Book: Опасные пути



Опасные пути
Опасные пути

Г. Хилтль

Опасные пути

Часть первая

Замок Мортемар. 1655-й год

I

Редкие сокровища

Замок Мортемар лежал в густом, мрачном лесу провинции Марш. Подъезжая к нему с запада, можно было уже за полмили видеть его кровли и гордо высившиеся башни. Широкая дорога вела через лес, соединяясь недалеко от замка с главной дорогой, которая в довольно прямом направлении вела к воротам.

Архитектура замка относилась к различным эпохам, начиная от старинной норманской постройки до элегантного стиля Франциска I. Лес вокруг замка был расчищен, земля покрыта прекрасным дерном и украшена садовыми клумбами в английском вкусе. Вместо грозных стен, снабженных бойницами, последние владельцы замка воздвигли с обеих сторон старой крепости две прекрасные террасы. С левой террасы открывался вид на очаровательный Лимузен и, чтобы пользоваться им, через лес была прорублена просека, — и глаза, встречавшие с правой стороны только темные молчаливые леса, обратившись налево, наслаждались видом зеркальных озер, рассеянных вдали селений и пологих холмов.

Несмотря на эти приятные нововведения, жилые помещения замка все-таки производили мрачное и таинственное впечатление, тесно связанное с характером старых рыцарских построек. Узкие, высокие окна, сводчатые арки дверей, извилистые и внезапно исчезающие лестницы, в добавление к этому еще своеобразный цвет каменной породы, из которой был выстроен замок, наконец странная форма фигур и кровельных украшений в виде драконов и изображений демонов, — все это вместе образовывало такое суровое целое, которое мало могло прельщать посторонний глаз. Вдоль стен до самых кровельных гребней змеились огромные ползучие ветви плюща, крепко цепляясь за выступы, свешиваясь вниз подобно протянутым рукам и придавая внешней стороне замка меланхолический вид своей густой, темной зеленью.

Среди всей этой средневековой громады зубцов, башен, выступов, балконов над главными воротами выделялся казавшийся совершенно новым и сиявший великолепной позолотой герб герцогов Мортемар-Рошшуар. Эта старая фамилия получила герцогский титул в 1650 году; поэтому в 1655 году позолота еще казалась новой и ярко блестела.

Графская корона превратилась в герцогскую при Габриеле де Мортемар-Рошшуаре; он увеличил славу своего древнего рода.

Герцог был статный мужчина с привлекательными манерами. В 1655 году ему едва исполнилось сорок пять лет. Брак с прекрасной Дианой, дочерью де Марсиньяка, много способствовал увеличению его состояния, и таким образом в списках знатного дворянства Мортемары занимали место среди самых выдающихся родов.

Герцог не походил на дворян своей эпохи. Опытный во всех отраслях рыцарского искусства, он был однако очень склонен к научным занятиям. Его оружейный зал был увешан великолепными доспехами и разнообразным оружием, но не менее тщательно снабженной казалась и его обширная библиотека. Эта сокровищница избранных великолепных произведений помещалась в высоком сводчатом зале, обращенном окнами на прежний замковый вал. Зал был уставлен по стенам книжными шкафами; там и сям со стен глядели старые, темные картины. Убранство этого святилища составляли античные бюсты, кое-какие редкости природы, глобусы, карты и подзорные трубы, вместе с огромными, тяжелыми креслами и столами. Герцог приказал провести из зала в свою комнату лестницу, по которой в одну минуту мог опуститься в библиотеку. Во всем остальном убранство замка отличалось роскошью и великолепием и сообразовалось с современными вкусами.

В один чудный июньский вечер 1655 года на террасе перед замком находилось пять человек; это были: герцог и герцогиня де Мортемар, их сын Луи и две дочери, Атенаиса и Мадлена.

Герцог читал; герцогиня и ее дочери занимались рукоделием, а Луи был поглощен тем, что усердно старался попасть из маленького арбалета в голову старой, почти выветрившейся каменной статуи, поддерживавшей террасу.

Хотя герцог и казался очень занятым своим чтением, однако в нем была заметна какая-то тревога. Он часто поднимал взор от книги, от времени до времени вставал с места, подходил к баллюстраде террасы и смотрел на дорогу.

— Уже поздно, — сказал он наконец, — им уже давно следовало бы быть здесь. Надеюсь, не случилось никакого несчастья… Я был бы безутешен!

— Когда слышишь, что отец говорит такие слова, можно подумать, что он ждет целый фургон, битком набитый добрыми друзьями, — засмеялась маленькая Мадлена.

— В известном смысле это, конечно — мои добрые друзья, дитя, — заметил герцог. — Они вернее и более привязаны к нам, чем многие из тех, кого мы встречаем на наших праздниках и пирах: они говорят правду, всегда находятся под рукой, чтобы подать совет, и неизменны в своих убеждениях. Я уверен, что Атенаиса согласна со мной; ведь правда, дитя?

Дочь, к которой он обратился, очаровательная пятнадцатилетняя девушка, подняла на отца взор от своего вышивания. Ее глаза сияли чудным блеском; нельзя было не поддаться их чарующему влиянию. Голову прелестной Атенаисы украшала масса чудных белокурых волос, длинными, естественными локонами спускавшихся на благородную, гордую шею. Ослепительно-белая, изящной формы рука держала вышивание; прелестный ротик сложился в милую улыбку. Она подняла голову, провела рукой по лбу и сказала:

— Я с Вами совершенно согласна, дорогой отец; Вы правы: книги — наши добрые друзья, и Мадлена часто слышит от меня выговоры за то, что она редко вступает в общение с этими друзьями. Ей следовало бы побольше дружить с ними. Так Вы ждете новую партию книг? Я помогу Вам разобрать это сокровище; не правда ли, Вы позволите мне?

— Разумеется, — ответил герцог, положив руку на хорошенькую головку дочери, — хотя тебе, собственно говоря, мало пользы от этого увеличения моей библиотеки: все это — медицинские, строго научные сочинения. Но ты порадуешься на великолепие этих книг: я получу очень редкие монашеские рукописи, старые пергаменты, разрисованные удивительными буквами, знаками и фигурами. Между ними ты найдешь несколько замечательнейших рукописей поэтического содержания, которые вознаградят тебя за скучное содержание остальных томов.

— Так это — та редкостная библиотека, о которой ты говорил еще прошлой зимой? — спросила герцогиня.

— Та самая. Ей пришлось совершить далекий путь. Прежде она принадлежала ученому жиду Боруху Зинуччи; когда он прошлой осенью умер в Венеции, мой друг, маркиз д’Антраг, тотчас же для меня наложил руку на редкие произведения науки. Устройство семейных дел наследников Зинуччи задержало прибытие книг. О, Вы увидите здесь диковинные вещи! Я уже заранее радуюсь, что драгоценные тома будут стоять в моей библиотеке. Какое чудное занятие для зимы!

Герцогиня и Мадлена добродушно усмехнулись, а Атенаиса встала и подошла к отцу. На ней было простое белое платье, а в волосах змеилась узкая голубая лента; но ее фигура, хотя еще и детская, уже носила отпечаток величия и грации важной дамы. Глаза герцогини с безграничным удовольствием и торжеством следили за дочерью, скользившей по террасе.

— Бьюсь об заклад, отец, что я увижу Ваши сокровища раньше, чем Вы? — воскликнула Атенаиса, держа руку перед глазами герцога.

— Очень возможно, дитя! — засмеялся он, — подай только тотчас же знак!

— Да вон они… видите? Вон там, внизу, поднимаются в гору телеги… вон там, у лесного ручья!

Атенаиса указала рукой по направлению, о котором она говорила, и герцог увидел две большие, покрытые просмоленной парусиной фуры, поднимавшиеся на холм, на которых стоял замок.

— Это — они! — радостно воскликнул герцог. — Эй, Жан, Бернар, скорее, сюда! Отворите дверь на лестницу, чтобы мы могли тотчас же внести и поставить книги на место, пока не стемнело!

Слуги прибежали на зов герцога, и он со всей семьей спустился во двор замка, чтобы взглянуть на подъезжавшие тем временем повозки. Скоро ящики и корзины с книгами были перенесены в библиотеку. Так как уже темнело, то герцог обозрел свои новые сокровища со свечой в руке. Атенаиса не отходила от него. Она с каким-то непонятным инстинктом тотчас отличала самые великолепные экземпляры, очень радовалась чудным переплетам и совсем огорчилась, когда слуга пришел просить герцога и его дочь к ужину в нижний зал.

Она вышла из длинной, мрачной библиотеки об руку с отцом.

II

Проклятие монаха

Герцог чувствовал себя вполне счастливым. Солнце снова склонялось к западу, но сегодня он сидел уже в библиотеке, окруженный новыми книгами. Это было странное смешение всевозможных сочинений давно минувших веков. Особенно значительными казались многочисленные сочинения по медицине. На тончайшем пергаменте были написаны редкие рецепты и различные таинственные средства. Рядом были обозначены вес и мера, а на ясных, вполне понятных рисунках искусной рукой были изображены различные приборы, реторты, колбы.

Герцог чувствовал огромное наслаждение, находясь среди этих редкостей. Для него, страстного любителя книг, уже одни переплеты, помимо содержания, имели огромную ценность. Положив перед собой каталог, он начал просматривать книгу за книгой, разглядывая порчу или мелкие повреждения, а затем отмечал заглавие книги.

Увлеченный своей работой, он не заметил, что солнце уже исчезло за деревьями леса. Взглянув на вечернее небо, он встал и подошел к окну. Вдруг его взор остановился на одном месте дороги, спускавшейся к чаще деревьев. Из лесной темноты выступила фигура монаха; по-видимому он явился издалека, так как с трудом опирался на страннический посох. Капюшон его рясы был откинут; голову покрывала круглая, широкополая шляпа. За плечами у него виднелась котомка, одна из тех, какие носят иноки; собирающие милостыню, хотя этот монах не принадлежал ни к одному из нищенствующих орденов. Его черная ряса с такого же рода нарамником указывала скорее всего на его принадлежность к последователям святого Франциска, всюду слывшими за добродетельных, воздержанных и горячо верующих людей.

Герцог не мог отвести взор от монаха. Почему? В этом он и сам не мог дать себе отчет. Он чувствовал, что какие-то невидимые силы притягивали его к этому человеку. В замок часто приходило монастырское духовенство; из ближайшего францисканского монастыря почти ежедневно заглядывал кто-нибудь из иноков — значит, не было ничего необычайного в появлении этого одинокого монаха, конечно, нет! Однако откуда же непонятное волнение, какой-то тайный ужас, овладевший сердцем рыцаря?

Черная фигура, не поднимая взора, двигалась по лесной дороге, свернула на главную дорогу, ведущую к замку, подобно привидению проскользнула, сливаясь с вечерним туманом, через лужайку, покрытую газоном, и затем герцог услышал звон колокола у ворот.

Через несколько минут слуга доложил герцогу, что один из иноков ордена черных кающихся настоятельно просит разрешения переговорить с ним. Герцог приказал ввести его, и через несколько мгновений монах стоял в библиотеке перед любителем книг.

Герцог окинул странника пытливым взором. Он был выше обыкновенного роста, — почти шести футов, худой и загорелый. Подбородок и верхняя губа скрывались под темной бородой и усами; смело изогнутый нос, глубоко сидящие, с жутким блеском глаза под густыми бровями; костлявые пальцы, — такова была внешность человека, стремившегося видеть герцога и говорить с ним. Герцогу начинало казаться, что этот мрачный гость вышел из одной из могил своего монастыря, чтобы, скрыв болтающиеся кости под монашеской одеждой, пугать смертных в роковые часы страшными видениями.

— Мир Вам! — глухим голосом произнес монах.

— Мир и Вам, брат мой, — сказал герцог. — У Вас есть ко мне просьба?

— Есть, — ответил монах, устремляя свои пылающие взоры на книги, лежавшие на полу, кругом кресла герцога. — Я пришел к Вам с просьбой, Ваша светлость, и Вы не откажете мне в ней — ради той милости, которая будет Вам дарована, если Вы исполните ее.

— Говорите! Я всегда охотно открывал братьям Вашего ордена свой дом и свой кошелек.

— Я не прошу этого. Я пришел к Вам издалека, из Италии, но не прошу у Вас денег для своего монастыря, не прошу взносов на поминовение чьей-либо души. Я пришел, чтобы умолить Вас возвратить некоторую часть тех сокровищ, которые Вы недавно получили из Венеции.

Герцог вскочил и с изумлением спросил:

— Часть моих книг?

— Здесь находится лишь одна-единственная книга, о возвращении которой я умоляю Вас. Выслушайте меня! В нашем монастыре, в Пизе, умер один из наших братьев. Я был при нем в час кончины, и он молил меня дать ему возможность обрести могильный покой; для этого я должен был отправиться на поиски одной книги, наполненной указаниями и средствами для гибели человечества. Мой брат по ордену узнал эту древнюю, проклятую рукопись, когда еще принадлежал к сынам мира. Греховная любовь к жене его собственного друга завладела его сердцем, его мозгом. Это преступление, подобно разъедающей жидкости, захватывало все больше, — оно захватило в свою власть также и совесть той женщины, заставило ее умолкнуть на время, и вот преступница привела в исполнение заранее придуманный план: она воспользовалась одним средством из этой книги, продиктованным самим сатаной, написанным слугой сатаны, — средством, вызывающим смерть. Она приготовила его и дала выпить своему мужу. Через несколько дней любовники достигли своей цели; супруг той женщины обратился в холодный труп, и это сделала рука его собственной жены. Но проснулся голос, звучащий громче трубы архангельской, и воззвал, и принудил женщину к добровольной смерти. Ее возлюбленный вовремя остановился и спас свою душу строгим покаянием в стенах монастыря. Эта книга существует с незапамятных времен. Над ней тяготеет проклятие, исходящее от тех осужденных на вечную муку языческих жрецов, которые наполнили ее волшебными средствами своих таинственных мистерий. Когда наш брат узнал, наконец, куда пропала книга, он уже не нашел ее там. Она поступила в коллекцию старых книг одного любителя, и он потерял ее из вида. Через много лет мы, наконец, узнали, что книга находится у еврея Зинуччи; но венецианские насильники страшно развращены: никакие просьбы, никакие силы не могли заставить еврея отдать проклятый пергамент. Я узнал, что книги, принадлежавшие жиду, находятся теперь в Ваших руках, герцог де Мортемар, и пришел выпросить у Вас пагубную рукопись, чтобы душа моего усопшего брата нашла, наконец, вечный покой, ибо сказано: “Если эти страницы не будут сожжены, то, что на них написано, повлечет за собой длинный, непредотвратимый ряд ужасных несчастий, длинную цепь темных злодеяний, цепляющихся одно за другое, и они завладеют человечеством”.

Герцог слегка вздрогнул, но, как развитой и образованный человек, тотчас улыбнулся этому мрачному предсказанию. Кроме того в нем властно заговорила его страсть: любитель восторжествовал над филантропом. Как? В его руках находилась такая редкая рукопись, относившаяся, может быть, к самым первым временам письменности? На этих листах покоились, может быть, руки великих жрецов и ученых; ужасное пророчество придавало им двойное очарование и удесятеряло их ценность. И эту дивную книгу он должен отдать, потому что лихорадочная фантазия какого-то монаха, терзаемого совестью за свою преступную жизнь, осудила на уничтожение это ценное произведение! Разве в книге не могли оказаться весьма редкие и важные для знающего врача средства?

Герцог Габриель де Мортемар горел алчным желанием иметь в своих руках редкостную книгу. Но он понимал, что узнает сокровище только по указанию монаха, и потому мягко отвечал:

— Вот здесь, брат мой, стоят и лежат медицинские книги. Если Вы полагаете, что можете найти среди них проклятую рукопись, то поищите сами, и потом мы исследуем ее содержание.

Монах вытащил из своей котомки дощечку, покрытую какими-то письменами, и произнес:

— Вот знаки, по которым я узнаю книгу; их оставил мне брат Антонио. Поищем!

Он опустился на пол и принялся просматривать книги. Герцог светил ему лампой, следя за каждым движением монаха и с жадностью любителя ожидая момента открытия. Вокруг монаха возвышались уже кипы просмотренных и отложенных книг. Наконец его дрожащие руки ухватились за толстый, перевязанный ремнями пакет; он поспешно распутал узлы, и множество пустых листов рассыпалось в разные стороны, устилая пол; посреди них оказалась книга в четвертую долю листа и в два пальца толщиной. Монах раскрыл ее и радостно вскрикнул. Герцог опустился на колени, чтобы лучше видеть.

— Это — она! Это — она! — воскликнул инок, — посветите, Ваша светлость! Вот, смотрите, вот знаки: вот след друида, затем — отвратительный паук, скарабей, которого язычники так часто изображали и в изваяниях, и на картинах; внизу, налево, — скелет, направо — песочные часы. Вот она — пагубная рукопись!



Он поднялся с пола, держа книгу в руках.

— Брат мой, позвольте же и мне взглянуть на нее, — сказал герцог, хватаясь за странную книгу.

Ее переплет вовсе не свидетельствовал о глубокой древности — скорее он относился к эпохе Людовика XI; но он отличался оригинальной отделкой. Две железные дощечки, обтянутые красным, теперь уже выцветшим бархатом, составляли крышки; поверх бархата была закреплена сетка из слоновой кости, и каждый узел этой сетки представлял маленькую мертвую голову. На корешке книги виднелась довольно загадочная фигура в виде герба с девизом, написанным по-латыни: “Я ношу в себе смерть”.

Герцог раскрыл книгу. Текст был еврейский, перемешанный со знаками, не принадлежавшими ни какому-либо народу, ни какой-либо стране. Иногда казалось, что это — древние руны северных народов или египетские иероглифы.

— Это замечательно! — сказал герцог, — так замечательно, что стоило бы изучения.

— Это — произведение сатаны, — возразил монах, — спасение — в одном лишь огне. Ваша светлость, прикажите развести огонь и сожжем ужасный пергамент сегодня же ночью!

— Во-первых, брат мой, это — не пергамент, а листы, сделанные из древесной коры; во-вторых, еще вопрос, действительно ли книга — сатанинского происхождения. Яды принадлежат к благодетельным и невинным средствам, если только их употреблять мудро и с хорошей целью. В третьих, я не могу решиться предать пламени такую необыкновенно редкую книгу, — твердо докончил герцог.

— Вы не хотите отдать мне сатанинскую книгу? — пронзительным голосом вскрикнул монах.

— Нет. По крайней мере не прежде, чем мои ученые друзья рассмотрят ее.

— Ваша светлость! Я пришел издалека просить Вас… Отдайте книгу! Я буду каждый день молить за Вас Бога. Не грязните своей души и своего дома дьявольскими науками! Разве Вы не видите огненного сияния, исходящего из листов? Не слышите шипения, раздающегося под переплетом? Отдайте книгу! Я чувствую близость блуждающего духа брата Антония… Отдайте книгу!

— Дорогой брат! Вы взволнованы долгим исканием и своей весьма похвальной ревностью. Я беру ответственность на себя. Я обязан Вам особенной благодарностью за то, что Вы указали мне сокровище, которое без Ваших указаний, может быть, стояло бы долгие годы в моих шкафах, не привлекая ничьего внимания. Мы, миряне, совсем не так смотрим на пророчества, как сыны тихих, мирных монастырей, в стенах которых мысли человеческие легче обращаются ко всему сверхъестественному. В миру мы ежедневно переживаем так много необычайного, что нужно что-либо совершенно особенное для того, чтобы наш разум помутился от изумления.

— Так Вы не отдадите мне книги? — простонал монах.

— Еще раз повторяю: нет. Но Вы найдете во мне благодарного коллекционера. Отдохните в моем замке от волнений и дневной тяготы; останьтесь у меня, сколько Вам заблагорассудится, а когда соберетесь домой, благосклонно примите от меня небольшую сумму в сто пистолей — на путевые издержки. Если не хотите принять их для себя, — отдайте своему монастырю. Но книга останется у меня.

— Чтобы я провел ночь под твоей кровлей, герцог де Мортемар?! — воскликнул монах. — Чтобы я принял от тебя золото, ел на твоем столе и пил из твоего стакана?! Никогда! Этот порог проклят! — Монах гордо выпрямился. При лунном свете, лившемся в окно, его мощная фигура, казалось, еще выросла. Он поднял кверху правую руку; при этом широкий рукав откинулся, выказывая его страшную худобу. Его пальцы сложились для клятвы, глаза выкатились из глубоких впадин. — Герцог Габриель де Мортемар! — страшным голосом воскликнул он, — ты сегодня отказал моей просьбе, моей мольбе! Оставляю проклятую книгу в твоих руках, и пусть справедливое наказание падет за это на всех Вас! Страшная погибель распространится из этого дома! Я вижу, как страшные силы, заключенные в книге брата Антония, изгоняют тебя, заставляя мыкаться среди людей, внося повсюду смерть и горе. Да падет грех на твою голову! Да падет погибель на твой дом! Высоко поднимутся твои близкие, но с самой вершины обрушатся вниз, в неизведанно-глубокую бездну. Смерть телу и смерть душе! Ты сам хотел этого, ибо держишь в своих руках книгу, которая сама гласит о себе: “Я несу с собой смерть”!

Прежде чем герцог успел возразить, страшный монах уже был за дверью, и Мортемар увидел, что он быстро направлялся к лесу. Там, где дорога спускалась вниз, он остановился, еще раз погрозил костлявым кулаком и исчез между деревьями.

Медленные, глухие удары часов возвестили полночь.

Призвав всю свою философию, герцог постарался отделаться от неприятного чувства; он вспомнил, какое необъяснимое ощущение почувствовал при первом приближении монаха, и его тревога вернулась.

— Гм! — пробормотал он, — разве наследственность проклятия невозможна? Монах был вне себя… Мне следовало отдать ему это странное сочинение; ведь он просил только ради своего усопшего брата… Гм! Какая тяжелая ночь!

Он дернул за ручку колокольчика, а когда на его зов вошел слуга, то он спросил:

— Что, этот инок ничего не говорил, уходя?

— Мы не заметили, чтобы он прошел через переднюю!

— Как, Вы не видели, как он вышел из зала? Не слышали его шагов?

— Нет, Ваша светлость!

— Вы все спали!

— Нет, Ваша светлость! Мы все были совсем бодры и совершенно ясно слышали, как били часы.

Герцог отпустил слугу.

— Странно! Странно! — повторил он. — Я запишу все подробно, равно как день и число, а завтра справлюсь у Кампанеллы.

При этой мысли его взоры упали на книгу, которую он все еще держал в руках. Он вспомнил рассказ монаха, и его воображение нарисовало ему тот момент, когда отравительница перелистывала книгу, чтобы найти состав смертного напитка для ненавистного мужа; ему даже показалось, что из книги на него пахнуло удушливым дымом. Он тяжело перевел дух; потом, схватив связку ключей, отпер один из ящиков своего стола и спрятал туда опасную книгу.

Руки герцога были покрыты холодным потом; он обтер их шелковым платком и поднялся по лестнице в комнаты, где помещалась его семья. Прежде чем пройти в свою спальню, он вошел в комнату, где спали его прелестные дочери. Подойдя к их постелям, он отдернул занавес, и свет ночника упал на лица спящих. На ангельском личике Атенаисы играла улыбка; она дышала глубоко и спокойно; одна из ее полных, округленных рук покоилась на прелестной, тщательно покрытой груди; на щеках горел нежный румянец юности и здоровья, который исчезает от горя и страданий.

Счастливые спящие дети представляли очаровательную картину. Отец наклонился и осторожно поцеловал девочек в лоб. Они слегка пошевелились.

— С вершины низвергнутся в бездну… — прошептал герцог, — мои прелестные, мои любимые девочки! Ваши пути полны опасностей… если монах сказал правду… Но почему? В моем гербе — герцогская корона, ни о чем выше этого я и не мечтал… Да хранит милосердный Бог моих детей!

Он вошел в свою спальню, тихо притворив дверь, чтобы не разбудить спящих.

III

Гости владельца замка

На следующий день у герцога был очень серьезный разговор с одним из его вассалов. Это был лесничий Мортемара, Жак Тонно. Этот старик слыл во всей округе за злого и алчного человеконенавистника. Собственно говоря, никому еще не пришлось испытать на себе или доказать эти отвратительные качества, но так как Жак никогда не посещал праздничных увеселений, устраиваемых крестьянами, так как он очень строго относился к браконьерству и лесным порубкам, ни у кого не занимал денег, почему его считали богатым, — то на его счет очень скоро начали повсюду злословить. Герцога нисколько не беспокоили эти сплетни, так как счета по расходованию леса велись аккуратно, Жак во всякое время дня и ночи был на своем посту, браконьерство все уменьшалось, — следовательно, лесничий исполнял свои обязанности вполне добросовестно.

Единственным обстоятельством, в последнее время приводившим герцога в недоумение, являлась странная, мелочная заботливость, с которой лесничий старался предупредить посещение кем бы то ни было своего домика и даже приближение к нему. Он окружил свое жилище живой изгородью, которую засадил колючими и ползучими растениями, вход в эту естественную крепость загородил воротами с опускной дверью. Тем из людей герцога, которые стремились получить от него объяснение таких странных поступков, он отвечал, что это — его дело и что, если герцог этим недоволен, то он, Жак, оставит свою службу. Но герцог не заботился о его странностях, и все продолжало идти по-старому.

Разговор между господином и слугой явился следствием появления монаха, который обязательно должен был пройти через лес и вернулся, очевидно, тем же путем. Однако лесничий положительно заявил, что не видел рокового гостя, что было весьма возможно, принимая во внимание, что он постоянно ходил дозором по всему лесу.

— Так вот что, — сказал герцог, — я слышу, что ты недавно взял себе помощника. Что это за человек? И почему я узнаю о нем через других, а не от тебя самого?

Лесничий смущенно вертел в руках свою шапку, отороченную лисьим мехом.

— Ваша милость, — сказал он наконец, — я думал, что в своем углу я сам себе господин, оттого и не доложил Вам, что я принял к себе человека. Если же Вам угодно знать, кто именно у меня живет, так извольте: это — внук моей старой сестры, которая уже со дня на день ждет смерти. Она просила меня взять юношу и заменить ему отца. Так вот этот внук сестры и попал ко мне.

— Что же он делает? Чем занимается? Его почти не видно. Даже кажется, будто бы ты стараешься всячески помешать его сношениям с другими людьми?

— Так оно и есть, Ваша светлость, — смело ответил Жак, — моему Шарлю незачем водиться с людьми. Он ходит со мной в лес, помогает метить деревья и кормить дичь, а годика через два я увезу его отсюда, может быть, в какой-нибудь монастырь или куда в другое место, где он мог бы добиться чего-нибудь порядочного.

— Об этом надо подумать, Жак. Если молодой человек окажется порядочным мальчиком, я могу дать ему место у себя.

Лесничий ответил лишь молчаливым поклоном, и после нескольких деловых распоряжений герцог отпустил его.

Вскоре после того в замке Мортемар поднялась суета: служанки бегали туда и сюда, вертела вертелись, в комнатах шла уборка. Все указывало на то, что в замок ждали гостей.

Так оно и было. Под аркой главных ворот стояли в праздничных костюмах герцог, герцогиня и их дети, чтобы встретить гостей, подъезжавших в экипаже, в сопровождении двух вооруженных слуг. Гости были: Дре д’Обрэ из Шателя в Париже, который обозревал находившиеся под его управлением провинции, и его дочь, которая должна была остаться гостить в замке Мортемар.

Дочь, молодая, двадцатилетняя женщина, два года назад вышедшая замуж за полковника маркиза Анри де Бренвилье, с радостью воспользовалась возможностью променять на время шумную жизнь столицы на тишину и покой деревенской жизни.

Мария Мадлена, маркиза де Бренвилье, была одной из самых красивых женщин своего времени. Ее фигура не производила величественного впечатления, ее даже можно было назвать маленькой, но трудно было представить себе более грациозную, гармоничнее сложенную женщину.

Прелестное личико обрамляли темные волосы; черные, сверкавшие умом глаза, умевшие смотреть то невинно, то задорно, придавали особенное очарование благородным чертам. Герцог невольно крепко пожал маленькую ручку маркизы, когда она, об руку с герцогиней, стала подниматься по лестнице, мужчины не преминули обратить внимание на прекрасную ножку, мелькавшую из-под дорожного платья.

За завтраком разговаривали о путешествии прибывших гостей, о Париже, о монахе и празднествах. Потом дамы принялись обсуждать вопрос, как им распределить время пребывания гостьи в Мортемаре. О чем бы ни говорили, — маркиза всякий разговор умела оживить метким замечанием, остроумным выводом или анекдотом.

Атенаиса и маркиза Бренвилье, обе красавицы, обе необыкновенно привлекательные, являлись совершенной противоположностью друг другу.

Через несколько дней между ними завязалась искренняя дружба, которая так легко возникает между молодыми женщинами, особенно, если к прелести интересной беседы незаметно присоединяется очарование романтической обстановки тихого лесного замка.

Прощаясь с уезжавшим отцом, маркиза просила его не торопиться с отъездом, чтобы она могла продолжить свое пребывание в Мортемаре.

Юные красавицы гуляли по полям и лесам, свободные, как птички; два раза в неделю они отправлялись к обедне в старую обросшую мхом церковь; а по воскресеньям из соседнего городка приезжал священник, служил обедню в самом замке и оставался обедать, что для молодых дам представляло приятное развлечение, так как священник был не только ученым, но приятным и кротким человеком.

— Что мы сегодня будем делать? Такое чудное, солнечное утро! — спросила однажды маркиза у своей подруги.

— Да то же, что всегда! — засмеялась Атенаиса: — побежим в лес собирать цветы, дразнить белок и будить лесное эхо. Впрочем, постой! Мы уже много раз ходили гулять по дороге к Обюссону и Грамону; пойдем сегодня по дороге в Белак. Я покажу тебе прелестные миниатюрные водопады.

— Как хочешь, дорогая! Вполне полагаюсь на тебя; ты знаешь все дороги лучше всякого охотника.

После завтрака обе молодые женщины вышли из ворот замка и направились через парк в лес.

Герцог и герцогиня, стоя на террасе, смотрели им вслед. Рядом с ними была и Мадлена.

— Как они обе милы, когда идут вот так, рядом, по лугу! — сказал герцог.

— Я всегда с удовольствием слушаю, как они болтают, — прибавила герцогиня. — Атенаисе полезно общество маркизы.

— Мама, — сказала вдруг Мадлена, — знаете, что мне пришло в голову: отчего это маркиза никогда не говорит о своем муже? Хотя бы она когда-нибудь рассказала что-либо о нем!

Пораженные этим справедливым замечанием, герцог и герцогиня переглянулись. И в самом деле, маркиза почти не упоминала о своем муже. Говорили, что этот брак был с ее стороны вынужденным; о самом маркизе отзывались не особенно хорошо, но многие оправдывали его, говоря, что, как военный, он с самых ранних лет привык к беспорядочной жизни и, конечно, не способен к жизни домашней; кроме того он был еще очень молод и обладал большим состоянием, а это — весьма опасные преимущества для такого города, как Париж.

Маркиза и Атенаиса направлялись между тем к лесу.

— Ах, — сказала маркиза, — остановимся на минуту передохнуть! О, какой здесь пряный запах! И что за тишина! И как все дышит миром! Вы очень счастливы здесь, не правда ли?

— Да, счастливы, — ответила Атенаиса, — я только зимой скучаю здесь, но, когда просыпается весна, я не променяла бы нашего тихого поместья ни на что на свете.

— Неужели?

— Разумеется! Я вовсе не привыкла к тесным жизненным рамкам; положение моего отца не принуждает меня принимать участие в блестящих, но пустых развлечениях, которые мне противны, потому что они ничего не дают сердцу.

— Что же, ты воображаешь, что так будет продолжаться вечно?

— Почему бы и нет? — возразила Атенаиса, глядя на подругу широко раскрытыми глазами.

— Потому что ты не можешь ни властвовать над судьбой, ни направлять ее. Нам предназначено жить и блистать в свете. Тебе следовало бы родиться дочерью какого-нибудь горожанина или арендатора; тогда тебе был бы предоставлен выбор и ты сама решала бы свою судьбу. Но герцогиня де Мортемар-Рошшуар не имеет своей воли. Ты должна привыкнуть к мысли, что непременно придется расстаться с этими тихими лесами, с родным замком, с этими холмами и площадкой у водопада. Подумай, что все эти красоты природы, может быть, скоро заменятся нарядными залами с их скользким во всех смыслах полом, блеском и чадом их свечей, что тебя повезут в такое общество, где тебя попросят замолчать, если тебе вздумается запеть одну из твоих простодушных провинциальных песенок.

— О, Мария! — сказала расстроенная Атенаиса, — ты еще никогда не говорила со мной так странно! Твой голос звучит резко, почти язвительно… Скажи же мне, как все это может случиться? Почему?

— Потому что ты должна выйти замуж, — резко ответила маркиза. — Скоро, слишком скоро начнутся разговоры о твоем замужестве, бедное дитя! Когда делают предложение дочери ткача или лавочника, то она свободна ответить “да” или “нет”, а ты не можешь… как и я не могла, — с трудом договорила она.

— В первый раз слышу такие слова! Значит, ты несчастлива? Твой брак не принес тебе радости? Говори же! Отчего ты сегодня так раздражена, огорчена?

— Я получила вчера письмо от моего мужа, — почти злобно ответила маркиза.

— Это должно было бы обрадовать и развеселить тебя.

— Атенаиса!.. Об этом ты не можешь судить. Радуйся, что ты еще не понимаешь этого. Твое сердце еще свободно. Не так ли? Или нет? Ты краснеешь… ты любишь?



— Н-нет, — запинаясь ответила Атенаиса, — но твое настроение должно бы заставить меня бояться всех мужчин.

— Не стану огорчать тебя. Может быть, ты составишь исключение; может быть, твоя жизнь будет счастливее. Вообще многое зависит от того, что ждешь и желаешь от будущего; представляется ли оно нам мрачным или веселым.

— В таком случае мое, наверное, будет веселым, — воскликнула Атенаиса, — потому что я нисколько не притязательна. Если у меня будет спокойный, веселый дом, если… — она слегка запнулась, — если у меня будет возможность собрать вокруг себя подруг да нескольких интересных людей, я буду совершенно довольна.

— А, по-моему, необходимо стремиться достигнуть всего, чего захочешь! — воскликнула маркиза, встряхнув своими черными локонами, — всего! Из меня выйдет нечто, гораздо более крупное, чем Вы желаете, маркиз де Бренвилье! — продолжала она, сверкая глазами. — Путь, по которому я пойду, каменист, его преграждают скалы, но я сумею преодолеть препятствия. Говорю тебе, Атенаиса, что и ты также поднимешься на недосягаемую высоту. Как только ты попадешь в очаровательный Париж, — конец твоему скромному довольству малым! Тогда ты потребуешь большего, чем тихий, скромный дом и тесный круг друзей! И когда в тебе проснется стремление к власти и величию, не отступай, но собери все силы и кидайся в светлый поток счастья; если твои силы ослабеют, ты пойдешь ко дну, и волны сомкнутся над твоей головой.

— Дай твою руку, — сказала Атенаиса, схватив свою подругу за плечо, — ты страшно взволнована, ты вся дрожишь. Я не смею спрашивать, какие вести от маркиза привели тебя в такое возбуждение… Пойдем, углубимся дальше в лес; мы успокоимся, когда прохладная свежесть водопада обвеет наши щеки.

Глаза маркизы внезапно приняли прежнее кроткое выражение и затуманились блестящими слезами. Теперь они смотрели с бесконечной кротостью, как глаза Богоматери. Вся ее фигура словно поникла.

— Да… ты права, — мягко сказала она, — я поддалась злому настроению. Пойдем! Дай мне руку! Ах, какие мы глупые, взбалмошные, если несколько строк могут так расстроить нас!

Они прошли прогалину и углубились в лес, где вскоре очутились перед засекой молодых буков. Непосредственно за ними тянулся ров, через который был перекинут мостик из нескольких древесных стволов. По ту строну моста виднелась грубо сколоченная решетка, служившая воротами в ограде из дрока, остролистника, дикого теса и драниц; через эту изгородь, вышиной достигавшую человеческого роста, молодые женщины увидели в некотором отдалении соломенную крышу какого-то жилища.

— Это хижина Жака Тонно, нашего лесничего, — сказала Атенаиса.

IV

Хижина Жака Тонно

— Это — тот чудной старик, о котором у Вас говорили вчера? — спросила маркиза.

— Тот самый. Если он так интересует тебя, попробуем подойти поближе.

— Пойдем к нему, я люблю чудаков!

Они перешли мостик и постучали в решетчатую дверь. Раздался громкий лай, и большая лохматая собака огромными прыжками подскочила к воротам. Вслед за тем из-за изгороди послышался голос:

— Кто там? Вам придется потерпеть и подождать!

Потом на пороге хижины появился Жак Тонно с топором в правой руке; левую он в виде козырька приставил к глазам, стараясь рассмотреть посетительниц. Узнав их, он медленно приблизился к забору.

— Простите, если мы помешали Вашему отдыху, — извинилась Атенаиса, — мы уже давно гуляем в лесу и хотели бы попросить у Вас чего-нибудь напиться.

— Ах, милостивая барышня! — с принужденной приветливостью сказал лесничий. — Вы сейчас получите свежую воду. Присядьте, пожалуйста, на тот пень, у забора! — Он исчез в своей хижине и снова появился с кружкой в руках. — Вот вам, пейте! — и он просунул кружку между жердями решетки.

— Знаете что, Жак, — сказала Атенаиса, — совершенно невежливо, что Вы без всякой церемонии оставляете дочь Вашего господина ждать у ворот. Если бы Вы пришли ко мне в замок, я пригласила бы Вас войти в него.

— Моя хижина — совершенно нежилая, и не так устроена, чтобы принимать таких прекрасных и важных гостей, как Вы, барышня.

— Вы чересчур усердно запираетесь. Отлично было бы поболтать иногда с Вами, когда попадешь в эту сторону; но как увидишь такое мрачное лицо, то уж лучше подальше от хижины!

— А Вы давно живете в этой прелестной глуши? — спросила маркиза, прислоняясь к решетке и в то же время бросая пытливый и проницательный взгляд во внутренность ограды.

Лесничий проследил этот взгляд, беспокойно оглянулся на свой домик и коротко отрезал:

— Шестьдесят шесть лет.

— А кто был здесь лесничим до Вас?

— Мой отец. Я так сжился с этим лесом, что он сделался моей второй родиной. Я видел, как вот эти деревья, что стоят кругом, только пускали первые побеги, а по мере того, как белели мои волосы, — они вырастали все выше и выше. Я вовсе не нуждаюсь в людских разговорах; они для меня гораздо скучнее, чем мой лес и его обитатели.

Он взял кружку и повернулся, чтобы уйти.

— Может быть, Вы и правы, — сказала Атенаиса. — Но я слышала, что Вы не всегда жили в лесу, что было время, когда Вы даже жили в большом свете?

— Это правда, барышни. Это было за год до смерти моего отца. Все, что я там видел и слышал, заставило меня как можно скорее снова вернуться в лес. Я побывал в Париже. Это было во времена славного короля Генриха Четвертого, которого я довольно-таки часто видел. С тех пор люди очень переменились, так переменились, что… куда Вы, мадам или мадемуазель? — обратился он к маркизе, которая старалась приблизиться к изгороди в том месте, где заметила просвет.

— Я рассматриваю замысловатое плетение Вашей изгороди; растения выбирались с удивительным расчетом, так, чтобы они, вростая друг в друга, образовывали непроницаемую стену.

— Да. Я этого и хотел. Но лисицы и кабаны так же мало оставляют меня в покое, как крестьяне из Рошшуара или проклятый мельник из Белака, который вечно пристает ко мне со своими приглашениями да посещениями. Звери почти каждую неделю прорывают отверстия в моем плетне; я как раз был занят теперь починкой такой дыры.

В эту минуту раздался звук охотничьего рога, и невдалеке показалась группа из пяти всадников, направлявшихся к замку.

— Алло! — крикнул один из них, — эй, Жак! Жак Тонно!.. Вылезай из своей норы, старый барсук!

Лесничий с беспокойством поднял решетку и вышел из ограды. Всадники приблизились ко рву; один из них подъехал к самому мостику.

— Иди, старик, маркиз зовет тебя!

Жак перешел мостик и приблизился к элегантно одетому всаднику, вокруг которого на почтительном расстоянии столпились его спутники.

— Доброе утро, господин маркиз, — сказал старик, отвешивая низкий поклон.

— Жак, — ласково сказал всадник, маркиз де Монтеспан, — не знаешь ли, что делается в замке Мортемар? Я хотел бы попросить у герцога позволения пообедать в замке, так как вечером должен уже быть в Амрадуре, но я боюсь помешать. Если я пошлю вперед кого-нибудь из моих людей, — герцог непременно примет меня, даже если ему это и неудобно, а этого-то я и не хочу… Я слышал, что в замке гости?

— Самые точные сведения Вы можете получить от меня, маркиз, — сказала Атенаиса, выходя из-за кустов, — можете быть уверены, что Вы будете в замке Мортемар желанным гостем.

— Атенаиса! — воскликнул маркиз, и густой румянец залил его лицо. — Вы — здесь?! Какое счастье! — и, бросив поводья Жаку, он ловко спрыгнул с коня, поспешно подошел к Атенаисе и поцеловал протянутую ему руку. — Прелестная герцогиня де Мортемар в этом диком лесу? — сказал он, ласково грозя ей.

— Я гуляла с моей подругой, которая гостит у нас, с маркизой де Бренвилье.

— Она здесь? — быстро спросил де Монтеспан, — она — Ваша подруга?

Его лицо слегка омрачилось.

— Конечно, — ответила Атенаиса, — она осталась у домика Жака; она… ах, да где же она?

— Я уже давно смотрю, куда это она девалась, — сказал лесничий, который, хотя и держал лошадь маркиза, все-таки заметил, как маркиза прошла дальше и исчезла.

— Мы побеседуем с ней после, Атенаиса! Теперь же скажите мне, как Вам жилось после того счастливого дня в Грамоне, когда мы с Вами вместе веселились на деревенском празднике? Вспоминали ли Вы обо мне? Сохранили ли Вы ту розу, которую я сорвал для Вас? А мой букет совсем еще зелен и свеж. Я тотчас посадил ветки в землю, и — подумайте только! — самая длинная пустила корни! Она зазеленела, она будет цвести. Это — хороший знак! — и маркиз вторично поднес руку молодой девушки к своим губам.

— Маркиз, — сказала Атенаиса, хотя и медленно, но все-таки отнимая свою руку, — свою розу я, конечно, не могла сохранить подобным же образом, но если Вы сегодня приедете к нам, в замок Мортемар, то увидите, что я умею засушивать цветы не хуже знаменитого Марисона. Роза сохраняется в прекрасном виде… Может быть, в следующий раз Вы привезете мне другую, свежую? — с ребяческим смехом прибавила она. — Итак, Вы едете в Мортемар?

— Еду, Атенаиса, еду! — воскликнул молодой человек, — но Вы должны заступиться за меня перед герцогом за такое дерзкое вторжение.

Восклицание Жака прервало их разговор. Монтеспан и Атенаиса оглянулись и увидели маркизу де Бренвилье, выходившую из-за угла живой изгороди. Ее обыкновенно бледное лицо пылало; локоны слегка спутались; шляпу она несла в руке. Медленно перейдя мостик, она приблизилась к группе всадников.

Когда маркиз, бросив Жаку поводья, подошел к Атенаисе, маркиза де Бренвилье нашла этот момент удобным, чтобы произвести беглый осмотр так заботливо охраняемому жилищу Жака. Она быстро подошла к замеченному ранее отверстию в изгороди, не долго думая, пробралась через него за ограду. Разговоры, которые она постоянно слышала в замке по поводу этого одинокого и тщательно охраняемого жилища, подстрекнули ее любопытство, и, горя желанием узнать тайну лесничего, она уже заранее составила себе, на всякий случай, определенный план.

Проникнув за ограду, она заметила, что вход в дом маскировался еще второй живой изгородью, которая скрывала его от взоров всех, проникающих за первую ограду. Дверь была открыта; у порога лежал брабантский ковер, а на нем полулежал юноша необыкновенной красоты, едва вышедший из детского возраста. Несмотря на темный загар его лица, причиненный резким лесным воздухом, нельзя было не заметить поразительного сходства между ним и маркизой; их смело можно было принять за брата и сестру.

Маркиза была совершенно очарована видом прелестного юноши: она и представить себе не могла, что в глуши этого леса может скрываться подобное явление. Она предполагала встретить довольно грязное, заброшенное существо, а увидела юного Аполлона, одетого в живописную национальную одежду Маршской провинции. В ней невольно проснулась светская парижская дама, возбужденным чувствам которой и приключение, и его главный предмет представлялись в высшей степени интересными, обещая в будущем пикантное развлечение.

При ее внезапном появлении из-за кустов изгороди молодой человек поднялся на ноги. Казалось, он в свою очередь, также был очарован прелестной внешностью маркизы. Он посмотрел на нее широко раскрытыми глазами, а потом воскликнул, простирая к ней руки:

— Какая красота! О, какая красота! Что это, опять сон? Или действительность? О, дайте мне свою руку, чтобы я мог удостовериться, что Вы — не видение моего сна!

Маркиза подошла к нему ближе и протянула ему руку. Он схватил ее и слегка пожал.

— Почему Вас прячут здесь, Шарль? — спросила молодая женщина.

— Я и сам не знаю. Меня уже давно возят из одного уединенного места в другое, от одного страха к другому… Жак Тонно строго стережет меня.

— Вы ни в чем не терпите нужды?

— Никогда и ни в чем. Я пользуюсь прекрасным столом; мои книги всегда со мной; но я ни с кем не смею говорить без позволения Жака.

— Он — не отец Вам?

— И этого не знаю. Впрочем, не думаю, чтобы он был моим отцом: он обращается со мной, как преданный, но суровый слуга. Я приехал сюда из Першской провинции, где долго жил у одной старой женщины. Тамошний священник давал мне уроки. Там меня не так строго стерегли… Вы — первая, с кем я говорю после долгого-долгого времени. Жак знает об этом?

— Ничего не знает. И не говорите ему ничего! Он утверждает, что эта старуха была Вашей бабушкой.

— Это — неправда. Она — столько же моя бабушка, сколько Жак — мой отец.

— Вы хотели бы уйти отсюда? Уйти на простор радостной жизни?

— Я только к этому и стремлюсь. Но Жак наводит на меня ужас. С самого раннего детства мне все время твердили, что надо мной висит какая-то мрачная тайна, заставляющая скрывать мое настоящее имя, что мне грозит какая-то ужасная опасность, если только я покину лесную глушь или вступлю в какие-либо сношения с внешним миром. Жак говорит, что мое значение — сделаться монахом. Но мои мечты совсем иного рода. У меня есть мужество! Я чувствую в себе силу!

— Вы должны освободиться от этих цепей, Шарль! Положитесь на меня!

— Откуда Вы знаете мое имя?

— На Вас обращают больше внимания, чем Вы думаете. В замке часто говорят о Вас. Я уже знала Вас прежде, чем увидела! Но время не терпит! Прощайте, я буду действовать! — и маркиза быстро исчезла, снова проскользнув через отверстие в изгороди.

Молодой человек смотрел ей вслед, как внезапно явившемуся и так же внезапно исчезнувшему духу, и прошептал:

— Такой дивной красоты никогда еще не видели мои глаза!.. И такой ангельский облик может погубить меня?! Жак говорит это, но я не могу верить этому. Я буду стараться снова увидеть ее.

Он запер двери дома и, пройдя через огороженный двор, подошел к изгороди, сквозь которую мог видеть группу людей на прогалине.

Заметив, что ее подруга не одна, маркиза замедлила шаги. Она скоро узнала маркиза Монтеспан и, подойдя к нему с самым приветливым видом, воскликнула:

— Вот это я называю счастливой встречей, маркиз! Мы с Вами не виделись с самого праздника у кардинала Мазарини, после усмирения Фронды[1]!

— Если бы для того, чтобы опять встретиться с Вами, маркиза, мне пришлось ждать второго такого же великолепного праздника у кардинала, — я еще долго был бы лишен Вашего общества, — ответил Монтеспан: — ведь Мазарини, как слышно, с каждым днем становится скупее.

— Не говорите так громко: и деревья имеют уши. Очень рада встретить Вас среди деревенского уединения и лесной зелени.

— Куда это ты вдруг исчезла? — спросила Атенаиса. — Я уже боялась, не упала ли ты в волчью яму; Жак их много повырыл вокруг своего жилья.

— Праведное небо! — с притворным ужасом воскликнула маркиза, — в таком случае я чуть-чуть не попала в беду, потому что обошла кругом почти все огороженное место!

Лошадь маркиза, которую Жак держал под уздцы, вдруг взвилась на дыбы, потому что старик сделал какое-то быстрое и неожиданное движение.

— Но, — продолжала маркиза, обращаясь на этот раз прямо к лесничему, — Вы мастерски охраняете свое жилище: нигде нельзя рассмотреть что бы то ни было. Я очень хотела увидеть Вашего воспитанника, но это оказалось напрасным трудом! Я смотрела сквозь отверстия в заборе, но двери дома заперты.

Жак вздрогнул с видимым облегчением.

— А теперь, — воскликнула Атенаиса, — скорее домой. Итак, Вы — наш гость, маркиз. Хорошо бы послать вперед одного из Ваших людей; пусть предупредит, что мы возвращаемся вместе с Вами.

Маркиз приказал одному из всадников ехать в замок.

— Так идемте же! Прощайте, Жак! После Вы должны все рассказать нам. Мария, возьми под руку маркиза! — воскликнула Атенаиса.

— Не могу ли я предложить руку обеим дамам? — спросил несколько разочарованный Монтеспан.

— Но ведь я должна вести Вас по лесным тропинкам, так как мы пойдем по самой короткой дороге, а проводник всегда идет впереди, — со смехом возразила Атенаиса и, быстро проскользнув вперед, свернула на узкую тропинку, крикнула маркизу и его даме, чтобы они следовали за ней.

Дорогой от времени до времени она украдкой бросала на гостя быстрые, но красноречивые взгляды.

Ни один из них не ускользнул от внимания маркизы де Бренвилье, хотя она и была очень довольна результатами сегодняшнего утра: во-первых, она открыла присутствие молодого человека в хижине лесничего; во-вторых, она открыла причину того румянца, который вспыхнул на щеках Атенаисы при вопросе маркизы: “Ты любишь?”. Видя, какими взглядами обменивались молодые люди, маркиза уверилась в том, что ее подозрения справедливы; маркиз Анри де Монтеспан был избранником Атенаисы.

Жак Тонно долго смотрел вслед удалившемуся обществу. Когда всадники маркиза скрылись в лесу, он повернулся и пошел домой. Подняв решетку, он вошел во двор и произнес:

— Э, Шарль! Ты тут, мой мальчик? Видел ты всадников?

— Да, я глядел на них сквозь изгородь, и на женщин также, — равнодушным тоном ответил Шарль.

— Они подходили даже к самой нашей хижине, — продолжал лесничий, украдкой, но пытливо всматриваясь в лицо юноши.

— Да? — спросил Шарль.

Жак отошел от него и стал шаг за шагом осматривать живую изгородь.

— Гм! — проворчал он, — здесь видны следы, следы очень маленькой ноги, и они ведут к дому. Ага! Женщина входила за ограду! Она была здесь… да, да! Смотри-ка! — с этими словами он полез в кусты и вытащил оттуда маленький голубой бант, зацепившийся на терновой ветке с внутренней стороны ограды. Предательская ленточка осталась на колючке терновника, когда маркиза пролезала сквозь отверстие в изгороди. — Она была здесь! — повторил Жак. — Неужели уже начинает исполняться то, что было предсказано мальчику? Уж не та ли это женщина? Мне надо переговорить с ним. — Он подошел к Шарлю, держа ленту в руках, и серьезно сказал: — Посмотри-ка, что я нашел!.. Тут были какие-то любопытные: это висело на заборе, около отверстия.

— Кусок ленты, — не сморгнув, ответил Шарль. — Если ты нашел ее около дыры, то, значит, какая-то любопытная женщина пробовала сунуть сюда свой нос. Я ничего не заметил, потому что был в доме и дверь была заперта.

Лицо Жака прояснилось.

— Гроза опять прошла мимо, — пробормотал он про себя, — будем, однако, настороже. Проклятую дыру нужно завтра же заделать.

V

Последствия одного разговора за столом

Маркиз Анри де Монтеспан принадлежал к древнему знатному и славному роду; его предки особенно отличались во время кровопролитных войн с Англией. Маркиз рано потерял отца; его мать, жившая в замке Вирак, родовом имении маркизов Монтеспан, принадлежала к дамам “старого покроя”. Когда она переселилась в другой свой замок, в Лимузене, молодой маркиз остался один хозяйничать в Вираке, покидая его только тогда, когда обязанности призывали его ко двору или когда он должен был принимать приглашения соседней знати. Последнее обстоятельство сблизило его с обитателями замка Мортемар. Читатель уже видел, к каким приятным для молодого маркиза результам повело это сближение.

Желал ли сам герцог союза с домом Монтеспан, это был другой вопрос. С тех пор как герцогская корона заменила в гербе Мортемаров графскую, юному маркизу стало казаться, что у новоиспеченного герцога явились и новое честолюбие, и стремление к высшему положению. Анри не решался заявить свои претензии, боясь отказа со стороны герцога. Эта забота мешала ему также серьезно объясниться с Атенаисой; поэтому молодые люди предоставили свою судьбу будущему и случаю, а сами беззаботно предались сладким мечтам любви.

Казалось совершенно невозможным, чтобы герцог и герцогиня не замечали возраставшей взаимной склонности молодых людей. Анри де Монтеспан сто раз повторял себе это и строил на этом свои надежды, так как родители прекрасной Атенаисы всегда очень неохотно расставались с ним, и ни один праздник в замке не обходился без его участия.

Один из таких праздников был за несколько недель перед тем в Грамоне. С того дня влюбленные не видались, так как Анри должен был отправиться к матери, в Лимузен.

Когда маленькая группа приблизилась к замку, ее встретила вся герцогская семья; посланный успел предупредить хозяев замка, и общество ждал великолепный завтрак, накрытый в павильоне.

Поправив свои туалеты, Атенаиса и маркиза вошли в зал, где уже собрались все остальные. Маркиз был положительно ослеплен очаровательным видом этих двух юных красавиц. Хотя пребывание молодой маркизы в замке Мортемар, благодаря ходившим о ней слухам, и не было ему приятно, но он не мог не признать ее поразительной красоты. И все-таки кроткое, детское личико его дорогой Атенаисы было приятнее прекрасных черт маркизы, выражавших то нежность, то внезапную жестокость.

Все уселись за стол, и завязался веселый разговор, главным образом, вертевшийся на маленьком приключении этого утра.

— Так Вы, значит, все-таки не открыли тайны моего лесничего, маркиза? — поддразнивал герцог. — Да, да! В таких старых рыцарских владениях, в их лесах — всегда очень строго насчет оберегания тайн.

— У меня было очень мало времени, герцог, а то я повела бы правильную осаду, — со смехом возразила маркиза.

— Странно, что с нашими рыцарскими поместьями всегда связаны какие-нибудь тайны, — сказал Анри де Монтеспан. — Если же не оказывается тайн, то уж непременно найдется какой-нибудь мрачный, молчаливый вассал или старый, ворчливый священник, которым люди в замке и крестьяне приписывают Бог весть что. У меня, в Вираке, также есть такое пугало; старик достался мне в наследство от моего отца; он молчалив и мрачен, как могила, хотя на самом деле — честный и добрый малый.

— Такие люди редки, — вставила герцогиня, — и я даже люблю их; молодые поколения слуг портятся все более и более; люди, служившие нашим дедам, были настоящими сокровищами.

— Для меня противнее всего в этих болванах их болтливость, — сказал герцог. — Мой дом открыт для всех, но меня очень сердит, когда даже всякие пустяки выносят вон из дома. На болтунов и пустомелей я всегда налагаю какое-нибудь наказание.

— В таком случае сегодня без наказания не обойдется, — со смехом заявил Монтеспан, — потому что я завладел некоторой тайной замка Мортемар. Ваши слуги, герцог, рассказывали моим о появлении в замке какой-то черной фигуры, недавно посетившей Вас тайно и поздней ночью. При ближайшем исследовании неурочный посетитель оказался монахом, вероятно, желавшим получить благое деяние для своего монастыря.

— Так Вам рассказывали об этом? — спросил слегка омраченный герцог.

— Ну, конечно! — со смехом продолжал Монтеспан. — У меня даже был по этому поводу разговор с моим управляющим. Он во что бы то ни стало хотел узнать больше, чем Вы сами, вероятно, знаете. Во всяком случае про Вас пошла слава, что Вы можете повелевать могущественными силами. Этим Вы обязаны своим научным стремлениям и шкафам, набитым книгами. В нашем краю, у кого в доме есть пара математических инструментов, тот смело может рассчитывать прослыть колдуном и чародеем, — и, подняв свой стакан, Монтеспан прибавил, глядя на дам: — вы умеете заклинать также и ангелов!

Нельзя было не заметить, что упоминание о монахе привело герцога в некоторое беспокойство. Разговор прервался довольно длинной паузой. Но герцогу суждено было в этот день испытать еще большую неприятность, так как Атенаиса, в качестве сотрудницы отца знавшая о существовании редкостной рукописи, вдруг обратилась к отцу с простодушным вопросом:

— Так это — тот черный человек, отец, который приходил из-за таинственной книги?

Герцог вскочил, выронив из рук вилку, и строго сказал:

— Атенаиса! К чему ты упомянула об этой книге? Я не приказывал тебе умалчивать о ней, но ты сама знаешь, что дело идет о дурной книге, содержание которой, может быть, опасно, а, может быть, — достойно осмеяния; весьма вероятно, что и то, и другое; ведь мы не можем разгадать, на каком языке все это написано. Во всяком случае будет лучше, если книга останется спрятанной, и потому, Атенаиса, тебе следовало молчать. Вообще же я не придаю никакого значения этой книге; старая рукопись интересна только для любителя; поэтому я и отказал ученому монаху в его просьбе уступить ему книгу, за что он очень рассердился на меня. По-видимому эта книга находилась прежде в библиотеке какого-то монастыря, и ее хотели вернуть обратно; но я нахожу, что она и у меня будет в такой же сохранности. Вот Вам и вся тайна, дорогой маркиз!

— Я-то уж не стану оспаривать у Вас Ваше редкостное приобретение, — весело возразил молодой человек. — Для меня веселые итальянские комедии и рассказы так же, как и произведения нашего гениального Скаррона[2], имеют гораздо большую ценность, нежели фолианты, наполненные рассуждениями о быте древних. Надеюсь, Вы не поставите мне этого в вину! — и, протянув свой стакан, он чокнулся с герцогом.

— А нельзя ли хоть взглянуть на эту чудесную книгу? — спросила вдруг маркиза, слушавшая разговор молча, но с разгоревшимися глазами.

— Предоставляю в Ваше распоряжение все мои книги, маркиза, но только не эту, — решительным тоном заявил Мортемар. — Я и сам еще не знаю ее содержания, и, пока не узнаю его подробно, книга не выйдет из ящика моего стола. Это — каприз библиомана.

— Ну, так пусть Ваша книга лежит на месте и служит пищей червям! — пошутила маркиза.

Разговор перешел на другие предметы; затем все встали из-за стола и вышли в парк.

Семья Мортемар и маркиз Монтеспан прогуливались по тенистым аллеям. Атенаиса была несколько расстроена, так как вполне сознавала свою неосмотрительность, хотя не имела и понятия об огромной важности своего поступка. Между тем маркиза удалилась в свою комнату.

Она занимала ее вместе с Атенаисой. Эта спальня находилась в правом флигеле замка и соединялась узким, длинным коридором с комнатами остальных членов семейства Мортемар.

Войдя в комнату, маркиза снова тихонько отворила дверь и прислушалась. Убедившись, что близко нет никого, она тихо и осторожно пошла по коридору к покоям герцога. Внимательно осмотрев, куда ведут все двери и лестницы и как сообщаются между собой, она открыла, что лестница, соединяющая герцогские покои с библиотекой, имеет еще один выход, так что можно попасть на нее, не проходя через спальни семьи.

Маркиза вошла в библиотеку и внимательно осмотрелась. Многочисленные тома стояли в шкафах, в строгом порядке; только несколько книг лежало вблизи письменного стола; очевидно герцог недавно читал их.

“В шкафах этой книги нет, — сказала себе маркиза, — такую диковинную книгу он, наверное, запер отдельно. Она в его столе! Я ее добуду, а потом могу узнать и ее содержание. Надо завлечь в это дело Атенаису. Пока довольно и того, что я знаю, как проникнуть в эту комнату”.

Она снова поднялась по лестнице, тщательно осмотрела замок двери, ведущей в библиотеку, потом поспешила сойти в парк.

VI

Женщина-лунатик

Обитатели замка разошлись на покой.

Счастливая, что снова увиделась с маркизом, снова говорила с ним и услышала новые уверения в любви, Атенаиса послала уезжавшему маркизу последний привет с замковой террасы. Анри обещал скоро опять приехать, и это несколько утешило прекрасную Атенаису за краткость визита молодого человека.

Болтая, смеясь и шутя со своим возлюбленным, Атенаиса все-таки не могла не заметить, что Мария сделалась необыкновенно серьезна. На вопрос: почему с ней произошло такое внезапное превращение, маркиза просто ответила, что вдруг почувствовала себя дурно, но что надеется скоро оправиться.

Как уже было сказано, на время пребывания маркизы в замке обе молодые дамы поместились в одной комнате, в той самой, откуда маркиза производила свои расследования. Комната была обставлена с удобством и роскошью. Постели обеих ее обитательниц задергивались шелковыми занавесками цвета морской воды, украшенными герцогской короной и поддерживаемыми крылатыми гениями. Окна спальни выходили в парк.

Войдя довольно поздно в свою комнату, Атенаиса увидела, что маркиза сидит у открытого окна, устремив взор на полную луну. Она не заметила прихода подруги, и Атенаиса могла некоторое время свободно наблюдать за ней и вскоре убедилась, что Мария с каким-то странным восторгом всматривается в лучи месяца, что они словно притягивают ее к себе какой-то тайной магнетической силой. Лицо маркизы выражало томление и неудержимое стремление к сиянию светом небесным высям; она даже приподымалась иногда, словно стремясь вспорхнуть, подобно ночным бабочкам, мелькавшим на кустах, и улететь в тихую лунную ночь. Атенаиса с изумлением смотрела на мечтательницу, потом тихо подошла и положила руку на ее плечо. Маркиза с испугом вскочила и воскликнула:

— Кто это? Кто помешал мне? Я была у него… Там, наверху.

— Ах… это — ты! Прости меня. Я была так счастлива! Я чувствовала такое невыразимое блаженство! Вы все не поверите, какое наслаждение чувствовать, как тебя всю обливают лучи месяца; видеть дивные линии, темными нитями прорезывающие великолепный диск. Мне давно не приходилось видеть такие чудеса, какие я сегодня вычитала на нем.

— Ты — ужасная мечтательница! — шутя сказала Атенаиса, — я уже давно замечаю, что ты стремишься прочь от всего земного.

— Ты ошибаешься: одной ногой я все-таки всегда стою на земле; но там, в вышине, я могу узнать многое, очень полезное для моих стремлений. Я хочу стоять в мире так же высоко как мой друг — светлый месяц; и, как он купается в светлых облаках, так и я хочу купаться в радостях безграничных, божественных наслаждений. Выше! Все выше!

— И, однако, ты говорила мне, что чувствуешь себя счастливой в нашем уединенном замке и что тишина и покой наших лесов привлекают тебя!

— Уединение придает силы; оно укрепляет, закаливает слабого для борьбы со светом, — потому я иногда сама ищу его. В суете же нельзя привести в порядок свои мысли, нельзя взвесить свои собственные силы, нельзя понять, какая власть скрыта в тебе самой, и нельзя определить пути и средства, ведущие к достижению наших целей. Все это возможно только в уединении, потому-то оно и дает нам силу.

— Какая ты странная!

— Не больше, чем ты, то есть вернее — не больше того, чем ты сделаешься. Если твоя любовь к Анри де Монтеспан увенчается счастьем, если Вы свяжете свою судьбу, тут и начнется странность, исключительность твоей жизни. Я так ясно вижу твое будущее! О, как ясно представляется все моим глазам! Ты будешь маркизой де Монтеспан, но не останешься ею.

— Так ты знаешь, Мария, что я… Анри…

— Дурочка! Для этого не надо быть ясновидящей! Ну, довольно об этом! Вообще подумай о нашем разговоре в лесу. Ты слишком хороша, чтобы и в будущем остаться незначительной маркизой. А теперь довольно! Ляжем спать!

Маркиза затворила окно и начала раздеваться; Атенаиса последовала ее примеру, и скоро мягкие одеяла окутали обеих красавиц.

Однако юная герцогиня не могла заснуть: странное настроение подруги встревожило ее. Краткое появление Анри было для нее просветом среди темных туч и рассеяло черные тени, которые уже начали омрачать ее беззаботную веселость. Но теперь, когда маркиза снова начала свои таинственные речи, сердце Атенаисы боязливо сжалось. К этому присоединились некоторые слова Анри и слухи, ходившие о замужестве маркизы, а этого было довольно, чтобы Атенаиса с оттенком ужаса смотрела на покоившуюся совсем близко возле нее фигуру маркизы. Но стоило только взглянуть на нее, чтобы совершенно примириться с нею: легкие складки одеяла не скрывали красоты необыкновенно гармонично сложенного женского тела; на одеяле покоилась дивной красоты рука; голова была откинута назад, и волны распущенных темных волос обрамляли лицо. Маркиза дышала глубоко и спокойно.

Пока Атенаиса рассматривала лицо подруги, ей начало казаться, что в душе спящей происходит что-то необыкновенное; ее черты понемногу оживились, а с губ стали срываться какие-то отрывистые звуки. Удивленная Атенаиса увидела, что маркиза вдруг приподнялась, несколько минут оставалась неподвижной, в сидячем положении, обратив закрытые глаза на полную луну, потом начала медленно вставать.

Молодую герцогиню охватил ужас. Мертвая тишина ночи, бледный свет луны, боровшийся с мерцанием ночной лампады, огромная спальня и подобная привидению фигура маркизы, сверхъестественность того, что она видела, — все это наполнило душу Атенаисы невыразимым страхом. Она пыталась закричать, но голос замер в ее груди, хотела бежать, — ноги не повиновались ей, и ей невольно пришлось быть свидетельницей страшной сцены.

Встав с постели и протянув вперед правую руку, маркиза медленно подошла к окну. Она ловко избегала предметов, попадавшихся ей на дороге, и все время держалась в полосе лунного света, падавшей на пол комнаты. Казалось, она к чему-то прислушивалась, потому что слегка наклонила голову на бок и приложила руку к уху. В таком положении она оставалась довольно долго.

Атенаиса замечала каждое ее движение, и мало-помалу к ней вернулось присутствие духа. Она часто слышала о лунатиках, а от отца знала о болезненных явлениях лунатизма более, чем другие женщины того времени, но все-таки не могла подавить в себе чувства ужаса. Однако, как только она заметила, что маркиза поддается таинственному влечению, — любопытство взяло в ней верх над страхом, и она также вскочила с постели. Наскоро набросив на себя ночную одежду, девушка скользнула за ширму, из-за которой могла наблюдать все действия маркизы. Мария повернулась к двери, а так как она прошла совсем близко около ширмы, за которой пряталась Атенаиса, — то молодая девушка ясно расслышала слово, которое бормотала лунатичка:

— Книга… книга…

Атенаиса внезапно вспомнила весь разговор, возникший сегодня во время обеда, и тотчас же решила, что раздраженные нервы маркизы заставляли ее, расставшись с покойной постелью, бродить ночью в поисках опасной книги.

Между тем маркиза отворила дверь и вышла в коридор. Лицо Атенаисы пылало; она забыла страх и осторожно прокрадывалась вслед за маркизой.

Странно! Лунатичка прошла весь длинный коридор и остановилась у маленькой двери с такой уверенностью, словно сто раз ходила этим путем, которого и сама Атенаиса почти не знала, а затем, отворив эту дверь, скользнула в узкий проход в стене. Обе женщины очутились в узком тесном пространстве, так что Атенаиса, плотно прижавшаяся к стене, почти прикасалась к стоявшей перед ней маркизе, которая снова к чему-то прислушивалась.

— Да… в зале… в письменном столе?.. Хорошо, иду! Иду, друг мой!.. — пробормотала она, словно отвечая кому-то невидимому, нашептывавшему ей что-то и указывавшему дорогу.

Изумление Атенаисы все возрастало: маркиза легко и уверенно нашла дорогу к лестнице, ведшей в библиотеку. Но сумеет ли она открыть дверь?

Вот уже звякнула задвижка; она была сделана еще во времена Франциска I и снабжена скрытой пружиной; но маркиза открыла секрет пружины и, когда дверь поддалась, вошла в библиотеку.

Из груди молодой женщины вырвался глубокий вздох, и она вдруг запела печальную мелодию, походившую на церковный хорал. Луна, светившая сквозь высокие, стрельчатые окна, обливала ее серебристым сиянием.

У Атенаисы волосы зашевелились на голове, так как сомнамбула начала звать кого-то, причем ее голос звучал резко, почти грубо. Она вытянула ногу, подняла руки и вдруг закружилась в безумном танце, который все ускорялся и ускорялся. Теперь это не было уже человеческое существо: это был демон, которого ночные духи привели в замок. Потом раздался хриплый крик, и танцующая остановилась, словно прикованная к полу; потом одним огромным прыжком она очутилась у стола и принялась ощупывать его, шаря пальцами по краям, стуча по стенкам и замочным скважинам.

— Здесь! Здесь! — вскрикнула она наконец, — друг мой, помоги мне!

Атенаиса вгляделась и узнала тот ящик, в который герцог спрятал таинственную книгу.

Тогда лунатичка начала царапать стенки ящика и при этом охала и стонала. Ее нежные члены, казалось, выросли; она с несвойственной ей силой двигала тяжелый старинный стол. Но так как все ее усилия оказались напрасными, то она присела на корточки перед ящиком, оперлась руками в колени, а голову опустила на руку и произнесла пронзительным голосом:

— Не уйду, пока мой друг не откроет тебя!

Мысли вихрем кружились в голове Атенаисы; ей казалось, что от маркизы исходит какая-то демоническая сила и увлекает ее самое в область привидений. В то же время тайный голос шептал ей, что эта женщина может наделать непоправимых бед, если добудет запретную книгу. Ей вспомнились предупреждения отца, рассказы о мрачном монахе, и, быстро решившись, она бросилась в комнату, смело подбежала к маркизе, обняла ее за плечи и воскликнула громким, твердым голосом:

— Мария де Бренвилье! Проснись, проснись!

Маркиза вздрогнула; все ее члены вытянулись; она открыла глаза, растерянно огляделась и провела рукой по лицу. Когда ее взор упал на Атенаису, она отвернулась, точно боясь увидеть привидение, и спросила дрожащим голосом: “Где я?” — а потом, точно в изнеможении после тяжелой работы, склонила голову на грудь подруги.

— Мария, вернемся в нашу спальню; твои нервы страшно расстроены!

— Ах, Атенаиса! Я — несчастное существо! Сжалься надо мной! Ведь я подвержена этой загадочной, странной болезни, которую зовут сомнамбулизмом! Я больна ею с детства.

Атенаиса обняла дрожащую маркизу, и они пошли обратно, в свою комнату.

Мария дрожала от лихорадочного озноба.

— Никому не говори об этом, Атенаиса! — попросила она, — я и так на многих навожу ужас.

