежали к Ярославу, забрав с собою свои семьи, которым бы пришлось плохо от народного негодования. Проходя через торопецкую землю, Мстислав позволил своим воинам собирать корм для себя и лошадей, но строго запрещал трогать людей. Брат Ярослава Святослав прибыл было помогать брату, но Мстислав прогнал его от Ржева. Следуя далее, Мстислав взял Зубцов, на реке Вазузе соединился со смольнянами и, ставши на реке Холохольне, послал, от имени своего, союзных князей и Новгорода предлагать Ярославу мир и управу.

Ярослав отвечал: «Не хочу мира; пошли, так идите – сто наших будет на одного вашего!» «Ты, Ярослав, с силой, а мы с крестом!» – сказали тогда между собою союзные князья.

Новгородцы кричали: «Идти к Торжку!» – «Нет, не к Торжку, – отвечал Мстислав. – Если пойдем к Торжку, то опустошим новгородскую землю; пойдем лучше к Переяславлю; есть у нас там третий друг».

Новгородцы не знали, где Ярослав: в Твери или Торжке; пошли к Твери и начали разорять и жечь села. Ярослав услыхал об этом и ушел в Тверь, но, узнавши, что враги идут дальше на суздальскую землю, убежал в Переяславль. Мстислав отправил боярина Явольда к Константину ростовскому с вестью, а сам с новгородцами шел в санях по льду. На этом пути они сожгли городки Шешю и Дубну, а псковичи и смольняне взяли город Коснятин. По дороге к ним прибыл посланный от Константина с поклоном. Он посылал союзникам 500 человек ратников в помощь. Скоро лед стал таять. Они побросали сани, сели на лошадей и поехали к Переяславлю, проведавши, что Ярослав уже там. У городища на реке Саре апреля 9-го, в Великую субботу, пришел к ним Константин со своими ростовцами. Князья взаимно целовали крест, отрядили псковичей к Ростову, а сами, отпраздновав Пасху, подошли к Переяславлю.

Ярослава уже там не было: он ушел к брату Юрию во Владимир, где готовилось большое ополчение.

Вся суздальская земля вооружилась; из сел погнали на войну земледельцев. К суздальцам пристали муромцы, городчане и бродники (последним именем назывались сбродные шайки восточных степей). «Сын шел на отца, брат на брата, рабы на господ», – говорит летописец, намекая на то, что в суздальском ополчении были новоторжцы и даже новгородцы, с новгородцами против суздальской земли шли ростовцы со своим князем.

Собранное суздальское ополчение расположилось на реке Гзе; Мстислав с новгородцами и Владимир со псковичами стали у Юрьева, а Константин с ростовцами стал на реке Липице. Мстислав послал сотского Лариона к Юрию:

«Кланяемся тебе, от тебя нам нет обиды. Обида нам от Ярослава». Князь Юрий отвечал: «Мы один человек с братом Ярославом». Тогда Мстислав послал того же Лариона к Ярославу с таким словом: «Освободи мужей моих новгородцев и новоторжцев, верни волости новгородские, что ты занял, Волок отдай; возьми с нами мир и целуй нам крест, а крови проливать не будем».

Ярослав отвечал: «Мира не хотим; мужи ваши у меня; издалека вы пришли, а вышли, как рыбы на сухо».

Услышали от Лариона речь эту новгородцы, и Мстислав опять послал сказать князьям: «Братья Юрий и Ярослав! Мы пришли не кровь проливать; не дай Бог дойти до этого; мы пришли управиться между собою; мы одного племени: дадим старейшинство Константину и посадим его во Владимире, а вам вся суздальская земля».

«Скажи братьям нашим Мстиславу и Владимиру, – отвечали Ярослав и Юрий, – прийти-то вы пришли, а куда-то думаете уйти? А брату Константину скажи: пересиль нас – твоя будет вся земля!»

Самонадеянные суздальские князья заранее хвалились будущей победой и учредили у себя в шатре пир с боярами. Некоторых из старых бояр смущало то, что на стороне противников была правда, освященная старыми обычаями. Один из них, Творимир, обратился к князьям с такою речью: «Князья Юрий и Ярослав! Меньшие братья в вашей воле; но как по моему гаданию – то лучше бы вам взять мир и дать старейшинство Константину! Не смотрите, что их меньше, чем наших; Ростиславова племени князья мудры, рядны и храбры, и мужи их новгородцы и смольняне дерзки в бою; а про Мстислава Мстиславича сами знаете, что храбрость дана ему паче всех; подумайте, господа».

Молодым князьям не полюбилась такая речь. Зато другие бояре, помоложе, льстили им и говорили так: «Князья Юрий и Ярослав! Никогда того не бывало, ни при отцах ваших, ни при дедах, ни при прадедах, чтобы кто вошел ратью в сильную суздальскую землю и вышел бы из нее цел; да хоть бы вся русская земля пошла на нас: и галицкая, и киевская, и смоленская, и черниговская, и новгородская, и рязанская, да и тогда ничего с нами не поделают; а что эти полки – там мы их седлами закидаем!»

Понравились такие слова князьям. Они созвали бояр и начальных людей и сказали им такую речь: «Сам товар пришел в руки: достанутся вам кони, брони, платье; а кто человека возьмет живьем – сам убит будет; хоть у кого и золотом будет шито оплечье – и того бей; двойная от нас будет награда! Не оставим живым никого. А кто из полку убежит, да поймаем его, того прикажем вешать и распинать; а кто из князей попадет к нам в руки, так уж мы о них тогда потолкуем».

Отпустивши людей, князья вернулись в свой шатер и в несомненной надежде на победу стали делить между собою волости побежденных; и сказал Юрий: «Мне, брат Ярослав, володимирскую и ростовскую землю, а тебе Новгород, а Смоленск брату нашему Святославу, а Киев дадим черниговским князьям, а Галич нам же!» Летописец говорит, что они даже писали грамоты в таком смысле, и эти грамоты, после одержанной над ними победы, попали в руки смольнянам.

Мстислав с новгородцами, псковичами и смольнянами стоял все еще у Юрьева. Он не совсем доверял ростовскому князю; хотя общие виды соединили ростовского князя с новгородцами, но он все-таки был один из суздальских князей, и если бы братья с ним поладили, то и он, быть может, пошел бы заодно с ними, когда дело приняло бы исключительно смысл борьбы всей суздальской земли с новгородской.

Вечером после пира, происходившего у суздальских князей, прибыл от них ко Мстиславу гонец с приглашением выступать на бой к Липице. Война имела вид как бы поединка; враги сходились на бой в заранее условленное место.

Мстислав и его союзники пригласили тотчас Константина, потолковали с ним обстоятельно и привели к крестному целованию: он присягнул в том, что не перейдет к братьям и не изменит союзникам. Вслед за тем ночью новгородцы и их союзники двинулись к Липице.

Суздальские полки также выступили ночью; в стане Константина заиграли на трубах, и ратники его дружно крикнули. Тогда, если верить новгородскому сказанию, на суздальцев нашел переполох и сами князья, так недавно в воображении делившие между собою волости побежденных, чуть было не побежали.

На рассвете новгородцы с союзниками были уже на Липице. Врагов, вызывавших их на бой в это место, где была равнина, там не было: они перешли через лес и стали на горе, которая называлась Авдова гора. Тогда новгородцы и их союзники также пошли от реки Липицы в сторону и стали на горе, которая называлась Юрьева. Внизу под нею протекал ручей, называемый Тунег, а на другой стороне долины была гора Авдова, где стояли суздальцы. Несколько времени враги смотрели друг на друга при утреннем солнце и не начинали битвы. Мстислав все еще сохранял вид, что вышел на брань только по крайней необходимости, что виной всему упрямство и несправедливость суздальских князей и что он сам всегда предпочитает мир брани.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Липицкая битва. Вступление Мстислава Удатного в бой. Миниатюра из Лицевого летописного свода. XVI в.


Он еще раз отправил к Юрию трех мужей с таким словом:

«Дай мир, а не дашь мира, то либо вы отсюда отступите на ровное место и мы на вас пойдем, либо мы отступим к Липице, а вы на нас нападайте». Юрий отвечал:

«Мира не принимаю и не отступлю; вы прошли через нашу землю, так разве этой заросли не перейдете».

Суздальские князья приказали внизу заплести плетень и вбить кольев: они думали, что враги ударят на них ночью.

Получив ответ от Юрия, Мстислав вызвал охотников, удалую молодежь, и пустил их открывать битву. Молодцы бились усердно до вечера: тогда был большой ветер и сделалось очень холодно. Воины Мстислава досадовали, что враги уклоняются от решительного боя.

Утром союзники решили идти к Владимиру и начали сниматься. Суздальцы заметили в неприятельском лагере суету и стремительно стали сходить с горы, думая ударить новгородцам и их союзникам в тыл, но новгородцы тотчас обратились на них.

Тут князья начали держать совет. Ростовский князь сказал: «Когда мы пойдем мимо них, они нас возьмут в тыл, а люди мои не дерзки на бой: разойдутся в города». В ответ на это Мстислав возразил: «Братья, гора нам не может помочь и гора не победит нас; воззрите на силу честного креста и на правду: пойдем к ним!»

Воодушевленные его словами союзные князья стали устанавливать ратных в боевой порядок. Со своей стороны, суздальцы, видя, что противники не идут далее, сами стали устанавливаться. Новгородцы со Мстиславом и псковичи со своим князем занимали середину, на одном крае стояли смольняне, на другом – ростовцы с Константином. У Константина были славные витязи Александр Попович со слугою Торопом и Добрыня Резанич, по прозванию «Золотой Пояс». Напротив псковичей стал Ярослав со своими полками: в ряду их были бежавшие новгородцы и новоторжцы, с ними стояли муромцы, городчане и бродники. Против Мстислава и новгородцев стояла вся Суздальская земля с князем Юрием, а против Константина и ростовцев его меньшие братья.

Мстислав, проезжая перед рядами новгородцев, говорил: «Братья! Мы вошли в землю сильную: воззрим на Бога и станем крепко; не озирайтесь назад: побежавши, не уйдешь; забудем, братья, жен, детей и дома свои: идите на бой, как кому любо умирать, кто на коне, кто пеший!»

«Мы на конях не хотим умирать, мы будем биться пешие, как отцы наши бились на Колокше!» – говорили новгородцы.

Новгородцы сбросили с себя верхнее платье, сапоги и босые побежали вперед с криком. Их примеру последовали смольняне, но, сбросив сапоги, обвили себе ноги.

