Book: Стражи утраченной магии



Маргарет УЭЙС, Трейси ХИКМЕН

СТРАЖИ УТРАЧЕННОЙ МАГИИ

КНИГА I

ГЛАВА 1

Густав знал, что за ним следят.

Доказательств у него не было — разве только некое чувство, инстинктивное ощущение.

Однако вот уже семьдесят лет инстинкт хранил Густава, именуемого также Рыцарь Сукин Сын, от превратностей жизни. И потому Густав всегда прислушивался к голосу инстинкта.

Впервые ощущение, что за ним следят, появилось у него дня три назад, когда он оказался в этой забытой богами глуши. Он ехал по старой тропе, вьющейся по берегу реки Деверель. Скорее всего, тропу протоптали звери, потом ею стали пользоваться люди, некогда жившие здесь. Но это было давно; теперь тропа вернулась во владение оленей и волков, ибо Густаву попадались только их следы.

Зная, что он — едва ли не первый человек, появившийся здесь за последние сто лет, Густав испытал вполне понятное беспокойство, когда в первое же утро проснулся с ясным ощущением, что он в этих краях не один.

Зримых подтверждений у него не было. Все ночи, что он провел в походном шатре, проходили тихо и спокойно. Иногда Густав просыпался; ему казалось, будто снаружи кто-то подкрадывается к шатру, но подозрения были напрасными. Окажись кто-нибудь поблизости, лошадь Густава, хорошо вышколенная и повидавшая не одно сражение, наверняка предупредила бы его тревожным ржанием. Однако лошадь безмятежно паслась, и никто, кроме мух, ее не беспокоил.

Днем, продолжая свои поиски, Густав пускал в ход все известные ему уловки (если их записать, получилась бы целая книга), пытаясь хотя бы мельком увидеть того, кто крался за ним следом. Если не самого преследователя, то, быть может, отблеск солнца на металле его оружия. Ничего. Густав резко останавливался, пытаясь уловить звук шагов. Он искал любые признаки чужого присутствия: следы на илистом берегу, где Густав справлял естественные надобности, обглоданные рыбьи кости и головы, оставшиеся от чужой трапезы, сломанные прутики или помятые ветки.

Ничего. Он ничего не видел и не слышал. И тем не менее инстинкт подсказывал Густаву, что поблизости кто-то есть. Он чувствовал, как чужие глаза следят за ним. Враждебные глаза.

Густав, однако, был не из тех, кого тревожные ощущения могли заставить повернуть назад. В эту глушь его привели поиски, продолжавшиеся вот уже сорок лет, а потому он не собирался уезжать отсюда, не убедившись, что искать здесь бесполезно. Но первые три дня не принесли никаких результатов.

Густав даже не был уверен, что ищет в надлежащем месте. Его единственной «картой» были краткие сведения, записанные на иссохшей коже умершего монаха с Драконьей Горы. Густав искал в разных местах, снова и снова заходя в тупик. Тогда он решил еще раз подняться в заоблачную высь, где стоял Храм.

Монахи Драконьей Горы являлись хранителями истории всего Лерема. Они сами и их посланники странствовали по всему континенту, становясь свидетелями исторических событий, которые монахи записывали па собственных телах. Особый чай, который они пили всю жизнь, после смерти предохранял их тела от разложения, и каждый скончавшийся монах становился очередной книгой в огромном хранилище монастыря на Драконьей Горе. Любой житель Лерема, желавший узнать о событиях прошлого, мог посетить монастырь и найти нужные сведения в здешней усыпальнице-библиотеке.

Густав изучил исторические хроники всех рас и народов, относящиеся к интересующему его периоду. Мест возможного нахождения предмета, который он искал, было изрядное множество. Он побывал в каждом из них и еще в сотне других мест, но отовсюду возвращался с пустыми руками. Может, в хранилище есть сведения, ускользнувшие от его внимания? Может, он проглядел какую-то зацепку, какой-то ключ? И действительно ли монахи тщательно просмотрели все записи но интересующему его отрезку времени?

Монастырский служитель с неподдельным интересом выслушал престарелого рыцаря и с позволения старших монахов повел Густава в священное хранилище. Там они оба внимательно обследовали мумифицированные тела живых очевидцев истории, покрытые особой татуировкой. Густав узнавал каждую из мумий. Он ведь не впервые приходил в это хранилище и за долгие годы успел, что называется, сдружиться с иссохшими телами монахов.

— Вы утверждаете, что прочли все записи, — сказал служитель. — А хроники на этом теле вам знакомы?

Монах остановился возле тела монахини, находящегося в самом конце длинного ряда. Гусгав присмотрелся, но не мог припомнить, доводилось ли ему видеть это тело раньше.

— Скорее всего, вы его не видели, — предположил служитель. — При жизни эта сестра записывала события, связанные с расой пеквеев. В хрониках, которые вы читали, есть намеки на то, что пеквеи могли иметь какое-то отношение к Камню Владычества.

Густав задумался.

— Мне так не кажется, однако все остальные возможности я уже исчерпал.

— Вы в этом уверены? — осторожно спросил служитель. — А вы не допускаете, что та часть Камня Владычества, которую вы столь усердно ищете, могла быть уничтожена во время взрыва? Того самого, что двести лет назад сровнял с землей Виннингэль?

— Я думал об этом, но отказываюсь верить, что подобное могло случиться, — спокойно ответил Густав. — Боги даровали каждой из четырех рас часть Камня Владычества. Та, что принадлежала людям, куда-то пропала, только и всего. Давайте-ка лучше взглянем, нет ли чего-нибудь на теле этой благословенной сестры.

Служитель начал читать криптографические письмена на теле монахини, бормоча что-то себе под нос и качая головой. Татуировка обладала магическими свойствами. Очевидец записывал на коже мысли об увиденном событии, чтобы впоследствии сделать их достоянием тех, кто был сведущ в этой магии. Поместив руку на татуировку и произнеся заклинание, которое монахи держали в строжайшей тайне, служитель воссоздавал у себя в мозгу образы, слова и мысли того, на чьих глазах разворачивалось то или иное событие.

Густав внимательно следил за лицом служителя. Прочитываемые им сведения были подобны порывам ветра, морщившего зеркальную гладь озера. Затем «рябь» мыслей прекратилась. Глаза служителя просветлели.

— Я кое-что нашел, — как бы невзначай сообщил он. — Только не возлагайте чрезмерных надежд на обнаруженное мною. Я отыскал некую странность, но она соотносится с интересующим вам отрезком времени.

— Я приму все, — ответил Густав, стараясь, чтобы его голос не выдал подступавшего отчаяния.

Семидесятилетний рыцарь и сам был недалек от черты, за которой начинался вечный сон. Доблестный воин, он привык глядеть смерти в лицо. На полях сражений ему не раз приходилось ощущать прикосновение ее холодной руки. Густава не страшила вечная тишина. Он даже стремился обрести наконец вечный покой, но он не был уверен, что его пребывание в загробном мире действительно будет исполнено покоя. Ведь если ему придется покинуть сей мир, не окончив дела своей жизни, не станет ли он одним из несчастных призраков, обреченных мучиться в нескончаемых поисках, так и не находя искомое?

— Намеком может служить могила некоего баака, — пояснил служитель. — Баака, которого называли Хранителем.

Служитель начал рассказывать Густаву историю о голодающем бааке, спасенном пеквеями, и необычных обстоятельствах погребения этого существа. Когда речь зашла о том, что баак был похоронен вместе с неким магическим сокровищем, Густав весь обратился в слух. Он попросил служителя повторить эту часть рассказа. Возможно ли, чтобы священный и могущественный Камень Владычества все эти годы покоился рядом со сгнившими останками чудовища? Густава одолевали сильные сомнения по поводу услышанного, но сейчас это было все, чем он располагал.

Монахиня дала лишь общее описание места, где находилась гробница. Монахи-летописцы всегда называли исключительно природные ориентиры, прекрасно понимая (лучше, чем кто бы то ни был), что любые искусственные границы, устанавливаемые людьми, легко сметаются войной или сменой власти. Так, государство, двести лет назад именовавшееся Дункаргой, после жестокой войны, расколовшей его народ, называлось теперь Карну.

Монахиня описывала гору, напоминавшую орлиный клюв и находившуюся к западу от большой реки, которая, в свою очередь, находилась к западу от Драконьей Горы и текла на север и на юг. Место погребения баака располагалось где-то посередине между рекой и горой. Густав определил, что речь шла, скорее всего, о реке Деверель. Руководствуясь такими указателями монахини, как «в пределах тени, отбрасываемой горной вершиной в полдень» и «на расстоянии семнадцати дней пути от подножия горы», он прибыл в места, наиболее точно совпадающие с описанием.

Густав заключил, что место старой стоянки должно было располагаться поближе к источнику воды, поскольку пеквеям и в голову не пришло бы выкопать колодец или прорыть канал. В Лереме этот низкорослый народ слыл самым ленивым.

Река Деверель служила естественной границей между Виннингэльской империей и королевством Карну. Если бы путь Густава пролегал через какой-нибудь пограничный город, он наверняка бы встретил вооруженную охрану по обоим берегам, хмуро поглядывающую на своих противников и не упускающую возможности выпустить по ним стрелу. Эти государства находились в состоянии необъявленной войны. Однако Густав предпочитал двигаться по глухим местам. С тех пор как сто лет назад отсюда ушли пеквеи, здесь вряд ли ступала нога разумного существа.

Густав был уроженцем Виннингэля. Если бы его застигли в Карну и узнали, кто он на самом деле, дело могло бы кончиться весьма скверно. Правда, Густав не боялся, что его могут обнаружить. Еще с тех давних лет, когда его жизнь протекала на улицах и переулках Нового Виннигэля, у Рыцаря Сукина Сына сохранился талант проходить незамеченным через большие и малые вражеские города. Когда ему требовалось, он выглядел обыкновенным стариком, который брел себе по проселочным дорогам, убегая от смерти. И никто бы не распознал в нем Владыку.

Устроив свой лагерь примерно на расстоянии мили от реки, Густав начал поиски могилы баака. За это небезопасное дело он принялся скрупулезно, разбив предварительно всю местность на квадраты. Затем в течение двух дней он обходил один квадрат за другим. Сто шагов на север. Поворот на восток. Еще сто шагов и поворот на юг. Сто шагов на запад с возвращением к отправной точке. Обойдя один квадрат, Густав переходил на другой.

Прошло три дня. Густав пока ничего не нашел, но это его не обескураживало. У него оставалось еще четыре квадрата, целых четыре квадрата. Если ему не повезет, он намеревался переместиться вдоль берега реки на десять миль к югу и все начать сначала.

И все эти дни кто-то за ним следил.

Утром четвертого дня Густав проснулся после неглубокого сна, не чувствуя себя достаточно отдохнувшим. За ночь он трижды просыпался, и каждый раз ему казалось, что он слышит какой-то странный звук снаружи. Помимо этого, каждый раз ему приходилось вылезать из шатра по малой нужде. Ничего не поделаешь — слабый мочевой пузырь был одним из неудобств, доставляемых старостью. Пошатываясь, Густав выбрался из шатра и убедился, что раннее утро предвещает отличный день, солнечный и ясный. Лето только что наступило. Листва на деревьях еще сохраняла весеннюю свежесть и была ярко-зеленой. Жаркие ветры пока что не успели покрыть ее слоем пыли, а черви — прогрызть узорчатые дырки. Густав тщательно осмотрел землю вокруг шатра, но никаких следов, кроме своих собственных, не заметил.

Густав прошел к реке, в очередной раз облегчился, а затем с наслаждением поплавал в прохладной воде, прогоняя из головы остатки сна. На речном берегу он также не заметил чужих следов. Он зачерпнул воды для лошади, зная, что его боевая подруга пасется на лугу, где в изобилии растут сладкая трава и клевер. Затем он направился к месту сегодняшних поисков.

Идя через кусты и ощущая затылком тепло солнца, Густав вдруг резко остановился. Он снял сапог, недовольно осмотрел его, затем перевернул и потряс, словно заподозрил, что за ночь кто-то успел там поселиться. Вытряхивая сапог, Густав внимательно вслушивался в окружающее пространство и поминутно бросал короткие взгляды по сторонам.

Вокруг беззаботно чирикали птицы, возле медоносных кустов жужжали пчелы, мимо пролетали мухи.

Густав вновь надел сапог и продолжил путь. Во время поисков он постоянно был при оружии, хотя в иных ситуациях редко носил меч. Глаза обшаривали траву в поисках следов той, давнишней, стоянки пеквеев. Густав также отмечал, не примята ли трава и не торчит ли где клочок ткани, зацепившейся за колючку. Слух его был обострен до предела, и если бы где-то в сотне ярдов от него сердито заверещала потревоженная белка, он бы непременно услышал.

— Благодарение богам, что в свои семьдесят я отлично слышу, сносно вижу и сохранил большую часть зубов, — произнес вслух Густав и усмехнулся.

Если не считать частых ночных пробуждений, наступавшая старость щадила его. Правда, глаза, вместо того чтобы стать дальнозоркими, как водится у стариков, сделались близорукими. Уже где-то в сорок лет Густаву приходилось держать книгу у самого носа. Один моряк из орков продал ему замечательное новшество — два небольших круглых стекла, скрепленных проволокой, которые водружались на нос. Приобретение вновь позволило ему читать с легкостью. Ухудшение зрения было единственным явным признаком преклонного возраста. Правда, стала ощущаться еще и некоторая скованность в суставах, когда он просыпался по утрам. Но после быстрой ходьбы скованность обычно исчезала.

Густав размышлял о том, что ему особенно повезло с зубами. Он видел немало стариков, вынужденных довольствоваться жидкой пищей, так как твердую им уже было нечем пережевывать. И как раз в это время он увидел, что его поиски, кажется, начинают давать результаты.

Волнение и чувство благодарности, охватившие Густава, не мешали ему все так же пристально вслушиваться в звуки леса в попытке уловить среди них какой-либо посторонний. Не услышав ничего подозрительного, он склонился над своей находкой — кольцом, выложенным из камней, почерневших от огня.

Кольцо находилось в центре полянки, которую окаймляли ели. Судя по траве и кустам, почти скрывавшим камни, последние лежали здесь давно. Они не были похожи на естественную каменную россыпь; природа не раскладывает камни кругами. Это сделали чьи-то руки. Те же руки разводили здесь огонь, отчего камни почернели. Руки пеквеев? Густаву требовались дополнительные свидетельства. Он продолжил поиски и стал осматривать землю за каменным кругом. Обычно пеквеи не обременяли себя домашним скарбом, и когда они уходили на новое место, то легко уносили с собой все нехитрые пожитки. Густав несказанно обрадовался, когда заметил в траве глиняные черепки, некогда бывшие миской. Они лежали совсем неподалеку от каменного круга. Сложив черепки, Густав убедился, что миска была маленькой и, скорее всего, предназначалась для маленьких рук.

Густав продолжал искать, терпеливо осматривая каждый клочок земли. Наконец его терпение было вознаграждено. В траве блеснул металлический предмет, наполовину скрытый землей. Опустившись на колени и воспользовавшись мечом, он осторожно извлек блестящий предмет из земли. На ладони Густава оказалось серебряное колечко. У людей его смог бы надеть только ребенок. Густав не сомневался, что кольцо принадлежало пеквеям, поскольку в него была вставлена бирюза. Пеквеи ценили бирюзу дороже золота, считая ее магическим камнем.

Но кто и при каких обстоятельствах мог потерять столь дорогую вещь? Может, кольцо швырнули на землю во время любовной ссоры? Или обронили, спасаясь от неведомого врага? А может, это кольцо положили сюда боги, подавая ему знак? Густав зажал в ладони найденное сокровище и стал искать дальше.

Больше он ничего не нашел, однако найденное кольцо убедило его, что здесь было поселение пеквеев. Не то ли самое поселение, в котором побывала монахиня? Оставалось лишь разыскать погребальный курган. Густав пошел по спирали вокруг каменного кольца, с каждым разом все более расширяя свои круги. Деревья росли только по краям поляны — значит, когда-то это место расчистили под посевы. Пеквеи земледелием не занимались, но зато человеческое племя тревинисов, которые всегда защищали пеквеев, умело пахать землю и, вероятно, оставило здесь свой след. Вот он — заросший кустарником прямоугольник земли, где когда-то росла кукуруза или овес. Пройдя еще немного, Густав заметил в густой траве довольно высокий холмик.

Он поднял голову. Солнце еще достаточно высоко. Густав обошел курган, бегло оглядел его и попытался вспомнить, о чем писала монахиня.

Поместив тело баака в гробницу, пеквеи закрыли вход в нее камнями, поставив их один на другой, и все это скрыли под слоем глины.

Все это было у Густава перед глазами. Вот она, грубая каменная кладка. Густав остановился, испытывая не столько радость, сколько тревогу.



Монахиня писала, что пеквеи покрыли камни слоем глины. С течением времени из глины проросли попавшие в нее семена трав и кустов, частично закрыв собой гробницу. Густав едва ли нашел бы этот курган, если бы…

По сторонам валялись вырванные с корнем трава и кусты. Подобрав комок земли с небольшим пучком травы, Густав поднес его к глазам и стал внимательно разглядывать. Трава была еще зеленой, едва начавшей вянуть. Значит, кто-то здесь уже побывал, причем совсем недавно.

Густав оглядел камни кладки. Камни явно вынимали, а потом вернули на место, постаравшись, чтобы они выглядели нетронутыми. Но Густава было не обмануть. Пеквеи не умели строить. Они в лучшем случае нагромоздили бы камни как попало и даже не удосужились бы скрепить их связующим раствором. К тому же за несколько десятков лет в щелях между камнями должна была скопиться земля. Там наверняка жили пауки, черви и муравьи.

Между тем камни были очищены от земли. Густав не увидел ни одного насекомого.

Старый рыцарь выругался. Больше всего он был зол на самого себя, на свою педантичную, скрупулезную натуру. Пока он вышагивал по этим дурацким квадратам, кто-то нашел гробницу. А пока он высчитывал шаги, этот кто-то гробницу вскрыл.

Густав присел на траву, чтобы передохнуть. Он отхлебнул воды из кожаного бурдючка и стал думать над неожиданным и непредвиденным поворотом событий. Кто-то опередил его буквально на пару дней.

Совпадение? Целую сотню лет гробница оставалась незамеченной и нетронутой. Разумеется, можно допустить, что кому-то пришло в голову заняться поисками одновременно с Густавом и в одном и том же забытом богами месте. Однако это допущение он тут же отбросил как маловероятное.

Значит, кто-то знал, что и где он ищет.

Густав стал припоминать все, что сделал или о чем говорил за несколько прошедших месяцев. Он никогда не делал тайны из поисков Камня Владычества, но в их подробности никого не посвящал, стараясь помалкивать и не обсуждать свои замыслы с другими. И уж менее всего он был склонен говорить об этом с первым встречным где-нибудь в питейном заведении. Монахи с Драконьей Горы знали о его намерении найти гробницу. Но монахи собирали, записывали и хранили историю, не вмешиваясь в ее ход. Если бы кто-нибудь из монахов захотел отправиться в подобное путешествие, он взял бы с собой целую свиту могучих и преданных телохранителей. Густав не просил монахов держать в тайне то, в какие края он отправился. Он не видел в этом необходимости. Получается, монахи свободно могли рассказать о его замыслах всякому, кто спросит.

Кто-то открыл гробницу и, скорее всего, проник внутрь. Но кто? Могильные воры? В этом Густав сомневался. Обычный могильный воришка поспешил бы схватить добычу и улизнуть, он не стал бы возиться с камнями и вновь закрывать вход. Однако кто-то потратил немало сил и времени, пригнав камешек к камешку.

— Кому-то не хотелось, чтобы я прерывал поиски, — вполголоса произнес Густав. — Кто бы это ни был, он хотел заставить меня поверить, будто гробница осталась нетронутой. Он боялся, что вид вскрытой гробницы меня отпугнет. Лишнее доказательство того, что этот незнакомец плохо меня знает. — Густав улыбнулся, хотя улыбка получилась мрачноватой. — Значит, он терпеливо дожидался, пока я найду гробницу. Он осторожен и здорово умеет прятаться. Ему нужно, чтобы я проник внутрь. Зачем? В этом-то и весь вопрос: зачем?

Ответа у Густава не было; во всяком случае, вразумительного. Одно он знал наверняка: кем бы ни был таинственный незнакомец и какие бы цели он ни преследовал, Густав не разочарует его и не откажется от своих замыслов. И старый рыцарь принялся разбирать каменную кладку.

Эта работа не заняла у него много времени. Оказалось, что камни складывались в спешке и, вероятно, совсем не так, как они лежали первоначально. Вскоре Густав разобрал вход.

Из гробницы потянуло прохладным, влажным воздухом, смешанным с терпким запахом свежевскопанной земли. Солнечный свет позволял немного заглянуть внутрь. Густав с удовлетворением отметил, что за долгие годы проход не обрушился. Прежде ему казалось, что земляной коридор, вырытый ленивыми пеквеями, не позаботившимися укрепить стены и потолок деревянными подпорками, должен был бы обвалиться вскоре после постройки. Проход был не менее четырех футов в ширину, и его гладкие стены достигали пятифутовой высоты. Какой длины был этот проход — сказать было трудно: он исчезал в темноте.

Успел ли побывать здесь его «предшественник»? Если да, он наверняка оставил следы. Пригнувшись, чтобы протиснуться внутрь, Густав оглядел пол и стены, ища следы.

Следы он нашел — следы маленьких ног пеквеев. Их было великое множество, ходивших здесь когда-то взад-вперед. В центре пола следы смешивались, образуя подобие колеи, и только ближе к стенам можно было различить отдельные отпечатки ног. Земля на полу была сухой и плотной, следы — четкими. Но все они принадлежали тем, кто строил гробницу. Чужих и свежих следов на полу не было.

Густав словно воочию увидел пеквеев, оживленно переговаривающихся писклявыми голосами. Он чувствовал эту связь, протянувшуюся сквозь годы. Густав радовался при мысли, что пеквеи так преданно почитали баака, служившего им до самой своей кончины.

Густав поднялся и выбрался на солнечный свет. Он огляделся по сторонам, прислушался, но, как и прежде, ничего не услышал и никого не увидел. И в то же время он по-прежнему ощущал чьи-то глаза, следившие за ним. Сняв заплечный мешок, Густав вынул оттуда провизию и карту, которые ему были ни к чему в гробнице. В мешке остались небольшая масляная лампа, кремень и кресало для добывания огня, отмычки и вода.

Убедившись, что он взял с собой все необходимое, Густав просунул руки в лямки мешка и снова надел его на спину. Теперь можно было входить в гробницу. На пороге рыцарь ненадолго задержался. Он намеренно опустил руку на рукоять меча и, обернувшись, многозначительно поглядел в сторону невидимого противника.

— Я знаю, что ты здесь, — произнес он. — Я готов к встрече с тобой. Не рассчитывай, что сумеешь застать меня врасплох.

Густав не стал дожидаться ответа.

Повернувшись, он нагнулся и вошел в гробницу.

ГЛАВА 2

Едва успев пройти немного вглубь, Густав сразу же ощутил присутствие магической силы.

Сам Густав не был сведущ в магических искусствах. В детстве он горько сожалел об этом. Тогда он по глупой наивности верил, будто магия способна убрать с его пути все трудности, развеять горести и страдания и сделать жизнь ясной и справедливой. Потом он вырос, поумнел и узнал, что каждый вид магии требует от своих адептов определенных жертв. В зрелом возрасте магия все же вошла в его жизнь: он получил магические доспехи — дар богов каждому из Владык, этих святых рыцарей, прошедших Трансфигурацию и ставших избранниками богов.

Владыка, проходящий через чудо Трансфигурации, целиком вручал себя богам. Его плоть становилась одной из стихий, связанных с его расой. Владыки из числа людей превращались в камень. Эльфы растворялись в стихии воздуха, орки — воды, а дворфы — огня. По завершении чуда Трансфигурации Владыка вновь оживал и становился более возвышенным, ибо общался с разумом богов. В награду за верность Владыка получал удивительные магические доспехи. Они давались ему также и для защиты слабых и немощных, которых он поклялся оберегать.

Доспехи наделяли каждого Владыку различными дарами: магии, силы, мудрости, понимания. Дары эти не были одинаковыми, а соответствовали характеру и особенностям Владыки или Владычицы и той жизни, которую они намеревались вести после Трансфигурации. Богам о любом человеке известно больше, нежели ему самому; они способны заглянуть к нему прямо в сердце, а люди далеко не сразу понимают, почему получили именно такой дар богов. Боги знали, что Густаву предстоят в жизни долгие поиски. Они даровали ему способность ощущать присутствие магии. Обычно этим искусством владели лишь те, кто магии обучался специально. Но сведущим в магии Густав так и не стал, поскольку она не являлась его жизненным предназначением.

Хотя Владыке Густаву была доступна лишь магия его доспехов, он умел чувствовать ее проявление, как оркский моряк умеет чувствовать приближающуюся бурю, а собака — землетрясение. Густав остановился, чтобы добыть огонь и зажечь свой фонарь. Фонарь этот называли «потайным». Такие фонари всегда были в большом почете у воров, поскольку имели особую железную шторку. Когда ее поднимали, фонарь давал свет, когда опускали — железка надежно скрывала горящий фитиль. Густав посветил фонарем по сторонам, однако ничего не увидел.

Он ощущал присутствие магии, чувствуя ее буквально на кончике языка. Это было наиболее точным ощущением, возникающим у Густава, когда он соприкасался с магией. Ощущение не было отталкивающим. Оно не наполняло рот нестерпимой горечью, возникавшей при столкновении с мрачной, проклятой магией Пустоты. И вместе с тем магия гробницы имела привкус угрозы. Она как бы предупреждала Густава: уходи, пока не поздно, и не вздумай углубляться в проход.

Подняв фонарь, Густав сделал еще несколько осторожных шагов, освещая стены прохода, а также пол и потолок. Пеквеи искусно владели магией Земли, в особенности магией камней. Камни, разложенные по кругу, нередко защищали шатры пеквеев. Скорее всего, такие же камни они заложили в стены прохода и закопали в пол.

Однако поиски ничего не выявили. Стены были просто земляными, без малейших следов украшений. Густав не заметил ни одного, даже маленького камешка. Значит, гробницу охраняла какая-то иная, не пеквейская, магия.

С каждым новым шагом ощущение опасности и дурные предчувствия становились все сильнее. Густав достал из ножен меч. Возможно, дух покойного баака все еще обретался здесь, вынужденный стеречь загадочный предмет, который баак берег всю свою жизнь. Возможно, то был даже не дух баака, а нечто более зловещее и угрожающее. Старые гробницы притягивают разных существ: и облаченных в плоть, и бесплотных.

Освещенная солнцем часть прохода осталась позади. Теперь Густав мог надеяться только на свет своего фонаря. Проход тянулся дальше, чем предполагал рыцарь, и дальше, чем требовалось для гробницы, если учесть размеры кургана. Либо проход должен был оканчиваться усыпальницей баака, либо магия сбивала с толку все чувства Густава. К счастью для его больной спины, ему больше не нужно было идти пригнувшись и спотыкаться. Теперь он мог выпрямиться во весь рост.

Темнота наползала на него со всех сторон, словно крупный, неповоротливый зверь: густая, обволакивающая, тяжелая. Из-за темноты он не видел дальше собственного носа. Ему показалось, что шторка фонаря случайно задвинулась. Густав пощупал железку пальцами, хотя и прекрасно знал, что никак не мог допустить подобной глупости. Дитя улиц, вынужденный зарабатывать себе на жизнь не самыми честными способами, он с десятилетнего возраста умел обращаться с потайным фонарем.

Решив, что фонарь погас и его надо зажечь снова, Густав обернулся назад, надеясь воспользоваться хотя бы крохами солнечного света.

Его окружала плотная земляная завеса.

Густаву стало не по себе, но любопытство перевесило страх. Он безошибочно чувствовал направление. Он помнил, что шел по прямой, никуда не сворачивая. Значит, вход в гробницу должен быть у него за спиной. Однако за спиной была только тьма.

Спотыкаясь в кромешной темноте, Густав ухитрился вновь зажечь погасший фонарь и осмотреть выросшую перед ним стену.

Стена была земляной.

Густав опустил фонарь на пол, отмечая начальную точку. Положив рядом с фонарем заплечный мешок, Густав пошел вдоль стены. Он ощупывал стену, которая словно оживала у него под руками. Густав считал шаги. После двадцатого шага он должен был подойти к выходу. Но отверстия, сквозь которое он входил совсем недавно, не было. Густав попытался раскопать стену пальцами. Стена была плотной, будто ее сложили из кирпичей.

Путь наружу был замурован. Густав оказался запертым внутри гробницы.

За свои семьдесят лет он не раз сталкивался со смертью. Густав воевал с людьми, чудовищами, драконами и духами и из всех сражений выходил победителем. Он благополучно пережил несколько несчастных случаев. Однажды он чуть не утонул, а в другой раз едва не стал жертвой убийцы. Густаву были знакомы и ужас, и отчаяние. Страх тоже был ему знаком. Но главное, он умел обращать страх себе на пользу. Страх действовал как кнут, отгонявший Густава от черты смерти.

Да, Густав знал страх, но он никогда не впадал в панику. Сейчас же впервые в жизни он поддался панике, образно представив, какая смерть его ждет. Он будет умирать медленно и мучительно, страдая от жажды, тьмы и абсолютного одиночества.

У него пересохло во рту. Ладони сделались липкими от пота. Желудок свело, а кишки как будто склеились. У Густава непроизвольно начала дергаться челюсть. Он уже собирался призвать на помощь доспехи Владыки, и именно в этот момент к нему вернулось самообладание, причем настолько, что Густав осознал всю смехотворность ситуации, в какой он оказался. Призывая магические доспехи, он уподоблялся ребенку, прячущемуся от удара молнии под одеялом. Нет, доспехи не подскажут ему решения. Он должен собраться с мыслями и подняться над опасностью.

— Выход обязательно есть. Он просто должен быть, — произнес вполголоса Густав, злясь на себя за потерю самообладания. — Ты просто пока еще не нашел его и не найдешь, если позволишь себе растратить все здравомыслие, которым тебя наградили боги.

Тьма рассеялась, и Густав увидел глаза. Красные глазки, блестевшие у самого пола и приближавшиеся к нему вместе с отвратительным писком и клацаньем многочисленных коготков. Существа облепили фонарь, и Густав увидел, что это крысы. Их были сотни, а может — тысячи. Пол гробницы покрылся черной меховой рябью, и эта волна катилась прямо на него. Озверевшим от голода крысам хватит считанных минут, чтобы сожрать его заживо и обглодать кости.

Густав бросился туда, где стоял фонарь, схватил его, вскинул над головой и стал размахивать из стороны в сторону, отгоняя кровожадных тварей. На какое-то время крысы замерли и уставились на него красными точками глаз. Они чем-то напоминали армию, застывшую в ожидании сигнала к атаке.

Воздух наполнился комариным писком. Почти мгновенно щеки Густава посерели от впившихся в них комаров, а он сам почувствовал десятки и сотни обжигающих булавочных уколов. Густав давил комаров между пальцами, но на месте каждого раздавленного комара появлялось десять новых. Они жалили все незащищенные участки тела и прежде всего — лицо и шею. Комарам удалось проникнуть ему под одежду, и вскоре вся спина саднила от их укусов. Проклятые насекомые набились и под его кожаную шапку, нестерпимо жаля лысый череп. Густав поспешно убрал меч в ножны, опустил фонарь на пол, дабы поставить заслон крысам, и стал убивать комаров. Он подпрыгивал на месте, размахивая руками и ногами. Всякий, кто увидел бы эту диковинную пляску, наверняка решил бы, что Густав спятил.

В самый разгар этой пытки Густав почувствовал, как что-то ухватило его за правую руку. Он быстро обернулся. Нет, то была не когтистая лапа какого-нибудь чудовища. Руку Густава по локоть обвил громадный древесный корень. Второй корень, змеясь по полу, оплел лодыжку его ноги. Третий подобрался к левой руке.

Серая завеса комаров продолжала виться вокруг Густава, жужжа и жаля. Ему пришлось зажмуриться, чтобы комары не добрались до глаз. Крысиная армия двинулась в атаку. Не обращая внимания на свет фонаря, крысы сновали по ногам Густава, царапая их когтями. Древесные корни все сильнее обвивали руки, не давая им двигаться. Сделав отчаянное усилие, Густав высвободился из цепких объятий корней. Он замахал руками и попятился назад.

Земляная стена исчезла.

Густав двинулся дальше. Комариная завеса стала таять. Он по-прежнему слышал их надсадный звон, но комары больше не нападали на него. Крысы тоже отступили. Густав взглянул через плечо. Фонарь продолжал светить, и теперь взору Густава открылось то, чего он не увидел сразу, попав в гробницу.

Фонарь освещал обширное помещение, которое, вне всякого сомнения, и было усыпальницей баака. Преследователи Густава не решались сюда проникнуть. Крысы остановились у незримой черты. Древесные корни, словно веревки, свисали с потолка. Комары также не полетели вслед за Густавом.

Старый рыцарь все понял.

Его предупредили. Ему не позволят войти в усыпальницу баака.

— Сдается мне, что сама магия Земли стережет эту гpoбницу, — пробормотал Густав, расчесывая комариные укусы и уничтожая последних мучителей, что еще оставались у него под одеждой.

Потом он перестал чесаться, ибо жжение вдруг прекратилось.

— Сама Земля охраняет его покой, — повторил Густав. — Конечно же, магия Земли! Что еще могло привести сюда эти легионы? Крысы, комары и корни угрожали мне, но они не убили меня. Точнее, на этот раз не убили. Пока что они лишь предупредили меня. Но в следующий раз они меня убьют. Что же они стерегут?



Густав силился найти ответ.

— Неужели? — вдруг прошептал он, придя в благоговейный ужас от своей догадки.

Сердце Густава наполнилось таким ликованием, что его биение утратило привычную ровность. Старый рыцарь почувствовал, как у него подкашиваются ноги, и потому прислонился к стене, пытаясь совладать со своими чувствами.

— Неужели после стольких лет поисков, я действительно нашел то, что искал?

Теперь он был почти уверен, что знает, почему магия Земли зорко стерегла усыпальницу баака.

Камень Владычества… Каждая из четырех его частей обладала своей магической силой. Так, часть эльфов была наделена магической силой Воздуха, часть дворфов — Огня, а орков — Воды. Часть, дарованная людям, заключала в себе силу магии Земли. Эта магия уберегала благословенный камень от нечестивых рук, не имевших права к нему прикасаться.

Таких рук, как руки того, кто следил за Густавом.

Должно быть, незнакомец проник в проход и столкнулся с той же опасностью, что и Густав. Вынужденный отступить, он теперь следил за Владыкой, рассчитывая, что тот окажется удачливее.

Густав распрямил плечи. Его сердце вновь билось ровно. Он вернулся туда, где оставил фонарь — свой маяк в кромешной тьме гробницы. Крысы яростно заверещали и вдруг начали расти, пока не стали величиной с собаку. Комары превратились в хищных птиц. Густав видел, как их выпученные глаза тысячекратно отражали его лицо. Древесные корни, точно змеи, свернулись в петли, готовые обвиться вокруг его шеи и задушить. Сзади слышался шорох осыпавшейся земли. Проход обваливался, заживо погребая его.

Первый раз Земля предупредила Густава. Теперь она готовилась его уничтожить.

Густав расправил тонкие кольчужные рукавицы, что были у него на руках, и хлопнул в ладоши. Громоподобное эхо разнеслось по всей гробнице. Часть крыс застыла на месте, повалившись на пол. Комариное племя тоже уменьшилось. Древесные петли вздрогнули и задрожали в воздухе.

От рукавиц исходила магическая сила Владыки. Подобно ртути, она быстро обволакивала все тело Густава. Не успел он и глазом моргнуть, как на нем уже были доспехи Владыки, а на голове — шлем. Тусклый свет фонаря отражался от их серебристой поверхности.

Густав поднял забрало и громким голосом объявил:

— Я Густав, известный также под именем Рыцаря Сукиного Сына, — начал он. — Милостью Джоуина Второго, короля Виннингэльского, я был избран Владыкой. Я подвергся Трансфигурации в сто сорок девятый год со дня Падения. Пройдя Трансфигурацию, я получил эти благословенные доспехи и был наречен Владыкой Поисков. Верный своему призванию, я собирал знания, чтобы с их помощью найти то, что было утрачено двести лет назад. Многие годы я ищу часть Камня Владычества, дарованную богами королю Тамаросу и затем врученную его старшему сыну, принцу Хельмосу, именовавшемуся Владыкой Скорбей.

Густав умолк. Ему хотелось увидеть, какой отклик вызовут его слова, а самое главное — как отнесется магия Земли к благословенным доспехам Владыки.

Крысы замигали и заморгали своими красными глазами, будто сомневаясь в услышанном. Однако свирепое их верещание стихло. Древесные корни вновь превратились в безжизненные веревки, хотя их концы продолжали вздрагивать. Комары звенели, но уже не нападали. Противники Густава были по-прежнему настроены враждебно, но они хотя бы слушали его.

Густав сделал еще один шаг вперед, показывая, что не боится, и всем сердцем веря, что у него есть все права находиться в этой гробнице. Потом он шагнул еще, и еще, и теперь оказался среди крыс. Ему теперь не требовался фонарь. Доспехи излучали чистое серебристое сияние. Крысы расступились, давая ему пройти, однако тут же вновь сомкнулись у него за спиной. Комары звенели совсем близко. Древесные корни угрожающе раскачивались, норовя ударить по нему, когда он проходил мимо них. Все это давало понять старому рыцарю, что таинственная сила, охранявшая гробницу, не до конца поверила его словам.

— Ты хочешь знать, зачем я сюда явился? — спросил он невидимую силу. — Я ищу благословенный Камень Владычества. Ищу не ради собственной выгоды или корысти. Я уже стар, и дни мои сочтены. Моя смерть не за горами. Я ищу Камень Владычества во имя блага своих соплеменников — людей. Эльфы, дворфы, орки — каждая раса хранит свою часть Камня Владычества, несущего благословение народу и дающего силу их Владыкам. Мы, люди, лишенные нашей части, оказались вынужденными довольствоваться той малой толикой благословенной магии, что оставалась в недрах драгоценного камня, найденного на теле короля Хельмоса. У нас тоже есть Владыки, но их число постоянно уменьшается. Теперь почти никто из молодых не проходит через Трансфигурацию. Наши мудрецы опасаются, что, если мы в самое ближайшее время не вернем свою часть Камня Владычества, существующие у нас Владыки будут последними.

Густав вновь замолчал, вслушиваясь и ожидая.

Его противники не двигались, а лишь следили за ним.

Густав вынул из ножен свой меч с необычным и довольно длинным названием Сладостная Горечь Памяти . Крысы вновь яростно запищали, древесные корни свились угрожающими кольцами, готовые нанести удар. Тьма сделалась еще гуще, отчего сияние магических доспехов заметно потускнело.

Густав не делал никаких угрожающих выпадов. Встав на колени, он положил меч на ладони и поднял их, словно делая подношение.

— Хранители Камня Владычества, загляните в мое сердце и узрите правду. Я отдал его поискам большую часть своей жизни. Позвольте мне взять камень. Клянусь, что буду беречь его как зеницу ока. Я доставлю его в целости и сохранности своему народу. Никогда еще потребность в Камне Владычества не была у моих соплеменников так велика, как сейчас.

Невидимая рука отодвинула темную завесу. Взору Густава открылось прекрасно сохранившееся тело баака, лежавшего на ярком разноцветном покрывале. Глядя на баака, можно было подумать, что его похоронили не сто лет назад, а лишь вчера. Баак отличался внушительными размерами, такого великана Густаву еще не доводилось видеть. Должно быть, от двух его массивных ног до рогатой головы было никак не меньше двадцати пяти футов. Пеквеи заботливо относились к своему защитнику и следили, чтобы он не испытывал недостатка в пище. Вытянутая морда баака и его разинутая пасть с острыми, словно бритва, зубами, в отличие от большинства его сородичей, не имели угрожающего выражения. У тех бааков, что видел Густав, морды были свирепо оскалены, а от всего их существа веяло ненавистью. Этот же баак улыбался, как будто умер с сознанием честно исполненного долга.

Громадные, неуклюжие и неповоротливые существа, бааки, появились в Лереме сравнительно недавно. Многие ученые люди считали, что это произошло после того, как магические Порталы изменили свое первоначальное направление и открыли доступ к иным континентам, а может — и к иным мирам. Никто не знал, откуда именно пришли эти устрашающего вида создания со сгорбленными плечами и костяными панцирями на спинах. Большинство людей считало их жестокими и коварными хищниками, не знавшими никаких иных устремлений, кроме по-детски наивной тяги к магии и совсем недетской страсти убивать.

Но перед Густавом лежал тот, кого хрупкие маленькие пеквеи называли Хранителем, кто многие годы прожил с ними и умер, окруженный почтением и любовью.

Густава охватило чувство раскаяния за всех сородичей этого баака, которых он в свое время убивал без малейшего сожаления. Он, как и многие люди (да и не только люди), привык считать бааков чудовищами, лишенными души. Теперь он убедился в обратном.

Тело Хранителя окружала россыпь драгоценных камней. В серебристом сиянии доспехов блестела голубая бирюза, золотом отливал янтарь, искрилась слюда, сверкал кварц. Священного Камня Владычества среди этой россыпи не было, да Густав и не ожидал увидеть его в окружении других камней. Старый рыцарь опустил меч на пол гробницы и поднялся на ноги. Почтительно сложив руки, он медленно приблизился к телу. Крысы двинулись за ним. Густав слышал, как их когти царапают пол. Комариная завеса тоже звенела почти совсем рядом. Древесные корни вздрагивали и раскачивались.

На груди баака лежала серебряная шкатулка. Ее изготовили пеквейские мастера. Вся шкатулка могла свободно уместиться у Густава на ладони. Шкатулку украшали чеканные изображения зверей, птиц, цветов и виноградных лоз. Вместо глаз у каждого зверя сияли крошечные кусочки бирюзы. Лепестки цветов также были составлены из самоцветов: красной яшмы, пурпурного флюорита, нежно-голубого лазурита. Крышку коробки украшала бирюза — камень таких размеров Густав видел впервые. Бирюзу опоясывала тончайшая паутина серебряных нитей. Густав невольно залюбовался столь изящным и удивительным произведением пеквейского искусства. Крышка шкатулки откидывалась на петлях и была заперта на маленькую серебряную задвижку, которая открывалась при легком нажатии пальца. Задвижка была испещрена многочисленными царапинами: судя по всему, при жизни баак часто открывал шкатулку, чтобы полюбоваться своим сокровищем.

Густав уже протянул было руку за шкатулкой. И вдруг остановился.

«Шкатулка — последний сторожевой барьер», — догадался он.

От шкатулки исходила мощная магическая сила, и Густав чувствовал ее. Эта шкатулка убила бы любого охотника за добычей, если бы тому каким-то чудом удалось сюда проникнуть.

Охотника за добычей. Вора, каким когда-то был и он сам.

Давным-давно Густав распростился с воровской жизнью, и все же каждый день он с раскаянием вспоминал о своих прошлых грехах. Он делал все возможное, чтобы искупить их. Но вдруг все его усилия оказались напрасны?

Магия шкатулки была смертельно опасной. Эта сила без колебаний убьет всякого, кого сочтет недостойным прикоснуться к благословенному предмету.

Густав протянул к шкатулке дрожащую руку и вдруг улыбнулся.

— Вот так-то, дружище Густав, — вслух произнес он, привыкнув за долгие годы одиноких странствий разговаривать с самим собой, — ты потратил сорок лет жизни на поиски, а теперь боишься даже прикоснуться к шкатулке. Вот уж посмеялась бы Адела, доведись ей сейчас тебя увидеть. Не забыть бы рассказать ей об этом. Если останусь жив…

Его ладонь накрыла шкатулку.

Тело обожгло холодом, словно его облили ледяной водой. Других ощущений не было. Во всяком случае, больше Густав ничего не почувствовал.

Густав медленно, с почтением, приподнял громадную голову баака и осторожно снял с его толстой шеи изящную серебряную цепь, к которой крепилась шкатулка. Взяв шкатулку в руки, он внимательно осмотрел задвижку, стараясь не сломать ее. Пальцы Густава дрожали, и ему только после нескольких попыток удалось ее отодвинуть. Наконец задвижка отошла. Густав открыл шкатулку, исполненный благоговейного ужаса, смешанного с глубоким и охватывающим все его существо восторгом.

Камень Владычества представлял собой трехгранную призму, которая вместе с ее основанием образовывала подобие клина. Гладкий, тяжелый, ледяной на ощупь, не имеющий ни малейшего изъяна, бриллиант впитал свет доспехов и тут же отразил его яркой радугой, от которой зарябило в глазах. Согласно историческим хроникам, оставленным блаженной памяти королем Тамаросом, все части Камня Владычества были абсолютно одинаковыми и при соединении образовывали пирамиду.

Опустившись на колени, Густав горячо взмолился богам.

— Благодарю вас за то, что дозволили мне отыскать Камень Владычества. Я останусь верным данной мной клятве. Если же я ее нарушу, жизнь моя окажется ничтожной, а душа — никчемной.

Густав задохнулся от нахлынувших чувств. Из глаз брызнули слезы.

Он не знал, сколько времени провел возле тела баака в безмолвном ликовании, сживаясь с мыслью о том, что цель всей его жизни достигнута. Густав не мог отвести глаз от Камня Владычества. Никогда еще он не видел ничего столь удивительного и величественного. Воистину то был дар богов. Густав представил улыбающееся лицо короля Тамароса, благословляющего его.

Наконец Густав глубоко вздохнул и, произнеся последнюю молитву, вернул Камень Владычества в шкатулку и закрыл крышку. Шкатулку он спрятал под нагрудник своих доспехов. Однако Густав чувствовал, что не может так просто уйти отсюда. Ему захотелось еще раз взглянуть на баака — диковинного и непостижимого Хранителя Камня Владычества.

Каким образом Камень Владычества попал к бааку? То была тайна богов, загадка, которую вряд ли кто-нибудь разгадает. Главное, что все эти годы Камень Владычества был надежно скрыт в этом тайном месте. Возможно, у Густава разыгралось воображение, но ему почудилось, что мертвый баак, лишившись своего сокровища, сразу же опечалился и затосковал. Дух баака все еще витал здесь, и, хотя он не оспаривал право Густава забрать камень, баак явно тосковал по шкатулке, как тоскует ребенок, потерявший любимую игрушку.

Густав протянул руку и сжал пальцами другой камень, который висел у него на шее на золотой цепочке. То был сапфир — камень цвета глаз его жены. Амулет любви, подаренный ею Густаву в самом начале их совместной жизни. Густав всегда носил его на шее и даже распорядился похоронить его вместе с этим камнем… Он быстро и резко дернул за цепочку.

Цепочка разорвалась и осталась у него в руке. Густав поднес сапфир к губам, поцеловал, затем медленно и уважительно опустил на грудь баака.

— Прости меня, Хранитель, за то, что я взял самое дорогое для тебя. Вместо него я оставляю тебе самое дорогое для меня. Пусть магическая сила этого сапфира оберегает тебя, — тихо добавил он. — Но единственная магия, которой он наделен, — это ее любовь ко мне и моя любовь к ней. Прощай, Хранитель. Да обретет твой дух покой после твоего долгого и преданного служения.

В сиянии доспехов грани сапфира вспыхнули и засверкали. Быть может, то была опять игра воображения, но Густаву почудилось, что баак улыбнулся.

ГЛАВА 3

Вернувшись туда, где он оставил потайной фонарь и заплечный мешок, Густав решил передохнуть. Он прекрасно сознавал, что в старости тело уже не то и нечего корчить из себя тридцатилетнего.

Усевшись поудобнее на полу, Густав открыл мешок и начал выкладывать его содержимое. Когда мешок опустел, старый рыцарь бережно опустил туда шкатулку с драгоценным сокровищем, являвшимся душой и сердцем расы людей.

Этот мешок Густав много лет назад заказал специально для своих поисков. Женщина-маг из Храма в Новом Виннингэле прекрасно справилась с заказом. Она с вежливым вниманием слушала объяснения Густава, почему ему нужен именно такой мешок. Вежливое внимание и работа обошлись ему очень дорого. Чтобы расплатиться за магический мешок, Густаву пришлось отдать все свои сбережения, а также продать принадлежавший ему небольшой дом в столице. Чтобы набрать требуемую сумму, он был вынужден даже продать боевого коня. И все это — ради туманной мечты.

Неудивительно, что люди его считали безумцем.

Откуда им было знать, что без нее этот дом утратил для него всякую ценность? Вернее сказать, он на каждом шагу ощущал ее присутствие. Она была везде, во всех комнатах, в каждом уголке. По вечерам Густав не мог усесться в свое кресло без того, чтобы не увидеть напротив ее призрак. Она наливала ему вино. Она смеялась над его шутками и наносила болезненные уколы по его самолюбию. Она пела для него и играла на арфе. Когда Густав однажды спросил у слуг, понравилось ли им ее пение, слуги встревоженно поглядели на него и бросились вон из дома.

Чтобы пробудить магические свойства мешка, Густаву было достаточно произнести одно слово. Женщина-маг попросила его выбрать такое слово, которое он никогда и нигде не забудет.

— Адела, — тихо произнес он.

Серебряная шкатулка с Камнем Владычества исчезла. Казалось, что внутри мешка ничего нет. Женщина, изготовившая мешок, предупреждала Густава (о чем он нередко вспоминал): магическая сила скрывает запрятанный предмет так надежно, что даже он сам, зная о свойствах мешка, может усомниться, прятал ли он что-нибудь.

— Адела, — еще раз произнес Густав, и серебряная шкатулка с бирюзовыми глазами зверей тут же оказалась на дне мешка.

Желая удостовериться, что все в порядке, Густав открыл шкатулку. Камень Владычества по-прежнему лежал внутри. Свет фонаря мгновенно заиграл на его гранях. Густав припомнил легенду о том, как принц Хельмос принимал Камень Владычества из рук своего младшего брата, принца Дагнаруса, и поранил руку об острую грань. Согласно легенде, когда кровь принца-мученика упала на каменный пол, камни выкрикнули предостережение против Дагнаруса, на которое никто не обратил внимания.

Густав закрыл шкатулку. Он вновь произнес имя жены, и шкатулка исчезла из поля зрения. Он попытался вспомнить объяснения женщины-мага о «складках в ауре Земли» и «карманах времени». Но по правде говоря, объяснение показалось ему нудным и педантичным. Густав не понимал и не хотел понимать особенностей магии. Он заплатил изготовительнице требуемую сумму, и его интересовало лишь то, как пользоваться магическими свойствами мешка.

Где-то теперь эта женщина, подумал Густав. Вероятно, умерла. Почти все, с кем он был знаком в ту пору, уже умерли.

Теперь, когда шкатулка находилась у него в мешке, Густав подумал: а не снять ли благословенные доспехи Владыки? Древесные корни выглядели обычными корнями, перепачканными в земле. Крысиная армия ретировалась; несколько отставших крыс со смертельным ужасом в глазах взирали на свет фонаря. Снаружи кто-то тайком терпеливо его дожидался, кто-то, сильно желавший, чтобы Густав отправился в подземелье. Густав решил снять доспехи. Он замыслил выманить незнакомца из его укрытия, поговорить с ним и понять, что за игру тот ведет. После легкого хлопка в ладоши доспехи исчезли.

Густав уложил остальные вещи, чтобы мешок ничем не отличался от мешка любого путешественника, добавив к ним несколько пеквейских украшений, лежавших на груди мертвого баака. Старый рыцарь не хотел их трогать, но ему требовались зримые доказательства, которые он мог бы показать незнакомцу. Густав неспешными глотками пил воду и раздумывал над тем, что станет делать дальше. Первая часть поисков завершилась. Теперь ему предстояла вторая часть — в целости и сохранности доставить Камень Владычества в Новый Виннингэль и передать Совету Владык. Отсюда до Нового Виннингэля было более двух тысяч миль пути. Впервые за двести лет четыре части Камня Владычества соединятся. Во всяком случае, люди искренне надеялись на это и не менее искренне верили, что соединение принесет мир враждующим расам.

— После этого дело моей жизни завершится, — сказал себе Густав. — И тогда я смогу отправиться к тебе.

Вскоре после смерти жены Густав решил последовать за ней. Обезумев от горя, он всыпал в чашу яд и уже поднес ее к губам, чтобы выпить, как вдруг рука Аделы выбила чашу, и та покатилась на пол. Удар оказался настолько сильным, что чаша отлетела на несколько футов от места, где он сидел. Тогда он понял, что должен завершить свое предназначение в этой жизни. И именно тогда он решил начать поиски Камня Владычества.

Нет, Адела не зря верила в своего мужа, в своего рыцаря.

Густав искренне надеялся, что вторая часть его миссии будет намного легче первой. На обратный путь уйдут месяцы. но он непременно должен вернуться до наступления зимы. Он не предвидел каких-либо задержек или препятствий, если не считать незнакомца, затаившегося неподалеку от выхода из гробницы. Густав не особо волновался. Никто ведь не знает, что у него находится Камень Владычества; это неизвестно даже стерегущему его незнакомцу.

Густав допил воду и устало поднялся на ноги. Как-никак, битва с войсками магии Земли не прошла бесследно. К тому же находка до предела взбудоражила его самого. И то и другое отняло у него немало сил. Густав ощущал неимоверную усталость, а ему еще предстояла встреча с незнакомцем. К счастью, он всегда мог призвать на помощь магические доспехи. При внезапном нападении доспехи появлялись сами.

Выйдя из гробницы, Густав прищурился от яркого солнечного света. Он остановился и с удивлением обнаружил, что день еще не начал клониться к вечеру. Наверное, его меньше бы удивило, если бы на поверхности была зима, ибо Густаву казалось, что он провел в подземелье не часы, а месяцы.

Положив руку на рукоять меча, он напряженно вслушивался, одновременно давая глазам привыкнуть к яркому свету. Ему показалось, будто он услышал в траве какой-то шорох. Трава колыхнулась. Но этим все и кончилось, больше никаких подозрительных звуков он не услышал. Когда глаза освоились с дневным светом, Густав внимательно осмотрел высокую траву и тени деревьев. Ничего. Однако чьи-то невидимые глаза так и сверлили его, и их взгляд был куда пристальнее, чем прежде.