— Скажи мне, Мария, что тебе понадобилось в библиотеке? Тебе верно еще днем пришла в голову эта мысль? Ты искала какой-то предмет, — сказала Атенаиса, украдкой следя за подругой.

— Да… я искала. Я искала загадочную книгу твоего отца. Меня преследует какой-то голос, побуждающий меня просмотреть эту книгу. У меня такое чувство, словно моя судьба начертана среди листов этой книги. Неужели мне нельзя взглянуть на нее? Я пришла в странное волнение, когда Вы заговорили о ней…

— Но, может быть, эта книга дурная, вредная! Отец только мельком упомянул мне о ней. Спроси у него самого — он, верно, покажет ее тебе. Очень возможно, что мы воображаем гораздо больше, чем есть на самом деле.

— Гм… твой отец и сам не знает ее содержания; но монах придавал ей огромное значение. Что, если там описывается, как делать золото, как находить сокровища? Подумай, Атенаиса, какое было бы счастье, если бы мы могли узнать, как призывать или обуздывать невидимые силы! Мы должны завладеть книгой!

— Не мучь своей головы такими планами! Лучше отдохни после всех волнений этой ночи!

Мало-помалу Мария успокоилась, и, когда на горизонте вспыхнули первые лучи утренней зари, она уже спала тихим и спокойным сном.

Атенаиса не могла спать.

VII

Прерванное свидание

Насколько старый лесничий чувствовал себя счастливым, в первое время после того, как ему удалось (как он думал) отвратить от своего питомца грозившую ему опасность столкновения с внешним миром, настолько же мрачное и пугливое поведение молодого человека через несколько дней после появления маркизы заставило его призадуматься. Его подозрения особенно усилились, когда однажды утром Шарль неожиданно выразил желание побродить по лесу, и один.

— Что тебе понадобилось в лесу? Точно ты не можешь подождать, пока я пойду с тобой! — возразил Жак.

— Я хотел бы пойти один. Я же вижу, что молодежь моих лет ходит в самые глухие места леса, — сказал Шарль.

Жак промолчал. Он живо сообразил, что необходимо предоставить его воспитаннику желаемую свободу, так как это является самым верным средством узнать, действительно ли маркиза говорила с юношей; если блестящее видение так подействовало на его чувства, то он, конечно, будет стараться встретиться с молодой женщиной.

Жак с неохотой повернулся, готовясь уйти, и коротко ответил:

— Если хочешь идти, и идти без меня, — иди пожалуй! Но не оставайся в лесу слишком долго!

Шарль не заставил два раза повторять это позволение. Вскинув за спину короткое ружье, он похлопал старика по плечу и, ласково кивнув ему, вышел из хижины.

Жак озабоченно смотрел ему вслед и со вздохом промолвил:

— Он стремится навстречу своей судьбе. Я должен защитить его.

Он свистнул свою собаку, выскользнул в заднюю дверь, перескочил через изгородь и исчез в густом кустарнике.

Между тем Шарль, оставшись один, огляделся, стараясь определить положение замка; он пошел было вперед, потом вернулся, поднялся на холм, стараясь разглядеть что-либо сквозь лесную чащу, и, наконец, влез на дерево. Отсюда он увидел главную башню замка Мортемар. Довольный результатом своих стараний, он слез на землю и поспешно углубился в лес. Но едва он успел скрыться, как из чащи вышел Жак Тонно со своей собакой и последовал за ним.

Шарль достиг, наконец, опушки леса, отделенного от замкового парка довольно широким рвом, и пошел вдоль этого рва, но изгородь из миндальных деревьев по ту его сторону мешала ему видеть парк. Над деревьями высились стены замка.

Шарль спустился в ров, стараясь найти вход в парк, и это, наконец, удалось ему, — как раз близ маленького мостика. Тогда он поднялся наверх и раздвинул тонкие ветви.

Как раз в это утро Атенаиса и Мария гуляли в парке. Изнурительные волнения ночи покрыли лицо маркизы матовой бледностью; оно казалось выточенным из слоновой кости. Она медленно бродила по аллеям парка, опираясь на руку своей подруги.

Разговор молодых дам, разумеется, вертелся на явлениях из области сверхъестественного, свидетельницей которых пришлось так недавно сделаться юной герцогине. Маркиза де Бренвилье никак не могла отрешиться от своей тайной цели: добыть таинственную книгу. Тщетно старалась Атенаиса отговорить ее, напоминая ей предостережения своего отца и прося ее поговорить, по крайней мере, с герцогом. Маркиза отвечала, что добровольно герцог никогда не даст книги, и сумела так заинтересовать свою подругу тем огромным удовольствием, которое они получат, разоблачив тайну книги, что детское послушание Атенаисы подверглось сильному искушению. Уговоры и доказательства молодой женщины были так соблазнительны, что Атенаиса, наконец, спросила:

— Но как могли бы мы добыть книгу? Мой отец бережно прячет ключи от своего стола.

Маркиза на мгновение остановилась, потом сказала шутливым тоном:

— Прячет ключи? Ну, что же! Мы совершим маленькое воровство и на некоторое время похитим у твоего отца его ключи!

Атенаиса вздрогнула.

— Похитить ключи? Ты шутишь, Мария! Мы никогда не делали ничего подобного, — даже в мыслях. Обмануть отца?! Нет, Мария, ты смеешься надо мной!

— Если ты сама не хочешь изобразить маленького бандита, предоставь мне одной совершить грабеж. Я уж достану ключ. Обещаю тебе ничего не тронуть в ящике, кроме книги.

— Разве ты так хорошо знаешь, какова она на вид?

— Я узнаю ее; она ясно представляется моим глазам. И, знаешь, может быть, в этой книге есть какое-нибудь предсказание или наставление, которое может послужить к явному счастью близких тебе людей! Я уже не раз задавала себе вопрос: почему монах пришел за книгой именно сюда? Это очень интересно! Сколько примеров уже было в истории старинных, знатных родов, что все их счастье и благосостояние были связаны с каким-нибудь предметом. Вспомни Диану де Пуатье[3] с ее вызолоченным кольцом, которое поддерживало любовь к ней короля. В семье Монморанси есть таинственный стакан, который они берегут пуще зеницы ока, потому что он обладает чудодейственной силой; а молодой, воинственный граф Пегилан никак не может добиться славы, потому что, как гласит достоверное предание, талисман, который его предки привезли из Святой Земли, потерян, а слава всего рода связана именно с обладанием этим талисманом. Говорят, что враги Пегиланов похитили его. Почему ты знаешь?.. Может быть, какой-нибудь Ваш враг поручил монаху украсть талисман твоего отца? Если бы ты немножко изучила тайны разных знатных семей, ты узнала бы удивительные вещи.

— Наша семья и так достигла высокого положения; большего мы не ищем, — скромно сказала Атенаиса, — но если ты твердо убеждена, что разгадка этих письмен принесет нам счастье… — она замолчала и после некоторого колебания прибавила: — то… постарайся добыть книгу!

— Я в этом уверена. В книге, наверное, указаны средства для достижения высоких целей.

— Но, если ты достанешь книгу, кто же разъяснит тебе ее содержание?

— Я уже думала об этом. Священник — частый гость в Вашем доме. Когда он придет, мы покажем ему книгу. Он — ученый; он все объяснит нам. Где герцог держит ключ?

Атенаиса боролась с собой; ее мучила мысль, что приходится совершить нечестный поступок! Наконец она сказала:

— В спальне моих родителей висит маленькая картина, изображающая святого Петра с райскими ключами в руках. Она служит дверкой для крошечного шкафчика: вся его глубина — толщина рамки, окаймляющей картину. В этом шкафчике отец прячет свои ключи. Делай, что хочешь, Мария, я тебя не выдам, но сама я не дотронусь до ключей.

— Да и не нужно. Ха-ха-ха! Как все будут смеяться, когда я выступлю со своим открытием!..

— Мне пора идти заниматься музыкой, — со стесненным сердцем сказала Атенаиса, — я должна оставить тебя. Мы увидимся за завтраком, — и она направилась к замку, не пожав руки своей подруге.

“Был бы тут Анри, — со вздохом подумала она, — я все рассказала бы ему!”.

Маркиза продолжала свою прогулку. Ее мысли были заняты предстоявшим ей таинственным предприятием.

“Я попала в настоящий сказочный замок, — подумала она. — Сколько здесь предметов для разгадываний и расследований! Любовь этих молодых существ, странная тайна, связанная с этой книгой, наконец, прелестный мальчик в доме лесничего… Он очарователен. Это наверное — плод пылкой, могучей страсти… У меня здесь еще много дела. О, если бы мне удалось открыть его происхождение! Может быть, благодаря этому, в мои руки попала бы тайна какого-нибудь высокостоящего лица. Этого прелестного мальчика я навеки привязала бы к себе. Будущность прекрасной Атенаисы также будет блестящей, а она уступчива и подчиняется моей воле… Прибавив к этому состояние моей семьи… — При этой мысли лоб маркизы нахмурился. — Состояние! Мне нужно много, много золота! Ах, отчего я — не единственное дитя в своей семье! Какими огромными средствами обладала бы я! Средствами, которые сгладили бы мне все пути… Смелее! Смелее! Ведь я ни перед чем не остановлюсь… И разве я не красива? А теперь настают времена, когда все приносят в жертву красоте”.

Она с гордым самодовольством подняла голову. При этом ее взор упал на зеленую стену деревьев, тянувшуюся вдоль рва и ограждающую парк. Что это, обман чувств или действительность? Из зеленых ветвей на маркизу глядело прелестное юношеское лицо; она узнала воспитанника лесничего, и крик радостного изумления вырвался из ее груди.

Шарль, взору которого это очаровательное явление представлялось сошедшим с неба, не хотел, чтобы оно снова исчезло, и потому, не обращая внимания на шипы, до крови исколовшие его руки, он пробрался сквозь кусты и бросился к маркизе.

— Наконец-то я снова вижу Вас, чудная, прекрасная женщина! — воскликнул он с пылающим лицом.

— Вы ускользнули от своего стража, Шарль? О, это хорошо! Как я рада видеть Вас! Вы должны быть мужественным, Шарль!

— Я и хочу быть мужественным, и буду! — с гневом воскликнул Шарль. — С той минуты, как я увидел Вас, я чувствую себя мужественным и готовым на все. Но если Вы не спасете меня, я останусь во власти Жака Тонно. Послушайте только, что он рассказывает! Как только мне случалось встретить красивую женщину, старик тотчас же старался разлучить меня с ней. Когда я спрашивал, почему он лишает меня радости видеть прелестное лицо, как например Ваше, его лицо принимало гневное выражение. Наконец он открыл мне, что все счастье моей жизни, вся моя будущность зависят от того, чтобы я до двадцати лет избегал знакомства со всякой женщиной, потому что мне от рождения было предсказано, что какая-то прекрасная женщина разобьет мою жизнь и увлечет меня в водоворот ужаснейших несчастий. Я был так смущен, так испуган этим открытием, что избегал всякой встречи с существами, подобными Вам! Но Вы… Вы так прелестны, так добры! Может ли быть, чтобы через Вас мне могла грозить опасность? Ведь Вы хотите мне добра?

— Конечно хочу, Шарль, — ласково сказала маркиза. — Вам никогда не придется жалеть о том дне, когда Вы встретили меня. Как пылает Ваше лицо! Как блуждают взоры!

Она вынула платок и отерла им лоб юноши.

Это прикосновение заставило его вздрогнуть. Он дрожащими руками обхватил плечи маркизы и, крепко-крепко держа, пробормотал:

— О, останьтесь со мной! Не уходите!

Он почувствовал, как прекрасные руки внезапно обхватили его голову и притянули ее к себе и как долгий, горячий поцелуй, запечатленный на его губах, не позволил ему произнести слова восторга, просившиеся у него с языка, и он сам обнял прекрасную женщину.

Однако блаженство этой дивной минуты было внезапно нарушено лаем огромной, страшной собаки, выскочившей из кустов и с оскаленной пастью и грозным рычаньем бросившейся на маркизу. Она с ужасом отшатнулась, но, прежде чем опомнилась, из чащи вышел человек и стал между ней и Шарлем. Это был лесничий, Жак Тонно. В продолжение нескольких секунд он молча глядел то на маркизу, то на юношу, а потом сказал твердым голосом:

— Шарль, сын мой, ступай в лес! Мне нужно поговорить с этой дамой. Повинуйся!

Молодой человек хотел было возразить, но гневный взгляд лесничего заставил его замолчать. Он вернулся за изгородь, на край рва и прислонил пылающую голову к древесному стволу.

Жак Тонно снял шляпу и, пристально взглянув на маркизу, произнес:

— Я не имею чести знать Вас, но, кто бы Вы ни были, я, как отец этого юноши, имею право спросить Вас: что заставляет Вас искать общества моего сына? Каковы намерения, понудившие Вас искать этого свидания с ним, неопытным мальчиком? Вы проникли в нашу хижину, и, конечно, это Вы побудили Шарля оставить спокойный кров моего дома, чтобы стремиться к Вам!

— Неужели маркиза де Бренвилье обязана отдавать отчет в своих поступках лесничему замка Мортемар? — возразила маркиза гордо выпрямляясь и окидывая старика взглядом безграничного презрения.

— Разумеется, но не лесничему, а отцу. Вы обязаны дать отчет отцу! — не смущаясь, повторил Жак.

— Герцог Мортемар, или — вернее — мой отец, Дре д’Обрэ, ответит Вам за меня. Я не умею разговаривать с лесными сторожами.

— Но я-то знаю, на каком языке разговаривают с маркизами, которые поступают, подобно Вам. Можете, сколько угодно, смотреть на меня с гордым презрением! Все равно, я не боюсь. Пусть только герцог расспросит меня, — его слова не останутся без ответа. Что касается Вашего почтенного батюшки, то он, конечно, отлично поймет, что Вы не имели права проникать в мое жилище и стараться своей страстью вскружить голову несовершеннолетнему мальчишке. Оставались бы Вы лучше, знатные господа, в Париже, чем награждать своими пороками нашу тихую, чистую лесную глушь! Среди равных себе Вы найдете много прекрасных пажей, а детей честных поселян оставьте в покое!

— Вы — дерзкий, бессовестный мужик! Как Вы осмелились обвинять меня в преступлении? — воскликнула маркиза.

— Та-та-та, — насмешливо возразил лесничий, — ведь я тоже не вчера родился! Я тоже жил в Вашем свете, и мне знакомы странные капризы важных барынь. Вам очень интересно попробовать иногда простого хлеба, после того как Вы постоянно ели одни сладости.

Маркиза дрожала от стыда и гнева. Она подняла руку и закричала:

— Вон из парка, мошенник, или я забуду, что ты — старик, и ударю тебя! Я положу кровавую отметину на твое лицо и посмотрю, посмеешь ли ты поднять на меня руку. Я даже была бы рада этому, потому что тебя тотчас же постигла бы кара за это.

— Нет, этого удовольствия я Вам не доставлю, — усмехнулся старик, — уйду, и Вы больше не увидите нас. Я уйду из этого места, потому что Вы появились здесь. Вы — роковая женщина; это говорит мне внутренний голос! Дай Бог, чтобы Вы никогда больше не встретились на дороге этого ребенка: это было бы его гибелью… Идите своей дорогой и помните Жака Тонно! Если мы еще раз встретимся в этой жизни, — тогда…

Жак не кончил своих слов; он только сжал кулак, а потом, крепко стискивая рукоятку охотничьего ножа, быстро повернулся, вышел в кусты и потащил изумленного, ошеломленного Шарля за собой в овраг. Маркиза видела, как они оба поднялись на противоположную сторону рва и исчезли в лесу.

Несколько мгновений Мария де Бренвилье смотрела вслед убегавшим людям и даже сделала движение, точно хотела бежать за ними, а затем прошептала:

— Какие только события не обрушиваются здесь на меня! Неужели мое приближение гибельно для людей? И что за темная сила толкнула меня опять в водоворот, из волн которого я надеялась было выплыть? Куда ни обращусь — везде передо мной грозная рука. Уж нет ли у меня на лбу какого-нибудь заповедного знака? Ба! Мы еще поспорим с роковыми силами!

Она боковой аллеей направилась к террасе, на которой в это время собралась вся герцогская семья. Стряхнув с себя всякое воспоминание о только что случившемся, Мария весело приняла участие в общем разговоре, скрашивая беседу своим остроумием. Только Атенаиса оставалась по-видимому равнодушной к ее шуткам.

День прошел в обыкновенных занятиях, составляющих принадлежность деревенской жизни в богатом барском имении, а вечером герцог, с огромным удовольствием, присущим всякому библиоману, открыл, что маркиза чрезвычайно интересуется его библиотекой. Она попросила его показать ей особенно редкие из его книг, рассматривала картины и инструменты и проглядела каталог книг. Затем она вместе с герцогом поднялась по той лестнице, которая вела в герцогские покои, чтобы таким образом пройти в свою комнату.

— Что это за прелестная картинка? — спросила она, проходя вслед за герцогом, через его спальню. — Это — изображение святого Петра с райскими ключами в руках? Если не ошибаюсь, это — работа Ланфранко?

— Это — только копия, — возразил герцог, — но очень удачная. Отделка картинки, как видите, относится к давним временам. Рама слишком толста для такой маленькой вещи, но для этого есть основание: это собственно — шкафчик для ключей. Сюда его повесил еще мой отец.

— Вот где, значит, хранятся сберегатели семейных сокровищ и семейных тайн замка Мортемар! — со смехом сказала маркиза, смело подходя к картине и как бы случайно ощупывая рамку.

— Сокровищ в этом старом замке больше нет, — улыбнулся герцог, — здесь же находится только коллекция ключей; моя жена, как хорошая хозяйка, требует, чтобы все ключи находились всегда в одном известном месте. И на каждом ключе подвешена дощечка с обозначением места, которое замыкает этот ключ.

Он без малейшего подозрения открыл дверцы шкафика и показал маркизе висевшие в нем ключи.

Ее взоры впились в дощечки, на которых стояло обозначение ключей, а затем она сказала:

— Тут есть очень старые ключи странной формы; от каких они дверей и замков?

Герцог назвал ей некоторые помещения, а потом, взяв в руки небольшую связку ключей, произнес:

— Вот четыре ключика, которые, во всяком случае, охраняют сокровища; это — ключи от библиотеки, от моего стола и рабочего шкафа. Вот этот ключ, от стола, имеет историческое значение, так как сам он и замок сделаны знаменитым немецким художником-слесарем, Адамом Лейгебе, из Нюрнберга. Это — прямо-таки произведения искусства.

В глазах маркизы блеснула радость: желанный предмет был тут, перед ее глазами. Однако герцог не заметил ее волнения, а, закрыв шкафик, вместе со своей гостьей вышел из комнаты.

Ужин только что кончился, когда слуга доложил, что лесной объездчик просит герцога принять его по важному делу. Герцог вышел из столовой и через несколько минут вернулся с серьезным, почти сердитым лицом. В руке он держал какую-то бумагу.

— Странная и для меня очень неприятная новость! — сказал он: — сегодня, в полдень, наш старый лесничий, Жак Тонно, вместе со своим воспитанником Шарлем, неожиданно исчез из Мортемара. Все свои вещи он увез с собой, оставив на столе вот это письмо, в котором пишет, что покинуть мортемарские леса его заставляет то обстоятельство, что здесь ему и его юноше грозит какая-то беда. Он просит у меня прощения и прилагает к письму точный отчет. Жаль славного старика! Никто не может сказать, куда он направился. Я охотно узнал бы, куда он девался, но он очень трогательно умоляет меня в своем письме, ради его спасения, не разыскивать его. После этого мне не хочется разыскивать его следы. Какая грустная тайна могла бы угнетать его?

Маркиза слегка изменилась в лице и потупилась. Когда она опять подняла свой взор, то заметила, что Атенаиса пристально смотрела на нее. Не было сомнения — юная герцогиня отгадала, что исчезновение лесничего имело какую-то связь с прогулкой маркизы около его хижины.

Герцогиня и дети не переставали жалеть о случившемся, и все разошлись в довольно унылом настроении.

— Если сегодня ночью я опять буду беспокойна, Атенаиса, ты тотчас же назови меня по имени, — сказала маркиза, когда она и ее подруга пришли в свою комнату.

— Хорошо, Мария! Почему ты ничего не сказала, когда мой отец сообщил нам об исчезновении старого Жака Тонно?

— О чем же мне было говорить? Разве меня может интересовать какая-то старая сова? Вы все привыкли к нему: мне же он показался грубым мужиком. Я еще слишком недавно живу в деревне, чтобы научиться находить что-нибудь приятное в подобных людях.

— Говорят, будто незадолго до его исчезновения, его вместе с Шарлем видели около замка, — сказала Атенаиса, пытливо глядя на свою подругу.

— Вот как! А тебя разве так близко касается вся эта история? Ох, берегись, девочка!.. Как бы не узнал об этом маркиз де Монтеспан! В конце концов ты, значит, видела сына лесничего. Ну, что же, красив он?

Глаза Атенаисы с мрачным выражением устремились на маркизу.

— Сын лесничего? — сказала она таким жестким тоном, какого обыкновенно никто не слыхал от нее. — Мария де Бренвилье, я — дочь герцога Мортемара!

Маркиза загадочно улыбнулась и прошептала про себя:

— Она уже начала стремиться вверх, эта маленькая Атенаиса… Узнав большой свет, она не долго останется такой простушкой: она создана из той глины, из которой судьба лепит властителей земли. Надо, надо привязать ее к себе!..

VIII

Воровство

На дворе замка Мортемар стоял целый ряд элегантных, легких экипажей. Подножки были спущены, дверцы открыты: очевидно обитатели замка с минуты на минуту должны были явиться и занять свои места.

Это был день св. Бонавентуры, и семья герцога вместе со своей прекрасной гостьей собралась на крестины ребенка одного из вассалов герцога, в местечко Рошшуар.

Детей своевременно разбудили и одели. Все собрались в нижнем зале замка, одетые в праздничные наряды, с букетами в руках, присланными еще накануне родителями новорожденного.

Вскоре появился мажордом с докладом, что к отъезду все готово.

— Так едемте, — воскликнул герцог, — вместе с крестным отцом и крестной матерью!

В эту минуту вбежала служанка герцогини и крикнула испуганным голосом:

— Ваша светлость!.. А ведь молодая-то маркиза внезапно захворала.

Герцогиня, Атенаиса и Мадлена поспешно поднялись в комнату маркизы. Мария де Бренвилье лежала на кушетке и казалась безжизненной. Она была совсем готова ехать в Рошшуар, когда с ней неожиданно случился припадок, так что она даже не успела снять надетую уже шляпу.

— Ради Бога, что случилось? — воскликнула герцогиня, бросаясь к бесчувственной молодой женщине.

Атенаиса развязала ленты ее шляпы и схватила ее за руку. Мария пришла в себя.

— Как вы все добры ко мне! — сказала она. — Мне ужасно досадно, что я испортила вам такое веселое, радостное утро. Это — один из тех припадков, которые, к сожалению, бывают у меня довольно часто.

— Мы сейчас пошлем в Рошшуар за врачом, — сказала герцогиня.

— О, это вовсе не нужно! Я хорошо знаю свою болезнь… Помощь врача здесь излишня; болезнь не опасна; мне нужен только покой. Пожалуйста, прошу вас, не причиняйте себе из-за меня беспокойства! Не откладывайте своего отъезда ни на одну минуту и поезжайте без меня. Мне придется отказаться от удовольствия быть на празднике, потому что я чувствую страшную слабость и не могу подняться с кушетки.

— Я останусь с тобой! — воскликнула Атенаиса, — тебя нельзя оставить одну!

— Нет, Атенаиса, это только расстроит меня. Мысль, что из-за меня ты лишаешься удовольствия, о котором ты уже заранее мечтала, для меня просто невыносима; она заставила бы меня еще более волноваться. Ведь я знаю себя: мне нужно лишь несколько часов покоя, — и все пройдет. Кроме того около меня есть люди, которые, в случае чего, могут оказать мне помощь; прислуги в замке много, а добрая Жанна присмотрит за мной. Поезжай, пожалуйста!

После долгих уговоров и переговоров члены герцогской семьи наконец простились с больной и разместились по экипажам.

Герцог был несколько расстроен этим приключением.

— Странная женщина — эта прелестная Бренвилье! — сказал он, садясь в коляску, и подал сигнал к отъезду.

Экипажи выехали со двора.

Мария де Бренвилье, казалось, дремала. Жанна хотела запереть дверь, но шум разбудил маркизу, и она подняла голову и ласково сказала:

— Добрая моя, Жанна, не хлопочите из-за меня! Для меня лучше всего оставаться одной. Если Вы понадобитесь мне, я позвоню. Только помогите мне снять платье, — оно стесняет меня.

Жанна переодела маркизу, причем на больную несколько раз нападала дурнота, а затем собралась удалиться.

Но маркиза опять позвала ее:

— Если хотите оказать мне большую услугу, Жанна, то постарайтесь, чтобы в этом флигеле замка не было шума и стука, чтобы никто здесь не ходил и не шумел: тишина — самое быстрое и действенное средство против моей болезни, но тишина полная, ничем не нарушаемая.

— Слушаюсь, будет исполнено, — и Жанна вышла, осторожно заперев за собой дверь.

Маркиза слегка пошевелилась, открыла и опять зажмурила глаза, потом вытянула шею и прислушалась. Шаги Жанны все удалялись; наконец звук их замер. Мария де Бренвилье встала с кушетки и подошла к двери. Посмотрев сквозь замочную скважину, она убедилась, что в помещении, прилегающем к ее комнате, никого нет. После этого осмотра она вернулась к своей кушетке и в полном бездействии просидела таким образом около получаса. В коридорах и покоях этой части замка царила полная тишина.

Наконец маркиза быстро и решительно встала, перейдя комнату, осторожно открыла дверь, на цыпочках прокралась в переднюю, а оттуда — в коридор. Там она снова прислушалась, — все было тихо. Она пошла дальше, пока не дошла до спальни герцога.

— А что, если он взял ключ с собой? — прошептала она, — ведь очень вероятно! — и она ощупала шкафчик с ключами.

Вдруг в коридоре послышались шаги. Маркиза быстро шмыгнула за занавес кровати. Дверь отворилась, вошла служанка. Она открыла окна и вышла из комнаты. Маркиза оставила свое убежище и снова вернулась к шкафчику, но, с какой стороны ни трогала его, как ни нажимала, — дверца не отворялась.

— Я не обратила внимания на механизм, — сказала она, — это — роковая ошибка. Надо найти его! — и она принялась нажимать сильнее.

Вдруг дверца подалась и шумно открылась. Маркиза тотчас заметила, что одна из планок рамки играла роль пружины и что достаточно было крепко нажать ее, чтобы шкафик снова закрылся.

Проскользнув через детскую, Мария отворила маленькую дверь, выходившую на лестницу библиотеки, спустилась по ней и очутилась в большом, пустынном зале. Несмотря на всю твердость и самообладание, руки молодой женщины сильно дрожали, а ключи слабо звякали друг о друга. На пути к столу, тайну которого она так дерзко собиралась разоблачить, ее шаги сделались неверными и нерешительными.

Ее взоры бегали по колонкам и полочкам большого старинного стола. Где таинственная книга? В каком месте? Искать было страшно трудно, так как в столе оказалась масса маленьких ящичков с металлическими задвижками и замочками прекрасной работы, вызолоченными через огонь и блестевшими на солнце так, что глазам было больно.

Прежде всего маркиза удостоверилась, что все ящички открывались одним и тем же ключом; второй ключ открывал среднее большое отделение стола; третий — нижний ящик. Маркиза призадумалась и еще раз внимательно осмотрела замки.

Она сама не отдавала себе отчета, был ли это инстинкт, или ей помогали таинственные силы, но ее взоры и руки сразу приковались к третьему ящику во втором ряду. Ей казалось, что когда-то она уже рылась в нем, что из него ей мелькал какой-то свет; она вспомнила, что очутилась именно на этом месте, у этого ящика, когда пришла сюда ночью и Атенаиса разбудила ее от ее болезненного сна.

Мария опять прислушалась; потом протянула руку, державшую ключ. В глазах у нее стоял туман. Ключ вошел в замок, пружина щелкнула. Маркиза машинально потянула к себе ящик и заглянула в него: наверху лежала пачка исписанных листов, сложенных пачками или связанных отдельными пакетами. На одном пакете, завернутом в толстую бумагу, было написано рукой герцога: “В этом пакете хранится загадочная рукопись, которую 19-го июня 1655 года вымаливал у меня человек в черной одежде кающегося. Рукопись должна подвергнуться рассмотрению ученых. По каталогу библиотеки Зинуччи: № 1224”.

Пальцы маркизы изогнулись, как клещи, хватая книгу; она вынула ее из ящика, и на лице отразилась дикая радость, когда она заметила, что книга была так свободно обернута бумагой, что ее можно было вынуть, не разрывая пакета и не портя печати. Поспешно вынув книгу из обертки, она нашла в одном из библиотечных шкафов том такого же формата и толщины, сунула его в пакет и положила в ящик. Потом старательно уложила на место лежавшие сверху бумаги, удостоверилась, что внутренность ящика имеет прежний вид, и замкнула его.

— У меня будет достаточно времени, чтобы изучить содержание книги, — прошептала она, — герцог, вероятно, не часто заглядывает в этот ящик; он уверен, что его сокровище хорошо спрятано.

Она схватилась за книгу. Ее глаза жадно смотрели на странный переплет; дрожащие руки перелистывали страницы. Увы! Там все были загадки, все непонятные знаки… Тогда она захлопнула книгу, стала рассматривать украшения переплета, и вдруг вздрогнула: ей показалось, что ее затылка коснулась ледяная рука, когда она разобрала на крышке единственные понятные слова: “Я несу с собой смерть”, слова, звучавшие, как грозное предостережение.

Она бросилась вон из зала, точно за ней гнались привидения, а затем, отнеся ключ на место и уже не думая об опасности быть услышанной, побежала по коридору в свою комнату и спрятала книгу на дно самого большого из своих сундуков, точно это были следы кровавого преступления, которое необходимо было скрыть.

В висках у маркизы стучало, комната кружилась перед глазами, в ушах шумело, колени подгибались. Она с трудом добралась до кушетки и упала на нее почти без чувств. Она чувствовала удушающий жар. Судорожно ухватившись за шнурок звонка, она громко вскрикнула:

— Помогите! Помогите!..

Звонок громко зазвонил. Прибежавшая Жанна нашла маркизу в холодном поту и не способную вымолвить слово. С помощью других служанок ей удалось привести больную в чувство.

Вместе с сознанием к маркизе вернулась ее хитрость, и она прежде всего постаралась выведать, было ли замечено кем-нибудь ее временное исчезновение из комнаты.

— Я лежала, как прикованная, — сказала она, — и не могла пошевельнуть ни одним членом. И мне казалось, что в коридоре был страшный шум. Ведь я просила позаботиться о моем покое!

— В коридоре никого не было, кроме Фаншеты, которая ходила отворять окна в спальне ее светлости. Чтобы не мешать Вам, я даже не подходила к Вашей двери.

Маркиза вздохнула с облегчением.

— Хорошо, — ласково сказала она, — простите меня; я так взволнована и расстроена, что мне часто слышится страшный шум. Наверное никто не беспокоил меня, и я благодарю вас за заботливость. Когда спадет жара, помогите мне перейти на террасу; я надеюсь, что вечерняя прохлада принесет мне пользу.

Служанки ушли, чтобы приготовить для больной подкрепительное питье; Жанна еще раз вытерла ее влажный лоб, также вышла и была так озабочена нездоровьем знатной гостьи, так искренне сочувствовала ей, что и не заметила Фаншеты, оставшейся стоять у полуотворенной двери и долгим, загадочным, почти пугливым взглядом всматривавшейся в лицо маркизы.

Когда солнце начало склоняться к западу, маркиза вышла с Жанной на террасу.

Уединенная местность вдруг ожила, так как на дороге показались возвращавшиеся из Рошшуара экипажи. Семья Мортемар с искренней радостью приветствовала маркизу, здоровье которой очень заботило радушных хозяев замка. Узнав от маркизы, что и Жанна, и младшие служанки усердно ухаживали за ней, Атенаиса захотела похвалить их за это и даже решила устроить для них танцы в следующее воскресенье. С этой приятной для них новостью она вошла в помещение для служанок. Фаншета поблагодарила молодую госпожу за всех остальных девушек, причем не могла удержаться от довольно странных замечаний, которые привели Атенаису в большое недоумение.

— Как ты странно говоришь о болезни госпожи маркизы, Фаншета! — сказала она.

— Да она сама — такая странная дама! — простодушно возразила девушка, — она больна тем, что ей представляются небылицы. Вот она нас уверяла, что не выходила из комнаты, а на деле-то выходит, что это — неправда. У меня было дело в опочивальне ее милости герцогини, и мне пришлось остаться несколько времени в главном коридоре; ну, и я видела, что госпожа маркиза прошла вниз по лестнице в библиотеку и оставалась там довольно долго. Может быть, она там читала; только зачем же она после того уверяла, что не выходила из своей комнаты?

Атенаиса явно смутилась, но тотчас же опомнилась и сказала:

— Ты наверное ошиблась, Фаншета. Маркиза была слишком больна, чтобы быть в состоянии пройти так далеко!

— Но как же мне было не узнать госпожи маркизы? Да, кроме того, я оставалась в коридоре и видела, как она прошла обратно.

— Все это возможно, Фаншета: такие больные часто не помнят, что делают, потому что при этих припадках разум покидает их. Не говори об этом никому!.. Это может быть неприятно госпоже маркизе.

У Атенаисы не осталось более сомнений: очевидно маркиза притворялась и выдумала этот припадок, чтобы остаться в замке одной и привести в исполнение план похищения книги. Вопрос был лишь в том, удалось ли ее намерение.

Относительно этого вопроса юная герцогиня не долго оставалась в неизвестности, так как на следующее же утро маркиза сухо и коротко сказала ей:

— Я нашла загадочную книгу. Послезавтра в Мортемар приедет священник, и мы узнаем, какие тайны скрываются на ее страницах.

IX

Совет духовника

Еще никогда не приходилось Атенаисе де Мортемар ждать приезда священника с таким боязливым напряжением, как в то время, тем более, что обыкновенно он был в замке желанным гостем.

Наконец он приехал. Ловко воспользовавшись библиоманией герцога, маркиза во время прогулки в парке со священником сумела навести разговор на запрещенные книги. Она очень смело и уверенно распространилась о еретических книгах, уничтожаемых инквизицией, и о чародейских сочинениях и в то же время искусно и незаметно увлекла священника подальше от остального общества; она только не могла помешать Атенаисе следовать за собой; но молодую герцогиню она не считала опасной для себя: ведь, умалчивая о проступке своей подруги, Атенаиса этим самым делалась ее соучастницей.

Духовник был достаточно опытен, чтобы тотчас заметить, что разговор о таких опасных предметах, осуждаемых духом времени, ведется недаром, а с предвзятой целью, и, чтобы уяснить себе, в чем собственно дело, обратился к маркизе полушутя, полусерьезно со следующим вопросом:

— Нет ли у Вас самой, маркиза, каких-либо сомнений относительно законов и требований нашей церкви? Вы так настоятельно желаете знать, каковы могут быть на этот счет взгляды священника, что я начинаю думать, что Ваша собственная совесть не совсем спокойна.

Итак, маркизе удалось довести священника именно до того, чего ей хотелось: он сам задал ей этот вопрос: как священнику, она обязана ответить ему, и таким образом, узнав от нее тайну, он сделается как бы ее сообщником.

— А если бы дело шло не обо мне? Если бы хорошо известное Вам и высоко ценимое Вами лицо рисковало спасением своей души из-за опасной еретической книги, — что Вы сделали бы?

— Я постарался бы употребить все свое пастырское влияние, чтобы предотвратить несчастие. Я поступил бы со всей строгостью; в случае необходимости, я прибегнул бы даже к приказанию.

Атенаиса вздрогнула; маркиза поспешила взглядом успокоить ее.

— Батюшка, — после краткого молчания начала она, — мы обе являемся перед Вами в качестве кающихся, так как знаем Ваше благородство. Мы не нуждаемся в уединении исповедальни для того, чтобы сохранить доверенную Вам тайну, потому что Вы, как истинный пастырь, всегда готовы выслушать того, кто в раскаянии захочет облегчить свою душу откровенным признанием. Мы совершили проступок, тяжелый проступок; но мы надеялись спасти этим одного человека, которого обе глубоко уважаем, думая, что наш грех Вы снимете с нас своей благословляющей пастырской рукой.

Пораженная Атенаиса не находила слов: она увидела себя признанной сообщницей греха, и все лишь потому, что, даже не зная о дальнейших планах маркизы, не воспротивилась открыто ее намерению. Мария ловко запутала ее в опасное дело, но, прежде чем молодая девушка успела возразить, ее опасная подруга уже начала рассказывать священнику историю книги. Она картинно описала ему обстоятельства, сопровождавшие появление книги в доме герцога, страх Атенаисы и свой и закончила признанием, что завладела опасной рукописью, так как совесть побуждала ее постараться отвратить несчастье от любимого ею семейства Мортемар.

Священник был взволнован, и его лицо приняло необыкновенно серьезное выражение.

— Итак, рукопись у Вас? Хорошо, — сказал он. — Прежде всего необходимо ознакомиться с ее содержанием. Покажите мне книгу, я рассмотрю ее.

Маркиза с готовностью согласилась на это.

Священник сидел в комнате молодых дам, перелистывая загадочную книгу, и его также поразили ужасные слова, начертанные на корешке. Он рассматривал непонятные знаки, неизвестные письмена и качал головой.

— Эта книга издевается над моими познаниями, — глухо сказал он, — но вы поступили правильно, открыв мне эту тайну. Дурные пути нередко приводят к хорошему концу. При первой же исповеди я отпущу вам обеим ваш грех. Молчите о своем поступке, как и я буду молчать о нем. Мы должны узнать, какое адски-гнусное произведение попало неведомо для самого герцога в число его книг; для этого есть лишь одно средство: в монастыре святого Франциска, близ Рошшуара, есть один инок, по имени Иоанн, уже седой старик. Его глаза почти угасли, уста почти онемели, но его познания необыкновенно обширны, и он очень сведущ в разных странных письменах, знаках и предметах, так как провел свою молодость в чужих странах. Ему мы и покажем эту книгу. Пока сохраните ее у себя, маркиза; через три дня, в полдень, я буду в монастыре. Придите обе туда же и принесите книгу. Я потом скажу вам, что надо будет делать.

Он, благословляя, положил руки на головки молодых женщин и вышел из комнаты.

— Мария, Мария! Что ты сделала! — воскликнула Атенаиса, как только они остались одни.

— Ничего, кроме хорошего, — возразила маркиза. — Во всяком случае мой поступок принес пользу; если не для семьи Мортемар, то для маркизы Бренвилье. Никому нет дела до того, каковы мои пути, особенно — тем, кто не хочет идти со мной рядом.

X

Действие проклятия

В назначенный день молодые женщины, под предлогом своей обычной утренней прогулки, отправились в Рошшуар, чтобы передать духовнику страшную книгу. Чтобы никто не догадался, что скрывалось в корзинке, висевшей на руке маркизы, книгу скрыли под массой свежих, душистых полевых цветов.

Подойдя к местечку Рошшуар, дамы огляделись. Постройки францисканского монастыря высились посреди зелени садов. Белые стены казались выточенными из слоновой кости; лучи утреннего солнца горели на оконных стеклах.

Как только прекрасные богомолки назвали имя священника, железная решетка ворот отворилась перед ними, и они вошли на монастырский двор. Пройдя через обширные сени, они очутились в приемной, маленькой комнате с панелями из темного дуба. На передней стене висело большое распятие, а под ним — целый ряд картин, изображавших деяния св. Франциска. В противоположной стене виднелась решетка, за которой находилась выдвижная дверка.

Атенаиса не смотрела по сторонам, но, устремив взор на изображение Спасителя, тихо молилась. Маркиза чертила сорванной по дороге веткой узоры на песке, которым был усыпан пол.

Стук отворившейся двери прервал ее занятия. Вошел духовник. Он благословил обеих женщин, а затем отрывисто сказал:

— Дайте книгу!

Маркиза вынула ее из корзинки, разроняв по полу цветы, а священник подошел к решетке и слегка постучал в панель. Дверка беззвучно отодвинулась, и за прутьями решетки показалась фигура престарелого монаха. Белоснежные волосы и борода обрамляли морщинистое лицо, на которое упал луч света, проникший через окно. Старик по-видимому заметил посетительниц, но не обратил на них ни малейшего внимания. Он высморкался и начал бормотать какие-то едва понятные слова, вероятно — благословения, произнося их совершенно механически. Затем он придвинул кресло к самой решетке и удобно уселся. Тогда духовник герцога подал ему книгу. Желтые пальцы старика ухватились за нее и стали перелистывать. В мрачной комнате царила мертвая тишина; маркиза и Атенаиса насторожили уши в ожидании разъяснений, священник же молча переводил взоры с фигуры монаха на обеих женщин и обратно.

Старик поднес книгу почти к самым глазам и стал рассматривать ее. Иногда он отклонялся на спинку кресла как бы для того, чтобы обдумать то, что прочел, потом опять принимался за чтение, бормоча что-то про себя, обращаясь к священнику с какими-то вопросами и от времени до времени зевая.

Воображение рисовало молодым женщинам исследование старинной книги совсем иными красками: им казалось, что оно будет обставлено какими-нибудь особенными церемониями. Атенаиса положительно чувствовала ужас; но здесь на ее глазах происходило совершенно обычное явление, самый обыкновенный просмотр книги, какому подверг бы ее книготорговец или писец. Старый францисканец так равнодушно просматривал страницу за страницей, что дамы начали сомневаться в опасном содержании книги.

— Слава Богу! Там, кажется, нет ничего страшного! — тихо прошептала Атенаиса.

— Кажется, посредством этой книги ничего нельзя достигнуть! Как жаль! — пробормотала маркиза.

Монах перелистывал уже последние страницы. Наконец он откашлялся и повернулся к решетке, перед которой стоял священник. Мария и Атенаиса придвинулись так близко, что их головы выглядывали из-за спины духовника.

Насколько лицо монаха казалось равнодушным, пока он просматривал книгу, настолько оно выражало тревогу, когда он быстрым движением просунул ее священнику сквозь прутья решетки, после чего довольно громко заговорил, так как сам очень плохо слышал.

— Мы здесь одни? — спросил он, стараясь через решетку заглянуть в приемную.

— Отец мой, — ответил священник, — те, что здесь со мной, никогда не расскажут того, что услышат от Вас. Я за все отвечаю.

— Тогда вот что, — прозвучал старческий голос за решеткой, — немедленно сожгите эту книгу, чтобы ничья рука более не могла коснуться ее. В ней находится большое количество отвратительных рецептов для составления самых страшных ядов. Эти яды — совсем особого рода: они — утонченное и разработанное средство, известное под именем Manna di San Nicolo. В первой части этой книги описывается, как находить необходимые растения; во второй перечисляются минералы, употребляемые для приготовления средств; в третьей — объясняется искусство приготовления капель, порошков и мазей. Две первые части составлены и написаны много сотен лет назад; последняя часть — не такого древнего происхождения; в ней находится ключ к цифрам и знакам первых двух частей. Третья часть самая опасная. Я не могу судить о подробностях: нужно более продолжительное время, чтобы познакомиться с отдельными рецептами, но это видно и из беглого просмотра. Тут описаны такие средства, против которых ничто не может противостоять; нет такой науки, которая могла бы уничтожить их действие. Если эти яды рассеяны в воздухе и этот воздух коснется каких-либо органов жертвы, то она умрет; если они впитаются в бумагу написанного письма, то проникают через глаза, нос и рот в сердце, которое останавливается от внезапной судороги и перестает биться. Кому принадлежит эта книга, тот должен молить Небо о том, чтобы не быть введенным во искушение. Эта книга станет бичом и проклятием человечества, если ей придется попасть в руки злодея! — и старик осенил себя крестным знамением.

Маркиза и ее подруга внимательно слушали, а духовник взял книгу и, подняв взор на распятие и обращаясь к своим спутницам, произнес:

— Книга останется у меня, я возвращу ее герцогу и испрошу его прощение вам обеим. Этот ужасный предмет должен быть уничтожен. Герцог де Мортемар должен сжечь эти отвратительные листы в моем присутствии.

— Больше вам ничего не нужно от меня? — прозвучал из-за решетки голос монаха.

— Нет, отец мой! Благодарю Вас и прошу Вашего благословения.

Старик снова пробормотал установленное формой благословение и задвинул дверцу. Посетители вышли из приемной.

— Вернитесь теперь домой, — сказал духовник, — в воскресенье я переговорю с герцогом.

Он простился с подругами и пошел через сад к внутренним зданиям монастыря; а маркиза и Атенаиса тихо направились к воротам.

Молодая герцогиня дрожала всем телом.

— Что скажет мой отец! — простонала она. — Мало того, что я провинилась перед ним тем, что промолчала о похищении книги, — теперь я навлекаю на него еще новую опасность! У него оказывается книга, которую служители церкви признают достойной проклятия! Что, если церковь привлечет его к ответу.

— Ба! — воскликнула маркиза, — да кто же осмелится на это? Мы поступили глупо: мне надо было взять книгу с собой в Париж и дать ее для тайного и тщательного рассмотрения настоящим ученым. Священники всегда всего боятся… Ах, какая это находка! — воскликнула она, закинув голову и простирая вперед руки, — какая дивная находка! Рассылать свою месть с дуновением ветерка, быть в состоянии губить своих врагов, быть высшей силой, перед которой все дрожит! О, зачем я не сохранила драгоценных листков? Зачем я их отдала в чужие руки?

Атенаиса молчала и со страхом смотрела на свою спутницу.

Между тем духовник герцога, тщательно завернув выкраденную маркизой книгу в несколько листов толстой бумаги, обвязал пакет шелковым шнурком и затем покинул монастырь.

Все встречные кланялись ему с глубоким уважением. При выходе из местечка он наткнулся на густую толпу народа, окружавшую высокий помост, на котором фокусники показывали свое искусство. Пока сверкающий золотыми блестками арлекин проделывал разные штуки на шатком канате, две уродливо разодетые фигуры в потертых бархатных костюмах шныряли в толпе любопытных, громким голосом восхваляя чудодейственные лекарства “знаменитого доктора Базанцано”, который продает их здесь, в Рошшуаре, для исцеления страждущего человечества. Такие приемы уличных шарлатанов были весьма употребительны и почти всегда имели успех.

Доктор Базанцано был довольно видный мужчина лет пятидесяти. Его взоры постоянно бегали по сторонам, точно высматривали добычу; но он слыл в народе за искусного целителя и, три-четыре раза в год появляясь в этой местности, наносил своими посещениями немалый ущерб местному врачу.

Священник прошел мимо помоста, не поднимая головы. Он слышал, как помощник “знаменитого доктора” предлагал зрителям мазь, обладающую чудесной силой необыкновенно быстро залечивать раны. Дойдя уже до дороги в Бурганеф, духовник герцога заметил, что его нагоняет огромный, фантастически разукрашенный фургон шарлатана, также направлявшийся в Бурганеф, где у полуразрушенных городских ворот, при самом въезде, стоял домик священника. Против него возвышалась древняя колокольня, с которой в эту минуту как раз разносились звуки колокола, призывавшие к молитве.

Священник снял шляпу и прочел краткую молитву; потом он отер платком вспотевший лоб и повернул к своему дому. У самой колокольни к нему подошла группа женщин с детьми, а затем они окружили его, целуя его руки.

— Ах, преподобный отец, — сказала одна молодая женщина, — у меня к Вам большая просьба!

— Говорите, Мария. Вы знаете, я всегда охотно сделаю все, что могу.

— Ну, Вы знаете, преподобный отец, что мой муж работает на рубке леса в Перше. Сегодня я получила от судьи из Белака бумагу. Посланный сказал мне, что это насчет продажи того участка земли на реке, за который граммонский мельник уже предлагал нам кругленькую сумму. Ведь я не умею читать, а если пойду к стряпчему, так ведь он сдерет с меня кучу денег. Вот я и ждала Вас, преподобный отец, чтобы просить Вас прочесть и объяснить мне, что в этой бумаге. Вам-то можно вполне довериться.

Священник вошел в нижнее помещение колокольни и развернул бумагу. Только что он принялся за чтение, колокола снова зазвонили. Мария приблизилась к нему.

— Ну, добрая женщина, — сказал он, дочитав до конца, — дело просто-напросто касается взноса платы за…

Это были последние слова священника, произнесенные в этом мире; в воздухе внезапно пронесся резкий, дребезжащий звук, точно треснуло большое стекло. Один из колоколов вдруг умолк, а с высоты колокольни сорвался язык и со всей силой ударился о спину священника.

Странный крик вырвался из его груди, за ним хлынул поток крови. Двадцать женских и детских голосов ответили на этот крик. Со всех сторон сбежались люди; слышались вопли:

— Спасите!.. Воды!.. Помогите!..

Священник лежал на полу башни, плавая в собственной крови, окруженный своими плачущими и стонущими прихожанами.

Страшная весть с быстротой молнии распространилась по всему городу.

— Доктора! Скорее доктора! — раздавались в толпе голоса.

— Батюшка еще дышит!

— Доктор из Рошшуара приедет слишком поздно?

— Боже мой! Да незачем ходить далеко! — воскликнула одна женщина, — ведь доктор Базанцано сейчас только что въехал в город! Зовите его скорее! Он своей мазью делает чудеса и залечивает всякие раны!

— Доктора! Позвать доктора! — закричали со всех сторон.

Тридцать-сорок человек бросились искать Базанцано по городу и очень скоро привели, почти принесли его на руках. Вступив в башню, он повелительным движением руки приказал окружающим удалиться, и все покорно повиновались. Тогда шарлатан, с необыкновенно ученым и важным видом, достал из кармана какую-то бутылочку и опустился на колени возле истекавшего кровью священника.

Ощупав его грудь, он налил несколько капель своего эликсира ему на лоб и потер виски. Хотя его сведения по части медицины были весьма скудны, тем не менее он с первого взгляда не мог не убедиться, что случай был смертельный. Впрочем для этого и не нужно было научных познаний: стоило взглянуть на лежавший рядом язык колокола, глубоко вдавившийся в землю, и всякий профан сказал бы, что с пострадавшим покончено. И действительно последний хрипел в предсмертной агонии. Однако доктор счел необходимым хотя для вида прибегнуть к некоторым мерам. Кроме того он быстро сообразил, что за свои хлопоты об умирающем вероятно не получит вознаграждений, а потому он занялся тщательным осмотром тела, надеясь найти на нем что-либо ценное, могущее заменить денежную плату за его труды. Но у доброго, честного священника не оказалось ничего, имеющего материальную ценность. Доктор уже готов был признать бесполезность своих стараний, как вдруг ощупал какой-то тщательно завернутый предмет, судорожно зажатый в правой руке умирающего. Складки плаща покрывали эту руку вместе со свертком.

Шарлатан тотчас нашелся. Не раздумывая о том, есть ли в пакете что-либо ценное, он тотчас приказал:

— Пусть все выйдут из башни! Я прибегну к последним средствам.

Через минуту он остался наедине с умирающим. Бросив вокруг хищный взгляд, он откинул плащ священника и ощупал сверток; не могло быть сомнения, — в нем была книга. Так как доктору было известно, что книги, и особенно бумаги, часто стоят дороже денег, то он постарался вырвать книгу из сжимавшей ее руки. Он должен был употребить для этого значительное усилие, и, когда вытащил, наконец, пакет, затекшие хровью глаза умирающего священника вдруг открылись; он стремился по-видимому сказать что-то. По его телу пробежала дрожь, из горла хлынула новая волна крови, а затем его голова упала неподвижно и хрип прекратился.

Базанцано приложил руку к его сердцу, — оно не билось. Священник умер.

Доктор спрятал книгу в один из карманов своего плаща, необыкновенные размеры которого были, очевидно, приспособлены к такого рода поборам, затем встал и, подойдя к башне, глухим голосом произнес:

— Почтенный священник скончался… Даже средства доктора Базанцано не в силах были удержать отлетающий дух. Если бы я пришел пятью минутами раньше, он был бы спасен!

После этого шарлатан важно направился к городу.

Прихожане умершего с поникшими головами окружили колокольню. Когда доктор, достигнув рыночной площади, присоединился к своим товарищам, с колокольни послышался заупокойный звон.

XI

Прощание с замком Мортемар

Скоро в замок Мортемар прискакал посланный, сообщивший герцогу ужасное известие.

Улучив удобный момент, маркиза подошла к нему и спросила:

— Скажите, друг мой, кто был при последних минутах покойного?

— Ученый доктор, который иногда заезжает в нашу сторону; это — доктор Базанцано.

— Вы видели его после кончины священника?

— Я-то не видел, потому что побежал седлать лошадь. Только когда я уже выезжал из города, то видел, что доктор также уезжает. Оно и понятно: в Бурганефе поднялось такое смятение, что доктору не было никакой выгоды оставаться.

— Да, — медленно сказала маркиза, а затем обратилась к Мортемару: — хорошо было бы, герцог, проследить за тем, куда поехал этот доктор.

— Зачем, дорогая маркиза? Наш добрый духовник скончался; доктор сделал все, что мог; для чего допрашивать его?

— Чтобы узнать, не выразил ли умирающий своей последней воли, какого-нибудь желания… Кажется, у Вашего духовника были родственники… сестры?..

— Ах, что касается того, — с простодушной грубостью возразил посланный, — то он наверное ничего не говорил. Где уж тут, когда человека так пристукнуло! Тут уж не до разговоров!

Маркиза промолчала.

Герцог с семейством отправился в часовню замка помолиться за упокой души умершего, а маркиза осталась вдвоем с Атенаисой.

Последняя едва могла прийти в себя и с трудом простонала:

— Теперь ты видишь небесное наказание за наш грех?

— Нет, — холодно ответила маркиза, — это — судьба. Темные силы победили, но они не карают нас, но заставляют быть орудием высшей властной силы. Успокойся! Я всю ответственность беру на себя, чем бы ни грозили страницы той книги. Моя душа сильна!..

Вернувшись из часовни, герцог прошел в библиотеку и принялся большими шагами ходить по обширному залу. Его лицо страшно изменилось; казалось, его угнетало какое-то тягостное чувство. Несколько успокоившись, он остановился посреди зала и, устремив пристальный взгляд на одно место пола, прошептал:

— Здесь он стоял, здесь угрожающе поднял на меня руку. Я возмущался, не хотел верить… Но если несчастье действительно поселилось в этих стенах? Странные, непонятные события следуют одно за другим: исчезновение Жака Тонно, смерть духовника… В Париже обо мне совсем забыли; я нисколько не огорчался бы этим, но теперь в этом замке, в старом гнезде моих предков, как будто поселился дух горестей и несчастья… С того дня, как я отказался возвратить книгу тому монаху, отлетел покой, царивший прежде в замке. Надо расстаться с предметом, приносящим всякие беды, и я сделаю это! Когда мы поедем отдать последний долг усопшему другу, я передам книгу кому-нибудь из духовенства. Пока она в этих стенах, я не могу стряхнуть с себя тяжелое чувство. Сколько я ни принуждаю себя, веселое настроение не возвращается. Смерть духовника является новым предостережением, а потому удалим демона!

Он схватил связку с ключами и уже вставил ключ в замок ящика, скрывавшего рукопись, как вдруг дверь зала распахнулась, и в библиотеку с радостным лицом ворвался Анри де Монтеспан.

Герцог поспешно вынул ключ из замка и спрятал его в карман.

— Простите, герцог, что я без доклада врываюсь в Ваше святилище, — воскликнул молодой человек, — но тот, кто приносит приятное известие, имеет право надеяться на прощение!

— Вы приносите мне вести? — удивился герцог, — мне? Уж не из Амрадура ли?

— Загадка сейчас разъяснится. Я привез с собой маркиза де Пегилана, которого встретил на пути; он ехал с королевским поручением к Вам, герцог! Молодой властелин призывает Вас к своему двору; Вы должны покинуть этот уединенный замок и спешить в Париж, где займете в кругу пэров Франции и вблизи монаршего престола место, подобающее герцогам де Мортемар.

Герцог невольно поднял взор к небу, а затем с волнением произнес:

— Знаете, маркиз, я только что, сию минуту, думал грустные, тяжелые думы. Когда Вы вошли я именно думал о том, что меня забыли и что мой герцогский герб заржавеет среди мрачных лесов. Для себя лично я и шага не сделал бы; я не стремлюсь выше. Но у меня есть сын, есть дочери. Разве смею я похоронить своих детей в этом прекрасном, но совершенно уединенном месте, когда им, может быть, предстоит блестящая будущность? И только в виду этого я с радостью приветствую известие об этой перемене в моей судьбе, а, следовательно, — вестник может рассчитывать на мою благодарность.

— Пойдемте же к Пегилану!

Когда герцог, об руку с маркизом, вошел в приемный зал он нашел герцогиню в обществе очень юного кавалера, почти мальчика: это был Антуан, маркиз де Пегилан, стройный, изящный юноша, лицо которого изобличало близкое знакомство с жизнью и знание света, совершенно не свойственное его возрасту. На его губах играла любезная, но недобрая усмешка, в тоне голоса было что-то вызывающее; во всех движениях сказывался мужчина, который не задумается отстаивать себя со шпагой в руках. Увидев входящего герцога, он грациозно поклонился и, сделав рукой изящный, приветственный жест, сказал:

— Я считаю для себя особенным счастьем, Ваша светлость, быть тем лицом, которому его величество король поручил передать Вам, что его высочайшее желание — видеть Вас, Ваша светлость, при своем дворе, в Париже. Благоволите принять указ нашего повелителя.

С этими словами он подал герцогу большой пакет.

Распечатав его, герцог прочел официальный призыв ко двору, а затем произнес:

— Эта милость нашего молодого монарха истинно трогает и радует меня. Я переселюсь в Париж, где надеюсь видеть Вас, маркиз, своим гостем.

Де Пегилан молча поклонился.

Во время этого разговора маркиза де Бренвилье внимательно изучала выражение лиц Атенаисы и маркиза де Монтеспан. На лице юной герцогини она напрасно искала следов внутреннего волнения и восторга; напротив, маркиз был сильно взволнован и беспокойно переводил взоры с Атенаисы на герцогиню и на герцога; он явно ждал каких-либо разъяснений, но их не последовало.

Пегилан, еще в Париже знакомый с домом Бренвилье, скоро вступил в оживленный разговор с прекрасной маркизой. Много говорили о предстоявших переменах, о надеждах на будущее. В ушах Атенаисы звучали имена, о которых она и не мечтала; она узнала массу нового о том чуждом ей свете, в который ей теперь предстояло заглянуть, и все, что она услышала, привело ее в такое недоумение, что она убежала в тихий парк и с опущенной головкой задумчиво вошла в изящно разбитую искусственную рощицу.

Чей-то тихий голос заставил ее поднять голову.

— Анри! — воскликнула она.

Маркиз де Монтеспан молча протянул к ней руки. Она положила головку к нему на грудь.

— Атенаиса, — дрожащим голосом начал маркиз, — Вы уедете, Вы последуете за Вашими родителями; я знаю, Вы должны так поступить. Ах, зачем у меня не хватало до сих пор мужества объясниться с Вашим отцом! Мне следовало воспользоваться благосклонным отношением Ваших родителей и просить Вашей руки. Теперь перед Вами и перед Вашим семейством раскрывается широкая, но страшная арена жизни, при дворе, а из-за этого наступил конец надеждам Анри де Монтеспана! И я унесу в свою тихую глушь свою любовь… но не счастье!

— Но кто же сказал Вам, дорогой Анри, что я уеду отсюда без Вас? — возразила Атенаиса, нежно взяв руки молодого человека в свои руки и заглядывая в его опечаленные глаза. — Разве Вы не верите, что у меня хватит мужества пойти к отцу и сказать ему: “Ты везешь меня в этот бурно-волнующийся свет, жизнь которого едва-едва по плечу тебе самому; разве ты не обязан позаботиться о том, чтобы в этом водовороте интриг и опасностей у меня была поддержка, защита, опора?”.

— Атенаиса! Возможно ли?.. Вы скажете это? Несмотря на блестящее будущее, открывающееся перед Вами, Вы все еще согласны быть моей?

— Неужели Вы в этом сомневались, Анри? Как это нехорошо! Неблагородно!

— Ангел! Возлюбленная моя! Дорогая Атенаиса! — воскликнул Анри.

— Злой! — сказала она с очаровательной улыбкой, — в наказание за Ваши сомнения мне следовало бы еще некоторое время оставить Вас в неизвестности, — но я не злопамятна. Подите к моему отцу, Анри, и просите моей руки, так как лучшей защитой против всего, чем грозит мне парижский большой свет, будет для меня сердце моего Анри, рука моего Анри!

— А я клянусь Вам, дорогая Атенаиса, всегда быть около Вас! — воскликнул маркиз. — Я не хочу лишать свет такого сокровища, как Вы; если Ваш отец согласится отдать мне Вашу руку, тогда мой долг — оставаться в том же кругу, в котором теперь суждено вращаться ему самому. И я с радостью, с тайным восторгом буду следить за триумфами моей Атенаисы, помня и чувствуя, что эта прелесть, этот ум, это очарование — мои, что они тесно и навсегда связаны с именем Монтеспан.

— Как, Анри? Вы хотели бы покинуть Ваши чудные леса и замок Ваших предков? Вы хотите ехать с нами в Париж? А я думала, что Вы, как и я сама, захотите уехать со мной в Ваш замок и что я сделаюсь владетельницей его; я уже воображала себя заботливой хозяйкой… Но если Вы собираетесь в Париж…

— Атенаиса, не обманывайте сами себя! Вы только что сказали, что в этом блестящем и шумном свете Вам будут нужны опора и защита. Из этого я заключаю, что Вы все-таки считаете неизбежным узнать этот свет. В тихом уединении лесного замка Вы не долго чувствовали бы себя счастливой, в то время как вся Ваша семья вращалась бы в свете, в многолюдных залах Лувра. Вам еще потому не следует оставаться в глуши, что свет имеет право на Вашу красоту, имеет право желать, чтобы от него не скрывали столько дивного очарования, сколько таится в Вас. Свет должен узнать мою прекрасную, дивную Атенаису, должен чтить ее, восхищаться ею; но он должен видеть ее об руку со мной. Я сам введу Вас в пышные, блестящие палаты и буду счастлив, когда мне будут завидовать.

— А Вы не боитесь за меня? Не считаете возможным, что роскошь, блеск, отличия повредят нашему счастью? — полушутя, полусерьезно спросила Атенаиса.

— Вы — Атенаиса де Мортемар, и я знаю, что Вы любите меня, — прямодушно ответил маркиз.

Вместо возражения или ответа Атенаиса обняла его своими прекрасными руками.

— Атенаиса! Где ты? — донесся до них голос маркизы.

Молодая герцогиня высвободилась из объятий своего возлюбленного и шепнула ему:

— Маркиза зовет нас… Пойдемте скорее! Будьте мужественны, Анри! Я всегда останусь Вашей, а мой отец любит Вас!

Она вышла на дорожку.

— А, ты все еще мечтаешь? — закричала маркиза. — Ну, это скоро кончится. Парижу не подходят такие мечтательные характеры!

— Мария, я так растерялась от всего, что случилось, что совершенно не могу опомниться. Что, ты ничего не узнала о судьбе страшной книги? Отец ничего не подозревает?

— С чего же ему подозревать? Ведь он не может видеть никакого соотношения между книгой и смертью духовника. Если бы мы с тобой не знали, что книга была у него, мы также ничего не подумали бы. Твой отец забыл о книге, будущее переселение в Париж сделало его равнодушным ко всему другому. Поди, оденься хорошенько к обеду; ты должна быть очаровательной, и молодой Пегилан расскажет о тебе при дворе.

Атенаиса смерила маркизу долгим взглядом и ушла в свою комнату.

Через несколько часов все собрались за столом в ярко освещенном оружейном зале замка.

Во время обеда герцог поднял бокал за здоровье и благоденствие молодого короля Людовика XIV, — на служение которому с этого дня должен был посвятить свои силы.

Пегилан был неистощим в похвалах своему юному повелителю.

Молодой маркиз происходил из древнего дворянского рода Шомон-Лозен, но, как и многие в те времена, присвоил себе еще особенное имя: он называл себя Пегиланом, объявив, что до тех пор будет носить это имя, пока не прославится настолько, чтобы с честью носить имя своих предков. Этот пережиток рыцарского романтизма часто встречался среди французских кавалеров.

Маркиза де Бренвилье навела разговор на фамильную легенду о пропаже талисмана; маркиз не отрицал этого факта, но уверял, что, несмотря на утрату сокровища, чувствует себя превосходно, благодаря милостям своего повелителя.

— Он прекрасен, как юный бог! — сказал он. — Кто хоть раз видел короля Людовика и слышал его разговор, тот не может не быть очарован им. Если бы Вы, господа, присутствовали в прошлом году на священном короновании в Реймсе, Вы могли бы подумать, что попали на Олимп. Такое впечатление производил король. Когда он вошел в церковь и все взоры устремились на него, он не выразил ни смущения, ни боязни. На его лице отражалось ясное сознание того, какое блестящее, но тяжелое бремя возлагал он в эти минуты на свои плечи. Ему предшествовали шесть герольдов, одетых в белый бархат; за ними шла сотня швейцарцев; а потом следовал сам он, король. Его юношескую фигуру облекало великолепное платье из красного шелка, затканного золотом; из открытых рукавов виднелось исподнее платье из белого шелка и серебра. Его роскошные локоны прикрывала черная бархатная шляпа с перьями, украшенная большим бриллиантовым аграфом. Короля сопровождал герцог д’Анжу с герцогской короной на голове. За ними шли кардинал Мазарини и канцлер. Перед алтарем король преклонил колени. Принесли сосуд со священным мирром. Сказание гласит, что этот сосуд был принесен с неба голубем в тот день, как Хлодвиг был помазан в короли Франции. Посмотрели бы Вы, с каким благоговением и вместе с тем с каким истинно королевским достоинством опустился юный монарх на шелковую подушку! Как он принял меч Карла Великого! Как надел на свою белую руку кольцо, а на чистые локоны — величественную корону императора Карла! Эта сияющая ноша красовалась на нем в продолжение трех часов, что по-видимому нисколько не утомило его. Такой же веселый, бодрый и такой же царственный вид имел он и за столом; он принимал присягу от отдельных земель своего государства, рассыпал кругом милости. Не менее очарователен был он вечером этого великолепного дня, когда явился в простой белой одежде с орденом Святого Креста, для следования в церковь святого Ремигия, где должен был прикоснуться к двум тысячам больных своею королевской рукой, в которую провидение вложило силу исцеления и благословения. Кто видел царственного юношу в этот день, тот должен был сказать себе: для Франции наступают великие времена, без которых немыслимо благоденствие государства. Он должен был сказать себе: этот король создан неодолимым; его враги должны опасаться его; он так же опасен и для женских сердец.

Маркиз говорил с большим жаром и в конце своей речи даже встал с места. Все слушали его с большим интересом.

— И этот прекрасный царственный юноша уже попал в любовные оковы, — сказала маркиза, — и прежде всего обратил взоры на хорошенькую девушку из низкого сословия.

— Маркиза, — возразил Пегилан, — Вы касаетесь чересчур важных тайн. Где доказательства того, что Вы утверждаете? Очень трудно установить истину во всем, что касается короля: те, кто стоял близко к нему, скромны.

— Однако я знаю, что прекрасная дочь стряпчего пользуется милостями повелителя. Говорят даже, что король прогуливался перед ее окнами на улице Фромантэ. Положим, только ночью, потому что кардинал Мазарини[4] смотрит в оба: милостивое отношение к какой-нибудь даме могло бы повредить ему.

— А известно ли Вам также, что склонность к этой девушке — вполне чистая? Король виделся с ней всего один раз. Она любит в нем не монарха, а юношу. Она протянула ему руку, поцеловав которую, король поклонился ей и удалился. С тех пор он не видел ее, не говорил с ней, а девушка исчезла. Говорят, она отклонила предложения, которые от имени короля были ей сделаны герцогом Гизом.

— Как это хорошо! — неожиданно воскликнула Атенаиса. — Но она, может быть, действительно любила короля?

— Весьма вероятно, — ответил маркиз, — во всяком случае со стороны дамы это — огромная победа, одержанная над самой собой. Оттолкнуть Людовика Четырнадцатого! Да, для этого надо больше мужества, чем для того, чтобы отличиться в самом жарком бою; ведь страсть к прекрасному королю всегда вернется — в этом я твердо убежден — и вернувшись обратится в болезнь, которая приведет жертву к могиле. Говорят, есть такие духи, которые в блестящей оболочке время от времени появляются на земле и смущают чувства смертных. Если они когда-либо прикоснутся губительным поцелуем к устам своей жертвы, чтобы после того исчезнуть навеки, она остается околдованной, погруженной в страстную, неутолимую печаль. Я почти готов считать короля таким неземным существом.

— Так, значит, король очень, очень красив? — простодушно спросила Атенаиса.

— Разве Вы не видели ни одного его портрета? — возразил Пегилан.

— Нет. То, что я видела, были скорее наброски.

— В таком случае я могу показать Вам один из лучших его портретов. — Маркиз вытащил из-за ворота своего камзола тонкую золотую цепочку, на которой висел дорогой, отделанный золотом медальон из слоновой кости, нажал пружину и, открыв его, произнес: — Взгляните, пожалуйста, это — портрет короля, сделанный Лебрен[5].

Атенаиса схватила медальон и стала рассматривать портрет. Король был изображен в простом костюме. Ослепительно прекрасное лицо юного монарха обрамляла масса золотистых локонов; полузакрытые глаза смотрели томно и в то же время властно; они словно требовали любви. Казалось, каждая, взглянувшая в эти глаза женщина должна была радостно повиноваться этому повелительному взгляду. Атенаиса не могла оторвать свой взор от портрета. Ей казалось, что лицо в тесной рамке портрета движется, оживает. Она отодвинула руку с портретом дальше от своего лица, но ей начало казаться, что лицо приближается к ней, и, хотя она крепко сжимала в руке медальон, лицо короля смотрело прямо в ее лицо, а его губы словно шевелились, шепча соблазнительные слова. Наконец она закрыла медальон и возвратила маркизу, просто сказав:

— Да, это прелестно.

— Ну, что же? Ведь, правда, король кажется очень опасным? — со смехом сказала маркиза.

— А я так боюсь за его собственное сердце, — любезно сказал Пегилан. — Когда прекрасная герцогиня Атенаиса появится при дворе, наш властелин, может быть, окажется ее пленником. Меня это нисколько не удивило бы.

Маркиза взглянула на Анри. Он был бледен и все время молчал. Его руки дрожали; он нервно кусал губы. Атенаиса бросила на него встревоженный взгляд.

Несколько мгновений прошли в глубоком молчании. Тишину внезапно прервал сам герцог, поднявшийся с места с полным бокалом в руке.

— “Благословение снизошло на дом мой”, — могу я воскликнуть словами Священного Писания, — начал он. — Я должен, хочу и могу повиноваться призыву моего короля и повелителя. Все мы слышали и много говорили о той оживленной, полной волнений жизни, которая в новое царствование начинает царить при дворе. И в это бурное море жизни мне придется теперь направить путь. Но на обязанности каждого хорошего командира лежит беречь свои корабли, поручая то, что есть у него лучшего и самого дорогого, верным заботливым рукам, охране и защите мужественных людей. Для меня этим дорогим сокровищем является моя дочь Атенаиса; но я знаю, что она не одинока; так как, если бы около меня даже не было помощи и раскрытых объятий любящих родителей, верной любовью к ней; есть честная рука, готовая помочь ей, поддержать ее, если ей понадобится помощь. Этому верному человеку я и хочу доверить мое дитя и потому я спрашиваю: маркиз Анри де Монтеспан, хотите Вы быть моим зятем?

