Book: Чему не бывать, тому не бывать



Чему не бывать, тому не бывать

Анне Хольт

Чему не бывать, тому не бывать

Для людей, по крайней мере современных, может быть только одна радикальная новость — притом всегда одна и та же: смерть.

Вальтер Бенъямин. «Центральный парк»

Она уже и сама не помнила, скольких она убила. Да это и не имело никакого значения. В большинстве профессий качество важнее количества, и ее профессия — не исключение. Жаль только, что удовольствие от удачно выполненной работы с годами утратило часть своей остроты. Она не раз задумывалась, не заняться ли ей чем-нибудь другим; время от времени ей казалось, что для такой, как она, жизнь полна возможностей. Вранье!.. Она слишком стара, чувствует себя уставшей, и то, что она делает, — единственное, что она умеет делать по-настоящему хорошо. И занятие прибыльное. Часовая оплата просто головокружительно высокая, хотя было бы странно, если б она такой не была. На то, чтобы после прийти в себя, всегда требуется немалое время.

А вот что ей действительно по душе — так это ничегонеделание. Там, где она находится, делать совершенно нечего, вот только почему-то сейчас это не приносит удовлетворения.

Но все-таки хорошо, что остальные не поехали с ней. Впрочем, в этом она не до конца уверена.

А у вина незаслуженно высокая цена — дорогое, а кислое.

1

Недалеко от Осло, на востоке, где горные хребты выравниваются вдоль городка на реке Нительва, за ночь замерзли машины. Их обладатели, натягивая шапки на уши и потуже завязывая шарфы, шагали по направлению к автобусной остановке на шоссе, в километре зверского холода от стоянки. Дома в небольшом тупичке закрывались от мороза сугробами, перегородившими подъезды к ним, и плотно задернутыми шторами. На старом доме у самого леса, с карниза над входом, несостоявшейся катастрофой свисала метровая сосулька.

Дом был как белый сугроб.

За дверью — замерзшее окошко в свинцовом переплете, литая латунная ручка, — в конце удивительно длинного коридора, в кабинете, в котором сразу бросался в глаза смелый союз минималистского искусства и роскошной мебели, за огромным письменным столом, между коробками с нераспечатанными письмами, сидела мертвая женщина. Голова была запрокинута, руки безвольно лежали на подлокотниках кресла. Широкая полоса запекшейся крови тянулась от нижней губы вниз, по обнаженному горлу, разделялась у груди надвое и вновь сходилась в одну на плоском животе. Нос тоже был окровавлен. В свете люстры он указывал, как стрелка, на темную дыру, которая когда-то была ртом. От языка остался только маленький кусочек, остальная его часть была вырезана искусной рукой, ровно и аккуратно.

В комнате было тепло, почти жарко.

Сотрудник уголовного розыска Зигмунд Берли наконец-то выключил мобильный телефон и посмотрел, прищурившись, на термометр за панорамным окном, выходившим на юго-восток. Температура упала уже до минус двадцати двух градусов.

— Очень странно, что стекло не лопается, — сказал он и осторожно постучал пальцами по стеклу. — Разница температур в помещении и на улице — сорок семь градусов. Интересно.

Кажется, его никто не слушал.

На мертвой женщине был только шелковый халат с золотыми отворотами. Пояс лежал на полу. Молодой полицейский из участка в Румерике, заметив его, невольно сделал шаг назад.

— Черт побери! — сказал он, сглатывая и смущенно ероша волосы на голове. — Я подумал, что это змея.

Недостающая часть языка, искусно упакованная в бумагу, как экзотический мясистый цветок лежала перед женщиной на письменном столе. Кончик высовывался из кроваво-красного обрамления — бледное мясо с еще более бледными сосочками, следы красного вина в складках и морщинках.

Полупустой бокал стоял на стопке бумаг на краю стола. Бутылки нигде не было видно.

— Можно мы хотя бы грудь ей прикроем? — хрипло спросил полицейский постарше. — Неудобно как-то...

— Подождем пока, — сказал Зигмунд Берли и положил мобильный телефон в нагрудный карман.

Он присел на корточки и пристально посмотрел на мертвую женщину.

— Это заинтересует Ингвара, — пробормотал он. — И его жену. Наверняка.

— Что?

— Ничего. Известно время смерти?

Берли, сдерживаясь, тихонько чихнул. От тишины, повисшей в комнате, у него шумело в ушах. Он неуклюже поднялся, ненужным движением стряхивая пыль с брюк. У входной двери стоял мужчина в форме. Он держал руки за спиной, переминался с ноги на ногу и, отвернувшись от трупа, смотрел в окно на елку, все еще наряженную к Рождеству. На ветках, припорошенных снегом, кое-где еще сохранились огарки разноцветных свечей.

— Здесь, что ли, вообще никто ничего не знает? — раздраженно спросил Берли. — У вас нет даже предварительного заключения о времени смерти?

— Смерть наступила вчера вечером, — ответил наконец другой полицейский. — Но еще слишком рано...

— ...утверждать, — закончил за него Берли. — Вчера вечером! То есть никакой определенности. А где?..

— Они уезжают каждый вторник. Семья, я имею в виду. Муж и шестилетняя дочка. Если вы об этом хотели спросить...

— Да, — сказал Берли и обогнул письменный стол. — Язык... — начал он, разглядывая сверток на столе. — Она была еще жива, когда его отрезали?

— Не знаю, — ответил полицейский. — У меня тут для вас есть разные бумаги, и, поскольку осмотр мы уже закончили и все вернулись в участок, вы, может быть...

— Да, — буркнул Берли, предоставив полицейскому самому догадываться, к чему именно относилось его согласие. — Кто ее нашел, коль скоро семья в отъезде?

— Слуга. Филиппинец, который приходит по средам, в шесть утра. Он говорит, что начинает убирать внизу, а потом поднимается наверх, чтобы не разбудить никого в такую рань. Спальни наверху, на втором этаже.

— Да, — повторил Берли без интереса. — Уезжают каждый вторник?

— Она же сама рассказывала в интервью, — подтвердил полицейский, — что она куда-то отправляет мужа с ребенком каждый вторник. Что она сама просматривает свою почту. Что это для нее дело чести...

— Похоже, что так, — задумчиво произнес Берли себе под нос и приподнял верхние письма в одной из коробок. — Хотя в одиночку со всем этим просто невозможно справиться. — Он еще раз оглядел труп женщины. — Sic transit gloria mundi, — сказал он, внимательно рассматривая провал ее рта. — Теперь-то ей нет особой пользы от ее известности.

— Мы тут подготовили кучу вырезок, они лежат... — начал полицейский.

— Хорошо, хорошо, — отмахнулся от него Берли.

Тишина будто сгустилась: не слышно было шагов на дороге, часы не тикали, компьютер был выключен, радио безмолвно смотрело на Берли с серванта у двери единственным красным глазом. На широкой каминной полке, раскинув крылья, стояло чучело канадского гуся — ноги выцвели, хвост лишился почти всех перьев. Ледяной день нарисовал чуть заметный прямоугольник на ковре у окна, выходившего на юго-восток. Кровь стучала в барабанных перепонках Зигмунда Берли. Стараясь избавиться от неприятного ощущения, — как будто он находится в мавзолее! — он потер указательным пальцем переносицу. Берли не мог определить, раздражен он или смущен. Женщина сидела в своем кресле, широко расставив ноги, с голой грудью и зияющей безъязыкостью. Казалось, что рана не просто лишила ее необходимого органа, но отняла все человеческое.

— Вы злитесь, если вас зовут слишком поздно, — произнес наконец полицейский, — поэтому мы оставили все, как было, хотя, как я уже сказал, мы почти закончили...

— Осмотр места происшествия так скоро не закончишь, — ответил на это Берли, — но все равно — спасибо. Это было умно с вашей стороны. Особенно в случае с этой женщиной. Газеты уже пронюхали?..

— Пока нет. Мы задержали филиппинца, он дает показания, и мы постараемся продержать его в участке как можно дольше. Там, снаружи, мы старались быть как можно более аккуратными. Очень важно найти следы, особенно когда такой снег. Соседи, наверное, немного удивлены нашей суетой. Но не думаю, что кто-нибудь из них успел что-то сообщить газетчикам. Их наверняка больше интересует сейчас новорожденная принцесса. — Мимолетная улыбка опять сменилась серьезным выражением на лице полицейского. — Это понятно... Но убита сама «Фиона на ходу». В собственном доме, да еще и таким образом...

— Задушена то есть? — кивнул на труп Берли.

— Так считает врач. Никаких колотых или огнестрельных ран. Посмотрите на шею, сами увидите.

— Ммм. Взгляните-ка сюда! — Берли изучал язык на письменном столе. Бумага была сложена очень искусно — в виде вазочки с отверстием для кончика языка и элегантными, симметричными крылышками.

— Похоже на цветок, — поморщился полицейский, — с чем-то гадким внутри. Сразу...

— Да, бросается в глаза, — перебил Берли. — Убийца должен был подготовить это заранее. Не представляю человека, который совершил бы такое преступление и после этого занялся оригами.

— Я не думаю, что он совершал действия сексуального характера.

— Оригами, — пояснил Зигмунд Берли, — это японское искусство складывания фигурок из бумаги. Но...

— Что?

Берли наклонился еще ниже к отрезанному языку. Старший полицейский сделал то же самое. Они стояли макушка к макушке, и их дыхание быстро настроилось на один ритм.

— Он не просто отрезан, — констатировал наконец Берли и выпрямил спину. — Кончик надрезан, преступник рассек его на две части.

Человек в форме повернулся к ним в первый раз с того момента, как Зигмунд Берли прибыл на место преступления. Полицейский был совсем юн: на лице еще никакой растительности, щеки покрыты прыщами. Язык нервно облизывал губы, кадык ходил вверх-вниз над узким воротничком.

— Можно я теперь уйду? — робко прохныкал он. — Можно, а?

— Наследник трона, — произнесла девочка и улыбнулась.

Полуголый мужчина медленно провел опасной бритвой по шее, сполоснул лезвие и обернулся. Девочка сидела на полу и продевала волосы сквозь отверстия в старой, порванной резиновой шапочке.

— Не можешь же ты так идти, — обратился он к ней. — Сними. Давай найдем ту шапку, которую тебе подарили на Рождество. Ты же хочешь быть красивой, когда в первый раз увидишь сестричку!

— Наследник трона, — повторила Кристиане и натянула шапочку еще ниже, на глаза. — Наследник короны. Короноследник.

— Ты, наверное, хочешь сказать «наследник престола», — поправил ее Ингвар Стюбё и вытер остатки пены для бритья. — Это тот, кто должен стать королем или королевой когда-то в будущем.

— Моя сестра будет королевой, — сказала Кристиане. — Ты самый большой человек на свете.

— Ты думаешь?

Он поднял девочку, усадил ее к себе на плечи и увидел в зеркале, что ее глаза беспокойно забегали, как будто ей казалось, что прикасаться друг к другу и при этом смотреть прямо в глаза — это слишком. Она была хрупкой и маленькой для своих почти десяти лет.

— Наследник престола, — обратилась Кристиане к потолку.

— Правильно. Мы ведь не единственные, у кого сегодня родился маленький ребеночек. Еще у...

— Метте-Марит такая хорошенькая, — перебила девочка и с силой захлопала в ладоши. — Она в телевизоре. Нам давали бутерброды с сыром на завтрак. Мама Леонарда говорит, что родилась принцесса. Моя сестра!

— Да, — согласился Ингвар, усаживая ее обратно и пытаясь снять шапочку, не выдирая волос. — Наша малышка — прекрасная принцесса. Но она не наследница престола. Как ты думаешь, как ее назовут?

Шапочку наконец-то удалось снять. Длинные волосы прилипли к изнанке, но Кристиане, кажется, совсем не заметила боли.

— Abendgebet, — сказала она.

— Это значит «вечерняя молитва», — объяснил он. — И ее не так зовут. Ну, я имею в виду девочку над твоей кроватью. Это немецкое слово, и оно просто объясняет, что девочка на картинке делает...

— Abendgebet, — упрямо повторила Кристиане.

— Мы можем спросить у твоей мамы, — сдался Ингвар, надевая брюки и рубашку. — Найди свою одежду. Нам пора идти.

— Идти. — Кристиане вышла в коридор. — Идти. С коровами, лошадями и маленькими кисками. Джек! Король Америки! Ты пойдешь с нами смотреть на ребеночка?

Из детской стремительно выбежала большая желто-коричневая дворняга со свисающим из улыбающейся пасти языком. Собака восторженно заскулила и начала носиться вокруг девочки кругами.

— Джеку лучше остаться дома, — посоветовал Ингвар. — Так где эта шапка?

— Джек пойдет с нами, — нежно возразила Кристиане и обвязала псу шею красным шарфом. — Наследница престола и его сестра тоже. У нас в Норвегии равноправие. Девочки могут делать что хотят. Так говорит мама Леонарда. А ты не мой папа. Мой папа — Исак. Это я тебе говорю.

— Это правда, — рассмеялся Ингвар. — Зато ты мне очень нравишься. А теперь нам пора идти. Джек останется дома, собак не пускают в больницу.

— Больница для больных, — сказала Кристиане, когда он надевал на нее зимнюю куртку. — Ребеночек не болеет. И мама не болеет. И все равно они в больнице.

— Ты настоящий маленький логик.

Он поцеловал ее в губы и натянул ей шапку пониже на уши. Вдруг она посмотрела ему прямо в глаза. Он застыл, как всегда в те редкие моменты открытости, которые вдруг позволяли ему заглянуть туда, где никто никогда не бывал.

— Родилась наследница престола [1], — торжественно объявила Кристиане, набрала побольше воздуха в легкие и продолжила цитировать утренние выпуски теленовостей: — Событие для страны, для народа и в первую очередь, конечно, для родителей. Мы особенно рады тому, что в этот раз родилась девочка.

С вешалки раздался еле слышный телефонный звонок.

— Мобильный телефон, — механически откликнулась она. — Дам-ди-ру-рам.

Ингвар Стюбё подошел к вешалке, рассерженно захлопал по карманам пальто и курток и, наконец, нашел то, что искал.

— Алло, — скептически произнес он в трубку. — Это Стюбё.

Кристиане начала спокойно раздеваться. Сняла сначала шапку, потом куртку.

— Минуточку, — попросил Стюбё в трубку. — Кристиане, перестань! Подожди немного...

Девочка уже успела раздеться почти полностью — на ней остались только розовые трусики и майка. Колготки она натянула на голову.

— Я не хочу даже говорить об этом! — отрезал Ингвар Стюбё. — У меня четырнадцать дней отпуска по уходу за ребенком. Я не сплю уже больше суток, Зигмунд. Да у меня ребенок родился меньше пяти часов назад, и теперь...

Кристиане спустила колготки на живот, как косы.

— Пеппи-Длинный-Чулок, — весело произнесла она. — Тра-ля-ля, тра-ля-ля.

— Нет! — возразил Ингвар так нелюбезно, что Кристиане вздрогнула и расплакалась. — У меня отпуск. У меня родился ребенок. Я...

Ее плач перешел в рев. Ингвар так и не смог привыкнуть к тому, что такой хрупкий ребенок может издавать столь оглушительные звуки.

— Кристиане, — с отчаянием сказал он. — Я злюсь совсем не на тебя. Я разговариваю с... Алло? Я не могу. Как бы увлекательно все это ни было, я просто никак не могу оставить сейчас семью. Пока, удачи.

Он щелкнул крышкой телефона и уселся на пол. Они давно уже должны были быть в больнице.

— Кристиане, — ласково обратился к ней Ингвар. — Моя маленькая Пеппи!

Можно было обнять ее, чтобы успокоить, но он знал способ получше: он начал свистеть. Джек привалился к нему и заснул, похрапывая; от его влажного дыхания на брюках у Ингвара появилось пятно. Ингвар свистел и напевал все детские песенки, которые мог вспомнить. Через сорок минут девочка перестала плакать. Не глядя на Ингвара, она сняла с головы колготки и медленно начала одеваться.

— Пора посмотреть на наследницу престола, — сказала она без выражения.

Мобильный телефон звонил семь раз.

Он немного поколебался и выключил его, не прослушав сообщения на автоответчике.

Прошло восемь дней, а полиция, очевидно, не продвинулась ни на шаг. Впрочем, это ее не удивляло.

Эти интернет-газеты — просто ужас какой-то, — подумала женщина с ноутбуком. Интернет обходился ей дорого. Ее очень раздражало, что деньги заканчиваются, пока она ждет соединения с Норвегией. Конечно, она могла подключиться к Интернету в кафе «Ше Нет», широкополосный канал стоил пять евро за пятнадцать минут, но, к сожалению, место было не слишком приятное: полно пьяных австралийцев и хвастливых британцев, особенно зимой. Так что она пока не стала этого делать.

В первые дни шумихи вокруг дела было до странности мало. Главной новостью оказалось рождение принцессы. Мир воистину хотел быть обманутым!

Наконец-то ей удалось зайти на сайт.

Женщина с ноутбуком терпеть не могла Фиону Хелле и ничего не могла с этим поделать. Газеты писали о Фионе как о «народной любимице». Похоже на правду: программу Фионы смотрело около миллиона человек каждую божью субботу вот уже пятый сезон подряд. Она-то сама посмотрела всего пару передач, как раз перед своим отъездом из Норвегии. И этого было более чем достаточно, чтобы понять, что она в кои-то веки согласна с той невыносимо снисходительной характеристикой, которую дают критики такого рода развлечениям. Собственно говоря, именно такая агрессивная статья в «Афтенпостен», написанная каким-то профессором социологии, и заставила ее усесться перед телевизором в субботу вечером и потратить полтора часа на «Фиону на ходу».



Хотя нельзя сказать, что эти полтора часа были потрачены впустую. Вот уже лет сто никто не пытался так ее спровоцировать. Участники были или идиотами, или глубоко несчастными людьми, ни в том ни в другом, конечно, не было их собственной вины. Фиона Хелле, в противоположность им, была успешной, расчетливой и не очень-то последовательной в своем популизме. Она вальсирующим шагом входила в студию в эксклюзивных нарядах, безнадежно далеких от уровня магазина «Н&М», а потом нахально улыбалась в камеру, пока все эти жалкие люди раскрывали перед ней свои безнадежные мечты, фальшивые ожидания и наглядно показывали крайнюю ограниченность своего интеллекта. Прайм-тайм.

Женщина, которая встала сейчас из-за письменного стола и вышла в чужую гостиную, не зная толком, что она собирается делать, не участвовала в общественной дискуссии, хотя и почувствовала соблазн это сделать после одной из передач «Фионы на ходу». Дописав до половины гневное читательское письмо, она посмеялась над собой и удалила документ. Остаток вечера она была очень оживлена.

Сон не шел, и она даже проглотила пару ужасных ночных фильмов на «ТВЗ» с кое-какой пользой для себя; по крайней мере теперь ей так казалось.

Читательское письмо в «Дагбладет» — это, конечно, совсем не ее формат.

Завтра она поедет в Ниццу и поищет там норвежские газеты.

2

В дом на две семьи в Тосене пришла ночь.

Довольно далеко, за забором в конце сада, на маленькой улице маячили три унылых фонаря. Лампочки давно разбила снежками разбаловавшаяся детвора. Соседи, наверное, решили, что им выпал отличный случай всерьез взяться за экономию электроэнергии. Небо было черным, с яркими звездами. На северо-востоке Ингер Йоханне с трудом нашла созвездие, которое показалось ей знакомым, и это заставило ее почувствовать, что она одна на всем земном шаре.

— Ты опять здесь стоишь, — посетовал Ингвар. Он остановился в проходе и сонно почесал в паху. Трусы-боксеры были тесноваты в бедрах. Широкие обнаженные плечи почти касались обоих косяков. — И давно ты этим занимаешься, друг мой?

— Не знаю. Иди спать.

Ингер Йоханне опять отвернулась к окну. Переход от жизни в многоквартирном доме к жизни в частном оказался сложнее, чем она ожидала. Она привыкла к урчанию в водопроводных трубах, к плачу младенцев, который отражался от стен, к ссорящимся подросткам и звуку работающего телевизора в гостиной у соседки — соседка очень плохо слышала и часто засыпала во время поздних программ. В квартире можно было варить кофе поздно ночью. Слушать радио. Разговаривать, если хочется. Здесь же она едва отваживалась открыть холодильник. Каждое утро в туалете пахло мочой Ингвара, потому что она не разрешала сливать воду до семи утра, чтобы не разбудить соседей снизу.

— Может, ты хотя бы сядешь, — сказал он.

— Не кричи, — тихо попросила Ингер Йоханне.

— Да перестань ты, все нормально. Ты же жила с соседями, Ингер Йоханне!

— Я привыкла к тому, что соседей много. И я их всех даже по именам не знала. А здесь все так близко. Когда в доме только мы и они, мне все время неловко... Я не знаю...

— Но тебе же очень нравятся Гитта и Самюэль, я уж не говорю о маленьком Леонарде! Если бы не он, Кристиане никогда бы не...

— Нет, ты посмотри! — Ингер Йоханне вытянула одну ногу вперед и осторожно засмеялась. — У меня раньше никогда не было тапочек. А теперь я шагу без них не ступлю!

— Очень милые. Похожи на мухоморы.

— Ну, собственно говоря, они и должны быть похожи на мухоморы! Ты не мог заставить ее выбрать что-нибудь другое? Кроликов? Медвежат? Или, в конце концов, просто обычные коричневые тапочки?

Он подошел к ней поближе, паркет отзывался скрипом на каждый его шаг. Она скорчила гримасу, прежде чем опять отвернулась к окну.

— Ты же знаешь, Кристиане не легко уговорить, — сказал он. — И перестань так бояться. Ничего не случится.

— Исак говорил то же самое, когда Кристиане была маленькая.

— Это другое. Кристиане...

— Никто не знает, что с ней. Никто не знает, все ли в порядке с Рагнхилль.

— О, так мы договорились? Рагнхилль?

— Да, — ответила Ингер Йоханне. Ингвар обнял ее одной рукой.

— Рагнхилль — совершенно здоровый ребенок, которому восемь дней от роду, — прошептал он. — Она просыпается каждую ночь по три раза, ест и моментально засыпает. Именно так и должно быть. Будешь кофе?

— Да, только потише.

Он собирался что-то сказать и открыл было рот, но потом незаметно покачал головой, поднял с пола свитер и надел его на себя, направляясь на кухню.

— Тогда садись, — предложил он. — Раз уж тебе кровь из носу нужно бодрствовать всю ночь, мы можем провести это время с толком.

Ингер Йоханне придвинула высокий табурет поближе к плите и потуже затянула пояс халата. Ее пальцы рассеянно пролистали толстую папку дела, которое расследовал Ингвар. Папке было не место в кухне.

— Зигмунд не сдается, — сказала она и потерла пальцами глаза под очками.

— Нет. И он прав. Это очень интересное дело. — Сообразив, что проговорился, он обернулся так резко, что расплескал воду. — Я сходил на работу, всего на часик, — оправдался он. — С того момента, как я ушел, до того, как вернулся, прошло всего...

— Да успокойся, все в порядке. Я прекрасно понимаю, что тебе нужно иногда отсюда уходить. Должна признаться, что...

Сверху в папке лежала фотография — удачный портрет будущей жертвы убийства. Узкое лицо казалось еще уже из-за длинных волос, разделенных на прямой пробор, — и это была единственная немодная деталь во всем ее облике. Взгляд был вызывающий, полные губы сложены в самодовольную улыбку. Глаза сильно накрашены, но это, как ни странно, не выглядело вульгарно. В этой фотографии было что-то манящее, какое-то эротическое притяжение, резко противоречащее тому человечному, семейному настроению программы, которую эта женщина успешно создавала.

— В чем ты хочешь признаться?

— Ну...

— Что ты тоже считаешь это дело чертовски интересным! — поддразнил Ингвар, гремя чашками. — Я пойду надену штаны.

Прошлое Фионы Хелле было не менее интригующим, чем портрет. Магистр истории искусств, отметила про себя Ингер Йоханне, начиная читать документы. Вышла замуж в двадцать два года за сантехника Бернта Хелле, унаследовала дом бабушки и дедушки в Лёренског. Через тринадцать лет брака, в 1998 году, родилась дочь, Фиорелла, что не оказало отрицательного влияния ни на амбиции, ни на карьеру. Скорее наоборот. Из элитарной программы «Крутое искусство» на канале «НРК2», где Фиона была культовым ведущим, ее перевели в редакцию развлекательных программ. В бесчисленных интервью, которые она раздала за последние три года, она описывала этот перевод так, будто после нескольких сезонов позднего ток-шоу по четвергам наконец вернулась домой. «Фиона на ходу» была одной из самых больших удач норвежского государственного телевидения с шестидесятых годов. Тогда людям больше нечего было делать, кроме как усаживаться к экрану и смотреть единственный канал, оправдывая общее представление о том, каким должен быть субботний вечер в Норвегии. И вот теперь они вновь не могли оторваться от телевизоров, стоило Фионе появиться на экране.

— Тебе же нравилась ее программа? Ты, здоровый мужик, смотрел и плакал!

Ингер Йоханне улыбнулась Ингвару, который вернулся в кухню, одетый в ярко-красный свитер, серые спортивные штаны и оранжевые шерстяные носки.

— Я никогда не плакал! — запротестовал он, наливая кофе в чашку. — Я был растроган, это да, признаю. Но плакать? Никогда! — Он пододвинул свой стул ближе к ней. — Помнишь, была программа про дочку «немецкой подстилки»? — тихо спросил он. — Она не тронула бы разве что человека с каменным сердцем. Все детство над ней постоянно издевались и обращались с ней как с собакой, потому она подростком уехала в Штаты. Мыла полы во Всемирном торговом центре с тех самых пор, как его построили, и взяла первый в жизни больничный одиннадцатого сентября. Всегда скучала по тому маленькому соседскому мальчику из Норвегии, который...

— Да-да, — отозвалась Ингер Йохане, осторожно поднесла к губам чашку с обжигающим кофе и застыла. — Ш-ш-ш! Это Рагнхилль, — напряженно вслушиваясь, произнесла она.

— Прекрати, — начал он, собираясь задержать ее и не дать ей немедленно броситься в спальню.

Но было поздно. Она бесшумно скользнула по полу и убежала — только тревога осталась висеть в воздухе. Кислая боль в желудке заставила его добавить побольше молока в кофе.

Ингвару выпало на долю никак не меньше испытаний, чем Ингер Йоханне, и, пожалуй, судьба его была ужаснее; хотя сравнивать такие вещи не только неловко, а попросту невозможно. Боль невозможно измерить, потери невозможно взвесить. И все-таки ему не удавалось совсем избежать сравнений. С той весны, когда они встретились, прошло вот уже почти четыре года, и он, честно говоря, слишком часто ловил себя на том, что его раздражает постоянная скорбь Ингер Йоханне из-за того, что Кристиане не похожа на других детей.

Несмотря ни на что, у Ингер Йоханне все-таки есть ребенок. Живой ребенок с жаждой жизни. Девочка она своеобразная, да, но по-своему любящая и очень участливая.

— Я знаю. — Ингвар вздрогнул от голоса Ингер Йоханне, он не заметил, как она вернулась. — Ты вынес больше, чем я. Твой ребенок умер. Я должна быть благодарна судьбе. И я благодарна.

У нее задрожали губы, заставив ее замолчать. Она закрыла глаза рукой.

— С Рагнхилль все в порядке? — спросил Ингвар.

Она кивнула.

— Я так боюсь, — прошептала она. — Когда она спит, я боюсь, что она умерла. Когда она просыпается, я боюсь, что она умрет. Или еще что-нибудь случится.

— Ингер Йоханне, — вздохнув, сказал он и похлопал по сиденью стула рядом с собой, — иди сюда.

Она медленно опустилась на стул. Он гладил ее рукой по спине, может быть, излишне быстро.

— Все хорошо, — убежденно произнес он.

— Ты раздражен, — почувствовала она.

— Нет.

— Да.

Рука остановилась, он легко сжал ее шею.

— Я говорю — нет. А теперь...

— Можно я просто здесь посижу?..

— Знаешь что? — перебил он делано веселым голосом. — Мы оба согласны, что с детьми все в порядке. Мы оба не можем заснуть. Так давай посвятим часик вот этому... — Он ткнул в фотографию Фионы Хелле. — А потом посмотрим, удастся ли нам хоть немного поспать. Хорошо?

— Ты такой милый, — пробормотала она, вытирая нос ладонью. — Это дело еще сложнее, чем вам кажется. Чем вы боитесь.

— Ага.

Он осушил чашку, отодвинул ее и разложил бумаги из папки на большом столе. Фотография лежала среди них. Его указательный палец скользнул по носу Фионы Хелле, обежал вокруг ее рта, потом Ингвар мгновение помедлил, поднял фотографию и посмотрел на нее внимательно:

— Что ты знаешь о том, чего мы боимся?

— Никаких следов what so ever, [2] — не задумываясь, ответила она. — Я просмотрела все.

Она перелистывала бумаги, не находя нужного документа.

— Во-первых, — начала она, хлюпая носом, — следы на снегу вам ничем не помогут. Вы нашли три отпечатка перед домом, и они вероятнее всего принадлежат преступнику, но температурные условия, ветер и то, что снег шел весь вторник, существенно снизили их ценность. Единственное, что можно сказать с уверенностью, это что убийца надевал носки поверх ботинок.

— После проклятого дела Ордеруд этот трюк использует каждый гребаный велосипедный воришка, — пробормотал он.

— Следи за языком, пожалуйста.

— Дети же спят.

— Размер обуви между сорок первым и сорок пятым. Это, можно сказать, девяносто процентов всего мужского населения.

— И небольшая часть женского, — улыбнулся Ингвар.

Ингер Йоханне вытянула ноги под столом:

— Кроме того, трюк с ботинками большего размера давно уже всем известен. Ничего определенного нельзя сказать и про вес преступника — ему очень повезло с погодой.

— Или ей.

— Может, ей. Но, если честно, чтобы одолеть Фиону Хелле, нужно было быть сильным человеком. Молодая, здоровая женщина, в прекрасной форме.

Они снова посмотрели на фотографию. Хелле выглядела на свои годы, ее сорок два ясно прорисовывались морщинками вокруг глаз. Над верхней губой тоже были заметные морщинки. И все-таки в лице была свежесть — в прямом взгляде, в упругой коже на горле и щеках.

— Язык отрезали, когда она еще была жива, — сказал Ингвар. — Вот как мы сейчас себе все это представляем: она потеряла сознание, оттого что ее душили, и потом ей вырезали язык. Крови вытекло очень много, так что она наверняка была еще жива. Может, убийца именно так все и задумал, а может...

— Такие вещи невозможно просчитать, — перебила Ингер Йоханне и нахмурилась. — Я имею в виду, душить до потери сознания, а не до смерти. Он, скорее всего, считал, что она умерла.

— Смерть все же наступила от удушья. Он должен был закончить руками, после того как вырезал язык. — Ингвар поежился и добавил: — Ты это видела?

Он взял в руки коричневый конверт, посмотрел на него несколько мгновений и отложил в сторону, так и не раскрыв.

— Только одним глазком, — ответила Ингер Йоханне. — Обычно я спокойно реагирую на фотографии с места преступления. Но теперь, после Рагнхилль, я... — Она закатила глаза и спрятала лицо в ладонях. — Я плачу из-за любой ерунды! — почти прокричала она, потом одумалась и прошептала: — Такие фотографии меня особо не трогают. Обычно... — Она решительно вытерла глаза и попыталась улыбнуться. — У мужа Фионы железное алиби.

— Алиби не бывают железными, — возразил Ингвар.

Он снова положил руку ей на спину, ощущая тепло ее тела через тонкий шелк.

— Но в данном случае, — продолжила Ингер Йоханне, — если не железное, то уж по меньшей мере близкое к тому. Он был у своей матери вместе с Фиореллой. Спал с ней в одной комнате, потому что в гостях были еще и его сестра с мужем. У сестры было расстройство желудка, и она почти не спала всю ночь. Плюс...

Она опять потянулась к глазам. Ингвар усмехнулся, вытер ей слезы большим пальцем, потом провел им по бедру.

— ...нет никаких сведений о ссорах, только банальные семейные конфликты, — закончила она. — Как в любви, так и в денежном отношении. Здесь они вполне равны. Он зарабатывает больше, чем она, ей принадлежит большая часть дома. Его фирма выглядит довольно солидной.

Она крепко сжала его свободную руку. Кожа была шершавой, ногти коротко пострижены.

— Прошло уже восемь дней, — посетовала она, — а вы не сделали ничего, лишь отмели несколько очевидных заблуждений.

— Это только начало, — уныло сказал он и отнял у нее руку.

— Плохое начало.

— А ты что думаешь?

— Много чего.

— Например?

— Язык... — начала она и поднялась, чтобы налить себе еще кофе.

Машина медленно ехала по направлению к улице Хёугес. От ее слабого гудения задребезжали стаканы в стенном шкафу. Свет фар скользнул по потолку, ярко осветив на мгновение большую полутемную кухню.

— Язык, — подавленно повторил он, как будто она напомнила ему о каком-то ужасном факте, который он стремился забыть.

— Да. Язык. Способ. Ненависть. Преднамеренность. Упаковка. Это было сделано заранее. В доме не было красной бумаги. Такая фигурка складывается за восемь минут, я прочитала в твоих документах. И человек должен очень хорошо уметь это делать.

Она впервые за долгое время выглядела оживленной. Открыла шкаф, взяла из серебряной сахарницы два кусочка, положила в кофе и начала размешивать, постукивая ложкой о стенки чашки.

— Кофе, когда мы не можем заснуть. Умно, — пробормотала она себе под нос и посмотрела на Ингвара. — Отрезать язык у человека — это символ, такой жестокий, зверский, что его едва ли можно объяснить чем-нибудь, кроме ненависти. Очень сильной ненависти.

— А Фиону Хелле любили, — сухо сказал Ингвар. — Ты давно уже размешала весь сахар, подруга.

Она облизала ложку и уселась за стол.

— Проблема в том, Ингвар, что мы не можем знать, кто ее ненавидел. Так как семья, знакомые, коллеги... все окружение ее любило, ты, очевидно, должен искать убийцу за пределами круга ее постоянного общения. — Она направила указательный палец в окно. У соседей был включен свет в ванной. — Я не их конкретно, конечно, имею в виду, — улыбнулась она. — Общество, так сказать.

— О господи! — вздохнул Ингвар.

— Фиона Хелле была одной из самых популярных телеведущих в стране. Едва ли найдется хоть один норвежец, который не знает ничего о том, чем она занималась. И у которого не было бы своего — верного ли, неверного — представления о том, что она за человек.

— Больше четырех миллионов подозреваемых, да?

— Ну... — Она сделала небольшой глоток и отставила чашку. — Вычесть всех, кто младше пятнадцати, всех, кто старше семидесяти, и тот миллион человек, которым она действительно искренне нравилась.

— И сколько останется, по-твоему?

— Понятия не имею. Пара миллионов, может?

— Два миллиона подозреваемых.

— Которые, возможно, никогда и словом с ней не обмолвились, — добавила она. — Тот, кто ее убил, не обязательно встречал Фиону Хелле раньше.



— Или та, кто ее убила.

— Или та, — кивнула она. — Кроме того, что касается природы языка... Шшш!

Из недавно отремонтированной детской доносился плач младенца. Ингвар поднялся прежде, чем Ингер Йоханне успела как-то отреагировать.

— Она просто хочет есть, — успокоил он, мягко отстраняя ее. — Я тебе ее сейчас принесу. Садись на диван.

Она попыталась взять себя в руки. Страх чувствовался почти физически: сердце колотилось, щеки горели. Она поднесла ладонь к глазам: в каплях пота на линии жизни отражался свет лампы. Она вытерла руки о халат и уселась поудобнее.

— Мышка проголодалась, — приговаривал Ингвар над детской головкой. — Сейчас мама тебя покормит. Сейчас, сейчас...

Облегчение при виде моргающих глазок и причмокивающего рта заставило Ингер Йоханне расплакаться.

— Я схожу с ума, — прошептала она, укладывая девочку поудобнее.

— Нет, ты не сходишь с ума. Ты просто немного встревожена и напугана.

— Язык, — вернулась Ингер Йоханне к теме их разговора.

— Мы не будем сейчас больше об этом говорить. Расслабься.

— То, что он разрезан на конце, будто расщеплен... — не смогла она остановиться.

— Ну-ну?

— Лгунья, — всхлипнула она и подняла на Ингвара глаза.

— Ты?

— Да не я! — Она прошептала что-то младенцу, успокаиваясь, потом опять подняла взгляд на Ингвара. — Раздвоенный язык может означать только одно: тот, кто это сделал, считал Фиону Хелле лгуньей.

— Ну, мы все не без греха, — заметил Ингвар и мягко коснулся пальцем легкого пушка на макушке у ребенка. — Смотри! В родничке виден пульс!

— Убийца считал, что Фиона Хелле лгала, — повторила Ингер Йоханне. — Что она врала так грубо и неприкрыто, что заслуживала смерти.

Рагнхилль отпустила грудь и скорчила гримасу, которую с натяжкой можно было принять за улыбку. Это заставило Ингвара упасть на колени и прижать лицо к теплой влажной щечке. На верхней губке Рагнхилль надулся розовый пузырек. Крошечные ресницы были почти черными.

— Тогда это должна быть самая ужасная ложь на свете, — тихо произнес Ингвар. — Большая ложь, чем я могу себе вообразить.

Рагнхилль срыгнула и заснула.

Она сама никогда бы сюда не поехала.

Знакомые, у которых явно были проблемы с деньгами, решили вдруг, что им необходимо три недели поразвлечься на Ривьере. Что можно делать на Ривьере в декабре — уже само по себе загадка, но она все-таки согласилась поехать с ними. Хотя бы развеюсь, подумала она.

Отец после смерти мамы стал совсем невозможен: причитал, жаловался и постоянно цеплялся к ней. Он пах стариком: смесью грязной одежды и мочи — видно, не всегда успевал добрести до туалета. Его пальцы, которые царапали ее по спине в равнодушно-холодном объятии при расставании, омерзительно исхудали. Чувство долга заставляло ее заезжать к нему примерно раз в месяц. Квартиру на Сандакере никогда нельзя было назвать дворцом, а теперь, когда отец остался один, там стало просто невозможно находиться. Ей еле-еле удалось — несколько писем, злых разговоров по телефону и куча усилий — найти ему помощницу по дому. Нельзя сказать, чтобы это как-то улучшило положение дел. От унитаза воняло, в холодильнике были навалены просроченные продукты, так что можно было упасть в обморок, открывая дверцу. Она никак не могла смириться, что лучшее, что муниципалитет может предложить старому верному налогоплательщику, — это не заслуживающая никакого доверия девчонка, которая еле умеет включать стиральную машину.

Ее соблазняла возможность провести Рождество не с отцом, хотя в остальном она скептически относилась к поездке. Особенно потому, что они брали с собой детей. Ее раздражало то, что у нынешних детей, похоже, аллергия на всю здоровую еду. «Я это не хочу. Я это не люблю», — тянули они однообразную мантру перед каждым приемом пищи. Так что ничего нет странного в том, что все дети такие тощие, пока они маленькие, а потом их разносит, когда они превращаются в бесформенных подростков, измученных постоянными модными расстройствами пищеварения. Если младшая из детей знакомых, девочка трех-четырех лет, в общем-то довольно мила, то без ее братьев и сестер женщина с ноутбуком вполне могла бы обойтись.

Но дом был большой, и та комната, которая предназначалась ей, впечатляла. Знакомые были полны энтузиазма, когда показывали ей рекламную брошюру. Она подозревала, что они рассчитывают на то, что она заплатит больше причитающейся ей части арендной платы. Они ведь знают, что у нее есть деньги, хотя и не представляют, конечно, как много.

Она постепенно отказалась от общения с большинством своих знакомых. Они влачили жалкое существование, преувеличивая проблемы, которые никого, кроме них самих, интересовать не могли. Прикинув, она пришла к выводу, что ей придется поднять себе цену: она отдавала им гораздо больше, чем получала. Иногда, думая обо всем этом, она приходила к мысли, что за всю жизнь встретила всего лишь нескольких людей, достойных ее общества.

Они хотели, чтобы она ехала с ними, а она не вынесла бы еще одного Рождества с отцом.

И вот, когда она уже стояла в аэропорту Гардермуен с билетами в руках, зазвонил мобильный телефон. Их младшая, та самая девочка, попала в больницу.

Она пришла в ярость. Конечно, они не могут бросить ребенка, но неужели нельзя было отказаться раньше, не за сорок пять минут до отлета? Прошло уже четыре часа с тех пор, как ребенок заболел, и четыре часа назад у нее еще была возможность выбирать.

Она улетела.

Знакомые все равно должны заплатить свою часть арендной платы, это она ясно дала им понять в телефонном разговоре. А вообще-то она даже расстроилась, что не удалось провести три недели с людьми, которых она знала с детства.

Когда прошло девятнадцать условленных дней, хозяин дома предложил ей остаться до марта — просто пожить, не платя ни гроша. Он так и не нашел новых жильцов на зиму и не хотел, чтобы дом пустовал. Помогло, конечно, еще и то, что она сделала генеральную уборку как раз перед его приходом. И когда он крадучись обходил комнаты одну за другой, делая вид, что проверяет электропроводку, он не мог не заметить, что спят только на одной кровати.

Ей было все равно, где стоит ее компьютер, здесь или дома. И она жила здесь даром.

Ривьера не оправдала ее ожиданий.

Вильфранш-сюр-Мер оказался псевдогородом, построенным для привлечения туристов. Все здесь выглядело фальшивым, сделанным, чтобы вытянуть побольше денег из отдыхающих, и даже крепость у моря, которой было несколько сотен лет, казалась изготовленной из пластмассы и картона. А все таксисты говорили на вполне приличном английском — ну какой же это французский курорт!

Ее ужасно раздражало то, что полиция так и не сдвинулась с мертвой точки.

Конечно, дело очень сложное. Этим неумехам из норвежской полиции оно может оказаться не по зубам. Провинциальные безоружные евнухи.

Она же, напротив, настоящий эксперт.

Ночи стали длиннее.

3

Со дня убийства Фионы Хелле прошло семнадцать дней — на календаре было шестое февраля.

Ингвар Стюбё сидел в своем кабинете, в одном из типичных районов восточного Осло, и следил за тоненькой струйкой песчинок в часах. Часы были большие, красивые, ручной работы. Ингвар всегда считал, что подставка дубовая; дерево с течением времени приобрело темный, местами будто вылинявший оттенок. Французский полицейский из технического отдела криминальной полиции, приезжавший в Осло перед Рождеством, с интересом изучил часы.

— Красное дерево, — констатировал он и покачал головой, глядя на предмет, который, по семейному преданию, сопровождал морских волков, предков Ингвара, на протяжении четырнадцати поколений.

— Эта вещица, — сказал француз на безупречном английском, — сделана между тысяча восемьсот восьмидесятым и тысяча девятисотым годами. Часы никогда, скорее всего, не бывали на борту корабля. Такие выпускали для украшения домов. —

Он пожал плечами и добавил: — But by all means pretty little thing. [3]

Ингвар все-таки больше доверял семейным преданиям, чем случайному французскому командированному. Песочные часы стояли на каминной полке у бабушки и дедушки, и их не разрешалось трогать до того, как тебе исполнится двадцать один. Они считались драгоценностью, отец иногда переворачивал их для Ингвара, и песчинки под тончайшим стеклом поблескивали золотом, протекая сквозь отверстие, которое, как говорила бабушка, было тоньше волоска.

Папки, рядами стоявшие на письменном столе по обе стороны от часов, рассказывали другую, гораздо более сложную историю — про убийство Фионы Хелле. У этой истории было страшное начало и не было ничего, что хоть как-то намекало бы на окончание. Сотни свидетельских показаний, огромное количество различных экспертиз, полицейские рапорты, фотографии и все тактические соображения вели одновременно во всех направлениях, следовательно — никуда.

Ингвар не помнил другого такого дела, в котором он не располагал бы ни единой уликой.

Ему скоро должно было исполниться пятьдесят лет, двадцать восемь из них он работал в полиции. Он патрулировал улицы, задерживал жуликов и пьяных за рулем, скучал за письменным столом в отделении по борьбе с экономическими преступлениями и потом по чистой случайности попал в криминальную полицию. Казалось, это было несколько жизней назад. Конечно, он не помнил всех своих дел, да и невозможно было удержать их все в памяти. Убийств было слишком много, изнасилования стали слишком жестокими. Цифры со временем утрачивали всякий смысл. Но одно оставалось неизменно верным и неоспоримым: иногда все шло кувырком. С этим просто нужно было смириться, и Ингвар Стюбё старался не тратить времени на размышления о проигрышах.

Но в этот раз все было иначе.

Впервые он не видел жертву. В первый раз он вошел в дело не с самого начала, а попозже, будто раненый, который, хромая, догоняет далеко ушедший вперед отряд. И эти обстоятельства требовали от него больших усилий. Он понимал, насколько отстал, на общих встречах и при обсуждениях, когда вокруг нарастало коллективное раздражение, а ему приходилось помалкивать — он думал не так, как другие.

Они позволили похоронить себя в следах, которых на самом деле не было. Они аккуратно и тщательно пытались собрать пазл, который просто не мог быть собран, потому что на его составных частях было нарисовано безоблачно-синее небо, в то время как полицейские надеялись сложить из них темное ночное. Несмотря на то, что в доме Фионы Хелле было найдено тридцать четыре отпечатка пальцев, никто не мог сказать, принадлежал ли убийце хоть один из них. Необъяснимый окурок у входной двери ничем не мог им помочь; экспертиза показала, что ему уже несколько недель. Следы на снегу тоже можно было перечеркнуть жирной красной чертой, по крайней мере до тех пор, пока они не могли сопоставить их с другими сведениями об убийце. Лужа крови на полу не давала никаких зацепок, это была кровь самой Фионы Хелле. Остатки слюны на столешнице, волосы на ковре, жирные розовые отпечатки на бокале с вином рассказывали в высшей степени банальную историю о женщине, которая спокойно сидела в своем кабинете, собираясь прочесть письма за неделю.

— Привидение-убийца, — сказал Зигмунд Берли, останавливаясь в дверном проеме, и криво усмехнулся. — Я, черт побери, начинаю думать, что этот мрачный лейтенант из Румерике прав и что это самоубийство.

— Впечатляет, — улыбнулся Ингвар в ответ. — Сначала она себя слегка придушила, потом отрезала язык и уселась поудобнее, ожидая смерти от потери крови. После чего ожила на минуточку, чтобы уложить язык в красивый пакетик из красной бумаги. Оригинально, ничего не скажешь. Ну, как там дела? С сотрудничеством, я имею в виду.

— Они хорошие ребята, детективы из Румерике. Ты же знаешь, там большое отделение. Они, конечно, выделываются иногда, но всегда рады нам помочь.

Зигмунд Берли уселся и придвинул свой стул поближе к письменному столу.

— Снорре на выходных участвует в хоккейном турнире для десятилеток, — сказал он и многозначительно кивнул. — Ему только восемь, но его отобрали в команду лучших вместе с десятилетками!

— Я вообще не знал, что команды из таких маленьких детей формируют по принципу лучше-хуже.

— Да это ерунда, которую придумал спортивный союз. Я считаю, что это совершенно неправильно. Мальчишки только хоккеем живут и дышат, думают о нем сутками... Он как-то недавно ночью спал в коньках! Если все мальчики сейчас не поймут, насколько важны соревнования, они так и будут плестись в хвосте.

— Да-да. Твоему сыну повезло с отцом. Я бы, наверное, не стал...

— Куда мы движемся? — перебил Зигмунд, возвращаясь к разговору об убийстве, и пробежал взглядом по папкам и стопкам документов. — Куда, к черту, мы можем зайти с этим делом?

Ингвар не ответил. Вместо этого он взял в руки песочные часы, перевернул их и попытался сосчитать секунды. Песок бежал минуту и четыре секунды — он узнал это еще в детстве. Какая-то ошибка в конструкции, подумал он, но все равно стал считать вслух:

— Пятьдесят два, пятьдесят три. Все, пусто. Я всегда промахиваюсь. — Он снова перевернул часы. — Раз. Два. Три.

— Ингвар! Перестань! Ты с ума, что ли, сходишь от всех этих бессонных ночей?

— Нет. Рагнхилль — хорошая девочка. Девять. Десять.

— Так куда мы движемся? — Голос Зигмунда стал настойчивым, и он наклонился к коллеге, прежде чем сказать: — У нас нет никаких следов. Буквально никаких! Вчера и сегодня я еще раз изучал все показания. Фиону Хелле любили. Смешная тетка, говорят люди. Колоритная. Многие считают, что в противоречивости ее образа была какая-то особенная прелесть. Начитанная, разбирающаяся в культуре — и в то же время читающая комиксы и любящая «Властелина колец».

— У таких успешных людей, как Фиона Хелле, всегда есть... — Ингвар задумался в поисках слова.

— Враги, — подсказал Зигмунд.

— Да нет, необязательно. Недруги. Недоброжелатели. Всегда есть кто-то, кто чувствует себя обойденным такими людьми. Незаметным в их тени. Фиона Хелле была, безусловно, звездой телеэкрана. И все-таки мне сложно представить, что обиженный работник телевидения с амбициями, который мечтает вести развлекательную программу по субботам, зайдет так далеко, чтобы...

Он кивнул на доску объявлений, с которой большая фотография Фионы Хелле с расставленными ногами и обнаженной грудью кричала им навстречу окровавленным провалом рта.

— Поэтому я думаю, что ответ, скорее, лежит тут, — сказал Ингвар и выудил из красной папки пачку аккуратно скрепленных копий писем. — Я выбрал около двадцати. Просто наугад, честно говоря. Чтобы понять, что за люди писали Фионе Хелле.

Зигмунд вопросительно наморщил лоб и взялся за верхнее письмо.

— Дорогая Фиона, — прочел он вслух. — Я двадцатидвухлетняя девушка из Хемнесбергета. Три года назад я узнала что мой отец был моряк из Венесуэлы. Мама говорит что он чертов подлец который бросил ее и никогда не подавал признаков жизни... — Зигмунд поковырял в ухе. — Да, уроки норвежского она усвоила плохо, — пробормотал он, прежде чем продолжить чтение, — ...после того как он узнал что у мамы буду я. Но одна женщина на фирме говорит что Хуан Мария был хороший парень и что это моя мама сама хотела чтобы они...

Зигмунд внимательно посмотрел на кончик своего пальца. Грязно-желтый комочек, очевидно, крайне его заинтересовал, он помолчал несколько секунд, вытер палец о брюки и спросил:

— И что, все письма такие же беспомощные, как это?

— Да я бы не называл это беспомощностью, — ответил Ингвар. — Она, как видишь, проявляет инициативу. То, что у нее проблемы с пунктуацией и грамматикой, не помешало ей самой провернуть целое детективное исследование. Она знает, где живет отец. Это письмо — молитва о том, чтобы «Фиона на ходу» взялась за это дело. Девочка очень боится, что ее отвергнут, и считает, что, если ее история попадет на телевидение, ее шансы на то, что отец захочет с ней встретиться, вырастут.

— О господи, — выдохнул Зигмунд, вытаскивая следующую копию.

— Это совсем другой тип, — предупредил Ингвар, пока Зигмунд пробегал письмо глазами. — Хорошо пишущий дантист предпенсионного возраста. В войну был подростком, жил на восточной окраине Осло. В сорок пятом его, тощего, измученного сироту, вывезли в деревню и усыновили. Там он встретил...

— Фиона Хелле играла с огнем, — перебил Зигмунд и пролистал остальные письма. — Это ведь всё...

— Судьбы, — развел Ингвар руками. — Каждое письмо, которое она получила — а их было не так уж мало, — это рассказ о нелегкой жизни: о печали, тоске. Об отчаянии. Но ей действительно не давали покоя. Споры в конце концов стали довольно предсказуемыми. С одной стороны, интеллектуальные снобы, которые с плохо скрываемой снисходительностью выражали свое неудовольствие таким использованием простых людей. С другой стороны, был «Народ»... — Он нарисовал в воздухе прописную «Н». — И «Народ» считал, что снобы могут просто выключить телевизор, если им что-то не нравится.

— И народ, в общем, прав... — сказал под нос Зигмунд.

— Ну, обе стороны были в чем-то правы, но споры эти, понятное дело, ни к чему не привели, кроме воплей, криков и повышения рейтинга. К чести Фионы Хелле нужно сказать, что «игольное ушко», сквозь которое можно было пролезть в передачу, было очень узким. В редакции было ни много ни мало три психолога, и каждый потенциальный участник должен был пройти тщательное обследование. Насколько я понял, это довольно сложная процедура.

— А что было с теми, которые ее не прошли?

— Вот именно. По всей стране есть люди, которые вложили всю свою жизнь в конверт с письмом Фионе Хелле. Многие из них решились рассказать ей то, о чем раньше ни с кем не говорили. Должно быть, это ужасно больно, когда тебе отказывают — как с большинством из них и поступили. Хотя бы потому, что редакция просто не в состоянии была отвечать каждому. Некоторые критики писали, что...

Ингвар достал матовый алюминиевый футлярчик из нагрудного кармана, аккуратно открыл его, вынул сигару и поднес ее к носу.

— ...что Фиона Хелле стала богом, — выдохнул он. — Богом, который встречал молчанием отчаянные молитвы.

— Очень драматично.

— Ну, скорее мелодраматично. — Ингвар осторожно засунул сигару обратно в футлярчик. — Но сказка ложь, да в ней все равно есть крупица правды, как говорит Кристиане, когда мы ловим ее на вранье.

Зигмунд громко рассмеялся.

— Мои мальчишки просто все отрицают! Даже если я ловлю их с поличным и доказательств столько, что их девать некуда. Крепкие, как кремень. Особенно Снорре. — Он застенчиво погладил себя по макушке. — Младший, — объяснил он, — который на меня похож.

— Так что мы имеем, — вздохнул Ингвар, — огромное количество людей, у которых есть основания как минимум быть разочарованными в Фионе Хелле.

— Разочарованными, — повторил Зигмунд. — Вряд ли этого достаточно, чтобы...

Они оба снова подняли глаза на фотографию жертвы.

— Я тоже так думаю, — поддержал его Ингвар. — Именно поэтому я начал собственное маленькое расследование: хочу узнать, что случилось с теми, кому Фиона помогла и кто получил свои пятнадцать минут славы и нашел своих биологических Матсрей в Южной Корее, пропавших отцов в Аргентине, исчезнувших приемных дочерей в Дрёбаке и бог знает что еще... Всеми теми, кто доверил ей свои жизни в лучшее эфирное время.

— Разве это не было уже сделано? — удивился Зигмунд.

— Нет.

— Но разве норвежское телевидение не обращалось ко всем, кто...

— Нет.

Зигмунд откинулся на спинку стула. Он смотрел на алюминиевый футлярчик, который вернулся в карман Ингвара.

— Разве ты не бросил? — устало спросил Зигмунд.

— Что? А-а! Ты про это. Я просто нюхаю. Старая привычка. Но курить больше не курю. Лень выходить на балкон каждый раз. Особенно с сигарой, ее ведь быстро не выкуришь.

— Угу... Выходит, ты ведешь расследование с начала?

— Да.

— То есть ты хочешь сказать, что вся работа по сбору улик и многочисленные экспертизы были пустой тратой времени?

Ингвар хрипло засмеялся и откашлялся, закрыв рот кулаком.

— Уже не курю, — объяснил он, — но еще кашляю. — Он скорчил гримасу, сглотнул и продолжил: — Конечно нет. Расследования никогда не бывают проделаны впустую. Отрицательный результат — сам знаешь... Но поскольку пока все в этом деле выглядит неясным, я считаю, нам стоит попробовать зайти с другого конца. Вместо того чтобы вести расследование от места преступления, мы начнем извне — и вернемся туда же. И если нам повезет, мы найдем человека, у которого был мотив. Серьезный мотив.

Ингвар поднялся из-за стола и собирался надеть давно не чищенное пальто, сняв его с вешалки у окна.

— Ты уже уходишь? Так рано?

— Да, — серьезно ответил Ингвар, одеваясь. — Я современный отец. С сегодняшнего дня я решил уходить с работы каждый день в три часа, чтобы побыть с ребенком. Каждый день.

— Ты бредишь?..

— Это шутка, идиот!

Ингвар хлопнул коллегу по плечу и прокричал, прежде чем исчезнуть в коридоре:

— Хороших всем выходных!

— Что я здесь делаю? — поинтересовался сам у себя Зигмунд, глядя на то, как за Ингваром захлопывается дверь. — Это даже не мой кабинет. — Потом он посмотрел на часы. Было уже полшестого, и он не мог понять, куда делся целый день.

Блондинка в кроссовках и костюме от Армани вылезала из такси, очень довольная собой. До полуночи оставалось добрых полчаса, и она была почти трезва. В большом интервью, которое должны были на следующий день напечатать в «Вердене Ганг», будет написано, что Вибекке Хайнербак осознала, наконец, свою взрослость и стала рано уходить с вечеринок, заботясь о завтрашней работоспособности. Она называла это «завтрашняя продуктивность». Вибекке сама придумала это выражение, и оно ей очень нравилось: ей казалось, что оно хорошо выражало ее суть и в политике, и в личной жизни.

Кроссовки совершенно не шли к ее наряду, но из-за сломанного пальца на ноге подобрать другую обувь было сложно. К счастью, продюсеры не вырезали ту часть ток-шоу, в которой она с большой долей кокетства объясняла недостаток элегантности своим возрастом — ей всего лишь двадцать шесть лет, а палец она сломала, играя с племянником. Не совсем правдиво, но в таких мелочах можно и приврать. Зрители в студии весело посмеялись, и Вибекке Хайнербак улыбалась сейчас, пытаясь попасть ключом в замочную скважину.

Это была хорошая неделя. И в политике, и в личной жизни. Во всем. Несмотря на боль в сломанном пальце.

Было непривычно темно. Она подняла взгляд. Светильник над дверью не горел, она с трудом различила разбитую лампочку. Начиная беспокоиться, она обернулась и посмотрела через плечо. Фонарь у ворот не горел тоже. Она перенесла тяжесть тела на здоровую ногу и поднесла связку к глазам, пытаясь определить, тем ли ключом она открывает дверь.

Она так никогда этого и не узнала.

На следующее утро Вибекке Хайнербак нашел ее жених, который, пошатываясь, вернулся с мальчишника своего брата на утреннем автобусе.

Она сидела в постели. Обнаженная. Руки были прибиты гвоздями к стене над изголовьем кровати. Между ног виднелась какая-то книга, будто кто-то пытался протолкнуть книгу ей во влагалище.

Жених поначалу не обратил внимания на эту деталь. Он освободил руки Вибекке, его основательно вывернуло на все вокруг, потом он стащил ее с кровати на пол — словно Вибекке, подвергшаяся надругательству, могла эту кровать осквернить. Только через полчаса он взял себя в руки настолько, что сумел вызвать полицию.

К этому моменту он наконец-то заметил зеленую книгу, которая по-прежнему была зажата между ее бедер.

В дальнейшем осмотр места происшествия показал, что это был Коран в кожаном переплете.

4

Приятная женщина на месте 16А попросила кофе и продолжила читать английские газеты. Стюард никак не мог понять, откуда она. Большинство пассажиров рейса были норвежцами, на предпоследнем ряду сидела шумная датская семья с детьми, которая серьезно портила жизнь остальным находящимся на борту, кроме того, он заметил нескольких шведов. До начала сезона было еще далеко, однако многие с радостью купили билеты до Ниццы со скидкой.

Вообще-то он собирался оставить эту работу. У него всегда были проблемы с лишним весом, но теперь коллеги начали отпускать в его адрес колкие шуточки. Как он ни старался, как ни морил себя голодом — цифра на весах в любой момент угрожала стать трехзначной.

Женщина на месте 16А выделялась из всех пассажиров. Она была кареглазая и смуглее, чем большинство скандинавов. И тоже, должно быть, недовольна своим весом. Высокая и довольно плотная, она казалась очень сильной. Полная, подумал он потом. Она полная женщина.

Она искренне поблагодарила за кофе. Кроме того, она была благословенно бездетной и ни на что не жаловалась.

Труп еще не успел остыть.

Сторож большой многоэтажной стоянки «Галлериан» считал, что прошло не больше двух часов с тех пор, как проститутка сделала последний укол. Он мог, конечно, ошибаться, он же не эксперт. Это он признает, хотя ему приходится уже второй раз за три месяца вызывать полицию, потому что очередная несчастная женщина решила переправить себя уколом в последнее укрытие от сырой зимней погоды с сильным ветром, который продувал стокгольмские улицы, заставляя людей одеваться, как полярные исследователи. Ну и на лестнице довольно тепло, так что трудно сказать наверняка.

Но в одном он уверен — она не могла лежать там долго.

Если ты не можешь смотреть ни вперед ни назад, смотри вверх, на жизнь! — эти мудрые слова были написаны красным фломастером на стене. Проститутка восприняла призыв слишком буквально. Она лежала на боку, уложив голову на правую руку, как будто ее специально зафиксировали в этом положении, ее лицо было обращено кверху, глаза открыты, и в них застыло почти счастливое выражение удивления.

Покой, подумал сторож и достал мобильный телефон. Женщина выглядела так, будто она наконец обрела покой. Ему, конечно, ужасно надоело отгонять проституток от парковки, но в глубине души он им сочувствовал. Их жалкое существование напоминало ему о радостях его собственной жизни. Да, работа у него скучная и монотонная, зато жена красавица и дети ведут себя хорошо. У него хватало денег на то, чтобы пить пиво по пятницам, и он считал делом чести всегда оплачивать счета в срок.

Связь здесь внизу была ужасная.

Он узнал ее, она была из постоянных и, по-видимому, жила здесь, на дне лестничного пролета, на пяти квадратных метрах. Стены разрисованы красными и синими полосами, чтобы оживить жилище и добавить в него света. В углу лежала сумка, из-под свернутого спального мешка у самых ступенек виднелись три газеты и еженедельный журнал. За спиной проститутки валялась бутылка минеральной воды «Рамлоса».

Сторож стал подниматься по лестнице. У него была астма, и он задохнулся. Остановился на минуту, чтобы поглубже вздохнуть. В конце концов он поднялся наверх и открыл маленькую дверь на Брункенбергс Торг.

Коллеги умершей были уже на работе. Он увидел двоих, продрогших и костлявых; одна из них садилась в БМВ, машина тут же умчалась по направлению к Сергельс Торг.

Он наконец-то дозвонился до полиции. Они пообещали приехать в течение тридцати минут.

— Конечно, — кисло сказал сторож. В прошлый раз он оставался наедине с трупом шлюхи больше часа.

Он закурил. Вторая проститутка, в тонких колготах и шубе из искусственного меха, поймала добычу на противоположной стороне площади.

Умершая проститутка была не такой уж худенькой, скорее наоборот, пухленькой, подумал он, глубоко затягиваясь. Это редкость. Проститутки обычно усыхали со временем, они тощали и сжимались с каждым уколом, который делали, с каждой таблеткой, которую проглатывали. Наверное, эта проститутка все-таки не забывала поесть между работой и уколами.

Нужно было бы вернуться обратно.

Вместо этого он закурил следующую сигарету и продолжал стоять снаружи, на холоде, пока не приехала полиция. Они потратили несколько секунд, чтобы констатировать то, что сторож и так знал: женщина мертва. Потом вызвали «скорую», и труп увезли.

Через три дня Катинку Ольсен кремировали, и никто не потрудился поставить памятник над останками почти сорокалетней проститутки. Четверо детей, которых она произвела на свет, до того как ей исполнилось тридцать, никогда не узнали, что их родная мать носила их фотографии в своем пустом во всех остальных отделениях портмоне. Выцветшие фотографии с потертыми неровными краями — единственное имущество Катинки Ольсен.

Она умерла от передозировки, и никто никогда этим не заинтересовался. Никто не скорбел по Катинке Ольсен, никто не удивлялся, почему от мертвой уличной проститутки хорошо пахло и почему на ней была свежевыстиранная, хоть и поношенная, одежда. Никто.

Дом Вибекке Хайнербак его поразил.

Стоя в середине просторной гостиной, он подумал, что у него складывается впечатление о Вибекке, как о гораздо более сложной личности, чем ее пытались представить в прессе.

Он попытался вспомнить, видел ли он когда-нибудь репортаж из дома Вибекке Хайнербак, и понял, что нет. Ингвар Стюбё все утро просматривал внушительное количество интервью и передачи, в которых она принимала участие, — пестрый глянцевый пересказ невиданно успешной жизни.

Когда молодой человек сделал ей предложение, они уехали в Париж вместе с репортерами из еженедельного журнала о знаменитостях «Си & Хёр». Фотографии этой пары в вечных объятиях на фоне Эйфелевой башни, под Триумфальной аркой, возле фирменных магазинов на Елисейских полях и Монмартре напоминали рекламные плакаты семидесятых годов. Вибекке и Тронд были бледными бессмысленно богатыми блондинами. Их окружал ореол уверенности в себе, у них были одинаковые, психоделически разрисованные рубашки пастельных тонов. Только винные бокалы, которые они поднимали на нескольких фотографиях, разрушали иллюзию. Лучше бы это были бутылки кока-колы.

Когда Вибекке Хайнербак стала самым молодым лидером партии в Норвегии, она позволила фотожурналистам после съезда сопровождать ее до постели. И газеты, и еженедельные журналы восхищенно сделали основной акцент на вечерней ванне. Вибекке поднимала бокал шампанского, лежа в розовой пене и выставив гладкую стройную левую ногу на край ванны. Если верить подписям под фотографиями, она была ужасно уставшей.

Сцена разыгрывалась в гостиничном номере.

Вибекке Хайнербак была олицетворением молодого скандинавского успеха. Она успела закончить несколько курсов экономического факультета, после чего ее полностью поглотила политика. Вибекке ходила на высоких каблуках по зимней слякоти на Карл-Юханс-гате, но разрешала фотографировать себя и в резиновых сапогах на улице Марка. В парламенте она всегда была одета как положено. Она следовала строгому дресс-коду, выступая в теледебатах, но в передачах попроще позволяла себе демонстрировать тот вкус в одежде, который годами раньше поднял ее на третье место в списке самых хорошо одетых женщин страны. У нее превосходное чувство детали, восхищенно отмечало журналистское жюри. И конечно, она собиралась рожать детей. Позже, улыбалась она нахальным репортерам и занимала все более высокие посты в своей партии, которая в дни удачных соцопросов оказывалась второй по популярности в стране.

В третий раз осматривая уютную гостиную, Ингвар чувствовал кислый привкус своей вины в том, что был слишком предубежден. Он остановил взгляд на красивом абажуре из молочно-белого стекла. Три тонкие стальные трубочки держали плафон, и вся конструкция была похожа на НЛО из фильма пятидесятых годов. Гостиная была декорирована очень броско. Рядом со столом из стекла и металла стоял бежевый прямоугольный диван. Кричаще-оранжевый цвет стульев повторялся в огромной абстрактной картине на стене. Все поверхности сияли чистотой. Ваза работы знаменитого финского дизайнера Альвара Аальто на функционалистском серванте была единственным украшением комнаты. Букет тюльпанов в ней почти засох.

Стальная корзина для газет была переполнена, главным образом, еженедельными журналами и таблоидами. Ингвар вытащил из нее номер «Хирогну». Два развода, юбилей известного художника и трагическое увлечение алкоголем какого-то певца украшали обложку.

Отрывочные знания Ингвара о Вибекке Хайнербак позволяли ему нехотя восхищаться ее инстинктивным пониманием народной тяги к легким решениям. Но он никогда не замечал в ней никакого политического чутья, никакой четкой этической или общей позиции. Вибекке Хайнербак считала, что цены на бензин должны быть снижены и что нынешний уровень заботы о стариках является позором нации. Она хотела понизить налоги и укрепить полицию. Она утверждала, что политики сами виноваты в том, что норвежцы ездят в Швецию за алкогольными напитками, потому что решили сделать цены на спиртное самыми высокими в Европе.

Поэтому Ингвар считал ее простой и поверхностной поклонницей популистской политики. Не очень грамотной к тому же: в одном интервью на вопрос о том, кто ее любимый писатель, она ответила — Айн Рэнд; [4] тут же выяснилось, что она считает, будто это мужчина.

Пожалуй, это журналисты заблуждались, думал Ингвар, внимательно осматривая гостиную. Или она задурила им головы? Женщина, которую они показывали, совсем не была настоящей Вибекке Хайнербак.

Он медленно провел пальцем по корешкам книг на полках, занимавших две стены в гостиной от пола до потолка. Потрепанный после бесчисленных прочтений «Источник» стоял рядом с дешевым изданием романа «Атлант расправил плечи». Толстая биография эксцентричного архитектора и писателя совсем рассыпалась, несколько страниц выпали, когда Ингвар хотел рассмотреть экслибрис.

Йене Бьёрнебу и Гамсун, Пер Улоф Энквист, Гюнтер Грасс и Дон Делилло, Лу Синь и Ханна Арендт. Новые и старые книги соседствовали друг с другом, и в их расстановке была какая-то система, узор любви, который Ингвар внезапно понял.

— Смотри, — обратился он к вышедшему из спальни Зигмунду Берли. — Ее любимые книги стоят посередине — от уровня бедра и до головы! Почти нечитанные книги расположены или в самом низу, или на самом верху.

Он выпрямился и указал на антологию китайских писателей, о которой никогда раньше не слышал. Потом уселся на корточки, взял книгу с нижней полки, сдул с нее пыль и прочитал вслух:

— Мирча Элиаде. — Он покачал головой и вернул книгу на место. — Не повезло великому румыну! Его философские работы читает сестра Ингер Йоханне. Фрекен Хайнербак я никогда в этом не подозревал.

— А вот тут куча детективов. — Зигмунд Берли указывал на полку у кухонной двери.

Ингвар изучил названия. Здесь было все: гранд-дамы английской литературы и самоуверенные американцы-восьмидесятники. Иногда встречались французские имена; судя по серым стилизованным обложкам, на которых были изображены большие машины и оружие, они были напечатаны в пятидесятых годах. Классики, Чандлер и Хэммет, в роскошных американских изданиях, стояли рядом с почти полным собранием норвежских детективов за последние десять лет.

— Это могут быть книги жениха? — спросил Зигмунд.

— Он только недавно переехал, а книги здесь стоят уже давно. Я вот думаю, почему она... никогда ничего об этом не рассказывала?

— О чем? Что она читает?

— Да. Я прочел сегодня целую пачку интервью, и все они выставляли ее ужасно неинтересным человеком. Политиком, заинтересованным только в совершенно банальных вещах, равнодушным к философии и культуре. Особенно в этих... — Ингвар нарисовал в воздух квадрат. — Ну... колонках, они так называются? Такие маленькие статьи в рамках, со стандартными вопросами. Она никогда не говорила ничего... об этом. — Он показал на полки. — Газеты, говорила она, когда у нее спрашивали, что она читает. Пять газет ежедневно — и ни на что другое не остается времени.

— Ну, может быть, книги она читала раньше. А потом перестало хватать времени. — Зигмунд отправился на кухню и оттуда позвал: — Иди сюда, посмотри!

Кухня была обставлена странной смесью старых и новых вещей. Ингвар открыл крышку старого, наверняка еще послевоенного настенного шкафа, и она легко скользнула по современному рельсу из пластмассы и металла. Раковина да, пожалуй, и вся сантехника, вполне могла встретиться в фильме тридцатых годов. Синие и красные надписи на фарфоровых ручках, сообщающие, где горячий, где холодный кран, стерлись до такой степени, что почти не читались. Столешница была темной и матовой.

— Асбестоцемент, — сказал Ингвар, стуча костяшками пальцев по поверхности стола. — Она решила отреставрировать старые вещи, применяя элементы нового.

— Красиво, — неохотно признался Зигмунд. — Это ведь сейчас очень модно, правда?

— Да. И дорого.

— Сколько они там зарабатывают в парламенте?

— Для такого ремонта недостаточно, — ответил Ингвар и ущипнул себя двумя пальцами за переносицу. — Когда здесь была полиция?

— Сегодня утром, часов в семь. Ее парень, его зовут Тронд Арнесен, перевернул все на месте преступления вверх дном, потом его вырвало, он стащил ее с постели, ну и так далее. Ты видел спальню?

— Ммм.

Ингвар подошел к кухонному окну. Послеобеденные сумерки сгущались за стеклом, легкая туманная дымка лежала над Лиллестрём и предвещала снег ночью. Он осторожно отодвинул в сторону полукруглый кухонный стол и придвинул лицо совсем близко к стеклу, не касаясь его. Он постоял так какое-то время, погруженный в собственные мысли, не реагируя на комментарии Зигмунда, которые становились все тише, по мере того как он удалялся от кухни.

Он посмотрел на компас в своих крутых наручных часах. Мысленно представил карту. Потом отошел на шаг назад и закрыл один глаз.

Если выкорчевать три ели в конце сада, сровнять с землей маленький холм к северо-востоку от дома, взорвать небольшой дом на несколько квартир в сотне метров отсюда, тогда можно будет увидеть то место, где не далее как семнадцать дней назад убили Фиону Хелле.

Между местами совершения двух преступлений было не больше полутора километров.

— Это вообще возможно? Я имею в виду: может ли быть между этими убийствами связь?

Ингвар Стюбё жадно поглощал жареную картошку и тянулся за бутылкой кетчупа «Хайнц».

— Тебе обязательно все есть с кетчупом?

— Ты веришь? В связь.

— Я ухожу! — прокричала Кристиане из коридора.

— Господи боже! — испугалась Ингер Йоханне и побежала вниз по лестнице с Рагнхилль на руках. — Она не спит!