Такое состояние начало раздражать Густава.

— Хватит таиться от меня! Вылезай! — сердито крикнул он. — Я знаю, что ты прячешься поблизости! Говори: почему ты несколько дней подряд неотступно следишь за мной? Почему ты решил, что я обязательно отправлюсь в гробницу?

Ответа не было.

Густав поднял мешок.

— Если тебя съедает любопытство, я покажу тебе свои подземные находки. Ты, видно, думал, что там спрятаны сокровища? Спешу тебя разочаровать. Одни пеквейские безделушки, и больше ничего. Похоже, мы с тобой оба лишь напрасно потратили время. Так что выходи, и давай вместе выпьем вина и посмеемся над тем, какими глупцами оказались мы оба, рассчитывая найти в пеквейской гробнице несметные сокровища.

Трава зашелестела, но то был шелест ветра. Ветки хрустнули, но причиной опять был ветер. Других звуков Густав не услышал.

— Ну и убирайся в Пустоту, — крикнул напоследок Густав и, подхватив мешок на плечо, зашагал к шатру.

На ходу Густав обдумывал, как ему лучше поступить. Можно было бы тронуться в путь прямо сейчас, невзирая на усталость. Но это было рискованно: по дороге незнакомец вполне мог напасть на него. Наверное, разумнее будет поужинать, отдохнуть и даже, если получится, немного поспать. Будь с ним еще кто-то, можно было бы спать поочередно, однако Густав привык путешествовать один и еще ни разу не пожалел об этом. Он с давних пор избрал своим девизом слова: «Тот в путь быстрее всех идет, кто в путь идет один». Из тех, с кем Густав был знаком, лишь немногие сумели бы выдержать тяготы нескольких месяцев пути, но у этих людей хватало своих забот, чтобы в обществе сумасбродного старика отправляться неведомо куда.

Густав решил остаться, поесть и отдохнуть. Так будет разумнее, чем пытаться убежать от опасности, когда он едва держится на ногах. Бывший командир и наставник Густава учил его всегда самому избирать поле битвы. Если невидимый соглядатай решил напасть на него ночью и застать врасплох, пусть получит сюрприз.

Устало бредя в направлении шатра, Густав внимательно следил за окружающим, но ничего не замечал. Впрочем, сейчас он и не ожидал ничего увидеть. К этому времени он достаточно хорошо изучил повадки незнакомца и относился к нему со здравым уважением, как относятся к умному врагу. Густав радовался, что отправился сюда один. Любой, кто оказался бы рядом, решил бы, что старик спятил. Вокруг — ни души, ни звука, ни шороха, а этот Густав готовится к ночному нападению.

Когда он добрался до шатра, спустились сумерки. Густав беспечно швырнул мешок внутрь шатра. Проверив на обратном пути расставленные им силки, он обнаружил в одном из них нежного жирного кролика, которого и изжарил на огне. Густав позаботился и о лошади, воздавая ей должное за терпеливое ожидание. Он хорошенько накормил и напоил свою боевую подругу и оставил ее пастись и отмахиваться от мух. Сам Густав удалился в шатер.

Там он достал из свернутой постели два серебряных колокольчика. Прижав их язычки, он развесил колокольчики на шатровых подпорках, почти у самого верха.

— Старый воровской трюк, весьма подходящий для старого вора, — улыбнувшись, вполголоса произнес Густав.

Трюк этот был вполне оправдан: даже при самом легком и осторожном прикосновении к шатру колокольчики обязательно зазвенят. По той же причине Густав бросил у входа в шатер неубранную посуду, надеясь, что сам он не натолкнется на свои горшки и миски, если ночью придется совершить вылазку в кусты.

Решив, что он надлежащим образом приготовился к ночному визиту незнакомца и тот его не застигнет врасплох, Густав завернулся в одеяло и лег на землю. Подушкой ему служил все тот же мешок. Рядом он положил свой меч и несколько серных палочек, какие делали дворфы.

Густав был не из тех, кто тревожно ворочается с боку на бок, не в силах уснуть. Равным образом, он не собирался всю ночь пролежать с открытыми глазами, вглядываясь в темноту и прислушиваясь к каждому шороху. Сон был столь же необходим воину, как меч, щит и доспехи. Густав приучил себя спать в любых условиях и засыпать усилием воли. Он прославился тем, что однажды беспробудно проспал всю осаду орков. Его товарищи рассказывали, как катапульты орков обстреливали стены валунами и обрушивали на людей огненный студень, превращавший каждого в живой факел. Густав не спал три ночи подряд, отражая атаки орков, и воспользовался первой же возможностью вздремнуть. Товарищи Густава немало удивились, когда на следующее утро он поднялся живым и невредимым. Он спал, как мертвый, отчего все решили, что он и впрямь мертв, и уже собирались бросить его тело в погребальный костер.

Утомленный событиями прошедшего дня, Густав крепко уснул, рассчитывая на чутье своей лошади и на серебряные колокольчики, которые он развесил на случай вторжения непрошеного гостя.

Однако разбудил его не грохот посуды и не мелодичный звон колокольчиков. Густава разбудил сон.

Густав никак не мог совладать с дыханием. Он силился вздохнуть и чувствовал, что не может втянуть воздух в легкие. Он умирал, умирал от удушья. И осознание того, что он умирает, мгновенно выбило Густава из сна. Он со стоном проснулся. Сердце его бешено колотилось. Сновидение было очень ярким. Густав почти не сомневался, что кто-то проник в шатер и попытался на него напасть. Он огляделся, но поскольку вокруг было темно, он все свое внимание сосредоточил на звуках.

Ночь была темной; облака закрыли луну и звезды. Внутри шатра было так же темно, как и снаружи. Колокольчики не звенели. Горшки и миски не гремели. И тем не менее поблизости кто-то был.

Лошадь Густава тоже почуяла чье-то присутствие. Она шумно храпела и била копытами по земле. Густав растянулся на спине. Его не покидало ощущение, что его пытались задушить. Ему было трудно дышать, словно какая-то тяжесть давила на грудь.

Воздух в шатре был тяжелым и спертым, наполненным странным зловонием. Густав сразу же узнал этот запах. Однажды ему довелось оказаться на поле битвы через три дня после сражения. Он запомнил, как пахнут трупы убитых, которые не закопали в землю, а оставили разлагаться и гнить на жарком солнце. Даже у самых стойких и закаленных воинов Виннингэльской армии от этого зловония кишки буквально поднимались к горлу.

Колокольчики слабо звякнули. Густав услыхал звук крадущихся шагов, приближающихся к шатру. Лошадь неистово заржала. Чувствовалось, она крайне напугана, чего никогда не случалось с этим хорошо вышколенным животным. Затем раздался треск и дробный стук копыт. Лошадь Густава, привыкшая к сражениям и не боявшаяся сотни нацеленных на нее вражеских копий, порвала привязь и унеслась в кусты.

Густав вполне понимал свою боевую подругу. Ему тоже доводилось видеть сотню нацеленных на него вражеских копий, но он еще никогда не испытывал такого страха, какой охватил его сейчас. К нему приближалось зло. Дьявольское зло. Древнее зло, появившееся раньше, чем был создан мир. Умевший различать все виды магии, Густав без труда узнал магию Пустоты.

Владевший этой магией был отнюдь не из числа бродячих чародеев с их жалким колдовством. Нет, он обладал силой, с какой Густав еще ни разу не сталкивался. И старый рыцарь не был уверен, сумеет ли он одолеть эту силу.

Шаги становились все громче. Смрад Пустоты делался все гуще, заставляя судорожно сжиматься желудок Густава. Дышать этим воздухом было все равно что вдыхать воду, перемешанную с жиром.

Чья-то рука коснулась стенки шатра. Колокольчики снова зазвенели, но Густав не слышал их из-за стука крови, прилившей к вискам. Лоб его покрылся испариной. Во рту пересохло, ладони сделались липкими. Густаву оставалось одно из двух: либо подняться, облачиться в магические доспехи и атаковать чародея за пределами шатра, либо дождаться, пока тот появится сам.

Густав твердо решил не выходить и притворился спящим. Ему хотелось увидеть адепта Пустоты, который так долго и терпеливо выслеживал его. Густава интересовала причина столь пристального внимания к своей персоне. Лежать с закрытыми глазами — это требовало исключительных волевых усилий. Густав попытался, насколько возможно, унять бешено стучащее сердце.

Он услышал звук треснувшей материи — незваный гость прорвался в шатер сзади. Серебряные колокольчики устроили яростный трезвон. Густав подумал, что от такого шума он вполне может проснуться. Он фыркнул и сел на постели, протирая глаза левой рукой.

Незнакомец вполз в шатер на четвереньках. Тьма мешала Густаву разглядеть его.

— Кто здесь? — спросил он якобы сонным голосом и одновременно чиркнул большим пальцем правой руки по серной палочке.

Вспыхнул огонь. Густав поднес зажженную палочку к лицу незнакомца… Перед ним на четвереньках стояла женщина удивительной, невероятной красоты. У нее были большие лучистые синие глаза, полные алые губы, волосы цвета осенних кленовых листьев. Женщина была одета в ярко-зеленое бархатное платье с глубоким вырезом. Через вырез соблазнительно перевешивались белые налитые груди.

— Я совсем одна, — почти прошептала она. — Мне негде провести ночь.

Густаву вновь стало трудно дышать; зловоние гниющего тела становилось невыносимым.

Он пристально вгляделся в женщину, и обманчивый образ дрогнул и рассыпался, словно лед под ударами молота.

Вместо красивого лица Густав увидел жуткое и отталкивающее зрелище.

Перед ним был череп давно разложившегося и сгнившего трупа. К черепу цеплялось несколько клочков сгнившей кожи. Живые глаза исчезли, но в пустых глазницах светился злобный, хитрый и изворотливый ум. Густав не увидел в них ни жалости, ни пощады, ни сострадания. Там не было ни ненависти, ни алчности, ни похотливой страсти. В них было только одно: Пустота.

Пустота. Она возникла раньше, чем явились боги и создали этот мир. И она останется, когда боги удалятся и наступит конец света. Он увидел в этих глазах такую же пустоту, какая была у него в сердце, когда умерла Адела.

В этих глазах Густав увидел и свою смерть. Он не сумеет справиться с этим исчадием. Он даже не сможет пошевелить рукой, чтобы защититься. Сила Пустоты опустошила его, выжала до капли, лишила воли к жизни.

Серная палочка догорела, опалив Густаву пальцы. Боль напомнила ему, что он пока еще жив, а значит — может сражаться. Прежде чем огонь погас, Густав успел заметить в костлявой руке трупа небольшой костяной нож.

Порождение Пустоты бросилось на Густава и ударило ножом. Нападение было быстрым и точно рассчитанным — костлявая рука метила прямо в сердце. Если бы не мгновенно возникшие доспехи Владыки, жизнь старого рыцаря неминуемо оборвалась бы.

Нож ударился о сталь. Доспехи отвернули костяное лезвие от сердца, но полностью защитить Густава не смогли. Благословенные доспехи Владыки можно было пробить лишь несколькими видами оружия, одним из которых было оружие, наделенное магической силой Пустоты. Лезвие ножа, метившее в сердце, ударило Густава в левое плечо.

Ужасная, жгучая боль пронзила все его тело и добралась до самой души. От боли у Густава свело желудок, что вынудило его скрючиться.

Труп издал какой-то нечеловеческий звук, сдавленный яростный крик, исходивший словно из могильной глубины. Преодолевая неимоверную боль, от которой все закружилось и поплыло перед глазами, Густав поднял меч. Труп находился совсем рядом. Густав ощущал, как по металлу доспехов царапают мертвые ногти. Густав из последних сил вонзил меч прямо в грудь исчадия Пустоты.

Он ожидал, что меч ударит по кости, но лезвие натолкнулось на стальные доспехи. Отдача была настолько сильной, что Густав едва не выронил меч. Судя по яростному крику, он нанес ощутимый удар своему дьявольскому противнику.

Густав воспользовался секундным замешательством врага и выбежал из шатра. Расшвыряв посуду, поставленную им у входа в шатер, он рванулся было в ночную тьму, но тут же обернулся навстречу догонявшему его противнику. Серебристое свечение доспехов несколько рассеивало темноту.

Нападавшая (Густав решил, что правильнее называть это существо женщиной) тоже выбежала из шатра. При серебристом свете доспехов Густав наконец-то смог увидеть ее в полный рост.

Ее доспехи были чернее ночи. Вид доспехов был отвратителен и напоминал панцирь чудовищного насекомого. От плеч и локтей отходили острые шипы, а шлем был похож на голову богомола с выпученными глазами, совершенно пустыми. Теперь это порождение Пустоты вместо костяного ножа держало в руках, на которых были черные кольчужные рукавицы, громадный черный меч с зазубринами по обеим сторонам лезвия. И Густав понял, с кем он сражается.

— Врикиль, — выдохнул он.

Существо из мифов и легенд. Оживший кошмарный сон. До Густава доходили слухи, что эти древние демоны вновь появились на землях Лерема. Говорили также, что это именно они повинны в уничтожении Старого Виннингэля.

Женщина-врикиль взмахнула мечом и сделала выпад, намереваясь проверить силу и умение противника.

Густав отразил удар своим мечом, но вновь едва не выронил его из рук. Он не смог сразу продолжить нападение и потерял преимущество из-за того, что вынужден был дать себе секундную передышку. Густав ощутил первые признаки отчаяния. Он куда искуснее владел мечом, нежели врикиль, однако на ее стороне была магия Пустоты. К тому же она не имела ни мышц, способных болеть от напряжения, ни подверженного усталости сердца. А Густав был достаточно стар и к тому же ранен. Он чувствовал, как начинает слабеть.

И все же у Густава было одно преимущество, способное привести к быстрому окончанию сражения. Его магическое, благословенное богами оружие могло пробить доспехи врикиля. Оставалось лишь найти уязвимое место и нанести смертельный удар.

Исполненный терпения и решимости, Густав ждал и наблюдал. Женщина-врикиль заметила его слабость. Подняв меч, она устремилась на Густава, намереваясь одним мощным ударом рассечь его пополам. Густаву она виделась темнее ночи; она была словно дыра, просверленная во тьме. Густав выжидал, потом собрал все силы и ударил врикиля чуть ниже нагрудника, прямо в диафрагму.

Меч Владыки пробил доспехи врикиля. И вновь его руку обожгло нестерпимой болью, отозвавшейся во всем теле. Рука онемела и уже не могла удерживать меч.

Однако он сильно ранил врикиля. Ночную тьму разорвал ее крик — ужасающий звук, от которого по телу Густава побежали мурашки. Он стоял, держась за руку и пытаясь вернуть ей чувствительность.

Женщина-врикиль повалилась на землю. Она корчилась, не переставая кричать. Магия благословенного оружия Густава, проникнув в Пустоту, наполнила ее светом, положив конец тьме, поддерживавшей существование врикиля.

Правая рука Густава висела как плеть, и он не был уверен, удастся ли когда-нибудь привести ее в прежнее состояние. Рана в плече жгла и саднила. Густав почувствовал, как от плеча по всему телу начинает расползаться отупляющий холод. Сжав от боли зубы, Густав наклонился над раненым врикилем и выдернул меч. Лезвие было чистым, без малейших следов крови.

Крики врикиля стихли. Его тело дергалось в предсмертных конвульсиях.

Густав рухнул неподалеку от своей противницы. Он опускался в темноту, падал в пустоту, исходящую из глаз врикиля.

* * *

Густав почувствовал, как что-то коснулось его щеки. Он со стоном проснулся, сразу же вспомнив костяной нож врикиля и ночное сражение. Он раскрыл глаза и в ужасе поднял их кверху, но увидел морду своей лошади.

Густав вздохнул, отчего все его тело содрогнулось. Он обнаружил, что лежит на траве, а солнце уже высоко в небе. Солнечное тепло приятно согревало раненое плечо, уменьшая боль. Лошадь, сожалея о том, что ночью сбежала и не защитила хозяина, теперь виновато терлась мордой о его щеку. Но помимо своих извинений, лошадь напоминала Густаву, что ее пора кормить.

Густав еще немного понежился на солнце, затем поднял правую руку и пошевелил пальцами. Рука обрела прежнюю чувствительность. Густав облегченно вздохнул и осторожно сел, давая крови отхлынуть от головы.

Доспехов на нем не было. Если бы, пока он находился без сознания, ему угрожала какая-либо опасность, он бы сейчас смотрел не на ткань рубашки, а на серебристый металл. Расстегнув рубаху, Густав осмотрел рану. Рана была небольшой и на вид напоминала след укола от шипа. Крови он потерял совсем немного, однако кожа вокруг раны приобрела странный беловато-голубой оттенок. Когда Густав дотронулся до этого места, то ничего не почувствовал; кожа была словно замороженной.

Он попытался поднять руку и вскрикнул от боли. Тогда он осторожно повернулся и посмотрел туда, где лежал врикиль. Густаву не терпелось увидеть, как это отвратительное создание выглядит при свете дня.

Врикиль исчез.

Встревоженный Густав вскочил на ноги. Он поспешно огляделся по сторонам. Может, ночью он ошибся и труп упал где-то в другом месте? Но и в других местах Густав ничего не нашел. Как будто женщина-врикиль вообще не появлялась здесь ночью. Если бы не рана в левом плече, можно было бы посчитать их столкновение кошмарным сном. Но существовали и другие приметы того, что его битва не была сновидением.

Тщательно осмотрев прилегающую местность, Густав увидел вырванную и примятую траву. Он увидел широкий след, словно по траве и через кусты волокли что-то тяжелое.

Густав не убил врикиля. Он только ранил это исчадие Пустоты.

Он воскресил в сознании картину ночного сражения: раненый врикиль, корчащийся на земле. Он дотронулся до онемевшего плеча, вспомнил смертоносный костяной нож. Никакой иной нож не смог бы проткнуть доспехи Владыки. Нож его противницы был заколдован могущественной магией Пустоты. Густава удивило другое: почему женщина-врикиль не попыталась убить его, пока он лежал без сознания?

Возможно, ей не хватило сил. А может, она посчитала его мертвым, как и он думал, что убил ее. Все может быть…

Возможно, она не нашла то, что искала.

Густав посмотрел, куда ведет тропка примятой и вырванной травы. Она вела прямо к шатру. Густав откинул полог и затаил дыхание. Внутри по-прежнему царил тяжелый, зловонный запах — единственный запах, присущий магии Пустоты.

Густав заглянул внутрь останков своего мешка. Женщина-врикиль разорвала мешок в клочья. Находившиеся в нем предметы валялись рядом. Потайному фонарю не поздоровилось: стекло было разбито, корпус смят и продырявлен. Трутницу постигла та же участь. Смена одежды и одеяло были разодраны в клочья.

Во всяком случае, теперь Густаву было понятно, зачем и почему его выслеживали. Женщина-врикиль искала Камень Владычества.

Чем больше Густав думал об этом, тем больший смысл обретала цепь событий. Поскольку он не делал тайны из своих поисков, о них стало известно врикилю. Она пустилась следом. Она нашла гробницу и попыталась туда проникнуть, намереваясь похитить Камень Владычества. Но магия Земли, преградившая путь Густаву, еще более яростно воспротивилась вторжению врикиля. Ей не удалось завладеть Камнем. Тогда она отступила и стала ждать, пока Густав извлечет Камень.

Напав на Густава ночью, женщина-врикиль рассчитывала с легкостью убить его и забрать Камень. Однако она не предполагала, что столкнется с Владыкой и потерпит неудачу. После сражения (Густав не сомневался, что серьезно ранил противницу) она сумела дотащиться до шатра и все перевернуть вверх дном в поисках Камня. Ничего не найдя и впав в уныние (если врикили способны на это), она была вынуждена убраться прочь, чтобы зализывать раны.

Густав не питал иллюзий. Он знал: женщина-врикиль сохранила ему жизнь лишь потому, что надеялась с его помощью добраться до Камня Владычества.

Густав поднял небольшую полоску кожи — все, что осталось от его мешка. Потом он расплел свою густую косу, спрятал полоску среди прядей и вновь заплел седые волосы. Задыхаясь от зловония Пустоты, он вышел из шатра. Оказавшись на солнце, Густав с благодарностью вдохнул чистый воздух.

Затем Густав отыскал продолжение следа, оставленного врикилем. На ночь он снял с лошади седло и седельные сумки. Женщина-врикиль заглянула и туда. Сумки были порваны в клочья. На седле остались отметины ее длинных ногтей. Дальнейший след врикиля уходил в северном направлении.

Пройдя еще около сотни шагов, Густав набрел на дерево, к которому была привязана чужая лошадь. Его собственная в ужасе ускакала от врикиля. Интересно, думал Густав, как же им все-таки удается с помощью магии Пустоты заставлять лошадей носить на себе столь гнусные создания?

Следы лошадиных копыт уходили на север. На какое-то время женщина-врикиль оставила его в покое. Ей пришлось это сделать, поскольку ее рана требовала какого-то лечения, хотя Густаву трудно было представить, чем себя лечат эти исчадия зла.

Он глубоко вздохнул и долгое время стоял, оглядываясь по сторонам. Он опять ничего не видел и не слышал. Но его, как и прежде, не покидало ощущение, что за ним следят.

Вернувшись к шатру, Густав занялся привычными делами. Он накормил и напоил лошадь, затем приготовил еду для себя, но почти не почувствовал вкуса пищи. Все вокруг было отравлено смрадом магии Пустоты, которая словно набилась во все щели. Закончив трапезу, Густав снес седло, поводья и истерзанные седельные сумки в шатер. Потом он полил седло и остатки одеяла маслом из потайного фонаря. Воспользовавшись тем, что осталось от трутницы, он высек искру, раздул трут и бросил прямо на промасленную тряпку, некогда служившую ему одеялом.

Ткань сразу же запылала. Густав немного постоял внутри, следя, чтобы огонь охватил все. Когда пламя добралось до стенок шатра и жар сделался нестерпимым, Густав вышел наружу. Он стоял и смотрел на пожар, следя за тем, чтобы шатер горел со всех сторон. В воздух тянулся столб густого черного дыма. Собрав то немногое из пожитков, что уцелело, Густав взобрался на лошадь. Одежда, которая была на нем, меч, ножны, попона, магические рукавицы и кожаная полоска от магического заплечного мешка — это все, что у него осталось.

Сегодня ему придется целый день скакать во весь опор. Не привыкнув ездить без седла, Густав знал: к вечеру он будет испытывать ломоту во всем своем одеревеневшем теле. Густав не питал иллюзий. Врикиль обязательно нападет на него снова. Нужно найти какой-то способ и послать весть Совету Владык. Он должен сообщить о своем величайшем успехе и одновременно предупредить собратьев о серьезной опасности, нависшей над ними. После случившегося сам он вряд ли доживет до возвращения в Новый Виннингэль.

ГЛАВА 4

Неподалеку от мест, по которым странствовал Владыка Густав, находилось поселение, именуемое Диким Городом. В тот день, когда Густав предал огню все, чего коснулась женщина-врикиль, в Дикий Город вошли двое пешеходов. Казалось бы, какая связь может существовать между этими совершенно разными событиями? Пока никакой, однако очень скоро дорогам Владыки Густава и тех, кто вошел в Дикий Город, было суждено пересечься.

Дикий Город отнюдь не соответствовал своему названию. Место это в равной степени нельзя было назвать ни диким (хотя его обитателям нравилось думать именно так), ни городом. Правильнее всего было бы уподобить Дикий Город грибу, в одночасье выросшему у перекрестка двух дорог. Одна из них вела в город Вильда Харн, который действительно мог считаться городом, другая — к броду через реку с ласковым названием Голубенькая речка.

Дикий Город состоял из семи шатких строений. В четырех из них располагались, по степени значимости, кабак, увеселительное заведение, кузница и Храм Врачевания с его вылинявшей, но еще достаточно впечатляющей позолоченной вывеской. В трех остальных строениях обитали четвероногие и двуногие паразиты.

Дикий Город мог похвастаться рынком — если так можно назвать четыре грубо сколоченных прилавка, а также колодцем с удивительно чистой холодной водой. У колодца весь день сидел облаченный в лохмотья маленький мальчишка. Он собирал медяки за пользование колодцем и давал напиться из общей кружки, которую за дополнительный медяк вытирал полой своей грязной и рваной рубахи.

Путешественник, много повидавший на своем веку, случись ему проходить или проезжать через Дикий Город, либо презрительно морщился, либо горестно вздыхал и двигался дальше. Двое юношей, о которых идет речь, еще почти ничего не успели повидать на своем коротком веку, а потому восхищенно и завороженно взирали на ветхие домишки и потасканных, морщинистых шлюх. В их глазах шлюхи были редкостными красавицами, каких им не доводилось еще видеть, а домишки — чудесами строительства. Неудивительно, что здешний рынок показался им купеческим центром мироздания, а подозрительного вида кабак, который более взрослым людям внушил бы только опасения, — местом посвящения в мужчины.

— Гляди-ка, Джессан, — сказал один из юношей, обращаясь к своему рослому спутнику и хватая его за рукав маленькой рукой с длинными пальцами. — Та женщина с золотистыми волосами машет тебе.

— Еще бы ей не махать, Башэ, — пожав плечами, ответил Джессан. — Похоже, она никогда прежде не видела воина из племени тревинисов. Только изнеженных городских мужчин вроде того, что торчит вон там.

Джессан бросил неодобрительный взгляд на костлявого парня в мешковатой, заплатанной одежде, сидевшего на большом кирпиче, который служил порогом Храма Врачевания. Городской мужчина обмахивался листком растения, называвшегося «слоновье ухо».

— А что написано на вывеске? — спросил Башэ.

Джессан очень надеялся, что друг спросит его об этом. Дядя Джессана, которого звали Рейвенстрайк (на языке тревинисов — Удар Ворона), который был наемником и служил в дункарганской армии, научил племянника довольно сносно объясняться на эльдерском языке — общем для всех рас Лерема. Вдобавок Рейвен научил Джессана разбирать написание некоторых слов, которые воин должен уметь прочитать. «Храм» и «врачевание» были одними из самых главных.

— Неужели? — с благоговением воскликнул Башэ.

Он тоже мог говорить на эльдерском языке, но читать не умел ни на каком, даже на своем родном.

— Храм Врачевания, — повторил Башэ. — Туда-то нам и надо. Идем?

Джессан ухватил друга за тоненькую ручку и удержал.

— Подожди. Туда мы сходим позже.

— Но ведь я шел в Дикий Город именно за этим, — упирался Башэ. — Я собирался продать украшения и купить целебные мази и настои.

— Нельзя же продавать свой товар первому встречному, — урезонил его более рассудительный и трезво мыслящий Джессан. — Ты должен показать товар лицом, вызвать к нему интерес и желание его купить.

Сам Джессан нес на продажу связку мехов тонкой выделки.

— Вначале мы обязательно сходим на рынок, — объявил Джессан, хотя его глаза жадно глядели на кузницу.

Юноша из племени тревинисов собирался обменять меха на стальные наконечники для стрел, чтобы заменить ими грубые самодельные каменные.

Оба друга двинулись дальше. Шлюхи несколько раз окликнули их, точнее, окликнули Джессана. Жрицы любви приняли Башэ за ребенка, хотя пеквейскому юноше было столько же, сколько Джессану, — восемнадцать. Джессан слышал их крики, но не понимал, о чем они говорят. Он вообще не понял, зачем эти женщины окликали его.

За перемещением Джессана и Башэ по единственной улице Дикого Города следили две пары глаз. Следили с интересом, порожденным смертельной скукой. Один из наблюдавших был купцом-эльфом, совсем недавно появившимся в Диком Городе и поставившим на рынке свой лоток. Место, которое он загодя почему-то считал полным жизни, процветающим поселением, горько разочаровало его, и эльф был готов в любой день уехать отсюда. Вторым был дворф по имени Вольфрам.

Имя дворфа означало Сын Волка — весьма распространенное имя у дворфов, считавших себя потомками волков. В отличие от эльфа, Вольфрам довольно туманно отвечал на вопрос о цели своего появления в Диком Городе. Более двухсот лет назад, когда Старый Виннингэль был на вершине своей славы и назывался просто Виннингэлем, эльфам внушалось, что им следует проявить интерес к другим расам, населяющим Лерем. Это проявление интереса имело для них катастрофические последствия. Падение Старого Виннингэля привело к столкновению между верховным правителем эльфов, носившим титул Божественного, и верховным главнокомандующим, именуемым Защитником Божественного. Началась изнурительная борьба за власть, и ни один Дом народа Тромек (так эльфы называли свое государство) не остался от нее в стороне. И хотя все кончилось официальным заключением мира, за время борьбы эльфы успели пролить немало крови своих соотечественников, а вражда между Домами стала еще сильнее.

Вольфрама несказанно удивило, что эльф вообще соизволил заговорить с ним, а дружелюбие и болтливость до крайности изумили его. Скорее всего, решил Вольфрам, эльф выполняет какое-то секретное поручение. Охотнее всего он говорил о политике Дункарги, отдавая особое предпочтение слухам о войне, якобы начавшейся на северо-востоке этого государства.

Вольфрам заметил, что острые ушки эльфа зашевелились, точно у охотничьего пса, когда он увидел юношу из племени тревинисов. Уж если кто в Дункарге и знал о войне и сражениях, так это тревинисы, служившие наемниками в здешней армии. Эльф и дворф с интересом наблюдали, как незнакомцы приближаются к рынку, и оба посмеивались, видя, как те, простодушно разинув рты, глазеют на жалкие домишки Дикого Города.

Вольфрам от души посмеялся, когда шлюхам так и не удалось завладеть вниманием ладного парня из племени тревинисов. Сильный, стройный, с полуобнаженным мускулистым торсом, блестящим от масла, и связкой драгоценных шкурок на плече, он был бы для них лакомой добычей.

Эльф сразу же принялся перекладывать свой товар, дабы тот выглядел попривлекательнее.

— Напрасно тратишь время, приятель, — сказал ему Вольфрам. — Ты не заманишь этих юнцов своими лакированными шкатулками и шелковыми шалями.

— Вы уверены? — вежливо осведомился эльф. — А почему, позвольте узнать?

— Пеквеи и тревинисы ведут простую жизнь. Они в любой момент могут сняться в места и отправиться на поиски другой стоянки, поэтому они не отягощают себя бесполезными вещами.

— Пеквеи? — переспросил эльф. — Вы намерены насмехаться надо мной, господин дворф?

Рука эльфа потянулась к мечу с кривым лезвием, висевшему у него на поясе.

— У меня нет ни малейшего желания насмехаться над тобой, — ответил Вольфрам. — Тот, низенький, и есть пеквей. Думаю, ты просто никогда их не видел.

— Так что же, он — из племени карликов? Тех, кто умеет разговаривать с животными и в мгновение ока исчезать из виду? Это ведь не более чем сказки. Вы хотите меня обмануть, нанося мне оскорбление, которое мое достоинство не позволяет оставить без ответа. Тревинис просто привел с собой ребенка.

— Приглядись-ка получше, приятель, — посоветовал эльфу Вольфрам. — Да, по росту это восьмилетний мальчишка, но у него черты взрослого. Думаю, этому юноше около двадцати лет.

Пришельцы проследовали мимо лотка с товарами эльфа и направились к навесу торговца мехами, находившемуся совсем рядом. Эльф, удивленно подняв брови, не сводил с пеквея глаз. Пеквей тоже удивленно глазел на эльфа. Он дергал за рукав своего друга, чтобы и тот поглядел на диковинное существо, однако юноша из племени тревинисов помнил, зачем пришел сюда, и не собирался отвлекаться на разные пустяки.

— Вы оказались правы: это не человеческий ребенок, — согласился эльф. — Однако я не могу сказать, что же это за существо.

— Говорю тебе: пеквей, — раздраженно отозвался Вольфрам. — В здешних местах есть несколько их поселений. Там, где живут тревинисы, ты обязательно встретишь и пеквеев.

Эльфа было не так-то легко убедить, однако он более не стал выражать своих сомнений, чтобы не оскорблять дворфа, а тактично переменил тему разговора.

— А что вы скажете об этом молодом воине? Его должны заинтересовать мои товары. У него непременно есть любимая девушка, ожидающая его возвращения. Нарядившись в одну из моих шалей, она станет еще красивее.

Вольфрам глухо усмехнулся и покачал головой.

— Нет у него никакой девушки. У тревинисов только зрелый воин имеет право взять себе жену. А этот парень еще и в бою не бывал. Думаю, он пока что не получил взрослого имени и отзывается на то, которое дали ему при рождении.

— Как это он не воин? — недоверчиво спросил эльф. — Не спорю, он очень молод, но он уже достаточно взрослый, чтобы стать воином. Чем вы докажете свое утверждение?

— А тем, что у него нет трофеев, — ответил Вольфрам. — Опытный воин из племени тревинисов был бы с головы до пят увешан высохшими головами, пальцами и прочими частями тела, отрезанными у мертвых врагов.

— Да вы опять шутите! — воскликнул потрясенный эльф. — Неужели они издеваются над мертвыми? Я слышал о варварстве тревинисов, но я никогда не предполагал, что… что…

— Что они настолько дикие? — спокойно спросил Вольфрам. — Тревинисы не считают это издевательством. Наоборот, они убеждены, что оказывают честь своим поверженным врагам. Тревинисы отрезают части тела не у всех врагов подряд, а только у тех, которые особенно восхитили их во время битвы. Они считают, что трофеи подчеркивают их собственную доблесть и вселяют ужас в их противников. Но это не все. Тревинисы действительно считают, что оказывают честь погибшим врагам. Если бы ты отправился в Дункар, то мог бы вдоволь насмотреться на тревинисов, потому что в тамошней армии полно их наемников. Однако, быть может, тебе это уже известно, — как бы невзначай добавил Вольфрам.

— Мне? Я вообще ничего не знаю об этих дикарях. Если у меня и были мысли посетить южные части Дункара, то вы меня разубедили, — простодушно сказал эльф. — Уж лучше мне отправиться в противоположном направлении.

«А если завтра утром ты уберешься отсюда, я взлечу от радости не хуже ваших дурацких воздушных змеев», — мысленно произнес Вольфрам, усмехаясь в бороду.

Он приблизился к навесу эльфа, глядя, как оба юноши остановились возле торговца мехами. Тревинис поздоровался с торговцем на эльдерском языке, потом указал на принесенные меха. Торговец взглянул на них, не проявляя особого интереса. Тогда юноша скинул связку с плеча и разложил меха на прилавке. Он несколько раз провел рукой по меху, показывая его высокое качество, затем приподнял шкуры, давая торговцу убедиться в их тщательной выделке.

Торговец качал головой, однако Вольфрам понял, что меха его восхитили. Тревинис тоже это понял. Он отнюдь не был зеленым юнцом. Он знал свое дело, и хотя его эльдерский язык был ломаным и неуклюжим, парню хватало слов, чтобы растолковать торговцу, на каких условиях он согласен продать меха. Видно, кто-то хорошо научил его житейской науке.

Пеквея меха не интересовали. Он был не в состоянии отвести глаза от эльфа и дворфа и простодушно смотрел на них, ничуть не стесняясь. Дворфа это позабавило, но эльф счел себя оскорбленным.

— Этим молодым людям явно недостает хорошего воспитания, — сухо заметил он, и его бледные щеки слегка порозовели.

— Мы смотрим на пеквея, пеквей смотрит на нас, только и всего, — ответил Вольфрам.

Пеквей переминался с ноги на ногу, ковыряя босыми пальцами землю и оглядываясь по сторонам. Наконец, поняв, что его друг собирается добрую половину дня торговаться из-за своих мехов, пеквей что-то ему сказал и отошел.

Он направился прямо к навесу эльфа. Ростом этот коротышка был не более четырех футов, уступая даже низкорослому дворфу. У него были курчавые светло-русые волосы. Коротко остриженные, они открывали его длинные, заостренные уши. Глаза у пеквея были ярко-синими, большими и круглыми. Лицо оканчивалось маленьким острым подбородком, над которым нависал пухлый рот. Зубы пеквея были тупыми, как у коровы или лошади, ибо им не требовалось разрывать и пережевывать мясо. Синие глаза коротышки так и бегали, глядя то на эльфа, то на дворфа. Чувствовалось, что Дикий Город потряс его, но потрясение было восторженным. Лицо пеквея не выражало ни малейшего неудовольствия или испуга.

— Джессан, — коротышка ткнул пальцем в направлении своего спутника, — говорит, что ты — эльф, а вот ты, — ослепительно-синие глаза уставились на Вольфрама, — дворф. Это правда?

У пеквея был высокий, пронзительный и писклявый голос. Он так коверкал эльдерские слова, что их едва можно было понять. Из всех народов Лерема только тревинисы могли говорить на твитл — языке пеквеев — и понимать этот язык. Но даже они понимали далеко не все, ибо многие звуки были просто недоступны человеческому уху и гортани.

— Да, я эльф из государства Тромек, — ответил эльф, холодно поклонившись.

— А я — дворф, — без излишних церемоний произнес Вольфрам.

— Ну а я, значит, пеквей, — с гордостью представился коротышка.

Он полез в сумку, висевшую у него на заплечном ремне, и достал оттуда несколько украшений, вспыхнувших на солнце. Пеквей выложил вещицы на прилавок.

Эльф никогда прежде не видел таких изящных пеквейских изделий. Он даже охнул от удовольствия и протянул руку, желая коснуться прекрасных украшений.

— Небесный камень, — пояснил коротышка, гордясь тем, с каким вниманием эльф разглядывал на солнце его ожерелье.

— Ошеломляюще! — выдохнул эльф.

Даже дворф, равнодушный к драгоценностям, был потрясен мастерством. Хотя Вольфрама и не интересовали украшения, он понимал толк в самоцветах. Такой удивительной бирюзы он никогда не видел. Каждую бусинку оплетали тончайшие серебряные нити. Их цвет был сродни цвету летнего неба, отражающегося в зеркальной глади озера. У Вольфрама буквально зачесались руки самому потрогать ожерелье, и ему пришлось усилием воли удержать себя, чтобы не выхватить ожерелье из рук эльфа.

— За эту прелесть я отдам тебе одну из моих шкатулок, — предложил эльф. — Любую, какая тебе понравится. Выбирай.

Вольфрам был вынужден закусить губу, чтобы не вмешаться. Эльфы считали бирюзу магическим камнем, дающим тому, кто ее носит, защиту от злых сил. В ожерелье, принесенном пеквеем, было не менее трех десятков бусин — крупных бусин, размером с большой палец дворфа. На это ожерелье можно было купить небольшой дом в любом из городов Тромека. Вольфрам молча сыпал проклятиями, что не оказался проворнее эльфа и проворонил редкую возможность разбогатеть.

Пеквей уважительно взглянул на шкатулки.

— Красивые, — сказал он и протянул руку, чтобы забрать ожерелье. — Но мне не надо. — Он бросил взгляд на Храм Врачевания. — Снадобья, — добавил он.

— А-а, я все понял, — засуетился эльф. — Тебе нужны целебные снадобья. У меня есть деньги. Я заплачу тебе за ожерелье, и ты сможешь купить в Храме все, что тебе нужно.

Пеквей ошеломленно глядел на эльфа.

— Он не понимает, что такое деньги, — подсказал эльфу Вольфрам.

— Что? Не понимает, что такое деньги?

— Покажи ему монеты, — предложил Вольфрам. — А я постараюсь объяснить.

Эльф колебался, но ожерелье грозило исчезнуть в сумке пеквея, и надо было что-то решать. Эльф ненадолго отлучился в повозку, в которой жил, и вернулся с мешочком, наполненным монетами. Он вынул оттуда несколько крупных, блестящих монет.

Пеквей с интересом отнесся к блестящим кружочкам с портретом покойного императора Нового Виннингэля. Гравированное изображение его просто восхитило, но коротышка не имел ни малейшего представления, что делать с этими кружочками.

— Эти кружки называются деньгами, — объяснил ему Вольфрам. — Их ты получаешь за свое ожерелье. Если ты снесешь деньги в Храм, тамошний человек даст тебе за них снадобья, которые тебе нужны.

Пеквей озадаченно поглядел на него.

— За них? Они ничего не стоят. Это медь.

Вольфрам усмехнулся и ткнул пальцем в сторону эльфа.

— У него в мешочке есть и другие монеты, подороже. Серебряные.

Пеквей закивал, его синие глаза вспыхнули. Сообразительный малец, быстро понял, что к чему. Коротышка отпихнул медяки.

— Небесный камень стоит дороже.

Эльф одарил Вольфрама сердитым взглядом.

— Он — не ребенок, — сказал Вольфрам. — И не овечка, которую можно облапошить и обстричь. Он сам делал это ожерелье, так что он хорошо знает, чем серебро отличается от меди. Его не проведешь.

Эльф молча полез в мешочек, извлек оттуда две серебряных монеты и положил на прилавок. К ним пеквей проявил больший интерес, понимая их стоимость. Склонив голову, он украдкой посмотрел на дворфа. Вольфрам едва заметно покачал головой.

Пеквей поднял обе руки, показывая на пальцах десять.

Эльф показал ему пять пальцев.

Коротышка не уступал, качая головой.

Наконец, испуская глубокие вздохи, словно его заставляли продать собственную бабушку, эльф полез мешочек и достал еще восемь серебряных монет. Пеквей внимательно осмотрел каждую из них, затем убрал монеты в сумку и отдал эльфу ожерелье. Эльф поспешил к себе в повозку. Там он пробыл достаточно долго, вероятно, стараясь понадежнее спрятать удачную покупку. Даже потратив десять серебряных монет, он не остался внакладе.

Пеквей тоже считал, что получил достаточно. Вольфрам знал врачевателя из Храма. Этот малый, наверное, и за целый год не видел десяти серебряных монет. За такие деньги пеквей сможет накупить столько всяких снадобий, сколько сумеет унести.

— Замечательные небесные камни, — похвалил Вольфрам. — Где ты их нашел?

— Около деревни, — ответил коротышка.

Он тут же посмотрел в сторону своего друга. Джессан, так он его назвал. Вольфрам оказался прав: юноша до сих пор носил имя, полученное при рождении. В переводе с языка тревинисов оно означало Долгожданный Дар. Таким именем тревинисы часто называли новорожденных мальчиков. Значит, взрослого имени Джессан еще не получил. Прежде он должен будет пройти ритуал посвящения в мужчины. Тогда он сможет взять имя, которое боги сообщат ему в видении. Но это имя будет известно только его близким. Для всех остальных юноша подберет любое понравившееся ему имя на эльдерском языке.

Джессан почти закончил свой торг. Торговец мехами выложил на прилавок изрядное количество стальных наконечников. Юноша опытным глазом осматривал каждый из них.

— У нас и серебро есть возле деревни, — добавил пеквей, посчитав нужным сообщить об этом дворфу.

— У вас есть копи? — полюбопытствовал Вольфрам.

— А зачем его копить? — удивился пеквей, не поняв вопроса.

Вольфрам жестом показал ему, будто молотком отбивает кусок серебра.

Пеквей замотал головой.

— Земля рассердится и разрушит магию.

— И как же тогда вы добываете серебро? — спросил Вольфрам.

— Моя бабушка его выпевает , — ответил коротышка.

— Что? — Дворф подумал, что не совсем понял ломаный эльдерский язык пеквея. — Поет? Ла-ла-ла, та-та-та — вот так?

— Ты называешь это пением? — усмехнулся пеквей. — Это больше похоже на воронье карканье. У моей бабушки самый красивый в мире голос. Она так здорово подражает голосам птиц, что они принимают ее за птицу. Она может напеть ветер и пением остановить дождь. Она поет Земле, и небесные камни сами прыгают ей в руки.

Вольфрам нахмурил лоб.

— С такой же легкостью, как сейчас слова выпрыгивают у тебя изо рта?

Щеки коротышки слегка порозовели. Он стыдливо улыбнулся.

— Рейвен, дядя Джессана, — здесь пеквей снова ткнул пальцем в сторону друга, — велел нам делать вид, будто мы не понимаем, о чем говорят другие. Если они захотят нас обмануть, мы сразу это увидим.

Вольфрам крякнул.

— Мудрый человек этот дядя Рейвен.

Разумеется, Вольфрам не поверил ни единому слову насчет бабушки, умеющей своим пением извлекать из земли самоцветы. Однако он знал, что пеквеи необычайно ленивы и делают все возможное, только бы не работать изо дня в день. И все же Вольфрама занимало, каким образом эта бабушка сумела добыть небесный камень.

— А вот и мой друг Джессан, — сказал коротышка, вновь переходя на ломаный эльдерский язык, хотя глаза его лукаво сияли, встречаясь с пристальным взглядом дворфа. — Меня самого зовут Башэ.

— Вольфрам, — представился на эльдерском языке дворф.

Он мог бы говорить с юношами и на тирнивском наречии — языке тревинисов. Вольфрам был одним из немногих чужестранцев и, возможно, единственным дворфом во всем Лереме, знавшим этот язык. Однако он счел за благо не показывать, что понимает тирнивский. Тревинисы не любили, когда чужестранцы говорили на их языке, который они сами считали священным. Исключение они делали только для пеквеев. Услышав, как дворф произносит слова на их священном языке, этот юноша наверняка сразу бы проникся недоверием.

Знакомясь с Вольфрамом, Джессан не выказал никаких чувств. Его взгляд не был дружелюбным, но и недоверчивым он тоже не был. Лучше всего было бы назвать поведение Джессана осторожным — так решил про себя Вольфрам. Несмотря на довольно юный возраст, этот тревинис отличался хорошим самообладанием. Он уверенно держался даже в незнакомых и чуждых ему условиях. У юноши были правильные черты лица, крупный нос и сильный подбородок. Волосы цвета темной меди были прямыми и густыми. Джессан перетянул их на затылке наподобие конского хвоста, падавшего почти до середины спины. Кожа его была бронзовой от загара, поскольку большую часть времени он проводил под открытым небом.

Не будучи еще воином, Джессан тем не менее наверняка был обучен воинскому искусству. Все тревинисы, мужчины и женщины, с детства учились этому. Джессан был одет в кожаные штаны. Грудь и руки оставались обнаженными, если не считать удивительно красивого серебряного ожерелья с бирюзой на шее и массивного серебряного браслета. Связки шкур на плече уже не было, зато из кармана штанов торчал меховой сверток, в котором наверняка лежали выторгованные им наконечники для стрел.

— Теперь мы идем в Храм, — на ломаном эльдерском языке сказал Джессан.

— Я знаю тамошнего врачевателя, — предложил свои услуги Вольфрам. — Если хотите, я пойду вместе с вами и помогу вам объясниться с ним.

— Сами справимся, — ответил Джессан.

Он небрежно кивнул и опустил руку на плечо своего друга. Вольфрам понял, что Джессан не только защищает Башэ, но и верховодит им.

Джессан повернулся и двинулся к Храму. Пеквей не стал сетовать, а послушно пошел вместе с другом, видимо, привыкнув идти туда, куда его вел тревинис. Однако прежде чем уйти, Башэ благодарно улыбнулся Вольфраму и помахал рукой.

Дворф поскреб подбородок. Хоть какое-то разнообразие среди утренней скуки. Он уже собирался пойти и потратить последний медяк на кружку скверного эля, как вдруг ощутил жжение в руке. Давно уже у него не было этого ощущения. Поначалу Вольфрам решил, что его укусила какая-то букашка, а он сам не заметил, как расчесал место укуса. Но жжение усиливалось, и все сомнения дворфа рассеялись. Теперь руку саднило так, словно он обжегся о пламя свечи.

Вольфрам оглянулся но сторонам. Никто не обращал на него ни малейшего внимания. Впрочем, упади он замертво посреди улицы, это тоже прошло бы незамеченным. Раздумывая об этом, Вольфрам добрался до тени, отбрасываемой повозкой эльфа. Там он остановился, закатал длинный рукав своей домотканой рубахи и внимательно осмотрел браслет, что был надет у него на запястье.

Браслет был серебряным, с пятью самоцветами: рубином, жадеитом, сапфиром, жемчугом и ониксом. Каждый из камней светился и своим теплом нагревал серебро, успевшее стать достаточно горячим. Вольфрам изумленно смотрел на браслет. Браслет долго молчал; пожалуй, несколько лет. Вольфрам уже начал подумывать, что, быть может, утратил благосклонность монахов. Теперь же ему было приятно думать, что у него все еще есть возможность получить неплохую прибыль. Соблюдая определенную последовательность, он дотронулся до всех пяти камней, и жжение сразу прекратилось.

Вольфрам вопросительно посмотрел на повозку эльфа, но не получил от браслета никаких подтверждений. Удивляясь, что же заставило браслет нагреться, дворф огляделся по сторонам. Едва в поле его зрения попали фигуры обоих юношей, браслет вновь стал горячим.

— Так, так, — пробормотал дворф.

Он опустил рукав и поспешил вслед за Джессаном и Башэ.

Вывеска, намалеванная сусальным золотом и повешенная над входом в Храм Врачевания, была украшена символами, означающими, что данное заведение является настоящим Храмом Врачевания, находящимся в руках членов Церкви, которые прошли обучение в Храме Магов в Новом Виннингэле. По мнению Вольфрама, «Почтенный Маг», сидевший на пороге и обмахивавшийся листом слоновьего уха, возможно, и побывал в Новом Виннингэле и даже видел величественный Храм Магов, но на этом его причастность к Церкви и кончалась. Вольфрам не сомневался, что этот малый — всего-навсего бродячий чародей.

Худощавый и ничем не примечательный человек, выдававший себя за мага, с нескрываемым интересом следил за приближением обоих юношей. Убедившись, что они направляются к нему, он вскочил на ноги и заговорил прежде, чем пришедшие успели раскрыть рот.

— Меня зовут брат Элиас. Нет таких болезней, которые я не мог бы вылечить.

Врачеватель честными глазами взглянул на Джессана, затем на Башэ.

— Что вас беспокоит? Лихорадка? Кашель? Сердцебиение? Рвота? У меня есть лекарства от всего. Разрешите пощупать ваш пульс.

Он протянул руку к Джессану, удостоившему его холодным взглядом.

— Мы не больны, — сказал Джессан, затем, указав на Башэ, добавил: — Он хочет купить снадобья.

Башэ извлек две серебряные монеты, вырученные у эльфа за ожерелье.

Брата Элиаса несказанно раздосадовало, что никто из пришедших не страдает никакой болезнью, лечение которой заняло бы немало времени и потребовало бы изрядных денег. Однако серебро, блеснувшее в руках Башэ, заставило его оживиться.

— Узнаю коллегу, — сказал он, не спуская глаз с монет.

Со всей учтивостью, на какую он только был способен, брат Элиас повел юношей внутрь своего ветхого «храма».

Брат Элиас именовал себя врачевателем, однако местные жители считали его просто торговцем разными зельями. Единственной похвалой в его адрес было то, что он до сих пор никого еще не отравил.

Вольфрам тоже направился к Храму. Обойдя его сбоку, он уселся на корточки в тени строения. Тень выглядела более прочной, нежели сам Храм. Вольфрам удобно устроился прямо под дыркой, которая служила окном.

Отсюда ему было слышно все, о чем говорили внутри. Дворф надеялся, что пеквей столь же сведущ в снадобьях, как и в камнях. В противном случае брат Элиас оберет его дочиста.

Брат Элиас начал с расхваливания своего лучшего товара — приворотного зелья, обещая, что от него предмет страсти сам упадет в объятия или прямо в постель. При этих словах коротышка засмеялся, а молодой тревинис счел их оскорбительными. Держа нос по ветру, брат Элиас, как говорят, поменял лошадей на переправе и предложил мазь, способную исцелить любую боевую рану, будь то от стрелы, попавшей в горло, или от копья, ударившего в живот. При этом, если верить врачевателю, не оставалось никаких рубцов и шрамов. Рассказ о мази вызвал больший интерес, во всяком случае, у тревиниса. Но здесь вмешался пеквей.

— Дай мне понюхать твою мазь, — попросил Башэ.

Вольфрам слышал, как пеквей шумно принюхивается, затем коротышка сказал Джессану по-тирнивски:

— Обычный медвежий жир, и только.

Вслед за этими словами послышалось шарканье ног, звон металла и холодный от злости голос Джессана:

— Да ты просто вор! Сейчас ты у меня останешься без ушей.

Брат Элиас жалобно заскулил и, судя по звукам, упал, привалившись к стене, отчего та угрожающе пошатнулась.

— Не делай этого, Джессан, — обратился к другу Башэ. — У него есть кое-какие стоящие снадобья, которые мне нужны, а ему нужны уши, чтобы это услышать.

Потом коротышка с удивительной для него суровостью добавил:

— Тебе лучше обождать у входа.

Услышав шаги Джессана, Вольфрам вскочил и поспешил удалиться. Отойдя на достаточное расстояние, он обернулся. Джессан, мрачный и покрасневший от гнева, встал у двери Храма в боевую стойку. Он оберегал своего друга с таким же рвением и решимостью, как если бы ему поручили стеречь королевскую казну.

Опустив голову, Вольфрам неторопливо прошел мимо него, словно был глубоко погружен в свои мысли. Дойдя до перекрестка, дворф еще раз оглянулся и увидел, что Джессан все так же неподвижно стоит у Храма. Тогда Вольфрам быстро нырнул в кусты. Пригнувшись и спрятавшись в зарослях густой травы и сладковато пахнущего шалфея, дворф стал ждать, когда Джессан и Башэ двинутся в обратный путь.

ГЛАВА 5

Прошло около часа, прежде чем юноши подошли к месту, где прятался дворф. Пеквей с жаром рассказывал другу о том, что купил у врачевателя.

— Ты поступил разумно, Башэ, — похвалил его Вольфрам. Поднявшись на ноги, дворф отряхнул со штанов семена растений и землю. — Правильно, что ты купил составные части, а не готовые снадобья. Этот человек — совсем не врачеватель.

Джессан мрачно покосился на назойливого дворфа.

— Не отставай, Башэ, — велел он другу.

— Так он — не врачеватель? — Башэ подошел к Вольфраму, удивленный его словами. — Зачем же тогда он лжет людям?

— Люди хорошо платят за лечение, — объяснил Вольфрам, присоединяясь к идущим. — Он состряпает несколько склянок неведомо с чем, а потом целый день торчит у двери под своей лживой вывеской. Больные приходят к нему и начинают жаловаться на свои болезни. Он даст им склянку, возьмет деньги и усядется ждать очередную жертву.