От изумления и восторга ни Анри, ни Атенаиса не могли ответить ни слова. Наконец Монтеспан опомнился от своего оцепенения. Он бросился к герцогу и, схватив его руку, прижал ее к своему сердцу. Атенаиса с громким, радостным криком обняла своего доброго отца, предупредившего тайное желание ее сердца и создававшего теперь для нее новое счастье.

Маркиза де Бренвилье была почти так же взволнована, как и обрученные. Выслушав речь герцога, она тихо покачала головой. От нее не укрылось странное настроение, овладевшее юной герцогиней, пока она рассматривала портрет короля. Ей показалось, что восторженная девочка уже попала в таинственные оковы, налагаемые духами тщеславия и высокомерия на свои жертвы, — и вдруг маленькая Атенаиса отворачивается от этого опасного света и бросается в объятия любимого человека. Ее любовь защитит ее от пагубной близости сильных и властных людей, блеск и могущество которых отуманивают чувства и толкают неразумных на опасные пути, которые ведут их к погибели.

Бокалы весело звенели в руках чокавшихся хозяев и гостей.

Среди общей радости и пожелания счастья герцог не забыл произнести краткую молитву за упокой души духовника, который сегодня в первый раз не принимал участия в радостном событии, посетившем дом его любимых и любивших его друзей. Атенаиса и маркиза молча переглянулись, и молодая невеста судорожно сжала руку своего возлюбленного, который, в свою очередь, сжимая ее тонкие пальчики и склоняясь к ее уху, прошептал:

— Атенаиса! Обожаемая! Как я счастлив!

Обрученные расстались поздно.

Герцог проводил Пегилана в приготовленные для него покои; Анри также ушел к себе. Атенаиса взяла мать под руку и в сопровождении маркизы обе пошли наверх.

Когда молодые женщины остались одни в своей комнате, маркиза громко зевнула и бросилась в кресло. Атенаиса боялась какого бы то ни было разговора с ней, но Мария по-видимому не имела ни малейшей охоты разговаривать. Однако молчание тяготило юную герцогиню, и она сама начала разговор:

— Неужели ты так устала сегодня, Мария? Как ты страшно зеваешь!

— Устала? — переспросила маркиза, — нет, я не устала. Я зеваю от предвкушения той скуки, которая предстоит мне.

— От скуки? Но ведь ты едешь в Париж! Не ты ли говорила мне всегда, что Париж — настоящий лабиринт всевозможных удовольствий и развлечений?

— Это — правда, — сказала Мария, — но для меня ужасно то, что в Париже живет существо, с которым я должна буду встретиться и одно присутствие которого заставит меня умирать от скуки. И это существо — мой муж.

Атенаиса вскочила.

— Твой муж? Его присутствие тебе неприятно?

— Как нельзя быть неприятнее, дорогая моя! Так всегда бывает — с течением времени. Но не обращай на это внимания. Ты — счастливая невеста Анри де Монтеспана, оставайся при своем счастье. Какое тебе дело до несчастного брака маркизы де Бренвилье!

* * *

Прошло две недели. На высокий горный кряж поднимался поезд, состоявший из четырех тяжелых дорожных экипажей, окруженных вооруженными людьми. В первой карете сидели герцог, герцогиня и Атенаиса, в других размещались остальные члены герцогской семьи и прислуга. В последнем экипаже ехала маркиза со своим отцом, заехавшим за ней на обратном пути своей поездки.

Когда экипажи достигли самой высокой нагорной точки, герцог приказал остановиться и путешественники вышли.

Под ними в голубоватом тумане спускающегося вечера виднелся вдали замок Мортемар, кровли и башни которого еще горели в лучах заката; далекие темные леса окружали его подобно зеленому морю; черные линии, прорезывавшие зеленые массы, указывали на направление дорог.

Герцог со всей семьей подошел к обрыву и, протягивая руку, сказал:

— Смотрите, вот наш милый, старый Мортемар. Мы расстались с ним надолго, может быть, навсегда. Простимся с ним еще раз! Прощай, замок моих предков! Дай мне Бог снова увидать тебя таким же счастливым человеком, каким я теперь покидаю тебя! Прощай!

Дети нарвали цветов и бросили их вниз с горы, как прощальный привет родному замку.

— А теперь вперед! — воскликнул герцог, и путешественники отправились дальше.

Лес, оставшийся позади, казался все меньше, туман, окутавший замок Мортемар, все гуще. Вдруг в вечерней тишине резко и отчетливо прозвучали удары церковного колокола.

— Это — звон из Бурганефа, — сказал герцог, — звон одного только колокола… второй убил нашего друга.

Атенаиса вздрогнула, прижалась в угол кареты и закрыла глаза.

Вдруг у окна кареты появилось милое, знакомое лицо, а затем рука с букетом. Цветы упали на колени Атенаисы.

— Анри! Анри! — воскликнула Атенаиса.

— Моя Атенаиса! До свидания в Париже!

Маркиз прискакал короткой лесной тропинкой, чтобы еще раз поцеловать прекрасную ручку своей невесты.

— До свидания! — кричали ему из всех экипажей.

Он исчез, а вместе с ним исчезли и последние очертания замка, потонув в море тумана, поднимавшегося из глубины долины.


Опасные пути

Часть вторая

Обширный мир. 1664-й год

I

В лагере

На границе Штирии и Венгрии, на правом берегу реки Раабы, стоит цистерзианский монастырь св. Готарда. Плодоносная долина, окаймленная пологими холмами, перерезана блестящими лентами рек.

29-го июля 1664 года эта мирная, улыбающаяся страна представляла воинственную картину: две армии занимали ее, стоя одна против другой и будучи разделены только рекой Раабой.

Палатки, раскинутые на правом берегу, занимали все пространство от монастыря до местечка Виндишдорф; над ними блестело изображение полумесяца; там и сям, среди моря холщевых навесов, виднелись бунчуки, веяли пестрые значки, свешиваясь с высоких мачт; а совсем вверху, около Виндишдорфа, перед великолепно убранной и увешанной красными коврами ставкой великого визиря, шелестело, развеваясь по ветру, знамя пророка.

По проулкам лагеря сновали, подобно муравьям, пестро одетые воины султана: сипаи, янычары, албанцы. Чернокожие из жарких степей Африки, отвратительные фигуры монголов и татар толпились со своими конями, верблюдами и мулами среди сотен телег, различных повозок и орудий, наполняя беспорядочной суетой все пространство, видимое глазу.

Христианский лагерь, расположившийся на левом берегу Раабы, над зелеными лугами, с внешней стороны представлял чрезвычайно скромный вид. На всех более значительных палатках блестело изображение креста, а как раз против ставки визиря гордо высилась полотняная палатка предводителя армии, графа Раймунда Монтекукули, над которой развевались имперские знамена.

Улицы императорского лагеря кипели таким же оживлением, как и в турецком лагере. Здесь также собрались разнородные национальности. Натиск неверных привлек в войска массу бойцов, явившихся на зов теснимого императора. Венгерцы, немцы (в преобладающем числе), испанцы и старинные, завзятые враги полумесяца — венецианцы собрались под знаменами Монтекукули, готовые к решительной, кровавой битве на Сэн-Готардской равнине.

Но не только угрожаемые турками или вражеские им страны выслали сюда своих храбрецов; помощь прибывала и из более отдаленных государств. По приглашению императора, Людовик XIV решил подкрепить его армию отрядом в шесть тысяч человек, большая часть которых состояла из добровольцев.

Эти воины горели жаждой приключений. Здоровые, красивые, цветущие люди с пустыми карманами и острой шпагой явились в качестве офицеров; эта война представляла великолепный случай попользоваться добычей, пережить массу приключений и отчаянных предприятий.

В несколько дней назначенное число людей было набрано, и 14-го июля 1664 года шеститысячный отряд французов, под начальством графа Колиньи, присоединился к императорской армии.

С прибытием французов началось шумное веселье. Колиньи привел с собой крайне беспутных, но необыкновенно милых и любезных молодцов. Развращенность нравов уже давно разъедала Францию, и ее результатом явилась масса внебрачных детей. Король Людовик XIII не терпел открытых скандалов, и при нем распутные похождения держались в тайне; но, как только Людовик XIV выразил более свободные взгляды на любовь, — отовсюду вынырнули искатели приключений, хваставшиеся внебрачным, но знатным происхождением и требовавшие разных привилегий под угрозой разоблачений. Таких людей большей частью старались распихать по армиям, которые Людовик посылал в Италию, Африку или на Мадагаскар. Терять им было нечего, они ничем не дорожили, не боялись ни Бога, ни черта и заботились только об одном: отличиться в каком-либо отчаянном предприятии, составить себе громкое имя и, вернувшись в Париж, отомстить презрением своим предполагаемым родителям, не пожелавшим раньше признать своими потомками будущих героев.

Этот сорт людей представлял самую опасную часть союзной армии. Только железная дисциплина могла сдерживать их. Вне службы они не знали узды, безумно предаваясь всевозможным излишествам, не разбирая ни друга, ни недруга; только звук сигнальной трубы да приказ начальника могли обуздать их. Офицеры старших чинов умели заставлять уважать себя, так как сами были всей душой преданы военной службе. Такие же порочные, как и их подчиненные, они, однако, ни минуты не колебались, когда долг солдата призывал их.

Гассион, начальник кавалерии в отряде Колиньи, граф Со, маркизы Раньи и Висси, граф Сент-Эньян, все до одного подавали самые дурные примеры пьянства, картежной игры, игры в кости, историй с женщинами; но они же являлись впереди всех, когда надо было во что бы то ни стало взять лихим натиском батарею, рассеивающую смерть, или ударить в самый центр неприятеля.

14-го июля французы присоединились к императорской армии, а 19-го Сент-Эньян, Со, Труавилль и Шатонеф, представители знатнейших фамилий, уже поплатились жизнью за смелую атаку неверных на Кермендском мосту.

Вечерело. Большие отряды солдат тянулись, гремя оружием, по улицам лагеря, расходясь по своим стоянкам. Посты были выставлены, необходимые меры предосторожности приняты; там и сям виднелись пешие и конные патрули; слышалось перекликание часовых, выставленных на самом берегу Раабы, вблизи неприятеля.

Понемногу суета улеглась; дозорные с фонарями и палками прошли через весь лагерь, водворяя пьяных или отставших по их квартирам.

Для большего порядка Монтекукули издал приказ, чтобы каждая национальность выставляла в своей части лагеря собственные флаги и военные значки; таким образом легко было отличить, где стояли итальянцы, французы, немцы.

После девяти часов большая часть христианского лагеря погрузилась в мертвую тишину, нарушаемую лишь диким шумом, доносившимся из турецкого лагеря, с того берега реки.

Но не везде в императорской армии замечалась та же тишина; на южном конце лагеря было еще очень оживленно: здесь развевался французский флаг.

На расстоянии ружейного выстрела от французских палаток стоял высокий дом, окруженный низким кустарником и разделенный на две половины широкими, с дощатым полом сенями. В этот вечер окна дома были ярко освещены. В ночной тишине звучала музыка, раздавалось пение; иногда слышался топот танцующих.

Тот, кто заглянул бы вовнутрь дома, увидел бы пеструю и более, чем оживленную картину. По стенам стояли скамейки, на которых сидели французские офицеры. Перед некоторыми из них стояли столики, опрокинутые ящики и корзины, уставленные всевозможными напитками — и холодными, и горячими. От курившихся трубок под потолком стояло густое облако дыма, от которого тускнел свет ламп, привешенных к балкам на железных цепях.

В доме стоял невообразимый шум. В одном углу сеней был устроен помост из двух пустых бочек, покрытых досками. На этой импровизированной эстраде стояли два скрипача-венгерца в грязных национальных костюмах; возле них помещался мальчик с волынкой, зажатой между коленями; молодой штириец, балансируя на подпрыгивающей доске, наигрывал на цитре, лежавшей у него на коленях.

По комнате кружились пять или шесть танцующих пар. Это французы танцевали с венгерками. Девушки, нарядившиеся в свои воскресные платья, пришли из окрестных деревень и местечек, и прямо попали во французский лагерь, где нашли танцы, вино и любовь.

Все бешенее кружились пары, все громче раздавались крики: “Живей! Живей!” — и хлопанье в ладоши; все крепче притоптывали ноги, вздымая облака пыли.

Маркиз де Грансэ, граф Шатилэон, молодой герцог де Ноайль и де Прад танцевали с темноволосыми подругами солдат. Лица девушек пылали от выпитого вина, возбужденной чувственности и безумно быстрого танца. Обняв своих кавалеров, они дико носились по комнате, подобно вакханкам, целуя хохочущих офицеров. Какой это был контраст с блестящими залами Лувра, где еще несколько недель назад эти же танцоры танцевали чинные танцы с придворными дамами королевы-матери!..

Танцы все еще продолжались, когда часть офицеров направилась в другую комнату. По-видимому это были спокойные, положительные люди, желавшие избежать отвратительного зрелища и не хотевшие слушать непристойные разговоры. Однако занятие, к которому они стремились, было, пожалуй, еще хуже. Один из офицеров вынул из кармана карты и громко крикнул:

— Пожалуйте, господа, пожалуйте!

Очевидно он хорошо знал свою публику, потому что, едва он успел произнести эти слова, как уже целая толпа искателей приключений в мундирах окружила стол. Замелькали карты, зазвенели золотые монеты. Скоро начали раздаваться проклятия; некоторые из играющих вернулись туда, где танцевали. Банкомет явно выигрывал.

Вдруг в комнату вошел высокий офицер в форме пехотного полка имени герцога Вандома.

Серый казакин небрежно сидел на его плечах, шпага висела на богато-вышитой перевязи.

— Десять дукатов на даму! — крикнул он.

— А-а! — раздалось в ответ ему общее приветствие.

— Матадор! Матадор! Ну, теперь пойдет крупная игра, — заговорили на нижнем конце стола.

Граф Сартиг, метавший банк, встал со своего места и, поклонившись вновь прибывшему, произнес:

— Ваша ставка принята, маркиз, хотя талия уже началась. Ну, ничего! Я очень рад Вам!

Маркиз улыбнулся гордо и вместе с тем приветливо и бросил на карту десять дукатов. Карта была дана. Маркиз удвоил ставку. Казалось, его присутствие приносило несчастье банку, потому что с каждой новой ставкой граф де Сартиг все более и более проигрывал.

Маркиз собрал свои деньги и отвернулся от стола.

— Что же, Бренвилье, Вы больше не ставите? — спросил граф.

— Дайте мне немножко отдохнуть, милейший граф, — ответил маркиз де Бренвилье, — все равно вечером ведь я оставлю у Вас свои деньги; но мне необходима хоть на несколько минут перемена занятия. Сейчас поставлю опять; надо же, чтобы, наверное, хоть на одном из нас нашли полный кошелек, иначе и наши трупы не будут иметь никакой цены. Между тем французский дворянин и умереть должен прилично, чтобы, по крайней мере, стоило ограбить его.

Все захохотали. Перемена занятия состояла для маркиза в том, что он принялся обнимать и целовать хорошенькую, но с дерзким лицом, продавщицу за стойкой. Девушка по-видимому уже привыкла и к маркизу, и к его ласкам, так как звала его просто по имени. Об руку с ней маркиз выскользнул из комнаты.

Когда он снова появился, то был уже порядочно пьян. Подойдя к игорному столу, он вытащил из кармана своих широких шаровар значительную сумму денег и, ударив кулаком по столу, принялся ставить куш за кушем, все время выигрывая. Под влиянием азартной игры и опьянения он вовсе не замечал тяжелых вздохов офицера, стоявшего рядом с ним. Это был молодой человек лет двадцати пяти; черные волосы обрамляли его прекрасное лицо с изящным овалом, маленькие усики чуть-чуть оттеняли прелестный рот. Он был высок и тонок, но крепко сложен. Смуглое лицо поражало строгостью линий.

Он сидел рядом с Бренвилье, плечо к плечу, поставив перед собой свою шпагу, на которую время от времени опирался подбородком. Следя за своей картой, он вытягивал шею; когда она была бита, он с тихим проклятием откидывался на спинку скамейки и дрожащими руками долго шарил в карманах камзола, наконец вынимал довольно тощий кожаный кошелек и нерешительно, украдкой ставил на карту золотую монету. Но счастье не благоприятствовало ему. До того, как Бренвилье вторично появился у зеленого стола, молодой человек раз двадцать пытался отыграться, но каждая его карта была бита.

Увидев, что его деньги снова перешли в руки графа де Сартиг, он упал на свою скамейку и яростно ударил кулаком по столу. Он был вне себя. Затем, выскочив из-за стола, он поспешно подошел к стойке и залпом выпил два больших стакана крепкого венгерского вина, а после этого, шатаясь, неверными шагами вернулся к игорному столу. Из его руки выкатилась на карту золотая монета. Карта была бита. Молодой офицер заскрежетал зубами от ярости. Он видел, как сидевший рядом с ним Бренвилье потянул к себе груду золота.

— Ни в чем нет счастья! Ни в чем! — пробормотал молодой офицер, — куда бы я ни обратился. Все выигрывают, все имеют свои радости, а я — никогда, ничего. Ни в чем мне не везет! Просто хоть душу продать черту!

Вероятно этот монолог был высказан довольно громко, так как маркиз обернулся к злополучному игроку, ударил его по плечу и с участием промолвил:

— Товарищ, нечего вешать голову! Не всякий день бывает масленица. Чего не дождался сегодня, получишь завтра.

— Вам хорошо говорить, маркиз, — язвительно возразил молодой человек, — в Ваших карманах золота сколько Вам угодно, а я… я — нищий…

— У Вас в карманах пусто? Ха-ха-ха, милейший! И со мной это бывало! Хотите денег? Вот мой кошелек, берите! Возьмите же, пожалуйста! Я со всей охотой… право! Не церемоньтесь! — пробормотал Бренвилье.

— Рискнуть разве? — воскликнул офицер. — Ну, пусть так!

Он сунул руку в протянутый ему кошелек, вынул несколько золотых монет и поставил. Его карта взяла.

— Вот видите? — засмеялся Бренвилье. — Вы сразу выиграли больше того что имели, считая и проигрыш. Теперь выпьем и скажем пару комплиментов хорошенькой Янке или даже…

В эту минуту внезапно раздался звук трубы, игравшей тревогу, и среди непристойной компании появился маршал Ла-Фейяд. Он сверкающими глазами окинул кружок офицеров, справлявших здесь свои оргии, и спокойно сказал:

— Господа, Вы довольно странным образом готовитесь к предстоящему бою с врагом христианства. Впрочем, таков уж обычай у французов: они и в бой идут с пением и танцами. Но я все-таки очень желал бы, чтобы на сегодня Вы оставили это место увеселений. Я делаю обход сегодня ночью и не желаю из-за Вас иметь столкновение с командиром. Прошу выйти вперед офицеров, назначенных в обход! — крикнул он начальническим тоном. — Их должно быть шесть: трое драгун Траси и трое пехотинцев полка Вандома. Кто эти офицеры?

Шесть офицеров выступили вперед; в их числе были маркиз Бренвилье и несчастливый в игре поручик.

— Вы пойдете вниз по реке, полковник Бренвилье, — сказал Ла-Фейяд. — Прошу вас, господа, отправляться по двое. Сборный пункт для всех — у дуба Святого Мартина, за Моггерсдорфом; рапорт — в палатке графа Монтекукули. Покойной ночи, господа! Жюссак, Вы отправитесь вверх по реке. Надеюсь, все вы найдете ваши палатки, господа!

Толпа, еще за несколько минут такая возбужденная, разошлась в полном молчании.

— Не пойдем ли мы вместе, поручик? — вежливо обратился Бренвилье к молодому офицеру.

— Если Вам угодно, полковник. Я обязан Вам величайшей благодарностью и хотел бы выразить ее словом, или даже делом.

— С кем собственно имею честь?.. — вежливо спросил маркиз.

Офицер был, казалось, в нерешимости, но потом сказал:

— Меня зовут Годэн де Сэн-Круа.

Маркиз подумал с минуту, а затем сказал:

— Не слыхал! А где Ваша семья? То есть откуда она родом?

— У меня нет семьи, — холодно ответил молодой человек. — Я не знаю, кто мои родители; я совершенно одинок. Мне объявили, что мое имя Годэн де Сэн-Круа; одно время меня звали Шарль Тонно.

— Ага! — прошептал Бренвилье, — таких юношей без имени у нас в армии насчитывают дюжинами. Об этом нечего печалиться: дети любви очень удачливы. Однако пойдемте! Лошади уже ждут нас. Дорогой Вы расскажете мне свою историю. Я очень интересуюсь внебрачными детьми.

Насвистывая песню, он осмотрел, в исправности ли его седло, а затем вскочил на коня. Сэн-Круа последовал его примеру, и лошади бок о бок понесли их вперед, в ночную тьму.

II

Рассказ Сэн-Круа

Миновав длинный ряд постов, всадники выехали в открытое поле, тянувшееся до самой реки. Ночные тени окутывали окрестности. Направо, по ту сторону реки, красные в тумане, виднелись сторожевые костры турецкой армии. Глухой гул голосов и всевозможных звуков поразил слух молодых людей. Налево мерцали огни христианской армии. Волны маленькой реченки плескались и шумели от ночного ветра, сильнее чем днем ударяясь о берег, точно готовясь принять в свою глубину те жертвы, которые подарит реке предстоящая битва.

Между Моггерсдорфом и Виндишдорфом река делает изгиб, и в этом месте ее ширина едва достигает двадцати-тридцати шагов. Два раза пытались турки перейти в этом месте реку и два раза были отброшены. С турецкой стороны для прикрытия брода была воздвигнута батарея из восьми полевых орудий малого калибра. Всадники могли разглядеть стражу, сидевшую в окопах и курившую из длинных трубок при свете костров.

Бренвилье и Сэн-Круа разговаривали вполголоса.

— И Вы никогда не старались разузнать, кому обязаны своим существованием? — спросил маркиз.

— У меня не было времени для расследований, — возразил молодой человек; — да и, откровенно говоря, мне было все равно. Старик, которого мои витающие в пространстве родители, назначили мне воспитателем, долго прятал меня; потом, наконец, привез в Париж. Он, кажется, и сам хорошенько не знал, что со мной делать. Он пропадал целыми днями, возвращаясь только ночью, и рассказывал мне самые удивительные вещи, от которых я нисколько не стал умнее. Так продолжалось с неделю. Наконец он объявил мне, что меня отправят куда-то, где решится, наконец, моя судьба.

Однажды утром он велел мне собираться, и мы, пройдя какие-то кривые, грязные улицы, пришли к воротам грязной, закоптелой гостиницы, у которых толпились люди в голубых блузах, стояли экипажи и повозки, запряженные собаками. Мы скудно позавтракали в низком зале гостиницы. На дворе я увидел четырехколесную повозку с холщевым верхом. В заднем ее отделении лежали какие-то ящики с надписью: “Лион”. Мой старик приказал мне влезть в повозку и сам уселся рядом со мной. Затем мы выехали из Парижа на большую дорогу. Мой спутник не говорил ни слова; я — также. Я вспоминал свое прошлое и говорил себе, что наверное предназначен судьбой для чего-нибудь лучшего. Ведь дали же мне хорошее образование; я всегда был хорошо одет, обо мне заботились; даже в хижине лесничего я был окружен довольством, даже роскошью. Так почему же теперь такая неожиданная перемена? Есть, значит, на свете люди, которые считают в праве распоряжаться моей судьбой и бросают меня, словно мяч, то туда, то сюда, не заботясь о том, нравится мне это или нет.

Таковы были мои мысли, горечь которых еще увеличивалась от наступившего холода, от которого у меня стучали зубы, и от обращения моего спутника: он, который всегда так заботился обо мне, теперь не обращал на меня ни малейшего внимания и предпочитал разговаривать с возницей.

Меня охватило чувство невыразимой тоски, особенно когда, проезжая через Мелен, я увидел двух крестьянских детей, игравших около матери, увидел, как она ласкала и целовала их. Потом грусть уступила место гневу: я дрожал от ярости на людей, державших меня под непонятным и необъяснимым гнетом, и решил ни перед чем не останавливаться, чтобы стряхнуть с себя эти цепи. Как только эта мысль завладела моим воображением, я почувствовал себя сильнее и спокойнее. Но приходилось торопиться, пока мы не доехали до большого города, где, по требованию моего спутника, меня снова могли бы схватить. Мой мозг работал, мысли беспорядочно толпились в голове; я был, как в полусне, и не сознавал, что происходило вокруг меня, как вдруг какой-то странный звон заставил меня открыть глаза.

Я увидел, что наша повозка неподвижно стоит посреди какой-то рощи, а сидящий рядом со мной старик Тонно держит в руках большой кожаный мешок и заботливо пересчитывает его содержимое. Насколько я мог видеть, это были золотые монеты, и их звон разбудил меня от моих фантазий. Мне стало ясно, что огромная сумма денег была платой за мое похищение, или, может быть, ею должны были уплатить тюремщикам за мое заключение.

Что бы там ни было, мне стало крайне тяжело при мысли, что я сам лишен всяких средств, даже если бы мне и удалось осуществить план бегства. Прежде чем бежать, необходимо было присвоить себе деньги старика, а так как я был глубоко убежден, что эти деньги должны были послужить средством заключить меня, сделать меня окончательно несчастным, то я считал себя вправе завладеть ими и сделать их для меня безвредными и даже полезными.

В это время я заметил, что кучер, возившийся около лошадей, жадными глазами посматривает на казну моего старика. Но вслед за этим мы двинулись дальше и не останавливались до вечера, когда прибыли в местечко Ландон, где должны были ночевать. Дом, где мы остановились, был битком набит проезжими. Отсюда отправляли в Бургундию подкрепления, которых ждал маркиз де Навайль. Масса солдат, которых я увидел, походила на шайку разбойников. С едой обстояло так же плохо, как с ночлегом, все благодаря проходившим войскам.

Наш кучер оказался в хороших отношениях с хозяином, и нам в конце концов отвели место для ночлега на чердаке. От главного чердака оно отделялось решетчатой переборкой, так что в наше помещение можно было проникнуть только по узкой лесенке, снизу. Окно чердака выходило на двор; под самым окном виднелась соломенная крыша конюшни; таким образом не представляло затруднения вылезти из окна на крышу, а оттуда спуститься во двор.

Жизнь в лесу научила меня быстрому соображению, поэтому, едва мы вошли в отведенное нам место, я уже вполне составил план бегства. Я решил выждать благоприятного момента; для меня оказалось очень кстати, что, так как нам приходилось спать просто на сене, раздеваться нам не пришлось.

В главном отделении чердака помещалась куча народа: извозчики, конюхи, солдаты. Большинство были пьяны и долго кричали и пели бесстыдные песни. Наконец они заснули, и чердак оглашался только громким храпом.

Пришел наш кучер, запер дверь на лестницу и зарылся в сено. Я лежал между ним и стариком Тонно, который из всех наших вещей взял с собой из повозки только кожаную сумку на ремне и надел ее на шею. Когда он также захрапел, я поднял голову и прислушался. Прежде всего следовало удостовериться, крепко ли спит старик. Я подвинулся к нему, толкнул его локтем, потом дотронулся рукой до его груди и мешка с деньгами. Он тотчас же поднялся и, тяжело положив руку на мое плечо, заставил меня снова лечь, промолвив:

— Спи, Шарль, спи! Я тут.

Первая попытка не удалась; необходимо было обождать. Я ждал долго, и мной овладела, наконец, страшная усталость. Я в бессилии лежал на сене, забыв всякие планы, без всякой мысли. Наступили минуты сладкого покоя… заснуть — значит, забыть!

Должно быть, я был довольно долго погружен в сладкий сон, как вдруг почувствовал, как что-то скользнуло по моему лицу; я не мог сразу проснуться, но чувствовал, что около меня происходит что-то странное: как будто кто-то переполз через меня, а затем до моего слуха долетел какой-то глухой, хрипящий звук. Я никак не мог проснуться, а когда, наконец, открыл глаза, то заметил, что в окно уже смотрят бледные лучи рассвета. Собравшись с мыслями, я сообразил, что во всяком случае должен бежать.

При бледном свете зари я уже мог различить очертания тела Тонно, крепко спавшего. Кучера не было видно; вероятно он забился в сено. Я дотронулся до старика, и он не пошевелился. Я протянул руку к его груди, стараясь нащупать сумку, — мои пальцы попали во что-то сырое и липкое. Я взглянул на свою руку и при слабом свете различил, что на ней была кровь. Старый Тонно не двигался. На его груди зияли две страшные раны, нанесенные, по-видимому, широким ножом и после убийства прикрытые сверху кафтаном старика. Его рот был широко открыт, лицо искажено; серые глаза остались незакрытыми и как будто светились в полумраке.

Не могло быть сомнения: Жак Тонно был убит и ограблен; сумка с деньгами исчезла. Так как наш кучер также исчез, то очевидно это он отправил старика на тот свет и завладел деньгами, на которые так жадно смотрел во время остановки в лесу. Я хотел позвать на помощь, но быстро сообразил, что меня самого могут заподозрить. Никто не поверит, чтобы я мог не слышать, когда совершалось убийство; да и убийца мог иметь в доме сообщников — быть может, даже в лице самого хозяина.

Что мог поделать такой мальчик, как я?

Мой страх возрастал с каждой минутой. Кучер, наверное, уже оставил дом: после совершения преступления он спустился по лестнице, запер внизу дверь и спокойно заложил своих лошадей. Нельзя было терять ни минуты. В случае допроса меня, наверное, задержали бы, так как я даже не мог бы сказать, кто я и куда еду. Я не мог бы доказать свою невиновность.

Я прокрался вниз по лестнице и попробовал отворить дверь, но она была заперта. На ее ручке виднелась прилипшая, засохшая кровь: убийца отворил ее кровавыми руками. Итак, мне остался путь через окно. Я вылез на соломенную крышу, и так как кругом никого не было видно и не было слышно ни малейшего шума, то я прополз до края крыши, спускавшегося довольно низко, и оттуда спрыгнул во двор. В конюшне уже шевелились люди, топали лошади; конюхи носили воду из колодца. Я осторожно отодвинул засов у ворот и очутился на свободе. Я бежал, куда глаза глядят, через ложбины и рвы, перепрыгивал канавы, продирался сквозь изгороди.

Утро было туманное, но дождь перестал, и я мог различить в некотором отдалении небольшую рощу. До нее-то мне и хотелось добраться. Когда я вступил под сень елей и сосен, на церковной колокольне пробило восемь часов. Я спрятался за кучу дров, чтобы отдохнуть и собраться с мыслями. Через минуту я услышал шаги; мимо меня прошли два человека. Я не мог видеть их, но услышал несколько отрывочных слов: “Убийство… труп на чердаке… убийца скрылся… возница… мальчик”…

Мое сердце страшно билось. Я не чувствовал себя в безопасности. Когда люди прошли, я снова бросился бежать, все дальше и дальше. Среди дня я напросился обедать к одному крестьянину, выдав себя за ученика алхимиков. В то время эти господа пользовались большим уважением; считалось, что им известны разные тайны и что они сведущи по части чернокнижия.

Отдохнув, я продолжал свой путь и к вечеру добрался до Демейля. Здесь я постучался в ворота францисканского монастыря, и получил там и ужин, и ночлег.

Утром я проснулся с новыми силами и, закусив, снова отправился в путь, расспросив подробно, как пройти в Окирр. Дорогой я пообедал на монетку, которую прощаясь сунул мне в руку францисканец, раздававший милостыню, и вечером подошел к городу.

У ворот я заметил большое стечение народа всех сословий. У самого въезда была разбита палатка, над которой развевался королевский флаг. Из нее раздавались барабанный бой и звук трубы; кругом мелькали блестящие каски, развевались перья. При входе в палатку висела сделанная крупными буквами надпись: “Задаток — десять пистолей”. Это была палатка вербовщика.

— В Италию! В Италию! — выкрикивал барабанщик.

Как молния, мелькнула в моей голове мысль: идти в военные!

— Ура! — громко крикнул я и вошел в палатку.

Час спустя я уже красовался в шляпе с перьями, со шпагой и манеркой на перевязи: я был солдатом итальянской армии.

С тех пор я стал вести жизнь, полную приключений: я побывал в Италии, Испании, Африке; теперь я попал в Венгрию. В прошлом году в Алжире герцог де Бофор произвел меня в поручики. Болезнь принудила меня покинуть службу. Теперь я здесь. Я видел и пережил удивительные вещи. Судьба ни разу не улыбнулась мне; я тащусь по пути жизни среди заблуждений, роковых случайностей и препятствий и никак не могу добиться хотя бы приятной жизни.

— Друг мой, — возразил маркиз, — Вы требуете слишком многого. Черт возьми! Да ведь Вам не больше двадцати четырех, двадцати пяти лет? И Вы думаете, что жизнь уже прошла? Однако Ваш рассказ страшно заинтересовал меня; но одного Вы мне не разъяснили: Вы были тогда именно в том возрасте, когда все впечатления отчетливо запоминаются; Вы должны хорошо помнить события и обстоятельства того времени, так как с тех пор едва ли прошел десяток лет. Что это было за место? Где? Как назывался этот лес?

Сэн-Круа несколько минут молчал, а потом, задумчиво поглядев на маркиза, медленно и твердо сказал:

— Я не решаюсь… я не хочу про это говорить.

— Но какие же у Вас есть предположения относительно Вашей родины? Неужели Вы не помните хотя сколько-нибудь важного обстоятельства, которое навело бы Вас на след?

— В моей жизни было одно обстоятельство, самое важное и самое очаровательное; одна встреча, может быть — самая роковая, потому что она побудила моего старика увезти меня из того места, где мы жили с ним. Не расспрашивайте больше. Я больше никогда не буду говорить об этом. О своей родне я больше не забочусь. Черт с ним, со всем родством! И знаете что, маркиз: оставьте меня идти моей дорогой!.. Лучше мне оставаться одиноким!

Он глубоко вздохнул и украдкой посмотрел на маркиза.

— Оставим это! — со смехом воскликнул последний. — Вы мне нравитесь. Располагайте же моим кошельком и будем добрыми друзьями! Кроме того, ведь я перехожу в Ваш полк.

В это время их окликнул часовой. Маркиз сказал лозунг. Сэн-Круа и его новый друг находились теперь вблизи переправы. Несколько часов назад здесь еще было жаркое дело. Когда турки были отброшены к своим окопам, после них осталось на равнине множество убитых и раненых. По дороге от Моггерсдорфского моста их было особенно много, так как именно здесь шел самый кровопролитный бой.

III

Доктор из Рима

Когда всадники приблизились к этому месту, целые стаи ворон поднялись с поля. Они только что принялись за свой отвратительный обед.

— Проклятые птицы! — сказал маркиз, — вот Вам наша солдатская доля: это жадное зверье следует за нами по пятам. Может быть, они каркают нам на своем птичьем языке: “Эй, Вы, люди на конях! Вы нам нравитесь, и мы очень хотим, чтобы Вы попали в наши клювы”. И, может быть, через несколько часов мы будем неподвижно лежать здесь, как те янычары у моста… “Ну, нет, ангел мой, моя кровь мне самому годится!” — запел он легкомысленную парижскую песенку, отбивая правой рукой такт по луке своего седла. Вдруг он приподнялся на стременах, вытянул шею, стал пристально всматриваться вперед, прикрыв глаза рукой в виде козырька, а затем, наклонясь к Сэн-Круа, сказал:

— Взгляните-ка вон туда, поручик! Что это такое? Вы также видите это или это только обман зрения? — и он указал рукой вдаль.

Сэн-Круа напряг зрение, стал глядеть в указанном направлении, а затем воскликнул:

— Тысяча чертей! Я также что-то вижу! Что бы это могло быть? Ведь Вы говорите о черной фигуре, которая движется по полю, поминутно нагибаясь и разгоняя ворон?

— Да, о ней. Это — не постовой, потому что в той стороне нет постов. Надо узнать, в чем дело. Едемте!

Маркиз тронул поводья и пустил лошадь галопом, Сэн-Круа следовал за ним.

— Держите наготове пистолеты, — сказал Бренвилье, — нельзя вперед знать, на кого мы наткнемся.

Фигура, заметившая еще издалека их приближение, хотела, казалось, избежать встречи: она быстро удалялась от всадников, скользя подобно призраку. В темноте молодые люди не могли явственно различить ее очертания, но обоим казалось, что из головы привидения исходит странный свет.

— Разделимся, — сказал маркиз: — поезжайте налево, а я возьму направо, шагов через двести мы опишем полукруг, съедемся и поймаем этого черного. Ведь не сатана же это!

Они разъехались в разные стороны. Когда через несколько минут они снова соединились, черная фигура оказалась между ними и стояла, выпрямившись во весь рост. Всадники увидели, что это был высокий, закутанный в плащ человек, который, вооружившись потайным фонарем, по-видимому искал чего-то среди трупов. Маркиз наскочил на ночного бродягу, и, направив на него пистолет, крикнул:

— Что Вы за человек? Отвечайте! Какими подозрительными делами занимаетесь Вы между двумя враждующими лагерями?

Человек с явным гневом направил свой фонарь на маркиза и его спутника. Испуганные неожиданным светом, кони взвились на дыбы.

— А, это — господа французы! — язвительным тоном сказал незнакомец по-французски, но с сильным итальянским акцентом. — Вы, синьоры, кажется, считаете себя вправе везде играть первую роль?

— В этот момент мы — лишь подчиненные вождя императорской армии, — возразил Бренвилье, — и, по приказу главнокомандующего, делаем объезд. Мы обязаны задерживать всякого, кто является подозрительным; потому приготовьтесь следовать за нами.

— Этого я не сделаю, — упрямо возразил человек в плаще, — так как я сам принадлежу к армии.

— Уверять в этом очень легко. Однако форпосты могут удостоверить Вашу личность. Следуйте за нами без возражений! Вероятно Вам будет приятнее отправиться с нами, чем с конным разъездом, который будет здесь через несколько минут. Слышите лошадиный топот?

— Вы прерываете мои наблюдения, — возразил на этот раз уже кротко черный человек. — Но все-таки я предпочитаю идти с Вами, а не с жестокими солдатами Вашего корпуса. Пойдемте! Вы узнаете, кто я такой, но без своей добычи я не уйду.

С этими словами он поднял с земли объемистый мешок так легко, как нельзя было ожидать от него, судя по его тощей фигуре. Что было в этом мешке, всадники не могли рассмотреть при слабом свете фонаря.

Маркиз поехал с правой стороны странного пленника, Сэн-Круа — с левой; никто не говорил ни слова.

Наконец они приблизились к форпостам. Пламя сторожевых постов осветило фигуру пленника, и французы с любопытством оглядели свою добычу.

Это был человек в расцвете лет, сильно сложенный и несомненно итальянец. Длинные черные волосы, выбиваясь из-под черной бархатной шапочки, падали ему на плечи; тщательно выхоленные усы и борода покрывали нижнюю часть его лица и были подстрижены по последней моде. На нем были черный кафтан, камзол и панталоны того же цвета; на ногах красовались изящные охотничьи сапоги. Всадники заметили на его правой руке перстень с драгоценным камнем. Маркиз видел, что они имеют дело не с мошенником, но легко могло случиться, что он оказался бы шпионом. Во время турецкой войны множество ренегатов занималось этим постыдным ремеслом, и в особенности славились этим итальянцы. Следовало также осмотреть мешок, который пленник нес на спине и который казался очень тяжелым.

Дав лозунг, всадники проехали сторожевую цепь.

— Господа, — сказал итальянец, — я только прошу вас отвести меня немедленно на мою квартиру. Я принадлежу к итальянскому отряду. Отведите меня сейчас же туда, где виднеются венецианские значки.

Он указал на флаг с изображением льва св. Марка и привязанным к древку фонарем. Маркиз колебался. Он не сомневался более, что итальянец нисколько не опасен, но ему было интересно узнать поближе, что за личность этот человек. Он знаком предложил Сэн-Круа снова занять место около незнакомца, и они все трое отправились в итальянский лагерь.

Завидев черного человека, солдаты и офицеры, распивавшие вино, повскакали со своих мест и бросились к пленнику.

— Стойте! Легче, господа! — воскликнул он, — сперва возьмите-ка вот это, да поосторожнее!

Два солдата сняли мешок с его плеч.

Итальянец глубоко вздохнул:

— Ух! Это было-таки порядочно тяжело! Несите ко мне! Да осторожнее! А теперь, господа, скажите, пожалуйста, этим синьорам из французского отряда, кто я такой.

— Синьор, — сказал один из офицеров, обращаясь к маркизу, — Вы привели с собой доктора, знаменитого анатома, Маттео Экзили, человека, которому все мы многим обязаны; это — знаменитейший врач итальянской армии.

— Господин доктор, — сказал Бренвилье, — мы извиняемся, но мы исполняли нашу обязанность. Мы не могли не захватить человека, который в ночной тиши бродит по полю битвы и занимается каким-то таинственным делом как раз между двумя враждующими лагерями; Вы и сами не могли бы одобрить это.

— Согласен, — ответил доктор с хриплым смехом, и я уже давно простил Вас, господа!

— Вы крайне обяжете меня, — сказал маркиз, — если дадите нам некоторые объяснения относительно добычи, взятой Вами с поля сражения. Во всяком случае интересно узнать, какие предметы собирает такой знаменитый ученый, как Вы.

Доктор бросил на обоих французов острый взгляд и ответил:

— С удовольствием покажу, если только моя коллекция не покажется Вам очень неприятной. Французы очень храбры, но в то же время чувствительны и элегантны. Пойдемте ко мне! Я пройду вперед; капрал Перотти проведет Вас. Прощайте, господа!

Он запахнул свой плащ и свернул в переулок.

Маркиз и Сэн-Круа кликнули капрала, и тот, получив у своего начальника разрешение отлучиться, повел французов через длинные ряды палаток к задней линии лагеря.

— Мы уже близко от докторского жилья, — сказал он, обращаясь к Сэн-Круа, через которого вели разговор, так как молодой человек владел итальянским языком, — но разве Вы в самом деле хотите к доктору?

— Почему же нет? Он сам пригласил нас, да и нам интересно посетить его.

— Гм! Это — такое дело… Правда, вы оба еще молоды; вы в такие вещи не верите, я же много пережил, а потому могу и даже должен предостеречь вас, и я говорю вам: подальше от доктора Экзили!

— Ба! — рассмеялся Сэн-Круа. — Слышите, маркиз? Он не хочет вести нас к доктору!

— Спросите его, почему.

— Разве у Вас есть подозрения? — спросил Сэн-Круа. — Ведь доктор Экзили, говорят, — искусный врач. Такое знакомство может только принести пользу.

— Да, он — знаменитый врач, — ответил старик, — но каковы его средства? Заметили ли вы, что все были очень рады, когда он ушел?

— Нет, я заметил только, что все окружили его и жали ему руки.

— Из страха, добрый господин, из страха! Вы не выдадите меня, старика, если я кое-что скажу вам. Вам особенно, господин, — прибавил он, обращаясь к Сэн-Круа, — не советовал бы я приближаться к доктору.

— Опять какие-то таинственные предчувствия на мой счет! — мрачно пробормотал Сэн-Круа. — Что может изображать собой этот доктор? Ведь не держит же он у себя в комнате воплощенного сатаны!

— Почти так, — ответил старик, понизив голос. — Этот доктор — ужасное существо. Я знавал его еще в Риме, когда служил в швейцарской гвардии его святейшества папы. Тогда он был в подозрении у духовного суда: он с давних пор славился удивительным излечением таких трудных болезней, за которые самые лучшие римские доктора никогда не решались взяться. Его надо бы считать самым ученым врачем, ученее всех других, но он никогда не мог представить доказательства, что проходил науки. Он уверял, что изучал науки у арабских монахов; пусть так, но вот что самое ужасное: Экзили знает средства, которые убивают, как молния! Откуда он их узнал, как их употребляет, это — его тайна. Постоянным, внимательным изучением человеческого тела он достиг того, что знает, какие части легче всего подвергаются действию ядов. В Риме рассказывали о нем страшные вещи; все замечали, как иногда вдруг начинали вымирать целые семьи. От Экзили все бегали, ни у кого не хватало храбрости схватить его; наконец, в дело вмешалась святая инквизиция, и доктор бежал из Рима.

— Удивляюсь, почему дальше этого не преследовали страшного доктора. Если над ним тяготеет тяжелое подозрение, то погубить его очень просто.

Старик осторожно осмотрелся.

— Знаете Вы историю Борджиа? — тихо спросил он. — Известно ли вам, как дофин, брат Карла Седьмого, отравился вытирая вспотевшее лицо платком после игры в мяч? Известны вам отравленные перчатки Жанны д’Альбрэ? И никого из злодеев никогда серьезно не преследовали. А почему? Потому что знатные, важные господа принимали участие в этих преступлениях, и осудить пришлось бы членов самых знатных фамилий. Так было в Риме. Многие, что теперь сидят в замках, полученных в наследство, наверное видят по ночам тени убитых родственников, которых снадобья Экзили свели в могилу. Много-много людей в старом Риме, во Флоренции, в Неаполе должны благодарить за богатые поместья, драгоценности, серебро и золото, составляющие теперь их собственность, “римского доктора”, как зовут Экзили его друзья. Да, он — великий ученый в страшных науках, он — мудрейший из своих черных сотоварищей.

— А здесь, в армии, кем считают его?

— Считают искусным врачом, как вы уже слышали. В войсках хорошие доктора очень редки, и Экзили не имеет соперников. Да и боятся тронуть его. С тех пор как он вылечил адмирала Морозини от страшной раны, никто не смеет подозревать его.

— Рассказы Вашего старика начинают надоедать, крикнул маркиз своему стрелку, — мы должны ехать с рапортом!

— Он рассказывает мне о чудесных излечениях, которыми прославился доктор, — ответил Сэн-Круа. — Теперь я еще больше заинтересован этим человеком, — продолжал он, обращаясь к старику, — ведите нас к нему. Даю слово, что все, что Вы мне сказали, останется между нами. Ведите нас! Черт возьми! Ведь не выпустит же он на нас тотчас же всех жителей преисподней!

— Вы сами этого хотите, — сказал старик, — пусть будет так! Вот его жилище.

Они подъехали к высокому, темному строению, судя по виду, бывшему монастырю.

Маркиз тронул засов у ворот.

— Кто там? — прозвучал голос изнутри.

Маркиз назвал себя.

— А, мои стражи! Подождите одну минуту, господа! — И после звяканья замков, ключей и задвижек ворота открылись, и под сводчатым входом показалась фигура доктора. Свеча, которую он держал в высоко поднятой руке, неверным светом озаряла его фигуру. — Пожалуйте! — сказал он, — я как раз занят очень интересным предметом и должен торопиться, потому что, кто знает, может быть, неверные выбьют нас отсюда.

Французы с любопытством оглядывали просторное, неуютное помещение. Единственное окно выходило в монастырский сад и было почти одной высоты со стенами; на потрескавшихся стенах там и сям виднелись следы старинных образов, написанных альфреско; против двери находилась в стене ниша с высоким сводом. Доктор завесил ее грязным холстом от палатки, поддерживаемым двумя грубо сколоченными деревянными подпорками. Походная кровать, длинный стол, заваленный хирургическими инструментами, несколько книг, бутылок и стаканов, замешавшихся между ними, вот все, что составляло убранство римского врача.

— Вы еще поспеете вовремя, — сказал Экзили, — до рапорта у Вас еще целый час впереди. Как мы странно встретились! Надеюсь, мы познакомимся поближе. Простите за беспорядок, но ведь Вы знаете, что военному врачу не до элегантной обстановки.

— А я даже удивляюсь, доктор, как это Вы ухитрились устроиться здесь так по-домашнему, — возразил Бренвилье. — Ведь пребывание здесь продолжится не более недели.

— Я всегда охотно устраиваюсь по-домашнему, хотя бы даже на один день.

— У Вас много вещей?

— Нет. Мои инструменты, маленькая аптека, книги да кое-какие препараты вот и все.

— Вы собираете растения? — неожиданно спросил Сэн-Круа.

— Мало. Вероятно Вы подумали это потому, что встретили меня в поле? Вы подумали, что я ищу каких-нибудь экземпляров, цветущих только по ночам?

— Я предположил нечто подобное; у Вас был такой большой мешок. Положим, для растений он был немножко велик. Мне показалось, что в нем были камни.

Доктор протяжно рассмеялся, встал с места и прошелся по комнате; потом он остановился и сказал, сурово нахмурившись:

— Вы, вероятно, уже слышали про меня. Обо мне, как о многих людях, занимающихся медициной, ходят самые невероятные слухи. Правда, я питаю очень своеобразную страсть, которая почти всех приводит в ужас; но эта страсть тесно связана с моей наукой, с моим призванием. Мешок, который Вы сегодня видели у меня за спиной, содержал замечательно красивый экземпляр для моей коллекции. Надо надеяться, что наверное дадут мне время препарировать мою прекрасную находку настолько, чтобы я мог включить ее в число собранных мной предметов, потому что я именно и собираю такие предметы, которые Вы заметили в моем мешке. Поля битвы поставляют мне экземпляры для моего музея в Венеции; одним словом, господа, я собираю трупы.

Пораженные французы вскочили со своих мест. Доктор усмехнулся буквально дьявольской улыбкой. Его лицо, отличавшееся правильными чертами, исказилось гримасой такой кровожадной радости, что оба воина невольно содрогнулись.

— Хи-хи-хи! — захихикал он с веселостью безумного. — Я так и знал, что Вы испугаетесь. Но я вовсе не так страшен, как меня малюют; у меня только немножко больше познаний, чем у других учеников Эскулапа.

Маркиз и Сэн-Круа с невольным любопытством смотрели на странного человека, который, подобно коршуну, следовал за армиями, чтобы после битвы собирать на полях страшную добычу.

— Вы удивлены? — продолжал доктор. — Но почему же? Разве не вполне понятно, что врач делает опыты на трупах? Если бы мне предоставили для этого и живых людей, было бы еще лучше; но уже и из-за трупов возникают всякие затруднения. Даже турки, и те боятся и оберегают своих убитых, чтобы они не явились в рай Магомета без рук или без ног. Впрочем, когда на поле нет мусульманских часовых, можно выкрасть то, что нужно. Хотите видеть мою последнюю находку? Она хорошо сохранилась. Я выбираю, искалеченных вовсе не беру.

Он подошел к занавеске, взял свечу и отдернул парусину. Глазам французов представился страшный вид: на чем-то вроде нар лежал труп молодого воина из турецкой армии. Скальпель доктора только что обнажил важнейшие органы. Приблизившись к трупу, доктор начал объяснять своим слушателям механизм движения жизни в человеческом теле, особенно останавливаясь на деятельности сердца. Он показал им различные члены человеческого тела, препарированные им и сохранявшиеся в стеклянных сосудах, наполненных предохраняющей от порчи жидкостью. Он говорил с жаром, видимо наслаждаясь своими кровавыми и отвратительными рассказами.

Когда он, наконец, опустил занавеску, оба офицера с облегчением вздохнули.

— Ну, господа, — жестко спросил доктор, — надеюсь, моя коллекция заинтересовала вас? Не правда ли, я уже сделал кое-какие открытия? Мой взгляд глубоко проник в тело человека. Надеюсь, вы не раз сделаете мне честь своим посещением?

В эту минуту в тишине ночи прозвучал призыв военной трубы.

— Сигнал к рапорту, — сказал Бренвилье, — нам пора ехать.

Доктор схватил свечу и отворил двери.

— Смотрите же, не мешайте мне в следующий раз, когда я отправлюсь искать себе хорошенькое жаркое, — крикнул он с диким, хриплым хохотом, захлопывая за ними дверь.

Взволнованные, растерявшиеся от только что пережитой сцены, молодые люди несколько времени не могли начать разговор. Они были уже в своем лагере, когда маркиз сказал:

— Видели Вы когда-нибудь более отвратительного, более отталкивающего человека, чем этот римский доктор? Мне кажется, было бы очень недурно, если бы мы всадили пулю в его череп!

— Гм… — медленно промычал Сэн-Круа, — кто знает! Во всяком случае это — человек, который в одно и то же время может принести людям спасение и смерть. Хорошо иметь такие познания! Это — оружие безусловной важности!

— К чему отягощать себя такими предметами? Для врача это, может быть, важно, согласен, но для других людей это — опасная, даже гибельная наука. Да, пожалуй, даже и для врача!

— Вы думаете? Но почему же? Ведь должен же врач изучить человеческое тело. Какая же опасность может грозить ему от этого изучения? — спросил Сэн-Круа, жадно ожидая ответа маркиза.

— Разве Вы не заметили в препаратах доктора ничего особенного? Разве Вам не бросилось в глаза, что большая часть состояла из различных внутренностей — желудка, сальника, кишок — и что доктор с особенным жаром говорил о видоизменениях этих частей после различных опытов и даже показал два экземпляра, на которых делал пробу посредством разъедающих жидкостей, как он выразился, чтобы видеть, заметны ли такие опыты на внутренностях? Я — человек совершенно несведующий, но и мне пришла в голову мысль: если бы этот доктор вздумал стряпать такие напитки, которые могут мгновенно прекращать жизнь человека, — он был бы страшен, особенно, как враг. Ведь если такой человек захочет мстить, его жертвы заранее надо считать погибшими. Поэтому-то я и говорю, что это — опасная, гибельная наука. Не знаю, может быть, я и ошибаюсь, но этот Экзили — не простой врач, а кое-что побольше… Что если он приготовляет яды?

— “Если кто хочет мстить”… — повторил Сэн-Круа. — Да, да, Вы правы, маркиз! Это — опасная наука… Ах, вот мы уже и у главной квартиры!

Они подъехали к палатке Монтекукули, которую окружала толпа офицеров. Сэн-Круа и Бренвилье сошли с лошадей и смешались с группой товарищей.

Наступал рассвет.

IV

Битва при Сэн-Готарде

Через четыре дня после описанных событий равнина при Сэн-Готарде представляла совсем иную картину. Ряды бесчисленных палаток по обоим берегам реки исчезли; бараки были разрушены; лагерные повозки длинной линией тянулись на горизонте, далеко позади обеих армий. На равнине, подобно колосьям, колеблющимся на хлебном поле, волновались, сверкая сталью, полки христианского и нехристианского войск. Из разных мест, раздавались десятки воинственных мелодий различных национальностей; веяли знамена и бунчуки.

Резкие звуки трубы пронеслись по линиям войск. Загрохотали орудия; турки ответили еще более частыми выстрелами; противники бросились друг на друга. Бой при Сэн-Готарде начался.

Правое крыло христианской армии занимали императорские регулярные войска; левое — французский вспомогательный отряд; в центре помещались итальянцы и соединенные отряды других наций, составлявших Австрийскую империю. Хотя переправиться через реку в том месте, где она круто заворачивает, однажды уже не удалось туркам, они все-таки пытались сделать это в этом месте. Неумолчный огонь их картечниц разносил смерть и гибель по неприятельским рядам. Густой дым стлался над волнами узкой реки, подобно огромному серому плащу окутывая авангард мусульманской армии. Порыв ветра, налетевшего с гор, разорвал эту плотную завесу, и тогда ясно обрисовались силуэты всадников, на конях переплывавших реку, с блестящим дамасским кинжалом в одной руке и ружьем — в другой; поводья они держали в зубах. За спиной каждого всадника сидел вооруженный с ног до головы янычар. Эта цепь безумцев стремилась перейти реку. Авангард императорской армии открыл по ним сильный огонь. Некоторые седла мгновенно остались без всадников; речные волны окрасились кровью, но сыны Пророка все приближались с дикими криками: “Алла иль алла!”.

Конские копыта коснулись дна, берег был близко! Вот первые отряды всадников поднялись на него; янычары спешились и образовали сомкнутую цепь.

Правоверные бросились на неприятеля, кривые сабли рассыпали смертоносные удары. Через несколько мгновений бой сделался всеобщим. Загремели мушкеты; копейщики бурным натиском бросились вперед; пушки неистово грохотали; ядра с раздирающим уши визгом врезывались в плотные ряды, и где за несколько минут бились грудь с грудью сильные, мужественные люди, там после орудийного выстрела виднелись кровавая масса, смешавшаяся с землей, исковерканное оружие и разбросанные куски тел.

Враги креста уже почти уничтожили нассауский батальон; первые ряды христианской армии еще раз бросились вперед на получивших подкрепление турок. Но последние, подобно демонам, все выползали и выползали из реки, так что христиане не выдержали их натиска. Пространство между врагами увеличивалось, но его тотчас же наполняли закованные в панцири кровожадные сыны ислама, которым легкая императорская пехота не была в силах противиться. После нескольких минут отчаянного боя обороняющиеся подались, их центр расстроился, рассеялся и обратился в бегство, увлекая за собой спешившие на выручку полки. Маркграф Зульцбахский пробился вперед во главе своего полка, но пал, сраженный стрелой, пущенной из лука сераскиром; маркграф Дурлахский едва успевал отражать удары кривых сабель; рассвирепевшие турки находились теперь всего на расстоянии пистолетного выстрела от главной квартиры христианской армии. В это время принц Карл Лотарингский, сражавшийся в первых рядах, бросился с главными силами правого крыла навстречу врагу. Бурное стремление было остановлено, битва продолжалась на одном месте. Каждая сторона употребляла страшные усилия выбить врага из его позиции. Великий визир и главнокомандующий турецкой армии, Коприли, издали увидел, что его войска замялись. Тогда он приказал новым силам ударить на неприятельский центр, и свежие отряды бросились в реку, чтобы переправиться на противоположный берег.

Опасность для войска Монтекукули росла с каждой минутой, но он берег силы своих флангов для решительного момента. Наконец он послал гонца к Колиньи с приказанием двинуть французский отряд на подмогу центру.

Грянул громовой крик радости, блеснули вынутые из ножен сабли, и земля дрогнула под копытами помчавшейся в бой конницы.

Французы бурным натиском атаковали неприятеля с фронта, а в это же время два императорских полка напали на него с правого фланга.

Коприли стоял на склоне Сэн-Готардского холма; французская конница, не только воинственным, но и нарядным видом привлекла на себя его внимание.

— Что это за девушки? — спросил он у своей свиты, увидя длинные, развевающиеся волосы несшихся кавалеристов.

В эту минуту воздух дрогнул от потрясающего воинственного клича французов: “Вперед! Вперед! Бей, руби!”

Им ответил не менее страшный крик: “Алла! Алла!”. Но криком нельзя было напугать этих “девушек”. Они были храбры не только за карточным столом, за стаканом вина, в объятиях любви; нет, они были также неустрашимыми бойцами; их мечи свистели в воздухе и густо сыпались их губительные удары. Несмотря на отчаянный натиск врага, они не поддавались.

Ла Фейяд на высоком коне был виден издали; он бился, как простой солдат, но ни один выстрел не задел его, так что турки прозвали его “Стальным”.

Началась страшная резня. Полк де Траси, в котором служил Сэн-Круа, занимал в наступавшей линии второе место. Анатолийский бей, искусным движением занял со своей пехотой пространство, разделявшее отдельные отряды французов. Драгуны пытались помешать этому маневру яростным натиском, и пехотинцы де Баньи поддержали их. В это время в голову пехотной колонны ударила турецкая граната и разорвалась с оглушительным треском, распространяя кругом смерть. Кони ближайших всадников взвились на дыбы и бросились в ряды пехоты. Сэн-Круа тщетно старался сдержать своего коня, который умчал его далеко от его товарищей, и он очутился в последних рядах пехотинцев, на которых обрушилась вся тяжесть нападения отряда бея.

Собрав все свои физические и душевные силы, поручик с величайшим трудом отражал сыпавшиеся на него со всех сторон удары. Пыль от взрытой гранатой земли поднялась таким густым облаком, что враги не отличали друг друга.

Сэн-Круа пришпорил коня, чтобы выбраться из этого водоворота, и, пригнувшись к луке, успел выскочить вперед; но вдруг его внимание привлекла небольшая группа отчаянно бившихся людей: два врага бешено нападали на конного офицера христианской армии; его шляпа свалилась, по лицу текла кровь; он все слабее отражал нападения врагов.

Сэн-Круа быстро повернул коня, дал ему шпоры и поскакал на помощь французу, в котором узнал маркиза Бренвилье. Однако огромного роста янычар преградил ему дорогу, так что поручику пришлось думать о своем собственном спасении.

Маркиз уже едва держался; нападавшие носились вокруг него, подобно двум дьяволам; его богатая одежда казалась им заманчивой добычей. Маркиз уже сорок раз отразил их удары; его рука дрожала, перед глазами мелькали кровавые искры. Ему казалось, что какая-то горячая волна заливает ему грудь. Он в последний раз описал своей шпагой широкий круг, и из его горла вырвался хриплый крик. Огромная рука ухватилась за узду его коня; раздалось жалобное ржание, и лошадь вместе с всадником рухнула на землю, маркиз почувствовал, что его схватили сзади, чья-то рука, как тисками, сжала его горло, а над его головой сверкнул клинок. Маркиз считал себя погибшим.

Вдруг страшный сабельный удар раскроил череп одному из нападавших на него врагов и отбросил другого; возле маркиза появился воин христианской конницы.

— Живо, живо, маркиз! — закричал он, — вставайте! Хватайтесь за мое стремя!

С этими словами он докончил еще живого мусульманина.

Бренвилье собрал последние силы, выполз из-под лошади и через минуту очутился на коне Сэн-Круа. Они понеслись сквозь ряды сражавшихся и, наконец, достигли безопасного места, где могли передохнуть. Но через мгновение снова раздалась команда: “Вперед!” — и, увлекаемые стремительным движением массы, они снова понеслись вперед.

Теперь и сам Монтекукули двинулся на врага со своим правым крылом. Началось страшное кровопролитие. Стесненные с трех сторон турки не могли уже пробиться сквозь неприятельские ряды.

— Вперед! Бей, руби! — раздавалось с левого фланга.

— Смерть собакам! — гремело с правого.

— Сан-Марко! Сан-Марко! — неслись крики из центра.

С дикими воплями и воем неверные обратились в бегство, стремясь к реке, чтобы положить это препятствие между собой и неприятелем.

Тысячи людей бросались с лошадьми в воду; Рааба вышла из берегов, в воздухе стоял гул криков, проклятий, выстрелов. Судорожные движения пловцов, ярость преследователей — все это представляло страшную картину истребления.

— Картечью в собак! Картечью! — крикнул Иоганн фон Шпорк.

Раздался рев смертоносных орудий, и после каждого выстрела новые жертвы всплывали на поверхность реки.

Резня продолжалась до четырех часов дня. Турецкие резервы, находившиеся в лагере, бежали; полумесяц отступил перед крестом. Турки спаслись в горы, однако двенадцать тысяч турецких воинов усеяли своими трупами поле битвы, и столько же погибло в волнах реки.

Когда солнце село, защитники креста могли отдохнуть от своей кровавой работы; по всему полю звучало торжественное: “Тебе Бога хвалим!”

В стороне от суеты, в глубине небольшого рва сидели двое мужчин. Это были маркиз Бренвилье и его спаситель, Сэн-Круа. Молодой полковник держал за руку поручика, на груди которого лежала голова спасенного.

— Я — Ваш должник, Сэн-Круа, — сказал маркиз, — без Вас я лежал бы теперь там, среди этих безмолвных тел.

— Я рад, что Вы спасены, маркиз, — ответил Сэн-Круа. — Но ведь я только исполнил долг солдата. Все за одного, один за всех! Будь я на Вашем месте, Вы, разумеется, снесли бы череп грозившему мне янычару. Вы раскрыли для меня свой кошелек, когда я отчаивался в своей судьбе; Вы ласково приняли меня в товарищи; Вам первому открыл я свое сердце, потому что чувствовал, что меня что-то притягивает к Вам. Вы помогли мне своим кошельком, я Вам — своей шпагой. Об одном прошу Вас: считайте, что мы поквитались!

Эти слова были сказаны с таким непонятным волнением, что Бренвилье с изумлением поднял взор на своего собеседника. Лицо Сэн-Круа было серьезно; на нем даже выражалось что-то похожее на страх.

— Тысяча чертей! — воскликнул маркиз, — это, кажется, должно означать, что Вы больше не хотите иметь со мной никакого дела? Как бы не так! Я не из тех людей, которые способны забыть долг признательности! Вы всегда останетесь моим другом. Я Вас не отпущу! В игре, на пирушках, у красоток всех стран, Вы — мой товарищ! Жизнь должна, наконец, улыбнуться Вам, и, когда мы вернемся в добрый старый Париж, мой дом в Вашем распоряжении. Дома я живу широко; Вам у меня понравится. Мой брак довольно бурный, ведь Вы знаете женщин, — но у меня красивая и умная жена. Вы должны познакомиться с ней.

Сэн-Круа слегка вздрогнул, затем положил руку на плечо маркиза и, заглянув ему в самые глаза, произнес:

— Маркиз, оставьте меня: я хочу одиноко пройти свой жизненный путь. Я уже достаточно хлебнул из кубка легкомыслия и распутства и боюсь снова вступить на опасный путь, ведущий в лабиринты большого света. Я больше на своем месте — на поле битвы, среди грома орудий. Здесь я могу принести пользу, там же я, может быть, окажусь вредным. Позвольте мне проститься с Вами! — докончил он почти печальным голосом.

— Что за черт! Что это Вы выдумали? Ерунда! Вы так говорите, точно на Вас тяготеет какое-нибудь преступление. Почему Вы не хотите спокойно наслаждаться радостями жизни около близкого друга?

— Потому что боюсь, что принадлежу к числу тех людей, которые всюду вносят с собой несчастье, — глухо промолвил Сэн-Круа, — я думаю, что было бы хорошо держать меня вдали от других людей: может быть, те, что отталкивали меня от себя, тоже думали так… Лучше, если я буду держаться подальше от счастливых людей.

— Глупости! — воскликнул маркиз. — Вы — славный малый, может быть, немножко легкомысленный — впрочем, я и сам такой — но сердце у Вас там, где ему надлежит быть. Ни слова больше! Вы — мой, и этим все сказано! Еще раз благодарю за быструю, отважную помощь. А теперь отправимся в главную квартиру: Гассион и Ла Фейяд зададут там сегодня пир горой. Вашу руку! Вот так! Я повезу Вас в Париж и введу там в свой дом. Мария будет рада Вам… Ха, ха, ха! Знаете, что: Вы похожи на нее! В самом деле похожи! Итак, Вы остаетесь со мной!

— Вы этого сами хотели, — со вздохом произнес поручик, пожимая руку маркиза.

V

Опыты “римского доктора”

Принимая во внимание все наличные обстоятельства, бурное время и трудность добывания различных гастрономических припасов, следовало признать ужин, данный Гассионом и Ла Фейядом офицерам их корпуса, положительно блестящим. Значительную часть яств составили запасы, захваченные в турецком лагере. Больше всего оказалось редких фруктов, масса которых была найдена в неприятельских палатках. Ели из награбленной богатой посуды; венгерское вино пили из роскошных кубков, взятых из палатки Коприли.

Пирующие разошлись только под утро. Когда маркиз и Сэн-Круа направлялись к своей “квартире”, состоявшей из местечка у бивуачного огня и шерстяного одеяла, так как ночевать пришлось на поле битвы, — Сэн-Круа остановился перед длинным, высоким зданием. В окне, выходившем в сад, виднелся свет.

— Да ведь это — дом “римского доктора”, — сказал поручик. — Он уже не спит. Видели Вы его во время боя?

— Нет, но видел перед битвой; он был занят приготовлением перевязок, — ответил Бренвилье.

— Чем он может заниматься в такой ранний час? Пройдем еще немного… мы как раз очутимся у ворот!

— Оставьте этого неприятного человека! Не то он опять наградит нас мерзкими впечатлениями.

— А я хотел бы видеть его: этот странный человек очень интересует меня.

С этими словами Сэн-Круа перелез через ограду, а маркиз остался на дороге.

— Я буду ждать Вас у нашего костра, — сказал он и повернул в сторону.

Сэн-Круа взошел на крыльцо и принялся ощупывать дверь, но так как она не отворилась, то он вышел из-под навеса в монастырский сад. Взобравшись на груду камней, он попробовал заглянуть через окно в комнату доктора.

То, что он увидел, так поразило его, что, хотя его сердце сжималось непривычным чувством ужаса, он все-таки остался на своем месте, чтобы видеть все, что будет делать доктор.

В комнате горела лампа, спускавшаяся с потолка на железных цепях. Стол был выдвинут на середину комнаты. На нем лежало распростертое тело мужчины, руки, ноги и шея которого были привинчены к столу железными кольцами, так что лежавший, если только он вообще был еще жив, не мог пошевелить ни одним членом. Сэн-Круа не мог решить, труп это или живой человек; но ему казалось, что скорее — живой, так как доктор стоял перед телом и внимательно разглядывал его; кроме того, в рот лежавшего была вставлена воронка с длинной трубкой; через эту воронку доктор от времени до времени вливал в горло лежащего какую-то жидкость из небольшой бутылочки. Он употреблял свои капли с крайней осторожностью; после каждой влитой в воронку дозы он прикладывал к груди лежащего руку или ухо; иногда открывал какую-то книгу, прочитывал несколько строк и снова смотрел на тело. Если Экзили пробовал над телом и внутренние средства, то, по мнению поручика, оно не могло быть трупом. Скоро Сэн-Круа с ужасом увидел, что, несмотря на железные оковы, тело судорожно зашевелилось, приподнялось, шея напряглась, и из горла вырвался страшный, гортанный звук.

Эти проявления жизни по-видимому не произвели на доктора ни малейшего впечатления. Пока тело судорожно содрогалось, он положил руку на сердце своей жертвы, а его злые глаза внимательно следили за усилиями распростертой фигуры. Через несколько мгновений голова снова упала на стол, тело вытянулось, хрип в горле прекратился. Ужасный доктор равнодушно ощупал тело, приложил ухо к сердцу, потом снова раскрыл свою книгу, заглянул в нее, снова перевел взор на тело, со страшной усмешкой покачал головой, а затем, захлопнув книгу, отвинтил железные кольца.

Тело не двигалось. Сэн-Круа уже не сомневался, что теперь это был труп, что доктор каким-то быстрым и верным средством убил этого человека.

Экзили прибавил огня в лампе, достал футляр, а из него — два скальпеля. Ошеломленный всей предшествовавшей процедурой, поручик пошатнулся, качнулся вперед и ударил рукой в оконное стекло.

— Кто там? — крикнул Экзили, быстро опустив свою лампу. — Кто там подсматривал? Я пущу в него огненную стрелу сквозь стекло!

— Это я, Сэн-Круа! Один из тех офицеров, которые арестовали Вас в поле!

— А, шпионы! — закричал Экзили. — Вы подкарауливали? Столько ли любопытства высказали Вы, чтобы поближе познакомиться с неприятелем?

Он отворил в окне маленькую створку.

— Доктор, что Вы тут делали? Я просто поражен недоумением, ужасом…

— И любопытством, — подсказал доктор. — Очень верю. Всем Вам, господа, охота видеть чудесные излечения и поглядеть на диковинные вещи; но тут на сцену являются страх, отвращение и так далее! Если бы все так поступали, то мало кому можно было бы помочь!

— Но то, что я видел, было действительно ужасно! Вы и сами не можете отрицать, что это ужасно.

— А что Вы видели?

— Живого, прикованного к столу человека, которого Вы убивали каким-то средством.

Экзили вскочил в гневе, но тотчас же овладел собой.

— Во-первых, это был вовсе не человек, а просто — турок; мы не причисляем их к людям. Во-вторых, убить я его убил, но не по своей воле: я применил одно средство, чтобы спасти его от внутреннего кровоизлияния, которому он подвергся, упав вместе с лошадью; я принес этого человека с поля сражения. Он не хотел, чтобы я сделал над ним опыт моего лечения, и я привязал его к столу и заставил проглотить мое лекарство посредством воронки. Мне жаль, что лекарство вызвало смерть, но это всегда может случиться. Да и что значит какой-то турок, который все равно завтра был бы подобран, как пленный? Так он гораздо скорее избавился от ожидавшей его судьбы.

