Book: Серафина (перевод Сибуль Елена)



Серафина (перевод Сибуль Елена)

Рэйчел Хартман

Серафина

Rachel Hartman

SERAPHINA

Copyright © Rachel Hartman, 2012

This edition published by arrangement with Writers House LLC and Synopsis Literary Agency.


Серия «Young Adult. Бестселлеры»


© Сибуль Е., перевод на русский язык, 2019

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

* * *

В память о Майкле МакМекане

Дракону, учителю, другу


Персонажи

Дом Домбегов

Серафина Домбег – наша очаровательная героиня, часто называемая Финой.

Клод Домбег – ее отец, юрист, хранящий тайну.

Амалин Дуканахан – фальшивая мать Фины.

Линн – настоящая мать Фины, увы.

Орма – таинственный ментор Фины.

Зейд – бывшая учительница Фины, дракон.

Энн-Мари – не такая уж злая мачеха Фины.

Тесси, Жанна, Пол и Недвард – относительно злые сводные сестры и братья Фины.

Королевская семья Горедда

Королева Лавонда – монарх, который контролирует драконов.

Принц Руфус – единственный сын королевы, таинственно убит.

Принцесса Дион – хмурая дочь королевы, первая в очереди наследников на трон.

Принцесса Глиссельда – веселая дочь принцессы Дион, вторая в очереди наследников на трон.

Принцесса Лорель – дочь королевы, погибшая после побега.

Принц Люсиан Киггз – к стыду принцессы Лорель, ее бастард, жених принцессы Глиссельды, капитан королевской стражи, обладатель слишком многих характеристик.

При дворе

Виридиус – вспыльчивый придворный музыкант.

Гунтард – профессиональный музыкант.

Щуплый игрок на сакбуте – именно тот, кого вы представляете.

Леди Мелифрен – любимая придворная дама принцессы Глиссельды, называемая Милли.

Леди Коронги – гувернантка принцессы Глиссельды, старый деспот.

Дама Окра Кармин – нинийский посол, старая дорогуша.

Джозеф, граф Апсига – лордик Самсама.

Регент Самсама – регент Самсама.

Граф Пезавольта – правитель Ниниса.

Наши друзья-драконы

Ардмагар Комонот – лидер драконов.

Посол Фульда – дракон с наилучшими манерами.

Заместитель секретаря Эскар – лаконичная заместительница командира.

Базинд – новокожий.

Благородные изгнанные рыцари

Сэр Карал Халфхолдер – повинуется закону, даже если адские демоны – нет.

Сэр Кутберт Петтибоун – его товарищ, не такой юморист.

Сэр Джеймс Пискод – когда-то отличавший генерала Ганна от генерала Гонна.

Сквайр Маурицио Фоуфо – один из последних практиков дракомахии.

Сквайр Пендер – второй оруженосец.

В городе

Сыновья святого Огдо – недовольные договором.

Ларс – гений за часами.

Томас Бродвик – торговец тканью.

Сайлас Бродвик – причина, по которой торговцы называют себя «Братья Бродвик. Торговцы тканями».

Абдо – танцор в пигегирийской труппе.

Пигегирийская труппа – остальная их часть.

В голове Фины

Фруктовая Летучая Мышь – тот, кто забирается на деревья.

Человек-пеликан – делает удивительное «удивительным».

Мизерер – пернатый.

Тритон – барахтающийся.

Громоглас – шумный.

Джаннула – чересчур любопытная себе же во вред.

Мисс Суетливость – капризная.

Пандовди – болотное существо.

Наг и Нагини – быстрые близнецы.

Гаргойелла и Зяблик – упомянутые мельком.

Еще пятеро – будут названы в следующих изданиях.

В Легендах и Вере

Королева Белондвег – первая королева объединенного Горедда, герой национального эпоса.

Пау-Хеноа – ее компаньон, хитрый кролик, также известный как Безумный Король и Хен-Ви.

Святая Капити – покровительница Фины, олицетворяющая жизнь разума.

Святая Йиртрудис – пугающая еретичка, другая покровительница Фины, увы.

Святая Клэр – глубокомысленная дама, покровительница принца Люсиана Киггза.

Пролог

Я помню свое рождение.

На самом деле, помню время и до него. Света не было, но звучала музыка: трещали суставы, стремительно неслась кровь, сердце пело отрывистую колыбельную. Помню насыщенную симфонию несварения. Звук окружал меня, и я была в безопасности.

А потом мой мир разорвался, и меня выпихнули на холодный тихий яркий свет. Я пыталась заполнить пустоту криками, но пространство было слишком большим. Я сердилась, но вернуться назад было нельзя.

Больше мне не удается вспомнить ничего. Я была ребенком, пусть и необычным. Кровь и паника мало что для меня значили. Я не помню ужаса повитухи, не помню, как плакал мой отец или как священник читал заупокойную молитву над телом моей матери.

Моя мать наградила меня тяжелой ношей наследия. Отец скрывал жуткие вещи от всех, и я не была исключением. Мы все переехали в Лавондавиль, столицу Горедда, где отец продолжил заниматься юриспруденцией, словно ничего не произошло. Он создал иллюзию более подходящей ему мертвой жены. Я верила в нее, как некоторые верят в Небеса.

Я была требовательным ребенком. Я не сосала молоко, если кормилица не попадала в ноты.

– У него тонкий слух, – замечал Орма, высокий, угловатый знакомый моего отца, который часто приходил в те дни. Орма называл меня «оно», словно я была животным. А меня притягивала его отчужденность, как кошек тянет к людям, которые скорее бы избегали их.

Однажды весенним утром он сопровождал нас в собор, где молодой священник помазал мои короткие волосенки лавандовым маслом и сообщил, что я королева, признанная Небесами. Я ревела, как любой уважающий себя ребенок, и мои крики эхом отражались от стен нефа. Не поднимая взгляда от работы, которую принес с собой, мой отец пообещал воспитывать меня смиренной в вере всех святых. Священник дал мне псалтырь моего отца, и я уронила его, прямо там. Книга упала и открылась на иконе святой Йиртрудис, чей лик был неразличим.

Священник поцеловал костяшки своей руки, отставив мизинчик.

– В вашем псалтыре еретичка!

– Это очень старый псалтырь, – сказал папа, не поднимая глаз, – и я ненавижу портить книги.

– Мы советуем верующим-библиофилам склеивать страницу с Йиртрудис со следующей, чтобы не совершать таких ошибок. – Священник перевернул страницу. – Небеса совершенно точно намекали на святую Капити.

Папа пробормотал что-то о суеверных фальшивках достаточно громко, чтобы священник услышал. Между отцом и священником разгорелся яростный спор, но я не помню его. Я зачарованно смотрела на процессию монахов, идущую по нефу. Они мягко ступали по залу и с шелестом темных мантий и щелчками четок заняли свои места в хоровом ансамбле. Сиденья заскрежетали, несколько монахов откашлялось.

И они начали петь.

Собор дрожал от мужских голосов и словно ширился на глазах. Солнце сияло сквозь высокие окна, золотой и красный расцветали на мраморном полу. Музыка придала сил моему маленькому телу, наполнила и окружила меня, сделала меня больше. Это был ответ на вопрос, который я никогда не задавала вслух: как заполнить ужасную пустоту, в которую меня вытолкнули на свет? Я верила – нет, я знала, – что могу пересечь пространство и коснуться сводчатого потолка рукой.

Я попыталась это сделать.

Моя няня взвизгнула, когда я чуть не вырвалась из ее рук, и неловко схватила меня за лодыжку. Я смотрела на пол, и у меня кружилась голова. Он словно наклонялся и крутился.

Отец поднял меня, обхватив длинными руками мое пухлое тело, и держал на вытянутых руках, рассматривая, словно необыкновенно большую и удивительную лягушку. Я заглянула в его серые, как море, глаза, от уголков которых расходились печальные морщинки.

Священник выбежал, так и не благословив меня. Орма наблюдал, как он исчезает за углом Золотого Дома, а потом сказал:

– Клод, объясни мне. Он ушел, потому что ты убедил его в том, что его религия – подделка? Или он… как это называется? Оскорбился?

Мой отец словно не слышал вопроса, что-то во мне привлекло его внимание.

– Посмотри в ее глаза. Я мог бы поклясться, что она понимает нас.

– Для ребенка у него ясный взгляд, – сказал Орма, поправляя очки и всматриваясь в меня. У Орма, как и у меня, глаза были темно-карими, но в отличие от моих они оставались далекими и непостижимыми, как ночное небо.

– Я не был готов к такому, Серафина, – тихо сказал папа. – Возможно, я никогда не буду готов, но я верю, что справлюсь с этим. Мы должны найти способ стать друг для друга семьей.

Он поцеловал мою покрытую пушком голову. Раньше он такого не делал. Я смотрела на него в восхищении. Жидкие голоса монахов окружали нас и держали всех троих вместе. На одно чудесное мгновение я ощутила то первородное состояние, которое потеряла, появившись на свет: все было, как должно было быть, и я находилась именно там, на своем месте.

А потом оно исчезло. Мы прошли через бронзовые ворота собора с рельефным орнаментом, музыка затихала позади. Орма устремился через площадь, не попрощавшись. Его плащ развевался за ним, и мужчина был подобен огромной летучей мыши. Папа передал меня няне, плотнее запахнул плащ и наклонился вперед, преодолевая встречные порывы ветра. Я кричала, звала его, но он не обернулся. Над нами аркой простиралось небо, пустое и очень далекое.


Серафина (перевод Сибуль Елена)

Суеверная фальшивка религия или нет, а послание псалтыря было ясным: «Правду раскрывать нельзя. Но есть подходящая ложь».

И дело не в том, что святая Капити – пусть сохранит меня в своем сердце – была плохой заменой Йиртрудис. На самом деле она была поразительно подходящей. Святая Капити несла в руках собственную голову на блюде, как жареного гуся, и дерзко взирала на меня со страницы псалтыря, словно приглашая бросить ей вызов. Она отождествляла силу разума, отсеченную от грязных помыслов тела.

Я ценила это деление, пока росла и наблюдала за своим телом, но уже в юном возрасте я проявляла наивное сочувствие к святой Капити. Кто полюбит человека без головы? Как она может совершить что-нибудь значимое, если ее руки заняты тарелкой? Были ли люди, которые принимали ее и называли своим другом?

Папа позволил няне склеить страницу святой Йиртрудис с Капити. Бедняжка не могла спокойно жить в нашем доме, пока этого не сделали. Я так и не увидела еретичку. Когда я подносила страницу к свету, то могла разобрать силуэты обеих святых, смешавшихся в одну чудовищную фигуру. Протянутые руки святой Йиртрудис выходили из спины святой Капити, словно пара никчемных крыльев. Голова Йиртрудис тенью высилась на том месте, где должна была находиться голова Капити. Это была двойная святая для моей двойной жизни.

Моя любовь к музыке наконец выманила меня из безопасного пространства отцовского дома, увлекая в город, к королевскому двору. Я ужасно рисковала, но не могла поступить иначе. Тогда я не осознавала, что на блюде перед собой я несу одиночество, а музыка станет сиянием, подсвечивающим сзади мой силуэт.

1

В центре собора стояла модель Небес, именуемая Золотым Домом. Его крыша раскрывалась, словно цветок, там располагалось пространство с человеческий рост, где лежало тело бедного принца Руфуса в золотых и белых одеяниях. Его ступни покоились на благословенном пороге Дома, а голова – в гнезде из позолоченных звезд.

По крайней мере, так должно было быть. Убийца принца Руфуса обезглавил его. Стража обыскала лес и болотистую местность поблизости в напрасных поисках головы принца. Его придется хоронить без нее.

Я стояла на ступенях хорового ансамбля, наблюдая за похоронами. С высокой кафедры епископ молился у Золотого Дома о королевской семье и благородных скорбящих, наполнивших сердце церкви. За деревянным ограждением остальные скорбящие заполняли подобный пещере неф. Когда епископ закончит молитву, я должна буду сыграть «Обращение к святому Юстасу», который уводил души к Небесным Ступеням. Я покачнулась, когда голова закружилась от ужаса, словно меня попросили сыграть на флейте на обдуваемом всеми ветрами утесе.

В действительности меня вообще не просили играть. Меня не было в программе. Я пообещала папе, когда уезжала, что не буду выступать на публике. Я слышала «Обращение…» раз или два, но раньше никогда его не исполняла. Это была даже не моя флейта.

Но первый солист сел на свой инструмент и испортил его, заменяющий слишком много выпил за упокой души принца Руфуса и теперь страдал от своего поступка во дворе монастыря. Второй замены не было. А похороны будут испорчены без «Обращения…». Я отвечала за музыку, так что с этим пришлось разбираться мне.

Молитва епископа затихала, он описал великий Небесный Дом, обитель всех святых, где все мы однажды будем жить в вечном счастье. Он не перечислял исключений, ему и не нужно было. Мой взгляд против воли обратился к послу драконов и контингенту большей части его представительства, сидевшим позади аристократов, но перед обычным сбродом, – драконам. Они были в своих саарантраи – человеческих обличиях, – но их легко можно было узнать даже с такого расстояния по серебряным колокольчикам на плечах, пустым сиденьям вокруг и нежеланию склонять голову во время молитвы.

У драконов нет души. Никто не ждал от них набожности.

– Да будет так всегда! – пел епископ. Это был сигнал для моего выступления, но в тот самый момент я заметила отца в переполненном нефе за барьером. У него было похудевшее бледное лицо. Я слышала в голове слова, которые он произнес в день, когда я отправилась ко двору всего две недели назад: «Ни при каких обстоятельствах не привлекай к себе внимания. Если не будешь заботиться о своей безопасности, то, по крайней мере, помни, что мне есть что терять!»

Епископ прочистил горло, но мои внутренности словно заледенели, и я едва могла дышать.

Я огляделась в отчаянии, пытаясь на чем-то сосредоточиться.

Мой взгляд упал на королевскую семью: три поколения сидели перед Золотым Домом, словно траурный портрет. Седые локоны королевы Лавонды рассыпались по плечам, ее водянисто-голубые глаза покраснели от слез, пролитых по сыну. Принцесса Дион сидела прямо и пристально смотрела вперед, словно планируя, как отомстит убийцам своего младшего брата или самому Руфусу за то, что не дожил до сорока. Принцесса Глиссельда, дочь Дион, положила свою золотую головку на плечо бабушки, чтобы утешить ее. Принц Люсиан Киггз, кузен Глиссельды и ее жених, сидел отдельно от семьи и смотрел вперед невидящим взглядом. Он не был сыном принца Руфуса, но выглядел таким же пораженным и убитым горем, как будто потерял отца.

Им нужен был Небесный покой. У меня не хватало познаний о святых, но я знала о грусти и о том, что музыка могла быть лучшим бальзамом от нее. Я могла подарить им это утешение. Я поднесла флейту к губам, а глаза подняла к сводчатому потолку и заиграла.

Я начала слишком тихо, не уверенная в мелодии, но ноты словно сами находили меня, и моя уверенность росла. Я выпустила из себя музыку, и она полетела, словно голубь, в пространство нефа, сам собор придал ей новую насыщенность и что-то отдал взамен, словно это великое строение тоже было частью моего инструмента.

Существуют мелодии, которые так же красноречивы, как и слова, что сотканы последовательно и неизбежно из чистой эмоции. «Обращение…» – одна из таких. Казалось, словно композитор пытался дистиллировать чистейшую эссенцию скорби и сказать: «Вот что значит кого-то потерять».

Я повторила «Обращение…» дважды, не желая его отпускать, окончание мелодии ощущалось как еще одна значимая потеря. Я освободила последнюю ноту, напрягла слух, чтобы уловить последнее затихающее эхо, и почувствовала, что готова рухнуть в изнеможении. Аплодисментов не будет, как и до́лжно при таком событии, но сама тишина оглушала. Я взглянула на поляну лиц, через собравшихся аристократов и других высоких гостей, на толпу простолюдинов за барьером. Никакого движения не было, только драконы неловко ерзали на своих местах, и Орма, прижавшийся к перилам, нелепо махал мне своей шляпой.

Я слишком устала, чтобы решить, что из этого больше смутило меня. Я склонила голову и ушла.


Серафина (перевод Сибуль Елена)

Я стала новым ассистентом придворного композитора и победила двадцать семь других музыкантов, от путешествующих трубадуров до признанных мастеров, чтобы получить эту должность. Я была сюрпризом: никто в консерватории не обращал на меня, протеже Ормы, внимания. Орма занимал низкое положение учителя музыкальной грамоты и не был настоящим музыкантом. Он вполне неплохо играл на клавесине, поскольку играл сам инструмент, если только бить по правильным клавишам. Орме не хватало страсти и музыкальности. Никто не ожидал от его ученицы чего-то выдающегося.

Моя анонимность была нарочитой. Папа запретил мне дружить с другими учениками и учителями. Я понимала это, хотя и была одинока. Отец не запрещал мне открыто проходить собеседование на работу, но я отлично знала, что это ему не понравится. Такова была наша обычная жизнь: он устанавливал узкие рамки, а я подчинялась, пока могла. Всегда именно музыка толкала меня за пределы того, что он считал безопасным. И все же я не предвидела глубину и размах его ярости, когда он узнал, что я покидаю дом. Я знала, что за его гневом в действительности скрывался страх за меня, но от этого легче не становилось.

Теперь я работала на Виридиуса, придворного композитора со слабым здоровьем, нуждающегося в помощнике. Сороковая годовщина соглашения между Гореддом и драконами стремительно приближалась, и сам Ардмагар Комонот, великий генерал драконов, приедет на празднование всего через десять дней. Виридиус отвечал за концерты, балы и другие музыкальные развлечения. Я должна была прослушивать исполнителей, создавать музыкальные программы и преподавать принцессе Глиссельде уроки игры на клавесине, которые Виридиус считал скучными.



Две первые недели я была занята этим, но внезапные похороны добавили работы. Болезнь Виридиуса разыгралась, поэтому вся музыкальная программа легла на мои плечи.

Тело принца Руфуса перенесли в склеп, куда за ним последовала только королевская семья, духовенство и самые важные гости. Соборный хор спел «Отбытие», и толпа начала расходиться. Я, пошатываясь, вернулась к алтарю. Я никогда не выступала перед публикой, только перед одним-двумя людьми, и не ожидала такого волнения до выступления и такого изнеможения после.

Святые на Небесах, я словно стояла голая перед всем миром.

Я бродила, поздравляя музыкантов и наблюдая за сборами. Гунтард, мой ассистент, подбежал ко мне сзади и положил руку мне на плечо, что совсем мне не понравилось.

– Учительница музыки! Это было более чем красиво!

Я устало поблагодарила юношу, кивая и отступая от него.

– С вами хочет встретиться какой-то старик, – продолжил Гунтард. – Он появился во время вашего соло, но мы отослали его прочь. – Он указал вверх по апсиде к часовне, где ждал пожилой мужчина. Его темная кожа говорила о том, что он прибыл из далекой Порфири. Его седеющие волосы были заплетены в аккуратные косички, а на лице виднелись морщинки от улыбок.

– Кто он? – спросила я.

Гунтард презрительно встряхнул своими подстриженными под горшок волосами.

– У него куча танцоров пигегирии и безумная мысль, что мы захотим, чтобы они танцевали на похоронах. – Губы Гунтарда изогнулись в улыбке, осуждающей и завистливой, какая появляется у жителей Горреда, когда они говорят о декадентах-иностранцах.

Я бы никогда и не подумала вставить пигегирию в программу. Мы, горредийцы, не танцуем на похоронах. Но я не могла позволить ухмылке Гунтарда остаться без ответа.

– Пигегирия – древний и чтимый танец в Порфири.

Гунтард фыркнул.

– Пигегирия переводится как «тряска задницей»! – Он нервно глянул на святых в их альковах, заметил, что некоторые из них хмурились и набожно поцеловали свои костяшки. – В любом случае его труппа в монастыре смущает монахов.

Моя голова начинала болеть. Я передала Гунтарду флейту.

– Верни это хозяину. И отошли танцоров – вежливо, пожалуйста.

– Вы уже уходите? – спросил Гунтард. – Мы тут хотим отправиться в «Солнечную обезьяну». – Он положил ладонь мне на руку.

Я замерла, пытаясь справиться с импульсом оттолкнуть его и сбежать. Я сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться.

– Спасибо, но не могу, – ответила я, снимая его руку со своей, надеясь, что он не обидится.

Судя по выражению его лица, Гунтард все же немного был обижен.

Это была не его вина. Он считал, что я обычный человек, чьей руки можно касаться безнаказанно. Я так хотела завести друзей на работе, но напоминание всегда следовало за мной, как ночь за днем: я никогда не могла полностью остаться без защиты.

Я повернулась к хору, чтобы забрать свой плащ. Гунтард пошаркал прочь выполнять мою просьбу. Позади меня пожилой мужчина крикнул:

– Леди, подождите! Абдо пришлось проделать весь этот путь, чтобы увидеть вас!

Я смотрела прямо вперед, быстро поднимаясь по ступеням и стараясь исчезнуть из виду.

Монахи закончили исполнять «Отбытие» и начали сначала, но неф все еще был наполовину полон. Никто, казалось, не хотел уходить. Принц Руфус был популярен. Я едва его знала, но он говорил с добротой и искрой в глазах, когда Виридиус представил меня ему. Он сам был искрой для половины города, судя по задержавшимся горожанам, переговаривающимся шепотом и качающим головами в неверии.

Руфуса убили во время охоты, и королевская стража не нашла ни единой зацепки, указывающей на преступника. Некоторые считали, что пропавшая голова говорила о драконах. Я думала, что саарантраи, пришедшие на похороны, слишком хорошо это понимали. Осталось всего десять дней до приезда Ардмагара и четырнадцать дней до годовщины перемирия. Если дракон убил принца Руфуса, то это было сделано в ужасно неподходящее время. Наши граждане уже и так нервничали из-за всего, связанного с драконами.

Я пошла по южному проходу, но дверь была перекрыта какой-то конструкцией. Куча деревянных и металлических труб занимала половину коридора. Я настороже продолжала идти по нефу к большим дверям, вдруг мой отец устраивает мне засаду за колонной.

– Спасибо вам! – закричала пожилая женщина, когда я проходила мимо. Она прижала руки к груди. – Меня еще ничто так не трогало.

Я сделала книксен[1], проходя мимо, но ее энтузиазм привлек внимание других стоящих поблизости придворных.

– Превосходно! – услышала я.

– Восхитительно!

Я благодарно кивала и пыталась улыбаться, уворачиваясь от рук, тянущихся ко мне. Я выбралась из толпы, и моя улыбка была такой же жесткой и пустой, как у саарантраса.

Я подняла капюшон плаща, проходя мимо группки граждан в домотканых белых туниках.

– Я похоронил больше людей, чем могу подсчитать – они все сидят за столом на Небесах, – произносил важный член гильдии в белой фетровой шляпе. – Но я не видел Небесных Ступеней до этого дня.

– Я никогда не слышал, чтобы кто-то так играл. Было не совсем женственно, как вы думаете?

– Возможно, она иностранка. – Они засмеялись.

Я крепко обхватила себя руками и ускорила шаг, устремляясь к большим дверям, целуя костяшки, глядя на Небеса, потому что так поступают, покидая собор, даже когда этот человек… я.

Я вырвалась на тусклый дневной свет, наполнив легкие холодным чистым воздухом, чувствуя, как напряжение спадает. Зимнее небо было ослепительно-белым, отбывающие скорбящие рассыпались, как листья на пронизывающем ветру.

Лишь тогда я заметила, что на ступенях собора ожидает дракон, одаряя меня своей лучшей улыбкой настоящего человека. Никто бы в мире не посчитал напряженное выражение лица Ормы теплым, кроме меня.

2

Будучи ученым, Орма не был обязан носить колокольчики, поэтому мало кто знал, что он дракон. У него, конечно, находились свои причуды: он никогда не смеялся, он мало что понимал в моде, манерах или искусстве, у него была тяга к сложной математике и тканям, от которых не чесалась кожа. Другой саарантрас узнал бы его по запаху, но не у многих людей был такой острый нюх, чтобы заметить саара, или столько навыков, чтобы опознать, чей запах они чувствуют. Для остального Горедда он был просто человеком: высоким, тощим, бородатым и в очках.

Борода была фальшивой, я стащила ее однажды, когда была ребенком. Мужчины-саарантраи сами по себе не могли отращивать бороды – особенность трансформации, как и их серебряная кровь. Орме не нужны были волосы на лице, чтобы походить на человека. Думаю, ему просто нравилось, как она смотрелась.

Он помахал мне своей шляпой, словно я могла не заметить его.

– Ты все еще торопишься в глиссандо, но, кажется, наконец овладела горловым фрулатто, – сказал он, отбрасывая приветствия. Драконы не видят в них смысла.

– Я тоже рада тебя видеть, – сказала я, а потом пожалела о сарказме в своем голосе, хотя он и не заметил его. – Я рада, что тебе понравилось.

Он прищурился и склонил голову на одну сторону, как делал, когда знал, что упускает какую-то важную деталь, но не мог понять, какую именно.

– Ты считаешь, что я должен был сначала сказать «привет»? – попробовал он угадать.

Я вздохнула:

– Думаю, я слишком устала, чтобы переживать из-за того, что моя техника исполнения не была идеальной.

– Именно этого я никогда и не понимал, – сказал он, качая фетровой шляпой передо мной. Кажется, он забыл, что ее надо носить на голове. – Если бы ты сыграла идеально – как мог бы саар, – ты бы так не повлияла на своих слушателей. Люди плакали, и не потому, что ты иногда напеваешь себе под нос, когда играешь.

– Ты шутишь, – сказала я в ужасе.

– Это создает интересный эффект. Бо́льшую часть времени напев был гармоничным, на четвертой и пятой октаве, а затем ты бросалась в диссонирующую седьмую. Почему?

– Я не знала, что напеваю!

Орма внезапно глянул вниз. Маленькая девочка, похоронная туника которой была белой только в ее душе, требовательно тянула за короткий плащ Ормы.

– Я привлекаю маленьких детей, – пробормотал Орма, теребя шляпу в руках. – Прогони его, ладно?

– Сэр? – сказала девочка. – Это для вас. – Она сунула свою маленькую ручку в его.

Я заметила блеск золота. Что за безумие, нищенка дает Орме монету?

Орма уставился на предмет в своей руке.

– С ней было передано какое-то сообщение? – Его голос сорвался, когда он заговорил, и я ощутила холодок. Это были эмоции, совершенно точно. Раньше я не замечала за ним такого.

– Эта монета – сообщение, – повторила девочка по памяти.

Орма поднял голову и огляделся, его глаза пробежали от больших дверей собора, по ступеням, по заполненной людьми площади, через Соборный мост, вдоль реки и назад к нам. Я тоже рефлекторно осмотрелась, не понимая, что мы ищем. Закатное солнце горело над верхушками крыш, толпа собралась на мосту, кичливые Часы Комонота на другой стороне площади показывали «десять дней», голые деревья вдоль реки раскачивались на ветерке. Больше я ничего не заметила.

Я снова посмотрела на Орму, который теперь осматривал землю, словно что-то уронил. Я решила, что он потерял монетку, но нет.

– Куда она ушла? – спросил он.

Девочка исчезла.

– Что она тебе отдала? – спросила я.

Он не ответил, осторожно спрятав предмет за шерстяной камзол для похорон, мой взгляд скользнул по шелковой рубашке под ним.

– Ладно, – сказала я, – можешь не отвечать.

Он казался озадаченным.

– У меня нет намерений не рассказывать тебе.

Я медленно вздохнула, пытаясь не сердиться на него. В это самое мгновение на Соборном мосту началась потасовка. Я глянула в сторону криков, и мой желудок болезненно сжался: шесть человек с черными перьями на шляпах – сыновья святого Огдо – встали полукругом у какого-то бедняги рядом с перилами. Люди слетались на шум со всех сторон.

– Давай вернемся обратно в здание, пока все не затихнет, – сказала я, хватая Орму за рукав на секунду позже, чем было нужно. Он заметил, что происходит, и стал быстро спускаться по ступенькам к толпе.

Парень, прижатый к перилам моста, был драконом. Я заметила серебряный блеск колокольчика со ступеней собора. Орма пробирался через толпу. Я пыталась держаться ближе к нему, но кто-то толкнул меня, и я вылетела вперед, туда, где сыновья Огдо размахивали дубинками перед съежившимся саарантрасом. Они повторяли слова Проклятия святого Огдо против Зверя: «Да будут прокляты твои глаза, червь! Прокляты твои руки, твое сердце, твое потомство до конца дней! Все святые проклинают тебя, глаз Небес проклинает тебя, каждая твоя змеиная мысль да обратится для тебя проклятием!»

Мне стало жаль дракона, когда я увидела его лицо. Он был юным новокожим, худощавым и растрепанным, с пустым взглядом, весь состоящий из острых углов. На его желтоватой щеке вздулась серая шишка.

Толпа выла за моей спиной, как волк, готовый наброситься на любые кровавые кости, брошенные сыновьями. Двое вытащили нож, третий достал из кожаного жилета цепь. Он угрожающе раскачивал ею позади себя, словно хвостом, так что она клацала по брусчатке моста.

Орма пробрался вперед, чтобы его увидел саарантрас, и показал на серьги, чтобы напомнить ему, что нужно делать. Новокожий не шевельнулся. Орма потянулся к одной из своих и активировал ее.

Серьги драконов были чудесными изобретениями, помогающими им видеть, слышать и переговариваться на расстоянии. Саарантрас мог позвать на помощь, или за ним таким образом могли присматривать старшие. Однажды Орма разобрал серьги, чтобы показать мне: это всего лишь механизм, но большинство людей считало, что они от лукавого.

– Ты откусил голову принцу Руфусу, червь? – крикнул один из сыновей, мускулистый лодочник. Он схватил новокожего за тонкую руку, словно хотел ее сломать.

Саарантрас извивался в своей плохо сидящей на нем одежде, а сыновья отпрыгнули, словно крылья, рога и хвост могли вырваться из его кожи в любую секунду.

– Соглашение запрещает нам откусывать людям головы, – сказал новокожий. Его голос напоминал скрип ржавой дверной петли. – Но я не стану притворяться, что забыл, каковы они на вкус.

Сыновья были рады любому поводу для избиения, но этот оказался столь ужасен, что на мгновение они оцепенели.

Потом с жутким ревом толпа ожила. Сыновья кинулись на новокожего, толкнув его на перила. Я заметила рану на его лбу, поток серебряный крови на лице, но толпа сомкнулась вокруг меня, закрыв обзор.

Я протолкнулась вперед, следуя за кустистыми темными волосами Ормы и его крючковатым носом. Толпа бросилась бы на него, если бы только завидела разбитую губу и серебряную кровь. Я выкрикивала его имя, орала, но он не слышал меня из-за всего этого шума.

Вопли звучали со стороны собора, стук копыт галопирующих лошадей разносился по площади. Стража наконец прибыла, трубя в волынки. Сыновья Огдо кинули шляпы в воздух и растворились в толпе. Двое прыгнули через перила моста, но я услышала лишь один всплеск в реке.

Орма сидел на корточках рядом с лежащим новокожим, и я бросилась к нему через поток горожан, бегущих в другую сторону. Я не смела обнять его, но мое облегчение было таким сильным, что я опустилась на колени и взяла его за руку.

– Спасибо всем святым!

Орма отнял руку.

– Помоги мне поднять его, Серафина.

Я подползла с другой стороны и взяла новокожего за руку. Он уставился на меня пустыми глазами, его голова упала мне на плечо, испачкав плащ серебряной кровью. Я подавила отвращение. Мы подняли раненого саара на ноги, придерживая его тело. Он отмахнулся от нашей помощи и встал сам, покачиваясь на резком ветру.

К нам подошел капитан стражи, принц Люсиан Киггз. Люди расступались перед ним, как волны перед святым Фионнуала. Он все еще был в трауре, в коротком белом гупелянде с длинными рукавами, его грусть сменило нескрываемое раздражение.

Я потянула Орму за рукав:

– Пошли.

– Не могу. Посольство узнает о моей серьге. Я должен оставаться близко к новокожему.

Я видела принца-бастарда мельком в забитых людьми коридорах при дворе. У него была репутация проницательного и упрямого сыщика, он все время посвящал работе и был не таким общительным, как его дядя Руфус. Также юноша не был красив – увы, бороды он не носил, – но в его взгляде светился острый ум, что было более чем достойной компенсацией внешности.

Я отвернулась. Псы святых, все мое плечо было испачкано кровью дракона.

Принц Люсиан проигнорировал Орму и меня и обратился к новокожему, беспокойно хмурясь:

– У вас идет кровь!

Новокожий поднял лицо, чтобы показать рану.

– Выглядит хуже, чем есть на самом деле, Ваша Светлость. В человеческих головах слишком много кровеносных сосудов, которые легко лопаются…

– Да, да. – Принц поморщился при виде раны новокожего и подал сигнал одному из своих людей. Тот подбежал с куском ткани и фляжкой воды. Новокожий открыл фляжку и начал лить воду прямо на голову. Она стекала вниз, пропитывая камзол.

Святые на Небесах. Он заморозит себя, а лучшие люди Горедда стоят здесь и позволяют ему это делать. Я выхватила ткань и флягу из вялых рук дракона, намочила ткань и показала, как нужно промывать рану. Он понял, как это делать, и я отошла. Принц Люсиан сердечно кивнул в знак благодарности.

– Вы явно новенький, саар, – сказал принц. – Как вас зовут?

– Базинд.

Звучало как отрыжка, а не имя. Я увидела неизбежное выражение жалости и отвращения в темных глазах принца.

– Как это случилось? – спросил он.

– Я не знаю, – ответил Базинд. – Я шел домой с рыбного рынка…

– Такой новичок, как вы, не должен бродить один, – рявкнул принц. – Разве посольство не обязано было вам это доходчиво объяснить?

Я взглянула на Базинда наконец, присматриваясь к его одежде: камзол, короткие штаны и характерные эмблемы.

– Вы потерялись? – спросил принц Люсиан. Базинд пожал плечами. Принц спросил более ласково. – Они преследовали вас?

– Я не знаю. Я обдумывал способы приготовления камбалы… – Он сунул мокрый пакет принцу в лицо: – Они окружили меня.

Принц Люсиан увернулся от рыбного пакета и продолжил опрашивать саара:

– Сколько их было?

– Двести девятнадцать, хотя были и те, что придумал не я.

У принца отпала челюсть. Он явно впервые допрашивал дракона. Я решила ему помочь:

– Сколько было тех, с черными перьями в шляпах, саар Базинд?

– Шесть, – сказал Базинд, с усилием моргая, словно не привык иметь всего два века.

– Ты видела их, Серафина? – спросил принц, в его тоне слышалось явное облегчение, он был рад, что я вмешалась.

Я просто кивнула и слегка запаниковала, когда принц произнес мое имя. Во дворце я была никем, откуда ему знать мое имя?

Он продолжил, обращаясь ко мне:

– Мои люди приведут всех задержанных. Вы, новокожий, и ваш друг, – он показал на Орму, – должны опознать их и попробовать описать тех, кого мы упустили.

Принц дал сигнал своим людям вывести вперед пленников, а потом наклонился и ответил на вопрос, который я не задавала.

– Кузина Глиссельда постоянно говорит о вас. Она была готова бросить музыку. Повезло, что вы тогда пришли к нам.



– Виридиус был очень строг с ней, – пробормотала я, смущаясь.

Его темные глаза устремились к Орме, который отвернулся и глядел вдаль в поисках посольства саарантраи.

– Как зовут вашего высокого друга? Он дракон, не так ли?

Принц был слишком проницательным, и мне сложно было оставаться спокойной.

– Почему вы так думаете?

– Просто догадка. Значит, я прав?

Я вспотела, несмотря на холод.

– Его зовут Орма. Он мой учитель.

Люсиан Киггз внимательно посмотрел на мое лицо.

– Честно. Я бы хотел посмотреть его бумаги на привилегии. Я только что унаследовал список, и не знаю всех наших тайных ученых, как дядя Руфус, бывало, называл их. – Его темные глаза на мгновение затуманились, но он взял себя в руки. – Орма позвал посольство, я полагаю?

– Да.

– О, тогда нам лучше побыстрее с этим разобраться, прежде чем мне придется обороняться.

Один из его людей провел пленников перед нами, они поймали только двоих. Мне казалось, что тех, кто прыгнул в реку, будет легко опознать, потому что они выйдут мокрые и дрожащие, но, возможно, стража не поняла…

– Двое из них перепрыгнули через ограждение моста, но я услышала только один всплеск… – начала я.

Принц Люсиан сразу же понял, что я имею в виду. Четырьмя быстрыми жестами он направил солдат по обеим сторонам моста. По тихому счету до трех они свесились с моста, и конечно же, один из сыновей все еще был там, цеплялся за брусья. Они спугнули его, как куропатку, но, в отличие от куропатки, он не мог летать. Со всплеском он упал в реку, и двое стражей прыгнули за ним.

Принц оценивающе глянул на меня:

– Вы внимательны.

– Иногда, – сказала я, избегая его взгляда.

– Капитан Киггз, – пропел низкий женский голос позади меня.

– Ну вот, – пробормотал он, обходя меня. Я повернулась и увидела, как саарантраи с короткими черными волосами спрыгнула с лошади. Она ехала верхом по-мужски, в штанах и расстегнутом кафтане. Серебряный колокольчик, большой, как яблоко, показательно сиял на фибуле[2]. Трое саарантраи позади нее не спешились, но держали своих рьяных скакунов наготове. Их колокольчики издавали на ветру обескураживающе веселую мелодию.

– Заместитель государственного секретаря Эскар. – Принц подошел к ней с протянутой рукой. Она не соизволила принять ее, а направилась прямо к Базинду.

– Докладывай, – сказала она.

Базинд отсалютовал по традиции саарантраи, адресуя жест Небесам.

– Все в арде. Стража прибыла с терпимой поспешностью, заместитель госсекретаря. Капитан Киггз явился прямо с могилы дяди.

– Собор в двух минутах ходьбы отсюда, – сказала Эскар. – Между твоим сигналом и вторым прошло примерно тринадцать минут. Если бы стража оказалась здесь к тому времени, второй был бы не обязателен.

Принц Люсиан медленно выпрямился, его лицо оставалось маской спокойствия.

– Так это была проверка?

– Так и есть, – бесстрастно сказала она. – Мы считаем ваше обеспечение безопасности неадекватным, капитан Киггз. Это третья атака за три недели и вторая, в которой пострадал саар.

– Атака, которую устроили вы, не может засчитываться. Вы знаете, что это не типично. Люди на нервах. Генерал Комонот приезжает через десять дней…

– Именно поэтому вам нужно лучше работать, – холодно сказала она.

– …А принца Руфуса только что убили в манере, подозрительно походящей на драконью.

– Нет свидетельств того, что это сделал дракон, – сказала она.

– Исчезла голова! – Принц пылко показал на свою голову, его вид – сжатые зубы и развевающиеся на ветру волосы – придавал образу некоторую безумную яростность.

Эскар приподняла бровь:

– Ни один человек не смог бы такого сделать?

Принц Люсиан резко отвернулся от нее и прошел по маленькому кругу, проводя рукой по лицу. Нет смысла злиться на саарантраи: чем жарче гнев противника, тем холоднее они становятся. Выражение Эскар оставалось утомляюще нейтральным.

Скрыв раздражение, принц попробовал снова:

– Эскар, пожалуйста, поймите: это пугает народ. Осталось столько глубоко засевшего недоверия. Сыновья святого Огдо пользуются людским страхом…

– Сорок лет, – прервала его Эскар. – Сорок лет длится перемирие. Вы даже еще не родились, когда был подписан мирный договор Комонота. Ваша собственная мать…

– Упокоится она у Небесного очага, – пробормотала я, словно моей работой было повсюду компенсировать социальные недостатки драконов. Принц одарил меня благодарной улыбкой.

– …Была лишь пылинкой в утробе королевы, – продолжила Эскар спокойно, словно я ничего не сказала. – И только ваши старейшины помнят войну, но не они присоединяются к сыновьям святого Огдо и устраивают бунты на улицах. Как может существовать глубоко засевшее недоверие в людях, которые не прошли огонь войны? Мой собственный отец пал от руки ваших рыцарей и их хитрой дракомахии. Все саарантраи помнят те дни, все потеряли семью. Мы пытались забыть эти воспоминания, нам и пришлось, ради мира. Мы не держим зла. Ваш народ передает эмоции через кровь, от матери к ребенку, как драконы через кровь передают память? Вы наследуете страхи? Я не понимаю, как это остается в умах народа – или почему вы не избавитесь от этого, – сказала Эскар.

– Мы предпочитаем не избавляться от своих людей. Можете считать это одним из примеров нашего иррационального поведения, – ответил принц Люсиан, мрачно улыбаясь. – Возможно, мы не можем побороть наших чувств так, как вы. Наверное, нужно вырастить несколько поколений, чтобы успокоить наши страхи. И даже тогда я не стану судить весь свой вид по действиям нескольких представителей.

Эскар это не тронуло.

– Ардмагар Комонот получит мой отчет. Остается только дождаться ответа, отменит он грядущий визит ли нет.

Принц Люсиан нацепил улыбку, словно белый флаг.

– Я бы избавился от многих трудностей, если бы он остался дома. Как мило с вашей стороны заботиться о моем благополучии.

Эскар склонила голову, как птица, а затем стряхнула озадаченность. Она приказала своей свите забрать Базинда, который отошел на другую сторону моста и терся о перила, как кошка.

Тупая боль за моими глазами превратилась в постоянный стук, словно кто-то пытался выбраться наружу. Это был плохой знак, мои головные боли никогда не были просто головными болями. Я не хотела уходить, не узнав, что девочка сообщила Орме, но Эскар отвела его в сторону. Они склонили головы друг к другу, тихо переговариваясь.

– Должно быть, он отличный учитель, – сказал принц Люсиан. Его голос внезапно оказался так близко, что я испугалась.

Я молча сделала книксен. Я не могла обсуждать Орму в подробностях с кем-либо, тем более с капитаном королевской стражи.

– Должно быть, – повторил он. – Мы были поражены тем, что Виридиус выбрал своим помощником девушку. Не то чтобы женщина не могла справиться с этой работой, просто он старомоден. Вы, вероятно, особенны, раз привлекли его внимание.

В этот раз я присела в реверансе[3], но он продолжал говорить.

– Ваше соло было действительно трогательным. Я уверен, что вам уже не раз говорили об этом, но повторюсь, в соборе не осталось сухих глаз.

Конечно. Кажется, моя такая удобная анонимность утеряна. Вот что случилось, когда я ослушалась папу.

– Спасибо, – сказала я, – простите меня, Ваше Высочество. Мне нужно поговорить с учителем о моих, эм, вибрациях…

Я повернулась к нему спиной. Это было вершиной грубости. Он какое-то время стоял позади меня, а потом ушел. Я оглянулась. Последние лучи заходящего солнца окрасили его траурные одежды в золотой цвет. Он взял лошадь у одного из сержантов, запрыгнул в седло с грацией танцора и приказал солдатам построиться.

Я разрешила себе испытать сожаление из-за неизбежности его презрения, потом оттолкнула это чувство прочь и двинулась к Орме и Эскар.

Когда я подошла к ним, Орма протянул руку, не касаясь меня.

– Могу я представить: Серафина, – сказал он.

Заместитель госсекретаря Эскар посмотрела на меня так, словно сканировала человеческие особенности. Две руки: найдено. Две ноги: не найдено из-за длинного гупелянда. Два глаза, обычные карие: найдено. Волосы цвета крепкого чая, выбивающиеся из косы: найдено. Грудь: неочевидно. Тело высокое, но соразмерное. Красное лицо от ярости или смущения: найдено.

– Хм, – сказала она. – Оно не так ужасно, как я представляла.

Орма, да будет благословенно его иссохшее драконье сердце, исправил ее.

– Она.

– Разве оно не бесплодно, как мул?

Мое лицо залил такой жар, что я ждала, когда мои волосы загорятся.

– Она, – твердо сказал Орма, словно он сам не совершил ту же ошибку в первый раз. – Все люди используют местоимения половой принадлежности, не учитывая способности к репродукции.

– В противном случае это нас оскорбляет, – сказала я с жесткой улыбкой.

Эскар резко потеряла ко мне интерес и отвела взгляд. Ее свита возвращалась с другого конца моста, сопровождая саара Базинда на пугливой лошадке. Заместитель госсекретаря Эскар забралась на свою гнедую лошадь, резко развернула ее и пришпорила, даже не взглянув на Орму и меня. Ее свита последовала за ней.

Когда они проезжали мимо, вращающийся глаз Базинда задержался на мне на долгое мгновение. Я ощутила резкое отвращение. Орма, Эскар и остальные, возможно, научились походить на людей, но Базинд был явным напоминанием о том, что находилось внутри. Этот взгляд не был человеческим.

Я повернулась к Орме, который в раздумьях уставился в пустоту.

– Это было ужасно унизительно, – сказала я.

Он вздрогнул:

– Да?

– О чем ты думал, рассказывая ей обо мне? – спросила я. – Возможно, я и выбралась из-под надзора отца, но правила остались теми же. Мы не можем просто взять и всем рассказать…

– О, – сказал он, поднимая изящную руку, чтобы отмахнуться от моих доводов. – Эскар всегда знала. Она раньше была Цензором.

Мой желудок перевернулся: Цензоры, агентство драконов, подвластное только самому себе; полиция саарантраи, следящая за поведением, не подобающим драконам. Цензоры вырезают мозг драконам, которых считают эмоционально нестабильными.

– Чудесно. Так что ты сделал, чтобы привлечь внимание Цензоров на этот раз?

– Ничего, – быстро ответил он. – В любом случае она больше не одна из них.

– Я подумала, возможно, они следят за тобой из-за выражения неподобающей любви ко мне, – сказала я, а потом язвительно добавила: – Но нечто подобное я бы заметила.

– Я выражаю к тебе подобающий интерес в пределах разрешенных эмоциональных параметров.

Увы, это казалось преувеличением.

К его чести, нужно сказать, что он знал: эта тема меня расстраивает. Не каждому саару было бы это небезразлично. Орма нервничал, не понимая, что делать с этой информацией.

– Ты придешь на урок на этой неделе? – спросил он, возвращая нас к чему-то знакомому, пытаясь, как умел, успокоить меня.

Я вздохнула.

– Конечно. И ты расскажешь мне, что дал тебе тот ребенок.

– Кажется, ты считаешь, есть что рассказывать, – заметил он, но его рука непроизвольно потянулась к груди, где он спрятал золотую монетку. Я ощутила укол беспокойства, но знала, что не было смысла расспрашивать его снова. Он расскажет мне все, когда сам захочет.

Орма не стал прощаться, как обычно, повернулся и пошел к собору. Фасад горел красным из-за света заходящего солнца. Уходящая фигура Ормы расплывалась темным пятном на его фоне. Я провожала его взглядом, пока он не исчез за углом северного трансепта.

Теперь я почти не замечала одиночества, оно было моим обычным состоянием, приобретенным скорее по необходимости, чем данным от природы. Но после сегодняшнего сложного дня оно давило на меня больше обычного. Орма все знал обо мне, но он был драконом. В хорошие дни он был и хорошим другом. В плохие – сталкиваться с его недостатками было все равно что спотыкаться на лестнице. Было больно, но это казалось моей собственной виной.

И все же он – все, что у меня есть.

Я слышала только шум реки подо мной, ветер в голых деревьях, еле различимые обрывки песни, увлекаемые вниз по течению от таверн рядом с музыкальной школой. Я слушала, обхватив себя руками, и наблюдала, как зажигались и мигали звезды. Я вытерла глаза рукавом – конечно, они слезились из-за ветра – и отправилась домой, думая об Орме, обо всем, что, я знала, должно остаться невысказанным, о всех долгах ему, которые я никогда не смогу оплатить.

3

Орма три раза спасал мою жизнь.

Когда мне было восемь, Орма нанял дракона-учителя, юную самку Зейд. Мой отец энергично протестовал. Он презирал драконов, несмотря на то что был экспертом Короны по мирному договору и даже защищал саарантраи в суде.

Я восхищалась особенностями Зейд: ее угловатостью, непрестанным звоном колокольчика, ее способностью решать сложные уравнения в уме. Из всех моих учителей – я прошла через батальон – она была моим любимым, до того момента пока не попыталась сбросить меня с башни собора.

Она заманила меня на башню под предлогом того, что даст мне урок физического воспитания, а потом быстро, словно мысль, схватила меня и держала на вытянутых руках над парапетом. Ветер кричал в моих ушах. Я посмотрела вниз и увидела, как падает мой ботинок: отскочив от шишковатой головы горгульи, он ударился о брусчатку на соборной площади.

– Знаешь, почему предметы падают вниз? – спросила Зейд таким приятным голосом, словно вела занятие в детской.

Я была слишком напугана, чтобы ответить. Я потеряла второй ботинок и едва удерживала внутри завтрак.

– Существуют невидимые силы, которые действуют на нас все время, и действуют они предсказуемым способом. Если бы я уронила тебя с этой башни, – она встряхнула меня, и город закружился, как воронка, готовая поглотить мое маленькое тело, – ускорение твоего падения составило бы девять целых восемь десятых метра, деленных на секунду в квадрате. Как и ускорение падения моей шляпы, как и твоих ботинок. Нас всех тянет к нашей судьбе одним и тем же способом, одной и той же силой.

Она имела в виду силу тяжести – драконам не удаются метафоры, – но я приняла ее слова на свой счет. Невидимые факторы в моей жизни неизбежно приведут меня к падению. Я чувствовала, что всегда знала это. И спасения не было.

Орма появился, словно из ниоткуда, и совершил невозможное: спас меня, словно не спасая. Я поняла спустя годы, что это была западня, устроенная Цензорами, чтобы проверить эмоциональную стабильность Ормы и его привязанность ко мне. Этот опыт оставил мне в подарок глубинный страх высоты, который я не могла преодолеть, но, как ни абсурдно, я не перестала доверять драконам.

Тот факт, что меня спас дракон, не сыграл никакой роли в последовавших размышлениях. Никто не позаботился рассказать мне, что Орма дракон.


Серафина (перевод Сибуль Елена)

Когда мне было одиннадцать, нас с отцом постиг кризис. Я нашла флейту мамы, спрятанную в комнате наверху. Папа запретил учителям преподавать мне музыку, но он не говорил, что я не могу учиться самостоятельно. Я была воспитана адвокатом и всегда находила лазейки. Тренируясь втайне, когда папа был на работе, а мачеха – в церкви, я работала над маленьким репертуаром народных мелодий, которые могла научиться играть самостоятельно. Когда папа устроил вечеринку накануне годовщины Мирного Договора, соглашения между Гореддом и драконами, я спрятала флейту в камине, собираясь неожиданно выступить перед гостями.

Папа первым нашел флейту, угадал, что я затеяла, и отправил меня в мою комнату.

– Что, по-твоему, ты делаешь? – кричал он. Я никогда не видела у него таких диких глаз.

– Я пытаюсь пристыдить тебя, чтобы ты разрешил мне заниматься музыкой, – сказала я спокойнее, чем себя чувствовала. – Когда все услышат, как хорошо я играю, они посчитают тебя глупцом из-за того, что не позволил…

Он оборвал меня одним резким движением, занося флейту словно для удара. Я сжалась, но удара не последовало. Когда я осмелилась снова поднять взгляд, он треснул флейтой о колено.

Она сломалась с болезненным хрустом, как кость или мое сердце. Я потрясенно опустилась на колени.

Папа уронил разбитый инструмент на пол и, шатаясь, отступил на шаг. Ему, казалось, было так же плохо, как и мне, словно флейта являлась частью его самого.

– Ты никогда это не понимала, Серафина, – сказал он. – Я уничтожил все следы твоей матери, переименовал ее, переделал, подарил ей иное прошлое – иную жизнь. Лишь две вещи все еще могут нам навредить – ее невыносимый брат, – но он этого не сделает, пока я слежу за ним, – и ее музыка.

– У нее был брат? – спросила я, почти плача. У меня так мало осталось от матери, и все это малое он забирал.

Отец покачал головой:

– Я пытаюсь защитить нас обоих.

Замок щелкнул, когда он закрыл дверь позади себя. Это было необязательно. Я бы не смогла вернуться на вечеринку годовщины Мирного Договора. Мне было так плохо. Я опустила голову на пол и заплакала.

Я заснула там же, на полу, обхватив пальцами флейту. Моя первая мысль при пробуждении была: нужно подмести под кроватью. Вторым делом я подумала о том, что дом был по-странному тихим, хотя солнце стояло уже высоко. Я умыла лицо, и холодная вода вернула мне ясность мыслей. Конечно, все спали, прошлой ночью был праздник, и приглашенные пировали до рассвета, как королева Лавонда и Ардмагар Комонот тридцать пять лет назад, когда обеспечивали будущее своим народам.

Это значило, что я не смогу выйти из комнаты, пока кто-нибудь не проснется и не выпустит меня.

У моей онемевшей грусти была целая ночь, чтобы созреть и превратиться в гнев, это сделало меня безрассудной или близкой к этому, насколько возможно. Я оделась так тепло, как смогла, прицепила кошелек к руке, открыла створку окна и выбралась на улицу.

Я шла по переулкам, по мостам и вдоль заледеневших причалов. К моему удивлению, я повсюду видела людей, уличный транспорт, открытые магазины. Мимо, позвякивая, проезжали сани, груженные дровами для камина или сеном. Слуги тащили кувшины и корзины домой из магазинов, не заботясь о грязи на своих деревянных башмаках, замужние женщины осторожно прыгали через лужи. Мясные пироги соперничали с жареными каштанами за число покупателей, торговец глинтвейном обещал насыщенное тепло в каждой кружке напитка.

Я добралась до площади Святой Лулы, огромная толпа собралась по обеим сторонам пустой дороги. Люди разговаривали и глазели по сторонам, сбившись в кучки, чтобы согреться.

Пожилой мужчина рядом со мной пробормотал соседу:

– Поверить не могу, что королева позволяет это. После борьбы и всех жертв!

– Я поражен, что кто-то еще может удивляться, – ответил его молодой спутник, мрачно улыбаясь.

– Она пожалеет об этом договоре, Маурицио.

– Прошло тридцать пять лет, а она все еще о нем не пожалела.

– Королева безумна, если считает, что драконы могут контролировать свою жажду крови!

– Простите? – пискнула я, робея в кругу незнакомцев. Маурицио посмотрел вниз, на меня, и его брови приподнялись в удивлении. – Мы ждем драконов? – спросила я.

Он улыбнулся. Он был красивым, насколько только может быть красивым небритый и немытый человек.

– Именно так, кроха. Это юбилейное шествие. – Когда я уставилась на него в смятении, он объяснил. – Каждые пять лет наша благородная королева…

– Наш сумасшедший деспот! – закричал пожилой мужчина.

– Спокойно, Карал. Наша милостивая королева, как я уже говорил, разрешает драконам принять свою истинную форму и устроить парад, чтобы таким образом отметить годовщину мирного соглашения. Государыня считает, что если мы будем видеть всю серную чудовищность драконов регулярно, наш страх уменьшится. Мне же кажется, более вероятно противоположное.

Если он прав, то половина Лавондавиля собралась на площади, чтобы изрядно испугаться. Только старики помнили времена, когда драконов видели часто, когда тени, промелькнувшей на солнце, хватало, чтобы по спине пробежал холодок. Мы все знали истории – как целые деревни сжигали дотла; как храбры были рыцари в неравном бою; что превратишься в камень, если посмотришь дракону в глаза.

Рыцарей изгнали после принятия Мирного Договора Комонота. Когда им больше не нужно было сражаться с драконами, они стали мучить соседей Горедда, Нинис и Самсам. Три нации оказались втянуты в изматывающие мерзкие войны за территорию на два десятилетия, пока наша королева не положила этому конец. Все рыцарские ордена в Южных землях были распущены – даже в Нинис и Самсам. Но по слухам, старые бойцы жили в тайных убежищах в горах или в дальних деревнях.

Я осознала, что все еще разглядываю старика, Карала. Он до сих пор рассказывал о жертвах, и я гадала, сражался ли он когда-нибудь с драконами. Возраст был подходящим.

Толпа ахнула в унисон. Рогатый монстр обходил квартал магазинов, его выгнутая спина доставала до окон второго этажа, а крылья были аккуратно сложены, чтобы не свалить ближайшие дымовые трубы. Элегантная шея изгибалась вниз, словно у покорной собаки: поза, которая не должна была вызывать страха.

Мне он показался достаточно безобидным, во всяком случае, пока его головные шипы лежали горизонтально. Другие люди словно не понимали язык его тела, вокруг меня испуганные горожане хватались друг за друга, чертили символ святого Огдо и бормотали в сложенные руки. Рядом женщина начала истерично кричать: «Его ужасные зубы!» – пока ее не увел муж.

Я смотрела, как они исчезли в толпе, и надеялась, что он сможет объяснить ей: хорошо, что она видела его зубы. Если пасть дракона закрыта, скорее всего, он готовится выпустить пламя. Это казалось очевидным.

И это заставило меня задуматься. Вид этих зубов заставлял горожан вокруг меня всхлипывать от ужаса. То, что казалось очевидным мне, не было очевидным для всех остальных.

Драконов всего было двенадцать. Принцесса Дион и ее маленькая дочь Глиссельда замыкали процессию на санях. Под белым зимним небом драконы казались ржавыми: разочаровывающий цвет для таких легендарных существ. Но вскоре я заметила, что если присмотреться, можно различить оттенки. Луч света упал на шествие, и я увидела радужный блеск чешуи, их тела сияли насыщенными цветами, от пурпурного до золотого.

Карал принес фляжку с горячим чаем и скупо плеснул Маурицио.

– Должно хватить до вечера, – проворчал Карал, стряхивая каплю с кончика носа. – Если мы обязаны праздновать годовщину Мирного Договора Комонота, сам Ард-хвастун Комонот мог бы соизволить и явиться. Он же презирает юг и принятие человеческой формы.

– Слышал, он боится тебя, – вежливо сказал Маурицио. – Думаю, в этом и причина.

Я точно не поняла, когда все пошло не так. Старый рыцарь – я почувствовала, что обращение «сэр» тому подтверждение – стал выкрикивать оскорбления: «Черви! Сумки с газом! Адовы твари!»

Несколько массивных мужчин вокруг нас присоединились к нему. Некоторые из них начали бросать снежки.

Дракон в центре процессии испугался. Может, толпа подобралась слишком близко или в него попал снежок. Он поднял голову и расправил тело высотой с трехэтажную таверну на другой стороне площади. Зрители, стоящие ближе к нему, запаниковали и побежали.

Бежать было некуда. Они были окружены сотнями полузамерзших товарищей-гореддийцев. Началась давка. Раздались крики. Крики заставили еще большее число драконов поднять в тревоге головы.

Ведущий дракон закричал, это был животный, холодящий кровь крик. К моему потрясению, я поняла его: «Опустите головы!»

Один из драконов распахнул крылья. Толпа отскочила и забурлила, как штормовое море.

Лидер драконов снова закричал.

– Фикри, сложи крылья! Если взлетишь, то нарушишь главу седьмую, статью пятую, и я отдам твой хвост под трибунал так быстро…

Толпа вместо указаний дракона, конечно, слышала свирепый рев, и их сердца сковал ужас. Люди понеслись к боковым улицам.

Громыхающее стадо смело меня. Локоть ударил в челюсть, пинок в колено повалил меня на землю. Кто-то наступил на икру, кто-то другой споткнулся о мою голову. Я увидела звезды, и шум криков стих.

Затем внезапно снова появился воздух и пространство.

И я ощутила горячее дыхание на своей шее. Я открыла глаза.

Надо мной стоял дракон, его четыре ноги были колоннами убежища. Я чуть снова не упала в обморок, и его серное дыхание вернуло меня в сознание. Он ткнул меня носом и показал идти к переулку.

– Я проведу тебя туда, – произнес он все тем же ужасным криком, каким разговаривал тот, другой, дракон.

Я поднялась, держась дрожащей рукой за его лапу, чтобы обрести равновесие. Она была грубоватой на ощупь и неподвижной, как дерево, но неожиданно теплой. Снег под драконом таял и становился слякотью.

– Спасибо, саар, – сказала я.

– Ты поняла, что я сказал, или просто отвечаешь, поняв мое намерение?

Я замерла. Я понимала, но как? Я никогда не изучала Мутья, мало кто из людей изучал его. Казалось, безопаснее не отвечать, поэтому я молча направилась к переулку. Он шел позади меня, люди разбегались в стороны от дракона.

Переулок привел в тупик, набитый бочками, поэтому толпы не пытались лихорадочно втиснуться в него. Дракон все равно встал перед входом. Прибыла стража королевы, вышагивая строем по площади. Их перья развевались, волынки вопили. Большинство драконов стали организованным кругом вокруг кареты принцессы Дион, закрывая ее от толпы. Они выполняли роль стражей. Остатки толпы приветствовали принцессу, и если не порядок, то хотя бы уверенность снова завладела ими.

Я поклонилась с благодарностью, ожидая, что дракон уйдет. Он опустил ко мне голову.

– Серафина, – прокричал он.

Я уставилась на него, потрясенная тем, что он знает мое имя. Он смотрел на меня в ответ, и дым поднимался из его ноздрей, а глаза были черными и далекими.

И все же не такими далекими. В них было что-то знакомое, но я не могла понять что. Мое зрение затуманилось, словно я смотрела сквозь воду.

– Ничего? – воскликнул саар. – Она была уверена, что сможет оставить тебе хотя бы одно воспоминание.

Мир начал темнеть по краям, крики поблекли до шепота. Я упала лицом на снег.


Я лежу на кровати, беременная, с огромным животом. Простыни мокрые. Я сжимаюсь, и на меня накатывает тошнота. Орма стоит на другом конце комнаты в пятне солнечного света, смотрит из окна в пустоту. Он не слушает. Я извиваюсь от нетерпения: у меня осталось мало времени.

– Я хочу, чтобы этот ребенок знал тебя, – говорю я.

– Меня не интересует твое отродье, – отвечает он, изучая свои ногти. – И с твоим жалким мужем после твоей смерти поддерживать контакты я не буду.

Я плачу, не могу остановиться, но стыжусь, что он увидит, как рушится мой самоконтроль. Он сглатывает, и его губы кривятся, словно желчь подкатывается к его рту. В его глазах я чудовищна, я знаю, но я люблю его. Это может быть наш последний шанс поговорить.

– Я оставлю ребенку несколько воспоминаний, – говорю я.

Орма наконец смотрит на меня, его темные глаза далеки.

– Ты можешь это сделать?

Я точно не знаю, и у меня нет сил обсуждать это. Я пытаюсь пошевелиться под простынями, чтобы облегчить режущую боль внизу живота. И говорю:

– Я собираюсь оставить своему ребенку воспоминание-жемчужину.

Орма почесывает худощавую шею.

– Как я понимаю, жемчужина будет содержать воспоминания обо мне. Поэтому ты мне об этом рассказываешь. Что их высвободит?

– Взгляд на твой настоящий облик, – говорю я, тяжело дыша, потому что боль только нарастает.

Он фыркает, словно лошадь.

– При каких таких обстоятельствах ребенок увидит меня в моем естественном облике?

– Тебе решать, когда будешь готов признать, что ты дядя дитя. – Я резко втягиваю воздух, когда невыносимая боль пронизывает мой живот. Времени едва хватит на создание жемчужины воспоминаний. Я даже не уверена, что у меня хватит сил, чтобы достаточно сосредоточиться. Я говорю Орме так спокойно, как только могу:

– Позови Клода. Сейчас. Пожалуйста.

Прости меня, дитя, за эту боль. Нет времени приглушить ее.


Мои глаза распахнулись, боль пронзила голову. Я лежала на руках Маурицио, словно ребенок. Старый Карал, в нескольких шагах от нас, танцевал странную джигу на снегу. Рыцарь нашел древко оружия и махал им перед драконом, отгоняя его прочь. Существо отошло на другую сторону площади к своим братьям.

Нет, не существо. Он. Это был Орма, мой…

Я даже не могла об этом думать.

Озабоченное лицо Маурицио то появлялось, то исчезало из поля моего зрения. Прежде чем провалиться в сон, я умудрилась произнести:

– Дом Домбег, рядом со Святой Фионнуалой.

Я пришла в себя, только когда Маурицио передал меня в руки отца. Папа помог мне подняться наверх, и я упала на кровать.

Пока я то приходила в себя, то теряла сознание, я слышала, как отец орет на кого-то. Когда я очнулась, Орма сидел рядом со мной и говорил, словно уже считал меня проснувшейся.

– …Материнская память в капсуле. Не знаю, что именно она открыла тебе, только знаю, что она собиралась рассказать тебе правду обо мне и о себе.

Он был драконом и братом моей матери. Я еще не решалась принять, кем она была, но Орма заставил меня прийти к этому выводу. Я свесилась с края кровати, и меня стошнило. Орма чистил зубы ногтем, уставившись на лужу на полу, словно она могла рассказать ему, что я знаю.

– Я не ожидал, что ты придешь на процессию. Я не хотел, чтобы ты узнала об этом сейчас – или когда-либо. Мы с твоим отцом пришли к соглашению по этому поводу, – сказал он. – Но я не мог позволить толпе задавить тебя. Я даже не знаю почему.

Только это объяснение я и услышала, потому что на меня снова нахлынуло видение.

Это не было еще одно воспоминание моей матери. Я оставалась собой, хоть и бестелесной, смотрела вниз на оживленный портовый город, укрывшийся между прибрежными горами. Я не просто его видела: я чувствовала запахи рыбного рынка и рынка специй, ощущала соленое дыхание океана на своем бестелесном лице. Я парила в идеально голубом небе, словно жаворонок, кружила над куполами и шпилями, летала над оживленными доками. Меня привлек богатый храмовый сад, полный смеющихся фонтанов и цветущих лимонных деревьев. Там было что-то, что мне нужно было увидеть.

Нет, кто-то. Маленький мальчик, возможно, лет шести, свисающий вниз головой, словно фрукт, с тонкого фигового дерева. Его кожа была коричневой, словно вспаханное поле, а волосы похожими на пушистое темное облако, глаза – живыми и яркими. Он ел апельсин, дольку за долькой, и выглядел абсолютно довольным собой. У него был умный взгляд, но он смотрел прямо сквозь меня, словно я была невидимой.

Я вернулась в себя, чтобы восстановить дыхание, прежде чем друг за другом на меня нахлынули другие видения. Я видела мускулистого горца из Самсама, играющего на волынке на крыше церкви, а потом беспокойную старую женщину в толстых очках, ругающую повара за то, что тот положил слишком много кориандра в жаркое. Каждое новое видение усиливало мою головную боль, мой выжатый желудок больше ничего не мог отдать.

Неделю я не вставала с постели. Видений было очень много, и они сменялись так быстро, что если я пыталась встать, то падала под их весом. Я видела гротескных и деформированных людей: мужчин с усами, как у рыб, и когтями, женщин с рудиментарными крыльями и огромных, похожих на слизней существ, баламутивших грязь в болоте. Я кричала до хрипоты при виде их, размахивая руками и ногами на своей пропитанной потом кровати, пугая мачеху.

Моя левая рука и грудь чесались, горели и покрылись странными сухими кусочками. Я свирепо сдирала их и этим делала только хуже.

У меня была лихорадка, я не могла удерживать в себе еду. Орма оставался рядом со мной все это время, и я страдала от иллюзии, что под его кожей – под кожей всех – находилось пустое ничто, чернильная темная пустота. Он закатал рукав, чтобы осмотреть мою руку, и я закричала, уверенная, что он начнет сдирать с меня кожу и увидит пустоту под ней.

К концу недели жуткая сыпь на коже затвердела и начала сходить, открывая взору линию бледной круглой чешуи, мягкой, как у малыша змеи. Она бежала от внутренней части запястья до внешней части локтя. Полоса пошире опоясывала мою талию, словно кушак. При виде чешуи я плакала, пока мне не стало плохо. Орма очень тихо сидел у моей кровати, обдумывая непостижимые мысли драконов. Его глаза не мигали.


Серафина (перевод Сибуль Елена)

– Что мне с тобой делать, Серафина? – спросил мой отец. Он сидел за столом, нервно пролистывая документы. Я расположилась напротив него на стуле без спинки. В этот день, когда мне стало лучше, я смогла покинуть комнату. Орма занимал стул, вырезанный из дуба, перед окном, и серый утренний свет подсвечивал его непричесанные волосы. Эн-Мари принесла нам чай и сбежала, но только я взяла чашку. Чай в ней остыл.

– Что ты вообще собирался со мной делать? – спросила я с горечью, потирая край чашки большим пальцем.

Папа пожал узкими плечами, а взгляд его серых глаз с морским оттенком был где-то далеко.

– Я надеялся выдать тебя замуж, пока эти жуткие проявления не появились на твоих руках и твоей… – Он жестом показал на мое тело, сверху вниз.

Я постаралась сжаться. Я испытывала отвращение до самой глубины души – если она у меня вообще была. Моя мама была драконом. Теперь я уже ни в чем не уверена.

– Я понимаю, почему ты не хотел, чтобы я знала, – пробормотала я в свою чашку голосом, дрожащим от стыда. – До этого… этого происшествия я не чувствовала необходимости в тайне, я могла поделиться своей ношей с кем-то из служанок или… – У меня никогда не было друзей. – Поверь, теперь я вижу необходимость.

– О, видишь, не так ли? – произнес папа, строго глядя на меня. – Твое знание о договоре и законе не заставило тебя молчать, а уродство объяснило тебе все?

– Нужно было думать о договоре и законе до того, как женился на ней, – сказала я.

– Я не знал! – закричал папа. Он покачал головой и произнес более спокойно: – Она так и не рассказала мне. Она умерла при родах, истекая серебром в кровати, и меня бросили в глубокие морские воды, где не было женщины, которую я любил больше жизни и которая помогла бы мне.

Папа пробежался рукой по редеющим волосам:

– Меня могли бы изгнать или казнить, в зависимости от настроения королевы, но могла решать и не она. Немного случаев сожительства с драконами дошли до суда, обычно обвиняемых разрывала толпа, их заживо сжигали в домах, или они просто исчезали, прежде чем дело доходило до суда.

Мое горло пересохло, и я не могла говорить. Я глотнула чай. Он был горьким.

– Чт-что происходило с детьми?

– Нет записей о том, что у них были дети, – сказал папа, – но не думай, что горожане растерялись бы, узнай они о тебе. Для решительных действий им нужно лишь обратиться к писанию!

Орма, который смотрел в пустоту, теперь сосредоточил взгляд на нас.

– У святого Огдо есть особые рекомендации, если память мне не изменяет, – сказал он, потягивая себя за бороду. – Если саары-черви осквернят ваших женщин, появится на свет бесформенная межрасовая мерзость, не позволяйте такому жуткому отродью остаться в живых. Разломите череп ребенка трижды благословенным топором до того, как его родничок станет сталью. Отрежьте чешуйчатые конечности и сожгите их в разных кострах, чтобы они не вернулись ночью обратно, ползущие, словно черви, чтобы убить праведных людей. Разрежьте живот чудовища, помочитесь на его внутренности и подожгите. Полукровки рождаются беременными: если похороните живот нетронутым, еще двадцать вырвутся из земли…

– Хватит, саар, – сказал папа. Взгляд глаз цвета штормовой воды пробежался по моему лицу. Я таращилась в ужасе, плотно закрыв рот, чтобы не заплакать. Отец избегал религии, потому что сами святые требовали убить его ребенка? Гореддийцы все так же ненавидят драконов спустя тридцать пять лет мира, потому Небеса этого требуют?

Орма не заметил моего страха.

– Мне интересно, святой Огдо и остальные, выказывающие подобное отвращение – святой Витт, святой Мунн, многие другие, – имели опыт с полукровками. Не потому, что Серафина похожа на описание, очевидно нет, а потому, что они вообще предполагают такое. В великой библиотеке Танамут нет зафиксированных случаев скрещивания, а это уже удивительно само по себе. Можно подумать, что почти за тысячелетие кто-то специально попробовал это.

– Нет, – сказал папа. – Я так не думаю. Только аморальный дракон подумал бы об этом.

– Именно, – сказал Орма, не обижаясь. – Аморальный дракон подумал бы, попробовал…

– Что, силой? – Губы отца скривились, словно от этой мысли желчь подступила к горлу.

Подразумеваемое не волновало Орму.

– …И записал бы результаты эксперимента. Возможно, мы не такой аморальный вид, как обычно считают в Южных землях.

Я больше не могла сдерживать слезы. Я ощущала головокружение, пустоту, холодный сквозняк под дверью заставил меня покачнуться. У меня всё забрали: мою человеческую маму, мою собственную человечность и надежду покинуть отцовский дом.