— А как потом, когда люди поймут, что лекарства не помогают? — с неподдельным интересом спросил Башэ.

— Видишь ли, иногда они помогают, — ответил Вольфрам. К этому времени он уже шагал вровень с обоими юношами. — Иногда люди поправляются сами. А бывает, что снадобье Элиаса им действительно помогло. Но некоторые от его лекарств умирают. А мертвые, сам понимаешь, уже не явятся к нему и не обвинят в шарлатанстве.

— Мы с бабушкой никогда не берем плату за лечение, — задумчиво произнес Башэ, поддевая босой ногой комочки земли. — Бабушка говорит, что умение врачевать у нас в костях, как магия в костях Земли. И если Земля не требует платы за свою щедрость, то и мы не должны.

— Какая достойная женщина, — восхищенно сказал Вольфрам. — Я был бы очень рад познакомиться с нею. Я пойду вместе с вами. Вы не против того, чтобы взять меня в попутчики?

— А откуда ты знаешь, в какую сторону мы идем? — тут же спросил Джессан.

— Ваш путь — мой путь, — ответил Вольфрам. — А мой путь может быть любым. Все пути одинаковы — они ведут к концу, — задумчиво добавил он.

Джессан предпочел не ронять достоинства и не ответил. У тревинисов было не принято говорить с чужаками о загробной жизни; вопрос этот они считали слишком священным, чтобы делать предметом обыденного разговора.

Все трое продолжали идти по дороге, представлявшей собой всего лишь две колеи, тянущиеся по степи. Местность в здешних краях была равнинной, земли — скудными. На них росла высокая, шелестящая от ветра трава, уже успевшая высохнуть от палящего солнца и приобрести коричневый оттенок. Дорога, не делая никаких зигзагов и поворотов, вела прямо к берегу Голубенькой Речки. Рощица хлопковых деревьев, росших неподалеку, говорила о том, что за ними скрывается ручей или пруд. На северо-востоке, на самом горизонте, едва заметной полоской виднелись Неприступные Горы. Так их называли за отвесные склоны, где на каждом шагу можно было сломать себе шею. Солнце постепенно начинало клониться к западу. Но летом оно заходит не так быстро, а потому путники вполне могли еще несколько часов идти при свете дня.

Башэ показал Вольфраму свои приобретения: яблоневую кору из северных краев, помогавшую при лечении женских болезней; тончайшие птичьи перья с юга, которыми лечили воспаления суставов у стариков; зеленый чай, произраставший в землях эльфов. Вольфрам рассказал ему о том, какими травами пользуются дворфы. Башэ внимательно слушал, уделяя особое внимание составу лекарств и пропорциям. Когда эта тема оказалась исчерпанной, Вольфрам начал рассказывать о своем народе, о том, что у них каждый с самого раннего детства учится скакать на пони. Он говорил о том, что дворфы почти всю жизнь проводят в седле, кочуя по холмам и равнинам, находящимся отсюда далеко на востоке.

Вольфрам знал немало историй и умел развлекать слушателей. Более того, он умел заинтересовать даже тех, кто угрюмо молчал и не был особо расположен его слушать. По сути, все, что перепадало ему в жизни, зависело от умения быть обаятельным, чем дворфы, в общем-то, никогда особо не отличались. Но Вольфрам годами развивал и оттачивал свой природный дар. За все время Джессан не проронил ни слова, однако слушал внимательно, особенно когда дворф рассказывал о столкновениях с воинами-эльфами или оркскими пиратами. В зависимости от повествования, Джессан либо одобрительно кивал, либо его глаза осуждающе вспыхивали.

Когда стемнело, они остановились на ночлег. Джессан достал сверток с ломтями вяленой оленины и поделился с Вольфрамом, выказывая тем самым свое расположение к дворфу. Башэ поел сушеных ягод и пожевал корень какого-то растения, предложив то же самое и Вольфраму. Тот вежливо отказался, поскольку дворфы привыкли к мясной пище.

Близилась ночь. Воздух быстро становился прохладным. После ужина Джессан и Башэ улеглись на земле, еще хранившей дневное тепло, и моментально уснули сладким и не обремененным раздумьями сном молодости. Вольфрам уже и не помнил, когда он так спал. Он лег, но сон не приходил. Дворф лежал, прислушиваясь к глубокому дыханию Джессана, и смотрел, как у Башэ во сне вздрагивают руки и ноги, словно у пса, которому снится охота. Вздохнув, Вольфрам сел и посмотрел на свой браслет. Жжение исчезло. Камни слабо мерцали во тьме, показывая, что он правильно выполняет данные ему распоряжения.

Вольфрам совершенно не понимал, почему браслет указал ему на двух этих юнцов и что особо важного может быть с ними связано. Дворфу не терпелось поскорее узнать об этом. Водя пальцем по браслету и предаваясь приятным мыслям о количестве серебряных монет, которые он получит по окончании своей миссии, Вольфрам снова лег. Он уже погружался в сон, когда Джессан неожиданно проснулся и объявил, что им пора двигаться в путь.

Вольфрам позабыл об обыкновении воинов-тревинисов спать не более двух-трех часов, а затем, если возможно, продолжать путь и ночью.

До рассвета было еще далеко, однако призрачного света луны и звезд вполне хватало для освещения дороги, тем более что вдоль нее не росли деревья. В запасе у Вольфрама имелось еще достаточно историй, но он был не в настроении рассказывать. Именно сейчас, когда от него требовалось пустить в ход все свое обаяние, его клонило в сон, а перспектива ночного путешествия вызывала у него раздражение. Вольфрам заметил, что Джессан начал внимательно приглядываться к природным ориентирам. Значит, вскоре они свернут с дороги и двинутся по открытой степи.

Примерно через час пути Джессан остановился возле камней, сложенных пирамидой близ дороги. Дорога шла с востока на запад, тревинис смотрел на север. Объясняться с Вольфрамом он предоставил Башэ.

— Здесь мы сворачиваем с дороги, — сообщил Башэ. — Спасибо тебе за твои истории и за то, что помог мне торговаться с эльфом.

Джессан что-то пробормотал, однако Вольфрам ничего не разобрал.

— Счастливого тебе пути, господин, — вежливо добавил Башэ.

Вольфрам почувствовал, как браслет слегка потеплел, но он не нуждался в подсказках. Он прекрасно понимал, что ни в коем случае не должен расстаться с пеквеем и тревинисом, но по какой причине — этого он не знал.

— Благодарю вас, — столь же вежливо произнес Вольфрам. — Но мне очень бы хотелось и дальше идти вместе с вами. Я так надеялся побеседовать с твоей бабушкой, — добавил он, обращаясь к пеквею. — Не часто встретишь такую мудрую женщину.

Башэ посмотрел на Джессана, который покачал головой. На дворфа он даже не взглянул, продолжая глядеть в северном направлении.

— Нет, — коротко сказал он.

Вольфрам мог бы тайком двинуться вслед за ними, но ему требовалось, чтобы тревинисы приняли его без подозрений, а потому негоже было начинать с воровского проникновения в их селение. Он напряженно искал причину, которая оправдала бы его появление там, когда неожиданно пеквей пришел ему на помощь.

— Возьмем его с собой, — сказал по-тирнивскн Башэ.

Джессан покачал головой.

— В нашем селении никто и никогда не видел живого дворфа, — возразил Башэ. — Даже твой дядя Рейвенстрайк. Представляешь, какой подымется шум, когда мы приведем с собой Вольфрама? Он будет нашим дворфом. Только нашим и больше ничьим. Медвежья Лапа сляжет от зависти, невзирая на все его трофеи. Что его высохшие, сморщенные старые головы по сравнению с настоящим живым дворфом?

Похоже, Джессан задумался над доводами друга.

— А уж что будет с Ясной Зарей, — умно подзуживал Башэ. — Сколько у нее отрезанных голов, но и она никогда не видела живого дворфа.

Разговор не предназначался для ушей Вольфрама, и он старался делать вид, что не понимает ни слова. Конечно, оскорбительно, когда тебя оценивают, словно какую-нибудь диковинку на ярмарке. Но иного способа добраться до селения этих юнцов у него нет, а потому самолюбие придется запрятать за щеку.

— Разве ты боишься его? — спросил Башэ, бывший сейчас воплощением невинного простодушия.

— Конечно же нет, — ответил Джессан, бросив на дворфа презрительный взгляд.

— Так давай возьмем его с собой, — вновь предложил Башэ.

Пеквей действовал очень разумно. Если Джессан откажется, отныне его станут упрекать в том, что он боится дворфов. Кажется, Джессан уже сообразил, что ухищрения друга загнали его в угол, откуда он не знал, как выбраться. Теперь Вольфрам лучше понял странную взаимосвязь между пеквеем и тревинисом. Джессан, привыкший в жизни двигаться по прямой, был вынужден время от времени сворачивать в сторону, уступая коротышке-пеквею, умевшему ходить кругами и добиваться своего.

— Дворф может идти, — хмуро бросил Джессан.

— Ты можешь пойти с нами, — возбужденно произнес Башэ, поворачиваясь к Вольфраму. — Мы с Джессаном обсудили это дело. Я сказал, что моей бабушке будет очень интересно встретиться и поговорить с тобой, и он согласился.

Вольфрам в самых вежливых выражениях поблагодарил обоих юношей за удовольствие и дальше наслаждаться их обществом и за великую честь, которую они ему оказали, согласившись привести его в свое селение. Джессан расшвырял в разные стороны камни пирамиды, и все трое двинулись дальше. Вольфрама интересовало, сколько им еще идти, однако спрашивать он не решился, опасаясь, как бы его не заподозрили в скрытых и недобрых намерениях.

Джессан шел не по прямой, и дворф понял, что юноша специально ведет их в обход, чтобы он не запомнил дорогу к селению. Вольфрам, начинавший уставать, мог бы уверить Джессана, что не имеет подобных намерений, однако это лишь вызвало бы у тревиниса дополнительные подозрения. Посему Вольфрам помалкивал и изо всех сил старался не спать на ходу.

Наступило самое глухое время ночи. Справа выросла какая-то темная громада, заслонившая небо и звезды. Вольфрам принюхался и почуял воду. Громада была не чем иным, как кронами деревьев, окружавших озеро. Башэ что-то сказал насчет своего пустого бурдюка, и юноши повернули к озеру. Вольфрам обрадовался возможности передохнуть, пусть и недолго. Он рассчитывал окунуть лицо и шею в холодную воду и тем самым побороть сон.

Они вошли в рощицу. Деревья с пышной листвой отбрасывали густые тени. Джессан замедлил шаги. Где-то неподалеку слышались крики ночных зверей, вышедших на охоту. Наверху ухал филин, объявляя, что окрестные земли принадлежат ему. Другой филин, притаившийся чуть дальше, похоже, оспаривал это утверждение. Башэ сообщил, что где-то в кустах прячется лиса. Вольфрам едва не наступил на горностая, который злобно заверещал и скользнул прочь из-под его ноги.

Деревья остались позади. Путники вышли на берег тихого, сонного озера. Оказалось, что они здесь не одни; неподалеку пили воду олени. Почуяв пришедших, они взмахнули белыми хвостами и скрылись среди деревьев, хотя Башэ и кричал им вслед, призывая не пугаться. Вольфрам с любопытством следил за коротышкой. Он часто слышал об умении пеквеев общаться с животными, но увидел это только сейчас.

Однако олени не вняли уверениям Башэ. Вольфрам слышал, как они продираются сквозь кустарник, унося ноги от озера.

Башэ улыбнулся и пожал плечами.

— Они мне не поверили, и я их не могу винить. На вас двоих одежда из оленьей кожи.

Вольфрам тоже вполне понимал чувства оленей. Дойдя до кромки воды, он зачерпнул ее ладонями и напился. Вода была холодной и отдавала илом. Потом Вольфрам побрызгал себе на лицо.

— Что там за странный свет? — услышал он резкий голос Джессана.

Вольфрам протер глаза, приглядываясь к серебристой светящейся полосе на черной, с крапинками звезд, поверхности озера. Он заметил ее раньше Джессана, но не придал ей значения.

— Луна, — зевая, ответил Вольфрам. — Лунная дорожка.

— Луна зашла час назад, — возразил Джессан.

С Вольфрама мигом слетела сонливость. Он вскочил на ноги и непроизвольно поднял глаза к небу.

— Ты прав.

Дворф снова посмотрел на светлое пятно. Серебристое сияние находилось футах в двенадцати от берега. Приглядевшись, Вольфрам понял, что оно никак не могло быть отражением луны. Серебристый свет плавал на поверхности воды, будто масляное пятно, покачиваясь на волнах.

Рябь, поднятая убежавшими оленями, не рассеяла это свечение и не превратило его во множество маленьких серебристых и черных волн. Пятно оставалось ровным и просвечивало через взбудораженную воду подобно опустившейся на дно шелковой шали. Вольфрам невольно коснулся своего браслета.

— Да будь я… — пробормотал он, ошалев от догадки.

— Давайте-ка взглянем, что это такое, — возбужденно крикнул Башэ.

Бросив бурдюк, он устремился в воду. Джессан бросился следом, и только тогда Вольфрам сообразил, чем это грозит обоим юнцам.

Дворф метнулся к воде. Одной рукой он цепко схватил детскую ручку пеквея, другой поймал за запястье Джессана.

Джессан сердито дернулся, пытаясь вырваться, и гневно поглядел на Вольфрама. Тревинисы не любят, когда чужестранцы до них дотрагиваются, но сейчас было не до церемоний. Джессан остановился; большего Вольфраму и не требовалось.

— Не приближайтесь к этому месту, — предостерег их дворф. — Я знаю, что это такое. От этих штучек надо держаться подальше.

— И что же это? — полюбопытствовал Башэ, завороженный сиянием.

Джессан не сводил с дворфа сердитых глаз, но продолжал стоять на месте, погруженный в воду по лодыжки. Осторожность была не чужда ему. К тому же Джессану тоже хотелось услышать ответ Вольфрама.

— Это Портал, — пояснил Вольфрам. — Один из магических Порталов.

Дворф ткнул пальцем в направлении серебристой полоски.

— Вы туда войдете, но никто не скажет вам, где вы выйдете. Возможно, вы попадете в райский уголок. А можете очутиться прямо посреди военного лагеря эльфов, где вас проткнут копьем раньше, чем вы сумеете что-то сказать. Вас может занести в какую-нибудь расщелину с кипящей грязью. Вы даже не представляете себя, что такое Портал, — добавил Вольфрам.

— Мой дядя рассказывал о них, — холодно ответил Джессан. — Он говорил, что в здешних местах Порталов нет. Ближайший Портал находится в Карну.

Слова дяди были для Джессана мерилом истины. Раз этот Рейвенстрайк, или как там его, сказал, что Порталов здесь нет, значит, так тому и быть.

— Ближайший из известных Порталов, — возразил Вольфрам, сделав упор на слове «известных». — Но есть много неизвестных Порталов. Их называют дикими. Они появились тогда, когда взрыв уничтожил Старый Виннингэль и четыре существовавших Великих Портала. Скорее всего, мы сейчас стоим возле одного из диких Порталов.

Вольфрам вылез из воды и вытащил Башэ. Джессан нахмурился, сведя свои темные брови. Он продолжал стоять по щиколотку в воде.

— Если ты говоришь правду и это действительно один из магических Порталов, почему никто до сих пор его не обнаружил?

— Я знаю! — закричал Башэ.

Выйдя на берег, он, как собака, отряхивался от воды.

— Просто никто не был здесь ночью. Днем ты бы не заметил свечения.

А ведь коротышка прав, подумал Вольфрам. Озеро лежит на значительном расстоянии от дороги. Путешественники едва ли знают о его существовании, а если кого и заносило в эти края, солнечные блики надежно скрывали призрачное сияние Портала. Даже ночью его вполне можно было спутать с лунной дорожкой, как спутал и сам Вольфрам.

— Выходи на берег, — сказал он Джессану.

Джессан не пошевелился, а продолжал смотреть на бледный мерцающий свет.

— Как по-твоему, куда я могу попасть, если туда войду? — спросил он Вольфрама.

— Этого никто не знает. Может, прямо к богам, — ответил дворф, не представляя, что ему делать, если этот ретивый юнец и впрямь вздумает прогуляться по Порталу.

Но ему-то что? Ведь он не брал на себя ответственности за них обоих. У самих есть головы на плечах. Если они полезут в Портал и пропадут там — что ж, пусть пеняют на себя. Обратную дорогу он найти сумеет. А то, за чем его посылали монахи, он уже нашел. Осталось лишь запомнить местность, где находится озеро с Порталом, и сообщить монахам. Думая об этом, Вольфрам обнаружил, что все еще крепко держит пеквея за руку.

— Быть может, этот Портал ведет на дно озера, — сказал дворф. — А может — на другой край света или в жилище богов. Если ты никогда не бывал в Портале, там легко сбиться с пути. Чем-то Портал похож на пещеру. Ты не сумеешь определить, где верх, где низ, где север, а где юг. Заблудиться там — пара пустяков.

Неожиданно Вольфраму пришла мысль, воодушевившая его.

— Вам надо рассказать о Портале в вашем селении. Пусть пошлют самых опытных воинов на разведку.

Пока он это говорил, свечение Портала усилилось. Оттуда послышались слабые звуки, напоминавшие цокот копыт или удары сердца.

Вольфрам затаил дыхание и стал пятиться задом, стремясь отойти подальше от воды. Башэ не отставал от него. К счастью, этот коротышка обладал развитым чувством самосохранения.

— Джессан, вылезай! — крикнул он другу.

Цокот копыт звучал все громче. Удивленный Джессан с явным неудовольствием выбрался на берег, но при этом он неотступно смотрел на Портал.

Разбрызгивая клочья белой пеной, из Портала выскочила лошадь со всадником на спине. Ноздри ее раздулись от быстрого бега. Чувствовалось, что она скакала во весь опор. Отфыркиваясь и стряхивая воду с головы и гривы, лошадь отчаянно пыталась хоть за что-то зацепиться передними ногами. Всадник оказался рыцарем в серебристых доспехах, ярко сияющих при свете Портала. Он явно был опытным наездником, поскольку припал к лошадиной шее, побуждая животное повернуть к берегу.

Подняв фонтан ослепительных серебристых брызг, кажущихся почти мистическими на фоне иссиня-черной поверхности озера, лошадь выпрыгнула на берег. Такого Джессан еще никогда не видел. Заглядевшись на лошадь и всадника, он потерял равновесие и едва не угодил под конские копыта, однако умное и опытное животное, почуяв на пути человека, перепрыгнуло через него, не причинив вреда.

— Это бог, — с благоговейным ужасом прошептал Башэ.

Он с такой силой уцепился за руку Вольфрама, что дворф пошатнулся.

Поначалу Вольфрам решил, что пеквей прав, но доспехи рыцаря показались ему знакомыми. Оправившись от потрясения, он присмотрелся ко всаднику, чья лошадь уже гарцевала на суше.

— Нет, это не бог, — негромко возразил Вольфрам. — Но близок к богам. Это — один из Владык.

Рыцарь остановил лошадь. Он обернулся назад и оглянулся на Портал. Джессан был не в состоянии отвести глаза от рыцаря, чьи доспехи при свете звезд блестели, словно рыбья чешуя.

Рыцарь поднял забрало.

— Где я? — требовательным голосом произнес он.

Всадник обвел взглядом темные силуэты деревьев, озеро, небесный купол, пустынную степь и вновь повернулся к Джессану.

— Где я? — еще более требовательно повторил он вопрос.

Джессан словно онемел; он мог только завороженно взирать на всадника.

— Ты что, немой? — удивился рыцарь.

— Я сообщу вам, где вы находитесь, господин рыцарь, — сказал Вольфрам, выходя из тени деревьев. — Вы попали в земли тревинисов и находитесь на севере Дункарги.

— Дункарги, — повторил рыцарь.

Тусклый свет звезд и поблекшее мерцание Портала не позволяли Вольфраму рассмотреть лицо всадника, но поникшие плечи ясно показывали, что рыцарь надеялся услышать совсем не такой ответ.

— Дункар, столица государства, лежит примерно в семистах милях к югу отсюда, — добавил Вольфрам.

— Дункарга, — еще раз произнес рыцарь. Голос его звучал слабо, едва слышно. — Значит, не Виннингэль, куда я так надеялся попасть и о чем молил богов.

Он покачал головой, потом оглянулся на Портал. Оттуда донесся слабый звук копыт. Чувствовалось, что сюда приближается еще один всадник.

— Ну что ж, — продолжал рыцарь. — Моя храбрая Фотераль совершенно выбилась из сил и не в состоянии скакать дальше. Да и я сам изрядно утомился. Придется устроить привал.

Спешившись, рыцарь вытащил из ножен свой меч, затем что-то вполголоса приказал лошади, и та понеслась к деревьям. Он обернулся к Вольфраму.

— Забирай с собой этих юношей и бегите со всех ног. Слышишь звук копыт? Это погоня за мной. Вам это грозит смертью.

— Но кто… кто гонится за вами? — спросил Вольфрам.

Происходящее казалось ему странным сном и неприятно будоражило дворфа.

— За мной гонится врикиль, порождение Пустоты, — ответил рыцарь. — Могущественное и жестокое. — Он снова бросил мрачный взгляд в направлении Портала. — Женщина-врикиль. Две недели назад между нами произошло сражение. Мне думалось, что я ее ранил смертельно, но этому исчадию зла каким-то образом удалось оправиться от раны. С тех пор она неотступно преследует меня. Обнаружив дикий Портал, я надеялся… я молил богов, чтобы он вывел меня в Новый Виннингэль.

Он грустно улыбнулся и пожал плечами.

— Боги и так отвечали на многие мои молитвы. Мне грех жаловаться, что они не обратили внимания на эту.

Вольфрам не слушал, о чем говорит рыцарь. Ноги сами несли его под тень деревьев. Если у этого порождения Пустоты хватило сил и смелости напасть на Владыку, а затем обратить его в бегство, значит, женщина-врикиль и в самом деле была могущественной. Он чуял опасность, как в знойный летний день чуют приближение грозы, и не хотел становиться на пути у врикиля. Башэ бежал вместе с ним.

— Поторапливайся, парень! — на бегу крикнул Джессану Вольфрам. — Рыцарь прав. Нам надо убираться отсюда, н поскорее!

Джессан горделиво вскинул голову, и дворф уже заранее знал, что он скажет.

— Ты ошибаешься, если думаешь, что побегу от опасности. Мой народ не привык скрываться от врага, — заявил Джессан.

Вытащив нож — свое единственное оружие, — он встал рядом с рыцарем.

Рыцарь не улыбнулся, не выбранил юношу и не назвал его глупцом, что наверняка сделал бы Вольфрам. Копыта приближавшегося коня звенели все тяжелее. Серебристое сияние Портала начало тускнеть, как бывает, когда облако закрывает луну и ее дорожка на воде пропадает.

— Благодарю тебя за твое предложение, — сказал рыцарь. — Меня зовут Густав. Я — уроженец Виннингэля. Как видишь, я путешествую без оруженосца. Если желаешь, ты кое в чем мог бы мне помочь.

Он взмахнул мечом, и теперь Вольфрам заметил, что левая рука рыцаря почти не двигается и он едва ли сможет действовать ею во время сражения.

— Встань рядом с моей лошадью и не позволяй ей вмешиваться в схватку. И еще: если я лишусь своего меча, будь готов поднести мне другое оружие.

Джессан крепко сжал в руке нож. Вольфрам с опаской подумал, что упрямый тревинис не пожелает выполнить повеление рыцаря и решит остаться рядом с ним. Однако Джессан понял, что здесь, как на поле битвы, нужно мгновенно повиноваться. Будучи прирожденным воином, юноша привык выполнять приказы. Рыцарь был значительно старше его и имел право повелевать. Он отнесся к Джессану с уважением и дал ему поручение, которое тот должен добросовестно исполнить.

— Меня зовут Джессан, сын Когтистого Медведя. Я не подведу тебя, господин, — ответил рыцарю юноша.

Он произнес эти слова по-тирнивски, показывая свое особое уважение к Густаву, но тот был слишком поглощен ожиданием врикиля, чтобы обратить на это внимание. Рыцарь просто кивнул и снова повернулся лицом к Порталу.

Джессан бросился к стоявшей между деревьями лошади. Животное не выказывало ни малейших намерений возвращаться на берег, чтобы помочь хозяину. Вольфрам, как всякий дворф, разбирался в лошадях и мог с уверенностью сказать, что мало найдется таких воспитанных боевых лошадей, как эта. Даже если небо начнет падать на землю, она останется стоять там, где ей велел хозяин. Ничего не скажешь: рыцарь быстро разобрался в горделивой природе Джессана и, не обижая юношу, тактично услал его подальше от места схватки.

Башэ высвободил свою руку из руки дворфа и тоже направился к лошади. Восхищенно поглаживая ее по крупу, он негромко заговорил с нею. Пеквей выбрал эльдерский язык, который лошадь наверняка привыкла слышать, и спросил, не хочет ли она пить. Похоже, лошадь поняла его слова, поскольку слегка мотнула гривой. Однако все ее внимание было приковано к хозяину. Лошадь напряженно ждала, готовая броситься на берег по первому зову. Джессан достал из седельной сумки боевой топор и крепко сжал его, отчего даже костяшки пальцев у него побелели. Как и лошадь, он застыл в напряженном ожидании.

Вода возле Портала потемнела и приобрела какой-то зловещий оттенок. Появились клочья мутной пены. По всему ощущалось, что к берегу приближается воплощенное зло. Оно поглотило собой все звуки, и Вольфрам не слышал ничего, кроме биения собственного сердца. Его удары гулким эхом отдавались в пустом пространстве.

— Если за ним гонится врикиль, мне надо уносить отсюда ноги, — твердил себе Вольфрам.

Обливаясь потом и хватая ртом воздух, он заставил себя оторвать взгляд от бурлящей воды.

— Это не моя битва, — про себя произнес дворф, пятясь задом. — И до этих юнцов мне тоже нет дела, как и до рыцаря, да хранят его боги. — Вольфрам сделал еще один шаг. — Я сделал то, ради чего меня посылали, и нашел то, что должен был найти. Теперь для меня главное — остаться в живых и сообщить о моей находке. Рыцарь сам велел мне убираться подальше, и здесь я с ним полностью согласен.

Возможно, то была судьба, а может — воля богов. Очень может быть, что причиной явилась и собственная нерешительность дворфа или браслет на его руке. Могло быть и так, что всему виной оказался проворный суслик, прорывший в земле ход. Дворф сделал третий шаг назад, после чего собирался повернуться и броситься прочь. Но тут его нога попала в норку, прорытую в мягкой почве. Вольфрам вскрикнул от удивления и рухнул вниз, растянув себе лодыжку.

Темная вода шипела и пузырилась, словно варево в гигантском котле. Из Портала вылетела черная лошадь с черной фигурой всадника на спине. Призрачное сияние Портала не осветило их; оно не вспыхнуло ни на мокрой шкуре лошади, ни на черных доспехах. Зло вбирало в себя весь свет, отчего звезды померкли, а тьма стала кромешной. Ветер утих, и даже воздух не мог пробиться в легкие. Темные силуэты лошади и всадника заставили мерцание Портала почти полностью угаснуть; оно превратилось в едва заметное колеблющееся пятно на воде.

Доспехи женщины-врикиля были столь же черны, как и Пустота, породившая их. На плечах и локтях торчали зловещего вида шипы, служившие дополнительным оружием.

Дворф слышал немало легенд о врикилях — исчадиях Пустоты, неподвластных смерти, но никогда не воспринимал эти сказания всерьез. Даже сейчас он все еще отказывался верить в существование врикилей. Ему бы очень хотелось думать, что он видит кошмарный сон, от которого вскоре пробудится и посмеется над своими страхами.

Черная лошадь понеслась прямо к рыцарю в серебряных доспехах. Владыка Густав опустил забрало и встал на берегу, ожидая встречи с врагом. От всадницы веяло магией Пустоты. Даже деревья безжизненно склонили свои ветви; казалось, магия зла пригнула их к земле, как ураган пригибает былинки.

Полуослепший и оцепеневший от страха, Вольфрам припал к траве, моля только о том, чтобы женщина-врикиль его не заметила. Лошадь рыцаря заржала и ударила копытами. Башэ заскулил и даже Джессан вскрикнул от ужаса. Услышав звон скрестившихся мечей, дворф решился поднять глаза.

Женщина-врикиль заметила, что ее противник спешился и не имеет щита, который он все равно не смог бы удержать раненой рукой. Она решила, что на этот раз ему не уйти, поэтому убрала меч и достала огромную булаву. С нечеловеческой силой она принялась размахивать своим оружием.

Булава со свистом рассекала воздух, будто рой голодной саранчи. Женщина-врикиль намеревалась пробить доспехи рыцаря. Если удар и не убьет его, то наверняка оглушит и лишит сознания, сделав беззащитным перед вторым ударом.

Густав спокойно стоял с поднятым мечом. Его противница бросилась прямо на него, замахнувшись булавой. Густав не дрогнул.

Вольфрам не сомневался, что конец рыцаря неминуем, и терзался вопросом об участи их троих.

Густав выкрикнул на виннингэльском языке странные слова:

— Сладостная горечь памяти!

От доспехов и от меча исходило серебристо-голубое сияние. Густав взмахнул мечом, защищаясь от булавы, и магия благословенного оружия столкнулась с проклятой магией Пустоты. На землю посыпались искры. Даже воздух содрогнулся от удара. Меч Густава отсек кисть руки женщины-врикиля. Булава и кольчужная рукавица упали на землю.

Густав зашатался и отпрянул назад. Чувствовалось, что ему стоило неимоверных сил удерживать в руке свой меч. Он поднял голову и посмотрел на противницу, рассчитывая увидеть ее поверженной.

Столь ужасающий удар убил бы любого смертного. Однако это исчадие лишь немного удивилось выпавшей булаве и с прежним напором продолжило сражение. Натянув поводья, женщина-врикиль пришпорила лошадь и понеслась прямо на рыцаря.

Нам всем конец, думал Вольфрам. Теперь врикиль расправится с Владыкой, а потом перебьет и нас. Дворф оглянулся на юношей. Джессан стоял, держа поводья лошади Густава, и даже не замечал, что держит их. Он следил за битвой широко распахнутыми, возбужденными глазами. Башэ дрожал от ужаса, выглядывая из-под лошадиного брюха.

Вольфрам прижал язык к внутренней стороне зубов и издал странный звук, напоминавший одновременно жужжание и причмокивание. Засунув в рот руку, он усилил этот звук, сделав его похожим на жужжание целого роя мух, которых дворфы называли «лошадиным проклятием».

Дворф жужжал и причмокивал, словно во тьме и впрямь кружились мухи, готовые ужалить свою жертву. Лошадь рыцаря, невзирая на всю свою вышколенность, тревожно заржала, дернула головой и закатила глаза, пытаясь определить, с какой стороны нападут ее мучители. Эти мухи своими укусами доводили лошадей буквально до бешенства, и те были готовы нестись даже в пропасть, только бы убежать от маленьких кровопийц. Джессану и Башэ пришлось напрячь все силы, чтобы удержать перепуганное животное.

Вольфрам горячо молился Волку. Только бы лошадь врикиля оказалась настоящей, а не кошмарным порождением Пустоты. Его молитва не осталась без ответа. Черная лошадь навострила уши. Ее глаза беспокойно забегали. Она поднялась на дыбы и от страха принялась молотить передними копытами воздух. Напрасно женщина-врикиль пыталась успокоить лошадь. Вздыбившееся животное резко дернулось и сбросило всадницу. Женщина-врикиль повалилась на спину.

Сознавая, какая опасность ей угрожает, она сразу же попыталась подняться на ноги. Однако тяжесть доспехов и искалеченная правая рука помешали ей встать достаточно быстро. Она дергалась из стороны в сторону, и доспехи придавали ей сходство с опрокинувшейся на спину черепахой.

Густав не замедлил воспользоваться преимуществом. Схватив меч, он подбежал к противнице и встал над нею. Она сделала последнюю отчаянную попытку спастись, но ей так и не удалось схватить левой рукой ногу Густава.

Густав вновь крикнул на своем родном языке:

— Силою любви Аделы!

С этими словами он вонзил сияющее серебряно-голубое лезвие меча прямо в грудь врикиля.

Меч с громким треском расщепился пополам. Мелькнула яркая голубая вспышка, потом стало темно. Женщина-врикиль испускала нечеловеческие вопли, крича не столько от боли, сколько от ярости. Благословенный свет заполнял ее изнутри, уничтожая магию Пустоты, поддерживавшую ее существование. Душераздирающие крики продолжались довольно долго. Неослабевающее бешенство женщины-врикиля не могло вернуть ей исчезавшие магические силы, и она это понимала. Вольфрам стиснул зубы и плотно зажал руками уши. Последнее, что он видел, прежде чем от ужаса накрепко закрыть глаза, была фигура рыцаря. Голубой свет его доспехов тускнел. Потом Густав медленно осел на землю, рухнув неподалеку от поверженного врага.

ГЛАВА 6

Удивляясь тому, что он до сих пор жив, Вольфрам осторожно открыл глаза. Сквозь легкую рябь озера ярко светился Портал. Башэ успокаивал лошадь рыцаря, поглаживая животное по шее и шепча утешительные слова. Джессан, помня о своем долге, бросился на помощь упавшему Владыке.

Вольфрам встал, ворча и морщась от боли. К счастью, его лодыжка оказалась не сломанной (во всяком случае, хруста при падении он не услышал), а просто сильно растянутой. С такой ногой не побежишь. Хотел он того или нет, но на какое-то время его судьба оказалось связанной с двумя юношами; по крайней мере, пока не поправится лодыжка. Если лошадь врикиля не сбежала, он может взять ее и отправиться к монахам, чтобы сообщить им о находке и потребовать вознаграждение.

Он огляделся в поисках лошади и услышал в отдалении стук ее копыт. Слишком далеко для его покалеченной ноги. Хромая, Вольфрам направился к тому месту, где Джессан склонился над бесчувственным телом рыцаря и где валялся мертвый врикиль.

На черном нагруднике доспехов лежала рукоятка рыцарского меча — все, что осталось от его оружия. Доспехи врикиля были рассечены надвое, но крови Вольфрам не заметил.

— Рыцарь захочет взять трофеи, — сказал Джессан. — Если он умрет, мы положим их в его могилу.

В руках у Джессана по-прежнему был боевой топор Густава. Не успел перепугавшийся Вольфрам и рта раскрыть, как Джессан взмахнул топором и быстрым ударом отсек шлем вместе с головой врикиля от остальных доспехов.

Ошеломленный Вольфрам застыл на месте, боясь, что врикиль вскочит и схватит Джессана за горло. Этот юнец даже не подозревал, что из черных доспехов способна вынырнуть магическая сила Пустоты и похитить его душу, а заодно и душу Вольфрама.

Шлем откатился в траву. И тогда Вольфрам понял, почему он не увидел крови.

Под доспехами не было тела.

Джессан присел на корточки, чтобы лучше рассмотреть доспехи.

— Гарлник ! — выругался он по-тирнивски. — Куда… куда она подевалась?

Этот вопрос он мог бы задавать снова и снова. От врикиля не осталось ничего, кроме горстки серого, жирного на вид пепла.

Зрелище перепугало Вольфрама сильнее, чем если бы он увидел жестоко изуродованный труп. У дворфа все волосы стали дыбом, включая и усы, которые больно кололи губы. Смрад, оставленный магией Пустоты, был настолько силен, что Вольфрама едва не вытошнило.

Джессана зловоние не беспокоило. Тревинисы отличались прямолинейностью мышления. Они верили только тому, что видели, ощущали или могли потрогать. Конечно, они знали о существовании в природе чего-то такого, что невозможно объяснить. Например, что удерживает птицу в воздухе, а человека — на земле? Этого никто не знает. Но разве птице нужен ответ? Ни в коем случае. Тревинисы не обременяли свои головы вопросами, на которые не существует ответов. Подобным же образом относились они и к магии — без благоговения, даже без особого интереса, поскольку ни на что не могли ее употребить.

Встав на четвереньки, Джессан вперился взглядом в пустые черные доспехи, пытаясь найти следы тела.

— Куда делся врикиль?

Металл доспехов эхом отражал его слова. Дыхание юноши взметнуло жирную пыль, и она поднялась в воздух мелкими клочками.

Вольфрам чувствовал, как его душит смех. Волевым усилием он подавил желание рассмеяться, ибо знал, что потом не сможет остановиться.

Во рту у него пересохло, а язык, наоборот, разбух.

— Оставь это лучше здесь, сынок.

Он положил свою руку на руку Джессана. Джессан со свирепой гордостью посмотрел на него, и Вольфрам быстро убрал руку, заметив, как она дрожит.

— Врикиль — это порождение Пустоты, — безуспешно пытался объяснить он Джессану. — Порождение зла. Лучше вообще не подходить к этим доспехам, не разглядывать их и не задавать слишком много вопросов.

Джессан вспыхнул. Глаза его потемнели от негодования.

— А-а! Да ты, оказывается, трус. Ты пытался сбежать. Я видел.

— Знай ты побольше, ты бы тоже дал деру, — ответил Вольфрам. — Благодаря мне, молодой воин, ты остался жив. Но не надо благодарить меня за это!

Потирая покалеченную лодыжку, дворф постарался как можно дальше отойти от черных доспехов.

— Ты должен помочь рыцарю, — бросил он через плечо. — Он ведь сделал тебя своим оруженосцем.

— Это верно. — согласился Джессан, к великой радости Вольфрама оторвавшись от возни с доспехами.

Джессан опустился на колени и стал раздумывать, как бы ему освободить голову рыцаря от шлема. Он царапал пальцами забрало, тщетно пытаясь его поднять, но забрало было словно припаяно к шлему. При этом Джессан не обнаружил никаких застежек, пряжек или кожаных шнурков.

— Как же он снимает этот шлем? — удивлялся впавший в отчаяние юноша.

Взирая с благоговейным недоумением на хитроумные доспехи рыцаря, Джессан осторожно коснулся блестящего шлема, сделанного в виде лисьей головы. Юного тревиниса уже перестало занимать, куда мог исчезнуть труп врикиля, зато от красоты доспехов Владыки у него были готовы политься слезы.

— Такого я еще не видел, — завороженно пробормотал он. — Даже у моего дяди Рейвена нет таких удивительных доспехов.

Еще бы у твоего дяди были такие доспехи, язвительно подумал Вольфрам. Наверное, у него и шлем-то мало чем отличается от надетой на голову железной кастрюли.

— Не пытайся раскрыть секрет этих доспехов, — посоветовал дворф Джессану. — Ведь Густав — Владыка. У него магические доспехи, полученные от богов.

— Тогда почему врикиль ранил его? — недовольно спросил задетый Джессан. — Боги уж наверняка сумели бы его защитить.

— Только не от такого зла, — отвели Вольфрам, глянув искоса на пустой черный панцирь. — Я без конца тебе твержу: то был врикиль, порождение Пустоты. Но в одном ты прав. Я не видел, чтобы это исчадие зла ударило его. Возможно, рыцарь всего лишь потерял сознание от усталости.

— Башэ! — властным тоном позвал Джессан. — Хватит обхаживать лошадь. Она сама о себе позаботится. Иди сюда. Может, ты поймешь, что случилось с рыцарем.

— Лошадь печалится по своему хозяину, — сообщил Башэ, опасливо приблизившись к ним. — Лошадь рассказала мне об их путешествии. Почти две недели назад врикиль напал на ее хозяина. Между ними произошло сражение, и рыцарь решил, что убил врикиля. Однако это существо не умерло. С того момента оно все время преследовало рыцаря. Хотя они и не видели врикиля, и лошадь, и рыцарь постоянно ощущали, как зло идет за ними по пятам. Во время первого сражения рыцарь был ранен. После этого он начал терять силы, а в последние несколько дней даже перестал есть.

— Странно, — произнес Вольфрам, нахмурясь и скребя пальцами по подбородку. — Зачем врикилю понадобилось гнаться за рыцарем? Обычно эти порождения Пустоты убивают свою жертву и забывают о ней. Что-то тут не так, и очень даже не так.

Дворф потер руку. Браслет был теплым.

Башэ опустился перед рыцарем на колени. Он положил свою детскую ручку на нагрудник доспехов. От этого прикосновения нагрудник вдруг превратился в жидкое серебро. Башэ испуганно вскрикнул и попятился назад, чтобы спрятаться за лошадь. Джессан шумно втянул воздух. Наконец хоть что-то потрясло равнодушного к чудесам тревиниса.

На глазах у всех троих доспехи, словно вода, стекли с рыцаря и исчезли. На теле Густава остались потертые штаны простого покроя и кожаный камзол, какой обычно люди надевают в дорогу.

— Говорил же я тебе, что у него магические доспехи, — проворчал Вольфрам.

Он склонился над лицом лежащего.

— Чтоб мне провалиться!.. Владыка Густав, так он назвал себя. Как же я его сразу не узнал? Рыцарь Сукин Сын, удирающий от врикиля. М-да, остается только удивляться…

Вольфрам смотрел на рыцаря, а в его голове стремительно неслись мысли. Возможно, эта неожиданная встреча сулила ему новые возможности и немалую выгоду.

— Зачем врикиль напал на него? — недоумевал Джессан, настороженно поглядывая на Владыку Густава.

Оглядевшись по сторонам, Вольфрам заметил пеквея, спрятавшегося под брюхом лошади.

— Вернись, Башэ, — позвал дворф, махнув ему рукой. — Своим нежным прикосновением ты заставил исчезнуть его магические доспехи. Можешь ли ты понять, что с ним? Давай иди сюда, — еще раз помахал пеквею Вольфрам. — Не бойся, с тобой ничего не случится.

Произнося последние слова, Вольфрам снова взглянул на черные доспехи. Ему не понравились слова Башэ о том, что врикиль сумел оправиться от раны и потом почти две недели преследовал рыцаря. Но он тут же напомнил себе, что так считает лошадь. Как и все дворфы, Вольфрам любил лошадей, но не особо доверял лошадиным мозгам.

— Да он совсем старик, — воскликнул Джессан, увидев морщинистое лицо рыцаря, его седые волосы и седую бороду. — Ему не меньше лет, чем Пеквейской Бабушке! А он еще в силах сражаться.

Изумление юноши было вполне понятным. Среди тревинисов, привыкших вечно воевать, редко кто доживал до старости.

— Да, он стар, — согласился Вольфрам. — Он — старейший из человеческих Владык и наиболее почитаемый .

Эти слова дворф прибавил на тот случай, если рыцарь вдруг услышит его. По правде говоря, среди человеческих Владык Густав слыл наиболее взбалмошным.

Башэ присел возле рыцаря на корточки. Коротышка приложил ухо к груди Густава, прислушиваясь к ударам его сердца. Потом приподнял веко и осмотрел глаз. Затем он раскрыл рыцарю рот и внимательно оглядел язык. Качая головой, Башэ бросил опасливый взгляд на черные доспехи.

— Ты говоришь, это было порождение зла? — спросил он Вольфрама.

— Еще какого! — с жаром подтвердил Вольфрам.

Башэ кивнул. Он встал и начал принюхиваться, здорово напоминая гончую, берущую след. Затем Башэ молча скрылся в темноте. Через несколько минут он вернулся с пучком терпко пахнущих листьев.

— Шалфей, — пояснил он, помахав пучком в воздухе. — Разведи огонь, — велел он Джессану.

Джессан послушно принес кремень и трутницу, высек несколько искр и развел огонь. Башэ поднес листья к пламени. Те сразу же вспыхнули. Башэ дал им немного обгореть, после чего загасил огонь. Бормоча какие-то слова на своем языке, он махал дымящимся пучком над Густавом, начав с головы и постепенно добравшись до ног.

— Шалфей прогоняет зло, — пояснил Башэ.

В конце своего действа он поднес шалфей к носу Густава, заставив рыцаря вдохнуть дым. Трудно сказать, что именно принесло желаемый результат: то ли Башэ действительно изгнал зло, то ли рыцарь начал задыхаться от едкого дыма и оттого пришел в сознание.

Густав закашлялся и открыл глаза. Некоторое время он смотрел на склонившиеся лица, никого не узнавая, затем к нему вернулась память о недавнем сражении. Разгоняя рукой дым, рыцарь с усилием сел.

— Радуйтесь, Владыка Густав, — сказал Вольфрам. — Ваш враг мертв.

Густав огляделся. Взгляд его остановился на черных доспехах.

— Это правда? Значит, я ее убил? — Потом он нахмурился и покачал головой. — С этим исчадием нужно держать ухо востро. В первый раз я тоже думал, что убил ее.

— Если только горстка праха вновь не превратится во врикиля; если нет — вы победили своего врага, господин.

— От врикиля можно ожидать чего угодно, — тихо проговорил Густав. — Доспехи надо уничтожить. Закопать в землю или утопить.

Густав умолк. Его глаза остановились на дворфе.

— Похоже, я тебя знаю…

— Вольфрам, к вашим услугам, — ответил дворф, неуклюже кивнув головой. — Вам уже доводилось меня видеть, и, возможно, вы вспомните, где именно. — Чуть заметно указав глазами на Башэ и Джессана, Вольфрам наклонился ниже и прошептал: — Я стараюсь не распространяться о себе, господин. Я не люблю хвастаться своими знакомствами.

— Да, я понимаю, — слабо улыбнулся Густав.

Неожиданно у него перехватило дыхание и по всему телу пробежала болезненная судорога.

Башэ осторожно взял Густава за плечи.

— Тебе нужно лечь, господин, — с почтением произнес он.

Он видел, как уважительно обращается с рыцарем Вольфрам, хотя, конечно же, ничего не понял из их короткого разговора.

Башэ помог рыцарю снова лечь.

— Где у тебя болит? Скажи мне, я умею врачевать, — с гордостью добавил Башэ.

— Я в этом не сомневаюсь, — ответил Густав, судорожно втягивая воздух. — У тебя такое мягкие и заботливые руки.

Густав закрыл глаза и некоторое время лежал молча, ожидая, когда боль ослабеет. Потом прижал руку к груди.

— Моя рана находится здесь. — Он открыл глаза и внимательно посмотрел на Башэ. — К сожалению, ты ничем не сможешь мне помочь, мой нежный друг. Это смертельная рана. Каждый день маленький кусочек меня умирает. Но я — довольно рослый человек. — Он вновь улыбнулся. — Боги позволят мне пожить еще немного. Теперь дай мне отдохнуть, а после поможешь мне сесть на лошадь.

— Ты не сможешь ехать верхом, господин, — возразил Башэ. — Ты едва ли удержишься в седле. Мы возьмем тебя в нашу деревню. Моя бабушка — самая лучшая в мире врачевательница. Она сумеет тебе помочь.

— Спасибо тебе, мой нежный друг, — ответил Густав. — Но я не распоряжаюсь своим временем. У меня есть важное дело. Мне нельзя долго отдыхать. Боги…

Неожиданно Густав почувствовал, что боги забирают это важное дело у него из рук. Боль более острая, чем удар меча, пронзила его тело. Схватившись руками за грудь, он потерял сознание.

Башэ тут же приник ухом к груди Густава, слушая, как бьется сердце.

— Жив, — сообщил пеквей. — Но мы должны как можно скорее довезти его до нашей деревни. Джессан, ты посадишь его на лошадь. Я поговорю с ней и объясню, что от нее требуется.

Башэ взглянул на Вольфрама.

— Ты умеешь ездить верхом?

Умеет ли он ездить верхом? Вольфрам мысленно перенесся в те дни, когда он, словно ветер, несся по родным просторам, когда он и его конь становились одним существом, соединив мысли и сердца и перетекая друг в друга. Картина была настолько живой и вызвала в нем столько боли, что у дворфа из глаз хлынули жгучие слезы. Да, он не забыл, как ездить верхом. Но ему запрещено садиться в седло. Слова об этом уже готовы были сорваться у него с языка, когда до него дошло: если он не поедет верхом, Башэ и Джессан увезут Густава без него. И тогда он останется здесь вместе с этими жуткими черными доспехами.

Вольфрам быстро заковылял туда, где стояла лошадь. Лошадь Густава была выше, чем коренастые пони, на которых он привык ездить, но он знал, что сумеет справиться с нею.

Дворф подпрыгнул и уселся верхом. Лошадь беспокойно дернулась, но Вольфрам крепкой рукой сжал поводья, потрепал животное по шее и произнес несколько ободряющих слов. Прикосновение дворфа и голос пеквея успокоили лошадь. Джессан поднял Густава, усадив его рядом с Вольфрамом. Старый рыцарь был совсем легким. За последние несколько дней он как будто почти лишился плоти. Вольфрам удерживал его в своих сильных руках, не давая клониться в сторону.

— Отправляйтесь, — велел Джессан Башэ. — Я вас догоню.

С попоной в руке он направился к черным доспехам.

— Джессан, друг мой! — крикнул ему Вольфрам. — Утопи доспехи в озере, как приказывал рыцарь. Забрось их как можно дальше, туда, где поглубже.

— Что? — недоуменно уставился на него Джессан. — Утопить такие хорошие доспехи? Ты что, спятил?

Он расстелил на земле попону. Подняв кусок доспехов, он швырнул его на попону. Вольфрам сообразил, что Джессан намеревается притащить доспехи в свое селение. Если бы дворф сумел слезть с лошади, он бы не посмотрел на больную лодыжку и припустил отсюда со всех ног. Или нет, он сам утопил бы эти зловещие доспехи в озере. Однако действия упрямого тревиниса настолько его потрясли, что он мог лишь смотреть и давиться слюной.

— Джессан, послушай меня! Не бери их с собой! Это проклятые доспехи. Рыцарь сам говорил, что мы должны их уничтожить. Башэ! — обратился он к пеквею, который, держа поводья, выводил лошадь из рощи. — Башэ, скажи ему. Предостереги своего друга. Ему нельзя…

— Он не станет меня слушать, — возразил Башэ. — Мне от этих доспехов тоже не по себе. Я их боюсь. Но не волнуйся. Моя бабушка сумеет снять проклятие.

Он натянул поводья, и лошадь зашагала быстрее.

Вольфрам молил о том, чтобы Густав пришел в сознание. Тогда бы рыцарь сам потребовал уничтожить доспехи, и его власть, возможно, подействовала бы на Джессана. Но Густав погрузился в глубокий сон, и дворфу никак не удавалось его разбудить.

Оглянувшись назад, Вольфрам увидел, что Джессан увязывает доспехи в попону. Потом он перекинул узел через плечо и поспешил вслед за лошадью.

Вольфрама передернуло, и его состояние передалось лошади, которая беспокойно заржала, заставив Башэ издать какое-то неодобрительное восклицание.

ГЛАВА 7

День постепенно разгорался. Небо было расцвечено розовато-красными, пурпурными и шафрановыми полосами. Восход предвещал ясный день. Джессан смотрел на сияние небес и чувствовал такое же сияние внутри. Как давно мечтал он о возвращении из своего первого похода! Никогда еще он не уходил так далеко от родной деревни и на столь долгий срок. Теперь его мечты исполнились. Утром, произнеся свое обычное приветствие богам, Джессан решил, что обязательно поблагодарит их за редкую удачу.

Когда по его расчетам до деревни оставалось не более мили, он взял под уздцы лошадь рыцаря, а Башэ отправил вперед. Надо, чтобы Бабушка обо всем узнала заранее и успела подготовить подобающее место, куда они поместят раненого рыцаря. Башэ охотно согласился; ведь он будет первым, кто поведает жителям деревни об удивительных приключениях, выпавших на их с Джессаном долю.

Джессан ничуть не жалел, что уступил другу это право. Все равно он с триумфом войдет в деревню, и не один. Он привез своего рыцаря, обладающего непостижимой силой, а также своего дворфа. И это еще не все. Он несет с собой удивительные доспехи и может с полной уверенностью сказать, что таких доспехов не видел даже дядя Рейвен.

Деревня будет вспоминать об этом не один год. Имя Джессана войдет в сказания, о нем узнают его дети и дети его детей.

Башэ стремглав понесся вперед, поднимая облачка пыли, ибо он бежал по грунтовой тропке, которая вела от поселения тревинисов к извилистой реке, протекавшей неподалеку. Пеквеи умели бегать с громадной скоростью и одолевать значительные расстояния, не уставая, что, вне всякого сомнения, помогало им выживать во враждебном мире. Башэ стремился достичь селения намного раньше своих спутников. Тогда у него останется время, чтобы рассказать жителям свою удивительную историю. Все побросают работу и сбегутся послушать потрясающие новости. Башэ не терпелось начать рассказ, и он без конца прокручивал в голове, что и как будет говорить.

Прибежав в деревню, Башэ вцепился в первого попавшегося ему на глаза старейшину и выпалил ему свою историю. Он тараторил так быстро, что казалось, его язык мешает словам выпрыгивать изо рта. Старейшина племени тревинисов почти ничего не понял из тарахтения пеквея, однако догадался, что произошло нечто важное. Подняв бараний рог, он протрубил, созывая всех в селение. В это время года немало тревинисов обычно работало на полях, ухаживая за всходами картошки и лука. Услышав звук рога, они побросали мотыги и побежали на деревенскую площадь. Все были возбуждены, но не встревожены, поскольку сигнал обещал интересные известия. Если бы на селение напали враги или кто-то из жителей умер, тогда бы народ созывали барабанным боем.

— Что там за шум? — недовольно спросил дворф.

По дороге он сладко вздремнул и теперь моргал полусонными глазами, озираясь по сторонам.

— И куда делся Башэ?

— Я отправил его вперед, чтобы предупредить Бабушку о нашем появлении, — ответил Джессан. — Когда мы доберемся до селения, она уже подготовит все необходимое для больного рыцаря.

— Прекрасно, — усмехнувшись, произнес Вольфрам. — Хотя я сомневаюсь, что ему можно чем-то помочь.

— Бабушка не раз вылечивала самые тяжелые болезни, — возразил Джессан. — У нас ее очень почитают. Я бы тебе не советовал высказывать сомнения в ее способностях.

Юноша сердито посмотрел на Вольфрама, надеясь осадить не в меру самоуверенного дворфа, но его взгляд не достиг желаемого результата, поскольку Вольфрам смотрел вовсе не на Джессана. Дворф не мог отвести глаз от узла, который тот тащил на плече.