Смольнянами предводительствовал Ивор Михайлович; он ехал верхом, так, чтобы его видели ратные. За ним следовали князья с дружиною, также на конях. С противной стороны устремились в бой пешие Ярославовы люди. Ивор проезжал через заросль и под ним споткнулся конь; пешие новгородцы опередили его и сцепились с неприятелем: пошли в дело дубины и топоры. Поднялся страшный крик. Суздальцы побежали; новгородцы подсекли стяг (знамя) Ярослава. Затем подоспел Ивор со смольнянами. Добрались до другого стяга. Князья с дружинами оставались позади.

Тут Мстислав, увидя, что молодцы зашли слишком далеко и неприятельская сила может окружить и смять их, закричал: «Не дай Бог, братья, выдавать этих добрых людей!» И он пустился вперед сквозь свою пехоту: за ним последовали другие князья. Настала жестокая сеча. Юрий и Ярослав бежали, бросив свой обоз. Быть может, это было сделано в надежде, что противники бросятся на грабеж, а тем временем можно будет обратиться и ударить на них. Но Мстислав закричал: «Братья новгородцы, не бросайтесь на обоз, а бейте их; не то – они вернутся и сметут нас». Новгородцы послушались и продолжали крепко сражаться, а смольняне оставили бой и начали грабить обоз. Сам Мстислав трижды проехал сквозь неприятельские полки, поражая направо и налево топором, который был у него привязан к руке поворозкою (шнурком).

Все пошло врассыпную; много суздальцев пало под ударами топоров новгородских и смоленских, много утонуло во время бегства, много раненых прибежало во Владимир, Переяславль, Юрьев и там умерло. «Такова-то была, – говорит летописец, – слава Юрия и Ярослава; напрасна была их похвальба: в прах обратились сильные полки их». Семнадцать знамен Юрия, тринадцать Ярослава и до ста труб и бубен достались победителям. Шестьдесят человек было взято в плен; убитых врагов летописец насчитывает 9203, а у новгородцев и смольнян было убито только 5 человек: цифры, разумеется, баснословные. Несомненно только то, что суздальцы были разбиты наголову.

Эта замечательная битва происходила в четверг 21 апреля 1216 года.

Прежде всех бежал Ярослав; Юрий последовал за ним: он загнал трех коней, прискакал без седла на четвертом во Владимир в полдень того же дня, босой и в одной рубашке. В городе оставались одни попы, чернецы, женщины и дети, народ невоинственный. Увидя своих, они обрадовались: думали, что возвращаются победители; ведь и прежде уверяли их: «Наши одолеют!» Но не победителем вернулся Юрий; растерянный ездил он вокруг стен города и кричал: «Укрепляйте город!»

Тогда вместо веселья поднялся плач. К вечеру усилилось смятение, когда с несчастного побоища стали собираться беглецы: кто был ранен, а кто наг и бос. И всю ночь продолжали они сходиться один за другим.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Шлем Ярослава Всеволодовича, потерянный им в Липицкой битве в 1216 году и найденный в 1808 году. Оружейная палата Московского Кремля


Наутро князь собрал вече и говорил: «Братья владимирцы, затворимся в городе и станем отбиваться».

«С кем затворимся? – возражали ему. – Братья наши избиты, другие в плен взяты, а те, что прибежали, безоружны: с кем станем на бой?»

«Все это я знаю, – говорил Юрий. – Прошу только, не выдавайте меня, не выдавайте меня ни Мстиславу, ни брату моему Константину! Лучше я сам по своей воле выеду из города». Владимирцы обещали.

Союзники подступили к городу в воскресенье 29 апреля и объехали его кругом.

В ночь с воскресенья на понедельник загорелся княжеский двор во Владимире.

Новгородцы хотели взять город приступом, но Мстислав не пустил их; на другую ночь опять сделался пожар; смольняне хотели идти на приступ, но их остановил князь Владимир Рюрикович. Неизвестно, что было причиною этих пожаров: случай ли, зажигательство в пользу осаждающих или метание огня через стену. Но после второго пожара Юрий прислал поклон князьям и велел сказать: «Не делайте мне зла сегодня; завтра я выеду из города». Наутро Юрий с двумя меньшими братьями явился к Мстиславу и его союзникам и сказал: «Братья, кланяюсь вам и челом бью: живот оставьте и хлебом накормите; а брат мой Константин в вашей воле!» Юрий поднес дары князьям, и они помирились с ним.

Мстислав дал такое решение: Константину взять Владимир, а Юрию отдать Радилов-Городец.

Немедленно изготовили ладьи и насады. В них села дружина князя Юрия; одна ладья ожидала самого князя с его женой. Юрий помолился в последний раз в церкви Богородицы, поклонился гробу отца и сказал: «Суди Бог брату моему Ярославу: он меня довел до этого!» С ним отправился владыка.

Во Владимир въехал Константин. Граждане вышли к нему навстречу с крестами и целовали ему крест в верности. Он щедро одарил своих союзников: новгородцев, псковичей и смольнян.

Упрямый и жестокий Ярослав с побоища бежал в Переяславль так скоро, что загнал четырех коней, а на пятом прискакал в город. В порыве досады он приказал перековать всех новгородцев и смольнян, какие только были в городе по торговым и другим делам. Новгородцев велел он бросить в погреба и тесные избы; их было человек полтораста, и многие из них задохлись; пятнадцать человек смольнян держали в заключении особо, и они все остались живы.

Мстислав с союзниками 3 мая подходил к Переяславлю. Рядом с ним шел со своим полком и Константин. Не допустивши их до Переяславля, Ярослав сам добровольно вышел и явился к брату своему Константину.

«Брат и господин, – сказал он, – я в твоей воле; не выдавай меня ни тестю моему Мстиславу, ни Владимиру, сам накорми меня хлебом».

Константин взялся примирить Мстислава с Ярославом. Ярослав послал щедрые дары князьям и новгородцам. Но Мстислав не пошел к городу, не хотел видеть Ярослава, а потребовал только, чтобы дочь его, жена Ярослава, приехала к нему и чтобы все задержанные новгородцы, какие остались в живых, были немедленно отпущены на свободу и доставлены к нему. Требование победителя было исполнено. Напрасно после того Ярослав посылал ко Мстиславу с мольбою отпустить жену. «По правде меня крест убил!» – сознавался он. Мстислав оставался непреклонен и уехал с дочерью в Новгород.

Этою победоносною войною Мстислав утвердил за Новгородом высокое нравственное значение и показал, что нельзя безнаказанно нарушать его права и самостоятельность; вместе с тем он с новгородцами установил ряд в Суздальской земле, как прежде сделал он это в Киевской с теми же новгородцами. Ни один князь не сделал того для новгородцев, что сделал для них Мстислав Удалой; но они, как показывает последующая история, мало воспользовались его заслугами.

В следующем году, оставив жену и сына в Новгороде, Мстислав ходил с новгородскими боярами в Киев, быть может, для приготовления к будущему походу в Галич, а по возвращении из Киева в Новгород взял под стражу Станимира с сыном.

Вероятно, суздальская партия оживала и против Мстислава замышлялись козни.

Мстислав, впрочем, вскоре отпустил его. То же вслед за тем произошло в Торжке, где посажен был сын Мстислава Василий. Мстислав взял там под стражу Борислава Некуришинича, но также простил его и отпустил. Эти случаи показывают, что и Мстислав, после всего сделанного им для Новгорода, не мог надеяться долго оставаться там в ладу со всеми: у него были зложелатели. В это время скончался в Торжке сын его Василий: тело его привезли в Новгород и погребли близ дедовского гроба в Св. Софии. Оплакавши сына, удалой князь вскоре после того явился на вече и сказал:

«Кланяюсь Святой Софии, гробу отца моего и вам! Хочу поискать Галича, а вас не забуду. Дай Бог лечь у гроба отца моего, у Святой Софии!»

Новгородцы упрашивали его остаться с ними. Все было напрасно. Мстислав уехал, и навсегда. Не привелось ему лечь у Св. Софии.

Галич, оставленный Мстиславом, находился в это время в руках венгров. Там снова был посажен королевич Коломан, а главным воеводою был назначен бан Фильний, который в летописях наших называется «Филя прегордый». Он относился с крайним презрением к русским, сравнивал их с глиняными горшками, а себя с камнем, приговаривая: «Один камень много горшков побивает». Была еще у него и другая поговорка: «Острый меч – борзый конь много Руси!» (т. е. покорю). Высокомерие его раздражало галичан, и он не доверял им. Мстислав Удалой между тем пригласил половцев и шел на Галич (1218). С ним был Владимир Рюрикович, недавно помогавший ему в борьбе с суздальской землею. Услыхавши об этом, Фильний укрепил Галич и внутри города обратил в крепость церковь Св. Богородицы, что еще более раздражило против него русских, видевших в этом оскорбление святыни.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Часовня Святого Василия, построенная на фундаменте Успенского собора XII века

Справа от часовни – Церковь Успения Богородицы. XVI в.

Село Крылос (где находился княжеский детинец древнего Галича)


Поляки помогали венграм. Не допуская Мстислава до города, Фильний, взявши с собой галицкого боярина Судислава и других, вышел навстречу Мстиславу. Поляки составляли правую сторону его войска, а галичане и венгры левую. Русская рать также разделилась на две половины. Одною начальствовал Мстислав, другою – Владимир, а половцы стали в отдалении, чтобы ударить на неприятеля тогда, когда сцепятся с ними русские. Мстислав заметил, что поляки стоят на довольно далеком расстоянии от венгров, сообразил, что следует делать, вдруг отделился от Владимира и отошел на возвышение, там он укреплял свою рать именем честного креста. Владимир сильно роптал на него за это и говорил, что Мстислав погубит все русское войско. Поляки стремительно ударили на Владимира, обратили его в бегство и погнались за ним, так что венгерское войско скрылось у него из глаз.

Но тогда-то Мстислав и половцы разом бросились на венгров. Сеча была злая, русские победили венгров. Сам Фильний был взят в плен; все его венгры упали духом. Поляки, прогнавши Владимира, набравши добычи, возвращались со множеством пленных и пели победные песни, не зная, что сделалось с союзниками, как вдруг наткнулись на победителей, а с другой стороны бежавшие русские обратились на них же. Поляки были совершенно разбиты. Половцы забирали побежденных в плен, жадно бросались на лошадей, оружие и одежды, но русские, по приказанию Мстислава, не кидаясь на добычу, били врагов без всякой пощады. Вопль и крики убиваемых достигали до Галича. По всему полю валялись тела, никем не погребаемые; вода в реке побагровела от крови.