Сэн-Круа не нашелся, что возразить.

Доктор надвинул на голову свой капюшон и сказал с ударением:

— Я рассчитываю на Ваше молчание, поручик. Следует хранить врачебные тайны… Я не знал, что тут поблизости французы; иначе я завесил бы окно. Немцы и итальянцы гораздо суевернее и ни за что не подойдут близко к жилью “римского доктора”. Если я узнаю, что Вы болтаете про мои научные занятия, я вызову Вас на дуэль! Да, на дуэль! И дуэль будет состоять в том, что Вы выйдете против меня со шпагой в руке, а я — с флакончиком, наполненным некой жидкостью. Вы броситесь на меня со шпагой, а я только плесну Вам в лицо несколько капель из моего флакончика. Кто из нас после этого затихнет навеки, про то будут знать секунданты, которые понесут того, кто останется на месте поединка. Итак, берегитесь! Не вызывайте на бой тех сил, которые совершенно иначе действуют на сердце и желудок, чем Ваши шпаги и пистолеты! — и он гневно захлопнул окно.

Сэн-Круа был так ошеломлен всем, что видел, так поражен повелительным тоном доктора, что, несмотря на все свое мужество и на решительность, с которой он обыкновенно обращался с подобного рода людьми, — он не ответил ни слова и поспешил удалиться из этого жуткого места.

Споткнувшись несколько раз о надгробные камни и развалившиеся стены, он добрался, наконец, до ограды и перелез на дорогу. Когда он проходил мимо железной решетки у входа, из окна доктора снова засиял яркий свет.

Очевидно Экзили принялся за вскрытие трупа.

Сэн-Круа направил шаги к бивуачным огням своей части. Ему невольно вспомнились слова Бренвилье, сказанные с каким-то даром провидения: “Не производил ли доктор опытов с ядами?” И на этот вопрос Сэн-Круа ответил себе утвердительно, потому что все, что он видел сегодня, доказывало, что “римский врач” — убийца, прилагающий свое проклятое искусство с ревностью ученого, и старый капрал справедливо назвал его “мудрейшим из его черных сотоварищей”.

Бледный и расстроенный, подошел Сэн-Круа к сторожевым кострам. Спасителя маркиза Бренвилье встретили громогласным “виват”. Бренвилье поднял кубок и, чокаясь с ним, громко сказал:

— Пью за твое здоровье, брат мой, Годэн де Сэн-Круа!

Война кончилась. Предстояло вернуться в милую, веселую Францию.

“Не бежать ли мне! — спрашивал себя Сэн-Круа. — Нет! Попробуем бороться с предсказаниями судьбы! Я видел немало красивых женщин… Неужели маркиза так опасна, как проповедовал старый Тонно? Все равно: я люблю борьбу! Вперед! Во Францию!”.

VI

Утренний прием короля

На часах в обширном вестибюле Лувра пробило восемь. Хотя был только конец сентября, но в комнате царила почти совершенная темнота. Занавеси на окнах, выходивших на террасу, были наполовину задернуты, и скудный дневной свет, проникавший в комнату, мало помогал освещению вследствие поднимавшегося с Сены утреннего тумана. В полумраке вестибюля, при свете готовой угаснуть тяжелой серебряной лампы, стоявшей на богато украшенном столе, можно было различить фигуры четырех мужчин. Двое из них дремали в мягких креслах; двое других подсматривали в замочную скважину высоких двустворчатых дверей, ведших в галерею с маленькой при ней передней. Всем, направлявшимся с главной лестницы в королевские покои, неизбежно надо было пройти через эту галерею.

С первого взгляда можно было заметить, что это были придворные лакеи его величества короля Людовика XIV. Продежурив ночь в передней своего повелителя, они ожидали условного знака, чтобы отворить двери галереи; этот знак подавал обыкновенно старший камердинер, как только его величество изволил вставать с постели.

Во всем этом не было бы ничего удивительного, потому что в королевских дворцах лакеи всегда дежурят ночью в передней, а камердинер подает знак о пробуждении монарха. Но в 1664 году при дворе Людовика XIV все происходило не так, как в наше время в большей части дворцов.

Момент пробуждения Людовика XIV был для многих важным, даже критическим моментом, и мы увидим далее, — почему.

— Подойди поближе, Франсуа, — сказал товарищу один из смотревших в замочную скважину. — Посмотри, сколько уже народа набралось в галерее.

— Верно, — хихикнул другой. — И как все они теснят друг друга и как улыбаются! Просто не верится, что здесь и герцог де Лассаль, и Лонгвиль, и Беврон, и надменный Лайярд; вот только что вошел маркиз д’Эффиат. Погляди, как боязливо смотрит на дверь граф де Фиеск, как будто возможность проникнуть в спальню короля принесет ему миллион.

— Ты еще ничего не понимаешь, ты — еще слишком юный gentilsihomme des bas de soie[6]! — сказал первый. — Поэтому тебе простительны такие суждения. Действительно быть рано утром принятым французским королем Людовиком и пользоваться милостью присутствовать при торжественной минуте, когда его величество изволит подняться с постели, — это стоит дороже миллионов. Это — верная мерка королевской милости для наших придворных. Кто три раза не был допущен к королевскому вставанию, тот может быть уверен, что сделал что-то такое, за что его величество имеет причину гневаться на него.

— Это — правда, — ответил поучаемый. — Мне всего только два раза пришлось быть утром на службе в передней, и я ни о чем подобном не думал. Но разве так и должно быть? Разве необходимо, чтобы его величество на глазах всех придворных вставал с постели и менял белье? Не могу это понять! Скажу откровенно, мне это было бы в высшей степени неприятно. Я — простой слуга, но, меняя белье, всегда запираю свою дверь на задвижку.

— Этикет! Этикет! Ты еще не понимаешь этого, дорогой мой, — сказал старший лакей.

Вдруг невдалеке раздался резкий, пронзительный свист. Лакеи стремительно бросились к своим местам. Двери с шумом распахнулись, и в комнату вошел Бонтан, первый камердинер короля. Среднего роста, изящно сложенный, с приветливым лицом, сразу располагавшим всех в его пользу, он был одним из влиятельнейших людей того времени. Своенравный, упрямо державшийся раз принятых решений, презиравший права своих противников, Людовик XIV, однако, почти всегда благосклонно относился к просьбам своего камердинера. К чести Бонтана, он, как свидетельствует история, не только никогда не злоупотреблял своим влиянием, но многим помог, осушил много слез и не раз удерживал короля от чересчур быстрых решений.

Он вошел со словами: “Его величество изволил проснуться и откинуть одеяло”, — затем вынул из грудного кармана какую-то бумагу и расправил дорогие кружевные манжеты, так как, несмотря на ранний час, на нем уже был элегантный и изысканный костюм.

Вслед за возгласом Бонтана лакеи распахнули двери в галерею. Толпа знатных кавалеров наполнила длинный коридор.

Как только двери были отворены, один из лакеев громко повторил слова Бонтана: “Его величество изволил проснуться и откинуть одеяло”. Тотчас же наступила торжественная тишина. На пороге широко раскрытых дверей показался Бонтан с бумагой в руке. Сделав короткий, вежливый поклон, он громко произнес:

— Его величеству угодно было приказать, чтобы при сегодняшнем вставании благоволили присутствовать следующие знатные кавалеры и благородные дворяне — граф Граммон, граф Виронн, герцоги Ленгвиль, Рошфуко и де Кандаль; дворяне Бутвиль, Тюренн, д’Арси, де Мора и Пюисье. После вставания его величество изволит приветствовать господ кавалеров и дворян.

С гордой, торжествующей улыбкой прошли вызванные через королевские покои до самой спальни. Бонтан передал бумагу красивому дворянину, находившемуся в галерее еще до открытия дверей. Это был не кто иной, как уже знакомый нам Антуан де Пегилан, осыпанный королевскими милостями, предназначенный к высокому положению, пользовавшийся влиянием в качестве любимца и уже носивший титул графа де Лозенн; редкий из членов его рода так быстро получал возможность окружить свое имя такими почестями и отличиями.

Назвав еще раз имена всех приглашенных к королевскому вставанию, граф Лозен обернувшись сказал:

— Кавалер Воронова Клюва, исполняйте свою обязанность.

От толпы немедленно отделилась сотня дворян. Все они носили красные бархатные плащи, похожие на плащи герольдов; на груди виднелся окруженный золотыми лилиями вензель короля, а под ним — орден Святого Духа, богато и изящно вышитые золотом. В правой руке у каждого была алебарда, клинок которой был заострен на подобие птичьего клюва, вследствие чего эти гвардейцы и носили название gentilshommes au bes de cordin. Этим избранным отрядом командовал Лозен.

Впереди всех шли сто алебардщиков, за ними — Лозен, сзади всех следовали приглашенные к королевскому вставанию. Не удостоившиеся приглашения удалились недовольные, с твердым намерением на следующее утро опять явиться во дворец.

Пройдя три или четыре обширных покоя, превосходивших один другой в роскоши отделки, процессия достигла кабинета короля, где один из дворян немедленно стал на часах возле письменного стола, заваленного бумагами. Впрочем здесь всякий мог бы смело рыться, потому что великий король неохотно занимался чтением или письмом. Дворяне выстроились плотными рядами перед дверями королевской спальни. Граф Лозен приблизился к дверям, осторожно постучался и отступил на шаг. Тогда дверь бесшумно отворилась, и в ней показался второй камердинер, возвестивший вполголоса:

— Его величество изволит ожидать господ дворян.

Двери распахнулись настежь, и счастливцы с Лозеном во главе, вступили в святилище. Спальня короля находилась в конце длинного ряда комнат, выходивших на Сену. Это была угловая комната с видом на разводной мост, где некогда с раздробленной головой упал гордый маршал д’Анкр, пораженный пулей Витри, и окончательно испустил дух под ударами клинков телохранителей Людовика XIII. Под окнами шла терраса, украшенная статуями и растениями, так что весной и летом у короля перед глазами всегда была зеленая листва. Этой террасы уже давно нет, и на ее месте тянется Луврская набережная.

Внутреннее убранство королевской спальни было просто, но великолепно. Стены были задрапированы портьерами из тяжелой шелковой материи. Их поддерживали лавровые ветки из золоченой бронзы, образовавшие посреди комнаты, под самым потолком, нечто вроде беседки, из которой в виде шатра ниспадал богато вышитый полог. Перед кроватью была белая мраморная баллюстрада, увешанная изящными коврами. Здесь стоял золотой умывальный прибор короля; на маленьком столике из сандалового дерева с инкрустацией из слоновой кости, золота и перламутра находились мыло и разные эссенции; на табурете лежали полотенца.

Когда дворяне вошли, в комнате царил полумрак, усиливавшийся от еще мерцавшего ночника. Тем не менее все сделали глубокий поклон по направлению к тому месту, где находилось королевское ложе.

— Отдерни занавеси на окнах, Бонтан! — раздался голос монарха.

Первый камердинер раздвинул занавески, и в комнату проник дневной свет. Второй камердинер, Кост, с низким поклоном откинул полог у постели, и только теперь увидели дворяне покоящегося монарха.

Снова был сделан глубокий, безмолвный поклон, а затем наступило несколько мгновений, полных ожидания. Людовик приподнялся наполовину, опираясь правой рукой на столбик кровати. Утренние лучи осветили прекрасные, истинно королевские черты его лица.

Молодому королю шел тогда двадцать шестой год. Его лицо выражало приветливость, силу, величие и какое-то упрямство, придававшее, однако, ему необыкновенную прелесть. Действительно нельзя было найти другого человека с такой печатью величия на челе, какой природа одарила Людовика XIV. Дворяне с обожанием глядели на своего красивого государя.

Окинув взглядом вошедших, король отбросил одеяло, сел, спустив свои стройные ноги через край постели, затем ласково, но снисходительно кивнул всем головой и сделал рукой знак приветствия. Потом он встал. Камердинеры поспешили к нему с шелковым шлафроком, который держали за рукава. Быстро взглянув опять на присутствующих, король позвал:

— Граф Виронн, не угодно ли Вам помочь мне одеть шлафрок?

Виронн поспешил к королю, сопровождаемый завистливыми взглядами. Но счастье улыбнулось не только ему.

— Герцог де Лонгвиль, помогите графу, — сказал король.

Лонгвиль вошел за баллюстраду. Камердинеры подали ему правый рукав шлафрока, а Виронну — левый, и, когда король просунул в рукава, кавалеры с глубоким поклоном отступили на свои места. Затем король вызвал де Бутвиля и Тюренна, и они надели ему чулки. Герцоги де Рошфуко и де Кандаль накинули на короля рубашку; д’Арси, де Мора и Пюисье держали умывальные принадлежности и подавали в золотом кувшине воду, а герцог де Граммон собственноручно застегнул королю подвязки.

По окончании всех этих церемоний король проследовал к креслу, где один из состоявших при гардеробе короля приступил к сложному делу возложения на королевскую шею украшавшего ее кружевного галстука. Пока разыгрывалась эта сцена с одеванием, король поочереди подзывал к себе присутствовавших дворян, разговаривал с каждым из них и нередко сопровождал свои слова какой-нибудь милостью, отличием или привилегией.

Когда галстук был завязан, вошел парикмахер и причесал короля “маленькой прической”. Людовик не любил по утрам слишком долго задерживать дворян в галерее и передней, а потому ограничивался тем, что проходил между рядами ожидавших его с полузавитыми локонами. Когда прическа была окончена, король поднялся со своего места и стоя выпил чашку бульона, которую Бонтан подал ему на золотой тарелке. Эта чашка была подарком Мазарини, который приказал переделать ее для короля из сосуда работы Бенвенуто Челлини. Она была из чистого золота и украшена королевским вензелем, а нижний край был усеян бриллиантами. Прежде чем Людовик поднес чашку к губам, граф Лозен, как первый из приближенных к королю дворян, отведал бульон предназначенной для этого ложкой.

Отдав чашку, король надел шляпу с плюмажем и направился к дверям, которые в ту же минуту настежь распахнулись перед ним. Пройдя мимо стоявших шпалерами гвардейцев, он, наконец, вошел в галерею. Вся церемония состояла в том, что король приподнимал шляпу, проходил галерею по правой стороне и возвращался по левой, удостаивая некоторых из присутствующих коротким разговором, затем снова приподнимал шляпу и следовал обратно в свою спальню в сопровождении всех присутствовавших при королевском вставании.

Отпустив их, король позвал своего второго камердинера, Коста, приказал снять с себя богато вышитое платье, снова облекся в шлафрок, бросился на кушетку, а затем, вынув из-под кружевного жабо серебряный свисток, свистнул. В те времена не было еще настольных колокольчиков, и для того, чтобы позвать прислугу или подчиненного, прибегали, по старому обычаю, к помощи свистков.

В комнату вошел Кост.

— Мне нужно графа Лозена, — сказал король.

Кост вышел в переднюю, а вместо него явился граф.

— Антуан, — сказал король, — вчера я просил тебя принести рисунки для версальского праздника. Ты принес их? Где они?

— В кабинете Вашего величества, в красном портфеле, возле кресла, в котором Вы, Ваше величество, всегда обдумываете решение трудных вопросов. Не прикажете ли, Ваше величество, принести портфель сюда?

— Нет, пусть лежит там. Если придет Кольбер, я должен буду работать, — произнес король с плохо скрытым неудовольствием. — Тогда и без того увижу их. Ну, какие новости при дворе? Будет сегодня вечером собрание?

— Ее величество вдовствующая королева назначила играть в карты и надеется, что Вы, Ваше величество, осчастливите общество своим присутствием.

Король вздохнул.

— Будут ли представлены новые лица? Танцевать, значит, не предполагается?

— Нет, государь, будут только карты. Должны представляться две дамы, уже представленные гофмаршалу и намеревающиеся увеличить собой число блестящих особ при нашем дворе.

— Вот это прекрасно! Но кто же эти новые звезды? Герцогиня действительно уже говорила мне об одной из них. — Под “герцогиней” король всегда подразумевал свою скромную возлюбленную — Лавальер. — Это — не мадемуазель де ла Мот Уданкур?

— Да, государь, очаровательная дама.

— А кто же другая? Я припоминаю, что ее величество королева желала иметь еще одну придворную даму. Называли различных дам, предоставляя мне решить, которую из них удостоить такой чести. Однако я предоставил выбор на усмотрение ее величества королевы. Кто же эта счастливица?

— Если дама, на которой остановила свой выбор ее величество, будет осчастливлена и Вашим милостивым согласием, государь, то при нашем дворе появится одна из красивейших женщин на свете. Да, я беру на себя смелость утверждать, то мы можем гордиться, имея среди нас одну из очаровательнейших красавиц нашего века, если она удостоится чести принадлежать к нашему двору.

Король с любопытством прислушивался.

— Ты подстрекаешь мое любопытство. Кто эта дама? Видел ли я ее?

— Вероятно видели, государь, но только мельком. Ваше сердце, полное доброты и теплого чувства, всегда бьется только для одного предмета, и этот один предмет так наполняет его, что посторонние или новые явления проходят для него почти бесследно.

Комплимент оказался не из тонких, так как всякому в Париже было известно, что до возвышения Лавальер король уже восемь раз менял возлюбленных en titre и что ни одно качество не было так чуждо его характеру, как постоянство в любви. Тем не менее любимец был награжден благосклонным взглядом повелителя, охотно слушавшего лесть и любившего, когда его превозносили до небес.

— Очень возможно, что я не обратил на нее внимания, — сказал он. — Но кто же она?

— Атенаиса, маркиза де Монтеспан.

— Дочь нашего герцога? Та самая, которую я в прошлом году обвенчал с маркизом Анри де Монтеспан? Я уже слышал о ней… Но от кого же? Когда?.. Так это — она?

— Она самая, государь. Она является ко двору по особенному желанию ее величества. Сама маркиза не питает решительно никаких честолюбивых планов.

— Это мне очень нравится. Ах, теперь я вспоминаю, что видел ее, и, если не ошибаюсь, несколько дней назад мне рассказывала о ней герцогиня. Кажется, она хвалила веселый характер маркизы, а королева — добродетельное и чистое сердце. Не могу, однако, сказать, чтобы меня поразила красота этой дамы.

— Может быть, это произошло по той самой причине, о которой я упоминал; в противном случае Вы, Ваше величество, как тонкий знаток женской красоты, наверное, отличили бы Атенаису де Монтеспан, — сказал Лозен, искоса поглядывая на короля и намеренно подчеркивая каждое слово.

— Может быть, — спокойно ответил Людовик. — Но как случилось, что маркиза только в этом году появилась в придворных кругах? Отчего она не показывалась раньше?

— Когда ее отец, герцог де Мортемар, был назначен губернатором Орлеана, вся семья последовала за ним. Герцог принимал участие в собраниях пэров в залах Лувра, но последние дни жизни его преосвященства кардинала Мазарини не благоприятствовали расцвету юной красоты; поэтому герцог решил оставить семью в Орлеане. Маркиза еще до своей свадьбы привыкла вращаться в лучших кругах. Так она усердно посещала отель д’Альбрэ. Все увлекаются обхождением этой блестящей умом женщины; она великолепно умеет поддерживать разговор и очень остроумна; в ее семье ум и богатые способности были всегда обычными качествами, так что существует даже поговорка: “Умен, как Мортемар!”. В обществе маркизы невозможно соскучиться.

— Вот как? — протянул король. — Это — дивное качество. — И в его тоне как будто слышалась досада, что ему иногда приходится испытывать неприятную скуку. — Каким образом случилось, что маркиза только теперь вступила в брак? Меня удивляет, что при богатстве и положении ее отца она не вышла замуж гораздо раньше.

— Маркиз де Монтеспан вскоре после обручения запутался в весьма неблагоприятных семейных обстоятельствах, и до такой степени, что его брак был надолго отложен, даже казался почти невозможным. Но, несмотря на это, молодые люди остались верны взаимно данному слову. Маркиз только в прошлом году вернулся с юга, чтобы украсить обручальным кольцом руку своей прекрасной невесты.

Король задумался, глядя в потолок, и слегка провел рукой по лбу.

— Кажется, Граммон недавно рассказывал мне, что много говорили о любовных приключениях молодой герцогини де Мортемар, и… кажется, Фронтенака?

— Государь! — воскликнул Лозен с притворным жаром, — кто смеет это утверждать? Я знаю семейство Мортемара; ведь это я по приказанию Вашего величества и его преосвященства вызвал герцога из его имения в столицу, и мне известно, что уже тогда между маркизом де Монтеспан и молодой герцогиней существовало прочное чувство, и маркизу де Фронтенак было бы трудно бороться с ним. Да и обе королевы не могли бы так живо интересоваться маркизой де Монтеспан, если бы на ее репутации было хоть какое-нибудь пятно; также и ее светлость герцогиня де Лавальер не принимала бы у себя дамы, которая чем-нибудь скомпрометировала себя. Ваше величество, Вы знаете из уст самой герцогини, что с некоторых пор маркиза де Монтеспан постоянно бывает у нее.

Король улыбнулся несколько злой улыбкой.

— Похоже, как будто ты очень интересуешься маленькой маркизой. Ты защищаешь добродетель, прославляешь красоту с пламенным воодушевлением, подобно юному Расину. Уж не оказалась ли маленькая придворная дама опасной для тебя? Для тебя, победителя во всяком бою?

Лозен пожал плечами и молча поклонился.

Король взглянул на часы и сказал:

— Кажется, скоро должен явиться Кольбер[7]. Я не люблю, когда он велит докладывать о себе, точно хочет напомнить мне о моих обязанностях. Не могу сказать, чтобы этот мосье Кольбер представлял для меня веселое зрелище; но… это — большая сила! Доложи королеве-матери, что я приду на вечернее собрание, когда начнется игра. Ну, ступай! Мне надо ждать Кольбера.

Граф Лозен откланялся, а король отправился в свой рабочий кабинет. Придвинув кресло ближе к столу, он порылся в бумагах, потом обмакнул перо в чернила и принялся выводить какие-то буквы. Но это занятие скоро надоело ему. Он схватил красный портфель, в котором находилось расписание версальских празднеств, и так углубился в это любимое занятие, что не заметил, как дверь тихонько растворилась и к столу приблизился мужчина; несколько минут он молча рассматривал короля, потом слегка кашлянул. Король вскочил, захлопнул портфель, поспешно спрятал его в своем кресле и схватился за перо. Вошедший был его министр Кольбер, а король не желал, чтобы этот человек видел его праздным или занятым предметами, не касающимися государственных дел.

— Ах, Кольбер! — сказал Людовик. — Вы как раз застаете меня за работой. Подойдите ближе!

Глаза Кольбера быстро открыли давно знакомый ему портфель, красная обложка которого уже при входе в комнату бросилась ему в глаза. Он улыбнулся и спокойно ответил:

— Верно, что Вы, Ваше величество, были прилежны, но и я также не ленился. Вы работали на пользу Ваших современников, я же принес Вам, Ваше величество, кое-что для Вашего потомства. Здесь трактаты и договоры относительно приобретения Мартиники и Гваделупы. Если умеешь сберечь, то можешь, в случае необходимости, кое-что и истратить. Это правило известно и детям.

Король закусил губы. Он хотел было возразить, но, привыкнув уже к грубому тону министра, удовольствовался тем, что только молча, решительно посмотрел на него. Кольбер поклонился и молча положил перед королем принесенные им бумаги.

Между тем граф Лозен переходил двор Лувра.

“Кто бы это мог рассказать королю про Монтеспан? — спрашивал он себя. — Опять этот болтун-Граммон? Нет, она ему, кажется, понравилась. Все по-видимому клонится к тому, чтобы спихнуть Лавальер. Маленькая Монтеспан — такая особа, перед которой все прежние возлюбленные короля должны трепетать. Она — мне друг, следовательно семья Мортемар будет стоять за меня. С помощью Атенаисы можно твердо упрочить свое положение”.

Перейдя мост, он вошел в парфюмерную лавку под вывеской: “Лавьенн, цирюльник”.

VII

Разоблаченная семейка

В 1664-м году, в том месте Парижа, где сходятся улицы Жуи и Сэнт-Антуан, стоял маленький, двухэтажный особняк. Хотя здесь происходило оживленное движение людей и всякого рода повозок, а в воздухе беспрестанно раздавались крики продавцов, но дом, отделявшийся от улиц большим садом, был изолирован от всей этой суеты. Сад, во вкусе первой половины семнадцатого века, со шпалерами кустов и маленькими лабиринтами, был разбит без определенного плана; в кустах виднелись наполовину скрытые, подернутые мхом статуи, а перед террасой бил маленький фонтан. Подобно большинству построек времен Генриха IV, особняк представлял смесь различных архитектурных стилей. Над террасой был сделан балкон; с улицы были видны его железные перила, украшенные цветами и резными фигурами. Широкая дверь вела с балкона в восьмиугольный зал первого этажа, где больше всего любили проводить время владельцы и обитатели этого маленького особняка — герцог и герцогиня де Дамарр.

Герцог был сильный шестидесятилетний мужчина, герцогине по-видимому уже минуло пятьдесят. Оба когда-то были красивы. Возраставшая полнота герцога делала его более похожим на добродушного арендатора, чем на обладателя древнего герба и большого родословного дерева.

Герцогиня вполне сохранила еще прежнюю красоту, омрачавшуюся, однако, грустным, болезненным выражением, особенно заметным в те минуты, когда она не бывала поглощена оживленным разговором.

У всех знакомых герцогини с годами сложилось твердое убеждение, что она страдает тяжелой внутренней болезнью, не поддающейся определению. Никто не мог сказать, откуда явилось такое предположение; домашние врачи утверждали, что во всем этом не было ни слова правды, что герцогиня страдала просто серьезным нервным расстройством, граничившим часто с меланхолией.

Герцог, слывший за большого чудака, привык по-видимому к болезни жены; да он и не имел причины жаловаться, так как герцогиня с тревожной заботливостью оберегала мужа, крепкое, плотное сложение которого невольно вызывало опасение; казалось, герцогу не избежать апоплексического удара.

Заботливая супруга старалась оградить его от всякого волнения. Она с мелочным вниманием выбирала для него кушанья, которые приготовлялись по особому рецепту, никогда не противоречила его желаниям; если же ее к этому принуждали обстоятельства, то она делала это так мягко и ласково, что невозможно было рассердиться на нее. Таким образом, соединявший их супружеский союз с годами становился все прочнее. Все высшее общество, в котором счастливые браки были редки, завидовало согласному житию герцогской четы. Мало было людей с более завидной участью: помимо счастливой супружеской жизни, помимо огромного состояния, судьба послала им утешение в лице единственного сына, составлявшего гордость родителей, благодаря его выдающимся душевным и физическим качествам.

У же несколько лет герцог с грустью замечал все усиливавшееся душевное расстройство своей жены. Нежнейшие заботы и боязливые расспросы мужа и сына не приводили ни к каким результатам, и герцогиня неизменно отвечала с грустной улыбкой:

— Мне ничего не надо. Не тревожься обо мне! Время вылечит.

Мало-помалу отец и сын привыкли с нежностью и грустью смотреть на кроткую, печальную жену и мать, не пытаясь доискаться причины страдания, омрачавшего душу этой тихой женщины.

Многие уверяли, будто в последнее время между герцогом и его женой возникли недоразумения по поводу того, что семья герцога держала себя крайне высокомерно при разделе доставшегося им по наследству имения, причем был поднят вопрос относительно чистоты генеалогического дерева. Герцогиня была не дворянского происхождения и этим набросила тень на герб фамилии Дамарр, что родственники герцога никогда не могли простить ей.

Герцогиня Сюзанна де Дамарр ничего не принесла мужу в приданое, кроме любящего сердца. Ее ранняя юность уже миновала, когда на ней женился герцог, намеревавшийся вначале просто уплатить долг признательности. Тяжело раненый во время нидерландской войны, он с большим трудом дотащился до Амьена; здесь ему посчастливилось найти приют в доме честного цехового городского кузнеца Тардье, дочь которого, Сюзанна, ухаживала за раненым, не жалея сил и окружая его нежнейшими заботами. Когда родные герцога, уже давно извещенные о его местопребывании, явились, наконец, в Амьен, они нашли его совершенно окрепшим, прогуливающимся в маленьком садике Адама Тардье, рука об руку с красивой, скромной девушкой.

У герцога не было близких родных. Он был богат, имел обширные поместья и находился в том возрасте, когда мечтания любви уступают место более спокойному чувству. Привыкнув к самоотверженному уходу Сюзанны, он с грустью думал о той минуте, когда ему придется расстаться с ней. Вскоре высший парижский свет узнал, что герцог Клод Дамарр вернулся из похода, выбрав себе в супруги красивую, скромную жену незнатного происхождения, вследствие чего все члены фамилии Дамарр забили тревогу; но Клод не обратил на это никакого внимания, вышел в отставку и поселился с молодой женой в маленьком особняке в улице Сэнт-Антуан.

Три года спустя герцогиня подарила его сыном, который получил имя Ренэ и рос на радость родителям. О высшем свете герцог с женой не горевали, и высший свет платил им тем же.

Однажды утром через девятнадцать лет после женитьбы герцога, в его дом явился незнакомец, желавший говорить с герцогиней, к которой имел рекомендательное письмо от ее отца. Она приняла его в своем кабинете и имела с ним продолжительный разговор.

По-видимому он просил герцогиню дать ему место в ее доме, но это нельзя было сделать немедленно; поэтому он несколько времени жил в другом доме, пока не освободилась вакансия в маленьком штате герцога. Лашоссе (так называл себя незнакомец) немедленно перебрался в герцогский особняк. Хотя он не особенно понравился герцогу, но герцогиня убедительно просила мужа взять на службу человека, которого так горячо рекомендовал ее отец; Лашоссе был единственным предметом, из-за которого происходили небольшие размолвки между супругами; всегда жившими в полном согласии. Так как Лашоссе хорошо исполнял свои обязанности, держал себя с герцогом скромно и почтительно, то и продолжал служить в доме, о чем всегда усердно хлопотала и герцогиня. К прочей прислуге Лашоссе относился высокомерно; он часто половину ночи отсутствовал, иногда принимал гостей, засиживавшихся поздно ночью; но никакие жалобы не помогали, так как господа смотрели на это сквозь пальцы. Ему даже несколько лет сряду разрешались отпуски, длившиеся не одну неделю. Он проводил их на своей родине, в Бретани, где, по его словам, жили его родные. Однажды кучер рассказал, что его знакомый, находившийся при армии, уверял, будто видел Лашоссе во время его отпуска в Перше; но это было так же трудно доказать, как и проверить слова других лиц, утверждавших, что Лашоссе завел дурные знакомства в сомнительных уголках Парижа.

В конце концов ему покровительствовала герцогиня, считавшая его завещанным ей покойным отцом; поэтому с ним нельзя было не считаться. Утешались тем, что всякий значительный дом имел своего тирана в ливрее, и ограничивались рассуждениями, что всем очевидная печаль герцогини началась с того самого дня, когда Лашоссе в 1662 году вернулся из своей так называемой поездки к родным; в глазах всей прислуги это обстоятельство стояло вне всякого сомнения. После каждого из последующих путешествий этого привилегированного слуги все сильнее росла печаль герцогини; только мужу и сыну удавалось иногда немного развеселить и успокоить ее. Кроме того слугам бросилось в глаза, что Лашоссе внезапно совершенно прекратил свои поездки, взамен чего начал аккуратно получать письма из различных местностей Франции, что раньше случалось не так часто. Повар также заметил, что большей частью эти письма были запечатаны печатью с дворянским гербом, но Лашоссе заботливо уничтожал все конверты. Он сам лично принимал и отпускал почтальона из улицы Тиктон, и когда заметил, что повар пытается разобрать герб, то на печати следующих писем оказалась всего одна буква; любопытные могли, сколько угодно, ломать голову.

Обратил ли также и герцог внимание на связь между печалью его жены и путешествиями Лашоссе, это прислуге дома Дамарр не удалось узнать. Он никогда и ничем не намекнул на это.

* * *

Герцог и герцогиня сидели в своем доме, в зале нижнего этажа. Слуги убирали со стола роскошную посуду; господа только что пообедали. Третий накрытый прибор, очевидно, не был в употреблении, так как тарелки и стаканы стояли нетронутыми.

Герцог прошелся несколько раз по комнате, посмотрел на часы, потом на свою жену и, наконец, сказал:

— Его все еще нет. Не знаю, чем объяснить себе его отсутствие, сегодня он хотел быть особенно пунктуальным.

— Вероятно у Ренэ была уважительная причина; он никогда не пропускает обеда дома, зная, как его отец любит быть среди своих в этой уютной комнате; он знает, что ты дорожишь этим часом, — сказала герцогиня с плохо скрываемым беспокойством.

— Знаю, знаю, Сюзанна! Я тоже не помню, чтобы Ренэ хотя бы один раз пропустил назначенное время. Это, может быть, мелочно, но эта привычка привита мне воспитанием: мой отец всегда очень твердо стоял за старые домашние обычаи, требовавшие, чтобы все члены семьи всегда обедали дома.

— Прикажете оставить прибор для его светлости? — спросил приблизившийся Лашоссе, как всегда, с глубоким, почти униженным поклоном.

— Пошел ты к черту! — гневно воскликнул герцог. — Ты всегда лезешь ко мне со своими дурацкими вопросами, когда я сердит! Стоит мне что-нибудь приказать, как уж ты пристаешь с вопросом, не сделать ли совершенно противоположного тому, что тебе приказано!

— Я стараюсь сделать лучше, Ваша светлость! Молодой господин, наверное, голоден. Бог знает, где его задержали его занятия.

Герцог смягчился.

— Ты прав, Лашоссе, но накрой обед в беседке. Ты беспокоишься, дорогая? — продолжал он, взглянув на герцогиню. — Разве это — уж такое огромное событие, что двадцатилетний юноша опоздал к обеду? — и он засмеялся. — Это все твои больные нервы, Сюзанна! Мое беспокойство имеет совсем другое основание: я вижу в его поступке недостаток уважения к обычаям дома.

Он вышел на балкон и стал смотреть через сад на улицу.

Герцогиня и Лашоссе остались наедине. Осторожно оглядевшись, слуга подошел к своей госпоже и, снимая скатерть, быстро шепнул ей:

— Устрой, чтобы мы могли остаться одни: мне необходимо тотчас же переговорить с тобой.

Герцогиня быстро поднялась с места, а Лашоссе отошел к буфету. В ту же минуту герцог вернулся с балкона.

— Нет, его не видно, — сказал он жене. — Я пойду к себе в кабинет. Как только Ренэ явится, пришли его ко мне: я хорошенько отчитаю его.

Он вышел из комнаты, а оставшаяся пара молча ждала, пока не замерли его шаги. Тогда герцогиня подошла к слуге, схватила его за руку и дрожащим голосом спросила:

— Что ты должен сообщить мне?

Лашоссе поставил на буфет серебряное блюдо, которое держал в руках, медленно приблизился к столу и, в небрежной и фамильярной позе усевшись на его край, с дерзкой улыбкой поглядел на побледневшую герцогиню.

— Дело запутывается, — сказал он после короткой паузы. — Он здесь!

— Кто? — воскликнула герцогиня. — Не мучь меня! Неужели возможно?

— Заплати мой долг, ничтожный долг в сто ливров, Сюзанна, и я скажу тебе все.

Герцогиня тяжело вздохнула и промолвила:

— У меня нет больше денег; откуда мне взять их сию минуту?

— Ба! Вы ведь богаты. Недаром же мы устроили брак герцога Дамарра с Сюзанной Тардье. Я заботливо берег тайну, много лет потратил на дальние путешествия, на тщательные розыски.

— Но за это ты получил достаточное вознаграждение, Лашоссе. Твоя будущность обеспечена; я всегда удовлетворяла твои требования; ты получил неизмеримо большее количество денег, чем сколько мог бы заработать. Ты знаешь расчетливость герцога, знаешь, как мне всегда было трудно удовлетворять твои требования. Сколько раз уже приходилось мне жертвовать для тебя своими драгоценностями, и все тайно, все потихоньку! Сжалься!.. Я и так уже много сделала для тебя!

— Если мы начнем считаться, Сюзанна, — возразил слуга, — то окажется, что я могу предъявить к тебе еще много требований. Вспомни-ка ты тысяча шестьсот тридцать девятый год, когда мать одной молоденькой девочки пришла в жилище Лашоссе, в Амьене. Ведь ты помнишь мою мать, добрую Перинетту, которая еще в монастырской школе была дружна с твоей матерью? Только твой отец, с тех пор как сделался старшиной в Амьене, брезговал дружбой с простой повитухой; он все лез выше и, когда я дерзнул заговорить с ним о своей любви к тебе, он высмеял меня. Ну, нечего вздыхать! И Вы полезли вверх по опасной дороге, — да, по опасной, потому что твоя любовь к важному господину влекла с собой опасность, я даже скажу — гибель! Он соблазнил тебя и бежал, и твоей матери пришлось, в дождливую ночь 10-го апреля 1639 года, постучаться в нашу дверь. Помнишь, Сюзанна, как ты лежала в углу, на бедной постели, и стонала?.. Помнишь, как моя мать вынесла из нашего дома новорожденное дитя, — твое дитя, Сюзанна, доказательство твоего падения? Меня высмеяли, меня унизили, а важный господин, которого поощряли, бросил тебя! Как ни старались скрыть твой стыд, но такие вещи все-таки выходят наружу. Небось сестра твоего отца не захотела держать тебя у себя в Перше, хотя и согласилась взять ребенка.

Герцогиня сидела в кресле, опустив голову на руки, и стеклянными, остановившимися глазами смотрела на рассказчика.

Но он продолжал без малейшего сострадания:

— А кто отвез твоего ребенка к тетке? Я, Сюзанна! Кто заботился о нем? Я, Сюзанна! Кто отыскал твоего соблазнителя? Опять-таки я! Но он не захотел позаботиться о своем ребенке и согласился дать ему воспитание только под угрозой, что разоблаченная тайна расстроит его брак с богатой маркизой; но никто не должен был и подозревать, чье это дитя. На ребенке лежало какое-то проклятие, так как все, к кому он приближался, почему-то относились к нему совершенно небрежно. Так как его высокопоставленному отцу было предсказано, что дитя его любви навлечет на него несчастье, он приказал своему бывшему слуге увезти ребенка куда-нибудь подальше. Старый Жак Тонно взял ребенка у твоей тетки и увез в лесную глушь. Неизвестно, почему он потом покинул мортемарские леса, но с тех пор прекратилась всякая денежная поддержка со стороны твоего соблазнителя, и тогда ты в отчаянии обратилась ко мне. Ты написала: “Жан, спаси меня!.. Тонно нужны деньги; у меня нет средств, а мой муж не должен ничего узнать. Спаси меня!”. И я опять отправился к соблазнителю Сюзанны Тардье. Я грозил, требовал и еще раз достиг цели. Но Тонно был убит на пути в Италию, куда он почему-то повез мальчика, а его воспитанник исчез. А я… я был опасным свидетелем прошлого; за мной следили. Неудачная любовь сделала меня равнодушным к будущему, и я легкомысленно увлекался дурным обществом, где топишь горе в вине или в карточной игре. Не знаю, как это устроили, но меня обвинили в неправильной игре, меня схватили с краплеными картами в руках! Я пришел в бешенство, стал драться, но тут с необъяснимой быстротой появились сыщики, меня судили и осудили; я очутился на галерах в Тулоне.

Лашоссе остановился и тяжело перевел дух.

Герцогиня очнулась от своего оцепенения и плакала, закрыв лицо платком.

— Три года просидел я среди разбойников и убийц и в их обществе сам сделался животным. Меня спас только случай: у герцога Бофора, осматривавшего однажды работы, от жары и напряжения лопнула вена на ноге; помощи ждать было неоткуда; надсмотрщик позвал меня, как бывшего цирюльника; я хорошо справился с делом; дошло до разговора; герцог принял во мне участие, и к Пасхе 1660 года я был помилован. Куда мне было деться? Я отправился в Амьен, к твоему отцу, и что же? Он чуть не вышвырнул меня за дверь. “Когда так, — воскликнул я, — я обрадую герцога Дамарра, сообщив ему историю юности его супруги”. Твой отец пробовал уговаривать меня, но я решил поступить на службу в твой дом. Я настоял на своем и ездил по твоему поручению искать твоего пропавшего мальчика… А тем временем умерли твой отец, наши матери, старая тетка в Перше, Жак Тонно… Только ты, твой соблазнитель и я знаем тайну. После всего, что я выстрадал, после того как вынужден был так низко спуститься…

— Но разве я не несла своей доли вины? — простонала герцогиня. — Разве я не переношу добровольно твоего развратного образа жизни? Не заступаюсь за тебя перед герцогом? Зная, что ты вращаешься среди подонков общества, я все же дозволяю тебе жить около моего сына! Ты — бессовестный негодяй! Ты знаешь, что “он” здесь, и мучишь меня, повторяя в сотый раз свою историю, вместо того, чтобы сказать: “Вот где твой мальчик”!

— Очень полезно напоминать тебе о том, что ты зависишь от меня. Так что же ты мне дашь, если я скажу тебе, где тот, другой, и где твой сын?

— Жан! Я погибаю от отчаяния! У меня нет ничего, кроме моих бриллиантов. Возьми их, но подумай, как легко это может повести к скандалу!.. Что, если герцог захочет взглянуть на драгоценности?.. Повидайся с отцом мальчика!

— С ним?! — закричал слуга, сжимая кулаки, — никогда! А впрочем нет: мы увидимся в тот день, когда я отомщу тому, кто погубил мое счастье, жизнь, душу! Отомщу мечом, огнем или ядом! Но, Сюзанна, — прибавил он уже спокойнее, — ты увидишь, что я человечнее, чем кажусь тебе: хотя я и в страшных тисках, но не буду терзать тебя, — Годэн де Сэн-Круа сегодня вступает в Париж, украшенный знаками отличия.

— Он здесь? — вне себя закричала герцогиня, — мой отвергнутый мальчик, которого я считала навсегда потерянным! Мой любимый мальчик!

В эту минуту дверь внезапно отворилась, и на пороге появился юноша с белокурыми локонами, падавшими ему на плечи, один из тех прелестных лиц, которые оставил на полотне потомству великий Рафаэль.

— Вот и я, матушка! — весело крикнул прекрасный юноша, — ты уже опять рассердилась! Конечно, сегодня я отчасти виноват. Не сердись, дорогая матушка, прости! Где отец? Лашоссе, я страшно голоден!

— Ренэ! — воскликнула герцогиня, прижимая голову сына к своей груди, — мой милый, милый Ренэ!.. И бедный Годен! — прибавила она про себя.

— Что с тобой, матушка? — спросил сын, опять твоя болезнь? Твои руки холодны, а щеки горят. С тех пор как я изучаю медицину, я уже кое-что понимаю! Разве ты так беспокоилась обо мне? А где же отец? Он, конечно, бранился; ты должна заступиться за меня. Ну, Лашоссе, где же, наконец, мой хлеб насущный!

— Его светлость приказали накрыть для Вас в павильоне, и Пьер, наверное, уже все подал, потому что видел, как Вы, Ваша светлость, вернулись.

— Видел, как вернулся студент Ренэ Дамарр! — весело воскликнул юноша.

— Не повторяй ты в каждом предложении по два раза “светлость”!

В это время вдали послышались звуки труб.

— Холла! — закричал Ренэ, — это что такое?

— Это возвращаются из Венгрии войска после турецкого похода. Сегодня король делал им смотр на плацу у Рамбулье, — выразительно сказал Лашоссе.

Герцогиня украдкой взглянула на слугу, делавшего ей знаки глазами. Ренэ потащил мать на балкон! Звуки трубы раздавались все ближе.

— Я хочу видеть этих храбрецов! — воскликнул Ренэ, — слышишь? Они подходят со стороны улицы Сэнт-Антуан.

Уже слышались крики толпы и лошадиный топот. Герцогиня прислонилась к перилам балкона; Ренэ стоял рядом с ней; Лашоссе держался в некотором отдалении. С балкона первого этажа можно было хорошо рассмотреть приближавшееся войско. У солдат на шляпах были прикреплены ветки зелени или цветы; крики “ура” потрясали воздух; там и сям виднелись черные физиономии богато одетых пленных; вдоль всей линии войска развевались бунчуки.

Ренэ весь ушел в это великолепное, пышное зрелище.

— Вот полк де Траси, — сказал Лашоссе, указывая на новый отряд всадников, показавшийся из-за перекрестка, и приближаясь к герцогине. — Видишь, впереди ряд офицеров? — шепнул он ей, — узнаешь маркиза Бренвилье?

— Да, да!

— Посмотри внимательно на молодого офицера, который едет рядом с ним, с правой стороны; это — твой сын, Годэн де Сэн-Круа.

Из груди герцогини вырвался слабый крик.

Отряд проехал.

— Эге, кажется, господин магистр вернулся? — раздался голос из сада.

— Да, отец! — ответил студент, перегибаясь через перила.

— Сойди-ка вниз, чтобы выслушать строгую отповедь, — продолжал герцог.

— Пойдем вместе, милая матушка, — сказал Ренэ, — защити меня! Ведь я — твой единственный сын, и ко мне надо иметь снисхождение. Мы идем, отец! — громко крикнул он.

Мать и сын сошли в сад. Лашоссе постоял еще на балконе, глядя вслед проехавшим всадникам, а потом вошел в комнаты и запер двери.

VIII

Вечер у Анны Австрийской

Королевский дворец в Тюильери редко пользовался честью видеть в своих обширных покоях торжественные празднества. Занятия в Версале, охота в лесах Фонтенебло, даже пребывание в Венсенском замке гораздо более привлекали короля, чем старый Тюильери. Людовик предпочитал жить в новых зданиях, стены которых возникли, несмотря на всякие препятствия или затруднения, по воле повелителя. Поэтому, если в Тюильери назначался праздник, все высшее общество смотрело на это, как на что-то совершенно необыкновенное. С 1663 года для празднеств открывались только комнаты, обращенные окнами в сад. Праздники отличались строгим и церемонным характером. Непременной их принадлежностью являлись блестящие, но по цвету и покрою строгие туалеты; разговоры велись вполголоса, масса гостей принадлежала к тому времени, которое обыкновенно обозначают выразительным “прежде”.

Королева-мать, Анна Австрийская[8], не могла давать веселые праздники, потому что от нее, женщины, из-за дивной красоты которой боролись представители славнейших европейских государств, осталась одна лишь тень; теперь она была только предмет холодного внешнего почитания, и то лишь потому, что была королевой и что юный монарх считал своим королевским долгом придерживаться по отношению к матери самого строгого этикета. Но никакого значения, никакого влияния эта несчастная королева не имела. Единственным созданием, на котором отразилось ее влияние, был ее собственный сын. Характер Людовика XIV сложился всецело под влиянием его матери. Едва завладев короной, он только и делал, что всячески старался устранить от дел свою мать. Он нежно целовал ее руки и разрывал ее предписания, если они противоречили его желаниям; он окружал ее вниманием и своими шпионами. Бедная королева! Она была несчастной женой, а теперь ей приходилось испытывать неблагодарность собственного сына.

Но Анна Австрийская была еще более достойна сострадания, чем это могло казаться: она была очень больна; великолепные платья и роскошные бриллианты украшали тело, разъедаемое одной из самых жестоких болезней, какие когда-либо постигают несчастное человечество.

Весной 1664 года длинный, блестящий поезд подвигался по дороге к Версалю. Король ожидал гостей. Среди них, окружаемая всевозможными церемониями и почитанием, соблюдение которых надоедало всем присутствующим, находилась и королева Анна. По “приказанию” короля она была первым лицом.

С горечью вспоминала она минувшие дни любви, почета, власти… Почему лишена она теперь этой власти? Она невольно прижала руки к сердцу и вдруг почувствовала страшную, острую боль, подобно раскаленной игле пронзившую ее грудь. Она снова притронулась рукой к больному месту, и снова жестокая боль пронизала ее тело. Но среди многолюдного праздника, окруженная всяческими знаками почитания, со стороны как старых друзей, так и новых врагов, она не имела времени думать о физических страданиях; притом она не придала особенного значения этой боли: вероятно — простуда, и ничего более; несколько часов покоя, — и все пройдет!

Ей пришлось без счета поднимать руку для приветственного жеста или протягивать ее для поцелуя почтительно приближавшимся к ней придворным, и, может быть, вследствие этого к вечеру ее боли усилились. Ей пришлось покинуть зал. Немедленно пригласили доктора Сеген. Осмотрев то место на груди, где королева чувствовала боль, он нашел небольшую опухоль, формой похожую на желудь.

Прекрасное лицо королевы приняло желтый оттенок; боли постепенно все увеличивались. Тихо и одиноко стало вокруг когда-то так окруженной женщины; для нее настали черные дни.

В один вечер королеве было особенно дурно. Боли делались все сильнее, все болезненнее. Больная чувствовала, что ее внутренности разъедает какая-то страшная болезнь и что ее дни сочтены. Королева начала заметно худеть.

Врач короля Людовика, Балло, не скрыл от нее серьезности ее состояния, но не назвал ей имени ужасной болезни. Анна Австрийская, подобно всякому слабому человеку, стремящемуся сохранить свою жизнь, обратилась к тайным средствам: при ее дворе было немало шарлатанов; но и они не помогли, — болезнь делала быстрые успехи.

Однажды к ней привели пастуха, лечившего чудесными природными средствами, которые иногда удается открыть жителям лесов и полей. Он осмотрел больную, и когда она спросила его, что у нее за болезнь (так как из сострадания ей до сих пор не называли ее), он спокойно ответил:

— Вы страдаете раком, Ваше величество! Обратитесь к Господу Богу.

Королева зашаталась, но тотчас оправилась и сказала своей свите, с бледными лицами выслушавшей ответ пастуха:

— Господь ниспошлет мне силы перенести страдания, которые Он посылает мне для моего спасения.

С тех пор королева начала особенно часто посещать Валь де Грас и обитель Шальо. В то же время употреблялись все средства, чтобы остановить движение болезни. Для этого король, в котором заговорило чувство к матери, созвал всех известных врачей. Благодаря их заботам для королевы наступило некоторое облегчение. Она, вероятно, была бы в состоянии продержаться довольно долгое время, но ее съедала гордость, которая так же быстро влекла ее к могиле, как и болезнь. Она ни за что не хотела оставаться вдали от двора молодого короля. Как только жестокие боли временно уступали лекарствам доктора Балло, она появлялась в собраниях, которые устраивал у себя молодой король, и у себя, в тихом Венсенне, поощряла разные игры и увеселения. Казалось, она решилась бороться со страшным врагом и отважно бросила перчатку в лицо противнику, представшему перед ней с косой и часами в руках.

23-го сентября в разубранных залах Тюильери давали праздник. Анна Австрийская сама рассылала приглашения.

С последним ударом часов, пробивших десять, двери парадного зала распахнулись, и вошла королева, опираясь на руку своего сына. Все взоры обратились на эту пару: это были два светила — заходящее и восходящее. Каждый из присутствовавших невольно подумал это, и в зале настала мертвая тишина. Король, не любивший таких моментов, начал громко разговаривать с приближенными, после чего возобновился и всеобщий разговор.

Снова открылись двери, и двое слуг вкатили кресло на колесах, среди подушек которого сидела красивая молодая женщина в роскошном туалете.

Это была Мария Терезия, королева Франции и супруга Людовика XIV, владевшая его рукой и короной, но не сердцем. Молодая королева находилась в положении, требующем самого нежного ухода и попечений, и появление на сегодняшнем празднике было некоторой жертвой с ее стороны; но она не хотела отказаться от приглашения свекрови. Королева-мать поспешила ей навстречу с такой живостью, какую только позволяла ей ее болезнь.

Сегодня в залах Тюильери собралось все, что было блестящего во французском обществе; здесь были все древнейшие и знатнейшие фамилии Франции: Ранжи, д’Артиньи, Бульон, Креки, Лонгвиль, Кондэ.

Самыми выдающимися женщинами по красоте, грации, величию и любезности являлись в этом обществе Генриетта Английская, жена Филиппа Орлеанского, и Мария Луиза, герцогиня Монпансье. Филипп, брат короля, отличался мрачным, капризным характером, потому что не имел возможности жить так, как ему хотелось. Герцогиня Монпансье, уже давно перешагнувшая пределы весны жизни, принадлежала к самым интересным личностям придворного общества.

Стоя у кресла королевы-матери, герцогиня обмахивала ее веером. Ручка, державшая веер, была та самая ручка, которая послала первый пушечный выстрел войскам, стремившимся ворваться в Париж. Около нее весело шутила и хохотала Генриетта Орлеанская. Эта женщина, отец которой погиб от руки палача, бежала с неутешной матерью из Англии и, как залог союза между Англией и Францией, должна была сделаться женой человека, к которому не чувствовала ни малейшей любви. И она смеялась! Она шутила! Ее пламенные взоры скользили по лицам окружающих, пока не остановились на прекрасном, бледном лице графа Гиш. Когда граф заметил ее взгляд, он украдкой приложил пальцы правой руки к губам, которые неслышно прошептали:

— Этот поцелуй тебе, прекрасная Генриетта!

Общество расступилось, когда к королю приблизился герцог де Креки с вопросом, не угодно ли будет его величеству дозволить теперь представиться дамам, избранным в штат королевы. Получив согласие короля, он удалился. Два пажа принесли для короля кресло и поставили его так, что Людовик мог сесть между своей супругой и матерью. А посреди зала, также окруженная своим особенным штатом, стояла та, которой принадлежало его сердце, герцогиня Луиза Франсуаза де Лавальер.

Герцог де Креки и герцогини Монпансье и Валуа ввели в зал двух молодых дам, красота которых заставляла забывать роскошь их туалетов.

Первая из дам была мадемуазель де Ламотт Уданкур, вторая — маркиза Атенаиса де Монтеспан.

Красота Атенаисы достигла высшего расцвета; детское выражение и милая улыбка уступили место внушительней величественности. Ее благородная головка поднималась теперь выше, чем в тихих лесах Мортемара, где ее прелестные волосы украшали не драгоценные камни, а простая соломенная шляпа.

Ее когда-то робкие глаза не опускались теперь перед любопытными взорами разглядывавших ее людей. Мадемуазель де Уданкур совершенно стушевалась перед этой роскошной красотой, и, когда Атенаиса вошла в круг придворных, герцогиня де Монако, большой знаток женской красоты, не могла не сказать:

— Ах, что за прелестное создание!

Герцог де Креки громко провозгласил имена обеих дам.

Услышав имя маркизы, король выпрямился в кресле и слегка наклонился вперед.

Атенаиса приблизилась к королеве, чтобы запечатлеть на ее руке положенный этикетом поцелуй, и встретила пытливый взгляд короля, и этот взгляд заставил выплыть перед ней, как из тумана, тот момент в замке Мортемар, когда Пегилан показал ей обаятельный портрет юного короля. Сегодня этот король, которому воздавались почти божеские почести, был совсем близко от нее, и миллионы женщин завидовали Лавальер, которой принадлежало его сердце. На Атенаису смотрели глаза, которым стоило мигнуть, чтобы красивейшие из красивых упали в объятия этого властелина, пленявшего все умы.

Впечатление этой минуты было необыкновенно сильно; Атенаиса слегка вздрогнула и покраснев потупилась. Король заметил это. Он любил, когда перед ним чувствовали смущение, и, наклонившись к своей матери, шепнул ей:

— Она очаровательна, эта маркиза!

Мадам де Моттвилль подала королеве голубую шелковую ленту, скрепленную золотой булавкой; Мария Терезия приколола эту ленту к плечу маркизы, и церемония кончилась. Такое же украшение получила мадемуазель д’Уданкур, после чего обе новые дамы подошли к королеве-матери и поцеловали ей руку.

Затем брат короля, которого особенно интересовало принятие в число придворных дам маркизы Монтеспан, подвел ее к королю. Рука прекрасной маркизы слегка дрожала. Людовик привстал и любезно приподнял легкую бархатную шляпу.

— Мадам, — с приветливой улыбкой промолвил он, — Вы являетесь прекрасным камнем в том драгоценном украшении, которое представляют прелестные дамы нашего двора. Приветствую Вас!

Атенаиса низко поклонилась.

— Государь, — сказала она, — я никогда не решилась бы просить о такой чести, если бы к этому не поощрила меня доброта герцога.

— Мы приветствуем Вас; повторяю еще раз. Не только его высочеству обязаны Вы, маркиза, но и своей красоте, и трем благородным именам, которые Вы носите: Мортемар, Теннэ-Шарант и Монтеспан. Они оказали столь же большое влияние на наше решение.

Он еще раз поклонился, и Атенаиса отошла.

Сказав еще несколько приветливых слов, мадемуазель де Уданкур, король, среди расступившейся перед ним толпы, пошел через весь зал к герцогине Лавальер.

— Заметили Вы, как прояснилось лицо короля, когда Монтеспан подошла к нему? — спросил своего соседа маркиз де Гершевиль.

— Заметил так же хорошо, как и Вы, — ответил тот. — Бедняжка Лавальер! Перед такой красотой, как у Монтеспан, все должно померкнуть. Увидим, к чему это приведет. Сегодняшний вечер будет иметь важные последствия.

— Но ведь Монтеспан дружна с Лавальер?

— Тем хуже! Подруги признанных любовниц — самые худшие их враги. Для Лавальер в этом кроется главная опасность. Эта маленькая маркиза так же умна и ловка, как красива. Ее одинаково ценят обе королевы, и она имеет такой же легкий доступ к монархиням, как и к Лавальер.

— И, несмотря на эту дружбу, королева-мать допустила ее представление ко двору!

— Гм… — пробормотал шевалье де Лоррэн, — кто знает, что у нее на уме! Уже давно ни для кого не тайна, что против Лавальер что-то затевается. Королева-мать хочет на закате жизни одержать еще одну победу. Я утверждаю, что представление Монтеспан стоит в тесной связи с этими планами, иначе мы никогда не увидели бы ее в числе придворных дам. С этих пор король будет чаще видеть ее у своей возлюбленной, пока она станет ему милее прежней любви. Ах, вот идет маркиз де Бренвилье; король только что говорил с ним. У него рука все еще на перевязи.

Маркиз действительно приближался к ним. Он был в парадном костюме; его левая рука поддерживалась красной шелковой перевязью, но у него был очень бодрый и веселый вид.

— Рад видеть Вас в Париже, дорогой де Лоррэн, — обратился он к шевалье де Лоррэну.

— Так же, как и я Вас; мы все очень жалели, узнав, что Вы ранены.

— Очень легко; хотя могло быть гораздо хуже.

— Расскажите же! Говорят, Вам-таки пришлось туго; еще немного — и Ваша голова красовалась бы на шесте у ворот какого-нибудь турка.

— Избавьте меня от повторения рассказа, господа! В продолжение сегодняшнего вечера я, кажется, уже десять раз рассказывал всю историю! Скажу лишь, что я было здорово попался, так что был на волосок от челна Харона, и без вмешательства одного храброго молодого офицера наверное должен был бы сесть в проклятую лодку. Молодой человек спас мне жизнь.

— Кто же был этот храбрец?

— Один молодой драгунский поручик из полка Траси, по имени Годэн де Сэн-Круа.

Лоррэн и Гершевиль с недоумением переглянулись: имя было совершенно неизвестно им.

В эту минуту дежурный кавалер провозгласил:

— Его величество изволит начать игру! Всем дозволяется взять карту.

Король удалился в одну из дальних комнат, где для игроков был приготовлен обтянутый зеленым шелком стол, окруженный высокими стульями. В конце стола стоял Бонтан, а перед ним помещалась открытая шкатулка, в которой лежала груда золотых монет.

Король сел к столу; рядом с ним заняла место королева-мать; с другой стороны уселся герцог Орлеанский. Все остальные стояли. Де Лозен подал королю карты; игра началась.

— Герцог де Креки! — крикнул король, — приведите герцогиню де Лавальер: я желаю, чтобы она также взяла карту.

Все взоры обратились на королеву-мать, но ее лицо не выразило ни малейшего волнения; только ее губы слегка дрогнули.

Креки от имени короля пригласил герцогиню занять место за карточным столом, и таким образом любовница короля очутилась сидящей против его матери. Мария Терезия в это время уже отбыла из Тюильери.

В нескольких шагах от стола находилась группа, с большим интересом наблюдавшая за дамой, удостоившейся такой великой чести. Это были: маркиз и маркиза де Монтеспан и герцог Мортемар. Милое лицо фаворитки пылало от смущения и вместе с тем от радости; она чувствовала, что приглашение королевы-матери на этот вечер имело целью показать ей, что в толпе придворных она занимает самое незначительное место; она чувствовала, что красота Монтеспан должна бы заставить ее самое опасаться; но ничто не страшило ее; ведь она так искренне, так пламенно любила короля. Однако она вовсе на ожидала и не желала такого отличия, какого ее удостоили, и потому дрожала, занимая свое место.

— Каково положение! — шепнул Мотнеспан на ухо жене. — Посмотри, Атенаиса, как герцогиня смущена.

— Она слишком робка, — ответила Атенаиса, — когда вступаешь на такую дорогу, надо идти по ней без колебаний и без страха.

Маркиз посмотрел на свою жену строгим, почти печальным взглядом.

— Вот следы воспитания мадам де Парабер, герцогини д’Альбрэ и маркизы де Бренвилье, научивших мою Атенаису такой мудрости, — сказал он. — Посмотри, как дрожат руки у бедной герцогини; она выиграла, перед ней лежит груда золота, но она не может протянуть руку, чтобы взять его; она не смеет пошевелиться. Неужели это — счастье?

— Это — счастье, если женщина так любима, как Луиза де Лавальер любима королем Людовиком, — ответила Атенаиса, — и несчастье, если оно куплено такими жертвами, как покой, честь…

— Для меня блаженство слышать, что ты так говоришь, Атенаиса, — прошептал маркиз, — я только потому согласился на твое приближение ко двору, что возлагал большие надежды на преимущества, которые это могло бы принести нашей семье, но избегай общества Лавальер.

— Избегать этой несчастливой счастливицы? Почему, Анри? Мне было бы стыдно прятаться от нее из боязни соблазна. Мне нравится Лавальер, я понимаю, что она всем пожертвовала своей любви, но смело могу сказать: все — лучше, чем положение Лавальер!

— Это — серьезные слова, — раздался голос за спиной маркизы.

Атенаиса обернулась.

— Мария де Бренвилье! — воскликнула она, протягивая подруге руку.

— Я сегодня совершенно не могла поговорить с тобой, — сказала Мария, — мой супруг все время водил меня по всем залам, причем я должна была выслушивать сотни раз рассказ о его похождениях на войне. Поздравляю Вас, маркиз, с отличием, которого удостоилась Ваша супруга, а еще более — Вас лично с тем, что Вы имеете жену, высказывающую такие убеждения, которые мы только слышали. Да, лучше быть подальше от тех путей, по которым следует та несчастная, которая сидит там, за столом.

— Прежде ты была другого мнения, — возразила Атенаиса, — ты всегда внушала мне мысли о почете и возвышении, — и она смущенно взглянула на своего мужа.

— Взгляды меняются, моя милая. Мой брак несчастлив, весь свет это знает, а такая жизнь развивает, в конце концов, жажду покоя и равнодушие ко всяким отличиям. Что нам блеск, если сердце не удовлетворено! Час, проведенный в поучительной беседе, для меня теперь имеет больше цены, чем все эти королевские праздники, и я очень счастлива, что в последнее время нашла такое общество, которое меня возвышает, воодушевляет, доставляет мне радость и удовольствие.

— Где же это интересное общество, которое так увлекло мою мечтательную Марию?

— Это — очень простой дом; дом вдовы Скаррон, которая живет пенсией, пожалованной ей королевой-матерью. Имя ее мужа известно всякому образованному французу.

В эту минуту у карточного стола произошло какое-то движение. Король встал; послышались крики: “Воды! Доктора!” — и присутствующие бросились в разные стороны.

Всякий, удостоившийся чести быть приглашенным к карточному столу короля, конечно, не смотрел на проигрыш или выигрыш, думая только об отличии участвовать в игре короля. Самой высшей честью считалось дозволение играть против короля. Тогда он сам метал и отмечал проигрыши. Кто проигрывал королю, — считал себя польщенным, но высшей степенью отличия считалось, если король возвращал проигравшему его ставку.

Король уже два раза приглашал Лавальер играть против него. Королева-мать задыхалась от гнева, не удостаивая фаворитки ни единым взглядом, но видя, что взоры придворных обращены на нее, королеву, с обидным состраданием к ее бессилию. Лавальер играла счастливо, но, наконец, проиграла и дрожащей рукой отсчитала королю свой проигрыш. Король с грациозным жестом возвратил ей деньги и, перегнувшись через стол, громко сказал:

— Прошу Вас, дорогая герцогиня, быть любезной и принять эту сумму от Вашего противника.

Это было уж слишком! Руки Анны Австрийской судорожно смяли карты; она хотела что-то сказать, но страшная боль пронзила ее грудь.

— Воздуху! Воздуху! — закричала она, — я задыхаюсь!

— Что с Вами, уважаемая матушка? — воскликнул король.

— Помогите, господа! Скорее, иначе ее величеству грозит опасность!

Через несколько минут королеве стало легче. Четверо слуг подняли ее вместе с креслом и вынесли из зала.

Лавальер исчезла.

— Это все из-за того, что король отличил при ней Лавальер, — прошептала маркиза Бренвилье на ухо Атенаисе. — Герцогиня может гордиться ненавистью королевы; силой этой ненависти она может измерить любовь к ней Людовика.

— Да, — с легким вздохом прошептала Атенаиса, — он любил и любит ее горячо; он будет любить ее вечно.

— Кто знает! — возразила маркиза, — если бы Лавальер была так хороша, как ты, — дело другое; но разве ты не видишь? Ее прелести уже вянут. Бедняжке скоро придется разочароваться. Если бы существо, подобное, например, тебе, захотело подарить короля своей любовью, — с Лавальер было бы покончено.

— Мария, ты страшно непоследовательна в своих взглядах: несколько минут назад ты говорила о счастье иметь возможность держаться подальше от этих опасных путей.

— Да, для меня. Моя жизнь кончена, — строго ответила маркиза, — мои радости отлетели; но ты, моя прелестная Атенаиса! Тише! Молчи! Твой муж слушает нас. Если раньше я говорила совсем другое, то потому, что он слушал наш разговор. Помнишь ли ты наши беседы в замке Мортемар? Помнишь мои пророчества? Сегодня ты впервые вступила на опасную почву; не гляди же ни направо, ни налево; смотри лишь на цель, представляющуюся впереди.

Ее шепот перешел в какое-то шипение; она поминутно оглядывалась, крепко держа маркизу за руку.

— Ну, Мария, — воскликнул подошедший Бренвилье, — я полагаю, нам пора и домой. Я так устал после похода. Вашу руку, моя прекрасная супруга! Завтра, милейший маркиз, — обратился он к Монтеспан, — мне предстоит удовольствие представить моей жене того, кто спас мне жизнь. Прощайте! До скорого свидания!

Уходя, Мария бросила на Атенаису долгий, выразительный взгляд.

— Странная пара! — сказал Монтеспан.

— Да, они оба — странные люди, — согласилась Атенаиса, — но Мария в самом деле очень любит меня.

— У меня такое чувство, точно это — любовь гремучей змеи. Впрочем ты у меня такая умница, такая добрая; чего тебе бояться со стороны маркизы?

— Не правда ли? — со смехом подтвердила Атенаиса, — ведь не задушит же она меня своими кольцами!

Но тут она слегка вздрогнула: ей вспомнилась книга, вспомнился убитый священник; она боязливо схватилась за руку мужа и пошла вместе с ним по широкой лестнице, к вестибюлю. Вскоре оба они сели в свою карету. На углу улицы Сэнт-Оноре им встретился кортеж: черная карета, запряженная четверкой лошадей, ехала шагом, направляясь к воротам; два лакея ехали верхами впереди, два — позади; у дверец экипажа тоже ехали люди с факелами.

— Это — королева-мать, — сказал Монтеспан. — Плохой у нее был сегодня вечер! Ее сын и не подозревал ее страданий!

— Он любит Лавальер! — коротко ответила Атенаиса.

Анна Австрийская уехала в Венсенн. Ей было так нехорошо, что ее поспешили перевезти в Лувр, но она скоро опять оправилась и покинула дворец.

Впоследствии она вернулась туда только затем, чтобы там умереть.

IX

Яды

Вернемся на несколько часов назад. Читатель, вероятно, помнит, что граф Лозен, исполнив свои обязанности при пробуждении короля, пошел через луврский сад и разводной мост, а затем вошел в лавку цирюльника Лавьенна.

Эта лавка находилась у Нового моста, или, точнее, на площади Дофина. Новый мост (Pont-Neuf) был в те времена еще более людным местом, чем теперь.

Лавьенн выбрал недурное местечко для своего заведения, потому что всякий, желавший пройти в улицу Сэн-Луи, по прекрасной Орфеврской набережной, должен был неминуемо пройти мимо его лавки, а таких прохожих было немало.

Лавьенн был очень ловкий человек. Он был приписан к цирульному цеху и, кроме фабрикаций мыла, помад и эссенций, занимался бритьем и завивкой и пускал кровь.

Личная квартира Лавьенна находилась во втором этаже, куда из магазина вела красивая витая лестница. Под этой лестницей находилась полускрытая маленькая дверь, ведшая непосредственно из магазина в узенькие сени, а оттуда через тесный двор, в задний флигель. Здесь было безлюдно и безмолвно, как в склепе. Это помещение Лавьенн предназначал для своих “покупателей”, — как он называл старых клиентов своего дела, — если им приходило на ум провести у него вечерок. Это было тайное место свиданий любовников, элегантный притон для диких, разнузданных оргий, безопасное убежище для азартных игроков и тайная контора присяжных сводней.

Лавьенн имел всегда большой запас самых тонких эссенций и помад, восхитительных вееров, перчаток, кружев и других туалетных принадлежностей. Враги его дела уверяли, что Лавьенн, кроме торговли невинными туалетными принадлежностями, занимался еще продажей строго запрещенных законом снадобий, которые употребляются для устранения неприятных последствий всякого рода ошибок. Поэтому кутилы тогдашнего времени принадлежали к самым усердным защитникам цирюльника, так как, кроме вышеупомянутых средств, Лавьенн торговал еще порошком, известным под странным именем: “Польвильского порошка”. Этому порошку приписывали живительную силу, и не одно семейство знатного рода было обязано искусству Лавьенна счастьем иметь потомство.

Не было ничего удивительного, что благодаря торговле подобными товарами казна цирюльника значительно увеличивалась. Лавьенн был дельцом с головы до ног; торговлей он занимался с помощью жены: фабрикацию же всецело предоставил своему помощнику, молодому, очень сведущему и трудолюбивому человеку, который устроил себе лабораторию в доме цирюльника и, казалось, вполне посвятил себя делу своего хозяина.

Териа, так звали молодого человека, приехал из Люттиха, учился в коллегии д’Аркура, но в силу несчастных обстоятельств должен был зарабатывать себе пропитание всевозможными средствами: он был и писарем, и фельдшером, и цирюльником, пока не познакомился с Лавьенном.

Не один только молодой Териа занимался у Лавьенна приготовлением необходимых для его торговли средств: у Лавьенна были и другие поставщики. Двоим из них он охотно давал поручения. Один был уже пожилой человек, прекративший свою торговлю и открывший лабораторию в тупике близ площади Мобер. Его звали Пьер Гюэ. Он обладал довольно значительными познаниями и зарабатывал немало денег набиванием чучел и особенно препарированием частей тела для учебных занятий по анатомии.

Другой помощник Лавьенна был немец. Он учился в Падуе, но далеко не пошел и занимался в Париже приготовлением эссенций, румян, белил и других притираний. Его звали Том Глазер. Он занимал несколько комнаток на улице Бернардинцев.