— Скажи-ка, парень, а что ты собираешься делать с этими доспехами? — суровым и требовательным тоном спросил Вольфрам. — Самое время закопать их. Зарой их, причем глубже, чем вы зарываете своих покойников. Раз ты говоришь, что до деревни совсем недалеко, я сам довезу рыцаря. А ты закопаешь доспехи и догонишь нас.

— Я их закопаю, а ты потом выкопаешь и выгодно продашь, — холодно возразил Джессан.

Вольфрам глубоко вздохнул и отвернулся.

Джессан улыбнулся, довольный тем, что вовремя раскусил коварный замысел дворфа.

Вскоре торжествующий Джессан уже входил в родную деревню.

Все селения тревинисов строились по одному и тому же принципу. Хижины из хорошо обожженной глины и бревен, с соломенными крышами, ставились вокруг центральной точки — выложенного из камней кольца, или Священного Круга. Выкладывание Священного Круга было торжественным ритуалом, который совершали те, кто основывал селение.

Каждый камень круга был посвящен богам и имел свое, особое значение. Круг постепенно разрастался, поскольку жители добавляли новые камни, отмечая такие события, как браки, смерти и рождения. Никто не имел права войти внутрь такого круга, поскольку считалось, что боги часто посещают это священное место, и вторжение смертных может их оскорбить. Святость места доказывало хотя бы то, что даже деревенские собаки не забегали внутрь круга, а всегда старались обойти его стороной.

Говорили, что в былые времена любой человек или животное, нарушившие неприкосновенность Священного Круга, обрекались на смерть. Однако когда одна из родственниц Джессана вторглась в пределы Круга, ее все же пощадили, хотя многие считали, что ее надо как следует выпороть. Наконец старейшины вынесли решение: судя по тем глупостям, какие виновница говорила в свое оправдание, она была просто не в состоянии понять серьезность совершенного ею преступления.

В хижинах, построенных вблизи от Круга, жили старейшины, основатели селения. Когда их дети вырастали, они строили свои хижины позади родительских. Так, поколение за поколением, деревня разрасталась во все стороны. Дома тревинисов отличались аккуратностью и основательностью постройки и представляли разительный контраст по сравнению с жалкими лачугами пеквеев, расположенными неподалеку. Пеквеи сооружали свое жилье из всего, что попадалось им под руку в момент строительства. В дело шли шкуры, ветки, камни, глина или более или менее удачное сочетание перечисленного. Пеквеи вообще-то предпочитали жить под открытым небом и прекрасно переносили любую погоду, даже самую ненастную. Они не только жили, но и любили под открытым небом и только в самые сильные холода или в случае опасности прятались в пещерах. Скорее всего, пеквеи не стали бы строить даже этих шатких лачуг, если бы не соседство тревинисов.

Селение, в котором жили Джессан и Башэ, стояло около пятидесяти лет. Все первые поселенцы уже умерли. В их жилищах, примыкавших к Священному Кругу, теперь располагались житницы, места для собраний и дома для больных и немощных. От Священного Круга во все стороны расходилось четыре неправильных круга хижин. Селение процветало, поскольку занимало удачное и выгодное местоположение. Королевство Дункарга всегда с кем-нибудь да воевало, и его армия в значительной степени зависела от наемников из числа тревинисов. В те редкие промежутки времени, когда Дункарга вдруг оказывалась вне войны, наемники без дела не оставались, поскольку их услуги требовались карнуанцам — соплеменникам и злейшим врагам дункарганцев.

Сейчас жители селения собрались вдоль внешней кромки Священного Круга — их традиционного места собраний. Старейшины стояли в ее северной части — там, где всегда клали самый первый камень. За ними толпились остальные жители, держа на плечах малышей, чтобы тем было лучше видно. Особняком стояли закаленные и опытные воины. Они пришли все без исключения, ибо возвращение Джессана было вторым важным событием, происшедшим в этот день. Первым стало возвращение воина Рейвенстрайка, прибывшего из столицы Дункарги. Увидев в числе воинов своего дядю и заметив, с каким теплом и одобрением глаза Рейвена смотрят на него, Джессан почувствовал, как его сердце наполняется гордостью.

На почетном месте, рядом со старейшинами, стоял, конечно же, и Башэ. Он возбужденно размахивал руками, не переставая в который уже раз повторять свою историю. Возле него стояла Бабушка. То, что она находилась рядом со старейшинами тревинисов, говорило о ее особом положении, поскольку пеквеи редко удостаивались такой чести. Однако Бабушка действительно была необычной пеквейкой.

Рост ее был выше среднего. В молодости он достигал почти пяти футов. Годы сделали ее ниже, но даже сейчас она была на целую голову выше самых высоких своих соплеменников. Ее высохшее сморщенное лицо напоминало грецкий орех, и среди морщин было трудно отыскать рот. На этом лице сияли ясные мудрые глаза, а окаймляли его густые седые волосы. Не только другие, но и она сама давно забыла свое имя. Уже много лет подряд ее называли просто Пеквейской Бабушкой. Точного своего возраста она тоже не знала, знала только, что была самой старой жительницей деревни. Она помнила, как укладывали первый священный камень. Но даже в те давние времена она уже была бабушкой.

Пеквейская Бабушка похоронила всех своих двенадцать детей. Она похоронила двадцать внуков и двух правнуков. Башэ был ее праправнуком, и она любила его больше всех, поскольку он, как и Бабушка, отличался рассудительностью и интересовался врачеванием.

Большинство пеквеев носило ровно столько одежды, сколько требовалось, чтобы не оскорблять чувства тревинисов. Пеквейская Бабушка и в этом отличалась от соплеменников. Она носила сорочку, сотканную из тонкой шерсти, и длинную шерстяную юбку, завязывающуюся на поясе. Юбка и сорочка были украшены тысячами мельчайших бусинок, сделанных из крошечных рыбьих косточек, ракушек, камешков, дерева и драгоценных металлов. Юбку украшало множество нитей с нанизанными на них бусинками, причем на конце каждой нити висел камень, оправленный в серебро. Чаще всего в этой пестрой сокровищнице встречалась бирюза, однако помимо нее были бусины из розового кварца, красной и пятнистой яшмы, аметиста, ляпис-лазури, опала, кровавика, тигрового глаза, лазурита, малахита и еще каких-то неведомых камней. Бусы и камни сильно утяжеляли бабушкину юбку, и потому почти все жители считали, что только магия камней помогает ей выдерживать такую тяжесть. Когда Бабушка двигалась, бусины вспыхивали и переливались на солнце, камни раскачивались и ритмично ударялись друг о друга.

Джессан, торжествуя, вошел в селение. В руке он держал поводья лошади, за спиной у него висел тяжелый узел с доспехами. Поскольку руки были заняты, вместо приветствия он лишь кивнул старейшинам. Он поклонился Пеквейской Бабушке и с усмешкой поглядел на Башэ, который поспешил встать рядом с ним, поскольку тоже принимал участие во всех событиях и имел на это право. Джессан сбросил узел на землю. Металл доспехов лязгнул. Воины с любопытством поглядели на узел. Теперь Джессан мог надлежащим образом приветствовать старейшин и поздороваться с дядей, который в ответ поднял руку.

Рейвен посмотрел на сидевшего на лошади раненого рыцаря и слегка нахмурился. Джессан решил, что угадал, о чем думает сейчас его дядя.

— Сейчас он здорово ослаб, — пояснил Джессан, искренне сожалея, что на рыцаре не было удивительных магических доспехов. — Он ранен и к тому же очень стар. Но он сражался с мужеством и настоящим искусством. Он пешим бился против всадника, вооруженного лучше, чем он. Этого человека зовут Густав. Он родом из Виннингэля. Дворф утверждает, что он… он… — Джессан умолк, пытаясь перевести на тирнивский титул Густава. — Господин владычества.

Джессан не спускал глаз с Рейвена, надеясь, что на дядю все это произвело сильное впечатление.

— Владыка? — спросил Рейвен на эльдерском языке, обратившись к дворфу.

— Да, Владыка, — подтвердил Вольфрам. — Из Виннингэля.

— Он один наиболее почитаемых у них Владык, — прибавил Джессан, подумав, что это обстоятельство придает определенный вес и ему самому.

— И что же понадобилось Владыке в наших краях? — с удивлением и недоверием спросил Рейвен.

Джессан собрался с духом, уже готовый потрясти собравшихся рассказом о мерцающем свете под водой озера и о том, как оттуда неожиданно появились два рыцаря. Но его перебила Бабушка.

— Хватит болтать! А ну-ка, мужчины, спустите его на землю, пока он не упал из седла. Отнесите его в дом врачевания. Судя по виду, ему очень плохо, — добавила она на пеквейском, повернувшись к Башэ. — Но посмотрим, чем можно ему помочь.

Несколько воинов поспешили выполнить повеление Бабушки. Башэ стоял рядом, встревоженный, взволнованный и одновременно сияющий от счастья. Привыкшие управляться с ранеными, воины сняли Густава с лошади и осторожно подхватили на руки. Потом шестеро из них медленно и торжественно понесли его к дому врачевания, стоявшему неподалеку от Священного Круга. Башэ шагал рядом с рыцарем. Пеквейская Бабушка в своем внушительном наряде шла позади. Ее юбка колыхалась, бусинки вспыхивали, а камешки постукивали друг о друга.

Джессану не терпелось показать дяде собственноручно принесенный подарок, но сначала надо было каким-то образом отделаться от дворфа. Юноша по-прежнему не сомневался, что Вольфрам зарится на доспехи врикиля.

— Это — мой дворф, — объявил Джессан, указывая на Вольфрама.

Рейвен и многие воины понимающе кивнули — в своих странствиях им доводилось встречать дворфов. Зато большинство землепашцев и все молодые незамужние женщины уставились на дворфа с неподдельным изумлением, что очень понравилось Джессану.

Рейвен вышел вперед и обнял племянника за плечи, показывая, что горд за свою родню.

— Меня зовут Вольфрам, — представился дворф, осторожно ретируясь за лошадиный бок. — Я друг рыцаря.

— Значит, тебе лучше отправиться вместе с ним в дом врачевания, — сказал Джессан. — Возможно, Бабушке понадобится тебя о чем-нибудь спросить.

— Ты там не будешь лишним, Вольфрам, — согласился Рейвен. — Быть может, твои молитвы обратят на него внимание богов. — Он махнул рукой одному из друзей. — Отведи Вольфрама в дом врачевания.

У дворфа не оставалось иного выхода, как подчиниться. Он еще раз с тревогой посмотрел на узел с доспехами, затем неохотно поплелся вслед за воином туда, куда унесли Густава.

Старейшины, воины и остальные жители селения окружили Джессана. Они уже слышали рассказ Башэ. Теперь настал черед послушать Джессана.

Он начал рассказывать, повторяя многое из того, о чем говорил Башэ. Джессан подтвердил, что видел странный мерцающий свет, пробивавшийся из глубины на поверхность озера, и рассказал, как оттуда появилось двое всадников.

— Дворф сказал, что там находится вход в Портал, — пояснил Джессан.

— Я слышал о существовании диких Порталов, — подтвердил один из старейшин. — Если это действительно так, мы должны обследовать его и узнать, куда он ведет.

— Рыцарь и так может нам рассказать, — возразил другой. — Нам надо объявить этот Портал принадлежащим нашей деревне. Я слышал, что карнуанцы здорово разбогатели, взымая с путешественников плату за проезд через их Портал.

— Это потому, что их Портал ведет в могущественную империю Нового Виннингэля, — послышался женский голос.

Голос был низким, хрипловатым и раздался совершенно неожиданно для собравшихся. Поскольку все были поглощены рассказом Джессана, никто не видел и не слышал, как появилась здесь эта женщина.

— Твой Портал, скоре всего, ведет на какое-нибудь коровье пастбище. Да к тому же, — с насмешкой продолжила она, — что толку от входа посреди озера? Пока путешественники туда доберутся, половина из них утонет.

Женщина вошла в круг слушателей. Ее звали Ранесса. Она по-прежнему носила имя, полученное при рождении, хотя ей уже было почти тридцать. Ранесса доводилась Рейвену сестрой, а Джессану — теткой. Люди, оказавшиеся рядом с нею, бросали на нее косые взгляды и торопились отойти подальше, не желая соприкасаться с Ранессой. Нельзя сказать, чтобы она была уродливой; точнее, она не была бы таковой, если бы заботилась о своей внешности. Ее густые и длинные черные волосы, которых давно не касался гребень, торчали во все стороны и падали на лицо. Такие же густые и черные брови прочерчивали на лбу прямую линию, придавая лицу суровое и отрешенное выражение. Глаза ее были редкого карего оттенка с мелкими красными крапинками. Ее матово-белая кожа представляла разительный контраст с бронзовыми от загара телами тревинисов.

Ранесса была совершенно не похожа на старшего брата, и в более населенных и просвещенных местах люди наверняка шептались бы насчет ее отца. Тревинисам подобные сомнения были неведомы; по их понятиям, все это лишь оскорбляло честь семьи. Они знали, что иногда люди рождаются с какими-то странностями, скажем, с отметинами на коже или с усохшими руками и ногами. У богов были свои причины допускать подобные отклонения, и они вовсе не собирались сообщать о них простым смертным. Ранессу сторонились не из-за белой кожи и даже не из-за скверного характера и острого языка. Избегали ее совсем по другой причине. Однажды, когда ей было девять лет, жители селения нашли ее спящей в самом центре Священного Круга.

Ранесса потом рассказывала, что она в ту ночь проснулась от сна, в котором летала по небу, словно птица. Сон был удивительно красивым и очень похожим на явь. Убедившись, что все это ей только снилось, девочка заплакала. Потом ей подумалось: а ведь, наверное, она во сне научилась летать. Она выскользнула из родительской хижины и отправилась к дому врачевания, стоявшему близ Священного Круга. Ранесса влезла на крышу, раскинула руки и прыгнула в воздух. Однако она не взлетела, а упала плашмя внутрь Священного Круга. От удара о землю у нее перехватило дыхание. Но сильнее телесной боли была боль душевная, ибо ее удивительный сон оказался ложным. Она долго горько плакала, не думая о том, где находится, а потом заснула.

Кое-кто в деревне хотел, чтобы ее предали смерти. Однако старейшины, выслушав ее рассказ, посчитали ее просто сумасшедшей. Всем жителям строго-настрого запретили причинять Ранессе вред, но с того дня люди стали ее сторониться.

После ее слов по поводу Портала старейшинам стало не по себе. Джессан и Рейвен переглянулись. Забота о Ранессе лежала на них.

— Тебе не стоило выходить на жаркое солнце, Ранесса, — мягко произнес Рейвен, беря ее за руку. — Пойдем. Я отведу тебя домой.

Ранесса жила одна. После гибели отца она покинула родительский дом. Брат предложил ей поселиться у него, но она с насмешливым презрением отказалась. И тогда он построил ей хижину. Там она и жила, покидая свой дом лишь на время долгих и, судя по всему, совершенно бессмысленных блужданий, которые иногда продолжались по несколько дней. В селение она неизменно возвращалась голодной и злой, с язвительной усмешкой на губах. Она прекрасно знала, как многие в селении надеялись, что она исчезнет навсегда, и потому ее возвращение всегда вызывало недовольство.

— Я сама выбираю, куда мне идти, Рейвен, — сказала Ранесса, высвобождаясь из его руки. — Хочу послушать рассказ моего дорогого племянничка. — Она скривила губы. — Хоть какое-то разнообразие, а то прямо дохнешь от здешней скуки, каждый день одно и то же.

Джессан продолжал рассказывать и изо всех сил старался глядеть куда угодно, только не на свою безумную тетку. По ее странному сверлящему взгляду он мог без труда понять, что она считает весь его рассказ о встрече с Густавом полнейшей ерундой. Однако, дойдя до описания битвы, Джессан позабыл и про Ранессу, и про своего дядю, и даже про старейшин. Он снова переживал минуты того незабываемого сражения и подробно, как и подобает воину, описывал ход боя, не забыв похвалить дворфа за то, что тот мастерски изобразил жужжание целого роя «конского проклятия».

Жители вознаградили Джессана одобрительными кивками, а их симпатии к дворфу значительно возросли. Когда юноша рассказывал, как рыцарь вонзил свою меч в грудь врага, пробив доспехи, несколько воинов издали торжествующий клич, тогда как землепашцы шептали молитвы, прося богов даровать Густаву выздоровление.

— Он не поправится, — прозвенел жесткий и холодный голос Ранессы. — Смерть уже вьется над ним. Существо, которое он убивал, было мертвым, когда он его убил. Но теперь оно не мертвое.

С этими словами Ранесса резко развернулась. Волосы, словно плети, хлестнули ее по плечам. Бросив на всех взгляд, полный враждебности и презрения, она побрела прочь. После ее ухода люди облегченно вздохнули. Ее присутствие было как темная туча на ясном небе, и когда Ранесса ушла, солнце показалось всем еще ярче. Джессан украдкой посмотрел на дядю, который лишь пожал плечами и покачал головой.

— А что это ты принес в конской попоне? — спросил Рейвен, чтобы поскорее выбросить из головы их безумную родственницу.

Джессан готовился с гордостью показать всем собравшимся свое сокровище, но странное пророчество Ранессы напомнило ему о предостережениях рыцаря. Юноша был вынужден признать, что отсутствие под доспехами мертвого тела — отнюдь не пустяк, от которого можно отмахнуться.

— Там подарок для моего дяди, — ответил Джессан.

Больше о содержимом узла он не сказал ни слова. Подарки — дело личное, и тревинисы предпочитали не хвастать перед другими тем, что им досталось по случаю, особенно когда это могло вызвать зависть и нарушить нормальный уклад жизни в селении.

Старейшины выразили свое удовлетворение тем, что Джессан и Башэ вернулись целыми и невредимыми, похвалили их за мужество, а затем направились в дом врачевания, чтобы узнать, как обстоят дела у раненого рыцаря. Остальные жители пожелали Джессану удачи и вернулись к своей работе.

— Идем домой, Джессан, — сказал ему дядя. — Бери с собой свой узел. Так говоришь, это подарок для меня?

— Да, дядя, — ответил Джессан, когда они вместе шагали к дому.

— Из Дикого Города, стало быть, — нахмурился Рейвен. — Надеюсь, ты не потратил впустую деньги, что сумел там заработать?

— Нет, дядя. Я обменял шкуры на стальные наконечники для стрел. Они сделаны на совесть. Я проверил каждый, как ты меня учил. Вот они, — Джессан указал на сверток, висевший у него на поясе. — А подарок тебе я принес с поля битвы. Это боевой трофей. Доспехи врага, сражавшегося с рыцарем.

— Тогда по закону доспехи принадлежат рыцарю, — заметил Рейвен.

— Он не захотел их взять, — пожав плечами, ответил Джессан. — Он велел нам закопать их или утопить в озере. Тебе надо их увидеть, дядя. Такой ценностью нельзя бросаться. Мне кажется, что у бедняги просто помутилось сознание, — доверительным тоном добавил он.

— Возможно, и так, — согласился Рейвен. — Мне любопытно взглянуть на эти удивительные доспехи. Кстати, а тетке ты что-нибудь принес в подарок?

Джессан мешкал с ответом. Единственной вещью, которую он мог бы отдать Ранессе, был нож, снятый им с мертвого тела рыцаря в черных доспехах. Нож был довольно странный, ибо его сделали не из металла, а из гладко отполированной кости. Костяное лезвие было острым, но настолько тонким и хрупким на вид, что Джессан долго ломал голову над тем, для какой надобности погибший рыцарь держал этот нож. Нож был цельным, вырезанным из кости какого-то зверя. К тому же этой штучке было уже немало лет, кость пожелтела и имела зазубрины. Джессан хотел оставить диковинный нож себе в качестве боевого трофея. Он будет обращаться с ним надлежащим образом, как то заслуживает трофей. Если же отдать нож тетке, та наверняка станет чистить им рыбу.

— Не привез я ей никакого подарка. Да и с какой стати я должен был думать о ней? — спросил Джессан. — Ранесса меня ненавидит. Она вообще всех ненавидит. Если бы мы с Башэ погибли в пути, ей было бы все равно. Она только позорит нашу семью. Ты, наверное, не знаешь, что происходит, когда тебя нет в селении. Ранесса говорит обидные вещи всем подряд. Узнав, что у Колючки Шиповника родился мертвый ребенок, она стала смеяться. Она сказала, что нам надо радоваться, а не горевать, поскольку этот ребенок не увидел мира, где одни страдания и муки. Я думал, что Лосиный Рог убьет ее за такие слова. Мне пришлось принести им мяса, чтобы загладить вину Ранессы. А когда я хотел поговорить с ней об этом, она назвала меня глупым несмышленышем и сказала — как хорошо, что моей матери нет в живых и она не видит, какого дурака произвела на свет.

Голос Джессана дрожал от гнева. Он почти не помнил мать и немногие воспоминания о ней хранил как святыню.

— Да, у Ранессы есть злой дар делать людям больно. Не принимай ее слова близко к сердцу, Джессан, — посоветовал Рейвен. — Сомневаюсь, чтобы она действительно так думала.

— А я не сомневаюсь, — пробормотал Джессан.

— Что касается Лосиного Рога, не успел я войти в деревню, как он сразу же рассказал мне и о своем несчастье, и о словах Ранессы. В знак извинения я подарю ему что-нибудь из трофейного оружия. Он сказал, что ты вел себя с ним и с его женой как взрослый.

Рейвен внимательно посмотрел на племянника и понял, что упоминание о Ранессе омрачило ему весь праздник.

— Не переживай. Мы ей ничего не скажем. А теперь пойдем, ты покажешь мне эти удивительные доспехи.

Он положил племяннику руку на плечо. Они дошли до хижины, в которой жили вместе с тех пор, как родители Джессана погибли и он осиротел. Джессан подумывал, а не рассказать ли дяде про костяной нож. Однако юноше не хотелось ни рассказывать про этот нож, ни показывать его. Он догадывался, что скажет Рейвен. Нож погибшего рыцаря теперь принадлежал Густаву. Но рыцарь находился при смерти, и нож сейчас ему был нужен не больше, чем трупу, с которого Джессан снял эту вещицу. Уж если умирающему рыцарю не нужны черные доспехи, то нож — тем более.

Я ведь помогал рыцарю во время сражения, размышлял Джессан. Я заслужил право взять этот нож. Я заслужил право носить его. Конечно, я покажу нож дяде, но только не сейчас. Сейчас это вызовет лишь спор между нами, а я не хочу портить себе праздничный день.

Джессан дотронулся до костяного ножа. Тот был теплым на ощупь, словно тайна Джессана была их общей тайной и доставляла ножу удовольствие.

ГЛАВА 8

Густав видел зловещее, ссохшееся лицо живого трупа. Коричневатая кожа лица, напоминавшая старый пергамент, обтягивала кости черепа, губы скривились в дьявольской ухмылке. Живыми были только глаза: холодные, глубоко пустые и одновременно пугающе разумные. Эти глаза искали Густава.

Точнее, они искали сокровище, находившееся у Густава.

Глаза внимательно и неторопливо осматривали горизонт, заглядывая за край мира. Они становились все больше. Глаза не пропускали ни одного человека, попадавшего в их поле зрения, и взгляд их был пронзительным, испытующим, вопрошающим. Они еще не нашли Густава, но неотступно приближались к нему. Он знал: когда они приблизятся вплотную, то поглотят его, потащат за собой в бездонную тьму.

Спрятаться! Он должен спрятаться! Глаза уже почти нависли над ним.

Густав со стоном проснулся и вздрогнул, увидев смотревшие на него глаза. Они были черными, но не пустыми. Эти глаза были ясными, мягкими и подвижными, как глаза птицы, а лицо — смуглым, морщинистым и похожим на большой орех.

— Лежи спокойно, не шевелись, — произнесла старуха, шевеля безгубым ртом.

Густав вспомнил игрушку-щелкунчика, увиденную как-то при Виннингэльском дворе.

— Сны могут к тебе прикасаться, но они не смогут тебя схватить.

Густав ошеломленно взглянул на лицо странной старухи, потом огляделся по сторонам. Он был раздет. Он лежал на нескольких шерстяных одеялах и столько же одеял прикрывали его сверху. Вокруг лежали нагретые камни, тоже обернутые в шерстяные одеяла. Похоже, он находился внутри какого-то строения, хотя он почти не видел ни стен, ни потолка, поскольку их скрывала густая завеса терпкого дыма, поднимавшегося из чаши, что стояла поблизости. Видимо, старуха с улыбкой щелкунчика догадалась, что ему мешает дым, и красным пером дубоноса стала разгонять завесу.

С того момента, как женщина-врикиль ранила Густава, в его тело неотступно вползал холод, промораживая насквозь все кости. Теперь он чувствовал, как холод начинает отступать. По телу медленно разливалось приятное тепло. Густав чувствовал себя в безопасности. Здесь он мог отдыхать, не опасаясь шагов снаружи шатра или цоканья копыт черной лошади, на которой его преследовала женщина-врикиль. Он с удовольствием остался бы здесь надолго, но знал, что мешкать нельзя. Глаза не нашли его, но они не оставят своих поисков. Густав чувствовал, что и сейчас они ищут его, даже здесь, и вскоре он непременно станет их добычей.

— Спасибо, — проговорил Густав.

Его голос был совсем слабым, что немало удивило и рассердило рыцаря.

— Спасибо, добрая женщина, — уже громче сказал Густав. — А теперь мне пора в путь. Если можно… подай мою одежду…

С большим трудом, злясь на себя, он попытался подняться с теплой постели.

Ему удалось лишь чуть-чуть приподнять плечи.

Напрягая волю, Густав попробовал сесть и окончательно обессилел. Он повалился на спину. Лоб покрылся потом, стекающим прямо на губы. Мышцы дрожали, словно он попытался поднять тяжелую ношу, когда на самом деле он всего-навсего хотел сесть. Однако Густав не позволил мыслям о собственной слабости проникнуть к нему в сознание. Он тут же нашел объяснение своему состоянию.

— Я давно не ел, — сказал Густав. — Когда мой желудок получит пищу, мне станет лучше. Нужно лишь поесть и несколько часов поспать. А затем я вполне смогу отправиться дальше.

Густав пытался сам себя уверить в этом, стремясь волевым усилием отогнать прочь и неудачную попытку встать, и притаившуюся смерть. Но рука его была настолько слабой, что он даже не смог оторвать ее от одеяла.

В горестном отчаянии он закрыл глаза, и по щекам скатились две жгучие слезы. У Густава не было сил самому отереть эти слезы.

Их отерла маленькая смуглая рука.

— У тебя серьезная рана, господин рыцарь, — тихо сказал ему Башэ. — Тебе нужно лежать спокойно. Так говорит Бабушка.

Башэ повернулся к старухе, удобно устроившейся на корточках возле Густава.

— Представляешь, Бабушка, он сразу после битвы хотел сесть на свою лошадь и ехать дальше. Он сказал нам, что у него очень важное дело, связанное с самими богами. Он говорил, что умирает и должен успеть. Но я уверен: ты его обязательно вылечишь.

Старуха протянула к Густаву руку. Он почувствовал у себя на лбу что-то твердое и холодное. Затем рука переместилась к нему на грудь, и вновь он ощутил холод. Густав с изумлением увидел, что Бабушка укладывает на его тело какие-то камни.

— Зачем? — нахмурившись, спросил он.

— Это кровавики, — пояснила Бабушка. — Они вытянут из тебя все нечистое. Сейчас не время принимать решения. Оно наступит позже, а пока тебе нужно накопить силы. Давай-ка засни.

Густав почувствовал, как сон обволакивает его. Он уже собирался погрузиться в сон, когда заметил дворфа, сидевшего в углу. Наверное, дворф уже давно находился здесь, просто раньше он не смотрел в ту сторону. Глаза Густава раскрылись шире. Вольфрам неуклюже поклонился.

Дворф вызвал в мозгу Густава новую вереницу мыслей. Он попытался соединить разорванные звенья этой цепи, но слабость мешала думать. Из поля сознания выпало сначала одно звено, потом другое. Ничего, он обязательно соединит их. Надо лишь проявить терпение. Сон, сладостный сон без сновидений окутал Густава.

Он почувствовал, как рука старухи положила ему на грудь еще один камень.

То была бирюза.

Зловещие глаза трупа более не тревожили его.

* * *

Хижина Рейвена, в которой он жил вместе с Джессаном, была достаточно большой. Такие жилища обычно возводили женатые мужчины. Хижина имела одну-единственную комнату с отверстием в крыше, куда уходил дым от очага, когда зимой в нем зажигали огонь. Солнечный свет и воздух проникали туда через отверстия, проделанные в стенах. Летом эти отверстия ничем не закрывались. Только когда начинали дуть холодные зимние ветры, дядя Джессана завешивал их плотными покрывалами, дабы защитить жилище от холода и снега. Очаг, бездействующий летом, был чисто выметен. Пол хижины, сделанный из обожженной глины, устилали оленьи шкуры.

Будь Рейвен женат, в его жилище стояли бы корзины и горшки, наполненные сушеными бобами, ягодами и кукурузой. Пол и стены были бы покрыты домоткаными половиками, в узор которых его жена вложила бы свою фантазию. Если бы и она была воином, тогда ее щит стоял бы рядом со щитом мужа. Сейчас щит Рейвена стоял один. Запасов пищи в доме не было. Джессан питался вместе с Башэ, оплачивая свое пропитание рыбой и оленьими шкурами. Хотя пеквеи не дотрагивались до мяса животных и птиц, рыбу они ели, считая ее глупой и неспособной к общению.

Жена Рейвена умерла в родах. Маленький сын ненамного пережил мать. Вскоре после этого Рейвен отправился на юг вместе с другими воинами и стал наемником в армии Дункарги.

Тридцатидвухлетний Рейвен был высоким и ладно сложенным. Когда-то его волосы были такими же рыжими, как и у Джессана, но с годами они потемнели. Шрамы на его теле, которыми он гордился, говорили о ранах, полученных в битвах. В равной степени он гордился и своими многочисленными трофеями и в особенности — ожерельем из вражеских пальцев, висевшем у него на шее. Глаза у Рейвена были серые — узкие щелочки под густыми бровями. Эти брови — единственное, что роднило его с сестрой. Непроницаемость глаз Рейвена неизменно сбивала с толку врагов, пытавшихся предугадать, что он предпримет в следующее мгновение.

Родители Джессана погибли в одном из сражений, воюя на стороне карнуанской армии. Ему тогда было шестнадцать лет. Рейвенстрайк взял племянника к себе. Ему приходилось часто покидать селение, оставляя Джессана одного. Но юноша был уже достаточно взрослым, чтобы вскоре стать воином. Рейвен ненадолго вернулся в родное селение, чтобы на этот раз взять племянника с собой в Дункар. Для Джессана наступило время получить имя воина.

Джессан опустил узел на пол. Лицо его пылало от волнения и радости; он был горд, что смог принести дяде подарок.

Юноша осторожно развязал узел. Концы конской попоны упали в стороны, обнажив черные доспехи. Они тускло блестели на солнце, бросая на пол мрачные блики.

Джессан смотрел не на дядю, а на доспехи, гордясь своим подарком. К счастью для себя, он не заметил, как лицо Рейвена недовольно сморщилось и по нему пробежала тень тревоги. Черные доспехи были похожи на высохший и разрубленный на несколько кусков панцирь гигантского насекомого с оторванной головой.

Юноша ожидал услышать восторженные дядины слова. Рейвен шумно втянул в себя воздух, и это был единственный звук, раздавшийся в тишине хижины. Обеспокоенный Джессан резко поднял глаза на дядю, не понимая причины его молчания.

— Тебе не нравится мой подарок?

К этому моменту Рейвен сумел изобразить на лице улыбку.

— Удивительные доспехи, — сказал он. — Таких я еще не видел.

Воин не солгал: доспехи действительно были удивительными, и такой зловещей и жуткой амуниции Рейвенстрайк еще не видел. Его восхищение рыцарем, вступившим в бой с обладателем этих доспехов, возросло в несколько раз. Рейвен не мог с уверенностью сказать, как действовал бы он сам, доведись ему столкнуться с подобным чудовищем в черных доспехах. Возможно, он счел бы за благо бежать с поля битвы. И это думал не зеленый юнец, почти не знавший сражений, а закаленный воин. Если бы он захотел надеть все трофеи, добытые им в битвах, то их вес не позволил бы ему ступить ни шагу.

Джессан облегченно улыбнулся.

— Я уж подумал было, что они тебе не понравились. А старый рыцарь хотел утопить их в озере. Можешь себе представить? Отправить на дно такие замечательные доспехи!

Рейвен даже не заметил, как попятился назад, подальше от подарка. Он не понимал своего поведения и даже немного разозлился на себя. Почему ему казалось, что человек такие доспехи носить не мог? Рейвен отрезал по пальцу с рук убитых им врагов и забирал принадлежащие им ценности, но никогда не испытывал чувства, похожего на овладевшее им сейчас. Он всегда спокойно относился к трофеям, рассуждая, что мертвым уже не понадобятся мечи или нагрудники. Доспехи и впрямь были удивительными. Армейский кузнец, его друг, мог бы залатать дыру, проделанную в них рыцарским мечом. Странного вида шипы на плечах и локтях могли бы служить дополнительным оружием, предотвращая удары любого меча или даже копья.

— Не хочешь ли ты их примерить? Я помогу тебе их надеть, — с готовностью предложил Джессан.

— Не сейчас, — ответил Рейвен.

Увидев, как улыбка на лице Джессана начала меркнуть, он быстро добавил:

— Дурная примета — надевать доспехи, когда не с кем…

Он не договорил и посмотрел в сторону одного из окон.

— Что там? — спросил Джессан, следивший за дядиным взглядом.

— Мне показалось, что я слышал какой-то шорох, — сказал Рейвен.

Подойдя к окну, он высунулся наружу, однако если кто-то и подслушивал их разговор, он успел скрыться.

— Странно. Зачем кому-то понадобилось шпионить за нами?

— Это дворф, — догадался Джессан. — Он все время зарился на доспехи. Представляешь, он хотел обмануть меня, уговаривая оставить их неподалеку от деревни. Как будто я не понимал, что он потом явится и заберет их себе.

Рейвена подмывало сказать племяннику, что лучше было бы отдать доспехи дворфу и избавиться от них, но он вовремя удержался, не желая огорчать Джессана.

Джессан склонился над доспехами. Теперь он мог разглядеть их как следует, что он и делал, с гордостью рассматривая необычный тонкий металл.

Рейвен подавил в себе странное нежелание прикасаться к этому подарку и тоже опустился на корточки рядом с племянником.

— Я не вижу на них следов крови, — сказал он. — А судя по удару рыцаря, он поразил врага прямо в сердце.

— Там вообще не было крови, — ответил Джессан. — Там даже тела не было. Просто горстка праха. — Юноша усмехнулся, увидев ошеломленный дядин взгляд. — Понимаю. Странно, правда?

Рейвен почувствовал, как у него стали дыбом волосы. При виде племянника, бесстрашно трогающего черный металл, у него все внутри сжалось. От доспехов веяло смертью и страданиями. Но почему это так настораживало его? Ведь он видел столько смертей. Поля сражений, усеянные трупами, хищных птиц, выклевывающих мертвецам глаза, диких псов, дерущихся из-за кусков мертвечины… и никогда это не вызывало в нем ни страха, ни отвращения.

— Свяжи их в узел, — хриплым голосом велел он Джессану, — Незачем выставлять доспехи напоказ.

— Ты прав, дядя, — согласился Джессан и, поспешно связав концы попоны, запихнул доспехи в угол.

— Пожалуй, нам даже не стоит оставлять их в доме, — предложил Рейвен, зная, что не сможет спать рядом с подарком племянника. — Если у дворфа есть намерение украсть доспехи, он прежде всего может сунуться сюда.

— И в этом ты прав, — сказал Джессан. — Но где же мы их спрячем?

— Пожалуй, тебе бы стоило отнести их в пещерное хранилище, — подсказал Рейвен. — Когда мы подготовимся к походу в Дункар, мы заберем их с собой.

Слова эти были произнесены столь обыденным тоном, что поначалу Джессан даже не уловил их смысла. Он инстинктивно ответил:

— Конечно, дядя, — и уже направился было к двери.

Рейвен, тайком посмеиваясь, следил за племянником. Вдруг Джессан остановился и резко обернулся. Заметив улыбку на лице дяди, он бросился к нему.

— Ты сказал мы ? — спросил он, от волнения покрываясь потом. — Ты сказал, мы отправимся в Дункар? Это значит — ты и я? И теперь я пойду вместе с тобой?

— Потому я и вернулся, — ответил Рейвен. — Я говорил со своим командиром, и он сказал, что охотно возьмет тебя в армию. Он сказал, что каждый из нашей семьи один стоит троих.

— Спасибо, дядя, — скороговоркой произнес Джессан. — Я не посрамлю тебя. Я…

Больше он был не в силах говорить. Встряхнув головой, он выскочил за порог, громко хлопнув дверью. Джессан побежал к пещере, громыхая узлом с доспехами. Рейвен не рассердился внезапному исчезновению племянника. Он видел слезы радости, блеснувшие в глазах Джессана. Парню надо побыть одному, прийти в себя. Это было еще одной причиной, почему Рейвен отправил его в пещеру.

Воин подумал, что он найдет способ избавиться от зловещих доспехов прежде, чем они с Джессаном двинутся в Дункар. Голубенькая Речка совсем недалеко от их селения, и она достаточно глубока. Рейвен решил, что выбросит доспехи в воду. Он всегда сможет сообщить Джессану, что доспехи исчезли сами собой; при их странности такое не покажется неправдоподобным. Конечно, племянник огорчится, но радость похода в Дункар все равно возьмет верх над его огорчениями.

Не переставая думать о доспехах, Рейвен направился к дому врачевания, надеясь расспросить рыцаря о них, а заодно разузнать и про врага, бившегося в этих доспехах. Однако Бабушка сказала, что рыцарь недавно заснул и его нельзя тревожить. Рейвен заглянул внутрь, посмотрел на старика с посеревшей кожей, прислушался к его быстрому, поверхностному дыханию и подумал, что в одном мрачное предсказание Ранессы сбывалось.

Смерть уже витала над рыцарем.

* * *

Вечером в селении устроили праздник в честь Джессана, Башэ и их гостей. Башэ привел с собой Вольфрама — Бабушка позволила им отлучиться от постели рыцаря. Теперь, когда доспехи были надежно спрятаны, Джессан мог с удовольствием послушать истории Вольфрама. Дворф и впрямь был непревзойденным рассказчиком, он буквально заворожил тревинисов и пеквеев рассказами о дальних странах, в которых ему довелось побывать, и о народах, живших там.

Повествования дворфа еще более укрепили уважение тревинисов к Джессану. Башэ охотно отдал другу пальму первенства, хотя мысль привести дворфа в деревню принадлежала ему.

Джессан поделился с ним своей радостью. Башэ было грустно терять друга, однако он понимал, что исполняется заветная мечта Джессана, а потому пеквей искренне поздравил его и заговорил о том, как Джессан вернется с такой массой трофеев, что их придется везти на повозке.

Пир подошел к концу. Никто из собравшихся был уже не в состоянии проглотить ни куска жареной оленины и ни горсти вареной кукурузы. До начала празднества жители выбрали лучшие куски и сложили их в корзину, чтобы отправить Бабушке, которая отказалась покинуть умирающего рыцаря. Башэ вызвался отнести корзину. Джессан пошел вместе с ним.

Вечер был теплым. Тишину нарушало лишь кваканье древесных лягушек.

— Бабушка! — негромко позвал Башэ, отодвинув завесу у входа. — Мы принесли поесть.

Бабушка вышла к ним навстречу, стуча и звеня бусинками и камешками на своих одеждах. Молча взяв корзину, она повернулась, чтобы скрыться внутри.

— В корзине есть кувшин с жидким супом для Владыки Густава, — сообщил ей Башэ. — Мне подумалось, что ему не помешает выпить немного этого супа.

Бабушка остановилась, взявшись рукой за полог. Она покачала головой.

— Его тело не примет этой пищи. Не волнуйся, — добавила она, увидев поникшее лицо Башэ. — Рыцарю больше не нужна пища нашего мира. Он готовится к трапезе с богами.

Бабушка скрылась внутри хижины, задвинув полог.

Башэ глубоко вздохнул и быстро провел руками по глазам.

— Я не хочу, чтобы рыцарь умирал.

— Он уже стар, — возразил другу Джессан. — И потом, он воин. Он умирает достойной смертью, победив опасного врага. Твое хныканье оскорбительно для вас обоих.

— Я это знаю, и я не понимаю, почему мне так грустно, — ответил Башэ. — Наверное, потому, что он не готов умереть. Он ведь еще не закончил какое-то важное дело — так он говорил. Боюсь, ему не дожить.

— Так бывает с каждым, — сказал Джессан, отличавшийся практическим складом ума. — Все мы перед смертью оставляем какие-то незаконченные дела.

— Знаю, — повторил Башэ.

Они направились в селение пеквеев. Башэ поддевал босыми ногами комочки земли, рассеянно вглядываясь в темноту. Лунный свет лился с высоты на камни Священного Круга, заставляя их мерцать и делая окружающее пространство еще темнее.

— Попроси своего дядю поговорить с рыцарем. Может, он сумеет чем-то помочь старому господину.

— Попрошу, — пообещал Джессан. — Но у нас остается не так уж много времени. Через пару дней мы отправляемся в Дункар, — добавил он, с особой гордостью произнеся «мы».

— Да, я помню. Но мне очень хочется, чтобы Рейвен поговорил с ним.

Пройдя еще немного, друзья расстались, сонными голосами пожелав друг другу спокойной ночи. Джессан вернулся в хижину и застал Рейвена уже спящим. Он тоже лег, заснул и увидел странный сон: два глаза искали его, медленно обшаривая горизонт. Они надеялись, что заметят там его силуэт. Джессан проснулся среди ночи с ощущением тревоги, причины которой не мог понять.

Утром он позабыл про этот сон. Забыл Джессан и о том, что собирался рассказать дяде про костяной нож.

Теперь ему казалось, что этот нож был у него всегда — так он с ним сжился.

ГЛАВА 9

Густав проснулся от боли, разрывавшей его внутренности подобно когтям черного грифа. Он сдавленно застонал, но чуткая старуха услышала даже этот слабый звук. Она уже не склонялась над ним, дребезжа своими камешками, и не разгоняла дым пером дубоноса. Она сидела рядом с его постелью, сидела прямо на полу, скрестив ноги. Ее сморщенные ручки были сложены на подоле расшитой бусами юбки. Старуха довольно сурово смотрела на Густава.

— Тебе больно, знаю.

Она не столько спрашивала, сколько утверждала то, что ей было известно и без расспросов.

Густав вряд ли смог бы ей соврать, поэтому лишь покорно кивнул. Ему казалось, что боль от невидимых когтей с каждой секундой становится все нестерпимей. Он почти чувствовал горячий воздух, который гнали ударявшие по нему черные крылья.

— Я ничем не могу тебе помочь, — без обиняков объявила старуха. — Боль вызывает злая магия, что поселилась у тебя внутри.

Она наклонилась к нему и сверкнула своими блестящими птичьими глазами.

— Перестань цепляться за жизнь. Твоя душа сумела убежать от зла, что охотилось за нею. Когда ты оставишь это тело, твоя душа свободно взлетит.

Старуха смочила ему губы. Густав уже не мог глотать. Он был готов умереть. Адела ждала его, и ему не терпелось соединиться с нею. И тем не менее он не мог, не имел права покинуть этот мир. Он еще не все сделал. Густав решительно покачал головой.

— Ты несешь огромную ношу, — сказала Бабушка. — Ты не хочешь оставить тело, поскольку уверен, что никто не возьмет на себя твой груз. Ты думаешь, что с тобой умрет и твоя надежда. Ошибаешься. Ты сделал свою часть дела. Теперь надо передать ношу другим. Они подхватят ее сразу же, как только ты снимешь ее со своих плеч. Таков замысел богов.

Густав с удивлением и тревогой смотрел на старуху. Уж не проболтался ли он о своей главной цели, бредя?

Бабушка рассмеялась, весело и открыто, хотя Густав почему-то ожидал услышать старческое карканье.

— Не волнуйся. Ты умеешь владеть собой. Твои губы не сболтнули ничего лишнего. Но я и так увидела, что мучает тебя. Да и дворф достаточно мне рассказал.

Вольфрам. Да, этот дворф знал о поисках, составлявших цель жизни Рыцаря Сукина Сына. Густав вспомнил, как вчера он раздумывал над тем, не вручить ли Камень Владычества заботам дворфа. Выбор был далеко не лучшим. Густав знал, что Вольфрам выполнял какие-то поручения монахов с Драконьей Горы. И это все, что ему было известно об этом дворфе. Вольфрам был одним из Пеших, а раз он не имел заметных телесных увечий, то, скорее всего, племя изгнало его за какое-то преступное деяние. Теперь он зарабатывал себе на жизнь торговлей и сбором сведений. Если бы Густав сумел получше узнать Вольфрама, то, может, и доверил бы ему доставить Камень монахам. Но что-то внутри старого рыцаря противилось такой возможности. Подобное решение казалось ему неверным.

Бабушка внимательно смотрела на Густава.

— Ты отказываешься умирать до тех пор, пока не узнаешь, кто же возьмет твою ношу. Но если ты будешь доволен избранником, ты согласишься уйти?

— Бабушка, да тебе, похоже, не терпится поскорее избавиться от меня? — слабым голосом спросил рыцарь и едва заметно улыбнулся.

— Да, — откровенно ответила она. — Я же врачевательница. Твоя боль — это моя боль. Ты мучаешься, пытаясь решить, кто возьмет твою ношу. Не тебе принимать столь важное решение. Твое суждение не может быть здравым. Ты наполовину здесь, наполовину — в мире тьмы.

Густав вздохнул. Он прекрасно знал, что она права.

— Эту ношу возложили на меня боги. Если я не приму решение, тогда кто его примет? Скажи мне, Бабушка, кто?

— Ты сам ответил на свои вопросы, — заявила старуха, накрывая его пылающий лоб куском холодной ткани. — Боги вручили тебе эту ношу. Им и решать, кто ее возьмет, когда ты снимешь ее со своих плеч.

— И как же они это решат?

Бабушка взглянула на завесу, скрывавшую дверь.

— Первый, кто сюда войдет, будет избранником богов.

Густав задумался над ее словами. Он понимал, что Бабушка права. Боги вручили ему Камень Владычества. Боги дали ему силы, чтобы победить врикиля, пусть и ценой собственной жизни. Он выполнил свою часть работы, боги выполнят свою.

Густав глубоко втянул в себя воздух и кивнул. Его глаза остановились на завесе, скрывавшей дверь. Бабушка точно так же ждала — молча, сосредоточенно.

* * *

— Дядя, Башэ беспокоится насчет умирающего рыцаря, — сказал в то утро Джессан. — Он считает, что этого человека мучает какое-то незаконченное дело, о котором он нам сказал сразу же, едва мы его увидели. Башэ спрашивал, не можешь ли ты пойти и поговорить с ним? Вдруг ты чем-нибудь сумеешь ему помочь?

Рейвенстрайк покачал головой.

— Этот человек родом из Виннингэля, да еще и Владыка. Говорят, они владеют магическими силами, хотя я и не знаю, правда ли это. Не представляю, чем я могу ему помочь. И времени у меня почти не остается. Послезавтра мы уже должны быть в пути.

— Я помню, — улыбнулся Джессан, снова испытывая волнение при мысли о скором походе. — Я так и сказал Башэ. Но может, ты все-таки поговорил бы с рыцарем? Если это не поможет ему, то хотя бы Башэ будет доволен.

Рейвен пожал плечами.

— Решено: сегодня я обязательно поговорю с рыцарем, и если в моих силах ему помочь, то помогу. А тебе за эти два дня надо успеть как следует подготовиться к походу. Наконечниками для стрел ты запасся, теперь ты должен сделать сами стрелы. Тебе понадобятся три ножа: для еды, охотничий и боевой. Удар Молота сделает их тебе, но ты должен находиться рядом, чтобы помогать ему, а заодно присматривать за ним. Наш кузнец ленив; если за ним не следить, он сделает короткие лезвия. И это еще не все. Ты должен сшить кожаную рубаху и кожаные штаны, чтобы было что надеть в дорогу.

— Да, дядя, я все это знаю, — быстро ответил Джессан и вскинул руку, словно защищаясь от лавины приказов.

— Это только на сегодня. Завтра у тебя будут новые дела, — крикнул Рейвен вслед племяннику, который уже шагал к кузнецу, насвистывая военный марш.

* * *

Рейвенстрайк вышел из хижины, собираясь пойти к рыцарю и узнать, сможет ли он чем-нибудь помочь умирающему. Умирающие вправе требовать подобной услуги от остающихся жить. Пусть у него совсем немного времени, он сделает все, что сможет, дабы облегчить этому старику последние часы жизни. Если понадобится выбрать молодого воина и отправить его в Новый Виннингэль с посланием, или понадобится доставить туда тело Густава, или если рыцарь попросит еще о чем-то, Рейвен постарается выполнить последнюю просьбу умирающего. Думая об этом, Рейвен шел к дому врачевания, когда услышал за спиной характерное шипение.

Не оборачиваясь, он продолжал идти. Рейвен прекрасно знал, кто это шипит. Знал он и то, что шипение адресовано ему. Но решил не отвечать. Его сестра могла бы поговорить с ним на человеческом языке. На змеином он говорить с ней не будет.

— Рейвен! — резко окликнула его Ранесса.

Он не оборачивался. Тогда Ранесса крикнула во всю мощь легких:

— Рейвен!

Вздохнув, Рейвен остановился и обернулся. Ранесса стояла в тени своей хижины и, скрючив пальцы наподобие птичьей лапы, властно манила его рукой. Поверх мешковатой кожаной одежды она накинула старое одеяло. Ее совершенно не волновало ни собственное грязное тело, ни чумазое лицо.

Да и с какой стати ей прихорашиваться? — подумал Рейвен, неохотно подходя к жилищу сестры. Замуж ей не выйти. Такую никто не возьмет в жены.

Утренний воздух струил приятную прохладу. Ранесса дрожала от холода, тогда как обнаженному по пояс Рейвену было вполне тепло. Ранесса постоянно мерзла и даже летом топила очаг, чтобы согреться.

— Что скажешь, сестрица? — спросил Рейвен, стараясь быть терпеливым.

Ранесса хмуро поглядела на него. Ее большие карие глаза щурились от яркого солнца.

— Что Джессан сделал с тем злом, которое он принес в селение?

— Какое же это зло, Ранесса? — возразил брат. — Трофейные доспехи и только.

Она приблизилась к нему вплотную, и ее рука уперлась Рейвену в грудь.

— Джессан принес нам зло, — тихим и глухим голосом повторила она. — Он отдал это тебе. Теперь за него отвечаешь ты. Вы оба. Зло отравляет все вокруг. Если его не убрать, всем нам грозит смерть.

Ранесса придвинулась еще ближе, широко распахнув глаза. В их странных коричнево-красных глубинах Рейвен видел свое отражение. И как в ее глазах отражалось его лицо, так в ее мозгу отражались его собственные мысли. Рейвен испытывал схожий страх по поводу доспехов, только не мог выразить его. Это его обеспокоило. Он не собирался делиться своими опасениями с безумной женщиной. Он попытался отступить, однако Ранесса упорно толкала его к стене своего жилища. Теперь он не мог уйти, не отпихнув ее с дороги, а Рейвену было неприятно к ней прикасаться.

— Куда ты дел доспехи? — спросила Ранесса, и ее голос вдруг стал мягким и завораживающим.

— Спрятал в надежном месте, — только и ответил Рейвен.

— Отрава, — произнесла Ранесса, глядя на брата сквозь гриву густых нечесаных черных волос. — Эта отрава принесет смерть и несчастье нашему селению. И ты будешь виноват. Вы оба с Джессаном будете виноваты, если не избавитесь от доспехов.

С этими словами дрожащая от холода Ранесса (хотя солнце уже начинало припекать) резко повернулась и скрылась внутри своего дымного и темного жилища.

Рейвен немного постоял, ожидая, пока у него перестанет бешено колотиться сердце и он совладает с дыханием. Что же делать? Он пытался убедить себя, что слова Ранессы — не более чем безумный бред. Но если так, тогда и в нем разрастается схожее безумие, ибо сердцем он чувствовал правоту ее слов.

Его особенно встревожило произнесенное Ранессой слово «отрава». Джессан спрятал доспехи там, где жители селения хранили запас провизии на случай неурожая и стихийных бедствий.

Продолжая думать о предостережении Ранессы, Рейвен пошел к дому врачевания, чтобы поговорить с рыцарем. Однако, подойдя к месту, где дорога, ведущая к этому дому, сходилась с дорогой, ведущей к пещере, Рейвен краешком глаза заметил чью-то мелькнувшую тень. Обернувшись, он, к своему неудовольствию, увидел дворфа. Вольфрам появился с другой стороны жилища Ранессы.

Дворф шел, прихрамывая и засунув руки в карманы. Поравнявшись с Рейвеном, он дружески ему кивнул. Рейвен сердито поглядел на него. Уж не подслушивал ли он их разговор с Ранессой? Потом он успокоился: даже если дворф и слышал что-то, он все равно не знает тирнивского языка.

В одном Ранесса права, подумал Рейвен, отирая со лба пот. Эти доспехи не принесут мне ничего, кроме несчастья. Чем скорее я от них избавлюсь, тем лучше. Джессан настолько поглощен сборами, что даже и не вспомнит о них.

Рейвен поменял направление и пошел по дороге, которая вела к пещере. Погруженный в свои мысли, он не заметил, что Вольфрам тоже поменял направление. Оглянись Рейвен назад, он бы с удивлением заметил, что у него было две тени. Одна — его собственная, длинная тень высокого человека. Вторая — коротенькая и коренастая, которая двигалась почти столь же бесшумно, как и первая.

* * *

После всех приключений, волнений и празднества Башэ проспал все утро. Солнце уже успело подняться высоко в небо, когда он высунул голову из-под одеяла. Башэ лежал в Бабушкиной хижине. Он сладко потянулся, потом еще немного понежился, прислушиваясь к переругиванию птиц, занятых устройством гнезда.

Выйдя наружу, Башэ увидел, что к этому времени успело проснуться не более половины его соплеменников. Остальные еще спали: кто в своих убогих лачугах, более похожих на навесы, кто прямо на земле, накрывшись листьями, причем обнаружить спящего таким образом пеквея можно было, лишь случайно наступив на него. Если тревинис не вставал с рассветом, это означало только одно: минувшей ночью он умер. Среди пеквеев лишь немногие могли похвастаться, что видели восход солнца.

