Book: Хворый пёс



Хворый пёс

Карл Хайасен

Хворый пёс

Посвящается Фении

H MONAΔIKH MOU АГАПН [1]


Это вымысел. Имена придуманы, персонажи нереальны. Насколько автор осведомлен, не существует лицензионного изделия под названием «Двойняшки Барби-Вамп», как и фильма о них.


Большинство описанных в книге событий вымышлено, однако застольные манеры навозных жуков представлены достоверно.

1

Через час после рассвета утром 24 апреля некто Палмер Стоут подстрелил редкого черного африканского носорога. Выстрел был сделан с тринадцати ярдов из «винчестера» 45-го калибра, и отдачей Стоута опрокинуло навзничь. Носорожиха крутанулась, будто желая напасть, дважды всхрапнула и рухнула на колени, ткнувшись головой в пальму.

Палмер Стоут велел проводнику, бывшему торговому агенту по имени Дургес, достать видеокамеру.

— Давайте сначала убедимся, что она мертва, — предложил Дургес.

— Шутишь? Видал, какой выстрел?

Дургес взял у клиента «винчестер», приблизился к безжизненной туше и потыкал ее в зад стволом.

Стоут ухмылялся, стряхивая пыль с камуфляжа, приобретенного в фирме «Товары — почтой».

— Эге-гей, Бунгало Билл! Глянь, кого я подстрелил!

Пока Дургес возился с видеокамерой, Стоут осмотрел свой последний трофей, обошедшийся в тридцать тысяч долларов, не считая боеприпасов и чаевых. Стоут откинул пальмовые листья с морды носорожихи и заметил: что-то не так.

— Вы готовы? — Дургес протирал объектив видеокамеры.

— Ну-ка, глянь сюда, — хмуро позвал Стоут.

— Чего?

— Может, объяснишь?

— Чего тут объяснять? Это рог, — сказал Дургес.

Стоут дернул, и рог остался у него в руке.

— Ой, что же вы наделали! — воскликнул Дургес.

— Он фальшивый, клоун! — Стоут зло швырнул в Дургеса пластмассовым конусом.

— Второй-то настоящий, — оправдывался Дургес.

— Второй — просто шишка!

— Послушайте, я тут ни при чем.

— Ты присобачил липовый рог моему носорогу за тридцать тысяч долларов. Так? — В ответ Дургес нервно хрустнул пальцами. — И что ж вы, ребятки, сделали с настоящим?

— Продали. Спилили и продали.

— Прелестно!

— В Азии рога стоят бешеных денег. Вроде бы идут на чудодейственное лекарство, чтоб палка стояла. По два дня, говорят, торчит. — Дургес скептически дернул плечом. — Но башли платят хорошие. Такая программа по нашим носорогам. Китаеза из Панама-Сити скупает рога.

— Сволочи! Обдурили меня!

— Не-а. По каталогу это черный африканский носорог, вы его и получили.

Стоут опустился на жухлую траву, чтобы рассмотреть добычу поближе. Черепной рог носорога спилен подчистую, остался лишь овальный след. Пластмассовый дубликат держался на белом промышленном клее. Над рылом животного виднелся второй рог, настоящий, но не впечатляющий: короткий и толстый, сбоку похожий на бородавку.

— Все затевалось, чтобы голова висела у меня дома, — раздраженно сказал Стоут.

— И согласитесь, это офигенная голова, мистер Стоут.

— За исключением одной детали. — Стоут кинул поддельный рог на землю, мокрую от носорожьих выделений.

— У меня есть знакомый чучельник, он втихаря делает рога из стекловолокна, — сказал Дургес. — Соорудит вам новенький. Никто и не заметит, будет как живой.

— Из стекловолокна?

— Ага.

— А чего уж тогда не хромированный? Можно еще отодрать значок с капота «кадиллака» или «мерседеса» и приклеить на нос этой скотине. — Дургес угрюмо зыркнул. Стоут забрал у него «винчестер» и повесил через плечо. — Еще какие-нибудь новости?

— Никаких нету.

Не стоило рассказывать Стоуту, что его охотничий трофей страдал катарактой на оба глаза, почему носорожиха и не обеспокоилась, когда приблизились вооруженные люди. Вдобавок животное было ручным, как хомяк, и всю жизнь являлось достопримечательностью передвижного зверинца из Аризоны.

— Убери камеру, — сказал Стоут. — Ни к чему показывать эту скотину в таком виде. Можешь связаться с чучельником прямо сейчас?

— Завтра сутра, — пообещал Дургес.

Палмер Стоут повеселел. Он потрепал носорога по щетинистой шкуре.

— Изумительный экземпляр!

Платили б мне по десять баксов каждый раз, когда я это слышу, подумал Дургес.

Стоут достал две толстые сигары и одну предложил верному проводнику.

— Настоящие кубинские, — сказал он, театрально прикуривая.

Дургес отказался и поморщился от мешанины резких запахов — вонючей сигары и носорожьей мочи.

— Ну расскажи что-нибудь, мой маленький зуав, — попросил Стоут. «Да пошел ты!» — чуть было не ответил Дургес. — Как думаешь, сколько ей лет?

— Точно не скажу.

— По-моему, молоденькая.

— Похоже, так, — согласился Дургес и подумал: слепая, толстая, дряхлая и ручная носорожиха — опасная убийца, ага.

Стоут все восторгался тушей, как полагается удачливому охотнику. Вообще-то восторгался он собой, и они с Дургесом это понимали. Стоут еще раз потрепал носорожиху по боку.

— Пойдем, старина. Выставлю тебе пиво.

— Это дело. — Дургес достал из кармана охотничьей куртки портативную рацию. — Только сначала скажу, чтоб Аса подогнал тележку.

У Палмера Стоута денег было больше чем достаточно, чтобы отправиться в Африку, но не хватало времени. Вот почему он устраивал свои сафари на местных ранчо, иногда легально, иногда нет. Ранчо близ Окалы во Флориде называлось «Пустынная Степь». Официально это был частный заповедник, неофициально — место, куда богатые люди приезжали пострелять экзотическое зверье. Палмер Стоут бывал здесь уже дважды: охотился на буйвола, потом на льва. Дорога из Форт-Лодердейла неплохая, добраться можно часа за четыре. Обычно охота разыгрывалась на рассвете, и к обеду Стоут уже был дома.

Выехав на шоссе, он позвонил по телефону. Его профессиональные услуги пользовались большим спросом, и джип был подключен к трем сотовым линиям.

Стоут позвонил Дези и рассказал про удачную охоту.

— Классика, — сказал он, попыхивая сигарой.

— Как это? — спросила жена.

— Заросли. Восход солнца. Дымка. Хруст сучка под сапогом. Надо тебе как-нибудь со мной поехать.

— И что она сделала? — спросила жена. — Когда ты в нее попал?

— Ну...

— Бросилась?

— Нет, Дез. Все было кончено в секунду. Меткий выстрел.

Дезирата была третьей женой Палмера Стоута. Тридцати двух лет, ярая теннисистка и умеренная либералка. Кто-то из приятелей Стоута назвал ее пугливой крольчихой, потому что ее не тянуло к кровавым развлечениям. «Все зависит, чья кровь», — деланно рассмеялся Палмер.

— Ты снял на видео? — спросила Дези. — Все же твой первый зверь из охраняемых.

— Вообще-то нет. Не снял.

— Да, звонили из конторы Дика.

Стоут опустил стекло и стряхнул пепел с сигары.

— Когда?

— Четыре раза. Первый звонок был в половине восьмого.

— Пусть бы автоответчик записал.

— Я все равно уже встала.

— Кто звонил? — спросил Стоут.

— Какая-то женщина.

Это уже яснее, подумал Стоут. Губернатор Флориды Дик Артемус любил брать на работу женщин.

— Обед готовить? — спросила Дези.

— Не надо, сходим куда-нибудь. Отметим, да?

— Отлично. Надену что-нибудь убийственное.

— Ты моя необузданная!

Палмер Стоут позвонил в Таллахасси и оставил сообщение на автоответчике помощницы губернатора Лизы Джун Питерсон. У многих сотрудниц Дика Артемуса было три имени — отклик времен студенческих женских объединений в Университете штата Флорида. Никто из них пока не согласился переспать с Палмером Стоутом: новая администрация — еще рано. Потом-то они поймут, насколько умен, влиятелен и одарен Стоут — один из немногих главных лоббистов штата.

Только в политике такая работа склоняла к постели; нормальных женщин не впечатляло и даже не интересовало, чем он зарабатывает на жизнь.

В Уилдвуде Стоут выехал на автостраду и вскоре остановился на станции обслуживания в Окахумпке, чтобы запоздало позавтракать: как обычно, три гамбургера, два пакетика жареной картошки и громадный ванильный молочный коктейль. Он вел машину одной рукой, уписывая гамбургеры за обе щеки. Зазвонил мобильник, и Стоут, глянув на определитель номера, поспешно отключил телефон. Звонил член комиссии из Майами, а у Стоута было твердое правило не разговаривать напрямую с майамскими членами комиссии — те из них, кому еще не предъявлено обвинение, находятся под следствием, а все телефонные линии городской управы давно прослушиваются. Меньше всего Стоуту хотелось вновь предстать перед большим жюри. Ну их к лешему!

На подъезде к развязке Иихо в заднем окне джипа замаячил грязный черный пикап. Грузовик быстро приблизился и пристроился ярдах в десяти от бампера «рэнджровера». Палмер грыз картошку, болтал по телефону и только через час с лишним обратил внимание, что грузовик по-прежнему держится за ним. Странно. Поток машин на юг небольшой, почему этот идиот не обгоняет? Стоут набрал скорость за девяносто, но грузовик оставался позади. Палмер отпустил акселератор, и стрелка спидометра съехала до сорока пяти, но пикап оставался там же, на три корпуса сзади, словно привязанный буксировочным тросом.

Как и большинство богатых белых, владельцев спортивных автомобилей, Палмер Стоут жил в постоянном страхе нападения на машину. Он знал, что роскошный внедорожник — лакомый кусок для безжалостных банд чернокожих и латиноамериканских наркодельцов. По слухам, в их кругу «рэнджровер» предпочтительнее «феррари». Отсвечивающее ветровое стекло скрывало расовую принадлежность преследователя, но зачем испытывать судьбу? Стоут достал из бардачка пистолет, подаренный на Рождество президентом ассоциации «Благотворительность — полиции», и положил на колени. Впереди показалась неторопливая фура, широкая, как баржа на Миссисипи, и такая же маневренная. Стоут ее обогнал и, подрезав, закрылся от пикапа. Он решил покинуть автостраду на ближайшем съезде и посмотреть, что сделает преследователь.

Фура проехала за Стоутом к съезду, следом грязный черный пикап. Палмер вцепился в руль. Девчонка в скворечнике, принимавшая плату за проезд по магистрали, глянула на пистолет Стоута, но от комментариев воздержалась.

— Меня преследуют, — сообщил Палмер.

— С вас восемь долларов семьдесят центов, — сказала контролерша.

— Вызовите дорожный патруль!

— Ладно. Восемь семьдесят, пожалуйста.

— Вы что, не слышите? — крикнул Стоут, сунув ей пятидесятидолларовую купюру.

— У вас помельче не будет?

— Мельче лишь твои мозги! — взъярился Стоут. — Оставь сдачу и вызови дорожный патруль, мать твою за ногу! Ко мне прицепился какой-то псих.

Девка проигнорировала оскорбление и взглянула на машины в очереди.

— Черный пикап за трейлером. — Стоут понизил голос.

— Какой черный пикап? — спросила контролерша.

Стоут положил «глок» [2] на приборную доску, вышел из машины и посмотрел за фуру. Следующим в очереди стоял микроавтобус с веселеньким флажком на антенне. Преследователь исчез.

— Сучий сын, — пробормотал Стоут.

Контролерша дала сдачу с пятидесяти долларов и сухо спросила:

— Так мне звонить в дорожный патруль?

— Не надо, спасибо.

— Может, в ЦРУ?

Стоут недобро усмехнулся. Нахалка не понимает, с кем имеет дело.

— Примите поздравления, юная леди, — сказал Палмер. — Скоро вы пополните холодный и жестокий мир безработных. — Завтра в Таллахасси он поговорит с кем нужно и устроит дуре веселую жизнь.

Стоут нашел бензоколонку «Эксон», заправился, сходил в туалет и поехал назад к магистрали. Всю дорогу до Лодердейла он поглядывал в зеркало заднего вида — уму непостижимо, сколько народу ездит в черных пикапах. Все в крестьяне записались, что ли? Стоут добрался домой, измотав все нервы.

Идея создания «Острова Буревестника» подавалась губернатору Дику Артемусу красочными кусочками и пока ему нравилась.

Прибрежное селение. Пляж и дощатые настилы между многоквартирными башнями. Общественные парки, прогулки на байдарках, туристская тропа для любителей природы. Две площадки для гольфа. Стенд для стрельбы по тарелочкам. Яхтенная стоянка, посадочная полоса и вертолетная площадка.

Вот только Дик Артемус не мог отыскать остров Буревестника на карте, висевшей в его кабинете.

Потому что он пока не называется островом Буревестника, объяснила Лиза Джун Питерсон. Он сейчас Жабий остров и находится в заливе неподалеку от устья Суони.

— Я там бывал? — спросил Дик Артемус.

— Наверное, нет.

— Что такое «буревестник»?

— Название птицы, — сказала Лиза Джун Питерсон.

— Они обитают на острове? — спросил губернатор. — Проблем не возникнет?

Лиза Джун Питерсон уже изучила вопрос и доложила, что буревестники — перелетные птицы, предпочитающие Атлантическое побережье.

— Но на острове есть другие виды птиц, — добавила она.

— Какие? — нахмурился Дик Артемус. — Орлы? Только не говорите, что на острове живут эти треклятые лысые орлы, иначе будет волынка с федеральной программой.

— Исследования проведут на этой неделе.

— Кто?

— Биологическое исследование сотрудников Клэпли, — доложила Лиза Джун Питерсон. Роберт Клэпли был инициатором переименования и раздела Жабьего острова на части. Он делал весьма щедрые взносы в предвыборную кампанию Дика Артемуса.

— Разрушение орлиных гнезд не даст нам голосов, — серьезно сказал губернатор. — Это же всем понятно?

— Мистер Клэпли принимает все разумные меры предосторожности.

— Что еще, Лиза? Покороче. — Дик Артемус не умел надолго сосредоточиваться.

— Бюджетная статья «транспорт» предусматривает финансирование строительства нового моста с материка. Прошло обсуждение в Сенате, но фордыбачит Вилли Васкес-Вашингтон.

Вилли Васкес-Вашингтон был вице-председателем законодательного Комитета ассигнований.

— Чего ему теперь нужно? — спросил Дик Артемус.

— Точно не знаем.

— С Палмером связались?

— Все не можем друг друга поймать.

— А строить мост надо позарез? — уточнил губернатор.

— Старому деревянному шестьдесят лет. Рутхаус говорит, этот мост не выдержит грузовика с цементом.

Роджер Рутхаус был президентом инженерной фирмы, желавшей получить контракт на проектирование нового моста к Жабьему острову. Он тоже делал щедрые вливания в губернаторскую кампанию Дика Артемуса. Вообще, пожертвования делали почти все лица, имевшие свой интерес в острове Буревестника. Дик Артемус принимал это как должное.

— Пусть Палмер решит проблему с мостом, — сказал он.

— Хорошо.

— Что еще?

— Ничего серьезного. Возможно противодействие местного населения.

— На острове живут люди? — простонал губернатор. — Господи, мне никто не сказал!

— Две сотни. Максимум двести пятьдесят.

— Черт! — воскликнул Дик Артемус.

— Они рассылают петиции.

— Наверное, гольфом не увлекаются.

— Очевидно, нет, — согласилась Лиза Джун Питерсон.

Дик Артемус встал и натянул пиджак.

— Я уже опаздываю, Лиза Джун. Пожалуйста, расскажите все мистеру Стоуту.

— При первой возможности, — ответила Лиза.

Твилли провел день в Гейнсвилле, в ветеринарном колледже Флоридского университета. Колледж считался одним из лучших в стране. Многие знаменитые национальные парки и зоопарки, включая «Мир Уолта Диснея», присылали сюда на вскрытие умерших животных. Твилли привез красноплечего канюка, которого кто-то подстрелил. Птица упала в дальней части национального парка «Эверглейдс», на отмели бухты Мадейра. Твилли обернул изломанное тело пузырчатой упаковкой и обложил сухим льдом. Из Фламинго в Гейнсвилл он ехал меньше семи часов. Твилли надеялся, что в теле птицы застряла пуля — ключ к расследованию преступления.

Правда, это не означало, что оно будет раскрыто. Знать калибр ружья неплохо, все-таки зацепка, если браконьер такой кретин, что вернется в парк, где его схватят и на месяц привяжут голым к мангровому дереву.

Твилли Спри не был ни парковым егерем, ни исследователем дикой природы, ни даже орнитологом-любителем. Он был двадцатишестилетним недоучкой, бросившим колледж, с коротким, но впечатляющим списком психологических проблем. И что немаловажно — унаследовал миллионы долларов.

В ветеринарной школе Твилли нашел молодого врача, который согласился провести вскрытие канюка, погибшего от единственной огнестрельной раны. К сожалению, пуля пробила грудь навылет, не оставив фрагментов и следов, кроме перьев в запекшейся крови. Твилли поблагодарил молодого врача за старание. Потом заполнил форму для американского правительства, указав, где и при каких обстоятельствах нашел мертвую птицу. Внизу он подписался: «Томас Стернз Элиот-мл.» [3] Затем Твилли сел в свой черный пикап и поехал на юг. Он собирался вернуться в Эверглейдс, где жил в палатке с трехногой рысью.

На автостраде южнее Киссимми Твилли нагнал перламутровый «рэнджровер». Он бы не обратил внимания на выпендрежную машину, если б не табличка, где большими зелеными буквами было выведено по-испански «МУДЕ». Твилли перестроился на обгон, но тут из окошка джипа вылетела картонная упаковка гамбургера. За ней последовали пустой стаканчик, смятая бумажная салфетка и еще одна упаковка гамбургера.



Твилли затормозил, съехал на обочину и дождался просвета в транспортном потоке. Потом выскочил на дорогу, подобрал весь мусор и положил в кузов пикапа. Через несколько миль он догнал эту свинью в «рэнджровере». Твилли пристроился сзади, еще не зная, как дальше поступит. Он раздумывал, что посоветовали бы его психиатры, что сказали бы прежние учителя, что предложила бы мать. Бесспорно, они зрелые и здравомыслящие люди, но их советы часто бесполезны. Твилли не понимал их взгляда на мир, а они не понимали его.

Твилли видел лишь плечи и голову пачкуна. Голова казалась невероятно большой — может, из-за ковбойской шляпы. Вряд ли настоящий ковбой рассядется в перламутровой, заграничной сборки машине за пятьдесят тысяч долларов с табличкой, на испанском прославляющей размер его яиц. Подлинный ковбой никогда не выбросит в окошко упаковки от гамбургеров. Скорее это дело рук засранца-огородника...

Внезапно джип обогнал и подрезал медленно ехавшую перед ним фуру и резко свернул с автострады к развязке Йихо. Твилли доехал до будки контролера, а потом по развязке двинулся дальше. Он пересек 60-ю магистраль и по шоссе И-95 на бешеной скорости помчался к Форт-Пирсу, где опять выехал на южную автостраду. Твилли припарковался в тени эстакады, поднял крышу пикапа и стал ждать. Через двадцать минут мимо промчался «рэнджровер», и Твилли возобновил погоню. Теперь он сохранял дистанцию. План действий все еще не сложился, но миссия была совершенно ясна. Когда пачкун выбросил из машины окурок сигары, Твилли не остановился. Табак — биодеградируемое вещество, подумал он. Вперед и выше!

2

После трех бокалов вина Дези уже не могла притворяться, будто следит за мужними живописаниями охоты на заготовленного носорога. Сидящий напротив Палмер Стоут казался мимом. У него двигались руки и губы, но Дези его не слышала, он воспринимался как двухмерная телевизионная картинка: мультяшный мужчина средних лет, с брюшком, жидкими светлыми волосами, рыжеватыми бровями, бледной кожей, кривым ртом и щеками в красных прожилках (от солнца или неумеренного потребления спиртного). Дряблая шея и решительный, рубленый подбородок — шрамов от косметической операции в полутьме не разглядишь. Губы кривились в вечно скептической усмешке, открывая ровные белые зубы. Нос мужа всегда казался Дези слишком мелким для его лица, этакий девичий носик, хотя Палмер уверял, что с таким родился. И голубые глаза казались маленькими, но взгляд быстрый и светился самоуверенностью. Лицо процветающего бывшего спортсмена, округлившееся, чуть обрюзгшее и дружелюбное. Красавцем Стоута не назовешь, но в нем привлекала общительность южанина, этакого рубахи-парня, и он заваливал Дези подарками, комплиментами и постоянным вниманием. Позже она поняла, что неистощимая энергия его ухаживаний — не страсть, а скорее привычная настырность, с какой он добивался всего, чего хотел. Они встречались четыре недели, а затем поженились на острове Тортола. Дези казалось, она была как в тумане, но теперь туман рассеивался. Что же ты наделала? Она отбросила гадкий вопрос и вновь услышала голос Палмера:

— Какой-то подонок сидел у меня на хвосте, наверное, сотню миль, — говорил он.

— Зачем?

— Отодрать мою белоснежную задницу, вот зачем! — фыркнул Сноут.

— Он чернокожий? — спросила Дези.

— Может, кубинец. Я не рассмотрел. Но уж приготовился, милая моя, встретить сукина сына! На коленях у меня лежал сеньор «глок», заряженный и взведенный.

— Ты бы стрелял на автостраде?

— Уж он бы, мать его, и не пикнул.

— Как твоя носорожиха, — сказала Дези. — Кстати, тоже сделаешь чучело?

— Только голову повешу.

— Чудно. Можно повесить над кроватью.

— А знаешь, что делают из носорожьих рогов?

— Кто делает? — спросила Дези.

— Всякие там азиаты.

Дези знала, но позволила Палмеру рассказать. История закончилась невообразимыми слухами о двухдневной эрекции.

— Представляешь? — заржал Стоут.

Дези покачала головой.

— А кому это нужно?

— Вдруг тебе когда-нибудь понадобится? — подмигнул Палмер.

Дези поискала глазами официанта. Где же обед? Сколько можно варить пасту? Стоут подлил себе вина.

— Носорожьи рога! Надо же, господи боже! Что они еще придумают?

— Потому-то браконьеры носорогов и отстреливают, — сказала Дези.

— Да ну?

— Они на грани исчезновения. Господи, Палмер, ты где витаешь?

— Зарабатываю на жизнь. Чтобы ты могла сидеть дома, красить ноготки, смотреть канал «Дискавери» и узнавать о вымирающих видах.

— Почитай хотя бы «Нью-Йорк Таймс».

— Ах, пардон! — саркастически фыркнул Стоут. — Читал я нынче газетку, дружок!

Привычка пересыпать обыденную речь обрывками из старых роковых песен Дези претила, но Палмеру казалась остроумной. Дези, может, и примирилась бы, если б он вечно не перевирал слова. Она была гораздо моложе Стоута, но знакома с творчеством Дилана, «Битлз», «Стоунз» и других. В колледже Дези два лета работала дродавщицей в «Сэм Гуди». [4] Желая сменить тему, она спросила:

— Что нужно Дику Артемусу?

— Новый мост. — Стоут куснул рогалик. — Ерунда.

— Мост — куда?

— К какому-то захолустному острову в заливе. Передай-ка масло.

— Зачем губернатору мост в захолустье?

Стоут хмыкнул, роняя крошки.

— А зачем губернатору вообще все, дорогая? Я просто откликаюсь на зов и творю чудо.

— «Повседневная жизнь». [5]

— В самую точку.

Однажды Твилли Спри получил условный срок и приказ посещать курсы «Управление эмоциями». Класс состоял из мужчин и женщин, арестованных за вспышки ярости, — в основном в семейных скандалах. Там были мужья, избившие жен, жены, избившие мужей, и даже одна бабуля, поколотившая шестидесятидвухлетнего сына за богохульство на ужине в День благодарения. Другие одноклассники Твилли подрались в барах, устроили стычки в азартных играх и потасовки на трибунах во время матча «Дельфинов Майами». Трое стреляли в незнакомых людей в дорожных конфликтах, из них двое были ранены ответным огнем. И еще там был Твилли.

Преподаватель на курсах самоконтроля представился опытным психиатром. Звали его доктор Бостон. В первый день он предложил классу написать короткое сочинение на тему «Вот уж что меня действительно бесит». Пока слушатели писали, доктор Бостон листал присланные из суда желтые папки с делами. Прочитав дело Твилли Спри, доктор отложил его папку в сторону.

— Мистер Спри, — сказал он ровным голосом. — Мы будем по очереди рассказывать друг другу свои истории. Вы не против выступить первым?

Твилли поднялся из-за стола.

— Я еще не выполнил задание.

— Закончите потом.

— Понимаете, сэр, я только сосредоточился. Вы меня прервали на середине предложения.

Доктор Бостон помолчал и непроизвольно стрельнул взглядом на папку Твилли.

— Хорошо, найдем компромисс. Закончите предложение, а потом выступите перед классом.

Твилли сел и дописал абзац: «...по щиколотку в крови дураков!» Немного подумал и переделал: «по щиколотку в испаряющейся крови дураков!»

Засунул карандаш за ухо и встал.

— Закончили? — спросил доктор Бостон. — Хорошо. Пожалуйста, расскажите нам о своей жизни.

— Это довольно долго — всю жизнь рассказать.

— Начните с того, как вы здесь оказались.

— Я взорвал дядин банк. — Одноклассники подняли головы и повернулись к Твилли. — Филиал, — добавил он. — Не центральное отделение.

— Почему вы это сделали? — спросил доктор Бостон.

— Я кое-что узнал.

— О вашем дяде?

— О ссуде, которую он выдал. Очень большую ссуду весьма поганым людям.

— Вы пытались поговорить об этом с дядей?

— О ссуде? Несколько раз. Он не особо меня слушал.

— И это вас разозлило?

— Нет, обескуражило. — Твилли прищурился и сцепил пальцы на затылке. — Огорчило, расстроило, обидело, пристыдило...

— Но еще и разозлило? Ведь человек должен быть очень зол, чтобы взорвать здание банка.

— Нет. Человеку нужно решиться. Я решился.

Доктор Бостон поймал на себе удивленные взгляды слушателей, ждавших его реакции.

— По-моему, вы уходите от ответа, — сказал он. — Что думают остальные?

— Я ни от чего не ухожу, — встрял Твилли. — Купил динамит. Приладил запал. Взял на себя ответственность.

— Угрохал кого-нибудь? — спросил сосед по парте.

— Разумеется, нет! — рявкнул Твилли. — Все происходило в воскресенье, когда банк закрыт. Если б я реально взбеленился, устроил бы это в понедельник утром и удостоверился, что дядя в здании.

Некоторые условники согласно закивали.

— Мистер Спри, — сказал доктор Бостон. — Человек может терять рассудок без припадков и буйств. Злость — одна из тех сложных эмоций, которые легко выплескиваются, либо глубоко прячутся, так глубоко, что мы их зачастую не распознаём. Я хочу сказать, что где-то на подсознательном уровне вы были невероятно злы на дядю — и, возможно, по причинам, не имеющим никакого отношения к его банковской деятельности.

— По-вашему, одного этого мало? — нахмурился Твилли.

— Я имею в виду...

— Он дал ссуду в четырнадцать миллионов долларов горнорудной компании, которая теперь дырявит землю на Амазонке. Что еще требовалось?

— Похоже, у вас сложные отношения с дядей, — сказал доктор Бостон.

— Я его почти не знаю. Он живет в Чикаго. Там же и банк.

— А в детстве?

— Раз он сводил меня на футбольный матч.

— Ага! В тот день что-нибудь произошло?

— Угу. Одна команда победила другую, и мы пошли домой.

Класс посмеивался, и настала очередь доктора Бостона управлять сложной эмоцией.

— Послушайте, все просто, — сказал Твилли. — Я взорвал здание, чтобы в дяде пробудилась совесть, понимаете? Чтобы он задумался о своей жадности и неправильной жизни. Я все это изложил в письме.

— Да, письмо в вашем деле. Но вы его не подписали.

Твилли развел руками.

— Я что, похож на идиота? Закон не разрешает взрывать финансовые учреждения.

— И любые другие.

— Так мне сказали, — пробормотал Твилли.

— Но все же на подсознательном уровне...

— У меня нет подсознания, доктор. Я это и пытаюсь вам втолковать. Все, что происходит в моем мозгу, лежит на поверхности. Как на плите: я все вижу, могу попробовать, подрегулировать огонь. — Твилли сел и помассировал виски.

— Если у вас нет подсознания, мистер Спри, — сказал доктор Бостон, — вы — биологический уникум. Сны видите?

— Никогда.

— Вы серьезно?

— Серьезно.

— Совсем никогда?

— Ни разу в жизни.

— Не заливай, мужик! — махнул рукой другой условник. — Чё, и кошмары не снятся?

— Не-а, — ответил Твилли. — Я не вижу снов. Может, если б видел, здесь бы не оказался.

Он послюнявил карандаш и вернулся к сочинению, которое после занятия сдал доктору Бостону. Психиатр не сказал, ознакомился ли с этим творением, но на другое утро, как и все последующие четыре недели, стенку на задах класса подпирал вооруженный охранник. Доктор Бостон больше не вызывал Твилли Спри на разговор. По окончании срока Твилли получил нотариально заверенную справку о благополучном прохождении курса самоконтроля, и его передали куратору условно осужденных, который похвалил подопечного за успехи.

Видели бы они меня сейчас, думал Твилли. Готовясь к угону.

Сначала Твилли сопроводил пачкуна до дома. Особняк располагался около пляжа на одном из престижных островков в конце бульвара Лас-Олас. Парень занимал недурные хоромы: старинный двухэтажный дом в испанском стиле с лепниной, круглой черепицей и увитыми лозой стенами. Дом стоял в тупике, и Твилли негде было спрятаться со своим грязным черным пикапом. Он укрылся на стройплощадке по соседству, где возводился особняк в киношном («Лицо со шрамом») [6] стиле колумбийской мафии: сплошь острые углы, мраморная облицовка, тонированные стекла. Грузовичок удачно затерялся среди экскаваторов и бетономешалок. В сумерках Твилли подошел к дому пачкуна и засел в густой живой изгороди фикуса. На подъезде к дому рядом с «рэнджровером» был припаркован «БМВ»-кабриолет с опущенным верхом, — кабриолетом, наверное, владела жена, подруга или дружок пачкуна. Твилли улыбнулся при мысли о дружке.

Спустя час пачкун вышел через парадную дверь. Стоя в янтарном свете под аркой с лепниной, он закурил сигару. Чуть позже появилась женщина — она попятилась, закрывая дверь, и нагнулась, словно прощаясь с ребенком или собакой. Когда пачкун с подругой шли к подъездной аллее, дама нарочито разгоняла воздух, демонстрируя, что ей не нравится табачный дым. Твилли опять улыбнулся, выбрался из кустов и прошмыгнул к пикапу. Верх автомобиля поднимут, подумал он. Чтобы тетеньке дышалось.

Твилли проследовал за парочкой к итальянскому ресторану, неживописно расположившемуся у федерального шоссе неподалеку от порта. Идеальное место для задумки. Пачкун запарковал кабриолет в самой жлобской манере — по диагонали на двух стояночных местах. Это делалось для того, чтобы простые смертные не парковались рядом, а то, не дай бог, поцарапают или помнут дорогое и роскошное импортное изделие. Увидев сей сволочной трюк, Твилли воодушевился. Когда любитель и ненавистница сигар вошли в ресторан, Твилли подождал минут десять, чтобы они наверняка сели за столик. После чего, не теряя времени, приступил к выполнению плана.

Ее сценический псевдоним был Тия. Мотая завязанными в конский хвост волосами (парик куплен в фирме «Товары — почтой»), она танцевала на столе гостей и уже стаскивала кружевной лифчик, когда в нос ударила волна страшной вони. «Черт! — подумала она. — Канализацию, что ли, прорвало?»

Сидевшие за столиком три мужика в синих спецовках с засаленными рукавами беспрестанно лыбились и орали: «Дай пять!» Они хохотали, курили, пили шестидолларовое пиво и выкрикивали: «Как звать-то? Тэ-ю? Ни хрена себе имечко!»

Все трое размахивали полусотенными! Воняли, как кошачье дерьмо, выпевали ее имя и засовывали под резинку ее трусиков хрустящие пятидесятидолларовые купюры! Тие нужно было принять важное решение и сделать выбор: перетерпеть невообразимую помойную вонь, либо отказаться от невообразимо легких денег. Она постаралась дышать ртом, и вскоре зловоние уже не казалось непереносимым, а парни выглядели довольно милыми. Они даже извинились, что всё тут провоняли. После нескольких танцев на столе парни пригласили Тию посидеть с ними — они хотели рассказать невероятнейшую историю. Тия сказала: «О'кей, вернусь через минутку», — и поспешила в гримерку. Отыскала в шкафчике носовой платок и спрыснула его дорогими французскими духами — очередной ненужный презент от очередного чокнутого завсегдатая. Тия вернулась к столику, где компания в грязных спецовках открывала самое дорогое клубное шампанское, почти годное для питья, и орала в чей-то адрес прочувствованный тост. Парни чокались и умоляли Тию присесть: «Давай, чё как неродная! Прими шипучки!» Им не терпелось рассказать о происшествии, и все трое разом гомонили, перекрикивая друг друга. Тия прижимала к носику надушенный платочек и от души веселилась, не поверив, разумеется, ни единому слову троицы, за исключением их профессии, которую нельзя было скрыть благодаря исходившему благоуханию.

— Почему не веришь, что у нас мусорку угнали? — орал один.

— Потому что это курам на смех! — отвечала Тия.

— Не, так оно и было, — вступил второй. — Молодой парняга, дает три штуки, оставляет свой пикап и договаривается встретиться здесь через час...

Тия вскинула брови.

— Совершенно незнакомый человек дает вам три тысячи баксов и уезжает...

— Все полусотенными! — закричал третий, размахивая пачкой купюр. — В каждой — тыща!

— Вы, парни, настоящие брехуны! — похихикала в платочек Тия.

— Не, мэм, мы не такие. От нас, может, и несет, но мы не трепачи.

Обладатель самой толстой пачки кричал громче всех:

— Да как на духу! Мы ж потому тута и глядим на ваши пляски! Не верите? Ладно, через четверть часа пошлите с нами на парковку, когда этот парень вернется!

— Может, и схожу, — сказала Тия.

Но потом ей пришлось развлекать столик с администраторами кабельного телевидения, и она пропустила момент, когда к залитому неоном стрип-клубу на громадном мусоровозе подкатил Твилли Спри. Он вылез из кабины, и один из парней в синих спецовках кинул ему ключи от пикапа.

— Что, ребята, все денежки растранжирили? —дружелюбно спросил Твилли.

— Нет, но уже скоро.

— И, наверное, каждый доллар окупился?

— Уж оно так!

Твилли пожал всем руки и распрощался.

— Погодь, дружище, пошли пропустим по пивку. Там дамочка желает с тобой повидаться.

— В другой раз, — сказал Твилли.

— Нет, ты пойми, она нам не верит. Думает, мы грабанули игральные автоматы или чё-то. Пойдем на минутку, скажи ей, все путем и ты забашлял нам, чтоб покататься на говновозе.

— Не понимаю, о чем вы, — улыбнулся Твилли.

— Э! А где мусор? Машина-то пустая.

— Правильно, — сказал Твилли. — На свалку везти нечего. Дуйте по домам, ребята.



— А куда он делся-то?

— Вам лучше не знать.

— О, господи! — прошептал один мусорщик приятелям. — Парень на хрен сдвинутый. И натворил какую-то хренотень.

— Нет, — успокоил Твилли. — Вам бы понравилось. Я уверен.

Он уехал, думая, как не прав доктор Бостон. Злость — не такая уж сложная эмоция.

Палмер Стоут заказал овощной салат, чесночные булочки, лапшу и тефтели. Дези отворачивалась, боясь, что ее стошнит. Стоут до пота трудился над едой, капли струились по скулам. Дези стыдилась своего отвращения — муж все-таки. Ведь он не изменился после свадьбы, и через два года был таким же во всех отношениях. Дези казнилась замужеством, своими подлыми мыслями, убийством носорожихи.

— Она была вот как отсюда до буфета, — рассказывал Стоут.

— Зачем же тогда оптический прицел?

— «Лучше перебдеть, чем недобдеть» — девиз Дургеса.

На десерт Стоут заказал тортони и выковырял вилкой кусочки миндаля из мороженого, аккуратно выложив их по краю тарелки. Дези наблюдала за этим ритуалом привередливости и еще глубже погружалась в меланхолию. Когда Палмер занялся изучением счета, Дези прошла в дамскую комнату и смоченным бумажным полотенцем стерла помаду и косметику. Она сама не знала, зачем это сделала, но ей полегчало. Когда Дези вернулась, Палмер уже вышел из ресторана.

Запах на улице чуть не сбил ее с ног. Она прижала руку к лицу и взглядом поискала Палмера. Тот стоял под фонарем на парковке. Когда Дези подошла, прокисшее зловоние усилилось, и стало ясно почему — оно исходило от мусорного кургана высотой футов в десять и весом в несколько тонн. Муж стоял у подножия зловонного холма и скорбно созерцал его пик.

— А где машина? — спросила Дези и закашлялась.

Стоут всплеснул руками и мяукнул, как потерявшийся котенок.

— Что?! — Дези сдерживала рвотные позывы. — Пропади ты пропадом! Мой «БМВ»!

Ошалелый Палмер закружил перед тошнотворной дюной, спотыкаясь и тыча в нее пальцем. Его окутывала туча жужжащих мух, но он даже не пытался их отогнать.

— Черт! — завопила Дези. — Говорила же — подними верх! Говорила?

3

Твилли вернулся к итальянскому ресторану и поспел на представление. Под руководством изумленных полицейских рабочие с лопатами и граблями приступили к малоприятным раскопкам. Забравшись на сосну неподалеку, Твилли наблюдал за ними в полевой бинокль. Никаких следов прессы. Позор! Такой сюжет для телевидения! Сквозь ритмичное шарканье лопат доносился голос пачкуна, заклинавшего чистильщиков работать, черт возьми, осторожнее и не поцарапать краску. Забавно, если учесть нынешнее состояние машины. Твилли представил, как ее девственная кожаная обивка пропитывается благоуханием залежей апельсиновой кожуры, прессованного творога, пивных бутылок, кофейной гущи, яичной скорлупы, смятых бумажных платков, картофельной шелухи, гигиенических салфеток, корок пиццы, рыбьих голов, обглоданных ребрышек, продырявленных тюбиков зубной пасты, жирной грудинки, застывшей подливки, кошачьего песка и куриных шеек. Хотелось затесаться в бригаду мусорщиков и рассмотреть мерзкое зрелище поближе.

Скрестив руки на груди, жена/подружка пачкуна расхаживала взад-вперед в мерцающем свете фонаря. Лица не разглядеть, но вышагивает нервно. Интересно, ей вправду жалко «БМВ»? Ведь страховая компания купит новую машину. Еще Твилли подумал о мусорщиках, которых подняли середь ночи на странную работу. Наверное, потешаются, выкапывая из кучи отбросов огненную красавицу-машину, и, будем надеяться, сверхурочные получат.

Твилли провел грандиозную операцию, но полного удовлетворения почему-то не испытывал. Причина дискомфорта разъяснилась неприятным потрясением: Твилли увидел в бинокль, как пачкун что-то развернул — конфетку или послеобеденную мятную жвачку — и небрежно бросил на землю смятый фантик. Козел ничего не понял! Не связал свинское поведение на автостраде со злонамеренным осквернением автомобиля. Наверное, принял это за случайную хулиганскую выходку вандалов, за шалость.

Надо было оставить записку, чтоб все стало ясно, угрюмо думал Твилли. Он выругался и, осторожно спустившись в темноте с дерева, подошел к парковке. Раскопки машины завершились, пачкун с женой/подружкой уехали в такси. Грязный «БМВ» грузили на эвакуатор; водитель в голубой маске, словно у родильной няни, перешучивался с рабочими — те кидали в мусоровоз последние лопаты отбросов.

Твилли спросил у полицейского, что случилось с красным кабриолетом.

— Кто-то разгрузил на него мусорку, — криво усмехнулся офицер.

— Господи, зачем?

— А хрен его знает! Народ ополоумел.

— Столько патрульных машин, я подумал, кого-то убили, — сказал Твилли.

— Не, просто большая шишка оставила тачку не там, где надо.

— Он знаменитость, что ли?

— До сегодняшнего дня я о нем не слыхал, — ответил коп. — Но явно не из простых, иначе я бы здесь не торчал, а сидел бы в подштанниках дома и смотрел баскетбол. Ладно, отойди-ка.

Под руководством полицейского водитель эвакуатора маневрировал на стоянке. Из осторожности Твилли не выспросил фамилию пачкуна, да это и ни к чему. Он подошел к мусорщику и спросил о погибшем автомобиле.

— Зря это, конечно, — сказал рабочий. — Такая красивая машина.

— Напрочь загублена? — поинтересовался Твилли.

— Внутри теперь ни за что не отчистить. Я прикинул — мусора никак не меньше четырех тонн. — Чистильщик оперся на черенок лопаты. — Я не пойму, на кой поганить дорогущую тачку, когда можно просто угнать? Мудила, который оставляет кабриолет с открытым верхом, заслуживает, чтоб его лишили колес. Но так-то зачем? По мне, полная хренотень. Столько мучений, чтоб испортить классную колымагу. Я не врубаюсь.

— Ополоумел народ, — только и мог сказать Твилли Спри в свое оправдание.

Он родился в Ки-Уесте, где отец торговал земельными участками. Фил Спри-«маленький» был настоящим спецом по недвижимости. Его интересовали только участки на побережье или в Заливе. Он торговал землей на взморье, пока уже не оставалось участков на куплю-продажу, и тогда семья упаковывалась, переезжала в новый город, где Маленький Фил традиционно ликовал: «Горизонт чист!» Протяженность береговой линии Флориды тысяча триста миль, и юному Твилли пришлось насладиться ее географией в полной мере. Мать не любила тропики и не переносила солнца. Но Маленький Фил очень хорошо зарабатывал, и Эми Спри восемнадцать лет сидела дома, ухаживая за кожей лица и придумывая себе хобби. Выращивала бонсай. Принималась писать любовный роман. Училась играть на кларнете. Увлекалась йогой, современными танцами и крепкими коктейлями. Твилли был полностью предоставлен сам себе. Все свободное время он проводил вне дома. Родители понятия не имели, чем он занят.

Когда Твилли было четыре года, Маленький Фил спешно перевез семью в Марко-Айленд, славившийся пляжами в окаймлении белых дюн. Здесь песок был усеян красивыми морскими раковинами, которые Твилли собирал и укладывал в коробки из-под ботинок. Обычно его сопровождала нянька, нанятая матерью следить, чтобы сын не утонул в Мексиканском Заливе. Время шло, и в четырнадцать лет Твилли, замкнув провода зажигания, угнал машину приятеля, чтобы съездить в Марко и пособирать на берегу раковины. До места он добрался к ночи под проливным дождем и уснул в машине. Проснувшись на рассвете, он впервые понял, чем его старик зарабатывал на жизнь. На горизонте остров ощетинился частоколом высотных отелей и многоэтажных домов. Ну да, это же взморье. Не отрывая взгляд от земли, Твилли с обувной коробкой подмышкой отправился к воде. Он надеялся, что это был мираж, причудливая игра тумана и облаков, но поднял взгляд, и отели с домами не исчезли, а надвинулись и выросли. Всходило солнце, и здания отбрасывали на песок могильные тени. Вскоре Твилли накрыла огромная теневая полоса. Тень на открытом пляже под ясным безоблачным небом! Твилли упал на колени и, обдираясь в кровь, заколотил кулаками по слежавшемуся песку.

Подошла какая-то женщина в купальнике и потребовала прекратить безобразие, не пугать детей. У нее был выговор жительницы Новой Англии, красные ногти на ногах, нос в мази от солнца; она размахивала книжкой Артура Хейли. [7] Твилли взвыл и вновь замутузил песок. Туристка глянула поверх солнечных очков и спросила:

— Где ваша мать, юноша?

Твилли вцепился ей в ногу и вгрызся в ступню; только подоспевший на помощь мясистый охранник из отеля сумел оторвать его от женщины. Потом приехал Маленький Фил с адвокатами и чековой книжкой. По пути домой Твилли нечего было сказать отцу. Когда Эми Спри зашла к сыну пожелать спокойной ночи, она увидела, как он прилаживает в коллекцию морских раковин ярко крашенный человеческий ноготь. Утром мать в первый раз отвела его к психиатру. Твилли прошел серию тестов, но ни один не выявил опасного психического расстройства. Эми Спри вздохнула с облегчением, но супруг был настроен скептически.

— Парень не в порядке, — говорил он и еще добавлял: — Он не в себе. Играет не за ту команду.

Позже Твилли пытался поговорить с отцом о Марко-Айленде и своих душевных страданиях. Он говорил, что Флорида тысячелетиями находилась под водой и теперь вновь неуклонно погружается — океан и Мексиканский Залив ежегодно отвоевывают драгоценную сушу, которой так яро торгуют Фил и ему подобные. «Ну и что? — отвечал отец. — Для того люди и страхуются от наводнения». «Нет, папа, ты не понял», — говорил Твилли, а Маленький Фил возражал: «Что ж, может, я не разбираюсь в геологии, но знаю толк в продажах и отлично понимаю, что такое комиссионные. Когда я своими глазами увижу, как это чертово место погружается, мы с тобой и твоей матерью соберем вещички и переедем в Южную Калифорнию. Вот уж где славно заработаешь на торговле побережьем».

«Считай, что мы ни о чем не говорили», — отвечал Твилли.

Накануне восемнадцатилетия Маленький Фил отвез Твилли в банк Тампы, где парню сообщили, что скоро он унаследует около пяти миллионов долларов от человека, которого видел лишь раз в жизни — покойного Большого Фила, отца Маленького Фила. Большой Фил Спри сколотил состояние на медных рудниках Монтаны и в шестьдесят лет удалился на покой, чтобы путешествовать по миру и играть в гольф. Вскоре он упал бездыханным в яму у шестнадцатой лунки в Спайглассе. Треть состояния завещалась Маленькому Филу, треть переходила единственному внуку Твилли, и треть — Национальной стрелковой ассоциации.

Когда они вышли из банка, Маленький Фил обнял за плечи верзилу-сына и сказал:

— Огроменные деньги для молодого парня. Кажется, я знаю дедово желание, как ими лучше распорядиться.

— Попробую угадать. Океанское побережье?

— Молодчага! — просиял Маленький Фил.

Твилли сбросил его руку с плеча.

— Взаимный фонд, — объявил он.

— Что? — оторопел Маленький Фил.

— Ага.

— Где ты нахватался этой ерунды?

— Прочитал.

— Слушай, парень. Недвижимость дает реальные плюсы — Маленький Фил затараторил о прелестях их жизни: от бассейна до глиссера и участка в Вермонте, где можно отдыхать летом.

— Деньги на крови, — ответил Твилли.

— Как?!

— Дед оставил деньги мне, и я сделаю с ними что захочу. Будет взаимный фонд без комиссии.

Маленький Фил вцепился в плечо сына.

— Погоди, до меня что-то не доходит. Я предлагаю тебе владение на паях отелем «Рамада» в двести двадцать номеров в Дейтоне, у моря, но ты предпочитаешь кинуть деньги на безумную рулетку, известную как Нью-йоркская фондовая биржа?

— Ага.

— Что ж, я всегда знал — с головой у тебя не в порядке. Вот и подтверждение, — сказал отец. — А ведь отель получает право на торговлю спиртным.

Скоро Маленький Фил сбежал в Санта-Монику с секретаршей компании по страхованию прав. Регламентированная жизнь была не для Твилли, но мать все же умолила его поступить во Флоридский университет, расположенный в Таллахасси, столице штата. Три семестра Твилли постигал английский язык и литературу, но потом бросил учебу и сошелся с преподавательницей курса поэзии, которая заканчивала докторскую диссертацию по Т.С. Элиоту. Это была умная и энергичная женщина, проявившая живой интерес к своему новому приятелю, особенно к его наследству. Состояние следует использовать на добрые и благородные дела, говорила она, и для начала поощрила Твилли на покупку ей новенького шикарного «датсона». Потом она приодела дружка и представила декану факультета, который предложил создать для кафедры поэзии фонд имени покойного деда Твилли, не отличавшего У.Х. Одена от Доктора Сюса. [8]

Твилли с готовностью согласился, но дарение так и не состоялось; не потому, что Твилли пошел на попятную — его арестовали за оскорбление действием государственного законотворца. Об этом человеке, депутате-демократе от округа Сарасота, газеты писали, что он блокирует перестройку очистных сооружений и в то же время принимает незаконные подношения от скотоводческих хозяйств, которые сбрасывают навоз прямо в реки. Твилли выследил законодателя в ресторане и прошел за ним в туалет. Там он затолкал конгрессмена в кабинку и сорок минут читал лекцию о безнравственности загрязнения водной среды. Перепуганный законодатель изобразил раскаяние, но Твилли раскусил уловку. Он невозмутимо расстегнул ширинку и обильно оросил дорогие туфли джентльмена, сказав при этом: «Вот так ваши приятели скотоводы поступают с бухтой Блэк-Драм. Нравится?»

Когда приглаженная версия инцидента попала в прессу, декан филфака решил, что деньги от душевнобольного сослужат факультету плохую службу, и прервал контакты с Твилли Спри. Твилли был доволен; он любил хорошую поэзию, но ниспровержение зла казалось более стоящим делом. С возрастом, когда все чаще встречались люди, подобные отцу, Твилли только укреплялся в этом мнении.

— Дик говорит, вы кудесник. — Слегка поклонившись, Роберт Клэпли поднял стакан с бурбоном.

— Он преувеличивает, — Палмер Стоут привычно разыграл скромность.

Они обедали в Ореховом зале загородного клуба в предместьях Тампы. Встречу устроил губернатор.

— Не только Дик вас превозносит, — сказал Клэпли.

— Весьма польщен.

— Он объяснил ситуацию?

— В общих чертах, — сказал Стоут. — Вам нужен новый мост.

— Да, сэр. Финансирование определено, законопроект в Сенате.

— Но возникли проблемы в Палате представителей.

— Именно, — подтвердил Клэпли. — Есть там такой Вилли Васкес-Вашингтон. — Палмер Стоут улыбнулся. — Не знаете, чего он добивается?

— Можно позвонить и узнать.

— Сколько это будет мне стоить? — сухо спросил Клэпли.

— Звонок? Ничего. Улаживание проблемы обойдется в сто тысяч. Половину вперед.

— Угу. И сколько обломится вашему дружку Вилли?

Стоут удивился:

— Ни цента, Боб. Можно мне вас так называть? Вилли не нужны ваши деньги, у него другой интерес. Возможно, хочет спрятать какую-то выгоду в бюджете. Разберемся, не волнуйтесь.

— В этом и состоит работа лоббиста?

— Верно. За что вы и платите.

— Стало быть, сто тысяч...

— Мой гонорар, — сказал Стоут. — И это дешево.

— Знаете, я вгрохал кучу денег в предвыборную кампанию Дика. А вот таким прежде не занимался.

— Привыкайте, Боб.

Роберт Клэпли был новичком во Флориде и земельном бизнесе. Палмер Стоут прочел ему краткую лекцию о политике. По следам денег, что вращаются в Таллахасси, можно выйти на нужных людей.

— Я пытался самостоятельно выйти на Вилли.

— Большая ошибка.

— Потому я здесь, мистер Стоут. Дик говорит, вы — именно тот, кто нужен. — Клэпли достал чековую книжку и авторучку. — Интересно, этот Васкес-Вашингтон — он черномазый, латинос, или кто?

— Вилли говорит, намешано всего понемногу. Называет себя «Радужный Брат».

— И вы с ним ладите? — Клэпли вручил Стоуту чек на пятьдесят тысяч долларов.

— Боб, я могу поладить с кем угодно. Что называется, без мыла в жопу влезу. Кстати, вы охотник?

— Бью все, что шевелится.

— Есть у меня для вас одно местечко, — сказал Стоут. — Вот уж где всякой живности навалом.

— Как насчет больших кошек? Я освободил место для шкуры на стене кабинета. Что-нибудь этакое пятнистое хорошо бы сочеталось с обивкой. Какой-нибудь гепард.

— Любой зверь, только назовите. Это место — вроде того, где Ной припарковал ковчег. Там есть все.

Роберт Клэпли заказал еще по стаканчику. Официантка подала бифштексы, и собеседники трапезничали в добродушном молчании. Через некоторое время Клэпли произнес:

— Я смотрю, вы ни о чем не спрашиваете.

Стоут оторвался от тарелки и сказал с набитым ртом:

— А у меня нет вопросов.

— Не хотите узнать, чем я занимался до строительства?

— Не особенно.

— Импорт-экспорт электроники.

— Угу, электроника, — поддакнул Стоут. В тридцатипятилетнем Клэпли все выдавало экс-контрабандиста и яппи: золотые побрякушки, въевшийся загар, бриллиантовая вставка в ухе, двухсотдолларовая стрижка.

— Все говорят, сейчас выгоднее заниматься недвижимостью, — продолжал Клэпли. — Пару лет назад я стал скупать Жабий остров, и вот как все обернулось.

— Слово «Жабий», наверное, отбросите? Лучше какая-нибудь тропическая бабочка.

— Птица. Буревестник. Компания «Остров Буревестника».

— Мило. Весьма стильно. Губернатор сказал, будет нечто великолепное, прямо новая империя, типа «Хилтон».

— Дело беспроигрышное, лишь бы получилось с мостом.

— Считайте, он уже построен, Боб.

— О, это здорово!

Палмер Стоут допил бурбон и сказал:

— Ну вот, наконец-то, у меня появился вопрос.

— Жарьте, мистер Стоут! — обрадовался Клэпли.

— Печеную картошку доедать будете?

Тем же днем некоего Стивена Бринкмана пригласили на Жабий остров в захламленный трейлер. Биолог Бринкман недавно закончил аспирантуру в Корнелле и получил должность эколога с годовым окладом 41 000 долларов в престижной инженерной фирме «Рутхаус и сын» — проектирование магистралей, мостов, полей для гольфа, многоэтажных контор, торговых пассажей, фабрик и жилых зданий. Роберт Клэпли нанял фирму для проекта «Остров Буревестника», и многое решало своевременное и всестороннее биологическое исследование. Без такого документа проект увязнет в бюрократических проволочках и обойдется Клэпли дороже.

Задачей Бринкмана было составить список всех биологических видов, встречавшихся на острове: растения, насекомые, птицы, амфибии, рептилии и млекопитающие. Небрежность и спешка в работе не допускались, поскольку правительство организует потом собственное сравнительное исследование. Вообще-то Стивену Бринкману предлагалась должность штатного биолога в инженерных войсках, но он предпочел частный сектор — хорошее жалованье и широкие возможности карьерного роста. Это была положительная сторона. А отрицательная — необходимость отчитываться перед бездушными кретинами вроде Карла Криммлера, который пришел бы в восторг, узнав, что на Жабьем острове вообще нет живой природы. Для него природа была не искусством и тайной, а лишь бюрократическим препятствием. Порханье бабочек кавалер или щелканье белки повергали его в многодневную черную меланхолию.

Зажав плечом телефонную трубку, Криммлер обмахивался списком Бринкмана. Не биолог, а инженер, он подчинялся напрямую Роджеру Рутхаусу, с которым и говорил по телефону.

— Аллигаторы? — передал Криммлер вопрос патрона. Бринкман покачал головой. — Белоголовые орланы? Вообще, любые орлы? — Нет, сказал Бринкман. — Он уверен, орлов нет. Хотите, я прочитаю список?.. Ага, не надо... Ладно, сейчас спрошу. — Криммлер обратился к Бринкману: — Всех очень беспокоят твари, которым грозит вымирание.

— Таких я пока не обнаружил.

— Точно? Нам сюрпризы ни к чему. А то через полгода обнаружится последняя в своем роде краснопузая гусеница. Нам это не надо.

— Пока я не обнаружил видов на грани вымирания, — сказал Бринкман.

Для Криммлера это было счастливейшее известие, и он радостно повторил его в трубку. Потом усмехнулся реплике Рутхауса:

— Знаю, знаю... Слишком уж все гладко. Но парень уверен.

— Пока, — осторожно вмешался Бринкман. — Пока не обнаружил.

Криммлер взглянул на него.

— Мистер Рутхаус хочет знать, нет ли чего необычного. О чем нужно позаботиться, пока не появились тупицы из охраны природы.

Бринкман глубоко вздохнул. Криммлер заводился с полоборота.

— Вообще-то есть, — сказал биолог и протянул руку.

— Что это? — Криммлер уставился на руку, потом сказал в трубку: — Подождите, Род.

— Это жаба.

— Да ну? А я думал, детеныш единорога. Вижу, что жаба, и знаю, как они выглядят. Вопрос, что это за жаба, мистер Бринкман?

— Называйте меня «доктор». Доктор Бринкман. — Некоторые вещи нельзя спускать даже за сорок одну тысячу в год.

Криммлер сверкнул глазами, прикрыл трубку и прошипел:

— Я жду.

— Это Bufo quercicus.

— А если по-нормальному?

— Жаба-малютка.

— Ну?

— Самый маленький вид в Северной Америке.

— Охотно верю. Она в списке исчезающих?

— Нет, сэр.

— Охраняемых?

— Нет.

— Вообще где-то числится?

— Насколько мне известно, нет.

— Так в чем проблема? — Криммлер снял руку с трубки. — Знаешь, Роджер, юный доктор Бринкман притащил мне очаровательную жабчонку... Это я и пытаюсь выяснить.

— Вообще-то с жабами-малютками никаких проблем. Просто они здесь повсюду, сотнями. Никогда столько не видел.

— Наверное, потому и остров так называется.

— Наверное, — робко согласился Бринкман.

Жаба на ладони была меньше четвертака. В серо-бурую крапинку, вдоль спинки оранжевая полоса. Жаба мигнула яркими глазками и поерзала. Бринкман осторожно сомкнул пальцы.

— Уносите своего дружка, пока он тут не отлил на пол, — сказал Криммлер. — Я через минуту освобожусь.

Бринкман прикрыл за собой дверь. От яркого солнца заслезились глаза. Биолог опустился на колени и положил крохотную жабу на землю. Та сразу упрыгала в тень трейлера.

Через пять минут со ступенек сошел Криммлер.

— Мистер Рутхаус считает, вы превосходно справляетесь с работой. Только его слегка беспокоят эти жабы.

— Они абсолютно безвредны, — сказал Бринкман.

— Дело не в том. Сейчас ничего не стоит развернуть кампанию, вроде той, по спасению улиток. Ну, если какой-нибудь радетель древесных возжелает поломать проект.

— Я же сказал, они не под охраной. Даже на учете не стоят.

Криммлер пожал плечами.

— Как бы там ни было, осторожность не помешает. Где точно вы их нашли, доктор Бринкман?

— Говорю же, они повсюду.

— На сухих местах или в заболоченных?

— В основном на сухих.

— Превосходно.

— Они в перелеске, в кустарнике. Их столько, всех не переловить.

— Вы абсолютно правы, — сказал Криммлер. — Потому-то мы их и закопаем.

4

По дороге в аэропорт владелец «рэнджровера» выбросил в окошко пластиковый стаканчик из-под кофе и целлофановую обертку «Крошки Дэбби» — булочки с корицей и изюмом. Это произошло на скорости восемьдесят миль в час, на шоссе было полно машин, и Твилли не смог подобрать мусор. Он бросил свой старый черный пикап и взял в прокате неброский темно-малиновый «шевроле-корсика»; в туристский сезон таких машин на дорогах Южной Флориды не меньше полумиллиона. Твилли вел машину и радовался своей неприметности; для видимости даже положил на колени дорожный атлас вверх тормашками. Он проследовал за пачкуном к аэропортовской стоянке, а потом прошел за ним к терминалу. Чего бы Твилли удивляться, когда у выхода компании «Дельта» пачкуна нежно приветствовала полногрудая блондинка с дорожной сумкой от Гуччи? Тем не менее Твилли удивился и даже немного опешил. Он и сам не знал, почему. Твилли вернулся к дому пачкуна и дождался ухода жены/подружки. Та вышла в костюме для тенниса с тремя большими ракетками и села в черный «БМВ». Наверняка, подумал Твилли, муж/приятель предоставил авто как временную замену погубленного красного.

Когда женщина уехала, Твилли пробрался сквозь живую изгородь на зады особняка и осмотрел оконные рамы с проводками сигнализации. Это не страшно. Слежка за пачкуном и его женой/подружкой подсказывала, что сигнализация вряд ли подключена. И наверняка оба забыли запереть черный ход. Эту дверь Твилли и толкнул. Никаких тебе сирен, бибиканий и свистков. Твилли вошел в дом и прислушался — нет ли служанки, кухарки или няньки. От дверей просматривалась кухня. Вроде бы никаких шевелений, но словно кто-то дышит.

— Есть кто? — окликнул Твилли. Он заготовил легенду — мол, окружной инспектор, проверяю защиту домов на случай урагана, увидел приоткрытую дверь, обеспокоился и так далее. Для достоверности Твилли надел узкий черный галстук и рубашку с короткими рукавами. — Эй! — позвал он громче.

Из-за угла появилась огромная иссиня-черная собака и ухватила его за голень. Лабрадор-ретривер, просто невиданных размеров, со здоровенной, как у медведя, мордой. Твилли обругал себя — мог бы предвидеть, что такие, как пачкун, непременно держат в доме крупного четвероного друга.

Твилли не пошевелился и не дернулся из собачьей хватки.

— Плохая собака, — сказал он, питая слабую надежду, что пса устрашит его хладнокровие. — Фу! — продолжил он. — Ай-ай-ай! Нехороший мальчик! — Твилли первый раз столкнулся с собакой, которая напала без рыков и ворчанья. Он потрепал Лабрадору шелковистые уши. — Ну все, ты долг выполнил. Отпусти!

Пес без всякой враждебности глянул исподлобья. Больно не было, собака не укусила, а просто невозмутимо и крепко держала ногу, словно любимый старый носок.

Времени на игры нет, подумал Твилли. Он нагнулся, сомкнул руки под бочкообразной собачьей талией и оторвал пса от пола. Твилли держал собаку вверх тормашками — уши обвисли, задние лапы вытянулись — пока та не выпустила ногу. Снова оказавшись на лапах, лабрадор выглядел скорее обалдевшим, чем разъяренным. Твилли потрепал его по макушке. Пес тотчас застучал хвостом и перевернулся на спину. В холодильнике Твилли нашел мясные обрезки и кинул их в миску на кухонном полу.

Потом крадучись прошел в дом. По нераспечатанной корреспонденции в прихожей Твилли установил, что пачкуна зовут Палмер Стоут, а женщина — его жена Дезирата. Затем прошел в спальню, чтобы ближе познакомиться с хозяевами. Там стояла кровать под тюлевым балдахином в оборках, что Твилли счел перебором. На одной тумбочке лежал роман Энн Тайлер [9] и стопка журналов: «Город и деревня», «Гурман», «Вэнити Фэйр» и «Спин». Твилли заключил, что с этой стороны спит миссис Стоут. В верхнем ящике тумбочки лежали недокуренный косячок, тюбик вазелина, пакетик с заколками и мягкий флакончик дорогого увлажнителя для кожи. На другой тумбочке не было вообще никакого чтива, что совпадало с представлением Твилли о пачкуне. В ящике аккуратно расположились электрощипчики для удаления волос в носу, заряженный револьвер 38-го калибра, камера «поляроид» и пачка снимков, сделанных Палмером Стоутом во время постельных забав с женой. Примечательно, что Стоут, снимавший одной рукой, направлял объектив на себя, и на всех фотографиях красовался нагишом, а жена представала в виде поднятого колена, полукружья белой ягодицы или спутанных золотисто-каштановых волос.

Из спальни Твилли прошел в кабинет — обитель мертвой природы. На одной стене висели чучела голов: черный буйвол, баран-толсторог, ушастый олень, лось, лесной волк и канадская рысь. Соседняя стена представляла рыбные трофеи: тарпон, полосатый марлин, павлиний окунь, кобия и большеглазая сельдь, размером чуть больше банана. В центре кабинета на дубовом полулежала гривастая шкура африканского льва — душераздирающая победа белого охотника.

Гвилли прошел к девственно чистому письменному столу — по краям лишь две фотографии в одинаковых серебряных рамках. На одной фотографии загорелая Дезирата в пронзительно розовом купальнике махала с носа парусной шлюпки. Море на фоне было слишком прозрачным и красивым для Флориды; наверное, Багамы или Карибы. На другой фотографии — лабрадор-ретривер в красном колпаке Санта-Клауса. Запечатленное собачье долготерпение очень рассмешило Твилли.

Он прослушал сообщения на автоответчике и кое-что себе пометил. Потом обследовал третью стену кабинета, где от пола до потолка разместился книжный шкаф, отполированный, но — предсказуемо — без книг. Твилли обнаружил три тонких книжицы о премудростях гольфа и глянцевое парадное издание, увековечившее участие «Флоридских Марлинов» в мировых чемпионатах по бейсболу от первого до последнего. Вот и вся библиотека Палмера Стоута; не было даже обязательных украшений — томов Фолкнера или Стейнбека в кожаных перелетах. Стоут не нашел ничего лучше, как заставить изысканного красного дерева полки коробками из-под сигар. Пустые коробки явно выставлены, чтобы впечатлить курильщиков: «Монтекристо №1», «Коиба», «Императрица Кубы Робусто», «Дон Матео», «Партагас», «Лиценсиадос», «X. Апменн», «Бауза». Твилли не разбирался в элитном табаке, но догадался, что пустые коробки были для Стоута трофеями, как и чучела животных. На отдельной полке экспонировалось еще одно свидетельство пристрастия хозяина: рамка с обложкой журнала «Поклонники сигар», куда вклеена фотография 9x12 с изображением Стоута в белом смокинге и с громадной сигарой. Самодельный заголовок гласил: «Человек года».

Твилли услышал шорох в дверях и резко обернулся — явился перекусивший Лабрадор.

— Иди сюда, мордоворот, — позвал Твилли.

Оглядев чучела рыб и животных, пес вышел. Твилли сочувственно вздохнул ему вслед. С библиотечной лестницы на роликах легко добраться до чучел. Твилли скользил от одной головы к другой и перочинным ножом выковыривал стеклянные глаза. Укладывая их зрачками вверх, он выложил на столе Палмера Стоута идеальную пентаграмму.

— Чего ты хочешь, Вилли? — Палмер Стоут дождался, пока они доберутся до девятой лунки, и лишь тогда насел на скользкого как угорь вице-председателя парламентского Комитета ассигнований.

— Что за дурацкий вопрос? — ответил депутат Вилли Васкес-Вашингтон, выбирая клюшку для очередного удара. — Почему ты решил, будто я чего-то хочу?

Стоут передернул плечами:

— Ну давай, потянем время. Засекаю. — Он решил, что слишком мало запросил с Роберта Клэпли за работу. Сто тысяч — все-таки ничтожная плата за жуткий день, проведенный с Вилли Васкес-Вашингтоном на поле для гольфа.

Вилли не попал в лунку и спросил:

— Все насчет того чертова моста? — Закатив глаза, Стоут отвернулся. — Напомни-ка название острова.

— Какая на хрен разница, Вилли?

— Губернатор говорил, но я забыл.

Они сели в карт и подъехали к одиннадцатой метке. Первым бил Стоут; мячик срезался и улетел далеко в сосны. Вилли Васкес-Вашингтон скосил ярдов на пятьдесят.

«Чего ты хочешь!» Иногда Стоут слишком прямолинеен, думал Вилли. При такой постановке вопроса все выглядит неприкрыто корыстным.

— Дело не в хотении, а в необходимости, Палмер. Моему округу требуется общественный центр. С этаким хорошим залом. Чтобы днем там занимались детишки. По вечерам тренировались баскетболисты.

— Сколько? — спросил Стоут.

— Миллионов девять, плюс-минус, — ответил Вилли. — Так значилось в парламентском проекте, но по какой-то причине финансирование зарубили в Сенате. Думаю, опять эти белые босяки.

— Общественный центр — чудесная идея. Хоть что-то для ребятишек.

— Именно. Хоть что-то для ребятишек.

А также кое-что для жены Вилли, которую назначат директором-распорядителем центра с годовым жалованьем в 49 500 долларов, плюс общемедицинская страховка и служебный автомобиль. И еще что-то для лучшего друга Вилли — владельца компании, которая получит контракт в 200 000 долларов на полносборное строительство. И также для мужа главы предвыборного штаба Вилли, который обеспечит круглосуточную охрану центра. И — последнее, но немаловажное, — кое-что для халявщика — младшего брата Вилли, который по случайности владеет обанкротившимся магазином, расположенным в юго-восточном углу площадки, предполагаемой для строительства общественного центра. Магазинчик придется снести и выплатить братцу государственную компенсацию, раз в пять-шесть превосходящую стоимость заведения.

Не было никакой необходимости расписывать все это Палмеру Стоуту. Ему совершенно ни к чему вязнуть в подробностях. Стоут допускал, что кто-то из близких и дорогих сердцу Вилли людей желает нажиться на строительстве новехонького девятимиллионного общественного центра, и только бы изумился, окажись оно по-другому. Кормушка — неотъемлемая часть жизни политиков. Кто-то всегда делает деньги даже на самых благородных вроде бы начинаниях на средства налогоплательщиков. Вилли Васкес-Вашингтон со товарищи получат новенький общественный центр, а губернатор с приятелями обретут новый мост на остров Буревестника. На взгляд Палмера, выходило так на так. Он организует, чтобы проект Вилли вошел в следующие сенатские слушания по бюджету, после чего бумага легко пройдет согласовательную комиссию и ляжет на стол губернатору. Несмотря на личную заинтересованность в продвижении «Буревестника», губернатор Дик Артемус ни в жизнь не наложит вето на финансирование общественного центра в округе бедняков, особенно когда их депутат заявляет, как неоднократно делал Вилли Васкес-Вашингтон, что отчасти является и афро-американцем, и гаитянином, и китайцем, и даже индейцем миккосуки. Никто никогда не требовал от Вилли документального подтверждения столь разномастного наследия. Никто не хотел задавать вопросы первым.

— Завтра я все устрою, — заверил Стоут. — Слушай, я уже на собрание законодателей опаздываю.

— Что значит «опаздываю»? У нас еще восемь лунок! — замахал клюшкой Вилли. — Ты не можешь бросить игру посредине! Особенно когда я проигрываю двадцать шесть баксов!

— Оставь себе деньги и карт. Я дойду пешком. — Стоут повесил через плечо мешок с клюшками и достал из сумки-холодильника пиво. Он весело, но решительно помахал вице-председателю парламентского Комитета ассигнований и направился к зданию клуба.

— Эй, Палмер! Погоди! — окликнул Вилли.

Стоут обернулся и приложил к уху ладонь. Вилли поманил к себе. Палмер шепотом выругался и вернулся.

— По поводу названия, — негромко сказал Вилли.

— А что такое?

— Ты видел, как оно обозначено в бюджетной статье?

— Я не читаю бюджетное послание парламента от корки до корки, Вилли, — сказал Стоут. — Как и телефонный справочник Майами. Ну давай, подскажи.

— В варианте для Сената название должно быть таким же. Только это я и хотел сказать.

Стоут испытал жгучее желание вырвать у Вилли клюшку и завязать узлом на его потной шее в фурункулах.

— Какое же название мне проставить в сенатском билле? — сдержанно спросил он.

— Общественный центр поддержки Вилли Васкес-Вашингтона.

— Заметано. — Стоут развернулся уходить.

— Может, запишешь?

— Ничего, я запомню.

Центр поддержки? — подумал Стоут. Именно, поддержки Вилли.

— Эй, Палмер! А как насчет твоего моста?

— Я набросаю тебе черновик выступления и пришлю по факсу. И мост не мой. — Стоут целеустремленно зашагал прочь.

— В смысле, его назовут в чью-то честь? — крикнул вслед Вилли. — Могу назвать в честь губернатора, если хочешь! Или даже в твою!

— Нет, спасибо! — не оборачиваясь и не останавливаясь, весело прокричал в ответ Стоут и пробормотал: — Гнус! Зажравшийся продажный подонок!

Население Жабьего острова, составлявшее 217 человек, уменьшалось. Остров неоднократно пытались переустроить, и многие его обитатели стали жертвами обреченных на неуспех предприятий. Неофициальным мэром острова был Нильс Фишбэк — бывший ландшафтный архитектор, автор амбициозного проекта, предполагавшего возведение трех высотных жилых домов и других шестисот шестидесяти объектов под названием «Башни Тарпоньего острова». (Все, кто брался за преобразование Жабьего острова, первым делом его переименовывали. Остров скоротечно менял названия: кроме Тарпоньего, он назывался Длинноносым, Дельфиньим,   островом   Голубой   Цапли,   Белой   Цапли, Маленькой Колпицы, Большой Колпицы, Отмелью птицы Перевозчика, Рифом Перевозчика, Островом Перевозчика и Стаями Перевозчиков. Все лопнувшие прожекты разнились в обстоятельствах провала, но безрадостную и подробную историю каждого можно было изучить в отделе банкротств федерального суда Гейнсвилла.)

Сопротивление последнему по времени преобразованию острова исходило от группки озлобившихся землевладельцев, маскировавшихся под защитников окружающей среды. Они рассылали страстные петиции, густо пересыпанные цитатами из Торо, [10] но истинной их целью была не защита девственных берегов от надругательства, а выкачивание денег из строителей. Собственники считали, что Роберт Клэпли слишком прижимист, хотя запросто может переплатить за имущество, как переплачивали обитателям Жабьего острова прежние застройщики. Тактика петиций раньше срабатывала — расшевеливала официальные организации стражей природы и приманивала к проблеме Жабьего острова авторов передовиц из крупных газет. Истерзанные газетными заголовками, преобразователи обычно сдавались и удваивали цену. Почему бы Клэпли не поступить так же для скорейшего обретения своего роскошного курорта?