Когда граф Лозен пошел в магазин Лавьенна, он нашел там довольно многочисленное общество. Его приветствовали, как почетного гостя, и пригласили сесть.

— Вы пришли как раз вовремя, граф, — проговорил толстый господин, обращаясь к вошедшему. — У нас здесь возник жаркий спор, который можете решить Вы…

— Да, говорите, граф де Лозен, говорите! — закричало несколько голосов.

— Тише, господа! — проговорил граф, — дайте мне опомниться! Чтобы высказать свое мнение, мне необходимо сперва узнать, о чем идет речь. Пусть один говорит за всех. Граф де Ламот, говорите Вы!

— Маленький Бертильяк, — начал толстый господин.

— Шш… — прервал шевалье де Бертильяк, — я прошу позволения сказать несколько слов: мы сперва должны условиться, какое наказание назначить тому, кто будет признан неправым. Если неправым окажетесь Вы, граф Ламот, что Вы дадите нам за это?

— Каждый из моих противников получит стакан цикорной воды!

Все засмеялись.

— Ах, что за глупости! — закричали кругом, — нас будут угощать цикорной водой? Это возмутительно!

— Что касается дам, — продолжал, нисколько не смущаясь, Ламот, — то они получат от меня в подарок эссенции из склада Лавьенна.

— Согласны, — воскликнули герцогини Лафертэ, маркиза де Кевр и графиня де Тайяр. — Теперь решайте, граф Лозен!

— Говорили об интересной и уже довольно продолжительной связи одной знатной дамы, — начал Ламот. — Супруг этой дамы уже несколько месяцев в отсутствии, хотя в данную минуту он уже, быть может, находится у ворот Парижа. Эта дама, говорят, до такой степени окружена поклонниками, что уже обращалась к его величеству с ходатайством о разводе. Но его величество не пожелал вмешиваться в это дело. Все, здесь присутствующие, особенно Бертильяк, единогласно утверждают, что эта дама — не кто иная, как…

— Перестаньте, граф, — сказал Лозен, вставая. — Что это Вам пришло в голову? Милостивые государи и государыни, меня очень удивляет эта — извините меня за выражение! — необдуманная сплетня! И неужели лавка нашего Лавьенна — подходящее место для обсуждения столь деликатных дел? Ах, ах, господа кавалеры, я считал вас более скромными!

Все присутствующие смутились; первая нашлась маркиза де Кевр.

— Мы хотим слышать подтверждение именно из Ваших уст только потому, что дело идет о даме, желающей окружить себя ореолом святости, — сказала она. — Она ходит в церковь два раза в день, ухаживает за больными в больнице “Дома Божия”, является всегда желанной гостьей в доме д’ Альберт, где обучают такой премудрости, что в ее основных положениях еще никто не мог разобраться. Но, кроме этой тихой, достойной всякого уважения показной жизни, дама ведет вторую жизнь, диаметрально противоположную той, которую я только что описывала. Хотят знать определенно, действительно ли эта дама так интересуется наукой, что берет своих поклонников прямо со школьной скамьи, в то время как ее супруг сражается с мусульманами. Эта дама, как говорят, обратилась к королю с просьбой отстранить докучного супруга, но по-видимому получила отказ. Вы, граф, должны быть хорошо знакомы с этим делом; если можете, то успокойте своих любопытных друзей.

— Я должен, прежде всего, знать имя той дамы, маркиза, — ответил Лозен. — Вы знаете, что монарху часто подают несколько совершенно однородных прошений. То же самое могло случиться и здесь. Итак, кто Ваша дама, господа?

— Что же, — легкомысленным тоном ответила маркиза, — отчего не сказать того, что все равно знает весь свет? Это — маркиза де Бренвилье.

— Свет знает только то, что в нем распространяют лжецы, — внезапно крикнул чей-то голос, выходивший как будто из-под земли, и большими шагами, напоминающими прыжки разъяренной тигрицы, в магазин, к великому ужасу присутствующих, вошла сама маркиза де Бренвилье.

Дамы громко вскрикнули, а кавалеры в смущении стали мешать ложечками в стаканах.

Когда маркиза Бренвилье подошла к маркизе де Кевр, ее взгляд не выражал ни гнева, ни волнения, но глубочайшую скорбь и полное смирение. Мария де Бренвилье окинула взглядом все это общество щеголей и знатных дам и вполголоса проговорила:

— Извините меня, господа, если я помешала вашей утренней беседе. Но я только тогда решилась войти сюда, когда услыхала свое имя. Я покупаю у нашего добрейшего Лавьенна лекарства, необходимые мне для дел христианского милосердия в “Доме Божием” или в госпитале Святого Людовика. Я пришла сюда не для болтовни, а еще менее для того, чтобы услышать, как позорят мое имя. Я прощаю Вам, маркиза, и убедительно прошу Вас сегодня вечером на приеме вдовствующей королевы обратить Ваше внимание на то, буду ли я похожа на женщину, просившую о разводе, когда войду в зал под руку с маркизом де Бренвилье. Оставьте меня продолжать мои тихие, мирные занятия; не спрашивайте и не разузнавайте ничего о моих поступках и целях, точно так же, как и я не буду обращать ни малейшего внимания на Ваше поведение, даже тогда, когда опять встречу Вас под руку с герцогом де Со темной ночью в глухой Шаронской улице, в то время как маркиз де Кевр охотится с принцем на оленей в лесах Фотненебло. Шаронская улица проходит около самого женского монастыря “Доброй помощи”, в котором я часто бываю.

Маркиза сделала вежливый и скромный поклон и вышла из магазина через маленькую дверь под винтовой лестницей. Очутившись на обыкновенно безлюдном дворе, она в волнении прислонилась к косяку двери. Не долго простояла она здесь одна; с лестницы осторожно спустился стройный молодой человек, подошел к ней и схватил ее за руку. Маркиза де Бренвилье обернулась.

— Ах, это — ты, Камилл! — прошептала она, обнимая рукой шею юноши. — Милый Камилл, мне так хотелось взглянуть на тебя еще разок, прежде чем уйти. Они напали на след нашей любви.

— Кто? — быстро спросил Камилл Териа. — Кто? Я задушу всякого, кто посмеет говорить о тебе или мешать нашей любви! Для тебя я готов на все, моя небесная красавица.

— Осторожнее, Камилл! Сегодня возвращается мой муж. Мы должны условиться о том, как действовать. Придворные все подстерегают, видят и слышат!

— Твой муж не любит тебя, Мария. Он идет своим собственным путем.

— Все равно. Он ревниво относится к своему имени и никогда не потерпит открытого скандала. Моя любовь к тебе — уже не тайна; только не знают, кто именно мой избранник; молва о моем благочестии служит мне защитой, а виновность других — моим оружием. О, как меня всюду разбирают по косточкам! Все злы на меня за мое счастье.

— Тебе просто завидуют. Ты прекрасна и богата, Мария; многие подозревают, что ты любила. Они хотят обрызгать тебя своим ядом. Кто сказал, что ты питаешь к кому-то запретную любовь?

— Маркиза де Кевр. Она уже давно — мой враг, — ответила маркиза. — Но мы отомстим ей, если она станет нам поперек дороги. Мы сумеем сделать безвредным ее ядовитый язык, и это противоядие будет состоять в том, что мы предадим гласности ее связи с герцогом де Со. О, раз в жизни уже у меня было в руках орудие мести, были в руках невидимые, но верные стрелы!

— Какое орудие? — пытливо спросил Камилл Териа.

— Не теперь, Камилл! Мы поговорим об этом в другой раз. Ведь ты — знаток в этом деле и потому вместе со мной пожалеешь о потере, понесенной наукой. Проводи меня!

Териа проводил маркизу по двору через узкий проход, в конце которого обитая железом дверь вела на площадь Дофина. Еще поцелуй, еще горячее объятие, затем маркиза выскользнула на площадь и быстрыми шагами направилась в улицу Гарлэ.

Териа запер дверь и опять поднялся в свою лабораторию.

После только что произошедшей сцены с маркизой посетители парфюмерной лавки сидели пораженные, безмолвные и неподвижные, как каменные изваяния. Внезапное чудесное появление маркизы, ее твердая речь, разоблачение позорных свиданий маркизы де Кевр, видимое смущение и молчание обвиняемой, — все это так подействовало на присутствующих, что они долго не могли прийти в себя. Первым овладел собой граф Лозен, разразившийся громким смехом. Маркиза де Кевр бросила на всех яростные взгляды, а на нее смотрели со злорадством. Все это безнравственное общество собралось здесь только для того, чтобы услышать какой-нибудь двусмысленный анекдот или скандальную новость, — и это желание было удовлетворено. Присутствующим было решительно все равно, кто именно был посрамлен, — только бы нашлась тема для пересудов. Но все случившееся казалось им особенно забавным потому, что маркиза де Кевр сама упала в ту яму, которую она рыла другой; это было очень пикантно и не совсем обыденно.

Лозен встал и, заперев дверь магазина, серьезно сказал:

— Господа, о том, что случилось здесь сегодня, не следует звонить во все колокола. Подумайте о том, что речь идет о чести храбрых дворян и о репутации благородных дам. Если Вы, мой милый Ламот, или Вы, Бертильяк, вздумаете вечерком развлекать общество пикатным рассказом о том, что здесь случилось, то это может иметь неприятные и непредвиденные последствия. Не забывайте, что замешанные в дело кавалеры носят шпагу.

— Шпагу! — вспылил Бертильяк, — но и у меня есть шпага, граф де Лозен! Я к услугам каждого, кто пожелает потребовать у меня отчета.

— Потише, потише; я нисколько не сомневаюсь в Вашей храбрости, но не думайте, что всякое дело может быть решено мечом. Я — тоже солдат и не раз доказывал свою храбрость. Но вспомните о короле, господа! Он произнесет свой строгий, решительный приговор, — и придется ночью в туман и непогоду бежать из Парижа и поступать на службу в чужой стране, если не захочешь познакомиться с палачом. Все это, надо признаться, не особенно приятно!

— Но, — возразил Ламотт, — так или иначе, сказанного не воротишь. Кто может поручиться, что Лавьенн будет держать язык за зубами.

— Я, — сказал Лозен, — Лавьенн — олицетворенная скрытность. Я считаю возможность поручиться за всех присутствующих, что они ни одним словом не обмолвятся о случившемся. Тогда уж будет не наша вина, если дело будет предано огласке.

Все мужчины поспешили уверить графа в своем умении держать язык за зубами. Дамы надулись. Ламот отвел в сторону Лозена и прошептал:

— Черт возьми, граф, заметили Вы тех двух черных молодцов у лестницы? Они решительно все слышали, а ведь они не принадлежат к нашему обществу. Что, если они разболтают всю историю?

— Вы правы, — сказал де Лозен. — Я их вовсе не заметил. Это верно — клиенты Лавьенна, и их не выбросишь за дверь. Кто бы это мог быть?

— Спросим их!

— Предоставьте это мне. Может быть, с ними не трудно будет сговориться, хотя у них чертовски злобный вид, особенно у одного из них.

— Надо бы спросить Лавьенна.

Но граф Лозен уже направился к незнакомцам.

Это были люди уже зрелого возраста, одетые так, как одевались ученые того времени. Они сидели за прилавком, делая какие-то заметки на своих табличках. Перед ними лежало несколько маленьких пакетиков с лекарствами и травами и стояли флаконы с эссенциями. Незнакомцы по-видимому закупали товар.

— Господа, — начал Лозен, и все присутствующие обернулись к тем, с кем он заговорил. — Вы были свидетелями происшествия, которое мы все охотно предали бы забвению. Все мы, здесь присутствующие, хорошо знаем друг друга и можем быть уверены, что никто из нас не проболтается об этом деликатном случае. Вас, господа, мы совершенно не знаем, но считаем честными людьми и просим вас дать нам слово молчать о случившемся.

Оба незнакомца продолжали делать свои заметки, не удостаивая графа ни малейшим вниманием. Они, казалось, что-то высчитывали.

Это явное невнимание взбесило Лозена. Он нагнулся над прилавком и прокричал, делая ударение на каждом слове:

— Господа, разве вы не слышали, что я вам сказал?

Один из мужчин с равнодушной улыбкой взглянул на него из-за своей таблички и спросил:

— Разве Вы что-нибудь сказали, милостивый государь?

Выговор обличал в нем итальянца.

Лозен повторил свою просьбу.

— Ах, вот что! — вставая проговорил черный незнакомец. — Вы говорите о маленьком приключении с дамой, только что сидевшей в этом магазине? Мы оба — и мой товарищ и я — совершенно позабыли, в чем было дело. Случился маленький скандал… Но, дружище, я привык к подобного рода видам. Нас, итальянцев, этим не удивишь. Меня так мало интересовал весь этот разговор, что я даже не знаю, о чем в сущности шла речь. Оставьте меня в покое, милейший!

Опасные пути

Лозен начинал терять терпение. Какой-то жалкий торгаш, никому незнакомый бедняк, позволял себе в разговоре с ним такие фамильярные выражения, как “дружище”, “милейший”, — с ним, первым приближенным короля, могущественным, возвышающимся фаворитом!

— Во-первых, мой милый, обращаю Ваше внимание на то, что Вы говорите с графом Антуаном Пегилан-Комон-Лозен, первым приближенным его величества короля Франции, и что я покорнейше прошу избавить меня от Ваших фамильярных выражений.

Незнакомец смерил графа взглядом с головы до ног и помолчав произнес:

— Граф Лозен? Лозен? Совершенно незнакомое имя!

С этими словами он повернулся спиной к обществу и снова заговорил со своим товарищем.

— Но ведь это — нахальство! — крикнул Лозен. — Эй, Лавьенн, Лавьенн!

Хозяин, который, дрожа от страха, следил за этой сценой, прибежал перепуганный.

— Кто эти люди, которые так неприлично ведут себя?

— Один из них — мой аптекарь Глазер из улицы Бернардинцев, — ответил Лавьенн, — а другого я не знаю. Глазер привел его сегодня ко мне, так как он хотел купить у меня дистиллированной воды и кое-какие лекарства.

— Эй, Вы! — закричал Лозен, — будете Вы, наконец, отвечать на мои вопросы или нет? Исполните Вы мое требование, или мне придется заговорить с Вами другим тоном? Кто вы такие?

Черный незнакомец обернулся, облокотился на прилавок и с легкой насмешкой спокойно смотрел на присутствующих. Это был мужчина, крепкое телосложение которого свидетельствовало о необычайной мускульной силе; цвет лица у него был смуглый, борода и длинные гладкие волосы — блестящего черного цвета; его глаза смотрели зло и смело. Все выражение его лица являло смесь гениальности и плутовства.

— Кто я, мой милейший? — резким голосом произнес он. — Господин Лавьенн еще незнаком со мной. Я назову себя, чтобы доставить удовольствие господину Лавьенну; пусть он познакомится со своим новым клиентом. Я — доктор Маттео Экзили, родом из Флоренции. Я прибыл с французской вспомогательной армией из Венгрии, где был прикомандирован, как хирург, к корпусу Венецианской республики. Я вылечил больше ран, чем Вы их нанесли при всем Вашем фехтовальном искусстве!

— Что же Вы здесь делаете?

— Занимаюсь более серьезным делом и работаю больше, чем вы, господа. Я сделал здесь кое-какие покупки; желаете зчать, что именно я ищу и покупаю? Яды, яды, господа!

Все присутствующие испуганно отскочили.

— Ха, ха, ха! Вы приходите в ужас, потому что я откровенно сознаюсь, что покупаю яды. Яд — чудесное средство, господа, — засмеялся доктор. Он окинул острым взглядом все собрание, и каждый, на чьем лице упорно останавливался злой взгляд Экзили, словно чувствовал на себе его жгучее прикосновение.

— Не стоит труда объяснять вам, почему я называю яд благодеянием, так как…

— Остановитесь! — крикнул Лозен, — скажу Вам от лица всех присутствующих: Вы можете думать о своих средствах все, что угодно, это нас не касается. Во всяком случае Вы пойдете со мной в полицию, где комиссар потребует у Вас бумаги и сведения о Вашем местожительстве.

— Нашел дурака! — презрительно ответил доктор. — Уж не думаете ли Вы, что я не знаю, как велика Ваша власть, граф де Лозен? Попадись я только к комиссару, меня сейчас же сцапают! Сегодня ночью мне пришлось бы, пожалуй, ночевать в Бастилии; ведь мне хорошо известно, как легко сильные мира сего пускают в дело lettre de cachet[9]. Нет, я не пойду с Вами к комиссару, которого я, кстати скажу, совершенно не боюсь, потому что всегда найду средство уйти от власти, если это понадобится. Но мне не хотелось бы праздновать подобным образом свое прибытие в Париж. Не шутите со мной. Вообще несправедливо и неприлично обращаться с невинным покупателем в магазине господина Лавьенна так, как обращаетесь со мной вы, господа.

— Невинным? — сказал молодой граф Биран, дворянин из сотни “Воронова клюва”, — ведь Вы уже сами сознаетесь, что покупаете яды?

— Что Вы понимаете в ядах? Заботьтесь о своих брыжжах, о красивых вышивках на платье, о хорошо выглаженных сорочках и блестящих подвязках; заказывайте своим рестораторам великолепные, пышные обеды, кушайте изысканные яства, после обеда садитесь за карты, а вечером, возвращаясь домой, бейтесь об заклад, кто скорее и ловче разобьет висящий на цепи среди улицы фонарь! Вот в подобного рода занятиях вы знаете толк, господа! Об остальном вы и понятия не имеете и совершенно не можете судить о том, что относится к науке.

— Сударь, Вы так дерзки, что…

— Молодой человек, — сказал Экзили, смотря на Бирана сверкающими глазами, — Вы хорошо сделаете, если не вызовете меня на дуэль. Моя жизнь посвящена настолько серьезным занятиям, мне еще предстоит сделать так много до моей смерти, что я не пощажу никого, кто похитит у меня хоть маленькую частичку того короткого времени, которое достается в удел нам, смертным. Поэтому моей первой заботой будет одним ударом удалить противника с моей дороги.

— При помощи Ваших ядов? — дерзко спросил граф де Лозен. — Париж — неподходящая почва для учеников Борджиа. Если Вы будете брать свое оружие из подобных источников, то наши войска станут агентами уголовного суда и поставщиками Шателэ.

— Вы снова начинаете угрожать мне, но я не боюсь Ваших угроз. Я легко могу доказать перед судом, что яды, изучение которых я сделал задачей своей жизни, являются в одних случаях настолько же благодетельным даром природы, насколько губительны в других. Каждый врач мог бы явиться моим защитником. Я просто ввожу некоторое вещество между движущимися и дышащими частями машины, называемой человеческим телом, и благодаря силе этого средства и его разрушительному влиянию колеса часов жизни останавливаются, как бы опутанные невидимой сеткой. Наступает смерть от яда, как Вы это называете. Тогда я употребляю то же самое средство, и вот обессиленные, почти уже безжизненные члены оживляются; огненный поток, вливая в жилы новую жизнь, стремится по всему телу, уничтожая от края могилы, уже отверзавшейся перед ним. Кто решится осудить подобные силы, подобные средства? Вы хотите привлечь меня к ответственности потому, что я открыто сознаюсь, что изыскание и применение ядов — мое главное занятие? Ну, а чем занимаетесь вы, господа? Вы пускаете в дело столько яда, сколько не мог бы приготовить ни один подражатель Борджиа, Спара или Трофана, ваш яд даже страшнее “неаполитанской водицы”, потому что трудно найти противоядие яду клеветы и публичного скандала, позорящего доброе имя, остававшееся до сих пор незапятнанным. В тысячу раз опаснее ваши языки, ваши губительные речи, которыми вы, как мышьяком, убиваете духовную жизнь своих жертв. И если мне случилось быть здесь свидетелем подобного отравления, то вы не можете заставить меня молчать, потому что мое свидетельство может послужить противоядием, в том случае, если процесс отравления пойдет дальше. А дай я слово молчать о случившемся, я не мог бы явиться свидетелем.

— Это больше, чем дерзость! — крикнул де Лозен.

— Это — наглость! — закричал Бертильяк.

— Ради Бога, будьте осторожнее! — визжали дамы.

— Берите его, господа, — скомандовал Ламот, — пусть людям де Лионна достанется эта славная добыча!

Доктор сделал шаг назад и произнес:

— В последний раз советую вам, господа, оставить меня в покое. Я — не шарлатан и не беззащитен. Может быть, вы не откажете моей миссии в том уважении, в котором отказываете мне лично, когда я скажу вам, что призван сюда, чтобы вылечить вдовствующую королеву, если только это в человеческих силах. С завтрашнего дня я — врач королевы Анны Австрийской!

Мужчины были поражены. Убежденный тон и угрожающие жесты доктора привели их на мгновение в замешательство, злоба на него за то, что он так ловко отпарировал их нападение, и страх прослыть трусами, если они отступят перед его угрозами, довели их до бешенства.

— Ты — шарлатан, рыночный лекарь, отравитель крыс! — презрительно засмеялся Бертильяк, — ты — врач королевы?! Ты, ярмарочный комедиант, бываешь в королевских покоях?! Рассказывай это другим! Ха, ха, интересный выдался сегодня денек, господа, и нам будет о чем порассказать за обедом у Фронтэна. Мы поймали чернокнижника… Хватайте его!

— В полицию его! Хватайте доктора-отравителя! — закричала вся компания, стремясь выместить на докторе свое негодование.

Его спутник уже обратился в бегство, а Лавьенн пугливо выглядывал из-за стеклянной двери; он был слишком робок, чтобы противоречить своим знатным клиентам, и слишком любопытен, чтобы не дождаться исхода этого благородного, рыцарского разговора.

Четверо или пятеро мужчин, между ними де Лозен, вскочили на прилавок, причем несколько стаканов разлетелось вдребезги.

— Хватайте его с обеих сторон, — закричал Биран, — с обеих сторон, чтобы он не улизнул!

— Назад! — загремел голос Экзили, — назад, или вы раскаетесь!

— Берите его! — кричал Лозен. — Если у тебя под плащом есть шпага, защищайся, шарлатан!

Нападающие перескочили через прилавок, но доктор также быстро отскочил к противоположной стене. Он вынул из-под плаща круглую деревянную коробку и отвинтил от нее крышку, с возгласом:

— Получайте, господа!

В ту же секунду из коробочки поднялось облачко удушливого дыма, распространившееся с быстротой молнии по всей комнате. Нападающие отскочили; какое-то специфическое зловоние захватывало дыхание; в комнате потемнело, как будто на окнах спустили занавеси; дамы звали на помощь; Лозен, Биран и Ламот наталкивались друг на друга; у всех темнело в глазах и как железным обручем сжимало голову.

— Откройте дверь! Помогите! — кричали они. — Черный человек убивает нас!

Распахнули дверь; свежий воздух пахнул в комнату и отогнал черный дым в углы и под потолок. В рассеянном дыму стали понемногу вырисовываться фигуры нападавших.

— Где он? Держите его! — кричали все.

За маленькой дверью, которую еще застилало облако дыма, послышался хриплый смех доктора, но, когда прибежавший Лавьенн открыл дверку, за нею уже никого не было, — доктор исчез.

Страшный кашель овладел всеми присутствующими. Лавьенн поторопился подать разные эссенции, благовонные курения, лимонады и освежающие порошки.

— Это был дьявольский опыт! — воскликнул де Лозен, придя в себя и подкрепившись глотком лимонада. — И в конце концов мошенник удрал!

— О, я еще вся разбита, — простонала маркиза де Кевр.

Все казались озадаченными. У всех покраснели лица; у всех было одно ощущение, как будто страшная тяжесть давила на череп.

— Не позвать ли врача? — вполголоса спросил Ламот.

— Только этого недоставало, — возразил Лозен.

— Придем в себя и перестанем говорить об этом. Неужели Вы хотите сделать нас посмешищем всего Парижа? Если Париж узнает об этом приключении, — мы пропали. Доктор-то уж будет держать язык за зубами, но представьте себе, что дело дойдет до ушей студентов; двенадцать мужчин со шпагами против одного, у которого в руках ничего, кроме деревянной коробочки! Ах, наука… это — нечто великое!

Скоро все общество покинуло лавку.

— Если только этот молодчик попадется мне, я проколю его насквозь шпагой, — пробормотал Биран.

— Сегодня же вечером я доведу обо всем случившемся до сведения Пальлюо. Доктор — лакомый кусочек для судей в Шателэ, — сказал Ламот.

— Ах, если бы мне еще раз повидать этого черного господина! — рассуждал сам с собой Лозен; — это интересный мошенник, и такие знакомства могут пригодиться.

X

После полуночи

На башенных часах пробило двенадцать, когда экипаж, везший маркиза де Бренвилье из дворца Тюильери, остановился у одного дома на новой улице Св. Павла. Он принадлежал отцу маркизы Дре д’Обрэ, с которым наши читатели уже немного знакомы.

Дом д’Обрэ недавно был совершенно перестроен и отремонтирован по плану самого Лемерсье, и потому служил теперь украшением всей новой улицы Св. Павла.

Задний фасад выходил в густой парк, тянувшийся до Львиной улицы, на которую обитатели дома могли выйти через калитку, находившуюся вблизи высеченной из камня статуи св. Варвары.

Как мы уже сказали, была полночь, когда экипаж маркиза де Бренвилье остановился у маленького подъезда дома д’Обрэ. Заспанный швейцар открыл дверь и с машинальным поклоном пропустил господ.

Маркиз быстро поднялся по лестнице; маркиза шла за ним. Они прошли переднюю, и здесь Бренвилье попрощался с женой легким поклоном.

Маркиза поспешно прошла в свой будуар, сбросила свою шелковую накидку и сняла с головы дорогие кружева и жемчужный убор, украшавшие ее волосы.

— Иди спать, Франсуаза: мне тебя более не нужно!

— Как же Вы, Ваше сиятельство, разденетесь без моей помощи?

— Ты знаешь, что я часто делаю это; впрочем, помоги мне, это тяжелое платье просто давит меня.

Когда красавица-маркиза переоделась, Франсуаза вышла из комнаты, и вернувшись с питьем для ночи на серебряном подносе, застала маркизу у окна с пристально устремленным в сад взором. Она накинула широкий пеньюар; волосы маркизы были еще причесаны по-прежнему, только все украшения были сняты и лежали на маленьком круглом столике. Маркиза по-видимому с величайшим вниманием следила за каким-то предметом в саду, так как не отрываясь смотрела на одно и то же место. Однако темнота была так велика, что из окна нельзя было разглядеть в саду ни одного предмета, если он не находился совсем близко около дома.

Вдруг на одном из зубцов каменной стены показался красноватый свет; он вспыхнул только раз и сейчас же погас. Маркиза покинула свой наблюдательный пост и приготовилась открыть дверь. Раздавшийся шорох заставил ее застыть на месте. Он доносился из комнаты маркиза. Она выскользнула из своего будуара и неслышными шагами прошла в большую переднюю. Войдя в нее, она заметила, что дверь, ведущая на половину ее супруга, стояла открытой. Маркиз вышел из своих комнат.

Мария де Бренвилье пробормотала несколько слов, звучавших презрением и проклятием, и осторожно вышла из комнаты. Не оглядываясь, побежала она по аллее к каменной стене, торопливо открыла калитку, ведущую на Львиную улицу, и очутилась в темном переулке. Перешагнув через каменный порог, она почувствовала, что кто-то схватил ее за руку. Из темноты выступил закутанный в плащ человек и прошептал:

— Наконец-то, Мария!

— Это — ты, Камилл? — спросила маркиза, — я заставила тебя ждать?

— Ты получила мою записку, ты со мной, и я счастлив! Нам нечего торопиться, мы успеем захватить его.

Они подошли к изображению святой Варвары; перед ним висела лампадка, и ее слабый свет скудно освещал это место улицы.

— Остановимся здесь, — сказал Камилл Териа. — Спрячься в тени, они идут.

Из переулка вышли двое мужчин. Шедший впереди нес факел; в правой руке у него была шпага, и он шел, внимательно оглядываясь по сторонам. Второго невозможно было узнать, потому что он был закутан в плащ, а лицо было закрыто маской; при блеске факела можно было видеть конец блестящей рапиры, выглядывавшей из-под его плаща.

— Это — Бренвилье, — прошептала маркиза своему спутнику, — он отправляется на свои ночные оргии.

— Мы чуть было не попались, — сказал Териа, — по всей вероятности он вышел из главного подъезда как раз в то время, когда ты вышла в сад. Ему предстоит неблизкий путь; мы можем идти за ним следом.

Он подал маркизе руку и повел ее по дороге к дому Вьевиль.

Маркиза де Бренвилье принадлежала к самым выгодным клиенткам цирюльника Лавьенна, хотя упорно отвергала все те тонкие ухищрения кокетства, которые породил и пустил в ход пышный и чувственный век Людовика XIV. Тем не менее маркиза почти ежедневно посещала парфюмера. Что же привлекало ее туда? Мы уже слышали, что она покупала разные снадобья для приготовления лекарств, которые затем раздавала по больницам, заказывала бальзамы и целебные воды. Лавьенн зарабатывал этим немало денег и не мог иметь лучшую клиентку.

Долгое время маркиза подавала тон всему обществу, хотя одевалась чрезвычайно просто и не раз высказывала сожаление, что принуждена появляться на шумных придворных празднествах в драгоценностях и кружевных уборах. Она редко посещала высшее общество, если не было в этом крайней необходимости. Все, встречавшие ее в магазине Лавьенна, сожалели, что такая очаровательная женщина так рано покинула круг, где еще недавно блистала прекрасной звездой.

Маркиза избегала своего мужа; с виду всегда спокойная и скромная, она шла своим путем, не заботясь о пересудах и сплетнях. Она вела уединенный образ жизни, но за этим кажущимся благочестием, под этой прекрасной, безукоризненной пышностью таилось бурное, неугасимое пламя. Когда в ней пробуждалась ее необузданная чувственность, она неуклонно шла к намеченной цели, не боясь никаких препятствий. Образ жизни при дворе молодого короля и волнения столичной жизни раздражали в ней до крайности опасные страсти. Отчуждение мужа, огромные денежные средства, бывшие в ее распоряжении, и очаровательная внешность делали маркизу де Бренвилье одной из самых опасных женщин, тем более, что она обладала необыкновенным умением скрывать свои пылкие страсти под маской благочестия, спокойствия, скромности и смирения.

Какими путями шла она к своей цели и в чем состояла эта цель? Это она умела скрыть от всякого; она привлекала к себе свои жертвы под непроницаемым покровом тайны, которая делала соблазн еще привлекательнее; из этих жертв она делала свое показное орудие, пока они не становились злыми демонами человечества и пока преступление не заменяло этой ужасной женщине удовлетворения ее страсти, когда она начинала мстить нарушителям ее планов.

Теперь маркизе душой и телом принадлежал Камилл Териа. Он отвешивал ей лекарства в лаборатории Лавьенна, передавал ей бутылочки и мази. При проверке счетов она близко наклоняла к нему свою головку. Камилл был красивым молодым человеком. Он до небес превозносил маркизу в своей коллегии, которую еще посещал для приобретения кое-каких знаний. Маркиза не искала себе жертв в высших слоях общества. Ей приглянулся Камилл который был уже страстно влюблен в нее. Он провожал маркизу из магазина домой, неся ее пакеты, и часто долго простаивал против дома д’Обрэ, чтобы еще разок взглянуть на очаровательную женщину.

Когда маркиза увидела, что красивый студент попался в ее сети, она стала приветливо улыбаться ему, — и эта улыбка бросала Камилла и в жар, и в холод; несколько дней спустя она незаметно протянула ему руку, — Камилл потерял голову. С этого дня он почти ежедневно виделся с маркизой. Он был счастливее самого короля.

В тот день, когда против нее было публично высказано обвинение, маркиза видела Териа только мельком. Приближалась минута, которой Териа так боялся: маркиз должен был вернуться и вступить в свои права.

Мария де Бренвилье покорно ожидала возвращения супруга. Сцена в магазине Лавьенна заставила ее быть настороже; она допускала, что нескромность одного из присутствовавших при этом происшествии могла повлечь за собой публичный скандал, — и спокойно готовилась к нападению. Часы показывали второй час пополудни: в шесть часов войска должны были вступить в Париж, а с ними возвращался и маркиз.

“Сегодня ночью, после бала в Тюильери, в доме Лавьенна, будет собрание офицеров возвратившегося полка. Хочешь подстеречь своего супруга? Я знаю, какие женщины будут в этом обществе; ты сама их увидишь. Пришли ответ и обрати внимание на сигнал, Камилл”.

Маркиза написала ответ и вручила его посланному.

Камилл питал самые светлые надежды. Он знал, что под гостеприимным кровом Лавьенна состоится один из тех легкомысленных и чувственных пиров, на которые часто собирались столичные повесы. Смелый влюбленный все подслушал и обо всем разузнал. Лавьенн, по своему обыкновению, подробно расспросил об именах участников и о том, в котором именно часу назначено собрание. Камилл подслушал эти переговоры и составил свой план. Когда ушел камердинер графа Шатильона, которому было поручено обо всем условиться с Лавьенном, Камилл написал вышеприведенную записку маркизе. Ее утвердительный ответ привел его в восторг. Еще несколько часов, и наступит так страстно ожидаемая минута. Камилл не боялся тяжелой сцены и обо всем позаботился: и о темной ложе, откуда маркиза могла бы следить за ночной оргией, и о мерах предосторожности, если бы гнев разоблаченного в своих проступках маркиза разразился над этой восхитительной женщиной. Он запасся оружием, был спокоен, счастлив и отлично владел собой.

Маркиза с большим интересом прочла записку Камилла. Она радовалась при мысли о пикантном приключении и о той минуте, когда она очутится лицом к лицу с мужем. Поэтому она с нетерпением ожидала условленного сигнального огня, который уже не раз предупреждал ее, что Камилл ожидает ее.

Все произошло так, как мы уже рассказали.

Камилл и маркиза торопливо шли по узкому проходу, ведшему к дому Вьевил. Посреди прохода, на железных цепях, качался фонарь, заставляя шевелиться тени по стенам и по земле. Шаги обоих глухо раздавались под сводами, песок скрипел под их поспешными шагами. Они не разговаривали и крепко прижимались друг к другу. Так дошли они до конца прохода и вышли на берег Сены в том месте, где из толстых досок, балок и жердей было сооружено нечто вроде плотины, чтобы препятствовать оседанию почвы. Ночь была довольно темная. Дойдя до конца плотины, Териа внимательно всмотрелся в темноту и хлопнул в ладоши. По этому знаку к плотине подплыла лодка, в которую и сели маркиза и ее спутник.

Лодочка оттолкнулась от берега. Несколько ударов весел, и она пристала к островку Нотр-Дам. Териа и маркиза поспешно перешли деревянный мост и целой сетью улиц и переулков вышли на площадь Дофина, к дому цирюльника.

Проведя маркизу по широкой площади к задней калитке дома, Камилл вложил ключ в замок. В эту минуту в стороне Нового моста показался яркий свет, и при этом трое мужчин в сопровождении слуг с фонарями исчезли за поворотом на Орфеврскую набережную.

— Между ними был маркиз: я узнал его по форме шляпы, — сказал Камилл, — теперь они уже вошли в дом Лавьенна. Войдем и мы! — Он открыл дверь, пропустил маркизу в темные сени и снова запер за собой дверь. — Дай мне руку, — прошептал он, и они стали медленно подвигаться вперед.

Когда они вышли во двор, Териа остановился прислушиваясь. Из окон лежащего против них заднего флигеля доносился гул многих голосов, а слабый свет пробивался через спущенные оконные занавеси, по которым иногда мелькали тени.

— Это там, наверху, — тихо сказал Териа, — мы должны пройти через двор.

Он подвел маркизу к маленькой двери и они бесшумно поднялись по лестнице.

— Вот мы и пришли, — прошептал Камилл, — теперь главное — спокойствие и осторожность!

Он наклонился и стал что-то искать на полу.

Маркиза услыхала легкий стук задвижки и, так как ее глаза уже привыкли к темноте, она увидела, что прямо перед ней часть стены раздвинулась. Сырой воздух пахнул ей в лицо, как из склепа, но, повинуясь легкому пожатию руки Териа, она вошла с ним под руку под мрачные своды. Камилл задвинул стену.

— Если нас откроют, — сказал он, — беги к этому ходу и притаись здесь. Я прикрою твое отступление. Пока они доберутся до этого угла, мы уже будем во дворе.

Маркиза ощупала стены. Маленький чуланчик был весь обит сукном или толстым ковром; около одной из стен лежала подушка. Сделав, по знаку Териа, шаг вперед, она дотронулась рукой до решетки и через железные прутья ощупала складки занавеса.

— Прильни лицом к решетке, прошептал Камилл, — и смотри!

Он осторожно отодвинул в сторону край занавеса. Лучи света, подобно тонким, блестящим остриям, пронизали темное пространство, ослепляя глаза. Через маленькое отверстие Мария де Бренвилье могла разглядеть находившуюся перед ней комнату.

Это был четырехугольный зал, освещенный тремя люстрами, восковые свечи которых были закрыты матовыми стеклянными колпачками. Кругом по стенам стояли мягкие стулья, а посреди комнаты стол, уставленный драгоценным сервизом. В стенах комнаты, разделенной колоннами, находились книги, завешенные тяжелыми бархатными портьерами.

Приблизительно на половине высоты зала виднелись углубления, закрытые частью картинами, частью золочеными решетками или занавесами. Эти углубления, без сомнения, представляли такие же чуланчики, как тот, в котором прятались маркиза и Териа.

Мария де Бренвилье заметила, что гостей еще мало: в зале было всего трое мужчин и столько же дам. Все они были в бархатных масках.

— Я со страшным любопытством жду, что будет, — произнесла маркиза, крепко сжимая пальцами прутья решетки. — Что, если ты ошибся, Камилл?

— Подожди немного! Скоро сядут за стол.

В это время вдали раздался громкий смех. Сам Лавьенн широко распахнул створчатые двери зала, и в просторную комнату ворвалась целая толпа веселых, смеющихся и танцующих фигур.

Маркиза, затаив дыхание, смотрела вниз в зал и презрительно и злобно засмеялась, когда в числе первых гостей, вошедших с веселым смехом в комнату, узнала своего мужа.

Одна рука маркиза была на перевязи; другой он вел очень красивую даму с несколько дерзким лицом. За этой парой следовали остальные.

Маркиза увидала целую толпу изумительно красивых девушек под руку с кавалерами. Некоторые дамы были в масках, и маркиза угадывала под ними хорошо знакомые ей лица. Ей хотелось сбежать вниз, сорвать эти личины и предать уличенных публичному позору.

Заметив ее волнение, Териа наклонился и поцеловал ее в лоб.

Внизу в зале смех и говор становились все громче.

— Господа! — воскликнул молодой щеголь, в котором маркиза узнала шевалье де Рие, — настал час свободы! Примем же с благодарностью из рук бога радости его дары. Я прошу красавиц не скрывать более от нас свои очаровательные черты. Итак, долой маски!

Несколько масок было снято, но некоторые дамы остались в масках.

— Я прошу за этих дам, — сказал Граф Ноаль, — они желают остаться неузнанными.

— Это — дамы высшего общества, — прошептала маркиза. — Они достаточно оскорбляли меня, но наступит минута, когда и с них будет сорвана маска!

— За стол, за стол! — закричал Бренвилье.

Все направились к столу. Вошли слуги и начали разносить серебряные блюда с изысканными кушаньями; вино лилось рекой, смех звучал все громче.

— Да здравствуют красавицы! — воскликнул Биран, поднимая бокал.

— Ура! — подхватили все, и горячие поцелуи обожгли губы прелестных собутыльниц.

Время летело с быстротой молнии, веселье становилось все разнузданнее, благодаря искрящейся влаге бокалов, легкомысленным, возбуждающим чувственность, шуткам, дерзким объятиям и ласкам, некоторые уже встали из-за стола и группами ходили по залу. Мария, задыхаясь от ярости, видела как ее супруг застегивал широкое золотое ожерелье вокруг шеи красавицы, подобно отдыхающей вакханке лежавшей у него на коленях.

— Танцевать! Танцевать! — раздалось в зале, и вскоре из одной из ниш послышались звуки струнных инструментов, и по комнате в самых сладострастных позах закружились танцующие пары.

Камилл схватил руку маркизы; она была холодна, как лед.

— Посмотри, как Бренвилье носится в танце, несмотря на свою рану! — воскликнула Мария. — Посмотри, как он обнимает свою даму! Это — артистка из мольеровского театра, по имени Цербинетта. Смотри, как он целует ее в плечо!.. Они несутся дальше. О, мы сочтемся, господин маркиз! Камилл, милый Камилл, дай мне руку. Начинается новый танец. И замаскированные дамы принимают в нем участие, но я скоро сорву с них их личины! Где выход? Пусти меня, Камилл! Я нарушу эту вакханалию, пусти меня!

Несмотря на всю свою неопытность в любовных делах, Камилл прекрасно понимал, что причиной раздражения маркизы было не горе, причиняемое ей увлечениями мужа; он ясно видел, что маркиза вне себя от гнева и от желания сделать мужу публичный скандал, и потому он удержал ее.

— Приди в себя, — сказал он, — если хочешь, мы опустимся в зал? Но, вступая с ним в борьбу, ты должна вполне владеть собой.

— Ты прав, Камилл, — прохрипела маркиза. — Сведи меня в зал; мы уничтожим их всех! Вот блаженная ночь! Я встану лицом к лицу с мужем и буду свободна!

Она немного отодвинула занавеску, чтобы лучше разглядеть, с какой стороны произвести нападение на присутствующих.

В ту минуту, когда ее сверкающие взоры устремились на эту танцующую и кружащуюся толпу, в зале внезапно произошло замешательство. Танцующие вдруг остановились, а затем рассыпались в разные стороны.

Камилл и маркиза увидели женщину, которая конвульсивным движением бросилась в сторону толпы. Она сбросила маску, и все увидели ее мертвенно-бледное лицо. Ее взоры неопределенно блуждали по сторонам, грудь высоко поднималась, как будто ей не доставало воздуха, она закричала громким, полным невыразимой скорби голосом:

— Марион, мое дитя, где ты? Я спасу тебя!

Присутствующие были так поражены, что сначала никто из них не осмелился подойти к странной посетительнице. Маркиз де Бренвилье, стоявший к ней ближе остальных, первый пришел в себя и произнес вежливым, но решительным тоном:

— Будьте так добры, сообщить нам, кто именно ввел Вас в это общество, которое…

— Состоит из негодяев и повес! — закричала женщина. — Кто ввел меня сюда? Подойдите поближе, я скажу Вам. Меня ввел сюда черт, да, черт! На это у него хватило доброты. Но куда Вы дели мое дитя, которое Вы соблазнили и которое позорите своими попойками? Отдайте мне ее!

Нарушительница спокойствия дикими прыжками заметалась по зале, расталкивая присутствующих, расшвыривая кресла и ища по всем углам. Все дамы разбежались, стараясь спрятаться от нее.

— Эта женщина безумна! — воскликнул Шатильон. — Кто пустил ее сюда? Где Лавьенн? Эй, Вы! Вышвырните ее отсюда!

— Вышвырнуть меня! — крикнула женщина. — Я сама уйду, охотно уйду из этого вертепа разврата; но куда Вы дели мое дитя? Ты, великий грешник с рукой на перевязи, — обратилась она к Бренвилье, — приведи ее! Я хочу видеть, как будет танцевать мое дитя. О, где же Марион? Помогите мне отыскать ее, и я стану замаливать ваши грехи, когда вы будете кипеть в адской смоле!

Все поняли, что имеют дело с безумной. Мужчины по-видимому сговорились: они быстро подошли к ней, и четверо или пятеро из них схватили ее на руки, чтобы вынести из зала.

— Ради самого Бога! — закричал Лавьенн, — не употребляйте насилия! Иначе мы все пропали! Сумасшедшая переполошит всю улицу, если вы выпустите ее из дома. Необходимо прибегнуть к более мягким средствам.

Безумная вырвалась из рук державших ее мужчин и теперь сидела, съежившись в кресле и громким голосом считая присутствующих:

— Один, два, три, все мучители, черти, воры!

— Но как она сюда попала? — спросил Рие. — Вы недостаточно внимательно сторожили, Лавьенн.

— Я ничего не понимаю. Вероятно она прошла с маскированными дамами. Ее дочь, без сомнения, против ее воли посещает это общество.

— Но кто ее дочь? — спросил Бренвилье.

— Марион! — завыла безумная, снова бросаясь в толпу гостей.

— Сиди смирно, сумасшедшая! — загремел на нее Лавьенн, — а то мы тебя свяжем! Твоей Марион здесь нет.

Женщина уставилась на него безумным, страшным взглядом, потом бросилась на него, исцарапала ему щеки, растрепала прекрасно причесанные волосы, разорвала кружевные брыжжи и платье. Нападение было настолько сильно и неожиданно, что Лавьенн упал, а безумная, силы которой, казалось, удвоились, вскочила, подняла руки вверх и закричала:

— Я повалила и убила этого дракона, который лежит теперь у порога ада.

Перед глазами присутствующих вся эта сцена пронеслась с быстротой молнии. В эту минуту красивая молодая девушка раздвинула толпу и с криком: “Мама! Мама!” — бросилась в объятия безумной.

Женщина, казалось, не сразу пришла в себя; она ощупала девушку, провела рукой по ее лицу и волосам, потом крепко сжала ее в объятиях, опустила голову и заплакала.

Эта девушка вышла в сопровождении молодого человека из завешенной портьерой ниши. Подобные ниши вели в отдаленные комнаты, и только шум, голос безумной и крики заставили молодых людей выйти в зал.

Сцена изменилась. Мать с дочерью собирались покинуть зал, но Лавьенн удерживал их. Поговаривали о том, что девушку привел молодой граф Барильон.

— Я требую правосудия, — кричала женщина, уцепившись за дочь. — Их надо сжечь на Гревской площади! Они наложили на нее клеймо дьявола! Я требую правосудия!

— Замолчи, дорогая мама! — стонала дочь.

— Успокойте свою матушку, уведите ее! — кричали ей.

— Вон отсюда? — кричала безумная. — Теперь я и сама уйду.

Она привлекла к себе дочь и вместе с ней направилась к двери.

— Не уходите, не смейте уходить! — кричал Лавьенн, по лицу которого струилась кровь.

Но женщина подошла к стоявшему в зале буфету и схватила один из лежавших на нем больших ножей для разделывания жаркого. Левой рукой она обхватила дрожавшую молодую грешницу, а правой — размахивала блестящим клинком.

— Дайте дорогу, расступитесь! — кричала она, — или я отправлю вас в ад, прежде чем вам это будет угодно!

Она подобно фурии, как молния, выскользнула за дверь. Было слышно, как она смеялась, кричала и с шумом бежала по сеням. Лавьенн выбежал вслед за ней.

На улице послышались шум и хриплый голос безумной. Вскоре Лавьенн вернулся и торопливо проговорил:

— Прошу прощения, господа! Случилось то, чего я боялся: сумасшедшая взбудоражила всю улицу. В домах начинают просыпаться, и можно опасаться появления полиции. Господин Пальлюо строг. Спешите через заднюю лестницу на площадь Дофина. Скорее, скорее, господа, иначе вы можете быть застигнуты ночным обходом!

Все разбежались, торопясь накинуть плащи, подвязать маски и надеть широкополые шляпы.

— Посмотри, как торопится Бренвилье; он думает, что я сплю крепким сном, и не подозревает, что я так близко, — прошептала маркиза.

— Мы тоже должны уйти, — уговаривал ее Териа, — здесь все обыщут, и если найдут нас, то нам будет плохо.

Он увлек за собой маркизу. Они побежали по коридорам с лестницы на лестницу, пока не добрались до сеней, в конце которых находилась дверь во двор. Здесь мелькали закутанные фигуры, стремившиеся к выходу. Со стороны Орфеврской набережной доносился все усиливавшийся шум.

— Отворите тихонько дверь и расходитесь по трем направлениям, — распоряжался голос в толпе.

Маркиза сжала руку Териа. Слуга Лавьенна бесшумно отодвинул задвижку, дверь отворилась, и закутанные фигуры вышли на воздух. Они разошлись в разные стороны и скоро исчезли в близлежащих улицах.

Маркиза и Териа повернули направо и пошли к деревянному мосту. Териа молча и поспешно вел маркизу по улицам предместья. Дойдя до моста, они остановились, чтобы перевести дух.

— Мы чуть-чуть не попались, — сказал Камилл, — это была отвратительная сцена!

Маркиза ничего не ответила и прислонилась к перилам моста, глядя вниз, на темную воду.

— Как попала туда эта женщина? — спросила она после долгого молчания.

— Вероятно, кому-нибудь пришла в голову мысль распугать собравшееся общество. Мне кажется, что самой безумной не мог прийти в голову подобный план.

— Почему ты так думаешь? Сумасшедшие бывают очень злы и хитры. Да и кто знает, была ли эта женщина сумасшедшей до сегодняшнего вечера. Может быть, ее свели с ума отвратительные оргии, горе и страх сознания, что ее дочь находится в подобном обществе. Лишиться рассудка совсем не трудно, — и тогда можно наделать таких дел, изобрести такую месть, сковать себе такое оружие, что враг неминуемо должен погибнуть. Когда я думаю, что мое сердечное желание не будет исполнено, что так долго лелеянный мной план будет разрушен, что я должна буду отказаться от мысли, — о, Камилл, тогда я чувствую, что могла бы спокойно убить того, кто разрушит мое счастье, и убить не в припадке безумия, нет, а совершенно спокойно и хладнокровно! Да, я могла бы сделать это!

У Камилла холод пробежал по спине и он поспешно повел дальше дрожавшую от волнения Марию.

Они дошли до перевоза. Териа разбудил перевозчика, и тот перевез их на ту сторону Сены.

Когда влюбленные вышли из лодки, из-за кучи дров, сложенных на берегу, показались два человека. Они пошли следом за Камиллом и маркизой, держась в нескольких шагах от них и стараясь ступать как можно тише. Туман благоприятствовал им, и потому преследуемые не заметили этих неприятных спутников.

— Можешь ты узнать его фигуру? — спросил один из мужчин.

— Не очень ясно. Но когда мы дойдем до прохода Вьевиль, то станет светлее: там горит фонарь.

— Сеть с тобой?

— Да.

— Он довольно высок. Когда будешь забрасывать сеть, закидывай повыше.

Они отошли к стороне.

Камилл и маркиза увидали перед собой дом Вьевиль. Сквозь туман пробивался свет фонаря в проходе.

— Здесь мы должны расстаться, дорогой Камилл, — проговорила маркиза.

— Скоро мы уже вовсе не будем расставаться, Мария, — прошептал Териа. — Ты открыто померяешься с мужем. Если он начнет пугать тебя, откровенно признайся ему в своей любви ко мне. Я на все готов за тебя.

— Надейся на будущее, Камилл. Прощай!

— Когда я снова увижу тебя, Мария? — воскликнул Камилл, прижимая к губам прекрасную руку маркизы.

— Слушай, — сказала Мария. — Мне кажется, что я слышу чье-то дыхание, чей-то кашель.

— Где?

— Где-то здесь, совсем близко… Скоро, скоро я опять увижу тебя, прощай! Мне надо идти.

Камилл отступил на шаг, и маркиза исчезла в проходе дома Вьевиль. Как безумный, смотрел молодой человек вслед исчезнувшей женщине. Вдруг он почувствовал, как две сильные руки схватили его и крепко стиснули, в то же время его тело обвила какая-то сеть, петли которой он напрасно силился разорвать. Его повалили на землю и протащили несколько шагов, причем его горло было стянуто веревкой, так что он издавал только неясные, хриплые звуки, но не мог позвать на помощь.

Между тем маркиза шла дальше по проходу.

Крик Камилла донесся до ее слуха и эхом отозвался под сводами. В нем было что-то необычайное, наводящее страх, он походил на заглушенный крик о помощи. Маркиза была далеко не труслива. Она быстро вытащила кинжал и поспешила назад. Вернувшись ко входу в проход, она закричала громким голосом:

— Камилл, Камилл, я здесь!

Ответа не последовало; туман становился все гуще, и только вдали, под мельничными колесами, на острове Лувье, шумели волны Сены.

— Не ошиблась ли я? Но ведь это был звук человеческого голоса, — проговорила про себя маркиза. — Камилл, Камилл, я здесь! — прокричала она еще раз.

В эту минуту из-за угла улицы Барр показался человек с факелом в руке; за ним шел мужчина в плаще и маске, который по-видимому ясно расслышал слова Марии; он подошел к ней и сказал с иронической, несколько наглой вежливостью:

— Прелестная ночная мечтательница, не могу ли я заступить место Камилла?

Маркиза вздрогнула, как от удара, с первых же слов узнав голос своего мужа. Одну секунду она колебалась, не снять ли ей маски и не стать ли лицом к лицу с мужем. Но она скоро сообразила, что ее положение не из выгодных и что во всяком случае эта ночная прогулка компрометировала ее. Поэтому она плотнее закуталась в плащ и ответила тихо, изменив свой голос:

— Сударь, я не нуждаюсь в Вашем обществе.

Она повернулась, чтобы идти. Но маркиз, возбужденный и вином, и происшествиями этой ночи, заступил ей дорогу.

— Полно, моя красавица! От меня так скоро не отделаетесь. В эту ночь я обманулся в своих ожиданиях и потому радуюсь от души, что на возвратном пути мне досталась такая добыча. Хотя плащ и закрывает Вас всю, очаровательная ночная бабочка, но мой опытный глаз проникает сквозь плащ и маску. Я вижу фигуру небесной красоты и мог бы нарисовать Ваши черты, прелестную головку, маленький ротик. Несмотря на Ваш капюшон, я могу определить даже цвет Ваших волос.

Маркиза задрожала. Бренвилье с дерзким видом близко подошел к ней и попытался взять ее за руку.

— Не подходите, — закричала маркиза, — или я буду принуждена защищаться и звать на помощь!

Она направила на маркиза клинок своего кинжала, и это маленькое опасное оружие блеснуло при свете фонаря. Бренвилье отступил.

— Черт побери, Вы во всеоружии, — засмеялся он. — Я не могу пустить в ход против Вас свою рапиру, а обнять Вас мне мешает то смертоносное оружие, которым Вы угрожаете мне. Я вижу, что Вы возвращаетесь с какой-то серьезной экскурсии. Или, может быть, Вы были у цирюльника Лавьенна?

— Нет, но моя экскурсия была действительно серьезна. Не становитесь на моем пути. Я не знаю, куда он ведет, но мне кажется, что и для Вас он не менее опасен. Без сомнения, мы оба идем вперед запретным путем, но ведь запретный плод всегда сладок, а препятствия возбуждают желание.

— Гм… это звучит довольно подозрительно. Вы, кажется, знаете обо мне больше, чем следует. Ну, долой маску, красавица! Матье, поди сюда, помоги мне; мы устроим охоту на маленькую черную сову.

Слуга опустил факел, и, в то время как маркиз приготовился схватить свою добычу, Матье поспешил к проходу, чтобы не дать маркизе возможности убежать. Но Мария была проворнее их обоих; она быстро нагнулась, проскользнула под руками преследователя, владевшего только одной рукой, пробежала вдоль стены до улицы Мюск и, повернув в Львиную улицу, благополучно добралась до статуи св. Варвары. Она слышала близко за собой шаги своего мужа и, наконец, почувствовала, как его рука дотронулась до капюшона, закрывавшего ее голову; она поняла, что погибла, и быстро ударила маркиза кинжалом в руку.

Бренвилье отскочил и крикнул:

— Я ранен… Эй, Матье, скорее ко мне!

При свете неугасимой лампады он принялся осматривать свою руку, а маркиза в это время одним прыжком очутилась за колонной; оттуда, пробираясь ползком вдоль стены, она добралась до калитки, осторожно вложила ключ в замок, крепко сжимая кинжал другой рукой, открыла дверь и проскользнула в сад. С минуту она стояла, прислушиваясь. Приложив ухо к замочной скважине, она легко могла расслышать разговор своих преследователей.

— Она побежала вперед по улице, — сказал маркиз. — Мне кажется, она завернула за угол.

— Не думаю, ваше сиятельство, — ответил Матье, — она где-нибудь здесь, в переулке, и спряталась под сводчатыми воротами. Прикажете поискать?

— Нет, не надо. Уже наступает утро, да и из моей руки сильно идет кровь. Пойдем скорее домой!

Маркиз начал насвистывать песенку, и Мария слышала, как шаги обоих мало-помалу затихли. Она побежала по аллее к дому, нашла окно открытым и вскочила в него; ставень слухового окна приоткрылся, и оттуда с любопытством выглянула голова Франсуазы в ночном чепце.

Пробежав по коридорам, маркиза поднялась по лестнице и вошла в свою комнату. Нагоревший ночник трещал, часы показывали пятый час. Из покоев Бренвилье доносился шум захлопываемых дверей, — ночной гуляка воротился домой.

Маркиза стояла перед полупотухшим ночником. Ее грудь высоко поднималась, ноздри раздувались, волосы растрепались и падали прядями на шею. В руках она все еще держала кинжал, задумчиво разглядывая клинок. Блестящая сталь потускнела, на ней виднелись темные пятна. Чтобы стереть их, маркиза провела платком по кинжалу. На клинке застыла кровь ее мужа.

XI

Свидание

Утро, наступившее после этой беспокойной ночи, для многих оказалось не особенно приятным. Лавьенн был в сквернейшем расположении духа: утро накануне занесло в его дом, подобно грозной туче, черного доктора; вечер и ночь чуть не погубили его. Напрасно старались найти виновника скандала, при помощи которого сумасшедшая женщина пробралась в зал. Боясь еще более запутаться, Лавьенн не решался начать розыски или прибегнуть к помощи полиции. Когда в знаменательный вечер отряд полиции вошел в его дом, чтобы узнать причину адского шума, Лавьенн шепнул только несколько слов на ухо начальнику отряда, и полицейские, низко кланяясь и прикусив язык, оставили его дом, причем еще довольно грубо заговорили с собравшейся толпой о бесцельном шуме, бунте и самоуправстве, выставив Лавьенна чуть ли не мучеником, и немедленно очистили улицу, причем догадались не преследовать безумной. В этом отношении Лавьенн мог быть спокойным; его тревожило только недовольство его клиентов.

Было еще одно лицо, судьбу которого окутал туман этой ночи: это был Камилл Териа. Но и он утром после этой странной ночи оказался на месте в лавке Лавьенна; правда, он был несколько бледен и серьезен, но спокоен и по-видимому здоров. Только довольно широкий шрам на правой щеке обезображивал красивого юношу. На вопросы о причине этого шрама он объяснил, что нечаянно наткнулся на печь в своей лаборатории.

Когда Камилла повалили на землю, он потерял сознание, потому что накинутая ему на горло петля почти задушила его, но, очнувшись, почувствовал, что его волокут по земле. Он попробовал пошевелить руками, однако обхватившая его сеть не позволяла ему сделать ни малейшего движения. Протащив его некоторое время, злодеи остановились.

Камилл почувствовал, что его бросили в какой-то сарай, стоявший, по-видимому, близ реки, потому что под ним плескались волны. Хотя его мучители сидели около него, ему все-таки не удавалось их разглядеть. Камилл не заботился о разбойниках или убийцах; он мучился страхом за маркизу, все его мысли были заняты ее судьбой. Он боялся, что нападение на него было произведено по приказанию маркиза Бренвилье, узнавшего о его связи с Марией. Это предположение перешло почти в уверенность, когда он заметил над своей головой свет фонаря и почувствовал, что чья-то рука просовывается через петли сети, чтобы попасть под его камзол. В этот же момент хриплый голос сказал:

— Лежите смирно, иначе Вы погибли. Если не будете кричать, то останетесь нами довольны.

Камилл увидел перед собой крайне неопрятного, безобразного молодца. Осмотр его карманов очевидно разочаровал злоумышленников.

— Вставайте, — сказал один из них. — Вы можете идти, только оставьте нам свой плащ.

— Но Вы подождете, пока мы не уйдем, — вмешался другой бандит. — Когда услышите издали крик: “Хо! Хо!”, как обыкновенно кричат матросы, снимаясь с якоря, — тогда можете уходить, но не раньше! И не вздумайте следить за нами, иначе… — и он сделал выразительный жест.

Камилл очень обрадовался, убедившись, что был жертвой простого разбойничьего нападения. Быстрое исчезновение маркизы объяснилось также совершенно понятно, — и Камилл с легким сердцем вернулся в дом цирюльника. Бандиты оставили ему ключ, и потому он мог незаметно пройти в свою комнату через заднюю дверь. Только здесь он совершенно пришел в себя. Сначала он подсчитал свои убытки и пришел к заключению, что, кроме прекрасного охотничьего ножа, все пропавшие предметы могли быть легко возмещены. Только одно обстоятельство сильно беспокоило молодого человека: в карманах его камзола, среди маловажных документов находилась одна, весьма важная записка: это был ответ маркизы на его предложение присутствовать на ночном собрании; она-то и пропала вместе с остальными бумагами.

Камилл озабоченно нахмурился.

* * *

Из спальни маркизы раздался слабый звонок, Франсуаза поспешила на зов барыни. Маркиза уже сидела в постели, и, пока горничная занималась ее утренним туалетом, задумчиво разглядывала потолок своей комнаты.

Пока Франсуаза наливала в таз сильно пахучие, живительные эссенции, Мария де Бренвилье спросила:

— Маркиз уже встал?

— Уже давно, — с сильным ударением ответила горничная.

Маркиза медленно прошла в столовую. В кресле перед камином сидел маркиз, закутанный в шелковый шлафрок. Он небрежно поклонился жене; ответив ему таким же небрежным поклоном, маркиза села за стол.

— Хорошо ли Вы отдохнули после праздника у вдовствующей королевы? — спросил маркиз, слегка повернув голову в сторону жены.

— Балы утомляют меня, — ответила маркиза.

— Ба! В Вашем-то возрасте? Когда-то Вы последняя покидали балы в доме д’Альбрэ или у де Шеврез, или у Ледигьер, или у…

— О, оставим эти воспоминания! Они уже так далеки от меня! Теперь я ищу совсем иных удовольствий, и Вы хорошо знаете это.

— Да, и мне это очень странно, — промолвил маркиз, взяв щипцы и разгребая угли в камине. — Вы, как слышу, стали очень благочестивы и отдались добрым делам. Вы возненавидели ночные пиры и все-таки… Вы знаете, что я всегда был очень снисходителен к Вам, а потому, надеюсь, не посетуете на меня за мои слова, — все-таки вчера вечером мне послышалось, что на Ваш счет говорились кое-какие сплетни. Я говорю: мне послышалось, потому что, будь я твердо уверен, что замечания касались лично меня, — сплетнику очень скоро пришлось бы навсегда прекратить разговоры о чем бы то ни было. Но если Вы знаете за собой какую-либо романтическую слабость или очаровательный проступок, то я убедительно прошу Вас скрывать свое служение богам под покровом непроницаемой тайны и обратить внимание на то, чтобы Ваши занятия медициной и особенно Ваши сношения с теми учителями, которые учат Вас приготовлять лекарства для “Дома Божия”, не делались предметом пересудов в лавке Лавьенна.

— Кто Вам наговорил все это? — спросила маркиза.

— Оставим это! Я — враг сплетен. Я люблю благочестивые дела и потому на многое закрываю глаза! — и маркиз улыбнулся не без некоторого злорадства.

— Успокойтесь, маркиз! Я давно знаю, что мое влечение к добрым делам возбуждает толки. Но что мне до этого? Разве я когда-нибудь спрашиваю о Ваших делах, маркиз? Я предоставляла Вам делать все, что Вам угодно, как в Париже, так и на войне; почему же Вы хотите следить за моими посещениями “Дома Божия”?

— Ах, моя милая, об этом я вовсе не думаю! И вообще я стал совершенно чужд модному свету: лагерная жизнь и война навевают новые мысли, новые понятия, вызывают новые отношения. Итак, делайте все, что хотите… Вчера, проходя по Вашей половине, я мельком заметил, что в мое отсутствие Ваши комнаты приняли совершенно новый вид: очень красивый, очень интересный, очень…

— Благочестивый, хотите Вы сказать в насмешку, — перебила его маркиза. — Предоставьте мне поступать по моему желанию!

— Черт возьми! Но ведь надо же принимать в соображение и средства! Неужели Вы думаете, что я буду молчать, когда Вы платите чудовищные цены за кающихся Магдалин, Святых Севастьянов и тому подобные картины только для того, чтобы окружить себя ореолом святости? Разве Вы не можете заниматься благотворительностью, не употребляя вместо вывески произведений Джиордано, Дольче и других знаменитых художников.

Мария посмотрела на мужа взглядом, полным ненависти, и воскликнула, вставая:

— Маркиз! Я требую полной свободы действий! Вы знаете, что эти покои, эта мебель, все, что Вы видите в этом доме, принадлежит роду Обрэ. Если уж хотите торговаться, как на базаре, то вот что я Вам отвечу: эти так высмеиваемые Вами картины придают дому Бренвилье больше блеска и красы, чем великолепные лошади, элегантные экипажи, егеря, собаки и оружие, которые Вы приобрели на деньги моего отца. Пусть Ваши друзья не входят в комнаты, украшенные по моему вкусу; Вы сами также можете держаться от них подальше, но повторяю Вам: предоставьте мне поступать так, как я хочу!

— Ваш батюшка, которого я глубоко уважаю, — ответил маркиз, — может только одобрить мое замечание о необходимой бережливости. Даже в делах благотворения не следует быть расточительным. Кроме того Вы сами просто изводитесь. Наверное и в прошлую ночь Вы были заняты делами милосердия, потому что, кажетесь, очень бледной и измученной. Простите мне, милейшая, мой вопрос, но как далеко простирается Ваша личная помощь в этих добрых делах?

Маркиза вплотную подошла к мужу и положила руку ему на плечо. Ее глаза и вся ее фигура внезапно приняли то выражение кротости, которое она умела напускать на себя.

— Я уже осушила немало слез, — спокойно сказала она, — немало лихорадочных, бессонных ночей превратила в ночи покоя и отдохновения; немало ран перевязала, заслужив благословение страдальцев. Как благодетельно действует успокаивающая рука, как счастлив раненый, когда к его ложу приближается желающий облегчить его страдания — это Вы, как солдат, сами знаете. Смотрите-ка! — вдруг сказала она, взяв в свои руки руку маркиза, — вот на чем я могу показать свое искусство. Мне кажется, это — новая рана; я ее перевяжу и…

Маркиз был видимо смущен. Он хотел было скрыть свою рану от пытливого взгляда жены, но она быстро и уверенно сняла наскоро наложенную повязку; из раны опять пошла кровь.

— Наполовину — укол, наполовину — порез, — сказала Мария, — гм! Странно! Уж не пришлось ли Вам быть замешанным в дуэли из-за сплетен в лавке Лавьенна? Не пришлось ли Вам, едва вернувшись с поля битвы, снова обнажить шпагу в защиту чести своей оскорбленной жены? Ну, да! Конечно это так! — воскликнула она, скрывая свою злобу под очаровательной улыбкой. — Вы из-за меня снова обнажили свою шпагу, и это, вероятно, случилось сегодня ночью, после полуночи… Ах, да! Верно! Я смутно припоминаю, что слышала какой-то неясный шум, спустя много времени после того, как уснула. Вы, вероятно, спешили на место поединка? Но не стану расспрашивать Вас; я не хочу знать имя Вашего противника. Прежде всего бальзам на рану и перевязка!

Бренвилье молча опустил голову. В глазах маркизы сверкнул огонь торжества, — она одержала победу.

Она поспешно вышла из комнаты; маркиз в смущении глядел ей вслед; потом он слегка покачал головой и посмотрел на свою раненую руку.

— Она слышала, как я вернулся, — пробормотал он, — надо быть осторожнее.

Мария вернулась, тщательно промыла и перевязала рану.

— Вы и меня совратите на свой путь благочестия, — засмеялся маркиз, — я нахожу, что Вы просто очаровательны, исполняя подобную обязанность. Я с удовольствием посмотрел бы на Вас в роли сестры милосердия. Но, я думаю, Вы умеете лечить и души? Вылечите душу моего друга, Годэна де Сэн-Круа, которого я собираюсь представить Вам сегодня!

— Ах, да! Ведь это — Ваш спаситель! Вы уже сегодня приведете его? Мне не хотелось бы принимать его: мне нездоровится. Нельзя ли отложить его посещение?

— Невозможно: я только что послал к нему Матье, на мызу Картезианского монастыря, где стоит его полк. Через несколько часов он должен быть здесь.

— Но после первых приветствий Вы позволите мне уйти, не правда ли? Меня призывают мои обязанности.

— Опять! — с раздражением воскликнул маркиз, — у Вас только и разговора, что о благочестивой жизни: о смирении, об обязанностях! Но подумайте, что скажут в свете, если узнают, что Вы приняли спасителя Вашего мужа лишь мимоходом, как человека, являющегося в дом с визитом, только для соблюдения приличия?

— Вы правы, — кротко ответила маркиза, — я буду ждать шевалье де Сэн-Круа на своей половине.

* * *

Через спальню маркизы можно было выйти в галерею, отделанную богатыми панелями с золочеными розетками и ведущую в библиотеку. В проходных комнатах висели ценные картины самых знаменитых художников. Все они изображали сцены из библейской истории.

Окна в библиотеке были снабжены пестрыми стеклами. Их рисунки также воспроизводили картины библейского содержания, изречения или гербы.

В одном углу комнаты была устроена роскошная исповедальня. Этот угол задергивался портьерой из тяжелой материи. Против стула исповедника стоял высокий аналой; над ним висело большое распятие.

* * *

— Милости просим! Входи же, входи! — приветствовал маркиз Бренвилье поручика Сэн-Круа. — Ты — самый желанный гость в моем доме! Но прежде всего пойдем к моей жене!

Взяв поручика под руку, он повел его в галерею, соединявшую библиотеку с комнатой маркизы. Годэн почти машинально следовал за своим другом. Пол качался под его ногами; ему казалось, что сейчас земля расступится и он провалится прямо в ту комнату, где ждала его Мария.

У порога он остановился, дрожа всем телом. Он готов был убежать, но маркиз уже постучался и открыл дверь в слабо освещенный покой. При словах Бренвилье: “Мария, я привел своего друга, Годэна де Сэн-Круа”, — маркиза встала с кресла, чтобы приветствовать гостя, и открыла половину окна с разрисованными стеклами. Яркий дневной свет широким потоком хлынул в комнату.

Поручик неподвижно стоял на пороге; его лицо окаменело, руки были крепко прижаты к груди. Маркиза подошла к офицеру и подняла на него взор.

Яркая краска мгновенно покрыла ее лицо и тотчас сменилась мертвенной бледностью. Она протянула вперед руки, дыхание остановилось у нее в груди, и она упала на колени.

— Что такое? Моей жене дурно? — воскликнул Бренвилье.

— Кажется, что так. Она упала! — глухим голосом сказал Сэн-Круа, не двигаясь с места.

— Эй, воды! Франсуаза! — закричал маркиз, выбегая из комнаты.

Каким-то чудом, сразу придя в себя, маркиза приподнялась. Она откинула со лба волосы, устремила неподвижный взор на Сэн-Круа и хриплым голосом произнесла:

— Ты ли это? Ты ли это, Шарль? Или призрак?

— Да, это — я, — ответил Сэн-Круа, — пеняй на своего мужа: он заставил меня прийти.

— Ты здесь, в этой комнате… в моей комнате! В первый раз после… стольких, стольких лет!

— Один прыжок — и мальчик из лесной хижины сделался офицером армии. А Вы прекраснее, чем когда-либо, маркиза! Мне кажется, что я только сегодня утром расстался с Вами в Мортемарском лесу.

— Шарль!