Мстислав, взявши с собою пленного Фильния, требовал сдачи Галича и обещал полную пощаду. Сам Фильний послал со своей стороны совет сдаться, так как никакой надежды на победу не было. Три раза посылал Мстислав и предлагал сдаться. Но венгры, сидевшие в Галиче, упорствовали и даже выгоняли из города галичан с женами и детьми из боязни измены и вместе для того, чтобы не кормить их во время осады. Тогда Мстислав объявил, что теперь уже не будет никакой пощады осажденным. Венгры, при своей самонадеянности, так были оплошны, что обращали внимание только на одни ворота, а между тем русские сделали подкоп, подземным путем проникли в город, отбили от ворот венгров, ошеломленных внезапностью, и отворили Мстиславу ворота.

Рано утром Мстислав вступил в Галич. Коломан с женою и знатнейшие венгры со своими женами заперлись в церкви Св. Богородицы. Мстислав подошел к церкви и требовал сдачи. Венгры не сдавались. Жажда томила их. Мстислав сам послал Коломану сосуд холодной воды. Венгры благодарили за такое великодушие, делили между собой воду чуть ли не по капле, но все-таки не сдавались. Наконец, когда их стал одолевать голод, они отворили церковные двери, умоливши Мстислава даровать им, по крайней мере, жизнь. Венгерские бароны со своими женами и несколько поляков достались в плен половцам и русским. Самого пленного Коломана с женою Мстислав отправил в Торческ. Галицкая земля с восторгом признала победителя своим князем. Поселяне добивали разбежавшихся с битвы венгров.

Русские величали Мстислава «своим светом», называли «сильным соколом», говорили, что сам Бог поручил ему меч для усмирения гордых иноплеменников. Бояре, державшиеся венгров, отдавались на милость победителя. Главнейший из них, Судислав, пришел к Мстиславу, обнимал его колена и просил помилования. Мстислав не только простил его, но даже дал в управление Звенигород. Данило приехал к тестю с малою дружиною и поздравлял его. Они пировали и радовались; и радовалась с ними вся галицкая земля.

Венгерский король Андрей, услышавши о несчастье, постигшем сына, отправил к Мстиславу требование отпустить пленника, в противном случае грозил послать огромное войско. Но Мстислава нельзя было испугать угрозами. Он отвечал, что победа зависит от Бога и он, Мстислав, надеясь на Бога, готов встретить неприятельские силы. Король мало-помалу оставил свой горделивый тон: супруга его особым посольством умоляла Мстислава сжалиться и отпустить сына. Со своей стороны, бояре, вскоре заметившие слабые стороны характера Мстислава, приобрели на него влияние и всячески располагали к миру с венгерским королем. Мстислав, при всей своей храбрости и воинственности, всегда был расположен к миру и прибегал к войне только тогда, когда противники не хотели мириться на условиях, которые он признавал согласными с правдой. В 1221 году Мстислав не только помирился с венграми и поляками, но заключил дружественный договор с венгерским королем, обручил дочь свою Марию с его сыном Андреем и отдал будущему зятю во владение Перемышль.

Но через два года судьба призывала Мстислава к иному подвигу. В то время как русские князья и дружины их тратили силы в междоусобиях, в неведомых восточных странах совершались великие перевороты. На северной границе китайской империи хан Темучин, властитель монголов, народа, прежде подвластного татарам-ниучам, сделался сам повелителем многочисленных татарских племен, разорил часть Китайской империи и взял Пекин, потом обратился на запад, завоевал и разорил могущественную и цветущую империю турков харазских и положил основание обширнейшей империи, когда-либо существовавшей в Азии.

Он владел неизмеримыми пространствами от Амура до Волги, повелевал множеством народов, составлявших его военную силу, и был прозван Чингис-Ханом, т. е. великим ханом. Его завоевательные движения достигли до половцев. Татары столкнулись с половцами на восточном берегу Каспийского моря, где половцы были заодно с аланами (жителями Дагестана). Чтобы отвлечь половцев от этого союза, предводители полчища, посланного Чингис-Ханом, сначала коварно сдружились с ними, уверивши их, что татары, будучи одного с ними племени, не хотят действовать против них враждебно.

Половцы доверились им и отстали от аланов, но потом монголы, разделавшись с аланами, покорили и половцев. Половецкие князья, уже крещеные, Юрий Кончакович и Данило Кобякович были убиты. Татары гнались за их товарищами до вала Половецкого, отделявшего землю половецкую от русской.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Битва монголов с китайцами в 1211 году. Миниатюра из Джами ат-таварих (рус. «Сборник летописей»). Около 1430 г.


Половецкий хан Котян, тесть Мстислава Удалого, прибежал в Галич к зятю со страшным известием, что идет с востока несметная сила неведомых завоевателей.

«Сегодня отняли нашу землю, завтра ваша взята будет», – говорил он.

Мстислав разослал вестников к разным русским князьям и созывал их для совета об общем деле в Киеве. Много князей съехалось туда. Там были Мстислав Романович киевский, Мстислав Удалой галицкий, Мстислав черниговский, Даниил Романович волынский, Михаил Всеволодович, сыны Всеволода Чермного и многие другие. Только суздальский Юрий не приехал на совет. Хан Котян щедро одарил русских князей: конями, верблюдами, буйволами и невольницами, а другой князь половецкий, Бастый, принял Святое Крещение. Мстислав Удалой умолял русских князей спешить на помощь половцам. «Если мы им не поможем, – говорил он, – то половцы пристанут к врагам, и сила их станет больше». После долгих совещаний князья решили соединенными силами идти в поход. «Лучше встретить врага на чужой земле, чем на своей», – говорили русские.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Портрет Чингисхана. Иллюстрация из «Истории династии Юань». XIV в.


Сборное место назначено было на днепровском острове, называемом Варяжский (вероятно, Хортица). Туда стекались со своими князьями киевляне, черниговцы, смольняне, галичане, волынцы. Весь Днепр покрылся их ладьями. Из Курска, Трубчевска, Путивля шли туда князья со своими дружинами, сухопутьем на конях, а тысяча галичан с воеводами Юрием Домажиричем и Держикраем Володиславичем проплыли по Днестру в море и, вступивши в Днепр, стали у реки Хортицы.

У Заруба явились к русским князьям татарские послы с таким словом: «Слыхали мы, что вы идете против нас, послушавши половцев, а мы вашей земли не трогали, ни городов ваших, ни сел ваших; не на вас пришли, но пришли по воле Божией на холопов и конюхов своих половцев. Вы возьмите с нами мир; коли побегут к вам – гоните от себя и забирайте их имение; мы слышали, что и вам они наделали много зла; мы их и за это бьем».

Но князья вместо ответа перебили послов. Без сомнения, они поступили таким образом оттого, что половцы рассказали им, как татары коварно обманули их: предложили дружбу, чтобы разъединить с аланами, потом напали на них самих.

Сбор происходил в апреле 1224 года. Когда все сошлись, ополчение двинулось вниз по Днепру и стало станом, не доходя Олешья. Тут пришли к ним другие татарские послы и говорили так: «Вы послушали половцев и перебили послов наших; теперь идете на нас, ну так идите; мы вас не трогали: над всеми нами Бог».

Князья на этот раз отпустили послов невредимыми. Передовые татарские отряды стали появляться у Днепра. Мстислав Удалой перешел через Днепр с 1000 человек воинов. С ним пошли Данило Романович, Мстислав Немой, Олег Курский и другие молодые князья. Они разбили и обратили в бегство сторожевой отряд. Беглецы запрятали своего воеводу Гемебега в яму в каком-то половецком кургане. Половцы отыскали его там и упросили Мстислава позволить им убить его. Мстислав шел далее.

Между тем в стане русских на Днепре происходили толки о том, каковы враги. Юрий Домажирич говорил: «Они отличные стрелки и отличные воины». Другие же возражали ему: «Нет, это народ простой, хуже половцев». Молодые князья торопили старых идти вперед: «Мстислав, и ты, другой Мстислав, пойдемте на них».

Во вторник 21 мая русские снялись со стана и пошли в степь. Они вскоре встретились с татарским отрядом. Русские стрелки рассеяли его, и им досталось в добычу множество скота. Восемь дней шли они до реки Калки, где снова встретили татарский отряд, который, побившись с ними, скрылся. Мстислав Удалой, опередивши князей, приказал Данилу перейти Калку и сам перешел вслед за ним с задней стражей. Вдруг перед ними предстали татарские полчища. «Вооружайтесь!» – закричал Мстислав. Русские вступили в бой. Двадцатитрехлетний Данило бросился вперед и был ранен в грудь, но, не заметивши этого, продолжал сражаться. Храбро бились и Мстислав Немой, и Олег Курский. Но сила татарская одолела их; Данило обратил своего коня назад; за ним побежали другие. Бежал и Мстислав Удалой в первый раз в своей жизни.

Между тем остальные русские князья перешли через Калку, расположились станом и выслали вперед Яруна с половцами. Татары стремительно ударили на половцев.

Половцы бросились назад, обратились на русский стан и смяли его. Русские еще не успели вооружиться, началась страшная резня; русские, приведенные в беспорядок половцами, бежали.

Во время этого всеобщего бегства русских один Мстислав Романович не двигался с места, стал на высоком каменистом берегу Калки с зятем своим Андреем и дубровицким князем Александром. Большая часть татар преследовала бегущих, а один отряд с бродниками окружил трех храбрых князей, которые огородили себя кольями и отбивались от них неустанно три дня и три ночи. Трудно стало татарам одолеть их силой, и они прибегли к коварству. Какой-то Плоскыня, воеводствовавший над бродниками, уговорил князей сдаться татарам на выкуп и целовал крест на том, что они останутся живы. Князья поверили и вышли, но Плоскыня тотчас связал их и выдал татарам. Татары, взявши укрепление, перебили всех бывших там русских воинов, а связанных князей положили под доски и сами сели на досках обедать.

Так кончили жизнь свою несчастные князья.

Татары гнались за бегущими до самого Днепра и по дороге убили шестерых князей, и в том числе Мстислава черниговского. Мстислав Удалой избежал погони и, достигши Днепра, истребил огнем и пустил по реке стоявшие у берега ладьи, чтобы не дать возможности татарам переправиться через реку, а сам с остатками разбитых вернулся в Галич. Поражение князей навело на Русь всеобщий ужас, который усиливался от внезапности появления неведомого врага. Впечатление, произведенное на умы этим событием, наглядно отражается в словах современного летописца: «Пришли, – говорит он, – неведомые народы, о которых никто хорошо не знает, кто они такие, и откуда пришли, и каким языком говорят, и какого они племени, и какая у них вера; одни говорят, что их зовут татары, а иные – таурмены, а другие – печенеги». Книжники толковали, что это те самые народы, о которых говорил Мефодий Патарский: «Гедеон когда-то загнал их в пустыню Етриевскую, между востоком и севером, и они должны выйти оттуда перед концом света и попленить много земель».