Благодаря известности и старшинству Нильс Фишбэк исполнял ведущую роль в петиционном движении против острова Буревестника. В эйфории первого всплеска планов по переустройству острова, именовавшегося тогда Тарпоньим, Фишбэк неблагоразумно, как выяснилось позже, истратил все сбережения на покупку тридцати трех участков. Нильс Фишбэк мечтал покинуть Майами и удалиться в безмятежный райский уголок, окруженный водами Мексиканского Залива. Он предполагал оставить за собой четыре самых живописных участка и на деньги, полученные от высотного проекта, выстроить для себя и жены роскошную усадьбу в плантаторском стиле. К несчастью для Фишбэка, проект «Башни Тарпоньего острова» всплыл брюхом кверху вскоре после отливки первой домовой панели и внезапного ареста главных спонсоров строительства — двух юных кузенов из Барранкильи. К тому времени Фишбэк успел лишь отделать клочок земли шестьдесят на шестьдесят футов, где воздвигли киоск по продаже участков Тарпоньего острова — весьма скромное ландшафтное сооружение, за которое Нильс Фишбэк все-таки ожидал получить вознаграждение. Денег не получили ни он, ни другие субподрядчики. Дальше — хуже: за восемь лет провалились еще три попытки переустройства Жабьего острова, а у Фишбэка еще оставалось семнадцать участков бесплодной земли из первоначальных тридцати трех. Дом-мечта по-прежнему оставался в чертежах, а Фишбэк одиноко жил в развалюхе, которая не интересовала даже отдел по реализации имущества лопнувших компаний.

Жена Фишбэка давно распростилась с мечтами и умотала на континент, предоставив мужу одиночество и свободное время в количестве, вредном для здоровья. Фишбэк прошел через полосу запоев, когда переставал бриться, мыться, чистить зубы и менять белье. Целые дни он проводил на пляже, отчего кожа его потемнела и сморщилась, как грецкий орех. Однажды утром, когда пьяный Нильс Фишбэк мочился со старого деревянного моста, к нему подошел впечатлительный молодой человек, писавший очерки для сент-питерсбергской газеты. На следующей неделе появилась большая статья под заголовком «Мэр Жабьего острова». Хотя Фишбэк не помнил, чтобы он давал интервью, и чего вообще наврал, но рьяно воспринял новый звучный титул. Он отпустил бороду и вытравил ее до снежной белизны, щеголял голым по пояс, босым и в ярких банданах. Фишбэк лихо преобразился в отшельника, несгибаемого защитника Природы, который обитает на острове исключительно из-за его великолепия и не желает разорять постройками. Он радостно позировал фотографам, делая вид, что целует крохотную полосатую жабу, давшую название острову. У него хорошо получалось произносить полные горечи и любви речи о гибели старой Флориды. Потому он на годы стал желанным персонажем для «Вашингтон Пост», «Ньюсуик», «Си-эн-би-си» и телестанций Тернера, не говоря уже о местных средствах массовой информации. Так Фишбэк превратился в эксцентричную знаменитость здешних краев.

По правде, ему было глубоко плевать, что делается с тварями, обитающими на Жабьем острове. Самым прекрасным и поразительным зрелищем в Царствии Божьем для него стал бы чек в 510 000 долларов от компании Роберта Клэпли — такую несуразную цену запрашивал Фишбэк за свои семнадцать сиротских участков. Разумеется, он бы с восторгом принял и вдвое меньшую сумму и убрался с Жабьего острова еще до заката. Фишбэк изобразил ужас, когда бульдозеры Клэпли стали утюжить жабью родину, однако втайне возрадовался. Жаб он терпеть не мог, особенно в их брачный период, когда ночь напролет в голове отдавались пронзительные песнопения. Но что важнее, механизированная атака Клэпли на маленьких амфибий мощно подпитывала информацией петиционное движение: какое же чудовище, не правда ли? Тысячами давит невинные существа! На такие случаи у Фишбэка имелась картотека редакционных телефонов для связи с корреспондентами. Он лично проведет телевизионные бригады по старому мосту и дороге на пляж к месту бойни, покажет, где установить камеры. Компания «Остров Буревестника» не выдержит столь ужасной рекламы! За часок до этого Фишбэк уведомит Клэпли, чтобы тому хватило времени позвонить в банк и перевести деньги.

Единственно неясный вопрос — когда звонить? Если протянуть со звонком, бойня закончится, и телевизионщикам нечего будет снимать. С другой стороны, вмешаешься слишком рано, и жабья зараза сильно не уменьшится, а через несколько недель у нее весенний брачный период.

Фишбэк встал и отряхнул на заднице обрезанные штаны. Вынул из морозилки две банки пива, одну открыл, другую сунул подмышку. Неторопливо спустился с холма к рощице, где заправлялся большой желтый бульдозер. Фишбэк передал неоткрытую банку водителю и спросил:

— Долго еще коноёбиться?

— Долго, батя, — пробурчал бульдозерист. — Привыкай.

— Нет, я имею в виду, сколько будете валандаться? — Фишбэк махнул костлявой рукой, походившей на вытащенную из воды корягу. — Жаб-то когда передавите?

— Ты про че? — сощурился водитель.

— Глянь на башмаки, приятель. Там жабьи кишки, если не ошибаюсь.

Водитель отступил, вытирая подошвы о палую хвою.

— Ты че, мужик, рехнулся?

— Ладно! — нетерпеливо вздохнул Фишбэк. — Будем считать, поскакунчики здесь не водятся. Просто скажи, сколько это еще протянется.

Бульдозерист взглянул на преподнесенную банку холодного пива. Да черт с ним! Это старый безвредный пердун. Наверное, его грохот достал.

— Неделю, — ответил водитель. — Так в наряде сказано.

— Отлично. — Фишбэк показал на рощицу. — С четверть мили отсюда по этой тропке будет прудок с пресной водой. Славное местечко для свалки. Подгрести б туда побольше грунта.

— Ну? — заинтересовался бульдозерист.

Нильс Фишбэк заговорщически подмигнул.

— Ага! Прямо Жабий Центр, напарник.

5

На следующей неделе согласовательная комиссия Законодательного собрания Флориды одобрила ассигнование 9,2 миллиона долларов для реализации на юго-западе Майами окружного проекта «Общественный центр поддержки Вилли Васкес-Вашингтона». Та же комиссия дала добро на выделение 27,7 миллиона долларов для проектирования и строительства величавого бетонного моста с четырьмя дорожными полосами взамен деревянной двухполосной развалюхи, соединявшей Жабий остров с материком. Губернатор Дик Артемус заявил о решительной поддержке обоих проектов и воздал хвалу законодателям за «внепартийную приверженность прогрессу».

Через несколько дней Нильс Фишбэк и еще двадцать два человека, подписавшие петицию «Нет — острову Буревестника!», встретились с Робертом Клэпли и его адвокатами в кабинете фешенебельного кубинского ресторана в Ибор-Сити. Состоялась сделка: Клэпли покупал семнадцать участков Фишбэка за 19 000 долларов каждый, что на 16 500 долларов превышало ранее истраченную Фишбэком сумму. Другие «защитники» Жабьего острова получили и с готовностью приняли сопоставимые предложения. Всех отправили домой самолетом, а следующим утром Нильс Фишбэк собрал у старого деревянного моста пресс-конференцию. Горстке корреспондентов местных изданий «мэр» сообщил, что снимает все претензии петиционного движения, поскольку «компания "Остров Буревестника" уступила практически всем требованиям». Шурша ворохом с виду официальных бумаг, Фишбэк обнародовал письменное обязательство Роберта Клэпли сохранить природу острова и обеспечить биологическое, ботаническое и гидрологическое наблюдение на всех фазах строительства. Кроме того, Клэпли выдвинул неслыханную компенсационную программу, согласно которой каждый акр деревьев, принесенных в жертву строительству, возмещался тремя акрами новых посадок. Нильс Фишбэк не сообщил прессе, что по закону Клэпли не обязан восстанавливать растительность Жабьего острова, и потому новые лесопосадки могут проводиться в любом месте Флориды, включая далекий округ Путнэм, где Клэпли владеет девятьюстами акрами недавно раскорчеванного лесного участка, нуждающегося в восстановлении.

Вдохновителем умиротворяющей аферы был не кто иной, как Палмер Стоут. Неделя выдалась весьма продуктивной. Губернаторские дружки получали новый мост, Вилли Васкес-Вашингтон — новый общественный центр, а наглая контролерша с развязки Йихо — пинок под зад. Из Таллахасси Стоут прибыл домой самолетом и сразу направился в свой любимый сигарный бар «Поклонник», чтобы отпраздновать удачу. Здесь, среди румяных молодых юристов, финансовых управляющих, владельцев галерей и бывших профессиональных спортсменов, он ощущал себя сильным и значительным. Ему нравилось смотреть, как они обучают новых подружек осторожненько обрезать кончик контрабандного «боливара» — любовная прелюдия яппи девяностых. Стоут возмущался, что жена не желала переступать порог «Поклонника», а ведь как бы она там смотрелась — сидит, закинув ногу на ногу, и оправляет черное вечернее платье в обтяжку. Но Дези говорила, что от сигар ее тошнит. Она нещадно пилила его за курение дома — дескать, дурная и вредная привычка. А сама каждый раз сворачивала косячок, когда они трахались, и Палмер не возражал. «Пажалста, мэм! — весело говорил он. — Лишь бы ночка пролетела!» «Слушай, ты не заткнешься?» — отвечала Дези. И только так она позволяла оседлать себя — совершенно молча. Шалости с «поляроидом» она терпела, но стоило Палмеру произнести хоть слово, как вся любовь кончалась. Такое вот было у Дези железное правило. Стоут приучился пару раз в неделю затыкаться в спальне на пятнадцать-двадцать минут. Приноровился. К тому же были и другие — особенно штучки из администрации, которые позволяли ему балаболить от начала до конца. И вопить, будто на скачках. Бармен поставил стаканчик бренди.

— От кого это? — спросил Стоут.

— От джентльмена с конца стойки.

В заведении так было принято: все посетители — «джентльмены» и «леди».

— Которого?

— В темных очках.

Молодой парень в яркой рубашке с попугаями и пальмами. Стоут его не припоминал. Въевшийся загар, длинные выгоревшие волосы, двухдневная щетина. Может, палубный матрос с Багиа-Мар или 66-го причала? Встречались на яхтенной стоянке, а сегодня у него выходной?

Стоут поднял стаканчик и проартикулировал «спасибо». Парень в темных очках ответил небрежным кивком. Стоут переключил внимание на жгучую брюнетку, которая не курила, а скорее сосала семидюймовую кубинскую сигару. Дамочка явно не разбиралась в сигарах, но ее сиплое хихиканье указывало на готовность стать прилежной ученицей. Стоут уже собрался представиться, но тут бармен коснулся его рукава и протянул свернутую бумажную салфетку.

— Молодой джентльмен в темных очках просил вам передать.

Стоут развернул салфетку.

«Звонил мистер Йи из Панама-Сити по поводу «витаминов». Еще Хорхе из фирмы «БМВ» — к понедельнику они получат новый кабриолет. Смотри теперь, где паркуешься!»

Руки Стоута дрожали, когда он положил салфетку. Оглядел бар — матрос исчез. Стоут достал мобильный телефон, набрал не зарегистрированный в справочной номер аппарата в кабинете и снял сообщения автоответчика. Первые два, поступившие в день, когда он вылетел в Таллахасси, полностью совпадали с запиской матроса. Мистер Йи — тайный связной Дургеса по сбыту носорожьих рогов — наконец откликнулся. (Не ставя Дези в известность, Стоут хотел приобрести некоторое количество магического снадобья для эрекции, поскольку собирался хорошенько оттянуться в следующей деловой поездке.) И второе сообщение было от продавца из фирмы «БМВ», молодого ухаря по имени Хорхе Хернандес.

Чертовщина какая-то, подумал Стоут. Либо матросик стырил телефонный код, либо пошастал в доме. Положив на барную стойку двадцатку, Стоут помчался домой. Вбежал через парадную дверь, обогнул лежавшую собаку и поспешил в кабинет. Вроде никто здесь не рылся, на столе ничего не тронуто и не передвинуто.

И тут он увидел пентаграмму, выложенную из блестящих стеклянных глаз. Безукоризненность формы произвела магическое действие на Стоута — поборника аккуратности и порядка. (Этот его пунктик проявлялся в странной потребности избавиться, невзирая на последствия, от возможной неопрятности — бумажки, обертки — любого мусора. Что и превращало Стоута в неисправимого пачкуна.)

Он не тронул таинственный знак. Медленно окинул взглядом стены: рысь, лесной волк, ушастый олень, баран-толсторог, лось, марлин, тарпон, павлиний окунь. Стоут глядел на них, но они на него не смотрели.

Твилли Спри по привычке влюблялся в любую женщину, которая соглашалась с ним переспать. Одну звали Мэй, она была на десять лет старше. Прямые соломенные волосы, вся с головы до ног покрыта темными веснушками. Происходила из богатой семьи и подкупала абсолютным отсутствием интереса к наследству Твилли. Он бы на ней женился, да вот только она уже была замужем за сингапурским бизнесменом. Через три дня после знакомства с Твилли Мэй подала на развод, но адвокат сказал, что на это уйдут годы, поскольку ее супруг избегает появляться в Соединенных Штатах, и потому нет возможности передать ему бумаги. От нечего делать Твилли слетал в Сингапур и повидался накоротке с мужем Мэй, который быстренько организовал, чтобы жениха избили, арестовали в борделе и выслали. Твилли вернулся во Флориду и как ни в чем не бывало спросил Мэй: «И что ты нашла в этом подонке?»

Они прожили вместе пять месяцев. Мэй хотела, чтобы Твилли помог ей стать свободной личностью. Он уже слышал нечто подобное от прежних подружек. Мэй вдруг забросила игру в бридж и педикюр по средам и увлеклась музицированием на мандолине и тропическими орхидеями. Обеспокоенный отец Мэй прилетел из Сэг-Харбор, чтобы разобраться с Твилли. Батюшка был отставным администратором компании «Форд Мотор» и, можно сказать, нес единоличную ответственность за крах «мустанга». Проверяя характер Твилли, отец Мэй пригласил его пострелять и вручил «ремингтон» 12-го калибра. Твилли сбил все, что подбрасывалось. «Лады, — сказал отец Мэй. — А вот умеешь ли ты охотиться?» Он отвез Твилли на перепелиную ферму в Алабаме, и тот подстрелил первых же четырех взлетевших птиц. Потом Твилли положил ружье на траву. Этого с избытком, сказал он.

Какого черта? закричал отец Мэй. Мы даже не разогрелись!

Какой смысл? ответил Твилли. Больше четырех перепелок мне не съесть.

Смысл не в жратве! громыхал папаша. Главное — спорт!

Да ну? спросил Твилли.

Сбить с неба что-то быстрое и красивое, втолковывал отец Мэй. Вот в чем суть!

Теперь понятно, сказал Твилли.

Вечером, когда отец Мэй взмыл в чартерном самолете с местного аэродрома Монтгомери, некто, спрятавшийся за деревьями, аккуратно вышил пулями «X» на крыле, пробил бензобак и заставил самолет совершить вынужденную посадку. Снайпера так и не нашли, но отец Мэй побушевал с властями. И хотя его попытки посадить Твилли безоговорочно провалились, зато удалось убедить дочь, что она связалась с маньяком-убийцей. Твилли немного погрустил без Мэй, но его грела мысль, что он все доходчиво растолковал ее отцу, и тот, безусловно, осознал связь между собственным тщеславием и дырками, от которых его самолет сделался похожим на швейцарский сыр.

По правде говоря, Твилли в основном на это и рассчитывал — что сволочи поймут его послание. Многие понимали.

Но не пачкун. Твилли решил, что слишком церемонится с Палмером Стоутом; такому человеку нужно излагать все в лоб и, возможно, не один раз. Твилли целыми днями следил за ним, а тот, куда бы ни отправлялся, по-прежнему вышвыривал мусор из окна машины. Твилли уже устал за ним подбирать.

Однажды Стоут возвращался с женой из Джексонвилла со свадьбы у сенатора и под дворником на ветровом стекле «рэнджровера» обнаружил записку: «Прекрати засорять планету, засранец». Стоут недоуменно дернул плечом и показал записку Дези. Потом скомкал бумажку и бросил на тротуар стоянки.

Сев в роскошную машину, он с ужасом обнаружил, что в ней полно навозных жуков. Кишевшая масса покрыла его ботинки, а еще одна волна продвигалась к рулевой колонке.

Третий взвод сгруппировался на приборной доске, с громыханьем шарикоподшипников сталкиваясь блестящими коричневыми панцирями.

Несмотря на внешность, навозные жуки совершенно безвредны; находясь в самом низу пищевой цепи, они исполняют уникальную и бесценную работу — неустанно потребляют животные отходы. Их боготворили древние египтяне, и едва ли ни с тем же трепетом почитают современные скотоводы. Всего известно более семи тысяч разновидностей навозных жуков; без них Земля буквально захлебнулась бы в экскрементах. Палмер Стоут не знал сию истину и не отличал божьих коровок от тараканов, за которых и принял заполонивших машину насекомых. Он завопил, заколотил себя по ляжкам и пулей вылетел из автомобиля.

Дези, ждавшая, чтобы муж открыл ей дверцу, с большим интересом наблюдала его акробатический прыжок. Она проворно вынула мобильный телефон, но Палмер его выхватил.

— Не надо полиции! — крикнул он. — Ни к чему, чтобы это попало в газеты.

С чего это он решил, что подобная чепуха заинтересует прессу? подумала Дези.

Со своего телефона Стоут вызвал чистильщика, который пылесосом удалил из машины жуков; всего приблизительно три тысячи штук, если б кто-нибудь удосужился их посчитать. Словно камушки, подумала Дези, слушая, как гремят всосанные шлангом жуки. Чистильщик заглянул в иллюстрированный справочник и верно идентифицировал захватчиков.

— Что? — переспросила Дези.

— Навозный жук. Обычный коровий навозный жук.

— Нетрудно догадаться, откуда взялось название, — сухо сказала Дези.

— Да уж, — ответил чистильщик.

— Что? — набычился Стоут. — Хотите сказать, они жрут дерьмо?

Но он так ни черта и не понял.

На следующий день по дороге на автополигон Стоут выбросил в окошко упаковку от жареного цыпленка. В Форт-Лодердейле ему пришлось остановиться на Семнадцатой улице перед разводным мостом. Стоут потянулся через сиденье к окну и кинул упаковку за перила моста. Твилли находился через три машины сзади и все видел: в водный поток плюхнулась картонная упаковка, порхнула салфетка, упали обглоданные цыплячьи ножки и коробочка из-под салата. Вот тут Твилли и понял, что Палмер Стоут безмерно самонадеян либо неизмеримо туп. В любом случае требовался особый подход.

Утром 2 мая в спальню вошла служанка и сообщила, что пропал пес Магарыч.

— Быть того не может, — сказал Стоут.

Дези что-то накинула на себя, сунула ноги в теннисные туфли и бросилась на поиски. Вернулась вся в слезах и сказала мужу:

— Это все из-за тебя!

Стоут попытался ее обнять, но она сбросила его руки.

— Милая, перестань, — попросил Стоут. — Угомонись.

— Кто-то его увел...

— Это еще неизвестно.

— Ты во всем виноват...

— Дези, прекрати.

Стоут действительно был виноват в том, что она такая дерганая. Не стоило ей показывать, что сотворили с его трофеями в кабинете. У Стоута все же мелькала мысль — уж не сама ли Дези была тем таинственным вандалом? Может, психанула? Она явно не одобряла его охотничье хобби, вон как расстроилась из-за убитой носорожихи. Вообще-то совсем не трудно представить, как жена вскарабкивается на подвижную лестницу и серебряной вилкой из набора для омаров (свадебный подарок устроителей тотализаторов) старательно выковыривает глаза у охотничьих трофеев.

Нет, Дези не могла этого сделать. Палмер Стоут помнил, как она отреагировала на жуткий знак на столе и безглазые морды на стене. Побледнела и выскочила из комнаты. Потом упросила нанять в дом охранников, сказав, что уже не чувствует себя в безопасности. Не волнуйся, сказал Стоут, это какой-то извращенец из местных. Или мальчишки залезли поозорничать. Но про себя он подозревал, что истории со стеклянными глазами и надругательством над «БМВ» связаны с его лоббистской деятельностью; может, разозленный полудурок-клиент или даже завистливый конкурент. Поэтому Стоут сменил все замки, получил новые телефонные номера и отыскал умельца-электронщика. Тот обшарил весь дом — нет ли подслушивающих устройств. В довершение Стоут проверил на детекторе лжи служанку, садовника и полставочную кухарку. Дези взяла с мужа обещание, что отныне каждый вечер он будет включать сигнализацию, и он неукоснительно это делал...

За исключением прошлой ночи, когда отправился к республиканцу, занимавшемуся благотворительными фондами, и так назюзюкался, что возвращаться домой пришлось на такси. Было три часа ночи; Палмер с трудом узнал собственный дом, новый ключ не хотел открывать дверь, а для набора вразбивку пятизначного кода сигнализации требовались невероятные умственные усилия.

И все же не верилось, что кто-то прошмыгнул вслед за ним и украл лабрадора. Во-первых, Магарыч здоровенный — 128 фунтов. За немалые деньги обучен командам «сидеть», «апорт», «вперед», «лежать», «рядом» и не ластиться к чужим. Одному, даже крепкому мужику с ним не справиться, полагал Стоут.

Потом Дези напомнила, что Магарыч не вполне здоров. Несколько дней назад он слизнул с письменного стола пять стеклянных глаз, и пришлось срочно везти пса в лечебницу. Стоут не замечал пропажи глаз, пока не явился таксидермист ремонтировать чучела. Магарыч вскоре стал квелым, отказывался от еды. У ветеринара рентген показал гроздь стеклянных шариков, расположившихся в передней части собачьего желудка. Четыре шарика без труда удалили при чревосечении, а пятый проник в кишечный тракт, и хирург не мог до него добраться. Если в ближайшие дни глаз не выйдет, потребуется еще одна операция. Под воздействием сильных антибиотиков пес был вялым.

— Он погибнет, если мы его не вернем, — печально сказала Дези.

— Найдем, не волнуйся. — Стоут пообещал расклеить в округе объявления.

— Посули вознаграждение, — попросила Дези.

— Разумеется.

— Я имею в виду приличное вознаграждение, Палмер.

— С ним все будет в порядке, милая. Наверное, служанка неплотно прикрыла дверь, и он что-то унюхал. С ним так бывало, помнишь? Почувствует себя лучше, проголодается и вернется, вот увидишь.

— Спасибо, доктор Дулиттл, — сказала Дези.

Она все еще злилась на Палмера за то, что он попросил ветеринара вернуть проглоченные Магарычем глаза, чтобы почистить и вновь вклеить чучелам. «Господи, да закажи новые», — просила Дези мужа. «Черта едва, — отвечал тот. — Согласись, так гораздо интереснее».

Добытые хирургическим путем глаза принадлежали канадской рыси, марлину, лосю и ушастому оленю. Отсутствующее глазное яблоко числилось за черным буйволом — самым крупным трофеем, и потому Стоуту особенно хотелось его вернуть.

Сверкнув глазами, Дези шагнула к мужу:

— Я тебе никогда не прощу, если бедный пес умрет где-нибудь под забором.

— Да говорю тебе, никто его не крал...

— Не в том дело, Палмер. Дело в твоем дурацком хобби, в твоих дурацких чучелах с их дурацкими фальшивыми глазами. И потому ты будешь виноват, если что-то случится с таким славным псом.

Дези вышла из кабинета, а Стоут позвонил в частную типографию и заказал пятьсот объявлений с фотографией Магарыча и обещанием вознаграждения в 10 000 долларов за информацию, способствующую его возвращению. Стоут был спокоен и абсолютно уверен, что никто из его врагов, даже самый бессердечный, не дойдет до того, чтобы воровать домашнюю собаку.

Мир ополоумел, раздумывал Стоут, но не настолько же.

Твилли Спри следовал за пачкуном, возвращавшимся в такси с вечеринки. Твилли остановился в конце квартала и видел, как Палмер Стоут, спотыкаясь, бредет по аллее к дому. Когда Стоут тыркался ключом в замок, Твилли уже расположился в тридцати футах от него за стволом малазийской пальмы. Стоут не только не запер входную дверь, но даже оставил приоткрытой. Он еще возился с «молнией», раскачиваясь перед унитазом в туалете первого этажа, когда Твилли вошел в дом и забрал пса.

Твилли, как пожарный, перебросил собаку через плечо и зарысил к своей машине. Пес не кусался и даже не гавкнул. Вот и славно, подумал Твилли, парнишка ведет себя как надо. Умница.

И в мотеле лабрадор вел себя спокойно. Он попил немного холодной воды из крана в ванной, но игнорировал великолепную игрушечную косточку из сыромятной кожи.

— В чем дело, приятель? — спросил Твилли.

Он часто разговаривал с животными и не видел в том ничего особенного. Говорил он и с рысью, что жила у него в палатке. «Гляди, подлючка, не кусайся», — предупреждал ее Твилли.

Пес устроился у его ног. Твилли потрепал его по лоснящейся ляжке и сказал:

— Все будет хорошо, дружище. — Ему претило обращаться к собаке по имени, обозначенном на бирке — «Магарыч». Палмер Стоут находил остроумным это старинное название взятки. — Отныне ты — Макгуин. — Лабрадор поднял здоровенную, как наковальня, голову. — В честь великого гитариста, [11] — пояснил Твилли.

Пес лег на бок. Вот тут Твилли и заметил у него повязку. Он опустился на колени и осторожно оттянул пластырь на выбритом животе пса. Под марлей был свежий хирургический надрез, на котором Твилли насчитал двенадцать стальных скобок. Он вернул повязку на место и тихонько погладил собаку по боку. Пес тяжело вздохнул, как вздыхают лабрадоры, но видно было, что ему не больно.

Рана Твилли обеспокоила. Что же могло случиться с таким крепким существом. Желчный пузырь? А у собак вообще есть желчный пузырь? У них бывает артрит, болезнь сердца, аутоиммунные нарушения и рак. Рак точно бывает. Все это крутилось у Твилли в голове, пока он сидел в углу кровати, упершись локтями в колени и уставившись в телевизор, где гоняли рекламу соковыжималки, а Макгуин дремал на грязно-оранжевом покрывале.

Для собаки таких размеров у него было очень легкое дыхание. Лабрадор спал, как младенец в люльке, и Твилли даже наклонялся к нему, чтобы услышать, как он дышит.

Наверное, беднягу напичкали успокоительным после операции, думал Твилли. Теперь понятно, почему пес такой покорный. Чем дольше Твилли размышлял, тем определеннее вырисовывались дальнейшие действия: снова проникнуть в дом Палмера Стоута и отыскать собачье лекарство. Рискованно, безумно рискованно, но другого выхода нет.

Твилли не хотел, чтобы с Макгуином что-то случилось — пес ни в чем не виноват.

Вот его хозяин — другое дело.

Твилли опростоволосился. Следующим вечером он вернулся к Стоуту в момент, когда тот в «рэнджровере» отъезжал от дома, а рядом на сиденье мелькнул силуэт женщины. Твилли посчитал, что пара отправилась на поздний ужин.

Но оказалось, что пачкун подвозил домой служанку. Вот так Твилли допустил ошибку, которая все переменила.

После предыдущего вторжения Стоуты озаботились охраной дома. Твилли решил на это плюнуть, просто влететь в дом, схватить собачьи пилюли и убежать. Все займет не больше минуты.

Кухонная дверь легко поддалась отвертке, и как ни странно, сигнализация не сработала. Твилли зажег свет и начал поиски в просторной кухне, совсем недавно обставленной темными шкафчиками в старинном стиле и утварью из нержавейки. Вот так парни типа Стоута тешат молодых женушек, подумал Твилли. Кухни и украшения — на большее воображения не хватает.

Собачье лекарство он нашел на тумбочке рядом с кофеваркой: два флакончика с ярлыками и тюбик мази — антибиотики. Твилли сунул их в карман. На крючке у двери висел поводок, Твилли и его прихватил. За отважный рейд он вознаградил себя бутылочкой пива «Сэм Адаме» из холодильника. Обернувшись, Твилли увидел, что в дверях стоит Дезирата Стоут с хромированным револьвером 38-го калибра.

— Это вы украли нашу собаку, — сказала она.

— Верно.

— Где он?

— Цел и невредим.

— Я спросила — где? — Дези взвела курок.

— Стреляйте, только больше не увидите Макгуина.

— Кого?

— Это его новое имя. — Не извиняясь, а как бы объясняя свое присутствие, Твилли сказал, что не знал про операцию. — Я пришел за его лекарством. Кстати, что с ним случилось?

— Вы все равно не поверите, — ответила жена пачкуна. — Положите руки на макушку.

— Извините, миссис Стоут, но это не так делается. — Твилли допил пиво. — Вы собираете бутылки для повторного использования?

Дези кивнула на чулан. Там стоял пластмассовый ящик, Твилли поставил в него пустую бутылку. Потом обернулся и спокойно выхватил револьвер у жены пачкуна. Вытряхнул патроны и ссыпал в карман с собачьим лекарством. Оружие положил на ящик со столовым серебром.

Миссис Стоут понурилась и что-то чуть слышно прошептала. Она стояла босая, в длинной белой тенниске и с жемчужными серьгами, что выглядело странно. Руки и ноги загорелые.

— Вы тот чокнутый, что запустил насекомых в машину мужа?

— Да. Жуков.

— И дурацкие записки вы писали? И выковыряли глаза у чучел?

— Верно. — Твилли решил умолчать о нападении на красный «БМВ».

— Вы поступили ужасно, — сказала Дези.

— Просто по-ребячьи, — уступил Твилли.

— Зачем вы так?

— Наверное, немного разозлился. Как чувствует себя Палмер?

— Превосходно. Он повез домой служанку, а потом заедет выпить в «Поклонник».

— А, сигарный бар! — Заведение стояло в планах Твилли Спри по заражению паразитами, но он еще не решил проблему вентиляционной системы. К тому же ученые специалисты расходились во мнении, станут ли навозные жуки жрать листья очищенного кубинского табака.

— Как вас зовут? — спросила Дези.

Твилли рассмеялся и закатил глаза.

— Ладно. Вы захватили нашу собаку.

— Собаку вашего мужа.

— Я поеду с вами. — Твилли в ответ только усмехнулся — женская блажь. — Хочу понять, что происходит. Я не верю, что это из-за денег.

— Как вам угодно.

— Наверное, дело в Палмере.

— Рад был с вами повидаться, миссис Стоут.

— Меня зовут Дези.

Она прошла с Твилли к его арендованной машине и проворно в нее залезла. Твилли велел ей убираться, но Дези, помотав головой, подтянула колени к подбородку и обхватила руками.

— Я заору «Убивают!» или чего похуже, — предупредила она.

Твилли мрачно уселся за руль. Вот же невезуха — свалилась ему на голову эта Стоутова женушка! В доме напротив зажегся свет. Сейчас она заверещит. Но Дези сказала:

— Я в трудной ситуации. Сомнения одолевают последнее время. Мне надо уехать.

— Отправляйтесь в круиз.

— Вы не понимаете.

— С собакой все будет в порядке. Даю слово.

— Я говорю о Палмере. О себе и Палмере. — Изумленный Твилли не нашелся с ответом и просто повел машину. — Мне нечем гордиться. Вышла замуж, пытаясь обрести надежность. Можно сказать, из-за денег. Наверное, тогда я этого не понимала... А может, и понимала.

— Дези...

— Что?

— Я похож на Монтела Уильямса? [12]

— Простите... Господи, вы правы. Выговориться хочется.

Твилли выехал на шоссе. Он беспокоился о Макгуине. Может, уже пора дать ему лекарство и надо выгулять?

— Я покажу вам собаку, миссис Стоут, просто чтобы вы убедились — с ней все в порядке. А потом отвезу вас домой.

— Пожалуйста, не надо, — сказала Дези.

— И я хочу, чтобы вы передали мужу...

— Впереди полицейский.

— Да, я вижу.

— У вас скорость — семьдесят.

— Шестьдесят шесть. Вот что вы должны сказать Палмеру: «Опасный наркоман-преступник похитил нашего любимца и не вернет, пока ты в точности не выполнишь его требования». Справитесь? — Дези рассеянно смотрела в окно. — Вы меня слушаете? Скажете, мол, я крайне опасный психопат и способен на что угодно.

— Но вы же не такой.

Твилли подмывало перечислить весь список своих преступлений, но он побоялся, что Дези тогда выбросится из машины.

— Я взорвал дядин банк, — признался Твилли.

— Зачем?

— Какая разница? Взрыв есть взрыв.

— Придумайте что-нибудь получше. Я все равно не верю, что вы сумасшедший.

Твилли вздохнул.

— О чем вы с Палмером говорите? О политике? О телепередачах? О репрессиях в Тибете?

— О покупках, — ответила Дези без тени смущения или иронии. — Он очень интересуется автомобилями и хорошей одеждой. Наверное, в вашем социальном кругу это не котируется.

— У меня нет социального круга.

— Еще он иногда играет в гольф. Когда не охотится.

— Вы тоже играете в гольф?

— Всего два раза. Мы члены клуба «Долина Выдр».

— Как мило, — оценил Твилли. — Хоть одну выдру там видели?

— Нет.

— А не задумывались — почему?

— По правде сказать, нет, — ответила Дезирата Стоут.

Макгуин-Магарыч обрадовался, когда она вошла в номер мотеля. Твилли пытался изобразить ветеринара, но пес выплевывал таблетки. Зрелище было забавное. Наконец Дези оттолкнула Твилли и взялась за дело сама. Она впихнула большую белую таблетку Макгуину под язык и стала поглаживать ему горло. Лабрадор спокойно проглотил пилюлю. Когда Твилли попробовал скопировать этот способ, в него вылетела таблетка.

— Видите, без меня не обойтись, — сказала Дези.

— Нет, вам нельзя тут оставаться.

— Но он только от меня принимает лекарство. Вчера Палмеру чуть палец не оттяпал.

— Ничего, я приспособлюсь, — ответил Твилли.

Дези заставила пса проглотить вторую пилюлю и спросила, почему у него теперь такое имя.

— В честь моего любимого музыканта — Роджера Макгуина.

— Вы слишком молоды, чтобы вам нравился Роджер Макгуин.

— Вы его знаете? — заинтересовался Твилли.

— Разумеется. Мастер двенадцатиструнной гитары. «Восемь миль наверх», «Мистер Пришелец» и так далее.

— Фантастика! — поразился Твилли. — А вам сколько лет?

— Достаточно взрослая. — Дези одарила его улыбкой умудренной женщины. О летних подработках у «Сэма Гуди» она умолчала.

Одной рукой Дези поглаживала Макгуина, а другой одергивала подол тенниски. Потом задала главный вопрос:

— Скажите точно, что вам надо от моего мужа?

— Я хочу, чтобы он исправил свое поведение.

— Что-что?

— Он омерзительно свинячит. Куда бы ни шел, за ним остается мусорный хвост.

— Только и всего? — спросила Дези.

— Я хочу, чтобы до него дошло. Пусть ему станет стыдно. А что еще — я не знаю. — Твилли сдернул с кровати тонкое одеяло и перекинул Дези. — Прикройтесь, у вас задница выглядывает.

— Не по себе сук рубите, мистер Пришелец.

— Как это?

— Вы знаете, кто мой муж? Хоть представляете, чем он занимается?

— Нет, — ответил Твилли. — На автоответчике как-то был звонок из администрации губернатора.

— Вот то-то и оно — от самого губернатора. Наверное, звонил насчет того дурацкого моста.

— Какого моста? — не понял Твилли.

Дези села по-турецки на полу и прикрылась одеялом.

— Позвольте я вам кое-что расскажу про Палмера Стоута.

— Нет, мэм. Я отвезу вас домой, — сказал Твилли.

Но не отвез.

6

Твилли, женщина и собака ехали всю ночь. С рассветом они добрались до Жабьего острова. Твилли остановился на пляже и опустил стекла в машине.

— Зачем мы здесь? — спросила Дези.

Твилли прикрыл глаза. Он открыл их, лишь когда услышал пронзительные крики чаек и почувствовал, как солнце припекает шею. Поблескивала свинцово-серая вода Залива. Вдалеке Дези брела по белой ленте песка, рядом виднелась черная грузная фигура Макгуина, а над ними с криком носились морские птицы. Твилли выбрался из машины и потянулся. Скинул одежду и бросился в прохладную воду. Он отплыл ярдов на двести и посмотрел на остров: неширокий, ровный, в буйной косматой зелени, каким, наверное, и был спокон веку. Твилли прекрасно понимал, для чего понадобился новый мост. Ему слышался голос отца, взволнованного радужными перспективами. Твилли совершенно не удивляло, что заросший кустарником островок стал мишенью для застройки. Удивительно, что никто не расправился с ним раньше.

Твилли подплыл к берегу, натянул джинсы и, не вытираясь, забрался на капот. Вернулась Дези.

— Магарыч хотел поплавать, — сказала она. — Значит, ему лучше. — Твилли одарил ее укоризненным взглядом. — То есть Макгуин, — поправилась Дези. — Ну, здесь все, как вы ожидали?

— Тут красиво.

— Полагаете, губернатор Дик захапал весь остров?

— Если не сам, то кто-то из его дружков.

— Как по-вашему, сколько всего людей они собираются сюда напихать? — спросила Дези.

— Не знаю. По меньшей мере, пару тысяч.

— Теперь понятно, зачем им понадобился большой мост.

— Ну да. Грузовики, бульдозеры, экскаваторы, бетономешалки, краны, бензозаправщики, автомобили, передвижные игральные автоматы. — Твилли прищурился на облака. — Это просто мои догадки, миссис Стоут, но я опираюсь на историю.

— Макгуин нашел на пляже человека в отключке, — сказала Дези. — Выглядит он неважно.

— В обмороке мало кто привлекателен.

— Это не бомж, нормальный человек.

— Вы хотите, чтобы я на него взглянул? К этому клоните?

Твилли соскользнул с капота и двинулся вдоль берега. Свистнув собаке, Дези последовала за ним. Обморочный человек лежал в том же положении: навзничь, побелевшие руки сложены на груди, словно в безмятежном мертвом сне. Из разинутого рта вырывался храп, похожий на рев неисправного дизеля. Лоб украшен звездообразной кляксой птичьего помета, один глаз заплыл, на щеке скверная ссадина, припорошенная песком. Рядом валялись ботинок и пустая водочная бутылка.

Помахивая хвостом, Макгуин обнюхал неподвижное тело, а Твилли потряс человека за плечо. Тот, захлебнувшись храпом, очнулся и просипел «нет», когда Твилли спросил, не требуется ли «скорая помощь». Дези присела рядом на корточки.

— Я напился и вывалился из бульдозера, — объяснил человек.

— Недурственно.

— Зря, конечно. — Человек рукавом стер помет со лба и поморщился, когда Макгуин ткнулся мокрым носом в распухшую физиономию.

— Как вас зовут? — спросила Дези.

— Бринкман, — сказал человек. Твилли помог ему сесть. — Доктор Стивен Бринкман.

— Доктор — чего?

Тут Бринкман, заметив наконец, что на Дези лишь длинная тенниска и жемчужные серьги, явно занервничал. Да еще здоровенный лабрадор-ретривер, фыркая, тыркался ему носом в причинное место и заставлял вздрагивать.

— Доктор медицины?

— Фу... Нет... Я, это, биолог.

Твилли напрягся.

— А что вы делаете на острове?

— Работаю.

— На кого? — спросил Твилли. — Инженерные войска? Охрана природы?

— Не совсем, — ответил Бринкман.

Твилли вздернул его на ноги и, поддерживая, повел вверх по травянистой дюне:

— Надо переговорить.

Не только доктор Бринкман провел бурную ночь. Палмер Стоут душевно расслабился в баре «Поклонник», а затем продолжил отдохновение в отдельном кабинете клуба, заказав пару бутылок шампанского, коробку сигар «X. Апменн» (прямо с лодки из Варадеро) и проститутку, которая потребовала предъявить карточку избирателя, поскольку обслуживала только республиканцев. Палмера так пленило ее идеологическое рвение, что он не смог должным образом сосредоточиться на сексе. В результате хилые попытки перешли в философскую беседу, которая длилась до предрассветного посещения туалета и измотала Стоута больше, чем обычная ночь преступной связи. Он приполз домой с чудовищной головной болью и рухнул в гостевой комнате, чтобы не тревожить Дезирату, которая, как он полагал, одиноко почивает в супружеской постели.

Стоут пробудился за полдень в жестоком похмелье. В доме стояла тишина, сквозь жалюзи проникали косые лучи яркого солнца. Стоут зарылся лицом в подушку и вспомнил говорливую проститутку. По роду его лоббистской деятельности ему редко приходилось встречать людей с подлинными политическими идеалами. Он давно пришел к заключению, что способы ведения правительственных дел у демократов и республиканцев абсолютно не различаются. Правила игры не менялись: главное — услуги, друзья и у кого контроль над деньгами. Партийные ярлыки лишь указывали дорожку, по которой бегут команды, а все их разногласия — блеф и дешевая оперетка. Никто ни во что не верил и хотел лишь зацепиться за власть, чего бы это ни стоило. Во время выборов Палмер Стоут всегда советовал своим клиентам подстраховаться щедрыми пожертвованиями обеим сторонам. Невероятно циничная, но прагматичная стратегия. Сам Стоут представлялся беспартийным, но уже четырнадцать лет не заходил в кабину для голосования. Он слишком много знал, чтобы относиться к процедуре серьезно.

И все же любопытно было послушать, как проститутка всерьез рассуждает об упадке положительного влияния на учеников добродетельного богослужения в общественных школах и опасных нападках либералов на Вторую поправку. [13] Подобные проблемы не затрагивали жизнь Палмера Стоута настолько, чтобы у него имелось сформировавшееся мнение, но все равно было забавно встретиться с человеком, имеющим бескорыстные политические убеждения.

Жаль только, что не получилось вдуть этой Эрике. Или ее звали Эстелла? «Вот и нашлась кандидатка на вечерок со славным винцом и носорожьим порошком», — радостно подумал Стоут. Он напомнил себе, что нужно еще раз потеребить таинственного мистера Йи из Панамы.

Телефонный звонок расколол голову, словно удар саблей; Стоут цапнул трубку и совершенно ошалел, услышав голос жены. Может, он перепутал дом? Тогда как Дези его разыскала?

— Я звоню, чтобы ты не беспокоился, — раздалось в трубке.

— Ага. — Стоут вскочил и огляделся — нет, он, слава богу, у себя дома.

— Я все объясню. — Встревоженный голос Дези звучал странно.

— Угу.

— Только не сейчас.

— Ладно.

— Почему ты не спросишь, все ли со мной в порядке?

— Конечно, милая. Я тут... кх... с ума схожу, думая, куда ты подевалась.

На другом конце возникла непонятная пауза. Потом Дези чересчур ласково произнесла:

— Палмер...

— Что, дорогая?

— Ты даже не знал, что меня нет?

— Да нет, знал. Просто... Понимаешь, я поздно вернулся и свалился в гостевой комнате...

— Шестнадцать часов.

— ...чтобы тебя не беспокоить.

— Шестнадцать часов, черт возьми!

— Что? — спросил Стоут.

— Вот сколько времени прошло.

— Господи! Где? Скажи, что случилось?

— Ты только проснулся, да? Невероятно. — В голосе Дези слышалась гадливость. — Так напился, что не удосужился заглянуть в спальню.

— Дези, я тебя сейчас заберу. Скажи где. — Вначале Стоут воспринял ответ как шутку. — Станция «Амоко» в Бронсоне? А где, черт побери, этот Бронсон?

— Недалеко от Гейнсвилла, — сказала Дези. — Пришли за мной самолет.

— Погоди...

— Лайнер не нужен. Наверняка сможешь одолжить что-нибудь у своих богатеньких клиентов. Я сказала, что меня похитили?

Стоута окатила горячая волна раздражения. Дернув аппарат, он откинулся на подушки.

— Вроде как похитили, — продолжила Дези. — Это долгая и странная история, Палмер.

— Угу.

— Зато я нашла Магарыча.

— Ну? Это здорово! — Стоут уже запамятовал, что собака пропала. — Как наш парнишка?

— Хорошо. Но есть маленькая проблема.

— Я почему-то не удивляюсь, — буркнул Стоут.

— Всё расскажу при встрече.

— В Бронсоне, — вяло откликнулся Стоут.

— Нет, в Гейнсвилле. Запомнил?

— Да. Прислать туда частный самолет.

Когда в доктора Бринкмана влили глоток черного кофе, он очухался и смог провести небольшую экскурсию по будущему острову Буревестника.

Здесь построят причал для яхт. Тут будут поля для гольфа. Это расчистят для посадочной полосы. Все остальное — площадки под жилье.

— Дома? — спросила Дези.

— Очень дорогие дома, — ответил Бринкман. — А также квартиры для круглогодичной сдачи внаем. На двух и трех уровнях.

Твилли съехал с дороги в тень сосен.

— Каким планируется самое высокое здание? — спросил он.

— Шестнадцать этажей, — ответил Бринкман. — По одному дому на каждой оконечности острова.

— Засранцы, — пробормотал Твилли.

Дези отметила множество облезлых, выгоревших щитов с рекламами старых проектов. Бринкман пояснил, что все прожекты лопнули.

— Но у этих парней серьезный капитал и серьезное финансирование, — добавил он. — Думаю, на этот раз они своего добьются.

— При условии, что получат новый мост, — сказал Твилли.

— Разумеется.

— А в чем именно состоит ваша работа здесь? — спросила Дези.

Бринкман рассказал о своих исследованиях:

— По существу, это полная инвентаризация всех растений, животных и насекомых на острове.

— Ух ты! — воскликнула Дези.

— Не фиг ухать! — презрительно хмыкнул Твилли. — Доктор Стив, объясните, пожалуйста, миссис Стоут, почему ей не следует так восторгаться.

— Понимаете... — замялся Бринкман. — Подобные исследования — обычная процедура. В них, если хотите, больше бюрократии, чем науки. Ну да, с виду — ответственная забота о природе, но никто не ставит целью выявить, каких зверей и растения нужно сохранить. Цель — удостовериться, что застройщики не вляпаются в неприятность вроде той, с улитками.

Дези непонимающе взглянула на Твилли.

— Если обнаружатся охраняемые виды, — пояснил тот, — выйдет накладка. Так, доктор Стив? Все работы — к черту. — Бринкман энергично закивал. — А вы, полагаю, на неделе закончили свое исследование, и на всем острове не нашлось никаких улиток или пятнистого филина. Ничего редкого, что встало бы на пути строительства. Потому-то вы, наверное, вчера и напились. Втайне вы надеялись найти хоть кого-нибудь, любую охраняемую мошку, чтобы воспрепятствовать проекту. В душе вы порядочный человек и прекрасно понимаете, что здесь произойдет, когда заявятся эти ублюдки.

— Они уже тут, — грустно просипел Бринкман.

Он отвел Твилли с Дези в рощицу и показал, что произошло с жабами-малютками. Макгуин тотчас принялся рыться в земле.

— Удержите его! — взмолился Бринкман.

Дези взяла пса на поводок и оттащила. По следам гусениц большой землеройной машины Твилли прошел вперед, пиная куски недавно взрытой земли. Они дошли до стоянки бульдозеров, и Бринкман сказал:

— Вон из того я вывалился. Пытался эту сволочь завести.

— Зачем? — спросила Дези.

— Пьяный был.

— Это мы поняли.

— Хотел раздавить рекламный щит мистера Клэпли.

— Он у них за главного? — спросил Твилли.

— Он и есть «мистер Остров Буревестника». Роберт Клэпли. Самого я никогда не видел, только его рекламную завлекалку. Наверное, вы тоже заметили, когда проезжали по старому мосту. Я все представлял, как разнесу в щепки этот чертов щит.

— Я бы, наверное, тоже это представлял, — сказал Твилли.

— А что лягушки? — Дези по-кукольному дергалась, удерживая рвущегося с поводка Макгуина.

— Жабы, — поправил Бринкман и повел рукой. — Их закопали.

— Мило, — сказал Твилли.

— Команда Клэпли подумала, что могут возникнуть проблемы, когда начнется расчистка острова. Боялись, что какой-нибудь Клуб «Сьерра» развоняется в газетах — мол, жабы такие маленькие, их так много. Вот они и решили заранее подстраховаться — уделать жаб бульдозерами.

Дези в упор смотрела на Твилли.

— Он все выдумал, да? — спросила она.

— Если бы.

— Но это так ужасно!

— Ладно, я вам ничего не говорил, — сказал Бринкман. — Мы не встречались, о'кей? — Понурившись, он медленно побрел к сосняку, то и дело останавливаясь, будто что-то искал.

— Ну, я насмотрелся, — сказал Твилли.

— Думаете, он нормальный? В смысле, он же еще пьяный.

— Отпустите собаку.

— Не отпущу.

Твилли забрал у Дези поводок и отстегнул Макгуина. Лабрадор вскочил на бугор свежевзрытой земли, задрал лоснящийся зад и, помахивая хвостом, принялся яростно копать. Через минуту Твилли попросил Дези отозвать собаку. Он подошел к раскопкам Макгуина и ковырнул в ямке носком ботинка. Нагнулся и вывернул перламутрово-студенистый сгусток раздавленных жаб.

— Подойдите, миссис Стоут.

— Нет, не надо.

— Вы же хотели доказательств.

Но Дези уже убегала, Макгуин припустил за ней.

В машине Твилли сказал, что Дези пора возвращаться домой. У той не было сил спорить. Твилли подбросил ее до заправки в Бронсоне, дал две пятидесятки — позавтракать, купить одежду и взять такси до Гейнсвилла. Чтобы она не разгуливала полуголой, Твилли купил в автомате пластиковый плащ. Ярко-желтый, в упаковке, не больше пачки сигарет. Не говоря ни слова, Дези развернула его и надела.

Твилли подвел ее к телефонной будке и сунул в руку четвертак.

— Ну, я поехал, — сказал он.

— Можно мне попрощаться с Мага... с Макгуином?

— Вы уже попрощались.

— Не забудьте способ, как давать пилюли. Я ему так с ростбифом скармливала. Он от мяса тащится.

— Мы справимся.

— И не пускайте его в воду, пока швы не заживут.

— Не волнуйтесь.

Дези взглянула на свое отражение в треснувшем стекле телефонной будки.

— Господи, ну и видок у меня! Утопшая канарейка.

Она тянула время, потому что не получалось разобраться в себе, потому что не хотелось возвращаться к богатому и влиятельному мужу. Вот бы остаться с этим чокнутым парнем, который ворвался в ее жизнь и украл ее собаку! А что такого? Нормальное бабское желание, если ты по горло сыта обустроенной жизнью.

— Вы настроены всерьез? — спросила она.

Твилли хмыкнул:

— Вы видели то же, что и я. Да, черт возьми, всерьез.

— Но вас же посадят.

— Это еще вопрос.

— Я даже не знаю вашего имени.

Твилли улыбнулся:

— Знаете. Оно написано на квитанции за прокат машины. Прошлой ночью в Форт-Пирсе вы ее стянули из бардачка.

— О господи! — Дези покраснела. Твилли собрался уйти, но она ухватила его за рукав. — Я хочу знать наверняка. Там все взаправду? Они нарочно закопали этих маленьких безвредных...

— Да, нарочно.

— Боже мой! Да что же это за люди такие?

— Спросите мужа, — ответил Твилли, высвобождая руку.

7

Когда Дези села в двухмоторный самолет, пилот спросил:

— А где ваш приятель? — Дези перепугалась, думая, что он спрашивает о похитителе. — Пес, — пояснил летчик. — Мистер Стоут сказал, что вы путешествуете с собакой.

— Он перепутал. Я одна.

Самолет взлетел и взял курс на запад. Дези думала, он развернется на юг. Щурясь от солнца, она наклонилась к пилоту и постаралась перекричать шум двигателей:

— Куда вы летите?

— Сделаем по пути остановку, — бросил через плечо пилот. — В Панама-Сити.

— Зачем? — спросила Дези, но летчик не расслышал.

Полет длился больше часа, самолет трясло и кидало; на подлете к городу Дези уже вся кипела. Палмер должен был сам за ней прилететь — так поступает нормальный муж, когда жена вырвалась из лап похитителя. По крайней мере, он должен был приказать пилоту доставить ее прямо домой, а не делать дурацкие заезды. Наверное, Палмер решил воспользоваться рейсом и прихватить кого-то из высокопоставленных дружков, чтобы сэкономить деньги. Интересно, кто составит ей компанию до Лодердейла? Только бы не какой-нибудь говнюк-мэр или сенатор. Некоторые приятели Палмера еще переносимы в малых дозах, но политиков, с которыми муж жадно братался, Дези терпеть не могла. Даже Дик Артемус, этот неоспоримо харизматический губернатор, при первом же знакомстве умудрился вызвать отвращение идиотской шуткой на этническую тему. Дези подмывало плеснуть ему в физиономию коктейлем, но подоспевший Палмер увел ее в сторонку.

В Панама-Сити никто не подсел. Летчик на минутку выскочил из самолета, вернулся с обувной коробкой фирмы «Найк» и попросил Дези подержать ее в полете.

— Что там? — спросила она.

— Не знаю, мэм, но мистер Стоут велел обращаться с ней бережно. Сказал, большая ценность.

В иллюминатор Дези видела серый «кадиллак», припаркованный на площадке у терминала компании «Батлер». Рядом стоял средних лет азиат в малиновой безрукавке и лоснящихся коричневых брюках. Пересчитав пачку банкнот, он уложил деньги в бумажник. Когда самолет выруливал на взлет, азиат поднял голову и помахал — вероятно, пилоту.

Дези дождалась взлета и открыла коробку. В ней лежала темная пластмассовая банка, наполненная мелким светлым порошком, который можно было принять за сдобную муку, если б не странный мускусный запах. Дези захлопнула крышку банки, уложила в коробку и раздраженно подумала, не связался ли ее муж с наркобизнесом.

Палмер Стоут не прилетел за Дези в Гейнсвилл, потому что неожиданно позвонил Клэпли и поздравил с удачным лоббированием строительства нового моста на Жабий остров. В разговоре Клэпли упомянул, что едет к приятелю на ферму неподалеку от озера Окичоби пострелять птичек и будет счастлив, если Стоут составит ему компанию.

— К тому же с меня причитаются еще денежки, — добавил Клэпли.

Стоут выехал на 27-ю автостраду и погнал в направлении Клюистона. Через час он разыскал Клэпли, поджидавшего его в чистом поле, где не так давно выращивали помидоры. На земле были густо разбросаны зерна — приманка для голубей, и охотникам осталось лишь дождаться появления птиц. Подобная охота особого интереса не представляла, но помогала развеяться, поскольку Палмера Стоута все еще ломало с похмелья. Клэпли разбил вместительную палатку-укрытие и откупорил бутылку дорогого виски. Стоут ответно выпендрился и достал из кармана охотничьего жилета две большие сигары. Мужчины выпивали, попыхивали сигарами и врали о своей доблести в постели, пока не появились птицы. Палатка была достаточно вместительной, и охотники, одновременно паля из дробовиков, всего за два часа настреляли сорок одного голубя. Лишь нескольких птиц подстрелили в воздухе, а остальных угрохали на земле, пока те клевали приманку. Даже собака не понадобилась, поскольку все голуби полегли в двадцати ярдах от палатки, где для них были рассыпаны кучки корма.

Смеркалось, и охотники, прекратив стрельбу, сняли наушники. Клэпли собирал истерзанные дробью тельца и бросал в спортивную сумку. Стоут повесил на плечо дробовик дулом вниз и, пошатываясь, брел следом.

— Сколько вам этой вкуснятинки? — спросил Клэпли.

— Много не надо, Боб. Несколько штук для меня и жены.

Дома протрезвевший Стоут сообразил, что Роберт Клэпли забыл отдать чек на 50 000 долларов.

Когда приехала Дези, Палмер на кухне ощипывал голубей. Он хотел обнять жену, но та отстранилась.

— Расскажи, что произошло, милая, — сказал Стоут. — Ты в порядке?

— Как будто тебе не все равно.

Затем почти час Стоут просил прощенья: за то, что набрался прошлой ночью и не заметил отсутствия Дези; что не прилетел за ней в Гейнсвилл; что не встретил сам в аэропорту Форт-Лодердейла (хотя прислал машину с шофером!); что ничего не сказал про ее странное облачение — мешковатые тренировочные штаны и оранжевую сетчатую майку с эмблемой футбольной команды Флоридского университета, в спешке купленные в студенческой книжной лавке; что не спросил сразу — может, похититель ее изнасиловал или издевался над ней; что разложил на кухонном столе убитых птиц.

— Что ж ты даже не спросишь про Магарыча? — сказала Дези.

Стоут опять извинился, что не в должной мере озабочен похищением любимца.

— Где он, киса?

— Все еще у похитителя.

— Просто безумие!

— Это еще цветочки.

— Сколько он хочет?

— Деньги его не интересуют.

— А что?

Дези передала все, что велел странный юноша — похититель собак. О том, что сама навела его на проект «Буревестник», она умолчала.

Услышав требования похитителя, Стоут хмыкнул.

— Палмер, он настроен серьезно.

—Да ну?

— Лучше сделай, как он хочет.

— А то — что? — спросил Стоут. — Он убьет мою собаку? Мою собаку?

— Он так сказал.

Стоут опять усмехнулся и принялся ощипывать птиц.

— Полно, Дез. Самый распоследний сумасшедший не причинит вреда лабрадору. Особенно Магарычу — в него все по уши влюбляются.

Совершенно вымотанная, Дези тупо смотрела, как муж методично выдергивает серые перышки и складывает в бархатистую кучку. Ощипанные голуби казались чересчур тощими — и есть-то нечего. Выпирающие грудки, тушки некрасиво испещрены пурпурными дырочками от дроби.

— Да, чуть не забыл, — сказал Стоут. — Как посылка из Панама-Сити?

— На веранде, — ответила Дези. — Кстати, что в ней?

— Бумага.

— В банке?

— Ну... да, — замялся Стоут. — Чтоб не отсырела... Такая качественная... Тисненая.

— Не пори ерунды, Палмер. Там порошок.

— Ты открывала!

— Да. Мой муж — торговец героином! Не удивительно, что ты не хотел переправить посылку почтой.

Стоут запрокинул голову и расхохотался:

— Героин? Ты полагаешь, я торгую героином? Полный отпад!

— Тогда что там? — сердито спросила Дези. — Что в банке? Говори, Палмер!

Стоут рассказал и добавил:

— Я хотел, чтобы это стало сюрпризом.

— Сексуальный порошок из носорога? — Дези смотрела в упор.

— Киса, совсем не обязательно, что зверя из-за этого убили. Это все болтовня.

— Ты несносен.

— Просто подумал, будет небольшой оживляж. Ну? Попробовать-то можно?

Дези молча поднялась и пошла в спальню.

— Ты не проголодалась? — бодро крикнул ей вслед Стоут. — Мариса уже разжигает мангал.

Он еще минут сорок пять возился с головами и кожицей голубей. Не желая, чтобы мусорное ведро провоняло потрохами, Стоут завернул их в оберточную бумагу и пронес через задний двор и живую изгородь к ухоженным владениям соседей Кларков, где швырнул в пруд с карасями. Он по случайности знал, что Нед и Сьюзан Кларк отправились в поездку по казино Нассау.

Вернувшись в дом, Стоут отпустил кухарку, положил голубей в холодильник и долго стоял под горячим душем, раздумывая, что делать с Дезиратой. Он не поверил в историю с похищением и лишь утвердился во мнении — дело нечисто, у Дези, похоже, тараканы в голове. Может, она взбрыкнула и смылась с каким-то парнем, а потом передумала. Или просто психанула и понеслась неведомо куда. Маниакальная депрессия, синдром раздвоения личности — Стоут слыхал об этих заболеваниях, но смутно представлял симптомы. Учитывая странные события последних суток, вполне можно заподозрить, что несчастная супруга замешана в том, что изуродованы прекрасные чучела, изгажен красный «БМВ», а в его роскошную машину напустили жуков-говноедов. Очень похоже на правду.

Может, она так взывает о помощи? У малышки явно слегка поехала крыша, размышлял Стоут.

С Дези происходит нечто странное. А россказни про собаку? Этого Стоут уразуметь не мог. Что же она сделала с беднягой Магарычем и зачем?

Стоут вытерся и залез в постель. Обнял Дези и почувствовал, как она напряглась.

— Ты хорошо себя чувствуешь? — спросил он.

— Как никогда.

— Приятно пахнешь.

— Надеюсь, лучше, чем куча дохлых голубей.

— Милая, ты расстроена. По-моему, нам надо поговорить.

— А по-моему, нужно вызвать полицию.

Дези понимала — Стоут этого не сделает, но ее злило, что у него и мысли подобной не возникло. Любой заботливый муж тотчас бы связался с властями, после того как захватчик вломился в дом и похитил его жену! Даже если это не настоящее похищение, пусть она сама уехала, но ведь Палмер этого не знает.

— Милая, мы не можем вмешивать полицию.

— Почему это? Ты же сказал, он не причинит собаке вреда. Так что мы теряем?

— Все это попадет на телевидение и в газеты, вот почему. Клиенты полагаются на мою незаметность и сдержанность, — объяснил Стоут. — Это была бы катастрофа. Я стану посмешищем. «Похититель собак уделывает влиятельного лоббиста». Мать честная, представляешь газетные заголовки? — Дези высвободилась из его объятий. — Да мне после это и носу нельзя казать ни в Таллахасси, ни в Вашингтон. Поверь, я бы стал притчей во языцех. Представь, что будет с моим бизнесом.

— Прекрасно, — отрубилаДези.

— Не волнуйся. Мы вернем нашу псину.

— Тогда выполни требования маньяка. Это единственный способ.

Палмер деланно вздохнул и отвалился навзничь.

— Не единственный, уж поверь мне.

Дези повернулась к нему.

— Пожалуйста, сделай, как он сказал.

— Ты шутишь?

— Речь всего лишь о мосте, Палмер. Какой-то паршивый мост на гнусный островок. И без него прекрасно обойдутся.

— Ты не понимаешь, о чем говоришь. И потом, все уже сделано. Я не смогу остановить процесс, даже если б хотел. Но я не хочу.

— Не лги мне. Хотя бы в этом.

Стоут поперхнулся. Почему, черт возьми, она говорит «хотя бы в этом»?

Дези повторила сказанное похитителем:

— Твой дружок губернатор Дик еще не подписал бюджетный билль, ведь так? Скажи ему, пусть наложит вето на финансирование моста.

— Все, хватит. — Стоут сел и включил лампу. — Дорогая, ты явно лишилась мозгов.

Дези закрыла глаза, но головы с подушки не подняла.

— Иначе мы больше никогда не увидим собаку. Палмер, этот ненормальный уже сменил ей имя. Зовет Макгуином.

— Хм, ничего себе, — сказал Стоут и подумал: я и представить не мог, что у нее настолько больное воображение.

— Так ты считаешь меня сумасшедшей? — напряженно спросила Дези. — Ты только что сказал.

У Стоута ломило виски, он осторожно их помассировал.

— Слушай, Дез, давай договорим завтра. У меня уже нет сил.

Дези застонала и отвернулась.

Роберт Клэпли устроил праздник в особом стиле. Со своей долей добычи он приехал в Палм-Бич, где жил в многоквартирном доме, принадлежавшем его компании. Приготовив голубей под соусом из белого вина, Клэпли любовно угостил Катю и Тиш, которых чудно называл: Барби Первая и Барби Вторая. Катя была русская, Тиш — чешка. Обе ростом пять футов десять дюймов, весом примерно сто тридцать фунтов. Клэпли не знал и не спрашивал их фамилий и сколько им лет. Он познакомился с ними полгода назад в Саут-Бич на длившейся ночь напролет вечеринке, которую затеял один немец-бисексуал, крупный торговец недвижимостью. Девушки рассказали, что они — модели и приехали в Майами, надеясь сделать карьеру. В Восточной Европе трудно получить постоянную работу в модельном бизнесе, а заработки — гнусные по сравнению с тем, что платят во Франции или в Штатах. Роберт Клэпли подумал, что девушки слегка вульгарны для демонстрации высокой моды, но для него — весьма привлекательны. Хозяин вечеринки отвел Клэпли в сторонку и поведал, что это он оплатил трансатлантический перелет для Кати с Тиш, а также еще полудюжины девушек, рвавшихся в Америку. Парень отобрал их из ста с лишним претенденток, отсмотрев озвученную видеозапись, присланную московским «Агентством талантов».

— Только пойми правильно, Боб, — предуведомил немец. — Эти девушки не заурядные проститутки.

Да, Катя и Тиш были незаурядными. Через неделю Клэпли поселил их в одной из своих временных квартир в Палм-Бич: шестнадцатый этаж, джакузи, классная музыкальная система и сногсшибательный вид на Атлантический океан из каждого окна. Катя с Тиш были на седьмом небе и выражали благодарность Клэпли с безудержным усердием. Периодически они отправлялись на пробы по отбору моделей, но большую часть времени плавали, загорали, ходили по магазинам и смотрели американские мыльные оперы. Когда наконец истек срок виз, девушки были в отчаянии. Они обратились к своему новому великодушному приятелю Бобу, и тот сказал, что мог бы уладить их иммиграционные проблемы в обмен на любезность, хотя и не маленькую.

Роберт Клэпли был в семье младшим из пяти детей и единственным мальчиком. Детство протекало обычно, но в какой-то момент у юного Боба развился несколько неестественный интерес к куклам Барби, которых у сестер было навалом. В доме находилось столько Барби, игрушечных домиков и платьев, что сестры Роберта не замечали пропажи пары кукол, да им бы и в голову не пришло обвинить в том смирного братца. Увлечение Барби оказалось не скоротечной ребячьей прихотью: три предмета поклонения с роскошными формами — Барби-невеста, Барби-Золушка и Барби-диско (все в соответствующих одеяниях) — сопровождали Клэпли в колледж, куда он отправился в восемнадцать лет.

И потом, когда дважды в месяц он доставлял наркотики из Картагены в Саут-Бимини, Клэпли не расставался со своей любимой Барби, у которой двигались руки-ноги, как у живой; она удобно устраивалась в застегнутом на «молнию» кармане отороченной мехом летной куртки.

Что же так полюбилось ему в пластмассовых куклах? Безусловно, пышность и безупречность форм. Каждая Барби была совершенно идеальна и на вид, и на ощупь. Конечно, в необычной страсти присутствовал и сексуальный момент, но Клэпли никогда бы не согласился, что его безобидная причуда — извращение. В самом деле, он относился к игрушечным Барби с предельным благоговением и учтивостью и раздевал лишь для того, чтобы сменить (или прогладить) изящные миниатюрные наряды. Как бы там ни было, Роберту Клэпли хватило ума хранить свой секрет. Никто бы его не понял. Клэпли самого изводила зацикленность на куклах, и он уже не надеялся с возрастом от нее избавиться, но тут повстречал Катю и Тиш. И мгновенно высветилось будущее, озаренное вспышками двух чувственных молний. Изящные чужестранки олицетворяли прорыв из недуга, превращение игрушечной любви в плотскую, переход от поклонения Барби к наслаждению ею. Иными словами — возможность стать полноценным мужчиной.

Желание девушек остаться в Соединенных Штатах (а также сохранить круглосуточные курортные удобства в многоэтажном доме) было так велико, что они не сразу, но откликнулись на весьма странное предложение. Перекраситься в блондинок не проблема — Клэпли прислал флакон фирменной краски с самолично выбранным оттенком. А вот операция (чтобы грудь стала соответствующего размера) повергла девушек в некоторый трепет.

— Абсолютно не о чем волноваться, — убеждал Клэпли. — Американские врачи — лучшие в мире!

В конце концов Катя и Тиш поддались уговорам, обману, лести и подачкам энергичного молодого хозяина. А Клэпли неослабно следил за изменениями, за каждой косметической мелочью, приближавшей его к мечте о собственных живых Барби. Теперь уже недолго осталось!

Он сидел во главе обеденного стола, потягивал «Шардоне» и, лучезарно улыбаясь, наблюдал, как Катя и Тиш жадно вгрызаются в жареные голубиные тушки. «Наверное, Палмер Стоут сумеет оценить мою затею. Не терпится увидеть его физиономию, когда я познакомлю его с девочками», — радостно думал Клэпли. Наверняка Стоут, как все, кто в последнее время видел Катю и Тиш, пригнется и зашепчет: «Ух ты, Боб! Они двойняшки?» А он, Роберт Клэпли, как обычно, ответит:

Нет, но скоро ими станут.

Твилли Спри спал, когда дом Векера Дарби взорвался и сгорел. Через два дня Твилли увидит фотографии в газете и уснет также крепко, как той ночью. «Справедливость, — скажет он Макгуину, положившему морду ему на колени. — Справедливость, малыш, только и всего». Пес тоже будет спать хорошо.

Векер Дарби вошел в их жизнь, когда они остановились в кустах пальметто на обочине грязной дороги неподалеку от Золфо-Спрингс. Близилась полночь. Твилли поймал себя на том, что думает о Дезирате Стоут: наверное, уже дома в Форт-Лодердейле со своим никудышным придурком мужем. Твилли сидел в арендованной машине, с пустой коробкой из-под пиццы на коленях. Макгуин тоже покончил с ужином — четыре плошки, с горкой наполненные лучшим сухим кормом; Дези строго-настрого наказала, какой марки покупать еду. «Так велел ветеринар», — сказала она. Естественно, Макгуин все заглотнул примерно за четырнадцать секунд. Потом Твилли приготовил мясные подушечки, куда спрятал антибиотик, и пес с готовностью их проглотил.

По радио играла группа «Дерек и Домино», Твилли прибавил звук и не слышал, как подъехал самосвал Векера Дарби. Заметить его было нельзя, поскольку Дарби ехал с погашенными фарами. Твилли отбивал ритм по коробке от пиццы и раздумывал, не поспешил ли, отвезя миссис Стоут в Бронсон. Нет, в полицию она не бросится, в этом он был твердо уверен. Но Твилли вроде как скучал по ней, и это тревожило. С ней было хорошо, и она так мило смеялась. Пес — классный парень, но с ним не так душевно, как с Дези.

Интересно, увидимся ли мы еще когда? подумал Твилли.

Песня закончилась, он выключил приемник и услышал неподалеку специфический шум работающего самосвала. Макгуин поднял громадную башку и гавкнул.

— Тихо! — прошептал Твилли.

Он выскользнул из машины, обогнул кустарник и четко увидел, чем занимается водитель самосвала: кузов поднялся, и по мшистому откосу к берегу Пис-ривер, где Твилли надеялся провести спокойную ночь, покатились, кувыркаясь, разнообразные бочки, бочонки, канистры и бачки.

Водитель, чье имя Твилли узнает лишь из газет, даже не смотрел на творение рук своих. Привалившись к крылу грузовика и покуривая сигарету, он ждал, когда весь груз ссыплется по склону. Потом опустил кузов, забрался в кабину и проехал пять миль к своему дому. Векер Дарби еще принимал душ, когда Твилли замкнул зажигание и отогнал самосвал обратно к реке, чтобы снова загрузить бочками, бочонками, канистрами и бачками. Когда через два часа Твилли вернулся, Векер Дарби почивал в любимом виниловом кресле перед мерцающим телевизором, включенным на канале «Плейбой», а у его ног стояло шесть пустых пивных банок.

Дарби не слышал и не видел, как некто, облаченный в его же канареечно-желтый защитный костюм (Векер почти никогда его не надевал, но исправно возил под сиденьем на случай встречи с инспектором Агентства охраны окружающей среды), взломал окно спальни, разрезал сетку от насекомых и просунул в дом кусок пластиковой водосточной трубы.

Векер Дарби спал все полтора часа, пока из бочек, бочонков, канистр и бачков в дом переливалось примерно 197 галлонов ядовитых и воспламеняющихся жидкостей. В результате ингредиентами токсичного супа стали ксилол, бензилфитлат, метанол, толуол, этилбензол, этиленовый окисел и обычный формальдегид, каждый из которых надолго загубил бы реку. Жилищу грозила равная опасность, но результат оказался гораздо зрелищнее.

Наконец ядовитые пары пробудили Векера Дарби. Заходясь кашлем, он сообразил: что-то не так. Дарби вскочил и решил выйти из дома, но сначала опорожнить раздувшийся от пива мочевой пузырь. Вероятно, он бы уцелел в коротком походе до ванной, если б по дурной и безмозглой привычке не закурил по пути сигарету.

Фотография в «Ньюс-Пресс» безжалостно запечатлела сгоревший до основания дом Векера Дарби. Он жил один в нескольких милях от Форт-Майерс в местечке, где некогда была апельсиновая роща, а потому никто не знал о пожаре, пока его не заметил пилот коммерческой авиалинии. Когда прибыли пожарные, даже от самосвала жертвы остался лишь остов. В газетной заметке сообщалось, что Векер Дарби, будучи владельцем частной фирмы по вывозу промышленных отходов, обслуживал клиентов от Сарасоты до Неаполя. Там же рассказывалось, что однажды покойный мистер Дарби был оштрафован на 275 долларов за незаконный выброс шприцев, хирургических повязок и других заразных больничных отходов в общественную помойку на задах детского сада в Кейп-Корал.

Твилли прочел заметку в телефонной будке в Семинол-Индиан у въезда на автомагистраль, известную как «Аллигаторова Аллея». Он дожидался оговоренного с Дези времени звонка. Она взяла трубку на втором гудке.

— Твилли?

Дези впервые назвала его по имени, и это было до странного приятно.

— Да, это я. Говорить можете?

— Недолго.

— Вы передали мужу условия?

— Да.

— И что?

— Он не поверил.

— Чему? Что я убью его собаку?

Дези глубоко вздохнула.

— Твилли, он не верит, что собака у вас. Не верит, что меня похищали. Он даже не верит, что вы существуете. Думает, я сбрендила и все выдумала.

— Бросьте.

— У нас была жуткая сцена. Он хочет, чтобы я показалась психиатру.

— Но ведь собака-то пропала! Что он об этом говорит?

— Считает, я отвезла Магарыча к моей матери.

— Да зачем?

— В Джорджию.

— Вы вышли замуж за болвана.

— Больше не могу говорить.

— Я перезвоню через два дня. А пока посоветуйте мужу проверять корреспонденцию «Федерал Экспресс».

— О господи! Что вы еще затеваете?

— Заставлю его поверить, — ответил Твилли.

8

Дезирата Брок родилась в Мемфисе, а выросла в Атланте. Мать была педиатром, отец работал механиком в авиакомпании «Дельта». Дези собиралась стать учительницей и занималась в университете штата Джорджия, но на последнем курсе все спутала ее помолвка с профессиональным баскетболистом по имени Горбак Дидовлич. Росту него был чуть за семь футов, и он совсем не говорил по-английски.