Я увидела пустоту под поверхностью мира, и она угрожала утянуть меня вниз.

Даже Орма заметил мою боль. Он склонил голову, смущенный.

– Поручи ее образование мне, Клод, – сказал он, откидываясь назад и собирая пальцем конденсат с бриллиантовых панелей маленького окна. Он попробовал капли на вкус.

– Тебе, – огрызнулся отец, – и что ты с ней сделаешь? Она и два часа не может прожить без приступов от этих видений.

– Мы бы могли над этим поработать, для начала. У нас саарантраи есть техника для укрощения бунтующего мозга. – Орма постучал по лбу и потом снова повторил, словно ощущение заинтриговало его.

Почему я никогда не замечала, насколько он необычный?

– Ты будешь учить ее музыке, – сказал отец, его золотой голос поднялся на слишком высокую октаву. Я видела борьбу в выражении его лица так же ясно, словно его кожа была стеклянной. Он никогда не защищал меня одну, он защищал свое разбитое сердце.

– Папа, пожалуйста. – Я открыла ладони словно просящий перед святыми. – У меня ничего не осталось.

Отец сжался на стуле, сморгнув слезы.

– Не позволяй мне слушать тебя.

Два дня спустя в дом доставили спинет[4]. Отец попросил поставить его в кладовой в самой дальней части дома, подальше от своего кабинета. Там не было места для стула, поэтому я сидела на сундуке. Орма прислал книгу фантазий[5] композитора по имени Виридиус. Я раньше никогда не видела нот, но они показались мне знакомыми, как и речь драконов. Я сидела там, пока свет в окне не начал блекнуть, читая музыку, словно книгу.

Я ничего не знала о спинетах, но решила открыть крышку. Внутренняя часть была украшена пасторальной сценкой: котята играли в патио[6], крестьяне заготавливали сено в полях позади них. У одного из котят – того, что агрессивно нападал на клубок голубой шерсти, – был необычный стеклянный глаз. Я сощурилась, глядя на него в темноте, затем постучала пальцем.

– О, вот и ты, – раздался глубокий голос. Необъяснимым образом, словно заговорил нарисованный котенок.

– Орма? – Как он говорил со мной? Это было какое-то драконье устройство?

– Если ты готова, – сказал он, – давай начнем. Нам нужно многое успеть.

Так он спас мою жизнь в третий раз.

4

Следующие пять лет Орма был моим учителем и единственным другом. Для того, кто никогда не собирался называть себя моим дядей, Орма воспринял свои дядюшкины обязанности серьезно. Он учил меня не только музыке, но всему, что, по его мнению, я должна знать о драконах: истории, философии, высшей математике (она была для драконов чем-то близким к религии). Он отвечал на мои даже самые наглые вопросы. Да, драконы чувствовали цвета при определенных условиях. Да, было бы ужасной идеей превратиться в саарантраса, только что съев быка. Нет, он не понимал точно природы моих видений, но полагал, что может мне помочь.

Драконы считали человеческую форму странной и часто ошеломляющей и за долгие годы развили разные стратегии того, как держать головы в арде, пока они находятся в человеческой форме. Ард был центральным концептом философии драконов. Само слово означало «порядок» или «правильность». Гореддийцы использовали это слово применительно к драконьим батальонам – и это было единственным человеческим значением слова. Но для драконов оно было намного глубже. Ард – то, каким должен быть мир, усмирение хаоса порядком, этическая и физическая правильность.

Человеческие эмоции, хаотичные и непредсказуемые, были противоположностью арду. Драконы использовали медитацию и то, что Орма называл когнитивной архитектурой, чтобы делить разум на части. Например, драконы хранили материнские воспоминания в отдельной комнате, потому что они были слишком сильными. Например, то мое материнское воспоминание подавило меня. Эмоции, которые саарантраи считали неудобными и слишком сильными, запирались в сохранности в других пространствах, им не позволялось выходить наружу.

Орма никогда не слышал о видениях, подобных моим, и не знал, что стало их причиной. Но он верил, что система когнитивной архитектуры не позволит видениям лишать меня сознания. Мы испробовали вариации на его комнате материнской памяти, запечатывая видения (то есть воображаемую книгу, представляющую их) в сундуке, гробнице и, наконец, в тюрьме на дне моря. Это работало несколько дней, пока я не падала по пути домой от Святой Иды и нам приходилось начинать все сначала.

Мои видения показывали тех же людей снова и снова, они стали такими знакомыми, что я всем дала прозвища. Их было семнадцать, отличное простое число, что чрезмерно интересовало Орму. Он наконец придумал, как попытаться сдержать индивидуумов, а не сами видения.

– Попробуй создать ментальный аватар каждого человека и построить место, где они могут захотеть остаться, – сказал Орма. Тот мальчик, Фруктовая Летучая Мышь, все время лазает по деревьям, так посади дерево в своем разуме. Посмотри, станет ли его аватар туда забираться и останется ли там. Возможно, если ты культивируешь и сохранишь связи с этими личностями, они не станут искать твоего внимания в неудобное время.

Из этого предложения вырос целый сад. У каждого аватара было свое место в этом саду гротесков. Я ухаживала за ними каждую ночь или страдала от головных болей и видений, когда не делала этого. Пока эти странные жители оставались спокойными и мирными, видения меня не тревожили. Ни Орма, ни я не понимали, почему именно это сработало. Орма утверждал, что это самая необычная ментальная структура, о которой он слышал, и очень жалел, что не мог написать об этом диссертацию, ведь я была тайной даже среди драконов.

За четыре года у меня не было ни одного из нежелательных видений, но я не могла расслабляться. Головная боль, начавшаяся после похорон принца Руфуса, предупреждала, что гротески в моем саду волновались. Видение совсем скоро могло по мне ударить. После того как Орма оставил меня на мосту, я поспешила к Замку Оризон так быстро, как могла, размышляя о часе ментальной гигиены, как это называл Орма, возвращении разума обратно в ард.

В моих покоях во дворце было две комнаты. Первая была маленькой гостиной, где я репетировала. Спинет, который мне подарил Орма, стоял у дальней стены, рядом с ним была книжная полка с моими собственными книгами, флейтами, лютней. Я зашла, шатаясь, во вторую комнату, где располагались шкаф, стол и кровать. Я всего две недели прожила здесь, но эта мебель уже казалась мне моей собственной, здесь я чувствовала себя как дома. Дворцовые слуги заправили кровать и зажгли камин.

Я разделась до нижней льняной рубашки. Мне нужно было промыть и намазать маслом чешую, но каждый сантиметр моего тела молил о мягкой кровати, и мне необходимо было разобраться с моим разумом.

Я взяла подголовный валик с кровати и села на него, скрестив ноги, как учил меня Орма. Я закрыла глаза, и теперь боль была такой сильной, что сложно было замедлить дыхание. Я повторяла мантру «все в арде», пока не успокоилась настолько, что увидела мой раскинувшийся, цветной сад гротесков, протянувшийся до мысленного горизонта.

Мгновение я пребывала в смятении, пока не разобралась в происходящем. Пейзаж менялся каждый раз, когда я приходила. Передо мной стояла пограничная стена из древних плоских кирпичей, папоротники росли из каждой щели, словно клоки зеленых волос. За ней я видела фонтан Безликой Дамы, берег с маками и луг с большими разросшимися садовыми деревьями. Как учил меня Орма, я всегда останавливалась здесь, положив руки на входные ворота – в этот раз из кованого железа, и говорила: «Это сад моего разума. Я ухаживаю за ним. Он подвластен мне. Мне нечего бояться».

Человек-пеликан прятался в садовых кустах, его дряблые рыбьи усы свисали с шеи до ворота туники, как фартук из плоти. Всегда было сложнее, когда я натыкалась на деформированного гротеска в начале пути, но я нацепила улыбку и ступила на лужайку. Ощущение холодной росы на пальцах ног удивило меня. Я не заметила, что босая. Человек-пеликан не обратил на меня внимания, его глаза были обращены к небу, которое в этой части сада всегда было звездным.

– С вами все в порядке, мистер Пи? – Человек-пеликан злобно посмотрел на меня, он был взволнован. Я попыталась взять его за локоть – я старалась не касаться рук гротесков, если в этом не было необходимости, – но он отшатнулся. – Да, это был тревожный день, – спокойно продолжила я, поворачиваясь и направляя его к каменной скамье. Пустующее без хозяина жилище пеликана было заполнено почвой, там росло орегано, и когда кто-то садился рядом, травы начинали благоухать. Человек-пеликан находил это успокаивающим. Наконец, он направился к скамейке и свернулся калачиком в траве.

Я несколько минут смотрела на него, чтобы убедиться, что он действительно успокоился. По его темной коже и волосам можно было предположить, что он родом из Порфири, но красное, словно мешок, горло, раздувающееся и сокращающееся, не было похоже ни на что в этом мире. Какими бы яркими ни были мои видения, было страшно представить его – и других, сильнее искаженных, – где-то в реальности. Не могли же боги Порфири быть настолько жестокими и позволить Человеку-пеликану существовать? Моя ноша казалась легкой по сравнению с его.

Он оставался спокоен. С ним все в порядке, это было несложно. Сила моей головной боли казалась несоразмерной происходящему, но, скорее всего, другие взволнованы сильнее.

Я поднялась, чтобы продолжить свой обход, но мои босые ноги наткнулись на что-то холодное и кожистое в траве. Наклонившись, я подняла огромный кусок апельсиновой корки, а затем еще несколько кусочков, раскиданных среди нагромождения самшитов.

Я придала саду основные черты, свои для каждого гротеска – деревья для Фруктовой Летучей Мыши, звездное небо для Человека-пеликана и другие, – но мой глубинный разум, скрытое течение, которое Орма называл подсознанием, заполнило все остальное. Новые украшения, чудны́е растения и статуи появлялись без моего вмешательства. Но мусор на лужайке казался неправильным.

Я бросила очистки под живую изгородь и вытерла руки об юбку. Я знала только одно апельсиновое дерево в саду. Я не стану беспокоиться, пока не увижу его.

Я нашла Мизерер рядом со скалистыми ступеньками, она выдергивала перья. Я проводила ее до гнезда. Тритон бился под яблонями, пытаясь растоптать колокольчики. Я отвела его к пыльной луже и натерла его нежную голову грязью. Я проверила замо́к на Ви-Коттедже, он был там, а затем босиком прошлась через неожиданное поле чертополоха. Вдалеке я видела высокие деревья рощи Фруктовой Летучей Мыши. Я выбрала лаймовую дорожку, пробираясь в пышную часть сада, подбадривая, утешая, укладывая по пути всех в постель. В конце тропинки путь мне перекрыла зияющая дыра. Ущелье Громогласа изменило свое местоположение и перекрыло дорогу к финиковым пальмам Фруктовой Летучей Мыши.

Громоглас был лучшим самсамским дудочником, которого я встречала, моим любимчиком. Мне стыдно было признаться, но я больше тянулась к жителям, которые не сильно отличались от обычных людей. Этот аватар был странным, потому что издавал шум (отсюда и имя), строил разные вещи и иногда строго очерчивал свою территорию. Сначала я ужасно паниковала из-за этого. Был другой гротеск, Джаннула, которая любила повсюду бродить, и она пугала меня так сильно, что я запирала ее в Ви-Коттедже.

Эти видения были подобны подглядыванию за чужой жизнью через странную лупу. Джаннула каким-то образом могла взаимодействовать со мной через свой аватар. Она говорила со мной, допытывалась, подначивала, лгала. Она пила мои страхи, как нектар, и чувствовала мои желания. В конце концов она стала пытаться завладеть моими мыслями и контролировать мои действия. В панике я рассказала об этом Орме, и он помог мне запереть ее в Ви-Коттедже. Мне кое-как удалось запутать ее и заставить туда зайти. Трудно обмануть того, кто знает, о чем ты думаешь.

Поведение же Громогласа казалось естественным для аватара. У меня не было ощущения, что на меня смотрит самсамийский дудочник из реального мира. Бельведеры[7] и увитые растениями беседки заполнили сад, подарки Громогласу от моего подсознания. Мне было приятно на них смотреть.

– Громоглас! – крикнула я с края ущелья. – Мне нужен мост!

Появилась сероглазая круглолицая голова, а за ней последовало слишком большое тело в самсамийском черном. Громоглас сидел на выступе утеса. Он вытащил три рыбины и дамскую ночную сорочку из своей сумки – все это время пронзительно крича – и построил для меня из этого мост.

Этот сад очень напоминал сновидение. Я старалась не задаваться вопросами насчет логики вещей.

– Как ты? Расстроен? – спросила я, погладив по его колючей светлой голове. Он заулюлюкал и исчез в расщелине. Это казалось нормальным, обычно дудочник был спокойнее остальных, возможно, потому что был так занят.

Я поспешила в рощу Фруктовой Летучей Мыши. Беспокойство снова стало меня догонять. Фруктовая Летучая Мышь был еще одним моим любимчиком, то единственное апельсиновое дерево в саду росло в роще фиг, фиников, лимонов и других порфирийских деревьев. Я дошла до рощи и взглянула наверх, но среди листьев Мыши не оказалось. Я посмотрела вниз: он собрал упавшие фрукты в крошечные пирамидки, но самого его нигде видно не было.

Раньше Летучая Мышь никогда не покидал свою территорию, ни разу. Я долгое время стояла там, уставившись на пустые деревья, пытаясь рационально объяснить его отсутствие.

Пытаясь замедлить свое паникующее сердце.

Если Фруктовая Летучая Мышь находился где-то в саду, это бы объяснило апельсиновую корку на лужайке Человека-пеликана и могло даже растолковать причину и силу моей головной боли. Если один маленький порфирийский мальчик нашел способ смотреть на меня с той стороны лупы, как Джаннула… я вся похолодела. Это было невероятно. Должно быть другое объяснение. Необходимость оборвать связь с тем, кто мне необъяснимым образом так сильно нравился, разбила бы мое сердце.

Я шла вперед, помогая успокоиться оставшимся жителям, но сама находилась на грани паники. У Бормочущего ручья и Трех дюн валялось еще больше апельсиновых корок.

Последняя часть сада была Розовым Садом, владением чопорной мисс Суетливость. Это была низкая, крепкая пожилая женщина, в остроконечном чепце и толстых очках, неприглядная, но не очевидно искаженная. Я познакомилась с ней во время первой волны видений, она суетилась над ароматными блюдами. Вот откуда ее имя.

Мне понадобилось мгновение, чтобы заметить ее – мгновение, в которое я тряслась от паники, – но она просто стояла на четвереньках на земле под необычайно большой альбифлорой. Мисс Суетливость вырывала молоденькие сорняки до того, как они разрастутся. Это было эффективно, даже если и озадачивало. Она не казалась особо взволнованной и полностью меня игнорировала.

Я посмотрела на другую сторону лужайки, с солнечными часами, на ворота выхода. Я мечтала о постели и отдыхе, но прямо сейчас не могла уйти. Мне нужно было найти Фруктовую Летучую Мышь.

На солнечных часах лежала цельная кожура апельсина.

Там находился и сам мальчик, на древнем тисовом дереве рядом с пограничной стеной. Казалось, он доволен тем, что я его заметила. Он помахал мне рукой, спрыгнул вниз и бросился по лужайке с солнечными часами ко мне. Я рассматривала его, обеспокоенная сияющими глазами и улыбкой, пытаясь предугадать, что они могут означать.

Он протянул мне дольку апельсина. Она свернулась, словно креветка, на его коричневой руке.

Я уставилась на нее в смятении. Я могла специально вызвать видение, коснувшись руки мальчика. Так я делала по разу с каждым из них, взяв под контроль видения и оборвав их контроль надо мной. Это был единственный раз, когда я делала это специально. Это все еще казалось неправильным, словно я шпионила за людьми.

Фруктовая Летучая Мышь просто предлагал мне апельсин или хотел, чтобы я взяла его за руку? От последней мысли я покрылась мурашками. И сказала:

– Спасибо, Летучая Мышь, но сейчас я не голодна. Пойдем, найдем твои деревья.

Он последовал за мной, как щенок, мимо болот Пандовди, через сад бабочек, обратно к его родной роще. Я думала, что он запрыгнет обратно на деревья, но мальчик посмотрел на меня большими черными глазами и снова протянул дольку апельсина.

– Тебе нужно оставаться здесь, а не гулять всюду, – упрекнула я его. – И так плохо, что так делает Громоглас. Понимаешь?

Мальчик никак не выразил понимания. Он съел кусочек апельсина, смотря вдаль. Я погладила его пушистые волосы и подождала, пока он не заберется на дерево, прежде чем уйти.

Я дошла до ворот, поклонилась лужайке с солнечными часами и произнесла определенные слова прощания:

– Это мой сад, все в арде. Я верно ухаживаю за ним, пусть он будет верен мне.

Я открыла глаза в собственной комнате и стала растирать затекшие конечности. Налила себе немного воды из кувшина на столе и кинула валик обратно на кровать. Моя головная боль исчезла, видимо, я решила проблему, даже не поняв ее.

Орма что-нибудь подскажет насчет этого. Я решила спросить его завтра, эта мысль успокоила мою тревогу, и я заснула.


Серафина (перевод Сибуль Елена)

Моя утренняя рутина была тщательно продуманной и занимала много времени, поэтому Орма дал мне часы, издающие богохульное чириканье в ранний час, когда мне приходилось вставать. Я держала их наверху, в приемной, в корзине вместе с другими безделушками, чтобы окончательно проснуться, пока я иду выключать будильник.

Это хорошая система, но когда я была слишком измотана, могла забыть завести будильник. Я просыпалась в панике за полчаса до начала занятий.

Я вытащила руки из рукавов ночной рубашки и продела их через горло, опустив льняное одеяние до бедер, как юбку. Налила воды из кувшина в тазик и добавила воды из чайника, которая была немногим теплее из-за того, что чайник простоял всю ночь у очага. Я протерла чешую на руке и вокруг торса мягкой тканью. Сами чешуйки не были чувствительны к температуре, но сегодня вода оказалась слишком холодной, так что это занятие нельзя назвать приятным.

Все мылись раз в неделю, но никого больше не волновали возможные клещи в чешуе. Я вытерлась и бросилась к книжной полке за горшочком с мазью. Только определенные травы, переработанные в эмульсию на гусином жире, останавливали зуд в чешуе. Орма нашел хорошего поставщика в дружелюбной к драконам части города, районе под названием Квигхоул.

Обычно я практиковала улыбки, пока смазывала чешую, решив, что если могу улыбаться в это время, то смогу улыбнуться всему. Сегодня у меня действительно не было времени.

Я подтянула рубашку и завязала веревкой левую руку, чтобы рукав не поднимался. Надела верхнюю юбку, мантию и накидку. Я носила как минимум три слоя одежды, даже летом. Повязала белый пояс в знак уважения к принцу Руфусу, быстро причесала волосы и бросилась в коридор, чувствуя себя менее чем готовой встретиться с миром.


Серафина (перевод Сибуль Елена)

Виридиус, растянувшийся на своем специальном диванчике для подагры, уже начал руководить дворцовым оркестром, когда я прибыла, запыхавшись, со свертком завтрака в руке. Он грозно взглянул на меня, его нахмуренные брови были почти рыжими, хотя бахрома волос вокруг его головы была поразительно белой. Басовая линия сбилась, и он гавкнул.

– Гло-ри-я, вы банда бездельников! Почему ваши рты замолчали? Моя рука остановилась? Совсем нет!

– Простите, что опоздала, – пробормотала я, но он даже не соизволил взглянуть на меня еще раз, пока не раздался последний аккорд.

– Лучше, – сказал он хору, прежде чем обратить на меня строгий взор. – Ну?

Я притворилась, что это «ну» относилось к вопросу о вчерашнем выступлении.

– Похороны прошли хорошо, как вы, наверное, уже слышали. Гунтард случайно сломал трость шалмея[8], сев…

– У меня была дополнительная трость, – подключился Гунтард, который являлся одним из дублеров в хоре.

– Которую ты нашел в таверне намного позже, – ввернул кто-то.

Виридиус заставил всех замолчать, поморщившись.

– Хор идиотов да воздержится от идиотства! Мисс Домбег, я спрашивал причину вашего опоздания. И лучше бы ей быть уважительной!

Я тяжело сглотнула, повторяя про себя: «Я хотела получить эту работу!» Я была почитательницей музыки Виридиуса с того момента, как увидела его фантазии, но было трудно соотнести композитора выдающейся «Сюиты[9] к инфанте» с грубоватым стариком на диване.

Хористы смотрели на меня с интересом. Многие из них проходили собеседование на мою должность, и когда Виридиус ругал меня, они радовались, что избежали такой участи.

Я присела в напряженном реверансе:

– Я проспала. Это больше не повторится.

Виридиус покачал головой так сильно, что его щеки вздрогнули.

– Мне нужно повторять для вас всех, дилетантов-жалобщиков, что когда прибудет Ардмагар Комонот, о гостеприимстве нашей королевы – нет, ценности всей нашей нации – будут судить по качеству исполнения?

Несколько музыкантов засмеялось. Виридиус утихомирил все веселье своим хмурым видом.

– Думаете, это смешно, вы, лишенные слуха преступники? Музыка – единственное, в чем драконы никогда не будут лучше нас. Они хотели бы, они очарованы, они пробовали снова и снова. Они достигают технической идеальности, но всегда чего-то не хватает. Знаете почему?

Я повторила вместе с остальным хором, хотя мои внутренности похолодели.

– Потому что у драконов нет души!

– Именно! – сказал Виридиус и помахал своим избитым подагрой кулаком. – Они не могут превзойти нас – принять великолепный, посланный Небесами дар, который нам достается естественным образом. Нам нужно утереть им носы!

Хористы издали тихое «ура!», прежде чем разойтись. Я отошла с дороги, и они прошли мимо. Виридиус хотел бы, чтобы я осталась и поговорила с ним. Конечно, семи или девяти певцам нужно было задать срочные вопросы. Они сгрудились вокруг его дивана, теша его эго, словно он был Пашега Зизиба. Виридиус принимал их похвалы как нечто само собой разумеющееся, словно они просто возвращали ему свои мантии хористов.

– Серафина! – прогремел мой руководитель, обращая свое внимание наконец на меня. – Я слышал комплименты твоему «Обращению…». Хотел бы я там быть. Эта адская болезнь делает из моего собственного тела тюрьму.

Я трепала манжет своего левого рукава, понимая его лучше, чем он мог себе представить.

– Принеси чернила, девочка, – сказал он. – Мне нужно кое-что вычеркнуть из списка.

Я принесла письменные принадлежности и список задач, который он мне продиктовал, когда я только начала на него работать. Осталось всего десять дней до прибытия Ардмагара Комонота, генерала драконов. В первый вечер должны состояться приветственный концерт и бал, а через несколько дней праздник годовщины Мирного Договора, который будет длиться всю ночь. Я работала две недели, но дел осталось еще много.

Я прочитала список вслух, строчку за строчкой, Виридиус прерывал меня по ходу. Он кричал: «Сцена закончена! Вычеркни!» – а затем позже: «Почему ты еще не поговорила с сомелье? Это самая легкая задача в списке! Я что, стал придворным композитором благодаря отличному безделью? Едва ли!»

Мы подошли к вопросу, которого я больше всего боялась: прослушивание. Виридиус сузил водянистые глаза и сказал:

– Да, как продвигаются прослушивания, мисс Домбег?

Он отлично знал, как они продвигались, но явно хотел увидеть, как я нервничаю. Я постаралась ответить спокойным голосом:

– Мне пришлось отменить бо́льшую часть из-за неожиданной гибели принца Руфуса – пусть трапезничает он со святыми за Небесным столом. Я перенесла некоторые на…

– Прослушивания нельзя было откладывать на последний момент! – прокричал он. – Я хотел, чтобы исполнителей избрали еще месяц назад!

– Со всем уважением, маэстро, месяц назад меня еще не наняли.

– Думаешь, я этого не знаю? – Уголки его губ то поднимались, то опускались, он уставился на забинтованные руки. – Прости меня, – наконец сказал он хриплым голосом. – Горько не иметь возможности делать все то, к чему привык. Умирай, пока молода, Серафина. Терциус был прав.

Я не знала, что на это ответить.

– Все не так плохо, как кажется. Ваши многочисленные протеже придут, программа уже наполовину составлена.

Он задумчиво кивнул при упоминании учеников. У этого человека было больше протеже, чем у большинства людей – друзей. Близилось время урока принцессы Глиссельды, поэтому я закрыла баночку с чернилами и стала быстро вытирать перо тряпкой.

Виридиус спросил:

– Когда ты сможешь встретиться с тем парнем, что придумал мегагармониум?

– Кем? – спросила я, убирая ручку в коробку к другим.

Он закатил красные глаза.

– Объясни мне, зачем я пишу все эти заметки, если ты их не читаешь? Создатель мегагармониума хочет встретиться с тобой. – Видимо, я продолжала так же непонимающе смотреть на него, потому что он проговорил громко и медленно, словно я была тупицей: – Огромный инструмент, который мы собираем в северном трансепте Святой Гобайт? Ме-га-гар-мо-ниум?

Я вспомнила строение, виденное мной в соборе, а не записку, которую, наверное, пропустила.

– Это музыкальный инструмент? Похоже на машину.

– И то и другое! – закричал он, и его глаза зажглись от радости. – И он почти закончен. Я сам проспонсировал половину машины. Это достойный проект для помирающего старика. Наследство. Он будет издавать звук, какого мир раньше не слышал!

Я удивленно взглянула на него. Внутри этого раздражительного старика я увидела взволнованного молодого человека.

– Ты должна встретиться с ним, еще одним моим протеже, Ларсом, – объявил он так, словно был Епископом Дивана Подагры, вещающим с кафедры. – Он также построил Часы Комонота на Соборной площади. Он настоящий гений. Вы отлично поладите. Он приходит только поздно ночью, но я смогу убедить его выбрать нормальное время. Я сообщу тебе, когда сегодня вечером увидимся в Голубом Салоне.

– Не сегодня, простите меня, – сказала я, поднимаясь и забирая свои книги по игре на клавесине с одной из загроможденных полок Виридиуса.

Принцесса Глиссельда организовывала концерт почти каждый вечер в Голубом Салоне. Меня регулярно приглашали, но я так и не сходила туда, несмотря на приставания и ругательства Виридиуса. Необходимость оставаться настороже и весь день осторожничать утомляла, и я не могла задерживаться допоздна, потому что мне нужно было следить за садом и соблюдать режим ухода за чешуей, который я не смела игнорировать. Я не могла рассказать об этом Виридиусу. Я постоянно жаловалась на стеснительность, но он все равно настаивал.

Старик приподнял кустистую бровь и почесал обвислые щеки.

– При дворе ты выше не пойдешь, если закроешься ото всех, Серафина.

– Я именно там, где хочу быть, – сказала я, перебирая пергаменты.

– Ты рискуешь оскорбить принцессу Глиссельду, постоянно отказываясь от ее приглашения. – Он подозрительно прищурился, глядя на меня, и добавил: – Это не совсем нормально, не так ли, быть настолько отстраненной от общества?

Все внутри меня напряглось. Я пожала плечами, не показывая, что уязвлена выражением «не совсем нормально».

– Ты придешь сегодня вечером, – сказал старик.

– У меня уже есть планы на вечер, – сказала я, улыбаясь. Вот почему я столько тренировалась.

– Значит, придешь завтра вечером! – крикнул он, выплескивая на меня свой гнев. – Голубой Салон, девять часов! Ты будешь там или внезапно окажешься без работы!

Я не понимала, блефует он или нет. Я еще не настолько хорошо его знала. Я судорожно вздохнула. Я не умру, если схожу один раз, на полчаса.

– Простите меня, сэр, – сказала я, склонив голову. – Конечно, я приду. Я не осознавала, насколько это важно для вас.

Удерживая улыбку, словно щит между нами, я сделала реверанс и покинула комнату.


Серафина (перевод Сибуль Елена)

Я услышала их хихиканье из коридора: принцессы Глиссельды и придворной дамы, которую она притащила вместе с собой в этот раз. Кажется, это была ее сверстница, судя по тембру смеха. Мгновение я пыталась представить, как мог бы звучать концерт хихиканья. Нам бы понадобился хор…

– Она очень-очень чудна́я? – спросила придворная дама.

Я замерла. Этот вопрос не мог касаться меня, так ведь?

– Ведите себя пристойно! – закричала принцесса, ее смех напоминал журчанье ручейка. – Я сказала колючая, а не чудная!

Я почувствовала, как лицо заливает краска. Колючая? Я правда такой была?

– В любом случае у нее доброе сердце, – добавила принцесса Глиссельда, – что делает ее противоположностью Виридиуса. И она почти красива, если бы у нее только не было пристрастия к этим ужасным платьям! И я не могу понять, что она делает со своими волосами.

– Это можно легко исправить, – сказала дама.

Я достаточно наслушалась. Я прошла через дверной проем, вскипая, но пытаясь не подтверждать свою репутацию. Придворная дама оказалась наполовину порфирийкой, судя по ее темным кудрям и коже теплого коричневого цвета. Она приложила руку ко рту, смущаясь, что ее услышали. Принцесса Глиссельда вскликнула:

– Фина! Мы как раз говорили о тебе!

Это привилегия принцессы – никогда не испытывать социальной неловкости. Она улыбнулась, совершенно не испытывая стыда. Солнечный свет, льющийся через окно позади нее, создавал ореол вокруг золотых волос. Я присела в реверансе и подошла к клавесину.

Принцесса Глиссельда поднялась со своего места у окна и поплыла за мной. Ей было пятнадцать, на год младше меня, и из-за этого учить ее было странно. Для своего возраста она была миниатюрной, из-за этого я ощущала себя неуклюжим великаном. Ей нравилась украшенная жемчугом парча. Принцесса обладала такой уверенностью, о которой я и мечтать не могла.

– Фина, – прочирикала она, – познакомься с леди Милифреной. Она, как и ты, отягощена без надобности длинным именем, поэтому я зову ее Милли.

Я кивнула, здороваясь с Милли, но прикусила язык, чтобы не ответить, как глупо звучит этот комментарий от человека по имени Глиссельда.

– Я сделала выбор, – объявила принцесса. – Я буду выступать на концерте в честь годовщины Мирного Договора, исполняя гальярду и павану[10]. И музыку не Виридиуса, а Терциуса.

Я остановилась, держа книгу в руке и взвешивая свои следующие слова.

– Арпеджио[11] Терциуса были для вас очень сложной задачей, если вы помните…

– Ты намекаешь, что моих навыков недостаточно? – Глиссельда угрожающе подняла подбородок.

– Нет. Я просто напоминаю вам, что вы назвали Терциуса «паршивой зловредной жабой» и кинули ноты через всю комнату. – Тут обе девушки рассмеялись. Я добавила так аккуратно, словно ступая по шаткому мосту: – Если будете репетировать и принимать во внимание мои советы о движении пальцев, вы сможете хорошо поработать над ним. «Достаточно хорошо, чтобы не опозориться», – могла бы добавить я, но это показалось мне неразумным.

– Я хочу показать Виридиусу, что играть Терциуса плохо лучше, чем играть его ничтожные мелодии, – сказал она, качая пальцем. – Могу я достичь такого уровня мелочной мстительности?

– Без сомнений, – сказала я, а затем подумала, стоило ли отвечать так быстро. Обе девушки снова смеялись, и я решила, что опасность миновала.

Глиссельда уселась на скамейку, потянула свои элегантные пальцы и занялась Терциусом. Однажды Виридиус объявил ее «такой же музыкальной, как вареная капуста» – громко и перед всем двором, – но я считала, что она прикладывает много усилий и ведет себя заинтересованно, когда с ней обращаются уважительно. Мы бились над этими арпеджио больше часа. У Глиссельды маленькие руки – репетировать будет нелегко – но она не жаловалась и не сдавалась.

Урчание моего желудка прервало урок. Даже мое тело может быть грубым!

– Мы должны позволить твоей бедной учительнице пойти на обед, – сказала Милли.

– Это был твой живот? – оживленно спросила принцесса. – Я могла бы поклясться, что в комнате был дракон! Защити нас, святой Огдо, а то она обглодает наши косточки!

Я пробежала языком по зубам, пытаясь успокоиться.

– Знаю, что оскорблять драконов – нечто вроде национального спорта для нас, гореддийев, но Ардмагар Комонот скоро прибывает, и не думаю, что его позабавят такие разговоры.

Псы святых. Я была колючей, даже когда старалась не быть такой. Она не преувеличивала.

– Драконов ничто не забавляет, – сказала Глиссельда, поднимая бровь.

– Но она права, – сказала Милли, – грубость есть грубость, даже ненарочная.

Глиссельда закатила глаза:

– Знаете, что сказала бы леди Коронги? Мы должны показать им свое превосходство и поставить их на место. Занять лидирующее положение, или они займут его. Драконы не понимают другого языка.

Это показалось мне чрезвычайно опасным способом взаимодействия с драконами. Я колебалась, неуверенная, вправе ли я исправлять леди Коронги, гувернантку Глиссельды, которая стояла выше меня по положению во всех возможных смыслах.

– Почему ты думаешь, они наконец сдались? – спросила Глиссельда. – Потому что почувствовали наше превосходство – военное, интеллектуальное и моральное.

– Так говорит леди Коронги? – спросила я взволнованно, хотя пыталась это скрыть.

– Так все говорят, – фыркнула Глиссельда. – Драконы нам завидуют. Вот почему они принимают нашу форму, когда могут.

Я уставилась на нее. Голубая святая Пру, Глиссельда когда-нибудь станет королевой! Она должна понимать истинное положение вещей.

– Мы их не победили, что бы вам ни рассказывали. Наша дракомахия дает нам приблизительное равенство. Они не смогли бы победить без напрасных потерь. Они не сдались, а только согласились на перемирие.

Глиссельда сморщила носик:

– Хочешь сказать, что мы совсем не властвуем над ними?

– Нет, к счастью! – сказала я, вставая и пытаясь скрыть свое волнение, меняя местами нотные листы на пюпитре. – Они бы этого не потерпели. Они бы ждали, пока мы не расслабимся и ослабим защиту.

Глиссельда казалась глубоко взволнованной.

– Но если мы слабее, чем они…

Я оперлась на клавесин:

– Дело не в силе или слабости, принцесса. Почему, как вы думаете, наши народы сражались так долго?

Глиссельда сцепила руки, слово читая маленькую проповедь:

– Драконы ненавидят нас, потому что мы справедливы и нас любят святые. Зло всегда пытается разрушить добро, восставшее против него.

– Нет. – Я чуть не ударила по крышке клавесина, но опомнилась вовремя, замедлив движение и дважды похлопав по нему. Тем не менее девочки уставились на меня круглыми глазами в ожидании ответов. Я постаралась смягчиться. – Драконы хотели вернуть эти земли. Горедд, Нинис и Самсам были их охотничьими угодьями. Здесь обитали крупные животные – олени, туры, шерстистый олень – и паслись такими стадами, что тянулись до горизонта, прежде чем мы пришли и вспахали землю.

– Это было очень давно. Не могут же они все еще скучать по ним, – заметила Глиссельда.

Я одернула себя, что неразумно делать выводы о ее уме по ангельскому личику. Ее взгляд был таким же проницательным, как у ее кузена Люсиана.

– Наш народ мигрировал сюда два тысячелетия назад, – сказала я. – Это десять поколений драконов. Стада вымерли примерно тысячу лет назад, но драконы действительно все еще ощущают потерю. Им достались лишь горы, где их популяция уменьшается.

– Они не могут охотиться на северных равнинах? – спросила принцесса.

– Могут и охотятся, но северные равнины – это только треть объединенных Южных земель, и они тоже не пусты. Драконы соперничают с племенами варваров за вымирающие стада.

– Они не могут просто есть варваров? – спросила Глиссельда.

Мне не понравился ее высокомерный тон, но я не могла об этом сказать. Я провела пальцем по декоративной вставке на крышке инструмента, выпуская в движение по завитушкам свое раздражение, и сказала:

– Мы, люди, не очень хороши для еды – слишком жилистые. И на нас неинтересно охотиться, потому что мы собираемся вместе и защищаемся. Мой учитель однажды слышал, как дракон сравнил нас с тараканами.

Милли сморщилась, но Глиссельда посмотрела на меня вопросительно. Очевидно, она никогда даже таракана не видела. Я позволила Милли объяснить. Описание насекомых вызвало возмущение принцессы:

– Каким образом мы похожи на этих вредителей?

– Посмотрите глазами дракона: мы повсюду, мы можем легко прятаться, мы размножаемся относительно быстро, мы портим охоту и плохо пахнем.

Девочки поморщились.

– Мы не плохо пахнем! – сказала Милли.

– Для них – неприятно. – Эта аналогия показалась мне особенно удачной, поэтому я довела ее до логического завершения. – Представьте, что вы наткнулись на гнездо ужасных паразитов в своем саду. Что бы вы сделали?

– Убили их! – воскликнули обе девушки одновременно.

– А что, если тараканы умны, работают сообща и используют тараканью дракомахию против нас? Что, если у них есть реальные шансы на победу?

Глиссельда поежилась от ужаса, а Милли сказала:

– В таком случае нам нужно было бы заключить с ними перемирие. Позволить им забрать определенные территории, если они оставят в покое те, на которых мы живем.

– Но мы бы в действительности пошли на это не по-настоящему, – мрачно заметила принцесса, барабаня пальцами по верхушке клавесина. – Мы бы притворились, что заключили мир, а потом подожгли бы их территории.

Я засмеялась, она удивила меня.

– Напомни мне не попадать в список твоих врагов, принцесса. А если бы тараканы властвовали над нами, мы бы не сдались? Мы бы использовали уловку против них?

– Именно.

– Ладно. Можете поразмыслить кое о чем… Что сделали бы тараканы, чтобы убедить нас сохранить им жизнь?

Девушки обменялись скептическими взглядами.

– Тараканы могут только бестолково бегать и портить еду, – сказала Милли, обхватывая себя руками. Я поняла, что она прочувствовала это на собственной шкуре.

Глиссельда от усердия высунула кончик языка изо рта, раздумывая над вопросом.

– Что, если бы у них был светский двор или они строили бы соборы и занимались поэзией?

– Ты бы позволила им жить?

– Возможно. Но насколько они были бы уродливы в действительности?

Я широко улыбнулась.

– Слишком поздно: ты заметила, что они интересны. Ты понимаешь их язык. Что, если ты еще и можешь становиться такой, как они, на короткое время?

Они начали корчиться от смеха. Я видела, что они поняли аналогию, но решила завершить защиту своей точки зрения:

– Наше выживание зависит не от перевеса сил, а от того, сможем ли мы быть достаточно интересными.

– Скажи мне, – попросила Глиссельда, одолжив вышитый платок Милли, чтобы вытереть глаза, – откуда обычная ассистентка музыканта знает так много о драконах?

Я встретилась с ней взглядом, подавляя дрожь в голосе:

– Мой отец – королевский эксперт-юрист по Соглашению Комонота. Бывало, он читал его мне, как сказку на ночь.

Этот факт не был абсолютным объяснением моих знаний, как мне казалось, но девушкам показался таким забавным, что они больше не задавали вопросов. Я улыбалась вместе с ними, но ощутила горечь из-за моего бедного грустного отца. Он так отчаянно хотел понять, преступил он закон или нет, за то, что, не ведая, женился на саарантрасе.

Согласно поговорке, он был глубоко в слюне святого Витта. Мы оба. Я сделала реверанс и быстро ушла, пока эта Небесная слюна не стала очевидна девушкам. Мое собственное выживание требовало равновесия интересного и невидимого.

5

Я, как всегда, испытала облегчение, вернувшись в свои комнаты вечером. Мне нужно было порепетировать, но до смерти хотелось прочитать книгу о синус-песнях Зибу, и, конечно, у меня было много вопросов к дяде. Я села сначала перед спинетом и сыграла удивительно диссонансный аккорд – сигнал Орме, что мне нужно поговорить.

– Добрый вечер, Фина, – прогремел бас котенка.

– Фруктовая Мышь начал бродить по саду. Я волнуюсь…

– Стой, – сказал Орма. – Вчера ты оскорбилась, что я не поприветствовал тебя, а сегодня ты сама сразу переходишь к делу. Я хочу, чтобы ты оценила мой «Добрый вечер».

Я засмеялась.

– Я оценила. Но послушай: у меня проблема.

– Уверен, что так, – сказал он, – но через пять минут ко мне придет ученик. Твоя проблема на пять минут?

– Сомневаюсь. – Я подумала. – Могу я прийти к тебе в Святую Иду? Неудобно обсуждать это через спинет.

– Как хочешь, – сказал он. – Но дай мне, по крайней мере, час. Этот ученик удивительно неспособный.

Пока я одевалась, осознала, что так ничего и не сделала с кровью Базинда на плаще. Кровь дракона давно высохла, но все еще светилась. Я хлопнула по пятну, вызвав бурю маленьких серебряных хлопьев. Почистила плащ, как могла, и стряхнула остатки сияющей крови в камин.

Я выбрала Королевскую дорогу, которая спускалась широкими грациозными изгибами. Улицы были темными и тихими, подсвеченные одной лишь четвертью луны, светом из окон и редкими зеркальными фонарями Спекулуса, которые рано зажгли. Внизу, у реки, воздух был сладким от древесного дыма, насыщенным чесночным запахом чужого ужина и густым от вони из выгребной ямы на заднем дворе. Или, возможно, потрохов – близко находилась мясная лавка?

Из теней на открытую улицу передо мной выступила фигура. Я замерла, а сердце заколотилось. Она пошаркала ко мне, и удушающий запах стал явственнее. Я закашлялась от вони и потянулась к маленькому ножу, спрятанному в подоле моего плаща.

Темная фигура подняла левую руку навстречу мне, ладонью вверх, словно прося милостыню. Затем подняла вторую левую руку и произнесла:

– Тшлу-тслу-тщлуууу?

Хвостик голубого пламени метался вокруг рта, подобного клюву, когда оно говорило, освещая на мгновение свои черты: гладкую чешуйчатую кожу, шипастый, как у игуаны Зибу, гребень, выпуклые круглые глаза, которые вращались независимо друг от друга.

Я выдохнула. Это был всего лишь побирающийся квигутл.

Квигутл – второй вид драконов, намного мельче саарантраи. Этот был примерно моего роста, высокий для квигутла. Квигутлы не могли менять форму. Они жили рядом с саарантраи в горах, прятались в трещинах и разломах более крупных логовищ драконов, питаясь мусором и пользуясь своими четырьмя руками, чтобы изготавливать сложные крошечные устройства, такие как серьги саарантраи. Квиги были включены в Мирное Соглашение из вежливости, никто не думал, что они массово прибудут на юг, или им так понравятся уголки, щели – и мусор – города.

Квиги не говорили на языке гореддийцев, так как у них не было губ, а язык напоминал пустую тростинку, однако большинство знали гореддийский. Сама я понимала язык квигов, это был очень шепелявый Мутья. Существо спросило:

– Я чушшштвую монетсссу, девущщщка?

– Вам не стоит просить милостыню после наступления темноты, – упрекнула я квига. – Почему вы не в Квигхоуле? Вам опасно находиться на улицах. На одного из ваших братьев-саарантраи напали вчера при свете дня.

– Дасс, я все виделшш с крыщщи ссссклада, – сказал он. Его трубковидный язык мелькал между зубами, брызги слюны орошали его пятнистый живот. – У тебя дружессственный запаххс, но тышш не сссаар. Я удивленнсс, шшто тышш понимаешсссь меня.

– У меня талант к языкам, – ответила я. Орма сказал мне, что моя чешуя пахнет сааром, хотя и едва заметно. Он добавил, что саарантрасу придется близко поднести нос, чтобы почувствовать запах. У квигутлов было более острое обоняние?

Он подошел ближе и обнюхал кровавое пятно на моем плече.

Дыхание квига было таким ужасным, скручивающим внутренности, что я не понимала, как он мог ощутить нечто с более слабым ароматом. У меня никогда не получалось почувствовать запах саара, даже Ормы. Когда квиг отошел, я сама принюхалась к пятну. Я ощущала присутствие чужого запаха в ноздрях – ощущение скорее тактильное, чем обонятельное – но я ничего не могла по нему определить.

Острая боль пронзила мою голову, словно в пазухи вогнали шипы.

– У тебя два запаххса, ссаара, – сообщило существо, – и маленькогос кощщелька с пятьшю ссеребряными и ссс восссемью меднымишш монетссками и ножшшом – дешшевая ссталь, очшшень тупая. – Даже эти маленькие драконы были педантично точными.

– Ты можешь почувствовать остроту моего ножа? – спросила я, прижимая ребра ладоней к вискам, словно могла раздавить боль. Это не помогло.

– Я мог поччувсствовать, ссколько волоссков у тебяшш на головесс, есссли бы хотелшш, а ясс не хоччу.

– Мило. Ну, я не могу просто отдать тебе монеты. Я отдаю металл за металл, – сказала я, такой ответ я слышала от Ормы на попрошайничество квигутлов. Так бы не ответил обычный гореддиец, и я не стала бы пытаться, если рядом были свидетели, но Орма таким образом приобрел мне несколько безделушек. Я держала эксцентричную коллекцию вдали от любопытных глаз, в маленькой корзиночке. Они не были нелегальными – всего лишь игрушки, – но такие «демонические устройства» могли бы испугать служанок.

Квигутл моргнул и облизнул рот. Этих существ не волновали деньги сами по себе, им нужен был металл для работы, а мы носили его в удобных отмеренных количествах.

Позади квигутла на полквартала вверх по улице с шумом распахнулись двери конюшни. Появился мальчик с двумя фонарями и повесил их по обеим сторонам в ожидании, когда всадники вернутся домой. Квиг глянул через плечо, но мальчик смотрел в другую сторону.

Шипастый силуэт квигутла выделялся на свету, его глаза вылезали и прятались обратно, пока он раздумывал, что бы продать. Он потянул руку к глотке, в раздуваемый горловой мешок и вытащил два предмета.

– У меня сс ссобой только маленькаяшш вещщщичка: меднаяшш рыбка сс сссеребяной фффилигранью. – Рыбка висела между его большими пальцами правой руки – и это была скорее жестяная ящерица с человеческой головой.

Я прищурилась в тусклом свете, исходящем от конюшни. Человек с лицом ящерицы был ужасен. Внезапно я захотела эту вещичку, словно это был брошенный гротеск, которому нужно было место для жизни.

– Я бы обменялшш егосс на дваш ссеребрянныхх, – сказал квиг, заметив мое внимание. – Можшшет показатьссся, шшто дороговатосс для жшшести, но работа кропотливаяшш.

Позади моего товарища-рептилии послышался стук копыт приближающихся лошадей. Я подняла взгляд, остерегаясь того, что нас увидят. Квигов и раньше били в этом городе за приставания к женщинам. Я пыталась не думать о том, что происходило с женщинами, которые обращались к квигам с добротой. Приближающиеся всадники остановились у конюшни и даже не взглянули в нашу сторону. Их шпоры зазвенели, когда ноги коснулись брусчатки. У каждого за поясом был кинжал. В свете фонаря сверкнула сталь.

Мне нужно было срочно отправить квига домой и добраться до Ормы. Я подумала, что запах саара мог вызвать мою внезапную головную боль, но она не ослабевала. Два приступа головной боли два дня подряд могут означать только неприятности.

Я вытащила кошелек из рукава.

– Я согласна на обмен, но ты должен убедить меня, что «кропотливая» не значит «незаконная». – Некоторыми изобретениями квигов – теми, что могли видеть, слышать или говорить через большие расстояния, – могли владеть только саарантраи. Некоторыми другими, такими как дверные черви или взрывчатые механизмы, пользоваться было запрещено.

Существо изобразило потрясение.

– Ничччего нелегальногош! Ясс законопослушщщный…

– За исключением того, что шатаешься после наступления темноты вне Квигхоула, – упрекнула я его, отдавая серебро. Он кинул монеты в рот. Я убрала фигурку ящерицы в сумку и крепко затянула кожаные шнурки.

Когда я снова подняла взгляд, квигутл ушел, полностью растворился в темноте без единого звука. Два всадника неслись в мою сторону, обнажив кинжалы.

– Святой Даан на сковородке! – закричал один из них. – Липкий дерьмоед пробежал прямо по стене дома!

– Девушка, вы в порядке? – спросил другой, пониже второго, невежливо схватив меня за руку. От него разило таверной.

– Спасибо, что прогнали его, – сказала я, освобождаясь из его хватки. В моей голове стучало. – Он попрошайничал. Вы знаете, какими настойчивыми они могут быть.

Коротышка заметил кошелек в моей руке.

– Ох, черт, вы же не дали ему денег, не так ли? Это только подбадривает паразитов.

– Черви-попрошайки! – прорычал высокий мужчина, все еще осматривая стену здания, держа кинжал наготове. Он был похож на брата Коротышки, с таким же широким носом. Я решила, что они торговцы: их элегантные и прочные шерстяные одежды говорили о том, что у них водились деньги и они предпочитали практичность.

Высокий сплюнул.

– И пять кварталов пройти нельзя, чтобы не натолкнуться на них.

– Нельзя в свой собственный подвал спуститься и не найти такого, свернувшегося в ящике с луком, – сказал Коротышка, наигранно размахивая руками. – Наша сестра Луиза однажды нашла одного, прилипшего ко дну стола в столовой. Он дышал своим зловонием на праздничную трапезу в честь Спекулуса, и ребенок получил падучую болезнь. Но может ли ее муж защитить себя от вторгнувшегося в его дом квига? Не может или окажется в тюрьме!

Я слышала про этот случай. Мой отец защищал квигутла в суде и выиграл дело. Но после этого у входов в Квигхоул выстроили ворота, запирающие его жителей-драконов на ночь, – конечно же, ради их безопасности. Уважающие закон ученые-саарантраи в коллегии святого Берта протестовали. Мой отец представлял и их, но безрезультатно. Квигхоул больше напоминал дыру, чем убежище.

Хотела бы я сказать этим братьям, что квигутлы не хотели причинять вреда; что эти существа словно не понимали разницы между своим и чужим, когда дело касалось жилища; и что свиньи пахнут так же плохо, но никто не думает о том, что у свиней злобные намерения относительно людей или что они распространяют болезни. Я понимала, что эти люди не поблагодарят меня за просвещение.

Братья светились, сильное свечение исходило из-под их кожи, словно их внутренности были расплавленным свинцом, словно они загорятся в любую секунду.

О нет. Этот ореол был единственным предупреждением о том, что сейчас на меня нахлынет видение. Теперь я ничего не могла сделать, чтобы сдержать его. Я села на дорогу и прижала голову к коленям так, чтобы не удариться, когда упаду.

– Вам нехорошо? – спросил Коротышка, и его голос доходил до меня волнами, словно он говорил через воду.

– Не дайте мне прикусить язык, – удалось произнести мне, прежде чем я упала и мое сознание завертелось в водовороте видения.


Серафина (перевод Сибуль Елена)

Мое невидимое око зависло под потолком комнаты с тремя массивными кроватями и кучей нераспакованного багажа. Шелковые шарфы, зеленые, золотые и розовые, были грудой свалены в углу, вперемешку с переливчатыми ожерельями из бусинок, веерами из перьев и нитями поблекших монет. Это явно был постоялый двор. На каждой кровати поместилось бы по шесть людей.

Сейчас в комнате находился только один человек. Я знала его, хотя он и вырос за многие годы с моего последнего видения, и он был не на дереве.

Порфирийская женщина просунула голову через дверь, заплетенные пряди волос толщиной с палец, с серебряной бусиной на каждой, обрамляли ее лицо. Она говорила с Фруктовой Летучей Мышью на порфирийском, а он сидел на центральный кровати, скрестив ноги и глядя в потолок. Он вздрогнул, словно та прервала его размышления. Ее брови поднялись, она извинилась и показала жестами, будто что-то ест. Мальчик отрицательно покачал головой, и она беззвучно закрыла за собой дверь.

Он встал, его босые ноги погрузились в комковатый соломенный матрас. На нем были порфирийские штаны и туника длиной до колена, амулет паедис на шее и маленькие золотые сережки. Он медленно помахал руками в воздухе, словно разрывал паутину над собой. Соломенный матрас почти не пружинил, но Мышь подпрыгивал так высоко, как мог, и с третьей попытки коснулся потолка.

Никто в моих видениях раньше не осознавал моего присутствия. Да и как они могли? Меня на самом деле там не было. Он не смог бы коснуться моего лица, потому что его там не было, но я поняла, что пытаюсь отшатнуться от его ищущей руки.

Он нахмурился и осторожно почесал голову. Его волосы были собраны в пучки, а линии проборов формировали аккуратные маленькие шестигранники. Мальчик снова сел и пристально уставился в потолок, нахмурившись. Если бы это не было невозможным, я бы подумала, что он смотрит прямо на меня.


Серафина (перевод Сибуль Елена)

Я проснулась с солоноватой кожаной перчаткой в зубах. Я открыла глаза и увидела женщину, она держала мою голову и плечи на своих коленях. В одной руке у нее были зажаты молитвенные четки, она проворно перебирала бусины большим пальцем, ее губы быстро шевелились. Мой слух возвращался медленно, но я услышала, как она сказала:

– Святой Фустиан и святая Бранш, молитесь за нее. Святой Нинниан и святой Мун, будьте рядом с ней. Святой Абастер и святой Витт, защищайте ее.

Я резко села и выдернула перчатку изо рта, испугав женщину.

– Простите, – прохрипела я, прежде чем мой желудок исторг свое содержимое на брусчатку.

Она придержала мой лоб и передала мне белоснежно-белый платок, чтобы промокнуть рот. Она позвала:

– Братья! Она очнулась!

Ее братья, Коротышка и Высокий, появились из конюшни, ведя за собой лошадей, тянущих телегу с надписью «Братья Бродвик, Торговля тканями», выведенной черным на боку телеги. Втроем они завернули меня в добротное шерстяное одеяло и посадили в телегу. Женщина – я решила, это сестра, которую упомянул Коротышка, – подняла свое солидное тело и уселась рядом со мной. Она спросила:

– Куда нам тебя отвезти, девушка?

– Замок Оризон, – сказала я. Я не доберусь до Ормы сегодня ночью. Немного запоздало я вспомнила и добавила: – Пожалуйста.

Она добродушно рассмеялась и указала дорогу братьям, которые сами меня слышали. Телега подпрыгивала и качалась. Женщина взяла меня за руку и спросила, не холодно ли мне. Мне не было холодно. Оставшуюся часть дороги она советовала мне, как вывести пятна с моего платья, испачкавшегося после падения на грязной улице.

Понадобилась почти вся поездка, чтобы мой пульс успокоился, а зубы перестали стучать. Я едва могла поверить в свою удачу, ведь я упала перед людьми, которые помогли мне. Я могла бы валяться в переулке, ограбленная и принятая за мертвую.

Луиза все еще болтала, но не о пятнах.

– …Ужасное существо! Бедняжка. Должно быть, оно испугало тебя до полусмерти. Сайлас и Томас пытаются найти отраву для этих зеленых дьяволов, что-то такое, что можно закопать в мусоре и оставить незамеченным. Это нелегко. Они едят почти все, не так ли, Сайлас?

– От молока им плохо, – сказал коротышка, правя лошадьми, – но от него они не дохнут. Они хорошо переваривают сыр, так что дело в молочной сыворотке. Если мы усилим концентрацию молочной сыворотки…

– Они не станут есть отраву, – сказала я, мой голос был хриплым от рвоты. – У них такой острый нюх, что они не тронут ее.

– Вот почему мы прячем ее в мусоре, – сказал Сайлас, словно повторяя для глупого ребенка.

Я закрыла рот. Любое существо, способное ощутить остроту моего ножа, могло бы почувствовать что угодно даже среди кучи навоза. Но пусть попробуют. Попробуют и потерпят неудачу, и так будет лучше для всех.

Мы добрались до барбакана[12], где дворцовая стража остановила телегу. Луиза помогла мне слезть.

– Чем ты здесь занимаешься? – спросила она восхищенно. Я не благородного происхождения, это было очевидно, но даже в должности служанки-простолюдинки знатной дамы было что-то привлекательное.

– Я ассистентка дирижера и учительница музыки, – ответила я, сделав книксен. Я все еще некрепко стояла на ногах.

– Мисс Домбег? Вы играли на похоронах, – закричал Сайлас. – Нас с Томасом вы растрогали до слез!

Я грациозно склонила голову, и в ушах зашумело, словно со звоном отпустили тетиву, головная боль снова вспыхнула за глазами. Кажется, мое вечернее приключение еще не закончено. Я повернулась, чтобы зайти внутрь.

Сильная рука остановила меня. Это был Томас. Позади него Сайлас и Луиза болтали со стражниками, упрашивая их упомянуть при королеве имя братьев Бродвик, поставщиков крепкой шерсти. Томас отвел меня в сторонку и прошептал на ухо:

– Сайлас оставил меня наблюдать за вами, пока сам пошел за Луизой. Я видел идола квигов в вашем кошельке.

Мое лицо запылало. Мне было стыдно вопреки рассудку, словно виновной была я, а не человек, который рылся в вещах девушки в бессознательном состоянии.

Его пальцы впились мне в руку.

– Я встречал женщин, подобных вам. Червивые любительницы квигов. Вы не представляете, как близки были к тому, чтобы удариться головой во время приступа.

Он не мог подразумевать то, о чем я подумала. Я встретилась с ним взглядом: его взгляд был ледяным.

– Женщины, подобные вам, исчезают в этом городе, – прорычал он. – Упрятанные в мешки и брошенные в воду. Никто не взывает к справедливости, потому что они получают по заслугам. Но мой зять не может убить и грязного квига в своем доме, чтобы не…

– Томас! Мы уходим, – позвала Луиза позади нас.

– Святой Огдо призывает вас раскаяться, мисс Домбег. – Он грубо отшвырнул мою руку. – Молитесь о добродетели и молитесь, чтобы мы снова не встретились. – Он ушел вслед за своими братом и сестрой.

Я покачнулась, едва устояв на ногах.

Я посчитала их добрыми, несмотря на предрассудки, но Томас испытывал соблазн разбить мою голову о брусчатку просто за то, что нашел у меня фигурку квигутла. Сама статуэтка не несла никакого символического значения, ведь так? Могла ли я случайно выбрать идол какого-то извращения? Может быть, Орма знает.

Я, шатаясь, прошла через сторожку, прикладывая все силы, чтобы добраться до дворца, потому что у меня ужасно тряслись колени. Стражники спросили, нужна ли мне помощь – должно быть, я выглядела ужасно – но я отмахнулась от них. Я поблагодарила всех святых, которых вспомнила, и помолилась за то, чтобы источником сияния башенок замка был свет факелов и луны, а не еще один приближающийся обморок.

6

Какой бы больной и уставшей я ни была, я не могла откладывать разговор с Фруктовой Летучей Мышью. Я бросила валик на пол, упала на него и постаралась войти в сад. Понадобилось несколько минут, прежде чем мои зубы разжались, и я достаточно расслабилась, чтобы представить себе это место.

Фруктовая Летучая Мышь висел на дереве в своей роще. Я бродила вокруг ствола, прокладывая путь между изогнутыми корнями. Казалось, он спал. На вид ему все еще было лет десять или одиннадцать, но его волосы были собраны в узлы, как в моем видении. Видимо, мозг изменил гротеск, чтобы тот соответствовал новой информации.

Я взглянула в его лицо и ощутила укол грусти. Я не хотела запирать его, но не видела других вариантов. Видения были опасны, я могла удариться головой, задохнуться, выдать себя. Мне нужно было защищаться всеми возможными способами.

Один глаз Мыши открылся, а потом снова закрылся. Негодяй не спал, он просто хотел, чтобы я так подумала.

– Фруктовая Летучая Мышь, – сказала я, пытаясь говорить строго, а не испуганно. – Спустись, пожалуйста.

Он спустился, скромно отводя глаза. Наклонился, поднял горсть фиников из аккуратных кучек и протянул мне. В этот раз я приняла подарок, пытаясь не коснуться его руки.

– Не знаю, что ты сделал, – медленно сказала я. – Не знаю, было ли это намеренно, но ты… думаю, ты спровоцировал видение.

Он встретился со мной взглядом. Проницательность его черных глаз пугала меня, но в них не было злобы. Я собралась с духом и сказала:

– Что бы ты ни делал, пожалуйста, остановись. Когда ко мне приходит видение против моей воли, я падаю. Для меня это опасно. Пожалуйста, больше не делай так, или мне придется запереть тебя.

Его глаза расширились, и он яростно закачал головой. Я надеялась, что он протестовал против изгнания из сада, а не отказывался подчиняться.

Он забрался обратно на инжирное дерево.

– Доброй ночи, – сказала я, надеясь, что он знает: я не злюсь. Он обхватил себя руками и сразу погрузился в сон.

Мне нужно было проверить весь сад. Я посмотрела в другой конец, ощущая усталость в самой душе и нежелание начинать. Может, я могу пропустить уход за остальными хоть раз? Все выглядело умиротворенно. Темная зеленая листва казалась такой красивой, цветной снег кружился вокруг нее.

Цветной снег?

Я посмотрела на небо. Надо мной плотно сгрудились тучи, а вокруг них порхали облака странных хлопьев, розовых, зеленых, желтых, больше похожих на конфетти, чем на снег. Я протянула руки, чтобы коснуться их. Они опустились на меня, мерцающие и воздушные. Я медленно покружилась, вздымая ногами вихри.

Я поймала одну снежинку на язык. Она затрещала во рту, как крошечная грозовая буря, и на одно мгновение я оказалась в небесах, закричала и упала на землю, спрятавшись за туром.

Снежинка растаяла, и я снова вернулась в сад, мое сердце гремело в груди. На это короткое напряженное мгновение я была кем-то другим. Я видела весь мир, раскинувшийся подо мной, в непостижимых подробностях: каждую травинку на равнине и щетинку на носу тура, ощущала температуру земли под его копытами, движение потоков воздуха.

Я попробовала еще одну снежинку и на протяжении секунды лежала на вершине горы на ярком солнце. Моя чешуя сияла, во рту был привкус пепла. Я подняла свою змеиную шею.

И затем снова вернулась в рощу Фруктовой Летучей Мыши, потрясенная, моргая и заикаясь. Это были воспоминания моей матери, как и в тот раз, когда я впервые увидела Орму в его истинном облике. Я знала из этого воспоминания, что мама пыталась оставить мне и другие. Очевидно, у нее получилось.

Почему это происходило сейчас? Мог ли стресс двух последних дней запустить еще один круг изменений? Мог ли Фруктовая Летучая Мышь повлиять на это?

Стремительное падение замедлилось. На земле отдельные снежинки плыли друг к другу и сливались, словно разбросанные капли ртути. Они превращались в плоские куски пергамента, их носило на ветру.

Я не могла допустить того, чтобы воспоминания моей матери оказались раскиданы по моей голове: если опыт чему-то и научил меня, так это тому, что мои особенности проявлялись внезапно, помимо моей воли. Я собрала обрывки пергамента, наступая на них, когда они проносились мимо, бегая за ними по болотам Пандовди и по Трем дюнам.

Мне нужно было их где-то хранить. Появилась жестяная коробка. Я открыла ее, и листы, хотя я не успела ни о чем подумать, вырвались из моей руки и, словно в трюке с перетасовкой карт, улеглись пачкой в коробку. Со звоном крышка за ними закрылась.

Это было подозрительно легко. Я заглянула в коробку: воспоминания расположились как карточки в картотеке, каждый лист был помечен в углу странным острым почерком, который, наверное, принадлежал маме. Я пролистала воспоминания: казалось, они самостоятельно улеглись в хронологическом порядке. Я вытащила один листок. Он был подписан сверху, «Поздравление Ормы с 59-м днем вылупления», но остальная часть страницы была пустой. Название заинтриговало меня, но я отложила листик.

Некоторые карточки на самом дне коробки были ярко раскрашены. Я вытянула розовый и поразилась тем, что он не пустой. На нем была записана одна из маминых песен ее паучьим почерком. Я уже знала эту песню, я знала все ее песни, но было и сладко, и горько видеть их.

Она называлась «Моя вера не должна быть легка». Я не могла удержаться. Конечно же, это были воспоминания о написании этой песни. Снежинки растворились на моем языке, я решила, что тот же принцип сработает. Страница захрустела и заискрилась у меня во рту, словно шерстяное одеяло зимней ночью. Как ни абсурдно, на вкус она была клубничной.


Мои руки порхают над страницей, в каждой тонкая кисточка, одна для точек, другая для мазков и дуг, сплетающихся друг с другом, словно я плету бобинное кружево[13], а не пишу музыку. Эффект каллиграфичен и весьма удовлетворителен. За моим открытым окном поет жаворонок, а левая рука всегда проказливее второй – пользуется моментом, чтобы написать ноты в контрапункт основной мелодии (с небольшим изменением ритма). Это сказочно. Как и многое, когда мы этого не замечаем.

Я узнаю́ его походку, знаю как собственный пульс – возможно, лучше, потому что мой пульс совершал недавно невообразимые вещи при звуке этих шагов. Прямо сейчас он семь ударов против трех шагов. Это слишком быстро. Доктор Карамус не был обеспокоен, когда я рассказала ему. Он не поверил, когда я сказала, что не понимала этого.

Я встаю на ноги, сама не осознавая как, до того как раздается стук в дверь. Мои руки все в чернилах, а на голос нельзя положиться, и все же я кричу:

– Заходи!

Клод заходит, на его лице оттенок угрюмости, который появляется, когда он старается не надеяться. Я хватаю тряпку, чтобы вытереть руки и скрыть смятение. Это смешно или страшно? Я понятия не имела, что эти два чувства могут быть так близки.

– Я слышал, ты хотела меня видеть, – бормочет он.

– Да. Прости, мне… мне стоило ответить на твои письма. Мне пришлось хорошо подумать над этим.

– Над тем, поможешь ли ты мне написать эти песни? – спрашивает он, и его голос звучит как-то по-детски. Капризно. Что раздражает, с одной стороны, и умиляет, с другой. Он прозрачно прост и неожиданно сложен. И лучисто прекрасен.

Я передаю ему страницу и смотрю, как его лицо смягчается в удивлении. Мои руки сразу подлетают к груди, словно могли бы сжать сердце и замедлить его бег. Он передает песню обратно мне, и его голос дрожит.

– Ты споешь ее?

Я бы не хотела играть ее для него на флейте, но он явно хочет услышать слова и мелодию вместе.

Моя вера не должна быть легка,

Небеса не обретают без боли,

Мои дни не пройдут мимолетно,

Мое бытие не осыплется прошлогодним снегом,

Не позволяй мне тонуть в грусти,

Моя надежда, свет мой, святая любовь.

Лишь в любовь я верю.

Он пристально смотрит на меня, пока я произношу последние строчки, и я боюсь, что голос дрогнет. У меня и так осталась крупица воздуха, чтобы произнести слово «верю». Я вдыхаю, но воздух словно находит на преграду на пути, получается что-то вроде неровного вздоха после слез.

Эти эмоции так сложны, что сводят с ума. Это как заметить добычу, которую сложно поймать, после долгого дня безрезультатной охоты – ощущаешь и восторг от волнительной погони, и страх, что можешь остаться ни с чем. Но ты, без сомнения, попытаешься, поскольку от этой попытки зависит твое существование. Еще я вспоминаю первый раз, когда спрыгнула с морского обрыва, до самой последней секунды прижимая крылья к себе, а потом расправляя над поднимающимися волнами, вне досягаемости пенных пальцев, смеясь над опасностью, в ужасе от того, как близко я подобралась.

– Я так рада, что ты здесь, – говорю я. – Теперь я понимаю, что сильно огорчила тебя. Я не хотела.

Клод потирает затылок и морщит нос, собираясь сказать, что он не расстроен. Думаю, это называется бравадой, и она свойственна не столько юристам, сколько вообще мужчинам, а эта комбинация к браваде приводит неизбежно. Обычно я пожимаю плечами, но сегодня мне нужно, чтобы он говорил искренне. Сегодня начало и конец. Я тянусь и беру его за руку.

Этот разряд, что мы оба ощущаем – ведь я вижу, что он чувствует его тоже, – словно электричество, но это метафора, которую я никогда не смогу ему передать, концепт, который нельзя представить. Один из слишком многих, увы, но я надеюсь – нет, ставлю на свою жизнь, – что в конце концов это станет неважным. Того, что между нами, должно хватить.

– Линн, – хрипло говорит он, и его челюсть слегка дрожит. Он тоже испуган. Почему это пугает? Какова причина? – Линн, – снова начинает он, – когда я ошибочно решил, что ты больше не хочешь меня видеть, я почувствовал, что ступил с края обрыва в воздух: земля приблизилась ко мне на пугающей скорости.

Метафора неуклюжая, но эмоции по своей природе не позволяют ему выразиться изящнее. Я не смогла адекватно овладеть этим искусством, но эти сравнения всегда трогали меня свой точностью. Я хочу закричать: «Эврика!» – но вместо этого говорю: «Я тоже это чувствовала! Именно это!»

Другой рукой мне хочется коснуться его лица, и я позволяю ей это сделать. Он прижимается к ней, словно кошка.

И тогда я понимаю, что поцелую его, и сама эта мысль наполняет меня… это словно я только что решила предсказательное уравнение Скиввера, или даже лучше, словно я постигла Первое Уравнение, увидела числа за луной и звездами, за горами, историей, искусством, смертью и желанием. Словно мое понимание настолько велико, что могло бы охватить миры с начала и до конца.

И мне нужно посмеяться над этим тщеславием, потому что я даже не понимаю настоящее, и в мире нет ничего больше этого поцелуя.


Воспоминание закончилось, выкинув меня не в сад, а в реальную жизнь: холодный твердый пол, мятая рубашка, горький привкус во рту, и я одна. Я почувствовала головокружение, дезориентацию и… омерзение. Это моего отца она целовала.

Я прислонила голову к кровати, медленно дыша, пытаясь избавиться от этих ужасных эмоций. Но я даже не могу заставить себя взглянуть на них.

Пять лет я подавляла все мысли о ней. Амалин Дуканахан из моих детских фантазий заменила пустота, пропасть, дыра, через которую задул холодный ветер. Я не могла заполнить это место Линн. Это имя ничего для меня не значило, это был заменитель, равный нулю.

Благодаря этому единственному воспоминанию я узнала о ней в тысячу раз больше. Я узнала, каково ей было держать ручку, как быстро билось ее сердце при виде моего отца, как красивые звуки растрогали ее. Я знала, что она чувствовала, я была ею и ощутила это сама.

Глубина видения должна была вызвать сострадание, конечно же. Мне стоило бы ощутить какую-то связь, радость от узнавания, теплую, сияющую решимость или спокойствие. По крайней мере, что-то хорошее. Ведь неважно, что именно?

Она была моей матерью, святые Небеса!

Но я не чувствовала никакой связи. Я видела эмоции издалека; видела, как плохо мне будет, если я приму их; и подавила их с такой силой, что теперь вообще ничего не чувствовала.

Я поднялась и, шатаясь, прошла в другую комнату. На моих маленьких часах стрелки показывали два часа после полуночи, но мне было все равно, разбужу я Орму или нет. Он заслужил ночной кошмар сегодня. Я сыграла наш аккорд, а затем еще раз, более настойчиво.

Неожиданно громко раздался хриплый голос Ормы.

– Я гадал, вспомнишь ли ты про меня. Почему ты не пришла в город?

Я пыталась контролировать свой голос.

– Думаю, ты не волновался.

– Волновался о чем?

– Один из моих гротесков вел себя странно. Я собиралась выбраться в город ночью, но до тебя я не дошла. Ты не думал, что что-то могло случиться?

На мгновение повисла тишина, пока он размышлял над этим.

– Нет. Думаю, ты собираешься сказать мне, что что-то случилось.

Я вытерла глаза. У меня не было сил на споры. Я рассказала ему обо всем произошедшем: странном поведении Фруктовой Летучей Мыши, видении, маминых воспоминаниях. Он так долго молчал после того, как я закончила рассказ, что я постучала по глазу котенка.

– Я здесь, – сказал он. – Нам повезло, что с тобой не случилось ничего непоправимого во время видения.

– Что думаешь насчет поведения Фруктовой Летучей Мыши? – спросила я.

– Кажется, он знает о тебе, – сказал Орма, – но я не понимаю, почему произошло это изменение. Джаннула видела тебя изначально.

– И она стала так сильна и восприимчива, что от нее было сложно избавиться, – сказала я. – Возможно, безопаснее запереть Фруктовую Летучую Мышь сейчас, пока я еще могу.

– Нет, нет, – сказал Орма. – Если он подчинится твоим просьбам, он может стать ресурсом, а не угрозой. На такое количество вопросов еще нет ответов. Почему ты его видишь? Как он видит тебя? Не теряй такую возможность. Ты можешь вызывать видения: поищи его.