Кристиане прижималась носом к входной двери. На ней был красный пуховик, сапоги надеты не на ту ногу. Она обмотала шарфом горло, надвинула шапку на глаза, в каждой руке сжимала по варежке. Она прижалась к закрытой двери всем телом и заявила:

— Мне нужно идти.

— Не сейчас, — сказала Ингер Йоханне и протянула Ингвару младенца. — Уже слишком поздно, больше девяти. Ты ведь уже легла спать, и... Ты не хочешь подержать немного Рагнхилль? Правда, она красивая и сладкая?

— Некрасивая, — фыркнула Кристиане. — Гадкий ребенок.

— Кристиане! — Ингвар сказал это таким резким голосом, что Рагнхилль разрыдалась. Он сердито покачал девочку, бормоча что-то в мягкое одеяло, в которое она была завернута. Кристиане начала выть. Она раскачивалась с ноги на ногу и стучала лбом о стену. Вой перешел в отчаянный шелестящий хрип.

— Папа! — захлебывалась она. — Мой папа! Я хочу к папе!

Ингер Йоханне развела руками и обернулась к Ингвару, стоявшему на середине лестницы.

— Может быть, так действительно лучше, — неуверенно произнесла она. — Я думаю, что...

— И не начинай даже, — прервал ее Ингвар. — Она была у Исака целую неделю. Теперь она должна побыть у нас. У нее должно появиться чувство причастности, она должна к нам прислушиваться. Должна понять, что это ее...

Плач младенца наконец утих. Темно-красное родимое пятнышко двигалось на розовой щеке. Волосы на макушке были похожи на пух. Рагнхилль вдруг моргнула, неохотно, как будто после долгого глубокого сна. Гримаса обнажила ее десны.

— ... ее сестра, — договорил он и коснулся губами детской головки. — Кристиане должна остаться здесь. Она пойдет к Исаку через несколько дней.

— Папа! Я иду к папе!

Ингвар спустился вниз, в небольшую прихожую на первом этаже. Тепло, шедшее от пола, чувствовалось даже сквозь шерстяные носки, он боялся, что электрик сделал ошибку при ремонте. Бог знает, когда у него будет время это проверить. Он осторожно отдал малышку Ингер Йоханне.

— И вот пришел гном Фабилиус, — сказал он, забрасывая Кристиане себе на плечи, как пожарник спасенного из огня, и пошел с ней вверх по лестнице.

— Перестань! — захихикала Кристиане, сопротивляясь, когда он снял с нее один сапог и поставил его в цветочный горшок. — Перестань!

— Через неделю-другую из него вырастет сапожный цветок. А вот этот, — он выбросил второй сапог в корзину для бумаг, — нам не нужен. — И он быстрым движением переместил ее к себе в объятия. — Фабилиус не нуждается ни в каких сапогах. Вот так!

Он с грохотом открыл ногой дверь детской, на ходу снимая с Кристиане одежду. К счастью, она нацепила теплые вещи прямо на пижаму.

— Быстрее! — с придыханием приказал он. — Иначе наш гном запотеет до смерти. Я начинаю считать.

— Не надо! — восхищенно вскрикнула Кристиане и зарылась в одеяло.

— Раз, — сказал он. — Два. Три. Теперь волшебство начинает действовать. Теперь Фабилиус спит. — Он закрыл дверь с щелчком и пожал плечами. — Вот так!

Ингер Йоханне, потеряв дар речи, смотрела на него, держа на руках Рагнхилль.

— Так я всегда поступаю, когда мы с Кристиане остаемся одни, — сказал он, будто извиняясь. — Быстро и эффективно. Так что, ты думаешь, есть связь? Между убийствами Фионы Хелле и Вибекке Хайнербак?

— Ты укладываешь ребенка в постель вот так? — Ингер Йоханне недоверчиво смотрела на него.

— Да перестань! Она уже спит. Чистая магия. Пошли. — Он поднялся в кухню и начал убирать со стола. Выкинул остатки ужина в мусорное ведро, на ходу запихивая в рот руками жареную картошку. Пальцы лоснились от жира, и, когда он наливал себе еще вина, бутылка чуть не выскользнула из его рук. — Упс!.. Хочешь немного? Теперь ведь можно, ты же знаешь. Маленький бокал Рагнхилль не повредит.

— Нет, спасибо. Хотя... — Она осторожно уложила Рагнхилль в колыбельку, которую Ингвар наконец-то согласился переносить из комнаты в комнату, — теперь она стояла на диване в гостиной, ее было видно из кухни. — Может, действительно маленький бокал, — сказала Ингер Йоханне и села за стол. — Протри здесь, пожалуйста.

С будничным, почти равнодушным выражением лица она взяла те бумаги, которые Ингвар принес с собой домой. Папка была тонкой. На этот раз никаких фотографий не было. Пара рапортов, два написанных от руки замечания и карта Лёренског, на которой красным крестом был отмечен дом Вибекке Хайнербак, были сколоты вместе, но Ингер Йоханне не видела в этом никакой системы.

— Боюсь, все это вам вряд ли поможет.

— Мы только сегодня утром обнаружили тело!

— У тебя тут все рассортировано. Ты избавишь меня от фотографий?

— Да.

Голос звучал искренне, он сел рядом с ней, почесывая голову.

— Пока не сделали достаточное количество копий, — сказал он и зевнул. — Но ты ничего не теряешь. Ужасное зрелище. Особенно с...

— Да-да, спасибо. — Она протестующе подняла руку и покачала головой. — Ты все подробно рассказал по телефону. Очевидно, что в этих преступлениях есть общее — убийства в стиле гротеска. Обе жертвы причудливо изувечены.

У Ингвара появилась морщина между бровями. Он покачал головой, губы двигались, как будто он хотел что-то сказать, но сам не знал, что именно.

— Изувечены... — повторил он наконец. — Вырезать жертве язык — это, несомненно, можно квалифицировать как нанесение увечья. И что касается Вибекке Хайнербак...

На его лице вновь появилось выражение сомнения. Он поморгал, сощурившись, и помотал головой, будто сценарий с убийцей, вышедшим на охоту за женщинами-знаменитостями, был невыносим для его сознания. Он покосился на колыбель в гостиной.

— Как ты думаешь, она что-нибудь понимает из нашего разговора? — вдруг спросил он.

— Ну что ты! Ей нет еще трех недель.

— Ты же знаешь, что мозг впитывает все как губка. Может, у нее все это будет неосознанно храниться где-то в памяти. И наложит на нее отпечаток потом, вот что я имею в виду.

— Глупости! — Она протянула руку над столом и дотронулась до его щеки. — Ты боишься, что пресса права? Ты видел экстренные выпуски газет? — Он отрицательно покачал головой. Она не убирала руку. — Они устраивают из этого большой праздник. Их наверняка смертельно раздражает, что тело нашли только утром, а обнародовали информацию еще позже. Все эти экстренные выпуски — удивительная халтура. Набиты доморощенными размышлениями, неточными и даже ошибочными фактами, судя по тому немногому, с чем я ознакомилась. Они называют преступника «Убийцей знаменитостей».

— Или преступницу, — поправил Ингвар, взял ее руку и поцеловал ладонь.

— Или преступницу, да, перестань цепляться к словам. Выпуски новостей казались более трезвыми, но даже в них рассуждали о том, что где-то бегает сумасшедший, который охотится на красивых успешных женщин. «Вердене Ганг» нашел, помимо всего прочего, какого-то известного психолога, и тот нарисовал портрет женоненавистника, которого не любила мать, сексуально неуравновешенного человека с ограниченными возможностями. — Она тихо засмеялась и сделала небольшой глоток вина. — Знаешь, я только сейчас поняла, как это вкусно. Только сейчас, после того, как десять месяцев не брала ни капли спиртного в рот.

— Ты...

— Я знаю, прекрасная, — закончила Ингер Йоханне и улыбнулась. — Так что ты думаешь?

— О тебе?

— О связи. Вряд ли это случайность. Ты, Зигмунд, еще несколько человек — вы занимаетесь теперь обоими делами. Оба убийства...

— ...произошли в Лёренског, обе жертвы — женщины, обе известны, обе часто мелькают в средствах массовой информации, обе... — скороговоркой стал перечислять Ингвар.

— ...хорошо выглядят. То есть выглядели, — перебила его Ингер Йоханне. — Она повертела стакан в руках, прежде чем продолжить: — И в обоих делах убийца оставил нам послание — символическое осквернение трупа.

Она говорила медленнее, чем раньше, и тише, как будто была напугана собственными рассуждениями.

— Пресса пока ничего не знает о Коране, — сказал он. — Он был крепко закреплен скотчем между бедер. Это выглядело так, как будто убийца собирался запихнуть книгу в...

— Перестань!

— Ну хорошо. Книга приклеена скотчем к бедрам возле вагины.

— Или ануса.

— Или ануса, — удивленно повторил он. — Очевидно, это он и имел в виду! Up yours [5] — что-то в этом роде.

— Возможно. Еще? — спросила Ингер Йоханне. Он кивнул, она вылила остатки вина в его бокал — к своему она до сих пор едва притронулась — и продолжила: — Если действительно искать общие черты в этих делах — кроме совершенно очевидных, — меня, конечно, поражает символика. Отрезать у человека язык и надрезать его — это настолько банально, настолько очевидно, что можно предположить, что убийца воспитывался на книгах про индейцев. «Мусульманская Библия» в заднице — тоже не особо замысловатое послание.

— Я не думаю, что наши новые соотечественники высоко оценят то, что ты называешь Коран Библией, — сказал Ингвар и потер шею. — Ты не можешь мне помассировать?

Она поднялась с безнадежной улыбкой, встала за ним, прислонившись к духовке, и положила руки ему на плечи.

Он был таким широким, таким сильным, мускулы прощупывались твердыми связками под удивительно мягкой кожей. Именно то, что он такой большой, поначалу и привлекло ее, она была очарована человеком, который весит сто пятнадцать килограммов и при этом совершенно не выглядит толстым. Когда они начали жить вместе, она старалась сделать его стройнее. Ради твоего же здоровья, говорила она — и сдалась через три недели. Ингвар не злился из-за того, что ему приходилось меньше есть, нет, — он приходил в отчаяние. Когда однажды вечером он вытер что-то, что могло быть и слезой, с тарелки с нежирной жареной треской, одинокой картофелиной и двумя приготовленными на пару ломтиками моркови, а потом ушел в ванную и оставался там до конца ужина, она прекратила усилия. Он ел все с маслом, почти все с соусом и считал, что обычный ужин всегда должен заканчиваться десертом.

— Еще, конечно, рано говорить, — сказала Ингер Йоханне, растирая мышцы между лопатками и позвоночником, — но ты бы поостерегся принимать как данность то, что речь идет об одном и том же убийце.

— Да мы не принимаем, — простонал он. — Еще! Чуть выше! Если совсем честно, то одной этой мысли достаточно, чтобы испугать меня до смерти. Я имею в виду... Оох, вот тут, да.

— Ты имеешь в виду, что, если речь действительно идет об одном и том же убийце, вы должны ожидать новых убийств, следующих жертв? — спросила Ингер Йоханне.

Его спина напряглась под ее руками. Ингвар распрямился, мягко отодвинул Ингер Йоханне в сторону и опустил рубашку. Из гостиной, будто легкие всхлипы, доносилось дыхание Рагнхилль, кот под окнами, очевидно, искал себе невесту у стены дома. Его нытье прорезало вечернюю тишину, и Ингер Йоханне показалось, что она слышит запах кошачьей мочи даже здесь, на втором этаже.

— Я ненавижу этих полудиких животных, — сказала она и села.

— Ты можешь мне помочь? — спросил Ингвар проникновенно, но весьма настойчиво. — Ты улавливаешь какие-нибудь общие черты?

— У меня слишком мало данных, ты же понимаешь. Мне нужно увидеть... Мне нужно... — Она разочарованно рассмеялась и развела руками. — Конечно, я не смогу вам помочь. У меня на руках новорожденный ребенок! Я в декретном отпуске! Понятно, что мы можем обсуждать все случившееся...

— В этой стране нет никого, кто разбирался бы в психологии преступника так хорошо, как ты. Здесь нет настоящих профайлеров, и мы...

— Я никакой не профайлер, — вспыльчиво возразила она. — Сколько раз я могу это повторять? Я смертельно устала от...

— Ладно, — прервал он и примирительно поднял ладонь. — Но ты все-таки чертовски много знаешь о профилировании для человека, который не является профайлером. И я не знаю никого, кроме тебя, кто учился бы в ФБР у одного из самых умных...

— Ингвар!

Вечером накануне их свадьбы он торжественно и клятвенно, положа руку на сердце пообещал никогда не спрашивать Ингер Йоханне о ее прошлом в ФБР. Они ужасно, бешено ссорились, она говорила слова, в умении употреблять которые он никогда раньше ее не заподозрил бы, он пришел в откровенную ярость, оттого что никогда не узнает о важной части ее жизни.

Но она не хотела ею делиться. Никогда и ни с кем. Дело было в том, что юная студентка психологии в Бостоне получила шанс участвовать в одном из профайлерских курсов Федерального бюро расследований. Лектором был Уоррен Сиффорд, ставший легендой еще тогда, когда ему было пятьдесят, обязанный этим как своим способностям, так и неудержимой склонности завоевывать сердца многообещающих студенток. Они называли его The Chief — Вождь, и Ингер Йоханне доверилась этому вождю, который был почти на тридцать лет ее старше. Постепенно она стала все больше верить в свою необычность. В то, что она избрана, и им, и ФБР, и что он, конечно, разведется со своей женой, как только дети немного подрастут.

Все пошло наперекосяк. Когда она это поняла, чуть не рассталась с жизнью. Тогда она села на первый самолет в Осло, три недели спустя начала изучать право в университете и сдала государственный экзамен в рекордные сроки. Имя Уоррена Сиффорда она пыталась забыть в течение тринадцати лет. Время, проведенное на курсах ФБР, месяцы с Уорреном и катастрофа, приведшая к тому, что Вождя в качестве наказания на полгода засадили за канцелярскую работу, пока все не будет забыто, — все это было отдельной главой в ее жизни, о которой она время от времени вспоминала, нехотя и всегда с ужасом, но о которой никогда, ни при каких обстоятельствах не хотела говорить.

Проблема была в том, что Ингвар был знаком с Уорреном Сиффордом. Последний раз они встречались прошлым летом, когда Ингвар участвовал в международном полицейском слете в Новом Орлеане. Когда он вернулся домой и мимоходом упомянул за обедом имя Уоррена, Ингер Йоханне разбила в припадке бешенства две тарелки, после чего выбежала в комнату для гостей, закрыла за собой дверь и плакала до тех пор, пока не заснула. В течение последующих трех дней он не услышал от нее ничего, кроме слов «да» и «нет».

Теперь он снова подошел угрожающе близко к тому, чтобы нарушить свое обещание.

— Ингвар, — резко повторила она. — Don't even go there! [6]

— Успокойся. Если ты не хочешь помогать — не будешь. — Он откинулся на спинку стула и равнодушно улыбнулся. — В конце концов, это не твоя проблема.

— Перестань, — устало сказала она.

— Перестать что? Я просто констатирую факты. Это не твоя проблема, что известные женщины найдены убитыми и изувеченными в одном из окраинных районов Осло.

Он опустошил бокал и поставил его на стол, стукнув немного громче, чем следовало бы.

— У меня дети, — убеждающе сказала Ингер Йоханне. — У меня постоянно требующая внимания девятилетняя дочь и двухнедельный младенец. Мне хватает дел и без того, чтобы взять на себя большую ответственность в сложном расследовании убийства.

— Ладно. Ладно, я же говорю. — Он резко встал и достал две десертные тарелки из кухонного шкафа. — Фруктовый салат, — сообщил он. — Будешь?

— Ингвар, ну правда. Сядь, пожалуйста. Мы можем... Я, конечно, согласна разговаривать о твоих делах. Вот так по вечерам, когда дети спят. Но мы с тобой оба прекрасно знаем, что работа профайлера требует множества усилий и времени, так что...

— Знаешь что, — прервал он, ставя на стол тарелку со взбитыми сливками так резко, что сливки разбрызгались. — Смерть Фионы Хелле — непростое дело. Трагическое. Мама маленького ребенка, жена, слишком молодая для того, чтобы умирать. У Вибекке Хайнербак детей, как известно, не было, но мне все равно кажется, что двадцать шесть лет — это рановато для смерти. Но бог с ним. Люди умирают. Людей убивают.

Он потер переносицу, у него было ровный прямой нос, ноздри которого выразительно подрагивали в тех редких случаях, когда он по-настоящему злился.

— Людей, черт побери, в этой стране убивают каждый второй день, — продолжил он. — Это меня возмущает, это... это меня... пугает... — Он остановился, удивленный собственным выбором слов, и повторил: — Пугает. Я боюсь, Ингер Йоханне. Я ничего не понимаю в этих делах. Но в них столько похожего, что единственное, о чем я могу думать, это...

— Когда убьют следующую жертву? — помогла Ингер Йоханне, поскольку он опять не смог закончить предложение.

— Да. И поэтому я прошу о помощи. Я понимаю, что многого требую. Знаю, что тебе хватает дел с Кристиане, и Рагнхилль, и твоей мамой, и домом, и...

— Хорошо.

— Что?

— Я согласна. Я посмотрю, что у меня вообще может получиться.

— Правда?

— Да. Но тогда мне нужны все факты. По обоим делам. И мы должны условиться прямо сейчас: я могу отказаться, когда захочу.

— Когда захочешь, — кивнул он утвердительно. — Я тогда... Я могу вызвать сейчас такси, съездить на работу и...

— Уже почти половина одиннадцатого.

Хоть ее смех и звучит робко, но все-таки она смеется, подумал Ингвар. Он внимательно всматривался в ее лицо, пытаясь отыскать следы раздражения, но видел только ямочки на щеках и продолжительный искренний зевок.

— Пойду посмотрю на детей, — сказала Ингер Йоханне.

Ему нравилось наблюдать за тем, как она ходит. Она была стройная, но не худая. Даже сейчас, спустя всего две недели после родов, она двигалась с мальчишеской проворностью, которая заставляла его улыбаться. Бедра были узкие, плечи прямые. Когда она наклонилась к Рагнхилль, волосы мягко упали ей на лицо. Она заправила их за уши и что-то сказала. Рагнхилль легко посапывала.

Он прошел за ней в комнату Кристиане. Она осторожно открыла дверь. Девочка спала ногами на подушке и размеренно дышала, одеяло лежало под ней, укрывалась она пододеяльником. Комнату наполнял легкий запах сна и чистого постельного белья. Ингвар обнял Ингер Йоханне.

— Ну что? Ведь получилось, — прошептала она, и он слышал, что она улыбается. — Магия сработала. Спасибо.

— За что?

Ингер Йоханне не ответила. Ингвар не отпускал ее. Беспокойство, которое она пыталась подавить целый вечер, вновь охватило ее. Она почувствовала его приближение еще днем, когда Ингвар позвонил, чтобы коротко объяснить, почему он опаздывает; однако тогда ей удалось на время отвлечься. Она всегда была такой беспокойной. Она беспокоилась из-за детей; из-за мамы, которая в свою очередь волновалась об отце — у него был уже третий сердечный приступ, и он не всегда мог вспомнить, какой сегодня день; из-за своих исследований, хотя не была уверена, что когда-нибудь к ним вернется. Из-за кредита на дом и неисправных тормозов на машине. Из-за безалаберности Исака и войны на Ближнем Востоке. Причины находились всегда! Днем она открыла одну из своих многочисленных медицинских книг, чтобы узнать, являются ли белые пятнышки на передних зубах Кристиане симптомом того, что она пьет слишком много молока, или какого-то другого нарушения в питании. Беспокойство, угрызения совести и чувство неуспеха — для нее это было нормальное состояние, с которым она постепенно научилась жить.

Но тут было что-то другое.

В полумраке, чувствуя спиной тепло тела Ингвара, прислушиваясь к почти неслышному дыханию спящего ребенка — напоминаниям о каждодневном счастье и защищенности, — она силилась определить источник тревоги, которую ощущала, источник чувства, будто она знает что-то, чего никак не может вспомнить.

— Что с тобой? — прошептал Ингвар.

— Ничего, — тихо ответила она и, выйдя, осторожно закрыла за ними дверь в детскую.

Она уже много лет не решалась пробовать в самолете кофе, но в этот раз по салону распространялся поистине восхитительный аромат.

Стюард, который обслуживал ее ряд, весил, должно быть, больше ста килограммов. Он потел, как свинья. И хотя неаппетитные темные круги пота на светлой ткани рубашки должны были бы ее раздражать, мужчина стюард ее всем устраивал. Однако если быть совсем честной, она предпочитает более женственный тип, размышляла высокая, сильная женщина, смотревшая на юго-запад через свое панорамное окно на холме над Вильфранш-сюр-Мер. Как правило, стюарды ходят, как-то по-особенному раскачиваясь, как геи, к тому же пользуются парфюмом, который больше напоминает по-весеннему свежие дамские духи, чем мужской одеколон. Этот кабан со светло-рыжей гривой был, право, заметным исключением. При других обстоятельствах она бы не обратила на него внимания, но запах кофе выбил ее из колеи. Она три раза просила принести ей последнюю чашечку—и улыбалась.

И вино сейчас ей тоже нравилось.

Она наконец-то выяснила, что цены на алкоголь, которые устанавливает норвежская государственная монополия, после того как вино со всеми предосторожностями доставляют в Норвегию, несмотря на наценку, остаются практически такими же, как здесь, на любой винной ярмарке в старом городе. Непостижимо, усмехнулась она, и тем не менее это так. После обеда она откупорила бутылку, за которую заплатила двадцать пять евро, и выпила бокал. Лучшего вина, пожалуй, ей никогда пробовать не доводилось. Продавец в магазине заверил ее, что оно не утратит своих достоинств, даже если постоит пару дней в открытой бутылке. Она надеялась, что он окажется прав.

Все эти годы, думала она, гладя себя по волосам, все эти проекты, которые никогда не приносили ей ничего, кроме денег и отвращения! Все эти знания, которые всегда использовались только для того, чтобы доставлять удовольствие другим!

Утром она почувствовала в воздухе движение зимы: февраль — самый холодный месяц на Ривьере. Море, бывшее еще недавно синим и ласковым, стало теперь серым, покрытые грязной пеной волны вяло подкатывались к ее ногам, пока она, как у нее было заведено, гуляла вдоль пляжа, наслаждаясь одиночеством. С деревьев наконец-то облетела листва, только несколько хвойных возвышались над дорогами то тут то там, выделяясь зелеными мазками. Даже на тропинке к собору Святого Иоанна, где хорошо одетые дети со своими худыми как щепки Матсрями и баснословно богатыми отцами обычно шумели так, что разрушали любую идиллию, было пустынно и безлюдно. Она часто останавливалась. Пару раз даже закурила сигарету, хотя бросила курить много лет назад. Тонкий вкус табака приятно обволакивал язык.

Беспокойство, которое мучило ее столько, сколько она себя помнила, теперь чувствовалось по-другому. Казалось, что она, проведя столь долгое время в вакууме ожидания, наконец-то может управлять собой. Целые годы зря потрачены на ожидание того, что никогда не произойдет, думала она, стоя у панорамного окна и обнимая ладонями холодный бокал.

— Ждала того, что случится само по себе, — прошептала она и увидела, как ветер стремительно швырнул в стекло пригоршню песка.

Беспокойство никуда не делось, оставшись слабым напряжением в теле. Но там, где раньше была тревога, которая тянула ее за собой куда-то вниз, сейчас она ощущала только жизнеутверждающий страх.

— Страх, — довольно прошептала она, ласково проведя пальцем по оконному стеклу.

Она тщательно выбрала слово. Добрый, стремительный, бессонный страх был тем чувством, которое она сейчас ощущала. Это как быть влюбленной, врала она себе.

Раньше она бывала в депрессии, не плача, и уставала, не засыпая, теперь же так сильно чувствовала свое собственное существование, что время от времени начинала смеяться. Она хорошо спала, хотя почти всегда просыпалась внезапно — с чувством, которое можно было бы перепутать с... счастьем.

Она выбрала слово «счастье», понимая, что называть так испытываемое ею чувство пока рано, — в слове этом есть некоторое преувеличение.

Люди наверняка считают ее одинокой, жалеют ее. Глупцы! Если б они только узнали, что она в действительности думает о них — о тех, кто наивно предполагает, будто знает ее и знает, чем она занимается! Многие из них были ослеплены успехом, хотя в Норвегии скромность считается добродетелью, а независимость — одним из смертных грехов.

В ней вдруг вспыхнула неясная незнакомая ярость. Она вздрогнула, покрылась гусиной кожей, потерла холодной правой ладонью левую руку и удивилась, какая она небольшая, как плотно кожа прилегает к телу, будто кожа ей немного мала.

Она давно уже решила не думать о прошлом: на это не стоило тратить силы. Однако в последние недели все изменилось.

Она родилась в одно мрачное дождливое воскресенье в ноябре 1958 года. При первом же знакомстве с крошечной полумертвой новорожденной девочкой, которая осиротела через двадцать минуть после рождения, Норвегия ясно дала понять, что никто из ее граждан не должен считать, будто он хоть что-то из себя представляет.

Ее отец был за границей. Бабушек и дедушек у нее не было. Одна из медсестер хотела забрать ее к себе домой, когда девочка немного окрепнет. Она считала, что ребенок нуждается в большей заботе и любви, чем те, которыми его может окружить в больнице постоянно сменяющийся персонал. Но страна, пропагандирующая равенство для всех, не могла пойти на уступки ради какой-то одной новорожденной. Медсестре отказали, и девочка продолжала лежать в углу детского отделения. Ее кормили и меняли ей подгузники по расписанию, пока через три месяца отец не забрал ее наконец-то в жизнь, в которой уже появилась новая мама.

— Горечь мне не свойственна, — вслух сказала женщина своему размытому отражению в оконном стекле. — Мне не свойственна горечь!

Она никогда не стала бы использовать клише «пламенная ярость». И все-таки именно оно крутилось у нее в голове, когда она повернулась спиной к окну и легла на слишком мягкий диван, чтобы отдышаться. Под ложечкой жгло. Она медленно подняла руки к лицу. Крупные, пухлые руки со вспотевшими ладонями и коротко остриженными ногтями, на тыльной стороне одной из ладоней шрам, у большого пальца линия судьбы делает странный изгиб. Женщина пыталась найти историю, которая пряталась где-то там, среди десятков тонких линий. Аккуратно, быстрым движением она задрала блузку и начала крутиться, поворачиваться, ощущая собственную кожу. Ей стало жарко, горло пересохло. Рывком она села и осмотрела свое тело, словно оно принадлежало кому-то чужому. Провела пальцами по волосам, почувствовала, что на кончиках пальцев остался жир. Расцарапала себе ногтями макушку и жадно облизала пальцы. Под ногтями остался железный привкус, и она грызла их, откусывала и проглатывала кусочки. Теперь она понимала: оглядываться назад просто необходимо, крайне важно соединить свою историю с целым.

Она однажды пыталась сделать это.

Когда она наконец-то раздобыла копию медицинской карты, сухой, полный профессиональной терминологии рассказ о своем собственном рождении, ей было тридцать пять лет. Она пролистала пожелтевшие страницы, пахнувшие пыльным архивом, и ее смутные предчувствия получили подтверждение, которого она одновременно боялась, хотела и ожидала. Ее мать не была ее Матсрью. Та женщина, которую она считала Матсрью, была ей чужой. Посторонней. Человеком, к которому она не обязана испытывать никаких чувств.

Новость не вызвала у нее ни злости, ни тоски. Когда она осторожно скрепляла исписанные от руки листы, она ощущала только слабость. Или, скорее, слабое, почти равнодушное раздражение.

Она никогда не сводила счеты с прошлым. Ей этого не хотелось.

Ненастоящая мать умерла практически сразу после этого.

С тех пор прошло десять лет.

Вибекке Хайнербак всегда ее раздражала.

Вибекке Хайнербак была расисткой.

Конечно, она вела себя так, что никому не пришло бы в голову обвинить ее в этом открыто. Эта женщина, помимо прочего, обладала политическим чутьем и почти поразительным умением выстраивать свой имидж. Она понимала, какую мощную силу в наши дни представляют собою средства массовой информации. Но зато соратники Вибекке по партии то и дело позволяли себе высказывания, в которых сыпали неизменно тупыми характеристиками иммигрантов. Они не видели разницы между китайцами и сомалийцами. Хорошо вписавшихся в общество тамилов ставили в один ряд с преступниками из Сомали. Добросовестный пакистанец, хозяин овощной лавки, казался им таким же общественным балластом, как охотник за счастьем из Марокко, который приехал в Норвегию, считая, что он вполне может обеспечить себя как женщинами, так и правительственными пособиями.

В ксенофобии своих товарищей конечно же была виновата Вибекке Хайнербак.

Женщина, проводившая в одиночестве зиму на Ривьере, резко встала с дивана, пошатнулась — волна головокружения заставила ее руки задергаться в поисках опоры.

Все так хорошо удалось, все вместе. Все работало.

Она улыбнулась, удивленная силой своих колебаний.

Побывать в доме, в котором живет человек, значит больше, чем увидеть тысячу интервью, подумала она, когда слабость прошла.

Приближался вечер, и она собиралась налить себе еще бокал этого хорошего вина из старого города. Свет маяка на мысе Сен-Жан-Кап-Ферра мел небо над ней пульсирующим ритмом, когда она снова посмотрела на бухту. Огни горели вдоль дорог, ведущих на север, которые прорезали холмистый пейзаж.

Она — настоящий мастер своего дела; ее работу не должен оценивать никто, кроме нее самой.

5

Визит в квартиру Вибекке Хайнербак не избавил Ингвара от предубеждений, но по крайней мере позволил представить, как будет проходить посвященный ей вечер памяти, на который он сейчас ехал. Он припарковался довольно далеко от дома. Машины плотно стояли вдоль обочины, делая и без того узкую дорогу почти непроезжей.

Бывший глава партии щедро предоставил в распоряжение друзей Вибекке свою огромную виллу на пляже, неподалеку от закрытого недавно аэропорта Форнебу. Бревенчатый дом с ломаной линией задней стены, десятком эркеров, большими террасами и двумя ионическими колоннами возродился как птица Феникс в пепельно-сером, спускающемся к фьорду бесснежном саду, в котором пока не было ничего, кроме глины и гравия.

Нашествие скорбящих, одетых в черное, превосходило всякие ожидания. Ингвар и не помнил, когда ему доводилось видеть на частном мероприятии такую многочисленную толпу.

Стюбё пожал руку женщине в дверях и на всякий случай пробормотал слова сочувствия. Он понятия не имел, кто она такая. Едва войдя в холл, он чуть не споткнулся о стойку для зонтиков. Как минимум пятнадцать человек ждали своей очереди снять верхнюю одежду. Внезапно он почувствовал, что его тянут за руку, и, прежде чем он успел обернуться, молодой человек с тонкой шеей и плохо завязанным галстуком снял с него пальто и вежливо подтолкнул по направлению к гостиной — то есть одной из многих гостиных в этом доме.

Не успев даже осмотреться, Ингвар уже стоял с винным бокалом в руках. Он был за рулем, поэтому начал растерянно озираться в поисках места, куда можно было поставить бокал.

— Это не алкоголь, — прошептал чей-то голос. Он сразу узнал его хозяйку.

— Спасибо, — сказал он растерянно и постарался теснее прижаться к стене, чтобы не загораживать дверь. — Вы, значит, тоже здесь.

Почувствовав неуместность последней фразы, он попытался проглотить ее конец, краснея от разливающейся теплоты смущения.

— Да, — вежливо ответила женщина, она продолжала говорить тихо среди этого гудящего собрания. — Большинство из нас здесь. Это не политика, это трагедия, которая всех нас тронула.

На ней был облегающий черный костюм, контрастировавший с ее короткими светлыми волосами. Черное ей не шло: она выглядела сейчас бледнее, чем обычно по телевизору. Ингвар в замешательстве опустил глаза и заметил, что похоронная атмосфера не помешала лидеру Социалистической левой партии надеть очень короткую юбку, для которой она и лет десять назад была слишком стара. Но ноги у нее были красивые, и ему вдруг пришло в голову, что пора бы поднять взгляд.

— Вы были другом Вибекке? — вопросительно произнесла женщина.

— Нет. — Он откашлялся и протянул ей руку, она ее пожала. — Ингвар Стюбё, — представился он. — Криминальная полиция. Очень приятно.

У нее были вниМатсльные синие глаза, и он заметил промелькнувшую в них искорку любопытства, когда она наклонила голову, перекладывая бокал из одной руки в другую и делая маленький глоток.

— Я надеюсь, вы со всем этим разберетесь, — сказала она, поворачивая лицо в сторону комнаты, где бывший лидер партии Хёль Мундаль становился за трибуну, одолженную, очевидно, в гостинице неподалеку.

— Дорогие друзья, — обратился он к присутствующим после привлекающего внимание покашливания. — Сердечно приветствую вас всех в нашем с Кари доме. Спасибо, что вы пришли на прием, который мы нашли важным и нужным сегодня устроить. — Он снова откашлялся, на этот раз громче. — Извините, — сказал он и продолжил: — Всего два дня назад мы узнали ужасную новость о том, что Вибекке так жестоко отняли у нас. Она...

Ингвар готов был поклясться, что из глаз старика катились слезы. Настоящие слезы, удивленно подумал он. Настоящие соленые слезы на виду у публики увлажнили лицо человека, который в течение трех десятилетий был самым жестким, самым хитрым, самым способным к выживанию политиком Норвегии.

— Нет никакой тайны в том, что Вибекке была... — Мужчина замолчал. Глубоко вдохнул, как будто разбегаясь. — Я не буду говорить, что она была мне как дочь. У меня четверо дочерей, и Вибекке не была одной из них. Но она была очень близким мне человеком. Политически, что понятно, потому что, несмотря на ее молодость, мы работали рядом на протяжении многих лет, но и в личном отношении тоже. В той степени, в которой...

Он снова помолчал. Тишина казалась плотной. Никто не пил, никто не царапал стульями или подошвами темный пол вишневого дерева. Присутствующие едва ли отваживались дышать. Ингвар обвел взглядом комнату, не поворачивая головы. Лидер парламентского комитета по внешним отношениям, глубоко засунув руки в карманы, стоял возле дивана, зажатый между большим тяжелым креслом и двумя людьми, которых Ингвар не узнавал. Он смотрел в окно, прищурившись, собрав гримасой ожидания морщины на лбу, как будто надеялся, что Вибекке Хайнербак удивит их всех, помахав рукой с палубы небольшого корабля, который приближался сейчас к причалу под домом. Возле огромной китайской напольной вазы с белыми лилиями, не вытирая слез, беззвучно плакал самый молодой депутат от социал-демократов. Ингвар предположил, что он входил в финансовый комитет и поэтому знал Вибекке лучше, чем многие другие присутствующие. Министр финансов стоял рядом с трибуной, наклонив голову, и незаметно поправлял очки. Спикер парламента держал за руку какую-то женщину. Ингвар перестал осматриваться; его пронзила неприятная мысль: вилла на Тействаен, должно быть, является на данный момент наименее охраняемой террористической целью в Европе. Он слегка поежился. Пока он шел к дому от стоянки, он заметил единственную патрульную машину.

— ...в которой политическая вселенная вообще допускает дружелюбие, — наконец-то закончил старик. — И это возможно. Я рад, что...

Ингвар поклонился светловолосой женщине с красивыми ногами, и она коротко и грустно улыбнулась в ответ. Он медленно начал пятиться к выходу, пока экс-лидер продолжал свою речь.

— Извините, — шептал Ингвар раздраженным людям, приближаясь к цели. — Извините, пожалуйста. Я просто...

В конце концов он очутился в пустом холле, осторожно закрыл за собой двойные двери и глубоко вздохнул.

Наверное, не стоило сюда приходить. Он надеялся, что вечер памяти поможет ему нарисовать более убедительный и полный портрет Вибекке Хайнербак. Она, очевидно, была совсем не той, за кого себя выдавала. Уж во всяком случае, она была более сложной натурой, чем хотела показать. Он никогда не сомневался в том, что портреты известных личностей не бывают совершенно правдивыми, настоящими или полными, потому что их рисуют для публики широкими мазками, без нюансов. И все же увиденное два дня назад на месте преступления произвело на него гораздо большее впечатление, чем он решился бы себе признаться. Сегодня с утра, роясь в шкафу в поисках чистой белой рубашки, он думал о том, что люди из окружения Вибекке Хайнербак больше раскроются — и, возможно, больше раскроют ее — на вечере памяти, который проводится спустя всего ничего после смерти молодой женщины. Однако вот он здесь — и недоумевает по поводу собственной наивности: ведь даже рассчитывать на это было глупо! Вечер памяти политики всех мастей с наслаждением посвятят славословию, прекрасным воспоминаниям, скорби и попыткам добиться межпартийного единства.

Ингвар стоял спиной к двери гостиной и пытался понять, где может быть его пальто. Речь бывшего партийного лидера, прерываемая паузами и покашливанием, нечетко доносилась через массивные деревянные двери.

Слева, из приоткрытой двери в помещение, которое, скорее всего, было кухней, доносился голос. Женщина шептала напряженно, с шипением, как будто ей очень хотелось кричать, но она находила это неприличным, учитывая повод, по которому все сегодня здесь собрались. Ингвар собирался уже обнаружить свое присутствие, когда услышал мужской голос, глубокий и агрессивный:

— А ты не вмешивайся, черт побери!

Послышалось звяканье стакана, который с силой поставили на стол, после чего раздался легкий женский всхлип. Потом она что-то сказала. Ингвар расслышал только несколько ничего не значащих, вырванных из контекста слов. Он осторожно сделал несколько шагов по направлению к конусу света, выбивающемуся из полуоткрытой двери.

— Будь осторожен, — услышал он слова женщины. — Я считаю, что тебе теперь надо быть очень осторожным, Рудольф!

Она вышла в холл так неожиданно, что Ингвар непроизвольно сделал шаг назад.

— Ой, — вскрикнул он и улыбнулся. — Вы меня ужасно напугали, Ингвар Стюбё.

Женщина вывела за собой мужчину, с которым разговаривала, осторожно закрыла дверь, пожала протянутую руку Ингвара и ответила улыбкой на его улыбку. Она была ниже, чем ему показалось вначале. На ней была облегающая черная юбка до колен, подчеркивающая осиную талию, и серая шелковая блузка с оборками у горла и на груди, и она была похожа на миниатюрное издание Маргарет Тэтчер. Крючковатый нос, острый подбородок, глаза, достойные железной леди — холодно-голубые и как будто настороже, хотя взгляд казался расслабленным и доброжелательным.

— Кари Мундаль, — тихо представилась она. — Очень приятно. Вернее, я должна, наверное, сказать «добро пожаловать». Несмотря на обстоятельства. Вы, может быть, знаете Рудольфа Фьорда?

Мужчина был в два раза выше ее и в два раза моложе. Он, судя по всему, гораздо хуже умел скрывать свои эмоции. Когда он пожимал руку Ингвара, его ладонь была влажной. Взгляд несколько секунд метался из стороны в сторону, пока он наконец не взял себя в руки и не улыбнулся. Одновременно с этим он кивнул, даже почти поклонился, как будто понимая, что его приветствие получилось не слишком удачным.

— Я могу вам чем-то помочь? — спросила Кари Мундаль. — Туалет? Вон там. — Она указала на дверь. — Когда вечер памяти закончится, — добавила она, — мы подадим закуски. Только бы их хватило! Мы, конечно, не ожидали, что придет столько людей. Но лучше меньше, чем ничего. Вибекке ведь... — Она торопливо провела рукой по волосам.

Кари Мундаль, жена хозяина дома, была общественной иконой хорошей старомодной домохозяйки: не работала, сидела дома с четырьмя дочерьми и тремя сыновьями и обожала мужа, который никогда не скрывал, что верная супруга является главной причиной его успеха на политической арене.

— Во всех домах должна быть Кари, — часто повторял он в интервью, не обращая внимания на горячие протесты молодых женщин. — Одна Кари дома стоит десяти Кари в офисе!

Кари Мундаль следила за домом и гладила рубашки больше сорока лет. Она охотно общалась с журналистами из еженедельников и субботних развлекательных программ и после того, как муж ушел из большой политики, стала национальным талисманом, простой, милой и ясно мыслящей маленькой бабушкой.

— Вы туалет искали? — еще раз спросила она, снова указывая в сторону.

— Да, — ответил Ингвар. — Обидно уходить во время речи вашего мужа...

— Ну, надо так надо, — прервала Кари Мундаль. — Пойдем, Рудольф?

Рудольф Фьорд еще раз неуклюже поклонился, ему явно было не по себе. Он последовал за Кари, дверь в гостиную открылась и бесшумно закрылась за ними.

Ингвар остался в одиночестве.

Голос в гостиной звучал теперь монотонно. Ингвар с любопытством подумал, начнет ли собрание петь. Тело Вибекке Хайнербак нескоро еще предоставят для похорон. Казалось бы, в нынешнем вечере памяти не было ничего странного, однако, придя сюда, он поймал себя на мысли: есть что-то пошлое в том, чтобы устраивать такой вечер здесь, в частном доме, как импровизированный, но на самом деле хорошо организованный спектакль.

Когда Ингвар заглянул в кухню, в которой ссорились до этого Рудольф Фьорд и Кари Мундаль, он окончательно утвердился в этой мысли. Кухня была огромная, спланированная словно бы в расчете на приемы, подобные сегодняшнему. На столе и на полках плотно стояли серебряные блюда с бутербродами и аппетитными закусками, зажатые мисками разноцветных салатов. У стены громоздилось несколько ящиков с минеральной водой. На подоконнике, который был полметра в ширину и не меньше двух метров в длину, хозяйка расположила множество бутылок белого и красного вина, некоторые из них были уже открыты.

Ингвар осторожно поднял пленку на одном из подносов, сунул в рот три кусочка курицы и вышел из кухни.

Он заметил комнату в конце холла. Пока он энергично жевал и пытался отыскать свое пальто в свалке верхней одежды, пиджаков, шляп и шарфов, его вдруг осенило, что фру Мундаль не спросила, кто он такой и зачем пришел. Она вряд ли могла знать его: Ингвар только один раз давал интервью одному из национальных телеканалов, а днем позже пообещал себе и своему начальству, что это никогда не повторится.

Наконец он нашел пальто и вышел.

Ссора, подумал Ингвар, когда промозглый морской ветер ударил ему в лицо. Ссора в такой день. Между маленькой фру Мундаль и Рудольфом Фьордом, вторым человеком в партии и, если верить газетам, очевидным преемником Вибекке Хайнербак. Причина для ссоры, по-видимому, была настолько серьезной, что они не позаботились даже о том, чтобы присутствовать в гостиной во время речи Хёля Мундаля.

Порыв ветра заставил подол пальто захлопать по ногам. Ингвар съежился от холода и побежал тяжелыми шагами по крупному гравию.

Эта ссора вовсе не обязательно должна иметь отношение к смерти Вибекке, но все же...

Подходя к машине, он услышал звук снижающихся вертолетов. Их было два, один сел на невысокой скале к востоку, второй — на воду в нескольких сотнях метров от берега. Он разглядел, что и маленький катер у причала тоже принадлежит полиции. Вдоль дороги Ингвар насчитал пять полицейских в форме, все они были вооружены.

Собрание в доме может теперь чувствовать себя в безопасности.

Настолько, насколько это вообще возможно, подумал он, заводя машину.

Ингвар выплюнул лист петрушки и был вынужден проехать задним ходом пятьдесят метров, прежде чем смог повернуть.

Главные страдания причиняла вовсе не физическая боль, к ней она давно привыкла. Рассеянный склероз разрушал ее тело уже больше двадцати лет. Ей было всего шестьдесят семь, однако жизнь близилась к концу; это Ивонне Кнутсен хорошо понимала. Организм еле работал. Пролежни мокли и болели. Она лежала, вытянувшись, в кровати, в безобразной комнате, в больнице, которую всегда терпеть не могла. Скорбь забирала у нее последние силы.

Бернт был, конечно, очень мил. Он каждый день приводил с собой Фиореллу и сидел у нее подолгу несмотря на то, что Ивонне часто впадала в дремоту. Лекарства, которыми ее потчевали врачи, становились все сильнее.

Она хотела умереть. Бог категорически отказывался ее принимать.

Самым ужасным в этом вечном лежании было время. Когда ничего нельзя делать, оно вырастает, сворачивается кольцами, кругами, широко простирается изгибами, пока не возвращается обратно в исходную точку: ей ничего этого не надо. Ее время на земле должно было закончиться уже давным-давно, и скорбь делала попытки хрупкого тела выжить еще более невыносимыми.

Фиона была хорошей дочерью. Они, конечно, ссорились, как все матери и дочери, и иногда их отношения становились прохладными; но чего же еще можно было ждать? Но и мирились они легко, и все быстро возвращалось на круги своя. Фиона была милая. Подруги Ивонне частенько говорили раньше, когда она еще была в состоянии приглашать кого-то на чашку кофе или даже, в хорошие дни, на обед:

— Счастливая ты, Ивонне.

Фиона никогда ее не бросала.

У них двоих была тайна. Такая большая, что стала невидимой.

Как время растягивается, если в нем нет потребности, точно так же и тайна может разрастись до таких масштабов, что становится невидимой. Поначалу она разделяла их, как колючий терновый куст. Когда стало невыносимо терпеть, они на удивление легко справились, сказав себе: «Мы забудем об этом».

Ивонне Кнутсен отчетливо слышала свой тогдашний уверенный голос, исполненный решительного стремления покровительствовать: «Мы забудем об этом».

И они забыли.

Теперь Фиона умерла, и одиночество подарило тайне новую жизнь. Тайна преследовала ее, особенно по ночам, когда ей казалось, что она может разглядеть ее, как тень за окном. Тайна обернулась тихим мстителем, который наконец-то нашел случай помучить Ивонне сейчас, когда ей не с кем было забывать.

Если бы только Бог позволил ей последовать за Фионой!

— Боже, помоги, — прошептала она в воздух. Но сердце продолжало упрямо биться под выпирающими ребрами.

Начинало темнеть, время приближалось к четырем. Был вечер понедельника, девятое февраля. Мужчина тридцати семи лет пытался взобраться на желтый строительный кран, который возвышался на двадцать метров над хаосом материалов и техники. Едва успев подняться над землей, мужчина почувствовал, как ледяной ветер пробирается под одежду. Слишком тонкие перчатки, а ведь приятель его предупреждал, что металл будет ледяной. Но он не решился надеть что-то потеплее: боялся, что сорвется, не ощущая пальцев.

Он лез недостаточно быстро, приятель был уже на полпути, но это понятно, он был моложе и в лучшей форме.

Вегард Крог пытался мыслить спокойно.

В сущности, он был не подготовлен к таким физическим нагрузкам. Он нехотя приближался к сорока годам, так и не получив того признания и тех отзывов, которых заслуживал. Самому ему казалось, что он пишет весьма доступно, но в то же время качественно и литературно. Рецензенты — в той степени, в которой работы Вегарда Крога вообще удостаивались большего, чем случайное упоминание в региональной газете его родного края, — были в общем и целом согласны между собой. У Вегарда Крога есть свой неповторимый голос, писали они, у него оригинальное, ироничное перо. Его называли талантливым. Сейчас он довольно хорошо известный писатель. Он повзрослел, у него есть что рассказать миру. Его талант уже расцвел, и он должен теперь занять в литературе свое место, стать человеком, с которым считаются. Дома, на доске для записок, висела статья из «Моргенбладет», рецензия на его третий роман. Не так чтоб уж очень объемная — всего два столбца, бумага истрепалась и пожелтела, провисев несколько лет в кухне, — зато в ней встречаются выражения «сильный», «полный жизни» и «временами технически блестящий».

Читатели, несмотря на все это, от него отвернулись.

Не думать. Лезть.

Надо было надеть комбинезон. Между свитером и поясом брюк оставалось неприкрытое место. Холод сосульками покалывал поясницу. Он попробовал засунуть майку в брюки одной рукой, это помогло только на пару секунд.

Ему предстояло испытание. Он сам не знал, откуда черпал энергию. Не думая о холоде, не заботясь о все увеличивающемся расстоянии до земли, не вспоминая об опасности для жизни этого проекта, который он твердо решил выполнить, он сосредоточился на том, чтобы ставить одну ногу над другой. Поднимать одну руку на верхнюю перекладину, пока вторая цепляется за нижнюю. Снова и снова. Двигаться в темпе. Использовать все ресурсы.

И вот он наверху.

Ветер был такой сильный, что кран ощутимо раскачивался. Он посмотрел вниз. Закрыл глаза.

— Не смотри вниз! — прокричал приятель. — Не смотри пока вниз, Вегард! Смотри на меня!

Веки прилипли к глазам. Он и хотел было смотреть, но не отваживался. Резко накатила слабость.

— Ты делал это раньше, — услышал он голос приятеля, теперь гораздо ближе. — И это возможно, конечно, ты сам прекрасно знаешь.

Рука схватила и сжала его предплечье.

— Все точно так же, как летом, — сказал голос. — Единственная разница — в погоде.

И в том, что это противозаконно, подумал Вегард Крог и попробовал вернуться мыслями в прошлое.

«Классовая борьба» оказалась тупиком, он отдал этой газете слишком много лет жизни. Может быть, потому, что ему, несмотря ни на что, разрешали там писать так, как он хотел. «Классовая борьба» не боялась иметь позицию: у газеты должна быть политическая позиция, и Вегарду Крогу разрешали неистовствовать столько, сколько ему заблагорассудится. Главное, как говорил редактор, чтобы агрессия была направлена в верное русло. Так как у «Классовой борьбы» и у Вегарда Крога были по большей части одинаковые представления о норвежской культурной жизни, он получил со стороны редакции полную поддержку. Он печатал в газете свои язвительные, хорошо написанные рецензии, яростные аналитические статьи и грубые, оскорбительные комментарии. Он продолжал в таком духе несколько лет, пока не осмотрелся вокруг, довольно утомленно, и не осознал, что практически никто не читает «Классовую борьбу».

На него никогда не подавали в суд.

Когда его взяли на работу на канал «ТВ2», он решил, что теперь все пойдет как нельзя лучше. Около года он был культовой фигурой для молодых мужчин, беспрестанно обвиняющих всё и вся во всех смертных грехах, знающих всю правду обо всем, включая то, как Норвегии нужно развиваться. Вегард Крог был одним из них, чуть постарше остальных, может быть, но совершенно точно одним из них. Сначала он стал известен как репортер в передаче «Молодежь мегаполиса», после — как хозяин четверговой темпераментной десятиминутной рубрики в программе «Абсолютное развлечение».

Потом, после многих потенциальных судебных исков, которые благодаря добродушному и всегда готовому извиниться директору канала так никогда и не достигли зала суда, его сняли с эфира. «ТВ2» не был готов и дальше потворствовать тому, что невежды называли «скоморошеством». Это вам не газета «Классовая борьба»! И проблема, если вдуматься, не в Вегарде Кроге, а в том, что «ТВ2» — это насквозь коммерческий канал самого худшего американского толка.

Наконец он решился посмотреть вниз.

— Ты ее видишь?! — крикнул приятель. — На оранжевом круге?!

Вегард Крог взглянул вниз. Ветер надул куртку, как воздушный шар, она превратилась в большой пузырь, мешавший ему смотреть.

— Давай начинать, — прошипел он.

— Мы должны пролезть чуть дальше по стреле крана, — прокричал приятель и ослабил свою хватку. — Ты сможешь?

Наконец он добрался до места и попробовал расслабиться. Махнуть рукой на холод. Забыть о высоте. Зафиксировать взгляд на книге внизу — почти невидимом прямоугольнике на большой оранжевой мишени. Из глаз катились слезы, он мысленно обвинил в этом ветер и попробовал почувствовать свою силу. Слева, на стопке кирпичей, стояла камера. Оператор надел капюшон. Вегард Крог предупреждающе поднял руку. Вспышка яркого света ослепила его, и ему понадобилось несколько секунд, чтобы опять сфокусировать взгляд на цели.

Карабины были надежно защелкнуты. Приятель проверил все в последний раз.

— Ну вот, — громко сказал он. — Можешь прыгать.

— А ты уверен в веревке?! — прокричал в ответ Вегард Крог.

— В каждом миллиметре, — ответил приятель. — Черт тебя возьми, я взвешивал тебя три раза, прежде чем выбрать веревку. Я только вчера измерил кран! Прыгай, в конце концов! Я замерзну насмерть!

Вегард Крог бросил последний взгляд на оператора. Капюшон с оторочкой из волчьего меха закрывал половину камеры. Камера смотрела вверх, на них двоих. Вдалеке послышался вой приближающейся сирены.

Вегард Крог взглянул на книгу, его последний сборник эссе, почти невидимое пятно на апельсиновой круглой плите.

Он прыгнул.

Падение было слишком медленным.

Он успевал думать. Он успевал подумать слишком о многом. О том, что ему скоро сорок. Что у его жены не все в порядке со здоровьем: они пытались зачать ребенка уже три года, и единственный результат, которого они достигли, это ежемесячное разочарование; и они перестали говорить об этом. Он думал, что они по-прежнему живут в двухкомнатной квартире в Грёнланде и что у них никогда не получится накопить на более приличное жилье.

Долетев до середины пути, он перестал думать.

Теперь все пошло быстро.

Слишком быстро, подумал оператор, объектив которого следил за падением на землю.

Книга росла перед глазами Вегарда. Он не мог моргнуть, не мог видеть ничего, кроме белой обложки, которая становилась все больше и больше, он распрямлял и сгибал руки, падая на землю, и, наконец, подумал: «Слишком быстро».

Ветер сорвал с него шапку, и светлые волосы, которые обычно тонкими прядями падали на лоб, дотронулись до оранжевой плиты, и одновременно с этим Вегард Крог понял, что все позади. Он схватил свою книгу и прижал ее к сердцу; лоб почувствовал слабый толчок твердой земли, волосы поцеловали светящееся дерево.

Это заставило веревку задвигаться опять. Движение передалось телу. Он засмеялся. Он орал, раскачиваясь вверх-вниз, из стороны в сторону. Он икал от смеха, когда патрульная машина въехала на строительную площадку и оператор пытался упаковать свою аппаратуру, бегом направляясь к дырке в дощатом заборе, который окружал площадку.

Вегард Крог никогда не чувствовал себя таким живым. Только бы в камере была пленка, тогда все было бы просто прекрасно. Прыжок получился таким, каким и должен был, таким, какой была книга, таким, каким Вегарду самому всегда хотелось быть: дерзким, опасным, вызывающим, на грани дозволенного.

Он не умер в тот вечер понедельника в середине февраля, напротив, он чувствовал себя бессмертным, вися головой вниз под ярко-желтым краном, над деревянной оранжевой плитой в сильном синем свете прожекторов полицейской машины, сирены которой завывали с земли. Вегард Крог раскачивался, прижимая к груди первый экземпляр своей новой книги «Прыжок с тарзанкой».

До смерти Вегарда Крога оставалась неделя и три дня, но он, конечно, об этом не знал.

Ингер Йоханне никак не могла заставить себя полюбить Зигмунда Берли, он вел себя слишком неаппетитно, если можно так сказать. Он нагло и невозмутимо ковырял в носу, непрерывно портил воздух, не извиняясь при этом, ковырялся в ушах, грыз ногти при всех, а сейчас рвал грязную бумажную салфетку на мелкие кусочки, не думая о том, что обрывки разносит сквозняком по комнате.

— Он хороший парень, — говорил обычно Ингвар, пасуя перед неприятием Ингер Йоханне. — Просто немного невоспитанный. И потом, Зигмунд был единственный, кто действительно со мной разговаривал после смерти Элизабет и Трине.

На последний аргумент возразить было нечего. После трагической смерти первой жены и взрослой дочери Ингвар и сам чуть не погиб. Он не мог работать и впал в страшную депрессию, и именно Зигмунд своей неуклюжей, трогательной заботой вернул его к какому-то подобию существования. Только через два года после трагедии, когда он встретил Ингер Йоханне, Ингвар начал вновь жить.

— Что значит козявка на штанине против настоящей дружбы? — спрашивал Ингвар.

И теперь Зигмунд сидел на стуле в их кухне и накладывал себе тройную порцию приготовленной на гриле курицы и салата из рукколы.

— Ты отлично готовишь, — сказал он и широко улыбнулся, взгляд его при этом был направлен на Ингвара.

— Спасибо, — ответила Ингер Йоханне.

— Я сделал только заправку для салата, — скромно заметил Ингвар, поддразнивая ее. — Заправка — это самое главное. Но повар в этом доме — Ингер Йоханне. А я просто... гурман. Я беру на себя самое сложное — нюансы. Те самые, которые превращают обычные блюда в... — Он засмеялся, когда она ударила его кухонным полотенцем. — Ингер Йоханне терпеть не может, когда ее дразнят, — сказал он, привлекая ее к себе. — Но вообще она неплохой человек. — И он поцеловал ее, не отпуская от себя.

— Ссоры на кухне, — начал Зигмунд и смущенно скомкал салфетку, а обрывки собрал в кучку, не представляя, что с ними делать, — могут разгореться из-за пустяка.

— Да, — согласился Ингвар, выпустил из объятий жену и перешел к делу. — Но я все-таки думаю, что мы должны иметь это в виду, это может что-то значить. Кари Мундаль и Рудольф Фьорд не просто серьезно сцепились, ссора была настолько важной, что они пропустили хорошо подготовленную речь Хёля Мундаля. Это очень не похоже на Кари — упустить такой случай повосхищаться своим мужем и поддержать его. А Рудольф Фьорд казался очень возбужденным.

— Политическое пространство, — поучающе произнесла Ингер Йоханне, — как известно, довольно сильно отличается от воскресной школы. Если бы ожесточенные политические дискуссии всегда давали повод для подозрения в убийстве, вы бы не знали, куда эти убийства девать.

— Да, но все-таки...

Ингвар придвинул к столу, стоящему в центре кухни, еще один стул и уселся на него, раздвинув ноги и положив локти на стол.

— Во всей этой ситуации было что-то такое, — сказал он тихо. — Что-то... — Он покачал головой в недоумении. — Ну ладно, мы это учли, а сейчас у нас есть чем заняться. Пока что.

— Пока что у нас нет совершенно ничего, — хмуро отозвался Зигмунд. — По обоим делам. Ничегошеньки.

— Ну, ты преувеличиваешь, — возразил Ингвар. — Кое-что все-таки есть.

— Кое-что, — повторил Зигмунд.

— Но это «кое-что» ничего не объясняет, — заметил Ингвар, — тут я с тобой согласен. Мы не можем найти других связей между этими двумя женщинами, кроме совершенно очевидных, которые мы установили сразу же и обсудили уже тысячу раз. Жестокая изощренность убийств. Пол жертв. Их известность. Один и тот же район. — Он глубоко и длинно зевнул и продолжил: — Но я сомневаюсь, что мы ищем убийцу, питающего особую ненависть к пригороду Лёренског. Вибекке и Фиона не были знакомы друг с другом, у них не было никаких общих друзей или знакомых, кроме тех, которые просто неизбежны в такой маленькой стране, как наша. Между ними не было никаких рабочих связей. У них были очень разные жизни. Одна незамужняя, любящая вечеринки, вторая жена и мать. Мне кажется, если...

— ...если факты рассматривать под таким углом, эти два дела представляются ничем не связанными между собой, — вступила в беседу Ингер Йоханне, набирая в электрический чайник холодную воду из-под крана. — Но заметьте: оба убийцы очень сильны физически. Вибекке убили перед домом и втащили в спальню. Побороть Фиону тоже было не легким делом.

— Вы всегда так разговариваете? — спросил Зигмунд.

— Как «так»?

— Заканчиваете предложения друг за друга. Как близнецы моей сестры.

— Ну, у нас души-близнецы, — объяснила Ингер Йоханне и улыбнулась, поняв по выражению лица Зигмунда, что он не просек иронии. — Одинаково думаем, одинаково чувствуем. Кофе?

— Да, спасибо. А если... — Он прикрыл рот рукой, пытаясь приглушить отрыжку. — Если мы говорим о двух разных преступниках, можно ли предположить, что второй убийца, тот, который отправил на тот свет Вибекке Хайнербак, пытался сделать так, чтобы это выглядело серией?

— Ну, из двух убийств серии не получится, — сказал Ингвар. — Выглядит довольно жалко. Давайте для начала согласимся с тем, что речь идет об одном и том же убийце.

— Я не могу с этим согласиться, — вмешалась Ингер Йоханне. — Пока что. Хотя и думаю, что ты прав. Несмотря на то что общих черт довольно много, они все-таки не такого характера, чтобы с определенной долей уверенности сказать, что действовал серийный убийца.

— Я тут подумал... — начал Зигмунд и покраснел, как подросток, чья голова переполнена жгучими вопросами о половой жизни, на которые у него нет ответа.

Он почесал бедро и неуклюже покачал головой. На какое-то мгновение он даже показался Ингер Йоханне милым. Она налила кипяток в кофеварку, молоко в кружку и пододвинула к нему сахар.

— Я просто подумал, — попытался еще раз Зигмунд, — о том, как такое профилирование, profiling... — Он не мог решить, произносить это слово по-норвежски или по-английски.

— Называй это профилированием, — разрешила его сомнения Ингер Йоханне. — Profiling звучит как-то... как будто в криминальной телепрограмме. Тебе не кажется?

Он налил себе слишком много кофе и был вынужден потянуться к чашке губами и отхлебнуть обжигающе-горячей жидкости, прежде чем решился ее поднять.

— Ай-ай! — вскрикнул Зигмунд, обжегшись, с силой потер верхнюю губу и загнусавил дальше: — Мы тоже что-то умеем, конечно. Довольно много. Но ты ведь училась в ФБР у этого супермена, и я подумал...

— Молоко, — перебил Ингвар и, не дожидаясь ответа, начал лить его в чашку Зигмунда, так что кофе перелился через край. — Сахар? Вот!

— Профилирование — такое многогранное понятие, — сказала Ингер Йоханне, протягивая Зигмунду салфетку. — В любом убийстве, как правило, есть элементы, которые указывают на определенные черты характера виновного. И этот вид профилирования используется в любом расследовании. Просто его так не называют.

— Ты хочешь сказать, — начал Зигмунд и повозил салфеткой по столу, отчего лужа из кофе с молоком стала только больше, — что, когда полиция обнаруживает мужчину с ножом в паху в его собственном доме, а парень, который вызвал полицию, стоит в углу, пьяный в доску, и плачет, мы тоже создаем профиль? Типа «убийца в нетрезвом состоянии поссорился с близким родственником, а рядом оказался нож, и он не хотел никого убивать, и так искренне раскаивается, и хотел позвонить и позвать на помощь»?

Ингер Йоханне от души рассмеялась, промокнула лужу на столе и ответила:

— Как будто я сама его составила! И этот профиль помогает вам за тридцать секунд установить, что это пьяное существо в углу и есть виновный. Но таких дел у вас с Ингваром не много. Ваше отделение занимается делами посложней, чем такие убийства.

— Но, Ингер Йоханне, — сказал Зигмунд, и было видно, что он увлекся, — я исхожу из того, что каждое дело анализируется путем разбора преступления...

— Да, — помогла ему Ингер Йоханне. — Мы разбираем, как ты говоришь, преступление на отдельные составные части. Потом анализируем его, базируясь на отдельных фактах и общем впечатлении. В анализе опираемся на прошлое жертвы, на ее предшествующее поведение и на конкретные обстоятельства убийства. Это большая работа. — Из чашки поднимался пар, ее очки запотели. — И едва ли найдется методика настолько неточная, настолько сложная и настолько недостоверная, как профилирование.

— То, что ты описываешь, это в общем и целом то же самое, что и обычное расследование, — сделал вывод Зигмунд со скептической морщинкой на лбу.

— Да, похоже, — кивнула Ингер Йоханне и добавила: — Разница прежде всего в том, что уголовное расследование в большей степени, чем профилирование, опирается на... как бы это сказать... неопровержимые факты. А профайлер должен быть психологом. В то время как цель следователя — найти виновного, цель профайлера — нарисовать психологический портрет преступника. С этой точки зрения профилирование — только вспомогательный инструмент в расследовании.

— Тогда, если ты должна сделать вывод об убийце Фионы Хелле, на какое-то время отвлекаясь от второго преступления, что ты скажешь? — У Зигмунда на щеках появились лихорадочные пятна.

Ингер Йоханне посмотрела на Зигмунда поверх своей чашки:

— Я не знаю точно, но мне все это кажется очень... ненорвежским. Я не совсем согласна с утверждением, что давно прошло время, когда мы могли с уверенностью сказать, что такие чудовищные убийства не имеют к Норвегии никакого отношения. И все-таки... — Она глубоко вздохнула и отпила глоток кофе. — Я бы сказала, — продолжила она через пару секунд, — что здесь можно разглядеть контуры двух совершенно разных профилей. Начнем с общих черт: убийство Фионы Хелле было тщательно спланировано. Очевидно, что мы говорим о преднамеренном убийстве, а значит, о ком-то, кто в состоянии детально спланировать смерть другого человека. Эта маленькая бумажная фигурка вряд ли могла иметь какое-то другое предназначение, кроме как вмещать в себя отрезанный язык. Она идеально для этого подходила. По всей видимости, мы можем полностью исключить вероятность того, что убийца хотел отрезать у жертвы язык, не убивая ее. Время убийства тоже было хорошо обдумано. Вечер вторника. Все знали, что Фиона Хелле всегда оставалась одна по вторникам. Кроме того, она хвасталась во многих интервью, что Лёренског — это «оазис спокойствия вдалеке от городского шума»...

— Подумать только! — удивился Ингвар.

— И понятно, что в том тупичке, где она жила, нет смысла закрывать дверь на ключ, потому что здесь все обо всех заботятся и нет злых людей.

Зигмунд фыркнул:

— Один из коллег из Румерике ей позвонил как-то раз, чтобы предостеречь. Но она так и продолжала оставлять дверь открытой. Она ответила что-то вроде «не хочу уступать силам зла». Господи боже...

— Итак, первое. — Ингер Йоханне положила перед собой на стол альбом для рисования, который Ингвар нашел в ярко-красном ящике для игрушек у Кристиане. — Убийство было умышленным. Пока неплохо. — Она поставила локти на кухонный стол. — Есть основания для еще одного вывода. Я готова утверждать, что убийства такого типа несут отпечаток сильной ненависти. И преднамеренность, то есть наличие преступного замысла, которое продемонстрировал преступник, и метод...

Вдруг Ингер Йоханне замолчала, чуть заметно наморщила лоб и покосилась на дверь.

— Все в порядке, — успокоил ее Ингвар. — Дети спят.

— Душить женщину, связать ее, отрезать язык... — Теперь Ингер Йоханне говорила очень тихо, продолжая напряженно вслушиваться. — Это ненависть, — заключила она. — Но тут начинаются проблемы. Драматизм, отрезанный язык, оригами... весь сценарий... — Красный карандаш заходил по бумаге медленными кругами. — ...Мог быть для отвода глаз. Для маскировки. Просто спектакль. Символика такая вопиюще банальная, такая...

— ...детская? — предложил Зигмунд.

— Можно назвать и так. Короче говоря, настолько простая, что очень смахивает на что-то вроде cover-up. [7] Зачем это затеяно? С целью сбить полицию с толку? Значит, мы говорим об очень хитром человеке, который должен был ненавидеть Фиону Хелле... И тогда получается, что мы оказываемся...

— ...там же, откуда начинали, — безнадежно закончил мысль Ингвар. — Ну а что, если вся эта символика — всерьез?

— А ведь верно! Я подумала: ведь индейцы используют это выражение буквально — «белый человек говорит двумя языками». Если предположить, что убийца осквернил труп, чтобы сообщить что-то миру, его послание должно означать, что Фиона Хелле была не той, за кого себя выдавала. Она была лгуньей. Предательницей. По крайней мере, если верить убийце. Который в этом приблизительном и потому совершенно непригодном профиле довольно неприятно похож на... совершенно сумасшедшего.

— Жаль, — сказал Зигмунд, зевая громко и открыто, — что мы не смогли найти в ее жизни ничего, кроме мелких грешков. Никаких серьезных конфликтов. Немного зависти — она все-таки была успешной женщиной. Разногласия с налоговой инспекцией несколько лет назад. Размолвка с соседями из-за ели, которая заслоняла свет в кабинете Фионы. Так, ерунда. Дерево, кстати, срубили, не доводя дело до суда.

— Странно как-то, правда? — начала Ингер Йоханне и тут же прервала себя: — А это что тогда? — Она с беспокойством взглянула на Ингвара.

— Тебе кажется, — ответил он. — Расслабься. Она спит.

Ингер Йоханне согласилась на то, чтобы колыбель Рагнхилль стояла в спальне, когда у них гости.

— Странно, — повторила она, — что вы не обнаружили ничего компрометирующего в жизни Фионы Хелле. Очень странно. Ей было сорок два. Вы наверняка что-то упустили.

— Попробуй сама, — предложил Зигмунд, которого слова Ингер Йоханне явно задели. — Пятнадцать человек несколько недель изучали ее жизнь чуть ли не с микроскопом, и в результате — ноль. Может же быть, что эта женщина просто-напросто была образцом добродетели?

— Образцов добродетели не бывает.

— Ну, а что с профилем? — напомнил Зигмунд

— С каким профилем?

— С тем, который ты должна была составить, — сказал Зигмунд.

— Я не могу составить профиль убийцы Фионы Хелле, — призналась Ингер Йоханне и допила свой кофе одним глотком. — Разве что крайне условный. И никто не может. Но я могу дать вам хороший совет. Найдите в ее жизни ложь. И тогда не исключено, что вам не понадобится никакой профиль. Тогда вы найдете того, кто ее убил.

— Или ту, кто ее убил, — в очередной раз поправил Ингвар, улыбаясь.

Ингер Йоханне не захотела тратить время на ответ, она уже быстро шла в сторону спальни.

— Она всегда так беспокоится? — прошептал Зигмунд.

— Да.

— Я бы этого не выдержал.

— Да ты вообще почти никогда не видишь свою семью.

— Перестань. Я провожу дома больше времени, чем большинство моих знакомых.

— Это еще не означает, что ты там подолгу бываешь.

— Подкаблучник.

— Идиот, — улыбнулся Ингвар. — Еще кофе?

— Нет, спасибо. Но вот это...

Он указал на дальний конец кухонного стола, где в пламени стоящей на подоконнике свечи желто-коричнево искрилась бутылка коньяка.

— Разве ты не за рулем?

— Машина у жены. Какое-то родительское собрание.

— Вот видишь!

Ингвар достал два бокала и разлил коньяк.

— Ну, за...

— Да не за что особо, — буркнул Зигмунд и выпил.

Когти Джека зацокали по паркету. Пес остановился в центре кухни и потянулся, широко зевая.

— Он как будто смеется, — пробормотал Зигмунд.

— Не «как будто», а точно смеется, — отозвался Ингвар. — Над нами, может быть. Над нашими заботами. Сам-то он думает только о еде.

Джек завилял хвостом и прошел к мусорному ведру, поскулил и принялся старательно слизывать жирные пятна и крошки.

— Твоя еда лежит в твоей миске, — прикрикнул Ингвар. — Фу!

Джек громко тявкнул и заворчал на дверцу шкафа.

— Перестаньте его дразнить! Фу, Джек! — Ингер Йоханне вернулась, у нее на руках была проснувшаяся Рагнхилль. — Я же слышала, что она плачет. Она мокрая, поменяй ей подгузник, — обратилась она к мужу и, повернувшись к Королю Америки, приказала: — Джек! В корзину!

— Папина малышечка, — ласково произнес Ингвар и осторожно взял на руки дочку. — Мокрая папина малышечка...

— Да ты сумасшедший! — удивился Зигмунд.

— Это просто синоним к понятию «хороший отец».

Ингер Йоханне улыбнулась и следила за Ингваром глазами, пока он не исчез в ванной. Джек разочарованно пошел за ним. У двери в гостиную он остановился и еще раз просительно посмотрел на Ингер Йоханне.

— Корзина, — строгим голосом сказала она, и собака исчезла.

С первого этажа доносилась приглушенная музыка, которую гасила звукоизоляция — отчетливо слышны были только басы. Ингер Йоханне поморщилась, прежде чем загружать посудомоечную машину.

— Здесь плохая изоляция, — констатировал Зигмунд. Непохоже, чтобы он собирался уходить. — Можно? — Он указал на бутылку коньяка.

— Да-да, конечно. Угощайся.

Музыка становилась все громче и громче.

— Это наверняка Сельма, — пробормотала Ингер Йоханне. — Подросток. Одна дома, надо понимать.

Зигмунд улыбнулся и сунул нос в бокал. Я расслабился, удивленно подумал он. Есть что-то в этом доме, в атмосфере, свете, мебели. Есть что-то в Ингер Йоханне. В полиции поговаривали о том, что она слишком строгая. Они ошибаются, думал Зигмунд, погружая обожженную верхнюю губу в коньяк. Ожог приятно покалывало, он сделал глоток.

Зигмунд думал о том, что Ингер Йоханне никакая не строгая, она сильная, хотя и слишком волнуется из-за ребенка. Может, это не так уж и удивительно, если принять во внимание странную старшую дочь, чудаковатую девочку с задержкой в развитии, которая выглядит года на три младше своего возраста. Ингвар пару раз брал ее с собой на работу, и Зигмунд считал, что она может до смерти напугать кого угодно. То ведет себя как трехлетний ребенок, то спустя мгновение сказанет фразу, какую ожидаешь услышать разве что от студентки философского колледжа. У нее что-то не то с мозгами. Врачи не могут толком разобраться.