В НБА его называли Дидо, он был новым дублером центрового в команде «Ястребы Атланты». Дидо углядел Дези на теннисном корте и попросил тренера взять у нее номер телефона. Ему хватило сообразительности привести с собой на первые два свидания переводчика с сербско-хорватского, но на третье он явился в квартиру Дези один. Они поужинали в ресторане, потом отправились в клуб. Дидо оказался на удивление говорливым, и хотя Дези не понимала ни слова, но угадывала в непостижимых монологах с обилием согласных милое простодушие чужестранца. И то был не последний случай, когда она неверно поняла мужчину.

В начале второго ночи Дези постучала пальцем по циферблату наручных часов в знак того, что пора уходить. Дидо проводил ее домой до дверей и нежно поцеловал в маковку — единственное место, до которого мог дотронуться губами, не опускаясь на колено. Потом он положил ей на плечи огромные красивые руки и заговорил, негромко и страстно. Усталая Дези кивала, улыбалась ласково и бормотала расхожие фразы: «Очень мило. Я вас понимаю». Но оказалось, она не уловила нити рассуждений Дидо, ибо на следующее утро ей доставили обручальное кольцо с большим бриллиантом. Его сопровождала записка; точнее, две записки: одна собственноручно нацарапанная Дидо карандашом на листке с логотипом «Рибок», и другая — со старательно выполненным переводом: «Я так очень счастливый, что вы стать моя жена. Наша жизнь вместе будет полной многих веселий и радостей. Спасибо много раз, что сказали "да". С верной любовью, Горбак».

Дези ошеломило известие о предложении выйти замуж, но еще больше поразило, что она, оказывается, его приняла. Дидо уверял, что все так и было, и она поверила ему на слово. Получилось невероятно забавно, как в комедии положений, но романтично. Дези бросила учебу, полагая, что теперь станет сопровождать новоиспеченного жениха в поездках команды. Она представляла, как это будет здорово: путешествовать с Дидо по стране, увидеть самые крупные города; особенно ей не терпелось побывать в Нью-Йорке, Бостоне и Чикаго. Но Дидо объяснил через сербского переводчика («Ястребы» оплачивали услуги толмача на полный рабочий день), что женам и подругам не разрешается ездить с баскетболистами. Однако он станет «очень сильно счастливый», если она будет приходить на все домашние матчи в Атланте. «Так лучше, — добавил переводчик. — К тому же вы сможете продолжить учебу и принарядиться». Дези была не до конца уверена, что Дидо так сказал, но передала через переводчика: она подумает.

Первая игра, на которую пришла Дези, получилась классной. Кажется, в январе 1988 года. Некоторое время Дези хранила корешок билета в старинной шкатулке для шитья. «Ястребы» победили «Чикагских быков»  — 107:103. Дидо играл большую часть третьей четверти и блокировал четыре броска. Дези получила место в секторе возле площадки, где сидели жены и подруги других игроков. Почти все, как она, молодые и весьма привлекательные. В перерывах женщины хохотали и сплетничали. Дези не следила за профессиональным баскетболом и не знала, насколько выгодным стал этот спорт. Одна ястребиная жена показала на преждевременно облысевшего игрока чикагской команды, отрабатывавшего броски, и сообщила, что в год он получает более 5 миллионов долларов, не считая премиальных. Дези изумилась. Она вслух подумала, сколько же зарабатывает Дидо, и другая ястребиная жена, помнившая ставки всех игроков, с удовольствием ей поведала. Сумма была потрясающей — и для двадцатидвухлетнего парня, и для кого угодно. Дези произвела в голове подсчет: выходило, что за игру Дидо зарабатывает 10 500 долларов.

— Вот на такое колечко, — сказала ястребиная жена, подняв левую руку Дези, — ему нужно поработать один вечер. И то если брать в розничной продаже.

Дези на учебу не вернулась. Дидо снял ей квартиру попросторнее в районе Бакхед, купил «понтиак-файрбёрд» с откидным верхом (два вечера трудов, по меньшей мере) и организовал частные уроки тенниса в близлежащем загородном клубе. Обувь бесплатно поставляла фирма «Рибок».

Помолвка продлилась три месяца без одного дня. Все закончилось, когда Дези вдруг вздумалось слетать к Дидо на игру в Детройт и сделать ему сюрприз на день рождения. Она постучала в дверь его номера в отеле «Риц-Карлтон», и ей открыла жгучая брюнетка, на которой из одежды были только хромированные серьги-обручи и обтягивающие шорты. На левой груди женщины был вытатуирован ухмыляющийся череп в ковбойской шляпе.

Гологрудая оказалась исполнительницей экзотических танцев, которая вдобавок к английскому бегло говорила на сербско-хорватском. Кто-то из игроков «Пистонов» познакомил ее с Дидо на холостяцкой вечеринке. Дожидаясь возвращения жениха с игры, Дези поддерживала с девушкой вежливую беседу. К сожалению, Дидо отпустил переводчика домой пораньше, рассудив, что в нем нет необходимости, когда имеется двуязычная стриптизерша, и потому не смог уразуметь возбужденного выступления Дези. Собственно, ее настроение перевода не требовало: Дидо сообразил, что Дези гневается, еще до того, как она спустила в унитаз обручальное кольцо с бриллиантом.

По возвращении в Атланту Дидо пытался помириться, но Дези отказывалась с ним встречаться. Она оставила квартиру в Бакхеде и переехала к родителям. Как-то раз Дидо появился около их дома, и Дези облила его из садового шланга. Отставка повергла Дидо в хандру, которая заметно отразилась на его и без того уже слабых выступлениях на баскетбольной площадке. В один злосчастный вечер, когда Дидо заменял свалившегося в гриппе Мозеса Малона, он набрал лишь три очка, сделал один подбор у кольца, пять передач и был удален в середине третьей четверти. На следующий день его перепродали команде «Воители Золотого Штата». Дези больше никогда его не видела, даже по телевизору.

«Да найдешь ты себе кого-нибудь, — утешала мать. — Первый блин комом».

Но испечь хороший блин все не получалось. Дези перевалило за двадцать пять, она еще трижды была помолвлена, но замуж так и не вышла. Два раза Дези по-мирному возвращала кольца, а третье оставила. Его преподнес жених по имени Эндрю Бек, в которого она чуть не влюбилась. Он снимал рекламные ролики для кандидатов в политических кампаниях, но в душе был художником. Долгие годы он серьезно занимался живописью и ваянием, почти голодал. Затем попал на телевидение и обрел достаток, как и все Дезины женихи. Она говорила себе, что это просто совпадение, но понимала — дело в другом. Так или иначе, она сильно привязалась к Эндрю — мечтательной, творческой и отстраненной натуре. Его легкая таинственность пленила Дези, чего не бывало прежде. Эндрю терпеть не мог политиков, ненавидел вообще всех сенаторов и конгрессменов, которые не жалели денег за его умение создать им образ. Дези восхищалась Эндрю за его ненависть к своей работе — только высокопринципиальный человек мог вот так прямо заявить, что растрачивает богом данный талант на мелкое жульничество, создавая тридцатисекундный ролик политической рекламы.

У похвальной прямоты Эндрю Бека была и обратная сторона — он часто погружался в мрачную задумчивость и депрессию. В том, что произошло дальше, Дези винила себя. Она уговорила Эндрю показаться психологу, а тот велел ему поискать способ для высвобождения внутреннего источника тревоги. Эндрю выбрал пирсинг и усердно принялся увечить себя. Начал он с трех дырочек в каждой мочке, но быстро перешел к бровям, щеке и ноздрям. На этом он не остановился. Эндрю носил колечки и вставки, изготовленные лишь из высокопробного серебра, и вскоре так продырявился, что услуги авиалиний стали ему недоступны, поскольку он не мог пройти раму металлоискателя. С каждым новым проколом Эндрю обретал все более причудливый вид, но это нимало не беспокоило клиентов-политиков; его профессиональные услуги пользовались спросом, как никогда. Дези же с трудом переносила наружность жениха. Она лелеяла надежду, что это лишь проходной этап, даже когда Эндрю проколол язык и украсил его крючком на крупную рыбу. Дези оценила символизм, но от поцелуев уклонялась. И вообще, секс с Эндрю стал весьма затруднителен, поскольку его побрякушки карябали и кололи Дези в самые неподходящие моменты.

Но все же Эндрю ей нравился, и она старалась приспособиться до тех пор, пока однажды жених не явился с мошонкой, проколотой миниатюрной стрелой Купидона в четырнадцать каратов. Вот тут Дези поняла, что отношения не сохранить, и переехала к родителям. Обручальное кольцо она оставила у себя не из сентиментальности, а из опасения, что Эндрю Бек его куда-нибудь присобачит.

И недели не прошло, как Дези позвонил Палмер Стоут. До этого они встречались только раз в студии Эндрю, когда шел монтаж ролика. Эндрю отсматривал варианты рекламы Дика Артемуса, баллотировавшегося в губернаторы Флориды. Палмер сопровождал Артемуса в Атланту и тоже смотрел на экран, где крутился ролик «Голосуйте за Дика!» Дези находилась рядом, чтобы Эндрю, ненавидевший Артемуса, как-нибудь его не оскорбил и не профукал контракт на 175 000 долларов.

Стоут пытался заигрывать с Дези, пока она прямо не сказала, что помолвлена с Эндрю. Стоут рассыпался в извинениях и больше не произнес ни слова, но весь день не сводил с Дези глаз. Для нее осталось загадкой, откуда Палмер так быстро узнал о ее разрыве с Эндрю; времени зря не тратя, он беспрестанно звонил, засыпал ее цветами и авиабилетами первого класса. Поначалу Дези дала ему от ворот поворот, но в конечном счете он ее уломал искусными восторгами; она всегда была падкой на изысканную лесть, а Палмер оказался в том мастер. Родители его обожали (а ведь это сигнал) и уговаривали Дези дать шанс такому приятному молодому джентльмену. Только потом, выйдя за Палмера и переехав в Форт-Лодердейл, Дези поняла, что родные всего лишь старались выпихнуть ее из дома. (Через два дня после свадьбы отец нанял бригаду плотников для переделки спальни Дези в спортивный зал.)

Ничего не скажешь, Стоут относился к ней хорошо: «БМВ», дом на побережье, никаких ограничений в покупках. В постели все было сносно — без выкрутасов и безумств. На взгляд Дези, Палмер был рыхловат телом, но зато без одежды не походил на дурацкую рождественскую елку. Его бледные телеса, ничем не проткнутые, не прошпиленные и не украшенные, ласкали взор новобрачной. Любовные утехи, не грозившие опасностью уколоться или ободраться, восторга не вызывали, но были приятны.

В медовый месяц на острове Тортола Дези так раскрепостилась, что сумела сохранить настрой и не расхихикаться, когда однажды ночью Палмер пропыхтел ей в ухо:

— Давай, малышка, запали мою свечку!

— Огонь, — ласково прошептала Дези.

— Что?

— Огонь, милый. В песне поется: «Давай, малышка, разожги мой огонь».

— Да нет, я же помню, тот парень на концерте в Диннер-Ки захрипел...

— Палмер, давай теперь я сверху, — переменила тему Дези.

Месяца через три Палмер стал снимать их в постели «поляроидом». Дези соглашалась, но ей это не нравилось — вспышка и режиссерские указания Стоута раздражали. Фотографии получались смазанными и мелкими, непонятно было, что в них возбуждает Палмера. Может, это его пунктик? Но после Эндрю Бека Дези уже ничто не удивляло — даже если б Стоут облачился в кольчугу и взял булаву.

Однако сигары она категорически отвергла. Палмер уговаривал ее покурить перед началом и, может, в процессе любовных игр.

— И речи быть не может, — ответила Дези.

— Ты из-за треклятого Билла Клинтона, [14] да? Это он со своими извращенными девками испоганил репутацию сигар. Ну, пожалуйста, Дез, выкури хоть одну.

— Ответ — «нет», и президент здесь ни при чем.

— Да что тут такого? — Стоут принялся перечислять имена кинодив, курящих сигары. — Ну, прошу тебя, — уговаривал он. — Это так эротично.

— Это очень по-дурацки. К тому же от них тошнит.

— Ну пожалуйста, Дези.

— Курение вызывает рак. Опухоль мягкого нёба. Это тебе кажется эротичным, Палмер?

Больше Стоут с сигарами в постели не приставал. Но вот теперь — носорожьи рога. Дези встревожилась. Мало того, что убил животное, так вот — на тебе!

Надо признать, секс у них с Палмером был довольно редок. Дези понимала, отчего не расположена к постельным амурам: недовольна собой, супружеством, и вообще не уверена, симпатичен ли ей муж, как прежде. Да и Стоут тоже большого интереса не проявлял. Может, он содержал подружек в Таллахасси и Вашингтоне, кто знает? А может, действительно купил на черном рынке носорожий порошок, чтобы распалить прежние чувства.

Дези не знала, как быть. У нее обеспеченная, спокойная жизнь, о том, чтобы начать все заново, и подумать страшно. Но пустота в душе тоже пугала, и с каждым днем все больше. Неужели она станет женой, которая принимает супружеское охлаждение как нечто неизбежное, делает вид, что ничего не произошло, и отвлекается поездками на курорты, заграничными путешествиями и проектами по переустройству дома.

А может, и станет. Остаться одной ужаснее, чем жить в не шибко пылком браке. У некоторых подруг ситуация еще хуже — мужьям все по фигу. Палмер хоть пытался поправить отношения или делал вид, что пытается. Надежда на двухдневную эрекцию была трогательной. Либо идиотской — смотря каковы его истинные мотивы.

Но Дези взбесили насмешки Стоута над ее похищением, и она велела ему спать в гостевой комнате.

— Я найду тебе психиатра. Лучшего в городе, — сказал Палмер. — Успокойся, Дез. Просто ты слегка запуталась.

— Предпочитаю пока не выпутываться, — ответила Дези и захлопнула дверь перед носом мужа.

Внезапно Макгуин перестал есть и сделался вялым. Вначале Твилли не понимал — отчего. А потом нашел под задним сиденьем автомобиля кучку таблеток антибиотика. Все это время пес притворялся, что глотает их, а сам лишь рассасывал мясную оболочку, прятал пилюлю под язык и потом, когда Твилли отворачивался, выплевывал.

Возможно, у этого упрямого дурака послеоперационная инфекция, подумал Твилли. В телефонном справочнике он выбрал ближайшую ветеринарную клинику. Регистраторша достала формуляр и стала задавать вопросы:

— Имя питомца?

Твилли ответил.

— Порода?

— Лабрадор-ретривер.

— Возраст?

— Пять лет, — предположил Твилли.

— Вес?

— Фунтов сто двадцать. Может, больше.

— Кастрирован?

— Проверьте сами.

— Нет уж, увольте, — отказалась регистраторша.

— Видите? Яйца на месте.

— Пусть он опять ляжет, мистер Спри.

— Лежать, малыш, — покладисто сказал Твилли.

— Не желаете, чтобы мы его кастрировали?

— Это не мне решать.

— У нас сейчас месячник по кастрации котов и собак, — поведала регистраторша. — Получите скидку в двадцать пять долларов от «Общества гуманности».

— Четвертной за каждое яйцо?

— Нет, мистер Спри.

Твилли почувствовал на себе взгляд Лабрадора.

— Только котов и псов кастрируете?

— Так точно.

— Жаль.

Регистраторша игнорировала последнюю реплику. Забрать Макгуина пришла кудрявая женщина в розовом халате. Твилли проследовал за ней в смотровую, и они вдвоем взгромоздили пса на стол из нержавеющей стали. Появился ветеринар, щуплый, лет шестидесяти. Рыжие с проседью усы, очки в массивной оправе, немногословный. Он послушал сердце Макгуина, прощупал брюхо и осмотрел швы. Не поднимая головы, спросил:

— Чем была вызвана операция?

— Не знаю, — ответил Твилли.

Дези обещала сказать, но так и не сказала.

— Не понимаю. Это ваша собака?

— Вообще-то я ее нашел несколько дней назад.

— Откуда же вам известна кличка?

— Как-то нужно его называть, не только «малыш».

Ветеринар смотрел недоверчиво. Твилли сочинил историю, как возле Сарасоты нашел лабрадора, бредшего по обочине 75-го шоссе. Мол, уже дано объявление в местной газете, и есть надежда, что владелец отыщется.

— Жетона о прививке от бешенства не было?

— Нет, сэр.

— И ошейника?

— Не было. — Ошейник и жетон лежали в машине.

— Трудно поверить, глядя на такую собаку. Он очень породистый.

— Я и знать не знал.

Ветеринар почесал Макгуину нос.

— Кто-то же позаботился о нем и отвел на операцию. Какой смысл бросать потом собаку? Не понимаю.

— Людей трудно понять, — пожал плечами Твилли. — Ну вот теперь я о нем забочусь. Иначе не привел бы сюда.

— Наверное, так.

— Я забеспокоился, когда он перестал есть.

— Да, хорошо, что привели. — Ветеринар поднял Макгуину верхнюю губу и всмотрелся в бледные десны. — Мистер Спри, подождите, пожалуйста, в соседней комнате.

Твилли вернулся в приемную и сел через стул от двух матрон, державших на коленях жирных кошек. Рядом оказался востроликий человек, вцепившийся в потертый кожаный саквояж, откуда периодически высовывалась кудлатая башка размером не больше яблока. Влажные карие глазки сердито оглядывали комнату, человек что-то шептал, и собачья головка вновь скрывалась.

Востроликий заметил взгляд Твилли и плотнее прижал к груди саквояж. Потом резко встал и пересел на три стула дальше.

— А как зовут вашего хомяка? — приветливо спросил Твилли.

Молодой человек схватил ветеринарный журнал и сделал вид, что читает. Остальные посетители тоже не были расположены к беседе. Твилли сообразил, что они не одобряют его вида — голый по пояс, босой, в одних старых полотняных брюках. Остальная одежда находилась в автоматической прачечной дальше по улице.

— Ну ладно. — Твилли сложил на груди руки и вскоре заснул, как обычно, без снов. Проснувшись, он увидел перед собой кудрявую женщину в розовом халате.

— Мистер Спри? Мистер Спри!

— Что?.. Извините...

— Доктор Уитком просит вас немедленно зайти.

Твилли резко вскочил и пошатнулся.

— Что-то не так?

— Пойдемте. Скорее.

Пес появился в доме раньше Дезираты. Это был подарок от президента компании по производству фосфатов Дага Магнуссона, знавшего, что Стоут охотник. Магнуссон купил собаку в Хиббинге, штат Минесота, у заводчика породистых охотничьих лабрадоров. Выбранный щенок был лучшим в помете и стоил 1500 долларов. Стоут в шутку назвал его Магарычом, хотя пес не являлся взяткой, а был скорее вознаграждением за организацию оной.

Даг Магнуссон вышел на Стоута, потому что Агентство охраны окружающей среды вот-вот могло закрыть шахту в округе Полк за сброс химических стоков в общественное озеро. Химикалии были настолько ядовиты, что уничтожили все живые существа крупнее амебы, и правительство намеревалось выставить компании колоссальный шестизначный штраф, а также закрыть производство. Положение сложилось щекотливое: озеро источало такое зловоние, что самый грязный политик не желал вмешиваться.

Палмер Стоут испробовал иной подход. Он свел Дага Магнуссона с шефом местного отделения охраны окружающей среды, известным слабостью к рыбалке. Магнуссон пригласил начальника проехаться на запад Монтаны, где в частных владениях голубой лентой протянулась речка, и там удачливый рыбак поймал свою первую двадцатидюймовую радужную форель. Рыба еще билась на берегу, когда разногласия между Охраной природы и компанией Магнуссона стали потихоньку улаживаться, и в результате стороны договорились о штрафе в 3900 долларов и об установке на берегах отравленного озера больших щитов с предупреждением.

Исход дела привел Дага Магнуссона в восторг, и он посчитал, что Палмер Стоут заслуживает большего, нежели обычный непомерный гонорар.

Вот так появилась собака. Жена Стоута (в то время вторая) Эбби возражала, но без толку. Ее изводили щенячьи лужицы и кучки. Мало кто устоит перед очарованием игривого шестинедельного лабрадора-ретривера, но Эбби не поддалась. Как она говорила, ее «решительно не тянуло к животным». Она предпочитала, чтобы все меховое висело в шкафу, а не лизало ей напедикюренные ноги под обеденным столом. Ледяное недоброжелательство супруги встревожило Стоута; его самого же забавная шаловливая псина буквально покорила. К тому времени Палмер уже мысленно выискивал поводы для развода, и отвращение жены к Магарычу тотчас стало первым в списке причин, потеснив стоявшую там прежде антипатию к оральному сексу.

В конце концов Стоут сумел извлечь выгоду из жениной неприязни к щенку. Вернувшись однажды вечером из Таллахасси, он увидел, что Эбби в истерике колошматит пса свернутым в трубку журналом «Повседневная женская одежда». Магарычу почти сравнялся год, он весил уже девяносто с лишним фунтов, так что яростная вспышка Эбби не причинила ему ни малейшего вреда и даже не испугала (пес не связал лупцеванье с ярко-красным ремешком от Розетта, ставшим его новой игрушкой). Он решил, что Эбби с ним играет, и между атаками беспрестанно вилял похожим на дубинку хвостом в знак признательности за редкое проявление внимания. Палмер Стоут вломился в комнату и вырвал у супруги журнал. За неделю он подготовил документы к разводу. Эбби подписала без звука; это предпочтительнее зловещего обвинения в жестоком обращении с животными, которое муж клятвенно посулил обнародовать.

После отъезда Эбби Палмер взялся за превращение породистого лабрадора в охотничью собаку. Магарыч выказал отличные способности к поиску добычи, но оказался совсем не хорош в ее доставке. Он отыскивал подстреленную утку в самых густых зарослях рогоза, но потом неизменно уплывал дальше. Когда Стоут с компанией охотников настигали игруна, истерзанная птица в готовку уже не годилась. Стоут сменил Магарычу полдюжины специальных тренеров и потом сдался. Видимо, охотничьи таланты, которыми славилась эта порода, миновали одно поколение. Стоут перенацелил пса на охрану дома, к чему тот, казалось, подходил как нельзя лучше благодаря устрашающим размерам и черному как ночь окрасу.

И вот Магарыч поживал себе, как хозяин особняка. Стоут, души не чаявший в собаке, наслаждался ее обществом в редкие вечера, когда не находился в отъезде или не пьянствовал в «Поклоннике». И еще, к великой радости Стоута, обнаружилось, что, в отличие от потерпевшей поражение Эбби, большинство женщин обожает больших собак, которых можно потискать, и переносит свое внимание на их владельцев. Палмер Стоут похвалялся перед приятелями Магарычом, который оказался «классным магнитом для телок». Это сработало и на Дези — она мгновенно прониклась к собаке. Девушка наивно полагала, что безмерно добрый нрав пса — отражение положительных качеств ее хозяина. Такую славную псину, размышляла Дези, мог воспитать лишь терпеливый, заботливый и бескорыстный человек. Дези верила, что о потенциальном кавалере можно судить по его питомцу, как и по автомобилю, гардеробу и коллекции компакт-дисков. Невозможно, чтобы у такой безмерно милой и ласковой собаки хозяин оказался коварной сволочью.

И хотя после свадьбы лучезарный облик мужа померк, привязанность Дези к собаке лишь окрепла. И вот теперь Магарыч-Макгуин находился на попечении неуравновешенного молодого человека, который и в самом деле мог быть маньяком, а Дези никак не удавалось убедить Палмера, что все это правда. Через несколько дней «Федерал Экспресс» доставил к вечеру бандероль. Дези гадала, что мог прислать Твилли Спри, чтобы «заставить поверить» ее недоверчивого мужа? Наверное, какую-нибудь фотографию, где собаке явно что-то угрожает. Но какую? Пес привязан на железнодорожном переезде? Он связан, а к его голове приставлен револьвер? У Дези внутри все сжималось от этих картин.

Палмер вылетел из Таллахасси поздним рейсом и добрался домой лишь к половине двенадцатого, когда Дези уже легла. Она слышала, как он прошел к себе в комнату, где лежал пакет, и открыл верхний ящик стола — там хранились позолоченные ножницы. Еще мгновенье стояла тишина, а потом раздалось душераздирающее блеянье, совершенно не характерное для Стоута, хотя издавал этот звук именно он.

Дези влетела к нему в комнату и увидела, что он стоит перед столом и судорожно тычет перед собой ножницами.

— Что случилось, Палмер?

— Йаааааа!!! — вопил Стоут.

Дези заглянула в конверт. Сначала подумалось, что в нем скомканный носок — тонкий, залоснившийся черный носок. Что за бред? Дези вынула бархатистую штуковину, которая вдруг показалась знакомой, и вот тут закричала сама.

Это было отрезанное собачье ухо. Ухо большой собаки. Черного Лабрадора.

Дези выронила ухо, и оно мертвой летучей мышью порхнуло на затертый ковер.

— Господи, — ахнула она.

Стоут побагровел, вздрогнул и метнулся в ванную. Дези яростно колотила в дверь, перекрикивая его приступы рвоты:

— Теперь ты мне веришь? Что скажешь, Палмер? Поверил наконец, сукин ты сын?!

9

Твилли скучал по Макгуину. Вспоминались его пыхтенье, теплая шерсть с мускусным запахом.

Он всего лишь собака, думал Твилли. В детстве у меня не было никаких животных, даже рыбок. И чего я так переживаю из-за треклятого пса?

Два дня Твилли колесил по дорогам, обследуя окрестности. Проехал Окичоби-роуд на западе Дейда. Санрайз-бульвар в Форт-Лодердейле. Шоссе Дикси на севере Майами. Автостраду от Кендалл-драйв до Флорида-Сити. И все время скучал по Макгуину.

— Совсем размяк, — бормотал Твилли. — Определенно рассиропился.

На третий день он все же нашел, что требовалось, и затем приехал в ветлечебницу. Кудрявая дама в розовом халате встретила его в приемной и провела в кабинет доктора Уиткома. Ветеринар, разговаривая по телефону, кивнул Твилли на стул. Розовая дама вышла, прикрыв за собой дверь.

Врач положил трубку, и Твилли спросил:

— Ну как?

— А вот гляньте. — Ветеринар достал из верхнего ящика стола маленький кругляш и передал Твилли. Тот покатал его на ладони. Видеть эту штуковину на рентгене — одно, а держать в руках — совсем другое. Пригоршня вины.

Стеклянный глаз чучела.

— Есть какие-нибудь соображения, — спросил доктор Уитком, — как ваш пес мог это заглотнуть?

— Черт его знает, — ответил Твилли. — Говорю же, я нашел собаку несколько дней назад.

— Лабрадор схапает все, что плохо лежит.

— Это уж точно.

Теперь Твилли все понял: это он виноват, что собака заболела. Если б он не выковырял глаза у чучел, Макгуин бы их не проглотил.

Что ж Дези-то ничего не сказала? Знай он про операцию, вернул бы собаку Стоуту. Твилли чувствовал себя погано.

— Вы только представьте — искусственный глаз! — говорил доктор Уитком.

— Он застрял у него внутри?

— Да, и основательно. Довольно глубоко в выводящих путях.

— Господи! Бедняге потребовалась еще одна операция?

— Нет, мистер Спри. Слабительное.

Дверь распахнулась, и в кабинет вперевалку вошел Макгуин с волочащимся поводком. Он дважды радостно крутанулся вокруг себя и ткнулся мордой Твилли между ног — так обычно приветствуют лабрадоры.

— Сильнодействующее слабительное, — добавил врач. — И приличная доза.

Твилли тискал пса и чувствовал, как толстый, словно коровий, язык мусолит ему ухо.

— Теперь с ним точно все будет в порядке?

— Все будет хорошо, — ответил доктор Уитком. — Только довольно скоро потребуется снять скрепки с живота.

Твилли достал скомканную кучку отсыревших банкнот, отсчитал пятидесятками тысячу долларов и вручил ветеринару.

— Это слишком много, мистер Спри.

— Не много.

— Но...

— Возьмите и не спорьте. Может, кому-нибудь в следующий раз не хватит денег, вот вы...

— Это хорошая идея. Спасибо.

Он проводил Твилли с Макгуином до парковки, где пес методично оросил покрышки пяти машин новейших моделей, включая докторскую.

— У меня к вам просьба, — сказал ветеринар. — Насчет искусственного глаза. Мистер Спри, не могли бы вы оставить его для моей коллекции?

— Смотря что за коллекция.

— «Удивительные штуки, проглоченные собаками», — пояснил доктор Уитком. — У меня уже есть дверные пружины, серьги, авторучки, зажигалки и ключи от машины. Одна собака, кстати, лабрадор по кличке Рэчел, проглотила сотовый телефон! Самое смешное — он звонил у нее в желудке. Вот так хозяева и узнали, что произошло.

Твилли достал из кармана рубашки глаз от чучела буйвола. Подбросил на ладони и отдал ветеринару:

— Владейте, док.

Улыбаясь, доктор Уитком покрутил стеклянный глаз.

— Вот ведь шалопай! Как же он до него добрался?

Твилли пожал плечами:

— Шалопай!

Почему же он беспрестанно думал о Дези?

Особенно о ее шее — белоснежном скате от мочки уха со сверкающей жемчужиной до ключицы. Твилли питал большую слабость к женской шее. Последний раз одна шейка, вот такая же соблазнительная, как у Дези, чуть его не прикончила.

К этой шейке было приторочено тело женщины по имени Люси. Твилли еще не знал о ее увлечении фармакологией, пристрастии к выпивке и биполярных расстройствах. Он знал одно: у Люси просто потрясающая шея, и ему позволяют тыкаться в нее носом. Девушка была так мила, что переспала с Твилли, и следовательно, он немедленно влюбился и переехал к любимой. Они были знакомы шестнадцать дней.

Оказалось, что с Люси не все в порядке. Она принимала кучу лекарств, которые сама себе назначала, и запивала их джином «Бомбей». Бывали дни, когда Люси казалась счастливейшим человеком на планете, просто радость взору. А бывали другие, когда она представала жутким неистовым монстром с параноидальной страстью к оружию. Твилли еще не доводилось встречать женщину, которой так нравилось все, что стреляет. У Люси было полно оружия, в основном полуавтоматического. «Мой отец был полицейским», — пыталась объяснить она. Когда Твилли попадалось что-нибудь из ее арсенала, он тайком выносил это из дома и выбрасывал в ближайший канализационный люк. Но у Люси всегда имелось наготове что-то другое; оставалось тайной, где она все прячет. Бывало, она палила в телефонный аппарат, порой доставалось телевизору. Раз выстрелила в тостер, когда Твилли готовил завтрак. Потом расстреляла компьютер, потому что один ее поставщик-наркоман прислал по электронной почте сообщение — мол, у него кончился «перкосет». [15] Тем же полуднем Люси вломилась к соседям и пристрелила их попугая за то, что орал, когда она прилегла вздремнуть (ей требовалось прикорнуть несколько раз на дню). Ее забрали в полицию, но никаких обвинений не предъявили, поскольку она тотчас выплатила компенсацию убитому горем хозяину птицы и согласилась пройти обследование. Врачи сочли Люси идеалом душевного равновесия, обаятельной девушкой, которая все сознаёт и раскаивается в проступке. К тому же она счастлива. Им редко встречались столь счастливые пациенты. Ну да, им-то не приходилось с ней жить.

К чести Люси, она никогда не пыталась намеренно застрелить Твилли, но несколько раз по неосторожности чуть его не уложила. Несмотря на богатейший оружейный опыт, она была на удивление паршивым стрелком. Твилли провел с Люси под одной крышей три жутких месяца, и все же страстное желание уткнуться лицом в ее шею перевешивало страх схлопотать пулю. Позже до него дошло, что это еще одно грозное подтверждение: он отнюдь не проницателен.

Твилли определял, какой сегодня Люси вернулась домой, лишь поцеловав ее в шею, что всегда первым делом и происходило. Если это была «Счастливая Люси», она вздыхала и крепко к нему прижималась. «Биполярная Люси» отшвыривала его, устремлялась к шкафчику с лекарствами, а после хватала джин. Затем появлялась пара заряженных пистолетов. Большинство парней благоразумно смылись бы после первой же сцены с пьяной стрельбой, но Твилли остался. Он был без ума от «Счастливой Люси» и искренне верил, что сможет ее вылечить. При появлении «Биполярной Люси» единственно разумным действием было улепетывать, как ошпаренный грызун, но Твилли этого не делал. Наоборот, он топтался на месте, успокаивал, улещивал и пытался пробиться к Люси. Старался ее разговорить и всем сердцем желал поддержать, когда ей плохо. И потому чуть не погиб.

Люси работала счетоводом в клинике акупунктуры. Однажды главврач заметил у нее незначительную арифметическую ошибку — пересчет дохода на 3 доллара 60 центов. Он попенял Люси за невнимание, и та вернулась домой зареванная, с бешеным взглядом, что говорило о попутных заходах в бары. Твилли сразу понял, что с поцелуями в шейку лучше не соваться. Люси скрылась в ванной и через пять минут вышла оттуда голая, с зажатым в зубах пустым аптечным пузырьком и с «береттой» 9-го калибра в правой руке. Твилли знал, что Люси — левша, и потому благоразумно ретировался, чтобы переждать ставшую уже привычной (в стиле Элвиса Пресли) стрельбу по стереосистеме, телевизору и даже кофейнику. В виду слабой стрелковой подготовки на каждую цель уходило несколько залпов, но риск, что соседи вызовут полицию, был невелик — Люси предусмотрительно пользовалась глушителем.

Твилли приучился считать выстрелы, чтобы знать, когда опустеет обойма. В тот вечер он допустил почти фатальную ошибку, посчитав, что Люси слишком накачалась, чтобы перезарядить пистолет. Наконец любимая притомилась и рухнула в кровать. Твилли терпеливо дождался прерывистого храпа, затем скользнул под простыни и крепко обнял Люси, баюкая ее, как младенца. Вскоре дыхание девушки стало ровным и спокойным. Твилли чувствовал сквозь рубашку стальной холодок «беретты», которую Люси сжимала обеими руками, уместив ствол меж грудей. Рыльце глушителя грозно уперлось Твилли в ребра, но он не боялся — ведь пистолет пуст; точно помнилось, как Люси дергала собачку, но раздавались лишь сухие щелчки. Твилли не знал о запасной обойме, спрятанной в коробке с тампонами под раковиной в ванной.

С его стороны было верхом безрассудства держать в объятиях отключившуюся под воздействием наркотиков психопатку, предварительно не отобрав у нее оружия. Вторая ошибка — в самый неподходящий момент он поддался неукротимому желанию. Твилли держал подругу в объятиях, и его подбородок оказался у нее на плече. Твилли рассчитал, что, если чуть повернуть голову, он коснется губами обнаженной шелковистой шейки. Наступило блаженство.

Остановись на этом Твилли, довольствуйся легким целомудренным касанием, возможно, он не оказался бы на каталке в предоперационной. Но шейка Люси выглядела столь восхитительно, что Твилли не мог ее не поцеловать даже под дулом пистолета. То ли прикосновение, то ли звук смачного поцелуя вывели Люси из беспокойного, наполненного химерами забытья. Она напряглась, открыла налитой кровью глаз и придушенно вскрикнула. Потом дернула спусковой крючок и вновь провалилась в сон.

Пуля вспорола грудь Твилли, проскакав по ребрам, как по стиральной доске, и вышла над ключицей. Темная кровь лилась обильно, и Твилли даже испугался, что рана смертельная. Отодвинув бесчувственную Люси, он замотал грудь простыней и поехал в ближайшую больницу, где сказал врачам, что случайно выстрелил в себя, когда чистил пистолет. Рентген показал, что пуля прошла всего в двух дюймах от яремной вены и только потому не убила Твилли.

Одурманенная Люси выстрелила не нарочно, она испугалась и даже не поняла, кто перед ней.

Твилли так и не рассказал ей, что она натворила. В дом он не вернулся и больше никогда ее не видел. С того случая прошло больше года, и все это время Твилли остерегался целовать женщин в шею — приглушенный выстрел «беретты» оставил в памяти неизгладимый след. Даже в самые улетные моменты в постели он был осмотрителен в выборе мест для поцелуя и гнал саму мысль о восхитительном вторжении в область шеи.

Пока не встретил Дези. Твилли хотелось вновь увидеть пленительную миссис Стоут, невзирая на угрозу неизбежного ареста и тюрьмы. Хотелось не просто повидаться с ней, но попросить прощения за то, что по его вине Макгуин проглотил стеклянные глаза. Чтобы Дези знала, как он раскаивается.

Пес был связующей ниточкой к Дези. Его присутствие поддерживало духовные силы и давало нечто вроде надежды. «Что из того, если Дези замужем за неисправимо бездушной свиньей? Все совершают ошибки. Взять хотя бы меня», — так думал Твилли.

В машине Макгуин в момент учуял неладное. Он подергивал носом, шерсть на загривке встала дыбом.

— Угомонись, — сказал Твилли. Но пес перескочил на заднее сиденье и принялся скрести обивку. — Ну, будет! — Макгуин пытался продраться сквозь спинку сиденья в багажник. — Фу! Плохая собака!

В конце концов Твилли пришлось съехать на обочину и остановиться. Он ухватил поводок и сильно дернул.

— Желаешь взглянуть? Ладно! — Твилли вышел из машины и вытащил за собой пса. — Но тебе это не понравится. Точно говорю.

Он поднял крышку багажника, Макгуин рванулся, но сразу осадил назад, и ноги у него разъехались, как у лося на неокрепшем льду. Он даже не гавкнул, а как-то по-щенячьи всхлипнул.

— Я тебя предупреждал, дурачок, — сказал Твилли.

В багажнике лежал мертвый лабрадор-ретривер. Твилли нашел собаку в южной части Майами-Дейд на пересечении 152-й улицы и шоссе № 1, где ее сбила машина. Она была мертва не больше двух часов, когда Твилли подобрал ее с середины дороги, завернул в пупырчатую упаковку и обложил в багажнике льдом. Собака была мельче Макгуина, но все равно годилась — той же породы и окраса.

В поисках Лабрадора Твилли исколесил 220 миль и насчитал тридцать семь собачьих трупов — в основном дворняг, но был и золотистый ретривер, два ирландских сеттера, желтый лабрадор и пара чистокровных терьеров в роскошных ошейниках. Терьеры лежали рядышком в Коконат-Гроув недалеко от школы на шоссе с оживленным движением. Может, это двойное самоубийство, подумал Твилли. Если собаки вообще способны на такой поступок. Как свидетельство черствости и бездушия хозяина, два тела с обрубленными хвостиками валялись неподобранными на дороге, хотя их легко было унести в хозяйственной сумке. У Твилли ушло двадцать минут, чтобы похоронить собак под старой смоковницей. Он записал номера их жетонов о прививке против бешенства, чтобы потом, когда будет больше времени, разыскать владельца терьеров и устроить ему или ей веселую жизнь.

У погибшего Лабрадора не было ни жетонов, ни ошейника с адресом. Наверное, бездомный, а может, что не менее печально, и чей-то любимец: лучший друг ребенка или верный компаньон старухи-вдовы. Любая мертвая собака — грустное зрелище, только и всего. Предстоящее дело не радовало Твилли, но животное уже отмучилось, и цель вроде справедливая.

Макгуин, опустив голову, топтался у машины. Он подвывал и испуганно поглядывал на багажник, словно ждал, что мертвый Лабрадор выскочит и бросится на него. Твилли успокоил собаку, посадил на переднее сиденье и на всякий случай привязал поводок к рулю. Потом вернулся к багажнику и раскрыл перочинный нож — отличный японский трехдюймовый «Альмар», лезвием хоть брейся.

Хорошо, что глаза собаки были закрыты. Твилли погладил шелковистую голову и сказал:

— Лучше уж это сделаю я, чем стервятники.

Потом засунул отрезанное ухо в задний карман и кружил по Майами, пока не увидел на трассе почтовый грузовик «Федерал Экспресс». За мзду в двести долларов водитель с удовольствием принял внеплановое отправление.

10

Внушительных размеров ванна располагалась на фестончатом балконе квартиры Роберта Клэпли с видом на море. Все четверо — Клэпли, Катя, Тиш и Палмер Стоут, которому для расслабления потребовались три рюмки коньяка, — скинули одежду и нырнули в горячую воду. Стоут стеснялся своей полноты и слегка ошалел от двух Барби. Лучше бы Клэпли не посвящал его в подробности.

— Двойняшки! — ликовал Роберт.

— И впрямь.

— К Рождеству станут неотличимы.

— Боб, они говорят по-английски?

— Чуть-чуть. И я не хочу, чтоб учились.

Одна Барби пыталась оседлать Стоута для дурашливой скачки под тропическими звездами, а он ловил себя на том, что выискивает следы хирургического вмешательства под ее невероятно пышной грудью. Постепенно коньяк его успокоил.

— В Москве, — болтал Клэпли, — есть школа, где готовят сосок мирового класса.

— Кого?

— Минетчиц. Настоящая школа. Вы меня слышите?

— Слышу, слышу, — ответил Стоут, подумав: «Тебя слышно до самого Сент-Августина, мудила».

После кокаина и выпивки Роберт Клэпли делался очень шумным.

— Хотелось бы мне побывать у них на выпускных экзаменах! — похотливо ухмыльнулся он. — И лично выставить оценки...

— Какая из них русская? — спросил Стоут.

— Ваша! — Клэпли показал на Барби, старавшуюся обвить Стоута ногами. — Ах вы, старый греховодник!

— И она... посещала... эту «школу»?

— Она-то мне про нее и рассказала. Правда, Катя? Покажи мистеру Стоуту, чему ты научилась.

— И я тоже! — крикнула Тиш и, брызгаясь, зашлепала на помощь будущей двойняшке. Ее мощная грудь оставляла кильватерный след, словно рыболовецкий траулер. Девушки раздвинули Стоуту ноги и, шутливо пихаясь, устроились между ними.

— Послушайте, Боб... — начал Палмер.

— Надо принести видеокамеру, — заржал Клэпли.

— Несите, если хотите увидеть, как я ее расколошмачу! — Стоут никогда не возражал против развлечений, но сегодня был не в настроении. Из головы не выходили Дези и доставленное экпресс-почтой отрезанное собачье ухо.

— Расслабьтесь, дружище, — сказал Клэпли.

— Я заскочил переговорить по делу, Боб, и не рассчитывал на забавы.

— Ладно вам, после поговорим. Часто ли мужику выпадает случай, чтоб ему отсосали почти неразличимые близняшки? Вряд ли у вас это происходит каждый день, Палмер. А потому заткнитесь к черту и получите удовольствие. Мне нужно сделать пару звонков.

Клэпли шустро выскочил из ванны. Стоут слышал, как Роберт разговаривает по телефону, но ничего не видел — обзор заслоняли Барби, их прически из обесцвеченных волос возвышались по меньшей мере на фут. Девушки трудились над Стоутом, и наконец, не желая выглядеть неблагодарным, он закрыл глаза и покорился. Было приятно, но не до такой степени, чтобы забыть о причине визита.

Когда Клэпли закончил со звонками, Барби уже выполнили работу и отправились в душ. Раскоряченный, словно лягушка, Стоут лежал в ванне и делал вид, что любуется звездами.

— Ну как близняшки отстрочили? — спросил Клэпли.

— Просто песня, — сказал Стоут и выразительно присвистнул. — Как это поется: «Сладкая блондинка...»

— Да уж. — Клэпли уже поднабрался, и ему было плевать на песни. — А я ведь знаю, почему вы здесь.

Подтянув под себя розовые коленки, Стоут медленно приподнялся. Откуда Клэпли может знать? Неужели этот маньяк, похищающий собак и отрезающий им уши, связался с его клиентом?

— Кажется, я остался вам что-то должен? — спросил Клэпли.

— Да, должны, — с облегчением выдохнул Стоут.

Облачившись в большие махровые полотенца и шлепанцы, мужчины прошли в комнату. Клэпли сел за стол со стеклянной столешницей и раскрыл чековую книжку.

— В прошлый раз совсем вылетело из головы, — сказал он.

— Ничего страшного.

— Ага... Сколько там?

— Пятьдесят тысяч, — ответил Стоут и подумал: засранец. Ведь прекрасно помнит — сколько.

— Пятьдесят? До хрена можно патронов накупить.

Намекает на голубиную охоту, понял Стоут. Полагает, что за нее и проворных Барби получит скидку. На-ка, выкуси, Бобби.

Клэпли чуть помешкал, но Стоут выжидательно молчал.

— Прекрасно. Стало быть, пятьдесят. — Клэпли с трудом сохранял обходительность.

Стоут забавлялся, глядя, как Роберт выписывает чек. Хотелось растянуть удовольствие от явного огорчения Клэпли. Тут дело принципа, вопрос уважения. Стоут считал себя профессионалом в лоббистском ремесле, а настоящий профи не потерпит, чтобы его динамили с гонораром, особенно сдвинутые на Барби экс-контрабандисты с кукольными личиками. Он заехал к Клэпли предупредить о временной задержке ассигнования строительства моста на Жабий остров. Он даже готов был подождать с получением второй части гонорара, пока не урегулируется ситуация с вымогателем, похитившим собаку. Но Клэпли оказался дешевкой и разозлил Стоута — «Сколько там?» — а потому лоббист передумал. Просто молча возьмет деньги. К тому же Дези пригрозила уйти от него, если он не выполнит требования похитителя, и тогда ему понадобятся лишние пятьдесят тысяч (а то и больше) на адвокатов для развода.

— Вот. — Клэпли закрыл колпачком ручку «монблан» и подтолкнул Стоуту чек.

— Спасибо, Боб. — Улыбка Стоута вполне могла сойти за искреннюю. Он не сразу взял чек, дал ему полежать на стеклянном столе.

— Дик был прав насчет вас, — сказал Клэпли.

— С ним это случается.

— Когда он подпишет смету?

— Полагаю, через неделю-другую, — ответил Стоут.

— Офигенно! Как только начнут с мостом, я примусь за макеты домов.

Барби принесла на подносе коньяк и две большие сигары. Девушка была в кроваво-красном кружевном белье. Клэпли присвистнул, когда она наклонилась поставить поднос.

— Спасибо, дорогая, — плотоядно глядя на девушку, сказал он. Потом спросил Стоута: — Так как вам горячая ванна с двуствольным отсосом?

— Класс! — ответил Стоут и подумал: сколько еще долдонить одно и то же? — Лучший минет за всю жизнь, Боб.

— А все потому, что она серьезно относилась к учебе в школе. Как там говорится: «Нужно непременно овладеть языком». — Клэпли подмигнул Барби, та в ответ игриво помахала пальчиками и вышла из комнаты. — Это Катя. Я мечтаю о дне, когда не смогу их отличить.

— Теперь уже недолго, — ободрил Стоут.

Пока мужчины обрезали и прикуривали сигары, стояла церемониальная тишина. Потом Роберт Клэпли поднял бокал:

— За остров Буревестника!

— Аминь, — ответил Стоут.

— И хорошую компанию.

— Лучшей не найти, Боб.

Они потягивали коньяк и пускали в потолок кольца дыма. Клэпли рассказал сальный анекдот о близоруком раввине. Стоут ответил таким же о дальнозорком тамаде. Клэпли снова поднял бокал:

— За продолжение совместного бизнеса!

— В любое время, — ответил Стоут, а про себя сказал: «Это случится, раньше, чем ты думаешь, говнюк».

Как только Палмер уехал в Палм-Бич, Дези достала из морозилки пластиковый пакет с собачьим ухом. Она разглядывала его со смесью отвращения и интереса медэксперта. Вроде бы ухо не такое большое, как у Магарыча, но точно не скажешь. Бесспорно, оно принадлежало крупной черной собаке. Если окажется, что это собака Дези, значит, Твилли Спри — беспощадное чудовище, и Дези в нем жутко ошиблась.

Ужасно, что и она к этому причастна. Ведь сама рассказала Твилли про Жабий остров, сама подала идею его спасти. Зачем? Потому что захотелось стереть самодовольство с рожи Палмера, посмотреть на его реакцию, когда скользкая затея пойдет наперекосяк. Но поди знай, что этот юнец Твилли Спри зайдет так далеко.

Дези вернула ухо в морозилку — подальше с глаз, за коробку мороженого с ромом и изюмом — и пошла приготовить горячую ванну.

В полдень постучалась служанка и сказала, что звонит «мистер Эзра Паунд». [16] Дези попросила переносную трубку.

На другом конце раздался голос Твилли:

— Ну что, теперь он верит?

— Судя по тому, как его вывернуло, полагаю, верит. Вы где?

— Неподалеку.

— Пожалуйста, скажите, что это ухо не Магарыча.

— Его зовут Макгуин, помните?

— Но ухо не его, правда? Господи, неужели вы изуродовали бедного пса ради кучи дохлых жаб?

— Нет, — ответил Твилли. — Я бы не смог.

— Я так и думала.

— Только причина не в жабах, а в разбое. Мы имеем дело с безнравственным преступлением, которому нет прощения. — Послышался горький вздох. — Вы не читаете газет, миссис Стоут? Не понимаете, кто всем заправляет?

— Не волнуйтесь, — сказала Дези.

Ей очень не хотелось, чтобы Твилли завелся.

— Теперь у меня к вам вопрос. Почему не сказали, что произошло с собакой?

— Охо-хо! — выдохнула Дези.

Твилли рассказал о визите к ветеринару и малоприятном избавлении от стеклянного глаза.

— Вы тут ни при чем, — сказала Дези. — Он лопает что ни попадя.

— Нет, я больше всех виноват.

— Главное, как он сейчас себя чувствует?

— Вроде бы хорошо. Только скучает без вас.

— Я тоже по нему скучаю.

— Сильно? — спросил Твилли. — В смысле, хотите с ним увидеться?

— Да!

— Вот и пересчитаете его уши. Сами убедитесь, что я не кромсаю собак.

— Я очень хочу его повидать. — Дези выбралась из ванны и, перехватывая трубку, накинула халат. — Где вы сейчас?

— Только ничего не говорите своему придурку, поняли? Он должен верить, что это ухо Макгуина, иначе весь план рухнет. Обещаете? Если Палмер узнает правду, ни он, ни вы собаку больше не увидите. Я не причиню ей вреда, миссис Стоут, — надеюсь, это вы уже поняли. Но, богом клянусь, вам тогда пса не видать.

Дези понимала, что Твилли не блефует. Он зол на Стоута, хочет его наказать и запросто лишит собаки.

— Твилли, я ничего не скажу про ухо. Послушайте, я же вам поверила. Теперь ваша очередь.

Оставляя мокрые следы, Дези прошлепала в кухню и взяла блокнот. Она записала инструкции, и Твилли заставил их повторить.

— Вам что-нибудь привезти? — спросила Дези.

Возникла пауза.

— Да, книгу, если можно.

— Стихи? — Дези вспомнила, как он представился служанке Эзрой Паундом.

— Я сейчас не в том настроении. Вот что-нибудь из Джона Макдональда [17] было бы здорово. И еще «Тик-Так». Мятный, если вас не слишком затруднит.

Дези невольно улыбнулась.

— Нисколько. — Что-то мягкое коснулось ее босых ног, и она подпрыгнула. Оказалось, усердная служанка подтирает накапавшие с Дези лужицы на плитчатом полу. — Почему вы думаете, что Макгуин по мне скучает?

— Он временами хандрит.

— Может, он скучает по Палмеру.

— Перестаньте. Ладно, увидимся.

— Погодите. Ухо... Что с ним делать?

— Что хотите, — сказал Твилли. — Хоть на рождественскую елку повесьте, мне все равно. Или прибейте к стене рядом с чучелами в кабинете мужа.

Да, у него действительно дерьмовое настроение, подумала Дези и сказала:

— Нет, просто интересно. Раз оно не Магарыча...

— Макгуина.

— Простите. Раз оно не Макгуина...

— Не его. Сколько раз повторять?

— Ладно, ладно. Но все же любопытно. Поди не заинтересуйся, когда прибывает такая посылочка. Правда, сейчас уже думаю, надо ли мне знать, откуда оно взялось.

— Не надо, — сказал Твилли. — Определенно не надо.

Дик Артемус и Палмер Стоут были знакомы три года. Впервые они встретились на перепелиной охоте в заповеднике Томасвилл, расположенном за границей штата неподалеку от Таллахасси. Дик Артемус был тогда мэром Джексонвилла, а также мультимиллионером, владельцем семи процветающих агентств по продаже автомобилей «Тойота». По понятным причинам он решил, что ему нужно стать губернатором Флориды, и методично стал искать расположения всех главных игроков в государственной политике. Одним из них был Палмер Стоут — известный лоббист, посредник в сделках, специалист по улаживанию проблем.

Стоут не особо желал знакомиться с Диком Артемусом, поскольку недавно приобрел «тойоту-лэндкрузер», доставлявшую одни неприятности: замкнуло электроподъемник окна, проигрыватель заклинило с компакт-диском Кэта Стивенса, [18] четырехколесный привод функционировал лишь при задней передаче. Приятель Палмера, знакомый с Диком Артемусом, довел до сведения последнего сии огорчительные моменты, и через два дня к подъездной аллее Стоута доставили на платформе новехонький «лэндкрузер». Следующим утром Стоут чартерным рейсом вылетел в Томасвилл.

Перепелки оказались невероятно шустрыми, но ему удалось подстрелить несколько штук. Вторым приятным сюрпризом стал Дик Артемус: раскованный, весьма обаятельный и презентабельный, с непременно безупречными зубами и густой седой шевелюрой. Парень действительно может победить, подумал Стоут; Артемус был на три дюйма выше и в десять раз симпатичнее любых кандидатов-демократов.

В профессии Стоута было неразумно принимать чью-либо сторону (никогда не знаешь, как могут перемениться политические течения), но Палмер потихоньку свел Дика Артемуса с крупнейшими во Флориде донорами избирательной кампании; большинство оказалось клиентами Стоута в сделках по недвижимости, а также промышленным и сельскохозяйственным предприятиям. Симпатичный автомобильный магнат произвел на них благоприятное впечатление. К середине лета, за два месяца до того, как республиканцы выдвинули своего кандидата, Дик Артемус собрал более четырех миллионов долларов в пожертвованиях, в большинстве своем прослеживаемых и даже законных. Он отправился побеждать на всеобщих выборах, имея хорошенький запас в 200 000 голосов.

Дик Артемус не забывал ценного руководства Стоута на первых этапах, да Палмер и не позволял забыть. Обычно услуги требовались лоббисту, но бывали случаи, когда губернатор звонил сам. Они сократили выезды на охоту по выходным, поскольку оба согласились — неосмотрительно показываться на людях вдвоем. Стоут не мог себе позволить распрощаться с демократами, а Дик Артемус не мог допустить, чтобы его заклеймили марионеткой лоббиста скользких дельцов. Их отношения оставались дружескими, если не сказать близкими. Когда (меньше чем через год!) Палмер сдал «тойоту» в счет покупки нового «рэнджровера», Дик Артемус дипломатично скрыл свое огорчение. Будут новые выборы, и связи Стоута понадобятся.

Естественно, губернатор ответил согласием, когда Палмер обратился с редкой просьбой о встрече наедине. Помощник губернатора Лиза Джун Питерсон, ответившая на звонок, поняла, что дело серьезное, поскольку Стоут не пытался заигрывать, не приглашал посидеть в баре, не спрашивал размер платья, чтобы купить ей маленький подарок, когда в следующий раз окажется в Милане. Голос был напряженным и расстроенным, таким Лиза Джун Питерсон Стоута не помнила.

Дик Артемус организовал очередной закрытый прием в губернаторском доме (он ими славился) и устроил, чтобы Стоут вошел через служебный вход, не попадаясь на глаза гостям и репортерам. В меню значились запрещенные к лову детеныши омара, конфискованные морским патрулем у браконьеров в Ки-Ларго и доставленные в Таллахасси служебным вертолетом. (Тем, кто задавал вопросы, объясняли, что рачки-недомерки предназначены для кухни сиротского дома при местной церкви, и едва подвернется оказия — например, обед с настоятелем, — благотворительный акт состоится.)

Омарчики были такие мелкие, что Палмер Стоут тотчас отложил вилку и стал есть руками. Дик Артемус невольно отметил, как Стоут аккуратно складывает пустые скорлупки на край замасленной тарелки; такая педантичность совсем не вязалась с неряшливым чавканьем.

— Мост, — сказал Стоут после второго бокала вина.

— Какой мост?

— На Жабий остров. Проект «Буревестник». — Стоут, набивший рот омарчиками, походил на пятнистого пучеглазого окуня.

— А в чем проблема, Палмер? — спросил Дик Артемус. — Деньги заложены в смету. Дело сделано.

— Нужно, чтобы ты это отменил.

— Ты шутишь?

— Нет. Вопрос жизни и смерти.

— Этого мало.

— Дик, ты должен наложить вето на строительство моста.

— Ты просто спятил!

— Нет. Вот послушай.

Стоут льняной салфеткой вытер масляные руки и неторопливо допил вино. Потом рассказал всю историю с пропажей собаки: ополоумевший маньяк проник в дом, выкрал Магарыча и поклялся убить пса, если Роберт Клэпли получит новый мост; Дези пригрозила бросить Стоута, если он не выполнит требования похитителя, а еще один дорогостоящий развод ему не по карману; он не может позволить, чтобы этот унизительный случай попал в газеты и на телевидение; наконец, он сильно любит глупую собаченцию и не хочет допустить ее гибели.

— Все этот чертов Вилли Васкес-Вашингтон, да? — раздосадованно пробормотал губернатор. — Ему от меня еще что-то нужно.

Палмер Стоут поднялся.

— Господи, неужели ты думаешь, будто я затею похищение собаки, чтобы прикрыть никчемного жмота и пидора Вилли? Да плевать я на него хотел! Черномазый гнус, размазанный по ветровому стеклу жизни!

— Ладно, тише, тише! — По губернаторскому дому разгуливали триста юных скаутов, и Дик Артемус не хотел, чтобы сквернословие Стоута достигло их нежных ушей.

— Я забочусь о своей репутации, — продолжал Стоут. — О своем браке, финансовом положении и будущем в целом...

— Какой породы собака? — спросил губернатор.

— Черный лабрадор.

— Знаю, они здоровские, — добродушно улыбнулся Дик Артемус. — У меня было три штуки.

— Тогда ты понимаешь.

— О да! — Губернатор выставил ладони. — Я, разумеется, люблю этих собак, Палмер, но ради них не стал бы заваливать проект общественных работ на двадцать восемь миллионов долларов. Мухи отдельно, котлеты отдельно.

— Я не призываю тебя загубить проект, мой друг. На следующей неделе ты накладываешь вето лишь на строку с мостом. Возможно, Клэпли немного повизжит. И Рутхаус завопит. Мой трехнутый похититель прочтет в газетах, что сделка по «Буревестнику» вдруг накрылась, отпустит Магарыча, и все получится тип-топ.

— Какого Магарыча? — недоуменно спросил Дик Артемус.

— Так собаку зовут, это долгая история. Главное, Дик, как только я получаю пса, вот что ты делаешь: собираешь законодателей в Таллахасси на специальную сессию.

— Из-за моста? Ты что! Пресса меня растерзает.

Возбужденный Стоут схватил непочатую бутылку вина.

— Дик, по бессмертному выражению «Джетро Талл», [19] ты иногда бываешь дубина дубиной.

Губернатор взглянул на часы.

— Давай только самую суть.

— Слушай. Ты созовешь специальную сессию не ради какого-то вшивого моста, а ради просвещения. Тебе не нравится, как коллеги-законотворцы поработали над твоим планом по системе образования...

— Уж это точно.

— ...и ты возвращаешь их в Таллахасси, чтобы довести работу до конца во благо детей Флориды. Ты считаешь, что детям нужны просторные классы, больше учителей, новейшие учебники и так далее. Улавливаешь?

— Дай сообразить. — Губернатор ухмыльнулся. — Роберт Клэпли собирается построить на острове Буревестника среднюю школу?

— Да. Полагаю, он поймет что к чему.

— А школьные автобусы очень тяжелые, ведь так?

— Абсолютно верно. Особенно когда в них полно детей. — Палмер Стоут порадовался: Дик Артемус небезнадежен. — Ты не можешь допустить, чтобы автобус с невинными детками шнырял туда-сюда через залив по старому шаткому мосту.

— Слишком опасно, — согласился губернатор.

— Чертовски рискованно. А что может быть дороже безопасности детей?

— Ничего, — сказал Дик Артемус.

В голосе Стоута появились мелодраматические ноты:

— Попробуйте сказать маме с папой, что их маленький Джимми не заслуживает нового моста, чтобы без треволнений отправиться в школьном автобусе на свой первый урок. И цена в двадцать восемь миллионов долларов покажется им ничтожной...

У губернатора засверкали глаза.

— Ты воистину гений, Палмер!

— Не спеши. Нам предстоит сделать много звонков.

— Нам? — приподнял бровь Артемус.

— Черт возьми, Дик, ты же сказал, что любишь собак.

Просто безумие, подумал Дик Артемус. Мир ополоумел.

Само обсуждение подобного плана означало, что губернатор отчаянно нуждался в Палмере Стоуте.

— Я так понимаю, Боб Клэпли тоже подключится ко всей этой хреновине, — сказал Артемус.

— С ним я управлюсь, — отмахнулся Стоут. — Ему плевать, как он получит мост, главное — получить. О Клэпли не беспокойся.

— Ну вот и замечательно.

— Только пока все не уладится, я бы держался от него подальше.

— Как скажешь, Палмер.

На десерт подали ореховый торт домашней выпечки, украшенный ванильным мороженым, и Дик с Палмером болтали о баскетболе, охоте и женщинах. Когда Стоут собрался уходить, губернатор спросил:

— Откуда ты знаешь, что этот свихнутый похититель не дурит тебе голову?

— Потому что он прислал мне ухо, вот откуда. Отрезанное собачье ухо.

— Твоей собаки? — опешил губернатор.

— Точно не знаю, но вполне возможно, — признался Стоут. — Даже если ухо не Магарыча, понятно, какие у меня проблемы. Парень отсек ухо собаке — неважно, какой и где. Вот что главное. Настоящее ухо, которое он прислал с долбаным «Федерал Экспрессом». Так что ты понимаешь, с кем мы имеем дело.

— Да, картина ясная, — согласился потрясенный губернатор и подумал: он опять сказал «мы».

11

Палмер повел Дези в ресторан морских деликатесов на бульваре Лас-Олас, но она и кусочка не съела из-за его застольных манер. Заказав две дюжины устриц, Стоут всасывал их с таким хлюпаньем и чмоканьем, что посетители за соседними столиками смолкли и поглядывали на него с омерзением. Пустые раковинки Палмер аккуратно складывал на краю тарелки: шесть кучек, по четыре в каждой. Он явно не сознавал своей ненормальной педантичности и беспрестанно балаболил. Дези недоумевала и поражалась. Ведь по дороге в ресторан этот самый жлоб выбросил из окна машины пустой кофейный стаканчик и пригоршню разорванных квитанций! Дези не знала, как в медицине называется эта болезнь, но у мужа явно проявлялись ее симптомы: все, что нельзя съесть, выпить или как-то употребить, вышвыривалось.

— Ты меня не слушаешь, — сказал Палмер Стоут.

— Прости.

— Куда ты смотришь?

— Никуда.

— Треска невкусная?

— Все прекрасно, Палмер. Продолжай. Что сказал Дик?

— Сказал, что все сделает.

— Серьезно? — Дези считала, что шансов никаких.

— Сделает ради меня, — заносчиво ответил Стоут. — Прикроет строительство моста.

— Фантастика!

— Да уж, только мне это дорого обойдется. Пока суд да дело, Боб Клэпли возжелает мои яйца на брелок для ключей и будет в том не одинок. За двадцать восемь миллионов баксов приобретаешь целую армию врагов, Дез.

— А что важнее — очередной дурацкий гольф-курорт или спасение твоей собаки?

— Ладно, ладно. Когда мы получим нашего парнишку?

— Когда газеты сообщат о запрете на строительство моста. После этого парень отпустит Магарыча. Он сказал, что еще с нами свяжется.

— Чудненько. — Стоут подал знак принести счет. — Плохо, что ты не узнала его имени.

— Палмер, он преступник. Такие не оставляют визиток. — Дези сама не понимала, почему выгораживает Твилли Спри, но менять легенду было уже поздно.

— Просто интересно, кто это. Он наверняка меня знает. Некто, кому я досадил. И досадил крепко, раз он врывается ко мне в дом и уволакивает мою собаку.

— Какая разница — кто? Ты же говоришь, все улажено. Губернатор выполняет твою просьбу, мы получаем Магарыча, и конец всем беспокойствам. Так?

— Все так по плану, — ответил Стоут и повернулся к официанту: — Будьте любезны убрать из счета заказ моей жены. Ваша замороженная треска так пережарена, что есть невозможно.

— О господи! — выдохнула Дези.

Ведя машину, Палмер свободной рукой залез жене под юбку.

— Я у тебя хорош? — спросил он.

— Хорош. — Дези непроизвольно сжала колени.

— А насколько хорош? — Дези окаменело смотрела вперед, будто наблюдая за дорогой. — Настолько, чтобы сегодня немного пошалить?

— Палмер... — Грудь налилась свинцовой тяжестью. Разумеется, она сегодня ляжет с ним... А как откажешь после того, что он сделал ради собаки?

— У нас уже пару недель ничего не было, — заметил Стоут.

— Я знаю. Это были трудные недели.

— Да, трудные для нас обоих, милая. Ну так что? Свечи с ароматом сирени, бутылочка французского вина...

— Звучит заманчиво.

— ...и, может, ложечка носорожьего порошка для особого подъема...

— Нет!

— Дез, перестань...

— Исключено, Палмер! И речи быть не может! — Дези вытащила руку Стоута из своих трусиков и попросила следить за дорогой. Тот успокоился и собрался для нового наступления лишь к третьему светофору.

— Ты права. Забудь о порошке, я ничего не говорил. Прости.

— Обещай, что выбросишь его.

— Обещаю, — солгал Стоут.

Он уже думал о пленительной проститутке, которую недавно встретил в клубе, о той, что трахалась только с республиканцами. Уж она-то не будет малодушно терзаться из-за афродизиака, полученного из охраняемого животного. И Роберта не будет — бойкая горячая блондинка с потрясающими силиконовыми титьками, что временами составляла ему компанию в поездках. Если Роберте пообещать небывалый оргазм, она голыми руками придушит носорога.

Но жене Стоут заявил:

— Утром первым делом выброшу эту дрянь.

— Спасибо.

— Значит, наши планы сохраняются? — хитро покосился Палмер.

— Наверное. — Дези сделала вид, что рассматривает купальники в витрине магазина пляжной одежды. Потом почувствовала, как рука Палмера снова по-паучьи пробралась к ней между ног. На светофоре зажегся зеленый, но руку Палмер не убрал.

— Ты сегодня та-а-ак роскошно выглядишь! — сказал Стоут. — Мне не терпится поснимать.

О господи! подумала Дези. Опять фотоигры.

— Палмер, у меня нет настроения.

— Чего вдруг? Брось, милая, учись расслабляться.

Стоут остановился у ближайшего магазина и купил три кассеты для «поляроида». В машине он нетерпеливо их распечатал, а упаковки выбросил на асфальт стоянки. Дези вышла и подобрала коробки, чем несказанно удивила мужа.

— Что на тебя нашло? — спросил он.

— Поезжай, — ответила она. — Просто отвези меня домой.

Чтобы поскорее с этим покончить.

Тем вечером на шоссе у курортного поселка на взморье полицейский тормознул машину Твилли Спри. Казалось, все ясно — Твилли опять не справился со сложной эмоцией, и произошел инцидент, в котором фигурировали четверо студентов колледжа, два частных плавучих средства и большое количество пива.

Это произошло после того, как Твилли вернул арендованный «шевроле» и пересел с Макгуином в черный грузовой пикап. Думая о своем, он стоял в очереди машин перед разводным мостом и увидел два водных мотоцикла, носившихся на безумной скорости вдоль берега. Оба белого цвета, но один с ярко-синими полосами, другой — с красными. На каждом восседала парочка: за рулем парень, сзади девушка, обхватившая его за пояс. Они скакали на волнах от яхт, носились вокруг шлюпок, обдавая брызгами рыболовов, и другими способами являли окружающим свой пьяный идиотизм. Подобные безмозглые кривляки — обычное, не стоящее внимания явление среди водных байкеров, и Твилли наблюдал за ними лишь потому, что все равно делать нечего, пока разведен мост. Кроме того, был весьма велик шанс, что кретины, мчавшиеся на скорости пятьдесят миль в час, размозжат буйные башки о волнолом, а Твилли всегда хотелось увидеть столь зрелищное подтверждение теории Дарвина.

С истошным воем мотоциклы носились туда-сюда, подобно циркулярной пиле. Испуганный пеликан сорвался от причальных свай, и байкеры тотчас бросились в погоню. Твилли выскочил из машины и подбежал к перилам моста. Макгуин заскулил, высунув морду из окна.

Все заняло меньше минуты. Сначала, стараясь набрать скорость, птица летела низко. Байкеры проворно зашли ей в спину; вечернее солнце поблескивало на пивных банках в их руках. Все четверо метнули банки одновременно, когда птица стала взлетать. Три банки пролетели мимо, но одна попала в крыло. Взметнувшееся золотистое облачко говорило о том, что банка полная и тяжелая, словно камень. Пеликан неловко кувырнулся и, разинув клюв, грохнулся спиной о воду. Байкеры описали круг подле птицы и умчались, оставляя пенный след. До них было далеко, и Твилли не видел, смеются ли они, но решил, что смеются. Прогулочный катер подобрал раненого пеликана, который, пытаясь взлететь, колотил по воде здоровым крылом.

Твилли вернулся в грузовичок, включил радио и почесал Макгуину горло. Дождавшись, когда опустят мост, он проскочил перед тремя машинами и помчался вдоль берега, выискивая пристань байкеров. Уже смеркалось, когда он наконец застиг их на причале в Помпано-Бич. Они грузили мотоциклы на платформы, прицепленные к черному «кадиллаку-севилья», новенькому, но забрызганному грязью. Дорогая машина с номерами Мэриленда принадлежала, вероятно, родителю кого-то из байкеров. Детки явно развлекались на весенних каникулах и еще более явно были пьяны. Парни определенно проводили много времени в тренажерном зале — сетчатые майки демонстрировали результаты. Подружки — худенькие брюнетки, вероятно, сестры. На их бескровно-бледных телах полоски купальников казались чересчур яркими, а сморщенные сиденьями мотоциклов голые ягодицы походили на лаваш.

Первым порывом Твилли было врезаться в «кадиллак», чтобы тот скатился по пандусу для подъема лодок, и утопить мотоциклы, а также машину со всеми деньгами и дорогостоящими пожитками байкеров. К сожалению, «кадиллак» был значительно тяжелее пикапа, что делало таран проблематичным. О себе Твилли совершенно не заботился, но рядом находился Макгуин — не хватало еще, чтобы пес переломал спину.

И потом, раздумывал Твилли, чего он достигнет, уничтожив лишь имущество байкеров? Страховая компания возместит утрату роскошной машины и мотоциклов, но никто не извлечет полезных уроков. Байкерам не хватит мозгов связать надругательство над их собственностью с нападением на пеликана. Это неприемлемо. Возмездие, считал Твилли, должно быть абсолютно ясным.

Он пристегнул Макгуину поводок и вышел из машины. Увидев огромную собаку, поддатые студентки поскакали навстречу, шлепая сандалиями по асфальту. Присели перед псом на корточки и, подхихикивая, заворковали, а Макгуин облизывал их соленые загорелые мордашки. Твилли уже понял, что лабрадоры, как магнит, притягивают детей и женщин. Мускулистые парни угрюмо болтались неподалеку и уже выказывали признаки пьяной ревности. Они не желали, чтобы кто-то другой находился в центре внимания. Девушки ласкали собаку, а Твилли разговорился с парнями об их классных мотоциклах: какая скорость, сколько стоят, много ли намотали миль. Парни мгновенно размякли и стали хвастаться, как переделали байки, чтобы скорость была выше ограничения. Твилли попросил разрешения взглянуть на мотоциклы поближе. Сказал, что сам никогда не ездил, но смотрится круто. Конечно, сказали парни, давай глянем.

Твилли спросил девушек, дескать, ничего, если пес побудет с ними?

— Ой! Да мы заберем его с собой в Оушн-Сити! Кстати, как его зовут?

— Беовульф, — ответил Твилли.

— Во класс! — воскликнула одна девушка.

Направляясь к «кадиллаку» с прицепами, Твилли спросил парней, не найдется ли у них в холодильнике лишней баночки пива. Это было последнее, что слышали и запомнили девушки. Через несколько минут Твилли вернулся и потянул собаку за поводок. Девчонки обняли «Беовульфа» и, сюсюкая, на прощанье расцеловали. Потом нетвердо поднялись и огляделись — где же их приятели? Твилли Спри негромко сказал:

— Я видел, что вы, говнюки, сотворили с пеликаном.

— Че? — спросила одна девушка.

Вторая ухватилась за руку подруги и поинтересовалась:

— Про че он?

— Больше не приезжайте сюда, — посоветовал Твилли. — Никогда. А теперь вызывайте пожарных. Живо.

Багажник «кадиллака» и стоявшая в нем морозилка были открыты, а рядом под углом в сорок пять градусов друг к другу, точно стрелки сломанных часов, навзничь распростерлись парни. У одного была разбита скула, о чем свидетельствовал набухавший багровый кровоподтек. У второго челюсть была вывихнута и также украшена свежим синяком. Рядом, истекая, пенились две изуродованные банки «Будвайзера». Подвывая, хмельные девки бросились пригоршнями доставать лед из морозилки и неловко прикладывать к перекошенным физиономиям пьяных дружков. Они так увлеклись оказанием первой помощи, что не заметили, как в прицепах зловеще дымятся готовые взорваться мотоциклы.

Зрелище радовало, но Твилли не стал дожидаться, пока вспыхнет пожар. Потом, когда в зеркале заднего вида замигал синий маячок полицейской машины, Твилли подумал, что девки, видимо, были не так уж пьяны. Наверное, разглядели его пикап и даже запомнили номера. События принимали неприятный оборот, ибо Твилли не мог себе позволить вновь оказаться за решеткой. Во всяком случае, сейчас, когда еще не закончено дело с Жабьим островом. Очень уж не ко времени была эта встреча с хулиганами, напавшими на пеликана, и Твилли злился на себя за то, что потерял контроль. Опять не сдержался.

Полицейский из Лодердейла оказался молодым парнем, чуть старше Твилли. Не подходя близко к машине, он мощным фонарем высветил Макгуина, который показно залаял. Похоже, полицейский обрадовался, что рядом с водителем — всего лишь собака, а не чернокожий громила. Он попросил Твилли выйти из машины и предъявить права. Твилли подчинился. Ему ничего не стоило обезоружить молодого копа и удрать, но он не мог бросить Макгуина. Нет уж, вляпались, так оставаться вместе до конца.

— Сэр, вы петляли по дороге, — сказал полицейский.