— Меня зовут Годэн; я переменил свое имя!

Послышались шаги возвращавшегося маркиза.

— Не говорите ничего моему мужу, Годэн!

— Ваш супруг ничего не подозревает о нашей встрече в замке Мортемар. Я дрожал, переступая Ваш порог.

— Но почему же? Я расположена к Вам; мой муж бесконечно обязан Вам, и в этот дом Вас привело счастье.

— Или рок!

— Я принес воды! — сказал маркиз, входя в комнату в одно время с камеристкой. — Ах, ты уже оправилась? Тем лучше! Ну, что, не правда ли, мой друг — красивый парень? Он, по-моему, необыкновенно похож на красавца вон на той картине! — Он смеясь указал на одну из висевших на стене картин. — Что именно она представляет?

— Это — Каин, спасающийся бегством после убийства Авеля, — ответила маркиза.


Опасные пути

Часть третья

I

Алхимик и его дочь

На западной стороне площади Мобер находился маленький глухой переулок, имевший просто название: Cul-du-sac de la Place Maubert. Вход в этот тупик обозначался деревянной решеткой, кончался он старым серым домом, с узкими окнами и полуразвалившимися дверьми. Над главным входом здания виднелась старая каменная фигура, на которой были еще заметны следы позолоты; она изображала собой аптекаря, который, очевидно, толок что-то в стоявшей перед ним ступке. Это изображение имело, казалось, какую-то притягательную силу, и различные химики и аптекари постоянно устраивали свои лаборатории в старом здании, пока, наконец, в 1650 году оно не было куплено каким-то пожилым человеком. Этот владелец был опять-таки аптекарь, химик, естествоиспытатель и мастер набивать чучела. Его звали Пьером Гюэ. Говорили, что Гюэ работает для Лавьенна и что благодаря своей ловкости в изготовлении различных препаратов он имеет сношения со всевозможными анатомами, естествоиспытателями и врачами.

Старый Гюэ занимал нижний этаж здания. Его обширная лаборатория выходила в сад, и он мог без малейшего шума доставлять в дом всевозможные вещества прямо с берега Сены.

В верхнем этаже старого дома жила вдова Брюнэ, квартирантка Гюэ; она вела очень тихий и замкнутый образ жизни и жила доходами с небольшого капитала, прирабатывая кроме того кругленькую сумму отдачей внаймы комнаты чиновникам и служащим различных учреждений. Большие сени разделяли нижний этаж здания на две половины. Направо была лаборатория, налево — квартира Гюэ. Тот, кому нужно было попасть в верхний этаж, должен был подняться по лестнице, также выходившей в сени.

Нижний этаж был пропитан странным, одуряющим запахом. Под сводчатым потолком сеней нередко собирались какие-то легкие облачка.

Дверь в лабораторию быстро распахнулась, и из нее вышел владелец дома. Пьер Гюэ был человек среднего роста, с седыми волосами и бородой; его умное лицо имело благодушное выражение, он был одет в кожаную куртку и держал свою шляпку в руках.

— Уф, — воскликнул он, — это называется поработать! Эй, Аманда! Где ты пропала? Дай мне напиться! Аманда!

На этот зов отворилась дверь на противоположной стороне, и в сени вышла молодая девушка. Она несла на жестяном подносе хрустальный графин с вином и два граненых венецианских бокала. Аманда Гюэ, дочь аптекаря, была писаной красавицей. На ее белокурых волосах была надета красная шапочка, наполовину скрывавшая толстые косы, уложенные на висках. У Аманды было восхитительное, задорное личико, одно из тех, какие только и можно было найти у парижанок того времени.

— Господи, помилуй, — воскликнула девушка, — что ты так кричишь, папа? Ведь я уже несу все, что надо.

Гюэ ущипнул одной рукой розовую щечку хорошенькой дочки, после чего, взяв другой графин, налил полный стакан вина и залпом выпил.

— Постой, — воскликнула Аманда, — довольно; тебе нельзя пить так много сразу.

— Э, пустяки, я страшно хочу пить, — ответил Гюэ.

— Что же ты состряпал в своих старых ретортах, папа? Я уже с утра замечаю, что ты работаешь над чем-то важным; даже в саду слышен запах из твоей лаборатории. Секретарь наверху опять будет ворчать.

— Пусть, — со смехом ответил Гюэ, опускаясь на каменную скамью, — мне до него дела нет. Брюнэ может выезжать вместе со своими жильцами. Я сам займу верхний этаж, тут становится тесно.

— Зачем, папа? — ответила Аманда, прислоняясь к плечу отца. — Госпожа Брюнэ такая добрая и кроткая. Она любит наш дом, а жильцы не жалуются; если когда какой-нибудь из них и поворчит, так он прав. Иногда ты варишь такую гадость, папа.

— Да, да, понимаю. Чем больше чада и чем противнее запах, тем дороже и важнее препарат. Я сегодня что-то состряпал! Глазер глаза вытаращит! Он не знает высшего искусства! Какой восторг!

— Ну, я тоже кое-что понимаю. Разве не верно и не точно развешиваю я самые мелкие вещества? Сколько раз ты поручал мне различные яды, которые молодой Териа примешивает в свои мази и притирания? Я узнаю их по первому взгляду. Что ты сегодня варил?

— Оставь меня, Аманда! Я жду сегодня Глазера; пусть увидит. Это — блестящее доказательство. Я достигну того, к чему собственно стремлюсь и для чего работаю не переставая.

— Да, я очень хорошо знаю это. Ты не должен так много работать, потому что становишься не моложе, а старше, да кроме того стал таким нехорошим. Я много раз ночью стучала к тебе в лабораторию: “Папа, отвори!”, или: “Папа, ложись спать!”, — а ты мне даже не отвечаешь, хотя я знаю, что ты там, потому что у тебя горит лампа, и знаю, что ты работаешь, потому что из труб идет дым в сад.

Пьер Гюэ заволновался. Он поднялся со скамейки и схватил дочь за руку.

— Так это была ты? — серьезно спросил он, — ты приходила ночью к дверям лаборатории? Аманда, ты знаешь, что я люблю тебя больше, чем самого себя, но я могу рассердиться и очень грубо обойтись с тобой. Не смей больше подходить ночью к дверям лаборатории!.. Оставайся в своей комнате или ты узнаешь, каким строгим я могу быть.

— Ты сможешь на меня рассердиться? — засмеялась Аманда. — Нет, ты не в состоянии сделать это! Рассердиться на то, что я забочусь о тебе? Что ты, папа! Поцелуй меня лучше.

Гюэ отстранил дочь.

— Нет, нет, я говорю серьезно. Никогда больше не подходи к моим дверям ночью. Есть известные опыты, тесно связанные с движением созвездий; их можно производить только в ночной тишине, в определенный час, и они не удаются, если кто-нибудь помешает или нарушит тишину. Я все глубже проникаю в сокровенные тайны природы, в неизведанные области, доступные только избранным. Какие удивительные вещи мне уже приходилось видеть, а сколько еще предстоит! Но ты никогда больше не должна стоять у дверей, я тебе запрещаю это. Да, еще одно. Вечер приближается, а Лавьенн ждет еще сегодня двенадцать флаконов розовой воды. Морель занят чисткой моих реторт, а потому тебе придется отнести флаконы цирюльнику.

Аманда встрепенулась, но спокойно проговорила.

— Нет, нет, отец, я лучше позову какого-нибудь носильщика с площади, если Морель занят, но ни за что не пойду в дом цирюльника.

— Ты упрямишься, Аманда, — сказал Гюэ, — но ведь ты же знаешь, что Лавьенн — хороший плательщик, а нам нужны деньги. Иди без разговоров.

— Хорошо, отец, — ответила девушка, — только я ни за что не войду в его дом; ты не заставишь меня сделать это!

— Но, почему же? Объясни, пожалуйста.

— Потому что это — проклятый дом; ни одна порядочная девушка не должна переступать через его порог. Там творятся ужасные вещи. Говорят, что недавно одна женщина сошла с ума, потому что нашла свою дочь в объятиях этого негодяя. Это сам черт направил старуху в дом цирюльника.

В эту минуту отверстие в дверях лаборатории отворилось и в него просунулась голова Мореля, помощника Гюэ. Ему было около пятидесяти лет и он имел поразительно безобразную внешность. Морель уже около трех лет находился в доме Гюэ и обладал большим достоинством: он был очень молчалив. Гюэ не раз испытывал своего слугу, и тот всегда с честью выходил из этого испытания. Он не водил знакомства ни с кем из соседей, не болтал, ловко помогал в химических работах и вредные испарения, наполнявшие лабораторию, не оказывали никакого действия на его железное здоровье. На основании всего этого Гюэ мирился с отталкивающей наружностью Мореля и всеми силами старался удержать его и привязать к дому.

Старый слуга и не требовал особого внимания или ухода; он ел у очага в сенях, без воркотни и недовольства, все, что ему давали. Жалованье он принимал с благодарностью, но через несколько времени возвращал хозяину, с просьбой спрятать деньги, в которых не нуждался. Очень редко он брал небольшую сумму, чтобы купить себе новое платье. Спал Морель в маленькой беседке, находившейся в саду у самого выхода на улицу Пердю.

Когда он теперь открыл отверстие в двери лаборатории, Гюэ и Аманда стояли спиной к ней и не видели его. Старик стал внимательно прислушиваться к разговору отца с дочерью, не сводя с них пытливого взора.

— Кто же была та несчастная, которая пошла искать свою дочь в этом проклятом доме? — спросил Гюэ.

— Это — вдова одного купца из Ломбардской улицы; ее зовут Розье.

Голова Мореля исчезла.

— Если это так, — проговорил Гюэ, — то не ходи, дитя мое, пусть Морель отнесет цирюльнику эти бутылки. Морель! — крикнул Гюэ, но, не услышав отклика, ушел в лабораторию искать слугу.

Наступил вечер, в мрачных сенях ложились темные тени. Часы на церкви Богородицы пробили семь.

— Теперь он скоро должен прийти, — прошептала Аманда, посматривая в окно, выходившее в сад, — отец будет в лаборатории, он ждет гостя, — значит, я не нужна и ничто мне не помешает. — Она бросила взгляд на дверь лаборатории и тихо проговорила: — Я уверена, что не ошибаюсь: отец уходит из дома по ночам. Этот Глазер — какой-то странный парень. Отец слишком увлекается, когда работает над каким-нибудь новым открытием; надо наблюдать за ним, а то слишком заберут его в руки.

Раздался звонок. Гюэ поспешно вышел из лаборатории, отпер дверь, и в сени вошли два человека. Один из них был Глазер, а второй был незнаком Гюэ, а также и его дочери.

— Добрый вечер, господин Гюэ, — начал Глазер, — позвольте мне ввести к Вам своего друга, о котором я Вам вчера говорил.

Гюэ приветливо поклонился пришельцам и сказал:

— Войдите на минутку в лабораторию, господин Глазер, и Вы, сударь, также; я только скажу пару слов своей дочери.

Посетители вошли в лабораторию.

Тогда Гюэ, подойдя к дочери, произнес:

— Дитя мое, не мешай нам!.. Мы должны произвести необычайный опыт и не сможем ни на минуту оторваться от реторт. Оставь нас одних! Морель уже принес вино и закуску в лабораторию. Будь дома и не болтай лишнего, если придет какой-нибудь любопытный гость, — и, поцеловав дочь в лоб, старик исчез за дверями своей лаборатории.

Молодая девушка отправилась в свою маленькую комнатку и, открыв окно, высунулась в него.

— Тсс! Тсс! — раздалось снизу.

— Я тут, — прошептала Аманда.

В темноте смутно выделялась фигура молодого человека, а затем он очень ловко взобрался по обвитой виноградом решетке и в один миг очутился на широком подоконнике. Несмотря на густой мрак, маленькие руки Аманды быстро нашли руки молодого человека и ее губы встретились с его губами.

— Добрый вечер, моя дорогая, любимая Аманда, — тихо проговорил он.

— Здравствуй, мой дорогой Ренэ, — ответила Аманда.

Этот молодой человек был герцог Ренэ Дамарр; он в качестве студента попал в дом старика Гюэ, чтобы пройти с ним курс медицины. Наряду с некоторыми интересными научными открытиями Ренэ сделал одно, еще более для себя интересное, что у Гюэ прелестная дочь.

Аманда с восторгом отвечала на любовные признания красивого молодого человека. Ренэ был счастлив и благословлял своего наставника, посоветовавшего ему заняться медициной под руководством Гюэ. Молодые люди скоро пришли к соглашению относительно времени и места свиданий. Когда старик Гюэ был занят своими колбами и ретортами, Аманда отпирала садовую калитку, выходившую на глухую улицу; когда же время для свидания было неудобно, Ренэ находил калитку запертой.

— Отчего ты сегодня пришел так поздно? — спросила Аманда после первых приветствий.

— Я пришел, как только мог выбраться, а это было ужасно трудно, моя дорогая: у нас был такой скучный гость, старый маршал Гассион, товарищ моего отца; он занимал нас разными воинственными рассказами.

— Мне очень хотелось бы когда-нибудь послушать рассказы таких важных господ; это, должно быть, очень интересно?

— Для меня, милая Аманда, твоя болтовня гораздо интереснее, — проговорил Ренэ, целуя молодую девушку. — Я чрезвычайно люблю, когда ты говоришь; знаешь, я даже во сне слышу твой голосок.

— Неужели, Ренэ? Я тоже вижу тебя во сне, — со вздохом проговорила Аманда. — На днях я видела, что твой отец страшно сердился, запрещал тебе любить меня, проклинал науку, которая погубила тебя, хотел отнять тебя от меня. Как ужасно это, не правда ли?

— Но ведь это было только во сне, моя дорогая малютка, — засмеялся Ренэ.

— А если этот сон сбудется?

— Что тебе приходит в голову? Я скоро получу звание доктора, и все изменится. Я пойду к отцу и все скажу ему. Он должен будет согласиться.

— Ну, а если он не захочет согласиться и будет настаивать на своем?

— Тогда мы уедем, Аманда; Божий мир велик, а я обладаю не только гербом, но и основательными научными познаниями. Меня не запугаешь лишением наследства.

— Господи Боже!.. Милый Ренэ, не увлекайся так, а то ты упадешь с окна. Конечно, я пойду за тобой, но все же было бы лучше, если бы можно было остаться в Париже.

— Все устроится. Люби меня только, Аманда; ты увидишь, мы достигнем своей цели. Твой отец очень расположен ко мне, если…

— Мой отец очень добр, — возразила Аманда, — но он ничего не понимает в нашей любви; все его мысли направлены только на различные опыты; он ведет знакомство только с людьми, которые заняты тем же, а потом…

Аманда остановилась.

— Ну, что же потом? — спросил Ренэ, — чего же еще требует твой отец?

— Нет… я… Ах, дорогой Ренэ, — проговорила молодая девушка, — я хотела… я должна сказать тебе кое-что… что лежит у меня на душе.

— Что же это, Аманда? Говори! — и молодой человек схватил руку возлюбленной и прижал к сердцу.

— С моим отцом творится что-то неладное, — прошептала Аманда, — он занимается какими-то странными делами и все говорит о каких-то редких, удивительных веществах, которые ему удалось открыть; к этому я уже привыкла, но с некоторых пор он стал уходить ночью из дома.

— Как? Это делает он сам, хотя всегда так настаивает на том, чтобы никто не нарушал ночного покоя?

— Да, это так. Я несколько раз пробиралась к дверям его лаборатории, стучала, звала, но все напрасно. В лаборатории горел огонь, и в трубы струился дымок, но все это было сделано, чтобы обмануть меня. Отца без сомнения не было в лаборатории, иначе он ответил бы на мой зов. Морель спал в своем домике. Я слышала, что мой милый старик только около четырех часов утра вернулся в свою комнату.

— Хорошо! — сказал Ренэ. — Но разве ты не слышала, как отворялись тяжелые двери дома?

— Нет, я ничего не слышала.

— Может быть, ты ошиблась?

— Нет, Ренэ, я уверена, что отец проводит известное время ночи вне дома. Но зачем?

— Не последить ли мне как-нибудь за ним? — спросил Ренэ. — Я очень люблю подобные приключения.

Резкий, шипящий звук пронесся в воздухе и из труб, проведенных в решетчатое окно лаборатории, заклубился белый пар.

— Вон там опять что-то происходит, — сказала Аманда. — Мой отец работает с Глазером и каким-то несимпатичным незнакомцем. Они могут прийти сюда. Иди, милый Ренэ, и обещай мне пока ничего не предпринимать.

— Хорошо, если ты непременно этого хочешь. Но, может быть, я случайно что-нибудь узнаю; ведь тогда мне можно будет продолжать свои расследования?

— Тогда можно. Если со мной случится беда, то я позову тебя. Ведь ты придешь, мой милый, не правда ли?

Вместо всякого ответа Ренэ прижал молодую девушку к своей груди и, крепко поцеловав ее, стал спускаться вниз. Добравшись до земли, он еще раз тихо сказал “спокойной ночи” и исчез в глубине сада.

Как только Ренэ ушел, из темного угла сада поднялась неуклюжая фигура Мореля.

— Этого — можно выпустить, — пробормотал слуга, — знаю я этих студентов, у них никогда нет гроша за душой. Тут дело обстояло бы еще хуже, чем с Териа, и еще, чего доброго, он узнал бы меня. Счастье, что Пешер так хорошо отделал Териа, а то я пропал бы. Хорошо, что хоть письмо осталось, на нем можно будет еще заработать; надо только повидаться с Лашоссе; он знает все гербы, и мы с ним разберем, чья это печать. Мне везет на бумаги. А тут еще эта любовная история у Аманды!

Морель, рассуждая таким образом, шел вдоль улицы Пердю. Перед ним в густом тумане виднелся молодой герцог, направлявшийся к своему дому.

II

Капли итальянца

Гюэ ввел обоих пришельцев в свою лабораторию и запер за собой дверь.

— Позвольте представить Вам нового друга, господин Гюэ, — сказал Глазер, — это — знаменитый синьор Маттео Экзили.

Незнакомец с приветливой улыбкой поклонился хозяину.

Тот с изумлением взглянул на итальянца и сказал ему:

— Я уже не раз слышал Ваше имя.

— И, вероятно, с не слишком лестными отзывами, — засмеялся Экзили.

— Мало ли что говорят! — возразил Гюэ. — Вас привел мой друг, а потому добро пожаловать. Осмелюсь спросить, что привело Вас ко мне?

— Минутку терпения, — сказал Глазер. — Доктор хочет обратиться к Вам для приготовления одного лекарства, а, кроме того, мы сегодня должны ввести его в наше сообщество.

Гюэ с изумлением посмотрел на своего друга.

Глазер положил руку на его плечо и произнес:

— Успокойтесь, успокойтесь!.. Тот, кого Вы видите перед собой, вполне достоин вступить в общество Иакова Розе. Он производил у меня такие опыты, которые нам и во сне не снились.

— Если Вы так могущественны, — обратился к итальянцу Гюэ, — то зачем Вы приходите ко мне и желаете воспользоваться моими услугами?

Доктор Экзили встал с кресла, в котором сидел, и, подойдя к Гюэ, проговорил:

— Мне предстоит важное дело. Я призван сюда, чтобы оказать помощь королеве-матери, которая страдает неизлечимыми недугами. Содержание моих лекарств известно мне одному и составляет глубокую тайну. Я хотел просить Вас о разрешении воспользоваться Вашими аппаратами и лабораторией; я хочу приготовить здесь те мази, эссенции и напитки, которые послужат мне для исцеления королевы.

— Но ведь мой друг Глазер живет гораздо ближе. Его лаборатория находится на Бернардинской улице, в нескольких шагах отсюда, зачем же Вы пришли ко мне?

— Потому, что Ваши аппараты и приспособления — самые лучшие во всем Париже. Я впоследствии оснуюсь здесь и устрою свою мастерскую, но до тех пор не можете ли Вы дать мне место у себя?

Гюэ бросил вопросительный взгляд на Глазера, потом посмотрел на свою печь, где стояла колба под медным колпаком. В печи горел огонь, и такой знаток, как Экзили, мог сейчас же определить, что тут изготовлялся какой-то химический препарат.

Доктор следил за взглядом Гюэ.

— Вы боитесь, — засмеялся он. — Вы думаете, что я проникну в Ваши тайны? Не беспокойтесь!.. Мне хотелось бы знать, что такое знаете Вы из неизвестного мне!

Гюэ насупился — в нем был оскорблен ученый. Он быстро подошел к печи и гордо произнес:

— Можете убедиться, что я не боюсь Вашей мудрости. В этой колбе находится нечто, что Вы не так-то легко определите. На днях я представлю этот состав нашему обществу, и первое место останется за мной.

— Не многого ли Вы захотели, господин Гюэ? — спросил Экзили с недоверчивой улыбкой.

Гюэ видимо злился.

— Я иду на все, — воскликнул он, — и не боюсь, что Вы разгадаете мой состав; будьте добры подойти поближе и исследовать его.

— Как Вы называете эту штуку?

— Это — не что иное, как знаменитый Арканум кораллинум[10] Парацельса, который я снова нашел. Каждый, изучивший тайны этого великого ученого, знает, что способ приготовления этого всемогущего средства к сожалению утерян и Парацельс в своих рукописях дает лишь смутные указания. Я, доктор, продумал много ночей, проработал немало дней и вот вчера нашел этот способ. У меня лопнуло пятьдесят реторт этой драгоценной смеси, я потратил множество редких веществ и вот наконец…

— И вот наконец Вы убедились, что самые простые вещества дают то же самое; в химии всегда так, — со смехом проговорил Экзили.

Гюэ смущенно посмотрел на итальянца.

— Прекрасно! Вы должны увидеть полученные мной результаты. Здесь, в песке, на слабом огне стоит колба, там, в реторте, — вторая порция.

Гюэ осторожно приподнял одну склянку и поднес ее к огню; в сосуде виднелся красноватый порошок. Затем Гюэ с деловым видом подошел к другой колбе и снял медный колпак; в ней текло жидкое вещество, на котором поднимались пузыри.

Старик с гордостью посмотрел на итальянца, внимательно рассматривавшего вещества, находящиеся в склянках и ретортах. Прошло довольно продолжительное время. Глазер и Гюэ подошли совсем близко к Экзили; старый ученый самодовольно улыбался, видя, что итальянец наморщил брови, покачал головой и наконец спросил:

— Вы разрешите взять немного из этой склянки?

— Как Вам угодно, — проговорил Гюэ, уверенный в победе, — как угодно, но Вы этим ничего не добьетесь.

Итальянец насыпал маленькую ложечку красного порошка на железный лист, вынул из обширного кармана какую-то бутылочку и, прежде чем старый Гюэ успел спросить его о чем-либо, налил несколько капель на порошок. Густой пар, поднявшийся с сильным шипением вверх, на мгновение окутал всех и затем медленно стал выходить в вытяжные трубы. Когда пар рассеялся, Экзили снова посмотрел на лист, на котором появился какой-то осадок.

— В этом-то и заключается вся Ваша тайна? — сказал он, презрительно улыбаясь.

— Ну да. Вы же не станете отрицать, что это — великое открытие? — со страхом спросил Гюэ.

— Для Вас, мой милый, может быть, а для меня это — сущие пустяки. Какие болезни должно излечивать это снадобье?

— Всевозможные: судороги, сыпь, оно выгоняет из тела все вредные соки, вытягивает болезнь из костей. Это — кораллинум Парацельса.

— Очищенная ртуть, политая Spiritus Nitri, поставленная на слабый огонь, пока спирт испарится, дает красный осадок. Этот осадок, растертый в порошок на мраморной доске, — вот Вам Ваше всемогущее средство, которое находится в Вашей склянке. Все это — одни пустяки!

Гюэ побледнел. Итальянец верно определил состав и способ получения знаменитого вещества.

— Но мне понадобилось столько времени, чтобы получить его!.. — воскликнул старик.

— Потому что Вы не так взялись за дело, милый мой; покажите мне еще что-нибудь.

— Я ничего больше не стану показывать Вам. Вот мои препараты, вот животные. Вы знаете больше меня, господин Экзили, и меня очень радует, что я узнал такого мудрого человека как Вы. Все мои приспособления, колбы реторты, печи — все находится в полном Вашем распоряжении; мы будем вместе работать, и я убежден что работать с Вами будет приятно. Я обожаю науку; может быть, мы найдем философский камень или жизненный эликсир.

— Все может быть, — сказал Экзили, — я покажу Вам еще многое.

— Ну, — воскликнул Глазер, — разве Вы не признаете моего друга Маттео достойным представления нашему обществу? Вы сомневаетесь в том, что он сможет это доказать на деле?

— Мне очень приятно, Глазер, что Вы сочли меня достойным чести ввести доктора Экзили в наше сообщество. Идемте. Уже девятый час, нам пора. Подождите, маленькая предосторожность.

Гюэ поставил лампу на край стола так, чтобы свет ее падал прямо в окно, затем взял несколько курительных свечей, положил в металлический таз и зажег находящийся в них фитиль; сейчас же показался белый дымок, который потянулся в вытяжные трубы.

— Это для отвода глаз моим домашним, — усмехнулся старик, — когда они видят свет и слышат запах дыма, то думают, что я работаю. Ну-с, в путь, господа!

Гюэ захватил потайной фонарь, набросил плащ, надвинул шляпу и пошел к тому углу лаборатории, где стояли грубый стол и токарный станок. Отодвинув этот стол, за которым оказалась плита, старик поднял ее при помощи вделанного в нее железного кольца, и в открывшемся отверстии показалась спускающаяся вниз лестница.

— Я пойду вперед, господа, — сказал Гюэ.

Высоко подняв фонарь, старик стал спускаться с лестницы, за ним осторожно следовали Глазер и Экзили. Наконец все трое исчезли в таинственной глубине, а скрытый механизм, приведенный в действие Гюэ, бесшумно захлопнул над их головами потайную дверь.

III

Братья общества Розианум

Алхимик и доктор Филипп Теофраст Парацельс без сомнения представляет собой одну из самых известных, замечательных, таинственных и вместе с тем сомнительных личностей шестнадцатого столетия. Этот удивительный человек побывал в разных странах, где показывал незнакомые способы лечения и рекомендовал таинственные лекарства. Подобно другим алхимикам и ученым, он изъездил Восток, Германию и Италию и возил с собой всевозможных заклинателей духов, колдунов и т. п. Благодаря ли каким-нибудь ему одному известным чудодейственным лекарствам, или известной присущей ему силе, Парацельс к тридцати трем годам приобрел громкую известность, так что тяжело больной маркграф Филипп Баденский обратился к нему и совершенно выздоровел.

В 1526 году Парацельс получил при базельском университете место профессора по физике и хирургии. Вдохновенная речь, сопровождаемая выразительной мимикой и жестикуляцией, ореол таинственности, окружавший Парацельса — все это собрало вокруг него толпу приверженцев, свято веривших во всемогущество своего учителя. Парацельс, подобно многим мечтателям и фанатикам, презирал точную науку и увлекался кабалистикой; воздух, вода, земля и огонь казались ему населенными таинственными духами, и его химические опыты имели подобный же характер.

С течением времени слава Парацельса несколько померкла, но тем не менее у него была масса поклонников, последователей, учеников и подражателей. Его учение распространялось, и многие врачи, как например Жерар Дорн, Петро Соверин, Мартин Руланд и другие, пошли по его стопам.

При более спокойном отношении к учению Парацельса из него можно было бы извлечь много полезного для науки, так как он сделал немало важных наблюдений и установил новые теории, но толпу, жаждущую новизны, привлекали не столько медицинские познания Теофраста, сколко тот мир таинственности, в котором он жил, его химические опыты и главным образом те средства, при помощи которых можно было, как он утверждал, обращать различные металлы в золото и т. п.

Собирались целые общества единомышленников, вырабатывались удивительные уставы, знаки, имена, символы и постепенно образовался орден Розенкрейцеров. В этих таинственных, тесно сплоченных сообществах проделывались всевозможные химические опыты, с целью вырвать у природы те тайны, которые она так настойчиво скрывала.

Со временем орден Розенкрейцеров распался на несколько частей, образовались различные разветвления, и в 1628 году Иаков Розе, испанец по происхождению, основал братство Розианум. Розе посвятил в свои тайны только трех: один из них искал вечное движение, второй — жизненный эликсир, а третий — золото.

Стремление к таинственному постепенно разрасталось, и вокруг первых последователей Розе собралось большое число единомышленников, имевших различные степени и специальности. Собрания братства происходили два раза в неделю. Братья представляли результаты своих работ, и они разбирались и обсуждались на собраниях. Вводить в общество новых членов, благонадежных и ученых людей, могли только старшие братья, имевшие звание магистра.

Парижский медицинский факультет уже с начала семнадцатого столетия стал безжалостно преследовать всех тайных химиков, занимавшихся изготовлением лекарств. Этой участи не избегли и последователи Иакова Розе, за которыми следили полицейские агенты, наблюдавшие за тем, чтобы они не проповедовали своего учения и не распространяли своих лекарств. Несмотря на это, большое число врачей, химиков и аптекарей принадлежало к тайному обществу; они собирались под покровом ночи, под защитой каменных сводов, где-нибудь в укромных местах на окраине Парижа.

Гюэ, благодаря своим связям с медицинским факультетом, для которого он приготовлял различные препараты, был до некоторой степени застрахован от надзора полиции, если бы даже до нее и дошли слухи о его принадлежности к тайному сообществу, где старик занимал также видное положение.

* * *

Спустившись с лестницы, путники очутились в подвале старинного дома Гюэ.

Старик шел впереди, держа перед собой фонарь и указывая дорогу остальным. Они вошли в узкий проход, наполненный густыми испарениями, и наконец достигли более широкого коридора; над ними раздавался глухой шум.

— Мы находимся под улицей Лагарн[11], — пояснил Гюэ.

Они свернули направо и ход снова сузился. Повернув еще несколько раз, путники очутились в продолговатой пещере, желтовато-белые известковые стены которой принимали причудливые очертания при скудном свете фонаря.

Гюэ со своими спутниками подошел к железной решетке, преграждавшей им путь, и заявил:

— Мы пришли; это — погреб дома на улице Серпант. Подождите!

Затем он особым образом постучал в решетчатую дверь; вскоре издали послышались ответные удары.

— Членам общества приходится совершать далекий путь, — сказал Экзили.

— Не всем, — возразил Гюэ, — но, кто может пользоваться подземными ходами, тот и пользуется. Многие идут по улице Лагарн.

За решеткой мелькнул свет, и Экзили увидел темную фигуру, спускавшуюся по лестнице. Этот человек держал в левой руке горящий факел, а в правой пистолет. Он подошел к двери, направил свет своего факела на лица пришедших и спросил после некоторого молчания:

— Кто стучит стуком посвященных?

— Я и один из членов общества Иаков, — ответил Гюэ.

— Скажите лозунг.

— Гитакель, — ответил спрашиваемый.

— Каково Ваше звание в братстве?

— Я — мастер светлого сияния.

— Какие Ваши цвета?

— Четыре главных цвета креста, украшенного с одной стороны золотом, а с другой — эмалью.

— Что Вы платите при входе?

— Три монеты мной добытого золота.

— Входите!

Спрашивавший отпер решетку и впустил всех троих в подземелье; дверь за ними снова захлопнулась.

— Кто третий, пришедший с Вами?

— Это — ученый, который хочет показать свои опыты.

Гюэ потушил свой фонарь и сделал Экзили знак подойти к нему. Все последовали за человеком с факелом и стали подниматься по винтообразной лестнице. Пройдя ступеней тридцать, они оказались в обширном помещении, по стенам которого были развешаны плохие географические карты.

Присмотревшись внимательно, Экзили увидел, что на них изображены различные города с их окрестностями. По углам карт виднелись всевозможные названия: Смирна, Венеция, Франкфурт и т. д.

— Это — различные сборные пункты нашего союза, — пояснил Гюэ.

Из соседнего помещения раздался однократный звонок.

— Приготовьтесь, доктор, — сказал Глазер, — мы сейчас войдем.

Перед ними распахнулась широкая двустворчатая дверь и послышался голос: “Войдите”.

Глазер, Гюэ и Экзили вошли в ярко освещенный зал; его стены были уставлены шкафами, в которых были собраны всевозможные химические, алхимические, хирургические приспособления, аппараты и инструменты.

Посреди этого большого зала был разложен зеленый ковер, вытканный всевозможными кабалистическими знаками, на нем помещалось возвышение, состоявшее из девяти ступеней, на котором находился болшой стеклянный шар. Последний был разделен на две части: из них одна оставалась темной, а другая сияла ярким блеском.

На девяти маленьких круглых деревянных столах стояли подсвечники с горящими восковыми свечами. Около возвышения были уставлены в виде квадрата девять стеклянных сосудов, в которых виднелись какие-то странные препараты, плававшие в спирту или какой-то другой жидкости. На столе с каменной доской лежали два железных циркуля, в глубине у стены стояла большая каменная доска.

Когда вновь прибывшие вошли в зал, члены общества были уже в сборе. По знаку старшего, стоявшего у возвышения, все заняли свои места. С первого же взгляда можно было заметить, что члены общества размещаются по различным степеням.

— Те, наверху, — шепнул Гюэ итальянцу, — имеют высшую степень: это — маги; потом идут магистры, адепты, майоры, миноры, философы, практики, теоретики и ученики.

Старший мастер поднялся и воскликнул:

— Кто вы?

— Бренные тела, желающие очистить дух и освободить его от тела, — ответил один голос.

— Среди нас есть посторонний, — опять воскликнул мастер. — Кто привел его сюда?

Гюэ выступил вперед.

— Я. Мое имя в братстве — Педемонтанус. Это — практик, который желает ознакомиться с нашим союзом.

— Откуда он родом?

— Из Италии.

— Он хочет подвергнуться испытанию?

— Он готов на это.

— Братья союза Иакова, приступим к делу!

Четверо из братьев выдвинули доску и принесли различные инструменты. Все собрание окружило стол, за которым поместились три главных члена братства.

Экзили прислонился к доске и внимательно следил за всем совершавшимся.

Прежде всего были показаны результаты, достигнутые братьями при отыскании вечного движения, но со словами: “время еще не настало”, старшие члены братства отсылали своих учеников, и те покорно и молча удалялись. Затем последовало рассмотрение работ по добыванию золота, которое производилось при своеобразном пении особой песни.

Все с напряженным вниманием следили за этими важными опытами, которыми руководил красивый молодой человек, представленный собранию как изобретатель замечательнго золотого порошка. Этот молодой человек был не кто другой, как уже известный нам Камилл Териа.

Камилл приятным голосом излагал перед братьями способы, при помощи которых он достиг данных результатов. Расплавив свой порошок, он отложил небольшое количество этого вещества в стеклянный сосуд и стал показывать членам собрания. Все рассматривали его и признали за смесь буры, винного камня и двухлористой ртути. Юный химик взял свою смесь, бросил ее в плавильник и поставил на слабый огонь. Когда масса расплавилась, он посыпал на нее какой-то желтоватый порошок. Содержимое плавильника высоко вскипело и чуть не вылилось. Когда масса снова осела, Териа взял немного и вылил на мраморную доску. Удалив бурый налет, молодой ученый показал собранию полученное блестящее вещество, которое магистры стали рассматривать и взвешивать.

— Это — золото, — сказал старший из них, — оно весит две с половиной драхмы.

Все поздравляли Камилла, достигшего таких блестящих результатов.

Экзили улыбнулся.

— Что Вы на это скажете? — шепотом спросил его Гюэ.

— Подождите, — ответил итальянец.

Следующие опыты были посвящены жизненному эликсиру.

В этом направлении братьями были произведены самые сложные опыты. Члены братства изготовляли различные порошки, напитки и снадобья, которые должны были излечивать все болезни, и продавали их по высокой цене. Лавьенн и другие ему подобные лица распространяли их в публике. Некоторые из братьев показывали вновь изобретенные ими составы, другие оспаривали их действие, и между ними разгорелся жаркий спор. Чтобы примирить их, старшие члены собрания решили выбрать три из вновь изготовленных снадобий и испробовать их действие на больных, которых должны были доставить друзья братства.

— Вам не придется долго искать, — раздался вдруг голос Экзили, — мало ли разных голодных дураков, которые согласятся слопать ваши зелья, если вы пообещаете за это накормить их?

Собрание встрепенулось и замолкло.

— Кто смеет так говорить и оскорблять братьев? — раздался голос старшего.

— Ради Бога молчите! — шепнул Гюэ итальянцу.

— Оставьте, — ответил последний и громко заявил: — это я осмелился говорить так и скажу вам, совет трех: все, что я видел и слышал здесь в течение двух часов, это — тщеславная мишура, которой вы сами себя ослепляете. Вы обманываете себя и других. Вы не идете единственным верным путем, ведущим к цели; вы не изучаете самой природы, не делаете опытов над живыми существами, а теряете время на розыски старых рукописей, в которых есть все, кроме истины. Правда, с древних времен сохранились некоторые средства, но никто из вас не знает этих рецептов и не обладает ключами от тех мрачных тайников, где заключены могущественные силы природы. Я думал увидеть изумительные опыты, а был свидетелем пустяшных химических забав, которые могу проделать перед вами несравненно лучше!

Послышался ропот недовольства. Гюэ сидел, как на горячих угольях.

— Не ропщите, адепты, маги и старшины, — продолжал Экзили. — Где доказательства ваших знаний? Вы хотите найти вечное движение. Ха, ха, ха! Вечное движение! Там, где существуют еще силы, препятствующие движению, не может быть вечной двигательной силы! Постарайтесь раньше устранить нежелательные явления природы, которые разрушают жизнь и препятствуют движению, а потом уже разыскивайте вещество, из которого можно приготовить никогда не ослабевающую пружину. Вы делаете золото! Как это смешно! Тот человек, — он указал на Камилла, — глубоко заблуждается. Его золото — только позолота, ничего больше! Вы исследовали вещества, входящие в его состав; это — бура и ртуть. Старая история, господа!.. Каждый золотых дел мастер знает их свойство. Дайте мне это вещество; кислотой, приготовленной мной из селитры, я в один миг уничтожу тонкий слой того, что вы называете золотом!

— Испытайте это золото! — воскликнул старший брат, — это действительно настоящее! За каких глупцов Вы нас считаете?

— Упаси меня Боже! Я считаю вас только увлекающимися фантазерами. Я обращусь с вопросом к тому молодому алхимику, который только что производил опыт. Откуда взял он вещество для своей смеси? Вы все сведущи в химии и знаете, как легко образуется тонкий золотой слой, если в состав смеси входит хотя бы самое незначительное количество золотоносной киноварной руды. Я предвидел ваши опыты. Вот смотрите — такое же золото, как и добытое тем братом. Исследуйте его! — и с этим словами Экзили положил на стол неболшой ящичек.

Камилл с изумлением взглянул на человека, так пренебрежительно относившегося к своим трудам.

— Что же касается до вашего универсального лекарства, — продолжал итальянец, — то я рассмотрел его, пробовал и знаю, из чего оно составлено. Мастер Гюэ, который меня привел сюда, может засвидетельствовать, что я знаю толк в определении состава веществ.

Гюэ молча кивнул головой.

— Значит, Вы отрицаете возможность того, что наши стремления увенчаются успехом? Вы считаете цели нашего союза искусством и обманом, в который мы были вовлечены Иаковом Розе?

— Вы заходите слишком далеко, — ответил Экзили. — Цель может быть и достижима, но вы все еще очень далеки от нее. Я целые ночи напролет работал, думал, исследовал, чтобы достичь того же, к чему стремитесь вы. Я хотел найти средства, избавляющие людей от страданий, но во всех своих изысканиях находил один только вреднейший яд. Вы говорите мне об опытах, которые вы производите, но все, что я здесь видел, — ничто в сравнении с моими открытиями. Я покажу вам один опыт, братья общества Розианум, и, кто сможет сделать то же самое, тот имеет право поставить свою ногу на мою голову и сказать: “Я — твой господин”!

Браться сдвинулись теснее и с тайным почтением взирали на чужестранца. Даже старшины поднялись с мест, чтобы лучше рассмотреть его.

Камил Териа сгорал от нетерпения увидеть опыты итальянца и потребовать слова.

— Вы отвергли мою работу, — воскликнул он, обращась к Экзили. — Не отделывайтесь же одними словами, дайте нам доказательства своего искусства, из коих мы можем увидеть, что вы умеете распоряжаться жизнью и смертью.

— Нет ли у вас под рукой какого-нибудь животного? — спокойно спросил Экзили.

— У нас есть животные, которые бывают нам нужны при наших опытах, — ответил один из старших братьев.

— Принесите мне двух из них.

В то время как один из братьев пошел за требуемыми животными, Экзили стал доставать содержимое своих карманов. Он вынул небольшой кожаный футляр, в котором находился целый ряд различных флакончиков. Собрание молча следило за его движениями, и в зале царила мертвая тишина.

Посланный вернулся с двумя кроликами.

— Кролики? — воскликнул Экзили, — это прекрасно. Вы, конечно, знаете, что, по опыту многих старинных ученых, организм этих животных оказывает противодействие всевозможным ядам и Парацельс считает мозг кроликов прекрасным средством против отравления; на них-то я и произведу свои опыты.

Итальянец выбрал из своих склянок маленькую бутылочку, закрытую зеленой пробкой. Находящаяся в ней жидкость была похожа на обыкновенную воду.

— Отойдите немного, — сказал он, — для того чтобы ядовитые испарения не повредили вам!

Затем Экзили достал губку и завязал себе нос и рот. Откупорив склянку, он открыл кролику рот, влил две капли жидкости и поставил животное снова на стол. Не прошло и минуты, как кролик издал жалобный стон, шерсть его встала дыбом, глаза выкатились, нижняя челюсть отвисла, бока надулись; затем его члены вытянулись, кролик был мертв.

— Мое средство действует быстро, — сказал Экзили. — Мастер Гюэ, исследуйте внутренности этого животного, пока я займусь другим. Вы скоро узнаете, господа, зачем я требую этого. Не беспокойтесь, яд больше не опасен.

Гюэ взял скальпель и стал искусно вскрывать мертвого кролика. Он обнажил внутренние органы, желудок и кишки. Экзили в то время достал другой флакон и влил несколько капель новой жидкости в рот второго животного. Действие этого снадобья было еще быстрее; по телу животного пробежала судорога, оно покачнулось и упало мертвым.

— Теперь, мастер Глазер, вскройте этого кролика, — сказал Экзили, — а потом мы посмотрим.

Глазер принялся за дело.

Когда внутренние органы были вынуты, итальянец пригласил членов общества подойти поближе и произнес:

— Вы видите первое животное. Желудок обожжен, кишечник распадается, слизистая оболочка имеет необычайный, блестящий оттенок. Теперь посмотрим второго кролика.

Все взоры обратились по указанному направлению.

— Исследуйте его внимательно! Есть ли у второго хоть малейший след того изменения, которое вы нашли в первом? Вот флаконы с жидкостями; рассмотрите и их для того, чтобы никто не мог заподозрить меня в обмане, когда я приступлю к дальнейшему — самому важному опыту.

Члены собрания с живейшим интересом и любознательностью стали рассматривать внутренности умершего животного.

— Вы видите, — продолжал Экзили, — что я имею в своем распоряжении два сильнодействующих вещества. Одно из них убивает, оставляя ясно заметные следы, другое — умерщвляет, не производя никаких видимых изменений в организме. Подумайте, какую власть, какое могущество дают мне эти два средства!.. Вторая жидкость, действующая быстро, верно и не оставляющая никаких следов, при умеренном употреблении дает целебное лекарство, так как оно разрушает болезненные начала. Эти капли представляют собой универсальное средство от всех болезней в руках посвященного и могут быть смертельным ядом в неумелых руках. Теперь смотрите!

Итальянец взял одну из многочисленных бутылочек, налил из нее немного в стакан и залпом выпил. Затем он взял склянку со вторым — более сильным ядом, накапал двадцать капель в стакан и поднес ко рту. Крик ужаса вырвался у присутствующих, но Экзили уже проглотил смертоносную жидкость. С торжествующей улыбкой он перевернул стакан и обвел братьев спокойным взглядом.

Яд не произвел на итальянца ни малейшего действия; он оставался таким же, каким и был, как будто выпил не отраву, а стакан хорошего вина.

— Кто из вас, братья общества Розианум, в состоянии указать вещество, которое может сравниться с моими каплями? Разве я хвастался и не исполнил обещанного? Разве я не держу в своих руках жизни и смерти?

— Вы — великий ученый, — сказал старший из братьев, — мы все — школьники в сравнении с Вами.

Итальянец равнодушно собрал свои склянки и спрятал в карман.

— Что может предложить Вам братство за открытие великих тайн, за эти чудодейственные капли, которые заключают в себе жизнь и смерть?

— Тут что-нибудь нечисто! — воскликнул Камилл Териа.

— Вы все еще не верите? — засмеялся Экзили. — Хорошо, я произведу еще один опыт. Достаньте мне несколько пробирок, и я укажу вам, что могу восстановить первоначальный вид каждого атома какой угодно смеси.

Пробирки были принесены; итальянец наполнил их наполовину водой, снова достал свои склянки, накапал из них понемногу в воду и добавил еще по несколько капель из других бутылочек. В пробирках тотчас же образовались, красноватые, зеленые или желтые облачка, которые опустились на дно в виде осадка.

— Вот составные части моего эликсира. Предоставляю их вам для изучения. Но здесь получится то же, что и с золотом. Вы можете разложить его на элементы, но соединить их вновь вы не в силах, все ваши попытки остаются тщетными. Так же и эти капли. Я спокойно могу назвать вам вещества, входящие в их состав, но их соединение составляет мою тайну. Однако я раскрою ее вам, назло врагам; они — мои враги, так же, как и ваши. За это я не требую ничего, кроме защиты вашего братства. Если я в этом большом городе начну свои чудодейственные лечения, меня станут преследовать. Предоставьте мне свои темные подземелья, дайте мне приют в ваших подземных лабиринтах и укройте меня от преследования. Вот награда, которой я прошу за свои открытия.

— Ваше искусство столь же велико, как и страшно, — сказал старший, — путь, по которому вы идете, опасен: он ведет к блестящей славе или к погибели, смотря по тому, на что вы направите силы, дарованные вам. До тех пор, пока Ваша совесть не омрачена преступлением, — наши двери Вам открыты. То, что имеет разрушающее действие, может действовать и животворно: из смерти возрождается жизнь.

Он ударил в звонок. Двое из братьев принесли ящик, из которого старший брат вынул золотой крест, покрытый белой эмалью, и передал его итальянцу.

— Работа Иакова Розе и его братьев окончена, — возгласил мастер.

— Наступает час рассвета! — воскликнул голос из толпы.

— Разойдемся, — прозвучал ответ старшины.

Свет в зале погас, горели только фонари проводников.

Братья разошлись в разные двери.

Гюэ, Глазер и итальянец спустились по той же лестнице, по которой пришли; решетка за ними захлопнулась, и все трое снова очутились в темном подземном коридоре.

— Постарайтесь хорошенько изучить эти галереи, — сказал Гюэ итальянцу, мне сдается, что Вам скоро придется в них укрываться.

— Я тоже так думаю, — ответил Экзили, — только мои преследователи не выйдут больше на свет Божий, — и он ударил себя по карману, где хранился футляр с бутылочками. — Пусть выбирают любое: жизнь или смерть.

Гюэ вздрогнул; в его душе шла борьба; он не знал, приглашать ли ему итальянца еще раз посетить его дом. Однако жажда изучения чудесных тайн взяла верх над страхом перед опасностью, которую представляли сношения с этим удивительным человеком. Он молча шел впереди своих спутников.

Когда они вошли в пещеру, находившуюся под площадью Моберт, Гюэ на мгновение остановился и сказал итальянцу:

— Мы расстанемся тут; Глазер проводит Вас, а я пойду домой. Когда я опять увижу Вас?

— Я приду, как только начну свое первое дело в Париже, — ответил Экзили. — Прощайте!

— Вы покажете мне еще другие опыты? Не правда ли? Вы должны сделать превращение металлов, без этого я не дам Вам покоя.

— Будьте покойны, — засмеялся Экзили, пожимая старику руку.

Они расстались. Гюэ свернул налево, а Глазер и итальянец пошли направо. Пройдя некоторое расстояние, они заметили вдали голубоватый свет.

— Это — выход на улицу Турнон, — сказал Глазер.

Они пошли по направлению света, который становился все ярче, и достигли ворот, состоявших из необделанного камня. Поднявшись на несколько ступеней, путники оказались во рву, идущем вдоль улицы Турнон, и затерялись в толпе, спешившей на базар.

IV

У Лавальер

В нарядно убранной гостиной сидели две красавицы дамы; одна из них небрежно играла с маленькой мартышкой, а другая приводила в прядок стол, уставленный вазами с фруктами, бисквитами и ликерами. От времени до времени вторая из дам посматривала на часы и подбегала к окну всякий раз, как на улице раздавался стук экипажа.

Эти две дамы были герцогиня Луиза де Лавальер и Атенаиса Монтеспан. Возлюбленная короля чувствовала сильную душевную пустоту, несмотря на шумную пестроту придворной жизни. Луиза любила только короля Людовика; чуждая честолюбивых стремлений, она не умела приобретать себе друзей, и только жизнерадостная Атенаиса привлекла ее симпатию. Лавальер избегала придворного общества и предпочитала проводить время с живой, остроумной Монтеспан. Вначале маркиз Монтеспан не одобрял этого сближения, считая неудобным, чтобы его жена проводила время в обществе дамы, отношения короля к которой возбуждали массу толков. Раздоры, происходившие в королевской семье из-за любви Людовика к Луизе, порождали различные партии среди придворных. Одна партия была на стороне королевы, другая склонялась больше к Лавальер.

Атенаиса де Монтеспан, благодаря своему уму, такту и приветливому характеру, пользовалась симпатиями всех партий. Она встречала у королевы и у принцессы Монпансье такой же радушный прием, как и у Лавальер. Мало-помалу маркиз Монтеспан примирился с дружбой своей жены со скромной и молчаливой Луизой. Атенаиса тщательно избегала встреч с королем, который был всецело поглощен Лавальер. Ее слова: “Я скорей соглашусь умереть, чем занять место Лавальер” приобрели известность, дошли, конечно, до королевы и склонили ее симпатию на сторону Атенаисы, так что при дворе стали смотреть сквозь пальцы на дружбу этой новой придворной дамы с возлюбленной короля.

Атенаиса с каждым днем все больше втягивалась в шумную придворную жизнь; она прислушивалась к разговорам старших придворных дам, и эти романтические темы воспламеняли пылкую фантазию юной маркизы. Она начала увлекаться мечтами о власти и могуществе. Когда среди этих мыслей перед ней являлся образ ее мужа, она со вздохом качала головой. Маркиза любила своего Анри, но он вовсе не был честолюбив, а ей рисовались блестящие короны. Красивая маркиза была окружена толпой блестящих поклонников, многие добивались ее благосклонности, а результатом этого было то, что при дворе сейчас же разносились сплетни, вызывавшие сцены ревности со стороны маркиза. Вначале Атенаису занимали и нравились такие проявления супружеской любви, но постепенно она стала тяготиться ими, а также выучилась относиться равнодушно к уколам и шпилькам завистников и клеветников. Она видела, как блещут при дворе самые легкомысленные дамы, неужели же она, красивая и остроумная, должна была оставаться позади них? Ей вспомнились слова маркизы де Бренвилье: “К высоким целям ведут опасные пути; кто оглянется направо или налево, тот погибнет”. Каким путем пойдет она? Кто направит ее на него? Над этим Атенаиса не задумывалась, она избегала короля и встречалась с ним только тогда, когда это требовалось придворным этикетом. При его посещениях Лавальер она всегда уходила, боясь подобной встречи, так как чувствовала, что она будет роковой.

Главари партии, стремившейся свергнуть Лавальер, внимательно наблюдали за маркизой Атенаисой. Король Людовик со всех сторон слышал самые лестные отзывы об Атенаисе, знал, что Луиза с ней в дружбе, и не раз слышал от нее: “Монтеспан только что ушла”. Придворные часто рассказывали королю, как интересна и остроумна маркиза Монтеспан, королева также неоднократно хвалила ему подругу ненавистной соперницы. Благодаря этому Людовик заинтересовался этой новой придворной дамой, стал обращать на нее внимание и присматриваться к ней.

В тот день, о котором уже шла речь в начале нашей главы, Луиза беспрестанно подходила к окну и возвращалась с недовольным лицом. Взглянув еще раз на накрытый столик, она проговорила:

— Все готово к жертве; бог может уже появиться.

— Он, кажется, еще окружен тузами, — пошутила Атенаиса, — и его огненная колесница еще не появилась на небе.

— Король обыкновенно очень точен, — сказала Лавальер, — он всегда подъезжает, когда бьет два часа. Его задержало что-нибудь особенно важное.

— Дорогая моя, разрешите мне удалиться, — сказала маркиза Монтеспан, — уже поздно, а мне нужно еще сделать визит. Завтра мы опять увидимся.

— Очень нехорошо с Вашей стороны, Атенаиса, что Вы хотите покинуть меня. Если Ваша скромность не позволяет Вам встретиться с королем, то Вы можете хоть подождать, пока подъедет экипаж; у Вас будет еще достаточно времени, чтобы уйти тогда в другую дверь. Да, кстати: король спрашивал меня на днях, почему он никогда не встречает Вас у меня. Подумайте, ведь какой-нибудь час, проведенный здесь с королем, может иметь для Вас большое значение. Ведь Вы не прочь оказать протекцию своей родне?

Лавальер проговорила эти слова с такой искренностью и приветливостью, что Атенаиса невольно покраснела и смущенно проговорила:

— Почем я знаю? Может быть, мое общество совершенно неприятно королю? Он приходит сюда, чтобы поделиться своими неприятностями и заботами с Вами, своей верной подругой, присутствие же третьего лица тут вовсе нежелательно.

— Как можете Вы думать это, Атенаиса? Король очень любит оживление и веселье, а Вы имеете способность оживлять всех своим жизнерадостным характером.

— Вы, кажется, хотите возвести меня в сан придворного шута? — засмеялась маркиза Монтеспан.

— Вы должны быть восхитительны, Атенаиса, в каком-нибудь фантастическом наряде, с хорошеньким колпачком на Ваших прекрасных волосах. Вы могли бы сделать массу добра, если бы с шутками и смехом говорили королю о важных вещах; я тоже делаю это, но у меня все выходит очень серьезно и тяжеловесно, а Вы своим умом сумели бы придать всему остроумную и интересную форму. Это — драгоценный дар у Вас, Атенаиса, и Вы могли бы достичь им многого.

Не подозревая, какие тайные струны она задевает в сердце своей подрги, Луиза продолжала болтать в том же роде. Маркизе все заманчивее рисовались мечты о том, как она могла бы быть важной пружиной в сложном государственном механизме и как в ее руке могло бы находиться решение судьбы множества людей.

В этот момент послышался стук подъезжавшего экипажа, и Луиза подбежала к окну.

— О, это — он, мой дорогой государь, мой господин, — радостно воскликнула она, хлопая в ладоши. — Останьтесь, Атенаиса!.. Я рассержусь на Вас, если Вы уйдете.

Атенаиса осталась, но встала за большим мраморным камином, чтобы король не увидел ее тотчас же при входе.

Дверь отворилась, и в нее с низким поклоном вошел гонец в своем бархатном костюме, опушенном мехом, и произнес:

— Его величество желает войти.

Лавальер поклонилась.

Очевидно король считал свое желание равносильным приказанию, и тотчас же вслед за докладом переступил порог гостиной.

Простота одежды короля еще сильнее выделяла его красоту. На нем был коричневый бархатный костюм, единственное украшение которого составляли большие золотые пуговицы. Он обыкновенно появлялся в подобных костюмах, не носил колец и только пряжки на шляпе и башмаках были украшены драгоценными камнями. На подвязках также красовались бриллианты.

— Приветствую Вас, дорогая Луиза, — сказал монарх, снимая шляпу, украшенную дорогими перьями.

Луиза Лавальер пошла навстречу своему властелину, а он поцеловал ей руку. В глазах красавицы светились радость и счастье. Король обвел взором комнату и, указывая на столик, уставленный фруктами, сказал с ласковой улыбкой:

— А, какое прекрасное угощение. Вы уже заранее позаботились о Вашем голодном госте.

Он подошел ближе и стал рассматривать приготовленные яства.

Людовик придавал большое значение хорошему столу и был, подобно всем членам своего рода, большим гастрономом; в то время как они рассматривали угощение, стоявшее на столе, его взгляд упал на маркизу де Монтеспан, прижавшуюся к камину.

— Смотрите-ка, — воскликнул Людовик с искренним удивлением, — вот еще сюрприз! Луиза, Вы превзошли сегодня самое себя. Маркиза де Монтеспан, если я не ошибаюсь?

Маркиза, с виду очень смущенная, с изящным поклоном вышла из своего угла.

— Красота, кажется, решила сегодня спуститься к нам на землю, — галантно проговорил король. — Ведь маркизу можно узреть лишь при свете парадных канделябр на придворных торжествах. Благодарю Вас, Луиза, что Вы показали мне сегодня этого кумира молодых и старых в домашней обстановке. Вы здесь столь же прекрасны, как и в Лувре, маркиза, — обратился он к Атенаисе.

— Ваше величество, — ответила Монтеспан, быстро овладев собой, — Вы всем владеете в совершенстве, а также и искусством смущать людей похвалой и снисходительностью.

— Вы, кажется, хотите сказать, что я преувеличиваю и что моя похвала несправедлива? А, маркиза, Вы укоряете своего короля в несправедливости? — засмеялся Людовик.

— Ваше величество, я обрадована и осчастливлена Вашими словами. К чему мне отрицать это? Я еще никогда не имела удовольствия разговаривать со своим кролем так, как сегодня. Я считала до сих пор свое выступление в блестящих кругах общества испытанием; теперь, благодаря милостивым словам Вашего величества, это время испытания закончилось, и отныне я могу поднять голову выше, так как Вы, Ваше величество, удостоили меня посвящения в рыцари.

— Ваше величество, наша маркиза теперь совсем возгордится, — шутливо заметила Лавальер.

— Вовсе нет, Луиза, — быстро подхватила Атенаиса. — Гордиться! Да, я горжусь этой похвалой, но думаю, что Вы знаете меня лучше! Неужели же я, благодаря милостивым словам нашего монарха, дам демону гордости обуять себя? Я осчастливлена, я горда, если хотите, но это чувство останется при мне. В минуты одиночества я буду вспоминать милостивые слова короля, но никогда не дерзну сделать из них вывеску: это — сокровища, которые я не стану показывать каждому. Когда я сказала, что могу поднять голову, это значило, что я преисполнена радости; до тех пор, пока я не удостоилась высочайшего одобрения, я робко и со страхом проходила сквозь толпу, теперь мне нечего бояться людских мнений. Если, паче чаяния, гордость завладела бы моим сердцем, я…

— Что Вы сделали бы тогда? — с интересы спросил король.

— Тогда, Ваше величество, я постаралась бы как можно чаще находиться вблизи Вас, чтобы при виде Вашего величия, Вашей славы и великолепия почувствовать, как ничтожна, в сравнении со всем этим, какая-то маркиза де Монтеспан. Эта бедная маркиза, попавшая в сияние, окружающее Вас, Ваше величество, из глуши лесов старого замка Мортемар, очень быстро излечилась бы от своей гордости, так как сияние Вашего величия опалит крылья тех, кто дерзает приблизиться к нему, и они, уничтоженные, падают в бездну.

Людовик ласково улыбнулся. Во время своей речи Атенаиса не спускала взора с короля, котрый не мог противиться его очарованию.

— Довольно всего этого, — сказал он, — не будем больше задерживать любезную хозяйку.

С этими словами, подав руку Лавальер, он подошел к столу и сам подвинул кресло маркизе Монтеспан. Затем, налив три стакана вина, он поднял один из них и проговорил:

— За здоровье прелестных дам дома Биран.

Дамы поклонились и поднесли к губам искрящуюся влагу.

— Вы, вероятно, были недовольны, Луиза, — начал король, — что я так поздно приехал?

— Ваше величество! Каждая минута, которую я провожу не в Вашем обществе, для меня потеряна, но как бы я посмела быть недовольной? Я умею ценить то счастье, которое выпадает на мою долю, когда Вы, Ваше величество, отрываете несколько часов от государственных дел, чтобы посвятить их своей Луизе.

— Сегодня меня задержали не государственные дела; я был занят семейными событиями, которые отняли у меня время.

— Надеюсь, что не случилось ничего неприятного, что могло бы огорчить Вас, Ваше величество?

— В известном отношении это беспокоит меня. Дело в том, что ее величество, королева-мать, из Валь де Грас будет перенесена в Лувр, чтобы подвергнуться особому новому лечению. Я знаю, что, несмотря на то, что королева-мать никогда не была особенно милостива к Вам, Вы, Луиза, горячо сочувствуете ее страданиям.

Сказав это, король тяжело вздохнул.

— Я молю Бога, чтобы Он избавил ее величество от страданий, продлил ее жизнь, — сказала Лавальер. — Ведь она — Ваша мать, государь. Имеете ли Вы еще надежду?

— Ждут нового знаменитого врача; это — итальянец по происхождению; он, как говорят, очень сведущ в различных тайных науках. Я забыл его имя; мне ежедневно называют массу врачей, которые желают выдвинуться; большинство из них шарлатаны, но если они возьмутся вылечить ее величество, то пусть лечат. Но довольно об этом; я не хочу больше предаваться печальным мыслям. — Король провел рукой по лбу.

— Расскажите мне что-нибудь новенькое! Какие туалеты Вы готовите к ближайшему вечеру у герцога Орлеанского? Чье сердце освободилось? Да, что я вспомнил! Но, прежде чем скажу Вам это, разрешите мне взять с Вас слово, что Вы не проболтаетесь. Хорошо?

Людовик с приветливой улыбкной протянул руку обеим дамам.

— Так, теперь я имею Ваше слово, мы не будем сплетничать, не правда ли? Вот что: Лозен и Беврон рассказали мне сегодня, что маркиза де Бренвилье, несмотря на свое благочестие, намерена начать новый роман. Избранником ее называют драгуна, господина де Сэн-Круа; маркиз сам ввел в дом своего соперника; он — его сослуживец, и где-то, в какой-то битве, спас маркизу жизнь. Маркиза открыто показывается с ним; говорят о жестокой стычке, которая произошла между отцом и мужем маркизы.

Луиза Лавальер была во время этого рассказа в сильно затруднительном положении и со страхом поглядывала на Атенаису, но та молча и по-видимому совершенно равнодушно внимала королю. Людовик продолжал непринужденно болтать. Его взгляды на роман маркизы с Сэн-Круа были очень наивны и странны, так как его связь с Луизой вызвала еще большие раздоры в королевской семье, чем влечение маркизы — в семье Бренвилье.

Эта щекотливая тема разговора была крайне неприятна Лавальер, тем более что она заметила взгляды Атенаисы, направленные на нее. Желая дать другое направление разговору, или, может быть, из желания заставить Атенаису высказаться по поводу этого скандала, Луиза вдруг проговорила:

— Атенаиса, Вы, наверное, знаете подробности этой истории. Как Вы смотрите на поступок маркизы?

— Я нахожу, что вина падает на обоих супругов. Если маркиза увлеклась, то в этом виноват и ее муж, который ведет ужасно разгульный образ жизни. Он поощряет увлечения своей жены, чтобы иметь еще большее право пользоваться запретными плодами, — сказала Атенаиса.

— Вы правы; нельзя обвинять всецело маркизу… может быть, ее сердце действительно затронуто, а это — уже оправдание, — ответила Луиза. — Хорошо, что Вы защищаете ее; ведь она — Ваша близкая знакомая.

— Я уже давно не бываю у Бренвилье, так как терпеть не могу никаких скандалов, — холодно проговорила Монтеспан.

Наступило новое молчание. Лавальер густо покраснела, а король стал кормить собачку Луизы, подбежавшую к креслу. Монтеспан умело отразила направленную в нее стрелу и вместе с тем достигла того, чего хотела. Разговор замялся, Лавальер не умела возобновить его и поневоле должна была бы обратиться к Атенаисе, чтобы развлечь короля. Последняя подумала выказать себя во всем блеске, но, чтобы еще более усилить этот блеск, она решила не говорить ни слова, пока король или Луиза не принудят к тому. Атенаиса не сомневалась в том, что Людовик скоро заведет какой-нибудь легкий, пикантный разговор, и решила проявить тут все свои таланты; в преимуществах своей внешности по сравнению с Луизой она уже не сомневалась.

Король несколько раз старался начать новый разговор, но Атенаиса скромно молчала. Луиза со страхом посматривала на часы, стрелки которых немилосердно бежали вперед. Король вдруг встал и подошел к окну. Обе дамы заметили его недовольное настроение. Луиза, видя холодность Людвика, смутилась, испугалась и совершенно не знала, что сказать. Она глазами попросила Монтеспан помочь ей, но та с хорошо разыгранным смущением пожала плечами.

Людовик продолжал смотреть в окно, барабаня пальцами по стеклу, и украдкой закрыл рот рукой. Король зевнул, зевнул в обществе госпожи Лавальер, он скучал у своей возлюбленной!

— Начинается метель, — не оборачиваясь сказал Людовик, — ветер подгоняет прохожих. Вон какой-то экипаж, на нем гербы фамилии Монако. Это — княгиня. Вон экипаж остановился. Она выходит и видит мой экипаж. Как она удивлена! Посмотрите, как ветер смешно подгоняет любопытную княгиню в подъезд. Она вероятно отправилась в гости.

— Я хотела бы послушать, что она будет говорить, — вдруг проговорила Атенаиса.

— Почему же? — сказал король оборачиваясь. — Разве в ее разговорах есть что-нибудь особенное?

— Ваше величество, Вы можете лучше судить об этом, чем я, — скромно ответила Атенаиса, — я встречала княгиню Монако в большом обществе, где трудно судить о человеке. Чтобы составить себе понятие об умственных способностях какого-нибудь лица, нужно поговорить с ним с глазу на глаз.

Сказав это, она с очаровательной улыбкой спрятала свое лицо за большим веером.

Король слегка покачал головой. Княгиня Монако некоторое время пользовалась его благосклонностью уже тогда, когда он любил Лавальер, и говорили, что это увлечение короля еще не совсем прошло.

Монтеспан опять достигла своей цели. Она предвидела, что произойдет. Лавальер, обрадованная тем, что найдена новая тема разговора, которая может удержать короля еще на некоторое время, воскликнула:

— А, Монако! Ваше величество, если Вы хотите немножко развлечься, то присоединитесь к моей просьбе. Маркиза Монтеспан артистически копирует княгиню, ее шипящий говор, походку, вызывающие манеры. Атенаиса умеет это лучше всякой актрисы. Княгиня Монако будет перед Вами, как живая!

Атенаиса сначала отказывалась. Король, за которым Лавальер внимательно наблюдала, не хотел показать, что подобное представление ему нежелательно, да крме того и его любопытство было возбуждено. Его увлечение княгиней уже прошло; чары Монтеспан с каждой минутой действовали на него все больше и больше, а потому и он попросил Атенаису не лишать его удовольствия. Маркиза согласилась, но с таким видом, который говорил:

— Желание короля — закон!

Король расположился в кресле, придвинутом ему Луизой, и последняя, облокотившись на его спинку, сделала Атенаисе знак начинать представление. Красавица-маркиза скрылась на мгновение за ширму и вышла отткуда в виде княгини Монако.

Маркиза была значительно красивее княгини, а потому полное сходство было недостижимо, но Атенаиса так искусно подражала ее манерам, вызывающей мимике и разговору, что король начал аплодировать. Маркиза воспроизвела сцену, происшедшую незадолго перед тем между княгиней Монако, госпожой Парабел и вызвавшую оживленные толки при дворе. Она изображала обеих дам и вложила в их уста слова и выражения, ярко обрисовывавшие их характер.

Прирожденная грация и изящество маркизы спасли ее от шаржа. Каждая ее колкость была остроумна и не оскорбляла слушателей. Когда она кривила свой ротик, чтобы воспроизвести шипящую речь княгини, то становилась еще восхитительнее.

Король был в восторге и несколько раз говорил: “Прекрасно, восхитительно, бесподбно!”. Когда же маркиза закончила свое представление изящной шуткой, вложенной в уста княгини, он, невзирая на свое достоинство, вскочил с кресла и весело воскликнул:

— Чудесно, чудесно!.. Я непременно расскажу это Мольеру!

— Государь, — быстро проговорила Атенаиса, — я надеюсь, что Вы не выдадите меня. Все, что я изобразила здесь, предназначалось только для Вас, Ваше величество. Вы слишком милостивы, чтобы пожелать мне приобрести врагов в самом начале моего вступления в свет, а я безусловно наживу их в лице этих двух дам, если они узнают, что я изображала их в смешном виде.

— Вы правы, — сказал король, снова делаясь серьезным. — Подобные шутки предназначаются только для тесного кружка. Вы привели меня в восхищение; благодарю Вас, Луиза, за приятное времяпрепровождение. Я желал бы почаще видеть Вас здесь, маркиза.

Король произнес последние слова с особым ударением, сопровождая их выразительным взглядом. Серьезное настроение снова покинуло его и он стал смеяться, вспоминая все виденное и слышанное. Его смех был чрезвычайно заразителен, так что и Лавальер также непринужденно и весело рассмеялась, а к ним присоединилась и Монтеспан.

Легкий стук в дверь был заглушен этим взрывом веселья; стук возобновился и продолжался до тех пор, пока не был услышан Луизой, которая поспешила к двери. Только что-нибудь особенное могло заставить побеспокоить короля во время его пребывания у своей возлюбленной.

Приоткрыв дверь, Луиза увидела свою камеристку.

— Что тебе надо, Бертина? — спросила она.

— Откройте скорей. Господин де Бриенн желает немедленно видеть короля.

— Что случилось? — спросил Людовик, не вставая с места. — Разве это уж так важно, что понадобилось побеспокоить меня?

— Ваше величество, кажется, что-то случилось, — ответила Лавальер, — это господин де Бриенн нарушил наше веселье; он желает немедленно видеть Вас, Ваше величество.

Король, ни слова не говоря, поднялся с кресла и быстро вышел из комнаты. Немного погодя он снова вернулся; его лицо было сумрачно. Посмотрев на часы, он проговорил:

— Полчаса тому назад, в самый разгар нашего веселья, ее величество королева-мать в носилках покинула Валь де Грас. Она ужасно страдает. Я должен оставить Вас, Луиза. Королева, вероятно, уже скоро прибудет в Лувр, я хочу встретить ее там.

Он поцеловал руку Лавальер и сделал Монтеспан знак подойти поближе.

— Если будущее принесет нам еще радость, то я с удовольствием проведу время с такой занимательной собеседницей, как Вы, — с этими словами король быстро подошел к вазе, наполненной чудными цветами из драгоценных камней и перламутра, и вынул один из них. — В данный момент я ничего не могу дать Вам на память, возьмите этот цветок в воспоминание о тех веселых минутах, которые Вы доставили мне.

— Ваше величество, Вы подавляете меня своей милостью, — сказала Монтеспан, низко кланяясь. — Этот цветок будет отныне моим драгоценным сокровищем, во-первых, как память о Вас, Ваше величество, а во-вторых, как вещь, принадлежавшая моей дорогой Луизе, которой я обязана сегодняшним триумфом.

Король еще раз очень приветливо раскланялся и ушел. Несколько минут спустя, его экипаж уже катился по направлению к Лувру. Лавальер стояла у окна.

“Сегодня я вступила на путь, который должен привести меня к цели; быть может, власть когда-нибудь и будет в моих руках,” — сказала сама себе Атенаиса, рассматривая данный ей королем цветок.