После несчастия, постигшего Мстислава на Калке, положение его в Галиче не было прочным; бояре не любили его и строили козни против него, да и он сам, по своему простодушию, делался не раз жертвою их козней. В следующем 1225 году его чуть было не поссорили с зятем его Данилом. Князь Александр бельзский, человек коварный, ненавидевший Данила, наговорил Мстиславу, будто зять хочет убить его и подстрекает на него ляхов. Вспыльчивый Мстислав поддался клеветнику. Дошло дело до войны. Данило, в отмщение Александру, опустошил бельзскую землю и разбил отряд Мстислава, посланный на помощь Александру. Раздраженный Мстислав приглашал уже было половецкого хана Котяна, но, к счастью, клевета открылась. Подосланный к Мстиславу Александром какой-то Ян начал пред ним лгать так неискусно, что Мстислав увидел обман. Тесть и зять помирились, и Мстислав в знак дружбы подарил Данилу редкого жеребца и одарил Данилову жену Анну, свою дочь. С этой поры он уже не ссорился с Данилом.

Но в Галиче беспокойства не кончались. Во 1226 году один боярин, Жирослав, наговорил своей братье боярам, будто Мстислав приглашает своего тестя Котяна с тем, чтобы побить бояр. Бояре поверили и скрылись в Карпатские горы, откуда известили Мстислава о том, что им сказал Жирослав. Мстислав послал к ним духовную особу по имени Тимофей. Тимофей поклялся боярам, что князь ничего не замышляет против них и первый раз слышит об этом. Он убедил бояр приехать к Мстиславу. Мстислав обличил перед ними Жирослава и прогнал его от себя.

Наконец бояре успели-таки выжить Мстислава из Галича. Королевич Андрей, которому Мстислав обручил свою дочь и отдал Перемышль, по наущению боярина Семьюнка бежал к отцу и подстрекал его отнять у Мстислава Галич. Бояре, со своей стороны, представляли королю, что они не хотят Мстислава, а желают Андрея.

Король пошел с войском в Галичину. Поляки с воеводою Пакославом помогали ему.

Взявши Перемышль и Звенигород, король не посмел ехать в Галич: волхвы предрекли ему, что если он увидит Галич, то не будет жив. Король начал забирать галицкие пригороды. Ему удалось взять Теребовль, Тихомлю, но под Кременцом он был отбит и повернул назад к Звенигороду. Здесь вышел против него Мстислав, вступил в бой и разбил его. Король быстро убежал восвояси. Мстислав сообразил, что ему не ужиться с боярами, и хотел отдать Галич Данилу, но бояре Судислав и Глеб Зеремеевич, игравшие тогда главную роль между боярами, остановили его. «Ни тебя, ни Данила не хотят бояре, – говорили они, – отдай обрученную дочь твою за королевича Андрея и посади его в Галич: от него всегда можешь взять его обратно, когда захочешь, а отдашь Данилу – вовеки не будет тебе Галича!»

Мстислав, всегда уважавший волю земли, поступил так, как желали эти люди, бывшие тогда, по своей силе, представителями земли. Мстислав отдал дочь свою Андрею и вместе с нею Галич, а сам удержал за собою Понизье и уехал в Торческ. Вскоре он раскаялся в своей доверчивости, так как Данила ненавидели только бояре, а простой галицкий народ желал его. Сознавши это, Мстислав через посла Данилова Демьяна послал такое слово Данилу: «Сын! Согрешил я, не дал тебе Галича». Глеб Зеремеевич старался всеми силами не допустить Мстислава видеться с Данилом и передать в руки его землю, и дом, и детей.

На следующий после того год (1228) Мстислав скончался: из Торческа поехал он в Киев, заболел в пути и умер, успевши постричься в схиму по тогдашнему обычаю благочестивых князей. По известию польского историка, тело его погребено было в Киеве в церкви Святого Креста, им построенной.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Даниил Романович Галицкий


Даниил Романович – король галицкий, сын Романа Мстиславича, князя галицкого и волынского; род. в 1201 г. В 1205 г. отец его Роман был предательски убит, оставив двух сыновей: четырехлетнего Д. и двухлетнего Василька. О смутах во время их малолетства см. Василько Романович, Володислав, боярин галицкий и Галицкое княжество. Когда Мстислав Мстиславич Удалой, князь Торопецкий, овладел Галичем, он породнился с Д., за которого выдал свою дочь Анну. Лешко, князь польский, поссорясь с ним, выгнал Мстислава и посадил в Галиче королевича венгерского. Мстислав опять пришел к Галичу и при помощи Д., оказавшего чудеса храбрости, изгнал угров. В 1223 г. Д. участвовал в битве на Калке; здесь он был ранен в грудь; неудачный исход битвы заставил его искать спасения в бегстве. Вскоре возникла распря между Д. и его тестем, ибо последний владел Галичем, который Д. считал своим наследием; еще более поссорил их двоюродный брат Д., Александр Всеволодович Бельзский, который в смутное время пытался овладеть Волынью, что ему не удалось. В 1225 г. он вооружает Мстислава против Д., который воюет Галич в союзе с Лешком польским; Мстислав призывает половцев, а Александр между тем уверяет его, что Д. намерен его убить, но клевета обнаруживается: тесть мирится с зятем, и в следующем году оба они воюют с угорским королем. В том же, однако, году бояре галицкие, в особенности Судислав, уговаривают Мстислава передать Галич не зятю своему, как того хотело население, а королевичу угорскому. Когда в 1228 г. умирал Мстислав, бояре уговорили его не призывать к себе Д., с которым он хотел проститься и поручить ему своих детей. Против Д. образовалась сильная коалиция южнорусских князей с киевским великим князем Владимиром Рюриковичем во главе. Союзные князья, приведя с собою половцев, осадили Каменец. Д. удалось отделить половцев от союза; оставшиеся князья принуждены были снять осаду. Д. с помощью польского князя пошел на Киев; вследствие такого оборота дела союзники поспешили помириться с ним. В 1229 г. преданные Д. галичане пригласили его на стол; Д. осадил город и, несмотря на сожжение моста через Днестр, взял его. Выпущенный им из плена в память прежних хороших отношений королевич по внушению врага Д., боярина Судислава, выступил в поход против Галича; с ним был и король, отец его. Город защищался мужественно, и король по случаю открывшейся в стане его болезни отступил. Но и по овладении Галичем затруднения ожидали Д.: бояре, сговорясь с Александром Бельзским, решились его убить; брат его Василько случайно открыл заговор. Д. великодушно простил заговорщиков; против Александра послал сначала Василька, а потом пошел сам. Александр бежал в Угрию и снова поднял короля. Галич бояре сдали уграм. Королевич пошел против Д. и хотя победил, но так много потерял воинов, что возвратился в Галич. В 1232 г. Д. в союзе с вел. кн. киевским Владимиром и половцами выступил против венгров, но без успеха; зато в 1233 г. на его сторону перешли бояре; скоро умер королевич, и Д. занял стол отца своего. Вмешательство Д. в ссору южнорусских князей привело к тому, что Михаил Черниговский занял Галич (1233). Но когда Михаил был отозван событиями киевскими из Галича и уехал в Киев, оставив на своем месте сына Ростислава, Д. в отсутствие Ростислава приступил к городу и обратился с воззванием к его жителям; бояре должны были покориться общему желанию и сдали город. Д. помиловал их. В 1239 г., когда татары уже появились в южной Руси, Д. взял Киев, из которого бежал Михаил, и оставил здесь своего наместника Димитрия, которому в 1240 году пришлось защищать Киев от татар. Город был взят, и татары пошли на Волынь и Галич.

Д. тогда был в Угрии. Земля его была опустошена; но чтобы спасти хотя что-нибудь, Димитрий убедил Батыя идти на угров. Встретя отпор в Силезии и Молдавии, последний должен был вернуться. Во время татарского разгрома Д. не был в своей области: он ездил в Угрию с сыном Львом сватать дочь королевскую; получив отказ, проехал в Польшу, где и пробыл до отхода татар. Возвратясь домой, он нашел страну разоренною. Пользуясь отсутствием князя, бояре самовольничали в Галичине. Едва Д. справился с боярскою смутою, как встал старый враг его, Ростислав Михайлович, сын Михаила Черниговского: несколько раз в течение 4-х лет (1241–45) наступал он на Галицкую землю то в союзе с русскими князьями, то с войском тестя своего, короля угорского, и союзниками своими поляками. В 1245 г. Д. и брат его Василько разбили окончательно Ростислава при Ярославле на р. Сане. С тех пор Д. бесспорно владел Галицким княжеством. Жил тогда Д. во вновь устроенном им Холме, украшением которого очень озабочивался. Как ни силен был Д., но ему пришлось ехать в Орду по требованию Батый-хана. Хотя его приняли там довольно милостиво, но перенесенные унижения заставили южнорусского летописца заключить рассказ свой словами: «О зле зла честь татарская!»

Хорошие отношения с татарами принесли, однако, пользу Д.: король угорский Бела согласился на брак своей дочери с сыном Д. – Львом; эта родственная связь повела к тому, что Д. принял участие в борьбе короля угорского с чешским из-за австрийск. наследства, причем сын его Роман женился на наследнице австрийского герцогства и заявил свои притязания на эту область. Поход Д. был, впрочем, неудачен. Между тем необходимость подчинения татарам – баскаки ханские появились и в его области – тяготила Д. Вот почему он склонялся на предложения, идущие из Рима. Знаменитый Плано-Карпини по дороге в Орду заговорил с Васильком о соединении церквей. Д., возвратясь из Орды, завязал сношения об унии, на которые склонялась даже часть духовенства. Тем не менее Д. медлил, но под влиянием уговора своих западных союзников согласился принять королевский венец и в 1253 или 1264 г. коронован в Дрогичине. Папа объявил Крестовый поход против татар; когда же на его воззвание никто не откликнулся, Д., сохранив королевский титул, прекратил сношения с папою и начал готовиться к сопротивлению собственными силами: он укрепил свои города, вошел в союз с литовским князем Миндовгом. Время было благоприятно: по смерти Батыя начались смуты в Орде; темником (наместником) татарским в этой части южной Руси был слабый Куремс.