Твилли воодушевился — обычная дорожная проверка.

— Да. Я, признаюсь, петлял.

— В чем дело?

— Понимаете, я случайно уронил на колени чизбургер, и пес на него набросился. — Абсолютная правда. — Вот тут я, наверное, и завихлял.

— Здоровая у вас собака, — согласился полицейский.

— К тому же своенравная, — поддержал Твилли. — Извините за беспокойство.

— Не возражаете против теста на алкоголь?

— Нисколько.

— От вас явно пахнет пивом.

— Я не пил, оно на меня пролилось. — Уточнять, как это произошло, Твилли не стал.

Он подышал в трубку, и цвет не изменился. Полицейский запросил по рации последние сводки, но Твилли нигде не значился. Офицер вернулся к пикапу и снова осветил его фонарем; луч задержался на старом чемодане в багажном отсеке.

— Не против, если я в него загляну? — спросил полицейский.

— Лучше не надо, — ответил Твилли.

— Что у вас там?

— Вы не поверите.

— Я свяжусь с отделом К-9, мистер Спри. Сами создаете сложности.

— На побережье есть такой отдел? — удивился Твилли. — Что они вынюхивают? Контрабандное слабительное?

Вторая патрульная машина привезла обученную немецкую овчарку по кличке Штырь. Твилли с Макгуином велели отойти в сторону и наблюдать. Твилли перехватил недоуменный взгляд лабрадора и буркнул:

— Ты прав, я идиотина.

Полицейский откинул борт, и натасканный Штырь впрыгнул в пикап. Он нюхнул и тотчас с возбужденным лаем и повизгиванием завертелся вокруг чемодана, скребя лапами по замкам.

— Ничего себе, — сказал инструктор.

— Я купил чемодан на распродаже, — пояснил Твилли. — Сказали, он с корабля «Куин Мэри». — Наверное, так и есть.

— Да что у тебя там, парень?

Твилли вздохнул, подошел к пикапу и спросил:

— Открыть?

— Давай, — сказал молодой полицейский.

Твилли отпер замки и откинул крышку. Когда Штырь, обученный искать наркотики, увидел, что лежит внутри, он выскочил из пикапа и с воем спрятался в своей клетке в патрульной машине. Полицейские посветили фонарями в чемодан.

— Что за дела? — спросил инструктор, стараясь не выдать изумления.

— Он мертвый, — сказал Твилли.

— Я слушаю.

— Это всего лишь сухой лед, не наркотики.

— Какой сознательный парень! — сказал инструктор.

— Закон не запрещает возить мертвых собак, — не очень уверенно заявил Твилли.

Полицейские уставились на сбитого машиной лабрадора.

— А что с ухом? — спросил один.

— Стервятник, — ответил Твилли.

— И чего ты разъезжаешь с этой... штуковиной в машине? — спросил молодой полицейский.

— Наверное, сильно мозги скособочило, — предположил инструктор.

— Я собираюсь его похоронить, — объяснил Твилли.

— Где?

— На пляже.

— Ага. Потому что лабрадоры любят воду?

— Ну, примерно, — кивнул Твилли.

Молодой полицейский молча выписал Твилли штраф за неверную смену ряда и не ответил на вопрос, терял ли кого из домашних питомцев.

— Послушайте, вы все неправильно поняли, — пытался объяснить Твилли. — Его сбила машина. Нужно пристойно похоронить.

— Это ваше дело. — Полицейский протянул квитанции. — Можете оплатить почтовым переводом.

— Вам это кажется странным, я понимаю.

— На всякий случай, — сказал инструктор, — Даже если не наврал, не вздумай его хоронить на общественном пляже.

— Почему? Разве закон запрещает?

— Не знаю и знать не хочу. Ты понял?

Молодой полицейский потрепал Макгуина по загривку.

— Если я еще раз тебя остановлю, — сказал он, — и у тебя в машине окажется две мертвые собаки, отстрелю тебе задницу, невзирая на закон.

— Благодарю за прямоту, — ответил Твилли.

Полицейские уехали, а он направился в Форт-Лодердейл и припарковался у Байя-Мар. Выволок из пикапа чемодан и, пятясь, потащил по песку. За отелем «Янки Клиппер» Твилли больше часа руками копал яму. Никто не спрашивал, чем это он занят, но вокруг чемодана собралась небольшая толпа любопытствующих туристов, в основном европейцев. Они предвкушали какую-нибудь потеху — выступление фокусника или бродячего актера. Перед тем как закопать чемодан, Твилли откинул крышку и показал им, что внутри. Потом один турист, худощавый седобородый человек, подошел к свежему холмику и прочитал молитву на датском. К нему присоединились остальные — все благоговейно бормотали молитвы на своих языках. Твилли растрогался. Он обнял датчанина, а затем по очереди всех туристов. Потом сбросил одежду и нырнул в океан. Когда Твилли вышел из воды, на пляже никого не было.

Он подобрал Дези на федеральном шоссе у южного выезда из тоннеля «Нью-Ривер».

— Нечего сказать, выбрали местечко, — буркнула она, забираясь в машину. — Меня принимали за уличную шлюху. Человек двенадцать притормозили спросить, сколько я беру за минет.

— И сколько вы назначили?

— Очень смешно!

— Вы совсем не похожи на проститутку.

— Приятно слышать.

— Надо же, сколько сарказма.

— Извините, — сказала Дези. — У меня был паршивый день. И, если вдуматься, не менее паршивая ночь. Где моя собака?

— В безопасном месте.

— Хватит уже этих игр, Твилли. Пожалуйста.

— Я должен был удостовериться, что вы пришли одна.

— Ну что, вотум доверия вынесен? Куда вы смотрите?

— Никуда.

— Джинсы, босоножки, пуловер от «Донны Каран» — что, так сейчас одеваются уличные девки?

— Вы классно выглядите, — сказал Твилли. — Потому и смотрю.

— Не надо. — Дези смущенно собрала волосы в конский хвост и перетянула голубой резинкой, отчего взгляду Твилли открылась ее восхитительная шея.

— Что у вас в сумке, миссис Стоут?

Дези показала, и Твилли заулыбался: «Жутко лимонное небо» в мягком переплете, упаковка «Тик-Так», большая коробка с сэндвичами и компакт-диск «Возвращение из Рио» — сольный альбом Роджера Макгуина, тезки собаки.

Твилли вставил диск в проигрыватель.

— Необычайно приятный сюрприз. Спасибо.

— На здоровье.

— В чем дело?

— Ни в чем. Во всем. — Дези хлюпнула носом и прикусила нижнюю губу.

— Все, я заткнулся, — сказал Твилли.

Они еще и полпути не проехали к Майами-Бич, как он заметил, что Дези отбивает ногой ритм. С ней все будет в порядке, подумал Твилли. Как хорошо, что она снова рядом.

В Делано их ждали два заказанных номера с видом на океан.

— Что, и у собаки своя комната? — недоверчиво спросила Дези, когда они поднимались в лифте.

— Пес храпит и пускает ветры, — объяснил Твилли.

— Как вы проскользнули с ним мимо портье?

— Здесь остановилась Кейт Мосс.

— И что?

— Со своим дружком актером. Как бишь его... Джонни Дэмон?

— Джонни Депп. [20]

— Точно. Это собака Джонни. Он без нее ни шагу. Они неразлучны.

— И в это поверили?

— Похоже, да.

— О господи! — сказала Дези.

Свет в лифте был красным, а комнаты с пола до потолка отделаны в белых тонах. Макгуин так обрадовался Дези, что напрудил на алебастровые плитки. Из белостенной ванной Дези взяла белоснежное полотенце и опустилась перед псом на колени, чтобы подтереть лужу. Макгуин воспринял это как приглашение к игре, припал на брюхо и радостно залаял.

— Тихо! — приказала Дези, но скоро уже, хохоча, каталась с ним по полу. Она обратила внимание, что скрепок на животе пса уже нет.

— С ним все хорошо, — сказал Твилли.

— Таблетки принимает?

— Без проблем.

— В говяжьей оболочке?

— Нет, он их просек. Мы перешли на свиные отбивные.

Дези подошла к мини-бару, тоже белому, и хотела взять диетическую «Кока-Колу», но заметила пластиковый пакет. Раскрыла его, увидела, что лежит внутри, и поспешно затолкала обратно между вафлями и шоколадками.

— Боже мой! — выдохнула она.

Твилли опустился на край кровати. Макгуин протрусил к двери и выжидательно замер.

— Откуда это взялось? — спросила Дези.

— Оттуда же, откуда и ухо. — Дези прикрыла дверцу мини-бара. — Не волнуйтесь, я никого не убивал. Он уже был мертвым, когда я его нашел.

— На дороге? — чуть слышно спросила Дези. — Нашли на дороге?

— Да.

Взгляд Дези метнулся к бару.

— Какое роковое совпадение, правда? Тоже черный лабрадор.

— Никаких совпадений. Я исколесил все окрестности, пока отыскал.

— Вот этого я и боялась, — вздохнула Дези.

— А что, черт возьми, я должен был делать? — Твилли вскочил с кровати и заходил по комнате. — И ведь сработало, разве нет? Большой Белый Охотник попался на удочку.

— Да, попался.

— Ну и нечего меня одаривать такими взглядами — совсем запутался бедняга парень! Животное уже было мертвым, понятно? И в ухе больше не нуждалось!

Дези усадила Твилли на кровать и сама села рядом.

— Успокойтесь, ради бога. Я удивилась, только и всего. Я вас не осуждаю.

— Ладно.

— Просто... Я думала, хватит и уха. То есть оно прекрасно сработало. Губернатор Дик выполнил ваше желание, не так ли? Он запретил строительство моста на остров.

— Опыт подсказывает, — Твилли снова вскочил на ноги, — что никогда не помешает поставить жирную точку.

— Хорошо, хорошо.

— Чтоб все было предельно ясно.

— Я поняла, — сказала Дези.

— Отлично. Теперь потребуется коробка от сигар.

— Ладно.

— Особая коробка. Вы будете помогать или нет?

— Да остыньте вы, пожалуйста. Разумеется, я помогу. Но сначала...

— Что?

— Мне кажется, тут есть кое-кто... — Дези повернулась к двери, — ...кому требуется хорошая долгая про-гул-ка...

Макгуин навострил черные уши и застучал по полу хвостом.

12

— Я разговаривал с губернатором.

Господи! Палмеру Стоуту совсем не это хотелось услышать от Роберта Клэпли. Тем более в ситуации, когда у кухарки выходной, а он, Стоут, в собственной кухне прикручен электропроводом к стулу, и перед ним стоит белесый незнакомец с тупорылым пистолетом.

Роберт Клэпли расхаживал взад-вперед и выдавал сентенции вроде: «Палмер, ты распоследний сучий потрох. Скажешь, нет?»

И двух часов не прошло, как Стоут позвонил Клэпли с известием о намерении губернатора заблокировать финансирование строительства моста на остров Буревестника. Палмер все валил на Вилли Васкес-Вашингтона. Дескать, это он, хитрожопая чернокожая чурка, свалил из сделки и накрутил губернатору яйца, чтобы тот подписал какую-то хренову поправку к бюджету, гарантирующую представителям национальных меньшинств контракты на строительство в Майами нового бейсбольного стадиона. Работу для гаитянских штукатуров, кубинских монтажников, индейцев-водопроводчиков — чего только не требовал этот Вилли! Понимаете, Боб, расовая политика. Любители задолбали. К нам с вами это не имеет никакого отношения.

Как Стоут и предполагал, Клэпли взвился, вопя о предательстве, подлом обмане и отмщении. Палмер постарался утихомирить юного клиента и сказал, что у него есть план по спасению моста. Правда, будет нелегко, но он абсолютно уверен, что дело выгорит. И объяснил, что Дик Артемус запланировал специальную сессию законодателей для увеличения бюджетных расходов на образование. Деньги тогда польются рекой, хватит и на мост для Клэпли. Ему только нужно построить на острове начальную школу.

— Вы дадите ей свое имя! — ликовал Стоут.

Наступившее на другом конце провода тяжелое молчание должно было насторожить Стоута, но он не придал ему значения.

— Стало быть, школа? — чересчур спокойно спросил Роберт Клэпли.

— Ну  да! Неужели не понятно, Боб? Школе нужны автобусы, а они не могут ездить по старому шаткому мосту. Придется строить новый. Никуда они не денутся!

Опять молчание, затем раздалось нечто, похожее на рык, но Стоут все еще не врубился в серьезность происходящего.

— Это абсолютно выполнимо, Боб. Уверен, я все утрясу.

— И за сколько? — Голос Клэпли оставался бесцветным.

— Думаю, пятидесяти тысяч хватит.

— Еще пятьдесят?

— Плюс расходы. Придется поездить, — добавил Стоут. — Ну, и устроить несколько обедов.

— Я перезвоню, Палмер.

Это последнее, что сказал Роберт Клэпли, перед тем как незвано появиться в доме Стоута с чудищем, одетым в плотный шерстяной костюм. Это был кряжистый коротышка с нелепо торчащими волосами, явно крашеными — белыми на концах и жесткими, словно иглы. Казалось, мужику на череп уселся блондинистый дикобраз.

Стоут впустил гостей через парадную дверь. Не поздоровавшись, белесый ежик выхватил короткоствольный пистолет, прикрутил Стоута к стулу и притащил в кухню. Роберт Клэпли расхаживал перед окном, выходящим на Залив; когда он поворачивался на каблуках, в ухе посверкивала бриллиантовая вставка.

Начал он с заявления: «Палмер, ты говноед мирового класса», — а закончил сообщением: «Я разговаривал с губернатором».

Стоут почувствовал жидкий трепет в глубине прямой кишки. Он похолодел при мысли, что его застрелят в упор, а к тому все и шло. Еще с тоской подумал о «глоке» в бардачке джипа и о «кольте» в спальне, таких бесполезных в момент настоящей смертельной опасности.

— Дик мне все рассказал, — вещал Клэпли. — Именно ты предложил заблокировать строительство, потому что некий таинственный маньяк украл у тебя сволочную собаку. Правда это? Конечно, нет. Быть такого не может.

— Он прислал мне ухо, — сказал Стоут.

— Ну-ну? — Загорелая физиономия Клэпли, на которой блуждала насмешливая улыбка, вплотную придвинулась к лицу Стоута. Палмера поразил — нет, ошеломил — запах одеколона Клэпли: воняло протухшим фруктовым салатом.

— Собачье ухо, Боб. Парень его отрезал и прислал.

Клэпли хмыкнул и отодвинулся.

— Знаю, Дик рассказал об этой бандероли. Брехня, Палмер. Изобретательная, но брехня. Ты всего лишь классный говноед, который сочиняет байки, чтобы раскрутить меня на лишние пятьдесят тысяч. Попробуй меня убедить, что я не просек ситуацию.

Тут, ухватив Стоута за волосы, Белесый Дикобраз в одно мгновенье запрокинул ему голову, растянул рот, сунул туда что-то теплое и мягкое и сжал челюсти, словно тисками: большим пальцем уперся в изваянный косметологом подбородок и два пальца засунул в ноздри.

Роберт Клэпли продолжил:

— До того как я всерьез принялся за недвижимость и застройку, у меня было занятие другого плана. Но не экспорт видеомагнитофонов, как ты, возможно, подумал. Мистер Гэш состоял у меня на службе. Наверняка ты догадался, что входило в его должностные обязанности. Если понял, кивни.

В хватке мистера Гэша это было нелегко, но Стоут изловчился кивнуть. Он отчаянно сдерживал рвоту, понимая, что захлебнется собственной блевотиной. Позывы начались, когда мягкая штучка, которую мистер Гэш запихнул ему в рот, вдруг заелозила. Она колко скреблась на языке и мокро тыкалась в щеку. Стоут выпучил кукольно-голубые глаза, потом зажмурился, замычал и яростно задергал головой.

— Ладно, отпусти его, — сказал Клэпли.

Мистер Гэш убрал руку с лица Стоута, и тот, разжав челюсти, вдогонку запеканке из тунца, которую съел за ланчем, выплеснул живого крысенка — в розовых пятнышках, почти безволосого, размером не больше венской сосиски. Крысенок благополучно приземлился на кухонный стол рядом с бутылкой перечного соуса и засеменил прочь.

Когда Стоут перестал давиться и рыгать, Клэпли взял его за шкирку.

— Это былой приемчик, называется «В рот тебе крыску». Всегда срабатывал.

— Чтобы ты понял — мы не шутим. — Это было первое, что произнес мистер Гэш. Он говорил мягко и вкрадчиво, как священник, но от его голоса у Стоута по спине пробежал холодок.

— Кажется, теперь ты хочешь что-то сказать, Палмер, — проговорил Клэпли. — Давай-ка заполним пробелы.

Стоут, который прежде не сталкивался с пытками и близкой смертью, с трудом сглотнул. Поморщившись от вкуса желчи, он обильно отхаркнул на пол и прохрипел, дернув подбородком в сторону огромного холодильника, выбранного Дези для кухни:

— Морозилка... Загляните же в морозилку...

Мистер Гэш открыл дверцу, заглянул внутрь, обернулся к Клэпли и пожал плечами.

— За мороженым! — выдавил Стоут. Не дай бог, Дези переложила или выбросила хреновину!

Мистер Гэш зашарил в морозильнике, что-то переставляя, что-то выбрасывая на пол: пару бифштексов, пакет замороженного горошка, полуфабрикат пиццы, коробку мороженого с ромом и изюмом. Потом негромко хмыкнул и вытащил пакет с собачьим ухом.

— Видите! — крикнул Стоут.

Мистер Гэш вытряхнул ухо на ладонь. Поворачивая к свету, внимательно осмотрел, словно опавший лист или обрывок древнего пергамента.

— Настоящее, — сказал он. — Ну и что из того?

Но Роберт Клэпли все понял. Отрезанное ухо в морозильнике означало, что Стоут, каким бы говнюком ни был, говорит правду. Он дешевка, и способен на многое, но отсечь собаке ухо не может. Вот мистер Гэш сделал бы это за милую душу. Только не Стоут — ни за пятьдесят, ни за пятьсот штук. Ни своей, ни чужой собаке он вреда не причинит.

Клэпли велел развязать взмокшего засранца и дал ему несколько минут, чтобы привел себя в порядок. Когда Стоут с мокрым и опухшим лицом вышел из ванной, мистера Гэша уже не было, а Клэпли кивком предложил сесть.

— Ну, Палмер, — сказал он, — давай с самого начала.

Стоут все рассказал.

Клэпли откинулся на спинку стула и сложил руки на груди.

— Вот именно поэтому я никогда не заведу детей! Никогда! Зачем им этот больной и извращенный мир? Твой случай с ухом — это что-то из ряда вон.

— Ага, — вяло отозвался Стоут. Во рту еще жило ощущение крысиных коготков.

— Украсть и искалечить собаку! — разглагольствовал Клэпли. — Господи, этот мудила совсем с мозгов съехал. Ты не догадываешься, кто это может быть?

— Нет, Боб.

— А где находится?

— Нет.

— А жена?

— Она его видела. Он похитил и ее, но потом отпустил.

Роберт Клэпли нахмурился.

— Интересно, почему он это сделал? В смысле, отпустил.

— Сам не знаю.

У Стоута уже не осталось сил, хотелось, чтобы этот гад убрался из его дома.

— Ты не против, если я поговорю с миссис Стоут?

— Ее нет дома.

— Тогда как-нибудь потом.

— Зачем?

— Чтобы узнать как можно больше об этом рехнутом похитителе. Я должен понимать, с чем придется столкнуться.

— Столкнуться? Когда?

— Когда напущу на него мистера Гэша. Ну же, Палмер, напряги мозги. — Клэпли сухо улыбнулся и побарабанил пальцами по столу. — Он отыщет и прикончит этого свихнувшегося недоноска.

Стоут кивнул: мол, вполне разумно, дело обычное. Он был готов как угодно поблажить Клэпли, только бы тот поскорее убрался и появилась возможность напиться. После пережитого потрясения Стоут еле сдерживался, чтобы сломя голову не выскочить из дому. Господи! Теперь еще эти разговоры про убийство!

— Я в этой жизни понял одно, — вещал Клэпли. — Такие придурки сами не уходят. Обещают, но никогда не делают. Представь: Дик закрывает мой мост, и этот педрила, режущий уши, отдает твою собаку или то, что от нее осталось. И что, по-твоему, произойдет, когда он узнает, что мост все же строится?

— Да, я понимаю, — ответил Стоут.

— Он опять выкинет какую-нибудь дикость.

— Наверное.

— А это не только хлопотно, но и очень дорого.

— И просто ужасно, — поддержал Стоут.

— Поэтому единственно разумный выход — пустить сучонка в расход. Так у нас говаривали.

— Ты сказал об этом губернатору?

— Ага. И он обещал одолжить свой автомат. — Клэпли раздраженно стукнул по столу. — Что с тобой такое, черт побери? Разумеется, я ничего ему не сказал.

Далее Клэпли сообщил, что в душе тоже любит собак. И потому пойдет на аферу с мостом, чтобы выручить лабрадора и выиграть время, пока мистер Гэш выцеливает рехнувшегося похитителя.

— Но я не стану строить на острове никаких начальных школ на свои деньги, доставшиеся потом и кровью. Я это прямо выложил нашему приятелю губернатору Дику, а он сказал, что не о чем беспокоиться. История со школой — сплошная показуха, никому и в голову не придет удостовериться, существует ли она, когда мост будет построен.

— Губернатор прав, — согласился Стоут. — О школе все забудут.

— Стало быть, эту проблемку мы решим. Но меня не это беспокоит, — продолжил Клэпли. — Меня огорчаешь ты, Палмер. После всего, что я для тебя сделал — голубиная охота, бесплатные девочки и так далее...

— Верно, Боб. Я должен был сразу все тебе рассказать.

— Что утаил, само по себе плохо. Но главное — ты пытался меня ободрать... Вот что бесит! Не только свалил вину на Радужного Вилли, но хотел извлечь выгоду из истории с собакой. Знаешь, это уж подлейшая подлость.

— Прости, — с несчастным видом сказал Стоут. Нужно было составить запасной план и предвидеть, что бешеный Клэпли напрямую выйдет на губернатора, а тот проигнорирует инструкции Стоута и ответит на звонок, поскольку Роберт — золотоносная жила избирательной кампании, а сам Дик — подобострастно радушный паразит.

— Я считал все это брехней, пока не увидел ухо. — Клэпли мрачно кивнул на морозилку. — Думал, Палмер сочиняет черт-те что и громоздит вранье ради пятидесяти тысяч долларов. Но оказывается, ты не выдумывал.

— К сожалению, нет.

— Но это еще хуже. Ты выглядишь еще хуже — самый говнистый из всех говноедов. Что, не так?

Сникший Стоут измученно взглянул на Клэпли.

— Чего ты от меня хочешь, Боб?

— Развлечений на пятьдесят тысяч баксов, — тотчас ответил Клэпли. — Начнем со шкуры гепарда на стенку. Помнится, ты говорил, есть местечко, где можно подстрелить зверя. Прямо здесь, во Флориде, и не нужно лететь в африканскую Тмутаракань или куда там еще.

— Есть такое место. Называется «Пустынная Степь».

— Где ты завалил носорога?

— Точно.

— Организуешь охоту на гепарда. Все расходы оплачиваешь ты.

— Без проблем, Боб. — Пара пустяков, подумал Стоут, один звонок Дургесу. — Нужно лишь чуть-чуть времени, чтобы все устроить. Там может не оказаться своей кошки, тогда придется заказать.

— В Африке? Это ж сколько ждать!

— Да нет. Зверей берут в зоопарках, в цирках, у частных владельцев. За пару дней перебросят самолетом. Максимум за три.

— Только чтоб зверь был стоящий!

— Разумеется.

— С отличной шкурой.

— Гарантия.

Стоуту до смерти хотелось оказаться в «Поклоннике», выпить и выкурить сигару. Забить вонь страха и ощущение крысы во рту. Может, в баре будет Эстелла, проститутка-республиканка, и он ей расскажет о пережитом ужасе.

— Гепард — это что-то! Фантастика! — предвкушал Роберт Клэпли.

— Я тебе позвоню и все уточню.

— Класс! А что еще?

Стоут беспомощно дернул головой.

— Что тебе еще нужно?

— Что-нибудь для моих Барби. Этакое особенное.

— У меня как раз есть одна штучка. — Напряжение чуть отпустило.

Стоут достал из шкафа банку, откинул крышку и показал содержимое.

— Догадываюсь, что это, — недовольно протянул Клэпли. — Много я переправил всякого дерьма, но сам никогда наркотой не пользовался. Закон профессии.

— Это не герыч, Боб. Порошок из носорожьего рога.

— Ух ты! — Клэпли мизинцем потрогал мелкие крупинки. — Слыхал я про него.

— Барби одарят тебя любовью. Потом еще одарят, еще и еще, — подмигнул Стоут.

— Честно?

— Волшебная эрекция. Потом расскажешь в подробностях.

Мысленно Стоут похвалил себя, что вспомнил о порошке. Теперь они с Робертом снова почти друзья. Клэпли закрыл банку и взял подмышку, словно футбольный мяч. Воспарив от ощущения свободы, Стоут проводил гостя до дверей.

— А как пользоваться порошком? — спросил Клэпли. — Нюхать, курить или что?

— Посыпь в вино, — сказал Стоут. — Вино пьешь? Вот в него и добавь. — Так советовал китаец из Панама-Сити.

— А сколько сыпать?

Этого Палмер не знал, он забыл спросить мистера Йи о дозировке.

— Обычно кладут столовую ложку, но тебе лучше две — по одной на Барби.

— Уж я постараюсь ни одну не обидеть! — рассмеялся Клэпли.

— Вот это правильно! — хохотнул Стоут.

— Спокойной ночи, Палмер. Извини, если мистер Гэш тебя напугал, но надо было во всем разобраться.

— Кстати, чуть не забыл... — Стоут беспокойно оглянулся. — А как быть с этой чертовой крысой?

— Оставь себе, — дружелюбно ответил Клэпли. — Она твоя.

Вопреки общему мнению Лиза Джун Питерсон не спала со своим боссом. Вообще-то Дик Артемус держал это в уме, когда брал ее на работу. Тройное имя, длинные соломенные волосы, безупречные официальные рекомендации — она олицетворяла все, чего может хотеть новый губернатор от младшего сотрудника администрации. Но похотливые планы в отношении Лизы Джун рухнули из-за ее неожиданно блестящих способностей, благодаря которым она оказалась слишком ценным кадром, чтобы превращать ее в любовницу. Дик Артемус звезд с неба не хватал, но таланты ценил, особенно такие, что подавали его в выгодном свете. Дотошная, сообразительная и с хорошей интуицией, Лиза Джун быстро продвинулась на влиятельную должность ответственного секретаря — стража губернаторской администрации. Никто не получал аудиенции у Дика Артемуса без проверки Лизой Джун Питерсон. Ни один телефонный звонок не мог пройти к губернатору, миновав уши Лизы Джун. В немалой степени это была ее заслуга, что в администрации Дика Артемуса все шло гладко.

Наверное, губернатор огорчился бы, узнав, что усилия Лизы Джун Питерсон, сберегающие его благополучие, не имеют ничего общего с преданностью. Усердие и ответственность были ее природой. На службу ее привлекла не высокая честь работать у губернатора, а, скорее, глубоко расчетливый интерес. Ей хотелось узнать, как в действительности ведется управление, кто обладает подлинной властью и как ее получает. Дик Артемус мотался в Джексонвилл на слет торговцев «тойотами», а Лиза Джун смотрела в будущее, в тот день, когда сама станет серьезным игроком, найдет хорошее применение всем усвоенным трюкам и использует контакты, которые наладила, пока нянчилась с губернатором Диком...

— Кем ты видишь себя в дальнейшем, милочка? — спрашивал он порой.

— Я бы хотела стать лоббистом, — отвечала Лиза Джун.

Дик Артемус кривился, будто наступил в собачье дерьмо, — дескать, уж отвратительней профессии на свете не найти. Лизу Джун Питерсон всегда подмывало отпустить шпильку по поводу высоких нравственных стандартов любого торговца автомобилями...

Но она держала язык за зубами и принимала звонки. Новый губернатор изображал презрение к лоббистам, но многие из их числа были его приятелями. В большинстве своем, как сразу поняла Лиза Джун, народец гнилой. Взять хотя бы Негги Киля — тщедушного представителя Национальной стрелковой ассоциации в Таллахасси. Или того же Карла Бэндсо — проныру, отстаивающего интересы производителей сахарного тростника и владельцев фосфатных шахт. Но главная свинья среди них — Палмер Стоут с его лоснящейся мордой. За хорошие деньги он не отказывался от самых грязных дел, работал на кого угодно. Неимоверный себялюбец, он открыто гордился своим занятием. Улаживание сделок считал престижной работой.

Другие лоббисты не пытались заманить Лизу Джун Питерсон в постель, поскольку считали, что она спит с губернатором. Дик Артемус не опровергал этот слух. Лиза Джун тоже, потому что это облегчало жизнь и избавляло от необходимости отгонять полчища развесивших губу притязателей. И лишь Палмер Стоут не придавал значения молве. Он даже неоднократно намекал, что раньше они с губернатором «делили» женщин, и словно бы приглашал вступить в закрытый клуб. Лиза Джун вежливо, но твердо отказывалась. Сам Дик Артемус за два года лишь раз спьяну полез к ней, когда она как-то вечером сидела за своим столом. Он подошел сзади и схватил ее за груди. Лиза Джун не стала вырываться и вопить, а просто положила телефонную трубку и сказала:

— У вас есть шестьдесят секунд, губернатор.

— На что? — спросил Дик Артемус, дыша перегаром.

— Чтобы за них подержаться. Постарайтесь получить максимальное удовольствие, поскольку ничего другого не достанется. Никаких «отсосать», «подрочить», «перепихнуться» — ничего. Это ваша звездная минута, губернатор. Валяйте, наслаждайтесь.

Дик Артемус отдернул руки, словно от осиного гнезда, и нетвердо удалился в служебный туалет, где отсиживался, пока Лиза Джун не ушла домой. К радости губернатора, она никогда не вспоминала об этом инциденте, а также не вмешивалась в его многочисленные интрижки с другими сотрудницами, оставляя их без комментариев. Дик Артемус ошибался, когда принимал молчание Лизы Джун за осмотрительность, — ее просто не интересовали его похождения. Дурацкие выходки губернатора ее не удивляли и не смущали, как и поведение законодателей, членов кабинета или (ну да) лоббистов. Все они ловчили, но это не обескураживало Лизу Джун, а внушало надежду. Ничего не стоило обвести вокруг пальца этих распутных, безмозглых клоунов; придет время, и она это сделает.

А пока Лиза Джун наблюдала, слушала, училась. Каждое утро она приходила на службу ровно в восемь — всегда собранная, приветливая и готовая к работе. Так было и в тот день, когда (редкий случай) Дик Артемус пришел в контору раньше нее. Лиза Джун принесла ему кофе, а он попросил закрыть дверь и сесть.

— У меня возникла небольшая проблема, Лиза Джун. — Губернатор всегда называл ее полным именем.

— Слушаю, сэр.

— Мне нужно разыскать одного пропавшего человека.

— Я сейчас же позвоню в ФОП. [21]

— Не, лучше по-другому, — помотал головой губернатор. — Если я его назову, сможете собрать о нем информацию?

— Разумеется.

— Потратьте столько времени, сколько нужно, хоть весь день. Это очень важно, Лиза Джун.

Губернатор назвал имя человека и сказал, что этот человек сделал.

— Я никогда о нем не слышала, — удивилась Лиза.

— Это произошло еще до вас, милочка.

— Да, но...

— Давняя история. Вы когда родились?

— В семьдесят пятом.

— Господи! — улыбнулся Дик Артемус. — Вы под стол пешком ходили, когда это произошло.

Утро Лиза Джун провела в архиве штата, обеденный перерыв потратила на телефонные разговоры, а вторую половину дня проторчала в редакционном хранилище «Демократа Таллахасси». Вечером она вошла в кабинет губернатора с двумя коробками папок и газетных вырезок.

— Вся информация очень старая, — доложила она. — Очень. Он мог уже и умереть.

— Сильно сомневаюсь, — ответил губернатор. — А кто-нибудь может это знать? И где этот человек находится?

Лиза Джун передала губернатору бумагу — копию рапорта дорожного полицейского своему командиру с обычным прошением о переводе по службе. Красным Лиза Джун обвела подпись внизу рапорта.

— Возможно, он знает, — сказала она. — И он все еще служит.

— Хорошо. Что-нибудь еще?

— Да. — Лиза Джун протянула копию другого документа. Там стояла подпись самого человека.

Дик Артемус прочел бумагу.

— Отлично, — сказал он. — Превосходно. Спасибо, Лиза Джун.

— Не за что.

Лиза отправилась домой, приняла душ, легла в постель без ужина и всю ночь не сомкнула глаз. Она все думала о пропавшем человеке, и почему через столько лет Дик Артемус захотел его разыскать.

Торговец автомобилями заделался губернатором.

Подобные высказывания бесили Дика Артемуса; в них высокомерно подразумевалось, что все торговцы машинами жуликоваты, лживы и недостойны занимать высокие общественные посты. Поначалу он огрызался и с гордостью говорил, что его агентства торговали исключительно «тойотами» — самыми популярными и надежными автомобилями в мире. Качественные машины! Высоко ценятся во всех солидных каталогах потребительских товаров!

Но потом медиа-консультанты подсказали, что подобные заявления отдают мелочной саморекламой. Те, кто обожает свой новый «камри», не обязаны любить парня, его продавшего. Для его будущей политической карьеры лучше, если избиратели вообще забудут (коли позволят демократы), что он когда-то торговал машинами. Выбирайте магистральное направление, говорили советники. Ведите себя по-губернаторски.

Это было нелегко, но Дик Артемус послушно приказывал себе не отвечать на шутки и подначки о его прежней жизни. Он был горд и убежден в том, что не занял бы губернаторский особняк, если б не сбывал в поте лица партии машин. Вот где выявляются умения твоих людей, говаривал он своим сотрудникам. Вот где проявляются искренность, подхалимство и великодушие. Вот где учишься улыбаться до оскомины, до боли в щеках.

Дик Артемус любил говорить, что баллотирование в губернаторы — чепуха по сравнению с тем, как сбыть за год 107 легких пикапов (что он собственноручно провернул в 1988 году). Новый губернатор выиграл выборы и потом частенько ловил себя на том, что в общении с тучными лоббистами, законодателями и избирателями использует проверенную методику продаж. Ведь в политике главное убедить. А разве не этим Дик Артемус занимался всю сознательную жизнь — убеждал сомневающихся и недоверчивых людей раскошелиться?

Он понимал, что не вполне готов к новой работе, но был уверен в своей способности продать кому угодно что угодно. (В интервью он настаивал, чтобы его называли «простой человек от простого народа», что вызывало беззвучный вздох сотрудников.) Непоколебимая вера губернатора в свое обаяние стала причиной многочисленных личных встреч в особняке. Один на один — вот как я веду дела, говаривал Дик Артемус. И даже самые циничные помощники признавали, что встречи с глазу на глаз ему удаются как никому — уговорит рыбу купить зонтик, а собаку — плетку.

Вот такую беседу Дик Артемус и проводил. Он распустил галстук, закатал рукава и развалился в кожаном кресле в своем кабинете с высокими стеллажами из дерева ценных пород, где стояли ни разу не открытые книги. Дик Артемус разговаривал один на один с чернокожим, одетым в жесткую серую форму дорожного полицейского. На рукаве патрульного красовался шеврон с изображением спелого апельсина — предполагалось, что приятное яркое пятно отвлечет туриста, когда ему выписывают штраф в 180 долларов за превышение скорости.

Чернокожий полицейский, сидевший в кабинете губернатора, был широкоплеч, с красивым волевым лицом. Лет пятидесяти, в коротко стриженных волосах серебрилась седина.

— Ну как, многое переменилось, с тех пор как вы здесь работали? — спросил Дик Артемус, имея в виду губернаторский особняк.

— Не особенно, — вежливо улыбнулся полицейский.

— Вы теперь лейтенант?

— Да, сэр.

— Это впечатляет. — Было понятно, что подразумевает губернатор: в дорожной полиции неохотно продвигали по службе представителей национальных меньшинств. — Как жена?

— Прекрасно, сэр.

— Она ведь тоже служила в полиции?

— Так точно, сэр.

— Но не вернулась?

— Нет, сэр.

Дик Артемус одобрительно покивал.

— Достаточно одного копа в семье. На дорогах чертовски опасно.

Будто лейтенант сам этого не знал.

— Вот зачем я попросил вас заглянуть на приватную беседу, — сказал губернатор так, словно полицейский мог и отказаться. — У меня возникла проблема, с ней нужно управиться быстро и без шума. Деликатная ситуация, где замешан весьма неуравновешенный индивид, псих, если говорить без обиняков, который где-то разгуливает на свободе. — Дик Артемус вяло махнул в окно.

Лицо полицейского нисколько не изменилось, но губернатор тотчас уловил во взгляде легкое беспокойство и напряженность. Он много раз замечал такой взгляд у клиентов «Тойота-Лэнд, США».

— Все, что я расскажу, — губернатор подался вперед, — должно остаться строго между нами.

— Разумеется, — ответил полицейский. Его звали Джим Тайл.

И Дик Артемус поведал всю историю, или почти всю, как некий молодой человек похитил собаку Палмера Стоута и прислал по почте ее отрезанное ухо, чтобы остановить строительство моста на Жабий остров.

— Или «остров Буревестника», как его называет рвач-застройщик, — добавил губернатор. — Но я пригласил вас не для того, чтобы говорить о спасении собаки придурка-лоббиста, об этом позаботятся. Речь о молодом человеке, который способен — скажу, хоть я не психиатр, — причинить вред или даже кого-нибудь убить, если мы быстро его не разыщем.

— И что потом?

— Окажем ему помощь, разумеется. Профессиональную помощь, лейтенант Тайл. Ему это нужно.

— Вам известно его имя?

— Нет.

— Как он выглядит?

— Это можно выяснить. Его видели в баре «Поклонник» в Лодердейле.

— Где он сейчас? Имеете представление?

— Ни малейшего, друг мой. — Губернатора позабавили лобовые вопросы полицейского, которому он загадал шараду.

— Тогда вряд ли я что смогу сделать, — сказал Джим Тайл.

— Не совсем так, — улыбнулся губернатор. Но не той улыбкой, что предназначалась для продажи автомобилей, и не той, что использовалась в избирательной кампании. Эта была из разряда «ладно, хорош пороть ерунду». — Послушайте, Джим, вы прекрасно понимаете, что мне от вас нужно.

Полицейский тотчас отвел взгляд. Дик Артемус заметил, как у Таила напряглись жилы на шее.

— Так расскажите, как поживает наш бывший губернатор? Только не спрашивайте — какой. Вы знаете. Тот самый, выживший из ума. Клинтон Тайри.

— Не знаю, сэр. Я с ним не общался с год, а то и больше.

— Но вы ведь знаете, где его найти?

— Нет, сэр, — ответил Джим Тайл. Это не назовешь ложью: он знал, как разыскать экс-губернатора, но не знал где.

Дик Артемус встал, потянулся и прошел к окну.

— Здешние старожилы его все еще вспоминают. Ведь он года два до исчезновения даже не появлялся в администрации. А о нем все говорят: где он? что поделывает? его еще не поймали? думаете, он жив? Черт, такие недоумки всегда интересуют публику. Как сейчас называет себя старина Клинт?

— Не знаю, — бесстрастно произнес полицейский. — Я его называю губернатором.

Реплика прозвучала так невозмутимо, что Дик Артемус резко обернулся. Во взгляде Джима Таила он прочел не просто недоверие и неприязнь, но равнодушное и оскорбительное безразличие.

— Послушайте, Джим, ведь вы были здесь, когда это произошло. Вы были его телохранителем.

— И другом.

— Ну конечно, и другом, разумеется. Когда я говорю «выживший из ума», вы понимаете, что я имею в виду. Но есть безумие и безумие. У того парня, что в политических целях кромсает собак, дурное безумие.

— Уверен, вы его найдете, сэр. — Джим Тайл поднялся со стула. Он был на несколько дюймов выше губернатора, настоящий здоровяк.

По торговой привычке Дик Артемус продолжал давить:

— Кажется, экс-губернатор сейчас называет себя Скунсом? Или Сцинком? [22] Видите, лейтенант, я тоже подсуетился. Мне, как и всем, любопытны эти разговоры и слухи. Представляете, он никогда не позировал. Во всем особняке ни фотографии, ни таблички с именем — ничего, что говорило бы о его присутствии здесь. Черт, ну еще бы меня не заело.

— Простите, сэр, мне пора. Через двадцать минуту меня занятие с водителями, задержанными в нетрезвом виде.

— Это займет пять минут. — Дик Артемус ненароком загородил выход. — Затея с мостом на Жабий остров стоит двадцать восемь миллионов долларов. А люди, которые хотят получить контракт на строительство, дали уйму денег на мою избирательную кампанию. Хочешь не хочешь, чертов мост будет построен, можете голову прозакладывать. Но из-за этого сумасшедшего парня может подняться шумиха, а мне это ни к чему. И моим верным друзьям с будущего курорта на острове Буревестника это тоже нежелательно... Дальше — хуже. У меня четкое ощущение, что своими выходками парень себя подвергает серьезной опасности. Информация не для чужих ушей, лейтенант. Скажу одно: кое-кто из заинтересованных в проекте людей не такие уж душки. Думаете, я горжусь, что они сделали меня губернатором? — Дик Артемус фыркнул. — Но это совсем другой вопрос. Сейчас я должен быть уверен, что с этим ненормальным похитителем ничего дурного не случится, потому что: а) никого нельзя убивать из-за такой глупости, и б) поднимется ужасный шум. Газеты устроят настоящий кошмар, согласны?

— Вы действительно думаете, что его могут убить? — спросил полицейский.

— Как пить дать. Даже если он чокнутый вполовину того, что я о нем думаю, он тихо сидеть не будет. Поднимет большую волну, как все эти полоумные экотеррористы. Остров Буревестника попадет на первые страницы, и очень скоро какой-нибудь проныра-репортеришка отыщет грязный след, и след приведет его к вашему покорному слуге. Который, кстати, рассчитывает на переизбрание через пару лет.

— Я понимаю вашу проблему, сэр, — сказал Джим Тайл.

— Прекрасно.

— Но Клинтон этого не сделает. Даже если я его разыщу, голову даю на отсечение — он не станет помогать.

— Полагаю, вы ошибаетесь. — Дик Артемус достал из шкафа кленового дерева коричневый конверт, запечатанный клейкой лентой с обоих концов. — Пожалуйста, передайте это бывшему губернатору. Это все, о чем я прошу, Джим. Удостоверьтесь, что он получил конверт, и вы свободны от всей этой кутерьмы. Пусть он решит, как решит. Там все изложено черным по белому. — Губернатор передал конверт полицейскому. — Это не просьба, лейтенант.

— Да, сэр, понимаю. Сделаю, что смогу.

Джима Тайла явно не восторгало это поручение, и губернатор отказался от заготовленного плана с соблазнительным предложением работы. Полицейский получил бы возможность убраться с шоссе и дать отдых старым натруженным костям, вылезти из жаркой синтетической формы и облачиться в хороший костюм, вернуться в губернаторский особняк и служить в охране.

Дик Артемус не стал тратить время, чтобы заблеснить Джима Тайла. Равнодушного клиента он распознавал с первого взгляда. Лейтенант выполнит поручение, но только по долгу службы. Не больше. Он не хотел связывать свое будущее с судьбой губернатора. Лично.

— Знаете, я столько наслышан о вашем легендарном друге, что хотелось бы как-нибудь встретиться лично. Разумеется, при других обстоятельствах.

— Непременно передам.

Полицейский ушел, а губернатор налил себе превосходного бурбона и откинулся в кресле, вспоминая беззаботные времена, когда самой большой трудностью было всучить вишневую автокраску беспомощным вдовицам в двухдверных «короллах».

13

Ее звали Эстелла.

— Выпить не желаешь? — спросил Палмер Стоут и заказал бармену: — Водку с мартини для моей обворожительной дамы.

— Я тебя тоже запомнила, — снисходительно улыбнулась проститутка.

— Очень рад, Эстелла.

— Ты такой говорун! — На ней было лиловое вечернее платье и такие же чулки. — Рассказывал мне о рыбалке с Джорджем Бушем.

— Точно, а ты еще сказала, что он самый недооцененный президент со времен Гувера.

— Это ему все корреспонденты подстроили, верняк. Потому что он к ним не ластился, к этим телевизионным зубастым очаровашкам. — Ее помада была чуть-чуть темнее платья. Хорошая кожа, мало косметики. Крашеная блондинка с несметным числом оттенков. — Я б ему за так дала, — поверилась Эстелла. — Просто в знак благодарности главнокомандующему за Войну в Заливе. Всыпал он этим говнюкам иракцам.

— К тому же он такой приятный малый. Простецкий, — расписывал Стоут заинтересованной проститутке. — Он при мне упустил тарпона фунтов на сто. Леска намоталась на винт, рыбину только и видели. Но для него главное спортивный интерес.

— Ничего удивительного. — Проститутка вынула изо рта Стоута сигару и пару раз пыхнула. — Ас Рейганом когда-нибудь встречался?

Ага, подумал Стоут, то, что доктор прописал.

— А, несколько раз, — беспечно сказал он. — Впечатляет. Есть в нем искра божья.

Эстелла сунула сигару Стоуту в рот.

— Расскажи про него, Палмер.

Стоут почувствовал, как ее ручка уверенно устроилась у него между ног. К черту Роберта Клэпли и его Дикобраза! К черту похитителя собак и мост на остров Буревестника! И Дези... кстати, куда она запропастилась? И ее тоже к черту!

Сейчас Стоут в «Поклоннике», где привычный мягкий гул голосов и плавает голубая дымка с ароматом алкоголя и духов. Он придвинулся к проститутке:

— Как-то Ронни рассказал мне сальный анекдот. — Это было очередное самовозвеличивающее вранье. — Рейган и двух слов с ним не сказал. — Хочешь послушать?

Эстелла раздвинула Палмеру ноги, и высокий табурет опасно накренился.

— Расскажи! — Она подтолкнула Палмера грудью. — Ну давай, рассказывай.

Пока Стоут силился вспомнить соль анекдота о сексуально озабоченном одноглазом попугае, бармен (который и рассказал эту байку) коснулся его рукава:

— Простите, что беспокою, это только что доставил курьер.

Вмешательство сильно раздосадовало Стоута, поскольку в этот момент Эстелла подергивала его за ту часть тела, которая ничего другого и не желала. Палмер хотел отмахнуться от бармена, но заметил, что у того в руках — коробка сигар. Даже сквозь табачную пелену Стоут разглядел разноцветную этикетку с официальным клеймом Республики Куба и не справился с азартом.

Он отстранился от проститутки, которая уже трудилась над «молнией» на ширинке, и взял коробку, полагая, что это подарок от благодарного клиента. Сколько лет он пытался достать именно этот сорт! Стоут уже мысленно подыскивал для коробки лучшее место среди других сокровищ в книжном шкафу.

Но тут заметил, что она вскрыта и слишком уж легкая. Он поставил коробку на отполированную дубовую стойку бара. Эстелла положила подбородок ему на плечо. Открыл коробку — никаких сигар. Только лапа, собачья лапа с черной короткой шерстью, аккуратно отсеченная в суставе.

— Что там? — Проститутка выгибала шею, стараясь заглянуть в коробку.

Оглушенного Стоута окатила волна отвращения — этот сумасшедший снова надругался над тем, что дорого сердцу.

— Дай глянуть. — Эстелла оставила в покое «молнию» и той же любознательной ручкой, весьма проворной, надо признать, цапнула коробку.

— Не надо! — попытался остановить ее Стоут, но было поздно. Девушка вынула мерзость из коробки, покрутила туда-сюда, провела накрашенным ноготком по бархатистым подушечкам, щелкнула по когтистому рудиментарному пальцу. — Палмер, это что, шутка? Она ведь не настоящая.

Помрачневший Стоут приложился к стакану.

— Мне надо идти.

— Ух ты! — Эстелла нежно поглаживала отрезанную лапу, как живую. — На ощупь будто настоящая.

— Пожалуйста, положи на место. Убери в коробку.

— Господи, Палмер! — До нее наконец дошло, и она с отвращением швырнула мохнатую штуковину. Мертвая лапа суставом вперед шлепнулась в стакан с бренди Стоута, когтями зацепившись за край. Палмер Стоут подхватил коробку и направился к выходу.

Дези попросила показать место, где похоронен лабрадор.

— Вы мне не верите, — сказал Твилли.

— Верю.

— Нет, не верите.

И они поехали назад в Лодердейл. Макгуин ехал в кузове пикапа. На семидесяти милях в час от встречного потока уши пса развевались, точно крылья летучей мыши. Дези пожалела, что нельзя его сфотографировать. Когда она оборачивалась посмотреть, как там собака, Твилли косился на ее шею в янтарных отблесках дорожных фонарей. Ему понравилось, что она сама захотела съездить к той собаке. Хотя ничего странного — она жена заядлого вруна. С какой стати она должна кому-то верить?

Пляж в розоватых отсветах ночного освещения старого отеля был почти пуст. Ветер с моря крепчал, шумно плескались волны прибоя.

Твилли подвел Дези к могиле.

— Наверное, хотите, чтоб я раскопал? — спросил он.

— Не нужно.

Макгуин энергично обнюхивал свежевскопанный песок.

— Ставлю десять долларов, он сейчас здесь распишется, — сказал Твилли.

Макгуин поднял голову, будто понял, и, прицеливаясь, закружил перед холмиком.

— Нет! — Дези схватила поводок и оттащила пса от могилы. — Это так печально.

— Печально.

— Как вам не страшно было отрезать ухо, лапу...

— Уже поздно, миссис Стоут. Вам пора домой.

— Я оставила в Делано сумочку.

— Вышлем вам почтой.

— В ней ключи от машины и дома.

— И что еще?

— Противозачаточные таблетки.

Нечего было лезть с вопросами, сказал себе Твилли. По пути в Майами-Бич он чуть не уснул за рулем. В гостинице он решил принять горячий душ, чтобы встряхнуться и ехать дальше.

— Позвоните мужу и скажите, что уже едете домой! — крикнул он из ванной.

Когда Твилли вошел в комнату, он увидел, что Дези лежит в постели, до подбородка натянув белоснежную простыню.

— Я вам, наверное, песку в кровать натащила, — сказала она. — Который час?

— Четверть второго.

— Пожалуй, я останусь.

— Пожалуй, я этого хочу.

— Вы не сможете вести машину.

— Только поэтому?

— Так я себе говорю.

— Хорошо, оставайтесь, потому что я не смогу вести машину.

— Спасибо, — сказала Дези. — Только никакого секса.

— И в мыслях не было.

Макгуин вспрыгнул на кровать и принялся лизать Дези лицо.

— Я бы тоже мог этого потребовать, — сказал Твилли.

— Он всего лишь собака, а вы — сумасшедший уголовник.

— И даже больше.

Вот так они провели ночь в Делано — втроем под одним одеялом, Дези между Твилли и Макгуином. На рассвете ее разбудил храп Макгуина, устроившего свою бычью голову рядом на подушке. Дези хотела перевернуться, но не смогла — Твилли уткнулся ей в шею, мягко касаясь ее губами. Дези не знала, но Твилли снился сон.

Впервые в жизни.

Весь день мистер Гэш слушал пленки и не мог наслушаться. Увидев рекламу в ночной телепрограмме, он заказал по почте «Самые Душераздирающие Происшествия», выпуски 1—3. Записи звонков проводили полицейские участки по всей стране, и кто-то лихо догадался собрать их в серии «Лучшее в службе 911» и продавать на кассетах и компакт-дисках. Убрали только матерщину, дабы уберечь детские уши.

АБОНЕНТ: 911? 911?

ДИСПЕТЧЕР: Полицейский участок. У вас что-то случилось?

АБОНЕНТ: Ага, один мой братец выпускает другому кишки.

ДИСПЕТЧЕР: Выпускает кишки, вы сказали?

АБОНЕНТ: Ну да, пришлите кого-нибудь поскорее. Тут повсюду до... (сигнал «би-и-ип»)... кровищи. Он рехнулся, приезжайте скорей, а то он всех нас перережет.

ДИСПЕТЧЕР: Вы можете описать его оружие, мэм?

АБОНЕНТ: Нож, господи. Здоровенный... (би-и-ип)... мясницкий нож. С деревянной ручкой и острым лезвием. Усекли?

ДИСПЕТЧЕР: Хорошо, хорошо, успокойтесь. Где сейчас ваш брат?

АБОНЕ НТ: На полу. Где ж ему еще быть? Истекает кровью на полу. Выглядит, как кусок швейцарского... (би-и-ип)... сыра, только в кетчупе.

ДИСПЕТЧЕР: Нет, тот, что с ножом. Он где?

АБОНЕНТ: В кухне. Наверное, опять пивом наливается. Вы едете? Если нет, так и скажите, чтобы я перерезала себе горло и избавила эту пьяную свинью, братца моего, от хлопот.

ДИСПЕТЧЕР: Успокойтесь, наряд уже в пути. Можете оставаться на связи? Вы в безопасном месте?

АБОНЕНТ: Безопасном? Это уж точно. Я заперлась в (би-и-ип) ванной фургона, считай, это прямо... (би-и-ип)... Форт-Нокс. Славно, как клопу в диване! Вы что, парни? Какая, на хрен, безопасность? Тут кошка пернет, и вся домушка разлетится...

ДИСПЕТЧЕР: Мэм, постарайтесь сохранять спокойствие.

АБОНЕНТ: Господи, это он! Он там, за дверью! Клит, убирайся! Не трожь меня, а то расскажу маме, что ты делал с Липпи, ей-богу! Не смей ломать дверь! Клит... черт тебя... я позвонила в полицию... Нет!.. Не смей!..

ДИСПЕТЧЕР: Мэм, это он? Вы с братом разговариваете?

АБОНЕНТ: Нет, с Гартом... (би-и-ип)... Бруксом. [23] Вы что там, совсем спятили?.. Эй, Клит, кончай с этой хреновиной... Нет, нет! Убери эту штуку, слышишь? Убери!!!

ДИСПЕТЧЕР: Алло? Мэм? С вами все в порядке?

Мистер Гэш хмелел от полных страха голосов. В звонках по «911» было все — ярость, ужас, безысходность, весь цикл животного отчаяния.

Папа буйствует.

Малыш упал в бассейн.

Мама приняла какие-то пилюли.

У окна спальни кто-то стоит.

И все же они умудряются добраться до телефона и попросить помощи.

Для мистера Гэша это было лучше театра, лучше книг, лучше музыки. Здесь представала настоящая, невыдуманная жизнь. Эти пленки никогда не надоедали. Самые любимые он переписал с музыкальным фоном — Малер для семейных скандалов, Чайковский для остановки сердца и тому подобное.

Пленки помогали отвлечься в потоке автомобилей на шоссе, когда утром, разобравшись с Палмером Стоутом, мистер Гэш направлялся на Жабий остров. Для утомительной поездки на север он выбрал звонки о пожарах в сопровождении музыки Шостаковича.

ДИСПЕТЧЕР: Что случилось?

АБОНЕНТ: Скорее! Дом горит! Пожар!

ДИСПЕТЧЕР: Где вы находитесь, сэр?

АБОНЕНТ: Внутри! В доме!

ДИСПЕТЧЕР: Где именно?

АБОНЕНТ: По-моему, в спальне! Послушайте, скорее, тут  все полыхает! Абсолютно!

ДИСПЕТЧЕР: Машины уже выехали...

АБОНЕНТ: Понимаете, я жег под рождественской елкой...

ДИСПЕТЧЕР: Сэр, вам необходимо немедленно покинуть жилище.

АБОНЕНТ: Кокаин выпаривал, понимаете? А потом не знаю, что случилось, но вдруг полыхнуло, и елка загорелась, прямо вся, целиком. Потом вспыхнули все рождественские подарки, и все дымом заволокло...

ДИСПЕТЧЕР: Сэр, вам нужно немедленно выйти из дома. Уходите!

АБОНЕНТ: Главное, чтоб вы поскорее приехали. Скорее! Потому что я не знаю, где здесь этот чертов выход. Вы поняли? Я тут заблудился на... (би-и-ип)... понимаете?

Для мистера Гэша пленки были акустическим гобеленом. По единому воплю он мог представить дом целиком: пустые холлы и беспорядок в спальнях, протертые ковры и удобную мебель, большие картины и фотографии, на которых напряженно застыли члены семьи. И, конечно, видел, как оранжевые языки пламени лижут стены.

— Круто! — вслух проговорил мистер Гэш, не снижая скорости.

Охоту на человека, которого предстояло убить, логично было начать с Жабьего острова. Возможно, парень жил здесь или хотя бы наезжал. Иначе на хрен ему сдался мост Клэпли?

Вначале мистер Гэш остановился у дома Нильса Фишбэка, самозваного «мэра» и некогда противника Клэпли.

Роберт сказал, что Фишбэк знает подноготную любого недовольного среди обитателей острова.

— Пошел вон с моей территории! — так невоздержанно приветствовал Нильс Фишбэк мистера Гэша.

— Меня прислал мистер Клэпли.

— Это зачем? Что у тебя с волосами, мужик? Ты англичанин или кто?

Фишбэк стоял на лужайке перед домом. Босой, голый по пояс, с желтоватым платком на шее. Такого же оттенка были длинная борода и ногти на ногах. Старик явно давно не мылся.

— Не видишь, я занят? — Фишбэк ткнул пальцем в фургон на подъездной аллее. Двое мясистых мужчин грузили туда длинный клетчатый диван.

— Это займет не больше минуты, — сказал мистер Гэш.

— У меня ее нет.

— Чего у тебя нет, так это хороших манер, — сказал мистер Гэш.

Он остановил грузчиков и предложил им полчасика передохнуть. Затем сграбастал Нильса Фишбэка за костистый локоть, втащил в дом, связал по рукам и ногам дакроновым шнуром от шторы и запихнул в ванну. После недолгих поисков нашел целенький кусок мыла от пота, который и затолкал Фишбэку в рот.

— Наверное, будет тошнить, — уведомил мистер Гэш, — но сблевнуть не получится.

Фишбэк дико взирал на него из ванной жеребячьими глазами.

— Вот что от тебя требуется. — Мистер Гэш поиграл пистолетом. — Есть человек, который доставляет мистеру Клэпли изрядные огорчения из-за моста. Хотелось бы знать, «господин мэр», кто это может быть? Думаю, кто-то из местных. Какой-нибудь зануда, пытающийся выжать побольше денежек из моего доброго друга мистера Клэпли.

Нильс Фишбэк яростно замотал головой. Мистер Гэш рассмеялся. Он знал, что старик выгодно продал свою недвижимость.

— Я знаю, что это не ты. Насколько мне известно, тебе не на что жаловаться. Ты хорошо наварил на этой сделке.

Фишбэк закивал. Мистер Гэш положил пистолет на унитаз и перочинным ножом выковырял мыльную затычку изо рта Фишбэка. Мыло выскочило с дорогостоящим фарфоровым протезом. Мэр немедленно изогнулся, и его вырвало на собственные колени. Мистер Гэш включил душ, забрал пистолет и вышел из ванной.

Появившийся через некоторое время Фишбэк превратился в радушного хозяина — сама обходительность, идеал южного гостеприимства. Он сварил кофе, подал мистеру Гэшу пончики в сахарной пудре и передал курсирующие по острову слухи.

— Болтают про одного парня, работает на Рутхауса из строительной фирмы Клэпли. Он все время — как это говорится? — переживает из-за своей работы. По вечерам напивается, шатается по округе и заявляет, что Клэпли совершает на острове жуткое преступление.

— Преступление? — Это мистера Гэша позабавило.

— Против природы, так он говорит. Кажется, какой-то биолог. — Фишбэк замолчал, водворяя на место челюсть. В передних зубах застряли кусочки оранжевого мыла. — Тихий псих, по слухам.

— Но ведь он работает на Рутхауса, который служит у Клэпли. Да! — нахмурился мистер Гэш. — Куда подевалась старая добрая преданность? Кстати, отличный кофе.

— Спасибо. Этого парня зовут то ли Бринкман, то ли Брикман. Как-то так. Вроде он доктор биологии.

— Я признателен за информацию.

Фишбэк нерешительно поскреб промокшую бороду.

— Только помните, это лишь слухи. Я не хочу, чтобы кто-то пострадал. Может, за этим и нет ничего. В пьяном виде человек несет всякую чушь.

Мистер Гэш поднялся и протянул Фишбэку пустую чашку.

— Такую болтовню следует проверить. Куда уезжаешь, мэр?

— В Вегас.

— О! Край возможностей.

— Да нет, просто у меня проблема — свищи.

— Тебе там понравится, — ободряюще улыбнулся мистер Гэш.

Криммлер предупреждал доктора Стивена Бринкмана, чтобы тот сократился с выпивкой, но сделать это было непросто. Почти все время Бринкман находился в депрессии. Он заканчивал биологическое обследование Жабьего острова и не нашел ни одной охраняемой особи. Чудесная новость для Роджера Рутхауса и Роберта Клэпли, но не для живой природы: для скоп и енотов, серых белок и бурых древесных улиток, кнутохвостых ящериц и перевозчиков. Бринкман понимал, что теперь невозможно помешать строительству курорта на острове Буревестника. Придурки, закопавшие бульдозерами крохотных жаб, поступят так со всеми созданиями, что встанут у них на пути, и никакой закон, никакие власти их не остановят. Составленный доктором Бринкманом подробнейший каталог птиц, млекопитающих, рептилий, амфибий, насекомых и растений, встречающихся на Жабьем острове, был практически мартирологом — так, во всяком случае, считал молодой биолог.

Иногда по ночам он пробирался в строительный вагончик и склонялся над впечатляющим макетом острова Буревестника. Каким зеленым и лесистым выглядел остров в миниатюре! Иллюзию создавали два огромных поля для гольфа — безудержный всплеск ядовито-изумрудной зелени, не встречающейся в природе, в окружении коттеджей и кондоминиумов. Подонки уже выстраивались в очередь на покупку! Созерцая макет, Бринкман порой впадал в язвительные размышления о «туристской тропе» Клэпли — прямой, длиной в четверть мили просеке в сосновой рощице на северном изгибе острова. Там же располагалась живописная бухта с морской водой для каяков и байдарок. На макете бухта изображалась небесно-голубым цветом, но Бринкман знал, что в реальности вода станет бурой и заиленной. Рассадник кефали — вот радость будет! Тем временем работники Клэпли проутюжат сотни акров под строительство домов, парковок, взлетной полосы, вертолетной площадки и проклятого стрелкового стенда, углубят драгами девственное устье под яхтенную стоянку, под катера и моторки, агрегаты по обессоливанию воды. На макете вдоль отмели поднимались чудовищные высотки — шестнадцатиэтажные башни были размером с пачку «Мальборо».

Стивен Бринкман мучился от соучастия в надругательстве над островом и страдал от выбранной карьеры вообще. Работай в частном секторе — так советовал отец. Его старик двадцать шесть лет оттрубил в Лесной службе и не мог сказать ни единого доброго слова о работе на государство. Доведись начать все заново, ворчал отец, я бы ухватился за должностишку на лесопилке. Только частный сектор, сынок!

Да, поступить на службу к Рутхаусу побудило приличное жалованье, но Стивен искренне полагал, будто он сможет что-то изменить. Свежеиспеченный выпускник университета, он наивно верил, что удастся найти золотую середину между заумными любителями зайчиков и безжалостными губителями природы. Всем сердцем верил в единение науки и здравого смысла, в будущее «охраны окружающей среды».

Но его поставили инвентаризовать птиц, жаб и полевых мышей. Вскоре Бринкман считал дни до возвращения домой. Он не желал быть на Жабьем острове, когда начнется расчистка. И никогда не приедет взглянуть, стало ли все как на макете.

Для жилья Рутхаус снабдил работников подержанными автофургонами, но Бринкман редко пользовался своим, предпочитая спать под звездами в обреченном лесу. Здесь можно было бездумно напиваться, не навлекая на себя гнева Криммлера. По вечерам Стивен разводил костер и слушал записи группы «Р.Е.М.» на кассетнике, который ему отдала сестра. Местные жители давно зачислили Бринкмана в чокнутые и не докучали ему.

Стивен коротал время в одиночестве и тишине, изредка нарушаемой лишь криком совы, и потому он удивился, когда к его бивуаку притопал коренастый незнакомец. У человека были белые волосы, стоявшие торчком, но более всего Бринкмана раздражил, несмотря на выпитые полбутылки водки, шерстяной костюм.

— Я ищу собаку, — почти ласково сказал незнакомец.

Бринкман с трудом поднялся.

— Кто вы такой?

— Черного лабрадора-ретривера.

— Тут нет никаких собак, — пожал плечами Бринкман.

— Возможно, с одним ухом. Хотя вы об этом вряд ли знаете.

— Не знаю...

Человек молниеносно прижал Стивена к стволу сосны.

— Я работаю на мистера Роберта Клэпли, — сообщил он.

— Я тоже, — ответил Бринкман. — В чем дело?

— Вы Стивен Бринкман?

— Доктор Бринкман. Пустите...

— Баламут?

— Что? — Бринкман попытался освободиться. — Я биолог.

Человек с волосами торчком сжал ему горло:

— Где эта чертова собака, доктор?

Бринкман негодующе забулькал, но человек ударом под дых сбил его с ног.

— Не понимаешь ты меня, — раздраженно сказал он. Потом прошелся вокруг костра и выругался. — Собаки у тебя нет. Ты не тот.

— Нет. — Хватая ртом воздух, Бринкман поднялся на колени.

— Но ты все же баламут. Мистер Клэпли таких не любит. — Человек вынул пистолет. — А ты с лихвой накуролесил. Нехорошо.

Перепуганный Бринкман выставил испачканные в земле ладони.

— Пару дней назад сюда приезжал парень. У него был черный лабрадор.

— Говори. — Человек сбил с лацкана мотылька.

— Он ходил по пляжу. Моего возраста, сильно загорелый. С ним был большой черный лабрадор.

— Сколько у него было ушей?

— Кажется, два. — Иначе Бринкман наверняка обратил бы внимание.

— Что еще, доктор?

Человек приставил пистолет к виску Бринкмана. Стивен даже не обмочился — отупевший от многодневного пьянства мозг не смог подать команду мочевому пузырю.

— Парень приехал на черном пикапе, — выговорил Бринкман. — С ним была женщина.

— Как она выглядела?

— Красивая. Классная. — Выпитая водка гуляла в Бринкмане.

Иглоголовый ударил его рукояткой пистолета.

— «Красивая» — слишком общо, тебе не кажется?

Бринкман постарался собраться. Он чувствовал, как по лбу течет теплая струйка крови.

— Брюнетка, лет тридцати с небольшим. Волосы вот до сюда. — Бринкман обеими руками показал длину. — Собака вроде бы ее. Лабрадор.

— Стало быть, парочкой они не выглядели.

— Это собака мистера Клэпли? А они ее украли?

Человек в тесном плотном костюме ухмыльнулся:

— Я что, похож на идиота, который тратит время на поиски домашних питомцев? Да? С пистолетом? На, свистун, хлебни еще.

Он сунул Стивену бутылку, тот отхлебнул водки и задумался над словами белобрысого. Это профессиональный убийца, точно. Клэпли прислал его на остров, чтобы убить какого-то парня с собакой. Бринкман был уже так пьян, что все это его позабавило, и он захихикал.

— Хорош ржать! — сказал человек. — Как звали того парня?

— Он не представлялся, — ответил Бринкман и вновь почувствовал у виска холодный ствол пистолета. — Они не назвались, ни тот, ни другая. Зачем мне врать?

— Это я и хочу выяснить.

Потом у Бринкмана резко упало настроение — под воздействие водки такое случалось и прежде. Он вспомнил, что ему понравились тот парень и очень красивая женщина с черной дружелюбной собакой. Они такие милые, пришли в ужас от того, что здесь происходило, — от уничтожения жаб, например. Всем остальным было наплевать.

И вот теперь, мрачно думал Бринкман, я выдаю их убийце с ирокезом на башке. Вот так же я выдал Криммлеру Bufo quercicus и предал весь этот благословенный остров. Что ж я за скотина такая, печалился Бринкман.

— Говори имя, — потребовал убийца. — Считаю до шести.

— Почему до шести? — У Бринкмана заплетался язык.

— Это мое счастливое число. Три — тоже хорошее. Хочешь, чтобы я считал до трех? Раз... два...

Бринкман ухватил ствол пистолета.

— Слушайте, я не знаю, как зовут того парня, но мне известно, где он остановился на ночлег.

— Уже что-то. — Посланец Клэпли убрал пистолет в кобуру и сделал знак — веди.

Биолог подхватил керосиновый фонарь и шумно двинулся через лесок. Его уже крепко забрало и мотало из стороны в сторону. Стукаясь о стволы деревьев, Бринкман ковылял напрямки сквозь кустарник и слышал, как сзади ругается незнакомец. Сукастые сосенки и шипастые кусты явно взимали дань с его шерстяного костюма.

Даже не план, а просто идея Бринкмана состояла в том, чтобы добраться до какой-нибудь полянки и, резко развернувшись, огреть незнакомца фонарем. Только добрая водка могла внушить Бринкману столь высокую оценку собственной силы и проворства, но сердце пылало неподдельным и праведным гневом. Иглоголовый захватчик стал идеальным символом грубой смертоносной силы и грозящего острову зла. Ведь здорово — оглоушить эту сволочь и сдать полицейским! И что потом? А потом спокойно сидеть и наблюдать, как изворачивается Роберт Клэпли, пытаясь объяснить прессе свои махинации — спустил с цепи вооруженного бандита затравить на острове «баламутов». Стивен заулыбался, преждевременно вообразив заголовки в газетах.

Внезапно сосны кончились, и Бринкман вышел на опушку, осветившуюся бледно-желтым светом фонаря. Он разглядел приземистые машины, корявые борозды засохшей грязи, ощутил под ногами разъезженную колею и понял, где очутился. Место подходящее. Бринкман глотнул прохладный солоноватый воздух и ускорил шаг.

— Эй ты, придурок! — послышалось сзади.

Доктор Бринкман не обернулся, но краем глаза заметил, что на нож бульдозера, словно в театре теней, упала трепещущая тень.

— Эй! По-твоему, это смешно?

Незнакомец торопливо приближался, а Стивен пошел медленнее, стараясь изгнать гудение в голове и считать шаги убийцы. Он понимал, что бросок должен быть абсолютно точным и безошибочным... К сожалению, злоупотребление спиртным препятствует безупречному расчету.

Когда Бринкман развернулся и махнул тяжелым фонарем, незнакомец был от него шагах в пяти и вне досягаемости. По инерции Стивен крутанулся вокруг себя, и безудержное вращение прекратилось, лишь когда фонарь грохнулся о покрышку четырехтонного экскаватора. Полыхнуло бело-розовым, потом ярко-синим, раздался резкий хлопок, за ним другой, громче — взорвался фонарь, — и потом еще какой-то щелчок. Не почувствовав боли от пули, Бринкман рухнул в темноте и пьяно подумал, как приятно, когда из тебя мокро вытекает кровь. Не поднимаясь, он попытался бежать, беспомощно поскреб ногами по земле, потом замер.

Наступила мертвая тишина, и Стивен на секунду обрадовался — наверное, незнакомец решил, что он мертв, и убежал. Но потом раздался рев бульдозера, выхлоп и скрежет включаемой передачи. Тогда Бринкман все понял. Даже в пьяном угаре он понял, что сейчас произойдет. Наверное, его должен был обуять ужас, но Стивен Бринкман испытал лишь страшную усталость. Он устал, ему холодно и мокро, хочется спать и больше ничего. Заснуть где угодно, любое место подойдет. Даже глубоко под землей среди раздавленных маленьких жаб.

14

Твилли снился остров Марко. Во сне Твилли был мальчиком, бежал по белому пляжу и звал отца. Весь берег, насколько хватало глаз, был утыкан отвратительными многоэтажками. Здания необъяснимо уходили в облака и, закрывая солнце, отбрасывали огромные холодные тени на пляж, по которому бежал Твилли, подмышкой зажав коробку из-под ботинок, полную ракушек.

В своем первом сне Твилли слышал издалека голос Маленького Фила, затерянный среди вытянувшихся в линию высоток, этот голос бился веселым эхом в бетонном ущелье. Твилли бежал, выискивая проход между зданиями, но не было ни дорожки, ни проулка, ни просвета. Одна башня примыкала к другой, образуя невероятную нерушимую стену без конца и края, что тянулась по всему берегу.

Твилли все бежал и звал отца. Над ним носились чайки и крачки, а под босыми ногами шныряли перевозчики, веретенники и ржанки. Начался необычно быстрый прилив, и Твилли поднажал, взметая водяные фонтанчики. Он не разбирал слов отца, но по знакомому тону (фальшивая жизнерадостность и наигранное дружелюбие) догадался — это не обращение к заблудшему сыну, а окончание сделки с недвижимостью.

Пляж под ногами исчезал, и мальчик еще прибавил скорости. Холодная соленая вода — в такой не поплывешь — доходила уже до щиколоток, и Твилли отбросил коробку, чтобы работать руками и бежать быстрее. Закипали жгучие соленые слезы, берег расплывался перед глазами. Почему вода прибывает так быстро? думал во сне Твилли. Ведь ни бури, ни легкого ветерка. Море без ряби, плоское, как отполированное зеркало.

Вода доходила уже до колен, не побежишь. Мальчика сковал холод, будто в спину воткнули ледяную пику. Сквозь пелену в глазах он различал силуэты морских птиц, что, ныряя и взмывая, кружили над мутной пеной. Почему они просто не поднимутся и не улетят подальше от Залива? Но глупые создания из перьев и костей слепо бились в монолит зданий. Птицы с разлету врезались в окна, балконы, маркизы и раздвижные двери; скоро фасады многоэтажных громадин сверху донизу покрылись кровавыми кляксами. Отцовского голоса Твилли уже не слышал.

Твилли зажмурился, чтобы не видеть, как умирают птицы. Он остановился; ледяная вода поднялась по пояс, скоро она его прикончит. Почему на юге Флориды такая холодная вода? На широте двадцать шесть градусов! И тут пришел простой ответ. Вода такая холодная, потому что солнце ее не прогревает, чертовы небоскребы не пропускают ни единого луча, погружая Залив в вечную злую тень. Вот почему так холодно. Точно.

Твилли решил поплыть. Вода доходила до подмышек; яростно стараясь дышать ровно, Твилли странно попискивал, точно древесная лягушка. Ну уж нет, нетушки! Плыть — это он здорово придумал. Плыть на спине, пусть прилив поднимет его до какого-нибудь дома, и он выберется из этого ледяного супа. Он будет лезть и лезть, высоко, пока не обсохнет, будет карабкаться, словно хитрый лягушонок. Вода-то когда-нибудь спадет, ведь так?