Пеквеи считали сон временем путешествия в иной мир, туда, где они могли совершать самые удивительные деяния. То был пугающий и одновременно прекрасный мир. Там они обладали бессмертием. Какие бы ужасы ни случались с пеквеями в мире снов, они всегда возвращались в обычный мир. Поэтому они не понимали, зачем рано просыпаться, насильственно возвращаясь из одного мира в другой, особенно если в мире снов они были заняты каким-нибудь важным или приятным делом.

Башэ поел ягод с хлебом — это были остатки вчерашнего пиршества, — потом решил сходить в дом врачевания, чтобы снести поесть Бабушке и посмотреть, в каком состоянии находится бедный Густав.

Башэ уже собирался пойти и набрать свежих ягод, когда увидел Палеа, возвращавшуюся из селения тревинисов. Палеа была годом или двумя старше Башэ и считалась его невестой. Правда, их тайные любовные отношения длились уже четыре года. Палеа родила ребенка, но нельзя было с уверенностью сказать, является ли Башэ его отцом. Пеквейских детей растили не только матери, но и вся община в целом.

— Ты была в селении тревинисов? — спросил Башэ. — Ты видела Бабушку?

Палеа покачала головой.

— Я отнесла ей поесть, но увидела, что вчерашняя корзина, которую ты мне давал, стоит снаружи и в ней еще достаточно еды. Поэтому я добавила туда свою еду и ушла. Я подумала: быть может, Бабушка находится в мире снов, и не захотела ей мешать.

Башэ понимающе кивнул. Пеквеи будили спящих только в случае крайней необходимости. Они считали, что насильственное пробуждение может помешать спящему найти дорогу из мира снов в этот мир. Оказавшись наполовину в мире снов, а наполовину в обычном мире, можно было сойти с ума. Как говорила Бабушка, именно это и случилось с Ранессой.

Беспокоясь по поводу рыцаря, Башэ поспешил к дому врачевания.

* * *

Вольфрам без труда двигался вслед за Рейвенстрайком. Честному и прямолинейному тревинисскому воину и в голову не приходило, что кто-то может крадучись, тайком, следовать за ним. Он ни разу не обернулся. Вольфрам прятался в тени кустов больше по привычке, чем по необходимости.

Разумеется, дворф понял каждое слово из разговора Рейвена с сестрой, как раньше понял все из подслушанной беседы дяди и племянника.

Вольфрам сразу же невзлюбил Ранессу, но его неприязнь в какой-то мере уравновешивалась странным любопытством. Какая ирония! Девчонка, у которой мозгов не больше, чем у сурка, одна-единственная из всего селения почуяла грозящее зло. Любопытство, однако, сменилось тревогой, ибо Вольфрам заметил, что всякий раз, когда он находился вблизи Ранессы, его серебряный браслет теплел. Дворф решительно не понимал, какое дело монахам до этой сумасшедшей. Ему самому до нее никакого дела не было, и Вольфрам решил держаться от Ранессы подальше.

Он увязался за Рейвеном, рассчитывая увидеть, что тот сделает с доспехами. Браслет приятно покалывал кожу — значит, Вольфрам поступал правильно.

Пещерное хранилище находилось примерно в миле от селения; достаточно далеко, чтобы в случае вторжения врагов им не удалось бы его обнаружить, и достаточно близко для самих жителей. Пещера была надежно замаскирована, и Вольфрам ни за что бы ее не нашел, если бы пошел один. Даже когда Рейвен остановился у самого входа, дворф ничего не заподозрил и решил, что потерял тревинисского воина из виду. Вольфрам в недоумении озирался по сторонам. Рейвен как сквозь землю провалился.

Побродив между камней в поисках тропинок и следов, Вольфрам по чистой случайности наткнулся на вход в пещеру. Из-за своей растянутой лодыжки он поскользнулся. Дворф тяжело осел и съехал на собственном заду по плоскому камню, разрушив завесу из мастерски сплетенных ветвей, которые закрывали широкое отверстие в земле.

Сломанные ветки и сухие листья не удержали его вес, и он рухнул вниз, пролетев около четырех футов и больно шлепнувшись на каменистую поверхность. Вольфрам содрогнулся всем телом и громко вскрикнул.

Такова была плата за вторжение в чужие пределы. Раздумывая над тем, сколько костей он сломал при падении, Вольфрам поднял голову и увидел хмурое лицо рассерженного Рейвенстрайка.

— Ой! — застонал дворф.

У него округлились глаза, голова с глухим стуком откинулась назад, он неподвижно застыл, расслабившись.

Он слышал, как тревинис опустился рядом с ним на корточки. Потом он почувствовал у себя на плече тяжелую руку Рейвена. Пальцы скользили по его коже и вдруг крепко сомкнулись. Боль была настолько сильной, что притворившийся потерявшим сознание дворф взвыл. Вольфрам сел, испуганно озираясь по сторонам.

— В армии я хорошо научился распознавать притворщиков, — сказал Рейвен. — Отвечай, с какой целью ты увязался за мной?

Он говорил по-тирнивски. Вольфрам густо покраснел.

— Я не понимаю твоего языка. Ты же умеешь говорить на эльдерском.

— А я думаю, ты понимаешь наш язык, — вновь сказал на тирнивском Рейвен.

Да, настырности ему не занимать, подумал Вольфрам.

— Так зачем ты тащился за мною следом, если не знал, куда я иду?

— Я заблудился, — угрюмо пробубнил на эльдерском языке Вольфрам.

Ощупав тело, он убедился, что ничего не сломал.

— У меня подвернулась нога, и я провалился в эту чертову дыру. Если ты думаешь, что я шпионил за тобой, ты ошибаешься.

Дворф беспокойно огляделся, ища глазами выход. Тревинисы зорко охраняли свои сокровища. Неудивительно, если чужаку, раскрывшему их тайник, это будет стоить жизни.

— Я покалечился, — добавил Вольфрам жалостливым тоном. — Думаю, я даже что-то себе сломал.

Ручищи Рейвена ощупали все кости на руках и ногах дворфа. При каждом прикосновении Вольфрам вскрикивал и стонал. Тревинис не церемонился с ним, и если дворфу посчастливилось до сих пор ничего себе не сломать, то сейчас это вполне мог сделать Рейвен. К счастью, все обошлось. Тревинис убрал свои руки и встал. Он сердито и подозрительно глядел на дворфа.

— Сдается мне, ты как-то очень удачно заблудился, — сказал Рейвен, по-прежнему продолжая говорить на своем языке. — Нечего дурачить мне голову насчет переломов. У тебя все кости целы. Давай подымайся.

— Надеюсь, я ничего себе не сломал, — сказал Вольфрам и встал.

Пятясь задом, он стремился как можно дальше отойти от Рейвена, оглядываясь в поисках выхода.

— Ладно. Я уйду и не буду мешать твоим делам, хотя мне и непонятно, что тут можно делать.

— Тебе не выйти отсюда, — усмехнулся Рейвен. — Выход позади меня.

Вольфрам инстинктивно посмотрел туда, где стоял тревинис. Как же он сразу не сообразил? Теперь слишком поздно. И все же дворф попытался сделать вид, что ничего не случилось.

— Это выход? — спросил он.

— Где ты научился нашему языку? — бросил ему сквозь зубы Рейвен.

Вольфрам понял: игра проиграна. Он уже подписал себе смертный приговор. Двум смертям не бывать, а одна… одна может наступить очень скоро.

— Я много странствовал, — пробормотал он по-тирнивски. — Я не хотел показывать, что знаю ваш язык. Ведь вы его считаете священным. Я уважаю ваши чувства.

— Сомневаюсь, чтобы ты вообще что-либо уважал, — возразил Рейвен. — Я думаю, ты не просто так явился к нам. Ты собирался шпионить за нами. Джессан мне рассказал, что на обратном пути ты сам навязался им в попутчики. Единственное, чего мне никак не понять, — зачем? — жестко добавил он. — Что ты рассчитывал найти в нашей деревне? Золото? Серебро? Россыпи драгоценных камней? Или, может, ценные доспехи?

Вольфрам с некоторым облегчением вздохнул. Правда, он пока еще не выбрался из пещеры. Хорошо уже то, что Рейвен не убил его на месте. Пока язык его слушается, еще не все потеряно. Вольфрам сумеет выпутаться.

— Ты угадал: камни. И прежде всего — бирюза, — признался дворф. — Я отправился сюда в поисках бирюзы. Пеквей рассказал мне, что его бабушка умеет, как он сказал… выпевать камни.

— Бирюза? — изумился Рейвен. — Да ей же грош цена.

— Здесь, быть может, и грош, — пояснил Вольфрам, — а вот в государстве Тромек эльфы очень дорого за нее платят. Что же касается доспехов, — дворфа передернуло, и этот жест был вполне искренним, — уж лучше сжечь их или закопать и потом благодарить богов, что избавился от этого проклятья.

— А еще лучше — отдать их тебе, — ехидно усмехнулся Рейвен. — Позволить тебе нажиться на нас…

— Только не мне! — Вольфрам в страхе отпрянул и даже загородился руками. — Только не мне! — Он замотал головой. — Я не хочу даже притрагиваться к ним. Можешь делать со мной что угодно, но доспехи я не возьму.

Такого ответа тревинис явно не ожидал. Рейвен поскреб подбородок. Как и все мужчины племени тревинисов, он был чисто выбрит. Рейвен ошеломленно смотрел на дворфа.

— Эти доспехи магические, правда? — спросил он.

— Да, только это злейший вид магии, — с жаром произнес Вольфрам. — Это магия Пустоты. Наверное, ты слышал о ней?

Лицо Рейвена потемнело.

— Я знаю, что это магия смерти.

— Смерти, боли, страданий. — Вольфрам покачал головой. — Твоя сестра права. Доспехи принесут вашему народу сплошное зло. Тебе обязательно нужно от них избавиться.

Вольфрам, пристально глядя воину в глаза, приблизился на шаг, чтобы получше рассмотреть его лицо.

— Но ты и прежде знал, что от доспехов исходит зло. Ты понял это сразу же, едва их увидел.

— Я… да, я почувствовал… что-то было не так, — признался Рейвен. — Но что я мог поделать? Племянник принес их мне в подарок. Мой отказ обидел бы его.

— Уж лучше такая обида, чем зло, которое способно погубить вас всех, — возразил Вольфрам.

— А в чем тут дело? Скажи, кто надевал эти доспехи? Почему я должен их бояться? Металл как металл…

— Этот металл выплавлен не из обычной руды, — сказал Вольфрам. — Никакой кузнец не стучал по нему своим молотом. Смерть ковала эти доспехи в своей кузнице; это ее костлявые руки держали молот. Спроси рыцаря. Если ты не веришь мне, поговори с Владыкой Густавом.

— Я тебе верю, — медленно проговорил Рейвен. — Точнее, я верю ощущениям своего сердца. Сказать по правде, я пришел сюда за тем, чтобы уничтожить эти доспехи…

Нахмурив лоб, воин посмотрел на дворфа.

— Но что мне делать с тобой?

— Не трать на меня время. Я сумею один вернуться в селение. Покажи мне только, как выбраться из пещеры.

— После того, как ты узнал вход в нее? Мне вовсе не улыбается, чтобы ты явился сюда еще раз. Ни к чему тебе знать, что мы здесь храним.

Протянув руку, Рейвен схватил широкополую шляпу Вольфрама и нахлобучил ему на глаза.

— Эй! Ты что? — зарычал Вольфрам.

Рейвен молча заломил ему руки за спину и крепко связал их, воспользовавшись поясом дворфа.

— У меня штаны падают, — запротестовал Вольфрам.

— Ничего, я их придержу, — пообещал Рейвен.

Послышался звук кремня, высекающего огонь, запахло дегтем, потом раздалось шипение огня. Сквозь дырку в войлочной шляпе дворф увидел оранжевую вспышку пламени. Рейвен крепко зажал в руке ткань его штанов и слегка толкнул Вольфрама вперед.

— Я ничего не вижу! — простонал спотыкающийся дворф. — Ты что, хочешь бросить меня в яму?

— Надо было бы тебя проучить, но я не стану этого делать. Давай шевели ногами! Хватит упираться. Вставай и иди, иначе я поволоку тебя, как мешок с картошкой.

Вольфрам двинулся вперед. Рейвен, пихая и толкая его сзади, задавал направление и помогал обходить препятствия. Запахи не хуже глаз рассказывали дворфу о содержимом хранилища тревинисов. Рейвен вел его мимо погребов, где хранилось вяленое мясо и жир. Потом запахло лавандой, базиликом и другими травами. Их сменил терпкий запах картошки, аромат яблок и характерный запах крови от свежих туш, повешенных здесь, чтобы провялились. Рейвен толкнул его влево. Вольфрам почувствовал, что дальше путь пошел под уклон. Пройдя еще немного, Рейвен вдруг остановился, отчего резко дернул Вольфрама и едва не сбил его с ног.

— Эй! — завопил дворф. — Поосторожнее!

— Помолчи.

Голос у тревиниса был суровый и напряженный.

— Что случилось? — встревожился Вольфрам.

Воина из племени тревинисов не так-то легко напугать. А голос Рейвена звучал так, словно он был чем-то испуган или обескуражен. Дворф извивался всем телом, стремясь распутать руки. Одновременно он мотал головой, пытаясь сбросить шляпу.

— Да развяжи ты меня, черт побери! — потребовал Вольфрам. — Слышишь? Развяжи меня!

Рейвен стащил с него шляпу и крепко ухватил за плечо.

Потерявший ориентацию и ослепленный светом факела, Вольфрам отчаянно моргал и вертел головой по сторонам, со страхом ожидая увидеть какое-нибудь чудовище из тех, что обитают в пещерах. Рейвен между тем держал его все так же крепко. Наконец дворф заметил лежащий на полу узел и узнал конскую попону, в которую Джессан увязал черные доспехи. Приглядевшись, Вольфрам попятился назад и уперся в Рейвена.

Попона была густо усеяна какими-то темными пятнами.

— Что это? — сурово спросил Рейвен, подняв факел, чтобы тот лучше осветил странные пятна.

— Откуда мне знать? — вопросом ответил Вольфрам.

Он хотел было попятиться назад, но мускулистая фигура Рейвена загородила путь.

— Что ты делаешь? — в ужасе закричал Вольфрам. — Не прикасайся к ним!

Рейвен наклонился над доспехами и уже протянул руку. Предостережение дворфа заставило его остановиться. Однако любопытство все же взяло верх. Рейвен осторожно потянул за край, где не было пятен, и развернул узел. К пятнам на металле прилипли кусочки материи, подобно тому, как к гноящейся ране прилипают куски повязки.

— Похоже, эти доспехи… — Рейвен с отвращением глядел на липкие пятна. — Они как будто кровоточат!

Воин наклонился ниже.

— A это ты видел?

Он показал на мертвые тела нескольких крыс, застывших возле узла.

У Вольфрама запершило в горле, и он закашлялся. От доспехов исходил особый, ни с чем не сравнимый смрад горький, едкий и какой-то маслянистый. Дворфу было трудно дышать. Он бормотал все заклинания против злых сил, какие только знал, добавив к ним для большей уверенности и пару заклинаний, перенятых им у орков.

— Оставь эти доспехи и не прикасайся к ним. Посмотри, что сталось с крысами, которые сунули туда свои носы! Идем отсюда! — Вольфрам резко взмахнул рукой. — Говорю тебе, давай убираться отсюда. Быстро!

— Я не могу их оставить здесь, — сказал Рейвен, мрачно глядя на дворфа.

— В таком случае, что ты собираешься с ними делать?

Вольфрам видел, что пятна разрастаются прямо на глазах. Кое-где маслянистое вещество протекло сквозь ткань и покрыло каменный пол.

— Я прицеплю к ним камень и утоплю в реке, — угрюмо сказал Рейвен.

— В той самой, где вы купаетесь? — запальчиво спросил Вольфрам, повысив голос. — В реке, где вы ловите рыбу и откуда черпаете воду для полива ваших посевов?

— Ты прав, — после короткого раздумья согласился Рейвен. Храбрый воин выглядел растерянным и беспомощным. — Я уже потерял счет сражениям, в которых участвовал. Я видел смерть в самых ужасных обличьях и ни разу не дрогнул, но это… Эти доспехи выкручивают мне все кишки, а в желудке такое ощущение, будто я наелся тухлой рыбы. Я не могу оставить доспехи здесь. Наверное, я их сожгу…

— И дым отравит воздух, — поспешно сказал Вольфрам.

— Тогда зарою в землю.

— Они и землю отравят.

Рейвен стиснул кулаки.

— Значит, моя сестра была права? Неужели над нашим народом действительно нависло зло?

Он свирепо поглядел на Вольфрама.

— Тебе ведь известна магия Пустоты! Отвечай!

Дворф с ужасом и отвращением посмотрел на осклизлый узел и покачал головой.

— То, что я о ней знаю, я тебе уже рассказал. Но есть человек, способный дать тебе толковый совет. Рыцарь. Он бился с врикилем. Он еще тогда велел нам уничтожить доспехи. Давай спросим у нею.

— Если он жив, — добавил Рейвен.

Тревинис в последний раз бросил взгляд на зловещие доспехи, затем резко повернулся и пошел прочь. Вольфрам, хромая, поспешил за ним.

— Ты больше не станешь завязывать мне глаза?

— Теперь это уже не нужно, — коротко ответил Рейвен.

Вольфрам понял. Нет, Рейвен не проникся к нему доверием. Просто жители селения вытащат отсюда все, что здесь хранилось, и больше ничья нога не ступит в проклятую пещеру.

* * *

— Джессан! — крикнул Башэ.

Пеквей уже намеревался войти в дом врачевания, когда заметил своего друга. Джессан вышел с противоположной стороны Священного Круга.

У Джессана в руках было несколько кусков кожи. Башэ обежал Круг.

— Куда это ты шел?

— Тебя искал, — ответил Джессан, замедляя шаги.

Он сокрушенно посмотрел на кожаные полосы.

— Вот, пытался сшить штаны в дорогу, но портной из меня никудышный. Две иглы сломал. Тогда я решил разыскать тебя и спросить, не найдется ли у тебя иглы.

— Точнее, ты шел узнать, не попрошу ли я Палеа сшить тебе эти штаны, — хитро улыбнувшись, сказал Башэ. — Иначе зачем тебе было тащить с собой все куски? Не волнуйся, она сошьет. Мы сходим к ней. Но сначала я хочу навестить рыцаря. Тебе бы тоже не мешало зайти, выказать ему свое уважение. Или проститься, — тихо добавил он.

— У меня мало времени, — возразил Джессан, поглядывая в сторону дома врачевания.

Он вдруг умолк. Лицо стало серьезным. Джессан подумал о храбром старом воине, умиравшем в доме врачевания. По сравнению с ним у Джессана была целая бездна времени.

— Ты прав. Давай зайдем, но ненадолго.

Друзья обошли Священный Круг и подошли к дому врачевания. У порога они остановились. Обоим стало как-то не по себе от близкого присутствия смерти.

— Может, нам его окликнуть? — вполголоса спросил Джессан.

— Лучше не надо; ведь он может спать, — ответил Башэ. — Мы тихо войдем и посмотрим, как он там.

Башэ взялся за край завесы и откинул ее. Осторожно ступая, он вошел первым. Джессан последовал за ним.

— Вот они, избранники, — раздался голос Бабушки.

ГЛАВА 10

Будучи искренне верующим человеком, Густав не стал сомневаться в выборе богов, но все же подумал, что богам стоило бы проявить большую разборчивость. Почему они выбрали для столь важной и ответственной миссии двоих юнцов, когда в селении достаточно зрелых, опытных и подготовленных воинов?

— Избранники? — ошеломленно переспросил Башэ. — А для чего мы избраны?

Бабушка подняла набрякшие, покрасневшие веки и быстро показала глазами в сторону Густава. Рыцарь внимательно смотрел на двоих юношей, застывших в почтительном молчании. Только теперь он начал понимать мудрость богов.

Тот, кто ищет Камень Владычества, тот, чьи громадные глаза стали кошмаром его снов, наверняка посчитает, что Камень как раз и доверили зрелым, опытным и подготовленным воинам, и не обратит внимания на зеленых юнцов.

Были и другие причины. В возрасте Башэ и Джессана Густав был достаточно ловким вором, промышлявшим на улицах Нового Виннингэля. Юный возраст помогал ему убедительно разыгрывать невинность и простодушие, которых он лишился уже лет в шесть, не позже.

Возможно, самому Густаву было бы куда труднее совершить долгое путешествие в Новый Виннингэль, чтобы передать Камень Совету Владык. Кто знает, сколько опасностей подстерегало бы его на пути? А у этих юнцов все может получиться намного легче и проще. Вряд ли кто-то заподозрит, что в их заплечном мешке находится бесценный предмет — дар богов. Им и самим-то совсем не обязательно знать об этом. Все, что от них требуется, — это взять какой-нибудь заурядного вида мешок и передать его определенному лицу в государстве эльфов.

В мужестве этих юношей рыцарь не сомневался, ибо собственными глазами видел, как храбро они действовали во время его сражения с врикилем. Несмотря на юный возраст, они не мешкали и проявили находчивость и здравый смысл, доставив Густава в их селение. Во всяком случае, так ему сказала Бабушка, и у него не было оснований ей не верить. Правда, им обоим не хватает мудрости, которая приходит только с годами. Их может потянуть на поспешные и необдуманные действия, которые потом обернутся горькими уроками жизни.

— Бабушка, ты так и не ответила, для чего мы избраны, — повторил Башэ, наморщив лоб. — Я что-то не понимаю.

— Т-сс! — шикнула она на праправнука.

Потом Бабушка повернулась к Густаву.

— Ты согласен с таким выбором, господин рыцарь?

Густав внимательно посмотрел на каждого из юношей, проникнув в их сердца. За семьдесят лет он хорошо научился разбираться в людях. Старик остался доволен: и Башэ, и Джессан обладали мужеством и безоговорочной преданностью. Что же касалось всего прочего, тут Густаву приходилось либо до конца сохранять веру в богов, либо признать все свои слова и поступки сплошным лицемерием.

— Боги выбрали правильно, — тихо ответил он.

— Я тоже так думаю, — сказала Бабушка, хотя при взгляде на юношей ее глаза сощурились.

Она слышала, как рыцарь вздохнул, и догадалась, какие мысли тревожили его. Ударив себя по коленям, она этим жестом приказала Башэ и Джессану подойти ближе. Браслеты на ее высохших руках нестройно зазвенели.

— Подойдите еще ближе, оба. Садитесь, — Бабушка указала на пол перед собой. — Слушайте, что я скажу.

Башэ повиновался ей и поспешно сел. Джессан попятился к выходу.

— Бабушка, я бы с радостью остался, но завтра мы с дядей Рейвеном уходим в Дункар, а у меня еще дел по горло. Я зашел лишь…

— У тебя больше времени, чем у некоторых из нас, — отчитала его Бабушка. — У тебя довольно времени, чтобы выслушать старуху. Давай, Джессан, садись.

Юношу с детства научили уважать старших, и ему пришлось подчиниться. Однако он не сел, а лишь примостился на корточках, готовый сразу же вскочить и уйти, едва его отпустят.

— У Владыки Густава есть к вам просьба, — сказала Бабушка. — Возможно, это его предсмертная просьба, — суровым тоном добавила она на языке пеквеев. — Он не доживет до завтра.

Эти слова подействовали на Джессана. Башэ придвинулся к умирающему рыцарю. Широко раскрыв глаза, он с какой-то торжественностью положил свою загорелую руку на бледную, исхудалую руку Густава.

— Мы готовы выполнить твою просьбу, Владыка Густав, — негромко сказал Башэ. — Что мы должны сделать?

Джессан сидел молча, но его легкий кивок свидетельствовал о том, что он внимательно слушает.

Густав улыбнулся.

— Спасибо вам обоим. Я знаю, что умираю. Не печальтесь обо мне. Я прожил долгую и хорошую жизнь. Я достиг всего, чего хотел достичь. Боги не раз одаривали меня своей милостью. Даже сейчас, на пороге смерти, они явили мне свою милость.

Он судорожно вздохнул и стиснул губы, застонав от боли. Бабушка отерла холодный пот с его лба. Когда боль отпустила Густава, он продолжал:

— Я не скорблю по себе, но есть женщина, которую моя смерть сильно опечалит.

— Твоя жена? — осторожно спросил Башэ.

Густав снова улыбнулся, представив образ Аделы. Ее облик немного ослабил боль. Адела ждала его там ; с каждым его шагом в запредельный мир она становилась все реальнее. С какой радостью он уйдет к ней, снимет с плеч свою ношу, избавится от нестерпимой боли. Осталось совсем недолго… Самая малость…

Но как объяснить этим мальчишкам его отношения с Дамрой? Она, как и Густав, носила титул Владычицы и была его давним другом, несмотря на разницу в возрасте. По годам Дамра была старше Густава, но по меркам эльфов она считалась еще очень молодой. Он был старше ее своей мудростью и опытом. Впервые они встретились в Новом Виннингэле, на собрании Совета Владык. Дамру заинтересовали его поиски и судьба Камня Владычества, некогда принадлежавшего людям. Потом она пригласила Густава на свою родину.

Густаву вспомнился дом Дамры — прекрасный в своей простоте, как и все жилища эльфов. Дом стоял на склоне горы. Именно там Густав нашел себе прибежище в ужасное время, наступившее после смерти Аделы. И там же с помощью Дамры он обрел волю жить дальше.

— Да, — сказал Густав, веря, что боги и Дамра простят ему эту намеренную ложь. — Это женщина, которую я люблю.

— Значит, она такая же старая, как ты, — предположил Башэ.

— Она стара. Даже старше меня, но по-прежнему красивая и сильная.

Башэ вежливо кивал. Джессану подумалось, что у старика перед смертью помутился разум. Юноша ерзал на месте, и ему не терпелось поскорее возобновить сборы в дорогу.

— Видите ли, она принадлежит к народу эльфов, — добавил Густав, вызвав удивленные взгляды у всех троих, включая и Джессана. — Эльфы живут гораздо дольше людей, и старость наступает у них намного медленнее. У меня есть один предмет, который я хочу передать ей в память обо мне. В память о моей любви. Мне нужны надежные посланники, которые сумеют доставить и передать ей от моего имени этот предмет.

Густав поспешно взглянул на Бабушку — та решительно кивнула. Потом он посмотрел на юношей.

— Я молил богов, дабы они привели мне посланника. И они выбрали вас двоих.

Башэ и Джессан, никак не ждавшие такого поворота событий, растерянно уставились на рыцаря. Они не улавливали смысла в его словах, не говоря уже о понимании. И вдруг Башэ будто ударило по голове: он понял. Он глотнул воздуха и ткнул пальцем себе в грудь.

— Я избран?

— И Джессан тоже, — напомнила Бабушка.

— Что? — вскочил на ноги Джессан. Он переводил глаза то на рыцаря, то на Бабушку, то снова на рыцаря. — Я не могу. Я должен вместе с дядей отправиться в Дункар и стать солдатом.

— Это последняя воля умирающего, — сурово сказала ему Бабушка на языке твитл.

— Я прошу меня простить, — твердо произнес Джессан, хотя ему стало очень не по себе. — Я бы и рад был помочь, но я должен отправиться с дядей в Дункар. — Джессан сделал неопределенный жест. — В селении есть немало воинов, которые старше и опытнее меня. Они почтут за честь исполнить повеление рыцаря.

— Но, Джессан! — взволнованно закричал Башэ. — Владыка Густав хочет, чтобы к эльфам отправились мы с тобой! К эльфам, Джессан! Мы! Ты и я! — Башэ ненадолго умолк, повернувшись к Бабушке. — Бабушка, ты даешь свое согласие? Как ты думаешь: мы действительно должны туда пойти?

— Боги сделали свой выбор, — ответила Бабушка. — А что об этом думаем мы, смертные, значения не имеет.

— Слышишь, Джессан! Это же такое необычное путешествие! Ты должен пойти! Обязательно должен!

— Ты не понимаешь, Башэ, — сурово одернул друга Джессан, и его смуглый лоб прорезали морщины. — Столько лет дядя обещал мне, что мы будем с ним сражаться бок о бок. С тех пор как эти слова запали мне в память, я ни о чем другом и не мечтал. — Хмурый взгляд Джессана устремился на Бабушку. — Может, боги и выбрали Башэ. Но меня они не выбирали.

Повернувшись, Джессан неслышно выскользнул из дома врачевания.

— Не волнуйтесь, — успокоила Бабушка Густава и Башэ. — Пока что боги лишь замесили тесто. Оно еще не поднялось.

Густав испустил прерывистый, полный боли вздох.

— У меня остается все меньше времени.

— Лежи спокойно, — тихо повторила Бабушка и несколько раз провела рукой по его лбу. — Руки богов месят хлеб даже сейчас, когда мы говорим. Башэ, тебе надо приготовиться. Тебе понадобится пища, вода, теплая одежда и одеяло. Не мешкай. На закате вернешься сюда.

— Значит, я пойду один? — спросил Башэ, несколько озадаченный и подавленный неожиданным поручением.

— А разве у тебя нет веры в богов? — ответила Бабушка резким вопросом.

— Думаю, что есть, — медленно произнес Башэ. — Но Джессан невероятно упрям.

Бабушка бросила на праправнука такой свирепый взгляд, что Башэ без слов отправился собираться в путь.

Густав положил руку на заплечный мешок — тот самый, который женщина-врикиль исполосовала на куски. Однако рыцарь воспользовался магическими свойствами мешка и по уцелевшему лоскутку кожи полностью восстановил его. Камень Владычества по-прежнему оставался спрятанным внутри; исчадие Пустоты так и не сумело его обнаружить. С первых минут появления Густава в доме врачевания мешок, повинуясь его приказу, лежал рядом. Старик постоянно держал его в поле зрения. Если Густав засыпал, то первое, о чем он вспоминал, открывая глаза, был мешок.

Он взглянул на Бабушку. Сейчас ему требовалось побыть одному, однако он не мог решиться и попросить ее уйти, когда эта пеквейка посвятила ему столько времени и заботы.

Поднявшись на ноги и устроив очередной перезвон и перестук своих бусинок и камешков на юбке, Бабушка сказала:

— Тело в старости каменеет. Пойду-ка разомну свои кости, иначе я совсем перестану ходить и меня будут носить, точно малого ребенка. Я поставлю воду к тебе поближе, если вдруг ты захочешь пить.

— Спасибо тебе, Бабушка, — сказал Густав. — Ты мудрая женщина. Очень мудрая и благородная.

— Это я-то благородная женщина? Ну и насмешил! — Бабушка искренне засмеялась. Дойдя до двери, она обернулась. — Я скажу дворфу, что ты хочешь с ним поговорить.

Она неуклюже присела в реверансе, но проделала это с необычайной проворностью для старых и негнущихся костей, после чего удалилась.

Густав уже не сомневался, что Бабушка знает его мысли лучше него самого. С каждым мгновением он отдалялся от телесного мира и приближался к миру духов. То, над чем еще месяц назад он бы посмеялся, сейчас воспринималось вполне серьезно.

Он так стиснул зубы от боли, что из глаз у него брызнули слезы. Но он тихо произнес: «Адела» — и, немного повозившись с пряжками, открыл мешок.

* * *

Густав пробудился от тревожного сна. Те глаза вновь пытались его найти, осматривая каждый уголок пространства. Возле своей постели он увидел дворфа и тревинисского воина. Рука Густава скользнула под одеяло, и он убедился, что Камень Владычества на месте и надежно спрятан.

— Воды, прошу вас, дайте воды, — простонал он и закашлялся.

Вольфрам поспешно поднес к его губам кружку с водой. Однако Густав был не в состоянии пить. Дворф озабоченно поглядел на него, потом осторожно полил водой потрескавшиеся губы рыцаря. Вода тонкой струйкой стекла вниз, достигнув его глотки.

— Спасибо, — облегченно вздохнул Густав.

Он посмотрел на воина, стоявшего у двери и не желавшего подходить ближе, пока его не узнают.

— Ты дядя Джессана?

Рейвен почтительно кивнул и с таким же почтением приблизился.

— Ты знаешь, о чем я просил Джессана? — спросил Густав.

— Да, Бабушка мне рассказала, — ответил Рейвен.

Он присел на корточки возле постели рыцаря.

— Она рассказала мне, что и как мой племянник сказал в ответ на твою просьбу. Он вовсе не намеревался тебя обидеть. Я хочу извиниться за него.

Рейвен умолк; было видно, что он тщательно обдумывает свои дальнейшие слова.

— В другое время я бы не понял сделанного богами выбора и сказал бы, что они ошиблись. Я не сомневаюсь ни в мужестве, ни в честности Джессана, но его молодость и неопытность беспокоят меня. Однако, — слова давались Рейвену с трудом, и он то и дело оглядывался на Вольфрама, — произошло нечто неожиданное. Произошло то, чего я не могу понять. Я начинаю думать, что боги действительно знают, кого они выбирают.

— А что случилось? — спросил Густав, поочередно глядя на суровое лицо дворфа и заметно помрачневшее лицо воина.

— Расскажи ты, — произнес Рейвен, отходя в сторону, но продолжая внимательно следить за выражением лица рыцаря.

— Произошло то, что неизбежно должно было произойти, господин, — начал Вольфрам, подходя ближе. — Вы помните доспехи, которые носило это порождение Пустоты?

— Да. Но почему ты о них вспомнил? Я ведь просил их уничтожить, так?

Вольфрам печально покачал головой.

— Вы были безусловно правы, мой господин. Но Джессан рассудил по-своему. Он решил принести их в селение и подарить дяде.

Дворф ткнул пальцем в сторону Рейвена.

— Боги милостивые! — воскликнул Густав. Он попытался сесть на постели, но слабость не позволяла ему это сделать. — Какая чудовищная ошибка. Доспехи обязательно надо уничтожить. Обязательно!

— Да, господин, — глухо ответил Вольфрам. — В этом ни у кого из нас нет разногласий. Весь вопрос — как?

Понизив голос, он наклонился к рыцарю и прошептал:

— Доспехи начали кровоточить. Конечно, это не кровь, а черная, как смола, сальная жидкость. Она чем-то похоже на ламповое масло, но смертельно опасна.

— Мы обнаружили двух дохлых крыс, что пробегали поблизости от доспехов, — мрачным тоном добавил Рейвен. — Может, они попробовали ее, а может, всего лишь запачкали в ней свои лапы. Как бы там ни было, обе крысы мертвы.

— А это значит, господин, — продолжил Вольфрам, — что мы не можем ни сжечь, ни закопать эти дьявольские доспехи. В любом случае это грозит отравить все вокруг. Что нам теперь делать?

— Вы должны унести доспехи из деревни, — ответил Густав, голос которого стал сильным и твердым. Опасность заставила в последний раз вспыхнуть его тускнеющие глаза. — Унести как можно дальше.

— В этом мы целиком с вами согласны. Но что дальше, мой господин? Куда бы ни попали эти доспехи, они всегда будут проклятием для того места!

Густав задумался, затем жестом велел Рейвену подойти.

— Джессан говорил, что ты собираешься отправиться в Дункар. Это так?

— Да, господин. Я служу в армии короля Моросса. Завтра я трогаюсь в обратный путь, чтобы вернуться в Дункар, в свой полк. Моя побывка почти закончилась. Если я не вернусь, меня сочтут дезертиром.

— Обязательно возвращайся, — сказал Густав. — Думаю, в Дункаре есть Храм Магов.

— Есть, господин.

— Отдай доспехи Верховному Магу. Он найдет способ обезопасить их. Только это надо сделать тайком. Никому их не показывай и ни с кем о них не говори.

— Верховному Магу! — Услышав об этом, Рейвен глубоко и облегченно вздохнул, радуясь, что переложит заботу о смертоносном грузе на другие плечи. — Так я и сделаю! Мой командир говорит, что это очень могущественный маг. Я принесу ему доспехи и спрошу, как снять проклятье с наших людей. А насчет Джессана можешь не сомневаться: он отправится выполнять твое распоряжение. Оно уведет его на север, очень далеко от доспехов. Кто знает, может, проклятие доспехов приобрело над ним какую-то власть? Твое поручение позволяет мне, не роняя чести, отказаться от своего обещания, а ему, тоже не роняя чести, покинуть селение. Воистину боги мудры, — почтительно прибавил Рейвен.

— Если они и впрямь мудры, почему же они позволили мальчишке притащить сюда эти доспехи? — пробормотал Вольфрам, но так, чтобы ни рыцарь, ни Рейвен его не услышали.

Густава трясло. Силы его покидали. Изможденный, он закрыл глаза. Однако у него хватило сил на то, чтобы протянуть руку и удержать намеревавшегося уйти дворфа.

— Я должен… поговорить с тобой, — едва слышно прошептал Густав, и Вольфрам только по губам понял смысл его слов. — Наедине, — добавил рыцарь.

Рейвен ушел. Вольфрам остался, но, казалось, тоже был бы не прочь сбежать.

— Я слушаю, господин.

— Ты ведь состоишь на службе у монахов с Драконьей Горы. — начал Густав.

— Не сказал бы, что на службе, господин, — уклончиво проговорил Вольфрам. — Я много путешествую и много чего вижу. Время от времени я привожу монахам кое-какие сведения.

— И тем не менее я не раз встречал тебя в монастыре. — заметил Густав.

— Просто пока монахов интересует то, что я сообщаю, — хитро улыбнулся Вольфрам.

— В этом я не сомневаюсь, — тоже улыбнулся Густав. — Мне тоже нужно кое-что сообщить монахам, Вольфрам. И выбор, естественно, падает на тебя.

— Мой господин, поверьте мне, я бы с радостью сделал для вас что угодно, — с исключительной серьезностью проговорил Вольфрам, потирая браслет на руке. — Но я уже выполняю одно поручение и боюсь…

Он замолчал.

— Что это у вас?

С неимоверными усилиями, превозмогая боль, Густав достал из-под одеяла серебряную шкатулку, украшенную драгоценными камнями. Вольфрам недоверчиво уставился на шкатулку, не говоря, однако, что готов взять ее.

— Мне необходимо, чтобы кто-то передал монахам эту шкатулку, — сказал Густав.

— Ах вот оно что! — Вольфрам почесал пальцем нос. Но рука его и сейчас не потянулась за шкатулкой. — И что же там внутри?

— Содержимое шкатулки предназначено только для монахов, — ответил Густав.

— Путь к Драконьей Горе далек, а странствовать нынче небезопасно, мой господин, — заметил Вольфрам и нахмурил брови. — Особенно для тех, кто выполняет поручения особ, непосредственно соприкоснувшихся с Пустотой.

— Понимаю, — угрюмо согласился Густав. — Я позаботился о том, чтобы тебя надлежащим образом вознаградили. Внутри лежит моя записка к монахам с распоряжением отдать все мое мирское состояние тому, кто принесет им эту шкатулку.

— А ваше мирское состояние — что оно включает в себя?

— Землю в Новом Виннингэле со всеми домами и постройками на ней. Помимо земли — содержимое сокровищницы, что спрятана в замке. Мой сенешаль знает, где она находится, и у него же хранится ключ. В шкатулке находится также перстень с моей печатью, поэтому сенешаль сразу поймет, что прибывший является моим посланником.

Вольфрам посмотрел на шкатулку, глаза его заблестели, но он по-прежнему ничем не показывал, что готов ее взять.

— Скажите мне вот что, мой господин. Исчадие Пустоты, напавшее на вас, охотилось за вами или за этой шкатулкой? — Дворф провел по своим усам и сощурил глаза. — Судя по удивительной щедрости обещанного вознаграждения, главной целью врикиля являлась шкатулка, а потом уже тот, у кого она находится. И любой, взявший шкатулку, смертельно рискует. Попаду ли и я под прицел?

— В известной степени — да, — ответил Густав. — Если ты примешь мое предложение, то окажешься в опасности. Не стану этого отрицать.

— Опасность исходит от врикилей?

— Не могу тебе ответить, ибо не знаю, существуют ли другие врикили. Если существуют, я верю и надеюсь, что мы сбили их со следа.

— Я еще хотел спросить насчет двоих юношей. Их вы отправляете с другой миссией. Их путешествие будет как-нибудь связано с этой шкатулкой?

Дворф попал прямо в цель. Густав понимал, что лгать бессмысленно: Вольфрам отнюдь не глуп, чтобы поверить вымыслам.

— Тебе отводится роль приманки, — наконец сказал он.

— Надо понимать, я должен буду отвести опасность от тех двоих, взяв ее на себя?

— Потому тебе и обещана столь высокая плата за риск.

Вольфрам обдумывал сказанное рыцарем, крутя его слова в своем мозгу. Одновременно он крутил браслет на руке.

— И большие у вас владения?

Губы Густава дрогнули. Будь у него побольше сил, он бы захохотал. Сейчас же он только сказал:

— Да, Вольфрам из числа Пеших, у меня большие владения.

Дворф был не особо рад услышать свой титул. Он несколько мгновений пристально глядел на рыцаря, потом наклонился к нему и хрипло прошептал:

— Связано ли это с вашим безумным… — Он смущенно кашлянул. — С вашим поиском, господин?

— Твое вознаграждение будет очень велико, можешь мне верить, — уклончиво ответил рыцарь.

Вольфрам снова призадумался, затем протянул руку к шкатулке.

— Я в вашем распоряжении, мой господин.

— Как видишь, шкатулка запечатана, — пояснил Густав, передавая ее дворфу. — Печать не должна быть сломана. Таково условие. В записке я упомянул, что, если печать окажется сломанной, мое обещание теряет силу.

— Я понимаю, мой господин, — сказал Вольфрам.

Он разглядывал шкатулку, вертя ее в руках.

— Сработано пеквеями, если не ошибаюсь.

Поднеся шкатулку к уху, Вольфрам потряс ее.

— Судя по звуку, там пусто, — удивленно пожал плечами дворф. — Верьте мне, мой господин. Я постараюсь доставить ее монахам в целости и сохранности.

Вольфрам спрятал шкатулку за пазуху. Он хотел еще порасспросить рыцаря, чтобы умело расставить словесные ловушки и попытаться узнать хоть что-то о шкатулке и ее таинственном содержимом. Но Густав закрыл глаза. Его дыхание становилось все более прерывистым и тяжелым. Силы оставили его; еще немного, и жизнь покинет тело.

Лицо Вольфрама приняло торжественное выражение. Как говорят эльфы, каждый, кто стоит у смертного одра другого, видит свой собственный конец. Дворфы верили, что после смерти дух умершего вселяется в тело волка и продолжает жить.

— Да примет тебя Волк, — тихо произнес дворф, осторожно коснувшись руки рыцаря своей шершавой, мозолистой рукой.

Прижимая шкатулку к груди, Вольфрам покинул дом врачевания, едва не столкнувшись в дверях с Бабушкой.

— Он спит, — громко прошептал Вольфрам.

В ответ Бабушка только хмыкнула.

Войдя в хижину, она не особо удивилась, найдя рыцаря лежащим с открытыми глазами.

— Не беспокойся, — сказала она.

Бабушка смочила его губы водой и сменила тряпку, которая лежала у него на лбу.

— Они пойдут. Оба. Таков выбор богов.

— Тогда пусть приходят сюда побыстрее, — со вздохом произнес Густав. — Я слишком устал.

* * *

— Но, дядя, ты же обещал! — возразил Джессан.

Произнося это, он подумал, что похож сейчас на хнычущего малого ребенка, которому посулили и вдруг не дали игрушку. Неудивительно, что лицо Рейвена помрачнело от раздражения. Джессан понимал, что сейчас самое время взять свои слова назад, но обида была сильнее. И он начал оправдываться.

— Дядя, я — единственный в нашем селении, кто до сих пор не получил имени воина.

Ранесса была не в счет. Кто станет давать имя воина этой сумасшедшей?

— У меня была возможность отправиться в Карну с другими воинами, но я дожидался тебя. Ты всегда говорил, что родственники должны держаться вместе, и я верил тебе. Да, родственники всегда должны держаться вместе. Дядя, прошу тебя, возьми меня с собой в Дункар!

— Не могу, Джессан, — ответил Рейвен. — Боги сделали свой выбор.

Выдержка изменила Джессану.

— Боги? — вскричал он. — Конечно, если они приняли облик высохшей пеквейской старухи. Дядя, ведь все в нашем селении знают о ее взбалмошности! Я…

Рейвен наотмашь ударил племянника по лицу и сбил с ног. Он не собирался щадить Джессана и потому ударил достаточно сильно. Мальчишке нужен урок, который он запомнит надолго.

Джессан сел, мотая гудящей головой. Он выплюнул выбитый зуб и отер кровь с края рассеченной губы. Быстро взглянув на дядю, он тут же отвел глаза. Никогда еще Джессан не видел Рейвена таким разгневанным.

— Воин никогда не позволяет себе непочтительно отзываться о богах, — сказал Рейвен, голос которого дрожал от ярости. — Жизнь воина в руках богов. Меня удивляет, что боги, вместо того чтобы сжать свои руки в кулаки, широко раскрыли их, оказав тебе великую честь. И еще: воин не позволяет себе говорить непочтительно о старших. Кто так говорит — просто жалкий и ничтожный трус.

Джессан медленно встал. Он стоял, глядя в лицо дяде. Юноша понимал, что поступил недостойно и заслужил полученное наказание.

— Я виноват, дядя, — сказал он. — Я позволил себе необдуманные слова. — Тыльной стороной ладони он снова отер кровь. — Прошу, прости меня.

— Ты оскорбил не только меня, — угрюмо напомнил ему Рейвен. — Проси прощения у богов.

— Я обязательно это сделаю, дядя, — пообещал Джессан.

— Тебе нельзя просить прощения у Бабушки, иначе тебе пришлось бы повторить все сказанное, а я верю, что подобные слова никогда больше не сорвутся с твоих губ. Но, начиная с этого момента, все, о чем бы она тебя ни попросила, ты исполнишь должным образом и без возражений. Так ты искупишь свою вину перед нею.

— Да, дядя, — ответил подавленный и опечаленный Джессан.

Он чувствовал: есть какая-то причина, по которой дядя не хочет брать его в Дункар. Других объяснений не было. Рейвенстрайк верил в богов, но при необходимости мог с ними и не согласиться. И Джессан очень хорошо об этом знал.

Через некоторое время суровый взгляд Рейвена смягчился, и воин обнял племянника за плечи и притянул к себе.

— Тебе предстоит увидеть дальние земли, Джессан, — сказал Рейвен, вновь отстраняя юношу от себя. — Ты побываешь там, где ни я, ни вообще кто-либо из нашего племени никогда не был. Ты увидишь диковинные народы, узнаешь странные обычаи, услышишь чужие наречия. Относись ко всему с уважением. Помни, что везде и для всех ты будешь чужестранцем.

Джессан кивнул. Он не решался доверить свои чувства словам.

— Я отправляюсь в путь прямо сейчас, — сказал Рейвен. — Когда вернешься из своего путешествия, придешь в Дункар. Я буду ждать тебя.

— Спасибо, дядя, — дрогнувшим голосом произнес Джессан.

Наступило тягостное молчание. Дядя и племянник оба ощущали это.

— Я думал, ты выступишь в путь только завтра, — наконец нарушил молчание Джессан.

— Я получил известие, — уклончиво ответил Рейвен. — Мне велят как можно скорее возвращаться в полк.

— Не забудь про доспехи, — сказал Джессан.

— Про них-то я не забуду, — глухо ответил Рейвен. — Можешь не сомневаться.

* * *

— Не знаю, что с ним стряслось, — признался Джессан Башэ. — С той самой минуты, когда я отдал Рейвену доспехи, он вел себя как-то странно. Мне он говорил, что доволен подарком, однако я почему-то ему не верю. Теперь я даже жалею, что не послушался дворфа и не бросил эти доспехи куда-нибудь в глубокий овраг. И еще. Рейвен сказал, что в Дункар меня не возьмет, поскольку я должен буду отправиться вместе с тобой.

Башэ испустил радостный возглас. Увидев подавленное лицо друга, он умерил свой пыл.

— Прости меня, Джессан. Я ведь знаю, как тебе хотелось отправиться в Дункар вместе с дядей. Он хоть сказал, почему не берет тебя с собой?

— Дядя сказал, что миссия, для которой нас с тобой избрали боги, несравненно важнее вступления в Дункарганскую армию. Я смогу это сделать после возвращения. Я хорошо подумал над его словами. Быть может, он и прав. Ты говорил, что нас ждут приключения и путешествие в земли эльфов. Еще никто из нашего селения не забирался в такую даль.

Башэ пританцовывал от радости, хлопая в ладоши.

— А я стану первым пеквеем, ушедшим так далеко! Я рад, что мы пойдем вместе. Одному мне было бы страшно, но когда ты рядом, я ничего не боюсь.

Джессан вздохнул и покачал головой. Увы, он не испытывал столь же радостных чувств, как его друг; наоборот, он был глубоко разочарован. Он взглянул на солнце, которое уже успело пройти высшую точку на небе и теперь постепенно клонилось к западу.

— Мне надо идти и проститься с дядей. Он скоро уходит. Иди к рыцарю, там с тобой и встретимся.

Джессан повернулся и ушел.

— Сегодня наверняка был самый отвратительный день в моей жизни, — пробормотал он, говоря сам с собой. — Как хорошо, что он скоро кончится.

Мысль о том, что все худшее сегодня уже произошло, принесла Джессану некоторое утешение. Вряд с ним может стрястись еще какая-нибудь беда.

Джессан успел отойти совсем немного, когда услышал за собой топот маленьких ног и голос Башэ, окликавший его. Он повернулся. Башэ стремительно несся к нему.

— Джессан, как хорошо, что я тебя догнал. Я забыл рассказать тебе замечательную новость, — выпалил Башэ, вспотев от радостного возбуждения. — Бабушка решила пойти вместе с нами.

ГЛАВА 11

Рейвенстрайк был готов отправиться в путь. Жители селения собрались, чтобы проводить его, а также дворфа. Дворф стоял, держа поводья лошади. Он слегка поглаживал животное по носу и при этом что-то негромко говорил. Густав отдал Рейвену свою лошадь. Поначалу воин не хотел принимать столь щедрый подарок, однако рыцарь вполне справедливо заметил, что ему самому больше не сидеть в седле. Знал Густав и другое: если оставить лошадь в деревне, практичные тревинисы запрягут ее в плуг. Уж пусть лучше боевой благородный конь окончит свои дни на поле боя.

Рейвен стоял, переговариваясь со старейшинами, которые не скрывали своего восхищения лошадью. К седлу сзади был прикреплен аккуратный парусиновый сверток. В седельных сумках лежали одежда Рейвена и запас пищи. Сейчас на воине были длинные кожаные штаны с бахромой и кожаная рубаха. Он надел все свои трофеи.

При появлении Джессана круг собравшихся расступился, пропуская юношу внутрь.

— Ну вот мы и расстаемся, племянник, — сказал Рейвен, с улыбкой поворачиваясь к нему. Он опустил руку на плечо Джессана. — Да пребудут боги с тобой в твоем путешествии, Джессан.

— Мне очень понадобится их присутствие, — невесело отозвался юноша. — Бабушка решила пойти вместе с нами.

Рейвен сразу же представил себе двоих самоуверенных юнцов, совершающих первое в жизни серьезное путешествие под опекой Пеквейской Бабушки. Уголки его губ изогнулись. Однако, видя опечаленное лицо племянника и ощущая его подавленность, Рейвен поспешно погасил улыбку.

— В таком случае, Джессан, на тебя ложится большая ответственность, — серьезным тоном произнес Рейвен. — Мы оказываем тебе особое доверие, поручая Бабушку твоим заботам.

Старейшины о чем-то тихо переговаривались и одобрительно кивали.

— Надеюсь, ты будешь достоин этого доверия и я смогу тобой гордиться, — добавил Рейвен.

Джессан вскинул голову. Лицо его просветлело. Он вернул уважение Рейвена!

— Я обещаю, дядя.

Рейвен обнял и поцеловал племянника. Потом он по очереди обнял всех старейшин и обменялся с ними ритуальными поцелуями. Завершив процедуру прощания, Рейвен сел на лошадь и уже тронул поводья, когда неожиданно, проталкиваясь сквозь толпу, перед ним появилась Ранесса.

— Так негоже, Рейвен, — резко и недовольно произнесла она. — Уезжаешь, даже не поцеловав на прощание свою сестру?

Рейвен сверху угрюмо глядел на Ранессу. Он успел переговорить со старейшинами, попросив их присматривать за Ранессой. Воин искренне надеялся, что сумеет незаметно для нее покинуть селение.

Ранесса пристально смотрела на брата сквозь нечесаные пряди черных волос. Рейвен медленно слез с лошади и приблизился к сестре. Он собирался не подходить к ней вплотную, а лишь торопливо поцеловать в грязную щеку. Но Ранесса, вцепившись ногтями в рукава его рубахи, притянула брата к себе.

— Ты увозишь из деревни проклятие, — дрожащим от волнения, грубым голосом сказала она. — Ты делаешь доброе дело, брат. Не тревожься. Ты спасешь людей, но сам пропадешь. Пропадешь, — повторила она.

Рейвен понимал, что Ранесса безумна и, похоже, ее безумие с каждым днем становится все сильнее. И все же от ее пугающих слов мороз пробрал его по коже. Рейвен попробовал вырваться из объятий сестры, но та не отпускала его, упершись подбородком в его широкую грудь. Он с удивлением заметил, как по ее грязному лицу текут слезы.

— Ты был добр ко мне, — почти шепотом сказала она. — Добрее, чем я заслуживала. Я была для тебя сущей пыткой. — Ранесса подняла мокрое от слез лицо, блеснув темными, неистово горящими глазами. — Если это хоть как-то утешит тебя, знай, что никому не бывает со мною хуже, чем мне самой.

Она поцеловала брата, и ее поцелуй больше напоминал удар. Он был быстрым и резким, отчего у Рейвена заныла челюсть. Больше Ранесса не произнесла ни слова. Повернувшись, она двинулась прочь. Собравшиеся поспешно расступались, иначе Ранесса прошла бы прямо по ним, подмяв босыми ногами.

Ошеломленный и взбудораженный, Рейвен глядел ей вслед, потирая челюсть. На следующий день он обнаружил на месте сестринского поцелуя здоровенную царапину.