Зигмунду всегда нравился Ингвар, он хорошо чувствовал себя в его обществе. И все-таки они очень редко встречались в нерабочее время. Конечно, сразу после трагедии, когда дочь Ингвара, чистя водосточный желоб, упала вместе с приставной лестницей на мать и они обе погибли, Зигмунд его поддерживал. Он помнил свет низкого солнца сквозь кроны деревьев, два трупа в саду, Ингвара, который не произнес ни слова, не пролил ни единой слезы. Он просто стоял там, держа на руках маленького плачущего внука, как будто у него в руках была сама жизнь, и он сжимал ее так крепко, что мог раздавить.

— Вы до сих пор берете Амунда к себе на выходные? — внезапно спросил он.

— Ну, вообще-то он должен бывать у нас каждые вторые выходные, — сказала Ингер Йоханне, удивленная вопросом. — Но сейчас, когда у нас маленький ребенок, не всегда получается. Сначала Ингвар брал ребенка в основном для того, чтобы разгрузить своего зятя.

— Нет, — возразил Зигмунд.

— Что? — Она обернулась к нему.

— Не потому, — спокойно ответил он. — Я много разговаривал с Бьорном в тот период. Ну, с зятем.

— Я знаю, как зовут зятя Ингвара.

— Ну да. Во всяком случае... сначала это было больше нужно Ингвару. Нужно было помочь ему найти что-то, ради чего стоит жить. Мы очень беспокоились, понимаешь. Мы с Бьорном ужасно беспокоились. И теперь я рад... — Он допил коньяк одним глотком и с улыбкой обвел взглядом кухню. — Это очень хороший дом, — неожиданно торжественным голосом сказал он, глаза его увлажнились.

Ингер Йоханне покачала головой и тихо засмеялась. Она уперла руки в бока, склонила голову на плечо и с улыбкой смотрела на него. Зигмунд отмерил себе здоровенную порцию, закрыл бутылку, хлопнув по пробке.

— Ну, всё. На сегодня хватит. За тебя, Ингер Йоханне. Я должен сказать, что ты хороший человек. Если бы я мог каждый день приходить домой к жене и знать, что ее интересует то, чем я занимаюсь на работе! Если б она в этом разбиралась, как ты... Ты замечательная! За тебя.

— А ты чудак, Зигмунд.

— Да нет. Просто пьяный слегка.

Он поднял бокал перед Ингваром, который триумфально похлопал в ладоши у себя над головой.

— Один младенец, одна девятилетка и одна безобразная дворняга спят как убитые. Все сухие и в отличном состоянии, — доложил Ингвар и плюхнулся на свой стул. — Празднуешь что-то, Зигмунд? В понедельник?

— Да, а что? В жизни не так уж много праздников, — сказал Зигмунд, начиная икать. — Но ты, Ингер Йоханне...

— Да?

— Если бы ты представила себе ужаснейшего из возможных... самого сложного в мире серийного убийцу... ну то есть, которого сложно поймать. Если бы тебе нужно было создать профиль идеального серийного убийцы, как бы он выглядел?

— Вам двоим мало проблем с настоящими преступниками? — спросила она, наклоняясь к столу.

— Ингер Йоханне, давай! — засмеялся Ингвар. — Расскажи. Расскажи, каким бы он был.

Свеча на подоконнике догорала с горячим шипением, отражаясь в темном стекле. Ингер Йоханне нашла новую свечу, вставила ее в подсвечник и зажгла. Она постояла несколько секунд, глядя на пламя.

— Это была бы женщина, — медленно сказала она. — Просто потому, что мы обычно представляем себе мужчину. Нам непривычно видеть воплощение зла в женском обличье, как ни странно. А ведь история доказывает, что женщины могут быть чрезвычайно жестокими.

— Женщина, — кивнул Ингвар. — Что еще?

Ингер Йоханне повернулась к ним и начала перечислять, загибая пальцы:

— Хорошо образованная, конечно, и к тому же начитанная, умная, хитрая и наглая. Ну, они обычно такие и бывают. Но хуже всего, если...

Она выглядела так, как будто вдруг подумала о чем-то совсем другом и пыталась поймать ускользающую мысль. Мужчины небольшими глотками допивали коньяк, с улицы доносились голоса играющих мальчишек. У соседей погасили свет, темнота за кухонным окном стала ближе, отражения отчетливее.

— Вот что я вам скажу, — неуверенно попыталась объяснить она, поправляя очки указательным пальцем. — Это дело вызывает у меня какое-то ощущение дежавю. Я только не могу... — Она изучающе посмотрела на пламя свечи. Оно танцевало в сквозняке от окон, заменить которые у них до сих пор не хватало денег. Быстрая улыбка промелькнула на лице Ингер Йоханне. — Забудьте. Это наверняка какая-то ерунда.

— Дальше, — попросил Зигмунд. — Пока ты только перечислила очевидное. Что еще нужно, чтобы эту женщину, о которой ты говоришь, невозможно было поймать? Разве они все не сумасшедшие в той или иной степени?

— Не сумасшедшие. — Ингер Йоханне уверенно покачала головой. — Помешанные, это понятно. Я согласна, что она страдает какой-то формой расстройства личности. Но она точно не сумасшедшая. С уголовной точки зрения, убийцы очень редко бывают невменяемыми. А что до того, почему ее невозможно было бы поймать, если только не застать на месте преступления...

— Чего эта суперженщина, конечно, не допустит, — перебил Ингвар, потирая шею.

— Именно, — кивнула Ингер Йоханне.

Мальчишки ушли дальше. В домах на улице Хёугес гасло все больше и больше окон. Внизу наконец-то все затихло. Только один из вечных котов поныл в саду, прежде чем исчезнуть. Ингер Йоханне ловила себя на том, что она чувствует защиту этого дома; в первый раз с тех пор, как они переехали, она окончательно почувствовала себя дома. Она удивленно провела ладонью по крышке стола. Палец наткнулся на зарубку — Кристиане играла с ножом, когда на нее никто не смотрел. Ингер Йоханне оглядела кухню: на деревянных панелях были царапины от усердных когтей Джека, на паркетном полу — от полозьев колыбели Рагнхилль, на стене под подоконником Кристиане нарисовала бледно-красным фломастером небоскреб.

Она втянула ноздрями воздух. Пахло едой, чистым младенцем и немножко — собакой. Слабый запах коньяка донесся до нее, когда Ингвар сделал последний глоток. Она наклонилась, чтобы поднять разноцветную погремушку в углу возле посудомоечной машины, и заметила, что Кристиане написала на плинтусе свое имя косыми странными буквами.

Мы наконец-то устроились, подумала Ингер Йоханне. Теперь мы дома.

— Самое ужасное, — сказала она, потряхивая улыбающейся головой льва с зубным кольцом и разноцветными лентами, — это немотивированность убийств.

Она глубоко вдохнула, отложила игрушку, сняла очки и уголком блузки попыталась оттереть с них брызги жира и следы детских пальцев. Она посмотрела на Зигмунда, близоруко сощурившись, и повторила:

— Убийство, раскрыть которое сложнее всего, — это убийство, совершаемое без мотива. Умный осторожный убийца, у которого нет ни единого основания желать жертве зла. Расследование начинают с того, что находят мотивы преступления. Даже душевнобольного серийного убийцу можно найти, потому что сам абсурд и очевидная случайность выбора жертв будет иметь ту или иную форму — форму скрытого узора, связи. Когда же нет никаких оснований, никаких связей, никакой логики — какой бы она ни была извращенной, — нам ставят мат. Убийца такого типа может оставлять нас в дураках... вечно.

Свеча на подоконнике вспыхнула сильнее и погасла. Ингер Йоханне надела очки и поплотнее закрыла окно.

— Но о таких чудовищах я вообще-то никогда не слышала, — легко сказала она. — Я ложусь спать. У вас есть еще какие-то вопросы, пока я не ушла?

— Никаких.

Рудольф Фьорд мыл ванную комнату.

Было три часа ночи со среды на четверг. Высокий худой мужчина, стоя на четвереньках, тер зубной щеткой с нашатырным спиртом швы плиточного пола. От вони жгло в носу. Он кашлял, ругался, драил пол и споласкивал его горячей водой, обжигавшей руки. Уборка была в самом разгаре. Плиты от раковины до унитаза были теперь обрамлены вычищенными светло-серыми швами, которые отчетливо выделялись на синей со стальным отливом керамике. Странно, что ванная может стать такой грязной меньше чем за полгода. Надо почистить и стены тоже, подумал он, вытирая нос рукой. Вынуть все из шкафов и вымыть ящики. Даже внутренней поверхности бачка не избежать уборки. Оставалось еще много часов, до того как нужно будет идти на работу.

Может, стоило бы снять все книги с книжных полок и пропылесосить их одну за другой. Это помогло бы убить время.

То облегчение, которое он почувствовал после смерти Вибекке — физическое ликующее облегчение субботнего утра, — длилось двенадцать минут. Понимание того, что живая Вибекке, как бы парадоксально это ни звучало, была лучшей страховкой, чем мертвая, буквально выбило его из колеи. Он пробовал подняться с дивана, но ноги его не слушались. Пот катился градом, но ему было холодно. Мысли неслись по кругу. В конце концов ему хватило энергии на то, чтобы сходить в ванную и найти в шкафу одежду для внеочередного заседания фракции.

Они смотрели на него.

Косо.

Рудольф Фьорд поднял зубную щетку.

Щетина превратилась в нечто серое и плоское. Не годится. Он неуверенно поднялся и без особого упорства поискал в мусорном ведре другую. Ничего не нашел. Комок в горле все рос. Он с силой выдвинул один из ящиков и порезался, пытаясь вытащить новую щетку из жесткой пластиковой упаковки. Вонь нашатыря стала невыносимой. Он не мог найти пластырь.

Они действительно смотрели косо.

— Мы хорошие товарищи по партии, — немного натянуто улыбалась Вибекке, когда журналисты слишком настырно пытались выяснить характер отношений между ними. — Мы с Рудольфом прекрасно работаем вместе.

Он пытался дышать глубже. Выпрямил спину. Расправил плечи, втянул живот, как на пляже в прошлом году, прекрасным летом, когда погода была великолепна и ничего еще не было решено. Когда он был уверен, что станет лидером партии, как только старый наконец решит, что пришло время перемен.

Он просто-напросто не мог дышать.

Перед глазами запрыгали красные звезды. Он почти потерял сознание и вышел из ванной, шатаясь и хватаясь руками за стену. В коридоре ему стало лучше, что-то перевернулось в желудке, и он, качаясь, пошел дальше в гостиную, к двери на террасу. Она не открывалась. Пытаясь сохранять спокойствие, он понял, что проблема в петлях, нужно просто немного приподнять дверь, вот так. Кровь рисовала на косяке смешные фигурки. Дверь поддалась.

Ледяной оживляющий воздух ударил ему в лицо. Он открыл рот и вдохнул.

Они смотрели на него странно.

Как это бросается в глаза, думали они наверняка. Как странно, что Рудольфа Фьорда, очевидно, больше всех потрясла жестокая смерть Вибекке Хайнербак.

Кари Мундаль была хуже всех.

Люди понятия не имели о том, какая она на самом деле. Милая маленькая строгая домохозяйка, думали все.

Строгая — это да.

В лучшем случае ничего не случится, подумал Рудольф Фьорд, втягивая в легкие чистый воздух. Он немного успокоился и слегка дрожащими руками застегнул рубашку. Кровь уже начала сворачиваться. Он осторожно пососал палец и подумал, что нашатырный спирт нужно разбавить.

В лучшем случае вообще ничего не случится.

6

Дом на краю леса был типичной постройкой пятидесятых годов прошлого века: небольшой, с эркером посередине фасада и двумя скамейками на маленькой веранде. Если не считать того, что одна из каменных ступенек, ведущих к крыльцу, нуждалась в ремонте, дом был в хорошем состоянии. Ингвар Стюбё, стоя на дороге у самой калитки, наблюдал за тем, как луна отражается в новой, выкрашенной в красный цвет крыше.

Фонарь у калитки не горел. Так как все следы давно были изучены, Ингвар подошел поближе, наклонился к нему и отвел в сторону чугунную калитку, чтобы лучше рассмотреть лампочку. Она была разбита, в патроне оставался только зубчатый краешек стекла. Он провел указательным пальцем по дну плафона, чувствуя, как крошечные осколки тонкого матового стекла прилипают к коже. Ингвар посветил ручным фонариком на нить накала и констатировал про себя, что она осталась целой. Потом выключил свой фонарик, надел перчатки и постоял молча пару секунд, давая глазам привыкнуть к темноте.

На веранде, над входной дверью, лампочка в светильнике тоже не горела. Стоял холодный ясный вечер. Растущий месяц — половинка луны, будто кто-то аккуратно разрезал ее на две равные части — висел над голыми ветвями деревьев в дальней части сада. Лунный свет все же позволял разглядеть очертания дома и тропинку из гравия — единственный исправный фонарь находился на дороге в пятидесяти метрах от них.

— Здесь довольно темно, — зачем-то сказал Тронд Арнесен.

— Да, — согласился Ингвар. — И было еще темнее неделю назад. Тогда было новолуние.

Тронд Арнесен всхлипнул. Ингвар положил руку ему на плечо.

— Послушай, — тихо сказал он; пар от дыхания бело-голубым облаком повис между ними. — Я хорошо понимаю, что все это ужасно тяжело. Я только хочу, чтобы ты знал вот что, Тронд... Ничего, если я буду называть тебя Тронд? — Тот кивнул и облизал губы. — Ты не являешься подозреваемым в этом деле. Понимаешь? — Снова кивок, Тронд прикусил губу. — Мы знаем, что ты был на мальчишнике весь вечер. И мы знаем, что вам с Вибекке было хорошо вместе. Я слышал, что вы должны были пожениться летом. Могу тебе даже сказать вот что... — Ингвар осмотрелся вокруг, как будто кто-то мог их подслушать, и перешел на шепот. — Обычно мы держим это в секрете, но тебе я скажу: вся семья Вибекке вне подозрений. И родители и брат. А ты первый, кого мы вычеркнули из списка. Раньше всех остальных. Ты слышишь?

— Да, — пробормотал Тронд Арнесен и потер глаза рукой в перчатке. — Но я же наследник... Я получаю этот дом и еще... У нас был... — Он заплакал.

Ингвар погладил Тронда, который был на голову ниже него, по спине, и тот уткнулся ему в грудь, пряча лицо в ладонях.

— То, что вы подписали добрачный контракт о совместной жизни, означает только одно: вы разумные молодые люди, — тихо сказал Ингвар. — Перестань, Тронд. У тебя нет оснований бояться полиции. Ни малейших, понимаешь?

Ингвару рассказали: жених Вибекке Хайнербак был так напуган во время допроса, что ведшему его лейтенанту стоило больших усилий не рассмеяться, несмотря на трагические обстоятельства. Аккуратный, коротко подстриженный, одетый в дорогую футболку молодой человек сидел, вцепившись пальцами в край стола, время от времени жадно глотал воду из стакана, как будто до сих пор, три дня спустя после мальчишника, страдал от похмелья. Он не мог даже толком ответить на вопросы о дате рождения и адресе.

— Расслабься, — посоветовал Ингвар. — Сейчас мы не спеша пойдем в спальню. Там уже убрано. Крови нет. Все более-менее в том виде, в котором было раньше... Ты слышишь, что я говорю?

Тронд Арнесен наконец-то взял себя в руки. Он откашлялся в кулак, сделал несколько глубоких вздохов, потом жалко улыбнулся и сказал:

— Я готов.

Гравий, смешанный со снегом и льдом, хрустел у них под ногами. Тронд остановился у ступенек, как будто ему нужно было разбежаться, и постоял какое-то время, раскачиваясь с пятки на носок. Он беспомощно провел рукой по волосам, поправил шарф, одернул пальто и только после этого шагнул на первую ступень. Полицейский, дежуривший в доме, провел его в спальню. Ингвар шел за ними. Все трое молчали.

В комнате было убрано. На кровати лежали две подушки. Над изголовьем висела гигантская репродукция «Истории» Мунка. На полке у одной из стен были аккуратно сложены три пододеяльника, несколько полотенец и пара разноцветных подушек.

Матрас был чистым, без следов крови. Пол недавно вымыли, в спальне до сих пор чувствовался запах хозяйственного мыла. Ингвар достал из коричневого конверта фотографии и молча изучал их несколько минут, задумчиво наморщив нос. Потом повернулся к Тронду Арнесену, который в резком свете люстры выглядел мертвенно-бледным, и вежливо спросил:

— Ты готов, Тронд?

Тот глубоко вздохнул, кивнул и сделал шаг вперед.

— Что я должен делать?

Вдовство Бернта Хелле продолжалось уже двадцать четыре дня. Он точно помнил это, потому что вел скрупулезный подсчет. Каждое утро он рисовал красный крест на вчерашнем дне в календаре, который Фиона повесила в кухне, чтобы Фиорелла лучше усвоила понятия «день», «неделя» и «месяц». Каждое число представлял один из героев, проживающих в Муми-доле. Сегодня утром он зачеркнул Сниффа, у которого на шейной цепочке висело число 12. Бернт Хелле сам не понимал, зачем он продолжает это делать. Каждое утро новый крестик. Каждый час был еще одним маленьким шагом прочь от дня, когда ему нанесли рану, которая, как обещали, должна затянуться со временем.

Каждый вечер пустая двуспальная кровать.

Сегодня пятница, тринадцатое, подумал он, гладя тещу по волосам.

Фиона была такой суеверной. Боялась черных котов. Обходила полукругом стремянки. Верила в счастливые числа и считала, что красный цвет делает ее беспокойной.

— Ты до сих пор здесь? — спросила Ивонне Кнутсен, моргая. — Тебе пора.

— Нет, нет. Фиорелла сегодня вечером у моей мамы. Вы же знаете, сегодня пятница.

— Нет, — растерянно сказала она.

— Да, сегодня пят...

— Я не знала. Когда лежишь без движения, дни ничем друг от друга не отличаются. Дай мне воды, пожалуйста.

Она жадно попила через соломинку.

— Вы когда-нибудь, — вдруг, не раздумывая, спросил Бернт, — замечали, что у Фионы было что-то... вам не казалось, что она...

Но Ивонне спала. Глаза снова закрылись, и дыхание стало ровным.

Бернт так до сих пор и не понял, верила ли Фиона в Бога, принадлежала ли к какой-нибудь церкви. Сам он был воспитан в духе норвежской протестантской церкви и считал, что с чистой совестью может участвовать в свадьбах, похоронах и рождественских службах. Но Фиона не посещала церковь и, слава богу, не принадлежала к какой-нибудь секте. Ее интересовала только она сама. Правда, иногда она впадала в какое-то странное состояние и ни разу не захотела с ним поделиться, рассказать, что с ней происходит. Когда они были совсем молоды, ему очень нравилось, что она так много читает. О религии, восточной философии, великих мыслителях. Некоторое время, кажется, в начале девяностых, а может, чуть раньше, она заигрывала с оккультизмом. К счастью, это продлилось недолго. Но позже, когда растянувшийся больше чем на десятилетие поиск твердой теологической опоры постепенно завершился, она, как ни удивительно, еще больше отдалилась от мужа. Это чувствовалось не всегда и распространялось не на все сферы жизни. Когда наконец-то родилась Фиорелла, их отношения были такими прочными, что они сыграли еще одну свадьбу, через пятнадцать лет после первой.

Фиона иронически называла эти приступы непонятной отстраненности «непоправимым душевным одиночеством» — в тех редких случаях, когда он спрашивал ее об этом. И больше — ни слова; она замыкалась в себе: улыбалась, но теплота не достигала глаз, и лицо становилось непроницаемым.

Он думал порой: а что если у нее есть какая-то тайна? Однако сам не мог себе поверить, ведь они знали друг друга всю жизнь, между их домами, когда они были детьми, было меньше двух сотен шагов.

Подростками, правда, они принадлежали к разным компаниям и виделись нечасто. Им обоим было чуть больше двадцати, когда они совершенно случайно встретились в баре в Осло. Он совсем недавно получил разряд и работал в отцовской сантехнической фирме. Как счастлив он был ее видеть! Фиона превратилась в длинноволосую красавицу блондинку, она училась в университете Осло, в кампусе Блиндерн. Он сидел у барной стойки и старательно подтягивал штаны, чтобы она не заметила, что он начал толстеть. Первое свидание было назначено на тот же вечер, и с тех пор у Бернта Хелле никогда не было другой женщины.

И все-таки, все-таки!.. Временами что-то беспокоило Фиону, и он скорее чувствовал, чем понимал, что она пытается найти опору в вечном и постоянном.

— Я не должна была этого делать, — внезапно произнесла Ивонне, открывая глаза. — Мы не должны были этого делать.

— Что? — спросил Бернт, наклоняясь к ней.

— Ох, — испугалась она. — Мне снился сон. Дай мне попить, пожалуйста.

Она начинает заговариваться, устало подумал он.

Ивонне снова заснула.

Теперь с ней уже не поговоришь, как раньше, думал он, но это и не важно. Они разделяют общее горе, а этого вполне достаточно.

Он поднялся и посмотрел на часы. Время приближалось к полуночи. Он осторожно надел пальто и поправил на Ивонне одеяло. Бернт понимал, что она хочет умереть. Они справлялись с потерей каждый по-своему: она всеми немногими силами, которые у нее еще оставались, боролась за то, чтобы уйти из жизни.

Он же, напротив, надеялся когда-нибудь к жизни вернуться.

Следственный эксперимент был закончен, и почти все его участники покинули место преступления. В спальне оставались только Ингвар Стюбё и Тронд Арнесен. Молодой человек никак не мог заставить себя уйти. Его взгляд метался по комнате, он ходил кругами и трогал вещи, как будто должен был убедиться в том, что они до сих пор существуют.

— Вам, наверное, кажется странным, что я хочу опять сюда переехать? — спросил он, не глядя на Ингвара.

— Вовсе нет. Я считаю, что это абсолютно нормально. Это был ваш дом. Это до сих пор твой дом, несмотря на то что Вибекке больше нет. Насколько я понял, ты помогал ей с ремонтом?

— Да. И в этой комнате тоже.

— Полиция не делала ничего, кроме... уборки. — Ингвар обвел руками комнату и немного помолчал, прежде чем продолжить: — Постельное белье и одеяла пришлось выбросить, конечно. Помимо этого все осталось, как было. Ты должен жить здесь, Тронд. Может быть, ты проживешь здесь много лет. А тот вечер ты должен постараться вытеснить из памяти. Я прекрасно понимаю, каково тебе. И я могу заверить тебя, что все получится. Я через это прошел, Тронд. Это возможно.

Тронд посмотрел ему прямо в лицо. Глаза были голубые, с чуть заметным зеленоватым оттенком. Ингвар только сейчас заметил, что у Тронда розовый пробор в густых светлых волосах и россыпь веснушек на бледной коже.

— Что вы имеете в виду? — пробормотал он.

— Я нашел мою жену и дочь мертвыми в саду, — медленно сказал Ингвар, глядя ему в глаза. — Несчастный случай. Я был уверен, что никогда не смогу даже приблизиться к этому месту. Хотел переехать, но у меня не было на это сил. Однажды, месяца через два, я открыл дверь на террасу и вышел в сад. Смотреть не мог, закрыл глаза. Потом начал прислушиваться.

Тронд сел на кровать. Тело было напряжено, спина прямая, как будто он не верил, что мебель может его выдержать. Он вцепился в матрас обеими руками.

— И что вы услышали? — дрогнувшим голосом спросил он.

Ингвар сунул руку в нагрудный карман и вытащил запечатанную сигару, покрутил футлярчик.

— Много всего, — негромко ответил он. — Там по-прежнему жили птицы. Они гнездились в саду с тех пор, как мы въехали в этот дом молодоженами много лет назад. Нам было по двадцать лет. Сначала мы его снимали, потом купили. Птицы пели. — У него внезапно перехватило дыхание. — Они пели, — повторил он громче. — Как всегда. И среди этого щебета я слышал... Я слышал Трине. Мою дочь. Я слышал, как она, трехлетняя, звала меня и плакала в три ручья, потому что упала с качелей. Я слышал, как кубики льда стучали о стакан, когда жена приносила мне чего-нибудь выпить. Смех Трине, когда она играла с соседской собакой, стал таким отчетливым, что я подумал, будто смогу услышать шипящий звук от гриля тем поздним вечером, и... внезапно я почувствовал их запах. Моей жены. И моей дочери. Я открыл глаза. Это был наш сад. Это был сад, полный лучших моих воспоминаний. Конечно, я не мог никуда переехать.

— Вы до сих пор там живете?

Тронд немного расслабился. Спина согнулась, локти лежали на коленях.

— Нет. Но это уже другая история. — Ингвар коротко рассмеялся и вернул сигару в карман. — Потом будут новые истории. Всегда бывают новые истории, Тронд. Такова жизнь. И в промежутке ты должен отвоевать эту комнату. Дом. Место. Это все твое. И все это наполнено хорошими воспоминаниями. Помни о них. Забудь тот ужасный вечер.

Тронд поднялся, выпрямился, все еще в сомнении покачивая головой из стороны в сторону. Потом слабо улыбнулся:

— Вы хороший человек.

— Большинство полицейских хорошие люди.

Молодой человек продолжал улыбаться. Осмотрелся в последний раз и направился к двери. Тронд Арнесен был наконец готов идти.

Он прошел половину расстояния до двери, остановился, сделал еще шаг вперед, потом повернулся и подошел к ночному столику с левой стороны кровати. Выдвинул маленький ящик, медленно и неуверенно, как будто ожидал найти там что-то пугающее.

— Вы сказали, что здесь ничего не меняли? — спросил Тронд. — Просто сделали уборку? Ничего не трогали?

— Нет. Здесь ничего. Мы забрали некоторые бумаги, компьютер, конечно, как и предупреждали, и...

— Но отсюда — ничего не брали?

— Ничего.

— Мои часы. Они лежали на ночном столике. И книга.

— Что?

— У меня есть часы для водолазов. Тяжеленные такие. Я не могу в них спать, поэтому всегда кладу их сюда по ночам. — Он постучал пальцами по ночному столику.

— Но ты не спал здесь! Ты был у брата на...

— Именно, — оборвал его Тронд. — Форма одежды — парадная, не мог же я явиться в смокинге и с этими огромными часами из черной пластмассы. Поэтому я оставил их...

— Ты уверен? — спросил Ингвар резко.

Тронд Арнесен повернулся к нему, и Ингвар услышал раздражение в его голосе, когда тот сказал:

— Книга и часы лежали здесь. На ночном столике. Вибекке... — Когда он назвал ее по имени, раздражение в голосе исчезло. — Вибекке этого не переносила, считала, что в спальне не должно быть книг. Разрешала мне брать только одну, которую я сейчас читаю. Последний роман Венке. Я прочитал половину. Книга лежала здесь.

— Да, понятно... Но мне придется спросить еще раз: ты абсолютно в этом уверен?

— Да! Часы мне очень нравятся. Это подарок Вибекке. В них тысяча всяких функций. Я бы никогда...

Он осекся и рассеянно затеребил мочку уха. По лбу разливалась еле заметная краснота.

— Я могу, конечно, ошибаться, — вяло сказал он. — Я не знаю точно, я...

— Но тебе кажется, что ты помнишь...

— Я помню... Книгу я ведь не мог положить куда-то в другое место? Я читаю только в постели, я... — Он смотрел на Ингвара в отчаянии.

Вряд ли он так расстроен из-за книги, думал Ингвар. Тронд Арнесен на мгновение позволил соблазнить себя мыслью о том, что все может быть, как раньше. Ингвар на короткое время убедил его, что картина распятой Вибекке в постели когда-то сотрется из памяти и исчезнет.

— Я же не мог? Книгу — нет. Часы — может быть, они могут лежать где-то в другом месте, но я...

— Пойдем. Я обещаю узнать, что случилось, — успокоил его Ингвар. — Их наверняка просто куда-то переложили. Пошли.

Тронд Арнесен еще раз выдвинул ящик. Он по-прежнему был пуст. Тронд перешел на другую сторону кровати — но и там не нашел того, что искал. Тогда он бросился в ванную, Ингвар остался в спальне. Он слышал, как открывались шкафы, выдвигались и задвигались ящики, хлопало что-то, наверное, крышка мусорного ведра, что-то щелкало и звенело.

Внезапно Тронд снова появился в дверях с пустыми руками ладонями кверху.

— Наверняка я просто что-то путаю, — произнес он осипшим голосом и пошел вслед за Ингваром из спальни, опустив голову. — Вибекке постоянно говорила, что я ужасно безалаберный.

Зло — это иллюзия, подумала она.

Она стояла у бронзового бюста Жана Кокто, который считала типичным образчиком плохого вкуса в искусстве — будто ребенок играл с размягченным воском, и кому-то в голову вдруг пришла идея увековечить его лишенные таланта упражнения. Скульптура стояла у набережной, в нескольких шагах от маленькой часовни, которую Кокто расписывал. Вход был платный, поэтому она только мельком видела фрески. В Рождество, в приступе праздничной ностальгии, ей захотелось пойти в храм. Церковь Святого Михаила, расположенная на вершине холма, была просто невыносима своим католическим китчем и монотонным бормотанием патера. Она быстро вышла оттуда.

Платить же за то, чтобы встретиться с Богом, в которого она никогда не верила, было еще хуже. Ей очень хотелось напомнить жирной тетке у дверей часовни об изгнании торгующих из храма. Хмурая баба сидела за столом с разложенными на нем жалкими сувенирами по сумасшедшим ценам и требовала два евро за вход. К сожалению, ее французского хватило только на то, чтобы тихо выругаться.

Был вечер пятницы, тринадцатое февраля. Наводнение нанесло побережью существенный ущерб.

Море разбило огромные окна в ресторанах вдоль набережной. Молодые люди в белых рубашках, замерзая, бегали взад-вперед, без особого умения вставляя в окна фанеру в качестве временной защиты от непогоды и ветра. Стулья разнесло в щепки. Один из столов плавал в нескольких метрах от берега. Большинство катеров в бухте стояли на якоре и пережили шторм, а вот лодки, привязанные у моста, не могли похвастаться тем же, от них остались только доски и снасти, болтавшиеся в неспокойном серо-черном море.

Она прислонилась к бюсту Жана Кокто и вновь вернулась к мысли, что зло — это иллюзия.

Человеческая изнанка была ее профессией. Она никогда не халтурила. Наоборот. Она знала об обмане, зле и душевной подлости больше, чем все остальные. И давно поняла, что именно поэтому может собой гордиться.

Девятнадцать лет назад, когда ей было далеко за двадцать, она поняла, каким удивительным талантом обладает, и почувствовала воодушевление. Энтузиазм. Даже радость. С тех пор она ни разу не пожалела о годах, потраченных на образование, которое ей никогда не пригодится, о той трате времени и энергии, которая в действительности имела целью убить время. Бесплодные усилия, думала она, но когда в двадцать шесть лет она наконец-то нашла свое место в жизни, все это перестало иметь значение.

Она улыбнулась выражению «нашла свое место в жизни».

Как-то мартовским вечером в 1985 году она сидела с кружкой пива над выпиской из банковского счета и пыталась представить себе свое место в жизни, «свою полку в жизни», как говорят норвежцы, уникальную обитель на воображаемой полке на стене жизни. Эта полка должна была действительно сделать ее человеком особенным и значимым, совершенно отличным от других. Она рассмеялась в голос над этой избитой метафорой, представляя себе людей, которые ищут себе место, рыщут вокруг в поиске свободных полок.

Море немного успокоилось. Температура была немного выше нуля, однако из-за морского тумана, который все время наползал с юга, казалось, что воздух гораздо холоднее. Парни в рубашках прикрыли самые большие дыры и больше, очевидно, не собирались ничего делать. Молодая пара, оба в темной одежде, шла ей навстречу. Они хихикали и невнятно перешептывались, проходя мимо. Она обернулась и смотрела им вслед, пока они неуверенно шли по скользким булыжникам и затем исчезли в темноте.

Они были похожи на норвежцев. У парня был рюкзак.

К счастью, в последний раз она фотографировалась двенадцать лет назад. Тогда она была намного стройнее и у нее были длинные волосы. Она заставляла себя думать, что на фотографии, которая время от времени случайно попадалась ей на глаза, запечатлен другой человек. Теперь она носила очки и давно уже сделала короткую стрижку. Глядя в зеркало, она замечала, как безжалостно жизнь расправилась с тем, что когда-то было обычным лицом. Нос, который и тогда был невелик, теперь стал похож на пуговицу. Глаза, которые никогда не отличались выразительностью, зато были карими и потому не такими, как у всех, сейчас почти исчезли за очками и слишком длинной челкой.

Представление о человеческой уникальности оказалось обманом.

Все люди настолько треклято одинаковы!

Когда до нее дошла эта неприятная правда? Осознание приходило, конечно, постепенно, подумала она. Фактор повторяемости в работе сделал ее в конце концов нетерпеливой, однако она не понимала, что именно хочет изменить. Ведь каждый ее план был талантливым, каждое преступление — уникальным. Обстоятельства менялись, но жертвы — жертвы всегда были одинаковыми! Она тратила душевные силы, она никогда не халтурила в работе. И все-таки работа превратилась в изматывающий ряд повторений.

Ей больше нечем заняться.

Время идет само по себе.

До сих пор, подумала она и глубоко вдохнула.

Все такие чертовски одинаковые!

Время, которое люди так стремятся «заполнить», всего лишь бессодержательное понятие, необходимое лишь для того, чтобы придавать фальшивое значение бессмысленному занятию: стремлению «найти себя в жизни».

Женщина натянула шапку на лоб и начала медленно подниматься по зажатым между старыми каменными домами ступеням. В узких переулках было темно. Не исключено, что шторм вызвал сбои в подаче электричества.

Изучая человеческое поведение, она в какой-то момент поняла, что доброта, проявление заботы, солидарность — это лишь пустые выражения для востребованного поведения, попытка найти объяснение и оправдание заповедям на скрижалях, проповедям воинствующего араба, воображению философов или сказкам из уст еврея-мученика.

Зло — это человеческое изобретение, думала она.

Зло — это не создание дьявола, не коленопреклонение перед грехом, не результат материальной нужды и несправедливости. Никто не называет львицу злой, когда она бросает больных детенышей, хотя, лишая их материнской заботы, она обрекает их на ужасную смерть. В учебниках по зоологии без упрека говорится о самцах аллигаторов, которые пожирают собственных детенышей, повинуясь инстинкту, который подсказывает им, что корма на всех не хватит.

Она остановилась в переулке у неприметной двери церкви Святого Михаила. Немного помедлила, пытаясь отдышаться после подъема по ступенькам. Осторожно положила руку на щеколду, но потом пожала плечами и пошла дальше. Пора возвращаться домой. Опять начал сеяться мелкий дождик, окутывая кожу легкой влажностью.

Нет никакого смысла клеймить позором естественное поведение, подумала она. Поэтому животные свободны. Люди тоже хотели бы уничтожать друг друга без запретов, угроз и наказаний, и, может, было бы даже целесообразно хлопать Каинову печать на лоб тем, кто нарушал нормы и следовал своей природе. Но все-таки это не зло, подумала она, судорожно хватая ртом воздух на Plas de la Paix — Площади Мира.

Женщина остановилась перед витриной агентства по продаже недвижимости.

Бедра слабо, приятно ныли, хотя она одолела не больше пары сотен ступенек. Она слизнула пот с верхней губы. Левую пятку огнем жег волдырь. Она так давно не испытывала удовольствия от физических усилий! Слабая боль словно подтверждала ее присутствие в мире. Она подняла лицо к небу и почувствовала, как дождь попадает за воротник, стекает по ключицам вниз, в вырез платья, как твердеют соски.

Все изменилось. Даже жизнь стала реальной, обрела ту напряженную интенсивность, которой она никогда раньше не знала.

Наконец-то она стала уникальной.

7

Задача, которую она перед собой поставила, была слишком сложна.

Ингер Йоханне Вик сделала глоток чая и недовольно поморщилась. Чай простоял слишком долго и стал совсем горьким. Она выплюнула желто-коричневую жидкость обратно в чашку.

— Фу, — скривилась Ингер Йоханне, радуясь тому, что она одна, отодвинула от себя чашку и открыла холодильник.

Ей нужно было отказаться сразу. Эти два дела об убийстве достаточно сложны даже для команды профессиональных детективов, у которых есть доступ к современным технологиям, продвинутым компьютерным программам; в их распоряжении — результаты экспертиз, аналитические обзоры и, кроме того, время — побольше, чем у нее.

Ингер Йоханне не располагала ничем из перечисленного и боялась, что слишком много на себя взяла. Ее дни принадлежали детям. Иногда у нее возникало такое чувство, будто она живет на автопилоте: стирка, подготовка к урокам с Кристиане, приготовление еды и редкие мгновения покоя, когда она, сидя на диване, кормит ребенка грудью. Даже недели, которые старшая дочь проводит у отца, под завязку забиты делами.

Но долгие ночи принадлежали ей.

Время, которое она просиживала, склонившись над копиями материалов дела, которые Ингвар каждый вечер приносил домой в нарушение всех инструкций, ползло медленно, словно даже часы считали, что заслужили отдых после утомительного дня.

Она достала бутылку минеральной воды и отпила из нее.

— Perianal ruptur, — вполголоса сказала она, снова усевшись за стол и просматривая окончательный отчет о вскрытии в деле об убийстве Фионы Хелле.

Anal — это понятно. Ruptur — это что-то вроде трещины или царапины. С приставкой peri дело обстояло хуже.

— Перископ, — бормотала она, покусывая карандаш. — Периферия. Пери...

Она стукнула себя по лбу. К счастью, ей не придется ни у кого спрашивать. Позор, конечно, что взрослая женщина не сразу поняла это слово. Несмотря на то что ей самой в обоих случаях делали кесарево сечение, у Ингер Йоханне было достаточно подруг, которые живописно и наглядно описывали проблему.

Конечно, это маленькая Фиорелла оставила свой след.

Она отложила листок в сторону и сконцентрировала внимание на отчете о следственном эксперименте, но не почерпнула из него ничего нового. Нетерпеливо стала листать дальше. Дело разрослось уже до нескольких сотен, может, даже тысячи страниц, а у нее не было доступа ко всем материалам. Ингвар сортировал и выбирал. Она читала. Искала и ничего не находила.

Бумаги превратились в нескончаемый ряд повторений, бесплодный бег по кругу. Не было никаких тайн, никаких противоречий, ничего, что бы озадачивало, ничего, на что не жалко было потратить лишнее время в надежде разглядеть какую-то деталь с другой точки зрения.

Ингер Йоханне разочарованно захлопнула папку. Она должна научиться потверже говорить «нет».

Не помешало бы сделать это раньше, днем, когда мама позвонила и пригласила всю семью на обед в следующее воскресенье. Вместе с Исаком, разумеется.

Они развелись почти шесть лет назад. Хотя время от времени ее и раздражало, и беспокоило то, что Исак слишком мягок с Кристиане: у него в гостях она ложится спать, когда ей заблагорассудится, ест что хочет, — она все же чувствовала искреннюю радость, когда видела их вместе. Кристиане и Исак так похожи друг на друга внешне и понимают друг друга с полуслова, хотя у девочки странная недиагностированная задержка в развитии. Сложнее было принять то, что бывший муж до сих пор общается с родителями Ингер Йоханне. Чаще, чем она сама, если быть совсем честной. Это ее задевало, и она обвиняла его в том, из-за чего сама испытывала угрызения совести.

Надо собраться. Сама не понимая зачем, она снова открыла отчет о вскрытии.

Удушение — она и раньше знала, в чем причина смерти.

Описана клиническая картина отрезания языка — тоже ничего нового.

Кровоподтеки на обоих запястьях. Никаких следов сексуального насилия. Вторая группа крови. Опухоль во рту, на левой щеке, размером с горошину, доброкачественная. Несколько старых шрамов: после операции на плече, от четырех удаленных родинок и от кесарева сечения. Пятиконечное, сравнительно большое, но почти невидимое пятно на правом плече — возможно, след застарелой колотой раны. Мочка одного из ушей воспалена. Ноготь на указательном пальце левой руки посинел и в момент смерти готов был отвалиться.

Подробности, приводимые в отчете, и на этот раз ничего ей не дали. Ничего, кроме слабого ощущения, будто она увидела что-то важное; какая-то деталь привлекла на мгновение ее внимание, не вписываясь в общую картину.

Ингер Йоханне вновь отвлеклась. Она сердилась на Исака, на маму, на их взаимную дружбу. А ведь это пустые переживания! Исак — это Исак. Мама тоже ничуть не изменилась — она всегда избегала конфликтов, была говорливой и невероятно лояльной по отношению к тем, кто ей нравится.

Перестань думать о ерунде, вяло приказала самой себе Ингер Йоханне, но перестать получилось не сразу.

Зато когда наконец получилось, она поняла.

Вот она, эта выбивающаяся из общей картины деталь!

Она сглотнула. Начала лихорадочно листать документы в поисках информации, которую только что просмотрела мимоходом, — и заметила, что руки у нее дрожат.

Вот оно. Она оказалась права! Это просто невозможно. Она схватила телефонную трубку и сморщила нос: от волнения вспотели ладони.

На противоположном конце Осло Ингвар Стюбё сидел со своим внуком. Мальчик спал у него на коленях. Дед провел носом по его волосам, они сладко и тепло пахли детским шампунем. Мальчик должен был спать в своей кровати. Зять Ингвара был славным и сговорчивым человеком, но строго следил за тем, чтобы мальчик всегда спал в собственной комнате. Однако Ингвар не мог противиться круглым черным глазам внука. Он тайком принес из дому бутылочку с соской Рагнхилль. Когда пятилетний Амунд понял, что ему разрешат поиграть в младенца с настоящей соской и позволят заснуть на коленях, выражение его лица было неописуемо счастливым.

Мальчик, как ни странно, никогда не ревновал к Кристиане, наоборот, ему очень нравилась эта странная девочка на четыре года старше его. К тому, что у него самого полгода назад родилась сестра, он отнесся похуже. Появление же Рагнхилль три недели назад он, очевидно, решил не замечать.

Зазвонил телефон.

Амунд не проснулся. Ладошки вокруг бутылочки чуть разжались, когда Ингвар осторожно наклонился к столику, чтобы поднять трубку.

— Алло, — тихо сказал он, зажав трубку между плечом и подбородком, и потянулся к пульту от телевизора.

— Привет. Ну как вы там, мальчики?

Он улыбнулся. Ее выдавал энтузиазм в голосе.

— Все хорошо, нам тут весело. Мы играли в идиотскую карточную игру и в конструктор. Но ты звонишь не поэтому.

— Я не хочу мешать, если вы заняты...

— Он спит. У меня есть время.

— Ты можешь завтра сделать для меня две вещи?

— Хорошо. — Он нажал не на ту кнопку на пульте. Диктор успел проорать, что четверо американцев убиты в Басре, прежде чем он нашел нужную. Амунд хныкнул и повернул лицо к плечу деда. — Подожди, пожалуйста. Я сижу неудобно...

— Я быстро, — заторопилась она. — Ты должен достать мне медицинскую карточку, в которой описывается рождение Фиореллы. Ну то есть карточку Фионы Хелле. С описанием рождения ее дочери.

— Ладно, — согласился он. — Это зачем?

— Я не хочу говорить о таких вещах по телефону, — неохотно сказала Ингер Йоханне. — И раз ты собираешься ночевать у Бьорна и Ранди, тогда или зайди домой завтра перед работой и поговорим, или...

— Я не успею. Обещал Амунду, что отведу его в детский сад.

— Поверь мне, это может быть очень важно.

— Я всегда тебе верю.

— И правильно делаешь. — Она рассмеялась в трубку.

— А вторая? — спросил он. — Ты хотела, чтобы я сделал две вещи.

— Ты должен мне пообещать, что... Я поняла из материалов дела, что мать Фионы очень больна и...

— Да. Я сам ездил ее допрашивать. Рассеянный склероз. С мозгами все в порядке, но все остальное перестало функционировать.

— Но она вменяемая?

— Насколько я знаю, рассеянный склероз не поражает мозг.

— Ингвар, ты не отвечаешь на вопрос!

Амунд засунул указательный палец в рот и прижался к деду.

— Ну ладно, — улыбнулся Ингвар, — я же просто тебя дразню.

— Мне нужно с ней поговорить.

— Зачем?

— Я делаю для вас часть работы, Ингвар.

— Неофициально и без каких бы то ни было полномочий. Хватит того, что мне приходится выносить копии документов. На это шеф дал что-то вроде молчаливого согласия. Но я не могу обеспечить тебе...

— Никто не может помешать мне — как частному лицу — навестить пожилую женщину в доме для престарелых, — отчеканила она.

— Зачем ты меня тогда спрашиваешь?

— Мне нужно, чтобы ты посидел с Рагнхилль. Не брать же ее с собой! Есть ли хоть малейшая возможность, что ты придешь завтра домой пораньше?

— Пораньше, — повторил он. — Это во сколько?

— В час? В два?

— Может, у меня получится уйти около половины третьего. Идет?

— Да, пожалуй. Спасибо большое.

— Ты уверена, что не можешь ничего сказать? Признаться, я страшно заинтригован!

— А мне ужасно хочется тебе рассказать, но ты сам научил меня осторожности в разговорах по телефону.

— Ну что ж, тогда мне придется потерпеть. До завтра.

— И положи Амунда в кровать, — сказала Ингер Йоханне.

— Он лежит в своей кровати, — ошеломленно ответил Ингвар.

— Нет. Он спит у тебя на коленях с соской Рагнхилль.

— Что за чушь!

— Уложи мальчика в кровать, Ингвар. И спокойной ночи. Ты самый лучший человек в мире.

— Ты...

— Ой, и еще. Если успеешь, можешь проверить еще кое-что? Постарайся узнать, пожалуйста, не было ли у Фионы перерыва в учебе, когда она училась в гимназии.

—  Что?

— Ну, может, она уезжала учиться по обмену или что-то вроде этого. Языковые курсы за границей, длительная болезнь, поездка к тетушке в Австралию — все, что угодно. Это же несложно узнать?

— Ты можешь спросить у ее матери, — озадаченно сказал он. — Раз ты все равно к ней собираешься. Наверняка никто не ответит на такой вопрос лучше нее.

— Я как раз не уверена, что она ответит. Спроси мужа. Или старую подругу. Кого-то из них. Сделаешь?

— Ладно, ладно. Ложись спать.

— Спокойной ночи, мой хороший.

— Я серьезно. Ложись спать. Хватит сидеть над бумагами. Они никуда не убегут. Спокойной ночи.

Он положил трубку и так осторожно, как только мог, поднялся с низкого мягкого дивана. Он чуть не потерял равновесие и крепче сжал Амунда. Мальчик захныкал, но продолжал спать на его руках.

— Не понимаю, почему все считают, что я тебя слишком балую, — прошептал Ингвар. — Просто не понимаю.

Он отнес мальчика в гостевую комнату, положил его на кровать к стенке, разделся, надел пижаму и лег к нему спиной.

— Деда, — пробормотал мальчик сквозь сон, гладя Ингвара по шее.

Они проспали девять часов подряд, и Ингвар почти на час опоздал на работу.

Тронд Арнесен позаботился о том, чтобы и фонарь у калитки, и светильник на веранде починили до того, как он вернется обратно в тот маленький дом, который теперь стал его собственностью. И все равно темнота за окном казалась опасной. Брат предложил пожить с ним первые дни. Тронд отказался. Он должен взять себя в руки и решительно вступить в свою одинокую жизнь. Это его дом, хотя он и переехал сюда всего несколько месяцев назад. Вибекке была немного старомодна и не хотела съезжаться, пока они не назначат дату свадьбы.

Он пытался избегать окон и задернул шторы прежде, чем по-настоящему стемнело. Между ними оставались угрожающие черные щели.

Телевизор мерцал с отключенным звуком. Вибекке подарила ему на день рождения огромную плазменную панель. Слишком расточительно, у них не было на это денег после ремонта. Будешь смотреть футбол, улыбнулась она, открывая дорогое шампанское. Ему исполнилось тридцать, и они договорились, что попробуют осенью зачать ребенка.

Не то чтобы он хотел смотреть телевизор, просто немые люди на экране создавали ощущение присутствия и немного успокаивали его тревогу. Он несколько часов ходил из комнаты в комнату, садился, трогал разные вещи, вставал, шел дальше, беспокоясь по поводу того, что он найдет за следующей дверью. В ванной он чувствовал себя в безопасности. Там было тепло и не было никаких окон, поэтому он закрыл дверь и пробыл там почти час. Заставил себя принять ванну, словно оправдывая таким образом попытку найти защиту от страха и одиночества в доме, в котором он сейчас, в половине одиннадцатого вечера в понедельник, шестнадцатого февраля, не мог понять, как ему дальше жить.

С улицы послышался какой-то звук.

Это у задней стены дома, подумал он, у склона около маленького ручья в саду, где за дощатым забором начинается территория бывшей свалки автомобилей.

Он застыл, прислушиваясь.

Тишина. Он не слышал даже обычных щелчков термостата на электрической тепловой панели под окном.

Показалось.

Взрослый мужчина, раздраженно подумал он, снимая случайную книгу с полки и изучая ее обложку. О писателе он раньше ничего не слышал, наверное, это кто-то новый. Он отложил ее на стопку других книг, но вспомнил, что Вибекке это всегда раздражало, и поставил книгу на место.

Звук раздался снова — похоже на треск ветки под ногой.

Брат всегда называл его трусом. Это была неправда. Тронд Арнесен не был трусом, просто он был осторожным. Младший брат всегда залезал на деревья выше него, но это только потому, что здравый смысл нашептывал Тронду: лезть дальше было бы глупо. Когда семилетний брат прыгал с крыши четырехметрового гаража с парашютом, сделанным из простыни и четырех веревок, Тронд стоял на земле и отговаривал его. Брат сломал ногу.

Тронд не был трусом. Он думал о последствиях.

Тот страх, который обуял его сейчас, не имел ничего общего с предусмотрительностью. На языке, который внезапно стал сухим и перестал помещаться во рту, ощущался неприятный привкус ржавого железа. Ужас дошел до барабанных перепонок, ему пришлось потрясти головой, чтобы слышать что-то еще, кроме ударов своей крови.

Глаза бегали по комнате.

Мебель Вибекке.

Везде лежали вещи Вибекке. Номер журнала «Хенне» с закладкой на статье о трудностях, подстерегающих семью с маленькими детьми. Зажигалка из стали и пластмассы, которую он подарил ей на Рождество, чтобы показать — ей не нужно больше скрывать, что она курит.

Вещи Вибекке.

Его дом.

Он не был трусом и потому ринулся сейчас к входной двери, хотя звук раздавался от задней стены дома и можно было сначала выглянуть в окно, проверить, не издает ли этот звук заблудившийся лось или один из множества бродячих тощих котов.

Он распахнул дверь без колебаний.

— Привет, — сказал заметно смущенный Рудольф Фьорд. — Привет, Тронд, — робко повторил он, уже занеся ногу на нижнюю ступеньку.

— Идиот! — прошипел Тронд. — Зачем, черт тебя побери, ты крадешься по саду? Какого черта ты вообще...

— Я хотел посмотреть, есть ли кто дома, — объяснил Рудольф Фьорд поувереннее, но в голосе слышались визгливые нотки, как будто он тоже чего-то боялся. — Мои соболезнования.

Тронд Арнесен развел руками и вышел на коврик перед входом.

— Соболезнования? Ты хочешь сказать, что пришел сюда в... — Он взглянул на левое запястье — часы так и не нашлись. —...В сто часов вечера понедельника, — горячо продолжил он, — чтобы принести соболезнования? Ты уже пособолезновал! Какого черта... Ты так меня... Пошел ты!

— Успокойся!

Рудольф Фьорд наконец-то взял себя в руки. Он примирительно протянул Тронду руку, но Тронд не собирался ее пожимать.

— Я хотел посмотреть, дома ли ты, — попробовал Рудольф снова. — Я не хотел тебе мешать, если ты спишь. Поэтому я обошел дом. Ты же завесил все окна! Только когда я увидел в гостиной полоску света, я предположил, что ты еще не спишь. Я как раз собирался позвонить, когда ты...

— Что тебе нужно? Что тебе, к черту, нужно, Рудольф?

Тронду никогда не нравился коллега Вибекке — впрочем, как и ей самой. Тронд несколько раз спрашивал о нем, и она сначала замолкала, а потом сердито говорила, что на него нельзя положиться. Больше на эту тему она говорить не хотела. Тронд ничего не знал о надежности Рудольфа Фьорда, но ему не нравилось отношение Рудольфа к женщинам. Высокий, хорошо сложенный Рудольф, обладатель твердого подбородка и очень ярких голубых глаз, просто использовал женщин. Потреблял их.

— Я ведь уже сказал...

— У тебя есть еще одна попытка, — повысил голос Тронд. — Не пришел же ты на самом деле посреди ночи для того, чтобы выражать свое сочувствие. За кого ты меня принимаешь?

— Я хотел еще спросить тебя, — Рудольф Фьорд блуждал взглядом по саду, будто пытался там найти ответ на вопрос Тронда, — можно ли мне поискать важные бумаги, которые Вибекке взяла домой из офиса. Она должна была вернуть их на место в понедельник после убийства. Ну, то есть...

— Что ты несешь? — Тронд Арнесен рассмеялся громким безрадостным смехом. — Ты что, совершенно... сумасшедший? Полный идиот? — Он снова засмеялся, теперь с отчаянием. — Полиция, естественно, все забрала. Ты что... Ты вообще, что ли, ничего не понимаешь? У тебя нет ни малейшего представления, что происходит, когда человека убивают?

Он сделал шаг вперед и остановился у ступенек. Прижал ладони к лицу, вздохнул со всхлипом и, уронив руки, сказал:

— Поговори с полицией. До свидания.

В тот момент, когда он вошел в дом и собирался закрыть за собой дверь, Рудольф Фьорд одним прыжком преодолел ступени и попытался ногой помешать двери захлопнуться. Тронд пристально посмотрел на него, с удивлением отметил клокотавшую в груди ярость — и рванул дверь на себя.

— Ай! Черт тебя возьми, Тронд! Ну послушай! Больно!

— Убери ногу, — угрожающе сказал Тронд, на мгновение отпуская дверь.

— Но мой компьютер, — заныл Рудольф, просовывая ногу дальше. — И еще...

Тронд Арнесен не поддался, он тянул дверную ручку обеими руками.

— У тебя сейчас нога сломается, — произнес Тронд. Теперь он был совершенно спокоен. — Убери.

— Мне нужны эти бумаги. И мой компьютер.

— Ты врешь. Это ее личный компьютер. Я ей его подарил.

— А другой?

— Никакого другого нет.

— Но...

Тронд вложил все свои силы в то, чтобы еще раз рвануть на себя дверь.

— Ай-ай! И еще она брала у меня книгу почитать!

Тронд посмотрел вниз, на ногу в черном сапоге. На щиколотке лопнула кожа.

— Какую книгу? — спросил он, не поднимая взгляда.

— Последнюю книгу Бенке, — простонал Рудольф.

Наконец хоть слово правды! Тронд заметил экслибрис и был немного удивлен, что они обмениваются книгами.

— Она пропала, — сказал он.

— Пропала?

— Да господи, Рудольф! Книга пропала, и сейчас это самая маленькая моя проблема. И твоя, в принципе, тоже. Купи себе покетбук.

— Тогда отпусти ногу!

Тронд осторожно приоткрыл дверь на пару сантиметров. Рудольф Фьорд вытянул ногу, издал жалобный стон, чуть приподнял ее и начал осторожно массировать, чтобы восстановить кровообращение.

— Что ж, пока, — попрощался он и спустился по ступенькам, хромая.

Тронд стоял и смотрел ему вслед. Проходя по гравийной дорожке по направлению к калитке, Рудольф несколько раз чуть не упал. Сейчас он выглядел жалко, несмотря на широкие плечи и дорогое пальто из верблюжьей шерсти. Машину он оставил далеко. Тронд рассмотрел на вершине холма ее крышу, похожую при свете фонаря на серебряный поднос. На долю секунды он почувствовал сострадание — сам не понимая почему.

— Жалкий тип, — сказал он самому себе и понял, что ему больше не страшно оставаться одному.

Рудольф Фьорд сидел в машине. Стекла запотели. Вокруг была тихо. Нога болела. Он не решался снять сапог, чтобы проверить, что с ногой, потому что боялся, что не сможет надеть его снова. Осторожно нажал на сцепление. Терпимо, а то он боялся, что не сможет вести.

В лучшем случае ничего не случится.

Бумаги в полиции, но они ничего не найдут. Это не то, что они ищут.

Рудольф Фьорд вообще не был уверен в том, что там можно что-то найти. Вибекке никогда не рассказывала ему, что она видела. Ее намеки были скрытыми, угрозы туманными. Но на что-то же она все-таки наткнулась?

Однако пытаться влезть в чужой дом по меньшей мере глупо, думал он. Да он и не смог бы. На что он надеялся? На мирный разговор, на то, что Тронд согласится отдать ему все, не задавая вопросов? Что можно будет поставить точку и это мучающее его маленькое дельце навсегда останется в прошлом?

Усталость жгла изнутри сухие от бессонницы глаза.

Он никогда не знал, что страх может причинять физическую боль.

Может, она просто блефовала?

Нет, подумал он, явно нет.

Боль в ноге становилась все сильнее, икру сводило судорогой. Он протер лобовое стекло и завел машину.

В лучшем случае ничего не случится.

Все три никому не нужные встречи наконец-то закончились. Ингвар Стюбё опустился в рабочее кресло и уныло посмотрел на стопку пришедших писем. Он быстро просмотрел письма и записки — не было ничего срочного. Песочные часы стояли угрожающе близко к краю стола. Он осторожно передвинул их подальше. Песчинки образовывали сверкающий серебряный холмик в нижней половине часов, он рос на глазах, все быстрее и быстрее. Время почти истекло.

Это становилось яснее с каждым днем. Они старались об этом не говорить; на лицах у всех лежала напускная уверенность — потрепанный энтузиазм, который все еще заставлял людей без шумных протестов соглашаться на сверхурочную работу. И многие следователи до сих пор еще окончательно не растеряли оптимизма, ведь каждый день случались новые находки — какими бы незначительными они ни оказывались впоследствии.

Но так не могло продолжаться бесконечно.

Вот уж три недели или около того, думал Ингвар. Недовольство, возникнув, охватывало все новых и новых сотрудников. Он хорошо знал этот процесс по предыдущим делам, в которых удача заставляла себя долго ждать.

Сегодня исполнилось ровно четыре недели со дня убийства Фионы Хелле. После напряженного, длившегося почти месяц расследования, они должны были иметь хотя бы предположения о личности убийцы, хотя бы намек, направление для дальнейшей работы.

Однако ничего этого не было в папке, которая лежала на столе Ингвара Стюбё. И люди скоро устанут.

Особенно печально, что уныние безнадежности распространилось и на новое дело, потому что все, не обращая внимания на сделанные не раз предостережения, считали, что Вибекке Хайнербак убил тот же человек, что и Фиону Хелле.

Дела не будут закрыты, конечно, нет. Но недовольные замечания о пустой трате времени и денег, об отсутствии результатов и каждодневных сверхурочных работах все равно со временем перейдут в открытый протест. Все знали то, что никто не хотел высказать вслух: с каждым часом они все дальше отодвигаются от разгадки. В его отделе работали преданные своему делу люди, отличные профессионалы. Это была, без всяких сомнений, самая компетентная команда в Норвегии. Поэтому всем следователям была до боли очевидна печальная связь между течением времени и неудачей в расследовании.

Ингвар потянулся за сигарой.

Он поднял трубку и набрал номер, нацарапанный на клочке бумаги, который был прикреплен к доске объявлений. Он едва сдерживался, чтобы не закурить.

— Бернт Хелле? Это Ингвар Стюбё, криминальная полиция.

— Да, здравствуйте, — ответил голос в трубке.

Они помолчали.

— Надеюсь, у вас все нормально. Ну, с учетом обстоятельств, — сказал Ингвар и, сделав над собой усилие, заставил себя продолжить: — Я звоню, потому что у меня есть к вам вопрос, но постараюсь не отнять много времени. — Ингвар нажал на кнопку громкой связи, положил трубку на стол и потянулся к нагрудному карману.

— Я вообще-то как раз собирался... — Раздался сильный кашель. — Что ж, спрашивайте, — выговорил наконец Бернт Хелле. — О чем вы хотели узнать?

Ингвар рассматривал вмятину на сигарном футлярчике.

— Вполне вероятно, что эта информация окажется бесполезной. — Ингвар попытался вспомнить, сколько он уже носит в кармане эту сигару. — Но не знаете ли вы, Фиона училась когда-нибудь за границей? Может, она была студенткой по обмену...

— По обмену? — удивился Бернт Хелле.

— Да, знаете, это такие программы, в которых...

— Я в курсе, кто такие студенты по обмену, — прервал его Хелле и снова закашлялся. — Фиона не уезжала за границу во время учебы. В этом я уверен. Хотя я не так часто встречал ее в те годы. Она училась в гимназии, а я в училище. Вам об этом, наверное, известно.

Ингвару это было известно, и сейчас он чувствовал себя полным кретином. Если бы он подождал со звонком до завтра, то хотя бы понимал, что хочет выяснить. Но Ингер Йоханне настаивала, что дело срочное.

Он осторожно достал сигару из алюминиевого футляра.

— Ну да... Еслибы она училась за границей, она, конечно, рассказала бы вам об этом.

— Ясное дело. Она ничего от меня не скрывала.

Серебряная гильотинка для сигар лежала на полке за спиной Ингвара. Треск, раздавшийся, когда он обрезал кончик сигары, заставил его рот наполниться слюной. Он щелкнул зажигалкой и начал медленно вращать сигару в огне, продолжая разговор:

— Значит, никаких заграниц, никаких языковых курсов в Англии на летних каникулах, поездок к другу или родственнику на долгое время?

— Нет. Послушайте! — Хелле зашелся в яростном приступе кашля.

Вкус сигары оказался даже лучше, чем Ингвару мечталось. Он ощущал языком сухой и не слишком горячий дым, в носу стоял восхитительный запах.

Его собеседник продолжил:

— Я, конечно, не знаю в деталях, как жила Фиона, пока училась в гимназии. Как я уже сказал, мы встретились снова чуть позже, после того, как... — Он чихнул. — Извините.

— Все в порядке. Вам бы в постель.

— У меня фирма и маленькая девочка, у которой умерла мать. И ни минуты на то, чтобы лежать в постели!

— Теперь моя очередь извиняться, — сказал Ингвар. — Я не буду больше вас задерживать. Выздоравливайте.

Ингвар положил трубку. Нежная светло-серая дымка окутывала комнату. Он курил медленно, делая затяжку раз в полминуты, это позволяло вкусу настояться и не давало сигаре слишком разгореться.

У него никогда не получится бросить. Он был вынужден делать паузы, жить долгое время без наслаждения хорошей сигарой, вкусом перца и кожи, может, с легким намеком на сладкое какао. В глубине души он сомневался, что мужественный аромат выкуриваемой изредка, пятничными вечерами, сигары может действительно навредить детям. Самые лучшие, конечно, кубинские сигары, но ему нравятся и мягкие с Суматры — после ужина, под коньяк или — вот истинное счастье! — под кальвадос.

Эх, кончилось время золотое!

Он погладил указательным пальцем верхнюю губу. Сигара чуть пересохла, пролежав не одну неделю в кармане. Но это ничего. На душе стало легче, он откинулся на спинку кресла и выпустил три идеальных колечка дыма. Они, медленно увеличиваясь, поднимались к потолку и таяли.

— Ты разве не собирался уйти пораньше?

Ноги Ингвара, лежавшие скрещенными на столе, с грохотом упали на пол.

— Который час? — испуганно спросил он и тщательно потушил сигару в кружке с остатками кофе.

— Половина третьего.

— Елки!

— Воняет гадостно по всему коридору, — проворчал Зигмунд Берли, неодобрительно нюхая воздух. — Шеф ужасно разозлится, Ингвар. Ты что, не читал последнее распоряжение о...

— Да, да! Мне нужно бежать!

Он повалил на пол вешалку в попытке сорвать свое пальто с нижнего крючка.

— Я уже должен быть дома! — крикнул он, пробегая мимо Зигмунда.

Вешалку он поднимать не стал.

— Подожди! — крикнул ему в ответ Зигмунд. Ингвар сбавил скорость и остановился, пытаясь засунуть руки в вывернутые рукава.

— Это только что пришло, — сообщил Зигмунд, размахивая конвертом.

— Черт бы побрал! — прошипел Ингвар сквозь стиснутые зубы. — Это дерьмо порвалось, что ли?

Зигмунд засмеялся. Терпеливо, как будто он имел дело с упрямым ребенком, он помог Ингвару одеться.

— Вот так, — мягко сказал Зигмунд и протянул конверт Ингвару. — Ты сказал, это срочно.

— Да, доставили быстро. — Ингвар благодарно улыбнулся, сунул конверт в карман и побежал.

Зигмунду показалось, что пол вздрагивает под его свинцово-тяжелыми шагами.

— Когда-нибудь у него точно будут проблемы со всеми этими бумагами, которые он таскает туда-сюда, — ворчливо сказал Зигмунд самому себе. — Он добегается.

В коридоре все еще стоял запах от сигары Ингвара, кислый и неприятный.

Вегард Крог пил выдохшееся пиво и был счастлив.

Никогда раньше его не поили такой мочой в «Кома», единственном ресторане в Грюнерлёкка, где подают приличные обеды. Он поднял кружку к свету. Пена уже осела, и свет из окна почти не просвечивал сквозь теплую мутную жидкость. Он широко улыбнулся и сделал еще глоток.

Трюк с прыжком с тарзанкой не удался.

До середины прыжка Вегарда Крога было прекрасно видно. Потом он исчез из кадра, а камера заметалась и нацелилась на небо. Поймала кран. Затем объектив метнулся к земле. Вдруг, на долю секунды, стало видно Вегарда Крога в движении вверх. Вертикально вверх. Остаток пленки под звук сирен запечатлел попытку оператора скрыться с места происшествия, и в кадре мелькали земля, камни и строй материалы.

Теперь это не имеет никакого значения.

Вчера пришло приглашение.

Все это время Вегард Крог надеялся и ждал. Иногда он был совершенно уверен, что оно придет. Он думал о приглашении вечерами. Последней отчетливой картинкой, которая представлялась ему перед сном, была красивая открытка с монограммой и его каллиграфически выведенным именем.

И оно пришло.

Когда он открывал кремовый толстый и жесткий конверт, у него дрожали руки. Открытка выглядела именно так, как он ее представлял. Открытка мечты, которую бросили в почтовый ящик тогда, когда она была ему нужнее всего.

Вегард Крог наконец-то достиг цели.

Теперь он был среди избранных. Начиная с этого момента он мог считаться одним из них, тех, кто раз за разом раздраженно отвечает «без комментариев», когда папарацци тянут к ним микрофоны.

— Ко мне будут приставать, — удовлетворенно пробормотал Вегард Крог и утопил свою довольную улыбку в кружке пива.

Королевская семья в Швеции приближает ко двору научную элиту, окружает себя представителями старых дворянских родов, думал он. В Норвегии все по-другому, в Норвегии это почетное место занимают деятели культуры: музыканты, литераторы, художники.

Шесть лет назад в баре в центре города он угостил бокалом мерло щеголевато одетого, женственного юношу с глазами лани. Юноша сидел в углу, завлекая женщин. Вегард был ужасно пьян, но чутье ему не отказало: вот он, мой шанс, мелькнуло у него в голове. На предложение выпить юноша вежливо сказал «да, спасибо» и поболтал с ним, пока Вегард не ушел, подцепив брюнетку.

Они сталкивались время от времени. Выпивали. Обменивались историями. Вегард отослал ему экземпляр «Прыжка с тарзанкой» с автографом. До сих пор, а прошло уже восемь дней после того, как издание появилось на прилавках, книга не удостоилась ни единой рецензии. Но она все-таки дошла до самого главного рецензента.

«Одному прыгуну с тарзанкой от другого. Дерзать! Твой друг Вегард» — он потратил целый час, обдумывая посвящение. Главное было — не давить слишком сильно.

Вегард Крог, улыбаясь, допил пиво одним длинным глотком.

Бокал недорогого мерло наконец-то начал окупаться.

Форма одежды: Casual & sharp — неформально и элегантно.

Он должен идти с повинной к маме и попросить у нее денег на шмотки. На этот раз она не рассердится.

— Ты же сам говоришь, что этот Стюбё — нормальный мужик! — Борд Арнесен наклонился над обеденным столом и одобряюще хлопнул брата по плечу. Потом пригладил волосы и спас салатный лист, который чуть не утонул в соусе на дне миски, отправив его в рот. — Врать полицейским не очень-то умно, Тронд.

Тронд не ответил. Он смотрел прямо перед собой ничего не видящими глазами. Повозил вилкой по тарелке оставшиеся кусочки мяса и жареной картошки, вяло подцепил кусок спаржи, сунул его в рот и начал медленно жевать.

— Алло! Земля вызывает! Ты похож на корову. — Борд помахал раскрытой ладонью перед лицом брата. — Будет гораздо хуже, если они сами об этом узнают, — настойчиво сказал он. — Странно вообще, что они еще не...

— Неужели не понятно, — перебил Тронд, так и не проглотив спаржу, — что я не могу сказать об этом Стюбё! Во-первых, это погубит мое алиби, во-вторых, я торчу по уши в дерьме просто потому, что соврал. Меня сразу посадят, Борд!

— Ты же говоришь, они знают, что ты не виноват. Этот Стюбё сказал, что ты первый, кого они вычеркнули из списка подозреваемых. Ты сказал, что...

— Сказал! Да мало ли что я сказал! — Он ударил кулаками по столу.

Тронд еле сдерживался, чтобы не разрыдаться: губы дрожали, ноздри раздувались, глаза наполнились слезами. Он оттолкнул тарелку, потом опять придвинул ее к себе, уложил нож на вилку и стал нервными движениями складывать салфетку: пополам, еще раз пополам.

Борд помолчал. К запаху жареного, который жирно и тяжело обволакивал кухню, добавился привкус страха Тронда. Таким Борд никогда брата не видел. Да, сколько Борд его помнил, тот был избалованным, нежным маменькиным сынком. Всегда боялся всего на свете. Но ревел только в тех редких случаях, когда падал и сильно ударялся. А сейчас брат был как пить дать до смерти напуган и все еще машинально пережевывал спаржу, забывая ее проглотить.

— Эй, — ободряюще окликнул его Борд и еще раз похлопал по плечу. — Никому и в голову не придет, что ты убил Вибекке. Она была самая-самая! Красивая, при деньгах, со своим домом, со всем на свете... Эй! Тронд! — Он пощелкал пальцами перед лицом брата. — Да послушай же!

— Я слушаю.

— Выплюнь ты свою жвачку!

Тронд послушался. Серо-зеленый комок добавил беспорядка на его тарелке.

— Мне ты можешь рассказать? Тронд! — Никакой реакции. — Я твой брат. — По-прежнему тишина. — Да черт тебя возьми! — Борд резко вскочил, его стул опрокинулся и ударил по дверце кухонного шкафа; Борд смущенно прикрыл пальцем выбоинку.

— Я все исправлю, — извиняющимся тоном проговорил он.

Даже сейчас Тронд никак не реагировал, только украдкой провел по глазам тыльной стороной ладони.

— Что ты делал в те несколько часов? — спросил Борд. — Ты не можешь рассказать мне, только мне? Своему собственному брату, черт тебя побери!

— Не несколько, а только полтора часа.

— Да какая разница?!

В разговоре с полицией Тронду Арнесену удалось забыть эту «незначительную» деталь. Это было проще, чем он думал. Удивительно просто. Эпизод исчез из его памяти еще по дороге домой. Таксист, который вез Тронда от автобусной остановки без двадцати семь субботним утром седьмого февраля, притормозил по его просьбе — Тронда сильно тошнило и у обочины вырвало. Пытаясь прийти в себя, он с трудом сфокусировал взгляд на собственной рвоте в снегу. Наклонившись, уперев руки в колени, он разглядывал непереваренный арахис среди красного вина. Когда он увидел волокна съеденного им мяса, его вырвало еще раз. Таксист нетерпеливо звал. Тронд продолжал стоять. Клянусь, это в последний раз! — сквозь алкогольный туман подумал он. Он с отвращением смотрел на мерзкие остатки всего, что съел и выпил за прошедшие сутки. Теперь они были исторгнуты. Всё. Всё закончилось.

Никогда больше.

Он попытался носком сапога нагрести снега, чтобы скрыть зловонное пятно, но потерял равновесие. Таксист помог ему сесть в машину и отвез домой. Все было забыто, и это абсолютно точно был последний раз.

Мальчишник, с которого он наконец-то дополз домой, в течение вечера набирал обороты. В шесть часов девятнадцать одетых с иголочки мужчин отправились в город. Потом они встретили игроков футбольной команды Борда в грязных красных свитерах, которые жаждали отметить победу. Общество получило пополнение, и все завертелось. Больше десяти приятелей Борда присоединились к мальчишнику около восьми, как раз тогда, когда жених продавал по полтиннику поцелуи взасос из будки на Карл-Юханс-гате. Еще до того как в половине одиннадцатого жених заплетающимся языком попросил Тронда помочь ему сходить в туалет, мальчишник превратился в буйное сборище случайно сошедшихся шумных мужчин. Там были спортсмены, менеджеры компании «Теленор», команда игроков в боулинг из города Хокксунд, которая присоединилась к шумной компании около девяти, и какие-то накачивающиеся пивом парни, которых никто не знал.

Наверняка больше пятидесяти человек, думал Тронд.

И никто ничего не заметил.

Никто не рассказал полиции ничего, кроме того что Тронд был на мальчишнике у брата с шести вечера до того момента, как кто-то засунул его в первый автобус, идущий в сторону Лёренскога, в субботу утром.