Во сне Твилли открыл воспаленные глаза и поплыл, со всхлипом хватая воздух. Он подплыл к дому высотой этажей в тысячу и ухватился за балконные перила. Повис, надеясь набраться сил. Вокруг в пене качались тела птиц, темная масса с расколотыми клювами, скрюченными желтыми когтями и растрепанными окровавленными перьями...

Мальчик старался подтянуться и вылезти из ледяной воды на сухой балкон, но сумел лишь достать подбородком до перил. На балконе в мокрых мешковатых шортах стоял его отец, Маленький Фил. Он протягивал сложенные ковшиком руки, где сидели сотни крохотных полосатых жаб с выпученными глазами и раздувшимися мордами. Они так немилосердно верещали, что закладывало уши.

Твилли закричал, закрыл глаза, выпустил перила и упал спиной в поток. Течение закружило его, как бревно-топляк. Что-то мягкое коснулось его щеки, и Твилли отмахнулся, решив, что это мертвая птица.

Но нет, то была рука Дези. Твилли открыл глаза. Как странно: тепло, Дези его обнимает, слышно, как бьется ее сердце.

— Все хорошо, — сказала Дези.

— Да. — Твилли почувствовал на лбу легкий поцелуй.

— Ты дрожишь.

— Значит, вот что такое сны.

— Я принесу тебе еще одеяло.

— Нет, не уходи.

— Хорошо.

— Не хочу, чтобы ты уходила.

— Ладно.

— Никогда.

— Я...

— Подумай об этом. Пожалуйста.

Дом был темен и тих. Сигнализация не включена. Палмер Стоут вошел, окликнул Дези и нашарил выключатель. Заглянул в спальню, в гостевые комнаты, на веранду, обошел весь дом. Жены не было, и Стоут разозлился. Ему не терпелось рассказать о последней выходке похитителя и показать собачью лапу в коробке из-под кубинских сигар. Хотелось заставить Дези вспомнить все до мельчайших подробностей об этом ненормальном, который украл Магарыча. И пусть бы рассказала все садисту — дикобразу-наемнику Роберта Клэпли, который выследит похитителя. И прикончит.

— Я хочу, чтобы он сдох!

Палмер Стоут взглянул на себя в зеркало ванной. Ну и видок! Глаза ввалились, лицо выпачкано, спутанные пряди мокрых от пота волос. В ярком свете ванной был заметен и след на подбородке от косметической операции.

— Хочу, чтобы он сдох! — вслух повторил Стоут, чтобы услышать, как жестоко это звучит. Он в самом деле желал, чтобы этого человека убили... грохнули, кокнули, убрали, замочили — как это называется у парней типа мистера Гэша? Говнюк-молокосос заслуживает смерти, потому что влез в сделку ценой двадцать восемь миллионов долларов, которую так искусно сдирижировал Стоут, похитил добродушного Магарыча и использует его для вымогательства, да еще испоганил отношения Палмера с женой. Стоут точно не знал, в чем дело, но с тех пор, как Дези пообщалась с похитителем, она ведет себя странно. Вот вам: половина одиннадцатого, а ее нет дома. Миссис Палмер Стоут нет дома!

Он прошел в кабинет и сел на свой трон среди чучел рыб и зверей со стеклянными глазами. Набрал по телефону особняк губернатора и потребовал, чтобы его соединили с Диком Артемусом. Лакей по имени Шон (прекрасно! обычная шестерка!) сообщил, что губернатор лег пораньше, и его нельзя беспокоить. Сие означало, что Дик Артемус где-то дерет Лизу Джун Питерсон или еще кого из своих помощниц с тремя именами, участниц женских клубов. Взглянув на сигарную коробку, Стоут решил, что посылка с лапой заслуживает личной беседы с губернатором Флориды. Дик Артемус просто обязан знать, что похититель не угомонился. Нужно напомнить губернатору о необходимости скорейшего запрета строительства моста и передачи информации в газеты, чтобы прочел ворюга.

Но юный усердный Шон стоял на страже покоя патрона и не стал соединять с прелюбодействующим экс-торговцем «тойотами».

— Как твое полное имя, сынок? — прогремел в трубку Палмер Стоут.

— Шон Дэвид Галлахер.

— И тебе нравится служить в особняке губернатора, так? Гляди, одно мое слово, и ты снова окажешься в сраной пиццерии, где будешь раздавать салаты. Усек, парнишка?

— Я сообщу губернатору о вашем звонке, мистер Стоут.

— Уж будь любезен, дружок.

— И еще передам от вас привет отцу.

— Да? И кто же твой папаша?

— Джонни Галлахер. Исполняющий обязанности спикера законодателей.

— Ладно. О'кей, — примирительно буркнул Стоут и повесил трубку. Черт бы побрал этих молокососов, кипел он, и должности получают благодаря папенькам.

Палмер заглянул в сигарную коробку.

— Господи, что он еще пришлет? — буркнул он и захлопнул крышку.

Стоут постарался вспомнить, как выглядел тот парень, что передал ему издевательскую записку в «Поклоннике». Загорелый, в цветастой рубашке... Стоут еще принял его за лоботряса из яхт-клуба. Но вот лицо? Молодое, припомнил Стоут. В баре было накурено, сам он уже поднабрался, а парень сидел в темных очках... Нет, лица не вспомнить. Сволочному мистеру Гэшу придется справиться у Дези. Только она общалась с похитителем.

Стоут представил мистера Гэша наедине с Дезиратой, и его передернуло. Жуткий тип! Интересно, мерзкий крысенок еще жив? Наверняка пищит и слепо тычется в банки с крупой. Невероятно! Просто в голове не укладывается! Он, Палмер Стоут, один из влиятельнейших людей штата Флорида, и вдруг его благородный сверкающий мир сплющился до размеров низкопробного шоу с участием расчленителя собак, фетишиста, запавшего на кукол Барби, и панкующего садиста, который запихивает в глотку грызуна!

Слава богу, об этом не прознали все те, кто, нуждаясь в Палмере Стоуте, выдающемся лоббисте, боялся его и к нему подлещивался. Все эти важные люди, забивавшие звонками его автоответчик в Таллахасси... Мэру Орландо требовалась ловкость Стоута, чтобы получить сорок пять миллионов долларов из федерального дорожного фонда, поскольку парк аттракционов «Мир Диснея» настаивал на сооружении еще одного выезда на шоссе №4. Президент компании, выпускающей игральные автоматы, просил об организации приватного обеда с вождем семинолов. Дама-конгрессмен из Вест-Палм-Бич умоляла достать места в ложу на открывавшую бейсбольный сезон игру «Марлинов» (не для себя, а для пяти руководителей сахарных фирм, которые уговорили сборщиков тростника с Ямайки и Гаити сверх возможного щедро финансировать компанию конгрессменши по переизбранию на новый срок).

Вот каким был мир Палмера Стоута. Вот каковы люди его круга. А с этим ненормальным засранцем, выкравшим беднягу Лабрадора, нужно кончать. И с ним будет покончено, когда его выследит Дикобраз.

Стоут выдвинул верхний ящик стола и достал пачку любимых фотографий, сделанных «поляроидом» во время сексуальных забав. Эти он снимал в Париже — недельную поездку оплатил многонациональный конгломерат горнорудных предприятий. На фотографиях Дези не очень было видно — тут бедро, там плечо, — но и этого хватило, чтобы у Стоута кольнуло сердце и засвербило в паху. Куда она подевалась?

Тут он заметил мигающую лампочку автоответчика. Нажал «воспроизведение» и откинулся на спинку кресла. Первый звонок от Роберта Клэпли — тот был необычно взволнован и задыхался: «Я по поводу носорожьего порошка... Позвони мне, Палмер. Сразу позвони!»

Через полчаса опять звонок Клэпли: «Палмер, ты дома? Нужно поговорить. Это насчет моих Барби, они... Позвони, ладно? В любое время».

Третий звонок от Дези. Услышав ее голос, Стоут поспешно прибавил громкость.

«Палмер, со мной все в порядке. Меня не будет несколько дней. Просто мне какое-то время нужно побыть вне дома. Пожалуйста, не волнуйся... Мы поговорим, когда я вернусь, хорошо?»

Она не казалась ни испуганной, ни расстроенной. Говорила совершенно спокойно. Однако в записи что-то тревожило, какой-то звук на фоне. Он раздался за мгновенье до того, как Дези попрощалась.

Чтобы удостовериться, Стоут трижды прослушал запись. Никакого сомнения: лай собаки.

И не просто собаки. Лаял Магарыч.

Стоут застонал и прижал ко лбу пухлую руку. Сумасшедший недоносок похитил жену.

Опять.

Стоял конец апреля, и теплым ветреным утром двенадцать японцев, мужчины и женщины, высыпали из снабженного кондиционером заказного автобуса, который припарковался на обочине двухрядной дороги в Норт-Ки-Ларго. Путешественники разбились на пары и забрались в полудюжину разноцветных байдарок. Под нежно-кремовыми небесами они погребли по излучине реки Пароходной в направлении Барнз-Саунд, где намеревались съесть обед в коробочках и вернуться. На все путешествие отводилось четыре часа, но о туристах не было ни слуху ни духу почти три дня. В конце концов их обнаружили, когда глубокой ночью они брели по окружному шоссе №905. Не считая царапин и комариных укусов, все были целы и невредимы. Как ни странно, туристы отказались сообщить полиции, что с ними случилось, и избегали репортеров, жаждущих интервью.

Японцы были сотрудниками фирмы «МацибуКом» — одной из процветающих токийских строительных компаний. Поскольку запасы древесины в Японии весьма скудны, «МацибуКом» ежегодно импортировала миллионы кубометров леса из Соединенных Штатов, главным образом из Монтаны и Айдахо, где ради улучшения токийского пейзажа, а также повышения доходов «МацибуКом» были буквально выбриты горные вершины, превратившиеся в пыльные лысые купола. Пережив относительно благополучно азиатский финансовый кризис, компания наградила дюжину менеджеров высшего звена групповой поездкой во Флориду. Недельная программа неизбежно начиналась в «Диснейленде», а заканчивалась в Кизе, в престижном клубе «Океанский Риф», который принадлежал республиканцам. Забавно, что менеджеры проявили интерес к активному экотуризму, и потому было организовано путешествие по реке Пароходной. Японцам сообщили, что им могут встретиться ламантины, синие змеи, лысые орлы и даже неуловимые североамериканские крокодилы, обитавшие в озерах среди мангровых деревьев и достигавшие в длину четырнадцати футов. Предвкушая впечатления, туристы закупили уйму фотопленки.

Когда в означенное время японцы из экспедиции не вернулись, начались интенсивные поиски с использованием сверхлегких самолетов, катеров, лодок и машин, способных передвигаться по болоту. Губернатор Дик Артемус выделил в помощь пару казенных вертолетов (что, на его взгляд, было скромной услугой в сравнении с бесплатным членством в «Океанском Рифе», которое он обрел в день инаугурации). Между тем флоридские чиновники от туризма мрачно размышляли, сколько тысячелетий потребуется для восстановления туристической индустрии, если станет известно, что находившиеся на отдыхе двенадцать иностранных менеджеров были сожраны крокодилами либо погибли при сходных ужасных обстоятельствах.

В заявлениях для прессы власти придерживались версии, что японские гости «заблудились», но у репортеров не было недостатка в скептических мнениях местного населения, которыми оно с готовностью делилось. Плавать по речке Пароходной было не сложнее, чем ездить по шоссе №95, но в сто раз безопаснее. Страх, что совершено убийство, усилился после зловещей находки — обнаружились пропавшие байдарки, изрешеченные пулями и связанные вместе синим шнуром. Болтаясь и поворачиваясь, они свисали с моста Кард-Саунд наподобие хвоста огромного воздушного змея с погремушками. Проезжавшие в катерах останавливались, чтобы сделать снимок, пока не явились полицейские и поспешно не обрезали веревку. Вид продырявленных пулями лодок напрочь уничтожил надежду, что японских менеджеров найдут живыми. Стало ясно, что они угодили в лапы психопатов либо террористов — еще более сокрушительный удар по имиджу туризма, чем простое нападение крокодилов. Из японского консульства в Майами на частном самолете прибыл контингент сотрудников с непроницаемыми лицами. Их разместили в комнатах с видом на океан и предоставили возможность бесплатно и без ограничений пользоваться международной связью. Тем временем в Вашингтоне бригада судебно-медицинских экспертов уже приготовилась к вылету во Флориду — ждали только трагического известия, что расчлененные тела обнаружены.

А потом, ко всеобщему удивлению, группа японских байдарочников объявилась живехонька и невредима, но рот держала на замке. На рассвете 30-го апреля сотрудники «МацибуКом» чартерным рейсом вылетели в Токио. Местная пресса выдоила, что смогла, из ситуации с неудавшимся экотуризмом, но в отсутствие свидетельств очевидцев (и наличия трупов) история быстро сошла с газетных страниц.

Лейтенант Джим Тайл узнал о происшествии еще до сообщения в теленовостях. Дорожный патруль отрядил на поиски важных гостей пятерых полицейских и лучшего проводника с собакой из отдела К-9. Обнаружение байдарок, впечатляющий способ, которым они были приведены в негодность, и манера представления их публике укрепили подозрения Джима Тайла в том, что произошло на реке Пароходной. Он рассчитывал, что японцы смолчат и другие представители власти ни о чем не догадаются. Очевидно, Дик Артемус не догадался. Во время их короткой встречи в Таллахасси Джим Тайл умышленно не поделился с губернатором своей версией похищения туристов.

Однако днем он позвонил по номеру, который они с его другом, бывшим губернатором, обычно использовали для связи, оставляя сообщения на автоответчике, но, к его досаде, линия молчала. Джим Тайл собрал дорожную сумку, поцеловал на прощанье Бренду и без остановок поехал на юг — фактически через весь штат. Солнце уже час как встало, когда он подъехал к сторожке клуба «Океанский Риф» в Норт-Ки-Ларго. В контору Тайла неохотно сопроводил угрюмый молодой охранник, явно заваливший элементарный тест на грамотность для костоломов, необходимый для поступления на службу в полицию. Тайл предъявил рекомендательное письмо генерального прокурора, и ему разрешили посмотреть фотопленку из забытого японским байдарочником кофра с камерой.

Лаборант местного шерифа пленку проявил и сделал контактный черно-белый отпечаток. Он никак не мог уразуметь ее очевидную ценность, поскольку из тридцати шести кадров в тридцати пяти на переднем плане красовалось размытое изображение пальца, перекрывшего объектив. Такое нередко случается, когда камера находится в неумелых руках возбужденного туриста. Но Джим Тайл разглядел, что на фото с реки Пароходной запечатлен не капризный мизинец субтильного японца, а мясистый, волосатый, кривой и в шрамах средний палец американца, шести футов росту и наделенного неуемным чувством юмора.

Последний кадр, единственный без пальца, тоже представлял интерес. Полицейский повернулся к амбалу-охраннику:

— Я могу позаимствовать у клуба катер? Сгодилась бы моторка.

— На причале есть одна малютка. Но вам одному нельзя. Не по правилам.

Джим Тайл свернул контактный отпечаток и засунул в коричневый конверт, полученный от Дика Артемуса в губернаторском особняке.

— А где причал?

— Вам не положено.

— Понимаю. Вот ты поедешь со мной.

У причала стояла мелкосидящая джонка, оснащенная пятнадцатисильным подвесным мотором. Охранник — его звали Гейл, — завел движок с третьего рывка. Поверх топорщившейся формы он напялил ярко-оранжевый спасательный жилет и велел Тайлу сделать то же самое.

— Такие правила, — пояснил Гейл.

— Резонно.

— Плавать-то могёте?

— Могём.

— Точно? Я думал, черные не плавают.

— Ты из каких мест, Гейл?

— Из Лейк-Сити.

— Лейк-Сити во Флориде?

— А что, еще есть?

— И ты никогда не встречал чернокожего, умеющего плавать?

— Нет, ну там, в пруду с головастиками, это да. Но я-то об океане говорю, о соленой воде.

— А что, есть разница?

— Огроменная, — сказал охранник, как о само собой разумеющемся. — Потому и спасательные жилеты.

С попутным северным ветерком они пересекли Карт-Саунд, угловатый корпус джонки шлепал по гребешкам волн. В устье реки Пароходной Гейл вошел на полной скорости, но под низким мостом сбросил газ.

— Далеко ехать-то? — спросил он полицейского, сидевшего на носу лодки.

— Я скажу, как доедем, Гейл.

— Это у вас «магнум»?

— Он самый.

— Я еще не получил разрешения на оружие, но дома у кровати держу «смит» 38-го калибра.

— Хороший выбор, — похвалил Джим Тайл.

— А для улицы возьму пушку помощнее.

— Смотри — орел! Вон, на верхушке дерева.

— Круто! Но его только помповым ружьем достанешь, калибра двадцатого, не меньше... Слушьте, остановимся, надо отлить.

— Останавливайся.

— А то я с утра выдул галлон кофе и щас просто лопну.

— Давай, где понравится.

Охранник заглушил мотор, и лодка тихо заскользила по бледно-зеленой воде. Гейл снял спасательный жилет и деликатно отвернулся, чтобы помочиться с кормы. Течение покачивало легкую лодку с борта на борт, но тут не вовремя налетевший порыв ветра прервал янтарное истечение Гейла, плеснув струей на его форму. Охранник охнул и неловко застегнулся.

— Черт, так не пойдет. — Он запустил мотор и направил лодку к лесистому берегу. Выйдя из лодки, он зацепился ногой за корень и чуть не упал. — Сейчас вернусь.

— Не спеши, Гейл.

Дабы избежать вмешательства ветра, охранник шагов на двадцать углубился в лес и выбрал место, где можно рассупониться. Посреди обильного, как у жеребца, излияния он услышал чиханье подвесного мотора. Усилием воли Гейл пресек мощный водопад, запихнул член в штаны и бросился к берегу. Джонки на месте не было.

На небольшой скорости Джим Тайл плыл по реке Пароходной. Перед носом лодки серебристыми полосками шныряла стайка мальков кефали. Из мангровой рощи, оставшейся позади, доносились хриплые вопли охранника. Тайл надеялся, что у юноши достанет соображения и он не попрется домой пешком.

Плывя по реке, полицейский внимательно вглядывался в берега. Он не надеялся увидеть явный знак — флотилия спасателей обшарила здесь все сверху донизу и ничего не нашла. Джим Тайл знал, что его друг осторожен и следов не оставляет. Полицейский снял спасательный жилет и достал из кармана рубашки коричневый конверт. Вынул фотоотпечаток и еще раз взглянул на тридцать шестой кадр.

Казалось, затвор камеры нажали случайно — объектив бесцельно уставился в землю. Изображение было темным и смазанным, но Тайл разглядел полоску воды, сук мангрового дерева с тремя шипами и вклинившуюся в разветвленные корни банку из-под газированного напитка. Похоже, это «Швепс».

Имбирный лимонад «Швепс», напиток из противных.

Это уже кое-что. Тайл стал собирать за бортом банки, которых оказалось великое множество: «Кока-Кола», «Диетическая Кока-Кола», «Пепси», «Диетическая Пепси», «Маунтин Дью», «Доктор Пеппер», «Орандж Краш», «Будвайзер», «Буш», «Кольт-45», «Мичелоб» — одуреть можно. Какими же надо быть жлобами, думал полицейский, чтобы гадить в таком чудном девственном месте. Как же нужно не уважать божье творенье. Сам Тайл вырос в квартале, где на земле больше битого стекла, чем травы, но мать шлепала его по тощей черной заднице, если замечала, что он кинул банку мимо урны...

Полицейский еще сбросил скорость, и теперь джонка двигалась еле-еле. Курсируя по реке, Тайл подбирал с воды банки, блестевшие под ярким солнцем и потому хорошо заметные. Но «Швепс» не попадался. Тайл понимал, что глупо хвататься за столь слабую зацепку — ветер мог раскидать мусор по всей реке. И при высоком приливе разветвленный корень мангрового дерева будет скрыт водой. Полицейский смял фотоотпечаток и сунул в карман.

Но все же он продолжал осматривать берега, машинально подбирая банки, бутылки и бумажные стаканчики. Вскоре днище лодки походило на помойку. Тайл вписывался в плавный поворот реки, когда что-то привлекло его внимание: не банка из-под имбирного лимонада и не разветвленный корень — сверкнуло нечто канареечно-желтое. Будто в ярде над поверхностью воды что-то мелькнуло на трубчатых стеблях, сквозь которые кто-то протащил в лес нечто увесистое и ярко раскрашенное. Например, байдарку.

Тайл приготовил носовой швартов, закатал штанины и снял ботинки. Выбрался из лодки и, высоко поднимая ноги, осторожно двинулся к зарослям деревьев. Ступня наткнулась на что-то гладкое, металлическое. Банка «Швепса» с фотографии, попавшаяся в корявые лапы мангрового дерева. Полицейский двинулся вперед, больно обдирая подошвы о корневища и раковины моллюсков. Он все время оскальзывался и дважды чуть не грохнулся плашмя. Джим Тайл понимал — он шумит, словно стадо пьяных буйволов, и ни на секунду не тешил себя надеждой, что незаметно подкрадется к губернатору. Это вообще было невозможно.

Лес поредел, и полицейский разглядел белесую каменистую гряду, что вывела его к берегу мелкого озерца с темной водой. Тайл понял, что забрел в законные владения крокодилов. Он сел, смахнул со щиколоток пауков и подумал, что и у дружбы имеются свои пределы.

Тайлу хотелось пить, он устал, весь искололся и к тому же не являлся поклонником плотоядных рептилий. В мрачной решимости Джим поднялся и, переступая на колкой земле, сложил руки рупором.

— ЭЙ! — закричал он через озеро. — ЭТО Я!

Где-то высоко свистнула одинокая скопа.

— МНЕ НЕ ПО ВОЗРАСТУ ЭТИ ИГРИЩА! — заорал Джим Тайл.

Тишина.

— ТЫ СЛЫШИШЬ? ТУТ ЭТИ ЧЕРТОВЫ КРОКОДИЛЫ! ПО-ТВОЕМУ, ЭТО ЗАБАВНО? А У МЕНЯ ЖЕНА, ГУБЕРНАТОР! Я НЕСУ ЗА НЕЕ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ!

Полицейский почти сорвал голос.

— НУ ВЫХОДИ ЖЕ! Я НЕ ШУЧУ! Я СЕРЬЕЗЕН, КАК МАТЬ ТВОЮ ЗА НОГУ ИНСУЛЬТОМ ХВАТЬ! ВЫХОДИ!

Джим Тайл задохнулся и сел на землю. Обхватил руками колени, опустил голову. Сейчас за глоток теплого имбирного лимонада он бы придушил и монашку.

Послышался ружейный выстрел, потом второй, третий, четвертый. Полицейский с улыбкой поднялся.

— Фиглярничает, сукин сын, — пробормотал он.

Человеку, на поиски которого послали Джима Тайла, почти сравнялось шестьдесят, но он совсем не сутулился и был широк в плечах. Под прозрачной купальной шапочкой розово посверкивала коротко стриженная голова. Из одежды на нем был лишь килт, скроенный из клетчатого флага, каким дают финальную отмашку в автогонках. Человек утверждал, что там его и спер. Происхождение автомата «АК-47» он никак не объяснял.

Обрамлявшая щеки пышная седая борода экстравагантно разделялась надвое. Каждая прядь ниспадала, подобно виноградной лозе, на жесткокожую грудь и была так замысловато заплетена, что Джим Тайл заподозрил: это женских рук дело. Внизу к косам были привязаны ленточками изогнутые клювы крупных птиц. Да, клювы стервятников, признал человек. Кстати, твари они порядочные. Косматые брови человека были знакомо насуплены, а еще он неведомо где раздобыл себе новый искусственный глаз, ошеломляюще походивший на распустившийся малиновый цветок гибискуса. Глаз просто обезоруживал, и по коже ползли мурашки.

Одноглазый в килте некогда был популярной, на всю страну известной фигурой — герой войны, превратившийся в политического деятеля, неподкупный, дерзкий и, естественно, обреченный на провал. Джим Тайл управлял лимузином, который в результате увез этого человека из Таллахасси, прямо из губернаторского особняка, от подступавшего вулканического безумия. Полицейский доставил своего извергавшего тирады друга в уединенную глухомань, и потом более двух десятилетий не терял его следа, присматривал за ним и останавливал, когда это требовалось.

Джим Тайл делал, что было в его силах, но временами случались неконтролируемые извержения. Стрельба, поджоги, беспричинное уничтожение чужой собственности. Даже убийства. Да, его друг убил нескольких человек, после того как покинул Таллахасси. Джим Тайл в этом был уверен, как и в том, что те люди вели себя очень плохо, но в любом случае судить Клинтона Тайри мог лишь Господь Бог. И судный день скоро наступит. А пока Джим Тайл оставался безоглядно верен человеку, известному под именем «Сцинк».

— Как поживает твоя милая женушка?

— Прекрасно, — ответил полицейский.

— Тебе по-прежнему нравятся ее подгоревшие бифштексы? — Экс-губернатор склонился над жарким костром, языки огня опасно плясали у завитков бороды.

— Что у нас сегодня в меню? — Джим Тайл задал совершенно необходимый вопрос, поскольку гастрономические пристрастия Клинтона были крайне разнородны.

— Превосходное филе ламы!

— Ну да, ламы, — задумчиво произнес полицейский. — Стоило ли спрашивать?

— В город приехал цирк. Ей-богу, в Наранжу, там настоящий карнавал.

— Так-так.

— Не то, что ты думаешь. Бедняга свалилась с пандуса грузовика и сломала передние ноги. У девчушки-хозяйки не хватило духу самой прикончить животное.

— Представляю.

— Ну, я оказал услугу. К тому же, ты знаешь, я терпеть не могу, когда пропадает мясо.

— Да как ты в цирке-то оказался? — спросил Джим Тайл.

Сцинк заулыбался — та самая обаятельная улыбка любимца публики, что помогла ему выиграть выборы.

— Любовь, лейтенант. Недолгая, но, тем не менее, весьма приятная.

— Это она тебе бороду обработала?

— Так точно, сэр. Нравится? — Сцинк погладил пышные седые косы. — Клювы предложил я. Недавно добыл.

— Я заметил.

— С птицами была небольшая стычка. Проявили нездоровый интерес к моей ламе.

— Ты ведь знаешь, что канюки под охраной закона, — покачал головой Тайл.

— Не очень-то он их охраняет, как я погляжу. — Сцинк бросил куски мяса на сковородку и отпрянул от жирных брызг. Краем килта протер стеклянный глаз. — Ты здесь из-за японцев, да?

— Нет, — ответил полицейский. — Но интересуюсь.

— Знаешь, на кого они работают? На «МацибуКом», этих жадных недоносков, которые сводят леса и поганят реки. А япошки — крепкие засранцы, все как один, даже бабы. Стеклопластиковые байдарки не такие уж легкие, Джим. Они тащили их на плечах две мили по весьма густым зарослям.

— Что именно ты с ними сделал, губернатор?

— Ничего. Мы болтали, гуляли, катались. Побаловались котлетками из ламы. Я показал им несколько достопримечательностей: молодого лысого орла, выводок бабочек, детенышей крокодила. — Сцинк пожал плечами. — Полагаю, расширил их кругозор.

— Они были не очень-то разговорчивы, когда вернулись.

— Я так и думал, поскольку объяснил им, как сильно ценю свое уединение. Знаешь, из освежающего у нас только старая добрая аш-два-о. Сгодится?

— Превосходно, — ответил Джим Тайл. Он уже давно не видел приятеля таким разговорчивым. — Приятно видеть тебя в цивилизованном настроении.

— Отголоски моего романа, — грустно сказал Сцинк. — «Женщина-змея» — ее цирковое амплуа. Говорила, может прогнуться в местах, каких у других женщин вообще нет. Смешила меня. Знаешь, это мне было нужнее, чем... все остальное. А значит, я либо действительно старею, либо шибко умнею. Бренда тебя смешит?

— Постоянно.

— Невероятно. Хватит болтать, давай поедим.

Умело приготовленная лама была отменного вкуса. После обеда Сцинк подхватил автомат и бодрым шагом повел полицейского по извилистой тропинке мимо заброшенного ринга для петушиных боев к месту своего нового становища.

Он устроил его в тени кроны старого мангрового дерева, где кружили насекомые. Здесь слышался шум океана. Полога не было, но зато стоял настоящий гоночный болид «додж» под номером 77. Золотисто-голубой, от бампера до бампера покрытый цветастыми рекламными наклейками: «Масляный фильтр «Пьюролейтор», «Стартер «Делко», «Летние шины «Файрстоун», «Автошампунь «Рейн-Х», «Свечи «Автолит», «Аудиосистема «Боуз», «Компьютерная компания «Белл-Саут», «Система ресторанов «Аутбэк Стик Хаус», «Мочегонное «Судафед» и всякими другими. Джим Тайл уставился на машину, а губернатор сказал:

— Она с этого непотребного гоночного трека в Хомстеде, на который истратили пятьдесят миллионов долларов налогоплательщиков.

— Ты ее угнал!

— Точно.

— Потому что...

— Ужасно шумела. Ее везде было слышно. У меня начиналась страшная мигрень, а ты знаешь, как я ею мучаюсь.

Ошарашенный полицейский обошел вокруг элитной машины.

— Это только кузов, — сказал Сцинк. — Без двигателя и начинки.

— Как же тебе удалось?

— Она стояла на тягаче. Команда после гонок наклюкалась и припарковалась за Мьютиниром. Полагаю, они победили, потому что повесили на антенну клетчатый флаг, благослови господь простаков. — Сцинк полюбовался килтом. — Зато теперь я сплю в машине.

Джим Тайл предпочел бы не знать об угоне.

— А где тягач? — встревоженно спросил он.

— Дальше по берегу, у заброшенного причала. Я там храню свои книги, кроме Грэма Грина. Он всегда со мной. — Сцинк забрался на сверкающий капот «доджа» и поиграл клювами в бороде. — Ну, выкладывай свою плохую новость, Джим.

Полицейский в упор посмотрел на губернатора.

— Они хотят, чтобы ты выследил одного человека. Неуправляемого парня, он скрывается в окрестностях. Похоже, он напоминает им молодого Клинтона Тайри.

— Они — это...

— Наш действующий губернатор, досточтимый Дик Артемус.

— Никогда о таком не слышал, — фыркнул Сцинк.

— А он о тебе знает и хочет как-нибудь встретиться. — В ответ прозвучал смешок, но Тайл продолжил: — Парень, которого тебе нужно найти, пытается остановить строительство моста.

— Наверное, у парня есть имя?

— Его никто не знает.

— Где хотят строить мост?

— В Заливе есть такой Жабий остров. Парень выкрал собаку у важной шишки — дружка губернатора. И теперь тот получает пса частями. «Федерал Экспрессом».

— «ФедЭксом»? — поднял брови Сцинк. — Это может обойтись в кругленькую сумму. Смотря какая собака.

— Сказали, лабрадор. — Джим Тайл дотянулся до фляги и сделал большой глоток. — Дело в том, что губернатору Артемусу кровь из носу нужно, чтобы мост был построен...

— Мне-то что...

— ...и он хочет, чтобы ты выследил и задержал этого смутьяна при первой же возможности. Пожалуйста, не смотри на меня так.

— Я не наемный охотник, — сказал Сцинк.

— Знаю.

— Больше того, Дик Артемус мне нужен, как слону геморрой. Клал я с прибором и на него, и на мост. Вот только жалко, что псину уродуют. Так что, мой большой черный друг, — Сцинк спрыгнул с капота гоночной машины, — можешь возвращаться в Таллахасси и передать от меня губернатору, чтобы засунул в задницу свои пожелания. Неоднократно и без смазки.

— Не спеши. — Полицейский достал из кармана промокший от пота коричневый конверт. — Он просил тебе передать. Сказал, это повлияет на твое решение. Боюсь, он прав.

— Что это?

— Сам посмотри.

— Ты уже заглянул?

— Естественно.

В конверте лежал один лист, на котором досточтимый Ричард Артемус благоразумно не проставил свое имя. Сцинк молча дважды прочитал бумагу. Потом сказал:

— Может, эта сволочь блефует?

— Может, и так.

— С другой стороны... — Сцинк задумчиво посмотрел на заросли мангровых деревьев, за которыми слышался шум волн на коралловых рифах. — Черт побери, Джим.

— Да уж.

— Получается, ничего другого не остается.

— Пожалуй, да. Иначе тебе не знать покоя.

— И что теперь?

— Отведи меня к лодке, черт его знает, где я ее оставил. Доберусь до «Океанского Рифа» и сделаю несколько звонков. Вечером встретимся у «Последнего Шанса», часов в десять.

— Ладно. — Теперь Сцинк казался постаревшим и усталым. Он перебросил через плечо «АК-47» и надел прозрачную шапочку.

— Думаю, сегодня к тебе явится еще один незваный гость, — сказал Тайл. — Сопровождавший меня толстозадый красавчик-охранник. Гейл его зовут. Будет орать, что изнемог от жажды, сожран насекомыми и весь день плутал по лесу, потому что один сумасшедший ниггер-коп бросил его на реке. В остальном он совсем безобидный.

— Я выведу его к дороге.

— Буду весьма признателен, губернатор.

По пути приятели натолкнулись на здоровенного крокодила, зажавшего в пасти голубую цаплю. Тварь разлеглась в камышах на краю соленого озерца, перегородив тропинку массивным рифленым хвостом. Сцинк остановился сам и подал знак полицейскому. Им обоим и в голову не пришло воспользоваться оружием. Они терпеливо подождали, пока рептилия, разбрасывая перья, заглотнет красивую тонконогую птицу.

— Зрелище печальное, но прекрасное, — прошептал Сцинк. — Потому что ни ты, ни я и никто из шести миллиардов эгоистичных человеческих особей не вмешался.

— Честно говоря, совсем не хотелось.

Джим Тайл вздохнул с облегчением, когда крокодил соскользнул по глинистому берегу в озеро. Через двадцать минут мужчины вышли к джонке. Сцинк придержал лодку, пока Тайл в нее забирался. Мотор остыл и завелся только с пятого рывка. Сцинк оттолкнул нос лодки.

— Увидимся вечером.

— Погоди, это не всё, — сказал Джим Тайл.

Мотор чихнул и заглох. Лодку медленно сносило.

— Потом расскажешь, Джим.

— Нет, нужно сейчас. Артемус сказал, что кто-то еще охотится за тем парнем. Нехороший человек.

— Могу себе представить.

— Ты должен это знать. — Полицейский помахал рукой. — Значит, ровно в десять?

— С боем часов, — мрачно кивнул Сцинк.

Он нагнулся, вытащил из-под корней банку «Швепса» и кинул ее в кучу на дне лодки.

— Меткий бросок, — усмехнулся полицейский.

Он дернул заводной шнур, и мотор, икнув, ожил. Сцинк на берегу крутил в руках клювы канюков.

— Я сожалею, Джим. Правда, сожалею.

— О чем, губернатор?

— О том, что бы ни произошло. Заранее сожалею, — ответил Сцинк и скрылся за деревьями.

15

Как и договаривались, губернатор Дик Артемус вычеркнул из сметы 27,7 миллиона долларов, выделенных на «реконструкцию шоссе и строительство моста на Жабий (Буревестника) остров». Губернатор также заблокировал выделение средств по следующим статьям: 17,5 миллиона на строительство и развитие «Зала Славы» в Золфо-Спрингсе; 14,2 миллиона на «агрономические исследования» по технологии генетического удаления пупкообразных рубчиков у апельсинов-навелей; 2,6 миллиона на восстановление имитирующего приливную волну аттракциона «Водотрясение», принадлежащего дяде сенатора от штата и разрушенного в результате подозрительного пожара; 375 000 на программу по разведению в неволе находящихся на грани исчезновения розовобрюхих саламандр, которых осталось всего семь особей (все самцы).

Всего по разным статьям Дик Артемус наложил вето на расходование впустую 75 миллионов долларов. Кроме моста на Жабий остров, все предложения исходили от демократов. Среди статей, не заблокированных губернатором, имелось множество легкомысленных прожектов, инициированных его приятелями-республиканцами. Например, выделялось 24,2 миллиона на перепланировку поля для гольфа в Сарасоте якобы для проведения турнира в рамках Ассоциации профессионального гольфа, но на самом деле с целью облагородить ландшафт для председателя законодательного комитета по субсидиям, владевшего тремя участками земли в этом районе; 8,4 миллиона шло на покупку заброшенной плантации помидоров, оцененной от фонаря в 561 000 долларов, будто бы для расширения пояса безопасности вокруг Национального парка в Эверглейдс, но в действительности для того, чтобы подкинуть деньжат отсутствующим собственникам земли, которые великодушно финансировали комитет республиканской партии; 19,1 миллиона отпускалось на то, чтобы замостить и расширить до шести рядов гравийную дорогу к коровьему пастбищу в 312 акров в округе Колльер — вышеозначенное пастбище должно было негласно превратиться в гигантский торговый центр, который втихую собирались построить супруга, свояченица и племянница республиканского спикера законодательного собрания.

Ни один из этих баловней, пропущенных губернатором Диком Артемусом, не возбудил прессу, а вот запреты возымели действие. В газете «Сан-Сентинел» Дези увидела перечень заблокированных статей подзаголовком:

ГУБЕРНАТОР СОКРАЩАЕТ РАСХОДЫ БЮДЖЕТА НА 75 МИЛЛИОНОВ И ОБЪЯВЛЯЕТ ВОЙНУ ПОЛИТИЧЕСКОЙ КОРМУШКЕ.

В машине Дези прочитала статью Твилли.

— Радуйся, — сказала она. — Ты своего добился. Мост канул в Лету.

— Посмотрим, — ответил Твилли. Он вел машину одной рукой, а другую выставил в окно, зачерпывая воздух. Когда Дези спросила, думает ли он еще о своем сне, Твилли кивнул.

— Знаешь, что сказал бы психолог? — спросила Дези. — Он бы сказал, что ты совершил прорыв.

— Вполне возможно. — Твилли не казался ни расстроенным, ни огорченным, просто задумчивым.

— Ты помнишь, что попросил меня остаться?

— Да.

— Почему?

— Я испугался.

— Чего? Что опять приснится?

— Нет, не снов, — улыбнулся Твилли. Он повернул зеркало заднего вида, чтобы посмотреть, как там Макгуин в кузове. — Думаешь, ему там хорошо?

— Наслаждается жизнью, — ответила Дези.

— Пожалуй, лучше ему ехать с нами.

— Твилли, он блаженствует.

— А вдруг дождь пойдет?

— Но он — собака!

— Хворая собака. Ему нельзя быть на улице в непогоду.

Твилли съехал на обочину и перевел Макгуина в кабину, посадив между собой и Дези. Дальше поездка проходила в тесноте, усугубленной собачьим ветроиспусканием.

— Это у него из-за корма для собак, — объяснила Дези. — Самый плохой — со вкусом печенки.

Твилли поморщился. На ближайшем съезде он подрулил к агентству по продаже «бьюиков» и сторговал свой пикап в обмен на фургон «роудмастер» 1992 года выпуска. Вся сделка заняла двадцать одну минуту, а разницу в цене Твилли покрыл наличными из пачки банкнот, которую достал из джинсовой куртки. Дези была заинтригована.

— Самый большой семейный фургон из когда-либо производившихся в Соединенных Штатах, — объявил Твилли, помещая Макгуина в просторный задний отсек машины. — Теперь воняй, сколько душе угодно.

И они поехали дальше.

Дези удержалась от вопроса, откуда у Твилли деньги, потому что это не имело значения. Даже если он ограбил церковь, ей бы не захотелось возвращаться домой. Она понимала его не лучше, чем себя, но рядом с ним почему-то было уютно. Иногда Дези ловила на себе его взгляды украдкой, ни один мужчина на нее так раньше не смотрел: сочетание неприкрытого желания, испытующего интереса и грусти. Наконец она спросила:

— Любопытно, о чем ты думаешь?

— Какая ты красивая.

— Брось.

— Ладно. Как мне хочется с тобой переспать.

— Да нет. Есть еще что-то.

— Ты права. Все забываю, какой я сложный человек. — Твилли глубоко вздохнул и положил сцепленные руки на рулевое колесо. — Я думаю, как сильно я хочу нуждаться в тебе.

— Так лучше, — сказала Дези. — Ответ не такой льстивый, как прежние, но зато оригинальный.

— А вдруг это правда?

— А вдруг и я то же самое чувствую?

Твилли тихо присвистнул.

— Вот именно, — сказала Дези.

— Значит, мы оба соскочили с катушек.

— Да, можно заводить историю болезни.

Несколько миль Твилли вел машину молча, потом сказал:

— Просто уточняю — я действительно тебя хочу.

— Я знаю. — Дези старалась не выглядеть польщенной.

— И как ты на это смотришь?

— Обсудим позже, когда кое-кто уснет. — Дези показала взглядом на задний отсек.

— Собака? — удивился Твилли.

— Собака моего мужа. Как-то не по себе — на глазах у пса изменить его хозяину.

— А он вылизывает у нас на глазах свои причиндалы и не стесняется.

— Дело не в стеснительности, а в чувстве вины. Давай сменим тему. Например, куда это мы едем?

— Не знаю. Я просто еду за той машиной.

— Зачем? — спросила Дези, глядя на четырехдверный синий «лексус» с мичиганским номером. — Можно узнать?

— Ничего не могу с собой поделать, — ответил Твилли. — Миль двадцать назад она выбросила непогашенную сигарету. А вокруг сосновые посадки!

— Ну, идиотка. И что дальше?

— По счастью, окурок упал в лужу. Иначе мог быть пожар.

Дожили, подумала Дези, еду в компании с медвежонком Смоки. [24]

— Значит, она выбросила сигарету, и ты ее преследуешь...

В синем «лексусе» сидел лишь водитель — женщина с копной кудрявых волос пугающе голубого цвета. Она болтала по сотовому телефону.

— И часто ты так — преследуешь незнакомцев? — спросила Дези.

— Ведь лесок сухой.

— Твилли, в мире полно идиотов, и нельзя сходить с ума из-за каждого.

— Хорошо, мамочка.

— Пожалуйста, не приближайся к ней.

— Ты видела? — показал Твилли.

Женщина в «лексусе» выбросила еще один дымящийся окурок. Твилли вцепился в баранку, на шее у него вздулись жилы, но лицо оставалось безмятежным. Именно ледяное спокойствие во взгляде испугало Дези.

— У ее машины огромный бензобак, — сказал Твилли.

— Послушай, так жить невозможно.

Дези вцепилась ногтями в подлокотник. Они были в нескольких дюймах от бампера «лексуса». Стоит идиотке затормозить, и они все покойники.

— Думаешь, ты можешь переделать этих людей? — спросила Дези. — Чему-то их научить?

— Считай, что я оптимист.

— Да ты посмотри на нее, господи боже мой! Она существует совсем в другом мире! В иной вселенной! — Твилли немного отстал от машины. — Кому знать, как не мне? Я замужем за таким человеком.

— И это не сводило тебя с ума?

— Твилли, я готова была рехнуться. Поэтому я здесь с тобой. Но ты меня так напугал, что я чуть не обмочилась. Пожалуйста, отстань от нее и забудь обо всем.

Твилли заерзал. Женщина впереди ни о чем не догадывалась, дымила новой сигаретой и, болтая по телефону, мотала кудлатой головой.

— Прошу тебя. — Дези коснулась руки Твилли.

— Хорошо.

Твилли сбросил газ. Синий «лексус» стал удаляться, и в этот момент из его окна вылетела и плюхнулась в кусты банка из-под «Спрайта». Дези обреченно вздохнула. Твилли придавил акселератор, и фургон рванул вперед. Снова приблизившись к бамперу «лексуса», Твилли стал сигналить.

— Господи! — выдохнула Дези. — Я даже перхоть у нее вижу.

— Надеюсь, она нас все же заметила.

Женщина в машине беспокойно завозилась с зеркалом заднего вида, которое было развернуто для макияжа, а не наблюдения за движением.

— Момент истины, — объявил Твилли.

— Умоляю тебя, — сказала Дези.

Ненормальная в «лексусе» бешено завиляла по всей дороге. Твилли погрустнел.

— Согласись, великолепное было бы зрелище: горящая машина, а эта баба скачет вокруг в отсветах пламени, как кузнечик, и верещит по своему дурацкому телефону...

— Не делай этого, — сказала Дези.

— Неужели ты не понимаешь? Как еще себя вести, после того, что она сделала?

— Понимаю. Я тоже разозлилась. — Дези говорила правду и призналась себе, что описанная Твилли сцена не вызвала большого протеста. Но это же безумие, господи...

«Лексус» затормозил, Твилли тоже. Разбрызгивая гравий, кудрявая дама неуклюже съехала на обочину. У Дези стучало в висках, во рту пересохло. Машина дернулась, когда Твилли ударил по тормозам. Макгуин вскочил, готовясь к прогулке.

Фургон остановился рядом с «лексусом». Женщина съежилась за рулем. На ней были огромные квадратные очки от солнца, скрывавшие ужас в глазах.

Твилли ожег ее взглядом и резко отвернулся. Глубоко вздохнул. Дези затаила дыхание. К ее удивлению, фургон тронулся с места.

— Как-нибудь в другой раз, — тихо сказал Твилли. Дези потянулась к нему и поцеловала.

— Все хорошо.

— Милая, где у нас диск с Томом Петти? [25]

— Вот он.

Дези прижало к сиденью, когда Твилли резко набрал скорость.

Он включил музыку и запел:

— Одной ногой в могиле...

— А другой на педали... — подхватила Дезирата Стоут.

Приятно быть с человеком, который не перевирает слова.

— Это все ты виноват, — сказал Роберт Клэпли.

— Не понял?

— Ты же подсунул мне это дерьмо.

— Во-первых, — возразил Палмер Стоут, — предполагалось, что средством воспользуешься ты, а не девочки. В моем понимании, Боб, порошок из носорожьего рога — мужской стимулятор. Во-вторых, только законченный идиот станет курить порошок, когда его полагается подмешивать в напитки. Как подсластитель, понимаешь?

Они стояли на пороге спальни квартиры Клэпли в Палм-Бич. В комнате, провонявшей чесноком, гашишем и застарелым потом, все было перевернуто вверх дном. Разбитое зеркало скособочилось, матрацы валялись на полу вместе со сбитыми в кучу запятнанными простынями. На стене над спинкой кровати виднелись смазанные жирные отпечатки пальцев, ступней и ягодиц.

— Вот же срань это оливковое масло! — прорычал Роберт Клэпли. — Все изгваздало!

— Что они еще принимали, кроме порошка? — спросил Стоут.

— Гашиш, экстази и бог знает что — в их ванную можно входить только в космическом скафандре, точно тебе говорю. — Клэпли невесело рассмеялся. — На курорте они познакомились с каким-то мудаком, и он прислал им «кваалюд». Ты когда о нем последний раз слышал? Его даже в фармацевтическом музее не найти.

Мужчины приблизились к эркеру, выходившему на веранду, где в джакузи валетом лежали с закрытыми глазами Катя и Тиш. Сейчас девушки совсем не походили на кукол Барби. Скорее на истаскавшихся наркоманок. Опухшие, в пятнах и такие неаппетитные, что Палмер Стоут даже слегка посочувствовал Роберту Клэпли. Но лишь слегка. В конце концов, этот самый хмырь обзывал его говноедом, угрожал и привел к нему в дом психопата Дикобраза. И потому затруднения Клэпли не могли вызвать в Стоуте полноценного сочувствия.

— И как у тебя сейчас с двойняшками обстоит, Боб?

— Да все повисло. — Клэпли нервно затянул пояс купального халата. Стоут заметил у него свежую ссадину на мочке, где раньше красовалась бриллиантовая вставка. — В том-то и закавыка. Последние два дня какой-то карнавал безумия. Главное, на меня порошок никак не действует, только поганит хороший виски. А девчонки сочли, что это классный, улетный наркотик...

— Они и так были укуренные.

— Дело в том, что они считают, будто заторчали от порошка. Они в него верят, Палмер. — Клэпли поднял палец. — Девяносто процентов воздействия наркоты в убеждении, что она несет кайф. А эти бабы, позволь тебе заметить, кореш, не самые утонченные дамы на свете. Они вырвались из тупого, холодного, гнусного мира и оказались в солнечной Южной Флориде, то есть в раю. Здесь все новое и прекрасное. Все должно быть лучше — не только погода, но и мужики, наркотики, вечеринки. Полный набор.

Сквозь затемненные очки Стоут разглядывал обнаженных женщин в ванне — их неправдоподобно округлые силиконовые груди торчали из воды, словно причальные буйки. Яркое солнце безжалостно высвечивало лица — пушистые ресницы, пухлые губы. Мокрые спутанные волосы походили на слипшиеся белые водоросли; темные корни намекали, что пора освежить окраску.

— Они требуют еще, — сказал Клэпли.

— Уже все израсходовали?

Клэпли мрачно кивнул.

— И теперь хотят еще.

— Боб, эту дрянь невероятно трудно достать.

— Могу себе представить.

— Да нет, даже не представляешь, как трудно.

— Понимаешь, на следующей неделе им должны делать подбородки, — сказал Клэпли. — Я выписал лучшего пластического хирурга из Сан-Паулу, прилетает первым классом. Но девки утром первым делом заявили: больше никакого секса, никаких операций и платьев Барби, пока не получим носорожью пыльцу. Так они это называют — носорожья пыльца.

— Восхитительно, — ответил Стоут, поглаживая свой вылепленный косметологом подбородок. — Хочешь совет, Боб? Отправь этих неблагодарных тварей прямиком на родину и наслаждайся жизнью.

Лицо Клэпли страдальчески скривилось.

— Ты не понимаешь. Я ведь все рассчитал, составил для них график.

— Запросто найдешь себе новых Барби — и вперед по стремянке на небеса. Флорида такими кишмя кишит.

— Не такими, не двойняшками.

— Они ведь не настоящие близнецы, господи боже мой...

Клэпли вцепился в руку Стоута.

— Я слишком много в них вложил. И дело не только в деньгах, Палмер. Этот проект важен для меня. Они, — он дернул головой в сторону ванны, — мне важны.

Проект, подумал Стоут. Словно заказные «шевроле».

— По графику мы должны были все закончить к Рождеству, все — от головы до пят. Видишь, как мы уже близки к финалу.

— Они же шлюхи, Боб. Сделают все, что прикажешь.

— Теперь нет. — Клэпли отошел от окна. — Без носорожьей пыльцы не станут.

Стоут прошел за Клэпли в гостиную.

— Я позвоню кое-куда, но не могу ничего обещать.

— Спасибо. — Клэпли плюхнулся в мягкое кресло.

— И за последствия не отвечаю. Они могут обкуриться этой дрянью и загнуться у тебя на глазах. Как это им в голову взбрело?

— Наверное, по телику увидели. Но вдруг решили сосать эту дрянь через стеклянную трубку. Потом сосали меня...

— Довольно. Я уже представил картину.

— Потом объявился их курортный знакомец, и они сосали его, а потом он сосал их... — Клэпли клацнул зубами. — Ты бы видел, Палмер, просто какой-то праздник сосанья...

— Благодарю, но у меня свои забавы.

— Да? — Взгляд Клэпли на мгновение плотоядно вспыхнул.

— Мне нужно поговорить с тобой о похитителе.

— Что еще?

— Он прислал мне собачью лапу в коробке от кубинских сигар.

— Следом за ухом? — хмыкнул Клэпли. — Круто.

— И вот еще что, Боб, — у него моя жена.

— Как? Ты же сказал, он ее отпустил.

— Отпустил. А теперь она снова у него.

— Как же это вышло?

— Откуда мне знать. Главное, она точно у него.

— Вместе с собакой?

— Да.

— Черт! — взвился Клэпли. — Что за сволочной мир! Сволочь на сволочи и сволочью погоняет!

— И потому речь о твоем очаровательном мистере Гэше... Где он, Боб?

— По последним данным, на острове Буревестника. Выслеживает твоего психа.

— Пожалуйста, отзови его, — попросил Стоут.

— Почему?

— Я не хочу, чтобы он там маячил, пока чокнутый потрошитель собак не отпустит мою жену.

— А если не отпустит?

— Отпустит, — сказал Стоут. — Губернатор Дик заблокировал строительство твоего моста. Утренние газеты сообщили.

Вопрос вето задел Клэпли за живое.

— Тебе чертовски повезло, что ты еще жив, — напомнил он.

— Знаю, знаю. Главное, что похититель этого и требовал. Теперь он думает, что победил.

Клэпли раздраженно поерзал в кресле.

— И ты полагаешься на слово психа? Какой-то недоумок посылает тебе обрубки твоей собаки, и ты ему веришь. Не слишком ли это?

— Послушай, я, как и ты, хочу, чтобы он исчез с горизонта. Как только Дези будет свободна, мистер Гэш делает свою работу, а ты принимаешься за остров. Я прошу только пару дней. Пока жена не вернется целой и невредимой.

— С собакой? Вернее, с тем, что от нее осталось?

Стоут не отреагировал на ехидство.

— Когда обычно мистер Гэш с тобой связывается?

— Когда есть о чем доложить.

— Как только он позвонит...

— Я все сделаю, не беспокойся. А ты тем временем разузнаешь о покупке носорожьего порошка.

Стоут кивнул.

— Но если получится, это будет недешево.

— Совершенство всегда обходится дорого, — вяло улыбнулся Клэпли. — Ты уж постарайся, Палмер.

С веранды донесся шум. Клэпли поспешил к двери, Стоут следом. Барби в джакузи дрались, наделяя друг друга тумаками и вопя на своих весьма неблагозвучных наречиях. Клэпли с проклятиями полез в горячую ванну, а Стоут в который раз подумал, какой огорчительно гадкий оборот приняла его жизнь. Вот он стоит на солнцепеке и держит, словно послушный евнух, шелковый халат своего клиента. А в карманах халата куколки, зеркальце, щетка и всякие косметические причиндалы.

Стоут вынул миниатюрную щетку для волос, размером не больше жевательной резинки. Изящная щетина, а ручка... Господи, быть того не может! Изумленный Стоут вгляделся — ручка перламутровая!

Избегая смотреть на клубок мерзкой вопящей плоти в джакузи, Стоут перевел взгляд на безмятежную голубизну Атлантического океана. Что сталось с нашей страной, печально подумал он. И что со мной происходит?

16

Нет, мистер Гэш был не из терпеливых.

На гнусном Жабьем острове не было никаких следов хмыря, которого предстояло убрать.

После долгих поисков мистер Гэш разместился в сносном мотеле на материке. Роберту Клэпли он решил не звонить, поскольку докладывать нечего. За пьяного биолога, которого мистер Гэш пристрелил и закопал бульдозером, премиальные не светили.

Утром мистер Гэш сел в машину и вернулся на Жабий остров. Он ездил взад-вперед по старому мосту и слушал свой любимый сборник из серии 911: «Стрельба на работе» в сопровождении Чайковского — «Симфония №3 ре-мажор».

АБОНЕНТ: Это Тим! Тим с погрузки! Он совсем спятил! Расстрелял на хрен всех контролеров!

ДИСПЕТЧЕР: Как ваша фамилия, Тим?

АБОНЕНТ: Я НЕ ТИМ! Тим стреляет!

ДИСПЕТЧЕР: Вы сказали, у него пистолет?

АБОНЕНТ: Черт, да! Он садит, блин, из ПЯТИ стволов! Пришлите скорее копов!

ДИСПЕТЧЕР: Сэр? Алло?

АБОНЕНТ: Вы слышите? Боже мой!

ДИСПЕТЧЕР: Это стрельба?

АБОНЕНТ: Да уж не... (би-и-ип)... фейерверк на Четвертое июля! Кто-нибудь едет?

ДИСПЕТЧЕР: Да, сэр, наряд уже в пути. Не могли бы вы описать подозреваемого?

АБОНЕНТ: Ростом под шесть футов два дюйма, весит фунтов двести сорок, кучерявый брюнет.

ДИСПЕТЧЕР: Как его полное имя?

АБОНЕНТ: Откуда я на хрен знаю? Он у меня не работает, понятно? Тим — больше не знаю ничего... Грузчик из дневной смены.

ДИСПЕТЧЕР: Есть ли у него... Алло? Сэр, вы слушаете?

АБОНЕНТ: Да, слушаю! А вы-то слышите стрельбу? Не доперли, что здесь происходит? Тут такая... (би-и-ип)... Парень носится по конторе и шлепает всех контролеров...

ДИСПЕТЧЕР: У этогоТима есть особые приметы — шрамы, татуировки?

АБОНЕНТ: Нет, леди, но вы его легко узнаете. Только он держит пять дымящихся пистолетов. И если копы сейчас не подъедут, только у него будет прощупываться пульс... О, господи!

ДИСПЕТЧЕР: Сэр?

АБОНЕНТ: Здорово, Тимми!.. Как оно ничего, братан?.. Ага, я тут... заскочил в чулан на секунду... Как жисть-то? Че-то ты смурной какой...

ДИСПЕТЧЕР: Сэр, пожалуйста, оставайтесь на линии. Алло?

Ужас, звучавший с пленок, вдохновлял мистера Гэша, перенося в знакомую обстановку и слегка приглушая ощущение оторванности от мира. Гэш курсировал по мосту, сочтя это лучшим способом отследить всех прибывающих и отъезжающих. Ни одна машина или грузовик его не минуют, и отсюда хорошо видны катера, приплывающие с материка.

Но даже слушая пленки «Службы 911», мистер Гэш боролся со скукой и преодолевал нетерпение. Внутренний голос подзуживал плюнуть на задание Клэпли и рвануть домой в уютную квартирку на Саут-Бич, где можно сменить костюм, а потом заказать суши на Линкольн-роуд и прошвырнуться по клубам в поисках девочек. Одной дамочки мистеру Гэшу было мало, эти времена давно миновали. Две — хорошо, а еще лучше три. В квартире имелась сделанная на заказ кровать, вдвое шире стандартной. К потолочной балке прикреплен блок с системой ремней из отборных шкур игуан. Мебельный обойщик с Вашингтон-авеню скроил эту упряжь из ящериц по меркам глыбообразного торса мистера Гэша. Первоклассная работа и по разумной цене.

Мистеру Гэшу грезилось, как он свисает с потолка над тремя извивающимися длинноногими телками, одна их которых орудует платиновыми щипцами для льда, когда через мост на остров проехал фургон с большой собакой. Посмеиваясь, мистер Гэш развернулся и последовал за фургоном, из окна которого торчала черная как смоль собачья башка. Наверняка Лабрадор. Машины разделяло четверть мили, но было видно, что у пса трепещет на ветру лишь одно ухо.

Есть! подумал мистер Гэш и придавил газ.

Собака действительно оказалась черным лабрадором-ретривером. Правда, с двумя целыми ушами —просто одно завернулось, и его было не видно. Звали пса Говард, и принадлежал он Ларри и Энн Дулинг из Рестона, штат Вирджиния. Они не походили на молодую пару, о которой говорил фатальный глупец доктор Бринкман. Обоим Дулингам было за шестьдесят; она вышла на пенсию, проработав в Смитсоновском институте, он — в государственном Департаменте торговли. Во Флориду они приехали погреться на солнышке, а на Жабий остров — поваляться на пляже. Мистер Гэш подошел к ним под предлогом спросить дорогу. Выяснив, что это лохи-туристы, а не экотеррористы и не вымогатели, похищающие собак, он постарался свернуть разговор и уйти.

Но Ларри Дулинг сунул гостю запотевшую банку холодного «Будвайзера» и разговорился:

— Мы исколесили весь штат в поисках приличного пляжа. Под «приличным» я понимаю — тихий и спокойный.

— В рекламных брошюрах сплошное вранье! — пропела Энн Дулинг.

Говард обнюхал ботинки мистера Гэша, а Ларри стал перечислять флоридские пляжи, разочаровавшие их во время поездки:

— Форт-Лодердейл — ну-ка попробуйте отыскать там место для парковки. Майами решили объехать стороной. В Веро неплохо, но там плакаты — предупреждения об акулах, так что купаться нельзя. А в Палм-Бич — ядовитые медузы. Что нас заставило искать счастья в Дейтоне, я и сам не знаю.

— Не забудь еще Клируотер! — вмешалась Энн Дулинг. — Ученики на экскурсии — просто зоопарк!

Их голоса стальным буравом вгрызались в череп мистера Гэша. Когда бабка в третий раз отметила его «современную стрижку», он радостно погрузился в новую грезу и представил, как Дулинги корчатся, изжаленные ядовитыми медузами, а потом вообразил, что слушает их не на солнцепеке, а в тенистой прохладе своей квартиры. Стереосистема транслировала пленку с их голосами из серии «Служба 911».

— Вам не жарко в таком костюме? — спросила Энн Дулинг.

Мистера Гэша подмывало сбросить пиджак, чтобы Дулинги вылупились на его пистолет. Вот у них челюсти-то отвиснут, когда он выхватит оружие из кобуры и направит им в морды, лоснящиеся от какаового масла. Тогда лохи наконец-то онемеют...

Вот только белый день на дворе, да рядом дети играют с фрисби... Мистер Гэш отбросил пивную банку и раздраженно зашагал к машине.

На середине моста ему встретился еще один фургон, быстро ехавший к острову; «бьюик-роудмастер» с деревянной отделкой — прадедушка всех фургонов. В нем тоже сидела пара, а из окна высовывалась черная собачья морда.

Мистер Гэш рефлекторно затормозил, а затем подумал: «Да пошло оно всё! Хватит с меня на сегодня туристов». Сейчас бы завалиться с кипой порножурналов и бутылочкой пива «Мейерс». И он поехал с Жабьего острова.

Завтра, сказал себе мистер Гэш. Завтра вернусь и проверю «роудмастер».

Весной 1966 года два брата отправились во Вьетнам. Один вернулся домой героем, другой — инвалидом. Армейский джип, в котором ехал Дойл Тайри, перевернулся в десяти милях от Нха Транга. Сержант-водитель погиб мгновенно. Дойл Тайри сломал ногу и серьезно повредил голову; его самолетом доставили в США, где он шесть недель провел в военном госпитале. Дойла неотвязно мучило, что авария произошла не из-за вражеской атаки, а по безрассудству. Они с сержантом прикончили ящик гонконгского пива и решили отправиться на рыбалку — ловить карпов на затопленном рисовом поле. Рыбалка после наступления темноты, в зоне боевых действий! А все потому, что Дойл тосковал по Флориде и сходил с ума от беспокойства за младшего брата Клинта, который изображал из себя снайпера где-то в туманном нагорье среди вьетконговцев, кобр и пиявок.

Их дом стоял на берегу чудесного озерца, где водились окуни, и все мальчики в семье Тайри бегали туда, но лишь Дойл и Клинт не знали удержу — прибегали и после школы, и по утрам в субботу, и после воскресной службы в церкви. И дело даже не в рыбалке, просто им хорошо было вместе в мирной тишине — ветерок пригибает рогоз, солнечные блики на легкой ряби; на бревна вылезли черепахи, в лилиях притаились аллигаторы, а в небе жалобно посвистывают прилетевшие с лугов жаворонки. Одиночество и тоска истомили Дойла Тайри, когда тем вечером он предложил сержанту порыбачить. Он даже не знал, водятся ли карпы или какая другая хренова рыба на затопленном рисовом поле, но в сумерки оно напоминало озеро дома. Они срезали бамбук на удилища, крючки согнули из иголок, стянули из столовой буханку хлеба для наживки и, прихватив оставшееся пиво — горькое и теплое, как моча (да какая разница?), — отправились ловить долбаных карпов. Было темно, грязная дорога в рытвинах, но во всем виновата сволочная коза, удравшая от разини-крестьянина. Пытаясь объехать козу, сержант резко свернул, джип подпрыгнул в манере всех армейских джипов и так прыгал, пока фургон для перевозки быков решительно его не остановил, словно бетонная стена.

Очнулся Дойл Тайри в прохладной белизне больничной палаты в Атланте, штат Джорджия, со стальными спицами в бедре, с пластиной в голове и жгучим ощущением вины, непереносимым для его двадцатипятилетней души. Он просил, чтобы его отправили обратно во Вьетнам, как нередко поступали солдаты, раненные при подобных обстоятельствах, но просьбу отклонили и вручили уведомление о почетной демобилизации. Дойл отправился во Флориду дожидаться героического младшего брата. И только после благополучного возвращения Клинта из джунглей, когда братья обнялись, посмеялись и провели туманное утро на озере, лишь тогда Дойл Тайри позволил себе пойти вразнос. Через неделю он пропал, и никто не знал куда.

Брат разыскал его лишь через много лет. К тому времени Клинтон Тайри уже стал губернатором, и в его распоряжении была вся государственная правоохранительная система, иногда бурно являвшая свою эффективность. Губернаторского брата, который скрывался под именем погибшего во Вьетнаме сержанта, разоблачил приметливый клерк во время рутинной проверки отпечатков пальцев. По отпечаткам выяснилось, что Дойл Тайри находится в тюрьме Орландо, где отбывает тридцатидневный срок за противоправное вторжение в чужие владения. Его арестовали за то, что он со спальным мешком и походной печкой расположился в башне «Замка Золушки» городка аттракционов «Мир Диснея». За два года это произошло в тридцать шестой раз. Охранники городка считали Дойла Тайри алкашом, но на самом деле он не выпил ни капли спиртного с того вечера в Нха Транге. Его вызволили из тюрьмы, помыли, побрили, одели и на губернаторском самолете доставили в Таллахасси.

Для Клинтона Тайри встреча прошла мучительно. Дойл ухватил брата за руку, его безжизненные глаза вроде бы засветились, но он не произнес ни слова за весь час, что они провели в губернаторском особняке. Сидел, словно шомпол проглотил, на краешке кожаного дивана и тупо смотрел на листик мяты, плавающий в чае со льдом. Наконец Клинтон спросил:

— Дойл, скажи ради бога, чем я могу тебе помочь?

Дойл Тайри вынул у брата из нагрудного кармана шариковую ручку — дешевый сувенир с эмблемой штата — и стал писать мелкими печатными буквами на собственном предплечье. Он так крепко нажимал, что на каждой букве из руки выдавливалась капелька темной крови. Вот что он написал: «Отправь меня в безопасное место».

Через неделю Дойл Тайри стал работать смотрителем маленького маяка в Соколиной бухте неподалеку от Хоуб-Саунда. Башня в красную полоску — туристская достопримечательность Государственного парка Соколиной бухты — не функционировала уже лет сорок и нуждалась в постоянном смотрителе не больше мавзолея. Но это было действительно безопасное место для отыскавшегося губернаторского брата, чья служба со скромным годовым жалованьем в 17 300 долларов явилась первым и единственным фактом кумовства Клинтона Тайри.

Он добросовестно сделал об этом запись в личных бумагах и приложил военную и медицинскую справки Дойла. Здесь же было его собственноручное письмо в Управление парков, где он учтиво просил о месте для брата.

Это письмо находилось среди биографических документов Клинтона Тайри, которые исполнительная Лиза Джун Питерсон разыскала и представила своему боссу — действующему губернатору Флориды Дику Артемусу. Она также доложила, что имя Дойла Тайри продолжает появляться в платежной ведомости (сумма жалованья не изменилась) — стало быть, Дойл по-прежнему обитает на маяке Соколиной бухты.

И тогда Дик Артемус пригрозил уничтожить сию обитель, если Клинтон Тайри откажется разыскать полоумного вымогателя, который кромсает собак из-за проекта «Буревестник».

В этом была суть неподписанного требования, которое лейтенант Джим Тайл доставил Сцинку. Его брали за горло: «Вашего несчастного, беспризорного и умственно больного брата вышвырнут на улицу, если вы не послушаетесь. Сожалею, губернатор Тайри, но администрации приходится затягивать пояса. Что до сокращений в Управлении парков, то в бюджете просто нет лишних денег, чтобы содержать смотрителя-невидимку неработающего маяка. Если только вы не согласитесь помочь».

Сцинк согласился.

Лизу Джун Питерсон невероятно заинтриговал предмет ее изысканий — единственный человек, добровольно оставивший должность губернатора Флориды. Она жадно перерыла вырезки из старых газет, отражавшие взлет и падение Клинтона Тайри — путь от одаренного знаменитого спортсмена и увенчанного наградами ветерана, выдвинутого кандидатом на пост губернатора, до злобствующего ниспровергателя и партийного отщепенца. Даже если он произнес половину того, что ему приписывали, размышляла Лиза Джун, уход с поста, вероятно, спас ему жизнь. Иначе его бы кто-нибудь наверняка прикончил. Одно дело произносить стандартные наборы фраз о защите окружающей среды — господи, даже республиканцы наловчились разглагольствовать о сохранении болот, — а другое — выступать с оскорбительной бранью против развития штата, где подлинные хозяева — банкиры, застройщики и владельцы недвижимости...

Ведь это политическое самоубийство, удивлялась Лиза Джун Питерсон. С таким же успехом он мог пытаться легализовать ЛСД.

Пытливая исследовательница государственной машины обнаружила, что пребывание Клинтона Тайри в Таллахасси было столь же впечатляющим, сколь и кратким. Похоже, он правильно рассуждал почти обо всем и почти все делал не так. Бранился на пресс-конференциях. Выступал с радикальными речами, цитируя Боба Дилана, Джона Леннона и Ленни Брюса. [26] Позволял себе разгуливать в администрации босым и небритым. Клинтон Тайри пользовался популярностью у простых людей, но у него не было ни малейшего шанса уничтожить механизм наживы и превратить законодательные органы в собрание дальновидных и честных моралистов. Поражала сама мысль, что человек в здравом уме попытается этого достичь.

Возможно, Тайри был ненормальным. Вон, его братец, думала Лиза Джун Питерсон, — может, у них это семейное. И как он взбудоражил город, исчезнув из администрации после предательства своей команды, которая закрыла заповедник и продала участки побережья застройщикам с большими связями. Исчезновение Тайри произошло столь стремительно и бесследно, что вначале возникли разговоры о похищении, убийстве и даже самоубийстве. Затем поступило прошение об отставке, и эксперты ФБР удостоверили сердитый росчерк подписи губернатора. Лиза Джун Питерсон сделала две фотокопии этого исторического послания: одну — для Дика Артемуса, другую — для себя.

Недолгое время после исчезновения Клинтона Тайри газеты полнились слухами и предположениями. Потом все стихло. Ни одному журналисту не удавалось разыскать экс-губернатора, чтобы взять интервью или сфотографировать. За несколько лет его имя периодически всплывало в сводках Департамента правопорядка в явной связи с весьма странными преступлениями. Ни протоколов задержания, ни твердых доказательств причастности Клинтона Тайри к преступлениям Лиза Джун Питерсон не обнаружила. Но притягивала сама мысль, что он до сих пор жив и обитает где-то на природе в хворостяной хижине.

Что угодно отдала бы за встречу с ним, думала Лиза Джун. Хотелось бы узнать, вправду ли он чокнулся.

Она так и не поняла, для чего боссу понадобились ее изыскания. Лиза Джун не знала, что Дик Артемус не ложился до четырех утра, продираясь сквозь ворох документов и вырезок, пока возбужденно не ухватился за печальную историю о Дойле Тайри, брате экс-губернатора. Она не ведала о неподписанном послании с холодной угрозой, которое шеф передал чернокожему полицейскому.

Лиза Джун не сознавала, чему дала толчок: оскорбленный и ожесточенный человек покидал свое болотное логово. Таких людей она никогда не встречала и даже представить их себе не могла.

— Сумма не имеет значения. — Палмер Стоут говорил по телефону с Дургесом.

— Дело не в деньгах. Тут тюрьмой пахнет.

— Китаец бросил трубку.

— Да уж, ему телефоны не по ндраву.

— Всего-то нужен один вшивый рог, — настаивал Стоут. — Можешь с ним связаться? Скажи, деньги не имеют значения.

— Вы поймите, год неудачный по носорогам. Несколько ребят, к кому мы обычно обращались, спалились и парятся на нарах.

— Китаеза знает, кто я такой? Ему известно, какие у меня связи?

— Сэр, вы подстрелили последнего носорога, что имелся в наличии. Бывалоча, мистер Йи связывался напрямую, но Африка на пару месяцев прикрыта. Там сейчас слишком жарко.

Стоут помолчал, прикуривая сигару, но ее вкус показался металлическим и сладким. Он вспомнил, что у него во рту вишневый леденец от кашля. Палмер резко выплюнул таблетку на стол.

— Хочешь сказать, — продолжил Стоут, — что за несусветную цену в пятьдесят тысяч долларов твой храбрец мистер Йи не сумеет отыскать на планете Земля один-единственный носорожий рог?

— Я этого не говорил, — ответил Дургес. — Частный зоопарк в Аргентине хочет продать нам старого самца, которого вконец разбил артрит.

— А рога-то у него остались?

— Еще какие.

— Прекрасно. Как скоро вы его получите?

— Работаем. Примерно через месяц.

— Это долго.

— Посмотрим, может, удастся пораньше.

— Да, раз уж я тебя поймал, — Стоут пробовал заново раскурить сигару, — как там продвигаются дела с моим чучелом? Ты связался с этим стекловолокнистым мастером?

— Уже работает. Говорит, будет выглядеть лучше настоящего. Кроме нас с вами, никто подделку не распознает.

— Не терпится увидеть эту великолепную тварь у себя на стене.

— Ну еще бы.

Стоут не уловил насмешки в голосе Дургеса и повесил трубку, довольный, что наскипидарил задницу вялому проводнику. Он изящно стряхнул пепел с сигары и пошел принять душ. Стоут захватил в ванную переносной телефон на случай, если заложница Дези позвонит из Стана Врага...

Свет погас, когда Палмер намылил шампунем голову. Ругаясь и отплевываясь хлопьями пены, он нашарил в темноте ручки кранов. Затем попытался открыть дверь, но она не подалась. Надавил плечом на стекло — тот же результат.

Глаза щипало, но Стоут разглядел сквозь прозрачную дверь массивный силуэт. Крик замер у него в горле — опять мистер Гэш! Кто же еще?

Оглушительный звон разбитого стекла эхом отразился в ванной, отделанной итальянским мрамором, и дверь превратилась в кучу осколков у босых ног Стоута. Потом наступила тишина — слышалось только прерывистое, учащенное дыхание Палмера. Правую ногу саднило, по лодыжке бежала теплая струйка.

Маячившая за дверью фигура теперь расположилась на унитазе и явно облегчалась.

— Мистер Гэш? — придушенно спросил Стоут.

— Ошибаешься, — ответила фигура.

— Тогда кто вы?

— Меня прислал твой дружок Дик. Губернатор. Из-за пропавшей дворняги.