Всем собравшимся было не по себе. Каждый понимал, что своим появлением Ранесса испортила Рейвену торжественные проводы. Рейвен решил ехать немедленно, пока Ранессе не взбрело в голову вернуться. Он вскочил на лошадь, еще раз помахал рукой собравшимся и поскакал на юг, в направлении Дункара. Соплеменники выкрикивали ему вслед свои добрые пожелания, пока он не скрылся из виду. Проводив Рейвена, они приступили к нелегкому делу — поискам новой пещеры для хранения запасов провизии и прочих вещей, составлявших благосостояние деревни.

Старейшины направились к дому врачевания, дабы проводить в путь еще одного человека, которому предстояло долгое путешествие в мир неведомого. И его путешествие будет совсем не похоже на путешествие Рейвена. Во всяком случае, так думали старейшины.

* * *

Густав заметно слабел. Каждый вздох давался ему ценой неимоверных усилий, каждый вздох был яростной битвой с его давнишним и хорошо знакомым врагом. Густав не роптал. Смерть была врагом, которому он мог проиграть с честью. Жаль, что он сейчас не в силах был переломить свой меч, опуститься на одно колено и объявить себя побежденным, хотя и не покоренным. Но Густаву еще предстояло подвести окончательный итог своим делам в этом мире. Ему нужно было передать другим то, чему он посвятил свою жизнь, наполнив ее поисками и поклявшись защищать тех, кто в этом нуждался. Теперь зримый итог его жизненных поисков он должен будет вручить заботам двоих юношей и Бабушки.

— Моя жизнь приближается к концу, а я никогда не уходила дальше берега реки, — сказала Бабушка после того, как сообщила Густаву о своем ошеломляющем решении. — Я ни разу не видела живого эльфа. Я бы и дворфа не увидела, но Башэ с Джессаном привели одного прямо сюда. Думаю, поймать эльфа было бы куда труднее.

— Но здесь у тебя есть определенные удобства, — осторожно возразил Густав.

Мог ли он отговаривать ее от путешествия в столь почтенном возрасте, когда его самого занесло так далеко от родного дома? И все же он сказал:

— Путешествие будет долгим и тяжелым.

— О каких удобствах ты говоришь? — недовольно усмехнулась Бабушка. — Из-за ломоты в костях я не могу по ночам спать. Так какая разница, где мучиться от бессонницы — в своем душном шатре или на дороге? Пища потеряла для меня всякий вкус, и мне уже все равно, что есть.

— После смерти моему телу предстоит лежать в чужом краю, — сказал Густав. — Меня это не тревожит. Детей у меня нет, и на родине некому было бы ухаживать за моей могилой. Но у тебя, как мне рассказал Башэ, было много детей. Все они умерли и похоронены здесь, как и некоторые из твоих внуков. Разве ты не хочешь быть погребенной рядом с ними?

— Ни в коем случае, — недовольным тоном ответила Бабушка. — Все они принесли мне одни разочарования. В этом мире они всегда ждали, что я позабочусь о них. Уверена, они ждут не дождутся, чтобы я поскорее перешла в мир снов и продолжала заботиться о них там. Наверное, они уже выстроились в ряд с пустыми мисками в руках и высматривают, когда же я появлюсь и наполню эти миски едой. Нет уж, пусть голодают. Пусть дожидаются меня подольше. Может, хоть что-нибудь поймут.

Густав улыбнулся.

— Позови своего праправнука, — попросил он.

Башэ ждал на улице. Он вошел, двигаясь мягко и тихо, и опустился на колени перед умирающим.

— В этом мешке находится вещь, которую необходимо отдать госпоже Дамре. Ты должен будешь отдать эту вещь только ей и больше никому.

Густав еле-еле приподнял мешок. Его ослабевшим рукам мешок показался отлитым из железа. Башэ осторожно взял у него мешок.

— Я понимаю, господин, — сказал пеквей.

— Можешь открыть мешок, — предложил Густав.

Башэ сунул голову внутрь мешка.

— Там кольцо, — сказал он, вытаскивая серебряное кольцо, украшенное пурпурным камнем.

— Да, кольцо, — подтвердил Густав. — Отдай его госпоже Дамре. Скажи ей, что внутри мешка находится самый драгоценный из всех драгоценных камней мира и что ты передаешь его от имени Густава, который искал этот камень всю свою жизнь. Теперь я передаю его ей. Она знает, как распорядиться его дальнейшей судьбой.

Башэ недоверчиво взглянул на Бабушку.

— Камень в этом кольце — всего-навсего аметист, — громко прошептал он.

— Возможно, у эльфов он ценится наравне с бирюзой, — ответила Бабушка.

— Конечно, — согласился Башэ, вспомнив жадно блеснувшие глаза эльфа, повстречавшегося им в Диком Городе. — Тогда есть смысл отправлять нас ради этого камня в такую даль.

— Важно, чтобы госпожа Дамра получила не только это кольцо, но и сам мешок, — поспешно добавил Густав, вкладывая в слова последние силы. — Когда-то она отдала его мне. Мешок наделен магическими свойствами и стоит очень дорого.

— Магический! — с благоговейным восторгом воскликнул Башэ. — А какие у него свойства?

— Госпожа Дамра вам покажет, — сказал Густав. — У меня на это уже не хватает сил. Но никому не рассказывайте о его магических свойствах. Обещайте мне это. Если вы вдруг проговоритесь, есть опасность, что мешок у вас украдут, а этого ни в коем случае нельзя допустить.

— Да, мой господин, — сказал Башэ, у которого восторг сменился некоторым испугом.

Хорошо, доля страха здесь не помешает, подумал Густав. Он не собирался пугать юношу, но надеялся, что таким образом сумеет объяснить ему всю важность порученной миссии. Густав не сомневался, что их путешествие будет спокойным и пройдет без приключений. С этой целью он отдал Вольфраму шкатулку, в которой первоначально находился Камень Владычества. Если глаза, преследовавшие его во сне, действительно искали камень, магическая сила, еще сохранявшаяся в шкатулке, наверняка их привлечет. Сам же Камень, надежно спрятанный в магическом кармане времени, будет очень трудно отыскать. Учитывая, что злосчастные доспехи врикиля Рейвен повез на юг, в Дункар, а шкатулка отправится на восток, погоня, возможно, собьется с пути, и юноши вместе с Бабушкой благополучно доберутся до земли эльфов.

Простившись с дядей, Джессан, как и обещал, пришел в дом врачевания. Башэ показал ему мешок и передал распоряжения рыцаря. Сам он при этом постоянно следил за Густавом, улавливая каждое его движение.

Густав жестом подозвал к себе молодого тревиниса.

В присутствии близкой смерти лицо Джессана стало сосредоточенным и серьезным. Он опустился на колени возле постели Густава.

— А теперь слушай, как вам добраться до земель эльфов, — сказал Густав, голос которого превратился в шепот.

Ему приходилось то и дело замолкать, чтобы втянуть в себя воздух. Действия, которые раньше он производил не задумываясь, сейчас требовали напряжения воли и болезненных усилий.

— По Большой Голубой реке вы доплывете до Редешского моря. По морю доберетесь до города Мианмина, расположенного на юге государства, которое называется Ниморея. Когда окажетесь в Мианмине, разыщите там улицу Воздушных Змеев. На этой улице спросите человека по имени Арим. Скажете ему, что вы прибыли от моего имени и что я просил его ради нашей давней дружбы помочь вам добраться до дома госпожи Дамры.

— Да, мой господин, — сказал Джессан. — Внутреннее Редешское море, город Мианмин, улица Воздушных Змеев, человек по имени Арим. Если мы не сумеем его найти, то сами отыщем вашу госпожу, даже если для этого нам придется перевернуть вверх тормашками все государство эльфов.

Густав тяжело проглотил слюну и закрыл глаза. Сил пошевелить головой у него уже не было. Когда он вновь заговорил, Джессану пришлось наклониться почти к самым его губам.

— Ты… человек. Государство Тромек не допустит тебя в свои пределы… без сопровождающих. Ниморейцам они… доверяют.

Голос Густава оборвался, но глаза продолжали внимательно глядеть на Джессана. Юноша, чуть помешкав, кивнул.

— Понимаю, мой господин. Одних нас не допустят в пределы земли эльфов, но этот нимореец Арим сможет добыть нам разрешение и отправиться вместе с нами.

Густава удовлетворил ответ, но еще больше его радовала мелькнувшая сразу же мысль: он завершил дело своей жизни. Ноша более не лежала на его плечах. Он передал ее. Он сделал все возможное, чтобы Камень Владычества в целости и сохранности вернулся к людям. Теперь можно оставить жизнь в этом теле и протянуть руки навстречу Аделе.

Густав закрыл глаза. Он стоял на песчаной полосе, серебрящейся под лучами яркого солнца. У ног плескалось широкое, живое, дышащее и движущееся море. Волны устремлялись к его ногам, подвигаясь все ближе. Над головой кружили чайки, сражаясь с ветром. По песку прыгали какие-то птички с коричневым оперением и плотно прижатыми крылышками. Всякий раз, когда волна подбиралась к ним, они проворно отскакивали прочь.

Волна накрыла ступни Густава. Отхлынув, она унесла часть песка из-под его ног. Каждая волна постепенно размывала песок под его ногами.

Он стоял на берегу и ждал, когда Адела придет за ним и поведет его по бурным волнам в тихую гавань.

* * *

Старейшины селения встали вокруг постели умирающего рыцаря. Они надели свои лучшие одежды и украсили себя всеми трофеями. Они говорили по очереди, начиная с самого старшего, и каждый рассказывал историю об одном из некогда живших доблестных воинов, призывая дух этого воина явиться в дом врачевания. Старейшины рассказали про Одинокого Волка, который оставался на поле битвы вместе с раненым товарищем, продолжая сражаться, и предпочел погибнуть под натиском превосходящих сил противника, но не бросил своего соратника умирать в одиночку. Они рассказали про Серебряный Лук, который пускал одну стрелу за другой в глаза бесчинствующему великану, преграждая тому путь, когда все остальные воины в страхе бежали. И много еще славных историй звучало вокруг смертного одра Густава, пока весь дом врачевания не наполнился духами погибших героев.

В самый разгар истории о храбром воине по прозвищу Пивной Бочонок полог двери резко распахнулся. На пороге стояла Ранесса.

Вместо одежды она была плотно закутана в свое одеяло. Ноги оставались босыми. Скорее всего, Ранесса навернула одеяло прямо на голое тело.

Старейшина умолк на полуслове. Он гневно посмотрел на возмутительницу спокойствия. Ранесса не имела права здесь находиться. Ее появление было оскорблением для старейшин и для умирающего рыцаря. Один из старейшин встал и взял ее за руку.

Она резко вырвалась.

— Не трогай меня, Седобородый, — холодно потребовала она. — Я здесь не останусь. Я пришла взглянуть на него и сразу уйду.

Ранесса сделала несколько шагов, пока не оказалась рядом с умирающим рыцарем. В течение десяти ударов сердца она пристально смотрела на Густава, после чего повернулась и исчезла столь же внезапно, как и появилась.

Старейшины переглянулись, покачали головами, удивленно подняли брови, а затем рассказчик закончил прерванную историю про Пивной Бочонок.

Наверное, рыцарь даже не заметил вторжения Ранессы. Вряд ли он слышал и рассказы о славных героях прошлого. Всем казалось, что он тихо движется навстречу смерти, когда неожиданно его глаза широко раскрылись. Он испустил хриплый крик, свидетельствующий о нестерпимой боли. По его телу пробежали судороги.

— Зло ищет его, чтобы утащить в Пустоту, — объявила Бабушка.

Старейшины спокойно следили за умирающим. Бабушка велела им готовиться к битве. Ведь ради этого они и пришли сюда и ради этого вызвали духов умерших. Целые полки погибших тревинисских героев окружали сейчас Густава, сражаясь с Пустотой за его душу.

Битва была тяжелой, но недолгой. Рыцарь громко и протяжно застонал, отчего всех пробрала дрожь. Потом его тело выпрямилось. С лица сошла гримаса боли и страданий. Густав открыл глаза, затем поднял руки.

— Адела, — произнес он последнее в своей земной жизни слово.

Бабушка закрыла ему глаза, которые уже не видели света этого мира.

— Свершилось, — произнесла она и с удовлетворением добавила: — Мы победили.

Ночью, при свете звезд, шестеро крепких воинов отнесли тело Густава туда, где тревинисы предавали своих умерших земле. Его похоронили рядом с другими воинами — честь, которую тревинисы редко оказывали чужестранцам.

На следующий день жители селения прощались с путешественниками. Тревинисам было несвойственно плакать, печалиться и стенать о невозможном. Когда Джессан проснулся на рассвете, готовясь покинуть родное селение, он был в превосходном настроении и жаждал поскорее оказаться в незнакомых местах и насмотреться на все тамошние особенности. Он отправлялся налегке, беря с собой лишь лук, изготовленный им под наблюдением Рейвена, стрелы с новыми железными наконечниками, немного пищи, бурдючок для воды и костяной нож.

Юноша навел порядок в хижине, аккуратно свернул все половики и одеяла и поставил у стены. Прежде чем присоединиться к Башэ и Бабушке, ему предстояло выполнить еще одно дело. Сжав зубы, он направился проститься со своей теткой. Джессан не сомневался, что услышит от нее какие-нибудь отвратительные слова вроде тех, которые она вчера сказала Рейвену. Можно представить, с каким дурным напутствием пришлось отправиться в Дункар его дяде. Идя к Ранессе, Джессан надеялся избежать прилюдного унижения, которое пришлось вчера вынести Рейвенстрайку.

— Тетя Ранесса, — позвал Джессан, встав у двери ее хижины.

Ответом ему было молчание.

Джессан немного подождал, и в его сердце затеплилась надежда. Он позвал еще раз, и вновь не услышал ответа. Откинув полог завесы и отчаянно надеясь, что не увидит ничего недостойного, Джессан просунул голову внутрь. Он чуть не задохнулся от гнилостного смрада, пахнувшего ему в лицо. Юноша быстро огляделся. Ранессы внутри не было. Трудно сказать, куда она ушла. Возможно, опять отправилась куда глаза глядят. Джессан поспешил удалиться. Он выполнил свой долг, и никто не сможет его упрекнуть.

Он условился встретиться с Башэ и бабушкой возле Священного Круга. Подойдя ближе, Джессан услыхал такие стоны и рыдания, что подумал, будто за ночь в селении еще кто-то умер. Добежав до Круга, Джессан обнаружил, что плач и стоны исходят от пеквеев, которые никак не могли пережить расставание с Бабушкой и умоляли ее не покидать селение.

Над толпой рыдающих и всхлипывающих пеквеев возвышалась седая Бабушкина голова. Джессану подумалось, что пеквеи готовы утопить Бабушку в своем горе и слезах. Старейшины тревинисов тоже пришли проститься с Бабушкой и недоуменно переглядывались при виде диковинного зрелища. Здесь же находился и Башэ. Он держался особняком и смущенно смотрел на соплеменников. Его смущение еще более возросло, когда он увидел Джессана. Джессан, в свою очередь, заметил Вольфрама, который наблюдал за происходящим и ухмылялся.

— Что происходит? — сердито спросил Джессан у друга, чувствуя, как кровь у него приливает к затылку и неприятно обжигает лицо. — Над нами все смеются.

— Мне самому неприятно, Джессан, — ответил Башэ, чье лицо было красным от стыда. — Но я не виноват. Бабушка говорила, что подобное может случиться, и мы постарались уйти незаметно, когда пеквеи еще спали. Но Бабушка не сумела идти бесшумно. Накануне она пришила к своей юбке несколько серебряных колокольчиков.

Джессан молча выругался.

— Вытащи ее из этого безумства! — негромко велел он и искоса посмотрел в сторону старейшин. — И давайте трогаться в путь!

Башэ растворился среди пеквеев. В какой-то момент он исчез из виду, затем вынырнул рядом с Бабушкой.

— Бабушка, Джессан уже здесь, — сказал он. — Нам пора уходить.

При этих словах пеквеи заплакали и застонали так, что у Джессана волосы на голове стали дыбом.

— Тихо! — крикнула Бабушка, и стоны стихли до негромкого хныканья. — Я еще не умерла, хотя лучше бы мне умереть, чем выслушивать мяуканье стаи обезумевших котов. Палеа, отныне я оставляю это глупое стадо твоим заботам.

Вид у Бабушки был очень сердитым, однако она позволила каждому из пеквеев поцеловать ее в щеку, приложиться к руке или притронуться к ее звенящей и гремящей юбке. Когда же ей наконец удалось выбраться из толпы, обе щеки у нее были ярко-красными, а седые волосы, всегда опрятно уложенные, растрепались во все стороны и почти скрыли лицо.

— Расходитесь, — велела она пеквеям, взмахнув полой своей юбки, словно разгоняла докучливых кур.

Палеа на прощанье торопливо поцеловала Башэ. Ребенок, которого она держала на руках, тоже поцеловал Башэ и назвал его отцом. Однако в этом не было ничего странного: пеквеи всегда обращались так к старшим по возрасту. Наконец толпа пеквеев со вздохами и причитаниями удалилась, и стало тихо.

Прощание тревинисов, к великой радости Джессана, было кратким. Они сказали, что будут ждать его возвращения с многочисленными трофеями и взрослым именем. Сказанное вовсе не означало, что Джессан непременно должен пройти через сражения и убить врагов. Другие народы в подобных случаях желают путешественнику счастливого и безопасного пути, но у тревинисов были свои обычаи.

Джессан с благодарностью принял эти пожелания и тоже, как того требовали обычаи, попросил позволения взять одну из общих лодок. Позволение было получено, и на этом прощание с Джессаном завершилось. Взгляды старейшин обратились к дворфу, который собирался дойти с путешественниками до Голубенькой речки, где их пути расходились.

— Не желайте мне трофеев, — сказал Вольфрам. — Пусть все они достанутся молодым. Все, чего я хочу, — это быстрого окончания моего пути, ибо в конце меня ожидает достаточное вознаграждение.

Эти слова озадачили старейшин. По их мнению, дворф сам отгонял от себя удачу, поскольку хвастаться наградой, которую ты еще не получил, было самым верным способом рассердить богов и заставить их лишить тебя этой награды. Нахмурившись, старейшины быстро простились с Вольфрамом.

Вольфрам взвалил на плечи свой мешок, махнул на прощание собравшимся и тронулся вслед за остальными путешественниками. Впереди шагал Джессан. За ним шел Башэ, неся провизию и свернутое одеяло для Бабушки. Бабушка взяла в дорогу железный котелок, который повесила за ручку на рогульку своего внушительного посоха, вырезанного из дубовой ветки. В посох были вделаны агаты, напоминавшие глаза. Словно дозорные, эти черные глаза смотрели во все стороны. С посоха также свисало несколько небольших мешков, которые раскачивались в такт ходьбе. Замыкал процессию Вольфрам, растянутая лодыжка которого все еще давала о себе знать.

Жители селения стали расходиться, направляясь кто на поле, кто по иным делам. В это время послышался цокот копыт. Джессан поспешно обернулся. Вдруг его дядя передумал и вернулся за ним? Но вместо Рейвена он увидел Ранессу.

Ранесса ехала на дядиной лошади, облаченная в кожаные штаны и кожаную рубаху с бахромой. Джессан без труда узнал свою прежнюю одежду, из которой вырос. Седла на лошади не было. Ранесса об этом не подумала, а лошадь не смогла ей подсказать.

Странная женщина проехала мимо соплеменников, даже не взглянув на них. Настигнув путешественников, Ранесса остановила лошадь, с такой силой натянув поводья, что та недовольно заржала. Вольфрам даже вздрогнул, понимая, каково сейчас лошади.

— Я видела сон, — объявила Ранесса. — Мне было сказано, чтобы я отправилась вместе с тобой.

Джессан решил, что скорее привяжет тетку к дереву, чем позволит ей присоединиться к ним. Но тут он заметил, что Ранесса смотрит совсем не на него, а на дворфа.

— Поехали, дворф, — бросила она изумленному Вольфраму. — Садись позади меня. Пешком идти слишком долго, а нам надо спешить.

— Но… но я… я… — Вольфрам откашлялся и вновь обрел дар речи. — Ни в коем случае, — сердито возразил он и вдруг поднес руку к запястью. — Что? — ошеломленно произнес он. — Нет, — простонал Вольфрам. — Не просите меня об этом.

Несколько минут он стоял, склонив голову и погрузившись в глубокие раздумья.

— Что это с тобой? — сердито просила Ранесса. — Ты никак спятил?

— Я спятил? — повторил Вольфрам, широко раскрыв рот. — Я?

Дворф сверкнул глазами на Ранессу, потер запястье и снова затряс головой.

— Должно быть, я действительно спятил, соглашаясь на такое.

Один из старейшин схватил поводья.

— Мы не позволим тебе уехать, Ранесса. Твой брат поручил нам заботиться о тебе. Если мы отпустим тебя, то нарушим обещание, данное Рейвенстрайку.

— Да замолчи ты, старый болтун, — сердито ответила Ранесса.

На солнце сверкнула сталь меча.

— Отпусти поводья, или твоя рука будет болтаться на них отрубленной.

Ранесса не умела ни ездить на лошади, ни держать в руках оружие, но никто не сомневался, что она готова выполнить угрозу. Старейшина слегка кивнул в сторону Ранессы, и остальные тревинисы плотным кольцом обступили лошадь.

— Не подходите ко мне! Слышите? Предупреждаю! — закричала Ранесса.

Но крик криком, а ее охватил ужас: она находилась в состоянии зайца, пытавшегося ускользнуть от гончих. Страх передался и лошади. Той вовсе не нравилась ни всадница, ни люди, мешавшие ей двигаться. Лошадь выпучила глаза и оскалила зубы, готовая броситься на людей.

— Отпустите ее! — послышался голос Бабушки.

Бабушка стремительно проталкивалась сквозь собравшихся вокруг тревинисов, бросая на них сердитые взгляды.

— Почему сон Ранессы заслуживает меньшего уважения, чем сон кого-нибудь другого?

Бабушка обвела свирепым взглядом собравшихся.

— Будь на ее месте кто-то из вас, вы бы подчинились воле богов. Так?

Бабушка была права. Тревинисы, как и пеквеи, относились к снам с вниманием и уважением. Очень часто воин узнавал во сне свое взрослое имя.

— Сон велел Ранессе отправиться в путь, — продолжала Бабушка. — Удерживая ее, вы оспариваете волю богов.

— Пусть едет, — сказал старейшина, отступая назад. — Но дворф волен сам решать, поедет ли он с нею или отправится один.

— Это вы так думаете, — пробормотал себе под нос Вольфрам. — Пусть едет со мной, — произнес он вслух, угрюмо посмотрев на Ранессу. — Но учти, я не поеду у тебя за спиной, словно новорожденный младенец. И убери меч, пока не оттяпала себе титьки.

Подойдя к лошади, Вольфрам прижался к ее морде. Лошадь благодарно его лизнула. Вольфрам еще раз зло посмотрел на Ранессу и в ответ получил такой же злой взгляд. Эта молчаливая война за первенство продолжалась еще некоторое время, затем Ранесса опустила глаза. После нескольких неуклюжих попыток ей удалось засунуть меч в кожаные ножны. Недовольно сопя, она переместилась ближе к лошадиному хвосту, освободив место для дворфа.

Вольфрам извлек из лошадиной пасти мундштук и отбросил его прочь, потом отстегнул и выбросил поводья. Дворфы обладали способностью сливаться со своим конем в одно целое, заботясь друг о друге и относясь друг к другу с одинаковым уважением. Освободив таким образом лошадь, Вольфрам вскочил ей на спину.

— Упрись коленками ей в бока, — велел он Ранессе. — Если боишься упасть, держись за мою рубаху. Но учти: если свалишься, я из-за тебя останавливаться не стану.

Он мягко хлопнул пятками по бокам лошади, щелкнул языком, и умное животное двинулось к реке. Вольфрам чувствовал себя легко и уверенно. Ранесса ерзала взад-вперед, пытаясь следовать его наставлениям, и крепко держалась за одежду дворфа.

Джессан слышал, как по деревне, подобно свежему ветру, пронесся вздох облегчения.

— Хотел бы я знать, что скажет твой дядя, — произнес Башэ.

— Вряд ли он вообще что-нибудь скажет, — ответил, пожимая плечами, Джессан.

Юноша был прав. Боги объявили свою волю. О чем тут еще говорить?

Джессан увидел нескольких пеквеев, направлявшихся к ним. Они кричали, что в деревне кто-то сильно порезал палец и Бабушка должна вернуться и помочь бедняге. Однако Бабушка, когда ей было нужно, мастерски умела притворяться глухой. Схватив посох, она двинулась к реке.

— Идем, — сказал Джессан, и все трое покинули деревню.

Когда они проходили мимо кладбища, Джессан остановился.

— Покажи ему, — велел он Башэ.

Башэ повесил мешок Густава себе за плечи. Но мешок был столь большим для коротышки-пеквея, что при ходьбе ударял его по ногам. Джессан предложил взять мешок на свои плечи, однако Башэ отказался, напомнив, что рыцарь вручил мешок ему. Значит, он должен нести мешок сам и передать его в целости и сохранности вместе с содержимым в руки госпожи Дамры.

Башэ поднял мешок над головой.

— Видишь, я исполняю твою волю, — крикнул он.

По густой траве, что росла на кладбище, пробежала зеленая рябь. Листья на ореховых деревьях, окаймлявших последний приют тревинисов, зашелестели. Но то был просто ветер.

Что бы ни сулило им это путешествие, оно началось.

ГЛАВА 12

Когда умирающий Владыка Густав давал Рейвенстрайку мудрый совет — отвезти проклятые доспехи в Дункар и отдать в тамошний Храм Магов, ни он сам, ни тем более Рейвен и подумать не могли, что в исполнение этого замысла вмешается Пустота.

Верховного Мага из дункарского Храма Магов считали самым могущественным человеком в королевстве, обладавшим даже большей властью, нежели король Моросс. Король отличался глубокой набожностью. Однако его придворные утверждали, что Моросс просто рад переложить вину за свои беды на плечи богов. Он без конца повторял свое излюбленное утверждение: «Все в руках богов», тем самым снимая с себя всякую ответственность.

К счастью (хотя впоследствии это обернулось для Моросса большим несчастьем), Верховный Маг в местном Храме Магов был человеком сильным, мудрым и смышленым. Он с радостью помогал королю во всех важных делах. Верховный Маг Дункара вызывал благоговейный ужас у всех, кто его знал. Прямой, суровый, без тени улыбки на лице, он достиг своего высокого звания благодаря усердному труду и служению и не видел причины, почему бы и другим не следовать его примеру. От своих собратьев он требовал абсолютной преданности и безоговорочного послушания. Новички испытывали перед ним изрядный страх, маги уважали его, а народ относился к нему с глубочайшим почтением.

Эти качества вместе с высоким званием и влиянием, которое он оказывал на слабовольного и слабоумного короля Моросса, сделали Верховного Мага королевства Дункарги идеальной целью для врикилей.

И вот за год до описываемых событий Верховный Маг пал от руки врикиля по имени Шакур.

Шакур был самым старым и самым могущественным из всех врикилей. Для убийства он воспользовался кровавым ножом — особым ножом, сделанным из собственной кости. Но Шакуру была нужна не только жизнь Верховного Мага; ему требовалось похитить его душу. Шакур заменил свой телесный облик — жуткий разлагающийся труп — на облик Верховного Мага. В новом обличье Шакур получил невиданные доселе возможности, чтобы подготовить падение королевства Дункарга.

Однако победа над Верховным Магов далась Шакуру нелегко. Опасаясь его магических способностей, врикиль напал на мага во время сна. Верховный Маг умер без единого крика, однако его душа, оказавшись на краю Пустоты, отчаянно сопротивлялась, не желая падать в бездну вечного мрака. Душа Верховного Мага попыталась швырнуть в Пустоту самого Шакура. Пустота влекла врикиля и в то же время несказанно пугала его. Но за двести лет Шакур привык вести подобные сражения с душами и в конце концов одержал победу.

Первоначально Шакур собирался убить короля. Однако, приняв его облик, врикилю пришлось бы подражать его характеру, а Моросс менял свои мнения при каждом дуновении ветра. Зато Верховный Маг держался твердо, и именно он, находясь в тени трона, был настоящим правителем. Поняв это, Шакур решил расправиться с Верховным Магом. Решение оказалось верным. Приняв обличье мага, врикиль своими ядовитыми речами сумел нагнать на короля такого страху, что тот начал пугаться собственной тени.

В ту ночь, когда умирал Густав, Верховный Маг шел по затихшему Храму. Собратья мирно спали, не подозревая, какое зло ходит совсем рядом с ними. Малейший намек на это превратил бы их безмятежные сны в чудовищный кошмар.

Шакур вошел в свои покои, миновал принадлежавшую ему библиотеку, гостиную и солярий, открывая и снова запирая за собой двери. Дойдя до спальни, он и ее дверь запер на ключ. Шакур не боялся, что его могут потревожить. Лишь немногие относились к нему с симпатией, но даже они не рискнули бы заглянуть сюда для непринужденной ночной беседы. Однако Шакур никогда и ничего не оставлял на волю случая. Этой привычке он следовал и при жизни, и после смерти, став врикилем.

Теперь уж точно никто не мог его потревожить. Поэтому Шакур немало изумился, услышав донесшийся из темноты голос.

— Где тебя носило? — холодно спросил голос. — Я дожидаюсь тебя более трех часов, а ты знаешь, что я отнюдь не обладаю беспредельным терпением.

Шакур узнал голос, узнал его с такой же безошибочностью, с какой человек узнает биение собственного сердца. Правда, сердца у Шакура больше не было, но голос у него сохранился.

Шакур медленно повернулся, чтобы успеть привести свои мысли в порядок, прежде чем он окажется перед лицом говорившего.

— Мой повелитель, — смиренно произнес Шакур. — Я не знал о вашем появлении. Если бы вы предупредили меня…

— Ты бы полетел ко мне на крыльях любви, — докончил фразу Дагнарус. — Так, кажется, изъясняются поэты? Впрочем, в твоем случае это были бы крылья ненависти. Не правда ли, мой дорогой старый друг?

Шакур молчал, сдерживая не только слова, но и мысли. Дагнарус — Владыка Пустоты — был хозяином и создателем врикилей. Он носил при себе Кинжал врикиля — могущественное оружие магии Пустоты. Двести лет назад этим кинжалом Дагнарус оборвал жизнь Шакура, превратив его в живого мертвеца, каким он оставался и по сей день. Говоря по правде, Шакур не особо горевал, расставаясь со своей жизнью. Не было ни одного закона, который бы он не нарушил, начав длинную цепь преступлений с убийства собственной матери. Он добровольно отдал себя Пустоте, навсегда попав под власть Дагнаруса.

Дагнарус встал. На нем были черные доспехи Владыки Пустоты, являвшие собой полную противоположность благословенным доспехам других Владык. Вообще-то доспехи Дагнаруса тоже несли на себе благословение, но исходило оно не от богов, а от Пустоты. Черный металл защищал его, как кольчуга. Когда Дагнарусу требовалось, доспехи обволакивали его, словно вязкое, тягучее масло.

Он не носил шлема, способного испугать каждого, кто взглянул бы на ужасную, звероподобную маску. Дагнарусу незачем было прятать свое лицо. В отличие от врикиля, имевшего лишь облик живого человека, Дагнарус действительно был живым человеком. Давным-давно, когда он посвятил себя Пустоте, он был статным молодым человеком. Благодаря силе Пустоты таким он оставался и сейчас. У него были густые темно-рыжие волосы. Он отрастил их и носил косу, подражая моде воинов-эльфов. Его лицо было привлекательным, однако в его чертах проглядывало нечто распутное. Но когда Дагнарусу требовалось, он умел быть обаятельным.

Двести лет назад Дагнарус был принцем, сыном короля Виннингэльской империи. Он страстно мечтал стать королем, однако на престол взошел его старший брат Хельмос. В детстве Дагнарус участвовал в церемонии разделения Камня Владычества — дара богов, полученного его отцом, королем Тамаросом. Вручив Тамаросу Камень, боги предупредили короля, что он недостаточно правильно понимает назначение этого дара. И все же Тамарос решил разделить Камень в надежде установить мир между враждующими расами людей, эльфов, дворфов и орков. Он разделил Камень на четыре части, и шаг доброй воли привел к трагическим последствиям. Десятилетний Дагнарус заглянул в центр Камня и увидел там Пустоту, а в Пустоте — возможность приобрести власть, которой он всегда страстно жаждал.

Каждая раса получила четвертую часть Камня, дабы у всех рас появилась возможность создавать могущественных магических рыцарей, называемых Владыками. Стремясь обрести такую же силу, какую имели Владыки, Дагнарус попытался стать одним из них. Но боги отвергли его притязания, и тогда он воззвал к Пустоте. Дагнарус получил желанную власть, но заплатил за нее страшную цену. В это же время с помощью друга детства принц сумел получить Кинжал врикиля, позволивший ему создавать живых мертвецов.

Став Владыкой Пустоты, Дагнарус объявил своему брату войну. Его армия ударила по Старому Виннингэлю с двух сторон, сломив сопротивление защитников столицы. В самый разгар битвы Дагнарус отправился разыскивать брата и нашел его в Храме Магов, в особом помещении, именуемом Порталом Богов. Дагнарус потребовал, чтобы Хельмос отдал Камень Владычества ему и отрекся от короны. Король отказался. Тогда Дагнарус убил брата и завладел Камнем. Но едва он коснулся Камня, вихрь Пустоты, созданный Дагнарусом, столкнулся с магическими силами богов. Чудовищный взрыв разрушил все Порталы и почти полностью уничтожил некогда богатый и процветающий город Виннингэль.

Но Дагнарус не погиб. Пустота перенесла его в безопасное место, сохранив ему жизнь за счет жизней других людей, которыми он завладел благодаря Кинжалу врикиля. Дагнарус был тяжело ранен, однако он остался жив. Рука его сжимала вожделенный Камень Владычества. Либо по чистой случайности, либо по велению богов неподалеку от того места, куда взрывом вынесло Дагнаруса, образовался новый Портал. Тогда никто не знал (да и сейчас немногие об этом знают), что тот Портал выводил в совершенно неизведанную часть мира, о существовании которой расы, населявшие Лерем, даже не подозревали.

Первым путешественником через новый Портал оказалось существо, называемое бааком. Баак был совсем юн и потому особой смышленостью не отличался. Заблудившийся и голодный, баак бродил по незнакомому миру в поисках пищи. Надо сказать, что магия привлекала бааков так же, как цветущие растения привлекают пчел. Баак почуял магию Камня Владычества и пошел в том направлении. Баак был громадным и сильным, Дагнарус — слабым и раненым. Он делал все, чтобы защитить Камень от баака, но силы были неравны. Забрав Камень, странное существо удалилось. Дагнарус был в отчаянии. В тот момент он был как никогда близок к смерти.

Но Пустота вновь не позволила ему умереть. Благодаря силе тех, чью жизнь он оборвал Кинжалом врикиля, Дагнарус сумел дотащить свое искалеченное тело до Портала, откуда появился баак. Здесь его разыскала откликнувшаяся на его призыв Вэлура — в прошлом возлюбленная Дагнаруса, ставшая затем врикилем. Вместе с нею сюда добрались Шакур и другие врикили. Дагнарус отправил их обратно с единственным приказом — найти Камень Владычества.

Пока врикили искали Камень, Дагнарус прятался внутри Портала, залечивая раны. Наконец ему удалось полностью вернуть себе здоровье и прежнюю силу. С тех пор Дагнарус принялся осуществлять свой замысел, направленный на восстановление былой власти. Однако он никогда не забывал о своей главной цели — цели всей его жизни.

Дагнарус почти двести лет искал Камень Владычества, и теперь, накануне величайшей войны, целью которой было завоевание всего Лерема, Камень Владычества вдруг появился. Радости Дагнаруса не было границ.

— Я сумею победить самих богов, — заявил он, услышав о появлении Камня. — А смертные пусть и не дерзают выступать против меня.

Однако боги, похоже, так не считали, а что касается смертных, победа над ними далеко не всегда была легкой.

— Для вас было очень рискованно появляться здесь, мой повелитель, — начал Шакур.

— Чепуха, — нетерпеливо перебил его Дагнарус, меривший шагами спальню Верховного Мага. — Доспехи скрывают меня. Я становлюсь подобным темноте и двигаюсь вместе с темнотой. Если бы сейчас кто-нибудь сюда вошел, он бы увидел меня только в том случае, если бы я сам этого захотел.

— Я о другом, мой повелитель, — возразил Шакур. — Я имел в виду, что для вас было рискованно оставлять вашу армию в столь ответственный момент. Вы ведь сами говорили, что сомневаетесь в этих диких таанских воинах, поскольку они непредсказуемы. Кто знает, чего от них можно ждать в ваше отсутствие?

— Не забывай, Шакур, что я — их божество. Тааны боятся меня как своего истинного бога. Стоит мне только приказать, и они бросятся вниз с вершины горы Са-Гра. К тому же я не собираюсь долго отсутствовать. Мне нужно было только кое-что выяснить. Есть какие-нибудь вести от Ланы?

— Нет, мой повелитель, — ответил Шакур. — Я ничего о ней не знаю. Вы же понимаете, что это невозможно. Как я могу узнать что-нибудь, о чем не слышали вы?

Созданные Дагнарусом, Владыкой Пустоты, врикили были вынуждены служить своему хозяину и повелителю. У них не было собственной воли, они делали только то, что позволял им Дагнарус. Мысленно они всегда были связаны с ним. Но врикили поддерживали связь и друг с другом — через костяные ножи.

Дагнарус стиснул пальцы в кулак.

— Говори, что тебе известно? — потребовал он.

— Мой повелитель, вы знаете все, о чем знаю я.

— Говори!

Шакур предпочитал не пререкаться с Дагнарусом.

— Лана сообщила мне, что Камень Владычества находится у одного из Владык, благословенных богами. Эта весть обеспокоила меня, мой повелитель, о чем вы уже знаете. Я рассказал вам о своих опасениях по поводу могущества этих рыцарей.

— Помню, рассказывал, — отмахнулся Дагнарус.

Однако Шакур вовсе не хотел прекращать на этом разговор. Он не хотел, чтобы Дагнарус свалил вину на него.

— Если вы помните, мой повелитель, я предложил отправиться на помощь Лане, чтобы мы вместе смогли добыть Камень. Вы не позволили, сказав, что я нужен здесь.

— Ты действительно нужен здесь, Шакур, — сказал Дагнарус. — В эти судьбоносные времена, когда множатся слухи о войне на западе, отсутствие Верховного Мага выглядело бы более чем странно. Люди бы начали строить разные догадки. Тебе нужно было остаться здесь, чтобы успокаивать Моросса и, когда требуется, нагонять на него страху.

Шакур почтительно поклонился.

— Я предлагал других врикилей.

— Они рассеяны по всему континенту, — раздраженно прервал его Дагнарус — Одни плетут сети среди орков, другие скачут по степям вместе с дворфами. Госпожа Вэлура находится в землях эльфов. И все они ищут остальные части Камня. Что до того владыки, который обнаружил часть Камня, принадлежащую людям, то он стар, дряхл и наполовину безумен. Оказавшись в чужих краях, без связей со своими, он должен был стать легкой добычей для Ланы.

— Лана ранила этого Владыку кровавым ножом, но и он нанес ей серьезную рану и сумел скрыться. — Шакур покачал головой. — Все мысли Ланы были полны ненависти и жажды мщения. Она просто помешалась. Она позабыла о главной цели. Ее единственной мыслью было настичь рыцаря, столь унизившего ее.

— Сейчас ты вполне мог бы отправиться на поиски Ланы, — заявил Дагнарус — Моя армия на подходе к Дункару. Теперь здесь обойдутся и без тебя.

— Мой повелитель, такое никак невозможно! — воскликнул Шакур. Разговаривая с Дагнарусом, он все время предчувствовал, что тот свалит всю вину на него. — Я не представляю, где ее искать. Мне остается лишь ждать, пока она снова кого-нибудь убьет кровавым ножом. По моим расчетам, ей вскоре должна понадобиться очередная душа для восстановления сил, и тогда я смогу наладить с ней связь. А пока я уже несколько дней ничего не ощущаю.

— Я тоже полностью потерял с нею связь, — сказал Дагнарус. — Что могло с ней случиться? Что случилось с Камнем? Шакур, я должен это знать! Ведь часть Камня, принадлежавшая людям, наконец-то нашлась, причем накануне битвы. Если бы Камень не пожелал мне открыться, зачем тогда вся эта цепь событий? Мне нужно, чтобы ты отправился на поиски Ланы. Ты должен найти и ее, и Камень.

— Вы же прекрасно понимаете, что мы лишь зря потратим время на поиски, — ответил Шакур. — И вам отлично известно, что случилось с нею. Владыка уничтожил ее, а Камень вновь ускользнул от вас.

— Нет!

Шакур почувствовал, как это «нет» пронзило его, словно кинжалом. Казалось, гнев Владыки Пустоты заставил вздрогнуть землю у него под ногами. Маги и послушники, спавшие в своих кельях, тоже ощутили неясную тревогу и беспокойно заворочались в своих постелях.

— Мой повелитель, — нерешительно произнес Шакур, — а не лучше ли вам сосредоточить свои усилия на военных действиях и не отвлекаться на поиски Камня Владычества? Мы уже потеряли одного врикиля, но что приобрели взамен? Что вы рассчитываете получить? Чтобы стать самым могущественным человеком во всем Лереме, вам не нужен Камень. У вас есть Кинжал врикиля, к чему вам еще и возможность создавать Владык? Поиски Камня уже принесли всем нам немало бед. Мне думается, мой повелитель, пора перестать за ним гоняться. Ваши армии завоюют для вас весь мир. И Камень вам вовсе не нужен.

— Нет, Шакур, он мне очень нужен, — ответил Дагнарус.

Он замолчал. Молчание было столь долгим, что Шакуру показалось, будто его господин удалился, и он был немало удивлен, вновь услышав голос Дагнаруса:

— Я хочу рассказать тебе то, о чем никогда не рассказывал ни тебе, ни вообще кому-либо.

Шакур знал, что Дагнарус лжет. Он рассказывал об этом Вэлуре. Он всегда все рассказывает Вэлуре. Однако Шакур промолчал, предпочитая не упоминать об этом.

— Но теперь я расскажу об этом тебе, Шакур, — продолжал Дагнарус, — потому что ты — мой ближайший соратник и потому что для тебя настало время узнать о моих истинных замыслах и моей главной цели. Когда мы вернулись из земли таанов, когда я вышел из Портала и вновь оказался на родной земле, я в одиночку предпринял некое путешествие. Припоминаешь, Шакур?

— Да, мой повелитель. Помню, я еще возражал против того, чтобы вы ехали без спутников. Я считал это опасным.

— Чего мне было опасаться? — надменно спросил Дагнарус — В то путешествие я непременно должен был отправиться один. И как ты думаешь, куда я поехал?

— Понятия не имею, мой повелитель.

— Я отправился к развалинам города, который нынче называют Старым Виннингэлем.

Шакуру было нечего сказать. Он испытывал двойственное чувство: он был изумлен и в то же время ничуть не удивился. Он часто слышал, что преступника тянет на место преступления.

— Я поехал туда на поиски Камня Владычества. Казалось бы, глупо искать его среди руин, но не спеши с выводами. Как помнишь, Камень у меня отнял баак. Потом я узнал, что в окрестностях Старого Виннингэля было замечено немало бааков. Их притягивала магия, которая еще сохранялась в развалинах этого проклятого места. А оно действительно проклятое, Шакур. Никто не назовет меня трусом, и сотни сражений лишь подтверждали мою смелость. К тому же на мне были доспехи Пустоты, и оружием мне служила магия Пустоты. И тем не менее, скажу тебе, бывали моменты, когда я испытывал страх и подумывал, что, быть может, зашел слишком далеко. Но сейчас не время вспоминать о моих приключениях. Главное, я не нашел там ни малейших следов Камня Владычества. Тогда я понял, что его там нет и быть не может и мне пора уезжать. Однако я надеялся найти хоть какие-то намеки, хоть какой-то след Камня. Не без труда, преодолевая завалы и сопротивление магической силы, я добрался до самого центра того, что осталось от Храма Магов. До меня эти развалины не посещал никто. Говорю это с уверенностью, ибо никто просто не вынес бы такого путешествия. Я стоял среди хаоса каменных глыб и спрашивал себя: зачем я пришел сюда? Уж здесь я точно ничего не найду. Я уже собирался уходить, когда мой сапог наступил на что-то круглое. Я наклонился и увидел череп. Кожа давным-давно истлела, но по клочкам одежды я узнал, кто это. То был Гарет, мой мальчик для наказаний. Я стоял, глядя на его скелет. Воспоминания о той ужасной ночи нахлынули на меня с такой силой, что мне показалось, будто все это повторяется снова. Потом, когда образы начали бледнеть, я услышал голос, произнесший: «Мой принц». Я узнал этот голос. Он принадлежал Гарету.

— Это был просто сон наяву, мой повелитель, — сказал Шакур, которому не понравился ход повествования Дагнаруса. — Вы вспомнили про него, и вам почудилось, что вы слышите его голос.

— Поначалу я тоже так подумал, — признался Дагнарус. — И искренне, всем сердцем, надеялся, что все это мне почудилось. Мне не стыдно признаваться тебе в этом, Шакур, но когда я услышал голос, доносящийся из могилы, у меня кровь застыла в жилах. Я не привык оглядываться назад и сожалеть о прошлом. Что было, то было. Сильный человек всегда смотрит вперед. И все-таки иногда я, сам того не желая, оглядываюсь, — и когда я это делаю, то вижу упрек в глазах Гарета. Я вижу кровь на стене, вижу, как уходит из него жизнь. Из всех, кого я знал, он один был искренен со мной и верен мне. Он заслуживал лучшей участи.

— Он оказался предателем, мой повелитель, — резко возразил Шакур. — Предателем, трусом и обманщиком. Что он заслуживал — так это наказания от ваших рук, которое и понес.

— Ты так считаешь? Может, ты и прав. — Чувствовалось, Дагнарусу надоело предаваться размышлениям. — Главное не в этом, Шакур. Быть может, мне вовсе не почудился его голос. В развалинах Храма Магов мне явился дух Гарета.

— И что же его дух вам сказал, мой повелитель?

— Нечто очень интересное, так что можешь поберечь свой сарказм для других случаев. Я спросил его, почему он по-прежнему остается в этом мире, а не ушел в мир иной, дабы насладиться заслуженным покоем. Он ответил: «Мой дух настолько прочно связан с вашим, что не может уйти до тех пор, пока ваш дух не освободится от Пустоты или не будет поглощен ею». — «Тебе известно, что произошло в мире после твоей гибели?» — спросил я его. «Да, мой принц». — «А знаешь ли ты, где я смогу найти ту часть Камня Владычества, что некогда принадлежала людям?» — «Этого я не знаю, мой принц. Моих способностей не хватает, чтобы отыскать его. Честно говоря, я думаю, что боги скрывают это от меня. Однако у меня есть сведения, которые могут оказаться вам полезными». — «Ты был верным другом, Гарет, и сейчас остаешься таким же. И что же ты узнал?» — «Все думают, что Портал Богов разрушился, подобно остальным Порталам. Но это не так. Портал Богов уцелел».

И тогда, Шакур, его дух указал мне место, где когда-то находился этот Портал. Вход обрушился. Я не увидел ничего, кроме развалин. Решив проверить его слова, я пошел в том направлении. Не успел я сделать и нескольких шагов, как меня, словно яростным огнем, обожгло гневом богов. «А при чем тут боги? — спросил я дух Гарета. — Мне ровным счетом наплевать на них». — «Но вряд ли вам будет наплевать на другое, — ответил Гарет. — Я узнал: если кто-то войдет в Портал Богов, держа в руках все четыре части Камня Владычества, Камень вновь станет цельным. Четыре сольются в одно». — «И один будет править четырьмя». — добавил я. «Этого я не знаю, — признался Гарет и голос его стал грустным. — Боги больше не говорили со мной. Мои ужасные преступления не позволили мне далее находиться в присутствии богов. Однако я знаю, что вы являетесь единственным человеком во всем Лереме, в чьих силах собрать четыре части Камня». Тогда я спросил Гарета: «Что еще могут означать эти слова, кроме того, что я буду владычествовать над всеми и вся?»

Шакур молчал, но его молчание звучало весьма красноречиво для Дагнаруса.

— Я ведь не какой-нибудь доверчивый глупец, Шакур. И я не запрыгал на месте от радости. Вместо этого я задал Гарету вопрос: «А скажи-ка, мой дорогой мальчик для наказаний: если боги более ничего тебе не говорили, откуда ты все это узнал?» Он не захотел отвечать и попытался пропустить мой вопрос мимо ушей. Но с помощью магии Пустоты я припер его к стенке. Пустота заставила его ответить. «Мне это сказал ваш брат, — сознался Гарет. — Умирая, Хельмос раскрыл мне эту тайну». — «Врешь! — рассердился я. — Как Хельмос мог рассказать тебе об этом, если я убил тебя раньше, чем его? Да хоть бы ты еще и оставался жив, ты все равно должен был погибнуть при взрыве». — «Не совсем так, — возразил Гарет. — Взрыв ударил наружу, но сам Портал остался цел. Через какое-то время вокруг него все начало рушиться, но внутри Портала царили тишина и покой. Я чувствовал приближение смерти, но не мог уйти, не попросив прощения у вашего брата».

— Предатель, — поморщился Шакур. — Я всегда вам говорил об этом, мой повелитель. Странно, что вы до сих пор доверяете ему.

— Тебе пора бы понять, Шакур, что я вообще никому не доверяю. Но я вполне могу предположить, что он сказал правду. Умирающий Гарет сумел кое-как доползти до умирающего Хельмоса, и тот на последнем издыхании прошептал ему эти слова: «Камень Владычества вновь должен стать цельным. Необходимо принести в Портал Богов все четыре части. Тот, кто это сделает, тому боги явят свою величайшую милость».

— Мой повелитель, неужели вы нуждаетесь в милости богов? — спросил Шакур.

— Если она означает власть над всем Леремом, тогда, пожалуй, я смогу переварить их благословение, — сказал Дагнарус. — Теперь тебе понятно, почему так важно именно сейчас найти часть Камня, принадлежавшую людям? Мне достаточно будет лишь взять его в руки, и тогда уже никакая сила не сможет меня остановить.

— Судя по всему, это действительно так, мой повелитель, — ответил Шакур. — И все же вы излишне верите тому, кто однажды уже вас предал…

— Ты про Гарета? — пожал плечами Дагнарус. — Видишь ли, он всегда был слабым. Прощение Хельмоса ничего ему не дало, ибо дух его заточен в развалинах Храма, где лежат останки его тела. Но Гарет продолжает мне служить. У него нет иного выбора. Пустота не дает ему уйти. Если он мне понадобится, то будет вынужден подчиниться. Ночью его дух возвращается в тело, а все остальное время он может странствовать по свету, отправляясь туда, куда я прикажу.

— Тогда почему бы не отправить дух Гарета на поиски Камня Владычества, мой повелитель? — раздраженно спросил Шакур.

— Потому что при жизни он намеревался меня предать, — ответил Дагнарус.

— Понимаю, мой повелитель.

— Думаю, что ты должен это понять. А теперь, когда ты знаешь причины, заставляющие меня не отступать в поисках Камня, я велю тебе отправляться в путь. Вместе с тобой поедет врикиль Джедаш. Ему легче всех остальных врикилей добраться до Дункара. — Дагнарус молчал довольно долго, потом снова заговорил: — Шакур, ты найдешь Камень Владычества. Ты обязательно его найдешь.

Вроде бы его слова прозвучали спокойно, однако Шакур ощутил угрозу. Дагнарус обладал возможностью не только причинить ему боль: он одним словом мог уничтожить магическую силу, поддерживавшую жизнь в живом трупе, каким был Шакур. Шакур ненавидел это существование, когда он тенью бродил в мире живых, не зная ни отдыха, ни радости, ни наслаждений. Но еще больше он боялся Пустоты. Она постоянно поджидала его, раскрыв свою бездонную пасть. Достаточно одного неверного шага, чтобы он навсегда сгинул в этой бездне.

— Я найду Камень Владычества, мой повелитель, — пообещал Шакур.

ГЛАВА 13

Свое путешествие Рейвен начал с того, что забрал из пещеры доспехи, для чего запасся большим куском парусины. Упаковывая доспехи, ему все же пришлось до них дотрагиваться. На ощупь черный металл был скользким и маслянистым, и, хотя Рейвен предусмотрительно обмотал руки тряпками, ядовитая жидкость просочилась сквозь материю, оставив жирные следы на его коже.

После того как доспехи были прочно и надежно увязаны в парусину, Рейвен несколько раз тщательно вымыл руки. Ему удалось отмыть все пятна, но все равно от рук исходило зловоние, а может, Рейвену это только казалось.

Воин так и не сумел уговорить лошадь Густава — животное отказывалось нести на себе зловещий груз. Несколько раз Рейвен пытался прицепить узел с доспехами позади седла, но лошадь отчаянно брыкалась, словно он заставлял ее везти охапку жгучей крапивы. Рейвену не оставалось иного выхода, как соорудить из веток подобие корзины и привязать ее к седлу. Только так он смог двинуться дальше. Едва ему попадался ручей, родник или просто канава, Рейвен останавливался и снова мыл руки.

До Дункара — столицы королевства Дункарга — было более семисот миль. Обычно дорога занимала у Рейвена несколько недель. Он ехал неспешно, и всегда путешествие доставляло ему удовольствие.

На этот раз все было не так.

Сначала появились странные сны. Ночь за ночью, едва только Рейвен засыпал, он видел во сне чьи-то глаза, ищущие его. Сам не зная почему, он боялся, что они его найдут. Весь сон проходил в поисках места, где он мог бы спрятаться. Казалось, еще немного, и глаза его увидят. В этот момент Рейвен неизменно просыпался, дрожа и обливаясь потом. Пока глазам не удавалось его отыскать, но с каждым сном они все ближе и ближе подбирались к нему.