Я пробежала пальцами по клавишам спинета. Последнее предложение было излишним, но и полностью избавиться от Фруктовой Летучей Мыши тоже казалось неправильным.

– Возможно, он найдет способ в конце концов поговорить с тобой, – сказал Орма.

– Или, возможно, я однажды поеду в Порфири, выслежу его и пожму ему руку, – сказала я, слегка улыбаясь. – Но только после визита Ардмагара Комонота. До этого я буду слишком занята. Виридиус ужасен, когда дело касается придумывания дел.

– Отличная идея, – сказал Орма, определенно полагая, что я говорю серьезно. – Я мог бы поехать с тобой. Порфирийский Библиагатон стоит увидеть.

Я широко улыбнулась при мысли о его одержимости библиотеками, и все еще улыбалась, когда заползла в кровать. Я не могла заснуть. В мыслях я путешествовала со своим дядей, встретила Фруктовую Летучую Мышь в настоящем мире и, наконец, получила несколько ответов.

7

Между поздним походом в постель и ранним подъемом я слишком мало спала. Я стоически выполнила свои обязанности, но Виридиус видел, что мне сложно.

– Я вычищу твои ручки, – сказал он, забирая перо из моей слабой руки. – Тебе нужно лечь на диван и поспать полчаса.

– Маэстро, уверяю вас, я… – Гигантский зевок прервал мой аргумент.

– Конечно, да. Но ты нам нужна со всеми своими способностями для Голубого салона сегодня вечером, и я не уверен, что ты внимательно слушала мою диктовку. – Он посмотрел на пергамент, где я записывала его композиторские идеи, пока он напевал их. Его брови опустились, и он стал слегка фиолетовым. – Ты записала три. Это гавот[14]. Танцоры будут спотыкаться друг о друга.

Я собиралась ответить ему, но уже добралась до дивана. Он затянул меня, и мое объяснение превратилось в сон, в котором святой Полипус танцевал гавот в три четверти с идеальной легкостью. Но у него было три ноги.


Серафина (перевод Сибуль Елена)

Этим вечером я прибыла в Голубой салон рано, в надежде, что смогу засвидетельствовать свое почтение, встретиться с протеже Виридиуса и уйти до того, как прибудет бо́льшая часть гостей. Я сразу поняла свою ошибку: Виридиус еще не пришел. Конечно, его не было, он появится позже, старый пижон. Я не получу похвалу за то, что пришла, если сбегу до его прибытия. Я только продлила свое ощущение неловкости.

Мне всегда были чужды вечеринки, еще до того, как я узнала, сколько всего нужно скрывать. Большие группы малознакомых людей заставляли меня сразу же замыкаться в себе. Я готовилась стоять одна в углу, запихивая масляные пирожные в рот весь вечер.

Даже Глиссельда еще не появилась. Вот как рано по глупости я пришла. Слуги зажигали свечи в подсвечниках и расправляли скатерти на столиках, бросая на меня любопытные взгляды. Я прошла в дальнюю часть салона, мимо обитых стульев официальной гостиной, к месту для танцев с паркетным полом. Музыкальные установки и стулья были свалены в углу. Я расставила их для квартета, надеясь, что делаю что-то полезное, а не из ряда вон выходящие.

Прибыли пять музыкантов – Гунтард, две скрипки, волынка и барабан, – и я поставила пятый стул. Они, казалось, были рады меня видеть и удивились тому, что учительница музыки расставляет стулья. Может, я смогу весь вечер стоять в углу, переворачивать страницы и приносить эль.

Вино то есть. Это дворец, а не «Солнечная обезьяна».

Придворные прибывали, разодетые в роскошные шелка и парчу. Я надела свое лучшее платье, из темно-голубой каламанко[15] с неброской вышивкой по краям, но то, что считалось роскошью в городе, здесь было лохмотьями. Я прижалась к стене и надеялась, что никто не заговорит со мной. Я знала некоторых из этих придворных: дворец нанимал профессиональных музыкантов, таких как Гунтард и его группа, но многие молодые джентльмены любили заниматься музыкой. Они обычно присоединялись к хору, а вот тот светловолосый самсамиец напротив меня играл на виоле да гамба[16].

Его звали Джозеф, граф Апсига. Он заметил мой взгляд и пробежал рукой по волосам цвета пшеницы, словно красуясь. Я отвернулась.

Самсамийцы славятся своей аскетичностью, но даже они затмевали меня. Их торговцы носили в городе коричневый, придворные – дорогой черный, умудряясь быть одновременно строгими и элегантными. Еще самсамийцы отдавали предпочтение крупным кружевным рукавам, выглядывающим из-под манжет, и твердым белым воротничкам. Мы, гореддийцы, не умели так хорошо распознавать дорогие ткани.

Придворные Ниниса, в отличие от самсамийцев, пытались сочетать в своем облачении все цвета и украшения – вышивку и ленты, разноцветные штаны и яркий шелк, выглядывающий из прорезей в рукавах. Их страна находилась далеко на мрачном юге, там почти не было ярких цветов, кроме тех, что они носили на себе.

Я заметила в толпе нинианскую острую шапочку ярко-зеленого цвета на пожилой леди. На носу у нее были очки с толстыми стеклами, из-за чего ее глаза казались выпученными, а сама она – раздраженной. Глубокие морщины у широкого рта делали ее похожей на огромную осуждающую жабу.

Еще она напоминала мисс Суетливость, старая бедняжка.

Нет, это точно была мисс Суетливость. Этот сердитый взгляд не мог принадлежать никому другому. Мое сердце застряло в горле. Мне придется все же съездить в Порфири. Один из моих гротесков стоял прямо посреди комнаты!

Мисс Суетливость со своим маленьким ростом затерялась в роще придворных дам, но несколько мгновений спустя появилась рядом с рыжим придворным из Ниниса. Я начала пробираться к ней.

Но далеко мне уйти не удалось, потому что в этот самый момент прибыли вместе принцесса Глиссельда и принц Люсиан. Толпа расступилась перед ними, образовав широкий проход, и я не посмела пересечь его. Принцесса светилась золотым и белым, парча платья была украшена мелким жемчугом. Она сияла, рассматривая окружающих, затем позволила придворному-нининцу проводить ее на свое место. Принц Люсиан в красном камзоле королевской стражи не позволил себе расслабиться, пока обожающий взгляд толпы не проводил его кузину в другой конец зала.

Принцесса Глиссельда заняла диван полуночного синего цвета, где не смел сидеть никто другой, и начала болтать со всеми вместе и с каждым по отдельности. Люсиан Киггз не садился. Он стоял чуть в стороне, осматривая комнату. Казалось, он никогда не забывал о долге. В соседней комнате музыканты наконец заиграли не лишенную приятности сарабанду[17]. Я искала мисс Суетливость, но она исчезла.

– Другие могут сомневаться, что это был дракон. Я не сомневаюсь, – произнес кто-то позади меня с легким самсамийским акцентом.

– О, как ужасно! – ответила молодая леди.

Я повернулась и увидела Джозефа, графа Апсигу, рассказывающего историю трем гореддийским придворным дамам:

– Я был частью охотничьей группы, граусляйн. Мы только зашли в Королевский лес, и собаки разбежались во всех направлениях, словно там было двадцать оленей, а не один. Мы разделились, некоторые поехали на север, другие – на запад, и каждая группа считала, что принц Руфус был с другой, но, когда мы воссоединились, его нигде не оказалось.

– Мы искали его до вечера, а потом позвали королевскую стражу и всю ночь провели в поисках. Его собственная собака – красивая пегая охотничья по кличке Уна – нашла его, лежащего на животе в топи поблизости.

Троица ахнула. Я развернулась и внимательно посмотрела в лицо графа. У него были светло-голубые глаза, кожа без единого пятнышка или морщинки, так что его возраст оставался загадкой. Он определенно пытался произвести на дам впечатление, но, кажется, говорил правду. Мне не нравилось вмешиваться туда, куда меня не приглашали, но мне нужно было знать.

– Вы уверены, что его убил дракон? В топи вы нашли прямые улики?

Джозеф направил на меня всю силу своей красоты. Он поднял подбородок и улыбнулся, как святой в деревенской церкви, сияя благочестием и вежливостью. Хор ангельских дам вокруг него уставился на меня и зароптал, зашелестели шелковые платья.

– Кто еще мог убить его, учительница музыки?

Я сложила руки на груди, защищаясь от его очарования.

– Бандиты, похитившие голову ради выкупа, например?

– Требований выкупа никто не предъявил. – Он ухмыльнулся, его херувимы ухмыльнулись вместе с ним.

– А как же сыновья святого Огдо, пытавшиеся разжечь драконофобию до приезда Ардмагара?

Он откинул голову назад и рассмеялся. У него были очень белые зубы.

– Ладно, Серафина, ты еще не предположила, что он увидел красивую пастушку и потерял голову от любви. – Его небесная армия сопроводила этот комментарий симфонией хихиканья.

Я собралась отвернуться – он явно ничего не знал, – когда знакомый баритон присоединился к разговору:

– Мисс Домбег права. Вполне вероятно, что это сделали сыновья.

Я отступила, позволяя принцу Люсиану беспрепятственно встать лицом к Джозефу.

Улыбка Джозефа померкла. Принц Люсиан никак не отреагировал на неприличное предположение о своем дяде Руфусе, но он определенно все слышал. Граф преувеличенно низко поклонился.

– Прошу прощения, принц, но почему бы вам не схватить сыновей и не запереть их, если вы так уверены, что они виновны?

– Мы никого не берем под стражу без доказательств, – ответил принц, словно его не побеспокоил этот выпад. Но сам три раза быстро топнул левой ногой. Я заметила это и задумалась, совершала ли я сама такие неосознанные движения. Принц продолжил тем же беззаботным тоном: – Безосновательные аресты только подбросят дров в костер, привлекут новых сторонников конфликта. Кроме того, это противоречит принципу: «Да будет ищущий справедливости справедлив».

Я взглянула на него, потому что узнала цитату.

– Понтеус?

– Он самый, – с одобрением кивнул Люсиан.

Джозеф ухмыльнулся:

– При всем уважении, но наш правитель, регент Самсама, никогда не позволил бы безумному порфирийскому философу влиять на свои решения. И он не позволил бы драконам совершить государственный визит в Самсам – конечно же, я не хотел оскорбить вашу королеву.

– Возможно, поэтому регент не сторонник мира, – сказал принц спокойным голосом, снова постукивая ботинком. – При этом он совсем не стесняется получать выгоду от нашего Мирного Соглашения, основанного на принципах безумного порфирийца, сам не рискуя ничем. И он будет здесь во время упомянутого государственного визита, что для меня лишняя головная боль – и я говорю это со всей любовью и уважением в мире.

Какой бы увлекательной ни была это вежливая светская перепалка, внезапно я заметила мисс Суетливость на другом конце смежной комнаты. Она приняла стакан золотистого портвейна из рук пажа. Я не могла до нее добраться, не протиснувшись через толпу танцующих, а они только начали вольту[18], так что сейчас будет множество летающих конечностей. Я осталась стоять на своем месте, но не сводила с нее взгляда.

Труба огласила элегантное завершение этого жизнерадостного танца. Музыканты внезапно замолкли, и несколько человек столкнулось на танцевальном полу. Я так пристально наблюдала за мисс Суетливость, что ничего этого не заметила, и в результате осталась стоять одна посередине широкого прохода, когда толпа расступилась.

Принц Люсиан схватил меня за правую руку и оттащил с дороги.

В дверном проеме стояла сама королева Лавонда. Ее лицо покрылось морщинами, но спина не согнулась под тяжестью лет. Стальной хребет, как говорили в народе, ее осанка была тому подтверждением. Она все еще пребывала в белом трауре, в память о сыне, от шелковых туфель до шали и вышитого чепчика. Роскошные рукава тянулись по полу.

Глиссельда соскочила со своей кушетки и сделала реверанс.

– Бабушка! Какая честь!

– Я не останусь, Сельда, я здесь не ради себя, – ответила королева. Их голоса были очень похожи, но голос старой королевы был резче от привычки к приказному тону. – Я привела тебе гостей, – сказала она, приглашая в зал группу из четырех саарантраи. Среди них была Эскар. Они стояли, напряженные, как по стойке «смирно». Они не побеспокоились о праздничных нарядах, а блеск их колокольчиков был слишком тусклым, их сложно было принять за настоящие украшения. Эскар снова была в порфирийских брюках. Все уставились на них.

– О! – взвизгнула Глиссельда. Она снова сделала реверанс, пытаясь вернуть самообладание. Когда девушка поднялась, ее глаза все еще были удивленными. – Чем мы обязаны этому эм…

– Мирным Договором, подписанным почти сорок лет назад, – сказала королева, которая как будто возвысилась, обращаясь ко всем присутствующим. – Я считала, возможно ошибочно, что наши народы просто привыкнут друг к другу после прекращения военных действий. Разве мы, как масло и вода, не можем смешаться? Ошиблась ли я, когда ждала, что возобладают разум и добропорядочность или же стоило закатать рукава и только посеять их семена?

Люди в комнате выглядели смущенными, а драконы – неприкаянными.

– Глиссельда, поухаживай за своими гостями! – рявкнула королева и вышла из комнаты.

Принцесса определенно была напугана. Рядом со мной принц Люсиан переступил с ноги на ногу и пробормотал:

– Ну, давай же, Сельда.

Она не могла его слышать, но подняла подбородок, как будто вняла добрым словам, и попыталась соответствовать властному виду своей бабушки. Она направилась к Эскар и расцеловала ее в обе щеки. Маленькой принцессе пришлось подняться на цыпочки, чтобы дотянуться до нее. Эскар грациозно приняла поцелуи, склонив голову, и все зааплодировали.

Потом вечер продолжился. Саарантраи собрались вместе с одной стороны, словно стадо перепуганного скота, их колокольчики жалобно звенели. Другие гости обходили их по широкой дуге.

Я тоже держалась на расстоянии. Эскар была посвящена, но я не хотела рисковать – другие могли меня почувствовать. Я не знала, как они могли бы поступить в таком случае. Меня могли бы принять за ученую с разрешением не носить колокольчик, или Эскар могла бы бестактно заявить о моем происхождении, и ее услышала бы вся комната.

Она точно этого не сделает. Орма рассказал мне, что межвидовое скрещивание так разрушало ард, что ни один дракон не подумал бы о том, что мое существование вообще возможно, и тем более не заговорил бы об этом.

– Осмелишься пригласить ее на танец? – произнес джентльмен позади меня, прервав мои размышления. На мгновение я подумала, что он имел в виду меня.

– Кого из них? – спросил вездесущий граф Апсига.

– На твой выбор, – засмеялся его собеседник.

– Нет, я имею в виду, кто из них «она»? Они такие мужиковатые, эти самки драконов.

Я ощетинилась при этих словах, но почему? Они говорили не обо мне – но лишь отчасти.

– Настоящая беда с этими женщинами-червяками, – продолжил Джозеф, – это их ужасно неуместное расположение зубов…

– Расположение зубов? – переспросил его друг, который соображал медленно.

Я почувствовала, что краснею.

– Зу-бы, – по слогам повторил Джозеф. – В неправильных местах, если понимаешь, о чем я.

– Зубы в… Оу! Ой!

– «Ой» – это слабо сказано, друг мой. Их самцы не лучше. Представь гарпун! Они мечтают только о том, чтобы насадить на него наших женщин и вырвать…

Я больше не могла терпеть. Я сбежала, несясь по танцевальной площадке, пока не уткнулась в окно. Я открыла его дрожащими руками, мне был отчаянно необходим глоток воздуха. Закрыв глаза, я представила спокойствие моего сада, пока мое смущение не сменила печаль.

Это была «джентльменская» шутка, но все они были подобными, такое рассказывали бы обо мне, если бы знали.

Чертов Виридиус. Я не могла тут оставаться. Я скажу ему завтра, что была здесь. Свидетели этому есть. Но по воле святых покровителей комедии я встретила старика в дверном проеме на выходе. Он преградил мне путь тростью.

– Не может быть, чтобы ты уже уходила, Серафина! – воскликнул он. – Еще даже десяти нет!

– Мне жаль, сэр… – Мое горло сжалось. Я беспомощно махнула в сторону собравшихся, надеясь, что он не заметит слезы в моих глазах.

– Ларс тоже не придет. Он так же застенчив, как и ты, – сказал Виридиус необычно нежным тоном. – Ты уже подошла к принцессе? Нет? Ну, по крайней мере, это тебе сделать стоит. – Он взял меня за правую руку своей забинтованной ладонью, другой опираясь на трость.

Маэстро направил меня к кушетке принцессы Глиссельды. Она сияла, как звезда, на голубой обивке, а придворные кружили вокруг нее подобно планетам. Мы дождались своей очереди, а затем Виридиус потянул меня вперед.

– Инфанта, – сказал он, поклонившись, – этой очаровательной девушке приходится много работать – на меня, – но я дал ей понять, не таясь, как непростительно грубо покинуть зал, не подойдя к вам.

Глиссельда засияла, глядя на меня.

– Ты пришла! Мы с Милли делали ставки, появишься ты или нет. Теперь я должна ей лишний выходный, но я рада. Ты встречалась с моим кузеном Люсианом?

Я открыла рот, чтобы сказать «да», но она уже звала принца к себе.

– Люсиан! Ты гадал, с чего у меня вдруг появилось интересное мнение о драконах – вот она, моя советница по драконьим делам!

Казалось, принц напрягся. Сначала я решила, будто он оскорбился, что я была груба, не осознавая этого, но потом я заметила, что он бросает взгляды на Эскар и ее маленькую группу, бесприютно стоящую в углу. Возможно, он чувствовал себя неловко рядом с принцессой, так громко рассуждающей о «драконьих делах» рядом с настоящими живыми драконами. К тому же Глиссельда делала вид, что не видит их.

Принцесса казалась настолько озадачена неловкостью, повисшей в воздухе, словно это был запах, которого она раньше не встречала. Я взглянула на принца Люсиана, но он смотрел в сторону. Смела ли я сказать то, что не мог он?

Именно страх позволял Томасам Бродвикам этого мира процветать: страх высказаться, страх перед самими драконами. Последнее ко мне не относилось, а первое, конечно, должна победить совесть.

Я выскажусь ради Ормы.

Я сказала:

– Ваше Высочество, простите мою прямоту. – Я глазами указала в сторону саарантраи. – Но если бы вы пригласили саарантраи присесть рядом с вами или даже потанцевать, это бы выгодно подтвердило вашу репутацию доброй натуры.

Глиссельда замерла. Теоретическое обсуждение драконов было одним делом, взаимодействие с ними – чем-то совершенно иным. Она бросила на кузена паникующий взгляд.

– Она права, Сельда, – сказал он. – Двор смотрит на наши действия.

– Знаю! – заволновалась принцесса. – Но что я… как я… я просто не могу…

– Ты должна, – сказал Люсиан твердо. – Ардмагар Комонот прибывает через восемь дней, ведь так? Мы не можем опозорить бабушку. – Он одернул рукава камзола, расправляя их. – Я пойду первым, если так тебе будет легче.

– О, спасибо, Люсиан, конечно, – выпалила она с видимым облегчением. – Он настолько в этом лучше меня, Фина… Вот почему наша свадьба будет такой выгодной. Он понимает практичность и обычных людей. Ведь он все-таки бастард.

Сначала я поразилась, что она так непринужденно назвала своего жениха бастардом, словно для него это не имело значения. Но потом я увидела его взгляд. Это имело для него значение. Огромное, но, видимо, он считал, что не имеет права высказываться.

Я знала, каково это. Я позволила себе немного эмоций. Сочувствия. Да. Вот что это было.

Юноша быстро собрался с духом – будучи военным, он знал, как себя держать. Люсиан подошел к Эскар, как мог бы подойти к изрыгающему пламя, шипящему, адскому существу, с осторожным спокойствием и железным самообладанием. Все разговоры в комнате затихли или прервались, а взгляды обратились к принцу. Я поняла, что задержала дыхание. И я была не одна.

Он грациозно поклонился.

– Мадам заместитель госсекретаря, – произнес он, и его голос был отлично слышен всем в затихшей комнате, – вы не присоединитесь ко мне в гальярде?

Эскар оглядела комнату, словно искала автора этого розыгрыша, но ответила: «Присоединюсь». Она взяла его за руку. Ее кафтан Зибу полыхал яркой фуксией рядом с его алым камзолом. Все выдохнули.

Я осталась на несколько минут, чтобы посмотреть, как они танцуют, улыбаясь себе под нос. Он возможен, этот мир. Просто нужно желание. Я молча поблагодарила принца Люсиана за решительность. Я поймала взгляд Виридиуса с другой стороны комнаты. Он, казалось, понимал и показал жестом, что я могу идти. Я развернулась, чтобы покинуть салон, радуясь, что помогла случиться чему-то хорошему, но и испытывая ощутимое облегчение, что оставляю толпу и разговоры позади. Тревожность – или шанс избавиться от нее – толкала меня к двери, словно пузырь на поверхности озера. Коридор обещал мне место, где я смогу вздохнуть.

Я бросилась туда с такой поспешностью, что чуть не врезалась в леди Коронги, гувернантку принцессы Глиссельды.

8

Леди Коронги была миниатюрной женщиной, старой и старомодной. Ее головной убор был излишне накрахмален, а вуаль-бабочка, десятилетие назад вышедшая из моды, торчала так, что могла выколоть кому-нибудь глаз. Рукава полностью закрывали ее руки, поэтому есть или вести переписку ей было сложно. Но она принадлежала к древней школе, которая приравнивала хорошие манеры к сложным ритуалам. Одежда мешала обыденным действиям, но, очевидно, давала ей больше поводов для брезгливых хлопот.

Она потрясенно вытаращилась на меня, ее глаза за вуалью округлились, накрашенные губы сложились в тугой осуждающий бутон. Она не сказала ни слова. Я должна была извиниться, так как это, очевидно, мне не хватало манер.

Я сделала такой низкий реверанс, что чуть не потеряла равновесие. Она закатила глаза на мое шатание.

– Нижайше прошу вашего прощения, миледи, – сказала я.

– Меня поражает, что такой неумелой обезьяне, как ты, позволено носиться по коридорам, – фыркнула она. – У тебя нет хозяина? Поводка?

Я надеялась поговорить с ней об образовании принцессы. Увидев, как Глиссельда боится настоящих живых саарантраи, я лишь сильнее захотела обсудить это с ней, но теперь боялась сама.

Губы леди Коронги растянулись в оскале, и она прошла мимо, ударив меня своим острым локтем под ребра и отпихнув в сторону. Она сделала только два шага, прежде чем остановилась и резко развернулась.

– Как, вы сказали, вас зовут?

Я быстро сделал реверанс.

– Серафина, миледи. Я учу принцессу Глиссельду…

– Игре на клавесине. Да, она упоминала вас. Говорила, что вы умны. – Она снова остановилась передо мной и подняла вуаль, чтобы лучше меня рассмотреть. Она изучала мое лицо проницательными голубыми глазами.

– Поэтому вы наполняете ее голову чушью о драконах? Потому что очень умны?

Вот что я хотела с ней обсудить, мне даже не пришлось подводить ее к этому разговору. Я попыталась успокоить ее.

– Дело не в уме, миледи. А в опыте. Мой отец, как вы, наверное, знаете, королевский эксперт по Договору Комонота. Меня саму многие годы обучал дракон. Я обладаю определенными знаниями…

– О том, что драконы считают нас насекомыми? Такими знаниями вы обладаете? – Она стояла так близко, что я ощущала липкий запах ее ниниийского парфюма. – Я пытаюсь внушить уверенность второй наследнице, заставить ее гордиться своими людьми и их победой над драконами.

– Это не уверенность, это презрение, – сказала я, увлекшись спором. – Вам бы стоило увидеть, как она только что волновалась из-за простого разговора с саарантраи. Она испытывает отвращение и страх. Однажды она станет королевой и не может позволить себе ни того ни другого.

Леди Коронги сделала круг большим и указательным пальцем и прижала их к сердцу: знак святого Огдо.

– Когда она станет королевой, если Небеса позволят, мы закончим этот конфликт так, как должны были, вместо того чтобы вести себя как трусы.

Она развернулась на каблуках и вошла в Голубой салон.


Серафина (перевод Сибуль Елена)

Встреча с леди Коронги ужасно меня взбудоражила. Я вернулась в свои покои, позанималась игрой на спинете и лютне, чтобы успокоиться, и забралась в постель только много часов спустя, все еще не ощущая усталости.

Мне нужно было поухаживать за садом, но я могла сделать это и лежа. Половина гротесков уже спала, когда я добралась до них. Даже Фруктовая Летучая Мышь сидел сонно в ленивой позе. Я прошла мимо него на цыпочках и не стала тревожить.

Когда я добралась до Розового Сада, я долгое время смотрела на мисс Суетливость, сбивающую тлю с листьев с помощью очень маленького арбалета. Я совсем забыла о том, что видела ее вечером, но глубинная часть моего разума помнила. Ее платье изменилось на то бархатное зеленое, в котором она была в салоне. В действительности весь ее образ казался четче и реальнее, прочнее, крепче. Было ли это доказательством того, что я на самом деле ее видела, или просто так решила?

Если бы я прямо сейчас взяла ее за руки, что бы я увидела? Будь она сейчас в Голубом салоне, я бы сразу ее узнала. Я почувствовала укол совести из-за того, что намеренно шпионила за ней, но любопытство взяло верх. Мне нужно было знать.

Мисс Суетливость протянула мне руки совершенно спокойно. Попасть в видение – словно оказаться в трубе и после попасть в другой мир.

Тускло освещенная комната подо мной не была Голубым салоном, что на мгновение озадачило меня. Но прошли долгие часы, она могла уже быть дома. Я смотрела на крошечный будуар: тяжелая резная мебель под старину, занавешенная кровать (пустая), книжные полки, необычные статуи – и все это подсвечено только светом камина. Комнату во дворце не напоминало, но, возможно, у нее был дом в городе.

Но где она?

– Кто здесь? – внезапно спросила она, чуть не выкинув меня из видения – так сильно я испугалась.

Фигура, которую я по ошибке приняла за статую, двинулась, медленно подняла одну руку, ощупывая пустой воздух, словно была слепой или искала что-то невидимое.

– Я не знаю, кто ты, – рявкнула подо мной пожилая женщина, – но у тебя два варианта: сказать, кто ты, или подождать, пока я найду тебя. Последний тебе не понравится. Мне все равно, что сейчас глухая ночь. Я найду тебя и заставлю пожалеть об этом.

Мне все еще было трудно узнать ее. Я винила в этом отсветы камина, но дело оказалось не в плохом освещении. Она выглядела по-другому.

Она была не одета и намного худощавее, чем казалась в платье. В действительности она выглядела почти по-мальчишески. Ее большая грудь была сделана из подкладок? Я определенно застала ее за подготовкой ко сну, и хотя я была очень смущена, я не могла моргнуть или отвернуться. Казалось очевидным, что такая высокородная дама с искусственной грудью должна иметь слуг, которые помогали бы ей раздеваться.

А потом я поняла, почему их нет, и потрясение выкинуло меня из видения прямо в комнату.

Мне казалось, словно я упала в свою кровать с большой высоты. У меня кружилась голова, я была дезориентирована и возбуждена из-за увиденного.

У нее был хвост, короткий, полностью покрытый серебряной чешуей.

Такой же чешуей, как у меня.


Серафина (перевод Сибуль Елена)

Я натянула покрывало на голову и лежала, дрожа, в ужасе от того, что увидела, в ужасе вдвойне от своего ужаса, в абсурдном возбуждении от того, что это могло значить.

Она была полукровкой. Ведь по-другому объяснить чешую нельзя.

Я не единственная в своем роде! Если мисс Суетливость была наполовину драконом, могло ли это означать, что и остальные гротески тоже? Внезапно у рогов, воротников и рудиментарных крыльев появилось объяснение. Я легко отделалась, заполучив только видения, чешую и внезапные вспышки материнских воспоминаний.

Я все еще бодрствовала час спустя, когда услышала громкий стук в дверь.

– Откройте эту дверь сейчас же, или я приведу дворецкого, чтобы он открыл ее для меня!

Голос мисс Суетливость было легко узнать. Я поднялась и прошла через гостиную, приготовившись объясняться. Фруктовая Летучая Мышь тоже ощущал мое присутствие в видениях, но, кроме него, никто. Что изменилось? То, что я увидела ее в настоящем мире? Была так близко? Если бы я знала, что она заметит меня, я бы не стала подсматривать за ней.

Я ничего не могла придумать, кроме извинений. Я открыла дверь, готовая произнести именно их.

Она ударила меня прямо в лицо, и россыпь звезд взорвалась в моей голове вместе с болью.

Я отшатнулась назад, едва понимая, что из моего носа потекла кровь. Мисс Суетливость с маниакальным блеском в глазах стояла в дверях, размахивая огромной книгой – своим оружием, – и тяжело дышала.

Она побледнела, увидев, что у меня идет кровь, и я ошибочно приняла это за признаки грядущего милосердия.

– Как ты это сделала? – рявкнула она, ступая вперед и пиная меня в лодыжку. Она снова замахнулась книгой мне по голове, но я умудрилась увернуться. Ее левая рука оставила за собой противоречивый запах парфюма из лилий. – Почему ты шпионишь за мной?

– Нггблаа! – сказала я. Не самый сильный аргумент, но я не привыкла говорить с лицом, залитым кровью.

Она перестала пинать меня и закрыла дверь. На мгновение я испугалась, что она собиралась приступить к чему-то более тяжкому, но она намочила тряпку в тазике и передала мне, показывая на нос. Она уселась на стул у спинета, пока я умывалась. Ее жабьи губы двигались вверх и вниз, от отвращения к раздражению, затем веселью и обратно. Теперь она, конечно же, была одета, и ее фигура вновь обрела крепкое достоинство.

Как она умудрялась сидеть с таким хвостом? Я промокнула кровь на рубашке, чтобы не смотреть на нее.

– Простите меня, леди, – сказала я, прижимая покрасневшую ткань снова к носу. – Я даже не знаю, кто вы.

Ее брови в удивлении поднялись.

– Неужели? Ну, зато я знаю, кто вы, мисс Домбег. Я встречалась с вашим отцом. Он отличный адвокат, человек и мужчина. – Выражение ее лица стало строгим. – Надеюсь, что вы унаследовали его осмотрительность. Никому не говорите.

– О чем не говорить? О том, что вы пришли посреди ночи и избили меня?

Она проигнорировала эту реплику, рассматривая мое лицо.

– Возможно, вы не поняли того, что увидели.

– Может, я ничего не видела.

– Лгунья. Я последовала сюда за своей интуицией, а она никогда не подводит.

Слово «лгунья» было неприятным. Я поерзала на сиденье.

– Как вы узнали, что за вами следят? Вы могли меня видеть?

– Нет. Я почувствовала чье-то присутствие – чей-то взгляд на мне? Не могу объяснить – никогда такого раньше не испытывала. Это была магия? Я в это не верю, но знаю, что существуют люди, которые не верят и в подобных мне. – Она сложила руки на большой искусственной груди. – Я теряю терпение. Что вы сделали и как?

Я теребила окровавленную тряпку в руках и печально шмыгнула носом. В носу стоял запах железа. Я должна объяснить ей, может, даже рассказать правду. Она была полукровкой, как и я. Должно быть, она чувствовала себя совершенно одинокой. Я могла рассказать ей, что это не так, просто подняв рукав и показав чешую.

Я мечтала об этом, но когда дело дошло до действий, мой голос не подчинился мне. Сама тяжесть моего намерения давила на грудь. Я не могла этого сделать. Что-то мешало. Небеса обрушатся. Я закатаю рукав, и меня охватит пламя. Рукав моей рубашки не был завязан. Я подняла руку и позволила ему скатиться с кисти, открывая предплечье.

Ее лицо обмякло, и на мгновение, когда я затаила дыхание, казалось, что время остановилось.

Она уставилась на меня, выпучив глаза, и молчала так долго, что я стала сомневаться: правда ли я видела то, что видела? Возможно, это была игра света, а я так отчаянно хотела увидеть собрата, что все придумала. Я опустила руку и быстро прикрыла ее, стыдясь.

– Не верю в это, – наконец сказала она. – Других нет. Это какой-то трюк.

– Уверяю вас, нет. Я эм… то же, что и вы. – Я избегала слова полудракон. Я поняла, что мне до смешного неловко произносить его.

– Хочешь, чтобы я поверила, что у тебя есть хвост? – спросила она, вытягивая шею, чтобы посмотреть на мой зад.

– Нет, – ответила я, смущенная ее взглядом. – Только чешуя на руке и талии.

Ее губы изогнулись в презрительной усмешке.

– Думаю, тебе себя ужасно жалко.

Мое лицо запылало.

– Может, это и не так драматично, как хвост, но я…

– Да, да, бедняжка. Тебе трудно сидеть, и тебе необходима одежда, сшитая на заказ, чтобы казалось, что под ней нормальное человеческое тело. Должно быть, ты жила ужасно долго, думая, что ты одна в мире. О нет, прости, это же про меня.

Мне казалось, что она отвесила мне пощечину. Я ожидала чего угодно, но только не враждебности.

Она вся кипела.

– Ничто из этого не объясняет, почему ты шпионила за мной.

– Это было ненарочно. У меня видения. Обычно никто в моих видениях меня не замечает. – Я оставила все так. Ей не нужно было знать, что я могла увидеть ее в любой момент. Пусть думает, что она особенная, забралась в мою голову без приглашения и лишь одна смогла почувствовать мое присутствие.

Я не буду снова по собственной воле подсматривать за ней. Я усвоила этот урок.

Горечь в выражении ее лица смягчилась. Причуды моего разума не были такими скучными, как чешуя.

– У меня что-то похожее, – сказала она. – Малюсенький дар предсказания на небольшой промежуток времени. Обычно это проявляется просто как странная способность находиться в правильном месте в правильное время.

– Вот что вы имели в виду под интуицией? – попробовала угадать я.

Она положила руку на подкладку живота.

– Это не магия, скорее, несварение. Обычно инструкции расплывчаты или просты – поверни прямо здесь, избегай устриц, – но дар достаточно сильный, раз я нашла обладательницу невидимых глаз. – Она наклонилась ко мне, и ее морщины у рта стали глубже, когда она нахмурилась. – Больше так не делай.

– Даю слово! – пропищала я.

– Ты не можешь топтаться в моей голове.

Я подумала о Фруктовой Летучей Мыши и Джаннуле и ощутила укол сочувствия.

– Если это поможет, то я вижу людей только сверху, как ласточка. Я не могу читать мысли – иначе бы знала ваше имя.

Выражение ее лица слегка смягчилось.

– Дама Окра Кармин, – сказала она, склонив голову. – Я посол Ниниса в Горедде.

Наконец, кажется, весь ее гнев испарился. Она поднялась, чтобы уйти, но остановилась, положив руку на дверную щеколду.

– Простите, если я была недипломатична, мисс Домбег. Я плохо отношусь к сюрпризам.

«Плохо» едва передавало произошедшее, но я ответила: «Конечно» – и отдала ей ее книгу, которую она оставила на скамейке спинета. Женщина пробежалась пальцами по кожаному переплету, думая о чем-то другом и качая головой.

– Должна признаться, трудно представить, что твой отец, чья дорогая госпожа – закон, так грубо отбросил ее, связавшись с твоей матерью.

– Он не знал, кем она была, пока она не умерла при родах.

– Ах, – она уставилась вдаль, – бедняга.

Я закрыла за ней дверь и посмотрела на часы квигутлов. Я могла еще немного поспать до утра, если бы легла сейчас. Я час ворочалась и откидывала одеяла, возбужденная и неспособная избавиться от мыслей. Как я смогу снова заснуть?

Фруктовая Летучая Мышь в Порфири был таким же, как и я. Мой брат Громоглас играл на дудке на крышах Самсама. Наг и Нагини где-то бежали по пескам, могучий Пандовди сидел в своем болоте. Свирепая Мизерер боролась с бандитами, злобная Джаннула строила козни, и остальные жители сада гуляли по этому миру и были моими. Брошенные и особенные – некоторые полные скепсиса и горечи, – мы были одним народом.

И я являлась центром этого огромного колеса. Я могла свести нас всех вместе. В каком-то смысле я уже это сделала.

9

Конечно, я не могла бежать и искать свой народ. У меня была работа. Виридиус требовал, чтобы я трудилась до поздней ночи с раннего утра. У меня едва хватало времени ухаживать за своим садом. Речи даже не шло о том, чтобы взять Фруктовую Летучую Мышь за руки и найти его. Я пообещала себе отправиться искать его позже, как только пройдет празднование годовщины Договора. Фруктовая Летучая Мышь придерживался нашей части договора и больше не доставлял мне проблем, хотя его темные глаза внимательно изучали мое лицо, когда я навещала его, и я подозревала, что каждый шорох в кустах – его рук дело, когда он следовал за мной по саду.

Недостаток сна, синяки под глазами и опухший нос делали меня очень раздражительной учительницей музыки, от чего дни стали тянуться медленно. Моим музыкантам было все равно, они привыкли к Виридиусу, чья раздражительность не знала границ. Сам маэстро считал меня забавной. Чем больше я огрызалась, тем веселее он становился, доходило почти до хихиканья. Зато он больше не настаивал на том, чтобы я посещала музыкальные вечера, и не пытался назначить время встречи с Ларсом, гением механического мегагармониума. Он ходил вокруг меня на цыпочках. Я ему это позволяла.

Мне все еще нужно было определиться с программой приветственного концерта для генерала Комонота и развлечений на годовщину Договора. Комонот должен был приехать за пять дней до годовщины. Он хотел посмотреть на то, что мы, гореддийцы, называем Золотой неделей: цепочку святых дней, начинающихся Спекулусом, самой длинной ночью в году. Это было время примирения и воссоединения, великих дней благотворительности и щедрых пиров. Людей, собирающихся вокруг Золотого Дома и молящихся, чтобы святой Юстас держал руки при себе еще один год. Время Золотых пьес и пантомим, движущихся от двери к двери, грандиозных обещаний на следующий год и просьб о милости, адресованных Небесам. Так получилось, что королева Лавонда заключила мир с Комонотом во время Золотой недели, поэтому Мирное Соглашение отмечали в годовщину Договора, когда все бодрствовали ночью, и в День Договора, когда все отсыпались. Вместе они знаменовали начало нового года.

Я заполнила половину программы учениками Виридиуса по его рекомендациям, невиданное ранее дело. Его дорогой Ларс получил лучшее место, хотя старик пробормотал:

– Напомни мне сказать ему, что он будет выступать!

Это не очень вдохновляло. Нужно было заполнить большой промежуток времени, особенно на годовщину Договора, а у меня все еще было недостаточно кандидатов в очереди. Я провела несколько дней, принимая огромное количество заявок от возможных исполнителей и устраивая прослушивания. Некоторые были шикарны, многие ужасны. Будет трудно заполнить всю ночь, если я не решусь внести в программу повторения. Я надеялась на большее разнообразие.

Одна заявка продолжала появляться вверху стопки: от труппы танцоров пигегирии. Должно быть, это все та же труппа, от которой я сбежала после похорон, если только в городе не проходило какого-нибудь фестиваля пигегирии. Я не собиралась устраивать им прослушивание, не было смысла. Принцесса Дион и леди Коронги едва терпели наши гореддийские национальные танцы, которые позволяли молодым женщинам веселиться неизмеримо больше, чем установленные приличия. (Я слышала об этом от принцессы Глиссельды, которая говорила, что ей очень мешает негативное отношение матери и гувернантки.) Я могла только представлять, что они подумают об иностранном танце с плохой репутацией.

Я разорвала заявку и кинула в огонь. Я ясно вспомнила этот момент, когда заявка от пигегирии снова появилась в стопке на следующий день.


Серафина (перевод Сибуль Елена)

Иногда Виридиус позволял мне взять выходной, чтобы продолжить уроки с Ормой. Я решила, что заслужила перерыв на три дня, прежде чем прибудет Комонот и разразится хаос. Я тепло оделась, закинула лютню на спину, упаковала флейту в сумку и отправилась сразу же в Консерваторию святой Иды. Я почти бежала вниз по холму, ощущая приятную легкость. Зима еще не обнажила свои зубы, лед на крышах растаял с первым поцелуем солнца. Я купила завтрак на набережной у реки, рыбный паштет и стакан чая. Я прошла по рынку святого Виллибальда, укрытому, переполненному людьми и теплому. Позволила буйным нинийским лентам очаровать меня, посмеялась над проказами собаки, ворующей лапшу, восхитилась огромным куском покрытой солью ветчины. Приятно быть неизвестным лицом в толпе, наслаждаясь чудесной обыденностью.

Увы, я уже не была такой безликой, как раньше. Продавец яблок, засмеявшись, выкрикнул:

– Сыграй нам что-нибудь, милая!

Я решила, что он увидел лютню на моей спине, которую сложно было не заметить, но он сымитировал игру на флейте. Моя флейта лежала в сумке, он не мог ее видеть. Он узнал меня с похорон.

Потом толпа распахнулась передо мной, словно занавес, и в центре оказались братья Бродвик. Торговцы тканями. Их прилавок был завален сложенным фетром. Томас Бродвик касался полей конусообразной шляпы перед широкобедрой матроной, гордой обладательницей нескольких метров ткани.

Он поднял глаза и встретился со мной взглядом, долго не разрывая зрительного контакта, и время словно остановилось.

Мне вдруг захотелось храбро промаршировать к нему и сказать, что увидела свет и раскаялась в любви к квигам. Но в то же мгновение я вспомнила фигурку ящерицы, все так же лежащую в моем кошельке. Я так и не вытащила ее. Эта мысль заставила меня сомневаться в своем решении.

Он прищурился, словно вина была четко написана на моем лице. Я упустила шанс обмануть его.

Я развернулась и нырнула в самую гущу толпы, держа лютню перед собой, чтобы спасти ее от толкотни. Рынок занимал три квартала, что показалось мне отличной возможностью исчезнуть. Я повернула за угол прилавка медных дел мастера и выглянула между светящимися чайниками.

Он все еще был там, продвигаясь сквозь толпу медленно и уверенно, словно шел в глубокой воде. Спасибо всем святым, что он был высок, а конусообразная шляпа добавляла ему сантиметров семь яркого зеленого цвета. Так мне легче заметить его, чем ему меня. Я начала снова пробираться по торговым рядам.

Я старалась идти зигзагами, но он все время был позади, когда я оглядывалась, и немного ближе с каждым разом. Он догонит меня до того, как я найду выход, только если не начну бежать, но это привлечет внимание всего рынка. Только воры бегут по рынку.

Я вспотела. Голоса торговцев отражались эхом от куполообразного потолка, но здесь был и другой звук, резкий, пронзительный во всем этом глухом гомоне.

Мне это показалось отличным способом отвлечь внимание.

Я повернула за угол и увидела двух сыновей Огдо, стоящих у края фонтана. Один произносил речь, а другой, с суровым взглядом, стоял настороже рядом на тот случай, если появится стража. Я обошла толпу и спряталась за большим толстым сапожником – так я заключила, исходя из его кожаного фартука и шила. Отсюда я могла видеть Томаса, а он меня – нет. Как я и надеялась, он остановился при виде человека с черным пером, страстно прыгающего у края фонтана. Он слушал, открыв рот, вместе с остальной толпой.

– Братья и сестры под Небесами! – закричал проповедник святого Огдо. Его перо подпрыгивало, в глазах горел огонь. – Вы думаете, что, ступив в Горедд, главный монстр потом его покинет?

– Нет! – вразнобой закричали голоса. – Прогоним дьяволов!

Сын поднял шишковатые руки, призывая к тишине.

– Этот так называемый Мирный Договор – этот бред! – просто уловка. Они хотят усыпить нас миром. Они обманывают нашу королеву, чтобы она изгнала рыцарей, которые когда-то были гордостью Южных земель. Они дожидаются момента, когда мы станем совершенно беспомощными. Где могущественная дракомахия, наше искусство войны? Теперь нет дракомахии. Зачем червям сражаться с нами? Они уже послали вонючий авангард квигов, зарывшийся в гниющее сердце этого города. Теперь и они придут, через сорок лет, приглашенные самой королевой. Сорок лет – ничто для зверей, живущих так долго! Это все те же монстры, сражаясь с которыми погибали наши деды – а мы им верим?

Поднялся хриплый крик. Томас с энтузиазмом кричал вместе с другими. Я следила за ним сквозь лес трясущихся кулаков. Вот мой шанс улизнуть. Я проложила путь через тесную толпу и вырвалась из лабиринта рынка в тусклый солнечный свет.

Холодный воздух очистил разум, но не успокоил колотящееся сердце. Я оказалась в квартале от Святой Иды. И быстро пошла вперед, опасаясь, что Томас все еще следует за мной.

Я перепрыгивала через две ступени Святой Иды зараз, добравшись до музыкальной библиотеки за несколько минут. Дверь кабинета Ормы закрывала дыру между двумя книжными шкафами. Казалось, что ее просто поставили там, потому что так и было. Когда я постучала, Орма просто поднял дверь, чтобы впустить меня, а потом поставил ее на место.

Его кабинет не являлся настоящей комнатой. Он был сделан из книг, или, точнее, пространства между книгами, так как три маленьких окна мешали поставить книжные шкафы у стены. Я провела здесь огромное количество времени, читая, репетируя, выслушивая инструкции, даже засыпая не раз, когда обстановка дома становилась слишком напряженной.

Орма убрал для меня груду книг со стула, а сам сел прямо на другую стопку. Эта его привычка никогда не переставала забавлять меня. Драконы больше не копили золото. Реформы Комонота объявили это нелегальным. Для Ормы и его поколения сокровищем было знание. Как и драконы на протяжении веков, Орма собирал его, а потом на нем сидел.

Просто оказавшись здесь с ним, я почувствовала себя в безопасности. Я распаковала свои инструменты, и моя тревога вырвалась наружу в разговоре:

– За мной только что гнались по Святому Виллибальду, и знаешь почему? Потому что я была добра к квигу. Я осторожничаю, скрываю законные причины для людской ненависти, а затем оказывается, что им не нужны причины. Небеса создали нож иронии, чтобы ударить меня им.

Я не ожидала, что Орма засмеется, но его реакция была даже слабее, чем обычно. Он уставился на пылинки, танцующие в солнечных лучах, пробивающихся из крошечных окон. Отражение в его очках сделало выражение его лица нечитаемым.

– Ты меня не слушаешь, – сказала я.

Орма ничего не ответил на это. Он убрал очки и потер глаза большим и указательным пальцами. Его беспокоило зрение? Он так и не привык к человеческим глазам, которые были значительно слабее драконьих. В своем естественном облике он мог бы заметить мышь в поле пшеницы. Никакие очки, какими бы сильными они ни были, не могли помочь преодолеть эту пропасть.

Я внимательно посмотрела на него. Были вещи, которые мои глаза – и человеческий разум за ними – могли распознать, а его – нет. Орма выглядел ужасно: бледный и осунувшийся, с кругами под глазами и… я едва ли могла осознать это.

Он казался расстроенным. Ни один дракон этого не заметил бы.

– Ты болен? – Я подбежала к Орме, не смея коснуться его.

Он состроил гримасу и задумчиво потянулся, приходя к какому-то выводу. Он убрал серьги и положил их в шкафчик стола. Что бы он ни собирался рассказать мне, он не хотел, чтобы совет Цензоров это услышал. Из складок камзола Орма достал какой-то предмет и вложил его в мою руку. Тот был тяжелым и холодным, и я знала, хотя он мне этого не сказал, что именно это ему отдала попрошайка после похорон принца Руфуса.

Это была золотая монета, древняя. Я узнала на лицевой стороне королеву или, в любом случае, ее символику. Пау-Хеноа, герой-мошенник, танцевал на обратной стороне монетки.

– Датируется правлением Белондвег? – спросила я. Она была первой королевой Горедда, почти тысячу лет назад. – Где кто-то может найти такую монету? И не говори мне, что городские попрошайки раздают их всем, потому что у меня такой нет. – Я отдала монетку Орме.

Орма потер ее между пальцами.

– Ребенок был простым посланником. Неважным. Монета от моего отца.

Холодок пробежал по моей спине. Подавляя все мысли о своей матери – я даже не смела часто думать об Орме как о своем дяде, чтобы не забыться и не назвать его так, – я привыкла подавлять все мысли о своей большой драконьей семье. – Откуда ты знаешь?

Он поднял бровь:

– Я знаю все монеты своего отца.

– Я думала, это незаконно.

– Даже я старше этого закона. Я помню груду сокровищ с детства, каждую монетку и кубок. – Его взгляд снова стал пустым, и он облизнул губы, словно скучал по вкусу золота. Орма отмахнулся от этого и, нахмурившись, взглянул на меня. – Моему отцу пришлось сдаться, конечно, хотя он сопротивлялся долгие годы. Ардмагар позволял ему это до бесчестия твоей матери, запятнавшего нас всех.

Орма редко говорил о моей матери. Я поняла, что задержала дыхание. Он сказал:

– Когда Линн связалась с Клодом и отказалась возвращаться домой, Цензоры отправили всю нашу семью на проверку ментального здоровья. Моя мать покончила с собой от стыда, подтвердив второй случай неопровержимого безумия в семье.

– Я помню, – хрипло сказала я.

Он продолжил.

– Ты также помнишь, что мой отец был выдающимся генералом. Он не всегда соглашался с Ардмагаром Комонотом, но его верность и великолепная карьера были вне сомнений. После того как Линн… – Он замолк, словно не мог сказать «влюбилась». Об этом было слишком страшно думать. – Внезапно наш отец попал под наблюдение, все его действия проверялись, все высказывания разбирали на части. Неожиданно они перестали закрывать глаза на груду его сокровищ и периодические протесты.

– Он сбежал перед судом, не так ли? – спросила я.

Орма кивнул, он смотрел на монету.

– Комонот изгнал его. С тех пор его никто не видел. Его все еще ищут за провокацию протестов против реформ Ардмагара.

Его отрешенное выражение лица разбивало мое сердце, но, как человек, я ничего не могла сделать, чтобы помочь ему.

– Так что означает эта монета? – спросила я.

Орма посмотрел на меня поверх очков, словно это был самый глупый вопрос, когда-либо заданный.

– Он в Горедде. В этом можешь не сомневаться.

– Разве его сокровища не были конфискованы в пользу сокровищницы Высшего Кера?

Он пожал плечами:

– Кто знает, что этот хитрый саар смог забрать с собой.

– Никто другой не мог ее послать? Совет Цензоров, чтобы проверить твою реакцию?

Орма пождал губы и резко покачал головой:

– Нет. Это был наш знак, когда я был еще ребенком. Это та самая монета. Она напоминала мне о хорошем поведении в школе. «Не позорь нас. Помни о семье» – вот что она значила.

– Что она может означать сейчас?

Его лицо словно осунулось еще сильнее. Фальшивая борода плохо сидела на нем, или он даже не постарался поправить ее. Орма ответил:

– Я думаю, что Имланн тоже был на похоронах, и он считает, что я его узнал, хотя это не так. Он предупреждает меня не вставать на его пути, притвориться, что я не узнаю его саарантраса, когда увижу, и позволить ему сделать то, чего требует честь.

Я сложила руки на груди. Внезапно комната показалась холоднее.

– Сделать что? И важнее: с кем? С человеком, за которого вышла его дочь? С их ребенком?

Карие глаза Ормы расширились за очками.

– Такое мне в голову не приходило. Нет. Не бойся за себя, он считает, что Линн умерла бездетной.

– А мой отец?

– Он никогда не позволял произносить имя твоего отца в своем присутствии. Само существование твоего отца нарушает ард и яро отрицается всеми.

Орма убрал ворсинку с шерстяных штанов. Под ними он носил пару шелковых, иначе чесался бы, как мучимая блохами собака.

– Кто знает, над чем Имланн раздумывал эти шестнадцать лет? – Он не собирается подчиняться закону или держать свои человеческие эмоции под контролем. Даже мне – а за мной постоянно следят, и я подчиняюсь закону, насколько могу, – трудно не терять форму. Раньше границы безумия были намного четче, чем сейчас.

– Если ты считаешь, что он пришел не за папой и мной, то зачем? Для чего он объявился?

– Визит Комонота так близок… – Он снова посмотрел поверх очков.

– Убийство? – Он выдвигал смелые предположения или я? – Думаешь, он строит заговор против Ардмагара?

– Думаю, было бы глупо закрыть глаза, считая, что это не так.

– Ну, тогда тебе нужно рассказать об этом принцу Люсиану и страже.

– О. Вот и оно. – Он откинулся назад и постучал ребром монетки по зубам. – Не могу. Я – так вы говорите? – между двух огней? Я слишком пристрастен. И не уверен, что смогу не руководствоваться эмоциями, принимая решение.

Я снова внимательно всмотрелась в его лицо, в морщинку между бровями. Он явно с чем-то боролся.

– Ты не хочешь сдавать его, потому что он твой отец?

Орма закатил глаза, глядя на меня, и белки вспыхнули, словно у перепуганного животного.

– Совсем наоборот. Я хочу натравить на него стражу, хочу, чтобы состоялся суд, хочу, чтобы его повесили. И не потому, что он вероятная угроза Ардмагару, – к тому же, может быть, ты и права, может быть, он не является угрозой, – а потому, что в действительности я… ненавижу его.

Как ни абсурдно, моей первой реакцией был возникший узел ревности, словно кулак в животе, ведь он не только чувствовал что-то, а чувствовал это не ко мне. Я напомнила себе, что мы говорили о ненависти. Я бы не могла предпочесть это его дружелюбному безразличию, не так ли?

– Ненависть – это серьезно. Уверен?

Он кивнул, наконец позволяя всем эмоциям проявиться на своем лице дольше, чем на долю секунды. Он выглядел ужасно.

– Как давно ты это чувствуешь? – спросила я.

Орма безнадежно пожал плечами:

– Линн не просто была моей сестрой, она была моим учителем.

Орма часто говорил мне, что у драконов не было более уважительного слова, чем «учитель». Учителей почитали больше родителей, супругов и даже самого Ардмагара.

– Когда она умерла и позор лег на нашу семью, – сказал он, – я не мог отказаться от нее так, как сделал мой отец – как все мы должны были сделать, к удовольствию Ардмагара. Мы подрались, он укусил меня…

– Укусил тебя?

– Мы драконы, Фина. Когда ты тогда видела меня… – Он сделал пространный жест, словно не хотел произносить это вслух, словно я видела его голым – что, честно говоря, технически правда. – Я сложил крылья, так что ты, скорее всего, не заметила повреждений на левом крыле, где когда-то была сломана кость.

Я покачала головой, ужаснувшись:

– Ты все еще можешь летать?

– О да, – отстраненно сказал он. – Но ты должна понимать: в конце концов, я отказался от нее, под давлением. Моя мать все равно покончила с собой. Моего отца все равно изгнали. В итоге… – его губы задрожали, – я не знаю, для чего все это было.

Если не в его, то в моих глазах стояли слезы.

– Совет Цензоров отправил бы тебя на эксцизию[19], если бы ты этого не сделал.

– Да, высока вероятность этого, – задумчиво согласился Орма, и его тон снова стал по-ученому нейтральным.

Цензоры отправили бы на эксцизию и мою мать, вторглись и украли бы любые нежные воспоминания о моем отце.

В моей голове оловянная банка с воспоминаниями болезненно вздрогнула.

– Отказ от нее не освободил меня от внимания Цензоров, – сказал Орма. – Они не знают о моих настоящих трудностях, но считают, что таковые имеются, основываясь на истории моей семьи. Они подозревают, конечно, что я забочусь о тебе больше, чем дозволено.

– Вот что Зейд должна была проверить, – сказала я, пытаясь не дать горечи прорваться в мой голос.

Он заерзал, и только я могла это заметить. Он никогда не выказывал ни малейшего сожаления из-за того, что подвергал меня смертельной опасности в детстве. Этот секундный дискомфорт – единственное, на что я могла рассчитывать.

– Я не собираюсь давать им подсказки насчет своих настоящих проблем, – сказал он, передавая мне монету. – Сделай с ней то, что считаешь нужным.

– Я отдам ее принцу Люсиану Киггзу, хотя не знаю, что мы можем сделать с твоим расплывчатым предчувствием. Посоветуешь, как узнать саарантрас Имланна?

– Я узнаю его, если только он не станет скрываться. Я бы узнал его по запаху, – сказал Орма. – Саарантрас моего отца был худощавым, но он мог потратить шестнадцать лет на упражнения или злоупотребление заварным кремом. Не знаю. У него были голубые глаза, необычные для саарантраса, но не южанина. Светлые волосы, которые легко перекрасить.

– Мог бы Имланн так же легко притвориться человеком, как Линн? – спросила я. – Он научен придворным манерам или обладает музыкальным талантом, как его дети? Где он может попытаться смешаться с толпой?

– Думаю, лучше всего он бы сошел за солдата или придворного, но он знает, что так я и подумаю. Поэтому он будет там, где никто не ожидает его увидеть.

– Если бы он присутствовал на похоронах и видел тебя, а ты его – нет, скорее всего, он бы стоял… – Псы святых. Орма стоял в центре. Я видела его из-за хоровой ширмы. Его можно было узнать из любого угла.

Орма напрягся:

– Сама не ищи Имланна. Он может убить тебя.

– Он не знает о моем существовании.

– Ему не обязательно знать, кто ты, чтобы убить, – ответил Орма. – Ему достаточно того, что ты пытаешься помешать ему исполнить задуманное.

– Понятно, – сказала я, усмехнувшись. – Лучше принц Люсиан Киггз, чем я, значит.

– Да!

Ярость этого «да» заставила меня отшатнуться. Я не могла ответить, эмоции давили на горло.

Кто-то постучал в кривую дверь. Я отодвинула ее в сторону, думая, что увижу одного из монахов-библиотекарей.

Там стоял, прислонившись к стене, Базинд, неловкий новокожий, и громко дышал ртом. Его глаза смотрели в разные стороны. Я отшатнулась, держа перед собой дверь, словно щит. Он протолкнулся мимо, звеня, словно венок всех святых, уставившись на комнату и спотыкаясь о груды книг.

В мгновение ока Орма встал на ноги.

– Саар Базинд, – сказал он, – что привело тебя сюда?

Базинд порылся в своей рубашке, затем в штанах, наконец обнаружив сложенное письмо, адресованное Орме. Орма быстро ознакомился с ним и передал мне. Я поставила дверь на место и, схватив письмо двумя пальцами, прочитала:


Орма, ты помнишь саара Базинда? Мы считаем его бесполезным в посольстве. Ардмагар определенно чем-то обязан матери Базинда за то, что та сдала своего накапливающего сокровища мужа. Иначе Базинду никогда бы не позволили прибыть на юг. Ему необходимы коррекционные уроки человеческого поведения. Учитывая историю твоей семьи и твою способность походить на людей, я подумала, что ты будешь идеальным учителем.

Потрать на него свое свободное время, ведь ты не в том положении, чтобы отказаться от этой просьбы. Первым делом убеди его носить одежду на публике. Ситуация так ужасна. Все в арде, Эскар.


Орма не издал ни крика разочарования. Я крикнула вместо него:

– Святой Даан на сковородке!

– Очевидно, они очень хотят избавиться от него, чтобы не мешался под ногами, пока готовятся к приезду Ардмагара, – спокойно сказал Орма. – В этом есть смысл.

– Но что ты будешь с ним делать? – Я понизила голос, потому что кто угодно мог стоять по ту сторону книжных полок. – Ты пытаешься казаться человеком перед своими учениками музыки. Как ты объяснишь присутствие новокожего?

– Я что-нибудь придумаю. – Он нежно забрал книгу из рук Базинда и поставил ее высоко на полку. – Я могу вполне правдоподобно слечь с пневмонией в это время года.

Я не хотела уходить, пока не смогу убедиться, что все хорошо, и особенно мне не хотелось оставлять его с новокожим, но Орма был непреклонен.

– Тебе нужно многое сделать, – сказал он, поднимая для меня дверь. – Насколько я помню, у тебя назначена встреча с принцем Люсианом Киггзом.

– Я надеялась на урок музыки, – с досадой сказала я.

– Могу дать тебе домашнее задание, – ответил он, раздражая тем, что не заметил моего разочарования. – Зайди в церковь Святой Гобайт и посмотри на новый мегагармониум. Его только что закончили, и, как я понимаю, он строился по нескольким интригующим акустическим принципам, еще не испробованным на инструменте такого масштаба.

Он попытался улыбнуться, чтобы показать, что у него все хорошо. А потом опустил дверь перед моим лицом.

10

Я направилась к собору, как и посоветовал сделать Орма, потому что идти во дворец не хотелось. Небо набросило на солнце тонкую белую вуаль, поднялся ветер. Возможно, скоро пойдет снег. До Спекулуса, самой длинной ночи года, оставалось пять дней. Как говорится: чем длиннее день, тем крепче холод.

Часы Комонота виднелись на другой стороне кафедральной площади. Числа определенно сменились утром, значит, примерно в такое время прибудет Комонот. Я ценила такую педантичность и остановилась, чтобы взглянуть, как механические фигуры появляются из маленьких дверей в циферблате. Ярко-зеленый дракон и королева, одетая в пурпур, ступили вперед, поклонились, по очереди пробежались друг за другом, а затем подняли флаг, который, как я догадывалась, символизировал Мирный Договор. Послышался скрипучий лязгающий звук, и массивные часы показали на тройку.

Три дня. Я гадала, чувствовали ли сыновья Огдо, что им не хватает времени. Трудно ли призвать народ к бунту? Достаточно ли у них факелов и черных перьев? Достаточно бешеных ораторов?

Я повернула обратно к собору Святой Гобайт, с любопытством думая о протеже Виридиуса. Он, несомненно, изготовил интересные часы.

Я почувствовала мегагармониум до того, как услышала его, через подошвы обуви, через саму улицу, ощущая его не как звук, а как вибрацию и странный, подавляющий вес воздуха. Оказавшись ближе к собору, я поняла, что звук был, но его трудно услышать. Я стояла на пороге северного трансепта, положив руку на колонну, и прочувствовала звук мегагармониума до самых костей.

Он был очень громким. Я еще не ощущала себя достаточно подкованной, чтобы высказать более профессиональное мнение.

Я открыла дверь в северный трансепт. Музыка чуть не отправила меня обратно. Весь собор наполнился звуком, каждая его трещина, словно звук был плотной массой, не оставляющей места для воздуха, никакого пути через него. Я не смогла зайти, пока мои уши не приспособились, что, как ни странно, они сделали быстро.

Как только я перестала бояться, меня охватило восхищение. Здание звенело от моей жалкой флейты, тот тонкий звук поднимался, как дым от свечи. Этот был пожаром.

Я пробралась к Золотому Дому на большом перекрестке, с трудом преодолевая волны звука, а потом направилась к южному трансепту. Теперь я видела, что у инструмента было четыре клавиатуры для рук, сияющих, словно ряды зубов, и одна большая для ног. Сверху, вокруг и позади ровными рядами стояли трубы, как крепкий частокол. Это напоминало неестественное дитя волынки и… дракона.

Огромный мужчина в черном занимал все место на скамейке. Его ноги вытанцовывали джигу[20] бассо остинато[21], а широкие плечи позволяли ему вытягивать руки, как скальной обезьяне Зибу. Я не была коротышкой, но не смогла бы растянуться в стольких направлениях одновременно, не повредив чего-нибудь.

На пюпитре не было нот, для этого чудовища точно еще никто не писал музыку. Была ли эта какофония его собственным сочинением? Я подозревала, что так оно и есть. Это было гениально, как гроза над вересковой пустошью или бушующий ливень, если сила природы может быть гениальной.

Я судила слишком поспешно. Чем дольше я прислушивалась, тем глубже вникала в структуру произведения. Громкость и насыщенность отвлекали меня от самой мелодии, хрупкой вещи, почти застенчивой. Окружающая ее помпезность оказалась просто ширмой.

Он отпустил последний аккорд, словно булыжник из требушета[22]. Группа монахов, спрятавшаяся в ближайших часовнях, как робкие мыши, выбралась оттуда и обратилась к исполнителю шепотом:

– Очень мило. Рады, что работает. Хватит проверять. Сейчас у нас будет служба.

– А можно сыграть во время службы, да? – спросил большой мужчина с сильным самсамийским акцентом. Его голова с коротко остриженными, светлыми волосами смиренно склонилась.

– Нет. Нет. Нет, – отрицание эхом разнеслось по трансепту. Плечи мужчины опустились. Даже со спины казалось, что ему разбили сердце. Моя жалость удивила меня.

Это точно был золотой мальчик Виридиуса, Ларс. Он придумал впечатляющую машину, заняв всю часовню клавишами, тубами и мехами. Я гадала, какого святого прогнали, чтобы освободить для него место.

Мне стоило поприветствовать его. Я ощутила его человечность, сердечную игру. Мы были друзьями, просто он еще об этом не знал. Я ступила вперед и прочистила горло. Он повернулся и взглянул на меня.

Его второй подбородок, круглые щеки и серые глаза поразили меня так, что я не смогла произнести ни слова. Это был Громоглас, который играл, пел йодль[23] и строил беседки в моем мысленном саду.


Серафина (перевод Сибуль Елена)

– Привет, – спокойно сказала я, а мое сердце билось в возбуждении и чистом ужасе. Все ли гротески, целая чудна́я диаспора полудраконов, появятся в моей жизни один за другим? Замечу ли я Гаргойеллу, суетящуюся на углу улицы, и Зяблика на дворцовой кухне, поворачивающего вертела? Возможно, мне и не придется искать их.

Громоглас поздоровался с самсамийской простотой и сказал:

– Нас не представлять, граусляйн.

Я пожала его огромную руку:

– Меня зовут Серафина, я новая ассистентка Виридиуса.

Он живо закивал:

– Знаю. Меня звать Ларс.

Ларс. Он говорил на гореддийском, словно его рот был полон гальки.

Мужчина поднялся со скамьи. Ларс был выше Ормы и массивнее, по крайней мере, в два с половиной раза. Он казался одновременно сильным и мягким, словно набрал такое количество мышечной массы совершенно случайно и не пытался сохранить его. Нос напоминал стрелку компаса: тот целенаправленно указывал куда-то. Сейчас Ларс направил его на хор, где монахи начали исполнять свои веселые гимны святой Гобайт и святым пчелам.

– У них служба. Возмозно, мы можем… – Он показал мимо Золотого Дома, на северный трансепт. Я последовала за ним, в туманный свет дня.

Мы направились к мосту Вулфстут. Между нами повисла неловкая пауза.

– Не хотели бы вы пообедать? – спросила я, показывая на собравшиеся кучкой повозки с едой. Он ничего не ответил, но бодро двинулся в сторону приятных запахов. Я купила нам пирожки, и мы пошли с ними к балюстраде моста.

Ларс подтянулся и с неожиданной грацией сел на балюстраду, болтая длинными ногами над рекой. Как все настоящие самсамийцы, он одевался в мрачные цвета: черный камзол, жилет и штаны. Никаких рюшей или кружев, никаких прорезей или пышных штанов. Казалось, словно он давно носит эту одежду и не может с ней расстаться.

Мужчина проглотил кусок пирога и вздохнул.

– Мне нужно быть поговорить с тобой, граусляйн. Я услышал тебя на похоронах и понял, что ты моя…

Он замолк. Я ждала с любопытством и страхом.

Над нами кружили речные чайки, в надежде, что мы уроним хоть крошку. Ларс кинул кусочки пирога в реку. Чайки нырнули и поймали их в воздухе.

– Я начну заново, – сказал он. – Ты заметила, возмозно, что интрумент мозет быть подобен голосу? Сто ты мозешь понять, кто играет на нем, просто слушая, не глядя?

– Если я хорошо знакома с исполнителем, то да, – осторожно сказала я, не понимая, к чему он клонит.

Он надул щеки и взглянул на небо.

– Не посчитай меня безумным, граусляйн. Я слишал, как ты играла и раньше, во снах, в… – Он показал на свою светловолосую голову.

– Я не знал, что слишал, – сказал он, – но верил в это. Это как крошки на лесной дороге: я следовал за ними. Они привели меня туда, где я смог построить свою машину и где я не такой, ээ, вилишпарайа… прости, я не очень хорошо говорю на горши.

Его гореддийский был лучше, чем мой самсамийский, но вилишпарайя звучало знакомо. «Парайя», во всяком случае. Я не смела спросить его, был ли он наполовину драконом. Как бы я ни надеялась, что именно это связало меня со всеми моими гротесками, у меня все еще не было доказательств. Я сказала:

– Ты следовал за музыкой…

– Твоей музыкой!

– …Чтобы избежать преследования, – мягко спросила я, пытаясь передать сочувствие и дать ему знать, что понимаю трудности, с которыми может столкнуться полукровка.

Он рьяно закивал.

– Я даанит, – сказал он.

– Оу! – вырвалось у меня. Это была неожиданная информация, и я стала переосмысливать все, что Виридиус говорил о своем протеже, вспоминать, как блестели его глаза.

Ларс уставился на остатки своего обеда, и его снова накрыла вуаль стеснительности. Я надеялась, что он не принял мое молчание за неодобрение. Я попыталась снова разговорить его:

– Виридиус так гордится твоим мегагармониумом.

Он улыбнулся, но не поднял взгляд.

– Как ты вычислил акустику для этого изобретения?

Он резко поднял серые глаза.

– Акустику? Это просто. Но мне нужно что-то, чтобы писать. – Я вытащила маленький угольный карандаш – инновация драконов, редкая для Горедда, но очень полезная, – из кармана своей накидки. Его губы дернулись, на них появилась легкая улыбка, когда он начал писать уравнение рядом с собой на балюстраде. У него кончилось место – он писал левой рукой – поэтому Ларс встал на перила, балансируя, как кошка, и писал, склонившись над ними. Он изобразил диаграммы рычагов и мехов, проиллюстрировал резонансные качества типов дерева и объяснил свою теорию насчет того, как кто-то может передать звуки других инструментов, манипулируя параметрами волны.

Все повернулись, чтобы посмотреть на этого огромного и неожиданно грациозного мужчину, балансирующего на балюстраде, согнувшегося над письмом, периодически бормочущего что-то о своем мегагармониуме на самсамийском.

Я широко улыбнулась ему и поразилась, что кто-то может испытывать такую искреннюю страсть к машине.

Группа придворных на лошадях приблизилась к мосту, но им оказалось сложно пересечь его, пока все торговцы и горожане смотрели открыв рты на проделки Ларса. Джентльмены устроили потасовку на лошадях, люди убирались с их пути, чтобы не пострадать. Один придворный в дорогих черных одеждах бил замешкавшихся ротозеев хлыстом.

Это был Джозеф, граф Апсиг. Меня он не заметил, но его внимание было направлено на Ларса.

Ларс наткнулся на свирепый взгляд графа и побледнел.

Гореддийцы считают, что самсамийский звучит нецензурно, и тон Джозефа и язык его тела не оставляли сомнений. Он направился прямо к Ларсу, жестикулируя и крича. Я знала слова «дворняжка» и «ублюдок» и отгадала смутные половинки составных слов. Я взглянула на Ларса, боясь за него, но он стоически выслушал оскорбление.

Джозеф подвел лошадь прямо к балюстраде, отчего Ларсу было трудно удерживать равновесие. Граф понизил голос до злобного шепота. Ларс был достаточно силен, чтобы скинуть худощавого Джозефа с лошади, но ничего не сделал.

Я огляделась в надежде, что кто-то придет Ларсу на помощь, но никто на заполненном людьми мосту и шага не сделал, чтобы помочь. Ларс был моим другом, хотя я и знала его всего два часа. Я знала Громогласа пять лет, и он был моим любимчиком. Я подошла к лошади и похлопала по обтянутому черным колену графа Апсиги, сначала осторожно, а затем сильнее, когда он проигнорировал меня.

– Эй, – сказала я, словно могла разговаривать с графом в таком тоне. – Оставьте его в покое.

– Это не твое дело, граусляйн, – огрызнулся Джозеф поверх своего накрахмаленного воротника. Его бледные волосы падали ему на глаза. Он развернул лошадь кругом, отпихнув меня. Ненарочно, возможно, разворачиваясь, лошадь крупом столкнула Ларса в ледяную воду.

Тогда все побежали – некоторые – к берегу реки, другие – обратно, чтобы увеличить расстояние между собой и этим беспорядком. Я кинулась по ступеням вниз к пристани. Речные жители уже спихивали лодки и кораклы в воду, вытягивая шесты над волнующейся водой, выкрикивая команды направиться к машущей руками фигуре. Ларс, казалось, умел плавать, но ему мешали одежда и холод. Его губы посинели, и ему было трудно ухватиться за предложенные шесты.