— Ах вот оно что!

— Давай, рассказывай.

— Здесь? Сейчас?

Вспыхнул свет. Стоут сощурился; одной рукой он загораживал глаза, а другой прикрывал съежившиеся гениталии. Повсюду битое стекло; просто чудо, что его лишь поцарапало.

— Начинай, — сказал незнакомец. — Валяй, служивый, жизнь проходит.

Глаза Стоута привыкли к свету, и широкоплечая фигура на унитазе приобрела четкие очертания: опаленное солнцем лицо и седая борода, причудливо заплетенная в две длинные косы. На концах кос привязаны клювы, пожелтевшие и в пятнах, будто старинный пергамент. Старые заляпанные грязью ботинки, измазанный оранжевый дождевик. К лодыжкам спущено клетчатое одеяние без штанин, весьма похожее на килт. На голове дешевая купальная шапочка, сквозь которую просвечивает сияющая лысина. Глаза какие-то странные, но Стоут не мог понять, в чем дело.

— Как вас зовут? — спросил он.

— Называй меня капитаном.

Голос человека гремел раскатами, словно отдаленный гром.

— Хорошо, капитан. — Стоут несколько оправился от страха, поскольку парень сидел на унитазе. — Почему вы не позвонили? Зачем вламываться в дом? И для чего разнесли дверь в ванную?

— Чтобы у тебя мозги заработали в нужном направлении. К тому же было настроение хорошенько пошуметь.

— Вас прислал Дик Артемус?

— Вроде того.

— Зачем? Вызволить мою собаку?

— Ага. Я из Общества защиты животных. — Человек насмешливо гавкнул.

Палмер Стоут старался сохранять спокойствие. С учетом политического расклада казалось разумным, что губернатор Дик призвал собственного следопыта заняться похитителем — возможно, не убивать, но определенно остановить, пока тот не натворил больших бед. Интересно, где губернатор раскопал такую чокнутую и бездумную скотину? Прямо Гризли Адамс [27] с пневматической винтовкой.

— Вы сыщик? — спросил Стоут.

— Скорее говночист, — ответил гость. — И чистку начну с тебя.

— Послушайте, я все вам расскажу от начала до конца, только позвольте мне сначала вытереться и одеться. Пожалуйста.

— Не-а. — Человек поднялся за туалетной бумагой. — Опыт мне подсказывает, — сказал он, подтягивая клетчатый килт, — что абсолютно голые и до смерти напуганные люди становятся откровеннее. И память у них улучшается. Ну, выкладывай свою печальную собачью историю.

Стоут понял, что не давало ему покоя — глаза сыщика были разные. Искусственный левый глаз сверкал малиновым цветом. Интересно, где он достал такую жуткую штуку, и зачем?

— Ты начнешь когда-нибудь или так и будешь стоять как клоун? — спросил человек.

Роняя капли на осколки, голый Стоут все говорил и говорил. К концу повествования он уже совсем обсох. Стоут рассказал одноглазому незнакомцу обо всем, что, по его мнению, могло помочь в сыске: о преследователе в черном пикапе, о том, как завалили мусором кабриолет, как кто-то проник в дом и надругался над охотничьими трофеями, как напустили кучу навозных жуков в его спортивную машину; поведал о похищении Магарыча и требовании пекущегося о природе вымогателя, о проекте создания курорта на острове Буревестника, бывшем Жабьем, и о том, какие изобретательные ходы и сделки потребовались, чтобы добиться финансирования нового моста; рассказал об издевательской записке незнакомца в темных очках в «Поклоннике» (возможно, это и был похититель), об отрезанном ухе, вскоре прибывшем по почте, и о лапе в сигарной коробке, о согласии губернатора заблокировать строительство моста, и вот теперь он, Стоут, ждет, что сумасшедший со дня на день освободит любимца лабрадора и жену...

Здесь человек с малиновым глазом перебил:

— Погоди, приятель. Никто не говорил о заложнице.

— Она у него, — ответил Стоут. — Я уверен на девяносто девять процентов. Вот почему ситуация такая опасная, и было бы лучше, если б вы дождались, пока он отпустит Дези.

— Отчего ты так уверен, что она захочет вернуться домой?

Палмер Стоут нахмурился.

— А почему ей не захотеть? — И запоздало добавил: — Вы не знаете мою жену.

— Но я знаю, как оно бывает. — Человек передал Стоуту полотенце. — Покажи, где ты хранишь убитых животных.

Стоут обмотался полотенцем и на цыпочках прошел по осколкам. Он провел бородача в кабинет и собрался подробно рассказать историю каждого чучела, но едва начал сагу о канадской рыси, как «капитан» приказал заткнуться.

— Я хочу лишь точно знать, — сказал он, — что этот парень сделал.

— Выковырял глаза и разложил на столе.

— Только у зверей или у рыб тоже?

— У всех. — Стоут мрачно покачал головой. — До единого. И выложил на столе узор. Дези говорит, пентаграмму.

— Серьезно?

— Что это, если не безумие?

— Вообще-то я восхищаюсь стилем этого парня.

Ну еще бы! подумал Стоут. Хмырь в драном дождевике, дурацкой пятидесятицентовой шапочке и с кошмарным вставным глазом. Потом пришла новая мысль: а кто скорее отыщет чокнутого дундука, как не такой же чокнутый дундук?

— А для чего ты вообще убил этих зверюг? — Человек разглядывал рогатую голову черного буйвола. Одноглазый был такого роста, что стоял к чучелу почти нос к носу. — Для забавы, ради пропитания или еще чего? Зачем? — повторил он вопрос, покручивая клювы на концах заплетенной бороды.

— Это охота, — осторожно ответил Стоут. — Спортивный интерес.

— Ага.

— Похоже, вы сами охотитесь.

— Случается.

— В каких местах?

— Обычно на дороге. С оживленным движением. В основном прибираю трупы. Ты меня понимаешь.

Господи, еще один профессиональный убийца, подумал Стоут. Этот убивает свои жертвы на шоссе в автомобильных пробках!

— Но в сезон могу выйти на оленя или индейку, — добавил незнакомец.

Стоут с облегчением ухватился за ниточку общей темы.

— Своего первого белохвостого оленя я подстрелил в семнадцать лет, — поделился он. — Стоял на восьмом номере.

— Хороший зверь, — сказал одноглазый.

— Да уж, это точно. С тех пор охота меня и зацепила. — Стоут приналег на образ рубахи-парня, подпустив южного говора. — А теперь, эва, глянь: на стенке-то свободного места не осталось. Давеча я уложил черного носорога...

— Носорога? Поздравляю.

— Спасибо, кэп. Мой первый. Это было что-то!

— Ну еще бы. Ты его съел?

Стоут подумал, что ослышался.

— Я заказал чучело башки. Вот только прям не знаю, куда ее к черту вешать...

— Потому как местов на стенке ни хрена не осталось!

— Ну! — хихикнул Стоут.

Этот здоровенный сукин сын издевается.

— Пристрой-ка там свою задницу. — Человек кивнул в направлении стола. Кожаное кресло холодило голую спину Стоута; он хотел перекинуть ногу на ногу, но полотенце слишком плотно обтягивало дряблые ляжки. Одноглазый бородач обогнул стол и встал за спинкой кресла. Стоуту пришлось запрокинуть голову, чтобы его видеть. В перевернутом ракурсе лицо «капитана» казалось даже дружелюбным.

— Стало быть, ты лоббист, — сказал он.

— Верно. — Стоут принялся было рассказывать о своей невоспетой роли в махинациях представительной власти, но одноглазый так грохнул кулаком по отполированной столешнице, что опрокинулись рамки с фотографиями.

— Я знаю, чем ты занимаешься, — спокойно сказал он. — Про таких, как ты, мне все известно.

Палмер Стоут мысленно пометил себе, что завтра первым делом нужно будет вызвать риэлтора и выставить дом на продажу, поскольку жилище превратилось в камеру пыток. В нем всюду побывали умалишенные пришельцы: сначала похититель, потом садист мистер Гэш, а теперь этот полоумный лысый циклоп...

— У меня только один вопрос, — продолжил одноглазый. — Где находится этот Жабий остров?

— Где-то у побережья на севере Залива. Точно не скажу.

— Не знаешь точно?

— Нет... капитан... я там никогда не был.

— Превосходно. Ты продал остров с потрохами. Собственноручно смазал рельсы, чтобы это место превратилось в «рай для гольфа» — разве ты не так сказал? — Стоут вяло кивнул. Так он и выразился. — Еще один сказочно блаженный уголок для игроков в гольф. Именно это и нужно миру. И ты все проделал, не побывав на острове, даже не взглянув на него? Так?

Палмер Стоут ответил так робко, что не узнал собственного голоса:

— Так всегда делается. Я разрабатываю политическую сторону вопроса, только и всего. К собственно предмету сделки я не имею никакого отношения.

— К собственно предмету? — сухо рассмеялся человек. — То есть к его чудовищности?

Стоут с трудом сглотнул. От неудобного положения затекла шея.

— Клиент сообщает мне, что заинтересован в том или ином законопроекте. Я делаю пару звонков. Иногда угощаю какого-нибудь сенатора и его секретаршу хорошим обедом. Вот и все. Так это делается.

— И сколько ты за это получаешь?

— По-разному, — ответил Стоут.

— Скажем, за мост?

— Сошлись на ста тысячах долларов. — Палмер Стоут не мог ничего с собой поделать, такой он был хвастун. Даже перед лицом смертельной опасности не удержался и сообщил о своих непомерных гонорарах.

— Тебе по утрам не противно смотреть на себя в зеркало? — спросил капитан. Стоут покраснел. — Невероятно!

Одноглазый обошел кресло и одной рукой легко перевернул тяжелый стол. Потом выбил кресло из-под Стоута, и тот плюхнулся на задницу. Стоут потянулся к размотавшемуся полотенцу, но человек вырвал махровое полотнище и театральным жестом бросил наподобие плаща буйволу на рога.

Затем встал над Стоутом, который, словно жирный тюлень, елозил по ковру.

— Я выполню работу для твоего дружка Дика — прорычал одноглазый. — Но только потому, что у меня нет другого выхода.

— Спасибо, — пискнул съежившийся лоббист.

— Если у твоей собаки нет уха, лапы или даже когтя, я по-своему разберусь с парнем, который это сделал. — Раздумывая, человек помолчал. — Что касается твоей жены... Это она? — Он показал на перевернутую вверх ногами рамку на полу, но ответа дожидаться не стал. — Если она жива, я ее отпущу. — Одноглазый прошелся по комнате. — Как она поступит, это ее дело. Но я настоятельно порекомендую ей рассмотреть все варианты. Наверняка она сможет устроиться в жизни гораздо лучше, чем с жалкой тварью вроде тебя.

Палмер Стоут отполз к стеклянному шкафу с выставкой старинных сигарных коробок. Бородач приблизился; на голых ногах под подолом килта виднелись разводы грязи. Стоут прикрыл голову руками. Человек мурлыкал мелодию. Стоут ее узнал — «Разве не здорово?» или что-то вроде этого, из старого альбома «Бич Бойз». Выглянув из-под рук, он прямо пред собой увидел грязные ботинки незнакомца.

— Знаешь, что мне следует сделать? — услышал Стоут. — Выбить из тебя дерьмовую душу. Вот уж поднялось бы настроение! То-то бы радость была! Но, пожалуй, не стану. — Человек опустился на колено; здоровый глаз вперился в Стоута, а малиновый смотрел в сторону.

— Не бейте меня, — попросил Стоут, опуская руки.

— А знаешь, как хочется?

— Пожалуйста, не надо.

Бородач поболтал клювами перед лицом Стоута.

— Стервятники. Попались мне под плохое настроение.

Стоут зажмурил глаза и не открывал, пока не остался один. После ухода непрошеного гостя он еще два часа не шевелясь сидел на полу. Подтянув к подбородку бледные коленки, он скорчился в углу и пытался прийти в себя. Вспоминая последнее, что сказал «капитан», Палмер Стоут вздрагивал.

Твоя жена очень привлекательная женщина.

17

Пес восхитительно проводил время.

В том-то и прелесть быть лабрадором-ретривером — рождаешься для веселья. Твою взбалмошную башку редко посещают размышления и никогда — мрачная тревога; каждый день — веселая игра. Чего еще требовать от жизни? Поесть — восторг, задрать лапу — наслаждение, раскорячиться и выложить кучку — счастье. А полизать собственные яйца? Блаженство! И везде доверчивые человеческие существа, которые потреплют, обнимут и повозятся с тобой.

Пес балдел, путешествуя в фургоне с Твилли Спри и Дезиратой Стоут. Новое имя? Чудесно. Макгуин — очень красиво. Магарыч — тоже было неплохо. Если честно, псу было все равно, как его называют, он отзывался не на кличку. Позвали бы: «Толстомордый, пора обедать!», и он бы точно так же восторженно поскакал, виляя хвостом-дубинкой. Тут уж ничего не поделаешь. Философия лабрадоров состояла в том, что жизнь слишком коротка, и нельзя тратить ее на иное, как веселье, шалости и стихийные случки.

Скучал ли он по Палмеру Стоуту? Неизвестно. Собачья память больше вбирает ощущения, а не чувства, в ней откладываются звуки и запахи, а не эмоции. Например, в мозгу Макгуина навсегда запечатлелся запах сигар Стоута и звяканье ключа, когда хозяин за полночь в подпитии тыркался в парадную дверь. Макгуин также хорошо помнил холодные рассветы в засаде на уток, когда Стоут еще пытался превратить его в настоящую охотничью собаку, помнил бешеный стук птичьих крыльев, «бах-бах-бах» дробовиков, звонкие человеческие голоса. В памяти Макгуина хранилась каждая тропка, по какой он когда-либо пробегал, каждый котяра, загнанный им на дерево, каждая нога, с которой он пытался совокупиться. Но никто не знает, грустил ли он по обществу хозяина. Лабрадоры предпочитают находить радость исключительно в сегодняшнем дне, забывая о прошедшем.

А сейчас Макгуин был счастлив. Он всегда любил Дези — она теплая, ласковая и великолепно пахнет. И сильный парень, что унес его из дома Палмера Стоута, был дружелюбен, заботлив, и пахло от него приемлемо. Что касается отвратительного случая с собакой в чемодане — что ж, Макгуин уже забыл об этом эпизоде. С глаз долой, из сердца вон. Таково кредо лабрадора.

Сейчас он радовался возвращению на Жабий остров, где можно бегать по пляжу, грызть прибитые к берегу деревяшки и от души скакать в прохладных соленых волнах. Он без устали гонялся за морскими птицами, и в брюхе, откуда удалили скобки, уже почти не покалывало. Макгуин до упаду наигрался на берегу и моментально заснул, вернувшись в гостиницу. Кто-то погладил его по боку, и он, не глядя, знал, что славно пахнущая рука принадлежит Дези. В знак благодарности Лабрадор постучал хвостом, но предпочел не вставать — не было настроения принимать очередную пилюлю, а именно Дези обычно давала ему таблетки.

Но что это? Ему чем-то повязали морду — кусок материи, слабо отдающий мылом. Пес приоткрыл один глаз — темнота. Чего это она сделала? Макгуин слишком устал, чтобы выяснять. Как всех лабрадоров, его частенько озадачивало поведение людей, но он не тратил время на попытки в нем разобраться. Вскоре с кровати донеслись незнакомые шорохи, Дези и парень шептались. Но сейчас Макгуина это не заботило, и он быстро уснул. Ему снилось, что он гоняется за чайками по волнам прибоя.

— Ты что, завязала ему глаза? — спросил Твилли.

Дези до подбородка натянула простыню.

— Это собака Палмера. Извини, но мне как-то неловко.

Она придвинулась, и Твилли ее обнял.

— Наверное, мы еще должны быть тише воды, ниже травы?

— Шуметь нельзя в любом случае. За стенкой миссис Стинсон, — сказала Дези.

Миссис Стинсон была владелицей единственного на Жабьем острове пансиона. Она твердо заявила — никаких собак в гостинице, и приготовилась дать паре от ворот поворот, когда в качестве «доплаты за домашнее животное» Твилли протянул ей стодолларовую купюру. После этого миссис Стинсон не только предоставила им лучшую комнату, но и принесла Макгуину плошку бефстроганова.

— Миссис Стинсон смотрит внизу борьбу по кабельному, — сказал Твилли.

— Все равно мы должны вести себя тихо. Сейчас, наверное, нужно меня поцеловать.

— Глянь-ка на собаку.

— Я не хочу смотреть на собаку.

— Пурпурная бандана.

— Это лиловый цвет.

Твилли сдерживал смех.

— Ты смеешься надо мной, — сказала Дези.

— Вовсе нет. Ты потрясающая. Наверное, я бы мог искать тысячу лет и все равно не найти женщину, которая стесняется изменить мужу в присутствие его собаки.

— Собаки очень чуткие. Все животные такие. Ты прекратишь или нет?

— Я не смеюсь. Но ты только посмотри на него! Жаль, камеры нет.

— Все, хватит! — Дези выключила лампу. Потом взобралась на Твилли, взяла его руки и положила себе на груди. — Послушай-ка, — прошептала она, — кажется, ты говорил, что хочешь со мной переспать.

— И хочу. — Твилли еле сдерживался, чтобы не расхохотаться от сногсшибательного вида Макгуина.

— Кстати, ты заметил, что я — в чем мать родила?

— Угу.

— А что я делаю?

— Катаешься на мне верхом?

— Правильно. Это твои руки у меня на титьках?

— Мои.

— А ты, случайно, не обратил внимания, где моя рука?

— Уж точно обратил.

— Тогда, давай, пожалуйста, продолжим, — попросила Дези. — Потому что во всем нашем предприятии и в моем побеге с тобой эта тема — большой безответный вопрос.

— Ты про секс?

— Да, про секс, — вздохнула Дези. — Слава богу, что не все приходится разжевывать. — Она шутливо сжала Твилли под простыней.

— Нет ничего лучше, когда его сначала маленько потискают, — улыбнулся Твилли.

— О, это ты выдержишь! — Дези сжала сильнее. — Определенно выдержишь!

— Ой! Осторожней ногтями-то!

Тихо и спокойно у них не вышло.

Потом Дези откатилась и положила голову рядом с головой Твилли на домотканую льняную наволочку миссис Стинсон. Грудь Твилли часто вздымалась и опадала, возбуждение не давало уснуть. Дези включила лампу, и Твилли расхохотался.

— Ну что еще? — Дези подскочила, увидев, что подле кровати сидит бодрствующий Макгуин. Хвост стучит, уши торчком, и, несмотря на лиловую повязку, он выглядел счастливейшим существом на свете.

— Господи боже, мы его травмировали на всю жизнь! — прошептал Твилли.

Дези захихикала. Твилли снял с собаки повязку и выключил свет. Чередующееся в темноте дыхание Дези и Макгуина успокаивало, но Твилли так и не уснул. На рассвете он поднялся, натянул джинсы и трикотажную рубашку. Дези пошевелилась, услышав, как он пробормотал: «Пора прогуляться».

Она приподнялась на локте:

— Ложись. Ему не надо гулять.

— Не псу — мне.

Дези села, простыня съехала у нее с груди.

— Куда ты собрался?

— На мост.

— Зачем?

— Ты пойдешь?

— На улице зябко, Твилли, и у меня нет сил.

Твилли повернулся к Макгуину.

— Ну, а ты как?

Пес мгновенно вскочил и закружил у его ног. Гулять? Не шутишь? Чего спрашивать-то!

Криммлер работал у Роджера Рутхауса девятнадцать лет. Его взяли благодаря репутации безжалостного погонялы. Когда он присутствовал на площадке, строительство двигалось быстрее, потому что Криммлер всех подстегивал. Чем скорее завершался проект, тем дешевле он обходился застройщику и тем большую выгоду и славу приобретала строительная фирма «Рутхаус и сын». Криммлер не терпел нерасторопности, проволочек и не позволял ничему — порой включая закон, — встать на пути его бульдозеров. Если не поступало никаких указаний лично от Рутхауса, Криммлер начинал каждый день с того, что разравнивал, засыпал или раскапывал нечто существенное. Ничто так не радовало его душу, как треск падающего под стальным ножом дуба, и ничто не омрачало сильнее вида простаивающей землеройной машины.

Нелюбовь Криммлера к природе проистекала из одного давнего события. Когда ему было шесть лет, на пикнике, устроенном лютеранской церковью, его укусил в мошонку дикий бурундук. Инцидент был спровоцирован: старший брат, большой озорник, схватил с бревна испуганного зверька и сунул Криммлеру в вельветовые штанишки. Укус был несильный, даже не до крови, но травмировал мальчика до такой степени, что он стал бояться выходить на природу, где обитают всякие существа. Ему мнилось, что на каждом несрубленном дереве притаились свирепые мускусные бурундуки, готовые цапнуть за яички, а кроме них — змеи, еноты, пауки, рыси... и даже летучие мыши!

Юный Криммлер чувствовал себя в полной безопасности лишь в городе под защитой бетона, стали и стекла. Покой, обретаемый в стерильной, тенистой прохладе небоскребов, и подтолкнул его выбрать карьеру инженера. Выяснилось, что Криммлер идеально подходит для работы у застройщиков: каждая новая прогулочная аллея, постройка, высотный дом, пакгауз приближали его к тайной мечте о мире без деревьев и диких животных, где царят кирпичные здания, мостовые и совершенный порядок — короче, о мире без бурундуков. Он неизбежно должен был оказаться во Флориде, где застройщики и банкиры покупали политиков в правительстве штата, и урбанизация происходила быстрее, чем в любом другом месте на планете и вообще в истории человечества. Ежедневно по всей Флориде под ножами бульдозеров исчезало 450 акров девственных лесов, и Криммлер был счастлив, что, находясь на передовой линии, вносит свою лепту.

Роджер Рутхаус быстро понял, насколько ценен сей ревнитель строительства, и назначил его руководителем проекта. Пока на площадке торчало хоть одно деревце, одержимый Криммлер был неспокоен, раздражен и мрачнее тучи. Прорабы его ненавидели, потому что он не давал никаких поблажек и не принимал стандартных объяснений задержки. Даже буря являлась для него не поводом прекращать работу и бежать в укрытие, а прекрасной возможностью расчистить участок, на который не получено разрешение, и потом все свалить на стихию. Технику он берег пуще глаза и относился к ней с той же отеческой любовью, что и Джордж Паттон [28] к своим танкам.

Каждую новую стройку Криммлер рассматривал как воинское сражение, шаг к окончательной победе. Так же было и с курортом на острове Буревестника. Криммлер не лишился сна из-за судьбы жаб, но и особой радости не испытывал: закопать маленьких тварей — оптимальное разрешение ситуации. Когда же внезапно исчез зануда Бринкман, Криммлер не удосужился организовать поиски биолога.

— Что я ему, нянька, что ли? — проворчал он, доложив по телефону Рутхаусу. — Он алкаш. Поди, нажрался под завязку и свалился с моста... Кстати, о мосте. Что за муру я прочел в газете?

— Тревожиться не о чем, — успокоил Рутхаус.

— Но это правда? Губернатор заблокировал финансирование?

— Простая формальность. Через месяц-другой мы всё получим, все двадцать восемь лимонов.

— А пока что делать?

— Передохни маленько.

— Но у меня на этой неделе приезжает бригада геодезистов из Гейнсвилла...

— Угомонись. Тут замешана политика, — сказал Рутхаус. — Это долгая история, но беспокоиться не стоит. Нам просто на время нужно притихнуть. Возьми отпуск. Съезди порыбачить на Кедровый Риф.

— Черта с два, — ответил Криммлер. — Бог с ним, с мостом, но мне еще столько расчищать. Водители готовы...

— Нет, не сейчас, — прервал Рутхаус. Его слова были словно удар под дых. — Мистер Клэпли велел пока угомониться, понятно? Сказал, никаких работ на площадке. Есть маленькая проблема, и он ее улаживает. Много времени это не займет.

— Что за проблема? — взвился Криммлер. — Какая такая проблема может прихлопнуть всю работу?

— Мистер Клэпли не сказал. Но он главный начальник, так? И оплачивает счета. Так что мне неприятности ни к чему.

Криммлер повесил трубку. В нем все клокотало. Он улегся спать в своем роскошном вагончике, который возил на все стройки, но все не мог успокоиться. Он кипел и наутро, когда, проснувшись, услыхал, как с верхушек уродских сосен поют гадкие пересмешники, а по жестяной крыше вагончика шныряет сволочная белка. Белка! Сучья родственница бурундука, только еще крупнее, наглее и отвратительнее!

Поганое — только так можно определить самочувствие Криммлера после телефонного разговора с Рутхаусом. Как паршиво, когда остров погружен в тихое спокойствие! Как скверно, если не слышно рычанья и скрежета передач любимых погрузчиков, экскаваторов и бульдозеров! И когда ровно в 7 утра (что само по себе — маленькое чудо) у вагончика появились геодезисты, у Криммлера не повернулся язык отправить их обратно только из-за игрищ, которые тупоголовые политики устраивают вокруг сделки с мостом.

Ведь мост абсолютно необходим, без него остров Буревестника навсегда останется Жабьим. Скольких сил (и денег!) стоило переправить поодиночке землеройную технику по старой деревянной развалюхе. Груженый цементом грузовик она ни за что не выдержит, а без цемента не будет никакого приморского курорта. Будет кукиш с маслом.

А почему бы не провести геодезическую съемку негласно? — рассудил Криммлер. Какой от этого вред? Меньше будет мороки и задержек, когда наконец из Таллахасси посыплются денежки. К черту это «угомониться»! Роджер сам же потом спасибо скажет, думал Криммлер.

И он отвел геодезистов к старому мосту, а сам забрался на тент грузовика и наблюдал за их работой: как они таскали туда-сюда свой треножник, кричали друг другу данные замеров и оранжевой краской из распылителя рисовали на земле кресты, отмечая основные участки. Все это было нудно и долго, но Криммлер слонялся поблизости, чтобы не торчать одиноко в вагончике, слушая треклятых птиц и наблюдая за взбесившимися белками. Сейчас только геодезическая съемка приближала перемены на Жабьем острове, и Криммлер не мог не присутствовать при этом. А вот уедут геодезисты, и все замрет... Кто его знает, на сколько... Криммлер запретил себе мучиться этой мыслью. Пока он сидит на капоте пикапа фирмы «Рутхаус и сын», слушает, как щелкает треножник и шипят аэрозольные баллончики с краской. Криммлер на минуту закрыл глаза и представил великолепный новый мост: с илистого дна Залива поднимаются громадные бетонные опоры, каждая в обхвате, что твоя секвойя...

— Эй, привет!

Криммлер напрягся и недобро прищурился.

— Вы кто такой?

Перед ним стоял молодой парень с глубоко въевшимся загаром и выгоревшими волосами. В синей рубашке, джинсах и босой. Ступни цвета жженого сахара.

— Просто турист, — ответил он.

— Что-то не похожи вы на туриста.

— Да ну? А на кого же я похож? — ухмыльнулся парень, чем еще больше раздражил Криммлера.

— Я имею в виду ваш загар. Еще чуть-чуть — и ямайский негр. А сюда туристы приезжают бледные, как поганки.

— Я, так сказать, профессиональный турист, — сказал парень. — Все время на солнце. Чего это ребята делают? — Он дернул подбородком в сторону геодезистов. — Шустрят для гольф-курорта, о котором столько разговоров?

— Вы играете в гольф?

— А где, по вашему, я так загорел?

Парень держался непринужденно, и Криммлер подумал, что, вероятно, он проматывает чье-то состояние, либо денежки, накопленные от торговли наркотиками. Криммлер сменил тон: теперь перед ним был не шаромыжник, а потенциальный клиент и будущий член загородного клуба на острове Буревестника.

— Мы сооружаем два поля для чемпионатов. Одно спроектировал Никлаус, другое — Реймонд Флойд.

Парень присвистнул и оглядел остров.

— Два поля? — удивился он. — Где же вы их разместите?

— О, места полно, если убрать несколько деревьев.

— А, понятно. — Парень снова взглянул на Криммлера со странной легкой ухмылкой.

— Здесь будут кондоминиумы и частные поместья, — продолжал инженер. — Прибрежные участки расходятся, как на распродаже «Бини Бэйбиз». [29] Если вас интересует, в торговом вагончике есть цветные проспекты.

— Реймонд Флойд, говорите?

— Да, он работает над южным полем.

— Впечатляет, — сказал парень. — А здесь что происходит?

— Работы для нового моста, — ответил Криммлер. — Четыре ряда, шестьдесят футов высотой.

— Это не про него писали в газетах?

— Нет.

— Вроде бы губернатор наложил вето?

— Да плюньте вы на газеты. Мост — дело решенное, как и курорт. Нам дали добро.

— Точно ли?

— Скоро сами увидите, — подмигнул Криммлер. — Очень скоро.

Послышался вопль, и инженер увидел, как один геодезист, пыхтя, гонится за большой черной собакой. Пес умудрился зацепиться поводком за треножник, и тот тащился за ним по земле, подпрыгивая, как хромой паук.

— Стой! — заорал Криммлер. — Стой, черт!

Парень бросился вдогонку. Он догнал глупого пса, распутал поводок и вернул непроворному геодезисту треножник с разбитым теодолитом. Подошедший Криммлер услышал, как парень извиняется, и заметил, как тот сунул в руку геодезисту хрустящую пачку денег. Затем парень с черной собакой направились по мосту на остров.

— Эй! — весело крикнул им вслед инженер. — Не забудьте заглянуть в киоск и взять проспект!

18

Вернувшись к своему вагончику, Криммлер с тревогой увидел, что в окнах горит свет.

Он подошел к двери и услышал всплеск возбужденных голосов:

Она меня зарежет! Эта бешеная... ох!.. сука... ай!.. зарежет меня!

Успокойтесь. Пожалуйста, постарайтесь успокоиться.

Успокоиться?! У меня в заднице... ой!.. вилка для фондю торчит! НА ПОМОЩЬ!

Сэр, наряд уже в пути.

Нет, Дебби, сюда не надо! Ты обещала... НЕ СЮДА! Уйййййй!.. Господи, смотри, что ты наделала! Будь ты проклята, сука чокнутая!!!

Криммлер собрался дать деру, но дверь вагончика распахнулась. В мгновенье ока его сграбастали, втащили внутрь и швырнули, словно куль с удобрениями, на вонявший кислятиной ковер. Криммлер ожидал узреть хаос и обезумевшую гарпию с окровавленной вилкой, занесенной над умирающим любовником...

Но в вагончике находился лишь мощного сложения человек с необычными волосами — белесыми и стоявшими торчком. На нем были шерстяной костюм и коричневые кожаные ботинки на «молнии», какие могли носить в 1964 году музыканты группы «Джерри и Пэйсмейкерс». [30]

Следов дикой резни в вагончике не было. Крики и вопли жертвы обезумевшей Дебби доносились из стереодинамиков. Иглоголовый незнакомец выключил звук, расположился в кресле и развернулся к Криммлеру.

— Я работаю на мистера Клэпли, — сказал он.

Голос звучал обманчиво мягко.

— Я тоже работаю на мистера Клэпли. — Криммлер хотел подняться с пола, но ежистый незнакомец вынул пистолет и жестом приказал не шевелиться.

— Утром вы разговаривали с парнем. Босой парень с собакой, — сказал человек. — У моста, помните?

— Конечно.

— Я за вами наблюдал. Кто он такой?

— Просто турист, — пожал плечами Криммлер. — Спрашивал о новых полях для гольфа. Я направил его в киоск с проспектами.

— Что еще?

— Это все. Почему вы ко мне врываетесь? Я могу встать?

— Нет, — ответил человек в шерстяном костюме. — Он спрашивал про мост? — Криммлер кивнул. — И что?

— Я сказал, что это дело решенное.

— Почему вы так сказали?

— Потому что он вел себя как человек с деньгами. Ведь мистер Клэпли еще продает участки, или нет?

Незнакомец вынул кассету из стереомагнитофона Криммлера и положил во внутренний карман пиджака, все время держа пистолет на виду. Интересно, с какой стати Роберту понадобился такой головорез? Может, он врет, что работает на Клэпли? Хотя сейчас это не имело значения, поскольку Криммлер относился к огнестрельному оружию с неизменным уважением.

— Я этого парня раньше не видел, — сказал инженер. — Он не назвался, да мне и в голову не пришло спрашивать.

— Он приехал с женщиной?

— Представления не имею.

— Вчера я видел, как пара в фургоне «бьюик» проезжала по мосту на остров. В машине была собака.

— Вполне возможно. — Криммлер нервничал. — Послушайте, я рассказал вам все, что знаю.

— Похоже, он баламут. Вам так не показалось? — Человек достал пиво из холодильника. — Он не разозлился, когда вы сказали про новый мост?

— Я не заметил. Какое ему дело до моста?

Человек с пистолетом помолчал, потом произнес:

— В вашей уютной консервной банке чертовски классная звуковая система.

— Да, спасибо.

— На записях прямо слышно, как люди задыхаются. Слышишь: сопят, хватают ртом воздух, обделались со страху. У первоклассной системы поразительные возможности.

— Новейшие колонки, — сказал Криммлер. — Немецкие.

Человек открыл банку и глотнул пива.

— Значит, так. Этот баламут с собакой — где он мог остановиться?

— Если не в палатке, то, наверное, в пансионе миссис Стинсон.

— Где это?

Криммлер объяснил. Человек убрал пистолет в кобуру и разрешил инженеру подняться с пола.

— Могу я узнать ваше имя? — спросил Криммлер.

— Гэш.

— Вы действительно работаете у мистера Клэпли?

— Да. Спросите у него сами. — Иглоголовый направился к выходу.

— А пленка, что вы слушали, она настоящая? Это вы там звали на помощь?

Человек рассмеялся. У него был неприятный булькающий смех, от которого по коже ползли мурашки. Криммлер пожалел, что спросил.

— Вот это да! — смеялся мистер Гэш. — Ну, уморил!

— Послушайте, я не хотел...

— Ладно, все нормально. Я смеюсь, потому что мужик с пленки мертв. Дохлее не бывает. На пленке его предсмертные слова: «Будь ты проклята, сука чокнутая!!!» и последний вздох.

Мистер Гэш усмехнулся и вышел в ночь.

В половине десятого вечера Лиза Джун Питерсон сидела одна в своем кабинете, примыкавшем к губернаторскому. Когда зазвонил телефон, Лиза решила, что это Дуглас, адвокат по завещаниям, с которым она встречалась. Каждый раз Дуглас первым делом спрашивал: «Как ты одета, Лиза Джун?»

Пребывая в игривом настроении, Лиза Джун подняла трубку и сказала:

— Я без трусиков.

Мужской голос, ниже и старше, чем у Дугласа, ответил:

— Я тоже, дорогуша.

Ответственный секретарь губернатора задохнулась.

— Ах, прекрасная юность, — продолжил голос.

Запинаясь, Лиза Джун Питерсон пробормотала извинение:

— Мне так... Я приняла вас за другого...

— Иногда и я себя не узнаю.

— Чем могу быть полезна?

— Устройте мне встречу с губернатором.

— Боюсь, его нет в городе. — Лиза Джун пыталась прийти в себя, говорить сдержанно и профессионально.

— Что ж, постараюсь поймать его в другой раз.

Что-то в голосе человека обеспокоило Лизу — даже не угроза, а непоколебимая уверенная целеустремленность.

— Может быть, я смогу помочь? — спросила она.

— Очень сомневаюсь.

— Я могу попробовать с ним связаться. Губернатор Артемус вас знает?

— По всей видимости.

— Могу я узнать ваше имя?

— Тайри. Назвать по буквам?

Лиза Джун едва не упала со стула.

— Вы шутите?

— Никоим образом.

— Вы — губернатор Тайри? Без балды?

— С каких это пор юные леди употребляют в официальной беседе подобные выражения? Я потрясен до глубины души.

Лиза Джун Питерсон уже вскочила, схватила сумочку и ключи от машины.

— Где вы находитесь? — спросила она.

— В телефонной будке на Монро.

— Встретимся у Законодательного собрания. Через десять минут.

— Зачем?

— У меня фургон «таурус». Я в голубом платье и в очках.

— И без трусиков, не забудьте.

Жизненный опыт Лизы Джун Питерсон не подготовил ее к виду Клинтона Тайри. Прежде всего поражали его габариты — он казался громадным, как рефрижератор. Затем гардероб — он был одет как уборщик: башмаки, самодельный килт и купальная шапочка. Когда он сел в машину, в уличном свете мелькнул белым бритый череп и рубиновым — искусственный глаз. И лишь когда они уже сидели на перевернутых шлакоблоках перед костерком, Лиза Джун Питерсон хорошенько рассмотрела на его щеках пышные косы, украшенные блеклыми клювами.

— Канюки, — пояснил бывший губернатор. — Неудачный выдался день.

Его темное, цвета седельной кожи лицо испещряли морщины, но озаряла та же обезоруживающая улыбка, которую Лиза Джун запомнила на ранних газетных фотографиях, когда жизнь еще не пошла наперекосяк. Инаугурационная улыбка.

— Это в самом деле вы, — сказала Лиза.

— Лишь остов, дорогуша.

Они сидели в леске за городом неподалеку от аэропорта. Экс-губернатор свежевал лисицу, которую подобрал мертвой на Апалачи-парквэй. Он сказал, что ее сбил мотоцикл, — дескать, определил это по вмятине на голове.

— Как мне к вам обращаться? — спросила Лиза Джун Питерсон.

— Надо подумать. Есть хотите?

— Хотела.

Она отвернулась, пока Тайри с небольшим ножом трудился над лисьей ляжкой.

— Я впервые вернулся в Таллахасси, — сказал он.

— А где вы сейчас живете?

— Знаете, что самое вкусное? Правильно сготовленный опоссум.

— Буду иметь в виду.

— Что вы делаете у мистера Ричарда Артемуса?

Лиза Джун рассказала.

— У меня тоже был «ответственный секретарь», — вздохнул Клинтон Тайри. — Она старалась, искренне старалась, но я оказался невыносимым типом.

— Я все знаю.

— Откуда? Вы тогда были ребенком.

Лиза Джун рассказала об изысканиях по заданию губернатора Артемуса, но умолчала о плане, который засел у нее в голове и не давал спать по ночам, — написать книгу о Клинтоне Тайри, исчезнувшем губернаторе Флориды.

— Босс не сказал вам, что ему нужно в моих документах? — Тайри ухмыльнулся. — Да нет, вряд ли.

— Скажите вы.

— Бедная вы, бедная.

— Почему?

— Ваш губернатор Дики, милочка, дал мне поручение, и весьма неприятное. Если я ему не поблажу, он вышвырнет моего несчастного беспомощного брата на улицу, где тот наверняка погибнет. Поэтому я здесь.

Лизу Джун пронзило чувство вины.

— Дойла?

Клинтон Тайри приподнял косматую бровь.

— Да, моего брата Дойла. Наверное, и он встречался вам в изысканиях.

— Простите меня, пожалуйста, — сказала Лиза Джун, но подумала: Дик Артемус не способен на столь хладнокровный шантаж.

Экс-губернатор насадил куски мяса на обструганную дубовую ветку и поворачивал их над огнем.

— Потому я и хочу повидаться с вашим боссом, чтобы уведомить его об ужасных последствиях двойной игры. Он должен сознавать, насколько серьезно я отношусь к условиям этой сделки.

— Может, вы что-то не так поняли?

Во взгляде Клинтона Тайри сквозила безграничная усталость. Он порылся в запыленном рюкзаке и достал мятый запятнанный конверт. Лиза Джун прочла отпечатанное на машинке письмо, которое доставил Тайри его лучший друг лейтенант Джим Тайл. Подписи не было, но и без нее Лиза Джун узнала напыщенные обороты, глупые орфографические ошибки и тяжеловесные фразы. Автором угрозы мог быть только досточтимый губернатор Флориды Ричард Артемус.

— Господи! — Потрясенная Лиза свернула письмо. — Просто не верится!

Клинтон Тайри схватил ее за плечи и притянул к себе.

— А мне вот не верится, — прорычал он, — что этот сволочной недоумок, у которого в башке дерьмо вместо мозгов, связался со мной! — Искусственный глаз уставился в небо, но здоровый смотрел прямо, и в нем полыхала ярость. — Если с моим братом что-то случится, кое-кто умрет медленной мучительной смертью, продырявленный, как дуршлаг. Вы меня поняли?

Лиза Джун кивнула, и Тайри ее отпустил.

— Попробуйте лисью ногу, — предложил он.

— Нет, спасибо.

— Рекомендую отведать.

— Ну разве что кусочек.

— Многие называют меня Сцинком. А вы зовите капитаном.

— Хорошо.

— У вас сегодня есть дела дома?

— Вообще-то нет.

— Вот и славно. — Клинтон Тайри подбросил веток в костер. — Будет время познакомиться.

Перелет из Форт-Лодердейла в Гейнсвилл занял полтора часа, и Палмеру Стоуту хватило времени обдумать, как продуктивно использовать вторую половину рабочего дня. Двухминутным телефонным звонком он заработал сорок штук баксов. Женщина, с которой переговорил Стоут, была председателем Окружной комиссии в Майами-Дейд и любезно согласилась передвинуть в конец повестки вечернего заседания обсуждение вопроса, имевшего для Палмера большое значение. Предлагалось отдать исключительное право на торговлю жареными бананами в Международном аэропорту Майами человеку по имени Лестер «Большой Луи» Буччионе, который с целью обойти квоту национальных меньшинств сейчас представлялся как Лесторино Луис Бандерас, латиноамериканец.

Уклоняясь от малоприятной перспективы тендера, Лестер-Лесторино прибегнул к услугам лоббиста Палмера Стоута, хорошо известного своим влиянием на членов комиссии в Майами-Дейд. Поскольку предприниматель изыскал необходимую лазейку и собрал требуемое большинство голосов, Стоуту оставалось лишь заручиться, чтобы вопрос по жареным бананам переместился в конец повестки и «дебаты» по нему начались не раньше полуночи. Стратегия заключалась в сведении к минимуму вмешательства публики путем минимизации ее присутствия. Малочисленность аудитории означала слабую оппозицию, а также снижалась вероятность, что какой-нибудь ненадежный член комиссии вдруг смалодушничает и провалит все дело.

Золотое правило улаживания политических сделок: чем позже проходит голосование — тем лучше. Обычные заседания настолько отупляли, что от звонка до звонка не выдерживали даже усерднейшие трутни. Как правило, до конца высиживали только те, кому за это платили: юристы, лоббисты, стенографисты и несколько сонных репортеров. И поскольку самые темные сделки приберегались напоследок для обсуждения в полупустом зале, за места в хвосте повестки шла ожесточенная борьба.

Лестер Буччионе воодушевился, узнав, что контракт по жареным бананам будет обсуждаться последним и что за сию услугу председатель комиссии потребовала лишь устроить ее бездельника-кузена кассиром на полставки в один из киосков, торгующих вышеупомянутой снедью. «Лесторино» так обрадовался, что без промедления отправил Палмеру Стоуту чек на 40 000 долларов гонорара, чем прекрасно подкрепил пошатнувшуюся самоуверенность лоббиста. Пятизначная сумма подтверждала, что планета не соскочила с оси и разумный порядок цепочки «ты — мне, я — тебе» не нарушен, несмотря на душераздирающее безумие, расколовшее личный мир Стоута.

Он шупал чек, наслаждаясь его жизнеутверждающим хрустом, когда вдруг позвонила Дези и опять попросила прислать за ней самолет в Гейнсвилл. Прямо сейчас. Слава богу, она наконец-то пришла в себя, подумал Стоут. Он ее заберет, и они на время уедут в укромное местечко, где нет свихнувшихся потрошителей собак, распутных лысых циклопов, белесых садистов-дикобразов и зацикленных на куклах клэпли...

Самолет приземлился в половине третьего. Стоут поискал Дези в терминале, но ее там не было. Зазвонил один из сотовых телефонов (Стоут носил с собой три), и он выхватил его из кармана. Звонил Дургес: с носорогом пока не получается, зато хорошая новость о гепарде для Клэпли. Всё обыскали и нашли одного в гамбургском зоопарке, представляете? Днями кошку доставят в «Пустынную Степь», помоют и посадят в клетку, чтобы обросла жирком перед большой охотой. Так что в любое время! Стоут не помнил Дургеса таким бойким. Он сказал, что известит мистера Клэпли и перезвонит.

Щурясь от солнца, Стоут прошел к автостоянке, хоть сам не понимал, что ищет. Дважды прогудел клаксон. Стоут обернулся и увидел медленно подъезжавший белый фургон «бьюик». За рулем мужчина, Дези не видно. Машина остановилась, распахнулась дверца. Стоут сел в автомобиль. На заднем сиденье лежал Магарыч, передними лапами зажав губчатый оранжево-голубой мячик. При виде Стоута пес радостно замолотил хвостом, но игрушку не выпустил. Палмер перегнулся через спинку сиденья и потрепал Магарыча по голове.

— И это все? — спросил водитель.

— От него воняет.

— Еще бы не воняло, он все утро коров гонял. Ну обнимите же его!

Как же, в костюме за две тысячи долларов, подумал Стоут, а вслух сказал:

— Вы тот парень из «Поклонника». Где, черт побери, моя жена? — Фургон тронулся с места. — Вы меня слышите?

— Потерпите, — ответил водитель.

На вид ему было лет двадцать. В темно-синей рубахе, просторных линялых джинсах и темных очках. Лохматые выгоревшие волосы, загар, как у любителя серфинга, босой.

— Хотели запугать меня тем, что уродуете мою собаку? Какой ублюдок на это решится?

— Упертый.

— А где вы взяли ухо и лапу?

— Не имеет значения.

— Где Дези?

— Фу! Ну и одеколон у вас...

— ГДЕ МОЯ ЖЕНА?

Со скоростью семьдесят пять миль в час автомобиль мчался на север, к Старку. Стоут злобно сжал повлажневшие кулаки; его пухлые руки выглядели не грознее пончиков.

— Куда вы меня везете? Как вас зовут? — У похитителя не было оружия, что придало Стоуту храбрости. — Вы, юноша, понимаете, что вас ждет тюрьма? И чем дольше вы держите мою жену и собаку, тем больший срок намотаете. Приключений ищете на свою задницу?

Водитель вдруг спросил:

— Та блондинка, что иногда сопровождает вас в поездках, такая, с сумочкой от Гуччи... Дези про нее знает?

— Что?! — деланно вознегодовал Стоут, а сам думал: откуда он знает про Роберту?

— Я вас видел в аэропорту Лодердейла, барышня еще языком щекотала вам гланды.

Стоут сник. Ему казалось, он постарел на тысячу лет.

— Ладно, ваша взяла.

— Есть хотите? — спросил парень.

Свернув к «Макдоналдсу», он заказал шоколадные коктейли, картошку и двойные чизбургеры. На шоссе вручил пакет Стоуту:

— Угощайтесь.

Пахло восхитительно. Стоут ожил и принялся уплетать чизбургеры. Магарыч выпустил обслюнявленный мячик и сел клянчить подачку. Парень предупредил, чтобы Стоут ничего не давал.

— Врач не велел, — объяснил он.

— Это вы виноваты, что он заболел, — проговорил Стоут с набитым ртом — на щеках выступили сизые прожилки. — Вы же выковыряли глаза у чучел, а этот дуралей их сожрал.

— Да, я помню, ваши охотничьи трофеи.

— Дези не сказала, во сколько обошлась его операция?

Парень покрутил ручки стереосистемы. Песня оказалась знакомой, Стоут не раз слышал ее по радио.

— Колонки здесь совсем недурны, доложу я вам, — заметил парень.

— Зачем вы украли мою собаку? — Стоут бумажной салфеткой вытер губы. — Поведайте. Наверняка интересно. — Он дожевал чизбургер и скомкал масляную вощеную обертку.

Водитель удивленно приподнял брови, но продолжал смотреть на дорогу.

— Только не говорите, что ничего не поняли.

— Чего ничего?

— Почему я выбрал вас, как все закрутилось. Правда не понимаете?

— Я понимаю одно, — фыркнул Стоут. — Вы просто псих, я выполнил ваше требование и теперь заберу жену и собаку. — Он завозился с ручкой стеклоподъемника.

— О господи! — проговорил парень.

— Что еще? — встревожился Стоут.

— Поверить не могу! — простонал водитель.

— Во что? — бестолково спросил Стоут и небрежно выбросил обертку в окно. — Во что поверить-то? — переспросил он за долю секунды до того, как его голова взорвалась болью, и мир погрузился во тьму.

19

В следующем сне Твилли Спри находился в Эверглейдсе, а с неба дождем падали ястребы. Он опять бежал, бежал вдоль берега в Кейп-Сейбл, и всюду падали подстреленные в небе птицы. Рядом бежала босая Дези. Они подхватывали окровавленных ястребов с белого, как сахар, песка в надежде, что какая-то птица еще жива и ее можно спасти. Во сне был и Макгуин — он увертывался от нападок тощей трехногой рыси. Их игра показалась бы забавной, если б на пляж красными пушистыми бомбами не падали птицы. На горизонте Твилли увидел точку, постепенно превратившуюся в человеческую фигуру на гребне дюны. Человек держал длинное ружье, нацеленное в небо. Твилли сломя голову бросился к нему и заорал: «Не стреляй!» Человек опустил ружье и обернулся посмотреть, кто кричит. Не двигаясь, он вновь поднял ружье, но на сей раз целился в Твилли. Пригнувшись, Твилли что было мочи кинулся к стрелку. Он удивился, услышав, что сзади на дюну карабкается Дези, даже обгоняет его. Из ствола полыхнуло огнем в тот момент, когда она коснулась плеча Твилли.

Но это была рука не Дези, а матери. Эми Спри тихонько потрясла сына за плечо.

— Господи, Твилли, ты видишь сны? А это когда началось?

Твилли сел, весь в холодном поту.

— С неделю назад.

— И что тебе снится?

— Беготня по пляжу.

— Через столько лет! Ах, как хорошо!

— И мертвые птицы.

— О господи! Попить хочешь?

— Нет, спасибо, мам.

— Твой приятель отдыхает на террасе, — сказала Эми Спри.

— Сейчас иду.

— У него на голове наволочка.

— Да, мам.

— Она говорит, это ее муж.

— Так и есть.

— Ох, Твилли, что ты еще выдумаешь?

Пятидесятипятилетняя Эми Спри была потрясающе красива: безукоризненно белая кожа, робкий взгляд зеленых глаз, изысканные серебристые пряди в волосах. Смешно, что после развода мать выбрала Флаглер-Бич, забыв прежнее отвращение к тропическому солнцу и верность свинскому бабнику, жившему торговлей участками побережья. Но здесь Эми Спри успокаивали восходы солнца над Атлантикой (настолько краткие, что на лице не успевали появиться морщины) и не терзали горькие воспоминания о Маленьком Филе (которого она отринула как «ненадежного путаника»). К тому же, по ее словам, океанский берег — прекрасное место для занятий танцами, кларнетом и йогой, требовавшими уединения.

Твилли нарушал это уединение раз в году, в день ее рождения.

— Вечно мучаюсь, что тебе подарить, — сказал он.

— И не забивай голову, — всполошилась мать. — Лучший подарок — твой приезд.

Они сидели в кухне. Эми Спри в кувшине готовила несладкий чай со льдом для Твилли, его новой подружки и ее мужа, привязанного к белой плетеной качалке — некогда любимого места отца Твилли.

— Может, собаку? — спросил Твилли. — Хочешь собаку?

— Вот эту? — Эми Спри посмотрела на Макгуина, который с голодными глазами сидел перед дверцей холодильника. — Мне хватает бонсая. Но все равно спасибо.

Эми надела соломенную шляпу, широкую, как крышка мусорного бака, и отнесла стакан чая Дези, сидевшей на террасе с видом на океан. Твилли притащил качалку с Палмером Стоутом и поставил рядом с Дези, а сам сел на кедровую скамейку подле матери.

— Я не люблю совать нос в чужие дела... — начала Эми Спри.

— Все нормально, — ответила Дези. — Лучше чтоб вы знали. — Она взглянула на Твилли, как бы спрашивая, с чего начать. Тот пожал плечами:

— Понимаешь, мама, муж миссис Стоут — прирожденный пачкун. Неисправимый хам и грязнуля. Мне не удается научить его хорошим манерам.

— В Заливе есть остров, — вмешалась Дези. — Клиенты моего мужа собираются сравнять там все бульдозерами и устроить гольф-курорт. Такой чудный островок.

Эми Спри кивнула.

— У меня муж был такой же, — поморщилась она. — Молодая была, со всем соглашалась.

Палмер Стоут беспокойно замычал. Наволочка над его ртом надувалась и опадала. Дези поставила ногу на качалку и легонько покачала.

— Что такое? — спросила она. — Хочешь пить?

— У него репа болит, — сказал Твилли. — Я ему крепко вмазал.

— Он мусор из машины выбрасывал, — объяснила Дези.

— Ой, Твилли всегда был несдержанным, с самого детства, — вздохнула Эми Спри.

— Он и сейчас как мальчишка, — ласково сказала Дези.

Эми Спри улыбнулась.

— Ну, хватит об этом, — прервал Твилли. Он сдернул наволочку с головы Палмера Стоута и отлепил со рта клейкую ленту. — Поздоровайтесь с моей мамой.

— Здрасьте, — промямлил Стоут, щурясь от света.

— Как вы себя чувствуете? — спросила Эми Спри.

— Паршиво. — У Стоута горели щеки, запеклись губы, а на левом виске обозначилась дуля размером со сливу.

— Мистер Стоут, расскажите маме про мост, — приказал Твилли.

Палмер Стоут медленно сморгнул, словно большая лягушка, выходящая из спячки. Дези продолжала его покачивать.

— Расскажите, как вы мне солгали, — сказал Твилли. — Как говорили, что губернатор прикроет строительство и остров будет спасен. Мама, мистер Стоут — ближайший друг губернатора Ричарда Артемуса.

— В самом деле? — спросила Эми Спри.

Стоут хмуро взглянул на Твилли:

— Вы не понимаете, о чем говорите.

— Вы сказали, с мостом покончено! — Твилли возмущенно взмахнул руками. — И что же? Кого я сегодня встречаю на Жабьем острове? Бригаду геодезистов. Представляешь, мам? Приятный сюрприз — они делают замеры для нового моста.

— Охо-хо, — вздохнула Эми Спри.

— А без моста клиенты мистера Стоута не построят свой чудо-курорт, потому что не доставят на остров грузовики с цементом.

— Да, сынок, я понимаю.

На террасе появился Макгуин. Он обнюхал связанные руки хозяина и неспешно ткнулся носом ему в промежность.

— Фу, Магарыч! — Стоут задергался в качалке. — Прекрати, черт тебя побери!

Эми Спри отвернулась, подавляя смешок. На пляже появилась небольшая компания любителей серфинга — все без рубашек, с досками под мышкой. Они мрачно смотрели на безмятежный океан. Хороший получился бы снимок, подумала Эми Спри — фотография была ее последним увлечением. Макгуин сбежал по ступенькам и потрусил знакомиться.

— Так что же? — Твилли звучно хлопнул ладонями по коленям. — Надо решить главный вопрос, Дези. Что мне делать с этим лживым придурком-пачкуном, который доводится тебе мужем?

Дези взглянула на мать Твилли, та смотрела на Палмера Стоута.

Стоут прокашлялся и сказал:

— Дайте мне еще один шанс.

— Вы ко мне обращаетесь или к жене? — спросил Твилли.

— К обоим.

— Палмер, кажется, я не хочу возвращаться домой, — сказала Дези.

— Начинается! — запыхтел Стоут. — А чего ты хочешь?

— Честно говоря, сама не знаю.

— Хочешь стать Бонни Паркер, да? Или Пэтти Хёрст? [31] Мечтаешь попасть на первые страницы газет?

— Я просто хочу...

— Превосходно. Не возвращайся домой. И думать забудь.

Эми Спри поднялась.

— Сынок, пойдем-ка, поможешь мне в гараже.

— Не волнуйся, мам, — сказал Твилли. — Все в порядке.

Эми Спри снова села. Дези сняла ногу с качалки, и Стоут перестал раскачиваться.

— Делай что хочешь! — прорычал он. — Хрен с тобой! Проваливай со своим дурацким лабрадором! Плевал я на вас обоих!

— Сквернословить совсем не обязательно, — заметила Эми Спри.

— Леди, я же привязан к этой чертовой качалке!

— Прекрати, — сказала Дези. — Можно подумать, ты два последних года был образцовым мужем.

Стоут зашипел, словно проколотый футбольный мяч.

— Мои адвокаты свяжутся с тобой, Дезирата. А теперь, придурки, лучше развяжите меня. — Он выгнул шею, чтобы видеть Твилли. — Что касается моста на Жабий остров, малыш, ни ты и никто другой на этой богом проклятой земле не смогут остановить строительство. Можешь забрать мою жену, мою собаку, но мост будет построен, нравится тебе это или нет. Это называется «неизбежный итог», пацан, и неважно, сколько еще собачьих лап, ушей и яиц ты мне пришлешь. Сейчас же сними эти веревки, пока я не начал орать!

Дези еще не видела мужа в такой ярости. Лицо у него опухло и стало похожим на баклажан.

— Палмер, зачем ты солгал? — спросила она.

Прежде чем Стоут успел на нее обрушиться, Твилли налепил ему на рот новый пластырь и натянул на голову наволочку, скрыв полные ненависти глаза.

— Сын, ты уж с ним помягче, — попросила Эми Спри.

Твилли отволок качалку в дом, а Дези свистнула Макгуину. На обед Эми Спри подала жареных креветок с рисом под домашним соусом из помидоров и базилика. Палмера Стоута подтащили к столу, но он злобным хрюканьем дал понять, что не особенно голоден.

— Если передумаете, тут еще много осталось, — сказала Эми Спри. — Извините, детки, что нет вина.

— Мама бросила пить, — объяснил Твилли.

— Знай я, что вы приедете, купила бы бутылочку прелестного «мерло».

— Все хорошо. Еда восхитительная.

— А как же ваш песик?

— Он потом поест, миссис Спри. Для него в машине целая сумка еды.

На десерт был шоколадный чизкейк. Твилли отрезал себе второй кусок, когда мать сказала:

— Отец о тебе спрашивал.

— Ты с ним все-таки общаешься?

— Звонит время от времени. Между загулами.

— Ну и как меняется береговая линия на Западном побережье?

— Об этом я и хотела рассказать. Он отошел от дел.

— С ума сойти! Бросил или ушел на пенсию?

— Вообще-то у него отобрали риэлторскую лицензию.

— В Калифорнии?

— В детали он не вдавался.

Твилли все не мог поверить:

— Наверное, нужно кому-то выпустить кишки, чтобы лишиться лицензии в Калифорнии!

— Я сама не поверила, сынок. Знаешь, чем он теперь торгует? Видеоэлектроникой. Прислал мне рекламный проспект, но я в этом ничего не понимаю.

— Знаешь, что не дает мне покоя, мам? Ведь он мог бросить дело после смерти Большого Фила. При таких деньжищах можно было не торговать вшивыми участками. Уехал бы на Багамы и рыбачил там.

— Он бы не смог, — сказала Эми Спри. — Продавать участки побережья — это у него в крови.

— Не говори так.

— Прошу извинить, — перебила Дези, — но Палмер ведет себя так, будто ему надо в комнату для мальчиков.

— Опять? — Твилли раздраженно встал. — У него пузырь еще меньше совести.

Потом Эми Спри проводила гостей, и Твилли затолкал в фургон качалку с Палмером Стоутом, который пытался вырваться из пут.

— Твилли, что ты собираешься с ним делать? — спросила мать. — Ради бога, подумай хорошенько. Ведь тебе двадцать шесть лет.

— Хочешь его сфотографировать, мам? Он любит сниматься, да, Палмер? — Из-под сбитой наволочки донеслось фырканье. — Особенно «поляроидом».

Дези покраснела, а с качалки раздался придушенный стон.

— Твилли, пожалуйста, не делай ничего, о чем потом пришлось бы жалеть, — попросила Эми Спри и повернулась к Дези: — Поддержите его, ладно? Ему нужно всерьез научиться управлять своим гневом.

Твилли сел за руль, рядом — Дези, а между ними втерся Макгуин, роняя слюни на приборную доску.

— Я люблю тебя, сын, — сказала Эми Спри. — Возьми, я завернула вам остатки чизкейка.

— И я тебя люблю, мам. С днем рождения.

— Спасибо, что не забываешь меня.

— Качалку я тебе верну.

— Не спеши.

— На будущий год, а может, раньше.

— Когда будет удобно, — сказала мать. — У тебя много дел, я понимаю.

Весть о губернаторском вето каким-то образом достигла Швейцарии. Роберт Клэпли пребывал в полном раздрызге, когда среди ночи позвонил один из банкиров, финансировавших проект «Буревестник».

— Щто злючилось з мост? — раздалось из Женевы в половине третьего ночи, как будто холоднокровная сволочь никогда не слышала о часовых поясах.

Правда, Клэпли все рано не спал, когда зазвонил телефон, — разламывалась голова. Весь вечер он пытался связаться с Палмером Стоутом, поскольку Барби устроили бабью истерику из-за носорожьего порошка. Клэпли вернулся из Тампы и обнаружил, что они заперлись в ванной, а за дверью стереосистема гремит джазом, роком и танцевальной музыкой. Через час девки, хихикая, вышли под ручку. Катины волосы были выкрашены в ярко-розовый цвет — в тон ее топа, а в ложбинке меж загорелых грудей хной нарисована гадюка: с обнаженных клыков хинной рептилии стекали капли яда. Тиш для контраста оделась мужчиной, в любимый костюм Клэпли — угольно-серый, от Армани, — и наклеила усы.

Клэпли сознавал свою беспомощность, его обуял ужас. Ненормальные девки выглядели вульгарно и совершенно не походили на Барби. Они сообщили, что направляются в стрип-клуб возле аэропорта на конкурс любительниц. Первый приз — тысяча баксов.

— Я дам вам две тысячи, только останьтесь дома, — умолял Клэпли.

— У тебя рог есть? — грубо спросила Катя и подмигнула. — Нет? Ну, мы тебе добудем! — И девушки, хохоча, выскочили в дверь.

Женевский банкир долдонил по телефону:

— Мост, мистер Клэпли, щто злючилось?

Снова и снова Роберт Клэпли пытался объяснить упрямому дуболому, что нет причин для беспокойства. Честно. Верьте мне. Губернатор — близкий друг. Вето — всего лишь хитрый ход. Мост будет. Остров Буревестника — дело решенное.

— Ради бога, успокойтесь, Рольф, — кипятился Клэпли. Он ответил на звонок лишь потому, что подумал — наконец-то откликнулся раздолбай Стоут, либо звонят из окружной полиции нравов Палм-Бич, где сидят в кутузке драгоценные Катя и Тиш...

— Но газет говорить...

— Рольф, это политика. Провинциальная политика Флориды, только и всего.

— Да, но видите ли, мистер Клэпли, столь большой кредит, что мы вам выдельять...

— Да знаю, сколько вы мне выдельять...

— Сто дьесять милльон американский доллар...

— Я помню сумму, Рольф.

— Подобный новость, естественно, вызвать определенный озабоченность. Понимать, да? При нашей открытость.

— Конечно. Говорю еще раз, и вы спокойно можете передать это своим компаньонам: беспокоиться не о чем. Понятно? Теперь вы это скажите.

— Щто?

— Повторите. Давайте, за мной: БЕСПОКОИТЬСЯ НЕ О ЧЕМ. Вперед, Рольф, я хочу послушать.

Проблема состояла в том, что Клэпли не привык сотрудничать с банкирами. Прежде он работал с наркоторговцами — преступниками, если говорить точнее, которые проявляли большую гибкость и прагматизм в затруднительных ситуациях. Обычный контрабандист существовал в мире, кишащем пронырами, жуликами и прохвостами. Он никогда не знал заранее, как сложится день, и, занимаясь поставкой наркотиков, оружия, денег, привычно подвергался безумному риску, которого юный Рольф из Женевы не мог даже вообразить. Открытость? Недоумок не понимает значения слова.

— Ну, Рольф?

— Безпокоица не о чьем.

— Молодчина! — сказал Клэпли.

Он обратился к швейцарским банкирам лишь потому, что проект «Буревестник» стал слишком крупным для наркоденег; во всяком случае, имевшихся у Роберта Клэпли. Ну, Жабий-то остров он купил самостоятельно, без напряга. Однако требовались более серьезные суммы для расчистки острова и превращения в гольф-курорт мирового класса. Единственный осуществленный Клэпли проект — семнадцатиэтажная многоквартирная башня в конце Брикелл-авеню в Майами — финансировался исключительно на доходы от марихуаны и кокаина, которые он отмывал и ссужал себе через подставную холдинговую компанию в Голландии. Клэпли охотно прибегнул бы к той же афере и с островом Буревестника, но у него не было свободной наличности в сто с лишним миллионов долларов, а единственные люди, у кого она имелась, не нуждались в Роберте Клэпли и его капиталах: бывалые колумбийские отмывальщики денег предпочитали коммерческую недвижимость жилой.

Впервые Клэпли стал искать легальных партнеров и вышел на швейцарских банкиров, которых так впечатлил бухгалтерский баланс многоквартирной башни на Брикелл-авеню, что они предложили щедрый кредит на постройку и продажу курортного жилья на океаническом острове у побережья Флориды. Потом банкиры почти не тревожили Клэпли, и он самодовольно успокоился.

Но, видимо, кредиторы не спускали холодно-голубых арийских глаз с его задницы. Иначе откуда бы они узнали, что Дик Артемус заблокировал строительство проклятого моста?

Клэпли чувствовал, что юному Рольфу неуютно в роли нетерпеливого инквизитора и очень хочется быть хладнокровным и невозмутимым в лучших традициях швейцарских банкиров...

— Наверняка вам и прежде приходилось сталкиваться с подобного рода маленькими загвоздками.

— Йа, конещно, позтоянный загвоздка, — ответил Рольф.

— Так что никаких причин горячиться и тревожиться. И еще, Рольф.

— Йа?

— В следующий раз не звоните в столь жуткий час. У меня тут дамы.

— О!

— Дамы, множественное число, — с усмешкой подчеркнул Клэпли.

— Сэр, мои извинения. Но ми сможет надеяться больше без сюрприз? То бил би хорош.

— О, то бил би феликолепни, — проворчал Клэпли. Он уловил жесткость в тоне юного банкира, и ему это не понравилось. — Будем прощаться. Кто-то в дверь стучит.

— А! Наверное, один из фаших множественный дам.

— Спокойной ночи, Рольф.

Клэпли накинул шелковый халат, по цвету почти совпадавший с пижамой, и поспешил к двери. Посмотрев в глазок, он радостно хрюкнул: Палмер Стоут!

Клэпли распахнул дверь:

— Принес порошок?

— Нет, Боб. Кое-что получше.

Стоут прошел в квартиру, и Клэпли уловил вонь пота, немытого тела и дурной запах изо рта. Выглядел лоббист ужасно: грязный, в испарине, на виске скверный багровый кровоподтек.

— Это касается Жабьего острова, — сказал Стоут, без приглашения направляясь в кухню. — Где будущие двойняшки?

— На мессе, — ответил Клэпли.

— Зачем? Покрасоваться коленопреклоненными? — Стоут сопел так, словно поднялся на шестнадцатый этаж пешком. — Кстати, я договорился о твоей охоте на гепарда.

— Превосходно. Только сейчас мне как воздух нужен порошок из рога дохлого носорога.

Стоут махнул немытой рукой.

— Работа ведется, Боб. Клянусь могилой матери. Но я к тебе не за этим пришел. — Он достал из холодильника пачку апельсинового сока и бутылку водки «Абсолют» из бара. Смешал очень большую порцию «отвертки» в высоком стакане и рассказал обо всем, что с ним произошло, когда он попал в лапы маньяка-похитителя. — К тому же он запудрил мозги моей жене. И вот что я сделал, Боб. Вот она, новость. Я сказал мудаку — кстати, его зовут Твилли, — пусть забирает себе Дези и чертову собаку, но перестанет отнимать у нас время. Мост будет построен. Жабий остров — это уже история. Все, звездец! — Стоут причмокнул багровыми губами и улыбнулся.

— И это все? — пожал плечами Клэпли.

Стоут прищурил слезящиеся свинячьи глазки.

— Да, Боб, но это много. Больше никакого шантажа. Этому гаду нечем меня достать. Ему нас не остановить, и он не сможет нам навредить.

— Ты, как всегда, прав лишь наполовину, — сказал Клэпли.

— Нет, Боб. Он спекся.

— Думаешь?

— Он жалкая тварь! — распинался Стоут. — Гнус! Человек в никуда!

— В песне — «человек из ниоткуда».

— Что он нам теперь сделает? Что у него осталось? — Стоут вяло усмехнулся. — Он расстрелял всю обойму, Боб.

Стоут плохо выглядит, подумал Клэпли. Как в тот раз, когда чуть не заглотнул крысенка.

— К чему ты это говоришь, Палмер?

— Вперед и вверх, вот к чему! — Стоут плеснул в стакан еще водки. — Отныне врубаем полную скорость: ты строишь мост и свои замечательные поля для гольфа, а я развожусь и покупаю новую собаку.

— Говоришь, этого рехнувшегося козла зовут Твилли?

— Не бери в голову, Боб. Теперь это забота Дези.

Клэпли нахмурился.

— Нет, Палмер, я не могу о нем не думать. Он слишком много натворил, чтобы тебя достать. И мне думается, он еще не отвязался от «Буревестника».

— Да что он может сделать? Броситься под бульдозер? Так пусть его! Все закончилось, Боб. Отзывай мистера Гэша, пусть возвращается в свой клуб «Живительная Влага» или где там ты его нашел.

— Боюсь, это невозможно.

Стоут осторожно прижал холодный стакан с водкой к шишке на виске.

— То есть ты не хочешь, так?

— То есть это невозможно, Палмер, даже если б я хотел. Мистер Гэш сейчас со мной не связывается. У него азарт.

Палмер Стоут прикрыл глаза. По его побледневшей щеке скатилась капелька с запотевшего стакана.

— Он опасен для Дези?

— В определенных обстоятельствах — наверняка. Ты же его видел. Неандерталец. Прими горячий душ, Палмер, тебе станет лучше. А потом пойдем искать двойняшек.

Поставив машину в сосняке неподалеку от пансиона миссис Стинсон, мистер Гэш всю ночь напрасно прождал фургон «бьюик». Раз за разом он прослушивал одну из самых ценных пленок своей коллекции «911»; копию он достал частным порядком — ее невозможно было купить ни за какие деньги, она даже через Интернет не продавалась. Мистер Гэш узнал об этой записи, когда однажды висел в сексуальной упряжи из игуановой кожи в своей кондиционированной квартирке в Саут-Бич. Одна из трех женщин, лежавших в постели, случайно оказалась полицейским стажером-диспетчером из Виннипега. У нее была подруга, чей дружок работал в пожарной команде Дулута, штат Миннесота, где, по слухам, произошел небывалый случай.

За триста долларов мистер Гэш раздобыл запись, необработанную, без купюр. Для музыкального сопровождения он выбрал псалом ре-минор Моцарта «Misericordias Domini». [32]

АБОНЕНТ: Требуется помощь!

ДИСПЕТЧЕР: Говорите.

АБОНЕНТ: Жена думает, я в О-Клэре!

ДИСПЕТЧЕР: Простите?

АБОНЕНТ: А я на высоте восемнадцать тысяч футов над Дулутом, и мы к черту падаем камнем!

ДИСПЕТЧЕР: Это пожарная охрана Дулута. Пожалуйста, сообщите, что у вас произошло.

АБОНЕНТ: Вот что у меня произошло: я в самолете, который сейчас разобьется на хрен! У нас отвалился двигатель, а может, и оба... аааааа! Господи!.. А жена думает, я в О-Клэре, в Висконсине...

ДИСПЕТЧЕР: Вы в самолете?

АБОНЕНТ: Да! Да! Звоню по мобильнику.

ДИСПЕТЧЕР: Вы в Дулуте?

АБОНЕНТ: Нет, но с каждой секундой приближаюсь... Боже! Боже!.. Нас вра... вращает!..

ДИСПЕТЧЕР: Подождите, сэр, не отключайтесь...

АБОНЕНТ: Пожалуйста, позвоните моей жене. Скажите, что в последнюю минуту компания послала меня в командировку... Скажите... Не знаю... Придумайте что-нибудь, мне плевать... что угодно!

ДИСПЕТЧЕР: Сэр, я... У пилота сердечный приступ?

АБОНЕНТ: Нет! Я бы дал вам с ним поговорить, но, похоже, он очень занят — пытается вывести нас из пике... ааааа!.. Пресвятая матерь!... Ааааа!

ДИСПЕТЧЕР: Какой тип воздушного судна? Можете назвать номер рейса?

АБОНЕНТ: Не знаю... Все кружится, кружится... Иисусе!.. Кажется, вижу... кукурузное поле... Жену зовут Мириам, запомните? Телефон... код города...

ДИСПЕТЧЕР: Кукурузное поле? А что еще? Дулут видите?

АБОНЕНТ: Оооооуууууууу...

ДИСПЕТЧЕР: Сэр, необходимо ваше местонахождение, иначе я не смогу выслать наряд.

АБОНЕНТ: Да поздновато для нарядов, мистер... Ааааа! Вы просто... Ааааа!.. господи!... скажите им пусть ищут дымящуюся воронку... Это будем мы... Ох, твою маааааааааать!..

ДИСПЕТЧЕР: Сэр, вам придется подождать, но вы не отключайтесь. Сэр? Вы слышите?

Запись завораживала мистера Гэша. Подумать только: обреченный неверный муж на борту падающего самолета находит в себе силы позвонить в «911», чтобы придумать отмазку для жены! Какая восхитительная бесплодность! Какое прелестное отчаяние!

Он десятки раз прослушивал пленку. Восемнадцать тысяч футов животного страха. Здесь было все, кроме финального удара и взрыва.

Поздновато для нарядов.

Да уж, думал мистер Гэш, дурило попал в точку. Продавец пленки из Дулута вложил в кассету газетную вырезку. Двухмоторный самолет местной авиалинии вылетел из Сент-Пола. Он упал на фермерское поле, двадцать один погибший, не спасся никто. Местные власти не разглашали имя пассажира, позвонившего из самолета; они полагали, это огорчит родственников. Оригинал записи как свидетельство катастрофы передали в Национальную комиссию по безопасности на транспорте, которая вела расследование. Мистер Гэш получил копию высокого качества.

Внезапно пришла мысль, что можно усилить драматизм записи, если подложить симфонический кусок, где крещендо тарелок — музыкальная имитация взрыва, когда самолет врезается в землю.

Сэр? Вы слушаете?

Бум! Бум-бум! Дзынь! Бум-бум-бум!