Между тем Лавальер отошла от окна и обратилась к подруге:

— Видишь ли, дитя мое, по какому опасному пути идут те, которые увлекаются любовью к королю? Где теперь эта княгиня Монако? Он смеется над ней. Где Манчини? Забыта. Все они хотели подняться очень высоко, а этого Людовик не терпит. Я ищу только его любви, а потому уверена, что он не разлюбит меня. Мне не нужны ни корона, ни слава. Я хочу только видеть счастливого, любящего Людовика в своих объятиях, на своей груди, — с безграничной нежностью проговорила фаворитка.

— Не обладая властью, трудно добиться любви монарха, достижение этой власти трудно, даже опасно но, кто ею обладает, тот без сомнения достигнет многого, — спокойно заметила Монтеспан.

V

Встреча

В то время как экипаж короля направлялся к Лувру, по улице Сэн-Жак двигалось необычайное шествие, вышедшее из ворот Валь де Грас.

Валь де Грас был построен и украшен Анной Австрийской и служил любимым местопребыванием королевы. Здесь в обществе монахинь, принадлежавших к древнейшим фамилиям Франции, она искала отдыха после шумных придворных празднеств. Валь де Грас находился на самом краю Парижа; путешествие туда было довольно затруднительно, а вход сопряжен с целым рядом церемоний, которые строго соблюдались благочестивыми монахинями; поэтому приближенные королевы старались устроить так, чтобы она переселилась в Лувр. Сначала королева-мать всеми силами противилась этому, но в конце концов окружающим удалось убедить ее переехать.

Был довольно холодный день, когда королева оставила свой любимый приют. Чтобы примирить больную с переселением в Лувр, ей обещали привести нового врача итальянца, творившего, по словам приближенных, чудеса своими мазями и каплями.

Анна Австрийская в ответ на эти обещания только горько улыбнулась, она уже утратила веру в возможность выздоровления. Врачи, лечившие ее до того времени, были очень недовольны появлением нового светила. Они хотя и были убеждены в бесполезности какого бы то ни было лечения, но сознавали, что, если иностранцу удастся доставить королеве хоть небольшое облегчение, им придется очень плохо. Вследствие этого мужи науки сильно беспокоились, волновались и уже заранее завидовали новому врачу.

Когда печальное шествие вошло в главные ворота Лувра, королеву от имени ее сына встретил и приветствовал герцог Креки. Больную пронесли через двор, где была выстроена гвардия. В передней толпилась масса придворных, желавших своим присутствием выразить сочувствие королеве. В дверях, ведущих во внутренние покои, стоял сам Людовик XIV с герцогом Орлеанским, герцогиней и другими родными. Людовик поцеловал руку матери и, наклонившись, сказал ей шепотом несколько слов; королева положила руку на его голову. Затем больную перенесли в комнату, которая была приготовлена ей. Придворные тотчас же окружили короля, чтобы сказать ему несколько слов утешения. Людовик благосклонно отвечал старым слугам королевы, причем его взгляд с особенным интересом остановился на высоком господине преклонных лет, одетом в черный бархатный костюм с богатой золотой вышивкой, которому королева успела ласково поклониться.

По знаку короля, Лозен подозвал этого человека к монарху.

— Добро пожаловать, милый господин де Сэн-Лорен, — сказал король. — Моя матушка, несмотря на свои страдания, без сомнения была очень рада видеть Вас. Я предполагаю, что Вы затем только и прибыли из Реймса, чтобы ухаживать за ней, пока…

Король замялся.

— Ваше величество, Вы совершенно правы, — ответил де Сэн-Лорен. — На прошлой неделе до меня дошли слухи, что состояние ее величества очень опасно, и я не мог отказаться от желания еще раз поблагодарить ее величество за то счастье и положение, которым я обязан ей.

— Это хорошо, — сказал Людовик, — состояние моей августейшей матери еще не так плохо, и мы предполагаем начать новое лечение. Вы, вероятно, уже слышали, что явился новый врач, предложивший свои услуги. Он — итальянец.

— Как раз этот доктор, — взволнованно проговорил Сэн-Лорен, — заставляет меня просить у Вас, Ваше величество, разрешения сказать несколько слов.

— Вы хотите говорить о новом враче королевы? Об итальянце?

— Я покорнейше прошу Вас, Ваше величество, выслушать меня. Осмелюсь ли я попросить у Вас, государь, разрешения говорить так, чтобы нас никто не слышал?

Король сделал знак; придворные отступили, а сам он подошел с Сэн-Лореном к окну.

— Ваше величество, — начал последний, — я слышал, что новый врач вдовствующей королевы — итальянец Маттео Экзили?

— Да, его так зовут. Говорят, что это — великий ученый.

— Государь, заклинаю Вас не допускать его к больной королеве. Это — ужасный человек. Я познакомился с ним во время своего пребывания в Риме при посольстве. Говорят, что он совершил немало всяких ужасных преступлений. По слухам, он изготовляет страшные смертоносные яды. Он пользуется самой дурной славой и в Риме проводил время в обществе людей, имеющих сношения со злыми духами. Он вовлек многие знатные семьи в преступления и все время счастливо избегал суда.

— Но каким же образом этот человек приобрел славу прекрасного врача, если его имя запятнано различными преступлениями? — спросил король.

— Ваше величество, я не берусь утверждать, что человек, изготовляющий смертельные яды, не может быть в то же время хорошим врачом; меня только страшит присутствие этого человека около королевы, и я считал бы долгом предупредить Вас, Ваше величество.

— Сэн-Лорен, у нас, в Лувре, больше порядка, чем в Риме. Вовлечь в преступления целые семьи, да к тому же знатные? Это ужасно! Во Франции ничего подобного невозможно. Я в этом уверен.

— Дай Бог, Ваше величество! Осмелюсь спросить, кто рекомендовал этого врача?

— Маршал Ла Фейяд, который познакомился с ним в Венгрии, где он оказал большие услуги во время турецкого похода. Граф Лозен, — позвал король, — подойдите сюда. Господин де Сэн-Лорен рассказывает мне удивительные вещи про нового доктора. Вы ничего такого не слышали о нем?

В присутствии придворных король никогда не говорил своему любимцу “ты”.

Лозен попросил более подробных объяснений, а затем он серьезно проговорил:

— У меня с доктором Экзили произошло нечто замечательное.

— Вы уже знаете его? — быстро спросил король. — Вы видели его, когда он представлялся!

— Нет, Ваше величество, я познакомился с ним очень странным образом.

Граф Лозен рассказал тут свое приключение у цирюльника Лавьенна.

Король задумался и велел позвать докторов: Сегена, Валло и Аллио.

Узнав удивительную новость, Сеген воспользовался случаем повредить новому сопернику и от имени своих товарищей попросил слова. Он очень красноречиво изложил опасность, которой может подвергнуться королева при лечении новым способом, и закончил свою речь словами:

— Я никогда не допустил бы итальянца пробовать свое искусство на высочайшей особе королевы.

— Я приказал бы подвергнуть его лекарства точному анализу, — добавил Валло.

— Я без колебаний отправил бы в тюрьму этого опасного человека, — сказал Сэн-Лорен.

— А каково Ваше мнение, граф Лозен? — спросил король. — Вы уже имели дело с этим доктором и можете судить о нем лучше других.

— Ваше величество! Что касается меня, — спокойно проговорил граф, — то я вовсе не вижу необходимости принимать какие-либо крайние меры по отношению к человеку, имеющему несомненные научные заслуги. Я подождал бы, чтобы посмотреть, какое лечение он предпримет. Если итальянец поможет, то, наградив его несколькими тысячами дукатов, можно попросту переправить его через границу, в противном же случае — дорога от Лувра до Бастилии недолга.

— Вы правы, граф, — решил король, — подождем. Королю Франции не подобает заключать человека в тюрьму на основании каких-то слухов. Обождем.

В это время из покоев королевы вышел маркиз дю Руль.

— Сейчас мы узнаем, как чувствует себя королева после переезда из Валь де Грас, — сказал король. — Что скажете, дю Руль?

— Ваше величество, — ответил маркиз, — ее величество вдовствующая королева хотя и устала, но чувствует себя хорошо и ждет Вашего посещения. Новый доктор находится в ее покоях.

Присутствующие обменялись многозначительными взглядами.

— Итальянец не теряет времени, — воскликнул король. — Вы же хотели познакомиться с этим человеком, прежде чем он начнет свое лечение. Прошу господ врачей сопровождать меня в комнату больной.

Король вышел, за ним двинулись Сеген, Валло и Аллио, а Лозен, Сэн-Лорен и дю Руль остались в приемной.

— Вам пришлось познакомиться с этим врачом благодаря его удивительным опытам, граф, — сказал Лозену Сэн-Лорен, — меня удивляет, что Вы защищаете его.

— Я знаю, что он оказывает помощь, — возразил Лозен, — офицеры вспомогательной армии не могут нахвалиться им. Мне много рассказывал об этом итальянце маркиз де Бренвилье, который вылечился от ран бальзамом, изготовляемым этим врачом.

— Разве маркиз был ранен? Простите мое любопытство, но я только со вчерашнего дня в Париже.

— Да, он был довольно опасно ранен, — ответил Лозен, — и едва избежал смерти; его спас молодой драгунский поручик, Годэн де Сэн-Круа.

При звуке этого имени Сэн-Лорен вздрогнул и его рука судорожно смяла кружева пышного жабо.

— Этот спаситель маркиза еще в Париже? — нерешительно спросил он.

— О, да! — засмеялся граф Лозен, — этот молодой герой, которого маркиз ввел в свой дом, усердно ухаживает за его красавицей-женой. Маркиза открыто показывается с ним.

— А маркиз де Бренвилье?

— Терпеливо переносит это. Зато маркиза смотрит сквозь пальцы на выходки своего супруга.

— А что известно об этом… как его… да, Сэн-Круа? Кто он, каково его прошлое? — напряженно спросил Сэн-Лорен.

— Ничего! Это — совершенно неизвестный, легкомысленный искатель приключений; он очень храбр и всюду принят. Его прошлое покрыто мраком неизвестности. Во всех кругах интересуются этим молодым человеком, но его окружает какая-то тайна.

В то время как происходил этот разговор, король вошел в комнату своей больной матери. Врачи остановились у дверей, завешенных тяжелыми занавесями. В глубине комнаты стояла низкая кровать, к которой подкатили кресло больной. При входе в комнату король увидел там трех женщин и двух мужчин. Женщины стояли у кресла королевы.

Первая из них, в монашеском одеянии, была Берта де Матревиль; она считалась ближайшей подругой королевы Анны Австрийской и сама привела к больной Экзили, чтобы поскорей приступить к новому лечению.

Вторая из женщин была пожилая испанка, Жуана Молипа — камеристка королевы со времени рождения Людовика XIV она была горячо предана ей и не изменила своих чувств даже тогда, когда Анна предпочла ей другую камеристку, француженку.

Третья женщина была высокого роста, жгучая брюнетка, с прекрасными волосами, чудными зубами, но некрасивым лицом, которое было обезображено отсутствием одного глаза. Ее звали де Бовэ. Это была прежняя приближенная вдовствующей королевы. Во время болезни Анны Австрийской де Бовэ была снова призвана в Лувр, хотя была отпущена с большой немилостью. Говорили, что эта немилость королевы к Бовэ была вызвана некоторыми некорректными поступками последней. Всеобщий голос утверждал, что одноглазая Бовэ десять лет тому назад первая просветила короля в делах любви.

Мужчины, находившиеся в комнате больной, были старый камердинер и Маттео Экзили, новый врач.

Король тихо подошел к матери и опустился на табурет, стоявший у ее кресла. Анна Австрийская с грустной улыбкой посмотрела на сына, взявшего ее за руку.

— Сегодня Вас начнет лечить новый врач, — начал король, — питаете ли Вы доверие к нему?

— Мои боли с каждым днем усиливаются, — ответила королева. — Я вижу человека, обещающего мне облегчение, и приветствую его.

С этими словами Анна устало опустила свою голову на подушки.

Король подошел к итальянцу и внимательно посмотрел на него. Экзили спокойно выдержал этот взгляд короля, не потупясь. Подобная смелость очевидно не понравилась Людовику, и он холодно проговорил:

— Вы, кажется, очень уверены в себе, сударь?

— Ваше величество, — ответил доктор, — эта самоуверенность является результатом моих медицинских успехов. Да ведь я и не навязывался, меня позвали.

— Вы правы, — сказал король, — если Вы поможете больной, то мы не останемся в долгу. Только Вы не должны быть в претензии, если врачи, лечившие королеву, будут присутствовать при исследовании больной. Может быть, Вы сообщите им также способ своего лечения, а главным образом укажете лекарства, которые Вы думаете применять. Я прошу Вас об этом.

Экзили молча поклонился, после чего произнес:

— Ваше величество, я считаю Ваше желание для себя законом, — ответил он, — только господа врачи не будут в состоянии определить состав моих лекарств, и должны будут полагаться на мои слова, а потому я думаю, что показывать им мои лекарства не имеет смысла.

Доктор подошел к креслу больной и низко поклонился.

— Забудьте, что я — королева, доктор, — сказала Анна Австрийская, обращая свой лихорадочный взгляд на итальянца, — перед Вами только больная.

Экзили внимательно посмотрел на лицо королевы, на котором страдания уже оставили глубокие следы. Больная не могла вынести взгляд Экзили, ее руки задрожали и ею овладел необъяснимый страх.

— Пресвятая Богородица; я вся дрожу, Молина, — прошептала она по-испански. — Какой ужасный человек! Что он будет делать со мной?

Доктор приступил к исследованию больной. Присутствующие в глубоком молчании наблюдали за ним. Король облокотился на спинку кровати. По тому, как итальянец подошел к королеве и приступил к осмотру, врачи тотчас же увидели, что перед ними не новичок в этом деле. Окончив исследование, Экзили, подойдя к королю, сказал:

— Я осмотрел больную, Ваше величество, и нахожу, что остановить болезнь возможно; для полнейшего излечения уже слишком поздно, нужно было раньше позвать меня. Я оставлю лекарство; каждый час нужно будет впускать по три капли в раны ее величества. Через три дня я снова приду, а теперь, Ваше величество, разрешите мне удалиться.

Король кивнул головой. Итальянец приготовил питье, подробно объяснил Молине, как давать его и как ухаживать за больной, и приказал уложить ее в постель. Затем он с глубоким поклоном вышел из комнаты, не удостоив врачей даже взглядом. Вслед за ним вышел и король. Врачи тотчас же набросились на склянки с лекарствами итальянца.

Их содержимое походило на мутную воду. Валло стал рассматривать жидкость на свет и заметил в ней какие-то тела, которые быстро опускались и подымались, а потом совсем исчезли. Врачи удалились в угол и углубились в обсуждение состава удивительного лекарства, пока госпожа Монтевиль не положила конца их спорам, заявив, что королева желает уснуть. Она взяла у них склянку и поставила в шкафик, стоявший у кровати.

— Заметьте место, где хранится лекарство, — сказал Сеген доктору Валло.

— Я угадываю Ваше намерение, — прошептал тот.

— Я также, — сказал Аллио. — Если хотите, я возьму на себя его исполнение. Спасение королевы невозможно, зачем же подвергать ее лишним страданиям и опытам этого итальянца.

— Вы думаете, что знаете средство, смягчающее действие этого состава?

— Я уверен, что это — ужаснейший яд, — сказал Аллио.

Сделав незаметный знак Бовэ, врачи вышли из комнаты.

Между тем, окончив исследование королевы, Экзили вышел в приемную, чтобы оттуда спуститься по лестнице к главному выходу, где он оставил свой плащ и шляпу.

Сэн-Лорен, окончив разговор с Лозеном и Рулем, вышел через боковую дверь на террасу и очутился лицом к лицу с итальянцем. Экзили и Сэн-Лорен остановились и окинули друг друга враждебными взглядами.

Сэн-Лорен первый прервал молчание:

— Так вот где, во дворце французского короля, мне приходится опять встретиться с римским отравителем!..

Экзили презрительно засмеялся и, откинув плащ, принял воинственную позу.

— Ах, и Вы тут, господин де Сэн-Лорен? Конечно, Вы уже успели сделать свое дело и оклеветать меня! Вы, храбрый доверенный высшего духовенства, образец добродетели; я очень рад видеть Вас. Вашу руку, милейший!

— Негодяй, — прошипел Сэн-Лорен, отступая назад, — берегись! Мы ведь не в Риме. Здесь я имею власть, и мое имя служит залогом того, что я достигну своей цели.

— Ваше имя? — резко возразил Экзили, — чего Вы хотите им достигнуть? Вы так твердо уверены, что я не могу повредить Вам? Пьер Ганивэ де Сэн-Лорен, — спокойнее продолжал итальянец, — зачем ты с такой злобой встал на моем пути, по которому я иду, не задевая тебя? Ты упускаешь из вида, что я тоже буду защищаться. Берегись, Пьер Ганнивэ! Если ты оклевещешь меня и станешь распускать дурные слухи, то я доберусь до тебя! Еще раз спрашиваю тебя: зачем ты не оставляешь меня в покое? Чего ты хочешь? Ты потому ополчился на меня, что я знаю многое такое, что может поколебать твое высокое положение? Но кто виноват в этом? Ты или я? В один прекрасный день в мою квартиру в Риме пришел француз. Тогда я, кроме медицины, занимался еще кабалистикой и составлением гороскопов. Француз до мельчайшей подробности рассказал мне историю своей запретной любви и связи с какой-то девушкой в Амьене. Плодом этой любви был хорошенький мальчик, которого француз должен был воспитывать в строжайшей тайне, и он просил меня заглянуть в его будущее. Я уступил его просьбам, и, вопросив свои таблицы и кабалистические круги, узнал, что этот мальчик погибнет от первой женщины, которую он полюбит, и будет причиной гибели своего отца и многих других людей. Этим французом был ты, Пьер де Сэн-Лорен! Разве я виноват в том, что ты сам выдал мне свою тайну?

— Я считаю тебя своим врагом вовсе не потому, — ответил Сэн-Лорен. — Я сам желал этого гадания и считался с твоим предсказанием. Но в твоих руках, и твоя жизнь…

— Что тебе за дело до моей жизни! Собирай деньги твоих попов, Пьер де Сэн-Лорен, и оставь меня в покое. Я не знаю ни твоей бывшей возлюбленной, ни твоего сына!

— Ты не знаешь его? — быстро спросил Сэн-Лорен.

— Я не имею ни малейшего понятия, где он шатается. Но не раздражай меня, а то я начну допытываться, и тогда на улице парижских сплетников и любителей скандала будет большой праздник. Я постараюсь привести сына в объятия своего благочестивого отца!

Сэн-Лорен бросил боязливый взгляд вокруг; терраса, на которой они стояли, была пуста.

“Он, кажется, действительно не знает моего внебрачного сына, — сказал себе Сэн-Лорен. — Я должен выиграть время, чтобы начать действовать. Он — самый опасный из всех”.

После этого он взял Экзили за руку и произнес:

— А больше у нас никаких счетов нет? Ты не дрогнешь, если я назову имя “Джульетта”? Вспомни чудную виллу, обвитую виноградом и обсаженную олеандрами! Прекрасная молодая девушка из влиятельнейшего рода лежит больная телом и душой; ни одно средство не помогает ей. Только тот, кого она любила, а это был я, — мог спасти ее, так как причиной ее разрушительной болезни была любовь. Братья Джульетты видели в ее браке со мной потерю огромного состояния. Ни один врач, ни одно лекарство не помогали, и милейшие братья Джульетты обратились к тебе. Ты явился, дал свои питья и мази, и на третий день Джульетта скончалась; ее братья успокоились. Вспомни нашу встречу около прекрасной покойницы, измученные черты которой, казалось, обвиняли тебя! Я обвинил тебя в ее убийстве. Смерть Джульетты заставила тебя бежать из Рима; я возбудил против тебя преследование инквизиции; это была моя единственная месть за умершую, мое единственное удовлетворение. В тот же день, когда ты, преследуемый сбирами, бежал из Рима я тоже покинул этот город, где оставил все, для меня дорогое.

Лицо Экзили омрачилось, но затем снова прояснилось и он твердым голосом проговорил:

— Не распространяйте глупых сказок, Пьер де Сэн-Лорен, и успокойтесь! Я уже сказал Вам, что если начну свои розыски, то быстро найду те камни, о которые Вы споткнетесь; лучше держите язык за зубами и оставьте меня в покое.

— Никогда — воскликнул Сэн-Лорен, понявший намерения Экзили, — я умею держать в руках не только перо и кассовые книги, но и шпагу. Хотя я не имею особого желания скрестить мое благородное оружие с твоим, но с удовольствием всажу несколько дюймов блестящей стали тебе в бок.

Экзили отступил назад и скрестил руки.

— Пожалуйста, господин де Сэн-Лорен, но тут же, сейчас. Убейте беззащитного врача на террасе королевского дворца и велите потихоньку убрать его труп; Ваше могущество ведь так велико! Но из моих бумаг, находящихся в верных руках, свет узнает всю правду! Вы думаете, что я не предвидел возможности нападений подобно Вашим, когда отправлялся в Париж? Вы, сударь, — неловкий враг. Чтобы избавиться от меня, надо действовать обдуманнее. Вы, вероятно, уже успели обнаружить свою ненависть ко мне, и можно будет вывести странные заключения, если я паду от Вашей руки. Мои друзья возопиют о мести. Почем Вы знаете, что мне не удастся спасти жизнь королевы? Разве похвалят того благородного героя, который уничтожил последнюю надежду на излечение больной ударом своей шпаги только потому, что обо мне ходят какие-то слухи? Что же, нападайте, господин де Сэн-Лорен!

Сэн-Лорен отвернулся.

— Ну, смотри же, итальянец, если тебе не удастся оказать помощь больной, то видит Бог…

— Тогда мы опять встретимся, почтенный господин де Сэн-Лорен, соблазнитель амьенских девушек, — со смехом сказал Экзили. — А пока прощайте! — и он пошел вниз по лестнице, ведущей к Сене.

Сэн-Лорен, весь дрожа, как в лихорадке, повернулся и пошел обратно во дворец.

— Он должен исчезнуть, — сказал он себе, — иначе все пропало! Если откроется мое прошлое, то мое положение, мое имя — все погибло. — Он вынул из кармана смятую бумагу, очень мало походившую на письмо. — Это, вызвавшее меня в Париж, письмо, в котором названо имя моего сына и назначено место, где я могу получить о нем дальнейшие сведения, есть начало моей гибели. Кто бы мог написать мне его? Опять этот беглый каторжник. Он давно не давал знать о себе и без сомнения находится в доме Дамарр. Это — опять какое-нибудь вымогательство. Но все же отправитель письма прекрасно осведомлен обо всем, может быть, даже у него есть сообщники? Однако чего же я опасаюсь? Избавиться от негодяя — совсем пустяшное дело. Лион немедленно отдаст приказ. Доказательств никаких нет; бумаги, в которых показаны происхождение ребенка и имена его родителей, уничтожены, а вместе с этим и проклятое предсказание утратило свое значение. Посмотрим, чего хочет автор этого письма? Если бы я из этой мазни не увидел, что проклятый писака посвящен во все тайны моего прошлого, моя нога никогда не была бы в Париже, а теперь тут может помочь только кошелек или… тайный приказ!

Рассуждая подобным образом, Сэн-Лорен дошел до первого двора дворца, где его размышления были прерваны доктором Аллио, внезапно заступившим ему дорогу.

— А, господин Сэн-Лорен, — воскликнул врач. — Ай, ай, главный кассир духовенства вступает в разговор с обесславленным врачом-итальянцем? Да, я сам видел, как Вы на террасе оживленно беседовали с ним.

Сэн-Лорен вздрогнул, но тотчас же овладел собой и подумал, нельзя ли попытаться дать отпор одному из своих опасных противников.

— Вам уже известно, доктор, — сказал он, — что я с этим итальянцем был знаком еще в Риме; я лучше Вашего знаю, насколько этот человек опасен; я предостерегал короля, но безуспешно. Если Вы застали меня в разговоре с Экзили, то я вел его исключительно с целью внушить этому странному врачу как можно больше забот и внимания к страданиям королевы, судьба которой повергает меня в уныние и ради чего я собственно и прибыл в Париж раньше, чем предполагал, Если этот итальянец сумеет избавить королеву от ее мучений, то все можно будет простить ему. Впрочем, должен сознаться, что в интересах человечества я предпочел бы скорее видеть этого опасного ученого в стенах Бастилии, нежели здесь, во дворце.

— Ваше желание могло бы исполниться, — сказал Аллио, осторожно оглядываясь. — Если королеве не станет лучше от снадобий итальянца, если от его средств наступит лишь ухудшение болезни? Не думаете ли Вы, что тогда иностранец погибнет, попадет в тюрьму? Ведь он так хвастливо выступил перед монархом и находится под таким тяжелым подозрением!

— Конечно, конечно, — поспешно согласился Сэн-Лорен. — Если его лечение окажется неудачным, то я добуду Вам, Аллио, приказ о его аресте.

— Вы согласны? Отлично! Королева приговорена к смерти; лечебные средства итальянца, быть может, несколько поддержат, но не спасут ее. Прежде чем наступит облегчение, она будет испытывать невыразимые страдания; наступит некоторое успокоение, затем снова мучения… Не лучше ли отказаться от бесполезного снадобья чужестранца? Через три дня, по его словам, должно наступить облегчение, и если через три дня королева признает его средства бесполезными, то в тот момент погибнет врач-отравитель.

— Достаньте признание королевы и в тот же день за Маттео Экзили закроются тяжелые врата Бастилии.

Аллио и Сэн-Лорен прошли через двор Лувра, не говоря ни слова. У входа, ведущего на улицу Бонэ заговорщики расстались.

VI

Морель посещает маркизу Бренвилье

Читатель припоминает, что Морель, слуга и помощник старика Гюэ, отправился на улицу Пердю, после того как проследил свидание Ренэ с Амандой. Оттуда он, повернув налево, прошел улицы Павэ, Бюшери и С.-Жак и очутился в глухом переулке дю Симетьер. Тут, почти посреди переулка, стоял дом, над входом в который раскачивался фонарь, а сквозь грязные стекла окон пробивался тусклый свет. Прежде чем подошел Морель, в это мрачное здание прошмыгнули какие-то человеческие тени, а у входа, несмотря на сырой воздух, лежали какие-то скудно одетые люди, очевидно, принадлежавшие к благородной гильдии парижских нищих. Однако Морель не обратил на этих людей никакого внимания.

Двор, по которому ему пришлось проходить, был плохо вымощен, грязен и мокр. Однако Морель благополучно пробрался по лужам и ухабам и достиг наконец двери заднего здания. Он открыл ее с шумом и вошел в длинный зал, находившийся на первом этаже и скудно освещенный масляными лампами.

Общество, собравшееся в зале, состояло из отбросов парижских улиц; тут были распутные женщины, рифмоплеты, фокусники, акробаты и т. п. Часть посетителей расположилась у веселого огонька в камине, часть сидела за неуклюжим столом, уставленным бутылками с ромом; некоторые же храпели, лежа на изодранных в лохмотья одеялах.

Морель кивнул хозяину, находившемуся среди своих неопрятных гостей, и пошел дальше по направлению к столу, за которым сидели три-четыре человека; двое из них резко выделялись в этой обстановке своим приличным видом.

Морель снял свою узкополую шляпу и сказал:

— Здравствуй, Лашоссе.

Человек, к которому относилось приветствие, был действительно не кто иной, как Лашоссе, слуга дома Дамарр. Он поднялся и, кланяясь иронически-почтительно, произнес:

— Мир и благодать великому ученику Парацельса!

Морель пододвинул себе стул, сел и, помолчав немного, сказал:

— Ну, в чем дело? Вы все, вместе взятые, не можете сделать столько, сколько я. Вы умеете ковать золото? Нет.

— До известной степени умеем и мы, — смеясь сказал коренастый, красный человек. — Вот посмотри, — при этом он выложил на стол туго набитый кошелек тонкой работы.

— А вот, а вот, — закричали другие, выкладывая на стол золотые и драгоценные камни.

— А, это мне нравится, — осклабился Морель. — Ну, рыбак, — обратился он к краснолицему, — ты, должно быть, пускал в ход твою удочку? — при этих словах он указал на левый бок, где обыкновенно люди чести носят шпаги, а разбойники ножи.

— Ничуть, — ответил тот. — Это — дар Меркурия, попавший ко мне в руки без кровопролитий. Да, мы хорошо знаем свое ремесло! С тех пор как дядюшка Лашоссе здесь, крупные уловы не переводятся.

Затем он выпил глоток из своего стакана.

Между тем Лашоссе высыпал все золото из кошельков и принялся считать его и записывать на пергаментный листок.

— Двести шестьдесят лир, — сказал он. — Заметьте! Драгоценные камни оценить должен Морель, а тогда мы их превратим в деньги. Ты, Туртуз, пойдешь менять, у тебя обширные знакомства. Первого числа следующего месяца будет дележ. Золото беру я.

Он сгреб рукой со стола деньги и опустил их в карманы своих широких штанов; товарищи молча следили за его движениями; только Туртуз пробормотал что-то невнятное.

— Что ты? Чего тебе нужно? Говори! — воскликнул Лашоссе, но Туртуз умолк и махнул рукой.

— Я хотел сказать, — начал он после некоторого молчания, — что в сущности при дележе Морелю, например, не причитается никакой доли.

— Никакой доли? — крикнул аптекарский помощник. — Черт возьми! Если бы не я, то у Вас не было бы и половины того. Кто сгоняет Вам добычу в сети? Я. Кто разузнает о всех удобных случаях для улова? Я. Расскажи-ка ты, Пешер, как я хитро и ловко разогнал голубятню Лавьенна? Мои знакомства обширны, разнообразны и влиятельны. “Сегодня вечером большой банкет”, — говорит мне мой друг Пешер, — эх, если бы нам удалось там поудить? Я отвечаю, что хорошо было бы попытаться при помощи какого-нибудь скандала спугнуть общество, а затем, воспользовавшись смятением половить рыбку в мутной водице, пострелять. Из боязни разоблачения не одна красавица побежит прямо к нам в руки; ну, а тогда кошельки, цепочки — все наше. Но нужно подыскать повод для скандала. Вот и шпионишь, ищешь.

— На Ломбардской улице живет одна яростная мамаша, которая уже давно следила за своей голубицей, по ночам гуляющей с одним коршуном. Там поблизости у меня есть знакомый, толстый красочник из лавки Лавьенна. Я пошел к нему и попросил: “Шарло, ты должен мне сегодня ночью провести в собрание гостя, не имеющего приглашения”. Затем я явился к госпоже Розье, как член душеспасительного общества, и стал описывать ей несчастье, грозящее ее дочери; все это я изображал такими ужасными красками, что госпожа Розье стала заклинать меня спасти ее дочь и созналась мне, как ее дочь преследует какой-то кавалер. Я высказал опасение, что невинная голубка может попасть в западню господина Лавьенна. У старухи вспыхнули отчаяние и бешенство. “Я вырву ее и уничтожу соблазнителей”, — закричала она, как сумасшедшая, так что даже я сам ужаснулся. Далее все пошло так, как я предполагал. В определенный час крошка выпорхнула, а с нею и ее возлюбленный. Как только я узнал, что они у Лавьенна, я сейчас же помчался к старухе. Шарло ждал нас, проводил маскированную даму в зал, и она оказалась вдруг среди безумствующей толпы. Раздались крики, улицы оживились, соседи сбежались крича: “Убейте цирюльника”, а испуганные ночные пташки разбежались по улицам. Разве вы все мало поживились при моем удачном нападении на гостей Лавьенна? Полагаю, что имею полное право на участие в добыче.

— Да, да, Морель, — сказал Лашоссе. — Будь по-твоему. Ты — отличный загонщик.

— Но в тот вечер мы оказались плохими стрелками, — пошутил Пешер, — наша добыча улизнула; нам досталась только мелочь.

— И притом опасная, — заметил Морель. — Я не узнал Териа. Его карманы оказались пусты; счастье, что ты отвлек его от меня, а то он узнал бы меня. В следующий раз нужно непременно подчернить себе лицо, как то делается в Лондоне.

— Значит, вы ушли с пустыми руками, несмотря на все ваши старания? — смеясь спросил Туртуз.

— Я выудил охотничий нож, за который на Сенной набережной еврей дал мне два ничтожных голландских червонца.

— Настроение биржи было вялое, — пробормотал Пешер.

В этот момент раздалось пение или вернее рев. Все взоры обратились к певцам. Этим моментом воспользовался Морель, чтобы сделать знак Лашоссе.

Камердинер поднялся с равнодушным видом и поплелся к группе певцов. Морель последовал за ним, и через несколько минут они оба сели на скамейку.

— Ты мне сделал знак? Хочешь сказать что-нибудь? — спросил камердинер.

— Лашоссе, — ответил Морель, плутовски улыбаясь, — мне сдается, что я открыл сокровище.

— Ты? А где?

— В боковом кармане Териа.

— Ба! У бедняка-лаборанта? Интересно посмотреть, какое это сокровище. Должно быть, рецепт для приготовления золота.

— Нет. Это — не деньги и не рецепт. Я нашел письмо, адресованное ему.

Камердинер сделался внимательнее. Постукивая пальцами по спинке скамьи, он спросил:

— А чья подпись?

— Какая-то Мария. Это — ответ на приглашение присутствовать на ночном пиру у Лавьенна.

— Подпись ничего не говорит. На свете много Марий; если у тебя нет никаких других примет, то эта находка не имеет ценности.

— То… письмо запечатано красивой, украшенной гербами, печатью.

— А, это — дело другое! — сказал Лашоссе. — Письмо при тебе?

— Конечно! — Бандит вынул письмо из бокового кармана своей грубой куртки и, внимательно озираясь вокруг, подал его камердинеру, говоря с усмешкой: — Ну-ка, покажи свои познания в геральдике!

Лашоссе взял письмо, бегло просмотрел его, а затем поднес к свету конверт и стал рассматривать красную печать. Двойной герб с различными украшениями и штриховками отпечатывался ясно, до мельчайших подробностей. Камердинеру, как человеку опытному, не долго пришлось разбираться. Благодаря его положению в доме Дамарр через его руки постоянно проходили письма с гербами и дворянскими знаками.

— Так я и думал, — пробормотал он про себя. — Я не ошибаюсь, — сказал он громче, — этот герб часто попадался мне на письмах, приходивших в наш дом. Это — двойной герб Обрэ и Бренвилье. Письмо с подписью “Мария” написано маркизой. Ведь ты знаешь, она влюблена в молодого Териа.

— Несомненно, это так, ты прав. Следовательно, это письмо все же имеет некоторую ценность?

— Оно может оказаться довольно тяжеловесным. К тому же маркиза вступила теперь в новую связь, а Камилла по боку! Ты должен отправиться к ней, показать ей письмо и потребовать дорогой выкуп; можешь пригрозить оглаской. Маркиз с супругой был на балу у цирюльника, сам не подозревая того, ха, ха, ха!

— Когда и как мог бы я попасть к маркизе? — спросил Морель. — Я сомневаюсь, чтобы меня допустили к ней. А писать ей опасно.

Лашоссе подумал одно мгновение и произнес:

— Одень свой парадный костюм, прими приличный вид, приди и скажи камердинеру, что ты явился к маркизе с просьбой сделать какое-нибудь пожертвование на больницу, можешь назвать больницу в Монруже или в Мэдоне. Она охотно благотворительствует, прикрывая этим исполнение своих прихотей. Если ты явишься, как человек, опекающий страждущих, то тебя беспрепятственно допустят к ней. Заготовь себе подложный лист со взносами и покажи его докладчику. Когда же маркиза примет тебя, ты сбросишь маску.

— Хорошо, я готов. Я пойду не далее, как завтра. Ну, а если мне удастся устроить это дело, то где мы с тобой встретимся?

— Приходи в дом Дамарр, я буду ожидать тебя. Но выбирай время сумерек. Как бы молодой герцог не заметил тебя… он видел тебя у Гюэ.

Морелю хотелось похвастать товарищу, что и молодой герцог у него в руках, но он воздержался, рассчитав, что выручка с этого открытия могла бы достаться ему одному безраздельно.

— Еще одно, — сказал Лашоссе: — захвати с собой пистолет. Кто знает? У любовников маркизы бывают иногда престранные капризы.

— Ты полагаешь? Я не так-то легко робею перед изнеженным кавалером.

Они подошли к очагу и велели налить себе вина, приятный запах которого распространялся по всему залу.

* * *

Маленький будуар маркизы Бренвилье находился в боковом флигеле дома Обре, куда проникнуть можно было через библиотечную комнату. Эта маленькая комната составляла святилище маркизы и доступ в нее разрешался лишь избранным. Здесь эта опасная женщина принимала Сэн-Круа, с каждым днем все более и более опутывая его неразрывными узами, с тех пор, как эта преступная любовь ни для кого более не была тайной. Здесь с бьющимся сердцем и сверкающими глазами маркиза ждала своего возлюбленного. К этим шелковым портьерам не раз прикасалась ее дрожащая рука, когда она слышала шаги Годэна в маленьком коридоре, из которого можно было попасть в будуар, не проходя в спальню.

Камилл Териа никогда не переступал порога этого маленького храма блаженства, маркиз Бренвилье тоже не смел туда входить. Бедный маркиз! Он не смел даже пожаловаться на свою судьбу, из боязни оскорбительных насмешек. Вначале маркиз негодовал и даже имел серьезный разговор с Сэн-Круа.

— Кто привлек меня сюда? Кто рассеивал мои опасения? — спросил Годэн. — Ты, ты! Я предчувствовал роковые последствия, и они сбылись. Вырви пламенную любовь из сердца твоей супруги, убей меня, мой друг, я охотно умру от твоей руки, но пойми то, что я не могу скрыть, не могу умолчать: Мария — моя душа, дыхание моей жизни; я буду избегать ее, если ты прикажешь, но это значило бы для меня — умереть. Я уже однажды пожертвовал своей жизнью для тебя и сделаю то же и во второй раз, потому что жизнь вдали от нее, это — та же медленная смерть.

— Ну, поживи еще, — ответил на это маркиз, — и посещай наш дом по-прежнему. Будь внимателен к моей жене, я ничего не имею против, но постарайся избегать взоров толпы, жаждущей скандальных историй.

Сэн-Круа остался. Маркиз предался кутежам, а в виде отдыха пользовался многочисленными приглашениями на охоту в окрестностях Парижа. Как бы в насмешку, он по утрам проезжал под окнами своей супруги при звуках рожка и в сопровождении блестящих ливрейных слуг, ведущих лошадей, навьюченных дорогими винами и яствами, которыми маркиз угощал своих друзей.

Сэн-Круа вначале пытался побороть пожиравшую его страсть, но пыл маркизы привлек его снова в ее общество. Наконец видя, как поддерживаются в этом большом, блестящем городе сотни подобных отношений, Сэн-Круа не устоял и пал к ногам своего идола. Не будучи в силах совладеть с собой, он предался бурной страсти, приведшей его в объятия очаровательной женщины.

Однако, несмотря на свое счастье, Сэн-Круа невыразимо страдал: он был беден, и благодаря этому испытывал чувство горького унижения. Он не мог, как другие, делать своей возлюбленной подарки; ему едва хватало необходимых денег на приобретение блестящего мундира.

В то время начались спекуляции откупщиков и ростовщичество, приведшие Францию к печальным последствиям революции. Сэн-Круа познакомился с одним из таких деятелей. То был Рейх де Пенотье, генеральный контролер государственных чинов в Лангедоке.

Пенотье предпринимал невероятные для своего времени спекуляции; Сэн-Круа следовал за ним по этому скользкому пути. Дважды их проекты проваливались. Пенотье забавлялся, его мало тревожила потеря нескольких сот тысяч ливров, но в этой наглой спекуляции погибли деньги, вложенные Сэн-Круа. Мария предоставляла все новые суммы в распоряжение своего возлюбленного; а от этого ее касса понемногу истощалась, так что маркиза попала в затруднительное положение. Пришлось прибегнуть к закладу драгоценностей, так как ни отцу, ни мужу Мария не могла открыть истину. У мужа финансы пошатнулись, благодаря чрезмерным тратам на кутежи; а отец, быть может, и помог бы, если бы она согласилась немедленно разойтись с Сэн-Круа. Увы, расстаться с Годэном она считала немыслимым!

С завистью и злобой смотрела маркиза на своих сестер, у которых имущество с каждым днем увеличивалось. Она не смела обращаться к ним за помощью, так как семья Обрэ не была похожа на разнузданную толпу. Она сохранила строгую сдержанность, подобающую почтенному сану судьи, к которому принадлежали как отец маркизы, так и ее братья.

Был прекрасный, солнечный зимний день. Стало значительно теплее, и масса гуляющих высыпала на улицу. Перед домом Обрэ стояла коляска, запряженная парой роскошных лошадей, нетерпеливо рывших землю. У подъезда толпились в тяжелых, отороченных мехом казакинах, разного рода слуги. Они вели между собой оживленную беседу, но она неожиданно была прервана появлением человека, заявившего о желании говорить с маркизой де Бренвилье.

— Маркиза сейчас выезжают, — довольно сухо сказал швейцар особняка. — Я не смею никого больше впускать. Уже отказано двум просителям, явившимся по пустякам.

— Мое дело — не пустяк, — сказал подошедший, бросая на швейцара взгляд, полный упрека, — это имеет важное значение. Дело идет о пожертвовании на богадельню в Мэдоне; я должен сдать подписной лист не далее, как сегодня. Милостивая маркиза вероятно подпишет. Вот посмотрите! — и он вытащил лист и показал швейцару.

Однако последний только пожал плечами и сказал:

— Это — для нас не новость, такое попрошайничество бывает ежедневно. Впрочем, подымитесь; может быть, Вас и пропустят. Быть может, Франсуаза Руссель, камеристка маркизы, подаст ей Ваш лист.

Проситель поспешно вошел в дом и поднялся по лестнице в верхний этаж. Здесь его встретила служанка, которая, согласно его желанию, проводила его к Франсуазе Руссель, камеристке маркизы Бренвилье.

В будуаре маркизы стоял Годэн де Сэн-Круа и, наклонясь через спинку кресла, прижал свою красивую голову к щеке Марии. Очаровательная женщина была занята затягиваньем шнурков у своей драгоценной муфты, чтобы защитить свои нежные ручки от сурового воздуха.

Маркиза только что окончила свою работу и воскликнула: “Ну, теперь отправимся гулять, мой Годэн!”, — как вдруг Франсуаза Руссель открыла дверь будуара.

— Что случилось! Ах, ты идешь уже, Франсуаза, тебе незачем подгонять нас, — заметила Мария недовольным тоном.

— Простите, барыня, — возразила камеристка. — Я никак не могу отделаться от одного человека, который настойчиво желает говорить с Вами. Он просит о пожертвовании в пользу больных в Мэдоне и показывает подписной лист, на котором значатся высокие имена, например, герцогиня де Наваль, госпожа Монтвиль и некоторые другие.

— Постоянно мешают! Проводите этого господина в библиотеку.

Франсуаза ушла.

— Прости, Годэн, — сказала Мария, — через две минуты я вернусь.

Она направилась в библиотечную комнату.

Там она не сразу заметила посетителя, который сидел в кресле; лишь когда она подошла к нему совсем близко, он встал и сделал неловкий поклон. Мария испытующе взглянула на незнакомца, который, несмотря на вполне приличную внешность, произвел на нее неприятное впечатление.

Проситель поклонился подошедшей маркизе и подал ей лист.

— Ах, оставьте это, любезный, я подпишу не читая, — сказала Мария.

— Маркиза, — возразил Морель, — я хотел бы попросить Вас прочитать фамилии лиц подписавшихся.

— Это лишнее… Впрочем давайте! Ага, я уже вижу: Монтвиль, Сенак. Хорошо! Все известные благотворители. Дайте сюда.

Мария взяла лист, направилась к маленькому письменному столу и подписала сумму в сто франков, а затем возвратила лист и простилась с подателем.

Морель взглянул мельком на бумагу. Маркиза была уже у дверей, когда он остановил ее, сказав спокойным тоном:

— Позвольте, сударыня еще минуту!

Маркиза оглянулась и спросила:

— Что Вам еще угодно?

— Я только что взглянул на сумму, какую Вы изволили подписать, и нахожу, что Вы могли бы дать больше, — ответил проситель довольно резким тоном.

— Больше? Вы знаете, любезный, ко мне слишком часто обращаются с подобного рода подписками. Если Вы вообще занимаетесь сборами пожертвований, то наверное заметили, что мое имя часто значится среди прочих благотворителей.

— Это верно; но на этот раз дело чрезвычайной важности, дело необыкновенное. Я убежден, что Вы пожертвуете большую сумму, если я сделаю Вам некоторые более подробные сообщения относительно той несчастной, для которой я желал бы получить особый дар.

— Я собираюсь выехать, не задерживайте меня. Кто это, для кого Вы желали бы получить большую сумму?

Морель выпрямился, скрестил руки и, дерзко и вызывающе глядя на маркизу, произнес:

— Это — маркиза де Бренвилье.

Мария отпрянула назад, затем провела рукой по лбу и покачала головой полусострадательно, полубоязливо, как будто перед ней стоял помешанный, и спокойно сказала:

— Вы, должно быть, ошибаетесь… Пожалуйста потрудитесь зайти завтра еще раз; я уже говорила Вам, что сегодня мне некогда.

— Найдется время, сударыня. Впрочем должен предупредить Вас, что если вместо ста франков Вы заплатите мне три тысячи червонцев, то это отнюдь не будет для Вас невыгодной сделкой, так как я выдам Вам за это… Остановитесь, сударыня, не звоните! Если Вы позовете свидетелей, то это будет тем хуже для Вас. Выслушайте меня! Во что Вы цените свое письмо к Камиллу Териа, в котором Вы даете свое согласие принять участие в оргии, предполагаемой в доме Лавьенна?

Маркиза побледнела; ее рука, которой она взялась за шнур от звонка, опустилась и сильно дрожала; но она приободрилась и, подойдя ближе к Морелю, воскликнула:

— Значит, обманщики пользуются теперь сострадательностью благотворителей, чтобы беспрепятственно проникать в дома и излагать свои угрозы? Что может удержать меня созвать слуг и предать Вас в руки правосудия?

— Должно быть, Ваша счастливая звезда удерживает Вас от этого, сударыня, — возразил Морель. — Если Вы спокойно обсудите это дело, то вступите в переговоры с человеком, в руках у которого Ваше благо и Ваша погибель. Вот, — воскликнул он, вынимая из обложки письмо, — здесь содержится эта ценность.

— Это — гнусная подделка, способ вымогать деньги, больше ничего. Вы очень ошибаетесь, если думаете, что таким грубым способом можете заставить меня сдаться. Вы — обманщик. Ваш лист, Ваше письмо, подписи — все подложно; Вас нужно отправить к полицейскому комиссару и я сделаю это. Моя жизнь подвергается такой разнообразной оценке, мои враги так позорят меня кругом, что Ваши жалкие угрозы нимало не тревожат меня. Я не плачу ни за какие подложные письма.

Морель оставался совершенно спокойным:

— Подделка письма должна была бы быть доказана, — возразил он. — Я не имею чести знать Ваш почерк, но странно, что на конверте печать с красивым тиснением. Что касается Вашего равнодушия к тому, что говорят о Вас, то это письмо подтверждает обвинение более веско, чем все, что было раньше. Надо полагать, что и маркиз де Бренвилье не особенно одобрительно отнесется к тому, что его супруга следит за ним во время его ночных пирушек; не говоря уже о том ужасном скандале, который станет известен всему Парижу.

Маркиза испугалась. Она попала в ловушку; эта угроза заставила ее содрогнуться, и ее стойкость поколебалась.

Морель очень скоро заметил эту перемену в маркизе и воскликнул:

— Ну-с, сударыня? Сколько Вы заплатите за мое письмо? Назначьте сумму.

* * *

Во время этого разговора маркизы с мошенником поручик Сэн-Круа, как нам известно, остался в будуаре обожаемой им женщины в надежде, что Мария скоро вернется. Но так как она долго не возвращалась, поручик прошел через спальню до двери, ведущей в библиотеку, откуда он слышал голос маркизы. Желая знать, о чем говорят, он приложил ухо к двери. В этот момент заговорил Морель.

При первых же звуках голоса мошенника поручиком овладел неизъяснимый ужас, волосы на голове поднялись и он стал задыхаться от волнения чем больше он прислушивался к этому голосу, тем яснее становилось ему, что он слышал его однажды в страшнейшую минуту своей жизни.

Годэну захотелось увидать говорившего. Он нащупал замок у двери, вынул ключ из замка, стал смотреть в замочную скважину и у него вырвалось невольное восклицание: он не ошибся, его предположение было верно. Но тут же мороз пробежал по коже, он вспомнил нечто ужасное. Несмотря на другую одежду, на многие годы, прошедшие с тех пор, поручик признал в отталкивающей наружности Мореля, того самого возницу, который вез его и Тонно в Лондон; вспомнил, как они спали на темном чердаке и как он всадил нож в грудь спящего старика. Вот он, этот убийца, в нескольких шагах от Годэна!.. Сомнения не было, это был тот самый возница.

Поручик перевел дух; отошел на шаг от двери, обнажил свою шпагу, и взялся за дверную ручку.

* * *

— Ну, скажите, сколько платите Вы за мое письмо? Назовите сумму! — с насмешливой, торжествующей улыбкой произнес он, обращаясь к Марии.

Маркиза признала себя побежденной. Она склонила голову и пролепетала:

— В таком случае, сударь…

Больше она не успела ничего сказать, дверь внезапно отворилась, и Сэн-Круа стремительно вошел в комнату с обнаженной шпагой в руке.

Маркиза вскрикнула, Морель отшатнулся в испуге.

— Вот моя шпага, убийца! — крикнул поручик. — Наконец-то я нашел тебя, чудовище! Теперь ты не уйдешь от меня.

Испуганный внезапным появлением человека со шпагой наголо, Морель вначале не разглядел лица. Несколько оправившись, он взглянул на вошедшего и в глазах у него потемнело, колена задрожали — он признал в Сэн-Круа того мальчика, который сопровождал Тонно.

— Убийца Жака Тонно, я тебя арестую! — заревел поручик и бросился на Мореля, который одним прыжком спрятался за оттоманку и таким образом избежал удара. — Это — разбойник, убийца! — неистово кричал Годэн, — звоните скорее, маркиза!

Мария стояла как прикованная; ее руки опустились; из боязни разоблачений Мореля она не решалась позвонить. Поручик бросился на Мореля, но тот ловко отпарировал его удары стулом. Наконец он сделал такой ловкий прыжок, что очутился почти у выходных дверей. Тут он с быстротой молнии выхватил из кармана пистолет и направил его на поручика. Сэн-Круа отшатнулся, а преступник воспользовался этим движением, выскользнул за дверь и быстро спустился по лестнице.

Все это произошло в одно мгновение, гораздо быстрее, чем можно пересказать происшедшее.

— Годэн, — пробормотала Маркиза, — что это? Мне кажется, я брежу.

— Нет, это — настоящая, ужасная действительность. Это — тот самый негодяй, который однажды в туманную ночь доставил меня в корчму в Лондоне; там он убил старика Тонно, которого ты также помнишь. Я побегу за ним…

Маркиза держала рассвирепевшего поручика.

— Останься, Годэн, прошу тебя! — ласково произнесла она. — Не бросайся в опасность! Ты знаешь, такие люди на все способны; ты видел, как он направил в тебя дуло пистолета? Подумай, что сталось бы со мной, если бы тебя не было больше в живых. Обещай мне не преследовать злодея.

— Пусть будет по-твоему, — сказал Годэн дрожащим от волнения голосом. — Я оставлю его. Но нужно поднять на ноги жандармерию, он должен быть найден. Зачем он был здесь? Мне казалось, он говорил о письмах, о деньгах.

— Только предлог; он попрошайничал. То, что он собирает деньги на больницу в Мэдоне, было, конечно, обманом.

— Ах, так!.. Ну, я отправлюсь к поручику Артюсу, он должен мне разыскать этого плута.

— Конечно, конечно, — поспешно заметила маркиза. — Только будь осторожен. Твоя шпага слишком благородна, чтобы пачкать ее кровью мошенников, не правда ли? Обещай мне держаться подальше от него!

— Обещаю, — сказал Годэн, целуя руку маркизы.

Мария вздохнула с облегчением и прошептала про себя:

— Какое счастье! Артюс, чиновник полиции, поможет мне. Годэн ничего не должен узнать про это письмо.

Она позвонила, вошла Франсуаза.

— Готово все? — спросила маркиза.

— Коляска подана.

— В таком случае пойдемте, господин Сэн-Круа! — сказала Мария, подавая руку офицеру, и они вышли из библиотечной комнаты.

* * *

Комната, которую Лашоссе занимал в особняке Дамарр, находилась в заднем строении и имела отдельный вход через сад. Лашоссе позаботился о том, чтобы прочие обитатели дома не могли мешать ему.

При наступлении сумерек Лашоссе ушел из главного строения в свою комнату и поджидал товарища Мореля, как то было условлено между ними. Часы пробили семь, а его все еще не было. Тогда Лашоссе начал беспокоиться, и им овладело сомнение.

Но вскоре скрипнули ворота, и Лашоссе вышел навстречу ожидаемому гостю. Он отворил дверь, выглянул во двор, но там никого не было; послышались громкие шаги Мореля, уже поднимавшегося по лестнице.

— Это — ты, Морель? — спросил он.

— Да, я, — ответил хриплый голос товарища, и вскоре Морель появился в комнате камердинера.

При огне, который Лашоссе зажег, лицо вошедшего казалось мертвенно-бледным и искаженным. Глаза Мореля, обыкновенно тусклые и бесцветные, горели лихорадочным блеском, а руки беспокойно шевелились.

— Дай стул, Лашоссе, поскорее стул! — произнес он задыхаясь. — Я целое утро хожу, здесь возле дома. Вот так!.. Дай отдохнуть, а затем слушай, я буду рассказывать.

Он продолжал стонать. Лашоссе налил ему стакан вина; Морель взял его дрожащей рукой и залпом выпил.

— Ну, говори, Морель. Был ты у маркизы?

— Да, — прошептал злодей, боязливо оглядываясь. — Дверь у тебя на запоре?

— Конечно. Никого нет поблизости, можешь смело говорить. Застал ты ее дома?

— Да, Но она была не одна.

— Это можно было предполагать. А кто же был у нее? Пенотье или кто-либо иной?

— Был какой-то офицер, — простонал Морель.

— А это я подозревал, — сказал Лашоссе про себя. — Ну, а что было дальше? — спросил он громко. — Офицер?

— Пьер, — прошептал Морель, пододвигаясь к товарищу. — Я скажу тебе, чего еще никто не знает. Офицер, которого я встретил у маркизы, был поручик Годэн де Сэн-Круа.

— Ну, конечно, об этом знает весь свет, и если маркиза ничего не имеет против этого, то никому нет до этого дела.

Морель сильно закашлялся, затем, приложив рот к уху Лашоссе, сказал:

— Пьер, этот поручик де Сэн-Круа знает, что я — убийца.

Лашоссе вскочил как громом пораженный.

— Кто, ты? — спросил он.

— Я — убийца, — произнес Морель с расстановкой.

Лашоссе пристально посмотрел на него, затем сказал совершенно спокойным тоном:

— Право, я не считал тебя способным на такую отвагу.

Морель, переведя дух, сказал:

— Это было давно, Лашоссе; я должен тебе исповедаться во всем, для того, чтобы ты понял положение вещей.

— Ну, исповедывайся.

Морель несколько отодвинулся и начал свой рассказ об убийстве Тонно, которое читателю уже известно.

— Ну, а теперь, — заключил Морель, — этого самого мальчика я встретил вчера у маркизы. Он бросился на меня и закричал: “разбойник!”. Это был поручик де Сэн-Круа.

— Ох, любезный Морель, — заметил Лашоссе, — это — скверная штука; ну, впрочем подумаем, как бы направить дело в твою пользу. Прежде всего откуда ты знаешь, что этот офицер именно и есть Сэн-Круа? — спросил он, зорко глядя на товарища.

— Я мог бы сказать, что и до меня дошел слух о том, что он — любовник маркизы, но я хочу быть откровенным; быть может, это поможет делу. Вот посмотри: это — бумаги, которые я нашел в кармане у старика. Они были привязаны к его руке. Из этих бумаг явствует, что молодой Годэн носит имя де Сэн-Круа, а старика звали Жак Тонно; затем из этих же бумаг видно, что родители молодого человека…

— Давай-ка сюда! — крикнул Лашоссе, вскакивая с места, — давай сюда! Это дороже десяти кошелей, набитых деньгами.

Он так быстро выхватил бумаги у Мореля, что те рассыпались по полу. Затем он подобрал их, разложил на столе и стал быстро пробегать написанное. Наконец его взор остановился на одном месте, и, прочитав его, он громко воскликнул:

— Вот оно, вот оно! Вот — самое главное. Теперь он у меня в руках. Эти бумаги я оставлю у себя.

— Но Лашоссе, — боязливо заметил Морель.

— Без возражений, — заорал камердинер. — Ты так же в моих руках, как и все они — все, говорю тебе. Обмолвись одним только словечком, и я знаю, как с тобой поступить. Ты был вором, грабителем, фальшивомонетчиком, убийцей, всем, и до сих пор не погиб только благодаря удивительно счастливо сложившимся обстоятельствам. Берегись же, как бы я тебя не вывел на свет Божий!.. Оставайся лучше в тени и показывайся лишь тогда, когда тебя призовут твои друзья.

— Но ведь я также хочу получить свою часть, — сказал Морель, дерзко поднимаясь с места.

— Свою часть ты получишь, но будь благоразумен. Поручика де Сэн-Круа я знаю лучше, чем ты думаешь. Я знаю, как быстро и горячо, сильно и бесстрашно он берется за дело. Если он заметил тебя — ты погибнешь; так берегись же! Останься в лаборатории старого Гюэ; ведь про тебя идет молва, что ты — алхимик, так как ты несколько лет ходил по базарам с торговцами, которые продавали крысиный яд вместо лекарств; довольствуйся пока этим званием и молчи!

Морель еще что-то проворчал про себя, но Лашоссе не обратил на это ни малейшего внимания. Он старательно сложил бумаги и, перевязав их, похлопал Мореля по плечу, говоря:

— Ну, вот, теперь у нас есть все. Ты можешь уйти. Или тебе нужно еще что-нибудь сообщить мне?

— Нет, — сказал ошеломленный Морель.

Лашоссе открыл ему дверь, и слуга старика Гюэ спустился вниз по лестнице, прошел двор, после чего, миновав ворота, смешался с прохожими на улице.

Оставшись один, Лашоссе бережно спрятал полученные бумаги в свой сундук. Затем он несколько раз прошелся по комнате и опять остановился у стола.

“Нужно раздобыть его, — сказал он про себя. — Уж я его прищемлю. Все как нельзя лучше идет к тому, чтобы повергнуть в прах того господина, который так унизил, погубил меня. За дело!”

Лашоссе взял лист бумаги, придвинул чернильницу и стал писать. Быстро скользило перо по бумаге, лишь временами пишущий останавливался и произносил: “Отлично! Вот так хорошо!” — или разражался громким хохотом. Наконец он окончил письмо, запечатал, и надписал адрес: “Генеральному контролеру высшего духовенства в Реймсе, его преподобию господину Ганивэ де Сэн-Лорен”.

Это письмо Лашоссе отнес на почту и направился затем в улицу Симетьер. Мы уже знаем, каково было действие письма камердинера. Сэн-Лорен прибыл в Париж.

VII

Семейные сцены

— Но ведь Вы должны же согласиться, если у Вас еще сохранилась хоть искра понимания чистоты нравов, что поведение Вашей супруги прямо-таки скандально.

— Высший свет, многоуважаемый тесть, высший свет! Вы не понимаете благородства, которым одарены мы и которое вовсе не допускает мелочности, признаваемой торговцами-зеленщиками.

— Если Вам интересно знать, — да, у меня такая торгашеская натура, у меня такие странные понятия о чести и репутации, о нравственности. И примите во внимание, что я могу быть так же груб, невежлив и бесцеремонен, как тамошние торговцы, когда дело касается чести моего дома.

— Я никогда не сомневался в этом, и прошу Вас пощадить меня и не давать мне ни образцов Вашей честности, ни доказательств Вашей бесцеремонности. Я совершенно не сталкиваюсь с Вашим кругом знакомых, так же как и моя жена, Ваша прелестная дочь; поэтому не вмешивайтесь в нашу семейную жизнь; мы не призываем ни Вас, дорогой папаша, ни Вас, милые шурины.

Это — отрывки из беседы, происходившей между маркизом де Бренвилье и его тестем, судьей д‘Обрэ, а также двумя братьями маркизы — Анри, также судьей, и Мишелем, королевским советником. Связь между Марией де Бренвилье и Сэн-Круа, с каждым днем все более и более обнаруживавшаяся, уже причинила множество пренеприятных сцен высокопоставленной и очень уважаемой семье. Сначала старик Обрэ предупреждал своего зятя, как друг и отец, однако маркиз отнесся к этому слишком легкомысленно. Когда же свидания Сэн-Круа с Марией не только не прекратились, но даже как будто нарочно стали происходить у всех на глазах, братья решили переговорить с маркизом. На этот раз Бренвилье сильно обиделся и стал намекать на задетую честь рыцаря, поединок и тому подобное. Наконец отец и сыновья решили общими усилиями взяться за маркиза, но последний выказал лишь почти оскорбительное равнодушие и легкомыслие.

— Было бы благоразумнее, — начал опять Мишель, — если бы Вы держались менее вызывающего тона по отношению к нам. Подумайте, как тяжело нам вести с Вами подобного рода беседу! Подумайте также, что наша честь запятнана поведением Вашей супруги и Вашим отношением к этому. Когда я прихожу в свое отделение, то мне кажется, что взоры всех обращены на меня; мне чудится шепот вокруг меня, и я хватаюсь за всякое случайно сказанное слово, предчувствуя в нем злостный намек. Да, недавно старый советник Серран так и сказал: “Сегодня я не поклонился Вашей сестре в роще Рамбулье, потому что не желал раскланиваться с поручиком, с которым она проехала в коляске”.

Маркиз Бренвилье заложил ногу на ногу и со злобной улыбкой произнес:

— Скажите же, милый Мишель, господину де Серрану вот что: пусть он скажет это поручику де Сэн-Круа в лицо; тогда ему, вероятно, не придется больше подписывать сметы для королевского совета.

— Маркиз, не доводите меня до крайности. Вы ведете себя вызывающе, — воскликнул старый судья. — Я отец, глава семьи и имею полное право — это даже моя обязанность — следить за сохранением доброго имени членов моей семьи, которое пошатнулось вследствие Вашего непростительного равнодушия и легкомыслия. Моя обязанность — вернуть дочь, которую я Вам отдал, с опасного пути, на который толкаете ее Вы, без всяких предостережений, с беспримерным пренебрежением правил семейной жизни, отдавая ее в объятия Вашего распутного друга. Если это будет необходимо, я верну ее силой.

— Да, силой! — повторили сыновья с угрожающим видом.

Маркиз Бренвилье прислонился спиной к шкафу с богатой резьбой и, смахивая пыль с рукавов своей куртки и пощелкивая пальцами, сказал:

— Силой? Господа, подумайте только, — кто — Вы и кто — мой друг Сэн-Круа. Если Вы хотите скрестить свои старые парадные шпаги, красовавшиеся уже на похоронах блаженной памяти Матье Моле[12], когда Вы, Мишель и Анри были еще мальчиками, да, если вы хотите скрестить их с шашкой поручика или моей, то вам станет ясно, что за фолиантами и кипами актов фехтовальное искусство не процветает.

— Сила, мой зять, — сказал Обрэ-отец, — не всегда заключается в шпаге. Слава Богу, имеются еще и другие средства!.. Наконец и рука короля может порвать союз, заключение которого явилось страшным злом.

— Ах, Вы говорите о короле? Неужели его величество, который нам, тяжелым на подъем мужьям, подает блестящий пример своей любовью к Лавальер, а в последнее время, говорят, — к мадам де Монтеспан, неужели он станет досадовать на невинную привязанность Сэн-Круа к моей жене?

— Вы очень дерзки, маркиз; но найдутся средства для усмирения Вашей дерзости. Нужно кончить разговор, содержание которого заведет нас слишком далеко. Нам остается спросить Вас в последний раз: намерены ли Вы отныне запретить поручику Годэну де Сэн-Круа посещать Ваш дом?

— Моему другу Сэн-Круа запретить посещать мой дом? — засмеялся маркиз. — Черт возьми, как же мне это могло бы прийти в голову? Годэн спас мне жизнь; он не раз разделял со мной часы веселья, он — отличный малый, и я сто раз взвесил бы дело, прежде чем обмолвиться по отношению к нему хотя бы одним словом недоверия или ревности… Во-первых, потому, что не желаю так относиться к нему, а затем, может быть, именно потому, господа, что вы хотите заставить меня сделать это. Посмотрим, кто из нас дольше выдержит: вы со своим наступлением на меня или я со своей защитой, состоящей лишь в том, что я просто смеюсь над вами.

Маркиз разразился громким хохотом. Три посетителя молча глядели друг на друга, только у Анри дрогнула рука и он взялся за эфес шпаги. Увидев это, маркиз де Бренвилье быстрым движением руки также схватил оружие, но старый судья стал между ними и сказал подавленным голосом:

— Оставим этот разговор неоконченным! Послушайте, господин Бренвилье: с сегодняшнего дня Вы и Ваша супруга, моя дочь Мария, будете хозяевами этого дома. Я покидаю эти стены, где мне пришлось бы поддерживать отношения с Вами. Я уезжаю из Парижа, чтобы избежать встречи с Вами, с человеком, который свой позор и позор семьи возводит в заслугу и кичится этим перед всем светом. Продолжайте так жить, я не завидую Вашему украшению на лбу. Что касается моей дочери, то я постараюсь освободить ее от Вашего друга. Я попытаюсь насильно заставить Вас быть порядочными, устранив все препятствия к тому; если я погибну раньше, то мои сыновья довершат это дело, не боясь Вашей шпаги, а также и шпаги Вашего товарища. Существует сила более могущественная, чем сила оружия: это — закон. А если и это не поможет, то я публично опозорю Вас, маркиз, для того, чтобы Вы пронзили мою грудь; лучше обагрите кровью мое платье, нежели покрыть позором все мое семейство.

— Не думайте, господин Обрэ, что я побежден силой Ваших слов, если молча выслушиваю Вас, — спокойно возразил Бренвилье. — Моим спокойным отношением Вы обязаны Вашим преклонным летам. Слушая Вас, я думал о том, как бы я поступил с молодым человеком, который дерзнул бы бросить мне в лицо такие слова; но Вы, господин Обрэ, — старик.

— Анри! Мишель! — воскликнул судья, — пойдемте, дети мои, расстанемся с этим погибшим. Еще раз предупреждаю Вас, господин Бренвилье. Человек, преступной страстью к Вашей жене позорящий Ваше имя, может со временем направить оружие и в Вашу грудь. Он может стать Вашим мучителем, Вашим злым гением. Если когда-нибудь Вас будут терзать стыд и раскаяние; если на Вас будут показывать пальцами и насмехаться, тогда мы дадим Вам приют в нашем доме. Прощайте, маркиз де Бренвилье; дом Обрэ предоставляется в Ваше распоряжение.

Сильно взволнованные, они вышли из комнаты, а затем вскоре покинули дом. Целая вереница слуг сопровождала их. Маркиз де Бренвилье следил из окна за этим шествием. На лбу у него залегла глубокая складка и он тихо произнес про себя:

— Приют у Вас? Возможно ли это? А, что, если старик сказал правду? Я поговорю как-нибудь с Годэном.

* * *

В то время как в доме Обрэ происходили вышеописанные события, в доме старого химика Гюэ, на площади Мобер, разыгрывалась семейная сцена совершенно иного рода. Перед стариком стоял молодой герцог Ренэ Дамарр со шляпой в руке и оживленным голосом рассказывал, как вчера в Сорбонне он удостоился получить звание доктора. Старик Гюэ был так сильно поражен этим известием, что чуть не разбил своей стеклянной реторты, в которой только что приготовлял какую-то новую, дорогую микстуру. Да и было чему удивляться! Человек такой молодой и уже получил право носить докторский берет!

— Ну, а теперь, господин Гюэ, — произнес Ренэ несколько нерешительно, — я имею к Вам особую просьбу.

— Говорите, доктор, — сказал старик, — я почту за удовольствие оказать Вам какую-нибудь услугу.

— Вам, вероятно, известно, — продолжал новоиспеченный доктор, — что каждый, получивший право носить докторскую шапочку, обязан устроить пирушку. Вам известно также, что студенческие собрания происходят обыкновенно в улице Лабурб. Вот мы, четверо молодых докторов, порешили сложиться и устроить совместный докторский банкет. Так вот, многоуважаемый господин Гэю, я хотел просить Вас…

— Принять участие в пирушке? — перебил его старик. — Охотно, очень охотно! Я очень люблю общество веселых молодых людей.

— Вы… Ваше чрезвычайно ценимое присутствие… — произнес Ренэ запинаясь, — очень обрадует нас. Однако это еще не все. Я собственно хотел просить Вас… Ведь Вы знаете обычай, что каждый, участвующий в банкете, может привести с собой даму, причем она должна быть безукоризненной нравственности, только при таком условии это разрешается распорядителем. Кто мог бы более соответствовать этому условию, как не Ваша прелестная, добродетельная, любезная дочь, мадемуазель Аманда? Поэтому я решаюсь просить: разрешите мне ввести Вашу дочь на наш банкет.

Старик поднял голову и с удивлением смотрел на молодого доктора.

— Гм… — сказал он после некоторого молчания, — это не дурно, это очень лестно для моей дочери; но, не знаю, согласится ли она?

— Я надеюсь.

— Да? Вы в этом уверены? К тому же, господин Ренэ, я не слишком осведомлен в правилах приличия; не находите ли Вы, что не совсем удобно появляться молодой девушке без отца, без матери (если таковые имеются) среди такого многочисленного общества веселящихся молодых людей?

— Наука все освящает, господин Гюэ.

— Конечно; я отношусь к науке с полным уважением, Вы в этом не можете сомневаться; но во время пирушки вино очень скоро вытесняет науку. Вы, любезный господин Ренэ, по собственному опыту знаете, чем, нередко, кончаются подобные пирушки в улице Лабурб.

— Ваша дочь будет находиться под моим покровительством.

— Несомненно я убежден, что Вы оградите ее от всего неприятного; но подумайте, что, если произойдет какой-нибудь скандал?

— Господин Гюэ! Между докторами, между людьми науки скандал?

— Ах, мой юный друг, еще не изобретены такие нравоучения, которые имели бы столь могучее воздействие, что заставили бы умолкнуть все порывы страсти. Моя Аманда чрезвычайно строга и щепетильна в вопросах, касающихся приличия и благонравия. Пока она любит только своего отца; а как я посмотрю на других девушек…

В этот момент в лабораторию вошла Аманда, более красивая, чем когда-либо; она покраснела, увидев герцога, поклонилась ему и в смущении остановилась против своего отца.

— Сокровище мое, — сказал Гюэ. — Я должен задать тебе один вопрос.

Так как Гюэ казался очень серьезным при этих словах, то Аманда сочла необходимым разыграть комедию, хотя заранее знала, с какого рода вопросом обратится к ней отец.

— Боже мой, что случилось? — воскликнула она.

— Ну, успокойся, дитя мое, ничего страшного, — сказал отец. — Вот господин Ренэ, вчера удостоенный звания доктора в Сорбонне, устраивает со своими товарищами обычную пирушку. Он был так добр, вспомнил о тебе и просит моего разрешения позволить тебе быть на этом пиру его дамой. Какого ты мнения об этом? А? Ответь мне, моя рассудительная дочурка. Вот посмотрим, — шепнул он, обращаясь к Ренэ.