Д. удалось отстоять от татар Бакоту (в Подолии) и отнять занятые ими города по Волыни; удалось отбить Куремсу от Луцка (1259). Но в Орде утвердился Кубилай, а в южную Русь назначен предприимчивый Бурундай. Он поссорил Д. с Миндовгом и даже достиг того, что в его походе на Литву участвовали галицкие дружины, несмотря на то, что сын Д., Роман, был женат на дочери Миндовга. Союзников у Д. не оказалось: Бела был ослаблен поражением, нанесенным ему чехами в его новых попытках овладеть австрийским наследством. Когда Бурундай потребовал, чтобы Д. приехал к нему, он отправил за себя сына своего Льва, а сам уехал в Польшу. Татары потребовали уничтожения городских укреплений; пришлось уступить; удалось сохранить только Холм. Вслед за тем татары заставили галицкие дружины принять участие в их походе на Польшу. Следствием похода на Литву было нападение литовцев на Галицкую область и убийство Романа Д. Только победа над ними Василька склонила Миндовга к миру (1262). Из всех внешних действий Д. всего счастливее был его поход на ятвягов, которых удалось ему не раз разбивать и наконец заставить платить себе дань. В 1264 скончался Д. Летописец, оплакивая его смерть, называет его «вторым по Соломоне». Историки нашего времени указывают на то, что без его деятельности созданное им государство не продержалось бы. Действительно, он подчинил себе князей, усмирил крамолу боярскую, устроил войско, которое не уступало войскам соседних народов; построил много новых городов, из которых особою красотою отличался любимый им Холм, возбуждавший удивление современников; начал вызывать отовсюду колонистов: «немцы и русь, иноязычники и ляхи» (под иноязычниками, вероятно, разумеются армяне); принимал всяких мастеров, бежавших от татар: седельников, лучников, тулников, кузнецов; покровительствовал торговле. Лично он отличался не только государственной мудростью, блестящею храбростью, заявленною им еще в ранней молодости, и чрезвычайною деятельностью, но и замечательным благодушием: он положил условием в войне с поляками, чтобы сражались только войска, а «не воевати ляхам русских челяди, ни Руси лядьской». Отличался он также любовью к правде. Во время несогласия с луцким князем он посетил монастырь близ Луцка; его уговаривали, пользуясь отсутствием князя, занять город; Д. отказался действовать хитростью. Суровые меры против бояр он принимал редко, несмотря на то, что ему говорили: «пчел не передавити, меду не ясти»; трогательная дружба его с братом Васильком свидетельствует тоже в его пользу.

Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона

Князь Данило Романович Галицкий

В XIII веке весь ход исторических событий в юго-западной Руси долгое время вращается около личности Даниила Галицкого. Чтобы понять значение этой личности в свое время, необходимо бросить взгляд на предшествовавшие события в этом крае.

Юго-западная Русь, Галичина, как во внутреннем строе своей жизни, так и по внешней обстановке находилась в таких условиях, при которых все более и более слабела связь, соединявшая ее с остальными русскими землями. Хотя и здесь не угасало сознание народного сродства с последними, но история указывала им различные между собой пути: это видно уже в XII веке.

Галицкая земля до 1188 года находилась в княжении рода Ростислава Владимировича (внука Ярослава I). Володарь, сын Ростислава, по смерти несчастного Василька сделался единым князем и передал после себя (1141) власть сыну своему Владимиру, обыкновенно называемому Владимирком. Ему наследовал сын Ярослав, названный в полку Игореве «Осмомыслом». Соединенная в одних руках, галицкая страна была долго избавлена от внутренних княжеских междоусобий и благодаря счастливым условиям своей природы находилась, сравнительно с другими русскими землями, в цветущем состоянии. Власть княжеская совсем не имела здесь монархической силы.

Князь был князем по старой славянской идее; видно, что завоевание русскими князьями этой хорватской земли и присоединение ее к общей системе русских земель под властью единого княжеского рода не изменили древних общественных привычек.

Князья, правившие Галичем, были избираемы и зависимы от веча. Но само вече находилось в руках богатых и сильных владетелей земель – бояр. Они, как видно, успели до того возвыситься над остальною массою народа, что исключительно управляли делами страны. Впрочем, есть известия о том, что люди незнатного происхождения попадали в бояре, из чего надобно полагать, что галицкая аристократия основывалась не столько на знатности родов, сколько на удаче и богатстве. Галицкие князья находились в такой зависимости от веча, что оно судило не только их политическую деятельность, но и домашнюю жизнь. Таким образом, когда Ярослав, не взлюбивши своей жены Ольги, взял себе в любовницы какую-то Анастасью, галичане не стерпели такого соблазна, сожгли Анастасью и принудили князя жить с законною женою. Все попытки Ярослава удалить своего законного сына и передать наследство незаконному остались напрасны. Ярослав умер в 1187 году. Галичане, вопреки его завещанию, изгнали этого незаконного сына, Олега, и поставили князем законного – Владимира. Но и этот князь вскоре подвергся строгому суду веча за свое соблазнительное поведение; он был предан пьянству, не любил советников, насиловал чужих жен и дочерей, взял себе в жены попадью от живого мужа и прижил с нею двоих сыновей. Галичане так вознегодовали, что некоторые хотели взять князя под стражу и казнить, но другие потребовали от него развода с попадьею, предлагая ему достать жену по нраву. Владимир, опасаясь за жизнь своей возлюбленной попадьи, убежал вместе с нею и детьми в Венгрию, а галичане призвали вместо него князя из соседней волынской земли – Романа Мстиславича (1188).


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Роман Мстиславович


Говорят, что сам Роман тайно действовал в Галиче в свою пользу, добиваясь избрания. Этот князь, умный и сильный волею, недолго удержался в Галиче: король венгерский Бела I, к которому было обратился изгнанный Владимир за помощью, заключил последнего в башню, завоевал Галич, посадил там сына своего Андрея. Роман принужден был бежать в свой Владимир-Волынский. Успехам венгров способствовало то, что в самом Галиче образовалась партия, искавшая себе выгод от венгерской власти. Непрочно, однако, оказалось там и могущество иноземцев: будучи католиками, они очень скоро успели раздражить против себя народ неуважением к православной религии. Владимир между тем убежал из своего заключения и с помощью польского короля Казимира Справедливого снова овладел Галичем в 1190 году. Тогда Владимир, чувствуя свое положение до крайности шатким, обратился к суздальскому князю Всеволоду и отдавался ему под начало, обещая навсегда быть в его воле со всем Галичем: установлялась, по-видимому, тесная связь между противоположными окраинами тогдашнего русского мира; но это явление не имело никаких прочных последствий, так как ничего прочного не было тогда в отношениях русских князей между собою. По смерти Владимира Роман, уже не по вольному избранию, а с помощью польской рати и оружия, добыл себе снова Галич в 1198 году.

По известию польского писателя Кадлубка, Роман жестоко отомстил своим недоброжелателям в Галиче: он их четверил, расстреливал, зарывал живьем в землю и казнил другими изысканными муками, а тех, которые успевали убежать, приглашал воротиться, обещая разные милости. Но когда некоторые вернулись, то Роман, сдержав сначала данное слово и осыпавши ласками и милостями легковерных, находил предлог обвинить их в чем-нибудь и предавал мучительной казни. «Не передавивши пчел, меду не есть», – приговаривал Роман. Он навел такой страх на галичан, что те просили польского короля, чтобы он управлял ими сам или через своих наместников.

Все эти известия о жестокостях Романа находятся исключительно у польского историка, но не встречаются в русских летописях, в которых Роман поэтически представляется удалым богатырем, страшным, подобно Мономаху, только для неверных иноплеменников. «Он ходил по заповедям Божиим, – говорит о нем русский современник, – побеждал поганых язычников, устремлялся на них как лев, гневен как рысь, губителен как крокодил, пролетал по их земле как орел…» И в самом деле этот князь и в других случаях показал свою силу и деятельность. После долгой борьбы и междоусобий в Киевской Руси он наконец успокоил ее, на время удержав в своей власти; сам он не сделался киевским князем, но посадил в Киеве своим подручником племянника. Не раз побивал он половцев, побеждал ятвягов и литву. Многого еще можно было ожидать от такого князя для судьбы юго-западной Руси. Но в 1205 году Роман поссорился с польским князем Лешком и был убит в сражении под Завихвостом.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Церковь Святителя Пантелеимона была основана Романом Мстиславичем в с. Шевченково близ Галича в 1194 году. Единственный архитектурный памятник Галицко-Волынского княжества, который сохранился до наших дней


Роман оставил по себе молодую вдову с двумя малолетними сыновьями. Старшему Данилу было тогда четыре года, а младший Василько был еще на руках кормилицы.

На первых порах галичане признали князем старшего сына Романова и клялись верно охранять его. Но удержаться младенцу в такой беспокойной стране было решительно невозможно. Галичина представляла слишком лакомый кусок как для русских князей, так и для иноплеменных соседей, а галицкие бояре не отличались постоянством, были падки на выгоды и далеко не все могли любить племя Романово. Покушения на Галичину начали следовать за покушениями. Сперва попытался овладеть ею отец первой жены Романа, князь Рюрик Ростиславич киевский, которого Роман, после варварского разорения Киева наведенными Рюриком половцами, заманил к себе на совет и постриг в монастыре. Теперь этот самый Рюрик, услыхавши, что Романа нет на свете, снял с себя монашеское одеяние, собрал свою киевскую дружину, нанял половцев и бросился на Галич. Вдова Романа обратилась под защиту названого брата и друга ее покойного мужа. Этот названый брат был прежний соперник Романа – тот венгерский королевич Андрей, который некогда вместе со своим отцом прогнал его из Галича; впоследствии, когда Роман в другой раз овладел Галичем, они подружились, назвались братьями и постановили между собою такой уговор: если кто из них умрет прежде, то другой будет заботиться о его семье.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Н. В. Неврев. Роман Галицкий принимает послов папы Иннокентия III. 1875 г.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Статуя Андрея (Андраша) II, короля Венгрии. Будапешт


Андрей только что получил теперь венгерскую корону и не забыл своего обещания, данного Роману. Он свиделся с княгинею в Саноке и, обласкавши Данила, как родного сына, дал ему войско на помощь против Рюрика. Рюрик бежал обратно в Киев.