Ему не давали покоя слова сестры: Ты спасешь людей, но сам пропадешь . У него появилось жуткое ощущение: если эти глаза сумеют заглянуть к нему внутрь, они непременно затянут его в свою пустоту, и тогда пророчество Ранессы исполнится. Единственным утешением Рейвену служило то, что Джессан и другие находились вдали от этого проклятия.

Кошмарные сновидения посещали его каждую ночь, и примерно через неделю Рейвен оставил всякие попытки заснуть. Больше всего ему хотелось поскорее достичь Дункара и оказаться в Храме Магов. Он был готов ехать день и ночь, но лошадь требовала отдыха, и ему приходилось останавливаться. Делая привал, Рейвен разводил огромный костер, чтобы не подпускать к себе дьявольские глаза. Еще через три дня тело не выдержало и потребовало сна. Солдатская жизнь приучила Рейвена спать в седле. Сейчас эта привычка пришлась как нельзя кстати. Вскоре Рейвен выехал за пределы земель тревинисов и пересек границу Дункарги. Дорога, ведущая в Дункар и называвшаяся Королевской дорогой, стала более широкой и людной. Ближе к столице она была вымощена камнем. Лошадь знала свое дело и шла сама, почти не нуждаясь в присмотре седока. Рейвену казалось, что ей не меньше, чем ему, хочется поскорее избавиться от «подарка» Пустоты.

Бессонница изматывала не только тело, но и разум Рейвена. Так, один день он провел в яростном споре с каким-то дворфом, восседавшим у него за спиной. Лошади было тяжело нести двоих. Рейвен требовал, чтобы дворф слез, но тот не обращал на его слова никакого внимания. Он по-прежнему сидел сзади и хвастался богатством, ожидавшим его, когда он доберется до какой-то горы. Наконец Рейвен соскочил с лошади. Выхватив меч, он пригрозил, что обрежет дворфу уши, если тот не уйдет. К этому времени дорога стала еще оживленнее. Заметив недоуменные взгляды других путешественников и услышав смех, Рейвен только теперь понял, что на лошади никого нет. Утомление вызвало у него галлюцинации.

Рейвен потерял счет дням. От измождения все его чувства притупились. Что бы ни случилось с ним, ему уже было все равно — так он утомился. Иногда ему казалось, что это путешествие продлится всю оставшуюся жизнь. Но однажды, подняв голову, он увидел на горизонте Дункар. Слезы навернулись на глаза Рейвена.

Изящные минареты и спиралевидные башни чередовались с приземистыми, напоминавшими луковицы, куполами, и все вместе казалось прихотливым узором из черных кружев на фоне золотисто-красного великолепия предзакатного солнца. До Дункара было еще далеко, но он хотя бы видел город, и за эту милость Рейвен искренне благодарил богов. Пусть он сумеет въехать в столицу только к ночи, но главное — он достигнет Дункара.

Рейвен ненадолго остановился у придорожного колодца, чтобы напоить лошадь, освежить холодной водой воспаленное лицо и в который уже раз вымыть руки. Ему хотелось рухнуть на землю и заснуть, однако Рейвен ни в коем случае не хотел провести еще одну ночь в обществе зловещих доспехов. Он не щадил ни себя, ни лошадь, и когда она вдруг остановилась, опустив голову и дрожа от усталости, Рейвен соскользнул на землю, взял лошадь под уздцы и остаток дороги до Дункара шел пешком.

Столицу со всех сторон окружали стены. Въезд со стороны главной дороги хорошо охранялся. Подойдя к сторожевой будке, Рейвен громким голосом возвестил о своем прибытии. Ночью мало кто въезжал в город, и, если бы он прошел молча, это могло бы насторожить караульных. Рейвен не узнал собственного голоса. Некоторое время его воспаленный разум пытался сообразить, кто же это кричит.

На крик вышли стражники с зажженными факелами. Яркий свет больно резал Рейвену глаза. Он заморгал отяжелевшими веками и загородился от света рукой. К счастью, солдаты узнали его, и настороженные взгляды сменились приветственными улыбками.

— Капитан! — воскликнул один из солдат. — Мы никак не ждали вас из отпуска так рано.

— Поворачивайте-ка назад, — со смехом произнес другой. — Вопреки ожиданиям командиров ни один здравомыслящий солдат не спешит возвращаться из родного дома в казарму!

— Что это вы нам привезли? — спросил третий, освещая факелом парусину. — Выпивку? Добрый кусок вяленой оленины?

— Эй, не вздумай это трогать! — угрюмо прорычал Рейвен.

Удивленный солдат отступил.

— Слушаюсь, господин капитан, — шутливо отчеканил он, недоуменно переглянувшись с товарищами.

У Рейвена не хватало сил объяснять им, что к чему.

— Пропустите меня, — потребовал он.

Солдаты неохотно подчинились, бросая на него недовольные взгляды. Рейвен понял, что упал в их глазах, и это почему-то задело его, хотя не должно было задевать. Командир вовсе не обязан нравиться своим солдатам. Но Рейвену почему-то хотелось плакать от мысли, что эти солдаты возненавидели его.

— Боги милостивые, — произнес он вслух, отирая с лица пот. — Кажется, я схожу с ума. Я становлюсь таким же безумцем, как моя сестра.

Эта мысль испугала его, а страх вернул чувство реальности.

— Потерпи еще чуть-чуть, — сказал он лошади. — Совсем немного — и мы избавимся от этого груза.

Ведя за собой спотыкавшуюся лошадь, Рейвен побрел по пустынным узким улицам, направляясь к Храму Магов.

* * *

— Господин, вы просите о невозможном, — сказал привратник, разглядывая Рейвена через решетку. — Я не могу глухой ночью пропустить вас в Храм.

— Тогда я брошу это прямо на улице, — пообещал Рейвен и поднял сжатые кулаки. Сжатые кулаки помогали ему не утратить рассудок. — Я брошу, а расхлебывать последствия придется вам. Я не спал много дней, спеша сюда.

Кажется, кто-то кричал, нарушая ночную тишину. Рейвен с трудом сообразил, что это он сам.

— Впустите меня, иначе, клянусь богами, я…

— Что там происходит, привратник? — послышался другой голос. По двору Храма шел один из магов. Услышав крики Рейвена, он решил узнать, в чем дело. — Кто поднял весь этот шум? Так недолго разбудить всех братьев.

Привратник ткнул пальцем в сторону Рейвена.

— Брат Улаф, этот офицер требует, чтобы его впустили. Я сказал, чтобы он приходил утром, но он отказывается. Говорит, у него неотложное дело, которое не может ждать.

— Пожалуй, я смогу ему помочь, — сказал маг. — Открой ворота и впусти его.

— Но правила…

— Не волнуйся, привратник, я отвечаю.

Привратник, бормоча что-то себе под нос, открыл ворота. Рейвен вместе с лошадью и зловещим грузом вошли во внутренний двор Храма. Ворота сразу же закрылись. Брат Улаф, приветливо улыбаясь, повернулся к Рейвену. Улыбка сразу же погасла, когда он подошел ближе.

— Капитан, да вы еле держитесь на ногах. Что с вами?

— Не со мной, а вот с этим, — глухим голосом ответил Рейвен.

Достав нож, он обрезал веревки, окончательно освободив лошадь от ужасной ноши. Высохшие ветки с громким стуком упали на камни двора.

— Подойдите ближе. Вы поймете, о чем я говорю.

Заинтригованный брат Улаф подошел ближе. Склонившись над узлом, он протянул руку, чтобы дотронуться до него. Но Рейвену не пришлось предостерегать мага. Брат Улаф тихо вскрикнул и отдернул руку. Сморщившись, он поглядел на Рейвена.

— Я чувствую смрад, свойственный магии Пустоты, — жестким голосом произнес он. — Что там?

— Вы разбираетесь в этом лучше, чем я, — ответил Рейвен.

Подхватив лошадь под уздцы, он собрался уйти.

— Постойте! — голос брата Улафа хлестанул по нему, словно прут.

Маг был молод, не больше тридцати, но в его тоне звучала властность, и Рейвен инстинктивно подчинился. Он остался на месте; чудовищная усталость тянула его голову вниз. И все же он радовался, что наконец-то избавился от источника своих кошмаров.

— Джозеф, — окликнул привратника брат Улаф. — Принеси фонарь.

Привратник, качая головой, поднялся по лестнице, ведущей в здание Храма.

Брат Улаф, спрятав руки в рукава своей сутаны, остался вместе в Рейвеном в темноте двора. В Храме не светилось ни одного окна. Даже те, кто привык засиживаться допоздна за своими занятиями, к этому времени уже легли спать. Воин и маг стояли молча. Брат Улаф, застыв от ужаса и изумления, смотрел на темнеющий узел. Рейвен стоял, выпрямившись во весь рост, словно на параде, и смотрел прямо перед собой.

Храм Магов представлял собой внушительное здание, уступавшее своими размерами только королевскому дворцу. Его сияющий белый купол и четыре спиралевидных минарета были видны за многие мили от города. О его садах ходили легенды. Крупнее этого Храма был только Храм Магов в Новом Виннингэле — причина уязвленного самолюбия дункарганцев. После падения Старого Виннингэля их Храм долгие годы был самым большим в мире, пока виннингэльцы не построили в новой столице свой грандиозный Храм.

Дункарга не могла достичь высокого благосостояния из-за нескончаемой и разорительной для королевства войны со своими ближайшими соседями-карнуанцами. Фактически, они были собратьями дункаргарцев, ибо Карну некогда входило в состав Дункарги. Теперь дункарганцы могли лишь с нарастающей завистью следить, как процветающая Виннингэльская империя тратила громадные деньги на возведение нового Храма. Дункарганцы считали, что это делается специально, чтобы обозлить и унизить их. Им оставалось лишь злословить по поводу нового Храма, презрительно называть его грубым и вычурным и утешаться тем, что их собственный Храм гораздо старше и уже целых триста лет украшает Дункар. Сам великий король Тамарос однажды почтил своим присутствием Храм в Дункаре. Все это была славная история, о которой дерзкий выскочка, вознесшийся в Новом Виннингэле, не мог даже мечтать.

В окнах у входа мелькнула полоска света, озарившего белый мрамор ступеней. Это возвращался привратник Джозеф, неся фонарь.

— Давай мне фонарь и можешь возвращаться в будку, — сказал ему брат Улаф.

Джозеф, ворча себе под нос, ушел. Подняв фонарь, брат Улаф смог рассмотреть лицо ночного гостя.

— Как вас зовут, капитан?

— Рейвен, Почтенный Маг.

— Вы из племени тревинисов?

— Да.

— А где находится ваше селение?

— Это совсем маленькая и ничем не примечательная деревушка, Почтенный Маг.

Брат Улаф удивленно наморщил лоб, но от дальнейших расспросов воздержался. Взгляд его снова упал на узел.

— Так что же все-таки у вас внутри узла, капитан?

— Это… раньше это были рыцарские доспехи, — ответил Рейвен, загораживая рукой воспаленные глаза. — От них исходит зло. Я, конечно, не маг, но мне думается, доспехи несут на себе проклятие Пустоты.

Брат Улаф осветил фонарем запыленную парусину.

— Не соизволите ли вы развязать свой груз, капитан?

Рейвен вздрогнул всем телом. Он покачал головой и поспешно отступил от зловещего узла.

— Нет, — коротко бросил он, забыв про всякую учтивость. — Нет, — упрямо повторил он.

Брат Улаф с недоумением посмотрел на него, затем принялся за дело сам. Ловким и умелым движением он ухватился за один из концов узла и потянул на себя. Свет фонаря высветил часть доспехов, блеснув на черных шипах. В затуманенном усталостью мозгу Рейвена сразу всплыл образ громадного черного насекомого со сложенными лапками.

Брат Улаф долго разглядывал доспехи, не проронив ни слова. Рейвен закрыл воспаленные веки и задремал стоя.

— Где вы их нашли? — послышался вопрос мага.

Рейвен сразу же проснулся. К счастью, ответ он продумал заранее, когда еще был в состоянии связно мыслить. Сейчас бы у него этого не получилось. Посмотрев на доспехи, он обнаружил, что маг снова прикрыл их парусиной.

— Я их нашел, Почтенный Маг, на берегу Редешского моря, — ответил Рейвен. — Я там охотился и… случайно натолкнулся. Я увидел следы битвы.

Рейвен протер глаза.

— Рыцарь, которому они принадлежали, был мертв. Больше я ничего не знаю.

Маг вперился глазами в Рейвена.

— Что вы сделали с телом?

— Предал земле, как положено.

— А зачем взяли доспехи?

Рейвен пожал плечами.

— Я ведь воин и потому сразу увидел, насколько искусно сделаны эти доспехи. Поверьте, это очень ценная амуниция. Воину не пристало проходить мимо такой находки. Только потом я почувствовал… — Рейвен проглотил накопившуюся слюну, — почувствовал весь этот ужас. Я понял, что поступил неправильно, и потому решил передать свою находку Церкви.

— Вы сказали, что похоронили убитого. От чего погиб этот так называемый рыцарь?

— От удара мечом в грудь. Вы же видите, меч пробил нагрудник доспехов.

— Странно, что столь прочные доспехи поддались удару меча, — пробормотал брат Улаф. — Значит, самого сражения вы не видели? И ничего не слышали? И больше там никого не было?

— Нет, Почтенный Маг, — ответил Рейвен. — Никого.

Он начинал испытывать беспокойство.

— Я рассказал вам все, что знаю. Я привез вам доспехи. Делайте с ними, что сочтете нужным, но с меня довольно. Больше я не хочу их видеть. Спокойной вам ночи, а я пошел.

Рейвен повернулся и, шатаясь от усталости, чуть не упал, споткнувшись обо что-то. Подойдя к лошади, он уткнулся головой в ее теплый бок и стоял, дожидаясь, пока не разойдется туман перед глазами. Откуда-то издалека доносился голос мага. Тот еще что-то спрашивал, но Рейвену больше было нечего ему сказать, и потому он молчал. Когда маг подошел к нему и положил руку на плечо, Рейвен так свирепо зарычал, что маг поспешно убрал руку.

Наконец у Рейвена хватило сил влезть в седло. Слегка ударив лошадь пятками по бокам и что-то пробурчав ей, он заставил ее тронуться. Животное с радостью повиновалось и понеслось со двора прочь, дико выпучив глаза, словно едва не наступило на свернувшуюся змею.

Рейвен предоставил лошади самой выбирать дорогу. Главное, они оказались за воротами Храма и избавились от жуткого груза. Он привалился к лошадиной шее, лишь отдаленно понимая, куда они едут. Инстинктивно Рейвен все же направлял лошадь и знал, что она остановится только тогда, когда они доберутся до нужного места. Он увидел очертания казарм, однако сил спешиться не было. Склонив голову, Рейвен заснул прямо в седле. Наверное, от так бы и проспал до утра, если бы не двое его соплеменников, которые возвращались в казармы, сменившись из караула у городской стены.

— Эй, капитан! — окликнул Рейвена один из них, дотронувшись до его руки.

— Что? — промычал Рейвен, с трудом подымая свинцовые веки.

— Что-то рано вы вернулись.

Рейвен чувствовал, как сползает из седла, но не делал никаких усилий, чтобы удержаться и не упасть. Слава богам, он добрался до лагеря тревинисов и теперь находится среди своих, среди друзей. Ему больше ничего не грозит. Проклятые доспехи остались во дворе Храма. Наконец-то он избавился от них.

Чьи-то сильные руки подхватили его, не дав упасть. Чьи-то сильные голоса звали подмогу.

Рейвену было все равно. Теперь он сможет спокойно выспаться.

* * *

Брат Улаф стоял во дворе Храма и внимательно смотрел на узел с доспехами, от которых исходил смрад, присущий магии Пустоты. Оказавшись в столь неожиданной ситуации, нужно было принимать какое-то решение. Времени на раздумья было мало. Привратник Джозеф был известным сплетником. Пусть он не имел злого умысла, но уже к утру его длинный язык разнесет по всему Храму известие о ночном госте и странном «подарке». Улаф не сомневался, что это боги направили воина-тревиниса к воротам Храма. Теперь ему предстояло понять, чего боги ожидают от него самого и как он должен действовать. Сообразив наконец, как ему следует поступить, Улаф со свойственной ему решимостью принялся за дело.

Джозеф сидел в своей будке, склонив голову, и делал вид, что спит. Улаф слегка улыбнулся: его не одурачишь.

— Джозеф! — властно окликнул привратника Улаф. — Ступай разбуди Верховного Мага.

Джозеф вскинул голову и разинул от удивления рот.

— Давай иди, — подбодрил его Улаф. — Ты здесь ни при чем. Отвечать буду я.

Привратник мешкал, надеясь, что маг откажется от подобной дерзости. Однако, видя нахмуренное лицо Улафа и понимая, что тот не потерпит проволочек, Джозеф, недовольно шаркая ногами, взял фонарь и потащился к Храму.

Улаф следил за ним до тех пор, пока Джозеф не скрылся в дверях. Потом его взгляд снова вернулся к доспехам. Джозеф явно не станет торопиться. Он наверняка попытается найти кого-нибудь, чтобы пожаловаться на Улафа или даже переложить неприятное поручение на другие плечи.

Улаф хотел было оставить фонарь себе, но потом понял, что этого делать не стоит. Он лишь недавно получил звание Почтенного Мага. По общепринятым меркам, его знания о магии Пустоты должны были бы ограничиваться тем, чтобы держаться от нее подальше. Не его ума дело — ползать едва ли не на четвереньках вокруг этого странного узла. Ночь была темной. Небо покрывали облака. Вдобавок этот тревинис умудрился сбросить свой груз у самой будки привратника.

Улаф огляделся, желая убедиться, что никто не поглядывает за его ночными блужданиями. Увидев, что двор пуст — стояла глубокая ночь, — Улаф наклонился над узлом и стал его внимательно рассматривать, трогать и принюхиваться к отвратительному запаху.

Вернулся Джозеф. Лицо его было насуплено. Он сообщил, что Верховный Маг скоро придет, и добавил, что пусть брат Улаф пеняет на себя, ибо настроение у Верховного Мага, поднятого с постели в столь нечестивый час, отнюдь не радужное. К этому времени Улаф успел вернуться туда, где стоял. Он держался на почтительном расстоянии от доспехов и всем своим видом подчеркивал, насколько ему не по себе. Руки он спрятал в рукава сутаны. Улаф не стал накрывать доспехи парусиной и искренне надеялся, что привратник не заметит этой небольшой перемены, происшедшей за время его отсутствия.

Вход в Храм осветился. На ступенях появился человек. На фоне зажженных ламп и он, и его сутана выглядели совершенно черными. Верховный Маг обладал статной фигурой. У него были седые волосы и густая, с проседью, борода. Ему было около шестидесяти лет. Его величественное лицо с острыми чертами и глубокими морщинами свидетельствовало о сильной воле и железном характере. При виде Улафа Верховный Маг слегка нахмурился. Улаф предпочел этого не заметить. Он прекрасно знал, что Верховный Маг недолюбливает его и не доверяет ему. Среди магов Храма Улаф был единственным виннингэльцем, что уже служило достаточным основанием для недоверия. Но он ощущал: неприязнь и недоверие Верховного Мага имеют более глубокие причины.

— Брат Улаф, — раздался жесткий и вполне бодрый голос Верховного Мага. Если он действительно спал, то к этому моменту успел полностью проснуться. — Мне доложили, что ты желаешь видеть меня по неотложному делу, которое невозможно отложить до утра.

Последние слова он произнес с оттенком раздражения.

Улаф поклонился, выказывая почтение к старшему. Подойдя к Верховному Магу, он заговорил приглушенным голосом, подчеркнуто встревоженным:

— Я не знал, как поступить, и осмелился разбудить вас, чтобы поставить в известность. — При свете фонаря блеснули округлившиеся от страха глаза Улафа. — Я еще никогда не видел ничего подобного.

— Подобного чему? — недовольно спросил Верховный Маг.

Он терпеть не мог всех этих «словесных кружев» виннингэльца.

Улаф почтительно указал на узел с доспехами. Верховный Маг взглянул на темное пятно.

— Джозеф, посвети сюда, — велел он.

Джозеф проворно приблизился к узлу и поднял фонарь. Черные доспехи не только не блестели, но, наоборот, казалось, поглощали свет, вбирая его в себя. Верховный Маг сделал шаг вперед и остановился. Он умел мастерски владеть своим лицом, однако Улаф, следивший за ним краешком глаза, видел, как на мгновение лицо Верховного Мага исказилось гримасой.

— Это магия Пустоты, Верховный Маг, — произнес Улаф, ощущая необходимость что-то сказать.

— Вижу, — резко отозвался Верховный Маг. — Джозеф, пока ты еще не уронил со страху фонарь, отдай-ка его брату Улафу и возвращайся на свое место.

Улаф взял фонарь из трясущейся руки привратника, который взирал на черные доспехи широко раскрытыми и полными ужаса глазами. Джозеф пошел к своей будке, но никак не мог оторваться от жуткого зрелища и чуть не споткнулся.

— Погоди-ка, Джозеф, — остановил его Верховный Маг. — Каким образом это оказалось здесь?

— К-какой-то в-военный п-принес, — заикаясь, промямлил привратник.

— Какой военный? — сурово спросил Верховный Маг. — Как его звали?

— Н-не з-знаю, Верховный Маг. Он захотел войти во двор, но я ответил, что время позднее, и не хотел его пустить. И тогда брат Улаф… — привратник умолк и беспомощно уставился на Улафа.

— Мне случилось идти по двору, — уважительно начал брат Улаф. — Вдруг я услышал, что какой-то офицер требует, чтобы его пропустили в Храм. Он был очень взволнован и грозился бросить эти доспехи прямо на улице. Я подумал…

— Так, понятно, — прервал его Верховный Маг. Он хмуро поглядел на доспехи. — Ты велел Джозефу впустить его. Он вошел и бросил свой груз у нас во дворе.

Хмурый взгляд Верховного Мага переместился на Улафа, который смиренно выдержал его.

— Полагаю, ты хоть расспросил его, что к чему. Узнал его имя и то, каким образом он натолкнулся… вот на это.

— Разумеется, Верховный Маг, — сказал Улаф, — но я не мог ничего от него добиться. Он из племени тревинисов, — добавил Улаф, посчитав это достаточным объяснением.

— Имя! Как его звали? — не отступал Верховный Маг. — В Дункарганской армии служат тысячи солдат из племени тревинисов.

— Простите меня, Верховный Маг… — Улаф опустил глаза. — Я как-то не подумал об этом… Доспехи так перепугали меня…

Верховный Маг недовольно хмыкнул.

— Ну а ты, Джозеф? — обратился он к привратнику. — Может, хоть ты удосужился спросить его имя?

— Я? Н-нет, — продолжая заикаться, ответил Джозеф.

— А в каком он хоть был звании? — Верховный Маг выглядел не на шутку рассерженным.

Улаф сжался.

— Простите, Верховный Маг, но я так плохо разбираюсь в военных делах.

Джозеф мог только мотать головой.

— Иди! — велел ему Верховный Маг, и Джозеф с радостью скрылся в сторожке.

Взгляд Верховного Мага обратился к Улафу.

— Брат Улаф, может, ты хотя бы догадался спросить, где этот тревинис натолкнулся на свою ужасную находку?

— Это я узнал, — кивнул Улаф.

Демонстрируя свое волнение и готовность рассказать все, что ему известно, он резко взмахнул фонарем, и луч света попал прямо в глаза Верховному Магу. Тот инстинктивно загородился рукой и отступил на шаг.

— Простите меня, ваша милость! — поспешно произнес Улаф, опуская фонарь. — Я вовсе не хотел ослепить вас светом.

— Давай продолжай.

— Как говорил сам тревинис, он натолкнулся на доспехи, когда охотился. Он сказал, что они… э-э… искусно сделаны. А поскольку рядом не было никого, он решил взять их себе. Однако вскоре он обнаружил, что доспехи несут проклятие, и тогда решил принести их в Храм, чтобы избавиться от них.

— А что случилось с рыцарем, который носил эти доспехи? — спросил Верховный Маг. Взглянув на черный металл, он указал на дыру в нагруднике. — Такая рана могла оказаться смертельной.

Верховный Маг отошел от света подальше. Но Улаф чувствовал, что он так и сверлит его глазами.

— Тревинис ничего не знает об этом, ваша милость, — ответил Улаф. — Он не нашел никаких следов тела. Разумеется, этот воин солгал, — презрительно добавил он. — Просто он не хотел признаваться, что обчистил мертвеца. Нам известны варварские привычки тревинисов.

Верховный Маг промолчал, не возражая, но и не соглашаясь со словами Улафа. Он внимательно разглядывал доспехи. Улаф вежливо выждал некоторое время, затем осторожно сказал:

— Меня ужасает сама мысль о том, что могут существовать рыцари, я бы даже сказал — доблестные рыцари, посвятившие себя магии Пустоты. Как вы думаете, ваша милость, откуда мог появиться этот рыцарь? Что было его целью и кто его убил? Несомненно только одно: он был очень могущественным.

И вновь Улаф ощутил на себе буравящий взгляд Верховного Мага.

— Я бы тоже хотел получить ответы на эти вопросы, — сказал Верховный Маг. — Поэтому я считаю необходимым поговорить с тем тревинисом. Если бы его нашли, ты бы узнал его, брат Улаф?

— Вне всякого сомнения, ваша милость, — не колеблясь, ответил Улаф. — Я даже могу рассказать, как он выглядел.

Он стал описывать Рейвена. Поначалу Верховный Маг слушал с интересом, затем покачал головой.

— Под твое описание, брат Улаф, подпадает любой тревинис. Заметил ли ты что-нибудь характерное, что отличало бы этого человека? Шрамы? Украшения?

Улаф опустил глаза.

— Было темно… Я очень разволновался… Для меня эти дикари все на одно лицо… Может, Джозеф…

Верховный Маг что-то пробурчал и неодобрительно махнул рукой, прекрасно понимая, что наблюдательностью глуповатый Джозеф не отличается.

— Что ж, брат Улаф, если больше ты ничего важного не припомнил…

— К сожалению, ваша светлость…

— Тогда отправляйся спать. Прошу тебя ничего не рассказывать об этом происшествии собратьям. Мне бы не хотелось, чтобы среди них возникло смятение. О доспехах могу сказать, что они довольно старые и к тому же виннингэльского образца . — Последние слова он подчеркнул особо. — Ничего подобного в Дункарге не встречается. Поэтому я думаю, что вся эта история касается не нас, а Виннингэля.

Улаф молча поклонился.

— И поскольку доспехи виннингэльские, необходимо незамедлительно известить Храм в Новом Виннингэле. Возможно, брат Улаф, ты не собирался покидать нас столь рано, однако кому же, как не тебе, быть посланником?

— Я буду только рад отправиться с этой вестью в Храм Нового Виннингэля, ваша милость. Я готов тронуться в путь утром или тогда, когда вашей милости будет угодно.

— Превосходно. Я сейчас же напишу послание. Понимаю, тебе не удастся толком выспаться, однако тебе придется выехать с первыми лучами солнца.

Улаф снова поклонился.

Верховный Маг склонился над доспехами и стал увязывать их в узел. Брат Улаф вызвался ему помочь, но Верховный Маг сделал запрещающий жест.

— Чем меньше рук коснется этих доспехов, тем лучше. Я сам управлюсь с ними. Иди спать, брат Улаф. Тебе необходимо отдохнуть.

Улаф послушно вернулся в Храм. Он добрался по узким коридорам до своей кельи, но не за тем, чтобы лечь спать. Вместо этого молодой маг взял потайной фонарь. Подняв задвижку и освещая себе путь, он быстро проследовал мимо келий спавших собратьев и добрался до кухни. Кухня имела еще одну дверь, выходившую в храмовый огород, где росли овощи и съедобные травы.

Оказавшись в огороде, Улаф закрыл задвижку фонаря, ибо малейший проблеск света могли заметить. Вскоре его глаза привыкли к темноте. Осторожно ступая, он пристроился за решеткой, поддерживавшей стебли фасоли, и стал ждать.

Вскоре Улаф увидел в темноте дородную человеческую фигуру. Верховный Маг нес увязанные в парусину доспехи, держа путь к заднему фасаду Храма.

— Я был прав, — тихо сказал себе Улаф. — Он хочет спрятать доспехи в винном погребе.

Расставшись с Верховным Магом, Улаф сразу же стал прикидывать, где тот попытается спрятать доспехи. Улаф не знал, можно ли уничтожить их немедленно, но интуитивно сомневался в этом. А если их нельзя уничтожить сразу, тогда доспехи нужно спрятать там, где их не найдут и где они никому не причинят вреда. Пока Джозеф ходил будить Верховного Мага, Улафу все же пришлось дотронуться до черного металла. После этого он многократно вытирал руки о свою сутану, однако до сих пор чувствовал на своих пальцах смрадный запах.

В винном погребе хранились только вина, подаваемые к столу Верховного Maга, и потому дверь погреба всегда была заперта на несколько замков. Ключи от погреба также были только у Верховного Мага. Погреб находился на такой глубине, которая обеспечивала наилучшие условия для хранения вин. Он имел единственный вход, расположенный в дальнем конце огорода. Лучшего места, чтобы спрятать доспехи, отыскать было невозможно.

Улаф видел, как Верховный Маг присел на корточки, отпирая дверь. Вдруг он поднял голову и выпрямился.

— Это ты? — тихо спросил Верховный Маг.

Кто-то шел через огород, направляясь к двери погреба. Улаф следил за идущим.

— Врикиль, — выдохнул он.

Улафу почудилось, что ночная тьма приобрела очертания человеческой фигуры; тьма двигалась, шевелила руками. Подобно человеку, ночь была облачена в доспехи — доспехи тьмы. Они были еще темнее, нежели сама тьма. Жуткие, ужасающие доспехи с выступавшими шипами темноты, напоминавшими щупальца ядовитого насекомого. Доспехи врикиля были очень похожи на те, которые лежали возле ног Верховного Мага.

Врикиль вплотную подошел к Верховному Магу. Они тихо заговорили, но смысла разговора Улаф не понимал. По тону врикиля и отвешенному им поклону Улафу показалось, что Верховный Маг отдавал какие-то распоряжения.

Врикиль уже собирался уйти, но остановился. Голова, увенчанная шлемом, похожим на голову гигантского насекомого, беспокойно поворачивалась из стороны в сторону, словно ища кого-то. Улаф затаил дыхание и застыл на месте, как кролик при приближении гончих.

— Черт побери, Джедаш, почему ты тянешь время? — раздраженно спросил Верховный Маг. — Я велел тебе уходить. Мы не можем терять время понапрасну. Ты должен уничтожить этого гнусного шпиона.

— Мне показалось, я что-то услышал.

Голос, доносившийся из шлема, звучал жутко; он был холодным и пустым.

— Что ты услышал? Сов, волков, крыс? — Верховный Маг махнул рукой. — Найди того, кто мог бы заняться этим тревинисом. Пусть перевернет вверх дном все казармы, пусть ищет везде. Возможно, Пустота оставила на этом воине свои следы. По ним его можно будет разыскать. Скажи это тому, кого отправишь на поиски.

— Мне думается, Шакур, самым подходящим для такого дела будет капитан Дроссель.

— Дроссель? — нахмурился Верховный Маг. — Я не особо уверен в его преданности.

— Возможно, он не особо предан королю Дункарги, но нам он предан целиком, можешь не сомневаться. Правда, за это он рассчитывает получить награду.

— Он и так пользуется благосклонностью Дагнаруса, Владыки Пустоты. Это уже должно являться для него наградой. — В голосе Верховного Мага зазвучало раздражение. — Чего еще он хочет?

— Повышения в чине и личной встречи с Владыкой Дагнарусом.

— Дурак! — пробормотал Верховный Маг. — Ему все мало. Ладно, Джедаш, если другое этого Дросселя не удовлетворяет, пообещай ему то, о чем он просит. Дай мне знать, когда дело будет сделано. У меня будут для тебя новые распоряжения.

— Да, Шакур.

Тьма поклонилась и исчезла. Верховный Маг, подхватив узел, нырнул в погреб. Потом он закрыл за собой дверь, и Улаф слышал, как изнутри в ней повернулся ключ.

Наконец-то Улаф смог перевести дыхание. За свою недолгую жизнь он повидал немало странного и страшного и уже думал, что привык ко всему. Однако до этой ночи он еще ни разу не видел врикиля в его истинном обличье. Руки Улафа дрожали, по затылку текли струйки пота. Ему пришлось провести в своей засаде еще некоторое время, чтобы унять бешено колотившееся сердце. Затем, стараясь двигаться бесшумно, он вернулся в кухню, где затаился в темной кладовке и повел разговор с самим собой и с господином, которому служил. Хотя тот находился за многие сотни миль, мысленно он всегда был рядом с Улафом.

— Ты оказался прав, Шадамер, — шептал Улаф, обращаясь к своему невидимому господину и другу. — Верховный Маг — это врикиль, имеющий в услужении других врикилей. Я понял это, когда посветил фонарем в его мертвые глаза. А теперь твои подозрения еще более подтвердились. Он говорил о Дагнарусе, Владыке Пустоты. — Улаф глубоко вздохнул, покачал головой и тихо добавил: — Да помогут нам боги, мой господин, как же ты был прав… Моя жизнь теперь висит на волоске. Я слишком много знаю. Этот ложный Верховный Маг решил избавиться от меня и поутру отправить в Новый Виннингэль. Я догадываюсь, что его приказания, данные другому врикилю, касались меня. Тот должен позаботиться о том, чтобы я не добрался до Нового Виннингэля и не рассказал тебе об увиденном. Меня назвали «гнусным шпионом». Моя участь предрешена: врикиль должен убить меня по дороге и сбросить труп в какую-нибудь канаву. А быть может, меня ожидает нечто худшее, чем смерть.

Улаф некоторое время сидел молча, размышляя над своим выбором. «Пора тебе, брат Улаф, исчезнуть отсюда, — думал он. — Самое разумное — раствориться в ночи. Верховный Маг рано или поздно узнает или догадается, что я раскрыл его тайну, но будет поздно. Все, что я мог здесь сделать, я уже сделал. Я подтвердил худшие опасения моего господина. Теперь мой долг — как можно быстрее вернуться и обо всем рассказать Шадамеру. Хотя, быть может, мы уже опоздали…»

Улаф давно до мелочей продумал свое бегство. С этого он всегда начинал, прибывая туда, куда направлял его Шадамер. Через полчаса брат Улаф покинет Храм и перестанет существовать. Вместо него появится бродяга Улаф, наемник Улаф или странствующий торговец Улаф, держащий путь из Дункарги в Новый Виннингэль, а оттуда — во владения своего господина и друга барона Шадамера.

— Настоящее имя Верховного Мага — Шакур. Шакур, — повторял Улаф, оставляя аккуратно сложенную сутану в кладовке, где ее завтра утром непременно обнаружит удивленный помощник повара. — Где-то я уже слышал это имя. Где? По-видимому, в какой-нибудь старой легенде. Шадамер наверняка должен знать, откуда оно.

Улаф оставался в кладовке до тех пор, пока Верховный Маг не вернулся из винного погреба. Когда его шаги стихли, Улаф приготовился бежать. С собой он брал лишь потайной фонарь и свое новое обличье. Перед тем как навсегда покинуть дункарганский Храм, Улаф остановился и вгляделся в ночную тьму.

— Да пребудут с тобою боги, капитан Рейвен. Жаль, что ты не рассказал мне правду. Возможно, мне удалось бы тебе помочь. Но ты молчал. Я сделал все, что мог, чтобы отвести от тебя беду, однако, боюсь, моих усилий будет недостаточно. Я не знаю и не могу объяснить, что за злой рок привел тебя ко мне и почему. Пути богов непостижимы для смертных. Так и должно быть, иначе бы люди лишились разума. Да будут боги милостивы к тебе.

Закончив эту молитву, Улаф покинул Храм, навсегда исчезнув из здешних мест.

ГЛАВА 14

Напрасно Рейвен мечтал о спокойном и безмятежном сне. Во сне, который овладел им, он бежал, спотыкаясь, по какой-то унылой и бесплодной местности, где не было ничего, кроме нескончаемого раскаленного песка. Он бежал, спасаясь от погони. На пути не попадалось ни дерева, чтобы укрыться, ни ручейка, чтобы хоть немного утолить мучительную жажду. Дьявольские глаза вновь искали его. Рейвен знал: стоит остановиться хотя бы на мгновение, и они его найдут.

Ему было никак не проснуться и не стряхнуть с себя этот кошмар. Тело слишком устало; к тому же он чересчур глубоко погрузился в свой жуткий сон, чтобы суметь оттуда выбраться. Когда Рейвен, проспав половину суток, все-таки проснулся, он почувствовал себя еще более разбитым, чем прежде. Он с содроганием обнаружил, что вся постель взмокла от его пота. Дрожа, Рейвен дотащился до отхожего места, где его вырвало, словно щенка, объевшегося какой-нибудь гадостью.

После этого Рейвену стало немного легче, ибо очищение тела от вредных веществ всегда помогает. Он сходил к колодцу и выпил почти целое ведро воды. Впервые после многих дней пути он пил воду без маслянистого привкуса, исходящего от тех проклятых доспехов. Вода из армейского колодца показалось ему сладкой, точно спелые груши.

В голове по-прежнему все путалось, однако Рейвен подумал, что ему не помешает подкрепиться. В казарме ощутимо пахло чесноком, и от этого запаха у него забурлило в желудке. Дункарганцы испытывали особо пристрастие к чесноку и добавляли его почти во все свои кушанья. До вступления в Дункарганскую армию Рейвен вообще не знал чеснока, но здесь довольно быстро привык к терпкому и жгучему вкусу чесночных головок. Дункарганцы не только обожали вкус чеснока, но и считали его могучим лекарством едва ли не от всех болезней. И действительно, местные жители отличались завидным здоровьем и стойко сопротивлялись заразным хворям, которые часто охватывали другие города. Чувствуя, как его рот наполняется слюной, Рейвен направился к лагерной кухне. На пути ему встретился один из сослуживцев.

— Тебя хочет видеть тамошний капитан, причем немедленно, — сказал солдат, прозванный Скальпоносцем за внушительное число вражеских скальпов, свисавших с его пояса.

Скальпоносец ткнул пальцем в сторону дункарганских казарм, находившихся неподалеку от лагеря тревинисских наемников.

— Как его имя? — спросил Рейвен.

— Дроссель.

— А какой он из себя?

В Дункарганской армии было полно командиров, и Рейвену так и не удавалось запомнить их всех по именам.

— Коренастый, смуглый, кривоногий, щурится и косит, — коротко обрисовал Дросселя Скальпоносец.

Рейвен кивнул. Он знал этого человека. Но немедленно встречаться с ним он вовсе не собирался и продолжил путь к кухне. С Дросселем он увидится тогда, когда это будет удобно ему. Возможно, после ужина, а может — и на следующей неделе.

Рейвен уже заканчивал трапезу и собирался вернуться в казарму и снова лечь спать, когда заметил рядом с собой пару черных сапог и белые облегающие штаны, какие носили дункарганские военные. Он сидел скрестив ноги, а потому, чтобы увидеть подошедшего, ему пришлось поднять голову. Перед ним стоял капитан Дроссель.

— Мне надо поговорить с вами по важному делу, капитан Рейвенстрайк.

Рейвен неопределенно пожал плечами. После еды он совсем не был настроен разговаривать. Но он знал дункарганцев. Если им взбрело в голову что-то сделать, они не успокоятся до тех пор, пока этого не сделают. Откажись Рейвен говорить с ним сейчас, Дроссель будет докучать ему снова и снова, но в покое не оставит. Уж лучше пойти и покончить с этим разговором. Рейвен поднялся и отправился вместе с Дросселем к дункарганским казармам.

Найдя в обширном блокгаузе тихое помещение, Дроссель повел Рейвена туда. Кроме стола и пары стульев, там ничего не было. Окон это помещение тоже не имело — только узкие отверстия для притока воздуха, расположенные почти под потолком. У Рейвена сразу перехватило дыхание, и ему стало не по себе.

Капитан Дроссель сел и указал Рейвену на стул. Рейвен остался стоять, понимая, что если он сядет, то может застрять здесь надолго. Дроссель улыбнулся и еще раз жестом предложил сесть. Чтобы уговорить упрямого тревиниса, дункарганец указал на фаянсовый кувшин и пару таких же чашек. Из кувшина подымался пар. Комнату наполнял манящий аромат. Рейвен одобрительно втянул ноздрями запах.

— Нам надо о многом поговорить, капитан, — извиняющимся тоном произнес Дроссель, словно зная, как тяжело Рейвену находиться в этой комнатушке. — Желаете кофе?

Почти никому из тревинисов не нравился любимый напиток местных жителей, называемый ими кофе. Товарищи Рейвена утверждали, что кофе приятнее нюхать, чем пить. Однако ему кофе пришелся по вкусу. Рейвен уселся на стул, наблюдая, как Дроссель наливал в маленькую чашку густую, сладковатую черную жидкость. В кофе был добавлен мед, но и он не мог отбить горького привкуса напитка. Рейвен сделал только маленький глоток и невольно выпучил глаза — настолько горьким был кофе. Вскоре он уже наслаждался терпким ароматом жареных кофейных зерен и душистым медом.

— Рановато вы вернулись из отпуска, — заметил Дроссель, отхлебывая из своей чашки.

Рейвен лишь пожал плечами, не сказав в ответ ни слова. Это его дело, и он не собирался говорить о таких вещах с чужаками.

Дроссель, смеясь, продолжал свои разглагольствования, говоря, что обычно солдат приходится возвращать из отпусков чуть ли не волоком. Рейвен слушал без особого интереса. Дункарганцы отличались умением нагородить гору слов и не сказать ничего по существу. Поэтому Рейвен предпочитал молча потягивать кофе, которого не пил очень давно. Кофейные зерна стоили дорого, а он так и не научился готовить этот напиток по всем правилам. Но Рейвен не помнил, чтобы прежде кофе действовал на него усыпляюще. Наоборот, напиток всегда придавал ему бодрости. Но сейчас его мышцы стали ватными. Веки отяжелели. Рейвену стало трудно следить за тем, что говорит Дроссель.

Дроссель внимательно посмотрел на него, затем пересел со стула прямо на стол, придвинувшись к Рейвену почти вплотную.

— Вчерашней ночью, капитан, вы побывали в Храме Магов. Это правда?

Рейвен моргал осоловевшими глазами, глядя на дункарганца. У него вовсе не было намерений отвечать, поэтому он немало удивился, услышав собственный голос:

— Да, я там был. И что из этого?

— Кажется, вы оставили там найденные вами доспехи, — вкрадчивым голосом продолжал Дроссель. — Черные доспехи. Очень странные доспехи.

— Проклятые, — сказал Рейвен.

Он совсем не собирался рассказывать про доспехи. Говорить об этом было опасно, однако язык не слушался Рейвена и будто сам собой произносил слова.

— Откуда у вас эти доспехи, капитан? — спросил Дроссель. Его голос, утратив былое сладкозвучие, становился все более резким. — Вы говорили, что нашли их. Где вы их нашли?

Рейвен попытался встать и уйти, но был не в состоянии двигаться и спотыкался, как пьяный. Дроссель усадил его на стул и вновь начал допытываться. Дункарганец без конца повторял одни и те же вопросы.

Рейвен вдруг увидел доспехи, черные и маслянистые на ощупь. Он увидел Джессана, когда тот развязывал узел и вручал ему свой подарок. Увидел Ранессу, вцепившуюся в него своими острыми, похожими на птичьи когти ногтями. Потом перед его мысленным взором появился умирающий Густав, которого сменил Башэ, бегущий в селение и захлебывающийся словами. Наконец он увидел Вольфрама, вспотевшего от испуга. Рейвен невзлюбил дворфа — это он помнил очень отчетливо. Все эти видения мгновенно пронеслись перед ним. Рейвен знал, что не собирался рассказывать ни о ком, однако рот самовольно извлекал из его сознания образы и услужливо сообщал Дросселю о каждом.

Лишь иногда, когда опасность становилась чересчур ощутимой, Рейвену кое-как удавалось остановить словесный поток, но это требовало от него неимоверных усилий. Всякий раз он испытывал телесную боль, вздрагивал и чувствовал, как по спине струится пот.

Он смутно помнил, как двое солдат, кряхтя под тяжестью его тела, вытаскивали его из блокгауза. Они принесли Рейвена в его шатер, ворча что-то насчет пьяных дикарей, которым бы только дорваться до выпивки. Рейвен лежал на полу шатра, и ему казалось, что он все время куда-то падает. Он глядел на опоры шатра, которые почему искривились и качались из стороны в сторону. Потом он впал в забытье.

Дроссель отправился в Храм Магов донести о том, что сумел выведать у Рейвена.

* * *

Едва взглянув на принесенные тревинисом черные доспехи, Шакур сразу же понял, что они принадлежали Лане. Но как доспехи попали в руки этого дикаря? Что случилось с Владыкой и самое главное — что случилось с Камнем Владычества?

После разговора с Дросселем Шакур частично получил ответы на мучившие его вопросы. Конечно, из-за упрямства проклятого тревиниса из него не удалось вытрясти все ответы, но и тех, что он дал, вполне хватало.

Достав кровавый нож, Шакур положил на него руку и мысленно обратился к своему повелителю. Ответ пришел быстро: Дагнарус с нетерпением ждал известий от Шакура.

Подготовив часть своих отрядов к нападению на Дункар, расставив их на позиции, Владыка Пустоты отправился на север. Сейчас он находился в горах Нимореи, неподалеку от Тромека. Ни ниморейцы, ни эльфы даже не подозревали, какая чудовищная сила в лице диких воинов из другой части света угрожает их странам. Дагнарус держал таанов в безоговорочном подчинении. Они передвигались только по ночам, используя магию Пустоты, чтобы скрыть свое присутствие и перемещение. Еще одна тааиская армия сосредоточилась неподалеку от Дункара, а третья пряталась в глуши Карну. Дагнарус готовился начать завоевание Лерема.

— Какие у тебя новости? — Мысленные вопросы Дагнаруса бурлили в жилах Шакура, словно теплая кровь, которая уже давно не наполняла его гниющий труп. — Где Лана? Тебе удалось добыть Камень?

— Лана мертва, мой повелитель, — без обиняков ответил Шакур.

— Мертва? — повторил Дагнарус, и его голос вскипел от гнева. Он не умел спокойно воспринимать дурные вести. — Что значит «мертва»? Она же врикиль. Она уже давно мертва.

— Теперь она еще более мертва, — с мрачной усмешкой ответил Шакур. — Она погибла от руки старого Владыки, будь он проклят. Я видел то, что от нее осталось, мой повелитель. Я узнал ее доспехи. Их принес в Храм воин из племени тревинисов.

— А где Камень?

— Дать точного ответа на этот вопрос я не могу, мой повелитель. Камня при ней не было. Но мне удалось кое-что узнать, и у меня есть кое-какие соображения на этот счет. Один из наших людей расспросил того воина.

— И что он сказал?

— Он говорил крайне неохотно, мой повелитель. Он противился действию «снадобья правды», но нам все равно удалось выудить из него немало сведений. Владыка убил Лану, однако перед этим она сумела смертельно его ранить. Тревинис нашел рыцаря, когда тот чувствовал, что умирает. Камень Владычества находился при нем.

— Это вы узнали от самого тревиниса? Он видел Камень?

— Нет, мой повелитель. Владыка никогда бы не показал такое сокровище толпе дикарей. Лана успела нам сообщить, что Камень находится у него. По словам тревиниса, этот человек все время повторял, что, перед тем как умереть, он должен завершить какое-то чрезвычайно важное дело. Подумайте сами, чем еще могло быть это важное дело, как не отправкой Камня в Новый Виннингэль?

— Похоже, что так, — согласился Дагнарус. — Что еще вам удалось узнать?

— Рыцарь умер. Дикари с большими почестями похоронили его вблизи своей деревни. Теперь, мой повелитель, начинается самое интересное. После его смерти некий дворф, находившийся вместе с рыцарем… возможно даже, что он был его попутчиком… так вот, этот дворф покинул селение тревинисов. Одновременно с ним в путь пустились еще несколько человек. О них мы почти ничего не знаем, ибо всякий раз, когда наш осведомитель пытался выудить эти сведения из тревиниса, тот приходил в ярость и противился расспросам. Наш осведомитель полагает, что, возможно, кто-то из путешественников приходится этому воину близким родственником и потому он пытался их защитить.

— И это все, что вашему человеку удалось выудить из тревиниса? — рассерженно спросил Дагнарус. — Пусть расспросит его еще раз без этих дурацких снадобий. Этот дикарь явно располагает интересующими меня сведениями. Разорвите его на мелкие кусочки, но выбейте из него все!

— Мой повелитель, вы не знаете тревинисов. Под пытками он вообще будет молчать, — решительно возразил Шакур. — Если его убить, его исчезновение взбудоражит других тревинисов. Они начнут его искать и, скорее всего, предупредят жителей его деревни… Вы мне позволите предложить иную стратегию, мой повелитель?

— Давай, Шакур. Ты хитрая бестия. Что ты предлагаешь?

— Мы знаем, где находится это селение. Я пошлю туда своих наемников вместе с бааком, и они вытрясут из жителей все, что тем известно. Бааки умеют чувствовать магию как никто другой. Если Камень Владычества остался в деревне, баак поможет нам его найти.

— Там вы его точно не найдете, — резко возразил Дагнарус. — Камень отправился странствовать по свету. Я чувствую его, буквально ощущаю его вкус… Впрочем, что в этом удивительного, Шакур? Целых двести лет этот блестящий камешек с острыми краями, на вид — сущая безделушка, является предметом моих сокровеннейших желаний. Я заплатил за него. На нем осталась моя кровь. Он мне часто снится. Я протягиваю к нему руки, и… он от меня ускользает. Камень странствует, Шакур. Он движется на север… и на юг.

Шакур изо всех сил старался упорядочить свои мысли, но это ему не удалось, ибо Дагнарус поспешно спросил:

— Наверное, ты думаешь, что я сошел с ума…

— Ни в коем случае, мой повелитель, — заверил его Шакур. — А что, если рыцарь сумел каким-то образом разделить Камень? Двести лет назад Камень разделился на четыре части. Вдруг он способен разделяться и дальше?

— Нет! Такое невозможно! — В голосе Дагнаруса звенел металл. — Я видел Камень и держал его в своих руках. Камень должен был разделиться только на четыре части. На пять, если учесть Пустоту. Но не более. Самый острый меч, наделенный самыми могущественными магическими силами, — и тот не сумеет разделить Камень.

— Но, как мы видим, невозможное все же произошло, мой повелитель, — заметил Шакур.

— Произошло ли? Представь себе: Владыка находится в безнадежном состоянии. Он смертельно ранен, и его смерть — лишь вопрос нескольких дней. Однако он умен и хитер. Он достаточно умен, чтобы найти Камень Владычества, захватить его и уничтожить одного из моих врикилей. Теперь ему нужно переправить Камень, но рядом с ним нет людей, равных ему по уму, хитрости и жизненному опыту. Лана изрядно помогла нам хотя бы тем, что оборвала жизнь человека, способного оставить нас с носом. Нанеся Владыке смертельную рану, она заставила его передать Камень тем, кто слабее и уязвимее, чем он. Сам Владыка наверняка предусмотрел бы все меры предосторожности. Но он уже не сможет следить за перемещением Камня и направлять своих посланцев. Что же он сделал? Да то, что сделал бы и я на его месте. Когда я отправляю посыльного к генералам моих армий, я не рассказываю ему содержание послания, которое он должен передать. Если в пути его вдруг схватят, он не сможет выдать того, чего не знает. Если бы мне было нужно переправить Камень Владычества Совету Владык в Новом Виннингэле, я бы и словом не обмолвился об этом своему посланцу. Я бы сказал, что ему предстоит передать нечто ценное, но не стал бы говорить, насколько ценное. Хочешь знать, Шакур, что бы я еще сделал?

— Вы бы отправили второго посланца, чтобы сбить с толку возможных преследователей.

— Ты попал в точку. Итак, я знаю, что врикили разыскивают Камень. Я опасаюсь, что они способны ощущать сильное магическое присутствие. И тогда я посылаю одного или даже нескольких посланцев, чтобы обмануть своих врагов.

— Но ведь Камень невозможно ни расщепить, ни удвоить.

— Верно. Однако мы знаем, что виннингэльцы продолжают создавать Владык, пользуясь той магической силой, что осталась на какой-то побрякушке, обнаруженной ими на теле Хельмоса. Теперь предположим, что Камень хранился в шкатулке или висел на цепи.

— Разумеется, мой повелитель! Вот вы и нашли ответ. Рыцарь послал два отряда. Первому он вручил Камень, а второму — какой-нибудь предмет, помогающий одурачить преследователей. Дворф отправился на юг, причем один. А отряд, о котором тревинис упорно не желал говорить, двинулся на север.

— Мне понравилась твоя мысль, Шакур. Разыщи нужное нам селение тревинисов. Ты должен отправиться туда сам и не полагаться только на наемников. Расспроси жителей, известно ли им что-нибудь о Камне Владычества. Добудь сведения любым способом. После этого уничтожишь всех, кто видел рыцаря и кому что-либо известно о Камне. Убивай без разбору: мужчин, женщин, детей. Я не хочу, чтобы другие Владыки узнали о появлении Камня и начали его поиски.

— Да, мой повелитель.

Шакуру не давала покоя одна своя промашка, и скрыть это состояние от Дагнаруса он не смог.

— Тебя что-то тревожит, Шакур? — быстро спросил Дагнарус.

— Мне неприятно говорить об этом, мой повелитель, но из Храма исчез молодой маг. Тот самый, что велел пустить тревиниса вместе с доспехами во двор Храма. Как я уже говорил вам, я позаботился о том, чтобы этот докучливый брат Улаф не добрался живым до Нового Виннингэля и не рассказал о «проклятых Пустотой доспехах». Джедаш поджидал его в засаде, однако брат Улаф в том месте не появился. Позднее храмовый повар нашел в кладовой брошенную сутану, которую носил Улаф. После разговора с тем тревинисом его больше никто не видел, кроме меня. Спать в ту ночь он не ложился. Как бы то ни было, но он исчез.

Иногда гнев Дагнаруса, если Владыка Пустоты того хотел, мог оборачиваться для других телесной болью. Благодаря Кинжалу врикиля Дагнарус обладал безраздельной властью над своими творениями. Шакуру казалось, что он никогда не освободится от Кинжала. Он до сих пор ощущал его лезвие в своей спине. Он чувствовал жгучую боль, которая однажды лишила его жизни, дав взамен это ужасающее небытие. Когда Дагнарус сердился на него, Шакур чувствовал, как лезвие Кинжала поворачивается, доставляя ему неимоверные мучения.