Наконец кто-то подцепил его и направил к берегу, где пожилые речные жительницы вытащили груды одеял со своих барж. Лодочник достал жаровню и забил ее доверху, добавив в пахнущий рыбой ветерок острый запах угля.

Я ощутила, как щиплет глаза. Меня тронул вид людей, объединившихся, чтобы помочь незнакомцу. Горечь, которую я ощущала с самого утра, после происшествия на рынке Святого Виллибальда, растворилась. Люди определенно боялись незнакомца, но все еще обладали великой способностью творить добро, когда один из них…

Вот только Ларс не был одним из них. Он выглядел нормальным, если не брать в расчет рост и массивность, но что находилось под черным камзолом? Чешуя? Что-то хуже? И теперь доброжелательные горожане, которых так легко испугать, собирались снять с него промокшую одежду. Он смущенно избегал руки пожилой женщины даже сейчас.

– Давай, парень, – смеялась она, – не нужно зажиматься. Чего я не видела за свои пятьдесят лет?

Ларс задрожал – так же мощно, как того требовало его крепкое телосложение. Ему нужно было просохнуть. Мне на ум пришло только одно средство спасения, и оно было немного безумным.

Я прыгнула на одну из куч на набережной и закричала:

– Кто хочет услышать песню? – и начала петь а капелла[24] «Персики и сыр»:

Блуждающее солнце стекает сквозь деревья,

Пока цветки сирени кружатся на ветру.

Мой друг, я был рожден для лучшего мгновенья:

Чтоб ощутить вкус сыра и персиков в меду!

Я не могу оставить безвестные скитанья,

Пересекая море, страшусь я лишь того:

Не отыскать мне город – предел сего мечтанья,

Где персиков и сыра ночное торжество.

Люди смеялись и хлопали, большинство смотрели на меня. Ларсу понадобилась минута, чтобы понять: это его единственное прикрытие. Он скромно повернулся к стене, накинув одеяло на плечи, и стал снимать одежду.

Ему нужно было двигаться быстрее. В этой песне было только пять стихов.

Я вспомнила про лютню на спине, вытащила ее и исполнила импровизированную интерлюдию. Люди подбадривали меня. Ларс снова смотрел на меня, к моему раздражению. Он не верил, что я могу играть? Спасибо за твою похвалу, Виридиус.

Потом настала моя очередь уставиться на Ларса, потому что казалось, что ничего странного в нем не было. Я не заметила серебра на его ногах, но он быстро прикрыл их одолженными штанами. Покрывало все еще лежало на его плечах, и он пытался не дать ему соскользнуть. Я внимательно посмотрела на его торс. Ничего.

Нет, подождите, там было что-то, на правом бицепсе: тонкая лента чешуи, бегущей вокруг руки. С расстояния можно было принять ее за браслет в стиле Порфири. Он даже выложил чешую цветными стеклянными камнями. Любой, кто не ожидал увидеть именно ее, мог очень легко принять диковину за ювелирное украшение.

Внезапно я поняла, почему дама Окра была так зла на меня. Какой простой должна быть жизнь, если эта тонкая лента была единственным физическим проявлением драконьей крови! А я стояла перед всеми и рисковала собой, когда ему почти нечего было прятать.

И преклонив колени перед любимой Джилл,

Скажу: «Я никого вовеки так сильно не любил!

Отбрось свои сомнения, ты сладкая моя».

И ждут нас приключения: сыр, персики, весна!

Я с воодушевлением закончила. Ларс выглядел уже более прилично в разномастной одежде лодочника, которая была ему слегка мала. Толпа требовала еще, но я закончила, и мой поток панической энергии иссяк. Осталось только решить, как спуститься со своего насеста. Глядя вниз, я не понимала, как забралась сюда. Видимо, отчаяние придало сил для прыжка.

Ко мне потянулась рука помощи. Я посмотрела вниз и увидела темные кудри и веселые глаза принца Люсиана Киггза.

Он улыбнулся чистой от нелепости моего положения улыбкой, и я не смогла не улыбнуться в ответ.

Я спрыгнула вниз, не очень грациозно.

– Я направлялся в замок Оризон с вечерним патрулем, – сказал принц. – Подумал, остановимся и посмотрим, в чем тут дело – и кто поет. Хорошая работа.

Большинство людей отошли в сторону, когда прибыла маленькая группа стражи. Те, что остались, рассказывали стражникам нашу историю, смакуя ее, словно она может соперничать с «Белондвег», нашей национальной эпической повестью. Главный злодей, жестокий граф Апсига, обижает невинного олуха на мостовых перилах! Прекрасная дева пытается спасти его, доблестные горожане вытаскивают его из воды, и потом – триумфальная музыка!

Принцу Люсиану, казалось, рассказ понравился. Я была рада, что не пришлось объяснять, что я делала на самом деле. Всем происходящее показалось очень логичным. Ларс тихо стоял в стороне, игнорируя офицера, который пытался его допросить.

Раздраженный офицер отчитался перед принцем.

– Он не собирается искать справедливости после произошедшего, капитан Киггз.

– Найдите графа Джозефа. Я поговорю с ним об этом. Он не может просто скидывать людей в воду и сбегать, – сказал принц Люсиан, отмахиваясь. Его заместители удалились.

Солнце начинало садиться, от реки повеяло прохладой. Принц повернулся к моему дрожащему другу. Ларс был старше и на голову выше, но принц Люсиан горделиво возвышался над ним, как и полагалось капитану королевской стражи. Ларс казался маленьким мальчиком, желающим провалиться в свои ботинки. Я поразилась тому, насколько он преуспел в этом.

Принц заговорил неожиданно нежным тоном.

– Вы протеже Виридиуса.

– Да, – ответил Ларс, бормоча как мужчина, все-таки утонувший в своих ботинках.

– Вы каким-то образом спровоцировали графа?

Ларс пожал плечами и сказал:

– Я вырос в его поместье.

– Едва ли это провокация, верно? – спросил принц Люсиан. – Вы его крепостной?

Ларс колебался:

– Я провел больше года вдали от его земель. По закону, я свободен.

Вопрос разросся в моей голове: если Ларс вырос в его поместье, мог ли Джозеф знать, что Ларс наполовину дракон? Это казалось возможным, и враждебность Джозефа была бы понятна из-за его отношения к драконам. Увы, я не могла спросить его об этом перед Люсианом Киггзом.

Принц Люсиан, казалось, испытывал отвращение.

– Возможно, кто-то и может мучить своего бывшего крепостного в Самсаме, но мы здесь себя так не ведем. Я поговорю с ним.

– Я бы не хотел, стобы вы это делали, – сказал Ларс. Принц Люсиан открыл рот, чтобы запротестовать, но Ларс прервал его:

– Я могу идти, да?

Принц махнул ему. Ларс вернул мой карандаш, слегка промокший, и мгновение смотрел мне в глаза, прежде чем развернуться и уйти. Мне было жаль, что я не могу обнять его, но я ощущала какое-то особое нежелание делать это перед принцем. У нас с Ларсом был общий секрет, даже если он еще об этом не знал.

Мужчина забрался по каменным ступеням, вверх по мосту Вулфстут, не сказав ни слова. Его широкие плечи опустились, словно под ношей целых миров, которых мы не видели.

11

– Но, конечно, я могу сказать что угодно, потому что вы в данный момент, кажется, не здесь, – сказал принц Люсиан, который, судя по всему, разговаривал со мной уже какое-то время.

– Простите. – Я оторвала взгляд от Ларса и сделала реверанс перед принцем.

– Можем обойтись без формальностей, – сказал он, когда я встала. Его брови поднялись, словно это его позабавило. Он положил руку на красный камзол, прямо на сердце, и честно сказал: – Прямо сейчас я просто капитан стражи. Книксена достаточно, и можете звать меня капитаном Киггзом – или просто Киггзом, если хотите. Все так делают.

– Принцесса Глиссельда зовет вас Люсианом, – беззаботно сказала я, пытаясь скрыть свое волнение.

Он усмехнулся.

– Сельда – исключение из всех правил, как вы, возможно, уже заметили. Моя собственная бабушка зовет меня Киггзом. Вы будете противиться королеве?

– Никогда бы не посмела, – сказала я, пытаясь подыгрывать его несерьезному тону. – Не в таком случае, когда речь идет о чем-то настолько важном.

– Думаю, нет. – Он торжественно махнул в сторону ступеней моста. – Если вы не против, давайте пройдемся. Мне нужно вернуться в замок Оризон.

Я последовала за ним, не догадываясь, о чем он хотел со мной поговорить, но вспомнила о том, что Орма дал мне задание. Я положила руку на кошелек на своей талии, но маленькая фигурка ящерки заставила меня нервничать, словно она могла высунуть голову без разрешения.

Как бы принц отреагировал, если бы увидел ее? Возможно, я могла бы просто рассказать ему, как все было.

Член гильдии городской стражи стоял на балюстраде, как до этого Ларс, зажигая фонари перед закатом. Смеющиеся торговцы разбирали свои лавки. Принц – Киггз – двигался в редеющей толпе на рынке, совершенно расслабленно, словно был простым горожанином. Я начала подниматься по слегка наклонной Королевской дороге, но он показал на узкую улицу, более прямой маршрут. Дорога, которая изначально не была широкой, становилась еще у́же шаг от шага. Верхние этажи нависали над улицей, как будто дома склонялись друг к другу, решив посплетничать. Женщина на одной стороне могла бы одолжить кусок масла у соседки на другой, не покидая своего дома. Тесные дома сжали небо до быстро темнеющей ленты.

Когда шум рынка затих и остался слышным только звук шагов, Люсиан Киггз сказал:

– Я хотел поблагодарить вас за помощь с саарантраи тем вечером.

Мне понадобилось мгновение, чтобы вспомнить, о чем он говорит. Встреча с дамой Окра затмила другие события того дня.

Он продолжил:

– Никто больше не смел говорить с Сельдой так прямо – даже я. Я страдал от того же паралича, что и она, словно проблема сама собой решится, если мы все откажемся признавать ее. Сельда говорила, что вы много знаете о драконах. Кажется, она была права.

– Очень мило с вашей стороны, – спокойно ответила я, скрывая узел тревоги в груди. Я не хотела ассоциироваться у него с драконами. Он был слишком проницателен.

– Конечно, возникают вопросы, – сказал он, словно читая мои мысли. – Сельда сказала, что ваше знание берет начало в тех днях, когда отец читал вместе с вами договор. Может, частично это и так, но точно не все. Легкость, с которой вы общаетесь с саарантраи, – ваша способность говорить с ними, не обливаясь холодным потом, не достается человеку просто потому, что тот изучил договор. Я читал этот документ, и он скорее заставляет относиться к драконам осторожно, потому что полон дыр, как дуканахский сыр.

Узел моего волнения стал туже. Я напомнила себе, что сыр провинции Дукана знаменит своими дырками. Принц просто проводил аналогию, а не намекал на Амалин Дуканахан, мою выдуманную мать-человека.

Киггз посмотрел на темнеющее фиолетовое небо, сцепив руки за спиной, словно один из старых педантичных преподавателей, и сказал:

– Я думаю, что это связано с вашим учителем-драконом. Ормой, не так ли?

Я слегка расслабилась:

– Верно. Я знаю его вечность, он практически член семьи.

– Это многое объясняет. Вам легко с ним.

– Он многое рассказал мне о драконах, – сказала я. – Я все время задаю ему вопросы, потому что любознательна от природы. – Было приятно рассказать принцу нечто правдивое.

Улица была такой крутой, что в дороге высекли ступеньки. Он запрыгал по ним впереди меня, как горный козел. В этом районе висели фонари Спекулуса, разбитые зеркала за свечами отбрасывали поразительные пятна света на улицы и стены. Рядом с ними висели колокольчики Спекулуса, в которые позвонил Киггз. Мы пробормотали традиционные слова под эту яркую какофонию:

– Развей тьму, развей тишину!

Теперь казалось логичным вспомнить о просьбе Ормы, раз мы заговорили о нем. Я открыла рот, но не успела ничего сказать.

– Кто ваш святой по псалтырю? – спросил принц без преамбул.

Я думала над тем, что должна была сказать об Орме, так что мгновение не могла ему ответить.

Он посмотрел на меня, и его темные глаза светились в пятнах от света фонарей.

– Вы назвали себя любознательной. Мы, любознательные, обычно дети трех святых. – Он запустил руку в камзол и достал серебряный медальон на цепочке. Он сиял на свету. – Я принадлежу святой Клэр, патронессе прозорливости. Однако не похоже, что вас привлекает тайна, или вы так общительны, что принадлежите святому Виллибальду. Думаю, это святая Капити – рациональная жизнь.

Я удивленно моргнула, глядя на него. Правда, мой псалтырь открылся на святой Йиртрудис, еретичке, но святая Капити была моей второй святой. Близко.

– Как вы…

– В моей природе замечать разные вещи, – сказал он, – мы с Сельдой заметили ваш ум.

Внезапно я почувствовала, что мне жарко от подъема и холодно от его напоминания о наблюдательности. Мне нужно быть осторожнее. Несмотря на его дружелюбие, мы с принцем не могли быть друзьями. Мне нужно было столько всего скрывать, а для него искать было таким же естественным занятием, как дыхание.

Моя правая рука пробиралась под повязку левого рукава и касалась чешуйчатого запястья. Именно такую неосознанную привычку он мог заметить. Я заставила себя остановиться.

Киггз спросил о моем отце, я ответила что-то незначительное. Он попытался узнать мое мнение о педагогических методах леди Коронги, я выразила вежливую озабоченность. Он высказал собственное мнение по этому поводу прямым и нелестным способом. Я держала рот на замке.

Дорога стала ровной, и вскоре мы прошли через барбакан замка Оризон. Стража отсалютовала, Киггз склонил в ответ голову. Я постепенно расслабилась. Мы почти пришли домой, и это интервью завершилось. Гравий скрипел под нашими ногами, пока мы шли по Каменному двору в молчании. Киггз остановился у ступенек и повернулся ко мне с улыбкой:

– Должно быть, ваша мать была очень музыкальной.

Коробка с материнскими воспоминаниями болезненно дернулась в моей голове, словно хотела ответить ему. Я постаралась уйти, не отвечая, просто сделав реверанс. Получилось плохо: я так крепко обхватила себя руками, что едва могла согнуться.

– Ее звали Амалин Дуканахан, не так ли? – спросил он, внимательно наблюдая за выражением моего лица. – Мне хотелось увидеть ее, когда я был маленьким, заинтригованным таинственным первым браком вашего отца, тем, о котором никто не знал, пока вы не появились, как кукушка из часов. Я был там. Я слышал, как вы пели.

Все во мне превратилось в лед, кроме моего колотящегося сердца и коробочки воспоминаний, которая лягалась, как жеребенок, в моей голове.

– Это была моя первая тайна: кем была та поющая девочка и почему советник Домбег так смутился, когда она появилась? – сказал он, его взгляд, казалось, смотрел далеко в прошлое. Его тихий смех вырвался в воздух облачком пара, и он покачал головой, удивляясь своей детской одержимости. – Я не мог отступиться, пока не узнаю правды. Я надеялся, что, возможно, вы незаконный ребенок, как и я, но нет, все было в порядке. Мои поздравления!

Конечно, все было в идеальном порядке. Паранойя моего отца не пропустила ни одной детали – брачный контракт, свидетельства о рождении и смерти, письма, счета…

– Вы ездили в провинцию Дукана? – вдруг спросил Киггз.

– Зачем? – Я потеряла нить разговора. Я чувствовала себя, как арбалет, готовый выстрелить: каждое новое сказанное им слово натягивало тетиву еще туже.

– Чтобы увидеть ее надгробие. Ваш отец заказал красивый памятник. Сам я не поехал, – быстро добавил он. – Мне было девять лет. Семья одного из людей дяди Руфуса жила в Тровербридже, поэтому я спросил его. Он сделал зарисовку. Возможно, она все еще у меня, если хотите посмотреть.

Я не могла дать никакого ответа. Я была в таком ужасе, узнав, что он расследовал историю моей семьи, что боялась того, что могу сказать. Как близко он подобрался? Я была напряжена до предела. Теперь я была опасна. Я помахала последним имеющимся у меня белым флагом:

– Я не хочу говорить о моей матери. Извините меня.

Он нахмурился в тревоге. Он видел, что я расстроена, но не знал почему. Он угадал неправильно:

– Тяжело, что она оставила вас такой юной. Моя мама тоже оставила меня. Но она жила не зря. Какое чудесное наследие она оставила вам!

Наследие. На моей руке, вокруг моей талии и разбросанное в моей голове? Улюлюкающая шкатулка воспоминаний, которая, как я боялась, могла распахнуться в любой момент?

– Она подарила вам способность касаться душ людей, – с добротой сказал он, – каково быть такой одаренной?

– Каково быть незаконнорожденным? – вырвалось у меня.

Я в ужасе прижала ладонь ко рту. Я чувствовала, что это случится, но не знала, что арбалет заряжен этой стрелой, специально подобранной, чтобы ударить по больному. Какая часть меня изучала его, накапливая знание, чтобы применить его как оружие?

С его лица исчезли все эмоции. Внезапно принц показался незнакомцем, его взгляд стал чужим и холодным. Он вытянулся, принимая защитную позу. Я отшатнулась на шаг, словно он толкнул меня.

– Каково это? Вот так, – сказал он, сердито показав на расстояние между нами. – Почти всегда.

Затем он ушел, словно его унес ветер. Я стояла во дворе одна, понимая, что не поговорила с ним об Орме. Мое раздражение из-за того, что забыла об этом, бледнело по сравнению со всеми другими эмоциями, желающими прорваться наружу, поэтому я цеплялась за него так крепко, словно это кусок бревна в бурном море. Каким-то образом мои уставшие ноги донесли меня до дворца.

12

Тем вечером я нашла утешение в обыденности и рутине ухода за своим садом. Я надолго задержалась на краю ущелья Громогласа, глядя, как он строит палатку из камыша и сброшенной кожи Пандовди. Громоглас, после того как и мисс Суетливость, теперь казались четче, как я увидела его в настоящем мире. У него были длинные и ловкие пальцы и печально опущенные плечи.

Фруктовая Летучая Мышь все еще оставался единственным гротеском, который смотрел на меня. Несмотря на мою просьбу оставаться в роще, он пришел и сел рядом со мной на краю ущелья, болтая своими худыми коричневыми ногами над краем. Я поняла, что не против. Я подумывала взять его за руки, но одна только мысль об этом угнетала меня. У меня было достаточно забот на данный момент. Он никуда не уходил.

– Кроме того, – сказала я ему, словно мы только что вели разговор, – учитывая, как все идет, мне нужно просто дождаться, когда ты наткнешься на меня.

Он ничего не ответил, но его глаза сияли.

На следующее утро я медленно мылась и смазывала маслом чешую. Я боялась урока с принцессой Глиссельдой. Киггз точно поговорил с ней обо мне. Но когда я наконец пришла в южные покои, ее там не было. Я села за клавесин и стала играть, чтобы успокоиться. Тембр этого инструмента для меня – музыкальный эквивалент теплой ванны.

Сегодня он был холоден.

Прибыл посланник с сообщением от принцессы, которая отменила занятие без объяснений. Я долгое время смотрела на записку, словно почерк мог рассказать мне о ее настроении, но я даже не была уверена, что она сама это написала.

Меня наказывали за оскорбление ее кузена? Это казалось возможным, и я, конечно, это заслужила. Я провела остаток дня, пытаясь отогнать мрачные мысли. Я занялась своими обязанностями с Виридиусом (хандря), репетировала симфонию государственных песен (дуясь), присматривала за построением сцены в большом зале (сердясь), заканчивала программу выступления на приветственной церемонии (жалея себя), которая должна была состояться всего через два дня. Я занялась работой (на взводе), чтобы избавиться от (кислых) чувств, приходящих, как только я останавливалась.

Наступил вечер. Я направилась в северную башню на ужин. Самый быстрый путь от покоев Виридиуса проходил мимо государственных покоев: королевского кабинета, тронного зала, палаты совета. Я всегда проходила здесь быстро. В этом месте часто бывал мой отец. Этим вечером, словно прочитав мои мысли, папа вышел из палаты совета и остановился прямо на моем пути, разговаривая с самой королевой.

Он увидел меня – мы с папой, словно коты, чувствовали друг друга, – но притворился, что не заметил. У меня не было настроения быть униженной, когда королева покажет ему на меня, думая, что тот не приметил дочь, поэтому я свернула в маленький боковой коридор и подождала на другой стороне статуи королевы Белондвег. Не то чтобы я пряталась, но и встречаться с кем-либо мне не хотелось. Другие сановники вышли из комнаты: дама Окра Кармин, леди Коронги и принц Люсиан Киггз. Все они прошли мимо моего коридора, даже не заглянув в него.

Веселый голос за моей спиной спросил:

– За кем шпионишь?

Я подпрыгнула. Принцесса Глиссельда, сияя, смотрела на меня.

– Из зала совета ведет потайная дверь. Я прячусь от этого иссохшего кабачка, леди Коронги. Она уже прошла?

Я кивнула, пораженная, что принцесса Глиссельда была все такой же непробиваемой и дружелюбной. Она практически пританцовывала от удовольствия, и ее золотые локоны порхали вокруг лица.

– Мне жаль, что пришлось пропустить сегодня урок, Фина, но мы были ужасно заняты. У нас только что состоялся самый увлекательный совет, и я выглядела очень умной, во многом благодаря тебе.

– Это… это чудесно. Что произошло?

– Сегодня в замок приехали два рыцаря! – Она едва могла сдерживаться, ее руки метались, как две взволнованные птички. Они слегка коснулись моей левой руки, но мне удалось сдержаться и не отпрыгнуть. – Они утверждают, что заметили бродячего дракона, летающего по деревне в своем естественном образе! Разве это не ужасно?

Так ужасно, что она широко улыбалась от уха до уха. Она была странной маленькой принцессой.

Я поняла, что тереблю свое чешуйчатое запястье. Я быстро сложила руки на груди.

– Пропала голова принца Руфуса, – сказала я полушепотом, думая вслух.

– Словно ее откусили, да, – сказала принцесса Глиссельда, живо кивая.

– Совет видит связь между этим драконом и смертью принца?

– Бабуле не нравится такая мысль, но ее не избежать, не так ли? – сказала она, подпрыгивая на месте. – Сейчас перерыв на ужин, но мы проведем остаток вечера, пытаясь понять, что делать дальше.

Я снова коснулась запястья, а потом зажала правую руку под мышкой. «Прекрати, рука. Ты наказана».

– Но я не рассказала тебе самое интересное, – сказала Глиссельда, положив руку на грудь, словно собиралась произнести речь. – Я сама обратилась к Совету и рассказала им, что драконы смотрят на нас, как на интересных тараканов, и что, возможно, некоторые из них и хотели заключить перемирие, в качестве уловки! Но, возможно, они втайне планируют сжечь гнездо тараканов дотла!

Я почувствовала, как у меня отвисла челюсть. Возможно, по этой причине гувернантка ничего ей не рассказывала: дай ей палец, она и всю руку откусит.

– К-как это восприняли?

– Все были поражены. Леди Коронги, заикаясь, сказала что-то глупое о том, что драконы побеждены и деморализованы, но из-за этого она лишь выставила себя в невыгодном свете. Думаю, мы заставили остальных задуматься!

– Мы? – Камни святого Маша. Все будут считать, что я прививаю принцессе безумные идеи. Я провела аналогию с тараканами, да, но горящее гнездо насекомых – и тем более перемирие в качестве уловки! – это ее суждения.

– Ну, я не упомянула тебя, если ты на это надеешься, – фыркнула она.

– Нет, нет, все нормально, – быстро сказала я. – Не нужно вообще упоминать меня!

Внезапно принцесса Глиссельда показалась серьезной.

– «Вообще» это слишком. Ты умна. Это полезно. Есть люди, которые оценили бы это качество. В действительности, – сказала она, наклоняясь вперед, – есть люди, которые ценят, и ты не помогаешь себе, отдаляясь от них.

Я уставилась на нее. Она имела в виду Киггза, ошибки быть не может. Я сделала реверанс, и она снова улыбнулась. Ее эльфийское личико не было создано для серьезности. Она убежала, оставив меня со своими мыслями и сожалениями.


Серафина (перевод Сибуль Елена)

Я раздумывала над новостями по пути на ужин. Дракон-бродяга в деревне – беспрецедентный случай? На чьей совести это было? Я хорошо знала Мирный Договор, но на этот вопрос в нем ответа не было. Горедд, несомненно, попытался бы заставить драконов разобраться с этим – но как могли они это сделать, не отправив драконов в своем естественном облике перехватить бродягу? Это было неприемлемо. Но что тогда?

Мы сильно полагались на сотрудничество с драконами в поддержании мира. Даже если некоторые из них теперь отказывались принимать его, что могли мы предпринять, кроме как попросить помощи других драконов? Разве это не даст им возможность сражаться друг с другом в наших небесах?

Мой шаг замедлился. Дело не в одном драконе-бродяге. Мой собственный дед, изгнанный генерал Имланн, присутствовал на похоронах и послал Орме монету. Возможно ли, что повсюду незаконно живут незарегистрированные драконы, избегающие колокольчиков и давно смешавшиеся с толпой?

Или все-таки один бродяга? Могли ли рыцари видеть Имланна?

Мог ли мой собственный дед убить принца Руфуса?

От этой идеи мой живот завязался узлом. Я почти отказалась от ужина, но сделала глубокий вдох и заставила себя идти вперед. Сплетни в обеденном зале были шансом узнать больше о бродяге, если есть что узнавать.

Я пересекла длинный зал для ужина и, подойдя к столу музыкантов, втиснулась на скамейку. Ребята были погружены в разговоры, они едва замечали меня.

– Двадцать лет под землей, в своем ли уме до сих пор эти старые чудаки? – спросил Гунтард со ртом, набитым десертом бланманже. – Они, скорее всего, увидели цаплю на солнце и приняли ее за дракона!

– Они хотят помешать прибытию Комонота, устроив неприятности, как и сыновья, – сказал барабанщик, выбирая изюм из салата. – Не могу винить их. Разве у вас волосы дыбом не встают на затылке от мысли, что драконы будут бродить среди нас, как люди?

Все одновременно повернулись, чтобы взглянуть на стол саарантраи, где члены драконьего посольства низшего ранга ужинали вместе. Сегодня вечером их было восемь, и они сидели так, словно аршин проглотили, почти не разговаривая. Слуги избегали встречи с ними. Один саарантрас приносил миски на кухню для добавки. Они ели хлеб и корнеплоды, пили только ячменную воду, как монахи в пост или некоторые аскетичные самсамийцы.

Худощавый игрок на сакбуте[25] наклонился ближе.

– Откуда нам знать, что все они носят колокольчики? Один из них может сидеть среди нас, за этим самым столом, а мы ничего не знаем!

Мои музыканты взглянули друг на друга с подозрением. Я осознанно последовала их примеру, но меня охватило любопытство. Я спросила:

– Что, в конце концов, произошло с рыцарями? Их отправили обратно в дикие земли?

– Изгнанных и, скорее всего, провоцирующих беспорядки? – фыркнул Гунтард. – Они заперты в восточном подвале, потому что главная башня забита ящиками с вином для предстоящего государственного визита.

– Милая святая Сьюкр, где же это? – спросил кто-то со смешком.

– Там, где твоя мать спит с сааром и откладывает яйцо. Омлет для всех!

Я машинально засмеялась вместе со всеми.

Разговор подошел к концертному расписанию, и внезапно на меня посыпались вопросы. Но у меня появилась идея, и я была слишком сосредоточена на ней, чтобы отвечать на их вопросы. Я отправила всех к расписанию, вывешенному на дверях зала для репетиций, поставила свою тарелку под стол, маленьким собачкам, и поднялась, чтобы уйти.

– Серафина, подожди! – крикнул Гунтард. – Все сюда, как мы поблагодарим госпожу Серафину за всю проделанную ею работу? – Он свистнул, его приятели быстро проглотили еду и запили ее вином.

К величайшему веселью остальных присутствующих на ужине, кроме саарантраи, они начали петь:

Дорогая Серафина,

Выйди замуж за меня!

Лишь заметил твои очи —

Понял, ты теперь моя.

Но не хочет Серафина

Ныне стать моей женой.

От чего три дня, три ночи

Просидел я сам не свой.

То ли скромная девчушка,

То ли дерзкая жена?

Но одно известно точно:

Одолеть Виридиуса – может лишь она!

– Ура! – закричали мои музыканты.

– Храбро разбираешься с Виридиусом, чтобы нам не пришлось! – закричал один остряк.

Все засмеялись. Я улыбнулась – настоящей улыбкой. Помахав им на прощание и продолжая широко улыбаться, я направилась в восточное крыло. Мне пришло в голову, что эти рыцари могли бы описать дракона достаточно подробно, чтобы Орма смог узнать в нем Имланна. Тогда у меня появятся настоящие доказательства для Люсиана Киггза, а не одна монетка, волнение дракона и расплывчатые описания.

А тогда, возможно, я смогу набраться храбрости снова заговорить с ним. Я должна извиниться, по крайней мере.

Один стражник стоял наверху восточной лестницы, ведущей в подвал. Я выпрямилась и стерла оставшуюся ухмылку с лица. Мне была необходима вся моя серьезная сосредоточенность, если я хотела такое провернуть. Я попыталась ступать твердо, чтобы мои приближающиеся шаги звучали уверенно.

– Простите, – сказала я. – Капитан Киггз уже прибыл?

Стражник потянул за усы.

– Не могу сказать, что видел его, но я только что встал на пост. Возможно, он внизу.

Я надеялась на обратное, но разберусь и с этим, если придется.

– Кто на посту внизу? Джон? – Джон было удачным распространенным именем.

Его глаза слегка расширились.

– Да, Джон Сэддлхорн. И Майки Рыба.

Я кивнула, словно знала обоих.

– Ну, я могу сама спросить их. Если капитан Киггз покажется, пожалуйста, дай ему знать, что я уже внизу.

– Подождите, – сказал он. – В чем дело? Кто вы?

Я одарила его недоуменным взглядом.

– Серафина Домбег, дочь выдающегося юриста Клода Домбега, королевского эксперта по Мирному Договору Комонота. Капитан Киггз желал услышать мое мнение во время допроса рыцарей. Я пришла не туда? Как я поняла, их держат здесь.

Стражник почесал голову под шлемом, и видно было, что внутри него идет борьба. Я подозревала, что у него не было четких указаний насчет того, кого пускать вниз, но он все равно считал, что не должен этого делать.

– Пойдемте со мной, если хотите, – предложила я. – У меня есть к ним несколько вопросов насчет увиденного ими дракона. Надеюсь, мы сможем опознать его.

Он колебался, но согласился провести меня вниз. Двое стражников сидели у крепкой деревянной двери, играя в кингфиш на перевернутой бочке. Они опустили карты, смутившись при виде нас. Мой страж резко показал большим пальцем на лестницу.

– Майки, займись верхом. Когда прибудет капитан, скажи ему, что мисс Домбег уже здесь.

– Что такое? – спросил тот, кого звали Джон, когда мой страж открыл дверь.

– Она должна допросить узников. Я пойду с ней, а вы останетесь здесь.

Я не хотела, чтобы он шел со мной, но не видела быстрого способа избежать этого.

– Вы будете охранять меня? Они опасны?

Он засмеялся:

– Девушка, они старики. Вам придется говорить громко.

Два рыцаря сидели на соломенных тюфяках, щурясь на свет. Я сделала книксен, держась поближе к двери. Они оказались не такими развалинами, как рассказывали. Мужчины были седовласыми и костлявыми, но с особой жилистой крепостью. Если свет в их глазах можно было считать доказательством, то они играли роль «беспомощных стариков» перед всеми, кем могли.

– Что ты принес нам, парень? – спросил тот, что покрепче, лысый с усами. – Вы теперь поставляете своим узникам женщин или это какой-то новомодный способ заставить нас говорить?

Он пятнал мою честь. Мне стоило бы почувствовать себя оскорбленной, но по какой-то причине идея позабавила меня. Это может быть моей следующей работой: инструмент пыток! Соблазнять узников, а потом показывать чешую! Они признаются от чистого ужаса.

Страж покраснел.

– Проявите немного уважения! – резко бросил он. – Она здесь от имени капитана Киггза и советника Домбега. Вы подробно ответите на ее вопросы, или мы найдем для вас жилище похуже, дедуля.

– Все в порядке, – сказала я. – Не оставите нас одних?

– Мисс Домбег, вы слышали, что он только что сказал. Это будет неприлично!

– Все под контролем, – убедила я его успокаивающим тоном. – Капитан Киггз спустится в любую минуту.

Он поставил факел в крепление на стене и ушел, бормоча что-то себе под нос. В комнате, которая большую часть времени служила складом, хранилось несколько маленьких ящиков. Я вытащила один из них, села и тепло улыбнулась пожилым мужчинам.

– Кто из вас кто? – спросила я, осознавая, что уже знала бы их имена, если бы пришла сюда по законной причине. К моему смущению, я узнала того, который был худее, того, что еще не заговорил. Он отогнал от меня Орму во время той катастрофической драконьей процессии пять лет назад и помог Маурицио отнести меня домой. С тех пор я стала намного выше, а он был стар, возможно, он не помнил меня.

– Сэр Карал Халфхолдер, – сказал он, садясь прямее. Он был одет как крестьянин, в тунику и деревянные башмаки, – неряшливый вид, но выражение его лица выдавало хорошо воспитанного человека. – Мой брат по оружию сэр Катберт Петтибоун.

Именно сэр Катберт принял меня за распутную женщину. Он поклонился, говоря:

– Приношу свои извинения, мисс Домбег. Не надо было мне вести себя так грубо.

Сэр Карал постарался предвосхитить мой следующий вопрос:

– Мы никогда не расскажем вам, где прячутся наши братья!

– Сначала вам придется соблазнить нас! – Сэр Катберт покрутил свой ус. Сэр Карал сердито глянул на него, и Катберт воскликнул.

– Она улыбается! Она знает, что я шучу!

Я это знала. По какой-то причине мне все еще было смешно. Старики, прятавшиеся десятилетиями в компании других стариков, посчитали, что со мной стоит пофлиртовать. Это было что-то.

– Корона знает, где ваш орден, – сказала я, подозревая, что, скорее всего, это правда. – Мне все равно. Я хочу узнать, где вы видели дракона.

– Он появился прямо около нашего лагеря! – сказал сэр Карал. – Мы так и сказали!

Упс. Я бы знала об этом, если бы не лгала. Я постаралась, чтобы мои слова прозвучали нетерпеливо.

– С какого угла? С севера? Из деревни? Со стороны леса? – Святые на Небесах, пусть там будет деревня и лес поблизости. В Горедде и то и другое было возможным, но не обязательным.

Но я заставила их задуматься, поэтому они не заметили моей неосведомленности.

– Было темно, – сказал сэр Карал, почесывая щетину на своей худощавой цыплячьей щеке. – Но ты права, зверь мог жить в деревне в форме саарантраса. Это не приходило нам в голову. Мы искали на юге, в известняковых пещерах.

Мое сердце упало. Если было темно, вряд ли они многое успели рассмотреть.

– Вы уверены, что это был дракон?

Они презрительно взглянули на меня.

– Девушка, – сказал сэр Карал, – мы сражались на войне. Я был левым кулаком отряда дракомахии. Я парил в небесах, свисая с гарпуна, который зацепился за бок дракона, пока мимо меня со свистом проносился горящий снаряд, в отчаянном поиске мягкого места для приземления, чтобы зверь наконец-то загорелся.

– Все мы сражались, – тихо сказал сэр Катберт, похлопав товарища по плечу.

– Драконов так просто не забыть, – огрызнулся сэр Карал. – Когда я ослепну, оглохну и меня хватит удар, я все еще буду способен определить, есть ли рядом дракон.

Сэр Катберт слабо улыбнулся.

– Они излучают жар и пахнут серой.

– Они излучают зло! Моя душа поймет, даже если тело и разум будут не в состоянии!

Его ненависть ранила меня больше, чем должна была бы. Я сглотнула и постаралась, чтобы голос звучал приятно.

– Вы хорошо рассмотрели этого дракона? Мы подозреваем, что знаем его, но любые подробности, подтверждающие это, могут помочь. Характерные рога или поврежденное крыло, например, окраска…

– Было темно, – просто сказал сэр Карал.

– На правом крыле было отверстие, – заметил сэр Катберт, – в ближайшей к телу мембране. В форме… не знаю. Крысы, наверное. Когда они выгибают спину, когда едят. – Он продемонстрировал, понял, как глупо смотрится, и засмеялся.

Я засмеялась в ответ и вытащила угольный карандаш.

– Нарисуйте на стене, пожалуйста.

Оба рыцаря уставились на карандаш, ужас был написан на их лицах. Святой Маша и святой Даан. Это же было драконье изобретение.

К счастью, они винили не меня, а перемирие.

– Они во все проникают, эти черви, – закричал сэр Карал. – Теперь наши женщины носят с собой их проклятые изобретения так же спокойно, как нюхательные масла!

Сэр Катберт тем не менее взял карандаш и нарисовал форму на сереющей штукатурке стены. Сэр Карал исправил форму. Они немного поспорили, но наконец остановились на том, что действительно выглядело как грызун, поедающий зерно.

– Это была его единственная отличительная черта? – спросила я.

– Было темно, – повторил сэр Катберт. – Нам повезло, что мы хотя бы это заметили.

– Надеюсь, этого достаточно. – Долгий опыт общения с Ормой подсказывал, что шансы были невелики.

– Кто это, согласно вашим подозрениям? – спросил сэр Карал, сжав кулаки на коленях.

– Дракон по имени Имланн.

– Генерал Имланн, изгнанный? – спросил сэр Катберт, внезапно показавшись довольным. Оба рыцаря издали долгий и низкий свист, интервал достаточно своевременного диссонанса.

– Вы знали его?

– Он вел пятый ард, разве нет? – спросил сэр Катберт своего приятеля.

Сэр Карал кивнул с серьезным лицом.

– Мы дважды сражались с пятым, но я так и не встретился с генералом. Сэр Джеймс Пискод в нашем лагере специализировался на определении драконов. Он был бы лучшим вариантом. Не думаю, что ты спрашивал Джеймса, знал ли он этого дракона, не так ли, Катберт?

– Мне в голову не пришло.

– Жаль, – фыркнул сэр Карал. – Но все же, как знание его имени поможет вам поймать его?

Теперь, когда он упомянул об этом, я поняла, что не знала, но постаралась дать логичный ответ.

– Мы не можем поймать его без помощи посольства, а они нам не помогут, если не поверят. Возможно, у них появится мотивация, если мы докажем, что это Имланн.

Сэр Карал опасно покраснел. Я видела, как пульс бьется на его виске.

– Этот поедающий детей червь явно нарушал соглашение. Можно было бы подумать, что этого должно быть для них достаточно, если бы у них была честь! Пусть знают, что мы не нарушили нашу часть договора. Мы не напали, хотя могли!

Сэр Катберт фыркнул:

– Кто мог бы? Пендер и Фоуфо? Это бы закончилось через несколько секунд.

Сэр Карал злобно посмотрел на сэра Катберта:

– Я устал от этого. Где капитан Киггз?

– Хороший вопрос, – сказала я, вставая и отряхивая юбки. – Я поищу его. Спасибо за уделенное время, благородные рыцари.

Сэр Карал встал и поклонился. Сэр Катберт сказал:

– Что? Даже без поцелуя?

Я послала ему воздушный поцелуй, смеясь, и ушла.

Снаружи стражники, казалось, удивились, увидев меня.

– Капитан Киггз все еще не прибыл, мисс Домбег, – сказал Джон, приподнимая свой шлем.

Я улыбнулась, вздохнув с облегчением, что все закончилось и сошло мне с рук. Я вернусь в свои покои, свяжусь с Ормой через котенка на спинете и посмотрю, сможем ли мы определить его отца по отверстию в крыле.

– Капитан Киггз, должно быть, задержался. Неважно – я закончила здесь. Пойду посмотрю, смогу ли найти его.

– Далеко идти не придется, – произнес голос на лестнице.

Принц Люсиан спускался по ступеням, и мое сердце рухнуло вниз.

13

Я не позволила своим глазам распахнуться в ужасе, иначе стражники накинулись бы на меня. Чтобы выиграть немного времени, я присела в реверансе, медленно сосчитав до трех.

Принца, когда я наконец осмелилась снова взглянуть на него, казалось, это позабавило. Он махнул рукой на комнату:

– Вы здесь закончили, надеюсь?

– Да, спасибо, – произнесла я, и мне удалось подавить дрожь в голосе, – если сами хотите допросить рыцарей, возможно, я могу встретиться с вами завтра утром…

– О нет, – спокойно сказал он, а его улыбка стала жестче. – Думаю, вы встретитесь со мной сейчас. Подождите меня наверху лестницы, будьте добры.

У меня не было других вариантов, кроме как подняться по лестнице. Позади я услышала голос принца:

– Кто помнит, как выглядит мой жетон? Правильно. А был ли у мисс Домбег мой жетон?

– Но, сэр, мы не должны были начинать это дело до приезда Комонота!

– Начинаем с сегодняшнего вечера. Только человек с моим жетоном может говорить от моего имени.

– Мы не должны были ее пускать, капитан? – спросил Джон.

Люсиан Киггз сделал паузу, прежде чем ответить.

– Нет. Вы последовали своему инстинкту насчет ее, и он не обманул вас. Но пришло время быть внимательнее, ясно? Вскоре дворец наполнится незнакомцами.

Он начал подниматься по лестнице. Я поспешила наверх, чтобы добраться прежде него. Взгляд, которым он одарил меня на площадке, был невеселым. Он кивнул, когда Майки Рыба поприветствовал его, схватил меня за правый локоть и повел по коридору.

– На кого вы работаете? – спросил он, когда нас уже не могли услышать.

Это был вопрос с подвохом?

– На Виридиуса.

Он остановился и встал ко мне лицом, мрачно нахмурившись.

– Это ваш шанс рассказать правду. Мне не нравятся игры в кошки-мышки. Вас поймали, не играйте со мной.

Милый святой дом, он считал меня агентом иностранного государства или человеком кого-то определенного. Дракона, например. Может, он и не ошибался.

– Могли бы мы поговорить где-то в другом месте, не в коридоре, пожалуйста?

Нахмурившись, он взглянул на проход. Восточное крыло было полно слуг, хранилищ, кухонь и мастерских. Он повел меня по короткому коридору и открыл ключом тяжелую дверь в самом конце. Зажег фонарь на стене коридора, запустил меня внутрь и закрыл дверь позади нас. Мы оказались внизу винтовой лестницы, ведущей в черноту. Вместо того чтобы подниматься, он сел на пятую ступеньку и поставил фонарь рядом с собой.

– Что это за место? – спросила я, вытягивая шею, чтобы посмотреть наверх.

– Моя «звериная башня», как зовет ее Глиссельда. – Казалось, он не собирался продолжать обсуждение. Фонарь освещал его лицо снизу, отчего было трудно рассмотреть выражение. Но, в любом случае, он не улыбался.

– Было бы легко расспросить этих рыцарей, с моего позволения. Вам нужно было просто попросить. Мне не нравится, что вы воспользовались моим именем под лживым предлогом.

– Мне… мне не стоило этого делать. Мне жаль, – промямлила я. Почему раньше мне это показалось хорошей идеей? Почему мне легче было обмануть незнакомцев, чем прямо поговорить со знакомым человеком? Я осторожно открыла кошелек, прикрывая фигурку квига, и передала принцу золотую монету. – Мой учитель, Орма, тоже взволнован из-за появления бродячего дракона. Я пообещала ему поговорить с вами.

Люсиан Киггз молча рассматривал монету в свете фонаря. Раньше он столько болтал, что теперь его молчание нервировало меня. Но, конечно, теперь принц сомневался, когда я сказала, что говорю от чужого имени. Почему бы и нет? Псы святых, я просчиталась, обманув стражей.

– Посланница передала монету ему после похорон вашего дяди, – продолжила я. – Орма говорит, что она принадлежала его отцу.

– Тогда, скорее всего, так и есть, – сказал он, изучая обратную сторону. – Драконы знают свои монеты.

– Его отец – генерал Имланн, опозоренный и изгнанный за накопление сокровищ.

– За накопление сокровищ обычно не изгоняют, – сказал принц, поджав губы. Даже его тень выглядела скептично.

– Скорее всего, Имланн совершал и другие преступления. Орма не рассказал все в подробностях. – Вот я уже лгала. Это никогда не кончится. – Он считает, что Имланн здесь, в Горедде, и может планировать навредить Ардмагару или устроить какую-то неприятность на праздновании или… он не знает, нечто подобное. Увы, это только расплывчатое предположение.

Люсиан Киггз смотрел то на меня, то на монету.

– Вы не уверены, действительно ли у него есть причина для волнений.

– Да. Я надеялась поговорить с рыцарями, чтобы узнать подробности, которые помогли бы ситуации стать более определенной, если бы Орма узнал в драконе-бродяге Имланна. Я не хотела тратить ваше время на догадки.

Он напряженно наклонился вперед:

– Мог ли Имланн хотеть навредить моему дяде?

Теперь он заинтересовался. Словами не передать, какое это было для меня облегчение.

– Я не знаю. Совет решил, что бродяга имеет отношение к смерти принца Руфуса?

– Совет мало что решил. Половина людей подозревает, что рыцари придумали все это, чтобы устроить неприятности и помешать визиту Комонота.

– А вы что думаете? – настаивала я.

– Думаю, что я собирался поговорить с рыцарями сам, когда узнал, что кто-то уже говорит с ними от моего имени. – Он помахал передо мной пальцем, но это было насмешливое порицание. – Как вы считаете? Они действительно видели дракона?

– Да.

Он поднял бровь.

– Почему вы так уверены?

– Ду-думаю, из-за деталей, которые они смогли и не смогли предоставить. Хотела бы я сказать, что это больше, чем просто интуиция, – я также хотела бы сказать, что умела лгать, и в распознавании у меня тоже был определенный опыт.

– Не отмахивайтесь так просто от интуиции! Я советую своим людям обращать внимание на внутренний голос. Конечно, они ошиблись насчет вас. – Он окинул меня раздраженным взглядом, а потом словно передумал. – Нет, позвольте исправиться. Они были не правы, что поверили, будто я дал вам разрешение говорить с узниками, но они не были не правы насчет вас.

Как он мог все еще хорошо думать обо мне после того, как я так ужасно повела себя? Теплый поток вины прокатился по мне.

– Мне… мне жаль…

– Вы не нанесли никому вреда. – Он отмахнулся от моего смущения. – В действительности все обернулось хорошо. У нас с вами, кажется, одна цель. Теперь, зная это, мы можем помочь друг другу.

Он думал, что я извиняюсь за ложь. Я уже это сделала.

– Я, эм… я также жалею о том, что сказала вам. Вчера.

– А! – Он наконец улыбнулся, и узел тревоги в моей груди распустился. – Вот вторая часть ваших сомнений. Бросьте. Я уже забыл.

– Я была груба!

– И я был оскорблен. Всё как по книге. Но давайте отложим это, Серафина. Мы играем за одну команду. – Я не купилась на такое легкое прощение. Он заметил мое сомнение и добавил: – Мы с Сельдой долго говорили о вас. Она высказывалась весьма красноречиво в вашу защиту.

– Она не говорила, что я колючая?

– Ох, она точно это сказала. Вы такая и есть. – Казалось, выражение моего лица его немного забавляло. – Перестаньте смотреть так сердито. Нет ничего плохого в том, чтобы дать людям знать, когда они наступили на ваш хвост. Нужно лишь спрашивать себя, когда кусаешься и почему?

Кусаться. Хвост. Я сложила руки на груди.

– Сельда заметила, что вы не любите вопросы личного характера, а я точно задавал такие. Поэтому – простите.

Смутившись, я уставилась на ботинки.

Он продолжил:

– В этом случае, думаю, здесь было что-то большее. Вы честно ответили на мой вопрос. – Он довольно откинулся назад, словно решил сложную задачку. – Я спросил, каково быть талантливой, и вы дали прямой ответ: так же как и быть незаконнорожденным! И немного подумав над этим, я понял. Все глазеют на тебя из-за того, с чем ты ничего поделать не можешь и чего ничем не заслужил. Само ваше присутствие заставляет других людей испытывать неловкость. Вы выделяетесь, когда в действительности не хотели бы этого.

Мгновение я не могла вдохнуть. Что-то во мне задрожало, какая-то струна лютни, задетая его словами. И казалось, если я вдохну, она успокоится.

Он не знал правды обо мне, но он почувствовал ее, то, чего не замечал никто другой. И несмотря на это, он считал меня хорошей, полагал, что меня стоит воспринимать всерьез, и его вера на один головокружительный момент заставила меня пожелать стать лучше, чем я есть на самом деле.

Я была дурой, позволив себе почувствовать это. Я была монстром, и это никогда не изменится.

Я чуть не рявкнула на него, чуть не сыграла монстра по-настоящему, так, как только я могу сделать, но что-то остановило меня. Принц не был драконом, холодно наблюдающим за мной. В ответ он предлагал мне правду о себе самом. Она сияла, как бриллиант. Если я выбью этот подарок из его руки, я не получу второго. Я сделала неровный вдох и сказала:

– Спасибо, но… – Нет, никаких но. – Спасибо.

Он улыбнулся:

– В вас есть нечто большее, чем кажется на первый взгляд. Я замечал это не раз. Какой из порфирийских философов вам нравится больше всего?

Это было настолько нелогично, что я чуть не рассмеялась, но Люсиан продолжал говорить, наконец снова ощутив себя в своей тарелке рядом со мной.

– Вы узнали ту цитату, тем вечером, и я подумал: наконец-то кто-то еще читал Понтеуса!

– Боюсь, не так подробно. У папы был его «Литературный сборник…»

– Но вы читали других философов. Сознайтесь! – Он возбужденно наклонился вперед, упершись локтями в колени. – Думаю, вам нравится Аркиборос. Он так интересовался жизнью разума, что никогда не пытался определить, применимы ли его теории в реальном мире.

– Аркиборос был помпезным ослом, – сказала я, – я предпочитаю Неканса.

– Этого глупого старого сучка! – воскликнул Киггз, хлопнув по ноге. – Он заходит слишком далеко. Если бы все происходило согласно его теории, мы были бы всего лишь бестелесным разумом, парящим и эфемерным, совершенно отделенным от материи этого мира.

– Было бы это так ужасно? – спросила я, и мой голос сорвался. Он снова наступил на личное, или я просто была так чувствительна, что меня задевало все, что угодно, каким бы безобидным оно ни было?

– Я решил, что вы предпочитаете Понтеуса, вот и все, – сказал он, рассматривая невидимое пятнышко на рукаве камзола, предоставляя мне время успокоиться.

– Философа юриспруденции?

– Вы явно читали только раннюю его работу. Его гениальность раскрывается в поздних.

– Разве он не сошел с ума? – Я пыталась быть надменной, но по выражению его лица поняла, что провалилась и выглядела забавно.

– Если это было безумие, Фина, то такое, о котором мы с вами можем только мечтать! Я найду вам его последнюю книгу. – Он снова взглянул на меня, и его глаза засияли в свете фонаря или от внутреннего отблеска приятного ожидания.

Энтузиазм украшал его. Я смотрела на принца, а потом перевела взгляд на свои руки.

Он кашлянул и поднялся, убирая монету в карман камзола.

– Так. Ладно. Завтра утром я отнесу монету Ормы Эскар, и посмотрим, что она скажет. С моей удачей она сделает вывод, что мы укрываем преступников. Думаю, она не простила мне того, что я позволил людям навредить тому новокожему – или того, что танцевал с ней, кстати. Спросите у вашего учителя про подробности, запомнившиеся рыцарям. Я был бы благодарен. Если мы сумеем опознать этого бродягу, посольство может поверить, что мы по-настоящему пытаемся… хотел сказать «поддерживать порядок», но для этого немного поздновато, не так ли?

Я сказала:

– Тогда до завтра. – Конечно, он должен был отпустить меня, а не я его. Я внутренне поморщилась.

Он, казалось, не заметил моего промаха в манерах. Я сделала реверанс, чтобы загладить вину. Он улыбнулся и открыл мне дверь башни. Мои мысли метались, я пыталась придумать, что еще сказать ему, прежде чем уйду, но не вышло.

– Доброго вечера, Серафина, – сказал он и закрыл дверь.

Я слышала, как затихали его шаги, когда он поднимался по ступеням башни. Куда он направляется? Это не мое дело, конечно же, но я долго стояла там, положив руку на дубовую дверь.

Я застыла так надолго, что чуть не выпрыгнула из кожи, когда чей-то голос произнес:

– Учительница музыки? Вам нехорошо?

Я оглянулась. Позади стоял один из моих музыкантов, худощавый игрок на сакбуте, чье имя я не могла запомнить. Он явно проходил мимо и заметил мое бессознательное состояние. Он неуверенно ступил вперед.

– Вам что-нибудь нужно?

– Нет, – хрипло ответила я. Мой голос звучал грубовато, словно я только что нарушила годовой обет молчания. – Спасибо, – добавила я. И, склонив голову, смущенно обошла его, направившись обратно по коридору в свои покои.

14

Следующий день был последним перед приездом Комонота, и Виридиус планировал репетировать с нами до полусмерти. Я встала очень рано. Мне нужно было прежде всего связаться с Ормой, чтобы сообщить Киггзу его слова. Я сыграла наш аккорд на спинете и ждала, обжигая язык о чай и гадая, где я смогу найти Киггза в это время дня. Я знала, что его кабинет находится рядом с основным караульным помещением, но он проводил много времени в городе.

Когда котенок на спинете наконец заговорил, он так испугал меня, что я чуть не выронила чашку.

– Не могу говорить, – прожужжал голос Ормы. – Работаю нянькой Базинда.

Я совсем забыла о новокожем.

– Когда мы сможем поговорить?

– За ужином? «Молот и кефаль»? В шесть?

– Ладно, но давай в семь. Виридиус собирается пороть нас сегодня, пока не потечет кровь.

– Увидимся тогда. Не ешь это!

Я глянула на чашку, а потом на котенка.

– Не ешь что?

– Не ты, а Базинд. – Котенок заскрипел, и голос исчез.

Я вздохнула, отодвинулась от инструмента и услышала звон больших часов на центральном дворе. Для моих утренних процедур и завтрака времени было предостаточно. Сегодня я приступила к делам раньше обычного, и это было хорошо. Виридиусу будет не в чем меня упрекнуть.

Я прибыла в огромный зал замка Оризон рано в бодром расположении духа. Вокруг сцены носились слесари, что не было хорошим знаком, и я не заметила ни тени, ни жидких волос больного подагрой старика. Музыканты стояли повсюду, словно муравьи, но Виридиуса не было. Наконец его флегматичный слуга Мариус подкрался ко мне с сообщением:

– Хозяин не здесь.

– Что ты имеешь в виду под «не здесь»? Это генеральная репетиция.

Мариус нервно прочистил горло:

– Цитирую его: «Скажи Серафине, что я оставляю все в ее более чем способных руках. Не забудь отрепетировать вступления и завершение!»

Я проглотила первое слово, которое пришло мне в голову, а потом и второе.

– Так где он?

Мужчина опустил свою седую голову: мой тон явно не был приятным.

– В соборе. У его протеже какие-то проблемы…

– Ларса? – спросила я. Кто-то определенно с хорошим слухом остановился позади меня. Я понизила голос: – Какие именно проблемы?

Слуга Виридиуса пожал плечами:

– Хозяин не сказал.

– Все как обычно, несомненно, – ухмыльнулся граф Джозеф за моей спиной. – Устроил скандал, привел своих грязных радт-граузер в собор, напился и разбил собственный механизм.

Я поняла слова «красные женщины».

– Здесь, в Горедде, они носят черно-желтые полосатые одежды, – сказала я, пытаясь перекрыть свое волнение шуткой. – Думаю, вы знаете об этом лучше других.

Граф пробежал языком по своим идеальным зубам и потянул за кружевные манжеты.

– Я бы не стал переживать, но вы мне нравитесь, граусляйн. Держитесь подальше от Ларса. Он даанит и лжец, а еще магнит для неприятностей. Он едва ли человек.

– Виридиус доверяет ему, – сказала я.

– Маэстро Виридиус проявляет опасный интерес к нему, – сказал граф. – Никто из вас не понимает, что он такое. Я каждый день молюсь, чтобы святой Огдо уничтожил его.

Я так сильно хотела сказать, что точно знаю, кем является Ларс, и не ставлю это ему в вину, но у меня получилось лишь ответить:

– Мне безразличны ваши слова. Он мой друг. Я больше не стану слушать эту клевету.

Он без предупреждения обнял меня за талию. Я попыталась оттолкнуть его, но он держал крепко, словно лобстер.

– Вы самая милая и невинная из всех, граусляйн, – пробормотал он. – Но в этом мире есть люди, которые совершают ужасные и неестественные вещи, которые вы даже представить себе не можете. Он ваш худший кошмар. Учтите мое предупреждение и держитесь от него подальше. Иначе мне за вас страшно.

Он наклонился и поцеловал мое ухо, словно запечатывая согласие, но внезапно отдернулся.

– Что за странным парфюмом вы пользуетесь?

– Отпустите меня, – сказала я сквозь сжатые зубы.

Джозеф высокомерно фыркнул и отпустил меня, уходя и даже не оглядываясь.

Я подавила волну паники. Он почувствовал мой запах. Он узнал запах саара?

Я собрала оставшееся после такого неприятного обращения достоинство и приблизилась к собравшемуся стаду исполнителей, готовая спустить на них настоящего Виридиуса. Все-таки ничего другого они и не ожидали.

Сцена была красивой, но оказалась ненадежной над люком в центре. Мы узнали это, к своему сожалению, когда пять басистов исчезли одновременно. Я кричала на плотников и немилосердно репетировала с хором на другой стороне зала, пока они исправляли свою ошибку. Потом сломался механизм занавеса, костюм танцора порвался во время джиги – было бы смешно при других обстоятельствах, – а соло скрипки Джозефа звучало плоско.

Я не радовалась последнему. В действительности я подозревала, что это была уловка, цель которой – заставить меня посмотреть на него. Я направила свой мрачный взгляд в другую сторону.

Для генеральной репетиции все было не так уж плохо, но хуже, чем я могла вынести в нынешнем настроении. Я сердито, словно медведь, смотрела на всех, заслуживали они того или нет. Исполнители-странники казались взволнованными, но моих дворцовых музыкантов я забавляла. Я играла Виридиуса неубедительно даже в скверном расположении духа. Но когда я вспоминала песню, за которую меня так часто хвалили, мне становилось сложно продолжать хмуриться.

Наконец наступил вечер, и мои музыканты решили, что пришло время прекратить работать. Это, конечно же, означало, что они устроили массовый концерт в большом зале, водя хороводы и танцуя джигу веселья ради. Музыка – работа только тогда, когда кто-то другой заставляет тебя играть. Я хотела бы присоединиться, но Орма ждал. Я собралась и направилась вниз по холму в город.

Тепло «Молота и кефали» было приятным, хотя я никогда не чувствовала себя уютно рядом с незнакомцами, в дыму, среди болтовни и шума. Огонь и фонари освещали помещение слишком тускло. Некоторое время ушло, чтобы понять, что Орма еще не пришел. Я заняла место рядом с очагом, заказала себе немного ячменной воды, к презрительному веселью барменши, и стала ждать.

Не в характере Ормы опаздывать. Я потягивала свой напиток, не глядя по сторонам, пока потасовку у двери уже не получалось игнорировать из-за шума.

– Вы не можете приводить сюда таких, как он, – огрызнулся хозяин таверны, вышедший из-за барной стойки, волоча с собой мускулистого повара в качестве поддержки. Я обернулась, чтобы посмотреть: Орма стоял в прихожей, снимая свой плащ. Базинд прятался за ним, и его колокольчик жалобно позвякивал. Посетители рядом с дверью показывали знак святого Огдо или прижимали ароматные мешочки к носам, словно защищаясь от болезни.

Хозяин таверны сложил руки на грязном фартуке.

– Это уважаемое заведение. Мы обслуживали таких людей, как баронет Мидоубер и графиня дю Парадэй.

– Недавно? – спросил Орма, и его глаза слегка расширились. Хозяин таверны посчитал это знаком неуважения и надул грудь. Повар проводил пальцами по лезвию ножа.

Я уже вскочила со стула, хлопнув монеткой о стол.

– Давайте обратно наружу!

Ночной воздух стал облегчением, пусть даже сгорбленный силуэт Базинда – нет.

– Зачем ты привел его с собой? – сурово спросила я, когда мы ступили на пустую улицу. – Тебе стоило знать, что они не станут обслуживать его.

Орма открыл рот, но Базинд заговорил первым:

– Куда идет мой учитель, туда иду и я.

Орма пожал плечами:

– Мы можем поесть в других местах.

– Местах, может быть, но только в одной части города.


Серафина (перевод Сибуль Елена)

Квигхоул технически закрывался после заката. Только две улицы вели к месту, которое раньше было территорией святого Джобертуса. На обеих улицах стояли высокие железные кованые ворота, которые королевская стража, весьма церемониально, запирала каждый вечер. Конечно, у зданий, выходящих на площадь, были черные входы, так что нужно было просто пройти через магазин, таверну и дом, полный квигов, чтобы зайти или выйти – и внизу всегда находились тоннели. Недовольные саарантраи считали Квигхоул тюрьмой: если так, то это была дырявая тюрьма.

Здесь когда-то располагалась церковь старого Святого Джобертуса. Когда приход стал требовать больше места, чем мог себе позволить, на другой стороне реки, где было просторнее, построили новую церковь. После принятия Мирного Договора Комонота некоторые драконы захотели образовать небольшой коллегиум, чтобы помочь воплотить идею предложенного Комонотом обмена межвидовым знанием. Старый Святой Джобертус был самым большим ненужным зданием, которое они смогли найти. В то время как ученики-драконы, освобожденные от колокольчиков, такие как Орма, сновали вокруг, изучая наши таинственные привычки, другие ученые, с колокольчиками, и выпускники приходили в Святого Берта (так он стал называться), чтобы передавать свои знания кучке закостенелых людей.

У них было мало учеников и еще меньше тех, кто признавался, что является студентом. Святой Берт выпускал лучших врачей, но мало кто из людей хотел, чтобы доктор практиковал на нем страшную медицину саарантраи. Делам не помог недавний скандал, касающийся вскрытия человеческих трупов. Бунты по всему городу почти превратились в кровавую баню, люди требовали мести саарантраи и их ученикам, которые посмели рыться в человеческих останках. Состоялся суд, и мой отец, как обычно, находился в центре событий. Вскрытие было запрещено, и нескольких драконов отправили обратно, в Танамут, но врачи продолжили тайно учиться.

Я лишь однажды была в Квигхоуле, когда Орма взял меня с собой, чтобы забрать мазь от моей чесотки. Это было не то место, где должны видеть уважаемых молодых девушек, и мой отец настаивал на том, чтобы я избегала этого района. Хотя я нарушила или отбросила много запретов, этому я с готовностью подчинялась.

Орма вел нас вверх по переулку, добрался до верхних ворот, чтобы открыть их, провел нас в чей-то грязный огород. Мертвые тыквенные лозы скрипели под ногами. Свинья фыркнула в загоне, другой палисадник был полон гниющих овощей. Я боялась, что хозяин дома придет за нами с вилами в любой момент, но Орма подошел прямо к двери и постучал три раза. Никто не ответил. Он постучал еще три раза, а затем соскреб опадающую краску ногтями.

Открылось небольшое оконце:

– Кто это? – спросил скрипучий голос.

– Это хорек, – ответил Орма. – Я пришел отказаться от норки.

Старая женщина с широкой беззубой улыбкой открыла нам дверь. Я последовала за Ормой вниз по ступеням в затхлую полутьму. Мы оказались во влажном вонючем подвале, освещенном большим камином, маленькими лампами и висящим приспособлением в форме русалки с рогами, чья грудь была обнажена перед всем миром. Русалка размахивала двумя свечами, словно мечами. Ее глаза вываливались, глядя на меня, словно она удивилась, увидев сестру-монстра.

Я привыкла к тусклому свету. Мы находились в неком подобии подземной таверны. Здесь были шаткие столы и разнообразные посетители – люди, саарантраи, квигутлы. За одним столом здесь сидели люди и саарантраи, и ученики погрузились в обсуждения с учителями. Вот саар демонстрировал принципы поверхностного напряжения – прямо как Зейд учила меня до своего особого урока по гравитации – держа стакан с водой вверх тормашками, а между увлеченными учениками и водой находился только тонкий лист пергамента. В другом углу я увидела импровизацию вскрытия небольшого млекопитающего, или ужина, или того и другого.

Никто не приходил в Квигхоул, если в том не было крайней необходимости. Я чаще общалась с саарантраи, чем большинство людей, и при этом была здесь всего раз. Я никогда не видела оба мои народа… вот так, вместе. Я почувствовала, что на меня накатили эмоции.

Люди-ученики не часто общались с квигутлами, но все же казалось замечательным то, как мало они переживали из-за присутствия этих существ. Никто не отсылал еду, которой коснулись квиги – здесь обслуживали квигов! – и никто не орал, обнаружив одного из них под столом. Квигутлы цеплялись за балки и стены, некоторые собрались вокруг столов с саарантраи. Глобальная вонь явно исходила от их дыхания, но нос быстро привык. К тому времени, как мы нашли столик, я почти не чувствовала запаха.

Орма направился заказать нам ужин, оставив меня с Базиндом. Наш стол был покрыт уравнениями, написанными мелом. Я притворилась, что изучаю их, в то время как бросала косые взгляды на новокожего. Он вяло смотрел на ближайший столик с квигами.

Я не могла говорить с Ормой при Базинде, но и не видела решения этой проблемы.

Я проследила за взглядом Базинда на другой столик и ахнула. Там квиги высунули языки, искры летали повсюду. Трудно было видеть сквозь сумрак, но, казалось, они меняли форму бутылки, расплавляя стекло концентрированным жаром своих языков, вытягивали его, как конфеты из сахара. Длинные пальцы их спинных рук – подобные веточкам ловкие конечности, которые находились на месте крыльев, – словно не боялись жара. Они вытягивали стекло, делая его тонким, как нить, снова нагревали и создавали из него кружевные структуры.

Орма вернулся и поставил наши напитки на стол. Он проследил за моим взглядом и взглянул на растягивающих стекло квигутлов. Они сделали пустое, размером с корзину, яйцо из зеленых нитей стекла.

– Почему стеклодувы не нанимают их? – спросила я.

– Почему золотых дел мастера не нанимают их? – спросил Орма, передавая Базинду чашку ячменной воды. – Они делают это по своему желанию и не следуют указаниям, это во-первых.

– Почему вы, саарантраи, не понимаете искусство? – спросила я, восхищаясь их сияющим созданием. – Квиги занимаются искусством.

– Это не искусство, – просто ответил Орма.

– Откуда тебе знать?

Его брови поднялись.

– Они не ценят этого, как люди. В искусстве нет смысла, – один из квигов забрался на стол и пытался сесть на стеклянное яйцо. Оно разбилось на тысячи осколков. – Видишь? – спросил Орма.

Я подумала о ящерице с человеческим лицом в моем кошельке. Я не была уверена в его правоте. Каким-то образом эта фигурка трогала меня.

Хозяин таверны подбежал к квигам с криками, размахивая метлой. Квиги разбежались, некоторые под стол, некоторые по стенам.

– Уберите все это! – кричал мужчина. – И не приходите сюда, если собираетесь прыгать вокруг, как обезьяны!

Все квиги, шепелявя оскорбления в его адрес, поползли вниз и очистили стол, используя липкие пальцы рук из живота, чтобы подобрать разбившееся стекло. Они собрали его в рот, разжевали и выплюнули расплавленные шипящие шары в стакан с пивом.

На нашем столе тоже находился стакан с пивом, определенно Орма взял его себе. Базинд добрался до него и, принюхиваясь, склонился над кружкой. Он поднялся с каплей на носу.

– Это крепкий напиток. Я должен о тебе доложить.

– Вспомни пункт девять из документов об освобождении, – холодно произнес Орма.

– Ученый, работающий инкогнито, может нарушать Стандартные Протоколы 22 и 27 или другие подобные Протоколы, если считает это необходимым для успешного сохранения прикрытия?

– Именно.

Базинд продолжил:

– Пункт 9а: тот же ученый должен заполнить форму 89 XQ по одной на каждое отклонение, или его могут призвать пройти психологическую проверку и/или оправдать необходимость его действия перед советом Цензоров.

– Хватит, Базинд, – сказал Орма. Но так пожелали святые патроны комедии, что именно в этот момент квигутл принес наш ужин: ягненка для меня, луковый и реповый суп для Базинда, а для моего дяди толстую вареную сосиску.

– Скажи мне, ты должен заполнить отдельную форму для каждого объекта, или ты можешь назвать потребление сосиски и пива одним приемом пищи? – спросил Базинд с удивительной остротой.

– Отдельные формы, если я опаздываю с проверкой, – сказал Орма. Он сделал глоток. – Можешь помочь мне заполнить их позже.

– Эскар говорит, что у правил есть причины, – проскрежетал Базинд. – Я должен носить одежду, чтобы не пугать людей. Я не должен размазывать масло по зудящей коже, потому что это оскорбляет хозяйку, у которой я живу. Также мы не должны есть плоть животных, потому что от этого можем начать заглядываться на плоть сидящих около нас. – Жуткие выпученные глаза Базинда обратились ко мне.

– Да, в этом есть смысл, – сказал Орма. – Но я никогда не сталкивался с этим – особенно в случае с сосисками, где мяса почти нет.

Базинд огляделся в тусклом подвале, разглядывая других саарантраи, и пробормотал:

– Я должен доложить обо всей этой комнате.

Орма проигнорировал это. Он вытащил небольшую горсть монет из потайных мест своего камзола, опустил руку на колени и позвенел монетами. Внезапно повсюду на полу вокруг нас появились квиги, проползая под столом, закручиваясь вокруг наших лодыжек, словно змеи. Даже для меня это было чересчур.

Орма бросил монетки на пол, словно решил покормить цыплят. Квиги бросились за монетами, замерли на мгновение, а затем окружили Базинда.

– Нет, у меня нет, – смущенно сказал Базинд. – Оставьте меня в покое.

Я уставилась на Базинда, не понимая, что происходит, пока Орма не схватил меня за руку и не потащил прочь от стола, щепча:

– Я знаю сигналы рук квигов. Я сказал им, что дома у Базинда гора сокровищ. Если у тебя есть новости, выкладывай сейчас.

– Я показала Киггзу монету и рассказала о твоем беспокойстве.

– И?

– Дракона-бродягу заметили в деревне. Два рыцаря пришли доложить об этом. Я допросила их. Они говорят, что у дракона была отличительная дыра в левом крыле в форме крысы. У твоего отца была такая?..

– Однажды он повредил крыло о лед, но его вылечили. Однако за шестнадцать лет можно получить дополнительные увечья.

– Другими словами, это может быть Имланн, а может, и нет. – Я раздраженно вздохнула. – Что ты можешь рассказать мне о его естественном образе? Как Киггз может узнать его?

Орма описал саарантраса своего отца так расплывчато, что я не ждала потока подробностей, который теперь полился на меня: блеск кожи Имланна (другой при лунном свете), насколько острыми он обычно держал когти, точные форма и цвет его глаз (которые преображались, если он опускал третье веко), изгиб его рогов и складки крыльев (описанные с математической точностью), ароматность его серного дыхания, тенденция делать ложный выпад налево и бить вправо, ширину его сухожилий на пятках.

Орма помнил, как выглядел отец в естественной форме так ясно, словно речь шла о сокровище. Мне казалось, что он описывает гору золотых монет, которую я должна отличить от других гор по одному только описанию. Не было смысла спрашивать дальше. Считали ли драконы человеческие описания сбивающими с толку? Нужно ли было время и опыт, чтобы начать различать нас?

– Я вижу, что ты не запомнишь всего этого, – сказал Орма. – У тебя сейчас взгляд, которым ты смотрела на учителей истории. Ты могла бы поискать Имланна…

– Ты сказал мне не делать этого!

– Позволь закончить. Ты могла бы поискать его в своей голове, среди материнских воспоминаний. Линн точно бы оставила тебе воспоминание о нашем отце.

Я открыла рот и снова закрыла его. Я не хотела рыться в той коробке, нет.

Рыцари упомянули сэра Джеймса, специалиста по определению драконов. С ним мне нужно было поговорить, то есть Киггзу нужно было поговорить. В это же время я надеялась, что принц не стал откладывать разговор с Эскар в надежде, что я смогу получить нужную информацию.