Все так сказали, когда их допрашивали в полиции. Никто не помнил, как все было на самом деле.

— Как ты узнал? — спросил Тронд наконец.

— Ты не можешь просто рассказать мне, где был? — Из голоса Борда исчезло нетерпение, он говорил с теми надоедливыми, требовательными, жалующимися интонациями младшего брата, которые Тронд помнил с детства; они до сих пор вызывали у него раздражение.

— Почему ты решил спросить об этом именно сейчас? — потребовал отчета Тронд: он, несмотря ни на что, был все-таки старшим братом.

Борд пожал плечами:

— Весь этот ужас... было о чем думать... Но ведь ты тогда исчез! Я тебя искал, когда вышел из туалета... Ты там тоже был, помнишь? А потом куда-то делся. — Тронд не кивнул и ничего не сказал. — Ты единственный не был пьян в доску. Мне нужно было одолжить денег. Я потратил больше трех тысяч. Угостил, по-моему, всех, кого можно было. А тебя не было. Я нигде не мог тебя найти.

— Ты спрашивал у кого-нибудь, где я?

— Да все постоянно спрашивали обо всех! Ты что, не помнишь? Все разбрелись по кабаку. Все кого-то искали. — Он улыбнулся, но тут же вновь нахмурился. — Когда я в следующий раз тебя увидел, было три минуты первого. Я точно знаю, потому что ты хвастался своими часами, которые тебе подарила...

— Часами? На мне не было часов.

— Да были! Хватит молоть ерунду. Ты стоял на барной стойке и засекал время — кто быстрее выпьет пиво.

Тронду стало, если это возможно, еще страшнее. Он почувствовал запах своего страха, резкий и кислый. Мочевой пузырь был полон. Он хотел подняться. Ему нужно было в туалет, но ноги отказывались повиноваться.

Зачем я это признал, думал он. Я же мог просто все отрицать? Борд был смертельно пьян. Он мог ошибиться, мог просто перепутать время. Там было так много народу. Все подтвердили, что я пил и валялся пьяным. Изображал крутого парня. Я должен был отрицать. Почему я этого не сделал? Буду все отрицать!

— Ты путаешь, — пытаясь изобразить равнодушие, произнес Тронд. — Я никуда не уходил. Ты вырубился в туалете. Ты сам не знаешь, когда очнулся.

— Что за чушь ты несешь? Я прекрасно знаю, когда я вышел. Я вырубился только в восемь утра. Да, я сильно напился той ночью, но не настолько, чтобы не заметить, что...

Тронд заставил себя встать со стула. Глубоко вдохнул. Расправил плечи. Он был старше и выше, почти на десять сантиметров выше брата.

— Мне нужно в туалет, — резко сказал он.

— И?

— Ты мой брат. Мы братья.

— И? — повторил Борд с удивленной, слегка раздраженной интонацией, потому что Тронд убеждал его в том, что Земля круглая и вращается вокруг Солнца. — И что?

— Ты ошибаешься. Я был там все время.

— Ты принимаешь меня за круглого идиота? — Он обошел вокруг стола, остановился напротив Тронда и сжал кулаки.

Борд был ниже брата, но намного сильнее. — Ты признался десять минут назад! — прошипел Борд, сузив глаза — Тронд ощутил брызги его слюны на своем лице.

— Я ничего не признавал.

— Ты сказал, что не можешь рассказать об этом Стюбё. Ты сказал, что ты соврал. Это не то же самое, что признание?

— Мне очень нужно в туалет!

— Скажи правду! — настаивал Борд и ткнул брата в плечо кулаком.

Тронд схватил Борда за шею, тот попытался удержать равновесие и вцепился левой рукой в рубашку брата, пытаясь нашарить опору правой. Он слишком поздно заметил, что нога Тронда стоит у него на пути, и попытался сделать шаг в сторону. Поздно. Падая, Борд потянул на себя провод от кухонного комбайна. Вид массивного «Кенвуда», летящего ему в лицо, заставил его рефлекторно отдернуть голову, но острый край комбайна все же задел его ухо. Он закричал и попытался поднять руку, чтобы ощупать рану, но рука была крепко зажата. На свободе оставалась только голова, и он, завывая, мотал ею из стороны в сторону.

Тронд ударил.

Он сидел на полу, зажав коленями руки Борда, и молотил его кулаками изо всех сил.

Он избивал брата с закрытыми глазами.

Когда у него не осталось больше сил, он быстро поднялся. Провел обеими ладонями по волосам, посмотрел на брата. Он не верил по-настоящему в то, что произошло, и вел себя так, будто ничего не случилось. Борд ныл. Из уха у него шла кровь, один глаз опух, верхняя губа была разбита, рубашка порвана. Тронд осмотрел себя: над пахом на материи цвета хаки было мокрое, темное, в форме бабочки пятно.

— Ты написал на меня, — прогнусавил Борд и ощупал ухо. — Черт тебя возьми, ты на меня написал!

Он осторожно сел, побаиваясь, не сломаны ли ребра, изучающе посмотрел на окровавленную руку и снова потрогал ухо.

— Мочка оторвана? — спросил он хриплым голосом, сплевывая кровью. — У меня оторвалась мочка, Тронд?

Старший брат опустился на корточки и осмотрел рану.

— Нет. Рана глубокая, конечно, но ухо цело.

Борд рассмеялся. Сначала Тронд решил, что он плачет. Но нет, брат смеялся, потом закашлялся, поднялся на колени и корчился от смеха, продолжая сплевывать кровь.

— Что это с тобой такое? — простонал он, справившись с истерикой. — Ты никогда меня не бил. Ты же никогда не мог даже повалить меня на землю. Ты вообще хоть раз в жизни дрался?

— Держи, — сказал Тронд, протягивая ему руку.

— Подожди. У меня все болит. Я лучше сам.

У него ушло несколько минут на то, чтобы встать на ноги. Тронд молча стоял и смотрел на него, его руки безжизненно висели вдоль тела.

— Хуже всего эта моча. Какая гадость... — сказал Борд и осторожно потряс ногой. — У тебя все равно остается железное алиби.

— Что?

— Всего полтора часа, — прошамкал Борд, осторожно пробуя передний зуб.

— Что?

— Я поклянусь, положив руку на Библию, что ты был в центре Осло в половине одиннадцатого и около полуночи. Ты не успел бы незамеченным съездить сюда и вернуться обратно за это время.

— Я мог вызвать такси.

— Тогда таксист заявил бы в полицию.

— Я мог вести сам.

— Твоя машина стоит у родителей. Все парни это знают, они забирали нас там.

— Я мог украсть машину.

— Черт бы побрал это ухо, — зажмурившись, сказал Борд. — Ужасно болит. Надо зашивать?

Тронд наклонился поближе:

— Может быть. Я могу отвезти тебя в травматологию.

— У тебя все равно есть алиби, Тронд.

— Да. Я был на мальчишнике в «Смугете». Весь вечер.

Борд осторожно облизал разбитую губу.

— Хорошо, — сказал он, кивая.

Они смотрели друг на друга. Это все равно что смотреть в глаза самому себе, подумал Тронд, хотя брат был избит и весь в крови. Левый глаз у обоих чуть косил, цвет — голубой с зелеными вкраплениями — был одинаковый. Складка во внутреннем углу глаза, как у монголоидов, мама всегда говорила, что в Норвегии это редко встречается. Даже брови, такие светлые, что лоб казался голым, были один к одному. Он чуть не убил брата, и сам не знал почему. И еще меньше понимал, как ему это удалось: Борд был сильнее, быстрее и гораздо смелее.

— Хорошо, — повторил Борд, вытирая под носом. — Ты был на мальчишнике целый вечер. Пусть будет так.

Он похромал по направлению к двери гостиной.

— И мы не будем больше об этом говорить, — сказал он, полуобернувшись. — Но никто не поверит, что ты убил Вибекке, Тронд. Я думаю, ты должен все рассказать полиции. Я могу поехать с тобой, если хочешь.

— Я весь вечер был на мальчишнике, — как можно более уверенно ответил Тронд. — Так что мне нечего рассказать полиции.

Борд пожал плечами и захромал дальше.

Он шел в спальню, чтобы конфисковать самые дорогие брюки Тронда, — взамен своих, обмоченных. Его невеста, Терезе, могла их подшить. Брюки были самой малой компенсацией, которую он мог потребовать.

— Ну надо же, измочалил просто... — удивленно бормотал он.

Визит к Ивонне Кнутсен получился неудачным. Медсестра уже в коридоре предупредила Ингер Йоханне: больная отказывает в визите почти всем, только зять и внучка всегда желанные гости.

Женщина в белом была права. Ивонне Кнутсен неподвижно застыла в кровати, стоявшей посреди пустой комнаты. На одной из стен косо висела выцветшая литография в поломанной рамке. У кровати стоял деревянный стул. Яркое низкое солнце, слепившее глаза Ингер Йоханне, когда она подъезжала к больнице, превратилось в матовую полоску над горизонтом, чуть видимую сквозь грязные оконные стекла. Ингер Йоханне не удалось добиться от Ивонне Кнутсен ничего, кроме «будьте любезны, уйдите», после чего больная отвернула лицо и, очевидно, заснула.

— Я очень сожалею, — сказала медсестра и, утешая, положила руку ей на плечо, когда она вышла из палаты, как будто там лежала мать Ингер Йоханне и ждала своей смерти.

Дорога домой была ужасна. На трассе Е18 она проколола шину. Когда Ингер Йоханне нашла наконец место, где можно было остановиться, шина была разрезана на длинные резиновые полоски. Дождь усилился. Она успела промокнуть насквозь, устанавливая домкрат.

В конце концов, опоздав почти на час, она добралась домой.

— Рассеянный склероз — отвратительная болезнь, — шептала Ингер Йоханне Ингвару, поудобнее устраивая подушку для кормления. На ней был спортивный костюм, и она держала у груди полусонную Рагнхилль.

— Ты все болезни считаешь отвратительными, — тихо ответил он.

— Нет, не считаю.

— Нет, считаешь. — Он добавил чайную ложку меда в ее чашку с чаем и долго его размешивал. — Пей. Там имбирь, должно помочь.

— Он слишком горячий. Вдруг Рагнхилль неожиданно пошевелится, и я его пролью...

— Вот так, — решительно сказал он, поднимая младенца на руки. — Она уже наелась. Пей, а то заболеешь. Хочешь, я добавлю немного вина?

— Нет, спасибо. На нее больно смотреть.

— Согласен. Я разговаривал с ней сразу после убийства.

Ингер Йоханне поднесла чашку ко рту.

— Ну давай, рассказывай, — попросил Ингвар, усаживаясь на диван напротив нее.

Она поджала ноги и положила подушку под поясницу.

— У Фионы двое детей, — начала она.

— Но у Фионы... одна дочь.

— Да. Но она точно родила двоих детей.

Рагнхилль срыгнула. Ингвар уложил ее на плечо, лаская маленькую спинку.

— Я ни черта не понимаю, — признался он.

— Я тоже, — сказала Ингер Йоханне.

Она потянулась за бумагами, которые он ей дал, когда она, насквозь промокшая, вернулась домой. Нижний лист до сих пор был влажным.

— В медицинской карточке, в которой описываются беременность и роды Фионы, ее называют первородящей. Но я могу заверить тебя, врач или акушерка после первого же осмотра могут определить, что женщина уже рожала. — Она снова положила бумаги на стол и уселась поудобнее. — Это несложно. Но в карточке об этом не сказано. Фиорелла родилась с помощью кесарева сечения, и оно было плановым. Насколько я могу понять из карточки, Фиона страдала страхом перед родами, поэтому было назначено кесарево на заранее определенную дату, и я не вижу никаких других оснований для этого, кроме чисто психологических.

— Пока я тебя не очень понимаю. — Ингвар уложил Рагнхилль в колыбель, которую снова перенесли в гостиную.

— Все были уверены, что Фиорелла — единственный ребенок Фионы. Врачи должны были знать, что это неправда, однако они молчали.

— Ну, а ты-то знаешь все лучше всех, — скептически улыбнувшись, сказал Ингвар.

— Не я. Патологоанатом.

Она вышла в кухню и вернулась с заварочным чайником в одной руке и отчетом о вскрытии в другой.

— Perianal ruptur, — прочитала она.

— Что это значит?..

— Думай, голова.

— Я думаю. И что это значит?

— Прислушайся к слову, — посоветовала Ингер Йоханне, наливая себе еще чаю с медом. — Я, кажется, все же заболеваю. Начни с anal.

— Перестань, — отмахнулся Ингвар. — Люди, по-моему, не рожают через задницу. Объясни мне, что это значит.

— Perineum, — учительским тоном произнесла она, — это промежность. Медицинское определение области между вагиной и анусом. Perianal ruptur — это повреждение промежности, которое возникает при родах, трещина или разрыв...

— Стоп, — перебил он. — Я понял. Но почему, черт побери, мы этого не видели? Если это там написано! — Он наклонился к журнальному столику, схватил отчет о вскрытии и начал его листать.

— Вы просто этого не заметили, — сказала Ингер Йоханне. — Вы ослепли, потому что обращали внимание только на то, что вас интересовало — есть ли следы сексуального насилия.

— Ничего себе — не заметили! — воскликнул Ингвар.

— Вы не единственные. Шведская полиция закрыла дело Кнутбю и прекратила расследование убийства, потому что детективы не знали, что такое «токсическая концентрация». Ты что, не читаешь газет?

— Стараюсь не читать, — пробормотал он, лихорадочно листая документы в поисках нужного. — Вот это карточка? — Он барабанил указательным пальцем по бумаге. — Зачем бы врачам врать? Карточка сфальсифицирована?

— Нет, по всей видимости. Я звонила Ивену, моему двоюродному брату. Он врач, помнишь, ты его встречал.

— Я помню Ивена. И что он сказал? — Ингвар снова откинулся на спинку дивана.

— Сказал, что карточка может не содержать фактов, которые легко определяются врачом и даже акушеркой, по одной-единственной причине.

— И какой же?

— Обнаружение этого факта создало бы проблему для пациента. Очень большую проблему, сказал Ивен.

Они посидели молча. Ингвар потер шею. Ему опять невыносимо захотелось закурить. Он глубоко дышал и рассеянно смотрел в окно гостиной. Дождь бил по стеклу. Где-то рядом остановилась машина. Молодежь, подумал он — мотор несколько раз газовал. Одни кричали, другие смеялись. Хлопнула дверца, машина с шумом уехала.

Рагнхилль крепко спала. Из коридора притащился Джек, остановился на мгновение, нагнув голову и навострив уши, как будто не мог понять, почему так тихо. Пес положил голову Ингвару на колени и поскреб его лапой по бедру.

— Нельзя на диван, — строго сказал Ингвар. — Ложись на полу.

Казалось, Джек пожал плечами. Потом ловко прополз под столом и запрыгнул на другой диван, рядом с Ингер Йоханне.

— А это не может быть результатом изнасилования или чего-то такого? — спросил наконец Ингвар, не обратив внимания на вопиющую невоспитанность грязно-желтого пса.

— Ну что ты, Ингвар! Представь себе роды. Головку ребенка. Зачем, по-твоему, женщинам делают надрезы? — Ингвар заткнул уши пальцами и зажмурил глаза. — Ответ — «нет», — уверенно произнесла Ингер Йоханне. — Никаких изнасилований.

— Но, — попытался возразить Ингвар, — разве муж не... Разве Бернт не должен был это обнаружить?

— Нет, нет, — ответила Ингвар Йоханне. — Так считает Ивен, во всяком случае. Муж не мог догадаться ни при непосредственно половом акте, ни при... других видах развлечений.

Он улыбнулся:

— Странно.

Она улыбнулась в ответ:

— Но так оно и есть.

Джек рычал во сне.

— Итак, — сказал Ингвар, поднимаясь с дивана и потирая подбородок большим и указательным пальцами, — мы можем сделать вывод, что Фиона Хелле была беременна два раза. Первый ребенок родился естественным путем, что доказывается наличием заживших разрывов. Это произошло очень давно, потому что ничто не указывает на то, что Бернт Хелле или кто-либо другой знают об этом ребенке. Фиона не раз говорила о том, какое счастье стать матерью. Она бы не осмелилась на это, если бы хоть кто-то знал... — Он отошел к окну, оттуда сильно сквозило. Ингвар провел указательным пальцем по подоконнику. — Ей-богу, здесь дует прямо сквозь стены, — пробормотал он. — Это вредно для детей. Мы должны сменить рамы.

— Небольшой сквозняк делает воздух в помещении свежее и чище, — сказала Ингер Йоханне и помахала рукой, привлекая его внимание. — Продолжай.

Ингвар Стюбё молчал, задумчиво ковыряя старую, крошащуюся замазку.

— Я не могу себе представить, что Бернт врет, — все же продолжил он медленно и снова повернулся к ней. — Расследование затянулось, однако он ведет себя идеально, хотя ему наверняка смертельно надоело то, что мы его мучаем, а эти мучения не дают никакого результата. Но он терпеливо отвечает на все вопросы и всегда в нашем распоряжении. Он приходит в отделение, когда мы его об этом просим. Он действительно очень обязательный и сообразительный человек. Уж он-то понял бы, насколько такой факт для нас важен. А ты как думаешь?

Ингер Йоханне поморщила нос:

— Да, скорее всего. По-моему, мы можем исходить из того, что ребенок родился до начала их встреч. Они поженились очень рано, и я не представляю причин, по которым здоровые, красивые молодые супруги стали бы скрывать факт появления на свет ребенка. Да и люди узнали бы об этом: сплетни быстро распространяются. Так что разгадка напрашивается сама собой: должно быть, это была крайне нежелательная беременность в совсем юном возрасте.

— Я надеюсь, ты не подозреваешь инцест, — с опаской проговорил он. — Как раз в инцесте это дело нуждается меньше всего.

— Во всяком случае, это не мог быть отец Фионы. Он умер, когда ей было девять. Возможность беременности этом возрасте, я думаю, мы спокойно можем отмести. И все-таки она должна была быть настолько юной, чтобы ее можно было отослать подальше на какое-то время, не привлекая к этому ничьего внимания. Фиона была подростком в... — Ингер Йоханне пошевелила губами, считая про себя, — конце семидесятых. Ей было семнадцать лет в семьдесят восьмом.

— В семьдесят восьмо-ом!.. — разочарованно протянул Ингвар. — В те годы рождение ребенка в подростковом возрасте уже не было катастрофой.

— Типично мужское заявление! — откликнулась Ингер Йоханне с безнадежным выражением лица. — Я смертельно боялась забеременеть с шестнадцати лет, хотя это было в середине восьмидесятых.

— Шестнадцать, — повторил Ингвар. — Тебе что, было всего шестнадцать, когда...

— Забудь, — горячо сказала Ингер Йоханне. — Не отвлекайся!

— Конечно-конечно, но шестнадцать... — Он сел на диван и почесал Джека за ухом. — Фиона не была за границей в то время. Не уезжала туда надолго, по крайней мере. Я спрашивал у Бернта. И, как мне кажется, как раз об этом он должен был знать. Хотя не все мои знакомые охотно рассказывают о своих студенческих годах, проведенных за границей...

— Помолчи, — прервала его Ингер Йоханне, наклонилась вперед и легко его поцеловала. — Итак, ребенок родился, хотя это необязательно означает новый поворот в расследовании. Зато это вызывает некоторые новые размышления по поводу той телепрограммы...

— ...которую она вела много лет с большим успехом и очень профессионально, — закончил мысль Ингвар.

— Дети, от которых отказались, и скорбящие матери. Воссоединения и болезненные отказы. Все в таком духе.

Джек поднял голову и навострил уши. Дом заскрипел от порывов ветра. Дождь струями обрушивался на окна, выходящие на юг. Ингер Йоханне наклонилась к Рагнхилль и поплотнее подоткнула одеяло вокруг продолжающей спокойно посапывать девочки. Стереосистема сама по себе включилась и выключилась несколько раз. Лампа над обеденным столом замигала.

Потом наступила темнота.

— Черт бы все побрал! — ругнулся Ингвар.

— Рагнхилль... — забеспокоилась Ингер Йоханне.

— Все в порядке, не тревожься о ней.

— Именно поэтому я ходила к Ивонне Кнутсен, — сообщила Ингер Йоханне в темноту. — Она знает. Это абсолютно точно.

— Да, похоже на то, — подтвердил Ингвар.

Он зажег спичку, и по его лицу замелькали причудливые тени.

— Может быть, поэтому она и не захотела со мной говорить, — сказала Ингер Йоханне. — Может быть, этот ребенок объявился, может быть...

— Слишком много «может быть», — проворчал он. — Подожди минутку, — попросил он и зажег свечу.

Она следила за ним глазами. Несмотря на свои внушительные габариты, он был очень ловок. При ходьбе он топал так тяжело, будто хотел подчеркнуть свою громоздкость. Но в том, как он сидел на корточках перед камином, разрывая на полоски газетную бумагу, потом потянулся за дровами в металлической корзине и, наконец, разжег огонь, чувствовались непринужденность и удивительная для такого массивного тела гибкость.

Бумага вспыхнула мгновенно.

Она осторожно зааплодировала и улыбнулась.

— Я немного сжульничаю на всякий случай, — сказал он, подкладывая в огонь два бруска сухого спирта. — Схожу в подвал за дровами. Электричество в такую погоду могут не сразу наладить. Где фонарик?

Она указала в направлении коридора, и Ингвар вышел.

Огонь уютно трещал и наполнял гостиную желто-красным светом. Ингер Йоханне уже чувствовала тепло у лица. Она еще раз подоткнула одеяло вокруг дочери и поблагодарила Бога за то, что Кристиане находится у Исака. На спинке дивана лежал шерстяной плед, она накрыла им ноги, откинулась и закрыла глаза.

Ингвар должен поговорить с врачом, который присутствовал при родах. Или с акушеркой. Оба будут упирать на врачебную тайну, но в конце концов сдадутся. Так всегда и происходит в подобных делах.

Это займет время, подумала Ингер Йоханне.

Если взрослый отпрыск Фионы Хелле действительно существует, они впервые подойдут близко к чему-то, что похоже на след. След был, конечно, слабым и никуда, вероятно, не вел. Этот ребенок — он или она — будет не первым в истории, которого родили в стыде и усыновили в любви. Вероятно, это теперь хорошо устроенный человек, которому слегка за двадцать, может быть, студент или слесарь, владелец нового «вольво» и отец двух малолетних детей. Зачем бы ему становиться хладнокровным убийцей, решившим отомстить за то, что двадцать лет назад мать отказалась от него?

Но Фиона встретила свою смерть с отрезанным раздвоенным языком.

Ребенок — это и была ее большая ложь.

Вибекке Хайнербак приколотили гвоздями к стене.

Две женщины. Два дела.

Один незаконнорожденный ребенок.

Ингер Йоханне резко выпрямилась. Она почти засыпала, когда перед ней промелькнуло воспоминание и возникло неприятное чувство, как будто улетучивается очень важная мысль. Она прижала Джека к себе и спрятала лицо в его шерсти.

— Можно мы теперь поговорим о чем-нибудь другом? — спросила она, когда Ингвар вернулся с охапкой дров.

Он сложил сосновые дрова в корзину.

— Конечно. — Он поцеловал ее в лоб. — Мы можем говорить, о чем захочешь. Например, о том, что я хочу новую лошадь.

— Я же тысячу раз говорила — никаких новых лошадей.

— Ну, это мы еще посмотрим, — сказал Ингвар, улыбаясь, и пошел на кухню. — Кристиане на моей стороне. Рагнхилль, я уверен, тоже. И Джек. Это четверо против одного.

Ингер Йоханне хотела ответить на его смех, но воспоминание о внезапно испытанном чувстве опасности до сих пор не покинуло ее, и она сказала ему вслед строго:

— Забудь. Ты можешь забыть про лошадь.

8

Буря улеглась, и, хотя по-прежнему дул сильный ветер, затянутое облаками небо треснуло, и на юге в нем появилась светло-голубая прорезь. Осевший снег в садах и вдоль дорог казался после дождя грязным. Ингер Йоханне толкала перед собой детскую коляску, пытаясь объезжать самые большие лужи на тротуаре вдоль Маридальсвай. Мимо с грохотом проезжали грузовики и автобусы. Ей не нравился шум и брызги из-под колес, и она перешла дорогу у Бадебаккен, чтобы спуститься к реке Акерсельва. Джек натягивал поводок, желая обнюхать все углы и кустики.

Вот-вот должно было похолодать, вечером обещали снег. Ингер Йоханне остановилась и поправила шарф. Она замерзала, хлюпала носом и жалела о том, что не надела шапку. Рагнхилль должно быть тепло в конверте из овечьей шерсти; сверху она была еще укрыта шерстяным одеялом. Когда Ингер Йоханне осторожно приоткрывала конверт, то видела, что соска двигается ритмично, веки подрагивают — Рагнхилль спит.

Перед детским садом на Хефтелюкка она села на скамейку и спустила Джека с поводка. Он рванул к реке и залаял на плававших по кругу в прорубях уток, которые не обращали на него никакого внимания. Король Америки скулил, тявкал и пробовал лапой воду.

— Перестань же, — тихо сказала она Джеку, боясь разбудить Рагнхилль. Холод забирался под дафлкот, но было хорошо сидеть вот так, одной, качая рукой коляску, взад-вперед, взад-вперед. Был вторник, 17 февраля. Начиная с двенадцати можно было звонить. Через восемь минут, подумала она, вытащив мобильный телефон. Лучшая подруга Фионы Хелле сказала, что вернется в офис к этому времени. Ее голос звучал удивленно, но любезно. Ингер Йоханне не стала говорить, что она из полиции, но ее неясные формулировки все же могли создать у Сары Брубакк впечатление, что ее звонок имел официальный характер.

Не очень хорошо.

Она сама себе удивлялась. Она вообще хотела бы перестать заниматься этим делом, а не зарываться в него все глубже, и уж тем более не использовать приемы на грани дозволенного.

Ингер Йоханне высморкалась. Она все-таки простудилась, как и следовало ожидать.

На пустой дорожке, тяжело дыша, появился бегун. Он кивнул и улыбнулся Ингер Йоханне, но вздрогнул от неожиданности, когда из зарослей кустарника выбежал Джек и попытался укусить его за пятки.

— Держите свою дворнягу на поводке! — крикнул он и рванул дальше.

— Иди сюда, Джек, — подозвала его Ингер Йоханне.

Собака, виляя хвостом, позволила привязать себя к коляске.

Было уже двенадцать, и она позвонила:

— Это Ингер Йоханне Вик. Мы договаривались утром...

— Да-да, здравствуйте еще раз. Подождите, я сяду, я только что вошла. — Ингер Йоханне услышала, как проехали по полу ножки стула, потом какой-то стук. Затем женщина спросила: — Алло?

— Да, я слушаю, — отозвалась Ингер Йоханне.

— Ну вот, я села. Так что вы хотели?

— Я хотела бы задать вам вопрос о гимназических годах Фионы Хелле. О вашей молодости. Вы были одноклассницами, верно?

— Да, мы с Фионой учились вместе с первого класса, я уже рассказывала об этом, когда у меня брали показания. Мы были неразлучны. И после того как... я даже не могла ходить на работу, вышла только неделю назад. Шеф разрешил мне оставаться дома.

— Я прекрасно понимаю, — посочувствовала Ингер Йоханне, — и не буду вас долго мучить. Я хочу узнать, не было ли такого периода, когда она какое-то время не посещала школу?

— Не посещала школу?

— Да. Я говорю не о нескольких днях, пропущенных из-за простуды, а об относительно длительном промежутке времени.

— Она довольно долго лежала в психиатрической клинике, в «Модум Бад», когда училась в первом классе гимназии.

— Что? — Ингер Йоханне больше не чувствовала холода. Она переложила телефон в правую руку и переспросила: — Что вы сказали?

— У Фионы, я думаю, было какое-то нервное расстройство. Об этом не говорили. Мы должны были вернуться в школу после каникул. Я помню, что ездила с семьей во Францию на целое лето и очень ждала встречи с Фионой, а она не пришла. Ее положили в больницу.

— В «Модум Бад»?

— Кажется. Однако теперь я не уверена... Почему-то я всегда думала, что Фиона лежала в «Модум Бад», но, возможно, просто потому, что не знаю никаких других мест, где лечили бы людей с такими проблемами. Ну, с нервами.

— Откуда вы знаете, что ее лечили именно от нервного расстройства?

Молчание. Ножки стула опять царапают пол, на этот раз гораздо тише.

— Я и в этом сейчас сомневаюсь, — задумчиво ответила Сара Брубакк. — Но в школу она долго не ходила. Кажется, она вернулась перед Рождеством. Или... Да, чуть раньше Рождества. Мы ставили школьную комедию, и репетиции всегда начинались в первых числах декабря.

— Школьная комедия? Сразу после нервного срыва?

Джек громко зарычал на наглого селезня, который пытался дотянуться до крошек, разбросанных в паре метров от морды пса.

— Сидеть, — приказала Ингер Йоханне.

— Что?

— Извините, это я собаке. А она вам рассказывала, почему ее так долго не было?

— Да. Или, может, нет... Это все было так давно. — В голосе зазвучали нотки сожаления: Сара, видимо, искренне хотела помочь. — Мы действительно были лучшими подругами. Говорили обо всем, как водится, и я помню, меня немного обижало, что Фиона не хочет рассказывать о том, где она была и что вообще с ней случилось. Вот в этом я уверена. Помню, моя мама говорила, что мне лучше все это не ворошить. Что это очень нелегко, когда у тебя такая... болезнь.

— Получается, что история о нервах и «Модум Бад» с таким же успехом может быть выводом, который вы сами сделали, а не чем-то, что вы знали или знаете, — заключила Ингер Йоханне.

— Да, боюсь, что так.

— А что вы можете сказать о ее поведении после возвращения?

— Она вела себе как обычно. Точно так же, как и раньше. Я же не видела ее... пять месяцев получается, да? С последнего звонка до конца ноября? В этом возрасте люди быстро взрослеют, но мы остались закадычными подругами.

Перед Ингер Йоханне прошла детсадовская группа. Они шли по дорожке парами, держась за руки, вперевалку, неуклюжие в своих дутых комбинезонах. Маленький сопливый мальчуган в надвинутой на глаза шапке громко плакал. Воспитательница подхватила его на руки и крикнула:

— Дети, совсем немного осталось! Идемте!

— Она могла быть беременной? — спросила Ингер Йоханне.

— Беременной? — Сара Брубакк весело рассмеялась. — Ну что вы, нет конечно. Позже оказалось, что у нее большие проблемы с тем, чтобы вообще зачать. Вы наверняка знаете, что Фиорелла — результат экстракорпорального оплодотворения, ребенок из пробирки.

Этого Ингер Йоханне не знала, и ей пришло в голову, что в деле Фионы Хелле было как-то чересчур много деталей, которые не попали в объемные папки криминальной полиции.

— К тому же, — добавила Сара Брубакк, — Фиона совершенно точно поделилась бы со мной. Мы были неразлучны, как сиамские близнецы. Беременна? Определенно нет.

— Понятно. Спасибо вам огромное.

— Это все?

— Пока что да. Спасибо.

— Вы найдете убийцу?

— В большинстве случаев мы раскрываем преступления, — уклончиво ответила Ингер Йоханне. — Просто на это нужно время. Я прекрасно понимаю, как это тяжело для вас. Для семьи и для друзей.

— Да. Обязательно звоните, если что. Я очень хочу помочь.

— Спасибо, я очень это ценю. До свидания.

Детсадовская группа скрылась за двумя железобетонными домами на ближайшей улице. Утки наконец-то успокоились. Они улеглись на льдине небольшими группками, спрятав клювы в теплых перьях под крыльями.

Ингер Йоханне медленно шла вдоль реки.

Так долго в этом деле не было тайн! — подумала она, глядя на голову Джека, послушно плетущегося рядом с ней. Ни тайн, ни — что особенно удивительно — ненависти. Теперь, как всегда, в любом деле, после любого убийства, начинают проявляться секреты. Вранье. Полуправда. Скрытые факты и старательно забытые истории. А ведь поначалу казалось, что в жизни обеих жертв: и Фионы, и Вибекке, не было никаких особенных противоречий, конфликтов, закулисных игр.

Рагнхилль заплакала. Ингер Йоханне заглянула под козырек коляски. Беззубые десны обнажились в крике. Ингер Йоханне нашла выпавшую соску. Наступила тишина. Она пошла быстрее. Дул сильный сырой ветер. Еще немного, и Рагнхилль окончательно проснется. Пора домой.

Отказ от ребенка не раз становился мотивом убийства матери, думала Ингер Йоханне, маневрируя между лужами на Бергенсгате. Но почему сейчас, почти через двадцать шесть лет? Или ребенок, вернее, теперь уже взрослый человек, только сейчас узнал правду? Могло ли такое открытие породить столь сильную ненависть? Или обиду, достаточную для такого жестокого убийства, для символической казни? Или...

Она остановилась. Джек удивленно посмотрел на нее, свесив язык набок. Мимо прогрохотал автобус. Выхлопы заставили Ингер Йоханне закашляться и отвернуться.

Ребенок Фионы Хелле, который был потом усыновлен, мог прийти к своей биологической матери совсем недавно. Какая была бы ирония, подумала Ингер Йоханне, если Фиона сама стала бы объектом тех страстей, которые эксплуатировала на потребу публике?

Не делать поспешных выводов — Ингвар был прав, предостерегая ее от этого. Ее умозрительная конструкция слишком ненадежна. Существует ли на самом деле этот ребенок?

— И что общего, ради всего святого, он может иметь с Вибекке Хайнербак? — спросила она себя вполголоса и покачала головой.

Должно быть, все-таки это два разных человека.

А может, и один.

Я должна остановиться, подумала она. Веду себя неправильно, непрофессионально. В распоряжении профайлера есть современные компьютерные программы. Возможность работать в команде. Доступ к архивам и лучшим экспертам. Я никакой не профайлер. Я случайная женщина, которая гуляет с младенцем и дворнягой. Но все-таки есть что-то, есть что-то...

Теперь она почти бежала. Рагнхилль кричала в коляске, которая тряслась, дребезжала и чуть не опрокинулась, когда Ингер Йоханне поскользнулась на льду, заворачивая на улицу Хёугес.

Придя наконец-то домой, она закрыла дверь на ключ и на цепочку и только потом разделась.

Тронд Арнесен не мог уснуть. Было два часа ночи со вторника на среду. Он несколько раз вставал, чтобы выпить воды, во рту было сухо, язык шершавый, как наждачная бумага. По телевизору не показывали ничего интересного, ничего, что могло бы его заинтересовать или хотя бы отвлечь от размышлений, дать передышку напряженно работающему мозгу, который не позволял заснуть.

Он сдался. Встал в четвертый раз. Оделся.

Прогуляюсь, подумал он. Подышу воздухом.

Снег шел с вечера. Он ложился на землю, легкий, чистый, присыпая гниющие листья, зимний мусор, черные разводы на осевших сугробах и слякоть дорог. Гравий хрустел под ногами, открывающаяся калитка заскрипела. Он бесцельно пошел вверх по холму, как будто его манил фонарный столб на вершине.

Теперь уж точно нет никакой возможности сказать правду.

Он не смог рассказать об этом даже тогда, в жаркой комнате, где был вдвоем с полицейским, который выглядел так, как будто вот-вот засмеется.

Он не смог.

А потом пришел Борд. Этот идиот.

Тронд сунул руки в карманы пуховика и ускорил шаг. В это время на улицах пусто, жители спят за темными окнами. Кот, перебегавший через дорогу, на мгновение остановился, посмотрел на него желтыми светящимися глазами, юркнул в маленькую рощицу на противоположной стороне дороги и исчез.

Он скучал по Вибекке. Сосущее ощущение пустоты поселилось в душе. Такой тоски он никогда раньше не чувствовал — она напоминала о том, как он скучал по маме, когда мальчиком ездил в летний лагерь.

Вибекке была такой сильной. Она бы со всем этим разобралась.

Слезы проложили ледяные дорожки на щеках.

Он всхлипнул, по-мужски высморкался пальцами и остановился. Именно здесь таксист помог ему выйти из машины, чтобы его вырвало. Сейчас все было покрыто снегом, но он был уверен, что это то самое место. Он осторожно сунул носок ботинка в сугроб. Здесь было довольно светло, в пятнадцати метрах горел фонарь. Снег блестел под электрическим светом как россыпь бело-голубых бриллиантов.

Показались его часы.

Он в изумлении нагнулся. Это действительно были его часы. Он подул на них, стряхнул снег и поднес к глазам. Без двадцати три. Секундная стрелка двигалась, календарь показывал восемнадцатое.

Когда он надевал часы, пластмассовый ремешок обжег кожу холодом. Он обрадованно улыбнулся. Часы напоминали ему о Вибекке, он охватил руку черным ремешком и застегнул его.

Он должен рассказать об этом.

Поскольку он сам завел разговор об этих часах, он должен сообщить Ингвару Стюбё, что они нашлись. Значит, он все же не оставил их дома, надел, когда шел на мальчишник, и они упали, когда он стоял, наклонившись вперед, и его рвало.

Может, полицейский сделает все возможное, чтобы разобраться в этом деле. Но Тронд не хотел, чтобы он делал все возможное. Он хотел покоя и как можно меньше контактов с полицией.

Написать эсэмэску — это выход. Стюбё дал ему номер своего телефона и сказал, что он может звонить в любое время. Эсэмэс — это совершенно безопасно. Текстовое сообщение — обычный современный способ коммуникации для передачи банального и незначительного.

Нашел часы. Положил их не туда. Извините за беспокойство! Тронд Арнесен.

Сделано. Он повернул назад. Нельзя же ходить по улицам всю ночь. Может, он найдет какой-нибудь фильм на DVD и так убьет время. Можно выпить таблетку снотворного, у Вибекке в аптечке они есть. Он никогда не принимал их раньше, и, если выпить сейчас сразу две, он наверняка тут же отключится. Это было соблазнительно.

Исчезнувшая книга его совершенно не тревожила. Рудольф Фьорд купит себе новую.

— Ингвар. — Она толкнула его.

— Ммм... — Он перевернулся набок.

— Я боюсь.

— А ты не бойся. Спи.

— Я не могу.

Он демонстративно вздохнул и накрыл лицо подушкой.

— Нам все-таки придется иногда спать, — донеслось оттуда приглушенно. — Хотя бы изредка. — Он выглянул из-под подушки и зевнул. — Ну, чего ты боишься?

— Я проснулась от твоего телефона, и потом...

— Телефон звонил? Черт побери! — Он перевернул стакан с водой, нащупывая выключатель ночника. — Господи, — простонал он. — Где же...

Свет ударил ему прямо в лицо. Он скорчил гримасу и сел в кровати.

— Нет, не звонил, — сказала Ингер Йоханне. — Эсэмэска пришла. И потом...

Ингвар возился с телефоном, мерцал зеленый цвет.

— Боже мой, — пробормотал он, — отличное время для эсэмэс. Несчастный парень, наверняка не может уснуть. Он какой-то жалкий.

— О ком ты?

— О Тронде Арнесене. Забудь. Это не важно.

Он неловко поднялся и поправил трусы.

— Хорошо, что ты наконец-то согласилась, чтобы Рагнхилль спала отдельно. Иначе мы довольно скоро превратились бы в настоящих зомби. Впрочем, мы уже в них превратились.

— Ну не злись. Ты куда?

— За тряпкой, — ответил он. — Я воду пролил.

— Оставь. Это же просто вода.

Он поколебался, пожал плечами и снова лег под одеяло. Приглушил свет и протянул Ингер Йоханне руку. Она прижалась к нему.

— Чего ты боишься? — снова спросил он. — С Рагнхилль все хорошо.

— Я не из-за этого. Из-за всех этих дел...

— Так я и знал, — сонно сказал он, укладываясь поудобнее. Свет продолжал резать глаза. — Я не должен был втягивать тебя в эту историю. Идиот. Можно я выключу свет?

— Ммм. Я думаю, что у вас мало времени.

— Что ты имеешь в виду?

— То, что сказала.

— Мы все знаем, что время — наш главный враг. — Ингвар протяжно зевнул. — С другой стороны, раз мы не нашли пока ничего существенного, нужно соблюдать осторожность, продвигаться в расследовании постепенно.

— Но что, если...

Он внезапно высвободился и сел на кровати.

— Уже почти три часа, — простонал он. — Я хочу спать! Мы не можем отложить это до утра?

— Что, если убийце нужна была только одна из жертв? — предположила Ингер Йоханне. — Например, Фиона, а Вибекке он убил только для того, чтобы скрыть настоящий мотив.

— Эй! Ты не бредишь? — обернулся к ней Ингвар. — Мы живем в Норвегии. Убийство для сокрытия мотива! Ты вообще когда-нибудь слышала о таком?

— Да. Много раз.

— Но не здесь! Не в маленьком норвежском королевстве, где люди главным образом убивают друг друга ножами, да и то напившись! К тому же, на мой взгляд, убийство — довольно жалкое средство для сокрытия мотива! А теперь уже мы будем спать!

— Ш-ш-ш, — призвала она его говорить потише. — Я согласна с тем, что убийство — плохая маскировка. Именно поэтому у вас так мало времени.

Ингвар вскочил. Пол заскрипел под его весом. Он выругался, ступив ногой в лужу воды. Стакан медленно покатился по полу к кровати. Он рванул на себя одеяло и пошел к двери.

— Тебе хватает настолько малого количества сна, что это достойно восхищения, — не оборачиваясь, проговорил Ингвар. Она могла поклясться, что голос у него дрожит, словно он старается не расплакаться. — Но я так больше не могу. Если тебе страшно, — он подхватил спустившееся с плеч одеяло, глубоко вздохнул и продолжил: — ты, конечно, можешь меня разбудить. Но тебе должно быть по-настоящему страшно. Я лягу в кровать Кристиане. Спокойной ночи.

Дверь хлопнула. Рагнхилль заплакала.

— Нет! — приглушенно раздалось из коридора. — Нееееееет!

Вегарду Крогу не нравилась та часть леса, которую ему надо было миновать, чтобы выйти к маминому дому. Когда он был маленьким, он отваживался бродить здесь только в очень светлые дни и по возможности вместе с другими ребятами. Ходили истории о том, что в чаще деревьев тут живут привидения — это место якобы когда-то было кладбищем. В восемнадцатом веке его сровняли с землей без всякого уважения к покоящимся. И привидения, как считали дети в округе, мстили, без устали преследуя каждого, кто решался пойти через лес после наступления темноты.

Теперь в такую ерунду Вегард Крог уже не верил и не хотел идти окольными путями. Был поздний вечер четверга, девятнадцатое февраля. Снег, который последние два дня старательно укрывал обнаженные ветви и ложился ковром между деревьями, к счастью, давал немного света — было видно, куда ставишь ногу.

У Крога в руках были два красивых пакета из магазинов дорогой одежды. Мама, не раздумывая, одолжила ему пятнадцать тысяч крон без привычных колких замечаний о том, что он взрослый женатый мужчина, который должен сам справляться со своими финансовыми проблемами. Наоборот, у нее блестели глаза, когда она отдавала ему деньги. Взамен он пообещал провести у нее несколько вечеров. Что ж, хороший обмен: вкусный ужин и бесплатное вино.

Пятнадцать тысяч — не так уж много, но он был доволен. Когда он делал запись в своем интернет-дневнике, у него было искушение рассказать о приглашении, но он сдержался. В данном случае необходимо проявить такт, подумал он, и довольствовался описанием похода по магазинам. Получилась ироническая заметка о бутиках, где висит пять предметов одежды, а возле них изнывают от скуки два продавца, такие пресыщенные жизнью, что кажется, они готовы в любой момент пустить себе пулю в лоб.

Самые важные читатели, может быть, поймут, зачем ему, обычно одевающемуся в джинсы и свитера с капюшоном, понадобилось потратить целое состояние на «Камикадзе» и «Фернер Якобсен», где он наконец-то нашел то, что, по его мнению, было одновременно и casual, и sharp.

Он сделал три главы из «Прыжка с тарзанкой» доступными для чтения на своем сайте. Разрешения у издательства не спрашивал, тамошние менеджеры все равно никогда палец о палец не ударили, для того чтобы рекламировать его книги. И завтра он выложит еще парочку глав. Люди набрасывались на них. Уже через несколько часов началась первая дискуссия. Особенно много споров вызвало эссе о тривиальной культуре. Он использовал пакет из-под молока как метафору искусства во времена излишнего массового производства в обществе всеобщего благоденствия. Пакет ничем не пах, был абсолютно бесполезен и легко узнаваем в любом пакете с товарными знаками, который можно было использовать не один раз. Эссе называлось «Обезжиренная культура», и, после того как он поставил ссылку на нее на литературной странице «Дагбладет», все словно с цепи сорвались.

Вегард Крог шел легкими шагами. Новые ботинки хорошо сидели на ноге, прочные подошвы позволяли быстро, не оступаясь, идти по скользкой тропинке.

Может, он должен был нажать сильнее, чтобы получить договор о фриланс-сотрудничестве с «НРК»? Чего уж лучше — не выходя из дома, сообщаешься с работодателем только по Интернету. «Большая студия» его не совсем удовлетворяет — слишком поверхностно и легкомысленно. И все же шоу динамичное, а потому терпимое, к тому же Анне Линдмо — красивая баба.

Он должен был активнее стараться получить работу.

Еще немного, и он выйдет из леса. За следующим поворотом, за небольшим холмом, на вершине которого он когда-то устроил себе тайное убежище на ветвях старого дуба, стоял дом его детства, прямо у края леса. Мама обещала накормить его, хотя он придет поздно.

Кто-то за ним шел. Страх сжал горло, он узнал тот ужас, который в детстве заставлял его бежать сломя голову через лес от привидений, гнавшихся за ним по пятам.

Он спокойно обернулся и заметил, что крепко сжал ручки пакетов, как будто худшее, что может произойти, — это что у него украдут новую одежду.

Крог понял, что человек не шел за ним, а вышел через лес, между деревьями, там, где не было никакой тропы, оставляя за собой следы цепочкой черных неровных дыр в свежем снегу. Можно было различить только его силуэт и одежду — белый шуршащий комбинезон. Вегарда Крога почти ослепил резкий свет карманного фонарика, немного улегся.

— Какого черта вы пугаете людей? — сказал Вегард Крог и поднял руку, чтобы защитить глаза от резкого света. — Чего вы крадетесь?

Фонарик опустили и повернули, теперь он освещал лицо человека — снизу, как ребятишки посмелее пугали младших летними вечерами.

— Ты? — удивленно и с раздражением спросил Вегард Крог, прищурившись, чтобы получше разглядеть лицо. Он наклонился вперед, теперь он был зол. — Это ты, черт тебя побери...

Когда двухкилограммовый фонарик ударил его в висок, он не умер. Он просто обрушился на колени.

Фонарик ударил его опять, на этот раз по затылку, с хрустящим, мясистым звуком, который, может быть, очаровал бы его, если бы он был все еще в состоянии слышать. Но Вегард Крог уже ничего не слышал. Он умер прежде, чем его тело коснулось покрытой льдом земли.

9

Боже, ну и вонь! — таково было первое впечатление Ингвара, когда ранним утром в пятницу, двадцатого февраля, в сопровождении Зигмунда Берли и Бернта Хелле он вошел в стеклянные двери выкрашенного унылой желтой краской дома для престарелых на подъезде к Осло. Почему люди, нуждающиеся в уходе, вынуждены жить в запахе чистящих средств и переваренной рыбы — этого постичь он не мог. Понятно, что от бедности официальных учреждений никуда не деться, но свежий воздух вполне можно получать бесплатно. Когда он вошел в комнату, в которой вот уже третий год без движения лежала Ивонне Кнутсен, то с трудом поборол искушение открыть окно.

— Ивонне, — заговорил Бернт Хелле. — Это я. Со мной сегодня полицейские. Вы спите?

— Нет.

Она повернула лицо к зятю и сдержанно улыбнулась. Бернт Хелле положил руку на ее плечо и поцеловал в щеку. Придвинул к кровати единственный в комнате стул и уселся на него. Ингвар и Зигмунд остались стоять у дверей.

— Я знаю, вы не хотели бы ни с кем разговаривать. — Бернт Хелле положил свою широкую ладонь на худую руку Ивонне Кнутсен, на которой матово-голубым цветом просвечивали сквозь кожу вены. — Ни с кем, кроме меня и Фиореллы. Но сейчас важно, чтобы вы заговорили. Видите ли... — Он провел рукой по волосам и громко вздохнул.

— Что случилось? — тихо спросила Ивонне.

— Да понимаете... — Он никак не мог решиться. Потрогал складной метр, который торчал из кармана его рабочих брюк.

Ингвар подошел поближе.

— Ингвар Стюбё, — представился он и поднял руку, не протягивая ее Ивонне. — Я уже однажды приходил.

— Я помню, — сказала Ивонне Кнутсен. — Я еще не впала в маразм. У меня настолько хорошая память, что я даже помню, что вы обещали не мучить меня больше.

— Действительно обещал, — кивнул Ингвар. — Однако ситуация изменилась.

— Не для меня, — прошептала Ивонне.

— Произошло еще одно убийство, — сообщил Ингвар.

— А-а, — безразлично протянула парализованная женщина.

— И жертвой опять стал известный человек.

— Кто?

— Вегард Крог, — ответил Ингвар.

— Никогда о нем не слышала.

— Ну, известный и известный. Все ведь относительно. Дело в том, что мы...

— Дело в том, — перебила его Ивонне Кнутсен спокойным голосом, без всякого намека на драматизм или жалость к себе, — что я лежу здесь и жду смерти. И чем раньше она придет, тем лучше. И пока я жду, я не хочу, чтобы мне мешали. Ни с кем не хочу разговаривать. Мне кажется, это довольно скромное желание, если принимать во внимание мое состояние.

Ингвар скользнул взглядом по стеганому одеялу. Ни одно движение не обнаруживало, что под ним лежит живой человек, не было заметно даже, чтобы поднималась грудная клетка. Зато в лице угадывался след прежней красоты: высокий лоб, большие миндалевидные глаза. Рот превратился в щелку между впалыми щеками, и все равно в этой бледной, будто уже посмертной маске можно было разглядеть, какой Ивонне Кнутсен была когда-то: уверенной в себе и привлекательной.

— Я понимаю, — сказал он. — Правда. Проблема в том, что я, к сожалению, не могу выполнить вашу просьбу. Ситуация сейчас настолько серьезная, что мы должны отрабатывать все возможные версии.

— Но я не знаю никакого Вегарда Крага...

— Крог, — поправил Зигмунд со своего сторожевого поста около дверей. — Вегард Крог.

— Ну Крога, — вяло повторила Ивонне, не поворачивая головы в направлении Зигмунда. — Я не знаю никого с такой фамилией. И я не вижу, чем могла бы вам помочь.

— У меня есть несколько вопросов, касающихся ребенка Фионы, — тихо произнес Ингвар.

— О Фиорелле? — удивилась Ивонне и перевела взгляд с Ингвара на Бернта и обратно. — А в чем дело?

— Не о ней, — сказал Ингвар. — О первом ребенке, которого Фиона родила, когда была еще подростком.

Лицо Ивонне Кнутсен менялось на глазах. Сначала покраснела переносица. Румянец быстро спустился на мертвенно-бледную кожу щек, разрисовав их узорами, похожими на бабочек. Дыхание стало глубже, и она сделала тщетную попытку подняться на кровати. Она облизала покрасневшие и пополневшие губы. В глазах, которые несколько секунд назад казались умершими раньше времени, появилось глубокое отчаяние.

Бернт осторожно поправил на ней одеяло:

— Не волнуйтесь.

— Бернт, — позвала она, тяжело дыша.

— Все устроится, — отозвался он.

Ингвар Стюбё подошел ближе. Он поставил локти на высокую спинку кровати и нагнулся к больной:

— Понимаю, это было тяжелое испытание...

Бернт Хелле его оттолкнул. Впервые в течение долгого безрезультатного расследования убийства Фионы Хелле он вел себя агрессивно. Он не успокоился, пока Ингвар не отошел на метр от кровати. Погладил Ивонне по волосам и произнес еле слышно, обращаясь только к больной, будто полицейских и не было в палате:

— Для меня было большим облегчением узнать об этом. Фиона была такая... Она, можно сказать, постоянно искала в жизни опору, которую потеряла. Я часто размышлял, почему? Меня это мучило. Неужели нельзя было все мне рассказать, спустя столько-то лет!

В его голосе звучала обида, он и сам ее расслышал и нервно сглотнул. Ингвар увидел, что он сильнее сжал руку тещи, прежде чем продолжить:

— Я думаю, что нам нужно поговорить. По-настоящему поговорить. Но сейчас, пожалуйста, будьте так добры, ответьте на вопросы Стюбё. Это важно, Ивонне. Сделайте это, пожалуйста.

Она тихо плакала. Слезы взбухали каплями в уголках глаз и потом, прочерчивая дорожку на висках, скрывались в волосах.

— Я не хотела... Мы думали...

— Не плачьте, — сказал Бернт. — Постарайтесь успокоиться.

— Ее жизнь была бы разрушена, — прошептала Ивонне. — Ей еще не было шестнадцати, она как раз должна была идти в гимназию. Отец ребенка... — Казалось, силы ее покинули. Тонкая струйка прозрачной жидкости вытекала из левой ноздри, она поднесла тыльную сторону ладони к лицу. — Он был дрянной мальчишка. Он сбежал, и было слишком поздно для... Я должна была, конечно, заметить, но я думала: переходный возраст, гормональный сдвиг, она поправилась...

— Ивонне, — позвал Бернт Хелле и попробовал удержать ее взгляд. — Послушайте теперь меня. — Она отвернулась от зятя и попыталась вырвать ладонь из его руки. — Послушайте меня, — повторил он таким тоном, как будто разговаривал со своей упрямой дочерью. — У нас с вами еще много времени на разговоры. Сейчас важно, чтобы полицейские получили ответы на все свои вопросы.

Ивонне отказалась от попытки освободить свою руку и лежала теперь неподвижно, обессиленная. Даже волосы, растрепавшиеся по подушке седыми клочками, выглядели безжизненными.

— Его зовут Матс Бохус, — внезапно сказала она своим прежним голосом, холодным и равнодушным одновременно. Родился тринадцатого октября тысяча девятьсот семьдесят восьмого года. Это все, что я знаю.

Ингвар снова приблизился к кровати.

— И этот Матс недавно приходил к Фионе, — констатировал он, как будто ему и не нужно было подтверждение Ивонне.

Она все равно пробормотала что-то подтверждающее, не глядя на Ингвара.

— До Нового года или после? — спросил он.

— Перед самым Рождеством, — прошептала Ивонне. — Он был... он... — Поток слез, казалось, и не собирается останавливаться.

Бернт Хелле нашел в ящике ночного столика носовой платок и вложил ей в руку. Ей хватило сил лишь на то, чтобы слегка прикоснуться к уголку глаза.

— Я отослала ее тогда из дому, — вдруг сказала она. — Послала Фиону к моей сестре в Докка. Достаточно далеко, чтобы до соседей слухи не дошли.

Ингвар вздрогнул, потому что Ивонне рассмеялась. Звук был похож на карканье раненой вороны — хриплый, пронзительный и безрадостный.

— Она родила слишком рано, — продолжила Ивонне. — Меня там не было. Никого не было. Они могли умереть там вдвоем...

Она закашлялась. Бернт Хелле приподнял ее за плечи. Когда приступ наконец-то закончился, он осторожно вытер ей рот и уложил обратно.

— С мальчиком что-то было не в порядке, — отдышавшись, сказала она. — Но это было уже не наше дело.

— А что не в порядке? — спросил Ингвар.

— Он был слишком большой. Вялый, толстый и необыкновенно... уродливый.

На мгновение Ингвар представил себе Рагнхилль, какой она была, когда ее только-только достали из материнского живота, в слизи, беспомощную, страшненькую. Он поднес руку ко рту и откашлялся. Прищурился. Однако Ивонне Кнутсен вряд ли заметила его неодобрение.

— И что произошло потом? — почти неслышно спросил Бернт Хелле.

— Мы забыли, — ответила Ивонне. — Мы вынуждены были забыть. — Ингвар бесшумно отступил на шаг от кровати. — Мальчика забрали. Усыновили. Я, конечно, не знала кто. Так было лучше. И для него, и для Фионы. У нее впереди была вся жизнь. Для этого только необходимо было забыть.

— И вы смогли? Вы смогли забыть, Ивонне? — Бернт Хелле отпустил ее руку и сполз на самый край стула, будто готовясь уйти. Его левая нога мелко дрожала. Каблук ботинка стучал по покрытому линолеумом полу.

— Я забыла. Фиона забыла. Это было единственно верное решение. Неужели ты не понимаешь, Бернт! — вскрикнула она.

Ее пальцы царапали простыню в том месте, где только что лежала его рука. Он смотрел в сторону криво висящей на стене литографии. Потом откинулся на спинку стула и покачал головой, не отрывая глаз от абстрактного сочетания выцветших кубов и цилиндров.

— Ты должен попробовать понять, — просила Ивонне. — Фиона была слишком маленькой. Лучшим решением было отослать ее подальше, дать ребенку родиться и после этого просто забыть. Продолжать жить так, как будто ничего не произошло. Это было совершенно необходимо, Бернт. Я должна была думать о Фионе. Только о ней. Я была ответственна за нее, я была ее матерью. Мальчику было лучше со взрослыми родителями, с людьми, которые могли...

— И это произошло в конце семидесятых, — сказал Бернт и еще немного отодвинулся от кровати. — Как раз когда женщины добились фактического равноправия, Ивонне! Премьер-министром трижды избиралась Гру Харлем Брундтланд. Только и разговоров было что о защите окружающей среды, разрешении абортов и равном распределении должностей между мужчинами и женщинами, черт побери! — Он внезапно поднялся. Постоял над ней в полуугрожающей, полуотчаянной позе с поднятыми кулаками, затем запрокинул лицо к потолку и провел по волосам обеими ладонями. — А мы годами пытались зачать ребенка! Мы побывали во всех возможных клиниках и здесь, и за границей, мы пытались и пытались, и...

— Мне кажется, — резко оборвал его Ингвар, — что нам стоит придерживаться вашего собственного разумного предложения, Хелле. Потому что есть проблема, о которой нужно поговорить сейчас, и это нельзя отложить на потом.

Большой сильный мужчина смотрел на него удивленно, как будто он только сейчас заметил, что в комнате находятся полицейские.

— Да, — смущенно сказал он. — Да, конечно...

Он медленно обошел кровать и встал с другой стороны. Ингвар заметил, что под мышками у Хелле расползается влажное пятно.

— Что вы собираетесь сейчас делать? — спросил Ингвар.

Бернт Хелле ответил не сразу. Он тщательно поправлял картину. Немного в одну сторону, потом еще чуть-чуть назад.

— Я хорошо понимаю, что у вас еще много вопросов, — произнес он, по-прежнему стоя лицом к стене. — И я правда очень хочу помочь. Но сейчас я не могу здесь оставаться, поэтому ухожу.

Зигмунд загородил ему дорогу к двери.

— Я ведь не задержан, — сказал Бернт Хелле Зигмунду — он был на голову выше коренастого полицейского. — Отойдите.

— Пропусти его, — приказал Ингвар Стюбё. — Огромное спасибо за помощь, Хелле.

Вдовец не ответил. Дверь за ним закрывалась так медленно, что они долго слышали его тяжелые шаги по старенькому линолеуму, они удалялись по коридору и становились все слабее и слабее. Ингвар сел на стул, на место Хелле.

— Ну вот, остались только мы.

Больная женщина выглядела теперь гораздо хуже, чем в начале разговора. Лихорадочный румянец исчез. Лицо снова стало совершенно бледным, каким было, когда они пришли, но на него лег мертвенный, голубоватый оттенок. Глаза закатились. Нижняя губа подрагивала — и это было единственное доказательство того, что Ивонне Кнутсен все еще жива.

— Я понимаю, как вам трудно, — осторожно сказал он. — И я не буду вас долго мучить. Я просто должен знать, что случилось, когда...

— Уходите.

— Я только...

— Исчезните.

— Что он хотел? — спросил Ингвар. — Матс Бохус. Что произошло, когда он пришел?

— Идите отсюда.

— Он живет тут, в...

— Уходите. Пожалуйста.

Ее рука нащупала кнопку вызова, которая была скотчем прилеплена к кровати. Ингвар поднялся:

— Мне очень жаль. До свидания.

— Но, — запротестовал Зигмунд Берли, когда Ингвар взял его за руку и потащил за собой к двери, — мы же должны...

— Его зовут Матс Бохус, и мы знаем, когда он родился, — сказал Ингвар и обернулся.

Ивонне Кнутсен судорожно глотала воздух и снова и снова нажимала на кнопку вызова.

— Найти его несложно, — прошептал Ингвар, стоя в проходе.

Когда врач прибежал на непрерывные звонки, Ингвар снова потянул Зигмунда за рукав.

— Это не самая сложная задача на свете, — сказал он, как будто пытался убедить в этом себя самого. Он взглянул на часы. — Уже пятнадцать минут первого. У нас мало времени.

Но уличный воздух, холодный и режущий, с запахом еловых шишек и горящих дров, доносящимся из дома неподалеку, все-таки заставил его остановиться и постоять несколько минут, прежде чем он тяжело опустился на пассажирское сиденье.

— Сядь за руль, — попросил он Зигмунда, который удивленно занял шоферское место и вставил ключи в зажигание. — У нас мало времени.

Одиночество его больше не тяготило. Наоборот, он старался помешать людям приходить к нему. Они чуть ли не в очереди стояли. Родители, особенно мама, звонили по нескольку раз в день. Правда, от брата после той необъяснимой драки не было ни слуху ни духу. Зато все друзья, коллеги и более или менее близкие знакомые считали необходимым посетить Тронда Арнесена, чтобы нарушить его уединенную жизнь. Вчера двое старых товарищей по гимназии долго стояли у него под дверью с домашней лазаньей. Их, кажется, обидело то, что он их не впустил.

Он читал, что все должно быть наоборот.

В ярких женских журналах, которые он до сих пор не выкинул, было написано, что близкие, как правило, тактично молчат о трагической смерти в семье. Он читал, как смущенно отступают друзья перед безутешным горем родителей, которые потеряли ребенка.

Но у него все было не так. Все толкались вокруг. Его шеф сказал, что он не должен прятаться от ситуации. «Разберись со своей скорбью», — именно такое выражение он употребил, когда в день смерти Вибекке положил руку на плечо Тронду и предложил отвезти его домой. Тронд согласился, и было неловко не пригласить начальника зайти. Это был человек около пятидесяти, с зачесанными на лысину волосами и любопытным курносым носом на круглом лице. Шеф тайком разглядывал все в комнатах, как будто собирал впечатления, чтобы рассказать историю, вернувшись в офис. В конце концов он насмотрелся и ушел.

Еще одного известного человека нашли убитым.

Тронд отложил газету и вышел в кухню. В холодильнике было все, что могло понадобиться ему на выходных. Мама настояла на том, чтобы сходить в магазин. Он открыл пиво. Не было даже часа, но он уже запер дверь, вытащил батарейки из радиотелефона и выключил мобильный. Ему хотелось побыть одному до понедельника. Впервые со дня убийства Вибекке он ощутил что-то похожее на покой.

Тщательно скрываемые от полиции полтора часа были почти забыты. Он выпил полбанки одним глотком, прежде чем сесть в кресло со свежими газетами.

Даже «Афтенпостен» посвятила убийце, страшнее которого, судя по мрачным газетным комментариям, не бывало еще монстра в норвежской криминальной истории, большую часть первой полосы и две полосы внутри. Он был изображен в виде темного силуэта. На груди дизайнер поместил коллаж из фотографий Фионы Хелле, Вибекке Хайнербак и Вегарда Крога. Теперь больше не было разговоров о женоненавистнике, которого в детстве не любила мать. Сейчас склонялись к версии о честолюбивом неудачнике. Если уметь читать между строк, то в большой подборке интервью — с тремя известными психологами и одним полицейским на пенсии из Бергена — можно было прочесть, что убийцу следует искать, вероятно, среди выбывших участников программы «Остаться в живых», аутсайдеров «Фабрики звезд» или не прошедших отборочный тур на «Евровидение». Жестокий убийца, по всей видимости, получил свои пятнадцать минут славы и не смог справиться с ломкой, когда свет вдруг выключили. Так считали эксперты.

Вегарда Крога описывали как светлый талант, бескомпромиссного деятеля искусств.

Он был найден с ручкой в глазу.

Тронд рассмеялся так, что прыснул пивом на газету.

Вегард Крог был самой большой задницей на свете. Он презирал Вибекке и все, что за ней стояло. Не он один, разумеется; однако именно Вегард Крог почел своим долгом устроить целое представление в ответ на заявление Вибекке. Та высказалась о неспособности культуры приноравливаться к рыночным условиям. Взбешенный Вегард пришел к ним в Дом художника. Была пятница, довольно поздно, и там собралось много народу. Сначала он пытался спровоцировать ссору. Когда Вибекке повернулась к нему спиной и сделала неприличный жест — показала сидящим за столом изогнутый мизинец, он вылил пиво ей на голову. Начался страшный скандал. Тронд хотел заявить о происшествии в полицию.

— Крог хочет чувствовать себя важнее, чем он есть на самом деле, — сказала тогда Вибекке. — Он жаждет внимания, а я не собираюсь ему этого внимания оказывать.

С тех пор они не видели Вегарда Крога и ничего о нем не слышали, не считая тех случаев, когда он язвил по ее поводу в статьях. Ей было все равно, но Тронд приходил в ярость каждый раз, если ему на глаза попадалась эта мерзкая писанина. Когда Крога ненадолго пригласили в «Абсолютное развлечение», Тронд перестал смотреть «ТВ2».

Вегард Крог больше всего на свете хотел быть известным, подумал Тронд, и теперь ему, кажется, это наконец-то удалось.

Он допил пиво и пошел на кухню за новой банкой.

Он не собирался никуда выходить и решил напиться. Может, он примет ванну. Посмотрит фильм. Достанет пару таблеток из аптечки Вибекке и проспит полдня.

Те полтора часа были почти забыты.

— Ручка, — сказал Зигмунд Берли без выражения.

— Фирмы «Монблан», — подтвердил патологоанатом. — Модель «Богема». Дорогая, но удобная, судя по тому, что я читал в рекламе. Не стал ее убирать до того, как вы посмотрите.

Ингвар наклонился над трупом, прищурился и начал рассматривать лицо. Рот приоткрыт, на носу царапины. Неповрежденный глаз уставился на какую-то точку в потолке. Из второго торчала перьевая ручка. Обойдя стальной стол, Ингвар увидел, что ручка вошла в глаз под прямым углом к щеке. Глубоко, предположил он, потому что на поверхности осталось только пять-шесть сантиметров ее корпуса. Маленький драгоценный камень на колпачке сверкал рубиново-красным в ярком свете.

— Глазное яблоко вроде бы не задето? — вслух размышлял Ингвар, наклоняясь еще ближе.

Правый зрачок Вегарда казался пугающе живым, потому что был чуть скошен в сторону постороннего предмета. Казалось, Вегард Крог успел понять, что его любимая ручка нацелилась проткнуть его мозг.

— Ну, глазное яблоко по всей вероятности повреждено, это понятно, — сказал патологоанатом. — Однако убийца... не проткнул ручкой непосредственно глаз.

— Но он мог пытаться, — предположил Ингвар.

— Да. Ручка могла соскользнуть с глазного яблока. — Он включил лазерную указку, и красное пятно протанцевало по уголку глаза. — Сюда, конечно, легче попасть.

— Интересно, — пробормотал Ингвар.

Зигмунд Берли ничего не сказал. Он незаметно отошел от стального стола на пару шагов.

— Но он умер до того, как это произошло, — сказал Ингвар.

— Да, — подтвердил патологоанатом. — Его убили ударом по затылку. Как я уже говорил, я не проводил основательной экспертизы, потому что, насколько я понял, вы хотели сначала его увидеть. Но кажется совершенно очевидным, что его ударили сюда. — Красное пятно описало круг около спутанных темных волос на левом виске Вегарда Крога. — По всей видимости, он потерял сознание. После чего ему нанесли удар по затылку. — Патологоанатом почесал щеку и немного присел, чтобы его лицо было на уровне головы трупа. — Который его и убил. Сложно говорить, не поворачивая труп, и я не хочу этого делать, пока не выну ручку...

— Ничего страшного, — уверил его Ингвар. — Я могу подождать окончательного заключения. Но, значит, убитого ударили по затылку после того, как он потерял сознание в результате удара в левый висок. Чем?

— Чем-то тяжелым. Наверняка чем-то металлическим. Первое, что мне приходит в голову — это большой обломок водопроводной трубы. Когда мы обследуем его тщательнее, мы наверняка найдем в ране частицы, которые смогут дать нам более точное представление.

— То есть мы знаем, что с высокой долей вероятности речь идет об убийце-правше, — сказал Ингвар. — Нельзя сказать, чтобы это нам особо помогало.

— Правша?

— Били в левый висок, — рассеянно пояснил Ингвар. — Значит, правой рукой.

— Только если они стояли друг напротив друга, — сказал Зигмунд, который сосал пастилку и отошел уже почти к самой двери. — Если убийца подошел сзади, он мог...

— Они стояли лицом к лицу, — перебил Ингвар. — Так, по крайней мере, сказали эксперты, изучив следы. Спасибо за помощь.

Он протянул патологоанатому руку, тот пожал ее и сел за письменный стол в углу.

— Что это с тобой было? — спросил Ингвар, поддразнивая Зигмунда, когда дверь прозекторской закрылась за ними. — Ты видел вещи и пострашнее.

— Нет, господи, нет! Боже мой, ручка в глазу!

— Я не знаю, что хуже, — сказал Ингвар, нащупывая блокнот в кармане пальто. — Ручка в глазу, язык в красивой упаковке или Коран, который пытались засунуть кое-куда.

— Ручка в глазу, — пробормотал Зигмунд. — Чертова снобская ручка, засунутая в мозг — худшее, что я видел.

Случайный прохожий остановился на мгновение перед грандиозным зданием в районе Квадратурен. У прохожего было много дел. Если он не успеет на автобус, ему придется ждать еще полчаса. И все-таки он остановился. Было слышно, что в здании громко аплодировали, ему показалось даже, что он чувствует вибрацию земли, как будто энтузиазм, скрывающийся за солидными кирпичными стенами, был в состоянии привести в движение весь Осло. Мужчина посмотрел наверх. Он проходил мимо этого места дважды в день, на работу и с работы, пять дней в неделю в течение пяти лет; почти две с половиной тысячи раз он прошел мимо здания, которое долгое время было в таком упадке, что соседи хотели, чтобы его снесли.

Затем в течение четырех времен года он наблюдал, как в здание вдыхали новую жизнь. Прошлой зимой оно оделось в леса и полотнища, которые шелестели и хлопали при порывах дующего с фьорда ветра. Весной здание сократилось до фасада без внутренностей и стало похоже на голливудскую декорацию. Перед наступлением лета пустое трехэтажное пространство снова стало домом с солидными лестницами и полами из красного дерева, красивыми дверями и тщательно отреставрированными витражными окнами на первом этаже. Осенью с лесов и из незастекленных окон круглые сутки слышались польские и датские ругательства. Газеты писали о дырах в бюджете, задержках в реставрации и нескрываемых ссорах из-за использования денег.

Перед Рождеством новый штаб партии наконец-то распаковали. Как раз по графику, с первой постановкой нового рождественского представления для детей в роскошном актовом зале.

Мужчина пробежал глазами по фасаду.

Ему доставляло необъяснимую радость проходить мимо этого дома. Краски были точной копией выбранных в конце девятнадцатого века, когда здание было построено как дом и офис самого богатого предпринимателя в городе. Когда его внук умер старым и бездетным в 1998 году, партия получила здание в подарок. У них не было средств на оплату муниципальных налогов, поэтому здание не использовалось до тех пор, пока один новый либерал в благодарность за политику партии в отношении налогов не пожертвовал им головокружительную сумму, которая и сделала возможным превратить здание в самый роскошный партийный штаб в Скандинавии.

Аплодисменты не прекращались.

Мужчина не мог не улыбнуться. Он поплотнее закутался в пальто и побежал к остановке.

Если бы вместо этого он поднялся по каменным ступеням к тяжелой дубовой двери, он нашел бы ее открытой. Если бы он зашел в холл, он, конечно, восхитился бы полом. Ручная работа, выстлан деревянными панелями, которые расходятся от витрины в середине холла, где под стеклом был выгравирован золотом партийный девиз:

Человек — рынок — мораль.

Так как мужчина, заходящий в автобус тремя кварталами западнее, был убежденным социал-демократом, у него наверняка вызвало бы раздражение это банальное заявление. И все-таки красота помещения, декорированный вручную купол и люстры из серебра и хрусталя заставили бы его медленно пройтись по лестнице. Толстые ковры расстилались бы как летняя трава под его подошвами. Может быть, он дал бы продолжающимся аплодисментам заманить себя в актовый зал. За двойными дверями в конце широкого коридора, в противоположном конце помещения, он увидел бы Рудольфа Фьорда, вцепившегося уверенными в победе руками в трибуну.

Мужчина, который сидел в автобусе и с ужасом думал о том, как скажет своей жене, что он забыл купить вина, был бы удивлен тем буйным ликованием, которое выражал этот внеочередной съезд через такое короткое время после убийства их молодого лидера.

Новый лидер как раз только что был избран.

Если бы случайный прохожий, который теперь прижимался лбом к автобусному окну и размышлял, у кого из друзей можно одолжить три бутылки красного вина, вместо этого прошел мимо рядов сидений в актовом зале, он увидел бы что-то, что заметил пока только Рудольф Фьорд.