— Точно, так и сделаю, — пробормотал мистер Гэш, вылезая из машины размяться. Светало, но на Жабьем острове — никаких признаков «бьюика» и баламута с женщиной и черной собакой.

Мистер Гэш направился к пансиону. Поднялся на крыльцо и постучал. Миссис Стинсон ответила с кухни, где жарила оладьи. Она сдержанно поздоровалась через сетчатую дверь и с явным неодобрением взглянула на стоявшие торчком сальные волосы гостя.

— Я ищу парня с черной собакой, — сказал мистер Гэш.

— Кто вы?

— У него большой фургон. С ним еще, кажется, женщина.

— Я спросила, кто вы такой.

— Парень должен мне деньги, — ответил мистер Гэш. — Он всем задолжал. На вашем месте я бы поостерегся.

Миссис Стинсон холодно улыбнулась за дверью.

— Мне он заплатил наличными и вперед.

— Просто не верится.

— Так что убирайтесь, пока я не вызвала полицию. Устраивайте разборки в другом месте, я беспорядка не потерплю.

Мистер Гэш, словно бы ненароком опираясь, положил руку на дверь.

— Он сейчас здесь? Кстати, его собака опасна. Загрызла девочку в Клюистоне. Разорвала ей горло. Парень еще и поэтому в бегах. Он сегодня ночевал?

— Не знаю, куда они отправились, мистер. Знаю только, что комната оплачена, а я жарю оладьи, потому что завтрак входит в стоимость. — Миссис Стинсон сделала шаг назад, поближе к телефону. Мистер Гэш это отметил. — Что до собаки, то она такая же страшная и злая, как золотая рыбка, и немногим умнее. Уходите. Я не шучу.

— Вы не знаете этого парня, мэм. От него одни беды.

— Я не знаю вас! — рявкнула миссис Стинсон. — Убирайтесь со своей педрильской прической!

Мистер Гэш уже готов был пробить сетчатую дверь, но услышал шум подъезжавшей машины. Он обернулся, и сердце забилось быстрее — наверное, вернулся парень на «бьюике».

Оказалось, нет. Это была черно-желтая машина полицейского патруля.

— Ну что? — спросила миссис Стинсон.

Мистер Гэш попятился от двери. Пока машина проезжала мимо дома, он разглядел за рулем полицейского в черной форме, а в зарешеченном отсеке силуэт человека; арестант привалился к дверце, словно был без сознания. Полицейский вроде бы слегка притормозил у пансионата, а может, просто показалось.

За спиной мистера Гэша посмеивалась миссис Стинсон:

— Эй! Все еще хочешь поболтать, говорун?

Едва полицейская машина скрылась из виду, мистер Гэш сошел с крыльца. У него было заготовлено объяснение: заглох автомобиль, он пришел в пансион воспользоваться телефоном, а старая карга на него заорала, как бешеная...

На дороге патрульного не было. Пройдя мимо своей машины, мистер Гэш неспешным шагом обошел пансион и вернулся. Лучше перебдеть, чем недобдеть, подумал он. Возможно, все это чепуха. Наверное, полицейский вез в каталажку какого-нибудь пьяного водителя. Только на это копы и годятся — пьянчуг хватать.

Мистер Гэш снял пиджак, положил на переднее сиденье и отошел за сосну отлить. Застегивая штаны, он уловил движение возле машины. Мистер Гэш достал пистолет и выглянул из-за ствола. На обочине дороги сидел какой-то ханыга.

Мистер Гэш выскользнул из-за сосны. Бродяга сидел к нему спиной. Однако здоровенный сукин сын. Потом, когда ханыга поднялся, оказалось, что он выше мистера Гэша на голову, одет в черно-белую клетчатую юбку, а на голых ногах у него туристские ботинки.

Успокоившись, мистер Гэш сунул пистолет в кобуру и усмехнулся про себя: это пугало произвело бы фурор на Оушн-драйв.

Бродяга обернулся, и мистер Гэш пересмотрел свое мнение.

— Спокойно, батя, — сказал он, надеясь, что мужик заметил у него пистолет подмышкой.

Ханыга в дешевой купальной шапочке ничего не сказал. Его красный глаз, казавшийся маскарадной шуткой, бессмысленно блуждал. Обрамлявшая лицо седая борода заплетена в две толстые косы, и каждая украшена кривым клювом. В одной ручище бродяга держал за хвост опоссума с отвисшей челюстью и шерстью в запекшейся крови, в другой — книгу в мягком переплете.

— Откуда ты взялся? — спросил мистер Гэш.

Человек широко улыбнулся, чем поразил мистера Гэша: ему еще не встречались бродяги с такими идеально белыми зубами, белее, чем его собственные.

— Симпатичное платьице, — сказал наемник, разглядывая незнакомца.

— Это килт вообще-то. Сам сшил.

— А имя у тебя есть?

— Сегодня нет, — ответил бродяга.

— Надеюсь, ты не собирался стырить мою машину?

Ханыга опять улыбнулся и помотал головой — дескать, такую машину и угонять не стоит. Мистер Гэш ткнул в опоссума и спросил:

— А у твоего дружка есть имя?

— Ага: Обед. Сбила какая-то сволочь на мотоцикле.

Мистеру Гэшу подумалось, что бродяга держится слишком непринужденно, когда его расспрашивает человек с пистолетом.

— Ты не ответил на мой вопрос, старина. Откуда ты?

Бродяга показал книгу.

— Надо бы тебе ее почитать.

— Что это?

— Грэм Грин. «Комедианты».

— Никогда о нем не слышал.

— Ты бы его заинтересовал.

— Что ты плетешь, черт тебя возьми? — Мистер Гэш отошел к машине. Его сбивало с толку беспечное поведение мужика с мертвым опоссумом.

— Я одолжу тебе свою книжку, — сказал бродяга.

Мистер Гэш сел в машину и завел двигатель. Ханыга приблизился.

— Стой где стоишь, дед! — Мистер Гэш выхватил пистолет. Человек остановился. Его странный красный глаз уставился на верхушки деревьев, а здоровый безмятежно, с раздражающим безразличием смотрел на мистера Гэша.

— Ты меня не видел, понял? — помахал пистолетом наемник.

— А то.

— И машину.

— Заметано.

— Чего уставился, мать твою?

И снова — улыбка с рекламы зубной пасты.

— Волосы красивые, — сказал бродяга.

— Надо бы грохнуть тебя, козла. Уже за одно это следует отстрелить тебе задницу...

Бродяга в самодельной клетчатой юбке отвернулся. С книгой и мертвым опоссумом он медленно двинулся к сосняку, словно здесь не было никакого мистера Гэша, целившегося ему в спину и грозившего застрелить на счете «шесть».

Машина рванула с места, взвизгнув покрышками. Вот же рехнувшийся мудило! думал мистер Гэш. Сволочное место, сволочная работа!

Треклятый остров кишит баламутами.

Мистер Гэш вставил в кассетник пленку и перемотал к началу.

Теперь уже скоро, сказал он себе. И поеду домой.

20

Вначале Макгуин не обращал внимания на постельные забавы Твилли и Дези — сворачивался на полу и дремал. Но однажды ночью, после того как они отпустили Палмера, пес проявил горячий интерес к происходящему на матрасе. Дези почти достигла того, что обещало стать незабываемым моментом, когда вдруг сетка кровати сильно прогнулась, а Твилли застонал, но явно не от восторга. Все движения прекратились, кроватные пружины уныло затихли. Грудь Дези придавила неимоверная тяжесть, а щеки коснулось горячее, с утробным запахом дыхание. В мерцающем свете гостиничного телевизора она увидела, что лабрадор вспрыгнул Твилли на голую спину и распластался на ней всеми ста двадцатью восемью фунтами веса. Уже этого бы хватило, чтоб нарушить сосредоточенность мужчины в объятиях женщины, но лабрадор к тому же не позволил игнорировать свое присутствие, сомкнув челюсти на загривке Твилли, словно поймав неосмотрительного зайца.

— Плохой мальчик! — процедил Твилли сквозь сжатые зубы.

Макгуин не укусил, он не злился и был спокоен, просто не отпускал.

— Плохая собака! — снова попытался Твилли.

— Наверное, ему одиноко, — прошептала Дези.

— И что ты предлагаешь?

— Тебе больно?

— Нет, просто весь настрой сбил.

Дези отпустила спинку кровати и, просунув пальцы псу за щеки, легонько потянула. Макгуин покладисто разжал челюсти. Насторожив уши, громадная псина с любопытством смотрела на Дези. Слышно было, как его хвост бодро молотит по ляжкам Твилли.

— Хороший мальчик! — Слова выговаривались нечетко — мешала правая грудь Дези. — Кто пойдет гулять?

Макгуин соскочил с кровати и бросился к двери. Краем простыни Дези обтерла слюни с шеи Твилли, где четко отпечатались следы собачьих зубов.

— Крови нет, — доложила она.

— А засос не остался?

— Может, ему приснился плохой сон?

— Или, наоборот, очень хороший.

Выгуляв Макгуина и дождавшись, когда он захрапит на ковре у телевизора, пара решилась на второй заход. На этот раз Твилли не удалось вскарабкаться на пик наслаждения — невесть откуда налетевший пес вышиб из него дух и вытолкнул из Дези.

— Скверный мальчик! — проскрежетал невероятно разозленный Твилли. — Просто отвратительный! Гадкий, мерзкий и никчемный!

— Он опять грызет твою шею!

— Уж это точно.

— Может, я слишком громко кричу? — предположила Дези. — И он думает, что ты меня обижаешь.

— Это его не извиняет, он уже не щенок.

Дези изо всех сил пыталась разжать псу челюсти, но его хватка становилась еще неподатливей. Для Макгуина это стало новой игрой, а лабрадоры очень игривы.

— Все, ложусь спать, — сказал Твилли. — Если этот гад к утру не отпустит, я его убью.

И Твилли уснул с довеском на шее. Скоро безмятежно дрых и громадина-лабрадор, обычно засыпавший с любимым мячиком во рту. Дези лежала без сна, прислушиваясь к их ровному глубокому дыханию, и думала: вот чего я достигла к тридцати двум с половиной годам — лежу в номере мотеля за двадцать девять долларов в Форт-Пирсе, штат Флорида, с чокнутой собакой и любовником-похитителем. Хорошенький выбор я все время делаю! Ну-ка, прокрутим основные моменты: ненадежный Горбак Дидовлич, бездарный новобранец НБА; великолепный Эндрю Бек, сплошь истыканный постановщик лживой политической рекламы; сладкоречивый Палмер Стоут, вечно где-то слоняющийся муж, которого всего лишь два часа назад мы выгрузили у ресторана «Треснувшая Бочка» на шоссе №95.

И наконец, юный Твилли Спри, который, вероятно, будет любить меня верно и вечно в своей подростковой манере, но не имеет других устремлений, кроме отмщения за природу, и чье будущее трудно представить без тюрьмы за уголовщину.

С ним забавно? Еще как! Такой выброс адреналина. Загадочно богат, и других сюрпризов изобилие. Интересно, что будет потом? Потом он, конечно, исчезнет.

Что ж, остается еще Палмер Стоут. Хоть он и лживый засранец, но Дези кольнула жалость, когда он сидел в качалке, связанный и с наволочкой на голове. А когда Твилли его развязал и сдернул пропотевшую наволочку с опухшей физиономии, Палмер бросил на Дези заготовленный взгляд, полный злобного презрения. Мол, видишь, насколько я серьезен.

Но он примет ее обратно в мгновение ока. Палмера устраивала стильная жена, которая мирится с сомнительными командировками, а также с бесчестными охотами и дуростями с «поляроидом» в спальне. Он понимал, что с Дези ему повезло, и знал, во сколько обойдется развод. Так что примет, никуда не денется.

Это был самый легкий путь, но не для Дези. Муж будет вечно напоминать ей о маленьких жабах с оранжевой полоской, которых подавили бульдозерами.

Родители в Атланте будут рады временно ее приютить. Мама по-прежнему работала врачом, а отец, служивший в компании «Дельта», вскоре собирается выйти на пенсию. Можно вернуться в университет, размышляла Дези, доучиться и получить диплом педагога.

Ага, точно. А потом поехать волонтером в Аппалачи, жить в жестяной лачуге и учить умственно неполноценных. Кого я, к черту, пытаюсь обмануть?

Она погладила Твилли по голове, и тот пошевелился.

— Не спишь? — спросила Дези.

— Теперь уже нет.

— Что-нибудь снилось?

— Не знаю. У меня сзади есть огромная черная собака?

— К сожалению, да.

— Значит, не приснилось, — сказал Твилли.

— Я тут лежала и думала... Что дальше?

— В смысле, куда едем?

— Нет, что делаем.

— Ну, первым делом я собираюсь все так вздрючить, чтоб от «Буревестника» и помину не осталось.

Дези взяла его лицо в ладони.

— Тебе этого не остановить.

— Попробую.

— Палмер и губернатор все устроят так, что ты ничего не сможешь сделать. Мне жаль, но это факт. Если они говорят, что мост — дело решенное, значит, он будет.

— Посмотрим.

— У тебя ничего не выйдет, если только не убьешь кого-нибудь из них.

— Я согласен.

— Господи!

— Что?

— Не шути так, — сказала Дези. — Все это не стоит человеческой жизни.

— Да? Интересно, а чего стоит жизнь острова? Хотел бы я знать. — Твилли закинул руку за голову и сильно щелкнул Макгуина в кончик носа. Пес испуганно взвизгнул и выпустил шею Твилли. Спрыгнув на пол, он с надеждой затоптался у дверей.

Твилли оперся на локоть и посмотрел на Дези.

— Ты никогда не бывала на острове Марко? Не представляешь, что с ним сотворили.

— Я понимаю, милый, но...

— Если б ты видела его в детстве, а потом увидела сейчас, ты бы сказала, что совершено преступление и кому-то следует за это вышибить мозги. И была бы права.

— Если ты пытаешься меня отпугнуть, у тебя хорошо получается.

— Ты сама спросила, — сказал Твилли.

Дези обняла его.

— Извини. Давай поговорим об этом утром.

Как будто утром что-то изменится.

— Целый остров! — шептал Твилли. — Я не допущу, чтобы это повторилось.

Дик Артемус предложил Лизе Джун Питерсон выпить. Себе он налил уже третью порцию. Лиза Джун поблагодарила, но отказалась.

— Все еще на «таурусе» раскатываете? — спросил губернатор.

— Да, сэр.

— Вы разбиваете мне сердце, Лиза Джун. Могу устроить вам новенький двухдверный «камри», по себестоимости.

— Я довольна своей машиной, губернатор. Но все равно спасибо.

На столе не переставая звонил телефон. Дик Артемус и не пошевелился, чтобы поднять трубку.

— Господи боже, неужели Дороти ушла домой?

— Уже половина седьмого, а у нее дети. — Лиза Джун перегнулась через стол и ткнула кнопку на пульте. Звонки мгновенно прекратились.

Смакуя бурбон, губернатор подмигнул и спросил:

— С чем пожаловали?

Отлично. Он уже здорово набрался, подумала Лиза Джун.

— Два вопроса. Первый — по специальной сессии. Прежде чем мы разошлем пресс-релиз, вам следует знать, что Вилли Васкес-Вашингтон закатил истерику. Говорит, он не собирается прерывать отпуск и на следующей неделе прилетать в Таллахасси. Грозится разнести все по кочкам, если вы дернете законодателей на сессию...

— Он так сказал? — поморщился губернатор. — «Разнести по кочкам». Вы ему передали, что это касается школ? Бюджета на образование?

Лиза Джун Питерсон терпеливо разъяснила захмелевшему губернатору, что Вилли Васкес-Вашингтон не дурак; он мгновенно разгадал истинную цель специальной сессии законодателей, а именно: ради губернаторских дружков восстановить проект по Жабьему острову...

— Никакие они мне не дружки, черт побери! — забрызгал слюной Дик Артемус. — И не приятели, и не партнеры! Просто солидные деловые люди, сделавшие вклад в избирательную кампанию. Проклятый Вилли! Сам-то что — святой?..

Лиза Джун сообщила шефу, что Вилли Васкес-Вашингтон не знал (или не интересовался), почему губернатор вначале зарубил финансирование моста, но обещал, что Дик Артемус крепко поплатится, если сорвет его отпускные планы.

— Собирается всей семьей отправиться в Банф кататься на лыжах, — доложила Лиза Джун.

— А кто это оплачивает? — фыркнул губернатор.

— Могу выяснить.

— Не надо. Черт! — Дик Артемус возмущенно надул щеки. — Знаете, когда я торговал «тойотами», у нас такого дерьма не встречалось. Что еще, Лиза Джун? Выкладывайте.

— Вчера вечером с вами хотел повидаться Клинтон Тайри, но вы были в Орландо.

Дик Артемус выпрямился в кресле.

— Проклятье! Он не сказал, чего хотел?

— Сказал, что выполнит вашу просьбу...

— Об-балдеть!

— ...но если с его братом Дойлом что-нибудь случится, он вернется в Таллахасси и убьет вас. Убьет медленно, просил он подчеркнуть.

— Ой, да ради бога! — Губернатор через силу засмеялся.

— Он упомянул следующие предметы: вилы, наручники, пятидесятипятигаллонную бочку щелока и королевского аспида.

— Он псих.

— Но говорил всерьез.

— Ладно, не волнуйтесь, ничё братцу Дойлу не доспеется. Господи боже мой! — Дик Артемус рассеянно схватил бутылку виски. — Бедная Лиза Джун! Поди, думаете: кой черт я впуталась в это ненормальное дело? Наверное, вам и невдомек, чего тут, к черту, происходит.

— Я знаю, что происходит, — ответила Лиза Джун. — Он показал ваше письмо.

— Какое письмо? — взъярился губернатор, но сник: — Ладно, сдаюсь... Да, написал. Понимаете, иногда... — Дик Артемус тупо уставился в стакан.

— Что — иногда? — напомнила Лиза Джун.

— В этом мире иногда приходится заниматься малоприятными вещами.

— Ради полей для гольфа.

— Не заводите меня, дорогая. Все гораздо сложнее. — Губернатор изобразил отеческую улыбку. — Нужно учитывать естественный порядок. Как делаются определенные вещи. Вам это известно, Лиза Джун. Так было всегда. Нам с вами этого не изменить, и старый безумный отшельник с манией убийства — Сцинк, так, кажется, он себя называет? — тоже ни черта не изменит.

Лиза Джун Питерсон поднялась и разгладила юбку.

— Спасибо за интересную беседу, губернатор.

— Да не дуйтесь вы на меня! Сядьте. Расскажите, как он выглядит, как все было, мне до смерти интересно.

Даже с трезвым Диком Артемусом Лиза Джун ни за что не стала бы делиться тем, что происходило у костра: как экс-губернатор ночь напролет выступал со страстным монологом, как рассказывал истинные истории о древней Флориде, как разглагольствовал, заклинал и орал, обращаясь к звездам и вышагивая взад-вперед, как плакал одним глазом, а другой горел тлеющим угольком, как лисьей кровью рисовал слезинки у себя на лысине, как порвал странный клетчатый килт, карабкаясь на дерево, и она зашпилила его тремя булавками, что нашлись в ее сумке, как он поцеловал ее, и она ответила на поцелуй.

Лиза Джун не могла заставить себя рассказать, что голый и потный Клинтон Тайри храпел в леске всего в десяти милях от города, а она помчалась домой, чтобы записать все, что он говорил, делал и говорил, будто делал, и сохранить для будущей книги о нем. Но когда она добралась до своей квартиры, приняла душ, приготовила чашку горячего чая и села к столу с пачкой бумаги — не смогла написать ни слова. Ни единого.

— Ничего особенного не было, — сказала Лиза Джун.

Губернатор навалился локтями на стол:

— А как он выглядит? Судя по документам, здоровенный пердило.

— Он крупный, — подтвердила Лиза Джун.

— Выше меня?

— На вид старый...

— Так он и есть старый. Еще что?

— ...и грустный.

— Наверняка все такой же сумасброд.

— Мне встречались люди сумасброднее.

— А, вы злитесь на меня. Ну хватит уже! — Дик Артемус умоляюще выставил руки. — Да не собирался я выгонять его брата с маяка. Неужели вы думаете, я способен на такую пакость?

— В письме ясно сказано.

— Полно вам! — Губернатор откинулся на спинку кресла и пристроил стакан с виски на колено. — Я хочу только, чтобы он разыскал сумасшедшего парня с собакой. Только и всего.

— Он найдет, — сказала Лиза Джун. — Вы будете связываться с досточтимым законодателем Васкес-Вашингтоном?

— Эта сволочь Вилли! — хмыкнул Дик Артемус. — Вы знаете, что делать, Лиза Джун. Позвоните Палмеру Стоуту. Пусть все уладит.

— Хорошо, сэр.

— Ой, что это у вас с коленкой? — Губернатор, разглядывая, пригнул голову.

— Пустяковая царапина, — ответила Лиза Джун и подумала: знала же, что надо сегодня прийти в колготках. Дик Артемус был неисправимым созерцателем женских ножек.

— Ай-ай-ай! — сказал он. — Как же это случилось?

— На дерево лазала.

— Я должен услышать эту историю.

— Вовсе нет.

Стрип-клуб назывался «Лобок».

Подмазав вышибалу, Роберт Клэпли с огорчением узнал, что Барби легко победили в любительском конкурсе, хапнули приз в тысячу долларов наличными и отбыли с личностью по имени Авалон Браун, который утверждал, что он независимый кинопродюсер с Ямайки.

— Мне плохо, — поделился Клэпли с Палмером Стоутом.

— Не горюй. Тебе повезло — избавился от потаскух-наркоманок.

— Выбрось из головы, Палмер. Они мне нужны.

— Ага, как геморрой.

Стоут пребывал в отвратительном настроении. Вокруг на столах танцевали голые шалуньи, а он думал о Дези и о «поляроиде».

Но те ночи кончились, как и его супружество.

— Пошли, — сказал Клэпли. — Может, они вернулись домой.

— Погоди, — придержал его Палмер. Ведущий представлял участниц последнего конкурса двойников Памелы Андерсон Ли.

— Ух ты, мать-перемать! — выдохнул Стоут.

— Я скорее глаза себе выколю, чем буду на них смотреть, — сказал Клэпли.

— Боб, ты что! Роскошные телки!

— Посмешище. Дешевка.

— Ну да, если сравнивать с твоими высокопробными двойняшками, принцессой Грейс и принцессой Ди, — насмешливо сказал Стоут, — которые сейчас за целых пол-грамма боливийского кокаина делают двойной минет ямайскому порнографу.

Клэпли схватил Стоута за ворот.

— Палмер, ты сволочная свинья!

— Успокойся, Боб, мы оба свиньи. Остынь. Я достану тебе носорожий порошок, и ты получишь своих драгоценных Барби. — Стоут высвободился из хватки Клэпли. — Хуже, чем было, ты мне уже не сделаешь. Вспомни хотя бы, как мило пошутил мистер Гэш, запихнув мне в рот крысу.

— Потому что ты хотел меня ободрать, — напомнил Клэпли. — Получить вдвое за дело с мостом. Или даже втрое?

— Возможно, я слегка пожадничал. Но все равно...

На сцене тринадцать Памел Андерсон Ли танцевали — точнее, трясли грудями — под музыку из телесериала «Спасатели Малибу».

— Черт, мы живем в невероятное время! — изумленно вздохнул Палмер Стоут. — Ты только посмотри!

— Я сваливаю.

— Давай. Я возьму такси. — Остекленелый взгляд Стоута был прикован к пышногрудому зрелищу на сцене. Именно это нужно, чтобы отвлечься от мыслей о Дези.

— Не звони, пока придурок губернатор не подпишет финансирование моста, а у тебя не будет носорожьего порошка. Я хочу услышать от тебя только эти новости. Понятно?

Стоут согласно буркнул. Потом сказал:

— Боб, пока ты не ушел...

— Что еще?

— Не угостишь еще сигарой?

Клэпли швырнул сигару на стол.

— На, говноед!

— Приятных сновидений, Боб.

21

Прохладной майской ночью на грузовике без названия фирмы в «Пустынную Степь» был доставлен фанерный ящик. Груз прибыл на частный аэродром в Окале, штат Флорида, дабы избежать таможенного контроля и законного интереса природоохранных и других служб.

В «Пустынной Степи» тяжелый ящик погрузили на платформу и перевезли в низкий сарай без окон, известный как «Изолятор №1». И часа не прошло, как Дургеса вызвали из дома. Перед сараем его встретил некто Аса Ландо, чья должность в охотничьих угодьях именовалась «смотритель зверей».

— Что, плохо? — спросил Дургес.

Аса Ландо сплюнул на землю. Дургес нахмурился.

— Ладно, дай-ка сам взгляну.

Сарай был разделен на восемь стойл с воротцами; стенки из прочной сетки тянулись от земли до потолочных балок. В каждом стойле имелись вентилятор, обогреватель и оцинкованная лохань для корма и воды. Посылка из Гамбурга обреталась в стойле номер три.

— Ты че, шутки шутишь? — спросил Дургес.

— Если бы. — Аса Ландо понимал, что влип. В его обязанности входило обеспечивать охоту животными.

— Во-первых, — начал Дургес, — это никакой не гепард.

— Знаю...

— Это или оцелот, или дикая кошка. Черт, в нем же весу фунтов тридцать пять, не больше.

— Кончай, Дург, у меня свои глаза есть. Вижу, что не гепард. Потому и выдернул тебя из постели.

— Во-вторых, — не угомонился Дургес, — у этой скотины всего две ноги.

— Считать я тоже умею. — Аса мрачно ковырял опилки носком ботинка. — Могло быть и хуже.

— Куда уж хуже? — ожег взглядом Дургес. — Если б в банке доставили?

— Послушай, мы уже не первый раз вляпываемся. У нас полно клиентов, которые с радостью подстрелят калеку.

— Но не этот клиент, — возразил Дургес.

Однажды они выкрутились с трехногой антилопой, но две ноги — это уже перебор, особенно когда заказана крупная кошка.

Оба угрюмо смотрели сквозь сетку. Оцелот резво подскочил и принялся тереться об нее задницей.

— Что же с ним приключилось? — спросил Дургес.

— Доктор Террел говорит, скорее всего, таким родился — одна передняя нога и одна задняя. Можно сказать, повезло, что еще так.

Дургес уныло согласился.

— Где ты его достал-то?

— В «Зверинце дядюшки Вильгельма». От него избавились, потому что он сожрал у них всех попугаев. Не знаю, как он их ловил, — видно, офигенно научился подпрыгивать.

— Сколько мы за него выложили? — Дургес зябко поежился.

— Пять штук, без доставки.

— Мать честная!

— Наложенным платежом.

— Старина, у нас серьезная проблема. — Дургес объяснил, что один из лучших клиентов, Палмер Стоут, собрался привести в «Пустынную Степь» важного делового компаньона для охоты на гепарда, настоящего африканского гепарда.

— Большая охота, — мрачно сказал Дургес. — И большие деньги.

— Может, пока успеем его подкормить? — Аса рассматривал оцелота.

— Ага, и приделаем пару протезов. Иногда ты меня сильно удивляешь, Аса.

Но смотритель зверей не желал примириться с неудачей.

— Дург, с трехсот ярдов эти козлы не отличат одну кошку от другой. Помнишь льва Шамку?

Дургес отмахнулся. Лев Шамка, официально именовавшийся Максимилиан III, был звездой представления с дрессированными животными в придорожном игорном доме на окраине Рено, штат Невада. Возраст и многолетнее пристрастие к шоколадному мороженому лишили большую кошку сначала клыков, а потом вообще всех зубов, и Макса, оправив в отставку, продали торговцу дикими животными, который, в свою очередь, сбагрил его в «Пустынную Степь». Даже Аса ошалел, когда распаковали ящик. Дургес рассчитывал получить молодого зверя, но кто станет платить деньги, чтобы пристрелить дряхлого, беззубого льва?

Однако один идиот нашелся — Ник Тибл. Выложил восемнадцать тысяч долларов. Вот до чего отставной администратор табачной фирмы желал иметь львиную шкуру перед камином в летнем домике в Коста-Рике. Аса в момент просек, что Ник Тибл никакой не охотник, и уговорил Дургеса использовать немощного Шамку в липовой охоте. Аса оказался прав: Ник Тибл был рассеянным дилетантом — идеальное сочетание для «Пустынной Степи». Он выпустил семь пуль в старого льва, чье нежелание не только убежать, но даже очнуться от дремы объяснялось полной необратимой глухотой, приобретенной за двадцать один год выступлений в казино в сопровождении духового оркестра, игравшего столь же громко, сколь и плохо.

— То другое дело, — возразил Дургес. — Тибл — чурбан.

— Все наши клиенты чурбаны, — заявил Аса. — Ни черта не смыслят в охоте. Им просто нужно что-то большое и мертвое, чтоб висело на стене. А первый из болванов — твой мистер Стоут.

— Мужик, которого он привезет, по-настоящему охотился на крупного зверя. С ним такой номер не пройдет, — возразил Дургес. — Он не купится, скажи мы ему, что это он отстрелил кошке две ноги.

— А вдруг! — не сдавался Аса.

— Слушай, мужику нужен гепард, самый быстрый зверь на свете. А эта несчастная тварь, — Дургес кивнул на кривобокого оцелота, — не обгонит даже инвалидную коляску моей бабки.

Будто услышав это, оцелот крутанулся вокруг себя, задрал хвост и пустил сквозь сетку струю, окатив мужчинам штаны.

— Черт! — заорал Аса, отскакивая от стойла. Дургес молча вышел из сарая.

В дороге Твилли и Дези не разговаривали и пересекли старый мост уже ближе к вечеру. Они проголодались, но Твилли свернул не к пансиону, а к пляжу, надеясь, что закат поднимет Дези настроение.

Однако небо затянули тучи, и горизонт скрылся за клубящимися багровыми облаками. Внезапно все вокруг посерело, с Залива подул прохладный влажный ветер. Твилли и Дези вяло держались за руки, а Макгуин скакал впереди, распугивая чаек и крачек.

— Дождь собирается, — сказал Твилли.

— Как здесь хорошо, — глубоко вздохнула Дези.

— Они собираются поставить по краям пляжа по шестнадцатиэтажному дому. «Роскошное жилье по низким ценам!» — Так гласил рекламный щит, который Клэпли установил на шоссе. Твилли обратил на него внимание, когда они возвращались на остров.

— У меня к тебе вопрос, — сказала Дези. — Если не хочешь, можешь не отвечать.

— Ладно.

— Даже два вопроса. Ты убивал людей?

Твилли вспомнил, как дом нерасторопного мусорщика Векера Дарби взорвался химическим облаком вместе с хозяином.

— Не впрямую.

— Что это значит?

— Уклончивый ответ.

— И ты готов снова на это пойти? Из-за жаб? Дорогой, за раздавленных жаб можно арестовать человека, но не убивать.

Твилли выпустил ее руку.

— Дези, дело не только в жабах, и ты это знаешь.

— Тогда в чем — в домах? В двух паршивых многоэтажках? Ты ведешь себя так, будто они собираются замостить все побережье.

— А ты заговорила, как твой муж.

Дези остановилась; волны, умирая, набегали ей на ноги. Порыв ветра взметнул ей волосы, и Твилли поборол в себе желание поцеловать ее поразительно нежную шею.

— Это я во всем виновата, — сказала Дези.

— В чем?

— Не надо было рассказывать тебе про остров и что с ним собираются сделать.

— Почему? Ведь это ужасно, что они задумали.

— Да, но теперь ты готов убивать людей, а это неправильно. Не говоря о том, что это преступление, мне совсем не хочется, чтобы тебя посадили. Тюрьма не улучшает отношений, Твилли.

— Не «Буревестник», так что-нибудь еще. Не этот остров, так другой. Пойми же.

— Не я, так кто-нибудь другой стоял бы с тобой на этом пляже. Так?

— Пожалуйста, перестань. — Твилли хотел взять Дези за талию, но она отстранилась и пошла назад. К машине, решил Твилли. — Дези!

— Потом, — бросила она через плечо.

Вдалеке послышался яростный лай. Сначала Твилли подумал, что это какая-то другая собака, — он никогда не слышал, чтобы Макгуин лаял так злобно.

Но это был он. Вдали Твилли разглядел знакомый черный силуэт — пес попеременно припадал к песку и кругами метался около кого-то. Макгуин явно не играл.

Твилли рванул к нему. Еще тяпнет, а это сейчас совершенно ни к чему: «скорая помощь», полицейские, вопли жертвы. Вот же невезуха, мрачно думал Твилли. Это что ж надо сделать, чтобы разозлить лабрадора-ретривера? Разве что садануть бейсбольной битой, с остальным он примирится. И все же кто-то вывел из себя невероятно спокойного Макгуина. Какой-нибудь идиот-турист, кипятился Твилли, либо его идиотские детки.

Он прибавил ходу, взбивая накатывающие волны. Вспомнились сны, только не было мертвых птиц и страха. А Макгуин все бесновался. Теперь Твилли увидел, что так расстроило собаку — приземистый, кряжистый человек в костюме. Он пытался схватить Лабрадора, но тот держался на расстоянии.

И что теперь, интересно, делать?

Твилли окликнул пса, но Макгуин так осатанел, что даже не обернулся на голос. А вот незнакомец откликнулся — перестал ловить собаку и спокойно, выжидательно воззрился на Твилли.

Тот приготовился к неприятностям. Он притормозил и последние двадцать ярдов прошел шагом, стараясь отдышаться и продумать, как себя вести. Макгуин тотчас встал между Твилли и незнакомцем — явно не туристом. Мятый костюм, высокие ботинки на «молниях». Крашеные белесые волосы торчком — стрижка скорее подошла бы прыщавому сопливому юнцу.

— Лежать! — приказал Твилли Макгуину.

Но пес продолжал рычать и щелкать зубами; густая шерсть на загривке стояла дыбом, точно у кабана. Твилли поразился. Как и Дези, он верил, что животные чуют опасность, и доверял интуиции Макгуина — незнакомец выглядел тут совсем не к месту.

— Ему нужен дрессировщик, — сказал человек. — Или попробуйте электроошейник. Творит чудеса.

— Он вас укусил? — Тон Твилли не выражал особой заботы о здоровье незнакомца.

— Нет. Мы просто играли. Как его зовут?

— Вы-то, может, играли, а он — нет.

Макгуин, утробно рыкнув, лег. Он часто дышал, не сводя с чужака немигающего взгляда; лапы напружинились, будто он в любой момент готов броситься на незнакомца.

— Как зовут-то? — повторил человек. Твилли ответил. — Что-то ирландское. — Глаза человека перебегали с Твилли на собаку. — Вы ирландец?

— Вам больше заняться нечем?

— Зачем вы так? — Незнакомец изобразил удивление. — Я лишь стараюсь быть вежливым.

— Будет врать-то, — сказал Твилли.

Погода быстро портилась. Холодная дождевая капля упала Твилли на шею, еще одна, крупная, шлепнулась на нос человеку с торчащими волосами. Он вытер ее рукавом пиджака.

— Дождь за пару минут испортит ваши башмачки, — посочувствовал Твилли.

— Позвольте мне самому беспокоиться о своей обуви, — ответил незнакомец, но на ботинки, однако, взглянул.

Твилли понял — думает, сколько за них выложил.

— Макгуин! Пошли! — Твилли громко хлопнул в ладоши.

Пес не шелохнулся и не отвел взгляда от человека в несвеже пахнущем костюме. Лабрадор немногое вынес из короткого обучения на охотничью собаку, но одно с ним осталось — внимание к оружию. Человек с оружием ведет себя совсем иначе. Палмер Стоут, хлюпавший по болоту с переброшенным через плечо ружьем двадцатого калибра, был совершенно другим человеком, нежели тот, что каждый вечер пристегивал Макгуина на поводок и тайком вел гадить в сад к соседям. Перемены в Стоуте и его приятелях-охотниках — в осанке, походке, поведении, голосах — были столь незначительны, что сами люди их не замечали, но перемены эти были совершенно очевидны для Макгуина. Псу излишне было видеть само оружие, он безошибочно определял его по людям. Даже их пот пахнул по-другому; не хуже, нет — для собак в богатейшем мире ароматов вряд ли отыщется такая вещь, как дурной запах. Просто по-другому.

Теперь незнакомец повел себя так, будто хочет подружиться. Он сунул руку за борт пахнувшего плесенью пиджака и сказал:

— Эй, псина! У меня для тебя кое-что есть...

Макгуин наклонил голову и облизнулся, не сводя полных надежды карих глаз с руки незнакомца, которая вынырнула из-под пиджака с... пистолетом. Так и знал.

А сзади раздался голос парня:

— Фу, малыш! Сидеть!

Никогда еще Макгуин не слышал такой повелительности в команде. Чудно. Пес решил подчиниться.

На Жабьем острове был еще один человек, нянчившийся с оружием, — Криммлер, который после визита ненормального наемника Роберта Клэпли стал носить с собой заряженный пистолет.

Оружие добавило Криммлеру нервозности, а времени нервничать было предостаточно. Строительство курорта оставалось в подвешенном состоянии, и непривычная тишина, что пала на остров, вселяла крайнюю тревогу — то был голос самой Природы, исподволь заявлявшей права на землю, распаханную возлюбленными бульдозерами. Однажды утром Криммлер с ужасом обнаружил зеленый побег, пробившийся сквозь покрытые застарелой грязью траки погрузчика. Деревце! Криммлер вырвал его с корнем. Иначе оно вырастет в огромное дерево — прибежище бурундуков!

Тишина, прежде лишь раздражавшая Криммлера, превратила его в параноика. По ночам он клал пистолет под подушку, сомневаясь, что не отстрелит себе ухо, если схватит в случае опасности. Днем он затыкал пистолет за ремень, опасаясь отстрелить гениталии.

Однако Криммлер ничего себе не отстрелил. «Смит и Вессон» появился на сцене лишь раз, когда Криммлер вытаскивал его из-за пояса, но уронил в правую штанину мешковатых брюк. Пистолет грохнулся на тонкий пол строительного вагончика, где и был подобран улыбающимся лысым бродягой в юбке из финишного флага.

— Ах, шельмец! — сказал бродяга.

— Отдай! — воскликнул Криммлер.

Бродяга высыпал из барабана патроны и вручил инженеру незаряженный револьвер.

— Так запросто себе хрен отстрелишь, — заметил он.

— Чего тебе надо?

— Я разыскиваю парня, женщину и собаку — черного лабрадора-ретривера.

— Да что же это такое! Еще скажешь, что работаешь на мистера Клэпли?

Лысый бродяга покручивал длинную грязную бороду, заплетенную в косы с какими-то украшениями на концах.

— Возможно, у пса нет уха и еще некоторых частей.

— Я скажу тебе то же самое, что рассказал другому мужику, — ответил Криммлер. Этот наемник был еще здоровее мистера Гэша и хуже одет. К тому же у него имелся искусственный глаз, отчего он казался еще ненормальнее. — Не знаю, где это парень и его чертова собака. Если он не разбил палатку на острове, то, возможно, остановился в пансионе. А может, вообще с острова уехал. С туристами такое случается.

— Я не работаю на мистера Клэпли, — сказал бродяга.

— А то я не понял, чучело!

— Я выполняю задание губернатора Ричарда Артемуса.

— Ага, — ответил Криммлер. — А я тогда — Типпер Гор. [33]

— Один вопрос, сэр.

— Да пошел ты! — взвился Криммлер. — Помойся сначала.

Вот тут бродяга дал ему оплеуху. Он бил открытой ладонью, Криммлер видел, как она приближалась, но удар оказался таким сильным, что инженер вырубился на сорок пять минут.

Очнувшись, он обнаружил, что лежит голым высоко над землей на разветвлении трех суков сосны. Кора больно карябала мошонку и подмышками.

Небо затянуло облаками, дул холодный западный ветер. Криммлер чувствовал, как раскачивается дерево. На соседнем суку сидел бродяга в клетчатой юбке. Он потягивал крем-соду и здоровым глазом читал книгу в мягком переплете. Потом взглянул на Криммлера:

— Один вопрос, сэр.

— Любой, — слабо вякнул инженер.

Еще никогда ему не было так страшно. Наверняка на верхушках деревьев полно гадких белок, злых, как лесные волки!

— Что это за «другой мужик»?

— Ну такой, у него кассеты со снаффом.

— Подробнее. — Бродяга закрыл книгу и спрятал в карман дождевика вместе с пустой банкой из-под крем-соды.

— У него была пленка с записью, как помирает какой-то бедолага. Подружка его зарезала насмерть. Все взаправду. — Криммлер боялся высоты и не смотрел вниз. Вверх он тоже не глядел — вдруг там белки или, того хуже, бурундуки-мутанты. Просто зажмурил глаза.

— Как этот человек выглядит? — спросил бродяга.

— Невысокий. Накачанный. Отвратительный костюм и такая же прическа.

— Белесые волосы и торчат ежиком?

— Точно! — с облегчением выдохнул Криммлер. Теперь бродяга знает, что инженер говорит правду, и у него нет уважительной причины (кроме того, что Криммлер вообще противный) спихивать его с дерева. Бродяга потянулся, и ветка затрещала под его солидным весом.

— Как его зовут? — спросил одноглазый.

— Гэш, — ответил Криммлер и вздрогнул, когда холодная капля упала ему на голую ляжку. Вторая стукнула по спине.

— Это имя или фамилия?

— Он назвался мистером Гэшем.

— Что ему нужно от парня с собакой?

— Сказал, его послал мистер Клэпли, мол, парень — баламут. Я не расспрашивал. — Усилившийся ветер шелестел сосновыми иглами. Криммлер вцепился ногтями в кору. — Не могли бы вы снять меня отсюда?

— Мог бы, — ответил бродяга, спускаясь по веткам. — Но вряд ли стану.

— Какого черта! Вы что? — затрясся Криммлер.

— Надо идти. Пора помыться.

22

— Уж я поубивал собак на своем веку, — сказал человек в ботинках на «молниях».

— Не сомневаюсь, — ответил Твилли.

— И еще котят.

— Верю.

— А раз — ручную обезьяну одного болвана. Бернардо его звали. Бабуин Бернардо. Как сорвался с поводка — и прыг мне на голову! Про обезьян говорят, они сообразительные. Вранье. Собаки умнее.

— Да, — сказал Твилли.

— Но эту я пристрелю, можешь быть уверен.

— Она не моя.

— Чего ты там? — От дождя волосы на голове человека обвисли. Он вытянул правую руку и нацелил пистолет в голову Лабрадора. — Тебе все равно, если я шлепну эту шавку?

— Этого я не сказал, — ответил Твилли. — Я сказал, пес не мой. Он принадлежит тому, кто тебя сюда направил.

— Неверно! — Человек загудел, как зуммер в телеигре. — Это пес главного засранца по имени Палмер Стоут.

— Разве не он тебя нанял?

Человек хохотнул и снова насмешливо загудел.

— Ха! Стал бы я работать на такую дубину!

— И я об этом подумал.

— Меня нанял мистер Клэпли.

— Понятно.

— Избавиться от баламутов. Давай, шевелись. Скажи этой чертовой собаке и пошли, пока совсем не промокли. Где твоя машина?

— Там. — Твилли мотнул головой в сторону пляжа.

— А твоя подружка?

— Уехала. — Господи, хоть бы так и было, подумал Твилли. — Мы поругались, и она умотала.

— Скверно. У меня были кой-какие планы.

— Можно тебя спросить? — сменил тему Твилли.

— Меня зовут мистер Гэш.

Теперь Твилли окончательно убедился, что человек в коричневых ботинках на «молниях» намерен его убить. Иначе бы не назвался — точно знал, что Твилли никому ничего не скажет.

— Так можно спросить?

— Давай, только шевели ногами.

Они шли вдоль обдуваемого ветром берега. Твилли впереди, за ним Макгуин, а в нескольких шагах сзади — мистер Гэш, старавшийся не замочить в прибое ботинки.

— Почему ты держишь на прицеле собаку, а не меня? — спросил Твилли.

— Потому что видел, как ты рванул сюда, когда подумал, что бобик попал в беду. О бессловесной твари ты заботишься больше, чем о себе. Так что никакой дури не выкинешь, пока я держу кобеля на мушке. А ему мозгов не хватит сообразить, что происходит.

Твилли нагнулся и почесал Макгуину макушку, тот благодарно повилял хвостом. Казалось, пес потерял всякий интерес к странно пахнущему человеку с оружием.

— К тому же, — добавил мистер Гэш, — прикольно будет кокнуть пса у тебя на глазах. Так это будет — кобель первый.

— Почему?

— Сам подумай. Пристрелю первым тебя — пес взбеленится. А если сначала прикончить его — что ты сделаешь? Яйца мне откусишь? Очень сомневаюсь.

— Резонно, — сказал Твилли. Ноги налились свинцом, руки похолодели. Воздух становился прохладнее. Соленые брызги обжигали лицо, и Твилли не отрывал глаз от земли. Он видел на песке следы Дези, они вели в том же направлении.

— У меня есть здоровская запись нападения собаки. Чау-чау по кличке Брут. Хозяин вопит, зовет на помощь, потому что Брут вцепился ему в яйца и не выпускает. Оператор с «911» советует поскорее чем-нибудь отвлечь собаку. Тот придурок опрокидывает на Брута полный кофейник, и последнее, что слышно на пленке, — нескончаемый визг. Собака все ему оторвала на хрен.

— Кошмар!

— Ты бы слышал!

— Где ты достаешь такие записи? — спросил Твилли, а сам подумал: уместнее спросить — зачем?

— Есть свои источники, — ответил мистер Гэш. — Ну где же твоя дурацкая машина? Я весь промок.

— Уже близко.

У Твилли упало сердце, когда за поросшей кустарником дюной он разглядел припаркованный фургон. Он надеялся, что Дези увидит ключи в замке зажигания, вернется в пансион и будет там дуться, или собирать вещи, или что угодно.

Может, она решила прогуляться, думал Твилли. Главное, чтобы ее не было в машине, главное, чтобы не было...

Но она была — лежала на заднем сиденье. Мистер Гэш постучал стволом пистолета по залитому дождем окну. Дези недоуменно встрепенулась и прижалась лицом к стеклу. Мистер Гэш показал ей пистолет и велел открыть дверцу. Она замешкалась, и тогда он, схватив Макгуина за ошейник, вздернул собаку и приставил ей к шее пистолет.

Дверь распахнулась.

— Смотри-ка, псина, — осклабился мистер Гэш. — Она тоже тебя любит.

Добравшись до старого моста, полицейский передумал. Резко развернув машину, он поехал разыскивать друга и нашел его через полчаса. Запрокинув голову, голый губернатор стоял на дюне с распростертыми руками, позволяя дождю и ветру хлестать себя.

Джим Тайл посигналил и мигнул фарами. Человек, называвший себя Сцинком, недовольно вгляделся сквозь завесу дождя. Увидев патрульную машину, он неторопливо прошествовал по песку и, совершенно мокрый, взгромоздился на переднее сиденье.

— Мы вроде как попрощались, — сказал он, отжимая бороду.

— Я забыл тебе кое-что отдать.

Сцинк рассеянно кивнул.

— К твоему сведению: придурок Дик оказался прав. Кто-то ищет этого мальчишку с собакой.

— Ему двадцать шесть лет, — сказал Джим Тайл.

— Все равно мальчишка. Он здесь, на острове, как я понимаю. И, кажется, я видел человека, которого послали его убить.

— Тогда хорошо, что я вернулся.

— Тебе нельзя здесь оставаться.

— Знаю, — ответил полицейский.

— У тебя есть Бренда, о ней нужно заботиться. Пенсии, медицинские пособия и все такое. Нельзя тебе влезать в это дерьмо.

— Ничто не мешает мне снять форму, губернатор. Хотя бы на несколько минут.

— Только здравый смысл мешает.

— Где твоя-то одежда?

— Развешана на дереве, — сказал Сцинк. — Зачем приехал, Джим?

Полицейский ткнул большим пальцем в багажник.

— Открой сам, ладно?

Сцинк вылез под дождь и обошел машину. Вернулся он со свертком в промасленной бумаге и улыбнулся, взвешивая его в руке.

— Ах ты, старый плут! Наверное, «Смит и Вессон»?

Полицейский сказал, что оружие чистое, без серийного номера.

— Один из моих ребят отобрал его у наркокурьера в округе Окалуса. Пустяковое дело — восемнадцатилетний парнишка-кубинец ехал в три часа ночи в желтом «лэндровере» по 10-му шоссе со скоростью тридцать семь миль. Чудо, что мы обратили на него внимание.

Сцинк носовым платком протер запотевший искусственный глаз.

— Не понимаю. Сам же не велел мне брать «АК-47».

— Наверное, старею и становлюсь нервным, — сказал Тайл. — Там в бардачке еще кое-что. Возьми.

Сцинк откинул крышку и нахмурился.

— Нет, Джим. Ненавижу эти штуки. — В ящике лежал сотовый телефон.

— Пожалуйста. Сделай одолжение, — попросил полицейский. — Так я быстрее откликнусь.

Сцинк взял телефон.

— Ты лучше уезжай, — пробурчал он. — Твоя чертова машина торчит здесь, как пресловутое бельмо на глазу.

— Ты не поедешь?

— Пойду оденусь.

— О, тогда ты действительно растворишься, — сказал Джим Тайл.

Сцинк сунул тяжелый сверток подмышку и вылез из машины. Перед тем как захлопнуть дверцу, наклонился и сказал:

— Привет молодой супруге.

— Губернатор, если через сутки от тебя не будет вестей, я сюда вернусь.

— Если не свяжусь в восемь часов, не утруждайся. — Сцинк показал большой палец и побежал по завихрившимся от ветра дюнам. Глядя на его косолапые ноги и вихляющий зад, Джим Тайл не удержался от смеха.

Когда его друг скрылся за желтовато-серой пеленой дождя, он развернулся и поехал с острова.

АБОНЕНТ: Помогите! Ради бога, пожалуйста, о господи, помогите!..

ДИСПЕТЧЕР: Что случилось, сэр?

АБОНЕНТ: Она подожгла мне волосы! Я горю! Боже, скорее!..

ДИСПЕТЧЕР: Ждите, сэр, машина уже в пути. Помощь идет. Вы можете добраться до ванной? Постарайтесь попасть туда и включите душ.

АБОНЕНТ: Не могу! Мне не шевельнуться... Она привязала меня к кровати. Она... Я привязан, как... господи, волосы!., веревкой... Аййййа!.. Оййййййо!..

ДИСПЕТЧЕР: Перевернуться можете? Сэр, вы можете перевернуться?

АБОНЕНТ: Синди, нет! Не надо, Синди! СИНДИ!

ДИСПЕТЧЕР: Сэр, если вы привязаны к кровати, то как же...

АБОНЕНТ: Эта чокнутая сука поднесла мне телефон к уху... Набрала 911 и поднесла, а теперь... Ойййййй!.. Перестань!.. готовит суфле. У меня волосы горят, а она готовит... Перестань, господи, не надо, я горю, Синди!.. Суфле... боже!.. Синди, сука ты психованная...

Мистер Гэш выключил звук и сказал:

— Видите, вот до чего доводит любовь. Женушка привязывает мужа к кровати, вроде бы хочет затрахать. А сама зажигалкой подпаливает ему волосы и печет суфле.

— Это взаправду? — спросила Дези.

— О да, голубушка. — Мистер Гэш вынул кассету и прочитал на ярлыке: «Такома, штат Вашингтон. 10 марта 1994 года». Имя жертвы Эпплман. Джуниор Эпплман.

— Он умер?

— В конце концов да, — доложил мистер Гэш. — Промучился месяца полтора. В газетах писали, у него были серьезные семейные проблемы. Вот что интересно: он соврал диспетчеру. Жена привязала его не веревкой, а колготками. Он постеснялся об этом сообщить. Даже когда горел! Что я хочу сказать: любовь смертельно опасна. Вы на себя посмотрите! — Твилли и Дези переглянулись. — Не вляпались бы друг в друга, не пришлось бы тут помирать. На что хотите поспорю.

Они сидели в фургоне, припаркованном в леске среди бульдозеров. Дези узнала место, куда их приводил доктор Бринкман. Спустилась ночь, дождь ослабел и лишь моросил. В машине горела только потолочная лампочка, которую мистер Гэш включил, прокручивая пленникам кассету. Он и Твилли сидели на переднем сиденье, Дези с Макгуином — на заднем. Засунув морду в пакет с собачьим кормом, пес громко чавкал и потому не обращал внимания на пистолет, нацеленный ему в голову.

— Как тебя зовут, малышка? — обратился к Дези мистер Гэш.

— Это неважно.

Пистолет мистер Гэш держал в правой руке, упершись ею в подголовник сиденья. Левой он порылся в сумочке Дези и нашел водительские права.

— Черт! — сказал мистер Гэш, увидев имя.

Дези съежилась.

— Разговор шел о собаке, а не о жене!

— Муж не знал, — объяснил Твилли.

— Скорее не интересовался.

— Зря ты это делаешь, — сказал Твилли, но, разумеется, человек в коричневых ботинках на «молниях» игнорировал его слова.

— Да, миссис Стоут, у меня были большие планы на сегодняшнюю ночь. Собирался увезти тебя с острова и добавить к паре потаскушек. Открыть тебе чудесный мир группового секса. — Мистер Гэш разглядывал фотографию на правах. — Мне нравится, как у тебя высветлена челка. Тебе идет.

Дези едва удержалась, чтобы не прокомментировать крашенные под платину брови убийцы.

— А как произносится твое имя? — спросил мистер Гэш. — Дезайротта? Так, что ли?

— Можно просто Дези.

— Так звали кубинца в старом шоу про Люси.

— Примерно.

— Сними серьги, — приказал мистер Гэш. — У меня в Майами есть подружка, итальянка, она в них классно будет выглядеть. Почти как ты.

Дези сняла и отдала ему жемчужные серьги.

— Ты слишком хороша для такой свиньи, как твой муж-слюнтяй. А я уже шесть дней не трахался, так какого черта, давай позабавимся.

Твилли напрягся.

— Не будь идиотом. Клэпли платит тебе не за то, чтобы ты приставал к женам его друзей.

— Друзей? По словам мистера Клэпли, Стоут не что иное, как — цитирую — говноед. Кроме того, моя задача — убрать баламутов. А коль миссис Стоут спит с баламутом, то и сама такая же.

Дези делала вид, что смотрит в запотевшее окно. По щеке у нее ползла слеза.

— Мне видится, что это будет убийство и самоубийство, — продолжал мистер Гэш. — Молодой горячий парень. Замужняя женщина отказывается бросить богатенького мужа. Любовники поругались. Парень приходит в ярость. Мочит телку, потом собаку, затем себя. Разумеется, на месте трагедии найдут оружие. — Гэш кивнул на свой пистолет.

— Не очень оригинально, — сказал Твилли.

— Убийство собаки все изменит. Копы будут обсуждать, что же это за отморозок такой, если убил невинную собачку' Кстати, пока я тебя не кончил, хочу спросить — где ты взял то ухо, что послал Стоуту? Он прямо обделался!

Твилли поерзал на сиденье, привалился спиной к дверце и небрежно снял с руля правую руку.

— Вы действительно коллекционируете такие ужасные записи? — срывающимся голосом спросила Дези.

— У меня их целый вагон, — ухмыльнулся мистер Гэш.

Некоторое время в машине раздавалось лишь хриплое дыхание; все, включая Гэша, были на пределе. Твилли посмотрел, как там Макгуин; пес все съел и теперь вылизывал пакет. На морде у него было написано хорошо знакомое сытое удовольствие.

Господи, подумал Твилли, только бы не навонял! Этот психованный панк пристрелит его в мгновение ока.

— Когда вас найдут, первым делом позвонят в «911». Вы уже превратитесь в скелеты, но все равно срочно вызовут помощь. — Мистер Гэш помолчал, чтобы оценили его иронию. — Знаешь, что я сделаю, миссис Стоут? Достану пленку с этим вызовом, она станет напоминанием о нашей единственной ночи вместе. Что скажешь?

— Вы чудовище.

— «Сохранившиеся человеческие останки» — так в подобных случаях выражаются копы.

— Пожалуйста, не убивайте собаку, — попросила Дези.

— Ты меня уморишь.

— Я сделаю все, что вы хотите. Что угодно. — Дези ухватилась за отсыревший рукав пиджака мистера Гэша.

— Что угодно? Смотри, у меня богатое воображение.

— Да, это видно из твоей манеры одеваться. — Твилли сжал правый кулак, прикидывая расстояние до подбородка Гэша.

— Прошу вас, — говорила Дези. — Убивать собаку нет необходимости.

— Извини, крошка, — дернул плечом мистер Гэш, — но шавка умрет первой.

— Тогда, надеюсь, вы некрофил. — Дези била дрожь. — Если застрелите Макгуина, это будет самый отвратительный секс в вашей жизни. Обещаю.

Мистер Гэш поджал восковые губы и задумался. Твилли понял, что угроза Дези попала в цель — извращенные фантазии убийцы рушились.

Наконец он проговорил:

— Ладно, я его отпущу.

— Здесь? — нахмурилась Дези. — Нельзя его просто выпустить.

— Это почему же?

— Он хворает, — объяснил Твилли. — Ему нужно давать лекарство.

— Лучше больной, чем дохлый.

— Он собака, а не черепаха. Нельзя его просто так отпускать, — не сдавалась Дези. — Охотиться не умеет, что же он тут будет есть?

— Для начала вас двоих, — ответил мистер Гэш. — Насколько я знаю, собаки обожают свежее мясцо.

Дези побледнела. Гэш смаковал ее реакцию и наслаждался. Твилли понял — настал момент. Он напрягся, глубоко вздохнул и...

Шибанула тухлая вонь. Точно! Макгуин!

Гэш задергал носом, лицо перекосилось.

— Фу! Чем это воняет? Это он?

— Ты о чем? — спросил Твилли, стараясь дышать ртом.

— Я ничего не чувствую, — поддержала Дези, хотя глаза у нее заслезились.

— Твоя хренова собака пустила ветры! — Мистер Гэш вскочил на колени, сыпля ругательствами и разгоняя воздух рукой с пистолетом. Морда Макгуина изображала чистейшую невинность, это милое выражение хорошо известно всем владельцам лабрадоров-ретриверов. Подобный очаровательный Взгляд вырабатывался столетиями насущной борьбы за выживание, дабы получать прощение у разгневанных людей.

К сожалению, мистер Гэш был к нему невосприимчив.

— Опусти стекла! — заорал он на Твилли.

— Никак. Они на электрике, а ты забрал ключи.

Мистер Гэш выхватил из кармана ключ и сунул в замок зажигания. Потом перегнулся через Твилли и лихорадочно затыкал в кнопки на дверной панели. Твилли обдало ядовитым зловонием немытого тела, по сравнению с которым газоиспускание Макгуина казалось цветущей апельсиновой рощей.

Будь Твилли в состоянии глотнуть свежего воздуха, он бы сломал шею мистеру Гэшу или по крайней мере перехватил руку с пистолетом. Но дух, исходивший из-под плотного костюма, оказал парализующее воздействие, и когда Твилли пришел в себя, мистер Гэш уже снова сидел, воткнув ствол пистолета прямо между спокойных и таких же простодушных глаз Макгуина.

— Мог быть свободен, бобик, а ты взял и пернул!

Дези вскрикнула и обхватила пса за древоподобную шею. Несколько секунд никто не шевелился. В открытые окна фургона ветерок доносил запах сосен. Твилли надеялся, ветерок освежит мистера Гэша и остудит его ярость. Не остудил. Гэш взвел курок и сказал:

— Возвращаемся к плану А.

Твилли дернулся вперед и врезал Гэшу под ребра — ближайшей пригодной цели. Удар вышел странным; Твилли ожидал, что руку ожжет болью от столкновения с костью, но показалось, будто ударил в подушку дивана. Он не мог предположить, что под пиджаком, наплечной кобурой и рубашкой мистер Гэш носит набивной корсет их выделанной кожи гремучих змей.

Его скроил тот же кудесник-обойщик с Вашингтон-авеню, что соорудил сексуальную упряжь из шкур игуан. Твилли так и не узнал, почему мистер Гэш носит под бельем корсет. Ответ: у киллера был пунктик насчет телосложения. Он предпринимал все меры, чтобы придать стройность торсу, где в последние годы появились признаки зарождающегося брюшка — огорчительного новообразования, в котором мистер Гэш горько винил сидячий образ жизни наемного убийцы. Эта работа не требовала и не давала возможности для значительных физических упражнений: перелеты на самолетах, поездки в машинах, бесконечные наблюдения в мотелях и барах. Он и без того переживал из-за низкорослости, а вид набирающего жирок бледного брюха был непереносим. Незаметный корсет казался хорошим решением проблемы, хотя бы до тех пор, пока не найдется время съездить на курорт. Но поскольку мистер Гэш проживал в Саут-Бич, не всякий корсет годился. В магазинах попадались лишь крахмальные медицинские корсеты, белые или бежевые — ни цвета, ни узоров. Мистер же Гэш хотел нечто вдохновенное, что не походило бы на бандаж, поддерживающий дряблые мышцы, нечто такое, что не стыдно было бы показать, раздеваясь перед женщинами, нечто притягивающее взор и отвлекающее от студенистого пуза.

Змеиная шкура являла собой очевидный выбор. С ней не могло быть промашки в любом заведении на Оушн-драйв. Мистер Гэш выбрал кожу гремучих змей, поскольку женщины, соглашавшиеся пойти с ним, обычно были опасными извращенками и, по его рассуждению, останки ядовитой рептилии возбудят их сильнее, чем шкура обычного боа или питона. Все это время корсет из кожи гремучих змей исправно служил мистеру Гэшу в смысле житейском и косметическом. Без него он чувствовал себя неловко — раздутым и, как ни странно, ниже ростом! Без корсета фирменная пиджачная пара мистера Гэша не сидела бы как влитая, нечего и мечтать.

Ничего этого Твилли Спри не знал. Он только понял, что нанес исключительно хороший удар, и враг прогнулся, но не сполз на пол, задохнулся, но не вскрикнул, поморщился, но не закатил глаза, теряя сознание. И потому Твилли в отчаянии обхватил мистера Гэша за пояс, пытаясь опрокинуть навзничь и отнять пистолет. Но тут в ухе взорвалась бомба, а перед глазами заплясали раскаленные добела звезды. Мелькнула мысль — это начало еще одного сна. Однако то был не сон.

23

Ветерок пах хорошо. Но что важнее, он был вкусным — дразнящим пиршеством для собачьего обоняния. В нем ощущался легкий душок енота, мускусная струя самки опоссума, знакомый аромат беспутного кота и призрак новых интригующих лесных запахов, которые требовали немедленного исследования. Ночь манила Макгуина, и поскольку с едой покончено, отчего бы не ответить на зов? Вот только Дези.

Она прижимала его к себе, а для лабрадора-ретривера на свете нет ничего милее нежности человеческой самки. Они все пахнут фантастически! Макгуин разрывался между первобытным стремлением обследовать и пометить территорию и благоприобретенной тягой к ласке.

Все сомнения решил выстрел, такой громкий, что Макгуин подпрыгнул. Но этот звук всколыхнул заученные ответные действия, накрепко отложившиеся в короткой собачьей памяти. Выстрел означал, что надо бежать! Это хорошо запомнилось с тех зябких рассветов, что он провел на болоте с Палмером Стоутом. Выстрел — знак, что с неба повалятся утки! Теплые, мокрые, вкусные утки! Их надо вынюхать, добраться к ним вплавь, вытащить из озера и удрать галопом, чтобы жадно сгрызть, пока не отобрали орущие человеческие самцы. Вот что для Макгуина означал выстрел.

Вырвавшись из ласковых рук Дези, он сиганул в окно (взвизгнув, когда чиркнул швом на брюхе по запорной кнопке) и бросился в мглистую тьму на поиски... уток? Но где искать?

Мистер Гэш проводил его взглядом и сказал:

— Вот и решилась проблема собаки.

Он вытолкнул из машины безжизненное тело Твилли Спри, захлопнул дверцу и перебрался на заднее сиденье к Дези. Он рассчитывал перетащить ее на кровать в заднем отсеке фургона, но та была завалена изгрызенными игрушками и вся в собачьей шерсти. Мистер Гэш предпочитал секс, после которого не требовалось пылесоситься с ног до головы.

— Раздевайся. — Он приставил пистолет к виску Дези. Она механически сняла рубашку, лифчик и джинсы. Мистер Гэш вытряхнулся из пиджака и свободной рукой аккуратно его сложил.

— Подложи под голову, — сказал он, передавая пиджак Дези.

— А брюки? — Ее охватил непередаваемый ужас, и собственный голос показался эхом в пещере. Где-то в глубине сознания не затронутая страхом его часть подсказывала тянуть время, насколько это возможно, и чем-то занять чудовище, отдалить кошмар.

— Чего брюки?

— Они мокрые.

— Ну да, от дождя.

— Понятно, только мне от них холодно. Снимите, пожалуйста. И рубашку. — Дези лежала на спине, прикрывая руками грудь. Теперь речь идет о выживании. Твилли ничем не поможешь, он убит или умирает. Если она уцелеет, потом поплачет над ним.

Мистер Гэш сдвинулся на край сиденья и сказал:

— Не шевелись. Даже глазом не моргни.

Он расстегнул ботинки и поставил их под сиденье. Потом стянул промокшие брюки и положил на подголовник сиденья, за ними последовали кобура и рубашка.

— Что это? — Даже в темноте Дези разглядела необычную часть одежды.

— Пуленепробиваемый жилет, — соврал мистер Гэш.

— Это змеиная кожа?

— Ага. Хочешь потрогать?

— Нет.

— Она ведь неживая. Давай, потрогай.

Дези подчинилась и кончиками пальцев провела по морщинистой чешуйчатой коже. Ее передернуло не от прикосновения, а от мысли, откуда это взялось.

— Пожалуйста, снимите его, — попросила она. Возясь со шнуровкой корсета, мистер Гэш пробурчал:

— По-моему, ты чего-то не понимаешь. У нас тут не медовый месяц. В полицейских протоколах это называется «насилие при отягчающих обстоятельствах». А ты с каждой минутой только отягчаешь эти самые обстоятельства.

Он взгромоздился на Дези, и она, как робот, обхватила его за плечи, ощутив их сальность. Что-то твердое уперлось ей в шею; Дези поняла — пистолет.

— О, черт! — выругался мистер Гэш.

— Что?

— Крыша протекает.

В потолке фургона Дези разглядела дырку с десятицентовую монету. Ее пробила пуля, когда убийца ударил Твилли пистолетом и случайно нажал курок. Капли падали Гэшу на голую спину.

— Прямо мне в задницу, — недовольно поделился он.

Мистер Гэш сел и торопливо заткнул дырку скомканным купоном — скидка на собачий корм со вкусом курицы. Потом снова улегся на Дези и вздохнул:

— Ну вот. Наконец-то.

Дези не стала сопротивляться — этот человек слишком силен. У нее был другой план — она прикажет всему телу бесчувственно замереть. Дези выработала этот способ, когда валандалась с Эндрю Беком в многочисленных побрякушках. Оцепенелый самогипноз оправдывал себя и с Палмером Стоутом в те ночи, когда его дурь с «поляроидом» становилась невыносимой.

Фокус заключался в том, чтобы вообразить: она существует в позаимствованном теле, в нем можно видеть и говорить, но не чувствовать. И вначале Дези совершенно не ощущала мистера Гэша.

— Щас, секундочку... — пыхтел он в глубокой сосредоточенности. — Погоди немного...

У козла не встает! — возликовала Дези. Но затем радость сменилась унынием — он ее в любом случае убьет; может, прямо сейчас — в яростном припадке разочарования.

— Ну же, помоги мне, крошка...

В угрюмой решимости мистер Гэш елозил по Дези, ударяя бедрами, шлепаясь ей на грудь и упираясь подбородком ей в лоб...

Дези сдерживала рвотные позывы — от мужика несло вонью застарелого пота, смешанной с запахом сладкого одеколона и несвежего белья.

— Я... не... привык... — отдуваясь, пыхтел мистер Гэш.

Дези содрогнулась от его жаркого гнилого дыхания.

— Не привык к чему — к женщинам? — спросила она. — Вы бисексуал?

— Нет! Отвык... от одной женщины... Обычно... их больше...

— Сколько?

— Две... три... Иногда четыре. — Он рассказал, что ему нравилось делать (и что делали с ним), когда он свисал с потолка в своей упряжи из шкур ящериц.

— Да уж, — сказала Дези. — Но тут, начальник, я ничем помочь не могу.

Мистер Гэш перестал елозить и приподнялся на руках.

— Можешь. Полно всякого, что ты можешь сделать, миссис Стоут.

Твилли очнулся, лежа ничком в грязи. Приподнял голову и отсморкнул сгустки грязи.

Голова! Такой боли он еще не испытывал. Хотел сплюнуть и снова едва не отключился. В левом ухе гудел пожарный набат. Вся левая часть лица пылала огнем — казалось, она перетекает и раздувается.

Кажется, меня наконец-то застрелили, подумал Твилли. Это его разозлило, но не особенно испугало. Хроническая проблема всей его жизни — гнев вытеснял нормальные оправданные страхи. У Твилли отсутствовал здоровый инстинкт самосохранения.

Он перевернулся на спину и увидел звезды, исчезавшие за легкой завесой быстрых облаков. Стояла ночь, дождь почти перестал. Твилли не понимал, где он находится и зачем, но чувствовал, что скоро вспомнит. Ошупал голову — здоровенная шишка, но пулевой раны нет. Пальцы стали липкими, Твилли поднес их к лицу — посмотреть, какого оттенка кровь: чем светлее, тем лучше. И тут понял, что левым глазом не видит.

— Черт! — пробормотал он.

Твилли осторожно потрогал пальцем глазницу и с облегчением убедился, что глазное яблоко цело. Он медленно приподнялся на руках, покачиваясь в хлюпающей грязи. Звезды и облака бешено закружились над верхушками деревьев. Твилли терпеливо дождался, пока мир притормозит. Здоровым глазом он разглядел по бокам крупные неподвижные предметы: слева — бульдозер, справа — автофургон размером с катер.

Уже что-то, похвалил себя Твилли.

Постепенно паровозный гудок в голове стих, и Твилли различил другие звуки: шум ветра в соснах, какое-то странное бряканье, похожее на колокольчик в санях...

А из машины слышалась приглушенная возня.

Хватаясь за бампер, который заметно раскачивался, Твилли попытался встать. Он поднялся, и закружилась голова, затошнило. Тем временем бряканье приблизилось, и Твилли подумал: может, это в голове что-то отвязалось или сломалось?

Но вот фургон действительно раскачивался — не сильно, но достаточно, чтобы нарушить хлипкое равновесие Твилли. Не удержавшись, он упал на колени и, привалившись к машине, прижался щекой к холодному железу. Шаря в поисках опоры, Твилли нащупал ручку на дверце.

Повиснув на ней, словно пьяный скалолаз, он тянул и тянул, пока замок не щелкнул, и тяжелая дверца открылась. Твилли не удержал ручку и безвольно плюхнулся в грязь. Мигая, он смотрел в небо, а в ушах нарастал звон колокольцев приближающихся саней. А где же снег? сонно подумал Твилли.

Чуть позже он увидел и сани, что пронеслись над ним массивной черной тенью, на мгновенье закрыв звезды и облака. Он почувствовал их запах, но пахло от них совсем не Рождеством. Пахло большой мокрой собакой. Из машины донесся испуганный вскрик, и Твилли вдруг вспомнил, где он и что случилось. Вспомнил все.

— Он думает, это игра, — объяснила Дези.

— Убери его!

— Он больно не сделает.

— Сними с меня эту сволочь, я ее прикончу!

Шавка каталась на нем, будто на пони! Мокрая, мерзкая псина! Желтые собачьи клыки держали Гэша за шею — не прокусывая кожу, но достаточно крепко, чтобы взбеленить человека, отнюдь не любителя животных. (Запись, где чау-чау жует хозяйские яйца, Гэш считал одной из самых душераздирающих в своей обширной коллекции.)

— Я пристреливал собак и за меньшее, — прошипел он.

— Он думает, мы играем.

— То есть он уже выкидывал такие штуки? Когда вы трахались?

— Для него это борьба понарошку. Он терпеть не может, когда о нем забывают. — Из-за двойного веса и запаха двух животных, лабрадора и мистера Гэша, Дези говорила с трудом.

— А кто его научил открывать дверь машины? — подозрительно спросил мистер Гэш.

— Не знаю. Это что-то новенькое.

— Вели ему слезть! Скотина весит тонну!

— Макгуин, место! — чуть слышно проговорила Дези.

Пес не тронулся с места, его хвост радостно колотил по обшивке сиденья.

— Он меня всего обслюнявил! — заорал мистер Гэш. С уха у него свисала нитка слюны. Гэш отвел пистолет от Дези и сунул себе за голову, ткнув ствол в челюсть лабрадора.

— Это большая глупость, — сказала Дези.

— Что? — Треклятая шавка должна сдохнуть. Во-первых, она прервала рьяные усилия достичь эрекции, а во-вторых, слюнями испоганила волосы.

— Вы хоть знаете, какая крепкая у такой собаки голова?

— О чем ты говоришь, миссис? Это сорок пятый калибр.

— У него башка — словно шлакоблок. Пуля может отскочить и срикошетить в нас. Это нужно учесть, вот и все.

Этого мистер Гэш не учел. Баба права. Тварь у него точно на спине. К тому же стрелять придется через плечо, вслепую. Очень рискованно.

— Черт! — Вечер получался совсем не по плану. — Сколько времени он обычно так торчит?

— Пока не надоест. Или пока не проголодается. — Дези боялась, что сейчас задохнется под тесной тяжестью.

— Если он снова пернет, гад буду, нажму курок.

— Это вы ему скажите, а не мне, — пробормотала Дези.

Твилли Спри стоял на четвереньках в слякоти и через открытую дверь смотрел на заднее сиденье. В зеленоватом свете потолочной лампочки виднелись Дезирата Стоут с собакой и непристойно распростертый между ними мистер Гэш. Никто Твилли не заметил, и он, недолго послушав напряженную беседу, скользнул, точно водяной клоп, под днище фургона.

Проклятый пес ее погубит, подумал Твилли.

Скоро у Гэша сдадут нервы, и он откроет пальбу. Требовалось как-то убрать Макгуина с убийцы, а потом убийцу — с Дези.

— Пошел вон с меня, сволочь такая! Вон пошел! — Ярость мистера Гэша нарастала.

Твилли облизал губы и попробовал свистнуть. Ничего не получилось — его колотило от холодной сырости.

— Что вы делаете? — послышался голос Дези.

— Дело делаю, — ответил голос мистера Гэша.

Машина опять стала раскачиваться. Твилли энергично растер липкое от крови лицо. Он хотел свистнуть; это был условный двойной свист, которым Макгуина звали на ужин. Твилли сложил губы трубочкой и свистнул. Теперь вышло.