Базинд с помощью хозяина таверны и метлы разогнал почти всех квигов. Наше время подходило к концу.

– Повернись спиной в Базинду, – прошептал Орма. – Я не хочу, чтобы он видел, как я отдаю тебе это.

Было немного поздно притворяться законопослушным сааром.

– Отдаешь мне что?

Не сводя взгляда с новокожего, Орма притворился, что чешет голову. Он опустил руку и положил холодный металл в мою ладонь. Это была одна из его серег. Я ахнула и попыталась вернуть ее. Орма сказал:

– Цензоры не прослушивают их. Квиг поработал над ними для меня.

– Разве Цензоры не поймут, что больше не могут следить за тобой? – Уверен, уже поняли. Они позаботятся о том, чтобы у меня появилась новая пара. Раньше такое случалось. Включи ее, если попадешь в неприятности, и я приду, как только смогу.

– Я пообещала, что не буду искать Имланна.

– Неприятности могут сами найти тебя, – ответил он. – У меня свой интерес в этой проблеме.

Я убрала серьгу в лиф, и мы вернулись к столу. Туника Базинда была покрыта грязными отпечатками рук, ужин пропал, но трудно было сказать, он ли его съел. Новокожий казался ошеломленным, его лицо словно оплавилось.

– Мы должны вернуться в Святую Иду, – сказал Орма, протягивая мне руку, чтобы показать Базинду, как это делается. Я пожала ее, пытаясь спрятать улыбку. Мы никогда не пожимали руки.

Базинд попробовал следующим, но он долго не отпускал. Когда я наконец отцепилась от него, он одарил меня взглядом, который я не хотела пытаться понять.

– Коснись меня снова! – хрипло сказал он, и мой желудок перевернулся.

– Домой – сказал Орма. – Тебе нужно практиковать медитацию и деление.

Базинд завыл, так рьяно растирая руку, словно мог вернуть ощущение моего прикосновения, но последовал за моим дядей по ступеням таверны, как послушный ягненок.

Я спросила у хозяина таверны, заплатил ли Орма за ужин. Никогда нельзя быть уверенной, что он не забудет про нечто подобное. Я в последний раз оглядела это странное пахучее сосуществование разных видов, безумный сон мирного договора, превратившийся в шумную реальность, а затем отправилась к остальным.

– Мисс? – спросил дрожащий голос за моей спиной. Я повернулась и увидела юного студента со свежим лицом и пылью от мела в волосах. В одной руке он держал очень короткую соломинку. Позади него стол молодых людей притворялся, что не смотрит.

– Вы спешите. – Он не заикался, но его беспокойные руки и нервный взгляд говорили о тревоге. – Не присоединитесь к нам? Мы здесь все люди – ну, кроме Джима, – и мы неплохая компания. Не обязательно будет говорить о математике. Просто… мы не видели девушек-людей в Квигхоуле с того момента, как вскрытие было запрещено!

Почти весь стол за ним разразился смехом. Саарантраи казались пораженными реакцией других, говоря:

– Но он же прав, разве нет?

Я не смогла удержаться и посмеялась вместе с ними. В действительности я поняла, что такое приглашение кажется мне соблазнительнее, чем приглашение Гунтарда в «Солнечную обезьяну». Парни, покрытые пылью от мела, спорящие и строчащие тригонометрию за столом, казались мне знакомыми, словно коллегиум святого Берта привлекал людей, больше всего похожих на саарантраи. Я дружелюбно похлопала по его плечу и сказала:

– Честно, я хотела бы остаться. На будущее: не недооценивай соблазнительную силу математики. Если я приду снова, то буду писать на столах вместе с вами.

Его друзья приветствовали его возвращение за стол, вопя и поднимая тосты за его храбрость. Я улыбнулась самой себе. Сначала те пожилые рыцари, а теперь вот это. Я явно была любимицей всего Горедда. Я засмеялась от этой мысли, а смех придал мне храбрости окунуться в ночь, уходя прочь от тепла этого собрания.

15

Когда я добралась до замка Оризон, было уже достаточно поздно, и я не знала, где мне искать Люсиана Киггза. Я решила, что могу проверить Голубой салон, в котором принцесса Глиссельда, вероятнее всего, устраивала свой миниатюрный вечер. Но я боялась, что пахну таверной – или хуже, квигутлами – а к тому времени, как я помоюсь и переоденусь, будет слишком поздно, и все отправятся спать.

Я была умнее. Я просто не хотела туда идти.

Я отправилась в свои покои и написала Киггзу записку:


Ваше Высочество,

Я поговорила с Ормой, но, увы, он не смог опознать дракона-бродягу по описанию рыцарей. Однако я забыла упомянуть, что рыцари утверждали, будто один из них, сэр Джеймс Пискод, специализировался на опознании драконов во времена войны. Сэр Джеймс был на месте тем вечером, когда прилетел бродяга, и, возможно, он узнал его. Думаю, стоит спросить его.

Надеюсь, вы не стали откладывать разговор с Эскар в надежде, что я вернусь с полезной информацией. Прошу прощения за расплывчатые описания Ормы.


Я не смогла придумать, как подписаться. Любой вариант казался слишком фамильярным или смехотворно официальным. Я решила в пользу второго, учитывая обращение. Я остановила пажа в коридоре и отдала письмо ему. Пожелала всем своим гротескам спокойной ночи и рано отправилась спать. Завтрашний день станет самым долгим из долгих дней.


Серафина (перевод Сибуль Елена)

Солнце поднялось в пестром небе, розово-сером, как брюхо форели. Служанки колотили в мои закрытые двери еще до того, как я закончила умываться. За завтраком зал гудел от нетерпения. Зелено-пурпурные флаги Белондвег, первой королевы Горедда, развевались на каждой башенке и спускались длинными полотнами с городских домов. Очередь из карет растянулась от самого Каменного двора до подножия холма замка: сановники прибывали со всех Южных земель. Никто не смел пропустить такую редкую возможность встретиться с Ардмагаром Комонотом в человеческой форме.

Я наблюдала за медленной процессией Ардмагара с высоты барбакана вместе с большинством музыкантов. Комонот прилетел к Южным вратам до рассвета, чтобы минимизировать тревогу от своего чешуйчатого вида, но все в городе знали, что он прибудет сегодня, и толпа собралась там с прошлой ночи. Представители короны были рядом, чтобы поприветствовать Ардмагара и обеспечить его и его свиту одеждой, когда они обратятся в людей. Комонот насладился спокойным завтраком. Утро было в самом разгаре, когда он отправился во дворец со своей свитой. Комонот отказался от лошади и настоял на том, чтобы пересечь город пешком, лично приветствуя людей – ликующих или нет, – выстроившихся вдоль улиц.

Видимо, он прибыл на Соборную площадь как раз тогда, когда Часы Комонота прозвенели в последний раз. Говорили, что они сыграли жутковатую механизированную шарманочную мелодию и королева станцевала джигу вместе с драконом. Те, кто это видел, настаивали, что это было похоже не на механизм, а на настоящий кукольный театр. Ни одна машина не могла устроить подобное представление.

Я бы поспорила: машина Ларса могла совершить такое, но, увы, сама я этого не видела.

Хотя Ардмагар был в ярко-голубом, его было трудно заметить в снующей туда-сюда толпе, размахивающей флагами. Его саарантрас был невысоким мужчиной. Те из нас, что поеживались от ветра на барбакане, были совсем не впечатлены.

– Он такой крошечный! – ворковал худощавый игрок на сакбуте. – Я мог бы раздавить его каблуком ботинка!

– И кто теперь таракан, Ард-ублюдок? – закричал один из моих барабанщиков, и достаточно громко.

Я сжалась, надеясь, что никто из важных персон не услышал. Почему слухи так быстро разносились по двору? Я сказала:

– Я не хочу слышать больше ни слова неуважения от вас – от любого из вас! – или будете играть на улице, пытаясь заработать на ужин. – Они одарили меня скептическими взглядами. – Виридиус полностью доверяет мне в этом вопросе, – уверила я их. – Если думаете, что я не всерьез, можете попытаться проверить.

Они взглянули на свои ботинки. Я поблагодарила святую Лулу, покровительницу детей и дураков, что никто, судя по всему, не собирался проверять мой блеф.

Я с ответственными за фанфары отправилась в зал приемов, он оказался до потолка забит аристократами Южных земель. Со своего насеста из галереи я видела, что граф Пезавольта из Ниниса и регент Самсама колонизировали четверть зала: первый оказался вычурным и шумным, второй мрачным и жестким. Я заметила даму Окра среди нинийцев. Она была тише остальных, так как прожила долгое время в Горедде.

Ардмагар ступил в дверный проем, и зал мгновенно затих. Генерал был таким же коренастым и щекастым, как Виридиус. Его темные волосы выглядели так, словно их намочили и зачесали назад. Они могут разметаться, когда высохнут. Тем не менее ястребиный нос и пронизывающий взгляд придавали ему величия. Он излучал энергию, словно охваченный каким-то внутренним огнем, который едва мог сдерживать. Сам воздух вокруг него, казалось, сиял, словно жар на городских улицах летом. Он нес свой колокольчик, как медаль, на тяжелой золотой цепи вокруг толстой шеи. Ардмагар поднял руку в знак приветствия, и комната задержала дыхание. Королева встала, принцесса Дион поднялась вместе с ней в восхищении. Глиссельда и Киггз, стоящие вместе слева, были всего лишь тенями, лежащими на периферии истории.

Мы, галерейные крысы, должны были разразиться фанфарами как раз в этот момент, но все замерли. Наверное, мои музыканты посчитали Комонота вблизи более впечатляющим.

Меня прошиб холодный пот.

Я вся тряслась, наполненная злобной какофонией эмоций: страх, гнев… отвращение. Но это варево из эмоций не было моим собственным.

Я закрыла глаза и увидела крошечную коробку воспоминаний, истекающую эмоциями, стоящую уже в луже из них. Жирные капли скатывались вниз по стенкам. Я не могла работать над праздником с чувствами мамы, которые она испытывала к Комоноту в своем сознании. Я поискала в голове… полотенце. Оно появилось на мысленный зов. Я протерла дно шкатулки, потом завернула ее в полотенце.

Хаос из эмоций исчез, и я открыла глаза. Комонот не прошел дальше по ковру к помосту. Его рука все еще была поднята, и он казался гипсовой статуей самого себя.

– Проснитесь, болваны! – прошипела я своим музыкантам. Они вздрогнули, словно вышли из транса, подняли инструменты и взорвались музыкой по моему сигналу.

Под звуки этих опоздавших фанфар генерал отправился в долгий путь к помосту, оставляя в воздухе позади себя сияние, совершая приветственные жесты рукой по сторонам и улыбаясь. Казалось, он подмигнул лично каждому из нас.

Комонот ступил вперед, поцеловал украшенную кольцами руку королевы и обратился к толпе резонирующим басом:

– Королева Лавонда. Принцессы. Собравшиеся здесь благородные люди. Я пришел сюда, чтобы почтить сорок лет мира между нашими народами.

Он подождал, пока аплодисменты затихнут. Выражение его лица было довольным, как у кошки.

– Знаете, почему драконы научились принимать человеческую форму? Мы меняемся, чтобы говорить с вами. Горло драконов огрубело от дыма, и мы не можем произносить ваши слова. Вы, со своей стороны, не можете узнать в Мутья язык. Именно драконий мудрец Голия, или Глимос, как зовут его в Порфири, нашел способ осуществлять это изменение почти тысячелетие назад. Он хотел поговорить с философами Порфири и основал могущественный университет для нашего народа. Это был первый случай, когда драконы учились у людей чему-то хорошему и полезному, но не последний. Голия фигурирует в нашей истории как один из величайших – так будет и со мной.

Аплодисменты снова сотрясли зал. Комонот подождал, засунув левую руку в пространство между пуговицами на своем атласном камзоле, словно собирался незаметно почесать живот.

– Идея перемирия пришла ко мне во сне, когда я был студентом в университете Голии, Данло Мутсейе. Мы, драконы, не видим снов. Я брал уроки по сновидениям, мы спали в облике саарантраи и каждый день рассказывали о виденных нами чудесах. Однажды ночью я увидел гору сокровищ, сияющую, как солнце. Я ступил к ней, чтобы пробежаться по ней пальцами. Но это было не золото, это были знания! И я осознал чудесную правду: знание может быть нашим сокровищем. Есть вещи, о которых человечество знает, а мы – нет, и наше завоевание не должно состоять только из грабежа и убийств, оно может стать нашим общим завоеванием незнания и недоверия.

Он начал вышагивать по помосту, делая жесты в какие-то определенные интервалы, словно он видел, как люди делали это раньше, и решил, что это ритуальный танец, который он мог бы выучить. Он сказал:

– Я рассказал о своем сне на занятии, и надо мной посмеялись: «Как выглядит знание? Как знание может быть ценным, если мы сами не можем его найти?» Но я знал правду, я верил в нее всем своим горящим нутром, и с того дня я жил только ради этого видения. Я стал могущественным ради него. Я выковал мир из стали. Я раздумывал, как лучше научиться вашему искусству, вашей дипломатии и способности собираться вместе, но при этом не терять необходимых качеств дракона. Это было нелегко.

Драконы меняются медленно. Мы все хотим лететь в своем направлении. Единственный способ вести их – это притащить других, машущих крыльями и пылающих, прямо к тому, что является правильным. Я вел переговоры с королевой Лавондой втайне, зная, что лучше будет ошарашить мирным договором мой народ, чем терпеть век дебатов в Кере. Я был прав.

Мирный договор был и продолжает быть успешным благодаря реформам с нашей стороны, и длительной доброжелательности – с вашей. Пусть мир продлится еще сорок лет или – если я посмею пожелать этого – сотню. Моя коллега уже будет давно мертва к тому времени, и я буду обращаться к вашим внукам, но я хочу, чтобы этот мир продлился до конца моих дней и даже дольше.

Собравшиеся аристократы колебались, смущенные таким небрежным напоминанием о своих коротких жизнях, но, в конце концов, зааплодировали. Королева направила Комонота к креслу, которое поставили для него между ней и принцессой Дион. Начался долгий скучный ритуал выражения почтения. Все в этом зале, от регента Самсама до Маленького Лорда Никто из Писки-на-Свином-пруду, ждали возможности встретиться с Ардмагаром Комонотом и поцеловать кольца на его толстых пальцах. Я заметила, что граф Апсига встал в очередь со всеми остальными, и ощутила мрачное удовлетворение.

Конечно же, бесконечная очередь приема требовала музыкального аккомпанемента. Я играла на лютне без медиатора, который забыла взять, и к обеду на моих пальцах появились волдыри.

Еще у меня разболелась голова. Головная боль началась с истекающей шкатулки воспоминаний и усилилась к часу дня.

– С вами все в порядке, учительница музыки? – спросил твердый голос из… я не могла определить, откуда. Я глянула на музыкантов, которые странным образом казались далекими. Их лица дрожали. Я моргнула.

– Она так побледнела! – произнес очень медленный голос, похожий на звук темного меда, протекающего через сито.

Я гадала, пропустить ли обед, а затем на меня обрушилось воспоминание матери.

Сто шестьдесят один дракон сидит в Главном Гнезде. Под нами: горы. Над нами: дождевые облака движутся на юго-запад к конечной отметке 0,0034.

Ардмагар читает лекции студентам и учителям Данло Мутсейе, когда появляется новый термин. Название сегодняшней лекции: «Коварная болезнь».

Я знаю, о чем речь. Я не могу спать, думая об этом. Скорее всего, я инфицирована.

Я вытаскиваю записи и переворачиваю их. Они были сделаны одним из квигутлов моего отца. Они помогают мне помнить, но ничто не помогает мне забыть.

– Человечество может быть нашим учителем, – кричит Ардмагар. – Смысл мира в обмене знаниями. Мои реформы – запрет вендетты и хранения сокровищ, например – навеяны человеческой философией. Если такая философия логична, этична и измерима, мы можем сделать ее своей.

Но позвольте предостеречь вас, всех вас, от новокожего во время его первой поездки на юг до почтенного учителя, который залетел в макрооблако по невнимательности: в человечестве таится опасность. Не теряйте себя, не позволяйте мозгам размякнуть. Соблазненные химической интоксикацией эмоций, драконы забывают, кто они.

Ардмагар не прав насчет этого. Я не забывала, до трех значащих разрядов, даже когда желала этого. И вот я сижу здесь и не забываю Клода.

– К эмоциям можно пристраститься! – кричит Ардмагар. – У них нет значения, они антитеза разуму. Они близки к отсутствию логики, недраконьей морали.

– Они близки к искусству, – бормочу я.

Он слышит эхо моего голоса, акустика Главного Гнезда совершенствовалась на протяжении тысячелетия, чтобы всех было слышно.

– Кто высказался вне арда?

Я поднимаю голову под углом 40 градусов, нарушая подчинительную позу. Все таращатся на меня.

– Я сказала, Ардмагар, что эмоции помогают людям в искусстве.

– Искусство, – он смотрит на меня взглядом хищника, оценивая мою скорость и средства защиты, – искусство сияет перед нами несобранными сокровищами. Я это понимаю, молодежь. Но мы изучаем искусство. Мы пролетаем над ним в каждом направлении, на разумном безопасном расстоянии. Когда-нибудь мы поймем его силу. Мы всё возведем в ард. Мы сможем выращивать его и понимать, почему ему стоит вылупляться. Но не соблазняйся путем полета человека. Разве мгновение дыхания искусства стоит жизни, порабощенной зловонными водами мясистого мозга?

Я опускаю голову, подавляя инстинкт. Для человека это был бы гнев. Я его ощущала. В мозгу дракона он преломляется в «гори или беги». Зачем я высказалась? Он изучит мои слова и решит, что я миазматична. Цензоры придут ночью. Меня отправят на эксцизию. Они вырежут неизмеримое прямо из меня.

Это вернет мои нейроны в ард. Я хотела забыть. Вот почему я вернулась домой. Я хочу этого и не хочу.

Никто не может лететь сразу в двух направлениях. Я не могу жить среди тех, кто считает меня сломанной.

Я просматриваю текст в блоке записей. И добавляю: «Любовь не болезнь».


Я открыла глаза и сразу же закрыла их, когда увидела, что надо мной склонился Киггз. Он казался озабоченным, его рука лежала на моей голове. Псы святых, я упала в обморок под грузом этого воспоминания. Почему я не могла упасть вниз головой через парапет и спасти себя от этого ужаса, когда я, проснувшись, вижу, что все таращатся на меня?

– Она приходит в себя, – сказал он. – Фина, ты меня слышишь?

– Здесь душно, – высказался наш лучший трубач. – Мы играли три часа. С ней действительно все в порядке?

– Это вина ублюдка Виридиуса. Он взваливает всю работу на нее! – Это, похоже, был Гунтард.

Рука, лежащая на моей голове, напряглась при слове «ублюдок». Мои глаза открылись как раз вовремя, чтобы уловить раздражение на лице Киггза. Его лицо смягчилось, когда он увидел, что я очнулась.

Он помог мне подняться. Я покачнулась от головокружения – земля была так далеко! – пока я не понимала, что по-прежнему в галерее, смотрела на почти опустевший зал. Последние несколько сановников выходили из зала, пытаясь притворяться, что не смотрят на меня.

– Что произошло? – прохрипела я. Горло как будто было покрыто наждачной бумагой.

– Ты потеряла сознание, – сказал Гунтард. – Мы подумали, что ты перегрелась, но не знали, как помочь, не нарушая приличий. Мы сняли твои туфли – прости, пожалуйста, – и только собирались закатать твои рукава…

Я отвернулась, хватаясь за перила, чтобы руки не тряслись.

– …Но принц Люсиан предложил нам обмахивать тебя. Твоя лютня сломалась.

– Спасибо, Гунтард, – сказала я, избегая его взгляда, и потянулась к своим туфлям.

Мои музыканты услужливо топтались рядом, не зная, что мне нужно. Я отмахнулась, и они чуть ли не раздавили друг друга, ломанувшись на обед. Киггз развернул стул задом наперед и сел, положив подбородок на руки, сложенные на спинке. Он наблюдал за мной. Сегодня на нем был другой камзол, красивее, красный с золотыми галунами. Простая лента на его руке казалась из-за всего этого еще более скорбной.

– Разве вам не нужно быть в каком-нибудь официальном месте? – беззаботно спросила я, застегивая туфли. Я пыталась казаться забавной, но боялась, что он услышит каприз в моем голосе.

Он поднял брови:

– На самом деле нужно. Но еще я ответственен за безопасность, а здесь поднялась суматоха, когда ты упала. Сельда пообещала охранять мою тарелку. Я проведу тебя вниз, если хочешь.

– Я не хочу есть. – Меня не тошнило, спасибо всем святым. Я села и потерла глаза, моя голова все еще болела. – Вы получили мою записку? – спросила я.

Он выпрямился.

– Да, спасибо. Кажется, что твои вчерашние попытки были такими же пустыми, как и мои. У меня не получилось поговорить с Эскар. Она отправилась в форт Дьюкомб с остальными членами посольства, чтобы дождаться прибытия Ардмагара.

Я спросила:

– Знает ли посольство об истории рыцарей?

Люсиан надул щеки и выдохнул.

– Бабушка встретилась с послом Фульдой до его отъезда и рассказала о «слухах».

– Слухах? – спросила я в потрясении. – Она не верит в то, что сэр Карал видел дракона?

Киггз раздраженно покачал головой:

– Мне больно об этом говорить, но она не хочет верить в то, что драконы посмели нарушить Мирный Договор. Все ее правление держится на одной идее: мы можем доверять драконам. И она отказывается рассматривать возможность того, что неизвестный дракон без разрешения спокойно летает по нашей территории и, более того, что убийство дяди Руфуса связано с ними – без кучи неопровержимых доказательств.

– Монета Ормы… – начала я.

– Ни в чем ее не убедила, – сказал он, барабаня пальцами по спинке стула. Его ногти были короткими, как будто он грыз их – неожиданная привычка для капитана стражи. Принц задумчиво прищурился: – И твой учитель не смог описать саарантраса Имланна?

– Голубые глаза, светлые волосы, – сказала я. – Это описание подходит двум третям придворных Ниниса.

– Оно подходит всем нинийцам, включая рыжих и половину высокогорного Самсама, – ответил принц. – Но нет причин думать, что он при дворе, так? Где, по мнению Ормы, он может быть?

– Он, конечно, понятия не имеет. Орма знает только, что Имланн присутствовал на похоронах.

Киггз помахал пальцем перед моим лицом.

– Мы с Сельдой это обговорили. Мы думаем, что твоя идея пойти навестить сэра Джеймса и рыцарей…

Шум внизу прервал его. Группа дворцовой стражи вошла в зал. Они встали по стойке смирно при виде Киггза в галерее.

– Капитан! Королева очень недовольна тем, что вы игнорируете вежливое обращение к нашим…

– Я скоро приду, – сказал Киггз, поднимаясь. Люсиан повернулся ко мне, прося прощения. – Мы не закончили. Оставьте мне четвертый танец на балу.

Я отсчитала порядок танцев.

– Павана?

– Идеально. Тогда и поговорим. – Он поднял руку, словно хотел по-солдатски хлопнуть меня по плечу, но потом ловко заменил жест вежливым поклоном. И отправился на обед с Ардмагаром.

Я сидела там еще несколько мгновений, в моих мыслях царила неразбериха. Я приняла приглашение на танец. Я не умела танцевать, по мнению любого. Кроме того, не мне полагалось танцевать с принцем, любым, даже тем, кто, казалось, забывал о разнице социальных статусов. Кто, как казалось, необъяснимым образом считал меня человеком, достойным доверия.

Я прижала лоб к холодной каменной балюстраде. Он считал меня нормальной, и из-за этого я чувствовала себя нормальной, а это было жестоко. Я бы могла развеять эту иллюзию за мгновение, подняв рукав. Зачем жить в страхе, что однажды он посчитает меня отвратительной, если я могу помочь этому случиться прямо сейчас? Я сунула руку под завязки левого рукава, чувствуя холодные пластины, острые зубчатые края, мое физическое уродство. Ненавидя его.

Почему воспоминание нахлынуло на меня так внезапно? Было ли это еще одно воспоминание-жемчужина, как то, что спровоцировал Орма, представ передо мной в своем естественном облике? Остались ли еще такие? Была ли моя голова полна хвороста, который только и ждал искры?

Я встала, дрожа, и материнские слова вернулись ко мне: «Я не могу жить среди тех, кто считает меня сломанной». Меня раздражала ее надменность и удачливость.

– Дело в том, мама, что ты не была сломанной, – пробормотала я, словно она стояла прямо рядом со мной. – А я – да. И это ты сделала меня такой.

В моей голове шкатулка дернулась, как нечто живое.

16

Я вернулась в свою комнату для отдыха, убедившись, что проснусь вовремя, чтобы переодеться в официальный гупелянд. Он был каштанового цвета с черной вышивкой. Я добавила в знак уважения к принцу Руфусу белый пояс и постаралась сделать красивую прическу, потому что комментарии Глиссельды меня смутили. Я переделывала ее много раз, но все равно осталась недовольна результатом. В конце концов я в раздражении распустила волосы и надела красивые сережки, как извинение перед теми, кому было не все равно. Помимо серьги, которую мне дал Орма, у меня было немного украшений. Я подумывала украсить ей волосы – она стала бы интересным дополнением, и никто из людей не узнал бы ее – а саарантрас мог бы понять, что ее изготовил квигутл. Поэтому я оставила ее в комнате.

Мы готовили этот приветственный концерт больше месяца, но сам размах действия все еще поражал меня. Возможно, все казалось более впечатляющим в свете сотен свечей, или ликующая аудитория придала выступлению определенный блеск, не знаю, но благодаря какой-то магии в воздухе все прошло хорошо. Никто не опоздал и не попал в неприятности, никто не упал со сцены. Если кто-то и сфальшивил, то, несмотря на это, все прозвучало правильно, ведь музыканты играли с поразительной уверенностью.

Убедительность – секрет выступления. Правильная нота, сыгранная неуверенно, звучит плохо, но если играешь смело, никто не станет задавать вопросов. Кто-то верит, что в искусстве есть правда – а я верю, что начинает волновать то, как исполнение похоже на ложь. Возможно, ложь сама по себе – вид искусства. Я думала об этом больше, чем нужно.

Ардмагар сидел в первых рядах по центру, перед выступающими на сцене. В его ясном взгляде искрился интерес. Я наблюдала за ним из-за занавеса во время соло Гунтарда на гобое[26], пытаясь сопоставить его взгляд сейчас с тем, что видела во время лекции в Главном Гнезде. Для кого-то настолько уверенного в токсичности человеческих эмоций он явно наслаждался происходящим.

Глиссельда сидела рядом с Комонотом как украшение, ее мать расположилась с другой стороны от генерала. Я видела королеву, даму Окра и Виридиуса, но не находила Киггза, пока не посмотрела в глубь зала. Он стоял в дальней части помещения и контролировал стражу, одним глазом следя за выступлением, а другим – за порядком. Судя по выражению его лица, это была изнурительная работа.

Себя я не включила в программу. Я занималась тем, что напоминала приготовиться к выходу следующим исполнителям и слушала их выступления из-за кулис.

Во время квартета свирели я заметила, что следующий выступающий до сих пор не подошел. Я заглянула в расписание: следующий – Ларс. Он должен был играть на биниу, маленьком, более простом варианте волынки. Мое сердце упало. Сегодня я не видела Ларса, даже мельком. Я прошлась по залу, заглядывая через занавески комнат, которые оборудовали под гримерные.

Честно говоря, планировалось, что комнаты будут использоваться для разогрева, а не переодевания. Но при видя меня один из игроков на лютне закричал так, словно нашел квига в кровати.

Из комнаты дальше по коридору раздавались напряженные голоса. Я осторожно приблизилась, не желая снова кого-то поставить в неловкое положение, и узнала в одном из голосов Ларса. Я протянула руку к занавеске, но засомневалась. Голос Ларса был сердитым, и разговор шел на самсамийском. Я подошла поближе, усиленно прислушиваясь и позволяя моему уху привыкнуть. Мой самсамийский уже заржавел, и я не знала его достаточно хорошо.

Второй голос принадлежал, как ни удивительно, графу Апсиге. Я поняла «ты преследуешь меня!», но и только.

Ларс яростно отрицал это:

– Никогда! – А потом, – я здесь… – что-то неясное, – из-за механизма и той флейты. – Ах да. Он же слышал меня издалека на похоронах.

Джозеф много ругался, фраза «безумная флейта» показалась мне особенно забавной. Ботинки Джозефа стучали, пока он вышагивал по комнате. Его голос стал умоляющим.

– Никто не должен узнать, что ты!

– А ты?.. – спросил Ларс. – Что ты сделаешь, если они узнают, что ты такое?

Джозеф пролаял что-то непонятное, затем послышался глухой удар и треск. Я резко отвела занавес в сторону. Граф стоял ко мне спиной. Ларс растянулся на полу среди чехлов с инструментами. Джозеф повернулся на звук открывшейся занавески и вдавил меня в стену. Мы стояли, на мгновение застыв: он прижимал меня к стене, тяжело дыша, а я пыталась восстановить дыхание, которое сбилось при этом маневре.

Внезапно он отпустил меня и начал тянуть за кружевные манжеты, принося извинения:

– Я же сказал вам не общаться с ним! Что нужно сказать, чтобы вы поняли, что он опасен?

– Это вы опасны.

Его лицо помрачнело.

– Учительница музыки, я просто…

– Били моего дудочника? Швырнули меня об стену? – Я покачала головой. – Вы исключены из программы. Берите свой альт и уходите.

Он пробежался дрожащей рукой по светлым волосам:

– Вы не серьезно.

– Если хотите, я приведу Люсиана Киггза, и вы объясните все ему.

Граф Джозеф прошел мимо меня, ткнув меня в живот локтем и яростно задернув занавеску. Он оставил свой альт. Я не собиралась окликать его, чтобы он забрал инструмент.

Я повернулась к Ларсу, который поднимался на ноги. Он избегал моего взгляда, явно такой же испуганный, как и Джозеф, полагая, что я услышала нечто лишнее. Я была готова все ему рассказать, когда услышала Гунтарда в коридоре.

– Госпожа Серафина! Ваш концерт разваливается!

Я откинула занавес.

– Что?

– Ну, еще нет, – защищаясь, ответил Гунтард, теребя пуговицы на камзоле, – но свирели почти закончили, и никого дальше, а вас нигде нет.

Ларс схватил свой инструмент и пронесся мимо меня, по ступеням, за кулисы.

Гунтард ухмыльнулся.

– Надеюсь, это улучшило вам настроение! – сказал он, глядя на меня и хлопая глазами. – Я думал, что вы здесь чем-то занимались за закрытыми занавесками. Настраивали лютни друг друга, как говорится. Практиковали полифонию. Играли на крумхорне[27].

– Так ты флиртуешь с Виридиусом? – спросила я. – Убирайся отсюда!

Он побежал по коридору, смеясь. Повернулся, чтобы сказать что-то напоследок, но в этот самый момент прогремел взрыв. Его сила отбросила меня на шаг назад.

Это был Ларс. Он не играл на биниу.

На мгновение у меня промелькнула мысль, что он каким-то образом принес мегагармониум с собой, но нет, он играл на самсамийских военных дудках, самых больших и мощных из семьи волынок. Самсамийские горцы придумали этот инструмент для устрашения других горных народов. Казалось, словно гора потрясала кулаком, грозя врагам на другом конце долины – так он звучал. Эти дудки были созданы для использования вне помещения. Звук наполнил каждую трещинку зала. Я подняла взгляд, сжавшись, ожидая, что штукатурка начнет сыпаться с потолка.

Казалось, что кто-то забивал гвозди в уши.

Раздраженная, я кинулась за кулисы. Не думая – даже не закрывая глаза и не заходя в сад, – я потянулась к воображаемой руке Громогласа. «Ты должен был играть на биниу! Это слишком громко!»

Внезапно Ларс остановился. С силой ударила тишина, шоковая волна облегчения, но он еще не закончил. Он просто остановился, чтобы прокричать:

– Мне нравится, когда громко!

Бушующие дудки снова вернулись к какофонии, но послышались обрывки смеха и аплодисментов, словно это заявление привнесло в выступление юмористическую ноту или, по крайней мере, смысл. «Здоровяку нравится погромче! Да!» Но я не могла оставаться на месте, и не потому, что гвозди снова втыкались в мои барабанные перепонки. Я побежала по проходу обратно в раздевалку, откуда пришла.

К счастью, там никого не было. Я опустилась на пол, прижимая руку ко рту.

Ларс ответил мне. Я связалась с ним с помощью мысли – ни сада, ни медитации, ни аватара. Жутковато было встретиться со своими гротесками в настоящей жизни, но это оказалось еще хуже.

Или волнительнее. Этого я не могла определить.

На расстоянии он звучал хорошо. Мне нравилось все больше с каждым новым шагом, разделяющим нас, – то есть пропорционально уменьшению громкости звука. Я прислонилась головой к стене и слушала, пока он не закончил, отстукивая пальцами ритм «Неловкого любовника» и «Нерешительной девушки». Аплодисменты были неуверенными, словно аудитория не хотела хлопками портить приятную тишину.

Началось новое соло. Осталось всего три выступления перед большим финалом, дворцовый хор будет петь страстную аранжировку Виридиуса «Зеркальный гимн». Я должна была дирижировать. Я заставила себя подняться на ноги. Эти никчемные хористы нуждались в предупреждении как можно раньше. Я откинула занавеску и наткнулась на твердую стену.

Этой стеной был Ларс.

– Услышать музыку в голове – это одно, – сказал он дрожащим голосом. Он ступил вперед, оттесняя меня обратно в маленькую комнату. – Но это… это был твой голос!

– Знаю, – сказала я. – Я не хотела.

– Почему это произошло?

Его короткие волосы встали дыбом, как щетина кабана, а ноздри раздувались. Он сложил руки на груди, словно не собирался двигаться, пока я не объясню все доступно. Я сказала:

– Я должна… кое-что показать тебе. – Я надеялась, что комната была достаточно освещенной для того, чтобы он заметил сияние моей чешуи.

И все-таки я была напугана. Мое откровение даме Окра прошло не так, как я ожидала. Я понятия не имела, как отреагирует Ларс. А у этой комнаты даже не было настоящей двери. Гунтард мог засунуть голову через занавеску. Кто угодно мог.

Ларс смотрел сурово, словно приготовился к защите. Да, так и было: он считал, что я собираюсь сделать ему предложение. Выражение его лица было отсутствующим, словно он повторял речь в своей голове, чтобы нежно разочаровать меня, когда я сниму одежду. «Прости, Серафина, мне не нравятся граусляйн, которые лезут в мою голову».

Или: «Мне вообще не нравятся девушки. Мне нравится Виридиус».

Эта шутка не была смешной, но она придала мне смелости развязать и закатать рукав.

На три секунды он замер, а затем с нежностью потянулся к моей руке, почти с благоговением, аккуратно удерживая ее в своих больших ладонях, проследил пальцем вниз изогнутую ленту чешуи.

– Ах, – он вздохнул, – теперь у всего появился смысл.

Хотела бы я разделить это чувство, хотела так сильно, что слезы покатились по моим щекам. Его лицо снова потемнело. Я подумала, что он разозлился, но, когда он крепко обнял меня, поняла, что это было желание защитить. Мы стояли так долгое время. Спасибо Небесам, никто не вошел. Мы дали бы пищу дворцовым сплетникам на месяцы вперед.

Прохожий не услышал бы слова, которые крупный, одетый в черное мужчина шептал мне на ухо: «Сестерляйн!»

Маленькая сестра.

17

«Зеркальный гимн» сыграли гладко. Позади меня зрители поднялись со своих мест, а некоторые подпевали. Мне удалось уложиться в отведенное время, хотя я была сосредоточена не настолько, насколько должна была бы. Я продолжала обдумывать те мгновения с Ларсом. То, что он назвал меня сестрой, и последовавший за этим разговор.

– Кем тебе приходится Джозеф? – Мне нужно было спросить его. – Что происходит, могу ли я как-то помочь?

– Не знаю, о чем ты, – сказал он, и его взгляд внезапно стал отчужденным. – Я ничего не говорил против Джозефа.

– Ну нет. Мне – нет, – настаивала я. – Но ты не можешь отрицать…

– Могу. И так и делаю. Не упоминай его снова, граусляйн.

Сказав это, он сбежал прочь.

Пока я дирижировала, меня окружала музыка, воодушевляя и возвращая к себе самой. Хор пропел последние строчки: «Не заслуживая, мы получаем милость/ мы зеркало, поднятое перед ликом Небес». Я тепло улыбнулась своим певцам, и они вернули улыбку в пятидесятикратном размере.

Хор покинул сцену, и его место занял симфонический оркестр. Теперь моя работа завершилась, и я могла танцевать, сколько хотела, что значило – один танец. Было мило со стороны Киггза выбрать павану, то есть грациозное хождение по кругу. С этим я справлюсь.

Вокруг суетились слуги, переставляли стулья и скамейки к стенам, меняли свечи в канделябрах, приносили людям напитки. У меня тоже пересохло в горле. Выступление на сцене всегда пробуждает жажду. Я направилась к напиткам на столе в дальнем углу и оказалась позади Ардмагара. Он высокопарно разговаривал со слугой:

– Это правда, наши ученые и дипломаты не пьют алкоголь, но это скорее не правило, а совет, уступка вашим людям, которым свойственна паранойя и которые боятся, что дракон потеряет контроль над собой. У драконов, как и у вас, разная сопротивляемость алкоголю. Такой благоразумный дракон, как я, мог бы выпить немного вина, и ничего бы не случилось.

Его глаза сверкнули, когда он взял предложенный бокал. Он осмотрел комнату, словно она была сделана из золота. Другие гости, яркие, словно маки, собрались в пары в ожидании танцев. Симфонический оркестр закончил настраивать инструменты и отправил теплый аккорд плыть по комнате.

– Я не принимал человеческую форму целых сорок лет, – сказал Ардмагар. Вздрогнув, я поняла, что он обращается ко мне. Он крутил чашку в толстых пальцах, бросая на меня хитрые косые взгляды. – Я забываю, каково это, как одни лишь ваши чувства отличаются от наших. Зрение и обоняние раздражающе приглушены, но вы компенсируете их насыщенностью других чувств.

Я сделала реверанс, не желая начинать с ним разговор. Другие воспоминания матери могут внезапно нахлынуть на меня. Пока что жестяная коробка стояла тихо.

Он продолжил:

– Для нас все на вкус, как пепел, и чешуя почти не позволяет что-либо чувствовать при прикосновении. Мы хорошо слышим, но ваш слуховой нерв соединяется с каким-то эмоциональным центром – все ваши ощущения связаны с эмоциями, но это особенно… вот почему вы создаете музыку, не так ли? Чтобы пощекотать ту часть мозга?

Я могла бы вытерпеть такое непонимание от Ормы, но этот высокомерный старый саар раздражал меня.

– У нас более сложные на то причины.

Он надул губы, отмахнувшись.

– Мы изучили искусство со всех возможных сторон. В нем нет ничего рационального. В конце концов, оно просто форма самоудовлетворения.

Он сделал глоток вина и отправился снова наблюдать за балом. Ардмагар напоминал ребенка на шоу, пораженного огромным пиром чувств: сладкий парфюм и пряное вино, стук бальных туфель, скрип смычков о струны. Он потянулся и коснулся зеленого шелкового платья графини, когда она прошелестела мимо. К счастью, она не заметила.

Пары заняли танцевальный пол для «пяти шагов». Комонот с нежностью смотрел на них, словно те были цветами вишни – не то выражение, которое обычно видишь у саарантраса, – и я стала гадать, сколько бокалов вина он выпил. Меня беспокоило, что он был способен стоять здесь, разыгрывая карту человека, полностью погруженного в чувства, в то время как Орма даже поговорить со мной не имел возможности, не приняв меры безопасности против Цензоров.

– Это сложный танец? – спросил Ардмагар, наклоняясь ближе. Я отступила: он вряд ли ощутил бы запах моей чешуи, выпив столько алкоголя, но не было смысла рисковать зря.

– Он интригует меня, – сказал Комонот. – Я хочу все попробовать. Возможно, в следующий раз я приму это обличие спустя еще сорок лет.

Он приглашал меня на танец? Нет, он просил меня пригласить его. Я не могла решить, льстило ли это мне или раздражало. Я постаралась, чтобы мой голос прозвучал нейтрально.

– Я никогда не танцевала «пять шагов». Если внимательно понаблюдаете за танцорами и проанализируете шаги, вы сможете увидеть повторяющийся рисунок, который, как я думаю, идет параллельно мелодии.

Он уставился на меня. Его глаза были расположены слегка навыкате, что неприятно напоминало мне Базинда. Он облизнул толстые губы и сказал:

– Так бы подступился к проблеме дракон. Видите, наши народы не так сильно отличаются.

Прежде чем он успел снова заговорить, позади нас строгий женский голос произнес:

– Ардмагар, не хотели бы вы принять участие в наших гореддийских танцах?

Это была мама Глиссельды принцесса Дион, в сияющем желтом шелке. На ее голове покоились простой обруч и легкая вуаль, а волосы были убраны под криспиннет. Она сияла, как золотые фениксы Зизиба. Я же в своем коричневом гупелянде казалась тусклой маленькой павой по сравнению с ней. Я отошла, испытав облегчение от того, что она затмила меня, завладев вниманием Ардмагара, но Комонот, старый лис, показал ей на меня.

– Я только что обсуждал танцы с этой особенной молодой девушкой.

Принцесса бросила на меня прохладный взгляд.

– Это наша ассистентка преподавателя музыки. Она помогала Виридиусу организовывать концерт сегодня вечером.

Видимо, у меня не было имени, но я не возражала. Я сделала реверанс, шагнув подальше так быстро, как только смела.

Что-то атласное и розовое ударило меня по голове. Я испуганно подняла взгляд, как раз вовремя, длинный рукав принцессы Глиссельды снова ударил меня по лицу. Она засмеялась, кружась, и унеслась прочь. Ее партнер, граф Апсига, легко танцевал. Мое сердце при виде его упало, но он даже не удостоил меня взглядом. Он был отличным танцором и красивым мужчиной, когда никому не угрожал. Его строгие черные одежды оттеняли ее розовое платье. Все взгляды в комнате были направлены на эту пару. Джозеф снова подвел ко мне принцессу. Я снова приготовилась к удару рукавом, но она окликнула меня:

– Люсиан поговорил с тобой? Я не видела, чтобы вы танцевали.

Киггз сказал, что обсудил с ней Имланна. Я надеялась, что она, не подумав, не выболтала все графу.

– Мы ждем павану, – сказала я, когда она прошла мимо.

– Трусы! Танец с тобой был моей идеей, знаешь ли! Будет сложнее подслу… – Джозеф дернул ее прочь на другой конец комнаты.

Я не услышала конца фразы, но смысл уловила.

Второй танец подошел к концу. Музыканты перешли на сарабанду почти без промедления. Я наблюдала за плывущими парами. Не только Комонот был очарован всей этой помпой. Глиссельда все еще танцевала с Джозефом, чем заслужила строгий взгляд матери. Граф Апсига не был никем, а вторая наследница не танцевала просто веселья ради. На танцевальном полу вершилась серьезная политика.

Киггз танцевал «пять шагов» с Амертой, дочерью графа Пезавольта из Ниниса, гавот – с Региной из Самсама, и теперь плавно двигался в сарабанде с какой-то герцогиней, которой я не знала. Он танцевал безукоризненно правильно, хотя и не так красиво, как Джозеф, но, казалось, наслаждался танцами. Он улыбался герцогине сияющей, несдержанной и совсем не застенчивой улыбкой, и на мгновение стал прозрачен для меня: я чувствовала, что могла видеть его насквозь. Я внезапно поняла, что заметила это еще на похоронах. Он не ходил с душой нараспашку, а хранил ее в том месте, где я могла ее заметить.

Сарабанда закончилась. Половина симфонического оркестра поднялась. После каждого третьего танца часть музыкантов брала «перерыв на пироги», а остальные играли повторяющуюся простую мелодию, чтобы заполнить тишину, пока все не вернутся. Это была хорошая система, ведь танцоры тоже могли передохнуть, а пожилые люди – не в последнюю очередь сама королева – могли восстановить силы.

Рядом со мной остановились принцесса Дион и леди Коронги, пробуя пирог. «Перерыв на пирог» был, конечно, эвфемизмом. Было странно в действительности, что такие высокородные леди делали перерыв на пироги.

– Признаюсь, Ардмагар меня шокировал, – сказала леди Коронги, аккуратно промакивая уголки губ платком, чтобы не размазать ярко-красную помаду.

– Это не его вина, – сказала принцесса. – Он низкий и просто споткнулся. Мое декольте было прямо на пути.

Я постаралась представить, что должно было произойти, и сразу же пожалела об этом.

– Он дурак, – сказала леди Коронги, морщась, словно Ардмагар был таким же кислым, как вкус у нее во рту. Но она хитро стрельнула глазками в сторону и сказала:

– Каково это, привести одного из них в свою постель?

– Кларисса! – Смех принцессы Дион напомнил Глиссельду. – Теперь шокирована я. Ты шалунья. Ты же ненавидишь драконов!

Леди Коронги проказливо улыбнулась:

– Я не сказала выйти замуж. Но говорят…

Я не собиралась подслушивать их разговор. Я двинулась дальше к столам с напитками, но там стоял Джозеф, горько жалуясь.

– Мы, самсамийцы, глубоко верующие и не употребляем напиток дьявола, – огрызнулся он на бедного слугу. – Святой Абастер никогда не пил. Должен ли я плюнуть в лицо святого – образца для подражания?

Я закатила глаза. Я сама была не в восторге от вина, но можно было попросить о чае вежливее. Нырнув обратно в толпу, я пробиралась через лес тонких вуалей и подбитых горностаем гупеляндов, пока не оказалась в центре зала. Временная мелодия оркестра подошла к концу, и зазвучали первые ноты паваны. Я ступила на паркет, но нигде не заметила красного камзола.

– Потрясающе выглядишь, – внезапно произнес Киггз мне на ухо, и я подпрыгнула от неожиданности.

Я глупо захлопала ресницами. Обычно в ответ на комплименты что-то говорят, но мое сердце колотилось в ушах, и я не могла ничего вспомнить.

– Нет, неправда.

Он широко улыбнулся, потому что я вела себя нелепо. Подал мне руку и проводил в центр зала, в сердце паваны. Я не знала, где остановиться. Люсиан притянул меня к себе, наши ладони соединились на уровне плеч для первой позиции.

– Твой дудочник оказался особенным, – сказал он, когда начался променад.

– Он не мой дудочник, – сказала я грубее, чем стоило, учитывая намеки Гунтарда. – Он дудочник Виридиуса.

Мы сделали обход с левой стороны, а потом с правой. Киггз ответил:

– Я знаю, кем он приходится Виридиусу. Скажите своей виноватой совести отступить. Вы явно любите кого-то другого.

Я вздрогнула:

– Что вы под этим подразумеваете?

Он коснулся пальцем своего виска.

– Выяснял это. Не волнуйтесь. Я вас не осуждаю.

Не осуждает меня? В кого, по его мнению, я влюбилась? Я хотела знать, но не так сильно, чтобы добровольно поддерживать этот разговор. Я сменила тему:

– Как давно вы знаете графа Апсигу?

Киггз поднял бровь, мы медленно шли по кругу вправо.

– Он здесь примерно два года. – Киггз внимательно посмотрел на меня. – Почему вы спрашиваете?

Я показала на других танцоров в нашем кругу. Черный камзол Джозефа мелькал неподалеку, всего в двух шагах от нас.

– Он усложняет жизнь дудочнику Виридиуса. Я поймала его на избиении бедняги в гримерной.

– Я изучил прошлое Джозефа, когда он только приехал ко двору, – сказал Киггз, передав меня другому партнеру в обратном направлении в па-де-Сегош. – Он первый Апсига, выползший из высокогорья за три поколения. Считали, что этот род вымер, так что, конечно, мне было любопытно.

– Вам? Любопытно? – сказала я. – Трудно в это поверить.

Он наградил меня широкой улыбкой за такую наглость.

– Очевидно, его бабушка была последней в роду, и он возродил имя. Также ходят слухи, что в Самсаме у него есть незаконнорожденный сводный брат. Возможно, Ларс не просто слуга.

Я нахмурилась. Если Ларс был не просто случайным полукровкой-драконом, а семейным позором, это могло бы объяснить враждебность Джозефа. И все же я не могла избавиться от чувства, что все сложнее.

Киггз продолжал говорить. Я снова сосредоточилась на нем.

– В Самсаме строго относятся к незаконнорожденным. Здесь это просто неудобство для бедного бастарда, там оно пятнает всю семью. Самсамийцы большие почитатели святого Витта.

– «Твой грех пылает ярко через века?» – попыталась я угадать.

– «И в будущем на горизонтах всех твоих сыновей» – да. Хорошая цитата!

Он снова передал меня другому партнеру. Его глаза сверкали, напоминая мне принца Руфуса. Киггз наклонился и добавил искренне:

– Я понимаю, что ты проводишь опрос на эту тему, но советую тебе не спрашивать Ларса, каково быть бастардом.

Я вздрогнула, и наши взгляды встретились. Он тихо засмеялся, мгновение спустя мы уже оба смеялись. И что-то изменилось. Словно до этого момента я наблюдала за миром через мутный, намазанный маслом пергамент или дымчатое стекло, которое внезапно разбили. Все стало ясным и ярким, музыка взорвалась во всем своем величии. Мы застыли на месте, а вокруг кружилась комната. Киггз стоял тут, в центре всего этого, и смеялся.

– Мне… мне придется удовлетвориться твоим ответом, – заикаясь, произнесла я, внезапно смутившись.

Он обвел комнату широким жестом.

– Вот оно. Квинтэссенция бастардов. Ни минуты покоя. Танец за танцем, пока ноги не отвалятся.

Круг поменял направление в последний раз, напоминая нам обоим о том, почему мы здесь.

– К делу, – сказал Люсиан, – моя бабушка может думать, что за городом искать бесполезно, но мы с Сельдой считаем, что она не права. – Он склонился ближе. – Ты должна придерживаться плана. Мы всё обговорили и не можем позволить тебе отправиться туда одной.

Я удивленно отшатнулась:

– Вы не можете позволить мне отправиться одной куда?

– На поиски сэра Джеймса Пискода. Это небезопасно, – сказал он, беспокойно нахмурившись. – Я даже не уверен, что ты знаешь, куда идти. Ты ведь блефовала, когда сказала тем пожилым джентльменам, что государство знает, где они прячутся?

Я открыла рот, но мой оцепеневший разум не смог сформировать ни слова. Когда я написала, что стоит навестить рыцарей, я предлагала Киггзу отправиться на поиски, а не выдвигала свою кандидатуру!

Киггз положил руку мне на талию для последнего променада. Я чувствовала его дыхание возле уха.

– Я пойду с тобой. Это не обсуждается. Завтра никто нас не хватится. У тебя нет музыкальных программ, а самые важные люди запрутся на весь день на совещание – включая Сельду, к ее величайшему отвращению. Предлагаю выехать на рассвете, навестить рыцарей, и затем, в зависимости от того, насколько будет поздно…

После этих слов я ничего не слышала. В ушах гудело.

Как кто-то мог подумать, что я собираюсь отправиться на поиски дракона – неважно, одна или в компании? Я уже виновата в том, что по глупости обманом пробралась к рыцарям. Ничего, кроме неприятностей, из этого не выйдет. Все ошибочно судят обо мне. Они считают меня храброй и безрассудной.

Но глядя в темные глаза Киггза, я чувствовала себя немного безрассудной.

Нет: перестающей дышать.

– Ты сомневаешься, – сказал он. – Думаю, я знаю почему. – Я подозревала, что не знает. Он улыбнулся, вся комната словно сияла вокруг него. – Ты волнуешься, что это неприлично: мы вдвоем поедем без эскорта. Не вижу проблемы. Большая группа заставит рыцарей принять оборонительную позицию еще до нашего прибытия. А что касается приличий, ну… Моя невеста не волнуется, бабушке безразлично, леди Коронги отправляется навещать своего больного кузена на следующие пару дней. Я не наблюдаю больше никого, кто станет осуждать нас.

Ему было легко говорить, он принц. Я считала, что меня могут и будут осуждать. Леди Коронги возглавит этот хор. Ее отсутствие не станет помехой.

Мы кружили вокруг друг друга в финальном па-де-Сегош. Киггз сказал:

– Твой избранник не кажется ревнивым. Мы никого не обидим.

Ревнивым? Какой избранник? Увы, я снова не смогла произнести ни слова, а после было уже поздно. Павана подошла к концу, публика зааплодировала.

– На рассвете, – прошептал он, – встретимся у кабинета королевы. Выйдем через боковые ворота.

Люсиан отпустил меня. Моя талия казалась холодной там, где раньше были его теплые руки.

18

Я покинула бал почти сразу же после паваны, направившись в убежище своих покоев. Мне нужно было поухаживать за садом и поспать, если я собиралась рано вставать. Это были две важные причины уйти.

Но сбежала я не поэтому. Я не пошла к гротескам и не легла спать.

Конечности гудели от беспокойства. Я разделась, сложив гупелянд и платье с фанатичной аккуратностью, делая сгибы кулаками, словно складки могли успокоить меня. Обычно я не снимала на ночь рубашку, так как ненавидела смотреть на себя обнаженной, но сейчас я сняла ее, сложила, разложила заново, судорожно кинула на ширму, подняла и снова кинула.

Я ходила взад и вперед, потирая чешую на животе, гладкую, как зеркало, с одной стороны, и острую, как тысячи зубов, с другой. Вот кем я была. Вот. Это. Я заставила себя взглянуть на ленту из серебряных полумесяцев, жуткую линию, где чешуйки вырывались из моей плоти, словно зубы из десен.

Я была чудовищна. В мире были вещи, недоступные мне.

Я забралась в кровать, свернулась калачиком и заплакала, крепко зажмурив глаза. Перед глазами я видела звезды. Я не пошла в сад. Я была в месте без имени. Внезапно в неопределенном тумане моего разума появилась дверь. Меня пугал тот факт, что она могла вот так возникнуть, без моего ведома, но она оторвала меня от жалости к себе.

Дверь открылась. И я задержала дыхание.

Из-за нее выглянул Фруктовая Летучая Мышь. Я вздрогнула. Он так хорошо вел себя с тех пор, как я попросила его об этом, что я почти забыла о проблеме. Увидев его вне сада, я испугалась. Я не могла не думать о Джаннуле, о всех ее допросах и подглядываниях, о том, как она почти завладела моим разумом.

Лицо Фруктовой Летучей Мыши озарилось, когда он увидел меня. Казалось, он не интересовался тем, что было в моей голове, он просто искал меня. К моему ужасу, я оказалась голой в собственной голове. Силой мысли я это изменила.

– Ты нашел меня, – сказала я, разглаживая придуманное платье или уверяя себя, что оно тут есть. – Знаю, что я не приходила сегодня в сад. Я… я не могла сделать это. Я устала от необходимости ухаживать за ним. Я устала… быть этим.

Он протянул ко мне свои худощавые коричневые руки.

Я раздумывала над предложением, но не могла заставить себя добровольно окунуться в видение.

– Прости, – сказала я. – Сейчас все так сложно, и… – Я не смогла продолжить.

Мне придется закрыться от него. Я не знала, где найти силы сделать это.

Он обнял меня. Он был низким, даже не доходил мне до плеча. Я обняла его в ответ, прижала щеку к мягким темным пучкам волос и заплакала. Потом каким-то образом я уснула.


Серафина (перевод Сибуль Елена)

Киггз был ужасно весел для человека, который спал не больше четырех часов. Я не торопилась во время утренних процедур, решив, что нам некуда спешить, но он прибыл к кабинету королевы раньше меня, одетый в тусклые одежды простолюдина. Несмотря на это, никто все равно не принял бы его за крестьянина, если увидел бы близко: камзол был пошит слишком хорошо, шерсть оказалась слишком мягкой, а улыбка слишком яркой.

Рядом с ним стоял мужчина. Внезапно я поняла, что это Ларс.

– Он спрашивал о тебе прошлой ночью, после того, как ты ушла, – сказал Киггз, когда я подошла к ним. – Я сказал ему, что он может застать тебя этим утром до того, как мы уйдем.

Ларс пошарил в своем черном камзоле и вытащил большой сложенный лист пергамента.

– Я сделал это прошлой ночью для вас, госпожа Домбег, потому что не нашел другого способа… сказать спасибо. – Он торжественно передал мне пергамент, а потом удивительно быстро для такого большого человека исчез в коридоре.

– Что это? – спросил Киггз.

Пергамент зашелестел, когда я открыла его. Он напоминал инструкцию к какой-то машине, хотя я ничего не могла разобрать. У Киггза возникла более конкретная идея.

– Баллиста?

Он читал, наклонившись через мое плечо. Его дыхание отдавало анисом. Я спросила:

– Что такое баллиста?

– Вроде катапульты, но может стрелять еще и копьями. Но чем это стреляет… что это?

Напоминало гарпун с резервуаром, наполненным чем-то неопределенным.

– Не думаю, что хочу знать, – ответила я. Было похоже на огромный клистир для драконьей колоноскопии, и я не хотела говорить этого перед принцем, был он бастардом или нет.

– Положи сюда, – сказал он, передавая мне седельную сумку, в которой оказался обед. – Ты оделась достаточно тепло для поездки?

Я на это надеялась. Я никогда не ездила верхом, потому что всю жизнь провела в городе, но нашла пару порфирийских штанов и надела свои обычные многослойные одежды.

Серьга Ормы висела на шнурке на шее. Я ощущала холодный комок, когда клала руку на сердце.

Мы пошли через дворец, по коридорам, через дверь, спрятавшуюся позади гобелена, и вниз по ступеням проходов, которые я раньше никогда не видела. Лестница увела нас ниже уровня подвалов через грубо пробитый туннель. Мы миновали три двери, которые Киггз осторожно открывал и запирал за нами, пока я держала фонарь. Согласно моему внутреннему компасу, мы направлялись на запад. Когда мы прошли мимо огромных каменных дверей, тоннель расширился, и перед нами предстала система естественных пещер. Киггз избегал мелких ответвлений дороги, каждый раз выбирая самый широкий и прямой путь: так мы добрались до входа в пещеру, расположенную в холме под западной стеной замка.

Перед нами раскинулась широкая долина реки Мьюз, укрытая утренним туманом. Облако окутало небо. Киггз остановился и, раскинув руки, впитывал пейзаж.

– Эти ворота, невидимые снизу, предназначались для вылазок во времена войны. Мы сократили путь через город, видишь? У подножия холма конюшня. Там ждут лошади.

Пыльный пол пещеры недавно кто-то потревожил.

– Кто теперь пользуется этими пещерами?

– Дядя Руфус, да почивает он среди всех святых, пользовался этим путем, чтобы охотиться. Я думал, что что-нибудь выясню, если пройду по его следу. Насколько я знаю, никто другой им не пользуется. – Он взглянул на меня. Я кивнула в сторону, на брошенную за камнем одежду. – Хм! Пастухи, укрывающиеся от бури? – Он поднял вещь – хорошо сшитое, но простое платье. У любой женщины из дворца могла найтись парочка таких. У меня тоже было такое.

– Служанки, встречающиеся со своими возлюбленными? Но как бы они пробрались через три запертые двери, и зачем оставлять здесь одежду?

– Это любопытно.

Люсиан широко улыбнулся.

– Если это станет самой большой тайной, с которой мы сегодня столкнемся, мы счастливчики. – Он заново сложил платье и спрятал его обратно за камень. – Ты внимательна. Возможно, тебе сейчас пригодится это качество: каменистый склон, скорее всего, мокрый.

Пока мы пробирались вниз по склону холма, я поняла, что мне стало легче дышать. Воздух был чистым и прозрачным. Атмосфера города и двора, насыщенная проблемами и тяжелая от беспокойства, казалась густой по сравнению с этой. Здесь были только мы под невесомым безграничным небом. Я вдохнула с облегчением, вспомнив то время, когда страдала от клаустрофобии.

Лошади действительно ждали нас. Киггз, очевидно, предупредил, что выезжает с женщиной, потому что у моей лошади было дамское седло с подставкой для ног. Это показалось мне намного удобнее обычного седла. Но Люсиан был недоволен.

– Джон! – крикнул он. – Так не пойдет! Нам нужно нормальное снаряжение!

Старый конюх нахмурился:

– Шарпи сказал мне, что вы поедете с принцессой.

– Нет, Шарпи тебе такого не говорил! Ты сам так решил. Мисс Домбег может управлять собственной лошадью, ее не нужно водить по кругу на пони! – Он повернулся ко мне, чтобы извиниться, но что-то в моем взгляде заставило его остановиться.

– Вы же собираетесь ехать верхом?

– О да, – сказала я, уже смирившись с этим. Я подняла подол юбок, чтобы доказать степень готовности наличием порфирийских штанов. Он моргнул, глядя на меня, и я поняла, что леди так не поступают – но разве Киггз не хотел, чтобы я ехала верхом совсем не как леди? Кажется, я не могла вести себя прилично, что бы ни делала.

Возможно, это значило, что я могу перестать так волноваться из-за всего этого.

Они вывели мою лошадь с другим седлом. Я подняла юбки и залезла с первого раза, не желая, чтобы кто-то поддерживал меня за талию, пытаясь помочь. Лошадь повернулась кругом. Я никогда не ездила верхом, но знала теорию, и вскоре лошадь пошла по прямой, почти в правильном направлении.

Киггз остановил меня:

– Так не терпится начать? Ты оставила свою седельную сумку.

Мне почти удалось заставить лошадь остановиться, пока он пристегивал мои сумки, а потом мы двинулись в путь. У моей лошади были свои четкие представления о том, куда мы должны идти. Ей нравились заливные луга впереди, и она решила, что мы должны добраться туда как можно скорее. Я пыталась сдержать ее и позволить Киггзу вести нас, но животное оставалось непреклонно.

– Что позади той канавы? – спросила я Киггза, словно знала, куда мы направляемся.

– Топи, где нашли дядю Руфуса, – ответил Люсиан, вытягивая шею, чтобы взглянуть туда. – Можем остановиться здесь, хотя не думаю, что стража что-то пропустила.

Моя лошадь замедлила шаг, когда мы приблизились к маленькому каналу. Ей хотелось на заливные луга, а не в колючие болота. Я уступила принцу дорогу, но моя лошадка пыталась отвернуться от моста.

– Нет, не получится, – пробормотала я, обращаясь к ней. – Зачем тебе прикидываться трусливой? Ты весишь больше всех нас.

Лошадь Киггза бежала рысью впереди, серовато-коричневый плащ принца хлопал животное по крупу. Люсиан спокойно сидел в седле, и казалось, что он управлял лошадью мысленно. Ему не приходилось грубо дергать поводья в отличие от меня. По другую сторону канавы он почти сразу увел нас с дороги. Болота были относительно сухими в это время года. Стоячая вода покрылась льдистой корочкой, хрустящей под копытами. Но я все равно умудрялась найти грязное местечко, где копыта лошади скользили и утопали в болотистой почве.

– Направь ее к траве, – посоветовал Киггз, но моя лошадь, посчитавшая себя умнее меня, уже шла туда.

Киггз остановился рядом с какими-то голыми кустами и указал на холмы к северу от нас, почерневшие от зимних деревьев.

– Они охотились там, в Королевских лесах. Его придворные утверждают, что гончие разбежались…

– А охотники разбежались следом за ними?

– Нет, все происходит не так. Гончие должны исследовать все направления, их учат независимости. Они идут за запахом до конца, а если он ни к чему не ведет, собаки возвращаются к своре. Вот для чего они – чтобы охотникам не приходилось бесцельно рыскать по лесу.

– Но граф Апсига сказал, что принц Руфус следовал за своими гончими.

Киггз уставился на меня:

– Вы спрашивали его о том дне?

Графа не пришлось расспрашивать. Он выхвалялся этим перед придворными дамами в Голубом салоне. Киггз тогда прервал разговор, но, очевидно, пропустил рассказ о собаках. Кажется, мне нужно было поддерживать репутацию проницательного сыщика, поэтому я сказала:

– Конечно.

Киггз удивленно покачал головой, и я сразу же ощутила вину.

– Они считают, что мой дядя кинулся за своей фавориткой-гончей, Уной, потому что отделился от группы, и никто не видел, куда он направился. Но у него не было причин так поступать. Уна знает, что делает.

– Тогда почему он отделился от группы?

– Этого мы можем так и не узнать, – ответил Киггз, слегка пришпорив лошадь. – Здесь они нашли его с помощью Уны на следующее утро. Рядом с этим ручейком.

Здесь мало что можно было увидеть, ни крови, ни следов борьбы. Даже следы копыт лошадей стражи размыл дождь и залила вода болота. Впереди виднелся достаточно глубокий, наполненный водой кратер, и я задалась вопросом, не там ли лежал принц. В нем не угадывались зловещие контуры тела принца Руфуса.

Киггз спешился и потянулся к мешочку на ремне, вытаскивая медальон святого, потускневший от частого использования и времени. Не обращая внимания на грязь, он встал на колени в воде и почтительно поднес медальон к губам, бормоча, словно хотел наполнить его молитвой. Он крепко зажмурился, горячо молясь и пытаясь справиться со слезами. Мне было жаль его. Я тоже любила своего дядю. Что бы я делала, если бы его не стало? Меня трудно было назвать набожной, но я, в любом случае, отправила молитву любому святому, который ее услышит: «Держите Руфуса в своих объятиях. Храните всех дядей. Благословите этого принца».

Киггз поднялся, незаметно вытирая глаза, и кинул медальон в пруд. Холодный ветер взлохматил его волосы. Круги от медальона затихли среди неровной мелкой ряби.

Внезапно мне захотелось взглянуть на ситуацию со стороны дракона. Мог ли дракон находиться здесь при дневном свете и незаметно убить кого-то? Точно нет. Я видела дорогу и город вдалеке. Ничто не загораживало вид.

Я повернулась к Киггзу, который уже смотрел на меня, и сказала:

– Если это сделал дракон, вашего дядю должны были убить в другом месте и перенести сюда.

– Именно так я и думаю. – Он взглянул на небо, которое начинало плеваться в нас моросящим дождиком.

Он сел на лошадь и вывел нас из топи, обратно к высокой сухой дороге. Люсиан выбрал северную развилку, которая вела к гряде холмов Королевского леса. Мы пересекли только южную часть огромной чащи. Согласно репутации, место было мрачным, но мы все время наблюдали солнечный свет. Черные ветви делили серое небо на части, словно свинцовые створки соборных окон. Дождь стал сильнее и холоднее.

На третьем хребте лес превратился в заросли, а высокие холмы – в провалы и ущелья. Киггз придержал свою лошадь.

– Кажется, что здесь дракон более вероятно мог бы убить кого-то. Заросли не такие густые, как глухой лес, так что он мог бы маневрировать здесь, пусть и не очень хорошо. Он мог бы спрятаться в одной из низин, невидимый, пока кто-то не оказался бы прямо над ним.

– Думаете, принц Руфус случайно наткнулся на дракона-бродягу?

Киггз пожал плечами:

– Если на него действительно напал дракон, это кажется возможным. Любой дракон, намеревающийся убить принца Руфуса, мог бы найти сотню легких способов сделать это, не бросая тень подозрения на драконов. На месте убийцы я бы проник во дворец, завоевал доверие принца, заманил его в лес и стрелой пробил бы череп. Назвал бы это несчастным случаем на охоте и исчез. Не стал бы заниматься этим грязным делом с откусыванием голов.

Киггз вздохнул:

– Я был уверен, что это сыновья Огдо до того, как к нам пришли рыцари. Теперь я не знаю, что и думать.

На краю моего сознания все это время нарастал гул, словно саранча, кричащая летом. Теперь он стал достаточно громким, чтобы я заметила его.

– Что это за звук?

Киггз остановился, чтобы прислушаться.

– Это стая грачей, наверное. У них огромные гнездовья к северу отсюда. Птиц так много, что они всегда сражаются за место, и их видно на многие километры. Вот я покажу тебе.

Он свернул с дорожки и направил лошадь через заросли вверх по хребту. Я последовала за ним. С верхушки мы увидели на расстоянии полукилометра вдали ленивое облако черных птиц, парящих, падающих вниз. Должно быть, их там тысячи, раз мы слышали их крики на таком расстоянии.

– Почему они собираются там?

– Почему птицы вообще что-то делают? Думаю, никто никогда не пытался это выяснить.

Я пожевала губу, зная то, что ему было неизвестно, и пытаясь придумать, как аккуратнее подвести к этой теме.

– Что, если дракон был там? Может, он оставил какую-нибудь, эм, падаль, – сказала я, вздрогнув от своей собственной слабости. Конечно, грачи любят падаль, но драконы оставляют не только это.

– Фина, этому гнездовью много лет, – сказал он.

– Имланна изгнали шестнадцать лет назад.

Киггз бросил на меня скептический взгляд.

– Ты же не думаешь, что он сидит на одном месте шестнадцать лет! Это заросли. За ними присматривают дровосеки. Кто-то бы заметил.

Да, нужно было пробовать другую тактику.

– Ты читал Белондвег?

– Я бы не смог назвать себя ученым, если бы не читал, – ответил он.

Это было мило, Люсиан заставил меня улыбнуться, но я не могла позволить ему это увидеть.

– Помнишь, как Безумный Заяц Пау-Хеноа обманул Мордондей, заставив поверить, что армия Белондвег сильнее, чем на самом деле?

– Он организовал фальшивое поле битвы. Мордондей поверили, что попали на место ужасной бойни.

Почему мне нужно все всем объяснить? Ну, честно. Он не лучше моего дяди.

– И как Пау-Хеноа сымитировал поле резни?

– Он разбросал драконий навоз по полю, привлекая миллионы птиц-падальщиков и… ох! – Он взглянул на стаю снова. – Ты же не думаешь…

– Да, там может быть драконья выгребная яма. Они не мусорят, они чистоплотны. В горах есть «долины стервятников». То же самое.

Я взглянула на него, смущенная тем, что пришлось вести этот разговор, и раздосадованная еще больше, ведь об этом мне рассказал Орма – в ответ, конечно, на мои вопросы. Я пыталась понять, насколько ужаснулся принц. Он смотрел на меня широко открытыми глазами, без отвращения, но казался искренне заинтригованным.

– Ладно, – сказал он. – Давай глянем.

– Нам не по пути, Киггз. Это просто догадка…

– А у меня есть догадка на основании твоих догадок, – сказал он, осторожно пришпорив лошадь. – Это не займет много времени.

Карканье стало еще громче при нашем приближении. Когда мы были на половине пути, Киггз поднял руку в перчатке и показал мне остановиться.

– Я не хочу случайно наткнуться на этого парня. Если он сделал это с дядей Руфусом…

– Дракона здесь нет, – сказала я. – Иначе грачи были бы взволнованы или, напротив, оставались слишком тихими. Мне они не кажутся обеспокоенными.

Его лицо осветилось, кажется, у него возникла какая-то идея.

– Возможно, это и привлекло сюда дядю Руфуса: птицы вели себя странно.

Мы подъехали ближе, медленно, через заросли. Перед нами открылась широкая воронка. Мы остановили лошадей на краю и глянули вниз. Дно было каменистым в месте, где провалилась подземная каверна. Внизу росло несколько деревьев, высоких, облезлых и черных от обилия птиц. Здесь было достаточно места для того, чтобы дракон мог маневрировать, и виднелись недвусмысленные доказательства того, что так и было.

– Драконы насквозь серные? – пробормотал Киггз, натягивая край плаща на лицо. Я последовала его примеру. Мы могли справиться с запахом навоза – все-таки мы были горожанами, – но эта вонь гнилых яиц выворачивала желудок наизнанку.

– Ладно, – сказал он. – Пожалуйста, зажги огонек своего пытливого ума. Все здесь кажется достаточно свежим, согласна?

– Да.

– Я вижу только это.

– Ему бы не пришлось приходить сюда больше раза в месяц. Драконы медленно переваривают пищу, а если он регулярно становится саарантрасом, я так понимаю, это делает его… – Нет. Нет, я не собиралась вдаваться в подробности. – Возможно, грачи растащили бы все старое, – неловко предположила я.

Я видела только глаза Киггза над тканью плаща, и вокруг них появились морщинки улыбки при виде моего смущения.

– Или, думаю, дождь смыл бы остальное. Честно. Но мы не можем быть уверены, что грачи живут здесь потому, что дракон часто пользуется этим местом.

– Нам и не нужны доказательства. Несомненно, здесь недавно побывал дракон.

Киггз прищурился в раздумьях.