Но в следующем году семье Романа грозила новая беда. В Чернигове собрался княжеский съезд: стеклись на совещание потомки Олега черниговского: к ним пристал смоленский князь с сыновьями; порешили они нанять половцев и идти добывать галицкую землю. По пути пристал к ним Рюрик с сыновьями и племянниками, поднявши с собою живших на киевской земле берендеев. Союзники вошли в совет и с поляками, с которыми еще не был у галичан заключен мир по смерти Романа. Вдова опять обратилась к Андрею, но пока из Венгрии пришла вспомогательная сила, она увидела себя в таком положении, что оставаться на месте казалось опасным. С одной стороны русские и половцы, с другой – поляки, да и сам Галич заволновался, и много в Галиче было таких, от которых можно было ждать, что ее выдадут вместе с детьми. Она убежала с детьми во Владимир-Волынский, наследственный удел ее мужа. Галичане разделились на партии. Верх в Галиче взял тогда боярин Володислав: изгнанный некогда Романом, он проживал в северской земле, спознался с тамошними князьями Игоревичами и теперь подал галичанам совет пригласить их на княжение. Игоревичи находились тогда в том ополчении, которое шло на Галич; получивши приглашение, ночью скрылись они из союзного стана и явились в Галич.

Старший брат Владимир Игоревич посажен был на галицком столе; другому брату Роману дали Звенигород. Оставался третий, Святослав, без места. Тогда Игоревичи послали какого-то попа во Владимир-Волынский с такою речью к владимирцам:

«Выдайте нам Романовичей и примите князем Святослава, а то города вашего на свете не будет!» Владимирцы, услышавши это, пришли в такую ярость, что хотели убить попа, присланного к ним с этим предложением. Нашлись благоразумные, говорившие, что нельзя убивать посла. Однако эти благоразумные говорили так потому, что готовы были исполнить требование Игоревичей. Княгиня это проведала и, посоветовавшись с боярином Мирославом, дядькою Данила, убежала из города ночью, тайком через стенное отверстие, боясь выйти через ворота. Мирослав нес Данила, кормилица Василька. С ними был еще какой-то священник. Они бежали к Лешку, отдавались под покровительство человека, который еще считался с ними во вражде. Польский князь принял их с рыцарским великодушием; княгиню с Васильком оставил у себя, а Данила с польским боярином Вячеславом Лысым отправил к Андрею венгерскому и приказал сказать так: «Я не помянул злобы Романа, а ты был его друг; ты клялся защищать их; они теперь в изгнании: пойдем, вернем их достояние».


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Но Лешко, однако, на деле оказал для Романовичей менее участия, чем на словах: правда, он выгнал из Владимира Святослава Игоревича, приехавшего туда после бегства княгини, но отдал княжение не детям Романа, а родному племяннику Романа Александру Всеволодовичу, так как Лешко был женат на дочери его Гремиславе; Василька Лешко отпустил с матерью в Брест. Берестяне сами выпросили его себе князем, были довольны и говорили, что «они как будто видят у себя великою Романа».

Андрей венгерский после бегства вдовы Романа рассудил, что нельзя удержать Данила на княжении, и не мешал водворению Игоревичей в Галиче, но Игоревичи сами вскоре поссорились за свою добычу: Роман Игоревич с помощью другого брата своего прогнал третьего, Владимира, и овладел Галичем, но потом по приказанию Андрея венгерский воевода Бенедикт Бора схватил Романа в бане, отправил в Венгрию и стал сам управлять Галичем. В короткое время Бенедикт раздражил галичан разными насилиями и своим распутством так что по приглашению галичан опять явились Игоревичи, прогнали Бенедикта и разделили между собой Галичину, на этот раз уже не ссорясь между собою как прежде, и уступили княжение в Галиче старшему из своей среды брату Владимиру. Тогда, думая упрочить за собою власть, Игоревичи составили план истребить тех бояр, которые, по своему непостоянству, казались им опасными. Коварный замысел над некоторыми удался, но в числе обреченных на убийство был их прежний благодетель боярин Володислав, по милости которого они получили княжение в стране, Володислав впору узнал о грозящей беде, с другими боярами успел убежать к Андрею и просил теперь на княжение в Галич Данила, проживавшего у венгерского короля. Король дал войско на помощь Данилу. Прежде всех сдался Перемышль и выдал Святослава Игоревича. Звенигород защищался, но сдался после того, как Роман Игоревич, бежавши оттуда, был схвачен на мосту.

Князь Владимир Игоревич счастливо убежал из Галича. Отрока Данила посадили на отеческом столе.

Пленных Игоревичей осудили народным судом и повесили – событие, выходившее из ряда обычных событий на Руси в то время. Малолетний Данило недолго мог удержаться среди бояр, хотевших править его именем. В Галич прибыла мать Данила, которую он не узнал после долгой разлуки. Бояре поспешили ее выпроводить, из боязни, чтобы она не отняла у них власти. Когда Данило в слезах бросился за матерью, один из них схватил за повод коня его. Раздраженный отрок ударил мечом коня и ранил. Мать сама вырвала из рук его меч и убедила его остаться в Галиче, а сама уехала в Бельз. Услыхал об этом король Андрей, поспешил с войском и привел обратно мать Данила в Галич, а боярина Володислава, главного виновника ее изгнания, увел с собою в Венгрию в оковах. Но как только Андрей удалился, бояре опять составили заговор против Данила и призвали на княжение пересопницкого князя Мстислава. Данило должен был бежать. Андрей на этот раз не мог уже помочь ему, потому что в это время в самой Венгрии произошло возмущение, стоившее жизни королеве.

Призванный Мстислав пересопницкий в свою очередь не усидел в Галиче. Из Венгрии прибыл отпущенный Андреем Володислав, и тогда в Галиче, после недавней казни князей, произошло событие, также небывалое на Руси со времени утверждения Рюрикова дома: боярин Володислав, не принадлежавший к княжескому роду, назвался князем в Галиче. Но ему не дано было начать нового княжеского дома. Лешко, приняв сторону Данила, согнал с княжения Володислава и заточил. Володислав умер в заточении. Галич остался без правителя.

Казалось тогда, что ни Данилу и никакому другому русскому князю невозможно было усидеть в этом беспокойном городе. Лешко предложил Андрею посадить там малолетнего сына Андреева Коломана, обручив его с трехлетней дочерью Лешка Соломиею. Это дело устроил воевода Пакослав, показывавший до сих пор расположение к Романову семейству. В удовлетворение Романовичей наследственный удел Романа Владимир был отнят у Александра бельзского и отдан Данилу (1214), которого хотели иметь князем и владимирские бояре. Таким образом, в руках Данила была теперь значительная часть Волыни. Города: Камянец, Тихомля и Перемиль отошли к Романовичам.

С тех пор Данило надолго был лишен Галича. Им овладел Мстислав Удалой, который отдал за Данила дочь свою Анну.

Данило собирал под свою власть волынскую землю и возвратил от поляков Берестье, Угровеск, Верещин, Столпье, Комов и всю так называемую тогда «Украину», т. е. часть Волыни, прилегавшую к Польше по левой стороне Буга. Следствием этого была война, в которую невольно впутался Мстислав Удалой. Хотя она велась сначала неудачно для Данила и Мстислава, но приобретенный Данилом край все-таки остался за ним.

Вслед за тем Данило помирился с Лешком и обратился на Александра бельзского, который отступил от него во время обороны Галича и всячески вредил ему. За вероломство князя по тогдашним понятиям должна была отвечать его земля. Данило и Василько напали на Бельз ночью и произвели там страшное опустошение. В памяти жителей надолго осталась эта ночь под именем «злой». По просьбе Мстислава Данило оставил Александра в покое.

В 1224 году Данило, вместе с другими князьями, участвовал в страшной для русских битве при Калке, вел себя геройски и был ранен в грудь. Он так увлекся тогда битвой, что долго не замечал своей раны и заметил ее только тогда, когда, бежавши, стал пить.

Вернувшись домой и оправившись от ран, Данило вновь принялся расширять свои владения. Князь Мстислав пересопницкий, владевший Луцком, отдал Данилу свою отчину, поручивши ему сына, который вскоре умер. Луцком поспешил овладеть Ярослав, сын двоюродного брата Романа Ингваря, некогда княжившего в Луцке.

Данило, едучи на богомолье в Жидичин, встретил Ярослава Ингварича на дороге.

Бояре подавали совет схватить его. Данило с негодованием отверг такую коварную меру. «Я еду на богомолье – этого не сделаю», – отвечал он. Но возвратившись во Владимир, он послал своих бояр в Луцк. Они схватили Ярослава, а потом овладели Луцком. Данило хотя и дал в другом месте удел Ярославу, но уже в качестве своего подручника. В это же время Данило отнял у него Дорогобуж, а у пинских князей – Чарторыйск, пленивши сыновей пинского князя Ростислава. Во всех этих делах Данило действовал заодно с Васильком, с которым он всю жизнь был неразделен и неразлучен – пример очень редкий в истории русских князей.

В 1228 году, по смерти Мстислава Удалого, Данило овладел Понизьем.

Такое возвышение Данила возбудило против него целый союз русских князей.

Ростислав пинский сердился на него за отнятие Чарторыйска, за плен сыновей и возбуждал против него Владимира Рюриковича; последний помнил насильственное пострижение своего отца Романом. К союзу пристали черниговские и северские князья. Но Данило услыхал об этом вовремя и пригласил ляхов, которыми начальствовал расположенный к нему воевода Пакослав. Союзные князья осадили Каменец и ничего не могли сделать, тем более что приглашенный ими половецкий князь Котян перешел на сторону Данила. Они принуждены были отступить. Данило погнался за ними, но киевские и черниговские бояре приехали к нему от своих князей и убедили помириться. Таким образом Данило уничтожил все замыслы соперников, и этот успех еще более поднял его в ряду русских князей: не только все прежние области остались за ним, но и пинские князья сделались его подручниками, а Владимир Рюрикович с этих пор является постоянным другом и союзником Данила.

В 1229 году убит был в Польше союзник Данила Лешко. Данило отправился помогать брату его Конраду против Владислава (князя опольского), оставив подручника своего князя пинского оберегать пределы Волыни от вторжения ятвягов. Русские зашли вглубь Польши так далеко, как еще никогда не заходили: они вместе со сторонниками Конрада осадили Калиш и почти без боя принудили его сдаться Конраду. Тогда русские и поляки заключили между собою такое условие: «Если между ними будут вперед усобицы, то русские не должны брать в плен польских простых людей (челяди), а поляки – русских».

На возвратном пути из этого похода Данило услыхал, что боярин Судислав, властвовавший в Галиче именем королевича, думал воспользоваться тем, что Данило зашел так далеко в Польшу, и в его отсутствие хотел овладеть Понизьем. Но как только Судислав вышел из Галича, недовольные им галичане отправили посольство к Данилу и просили прибыть к ним как можно скорее, пока не вернулся Судислав.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Ян Матейко. Конрад I Мазовецкий. XIX в.