Аманда обратила свой взор на молодого герцога, посмотрела на него многозначительно, так что он едва мог скрыть свою веселость, а затем сказала спокойно, с очаровательной улыбкой:

— Ах, на докторскую пирушку? Я уже давно мечтала о ней. Как я рада!

Старый Гюэ стоял безмолвный и неподвижный, точно один из его кристаллических препаратов. Придя немного в себя, он произнес:

— Ну, что же, дитя мое, ты хочешь этого? Но только подумала ли ты об этом? Ведь там будут одни молодые люди?

— Неужели я буду единственной женщиной в этом собрании?

— Нет, но ведь там одни молодые мужчины.

— Но, Боже мой, ведь Ренэ — тоже молодой человек..

— Но очень благоразумный.

— Конечно, дитя мое, но если большинство из присутствующих будет менее благоразумно, чем Ренэ, что же ему тогда одному делать?

— Ведь там будет и много солидных людей, — сказал Ренэ.

— Да? — спросил Гюэ. — В таком случае, Ренэ, не обессудьте, если я без всяких церемоний приму Ваше любезное предложение. Таким образом устраняется всякое препятствие, так как, раз присутствует отец, то не может быть и речи о том, что дочери быть нельзя. Вашу руку, доктор, мы с Вами чокнемся там за лучшее будущее.

Все это вовсе не входило в расчеты Ренэ, который представлял себе вечер, проведенный с Амандой, в самом привлекательном виде. И нужно же было странному старику Гюэ принять приглашение!.. Но делать было нечего.

Поэтому Ренэ, скрепя сердце, тотчас же ответил:

— Господин Гюэ, я буду очень рад видеть Вас на нашем банкете на улице Лабурб.

Между тем в его голове уже созревал план, как бы на этом пиру старику Гюэ предоставить место возможно дальше от дочери.

Аманда взглянула на него взором, полным благодарности и сочувствия, и еще раз повторила, как она рада предстоящему чудному вечеру.

— Итак, послезавтра вечером, — сказал Ренэ, — я буду иметь честь приехать за Вами в карете. Расстояние довольно значительно, но мы проедем его быстро. Запаситесь шубами и капорами, так как придется возвращаться поздно.

— Я хорошенько принаряжусь, — смеясь, сказала Аманда.

— Чуть было не забыл, мадемуазель! Вы должны обязательно иметь несколько сосновых веток в руках; это — уж такой обычай, — сказал герцог и распростился, лукаво улыбаясь.

Когда Ренэ вышел из дома Гюэ, начинало уже смеркаться. Так как он направлялся в дом Дамарр, то пошел по улице Пердю до набережной Турнель, чтобы оттуда спуститься на малый остров на реке Сене.

В то же самое время и поручик Сэн-Круа покинул дом Бренвилье и отправился в свою квартиру, находившуюся на улице Сэн-Виктор. Ему также нужно было пройти остров.

Третьим лицом, в то же самое время находившимся на тех же улицах, был Морель, который со своим сообщником, мошенником Пешером, следил за поручиком. Так как Морель, несмотря на предостережение со стороны Лашоссе, все же считал допустимым нападение на поручика, то он уже несколько дней подсматривал за домом д’Обрэ, чтобы улучить подходящую минуту и сыграть с Сэн-Круа разбойничью шутку. Морель надеялся, что поручику придется хуже, чем это было с Камиллом Териа. Посягательство на человеческую личность и имущество было в то время в порядке вещей, так что сочли нужным даже учредить нечто вроде гражданской стражи для содействия полиции.

Увидев поручика, выходившего из дома Обрэ, бродяги последовали за ним на некотором расстоянии. Они заметили, что он поднялся на мост, а потом направился к набережной Турнель, совершенно пустынной.

Кругом все как будто вымерло, только со стороны улицы Пердю туда же направлялся прохожий, закутанный в плащ. Сэн-Круа только что собирался свернуть в улицу Бернарден, как вдруг получил такой сильный удар в спину, что чуть было не упал. Он пошатнулся, но удержался на ногах; его не настолько оглушили, чтобы он не мог запрещаться. Одним отчаянным прыжком, собрав все силы, он очутился на другой стороне улицы, прислонился к стене дома, скинул плащ, обернул им левую руку и выхватил шпагу.

Сэн-Круа сильно дрожал от полученного удара, но, собравшись с силами, начал громко кричать: “Грабители!”. В этот момент он заметил нападающих, лица которых были вымазаны сажей. У одною из них было нечто вроде копья, которым он старался отбить удары шпаги поручика, между тем как другой пытался накинуть на него сетку, чтобы затянуть шею.

Борьба разгоралась. Уже два раза поручику удалось откинуть сетку, но удар, нанесенный ему с самого начала, очень обессилил его. Бродяги все более и более надвигались на него, и, как ни защищался поручик смелыми ударами шпаги, все же ему было ясно, что наступит момент, когда ему придется сдаться.

— Грабители! — крикнул он опять в темноту улицы, — как вдруг в нескольких шагах от бродяг из тумана вынырнула человеческая фигура.

Блеснула шпага, и с быстротой молнии защитник бросился на нападавших.

— Эй, вы, негодяи! — крикнул он, размахивая шпагой в обе стороны, так что она звенела, ударяясь о железный наконечник отбиваемого копья.

Бродяги, которым так неожиданно помешали выполнить их замысел, бросились стремглав бежать в противоположные стороны, причем один из них споткнулся и получил от Сэн-Круа сильный удар, от которого он громко взвыл.

Несколько мгновений спустя, поручик и спасший его были уже одни в пустынном переулке. Сэн-Круа, отдышавшись после борьбы, подошел к незнакомцу с протянутой рукой и сказал голосом, еще дрожавшим от напряженной борьбы.

— Вам я обязан жизнью. Вы весьма обяжете меня, если назовете мне свою фамилию, чтобы она навсегда запечатлелась в моем уме. Может быть, я буду в состоянии чем-либо отблагодарить Вас за неоценимую услугу. Меня зовут Годэном де Сэн-Круа, я — поручик драгунского полка Траси.

— А я, — ответил защитник, пожимая руку офицера, — доктор юридических наук, Ренэ Дамарр. Мой отец — герцог. Поверьте, своим сегодняшним поступком я так же горжусь, как если бы сломал копье на турнире.

— Без сомнения, герцог. Вы нашли бы меня умирающим, если бы явились несколькими минутами позже. Я всем обязан Вам и прошу Вас удостоить меня своей дружбой.

— Вы оказываете мне высокую честь, господин де Сэн-Круа. Но мне кажется, что борьба сильно утомила Вас. Возьмите мою руку и пойдемте. Я доведу Вас до Вашей квартиры.

— На улицу Сэн-Виктор, если Вы уж так любезны.

Оба пошли под руку по улице. Сыновья одной матери! Не догадываясь, какая таинственная связь существовала между ними, они шагали среди ночи, и их сердца дружно бились.

Достигнув дома, где жил поручик, новые друзья распростились.

— Когда я опять увижусь с Вами? — спросил поручик.

— Это очень трудно сказать, — рассмеялся Ренэ, — все ближайшие дни у меня очень заняты. Я делаю приготовления к докторскому банкету. Но вот что мне пришло в голову, и, мне кажется, это — хорошая мысль: что, если бы Вы приняли участие в нашем пиру? Как Вы думаете? Послезавтра, улица де Лабурб, в помещении таверны “Под гербом Парижа”. Празднество начинается в восемь часов вечера. Вы найдете у нас очень веселое общество: людей пера и людей шпаги, и достаточное количество прелестных женщин. Если Вы приедете с дамой — тем лучше. Я встречу Вас там, и мы очень весело проведем время. Ну, как? Вы будете, не правда ли?

Сэн-Круа согласился.

— Я буду на Вашем празднике, а там уж посмотрим.

Они еще раз пожали друг другу руки, затем поручик вошел в дом, а Ренэ пошел по улице, держа руку под плащом на своей острой шпаге и внимательно оглядываясь по сторонам. Но бродяги не показывались, и он спокойно достиг дома Дамарр.

* * *

Встретившись на другой день с Марией, Сэн-Круа рассказал ей все происшествие и описал затем привлекательную наружность своего спасителя.

— Мы примем участие в докторской пирушке, Мария, — сказал он. — Не может быть более невинного развлечения! Там будут и дамы, так что ты можешь явиться туда без всяких опасений.

— Я пойду с тобой, Годэн, — ответила маркиза. — Такой вечер, конечно, интересен и необычен. Придворные дамы, вероятно, обрадуются новой теме для сплетен о маркизе де Бренвилье, заводящей знакомство со слушателями Сорбонны, но пусть сплетничают; даже мадам де Севинье была на докторском банкете.

— Как я рад, что мы весело проведем вечер! — ответил Сэн-Круа. — Наконец-то будет разнообразие! Люди иной раз кажутся удивительно скучными.

Когда Ренэ на следующее утро после описанного события вошел к родителям в столовую, его ночное приключение сделалось главной темой разговора. Герцогиня не могла не выказать своего страха за сына, между тем как отец с радостью похлопал его по плечу.

— Да, сказал Ренэ, — я в самом деле был доволен собой. Мои удары были так сильны и метки, что у меня явилась охота продолжать борьбу, но, к сожалению, у бродяг не было шпаг.

— А твоему протеже счастливо удалось избежать поранений? — спросил герцог.

— Конечно. Он получил только сильный удар в спину, но ссадин нет. Он настолько здоров, что обещал мне побывать на моем пиру. Я хочу пощеголять им; он красив, как картинка, и между темными одеяниями мужей науки будет очень красиво выделяться офицерская форма.

— И все же мы до сих пор не знаем его фамилии, — сказала герцогиня. — Кто же этот спасенный?

— Это — офицер драгунского полка; его зовут Годэном де Сэн-Круа.

— Как? Вот это кто? — произнес герцог в смущении.

Но герцогиня не сказала ни слова. Только ее губы дрогнули, как будто подергиваемые невидимыми нитями; руками она ухватилась за ножку стола, чтобы они не отвисли бессильно, и с большим усилием старалась подавить стон, рвавшийся у нее из груди.

Ренэ и герцог не заметили ничего.

— Вот видишь, сын мой, — продолжал герцог, — как опасны подобные случайные знакомства, даже если они заводятся на самом благородном основании! Этот господин де Сэн-Круа — тот самый, который, благодаря своей связи с маркизой де Бренвилье, уже давно служит предметом злых сплетен. Тебе никак нельзя ввести его в общество твоих друзей.

— Ах, это скверно! — сказал Ренэ. — Но что же мне делать? Не могу же я отменить приглашение. Пусть уж явится. Он — очень изящный кавалер и, должно быть, сумеет поставить себя так, что никто не будет ничего иметь против его присутствия. Впрочем, я совершенно не знаю его отношений к маркизе де Бренвилье, так как ведь я совершенно не интересуюсь скандальной хроникой. У меня дела поважнее. Ведь не можем же мы требовать от всех участников празднества свидетельства о благонравии.

— Ты с некоторых пор сделался очень самостоятельным, Ренэ, — сказал герцог тоном выговора, — ты думаешь, что можешь обходиться без советов отца. Как хочешь!.. Желаю тебе счастья к твоему празднику.

— Господи, — молилась герцогиня про себя, — не дай погибнуть моим двум мальчикам.

VIII

Встреча в воровском притоне

Холодный, резкий ветер дул в улице Симетьер, на крайнем конце которой, приблизительно в одиннадцатом часу ночи, какой-то человек отпустил своего спутника, с фонарем проводившего его сюда от моста Сэн-Мишель.

Оставшись один, незнакомец направился к двери, ведущей в известный нам уже притон воров и нищих, и стал внимательно оглядываться кругом. Из темных сеней к нему подошла фигура, лицо которой наполовину было покрыто черной маской. Хотя лицо оглядывавшегося очень скудно освещалось мутным фонарем, висевшим у входа, все же было достаточно светло, чтобы разглядеть его черты. Поэтому замаскированный, подойдя вплотную к пришельцу, спросил:

— Господин Сэн-Лорен?

— Да, это — я, мой друг. Кто Вы и куда поведете меня?

— Вы узнаете то и другое, если последуете за мной. Во всяком случае мое приглашение очевидно показалось Вам достойным внимания, раз Вы явились так аккуратно. Пойдемте!

— Ведите меня.

— Прошу извинения за грязное место свидания, но нам необходимо уединение.

— Место соответствует делу.

— Подождите так говорить, господин Сэн-Лорен.

Человек в маске пошел по двору. Сэн-Лорен последовал за ним. Из подвального помещения доносилось к ним бренчание двух расстроенных гитар, сопровождаемое хриплым пением.

Замаскированный ввел Сэн-Лорена в сени, пол которых, казалось, покоился на пружинах или потайных люках. Наконец он остановился, открыл маленькую дверь и вошел в какое-то помещение.

— Минуту подождите, — сказал он Сэн-Лорену, а затем зажег свечу и продолжал: — теперь, пожалуйста, входите.

Сэн-Лорен последовал приглашению и очутился лицом к лицу с замаскированным.

— Чтобы Вам не пришла в голову мысль, что здесь грозит опасность Вашей жизни, я не запру двери. Вы можете оставаться спиной к ней.

С этими словами говоривший снял свою маску.

— Лашоссе! — воскликнул Сэн-Лорен. — Я это знал уже наперед.

— У Вас способность хорошо запоминать лица; ведь мы уже давно не виделись.

— Мне хотелось бы, чтобы нам никогда больше не довелось свидеться. Ваша личность тесно связана с моей злой долей.

— Вы откровенны! — возразил Лашоссе. — Да, Вы правы, говоря, что я связан с Вашей судьбой, но от Вас будет зависеть, будет ли она злой, или нет по отношению к Вам.

— Без предисловий, прошу Вас. Назовите свои условия, так как письмо вызвавшее меня в Париж, очевидно от Вас.

— Разумеется! Хорошо ли взвесили Вы его содержание?

— Конечно. Вы намекаете на то, что у меня имеется внебрачный сын, который пользуется в свете известным положением и…

— Который может совершенно компрометировать своего отца, генерального доверенного, контролера и представителя духовенства. Мать — герцогиня Дамарр, считающаяся ангелом чистоты и когда-то обманувшая мужа. Отец — развратитель и бессердечный трус, покинувший несчастную, чтобы сочетаться законным браком с богатой, знатной дамой и выбросивший плод любви на чужбину, предоставляя его попечениям старого, может быть, подкупленного слуги, который пал от руки — говорю, может быть, — подкупленного убийцы, и сообщник всех этих тайн — Пьер Амелен Лашоссе, галерный каторжник, — что за чудная компания, чтобы предстать перед лицом общества!

Сэн-Лорен кусал себе губы.

— Мой друг, — начал он с напускным спокойствием, — мне кажется, что Вы преувеличенно оцениваете свою власть и средства, которыми могли бы повредить мне. Если я когда-то тяжело провинился, что к сожалению не могу отрицать, то разве можно мне теперь еще ставить в вину ошибку молодости? Кто же бросит в меня камнем?

— Ну, — рассмеялся Лашоссе, — что касается Вашей молодости, то я мог бы дать кое-какие разъяснения по этому вопросу. Вы отлично знали, на что Вы идете; Вы удалили от Сусанны всех, кто был еще дорог ей; Вы подготовили несчастье, если можно так выразиться. Но оставим это! Если Вы вздумаете утверждать, что обвинение против Вас слишком незначительно, то я посмеюсь над Вами, так как Вы очень хорошо знаете, как опасны могут оказаться мои разоблачения. Вы очень хорошо понимаете глубину пропасти, в которую будут повергнуты все прикосновенные к этой тайне.

— Да и Вы не забывайте об этом!

— Пьер Ганивэ де Сэн-Лорен, — крикнул бандит страшным голосом, — я ношу лилию[13] на своем плече, и это ты снабдил меня ею. Я был погублен, прежде чем благодаря твоим козням попал в Тулон, так как именно ты похитил у меня Сусанну. Я перенес это. Я — опасный малый, могущий предать гласности неуместные разговоры. Я не остановлюсь перед этим. И такого человека, такую тварь ты думаешь пустыми словами удержать от пропасти и гибели? Ха! Ха! Ха! Как эти реймсские господа мягкотелы и смешны!

Сэн-Лорен убедился, что бандита ничем не проймешь, и потому решился подойти к нему с другой стороны.

— Итак, чего же Вы требуете? Определите раз навсегда сумму, которую Вы требуете с меня, чтобы потом оставить меня в покое.

— Я веду двойную игру, — сказал Лашоссе. — Во-первых, я — слуга семьи Дамарр, во-вторых — друг моих друзей, проводящих в этом кабаке часы досуга после исполненной работы. Мы тесно связаны друг с другом, и честность у нас прочнее, чем у генеральных откупщиков, а потому и касса у нас общая. Каждое первое число мы, как и должно быть, делим свое добро между собой и сохраняем его затем в надежном месте. Если останемся целы, то на старости лет у нас окажется порядочная сумма. Кто погибнет, часть того унаследуют другие. Мне уже хотелось удалиться на покой, но ведь я так же тесно связан со своими друзьями, как Вы со мной, и не так легко распутаться с ними.

— Итак, Ваша сумма? — нетерпеливо спросил Сэн-Лорен. — Назовите сумму! Ведь все дело только в вымогательстве; об этом я мог сразу догадаться, получив Ваше письмо.

— Для моих друзей и для меня — восемь тысяч червонцев.

— Это очень дорого, Лашоссе.

— Я очень верно оцениваю своих клиентов. Вы легко можете уплатить такую сумму. Но мы еще не кончили.

— Еще не кончили? Чего же Вам еще нужно? Мне кажется, этого Вам вполне достаточно.

— Не думайте, что переговоры с Вами я веду исключительно из-за денег. Нет! Вы, может быть, будете смеяться надо мной, но мне все равно. Так выслушайте же меня, разбойника!.. Я призываю Вас спасти свое дитя! Это — второе условие, которое я Вам ставлю взамен за мое молчание.

— Как? Что Вы подразумеваете под этим?

— Вспомните о предсказании, которое некогда навело такой ужас на Вас. Кто знает, какие нити и тенета раскинет судьба, чтобы в них насмерть запутался ослепленный, как рыба, вытащенная из воды и погибающая на песке. Господин Сэн-Лорен, повелеваю Вам спасти дитя Сусанны Дамарр.

— Вы с ума сошли. Как? Я должен удалить поручика от маркизы? Пусть сбудется предсказание; на мое положение это никак не может повлиять, если только происхождение этого авантюриста не станет известным, а за это я плачу Вам. Вы получите свои восемь тысяч червонцев — и дело кончено. Пощадите меня, не навязывайте семейных сцен!

— А еще говорят, что у нас, мошенников, нет сердца! — воскликнул Лашоссе. — Вы, важный барин, наполовину священник, отказываетесь спасти душу своего ребенка? Нет, Вы сделаете все, чтобы удалить поручика из Парижа. Если он уедет отсюда, то надвигающаяся беда рассеется, и я все же сниму часть тяжести с сердца Сусанны. Но советую Вам, не теряйте времени. Может быть, исполнение моих приказаний Вам же принесет счастье.

— Ты мне говоришь о приказаниях? — заревел Сэн-Лорен со всей злобой оскорбленного благородного господина, — ты, бандит? Так слушай же; с сегодняшнего дня пойдет опять борьба между нами, пока ты не погибнешь. Посмотрим, чьим словам придадут больше веса — моим или словам завсегдатая грязных парижских притонов. Ты можешь только давать показания, больше ничего, но кто же станет считаться с ними? У тебя нет никаких доказательств, ни против меня, ни против Сусанны. От писем, писанных мной тебе, я отрекусь. Тонно нет более в живых, и с его кончиной все доказательства развеялись по ветру. Я и так сделал слишком много, оплачивая твою болтовню восемью тысячами червонцев.

Лашоссе был совершенно спокоен и произнес:

— Будьте добры ответить мне на некоторые вопросы, прежде чем продолжать беседу. Вы согласны?

— Ну, покороче.

— Итак, во-первых: у Вас хорошее зрение?

— К чему это?

— Отвечайте же на мои вопросы. Да?

— Ну, да, у меня достаточно зоркие глаза.

— Вы могли бы на расстоянии пяти шагов, при этом освещении разобрать печать, подпись и тому подобное?

— Думаю — да, — сказал Сэн-Лорен, предчувствуя что-то необычайное. — Что Вы покажете мне?

— Итак, если Вы в состоянии при этом освещении и на расстоянии пяти шагов разобрать печати, подписи, то становитесь вот туда, спиной к стене.

Сэн-Лорен автоматически исполнил приказание бандита.

Лашоссе стоял за столом. Он вынул несколько бумаг, развернул одну из них, снабженную сургучной печатью, и, поднеся ее к свету, спросил глухим голосом:

— Этот документ Вам известен?

— Ох! — хрипло вскрикнул Сэн-Лорен. — Это — бумаги Жака Тонно… Я погиб!

— Убийца старика продал мне бумаги. Да, дружба с бандитами иной раз бывает очень полезной. Благодаря ей, я узнал также о существовании Вашего сына в армии его величества.

Сэн-Лорен молча таращил глаза на бандита, а затем вдруг он выхватил шпагу и сильным прыжком бросился на Лашоссе, стараясь вырвать из его рук бумаги и крича при этом:

— Давай-ка сюда, разбойник, наследие убитого!..

Но Лашоссе не зевал. Когда Сэн-Лорен бросился на него, он откинулся назад и, крепко прижимая бумаги к своей груди и вытащив пистолет из кармана плаща, крикнул:

— Ни шага или я выстрелю!..

Сэн-Лорен попятился назад.

— Вы еще подумаете, — прибавил Лашоссе уже спокойнее. — Не правда ли? Через три дня я опять жду Вас здесь в это же время. Теперь идите вперед, так как дорога, надеюсь, теперь уже знакома Вам, я же должен защищать себе спину.

Сэн-Лорен вышел из комнаты и шатаясь пошел по двору; Лашоссе следовал за ним с пистолетом в руке.

IX

Кровавый пир

Какой счастливый вечер переживает влюбленный, когда он впервые может показать своего кумира, как свою собственность, глазам удивленной толпы!

Приблизительно такие мысли были в голове Ренэ Дамарр, когда он в наемной карете подъезжал к дому старого Гюэ. Неуклюжий экипаж, наконец, остановился, Ренэ выпрыгнул, подбежал к выходу и позвонил.

Морель открыл. Рука у него была перевязана; по его словам, он повредил ее, работая в лаборатории.

Ренэ поспешил в квартиру Гюэ, где застал Аманду уже в полном блеске праздничного наряда. На плечах у нее была мантилья, обшитая золотыми шнурками, на ее чудных волосах красовалась белая фетровая шляпа, приколотая двумя золотыми булавками, а корсаж вместо лент был украшен великолепными золотыми цепочками.

— Ах, как прелестно, восхитительно! — радостно воскликнул Ренэ. — Вот-то мне позавидуют! А где Ваш батюшка?

В этот же момент в дверях появился сам Гюэ. Как служитель науки, он облекся в почтенный наряд, соответствующий его званию. На нем был плащ коричневого цвета, своим покроем напоминавший, правда, давнюю моду времен Людовика XIII. Остроконечная шляпа, подобная тем, какие носили доктора, была украшена розетками из толстой шелковой ленты черного цвета. На его шею ниспадал широкий воротник ручного шитья; а для того чтобы по наружности можно было судить о нем, как о чиновнике “со средствами”, он надел на свои тощие пальцы два великолепных перстня.

— Мы готовы, милейший доктор, — воскликнул старик. — Пойдемте! Разрешите только на минутку заглянуть в лабораторию; мне нужно сделать некоторые распоряжения Морелю, так как доктор Экзили будет работать здесь сегодня всю ночь.

— Неужели? Значит, этот Экзили является Вашим постоянным посетителем? — спросил Ренэ, после того как Гюэ вышел из комнаты.

— Он много нового показал отцу, — ответила Аманда. — Ты знаешь, кто только познакомит его с каким-нибудь новым экспериментом, тот сразу приобретает его полное расположение.

— Мне хотелось бы когда-нибудь повидать этого итальянца, Аманда. Не могу ли я где-нибудь увидеть его?

— Зачем?

— Об этом субъекте говорят так много; а кто знает, когда еще представится мне случай увидеть его.

— Выйди на крыльцо, пока я буду одевать капор и мантилью; я думаю, что Экзили выйдет проводить отца до дверей лаборатории.

Ренэ поспешил к выходу. Действительно, через несколько минут на пороге появились Гюэ и Экзили. Последний провожал своего коллегу с лампой в руках, и благодаря этому Ренэ имел возможность хорошо разглядеть странное лицо римского ученого.

Гюэ простился с итальянцем, а затем он, Аманда и Ренэ сели в карету и тяжелой рысью направились на улицу Лабурб.

Оставим едущих, безмерно счастливых, перенесемся в таверну “Под гербом Парижа”, к обществу, собравшемуся на докторский банкет.

Хозяина гостиницы звали Ален Кокк.

Общество, собравшееся на докторский банкет, было довольно многочисленно. Там был почтенный медик Николин, из улицы Конно, с супругой и двумя дочерьми. Их ввел студент Мартино, нанимавший квартиру у медика. Далее в уголке сидел молодой человек и весело болтал с хорошенькими швейками; но от времени до времени он бросал тревожные взоры по направлению к входной двери. То был один юный маркиз. Он явился в Париж изучать юридические науки. Отец отправил его в сопровождении воспитателя, но юноша любил иногда выступать самостоятельно. Он брал еще частные уроки у одного из докторов Сорбонны; нередко эти уроки были довольно продолжительны, так как он совмещал с ними докторские пирушки или прогулки с какой-нибудь барышней. Случалось, его накрывал воспитатель, и тогда приходилось возвращаться домой и выслушивать его длинные нравоучения.

Кроме того в зале находилась шумная группа студентов, по своему возрасту давно вышедших за пределы юности. Это были так называемые “старички”, столпы факультетов, люди, которые беспрестанно, много лет подряд учатся, но никогда не кончают.

Несколько поодаль сидели группы молодых людей и барышень, сверкавших свежестью и красотой. Их белокурые или черные головы, веселые лица, оживление, смех, шутки, говор имели особую прелесть. Все они были молоды, счастливы и были бы, пожалуй, еще веселее и непринужденнее, если бы не присутствие отцов и матерей, беспрестанно наблюдавших за ними.

Столы были накрыты, но все еще приносили огромные кувшины с вином.

Отцы и матери с опасением поглядывали на такое изобилие; но утешали себя тем, что собрались тут деловые порядочные молодые люди, в большинстве известные им жильцы.

Над столом красовался прикрепленный к колоннам огромный докторский берет, сделанный из бумаги.

На башне ближайшей церкви Капуцинов пробило девять часов. Вошел распорядитель вечера, вместе с ним Ренэ, Гюэ и Аманда.

Четыре новых доктора стали рядом. Старейший учитель приветствовал их и подобающей случаю речью поблагодарил от лица собрания за приглашение. Музыка заиграла и пестрое длинное шествие потянулось к столу. Каждый занял предназначенное ему место, причем старик Гюэ, к своему неудовольствию, сделал открытие, что его место на нижнем конце стола, среди прочих пожилых людей, между тем как Аманда и Ренэ заняли места поблизости от распорядителя.

Ренэ был чрезвычайно счастлив и весел; однако взором он беспрестанно искал кого-то, и, очевидно, отсутствие некоторых лиц удивляло его; и действительно он ждал Сэн-Круа и его даму. Стулья, предназначенные для них, были не заняты, и молодой герцог почти свободно вздохнул, так как надеялся, что поручик забыл о его приглашении.

В то время как слуги ресторана Алена Кокка разносили блюда с жарким, к стулу Ренэ приблизился высокий, бледный господин и, подав ему руку через спинку кресла, сказал глухим голосом:

— Юный доктор, примите мои благопожелания.

То был Камилл Териа. Неспокойный, терзаемый муками ревности, он искал случая рассеяться, и приглашение его друга, Мартино, принять участие в банкете было для него как нельзя более желательно.

В этот момент у входа произошло движение. Сквозь толпу зевак, состоявших из слуг, кухонных мальчиков и нищих (последнего рода публика неизменно присутствовала на всяких общественных собраниях), протискивался стройный, красивый офицер под руку с не менее красивой дамой. Ренэ, внимательно следивший за всем, что происходило вокруг, тотчас же заметил входивших, и у него невольно вырвалось восклицание:

— Черт возьми, пришли таки!

— Кто это? Кто? — торопливо спросила Аманда.

— Отпусти меня на минуту, — прошептал Ренэ, — я сейчас вернусь.

Молодой герцог должен был разыграть гостеприимного хозяина, а потому поспешил навстречу новым гостям и приветствовал поручика.

— Доктор Ренэ, герцог Дамарр, — сказал Сэн-Круа, представляя своего нового друга спутнице. — Маркиза де Бренвилье, разрешившая мне проводить ее сюда, чтобы присутствовать на веселом, интересном празднестве.

Ренэ был смущен. Маркиза наоборот держалась вполне непринужденно и с интересом любовалась оживленной массой гостей. Ренэ успокоился. К тому же настроение гостей стало более приподнятым, и он надеялся, что появление маркиза возбудит мало внимания и толков.

Мария очень внимательно рассматривала красавца-доктора; когда же он отошел, чтобы дать слугам некоторые необходимые распоряжения относительно вновь прибывших гостей, она обратилась к Сэн-Круа и сказала совсем тихо:

— Действительно твой спаситель обладает фигурой паладина. Но одно мне бросилось особенно в глаза.

— Что же именно?

— Ты присматривался к нему внимательно? Он поразительно похож на тебя. Если бы у него были такие же черные волосы, как у тебя, то он мог бы сойти за твоего двойника. Ты, правда, мощнее, серьезнее, но черты лица удивительно похожи.

Сэн-Круа засмеялся, а затем спросил:

— Мария, разве ты не знаешь, что между тобой и мной также находят большое сходство?

Разговор был прерван появлением Ренэ. Он возвратился и пригласил обоих к столу. На несчастье молодого доктора случилось так, что поручик и его дама заняли места поблизости нескольких офицеров, которые, конечно, сейчас же узнали Сэн-Круа. Среди гостей воцарилось многозначительное молчание. Однако, как ни строго следили за нравственными качествами дам, принимавшими участие в банкете, все же никто не решился беспокоить блестящих гостей и, после некоторой паузы, пиршество продолжалось беспрепятственно.

— Куда к черту девался Камилл Териа? — спросил один студент своего соседа Бутиля, бывшего торговца пряностями, которого он ввел сюда, как гостя.

— Я тоже не вижу его, — ответил Бутиль, — если я не ошибаюсь, он вышел из зала в то время, когда пели.

— Да, — подтвердил кто-то, — он стремительно бросился к дверям. Впрочем, вот он идет.

Камилл Териа снова появился в зале. В этот самый момент к креслам Сэн-Круа и маркизы подошли два итальянских студента. Распределитель букетов обратился к красавице со стихами и, вынимая из-под своей широкой пелерины маленький букетик из сосновых ветвей, обратился к ней со словами:

— Итак, прелестная принцесса, позвольте преподнести Вам букетик, как награду за Вашу красоту и добродетель.

Но в этот самый момент он был отброшен в сторону, и Камилл Териа бросился к Марии де Бренвилье со словами:

— Нет букета для этой бесстыдной женщины!

Панический страх овладел всеми присутствовавшими. Камилл крикнул настолько громко, что его слова раздались по всему залу.

Подбежал изумленный Ренэ и воскликнул:

— Камилл, Камилл! Что Вы делаете? Ведь это — мои гости.

— Тем хуже для Вас, Ренэ, если у Вас такие друзья, — произнес Камилл, а затем обратился к маркизе Бренвилье: — Где твои клятвы и уверения, которыми ты околдовала меня? Где твои обещания? Ах, какая невыносимая боль у меня здесь, в груди! — крикнул молодой человек в неистовстве.

Маркиза, несмотря на все свое самообладание, дрожала и бледнела.

— Ты мне должна принадлежать, ты должна быть моей, — крикнул Териа.

При этих словах сцена переменилась. Сэн-Круа, до тех пор хранивший мрачное молчание, нашел, вероятно, что дольше не может оставаться праздным зрителем. Он взял в руку шпагу, стал между Камиллом и маркизой, и сказал Камиллу:

— Довольно! Вы можете ревновать, можете приходить в отчаяние, но Ваши страдания не дают Вам права оскорблять мою даму. Еще одно слово — и Вы раскаетесь.

— Ах, я чувствую, произойдет несчастье! — воскликнул Гюэ.

— Господа, господа! Опомнитесь! — раздались голоса.

— Где распорядители? — послышались вопросы.

Камилл ничего не слушал; он весь был во власти своей ревности… Как, мало того, что его покинули и заменили другим, этот его вчерашний соперник осмеливается еще грозить ему? Это уж чересчур!

— Отойдите прочь, прошу Вас, — крикнул он Сэн-Круа. — Вы не имеете никаких прав на Марию де Бренвилье.

Он схватил Сэн-Круа за грудь и старался оттолкнуть его; но поручик освободился от него, с силой толкнув его руку.

Этот толчок был равносилен удару; а так как Камилл был не из тех людей, которые способны отнестись безразлично к подобному обстоятельству, то он, несмотря на возгласы и увещевания старших, крикнул:

— За этот удар Вы заплатите своей кровью.

— Я готов, — ответил Сэн-Круа, держа обнаженную шпагу.

Камилл быстрым движением сбросил свой плащ и схватил рапиру. Их шпаги скрестились, и поручик отразил первый удар.

— Разъедините их, — поднялся крик, — до этого нельзя допустить…

Ренэ и Мартино с опасностью для собственной жизни бросились между дерущимися. Но, очевидно, судьба потребовала жертвы. Мартино, который намеревался удержать руку Камилла, бросился между ними как раз в тот момент, когда тот с яростью направлял вторичный удар в поручика. Вдруг раздался ужасающий крик, и Мартино упал на землю — шпага Камилла пронзила ему грудь.

Ужас, овладевший присутствовавшими, разразился всеобщими криками. Все теснились к тому месту, где лежал несчастный Мартино; присутствовавшие врачи спешили оказать помощь, и тотчас же раненого, истекавшего кровью, понесли в соседнюю комнату. Тут Камилл опомнился и, увидев свою руку, обагренную кровью несчастного, диким голосом завопил:

— Боже мой, я — убийца!

Как прикованный, стоял он на месте и тупым взглядом уставился на кровавое пятно, широкой полосой выделявшееся на полу.

— Стой, ни с места! — раздалось в этот момент. — Стража идет! Здесь произошло убийство.

— Камилл, беги, — крикнули студенты. — Убирайте его поскорее.

Несчастного вытолкали в заднюю дверь. Сам он был до такой степени потрясен, что неспособен был двинуться с места, а вследствие этого друзья должны были насильно увести его.

— Я — убийца! Пустите меня! — восклицал он беспрестанно.

Между тем в зал уже входил полицейский дозор.

— Стража, к дверям! — приказал его начальник. — Никто не смеет выйти из зала! Где убийца?

В этот момент возвратились в зал друзья Камилла, спрятавшие его.

— Господин начальник дозора, — раздался вдруг голос, — я приказываю Вам оставить зал. Здесь случилось несчастье, а не убийство; мы, здесь собравшиеся, имеем право требовать, чтобы Вы не применяли насильственных мер и удалились.

Человек, сказавший это, был доктор Ахилл Ренар, глава юридического факультета, почтенный энергичный старец. Все собрание боязливо прислушивалось к его словам.

— По какому праву такой старикашка, как Вы, осмеливается приказывать начальнику дозора? — грубо спросил полицейский.

— Вы, должно быть, — новичок, — сказал Ренар с большим спокойствием, — в противном случае Вы, как представитель исполнительной власти, должны были бы знать, что привилегией, дарованной королем Людовиком Одиннадцатым, магистрам и людям науки предоставлено иметь собственный суд, и личности таковых особ неприкосновенны. Я приказываю Вам оставить зал собрания. Если Вы сейчас же не уйдете, то завтра же я привлеку Вас к суду Сорбонны.

Начальник дозора оторопел перед вескими словами старца и приказал своим людям удалиться.

Торжество было нарушено печальным эпизодом, и его участники стали постепенно расходиться.

Очутившись на улице, Сэн-Круа и маркиза встретились с каким-то человеком. Увидев его, Мария испустила крик удивления и негодования: перед ней стоял ее брат Мишель Обрэ, советник и судья.

— Стой, — крикнул он. — Остановитесь!.. Случился новый скандал, в котором Вы оба замешаны совершенно открыто; кричат: “Убийство! ”, и, кто знает, насколько вы оба этим скомпрометированы?

— Сегодня, к сожалению, уже была пролита кровь, — ответил ему Сэн-Круа, — а потому лучше избежать насильственных действий, к которым я буду вынужден прибегнуть, если Вы станете преграждать путь мне и моей даме. Кто Вы такой?

— Я — брат Вашей возлюбленной.

Сэн-Круа слегка вздрогнул.

— Мишель, — спокойно сказала маркиза, — оставь меня в покое, я не имею с Вами ничего общего; не навлекай беды!

Мишель д‘Обрэ взял из рук слуги факел, осветил им лицо Годэна де Сэн-Круа, после чего сказал ему:

— Ну, теперь я знаю, кто Вы. Мы с Вами сведем счеты в другой раз. Не хватайтесь за шпагу, в этом деле я не могу равняться с Вами. Доброй ночи, сестра! — и с этими словами он удалился.

Сэн-Круа и маркиза поспешили уйти из этого подозрительного места.

— Неужели первая женщина, которая полюбила меня, должна принести мне несчастье? — прошептал про себя поручик. — Как будто это так! Впрочем, вздор! — и он молча прижал маркизу к себе.

Печальный дом понемногу опустел. Хозяин принес перо и бумагу, так как магистр и доктора хотели составить протокол о случившемся и представить его в Сорбонну. Через несколько времени зазвенел колокольчик, и в зал вошел священник. Все преклонились перед ним, и он прошел в соседнюю комнату. Полчаса спустя священник снова прошел через зал, а через несколько минут раздался похоронный звон на монастырской башне; это означало, что новая человеческая душа отошла к Богу, это умер маленький студент Мартино!

В сопровождении Гюэ и Аманды, Ренэ шатаясь вышел из дома.

— Отец, отец! — воскликнул он. — Отчего я не послушался тебя! Но было уже слишком поздно. Мог ли я это предугадать!

— Успокойся, дорогой Ренэ, — сказала Аманда. — Видно, такова судьба.

Териа после совершенного преступления в ту же ночь ускакал из Парижа в Голландию.

X

В Орлеанском дворце

Так называемый “зеленый кабинет” в Орлеанском дворце представлял собой элегантный будуар. Этот кабинет служил будуаром его высочеству герцогу Орлеанскому, единственному брату короля Людовика XIV.

Мосье, как при дворе и в высшем свете титуловали этого чудака, обращал на себя внимание необыкновенными привычками и странностями. От игры в мяч и от фехтования он отказывался под предлогом утомления и отвращения. Но если кто бы мог проникнуть в будуар или в смежные с ним покои, тот увидал бы при наступлении вечера странное зрелище: герцог Орлеанский наряжался в дамские платья, румянился, белился, танцевал как дама или целыми часами просиживал перед зеркалом.

В этих развлечениях герцога принимали участие его три любимца: де Беврон, маркиз Эффиа и мальтийский рыцарь Филипп де Лоррэн. Все они старались перещеголять друг друга в женственности.

Мосье был невысокого роста и безобразной наружности. У него были темные впалые глаза, торчащие волосы, которые никак нельзя было пригладить, длинный нос и маленький рот.

И такому-то мужу досталась благодаря политическим интригам красивая, умная и очаровательная жена — Генриетта Английская, сестра Карла II. Конечно она не могла долго оставаться близ такого мужа, чтобы не увлечься кем-нибудь более достойным, и подарила свое сердце графу Гише.

Хотя герцог своей пошлостью и оттолкнул от себя свою очаровательную супругу, однако он не хотел допустить расположение, которое она чувствовала к красивому графу. Поэтому после многих столкновений граф Гише был, наконец, по приказу короля, выслан в Польшу. Но это не успокоило герцога Орлеанского, так как ходили глухие слухи, что король очень симпатизирует своей молодой невестке; поэтому Филипп Орлеанский ничего не имел против возвращения графа Гише, которого он опасался менее, чем короля.

Чтобы хотя бы немного отомстить за это, герцог выказывал полнейшее равнодушие ко всему окружающему. Он вел уединенный образ жизни только в обществе своих трех фаворитов и являлся ко двору лишь тогда, когда получал приказ присутствовать на придворных празднествах.

Герцогиня не любила своего супруга, но злые толки заставили ее убедительно просить короля удалить от двора хотя бы шевалье де Лоррэна, так как ее возмущала дружба герцога с этим испорченным человеком.

Зеленый кабинет был ярко освещен. Посреди комнаты были расставлены различные оттоманки, кресла и другая мебель, образуя собой круг. На этих диванах возлежали четыре личности, не требующие более подробного описания; это был Филипп Орлеанский и его три женственных кавалера: Беврон, маркиз Эффиа и Филипп де Лоррэн. Трое из них, а именно герцог, Беврон и Лоррэн — были наряжены в дамские платья. Маркиз Эффиа с мандолиной в руках пел под ее аккомпанемент страстные романсы.

Когда певец спел несколько куплетов, Филипп Орлеанский поднялся и обратился к переодетым кавалерам:

— Сударыни, протанцуем сарабанду. Я выбираю шевалье де Лоррэна.

— Тише, дама Филиппа, — воскликнул шевалье. — Разве Вы забыли, что мы здесь все только женщины?

— Извините, сестрица, — сказал герцог, отвратительно улыбаясь, — Вы правы. Будем танцевать!

И глупые мужчины принялись танцевать сарабанду, стараясь один перед другим отличиться жеманными женскими жестами.

Герцог Орлеанский только что собирался выполнить необычайное па, как вдруг, к удивлению и испугу маленького общества, дверь быстро открылась и кто-то решительным шагом вошел в “зеленый кабинет”. Рассерженный этим герцог собирался резко выразить свое негодование, но к счастью вовремя удержался, узнав в вошедшем своего брата, короля Людовика.

Король стоял среди комнаты, высоко подняв голову. Он смотрел на представившуюся его глазам сцену с удивлением и гневом, а потом презрительно покачал головой.

Застигнутые врасплох актеры, за исключением герцога Орлеанского, спешили укрыться за мебелью и ширмами.

У короля в руках была богато украшенная палка, на которую он опирался.

— Филипп, — сказал он после некоторой паузы. — Герцог Орлеанский, что я здесь вижу?

— Это — маскарад, государь, — ответил герцог, — больше ничего.

— Но маскарад недостойный, не мужественный. Я не хотел этому верить. Герцог Орлеанский, не Вы обесчещиваете женщин, а женщины обесчещивают Вас.

— Ваше величество, Вы слишком суровы и строги по отношению ко мне, Вашему брату, — сказал герцог.

— Я говорю только правду. Эй, Вы, почтенные кавалеры, покажитесь же мне в туалетах, которые Вы сами выбрали для себя!

Король махнул палкой в сторону укрывшихся.

Кавалеры в величайшем смущении предстали перед ним.

— Ну, можно ли этому поверить, господа? — воскликнул Людовик. — Нет, это стоит видеть. Уже давно дошли до меня слухи о том, как странно развлекаются в Орлеанском дворце, но я не хотел верить этому. Наконец сегодня я решил убедиться в этом своими глазами. Это гнусно, господа, гадко!

Король ударил слегка палкой по полу.

— Государь, — сказал Филипп Орлеанский, — кто осмелился донести Вам о нашей невинной забаве и представить ее в виде чего-то недозволенного? Нас забавляет такое развлечение.

— Ах, герцог, — воскликнул Людовик, — у Вас дурной вкус, извращенный вкус. Мои офицеры наряжаются в дамские платья; вместо шлема они украшают головы такими изящными куафюрами, как вот эта! — и король сбросил палкой головной убор, который возвышался на подставке близ туалетного стола, а затем строго добавил: — Филипп Орлеанский, подойдите ближе, а Вы, господа, удалитесь!

Это приказание было моментально исполнено.

Тогда Людовик схватил брата за руку и, отведя его в сторону, тихо сказал:

— Я пришел сегодня один, я не хотел других делать свидетелями пошлости, которой Вы здесь занимаетесь, будьте мне благодарны за это. Но если Вы не хотите совсем лишиться моей милости, то перемените свои развлечения.

— Неужели я не смею в своем доме заниматься, чем я хочу, ведь я — герцог Орлеанский?

— Именно потому, что Вы — герцог Орлеанский, Вы не смеете делать себя всеобщим посмешищем. Я допускаю, чтобы боялись принцев моего дома, чтобы их ненавидели, но не допущу, чтобы над ними смеялись. Вы — арлекин, Филипп!

Герцог вскочил, но большие глаза короля смотрели на него так величественно, что он не посмел что-либо возразить.

— Я помогу Вам, Филипп, — продолжал король, отворачиваясь. — Шевалье де Лоррэн, подойдите сюда!

Позванный немедленно подошел.

При виде мальтийского рыцаря в женском наряде король презрительно улыбнулся и строго сказал ему:

— Вы слишком зажились в Париже. Для Вашей особы трудно найти какое-нибудь развлечение, потому что, как я вижу, Вы ищете самого необычайного времяпровождения. Вам будет очень полезно немедленно выехать из Парижа; на чужбине Ваши мысли примут более разумное направление. Итак, шевалье, завтра утром в десятом часу Вы получите инструкции и паспорта в бюро господина Кольбера, а послезавтра Вы будете уже на пути в Рим.

Шевалье и герцог вздрогнули от неожиданности.

— Ваше величество, — сказал герцог Орлеанский, — я просил бы Вас смягчить Ваше суровое решение. Шевалье де Лоррэн так привязан к Парижу, что, мне кажется, не переживет этого изгнания.

— Хорошо умереть в святом городе! — сказал король. — Впрочем, с этим он еще подождет. Мое решение неизменно. Так я хочу. Сегодня понедельник. Постарайтесь, де Лоррэн, чтобы в среду я уже не встретил Вас в Париже. Прощайте! Бросьте свои румяна, куафюры, дамские платья и веера; это мой совет. Герцог Филипп, не наказывайте Ваших слуг! Они действовали по моему приказанию.

Король вышел из комнаты, хлопнув за собой дверью. Он был по-видимому сильно разгневан, иначе он не допустил бы такой резкости, так как вообще Людовик умел владеть собой и сдерживать вспышки гнева.

— Откуда все это? — воскликнул герцог Орлеанский, — когда монарх удалился.

— Вы еще спрашиваете, герцог! Неужели Вы можете еще минуту сомневаться? — воскликнул де Лоррэн, сердито шагая по комнате взад и вперед, что было крайне комично, так как он все еще был в дамском наряде.

— Ну, так кто же донес ему о нас? Я хотел бы знать, кому мешают наши забавы?

— Кому? Ха-ха-ха!.. Ну, я Вам помогу, если Вы уже так слабоумны.

— Шевалье де Лоррэн, прошу Вас говорить с большим уважением со своим герцогом, — сердито воскликнул Филипп.

— Слушаю, Ваша светлость, — сказал де Лоррэн. — Во всей этой сцене, имевшей для меня такие неприятные последствия, виноват не кто иной, как Ваша супруга, герцогиня Генриетта Орлеанская. Я знаю, что она давно ищет моей погибели.

— Черт возьми! Вы, пожалуй, и правы!

— Без сомнения. Я знаю, что она взяла с короля слово изгнать меня по первому поводу.

— Гнусно! Отвратительно! — воскликнули герцог Беврон и Эффиат.

— Что делать? Надо ехать, — сказал герцог со слезами на глазах.

— Я поеду, — сказал сквозь зубы де Лоррэн, — но пусть Ваша супруга бережется. Я и из Рима достану ее. Генриетта Орлеанская внесена у меня в черный список и ее имя не сотрется. Я мог бы подняться, высоко подняться, но эта дама сбросила меня, и я никогда не забуду ей этого.

— Несчастный! Что Вы злоумышляете? — воскликнул герцог Орлеанский.

— Это Вы своевременно узнаете, Ваша светлость, — сказал де Лоррэн. — Теперь поздно, наши сношения порваны, так как я еду в Рим. Ваша светлость, передайте, пожалуйста, мое почтение Вашей уважаемой супруге и попросите ее принять от меня благодарность за прекрасное путешествие, которым я всецело обязан ее вмешательству.

Сказав это, де Лоррэн быстро вышел из комнаты. Оставшиеся принялись снимать свои наряды.

* * *

Король, покинув “зеленый кабинет”, был сильно возбужден, несмотря на свое самообладание. К нему подошел паж и набросил ему на плечи темный плащ. Людовик закрыл лицо бархатной маской и сказал пажу:

— Господин Эпернон, Вы можете спуститься по маленькой лестнице и ждать меня на углу у Люксембургского сада.

Паж повиновался. Несколько фигур, разгуливавших в полумраке передней, быстро скрылись, когда король проходил.

Монарх быстро прошел по коридору до площадки со сводчатым потолком в виде купола, с которого спускалась лампа, слабо освещая всю обстановку. Войдя туда, он был на мгновение один, но едва он кашлянул, как дверь тихо открылась и появилась дама под вуалем. Король быстро подошел к вошедшей и, взяв ее протянутую руку, прошептал:

— Это — Вы, моя прекрасная невестка? Неужели Вы согласны быть великодушны ко мне?

Дама откинула вуаль, и король увидел прелестное личико Генриетты Орлеанской.

— А смею ли я спросить Вас, государь, заслужили ли Вы благосклонность, которую я хочу Вам оказать? — произнесла она. — Сделали ли Вы что-нибудь для меня?

— Только что, Генриетта, только что. Шевалье де Лоррэн послезавтра покидает Париж. Он едет в Рим.

— Ах! — радостно воскликнула герцогиня, — это великолепно! А то я была посмешищем всех придворных дам. Ваше величество, благодарю Вас!.. Пойдемте!

— Подготовили ли Вы к тому прекрасную маркизу? — спросил король.

— Нет, Ваше величество, Ваше посещение должно быть неожиданностью. Пусть она думает, что Вы случайно вошли в комнату. Но только не задерживайтесь долго, потому что мы не гарантированы от неожиданностей.

— Кто же осмелится? Мой брат? — спросил, хмурясь, король.

— Нет, но, может быть, госпожа Лавальер, — возразила Генриетта, глядя на короля.

Людовик вздохнул.

— Она слишком простодушна, чтобы следить за каждым моим шагом.

Генриетта Орлеанская, не сказав ни слова, взяла за руку и повела его через различные комнаты до затворенной двери. Она тихонько отодвинула задвижку, дверь открылась, и король вошел в комнату.

— Лавальер низвержена, — прошептала герцогиня, — ей следовало бы быть в моей партии. Мой брат будет доволен, потому что теперь: горе Голландии! Как только Монтеспан завладеет королем, тотчас же раздастся военный клич через все страны.

Между тем король вошел в указанную ему комнату. Последняя освещалась лампой, прикрепленной к украшению на стене. Как раз против двери было зеркало; перед ним спиной к входу сидела дама. Людовик подошел ближе, снял маску и сбросил плащ. В это мгновение дама подняла свой взор и громко вскрикнула, увидав в зеркале короля.

Испуг Атенаисы Монтеспан при появлении короля был совершенно искренен. Она была приглашена к герцогине Орлеанской и вовсе не ожидала этой встречи, тогда как сам король уже давно желал ее и не раз высказывал это свое заветное желание герцогине Генриетте.

Герцогиня, уже давно принадлежавшая к партии, противной Лавальер, воспользовалась удобным случаем и сумела сразу устроить два дела. Она согласилась устроить королю тайное свидание с Монтеспан, но в качестве награды за это поставила условием удаление дерзкого любимца мужа, шевалье де Лоррэн, а как только узнала, что ненавистный фаворит изгоняется, тотчас же сделала первые шаги к низвержению фаворитки короля; кстати сказать, это уже не представляло большой трудности, так как Монтеспан уже давно производила сильное впечатление не сердце короля.

Людовик, так неожиданно очутившись наедине с прекрасной Атенаисой, дрожал от волнения, которое охватывает каждого любящего при виде предмета своей страсти наедине в укромном месте. Он опустился перед прекрасной женщиной на колени и воскликнул:

— Атенаиса! Как я счастлив, что могу говорить с Вами без свидетелей!.. Вы одни со мной и я могу взять Вашу руку без того, чтобы кто-нибудь помешал.

Атенаиса задрожала. Она уже давно заметила зарождавшуюся страсть короля, теперь поняла, что настал решительный час, а потому победила страх и застенчивость и казалась олицетворением силы и страсти, причем мысленно видела перед собой блестящую будущность. Она подала королю свою красивую руку, и он горячо прижал ее к своим губам.

— Встаньте, Ваше величество! — воскликнула Атенаиса. — Умоляю Вас, сжальтесь надо мной! Я — маленькая, бедная дворянка и не привыкла видеть перед собой великих мира сего в такой позе.

— Я не встану, — прошептал король, — пока Вы не скажете мне, что я для Вас — не только король. Я наблюдал за Вами, и мне показалось, что в Ваших глазах я прочел некоторую благосклонность и расположение. О, скажите мне, что я не ошибаюсь?

— Ваше величество, я так поражена, что не нахожу слов, чтобы выразить свое волнение. Во мне борются всевозможные чувства. Долг, верность, покорность, права других — все эти священные чувства восстают… да, я должна в этом признаться, восстают против моего чувства любви.

Произнеся эти слова, Атенаиса пристально и пытливо взглянула на короля. Черты лица Людовика просияли, он быстро, почти судорожно вскочил и, снова схватив руку Монтеспан, произнес:

— Вы все сказали, Атенаиса, и больше не надо слов. Я обожаю Вас. Я — не король Франции, пока Ваше сердце не будет принадлежать мне, пока я не получу возможности назвать Вас своей. Услышьте меня, Атенаиса! Разделите со мной корону!

— Ваше величество, я повторю то, что уже сказала: я не забываю священные права других.

Людовик нахмурился.

— Я знаю, что Вы хотите сказать. Вы говорите про герцогиню Лавальер. Луиза очень любила, да и теперь еще любит меня, но когда увидит мою любовь к Вам, то добровольно уступит свои права.

— А мои нравственные правила?

— Они должны уступить любви. Если Вы любите Людовика Французского, а не короля, то нет места таким мелочным сомнениям.

— Но мой супруг, моя семья!

— А разве я не сбрасываю с себя тягостных уз брака? Если Вы любите меня, то у Вас должно быть и мужество бороться с препятствиями. Ваша семья? Я так возвеличу ее, что ее не достигнет злоречивая молва.

— Я скорее умру, чем займу место госпожи Лавальер!

— Обождите, Атенаиса! Может случиться, что Вы займете место рядом со мной, гораздо большее, чем Вы в состоянии мечтать. Подумайте, что моя воля всесильна.

— Остановитесь, я теряю сознание, мои мысли путаются.

Атенаиса покачнулась, и король подхватил ее.

В эту минуту послышались шум в соседней комнате и различные голоса, между которыми один говорил громче других:

— Я должен найти ее. Куда же Вы запрятали мою прелестную жену в этом заколдованном замке?

Атенаиса задрожала, узнав голос своего мужа, и высвободилась из объятий короля.

— Боже милосердный, нас выдали. Я погибла, — прошептала она, — мой муж идет сюда.

— Кто бы мог выдать нас? — прошептал король. — Но я не уйду отсюда.

— Ради Бога, Ваше величество, спасайтесь!

— Как? Я должен?..

— Вы слышите, приближаются шаги. Подумайте только, что будет, если Вас застанут здесь! — и, не долго думая, Монтеспан толкнула короля за занавеску в глубокую нишу окна, так как не было времени выйти из комнаты.

Почти одновременно открылась дверь, и появился маркиз Монтеспан, громко смеясь.

— Ага, я нашел тебя! — воскликнул он. — Но скажи, пожалуйста, куда это ты пропала?

— Я вовсе не ожидала видеть тебя здесь, — сказала Атенаиса, едва сдерживая свое волнение. — Ты знаешь, я была у герцогини. Но какими судьбами ты попал сюда?

— Я был у маркиза де Беврон, он хочет уступить мне пару лошадей. От него я узнал, что ты у герцогини; мне сказали, что ты в ее салоне, но, не найдя тебя там, я попросил пажа провести меня в приемные комнаты, надеясь увидеть тебя. Ты не сердишься?

Атенаиса вся дрожала.

— Нет, нет, Анри! — воскликнула она, — но, прошу тебя, уйдем!

— Почему же? Нам следовало бы здесь подождать маркиза Беврон, когда кончится его дежурство у герцога. Я велю пажу позвать его.

— О, нет. Он нас еще задержит, а мы и так слишком долго ждали здесь. По-видимому я не нужна герцогине.

Однако, к ужасу Атенаисы, маркиз преспокойно уселся в кресло и произнес:

— Еще вопрос, подан ли наш экипаж?

Волнение Атенаисы возрастало с каждой минутой. Всего в нескольких шагах позади кресла ее мужа за тоненькой драпировкой стоял король. Достаточно было самого ничтожного движения, кашля — и могла бы разыграться ужасная сцена.

Между тем маркиз Монтеспан встал, позвонил и приказал явившемуся пажу:

— Принесите шубу и плащ моей супруги!

Паж удалился.

— Если экипажа долго не будет, то пойдем пешком! — предложил маркиз жене.

— Конечно, Анри, конечно! — ответила маркиза, с трудом сдерживаясь и озираясь, так как ежеминутно ожидала чего-то ужасного.

— Ты слыхала про новую скандальную историю? — спросил ее муж.

— Какую?

— Король удалил шевалье де Лоррэн от двора.

— Может быть, это — пустая болтовня.

— Нет. Говорят, что это произошло сегодня, и это известие уже разошлось с быстротой ветра. Возможно, что де Лоррэн и был во многом виноват, но все же король поступил слишком строго и необдуманно с дворянином.

Атенаиса бросила испуганный и умоляющий взгляд на опасную нишу. Занавес шевельнулся, как будто лицо, стоявшее за ним, сделало невольное движение.

— Анри, — сказала Атенаиса, — оставь критику поступков нашего монарха!

— Почему? Я предан королю, но могу же я высказать свое мнение относительно того, как поступают с дворянином.

Занавес еще сильнее заколебался. Атенаиса судорожно ухватилась за ручку кресла и едва проговорила:

— Не говори, по крайней мере здесь ничего, прошу тебя, Анри!.. Стены имеют уши.

— Ба! — засмеялся маркиз, — где же это?

Маркиза едва дышала, у нее потемнело в глазах.

— А впрочем, — засмеялся Генрих, — если здесь можно спрятаться, то только за этим занавесом. Вот была бы потеха! — и с этими словами он встал и пошел к окну.

Атенаиса была вне себя; она хотела закричать, удержать мужа, но силы оставили ее, язык не повиновался. Она только неподвижно смотрела, как ее муж подходил к занавесу.

— Ха, ха, ха! — смеялся он, — право, здесь достаточно места, чтобы спрятаться.

Он схватил занавес и немного отодвинул его.

Каждое мгновение могла произойти ужасная сцена. Атенаиса не выдержала волнения и с глухим криком упала на пол.

— Атенаиса, что с тобой? — вскрикнул маркиз, выпуская из рук занавес и подбегая к жене, и поспешно позвонил.

Вошел паж с шубами.

— Принесите скорее эссенцию, моей жене дурно.

Вскоре Атенаиса пришла в себя.

— Где ты, Анри? — громко закричала она. — Ты ведь не употребил насилия?

Маркиз с удивлением посмотрел на нее и спросил:

— Насилие? Над кем?

— Ах, да! Видишь ли, Анри, когда ты говорил, мне показалась сзади тебя фигура, которая с угрозой поднимала на тебя руку, и я лишилась сознания.

— Дурочка! Ты больна. Пойдем!

— Ее высочество герцогиня Орлеанская, — доложил паж, и в комнату поспешно вошла Генриетта Орлеанская.

— Я только что услыхала, что Вы больны, маркиза, — сказала она, — и пришла убедиться в этом. Пожалуйста, побудьте с Вашим супругом в салоне.

Атенаиса поспешила последовать приглашению герцогини и вышла из комнаты, поддерживаемая своим супругом.

Генриетта отстала от них, прикрыла дверь, и в ту же минуту король вышел из-за занавески.

— Спешите, Ваше величество! — прошептала герцогиня. — Вам нельзя медлить. Идите через эту дверь и прямо налево в швейцарскую. Там старый Рудольф. Он никогда не выдаст. Спешите!

— Я был в ужасном положении. Никогда не забуду я этой ниши, — сказал король. — Если бы он увидал меня, пришел бы его час; ведь я уже вынул шпагу. Прощайте, Генриетта! Я люблю и пользуюсь взаимностью! — и Людовик вышел.

Когда он спустился в вестибюль, швейцар Рудольф остановил его и крикнул:

— Кто это под маской?

Король отступил на шаг и слегка приподнял маску. Швейцар вздрогнул, но скрыл свой испуг, низко поклонился и сказал:

— Проходите, пожалуйста, господин де Беврон.

Король вышел на улицу.

— Да что Вы, дядюшка Рудольф, — сказал молодой служитель, сидевший рядом со стариком, — ведь я хорошо видел, что под маской был не господин Беврон.

— А кто же? — быстро спросил швейцар.

— Ну, да Вы и сами знаете! Это был…

— Мальчишка, — серьезно сказал старик, — ходишь ли ты иногда по улице Сэнт-Антуан?

— О, да.

— Не видишь ли ты там в конце улицы крепости с восмью башнями?

— О, да.

— Ты, конечно, знаешь, что это — Бастилия и что за ее стенами люди погребены навеки?

— Ах, да!

— Ну так вот: каждый раз, когда тебе вздумается рассказать, кто был человек под маской, вспомни о восьми башнях Бастилии и держи язык за зубами.


Опасные пути

Часть четвертая

Страшные сообщники

I

Спектакль

Блестящую и великолепную картину представлял собой театральный зал той эпохи. В королевском театре не было разделения мест, иначе говоря, приглашенные зрители составляли одну внушительную, сияющую массу. Против мест перед сценой виднелся еще двойной ряд стульев на самой сцене.

Чтобы отделить театральное действие от слишком близкой публики, по обеим сторонам просцениума помещались маленькие широкие галереи, за которыми собственно начинались сценические подмостки; отсюда некоторые фигуры пьесы могли исполнять отдельные сцены.

Во время нашего рассказа слава Мольера[14] сильно росла. Король требовал частой и быстрой постановки пьес своего любимца. Могущественному государю льстили во всем, и потому вечер мольеровского спектакля был в то же время съездом всех блестящих и значительных придворных лиц.

Один из подобных вечеров собрал приглашенных королем в театр Пале-Рояля. Занавес, раздвигавшийся на обе стороны при начале представления, был задернут. За ним беспокойно расхаживал широкими шагами мужчина, лицо которого выражало большую энергию и живость ума. То был Мольер, великий поэт, актер и директор труппы герцога Орлеанского.

— Валори, — воскликнул наконец он, — Валори, позаботься, чтобы лампы в боковых ложах горели исправно! Недавно они были плохо заправлены.

— Господин Мольер, — возразил Валори, почтенный театральный ламповщик, — я не могу понять, как это случилось.

— Это было, как я тебе говорю. Будь внимателен. Ах, Дюпарк, вот и ты! Уже в костюме?

Появившийся артист был знаменитый комик Дюпарк, известный в товариществе Мольера под именем “Толстяка Ренэ”. Он принадлежал к числу наилучших актеров своего времени, и его игра была так превосходна, что король позабывал все свое достоинство при исполнении Дюпарком роли Алена в пьесе “Школа женщин”. Его мастерский комизм заставил монарха громко расхохотаться и воскликнуть:

— Этот человек способен рассмешить камни!

В тот вечер Ренэ, как и Мольер, оделся в костюм доктора философии. На сцене придворного театра была назначена мольеровская пьеса: “Насильственный брак”. Сам поэт исполнял роль доктора Панкраса, а его знаменитый сотоварищ — второго доктора Марфуриаса.

У “Толстяка Ренэ” было странное лицо под театральным париком. Он смотрел серьезно, почти грустно.

— Что это, дружище? — сказал Мольер, — сегодня ты сам не свой? Отчего? Твой вид так серьезен и меланхоличен. Уж не болен ли ты? Говори откровенно!

Комик медленно покачал головой, покрытой громадными локонами, и возразил:

— Нет, Поклен, я не могу пожаловаться ни на какую боль, а только чувствую озноб; сегодня с утра все мое тело по-временам кидает в дрожь, точно на меня надвигается тяжкая болезнь. Должно быть, я сильно простудился.

— Наверно, — подтвердил драматург, — но тебе не следует смотреть на дело слишком мрачно. Впрочем, хорошо мне советовать! Ведь все комики склонны к унынию. Тем не менее приободримся на сегодня. Король желает доставить своим гостям приятный вечер, полный наслаждения.

— Не беспокойся, Поклен! Я сделаю все, что могу.

С этими словами толстяк Ренэ ушел за кулисы, где опустился на четырехугольный ящик, наполовину скрытый в углу, так что там можно было сидеть почти незамеченным. У комика не раз вырывались невольные стоны. Ему было очень плохо, но он не смел и не хотел обнаруживать свои страдания, чтобы не помешать представлению, а потому гримировался, подавляя свои муки и боли.

Места в зрительном зале постепенно разбирались приглашенными. На скамьях появлялось избранное общество.

Влево от просцениума находилась немного выдававшаяся в зал и выступавшая вперед, запертая золоченой решеткой королевская ложа. За ней была расположена маленькая комната, откуда можно было выйти в коридор. Обыкновенно государь сидел здесь, хотя к его услугам имелась другая поместительная королевская ложа посередине других лож, назначенная для двора.

Так как для Людовика XIV служило развлечением заводить иногда разговоры с актерами, а в особенности беседовать с самим Мольером, то была устроена маленькая лестница, которая вела из ложи короля на сцену. Обе королевские ложи, большая и малая, еще пустовали; таким образом в зале можно было пока предаваться довольно живому обмену мыслей, и непринужденность среди собравшихся простиралась так далеко, что приветствия и поручения посылались громким голосом из верхних ярусов лож в партер.

Конечно, тут все были знакомы между собой и никто не смел явиться сюда без приглашения. Поэтому одна ложа, невдалеке от большой королевской, служила центром всеобщего внимания. Она была занята семью персонами, а так как по примеру всех лож в зрительном зале не имела боковых стенок, то сидевших в ней было легко узнать.

Шестеро из них были хорошо известны. Герцог д‘Альбрэ и его супруга, находившаяся странным образом в компании маркиза де Бренвилье и его красавицы-жены, граф Барильон и аббат д‘Омон являлись достаточно знакомыми лицами, но седьмую особу — даму замечательной красоты — знали лишь весьма немногие.

— Я нахожу лицо вот той особы в ложе весьма интересным, — сказал немецкий граф Фюрстенберг, обращаясь к де Глапиону. — Кто она?

— Не знаю, любезный граф, — ответил Глапион. — Но вот как раз Рувиль поднимается на свое место. Эй… Гильом! Нам тебя нужно.

Тот приблизился к разговаривающим.

— Ты должен дать нам объяснение. Как зовут вон ту красивую даму с роскошной фигурой, в ложе д‘Альбрэ, рядом с аббатом д‘Омон?

Рувиль презрительно усмехнулся и спросил:

— В какой же атмосфере живете вы, господа, если не знаете вдовы поэта Скаррона?

— Так это — она? Возможно ли? — хором воскликнули любопытные.

— Эта красивая, статная женщина была женой калеки? — полюбопытствовал де Нуайе.

— Да, была, — подтвердил Рувиль. — К счастью, она избавилась от всех зол, благодаря смерти своего мужа.

— Госпожа Скаррон дозволяет только слышать о себе, но показывается весьма редко.

— Я принадлежу к числу счастливцев, — заметил Рувиль, — которым дозволено приближаться к этой женщине, сияющей в тиши. Госпожа Скаррон — удивительное существо. Известно ли вам, что Франсуаза д‘Обиньи, которую вы видите там, в ложе герцога, появилась на свет в стенах тюрьмы в Ниоре?

— Вы шутите, шевалье.

— Нисколько. Ее отец был кальвинист и попал в тюрьму со всей своей семьей. Когда он получил свободу, после пятилетнего заточения, то пустился в море, держа свой путь на остров Мартинику. Во время плавания морская болезнь так сильно овладела его малюткой-дочерью, что ее сочли умершей. Сорок пять часов подряд оставалась она без движения, и один грубый матрос вздумал выкинуть ее за борт. Но в тот момент, когда мать захотела в последний раз обнять труп своего ребенка, она услыхала слабое биение сердца, и Франсуаза была спасена. Вскоре после того корабль трое суток подвергался опасности быть захваченным морскими разбойниками, которые, вероятно, продали бы весь экипаж вместе с пассажирами в рабство на невольничьих рынках Триполи или Танжера. Франсуаза избегла и тут горькой участи. В Америке она едва спаслась от смертельного укуса ядовитой змеи тем, что опрокинула нечаянно сосуд с молоком. Ядовитое пресмыкающееся, настигавшее девочку с быстротой стрелы, кинулось на молоко, чтобы утолить свою жажду, и Франсуаза, воспользовавшись тем моментом, успела убежать. Когда после смерти отца ее мать вернулась обратно в Европу, они очутились здесь в крайней нужде. Госпожа де Вальет, тетка Франсуазы, взяла к себе сироту, но так как эта дама была кальвинистка, то рьяные католики, занимавшиеся обращением отпавших от истинной веры, сочли нужным вырвать юную еретичку из ее рук. Франсуаза была пристроена в монашескую обитель, сестры которой заставляли ее полоть репу и исполнять другие полевые работы, причем один крестьянский парень до безумия влюбился в молодую девушку и предложил ей руку. Это явилось совершенной неожиданностью для благочестивых сестер, и опасную малютку заточили в монастырь. Но плата за ее содержание поступала довольно скудно, вследствие чего она была вытолкнута опять за монастырские ворота, что подало повод маркизу де Шеврез принять под свое покровительство прелестную тринадцатилетнюю пансионерку. Однако старая кальвинистка, госпожа де Вальет, спасла свою племянницу, и некая госпожа де Нойльян поместила Франсуазу к урсулинкам. Тут ее увидала Нинон де Ланкло и ввела в дом калеки Скаррона, которому вскружили голову ум, прелести и скромность бедной сироты. Со смелостью поэта он предложил ей руку и сердце. Три месяца обдумывала Франсуаза д‘Обиньи свой ответ и наконец согласилась выйти замуж за калеку, которого катали в креслах, потому что он не мог двигаться иначе. Имя Скаррона собрало вокруг него и умной молодой женщины целый маленький двор поэтов, ученых и остряков. Когда Скаррон умер, его вдова не нашла ничего в сундуках покойного, кроме письменного разрешения ей вступить вторично в брак. Знаете ли вы, что госпожа Скаррон, не имеющая ничего, отвергла блестящее предложение супер-интенданта Фукэ? Услыхав об этом геройском поступке прекрасной и бедной женщины, вдовствующая королева оставила за ней пенсию в полторы тысячи ливров, которую получал при жизни Скаррон в качестве “больного королевы”. На эти деньги вдова существует теперь безбедно, живет весьма уединенно. Вы должны послушать, как она поддерживает разговор или импровизирует стихи!.. Ах, это восхитительно! Смотрите, вот она приподнимается немного.

Особа, служившая предметом этого повествования и столь восторженного отзыва, в самом деле встала с места и смотрела вверх, как бы отыскивая там кого-то.

Госпожа Скаррон действительно была великолепна. Другая пара таких огненных черных глаз едва ли бы нашлась в подлунном мире. Ее прекрасная, видная фигура, достигшая теперь апогея своего развития и пышности (молодой женщине шел двадцать седьмой год),