– Скажем, грачи вели себя странно. Мой дядя пришел посмотреть, что происходит. Он наткнулся на дракона. Дракон убил дядю и отнес безголовое тело обратно в топь под покровом ночи.

– Зачем ему переносить тело? – вслух размышляла я. – Почему бы не съесть целиком, уничтожив улики?

– Стража продолжала бы обыскивать лес в поисках тела дяди Руфуса. В конце концов мы бы приехали сюда и увидели недвусмысленные признаки местонахождения дракона. – Киггз кинул взгляд на меня. – Но тогда зачем он съел его голову?

– Дракону трудно сымитировать, будто кто-то другой убил человека. Откусишь голову – и будет сложно определить, кто это сделал. И, возможно, он знал, что люди станут винить сыновей святого Огдо, – ответила я. – Вы ведь и винили, не так ли?

Он покачал головой, не совсем соглашаясь.

– Так почему он показался рыцарям? Он точно знал, что мы сложим два и два.

– Вероятно, он не ожидал, что рыцари рискнут своей свободой, доложив королеве. Или, возможно, он решил, что королева никогда не поверит их историям. Именно это и произошло, не так ли? – Я колебалась, потому что казалось, что разговор затронул что-то личное, но добавила: – Иногда правде трудно преодолеть стены наших убеждений. Ложь, завернутая в красивую ливрею, проскальзывает намного проще.

Но Люсиан не слушал. Он уставился на что-то привлекшее внимание грачей, на дне впадины.

– Что это?

– Мертвая корова? – спросила я, поморщившись.

– Подержи мою лошадь. – Он отдал мне поводья, слез с коня и начал спускаться вниз, в каменистую воронку, до того, как я успела удивиться. Грачи испугались и с шумом взлетели в воздух, закрыв Киггза от моего взгляда. Если бы он был в форме, я бы видела красный через черный, но сейчас я не могла отличить его от мшистого камня.

Грачи закружились и нырнули, крича, а затем рассыпались по деревьям. Киггз, обхватив голову руками, пытаясь защитить ее, уже был почти на самом дне.

Моя лошадь нервно переступала с ноги на ногу. Лошадь Киггза тянула за поводья и ржала. Почти все грачи исчезли, оставив заросли и лощину в жутковатой тишине. Мне это совсем не нравилось. Я подумывала окликнуть Киггза, но его лошадь резко потянула вниз, и мне пришлось сосредоточиться на том, чтобы не упасть со своей.

Холодный дождик продолжал моросить, и теперь я увидела к северу от нас клуб пара, поднимающийся от зарослей. Возможно, это был туман. Горы дальше к северу носили прозвище «Мать туманов». Но мне показалось, что пар собрался в одном месте. Наверное, такое видишь, если дождик капает на что-то горячее.

Я приложила руку к сердцу, к серьге Ормы, но не стала ее доставать. Орма попадет в большие неприятности, если обратится в дракона и отправится спасать меня. Я не могла позволить себе позвать его, пока не буду убеждена в своей правоте.

Туман распространялся, или его источник двигался. Насколько я должна быть уверена? Орме нужно время, чтобы добраться сюда. Он не сможет летать несколько минут после превращения, а мы находились в нескольких километрах от него. Клубы тумана двигались на запад, а потом направились к воронке. В зарослях стояла тишина. Я усиленно прислушивалась к характерному звуку ломающихся о шкуру веток, шагов, горячего дыхания, но ничего не услышала.

– Пойдем, – произнес Киггз рядом со мной, и я чуть не свалилась со своей лошади.

Он запрыгнул в седло, я передала ему поводья, заметив блеск серебра в его руке. Но не могла спросить об этом прямо сейчас. Мое сердце бешено колотилось. Туман приближался, и теперь мы стали источником шума. Осознавал Киггз опасность или нет, но тихо пришпорил лошадь, и мы поспешили обратно к дороге.

Он дождался, пока мы выберемся из зарослей, оказавшись на фермерских угодьях, раскинувшихся на другой стороне, и тогда показал мне найденное: две лошадиные медали.

– Это был покровитель дяди Руфуса, святой Брэндолл, приветствующий незнакомцев, добрый по отношению к ним, – сказал Киггз, безуспешно пытаясь улыбнуться. Он не стал говорить про вторую медаль: казалось, у него кончились слова. Но он поднял ее, и я увидела герб королевской семьи на ней: Белондвег, Пау-Хеноа и корона Горедда, меч святого Огдо и кольцо.

– Ее звали Хильд, – сказал Киггз, когда к нему вернулся голос, через четверть километра. – Она была хорошей лошадью.

19

После этого мы поспешили, чтобы нагнать упущенное время, и над нами висела невысказанная тревога из-за того, как близко, возможно, мы подобрались к разгадке. Мы проехали мимо зимних полей, от которых поднимался пар, и коричневых пастбищ. Низкие каменные стены забирались на холмы и спускались по ним. Мы проезжали деревни – Горс, Райттерн, Феттерс Милл, Реми и несколько безымянных маленьких поселений. В низинном пруду мы открыли мою седельную сумку и пообедали: вареные яйца, сыр, пухлая сладкая буханка, которую разделили.

– Послушай, – сказал Киггз, откусывая от булки. – Знаю, что это не мое дело, и знаю, что сказал, что не осуждаю тебя за это, но я не могу молчать после того, что увидел в лощине. Ты в том возрасте, когда решения принимаются самостоятельно – «самостоятельное существо, нескованное и свободное, идущее к первому конфликту своего сердца…».

Теперь он цитировал мне трагедию, это не приведет ни к чему хорошему.

– То есть «своевольное, нескованное и свободное» – разве не так? – спросила я, пытаясь отмахнуться от страха с помощью педантичности.

Он засмеялся.

– Ну конечно же, я не мог не пропустить самое важное слово! Стоило подумать, прежде чем цитировать тебе Неканса. – Его лицо снова стало серьезным, а взгляд болезненно честным. – Прости меня, Фина, но я должен сказать, как твой друг…

Как мой друг? Я покрепче ухватилась за седло, чтобы не упасть.

– …Влюбляться в дракона – плохая идея.

Я порадовалась, что была готова.

– Голубая святая Пру, – воскликнула я, – кого вы имеете в виду?

Он потеребил поводья.

– Твоего «учителя», да? Дракона Орму?

Я была так поражена, что ничего не ответила.

– Мне казалось, что что-то не сходится. Ты знаешь его слишком хорошо, лучше, чем просто учителя, – сказал он, стягивая перчатку и рассеянно хлопая ею по плечу лошади. – Это во-первых. Ты знаешь слишком много о драконах, во-вторых.

– В роще это не казалось помехой, – сказала я, стараясь сделать так, чтобы мой голос звучал спокойно.

– Нет, нет! Эти знания никогда не были помехой, – ответил он, и его глаза расширились. Он протянул ко мне руку, но не прикоснулся. – Я не то хотел сказать! Теперь у нас есть доказательство связи убийства моего дяди с драконом, и все благодаря тебе. Но ты слишком стараешься для этого Ормы. Тебе он нравится, ты его защищаешь…

– «Нравится» и «защищаю» равняется любви? – Я даже не знала, плакать мне или смеяться.

– Ты приложила руку к сердцу, – сказал Киггз. Он не улыбался.

Я, не думая, снова положила руку на серьгу Ормы. Я опустила руку.

– У меня есть свои люди, знаешь ли. – Теперь казалось, что он защищается. – Они видели, что ты недавно встречалась с ним вечером. Они видели, что вы ходили в Квигхоул.

– Вы шпионите за мной?

Он очаровательно покраснел:

– Не за тобой! За ним. Он утверждает, что его отец опасен для Ардмагара. Кажется разумным разузнать больше о нем и его семье.

У меня закружилась голова: горизонт немного качнулся.

– И что вы узнали?

Лицо Люсиана прояснилось, мы снова обсуждали тайну.

– Всю его семью словно покрывает тень подозрения, но никто четко не говорит, какое преступление было совершено. Но, кажется, здесь замешан не только его отец. Если бы я попробовал угадать, основываясь на каменном молчании посольства, я бы сказал…

– Вы посылали запрос в посольство?

– А кого бы ты спросила? В любом случае, я думаю, дело в безумии. Ты будешь удивлена, узнав, сколько всего, привычного нам, драконы принимают за безумие. Возможно, его отец стал травить шутки, или его мама ударилась в религию, или…

Я не могла остановиться.

– Или его сестра влюбилась в человека?

Киггз мрачно улыбнулся:

– Как бы абсурдно ни звучало, но да. Но ты понимаешь, к чему я веду. Твой избранник под наблюдением. Если бы он любил тебя – я не говорю, что любит, – его бы забрали домой и насильно вырезали бы часть мозга. Они бы стерли все воспоминания о тебе и…

– Я знаю, что такое эксцизия! – огрызнулась я. – Кости святых! Он ничего ко мне не испытывает. Вам не нужно беспокоиться.

– А, – сказал он, глядя вдаль. – Ну, он идиот.

Я уставилась на него, пытаясь понять, что Киггз имеет в виду. Он улыбнулся и попытался объяснить.

– Потому что он явно обидел тебя.

Нет, это было не явно, но я подыграла:

– Может, это я идиотка, что влюбилась в него.

На это у Люсиана не нашлось ответа, хотя я не могла принять его молчание за согласие, как и то, как он посмотрел вдаль и нахмурился.


Серафина (перевод Сибуль Елена)

Мы повернули на юг и двинулись по чему-то больше напоминающему овечью тропу, чем дорогу. Я начала волноваться: это путешествие занимало слишком много времени. Сегодня был Спекулус, самый короткий день года. Нам придется уехать почти сразу же, как только мы доберемся до рыцарей, чтобы вернуться засветло. Не собирается же Киггз ехать домой в темноте? Возможно, для опытного всадника это не проблема, но я и так едва держалась.

Мы добрались до мрачного, старого амбара, который, очевидно, недавно горел. Дальняя часть крыши просела, задняя стена обгорела и вспухла. В воздухе стоял аромат дыма. Кто-то потушил постройку, или было слишком влажно для огня. Киггз осмотрел амбар, а потом внезапно свернул с дороги в чащу. Мы обогнули небольшой участок леса. То, что с подъема казалось кустами, на деле оказалось деревьями. Это мы поняли, добравшись до нижней части лощины. Мы зашли с дальней стороны и оказались у середины мелкого ручья, под холмом у входа в пещеру мы обнаружили его источник.

Киггз спрыгнул с лошади, взял сумку и подошел к пещере. Я справилась не так быстро. Мне было достаточно трудно убедить лошадь стоять спокойно. К счастью, Киггз не смотрел на меня. Он стоял рядом со входом в пещеру, сложив руки за головой, словно сдавался. Он крикнул:

– Именем Белондвег и Оризона, мы пришли с миром!

– Не притворяйтесь, что боитесь меня. – Лохматый немолодой человек с костлявыми запястьями вышел из теней с арбалетом, перекинутым через плечо. На нем было рабочее платье крестьянина, нелепо расшитое фруктами, а на его обычные ботинки были надеты деревянные.

– Маурицио! – крикнул Киггз, смеясь. – Сначала я принял тебя за сэра Генри.

Мужчина улыбнулся, как безумный, и сказал:

– Генри был бы рад вам пригрозить. А я бы не смог выстрелить в вас. Арбалет даже не заряжен.

Он пожал Киггзу руку. Они определенно были знакомы. Я уставилась на свои руки, внезапно застеснявшись, и гадала, узнает ли во мне Маурицио девочку, которую отнес домой пять лет назад. У меня возникло навязчивое ощущение, что где-то по пути меня стошнило. Я, правда, надеялась, что не на него.

– Что ты мне принес? – спросил Маурицио, поднимая свой острый подбородок и глядя не на сумку, а на меня, наполовину сидящую, наполовину слезшую с лошади.

– Эм. Шерстяную одежду, – сказал Киггз, проследив за взглядом Маурицио, и удивленно посмотрел на меня. Я просто помахала рукой. Он стал пробираться по ручью ко мне.

– Вы ели? – спросил Маурицио, присоединяясь к Киггзу и удерживая мою лошадь на месте. Он обратил взгляд живых голубых глаз на меня. – Овсяная каша сегодня ничего. Даже без плесени.

Мои ноги ступили на твердую почву как раз тогда, когда старик в поношенном костюме придворного глашатая вышел из пещеры. На его голове виднелись пигментные пятна, и он пользовался страшного вида древком при ходьбе. – Мальчик! Кто это?

– Мне только что исполнилось тридцать, – тихо, чтобы старый рыцарь не услышал, сказал Маурицио, – но меня все еще зовут мальчиком. Время здесь остановилось.

– Ты можешь уйти, – сказал Киггз. – Ты был просто оруженосцем, когда они были изгнаны, технически ты не изгнанник.

Маурицио печально покачал лохматой головой и предложил мне свою худощавую руку.

– Сэр Джеймс! – громко сказал он, словно человеку с плохим слухом. – Посмотрите, что притащил дракон!


Серафина (перевод Сибуль Елена)

Всего в этой пещере было шестнадцать рыцарей и два оруженосца. Они жили здесь двадцать лет и обустраивали это место, пробивая новые комнаты для себя, почище и посуше основной пещеры. Они подбирали и строили прочную мебель. В одном конце зала стояло двадцать пять наборов огнестойкой брони дракомахии, черной и стеганой. Я не знала точных названий вывешенного на стене оружия – крюков, гарпунов и чего-то вроде плоской лопатки на шесте, – но решила, что все это играло особую роль в дракомахии.

Они пригласили нас присесть у огня и угостили горячим сидром в тяжелых керамических кружках.

– Вам не стоило приходить сегодня, – крикнул сэр Джеймс, который был глух по крайней мере на одно ухо. – Скорее всего, пойдет снег.

– У нас не было выбора, – ответил Киггз. – Нам нужно опознать дракона, которого вы видели. Он может быть опасен для Ардмагара. Сэр Карал и сэр Катберт сказали нам, что вы знали его генералов в те дни.

Сэр Джеймс выпрямился и поднял седой подбородок:

– Я мог бы отличить генерала Ганна от генерала Гонна в свои лучшие времена.

– И во время хаоса битвы, – добавил Маурицио в свою кружку.

Сэр Джеймс окинул его подозрительным взглядом:

– То были ужасные времена. Нам нужно было знать, кто есть кто, чтобы иметь какое-то представление о том, что они сделают. Драконы плохо работают сообща, они предпочитают внезапную атаку, как крокодилы Зибу. И они дьявольски быстры, не упускают своего шанса. Если знаешь, с кем имеешь дело, понимаешь, что он, скорее всего, может сделать, и его можно обхитрить, придумав обманный маневр, – не всегда, но один раз сработать должно.

– Вы узнали того, кто приблизился к вашему лагерю? – спросил Киггз, оглядываясь. – И что он сделал? Засунул голову в проход пещеры?

– Он поджег амбар. Наш третий дополнительный выход находился там. Дым дошел до самого большого зала.

– Двум оруженосцам понадобилось неделю танцевать с тряпками, пропитанными уксусом, чтобы избавиться от запаха гари в воздухе, – сухо сказал Маурицио.

– Сэр Генри отправился посмотреть, что загорелось. Он вернулся, объявив, что рядом с амбаром сидит дракон, и, конечно же, мы все посмеялись над ним. – Он широко улыбнулся. У него не хватало нескольких коренных зубов. – Дым все прибывал: амбар горел, но плохо, потому что был влажным и плесневелым. Мы разделились. Уже прошло много времени с тех пор, когда мы серьезно тренировались в последний раз, но основ не забыть.

– Сначала вы отправили оруженосцев в качестве приманки, – заметил Маурицио.

Сэр Джеймс либо не услышал, либо проигнорировал его.

– Я стоял по ветру и сказал: «Остановись, червь! Ты нарушаешь Мирный Договор Комонота – если только у тебя нет документов, чтобы доказать обратное!»

– Смело! – сказал Киггз.

Сэр Джеймс махнул скрюченной рукой.

– Они всего лишь свирепые клерки, эти драконы. Они по алфавиту расставляли монеты в своих сокровищницах. В любом случае, этот не говорил и не двигался. Он пытался понять, сколько нас, но мы использовали старый приемчик.

– Какой?

Сэр Джеймс взглянул на Киггза, словно видел перед собой безумца.

– Скрыть настоящее число людей сложнее, чем вы думаете. Драконы определяют количество по запаху, поэтому людей нужно расставлять против ветра. Мы принесли отвлекающие факелы, два мешка теплой капусты и издавали лишний шум. Не улыбайтесь, молодой бездельник! Нельзя позволить дракону понять, сколько вас или где вы все прячетесь.

– Ты называешь бездельником принца, – заметил Маурицио.

– Буду называть, как хочу! Меня уже изгнали!

– Я поражен, что у вас поблизости оказалась теплая капуста, – сказал Киггз.

– Всегда. Мы всегда ко всему готовы.

– И что дракон сделал? – спросила я.

Сэр Джеймс взглянул на меня, и в его водянистых глазах сверкнула искра симпатии.

– Он заговорил. Мой Мутья уже не то, и никогда особо хорош не был, но, думаю, он пытался заставить нас действовать. Конечно, мы не стали. Мы подчиняемся закону, даже если монстры – нет.

Смешно было слышать это от изгнанника, который ушел не очень далеко. Мы с Киггзом переглянулись, молча оценив иронию момента. Он снова напомнил сэру Джеймсу о фактах.

– Вы знали этого дракона?

Сэр Джеймс поскреб лысую голову.

– Я был поражен и не думал об этом. Он напомнил мне одного, с которым я сталкивался, но где? Белый ручей? Солодосушильни Макингейл? Дайте подумать. Мы потеряли нашего коммивояжера и вилку, шатаясь, направились к форту «Истинное сердце», когда наткнулись прямо… правильно. Солодосушильни Макингейл, пятый ард.

По моей спине пробежал холодок. Это он.

– Дракон из пятого арда? – спросил Киггз, с интересом наклоняясь вперед. – Какой дракон?

– Генерал. Знаю, они все зовут себя генералами – они не стая собак, эти драконы, плохо воспринимают приказы, – но этот парень правда был тем, кого мы бы назвали генералом. Он знал, что делает, держал остальных «в арде», как они говорят. – Он потер пальцами глаза. – Но его имя… Наверное, его я вспомню сразу же, как вы уедете.

Мне так хотелось назвать имя, но Киггз кинул на меня предостерегающий взгляд. Я поняла: мой отец был адвокатом. Свидетелям легко подбросить идею.

– Оруженосец Фоуфо! – закричал старик, судя по всему, подразумевая Маурицио. – Принеси мне из моего сундука старый регистр ардов. Не знаю, зачем пытаюсь выжать воду из моей головы-камня, когда я все записал.

Маурицио принес книгу. Страницы осыпа́лись и трещали, когда сэр Джеймс переворачивал их, но имена все еще можно было прочесть:

– Генерал Имланн. Да, кажется, этот.

Я знала, что так и будет, но все равно поежилась.

– Уверены, что это был он? – спросил Киггз.

– Нет. И спустя неделю я могу сказать только это. Вот и все.

Этого было и достаточно, и нет. Мы проделали весь этот путь, чтобы подтвердить наши предположения. Но не приблизились к решению проблемы и дальнейшим действиям.

Рыцари сварили чай и болтали с нами, расспрашивая о своих товарищах в тюрьме и новостях из города. Маурицио продолжал шутить – казалось, это было основной обязанностью оруженосца – но Киггз, затерявшись в мыслях, не отвечал на его болтовню, и я тоже сидела молча, пытаясь решить, каким должен быть наш следующий шаг.

Ни один вариант действий не казался хорошим. Обыскать заросли в поисках дракона? Прочесать деревни в поисках саарантраса? Киггз не мог отправить туда достаточно стражников, не лишив Комонота охраны. Рассказать Эскар? Почему не самому Ардмагару и королеве? Пусть создатели Мирного Соглашения, больше всего заинтересованные в продлении мира, разбираются с этим.

– Мы скоро уедем? – шепотом спросила я у Киггза, когда разговор затих. Большинство рыцарей уже ушли спать. Остальные тупо уставились на костер. Маурицио и Пендер, второй оруженосец, исчезли. – Я бы не хотела ехать после наступления темноты.

Он провел рукой по голове и, казалось, сдерживал смех.

– Ты ездила верхом до сегодняшнего дня?

– Что? Конечно, я… – Его взгляд остановил меня. Я так плохо управляюсь с лошадью?

– Ты можешь просить помощи, когда она нужна.

– Я не хотела нас задерживать.

– Ты не задерживала, пока не стало ясно, что ты не умеешь выбираться из седла. – Он вычищал грязь из-под ногтя, в его глазах застыл тихий смех. – Ты снова меня удивляешь. Ты ничего не боишься?

Я тупо уставилась на Люсиана.

– По-почему ты так думаешь?

Он начал отсчитывать на пальцах.

– Ты обманываешь моих стражников и решаешь одна отправиться сюда. Ты забираешься на лошадь, решив, что научишься ездить в процессе. – Он наклонился ближе. – Ты бросаешь вызов Виридиусу и графу Апсиге. Ты приглашаешь во дворец безумных дудочников. Ты влюбляешься в драконов…

Я правда казалась сумасшедшей, когда он так об этом говорил. Вот только я знала, как была напугана. Сидеть рядом с ним было едва ли не страшнее, чем все остальное, потому что его доброта заставляла меня чувствовать себя в безопасности, а я понимала, что это иллюзия. На мгновение я позволила себе представить, как расскажу Киггзу, что боюсь всего, что храбрость – только прикрытие. Что я подниму рукав и скажу: «Вот почему. Вот я, посмотри на меня». И по какому-то волшебству он не испытает отвращения.

Правильно. Пока я использовала свое безумное воображение, может, мне и стоило бы представить, что он не обручен. Может, поцеловать его.

Мне не позволено желать такого.

Я встала.

– Почтенные господа, – сказала я, обращаясь к рыцарям, заснувшим на скамейках. – Мы благодарим вас за гостеприимство, но нам действительно нужно…

– Вы же собрались остаться на демонстрацию, разве нет? – воскликнул Маурицио, высовываясь из боковой комнаты. Теперь на его голове был шлем.

Мы с Киггзом переглянулись. Мы явно были так увлечены своими мыслями, что согласились на что-то, не заметив этого.

– Если это не займет много времени, – сказал Киггз. – Скоро стемнеет, а у нас впереди долгая дорога.

Появились Маурицио и его друг оруженосец, одетые в броню дракомахии.

– Нам нужно выйти на пастбище, чтобы дать настоящее представление, – сказал второй оруженосец, Пендер.

– Мы пойдем на пастбище, – сказал Маурицио со своим странным, отчаянным весельем. – Приведите туда лошадей. Вы сможете уехать оттуда.

Когда старые рыцари увидели, что молодые люди собираются продемонстрировать последние отблески их древней гордости, вокруг пещеры поднялась суматоха. Дракомахия была великолепным военным искусством. Пендер и Фоуфо могли быть последними его хранителями в Горедде.

Мы последовали за старыми рыцарями вниз вдоль ручья, в поле с низкой травой, и встали полукругом у развалившегося стога сена. Пока мы отдыхали в пещере, на улице похолодало. Мелкий дождик превратился в легкий снег, оседающий на траве, придающий ломаным стеблям белые контуры. Поднялся ветер. Я потуже затянула плащ и понадеялась, что много времени это не займет.

Пендер и Фоуфо несли длинные древки со странными крюками на обоих концах, закрепленными под таким углом, что это не мешало использовать шесты. Они наносили легкие удары и исполняли кувырки, прыгали и крутились, менялись древками в воздухе и грозно атаковали стог сена крюками.

Сэр Джеймс решил нас просветить.

– Эти крюки мы называем «косами». Теперь покажем вам удар. Оруженосцы! Гарпуны!

Оруженосцы поменяли крюки на оружие, похожее на копье, демонстрируя его применение на бедном невинном стоге сена.

– Драконы умеют возгораться, – сказал сэр Джеймс. – Они развили этот навык, чтобы использовать друг против друга, а не для приготовления мяса. Они не боятся других зверей – или не боялись, пока мы не научились сражаться. Их шкура прочная, но она горит, если использовать достаточное количество жара. Их внутренности взрывоопасны, вот как они загораются прежде всего.

– Ключ дракомахии – зажечь монстра. У нас есть пирия – огонь святого Огдо, – который липнет к ним, и потушить его непросто. Одна хорошая царапина, и их кровь свистит из раны, как пар из чайника. Поджечь ее, и с ними покончено.

– Сколько рыцарей в отряде? – спросил Киггз.

– Это зависит от многих факторов. Две косы, два кулака, вилы, паук, борзый. Это семь, но у нас есть еще смоляные, кидающие пирию, и оруженосцы, занятые снаряжением… Четырнадцать – полный комплект, хотя одного дракона я убил всего с тремя.

Глаза Киггза засияли:

– Ох, если бы увидеть дракомахию в действии хоть раз!

– Не без брони, парень. Жар невыносим – как и вонь!

Оруженосцы забирались друг другу на плечи, переворачиваясь в воздухе и перелетая через верхушку стога сена. Их точность и сила вдохновляли. В изгнании, без дела, они явно много времени посвящали тренировкам. Мы все должны быть так верны своему искусству.

– Милая святая Сьюкр! – воскликнула я.

– Что не так? – спросил Киггз, встревоженный тем, что я кинулась к лошадям.

Я бросилась к сумке своей кобылы и отыскала диаграмму Ларса. Киггз сразу же понял меня и помог мне развернуть пергамент на боку лошади. Мы уставились на баллисту с клистиром, а потом друга на друга.

– Пузырь для пирии, – сказала я.

– Но как ее зажечь? – выдохнул облачко пара запыхавшийся человек позади нас, этот голос принадлежал оруженосцу Фоуфо.

– Она сама зажигается, Маурицио. Смотри, – сказал Киггз, показывая на спусковой крючок механизма, принципа действия которого я не поняла.

– Умно, – сказал Маурицио. – Оруженосцы могли бы им воспользоваться – все могли бы. Эта штука почти лишает рыцарей работы.

Сэр Джеймс подошел посмотреть, в чем дело.

– Чушь! Машины ограничивают передвижение. Охота на драконов – не вопрос грубой силы, или мы бы сбивали их с неба требушетами. Это искусство, здесь нужно изящество.

Маурицио пожал плечами:

– Одна такая на нашей стороне не помешала бы.

Сэр Джеймс презрительно фыркнул:

– Мы могли бы использовать ее как приманку. Ничто не привлекает драконов так, как старые изобретения.

Снег посыпал сильнее, уже давно пора было уезжать. Мы попрощались. Маурицио настоял на том, чтобы помочь мне сесть на лошадь. Я сжалась, ощутив иррациональный страх того, что покажусь тяжелой.

– Такое облегчение после всех этих лет узнать, что ты оправилась от своего страха, – сказал он тихим голосом, сжимая мою руку, – и что ты выросла такой красивой!

– Ты беспокоился? – спросила я, тронутая его заботой.

– Да. Сколько тебе было, одиннадцать? Двенадцать? В таком возрасте мы все неуклюжи, и во что это выльется, непонятно. – Он подмигнул, хлопнул лошадь по крупу и махал, пока мы не исчезли из виду.

Киггз повел нас обратно к овечьей тропе, я подгоняла свою лошадь.

– Кажется, у тебя нет перчаток, – сказал Киггз, когда я приблизилась к нему.

– Со мной все будет в порядке. Мои рукава почти полностью закрывают руку, видите?

Он ничего не ответил, но стянул перчатки и передал их мне, посмотрев так, что я не смела отказаться. Они были теплыми. Я не осознавала, как замерзли мои пальцы, пока не надела перчатки.

– Ладно, я идиот, – сказал Киггз, когда мы проехали несколько километров в тишине. – Я собирался посмеяться над твоим страхом поездки после наступления темноты, но если снег будет продолжать так валить, то мы не сможем найти дорогу.

Я думала о противоположном: дорога теперь выделялась, две параллельные белые линии – снег наполнил следы от телеги. Но было почти темно. Это самая долгая ночь года, и тяжелый покров туч пытался сделать ее еще длиннее.

– В Райттерне был постоялый двор, – сказала я. – Остальные деревни слишком маленькие.

– Говоришь, как человек, не привыкший путешествовать с принцем! – засмеялся он. – Мы можем потребовать любой особняк по пути. Вопрос: который? Не Реми, если только не хочешь провести вечер с леди Коронги и ее кузиной, герцогиней-отшельницей. Если сможем добраться до Пондмер Парка, то сократим время в дороге утром. Завтра мне нужно кое-чем заняться.

Я кивнула, словно и у меня были дела. Уверена, что так и было, но я не могла вспомнить ни одного.

– Я весь день хотел тебе рассказать, – заметил Киггз, – что у меня есть еще мысли о том, каково быть бастардом, если хочешь послушать.

Я не могла не рассмеяться.

– Ты… правда? Ну, хорошо.

Он придержал поводья, чтобы наши лошади шли рядом. Люсиан не стал надевать капюшон, и снег ложился на его волосы.

– Возможно, ты посчитаешь меня эксцентричным, но я не могу перестать об этом думать. Никто никогда не спрашивает.

– Мой отец был самсамийским адмиралом. Моя мать, принцесса Лорель, была младшей дочерью королевы Лавонды и, согласно легенде, была упрямой и избалованной. Они сбежали вместе, когда ей было пятнадцать. В Самсаме разразился такой же жуткий скандал, как и здесь. Его понизили до капитана грузового судна. Я родился на суше, но часто бывал в море в детстве. Они не взяли меня с собой в последнее путешествие: за день до того, как они должны были отплыть из нинийского порта Асадо, они встретили даму Окра Кармин, которая убедила их позволить отвезти меня в Горедд, чтобы я встретился с бабушкой.

Я считала ее слабый дар предвидения глупым. Я была не права.

Он уставился на облака:

– Они погибли в ужасном шторме. Мне было пять лет, и мне повезло выжить, но сам я оказался в непонятном положении. Я даже не говорил по-гореддийски. Моя бабушка не сразу приняла меня. Тетя Дион мгновенно возненавидела меня.

– Ребенка собственной сестры? – воскликнула я.

Он пожал плечами. Его плащ хлопал на ветру.

– Само мое существование всех смущало. Что им было делать с неожиданным ребенком, его манерами низшего сословия – даже для самсамийцев – и ужасной этнической фамилией?

– Киггз – самсамийская фамилия?

Он печально улыбнулся:

– Она даже не Киггз, а Киггенстайн. «Режущий камень». Видимо, кто-то на семейном древе был каменотесом. Но все уладилось. Они привыкли ко мне. Я доказал им, что в чем-то хорош. Дядя Руфус, который провел многие годы при дворе Самсама, помог мне разобраться.

– Вы казались таким грустным, когда молились о нем сегодня утром, – вырвалось у меня.

Его глаза блестели в сумерках. На холоде дыхание Киггза превращалось в туман.

– Он оставил огромную дыру в этом мире, да. С этим сравнится лишь смерть моей матери. Но, видишь ли, я стремился к этому, представлял, как расскажу тебе об этом, потому что, мне кажется, ты поймешь.

Я задержала дыхание. Падал тихий снег.

– У меня такие смешанные чувства к ней. То есть я любил ее, она была моей матерью, но… иногда я сержусь на нее.

– Почему? – спросила я, хотя знала. Я испытывала именно это. Я едва могла поверить, что он скажет это вслух.

– Сержусь на нее за то, что бросила меня таким маленьким – возможно, ты тоже испытывала подобное к своей матери, – но также, к моему ужасу, за то, что она так безрассудно влюбилась.

– Знаю, – прошептала я в морозный воздух, боясь, что он услышит меня.

– Какой злодей может сердиться на мать из-за того, что она нашла любовь всей своей жизни? – Он издал самоуничижительный смешок, но в его глазах была печаль.

Я могла бы потянуться и коснуться его. Я этого хотела. Я покрепче взялась за поводья и уставилась на дорогу впереди.

– Вы не злодей, – сказала я. – Или мы оба были злодеями.

– Ммм. Подозреваю, что да, – беззаботно сказал он. Люсиан затих, и несколько мгновений слышны были только хруст снега под копытами и скрежет холодной кожи седла. Я взглянула на Киггза. От морозного воздуха его щеки покраснели. Он выдохнул на руки, чтобы согреть их. Люсиан посмотрел на меня, его взгляд был глубоким и печальным.

– Я не понимал, – сказал он тихо, – я судил ее, но не понимал.

Он отвел взгляд, постарался улыбнуться и оборвал это странное мгновение.

– Я, конечно, не стану жертвой такого же разрушительного импульса. Я настороже.

– И вы помолвлены, в любом случае, – добавила я, пытаясь говорить беззаботно, потому что боялась, что он услышит биение моего сердца. А оно колотилось очень громко.

– Да, эта хорошая страховка от неожиданностей, – сказал он хриплым голосом. – Это и вера. Святая Клэр не дает мне сбиться с правильного пути.

Ну конечно.

Мы ехали в тишине. Я закрыла глаза. Снежинки опускались на мои щеки. На мгновение я позволила себе представить, что у меня нет драконьей чешуи, а Люсиан не скован уже данными обещаниями. Там, в морозной тьме, под бесконечным открытым небом, это могло бы быть правдой. Никто не видел нас, мы могли бы быть кем угодно.

Оказалось, что кто-то все же нас видел, кто-то способный различать теплые предметы в темноте.

Я ощутила горячий порыв ветра на коже, почувствовала серный запах и, открыв глаза, увидела, как дедушка во всей своей ужасной рептильной громадности приземляется на заснеженную дорогу перед нами.

20

Моя лошадь встала на дыбы, и я упала на землю, прямо на спину, в снег. Удар выбил весь воздух из моих легких.

Киггз сразу же соскочил с лошади, вытащил меч, встав стеной между мной и серной тьмой, мускулистыми сложенными крыльями на фоне неба. Он протянул назад левую руку, пытаясь нащупать мою, чтобы помочь мне подняться. Я заставила себя сесть, вложить руку в его, втянуть воздух в легкие и встретиться с ужасным чудовищем – своим дедом.

К моему потрясению, я узнала Имланна, несмотря на то, что темнота наступала быстро. Не по нелепому описанию Ормы, а благодаря матери, точнее, коробке воспоминаний, которая выпустила дым в моей голове. Я узнала контуры его покрытой иглами головы, изгиб змеиной шеи, напоминающий изгиб шеи Ормы…

Орма. Черт. Точно. Левой рукой я начала шарить по шее, пытаясь нащупать нить с серьгой Ормы, потому что Киггз все еще держал правую. Он выступил вперед, снова закрывая меня, и сказал:

– Вы нарушаете Мирный Договор Комонота – если только у вас нет документов, чтобы доказать обратное!

Я поморщилась. Было легко считать драконов свирепыми клерками, когда перед тобой не было огромного вспыльчивого представителя этого вида, дышащего серой в лицо. Я нашла серьгу, нажала на крошечный рычажок и убрала ее обратно под одежды.

Орма убьет меня. Но я надеялась, что сначала он мне поможет.

Дракон закричал:

– Ты пахнешь сааром!

Он имел в виду меня. Я поежилась. Киггз, не понимающий Мутья, воскликнул:

– Отойди! Немедленно вернись в форму саарантраса!

Имланн проигнорировал это требование, уставившись на меня черными глазами-бусинами, и проскрежетал:

– Кто ты? На чьей ты стороне? Ты шпионила за мной?

Я не ответила. Я не знала, что делать. Имланн считал меня саарантрасом. Киггз решит так же, если узнает, что я говорю на Мутья? Я смотрела на снег.

Киггз размахивал мечом. Ведь это так нам поможет.

– Ты притворяешься глухой, – закричал мой дедушка. – Что мне сделать, чтобы заставить тебя услышать? Может, убить этого раздражающего маленького принца?

Я вздрогнула, и саар засмеялся, если только человек мог посчитать это смехом. Было больше похоже на карканье, жуткий победный вопль.

– Я задел за больное! Ты же не привязалась к простому человеку? Возможно, я все-таки не убью тебя. У меня еще есть друг в совете Цензоров. Возможно, я позволю ему вывернуть тебя наизнанку.

Мне нужно было что-то делать. В голову приходило лишь одно. Я ступила вперед и сказала:

– Цензорам стоило бы поискать тебя.

Имланн отшатнулся, отводя свою змеиную голову в сторону и испуская поток едкого дыма из ноздрей. Киггз потянул меня за руку и крикнул:

– Что ты делаешь?

Я не могла успокоить его. Саарантрас не стал бы, а именно им я должна казаться, если мы хотим достаточно долго дурить Имланна, чтобы Орма успел сюда добраться.

Если Орма вообще летел сюда. Как далеко он находился? Как быстро мог лететь?

– Я связалась с посольством, – закричала я. – Эскар на пути сюда, вместе с комитетом.

– Почему бы тебе не принять естественный облик, чтобы мы могли как следует это обсудить?

Это был ужасающе разумный вопрос.

– Я подчиняюсь закону, даже если ты – нет.

– И что мне мешает убить прямо сейчас?

Я пожала плечами:

– Ты явно не знаешь об устройстве в моей голове.

Дракон склонил голову набок, его ноздри раздувались, словно он раздумывал над моими словами. Я надеялась, что он придет к выводу, что лучше мне пожить чуть дольше. Я добавила:

– Она в моем зубе. Подожги меня или сбей ударной волной, и он взорвется, уничтожив и тебя. Откусишь мне голову и проглотишь, мой зуб продолжит издавать сигнал внутри твоего живота. Посольство отследит тебя, генерал Имланн.

Он казался озадаченным, дракон никогда не слышал о таких устройствах – и не мог бы. Я все придумывала – но его не было в Танамуте шестнадцать лет. Я надменно подняла подбородок, хотя вся дрожала. И сказала:

– Игра закончилась. Сдавайся и расскажи все. Где ты прятался?

Это разрушило заклятие. Самодовольство снова охватило его. Я поняла, что это самодовольство, лишь благодаря материнской памяти, мои человеческие глаза видели только, что шипы в основании его шеи поменяли угол. Он сказал:

– Если ты этого не знаешь, то ты не знаешь ничего стоящего. Я оставляю тебя с твоей отвратительной влюбленностью. Планы претворяют в жизнь, всему свое время. Пусть так и будет. Мы снова встретимся, и скорее, чем ты думаешь.

Он со змеиной грацией повернулся, взмахнув своим шипастым хвостом, и взмыл в воздух. Он пролетел в небе по низкому кругу, возможно, в поисках драконов посольства, а потом быстро направился на юг, исчезая в облаках.

Мои колени тряслись, и голова раскалывалась от боли, но триумфальное чувство заполнило тело. Я едва могла поверить в то, что это сработало. Я повернулась к Киггзу. Должно быть, от облегчения у меня был безумный взгляд.

Он отшатнулся. По выражению его лица ничего нельзя было понять, когда он произнес:

– Что ты такое?

Святой Маша и святой Даан. Я спасла нас, но теперь мне нужно заплатить за это. Я подняла руки, словно сдавалась.

– Я та, кем всегда была.

– Ты дракон.

– Нет. Клянусь Небесным очагом, я не дракон.

– Ты говоришь на Мутья.

– Я понимаю его.

– Как такое возможно?

– Я очень-очень умная.

Он не стал оспаривать это заявление, а я бы оспорила.

– У тебя драконий механизм. Людям запрещается иметь устройства для коммуникации, изготовленные квигутлами.

– Нет! У меня ничего нет! Это был блеф.

Теперь он тяжело дышал, запоздавшая паника наконец нахлынула на него.

– Ты блефовала с ним? Порфирийской двойной тонной огня и серы, клыками, подобными мечам, когтями, подобными… мечам! И ты просто… блефовала?!

Он кричал. Я пыталась не принимать это близко к сердцу. Я сложила руки на груди.

– Да, так и было.

Он резко провел руками по волосам и согнулся пополам, словно его сейчас стошнит, взял немного снега и протер им лицо.

– Милый Небесный дом, Серафина! Ты подумала, что с нами могло бы произойти, если бы это не сработало?

– Лучшего плана не было. – Небеса, я говорила так же холодно, как дракон.

В какой-то момент Киггз уронил меч. Он поднял его со снега, вытер о свой плащ и вложил в ножны. Его глаза все еще были широко распахнуты от шока.

– Ты не можешь просто… то есть, храбрость – это одно. Но это было безумием.

– Он собирался убить тебя, – сказала я, мой подбородок дрожал. – Мне нужно было что-то сделать.

К черту приличия. Прости меня, святая Клэр.

Я ступила вперед и обняла его. Люсиан оказался моего роста, что удивило меня. Мое восхищение делало его выше в моих глазах. Он всхлипнул, протестуя, или, может, от удивления, но потом обхватил меня руками и зарылся лицом в мои волосы, наполовину плача, наполовину браня меня.

– Жизнь так коротка, – сказала я, не зная, почему говорила это, даже не понимая, так ли это для кого-то, подобного мне.

Мы все еще стояли там, прижимаясь друг к другу, а наши ноги замерзали в снегу, когда Орма приземлился на ближайшем холме, а за ним и Базинд. Киггз поднял голову и уставился на них широко распахнутыми глазами. Мое сердце ухнуло вниз.

Я сказала ему, что у меня нет никаких устройств. Я соврала прямо ему в лицо, и вот оно, доказательство: дракон, которого я позвала, и его туповатый компаньон.

21

Спекулус нам, гореддийцам, нужно проводить в размышлениях о грехах и недостатках. Это самая долгая ночь в году, аллегория долгой тьмы и смерти души, отвергнувшей свет Небес.

Это была однозначно самая длинная ночь в моей жизни.

Киггз, конечно, снова вытащил меч, но оружие просто повисло в его руке. Меч был бесполезным против одного дракона. И был просто символом сопротивления против двух.

– Мы в безопасности, – сказала я, чтобы успокоить его, но все же опасаясь, что мои добрые намерения были так же бесполезны, как и его меч. – Это Орма, а за ним Базинд. Я не звала Базинда.

– Но ты позвала Орму? С помощью устройства, которого у тебя нет?

– У меня нет устройства, о котором я рассказала Имланну – то я придумала на ходу, – и я пыталась успокоить тебя, и я… я забыла.

– Понятно. Так Орма дал тебе это устройство и сразу же прилетел, как только ты позвала, словно твоя собачка, потому что он – как ты сказала? – ничего к тебе не испытывает?

– Мы не… нет. Все не так.

– Тогда как? – закричал он, злясь на меня. – Ты его агент? Он твой раб? Между вами что-то есть, за этим фасадом ученичества, за границей того, что должно связывать драконов и людей. Это не нормально, и я не могу понять, что это, и я устал гадать!

– Киггз… – у меня не было других слов.

– Принц Люсиан, будьте добры, – сказал он. – Скажи им уменьшиться.

Орма приблизился, опустив голову, в позе подчинения. Он явно сказал Базинду распластаться на снегу, потому что тот хорошо изображал задавленную телегой ящерицу – гигантскую ящерицу под невозможно огромной телегой.

– Вы все арестованы, – сказал Киггз, громко и медленно. – Вы двое, за неразрешенную трансформацию, вы, мисс Домбег, потому что явно в сговоре с двумя незарегистрированными драконами…

– Общение с драконами не является преступлением, – сказала я.

– Обладание сделанным квигутлом устройством передачи – да. Помощь и пособничество в преступлениях дракона – да. Я мог бы продолжить. – Он повернулся к драконам и сказал: – Сейчас же уменьшитесь.

Орма воскликнул:

– Серафина, если я обратился просто так, я попаду в неописуемые неприятности. Скажи мне, почему я не должен откусить тебе голову. Мне хуже от этого уже не будет.

Я перевела это как:

– Мы тихо пойдем с вами, принц, и подчинимся каждому вашему разумному требованию, но мы не можем уменьшиться, потому что у вас нет одежды для нас, и мы замерзнем.

– И ты влюблена в принца Люсиана? – закричал мой дядя. – Чем вы тут занимались, когда я прибыл? Вы же не собирались спариваться прямо здесь, на снегу, верно?

У меня ушло мгновение, чтобы постараться обрести контроль над своим голосом, прежде чем сказать.

– Драконы предлагают послать их вперед. Их острое зрение лучше различает дорогу, чем наше. Они не сбегут.

– Я говорил тебе не отправляться за Имланном, – вопил дядя. – Я знаю, что он был здесь. Я чувствую его запах. Почему ты не задержала его, чтобы я мог убить его?

Это было чересчур. Я крикнула в ответ:

– Нельзя получить и то и другое, Орма!

– Садись обратно на лошадь, – сказал Киггз, ему удалось привести животных. Они все еще нервничали рядом с огромными драконами, потому мне понадобилось время, чтобы забраться в седло. Киггз держал мою кобылу за поводья, но на меня не смотрел.

Драконы, с опущенными головами, пошли по дороге. Они оставляли за собой полные слякоти следы. Мы с принцем последовали за ними в болезненной тишине.

Это дало мне возможность подумать. Как Имланн нашел нас? Он следил за нами от зарослей и ждал, когда мы вернемся той же дорогой? Откуда ему было знать, что мы вернемся?

– Принц Люсиан, – начала я, подведя лошадь ближе к его коню.

– Мне бы хотелось, чтобы вы хранили молчание, мисс Домбег, – сказал он. Его взгляд был направлен на саарантраи.

Было больно, но я продолжила:

– Подозреваю, что Имланн знал, куда мы направлялись и что мы вернемся. Ему мог рассказать кто-то во дворце – или он и есть этот кто-то. Кто знал, куда мы поедем сегодня?

– Моя бабушка, – кратко ответил он. – Глиссельда. Ни одна из них не является драконом.

Я едва смела предположить такое, но должна была.

– Могла ли Глиссельда упомянуть об этом графу Апсиге?

Он резко повернулся ко мне:

– Если и так – что я считаю маловероятным, – что вы предполагаете? Что он предатель, что он дракон?

– Он появился из ниоткуда два года назад – вы сами так сказали. Он не пьет вино. У него светлые волосы и голубые глаза. – Еще он явно почувствовал запах моей чешуи, но я не могла упомянуть эту подробность. – Он участвовал в охоте с вашим дядей, – размышляла я. Это было не доказательством, а скорее обстоятельством.

– Вы опускаете огромное количество свидетельств против, – сказал принц Люсиан, наконец включившись в разговор, даже чтобы просто опровергнуть мои доводы. – Я думал, мы уже решили, что он сводный брат Ларса.

– Вы сказали, что это слухи. Они могут быть ложными. – Я не смела предположить то, что пришло мне в голову: если Джозеф был драконом, он мог быть отцом Ларса.

– Он играет на альте, как ангел. Он говорит, что ненавидит драконов.

– Имланн мог бы выбрать такой тип поведения в качестве стратегии, чтобы не навлечь подозрений, – сказала я. Я не могла ничего сказать об ангельской игре на альте, не упомянув маму, которая играла на флейте с пугающе человеческой гармонией, согласно словам Ормы.

Принц посмотрел на меня с сарказмом, и я поспешила добавить:

– Я просто прошу вас рассмотреть такую возможность. Спросите, видел ли кто-то Джозефа сегодня при дворе.

– Это все, мисс Домбег?

Мои зубы стучали от холода и нервного напряжения.

– Не совсем. Я хочу объясниться по поводу своих отношений с Ормой.

– Мне правда не хочется слышать об этом, – сказал он, пришпорив лошадь.

– Он спас мою жизнь! – я крикнула ему в спину, решив, что заставлю его выслушать, хочет он того или нет. – Орма был моим учителем с самого детства. Помните, его семью подвергли наблюдениям. Цензоры боялись, что он может слишком привязаться к своим ученикам, потому что ему очень нравится учить и он хорош в этом. Они послали дракона Зейд проверить его. Она заманила меня на колокольню святой Гобнайт, пообещав дать там урок физики, а затем подвесила над площадью, словно хотела сбросить меня. Если бы Орма спас меня, видите ли, это означало бы, что он подвержен эмоциям. Ему не стоило так волноваться.

Я сглотнула. В горле пересохло, когда я вспомнила ужас при виде падающей туфли, ветер, воющий в ушах, качающийся мир.

Киггз слушал против своей воли, моя лошадь снова догнала его.

– Орма прибыл, – сказала я, – и моей первой мыслью было: «Ура! Он спас меня!» Но он облокотился о балюстраду, совершенно не волнуясь о моем благополучии, и начал пытаться убедить Зейд, что если она уронит меня, это станет концом ее карьеры – и тем более нарушением Мирного Договора. Она потрясла меня, позволила мне немного соскользнуть вниз, но он не дернулся. Ему было совершенно плевать на меня. Он просто помогал другому саару.

Честно говоря, от этого мне все еще было больно.

– В конце концов она поставила меня на дорожку. Орма взял ее за руку, и они ушли вместе, оставив меня одну, плачущую и босую. Я сползла по ступеням, по всем четырем сотням, и когда я наконец добралась домой, Орма отругал меня за то, что я доверилась дракону, и назвал умственно отсталой.

– Но он сам дракон, – разумно заметил Киггз, теребя поводья лошади.

Черт. Я решила, что ничего страшного не случится, если я расскажу ему.

– Тогда я еще не знала.

Теперь он уставился на меня, но я не могла встретиться с ним взглядом.

– Зачем вы мне это рассказываете?

«Потому что я хочу рассказать тебе правду, и это самое близкое к ней. Потому что мне кажется, что на каком-то уровне восприятия ты поймешь эту историю. Потому что мне нужно, чтобы ты понял».

Я сказала:

– Я хочу, чтобы вы понимали, почему я должна помочь ему.

– Потому что он был так холоден с вами? – спросил Киггз. – Потому что позволил вам одной возвращаться домой и назвал идиоткой?

– Потому что он… он спас мою жизнь, – промямлила я, мое смущение возросло.

– Можно подумать, что я, как капитан королевской стражи, должен был слышать эту историю раньше. Дракон почти убил кого-то, это не пустяк, а ваш отец даже не постарался привлечь ее к ответственности.

Мой желудок связался узлом.

– Нет.

Выражение лица Киггза стало строже.

– Хотел бы я знать, насколько ваша история правдива.

Он пришпорил лошадь, оставив меня одну.


Серафина (перевод Сибуль Елена)

Мы приближались к городу ползком. Драконы не такие быстрые, как лошади, когда идут, а эти двое, казалось, не спешили. Уже было давно за полночь, когда мы добрались до конюшни у подножья холма.

Драконы обратились при виде конюшни, охлаждаясь, уменьшаясь и складываясь в пару обнаженных мужчин. Они последовали за мной вместе с лошадьми, а Киггз отправился на поиски одежды, которая могла бы найтись для них у конюха Джона. На Орме теперь не было его фальшивой бороды. Я надеялась, что он хотя бы убрал в какое-то безопасное место свои очки, прежде чем превратился.

– Я поражен, что ты не ранена, – сказал он сквозь стучащие зубы, проявляя больше сочувствия в образе человека. – Как тебе удалось не погибнуть?

Я отвела его в сторону, прочь от Базинда, и рассказала, как обманула Имланна. Глаза Ормы сузились, пока он слушал.

– Повезло, что он принял тебя за саара. Я не мог представить, что твои особенности окажутся такими полезными.

– Не думаю, что правда когда-либо появлялась в его голове.

– Правда? – спросил Киггз, который подошел и встал позади нас. В руках он держал гору туник и штанов. – Не говорите, что я пропустил ее, – сказал он, передавая одежду саарантраи.

Я не могла встретиться с ним взглядом. Он фыркнул в отвращении.

Базинд, да будет благословлен его тугой череп, был единственным среди нас, кому было хорошо. Во время долгого пути домой он расспрашивал Орму, что произойдет дальше и пришли ли мы уже. Теперь, снова вернувшись в образ саарантраса, он прохрипел:

– Вы бросите нас в темницу? – Казалось, он радовался такому варианту.

– Не знаю, – невесело ответил Киггз, и его плечи опустились. Прошлой ночью он поспал всего четыре часа. Изнеможение настигло его. – Я отдам вас королеве и Ардмагару. Они решат, что делать с вами.

Мы сменили лошадей и отправились дальше, в этот раз к городским воротам. Киггз не хотел показывать выход для вылазок драконам. Стража хмуро встала у нас на пути, но отошла, когда узнала своего принца. Мы пробрались через нетронутый снег спящего города, обратно по холму и к замку.

И королева, и Ардмагар, конечно же, спали, но Киггз не сводил с нас глаз. Он собрал нас в прихожей королевского кабинета под бдительным оком трех стражников. Базинд, сидя рядом с моим дядей на элегантном бархатном канапе, заснул на его плече. Киггз ходил туда-сюда. Его подбородок стал жестким от щетины, глаза светились нервной лихорадочной энергией, последними каплями изнеможения. Он не мог сосредоточить взгляд на одной точке. Смотрел куда угодно, только не на меня.

Я не могла перестать наблюдать за ним, хотя что-то ужасное угрожало восстать во мне каждый раз, когда я бросала на него взгляд. Мое тело переполняло возбуждение. Левая рука начала чесаться. Мне нужно было уйти отсюда, и я знала лишь один способ это сделать.

Я поднялась, трое стражников встали по стойке смирно. Киггзу пришлось посмотреть на меня. Я сказала:

– Принц, не хочу доставлять неудобств, но мне нужно в уборную.

Он уставился на меня так, словно не понимал. Разве в вежливом обществе туалет не называют уборной? Как бы выразилась леди Коронги? Комната печальной необходимости? От желания уйти мой голос стал неестественно высоким:

– Я не дракон. Я не могу просто отойти в лощину или пописать серой в снег. – Последнее относилось к тому, что Базинд сделал по пути домой.

Киггз быстро моргнул, словно просыпаясь, и сделал два жеста. Прежде чем я успела это осознать, один из солдат повел меня по коридору. Он, казалось, был решительно настроен сделать так, чтобы мне было как можно неудобнее: мы прошли мимо всех относительно теплых туалетов внутренней крепости и пересекли Каменный двор, через снег, направляясь прямо к солдатской уборной на южной стене. Мы прошли мимо ночных стражей, собравшихся вокруг жаровни с углем, чистящих арбалеты и громко смеющихся. Они замолкли и уставились на своего товарища, который провел меня дальше.

Мне было все равно. Я могла бы дойти до Тровебриджа. Мне просто нужно было оказаться подальше от Киггза.

Я захлопнула дверь маленькой комнаты и осторожно задвинула щеколду. Туалет пах лучше, чем я ожидала. Здесь было два отверстия, и выходили они прямо в защитный ров внизу. Я видела заснеженную землю через дыры. Оттуда дул ледяной ветер, который мог бы отморозить самый крепкий солдатский зад.

Я открыла ставни окна без рамы, чтобы впустить немного света. Встала на колени на дерево между драконьими глазами (некоторые так называют эти дыры). Я поставила локти на подоконник, опустив голову на руки, и закрыла глаза, повторяя мантру, которой Орма научил меня для успокоения разума, но одна мысль все еще жужжала вокруг меня, жаля, как шершень, снова и снова.

Я любила Люсиана Киггза.

Я издала горький смешок, потому что не могла выбрать более подходящего места, чтобы осознать это. Потом я заплакала. Какой глупой я была, что позволила себе почувствовать то, чего не должна была? Представила, что мир может быть другим, не таким, каким является на самом деле? Я была чешуйчатым дьяволом. Я могла бы доказать это, коснувшись рукой кожи под рукавом. Это никогда не изменится.

Спасибо всем святым, что у принца были принципы и невеста в качестве барьера между нами. Спасибо Небесам, что я оттолкнула его грязной ложью. Мне стоило бы радоваться таким преградам. Они спасли меня от окончательного унижения.

И все же мой разум в своей извращенности продолжал возвращаться к произошедшему после того, как улетел Имланн. На мгновение – мгновение, застывшее в моей упрямой памяти, – он тоже любил меня. Я знала это, в этом не было сомнений. Одно мгновение, каким бы скоротечным оно ни было, казалось намного большим, чем я считала себя достойной получить, и, конечно, оно оказалось слишком коротким. Мне не стоило допускать и этого. Знать, что я теряю, было еще хуже.

Я открыла глаза. Тучи разошлись, луна ярко сияла над заснеженными крышами города. Она была красивой, отчего мне стало еще больнее. Как смел мир оставаться красивым, когда я была так ужасна? Я подтянула свой внешний рукав и аккуратно развязала ленту, стягивающую рукав рубашки. Я отвернула его, открыв ночи мою серебряную чешую.

Луна светила достаточно ярко, чтобы я могла рассмотреть каждую чешуйку в узкой извивающейся полосе. Они казались крошечными по сравнению с чешуей настоящего дракона, каждая размером с ноготь, с твердыми, острыми краями.

Меня охватила ненависть. Я отчаянно хотела подавить это чувство. Словно лиса в капкане, я бы отгрызла свою ногу, чтобы сбежать. Я вытащила маленький кинжал из подола плаща и ударила себя по руке.

Кинжал отскочил, но успел ранить нежную человеческую кожу рядом с чешуей. Я сжала губы, чтобы подавить крик удивления, но мой тупой нож не прорезал кожу. В следующий раз я стала резать чешую боковой стороной клинка, что трудно было сделать тихо. Сталь соскальзывала и искрила. Я могла бы развести огонь с помощью этих искр. Я хотела сжечь весь мир.

Нет: я хотела потушить огонь. Я не могла жить, так сильно ненавидя себя.

Ужасная идея расцвела во мне, как мороз на стекле. Я сжала и разжала запястье, чтобы край чешуи приподнялся. Я сунула нож под кончик одной чешуйки. Что, если я попробую их вытащить? Они вырастут снова? Если на руке останутся шрамы, станет ли это худшим вариантом?

Я попробовала, но чешуя не поддалась. Я работала ножом медленно, вперед и назад, словно снимала шелуху с лука. Было больно, и все же… Я ощутила, как ледяной холод накрыл мое сердце, потушив огонь стыда. Я сжала зубы и попыталась сильнее. Уголок отошел. Я согнулась от боли и резко втянула ледяной воздух сквозь зубы. Я снова ощутила мороз в себе, и он стал облегчением. Я не могла испытывать ненависть, когда моя рука так болела. Я крепко зажмурилась и потянула последний раз.

Мой крик заполнил крошечную комнатку. Я, плача, прижала к себе руку. Темная кровь заполнила место, где раньше была чешуйка. Теперь она сияла на конце моего ножа. Я скинула ее в дыру уборной. Она блеснула в последний раз.

На одной моей руке было две сотни чешуек. Я не могла этого сделать.

Орма однажды сказал мне, что, когда драконы только научились принимать человеческую форму, века назад, некоторые были склонны вредить себе, разрывая плоть зубами, потому что оказались не готовы к человеческим эмоциям. Им легче было бы пережить физическую боль, чем умственные муки. Это одна из многих причин, по которой они так сдерживали свои человеческие эмоции.

Если бы я только могла так поступить. Это не помогало.

Солдаты начали стучать в двери в ответ на мой крик. Как долго я пробыла тут? Меня настиг холод: я поежилась, убрав нож и обернув свое кровавое запястье лентой от рубашки. Я собрала все свое чувство достоинства и открыла дверь.

Мой стражник грозно смотрел на меня из-под забрала шлема.

– Королева Лавонда и Ардмагар Комонот проснулись и ждут вас, – рявкнул он. – Святой Маша и святой Даан, что вы там делали?

– Женские дела, – сказала я, заметив, как он отшатнулся при упоминании того, что нельзя упоминать.

Даже моя человеческая сторона пугала людей. Я проскользнула мимо него, испытывая ненависть к этому факту. Где-то в моем сердце все еще горело пламя.

22

К моему прибытию Киггз уже вкратце рассказал обо всем королеве и Комоноту и отправился в постель. Его отсутствие было словно ударом в живот.

Кабинет королевы напоминал мне отцовский, хотя здесь было меньше книг и больше античных статуй. Королева сидела за широким столом, именно там, где расположился бы мой отец. Ардмагар Комонот занял подобный трону стул у окна. Позади него небо начинало розоветь. Они оба прибыли с охраной, вставшей вдоль стен, словно защищающей книги от наших загребущих рук. Нам, троим преступникам, не предложили сесть.

Я испытала облегчение, что никто не подумал уведомить моего отца. Он был бы зол на меня, но, возможно, остальным это было не так очевидно. Возможно, они боялись, что он обратит свой зловещий взгляд юриста на них.

Орма не выказывал никакого беспокойства из-за моего долгого отсутствия, хотя достаточно громко втянул воздух, когда я подошла ближе. Он заметил, что у меня шла кровь. Я не собиралась это обсуждать.

– Одна просьба, – сказал Орма, заговорив первым, без очереди. – Исключите Базинда из этого процесса. Переложите его вину на меня. Он новокожий, неопытный и необычайно глупый. Я должен учить его, он просто следовал за мной.

– Согласен, – сказал Комонот, поднимая обвисший подбородок. – Новокожий Базинд, вы свободны.

Базинд отдал честь Ардмагару и ушел, даже не кивнув королеве.

– Принц Люсиан рассказал нам о вашей встрече с драконом Имланном, – сказала королева, провожая новокожего хмурым взглядом. – Я бы хотела услышать вашу версию, мисс Домбег.

Я рассказала все, что могла, подчеркивая нашу верность миру и желание узнать правду, чтобы лучше защитить Ардмагара.

Королева слушала бесстрастно. Комонот, казалось, был тронут, что мы решили разобраться с этой угрозой. Их следовало поменять местами: Комонот, сочувствующий человек, и королева Лавонда, лишенный эмоций саар. Возможно, эти качества помогли им достичь соглашения после веков недоверия и войн. Каждый видел что-то знакомое в другом.

– Мисс Домбег фактически не нарушила Договор, – сказала королева. – Я не вижу причин задерживать ее. Владение устройством передачи противозаконно, но я готова закрыть на это глаза, если она отдаст его.

Я сняла сережку со шнурка на шее и передала Орме.

Комонот обратился к нему.

– По правилам, я должен лишить тебя звания ученого и разрешения на путешествия из-за несанкционированного превращения. Однако я впечатлен твоей инициативой и желанием защитить своего Ардмагара.

Я определенно добавила красок в эту часть истории. Орма отдал приветствие Небу, как полагалось саару.

– Я отказываюсь наказывать тебя, – сказал Комонот, косо взглянув на королеву, чтобы оценить ее реакцию на его великодушие. Она казалась просто уставшей. – Мы обсудим лучший вариант действий на совете. Один недовольный не представляет действительной угрозы для меня, благодаря отличной системе безопасности наших хозяев, но он все равно нарушает Мирный Договор, и его должны схватить.

Орма снова отсалютовал и сказал:

– Ардмагар, могу я воспользоваться этой неожиданной аудиенцией, чтобы подать личную петицию?

Комонот согласился, махнув толстыми пальцами. Королева и ее сопровождающие отправились на завтрак, оставив Комонота и Орму с маленькой свитой. Я тоже собиралась уйти, но рука Ормы на моем локте удержала меня.

– Вы можете отпустить и свою свиту, Ардмагар? – спросил он.

Ардмагар согласился, к моему удивлению. Наверное, Орма казался особенно безвредным, несмотря на печально известного отца.

– Все в арде, – сказал Орма. – В это вовлечены Цензоры, и я не хотел…

– Я не думаю, что ваша семья может опуститься еще ниже, – сказал Ардмагар. – Быстрее, если можно. Я понял, что это тело раздражается без завтрака.

Орма прищурился, глядя через очки.

– Цензоры преследовали меня шестнадцать лет: меня неустанно проверяли, наблюдали за мной, снова проверяли, мои исследования саботировали. Сколько еще это будет длиться? Когда они поймут, что я такой, каким должен быть?

Комонот настороженно поерзал на сиденье.

– Это вопрос к Цензорам, ученый. Они вне моей юрисдикции: в действительности я так же в их власти, как и ты. Так должно быть. Их нейтралитет удерживает нас, когда мы опускаемся до поведения обезьян.

– Вы ничего не можете сделать?

– Ты кое-что мог бы сделать: добровольная эксцизия. Я сам записался на такую почти сразу по возвращении. – Он постучал по своей большой голове. Из-за облепивших его голову волос он был похож на покрытый водорослями камень. – Весь эмоциональный мусор уберут. Это неожиданно освежает.

Орма боялся показаться взволнованным. Я надеялась, что желваки, двигающиеся под его челюстью, заметны лишь мне.

– Это не подойдет, Ардмагар. Они неизбежно стирают и воспоминания, это навредит моим исследованиям. Но что, если я выслежу Имланна? – Казалось, Орма не знал, когда нужно остановиться. – Разве это не докажет мою верность, или государство не окажется у меня в долгу…

– Государство так не оплачивает долги, как тебе хорошо известно, – ответил Комонот.

От быстроты его ответа у меня волосы на затылке встали дыбом. Он лгал.

– Базинда не должно здесь быть, – рявкнула я. – Эскар четко дала понять, что это одолжение его матери за то, что та сдала мужа.

– Я не помню о таком случае, но это точно не политика, – сказал Комонот, и в его голосе прозвучало предупреждение.

– Серафина, – сказал мой дядя. Его рука зависла над моей.

Я проигнорировала его, я еще не закончила.

– Отлично. Называйте это исключительным обстоятельством, но разве нельзя сделать исключение и для моего дяди, который ничего…

– Ученый Орма, кто это? – спросил Ардмагар, внезапно встав на ноги.

Я повернулась к дяде с открытым ртом. Его глаза были закрыты, а пальцы сведены перед подбородком, словно в молитве. Он сделал глубокий вдох через нос, открыл глаза и сказал:

– Серафина, дочь моей безымянной сестры, Ардмагар.

Глаза Комонота округлились:

– Не… не с тем…

– С ним, да. Человеком, К…

– Не произноси его имя, – приказал Ардмагар, внезапно став самым бесстрастным из саарантраи. Он раздумывал мгновение. – Ты доложил, что она умерла бездетной.

– Да, я так доложил, – сказал Орма. Мое сердце разбилось, когда я услышала тон его голоса.

– Цензоры знают, что ты соврал, – проницательно заметил Ардмагар. – Это свидетельство против тебя. Вот почему они не отпускают тебя. Странно, что об этом не доложили в Кер.

Орма пожал плечами:

– Как вы заметили, Ардмагар, Цензоры не держат перед вами ответа.

– Нет, но ты – да. Твоя виза ученого аннулирована, саар, с этого момента. Ты вернешься домой и подвергнешься эксцизии. Если ты не появишься у хирургов через неделю, результатом станет объявление magna culpa[28]. Ясно?

– Да.

Комонот оставил нас. Я повернулась к Орме, переполненная яростью, ужасом и грустью, и мгновение не могла произнести ни слова.

– Я думала, что он знает, – воскликнула я. – Эскар знала.

– Эскар была с Цензорами, – мягко сказал Орма.

Я вскинула руки в полном отчаянии, вышагивая взад и вперед вокруг него. Орма застыл, молча уставившись в пустоту.

– Мне очень жаль, – сказала я. – Это моя вина. Я все испортила. Я…

– Нет, – спокойно сказал Орма. – Мне нужно было выпроводить тебя из комнаты.

– Я подумала, что ты хотел представить меня ему, как было с Эскар!

– Нет, я задержал тебя, потому что я… потому что хотел, чтобы ты была здесь. Думал, это поможет. – Его глаза расширились, когда он ужаснулся самому себе. – Они правы. Я эмоционально запятнан, и нет спасения.

Я так сильно хотела коснуться его плеча или взять за руку, чтобы он знал, что не один в этом мире, но я не могла этого сделать. Орма отмахнется от меня, как от москита.

Но он взял меня за локоть и хотел, чтобы я осталась. Я боролась со слезами.

– Так ты отправишься домой?

Он посмотрел на меня, словно у меня отвалилась голова.

– В Танамут? Никогда. Дело не просто в удалении «эмоционального мусора», не в моем случае. Рак слишком глубоко. Они удалят все воспоминания о Линн. Все воспоминания о тебе.

– Но ты будешь жить. Magna culpa значит, что, если они найдут тебя, смогут безнаказанно убить на месте. – Папа бы поразился тому, сколько раз за сегодняшний день я изображала юриста.

Он поднял брови.

– Если Имланн смог жить на юге на протяжении шестнадцати лет, думаю, и я смогу продержаться несколько. – Он повернулся, чтобы уйти, а потом передумал. Он снял сережку и передал мне. – Тебе она все еще может понадобиться.

– Пожалуйста, Орма, я уже втянула тебе в такие проблемы…

– В большие я уже не попаду. Возьми. – Он все еще грозно смотрел на меня, пока я не повесила сережку обратно на шнурок. – Ты все, что осталось от Линн. Ее собственный народ даже не произносит ее имени. Я… я хочу, чтобы ты продолжала жить.

Я не могла говорить. Он ранил меня в самое сердце.

Как и всегда, он не попрощался. Вся тяжесть самой длинной ночи года свалилась на меня сейчас, и долгое время я стояла, уставившись в пустоту.

23

Я не спала всю ночь. Шатаясь, я подошла к кровати.

Обычно я не могу спать днем, но сейчас просто не хотела бодрствовать. Бодрствование не было приятным времяпровождением. Мне было больно, и когда я не беспокоилась о дяде, я не могла перестать думать о Люсиане Киггзе.

Негодующий стук в дверь разбудил меня днем. Я заснула в одежде, поэтому скатилась с кровати и, шатаясь, направилась к двери, едва открыв глаза. Сияющее существо, жемчужное и переливчатое, важно пронеслось мимо меня: принцесса Глиссельда. Человеком, что нежно провел меня к стулу, была Милли.

– Что ты сделала с Люсианом? – закричала Глиссельда, нависая надо мной, уперев руки в бока.

Я никак не могла окончательно проснуться. Я уставилась на нее, не понимая. И что можно было сказать? Что я спасла его жизнь и заставила его ненавидеть меня, и все за один раз? Что я испытывала чувства, которые не должна была, и мне жаль?

– Совет закрыл заседание, – сказала она, расхаживая по комнате, к камину и обратно. – Люсиан рассказал всем нам о встрече с бродягой, о твоей храбрости, убедившей дракона не убивать вас. Вы как пара героев-следователей.

– Что совет решил? – прохрипела я, растирая глаз ребром ладони.

– Мы посылаем группу драконов – маленький ард, как мы его называем, – в деревню под предводительством Эскар. – Он поиграла длинной нитью жемчуга, завязывая ее большим узлом. – Они должны будут оставаться в обличии саарантраи, если только не возникнет чрезвычайных ситуаций. Они начнут с гнездовья грачей как места, где, согласно их информации, Имланн недавно побывал, и попытаются вывести его оттуда.

– Но, видишь ли, что смущает меня. – Она нахмурилась и помахала узлом ожерелья передо мной. – Ты так помогла и столько знала, можно было подумать, что Люсиан будет петь тебе хвалебные оды до Небесного купола. Но нет. Я знаю, что он арестовал тебя по незначительной причине. Он злится на тебя, очевидно же, но не говорит почему. Он заперся в звериной башне. Как мне быть посредником, если я не знаю, в чем дело? Нельзя, чтобы вы ссорились!

Должно быть, я немного покачнулась, потому что Глиссельда рявкнула:

– Милли! Приготовь чай этой бедной девушке!

Чай помог, хотя от него у меня заслезились глаза.

– Глаза слезятся, – сказала я, просто чтобы объясниться.

– Все нормально, – сказала Глиссельда. – Я бы тоже плакала, если бы Люсиан так на меня злился.

Я не знала, что ей ответить. Раньше со мной такого не случалось: я всегда знала, что можно сказать, а что нет, и хотя мне не нравилось лгать, ложь никогда не казалось такой ношей. Я постаралась вспомнить свои правила: чем проще, тем лучше.

– Он злится, потому что я солгала ему.

– Люсиан может быть к такому очень чувствителен, – мудро заметила Глиссельда. – Зачем ты соврала?

Я уставилась на нее, словно она спросила, зачем я дышу. Я не могла сказать ей, что ложь – это то, что делало меня тем, кто я есть. Или что мне хотелось успокоить Киггза, убедить его, что я человек. Я отчаянно желала, чтобы он не боялся меня, потому что знала – там, посреди порывов снега и пепла, я…

Я даже не могла подумать об этом слове, когда его невеста стояла прямо здесь, и это было еще одной ложью. Этому не было конца.

– Мы… мы были так испуганы, встретившись с Имланном, – промямлила я. – Я говорила, не думая, пытаясь успокоить его. Если честно, в тот момент я даже забыла, что у меня есть…

– Я вижу, что ты искренна. Просто скажи это ему, и все будет хорошо.

Конечно, я уже сказала ему об этом так или иначе, и все стало только хуже. Принцесса Глиссельда ступила к двери, а Милли тенью двинулась за ней.

– У вас состоится встреча, и вы помиритесь. Я все устрою.