Среди всех галдящих, хлопающих и свистящих делегатов была одна женщина, которая не улыбалась и не приветствовала. Ее руки медленно двигались, скрещиваясь в демонстративном бесшумном протесте.

Этой женщиной была Кари Мундаль. Мужчина в автобусе увидел бы, что она спокойно повернулась спиной к трибуне и вышла из зала, прежде чем Рудольф Фьорд успел поблагодарить товарищей по партии за оказанное ему исключительное доверие.

Все это заметил бы внимательный наблюдатель.

Но этот случайный прохожий хотел успеть на автобус в сторону дома. Теперь он дремал, уложив голову на плечо соседу.

Была суббота, час ночи.

Кристиане этим вечером вернулась домой. Она была возбуждена, как обычно с ней бывало, когда она возвращалась к маме после долгого отсутствия. Угомонилась только около полуночи. Ингвар отправился в спальню чуть позже. Он даже не предлагал Ингер Йоханне ложиться спать. Они не смогли поговорить толком в этой суматохе — Исак просидел у них допоздна.

Ингер Йоханне понимала, что бессмысленно злиться на Исака, но ничего не могла с собой поделать. Ее раздражала его беззаботность, беспечная уверенность в том, что он ведет себя правильно, что он желанный гость и у них нет других дел, кроме как кормить его и разговаривать с ним каждый раз, как он привозит Кристиане. Так и сегодня он, громко топая, бегал по дому и играл с Кристиане в супермена, не задумываясь над тем, что мешает спать Рагнхилль, которой едва исполнился месяц.

— Ты должна радоваться, — сказал Ингвар со смирением в голосе, прежде чем лечь спать. — У Кристиане хороший отец. Он... многое себе позволяет, но он любит ребенка. Будь великодушной.

Возможно, Ингвар сам был виноват в том, что она не могла снисходительно относиться к Исаку. Это Ингвар, ее нынешний муж, должен был установить границы дозволенного поведения для Исака. А то бывший муж каждый раз радостно хлопал по спине своего преемника, который был вдвое больше и сильнее, и угощал его теплым пивом — Исак завел привычку приносить с собой, когда он возвращал Кристиане, упаковку баночного пива вместе с пакетом одежды Кристиане. Одежда всегда была нестираная, а косметичку с ее туалетными принадлежностями он обычно забывал.

— У меня же есть холодное пиво, — каждый раз улыбался Ингвар и каждый раз пил предложенное теплое.

Ингер Йоханне не считала Ингвара слабым человеком, однако в этой ситуации он был слишком уступчив.

Она резко встала с дивана.

— Что случилось? — обеспокоенно спросил Ингвар.

Она остановилась и пожала плечами:

— Ничего. Ложись.

Муж был одет в растянутый свитер и серые спортивные штаны, которые ее давно раздражали. На Рождество она подарила ему темно-синий домашний костюм «Найк» — он так и лежал в шкафу.

— Ложись спать, — резко сказала она и пошла на кухню.

— Мы должны положить этому конец, — заявил он. — Не можешь же ты злиться на меня каждую вторую пятницу. Мне это не нравится.

— Я не злюсь, — отозвалась Ингер Йоханне, включая воду. — Если я и обижена немного, то на Исака. И давай не будем об этом!

И они не стали. Ингвар вышел в коридор, услышал, как она наливает воду в стакан, пьет большими глотками, ставит стакан в посудомоечную машину — громче, чем обычно. Потом наступила тишина. И тут раздался голос Ингер Йоханне:

— Может, поработаем немного?

Он кротко улыбнулся и схватил ее за руку, когда она проходила мимо, направляясь ко второму дивану. Она позволила ему задержать ее на несколько секунд, а потом освободилась.

— Ручка в глазу, — медленно проговорила Ингер Йоханне, зарываясь в подушки. Она так устала, что ей нужно было сделать усилие, чтобы проявить хоть какой-то интерес. — Символично.

— Даже слишком, — кивнул Ингвар, всматриваясь в лицо жены: ему казалось, что сейчас она заснет на полуслове. — И впервые мы можем говорить о том, что у жертвы есть враги. У Вибекке Хайнербак были недруги и один-два политических противника. Фионе Хелле завидовали и немного злословили у нее за спиной, Вегард Крог ссорился со всеми и всегда. Его не любили. И из-за того, как он себя вел, и из-за того, что он писал. Наверное, особенно из-за последнего.

— Знаю я таких людей! — вспылила Ингер Йоханне. — Они крутые, пока сидят дома за компьютером, и тут же превращаются в робких и трусливых, когда оказываются лицом к лицу с теми, кого оклеветали. Если только предварительно не напились до полусмерти.

— Как бы там ни было, с ним обошлись до крайности жестоко, — пробормотал Ингвар. — У нас осталось вино? — Она кивнула и плотнее закуталась в плед. — Мне тоже такой человеческий тип хорошо известен. — Он поставил на журнальный столик полный бокал. — Ты хочешь чего-нибудь?

Она покачала головой.

— Такие люди сводят на нет любое обсуждение, общественную дискуссию. В этой стране совершенно невозможно... — Ингер Йоханне испугалась своего голоса — в нем звучали истерические нотки — и уже потише продолжила: — Спорить, доказывать что-то — невозможно. По крайней мере, в газетах. Журналисты заняты поисками красивых формулировок и оскорблением своих противников, а не обсуждением проблемы. Никого не интересует чужая точка зрения и мнение оппонента.

Ингвар откинулся на спинку дивана, поднял бокал и посмотрел на нее изучающе. Волосы в беспорядке, мешки под глазами. Бледная, что, впрочем, неудивительно для этого времени года; но ему показалось, что кожа у нее на лице стала прозрачной. Она выглядела до странности незащищенной и, похоже, пыталась маскировать это напускной злостью, которой он никогда в ней раньше не замечал.

— Иди ко мне, — нежно позвал он. — Нельзя принимать все так близко к сердцу. У людей нельзя отнимать возможность выкричаться. Обычно это не со зла. Острота ситуации, публичная ссора — для многих способ развлечения.

Ингер Йоханне поджала под себя ноги и пригладила волосы. Губы у нее подрагивали.

— Как меня это все раздражает, — тихо сказала она и добавила: — Извини, я хочу побыть одна.

— Хорошо-хорошо. — Ингвар встал с дивана.

— Матс Бохус, — вдруг произнесла она.

— Да, так его зовут. — Он сел обратно.

— Вы его нашли?

— Нет.

— Почему?

Ингвар пригладил рукой светлые, сильно отросшие волосы. Он знал, что это выглядит смешно: залысины, складка на шее и завитки над ушами. Обычно он стригся коротко. Так волосы казались гуще, а он сам — моложе.

— Его официальный адрес — в Осло, на Бислетт, Луизесгате. Но в той квартире его нет. Соседи говорят, что он странный тип. А старушка из квартиры сверху — что он часто куда-то уезжает и подолгу отсутствует. Ни с кем не разговаривает, только здоровается на лестнице. К тому же, насколько мы поняли, он как-то необычно выглядит. Можешь постричь меня завтра?

— Я могу постричь тебя сейчас. Время у нас есть.

Джек завилял хвостом, увидев, как Ингвар выходит из комнаты.

— Нет, мы не идем гулять, — прикрикнул он на собаку. — Кыш!

Джек потащился в угол, покрутился и со стуком шлепнулся на паркет.

— Не совсем коротко, — предупредил Ингвар, протягивая ей машинку и повязывая полотенце вокруг шеи. — Не под ноль то есть. Я хочу, чтобы кое-какие волосы все же остались.

— Договорились. Садись.

Он чувствовал себя овцой, когда машинка начала продираться сквозь волосы на затылке. Вибрация отзывалась в черепе.

— Ушам щекотно, — улыбнулся он, стряхнув волосы с груди.

— Сиди спокойно.

— Убийца просто невероятно удачливый, — задумчиво сказал Ингвар. — Если это один и тот же человек, который выбирает жертвы из списка норвежских знаменитостей, он или очень хорошо все спланировал, или родился в рубашке.

— Необязательно, — сказала Ингер Йоханне, ровняя ему виски.

— Обязательно, — уверенно возразил он. — Он еще раз пришел на место преступления и покинул его незамеченным. Пока кажется, что дело обстоит так, а мы задействовали тридцать человек из Аскера и Бэрума в обширной операции, они обходили каждый дом. Следов на месте преступления много, и они настолько четкие, что дают довольно точную картину нескольких предшествующих убийству минут. Убийца ждал в лесу, дал Вегарду Крогу пойти по тропинке, пошел за ним, заставил его обернуться, чтобы потом ударить. Но... — Машинка задела кожу. — Осторожней! Я же просил не под ноль!

— Все будет хорошо. Что ты говорил?

— Пока что мы все равно ничего о нем не знаем. Никаких органических следов. Нельзя даже определить его вес по размеру ноги, можно только сказать, что убийца не легковес. И везучий.

Она выключила машинку и постояла немного у него за спиной, задумавшись.

— Необязательно везучий. Хватило бы ума и осторожности. Все жертвы известные люди, и удивительно то, что... — Она замолчала.

Оба ее ребенка крепко спали. Соседи снизу затихли. Ни из сада, ни с улицы не раздавалось ни звука. Никаких кошек. Никаких машин или пьяных подростков, бредущих с вечеринки. И в доме было тихо, новая пристройка наконец-то осела, и пол больше не скрипел по ночам. Даже Король Америки спал совершенно бесшумно.

— Я была сегодня у Лине, — сказала она наконец. — У нас Интернет такой медленный, а у Лине выделенная линия. И мне понадобилось всего несколько минут, чтобы понять вот такую нехитрую вещь. — Она отложила машинку и села перед ним на корточки. — Известные люди действительно находятся на виду. — Она поставила локти ему на колени. — В буквальном смысле слова! Сайт Вибекке Хайнербак, как ни странно, не обновлялся после ее смерти...

— Ну, у ее семьи были другие проблемы, — заметил Ингвар.

— Да я понимаю, — быстро сказала она. — Но вот о мальчишнике деверя...

— Будущего деверя.

— Дай мне договорить. Об этом мальчишнике было написано на ее сайте со ссылкой на сайт Тронда. Там читателю предлагали подробную программу! Кто угодно мог узнать, что Вибекке Хайнербак, скорее всего, придет домой одна в тот вечер. То, что она рано ложится, тоже известно, потому что она несколько раз говорила об этом в интервью.

— Я, если честно, не понимаю, к чему ты ведешь. Моя прическа теперь, наверное, выглядит довольно странно.

— Все будет хорошо. — Она снова зашла ему за спину и включила машинку. — Фиона Хелле тоже щедро делилась подробностями своей частной жизни. Она сообщила всем на свете, что остается одна по вторникам. Вегард Крог вел интернет-дневник — он явно считал, что очень интересен миру. Вчера он поведал, что ему придется поужинать у матери, потому что он должен ей денег. Этот воинственный тип был на самом деле редкостный...

— Что ты делаешь! — воскликнул Ингвар и отдернул голову. — Я же просил!

— Ой! — удивилась Ингер Йоханне, рассматривая результаты своей задумчивости. — Да, здесь получилось коротковато. Подожди. — Она несколько раз быстро провела машинкой от шеи ко лбу. — Ну вот, — оценивающе произнесла она. — Теперь, во всяком случае, все ровно. Отличная летняя стрижка!

— В феврале? Дай я посмотрю.

Она нехотя протянула ему зеркало. Выражение его лица переменилось с недоверчивого на отчаянное.

— Моя голова похожа на корку на круглом хлебе! — ужаснулся он. — Я же просил не срезать все!

— Я и не срезала, — твердо сказала она. — Ты выглядишь прекрасно. Ну а теперь нам нужно сосредоточиться.

— Я похож на лейтенанта Тео Коджека из сериала «Детектив»!

— Думаешь, они много врут? — не обращая внимания на его недовольство, спросила она, сметая волосы на совок.

— Кто? — отвлекся он.

— Знаменитости.

— Врут?

— Ну да. Когда у них берут интервью.

— Ну...

— Некоторые это признают. Или хвастаются — это как посмотреть. Если они в данном случае говорят правду, я хорошо их понимаю. Они создают псевдожизнь, за которой все желающие могут следить, и сохраняют настоящую для себя самих.

— Ты только что сказала, что они выкладывают свою жизнь на сайты.

— Фрагменты жизни. Безопасные факты. Надо полагать, это делает ложь более правдоподобной. Я не знаю. Может, я просто говорю какую-то чепуху.

Она собрала волосы в пакет, завязала его узлом и выбросила в мусорное ведро. Ингвар застыл в молчаливой задумчивости с полотенцем вокруг шеи. Зеркало лежало на полу стеклом вниз. Из маленького пореза за ухом выступила кровь. Ингер Йоханне взяла один из грязных слюнявчиков Рагнхилль и прижала его к ранке.

— Извини, — прошептала она. — Я задумалась.

— Что ты имеешь в виду, когда говоришь, что этот убийца вовсе не обязательно везучий сукин сын? — спросил Ингвар.

— Обычное убийство не требует особого планирования, — сказала она. — Если только, конечно, человек не относится к наиболее очевидным подозреваемым. Если бы я хотела убить кого-то, о ком все знают, что у меня есть причины желать ему зла, я должна была бы готовиться к этому. Например, обеспечить себе алиби. Это главная задача.

— И сложная, — кивнул Ингвар. — Поэтому только немногие с этим справляются.

— Именно. Взять ограбление банка... там можно говорить о планировании! Деньги защищены гораздо лучше людей! Удачное ограбление — это всегда точный расчет, большая предварительная работа; нужно оружие, сложные приборы, инструменты... А люди... — Она положила руки ему на макушку, щетина приятно покалывала ладони. — Люди такие уязвимые. Один удар по голове. Нож в сердце или толчок с лестницы. Странно, что убийства не происходят чаще.

— Для добросердечной женщины, которая только что стала матерью, ты рисуешь невероятно мрачные картины, — сказал он, поднимаясь. — Ты действительно так думаешь?

— Да. Я уже об этом говорила недавно. Когда здесь был Зигмунд. Что самый ужасный сценарий — это появление убийцы, у которого нет мотивов. Если его не поймают на месте преступления или он не окажется чрезвычайно неумелым, его никогда не найдут.

— Я совершенно не согласен, — возмутился Ингвар, выплюнул волос и попытался почесать спину. — Убийство тоже требует планирования. И опыта.

Ингер Йоханне взглянула на бутылку, там оставалось вино. Она налила себе бокал.

— С этим я согласна, — кивнула она. — Человек должен обладать определенными знаниями — но не больше. Например, для этих убийств не нужно было много снаряжения. Ни одну из трех жертв не застрелили: приобретение огнестрельного оружия связано с определенными трудностями, и оно оставляет следы, которые могут привести к убийце. И еще: человек может передумать в самый последний момент. Если что-то пойдет не так, если случится что-то непредвиденное, он может дождаться другого удобного момента — ведь ему не нужно ни с кем договариваться. И это огромное преимущество. Что знает один человек, не знает никто, что знают двое, знают все.

— Ты вещаешь, как твоя мама, — поддразнил Ингвар, тяжело усаживаясь на диван.

— Ну, она не всегда говорит чушь. — Она тоже села, на этот раз рядом с ним. — Меня пугает мысль о возможности того, что наш убийца — человек, который действительно хорошо умеет выполнять свою работу, что он — профессионал.

— А они вообще существуют? — безнадежно спросил Ингвар. — Профессиональные убийцы? Я имею в виду, у нас, в Норвегии, в Европе.

Она покачала головой и посмотрела на него так, как будто он спросил у нее, бывает ли в Норвегии зима.

— Ладно, — смутился он. — Существуют. Но разве у них нет никакого мотива? Дела, за которое они борются? Того или иного извращенного основания, пусть даже это будут деньги или воля Божья?

Их взгляды на мгновение встретились. Она прижалась к нему, он крепко ее обнял.

— Что ты думаешь об этом Матсе Бохусе? — тихо спросила она.

— Что мы должны его найти.

— Но ты думаешь, что он как-то связан с этими убийствами?

Ингвар громко вздохнул. Ингер Йоханне устроилась поудобнее, поджала под себя ноги и сделала глоток. Он легонько поглаживал ее плечо.

— Нетрудно представить, что он может быть связан с убийством Фионы Хелле, — ответил он. — Мотив у него есть. Так что это возможно. Но что, черт побери, он мог иметь против Вибекке Хайнербак и Вегарда Крога?

— «Немо», — раздался голос Кристиане — она стояла в дверях. — Мы с Суламитом хотим смотреть «Немо».

— Кристиане, — улыбнулась Ингер Йоханне. — Иди сюда. Сейчас ночь, солнышко. По ночам не смотрят фильмы.

— Смотрят, — сказала Кристиане, забираясь на диван и устраиваясь между ними. — Леонард говорит, что Суламит не кот.

Она прижала к себе пожарную машину и поцеловала ее в сломанную лестницу.

— Это тебе решать, кот Суламит или не кот, — сказал Ингвар.

— Только мне, — кивнула Кристиане.

— Но я думаю, что Леонард считает Суламита пожарной машиной. В этом ведь нет ничего страшного?

— Нет. Кот.

— Для тебя кот, а для Леонарда пожарная машина.

— И для тебя кот, — убежденно сказала Кристиане и поднесла поломанную, давно уже без колес игрушечную пожарную машину к лицу Ингвара, он поцеловал ее в решетку радиатора.

— Тебе нужно спать, — нахмурилась Ингер Йоханне.

— Хочу вместе с вами, — захныкала Кристиане.

— Ты будешь спать в своей постели, — суровым тоном произнес Ингвар. — Пошли.

Он поднял ребенка вместе с пожарной машиной на руки и вышел. Ингер Йоханне продолжала сидеть на диване. От усталости ломило все кости. Она чувствовала себя больной и слабой. Казалось, силы ее покинули, а плачущий младенческий ротик высосал те немногие, что еще оставались после родов. Каждые четыре часа, круглые сутки, это маленькое существо делает ее нервной и слабой. И конечно же она должна уделять Кристиане больше времени, но у Ингер Йоханне его нет.

Даже ночи больше ей не принадлежат.

Матс Бохус, конечно, мог убить свою родную мать, Фиону Хелле.

Но двух остальных?

Ей нужно поспать. Она подержала красное вино во рту, почувствовала, как оно обволакивает язык, ощутила вкус, проглотила.

Если Матс Бохус хотел замаскировать убийство матери, он допустил фатальную ошибку — убил Фиону Хелле первой. Главное убийство в ряду других никогда не должно быть первым.

Элементарно, подумала она. Ошибка новичка. Недостаток опыта.

Убийца был профессионалом. У него было предостаточно опыта.

Да? Нет?

Ей нужно поспать.

Было какое-то другое дело. Похожее. В дальнем уголке ее памяти хранилась эта история, которую она никак не могла вспомнить.

В доме было тихо. Ей чего-то не хватало, и она не могла понять чего.

Ингер Йоханне заснула. Ей не снилось никаких снов.

Зигмунд Берли осушил четвертую чашку отвратительного кофе за три часа. Кофе был пережженным и холодным. Он поморщил нос. Возле монитора лежал пакетик с мармеладными медвежатами. Он закинул в рот сразу три жевательные конфеты и задвигал челюстями. Его жена посмеивалась над ним, что он начал толстеть. Попробовала бы она посидеть в четыре утра перед проклятым компьютером, который ничего не хотел ему рассказывать, попробовала бы не спать сутки и потом найти смысл в колонках с именами, цифрами и мерцающими буквами на прямоугольном светящемся экране, от которого слезятся глаза!

Найти убийцу — всегда сложная задача. Даже в такой маленькой стране, как Норвегия, много мест, где можно спрятаться. После вступления в силу Шенгенского соглашения полицейские европейских стран объединили свои усилия в поисках преступников, но и у разыскиваемых появились некоторые преимущества: в отсутствие паспортного и таможенного контроля легче пересечь границы, проще затеряться. Обычного же гражданина, такого, как Матс Бохус, несудимого, ни в чем предосудительном не замеченного, с пропиской и персональным идентификационным номером, найти, казалось бы, проще простого.

Они искали его вот уже почти сутки.

Он исчез. Как сквозь землю провалился.

Когда наконец-то выяснилось, что в последний раз его видели в квартире на Луизесгате двадцатого января, все криминальное отделение засело за работу. Ингвар был единственным, кому позволили уйти домой — из-за ребенка.

Укол зависти. Прикосновение желания — Зигмунду Берли помнилось лицо Ингер Йоханне в отсвете монитора. Он сунул в рот трех красных медвежат. Язык прилип к нёбу. Он потянулся за чашкой, хотя знал, что она пустая.

Он-то уверен: во всем виноваты иностранцы, все эти проклятые туристы, иммигранты и прочие! Приезжают и уезжают из Норвегии, когда им захочется, как будто явились сюда просто сходить по-большому. Они будто играют с полицией. Если бы люди только догадывались, сколько работы они прибавляют и без того до предела загруженным полицейским. Иноземцы! Но Матс Бохус?

Фиону Хелле убили двадцатого января. С тех пор его никто не видел. Где он, черт его побери?

— Мы наши его, Зигмунд! — Ларс Киркеланд стоял в проеме двери — рубашка вылезла из-под ремня, глаза красные. Он торжествующе улыбался и в такт словам бил кулаком по косяку. — Мы его нашли!

Зигмунд громко рассмеялся, трижды хлопнул в ладоши и высыпал в рот из пакетика оставшихся медвежат.

— Ммм, — замычал он, яростно прожевывая. — Надо немедленно позвонить Ингвару!

Нужно было выбрать другую гостиницу. «SAS», например. Она оформлена дизайнером Арне Якобсеном, и там такая незаметная, вежливая интернациональная обслуга. Всё под одной крышей, и можно не выходить из здания. Копенгаген так похож на типичный норвежский город, родину накачивающихся пивом мужчин в дурацких головных уборах и женщин с пакетами, в дешевых солнечных очках. Они ходят взад-вперед по Ратушной площади, между Тиволи и Стрёгет, как ведомый инстинктом косяк лососей. Тиволи и Стрёгет, всегда Тиволи и Стрёгет, как будто Копенгаген состоит из открытой площади с рестораном в одном конце и грязной улицы с магазинами в другом.

Она осталась в комнате. Даже сейчас, когда со стороны Оресунда веяло ледяным февральским холодом, в Копенгагене было полно норвежцев. Они ходили по магазинам, пили, собираясь в самых дешевых кабаках, ели котлеты и мечтали о том, как приедут в следующий раз весной, когда пиво можно будет пить на улице, а в парке Тиволи откроются площадки аттракционов. Ей хотелось домой.

Домой. Она с удивлением поняла, что домом для нее стал Вильфранш. А ведь ей не нравилась Ривьера. Раньше.

Все так изменилось.

Я родилась заново, подумала она и улыбнулась шаблонной фразе. Пальцы пробежали по животу. Он подтянулся, стал более плоским. Она лежала обнаженная на кровати поверх одеяла. Бархатные шторы были открыты. Только тонкие полупрозрачные занавески разделяли ее и того, кто, может быть, за ней следил. Если кто-то хотел ее увидеть, то из окон второго или третьего этажа на противоположной стороне улицы ее вполне можно разглядеть. Из окна сквозило. Она вытянулась и погладила свою руку, кончики пальцев почувствовали гусиную кожу. Брайль, подумала женщина. Моя новая жизнь написана на коже шрифтом для слепых.

Конечно, ей пришлось идти на риск. Но она знала, что справится, и без колебаний выбрала самый оптимальный с ее точки зрения путь.

Риск, вкус опасности — это было прекрасно.

Уверенность в собственных силах, ощущение неуязвимости — это могло подвести ее в будущем. Она поняла это, когда вернулась обратно, на виллу Бей-дез-Анжез.

Скука несвободы, отсутствие сильных чувств — она долго их не осознавала и потому не чувствовала себя ущемленной. До тех пор, пока наконец-то не проснулась и не сумела вырваться из рутинного существования, где она никогда не делала больше того, за что ей платили. Никогда больше, никогда меньше. В ту пору ее жизни дни медленно сменяли друг друга, превращаясь в недели и годы. Она становилась старше. Умнее. Ей исполнилось сорок четыре, и она готова была заскучать насмерть.

Опасность дала ей новую жизнь. Страх удерживал ее бодрствующей. Ужас заставлял пульс биться. Дни теперь мчались, звали ее за собой, ее, счастливую и смертельно перепуганную, как ребенка, бегущего за сбежавшим из цирка слоном.

И умираешь так медленно, что кажется, будто живешь, вспомнила женщина строки стихотворения. Это обо мне. Это обо мне написал поэт.

Шеф утверждает, что она лучшая. Шеф ошибается.

Я чемпион по прыжкам, испытывающий снаряжение, которое никто не решается попробовать.

А она... Она — тот, кто стоит на земле и знает, порвется оно или выдержит.

Я водолаз на глубине, на которой никто не бывал раньше.

Она — тот, кто сидит в лодке и рассчитывает, когда взорвутся легкие. Она теоретик, каким и я была раньше.

Я теперь тот, кто действует. Я — Исполнитель, и я наконец-то существую.

Пальцы скользнули между ног. Взгляд ищуще прошел по окнам на противоположной стороне улицы. Они были освещены, в одной из комнат зашевелилась тень, потом исчезла. Женщина повернулась, открывая тело взглядам из окна. Ноги были раздвинуты. Но тот, кто отбрасывал тень, не вернулся.

Я могу дурачить Ингер Йоханне Вик целую вечность.

Но в этом нет никакого интереса. Никакого риска.

Рагнхилль срыгнула. Прозрачная с белыми пятнами жидкость быстро стекла по подбородку в складочку на шее. Ингер Йоханне осторожно вытерла ребенка и снова уложила ее на плечо.

— Ты спишь? — прошептала она.

— Ммм. — Ингвар тяжело перевернулся набок и накрыл голову подушкой.

— Я вот о чем подумала...

— Завтра, — простонал он.

— Хотя все жертвы имеют отношение к Осло, — сказала она, больше не пытаясь говорить осторожно, — все убийства произошли за пределами города. Тебе приходило это в голову?

— Завтра! Я тебя умоляю!

— Вегард Крог жил в Осло. Чистая случайность, что он оказался в Аскере в тот вечер. Фиона и Вибекке работали в Осло. Большую часть дня они проводили в столице. И все-таки всех убили за пределами города. Странно, разве нет?

— Нет. — Он приподнялся на локте. — Прекрати, — серьезно сказал он.

— Тебе не кажется, что для этого была причина? — невозмутимо спросила она. — Ты когда-нибудь спрашивал себя, что происходит, когда убийство случается за городом?

— Нет, я себя об этом не спрашивал.

— Криминальная полиция... — сказала она, осторожно укладывая спящую Рагнхилль в колыбель.

— Криминальная полиция, — сонно повторил он.

— ...никогда не помогает полиции Осло в делах об убийстве.

— Нет, мы помогаем.

— Экспертизы проводите?

— Ну...

— Да послушай же меня!

Он снова лег и уставился в потолок:

— Я слушаю.

— Можно предположить, что убийца искал более серьезного противника.

— Уймись, Ингер Йоханне! У твоего воображения должны быть какие-то границы! Во-первых, мы до сих пор не знаем, идет ли речь об одном убийце. Во-вторых, нас отделяет всего ничего от возможного подозреваемого. В-третьих... в полиции Осло работают достаточно толковые сотрудники. Я думаю, что большинство сумасшедших преступников сочтут их достойными противниками.

— После того как исчезла эта Вильхельмсен, пошли слухи, что столичная полиция разучилась работать, все пришло в упадок и...

— Нечего верить слухам.

— Другими словами, ты не хочешь меня понять.

— Нет! Не в начале пятого, — сказал он и спрятал лицо в ладонях.

— Ты лучший инспектор, — констатировала Ингер Йоханне.

— Нет.

— Да. О тебе пишут в газетах. Хотя ты больше не даешь интервью, после той ошибки...

— Не напоминай мне об этом, — еле слышно выговорил он.

— Тебя изображают крепким профессионалом. Сложный характер, быстрый ум, странное нежелание карабкаться вверх по служебной лестнице...

— Перестань.

— Мы должны поставить сигнализацию.

— Тебе придется перестать бояться!

Он расслабленно положил руку на ее живот. Она полулежала и позы не изменила, только переплела его пальцы со своими. Зазвонил телефон.

— Будь оно все проклято! — Ингвар нащупал в полутьме ночной столик. — Алло! — рявкнул он.

— Это я, Зигмунд. Мы его нашли. Ты приедешь?

Ингвар сел и опустил ноги на ледяной пол. Он потер лицо и почувствовал теплую руку Ингер Йоханне у себя на пояснице.

— Сейчас буду, — сказал он и положил трубку. Повернулся и погладил себя по непривычно голой макушке. — Они нашли Матса Бохуса. Они его нашли.

10

Главный врач психиатрического отделения поздоровался немного сдержанно, но приветливо. Его тоже вытащили из постели ни свет ни заря. Когда он предложил Ингвару Стюбё и Зигмунду Берли сесть на диван в серую крапинку, за окнами его кабинета все еще была кромешная тьма. Женщина с красными губами, в зеленом форменном больничном халате принесла кофе. Она ушла, оставив за собой весенний запах, заставивший Зигмунда улыбнуться двери, которая бесшумно за ней закрылась. Кабинет был опрятный и по-домашнему уютный. На полке за рабочим столом стояли скульптуры, которые напомнили Зигмунду об Африке, — маски и тучные безголовые богини. Детский рисунок в раме под стеклом сверкал в ярком электрическом свете.

— Да, я прекрасно понимаю, — сказал врач, когда Ингвар объяснил, почему им так необходимо было с ним поговорить. — Спрашивайте, а я буду отвечать, как могу. Все формальности уже улажены.

Ингвар отпил обжигающего кофе. Он рассматривал лицо доктора Бонхеура поверх чашки: ему наверняка за сорок, но выглядит он хорошо — стройный, подтянутый. Волосы еще короче, чем у Ингвара. Смуглое лицо, карие глаза. Имя не норвежское, хотя говорит без акцента. Доктор подошел к маленькому холодильнику, налил себе в кружку молоко и предложил им. Они оба отказались, поблагодарив.

Зигмунд зевнул, не прикрывая рта. На глазах выступили слезы, он их быстро вытер.

— Не спал всю ночь, — объяснил он.

— Я вижу, — сказал врач, внимательно рассматривая их близко посаженными глазами.

У Ингвара внезапно возникло неприятное ощущение, как будто его оценивают.

— Чем болен Матс Бохус? — начал Ингвар.

— В данный момент?

— Видите ли, у нас есть сведения, что он периодически лечится в вашем отделении. Я не очень разбираюсь в вашей профессиональной терминологии, но как называется его болезнь?

— Биполярное расстройство. Маниакально-депрессивный психоз. Он периодически ложится сюда, и потом мы его выписываем. Матс Бохус никогда не боялся просить о помощи. В этом смысле он образцовый пациент. Досадно только, что обычно он приходит слишком поздно.

— Родился тринадцатого октября тысяча девятьсот семьдесят восьмого года, — прочел Ингвар в своем блокноте и перевернул страницу. — Правильно?

— Да. Впервые он пришел сюда в восемнадцать лет по направлению участкового врача, который работал с ним несколько месяцев. С тех пор он здесь бывает... довольно часто.

— Он обращается к вам в маниакальной или в депрессивной стадии? — спросил Зигмунд.

— Когда он в упадке, — улыбнулся доктор Бонхеур. — В маниакальном состоянии подобные больные редко испытывают потребность в помощи. Тогда им кажется, что они целый мир могут взять штурмом. Вы должны знать, что Матс... умный мальчик. — Ингвар вновь поймал изучающий взгляд врача, как будто тот измерял его и взвешивал. — Он не очень хорошо успевал в школе, когда был маленьким. Но его родители были достаточно разумны, чтобы перевести его в частную школу поменьше. Не то чтобы я хотел выразить свою точку зрения по проблеме образования... — Он поднял ладонь, улыбаясь. Ингвар заметил, что на правой руке не хватает мизинца. — ...Однако для Матса частная школа оказалась однозначно лучше. — Снова многозначительное молчание. Казалось, что Бонхеур взвешивал каждое слово. — ...Он очень необычный молодой человек. Чрезвычайно много знает. Играет в шахматы, как мастер. К тому же у него золотые руки.

Ингвар заметил шахматный столик у двери — клетки из эбенового дерева и слоновой кости, фигуры вырезаны из красного дерева. Шахматы замерли в середине какой-то партии. Ингвар поднялся и подошел к доске. Пена у рта у белого коня была как настоящая, копыта занесены над пешкой — сутулым человеком в пальто и с посохом.

— Первая партия в Рейкьявике, — узнал Ингвар и улыбнулся. — Когда Спасский с Фишером наконец-то начали играть, после всех неприятностей. Спасский играл белыми.

— Вы играете в шахматы? — дружелюбно удивился доктор Бонхеур, подходя к столику.

— Играл. Сейчас нет времени, знаете ли. Но матч на звание чемпиона мира в Исландии — это было что-то особенное. Событие. Я за ним следил. — Ингвар поднял ферзя. — Красиво, — пробормотал он, любуясь мантией с голубыми камушками и короной с россыпью прозрачных кристаллов.

— Но для игры совершенно непригодно, — заметил врач и улыбнулся. — Я предпочитаю классические деревянные фигуры. Эти мне подарили на сорокалетие. Я их не использую. Только как украшение.

— Я считал, что один из симптомов биполярного расстройства — это недостаток способностей к концентрации, — сказал Ингвар, осторожно опуская ферзя на место. — Как-то не сочетается с шахматами.

— Верно. — Доктор кивнул. — Я же говорил: Матс Бохус — очень необычный молодой человек. Он не всегда может играть. Но в хорошие периоды он получает от шахмат удовольствие. Играет лучше меня. Бывает, он заходит, чтобы сыграть партию, даже когда не лежит в больнице. Может быть, ему доставляет особое удовольствие меня побеждать.

Они оба посмеялись. Зигмунд продолжал зевать.

— Зачем, собственно, вы пришли? — спросил доктор Бонхеур неожиданно строго.

Ингвар собрался и в тон ему ответил:

— Я не хотел бы пока этого раскрывать.

— Матс Бохус находится в крайне сложной ситуации.

— Я понимаю. Но мы тоже находимся в... сложной ситуации. Конечно, в другом смысле.

— Это имеет какое-то отношение к убийству Фионы Хелле?

Зигмунд вдруг очнулся:

— Почему вы спрашиваете?

— Вы знаете, конечно, что Матса усыновили, — сказал доктор.

— Да, — подтвердил Ингвар.

— Он любил ее программы, — продолжил доктор Бонхеур и слабо улыбнулся. — Записывал их на кассеты. Смотрел их снова и снова. Он узнал о том, что его усыновили, только в восемнадцать. Тогда приемный отец умер и мать решила рассказать ему правду. Мать чуть позже тоже умерла. Матс всегда хотел узнать, откуда он, где его корни. Кто он такой, как он говорил.

— А он мог это узнать?

—Да.

Быстрая улыбка скользнула по лицу доктора Бонхеура.

— Я пытался объяснить ему, что ключ к понимаю самого себя лежит в жизни с приемными родителями, а не в поиске людей, которые случайно произвели его на свет.

— Так он нашел своих биологических родителей?

— Насколько мне известно, нет. Одна из социальных работников, кажется, дала ему инструкцию, что он должен делать, чтобы выяснить это. Я думаю, что дальше его поиски не продвинулись.

— Тогда почему вы спросили, имеет ли наш визит отношение к убийству Фионы Хелле? — спросил Зигмунд и потер глаз пальцем.

Отвечая, доктор смотрел на Ингвара:

— Я, кажется, попал в точку.

Он поднял пешку, помедлил в раздумье и поставил ее на место. Ингвар поднял ту же фигуру.

— Как развивалась его болезнь? — спросил он, осторожно дотрагиваясь до посоха.

— В последние два года интервалы между фазами стали короче, — ответил доктор Бонхеур. — Это, конечно, тяжело для него. У него была маниакальная стадия перед Рождеством. Потом последовал хороший период. Он пришел сюда... — Доктор сделал несколько шагов, наклонился над столом и начал искать что-то в пачке бумаг. Указательный палец скользил по странице вниз и наконец остановился. — Он пришел утром двадцать первого января, — закончил он.

— Рано?

Доктор перевернул страницу:

— Да. Очень рано. Около семи. В очень плохом состоянии.

— Как вы думаете, он уже проснулся? — Ингвар поставил пешку и взглянул на часы на запястье.

— Я знаю, что проснулся. Он встает около пяти. Сидит один в общей комнате. Он любит быть один. По крайней мере, когда ему так плохо, как сейчас.

— Можно мы?.. — спросил Ингвар и указал на закрытую дверь.

Доктор Бонхеур кивнул и пошел вперед. Он закрыл за ними дверь и молча провел их к лифту.

Лифт остановился. В середине коридора доктор обернулся и сказал:

— Я должен вас предупредить, что Матс Бохус выглядит... своеобразно.

— В смысле? — удивленно спросил Ингвар.

— У него проблемы с обменом веществ, он очень толстый. К тому же он родился с заячьей губой. Его, конечно, оперировали, но не особенно удачно. Мы много раз предлагали ему сделать новую операцию. Он не хочет.

Он пошел дальше, не ожидая реакции, открыл дверь и вошел со словами:

— Привет, Матс. К тебе пришли.

В центре комнаты, за раскладывающимся столом, на деревянном стуле сидел Матс Бохус. Ягодицы свисали с сиденья, и казалось, его локти не помещаются на крышке стола. Он был одет в бесформенный спортивный костюм. Перед ним стоял ряд красивых животных. Ингвар смог разглядеть лебедя, когда подошел ближе. Жирафа. Двух львов с топорщащимися гривами и открытыми пастями. Слон был желтый и блестящий, с поднятым хоботом и большими прозрачными ушами.

— Что ты делаешь? — тихо спросил Ингвар.

Он подошел совсем близко к столу, двое других остались стоять у дверей.

Матс Бохус не отвечал. Пальцы быстро складывали и разглаживали что-то похожее на папиросную бумагу. Ингвар стоял и смотрел, как в его руках появляется лошадь со всеми анатомическими подробностями, вплоть до хвоста и копыт.

— Ингвар Стюбё, — представился он наконец. — Я из полиции.

Матс Бохус поднялся. Ингвара удивила легкость, с которой он встал из-за стола, поставил лошадь между львами и жирафом, сделал шаг в сторону и повернулся к полицейскому.

— Ну, вы должны были прийти, — сказал он не улыбаясь. — Но это заняло какое-то время.

Широкий красный шрам над губой стягивал кожу. Передние зубы угадывался за губами, хотя рот был закрыт. Нос был маленький, несколько бесформенных подбородков свисали до груди, шеи не было видно.

У него были глаза Фионы Хелле. Немного косящие, ярко-голубые, с длинными темными ресницами.

— Я не раскаиваюсь, — спокойно произнес Матс Бохус. — Не думайте, что я раскаиваюсь.

— Я понимаю, — сказал Ингвар Стюбё.

— Не думаю, что вы понимаете, — ответил Матс Бохус. — Пойдем? — Он был уже на середине комнаты.

11

Лине Скюттер, недовольно пыхтя, вошла в свой кабинет в слишком больших тапочках и халате, будто с чужого плеча, — отвороты на рукавах были сантиметров по двадцать.

— Хотя ты моя лучшая подруга, — сказала она, усаживаясь, — я все-таки надеюсь, что у тебя не войдет в привычку врываться сюда в половине восьмого по утрам в субботу, чтобы посидеть за моим компьютером. Разве Кристиане сейчас не у вас? Куда ты ее дела?

— Она у соседей снизу, — не отрываясь от монитора, пробормотала Ингер Йоханне. — Играет с Леонардом.

У клавиатуры лежал потертый блокнот. Несмотря на то что Ингер Йоханне всегда знала, где он, она не открывала его уже много лет. Тринадцать лет, подумала она. С тех пор она переезжала трижды. Трижды находила блокнот в обувной коробке, куда были сложены ее маленькие секреты: латунное кольцо, которым она в пять лет обручилась с самым красивым мальчиком на их улице, пластиковый браслет, который надели на Кристиане в роддоме — Ингер Йоханне Вик, девочка, любовные письма от Исака, бабушкина брошь-камея. Блокнот.

Трижды она решала его выбросить — однако так и не сделала этого. Желтый блокнот на металлической спирали, с нарисованным на предпоследней странице крошечным сердечком должен был сопровождать ее постоянно. В сердечке она написала когда-то букву «У». Так по-детски. Я и была ребенком, подумала она, мне было всего двадцать три.

— Что ты ищешь? — спросила Лине.

— Вряд ли ты захочешь это узнать. Но спасибо огромное, что ты разрешила мне прийти еще раз. Наш компьютер медленный, как черепаха, и набит вирусами.

— Я рада, что ты приходишь. Мы теперь почти не видимся.

— Лине, я родила месяц назад! А шестнадцать недель до этого ходила вперевалку, как утка, с расхождением тазовых костей и постоянной бессонницей.

— У тебя всегда были проблемы со сном, — весело ответила Лине. — А ты не можешь сегодня остаться здесь? Давай пойдем в центр, когда ты с этим закончишь. Пройдемся по магазинам. Посидим в кафе. Теперь почти нигде не курят, поэтому Рагнхилль можно взять с собой. — Она выглянула в окно, коляска стояла рядом. — Они все равно в этом возрасте все время спят.

— Если бы всё! — возразила Ингер Йоханне. — Спасибо за предложение, но мне потом нужно домой.

— Где Ингвар? Как у вас вообще сейчас дела? Он с ума сходит от Рагнхилль или как? Держу пари, что...

Ингер Йоханне громко застонала и посмотрела на Лине поверх очков.

— Я невыразимо благодарна за то, что ты разрешила мне прийти. Но если уж я решила помешать моей бездетной, любящей вечеринки подруге ранним утром в субботу, то это потому, что у меня очень важное дело. Можно я немного поработаю так, чтобы меня не отвлекали, а потом мы поговорим?

— Да ради бога, — пробормотала Лине, поднимаясь. — Вообще-то говоря, ты...

— Лине!

— Да, да, хорошо. Я сварю кофе. Скажи, если тебе что-нибудь понадобится.

Дверь за ней хлопнула немного сильнее, чем обычно. Ингер Йоханне выглянула в окно, посмотрела на коляску. Никакого движения. Никакого звука. Она чуть не промахнулась, снова садясь на стул.

Я все еще в декретном отпуске и нуждаюсь в покое, думала она каждый раз, когда звонила Лине, или приставала сестра, или Ингвар осторожно намекал на то, что хорошо бы пригласить гостей. Может, легкий ужин? Или воскресный кофе? Как только он задавал вопрос и видел, как ее плечи слегка поднимаются, он сразу отступал и заговаривал о чем-то другом. И она об этом забывала. До тех пор, пока телефон не звонил опять и кто-то не начинал выпрашивать разрешение прийти посмотреть на Рагнхилль и на все их семейство.

Она должна взять себя в руки и вернуться к нормальному режиму.

Она должна спать.

Пальцы пробежали по клавиатуре: www.fbi.gov

Она зашла в раздел «История». Главным образом потому, что не знала толком, что именно ищет. Под фотографией развевающегося национального флага красовался портрет Джона Эдгара Гувера и следовала справка: умный, демократичный и образцово нейтральный в политическом отношении шеф ФБР. Занимал этот пост на протяжении почти половины столетия. Даже сейчас, когда прошло несколько лет нового тысячелетия, спустя более чем тридцать лет после того, как его наконец-то похоронили, его чествовали как человека необычайной прозорливости, сделавшего немалый вклад в создание современного ФБР, самой влиятельной полицейской организации в мире.

Ингер Йоханне невольно улыбнулась. Какой энтузиазм! Какая уверенность в себе! Несгибаемая американская самоуверенность, способная заразить любого. Недаром она, тогда молодая и влюбленная, чуть не стала одной из них.

Блокнот по-прежнему был закрыт.

Она кликнула по ссылке «Академия». Фотография здания, стоящего в глубине красивого парка с золотыми деревьями. Вид идиллический, однако у Ингер Йоханне мгновенно натянулись нервы: она не хотела вспоминать время, проведенное в Куантико, штат Виргиния. Она не желала видеть перед собой Уоррена, меряющего аудиторию быстрыми шагами, вспоминать густые седые волосы, падающие на глаза, когда он наклонялся над кем-то из студентов, чаще всего над ней, цитируя Лонгфелло и подмигивая правым глазом на последней строчке стихотворения. Но Ингер Йоханне все равно слышала его смех, шумный и заразительный, и даже смех был американским.

Она до сих пор не тронула блокнот.

Открыть блокнот с опасными адресами значило бы повернуть время вспять. В течение тринадцати лет она старалась не вспоминать месяцы в Вашингтоне, недели в Куантико, ночи с Уорреном, пикники с вином и купанием голышом в реке и то катастрофическое для нее происшествие, которое в конце концов разрушило все и чуть было ее не раздавило. Она этого не хотела.

Она поднесла к носу желтый блокнот. Он ничем не пах. Кончик языка дотронулся до спирали — холодный металл.

Фотография Академии ФБР занимала половину экрана.

Аудитория. Часовня. Аллея Хогана. Трудные дни, пиво по вечерам. Обеды с друзьями. Уоррен, всегда поддерживающий компанию до конца, всегда готовый выпить еще пинту. Они уходили поодиночке, через минуту один после другого, как будто никто ни о чем не догадывался.

Блокнот открывать вовсе не обязательно.

Потому что она вспомнила.

Теперь она знала, что искала с того самого момента, когда Ингвар вернулся домой вечером двадцать первого января, ровно месяц назад, и рассказал о трупе с отрезанным языком в Лёренског. Воспоминание тогда задело ее легко и почти незаметно, как паутина на темном чердаке. Оно мучило ее, когда убили Вибекке Хайнербак, и подошло пугающе близко, когда Вегард Крог полтора дня назад был найден с дорогой ручкой, проткнувшей его глаз.

Вот оно. Одного взгляда в тайную закрытую комнату оказалось достаточно.

Рагнхилль заплакала. Ингер Йоханне сунула блокнот в сумку, быстро закрыла все окна и выключила компьютер, на ходу надевая пальто.

— Боже мой! — воскликнула Лине, которая успела переодеться. — Ты уже уходишь?

— Огромное спасибо за помощь, — поблагодарила Ингер Йоханне, целуя ее в щеку. — Мне нужно бежать. Рагнхилль плачет!

— Но ты же можешь... — Дверь захлопнулась. — Боже ты мой, — пробормотала Лине и вернулась в гостиную.

Она никогда не видела Ингер Йоханне такой взволнованной.

Спокойную, приветливую, предсказуемую Ингер Йоханне.

Скучную Ингер Йоханне Вик.

Матс Бохус провел в больнице уже месяц. Ровно месяц. Ему нравились цифры, с ними не было никаких проблем. Даты следовали одна за другой, красиво и по порядку, и о них не было нужды спорить. Он пришел четыре недели и три дня назад. Когда он подошел к входной двери, было без пяти семь утра. Он ходил по Осло всю ночь. Последний отрезок пути от Бислетт, где он немного постоял, глядя на свои окна, его сопровождала кошка. Там, наверху, никого не было. Совершенно темно. Конечно, никого, это его квартира, и он жил один. Он был совсем один, и кошка была серой. Она ныла. Он ненавидел кошек.

Конечно, они придут.

Он не читал газет.

Теперь, когда все так получилось. Снег, казалось, не закончится никогда. По ночам, когда другие спали, он мог следить за снежинками в свете фонарей. Они не были белыми, скорее серыми или светящеся-голубыми. Иногда его кто-то навещал. Они говорили, что снега не было. Они просто не видели.

— Матс Бохус, — сказал ему высокий сильный человек. — Это ваш адвокат, Кристофер Нильсен. Доктора Бонхеура вы уже знаете. Моего коллегу зовут Зигмунд Берли. Вы чего-нибудь хотите?

— Да, — ответил он. — Я хочу довольно много всего.

— Я имел в виду кофе или чай. Чего-нибудь такого?

— Нет, спасибо.

— Воды, может?

— Да, спасибо.

Стюбё налил воды из графина. Стакан был большой, и Матс Бохус осушил его одним глотком.

— Это не настоящий допрос, — предупредил полицейский. — Понятно? Вас пока ни в чем не обвиняют.

— Ага.

— Если в дальнейшем выяснится, что вас можно в чем-то подозревать, все обстоятельства, связанные с вашей... болезнью, будут учтены. Приняты во внимание. А сейчас я просто хочу с вами поговорить. Получить ответы на некоторые вопросы.

— Я понимаю.

— Поэтому здесь присутствует ваш врач, и на всякий случай мы пригласили адвоката Нильсена. Если он вам не понравится, вы получите другого. — Ингвар Стюбё улыбнулся. — Позже. Если в этом будет необходимость. — Матс Бохус кивнул. — Насколько я понял, вы узнали о том, что вас усыновили, довольно поздно.

Матс Бохус снова кивнул. Человек, который назвался Стюбё, сел прямо напротив него, на место врача. За письменный стол врача. Это показалось ему дерзким. Это был личный стол, с фотографиями жены и троих детей в серебряной рамке. Алекс Бонхеур сидел на подоконнике. Это выглядело неприятно. Матс Бохус видел сквозь оконное стекло, как ползком, закутанный в матовый сероватый свет подбирается день.

— Можете немного рассказать об этом? — начал задавать вопросы Ингвар Стюбё.

— Почему вы спрашиваете?

— Мне интересно.

— Я не думаю. — Матс Бохус поднял ладью и зажал ее в правой ладони.

— Мне правда интересно.

— Ну хорошо. Меня усыновили. Я ничего об этом не знал. Пока мне не исполнилось восемнадцать. Когда умер мой папа в день моего рождения. Рассказывать-то не о чем.

— Вы были... шокированы? Удивлены? Расстроены?

— Не знаю.

— Попробуйте.

— Попробовать что?

— Вспомнить. Что вы чувствовали.

Матс поднялся. Его глаза горели, он осуждающе обвел глазами всех присутствующих. Все уставились на него, кроме Алекса, который легко улыбнулся и кивнул. Матс потянул вниз рубашку.

— Я не знаю, как много вам известно о моей болезни. — Он пошел к двери. — Но, к вашему сведению, мне по горло хватает забот с тем, чтобы разобраться с нынешними чувствами. И я не стал бы утверждать, что вы мне очень нравитесь.

— Не стали бы? Я чем-то конкретным вас раздражаю?

— Не знаю, хочу ли я продолжать здесь находиться.

Он уже дошел до двери и положил руку на ручку. Медленно разжал вторую ладонь и изучил черную ладью.

— Я немного разбираюсь в тактике, — сказал он. — Вы выбрали неверную.

Стюбё улыбнулся и спросил:

— У вас есть какие-то предложения?

— Перестаньте обращаться со мной как с идиотом.

— Я не хотел. Если я обращался с вами как с идиотом, приношу свои извинения.

— Вот опять!

— Что?

— Говорите с выражением «бедный даун».

— Да перестаньте.

Стюбё поднялся и пошел к шахматному столику. Он был почти такого же роста, как Матс. Он взял слона.

— Это совершенно неправильно, — заметил Матс.

— Неправильно? Это я сам решаю.

— Нет. Это заданная партия. Первая партия в...

— Ничего заданного не бывает, Матс. И это самое прекрасное, что есть в игре.

Матс Бохус отпустил дверную ручку. У него болела голова. Боль обычно начиналась в это время суток — когда больница просыпалась и людей становилось слишком много. Это помещение просто переполнено. Адвокат стоял в углу, заложив руки за спину. Он приподнимался на носках и опускался снова. Вверх. Вниз. Он мало походил на человека, который должен ему помогать.

— Я прекрасно понимаю, что вы сейчас делаете, — сказал Матс Ингвару Стюбё.

— Пытаюсь вести беседу.

— Bullshi. [8] Вы пытаетесь вызвать доверие. Говорить о безопасных вещах. Просто для начала. Вы хотите заставить меня чувствовать себя в безопасности. Поверить в то, что вы на самом деле хотите мне помочь.

— Я здесь для того, чтобы вам помочь.

— Вот-вот! Вы, конечно, должны меня задержать. И вы считаете, что вам выгодно работать под доброго полицейского. А вот он... — Короткий толстый палец указал в направлении Зигмунда Берли, который, сидя на стуле, пытался подавить очередной приступ зевоты. — Он, может быть, окажется the bad guy. [9] Если ваша вежливая тактика не сработает. Это очень легко предсказать. — Матс Бохус заметил, что у полицейского порез за ухом — царапина в форме буквы «И», как будто кто-то начал вырезать его имя, но потом передумал. — Это все ерунда, — сказал он.

Бойницы на ладье были оправлены в серебро. Из одной из них, припав на одно колено, целился крошечный человек с арбалетом. Матс осторожно потрогал миниатюрного солдатика.

— Вы помните, что я сказал, когда вы пришли?

— Да.

— И что же?

Ингвар Стюбё изучающе посмотрел на молодого человека. Уходить тот уже явно не собирался. Дверь была по-прежнему закрыта, и Матс Бохус снова повернулся к остальным.

— Вы сказали, что ни в чем не раскаиваетесь, — произнес Ингвар Стюбё.

— Именно. И как вы это понимаете?

— Как признание.

— В чем?

— В этом я не совсем уверен.

— Я ее убил. На это я намекал.

Адвокат открыл рот и сделал шаг вперед, предостерегающе подняв руку. Потом он внезапно остановился и закрыл рот — только лязгнули зубы. Доктор Бонхеур смотрел без всякого выражения, руки сложены на груди. Зигмунд Берли собирался подняться, но потом передумал и со стоном упал обратно в кресло.

Никто не сказал ни слова.

Матс Бохус сделал несколько шагов и уселся в глубокое кресло для гостей. Ингвар внимательно следил за ним. В движениях молодого человека была какая-то странная грация. При ходьбе он раскачивался, и жир на его теле ходил волнами, как у кита под водой.

— Я убил мою мать.

Голос изменился. Шрам на верхней губе стал еще заметнее, он облизал его.

Все продолжали молчать.

Ингвар тоже сел, облокотился на стол.

Матс Бохус выглядел моложе своих двадцати шести лет. На щеках не было даже намека на щетину. Кожа гладкая, ни одного прыщика, только широкий рубец над губой. Глаза бегали.

— Я был ей не нужен, — напряженно сказал он. — Я был не нужен тогда, когда она меня родила, и оказался не нужен сейчас. В своих программах... В интервью она говорила: когда родные находят друг друга — это счастье. Фиона Хелле помогала всем, кто к ней обращался, а ко мне, своему собственному сыну, она повернулась спиной. Она лгала. Я не был ей нужен. Я никому не нужен. Я не нужен самому себе.

— Ты был нужен своей матери, — заверил его Ингвар. — Своим настоящим матери и отцу. Им ты был нужен.

— Они были ненастоящие, как оказалось.

— Ты слишком умен, чтобы действительно так думать.

— Они уже умерли.

— Да. Это правда. — Ингвар немного помолчал и продолжил: — А зачем ты убил остальных?

Матс Бохус заплакал. Большие круглые слезы повисали на ресницах, набухали и стекали на щеки. Он медленно наклонился вперед, смел бумаги и семейные фотографии со стола и закрыл лицо ладонями. Стакан упал на пол, не разбившись.

— Что они сделали? — настаивал Ингвар Стюбё. — Вибекке Хайнербак и Вегард Крог?

— Я сам себе не нужен, — не слыша, плакал Матс. — Я... сам... себе... не...

— Я не понимаю, — вмешался Алекс Бонхеур. — Вы сказали, что допроса не будет. Заканчивайте это издевательство. — Он мягко положил руку на спину Матса Бохуса. Молодой человек задыхался от слез. — И вообще я не понимаю, какая может быть связь между...

— Все вы прекрасно понимаете, — устало ответил Ингвар. — Вы, я думаю, в отличие от Матса читаете газеты. И поэтому не можете не знать, что речь идет о нескольких схожих в деталях убийствах.

— Это исключено, — сказал доктор Бонхеур и осуждающе посмотрел в сторону молодого адвоката, который приоткрыл было рот, но так и не нашелся, что сказать. — Матс Бохус находится у нас с двадцать первого января.

Зигмунд Берли попробовал думать. Мозг спал. Зигмунд так устал, что у него не было сил даже пошевелиться, но он должен был думать, поэтому он встал и сказал, повысив голос:

— Но ведь Матса не привязывают к кровати! Он может приходить и уходить, когда ему вздумается...

— Нет, — твердо возразил доктор Бонхеур. — Он был здесь все время.

Тишина, последовавшая за этими словами, повисла мрачно и гнетуще. Адвокат наконец-то окончательно закрыл рот. Зигмунд стоял с протестующе поднятой рукой, но у него не было сил, чтобы закончить начатую фразу. Ингвар закрыл глаза. Даже плач Матса Бохуса утих. В коридоре за закрытыми дверями раньше слышались приближающиеся и удаляющиеся шаги, кто-то разговаривал, кто-то громко кричал. Теперь оттуда не доносилось ни звука.

Но Зигмунд, уронив руку, все же задал вопрос:

— Вы уверены? Полностью, совершенно уверены?

— Да. Матс Бохус пришел в больницу двадцать первого января в семь часов утра. С тех пор он отсюда не выходил. Я за это ручаюсь, — ответил доктор Бонхеур.

Зигмунд Берли никогда в жизни еще так не хотел спать.

Субботний вечер Ингер Йоханне, скучая, проводила перед телевизором, и это ей очень нравилось. Временами она задремывала, но тут же, вздрагивая, просыпалась от собственных мыслей, которые полудрема превращала в абсурдные сны.

Кристиане ночевала у соседей снизу. Ей впервые разрешили спать в гостях у друга. Леонард принес письменное приглашение, лист из альбома, исписанный большими кривыми буквами. Ингер Йоханне подумала о том, что Кристиане может наделать в постель. О Суламите, который обязательно должен был спать с Кристиане, потому что он кот. Она колебалась.

— Пожарная машина может быть котом сегодня ночью, если это так важно, — почувствовав ее неуверенность, сказал Леонард.

Гитта Йенсен улыбнулась. Она стояла на середине лестницы.

— Конечно-конечно, — поддержала она сына. — Леонард так сильно этого хочет. Да и у вас забот будет поменьше...

— Я хочу, — решила Кристиане. — Я буду спать на двухэтажной кровати. Сверху.

Ингер Йоханне отпустила Кристиане, и теперь об этом жалела.

Девочка может испугаться. Она тяжело переносит любые перемены, с трудом привыкала к новому дому. Очень долго Кристиане просыпалась каждую ночь и искала спальню взрослых там, где она была в прежней квартире, — натыкалась на стену и отчаянно плакала, пока ей не разрешали лечь на маленьком матрасе рядом с кроватью Ингвара.

Кристиане точно написает ночью в постель. Она смутится и расстроится. В последнее время девочка все больше внимания обращает на мир вокруг нее, она начала замечать, что отличается от окружающих ее детей. Это, конечно, важный шаг вперед, но ей, Ингер Йоханне, это доставляет массу неприятностей, а иногда причиняет боль.

Ингвар звонил, разговаривал резко. Сказал только, что вернется поздно.

Ингер Йоханне выключила телевизор, но в комнате стало слишком тихо, и она включила его снова. Прислушивалась к звукам снизу. Там, наверное, уже легли спать. Ей очень хотелось забрать Кристиане. Усадить ее на колени, разговаривать с ней. Запеленать эту девятилетнюю девочку, сделать ее невидимой для всех, кроме нее самой. Они могли бы играть в шахматы по правилам Кристиане, по которым конь мог перепрыгивать в любом направлении, в котором хотел, лишь бы у него хватало пешек на обед. Могли бы посмотреть какой-нибудь фильм. Поспать вместе.

Ингер Йоханне замерзла, тоненький плед не согревал. Сегодня утром, у подруги, она решилась заглянуть в ту комнату, которая долго была закрыта. Когда она сломя голову влетела домой, разгоряченная, она расплакалась. Что-то близко подошло к ней — и она этого не хотела. Сейчас она чувствовала себя жалкой и униженной, она замерзала.

Только бы Ингвар поскорее вернулся!

Она приложила Рагнхилль к груди. Девочка весила теперь почти пять килограммов, и на маленьких запястьях образовались перетяжки. Время идет так быстро. Темный пух на голове почти исчез. Волосы у нее будут светлые. Ребенок уставился на нее. Все говорят, что еще рано загадывать, но Ингер Йоханне считала, что глаза будут зелеными. На подбородке виднелся намек на ямочку, как у Ингвара.

Ему уже давно пора прийти. Двенадцатый час ночи!

Завтра они должны идти на семейный обед. Ингер Йоханне не была уверена, что сможет уйти из дома.

Звук открывающейся внизу двери заставил ее инстинктивно прижать к себе Рагнхилль. Сосок выскользнул у младенца изо рта, и девочка заплакала.

Звяканье ключей. Тяжелые шаги на лестнице. Наконец-то она расскажет Ингвару о своем страшном открытии. Один убийца. Один и тот же человек убил и изувечил и Фиону Хелле, и Вибекке Хайнербак, и Вегарда Крога. Она улавливала какой-то рисунок, невнятные контуры плана, которые внушали ей мысль, что все убийства совершил все же один и тот же человек. И что последуют новые.

Ингвар остановился в дверях. Плечи были устало опущены.

— Это был он. Матс Бохус. Он признался.

— Что?

Ингер Йоханне поднялась с дивана. Она покачнулась и чуть не выпустила из рук ребенка. Потом медленно села обратно:

— Ну тогда... Но... Какое же облегчение, Ингвар!

— Он убил свою мать.

— И?

— Фиону Хелле то есть.

— И...

— Никаких «и». Больше никого.

Ингвар снял пальто и бросил его на пол. Он вышел на кухню. Ингер Йоханне услышала, как он открывает дверцу холодильника, а потом — банку с пивом.

Ингвар ошибался, и она это знала.

— Он убил и остальных тоже, разве нет? Он...

— Нет.

Ингвар подошел к ней, остановился за диваном, положив одну руку ей на плечо и держа в другой пиво. Он сделал глоток. Было хорошо слышно, как он глотает, это звучало почти демонстративно.

— Никакого серийного убийцы нет, — сказал он и вытер рот рукой, прежде чем осушить банку. — Просто поганая серия убийств. Я иду спать, моя хорошая. Я на ногах еле держусь.

— Но... — начала она.

Он остановился в дверях и обернулся:

— Помочь тебе с Рагнхилль?

— Да нет, не надо. Я хочу... Но, Ингвар...

— Что?

— Может быть, он лжет? Может, он...

— Нет. Все его объяснения точно соответствуют тому, что мы нашли в доме Фионы. Мы добились разрешения на допрос. Конечно, не очень разумно в плане здоровья, но... Ему известны детали, которые не были обнародованы. У него был серьезный мотив. Фиона не хотела иметь с ним ничего общего. Все, как ты сказала. Она от него отказалась. Матс Бохус утверждает, что она чувствовала по отношению к нему отвращение. Отвращение, повторял он. Снова и снова. Он даже... — Ингвар потер лицо рукой и глубоко вздохнул. — Он принес с собой нож. Тот, которым отрезал язык. Он убил ее, Ингер Йоханне.

— Он может врать об остальных! Он мог признаться в убийстве матери и врать о...

Ингвар с силой сжал пустую пивную банку.

— Нет, — сказал он. — Я никогда не встречал более надежного алиби. Он не выходил за больничные стены после двадцать первого января. — Он с сожалением посмотрел на банку, как будто забыл, что она уже пуста. Поднял отсутствующий взгляд и спросил: — Что ты хотела сказать?

Ингер Йоханне мотнула головой, положила Рагнхилль на плечо и поплотнее подоткнула плед, укрыв себя и ребенка.

— Мне показалось, что ты хотела мне что-то сказать, когда я вошел, — сказал Ингвар, широко зевая.

Она ждала его столько часов, выглядывала в окно, не идет ли он, гипнотизировала телефон, смотрела на часы; она нетерпеливо и беспокойно ждала возможности переложить на него часть того бремени, о котором сегодня вспомнила. А потом оказалось, что это просто случайность.

— Ничего, — сказала она. — Ничего.

— Ладно, тогда я ложусь спать. — И он вышел.

Наступило воскресенье, двадцать второе февраля. На улицах было невероятно тихо. На Карл-Юхансгате не видно было ни одного пешехода, хотя ночные клубы и некоторые пабы были еще открыты. Метель тяжело и влажно мела с фьорда и отпугивала большинство гуляющих от поиска новых приключений. Даже на стоянке такси у Национального театра, где обычно в это время происходили драки и громкие ссоры, было почти безлюдно. Только девушка в слишком короткой юбке и легких ботинках стояла спиной к ветру, переступала с ноги на ногу и быстро говорила что-то в мобильный телефон.

— Лучше проехать по Дроннинг-Мёудсгате, — сказал один из полицейских и сунул в карман клочок бумаги.

— А по-моему...

— Дроннинг-Мёудсгате, — повторил полицейский. — Кто из нас объезжает этот район годами?

Младший полицейский сдался. Он первый раз дежурил с этим здоровенным мужиком, развалившимся сейчас на пассажирском сиденье, и решил, что лучше всего помалкивать и делать то, что скажут. Они продолжали ехать в тишине.

— Вот, — сказал младший, останавливая машину за большим сугробом на Витфельдсгате. — Это лучшее место для парковки.

— Выбираться отсюда будешь сам, — ворчал здоровенный полицейский, с большим трудом выбираясь из машины. — Если мы не сможем выехать, разбираться с этим дерьмом будешь сам. Я возьму такси. Просто чтоб ты знал. Я, черт побери, не собираюсь... — Последние слова отнес порыв ветра.

Молодой полицейский ступал в следы коллеги.

— Чертовски повезло, — демонстративно, в сторону, произнес старший, ловко открывая подъездную дверь отмычкой, загородив при этом широкой спиной замок. — Дверь, мать ее, была открыта! Так что не понадобятся никакие разрешения ни от каких гребаных юристов. Давай заходи, полицейский Кальвю.

Петеру Кальвю было двадцать девять лет, и он до сих пор не растерял свою детскую веру в добро. Он был аккуратно и коротко пострижен и хорошо одет. В сравнении с неряхой в джинсах и стоптанных ботинках «мартинс», который шел впереди него к лифту, Петер Кальвю выглядел так, будто в полицию Осло его завербовали из академии Вест-Пойнт. У лестницы он остановился, заложив руки за спину.

— Это грубое нарушение закона! — сказал он срывающимся голосом. — Я не могу...

— Заткнись, — равнодушно оборвал его старший коллега.

Дверь лифта открылась, коллега бесцеремонно ввалился внутрь, Петер Кальвю, поколебавшись, вошел за ним.

— Поверь мне, — сказал старший полицейский с издевательской улыбкой. — В этой профессии не выжить без мелких нарушений. Мы должны приходить неожиданно, сам понимаешь.

Он подмигнул. Взгляд был странный: один глаз синий, другой карий, как у лайки.

Они поднялись на четвертый этаж. Лысый полицейский ударил кулаком в зеленую дверь, прежде чем прочел имя на табличке, роль которой исполнял клочок бумаги с неуклюжими буквами, прикрепленный к косяку канцелярской кнопкой. Потом поднял глаза и прочитал:

— Ульрик Гёмселюнд. Все правильно.

Тут он отошел на два шага назад и с невероятной силой ударил плечом по двери. Из-за нее раздался крик. Полицейский разбежался еще раз и ударил по двери ногой. Дверь поддалась, сорвалась с петель и начала валиться на пол в коридоре, как в замедленной съемке.

— Вот так! — торжествующе сказал полицейский, заходя внутрь. — Ульрик! Ульрик Гёмселюнд!

Петер Кальвю остался стоять в коридоре. Под элегантным коротким пальто от Барберри пот с него катился градом. Да он сумасшедший! — ошеломленно подумал Кальвю. — Совершенно чокнутый! Мне говорили, чтоб я без слов выполнял его распоряжения. Что нужно просто слушаться и вести себя так, будто ничего особенного не происходит. После отстранения никто не может с ним работать. Они называют его одиноким волком, человеком, которому нечего больше терять. Но мне-то есть что терять! Я не хочу...

— Констебль Кальвю, — проревел коллега откуда-то из квартиры. — Иди сюда! Иди, мать твою, сюда, кому говорю!

Он нехотя вошел в комнату, должно быть, гостиную, и подошел поближе.

— Посмотри на этого заморыша, — пробасил коллега.

Мужчина двадцати с небольшим лет стоял в самом углу, за стойкой с музыкальным центром, под рядами книжных полок, которые тянулись до потолка во всей гостиной. Он был голый и горбился, стыдливо прикрываясь рукой.

— Ну, с этим управились, — сказал здоровенный полицейский Кальвю. — Покарауль его пока, а я немного осмотрюсь. Он так трясется над своим членом, будто боится, что мы его украдем. Да мы не будем! — повернулся он к хозяину квартиры, длинноволосому, встрепанному молодому человеку, продолжавшему стоять, вжавшись в угол. — Можешь расслабиться.

— Берите все, что вам нужно, — заикаясь, произнес тот. — У меня есть деньги в бумажнике. Можете взять...

— Успокойтесь. — Петер Кальвю сделал шаг по направлению к голому молодому человеку. Тот поднял руку, защищая лицо. — Ты что, ему не сказал? — вспылил Кальвю и посмотрел в глаза старшему коллеге, поражаясь силе собственной злости. — Твою мать! Ты не сказал ему, что мы из полиции?

Хозяин квартиры всхлипнул. Коллега прошипел:

— Успокойся! Конечно, я сказал. Парень, наверное, совершенно глухой. Не позволяй ему с места сойти.

Петер Кальвю попытался успокоиться. Он поправил воротник пальто и галстук, как будто сейчас, во время этого в высшей степени незаконного обыска, ему было важнее, чем когда-либо, быть подобающе одетым. Он должен был что-то сделать. Остановить произвол. Восстать против коллеги, который был старше его по званию. Позвонить кому-то. Протестовать. Он мог, например, спуститься вниз и вызвать патрульную машину. Однако его хватило только на то, чтобы попытаться успокоить трясущегося хозяина квартиры.

— Не бойтесь! — Кальвю постарался изобразить на лице улыбку. — Он много шумит, но он неопасный. — Голос прозвучал робко и совершенно неубедительно, он сам это слышал. — Мы должны просто проверить...

— Любитель, — посетовал коллега из-за двери. — Ульрик Гёмселюнд просто желторотый новичок, как я погляжу! — Он вошел в комнату, держа в руке пакетик с белым порошком.

— Бачок, — тоном учителя сказал он, — это первое место, в котором мы ищем, Ульрик. Самое первое. Покажи мне квартиру, в которой, как я подозреваю, есть наркотики, и я вслепую пойду в сортир, подниму крышку бачка и загляну под нее. Это так чертовски скучно!

Он погладил себя по рыжим с сединой усам. Осуждающе покачивал головой из стороны в сторону, пока открывал пакетик, потом сунул грязный мизинец в порошок и попробовал его на вкус.

— Кокаин! — воскликнул он деланно-удивленным голосом. — Я-то был уверен, что ты хранишь в сортире картофельную муку. А вместо этого там хорошенькая порция дерьма из западных районов. Фу, как стыдно. Стоять!

Мужчина в углу дернулся, обезумев от страха. Он начал сползать по стене, продолжая сжимать руками пах. Теперь он навзрыд плакал.

— Ну-ну, дружочек, не расстраивайся, — усмехнулся полицейский и тут же опять рявкнул: — Стоять!

Он прошелся по комнате, вытащил все ящики, открыл шкафы и пробежал руками под полками и за рядами книг, за фотографиями в рамках и под столешницами. У компьютерного стола, стоявшего в углу у кухонной двери, он остановился. Четыре коробки из «ИКЕА» стояли одна на другой. Он открыл первую и вытряс ее содержимое на пол.

— Так-так! — весело сказал он. — Да здесь столько интересного! Пять упаковок презервативов... — Он надорвал одну упаковку и поднес ее к носу. — Банан, — констатировал он, принюхавшись. — Ну, о вкусах не спорят! — Он порылся в куче на полу и вытащил сигарету-самокрутку. — Ищущий да обрящет, — торжественно произнес он. — Ах ты, маленький хитрый лисенок! — Он снова понюхал добычу и сказал с отвращением: — Качество — дрянь. Не знаешь толка в марихуане. Позор!

Из угла доносились тонкие всхлипы. Полицейский опрокинул еще один ящик.

— Здесь ничего интересного, — пробормотал он, пролистав колоду карт, и взялся за третью коробку. В ней был только большой конверт. — Тронд Арнесен, — прочел полицейский громко. — Что-то знакомое...

Молодой человек вышел из оцепенения. Он сделал несколько шагов вперед, резко остановился и спрятал лицо в ладонях.

— Не трогайте! Пожалуйста! — плакал он. — Это не наркотики. Это...

— Интересно, — сказал полицейский, открывая конверт. — Теперь мне уже любопытно.

В конверте лежало пять конвертов поменьше, скрепленных резинкой. Все были адресованы Ульрику Гёмселюнду — печатные буквы, слегка наклоняющиеся влево. Полицейский достал письмо из верхнего конверта и начал читать.

— Ну надо же, — пробормотал он, осторожно возвращая письмо на место. — Тронд Арнесен. Тронд Арнесен... Где же я слышал это имя?

— Ну пожалуйста, — снова начал молодой человек, он больше не плакал. — Оставьте их. Это личное. У вас нет, черт побери, никакого права врываться вот так и...

Полицейский оказался ошеломительно ловким и быстрым. Прежде чем Петер Кальвю успел понять, что произошло, его коллега в четыре прыжка добежал до Ульрика, крепко обхватил его, поднял в воздух и вернул в угол. Потом утопил свой указательный палец в левой щеке Ульрика.