Фургон перестал раскачиваться. Послышался вскрик, потом шум и удивленный лай. Пес выпустил убийцу и выскочил из машины отыскать источник приглашения на ужин. Брякающий ошейник рассказывал о перемещениях вечно голодного лабрадора, которому понадобится несколько секунд, чтобы унюхать, где скрывается Твилли.

— Что это был за звук? — орал на заднем сиденье мистер Гэш.

— Какой звук? — отвечал Дезин голос. — Птица, наверное.

— Нет, никакая не птица!

Твилли опять с переливом свистнул. Лапы Макгуина напряглись, он выцеливал свой ужин.

Погоди немного, мысленно просил его Твилли, пожалуйста. Наверху опять зашумели — мистер Гэш выбирался из фургона.

— Так и есть, — послышался его голос. — Кто-то тут колобродит. Какой-то сволочной баламут.

Твилли затаил дыхание, когда под задний бампер сунулся подергивающийся нос Макгуина. Пес заскулил и заскреб землю. Нет! умолял Твилли. Фу!

Наконец в поле зрения появились две долгожданные бледные ступни.

— Черт! Холодно! — просипел мистер Гэш, ступив в грязь.

Твилли смотрел из своего убежища на белые костлявые ноги, похожие на дрожащие под ветром осинки. Потом ухватил их за лодыжки и дернул. Убийца с воплем грохнулся на землю. Макгуин недоуменно взвыл и отскочил.

Твилли вывинтился из-под машины и бросился на барахтающегося в грязи убийцу. Шмат слякоти залепил Твилли здоровый глаз и окончательно лишил зрения. Он наносил бешеные, но безвредные удары по литым плечам и рукам мистера Гэша, который просто оттолкнул его и выстрелил.

Теперь Твилли знал наверняка — он убит. Пуля попала в грудь справа и свалила на землю. Твилли даже не упал, а свернулся.

Он еще слышал шум ветра. Всхлипы Дези. Причудливый звон колокольчика на санях в лесу. Стук своего сердца.

Казалось, он даже слышал, как из дырки в груди вытекает кровь.

А потом возник странный, очень низкий и незнакомый голос.

— Дальше я командую, — сказал он.

— Что? Черта едва! — Это мистер Гэш, убийца.

— Мальчика забираю.

— Старый хрыч! Надо было шлепнуть тебя еще тогда, на дороге. Пшел вон отсюда!

— Мистер, бегите! Позовите на помощь! Пожалуйста! — Это кричала Дези.

— Заткнись! — Это опять убийца. — Сейчас снесу башку этому старому пердуну.

— Я ведь сказал, мальчик — мой. — Низкий голос был поразительно спокоен.

— Ты трехнутый или как? Наверняка, — сказал мистер Гэш. — Плевать, одним дохлым баламутом больше.

Твилли казалось, его куда-то уносит, словно он скользит на кружащем плоту по неторопливой реке. Если это смерть — совсем недурно. А если всего лишь сон, то и просыпаться не стоит. Ему задолжали много снов за двадцать шесть лет.

Вдруг пришла мысль свистнуть Макгуину; собака — всегда хорошая компания на реке.

Я ведь сказал, мальчик — мой.

О ком это он? Какой мальчик?

Твилли еще успел подумать, почему не слышит, как свистит собаке, и почему вдруг вообще ничего не слышит.

24

— Чего ты хочешь, Вилли?

Извечный вопрос. Палмер Стоут, позвякивая кубиками льда в стакане, ждал ответа вице-председателя Комитета по ассигнованиям.

— Ну и манеры у тебя, Палмер, — сказал Вилли Васкес-Вашингтон. — Ладно, я тебе отвечу. Хочу, чтобы досточтимый Ричард Артемус не поганил мне весенний отпуск. Хочу оказаться на следующей неделе в Канаде и не желаю быть в Таллахасси на какой-то дурацкой «специальной сессии».

— Понимаешь, Вилли, уже поздно...

— Нечего тут понимать. Дело не в бюджете на образование, амиго, а в идиотском мосте на Кретинский остров, хотя я полагал — нет, ты мне сказал, — что все давным-давно улажено. — Вилли Васкес-Вашингтон помолчал, отхлебнув чая со льдом. — А потом вдруг твой губернатор Дик блокирует проект. Собственное детище! Зачем?

В ответ Стоут по-всегдашнему закатил глаза — мол, лучше бы тебе этого не знать. Они сидели в баре «Поклонник», где совсем не хотелось пересказывать отвратительную сагу о похищении собаки. Ведь именно сюда тот псих прислал гадкую посылку с лапой. К досаде Стоута, поговаривали, что после этого бармен назвал новый коктейль «Собачья лапа».

— Ладно, можешь не отвечать, — сказал Вилли. — Мне-то что, это не моя проблема.

— Эй, ты же получил городской общественный центр!

— Не начинай все заново.

— Ах, извини. Общественный центр поддержки. Девять миллионов баксов, не так ли?

— Отстань!

— Послушай, я лишь говорю... — Лоббист сбавил тон, поскольку не желал, чтобы казалось, будто он оскорбляет коренного американца, в чьих жилах течет африканская, гаитянская, латиноамериканская и азиатская кровь (в любой комбинации, если Вилли Васкес-Вашингтон не врал хотя бы про одно из меньшинств, представителем которых он является). К тому же клиентура клуба ценителей высококачественных сигар была непреклонно англосаксонской, и присутствие цветного (особенно безукоризненно одетого, как депутат Васкес-Вашингтон), как и отрезанная собачья лапа, заставляло многих недоуменно приподнять бровь.

— Вилли, я лишь говорю, — продолжил Палмер Стоут, — что губернатор выполнил свою часть сделки и сделал, как ты хотел. Разве нельзя теперь помочь ему выбраться из гадкой ситуации? Такие тогда сложились обстоятельства.

— Извини, старина.

— Без тебя нам не справиться.

— Я знаю. — Вилли Васкес-Вашингтон барабанил пальцами по дубовой стойке бара. — Когда угодно, только не сейчас, Палмер. Я уже давно планировал этот отпуск.

Стоут знал, что все это полная лажа. Поездка негласно оплачивалась крупной медицинской страховой компанией в знак благодарности Вилли Васкес-Вашингтону, чье своевременное вмешательство прервало расследование (результаты которого могли быть очень и очень неприятны) весьма сомнительной лечебной практики, а именно: компания поощряла, когда ее получавшие гроши телефонистки коммутатора сами принимали решения об операции тяжелых больных. Но (криво усмехнулся про себя Стоут) неожиданная удача: Вилли Васкес-Вашингтон каждую субботу играл в гольф с членом Государственной комиссии по страхованию.

— Вилли, а как такой вариант: мы доставляем тебя на голосование по Жабьему острову, а потом сразу назад в Банф. Туда и обратно частным самолетом.

Вилли Васкес-Вашингтон посмотрел на Стоута, как на червяка, вдруг вылезшего из плюшки.

— Прям-таки на голосование и обратно? Попробую еще раз объяснить: я не могу покинуть специальную сессию и уехать кататься на лыжах, как бы мне того хотелось. Почему? Потому что газеты возьмут меня за задницу и распнут, поскольку все они купились на губернаторскую чепуху и полагают, что мы съезжаемся голосовать за выделение денег бедняжкам школьникам. Пресса не знает о твоих финтах с мостом. И получается — отдуваться мне одному, это понятно? — Теперь Вилли понизил голос: — Я в безвыходном положении, старина. Если я появлюсь на сессии, это означает — никаких катаний на лыжах, что невероятно огорчит жену и детишек, а потому извини — стало быть, никакого нового моста досточтимому Дику и его приятелям.

Палмер Стоут спокойно махнул бармену — мол, повтори. Он угостил Вилли сигарой (настоящий «Монтекристо Особый, №2») и поднес огонь. Тупик в беседе слегка раздражал, но сильно не беспокоил. Стоут был опытен в улаживании проблем с важничающими придурками и надеялся, что придет время, когда он будет этим заниматься уже в Вашингтоне, где напыщенное самомнение возведено в культ. Пока же он согласен оттачивать навыки в кишащем жадюгами болоте под названием Флорида. Найти подход, использовать влияние и завязать знакомства — так поступали все лоббисты. И лучшие из них — быстро соображающие, находчивые и изобретательные — разрешали кризисные ситуации. А Палмер Стоут считал себя одним из самых лучших в этом деле. Виртуозом.

«Буревестник»! Господи святый боже, проект поимел его, куда только можно! Стоил ему жены, собаки и едва ли не жизни, но Стоут не позволит лишить себя репутации специалиста. Нет, проклятая сделка будет завершена. Мост профинансируют. Покатятся грузовики с цементом, поднимутся многоэтажные дома, зазеленеют поля для гольфа. Все будут счастливы: и губернатор, и Роберт Клэпли, и даже капризуля Вилли Васкес-Вашингтон. И все потом скажут, что ничего бы не состоялось без кудесника Палмера Стоута.

А сейчас, глядя на вице-председателя Комитета по ассигнованиям сквозь трепещущую голубую дымку, Палмер шепнул:

— Он хочет переговорить с тобой, Вилли.

— Мне казалось, это твоя работа.

— С глазу на глаз.

— С какой стати?

— Дик — публичный человек, — сказал Стоут.

— Хренов торгаш.

— Он хочет компенсировать твои неприятности и узнать, как это лучше сделать.

— И конечно, до начала сессии?

Стоут заговорщически кивнул.

— На следующей неделе приплывут кое-какие денежки. У тебя как со школами в округе? Новая школа нужна?

— Шутишь? — рассмеялся Вилли. — Все окраины обеспечены новыми школами.

— Это неважно, — сказал Стоут. — Есть государственный пирог, федеральная программа, а кому достанется — лотерея. Подумай.

— Не верю я в эту чепуху.

Стоут достал ручку, что-то написал аккуратными печатными буквами на бумажной салфетке и подвинул ее Вилли Васкес-Вашингтону. Тот прочитал, усмехнулся и перекатил во рту сигару.

— Ладно, — сказал он. — Я с ним встречусь. Где?

— Есть идея. Ты когда-нибудь участвовал в настоящем сафари?

— Куда уж нам, дикарям.

— Нет, Вилли, тебе понравится, клянусь. — Стоут подмигнул и попросил счет.

Взгляд депутата вновь упал на бумажную салфетку, которую он предусмотрительно смял и бросил в пепельницу. Возвращаясь в Майами, он опять вспомнил написанное Палмером Стоутом, и представил пятифутовые буквы на мраморном фасаде:

СРЕДНЯЯ ШКОЛА ИМЕНИ ВИЛЛИ ВАСКЕС-ВАШИНГТОНА.

Аса Ландо заставил Дургеса посмотреть рог. Первоклассный, ничего не скажешь. Однако...

— Сколько лет носорогу? — спросил Дургес.

— Честно — не знаю, — ответил Аса. — Сказали, девятнадцать.

— Да? Тогда я — еще младенец.

Это был самый старый из всех виденных Дургесом носорогов, даже старше и немощней носорожихи, добытой для Палмера Стоута. Этот был фунтов на пятьсот тяжелее, что все-таки являлось слабым утешением. Животное доставили в «Пустынную Степь» из заповедника в окрестностях Буэнос-Айреса. Его «отправили в отставку», потому что он спал в среднем двадцать один час в сутки. Туристы думали, что он гипсовый.

— Ты говорил, цена не имеет значения, — сказал Аса. Дургес жестом его прервал:

— Все верно. Базара нет.

— Его зовут Эль Хефе. — Аса произносил «Джефи».

— Зачем ты мне это рассказываешь? — рявкнул Дургес. — Мне его имя ни к чему. — Если притвориться, что животные в «Пустынной Степи» действительно дикие, то все эти охоты казались менее липовыми, и тогда спокойней спалось. Но зверь с кличкой — это ручной зверь, и Дургесу не удавалось обмануть себя, что все это имеет хоть какое-то отношение к охоте. Так же опасно и напряженно, как выслеживать ручного хомяка.

— Эль Джефи означает «босс», — уточнил Аса. — По-испански. Его как-то называли и по-американски, но я забыл.

— И не вспоминай. Выкинь из головы.

Дургес угрюмо привалился к воротцам носорожьего стойла в изоляторе №1. Подогнув ноги, огромное животное лежало на соломенной подстилке и сопело в глубоком и, вероятно, беспробудном сне. Шкура в ярких сочащихся пятнах какой-то невиданной экземы. Вокруг пергаментных ушей роились зеленые мухи, глаза в коросте зажмурены.

— А чего ты хотел, Дург? — сказал Аса. — Просиди целых пять дней в ящике.

Ручкой швабры Дургес осторожно потыкал недвижимое толстокожее. Сморщенная серая кожа дернулась, но никакого внятного отклика не последовало.

— И потом, ты сказал, что неважно, какой носорог, главное — рог, — оправдывался Аса. — Ты говорил брать любого.

Дургес хрустнул пальцами.

— Я помню, Аса. Ты тут ни при чем.

— Чего уж тут, в такие-то сроки. И они ж под охраной, носороги и слоны. Берешь, что дают.

— Все нормально, — сказал Дургес. Угадывалось, что Эль Хефе некогда был крепким, откормленным и ухоженным. Сейчас он стар, невероятно стар и изможден долгим перелетом в духоте. — Он хоть немного бегает? — Аса уныло помотал головой. — А ходить-то может?

— Иногда. Он вышел из ящика.

— Ура.

— Там место под горку.

— Черт! — потерял терпение Дургес. — К еде-то он подходит. Смотри, какой здоровенный.

— Понимаешь... это... — прокашлялся Аса. — Еду ему приносили — ветки, траву и все такое. Он стоял целый день на одном месте и жрал все, что сваливали у него перед носом. Найдите ему большое тенистое дерево, сказали мне, и он никуда не денется.

— Не сомневаюсь.

— Так и устроим охоту — под огромным дубом.

— Дубы у нас есть, — вздохнул Дургес.

Потом возникла мысль: а вдруг удастся одним выстрелом убить двух зайцев? Может, важный охотник от мистера Стоута согласится на черного африканского носорога вместо гепарда? Даже спящая, зверюга производила впечатление. А передний рог Эль Хефе был просто класс, а Стоут обещал отвалить за приличный экземпляр пятьдесят штук. Только вот не попытается ли таинственный мистер Йи перебить цену...

— Мне нужно позвонить, — сказал Дургес.

— Тут еще одно. Вдруг пригодится.

— Что?

— Он затоптал насмерть человека.

— Иди ты?

— Лет шесть-семь назад. Один идиот-турист забрался ему на спину и попросил жену сфотографировать. Вроде как он объезжает дикое животное. Аргентинцы рассказали, что старина Эль Джефи обезумел. Сбросил мужика на землю и растоптал ему башку в лепешку. Об этом писали все газеты Южной Америки.

Дургес ухмыльнулся:

— Значит, у нас не просто носорог, Аса. Это носорог-убийца. Всемирно известный!

— Точно. Так пригодится?

— Еще как! Позови меня, когда он проснется.

Мистеру Гэшу казалось невероятным, что глубокой ночью в лесу объявился бродяга с красным глазом и в диковинной клетчатой юбке. Да еще с пистолетом!

— Я сказал, мальчик — мой.

— Куда ты лезешь, старикан, а? — зыркнул мистер Гэш. — Рейнджер вонючий.

— Женщину тоже забираю. — Ханыга шевельнул пистолетом в сторону фургона с Дезиратой Стоут.

— Можешь забрать «мальчика». Он все равно подыхает. Что касается дамочки, — Гэш помахал пистолетом, — она остается со мной. А теперь вали отсюда на хрен! Считаю до шести.

Бродяга сверкнул белозубой улыбкой. С насквозь промокших косичек бороды стекали капли, срываясь с блеклых клювов идеально круглыми шариками. Вид и странное спокойствие этого человека выводили мистера Гэша из себя. Холод и отсутствие одежды лишали его психологического преимущества. По справедливости, у него беспроигрышное положение — курковому «смиту» не тягаться с верным полуавтоматическим «магнумом». Однако один удачный выстрел в темноте мог вывести в лидеры и бродягу.

Мистер Гэш избрал неспешную тактику, чтобы ему, не дай бог, не отстрелили пестик.

— Ну хавай тогда и собаку, — сказал он.

— Я еще не достаточно проголодался, мистер Гэш.

— Слушай, дед, что за педрильские выкрутасы? — Мистер Гэш перенес вес тела на одну ногу и с чавканьем выдернул другую из грязи. Ему слегка польстило, что бродяга знает его имя.

— Меня прислал губернатор, мистер Гэш. Здесь я командую.

— Ух ты! Губернатор?

— Так точно. Забрать юношу.

— А мистер Клэпли прислал меня абсолютно за тем же самым. По моим прикидкам, он-то платит получше губернатора. Стало быть, мы конкуренты, да?

За деревьями послышалось бряканье, и на краю опушки силуэтом появился Макгуин. Второй выстрел подстегнул его к новым бесплодным поискам падающих уток. И вот, вернувшись, он обнаружил только еще одного человека с оружием — необычно крупного, пахнущего костром и жареным опоссумом. Рот Макгуина наполнился слюной. Вывесив язык, он зарысил поприветствовать незнакомца в традиционной лабрадорской манере.

Мистер Гэш понял, что сейчас произойдет, и напряг руку, готовясь стрелять. Вот шанс, которого он ждал. Бродяга непременно взглянет на собаку. Никто не сможет игнорировать эту полоумную привязчивую тварь. Лишь только мужик отвлечется, мистер Гэш прострелит ему сердце.

Из машины раздался крик Дези:

— Макгуин! Ко мне!

Пес, естественно, не обратил внимания. Спеша к незнакомцу, он игриво перескочил через распростертого на земле окровавленного Твилли.

— Неслух! Ко мне! — безрезультатно кричала Дези.

Макгуин чувствовал, что здоровяк с оружием не представляет никакой угрозы; тут скорее светило угоститься опоссумом. Срочно требовалось подружиться...

Когда нос собаки скрылся под подолом клетчатого килта, мистер Гэш напряг палец на спусковом крючке. Он ждал реакции бродяги — чтобы тот удивленно отпрянул, возмущенно завопил, отшвырнул пса... Ждал движения. Любого.

Но бродяга даже не вздрогнул и не отвел ни пистолета, ни взгляда здорового глаза от мистера Гэша. Просто стоял и сиял улыбкой в безлунной ночи.

Улыбается, когда мерзкая здоровенная мохнатая тварь обнюхивает ему причинное место!

— Ты чокнутый ублюдок! — сплюнул мистер Гэш.

— Кто бы говорил, — раздался у него за спиной голос Дези.

Мистер Гэш обернулся: женщина стояла в дверях фургона, демонстрируя корсет из змеиной кожи. Посчитав, что вид миссис Стоут прикует внимание бродяги-извращенца, Гэш решил действовать.

— Все вы трехнутые! — рявкнул он.

В доли секунды до того, как мистер Гэш нажал курок, с ним приключилось нечто неожиданное. Бродяга дважды выстрелил. Первая пуля разнесла Гэшу правое колено и отбросила в сторону. Вторая догнала в падении и прошила навылет обе щеки.

Пока мистер Гэш бултыхался в грязи, у него из руки выбили пистолет, и здоровый ботинок жестко придавил горло. Гэш судорожно давился комком грязи и уже соскальзывал в темноту, когда огромная рука ухватила его за волосы, вздернула и усадила. Он зашелся кашлем и отхаркнул комок.

Но оказалось — это не грязь. Это внушительный кусок языка мистера Гэша, оторванный второй пулей. Только попытавшись заговорить, убийца осознал весь ужас произошедшего.

— Гхы... мье.. ауй... яхык... отхъеый!

Бродяга ущипнул его за подбородок:

— Недурно, старина. Ты мог бы стать звездой рэпа.

— Хукин фы хын!

Бродяга приподнял Гэша подмышки и швырнул головой в радиатор «бьюика». Голый и грязный мистер Гэш скорчился на земле. Он бы предпочел оставаться так бесконечно долго, пока не утихнет безумная боль. Однако у бродяги были другие планы.

Твилли больше не плыл по реке. Он лежал плашмя на откидном борте фургона. Хорошая новость — зрение более или менее восстановилось. Над Твилли склонились два силуэта: миссис Дезирата Стоут и высокий пожилой незнакомец с седыми косами на щеках. Незнакомец пальцем исследовал дырку в грудной клетке Твилли.

— Спокойно, сынок, — сказал человек.

— Кто вы?

— Называй меня капитаном, но пока заткнись.

— Милый, ты потерял много крови, — сказала Дези.

Твилли вяло кивнул. Его бы не удивило известие, что кровь вытекла вся до капли. Он с трудом поднимал веки.

— Как ты? — спросил он. — Что он с тобой сделал?

— Ничего, только месяца три-четыре придется отмываться в горячей ванне. Не беспокойся, у него ничего не вышло. Спасибо тебе, Макгуину и этому джентльмену.

Твилли глотнул воздуха.

— Здесь стреляли. Пахнет порохом.

— Я же велел тебе помолчать, сынок, — сказал капитан и обратился к Дези: — Есть что-нибудь чистое для перевязки?

Она достала из машины лифчик. Ножом капитан вырезал кусок набивки из чашки, соорудил тампон и осторожно заткнул рану.

— У меня в дождевике где-то телефон. Принесите, пожалуйста.

Твилли закрыл глаза. Дези взяла его руки в свои, показавшиеся необыкновенно горячими. Но скоро Твилли их уже не чувствовал, проваливаясь в забытье. Потом услышал пиканье телефонных клавиш и часть разговора. Голос капитана уводил в сон, третий сон в жизни Твилли. Возможно, и последний.

Не спишь, Джим?

Во сне Твилли оказался на пляже, очень похожем на Жабий остров. Стоял полдень.

Слушай, сколько нынче у губернатора простаивает вертолетов?.. Потому что один мне нужен. Самый быстрый.

Твилли гнался за черной собакой, а та преследовала человека. Они бежали изо всех сил.

Для мальчика, Джим... Пулевое ранение в грудь. Хорошо бы и врача с собой прихватить.

Твилли удалось поравняться с собакой, сделать рывок и обогнать ее. Он быстро нагонял убегавшего человека. Приблизившись, Твилли разглядел на нем мешковатые шорты и майку. Человек выглядел костлявым и старым, слишком старым, чтобы так быстро бежать.

Мы на острове. Можно вертушку посадить на пляже.

Твилли обхватил человека сзади, повалил на песок и готов был нанести удар, но вдруг увидел, что это его отец. Маленький Фил Спри подмигнул сыну и прочирикал: «Горизонт чист! Горизонт чист!»

Я взял того, кто стрелял в мальчика... Еще не решил, Джим, но ты не забивай себе голову.

Собака неистово залаяла и завертелась, бешено выписывая круги. Твилли оттолкнул отца и вскочил на ноги. По всему берегу, насколько хватало глаз, расположились сверкающие горчично-желтые бульдозеры. Они стояли на каждой дюне! Ряды машин с поблескивающими на солнце ножами изготовились к атаке, словно бронетанковая дивизия. «Горизонт чист!» — выпевал отец.

С женщиной все в порядке. Полагаю, она тоже захочет прокатиться на винтокрылой птице... Вот, она кивает. Тут еще фургон, его надо поскорее отогнать.

Твилли бросился к воде. Неудержимо лая, черный пес ринулся следом. Прохладная вода Залива была зеркально гладкой. Собака наконец замолчала, и Твилли расслышал бессмысленное пение отца, а еще — зловещий рокот бульдозеров, вгрызающихся в остров. Твилли подождал пса, и они вместе поплыли к горизонту. Небо над ними потемнело от птиц, спугнутых с острова шумом землеройных машин. Заплывая все дальше и дальше, Твилли боялся, что опять посыплются в море окровавленные, изуродованные чайки, крачки и водорезы. Ему этого не вынести, он чересчур ослаб, он сломлен. Твилли понимал: если птицы опять будут падать, все кончено. Чудовищный дождь его утопит. Ему не пережить собственного сна.

Хорошая новость. Я тоже прилечу с вертушкой... Есть одно дельце, и ты мне поможешь, лейтенант.. Потому как ни за что не захочешь это пропустить, вот почему.

25

О, мистер Гэш сопротивлялся.

Но какое сопротивление с размозженным коленом и без куска языка? Да еще боль. К тому же он был абсолютно голым, что серьезно ломало его личный стиль схватки без правил. Тем не менее он сумел выдать пару хуков правой, которые любого послали бы в нокдаун.

Однако на бродягу в клетчатой юбке удары заметного действия не возымели, и теперь он тащил мистера Гэша вниз по склону холма. Холм не являлся природным творением, поскольку Жабий остров был плоским, как сковородка; холм воздвигли землеройные машины. Это был курган из выбранной земли, кустарников, пней — остатков вторжения грейдеров в сосновый бор. Перекинув мистера Гэша через плечо, словно куль с известью, бродяга спускался по рыхлой насыпи. Похоже, он спешил. Мистер Гэш неистово молотил кулаками, и по меньшей мере два мощных удара пришлись по ребрам и почкам, но бродяга даже не охнул и не остановился. Невнятно лопоча, Гэш колотил его по спине. Он понимал — намечается нечто неприятное, только не знал — что.

У подножия холма бродяга сбросил Гэша и развернулся в обратный путь.

И что дальше? подумал мистер Гэш. Он еще раз попытался достать бродягу жестоким ударом, но лишь сорвал зашпиленную клетчатую юбку, оказавшуюся финишным флагом с автогонок. Гэш промокнул ею кровь, с дырок в щеках. Обрубок языка пекло жуткой болью. Лежа на сопревшем древесном мусоре, мистер Гэш обдумывал варианты. Их мало. Искалеченная правая нога не действовала, бежать или идти, даже на четвереньках, не получится. Придется ползти, и надо поторапливаться — бродяга может вернуться, чтобы его прикончить.

Неимоверным усилием мистер Гэш перевернулся на живот. Вытянув руки, вцепился в промокшую землю и подтягивал себя, пока не ткнулся подбородком в костяшки. Он продвинулся фута на два, не больше.

Дохлый номер, подумал мистер Гэш. По голой заднице ползло какое-то насекомое, он неловко хлопнул себя по ягодицам. С другой стороны холма раздался шум заведшегося двигателя: не автомобиль, слишком грохочет. Он становился все громче, и мистер Гэш вытянул шею, вглядываясь в сумрак. Разумеется, он понял, что это за шум. Сам вел такую же хреновину в ту ночь, когда позаботился о баламуте Бринкмане. И вот она вырисовалась прямо над ним на вершине холма. Гэш узнал массивные квадратные очертания, уловил едкий запах выхлопа. Высокая фигура высунулась из кабины и снова скрылась; ясно — отпустить тормоз.

— Хвою махь! — простонал мистер Гэш.

Содрогающийся бульдозер с ревом съезжал с холма. Торопясь, мистер Гэш попытался оттащить себя с его дороги и почти успел. Гусеница бульдозера пришпилила к земле только нижнюю половину его тела.

Мистер Гэш мог дышать, и это обнадеживало. Как ни странно, не чувствовалось боли ниже пояса, это хорошо. Гэш сделал вывод, что бульдозер не смял его, а лишь вдавил в рыхлый грунт. Машина отрыгивала выхлопные газы прямо в лицо (а это плохо); при спуске, наверное, скособочило патрубок. Жгло веки, сводило живот. Когда-нибудь горючее кончится и двигатель заглохнет, но Гэш сомневался, что, дыша в ядовитом облаке, к тому времени останется в сознании. Тело уже корежили судороги, голову окутывало дурманом.

Перед лицом Гэша возникли ботинки, покрытые засохшей грязью. Потом двигатель чихнул и смолк. Дым рассеялся, и мистер Гэш, приподнявшись на руках, пил свежий воздух. Бродяга присел рядом; в звездной ночи его стеклянный глаз мерцал, как отполированный рубин.

— Вот здесь ты и умрешь, — сказал одноглазый.

— Йегх.

— Точно, Игги. Все кончено.

Игги? Сучий потрох издевается над моей прической! вскипел мистер Гэш.

— Ты уже умираешь, поверь мне. Я знаю, как погибают в дорожных авариях. Это про тебя.

— Йегх, йегх!

— Может, ты не заметил, но твоя задница под гусеницей «Д-6». Двадцать тон крепкой стали. Насчет примирения с богом не знаю, но, по-моему, самое время попросить прощения у леди за то, что хотел ее обидеть. Позвать ее?

— Игхи ы а'уй, кофёй!

Бродяга поднялся.

— Для человека, у которого из ушей течет кровь, ты выбрал самое неверное из возможных решений. Ну извини, Игги, мне еще нужно отыскать собаченцию.

— ПОФОЙ А'УУУУЙ!

Мистер Гэш уронил голову. Потом услышал хруст веток под тяжелыми шагами, удалявшимися к лесу.

Вот же идиот! изумился мистер Гэш. Не пристрелил! Да я к рассвету отсюда выберусь!

Не теряя времени, он стал откапываться из-под гусеницы бульдозера. Это была трудная задача. Поскольку мистер Гэш лежал на животе, пришлось закинуть руки назад и работать ими, как черепаха лапами. Через двадцать минут убийственного труда он выдохся. По плечу у него ползла сороконожка, но не было сил ее прихлопнуть. Мистер Гэш провалился в сон.

Разбудил его вертолет. Рассвело, розовело высокое небо. Вертушка приземлилась неподалеку; мистер Гэш ее не видел, но слышал стрекот винтов. Он поднял голову и дико взвыл — боль дала о себе знать. Жуткая, рвущая жилы и дробящая кости боль. Гэш в отчаянии увидел, что немногого достиг яростной работой: он выкопал жалкие пригоршни грязи вокруг ног, на которых прочно расположился гусеничный бульдозер «Д-6». Невозможно было вытянуть себя и на миллиметр. После третьей попытки мистер Гэш сдался.

Теперь он думал не о бегстве, а о том, чтобы выжить. Вертолет! Сейчас машина поднимется — слышно, как взвыли двигатели. Гэш судорожно шарил вокруг себя, ища что-нибудь, любую вещь, чем можно привлечь внимание пилота. Взгляд упал на матерчатый комок, валявшийся в грязи. Юбка сумасшедшего бродяги, клетчатый финишный флаг, весь в потеках засохшей крови. Мистер Гэш схватил его и отряхнул.

С ревом, от которого раскалывалась голова, над верхушками сосен появился черно-серый реактивный вертолет. Флагом в вытянутых руках мистер Гэш бешено подавал знак, раскачиваясь корпусом взад-вперед, словно дворник на ветровом стекле. Убийца обретал совершенно неизведанный опыт: отчаяние. Он размахивал флагом с пылом пьяного футбольного болельщика, страшась, что пилот не заметит его, измазанного грязью и наполовину придавленного бульдозером.

Так и случилось. Вертолет облетел опушку, но не завис. С резким креном он взял курс на север и ужужжал прочь.

Флаг выпал из рук мистера Гэша. Он переживал настоящую агонию. От пояса вниз — мертв. От пояса вверх — каждая клеточка точно раскаленный уголек. Голова гудела, руки отваливались, рот с огрызком языка будто полон осколков стекла. По небритым скулам к подбородку бежали противные теплые струйки — кровь из ушей.

Сволочной бродяга-баламут оказался прав — все кончено.

Или еще нет?

Мистер Гэш заметил на земле небольшой предмет, который не видел в темноте. Чуть прикрытый пальмовым листом, он лежал близко, но рукой не дотянуться. Прямоугольный предмет из черной пластмассы, похожий на дистанционный пульт видеомагнитофона или на пистолетную обойму.

Или на сотовый телефон.

Мистер Гэш подтянул его обломком ветки. В дурмане нажал кнопку. Телефон бойко пикнул и залился персиковым светом. Мистер Гэш уставился на клавиши. Побелевшие губы растянулись в безрадостной ухмылке.

— Добрые вести, Боб, — сказал Палмер Стоут.

— Хорошо бы.

Они встретились в полдень в клубе «Лобок» и теперь заняли отдельную кабину, где подавалось шампанское, а танцовщицы терлись о клиентов.

— Помнишь прошлый раз здесь? — спросил Стоут. — Я тогда законтачил с одной Памелой Андерсен Ли.

— Свинья ты, — невесело ответил Клэпли.

— Возвращаюсь к холостой жизни и двигаюсь дальше!

— Это и есть твоя новость?

— Нет, новость грандиозная.

Клэпли выглядел так, будто год не спал. Он угрюмо перебирал пальцами золотую цепочку на шее. К столику приблизилась танцовщица и представилась Сынди, через «ы». Клэпли сунул ей десятку и велел убираться.

— Как я понимаю, ты своих Барби не нашел, — сказал Стоут.

— Они мне звонили.

— Ну? Уже что-то.

— Из резиденции мистера Авалона Брауна. — Клэпли глотнул бурбона. — Он вербует инвесторов для своего новейшего проекта кинокартины. Катя и Тиш считают, было бы мило с моей стороны его поддержать. Они, естественно, получат главные роли в фильме.

— Под названием...

— «Удвой наслаждение».

— Ага. Художественный фильм, — сочувственно улыбнулся Стоут. — И сколько ты согласился инвестировать?

— За сто тысяч долларов мистер Авалон Браун обещает сделать меня полноправным партнером. Я бы мог заказать его убийство за десятую часть этой суммы.

Стоут внутренне вздрогнул. Скандал с грязным убийством может все разрушить: сделку «Буревестник», шансы Дика Артемуса на переизбрание и (что весьма немаловажно) карьеру самого Стоута.

Он положил руку на плечо Клэпли.

— Боб, я говорю последний раз: плюнь ты на этих потаскух. Двигайся дальше, как я.

— Не могу.

— Нет, можешь. Давай-ка вместе прошвырнемся по бабам.

— Знаешь, что у меня в карманах?

— Куклы?

— Точно.

— Сколько? — удрученно спросил Стоут.

— По две в каждом кармане.

— Это что, Барби-вибраторы?

— Пошел ты! Я скучаю по двойняшкам и хочу, чтобы они вернулись, — сказал Клэпли, отгоняя еще одну танцовщицу. — Говорят, если я не помогу с фильмом, обреются наголо и уедут в Кингстон.

— На солнечную Ямайку?

— Там штаб-квартира «Студии Авалона Брауна».

— Умоляю тебя, пусть едут.

— Ты что, глухой? Этому не бывать. — Клэпли зашелся дребезжащим смехом. — Потому-то существуют и процветают такие, как мистер Гэш. Это его хлеб.

— В связи с чем сообщаю долгожданную хорошую новость: наша досадная проблема с Жабьим островом решена. Парень, что украл мою собаку, лежит в больнице с дыркой сорок пятого калибра в груди.

— Прелестно! Значит, мистер Гэш свободен для заказа.

— Насчет мистера Гэша не знаю, — сказал Стоут. — Я получил информацию непосредственно от губернатора, но в детали он не вдавался. Главное, чокнутый парень наконец-то вне игры. Кстати, с Дези и Магарычом все в порядке. Хотя мне и все равно.

Клэпли смотрел мимо Стоута на танцовщицу в соседней кабинке. У девушки были длинные золотистые волосы, высокая грудь торчком и пухлые налакированные губы.

— Близко... — Клэпли разговаривал исключительно сам с собой. — Будь она повыше...

— Блин! Ты дослушаешь или будешь возиться со своими куколками? — Стоут сдернул обертку с сигары и театрально прикурил.

Он был в своей стихии и наслаждался.

Не отрывая глаз от стриптизерши, Клэпли спросил:

— Что с деньгами для моста? Скажи, что все улажено.

— Почти, Боб. На девяносто девять процентов дело решенное.

— Кто этот один процент?

— Вилли Васкес-Вашингтон.

— Опять!

— Не беспокойся. Он почти наш.

— Это я уже слышал, — усмехнулся Клэпли. — Как думаешь, какой у нее рост? У блондинки.

— Знаешь, Боб, чертовски трудно определить, когда у нее ноги закинуты за голову.

— Как я понимаю, у тебя еще какой-то план?

— Да, и отличный.

— Рассказывай.

— Мы берем Радужного Вилли на охоту — я, ты и губернатор Дик. Это в частном заповеднике округа Марион, я тебе рассказывал. Поохотимся, выпьем, покурим, поболтаем. Нам надо подружиться с Вилли во что бы то ни стало.

Клэпли нахмурился.

— Ну уж нет! Я не отдам свою кошку этому заморышу.

— Погоди, в том-то и дело. Дургес, мой проводник, говорит, что на ранчо прислали паршивого гепарда. Полный калека.

— И это хорошая новость?

— Нет, Боб, хорошая новость в том, что Дургес достал носорога на замену. Настоящий убийца! — Стоут выдержал эффектную паузу. — Несколько лет назад затоптал человека насмерть.

Клэпли резко повернулся к Стоуту и с дрожью в голосе спросил:

— А рог?

— Огромный! — прошептал Стоут. — Порошка будет до черта!

— Господи! Невероятно!

Клэпли нырнул руками под стол и зашарил в карманах. Стоут сделал вид, что ничего не заметил.

— Когда едем? — Клэпли задыхался.

— В эти выходные. Дургес сказал — чем раньше, тем лучше.

— Все! Теперь Катя и Тиш ко мне точно вернутся, я знаю. — Клэпли весь сиял. — Бегом домой прибегут за хорошей дурью; особенно когда узнают, что я сам подстрелил здоровенную тварь. Подумать только, носорог-убийца! Они вмиг бросят этого говнюка с марихуаной.

— В таком случае и убивать его не придется, да? — Стоута всякий раз корежило при мысли о психопате Дикобразе.

— Откровенно говоря, — пожал плечами Клэпли, — лучше потратить деньги на что-нибудь другое. Мистер Гэш обходится недешево. — Он выдернул сигару из кармана Стоута. — Как, впрочем, и ты, Палмер. Сколько будет стоить это дополнительное удовольствие? Не забудь, ты задолжал мне гепарда и все такое. Так сколько?

— Ни цента, Боб. Охота на мне.

— Весьма любезно.

— Но за рог ты платишь отдельно по оговоренной цене. Такие условия.

— Принято с удовольствием. Кстати, твои сигары «Коиба» — фальшивка.

— Что? Быть того не может.

— Определяется по ярлыку, Палмер. Видишь эти черные точечки? Они должны быть выпуклыми и прощупываться. Так делают на фабрике в Гаване. А на твоих, — Клэпли помахал сигарой перед носом Стоута, — точки гладкие. Значит, это фальсификато.

— Это невозможно, — пыхтел Стоут. — Триста долларов коробка, покупал на Пристани Хемингуэя. Не могут они жульничать.

Он вынул сигару изо рта и, положив на край стола, неприязненно уставился на ярлык.

Роберт Клэпли поднялся и похлопал Стоута по спине:

— Не огорчайся, приятель. К охоте на Носорога я достану настоящие «Маккой».

В этот момент полицейская патрульная машина въехала в черные кованые ворота губернаторского особняка в Таллахасси. Агент ФОП махнул лейтенанту Джиму Тайлу, чтобы проезжал, но двух его спутников окинул тяжелым недоверчивым взглядом: черную собаку н человека, одетого неподобающе для обеда с главой администрации. Гостей встречала Лиза Джун Питерсон.

— Рад тебя видеть, — сказал Сцинк, целуя ее в щеку. — Чудесно выглядишь.

Лиза Джун зарделась. Тайл стрельнул в друга пронизывающим взглядом, а тот ответил сияющей невинной улыбкой.

— Удалось отправить его в душ, — сказал полицейский. — Но это все.

— Он прекрасно выглядит, — ответила Лиза Джун.

Бывший губернатор Клинтон Тайри был в туристских ботинках, ярко-оранжевом дождевике и таких же штанах, в новой купальной шапочке (с узором из ромашек) и жилете из шкур чихуахуа.

— Для особых случаев, — пояснил он.

— О господи, — промолвил Джим Тайл.

— А сегодня как раз такой.

Лиза Джун промолчала; определенно у жилета была своя история, но столь же определенно Лиза Джун не желала ее узнать. Девушка присела перед Макгуином и почесала ему горло.

— Ай, какой симпатичный мальчик!

— Нормальный пес, — согласился Сцинк. — Но явно не самая яркая лампочка в люстре.

Лиза Джун коснулась его руки:

— Пойдемте. Он вас ждет.

— Ой, я прям весь дрожу от волнения!

— Не начинай, — сказал Джим Тайл. — Ты же обещал.

Сцинк обратился к Лизе Джун:

— Не обращай на Джима внимания, дорогуша. Он просто злится, что я потерял его мобильник.

Лиза провела гостей в столовую. На обед подавали пальмовый салат, суп из моллюсков, медальоны из оленины и лаймовый пирог.

Лиза Джун изобразила причудливый реверанс и объявила с нарочито гнусавым южным говором:

— Да-ары Фло-ориды, собранные в ва-ашу честь, cap!

Сцинк расположился во главе длинного стола.

— Это губернаторское место, губернатор, — серьезно сказал полицейский.

— Да, Джим, я помню.

— Не делай этого.

— Чего — этого?

Лиза Джун успокоила:

— Все в порядке, лейтенант. Губернатор Артемус полностью проинструктирован.

— При всем уважении, я очень сильно в этом сомневаюсь.

Через боковую дверь стремительно вошел Дик Артемус — элегантный, подтянутый, само обаяние: свежевыбрит и румян, волосы блестят и тщательно расчесаны, сияющий взгляд зеленых глаз безоблачен. Клинтон Тайри поднялся, и губернатор по-медвежьи его облапил, точно давно утраченного брата-близнеца.

— Просто не верится, что вижу этого уникального человека! — Глаза Дика Артемуса явственно увлажнились.

Припав на колено, он потискал загривок Макгуина и заворковал:

— Привет, парнишка! Рад, что у тебя по-прежнему два уха. Значит, злодей все же не обидел песика.

Сцинк бросил на Джима скептический взгляд.

— Это большая честь для меня. — Дик Артемус поднялся с колена.

— Отчего же?

— Потому что вы — легенда, губернатор.

— Я всего лишь маленькая сноска в учебнике истории.

— Не желаете стакан апельсинового сока? — предложила Лиза Джун.

— Благодарю. Погуще, с мякотью, — ответил Сцинк.

— И мне! — воскликнул Дик Артемус. — Лучший сок — который можно жевать. Позвольте спросить, что это за красивые штучки привязаны к вашей бороде?

— Клювы канюков.

— А! Я было подумал, орлиные. — Артемус подал знак лакею: — Шон, апельсиновый сок губернатору, а мне, пожалуй, «отвертку» со льдом. А как вы, ребята?

Джим Тайл и Лиза Джун в один голос отказались от выпивки.

— Ну расскажите же, как вам показалось старое местечко? — затрещал Дик Артемус. — Дом номер семьсот по Норт-Адамс-стрит.

— Почти все то же самое.

— Нахлынули воспоминания?

— Скорее зароились.

Губернатора понесло:

— При вас уже был спортивный зал? Не хотите совершить экскурсию?

Сцинк посмотрел на Лизу Джун:

— Он что, серьезно? — И запрокинув голову, загоготал: — Экскурсию!

За обедом велась светская беседа. Дик Артемус был чемпионом мира по светским беседам. Джим Тайл сидел напряженно и приканчивал блюда со скоростью на грани приличия. Он был категорически против этой встречи, поскольку невозможно было предсказать, как поведет себя Клинтон Тайри, вернувшись в особняк через столько лет. Полицейский не тешил себя надеждой, что нынешний губернатор понравится бывшему и тот проявит хотя бы тень уважения. Ничего хорошего из этого визита не выйдет, говорил Джим Тайл, но Лиза Джун Питерсон обещала предупредить губернатора Артемуса.

А Дик Артемус и не думал беспокоиться; он считал себя совершенно неотразимым сукиным сыном и искренне верил, что может внушить приязнь любому. Ему льстило, что легендарный Клинтон Тайри пожелал с ним встретиться.

— Расскажите, что случилось с вашим глазом, — прощебетал он.

— Если расскажете про свои волосы.

На помощь пришла Лиза Джун:

— Губернатор Тайри лишился глаза много лет назад при жестоком ограблении.

— Вообще-то это было старое доброе покушение, — сказал Сцинк, заглатывая кусок пирога со взбитым кремом. — Теперь меняю глаз, как белье. Этот подружка раздобыла мне в Белграде. — Он постучал по красному глазу зубцами серебряной десертной вилки. — Говорит, стибрила его у цыганского барона, и я склонен ей верить. Ловкая циркачка.

Губернатор Артемус покивал, словно подобные разговоры ему не в новинку. Тут его внимание отвлекло нечто тыркавшееся ему между ног — Лабрадор выпрашивал подачку. Дик Артемус добродушно сунул ему корочку хлеба.

— Теперь поговорим о деле, — сказал он. — Прежде всего, губернатор, позвольте поблагодарить вас, что разыскали этого беспокойного юношу.

— К сожалению, кое-кто нашел его первым.

— Да, лейтенант Тайл сразу же меня известил. Он также рассказал, как вы рисковали, чтобы парень остался в живых.

— Обещание есть обещание. — Сцинк звякнул вилкой о стол. — Я свое сдержал.

— Да, безусловно. — Артемус беспокойно поерзал, но сделал вид, что ему просто мешает пес под столом.

Лиза Джун понимала, что дело не в собаке. Джим Тайл тоже понимал.

— Вы говорили, что организуете для парня лечение.

— Верно.

— Где?

— Хм... Ну, где он захочет, — мямлил Дик Артемус. — Как он, кстати? Рана серьезная?

— Выкарабкается. Парень крепкий, — сказал Сцинк. — А для чего полицейские перед его палатой?

— Для охраны, — сухо ответил губернатор. — Ведь кто-то же пытался его убить.

— Значит, он не арестован?

— Насколько мне известно, нет. Мистер Стоут не заинтересован в судебном преследовании. Он считает, подобная реклама нежелательна, и я не могу с ним не согласиться.

— Хорошо. — Сцинк оперся локтями на стол. — Теперь насчет моего брата.

— Да? — Губернатор украдкой бросил беспокойный взгляд на Лизу Джун.

— Дойл, — подсказала та.

— Верно, Дойл Тайри! — Дик Артемус облегченно вздохнул. — Смотритель маяка. Безусловно, он может оставаться там, сколько пожелает. Залив Хилсборо, так?

— Соколиная бухта. — Сцинк повернулся к Лизе Джун Питерсон. — Вы не против, если мы с губернатором поговорим наедине?

Лиза Джун пыталась возразить, и Джим Тайл поддержал ее тяжелым вздохом, но Дик Артемус отмахнулся:

— Лиза Джун, почему бы вам не прогуляться с псом и не показать ему наши великолепные старые сосны.

Через полчаса губернатору предстояло выступить с речью, и он не хотел, чтобы его видели со следами собачьих слюней на ширинке.

Когда они остались одни, бывший губернатор спросил нынешнего:

— Что с островом?

— В результате он будет просто прелесть.

— Он сейчас просто прелесть. Вы там бывали?

Дик Артемус покачал головой.

— Послушайте, вы же помните, как делаются подобные вещи. — Он высосал водку, гремя кубиками льда. — Человек выделил значительные суммы на мою кампанию и вправе рассчитывать на ответное уважение. Или послабления, если угодно. И должен признать, он все сделал по правилам с этим «Буревестником»: провел районирование, природные исследования, получил разрешения — все вроде по закону. Так мне докладывали.

— Стоило хотя бы взглянуть на остров, прежде чем позволить его губить.

— Губернатор, я понимаю ваши чувства...

— Ни хрена ты не понимаешь.

— Что вы делаете? Эй, отпустите!

Сон с бульдозерами снился бесконечно: хор ревущих машин гнал Твилли Спри все дальше от берега. Закончилось все так: с неба, как того и боялся Твилли, падали чайки. Птицы падали уже мертвыми и, врезаясь в океан, точно камни, поднимали султаны воды у его головы. Спасаясь, Твилли нырял, но едва выскакивал для глотка воздуха, как птицы, больно ударяя, падали на него. Скоро силы кончились, и он почувствовал, как погружается в ледяное кружево синевы и пены. Казалось, смерть когтями вцепилась в ноги и тянет вниз. Но потом что-то сильное схватило и потянуло его наверх из бурлящего холода, освобождая из хватких когтей.

Черный пес! Будто в диснеевском фильме, отважная собака бросалась на помощь и вытаскивала на воздух...

Оказалось, поднимала его не собака. Поддерживая Твилли голову, Дези приподняла его, чтобы поправить подушки. Он открыл глаза, и первое, что увидел — ложбинку в основании шеи. Твилли потянулся ее поцеловать, и, судя по боли, от движения раскололась грудь.

— Кому-то уже лучше, — улыбнулась Дези.

— Гораздо, — выдохнул Твилли.

— Тебе нельзя разговаривать и целоваться.

Она чмокнула его в лоб. Дурной знак. Прощаясь, женщины всегда целовали его в лоб.

— Прости за все, — сказал Твилли.

— Я там оказалась по своей воле.

— Ты уезжаешь?

Дези кивнула.

— В Атланту. Поживу пока у родителей.

— Я тебя люблю, — вяло сказал Твилли, хотя это была абсолютная правда. Как правда и то, что он, по обычаю, влюбится в первую женщину, которая с ним переспит.

— Я знаю, — сказала Дези.

— Ты потрясающе выглядишь.

— Это тебе после «демерола» кажется. Я сейчас страхолюдина. Лежи, отдыхай.

— А что тот человек...

— Ой! — Дези через одеяло ухватила Твилли за ногу. — Ни за что не догадаешься, кто это!

Когда она назвала имя, Твилли повел себя так, будто ему вкатили дозу чистого адреналина. Он рывком поднял голову и выпалил:

— Я слышал это имя! От матери.

— Клинтон Тайри?

— Мать рассказала всю его историю и считала героем, а отец говорил, что он сумасшедший.

— Знаешь, он приставал ко мне в вертолете.

— Ну! Это лишь подтверждает, что он в здравом уме. — Твилли слабо улыбнулся и откинулся на подушки.

— Еще он крайне отрицательно отозвался о моем муже. Сказал, эксгибиционист в школьном дворе и то порядочнее.

Твилли усмехнулся. Появилась суетливая медсестра, поправила капельницу и велела Твилли поспать. Уходя, она одарила Дези испепеляющим взглядом.

— Утром я разговаривала с Палмером, просто сообщила, что со мной все в порядке, — сказала Дези. — По-моему, он абсолютно счастлив. В выходные собирается на охоту с губернатором Диком и... угадай с кем? С Робертом Клэпли. Наверное, будут отмечать удачу с «Буревестником».

Твилли хмыкнул.

— На кого охотиться? Где?

— Милый, даже если б знала, не сказала бы. — Дези грустно улыбнулась и мягко провела пальцем по щеке Твилли. — Весь этот бред, что ты согласен убить... Ты отчаянный, если так пойдет дальше, все кончится твоей преждевременной смертью. Считай меня эгоисткой, но я не хочу быть рядом, когда это случится.

— Нужно верить. — Твилли был словно в тумане.

Дези невесело рассмеялась:

— Вера у меня есть. Мне до ужаса не хватает здравого смысла.

Она поднялась, и Твилли увидел, что на ней новое платье — цвета морской волны, на тонких бретельках. У него сжалось сердце.

— Хочу попросить тебя об одолжении, — сказала Дези. — Ты не мог бы присмотреть за Макгуином, пока я устроюсь? У мамы жуткая аллергия на собак.

— А Палмер?

— Ну уж нет! Может, мне не много достанется после развода, но Макгуина он не получит. Пожалуйста, позаботься о нем.

— Конечно. — Твилли любил пса и обрадовался возможности снова увидеть Дези, когда она будет забирать собаку. — Где он сейчас?

— С лейтенантом Тайлом и сам знаешь с кем еще. В мотеле, где я живу, не разрешают держать животных. — Дези взяла сумочку. — Пора на самолет... Обещай мне еще кое-что.

— Выкладывай.

Дези оперлась коленом на край кровати и наклонилась поцеловать Твилли — на этот раз по-настоящему.

— Не ложись ни с кем в постель на глазах у Макгуина, — прошептала она. — Он совсем запутается.

— Обещаю. — Твилли хотел в шутку ухватить Дези за бретельки, но она отстранилась.

— Поправляйся. За дверью четыре громилы полицейских, чтобы никто к тебе не сунулся.

Твилли попытался отдать честь, но едва смог поднять руку.

— До свиданья, милый.

— Погоди. А тот мужик, Гэш...

Взгляд Дези стал жестким.

— Дикий несчастный случай, — сказала она.

— Бывает. — Твилли вдруг неудержимо потянуло в сон. — Я люблю тебя.

— Пока, забияка.

АБОНЕНТ: Помоихе! Пвоху!

ДИСПЕТЧЕР: У вас что-то случилось?

АБОНЕНТ: Хга! Хвуфивох! Мейя пхигавиф буфговеха хех!

ДИСПЕТЧЕР: Буфговер? Простите, сэр, но не могли бы говорить отчетливее? Это пожарная служба округа Леви. Сообщите, что у вас произошло.

АБОНЕНТ: Хга! Помоихе! У мейя хпиа хгомаха... Пхигавифо... Мье нувха помох!

ДИСПЕТЧЕР: Сэр, вы говорите по-английски?

АБОНЕНТ: Эхо ахгфийфкий! Мье охгъеийи яхык! Их пифхофефа!

ДИСПЕТЧЕР: Пожалуйста, подождите, мистер Буфговер. Я переключу вас на сотрудника, который примет ваше сообщение...

АБОНЕНТ: Геееех! Помоихе! Пвоху!

ВТОРОЙ ДИСПЕТЧЕР: Diga. Donde estas? [34]

АБОНЕНТ: Аааааааааа!!!

ВТОРОЙ ДИСПЕТЧЕР: Tienes emergencia? [35]

АБОНЕНТ: Хвою махь! Я умиаю...

ВТОРОЙ ДИСПЕТЧЕР: Senor, рог favor, no entiendo nada que estas diciendo. [36]

АБОНЕНТ: Помоихе!.. Помоихе!

26

В бытность торговцем машинами Дик Артемус сталкивался со множеством раздраженных людей — побагровевших разъяренных клиентов, которые с пеной у рта доказывали, что их обжулили, надули, поймали на удочку, провели или еще как-нибудь облапошили. Их направляли к Дику, одаренному услужливой манерой, неиссякаемой сердечностью и поразительным умением привести совершенно обезумевших олухов в доброе расположение духа и внушить им любовь ко всему человечеству вообще. Каким бы очевидным ни был обман, ни один клиент не покидал кабинета Дика Артемуса рассерженным; все выходили умиротворенными, если не сказать — лучезарно безмятежными. Он владел даром, который восхищал других торговцев. Такие, как Дик, появляются на свет раз лет в пятьдесят.

На посту губернатора Флориды талант запудривать мозги исключительно пригодился Дику Артемусу. Даже самые заклятые политические недруги признавали, что Артемуса нельзя не полюбить после беседы с глазу на глаз. Как же могло случиться, подавленно размышлял Дик Артемус, что один лишь Клинтон Тайри оказался невосприимчив к обаянию его личности? Дик не только не нравился этому человеку, но просто вызывал у него отвращение. Артемус не мог прийти к другому заключению, исходя из того, что сейчас экс-губернатор держал его за горло, пригвоздив к деревянным панелям стены губернаторской столовой. Все произошло так быстро — Дика, словно тряпичную куклу, протащили через стол, сметая оставшийся душистый полумесяц лаймового пирога, — что он не успел звонком вызвать Шона или охрану.

Лицо Клинтона Тайри подергивалось, искусственный глаз блуждал, а хватка была столь крепка, что губернатор не мог выдавить ни слова. Именно это и сокрушало Дика Артемуса. Если б только безумный ублюдок чуть разжал руку, возможно, удалось бы отболтаться.

В суматохе с Клинтона Тайри слетела купальная шапочка, и сияющая, заостренная, как пуля, лысина усугубляла его зловещий вид. Вплотную приблизившись к измазанному десертом губернаторскому носу, он сказал:

— Надо бы выпотрошить тебя, как макрель.

Даже моргать Артемусу было больно, так его стиснули.

— Ничто не должно обеспокоить моего брата. Никогда, — хрипло прошептал экс-губернатор.

Дик Артемус умудрился кивнуть, хотя пальцы Тайри больно упирались в челюсть.

— Во что вы верите, сэр?

В ответ Артемус вопросительно пискнул.

— Каково ваше видение? Что вам нужно — жилые кварталы, торговые центры, трейлерные стоянки? Все больше, больше, больше? Больше людей, больше машин, больше дорог, больше домов. — Клинтон Тайри жарко дышал губернатору в лицо. — Еще, еще и еще? Еще, еще, еще, еще, еще, еще, еще...

Ноги Артемуса болтались — сумасшедший одной рукой приподнял его за горло. Губернатор в ужасе взвизгнул.

— Я был здесь не к месту. Дик, — продолжил Тайри. — Но ты-то! Это твое место и твое время. Лучше всего ты умеешь продавать, и каждый дюйм этого благословенного штата выставлен на продажу. Все было так же, когда я занимал твою должность, Дики, только теперь ставки повысились, поскольку все меньше добра для дележки. Сколько еще нетронутых островов?

Клинтон Тайри саркастически рассмеялся, выпустил Артемуса, и тот сполз по стене.

— Я знаю, что должен с тобой сделать, — сказал Тайри, склонившись над губернатором, словно могильщик. — Но это может повредить моим друзьям, так что...

Через секунду Артемус понял, что с него срывают пиджак, сорочку и галстук. Потом двести сорок фунтов одноглазого психопата коленом придавили голого по пояс губернатора к полу.

— Что вы делаете? — закричал Артемус. Ему грубым рывком запрокинули голову, и он увидел безжалостный красный блеск мертвого глаза Клинтона Тайри.

— Помолчи, губернатор Дик.

Артемус заткнулся и сосредоточил внимание на мочевом пузыре, дабы сохранить собственное достоинство, а равно и ковер в столовой. Если Тайри не собирается его убивать, что он задумал? Дик Артемус вздрогнул, когда ему расстегнули и сдернули брюки.

Господи, подумал он, это как в фильме «Избавление». [37]

Анус губернатора непроизвольно сжался, и вдруг подумалось: что, если помощь придет во время акта содомии? Газетные заголовки будут еще мучительнее самого изнасилования. Единственный губернатор Флориды, которого бывший губернатор трахал на полу в губернаторском особняке. Это войдет в учебники истории, горевал Дик Артемус, и не только сноской.

Еще страшнее угрозы публичного унижения была перспектива политического краха. Готова ли Флорида переизбрать обесчещенного главу администрации? Дик Артемус сильно в этом сомневался. Вспомнилось, как публика отнеслась к персонажу Неда Битти в конце фильма — парню сочувствовали, но очереди для байдарочного похода не выстраивались.

Корявая лапа сграбастала губернатора за ягодицу, и он приготовился к худшему. А затем показалось, что будто кожу царапает сучок или на ней играют похотливые женские пальчики — остро, но приятно. Дик Артемус не шевелился, на него снизошло странное умиротворение. Он лишь гадал, чем же там занят ненормальный здоровяк, который раздувает щеки и напевает себе под нос.

Странная процедура прервалась, когда распахнулась дверь и женский голос выкрикнул имя Клинтона Тайри. Изогнув шею, Дик Артемус увидел, что Лиза Джун Питерсон и лейтенант Джим Тайл, вцепившись в бывшего губернатора, под руки тащат его из столовой. Безумец ухмылялся, но сопротивления не оказывал.

Губернатор, пошатнувшись, поднялся на ноги, натянул трусы и пригладил растрепавшиеся волосы. Все будет шито-крыто — на Лизу Джун и полицейского можно положиться. Никто ничего не узнает! Дик Артемус поспешил в спальню за свежевыглаженной рубашкой, затем известил шофера, что готов ехать. Направляясь в «Клуб Фермеров», он бегло просмотрел в машине текст выступления, будто ничего сверхординарного не произошло. И только позже, уже покинув трибуну под вежливые аплодисменты, он выяснил, что сотворил с ним Клинтон Тайри. Услышав всхлип, агент ФОП, стоявший на карауле перед мужским туалетом, распахнул дверь и увидел, что губернатор Флориды со спущенными к щиколоткам семейными трусами в капельках крови, повернувшись к зеркалу, горестно изучает через плечо свой выпяченный молочно-белый зад.

— Сэр? — растерялся агент.

— Иди отсюда! — гаркнул Дик Артемус. — Вон!

Но агент успел увидеть и даже прочесть зеркально отраженное задом наперед слово ПОЗОР. Запекшиеся красным буквы, что начертал старательный клюв канюка, тянулись через голую задницу губернатора.

— На этот раз ты превзошел себя, — сказал Джим Тайл.

— Тюрьма? — спросил Сцинк.

— Либо психушка.

Лиза Джун Питерсон вмешалась:

— Вы что? Никакой тюрьмы. Ничего не было.

В патрульной машине Тайла они ехали в больницу. Полицейский с Лизой Джун сидели впереди, а Макгуин и экс-губернатор устроились двумя ароматическими грудами — черной и ярко-оранжевой — в отсеке для арестованных.

— Представьте, что будет, если губернатор Артемус прикажет открыть дело против губернатора Тайри, — продолжила Лиза Джун. — История получит огласку и станет сенсацией для газет по всей стране. Появятся публикации, но не такого рода, что вырезаются для семейного альбома Артемусов.

— Из-за чего сыр-бор? — раздалось сзади. — Даже шрамов не останется.

— По-моему, ты чего-то не понимаешь, — сказал Джим Тайл.

— Через пару недель его тощая задница будет как новенькая. Что такое? — оживился Сцинк. — Лиза Джун, ты смеешься?

— Не смеюсь.

— Нет, смеешься!

— Это было...

— Забавно? — подсказал Сцинк.

— Не то, что я ожидала увидеть, вот и все. — Лиза Джун сдерживала смех. — Ты сверху, а у него выставлена...

Вспомнив эту сцену, Джим Тайл тоже усмехнулся.

— Когда же мне можно домой? — спросил он.

— Как только вызволим парня, — ответили сзади.

— Если возникнут вопросы, вот что сегодня произошло, — сказала Лиза Джун. — Губернатор Ричард Артемус за обедом провел спокойную сердечную встречу с бывшим губернатором Клинтоном Тайри. Говорили, допустим, о рыбалке, об истории Флориды, обсуждалась структурная перестройка администрации... какой усердной работы требует должность главы штата. Встреча продолжалась менее часа, после чего бывший губернатор Тайри отклонил предложение совершить экскурсию по обновленной резиденции, поскольку имел предварительную договоренность навестить приятеля в местной больнице. Согласны?

— Класс! — сказал Джим Тайл.

— Губернатору Артемусу понравится еще больше, уж поверьте мне.

Сцинк приподнялся в обезьяннике.

— А что с мостом?

— И думать не моги, — встрепенулся Джим Тайл.

— Мне просто интересно.

— Ты свое дело сделал, губернатор.

— Расслабься, лейтенант.

Лиза Джун объяснила:

— На следующей неделе специальная сессия примет решение о выделении ассигнований на строительство. Как только это произойдет, начнутся работы.

Сцинк подался вперед, почерневшими от солнца пальцами уцепившись за металлическую сетку.

— Значит, запрет — вранье. Парня обманули.

— Разумеется. Они боялись, что он убьет твоего дружка. — Лиза Джун кивнула на дремавшего пса. — Их шантажировали, но уступить они не могли.

— Учитывая, что мост стоит двадцать восемь миллионов долларов.

— И это верно.

— К тому же не забудем, что херов губернатор Дик испытывает нежную привязанность к застройщику острова.

— Точно, — сказала Лиза Джун. — Но главное, все сработало — пес цел, жена мистера Стоута цела, а молодой мистер Спри получит необходимую медицинскую помощь...

— Только остров уделали, — фыркнул Сцинк.

В машине повисло невеселое молчание. Вот именно этого я и боялся, подумал Джим Тайл. Они сами напросились, когда вытащили его из болота и поставили жесткие условия.

— Губернатор, куда ты отвезешь парня? — спросил он.

— В безопасное место, не волнуйся.

— Пока не поправится?

— Конечно.

— А потом? — спросила Лиза Джун.

— А потом он может сжечь здание администрации, если пожелает, — проворчал Сцинк. — Я ему не папаша и не раввин. — Он снова свернулся, как огромная гусеница, пристроив бритую голову на сиденье. Лабрадор на секунду проснулся и лизнул его в лоб.

У дверей больницы Лиза Джун спросила:

— Вы уверены, что его можно перевозить? Полицейский сказал, что у Твилли Спри сквозная рана, задето правое легкое, сломаны два ребра, но главные вены и артерии не повреждены.

— Повезло парню. Во всяком случае, с ним, — он скосил глаза на заднее сиденье, — будет безопаснее всего. Кто-то же хотел прикончить мальчишку. Может, до сих пор хочет.

— Вдруг полицейские его не отпустят?

— Мисс Питерсон, в следующем месяце троим из них потребуется характеристика для повышения в чине. Угадайте, кто ее подписывает? — Джим Тайл снял зеркальные солнечные очки и положил в нагрудный карман. — Полагаю, они не станут поднимать шум, если мистер Спри захочет выписаться.

— Приходилось там бывать? — раздалось с заднего сиденья.

— Что, губернатор?

— Я спрашиваю Лизу Джун. Дорогуша, ты бывала на Жабьем острове?

— Нет.

— Тебе бы понравилось.

— Наверняка.

— Я хочу сказать, он бы тебе понравился таким, как сейчас. Без всех этих каналов, яхтенных стоянок и прочей туристической муры.

Лиза Джун повернулась к Сцинку.

— Я тебя прекрасно поняла, капитан.

Джим Тайл поставил машину в тень и приспустил задние окна, чтобы пес дышал свежим воздухом. Пока в палате сестра меняла Твилли повязку, все трое — Сцинк, Лиза Джун и Джим Тайл — ждали в коридоре. Тайл переговорил с четырьмя молодыми полицейскими, дежурившими у двери, и повел их в холл выпить кофе. Сцинк уселся по-турецки прямо на полу, а Лиза Джун, позаимствовав в комнате дежурных сестер стул с пружинной спинкой, устроилась рядом.

Сцинк смотрел на нее с добродушной насмешкой.

— Стало быть, собираешься засесть в Таллахасси. Изучить всю подноготную. Стать звездой. — Экс-губернатор подмигнул.

— Или напишу про тебя книгу.

— Мне нравится Грэм Грин. Хочется надеяться, что я бы его заинтересовал, — задумчиво произнес Сцинк. — Или, по крайней мере, показался порядочным человеком.

— Мне ты интересен.

— Нет, ты лучше напиши о придурочном губернаторе Дике и опубликуй книгу перед следующими выборами. Во будет удар по яйцам!

Обезьяний вопль Сцинка напугал пожилого пациента в гипсовом воротнике, катившего подставку с капельницей. Он совершил шаткий разворот на 180 градусов и поспешил укрыться в палате.

— Слушай, я подумала... — негромко сказала Лиза Джун.

— И я. — Капитан игриво ущипнул ее за лодыжку.

— Да не об этом!

— А стоило бы, это дело полезное.

— Я про новый мост, — прошептала Лиза Джун. — Проект «Буревестник».

— Ну?

— Сделка пока не закончена. Будет еще встреча. — Лиза Джун рассказала, кто туда собирается. — Разумеется, и Палмер Стоут. Он организует охоту.

— Где? — Сцинк поднял косматые брови.

— В этом проблема. Они отправляются на частное ранчо, где содержат зверей, близ Окалы. Туда пускают по приглашениям.

— Дорогуша, перестань.

— Допустим, ты туда проберешься. И я подумала, может, ты расскажешь им о Жабьем острове. Как рассказывал мне о Флориде той ночью у костра. Кто знает, вдруг они согласятся изменить проект? Ну, хоть оставят незастроенные участки с деревьями. Если тебе удастся склонить Дика на свою сторону...

— Ох, Лиза Джун...

— Дослушай! Если удастся склонить Дика, то и другие согласятся. Поверь, он бывает невероятно убедительным. Ты его не видел, когда он в ударе.

— Надеюсь, и не увижу. — Сцинк поигрывал клювами канюков. — Я только что нацарапал оскорбление на его филейной части. Он никогда не будет на моей стороне. И ты это знаешь. — Капитан откинулся к стене и обхватил колено. — Но я искренне признателен тебе за информацию.

Дверь в палату открылась, Сцинк и Лиза поднялись. Вышла миловидная сестра в веснушках и доложила, что мистеру Спри лучше с каждым часом. Лиза Джун дернула Сцинка за рукав:

— Я, пожалуй, вернусь на службу. У шефа сегодня много дел.

— Ты разве не хочешь взглянуть на отъявленного психопата, который похищает собак?

— Лучше не надо. Вдруг он мне понравится.

Сцинк кивнул.

— А это лишние хлопоты, да?

— Скорее страдания. — сказала Лиза Джун. — Если произойдет что-то плохое.

Сцинк обнял ее своими лапищами, и она почувствовала себя маленькой девочкой, спрятавшейся в домике.

— Таких переживалыциков, как ты и Джим, еще поискать, — сказал капитан.

Откуда-то из глубины его объятий Лиза Джун пискнула:

— Но попробовать-то можно, правда? Я имею в виду, объяснить им. Вреда ведь не будет.

— Это охота, дорогуша, а на охоте нельзя громко разговаривать. Надо помалкивать, чтобы незаметно подкрасться к зверю. — Сцинк поцеловал ее в лоб. — Извини за кутерьму на обеде. Может, как-нибудь свидимся?

— Когда захочешь.

— Пока, Лиза Джун.

— До свиданья, губернатор.

Они трахались на львиной шкуре под грустным взглядом стеклянных глаз убитых зверей и пойманных Стоутом рыб: буйвола, лесного волка, рыси с кисточками на ушах, лося, полосатого марлина, тарпона...

Потом Эстелла, проститутка с правыми взглядами, работавшая в «Поклоннике», спросила:

— Ты по ней скучаешь?

— Скучаю? Я ей дал пинка под зад! — заявил Стоут. — Вот пес — другое дело. С Магарычом было славно.

— Ну и гад же ты!

— Выпить хочешь?

— Не откажусь.

Оба голые, они курили отличные гаванские сигары. Этот сорт назывался «Ромео и Джульетта». Палмера Стоута приводило в восторг, что он отыскал партнершу, которая во время акта не выпускает изо рта зажженную сигару. Потом, если у него еще раз встанет, он сделает несколько снимков: они трахаются, сигара к сигаре — словно поединок дымовых труб!

Получив виски, Эстелла перевернулась на бок и погладила кудлатую каштановую гриву львиной шкуры.

— Ты сам пристрелил эту зверюгу?

— Я же говорил, милашка. Всех — сам. — Стоут потрепал темно-желтую шкуру, словно любимого скакуна по боку. — Этот сучонок был крепким орешком. Всадил в него три пули в упор.

Вообще-то потребовался один выстрел, но Стоута сбила с ног свора из четырнадцати полуголодных собак, которую Дургес использовал, чтобы загнать на дерево истощенное животное. Падая, Стоут дважды дернул спусковой крючок, и пули поразили соответственно злосчастного дрозда и пальму. Делиться этими колоритными подробностями с восхищенной Эстеллой Палмер не стал.

— Расскажи про Африку, — попросила гостья, выпуская из накрашенных губ сизое кольцо дыма.

— Про Африку? Ладно. — Основные знания о континенте Стоут черпал из телепрограмм «Нэшнл Джиогрэфик».

— Где ты завалил этого льва, в Кении?

— Точно. В Кении. — Стоут слизал с губ медовый налет «Джонни Уокера». — Африка... изумительная, — осмелился он наконец. — Невероятная.

— Ой, все бы отдала, чтобы как-нибудь туда съездить, — мечтательно сказала Эстелла, встряхнув волосами.

Стараясь не расплескать выпивку, Стоут осторожно перевернулся и ласково прилег подбородком на крутой зад подруги.

— Она такая большая, — прошептал он. — Африка.

— Да. Большая. — Эстелла призывно изогнулась, и Стоут проворно отпрянул, чтобы не подпалить сигарой ее разноцветные локоны.

— Кучу времени надо, милашка, чтобы объехать ее всю.

— Поехали вместе, Палмер! Ты будешь охотиться, а я собирать древности. Секс бесплатно. Ты оплачиваешь мои билеты на самолет, и я трахаюсь за так.

Стоута подмывало согласиться. Ей-богу, нужно куда-нибудь уехать. И поскольку законодатели на следующей неделе закончат обсуждение всякой чепухи... Почему бы не устроить отпуск с сафари в Африке? Когда он вернется, вещи Дези уже вывезут, и дом снова будет принадлежать только ему. Можно опять перейти к холостяцкой жизни. Стоут раздумал менять жилье — поди найди дом с такой замечательной комнатой для охотничьих трофеев.

— Надо посмотреть мой график, — сказал он, думая, что идею заморского путешествия в Африку предпочтительнее сначала подкинуть его пассии — двойнику Памелы Андерсон из клуба «Лобок». Стоут не мог вспомнить ее имени, хотя был уверен, что записал его на салфетке и спрятал в бумажник.

— А почему здесь пусто? — Эстелла показала на заметный прогал среди чучел.

— Тут будет черный носорог, которого я завалил пару недель назад.

— Носорог!

— Изумительный зверь. — Стоут мощно пыхнул сигарой. — Сама увидишь, когда чучело будет готово.

— Ты опять ездил в Африку? Когда? И почему не рассказал?

— Потому что мы с тобой, малышка, вечно говорим о политике. И потом, это была короткая поездка, всего на пару дней, — отмахнулся Стоут. — Кажется, в те выходные, когда ты отправилась на обед «Куэйла [38] в Президенты».

Эстелла перевернулась на спину.

— Погоди, ты поехал в Кению всего на выходные? Господи, ты и вправду заядлый охотник!

— О да. И опять поеду в субботу. — Стоут тотчас пожалел, что сболтнул.

Эстелла возбужденно села, расплескав виски на себя и Палмера.

— Можно мне с тобой? Ну пожалуйста!

— Нет, милая, на этот раз я еду по делу. Везу важного клиента, я обещал ему такого же носорога.

— Пустяки, я не буду вам мешать.

— Не могу, дорогая.

— Тогда привези мне хороший подарок, ладно? Только не дешевку — всякие там бусы или травяную юбку. Привези крутую резьбу по дереву или... Вот! Копье воина племени маcаи!

— Считай, оно уже у тебя, — сказал Стоут и уныло подумал: а это где найти в Окале?

— Ух ты! Прямиком в Африку! — Эстелла не сводила глаз в лиловой туши с трофеев Стоута — чучел зверей и рыб. — Знаешь, Палмер, я никогда не стреляла даже из игрушечного пистолета, но ежегодно делаю небольшие взносы в Национальную стрелковую ассоци