Я поднялась и сделала реверанс. Она добавила:

– Тебе стоит знать: графа Джозефа вчера весь вечер не было во дворце. Люсиан упомянул о твоих подозрениях, и я заставила его опросить окружающих. Апсига утверждает, что навещал в городе свою любовницу, но не стал называть ее имени. – Казалось, она извиняется. – Я рассказала ему о вашей экспедиции на балу. Он хотел знать, почему Люсиан говорил с тобой. Возможно, это было неправильно.

– Но, – добавила она, снова просветлев. – Теперь мы за ним следим.

Девушки ушли, но Глиссельда остановилась в дверях, подняв палец, словно браня меня.

– Нельзя, чтобы ты и Люсиан враждовали! Вы нужны мне!

Я, спотыкаясь, направилась в другую комнату и снова упала на кровать, когда Глиссельда ушла, жалея, что я не разделяю ее оптимизма. Знала бы она, что я хранила в сердце невысказанным.


Серафина (перевод Сибуль Елена)

Я проснулась в полночь в панике, потому что что-то горело.

Я села прямо или, по крайней мере, постаралась: трясина моего перьевого матраса тянула меня назад, словно монстр пытался поглотить меня. Я была покрыта потом. Занавески у кровати слегка раскачивались, подсвеченные укрощенным огнем камина. Мне приснился сон? Я не могла вспомнить его и знала, что огонь… все еще горел. Я почти могла ощущать дым: я чувствовала его жар внутри моей головы. Что-то происходило с садом гротесков?

Псы святых. Я бы посчитала, что схожу с ума, если бы это не происходило в моей голове постоянно.

Я снова упала на кровать, закрыла глаза и зашла в свой сад. Вдалеке виднелся дым. Я бежала, пока не добралась до края болот Пандовди. К счастью, сам Пандовди был под водой, спал, и я смогла пробраться мимо него. Среди моих гротесков он был меньше всего похож на человека. Подобное слизню, барахтающееся существо. Он наполнял меня жалостью и страхом, но являлся таким же родным, как и Ларс.

В сердце болот на корточках сидел Фруктовая Летучая Мышь, и он горел.

Или не совсем: пламя исходило из коробки памяти, которую он держал, закрыв своим телом. Он снова всхлипнул, и это вывело меня из оцепенения. Я бросилась к нему, схватила шкатулку, обжигая пальцы, и кинула ее в черную воду. Она зашипела, выпустив облако мерзкого пара. Я встала на колени перед Фруктовой Летучей Мышью – он был просто ребенком! – и посмотрела на его голый живот, внутреннюю часть рук, лицо. На нем не было заметных волдырей, но его кожа была такой темной, что я не могла быть уверена, что замечу ожоги. Я воскликнула:

– Ты ранен?

– Нет, – ответил он, кончиками пальцев проверяя свое тело.

Камни святого Маша, он со мной разговаривал. Борясь со страхом, я сказала:

– Что ты делал? Пытался открыть мою коробку тайн?

Он ответил:

– Коробка загорелась.

– Потому что ты пытался заглянуть в нее!

– Никогда, мадамина. – Он скрестил большие пальцы, сложив руки в птичку, порфирийский жест мольбы. – Я знаю, что ваше, а что мое. Она загорелась прошлой ночью. Я закрыл ее собой, чтобы она не навредила тебе. Я правильно сделал?

Я резко повернулась к воде: жестяная коробка плавала на поверхности, но огонь не потух. Я начинала ощущать боль от пламени, теперь, когда Фруктовая Летучая Мышь не закрывал ее своим телом.

Я догадалась, что она загорелась, когда Имланн приземлился на заснеженное поле, как тогда, как ее затопило при виде Комонота. Мне ужасно повезло, что Фруктовая Летучая Мышь прыгнул на нее в тот момент. Если бы на меня нахлынуло видение, пока Имланн разбирался с нами, горела бы не только воображаемая коробка.

Я повернулась обратно к мальчику. Белки его глаз ярко выделялись на фоне темного лица.

– Как тебя зовут? Твое настоящее имя, – спросила я.

– Абдо, – сказал он. Имя зацепило какую-ту струну дежавю, но я не смогла вспомнить.

– И где ты, Абдо?

– Я в таверне, с моей семьей. Из-за того что я держал коробку, у меня разболелась голова. Я пролежал в кровати весь день. Мой дедушка очень волнуется, но теперь я смогу заснуть и облегчить его ношу.

Горящая коробка причиняла ему боль, но он держал ее больше дня.

– Как ты понял, что нужно помочь? – спросила я.

– В мире есть две священные причины, – сказал он, поднимая мизинец и безымянный палец. – Удача и необходимость. Мне повезло, что я был там, когда был нужен тебе.

Он оказался маленьким философом. Возможно, в его стране все были такими. Я открыла рот, чтобы расспросить его подробнее, но он взял в руки мое лицо и посмотрел на меня честными глазами.

– Я слышал тебя, искал тебя и нашел тебя. Я потянулся к тебе через пространство, чувства и законы природы. Не знаю, каким образом.

– Ты с другими таким образом разговариваешь? Другие говорят с тобой? – Мой страх растаял. Он был таким невинным.

Он пожал плечами.

– Я знаю лишь троих других итьясаари в Порфири. И ты тоже их знаешь: они здесь. Ты назвала их Тритоном, Мизерер и Человеком-пеликаном. Никто из них не говорит со мной мысленно, но также никто из них не звал меня. Только ты.

– Когда я позвала тебя?

– Я услышал твою флейту.

Прямо как Ларс.

– Мадамина, – сказал он. – Я должен поспать. Мой дедушка волнуется.

Он отпустил меня и поклонился. Я неуверенно поклонилась в ответ и затем взглянула на горящую коробку. Пандовди пускал пузыри под водой и раздраженно ударил хвостом, отправив коробку обратно ко мне. Теперь у меня ужасно болела голова. Я не могла откладывать разбирательство с коробкой. Воспоминание явно нахлынет на меня против моей воли, если я буду подавлять его, как и то, другое. Я взглянула на Абдо, но он свернулся калачиком и заснул под огромной скунсовой капустой. Я направила коробку к берегу с помощью крепкого стебля камыша.

Коробка взорвалась при моем прикосновении пиротехнической истерией. Я давилась дымом, гадая, как я могла ощущать на вкус гнев и чувствовать запах зелени на коже.

Я вырываюсь из горы и лечу на солнце. Мой хвост бьет и погребает выход под лавиной. Общая масса двенадцати генералов преодолеет этот ледяной обвал: я купила себе только день. Я не должна тратить его впустую. Я лечу на восток вместе с ветром, направляясь через низкие линзовидные облака к леднику.

Под ним есть пещера. Сумею ли до нее добраться? Я слишком близко пролетаю над известковой водой. Холод обжигает мой живот. Я отталкиваюсь от морены – вмерзших в лед обломков горных пород – и быстро поднимаюсь, чтобы избежать острых вершин ледника, таких острых, что они могут выпотрошить меня.

Я слышу рев и грохот позади, высоко в горах. Генералы и мой отец освободились, но я лечу достаточно быстро. Слишком быстро: я врезаюсь в край ледника, и куски сланца рассыпаются по поверхности утеса. Я волнуюсь, что они заметят раздавленный лишайник. Извиваясь, пробираюсь в пещеру. Голубой лед тает от прикосновения к моему телу, облегчая движение.

Я слышу, как они с криками пересекают небо. Я забираюсь глубже, чтобы не выпускать слишком много пара и тем самым не выдать себя.

Лед охлаждает мои мысли и конденсирует рациональность. Я услышала и увидела то, что не должна была: мой отец и одиннадцать генералов говорили вместе на его горе сокровищ. Нужно копить слова, сказанные на горе сокровищ, согласно древней пословице. Они могли бы убить за подслушивание.

Хуже: они говорили о предательстве. Я не могу копить такие слова.

В пещере у меня начинается клаустрофобия. Как квигутлы сидят, вжавшись в трещины, и не сходят с ума? Или, возможно, они и так безумны. Я отвлекаюсь, вспоминая о своем маленьком брате, который учится в Нинисе. И если он останется там, о самом быстром пути обратно в Горедд, и о Клоде, которого люблю. Я не чувствую любви, когда принимаю естественную форму, но я помню ее и хочу вернуть. Огромное пустое пространство, где раньше было чувство, заставляет меня извиваться от дискомфорта.

Ох, Орма. Ты не поймешь, что произошло со мной.

Наступает ночь: светящийся голубой лед темнеет и становится черным. Пещера слишком узкая, чтобы развернуться – а я не такая стройная и змееподобная, как некоторые – поэтому я вылезаю задом, шаг за шагом, назад по скользкому проходу. Кончик моего хвоста показывается в ночи.

Я чувствую его запах слишком поздно. Отец кусает меня за хвост, чтобы вытащить меня, потом кусает снова, за шею, в наказание.

– Генерал, верните меня в ард, – говорю я, выдерживая еще три укуса.

– Что ты слышала? – рычит он.

Нет смысла притворяться, что я ничего не слышала. Он не воспитывал меня непробиваемой дурой, и мой запах в проходе давно рассказал ему, что я слушаю.

– Что генерал Акара проник к рыцарям Горедда и его действия привели к их изгнанию. – Это меньшее, мой собственный отец является частью предательской группы заговорщиков, строящих козни против нашего Ардмагара. Мне противно произносить это вслух.

Он выплевывает огонь на ледник, из-за чего вход пещеры обрушивается.

– Я мог бы похоронить тебя там заживо. Я этого не сделал. Знаешь, почему?

Трудно все время стоять в подчинительной позе, но мой отец не ждет другого поведения от своих детей и весит в несколько раз больше меня. Но настанет день, когда сила интеллекта будет цениться больше, чем мощь. Это мечта Комонота, и я верю в нее, но сейчас я склоняю голову. Драконы медленно меняются.

– Я позволю тебе жить, потому что знаю, что ты не расскажешь об услышанном Ардмагару, – говорит он. – Ты никому не расскажешь.

– И каково основание для такой уверенности? – Я еще сильнее склоняюсь, убеждая, что не представляю никакой угрозы.

– Твоя фамильная верность и честь должны быть достаточным основанием, – кричит он. – Но ты признаешь, что у тебя нет ни того ни другого.

– А что насчет моей верности Ардмагару? – или его идеям, в крайнем случае.

Отец выплевывает огонь на мои пальцы. Я отпрыгиваю назад, но ощущаю запах горелых когтей.

– Тогда послушай, Линн: мои союзники среди Цензоров говорят, что у тебя неприятности.

Я не получала никакого официального предупреждения, но ждала его. Мои ноздри раздуваются, и я поднимаю шипы на голове в защитной позе.

– Они сказали почему?

– Они собирают доказательства, но неважно, что ты сделала – или кого увидела, или скольких – твое слово против моего. Я назову тебя опасным отклонением.

В действительности я и есть опасное отклонение, но до этого момента я являлась опасным отклонением, которое разрывалось от желания вернуться в Горедд. Больше не разрываюсь.

Мой отец забирается по леднику, чтобы было легче взлететь. Лед ослабел от летнего таяния: куски размером с мою голову сыплются из-под его когтей, летят вниз и разбиваются на осколки. Разрушение повлияло на сам ледник. Я вижу глубокую трещину во льду.

– Забирайся, птенец, – кричит он. – Я отведу тебя к матери. Ты больше не отправишься на юг. Я позабочусь о том, чтобы Кер отменил твои визы.

– Генерал, вы мудры, – говорю я высоким голосом, имитируя щебетание только что вылупившегося детеныша. Я не карабкаюсь, я завершаю вычисления. Я должна задержать его. – Верните меня в ард. Если я не отправлюсь снова на юг, разве не время завести мне партнера?

Отец добрался до вершины ледяного утеса. Он изгибает шею. Мускулы перекатываются под его кожей. За ним поднялась луна, отчего его сияние великолепно. Он пугает. Я сжимаюсь, практически искренне. Мне нужно разобраться еще с несколькими векторами и трением. Станет ли трение другом или врагом? Я незаметно расправляю крыло, пытаясь точнее определить температуру.

– Ты дочь Имланна! – кричит он. – Ты могла бы заполучить любого из генералов, которых видела сегодня. Можешь получить их всех, в каком захочешь порядке.

Трудно заставлять его говорить, когда открываешь рот от удивления. Я отшатываюсь, чрезмерно пораженная, что неестественно для дракона, но мой отец принимает это как должное.

– Я все организую, – говорит он. – Ты не самая сильная самка, но летаешь хорошо, и у тебя здоровые зубы. Для них будет честью соединить свой род с моим. Только пообещай, что разобьешь слабые яйца до вылупления: мне стоило так поступить с яйцом Ормы.

Ох, Орма. Только по тебе я буду скучать.

Я выпускаю быстрый точечный шар пламени, целясь в слабую опору под ледяной стеной. Ее взрыв разрушает баланс. Расщелина за моим отцом ширится, лед кричит, когда от ледника откалывается кусок. Я отпрыгиваю назад, с пути летящего льда, и ползу вниз по леднику, перепрыгивая через булыжники, пока мне не удается взмыть в воздух. Ловлю потоки ветра от падающего ледника и по спирали поднимаюсь вверх. Мне нужно лететь так быстро, как только могу, куда-нибудь прочь, но у меня не получается заставить себя. Я должна увидеть сотворенное мной: это моя боль, я заслужила ее, и я буду носить ее с собой до конца дней.

Это то, что заслуживает каждый из нас.

Согласно моим вычислениям, лед под его теплым телом был слишком мягким и скользким для того, чтобы зацепиться когтями. Он не смог оттолкнуться вовремя. Он забрался обратно в расщелину. Кусок острого льда с вершины, который я не учла в вычислениях, упал на него, придавив крыло. Возможно, проткнул его. Я летаю кругами, пытаясь понять, убила ли я своего отца. Я ощущаю запах его крови, как запах серы и роз, но он рычит и бьется, и я понимаю, что он жив. Я включаю все устройства квигутлов и кидаю их на его тело. Они мерцают в лунном свете. Я решаю, что кто-то может принять их за сокровища с высоты. Его найдут.

Я снова лечу по кругу, прощаясь с Танамутом – горами, небом, водой, драконами. Я разбила свою семью, предала своего отца, нарушила свои обещания, все уничтожила. Теперь я предательница.

Ох, Орма. Держись от него подальше.


Занавески у кровати танцевали призрачную сарабанду в теплых воздушных потоках. Какое-то время я смотрела на них в упор, ничего не видя, ощущая себя выжатой и бескостной.

Каждое последующее воспоминание заполняло пробелы моего непонимания. То первое, такое давнее, насильно взрастило чешую из моей кожи, открыв мне глаза, и разрушило мой мир, возможно, навсегда. Следующее заставило меня ненавидеть бездумный эгоизм матери. Теперь я могла признаться себе в этом. Я завидовала ей после третьего, но теперь… что-то изменилось. Не она – она умерла и не менялась – я. Я изменилась. Я крепко прижала больное левое запястье к груди, осознавая природу этого изменения.

В этот раз я ощутила ее борьбу и почувствовала эхо собственной. Она предпочла папу своей семье, стране, собственному народу, миру, в котором росла. Она любила Орму настолько сильно, насколько мог дракон. Именно это во многом вызвало мое сочувствие. Что касается звенящей пустоты внутри нее – это было мне очень знакомо.

– Я думала, что одна испытываю это, мама, – прошептала я занавескам у кровати. – Я думала, что только я, возможно, немного сумасшедшая.

Кровать из перьев перестала пытаться поглотить меня. Казалось, она стала скорее облаком, несущим меня к какому-то яркому откровению: она показала мне существование группы заговорщиков против Ардмагара. Каким бы трудным ни был его характер, как бы Киггз ни презирал меня или Ардмагар ни осуждал, я не могла позволить этим словам копиться во мне.

24

Но кому могла я рассказать?

Киггз злился на меня. Глиссельда станет гадать, откуда я узнала и почему не рассказала раньше. Думаю, я могла бы солгать и сказать, что Орма только что сообщил мне, но от одной лишь мысли об Орме мне становилось нехорошо.

Мне нужно рассказать ему. Я поняла, что он хотел бы знать об этом.

Я встала с первым лучом солнца и села за спинет, обхватив себя руками, пытаясь укрыться от утренней прохлады. Я сыграла аккорд Ормы, не зная, ответит ли он, или уже отправился в неизвестные края.

Котенок ожил.

– Я здесь.

– Это восемьдесят три процента того, что я хотела узнать.

– В чем состоят остальные семнадцать?

– Когда ты уходишь? Мне нужно поговорить с тобой.

За этим последовала пауза, прерываемая постукиванием, словно он собирал свои книги. Если он собирался взять с собой все, то ему повезет, если он отправится в путь хотя бы через неделю.

– Помнишь того новокожего, которого мне навязали? Он все еще здесь.

Псы святых.

– Разве тебя не посчитали неподходящим учителем для него?

– Либо никому нет дела до того, что из-за меня он отклонится от нормы. А это возможно, учитывая какой он бесполезный. Либо они считают, что он поможет мне собраться, что неправда.

Котенок проворчал, а затем мой дядя четко произнес:

– Нет, ты не помогаешь.

Я сочувственно улыбнулась, глядя на глаз котенка.

– В ответ на твой вопрос, – наконец произнес он, – я отправлюсь домой к хирургам через три дня, во время вашего Нового года, после того как все упакую. Я сделаю именно то, чего требует закон. Меня поймали, осудили, и других вариантов нет.

– Мне нужно поговорить с тобой наедине. Я хочу попрощаться, пока ты все еще помнишь меня.

Наступила долгая пауза, и на мгновение я подумала, что он ушел. Я беспокойно постучала по глазу котенка, но наконец он произнес слабым голосом:

– Прошу прощения, смехотворная гортань этого тела сжалась, но, кажется, снова функционирует. Ты придешь завтра в город с остальным двором, чтобы посмотреть Золотые пьесы?

– Не могу. Завтра генеральная репетиция концерта на годовщину Мирного Договора.

– Тогда не знаю, как найти возможность поговорить с тобой. Думаю, здесь я должен громко выругаться.

– Сделай это, – подначивала его я, но в этот раз он действительно ушел.

Я раздумывала над его странными акцентами на слова, пока ухаживала за своей чешуей, одевалась и пила чай. Возможно, я стала свидетелем рождения драконьего сарказма. Жаль, что я не знала, как работает устройство спинета, потому что могла бы записать высказывание для будущих поколений драконов в учебных целях: Дети, это была храбрая попытка, но не очень удачная.

Я попыталась посмеяться, но смех прозвучал пусто. Он уходил. Я не знала, когда, куда и как надолго. Если Орма сбегал от Цензоров, то не мог рисковать оставаться рядом со мной. Он уйдет навсегда. У меня может и не быть возможности попрощаться.


Серафина (перевод Сибуль Елена)

Что-то изменилось за день, который я провела в постели. Коридоры лишились смеха, все занимались своими делами хмуро и беспокойно. Видимо, дракон, свободно летающий возле деревни, никому не пришелся по душе. Пока я направлялась на завтрак, то заметила, что люди забегали в соседние комнаты, старались не встречаться со мной взглядом или желать доброго утра, если сталкивались со мной в коридоре.

Никто же не винил меня? Я нашла Имланна, но не я послала за ним маленький ард. Это решение королевы и совета. Я говорила себе: мне все это только кажется, пока не зашла в северную башню в обеденный зал, и вся комната затихла.

Между Гунтардом и худощавым игроком на сакбуте появилось бы свободное место на скамейке, если они сдвинулись бы на пару сантиметров.

– Простите, – сказала я, но они притворились, что не слышат. – Мне бы хотелось здесь сесть, – продолжила я, но перед ними были, видимо, очень интересные миски с зерновой кашей, и они не смогли оторвать от них взгляда. Я подняла юбки и переступила через скамейку совсем не как леди. Тогда они поспешили убраться подальше. Игрок на свирели посчитал, что его завтрак не такой захватывающий, и оставил его остывать на столе.

Я не смогла поймать даже взгляда слуги. Никто за столом не смотрел на меня. Я не могла этого вынести: эти ребята были если не друзьями, то коллегами и авторами моей триумфальной песни. Это же что-то значило.

– Выкладывайте, – сказала я. – Что я сделала, чтобы заслужить это молчание?

Они косо переглянулись. Их взгляды метались с предмета на предмет. Никто не хотел говорить первым.

Наконец Гунтард спросил:

– Где вы были прошлым вечером?

– В постели, спала, набиралась сил после прошлой бессонной ночи.

– А, да, ваша героическая экспедиция по поиску дракона-бродяги, – сказал тот, что играл на крумхорне, ковыряясь в зубах костью лосося. – Ну, теперь вы дали драконам повод свободно бродить по Горедду, а принцессе Глиссельде – повод нас жалить!

– Жалить? – Все музыканты за столом подняли забинтованные пальцы. Некоторые ими показали грубые жесты. Я пыталась не воспринимать это на свой счет, но это было нелегко.

– Инициатива принцессы по проверке вида, – проворчал Гунтард.

Был один из способов определить саарантраса: серебряная кровь. Глиссельда пыталась найти Имланна, если он действительно прятался при дворе.

Играющий на лютне угрожающе помахал своей рыбной вилкой.

– Посмотрите на нее, она не позволит, чтобы в нее тыкали!

Драконы не краснеют, а бледнеют. Мои красные щеки могли бы развеять все сомнения, но, конечно, нет. Я ответила:

– Я с радостью позволю. Просто я впервые слышу об этом.

– Я же сказал вам, тупицы, – сказал Гунтард, обнимая меня за плечи и внезапно встав на мою защиту. – Неважно, что говорят слухи, наша Фина не дракон!

Все внутри меня оборвалось. Голубая святая Пру. Существовала большая разница между слухом «не хочет, чтобы в нее тыкали, как во всех остальных» и «говорят, она скрывающийся дракон». Я пыталась говорить беззаботно, но получилось немного визгливо:

– Что за слухи?

Никто не знал, кто это начал, но слухи вчера разнеслись по двору, как пожар по летним полям. Я была драконом. Я отправилась не охотиться на дракона, а предупредить его. Я говорила на Мутья. Я обладала незаконными устройствами. Я специально подвергла принца опасности.

Я сидела, пораженная, пытаясь понять, кто распустил сплетни. Киггз мог бы, но я не хотела верить, что он такой злобный. Нет, «не хотела» звучало недостаточно правдиво: для меня это было немыслимо. Я не очень верила в Небеса, но верила в его честь, даже когда он злился. Возможно, особенно когда он злился – он показался мне тем, кто станет сильнее цепляться за принципы в трудный момент.

Но кто тогда?

– Я не дракон, – слабым голосом произнесла я.

– Давайте проверим это прямо сейчас, – сказал Гунтард, хлопая ладонями по столу. – Давай успокоим всех и повеселимся одновременно.

Я отшатнулась, думая, что он намеревается уколоть меня – чем, ложкой для каши? – но он встал и схватил меня за левую руку. Я грубовато отдернула ее. Моя улыбка была острой, как стекло, но я встала, чтобы пойти за ним, надеясь, что он не станет снова меня трогать, если я пойду добровольно. Со всех сторон на нас устремились взгляды.

Мы пересекли жутковато тихий обеденный зал и остановились у стола драконов. Этим утром их там было только двое: болезненно-бледный самец и самка с короткими волосами – простые секретари, которые не отправились на охоту за Имланном, а остались заниматься делами посольства. Они напряженно сидели, пережевывая хлеб и уставившись на Гунтарда, словно он был разговаривающей репой, подкравшейся к ним.

– Простите, саарантраи, – закричал Гунтард, обращаясь ко всей комнате, столам, окнам, слугам и всем остальным. Вы можете узнать свой вид по запаху. Верно?

Саарантраи обменялись осторожными взглядами.

– Суд не учитывает слово саарантраса в определенных вопросах, и это один из таких, – сказал мужчина, тщательно вытирая пальцы о скатерть. – Если надеетесь избежать проверки видов, мы не можем помочь вам.

– Не я. Наша учительница музыки, Серафина. Она пройдет проверку крови, как и все, кто должен, но распространились злобные, полные ненависти слухи, и я хочу пресечь их. – Гунтард приложил руку к груди, а другую поднял в воздух, словно хвастун в пьесе. – Она мой друг, а не какой-то злобный дракон-обманщик! Понюхайте ее и подтвердите это.

Я не могла шевельнуться. Я обхватила себя руками, словно одно это могло не дать мне случайно загореться. Саарантраи пришлось встать и подойти ко мне, чтобы попробовать что-то распознать. Самка понюхала за моим ухом, отведя мои волосы в сторону, как темную занавеску. Самец театрально склонился над моей левой рукой: он все поймет. Я поменяла этим утром повязку на своей ране, которую нанесла сама, но он все равно почует ее. Или, может, от меня исходил аромат чего-то съедобного. Моя кровь была такой же красной, как и у всех гореддийцев.

Я сжала зубы, готовясь к удару. Саарантраи отошли и сели, не проронив ни слова.

– Ну? – сказал Гунтард. Вся комната задержала дыхание.

Вот оно. Я произнесла маленькую молитву.

Заговорила самка:

– Ваша учительница музыки не дракон.

Гунтард начал аплодировать, и, словно камешек, покатившийся с горы, потихоньку к нему присоединились другие, пока меня не накрыла лавина аплодисментов.

Я уставилась на саарантраи. Они не могли не учуять дракона. Они решили, что я ученый, освобожденный от ношения колокольчика, и молчали из уважения к моему предполагаемому исследованию? Возможно.

– Вам всем должно быть стыдно, что верите слухам! – сказал Гунтард. – Серафина всегда была благородной, честной и доброй, хорошим другом и отличным музыкантом…

Самец-саар моргнул, медленно, словно лягушка, поглощающая ужин. Самка незаметно сделала жест, устремленный к небу, но ошибиться было нельзя. Мои сомнения растворились: они учуяли меня. Они солгали. Возможно, они надеялись, что я действительно была нелегальным драконом, просто назло Гунтарду и всем они кивали, соглашаясь со всеми благородными моральными и недраконьими качествами, которыми я обладала.

Никогда еще я так четко не видела пропасти между нашими народами. Саарантраи и пальцем бы не пошевелили ради людей в этой комнате. Возможно, они не выдали бы даже самого Имланна. Сколько драконов встало бы на его сторону, выбирая между подчинением нетерпимости Горедда и нарушением правил?

Гунтард все еще хлопал меня по спине и превозносил мои человеческие достоинства. Я развернулась и направилась прочь из зала, так и не позавтракав. Я представляла, как Гунтард, так и не заметивший моего отсутствия, хлопает по пустому воздуху.


Серафина (перевод Сибуль Елена)

– Хочу, чтобы завтра ты взяла выходной. Посмотри Золотую пьесу, навести семью, пойди выпей, все что угодно. Я разберусь с генеральной репетицией, – сказал Виридиус в своих покоях после репетиции хора. Он диктовал композицию. Его комментарий удивил меня так сильно, что я неудачно ткнула пером в грубую поверхность пергамента, оставив огромную кляксу.

– Я что-то сделала не так, сэр? – спросила я, убирая беспорядок тряпкой.

Он откинулся на своей бархатной подушке и посмотрел из окна на пасмурное небо и заснеженный дворик.

– Как раз наоборот. Ты делаешь лучше все, к чему прикасаешься. Думаю, ты заслужила день отдыха.

– У меня только что был день отдыха. Два, если атака дракона считается отдыхом.

Он пожевал нижнюю губу.

– Совет вынес решение прошлым вечером…

– Инициатива по проверке видов? Гунтард рассказал мне.

Он с интересом взглянул на меня:

– Я подумал, что ты, возможно, не захочешь находиться здесь.

Мои руки вспотели. Я вытерла их об юбки.

– Сэр, если вы говорите о слухах, распространяемых обо мне, начатых неизвестными, уверяю вас…

Он положил вздувшуюся от подагры руку, подобную клешне, на мою и поднял рыжие брови:

– Я замолвлю за тебя доброе словечко, – сказал он. – Знаю, я не самый милый старый булыжник, со мной не всегда легко работать, но ты хорошо справлялась. Если я не так часто об этом говорю, это не значит, что я не замечаю. Ты самое талантливое существо, что мы видели в наших землях с тех пор, как Терциус покинул нас, да трапезничает он за Небесным столом.

– Замолвите за меня словечко почему?

Его губы дрогнули:

– Серафина, я знал твою мать.

Я ахнула.

– Вы ошибаетесь, сэр. – Казалось, в комнате недостаточно воздуха.

– Я слышал, как она выступала в Шато Родольфи в Самсаме, примерно двадцать лет назад, когда я путешествовал с Терциусом – да упокоится он у Небесного очага. Она завораживала. Когда Терциус сказал мне, что она саар, я сначала не поверил.

Виридиус жестом указал на кувшин. Я налила ему кружку воды, но когда я принесла ее, он сказал:

– Нет, нет, это для тебя. Ты стала совсем фиолетовой. Успокойся, дитя. Я знал все это время. И ничего не сказал, верно?

Я кивнула, дрожа. Чашка стучала о мои зубы.

Он лениво бил тростью о пол, пока не решил, что я снова готова слушать.

– Я попросил Линн преподавать в Святой Иде, где в то время работал директором. Она сказала, что не может. Она сама была студенткой, заканчивающей свои исследования. Я спонсировал ее прошение об освобождении от колокольчика, чтобы она могла продолжать свои исследования здесь, не пугая библиотекарей или своих учеников, потому что надеялся – она станет учить. Это казалось идеальным вариантом.

Я поняла, что отчаянно хочу дать ему пощечину, словно он причина моих неприятностей.

– Все не было так идеально.

– Когда я оглядываюсь назад, это не кажется удивительным. Твоя мама действительно могла сойти за человека, она была поразительной. Ее не беспокоили изящество, скромность или другие оттенки глупости. Она была сильной и практичной и не терпела всякой чепухи. Если бы меня интересовали женщины, даже я смог бы полюбить ее. Академически, конечно, как идею, что кто-то может перевернуть весь мир с помощью достаточно длинного рычага. Кто-то бы смог, но не вышло. Закрой рот, милая.

Мое сердце болезненно билось.

– Вы знали, что она саар, а мой отец человек, и никому не сказали?

Он поднялся на ноги и похромал к окну.

– Я даанит. Я не стану критиковать любовные дела других.

– Как ее спонсор, разве вы не должны были отчитаться перед посольством, прежде чем все зашло слишком далеко? – спросила я голосом, полным слез. – Не могли предупредить моего отца, по крайней мере?

– В ретроспективе все кажется таким очевидным, – тихо сказал он, изучая пятно на своей незаправленной льняной рубашке. – В то время я был просто рад за нее.

Я сделала неровный вдох.

– Почему вы сейчас мне об этом говорите? Вы не решили…

– Отказаться от несравненной ассистентки? Ты считаешь меня безумцем, девочка? Почему, как ты думаешь, я предупреждаю тебя о проверке крови? Мы отправим тебя куда-нибудь или найдем надежного человека наверху, который сможет сохранить секрет. Принц…

– Нет, – сказала я слишком поспешно. – Нет необходимости. Моя кровь такая же красная, как и ваша.

Он вздохнул.

– Значит, я взял и рассказал, как восхищаюсь тобой, просто так. Теперь, думаю, ты сможешь свободно лентяйничать с чувством собственной важности!

– Виридиус, нет, – сказала я, ступая к нему и в порыве целуя его лысеющую голову. – Я знаю, что это ваша работа.

– Чертовски верно, – проворчал он. – И я точно ее заслужил.

Я помогла ему забраться обратно на диван от подагры, и он закончил диктовать основную тему и две подтемы композиции, идею того, как они перетекают одна в другую, и необычное музыкальное переложение. Сначала я все записывала машинально: мне понадобилось время, чтобы прийти в себя после откровений Виридиуса о моей матери. Но музыка сначала успокоила, а потом восхитила меня. Внутри я смотрела, открыв рот, словно деревенская девчонка, в первый раз попавшая в собор. Здесь были возносящиеся опоры и окна, колонны и своды, более прозаические структурные элементы, и все это служило одной цели, объяснить и улучшить величественное пространство внутри, такое возвышенное и поразительное место, как архитектура, создавшая его.

– Я подозреваю, что ты не воспринимаешь меня всерьез, – проворчал Виридиус, пока я чистила ручки и готовилась уйти.

– Сэр? – спросила я, расстроившись. Я провела последний час, восхищаясь его творчеством. По моему мнению, это значило «принимать кого-то всерьез».

– Ты новенькая при дворе и, возможно, не понимаешь, как можешь навредить. Уходи, девочка. Нет ничего постыдного в стратегическом отступлении, пока ждешь, когда скандал, этот чертов василиск, обратит свой иссушающий взор на кого-то другого – особенно если тебе в действительности есть что скрывать.

– Я запомню это, – сказала я, сделав книксен.

– Нет, не запомнишь, – пробормотал он, когда я развернулась, чтобы уйти. – Ты слишком похожа на свою мать.


Серафина (перевод Сибуль Елена)

Дневной свет погас невероятно рано, и в этом ему помогло полотно облаков. Снова пойдет снег. После целого дня поручений и заданий у меня остался только урок с принцессой по игре на клавесине. У нее самой сегодня был безумный день. Она была занята долгом, связанным с советом. Пять посланников находили меня на протяжении дня, постоянно прося о переносе урока, пока он не занял время ужина. Когда я подошла к южной светлице, меня перехватил последний посланник. Должно быть, я закатила глаза, потому что он высунул язык перед тем, как поспешить дальше по коридору.

Записку явно продиктовали. В ней было написано:


«Принцесса просит, чтобы вы встретились с ней внизу во второй прачечной. Это срочно. Приходите немедленно».


Я моргнула, глядя на пергамент в смятении. Зачем Глиссельда захотела встретиться в таком темном месте? Может, она боялась, что нас подслушают?

Я отправилась по лестнице для слуг в узкие проходы вниз. Прошла под большим залом и государственными палатами, мимо хранилищ, комнат для слуг и мрачной закрытой главной башни. Миновала душную прачечную, но это была не та – или я так решила из-за отсутствия принцессы Глиссельды. Я спросила прачку, которая направила меня дальше по коридору во тьму.

Я добралась до печи – части отопительной системы под полом для ванной королевы. Трое покрытых грязью мужчин бросали уголь в ее пасть, что неприятно напомнило мне об Имланне.

Мужчины уставились на меня, опершись о лопаты и широко улыбаясь мне беззубыми улыбками.

Я остановилась, в нос ударил тяжелый запах угля. Я правильно шла в прачку? Никто же не захочет носить одежду, постиранную в такой близости от угольного дыма.

Я подумывала попросить работников печи подсказать направление, но в их виде было что-то зловещее. Я смотрела, как они засыпают уголь в печь. И словно не могла отвернуться. Мое лицо обдавало жаром даже с такого расстояния. Их силуэты напоминали темные дыры в неистовом свете пламени. Едкий дым заполнил всю комнату, отчего мои глаза и легкие стало жечь.

Это было похоже на Инфернум – мучения души, отвергнувшей свет Небес. Почему-то вечная боль все еще считалась предпочтительнее отсутствия души. Не уверена, что понимала почему.

Я повернулась спиной к адскому зрелищу. Темная фигура с рогами выступила ко мне из тьмы.

25

К моему удивлению, это была леди Коронги. Я испугалась ее из-за двух пиков старомодного головного убора.

– Это вы, мисс Домбег? – спросила она, глядя так, словно не могла сфокусировать взгляд. – Кажется, ты заблудилась, дорогая.

Я засмеялась от облегчения и сделала реверанс, но не решилась сознаться, что где-то здесь встречаюсь с принцессой.

– Я иду на музыкальный урок Глиссельды.

– Ты выбрала странный путь. – Она глянула на грязных троглодитов позади меня и с отвращением сморщила напудренный нос. – Пойдем, я покажу тебе путь назад. – Она стояла, ожидая меня. Ее левый локоть выпирал, словно крыло цыпленка. Я решила, что должна взяться за него.

– Так, – сказала она, пока мы вместе шли обратно по узкому коридору. – Прошло уже какое-то время с нашего последнего разговора.

– Эм… думаю, да, – сказала я, не понимая, куда она клонит.

Она усмехнулась под вуалью.

– Слышала, ты стала храброй искательницей приключений с тех пор, болтая с рыцарями, пререкаясь с драконами, целуя жениха второй наследницы.

Я похолодела. Такие слухи тоже ходили? Это имел в виду Виридиус, когда говорил об опасных слухах, которые неслись вперед и их было не остановить?

– Миледи, – сказала я дрожащим голосом, – кто-то соврал вам.

Ее рука сжала мою в тисках.

– Думаешь, что столько всего знаешь, – сказала она, и ее голос был до нелепости елейным. – Но вас обошли, моя милая. Знаешь, что святой Огдо говорил о надменности? «В зрении есть слепота, и безумие – в уме. Будьте терпеливы: даже ярчайшее пламя догорает».

– Он говорил о драконах, – сказала я. – И что я такого сделала, чтобы вы посчитали меня надменной? Критиковала ваши уроки?

– Все станет ясно праведным, – беззаботно сказала она, волоча меня дальше. Мы повернули на запад и зашли в прачечную.

Вторую прачечную.

Все котлы были перевернуты, прачки ушли на ужин, но огонь еще горел. Простыни свисали с потолка, их края лежали на полу. Ткань развевалась, словно платья на призрачном балу. Тени жутко мерцали на этих бледных полотнищах, увеличиваясь и сжимаясь в непостоянных отсветах пламени.

Одна тень приближалась. Здесь был кто-то еще.

Леди Коронги провела меня через лабиринт развешанного для сушки белья к дальнему концу комнаты, где нас ждала принцесса Дион, расхаживая взад и вперед, словно львица в клетке. Это казалось неправильным, я резко остановилась. Леди Коронги дернула меня вперед. Принцесса ухмыльнулась:

– Думаю, будет честно позволить вам объясниться, мисс Домбег.

В комнате не было другого выхода, только крошечное окно высоко в стене, запотевшее от пара. Я сама начала покрываться потом от жара. Я не понимала, какого объяснения она ждет. Почему я избежала проверки крови? Правдивы ли слухи, что я дракон? Объяснения других обвинений леди Коронги? Всего этого? Я даже не смела пытаться угадать.

– Объясниться в чем именно, Ваше Высочество?

Она вытащила из лифа кинжал.

– Заметьте: это было честно. Кларисса, держи ее.

Леди Коронги оказалась поразительно сильной для столь хрупкой и изящной дамы. Она взяла меня в захват «пряжка ремня» – мои плечи и шея оказались в кольце ее рук. Принцесса Дион подошла и потянулась ко мне, словно хотела схватить за левую руку. Я быстро подставила ей правую. Она слегка кивнула и хмыкнула, довольная, что я сотрудничаю. Я думала, что она уколет один из пальцев, но она закатала мой рукав, повернула руку и быстро провела ножом по моему бледному запястью.

Я вскрикнула. Мое сердце скакало в груди, как лошадь. Я отдернула руку, и красные брызги расцвели на простынях перед нами, словно поле маков или пародия на простыни невесты.

– Ну, это досадно, – сказала принцесса с отвращением.

– Нет! – закричала леди Коронги. – Это мошенничество! У меня есть сведения из достоверного источника, что она пахнет, как саар!

– Ваш достоверный источник ошибся, – сказала принцесса Дион, сморщив носик. – Я ничего не чувствую, и вы тоже. Слухи меняются, когда их пересказывают. Возможно, изначально они касались не ее. Они все выглядят одинаково, эти простолюдины.

Леди Коронги отпустила меня. Я свалилась на пол. Она щепетильно подняла подол своего платья, аристократически оттопырив мизинцы, и ударила меня острым ботинком.

– Как ты это сделала, монстр? Как ты скрываешь свою кровь?

– Она не саарантрас, – произнес спокойный женский голос из-за леса простыней. Кто-то шел по комнате, приближаясь к нам, не обращая внимания на лабиринт, отпихивая простыни и направляясь прямо через них. – Перестань пинать ее, костлявая стерва, – сказала дама Окра Кармин, кровавое полотно опустилось позади нее.

Принцесса Дион и леди Коронги уставились на нее так, словно дама Окра из плоти и крови была более убедительным привидением, чем развевающиеся простыни вокруг нее.

– Я услышала крик, – сказала дама Окра. – Я подумывала позвать стражу, но сначала решила посмотреть, что происходит. Может быть, кто-то просто увидел крысу. – Она ухмыльнулась, глядя на леди Коронги. – Почти угадала.

Леди Коронги пнула меня последний раз, словно пыталась доказать, что дама Окра не могла остановить ее. Принцесса Дион вытерла кинжал о платок и кинула его в ближайшую корзину, а затем осторожно обошла мое неподвижное тело. Она остановилась и злобно посмотрела на меня.

– Не думай, что твоя человечность – все, что нужно, чтобы вернуть мое уважение, тварь. Моя дочь, может, и глупа, но я – нет.

Она взяла леди Коронги под руку, и вдвоем они удалились с гордым видом благородных женщин, которым нечего стыдиться.

Дама Окра молчала, пока они не ушли, а потом кинулась ко мне, кудахча:

– Ну да, ты идиотка, что пошла за ними в пустую прачечную. Думаешь, они собирались показать тебе наволочку?

– Я о таком не думала! – Я сжимала руку, переживая из-за того, что кровь хлещет так обильно.

Дама Окра подобрала платок принцессы Дион и обернула им мое запястье.

– Ты пахнешь, как саар, – тихо сказала она. – Немного парфюма скроет запах. Вот как я поступаю. Мы же не можем позволить такому пустяку, как наше происхождение, встать на нашем пути?

Она помогла мне подняться на ноги. Я сказала ей, что мне нужно добраться до южных комнат. Она поправила очки на носу толстым пальцем и глянула на меня, скривишись, словно безумная.

– Тебе нужна помощь во многих вопросах, – сказала она. – Моя интуиция тянет меня сразу в двух направлениях, что весьма раздражает. Я не знаю, куда направиться в первую очередь.

Мы поднялись наверх, оказавшись рядом с Голубым салоном. Дама Окра подняла руку в предупредительном жесте. Я держалась позади, пока она выглядывала из-за угла. Я услышала шаги Милли и принцессы Глиссельды, они покидали южные покои, где ждали так и несостоявшегося урока музыки.

Дама Окра сжала мой локоть и прошептала:

– Что бы ее мать ни говорила, Глиссельда не глупа.

– Я знаю, – ответила я, тяжело сглотнув.

– И ты не будь такой.

Дама Окра потянула меня за угол, и мы остановились на пути девушек. Принцесса Глиссельда вскрикнула:

– Серафина! Святые на Небесах, что ты с собой сделала?

– Кажется, у нее была уважительная причина для опоздания, – заметила Милли, – ты должна мне…

– Да, да. Молчи. Где вы нашли ее, посол?

– У нас нет времени на объяснения, – сказала дама Окра. – Уведите в безопасное место, инфанта. Ее могут искать. И позаботьтесь о ее руке. Мне нужно кое с чем разобраться, и потом я найду вас.

Платок насквозь пропитался кровью. Она стекала по моему платью до самого пола. Зрение затуманилось, но девушки взяли меня под руки, подняли и, болтая, повели прочь. Они пошли со мной наверх, в покои, которые принадлежали, как я решила, Милли.

– …У нас почти один размер, – возбужденно взвизгнула Глиссельда. – Мы наконец поможем тебе стать красоткой!

– Сначала займемся более важным, принцесса, – сказала Милли. – Давайте осмотрим ее руку.

Мне понадобились швы. Они вызвали хирурга самой королевы. Он дал мне выпить стакан сливового бренди, потом еще один, пока я не проглотила третий. Оказалось, что усыпляющий эффект напитка не действует на меня, поэтому он наконец сдался и наложил швы, выражая неодобрение при виде моих слез и вслух досадуя, что я не выпила больше. Я думала, что девочки отвернутся, но они этого не сделали. Они ахали, прижимаясь друг к другу, но наблюдали за каждым уколом иглы и натяжением нитки.

– Можно узнать, как вы сотворили такое с собой, учительница музыки? – спросил хирург, флегматичный пожилой мужчина без единого волоса на голове.

– Она упала, – ответила Глиссельда. – На что-то… острое.

– В подвале, – добавила Милли, что, конечно же, добавило истории правдоподобия. Хирург закатил глаза, но не вдаваться же в подробности.

Как только девушки выпроводили его, Глиссельда стала серьезной.

– Как это произошло?

Казалось, что алкоголь наконец ударил мне в голову, после бренди, потери крови и ужасного ужина комната закачалась перед моими глазами. Как бы я ни хотела соврать им – ведь как могла я сказать Глиссельде, что это ее мать порезала меня, – мне в голову не приходила никакая другая, похожая на правду история. По крайней мере, не стану упоминать принцессу Дион.

– До вас дошли слухи, что я… саар?

Упадите Небеса, если до нее дошли и другие.

– Это злобно, – сказала принцесса, – и совершенно безосновательно.

– Я еще не проходила проверку крови. И некоторые фанатичные… и бдительные решили мне помочь.

Глиссельда вскочила на ноги, закипая от возмущения.

– Разве не этого мы хотели избежать?

– Так и есть, принцесса, – сказала Милли, качая головой и ставя чайник на огонь.

– Серафина, я в ужасе, что дошло до такого, – сказала принцесса. – Моя изначальная идея…

– И Люсиана, – сказала Милли, которой явно было позволено прерывать вторую наследницу.

Глиссельда бросила на нее раздраженный взгляд.

– Один из его порфирийских философов тоже помог, если собираешься упомянуть всех. Идея состояла в том, чтобы проверить кровь всех, от само́й бабушки до самого ничтожного поваренка, благородных и простолюдинов, людей и драконов.

– Но несколько аристократов и сановников яростно протестовали против этого. «Нас должны избавить от этого! Мы благородные люди!» В конце концов, только придворные со сроком пребывания при дворе менее двух лет и простолюдины должны были пройти проверку – и видишь результат, моя Милли? Самосуд, а тот ублюдок Апсига сбегает без царапинки.

Глиссельда продолжала бушевать, но я не могла сосредоточиться. Комната качалась, как палуба корабля. Теперь я была совершенно пьяна. Я страдала от иллюзии, что моя голова вот-вот отпадет от тела, потому что она была слишком тяжелой, чтобы держаться на плечах. Кто-то что-то говорил, но мне понадобилось несколько минут, чтобы помочь словам достичь моего сознания.

– Держи, по крайней мере, необходимо сменить ее окровавленное платье до того, как вернется дама Окра.

– Нет, нет – сказала я или собиралась сказать. Намерение и действия причудливым образом смешались, а разум словно полностью покинул меня в эту ночь. У Милли была высокая ширма, расписанная плакучей ивой и водными лилиями, и я позволила им увести себя за нее.

– Ладно, но нужно заменить только верхнюю часть платья, – сказала я, и мои слова поплыли над ширмой, словно вялые бесполезные пузырьки.

– Из тебя кровь хлестала, – сказала Милли. – Платье точно целиком промокло.

– Никто не увидит, что внизу… – начала я, как в тумане.

Глиссельда заглянула за край лакированной ширмы. Я ахнула и чуть не упала, хотя все еще была одета.

– Мне стоило знать, – прочирикала она. – Милли! Здесь и верхнее, и нижнее платье!

Милли вытащила рубашку из самого мягкого белого льна, когда-либо виденного мной. Я хотела надеть ее, что еще больше мешало мне здраво мыслить. На другой стороне комнаты девушки спорили из-за цвета платья. Они определенно ушли в сложные вычисления, чтобы подчеркнуть мой цвет кожи и волос. Я хихикала и начала объяснять, как решить квадратное уравнение цвета кожи, хотя и не могла его вспомнить.

Я сняла почти всю одежду – и благоразумие вместе с ней, – когда Глиссельда заглянула за край ширмы позади меня, говоря:

– Поднеси вот это красное к подбородку и дай посмотреть – ох!

Ее крик на мгновение вернул мир перед моими глазами на место. Я развернулась, чтобы взглянуть на нее, но она исчезла. Комната качалась. Она увидела ленту серебряной чешуи на моей спине. Я прижала ладонь ко рту, чтобы не закричать.

Они усердно шептались, и голос Глиссельды казался визгливым от волнения. Голос Милли, напротив, спокойным и разумным. Я натянула рубашку Милли через голову, в спешке чуть не порвав шов на плече, потому что не могла разобраться, где мои конечности или как ими двигать. Я свернулась на полу, скомкав мое собственное платье и прижав его ко рту, потому что слишком тяжело дышала. В агонии я ждала, когда одна из них что-нибудь скажет.

– Фина? – позвала принцесса Глиссельда наконец, стуча по ширме, словно в дверь. – Это что… ноша святого?

Мой одурманенный мозг не мог разобрать ее слов. Что было ношей святого? Рефлекторно я хотела ответить «нет», но, к счастью, смогла сдержаться. Она предлагала мне выход. Если бы я только смогла понять, о чем речь…

Мне удалось промолчать. Она не слышала, как слезы текут по моим щекам. Я сделала глубокий вдох и дрожащим голосом произнесла:

– Что ноша святого?

– Тот серебряный пояс на тебе.

Я поблагодарила всех святых на небесах и их псов. Она не поверила собственным глазам. Какой безумный должен был признать, что из человеческой кожи растет драконья чешуя? Должно быть, это нечто другое, что угодно. Я кашлянула, чтобы в моем голосе перестали быть слышны слезы, и постаралась говорить обыденно:

– А, это. Да, ноша святого.

– Какого святого?

Какого святого… какого святого… я не могла вспомнить ни одного святого. К счастью, встряла Милли:

– Моя тетя носила железный ножной браслет святого Витта. Сработало: она больше не сомневалась.

Я закрыла глаза. Было легче мыслить связно, когда зрение не отвлекало. Я добавила немного правды:

– В день моего благословения моей покровительницей стала святая Йиртрудис.

– Еретичка? – Они обе ахнули. Казалось, никто не знал, почему святую Йиртрудис причислили к еретикам, но это не имело значения. Сама идея богохульства была ужасна.

– Священник сказал нам, что Небеса имели в виду святую Капити, – продолжила я, – но с того момента и по сей день мне нужно было носить серебряный пояс, чтобы, эм, отвратить ересь.

Это впечатлило и определенно удовлетворило их. Они передали мне платье. Красный победил в их спорах. Они сделали мне прическу и поразились тому, какой милой я могла быть, когда хотела.

– Оставь платье себе, – настаивала Милли. – Надень его на годовщину Мирного Договора.

– Ты сама щедрость, моя Милли! – сказала Глиссельда, гордо ущипнув Милли за ухо, словно она сама изобрела свою даму.

Стук в дверь сообщил о приходе дамы Окра, которая встала на цыпочки и заглянула Милли через плечо.

– Ее залатали? Я как раз нашла подходящего человека, который уведет ее в безопасное место – после чего мне нужно поговорить с тобой, инфанта.

Милли и принцесса помогли мне подняться на ноги.

– Мне так жаль, – тепло прошептала Глиссельда мне на ухо. Я взглянула на нее. Все казалось сияющим после трех стаканов бренди, но блеск в уголках ее глаз был вполне настоящим.

Дама Окра выгнала меня за дверь к моему отцу.

26

Холодный ветер в открытых санях не помогал протрезветь. Санями управлял мой отец. Мы делили один коврик на коленях и подставку для ног. Моя голова то опускалась, то поднималась, и он позволил положить ее ему на плечо. Если бы я заплакала, мои слезы замерзли бы на щеках.

– Мне так жаль, папа, я пыталась держаться одна, я не хотела, чтобы все пошло не так, – пробормотала я в его темный шерстяной плащ. Он ничего не сказал, что необъяснимым образом подбодрило меня. Я широким жестом окинула темный город, отличный фон для моего пьяного чувства эпической трагической судьбы. – Но они отсылают Орму прочь, и это моя вина. И я так красиво играла на флейте, что влюбилась во всех и захотела всего. А я не могу всем этим обладать. И мне стыдно бежать.

– Ты не сбегаешь, – сказала папа, взяв поводья в одну руку в перчатке, и, колеблясь, похлопал меня другой по колену. – По крайней мере, тебе не нужно принимать решение до утра.

– Ты не собираешься навсегда запереть меня? – спросила я, почти плача. Трезвая часть моего мозга словно наблюдала за моими действиями со стороны, презрительно цокая языком и напоминая мне, что стоит стыдиться, но не пытаясь остановить меня.

Папа проигнорировал этот комментарий, что, скорее всего, было мудрым решением. Снег блестел на его серой адвокатской шапочке, маленькие капельки пристали к его бровям и ресницам. Он говорил размеренно.

– Ты влюбилась в кого-то определенного или просто в то, чем не сможешь обладать?

– И то и другое, – сказала я, – В Люсиана Киггза.

– Ах. – Какое-то время слышался только звон колокольчиков, фырканье лошадей на морозе и скрип примятого снега под полозьями саней. Моя голова казалась тяжелой.

Я вздрогнула и проснулась. Отец что-то говорил.

– …Что она никогда мне не доверяла. Это ранило сильнее всего прочего. Она считала, что я перестану любить ее, если узнаю правду. Она стольким рисковала, но так и не рискнула самым важным. Один к тысяче лучше, чем ноль, но она выбрала ноль. Потому что как бы я мог любить ее, если не видел? Кого именно я любил?

Я кивнула и, снова дернувшись, проснулась. Воздух казался живым, ярким от снежинок.

Он продолжал:

– …Время обдумать все это, и я больше не боюсь. Мне больно, что ты унаследовала ее разрушающий дом обмана, и вместо того, чтобы уничтожить его окончательно, я укрепил его еще большим обманом. Только мне нужно платить эту цену. Если ты боишься за себя, это правильно, но не бойся за меня…

Потом он слегка потряс мое плечо.

– Серафина. Мы дома.

Я обняла его. Он опустил меня на землю и повел через освещенный дверной проем.


Серафина (перевод Сибуль Елена)

На следующее утро я долго лежала, уставившись в потолок моей старой комнаты, гадая, придумала ли я бо́льшую часть его слов. Это не было похоже на разговор, который мог состояться с моим отцом, пусть даже мы оба были бы пьяны, как сапожники.

Солнце светило невозможно ярко, во рту стоял жутко неприятный привкус, однако во всем остальном я чувствовала себя хорошо. Я взглянула на свой сад, о котором вчера забыла, но все были спокойны, даже Фруктовая Летучая Мышь на дереве не требовал моего внимания. Я поднялась, надела старое платье, которое нашла в шкафу. Красное, в котором я приехала, было слишком хорошим для обычного дня. Я спустилась на кухню. Смех и запах утреннего хлеба плыли ко мне по коридору. Я остановилась, положив руку на кухонную дверь, различая голоса один за другим, боясь ступить в эту теплую комнату и заморозить ее.

Я сделала глубокий вдох и открыла дверь. Мгновение до того, как мое присутствие заметили, я наслаждалась этой уютной домашней сценкой: горящий камин, три красивых подноса из лазурита, висящие над камином, маленькое окно алтарей святой Лулы и святого Яна, и новое святого Абастера, развешенные травы и пучки лука. Моя мачеха, по локти в тесте, подняла взгляд при скрипе двери и побледнела. За тяжелым кухонным столом Тесси и Жанна, близняшки, очищали яблоки. Они замерли, молча уставившись на меня. Изо рта Тесси свисала длинная кожурка, словно зеленый язык. Мои маленькие сводные братья Пол и Нед неуверенно взглянули на свою мать.

Я оставалась незнакомкой в этой семье. Так было всегда.

Энн-Мари вытерла руки о передник и попыталась улыбнуться.

– Серафина. Добро пожаловать. Если ищешь своего отца, он уже уехал во дворец. – Она в смятении нахмурилась. – Ты оттуда? Вы разминулись по пути.

Теперь, задумавшись, я поняла, что не помнила, чтобы кто-то встречал нас у дверей прошлой ночью. Отец провел меня наверх тайком, не говоря ей? Это было больше похоже на папу, чем разговор о любви, лжи и страхе.

Я попыталась улыбнуться. Между мной и моей мачехой был молчаливый уговор: мы обе пытались.

– Я… в действительности я пришла забрать кое-что из вещей. Из, эм, моей комнаты. Я забыла взять их с собой, а они мне нужны.

Энн-Мари живо закивала. «Да, да, хорошо. Эта странная падчерица скоро уйдет».

– Пожалуйста, поднимайся. Это все еще твой дом.

Я направилась обратно наверх, слегка ошеломленная, жалея, что не рассказала ей правду, что мне теперь делать с завтраком? Поразительно, но мой кошелек проделал весь путь со мной, а не лежал на полу комнаты Милли. Я смогу купить себе где-то булочку или… мое сердце подскочило. Я могла бы встретиться с Ормой! Он надеялся, что я приду повидать его сегодня. По крайней мере, таков был план. Я удивлю Орму до того, как он исчезнет навсегда.

Последнюю мысль я отпихнула подальше.

Я аккуратно упаковала красное платье и заправила постель. У меня никогда не получалось взбить перину так, как это делала Энн-Мари. Она поймет, что я спала здесь. А, ну и пусть. Папе придется объяснять.

С Энн-Мари прощаться было не нужно. Она знала, кем я являюсь, и, казалось, ей было легче, когда я вела себя, как бездумный саар. Я открыла входную дверь, готовая с головой окунуться в снежный город, когда позади меня раздался топот тапочек. Я повернулась и увидела, что ко мне подбежали сводные сестры.

– Ты нашла, что искала? – спросила Жанна, нахмурив бледный лоб. – Потому что папа велел отдать тебе вот это.

Тесси держала в руке длинную изящную шкатулку, а в другой – сложенное письмо.

– Спасибо. – Я положила и то и другое в сумочку, чтобы открыть ее, когда останусь наедине с собой.

Они прикусили губу совершенно одинаково, хотя были и не совсем похожи. Волосы Жанны были цвета клеверного меда, а у Тесси были темные папины волосы, как и у меня. Я спросила:

– Вам через несколько месяцев будет одиннадцать, да? Вы… вы хотели бы увидеть дворец на День рождения? Если ваша мама не против, конечно.

Они кивнули, стесняясь меня.

– Тогда хорошо. Я все устрою. Вы сможете встретиться с принцессами. – Они не ответили, а я не знала, что еще сказать. Я попыталась. Я махнула на прощание и сбежала по заснеженным улицам к своему дяде.


Серафина (перевод Сибуль Елена)

Квартира Ормы – единственная комната над магазином продавца карт, ближе к дому моего отца, чем к Святой Иде, поэтому я сначала заглянула туда. Базинд открыл дверь, но понятия не имел, куда ушел мой дядя.

– Если бы я знал, я был бы с ним, – объяснил он. Его голос хрустел, как песок в моем чулке. Он смотрел в пространство, обгрызая заусенец зубами, пока я передавала ему сообщение. Я совсем не была уверена, что мое сообщение доставят.

Беспокойство заставило меня поспешить к Святой Иде.

Улицы были забиты людьми, желающими увидеть Золотые пьесы. Я подумывала пройти у реки, где было не столько народа, но я недостаточно тепло оделась. Толпа на улицах, по крайней мере, мешала ветру. Примерно у каждого квартала стояли огромные жаровни с углем, чтобы зрители не замерзли. Я воспользовалась такой, когда не смогла подобраться поближе.

Я не собиралась смотреть пьесы, но было трудно не остановиться при виде огромной головы святого Витта, извергающей пламя, рядом со складом гильдии стеклодувов. Язык пламени длиной в десять метров вырвался из головы, и все закричали. Святой Витт сам поджег свои брови – не специально, но Небеса, как же свирепо он смотрелся с горящими бровями!

– Святой Витт храпит и плюется! – пела толпа.

Конечно же, в жизни святой Витт не обладал такими драконьими талантами. Это была метафора его пламенного темперамента или его осуждения неверующих. Или, возможно, кто-то в гильдии стеклодувов проснулся посреди ночи с фантастической идеей, несмотря на то что теологически она могла быть неверна.

Золотые пьесы показывали жизнеописания святых как хотели, потому что в действительности никто точно не знал, как все было. Житие святых содержало много противоречий, поэмы в псалтырях делу не помогали, а еще были статуи. Например, святой Полипус в Житиях имел три ноги, но на деревенских надгробиях их было аж двадцать. В нашем соборе у святой Гобнайт было пять благословенных пчел, в Южном Форки она была знаменита тем, что изображалась в виде пчелы величиной с корову, с жалом длиной с руку. Моя покровительница-заместитель святая Капити обычно несла отрубленную голову на тарелке, но в некоторых историях у ее головы были собственные крошечные ножки, и она сама бегала повсюду, браня людей.

Если отнестись внимательнее к правде, конечно, мой псалтырь изначально выбрал святую Йиртрудис. Я видела ее только с черным лицом или разбитой в пыль головой, так что, скорее всего, она была самой страшной из всех святых.

Я продолжала идти вперед, мимо яблока святой Лулы и огромного крохаля святой Катанды, мимо святого Огдо, убивающего дракона, святого Йена с его обычными выходками, которые часто включали в себя обрюхачивание всей деревни. Я прошла мимо жареных каштанов, пирогов и выпечки, от которых мой живот заурчал. Впереди я слышала музыку: свирель, лютню и барабан – интересная порфирийская комбинация. Над головами толпы я заметила верхние этажи пирамиды акробатов, которая, судя по их виду и…

Нет, не акробатов. Танцоров пигегирии. И человек на верхушке был похож на Фруктовую Летучую Мышь.

То есть Абдо. Милая святая Сьюкр. Это и был Абдо, в просторных штанах из зеленого сатина. Его голые руки поднимались, словно змеи, к зимнему небу.

Он все время был здесь, пытался найти меня, а я отталкивала его.

Я смотрела на танцоров с открытым ртом, когда кто-то схватил меня за руку. Я испугалась и вскрикнула.

– Тише. Идем, – пробормотал голос Ормы у моего уха. – У меня мало времени. Я сбежал от Базинда и не уверен, что смогу сделать это снова. Думаю, посольство платит ему, чтобы следил за мной.

Он все еще держал меня за руку. Я накрыла его руку своей. Толпа омывала нас, словно река остров.

– Я узнала сегодня кое-что новое из моего материнского воспоминания об Имланне, – сказала я ему. – Можем найти место потише, чтобы поговорить?

Он отпустил мою руку и двинулся в переулок. Я последовала за ним через лабиринт кирпичных стен и бочек, запасов дров и вверх по ступеням маленького храма Святой Клэр. Я отшатнулась, когда увидела ее – подумав о Киггзе, приняв ее пристальный взгляд за критикующий, – но я уважительно поцеловала костяшки пальцев и сосредоточилась на своем дяде.

Его фальшивая борода потерялась, или он не стал надевать ее. У его губ пролегли глубокие морщины, отчего он показался неожиданно старым.

– Быстрее, – сказал он. – Если бы я не заметил тебя, я бы уже исчез.

Я нервно вдохнула. Я почти упустила его.

– Твоя сестра однажды подслушала, как Имланн общался с группой генералов-предателей. Один из них, генерал Акара, сыграл главную роль в изгнании гореддийских рыцарей.

– Акара – знакомое имя, – сказал Орма. – Его поймали, но Ардмагар приказал удалить его мозг почти до основания. Он потерял бо́льшую часть способности функционировать.

– Королева знает? – спросила я потрясенно. – Рыцарей изгнали под ложным предлогом, но никто ничего не сделал, чтобы исправить это!

Мой дядя пожал плечами:

– Сомневаюсь, что Комоноту были не по душе такие последствия.

Увы, так я и думала. Правила Комонота распространялись не на всех. Я сказала:

– Если эта группа попала в ряды рыцарей, они могут быть в действительности повсюду.

Орма уставился на святую Клэр в раздумьях.

– Они не могут находиться где угодно, это было бы нелегко. Всегда существует опасность, что законопослушные драконы выследят их при дворе. Они, скорее всего, полагали, что среди рыцарей не будет других драконов.

Тогда я поняла, что, должно быть, делал Имланн.

– Что, если твой отец наблюдал за рыцарями? Возможно, он сжег амбар и показался им, чтобы окончательно проверить, на что они способны.

– Проверить? – Орма безбожно сел на алтарь, погрузившись в раздумья. – Что означает, Акара помог изгнать рыцарей не только ради мести? Возможно, эта группа специально работала над тем, чтобы дракомахии пришел конец?

Здесь был один ясный момент. Мы оба знали об этом. В моих глазах стоял вопрос, но Орма уже отрицательно качал головой.

– Мир не уловка, – сказал он. – Это не просто трюк, чтобы Горедд успокоился, пока драконы не вернут явное превосходство над…

– Конечно, нет, – быстро сказала я. – По крайней мере, не по плану Комонота. Я в это верю, но возможно, генералы только притворились, что согласны, а все это время за спиной делали знак святого Полипуса, так сказать?

Орма перебирал монетки в тарелке для приношений на алтаре, роняя медные кругляши из пальцев, словно капли воды.

– Тогда они сильно просчитались, – сказал он. – Пока драконы сидели и ждали, когда рыцари постареют, молодое поколение выросло на идеалах мира, науки и сотрудничества.

– Что, если Ардмагар умрет? И тот, кто займет его место, захочет войны? Нужны ли будете ты и твои сверстники этой группе? Разве они не смогут вести войну без вас, особенно если не будет дракомахии?

Орма позвенел монетками в руке и не ответил.

– Восстанет ли молодое поколение против старших, если до этого дойдет? – продолжала я, вспоминая двух саарантраи в обеденном зале. Я говорила с ним резко, но это был важный момент. – Может ли существующая ныне группка ученых и дипломатов сражаться?

Он отшатнулся, словно уже слышал такое обвинение.

– Прости меня, – сказала я, – но если война зреет в сердцах старых генералов, твоему поколению, возможно, придется принимать неприятные решения.

– Поколение против поколения? Дракон против дракона? Для меня звучит как предательство, – произнес скрежещущий голос позади меня. Я развернулась и увидела, как Базинд поднимается по ступеням храма. – Что ты здесь делаешь, Орма? Определенно же не приносишь подношения святой Клэр?

– Жду тебя, – беззаботно сказал Орма. – Удивляюсь лишь, что у тебя ушло на это столько времени.

– Твоя девчонка привела меня сюда, – вкрадчиво сказал Базинд. Если новокожий надеялся получить какую-то реакцию от Ормы, то его ожидало разочарование. Лицо Ормы осталось совершенно равнодушным. – Я мог бы доложить о тебе, – сказал новокожий. – Ты устраиваешь любовные встречи в придорожных храмах.

– Докладывай, – сказал Орма, отмахнувшись. – Давай. Уходи и докладывай.

Казалось, Базинд не знал, как отреагировать на такую браваду. Он убрал прядь волос с глаз и фыркнул.

– Мне поручили проконтролировать, что ты явишься к хирургам вовремя.

– Я понял, – сказал Орма. – Но, возможно, ты вспомнишь, что моя племянница – да, моя племянница, дочь моей безымянной сестры – хотела попрощаться и сделать это наедине. Она наполовину человек все-таки, и ей больно, что я не узнаю ее, когда снова увижу. Если ты дашь нам несколько минут…

– Я не собираюсь выпускать тебя из поля зрения. – Базинд вытаращил глаза, чтобы обозначить свои намерения.

Орма пожал плечами, словно сдался.

– Если сможешь выдержать человеческий лепет, то твой желудок посильнее большинства.

Дядя резко взглянул на меня, и в этот раз мы идеально поняли друг друга. Я стала шумно ныть, вкладывая в это все, что могла. Я выла как банши, как буря в горах. Я ревела, как ребенок, у которого начались колики. Я думала, что Базинд упрямо не сдвинется с места – казалось, это очень глупый способ избавиться от него – но он отшатнулся с отвращением, говоря:

– Я подожду снаружи.

– Как хочешь, – сказал мой дядя. Он подождал, пока Базинд не повернется к нам спиной, потом подошел и сказал мне прямо в ухо:

– Продолжай выть как можно дольше.

Я посмотрела на него, испытывая горе по-настоящему, но не могла произнести слова прощания, потому что мне пришлось использовать все дыхание. Чтобы громко закричать. Не глянув назад, Орма прошел за алтарем и исчез из виду. Должно быть, под храмом находилась крипта[29], как это иногда бывает. Крипта точно соединялась с большим участком тоннелей под городом.

Я выла по-настоящему, уставившись на святую Клэр, билась о подол ее мантии, пока не охрипла и не закашлялась. Базинд оглянулся, потом посмотрел снова и вздрогнул. Я не могла позволить ему понять, куда ушел Орма. Я посмотрела мимо Базинда, через его плечо, притворившись, что увидела лицо дяди в закрытых ставнями окнах позади него, и закричала:

– Орма! Беги!

Базинд резко развернулся, в растерянности, не понимая, как Орма добрался до переулка, а он не заметил. Я пробежала мимо него, толкнув его на груду дров для костра, вызвав небольшую лавину бревен. Я бежала изо всех сил. Он пришел в себя намного быстрее, чем я ожидала, его шаги эхом отдавались позади меня, а серебряный колокольчик предупредительно звенел.

Я не очень хорошо бегала. Каждый шаг словно вгонял шипы в колени, а подол, промокший от грязного снега, прилипал к лодыжкам, почти сбивая меня с ног. Я свернула налево и ринулась направо, поскальзываясь на кровавом льду позади мясной лавки. Я забралась по лестнице в чью-то мастерскую, подняла лестницу за собой и воспользовалась ею, чтобы спуститься с другой стороны. Мне казалось, что это умный ход, пока я не увидела, как руки Базинда хватаются за край крыши. Он был достаточно силен, чтобы подтянуться – такого я не ожидала. Я спрыгнула с лестницы и с грохотом приземлилась, вызвав суматоху среди куриц в чьем-то маленьком дворике. Я пробежала через ворота в еще один переулок, повернула на север, потом еще раз на север, направляясь к оживленной дороге, идущей вдоль реки. Толпа точно остановит Базинда – не просто замедлит его, а задержит. Ни один гореддиец не станет лениво стоять рядом, пока саарантрас преследует одного из них.

Я почувствовала хриплое дыхание Базинда на своей шее, его рука ударила по моей раскачивающейся сумке, но он не смог за нее ухватиться. Я вырвалась из переулка на яркий солнечный свет. Люди разбегались передо мной, вскрикивая в удивлении. Моим глазам понадобилось мгновение, чтобы привыкнуть, но увиденное заставило меня резко затормозить. Я услышала, что Базинд остановился примерно в то же мгновение – застыв при виде того же зрелища: мы оказались посреди группы людей в шапках с черными перьями: сыновья Огдо.

27

Я сделала первое, что пришло мне в голову. Я указала на Базинда и закричала:

– Он хочет навредить мне!

Возможно, так и было. Уверена, что выглядел он виноватым, выбегая из переулка за мной вот так, и я знала в душе, что очерняла одного дракона, чтобы спасти другого. Но мне вообще не стоило такого говорить, тем более сыновьям Огдо, которым не нужно было особых причин, чтобы навредить саару.

Они столпились вокруг него, толкнув Базинда в стену здания, и я поняла, что стала зачинщиком большего, чем рассчитывала. В одной этой группе было примерно сорок сыновей, их количество возрастало с каждым днем, пока Ардмагар находился здесь.

Я встретилась взглядом с одним из сыновей и, потрясенная, узнала в нем графа Апсига.

Он был переодет – домотканая одежда, фартук сапожника, приплюснутая шапка с черным пером – но ничто не могло изменить эти надменные голубые глаза. Он точно заметил меня, когда я вырвалась из переулка. Теперь он пытался скрыться, прячась за своими товарищами, отворачиваясь, пока они пели «Проклятие святого Огдо против червя»: Глаз Небес, найди саара. Не позволь ему прятаться среди нас, выяви его во всей его безбожности. Его лишенная души бесчеловечность развевается, словно стяг перед бдительным взором праведных. Мы очистим этот мир от него!

Я в отчаянии огляделась в поисках стражи и заметила, что они приближаются с севера, едут к нам отрядом.

Они служили эскортом королевским каретам, которые направились на Золотые пьесы. Сыновья тоже их заметили и окликнули друг друга. Оставив всего двух человек держать Базинда, безвольно повисшего между ними. Остальные рассыпались по дороге, заняв те же позиции, что выбрали до того, как я вырвалась из переулка.

Сыновья ждали здесь карету Ардмагара.

Краем глаза я заметила, что Джозеф улизнул в переулок. Он был прав. Я и раньше видела бунты, но они быстро приедаются.

Я кричала, пробиралась через толпу, и добралась до переулка как раз тогда, когда стража достигла первого ряда сыновей. Позади меня раздались крики, но я не повернулась. Не могла. Я сбежала от драки так быстро, как могла.