— А теперь послушай меня, — сказал он тихо и нажал посильнее. — Он был выше парнишки на полторы головы. — На что я имею право, а на что нет, здесь решаю я. Ты должен не дергаться и делать то, о чем тебя просят. Я работаю в том дерьме, которое тебе и тебе подобным нравится, вот уже почти тридцать лет. Это долго. О-о-чень долго. И меня смертельно достали такие...

Казалось, что указательный палец сейчас проткнет щеку.

— Я думаю, нам нужно идти, — робко вступился за молодого человека Петер Кальвю. — Мне кажется, что...

— Заткнись, — прошипел коллега. — Тронд Арнесен — это же тот прохвост, который должен был жениться на Вибекке Хайнербак, и я уверен, что ребята в Румерике и криминальной полиции заинтересованы в том, чтобы им в руки попали эти письма.

Он убрал палец, и Ульрик Гёмселюнд упал. Горькая вонь испражнений распространилась по комнате.

— Обосрался, — разочарованно сказал полицейский. — Иди помойся, горе. И оденься. Поедешь с нами.

— Мне пойти за ним? — спросил Петер Кальвю. — Чтобы он не...

— Да не выпрыгнет он. Четвертый этаж — разобьется. Он все-таки не совсем дурак.

Ульрик Гёмселюнд вышел, широко расставляя ноги. Петер Кальвю невольно сделал шаг в сторону, когда Ульрик проходил мимо него по пути в ванную. Полицейские услышали приглушенный плач и шум включенной воды.

— Ты, Петер, должен хорошенько усвоить вот что. — Старший полицейский положил руку на плечо младшего коллеги полуугрожающим, полутоварищеским жестом. — Дверь в подъезд была открыта. Понял? И когда мы поднялись наверх, мы услышали крики и стоны, как будто кого-то избивают. Может, насилуют. Понял?

— Но... он же был один!

— Ну, мы этого знать не могли. Крики были просто ужасные, ты наверняка помнишь. Не правда ли? В действительности оказалось, что он просто сидел и самозабвенно онанировал, но нам то было неведомо.

— Я не знаю...

— Ты ничего и не должен знать, Петер. Мы нашли то, что искали, правда? Пакет кокаина, жалкий косяк. И неожиданная удача — пачка писем, которые, похоже, окажутся золотыми.

Ульрик Гёмселюнд вышел из ванной, завернутый в полотенце.

— Моя одежда в спальне.

— Ну пошли.

— Послушайте! Тронд не имеет никакого отношения к... Тронд не принимает наркотики. Честное слово. Он не знает, что...

— Давай-давай. Иди. Одевайся.

Они пошли за Ульриком в спальню, в которой царил полный хаос, и подождали, пока тот найдет трусы, футболку, красный шерстяной свитер, брюки и носки. Он быстро оделся. Старший полицейский выудил с обувной полки пару сапог и бросил их на пол.

— Вот, — сказал он. — Надень эти.

— Мне опять нужно в туалет, — сказал Ульрик, хватаясь за живот.

— Ну так иди.

Они пошли за ним. Стало тихо. Полицейские осматривали разрушения в коридоре. Петли были сорваны, поэтому не было смысла даже пытаться поставить дверь на место.

— Мы же не можем оставить квартиру открытой, — сказал Петер Кальвю.

Его коллега пожал плечами:

— Все ценное мы забираем с собой, а дверь давай поднимем и прислоним к косяку.

— Но...

— Перестань, — усмехнулся старший полицейский. — Если так переживаешь, иди вызови патруль. Пусть доставят слесаря или столяра, кто там, к черту, должен это ремонтировать.

За дверью зашумела вода. Было слышно, как открылся и закрылся шкафчик в ванной.

— Послушай, а что это за письма? — прошептал Петер Кальвю, бросив взгляд в сторону ванной.

Коллега похлопал себя по нагрудному карману.

— Любовные, — прошептал он в ответ, широко улыбаясь. — Судя по этим письмам, Ульрик и Тронд трахались с завидным усердием. Это Тронд-то, который собирался жениться летом. Фу!

— Как же быть с дверью? — жалобно спросил Ульрик, выходя из ванной комнаты. — Мы же не можем просто...

— Пошли, — сказал здоровенный полицейский, хватая его за руку. — У тебя проблемы поважнее, чем эта дверь. И не думай, что я не знаю, что ты сейчас делал в ванной. Люди не заглядывают в шкафы, пока гадят, понимаешь ли.

— Я...

— Заткнись! Пара таблеток в желудке тебе только на здоровье. Следующий раз будет нескоро.

Он громко рассмеялся и пошел к лифту, толкая своего пленника перед собой.

Обед у родителей остался позади, и Ингер Йоханне должна была нехотя признать, что он получился удачным. Мама была в лучшем из своих настроений, ласковая и беспрерывно заботящаяся о детях. Папа выглядел бодрее, чем обычно. Он хорошо ел и в кои-то веки не притрагивался к вину. Исак, конечно, вел себя раздражающе непринужденно, но Кристиане, как всегда, была так счастлива видеть их всех вместе.

— Мои люди, — сказала она, выбравшись из-за стола посреди ужина, легла на пол, подняла руки и пропела: — Мои леди. Дам-ди-ру-рам. Я не писала в постель Леонарда.

Даже Мария, бездетная сестра, на три года младше Ингер Йоханне, воздержалась от комментариев по поводу ее вязаного свитера и поношенных вельветовых брюк. Сама она села за стол в темно-зеленом костюме, который, очевидно, был куплен в Париже, с прической, которая, наверное, требовала каждое утро и вечер немалых усилий по возведению и демонтажу. Очки Ингер Йоханне все-таки не избежали двусмысленного замечания.

— Тебе бы пошли совсем узкие очки, — улыбнулась Мария, поправляя выбившиеся из прически пряди. — Ты ни разу не примеряла?

— По-моему, у нее отличные очки, — ответил за жену Ингвар, накладывая себе третью порцию жаркого из говядины. — И потом, только чокнутый будет тратить на это деньги сейчас: Рагнхилль ведь скоро будет хватать все, до чего дотянется. А эти хорошие, солидные.

Исак возился с Рагнхилль и утверждал, что девочка смеется. Ингвар мало говорил, но то и дело прикасался рукой к колену Ингер Йоханне. Отец пустил слезу, благодаря за ужин. Все было как раньше. Никто из них не заметил, что Ингер Йоханне несколько раз в течение ужина бросала взгляд на тропинку перед домом и вздрагивала, когда звонил телефон.

Приближалась полночь.

Казалось, сама мысль о том, что пора ложиться спать, заставляла ее беспокоиться. Весь день она зевала и дремала на ходу, но как только наступала ночь, от сонливости не оставалось и следа. Первые недели после родов тревога была конкретной: она вспоминала о Кристиане каждый раз, когда смотрела на новорожденную дочь. Она думала о странном ребенке, чьи глаза никогда никого и ничего не искали. Когда Рагнхилль ела, Ингер Йоханне напрягалась при воспоминании о крошечном ребенке без всякого аппетита, с вечно сжатыми кулаками и синими от непонятных приступов плача губами.

Но Рагнхилль была совершенно здоровой. Она громко плакала и много ела, дрыгала руками и ногами, спала, сколько было положено, и ничем не болела.

Однако здоровые дети тоже умирают. Внезапно и без всякой причины.

Мне нужна помощь, подумала Ингер Йоханне и взяла в руки папку. Если вообще не спать, можно сойти с ума. Я не курю и почти не пью. Я должна взять себя в руки. Она не умрет. Она сосет соску и сладко спит. Все так, как и должно быть.

Ингвар сдался. Он больше не звал ее с собой, когда ложился спать. Иногда он просыпался по ночам, сидел недолго на диване, зевал и снова ложился.

Что-то не так, думала Ингер Йоханне, я чувствую. Не с Рагнхилль, с ней все в порядке. Но что-то неправильно. Кто-то нас дурачит. Таких совпадений не бывает. Они слишком похожи друг на друга, слишком связаны.

Она без интереса пролистала папку с записями о трех убийствах. Разделительные листы были красными. Она решительно вырвала страницы о Фионе Хелле, но тут же передумала и попыталась вставить их обратно — тщетно, отверстия порвались. Она достала из кухонного шкафа рулон скотча и взялась было за починку, но скоро бросила ленту на пол, спрятала лицо в ладонях.

Я не могу больше это выносить. Кто-то за нами следит.

— Соберись, — настойчиво прошептала она. — Соберись, Ингер Йоханне Вик.

— Вот именно. — Это Ингвар проснулся и, не произнеся больше ни слова, прошел на кухню.

Оттуда повеяло ароматом кофе, и Ингер Йоханне закрыла глаза. Ингвар не спит, он сейчас как на страже. Если бы он только разрешал класть Рагнхилль в их кровать, Ингер Йоханне заснула бы спокойно. Но ребенка можно погубить, если укладывать спать с родителями. Об этом написано в тех журналах, которые стопкой лежат на ночном столике. Рагнхилль должна лежать в своей кроватке, а Ингер Йоханне не должна спать, охраняя ее сон, потому что есть кто-то, кто желает им зла.

Она задремала.

— Я спала! — Она вздрогнула, когда он попытался укрыть ее одеялом.

— Спи-спи, — прошептал он.

— Нет. Я уже не хочу.

— Тебе нужна помощь.

— Нет.

— Опасность внезапной детской смерти...

— Даже не произноси это слово!

— Опасность минует только через пару лет. — Он тяжело уселся рядом с ней. На столике у дивана стояла только одна чашка кофе, и он успел ее убрать, когда она потянулась за ней. — И ты, черт побери, не можешь не спать и сидеть здесь два года каждую ночь.

— Я кое-что нашла, — попыталась переменить тему Ингер Йоханне.

— Я с удовольствием выслушаю тебя завтра, — сказал он, проводя рукой по короткому ежику на голове, к которому никак не мог привыкнуть. — Когда дети будут уложены в постель и останется еще порядочный отрезок того, что называют днем.

Она придвинула к себе кружку. Он с сожалением покачал головой и откинулся на спинку дивана. Она сделала глоток. Он закрыл глаза.

— Понимаешь, к этой серии убийств существует некий абсурдный ряд параллелей, — неуверенно, робко начала она. — Я поняла это не сразу...

Ингвар занимал почти весь диван. Он полулежал, раскинув руки на спинке дивана и раздвинув ноги. Голова была запрокинута, рот приоткрыт, как будто он глубоко спал.

— Перестань притворяться. — Она дотронулась до его плеча. — Ты не спишь.

Он раскрыл глаза, потом зажмурился. Он молчал.

— Я слышала лекцию, — торопливо сказала Ингер Йоханне и сделала еще глоток.

— Что?!

— Я слышала об этих убийствах на лекции. Тринадцать лет назад.

Он выбрался из подушек.

— Ты слышала об этих убийствах тринадцать лет назад, — без выражения повторил он. — Все ясно.

— Не о тех же самых, конечно.

— Это я понял, — сказал он голосом врача, пытающегося успокоить больного.

— Но сходство просматривается четко. — Она решила договорить до конца — чего бы это ей ни стоило.

— Солнышко, отдай мне кружку, пожалуйста. Он улыбался, как будто считал, что она не в своем уме и ее надо задержать в действительности обычными повседневными действиями. Она поднялась и встала перед ним, крепко обхватив себя руками.

— Я ходила вчера к Лине, — напомнила она. — Наш компьютер...

— Знаю, — перебил он. — Я обещал с этим разобраться. И уже сговорился с приятелем. Он все сделает. Это просто.

Она будто не слышала.

— Я предприняла что-то вроде sentimental journey, [10] так можно сказать. Ну, не считая того, что ничего сентиментального в нем не было.

Он наклонился вперед, на лбу появились три глубокие морщины.

— Что ты имеешь в виду?

— Мне все время казалось, что во всех этих делах есть что-то знакомое. В убийствах Фионы Хелле, Вибекке Хайнербак и Вегарда Крога. Мне просто не удавалось вспомнить, что именно. Меня мучила какая-то мысль. Воспоминание о том, чем я занималась в Вашингтоне. Или Куантико. Это было так давно. И я была права: стоило начать искать, как я вспомнила. Увидела фотографию и вспомнила... Ладно, неважно. — Она заправила волосы за уши и взяла чашку обеими руками, повернувшись спиной к Ингвару.

— Солнышко мое любимое, — сказал он, вставая.

— Сядь.

— Хорошо, — робко согласился он.

— Я увидела фотографию Академии, — продолжила она так тихо, что он с трудом разбирал слова. — И я вспомнила занятия, долгие, трудные, утомительные дни... — Она подошла к окну, как будто ей легче и безопаснее было разговаривать со своим отражением в стекле. — Это был курс лекций по психологии поведения с точки зрения бихевиоризма. Уоррен развлекал нас лекцией, которую он называл Proportional retribution — «Эквивалентное возмездие».

На мгновение Ингвару показалось, что он заметил намек на улыбку.

— Развлекал нас, — повторила она. — Именно это он и делал. Мы смеялись. Все смеялись, когда Уоррен хотел, чтобы все смеялись. Это было в июне. Перед самыми каникулами. Было жарко, ужасно жарко и душно. В аудитории сломался кондиционер, мы все потели. Но не Уоррен. Он всегда казался свежим, всегда... cool. [11] Во всех значениях этого слова.

Она медленно повернулась. Опустила пустую чашку, которая повисла у нее на указательном пальце.

— Я трачу так много сил на то, чтобы забывать, — сказала она, не глядя на Ингвара, — что, наверное, не так уж удивительно, что мне было очень сложно это вспомнить. Хотя...

В глазах у нее стояли слезы. Она откинула голову назад, чтобы не дать им пролиться. Ингвар сделал движение встать: ему хотелось обнять ее, пожалеть.

— Перестань, — резко сказала она, потом вдруг улыбнулась сквозь слезы и украдкой провела по глазам. — Лекция была о мстителях, руководствующихся принципом «Око за око, зуб за зуб», о преступниках со склонностью к зеркальным наказаниям. О символике. Уоррен очень это любил. Он любил все, что было жестоким. Однозначным. Утрированным.

— Сядь, Ингер Йоханне. — Ингвар похлопал по дивану рядом с собой.

— Нет. Я должна рассказать тебе об этом сейчас, пока у меня есть силы. Вернее, — опять эта беглая, легкая улыбка, — пока у меня нет сил молчать.

— Я, если честно, совершенно не понимаю, о чем ты говоришь, Ингер Йоханне.

— Он рассказывал о пяти делах, — продолжала она, как будто не слыша его. — Первое было такое. Обвиняемый, некий садовод, имел роскошный сад, в который вложил много сил и средств. Не знаю, чем он зарабатывал, но, видимо, был довольно богат, потому что сад был украшением целой округи. Его сосед возбудил против него дело: они поссорились из-за межи. Сосед считал, что забор отхватил несколько лишних метров его земли. Разбирательство было долгим, в конце концов суд вынес решение в пользу соседа. Я не помню деталей, но дело в том, что... — она тяжело вздохнула, прежде чем продолжить: — ...соседа нашли мертвым сразу после вынесения окончательного решения. Язык был отрезан и лежал в красиво свернутом бумажном пакете, сделанном из обложки «Хаус & Гарден», журнала о...

— О доме и саде, — разочарованно сказал Ингвар. — Послушай, может, ты все-таки сядешь? Я тебя очень прошу. Ты мерзнешь. Иди сюда.

— Ты меня не слушаешь?

— Слушаю, но...

— Язык был отрезан! И красиво упакован! Самый прозрачный символ...

— Я уверен, — перебил он, — что по всему миру можно найти дела, в которых фигурировали бы трупы, оскверненные подобным образом, Ингер Йоханне, и которые не имеют ни малейшего отношения к убийству Фионы Хелле. Ты же сама говоришь: это было давно, и ты не очень хорошо помнишь.

— Самое ужасное как раз то, что я помню, — резко сказала она. — Теперь я все вспомнила. Ты не хочешь попробовать понять, Ингвар! Понять, как трудно заставить себя вспоминать то, что ты так отчаянно пытался забыть. Какую ужасную боль это причиняет.

— Сложно понять что-то, чего я так и не узнал, — сказал Ингвар и тут же поправился: — Прости. Я вижу, что тебе тяжело.

— Я никогда, никогда не смогу рассказать, что случилось! — почти выкрикнула она. — Сейчас я пытаюсь объяснить тебе, почему так долго не вспоминала об этой истории...

Он поднялся. Взял ее за запястья и заметил, как она похудела. Часы на браслете, которые не налезали на нее в последние месяцы беременности, теперь почти падали с руки. Она безвольно дала ему обнять себя. Он погладил ее по спине, ощущая под рукой ребра и позвонки.

— Ты должна хоть иногда есть, — сказал он, зарывшись лицом в ее потерявшие блеск, растрепанные волосы. — Ты должна есть и спать, Ингер Йоханне.

— А ты должен меня выслушать, — плакала она. — Мне так трудно, но я же понимаю, как важно, чтобы ты об этом узнал! — Она отшатнулась от него и уперлась руками ему его грудь. — Ты не можешь перестать спрашивать меня о моем прошлом? Ты не можешь забыть об этом и просто слушать меня?

— Это сложно. Когда-то ведь ты должна рассказать...

— Никогда. Понятно? Никогда. Ты обещал...

— У нас была свадьба назначена на следующий день, Ингер Йоханне. Я боялся, что ты ее отменишь, если я не соглашусь на твои требования. Но теперь все изменилось.

— Ничего не изменилось.

— Да изменилось! Мы женаты. У нас есть дети. Ты мучаешься, Ингер Йоханне, страдаешь из-за чего-то, что ты не хочешь даже приоткрыть для меня. И я не согласен...

— Тебе придется согласиться.

Он отпустил ее. Они продолжали стоять очень близко, но не касались друг друга. Он был почти на голову выше нее. Ингер Йоханне подняла лицо. В ее глазах была какая-то незнакомая ему темнота, у него заколотилось сердце — ему на мгновение показалось, что он увидел в ее глазах что-то похожее на... ненависть.

— Ингер Йоханне! — тихо окликнул он ее.

— Я люблю тебя, — прошептала она. — Но тебе придется об этом забыть. Может быть, когда-нибудь я смогу рассказать тебе, что произошло между мной и Уорреном. Но не сейчас. И не в обозримом будущем, Ингвар. Я посвятила несколько мучительных недель тому, чтобы вспомнить. И это был тяжелый экскурс в прошлое. И я больше не могу. Я хочу обратно. В мою нынешнюю жизнь. К тебе и детям. К нам.

— Конечно, — хрипло сказал он, сердце продолжало быстро биться.

— Я выудила оттуда историю, которую хочу рассказать. Остальное я отложила до лучших времен. Может, надолго, может, навсегда. Но ты должен... выслушать то, что я должна рассказать.

Он сглотнул и кивнул:

— Давай сядем. — Голос оставался хриплым, он смотрел ей в глаза. — Ты меня напугала.

Глаза снова стали обычными. Приветливыми. Приветливые, обычные, настоящие глаза Ингер Йоханне.

— Я не хотела.

— Давай сядем.

— Да перестань же ты!

— Перестать — что?

— Мне очень жаль, что я тебя напугала, но ты не должен вести себя со мной из-за этого как со случайным гостем. — Ее взгляд на мгновение стал враждебным. Не ненавидящим, как ему показалось сначала, но агрессивным и враждебным.

— Чепуха, — сказал он, улыбаясь. — Ну ладно, решено. Мы оставляем тебя и... Уоррена в покое. Рассказывай. — Он взял еще одну чашку, налил им обоим кофе и сел на диван. — Ну, начинай, — скомандовал он с напускным весельем в голосе.

— Хорошо, — медленно сказала она и потянулась за чашкой. — Вторым было дело об убийстве в маленьком городке в Калифорнии. Или... Да. В Калифорнии. Одного местного политика задушили библейскими цитатами — в буквальном смысле. Он был приколочен гвоздями к стене, рот забит бумагой. Это были страницы, вырванные из его собственной Библии.

Ингер Йоханне обвела взглядом гостиную, словно искала поддержки в надежной и знакомой обстановке, прежде чем рассказывать дальше. Темнота накрывала дом как толстое одеяло. Было так тихо, что Ингвару казалось, будто он слышит шум собственных мыслей. Что это? Что за абсурдную историю она рассказывает? Как три убийства, совершенные в Норвегии в две тысячи четвертом году, могут быть связаны с давно забытой лекцией, прочитанной в США тринадцать лет назад?

Библия в тот раз. Коран сейчас. Языки в красивых бумажных пакетах. Тогда и сейчас.

— Почему его убили? — Это был единственный вопрос, который пришел ему в голову.

— Местный пастор со своим чокнутым приходом считал, что этот член городского совета заслуживал смерти, потому что поддерживал не угодный Богу расизм. Он заставил своего прихожанина, городского дурачка, убить его. Он хихикал и веселился на протяжении всего судебного разбирательства, как рассказывал... как нам рассказали.

Расизм, подумал Ингвар.

Вибекке Хайнербак не была расисткой. Вибекке Хайнербак занималась финансовой политикой. Во время расследования они почти не обратили внимания на эту проблему. Они искали мотивы в политике, в непопулярных сокращениях и грязной борьбе за власть. Расизм как возможный мотив они почти сразу отвергли, несмотря на Коран. Молодость не мешала Вибекке умело избегать этой темы или отвечать безопасно и общо каждый раз, когда журналисты, которым недостаточно было туманных разговоров о статистике миграций и распределении ресурсов, прижимали ее к стенке.

— Но у Вибекке Хайнербак было несколько товарищей по партии, — озвучил он свои мысли, — которые вели себя достаточно агрессивно по отношению к нашим новым соотечественникам. Почему именно она? — Он все еще не притрагивался к кофе и только сейчас нагнулся к столику у дивана. Рука дрожала. — Это два дела, — сказал он, не трогая чашку. — Ты сказала, что вам рассказывали о пяти.

— Убили журналиста, — продолжила Ингер Йоханне. — Он разузнал о каких-то экономических махинациях в фирме, расположенной на восточном побережье, я не помню подробностей. И эта история стоила ему жизни.

— Но его убили... не ручкой?

— Нет. — Она бледно улыбнулась. — Пишущей машинкой «Ремингтон», старой, тяжелой...

Ингвар не слушал дальше.

Пишущей машинкой по голове, думал он, ручкой в глаз. Два журналиста, тогда и сейчас, убиты своими рабочими инструментами. Два политика, тогда и сейчас, распяты и осквернены религиозными книгами. Два языка. Два якобы лжеца.

— Господи боже мой, — прошептал он.

Ингер Йоханне сняла тряпичную куклу с полки у телевизора. У куклы не было одной руки. Грязно-серое лицо, вылинявшие рыжие волосы и платье, ставшее из красного бледно-розовым после бесчисленных стирок.

— И об этом я услышала в начале лета тринадцать лет назад, — спокойно сказала она, гладя руками карикатурно длинные ноги куклы. — Каждое из этих дел само по себе не особенно интересно. Криминальная история Америки полна куда более захватывающих дел. — Она бросила куклу в ящик с игрушками. — Для нас интересно, что кто-то здесь, в Норвегии, ставит ремейк тех преступлений. И мы не должны зарываться в прошлом, нам нужно сосредоточиться на Фионе Хелле, Вибекке Хайнербак и Вегарде Кроге. На настоящем времени. На наших убийствах. Ты согласен?

Он хотел кивнуть. Ему очень хотелось улыбнуться и согласиться. Рассказ в ее изложении был сжатый, в общих чертах, без деталей. Они могли остановиться, оставить все как есть.

Но они оба знали, что это невозможно.

Она рассказала ему что-то важное, но в то же время вбила между ними клин. В течение следующих суток он сделает все возможное и невозможное, чтобы просмотреть каждую деталь в этих делах. Он засадит за работу международные организации. Они должны использовать выписки, рефераты судебных разбирательств, допросы обвиняемых. Им нужны имена и даты.

Им нужна помощь Уоррена.

— Думаю, — начал он и замолчал на мгновение, прежде чем продолжить, — на сегодня хватит. Завтра будет длинный день.

— Я знаю, — ответила она, усаживаясь на корточки. Джек прижался к ней и потерся о ноги. — Мы оба устали. Ложись спать.

— Ложись со мной.

— Не смешно, Ингвар. Ложись.

— Только с тобой.

— Я не хочу. Не могу.

— Ты голодная?

— Я понимаю, что ты собираешься поговорить с Уорреном. Я хорошо понимаю, что тебе придется это сделать.

— Хочешь, я сделаю тебе омлет?

— Ты как моя мама. Вы считаете, что еда решает любую проблему. — Она зарылась носом в теплую, резко пахнущую шерсть собаки и пробормотала: — Перестань вести себя со мной, как с идиоткой, Ингвар.

И ему снова не хватало слов.

— Конечно, я понимаю, что тебе придется сделать с той информацией, которую я тебе дала, — продолжила она. — Мне не нужно, чтобы ты благодарил меня за то, что мне пришлось вернуться в прошлое, которое я так старалась забыть, но наименьшее, на что я могу рассчитывать, это хоть какое-то уважение. Делать вид, что все в порядке и что я просто развлекала тебя сказочкой на ночь — мне кажется, что это... как-то странно.

Она подняла собаку и прижала ее к груди.

Ведь мы же счастливая семья, думал Ингвар, внимательно глядя на жену. Нам есть чему радоваться: родилась Рагнхилль, Кристиане делает успехи. Нам хорошо вместе, нам двоим, нам четверым. В то утро, месяц назад, вечность назад, когда Кристиане считала, что у нас родилась наследница трона, разве я не был доволен? Счастлив? Ребенок был здоров. Ты немного беспокоилась, но была ужасно рада. Я хочу вернуться назад, забыть чужое и тайное, что встало между нами. Твой взгляд был враждебным, и теперь ты исчезаешь, отгораживаешься от меня.

— И не вмешивай меня в это, — сказала Ингер Йоханне. — Делай то, что должен, но не вмешивай меня. Хорошо?

Он кивнул.

Джек барахтался и вырывался.

— Он не любит, когда его берут на руки, — заметил Ингвар.

— Матс Бохус исключается?

— Что?

— Ты абсолютно уверен в том, что Матс Бохус не мог совершить все убийства?

— Уверен.

Король Америки высвободился и упал на пол с громким стуком. Он заскулил и потащился в угол, поджав хвост.

— Что же это может быть? — спросила Ингер Йоханне, обращаясь к самой себе. Она села на другой диван.

— Ты, наверное, имеешь в виду «кто», — заметил Ингвар без всякого выражения.

— Ну... И что, и кто.

— Я не выношу этого, — сказал он.

— Чего?

— Того, что ты такая холодная.

— Я не холодная.

— Холодная.

— Ты безнадежен. Ты хочешь, чтобы я все время была нежной и внимательной. Это невозможно. Grow up. [12] Мы двое взрослых людей со взрослыми проблемами. И это не обязательно должно чем-то угрожать нашим отношениям.

Она сказала «не обязательно должно угрожать». Ингвар предпочел бы услышать «это не должно угрожать». Он сжал кулаки и посмотрел на побелевшие костяшки пальцев. Через четырнадцать месяцев ему исполнится пятьдесят. Возраст прорисовывался все яснее и яснее, кожа на руках была сухая и вся в морщинках.

— Может ли кто-то всем этим управлять? — с сомнением произнесла Ингер Йоханне.

— Перестань, — пробормотал он, разжимая правый кулак.

Она посмотрела на Джека, который вертелся на своем матрасике и никак не мог устроиться.

— Может быть, кто-то стоит за всеми этими убийствами? — думала вслух Ингер Йоханне. — Кто-то, кто слышал об этих старых делах и почему-то пытается воссоздать...

Собака наконец-то улеглась.

— Я схожу с ума, — пробормотала она.

— Мы ложимся спать, — твердо сказал Ингвар.

— Да, — согласилась она.

— Ты сказала пять, — вдруг опять вернулся он к разговору.

— Пять чего?

— Пять убийств. На лекции рассказывали о пяти убийствах. Все они были примерами того, что Уоррен называл... Proportional Revenge?

— Retribution. [13]

— Значит, было еще два? — спросил он, не поднимая взгляда от своей руки.

Ингер Йоханне сняла очки. Комната расплылась, и она протерла стекла, полузакрыв глаза.

— Кого убили? — спросил Ингвар.

— Спортсмена.

— Как?

— Копьем в сердце.

— Метательным копьем?

— Да.

— Почему?

— Убийца был его конкурентом. Он считал, что его обделили при награждении грантом для спортсменов в одном из университетов Лиги плюща. Не помню точно деталей. Я смертельно устала.

— Значит, все, что мы можем, это сидеть и ждать, пока с какой-нибудь звездой спорта не разберутся жесточайшим образом?

Она продолжала нерешительно тереть очки уголком рубашки.

— А последнее? — почти неслышно спросил Ингвар.

Ингер Йоханне проверила чистоту стекол в свете торшера, закрыв один глаз. Она осмотрела, прищурившись, оба стекла по нескольку раз. Потом медленно надела очки и пожала плечами.

— Послушай, я правда думаю, нам нужно попробовать уснуть...

— Ингер Йоханне, — перебил Ингвар, допивая остатки кофе одним глотком. Он со стуком поставил чашку на стол. Яркий конус света медленно прошел по кухне к двери на балкон у южной стены. Стекла задребезжали от шума мотора грузовика. — Мусорный фургон, наверное, — сказал Ингвар и еще раз переспросил: — Последнее?

Если б он не был таким уставшим, он, наверное, заметил бы, что Ингер Йоханне задержала дыхание. Если б он смотрел на нее вместо того, чтобы наблюдать за машиной, разъезжающей по ночам, он заметил бы, что ее рот приоткрыт и губы побледнели. Он бы увидел, что она сидит, застыв как каменная, то и дело поглядывая то в сторону входной двери, то в сторону детских.

Но Ингвар стоял у окна, повернувшись спиной к Ингер Йоханне.

— Машина выпускников, — сказал он разочарованно, когда шум мотора исчез в направлении улицы Хёугес. — В феврале! Они начинают все раньше и раньше.

Он помолчал, потом сел на диван напротив Ингер Йоханне.

— О чем было последнее дело? — в третий раз повторил он.

— Там убийство не удалось. Уоррен просто приводил его в пример, потому что...

— Кого пытались убить, Ингер Йоханне?

Она потянулась за пустыми чашками и встала. Он задержал ее, когда она проходила мимо.

— Какая разница? Преступление не совершилось.

Движение, которым она высвободилась из его рук, было слишком резким.

— Кого пытались убить, Ингер Йоханне? — настаивал Ингвар. — Он с удивлением услышал хлюпающий звук посудомоечной машины. Отогнул манжет и посмотрел на часы — скоро половина второго. Ингер Йоханне гремела ящиками и дверцами шкафов. — Ради всего святого, что ты делаешь? — спросил он, направляясь в кухню.

— Убираю, — отрывисто ответила она.

— Ага, — сказал он, указывая на настенные часы. — Ты, я смотрю, освоилась в частном доме.

— Это дом на две семьи, — проворчала она. — Не думаю, что его можно считать частным домом.

Ящик со столовыми приборами с грохотом упал на пол. Ингер Йоханне стала на четвереньки и принялась собирать вилки, ножи и ложки.

— Отца семейства, — сказала она, не поднимая головы, — обвинили в мошенничестве: страховая компания подала иск, считая, что он сам поджег свой дом, чтобы получить страховку. И он поджег... дом полицейского. Следователя. Когда вся семья спала.

— Иди сюда. — Он обнял ее уверенно и нежно и приподнял, как она ни вырывалась. — Никто не подожжет этот дом, — прошептал Ингвар ей на ухо. — Я никому никогда не позволю поджечь наш дом.

12

В течение нескольких веков люди ходили по узким улицам между низкими, покосившимися, цепляющимися друг за друга домами. Лестницы вились вдоль узких переулков. Ноги обивали каменные ступени — в одном и том же месте, год за годом — и оставили гладко отполированную тропинку, на которую она присаживалась несколько раз, чтобы передохнуть. Блестящие углубления холодили пальцы. Она прижала их ко рту и почувствовала соленый привкус на кончике языка.

Она прислонилась к южной стене. В серо-голубой дымке небо и море сливались. Горизонта не было, была только бесконечная перспектива, от которой у нее кружилась голова. Даже здесь, на вершине холма, не было ветра. Влажное марево окружало средневековый город Эз-сюр-Мер.

Она была одна. Летом, должно быть, здесь просто невозможно находиться. Даже сейчас, когда ставни и двери магазинов были по-зимнему неприветливо закрыты, было понятно, сколько же туристов бывает здесь летом. Сувенирные лавки стояли стена к стене, и на тех крошечных площадях, которые иногда встречались в центре, она замечала царапины от ножек стульев и бесчисленные окурки между камнями брусчатки. Прогуливаясь в одиночестве вдоль стены к морю, она представляла себе звуки, которые издают орды туристов, приезжающих сюда в летнюю половину года — курлыкающие японцы и шумные румяные немцы.

Она постепенно становилась настоящей странницей. Находила потайные тропы и училась избегать главных улиц с их отсутствием тротуаров и опасным для жизни, вечно грохочущим транспортом.

Новое полупальто с капюшоном — дафлкот от Барберри — было теплое и не слишком тесное. Она купила его в Ницце, вместе с тремя парами брюк, четырьмя джемперами, кучей рубашек и костюмом, который она вряд ли когда-нибудь решится надеть. Когда она приехала во Францию, перед самым Рождеством, у нее было с собой две пары туфель. Теперь они лежали в мусорном ящике на улице. Вчера вечером она решительно сунула их в целлофановый пакет и выбросила, хотя одна из пар была куплена всего полгода назад. Туфли были солидные, коричневые — практичная обувь, которая лучше всего подходит женщине средних лет.

Теперь на ней бежевый дафлкот и удобные ботинки «Кампер». Продавщица в магазине нисколько не удивилась, когда она решила их померить. Рядом с ней, на ярко-желтом пуфике, сидел молодой человек лет восемнадцати и мерил ботинки такой же модели. Он приветливо улыбнулся, поймав ее взгляд, и одобрительно кивнул. Она купила две пары. Они прекрасно сидели на ноге.

Она много ходила пешком. Так легче было думать. Именно в течение долгих, требовавших выносливости прогулок вдоль моря и в горах она по-настоящему почувствовала, что живет. Время от времени, обычно по вечерам, когда она возвращалась домой, она ощущала физическую усталость — как благословенное напоминание о собственных силах. Она могла снять одежду и ходить по дому голой, видя в оконных стеклах подтверждение тех изменений, которые с ней произошли. Она пила вино, но никогда не перебирала. Наслаждалась вкусом пищи — и когда готовила сама, и когда заходила в ресторан, где ее узнавали. Ее всегда теперь узнавали, вежливые официанты пододвигали ее стул и помнили, что она любит выпивать бокал шампанского перед едой.

В последние дни она чувствовала, что благодарна жизни.

Она вела машину без остановок от Копенгагена, где та стояла на парковке, пока она ездила на пароме в Осло и обратно. В списке пассажиров норвежского парома она фигурировала как Ива Хансен и ни разу не выходила из своей каюты. Провела ночь в гостинице, причем отлично выспалась — даже не устала потом, просидев тридцать пять часов за рулем. Когда она останавливалась ненадолго, чтобы заправиться или пообедать в трактире в немецкой деревне или в поселке у Рейна, она, конечно, чувствовала напряжение в мышцах и суставах. Но спать ей не хотелось.

Она отдала машину марокканскому официанту из «Кафе де ля Пэ». Он получил достойное вознаграждение за неудобства, связанные с тем, что арендовал машину на свое имя. Он, может быть, не совсем поверил ее объяснениям, будто она была ужасно простужена, когда ей нужна была машина, и хотела бы избежать поездки в Ниццу и обратно. Но так как он собирался обратно в Марокко, работать в новом ресторане, который открыл его отец, он взял деньги с улыбкой, не задавая лишних вопросов.

Потом она пошла домой. Заснула в ту же секунду, как только вытянулась на прохладных простынях, и спала без всяких сновидений одиннадцать часов.

Все эти годы, полные скрупулезного планирования, основательных и тщательных исследований, она все равно не находила в работе другой радости, кроме осознания того, что это ее работа. Она должна была делать то, за что ей платили. Она была умна и потому сумела избежать провалов. Никто не мог сказать, что она сделала ошибку, схалтурила, проявила безответственность или пошла по пути наименьшего сопротивления.

Несмотря ни на что, она была рада этим годам, когда она не жила.

Они дали ей знания и опыт.

Хотя картотека осталась в Норвегии, она помнила достаточно. Массивный стальной шкаф хранил наблюдения за людьми, которых она исследовала. Известными и неизвестными. Знаменитости и звезды бок о бок с почтальоном из Отта, который всегда совал в ее почтовый ящик кучу рекламных проспектов, хотя на двери была наклейка, сообщавшая, что реклама здесь крайней нежелательна. Она регистрировала слабости и привычки людей, изучала их желания и потребности, складывала их любовную жизнь, тайны и схему передвижений в папки и хранила все это в большом сером металлическом шкафу.

Она не халтурила. Секрет ее профессии был в знаниях. Память никогда ей не изменяла.

Мертвые годы не были потеряны даром, теперь она даже за них благодарна. Она может собрать винтовку AG3 с завязанными глазами и завести украденную машину за тридцать секунд. Ей потребовалось бы меньше недели, чтобы раздобыть фальшивый паспорт. Она располагает такими сведениями о скандинавском рынке героина, которые полиция одобрила бы уважительным кивком. Она знает таких людей, которых никто больше не хочет знать, и знает их хорошо, — но никто из них не знает ее.

Похолодало. Коварный ветер дул со стороны гор, разгоняя легкий туман. Дафлкот защищал от ветра не слишком хорошо, и она поспешила вниз по горной тропинке. Слишком холодно, чтобы идти пешком до дома. Если автобус придет по расписанию, она поедет на нем. Если же нет, она всегда может позволить себе такси.

В последнее время она стала более расточительна.

Она заметила в небе на севере какое-то пятно. Пригляделась: это был оранжевый параплан.

Еще один параплан, красный с желтым, с зеленой надписью, которую невозможно было разобрать, появился из-за вершины горы. Внезапный порыв ветра сбил параплан, и он скользил вниз пятьдесят-шестьдесят метров, прежде чем человеку удалось справиться с управлением и медленно спланировать в долину.

Она проводила его взглядом и тихо засмеялась.

Они считают, что бросают вызов судьбе.

Экстремальные виды спорта всегда ее немного раздражали, в первую очередь потому, что она считала людей, которые ими занимаются, нелепыми. Конечно, не всем суждено жить интересно, наоборот, абсолютное большинство из шести миллиардов людей, населяющих Землю, львиная доля европейцев и практически все норвежцы влачат бедное событиями существование. Не важно, заключается ли борьба за существование в том, чтобы найти достаточно еды для выживания, в поиске лучшей работы или в покупке самой дорогой машины в своем районе — существование все равно остается пустым и тривиальным. В стремлении отчаянной избалованной молодежи бросить вызов смерти, прыгая с вершин скал или разгоняясь на машинах до сумасшедшей скорости, она видела симптомы того западного декаданса, который всегда презирала.

Отвратительно!

Они страдают от скуки, потому что считают, что заслуживают чего-то другого, лучшего, чем жизнь, на которую обречено большинство, — этот незначительный промежуток времени между рождением и смертью.

Они уверены, что могут убежать от бессмысленности существования, думала она. Бросаясь с Троллвегген на параплане из ненадежного текстиля. Пересекая полюс. Покоряя вершины. И не замечают скуки, хотя она преследует их, одетая в серое, издевательски улыбаясь. Они ее не видят, пока не приземлятся, пока не вернутся домой. Потом они повторят успех, придумают что-то новое, все более и более опасное, более и более рискованное, пока наконец-то не поймут, что жизнь не отвечает на вызовы, или не найдут смерть в попытке доказать обратное.

Парапланеристы собирались садиться на склон, засаженный рядами срезанной под корень лозы. Ей казалось, что она слышит их смех. Воображение, конечно, — ветер дует не в ее сторону, и расстояние слишком велико. Но видимость отличная, и она рассмотрела двух мужчин, которые восторженно хлопали друг друга по спине. Две женщины выбежали с террасы на склоне, радостно размахивая руками.

Она испытывала решительное отвращение к этой случайной игре со смертью.

Спортсмены рискуют только жизнью.

Смерть — это всего лишь приятное окончание скуки. Смерть украшает человеческую репутацию, потому что язык некрологов — неумеренное восхваление, а не правда. Если умираешь молодым, жизнь не успевает надоесть, а человек не успевает состариться, стать некрасивым, жирным или отощавшим. Тому, кто не состарился, остается трагический памятник, приукрашенное, смиренное повествование, где грустное становится интересным, а уродливое красивым.

Вегард Крог, подумала она, прикусив язык.

Она не хотела больше о нем читать. Статьи были лживые. Журналисты и знакомые, друзья и члены семьи вносили свой вклад в создание портрета деятеля искусств Крога. Бескомпромиссного, прямолинейного борца за все настоящее и правдивое. Яркой личности, храброго солдата, несшего нелегкую службу на страже настоящей культуры.

Она громко выругалась и легко побежала по тропинке. Автобус, мигая, собирался отъехать от остановки, но остановился, поджидая ее. Она заплатила и устало опустилась на свободное место.

Скоро она вернется в Норвегию. Навсегда.

Из дома в Вильфранше ей придется выехать. Контракт продлен только до первого марта. Меньше чем через неделю она станет бездомной — если не вернется в Норвегию.

Она представила себе квартиру, со вкусом обставленную и слишком большую для одного человека. Только стальной шкаф в спальне нарушал тот мягкий стиль, который она скопировала из журнала по оформлению интерьеров. Большинство вещей было куплено в «ИКЕА», но попадались и эксклюзивные предметы обстановки.

Она — хозяйка — не подходит к своей норвежской квартире.

У нее редко бывают гости, и ей не нужно так много места. Почти все время дома она проводит в беспорядке рабочей комнаты, поэтому ей мало радости от того, насколько хороша остальная часть квартиры. Она никогда не чувствовала себя там дома, жила, как в безликом гостиничном номере. Она часто ездила по Европе, и ей приходилось жить в номерах, которые были теплее и уютнее, чем ее собственная гостиная.

Она — по большому счету — не подходит и Норвегии. Норвегия не для таких, как она: идея равенства ее душит. Она чувствовала свое отторжение от узколобой элиты. Норвегия не достаточно велика для такой фигуры, как она; никто не знает, какая она на самом деле, и поэтому она защищена анонимностью, невидимостью. Они не хотят ее увидеть. Она же, в свою очередь, не хочет им показываться.

Автобус ехал на запад. Подвеска у него была слишком мягкая, ее затошнило; пришлось прикрыть глаза.

В попытке рискнуть жизнью нет никакого подвига. Опасность, которой подвергаются альпинисты и воздушные акробаты, гребцы в утлых лодках, переплывающие Атлантику, и мотоциклисты, делающие головокружительные трюки перед публикой, восторженно ждущей, когда же произойдет катастрофа, — эта опасность ограничена временем, которое занимают подобные упражнения: три секунды или восемь недель, минута или, может быть, год.

Она рискует всегда — всей своей жизнью. Никогда не приземляться, никогда не достигать цели — вот что дает истинную остроту ощущений, а они-то и делают ее уникальной. С каждым днем риск возрастает — именно этого она и хочет. И еще опасность, опасность, которая никогда не исчезает, вечная и животворная: опасность быть пойманной и разоблаченной.

Она прислонилась лбом к стеклу. Вечерело. Вдоль набережной зажигались фонари. Легкий дождь делал асфальт темнее.

Ничто не указывает на то, что они приближаются. Несмотря на те следы, которые она оставила, на то открытое приглашение в систему, которую она выбрала, полиция бродит в потемках. Это ее раздражает и внушает уверенность в необходимости продолжения. Конечно, нехорошо, что у этой тетки как раз родился ребенок. Время было выбрано не совсем удачно, она знала это уже тогда, когда все начинала, но ведь и у ее способности управлять ситуацией есть все-таки какие-то границы.

Может, и хорошо вернуться домой. Быть ближе ко всему.

Пойти на больший риск.

Автобус остановился, она вышла. Дождь стал проливным, и она бежала всю дорогу до дома. Был вечер вторника, двадцать четвертое февраля.

13

— Существует «мозговой центр», кто-то стоит за всеми этими убийствами, — сказал Ингвар Стюбё, накладывая себе большую порцию курицы в йогуртовом соусе. — Это ее последняя теория. Я не знаю, что и думать. — Он улыбнулся с полным ртом.

— Как это? — спросил Зигмунд Берли. — То есть кто-то вынуждает других убивать? Заставляет их? — Он держал кончиками пальцев кусок лепешки и скептически его разглядывал. — Это лепешка, что ли? — поинтересовался он.

— Лепешка наан, — сказал Ингвар. — Попробуй, вкусно. Теория не такая уж сумасшедшая. Даже вполне логичная. В каком-то смысле. Если мы исходим из того, что Матс Бохус убил только Фиону Хелле, но не двух других, тогда естественно будет верить, что за всем этим кто-то стоит. Направляющая рука. Кто-то, имеющий мотив высшего порядка, так можно сказать. Но в то же время...

Зигмунд жевал и жевал, не в силах проглотить кусок.

— Да черт тебя побери, Зигмунд! — прошептал Ингвар, наклоняясь к столу. — Можно подумать, ты первый раз в индийском ресторане! В Норвегии их пооткрывали уже лет тридцать назад! Ты ведешь себя так, как будто у тебя во рту кусок змеиного мяса. Это хлеб, Зигмунд. Всего лишь хлеб.

— А вот этот вот никакой не индиец, — сказал Зигмунд, кивая на официанта, мужчину среднего возраста с ухоженными усами и теплой улыбкой. — Он паки.

Ингвар стукнул ручкой ножа по столу.

— Перестань! Я многим тебе обязан, Зигмунд, но это не значит, что я должен такое выслушивать. Я же тысячу раз просил, хватит быть таким проклятым...

— Пакистанец, я имел в виду, пакистанец. Извини. Но он правда пакистанец. Не индиец. А мой желудок не выносит столько специй. — Зигмунд драматически схватился за живот, и на его лице появилась преувеличенная гримаса страдания.

— Ты заказал не острые блюда, — проворчал Ингвар, накладывая себе еще раиты. — Если ты не можешь съесть это, ты не сможешь съесть и ягненка в капусте. Ешь.

Зигмунд подцепил на вилку маленький кусочек. Поколебался. Медленно поднес вилку ко рту. Начал жевать.

— У меня пока не получается сложить картинку, — сказал Ингвар. — Это так... не по-норвежски. Не по-европейски. Трудно представить, что кто-то может использовать несчастных людей как пешки в страшной игре.

— Теперь ты перестань, — сказал Зигмунд, проглотил и довольно бойко отправил в рот новую порцию. — Кончилось золотое время. Я имею в виду с криминальной точки зрения. Все очень даже по-норвежски. Ситуация у нас ничем не лучше, чем в других местах, и уже давно. Это же все эти... — Он запнулся, подумал немного и продолжил: — ...русские. И эти чертовы бандиты с Балкан. Эти парни, знаешь ли, потеряли всякий стыд. У них черт в заднице. — Взгляд Ингвара заставил его поднять руки. — Нет никакого расизма в том, чтобы говорить чистую правду, — горячо стал он оправдываться, хотя Ингвар продолжал молчать. — Эти люди такие же, как мы! Та же раса и все такое. Но ты же сам знаешь, как...

— Стоп! В этом деле нет никаких иностранцев. Все жертвы норвежцы. Все даже блондины. Это касается и того единственного несчастного виновного, которого мы пока нашли. Забудь о русских. Забудь о Балканах. Забудь ради... — Он вздрогнул и схватился за щеку. — Прикусил щеку, — пробормотал он. — Больно!

Зигмунд придвинул стул поближе к столу. Он положил салфетку на колени и взялся за вилку и нож так, будто собирался начать обед с начала.

— Признай, что в лекции Ингер Йоханне приятного было мало, — сказал Зигмунд. Упреки Ингвара оставили его равнодушным. — В этом есть что-то от «Секретных материалов». Управление поступками людей, все такое. Что ты об этом думаешь?

— Ничего пока не надумал, — признался Ингвар.

— Но дальше-то что?

— Ну, это может быть просто совпадением.

— Совпадение! — фыркнул Зигмунд. — Само собой! Твоя жена слушает тринадцать лет назад на другом конце земного шара историю о символических убийствах, и вот те же самые способы убийства, та же самая символика всплывает в Норвегии в две тысячи четвертом году! Трижды! Совпадение?

Как же, как же.

— Тогда, может, у тебя есть объяснение? Ты же смотришь «Секретные материалы».

— Их больше не показывают. И к концу они стали чересчур уж заумными.

— Ну хорошо, а ты что об этом думаешь?

Ингвар наложил себе еще порцию из маленькой чугунной кастрюли. Рис прилип к ложке, и он потряс ею в воздухе. Белый вязкий комок со шлепком упал на тарелку. На рубашке появилось красное пятно от соуса.

— Я думаю, должен быть какой-то черт, — спокойно сказал Зигмунд, — который слышал ту же самую лекцию. Посмеялся над ней. Поиграл с мыслью о том, как он может поиграть с нами.

У Ингвара по спине пробежали мурашки.

— Хорошо, — проговорил он, прекращая жевать. — И что дальше?

— Символика слишком навязчивая. В оригинальных делах убийцы были довольно недалекие, по крайней мере, исходя из того, что ты сейчас рассказал. Идиоты выбирают очевидную символику. Но тот, кого мы ищем, совсем не идиот. — Улыбка Зигмунда стала почти детской, он видел новое, незнакомое ему раньше одобрение в узких глазах Ингвара. — Если мы исходим из того, — продолжил Зигмунд, — что Ингер Йоханне права и что есть кто-то, кто дергает за ниточки, заставляя людей убивать... — Морщина расколола его сросшиеся брови. — ...Мало того, убивать особым образом, то мы совершенно точно не говорим о человеке с ограниченными возможностями. Наоборот.

Наступила тишина. В ресторане не было других посетителей. Официант исчез где-то в глубине зала. Только приглушенная восточная мелодия доносилась из колонок, висящих в противоположном конце помещения. Она напряженно скрежетала на высоких нотах.

— Так! — одобрительно сказал в конце концов Ингвар, поднимая стакан с водой. — Ты все неплохо объяснил. Но если этот мистер Икс слышал ту же самую лекцию, значит, мы говорим о ком-то, кого Ингер Йоханне знает по...

— Нет, — перебил Зигмунд и отломил еще кусочек лепешки. — Я, конечно, ходил в полицейскую школу давным-давно, но что-то я все еще помню. Лекции повторялись из года в год. Преподаватели просто переворачивали стопку бумаг. Я брал конспекты у товарища, который был на курс старше меня. Один к одному. А хлеб вкусный, кстати.

— Ешь-ешь, — сказал Ингвар. — Ты забываешь, что мы говорим не просто о каком-то там преподавателе. Уоррен Сиффорд — это легенда. Он бы не...

— Как будто хорошие преподаватели в этом отношении чем-то лучше плохих, — перебил Зигмунд, рассматривая нож, прежде чем отрезать кусочек мяса. — Наоборот: если лекции нравились слушателям, причин как-то их менять еще меньше. Студенты приходят и уходят, преподаватели остаются. Ты с ним связался?

— С Уорреном?

— Да.

— Нет. Если ты больше не хочешь есть, я могу...

— Пожалуйста-пожалуйста. — Зигмунд пододвинул к нему тарелку.

— Полномочия ФБР, мягко говоря, изменились после одиннадцатого сентября, — сказал Ингвар. — Теперь главное внимание уделяется борьбе с террором. Найти Уоррена оказалось сложнее, чем мы думали. Раньше я мог поднять трубку и услышать его голос через тридцать секунд. А теперь... — Он пожал плечами. — Думаю, он в Ираке.

— В Ираке? А что он там делает? Фэбээровцы же работают только на своей территории, в Штатах?

— В принципе да. На самом деле... — Ингвар снова пожал плечами. — Он с его знаниями очень пригодится им в этом кромешном аду.

— А что он, собственно, такого знает?

Ингвар громко рассмеялся и вытер рот накрахмаленной салфеткой:

— Спроси лучше, чего он не знает. У него докторская степень по социологии. Кроме того, он юрист. Но важнее всего то, что он связан с лучшей полицейской организацией в мире вот уже тридцать лет. Он профессионал.

— И теперь он, значит, в Ираке.

— Я не настаиваю на том, что он в Ираке, — поправил Ингвар. — Однако я бы не удивился, учитывая, каково американцам там сейчас приходится, если им нужны лучшие люди. И из ФБР в том числе. Но я пока не отказался от надежды с ним связаться.

Официант вернулся. Он вежливо воздержался от комментариев по поводу того, что перед Ингваром стояли обе тарелки.

— Еще чего-нибудь выпьете?

— Воды, — кисло отозвался Зигмунд, ставя локти на стол.

— Да, спасибо, — улыбнулся Ингвар и похвалил еду. — Мне, пожалуйста, минеральной воды. Спасибо. — Он пощупал кончиком языка ранку на щеке. — Болит, — пожаловался он.

— Ты веришь в мою теорию? — спросил Зигмунд. — То есть в теорию Ингер Йоханне?

Ингер ответил, растягивая слова:

— Я не могу... представить, как это возможно — таким образом управлять людьми. С другой стороны...

Официант разлил воду по стаканам, улыбнулся и отошел.

— А может быть, я просто не отваживаюсь поверить, — признал Ингвар и сделал глоток. — Если вы правы, значит, расследование станет... еще более сложным. Это значит, помимо прочего, что тот, кто за всем этим стоит, может быть вообще никак не связан с жертвами. Только с убийцами. И у нас до сих пор есть только один подозреваемый.

— И тот совершенный придурок из психушки, — вздохнул Зигмунд. — Занесенная вилка Ингвара заставила его быстро прибавить: — Я хотел сказать, душевнобольной из психиатрической лечебницы. Что, по-твоему, мы должны делать? Следовать этой... теории?

— Мы должны по крайней мере иметь ее в виду. Поскольку мы в любом случае должны продолжать искать связи между тремя жертвами, мы не переработаем особо, если включим в картину и Матса Бохуса.

— Что-то я не совсем понимаю. Его никто не убивал, он...

— Если вы с Ингер Йоханне правы, то он единственная зацепка, которая у нас есть. Если мы ищем связь между Фионой Хелле, Вибекке Хайнербак и Вегардом Крогом, мы должны узнать также, есть ли какая-то связь между Матсом Бохусом и двумя последними. Long shot, [14] но все-таки. Проблема в том, что с Матсом Бохусом больше нельзя разговаривать. Он совершенно не в себе. Последний допрос в субботу его добил. Доктор Бонхеур был прав. И теперь нам приходится расплачиваться: парня перевели в закрытое отделение. Будет не так легко узнать, с кем он, если можно так сказать, контактировал. — Он сунул в рот последний кусок хлеба. — Ну вот, наелся, — пробормотал он. — Пойдем?

— Может, кофе? — предложил Зигмунд.

— Я бы не советовал. Кофе здесь не совсем такой... — Зазвонил телефон. Ингвар выудил его из кармана, подавая знак официанту, что они хотят расплатиться. — Стюбё, — коротко сказал он.

Когда через полторы минуты он закончил разговор, в течение которого не произнес ничего, кроме «да» и «да?», он выглядел откровенно взволнованным. Глаза казались уже, чем когда-либо, и у рта появилась усталая складочка.

— Что такое? — спросил Зигмунд.

Ингвар заплатил и поднялся из-за стола.

— Что, черт побери, случилось? — нетерпеливо повторил Зигмунд, когда они вышли из ресторана на Арендалсгате. Рядом прогрохотал автобус.

— Тронд Арнесен соврал, — сказал Ингвар и пошел к машине, припаркованной у старых фабричных зданий.

— Что?! — закричал Зигмунд и побежал за ним.

Грузовик, издававший оглушительный шум, остановился на красный свет.

— Тронд Арнесен не такой безобидный, как я думал, — прокричал Ингвар в ответ. — У него одновременно с Вибекке был еще и другой роман.

Зажегся зеленый, грузовик рванул с места и исчез в направлении Торсхова.

— Что?

— С мужчиной, — сказал Ингвар, перебегая улицу. — С молодым парнем.

— А я всегда говорил, — Зигмунд прибавил шагу, чтобы не отставать от коллеги, — никогда нельзя доверять голубым.

У Ингвара не было сил отвечать. До сегодняшнего дня он твердо верил в невиновность Тронда Арнесена.

Ингер Йоханне проснулась, оттого что кто-то поднимался по лестнице. Страх разлился по телу. Рагнхилль лежала на ней, в ложбинке между левой рукой и телом, и крепко спала. За окном все еще было светло. Наверное, сейчас еще день. Как долго она спала? Шаги раздавались все ближе.

— Ты спишь? Хорошо. — Мама улыбнулась и подошла к дивану.

— Мама, — простонала Ингер Йоханне. — Как ты меня испугала! Ты не могла позвонить?

— Могла, — уверенно сказала мама. Ингер Йоханне только сейчас заметила, что она не сняла верхнюю одежду. — Я позволила себе смелость взять те запасные ключи, которые вы у нас оставили. А если честно, я боялась, что ты мне не откроешь, если я просто позвоню, а выглянешь из окна на кухне и увидишь, что это я.

— Я бы, конечно... — Ингер Йоханне пыталась подняться с дивана так, чтобы не разбудить Рагнхилль.

— Нет, хорошая моя, ты наверняка бы не открыла. Ты долго спала?

Ингер Йоханне посмотрела на часы на запястье.

— Двенадцать минут, — зевнула она. — Ты что-то хотела?

— Отдыхай, — сказала мама и проскользнула на кухню.

Она шумела, открывая шкафы и выдвигая ящики. Дверь холодильника открывалась и закрывалась. Ингер Йоханне слышала звон бутылок и глухой звук открываемой морозилки. Она неуверенно встала.

— Что ты делаешь? — раздраженно спросила она.

— Собираюсь, — ответила мама.

— Куда?

— Хорошо, что у тебя так много сцеженного молока. Вот так... — Она оборачивала каждую замороженную бутылочку газетной бумагой.

— Мама, ради всего святого, что ты делаешь?

— Будь хорошей девочкой и найди ее одежду. То, в чем она спит. Подгузники. А, нет, их папа уже купил. «Либеро», правильно? Собери небольшую сумку. И положи, пожалуйста, несколько сосок.

Ингер Йоханне попробовала переложить ребенка по-другому. Девочка заморгала глазами и захныкала.

— Я не отдам тебе Рагнхилль, мама.

— Отдашь, можешь не сомневаться.

Мама начала складывать тщательно завернутые бутылочки в мягкую сумку-термос с логотипом «Кока-кола».

— Об этом и речи быть не может.

— Послушай меня, Ингер Йоханне. — Мама резко закрыла молнию на сумке и поставила ее на кухонный стол. Пригладила седые волосы, поймала взгляд дочери и заявила: — Это вообще-то решаю я.

— Ты не можешь...

— Помолчи. — Тон был резкий, но говорила она тихо, Рагнхилль не проснулась. — Я прекрасно знаю, что ты считаешь меня безнадежной, Ингер Йоханне. Мы не всегда были лучшими в мире друзьями. Но я твоя мать, и я далеко не такая дура, как ты думаешь. Я не просто поняла за ужином в воскресенье, что ты смертельно устала, но заметила кое-что, что я не могу истолковать иначе, чем... страх.

Ингер Йоханне набрала в грудь воздуха, собираясь начать протестовать.

— Да помолчи ты, — заторопилась мама. — Я не собираюсь спрашивать, чего ты боишься. Ты все равно никогда ничего мне не рассказываешь. Однако я собираюсь помочь тебе выспаться. Заберу с собой внучку, а ты ляжешь спать. Сейчас... — Она поискала глазами настенные часы. — Половина третьего. Я попросила Исака забрать Кристиане из школы. Ингвар говорит, что будет работать допоздна. Он переночует у нас, чтобы тебе не мешать. Ты... — Ее палец дрожал, когда она указывала на Ингер Йоханне. — Ты немедленно ляжешь спать. Ты не настолько глупа, чтобы не понимать: Рагнхилль у меня в безопасности. У нас. Ты можешь спать все это время. Можешь, если хочешь, читать всю ночь, если это тебя может сейчас развлечь. Но я думаю... Ну-ну, маленькая моя!

Ингер Йоханне уткнулась в спеленутого младенца, почувствовала приятный запах чистой одежды и всхлипнула. Мама погладила ее по голове и осторожно забрала у нее Рагнхилль.

— Ты ужасно устала, — сказала мама. — Иди ложись, я сама все найду.

— Я могу... Ты не можешь...

— Я вырастила двоих детей. Сдала экзамен в школе домоводства и всю жизнь занималась домом и семьей. Я могу посидеть с младенцем одну-две ночи.

Послышались уверенные шаги по паркету — это мама пошла в детскую. Ингер Йоханне хотела побежать за ней, но у нее не было сил.

Спать. Долго-долго спать.

Она чуть было не легла прямо на пол. Вместо этого она заставила себя взять со стола полупустую бутылку с водой. Напилась и потащилась в спальню. У нее едва хватило сил раздеться. Постельное белье прикоснулось к коже. В комнате было холодно, а одеяло такое теплое! Несколько минут она слышала, как мама ласково лепечет с младенцем. Шаги, которые приближались и удалялись, из ванной в кухню, в комнату Рагнхилль.

— Крем, — пробормотала Ингер Йоханне. — Не забудь крем, чтобы смазывать попку.

Но она уже спала и проснулась только через шестнадцать часов.

— Я не такой, — с отчаянием сказал Тронд Арнесен. — Я не такой на самом деле!

На столе между ним и инспектором криминальной полиции Ингваром Стюбё лежали пять изящных конвертов, скрепленных резинкой. Все письма были адресованы Ульрику Гёмселюнду. Те же печатные буквы украшали первую страницу еженедельника, лежавшего рядом со стопкой писем.

— Тронд Арнесен, — прочитал Ингвар и указал на верхний конверт. — У тебя очень характерный почерк. Мы, я думаю, можем согласиться, что в графологической экспертизе нет необходимости, правда? Левша?

— Я правда не такой! Вы должны мне верить!

Ингвар качался на стуле, заложив руки за шею. Погладил большими пальцами складки кожи. Жесткая щетина царапала пальцы. Спинка стула ритмично ударяла по стене. Он молча изучал молодого человека. Лицо было абсолютно спокойным, как будто он ждал чего-то и скучал.

— Вы должны мне верить, — настаивал Тронд. — Я никогда не спал ни с какими... с другими мужчинами. Честное слово! И в тот вечер это был самый последний раз! Я собирался жениться, и...

Крупные слезы покатились по его лицу. Из одной ноздри свисали сопли. Он вытирал лицо рукой и никак не мог перестать плакать. Его плач был похож на рыдания маленького ребенка. Ингвар качался и качался. Стул ударял в стену. Вам. Вам. Вам.

— Вы не могли бы перестать? — попросил Тронд. — Пожалуйста.

Ингвар продолжал качаться, не произнося ни слова.

— Я так напился, — всхлипывая, сказал Тронд. — Я был смертельно пьян уже в девять вечера. Я давно не видел Ульрика, поэтому... Около половины одиннадцатого мне понадобилось подышать. Я вышел из паба, и у меня немного прояснилось в голове. Ну и там было не так далеко. До улицы Витфельдс. И вот...

Передние ножки стула Ингвара со стуком опустились на пол. Молодой человек резко дернулся. Пластиковый стаканчик с водой, из которого он пил, опрокинулся. Полицейский рванул к себе письма. Он снял резинку и еще раз просмотрел конверты, не открывая их. Потом осторожно скрепил и сунул пачку в серую папку с документами. Тронд не узнавал приветливого полицейского, каким тот был на следственном эксперименте. В его глазах невозможно было ничего прочесть, и он так мало говорил.

— Это было так трудно... рассказать... — робко проговорил Тронд, судорожно дыша. — Ульрик... Я собирался! Я хотел рассказать всю правду, но когда я понял, что вы считаете, что я был в кабаке весь вечер, то я подумал... Вы не можете что-нибудь сказать? — жалобно спросил он, резко наклонился вперед и уперся ладонями в крышку стола. — Хоть что-нибудь?

— Говорить здесь должен ты.

— Но мне нечего! Я правда ужасно жалею, что не рассказал все сразу, но я... Я любил Вибекке! Я ужасно по ней скучаю. Мы должны были пожениться, и я был так... Вы мне не верите!

— Здесь и сейчас не очень важно, во что я верю или не верю. — Ингвар потянул себя за мочку уха. — Но меня очень интересует, как надолго ты уходил с того мальчишника.

— На полтора часа, я же сказал. С половины одиннадцатого до двенадцати. До полуночи. Честное слово. Спросите остальных. Спросите моего брата.

— Они, очевидно, ошибались, когда мы разговаривали с ними в последний раз. Или врали, все вместе. Они утверждали, что ты был там целый вечер.

— Они думали, что я там был. Все напились, и я отсутствовал не так уж долго. Я должен был рассказать все сразу, но я был... это было неудобно. Я собирался жениться.

— Это мы знаем, — резко прервал его Ингвар. — Ты уже несколько раз это повторил. Ты думал, что тебе удастся провернуть это без всяких последствий. — В его голосе зазвучал металл. — Ведь так?

Он поднялся, сложил руки за спиной и прошелся по комнате. Тронд согнулся, наклонил голову и опустил плечи, как будто боялся, что его ударят.

— Что интересно, — сказал Ингвар, — так это то, что ты рассказал, чего мы не знали.

Тронд больше не плакал. Он вытер сопли и слезы уголком рубашки и казался скорее сбитым с толку, чем отчаявшимся.

— Я не совсем понимаю... — удивленно произнес он и посмотрел Ингвару прямо в глаза. — Вы наверняка говорили с Ульриком...

— Ты ошибаешься, — уверил его Ингвар. — Ульрик не хочет с нами разговаривать. Он сидит в камере в главном отделении в Грёнланде и помалкивает. У него, конечно, есть на это право. Помалкивать. Так что о том, что ты наврал про свое алиби, мы не знали. До сих пор.

— В камере? Что он сделал? Ульрик?

Ингвар остановился в метре от Тронда. Он поставил локоть правой руки на ладонь левой и задумчиво потер переносицу.

— Ну ладно, Тронд, ты все-таки не такой дурак.

— Я...

— Да-да, что ты?

— Честное слово, я не понимаю, о чем вы.

— Ммм. Да? Ты хочешь, чтобы я поверил, что ты, общаясь с Ульриком... более чем близко, я бы сказал... — Ингвар кивнул на папку с документами. Письма немного высовывались из нее. Лицо Тронда побагровело. — Ты ничего не знал о том, что Ульрик употребляет наркотики? Мне очень сложно в это поверить.

Тронд выглядел так, будто перед ним возник сам черт, с рогами и горящим хвостом. Он вытаращил глаза, приоткрыл рот, из носа снова потекло, и он не предпринимал никаких попыток его вытереть. Он пытался что-то сказать, но получались только бессмысленные междометия. Ингвар, не пытаясь ему помочь, задумчиво покусывал костяшки пальцев.

— Наркотики! — выговорил наконец Тронд. — Я даже не подозревал! Клянусь!

— У меня дома есть маленькая дочка, — сказал Ингвар и начал расхаживать взад-вперед длинными шагами от стены до стены в маленькой комнате для допросов. — Ей почти десять, и у нее фантазия, которой можно только позавидовать. — Он остановился и улыбнулся. — Она постоянно врет. Так вот, ты произносишь «клянусь» и «честное слово» даже чаще, чем она. Это, мягко говоря, не придает правдоподобия твоему рассказу.

— Я сдаюсь, — произнес Тронд, и похоже было, что он говорит серьезно; откинулся на спинку стула и повторил: — Я, черт побери, сдаюсь!

Его руки повисли вдоль тела, голова запрокинулась, глаза закрылись, ноги широко расставлены — ну точь-в-точь долговязый тинейджер.

— О том, что Ульрик занимается проституцией ты, конечно, тоже не знал, — сказал Ингвар спокойно, пристально вглядываясь в лицо Тронда, пытаясь уловить малейшие признаки волнения.

Никакого эффекта: Тронд Арнесен сидел с полуоткрытым ртом, широко расставленными коленями и покачивающимися руками.

— Естественно, не самой дешевой, — сказал Ингвар. — Но этого ты, конечно, тоже не мог знать, потому что наверняка никогда ему не платил.

Тронд снова никак не отреагировал. Сидел без движения, даже руки перестали шевелиться. Только подергивание век выдавало его внимание к происходящему. В тесной комнате для допросов слышались только ровное дыхание Ингвара и шум вентиляционной системы.

— Тебе не стоило писать эти письма, — тихо и яростно, сам не понимая, на что злится, сказал Ингвар. — Если б не они, сидел бы сейчас дома. Мы бы тебе сочувствовали. Рано или поздно к тебе вернулось бы желание жить. Ты молодой. Но тебе обязательно нужно было написать эти письма. Не очень-то умно, Тронд.

Я злюсь на него, подумал Ингвар, вынимая алюминиевый футлярчик с сигарой из нагрудного кармана, за мое разочарование. Почему я разочарован? Потому что он врал? Потому что у него были тайны? Но ведь все врут. У всех есть тайны. Нет ни одного человека, в жизни которого не было бы тайного позора, который был бы ничем не запятнан. Я наказываю его не за отсутствие нравственных принципов, для этого я слишком многое видел и слишком многое понял. Я наказываю его за то, что дал себя обмануть. Один раз я решил поверить. Мошенничество, уклончивость и вранье — моя работа. Но в этом парне что-то было. Что-то наивное. Настоящее. Но я ошибся, и наказываю его за это.

Он приоткрыл футляр и понюхал сигару.

Тронд медленно выпрямился на стуле. Глаза были полны слез. Тонкая струйка слюны свисала из левого уголка рта. Он судорожно хватал ртом воздух.

— Я никогда не платил, — прохныкал он, пряча лицо в ладонях. — И не знал, что он берет деньги у других. Я не думал, что у него есть кто-то... кроме меня.

Потом он расплакался. Ничто не могло его утешить: ни осторожная рука Ингвара, похлопывающая его по плечу, ни материнские объятия, когда его испуганная мать через полчаса появилась в участке, ни неловкие мальчишеские объятия брата, помогавшего Тронду сесть на заднее сиденье машины.

— Он давно совершеннолетний, — ответил Ингвар на многочисленные вопросы матери. — Спросите у него самого, в чем дело.

— Но... вы должны сказать... он... это он?..

— Тронд не убивал Вибекке. Можете мне поверить. Он не очень хорошо себя чувствует. Позаботьтесь о нем.

Ингвар продолжал стоять на парковке еще долго после того, как задние фонари на машине Борда Арнесена исчезли вдали. Он вышел без пальто, похолодало, пошел снег. Он молча стоял, не отвечая даже кивками тем, кто выходил из здания и, попрощавшись с ним, усаживался в машину, чтобы ехать домой, к своим семьям, к своим собственным странностям.

В такие моменты он вспоминал о том, как юношеский пыл, с которым он поначалу относился к работе, постепенно исчезал и со временем превратился в приглушенное и возникающее все реже чувство удовлетворения. Он продолжал считать свое дело очень важным. Работа по-прежнему ставила перед ним ежедневные задачи. Он получал проценты со своего большого опыта и понимал, насколько он ценен. Его интуиция с годами работала все лучше. Ингвар Стюбё был из породы старых добрых борцов за правду и справедливость и знал, что никогда не смог бы работать нигде, кроме полиции. И все-таки, когда он теперь раскрывал дело, то не чувствовал больше никакого триумфа, никакой ошеломляющей радости, как бывало в молодые годы.

С возрастом становилось все сложнее мириться с тем, что любое расследование неизбежно сопровождают разочарования и разрушение чужих жизней. Он раскрывал тайны, делал всеобщим достоянием скрытые страницы человеческих судеб, тщательно спрятанные в забытых шкафах.

Следующим летом Ингвару Стюбё исполнится пятьдесят. Двадцать восемь из них он работал полицейским и знал, что Тронд Арнесен не виновен в убийстве своей невесты. За эти годы Ингвар встречал много Трондов Арнесенов, с их слабостями и ложью, обычных людей, которым не посчастливилось, потому что все потаенные уголки их жизни внезапно осветил свет безжалостной правды.

Тронд Арнесен врал, когда ему угрожали, и был уклончив, когда надеялся, что это ему поможет. Он был таким же, как большинство людей.

Снег пошел сильнее, мороз усиливался.

Ингвар думал о том, как хорошо стоять без шапки и пальто под снегом сырой зимой.

Как хорошо замерзать.

Кари Мундаль, бывшая первая леди партии, помедлила немного, любуясь фасадом, прежде чем подняться по каменным ступенькам. Она гордилась штабом партии. В противоположность своему мужу, который считал, что станет ненужным и нелепым старичком, если не будет держаться на расстоянии, фру Мундаль заходила сюда несколько раз в неделю. Как правило, она приходила без какой-нибудь конкретной цели, часто только для того, чтобы оставить пакеты после походов по магазинам в центре Осло. И каждый раз останавливалась на несколько секунд и любовалась отреставрированным фасадом. Она радовалась всем деталям: карнизам вдоль каждого этажа, фигурам святых в нишах над окнами. Особенно ей нравился Иоанн Креститель, который стоял у самой двери и косился в ее сторону; в руках у святого был ягненок — как живой. Кари отдышалась, повернула дверную ручку и вошла внутрь.

— Это я! — прощебетала она. — Я вернулась!