Данило, отправивши против Судислава тысяцкого Демьяна с войском задерживать его, сам с многочисленною дружиною поспешил на зов галичан, стараясь предупредить Судислава, и на третий день достиг Галича. Но как ни спешил Данило, Судислав успел избегнуть стычки с Демьяном, ранее Данила вошел в Галич и затворился в нем. Данилу приходилось добывать Галич осадою. К счастью, Данило успел овладеть загородным двором Судислава и нашел там много продовольствия для своего войска: это дало ему возможность решиться на продолжительную осаду. Он расположился станом в Углиничах, на другой стороне Днестра. Тысяцкий Демьян и старик Мирослав привели к нему нескольких бояр галицкой земли, склонившихся на его сторону; прибыли к нему свежие силы из волынской земли. Данилу нужно было перейти на другой берег, чтоб окружить город. Осажденные старались не допустить его до этого, делали вылазки и бились на льду, но в это время река стала вскрываться; напрасно Семьюнко, которого современник по наружному виду сравнивает с красной лисицей, зажег мост на Днестре, чтобы затруднить Данилу переход через реку. К счастью Данила, пожар угас при самом конце моста, Данило с усиленною ратью перешел реку и обложил город со всех сторон. Тем временем по его призыву стекался к нему народ из галицкой земли от Боброка до Ушицы и Прута. Видимо, земля была за Данила. Это заставило осажденных сдаться. Данило вошел в город.

Помня давнюю дружбу с королем венгерским Андреем, он отпустил королевича, свояка своего, домой и сам проводил его до Днестра. С королевичем ушел и Судислав.

Народ метал на него каменья и кричал: «Вон, вон, мятежник земли!» Таким образом, Данило, после долгих лет отсутствия, снова был признан князем в городе, откуда был изгнан еще будучи ребенком. Оскорбительно было для венгерской чести удаление королевича. Судислав усиленно подстрекал венгров возвратить потерянный Галич. И вот сын Андрея, Бела, собрал большое войско и пошел через Карпаты. Но тут начались непрерывные дожди. Лошади вязли в грязи, люди бросали лошадей и пробирались высокими местами. С большим трудом добрались они до Галича. Данила там не было; он наперед вышел из города приглашать на помощь поляков и половецкого хана Котяна, оставивши в Галиче тысяцкого Демьяна. Венгерский посол, подъехав к городу, громко возгласил галичанам: «Люди галицкие! Вам велит сказать великий король венгерский: не слушайтесь Демьяна; пусть Данило не надеется на Бога и свои силы. Столько стран победил наш король, и не удержится против него Галич!» Демьян держался крепко; галичане стояли за Данила: Данило уже подходил к Галичу с собранным войском. Между тем дожди не переставали, у венгерцев от постоянной сырости развалилась обувь, открылись болезни и смертность. Иные умирали, сидя на коне, другие – у разведенных огней; иной испускал дыхание, поднося кусок мяса ко рту… От дождей сильно разлился Днестр. «Злую игру сыграл он венграм», – говорили современники. Король снял осаду и пошел к Пруту. Дожди преследовали его. Венгерцы погибали на дороге.

Но едва только, благодаря непогоде, Данило избавился от врагов, как опять начались против него в самом Галиче боярские крамолы. Зачинщиком и подстрекателем бояр был все тот же Александр бельзский, постоянно тайный враг Данила. Бояре обращались так неуважительно с князьями, что однажды на пиру какой-то боярин залил Данилу лицо вином. Данило стерпел это. Вслед за тем произошел такой случай. Василько, находясь в собрании бояр, в шутку обнажил меч на одного, называемого в летописи «слугою королевским». Тот схватился за щит.

Бояре после этого бежали. Князья удивились этому бегству, не понимая в чем дело.

Через несколько времени, когда Василько уехал во Владимир, один боярин, по имени Филипп, приглашал Данило к себе на пир в Вишню. Данило поехал, но на дороге его встретил посланный от Демьяна с такими словами: «Не езди, князь, на пир; боярин Филипп с князем Александром хотят убить тебя». Данило вернулся. Говорили, будто бояре Молибоговичи, подстрекаемые Александром бельзским, совещались произвести пожар, чтобы в суматохе убить Романовичей, но приключение с Васильком внушило им опасение, что Романовичи проведали о заговоре, и оттого-то они разбежались.

Василько по приказанию Данила занял Бельз (удел Александра), а посланный седельничий его, Иван Михайлович, схватил Молибоговичей с их соучастниками, всего 28 человек. Данило простил им; быть может, улики были недостаточны, и все ограничивалось подозрениями.

Великодушие не помогло Данилу. Узнал он, что бояре опять строят против него козни с Александром. Данило с восемнадцатью верных себе «отроков» созвал вече и спрашивал галичан: «Хотите ли быть верными мне? Я пойду на врагов моих!» Все закричали: «Мы верны Богу и тебе, господин!» Сотский Микула привел при этом пословицу Романа, отца Данила: «Не передавивши пчел, меду не есть». Данило пошел в Перемышль, но те, которые шли за ним, не были на деле ему верны. Князь Александр с боярами уже успел бежать в Венгрию, где ждал его Судислав. По их подстрекательству король Андрей с сыновьями, Белою и Андреем, двинулись на Галич. Боярин Давид Вышатич, по убеждению своей тещи, преданной Судиславу, сдал королю Ярославль. Затем другой боярин, Климята, посланный с войском против венгров, передался врагам; за ним изменили и прочие бояре.

Данило должен был покинуть Галич и ушел в Киев набирать войско у своего союзника, киевского князя Владимира, а король водворил снова сына своего Андрея в Галиче, но ненадолго. Данило с Владимиром киевским и половцами два раза разбил венгров и пошел прямо к Галичу. Бояре, видя, что успех клонится на сторону Данила, стали переходить к нему. Первый пример подал боярин Глеб Зеремеевич.

Данило обласкал их, раздавал им волости, думал хотя на время привязать их себе.

Князь Александр бельзский отступил от венгров, пристал к Данилу и испросил у него прощения. Данило осадил Галич, стоял под ним 9 недель, ожидая заморозков, когда можно будет перейти по льду через Днестр. Осажденные стали терпеть голод.

Судислав, находясь с королевичем, успел соблазнить коварного Александра: прельщенный обещаниями получить Галич, Александр, недавно приславший к Данилу, опять изменил ему и передался к осажденным, но осажденным от этого не стало легче. Королевич Андрей умер в осаде. Тогда все галичане порешили на вече призвать Данила, и один из прежних врагов его, Семьюнко Красный, выехал к Данилу просить его в город. Судислав и князь Александр успели убежать: Судислав – к венграм, Александр хотел было искать защиты у тестя своего, киевского князя, но Данило гнался за ним три дня и три ночи, не зная сна, догнал его у Полонного и схватил в Хоморском лесу. Неизвестно, что сделал Данило с этим человеком, так бесчестно поступавшим с ним много раз, но с тех пор имя его не упоминается в летописях.

В это время в нашей истории являются мимоходом загадочные и до сих пор необъясненные бологовские князья, владевшие берегами Буга. Так как край этот совершенно ускользает из летописных повествований о прежних событиях и нет возможности отыскать происхождения этих князей в разветвлении Рюрикова дома, то по всему видно, это были князья иных древних родов, остававшиеся неподвластными Рюриковичам. В этом нас убеждает еще и то, что сам Данило в переговорах о них с поляками называет их «особными» князьями. Овладевши Понизьем, Данило хотел подчинить их своей власти; они были постоянно ею противниками и при всяком случае принимали сторону его врагов.

Избавившись от венгров, Данило должен был еще долго бороться с русскими князьями за Галич. Тогда как князь киевский Владимир помогал Данилу, черниговский князь Михаил, вступивший в союз с бологовскими князьями, напал на киевские владения и подошел к Киеву. Данило поспешил на выручку союзника. Четыре месяца вместе с Владимиром Рюриковичем воевал он черниговскую землю и, возвращаясь назад через Полесье, услыхал, что враги его навели половцев на киевскую землю. Войско Данила было очень утомлено, и старый Мирослав, бывший дядька его, отсоветовал ему идти на них. Даже сам князь киевский разделял мнение старика, но верный себе, Данило сказал им: «Воину, устремившемуся на брань, следует или победить, или пасть. Не говорил ли я вам прежде сам, что надо дать отдых усталым войскам? А теперь – нечего бояться! Пойдем!» У Торческа произошла кровопролитная битва (в 1234).

Данило дрался отчаянно, пока под ним не убили его гнедого коня. Его воины обратились в бегство; сам Данило должен был последовать за ними. Киевский князь и Мирослав были взяты в плен. Летописец приписывает это несчастие тайной измене бояр Молибоговичей.

Проведавши о несчастии Данила, бояре галицкие пригласили на княжение Михаила черниговского, и тот занял Галич. Несмотря на добродушие Данила, бояре галицкие никак не могли полюбить его.

Они видели в нем князя, который, как только утвердится, тотчас сломит их силу, и это будет тем удобнее, что простой народ оказывал Данилу расположение. Бояре, захвативши в свои руки всю Галичину, поделили между собою все доходы, хотели или лучше быть вовсе без князя или иметь такого, который находился бы у них совершенно в руках. Но того и другого достигнуть им было трудно, потому что хотя все они и дорожили своим сословным могуществом, но жили между собою в несогласии. Один теснил и толкал другого: у каждого являлись свои виды, и потому один хотел того князя, другой – иного; всякий надеялся посредством князя возвыситься над своими соперниками.

Михаил недолго удержался в Галиче. Отправившись по своим делам в Киев, оставил он в Галиче сына своего Ростислава (1235). Данило находился в построенном им Холме, когда к нему пришла весть из Галича, что Михаил выехал из города и галичане хотят Данила. Простым жителям чересчур опротивели боярские смуты, и они приняли твердое решение не поддаваться более наущению бояр, а держаться крепко за Данила для собственной пользы. Данило смело подъехал к Галичу. Жители стояли толпою на стене. Данило обратился к ним: «О мужи галицкие, долго ли еще будете терпеть державу иноплеменных князей?» Все они в один голос закричали: «Вот он наш держатель, Богом данный!» – «И все, – говорит летописец, – пустились к нему, как пчелы к матке». Епископ Артемий и дворский Григорий сначала удерживали народ, но видя, что ничего не сделают, со слезами на глазах и, по выражению того же летописца, «осклабляясь и облизывая губы», вышли к князю Данилу, поклонились и сказали: «Приди, князь Данило, прими город!» Данило вошел в город и воткнул знамя свое на немецких воротах в знак победы. С торжеством вступил он в церковь Богородицы и принял стол отца своего. Бояре кланялись ему в ноги и просили прощения «Согрешили, – говорили они, – чужого князя держали». Данило отвечал: «Вы получите милость, только вперед так не делайте, чтобы вам не было хуже». Ростислав бежал в Венгрию.