Серафина (перевод Сибуль Елена)

Как я выяснила, у сыновей были банды по всему городу. В действительности не я начала самый худший день бунтов, который наш город когда-либо видел, но это не сильно успокаивало. Сыновья захватили мост Вулфстут. В районе складов они кидались кирпичами. Я старалась держаться переулков, но мне все равно пришлось пересекать основные артерии города, пытаясь не дать им разбить мне череп. Повезло, что Орма под землей.

Я надеялась добраться до дома отца. Я дошла до самого собора. Оттуда происходящее на площади и Соборном мосту казалось мрачноватым. Стража утихомирила толпу на площади, но сыновья возвели баррикады на мосту и подожгли их. За ними они все еще удерживали свои позиции.

Кто-то испортил Часы Комонота, поменяв головы дракона и королевы местами и поставив их вместе с очевидным намеком. Вопрос выцарапали на самих часах: «Сколько еще ждать, пока грязные квиги уберутся домой?» Другой рукой был написан ответ: «Мы сами должны выгнать дьяволов!»

Я могла бы укрыться в соборе, пока стража не освободит мост. Я не одна на это надеялась. В нефе стояло примерно пятьдесят человек, по большей части дети и пожилые люди. Священники собрали всех вместе и обрабатывали раны. Я не хотела стоять в тесноте вместе со всеми. Я обошла восточную сторону Золотого Дома, тихо подкравшись к западному трансепту.

Мегагармониум стоял в алькове под брезентом – защита от пыли и грязных пальцев. Я зашла за него, чтобы взглянуть поближе и потому что в часовне можно было укрыться от вопросительных взглядов священников. Позади мегагармониума стояли меха выше моего плеча. Кому-то приходилось сидеть здесь, безостановочно работая, медленно теряя свой слух? Скорее всего, это неприятная работа.

Казалось, что часовня долгое время пустовала: со стен убрали весь декор, оставив только следы позолоты в трещинах деревянных панелей. Я могла разобрать темные знаки, которые раньше были нарисованными буквами. Пришлось прищуриться, но наконец я прочитала: «Никаких Небес, кроме этих».

Это был девиз святой Йиртрудис. Я поежилась.

Под слоем побелки надо мной виднелись ее очертания. От лица святой осталось лишь неровное пятно, но вокруг все еще виднелась тень: ее протянутые руки, развевающееся платье, ее… волосы? Я надеялась, что это ее волосы, а не щупальца или ножки паука или что-то похуже. Ясно виден был только ее силуэт.

Я услышала бормотание в трансепте и высунулась из часовни. Там стоял Джозеф, граф Апсига без черной шляпы с перьями. Он тихо разговаривал со священником. Священник стоял спиной ко мне, но его шею опоясывала нить янтарных четок. Я быстро отошла назад и присела за инструментом, наблюдая за ними между ножками скамейки. Они пообщались, обнялись и затем разошлись. Когда я посчитала, что встать безопасно, Джозеф уже вышел через южные двери.

Я пробралась обратно к средокрестию[30], встала за Золотым Домом и попыталась отыскать священника, с которым он говорил, среди других, ухаживающих за пострадавшими. Ни у кого из них не было янтарных четок.

Необычное движение в северном проходе привлекло мое внимание. Сначала я подумала, что фигура с капюшоном и в рясе была монахом, но двигался он странно. Он застывал в неестественном положении на долгое время, а за этим следовало едва заметное движение. Словно я наблюдала за стрелками часов или облаками в ясный день. Все это перемежалось с порывистыми движениями. Он явно пытался красться, но, казалось, что не знал, как это обычно делается.

Я подозревала, что это саар.

Я затаилась, пока фигура не добралась до северного трансепта, откуда мне было лучше видно. Я посмотрела прямо на нее, узнала профиль и замерла.

Это был Ардмагар.

Я последовала за ним к апсиде в тени, держась на расстоянии. Пол апсиды был мраморным, таким гладким, что казался мокрым. Сотни крошечных свечей отражались в позолоченных сводах потолка, отчего пропитанный благовониями воздух мерцал. Теперь Комонот двигался уже более естественно, мимо мрачного святого Витта и хитрого святого Полипуса. Он подошел к дальней стенке часовни, где святая Гобнайт, круглолицая и доброжелательная, сидела на троне, держа на коленях благословенный улей. На ее голове была корона из золотых сот. Глаза святой сияли ярким неземным голубым светом, а белки резко контрастировали с ее полированным лицом.

Комонот остановился, натянул капюшон пониже и повернулся ко мне с улыбкой.

Эта улыбка заставила меня отшатнуться, ведь она исходила от дракона, но исчезла, как только он узнал меня. Комонот отвернулся и направился обратно к святому улью из корзины, который монахи выносили на улицу весной, чтобы он стал домом благословенных пчел.

– Чего ты хочешь? – спросил Комонот, обращаясь к святой Гобнайт.

Я ответила его затылку:

– Вы не должны ходить одни.

– Я пересек город пешком без происшествий, – сказал он, взмахнув рукой. Меня накрыла волна нелепого парфюма. – Никто не смотрит на монаха дважды.

На надушенного монаха посмотрели бы дважды, но ничего хорошего из этого спора не вышло бы. Я настырно продолжила:

– Я должна вам кое-что рассказать о своем дедушке.

Он все стоял спиной ко мне, притворяясь, что изучает улей.

– Мы всё о нем знаем. Возможно, Эскар прямо в данный момент откусывает ему голову.

– У меня есть материнские воспоминания… – Он фыркнул при этих словах, но я настаивала на своем. – Имланн открыл моей матери, что не он один презирает мирный договор. Есть группа заговорщиков. Они ждут, когда Горедд достаточно ослабнет, и в тот момент, думаю…

– Уверен, ты не знаешь ни одного имени.

– Генерал Акара.

– Пойман и модифицирован двадцать лет назад.

Я отбросила попытки не сердить его.

– Вы так и не сообщили об этом нашей королеве.

– Мои генералы верны. – Он фыркнул через плечо. – Если хочешь убедить меня в наличии заговора, нужно что-то посерьезнее.

Я открыла рот, чтобы поспорить, но мою шею сзади обхватила рука, оборвав слова, а затем кто-то ударил меня в спину.

28

Или попытался, в любом случае.

Напавший отпустил меня с криком боли. Его кинжал не оставил ни вмятины на моей чешуе на поясе. Он уронил оружие на мраморный пол с громким звоном. Комонот резко развернулся на звук, вытаскивая меч, спрятанный в рясе. Я нагнулась. Ардмагар ударил быстрее, чем, как казалось, мог человек его возраста и веса – но ведь он и не был обычным человеком. Когда я подняла голову, на полу апсиды лежал мертвый священник, его ряса – спутанная масса черного, а его жизнь – красная лужа перед троном епископа. От его крови в морозном воздухе шел пар.

Я заметила нить янтарных четок вокруг его горла. Это точно был тот священник, с которым разговаривал Джозеф. Я перевернула его и вскрикнула от волнения.

Это был продавец тканей, который угрожал мне. Томас Бродвик.

Ноздри Комонота раздулись. Ничего хорошего в этом не было – саарантрас учуял свежую смерть. Я услышала голоса и шорох шагов по апсиде, направляющихся к нам. Шум нашей краткой битвы не прошел незамеченным. Я замерла, паникуя, не зная, советовать Ардмагару бежать или самой сдать его.

Он спас мою жизнь или я спасла его. Даже это не было ясно.

К нам добрались три монаха, остановившись при виде кровавой картины. Я повернулась к Комоноту, собираясь последовать его примеру, но неожиданно он показался шокированным и бледным. Он молча уставился на меня, покачав головой. Я сделала глубокий вдох и произнесла:

– Произошла попытка убийства.


Серафина (перевод Сибуль Елена)

Нас с Комонотом официально не задержали, но, «с нашего согласия», заключили в кабинет епископа, пока не прибудет стража королевы. По приказу епископа из кухни семинарии нам принесли хорошую еду и вино и предложили посмотреть библиотеку.

Я была бы рада спокойно почитать книги, но Комонот продолжал ходить взад и вперед, и каждый раз, когда я двигалась, он дергался, словно боялся, что я подойду и коснусь его. Возможно, я могла бы устроить ему засаду за кафедрой, если бы захотела.

Наконец он взорвался:

– Объясни мне это!

Он обратился к правильному человеку. Я задавала подобные вопросы Орме двадцать дюжин раз.

– Что именно вас беспокоит, Ардмагар?

Он сел напротив, впервые глядя прямо на меня. Его лицо побледнело, пот распластал волосы на лбу.

– Почему я это сделал? – спросил он. – Почему я рефлекторно убил того человека?

– Самозащита. Он ударил меня кинжалом. Скорее всего, он напал бы потом и на вас.

– Нет, – сказал он, покачав головой, отчего щеки подпрыгнули. – То есть, возможно, он бы и напал на меня, но не эта мысль промелькнула в моей голове. Я защищал тебя.

Я чуть не поблагодарила его, но, казалось, его так все это тревожило, что я засомневалась.

– Почему вы сожалеете о том, что защитили меня? Из-за того, кем я являюсь?

Он вернул свою надменность: его губы искривились, а тяжелые веки опустились.

– То, чем ты являешься, все так же отвратительно для меня, как и раньше. – Комонот налил себе большой бокал вина. – Однако теперь я в долгу перед тобой. Если бы я был один, то, возможно, уже погиб бы.

– Вам не стоило приходить сюда в одиночку. Как вы покинули свиту незамеченным?

Ардмагар сделал несколько больших глотков и посмотрел в пространство перед собой:

– Меня и не было в карете. Я не собирался смотреть Золотые пьесы. Я не интересуюсь вашей странной религией или пьесами, которые она порождает.

– Тогда что вы делали в соборе? Не открывали же для себя религию, как я понимаю.

– Не твое дело. – Он пил вино маленькими глотками, а его глаза сузились во время размышлений. – Как вы называете действия в пользу кого-то другого без очевидной причины? Альтруизм?

– Эм, вы имеете в виду то, что сделали для меня?

– Конечно, я это имею в виду.

– Но у вас была причина. Вы были благодарны за то, что я спасла вашу жизнь.

– Нет! – крикнул он, и я подпрыгнула от испуга. – Мне это и в голову не пришло, пока дело не было сделано. Я защитил тебя, даже не подумав. На мгновение я… – Он сделал паузу, тяжело дыша. В его глазах стоял ужас. – Я сильно волновался из-за того, что произошло с тобой. Мне даже было не все равно! Мысль о том, что тебе больно… была болезненной!

– Думаю, я назвала бы это состраданием, – сказала я, сама не испытывая его, учитывая, насколько эта мысль была противна Ардмагару.

– Но это был не я, понимаешь? – воскликнул он. Вино уже сделало его чрезмерно эмоциональным. – Это из-за этого адского тела. Оно наполняется потоком чувств до того, как появляется шанс подумать. Возможно, это инстинкт самосохранения вида, защищать молодых и беспомощных, но мне до тебя дела нет. Это тело хочет того, чего я никогда бы не захотел.

И конечно же, именно в этот момент капитан Киггз открыл дверь.

Он казался смущенным. Не думала, что я выглядела как-то по-другому. Когда мы разговаривали в последний раз, я была арестована.

– Ардмагар, мисс Домбег, – сказал он, кивнув. – Вы оставили небольшой беспорядок рядом с Ульем. Не хотите рассказать мне, что произошло?

Говорил Комонот. Мы пошли в апсиду, чтобы поговорить наедине, по его версии. Я задержала дыхание, но Комонот ничего не сообщил о моей семье или материнской памяти. Он просто заявил, что у меня была для него конфиденциальная информация.

– Касательно чего? – спросил Киггз.

– Касательно того, что вас не касается, – проворчал Ардмагар. Он уже выпил достаточно вина и не мог найти дверь в мысленную комнату, где должен был хранить эмоции. Если у него вообще была такая комната.

Киггз пожал плечами, а Комонот продолжил, подробно описывая быструю и кровавую драку. Киггз вытащил кинжал Томаса из-за пояса, поворачивая его в руках. Кончик странно погнулся.

– Есть идеи, как это произошло?

Комонот нахмурился:

– Мог ли он удариться о пол так сильно, что…

– Вряд ли, если только он не кинул его прямо на камни, – сказал Киггз, впервые глядя прямо на меня.

– Серафина?

Странное неудобное чувство всплыло на поверхность в ответ на произнесенное им мое имя.

– Он ударил меня кинжалом, – сказала я, уставившись на свои руки.

– Что? Никто мне ничего об этом не сказал! Куда? – его голос звучал так взволнованно, что я подняла взгляд. Лучше бы я это не делала. Было больно видеть его таким обеспокоенным из-за меня.

Я ощупала место рядом с моей правой почкой. В моем плаще была дыра, как и во всех слоях платья, что не удивительно. Могла бы я по-другому зацепить пояс, чтобы этого не было видно? Я снова взглянула на Киггза. Его рот открылся. Он был прав: я должна была уже умереть.

– Глиссельда вам не сказала? У меня… ноша святого. Серебряный пояс, который защищает от ереси. Он спас меня.

Киггз удивленно покачал головой:

– Вы всегда чем-то удивляете, не так ли. Умный с полуслова понимает: удар такой силы, что оставил вот это, – он поднял погнутый кинжал повыше, – оставит болезненный синяк или рану. Я бы позволил дворцовым хирургам взглянуть на рану.

– Я подумаю об этом, – сказала я. Спина болела. Я гадала, как выглядит чешуя в синяках.

– Ардмагар, город обезопасили, – сказал Киггз. – Отряд стражи уже здесь, чтобы сопроводить вас обратно в замок Оризон. Хочу, чтобы вы оставались там до конца вашего визита.

Комонот быстро кивнул. Если когда-то он и сомневался в разумности охраны, то теперь нет.

– Что вы здесь делали одни? – спросил Киггз. Комонот ответил ему почти так же, как и мне. В его голосе была слышна драма. Киггз нахмурился:

– Я позволю вам изменить этот ответ. Кто-то знал, что вы будете здесь. Вы скрываете информацию, имеющую отношение к данному случаю. У нас есть законы касательно этого. Уверен, бабушка будет рада вам вкратце рассказать о них за ужином этим вечером.

Ардмагар пыхтел, как сердитый ежик, но Киггз открыл дверь, дал сигнал своим людям и всего за несколько минут отправил старого саара обратно в замок. Он снова закрыл дверь и посмотрел на меня.

Я уставилась на порфирийский, покрытый орнаментом коврик епископа, взволнованная и обеспокоенная.

– Надеюсь, не вы помогли Ардмагару сбежать от охраны? – спросил он.

– Нет, – ответила я.

– Почему вы оказались с ним у Улья?

Я покачала головой, не смея взглянуть на него.

Киггз упер руки в бока и прошелся по комнате, притворяясь, что изучает каллиграфически написанное благословение святой Гобнайт, помещенное в рамку и повешенное среди книжных шкафов.

– Ну, – сказал он, – по крайней мере, мы знаем, кто был неудавшимся ассасином.

– Да, – ответила я.

Киггз медленно повернулся и посмотрел на меня, и я поняла, что под «мы» он не имел в виду меня и его. Он говорил о себе и страже.

– Так вы его знали, – спокойным тоном спросил он. – Это все меняет. Вы знаете, почему бы он мог пытаться убить вас?

Трясущимися руками я порылась в сумочке, под красным платьем и подарком моего отца, пока не нашла кошелек. Я высыпала содержимое на сиденье кафедры, самую ближайшую горизонтальную поверхность. Тень, упавшая на мои руки, принадлежала Киггзу, ступившему в просвет окна. Я вытащила из груды монет фигурку ящерицы и передала принцу, не говоря ни слова.

– Это немного вычурно, – сказал он, поворачивая ее правой стороной и изучая лицо. Но он улыбнулся, так что, по крайней мере, не решил сразу же, что это еще одно незаконное устройство. – За ней стоит история, как я понимаю?

– Я отдала монетку квигутлу-попрошайке, и он вручил мне вот это.

Принц многозначительно кивнул.

– Теперь квиг решил, что нашел особенно урожайный угол улицы, соседи расстроятся, и нас будут вызывать дважды в неделю, чтобы сопровождать его обратно в Квигхоул. Но какая здесь связь с мертвым торговцем тканями?

Ах, вот теперь начнется ложь: я упала, меня объяло видение посреди этой истории, а вдобавок еще стыд и страх. Я сказала:

– Томас видел обмен. Он был очень расстроен и назвал меня разными ужасными словами.

– И все же он привез вас обратно во дворец, – тихо сказал Киггз.

Я взглянула, пораженная тем, что он знал, но, конечно же, стража на барбакане записывала все и рапортовала ему. Его взгляд был спокойным, но это напоминало спокойствие затянутого облаками летнего неба: без предупреждения оно могло стать грозовым. Мне нужно было проявлять осторожность:

– Его брат Сайлас настоял на том, чтобы они подвезли меня, и, таким образом, загладили грубость Томаса.

– Видимо, он был ужасно груб.

Я отвернулась от него, убирая кошелек обратно в сумку.

– Он назвал меня любительницей червей-квигов и сказал, что таких женщин, как я, кидают в мешках в воду.

Киггз молчал достаточно долго, чтобы я подняла глаза и встретилась с его взглядом. На его лице застыла смесь потрясения, беспокойства и раздражения. Он первым отвернулся, качая головой и говоря:

– Жаль, что Ардмагар убил его. Вам нужно было довести это до моего сведения или сведения вашего отца.

– Вы правы. Нужно было, – пробормотала я. Необходимость скрываться становилась помехой принятию правильных решений, я уже начала это замечать.

Его внимание вернулось к фигурке в его руке.

– Так что она делает?

– Делает? – Я даже не пыталась проверить.

Он принял вопрос за большую неосведомленность.

– Мы конфискуем демонические устройства каждую неделю. Они все что-то делают, даже легальные.

Он повернул фигурку в руках, нажимая тут и там любопытными пальцами. Теперь мы оба склонились над вещичкой, словно маленькие дети, поймавшие цикаду. Словно друзья. Я показала на шов на основании ее шеи. Киггз понял меня сразу же. Он потянул за голову. Ничего. Он повернул ее.

– Тлууу-тлууу-тлууу!

Голос раздался так громко, что Киггз уронил фигурку. Она не сломалась, но отскочила под кафедру, где продолжала завывать, пока Киггз искал ее.

– Это Мутья квигутлов, да? Вы понимаете его? – спросил он и повернул голову ко мне, пытаясь нащупать фигурку.

Я прислушалась.

– Кажется, это какая-то болтовня о драконах, превращающихся в саарантраи. «Вижу тебя, самозванец! Думаешь, обманул их, что проходишь в толпе незаметным, но твои локти смешно выпирают, и ты воняешь. Ты жулик. По крайней мере, мы, квигутлы, честны…» Продолжается в таком ключе.

Киггз слегка улыбнулся:

– Не знал, что квиги так презрительно относятся к своим кузенам.

– Не думаю, что все, – ответила я, но поняла, что не могу этого утверждать. Я боялась квигов меньше большинства людей, но даже не пыталась узнать о том, что они думают.

Он отвел голову фигурки назад, и скрипучая шипящая речь остановилась.

– Какие ужасные шутки может кто-то сыграть с таким устройством, – размышлял принц. – Можете представить, что будет, если ее завести в Голубом салоне?

– Половина народу запрыгнет на мебель, крича, а другая вытащит клинки, – сказала я, засмеявшись. – Для дополнительного развлечения можно сделать ставки, кто что сделает.

– Как бы вы поступили? – спросил Киггз, и внезапно в его тоне появилась резкость. – Я думаю, ни то ни другое. Вы бы поняли, что он сказал, и стояли бы, застыв, прислушиваясь. Вы бы не захотели, чтобы кто-то навредил квигу, если могли бы остановить это.

Он ступил ко мне. Каждый сантиметр моего тела дрожал от его близости.

– Как бы натренированы вы ни были в обмане, вы не можете предугадать все возможности, – тихо произнес он. – Рано или поздно что-то застанет вас врасплох, вы среагируете искренне, и вас поймают.

Я отшатнулась. Как он так быстро превратился в дознавателя?

– Вы имеете в виду что-то конкретное? – спросила я.

– Я просто пытаюсь понять, что вы там делали с Ардмагаром Комонотом и почему вас ударили кинжалом. Это не объясняет произошедшее. – Он помахал фигуркой, крепко зажатой между его большим и указательным пальцами. – Это преступление не было импульсивным, мужчина переоделся в священника. Кто рассказал ему, что здесь будет Комонот? Он ожидал, что Комонот с кем-то встретится – с кем-то, кого он также собирался убить – или вы просто оказались в неправильном месте в неправильное время?

Я уставилась на него, открыв рот.

– Ладно, – сказал Киггз. По выражению его лица нельзя было ничего понять. – Лучше молчание, чем ложь.

– Я никогда не хотела врать вам! – воскликнула я.

– Хм. Должно быть, это жалкое существование, когда приходится лгать, не желая того.

– Да! – Я больше не могла сдерживаться. Я заплакала, пряча лицо в ладонях.

Киггз стоял далеко от меня и смотрел на мои слезы.

– Получилось грубее, чем я хотел, Фина, – сказал он, и его голос прозвучал несчастно. – Мне жаль, но уже два дня подряд кто-то нападает на вас с кинжалом. – Я резко взглянула на него. Он ответил на вопрос, который я не задала. – Тетя Дион созналась или скорее пожаловалась на неправильную информацию леди Коронги тому, кто готов был слушать. Сельде было тошно, когда она узнала, что ее собственная мать навредила вам.

Он ступил ближе. Я смотрела на золотые пуговицы его камзола.

– Серафина, если вы попали в неприятности, если вам нужна защита от кого-то, я хочу помочь. А я не могу помочь, если вы не скажете мне, что происходит.

– Я не могу вам рассказать. – Мой подбородок дрожал. – Я не хочу вам лгать. – Но если я не лгу, то не могу ничего рассказать. Мои руки связаны.

Люсиан отдал мне свой платок. Я украдкой взглянула на его лицо: он казался таким обеспокоенным, что я не могла этого вынести. Я хотела обнять его, словно это его нужно было успокоить.

Слова моего отца, сказанные прошлой ночью, вернулись ко мне. Что, если он был прав? Что, если был шанс, какой-то шанс, что Киггз не станет презирать меня, узнав правду? Один шанс на миллион лучше, чем ноль. Я почувствовала головокружение при мысли об этом. Это было слишком похоже на то, что висишь над парапетом колокольни и смотришь, как туфля кружится в воздухе, падая вниз на площадь.

Нас разделяла не только моя чешуя. У него были обязательства, и долг, и подавляющая все необходимость совершить правильный поступок. Киггз, которого я любила, не мог бы любить меня при таком раскладе. Если бы мог, он не был бы моим Киггзом. Однажды я потянулась к нему, и он так испугался, что не запротестовал, но я не могла представить, что он снова такое потерпит.

Киггз прочистил горло.

– Этим утром Сельда места себе не находила от волнения. Я сказал ей, что ты вернешься. Без сомнений, что тетя Дион не испугала тебя настолько, будто ты решила уйти навсегда. Я искренне надеюсь, что это правда.

Вздрогнув, я кивнула. Он открыл мне дверь и придержал ее, но схватил меня за руку, когда я проходила мимо.

– Тетя Дион не выше закона, первая наследница она или нет. Если хочешь добиться правосудия насчет раны, мы с Сельдой поддержим тебя.

Я сделала глубокий вдох:

– Я подумаю об этом. Спасибо.

Казалось, его что-то мучает. Что-то важное все еще не было сказано.

– Я злился на тебя, Фина, но и волновался.

– Простите меня, принц…

– Киггз, пожалуйста, – сказал он. – Я так же злился на себя. Я вел себя достаточно глупо после нашей встречи с Имланном, словно я мог беспечно забыть о своих обязанностях и…

– Нет, – сказала я, слишком яростно качая головой. – Совсем нет. Люди совершают странные поступки, когда испуганы. Я об этом и не думала.

– Ах. Большое облегчение услышать это от тебя. – Не казалось, что он испытал облегчение. – Пожалуйста, знай, что я считаю себя твоим другом, какие бы ухабы ни встретились нам по дороге. У тебя доброе сердце. Ты умная и бесстрашная исследовательница, а также хороший учитель, насколько я слышал. Глиссельда клянется, что не справилась бы без тебя. Мы хотим, чтобы ты осталась.

Он все еще держал меня за руку. Я нежно высвободилась и позволила ему отвести меня домой.

29

Небо только начинало темнеть, когда наша карета въехала на Каменный двор. Принцесса Глиссельда ждала нас там. Она все суетилась вокруг меня и надоедала Киггзу из-за того, что он снова позволил мне попасть в беду, словно защита меня должна быть его приоритетом в то время, как весь город схватился за оружие. Киггз улыбнулся ее хлопотам. Глиссельда уверенно встала между нами, взяв каждого под руку, болтая, что было в ее характере. Я пожаловалась на полное изнеможение и покинула наше маленькое трио при первой возможности.

Я чувствовала себя измотанной, хотя еще не было пяти часов. Я добралась до своей комнаты и упала на стул, позволив сумке рухнуть на пол между моими ногами.

Я не могла продолжать жить в такой близости от Киггза, если всегда будет так больно. Я останусь на годовщину Мирного Договора, завтра вечером, а потом передам Виридиусу заявление об увольнении. Может, и нет. Я просто исчезну, сбегу в Бластейн, или Порфири, или Сегош, один из крупных городов, где смогу смешаться с толпой, и меня больше никогда не увидят.

Мое левое запястье чесалось под повязкой. Я просто хочу посмотреть на заросшую рану под чешуей, сказала я себе. Посмотреть, как она заживает. Я начала разматывать повязку, потянула за нее зубами, когда стало трудно развязывать.

На месте чешуи показалась засохшая корочка. Она злобно сидела среди гладких серебряных чешуек с каждой стороны от нее. Я пробежала по ней пальцем: она казалась твердой и болезненной. По сравнению с этой жирной черной корочкой чешуя не была такой уродливой. Именно я сумела превратить мое врожденное уродство во что-то еще худшее. Я ненавидела эту корочку. Я подняла край, а потом мне пришлось отвернуться и сжать зубы, содрогаясь от отвращения.

И все же я не собиралась останавливаться, пока снова не сделаю дыру в себе.

Сумка у моих ног раскрылась. Должно быть, я толкнула ее. Из нее выпала длинная изящная шкатулка и письмо, которое лишь этим утром – казалось, это было так давно – сестры передали мне от отца. Я забыла о запястье на какое-то время и взяла коробку. Сердце болезненно билось. Коробка была как раз подходящего размера и формы, чтобы в ней поместился определенный музыкальный инструмент. Я не была уверена, что смогу вынести удар, если это не так.

Я схватила письмо и первым открыла его.


Дочка!

Подозреваю, что ты мало что будешь помнить из нашего разговора прошлой ночью, что к лучшему. Я боюсь, что бормотал глупые вещи. Однако я обязан сказать тебе хотя бы это. У твоей мамы была не одна флейта, или я бы не вынес того, что одну из них сломал. Я все еще жалею об этом, и не в последнюю очередь из-за твоего взгляда тогда. В нашем доме чудовищем был я, а не ты.

Что было, то было. Я смирился с прошлым и будущим. Делай то, что считаешь нужным, и не бойся.


Со всей любовью, хорошо это или плохо.

Папа

Трясущимися руками я открыла деревянную шкатулку. Внутри, завернутая в длинный отрез темно-оранжевой ткани, лежала флейта из полированного эбенового дерева, инкрустированная серебром и перламутром. Я затаила дыхание. Я сразу же поняла, что она принадлежала ей.

Я приложила ее к губам и сыграла гамму, гладкую, как поверхность воды. Обе мои кисти болезненно гудели, пока пальцы двигались. Я взяла темно-оранжевый лоскут и завязала вокруг чешуйчатого левого запястья. Он был подарком обоих родителей. Пусть напоминает мне, что я не одна, и защищает от самой себя.

Я встала с новыми силами и направилась к двери. Нужно было еще кое-что закончить, и только я могла это сделать.


Серафина (перевод Сибуль Елена)

Комонот был достаточно важной персоной, ему предоставили покои в королевском крыле – самой роскошной и охраняемой части дворца. Когда я приблизилась к посту стражи, мой желудок взволнованно затрепыхался. У меня не было ни четкого плана, как обмануть стражу в этот раз, ни лжи, которую я могла бы рассказать им. Я попрошу позволить мне увидеть Ардмагара и посмотрю, что произойдет.

Я чуть не отказалась от плана, когда узнала Майки-Рыбу, одного из стражников, которых я встречала раньше, но сжала свое обмотанное оранжевой тканью запястье и все-таки подошла к нему.

– Мне нужно поговорить с Ардмагаром, – сказала я. – Как мне это сделать?

Майки-Рыба даже улыбнулся мне.

– Следуйте за мной, учительница музыки, – сказал он, открывая тяжелые двойные двери для меня и кивая своим товарищам.

Он отвел меня в закрытую для посещения зону проживания. Яркие гобелены и портреты украшали стены, в коридоре были расставлены мраморные статуи и пьедесталы, на которых покоились изысканный фарфор и хрупкое дутое стекло. Королева славилась своей любовью к искусству, видимо, здесь она его и хранила. Я едва смела вдохнуть, чтобы не сбить что-нибудь.

– Вот его покои, – сказал Майки, поворачиваясь, чтобы уйти. – Будьте осторожны. Принцесса Дион говорила, что старый саар заигрывал с ней.

Я поняла, что в это ужасно легко поверить. Я смотрела, как стражник удаляется, и отметила, что он не повернул обратно к своему посту, а направился глубже, в эту часть дворца. Ему сказали впустить меня, и он пошел отрапортовать, что я прибыла. Ну, не стану оспаривать свое везение. Я постучала в дверь Комонота.

Слуга Ардмагара – человек, выбранный для него среди дворцовых пажей, – сразу же открыл дверь, состроив интересную гримасу при виде меня. Очевидно, ждали кого-то другого.

– Это мой ужин? Приноси, – сказал Ардмагар из другой комнаты.

– Это какая-то женщина, Ваше Превосходительство! – закричал мальчик, когда я прошла мимо него в комнату, по-видимому кабинет. Слуга, как терьер, гавкал у моих ног. – Вы не можете входить без разрешения Ардмагара!

Комонот сидел и делал записи за широким столом. Он встал при виде меня и смотрел пронзительно, потеряв дар речи. Я сделала реверанс:

– Простите меня, сэр, но я не закончила разговор с вами немногим ранее, когда нас так грубо прервал неудавшийся убийца.

Он проницательно сощурился:

– Это касается той теории насчет группы заговорщиков?

– Вы не обратили внимания на сообщение из-за отвращения к посланнику.

– Сядь, Серафина, – сказал он, указывая на обитый стул с резной спинкой и вышитой элегантной неправдоподобной листвой. Его покои выполнены были из бархатной парчи и насыщенного темного дуба. На потолке большие вырезанные шишки выступали из центра кессонов словно чешуйчатые пальцы великана. Это крыло дворца сохранило более изысканный вариант декора, чем мое.

У Ардмагара было достаточно времени на то, чтобы протрезветь после нашего разговора в библиотеке епископа, и теперь он устремил на меня такой же проницательный взгляд, как до этого Орма. Он сел напротив меня, задумчиво проводя языком по зубам.

– Должно быть, ты считаешь меня суеверным дураком, – сказал он, убирая руки в огромные рукава вышитого гупелянда.

Мне нужно было больше информации, прежде чем я могла ответить. Возможно, так и было.

– Признаюсь, – сказал он, – таким я и был. Ты – то, чего быть не должно. Драконам сложно мириться с чем-то противоречащим факту.

Я чуть не рассмеялась.

– Как могу я противоречить факту? Я нахожусь прямо здесь.

– Если бы ты была призраком, заявляющим о том же, поверил бы я тебе? Или скорее посчитал бы симптомом собственного безумия? В соборе ты показала мне, что состоишь из субстанции. Я бы хотел понять природу этой субстанции.

– Ладно, – сказала я немного встревоженно.

– Ты существуешь сразу в обоих мирах. Если у тебя есть материнские воспоминания, ты ощущала, каково быть драконом, по сравнению с тем, каково быть саарантрасом, и снова по сравнению с человеком – или почти.

С этим я была готова справиться.

– Да, я испытала это на себе.

Он наклонился вперед.

– И что ты думаешь, каково быть драконом?

– Мне… мне, честно говоря, это неприятно. И это сбивает с толку.

– Неужели? Возможно, это не так уж неожиданно. Разница большая.

– Я устала от постоянных вычислений вектора ветра и вони всего мира.

Он сложил толстые пальцы домиком и внимательно посмотрел на меня.

– Но, возможно, ты понимаешь хоть немного, насколько непривычен этот облик нам. Окружающий мир кажется другим. Мы легко теряемся и внутри себя, и снаружи. Если саарантрас реагирует не как дракон, тогда кто я в действительности?

– Люблю ли я тебя? – спросил он. – Мне пришло в голову, что возможный мотив защитить тебя – любовь. Только я вот не уверен, каково это чувство. Я не знаю, как измерить его.

– Вы меня не любите, – прямо ответила я.

– Но, может, на мгновение любил? Нет?

– Нет.

Он полностью вытащил руку из рукава. Она появилась из воротника гупелянда и почесала его обвисший подбородок. Я уставилась, пораженная таким маневром. Он сказал:

– Любовь требует экстремальной корректировки. Это то эмоциональное состояние, насчет которого мы больше всего настраиваем наших учеников. Оно представляет настоящую опасность саару, потому что, видишь ли, наши ученые, влюбившись, не хотят возвращаться. Они больше не хотят быть драконами.

– Как моя мать, – сказала я, сложив скрещенные руки на груди.

– Именно! – воскликнул он, не понимая, что я могу обидеться на его тон. – Мое государство запретило любую гиперэмоциональность, и особенно любовь, и мы поступили правильно. Но, будучи здесь, будучи этим, мне любопытно испытать все, сразу же. Они очистят мой разум, когда я вернусь домой – я не потеряюсь в чувствах, – но я хочу измерить эту опасность, уставиться прямо в страшную пасть любви, пережить смертельный удар и найти лучший способ лечить тех, кто страдает от этой болезни.

Я чуть не рассмеялась. Учитывая, сколько боли я пережила из-за Киггза, я не могла оспорить слова «страшные» или «болезнь», но также я не могла позволить ему решить, что одобряю его план.

– Если вы когда-нибудь испытаете любовь, надеюсь, она вызовет сочувствие к болезненному, невозможному выбору, который маме пришлось сделать одной, между своим народом и человеком, которого она любила, между своим ребенком и самой жизнью!

Комонот выпучил глаза, глядя на меня.

– Она сделала неправильный выбор дважды.

Он злил меня. К несчастью, я пришла сюда с определенной целью и еще не достигла ее.

– Генерал, касательно группы заговорщиков…

– Твоей одержимости? – Он вернул руку в рукав и побарабанил пальцами по подлокотнику. – Да, пока мы раздумываем над противоречием фактам, давай подумаем и об этом. Если ты узнала о какой-то группе заговорщиков из материнской памяти, тогда этой информации почти двадцать лет. Откуда тебе знать, что их не поймали и не разогнали?

Я сложила руки на груди, пытаясь сдержать раздражение.

– Вы бы могли мне об этом рассказать.

Он потянул за сережку.

– Откуда тебе знать, что они сами не разбежались, когда Имланна изгнали?

– Кажется, Имланн все еще преследует их цели, словно верит, что они все еще существуют, – ответила я. – Они устроили так, что рыцарей изгнали. Генерал проверяет, исчезла ли дракомахия. Если так, они найдут способ получить власть. Сойдет и ваше убийство, или, возможно, они готовят переворот в Танамуте прямо сейчас.

Комонот отмахнулся от меня. Кольца на его толстых пальцах засияли.

– Я бы услышал о перевороте. Имланн мог работать один. Он достаточно одержим, чтобы поверить, что другие с ним. А если эта группа заговорщиков желает моей смерти, разве не могли бы они убить меня, пока я был в Танамуте. Что было бы проще?

– Это лишь станет началом гражданской войны. А они хотят, чтобы и Горедд оказался втянут в нее, – ответила я.

– Это просто спекуляции, – заметил он. – Если несколько недовольных генералов и правда строят козни против меня, мои верные генералы – не говоря о молодом поколении, которое получило больше всего выгоды от мира, – быстро подавят любое восстание.

– На вашу жизнь только что покушались! – воскликнула я.

– И мы помешали этой попытке. Все кончено. – Он снял одно из колец и снова рассеянно надел его, раздумывая. – Принц Люсиан сказал, что тот мужчина был одним из сыновей святого Огдо. Не думаю, что сыновья стали бы сотрудничать с группой драконов, а ты? Какой дракон решит, что они могут быть полезны?

«Дьявольски умный дракон», – внезапно осознала я. Если бы сыновья начали убивать людей, королеве пришлось бы разобраться с ними. Всю грязную работу выполнят за Имланна фанатики, ненавидящие драконов, а затем проблему фанатиков раздавит корона – и все это время он будет наблюдать и ждать, что в духе рептилии, коей он и является.

– Ардмагар, – сказала я, вставая. – Мне придется пожелать вам хорошего вечера.

Он прищурился.

– Я не убедил тебя в неправоте, и ты слишком упрямая, чтобы сдаться. Что ты собираешься делать?

– Поговорить с тем, кто выслушает, – ответила я, – и кто, столкнувшись с тем, что раньше считалось противоречащим факту, адаптирует философию к реальности, а не наоборот.

Я вышла. Он не попытался остановить меня.

Киггз ждал в коридоре, облокотившись о противоположную стену, с маленькой книгой в руках. Он захлопнул ее при виде меня и убрал в алый камзол.

– Я настолько предсказуема? – спросила я.

– Только когда делаешь именно то, что сделал бы я.

– Спасибо, что разрешил страже пропустить меня. Это спасло от проблем с обеих сторон.

Он поклонился ниже, чем я заслуживала.

– Сельда считает, что я должен спросить тебя еще раз, о чем вы вдвоем могли говорить. Я пообещал, хотя думаю…

– Я как раз собиралась найти вас обоих. Я должна была вам кое-что рассказать, то, что я… не рассказала, – заметила я. – Мне жаль. Но давайте сначала найдем вашу кузину, ей тоже нужно это услышать.

Он смотрел на меня так, словно не был уверен, стоит ли доверять моему внезапному порыву откровенности. Я заслужила этот скепсис, и даже сейчас я не собиралась рассказывать правду о себе. Я вздохнула, но постаралась улыбнуться ему. Киггз повел меня в Голубой салон.

30

Глиссельда сразу же заметила нас среди яркой толкотни придворных. Она улыбнулась, но что-то в выражении наших лиц заставило ее задуматься.

– Простите, – сказала она группке джентльменов, окруживших ее. – Важные государственные дела, понимаете ли.

Она высокомерно встала и провела нас в маленькую боковую комнатку, в которой стояла одинокая порфирийская кушетка. Принцесса закрыла дверь и попросила нас сесть.

– Какие последние новости из города? – спросила она.

– Комендантский час. Строгая изоляция, – сказал Киггз, осторожно усаживаясь, словно страдал от старческой боли. – Если распространятся новости, что Комонот убил гражданина в соборе – хоть это и была самозащита, то пусть завтрашний день лучше не наступает.

– Вы не можете утаить эту информацию? – спросила я, оставаясь рядом с дверью, не желая сидеть рядом с ним и не зная, что делать, если не сяду.

– Мы пытаемся, – огрызнулся он, – но граждане узнали об Имланне и маленьком арде чрезвычайно быстро. Видимо, во дворце утечка информации.

Я знала, кто может быть доносчиком. Я сказала.

– Мне нужно о многом вам рассказать.

Глиссельда схватила меня за руку и усадила на диван между собой и Киггзом, улыбаясь, словно мы самая счастливая уютная компания, когда-либо существовавшая.

– Говори, Фина.

Я сделала глубокий вдох.

– Перед тем как на Комонота напали, я увидела графа Апсигу в соборе. Он разговаривал со священником, чье лицо было скрыто капюшоном. Я думаю, это был Томас Бродвик, – начала я.

– Ты думаешь, – повторил Киггз, ерзая на диване, вся его поза излучала скепсис. – То есть ты не полностью уверена. Полагаю, ты не слышала сказанного?

– Я также видела Джозефа ранее в городе, он читал «Проклятие» святого Огдо с группой сыновей, – упрямо продолжила я.

– Если он присоединился к сыновьям, это серьезно, – сказал Киггз, – но вот дыра в твоих размышлениях: либо он сын святого Огдо, либо дракон. И тем и другим быть невозможно.

Благодаря моему разговору с Комонотом я была готова к такому аргументу. Я объяснила, как дьявольски умно было привлечь сыновей Огдо к делу, добавив:

– Орма сказал, что Имланн будет там, где его меньше всего ожидают увидеть. Где еще, как не с сыновьями?

– Я все еще не понимаю, как дракон может жить при дворе – более двух лет, – и его не вынюхали другие драконы, – заметил Киггз.

– Очевидно, он притворяется, что презирает их, чтобы выйти из комнаты, если вдруг зайдут они, – сказала Глиссельда.

– Он мог легко скрыть свой запах парфюмом, – сказала я, чувствуя себя ужасно. Вот я, монстр, сидящий между ними двумя, а они даже не знают об этом. Я сжала руки между коленями, чтобы не касаться запястья. – Но послушайте, – сказала я. – Это еще не все.

Я объяснила мои подозрения насчет Имланна и группы заговорщиков, просто опустив упоминание о материнской памяти: Имланн прибыл сюда, чтобы определить, работает ли еще дракомахия, и группа заговорщиков точно заинтересована в смерти Комонота.

– Возможно, все кончено, возможно, одна попытка – все, на что они надеялись, но не думаю, что мы можем рассчитывать на это. Думаю, они постараются снова.

– Они – это кто? – спросил Киггз. – Эта группа заговорщиков, которую ты внезапно взяла из воздуха? Сыновья? Имланн таинственным образом теперь во множественном числе?

– Люсиан, перестань быть таким педантом, – заметила Глиссельда, обнимая меня.

Я продолжила:

– Бо́льшая часть – догадки, но было бы неразумно игнорировать возможность…

– Догадки откуда? – спросил Киггз. Глиссельда потянулась за мной и стукнула его по голове. – Что? Это важный вопрос! Каков источник этой информации и насколько он надежен?

Принцесса с вызовом подняла подбородок:

– Фина источник, а Фина надежна.

Он не стал спорить, хотя поерзал, явно желая продолжить.

– Я бы сказала, если бы могла, – ответила я, – но у меня есть собственные обязательства и…

– Мое первое обязательство – правда, – горько заметил Киггз. – Всегда.

Глиссельда выпрямилась, немного отодвинувшись от меня, и я поняла, что упоминание об «обязательствах» подвергло сомнению мою собственную верность, и она больше не могла меня защищать. Она спокойно произнесла:

– Существует ли эта группа заговорщиков или нет, факт остается фактом, что кто-то пытался убить Ардмагара и ему это не удалось. Времени на еще одну попытку почти не осталось.

Киггз шумно выдохнул через рот и раздраженно провел рукой по лицу:

– Ты права, Сельда. Мы не можем позволить себе бездействовать. Лучше быть чересчур осторожным, чем недосмотреть.

Мы отложили в сторону наши придирки и склонили головы вместе, составляя план в обход королевы и Комонота, принимая весь вес Мирного Договора на себя. Нам нужно было обеспечить безопасность Ардмагара еще всего на одну ночь, чтобы годовщина Мирного Договора прошла без смертей, а потом Комонот вернется домой. Если эта группировка действительно существует и готовится убить его в Танамуте, ну, это уже не в наших руках.


Серафина (перевод Сибуль Елена)

Киггз усилит охрану во дворце, хотя она и так уже была многочисленной. Еще чуть-чуть, и иностранные сановники танцевали бы со стражей на балу. Он также проинформирует посланника Фульду о своих подозрениях: настоящая опасность для Комонота скрывается дома. Он попросит отозвать Эскар и маленький ард назад, чтобы они могли помочь. Согласно последнему докладу, те находились во многих километрах отсюда, и было неясно, вернутся ли они вовремя. Глиссельда держалась как можно ближе к Ардмагару. Она жаловалась, что у нее не будет возможности порепетировать Терциуса до концерта, но я видела по сиянию в ее глазах, что интриги интересовали ее намного больше музыки.

У меня, конечно, тоже были обязанности – помогать Виридиусу и готовить развлекательную программу. Я сосредоточусь на этом до самого бала, где тоже буду присматривать за Ардмагаром.

Я добавила себе несколько дополнительных задач. Я хотела, чтобы там присутствовали все трое из моих друзей-полукровок. Нам понадобится вся доступная помощь.

Я поискала Абдо в саду гротесков, как только вернулась в комнату. Он свисал вверх тормашками с фигового дерева, но спрыгнул вниз, как только я подошла, и предложил мне орешки гола.

– Сегодня я видела твою труппу издалека, – сказала я, усаживаясь на землю рядом с ним, скрестив ноги. – Жаль, что я не могла представиться, потому что мне стыдно просить твоей помощи, когда мы даже не встречались.

– Не говори так, мадамина! Конечно, я помогу, если смогу.

Я рассказала ему о происходящем.

– Приводи всю свою труппу. Я оставлю вам место в расписании выступлений. Оденьтесь… эм…

– Мы знаем, что подобает для двора Горедда.

– Конечно. Прости меня. Там будут и другие, нашего вида, другие… какое порфирийское слово ты использовал?

– Итьясаари?

– Да. Ты знаком с Громогласом и мисс Суетливость из сада?

– Конечно, – сказал он. – Я вижу все, что ты разрешаешь мне видеть.

Я подавила дрожь, гадая, мог ли он ощутить мои эмоции, витающие в воздухе, как это делала Джаннула.

– Я хочу, чтобы вы все помогали друг другу и работали вместе, как сейчас помогаете мне.

– Как прикажешь, мадамина. Ты права. Я буду там и буду готов.

Я улыбнулась ему и встала, чтобы уйти, отряхнув юбки.

– Мадамина на порфирийском означает «дева», как «граусляйн» на самсамийском?

Его глаза расширились:

– Нет, конечно! Это означает «генерал».

– По-почему ты меня так называешь?

– Почему ты назвала меня Фруктовой Летучей Мышью? Мне нужно было тебя как-то называть, а ты приходила сюда каждый день, словно проверяя свои легионы. – Он смущенно улыбнулся и добавил: – Однажды, давно, ты сказала кому-то здесь, той девушке с красивыми зелеными глазами, той, которую отослала. Ты произнесла свое имя вслух, но я неправильно понял его.

Нас обдувал удивленный ветер.


Серафина (перевод Сибуль Елена)

Я не знала, где Ларс спал ночью, но я слышала достаточно намеков из разных источников, и я боялась, что мне придется снова встретиться с Виридиусом.

Я подождала до утра, приготовила себе чашку крепкого чая и отправилась прямо в сад. Я взяла Громогласа за руку, провалившись в видение. К удивлению, казалось, весь мир развернулся передо мной: город, сияющий розовым в отсветах рассвета, светящаяся лента реки, далекие фермерские угодья. Ларс стоял на парапете барбакана, на двух разных зубцах, играя на дудках для рассвета и города у его ног. Мое эфемерное присутствие не остановило его. Я позволила ему закончить, втайне наслаждаясь чувством полета над городом, ободренная его музыкой. Было захватывающе лететь так высоко и не бояться упасть.

– Это ты, Серафина? – наконец спросил он.

– Да. Мне нужна твоя помощь.

Я рассказала ему, что боюсь за Ардмагара, и он может понадобиться мне в любое мгновение, что другие нашего вида – Абдо и дама Окра – будут там, чтобы помочь, и рассказала, как узнать их. Если он и удивился, услышав о других полудраконах, самсамийский стоицизм Ларса не дал ему это никак показать. Он спросил:

– Но откуда придет опасность, Серафина? Атака на замок? Предатель в этих стенах?

Я не знала, как рассказать ему о наших подозрениях. Я начала осторожно:

– Знаю, что ты не любишь обсуждать Джозефа, но…

Он оборвал меня:

– Нет. Мне нечего сказать о нем.

– Возможно, он замешан. Возможно, это он стоит за всем этим.

Его лицо помрачнело, но решимость не растаяла.

– Если и так, я буду с тобой против него. Но я поклялся не говорить о том, кто он. – Он рассеянно потеребил трубку волынки. – Возможно, – сказал он, – я приду с оружием.

Я не думала, что Киггз позволит кому-то, кроме дворцовой стражи, воспользоваться оружием.

– У меня всегда есть кулак и волынка!

Эм… да. Так держать, Ларс.

Это будет запоминающийся вечер в любом случае.


Серафина (перевод Сибуль Елена)

Я поумнела и не стала связываться с дамой Окра мысленно. Мне не нужен был черно-синий нос на годовщину Мирного Договора.

Я работала быстро и ворчливо все утро, командуя развешиванием гирлянд, размещением подсвечников и буфетов, передвижением клавесина – который походил на гроб, когда четверо мужчин несли его без ножек через дверь, – и другими бесчисленными делами. Все это время я осознанно пыталась привлечь внимание дамы Окра, не связываясь с ней. Мои попытки вызвать ее, спроецировать фальшивую необходимость – мои вздохи, и суетливость, и бормотание: «Я бы не отказалась от помощи дамы Окры!» потерпели полный крах.

У меня едва хватало времени на то, чтобы рвануть в свои комнаты и переодеться на ужин. Я уже приготовила красное платье, подаренное Милли, так что мне не пришлось раздумывать, и нужно было лишь сменить верхний наряд. Нельзя рисковать, раздеваясь: служанка могла зайти в любую минуту, чтобы сделать мне прическу. Глиссельда настояла на этом, даже пригрозила мне Милли, если я не поклянусь, что не стану сама делать себе прическу.

Прибыла служанка. Сопротивление моих волос было подавлено. Моей первой реакцией при виде себя в зеркале был шок и мысль о том, какая длинная у меня шея. Мои волосы обычно скрывали этот факт, но когда они поднялись над головой, я стала похожа на камелопарда[31]. Декольте платья Милли явно делу не помогало. Ух.

Я повесила серьгу Ормы на золотой цепочке на шею, скорее чтобы успокоить нервы чем-то дорогим для себя, чем из-за возможности использовать ее. Кто знал, где он, и мог ли вообще получить сигнал. Серьга была интригующей подвеской. Я больше не боялась, что Ардмагар узнает ее. Пусть скажет мне два слова об Орме, пусть только попробует. Он получит отпор, какого не ожидал.

Конечно же, никто не станет пытаться убить его, пока я буду стоять рядом и разносить его в пух и прах.


Серафина (перевод Сибуль Елена)

Я никогда не присутствовала на пиру такого размаха. Меня посадили как можно дальше от главного стола, но я хорошо видела Комонота. Ардмагар сидел между королевой и принцессой Дион, Киггз и Глиссельда расположились по другую руку от королевы, и вдвоем тревожно осматривали комнату. Сначала я приняла это за простую бдительность, но потом Глиссельда заметила меня, с энтузиазмом помахала и показала на меня своему кузену. Ему все равно понадобилось мгновение, чтобы заметить меня, потому что я была не совсем похожа на себя.

Потом Люсиан улыбнулся, когда ему удалось справиться со своим удивлением.

Я едва могла вспомнить ассортимент и количество блюд: стоило делать заметки. Здесь были вепрь, и оленина, и различные виды птиц, пирог из павлина с огромным раскрытым хвостом, салаты, мягкий белый хлеб, миндальный заварной крем, рыба, инжир, финики Зибу. Мои соседи по столу, дальние родственники герцогов и графов, сидящих на другой стороне комнаты, добродушно посмеивались над моим желанием попробовать все.

– Это невозможно, – сказал пожилой мужчина с козлиной бородкой. – Нет, если ты надеешься сама выйти из-за стола.

Пир закончился высоким горящим шестиуровневым тортом, представляющим маяк Зизиба. Увы, я правда объелась – и к тому времени слишком волновалась, чтобы попробовать его.

Спасибо Небесам, что я могла полностью положиться на своих музыкантов, потому что попала в толпу, направляющуюся в главный зал, и не успела бы добраться туда, чтобы всех усадить. Когда я вошла, симфонический оркестр уже играл увертюру, одно из этих бесконечных произведений, которые можно повторять снова и снова, пока не прибудет королевская семья и не начнется первый танец.

Кто-то ухватил меня за правую руку и прошептал на ухо:

– Готова?

– Настолько, насколько можно быть готовым к неизвестному, – ответила я, не смея взглянуть на него. Он пах миндалем, словно торт с марципанами.

Краем глаза я видела, как он кивнул.

– Сельда спрятала фляжку с кофе зибу где-то для тебя на сцене в том случае, если начнешь засыпать. – Киггз хлопнул меня по плечу и сказал: – Оставь павану для меня.

Он исчез в толпе.

31

Как только Люсиан ушел, ко мне подошла дама Окра.

– Что тебе нужно? – ворчливо спросила она.

Я отвела ее к стене большого зала, прочь от толпы людей. Мы стояли рядом с высоким канделябром, словно прятались под деревом.

– Мы волнуемся о безопасности Ардмагара сегодня вечером. Могу я рассчитывать на вашу помощь?

Она подняла подбородок, пытаясь отыскать в толпе Комонота.

– Что мне делать? Ходить за ним хвостиком?

– Незаметно следить за ним, да. И прислушивайтесь, эм, к своей интуиции.

Ее толстые очки отражали пламя свечей.

– Логично.

Я поймала ее за атласный рукав, когда она повернулась, чтобы нырнуть в толпу гостей.

– Могу я связаться с вами мысленно?

– Ни за что! – Она опередила мои возражения. – Если я тебе понадоблюсь, я буду рядом.

Я вздохнула:

– Ладно. Но здесь не только я. Вы можете понадобиться кому-то другому.

Морщинки у ее рта стали глубже.

– Кому другому?

Я открыла и закрыла рот, поразившись, что забыла: она не жила в моей голове. Лишь Абдо видел сад.

– Другие… такие, как мы, – быстро прошептала я.

На ее лице отразился широкий спектр эмоций всего за несколько секунд – удивление, печаль, шок, радость, и закончилось все тем, в чем она особенно была хороша – раздражением. Она стукнула меня своим веером.

– Не могла мне рассказать? Ты имеешь понятие, сколько мне лет?

– Эм, нет.

– Сто двадцать восемь! – рявкнула она. – Вот сколько лет я провела, думая, что я одна. А потом ты, гарцуя, входишь в мою жизнь, чуть не устроив мне припадок, а теперь смеешь сказать мне, что есть и другие. Как много?

– Восемнадцать, если считать вас и меня, – сказала я, больше не смея ничего скрывать от нее. – Но здесь только двое других: волынщик. – Она издала смешок, явно вспомнив его. – И один из танцоров пигегирии. Маленький порфирийский мальчик.

Ее брови подскочили.

– Ты пригласила танцоров пигегирии? Сегодня? – Она откинула голову и рассмеялась. – Что бы еще о тебе ни говорили, ты все делаешь по-своему, с освежающим уверенным упрямством. Мне это нравится!

Она удалилась в цветастую толпу, оставив меня раздумывать над этим комплиментом. Говоря о пигегирии, я же еще не видела труппу. Я поискала:

– Где вы?

– Маленький зал приемов. Нас слишком много для вашей крошечной гримерной.

– Оставайтесь там. Я иду к вам навстречу.

Я проскользнула в коридор и обнаружила двойные двери маленького зала достаточно легко. Я засомневалась, положив руки на медные ручки дверей. Абдо так отличался от всех, с кем я встречалась, – его разум работал подобно моему или разуму Джаннулы, поэтому я немного беспокоилась перед встречей. Как только я увижу его, он останется в моей жизни навсегда, плохо это или хорошо.

Я сделала глубокий вдох и открыла двери.

Меня встретили улюлюканье и взрывные барабаны.

Труппа танцевала, круг в круге, каждый вращался в противоположном направлении. Мгновение я ни на чем не могла сосредоточиться: размытые пятна шарфов, сияющие вуали, коричневые руки и звенящие нити монеток.

Круги открылись, танцоры отошли, вращаясь, по касательной, представив моему взору Абдо в центре круга, в ярко-зеленой тунике и штанах. Он был бос, его руки двигались, словно волны. Остальные танцевали на расстоянии, цепочки и шарфики с кольцами бренчали. Он крутился, широко раскинув руки, бахрома на его поясе образовала в центре ореол.

В первый раз я поняла смысл танца. Я так привыкла, что музыка – способ выражения эмоций, но вот он говорил со мной не разумом, а телом: я чувствую эту музыку в самой моей крови. Вот что значит быть мной, прямо здесь, прямо сейчас, твердая плоть, эфирный воздух, вечное движение. Я это чувствую, и это правдивее правды.

Казалось, Небеса вращались вместе с ним, солнце и луна, само время. Он крутился так быстро, словно застыл на месте. Я могла бы поклясться, что ощутила запах роз.

Со взрывом барабанов он застыл, словно статуя. Я не знала, аплодируют ли порфирийцы, но я прошла вперед и захлопала. Это рассеяло чары. Танцоры улыбнулись и разбили строй, болтая между собой. Я приблизилась к Абдо, который ждал меня со светящимися глазами.

– Это было прекрасно, – сказала я. – Думаю, зрители полюбят вас, хотят они того или нет.

Он улыбнулся.

– Я поставила ваш номер чуть позже в программе, когда людям понадобится нечто такое, чтобы проснуться. Для выступающих есть еда и вода в маленькой комнате к…

– Мадамина! – закричал пожилой мужчина. Мне понадобилось мгновение, чтобы узнать его: это он хотел встретиться со мной после похорон принца Руфуса. Теперь он был одет в шелка. Я решила, что он дедушка, которого упоминал Абдо. – Простите! – сказал он. – Вы приходить сюда, пытаться говорить с Абдо, но он сам говорить не может без помощи. Простите.

– Он… что? – Я не была уверена, что поняла правильно.

Я взглянула на Абдо, который казался раздраженным. Он сделал несколько жестов руками, и пожилой мужчина нетерпеливо ответил жестами. Он… глухой? Если так, то как мог он говорить в саду на таком беглом гореддийском? Наконец он убедил пожилого мужчину уйти, что я посчитала поразительным. Ему было десять, может одиннадцать, но старик относился к нему почтительно.

Как и все танцоры. Он был лидером труппы.

Абдо улыбнулся мне, словно извиняясь, и я услышала его голос в своей голове: «Громоглас и мисс Суетливость. Я знаю, что делать. Я не подведу вас».

«Ты не можешь говорить?» – подумала я в ответ, не желая произносить очевидное.

Он одарил меня печальной легкой улыбкой, откинул голову и открыл рот как можно шире. Его язык, десны, нёбо, все, насколько я видела его горло, сияло серебряной драконьей чешуей.


Серафина (перевод Сибуль Елена)

Ночь длилась вечно и одновременно прошла вспышкой смерча. Киггз расставил охрану повсюду, во всех свободных местах. Несколько из них в штатском периодически нападали на буфетный столик, а другие на сцене пугали моих музыкантов. Королевские кузены и я замечали друг друга, наблюдая за Ардмагаром. Глиссельда танцевала с ним три раза или просто находилась рядом. Дама Окра вовлекла его в легкую беседу рядом со столом закусок. Я стояла за кулисами на сцене, осматривая толпу через щель. Никто не делал ничего подозрительного – ну, принцесса Дион много улыбалась, что было необычно, и сплетничала с леди Коронги, что не было необычно. Граф Апсига танцевал со всеми леди в комнате. Казалось, он вообще не уставал.

Виридиус сидел в инвалидном кресле, и несколько молодых людей постоянно подносили ему вино и сыр. Столько роскошной еды сделает его вспыльчивым и недееспособным на неделю. Я не понимала, почему он считал, что оно того стоит.

Симфонический оркестр удалился со сцены в то время, как Ларс и Гунтард вынесли клавесин для выступления принцессы Глиссельды. Внезапно она оказалась рядом со мной за кулисами, хихикая и хватая меня за руку.

– Я не могу это сделать, Фина!

– Дышите, – сказала я, беря ее за руки, чтобы успокоить. – Не спешите с арпеджио. Пусть павана звучит благородно. Все будет замечательно.

Она поцеловала меня в щеку и вышла в свет, где внезапно превратилась из визжащей маленькой девочки в полную достоинства молодую женщину. Ее платье было голубого цвета Небес, ее золотые волосы напоминали солнце. Она не теряла самообладания, подняла руку, приветствуя зрителей, гордо вскинула подбородок. Я моргнула, но мне бы не стоило удивляться такому спокойному властному поведению. Она все еще училась, но основы как будто давались ей естественным образом.

Музыкальные способности, с другой стороны… ну. Она была поразительно посредственной, но это не имело значения. Глиссельда придала выступлению силу просто самообладанием и властностью и поставила Виридиуса на место. Я наблюдала за ним из-за кулис. Его челюсть отпала. Это, по многим причинам, было приятно.

Я также присматривала за Комонотом, так как, казалось, никто этого не делал. Даму Окра отвлекла ее самая нелюбимая особа, леди Коронги, и та глядела на нее с подозрением. Киггз, слева, тепло улыбался, глядя на выступление кузины. Я почувствовала укол ревности и обратила взгляд в другую сторону. Ардмагар, за которым я якобы наблюдала, стоял позади других с принцессой Дион, молча наблюдая за выступлением с бокалом в руке, приобняв принцессу за талию другой рукой.

Казалось, она не против, но… ух.

Я поразилась отвращению, которое испытала. Я из всех людей не должна испытывать неприязнь при мысли об отношениях человека с саарантрасом. Нет, конечно же, причиной моей антипатии были зловредные люди, вовлеченные в это, и тот факт, что я представила Ардмагара раздетым. Мне нужно очистить разум.

Глиссельда завершила выступление под громогласные аплодисменты. Я ожидала, что она сразу же сбежит со сцены, но нет. Она ступила вперед, подняла руку, призывая к тишине, и затем сказала:

– Спасибо вам за щедрые овации. Но, надеюсь, что вы сохранили еще немного для человека, который больше всего этого заслуживает, моей учительницы музыки Серафины Домбег!

Снова раздались аплодисменты. Принцесса пригласила на сцену, но я испугалась. Она подошла, схватила меня за руку и вытащила вперед. Я сделала реверанс перед морем лиц, совсем смутившись. Я подняла взгляд и увидела Киггза. Он помахал мне. Я постаралась улыбнуться в ответ, но думаю, у меня не получилось.

Глиссельда попросила толпу замолчать.

– Надеюсь, мисс Домбег простит меня за нарушение ее аккуратно составленного расписания, но вы все заслуживаете отличной музыки в награду за то, что слушали мое жалкое выступление – выступление самой Серафины. И, пожалуйста, поддержите мою петицию королеве, чтобы Фина стала придворным композитором, равным Виридиусу. Она слишком хороша, чтобы быть просто его ассистенткой!

Я ожидала, что старик поморщится, но он откинул голову и рассмеялся. Зрители еще немного аплодировали, и я воспользовалась возможностью сказать Глиссельде:

– Я не принесла никакого инструмента.

– Ну, прямо позади нас стоит клавесин, глупышка, – прошептала она. – И я сознаюсь. Я взяла на себя смелость принести твою флейту и лютню. Выбирай.

Она принесла флейту моей матери. Я ощутила укол грусти, увидев ее. Я хотела сыграть на ней, но почему-то она казалась слишком личной. На лютне, давнем подарке Ормы, будет легче всего играть, держа гриф правой рукой. Так я и решила. Гунтард принес инструмент и медиатор. Ларс – стул. Я держала инструмент в форме дыни на коленях, проверяя настройку всех одиннадцати струн, они звучали хорошо. Я взглянула на зрителей, пока занималась этим. Киггз наблюдал за мной. Глиссельда присоединилась к нему, он ее приобнял. Никто не следил за Ардмагаром. Я потянулась мысленно к Ларсу и послала его в том направлении. Как только я убедилась, что он пробрался через толпу, я закрыла глаза и начала играть.

Я не собиралась исполнять что-то определенное. Я, согласно подходу зибу к игре на лютне, импровизации, поиску формы в звуке, словно нахождении картинок в облаках, а потом наполнению их объемом, начала. Мои мысли постоянно возвращались к Киггзу, стоящему рядом с Глиссельдой, океану людей между нами, и это придавало моей музыке-облаку форму, которая мне не понравилась. Она была печальной и замкнутой в себе. Но пока я играла, появилась другая форма. Океан все еще оставался на месте, но моя музыка стала мостом, кораблем, маяком. Она связала меня со всеми здесь, держала нас в своих руках, несла в лучшее место. Она изменялась (рябь на море) и снова изменялась (полет чаек) и стала формой, которая мне нравилась (меловой утес, обдуваемый ветрами маяк). Я могла различить и другую мелодию, мелодию моей матери, прямо под поверхностью. Я исполняла застенчивую музыку, загадочную вариацию, упомянув ее мелодию, но не обозначив ее. Я использовала ее песню, кружила вокруг нее, легко коснулась, перед тем как снова проскочить мимо. Она снова и снова привлекала меня к своей орбите, пока я не отдала ей должное. Я сыграла ее мелодию от начала до конца и пропела текст моего отца, и на одно сияющее мгновение мы втроем оказались вместе:

В любви я испытал тысячи сожалений,

Тысячи раз я хотел изменить прошлое.

Я знаю, любовь моя, что вернуться нельзя,

нельзя избавиться от нашей ноши,

Мы должны идти вперед, несмотря на тяжесть на сердце,

В любви я испытал тысячи сожалений,

Но я никогда не буду сожалеть о тебе.

И тогда песня отпустила меня, и я смогла импровизировать снова, мои круги становились шире и шире, пока я снова не наполнила мир своей музыкой.

Я открыла глаза и увидела зрителей с открытыми ртами, словно они надеялись удержать вкус последней звенящей ноты. Никто не хлопал, пока я не встала, и затем аплодисменты стали такими оглушительными, что я отшатнулась. Я сделала реверанс в изнеможении и восторге.

Подняв взгляд, я увидела отца. Я даже не осознала, что он здесь. Он был бледен, как и после похорон, но теперь я по-другому истолковала его выражение лица. Он не злился на меня. Это была боль и стальная решимость не позволить ей завладеть собой. Я отправила ему воздушный поцелуй.

Киггз и Сельда расположились слева, причиняя боль мне самой. Они улыбались и махали. Они были моими друзьями, оба, каким бы сладко-горьким это чувство ни было. Позади дама Окра Кармин стояла вместе с Ларсом и Абдо, который прыгал от счастья. Они нашли друг друга, мы все нашли.

Игра на похоронах утомила меня, но в этот раз все было по-другому. Меня окружали друзья, и двор что-то отдал мне в ответ своими аплодисментами. На какое-то мгновение мне показалось, что мое место здесь. Я снова сделала реверанс и ушла со сцены.


Серафина (перевод Сибуль Елена)

Неумолимый жернов ночи стер нашу бдительность в пыль. К третьему часу я поняла, что надеялась: кто-то ударит Комонота ножом, просто чтобы мы уже закончили со всем этим и пошли спать. Было трудно присматривать за ним, когда тот сам словно не уставал. Он танцевал, ел, пил, болтал с принцессой Дион, смеялся в удивлении, глядя на танцоров пигегирии, и в нем все еще оставалась энергия трех обычных мужчин.

Я услышала, как колокол прозвонил четвертый час ночи, и решила спросить моих товарищей, могла ли я улизнуть и немного поспать, когда сам Киггз ступил на открытое пространство рядом со мной и взял меня за руку.

– Павана! – вот и все, что он сказал и, улыбаясь, потянул меня на променад.

Мой уставший мозг перестал обдумывать танцы, но музыка стала четче, как и пламя свечей, грациозные танцоры, и вся комната. Киггз был лучше кофе.

– Я начинаю думать, что мы беспокоились зря, – сказала я, ступая с большей энергией, чем мгновение назад.

– Я с радостью поверю, что мы ошиблись, как только Комонот окажется в безопасности дома, – ответил Киггз. В его глазах застыла усталость. – Не плати Пау-Хеноа, пока он не перевезет тебя на другую сторону.

Я попыталась отыскать Ардмагара среди танцоров, и в этот раз его тут не было. Наконец, я заметила, что он оперся о стену, с бокалом вина в руке. Его глаза казались немного остекленевшими. Он начал уставать? Это хорошие новости.

– Где принцесса Глиссельда? – спросила я, не заметив ее.

Киггз передал меня другому партнеру.

– Либо спит, либо обсуждает что-нибудь с бабушкой. Она собиралась сделать и то и другое, но я не понял, в каком порядке.

Возможно, я все-таки смогу поспать. Но прямо сейчас я этого не хотела. Я не хотела, чтобы этот танец закончился или чтобы Киггз отпустил мою руку. Я не хотела, чтобы он отводил взгляд, не хотела жить каким-то другим мгновением.

Во мне пробудилось чувство, и я позволила ему это сделать, потому что чем может оно навредить? В его жизни осталось лишь тридцать два такта адажио. Двадцать четыре. Шестнадцать. Еще восемь тактов моей любви к тебе. Три. Два. Один.

Музыка умолкла, и я отпустила Люсиана, но он не отпустил меня.

– Минутку, Фина. У меня кое-что для тебя есть.

Он подвел меня к сцене, вверх по ступенькам и за кулисы, где я провела бо́льшую часть вечера. В углу стояла фляжка Глиссельды с кофе, уже давно опустевшая. Рядом с ней находился маленький сверток, завернутый в ткань. Его я не трогала, не зная, кому тот принадлежит. Киггз поднял сверток и отдал мне.

– Что это?

– Очевидно, ты не узнаешь, пока не откроешь, – сказал он, и его глаза засияли в тусклом свете. – С Новым годом!

Это был тонкая книга в переплете из телячьей кожи. Я открыла ее и рассмеялась.

– Понтеус?

– Неповторимый. – Он стоял прямо рядом со мной, словно чтобы читать поверх моего плеча, не касаясь моей руки. – Это его последняя книга «Любовь и работа», та, что я упоминал ранее. Она, как можешь догадаться, о работе, но также о мыслях и самопознании, и что в жизни хорошо и…

Киггз умолк. Конечно, в названии было еще одно слово. Оно словно комок застряло между нами.

– И правда? – спросила я, посчитав это нейтральной темой и слишком поздно поняв, что это совсем не так.

– Ну да, но я хотел сказать о дружбе. – Он улыбнулся, извиняясь. Я снова взглянула на книгу. Люсиан добавил: – И счастье. Вот почему его считают сумасшедшим. Порфирийские философы все подписывают договор о том, что будут несчастны.

Я не могла не рассмеяться, и Киггз тоже засмеялся, а Гунтард, который как раз находился посреди своего соло на шалмее, сердито посмотрел на нас, хихикающих за кулисами.

– Теперь мне стыдно, – сказала я. – Потому что у меня ничего нет для вас.

– Не смеши меня! – яростно ответил он. – Ты сделала всем нам сегодня большой подарок.

Я отвернулась, ведь мое сердце болезненно билось, и увидела через щель между занавесками, что дама Кармин стоит в дверном проеме на другой стороне зала и лихорадочно машет длинным зеленым рукавом.

– Что-то происходит, – сказала я.

Киггз не стал спрашивать что, но последовал за мной вниз по ступеням, через вихрь танцоров в коридор. Там дама Окра Кармин тянула за руку Комонота, мешая ему пойти куда-то, в то время как стражники улыбались, колеблясь рядом, не зная, чью сторону принять.

– Он говорит, что идет спать, но я не верю ему! – крикнула она.

– Спасибо, посол, – ответил Киггз, не зная, почему дама Окра была вовлечена во все это. Мне придется придумать причину. И снова вся тяжесть этой ночи обрушилась на меня.

Комонот, скрестив руки на груди и сжав челюсти, смотрел, как дама Окра присела в саркастическом реверансе и вернулась на праздник.

– Теперь, когда мы избавились от этой безумной женщины, – сказал он, – можно мне отправиться по делам?

Киггз поклонился.

– Сэр, боюсь, я должен настоять на том, чтобы вы взяли с собой стражника или двоих. Этим вечером у нас есть причины беспокоиться о вашей безопасности и…

Комонот покачал головой:

– Все еще считаешь, что против меня плетется заговор, Серафина? Хотел бы я посмотреть на твое воспоминание. Твоя паранойя в этом вопросе чуть ли не заставляет меня оглядываться через плечо. Это еще одна реакция человеческого тела, не так ли? Страх темноты и неизвестного? Страх драконов?

– Ардмагар, – сказала я, сильно встревоженная его бесцеремонным упоминанием о моем материнском воспоминании, – пожалуйста, просто пойдите нам навстречу в данной ситуации.

– У вас практически нет причин настаивать на этом.

– Мир зависит от того, будете ли вы вести драк