Женщина в приемной, высокая, полная, в очках, которые ей не шли, приветливо улыбнулась. Она приподнялась со стула, глянула вниз и одобрительно кивнула.

— Красивые, — сказала она. — Не жалко ходить в них в такую погоду?

Кари Мундаль посмотрела на свои новые сапоги, кокетливо выставила ногу вперед, повертела носком туда-сюда и прищелкнула языком.

— Жалко, конечно, — ответила она. — Но они мне так нравятся... Милая, как же поздно ты задерживаешься. Тебе пора домой.

— Сегодня вечером так много встреч, — ответила женщина. — Я подумала, будет лучше, если я еще немного здесь побуду. Люди носятся взад-вперед, дверь за собой никто не закрывает. Когда я на посту, все-таки спокойнее.

— Ты фантастически преданный работник, — улыбнулась ей в ответ Кари Мундаль. — Но меня ждать не нужно. Я могу засидеться допоздна. Если что, я буду в Желтой комнате. — Она заговорщически наклонилась над стойкой и прошептала: — Но я бы предпочла, чтобы мне не мешали.

Кари засеменила по полу со спиральным узором; в обеих руках у нее были пакеты. Она, как всегда, взглянула на золотую табличку с партийным девизом и тепло улыбнулась, проходя к лифту.

— Ты нашла все, что я просила? — Кари вдруг остановилась и повернулась в сторону приемной.

— Да, — с готовностью ответила трудолюбивая дама за стойкой. — Все должно быть там. Квитанции и все остальное. Хёге из бухгалтерии еще здесь, так что можете к ней заглянуть. Я ничего не говорила остальным.

— Огромное спасибо, — поблагодарила Кари Мундаль. — Ты просто сокровище.

На широкой лестничной площадке второго этажа, которая выходила в фойе, где горели люстры, покрывая холл мягким желтым светом, уже несколько минут стоял Рудольф Фьорд. Теперь он осторожно отступил к стене и огромной пальме у дверей своего кабинета. Тот ужас, который ему удалось подавить, тот страх, который он похоронил в день, когда получил от партии безоговорочный кредит доверия, возник опять, и он знал, что так будет, хотя и молился о том, чтобы никогда больше его не чувствовать.

— Я рассчитываю на то, что это останется между нами, — услышал он возглас Кари Мундаль, прежде чем щелчок и почти неслышное гудение дали понять, что лифт поднимается наверх.

Вдова Вегарда Крога открыла дверь и нерешительно улыбнулась. Ингвар Стюбё предварительно звонил ей днем и отметил про себя: очень приятный голос. Он представлял себе смуглую женщину, высокую, стройную, может быть, с большим ртом и медленными движениями. Она оказалась маленькой и белокожей. Густые волосы заплетены в две скучные косички. Одета в рубашку, будто совершившую путешествие в машине времени из семидесятых, коричневую с оранжевыми полосками.

— Спасибо, что разрешили мне зайти, — сказал Ингвар, отдавая ей пальто.

Она провела его в гостиную и указала на светлый диван, весь в пятнах. Ингвар подвинул подушку, убрал с дивана книжку, сел и обвел взглядом гостиную. Полки были в беспорядке забиты книгами. Корзина для газет была переполнена, он разглядел два экземпляра «Информасьон» и разорванный номер «Ле монд дипломатик». На грязном стеклянном столике, стоявшем между диваном и двумя непарными креслами, лежала стопка журналов с незнакомыми названиями, на ней стоял немытый бокал с засохшими остатками красного вина.

— Извините за беспорядок, — сказала Эльсбет Давидсен. — В последнее время у меня не было сил убираться.

Ее голос ей не шел. Он был глубокий, с хрипотцой, и простенькие косы казались вовсе смешными. Она не пользовалась косметикой, и у нее были самые голубые глаза, которые Ингвар когда-либо видел. Он понимающе улыбнулся.

— По-моему, у вас уютно, — сказал он не кривя душой. — Кто это? — Он кивнул на литографию над диваном.

— Ингер Ситтер, — пробормотала она. — Хотите чего-нибудь? У меня, правда, все кончилось, но... Кофе? Чай?

— Кофе, пожалуйста, — ответил он. — Если вас не затруднит.

— Ну что вы. Я как раз сварила. — Она вышла за чашками.

— Молоко, сахар? — услышал он с кухни.

— Вообще-то и то и то, — засмеялся он, — но жена мне не разрешает, поэтому черный, пожалуйста.

Когда она вернулась, он заметил, что под мешковатой и сильно поношенной одеждой скрывается прекрасная фигура. Комбинезон не мешало бы постирать, а тапочки наверняка носил Вегард. Но у нее была узкая талия, прямые плечи и красивая длинная шея. Она поставила чашки на столик и разлила кофе, двигаясь плавно и грациозно, как кошка.

— Я, честно говоря, думала, что вы уже признали свое бессилие, — сообщила она инспектору, и это не прозвучало невежливо. — Поэтому я даже не догадываюсь, чего вы от меня хотите. Мой знакомый, он юрист, был удивлен, что вы хотите прийти ко мне домой. — Она загадочно улыбнулась, медленно провела тонким пальцем по левой брови. Взгляд, встретившийся с его взглядом, был почти дразнящим. — Он сказал, что полиция специально вытаскивает людей в участок, чтобы лишить их уверенности. В участке вы на своей территории. Здесь же уверенной себя чувствую я.

— Так очень хорошо, — произнес Ингвар, делая глоток. — Но ваш друг прав. Вы можете сделать вывод: я не собираюсь причинять вам волнений или неудобств. Я, скорее, надеюсь на...

— ...разговор, — подхватила она. — Расследование топчется на месте, а вы из тех полицейских, которые сделают все возможное, чтобы составить как можно более точное представление о происшедшем. Может быть, выслушать чужие мнения, найти новые зацепки, обнаружить факты, которых не заметили раньше.

— Хм, — удивленно сказал он. — Вы недалеки от истины.

— Не я, мой знакомый. Он вас знает. Вы, судя по всему, знаменитость.

Она засмеялась. Ингвар Стюбё поборол искушение спросить, кто ее знакомый.

— Я не могу понять, что за человек был ваш муж, — приступил он к цели своего визита.

— Не называйте его моим мужем, пожалуйста. Мы поженились по одной-единственной причине: из-за ребенка. Называйте его Вегард.

— Хорошо. Я не могу разобраться в том, что за человек был Вегард.

Снова смешок, глубокий и отрывистый.

— Никто не мог.

— Даже вы?

— Даже я. У Вегарда было несколько масок. Это, конечно, можно сказать о большинстве людей, но он был... хуже большинства. Или лучше. Смотря как к этому относиться.

Ирония была очевидной. Ингвара еще раз поразил ее голос. У Эльсбет Давидсен был широкий диапазон, и она с легкостью выражала оттенки чувств изменениями тембра голоса.

— Расскажите о нем, — попросил Ингвар.

— Рассказать о Вегарде... — Она с отсутствующим видом поковыряла дыру на брюках повыше колена.

— Вегард хотел много всего, — начала она, — и сразу. Он хотел быть понятным только элите и узнаваемым толпой, провоцирующим и уникальным. В то же время ему необходимо было признание, которое трудно дается людям, которые пишут эссе и заумные романы.

Теперь настала очередь Ингвара смеяться. Когда он отставил от себя чашку с кофе и снова осмотрел гостиную, он понял, что ему нравится эта женщина.

— У Вегарда был большой талант, — задумчиво продолжала она. — Когда-то. Я бы не сказала, что он его... растратил. Но он... Он слишком долго был «сердитым молодым человеком». Раньше он был полон обаяния, сил. Меня очаровала его бескомпромиссность и сила во всем, за что он брался. Но потом... Время шло, а он все боролся. Он так никогда и не вырос. Он считал, что борется со всеми остальными, и не хотел понять, что со временем стал бороться только с самим собой. Он пинал ногами во все стороны, не понимая, что те, в кого он целится, давно уже ушли дальше. Это стало...

Ингвар обратил внимание на то, что женщина казалась нимало не тронутой жестокой смертью мужа две недели назад. Целесообразная стратегия защиты, подумал он, тем более что она разговаривала с незнакомым полицейским. Теперь он все-таки заметил, что ее нижняя губа дрожит.

— Это было довольно смешно, — сказала она и сглотнула. — Но быть свидетелем этого было немного страшно.

— С кем же он боролся?

Ее рука расслабленно похлопала по выцветшей красной подушке.

— С теми, кто достиг того успеха, которого, по его мнению, он сам заслуживал, — ответила она. — Который, как он считал, у него... украли — в каком-то смысле. У Вегарда была такая классическая поза непризнанного гения: его недооценили, обошли... В то же время... он пытался стать одним из них. Больше всего на свете он хотел быть одним из них.

Она наклонилась вперед, подняла упавший на пол лист бумаги и протянула его Ингвару.

— Это пришло за день или два до его смерти, — сказала она и откинула на спину одну косу. — Я никогда не видела его таким счастливым.

Кремово-желтая открытка была украшена королевской монограммой. Ингвар постарался сдержать улыбку и положил открытку на стеклянный столик.

— Можете смеяться, — грустно сказала она, — но мы ужасно ругались из-за этого приглашения. Я не могла понять, почему для него так важно попасть в эту свору. Если честно, я беспокоилась. Он был заворожен тем, что наконец-то «станет кем-то», как он это называл.

— Вы часто ссорились?

— Да. По крайней мере в последние годы. После того как Вегард откровенно забуксовал и никак не мог больше считаться молодым и обещающим. Нам до развода оставалось... — Она чуть развела большой и указательный пальцы. — Во-о-от столько.

— И вы все-таки хотели ребенка?

— Разве не все хотят?

Он не ответил. Из подъезда донесся шум: что-то тяжелое упало на пол, заспорили два голоса. Ингвару показалось, что говорят на урду.

— В Грёнланде красиво, — сухо заметила она. — Но порой понимаешь, что слишком уж много представителей незнакомых культур. У них, как назло, никогда нет денег, чтобы купить квартиру в новом доме.

Голоса постепенно затихли. Только монотонный шум города проникал сквозь ветхие рамы и заполнял возникшую тишину.

— Если бы вам было нужно, — сказал Ингвар наконец, — выбрать одного врага Вегарда... у которого действительно были причины желать ему зла, кто бы это был?

— Это невозможно, — ответила она не задумываясь. — Вегард ранил стольких и разбросал вокруг себя столько дерьма, что нет никакого смысла искать кого-то одного. К тому же... — Она снова покрутила пальцем в дырке над коленом. Кожа блестела зимней бледностью в окружении синей ткани. — Я не уверена, что он мог кого-то сильно оскорбить. Раньше его критика бывала очень меткой, но в последнее время это было скорее... дерьмо.

— Ну, может, не человек, — не сдавался Ингвар, — может быть, группа людей, у которых было больше, чем у остальных, оснований чувствовать себя обиженными? Журналисты желтой прессы? Звезды телевидения? Политики?

— Авторы детективных романов! — Наконец-то она широко и искренне улыбнулась, показав маленькие белоснежные зубы с щербинкой между передними. На одной щеке появилась ямочка — овальная тень забытого смеха.

— Что?

— Несколько лет назад, когда его выдумки еще удостаивались внимания, он написал пародию на три бестселлера того года. Дурацкую, но ужасно смешную. Он вошел во вкус, это было что-то вроде его товарного знака в течение нескольких лет — ругаться с авторами детективов. Даже в тех ситуациях, когда это было ни к чему. Такой персональный вариант выражения «Вообще-то я считаю, что Карфаген должен быть разрушен».

Выхлопная труба грохотала под окном гостиной. Ингвар слышал, как во внутреннем дворе лает собака. У него болела спина и ломило плечи. Глаза были сухими, и он потер их кулаками, как сонный ребенок.

Что мы делаем, подумал он. Что я делаю? Гоняюсь за тенями и призраками. Ничего не нахожу. Никаких совпадений, никакого сходства, никакой дороги, по которой можно идти. Ни одной невидимой заросшей тропинки. Мы блуждаем в потемках, не находим ничего, кроме новых непролазных чащ. Фиона Хелле была популярной. У Вибекке Хайнербак были политические противники — но никаких врагов. Вегард Крог был смешным донкихотом, который во времена фанатизма, терроризма и настоящих катастроф вел войну с авторами развлекательных книг. Вы подумайте, какой человечище!..

— Мне нужно идти, — сказал он. — Уже поздно.

— Уже? — Она казалась удивленной. — Ну то есть... Конечно.

Она сходила за его пальто и вернулась прежде, чем он выбрался из мягких подушек.

— Мне очень жаль, — извинился Ингвар, надевая пальто, — что так все получилось.

Эльсбет Давидсен не отвечала. Она молча шла перед ним к выходу.

— Спасибо, что разрешили мне прийти, — еще раз поблагодарил Ингвар.

— Вам спасибо, — серьезно сказала Эльсбет Давидсен и протянула ему руку. — Было приятно познакомиться.

Ингвар почувствовал теплоту ее мягкой сухой ладони и отпустил ее на секунду позже, чем следовало бы. Потом он отвернулся и вышел. Собака во внутреннем дворе нашла себе компанию, дворняги громко лаяли, и их тявканье сопровождало его до самой машины, которая была припаркована на соседней улице. Оба зеркала были сломаны, и на дверце с правой стороны кто-то нацарапал прощальное напутствие восточной окраины Осло: «Fuck you, you fucker. [15]

Ингвар вздохнул: по крайней мере написано без ошибок.

14

— Ты сегодня прекрасно выглядишь, Ингер Йоханне. Правда. За тебя. — Зигмунд Берли поднял бокал с коньяком.

Его, казалось, совершенно не смущало, что никто больше не пьет. Красные пятна расползались по щекам, он широко улыбался.

— Просто удивительно, что может сделать хороший ночной сон, — заметил Ингвар.

— Ну, скорее сон в течение почти суток, — пробормотала Ингер Йоханне. — Я думаю, в последний раз я столько спала после выпускного.

Она остановилась за спиной Зигмунда и без слов, жестами, спросила, зачем Ингвар притащил коллегу домой в будний день.

— Зигмунд сейчас соломенный вдовец, — громко сообщил Ингвар. — И он такой балбес, что не позаботится о том, чтобы подзаправиться, если только еду не поставят на стол перед его носом.

— Если бы меня так кормили каждый день! — мечтательно сказал Зигмунд и подавил отрыжку. — Это самая вкусная пицца, которую я когда-либо пробовал. Мы обычно покупаем в «Грандиоза». Ее сложно готовить? Запишете рецепт для моей жены? — Он успел схватить последний кусок с противня, прежде чем Ингвар его убрал.

— Может, лучше пива? — без особой надежды спросила Ингер Йоханне, глядя на бутылку коньяка на подоконнике. — Если ты еще будешь есть. Разве оно не... лучше подходит?

— Коньяк прекрасно подходит ко всему, — весело ответил Зигмунд, заталкивая в рот остатки пиццы. — Как же у вас хорошо! Спасибо за приглашение.

— Пожалуйста, — сухо ответила Ингер Йоханне. — Ты наелся?

— Я по жизни голоден, — хихикнул гость и запил остатки пиццы остатками коньяка.

— Господи боже мой, — вздохнула Ингер Йоханне и пошла в ванную.

Зигмунд был прав, сон пошел ей на пользу. Синяки под глазами почти исчезли, хотя все равно оставались заметнее, чем ей хотелось бы. С утра она нашла время, чтобы полежать в ванне, сделать питательную маску для волос, подстричь и накрасить ногти, наложить косметику. Когда она наконец-то почувствовала, что готова забрать Рагнхилль, она легла и проспала еще полтора часа. Мама требовала, чтобы ей снова отдали внучку на выходные. Ингер Йоханне отрицательно покачала головой, но мамина улыбка ясно давала понять, что она не собирается сдаваться.

Что же такого есть в материнстве? — думала Ингер Йоханне. Я тоже стану такой? Такой же нудной приставалой, но легко угадывающей все проблемы своих детей? Она единственная, кому я могу доверить детей без страха и стыда. И она снова делает меня ребенком. А мне нужно хотя бы иногда побыть ребенком, без обязанностей, без забот. Я не хочу становиться такой, как она, но она мне нужна. Что же такого есть в материнстве?

Она, задумавшись, очень долго держала ладони под холодной водой.

Больше всего ей хотелось лечь спать. Казалось, что за прошлые сутки тело вспомнило, какое удовольствие — спать, и требовало этого удовольствия. Но было всего девять. Она насухо вытерла руки, надела очки и нехотя пошла обратно в кухню.

— ...или... что скажешь, Ингер Йоханне?

На круглом, как луна, лице Зигмунда сияла обращенная к ней ожидающая улыбка.

— О чем? — спросила она, пытаясь улыбнуться в ответ.

— Ну, я утверждаю, что теперь сделать профиль убийцы проще. Если мы принимаем все твои теории всерьез.

— Все? У меня не так много теорий.

— Перестань цепляться к словам, — попросил Ингвар. — Зигмунд прав, тебе не кажется?

Ингер Йоханне сделала глоток из бутылки с минеральной водой. Потом закрыла ее крышкой, немного подумала, легко улыбнулась и сказала:

— Ну да, у нас теперь гораздо больше исходного материала, чем раньше. Тут я с вами согласна.

— Так давай же! — Зигмунд подтолкнул к ней бумагу и карандаш. Глаза блестели, он был нетерпелив, как ребенок.

Ингер Йоханне раздраженно посмотрела на чистый лист.

— Проблема в Фионе Хелле, — медленно сказала она.

— Почему? — спросил Ингвар. — Разве она не единственная, кто не представляет для нас проблемы? В ее деле есть убийца и очевидный мотив, подкрепленный признанием убийцы.

— Именно, — подтвердила Ингер Йоханне, усаживаясь на свободный стул. — Поэтому она и не подходит.

Она разложила на столе три листа бумаги. Написала ручкой на первом из них «ФХ» большими буквами и отложила его в сторону. Взяла второй, написала «ВХ» и тоже отложила. Она посидела немного, кусая ручку, потом вывела на последнем листе «ВК» и положила его рядом с остальными.

— Три убийства. Два из них не раскрыты. — Она говорила сама с собой. Покусывала ручку. Думала. Мужчины молчали. Внезапно она написала под инициалами: «Вторник, двадцатое января», «Пятница, шестое февраля» и «Четверг, девятнадцатое февраля». — Разные дни недели, — пробормотала она. — Никакой логики в интервалах.

Губы Ингвара шевелились, пока он подсчитывал про себя.

— Семнадцать дней между первым и вторым убийством, — сказал он. — Тринадцать между вторым и третьим. Тридцать между первым и последним.

— По крайней мере, круглое число, — предположил Зигмунд.

Ингер Йоханне отложила лист «ФХ» в сторону, потом придвинула его к себе снова:

— Что-то не так. Здесь что-то совсем не так.

— Давай исходить из того, что за всем этим кто-то стоит, — нетерпеливо предложил Ингвар. — Давай представим, что Матсом Бохусом кто-то управлял. Кто-то, кто стоял и за убийствами Вибекке Хайнербак и Вегарда Крога. Давай...

Ингер Йоханне поморщила нос:

— Это кажется какой-то фантастикой. Я не понимаю...

— Ну давай просто попробуем, — настаивал Ингвар. — Кого ты представляешь?

— Это должен быть человек, до тонкостей разбирающийся в человеческой психике, — задумчиво сказала она, будто разговаривая сама с собой. — Психиатр или психолог. Может быть, опытный полицейский. Сумасшедший священник? Нет...

Пальцы барабанили по листу с инициалами Фионы Хелле. Она прикусила губу. Поморгала и поправила очки:

— Я просто не вижу тут никаких соответствий. Только если не... Что, если...

Она резко поднялась. На полке у телевизора лежала папка с записями. Она нетерпеливо пролистала их все на ходу и достала фотографию Фионы Хелле. Она снова села и положила фотографию в центр листа с инициалами Фионы.

— С этим делом все ясно, — сказала она. — Фиона бросила своего сына. Ее едва ли можно упрекнуть в том, что произошло в тысяча девятьсот семьдесят восьмом году, когда родился Матс и мать Фионы приняла решение, ставшее роковым для трех поколений. Нетрудно предположить реакцию Матса Бохуса, узнавшего правду о своем рождении. Можно думать все что угодно об этой странной потребности некоторых людей найти своих биологических родителей, но... — Ингер Йоханне сняла очки, подняла фотографию и внимательно ее изучила. — Это все мечты и большие надежды, — тихо продолжила она. — Когда все идет вкривь и вкось и существование становится слишком сложным, мысль о том, что где-то там есть твое настоящее «я», твоя настоящая жизнь, может быть очень соблазнительной. Это становится утешением, мечтой, иногда одержимостью. Жизнь Матса Бохуса была сложнее жизни большинства других людей. Окончательный и абсолютный материнский отказ мог быть... сокрушительным для него. Она могла предложить ему все, но не дала ничего. У Матса были основания ее убить. Он убил ее.

Она погрузилась в собственные мысли и положила фотографию на лист с инициалами. Скрепила их вместе. Она сидела молча, как будто осталась в комнате одна, и рассматривала фотографию красивой телезвезды с очаровательными глазами, прямым носом и чувственным ртом.

Зигмунд украдкой покосился на бутылку на подоконнике. Ингвар кивнул.

— А что, если... — снова начала Ингер Йоханне, и теперь в ее голосе слышался энтузиазм. — Что, если здесь нет серии?

— Что? — переспросил Ингвар.

— Что-что? — Зигмунд даже перестал наливать коньяк.

— Мы же должны... — начал Ингвар.

— Подожди, — оборвала его Ингер Йоханне.

Она сложила листки стопкой и накрыла ладонью лицо Фионы Хелле.

— Это дело раскрыто. Одно убийство. Одно расследование. Один подозреваемый. У подозреваемого есть мотив. Он признается. Признание подтверждается дополнительными фактами дела. Дело закрыто.

— Я не совсем понимаю, куда ты клонишь, — сказал Ингвар. — Мы снова вернулись к началу? Ты хочешь сказать, что это случайные совпадения, и мы имеем дело с тремя не связанными...

— А как же символика? — перебил Зигмунд. — Как же эта лекция, которую ты слушала тринадцать лет назад...

— Подождите. Подождите! — Ингер Йоханне встала и заходила по кухне кругами. Время от времени она останавливалась у окна. Рассеянно смотрела на улицу, как будто следила за кем-то. — Дело в языке, — сказала она. — Все началось с отрезанного языка. Ключ в нем.

Она повернулась к мужчинам. На щеках горел лихорадочный румянец, подбираясь к оправе запотевших очков. Ингвар и Зигмунд сидели тихо, в напряжении, как будто они были зрителями, которым сейчас покажут смертельный трюк.

— Отрезанный и красиво упакованный язык Фионы Хелле — слишком очевидный символ, — сосредоточенно сказала Ингер Йоханне. — Банальная символика из романа про индейцев. Ты сам сказал на днях, Ингвар, что наверняка в мировой истории совершены тысячи преступлений, в которых фигурирует труп с отрезанным языком. Ты был прав. Ты был совершенно прав. Убийство Фионы Хелле не имеет никакого отношения к той лекции, которую я слушала как-то жарким летним днем в аудитории в Куантико. — Она закрыла лицо руками и раскачивалась из стороны в сторону. — Это так банально, очевидно. Боже мой!

Ингвар в замешательстве уставился на нее.

— Подожди, — сказала Ингер Йоханне. — Дай мне договорить.

Зигмунд перестал пить. Он сидел, вытаращив глаза, и переводил взгляд с Ингвара на Ингер Йоханне и обратно. Джек, Король Америки, пришел в гостиную, и даже он стоял без движения, с закрытой пастью и раздувающимися ноздрями.

— У трех этих дел, — сказала Ингер Йоханне, опуская руки, — был ряд общих черт. Но вместо того чтобы их искать, нам стоит спросить себя: есть ли что-то, что их отличает? Что делает убийство Фионы Хелле таким непохожим на два других?

Ингвар не сводил с нее глаз, с тех пор как она начала ходить по гостиной. Только сейчас он позволил себе потянуться к бутылке с водой. Руки немного дрожали, когда он открывал бутылку.

— Оно раскрыто, — коротко сказал он.

— Именно!

Ингер Йоханне протянула к нему обе руки:

— Именно! Оно могло быть раскрыто!

Джек завилял хвостом и протиснулся между ее ногами. Она нечаянно наступила ему на лапу, когда двинулась обратно к столу. Пес заскулил.

— В деле Фионы Хелле вы нашли ответ, — сказала она, не обращая внимания на Джека, и снова подняла фотографию. — Вам было немного трудно, вы спотыкались и сбивались с правильного пути. Но вы нашли ответ — в отчете о вскрытии обнаружились детали, которые привели к давней грустной истории, которая, в свою очередь, вывела на Матса Бохуса. На убийцу. Мотив и возможность. Все, Ингвар! Как почти всегда и бывает. Это дело было раскрыто так, как всегда раскрываются дела об убийстве в Норвегии.

Зигмунд схватил свой бокал и сделал глоток коньяка.

— Алло, — сказал он. — Я вообще-то тоже здесь.

— Но посмотри на остальные дела, — сказала Ингер Йоханне, швыряя фотографию на стол и поднимая листы с инициалами ВХ и ВК. — Ты когда-нибудь раньше, за всю свою карьеру, видел такие случаи? Ни одного подозреваемого, зато множество ложных следов и тупиков? Тронд Арнесен... — Казалось, она выплюнула это имя на стол. — Большой мальчик. У него есть свои скелеты в шкафу, как и у всех остальных. Но он, конечно, ее не убивал. Его алиби остается железным, несмотря на часовое любовное свидание.

— Ну, Рудольф Фьорд по-прежнему представляет для нас интерес, — возразил Зигмунд.

— Рудольф Фьорд, — вздохнула она. — Боже мой! Конечно, он совсем не ангел. Ангелов не бывает. В общем...

Ингвар накрыл ее ладонь своей — она стояла, наклонившись над столом, упираясь руками в листы бумаги — и погладил.

— В этих двух делах, — сказала она, отнимая у него руку, — вы никогда ничего не добьетесь, только наследите грязными башмаками в человеческих жизнях. Так как полиция никогда не сдается, вы будете переворачивать вверх дном человеческие жизни на все большем и большем расстоянии от убитых. К тому моменту, когда вы наконец-то сдадитесь, когда вы поймете, что вам никогда не удастся найти убийцу, вы разрушите так много, поставите мат стольким существованиям, так много...

— Успокойся, Ингер Йоханне. Сядь. Мне кажется, тебе хотелось бы, чтобы мы всё поняли. Но тогда помедленнее и более внятно, пожалуйста, — обратился к ней Ингвар.

Она нехотя села, тщетно пытаясь заправить волосы за уши, но они постоянно падали на лицо: челка слишком сильно отросла.

— Тебе нужно выпить, — громко сказал Зигмунд. — Правда.

— Нет, спасибо.

— Вино — то, что надо, — сказал Ингвар. — Вы — как хотите, а я выпью бокал.

Было слышно, как по улице проехала машина. Джек поднял голову и зарычал. Ингвар достал из шкафа бутылку, рассмотрел ее, держа в вытянутой руке, и удовлетворенно кивнул. Спокойно, не ожидая пожеланий, он поставил на стол три бокала и открыл бутылку. Налил себе и Ингер Йоханне.

— Я согласен с тобой, — сказал он, кивая. — Дело Фионы Хелле более... нормальное, так можно сказать, чем два других.

— Ничего себе нормальное! — воскликнул Зигмунд, щедрой рукой наполняя свой бокал до краев. — Очень много нормального в том, чтобы вырезать у людей язык!

Ингвар пропустил это замечание мимо ушей, сделал глоток, отставил бокал и скрестил руки на груди:

— Я только не понимаю, какие общие черты ты видишь в двух остальных делах? — Он приветливо улыбнулся ей, как будто боялся спровоцировать ее раздражение. Но улыбка не помогла.

— Неужели не ясно?! — дрожащим голосом почти крикнула она. — Первое дело вызвало два других. Вот единственное объяснение, при котором эта история имеет смысл.

— Вызвало, — повторил Ингвар.

— Вызвало? — переспросил Зигмунд.

— Иначе никакого смысла нет, — сказала Ингер Йоханне. — Первое убийство произошло именно так, как мы себе его представляем. Фиона Хелле растоптала мечту Матса Бохуса. Он убил ее, отрезал язык и разрезал кончик в качестве символа того, что он чувствовал: она врала о самых важных вещах в жизни. Она казалась помощником нуждающихся, тех, кто находится в трудном положении. Когда же в ней нуждался ее собственный сын, оказалось, что все это было только фасадом. Настоящей ложью, как ему, наверное, казалось.

Джек тявкнул. В то же мгновение, как будто это было причиной, приоткрылось кухонное окно. Сквозняк задул свечу. Ингвар выругался.

— Мы должны поменять окна, — сказал он, с грохотом закрывая окно, и зажег спичкой свечу.

— И тогда должен быть кто-то, — сказала Ингер Йоханне, как будто ничего не случилось, взгляд был направлен на какую-то точку на стене. — Кто-то, кто слышал лекцию Уоррена про Proportional retribution. И потом решил скопировать ее. И делает это.

В комнате стало совсем тихо.

Пламя свечи по-прежнему легко подрагивало на сквозняке. Джек наконец-то успокоился. Приятный запах вина окутывал собеседников.

Это единственное объяснение, думала Ингер Йоханне. Кого-то вдохновило это убийство. Первый кирпич был заложен. Матс Бохус случайно, сам того не ведая, нажал на спусковой крючок.

Все продолжали молчать.

Я никогда не слышал ни о чем подобном, думал Ингвар. За все годы, учитывая весь мой опыт, все, что я прочитал и чему научился, я никогда, никогда не слышал о таком деле. Это не может быть правдой. Этого просто не может быть.

Тишина.

Она хорошая, думал Зигмунд, но, кажется, она все-таки окончательно чокнулась.

— Ладно, — сказал наконец Ингвар. — И какой ты можешь предположить мотив?

— Я не знаю, — ответила Ингер Йоханне.

— Попробуй, — предложил Зигмунд.

— Я не представляю мотива.

— Но какой тип...

— Не просто заурядно умный человек. — Она придвинулась чуть ближе к столу, поближе к остальным. — Но тот, кто невероятно хорошо разбирается в работе полицейских. В мельчайших деталях расследования. В исследованиях и рутинной бумажной работе. Вы до сих пор не нашли ни единого биологического следа, который имел бы какое-то значение. Ни одного. И я не удивлюсь, если вы никогда их не найдете. Вы в тупике. Это, очевидно, человек, — сказала она и рассеянно сняла очки, — лишенный малейшего сочувствия к людям. С искалеченной психикой, расстройством личности. Но, по-видимому, клинически здоровый. У него не обязательно есть медицинская карта. И я не могу избавиться от мысли... — Взгляд, который она послала Ингвару, затуманенный и пытливый, был полон отчаяния. —...Что он, должно быть, полицейский... Ну, или хотя бы кто-то, кто... Как он может знать так много? Он ведь слышал лекцию Уоррена. Не может ведь быть случайностью то, что он выбирает ту же символику?

Она задержала дыхание, потом медленно выдохнула сквозь сжатые зубы и сказала, ровно и без выражения:

— Мы ищем кого-то, для кого преступление — это профессия. «Мозговой центр» с извращенной психикой.

— То есть он все-таки не заставляет других убивать? — вопросительно сказал Зигмунд. — Мы отказались от этой теории?

— Он сделал это сам. Определенно, — ответила Зигмунду Ингер Йоханне, не сводя глаз с Ингваpa. — Он никому не доверяет, — продолжила она. — Он презирает других людей. Он, вероятно, живет жизнью, которую многие назвали бы уединенной, но не полностью изолирован от людей. Убитые его совершенно не интересовали. Его преступления сами по себе настолько чудовищные, и копирование символики настолько больное... — Она медленно погладила ладонью крышку стола. — Ему совсем не обязательно было иметь что-то против Вибекке Хайнербак или Вегарда Крога, — сказала она.

— Что касается последнего, — пробормотал Ингвар, — то убийца в таком случае, должно быть, единственный такой человек на земле. Который не имел ничего против Вегарда Крога. Но если это действительно так, в чем тогда может быть мотив? Какие, черт побери, основания мог иметь...

— Подожди! — Ингер Йоханне схватила и сжала руку Ингвара.

— Мотив не обязательно должен касаться Вибекке или Вегарда, — проговорила она быстро, как будто пыталась удержать ускользающую мысль. — Они могли быть выбраны просто потому, что были известными. Убийца хотел, чтобы его преступления привлекали к себе внимание, точно так же, как первое убийство, убийство Фионы Хелле. У этого дела есть...

— Вегард Крог никакая не знаменитость, — перебил Зигмунд. — Я, например, понятия не имел, кто он такой, пока его не убили.

Ингер Йоханне отпустила руку Ингвара, надела очки и сделала глоток из своего бокала.

— Тут ты прав, — сказала она. — В самом деле... Я не совсем понимаю, как...

— Ну, он был довольно известен в определенных кругах, — объяснил Ингвар. — Он часто мелькал по телевизору...

— Зигмунд прав. — Ингер Йоханне задумалась. — Здесь в моей теории нестыковка: Вегард Крог был не очень известен. С другой стороны... — Она замолкла, будто пытаясь поймать что-то, что было слишком смутным и туманным, чтобы сообщать о нем остальным.

— Но мотив, — повторил Ингвар. — Если его целью не являлось навредить ни Вибекке, ни Вегарду, в чем тогда была его цель? Играть с нами?

— Ш-ш-ш. Ш-ш-ш!

Ингер Йоханне будто очнулась и снова была настороже:

— Вы слышали?

— Это Кристиане, — сказал Ингвар, поднимаясь. — Я схожу к ней.

— Нет, я сама.

Ингер Йоханне пыталась идти по коридору как можно тише: Рагнхилль должна была проснуться для кормления только через час. Из комнаты Кристиане доносились звуки, которые Ингер Йоханне никак не могла узнать.

— Что ты делаешь, солнышко? — прошептала она, открывая дверь.

Кристиане сидела в кровати. На ней были колготки, лыжный свитер и фетровая шляпа на голове — зеленая тирольская шляпа с пером, которую Исак привез когда-то из Мюнхена. Вокруг нее на кровати лежало четыре куклы Барби. У девочки в руке был нож, и она улыбнулась матери.

— Что... Кристиане... Господи, что ты...

Ингер Йоханне села на кровать и осторожно вынула нож из руки дочери.

— Нельзя... Это опасно.

Только сейчас она обратила внимание на кукол. Барби были обезглавлены, волосы отрезаны и лежали ярко-желтой кучкой на одеяле.

— Что же ты... — начала Ингер Йоханне, заикаясь от волнения. — Зачем ты режешь кукол?

В голосе было слишком много чувства. Кристиане расплакалась:

— Ни за чем, мама. Мне просто было скучно.

Ингер Йоханне положила нож на пол. Прижала к себе дочку, усадила ее на колени, сняла с нее дурацкую шляпу. Покачала ее, целуя девочку в растрепанные волосы.

— Нельзя так делать, моя хорошая. Нельзя так делать.

— Мне просто было так скучно, мама.

В комнате было холодно. Ингер Йоханне покрылась гусиной кожей. Она отшвырнула то, что осталось от кукол, в угол, затолкала нож поглубже под кровать и подняла одеяло. Потом легла рядом с плачущей девочкой, прижалась к ее спине, и лежала так, шепча девочке на ухо ласковые слова, пока сон не догнал плачущего ребенка.

Кари Мундаль не очень хорошо разбиралась в счетах. Зато она обладала здравым смыслом и светлой головой, к тому же она примерно знала, где искать.

Не потому, что кто-то ей рассказал, а потому, что неделями после смерти Вибекке Хайнербак размышляла об этом во время своих утренних прогулок, с десяти минут седьмого до семи, когда наступала пора возвращаться к мужу и свежесваренному кофе.

Вибекке Хайнербак была «проектом» Кари Мундаль. Именно Кари раскрыла талант юной Вибекке, когда той было всего семнадцать. Потенциальные «наследные принцы» приходили в партию и уходили на протяжении последних пятнадцати лет. Никто из них не сдерживал своих обещаний. Двое открыто вонзили нож в спину старому «королю» Хёлю Мундалю. Вон! Остальные скатились к излишнему либерализму, который невозможно было сочетать с настойчивыми попытками партии стать организацией поистине народной, регулирующей самые существенные государственные интересы, иммиграцию, например. Вон, либералы!

Осталась Вибекке Хайнербак.

Ее нашла Кари Мундаль. Семнадцатилетняя девочка из города-сателлита Гроруд жевала жвачку, и у нее был дурацкий обесцвеченный конский хвост. Но взгляд синих глаз был осмысленный, и голова работала хорошо. Более того, когда Кари Мундаль сделала ей новую прическу и провела ревизию ее гардероба, Вибекке превратилась в красавицу.

И она всегда хорошо относилась к Хёлю. Всегда.

Вибекке неохотно пускала людей в свою жизнь. Хотя они годами виделись почти каждый день, Кари и Вибекке так никогда и не стали по-настоящему близки. Может быть, этому мешала разница в возрасте. Однако Вибекке Хайнербак вообще ни с кем не была откровенна, насколько Кари Мундаль могла судить. Даже с этим смешным красавчиком женихом, которого она себе завела. У него не было никаких талантов, считала фру Мундаль, но благоразумно молчала. Зато они хорошо смотрелись вместе. Все хорошо не бывает.

В политическом отношении дела обстояли иначе. Свое политическое будущее, по ее собственным словам, Вибекке Хайнербак представляла только вместе с Хёлем и Кари Мундаль. Эта троица давно разработала долгосрочную стратегию партии. Промежуточной цели они достигли, когда Вибекке Хайнербак стала преемницей Хёля Мундаля на посту лидера партии. После парламентских выборов 2005 года партия должна была впервые занять выигрышную позицию, и Старик совершил бы политический comeback. [16] В 2009 году премьер-министром Норвегии стала бы все еще молодая Вибекке.

А вот Рудольф Фьорд превращался в... проблему.

Они поняли это уже прошлым летом. Он был популярен в провинции. Много ездил, и региональная политика была его коньком. Легко обещать миллиарды на социальные пособия, пока ты в оппозиции, а Рудольф был мастером в этом деле. Некоторое время казалось, что конкуренция между двумя кандидатами в лидеры будет сложнее, чем хотелось бы чете Мундаль. Но Кари знала свое дело. Она шепнула несколько тщательно обдуманных фраз об отношении Рудольфа к женщинам в выбранные уши — и дело было сделано. Он, казалось, не в состоянии испытывать привязанность. Было что-то подозрительное в том, что каждый раз он появлялся на публике, на премьерах или праздниках, с новой женщиной под мышкой. Это выглядело просто неприлично для мужчины его возраста.

Вибекке считала, что партии не обойтись без Рудольфа, и казалась, несмотря ни на что, довольной тем, что он стал ее заместителем. Кари Мундаль, с ее острым нюхом, которая на протяжении всей жизни была главным советчиком своего мужа, все-таки казалось, что Вибекке что-то скрывала. Каждый раз, когда Рудольф оказывался рядом, Вибекке была начеку. В ее взгляде появлялась какая-то настороженность, которую Кари так и не смогла себе объяснить и которую Вибекке не хотела объяснять, хотя Кари ее об этом несколько раз спрашивала.

— Он должен радоваться тому, что всем так нравится новое здание и никто не лезет в подробности, — сказала Вибекке, когда они говорили с ней в самый последний раз. — Рудольф хорошо потрудился как глава строительного комитета, но ему нужно быть очень, очень осторожным.

Она была в ярости, когда говорила это. Рудольф Фьорд участвовал в теледебатах, где он, очевидно, сделал что-то не так. Они договорились временно придерживаться положительного курса по отношению к правительству, потому что скоро должны были состояться переговоры по бюджету. У них был план. Договор. Он нарушил его, и у нее темнели глаза, когда она повторяла:

— Этот человек должен быть очень осторожен. Я могу его раздавить. У него земля горит под ногами.

Ей нужно было спешить на встречу, и Кари так и не узнала, что она имела в виду. Через две недели, в течение которых они не виделись, она погибла. Когда Кари во время вечера памяти в их доме в Снарёя рассказала Рудольфу про эту вспышку ярости Вибекке, он заверил ее, что понятия не имеет, о чем шла речь. Но на щеках у него выступили лихорадочные красные пятна, и ему было заметно не по себе, когда они столкнулись с полицейским в холле.

Только три дня назад, когда она заходила к Рудольфу Фьорду домой на Фрогнер, чтобы отдать бумаги, которые передал ему Хёль, она наконец-то нашла возможное объяснение такому поведению Вибекке перед самой смертью. Рудольфа очень нервировало то, что она пришла, он старался отделаться от нее как можно быстрее. Она попросила разрешения зайти в туалет. Он зло посмотрел на часы, но не смог отказать. И именно там, держа тощие, жилистые намыленные руки под краном, она поняла, где нужно искать.

Бухгалтерия располагалась прямо над кабинетом Рудольфа. Название было слишком громким для аккуратной узкой комнаты с кремовыми обоями и шкафом для бумаг из вишневого дерева. Свет сюда проникал через большое, выходившее во внутренний двор окно над письменным столом, за которым Хёге Хансен работала на полставки, ведя учетные книги и для партии, и для фирмы ООО «Дом в Квадратурен».

«У него земля горит под ногами», — сказала тогда Вибекке.

Было поздно, и здание почти совсем опустело. Кари Мундаль выпила уже целый термос чаю. Она не привыкла к цифрам и подсчетам, она даже ни разу не заполняла сама налоговую декларацию — такими вещами всегда занимался Хёль. Любопытство заставило ее все-таки пересмотреть счета за колоссальную реставрацию, от папки к папке, начиная с главных расходов и до самых незначительных. Время от времени она останавливалась, поправляла очки, которые съезжали на кончик острого носа, смотрела, прищурившись, несколько секунд на какой-то из счетов, потом легко качала головой и листала дальше.

Вдруг она замерла.

Раз. сантехработы PStark фарфор Арм. и др. Раб. Се ок 03 Итого 342 293 НДС 82 150,32 К вып. 424 443,32

Из всех безнадежных и ровным счетом ничего не говорящих чеков, которые она просмотрела за последние пять часов, этот был самым непонятным. Только слова «фарфор» и «сантехработы» ей что-то говорили, но через некоторое время она поняла, что «арм.» значит «арматура» и что между «ок» и «03» — большой пробел. Кто-то проверял работу и решил, что все о'кей в 2003 году? Что такое «PStark»? Постскриптум тарк? И почему PS стоит почти в самой верхней строчке чека?

Налоги были учтены и заплачены.

Счет был одобрен.

«Се ок 03».

«Се ок», размышляла Кари Мундаль.

Сентябрь—октябрь 2003, может? Какие странные сокращения.

Она вспомнила прошлую осень, когда казалось, что все работы в доме придется заморозить. Подвалы, крыша и фасад вызвали самые большие проблемы. Они выбрали неправильную краску. Стены не могли дышать, и все нужно было переделывать. К тому же что-то случилось с водостоком, после сильного ливня подвал был затоплен. Пол на первом этаже нужно было переложить заново, он был поврежден из-за влажности — дорогая и требующая длительного времени операция, которая чуть не сорвала планы на широкомасштабное рождественское открытие здания.

Туалеты были готовы уже в июне.

«PStark» — «Philippe Stark».

Когда они сами делали ремонт в своем большом доме в Снарёя, младшая дочь засыпала ее журналами по интерьерам. «Не будь такой консервативной, мама!» — говорила она, указывая на ванну, которая не нравилась Кари, или унитаз, похожий на яйцо. Она осадила дочь, сказав, что у нее нет ни малейшего желания чувствовать себя курицей каждый раз, когда она идет в туалет.

Большой дом в Квадратурен реставрировали осторожно и почтительно. Туалеты были старомодными, с подвесными бачками и фарфоровыми ручками на позолоченных цепочках.

Зато ремонт в ванной комнате Рудольфа Фьорда был сделан в духе времени. Фирма «Philippe Stark». Она была там, она это видела, и от осознания того, что она только что узнала, у нее вспотели ладони. Она решительно допила остывший чай.

Потом она вытащила счет из папки и вышла, чтобы найти ключ от комнаты с копировальной техникой. В коридоре стеной стояла тишина. Она помолчала, прислушиваясь. Кажется, она одна.

Мог ли Рудольф убить Вибекке?

Не за мошенничество же со счетом на 424 443,32 кроны. Он не мог этого сделать. Или мог?

Знал ли он, что ей было об этом известно? Угрожала ли она ему? Поэтому ли перед самыми выборами все пошло так легко, и Рудольф неожиданно снял свою кандидатуру и призвал всех своих сторонников голосовать за Вибекке?

Рудольф Фьорд не мог убить Вибекке. Или мог?

Кари Мундаль сунула копию чека в маленькую коричневую сумку, поставила все папки на место и тихо заперла за собой дверь величественного здания в Квадратурен.

Женщина, которая провела зиму на Ривьере, возвращалась в Норвегию. В каком-то смысле она этому радовалась. Поначалу она никак не могла узнать это чувство. Оно напоминало что-то забытое, смутное, из детства, она не была уверена даже, что находила его приятным. Она чувствовала себя неуютно, беспокойно, как будто время шло слишком медленно. Только когда самолет круто взмыл в небо и она проследила, как широко раскинувшийся залив исчезает за стальными облаками, она улыбнулась и поняла, что это чувство — ожидание.

Была пятница, двадцать седьмое февраля, самолет был заполнен только наполовину. Она сидела одна в своем ряду и согласилась выпить вина, которое предложила стюардесса. Оно было слишком холодным. Она обхватила бокал ладонями и откинулась назад на сиденье. Закрыла глаза.

Дороги назад нет.

Сейчас все станет напряженнее и ярче. Опаснее и лучше.

Ульрик Гёмселюнд сходил с ума от страха. Тот сумасшедший здоровяк, который задержал его вот уже почти неделю назад, сам заехал за ним в тюрьму. Ульрик пробовал протестовать. Лучше он будет сидеть в камере, пока не сгниет, чем отправится куда-то с этим громадным, совершенно лысым мужиком, который плевал на все и всех. Особенно на Ульрика Гёмселюнда и те права, которые он, несмотря ни на что, имел в правовом государстве.

И что теперь? — думал он, когда его загнали в стерильную комнату для допросов в полиции Осло. Да, у меня было немного кокаина и проклятый косяк. Но держать неделю! Целую неделю! Когда они собираются меня отпустить? Почему мой адвокат ничего не делает? Она обещала, что меня выпустят перед выходными. Мне нужен новый адвокат. Кто-то из больших шишек. Я хочу отсюда выйти. Сейчас.

— Ты, конечно, удивлен, что мы держим тебя здесь так долго, — обескураживающе мягко сказал полицейский, указывая на стул. — Это я хорошо понимаю. Но ты же знаешь, когда нам чем-нибудь не нравятся хулиганы, которые тут сидят, мы много о чем можем договориться с дежурным судьей. Я однажды работал с одним маленьким говнюком. — Он громко рассмеялся, закрыл за собой дверь и уселся на стул, который едва выдерживал его вес. — Ничем не лучше тебя. Задержал его с тремя граммами гашиша в кармане. Тремя граммами, заметь. Он сидел здесь четырнадцать дней. На заднем дворе. Мы не могли найти ему места в обычной тюрьме. Он сидел четырнадцать дней. За три грамма! Просто потому, что он не понимал... — Он внезапно наклонился вперед и улыбнулся. Зубы были ровные и удивительно белые. — ...Что на самом деле я отличный парень.

Ульрик сглотнул.

— Просто отличный, — повторил полицейский. — Сейчас я твой лучший в мире друг. Поэтому я расстраиваюсь, когда ты не хочешь со мной говорить. — Он провел рукой по макушке с печальным выражением лица. — Не хочешь отвечать на мои вопросы и так далее.

Ульрик нащупал на рукаве свитера вытянутую нитку, намотал ее на палец и пытался затолкать обратно между двумя спущенными петлями.

— Твой адвокат наверняка наобещал тебе златые горы, — продолжал полицейский. — Они все такие, сам знаешь. Для нее ты только один из многих. Маленький кусок дерьма. У нее есть другие проблемы, кроме...

— Я хочу нового адвоката, — громко сказал Ульрик и отодвинулся от полицейского подальше к стене. — Я хочу Тора Эдвина Стаффа.

Полицейский снова засмеялся.

— Тор Эрлинг Стафф, — исправил он и широко улыбнулся. — Я боюсь, что у него есть дела поинтереснее. Но послушай, чего я скажу... — Он наклонился еще больше, он почти лежал на столе. Ульрик чувствовал его дыхание: чеснок и лежалый табак. Он прижал голову к стене и вцепился в крышку стола. — Ты, конечно, хочешь узнать, почему я тебя здесь держу. — Полицейский казался таким дружелюбным. — И я это прекрасно понимаю. Ты никого не убил. Но я должен тебе кое-что рассказать. Дело в том, что я называю... мелкой экологией преступности.

Полицейский выпрямился. Он казался удивленным, как будто сам толком не понимал, что только что сказал. Ульрик опустил передние ножки стула на пол и снова решился вдохнуть.

— Хорошее выражение, — сказал позабавленный полицейский. — Мелкая экология преступности. Это я только что придумал. Ну, знаешь, все со всем связано. В природе, я имею в виду. — Он неопределенно махнул своим огромным кулаком в сторону стены, как будто дикая природа начиналась там, за гипсокартонной перегородкой. — Если мошек много, у птиц будет достаточно еды. Если у птиц достаточно еды, они откладывают яйца. Яйца едят змеи и хорьки. Если хорьков много, это хорошо для мехового бизнеса. Если в меховом бизнесе все хорошо... ой, они же сами разводят этих самых хорьков? Или это норки?

Он задержал на Ульрике задумчивый взгляд. Голубой глаз был почти закрыт, карий немного косил. Потом он пожал плечами и покачал головой.

— Ну, ты понял мысль, — заключил он. — Все со всем связано. В криминальном мире то же самое. Самый ничтожный маленький говнюк-торчок связан с худшим грабителем банка, с самым жестоким убийцей. Или, лучше сказать... Действия связаны между собой. Это сеть, понимаешь? — Он скрючился, приподнял локти и растопырил пальцы в воздухе так, как будто играл в привидение с маленьким ребенком. — Невероятно мелкая сеть... чертовщины, — прошептал он. — Ты покупаешь наркотики. Кто-то должен их сюда привозить. Этот кто-то становится богатым. Жадным. Крадет. Убивает, если нужно. Продает наркотики. Молодые становятся зависимыми. Грабят старушек на улицах. — Он по-прежнему играл в большого краба. Пальцы шевелились у Ульрика перед глазами. Ногти были обкусаны до крови.

Он совершенно сумасшедший, подумал Ульрик. Знает ли кто-нибудь, что я здесь? Он закрыл дверь!

— И вот мы и подошли, — сказал полицейский нормальным голосом, — к причинам того, почему я давно не выпустил такую маленькую вошь, как ты, обратно в мир, после того как получил твои личные данные в прошлую субботу. Понимаешь теперь?

Ульрик не собирался отвечать. Это было очевидной тратой времени.

— Потому что как только всплыло имя Тронда Арнесена, твое дело о хранении наркотиков плавно перешло в дело об убийстве, — продолжил полицейский. — Потому что всё... — Он замолчал и сделал вращательное движение правой рукой.

— ...со всем связано, — пробормотал Ульрик.

— Именно! Молодец! Ну что, теперь мы немного продвинулись вперед, мальчик мой! А теперь я тебе покажу кое-что, что нашел у тебя дома на днях. Мне, видишь ли, пришлось сходить туда еще раз. В твою прекрасную дорогую квартиру.

Он похлопал себя по заднему карману брюк, потом вспомнил что-то и вытащил блокнот из нагрудного кармана.

— Вот он, — весело сказал он. — Я так понимаю, это твоя маленькая личная бухгалтерия.

Ульрик открыл рот, собираясь протестовать.

— Закрой пасть! — рявкнул полицейский. — Я сажал таких, как ты, еще до того, как у тебя выросли волосы на причинном месте. Это твой блокнот и твои клиенты. — Толстый указательный палец тыкал в инициалы на полях какой-то случайно открытой страницы. — Здесь телефонные номера, так что многих я уже идентифицировал. Странно, казалось бы, приличные люди. Впрочем, меня уже ничем не удивишь.

Он щелкнул языком и покачал головой. Казалось, он целиком погрузился в чтение записей в блокноте.

— Но не всех, — внезапно сказал он. — У меня осталось три имени. Я хочу знать, кто такой АК, АПЛ и РФ. И вот еще что, Ульрик... — Он медленно поднялся. Погладил усы и выпрямился. Подергал себя за мочку уха. Улыбнулся и тут же опять стал серьезным. Ударил обеими ладонями о стол так, что Ульрик подпрыгнул на стуле. — Не надо меня злить. Даже не пытайся. Это твои клиенты, и я хочу знать, кто они. Хорошо? Мы, конечно, можем сидеть тут, пока рак на горе свистнет, но это будет чертовски неприятно. Для нас обоих. Главным образом для тебя. Так что давай, не стесняйся. Рассказывай. — Его ладонь горячо прикоснулась к шее Ульрика. Он сжал ее рукой. Не слишком сильно. Хватка ослабла, но огромная и очень горячая ладонь продолжала лежать на его шее. — Перестань тратить наше время.

— Арне Кристиансен и Арне Петер Ларсен, — задыхаясь, сказал Ульрик.

— А РФ? — спросил полицейский. — Кто такой РФ?

— Рудольф Фьорд, — прошептал Ульрик. — Но я давно его не видел. Несколько лет уже. Как минимум.

Рука горячо погладила его по затылку и расслабилась.

— Хороший мальчик! — похвалил полицейский. — Повтори, что я говорил?

Ульрик безмолвно таращился на него, он вспотел, кровь грохотала в барабанных перепонках.

— Что я тебе рассказывал? — приветливо повторил полицейский. — Ну, не будь таким тупым.

— Все со всем связано, — быстро прошептал Ульрик.

— Во-о-т, — кивнул полицейский. — Запомни это. До следующего раза.

— Да он мать Терезу заставит признаться в тройном убийстве, — скептически сказал Зигмунд Берли, постукивая пальцем по рапорту, написанному полицейским после допроса Ульрика Гёмселюнда. — Или Нельсона Манделу — в геноциде. Или Иисуса в...

— Я понял, Зигмунд, спасибо. Уже на первом примере, — перебил его Ингвар Стюбё.

Они вышли на улицу. Ингвар настоял на том, чтобы они прошли сначала через парк Фрогнер. Зигмунд продолжал протестовать всю дорогу. У них мало времени. На улице слякоть. Холод собачий. На Зигмунде неподходящие для такой погоды ботинки, и его жена ужасно злилась из-за его переработок. Он не понимал, зачем им тратить двадцать минут на парк с уродливыми статуями и спущенными с поводка собаками.

— Мне нужно подышать свежим воздухом, — сказал Ингвар. — И подумать, ясно? И это чертовски сложно, когда ты несешь всякую чушь, как пятилетний. Замолчи, наконец. Наслаждайся прогулкой. Нам обоим это нужно.

Ингер Йоханне ошибается, думал он, прибавляя скорость. Он чувствовал незнакомую раньше боль в груди. Он никогда не сомневался в ее способностях. Он восхищался ими. Нуждался в них. Он нуждался в ней, а она исчезала. Ее инстинкты ошибались. Ее ум подточили бессонные ночи и плачущий младенец. Теории не получается. Если бы убийце нужна была шумиха, если бы он хотел суматохи и внимания, он не выбрал бы Вегарда Крога. Вибекке Хайнербак — да. Ее все знали. Но Вегарда Крога? Поддельного писателя, квазиинтеллектуального дурака? Которого знали немногие? Ингер Йоханне ошибается, и мы топчемся на месте. Мы не знаем, где мы и куда нам нужно идти.

— Почему мы не могли просто вызвать его к себе? — жалобно ныл Зигмунд. У него были короткие ноги, и он почти бежал рядом с Ингваром. — Почему мы постоянно должны ходить к кому-то домой? Черт тебя побери, Ингвар, мы все время тратим деньги налогоплательщиков на какую-то ненужную ерунду!

— Эти деньги тратятся и на куда более бесполезные вещи, чем попытка найти выход из того трудного положения, в котором мы оказались, — сказал Ингвар. — Успокойся, мы уже почти пришли.

— Я ни на секунду не верю этому Гёмселюнду. Рудольф Фьорд никакой не гей. Он не выглядит как гей. Зачем ему платить за это мужчине? Такой красавец мужик, который так нравится женщинам! Моя жена читает такие журналы, ну, ты знаешь, с фотографиями с премьер и вечеринок, и никакой он не гей.

Ингвар остановился и глубоко вдохнул. В горле холодно закололо.

— Зигмунд, — спокойно сказал он. — Время от времени у меня появляется впечатление, что ты очень глупый. И так как я знаю, что это неправда, я ограничусь тем, что попрошу тебя... — Он потер себе уши, согревая, снова глубоко вдохнул и внезапно проорал: — Заткнись!

Они молча прошли сквозь богато украшенные ворота на Хёркевай. Ингвар поправил шарф. Два туристических автобуса были припаркованы у самого забора, группа африканцев в широких цветастых национальных костюмах как раз садилась в один из них.

Сложно понять, подумал Ингвар, зачем туристы приезжают в Норвегию в феврале, когда холод, ветер со всех сторон и грязь до колен — непостижимо.

— Признай хотя бы, что одеты они по-дурацки, — пробормотал он.

— Ты сам тоже не очень хорошо выглядишь с кожаной заплаткой на заднице, в ярко-красном болеро и туфлях с серебряными пряжками, — сказал Ингвар. — Но тебе, как я заметил, это не мешает надевать национальный костюм. Это наверняка какие-то официальные костюмы. Который час?

— Скоро шесть, — жалобным голосом ответил Зигмунд. — Я замерзну насмерть. И никакое это не боль... болеро. Это шерстяной пиджак.

Через одиннадцать минут Ингвар провел указательным пальцем по списку фамилий на стальной табличке у серой двери.

— Рудольф Фьорд, — сказал он себе под нос, нажимая на кнопку.

Никто не отвечал. Зигмунд ударял одной ногой о другую и что-то бормотал себе под нос. Молодая девушка с сумкой через плечо подошла к двери, выудила связку ключей и ослепительно улыбнулась Ингвару.

— Привет! — сказала она, как будто они были знакомы.

— Привет, — ответил Ингвар.

— Хотите зайти?

Она придержала дверь. У нее были рыжие волосы, за ней остался запах свежего воздуха и легких духов, когда она побежала по ступенькам, посвистывая, как маленькая девочка.

— Хороших выходных! — крикнула она сверху, и они услышали, как наверху открылась и закрылась дверь.

— Наконец-то пришли. — Зигмунд задрал голову, глядя вверх, сквозь этажи.

— Четвертый, — сказал Ингвар, направляясь к старому лифту с металлической сеткой. — Я не уверен, что он нас выдержит.

— Максимум — двести пятьдесят килограммов, — прочитал Зигмунд на эмалевой табличке. — Ну, мы попытаемся? Давай!

Лифт поднимался еле-еле. Он ныл, стонал и остановился на расстоянии половины ступеньки от четвертого этажа. Ингвару пришлось с силой открывать дверь. Сетка застряла в полу.

— Вниз я пойду пешком, — простонал Ингвар, с трудом выбираясь из лифта.

Несмотря на возраст лифта, дом был очень красивый, с широкими, укрытыми коврами лестничными пролетами. Витражные окна, выходившие во двор, бросали на стены цветные пятна. На четвертом этаже было две двери, между ними висела картина в раме под стеклом, желто-коричневый южноевропейский пейзаж.

Ингвар не успел даже позвонить в квартиру Рудольфа Фьорда, когда дверь напротив приоткрылась.

— Здравствуйте, — сказала женщина лет семидесяти.

Она, конечно, не из бедных, подумал Зигмунд. Маленькая и худая. Ухоженные волосы. Юбка, блузка, пара красивых кожаных тапочек. Она стояла, не зная, куда деть руки, ей было заметно не по себе.

— Я ни в коем случае не хочу вмешиваться, — сказала она. Ингвар только сейчас заметил, что, несмотря на ее скромность и старомодность, глаза у нее быстрые. Она будто измерила и взвесила их обоих. — Вы друзья Фьорда? Или, может, коллеги? — Улыбка была искренней, и взволнованная морщинка между бровями казалась откровенной. — Я должна признаться, что прислушивалась, не идет ли кто, — продолжила она, прежде чем они успели ответить. — Впервые в жизни я обрадовалась этому шуму. — Худой палец с хорошо ухоженным ногтем указал на лифт.

— Понимаете, Рудольф — большая находка для нашего дома, — продолжила она. — Он следит за всем. Помогает. Когда я сломала ногу перед Рождеством, он каждый день приносил мне продукты. — Она приподняла левую ногу, стройную и невредимую. — Мы с Рудольфом хорошие соседи. Но теперь я... извините.

Она сняла цепочку и сделала несколько шагов по направлению к мужчинам.

— Хальдис Хеллеланд, — представилась она.

Мужчины пробормотали каждый свою фамилию.

— Я так беспокоюсь, — сказала женщина. — Вчера Рудольф вернулся около девяти. Я пришла примерно тогда же: была в театре с подругой. Мы с Рудольфом всегда сплетничаем немного, когда встречаемся. Иногда он заходит выпить чашечку кофе. Или бокальчик Он всегда такой...

Она похожа на ласку, подумал Ингвар. Быструю любопытную ласку с проворными лапками и бегающим туда-сюда взглядом. Она все замечает.

Она поправила прическу и легко откашлялась.

— ...любезный, — закончила она.

— Но не вчера? — вопросительно сказал Ингвар.

— Вот именно! Он едва отвечал мне. Показался мне бледным. Я спросила, не болен ли он, он сказал, что нет. — Улыбка отняла у Хальдис Хеллеланд десять лет, на щеках появились глубокие ямочки. — Я понимаю, он мужчина в расцвете сил, а я старая вдова. Ему не всегда приятно тратить на меня время. Но... — Она помедлила.

— Он себя необычно вел? — помог ей Ингвар. — Он был совсем не таким, как обычно?

— Именно, — благодарно сказала фру Хеллеланд. — И с тех пор я стараюсь прислушиваться. — Она посмотрела Ингвару прямо в глаза. — Не очень красиво, конечно, но здесь правда довольно шумно, и мне кажется, что мы все должны... брать на себя ответственность друг за друга.

— Я совершенно согласен, — кивнул Ингвар. — И что вы услышали?

— Ничего! — возбужденно ответила она. — В том-то и дело! Я обычно слышу оттуда шаги. Музыку. Иногда звуки работающего телевизора. Единственное, что... — Морщина вернулась на лоб. — Телефон звонил, — сказала она уверенно. — Четыре раза. Все звонил и звонил.

— Может, он снова ушел, — предположил Зигмунд.

Хальдис Хеллеланд посмотрела на него с упреком, как будто он обвинял ее в том, что она заснула на посту. Она указала на две газеты на коврике у двери.

— Утренний и вечерний выпуск, — многозначительно сказала она. — А он большой любитель газет. Если только он не выскользнул из квартиры ночью, когда я спала, он дома. И он даже не забрал газеты!

— Ну, может, он так и сделал все-таки, — успокоил ее Ингвар. — Может, он ушел ночью.

— Я позвоню в полицию, — решительно заверила женщина. — Если вы не в состоянии понять, что я достаточно хорошо знаю Рудольфа Фьорда, чтобы понимать, что тут что-то не так, мне придется позвонить в полицию. — Она пожала плечами и засеменила к своей двери.

— Подождите, — остановил ее Ингвар. — Фру Хеллеланд, мы из полиции.

Она резко обернулась:

— Что? — Она провела худыми ладонями по волосам, потом облегченно улыбнулась и добавила: — Конечно. Эта ужасная история с Вибекке Хайнербак. Жестоко. На Рудольфа это произвело ужасное впечатление. Вы, конечно, тут для того, чтобы взять показания. Но тогда... — Она покачала головой — теперь она действительно была похожа на ласку с острым носом и узкими настороженными глазами. — Тогда мы зайдем в квартиру, — решила она. — Я могу попросить вас показать удостоверения? Минуточку, я возьму ключ.

Прежде чем полицейские успели открыть рот, она исчезла.

— Мне это не нравится, — сказал Ингвар.

— Что? — спросил Зигмунд. — У нее есть ключ! И ты можешь говорить что хочешь, но в том, что она рассказывает, много разумного.

— Мне не нравится думать о том, что мы там найдем, — сказал Ингвар.

Хальдис Хеллеланд вернулась. Она взглянула на протянутые ей удостоверения и кивнула.

— Рудольф делал ремонт в ванной комнате в прошлом году, — объясняла она, вставляя ключ в замок. — Теперь там такая красота. Но пока все эти рабочие сновали взад-вперед, хорошо было, чтобы у меня был ключ. Никогда не знаешь, кому можно доверять. А потом он так у меня и остался. Ну вот!

Дверь была открыта. Ингвар вошел в квартиру.

В коридоре было темно. Все двери в комнаты были закрыты. Ингвар пошарил в поисках выключателя и нашел его.

— Гостиная там, — показала фру Хеллеланд, теперь оробевшая.

Она прошмыгнула под рукой Ингвара, направилась в другой конец коридора и остановилась там перед двойной дверью.

— Лучше, наверное, будет, если... — начала она и кивнула Ингвару.

Он открыл дверь.

На обеденном столе лежала люстра. Цепочки были спутаны. Одинокая стекляшка свисала со стола. На торчащем из потолка крюке, на котором, очевидно, до недавнего времени висела люстра, в центре круглой гипсовой лепнины, на веревке висел Рудольф Фьорд. Большой и синий язык, открытые глаза. Труп висел без всякого движения.

— Возвращайтесь в свою квартиру и ждите там, — приказал Ингвар Хальдис Хеллеланд, которая так и не осмелилась зайти в гостиную.

Она повиновалась, не задавая никаких вопросов и не пытаясь заглянуть в комнату. Входную дверь она оставила открытой. Они услышали, как она пересекает лестничную площадку и как за ней захлопнулась дверь.

— Черт! — выругался Зигмунд Берли, подходя к трупу.

Он приподнял штанину Рудольфа Фьорда и потрогал ногу.

— Совершенно холодный.

— Ты не видишь письма? — Ингвар не шевелился. Он продолжал стоять и наблюдать за тем легким движением, которое Зигмунд придал трупу, так что тот начал теперь очень медленно поворачиваться вокруг собственной оси.

Перевернутый стул валялся на полу.

Ингер Йоханне в одном-то уж точно права, подумал Ингвар. Она права в том, что это дело дорого стоит. Слишком дорого. Мы блуждаем в потемках, тыкаемся в разных направлениях. Приподнимаем уголок человеческой жизни здесь, тянем за нитку там. Все распадается. Мы не находим того, что ищем. Но находим то, что ломает людям жизнь. Рудольф Фьорд с этим не справился. Кто ему разболтал? Ульрик? Это Ульрик позвонил ему, чтобы предупредить старого клиента, сказать, что тайна раскрыта? Что уже не имеет никакого смысла притворяться перед женщинами и корчить из себя светского льва?

— Здесь, похоже, никакого письма нет, — сообщил Зигмунд.

— Поищи получше, — посоветовал Ингвар.

— Но я уже...

— Ищи еще. И позвони в полицию.

Рудольф Фьорд не убивал Вибекке Хайнербак, думал Ингвар. Во время убийства он ужинал в Бэруме с коллегами по партии. Алиби подтвердилось. Его никогда ни в чем не подозревали. И все равно мы не могли оставить его в покое. Мы никогда не оставляем никого в покое.

— Здесь нет письма, — раздраженно отчитался Зигмунд Берли. — Он повесился, потому что не хотел, чтобы его застали со спущенными штанами. Вряд ли он мечтал, чтобы все на свете об этом узнали.

— И вот именно то, — сказал Ингвар и подошел наконец к телу, которое перестало вращаться, — что Рудольф Фьорд, возможно, платил за секс любовнику Тронда Арнесена, мы оставим в тайне. Должны быть какие-то пределы разрушению человеческих жизней и... — Он посмотрел на лицо Рудольфа Фьорда. Широкий мужественный подбородок казался теперь больше, глаза налились кровью. Он был похож на выброшенную на берег глубоководную рыбу. — ...И памяти о них, — закончил Ингвар. — Мы оставим свои знания при себе. Хорошо?

— Ладно, — согласился Зигмунд. — Полиция Осло уже едет. Они сказали, будут через десять минут.

Им понадобилось восемь.

Когда четыре часа спустя Кари Мундаль сняла телефонную трубку, раздраженная тем, что кто-то звонит в половине одиннадцатого в пятницу вечером, прошла всего минута, прежде чем она медленно опустилась на стул возле маленького магнолиевого куста в прихожей. Она слушала сообщение партийного секретаря и была почти не в состоянии ответить внятно на те несколько вопросов, которые он задал. Она продолжала сидеть, после того как разговор был закончен. Стул был неудобным, в коридоре было прохладно и почти темно, и все-таки она не могла встать.

Она звонила Рудольфу вчера. Она просто не могла это так оставить. После бессонной ночи со среды на четверг, когда в ее голове перебивали друг друга мысли о преимуществах и недостатках того, чтобы сделать все достоянием гласности, она приняла решение.

Фатальное, как понимала она сейчас.

Так и не решив до конца, хочет ли она начинать дело, она позвонила ему. Не поняв окончательно, выдержит ли партия, а значит, и Хёль Мундаль, еще один скандал, она рассказала Рудольфу все, что знала.

Я так разозлилась, думала она, слыша звук своего взволнованного дыхания. Была разочарована и пришла в ярость. Не могла думать ясно. Я просто хотела, чтобы он знал, что опасность не миновала. Он должен был знать, что его тайна не похоронена вместе с Вибекке. Я так разозлилась, была просто в бешенстве.

— Кто это был, любовь моя? — Хёль Мундаль вышел из гостиной. Свет, проникший сквозь двойную дверь, ее почти ослепил. Муж казался темным силуэтом с трубкой в одной руке и газетой в другой.

— Рудольф умер, — сказала она.

— Рудольф?

— Да.

Муж подошел ближе. Она по-прежнему слышала свое дыхание и пульс. Он включил свет, который резанул глаза. Она плакала.

— Что ты говоришь! — воскликнул он, сжимая ее руку.

— Рудольф покончил с собой, — прошептала она. — Я не знаю точно когда. Вчера, наверное. Они не знают. Я не знаю.

— Покончил с собой? — Хёль Мундаль почти рычал. — Ради всего святого, зачем этому идиоту было кончать с собой?

Секретарь сказал, что никакого письма не нашли. Ни в квартире, ни в компьютере. Они, конечно, продолжают искать, но пока ничего нет.

— Никто пока ничего не знает, — сказала Кари, освобождая свою руку.

Надеюсь, ты не оставил письма, Рудольф, пронеслось у нее в голове. Я надеюсь, что твоя мама никогда не узнает, чего ты боялся так, что не смог больше жить.

— Мне нужно выпить, — сказал Хёль Мундаль и сердито выругался. — И тебе тоже.

Она молча пошла за ним в гостиную.

Это был трудный вечер: с разговорами по телефону и множеством визитов. Никто не заметил, что Кари, обычно такая живая, впервые за свою долгую жизнь хранила молчание. Все говорили, гадали о причине, некоторые плакали. Люди продолжали приходить и уходить далеко за полночь. Кари Мундаль наливала чай и кофе, смешивала коктейли и делала бутерброды, но не произнесла ни слова.

Ближе к утру, когда Хёль наконец заснул, она встала и спустилась в гостиную. В ее сумке, в большом блокноте, лежала копия злополучного счета. Она подошла с ней к камину. Подожгла ее спичкой. Выпустила бумажку из рук только тогда, когда та начала жечь ей пальцы.

Двумя днями позже с помощью очередной лжи она снова получила доступ к старым финансовым отчетам. И сразу нашла то, что искала. Оригинал счета был разорван на мелкие кусочки и выброшен в туалете на третьем этаже в старомодный унитаз с подвесным бачком и фарфоровыми ручками на позолоченных цепочках.

Посмертного письма так никогда и не нашли. Какое-то время двое ходивших по Осло полицейских считали, что они знают, почему Рудольф Фьорд повесился в собственной гостиной спустя всего ничего после пышного празднования избрания его лидером одной из самых больших партий в Норвегии. Они ничего никому не сказали, и через несколько лет эпизод стерся из их памяти. Об этом забыли.

Пожилая женщина в Снарёя, к западу от Осло, была единственной, кто знал настоящую причину самоубийства.

Забыть об этом ей не удалось.

15

— Високосный год! — крикнула Кристиане. — Пиф! Паф!

— Никакого игрушечного оружия в доме, — сказала Ингер Йоханне и отобрала у нее лопатку для теста, которой девочка прицеливалась в них.

— Ты не можешь всерьез считать это игрушечным оружием, — раздраженно сказал Ингвар.

— Пиф! Паф! Что такое високосный год?

— Это год, в котором есть такой день, как сегодня, — объяснил Ингвар, присаживаясь на корточки. — Двадцать девятое февраля. Такой день бывает только каждый четвертый год. Может, он стеснительный.

— Стеснительный, — повторила Кристиане. — Високосный год. Беспорядок. Пиф! — Она заправила волосы за уши, точь-в-точь так же, как только что сделала ее мама, и серьезно спросила: — А научное объяснение какое? Я здесь для того, чтобы это понять, а не для того, чтобы мне наболтали полные уши чепухи.

Взрослые обменялись взглядами: беспокойный у Ингер Йоханне, гордый у Ингвара.

— Это потому, что... Земле нужно немного больше времени, чем триста шестьдесят пять дней, чтобы... — Он провел рукой по макушке и посмотрел на Ингер Йоханне в поисках помощи. — ...Чтобы поворачиваться вокруг своей оси?