Таким образом Данило, после многолетних трудов и непрестанной борьбы, сделался властителем всей Галичины и Волыни. Он понял, что в Галиче нельзя ему иметь постоянного пребывания, и поселился в построенном им Холме. Однажды, ранее этого времени, ездивши на любимую им охоту, приехал Данило на место, которое ему очень понравилось. «Как называется это место?» – спросил он. «Холм», – отвечали ему.

«Пусть здесь будет город Холм», – сказал он и посвятил будущий город св. Иоанну Златоусту, так как в те времена всякий новый город посвящался какому-нибудь святому. Здесь построил он себе усадьбу и красивую церковь Св. Иоанна. По его призыву начали стекаться туда жители с разных сторон. Здесь власть Данила была тверже и безопаснее, не то что в старом городе; здесь не было преданий, противных княжеским видам. Все получали свое жительство по милости князя и потому были привязаны к нему ради собственных выгод. Удалиться из старого города в новый было в то время удобным средством князю для своего спокойствия и безопасности. Здесь мог он жить, окруженный верною дружиною, не страшась боярских козней, от которых было трудно уберечься, живучи среди бояр.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Святитель Иоанн Златоуст. Псалтырь Авраама Хутынского XII–XIII вв.


Власть Данила распространялась и на киевскую землю; наконец он подчинил себе и самый Киев, который, будучи отнят у Владимира Рюриковича (умершего в 1236) Ярославом суздальским, переходил потом из рук в руки, наконец был захвачен Данилом, но это было уже накануне страшного потрясения, переворотившего весь строй русской истории.

Уже татары под предводительством монгольского хана Батыя, внука Чингисханова, опустошили и завоевали восточную Русь. Русские везде защищались геройски: не сдался ни один город, ни один князь, но защита эта была бестолковая и потому совсем безуспешная. Прежде всего в 1237 году совершенное опустошение постигло рязанскую землю.

Все города этой земли были истреблены дотла; страна обезлюдела, а между тем суздальско-ростовская земля не выручала ее из беды и вслед за нею подверглась тому же жребию. Татары сожгли Москву (тогда еще бывшую только пригородом Владимира) и истребили в ней старого и малого. 7 февраля 1238 года истреблен был Владимир. Здесь в соборной церкви погибла семья князя Юрия Всеволодовича со множеством бояр и народа. Татарские полчища рассеялись по земле, разоряли города и села, везде истребляли жителей. 4 марта того же года князь Юрий Всеволодович с другими князьями своей земли вступил в отчаянную битву с татарами на берегу Сити, но был поражен и убит.

Опустошивши восточную Русь, Батый хотел идти на Новгород, но дремучие леса и болота не допустили его. Татары разорили один только Торжок и поворотили на юг. Везде Батый встречал отчаянное сопротивление. Небольшой городок Козельск защищался семь недель и когда был взят, то в нем татары пролили столько крови, что малолетний тамошний князь Василий захлебнулся кровью.

В 1239 году они взяли и сожгли Чернигов и приближались к Киеву. Племянник Батыя Менгу-Тимур любовался красотою Киева из Песочного городка на левой стороне Днепра. Каменная стена верхнего города, из-за которой мелькали позолоченные верхи Десятинной церкви, Св. Софии и Михайловского монастыря, цветные черепичные кровли княжеских теремов, направо, внизу, вдоль Днепра Подол со множеством церквей, налево Никольский монастырь, величественная Печерская обитель и Выдубицкий монастырь, отрезанные от города и друг от друга дремучим лесом, раскинувшимся по крутой горе, – вот что поражало тогда глаза степного хищника. Он отправил в Киев послов требовать сдачи. Послы были убиты. Завоеватели отступили с намерением прийти на следующий год и наказать киевлян.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Татары разоряют русский город. Миниатюра XVI в.


В конце 1240 года прибыла страшная сила Батыя, перейдя, вероятно, по льду через Днепр. Татарское полчище облегло верхний город (занимавший место нынешнего старого города). За пределами его к реке Лыбеди были посады, конечно, тогда дотла истребленные. На юг по направлению к Никольскому и Печерскому монастырям был густой лес. Летописец говорит, что полчище врагов было до того огромно, что в городе нельзя было расслышать слов от скрипа телег татарских, рева верблюдов и ржания коней. Батый начал свой приступ к Лядским воротам, находившимся на южной стороне. Татары день и ночь били пороками стены и наконец пробили их. Киевляне отчаянно защищали остаток стен, пока, наконец, татары не сбили их со стен и сами не вошли на стены. Тогда киевляне столпились у Десятинной церкви и в одну ночь возвели около нее укрепление. Когда завоеватели стали разрушать и эти укрепления, киевляне со своим имуществом, кто что успел схватить, взбирались на верх церкви и отбивались оттуда до последней возможности: наконец, под ними рухнули стены церковные, по сказанию летописца, от тяжести, но вероятнее всего подбитые татарскими пороками.

О разрушении Подола мы не имеем известий, но несомненно, что весь город Киев превращен был тогда в кучу развалин. Надобно также полагать, что значительная часть жителей заранее бежала, так как прихода татар давно ждали.

Оставленный Данилом в городе тысячский Дмитрий, весь израненный, достался татарам, но Батый велел его пощадить, вероятно для того, чтобы воспользоваться им при дальнейших походах.

Завоевательные полчища Батыя двинулись от Киева на запад, истребляя и разрушая все на пути своем. Город Колодяжный (нынешний Ладыжин), вопреки примеру других русских городов, сдался добровольно, в надежде быть пощаженным. Но татары истребили в нем всех жителей, хотя нередко в подобных случаях они оказывали побежденным пощаду. Все волынские города подверглись разорению; только Кременец, расположенный на неприступной горе, не поддался татарам. Во Владимире истреблены были поголовно все жители.

Застигнутые врасплох, русские кидали свои жилища в городах и селах, скрывались в лесах или бежали, сами не зная куда. Данило в это время был в Венгрии: еще не слыхав ничего о приближении татар, он отправился в Венгрию для сватовства своего сына, которое на тот раз не удалось ему. В его отсутствие татары разорили опустелый Галич. Тысячский Дмитрий, желая спасти свою землю от дальнейшего разорения, убедил Батыя спешить в Венгрию и представлял, что в противном случае венгры и немцы соберутся на него с большою силою.

Завоеватели разделились на две части: одни через Карпаты пошли в Венгрию, другие через Польшу в Силезию и Моравию, откуда через три года вернулись назад в свои степи.

Данило приехал из Венгрии, не зная, где находится его семья и брат, и отправился в Польшу. Там свиделся он с княгиней и Васильком, которые укрывались в Польше от татар. Мазовский князь Болеслав предоставил изгнанникам город Вышгород, где Данило пробыл до тех пор, пока не узнал, что татар уже нет в его волости.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Сожжение татарами жителей Владимира, спрятавшихся в церковных хорах, 1238 год. Миниатюра из Лицевого летописного свода. Середина XVI в.


Возвращаясь на свою землю, он хотел остановиться в Дрогичине, но тамошний наместник не пустил своего князя; вероятно, он был заодно с боярами, которые думали воспользоваться общим смятением, чтобы опять начать свои козни против князя. Данило с братом Васильком отправился затем к Берестью, но не мог приблизиться к городу от смрада гниющих тел. То же представилось им во Владимире; там не встретили они ни одной души; все церкви были наполнены грудами трупов. Видно, что жители во время нашествия татар искали убежища в церквах и там погибали. Данилу пришлось отстраивать жилища и собирать разогнанные остатки населения.


Лица эпохи. От истоков до монгольского нашествия (сборник)

Разорение ханом Батыем венгерских городов, 1241 год. Миниатюра из Лицевого летописного свода. Середина XVI в.


Между тем галицкие бояре, захвативши в свои руки всю землю, думали править ею самовольно. Но теперь они уже не сладили с волею Данила. Боярин Доброслав и Судьич, попов внук, самовольно захватили Понизье, а Григорий Васильевич овладел горной страной перемышльской. Эти бояре от себя раздавали волости и доходы разным своим подручникам: так, у Доброслава было двое подручников: Лазарь Домажирич и Ивор Молибожич, люди низкого происхождения (как говорит летописец), которым этот боярин поручил Коломыю, дававшую прежде князю большой доход солью.

К счастью Данила, эти бояре жили между собою во вражде и, ненавидя своего князя, доносили ему друг на друга. Таким образом Доброслав обвинял перед Данилом Григория. Пользуясь их враждою, Данило, не веря ни тому, ни другому, приказал схватить обоих и послал своего печатника Кирилла сделать опись всем грабительствам и злоупотреблениям бояр во время их управления.

Неугомонный, задорный сын черниговского князя Ростислав Михайлович в свою очередь продолжал беспокоить Данила. В то время, когда Кирилл производил осмотр в Понизье, Ростислав, соединившись с князьями бологовскими, пытался было овладеть Бакотою в Понизье, но не успел. За это Данило расправился с бологовскими князьями, которые вывели его наконец из терпения. Он в особенности был зол на них за то, что они поладили с татарами. Татары оставили покойно этих князей на земле их для того, чтобы они сеяли на них пшеницу и просо. Продолжая злобствовать против Данила, они надеялись на покровительство татар. Данило имел право упрекать их в неблагодарности к себе, так как ранее этого времени он избавил их из рук мазовецкого князя Болеслава и даже чуть было не воевал из-за них с Болеславом. Теперь, наказывая их за союз с Ростиславом, он вступил с войском на их землю, взял и предал огню города их: Деревич, Губин, Кобуд, Кудин, Городец, Божьский и Дядьков. Ростислав беспокоил Данила до самого 1249 года. Он женился на дочери венгерского короля Белы и с помощью тестя надеялся овладеть Галичем. В эти распри вмешались и поляки, так как другая дочь Белы была за князем Болеславом; на этом основании Данило помогал сопернику Болеслава Конраду, женатому на его родственнице. Наконец после долгих мелких драк произошло решительное сражение 1249 года.

Ростислав с войском, составленным из русских, венгров и болеславовых поляков, подступил к городу Ярославлю. Венграми начальствовал воевода Фильний, прозванный русскими «прегордый Филя», тот самый, который был некогда разбит Мстиславом Удалым. Хвастливый Ростислав говорил: «Если бы я знал, где теперь Данило и Василько, с десятью воинами поехал бы на них!» Между тем он устроил военную игру (турнир) и сразился с каким-то Воршем. Под ним споткнулся конь: Ростислав упал и пов