— Это занимает сутки, Ингвар.

— Чтобы оборачиваться вокруг солнца?

Ингер Йоханне улыбнулась, выжимая тряпку.

— Чтобы сделать целый круг вокруг Солнца, — уверенно сказал он Кристиане. — Поэтому так называется год, который немного длиннее, чем обычный. Собираются все эти лишние часы, и из них время от времени получается день. Каждый четвертый год. Ну и есть еще что-то про Григория и Юлиана, но я не помню точно.

— Ты умный, — сказала Кристиане. —  А Юлиан, Ингвар, это шимпанзе. Я пойду поиграю в високосный год с Леонардом. Сегодня за мной придет папа. Ты не мой папа.

— Нет, но я очень тебя люблю.

Она побежала по своим делам, Джек помчался за ней. Маленькие ноги потопали вниз по лестнице, дверь с грохотом захлопнулась. Ингвар фыркнул и поднялся.

— Мне интересно, сколько раз мы должны будем согласиться с тем постулатом, что я не ее отец, — сказал он. — И мы должны навести порядок в этих правах видеться с ребенком. Этой зимой встречи происходят непонятно как. Разве она не в пятницу должна идти к Исаку?

— Что это с тобой? — спросила Ингер Йоханне, гладя его по голове. — Это ты просто из-за истории с Рудольфом Фьордом или...

— «Просто»?— Он отдернул голову. — Это, черт побери, совсем не «просто», когда твоя работа состоит в доведении людей до самоубийства.

— Ты никого не доводил до самоубийства, Ингвар. Ты сам это прекрасно знаешь.

Он сел на высокий кухонный табурет. На грязной тарелке лежали листья сельдерея, он сунул один в рот.

— Нет, не знаю, — сказал он, пережевывая.

— Любимый, — сказала она, и ему пришлось улыбнуться. Она поцеловала его в ухо и в шею. — Ты никого не можешь убить, — прошептала она. — Когда ты находишь паука, ты выбрасываешь его в сад. Рудольф Фьорд покончил с собой. Он выбрал смерть совершенно самостоятельно. — Она выпрямилась и посмотрела ему в глаза. — В этом нет твоей вины.

— Я скучаю по тебе, — сказал он, все еще жуя.

— Скучаешь по мне? Что за ерунда. Я здесь.

— Не совсем, — возразил он. — Мы оба не совсем здесь. Не так, как раньше.

Все наладится, подумала она. Скоро. Я наконец-то начала спать. Не много, но гораздо больше, чем раньше. Скоро весна. Рагнхилль подрастет. Станет сильнее. Все будет хорошо. Только бы это дело было закрыто, и ты...

— Ты не думал о том, чтобы отдохнуть? — спросила она, начиная загружать посудомоечную машину.

— Отдохнуть?

— Да, взять отпуск по уходу за ребенком?

— Как будто у нас есть на это деньги...

Он все жевал и жевал, рассматривая зеленые обкусанные листья на тарелке.

— Я могу снова начать работать, — сказала она. — Подумай, разве не хорошо будет отойти от этого дела? Забыть о нем? Заняться чем-то другим...

— Не говори ерунды. — Он еще раз провел ладонью по ежику на голове. — Как странно — выбрать смерть...

— Послушай, ты мне зубы не заговаривай. Ты думал об этом?

— У тебя есть право на основную часть отпуска по уходу за ребенком, Ингер Йоханне. И это разумно и справедливо. Ты недавно родила и кормишь ребенка грудью. Это хорошо для Рагнхилль. Значит, это хорошо для нас.

Как будто чтобы подчеркнуть, что дискуссия окончена, он выплюнул то, что осталось от листа сельдерея, в мусорное ведро под раковиной.

— Это очень странно, — развел он руками, — что человек решает покончить с собой, потому что кто-то может узнать, что он гомосексуалист. В две тысячи четвертом году? Да черт побери, они же везде. У нас работает куча лесбиянок, и что-то не похоже, чтобы их кто-то притеснял или они как-то стеснялись...

— Ты ничегошеньки об этом не знаешь, — сказала Ингер Йоханне, собирая салфеткой листья сельдерея в мусорное ведро. — Ты с ними совсем незнаком.

— Да черт побери, в этой стране министр финансов — гей! И никого это не волнует.

Ингер Йоханне улыбнулась. Это его задело.

— Министр финансов... холеный мужчина из хорошего района, — сказала она. — Дипломатичный, настоящий профессионал и, если верить тому немногому, что мы о нем знаем, прекрасно готовит. Он уже сто лет живет с одним и тем же мужчиной. И это все-таки немножечко другое, чем покупать мальчиков и расхаживать с блондинками под мышкой каждый раз, когда на тебя направлены камеры.

Ингвар ничего не сказал и опустил голову на руки.

— Давай ты поспишь немного, — тихо сказала она, гладя его по спине. — Ты всю ночь не спал.

— Я не устал, — пробормотал он.

— А что тогда с тобой?

— Расстроен.

— Я могу чем-то помочь?

— Нет.

— Ингвар...

— Хуже всего то, что с Рудольфа практически сразу сняли все подозрения, — горячо сказал он, выпрямляясь. — У него все было в порядке с алиби. Ничто не указывало на то, что он как-то причастен к убийству. Наоборот, если верить сообщениям его коллег, он был очень этим подавлен. Почему мы просто не могли оставить его в покое? Каким боком нас касается то, с кем он там трахается?

— Ингвар, — снова начала она, кладя обе руки ему на шею.

— Послушай меня, — сказал он, отталкивая ее руки.

— Я слушаю. Но не могу не возражать, когда ты не прав. У вас были веские причины следить за Рудольфом Фьордом. По крайней мере из-за ссоры с Кари Мундаль на вечере памяти...

— Да понимаю я, — перебил он. — Но дней пять назад ты составила профиль убийцы, и он совершенно не походил на Рудольфа Фьорда! И почему тогда я должен был преследовать...

— Ты не верил в этот профиль, — устало сказала она, доставая порошок для посудомоечной машины, — ни тогда ни сейчас. И перестань дуться.

— О чем это ты?

— Ты себя очень жалеешь. Прекрати.

Она включила посудомоечную машину, поставила порошок обратно на полку в шкаф и повернулась к нему. Уперла руки в бока и широко улыбнулась.

— Дуреха, — пробормотал он и нехотя улыбнулся в ответ. — Ты, между прочим, сама говорила, что в этом профиле есть слабые места. Вегард Крог не вписывается — он недостаточно известен.

Ингер Йоханне подняла с полу Суламита. Глаза на решетке радиатора лишились зрачков и ослепли. Она покрутила в руках сломанную лестницу.

— Я постоянно думаю об этом, — сказала она.

— И как успехи?

— Помнишь, мы сидели тут с Зигмундом? Не в прошлый вторник, а пару недель назад?

— Конечно.

— Он спросил у меня, кто, по моему мнению, самый ужасный убийца, которого только можно представить.

— Да.

— Я ответила, что это убийца, у которого нет мотива.

— И что?

— Таких не бывает.

— Что же ты тогда имела в виду?

— Я имела в виду... что убийцу, который выбирает жертв совершенно случайно, не имея мотива для этого конкретного убийства, будет сложно найти. Если, конечно, выполнен целый ряд других условий. Например, преступник очень хорошо делает свою работу.

Ингвар кивнул и выразительно положил себе руку на живот. Она со стуком отбросила от себя Суламита.

— Ты не голоден, ты ел меньше часа назад. Послушай же!

— Я слушаю, — сказал Ингвар.

— Проблема в том, что представить себе совершенно случайный выбор жертв довольно сложно, — сказала Ингер Йоханне, усаживаясь на высокий табурет рядом с ним. — Люди не живут в одиночестве! Мы не можем быть абсолютно беспристрастными, у нас есть свои симпатии и антипатии... Если представить себе человека, который решает убивать. По той или иной причине. К этому мы вернемся. Но он решает убивать. Не потому, что он хочет лишить кого-то жизни, но потому, что он...

— Сложно представить, что кого-то хладнокровно убивают, хотя убийца не желает ему смерти.

— Мы все-таки попробуем, — нетерпеливо сказала она и переплела пальцы так, что костяшки побелели. — Убийца, может быть, выберет первую жертву совершенно произвольно. Как мы в детстве раскручивали глобус с закрытыми глазами. Туда, куда укажет палец...

— ...ты обещаешь поехать через двадцать пять лет, — подхватил он. — Я читал книгу в детстве о чем-то таком — «Обещание обязывает».

— А ты помнишь, как ты поступал во второй раз?

— Я подсматривал, — улыбнулся он, — чтобы выбрать место поинтереснее, чем мой друг.

— В конце я делала это с открытыми глазами, — призналась Ингер Йоханне. — Я хотела на Гавайские острова

— Ну, и куда ты ведешь?

— Я читала, — сказала она, позволяя ему гладить свою ладонь, — что газеты называют эти убийства идеальными преступлениями. Не так уж странно, если принять во внимание, насколько беспомощна полиция. Но я все-таки думаю, что нам стоит немного сместить фокус и понять, что мы говорим скорее об идеальном преступнике. Но... — Она прикусила нижнюю губу и потянулась за каперсами в маленькой вазочке. — Я веду к тому, — продолжила она, рассматривая черенок, — что таких не бывает. Идеальный убийца должен существовать в вакууме. Он не чувствует ничего: ни страха, ни ярости, ни ненависти, ни какой бы то ни было любви. Люди склонны представлять себе чокнутых убийц, совершенно лишенных всяких чувств, которые не способны налаживать связи с другими живыми существами. Но они забывают, что даже педофил Марк Дютру, «чудовище из Шарлеруа», был женат. Гитлер обрек шесть миллионов евреев на ужасные мучения и смерть, но рассказывают, что он очень любил свою собаку. Можно, наверное, даже предположить, что с ней он был очень мил.

— У него была собака?

Она пожала плечами:

— Ну наверное. Но ты же понял, что я хочу сказать.

— Нет.

Она медленно поднялась, продолжая жевать упрямый каперс. Осмотрелась вокруг и пошла к ящику с игрушками Кристиане.

— Я человек, который решил убивать, — сказала она, проглотив каперс, и опередила его возражения: — Забудь на минуту почему.

Она вытащила красный мячик и держала его перед собой в вытянутой руке в драматической позе Гамлета, рассматривающего череп Йорика. Ингвар хихикнул.

— Нечего смеяться, — оборвала она его. — Это глобус. Я много знаю о преступлениях: это моя профессия. Я знаю о связи между мотивом и разоблачением. Я знаю, что меня вряд ли поймают, если никто не сможет обнаружить каких-либо связей между мной и жертвой. Поэтому я вращаю глобус... — Она закрыла глаза и ткнула пальцем в красный резиновый бок. — ...Выбираю случайную жертву и убиваю. Все хорошо. Никто не нашел моих следов. Я вхожу во вкус. — Глаза открылись. — Но в каком-то смысле я изменилась. Все поступки, все события на нас влияют. Я чувствую себя... успешной. Я хочу повторить. Я чувствую себя... живой.

Она застыла. Ингвар открыл рот.

— Тише! — Она подняла вверх палец.

Снизу было слышно, как дети бегают из комнаты в комнату. Джек лаял. Сквозь пол неясно доносился недовольный взрослый голос.

— Может, я лучше ее заберу, — сказал Ингвар. — Кажется...

— Ш-ш-ш! — еще раз призвала она Ингвара к тишине, ее взгляд блуждал где-то далеко, она стояла в комичной театральной позе, выставив одну ногу вперед. Мячик по-прежнему лежал на ладони. — Живой, — повторила она, как будто пробовала слово на вкус.

Внезапно она схватила мячик обеими руками и ударила его об пол. Он отскочил к камину и опрокинул горшок с цветком, но непохоже было, чтобы Ингер Йоханне это заметила.

— Живой, — повторила она в третий раз. — Эти убийства — разновидность... экстремального спорта!

— Что?!

Ингвар уставился на Ингер Йоханне. Он попробовал заглянуть в глаза за тот чужой, пугающий взгляд, за непривычное поведение. Казалось, она погрузилась в транс.

— Экстремальные виды спорта, — быстро заговорила она, не обращая на него никакого внимания, — это способ чувствовать себя живым. Спортсмены именно так это и описывают. Всплеск адреналина. Эйфория. Чувство, что ты бросил смерти вызов — и выиграл. Раз за разом. Быть на грани смерти — это способ чувствовать присутствие жизни. Сильнее, говорят они. Лучше. Мы, другие, спрашиваем себя: зачем? Зачем человек поднимается на вершину Эвереста, дорога на которую выложена трупами? Зачем кому-то добровольно бросаться с высокого утеса в Мексике, если малейшая ошибка в расчете приведет к тому, что человек разобьется о скалы?

— Ингер Йоханне! — позвал ее Ингвар, предупредительно поднимая руку.

— Они говорят, что это дает им чувство жизни, — ответила она на собственный вопрос.

Она по-прежнему не смотрела на него. Вместо этого она сняла с подоконника тряпичную куклу Кристиане, покачала ее за ноги и потом крепко прижала к себе.

— Ингер Йоханне! — обратился он к ней.

— Я этого не понимаю, — прошептала она. — Но именно так они это объясняют. Именно так они говорят, когда все остается позади и они улыбаются камере и друзьям. Они дразнят жизнь. И улыбаются. И потом проделывают все это снова. И снова. И...

Он встал, подошел к ней, освободил куклу из ее рук и обнял ее.

— Как будто жизнь не ценна сама по себе, — бормотала она ему в грудь. — Как будто все эти банальные человеческие переживания недостаточно неуютны сами по себе. Как будто любить, рожать детей, стареть само по себе недостаточно пугающе.

Она оттолкнула его от себя. Он не хотел ее отпускать, но она продолжала его отталкивать. Она смотрела ему в глаза, когда продолжила:

— Мы видим это везде, Ингвар. Во все растущих масштабах, в постоянно меняющихся формах. Программа «Джаказ» для молодых — они поджигают себя, ездят по крышам на велосипеде. Людям скучно. Людям до смерти скучно! — Она почти прокричала это и ударила ладонями его в грудь. — Ты знаешь, что есть люди, которые играют в русскую рулетку с зараженными ВИЧ? Другие вызывают оргазм удушением. Иногда они умирают прежде, чем успевают кончить. Умирают!

Ингер Йоханне истерически рассмеялась. Отошла к столу, села на высокий табурет и покачалась на нем немного. Спрятала лицо в ладонях.

— Смерть — единственная настоящая новость для современных людей, — сказала она. — Я не помню, кто это сказал, но это правда. В смерти есть что-то эксклюзивное, возбуждающее, потому что это единственное, чего мы никогда не поймем. Единственное, о чем мы ничего не знаем.

— То есть ты считаешь, — спросил Ингвар, пытаясь вернуть ее к конкретным рассуждениям, — что мы имеем дело с убийцей, которому... скучно?

— Да. Его мотив не в том, кого он убивает, а в самом факте того, что он убивает.

— Ингер Йоханне...

— Должно быть так, — настаивала она. — Убийство — самое экстремальное из всех экстремальных занятий. Все сходится, Ингвар! Именно поэтому он не имеет отношения к убийству Фионы Хелле. Он просто где-то сидел. Скучал. Потом Матс Бохус так чудовищно демонстративно убивает свою мать, и Норвегия сошла с ума. В убийстве было все: знаменитая жертва, ритуальный след, сильная символика. Поднялся оглушительный шум. Я даже не могу представить себе что-то более вызывающее сильные чувства, чем такое убийство. Особенно потому, что оно так похоже на первое убийство в другой серии, в другое время...

— Послушай сама, что ты сейчас утверждаешь, — со значением произнес Ингвар. — Если мы суммируем все, что ты сейчас сказала, получаем следующий профиль убийцы... — Он начал по одному отгибать пальцы. — Во-первых, убийца знает все, что только можно знать о преступлениях. Во-вторых, он когда-то слышал лекцию Уоррена о Proportional retribution.

— Или слышал о ней, — поправила его Ингер Йоханне.

— Что позволяет усомниться в том, что он вообще норвежец, — добавил Ингвар, скорчив гримасу. — В-третьих, для него убийство — это просто вариант времяпрепровождения, способ разнообразить скучную, лишенную событий жизнь. Он выбирает...

— ...жертв, руководствуясь, очевидно, каким-то случайным подходом, — закончила она. Щеки у нее покраснели, глаза блестели. — По крайней мере, первую. У него был только один критерий: жертва должна быть известной. Он хочет вызвать максимальный шум. Он ищет напряжения. Он играет, Ингвар.

— И мы снова вернулись к исходной точке, — разочарованно сказал он, поглаживая себя по подбородку. — Вегард Крог не был знаменитостью.

— Он был достаточно известен, — горячо возразила она. — Его убийство тоже привлекло к себе внимание, черт возьми! Особенно потому, что в ряду знаменитостей он был номером третьим. Убийца это знал. Он знал, что он был довольно известен, и именно поэтому он отказался от... принципа случайности!

— Что?

— Только компьютер может сделать совершенно случайную выборку, Ингвар, Люди же позволяют собой управлять, осознанно или неосознанно. Вегарда Крога выбрали, потому что он...

Ее взгляд снова стал тусклым и невидящим. Она жевала прядь своих волос. Шум этажом ниже давно утих. Детей выгнали на улицу, играть под дождем — Ингвар слышал их голоса из сада.

— Убийца желал ему смерти, — медленно сказала она. — Мотив для него был — просто... игра. Рискнуть, убить кого-то и скрыться с места преступления. Но во второй раз убийца поддался соблазну. И выбрал того, кому желал смерти.

— Все желали зла Вегарду Крогу, — простонал Ингвар. — И твой профиль не похож ни на одного человека, с которыми мы разговаривали, имели дело или хоть как-то подозревали в этом деле. Ты знаешь вообще, сколько их всего? Сколько допросов свидетелей мы провели?

— Думаю, много.

— Несколько сотен! Почти тысячу допросов! И ни один из этих людей не подходит под описание... Что нам делать? Где он? Что нужно для того, чтобы...

— Он не остановится. Пока нет. Наверное, нам нужно просто подождать.

— Подождать чего?

— Ну...

— Лучшая в мире мамочка! — крикнула от двери Кристиане.

Она была в верхней одежде. В сапогах хлюпало, когда она бежала к кухне, чтобы броситься в объятия Ингер Йоханне. Джек бежал за ней. Он остановился в середине коридора, между гостиной и открытой кухней, и отряхнулся мелким дождем грязной воды. Песок и мелкая галька сыпались на паркет.

— Лучшая в мире собака! — продолжала сообщать о своей радости Кристиане. — Лучшая в мире Кристиане! И папа! И Ингвар! И дом! И...

— Привет всем! Ее сумка собрана? — Исак засмеялся и похлопал лающего, виляющего хвостом пса по спине. — Я ходил сегодня под парусом, — сообщил он присутствующим, — и я такой же мокрый, как Кристиане. Погода, конечно, не для водных прогулок. Чертовски холодно, но ветер отличный. Ну а потом пошел дождь и все испортил. Иди сюда, моя девочка. Мы будем сегодня кататься на машинках, правда, здорово!

Он бесцеремонно прошел по комнате в грязных ботинках, поднял пожарную машину, широко улыбнулся и сунул ее в карман.

— Пока, мама! Пока, Ингвар! — Девочка протанцевала вслед за отцом.

Ингвар и Ингер Йоханне сидели молча, пока Исак и Кристиане возились в детской. Он положил руку ей на бедро, останавливая ее, когда она хотела встать и помочь им. Пять минут спустя они услышали, как «ауди» Исака на высокой скорости пронеслась по улице Хёугес.

— Держу пари, что он забыл ее пижаму и зубную щетку, — сказала Ингер Йоханне, делая вид, что не слышит тяжелого вздоха Ингвара.

Он сказал:

— Зубную щетку можно купить на любой заправке, Ингер Йоханне. А спать она может в футболке. Исак не забыл Суламита, это главное. Не нужно...

Она резко поднялась и вышла в ванную.

Я скучная, думала она, закладывая грязное белье в стиральную машину. Я неуклюжая и неинтересная. Я это знаю. Я чувствую ответственность за близких мне людей и редко бываю импульсивной. Я скучная.

Но мне, мне самой, никогда не бывает скучно.

Человек сидел на стуле, к нагрудному карману английской булавкой была пришпилена мишень. Длинные волосы собраны в хвост. Мощными надбровными дугами он напоминал неандертальца. Сросшиеся брови были похожи на толстого червяка, ползущего по лицу. Прямой узкий нос, полные губы, бородка клинышком, которая его совсем не украшала. Рот приоткрыт, и из-за острых клыков виднеется язык. Над головой трупа гвоздем была прибита банка из-под консервов.

Ховард Стефансен был профессиональным биатлонистом. Среди лучших его результатов числились две серебряные медали в индивидуальных гонках на чемпионате мира, а в прошлом сезоне он выиграл три этапа Кубка мира. Ему исполнилось двадцать четыре года, и он был главной надеждой Норвегии на Олимпийских играх 2006 года в Турине.

Если только он сможет держать себя в руках, публично предупредил его тренер национальной сборной не далее чем шесть недель назад.

За те два сезона, которые Ховард Стефансен провел в составе национальной сборной, его отсылали домой с тренировок и соревнований четыре раза. Он был высокомерен, вызывающе вел себя, когда выигрывал, и совершенно не умел проигрывать. Обычно в своих плохих результатах он открыто обвинял конкурентов: они употребляют допинг, им подсуживают. С презрением относился к иностранцам и своим коллегам по сборной. Ховард Стефансен был груб и эгоистичен, и никто не хотел жить с ним в одном номере. Его, казалось, это никак не задевало.

Зрители тоже его не любили, у него никогда не было личного спонсора. На соревнованиях трибуны встречали его тишиной, и, казалось, ему это даже нравится. Он с каждым месяцем бегал быстрее и быстрее, стрелял все лучше и лучше и не делал ничего, чтобы завоевать симпатии публики.

Теперь уж ему не удастся завоевать их никогда.

Был вторник, второе марта. Мишень на сердце Ховарда была прострелена в самом центре. Остекленевшие глаза уставились на что-то видимое только ему. Когда Ингвар Стюбё наклонился к трупу, ему показалось, что он видит легкие синяки на веках, будто кто-то пытался открыть их силой.

— Его убили не здесь, — сказал лейтенант из полиции Осло; из-под бумажного капюшона выбивались ярко-рыжие волосы. — Это не вызывает сомнений. Его ударили ножом в спину, когда он спал, судя по всему. Никаких следов борьбы, вся постель в крови. Следы четкие, ведут из спальни сюда. Мы думаем, его убили спящего, притащили сюда, одели и усадили на стул.

— А отверстие от пули? — пробормотал Ингвар.

У него кружилась голова.

— Это свинцовая пулька, — ответил полицейский. — В него выстрелили из пневматического ружья. В этой комнате он устроил тир.

Он указал на банку, к ее крышке была прикреплена еще одна бумажная мишень.

— Для пневматического оружия, конечно. Пули попадают в банку, — сообщил полицейский. — Ружье издает только легкий щелчок. Это объясняет, почему никто ничего не слышал. Если бы парень был жив, когда в него выстрелили, ему, конечно, было бы ужасно больно — но не больше. К тому же...

Полицейский, который представился как Эрик Хенриксен, указал на правую руку Ховарда Стефансена. Руки расслабленно лежали на бедрах, на правой руке, перемазанной кровью, вместо указательного пальца торчал обрубок.

— Вот, посмотрите сюда... — Эрик Хенриксен пошел в другой конец комнаты; бумажный комбинезон шелестел при каждом его движении.

Пневматическое ружье было веревкой и скотчем примотано к деревянным козлам. Дуло поддерживала ручка криво установленной метлы. На спусковом крючке ружья, нацеленного в сердце Ховарда, лежал его собственный окровавленный указательный палец с длинным ногтем.

— Мне нужно выйти, — сказал Ингвар. — Извините, но мне правда нужно...

— Хотя это наш участок, — обратился к нему Эрик Хенриксен, — я подумал, что лучше всего будет вызвать ваше отделение. Это все подозрительно напоминает...

Спортсмен, с отчаянием думал Ингвар. Именно этого мы и ждали! Я ничего не мог сделать. Я не мог охранять каждого известного спортсмена в Норвегии. Не мог даже предупредить: это вызвало бы панику. И я не знал точно. Ингер Йоханне высказала предположения и не сомневалась в своей правоте, но мы ни в чем не были уверены. Что я должен был сделать? Что мне делать теперь?

— Как убийца попал в квартиру? — наконец смог выдавить из себя Ингвар — он решил держать себя в руках. — Взлом? Через окно?

— Мы на пятом этаже, — раздраженно ответил Эрик Хенриксен, указывая на окно: этот Стюбё совершенно не оправдывал свою репутацию. — Но посмотрите сюда.

Хотя квартира находилась в старом доме, на входной двери был надежный новый замок. Хенриксен указывал на него ручкой.

— Старый фокус. Тонкие щепки засунуты и в замок, и в задвижку, она застряла... — сказал полицейский.

— Господи боже мой, — пробормотал Ингвар. — Банальный мальчишеский трюк.

— Сейчас мы исходим из того, что замок вывели из строя, когда Ховард Стефансен находился дома, однако еще не лег спать. Квартира достаточно велика для того, чтобы этими шалостями можно было заниматься, пока ее хозяин обедает, например. И так как это последний этаж, злоумышленник почти не рисковал, что кто-то заметит его на месте преступления. — Он сунул ручку в нагрудный карман белого комбинезона. — Неизвестно, пытался ли Ховард Стефансен запереть дверь, прежде чем лег спать. Такой крутой парень, как он, да еще с полным домом оружия, вряд ли боялся спать с открытой дверью. Но даже если он попробовал ее закрыть, то, вероятнее всего, не сумел этого сделать.

Преступник наглеет, думал Ингвар. Голова у него трещала, и он прикрыл глаза. Отваживается на все больший риск. Он как скалолаз, которому нужно взбираться выше и выше, карабкаться по все более отвесным скалам. На сей раз жертва была сильнее его физически. Он знал это и принял меры: убил Ховарда Стефансена во сне. Удар в спину. А для нас приготовил сцену: спортсмен, который прицеливается в свое собственное ожесточенное сердце. Он нас провоцирует. Нас. Меня?

— Интересно, он всегда спал с хвостом? — спросил Ингвар просто для того, чтобы что-то сказать.

— Это выглядит круто! — Хенриксен пожал плечами и добавил: — Может, это убийца собрал волосы резинкой. Чтобы Стефансен стал... самим собой. Чтобы усилить иллюзию. И если уж на то пошло, ему это удалось, твою!.. — Он прервал ругательство на полуслове. Может, из уважения к умершему.

Коллега с лестничной площадки просунул голову в дверь.

— Эй, Эрик! — прошептал он. — Пришла та женщина. Которая нам позвонила. Та, которая нашла тело.

Эрик Хенриксен кивнул и поднял руку в знак того, что выйдет через минуту.

— Вы всё осмотрели? Достаточно? — спросил он.

— Более чем достаточно, — кивнул Ингвар и последовал за ним к выходу из квартиры.

На лестничной площадке стояла крупная сильная женщина. Темные волосы вились непослушными завитками. Лицо свежее — видно, проводит много времени на свежем воздухе. Возраст угадать трудно. Одета в джинсы и широкий зеленый свитер. Свет лампы на потолке отражался в узких очках — глаз не различить. Ингвару показалось, что он ее где-то уже видел.

— Это Венке Бенке, — представил женщину полицейский, который только что предупредил их о ее приходе. — Она живет этажом ниже. Поднималась на чердак, чтобы оставить там чемоданы. Она говорит, что дверь была открыта...

— Я позвонила, — перебила она. — Когда никто не ответил, решилась войти. Насколько я понимаю, вы уже знаете, что я там увидела. Я тут же позвонила в полицию.

— Та самая Венке Бенке, автор известных детективов? — припомнил Эрик Хенриксен, стягивая с головы капюшон.

Она загадочно улыбнулась и кивнула. Не Хенриксену, который задал вопрос. И не лейтенанту в форме, который выглядел так, словно собирался протянуть ей листок бумаги и попросить автограф.

Она смотрела на Ингвара:

— Ингвар Стюбё, ведь так? Очень приятно наконец-то с вами познакомиться.

Рукопожатие крепкое, почти мужское. Ладонь широкая и очень теплая. Он быстро выпустил ее руку, как будто обжегся.

16

Убийца стал пугалом.

Журналисты, похоже, пришли к мысли о том, что общество стоит на пороге какой-то эпидемии: может быть, речь идет не о серийном убийце, признавали комментаторы, а скорее о пугающей схожести отдельных гротескных убийств. Пресса, правда, немного сбавила обороты, когда оказалось, что убийца Фионы Хелле — пациент психиатрического отделения, имеющий понятный и вызывающий даже некоторое, как бы это выразиться, сочувствие мотив. Самоубийство Рудольфа Фьорда средства массовой информации освещали удивительно умеренно, почти корректно.

Однако когда Ховард Стефансен был найден убитым и выяснилось, что преступник превратил спортсмена в мишень в его собственном маленьком тире, Норвегия снова сошла с ума.

СМИ наперебой брали интервью у психологов, частных детективов, следователей и криминальных аналитиков. Эксперты раскладывали все по полочкам, мелькали по всем каналам. За сутки серийный убийца снова полностью занял общественное сознание. Он был чудовищем. Бесчувственным психопатом. Через пару суток он вырос в мистическую фигуру с чертами характера, которые можно встретить только в готических романах.

Королевская семья уехала за границу, и министр двора не мог ответить на вопрос, когда следует ждать их возвращения. Парламент, по слухам, удвоил количество охраны, хотя начальник охраны с непроницаемым, серьезным выражением лица отказался это прокомментировать. Отменялись театральные премьеры и запланированные концерты; за три дня до события отложили свою свадьбу, бывшую главной новостью светского сезона, занимающий высокий пост политик и известная предпринимательница. Свадьба состоится осенью, сказал немногословный жених и заверил, что чувства их не остыли.

Обычные люди, чьи имена никогда не появляются в газетах, а лица — в «желтых» еженедельных журналах, люди, которые, собственно, и составляют большинство населения, также выбрасывали в мусор билеты в кино и решали остаться дома на выходных. Атмосфера страха и напряжения, злорадства и откровенного отчаяния заставляла людей больше времени проводить со своими близкими.

Так было надежнее всего.

Ингер Йоханне Вик и Ингвар Стюбё тоже сидели дома. Был четверг, четвертое марта, почти половина девятого вечера. Рагнхилль спала. Чуть слышно работал телевизор, но никто не следил за происходящим на экране.

Последние два дня они почти не разговаривали друг с другом. Им было страшно. В этот раз убийца выбрал спортсмена. Оставалось нереализованным только одно дело из лекции Уоррена Сиффорда о Proportional retribution, и Ингер Йоханне и Ингвар вели себя с неловкой, подчеркнутой дружелюбностью. Дома всегда полно дел. Страх можно замаскировать будничными заботами.

По крайней мере на время.

Ингвар прибивал полочки в ванной. Они пролежали в кладовке полгода. Ингер Йоханне готовилась в любой момент услышать плач Рагнхилль: удары молотка могли разбудить даже мертвого. Но она не решалась заговорить с мужем. Сидела на диване и бесцельно листала книгу: читать было невозможно.

— Наша передача сегодня будет идти дольше, чем обычно, — почти неслышно сказал диктор новостей.

Ингер Йоханне потянулась к пульту. Диктор заговорил громче. Закрутилась заставка.

Ведущий был одет в черное, как будто собирался на похороны. В этот раз он изменил своей традиции и в начале программы не осветил зрителей привычной обаятельной улыбкой. К тому же Ингер Йоханне не помнила, чтобы он когда-то раньше надевал галстук.

Гостья программы — начальник полиции — тоже была одета приличествующим случаю образом. Правда, было заметно, что форма стала ей великовата — за последние недели она сильно похудела. Она сидела на стуле прямо и не двигаясь, будто была на посту. Впервые в жизни она не знала, что отвечать на многочисленные вопросы.

— Ингвар! — позвала Ингер Йоханне. — Иди сюда!

Бешеные удары молотка в ванной.

— Ингвар! — Она пошла в ванную.

Он стоял на четвереньках и пытался соединить две полочки:

— Что за черт! Это какая-то неправильная инструкция!

— Там специальный выпуск, посвященный твоему делу, — сказала она.

— Это не мое дело. Оно мне не принадлежит.

— Ну перестань. Пойдем посмотрим. Эти полки никуда не убегут.

Он отложил молоток.

— Смотри, — смутился он, указывая на пол. — Я разбил плитку. Извини...

— Пойдем, — коротко повторила она и вернулась в гостиную.

— ...и у нас, конечно, есть целый ряд зацепок в этом деле, — говорила на экране начальник полиции. — Или лучше, наверное, сказать, в этих делах. Но они не однозначны. Обработка материалов займет какое-то время. Это очень большая работа.

— Зацепки, — зло пробормотал Ингвар, который вошел в гостиную и плюхнулся на диван. — Ну, покажи мне их тогда. Дай мне посмотреть на эти зацепки!

Он протер лицо уголком рубашки и схватил банку пива с журнального столика.

— А вы понимаете, — спросил ведущий, наклонившись вперед и разочарованно разводя руками, — что люди боятся? Очень боятся? После четырех ужасающих убийств? Когда похоже на то, что расследование не сдвигается с мертвой точки?

— Позволю себе вас поправить, — сказала начальник полиции и откашлялась в кулак. — Мы говорим о трех делах. Трех. Убийство Фионы Хелле, по мнению полиции и прокуратуры, раскрыто. Какая-то работа остается, конечно, и в этом деле, но вопрос о предъявлении обвинения будет решен в течение...

— Хорошо, три дела, — перебил ведущий. — И что у вас есть по этим делам?

— Я прошу понять, что не имею права раскрывать секреты следствия, которое до сих пор не закончилось. Единственное, что я могу сказать сегодня, — мы используем все ресурсы...

— Вы просите понять, — вновь, уже со злостью, перебил ведущий, — что оказались беспомощны? Люди вынуждены баррикадироваться в своих собственных домах и...

— Он боится, — сказал Ингвар, допивая выдохшееся пиво. — Обычно он не злится. Его стиль — хитростью и улыбкой понуждать людей к откровенности перед камерой, как ты думаешь?

Вместо ответа Ингер Йоханне сделала погромче.

— Он ужасно боится, — подтвердил Ингвар. — Он и еще несколько тысяч норвежцев, вся жизнь которых — в этом ящике. — Он указал на телевизор пустой пивной банкой.

— Ш-ш-ш.

— Иди сюда, — предложил он.

— Что?

— Посиди со мной.

— Я...

— Ну пожалуйста.

Начальнику полиции разрешили наконец уйти. Пока в студии сменялись жертвы интервью, операторы попробовали запустить репортаж из того дома, в котором два дня назад был найден оскверненный труп Ховарда Стефансена. Пленка заедала. Камера поднялась от двери подъезда к окну на пятом этаже, остановилась, и на экране застыл нерезкий стоп-кадр: женщина, с изумлением выглядывающая из-за шторы окна на третьем этаже. Что-то заскрипело, засвистело, и в кадре вновь появился ведущий.

— Приносим извинения за технические неполадки, — сказал он и откашлялся. — А сейчас мы перейдем к...

— Мы всегда будем вместе, — прошептал Ингвар ей в волосы — она села к нему на диван, крепко прижалась и укрыла их обоих пледом.

— Может быть, — сказала Ингер Йоханне, медленно поглаживая пальцем его руку. — Если ты пообещаешь никогда больше не делать вид, что у тебя золотые руки.

— Добро пожаловать в нашу студию, Венке Бенке, — раздалось из телевизора.

— Что?! — воскликнул Ингвар.

— Да тише ты! — шикнула на него Ингер Йоханне.

— Спасибо, — произнесла Венке Бенке не улыбаясь.

— Вы написали ни много ни мало семнадцать детективных романов, — обратился к ней ведущий. — И во всех рассказывается о серийных убийцах. Вы считаетесь экспертом в этой области и пользуетесь огромным признанием, не в последнюю очередь благодаря вашей основательной предварительной работе и тщательным исследованиям. Даже среди полицейских, как мы поняли сегодня. Вы юрист по профессии, правильно?

— Да, — серьезно ответила она, — но я давно не имею ничего общего с юриспруденцией. Я пишу романы с тысяча девятьсот восемьдесят пятого года.

— Мы особенно рады тому, что вы согласились прийти сюда сегодня, потому что в последний раз вы давали интервью в Норвегии двенадцать лет назад. К сожалению, вас привели сюда трагические обстоятельства. И все-таки, я хотел бы для начала задать вам немного несерьезный вопрос: скольких вы убили за все эти годы? — Ведущий выжидающе наклонился к ней, как будто ждал, что его посвятят сейчас в большую тайну.

— Я давно перестала считать, — сказала она и улыбнулась, для женщины за сорок у нее были удивительно ровные белые зубы. — Да это и не имеет значения. В моей профессии, как и во всех других, качество важнее количества. Поэтому я сосредоточиваюсь на изяществе совершения убийства, а не на их количестве. Я нахожу... можно сказать, наслаждение в хорошем исполнении работы.

Она откинула волосы. Они тут же снова упали на лоб.

Ингер Йоханне высвободилась из рук Ингвара: он ее чуть не задушил. С журнального столика на пол скользнула «Дагбладет», он только что ее с интересом просматривал — он не обратил на это внимания. Она полуобернулась к нему и спросила:

— Что такое?

— ...вы нашли последнюю жертву, — доносилось из телевизора, — это был ваш сосед сверху. С вашей точки зрения, с точки зрения несомненного эксперта в этой области, что может скрываться за...

— Что случилось, любимый?

— ...выдать себя за кого-то другого...

— Ингвар!

Кровь отлила от его щек, на лбу выступил пот.

— Ингвар! — закричала она, вскакивая с дивана. — Что с тобой?

— ...напоминает преступления, совершенные в других местах, на других континентах. Не только в США, но и в Англии, и в Германии мы находим...

Ингер Йоханне подняла руку. Шлепнула его по щеке. Это заставило его наконец-то поднять к ней лицо.

— Это она, — прошептал Ингвар.

— ...быть осторожными в выводах в отношении...

— Да что с тобой! — вскричала Ингер Йоханне. — Я думала, у тебя сердечный приступ! Я тысячу раз тебе говорила, что тебе нужно похудеть, и не есть столько сахара, и...

— Это она, — повторил он. — Вот она.

— ...с той оговоркой, что последние несколько месяцев я прожила за границей и могла следить за этим делом только через Интернет и иногда узнавала что-то из случайных газет, я должна...

— Ты сошел с ума? — спросила Ингер Йоханне. — Ты окончательно рехнулся? Почему бы...

Он продолжал указывать на экран. Его лицо потихоньку возвращалось к своему естественному цвету. Дыхание стало ровнее. Ингер Йоханне медленно повернулась к телевизору.

Венке Бенке носила очки без оправы. Резкий студийный свет заставлял бликовать стекла, поэтому глаз было не разглядеть. Костюм был ей маловат, будто она купила его в надежде похудеть. На отвороте пиджака виднелся небольшой значок. На шее сверкала узкая золотая цепочка. Она была очень загорелой для этого времени года.

— Мне ситуация не внушает оптимизма, — ответила она на какой-то вопрос, которого Ингер Йоханне не слышала. — Так как полиция, очевидно, пока не представляет, с чем имеет дело, я боюсь, что вероятность того, что дело раскроют, очень мала.

— Вы действительно так думаете? — спросил ведущий и дал понять движением руки, что хотел бы услышать более обнадеживающий ответ.

— Я не понимаю... — начала Ингер Йоханне, поворачиваясь и пытаясь завладеть вниманием Ингвара.

— Я тебя умоляю! — попросил он. — Дай мне послушать, что она говорит!

— Нам пора заканчивать, — сказал ведущий. — Позвольте мне задать вам личный вопрос: вы никогда не устаете от того, что превращаете убийства и преступления в развлечение для читателей?

Венке Бенке поправила очки. Нос был слишком маленький для такого широкого лица, и очки все время угрожали соскользнуть.

— Да, устаю, — признала она. — Иногда очень. Но писать детективы — это единственное, что я умею. Я начинаю стареть. — Она подняла пухлый указательный палец и посмотрела в камеру. Стали четко видны карие глаза, они заблестели, когда улыбка ямочками разделила ее щеки. — Да и почасовая оплата поистине головокружительная. Это помогает справляться с трудностями.

— Ну что ж... Я хочу поблагодарить...

Щелк. Ингер Йоханне отложила пульт.

— Что ты такое говоришь? — прошептала она. — Ингвар, ты так меня напугал. Я думала, ты умираешь.

— Это Венке Бенке убила Вибекке Хайнербак, — сказал он и раздавил в ладонях пустую пивную банку. — Это она убила Вегарда Крога. И своего соседа, Ховарда Стефансена. Это она — убийца знаменитостей. Я тебе точно говорю.

Ингер Йоханне медленно опустилась на журнальный столик. В доме царила тишина, соседи куда-то уехали. С улицы тоже не доносилось ни звука. Ингер Йоханне и Ингвар были совсем одни.

Из детской внезапно раздался плач, душераздирающий, беспокойный плач шестинедельного младенца.

Венке Бенке медленно вышла из вращающихся дверей телецентра. Был прохладный мартовский вечер, дул свежий ветер. Она посмотрела в небо, увидела Венеру, блестящую в темно-синем просвете между плывущими темными облаками. Она улыбнулась журналистам и позволила фотографам сделать еще несколько фотографий, прежде чем сесть в такси и назвать шоферу адрес.

Все изменилось. Изменилось сильнее, чем она когда-либо могла мечтать. Она почувствовала это уже в Гардермуен в прошлую пятницу, когда, широко улыбнувшись, сказала стюардессе: «Спасибо за полет». Там, где она раньше проходила тяжелой поступью, не глядя по сторонам, теперь можно было идти, расправив плечи. Она лениво брела по бесконечным коридорам с болтающимся в руке пакетом из дьюти-фри. Подняла взгляд, изучая красивое здание аэропорта и буйство красок на картине у лестницы в зал прилетов. Она терпеливо ждала багаж, немного поболтала с рыжим ребенком, который с любопытством трогал ее ноутбук. Улыбнулась отцу ребенка и поправила отворот нового пиджака от Армани, который купила в Ницце, в «Галери Лафайет». Он разительно изменил ее внешность, как нельзя лучше соответствуя той перемене, которую она ощущала внутри.

Она стала сильной.

И такой невероятно уверенной в себе.

Много лет назад, когда она сдала свою первую рукопись и поняла, что именно писательством она и хочет заниматься, она приняла важное решение. Она будет экспертом по преступлениям. Специалистом в убийствах. Литературные критики — не заслуживающий доверия народ. Действия средств массовой информации пугающе предсказуемы: сначала они раскручивают писателя, позже сталкивают его с пьедестала. Редактор издательства тогда же предупредил ее об этом. Смотрел на нее невыразимо печальными глазами, как будто Венке Бенке, дебютируя как автор детективных романов, добровольно обрекает себя на вечную жизнь в чистилище. И в тот момент она приняла несколько решений.

Она никогда не прочтет ни одной рецензии. Она никогда, никогда не сделает ни одной ошибки.

Она будет создавать идеальные сюжеты. Никогда не ошибется в марках оружия. Узнает все о человеческой анатомии, о ножах и ударах, об огнестрельных ранениях и отравлениях. О расследованиях и исследованиях. О химии, биологии и психологии. Она разберется в криминальном мире, уяснив все детали: от могущественных организаций до последнего жалкого торчка, который сидит на нижней ступеньке преступной иерархии с протянутой рукой: Не подадите крону?

Она не смогла сдержать свое первое обещание: буквально глотала рецензии, как только они выходили.

Но никто не мог сказать: Венке Бенке понятия не имеет о том, о чем пишет. И никто так не говорил.

С 1985 года она училась. Путешествовала. Исследовала. Она быстро поняла: теория никогда не заменит практики. Необходимо быть конкретной: настоящая жизнь полна деталей и неожиданностей. Сидя за письменным столом, сложно учесть и предусмотреть кучу очевидных пустяков, тривиальных вещей, которые могут сыграть решающую роль в деле об убийстве.

Она начала составлять картотеку реальных людей.

Архив завела в 1995 году. Для книги, которую она тогда писала, ей понадобились директор детского дома и полицейский с сомнительной репутацией. Ее поразила легкость, с которой удалось найти прототипы. Следить за людьми было, конечно, скучно: часы ожидания и незначительные наблюдения. Записи в архиве оказались сухими, без всяких эмоций.

Но писать стало легче.

И рецензии были хорошие: восьмую книгу критика встретила с восторгом. Некоторые критики даже замечали, что Венке Бенке будто заново родилась — появился новый талантливый писатель.

Они ошибались.

Она скучала больше, чем когда-либо. Она жила на периферии мира и составляла картотеку человеческих жизней, частью которых никогда не была. Архив разрастался. Она купила стальной несгораемый шкаф и поставила его в спальне.

Иногда по ночам она сидела в постели и изучала содержимое папок. Обычно это ее раздражало. Люди проживали такие похожие, неинтересные жизни. Работа, дети, измены и пьянство. Ремонты и разводы, экономические проблемы и благотворительные ярмарки. Политики или зубные врачи, богатые или живущие на пособие, мужчины или женщины, — все они были такие противно одинаковые!

Вот я — уникальна, думала она, откидываясь на спинку удобного сиденья в такси. И теперь они меня увидели. Наконец-то меня видят такой, какая я на самом деле. Незаурядным экспертом. А не человеком, который сдает свою экзаменационную работу для придирчивых издевательств каждую книжную осень. Я могу. Я знаю. И я делаю.

Он меня видел. Он испугался. Я заметила: он отдернул руку и ушел. Они видят меня сейчас, но не так, как я вижу их. Не так, как я вижу ее. Ее папка толстая. Ее папка больше всех остальных, которые у меня есть. Я давно за ней слежу, и я хорошо ее знаю.

Они видят меня сейчас, но они ничего не могут сделать.

— Посмотри сюда.

Ингвар показал ей «Дагбладет», открытую на пятой странице. Он все еще был бледен, но больным уже не выглядел.

— Венке Бенке, — сказала Ингер Йоханне, подходя поближе с Рагнхилль на плече. — И что?

— Посмотри на значок. На отвороте.

Она осторожно протянула ему ребенка, взяла газету и сделала несколько шагов по направлению к торшеру.

— Все сходится, — заверил ее он, качая Рагнхилль. — Слишком много деталей из твоего профиля совпадают с ее описанием. Для Венке Бенке преступления — это действительно профессия. Она же признанный во всем мире писатель детективов! Особенно хорошо ей удается описание серийных убийц. Странная и угрюмая, если верить портретам, которые смастерили журналисты, хотя она не очень-то их жаловала. До сих пор. Но теперь что-то случилось. Она долго была чудачкой, человеком со странностями, — в точности как ты говоришь, как ты описываешь в профиле.

Рагнхилль поморгала. Он погладил ей лобик и сказал:

— Посмотри на ее значок.

Фотография в «Дагбладет» была не очень удачная. Венке Бенке собиралась что-то сказать, рот был открыт, глаза округлились за очками, сидевшими на самом кончике маленького курносого носа. Но контуры видны были хорошо, значок на правом лацкане пиджака получился четко.

— Она знала, кто я такой, — подумал Ингвар вслух. — Это я ее интересовал.

— Это хуже, чем ты думаешь, — сказала Ингер Йоханне.

— Хуже?..

— Да.

— Что ты имеешь в виду?

Она, не ответив, вышла в спальню. Он услышал, как она выдвигает ящики в большом шкафу. Потом дверь закрылась. По звуку шагов он понял, что она направилась в кладовку.

— Посмотри сюда. — Она нашла то, что искала.

Ингер Йоханне взяла у него Рагнхилль и уложила ее на пол под игрушечной карусельной. Девочка издавала булькающие звуки и тянулась за разноцветными фигурками. Ингер Йоханне протянула ему папку, белую, с большой круглой эмблемой на обложке.

— Эмблема ФБР, — произнес он, наморщив лоб. — Я знаю. У меня в кабинете висит плакат. Я это и имел в виду, я поэтому... — Он указал на фотографию в «Дагбладет».

— Да, — сказала она. — Но это все-таки хуже, чем ты думаешь.

Она села рядом с ним на край дивана.

— Американцы очень любят свои символы, — продолжила она, поправляя очки указательным пальцем. — Флаг и Pledge of Allegiance — клятва верности флагу. Памятники. В них нет ничего случайного. Посмотри. — Она указала на темный фон эмблемы. — Этот синий цвет символизирует справедливость, как и весы в верхней части щита. В кругу тринадцать звезд — по числу «первоначальных» штатов. Красные и белые полоски — как на флаге. Красный означает мужество и силу. Белый — чистоту и свет, истину и мир.

— Получается, они считают, что мужество и сила важнее, чем правда и мир, — заметил Ингвар. — Я имею в виду, что красных полос больше, чем белых.

Ингер Йоханне не улыбнулась.

— На флаге так же, — сказала она. — На одну красную полоску больше. Этот неровный край, окружающий эмблему, символизирует вызов зла, которому противостоит ФБР, и силу организации.

Рагнхилль барахталась и лягалась. Фигурки ударялись друг о друга. Ингвар почесал шею и пробормотал:

— Впечатляет. Но я не совсем понимаю, к чему это ты.

— Видишь эти две ветки?

Она провела ногтем по листве с обеих сторон бело-красного центрального щита.

— Лавр, — сказала она. — Глядя в увеличительное стекло, ты насчитаешь сорок шесть листочков — столько штатов входило в состав США в тысяча девятьсот восьмом году, когда Федеральное бюро было основано.

— Я благодарен за впечатляющую лекцию, — с иронией произнес Ингвар, — но...

— Посмотри вот на это. — Она держала газету с фотографией Венке Бенке, повернув к свету. — Ее значок. Лавр. Ты видишь лавр?

— Да это вроде не лавр! — Он прищурился.

— Нет, — подтвердила Ингер Йоханне.

— Это... перья?

— Да.

— Вместо лавра? Почему?

— Это орлиные перья, — сказала она. — Кто украшает себя орлиными перьями?

— Ну, индейцы...

— Вожди.

— Вожди, — послушно и непонимающе повторил он.

Ингер Йоханне опустилась на пол. Осторожно подняла Рагнхилль, уложила ее на плечо и принюхалась. Опять обкакалась! Она прижала девочку к себе.

— The Chief, — сказала она. — Вождь. Уоррен Сиффорд. Этот значок заказала группа студентов, всего в сотне экземпляров. Когда об этом узнали, начался настоящий ад. Никому не позволено шутить с символикой ФБР. Значки стали цениться еще выше. Их носили с внутренней стороны лацкана — как знак посвященных, как знак того, что человек избран. Он один из учеников Уоррена. Уоррену... это нравилось, конечно. Он ничего не хотел об этом знать, но... ему это нравилось.

— Значит...

— Значит, Венке Бенке так или иначе имеет отношение к Уоррену. Она встречала его, или слушала его лекции, или говорила с кем-то, кто его знал.

— Что, в свою очередь, означает...

— Что она хочет, чтобы мы ее заметили, — сказала Ингер Йоханне.

— Что?

— Она приглашает нас. Бросает нам вызов. Она появляется на телевидении после двенадцатилетнего молчания. Позволяет себя фотографировать и говорит с журналистами. Она убивает своего соседа и звонит в полицию. Ей не хочется прятаться — ей это надоело. Она хочет войти в свет прожектора, а не выйти из него. И она надевает этот значок в надежде быть замеченной. Нами. В надежде, что мы поймем. Она играет с нами.

— С тобой и со мной?

Ингер Йоханне не ответила. Она скорчила гримасу, потому что неприятный запах становился все сильнее, и пошла в ванную. Он вышел за ней.

— Что ты имеешь в виду? — тихо спросил он.

Она по-прежнему не отвечала. Открыла горячий кран и наклонилась к раковине, держа одну руку на животике Рагнхилль, лежащей на пеленальном столике. Какашки были зеленые и жидкие, и Ингвар зажал нос рукой.

— Там ведь книга пропала, правда? — спросила она.

— Книга?

— Нечего зажимать нос, Ингвар. Это твой ребенок. — Она поднесла Рагнхилль под кран и продолжила: — У Тронда Арнесена. Он сказал, что пропала книга. И часы. Часы он нашел. А книгу нашли? Дай мне крем.

Он порылся в ящике у раковины.

— Там была книга, — вспомнил он и замолчал, держа тюбик цинковой мази в одной руке и чистый подгузник в другой. — Точно. Меня какое-то время заботили пропавшие часы, а о книге я забыл. Совершенно. Особенно после того как Тронд нашел эти проклятые часы. Книга казалась совершенно неважной. Это был детектив, по-моему, Тронд утверждал, что он лежал у него на ночном столике...

— Венке Бенке, — сказала она. — Последний роман Венке.

Руки двигались быстро, нервно, когда она подкладывала ребенку подгузник и клеила липучки.

— Это было ее первое убийство. — Ингер Йоханне говорила теперь с волнением. — Она вела себя осторожно. Вибекке Хайнербак жила в пустынном районе и в тот вечер была одна. Что легко могли узнать все, кто заходил на ее сайт. Безопасное убийство. Почти никакого риска, если человек знает, на что идет. Венке Бенке знала. И она забрала книгу. Это была подпись, Ингвар, но никто этого не заметил. Никто не понял, что это значит. И в следующий раз...

Девочка упрямо изгибалась, не желая надевать распашонку. Ингер Йоханне никак не удавалось продеть правую руку в рукав, и Рагнхилль начала кричать.

— Дай я, — попросил Ингвар и подошел поближе.

Ингер Йоханне села на крышку унитаза, поставив локти на колени и закрыв лицо руками:

— В следующий раз она зашла дальше. Подошла ближе.

Казалось, Ингер Йоханне рассуждает сама с собой. Она говорила тихо и заметнее, чем обычно, растягивала слова. Ингвар надел на Рагнхилль чистую пижаму, и та увлеченно залепетала, когда он уложил ее животом на руку и прижал к себе.

— В следующий раз, — сказала Ингер Йоханне, не собираясь подниматься, — она выбрала Вегарда Крога. Которого она презирала. На которого, наверное, ужасно злилась. Он изводил ее долгие годы. Высмеивал все, что она делала. Венке Бенке знала, что эти его... высмеивающие кампании укажут на нее. — Она ударила себя ладонью по лбу. — Это не четкий след. Конечно, нет. У него было много врагов. Но все-таки...

Наконец она поднялась. Улыбнулась, целуя дочку в макушку.

— И потом она сделала смелый шаг. Убила соседа, позвонила в полицию. Втянулась в расследование. Она вошла в свет прожекторов, Ингвар, и стоит в середине светового конуса. В самом центре — и она этим наслаждается. Она указывает на нас пальцем и знает, что победила, — закончила она.

— Победила? Почему это она победила! Теперь мы знаем, что...

Она шикнула на него и прижала палец к губам. Потом погладила Рагнхилль по шее.

— Она спит, — прошептала она. — Будь другом, уложи ее в кроватку.

Ингер Йоханне вышла в гостиную, достала из углового шкафа бутылку вина и открыла ее. Взяла самый красивый бокал, хрустальный, который раньше стоял у бабушки с дедушкой на даче. Много лет назад у нее было четыре таких бокала, больших, с тонкими золотыми полосками по ободку. Три разбились. Последним она никогда не пользовалась. Раз в месяц она его доставала, протирала пыль и изучала рисунок в свете люстры. Он напоминал ей о лете и купании в море, о дедушке, который сидел на террасе со сладким белым вином в бокале, покрасневший от солнца и счастья, с крошками кекса, застрявшими в бороде. Он обычно давал ей попробовать. Она чуть мочила кончик языка и сплевывала с гримасой. Он каждый раз смеялся и давал ей лимонад, даже если была не суббота.

Она подняла бокал, повертела его в пальцах.

— Что ты имеешь в виду, когда говоришь, что она выиграла? — спросил Ингвар, появляясь в дверях.

— Она спит?

Он кивнул и остановился, заметив, какой бокал она выбрала. Он взял в кухне другой и налил себе вина.

— Что ты имеешь в виду? — повторил он. — Мы знаем, что это она. Мы знаем, где нам искать. Так или иначе...

— У тебя не получится, — сказала она, делая глоток.

— Что ты имеешь в виду?

Его бокал стоял на столе, он так к нему и не притронулся. Ингер Йоханне повернулась к окну. Сад со снежными кляксами, разбросанными по желтой прошлогодней траве, выглядел печально и неуютно. В фонари на улице Хёугес наконец-то вкрутили новые лампочки. Человек в желтом дождевике выгуливал собаку. Он спустил ее с поводка, и она металась из стороны в сторону, опуская морду к земле. Собака остановилась возле старого «гольфа» Ингер Йоханне и подняла заднюю лапу. Она стояла так долго и потом, лая, снова унеслась за своим хозяином.

— Она была во Франции, — напомнила она, — когда убили Вибекке Хайнербак. И когда в лесу убили Вегарда Крога. Кажется, ты совсем об этом забыл.

— Конечно нет, — сказал он с легким раздражением в голосе. — Но мы с тобой оба знаем, что она не могла там быть. Разве что у нее был помощник, который...

— У Венке Бенке не было никаких помощников. Она одиночка. Она убивает, чтобы почувствовать, что она жива, чтобы проверить свои силы. Чтобы... расти. Чтобы показать, насколько она умная, насколько... непревзойденная.

— Ты определись, — ворчливо произнес Ингвар. — Если она была во Франции, она не могла их убить. О чем ты, в конце концов, говоришь?

— Конечно, ее там не было. Она каким-то образом умудрялась приезжать и уезжать. Мы можем размышлять, как ей это удалось. Мы можем теоретизировать и реконструировать события. Единственное, что можно сказать с уверенностью — это что мы никогда ничего не узнаем наверняка.

— Я не понимаю, как ты можешь это утверждать, — сказал он, обнимая ее. — Почему ты так уверена в своей правоте?..

— Ингвар, — перебила она и посмотрела ему в лицо.

Глаза были такие ясные. Кожа на лице — чистая и гладкая. Широкий рот чуть приоткрыт. Она чувствовала запах его дыхания — красное вино и немного чеснока. Потрогала пальцем глубокую ямочку у него на подбородке.

— Я никогда не говорила тебе этого раньше, — вздохнула она. — И надеюсь, мне никогда больше не представится случай это сказать. Я профайлер. Уоррен любил говорить, что это у меня в генах. Что я никогда не смогу разучиться это делать. — Она тихо засмеялась и провела пальцем по его губам. — Все эти годы я пыталась об этом забыть. Ты помнишь, какой строптивой я была той весной четыре года назад? Когда похищали детей, и ты хотел...

Она больше не шептала. Он осторожно укусил ее за подушечку пальца.

— Я сосредоточиваюсь на своих исследованиях. Погружаюсь в них полностью. У меня было столько дел с Кристиане и... Потом появился ты. Началась наша жизнь здесь, с тобой и Рагнхилль. И мне не нужно ничего другого. Как ты думаешь, почему я все-таки просиживала здесь ночь за ночью и работала над делом об убийстве, к которому я, по большому счету, не имею ни малейшего отношения?

— Потому что не могла иначе, — сказал он, не отрывая взгляд от ее лица.

— Да, я не могу иначе, — кивнула она. — И я говорю тебе теперь, потому что вынуждена это сказать: Венке Бенке выиграла. За все эти недели вы не нашли ни одного, ни единого следа, который бы она оставила. Никакого. Она не хотела быть пойманной. Она хотела, чтобы ее заметили — но не поймали.

— И все-таки мне придется попробовать. — Слова Ингвара прозвучали как вопрос, будто ему нужно было ее разрешение.

— Да, ты должен будешь попробовать, ты тоже не можешь иначе. И твоя единственная надежда — доказать, что она была на месте преступления. Доказать, что ее не было во Франции.

У тебя никогда не получится, подумала она, но не стала повторять это вслух. Ингер Йоханне допила вино и сказала:

— Дети не могут здесь оставаться. У Венке Бенке по-прежнему остается еще одно дело. Мы должны перевезти детей.

И она пошла звонить матери, хотя была уже почти полночь.

— То есть ты считаешь, — сказал начальник Крипос, ковыряя в ухе мизинцем, — что Норвежская криминальная полиция должна перевернуть все расследование с ног на голову из-за исчезнувшей книги и пуговицы? Пуговицы?

— Значка, — поправил Ингвар.

Главный полицейский страдал ожирением. Живот нависал над брюками, как мешок муки. Рубашка на пупке разошлась. Во время отчетов Ларса Киркеланда и Ингвара Стюбё он молчал. Хотя все остальные участники этого маленького собрания обсуждали дело больше получаса, он не произнес ни слова. Его выдавало только то, что короткие толстые пальцы нетерпеливо стучали по столу каждый раз, когда кто-то говорил дольше двадцати секунд.

Теперь все его подбородки зашевелились под влиянием чувств. Он с трудом поднялся и подошел к доске, на которой на листе бумаги под чертой с тремя датами убийств красным было написано имя Венке Бенке. Он остановился и несколько раз шмыгнул носом. Ингвар не понял: то ли начальник выражал таким образом презрение, то ли у него действительно был заложен нос. Начальник пригладил правой рукой почти лысую голову, потом сорвал с доски лист, на котором писали докладывающие, и тщательно его скомкал.

— Я тебе вот что скажу, — сказал он, сверля Ингвара маленькими острыми глазками. — Ты мой самый ценный сотрудник. И поэтому я торчал здесь больше часа и слушал всю эту...

Он подергал себя за усы, которые обычно весело заворачивались над уголками рта и делали его похожим на толстого и веселого дядюшку семейства.

— ...чушь, — закончил он. — При всем моем уважении.

Все молчали. Ингвар обвел взглядом коллег. Шестеро самых опытных следователей Норвегии сидели вокруг стола, опустив глаза. Крутили в руках чашки. Возились с очками. Ларс Киркеланд рисовал в блокноте и казался крайне сосредоточенным. Только Зигмунд Берли не опускал взгляд. У него на щеках горели лихорадочные красные пятна, и он вертелся, будто собираясь вскочить. Вместо этого он поднял руку, как школьник, желающий ответить на вопрос:

— Разве этот вариант не стоит того, чтобы попробовать? Мы же все равно топчемся на месте! Если хотите знать мое мнение, это...

— Никто не хочет знать твоего мнения, — прервал его начальник. — Все, что должно было быть сказано в этом деле, уже сказано. Ларс очень подробно изложил результаты расследования, которые имеются на данный момент. Все здесь знают, что в работе полицейских не бывает никаких... фокусов-покусов. Работа полицейских — это основательность, друзья мои. Терпение. Никто не знает лучше, чем мы, что тяжелая работа и кропотливая систематизация всех находок — это единственный путь, которым можно добраться до преступника. Мы современная организация. Но не настолько современная, чтобы позволить себе выбросить на помойку недели тщательной интенсивной работы, потому что какая-то случайная баба что-то чувствует по этому поводу и ей кажется, что она что-то там знает.

— Мы говорим о моей жене, — подавляя гнев, спокойно сказал Ингвар. — Я не связываюсь со случайными бабами.

— Ингер Йоханне и есть случайная баба, — повторил начальник так же спокойно. — В этом расследовании — да. Извини, если мои слова прозвучали грубо. Я отношусь к твоей жене с огромным уважением. Прекрасно помню, как она помогла нам несколько лет назад в том деле о похищении детей. — Он снова пригладил редкие волосы на макушке — тонкие пряди казались нарисованными на черепе. — Только поэтому я так снисходительно относился к твоему несколько... небрежному обращению с документами. Но в этом расследовании ей делать нечего. Сейчас все обстоит по-другому!

— По-другому? — раздраженно переспросил Зигмунд. — Мы ничего не знаем! Ни черта! Ларс не нашел ничего, кроме незначительных улик, которые не указывают на убийцу, а у нас есть несколько робких версий, которые никуда нас не ведут. По большому счету у нас ничего нет! Мы по уши в дерьме, мы... — Тут он смутился и, сбавив тон, произнес: — Извините. Но версия Ингвара...

Начальник поднял руку.

— Нет! Последнее, что нам сейчас нужно, это еще одна порция помоев на нашу голову в прессе. Если мы набросимся на эту Венке Бенке... — Он посмотрел на корзину для бумаг, как будто писательница лежала там вместе со своим именем, написанным красным на бумаге. — Если мы хотя бы покосимся в ее сторону, начнется скандал мирового масштаба. Насколько я понял, она теперь звезда. Я вчера два раза видел ее по телевизору, и, если верить анонсам «НРК», она главный гость в сегодняшней программе «Первый и последний».

Он поцокал зубом. Звук действовал на нервы. Потом причмокнул и покрутил ус.

— И если вдруг, паче чаяния, в твоей теории что-то есть, — добавил он, глядя на Ингвара, — в этой абсурдной теории о старой лекции и скуке, то эта дама должна быть крепким орешком.

— Значит, лучше не пытаться вообще, — сказал Ингвар, стойко выдерживая его взгляд.

— Побереги свой сарказм.

— Ты предпочитаешь иметь три нераскрытых дела, чем подвергнуться критике в прессе? — спросил у него Ингвар, пожимая плечами. — Ну и прекрасно!

Начальник криминальной полиции огладил свою обширную талию. Просунул большой палец за растянутый ремень. Снова поцокал зубом. Подтянул брюки, которые мгновенно сползли обратно в складку под животом.

— Хорошо, — выдавил он наконец. — Я даю тебе две недели. Три. На три недели ты освобождаешься от всех других задач и занимаешься установлением передвижений Венке Бенке во время убийств. И только этим. Понятно?

Ингвар кивнул.

— И ни шагу в сторону, хорошо? Никакого копания в ее частной жизни. Я не хочу никаких скандалов, понял? Выясни, есть ли все-таки какие-то слабые места в ее алиби. Мой совет: начни с последнего. С убийства Ховарда Стефансена. Когда он был убит, она уж точно не была во Франции.

Ингвар снова кивнул.

— Если я услышу хоть одно слово о том, что по ее поводу ведется следствие от кого-то еще, кроме тех людей, которые сидят сейчас здесь... — Лицо главного полицейского покраснело, со лба катился пот. Маленькая толстая ладонь ударила по крышке стола. — И которые должны держать язык за зубами... — Он глубоко вдохнул и выпустил воздух сквозь сжатые зубы. — То будь я проклят! — закончил он наконец. — И вы все понимаете, что это значит.

Все старательно закивали, как первоклассники.

— А ты, — указал начальник пальцем на Зигмунда, — если ты всенепременно какого-то черта хочешь быть оруженосцем Ингвара — я ничего против не имею. Три недели. Ни дня больше. А в остальном расследование развивается, как раньше, Ларс. Совещание закончено.

Задвигались стулья. Кто-то открыл окно. Кто-то засмеялся. Зигмунд счастливо улыбнулся и показал знаками, что ему нужно пойти в свой кабинет позвонить.

— Ингвар, — задержал Стюбё начальник, когда помещение почти опустело.

— Да?

— Мне не нравится последнее дело, — сказал он тихо.

— Ховард Стефансен?

— Нет. Последнее дело в той старой лекции. То, которое еще не повторилось. Пожар в доме полицейского.

Ингвар не отвечал. Он моргал и отсутствующе смотрел в окно.

— Я попросил полицию Осло делать несколько лишних кругов по ночам, — продолжил начальник. — По улице Хёугес.

— Спасибо, — сказал Ингвар и протянул руку. — Большое спасибо. Мы перевезли детей.

— Ну хорошо, — пробормотал начальник и собрался идти, но еще на мгновение задержал руку Ингвара в своей. — И это не потому, что я верю в тот профиль, который вы сделали, — сказал он. — Это просто мера предосторожности. Ясно?

— Ясно, — серьезно ответил Ингвар.

— Да, и еще... — Начальник вынул из нагрудного кармана Ингвара сигарный футляр. — Это я заберу. Ты можешь не курить в офисе? У меня будет куча проблем с комиссией по охране труда.

— Ясно, — повторил Ингвар, широко улыбаясь.

Ингвар думал, что здесь должно быть больше гламура, что ли. Может, не совсем как в Голливуде, с именами звезд на гримерках, но все-таки он ожидал чего-то более... ну, блистательного.

Однако в помещении с желтыми стенами — он добрался сюда по длинной лестнице, — с остывшим кофе в термосах на столе и чайными пакетиками в пластиковых стаканчиках, блеска было немного. Вдоль стен стояли похожие на скамейки диваны, на которых развалились какие-то люди. Ингвар Стюбё не понимал, в чем заключается их работа. Они ничем не занимались, просто сидели и отпивали кофе, беспрестанно поглядывая на часы. На мониторе, который висел высоко в углу, он видел саму студию. Люди с наушниками сновали взад-вперед и выглядели так, как будто прекрасно проводили время.

Ингвар поздоровался с двумя полицейскими в форме, стоявшими рядом с лестницей и смотревшимися здесь явно неуместно, — один из них спрятал за спиной бисквиты и перестал жевать, когда подошел Ингвар.

Так как вокруг здания «НРК» охрана была усилена, попасть в студию стало легче. Ему нужно было только показать удостоверение молодому человеку у стойки, и ему указали нужное направление. Он кивнул и улыбнулся, но никто не обратил на это внимания. Некоторые болтали, другие выбегали из переполненного помещения и возвращались обратно. В комнате нашелся свободный стул, с которого можно было наблюдать монитор. Ингвар сел и развернул газету, чтобы не казаться совсем не у дел.

— Ингвар Стюбё, — произнес чей-то голос, на его плечо легла рука.

Он поднялся. Повернулся к говорившему.

— Венке Бенке, — сказал он.

— Кажется, вы меня преследуете, — улыбнулась она.

— Ни в коем случае. Дело просто в ужесточившейся системе безопасности. — И он указал в направлении двух полицейских.

— Ну, если это можно назвать серьезным усилением охраны, — с иронией заметила Венке Бенке, поправляя очки. — А вот использовать опытного и пользующегося заслуженной славой следователя как телохранителя во время записи развлекательной программы — это впечатляет. Вам не кажется, что это... перебор?

Она продолжала улыбаться. Голос был приветливый, немного поддразнивающий. За очками он все-таки разглядел ее глаза, и это заставило его насторожиться.

— Понимаете ли, нам приходится использовать те возможности, которые у нас есть. — Он почувствовал, что вспотел, и снял пиджак. — В такое время, — добавил он и бросил пиджак на стул, с которого только что встал.

— «В такое время»? — повторила она. — Это в какое же?

— Когда убийца на свободе, — ответил он.

— Или несколько убийц, — улыбнулась она. — Насколько я поняла, вы до сих пор не уверены, ищете вы одного человека или нескольких.

— Я уверен, — сказал он, —  что человек один. Или — чтобы соблюдать в такое время политкорректность — одна.

Ямочки от улыбки разделили ее щеки на две равные половинки.

— Да, так, конечно, лучше всего, — кивнула она.

Она не собиралась уходить. Ведущий вышел на лестницу, кивая во все стороны, позволил какой-то проворной женщине заново напудрить себе нос и снова исчез в студии. Венке Бенке не шевелилась. Ее взгляд был прикован к лицу Ингвара.

— Какой у вас интересный значок, — проговорил он с тщательно скрываемым волнением.

— Этот? — Она похлопала себя по груди, по-прежнему не спуская с него глаз. — Я купила его в секонд-хенде в Нью-Йорке.

— У него очень интересная история.

— Да, — кивнула она. — Именно поэтому я его и купила.

— То есть вы знаете... почему вместо лавра здесь...

— Орлиные перья? Вождь. Конечно!

Она рассмеялась. Смех у нее был мягкий и глубокий.

— «Вождь», — повторил Ингвар. — Вы его знаете?

— Уоррена Сиффорда? Нет. С моей стороны было бы преувеличением сказать «да». Я, конечно, много знаю о нем. Прочла, наверное, все, что он написал. Однажды мне посчастливилось его встретить. В колледже Святого Олафа. В Миннесоте. Я слушала там курс его лекций. Он-то меня наверняка не вспомнит. Но забыть Уоррена Сиффорда невозможно.

Она наконец-то опустила взгляд на свою грудь. Провела по значку пухлым указательным пальцем.

— Можете спросить у своей жены, — легко сказала она, не поднимая глаз. — Уоррен — из тех мужчин, которых не забывают.

Ингвар почувствовал слабость. Голова стала легкой, он прижал руку к горлу, пытаясь проглотить комок.

— Но... вы знакомы?

Она подняла взгляд к потолку, будто пробуя слово на вкус.

— Нет. — Потом наклонила голову, приблизив к нему лицо, и спросила тихо, почти шепотом: — Что вы здесь делаете, Стюбё? На самом деле?

Наступила неприятная тишина. Слышалась только болтовня гримерш в смежной комнате. Ее глаза потемнели, стали почти черными за прозрачными стеклами очков. Он заметил у нее на радужке бело-желтое пятно, словно какая-то болезнь пожирала ее левый глаз. Он не мог заставить себя оторвать взгляд от этого дефекта в вытаращенном глазу Венке Бенке.

— Вам пора заходить, — прошептала женщина в больших наушниках и с планом программы под мышкой. — Мы начинаем через минуту.

Венке Бенке выпрямилась и отбросила волосы со лба. Волосы тут же упрямо вернулись на место.

— Вы идете? — спросила ассистент режиссера и потянула ее за руку.

— В колледже Святого Олафа много норвежцев, — сказала Венке Бенке, как будто не собираясь никуда идти. — И потомков норвежцев. Может быть, поэтому...

— Извините, но мы правда должны... — Ассистент режиссера взяла ее за руку.

Венке Бенке сделала три шага, пятя