Шакур ждал, что его и сейчас обожжет болью, но этого не случилось.

— Стоит ли волноваться из-за этого брата Улафа? Он увидел доспехи врикиля. Возможно, даже дотронулся до них, ужаснулся, испугался и решил бежать.

— Возможно, и так, — недоверчиво произнес Шакур, который был не в силах подавить свои сомнения даже перед угрозой боли. — Но мне самому так не кажется, мой повелитель. Этот брат Улаф — уроженец Виннингэля. Я всегда считал его тупым и недалеким. Сейчас я начинаю понимать, что это была его маска.

— Даже если и так? Что ему удалось узнать? Ну, увидел доспехи, почуял, так сказать, аромат Пустоты. И все. Он может болтать об этом сколько угодно. Его сочтут сумасшедшим и не более того.

— И все-таки, мой повелитель…

— Не спорь со мной, Шакур, — предостерег Дагнарус. — Мое заветное желание исполнилось. У меня прекрасное настроение, и я готов простить тебе этот промах.

Шакур поклонился.

— Каковы теперь ваши замыслы, мой повелитель?

— Появление Камня Владычества — знак для меня. Я не намерен ждать дальше. Этой же ночью я отдам приказ о нанесении двух ударов из тех трех, что я задумал. Завтра мои войска нападут на Дункар и на Карнуанский Портал.

Шакур был немало изумлен.

— Неужели все уже подготовлено? И ваши армии уже на подступах?

— На Портал я нападу, используя те войска, которыми располагаю здесь. Карнуанцы отправили большую часть своей армии через Портал в Делек-Вир, дабы противостоять нападению виннингэльцев. Как только я захвачу западный вход в их Портал, карнуанская армия уже не сможет вернуться назад. После падения Дункара моя армия переправится через Эдам Нар и ударит по карнуанской столице Далон-Рен с моря, тогда как другая моя армия нанесет удар с суши. Я предполагал действовать несколько по-иному, но и этот замысел обязательно удастся, поскольку падение Дункарги предрешено. — Дагнарус почувствовал, что его вассал чем-то недоволен. — Разве у тебя есть сомнения в падении Дункарги?

— Все подготовлено, мой повелитель. Достаточно одного вашего слова. Но каким образом ваша великая война будет способствовать возвращению Камня Владычества?

— Камень должен оказаться в руках Совета Владык в Новом Виннингэле. Те, кто его несут, могут избрать окружные пути, но и они будут сопряжены с опасностями. Путь до Нового Виннингэля занимает не менее полугода, а то и больше, и то если двигаться безостановочно. Умирающий Владыка наверняка вбил своим посланцам в голову мысль о том, что они должны спешить. Он наверняка посоветовал им воспользоваться одним из магических Порталов, ведущих в Новый Виннингэль, чтобы их путь вместо шести месяцев занял всего несколько недель. Ближайшим Порталом является Карнуанский. Едва посланцы Владыки там объявятся, мы их немедленно схватим.

— А что вы решили относительно Портала эльфов, мой повелитель?

— Я пока не готов напасть на Тромек. Положение там достаточно щекотливое. Госпожа Вэлура пытается заполучить часть Камня, принадлежащую эльфам, и я не осмеливаюсь мешать ее замыслам. Но если Владыка отправил Камень на север, я об этом обязательно узнаю. Как видишь, посланцам Владыки не ускользнуть от меня ни на севере, ни на юге. Думаю, теперь ты можешь исчезнуть из Храма, не вызывая особых пересудов?

— Начало войны сумеет объяснить причину моего отъезда. Пользуясь обличьем Верховного Мага, я объявлю королю, что покидаю Дункар и отправляюсь в Храм Магов в Новом Виннингэле, где, как я надеюсь, мне помогут остановить надвигающееся зло. Ни у кого мой отъезд не вызовет подозрений, и уж тем более никто не станет докапываться, почему Верховный Маг так и не вернулся.

— После нападения на Дункар в живых останутся единицы, и им уж явно будет не до тебя.

ГЛАВА 15

Рейвенстрайк проснулся после тяжелой дремы, в которую его повергло одурманивающее зелье, поданное под видом кофе. Его сразу же обожгла мысль: вчера он совершил недопустимую ошибку. Рейвен вспомнил: какой-то офицер все время задавал ему вопросы, на которые он не хотел отвечать, но против своей воли почему-то отвечал. Сев на подстилке и обхватив руками раскалывающуюся голову, он попытался вспомнить события вчерашнего вечера. Воспоминания ускользали от него, словно они были такими же маслянистыми и зловонными, как черные доспехи. Рейвен догадался: его опоили! Зелье заставило его выболтать то, о чем он предпочитал молчать.

Постепенно ему вспомнились отдельные слова и обрывки фраз. Рейвен не на шутку встревожился. Поддавшись воздействию зелья, он навлек беду на своих соплеменников. Надо немедленно возвратиться в селение и предупредить всех о грозящей опасности.

Рейвен не слишком представлял себе, какова эта опасность и в чем она заключается. В отличие от городских жителей, живущие на природе тревинисы привыкли доверять своей интуиции и, почувствовав что-то неладное, сразу же действовали, не тратя драгоценное время на пустые рассуждения. Дункарганцев немало изумляло, когда тревинис вдруг припадал к земле, спасаясь от пущенного копья, хотя не видел ни самого копья, ни того, кто метнул его.

Сомнений у Рейвена не оставалось: черные доспехи. Все, что с ним вчера случилось, было связано с ними. Раньше ему думалось, что он поступил правильно, увезя эту дьявольскую амуницию в Дункар, подальше от родного селения, а оказалось — совсем наоборот.

Пошатываясь, Рейвен вышел за пределы лагеря тревинисов. Товарищи окликали его, предлагая дождаться мяса, которое они жарили на завтрак, но он прошел мимо. Рейвен направился к казармам дункарганцев, полный решимости разыскать офицера, опоившего его вчера. Увы, он даже не мог ничего толком рассказать о той роковой встрече. Имя капитана начисто вылетело из его головы. Рейвен не мог вспомнить, как тот выглядел. Невысокий, смуглый, чернобородый — это все, что он мог сказать. Но такое описание подходило едва ли не к каждому дункарцу. Все, кого Рейвен расспрашивал, в ответ только смеялись и говорили, чтобы впредь он не пытался перепить дункарганцев.

Жаркое солнце разогнало утренний туман, который окутывал равнины и клубился в голове Рейвена. Он понял, что понапрасну тратит время, пытаясь найти того, кто вчера сыграл с ним злую шутку. Вернувшись в лагерь тревинисов, Рейвен скатал подстилку, наполнил водой бурдючок и взял несколько кусков сушеного мяса, которого ему должно было хватить на многие дни пути, поскольку надо спешить. Останавливаться по дороге, чтобы поохотиться и добыть свежей пищи, он не собирался. Товарищи удивились: ведь он только что вернулся из родных мест. Но Рейвену достаточно было сказать о возможной опасности, грозящей его соплеменникам, как все расспросы прекратились. Первейшим долгом каждого тревиниса являлась забота о родном племени. Рейвену пожелали удачи и сказали, что надеются встретить его в землях тревинисов.

Рейвен оседлал лошадь и уже выводил ее из конюшни, когда в городе протрубили тревогу. Дункару угрожало нападение врагов.

* * *

Слухи о войне вот уже несколько месяцев подряд носились по Дункару. Сторожевые посты на западных границах подвергались нападениям каких-то диких полулюдей, и сведения об этом неоднократно достигали столицы. Поговаривали о разграбленных караванах и сожженных селениях. Впрочем, в большом городе всегда носятся какие-то слухи. К тому же западные границы отстояли от Дункара на несколько сот миль, и те места были заселены слабо. Дункарцев гораздо больше волновал их восточный сосед и вечный враг — Карну.

Однако сведения о бесчинствах на западе продолжали проникать в столицу. Война неумолимо приближалась к Дункару. Кто-то уже сжигал дома и убивал людей в деревнях, находившихся всего в месяце пути от Дункара. Число путников, прибывавших в город, заметно поубавилось; те же, кто добирался до города, рассказывали странные, леденящие душу истории о том, как из селений бесследно исчезали люди или же потом находили их зверски истерзанные трупы. На улицах Дункара говорили про отряд, посланный на разведку, который должен был бы давно вернуться, но так и не вернулся.

Возле казарм бродили встревоженные женщины, расспрашивавшие всех подряд о своих пропавших мужьях и братьях. Офицеры отделывались туманными фразами либо вообще молчали. Солдаты в питейных заведениях перестали горланить. Они уже не играли в кости и не смеялись, а угрюмо сидели, потягивая эль, либо негромко переговаривались друг с другом. Лица у солдат были мрачными.

Король Моросс, глубоко ненавидевший карнуанцев, поспешил обвинить их и в этих злодеяниях. Верховный Маг во всеуслышание объявил об этом. Высшая знать предпочла согласиться с его величеством и попридержать свои языки, ибо впавшим в немилость у короля бывало нелегко вернуть расположение трусливого и подозрительного Моросса.

Однако сераскер — так именовался главнокомандующий Дункарганской армией — не собирался придерживать язык. Он без обиняков заявил его величеству, что странная армия, что движется с запада, не имеет никакого отношения к Карну. Он также высказал соображения на тот счет, что карнуанцам грозит та же опасность, что и дункарганцам. Онасет (так звали сераскера) утверждал, что Дункар непременно подвергнется нападению. Донесения его разведчиков сообщали о крупных вражеских силах, двигавшихся к столице. Онасет предлагал призвать в ополчение всех боеспособных дункарцев, удвоить охрану городских стен и послать подкрепление во второй по величине город — Амра-Лин, расположенный на севере.

Верховный Маг поспешил шепнуть королю на ухо, что ему следует отвергнуть предложения сераскера.

Король Моросс дорожил мнением Верховного Мага, но одновременно ценил и своего главнокомандующего Онасета — первого из высших военных чинов, которого нельзя было подкупить карнуанским золотом. Поэтому король согласился удвоить охрану стен, но отказался призывать на военную службу горожан, опасаясь, как бы столь жесткие меры не повергли Дункар в панику.

Впрочем, Моросс мог бы и отдать этот приказ, поскольку паника охватила дункарцев на следующий же день, когда в свете утра стража на стенах увидела внушительную армию, марширующую по равнинам на юго-запад. Ошеломленные жители столицы не верили своим глазам. Такой огромной армии они еще не видели. Если это были карнуанцы, то получалось, что соседнее королевство загнало в армию всех своих мужчин.

— Как вы думаете, господин сераскер, это карнуанцы? — спросил один из подчиненных Онасета, поспешившего к стене, чтобы своими глазами увидеть противника.

Онасет вглядывался вдаль, пока его глаза не воспалились и не заболели от напряжения. Услышав вопрос, он покачал головой.

— Это не карнуанцы. Тамошние солдаты передвигаются упорядоченными рядами. А то, что приближается к нам, просто дикая толпа, которая бредет, как стадо, — ответил сераскер.

Онасет подозвал адъютанта и велел ему принести «шпионскую гляделку» — особое увеличительное стекло, придуманное орками для своих морских странствий. Стекло это досталось карнуанскому главнокомандующему после захвата пиратского судна орков. Взяв в руки оркскую диковину, Онасет направил стекло на запад.

Стекло показало ему истинную картину. То, что он принял за разрозненные кучки вооруженных солдат, бредущих по равнинам, в действительности оказалось боевыми отрядами, подчиняющимися определенному порядку. Хаотичные кучки стали превращаться в круги, и в центре каждого круга реяли знамена. Онасет увидел, как вражеские солдаты начали ставить шатры.

Сераскер навел «шпионскую гляделку» на один из шатров. Разведчики доносили ему, что странные солдаты более похожи на зверей, чем на людей, хотя они и двигались прямо, а не на четвереньках. Чувствовалось, что оружием эти дикари владеют не хуже людей, а возможно, даже лучше. И все же зрелище ужаснуло Онасета. До сих пор во всем Лереме не встречались существа с вытянутыми мордами, пасти которых были утыканы острыми зубами, а зелено-коричневая пятнистая шкура была настолько прочной, что они могли обходиться без доспехов.

Онасет разглядывал незнакомых существ, пока у него не начали слезиться глаза. Потом он передал стекло наиболее доверенным своим офицерам, приказав неотступно следить за противником. Каким бы ужасным ни показалось им увиденное, все суждения на этот счет было приказано держать при себе. Следующим распоряжением сераскера было немедленно закрыть двое главных городских ворот и все малые ворота. Отныне, чтобы попасть в город, требовалось представить страже веские причины. Выпускать кого-либо из города тоже было строжайше запрещено. Отправив посыльных оглашать эти приказы, Онасет вернулся на стену и сквозь ее зубцы продолжил наблюдение за противником.

— Боги милостивые! — тихо присвистнул один из офицеров. — А среди них, оказывается, есть и люди!

— Что это вы там сказали? — послышался резкий голос.

Онасет повернулся и увидел поднимающегося на стену короля Моросса. Королю было под пятьдесят. Это был импозантный мужчина с черными волосами и черной бородой, тронутой сединой, что делало его старше и придавало лицу определенную степенность. Одевался Моросс богато, но без вычурности, ибо, по правде говоря, он был скромным человеком и высокое положение несколько смущало его.

— Вы заметили там людей?

Моросс стал вглядываться вдаль. Если он и был раздосадован и раздражен увиденным (еще бы: огромная армия у него на глазах возводила целый город из шатров), то постарался это тщательно скрыть за маской бесстрастия.

Онасет никогда не питал особых симпатий к Мороссу, считая, что для короля он слишком восприимчив к мнениям о собственной персоне. Моросс стремился всем понравиться, никого не обидеть, и это вынуждало его быть нерешительным и ненадежным. Так, беседуя сначала с одним человеком, затем с другим, король говорил каждому то, что тот желал услышать. Все обстояло замечательно, пока эти двое не начинали затем сравнивать услышанное.

— Вот вам и доказательства. Этих чудовищ привели сюда карнуанцы, — сказал король Моросс, и его брови сдвинулись от гнева.

— Я не вижу никаких признаков присутствия карнуанцев, ваше величество, — возразил Онасет, предлагая королю «шпионскую гляделку». — Там есть какое-то количество человеческих наемников, только и всего.

Онасет указал на солдат, которых заметил почти сразу же, поскольку они двигались в привычном для людей боевом порядке.

— Но это обычные «продажные мечи». Я полагаю, мой офицер был удивлен тем обстоятельством, что эти чудовища явно имеют человеческих рабов.

Он показал королю, в каком направлении лучше смотреть.

Действительно, в пределах вражеского лагеря двигались несколько человеческих фигур. Большое расстояние не позволяло рассмотреть их тщательно, но, судя по их движениям, у Онасета сложилось впечатление, что эти люди закованы в кандалы.

Моросс непроизвольно оглянулся назад — на Дункар, населенный тысячами мужчин, женщин и детей. Потом он снова перевел взгляд на десятки тысяч диковинных существ, ставящих свой лагерь на травянистых просторах, и заметно вздрогнул. Король жестом подозвал к себе Онасета, чтобы поговорить наедине.

— Откуда эти чудовища? — тихо спросил он. — Никогда ничего подобного в Лереме не встречалось. Вы видели таких прежде?

Онасет покачал головой.

— Нет, ваше величество, не видел.

— Но откуда же они явились? — спросил подавленный и испуганный Моросс.

— Одним богам это известно, — серьезно ответил Онасет, не имея и в мыслях оскорбить богов. — Возможно, вам следует спросить Верховного Мага. Он — один из самых знающих людей.

— Верховный Маг покинул город, — сообщил король, покусывая ноготь большого пальца. — Он уехал утром, сразу же после сигнала тревоги.

— Мудрый человек, ничего не скажешь, — сухо отозвался Онасет, Моросс с упреком поглядел на сераскера.

— Верховный Маг отправился в Храм Магов в Новом Виннингэле, чтобы передать весть о неслыханном нападении этих тварей. Он полагает, что в тамошнем Храме наверняка найдутся маги, которые что-либо знают о них.

— Если принять во внимание, что его путешествие даже при благоприятных условиях продлится полгода, я не совсем понимаю, какую пользу оно принесет нам.

Король притворился, что не слышал этих слов, — то была его обычная уловка при столкновении с каким-либо трудным или неприятным обстоятельством.

— Они возводят лагерь. Как вы считаете, сераскер, не собираются ли они осадить Дункар?

— Ваше величество, такое возможно лишь в том случае, если их верховный командир — круглый идиот, — резко ответил Онасет. — Дункар — портовый город. Мы можем выдерживать их осаду до бесконечности, если только они не отрежут нас с моря. — Онасет поскреб бороду. — Нет, ваше величество, эти войска собираются напасть на нас и завоевать Дункар. Взгляните на их боевые машины.

Вдали появились слоны, неспешно тащившие за собой громадные осадные башни, называемые колокольнями. Башни имели но четыре колеса, а их высота равнялась высоте городских стен. Это были многоэтажные махины, и на площадках каждого этажа размещалось немало вооруженных солдат. Самый верх занимали лучники, своими стрелами косившие защитников на стенах. Когда такую колокольню подкатывали к городской стене, с нее на стену перекидывали лестницы, а со стены враги уже легко могли проникнуть в город. На некоторых башнях виднелись странные сооружения, похожие на кишки. Защитники города боялись их несравненно больше, чем колоколен. Эти башни изрыгали оркский огонь, с одинаковой яростью пожиравший все на своем пути. Студенистая масса, падая на город, сжигала здания дотла, а людей — заживо.

— Нападение на укрепленный город дорого им обойдется, — сказал Онасет, оглядывая дункарские оборонительные сооружения и еще раз удивляясь дерзости вражеского командира.

Готовясь к затяжной воине с карнуанцами, которая так и не началась, Дункар обзавелся самыми лучшими оборонительными сооружениями, какими не мог похвастаться ни один город Лерема. Дункарцы располагали разнообразными метательными машинами, способными нести разрушения и смерть войскам неприятеля. Стены защищали искусные лучники. Тут же стояли огромные чаны. В них готовилось «угощение» для тех, кто осмелится штурмовать городские стены, — кипящая вода и масло. Обладали дункарцы и своей разновидностью оркского огня. Им ничего не стоило поджечь вражеские колокольни и заживо изжарить находившихся внутри солдат.

— Подобное сражение может продлиться недели. При этом он потеряет немало своих солдат, а это обернется против него. Если он захватит Дункар, он будет вынужден удерживать город. Я уже отправил гонцов в Амра-Лин с просьбой о подкреплении.

— Кто он ? Кто этот неведомый враг?

Моросс оглянулся на вражеский лагерь и пробормотал:

— Он обязательно должен быть заодно с Карну.

Онасет в этом не был уверен, однако не мог дать королю никаких иных объяснений.

— Рано или поздно мы об этом узнаем. Нам торопиться некуда.

Помолчав и прочистив горло, сераскер добавил:

— Я верю, ваше величество, что Дункар выстоит. Правда, боги знают, что в этом мире нет ничего определенного, кроме смерти и податей. Ваше величество могли бы приказать подготовить к отплытию королевский парусник.

— Нет, сераскер, — возразил король, и Онасет впервые заметил в этом человеке проблеск решимости. — Мы не сбежим и не бросим наш народ перед лицом угрозы.

Кто-то из офицеров сообщил, что к городским воротам приближаются всадники.

— Господин сераскер, противник направил к нам своего посланника.

— Прекрасно! — воскликнул король Моросс. — По крайней мере, мы узнаем, с кем имеем дело. Пусть его проведут во дворец. Сераскер, вы пойдете с нами.

Еще раз бросив взгляд на вражеский лагерь, который разрастался буквально на глазах, Онасет вместе с королем отправился на встречу с посланником неведомого врага.

* * *

Рейвен уже собирался тронуться в путь, когда услышал сигналы тревоги. В лагерь тревинисов вернулась женщина-воин, которая несла караульную службу на городской стене.

— К городу подошла вражеская армия, — сообщила она, мрачно покачав головой. — Похоже, Дункару грозит осада.

Остальные тревинисы столь же мрачно переглянулись. Вместо славы на поле битвы они были обречены провести месяцы, а может, годы внутри осажденного города. Им была ненавистна сама мысль о том, что они теперь заперты внутри городских стен, где им уготовано тупое существование, недостойное воина: есть, спать и обмениваться словесными оскорблениями с врагами. Самое скверное, что им был отрезан путь к родным племенам.

— Мне такое не по нутру, — сказал кто-то из солдат. — Я не собираюсь помирать здесь с голоду.

— Тогда поторопись убраться отсюда, — ответила ему женщина. — Отдан приказ закрыть все ворота.

При этих словах Рейвен вскочил в седло и пришпорил лошадь. Он понимал, что нечего и пытаться выехать через главные ворота. Рейвен знал о существовании незаметной двери с восточной стороны стены. Этой дверью пользовались те, кому требовалось попасть в город после наступления темноты, когда главные ворота закрывались. Он направился туда.

К несчастью для него, весть о появлении врага уже успела разлететься по Дункару и улицы были запружены народом. Ехать по главной улице было почти невозможно. Боевая лошадь Рейвена привыкла к звону оружия, запаху крови, стонам раненых и умирающих. Но для нее были совсем непривычны маленькие дети, ухитрявшиеся прошмыгнуть под ее брюхом. Она никогда не слышала пронзительных криков женщин, пересказывавших друг другу последние слухи. Она не знала, как пахнет страх на городских улицах. Лошадь навострила уши, выпучила глаза и заупрямилась.

Какому-то пьянчужке пришла в голову шальная мысль украсть лошадь Рейвена, чтобы бежать на ней из города. Он схватил Рейвена за ногу, пытаясь стащить вниз. Рейвен ударил этого дуралея ногой, и тот полетел вверх тормашками в ближайшую канаву.

Обхватив голову лошади руками и не позволяя ей озираться по сторонам, Рейвен кое-как выбрался из толпы. Он въехал в узкую боковую улочку, где народу было гораздо меньше. Но и здесь он двигался еле-еле, крепко натянув поводья. Увидев военного, люди повысыпали из домов и в один голос стали требовать у него сведений о происходящем. Наконец он добрался до восточной стены. Дверь была закрыта и заложена металлическими брусьями.

— Откройте дверь, — не слезая с лошади, крикнул Рейвен.

Услышав властный голос, солдаты встрепенулись, однако, увидев, что перед ними — всего-навсего тревинис, покачали головами. Дункарганцы не возражали, когда тревинисы сражались на их стороне и умирали за них, но это отнюдь не означало, что они были дружески настроены к «этим дикарям».

— Поворачивай назад хлебать суп из крысятины, — бросил один из них. — Нам не велено никого впускать и выпускать. Приказ сераскера.

Будь Рейвен дункарганцем, он бросил бы этим воякам несколько серебряных монет, и дверь мигом бы открылась. Никто бы не стал его расспрашивать, куда и зачем он едет. Однако в голове тревиниса не могла возникнуть мысль подкупить стражу. Тревинисы были не в состоянии понять, что такое подкуп. Поэтому Рейвен слез с лошади и вступил с солдатами в спор.

— Тревинисы не подчиняются приказам сераскера, — сказал он, говоря чистую правду. — Я — офицер. Раз я приказываю, вы должны подчиняться. Вам за это ничего не грозит.

— Разумеется, не грозит, — сердито блестя глазами, отозвался солдат. — Потому что дверь тебе я не открою.

Он смерил Рейвена презрительным взглядом.

— Хочешь улизнуть, ничего не заплатив? Не выйдет!

Оскорбление разозлило Рейвена, а невозможность покинуть город привела его в отчаяние. Он схватился за меч, но услышал за спиной звон стали. Оглянувшись, он увидел еще шестерых солдат. У каждого в руке был меч, и выражение их лиц не предвещало ничего хорошего.

Тревинисы отличались бесстрашием в бою, но отнюдь не безрассудством. Рейвен умел признать поражение. Он поднял руки, показывая, что они пусты, затем вернулся к лошади. Вскочив в седло, он поскакал назад, заставляя горожан испуганно расступаться перед бешено несущейся лошадью.

* * *

В то время когда Рейвен пытался вырваться из города, в Дункар прибыл посланник вражеской стороны. Его пропустили через калитку в главных воротах. К немалому разочарованию горожан, он оказался человеком. Дункарцы, возбужденные слухами о двуногих чудовищах, долетавшими в город со стен, жаждали собственными глазами увидеть этих существ.

Бесстрашный и горделивый, посланник с холодным достоинством двигался сквозь голпу рассерженных горожан, вышедших поглазеть на него и выкрикнуть свои проклятия. Ветер слегка трепал его густые светлые волосы и обдувал подбородок, покрытый юношеским пушком. Посланнику было самое большее лет шестнадцать, однако лицо этого юнца украшал шрам, а судя по его манере держаться в седле и боевому мечу, висевшему явно не для вида, он уже успел побывать не в одном сражении. На его богатом плаще был вышит феникс, восстающий из пламени. Такой же феникс смотрел с его щита. Ничего похожего на этот герб в Дункаре еще не видели.

Посланника сопровождали гвардейцы сераскера, дабы уберечь от случайностей. Дункарганцы были людьми легковозбудимыми. К тому же каждый из них был уверен, что это проклятые карнуанцы наняли армию дикарей, чтобы напасть на Дункар. В толпе слышались призывы обезглавить посланника и отослать его тело в Карну. Гвардейцы держали мечи наготове и ударами плашмя отгоняли всякого, кто осмеливался приблизиться к посланнику. Тот с презрительной усмешкой наблюдал за всей этой суетой и закрывался щитом от летевших в него гнилых овощей.

Во дворце посланника не заставили дожидаться, а провели прямо к королю. Моросс восседал на троне в величественной позе, окруженный своими министрами и вельможами. Все они, за исключением сераскера, ожидали, что прибывший представится посланником короля Карну. Моросс уже заготовил гневный ответ этому дерзкому правителю, являвшемуся его дальним родственником.

Посланник вошел в тронный зал все с той же надменной улыбкой. Правда, от него потребовали отдать меч, щит и нож, который он, как всякий солдат, носил за голенищем сапога. Король Моросс с удивлением разглядывал герб с фениксом, украшавший плащ посланника, затем вопросительно посмотрел на своих министров. Те лишь пожали плечами. Никто из них не помнил, чтобы у карнуанцев были подобные гербы.

Подойдя к королю, посланник небрежно поклонился. Достав свиток, он церемонно развернул пергамент и начал читать.


«От принца Дагнаруса, сына короля Тамароса Виннингэлъского, его светлости и прочая, и прочая и прочая… Мороссу, королю Дункарги.

Я, принц Дагнарус, будучи сыном Дункарги, с глубокой скорбью наблюдаю за истребительной войной, ведущейся между теми, кто позабыл, что воюет со своими братьями. Эта братоубийственная война расколола некогда великий народ и превратила некогда славную и процветающую Дункаргу в нищенку в лохмотьях, побирающуюся у богатых стран. Я, принц Дагнарус, призываю положить конец этой разрушительной войне и возродить былое величие Дункарги, ее силу, могущество и процветание, чтобы все страны и народы Лерема отныне взирали на Дункаргу с завистью в глазах и страхом в сердцах.

Объявляю вам свои условия. Мне и моим войскам должен быть открыт беспрепятственный доступ в город. Мне должно быть дано звание сераскера и вверено командование Дункарганской армией и Дункарганским военно-морским флотом. Нынешний король и мой родственник сохранит свое правление, однако ни одно важное решение не должно будет приниматься без предварительного обсуждения со мною. Все это убережет город Дункар и его жителей от разрушений и гибели. Всем, кто встанет на мою сторону, я обещаю процветание. Тем же, кто будет мне противиться, я дам некоторое время на то, чтобы они изменили свое мнение обо мне. Если эти условия не будут приняты, завтра на рассвете мои войска нападут на Дункар. В этом случае я не пощажу ни города, ни его жителей ».


Король Моросс был удивлен и даже ошеломлен услышанным. Дагнарус. Кто это? Король не помнил ни одного Дагнаруса, который притязал бы на власть в Дункарге. Вместе с тем в этом имени было что-то очень знакомое… Моросс оглянулся на министров, оскорбленных, разгневанных, как и он сам, и… напуганных дерзкими условиями. Лицо сераскера Онасета было мрачным.

Посланник молчал, выжидающе глядя на короля. Моросс знал, каким должен быть его ответ этому юнцу, но не хотел спешить. Вначале необходимо переговорить с Онасетом, который подал ему знак.

— Нам необходимо обдумать услышанное, — холодным и властным голосом произнес король Моросс.

— Только думайте побыстрее, ваше величество, — сказал посланник. — Мой господин — человек нетерпеливый. Если до заката я не вернусь, его войска нападут на город.

Министры сердито зашептались, взбешенные этим ультиматумом и тем, в какой наглой и неприкрытой манере он был поставлен.

Моросс бросил на них быстрый взгляд, велев замолчать. Он заявил, что посланник получит ответ короля, когда король будет готов его дать, но никак не раньше. Затем Моросс распорядился, чтобы посланника отвели туда, где он сможет подкрепиться, утолить жажду и отдохнуть. Белобрысый юнец поклонился и ушел в сопровождении гвардейцев. Моросса сразу же обступили рассерженные министры. Их голоса срывались на крик. Министры кричали, что этому разбойнику не видать не только города, но даже щепотки пыли с дункарских улиц. Моросс встретился глазами с Онасетом. Сераскер недвусмысленным жестом дал понять, что ему необходимо поговорить с королем наедине. Моросс отпустил министров, которые пыхтели от возмущения и громогласно выражали его величеству свою поддержку. Гул их голосов был слышен даже тогда, когда за ними закрылись массивные золоченые двери тронного зала.

— Ваше мнение, сераскер? — спросил король Моросс. — Что вы думаете обо всем этом?

— Ваше величество, а вас не насторожило это имя — Дагнарус?

— Разумеется, насторожило.

Теперь, когда они остались наедине, король оставил свое церемониальное «мы».

— Я все время старался вспомнить, где я его слышал.

— Принц Дагнарус был младшим сыном короля Тамароса, правившего Старым Виннингэлем.

— Ах, да, — облегченно воскликнул Моросс. — Потому-то мне и знакомо это имя. Вот почему он называет себя сыном Дункарги и моим родственником. Теперь вспоминаю. Матерью Дагнаруса была Эмилия, дочь короля Олгафа.

Король Моросс всегда гордился знанием своей родословной и мысленно корил себя за то, что сразу не вспомнил имени принца.

— Эмилия была второй женой короля Тамароса. Если верить старинным легендам, Дагнарус уничтожил Старый Виннингэль. Ничего удивительного, что разбойник и самозванец прикрылся этим нечестивым именем. Если он и имеет какое-то отношение к королевскому роду, то, должно быть, он праправнук того Дагнаруса, — продолжал король, не давая Онасету вставить ни слова. — Насколько мне известно из истории моего рода, у того Дагнаруса было столько внебрачных детей, что ими можно было населить целую деревню.

— Ваше величество, что, если это не праправнук, а тот самый принц Дагнарус? — спросил Онасет. — Что, если это действительно он?

Король Моросс сурово посмотрел на него.

— Сейчас не время для шуток, сераскер.

— Поверьте, ваше величество, я и не думал шутить, — возразил Онасет. — Согласно историческим хроникам, принц Дагнарус являлся приверженцем Пустоты. Он был проклят богами и стал Владыкой Пустоты. В хрониках говорится, что он обладал громадной магической силой Пустоты.

— Принц Дагнарус погиб при взрыве Старого Виннингэля, — сказал Моросс.

— Однако, ваше величество, его тело не было найдено.

— Что вы городите, Онасет? — начал терять терпение король. — Уж не хотите ли вы сказать, что нам угрожает двухсотлетний Владыка Пустоты?

— Я хочу сказать, ваше величество, что при нападении на Дункар противник может использовать магию Пустоты. Прошу учесть это обстоятельство, когда вы будете принимать решение.

— Вы что же, предлагаете мне сдаться? — вскричал изумленный король Моросс.

— Я этого не говорил, ваше величество.

— Если я сдам город, это будет моим падением. Подданные мне этого не простят. Вы же совсем недавно заявляли, что Дункар невозможно взять приступом.

— Вспомните историю, ваше величество. Старый Виннингэль по своим размерам был в десять раз больше Дункара и имел укрепления в десять раз лучше наших. Но он пал под натиском Пустоты.

— Вы полагаете, они могут применить против нас злые чары? — упавшим голосом спросил король. — У них есть такие возможности?

— Не знаю, ваше величество. Слава богам, я почти ничего не знаю о магии Пустоты. Тем более вызывает сожаление, что Верховный Маг предпочел покинуть город. Нам бы очень пригодились его советы. Мы могли бы отправить гонца ему вослед.

Король Моросс покачал головой.

— Бесполезно. Мне сообщили, что он отплыл на корабле в час утреннего прилива.

— Значит, вы даже не говорили с ним?

— Нет. Его отъезд явился для меня полной неожиданностью.

— Верховный Маг отплыл при первых признаках угрозы, — заметил Онасет. — Возможно, этот поспешный отъезд и был его советом, ваше величество.

Моросс покачал головой, но ничего не сказал. Заложив руки за спину, он начал мерить шагами тронный зал.

— У меня, по сути, нет выбора, Онасет. Если я вступлю в войну, то погублю свой народ. Если сдамся — открою город для чудовищной армии Пустоты. Мы знаем, что у них есть человеческие рабы. Так что им помешает поработить нас всех? Могу ли я верить слову того, кто держит нож у моей глотки? Нет, сераскер, о сдаче я не хочу даже думать.

Король остановился и повернулся к Онасету.

— Это правильный выбор? — с некоторым пафосом спросил он.

— Думаю, что да, ваше величество, — ответил Онасет. — Но нам потребуется совет и помощь магов Храма.

— Да, разумеется.

Король помолчал, вздохнул и выпрямился.

— Я немедленно прогоню этого мальчишку-посланника. Надменный мерзавец! А вас, сераскер, я попрошу сделать все, что сочтете нужным, чтобы подготовиться к их нападению.

— Да, ваше величество, — поклонился Онасет.

— И да даруют боги нам удачу, — добавил король.

— Она нам крайне необходима, ваше величество, — сказал Онасет.

* * *

Тревинисы у себя в лагере тоже готовились, но сераскер едва ли одобрил бы их приготовления. Наемники намеревались покинуть Дункар.

Тревинисские воины никогда подолгу не задерживались в Дункаре. Карнуанцы постоянно посылали боевые отряды к ничейным землям, которые находились между Дункаром и карнуанским городом Карфа-Лен и были предметом взаимных притязаний двух государств. На тревинисах лежала обязанность изгонять карнуанцев с этих земель. На этой неделе Рейвен как раз собирался отправиться туда с очередным дозором.

Тревинисы всегда охотно ездили в дозор. Это давало им возможность свободно передвигаться, спать на открытом воздухе и показывать свое мужество в сражениях. Каждый тревинисский воин получал возможность снискать боевую славу и приобрести больший вес в глазах соплеменников, не говоря уже о щедрых деньгах, которые Дункарга платила за головы карнуанцев.

Вернувшись в лагерь, Рейвен обнаружил, что его товарищи собрались вместе, обсуждая подробности бегства из Дункара. Заслышав стук копыт, все повернулись в его сторону. Мрачное выражение лица Рейвена и сдвинутые брови были красноречивее всяких слов. Один ответ тревинисы уже получили.

— Значит, тебя не выпустили из города, — сказал кто-то из солдат.

Рейвен покачал головой.

— Сераскер приказал закрыть все ворота и никого не впускать и не выпускать.

— А что ему оставалось делать? — недовольно воскликнул другой. — Иначе бы вся Дункарганская армия опрометью бежала из своего укрепленного города.

— Будем пробиваться с боем. — заявила женщина-воин, размахивая мечом.

— С боем? Не смеши нас, — перебил ее кто-то. — Достаточно нам взмахнуть мечами перед носом этих дункарганцев, как они попадают и обмочатся со страху.

— Что будет с нашими племенами? Эти чудовища пришли с запада. Кто знает, может, они уже движутся и к нашим землям, — произнес кто-то.

— Я не меньше вашего хочу выбраться отсюда, — сказал Рейвен.

Слыша его усталый голос и глядя на его угрюмое лицо, все понимали, что он говорит правду.

— Но битва с дункарганцами — это не ответ. По пути сюда я узнал, что враги прислали кого-то для переговоров. Вы же знаете дункарганцев. Они будут болтать несколько дней. Этой ночью мы перелезем через стену.

— Этой ночью стены будут охраняться особо тщательно, — заметил один из его товарищей.

— И все глаза будут обращены на запад, — ответил Рейвен. — Мы же перелезем через восточную стену.

— Сегодня как раз полнолуние.

— Плохо дело, — согласился Рейвен, — но над луной мы не властны.

— И лошадей через стену не переправишь, — сказал другой воин.

— Нам в любом случае лучше двигаться пешком. Враги могут услышать звук копыт.

— Рейвен, дункарганцы обвинят нас в трусости. Они скажут, что мы позорно бежали под покровом ночи.

Рейвен пожал плечами.

— Главное, Воробьиная Песня, что мы сами знаем правду. Какое нам дело до пересудов дункарцев?

Никакого. В этом все тревиннсы были согласны с Рейвеном. Посовещавшись еще немного, они решили поступить так, как предлагал он. Правда, почему-то никто не вспомнил о том, что, выбравшись из города, им придется пробираться через занятые врагом места. Но тревинисов это совсем не пугало. До сих пор им еще не встречалось врагов, способных противостоять тревинисам.

* * *

Пока тревинисы готовились покинуть Дункар, Онасет делал все возможное, чтобы защитить город. Он приказал солдатам развести огонь под чанами с водой и маслом. Добровольцев из числа горожан, вызвавшихся помочь армии, он разбил на отряды и распорядился, чтобы они тщательно полили водой все деревянные строения и все соломенные крыши. К счастью, таких построек в Дункаре было немного, поскольку большинство зданий строились из камня или смеси толченого известняка с песком и водой. Затем сераскер отправил солдат подавить беспорядки в порту, где перепуганные горожане пытались отплыть из Дункара на лодках и кораблях. Когда капитаны начали заламывать немыслимые цены, люди решили взять дело в свои руки и попытались красть лодки.

Онасет с большим удовлетворением объявил порт на военном положении, сказав, что все лодки и корабли поступают в распоряжение армии на случай чрезвычайных обстоятельств. Поднявшись на борт судов, солдаты выгнали оттуда богатых пассажиров, у которых хватило денег заплатить за свое спасение. Всех их отправили помогать защитникам города.

В тот вечер Онасет опоздал к ужину. Он жил один, при казармах. Онасет не был женат, ибо считал, что военная служба и семья — вещи несовместимые. Еду ему готовили слуги. Онасет сел, зачерпнул ложку поданного ему жаркого из баранины с острыми приправами. Жуя мясо, он продолжал думать о том, что можно успеть сделать до рассвета, пока хаос, ужас и смерть еще не ворвались в Дункар.

Поначалу он отнес огонь, разлившийся внутри и охвативший все тело, за счет избытка специй в жарком. Но вскоре Онасет понял: его отравили. Сераскер стиснул кулаки от бессильной злобы. Ему стало страшно. Не за себя. За свой город. Онасет вскочил на ноги и попытался позвать на помощь.

Боль становилась все сильнее. Она сдавила ему горло, лишила дыхания. Сердце бешено заколотилось и… остановилось.

Когда его тело рухнуло на стол, Онасет был уже мертв.

ГЛАВА 16

В лилово-черной темноте вечера ярко пылали огни. Городские стены сверху донизу были усеяны горящими факелами. Трещали поленья в очагах под чанами — вода и масло должны были кипеть всю ночь. Красными пятнами светились жаровни, в которые сваливали разный хлам из городских кузниц: железные скобы, гнутые гвозди, ломаные подковы. В мирное время они годились только на переплавку. Но до конца мирного времени оставались считанные часы. И тогда на головы врагов посыплется раскаленный металлический дождь. Возбужденные солдаты, несущие караульную службу на стенах, словно тени, мелькали в сполохах света и вновь растворялись во тьме.

Костры горели и на прилегающих к Дункару равнинах. Когда посланник принца Дагнаруса выехал из городских ворот и враги узнали, что король Моросс отверг условия сдачи, кольцо вокруг города сжалось плотнее. Никто не знал, какова настоящая численность вражеской армии; некоторые уверяли, что никак не менее десяти тысяч. До стен долетали голоса двуногих чудовищ; те, не умолкая ни на минуту, о чем-то переговаривались или кричали. Их язык состоял из хрюкающих, цокающих и хрустящих звуков, к которым добавлялся непередаваемый шипящий треск, чем-то похожий на треск и шипение сырых дров. От звука этих странных и жутких голосов, от нечеловеческих криков, разрывавших тьму, дозорным становилось не по себе. Совсем рядом был чужой и неведомый мир, который только и ждал момента, чтобы лавиной хлынуть на город.

Едва ли кто-то из горожан в эту ночь лег спать. Взбудораженные и перепуганные, дункарцы толпились на улицах, пересказывая друг другу слухи, которые с каждым повторением обрастали все более страшными подробностями. Капитан Дроссель с большим трудом пробирался по улице, сожалея, что не набросил поверх формы плащ. Стоило ему пройти несколько шагов, как очередной дункарец, увидев форму, бросался к нему и хватал за рукав, умоляя сообщить последние новости или подтвердить последние слухи.

Дроссель произносил одну и ту же фразу: «По королевскому делу!», отпихивая и отбрасывая особо ретивых горожан, и шел дальше. Он опаздывал, и, хотя опаздывать было не в его правилах (Дроссель отличался болезненной пунктуальностью), сейчас это не особо его волновало. Без него те люди все равно никуда не пойдут и ничего не сделают.

Капитану Дросселю было сорок лет. Он родился и вырос в Дункаре. В армию Дроссель вступил еще в ранней юности. Им двигал отнюдь не патриотизм; ему было глубоко наплевать на собственную страну. Просто еще мальчишкой он услышал, что, обладая изворотливостью и некоторым умом, можно сделать неплохую карьеру в Дункарганской армии. Единственное, чего следовало избегать, — это искушения стать героем, поскольку герои чаще всего гибли. Так Дроссель провел в армии более двадцати лет, не пытаясь вылезти в герои. Он усвоил нехитрое правило: сражайся с врагом на виду у начальства и береги собственную шкуру, когда начальства рядом нет. Он получал повышения в чине, умело сочетая подкуп с предательством. Все это знали, но никто не осуждал Дросселя. В Дункарганской армии это считалось обычным делом.

С магией Пустоты капитан Дроссель впервые столкнулся пятнадцать лет назад, потерпев крах в любовных отношениях. Тогда он долго бродил по улицам Дункара, обдумывая, как отомстить этой маленькой шлюхе. Дроссеть решил ее отравить. С этой мыслью он отправился в лавку, торгующую разными зельями и снадобьями, и сказал владельцу, что ему нужен крысиный яд.

Быстро сообразив, какую «крысу» задумал отравить молодой офицер, владелец лавки задал ему несколько вопросов и наконец предложил снадобье, по своим результатам многократно превосходящее крысиный яд. Снадобье было дорогим, и не только по деньгам. Магия Пустоты забирала у человека часть его жизненных сил и вдобавок покрывала его кожу прыщами и нарывами. Их Дроссель сумел спрятать под длинной рубахой, какие носили дункарганцы. Привлекательной внешностью он и прежде не отличался низкорослый, жилистый, смуглолицый, с густыми черными волосами и косящими черными глазами. Борода надежно скрывала все прыщи на его лице.

Дрогсель не жалел о принесенных жертвах: его месть превзошла все ожидания. Снадобье, которое он подсыпал своей бывшей любовнице в вино, превратило молоденькую пышнотелую дурочку в костлявую старую каргу. Девушка поняла, что на нее пало проклятие Пустоты, и догадалась, кто это сделал. Она попыталась было обвинить Дросселя в занятиях магией Пустоты, но он был в армии на хорошем счету, а она… Разве кто-нибудь поверит безобразной старой шлюхе? Лишившись возможности зарабатывать себе на жизнь, бывшая подружка Дросселя опускалась все ниже и ниже, пока однажды ее мертвое тело не обнаружили на задворках порта.

Восхищенный могуществом Пустоты, Дроссель примкнул к ее последователям и узнал некоторые из ее тайн. Знание этих тайн и умение обращаться со снадобьями и зельями сделали Дросселя тем, кем он был сегодня, — высшим офицером Дункарганской армии, незаметно подрывавшим мощь этой армии во имя Дагнаруса, Владыки Пустоты.

Дроссель упрямо двигался вперед, распихивая ошалевшую от страха толпу и ругая людей последними словами. Свернув в узкую боковую улочку, он облегченно вздохнул: здесь не было ни души. Самое большое скопление народа наблюдалось там, где были сосредоточены питейные заведения. Люди привыкли отправляться туда за новостями. В торговом квартале — особенно в этой его части — было тихо. Двери лавок давным-давно были закрыты, ставни на окнах — тоже. Торговцы, большей частью жившие над своими лавками, сейчас сидели в трактирах или у родни, заливая страхи вином и элем.

Дроссель представил, какой сюрприз ожидает все это перепуганное стадо, орущее сейчас на улицах. Но тут же отогнал вспыхнувшую в уме картину: ему-то какое дело? Каждый человек должен сам о себе заботиться. Никто и никогда пальцем не ударил, чтобы позаботиться о Дросселе. Вскоре мысль об участи дункарцев сменилась мыслью об увесистом мешочке, набитом серебряными монетами, который он надежно спрятал у себя за поясом.

Улицу, по которой шел капитан, в народе называли «улицей магов», поскольку на ней преобладали лавки, принадлежавшие магам. Сейчас все они стояли с плотно закрытыми ставнями, а двери изнутри были заперты на тяжелые задвижки. Лавка, к которой направлялся Дроссель, была одной из самых богатых. Белые стены, зеленые ставни, а над входом — вывеска с символом «земной магии». Такие вывески красовались почти над всеми лавками этой улицы.

Не доходя до дома с зелеными ставнями, Дроссель свернул в сторону. В конце прохода имелась еще одна дверь. Над нею не было вывески, но все в Дункаре знали, что здесь продаются снадобья и иные предметы для тех, кто занимается магией Пустоты. В Новом Виннингэле подобное заведение не просуществовало бы долго. Церковь поспешила бы вмешаться — лавку бы закрыли, а владелицу бросили бы в тюрьму или, по крайней мере, выслали из города. В Дункаре же это была просто одна из лавок, и не более того.

Это не означало, что дункарцы относились к магии и магам Пустоты с большей симпатией, нежели жители Нового Виннингэля. Просто им был свойствен житейский практицизм. Здешние люди не любили, когда кто-то вмешивался в их дела, и потому старались не вмешиваться в дела других. Если кому-то угодно заниматься магией Пустоты — это его личное дело. Если кто-то желает держать лавку, где торгуют снадобьями, приготовленными не без помощи магии Пустоты, — пусть держит. Главное, чтобы хозяйка лавки исправно платила подати в королевскую казну. В других отношениях королю нет до этого дела, а Церкви вообще нечего сюда соваться. Если кто-то, купив здесь какое-нибудь зелье, причинит вред другому человеку и будет взят с поличным, дункарганцы забьют его камнями насмерть, но прежде не забудут получить подать за купленное зелье. Если в остальных частях Лерема подобную двойственность мышления отказывались понимать, в Дункарге она считалась проявлением здравого смысла.

Дроссель трижды постучал в дверь без вывески, мысленно сосчитал до десяти, потом снова трижды постучал. Дверь приоткрылась, из щели на капитана уставился чей-то глаз.

— Поздно ты сегодня, — произнес женский голос.

Дверь сначала захлопнулась, потом бесшумно распахнулась. На пороге стояла женщина с зажженной лампой. Помещение за ее спиной было тесным, заставленным шкафами и столами, на которых были разложены товары для приверженцев магии Пустоты. Воздух наполнял резкий запах мазей, которыми маги обычно смазывали свои прыщи и нарывы на теле.

Женщина качнула лампой, приглашая Дросселя войти, и заперла за ним дверь. От хозяйки лавки тоже пахло мазью. Дроссель заметил у нее на щеке маслянистое пятно. Одни верили в целебную силу этих мазей, другие — нет, утверждая, что верящие просто сами себя обманывают. Дроссель считал, что мази помогают уменьшить боль и зуд, но едва ли могут бесследно убрать отметины Пустоты.

— Все уже собрались, — сообщила женщина. — Ждут тебя в задней комнате.

— На улицах — полное безумство, — сказал Дроссель, извиняясь за свою задержку.

— А чего ты ожидал? — равнодушно спросила женщина, повернувшись, чтобы проводить его.

Дроссель не знал ответа. Он мог бы сказать, что все произошло слишком быстро и он лишь вчера вечером получил распоряжения. Однако он промолчал. Что бы он ни сказал, его слова не убедят Лессерети. Она обязательно что-нибудь возразит, и он опять почувствует себя дураком. А поскольку последнее слово неизменно оставалось за ней, Дроссель давно понял, что намного легче дать ей произнести это слово в самом начале.

Лессерети, которой принадлежала эта лавка, умела весьма искусно применять магию Пустоты. В Дункаре эту женщину знали все; и хотя многие, завидев ее на улице, предпочитали перейти на другую сторону, тем не менее, оказавшись в беде, они без колебаний призывали ее на помощь. Лессерети отличалась умом, осторожностью и знала свое дело. Она знала, кому из просителей помочь, а кому отказать, сколько бы денег ей ни сулили. Неудивительно, что Лессерети удалось пережить многих магов Пустоты в Дункаре.

Когда Дроссель впервые увидел Лессерети, она показалась ему привлекательной женщиной. Она была лишь наполовину дункарганкой, о чем свидетельствовала кожа ее лица, имевшая цвет молока, немного подцвеченного кофе. И волосы ее не были черными, как у дункарганцев. Лессерети была шатенкой. Природа наградила ее разными глазами: одним карим, другим синим. На вид ей можно было дать чуть более тридцати лет, однако ее точного возраста не знал никто. Сама Лессерети никогда не упоминала ни о своем возрасте, ни о том, откуда она родом, а те, кто ее окружал (и меньше всего Дроссель) не осмеливались спросить. Эта женщина была хорошо сложена. Пожалуй, ее можно было бы даже назвать красивой, если бы не язвы на лице и не странный синий глаз, способный, казалось, заглянуть в самые потаенные уголки человеческой души.

Увидев Лессерети в первый раз, Дроссель даже подумал о более тесном знакомстве, но стоило ему поговорить с ней пять минут, как он навсегда оставил эту мысль. Лессерети не испытывала тяги к мужчинам и относилась к ним с насмешливым презрением. Вскоре Дроссель узнал, что схожие чувства Лессерети испытывает и к женщинам. Она ненавидела все человечество и смотрела на тех, кто вместе с нею двигался по жизненному пути к могиле, как на глупцов и тупиц, никогда не упуская случая цинично высмеять их недостатки.

— А разве ты не идешь сегодня с нами? — спросил Дроссель.

Все остальные, дожидавшиеся его в задней комнате, были в военной форме. Одна Лессерети оставалась в длинном платье с ниспадавшими складками, удачно скрывавшем язвы, нарывы и рубцы.

— Разумеется, нет, — ответила она. — Меня сразу же опознают, и что ты тогда станешь делать?

Она не произнесла слов «круглый идиот», но они угадывались по тону ее голоса.

У Дросселя внутри начал закипать гнев, но он не позволил ему прорваться наружу. Капитан не боялся никого, кроме одной лишь Лессерети. И страх его имел вполне определенную причину. Не кто иной, как Дроссель подсыпал сераскеру в жаркое яд, который получил от Лессерети. Спрятавшись в кухне, он был непосредственным свидетелем смерти Онасета. Яд был настолько сильным, что сераскер умер, не успев до конца прожевать первый кусок.

— Значит, сераскер умер, точно жертвенный ягненок? — спросила Лессерети, усмехнувшись собственной шутке.

— Все произошло так, как ты и предсказывала, — ответил Дроссель. — Он даже не успел позвать на помощь. Удивленный возглас — это все, что я от него услышал. Вместе со слугой мы перенесли его на постель. Всем, кто придет, слуга будет отвечать, что сераскер решил выспаться перед боем. Когда начнется штурм, его, конечно, хватятся, но…

— … к тому времени будет слишком поздно. Тебе надо спешить. Дроссель. Скорее всего, слуга уже сбежал.

— Я достаточно ему заплатил.

— Эх ты! Никому и никогда ты не можешь заплатить достаточно. Ладно, теперь все в сборе.

Лессерети подняла лампу и резко дернула головой.

— Вставайте, бравые вояки. Вставайте и стройтесь. Сегодня вам необходимо будет немного поиграть в солдатики.

Двенадцать человек встали, переминаясь с ноги на ногу. В отличие от большинства торговцев, Лессерети предпочитала жить не на втором этаже, а на первом, чтобы в случае надобности легко покинуть дом. Многие думали, что она снимает помещение под лавку, однако на самом деле дом принадлежал ей, и не только этот дом, но и соседний.

Дроссель внимательно оглядел каждого из двенадцати, убедившись, что все в порядке. Он подтянул ремни, разгладил складки, а одному велел вытереть грязь с сапог. Воинство выглядело хуже, чем он надеялся, и Дроссель жалел, что ему не дали времени немного помуштровать их.

— Не беспокойся, Дроссель, — нетерпеливо бросила ему Лессерети. — Когда обнаружится, что они ненастоящие солдаты, все будет уже кончено.

— Я надеюсь, — сказал Дроссель. — Если нас схватят, мне это будет стоить головы. Скорее всего, тебе тоже. Им не придется меня пытать, чтобы узнать, кто отдавал мне приказы.

— Насчет меня можешь не волноваться, — ответила Лессерети. — Если дело провалится, ты не доживешь до допросов. — Она оглядела всех остальных. — Никто из вас не доживет. Я уже позаботилась об этом.

У Дросселя внутри все похолодело. Он вспомнил ее слова: «Никому и никогда ты не можешь заплатить достаточно». Лессерети не бросала своих угроз на ветер, и эти слова были сказаны отнюдь не шутки ради. Дроссель искоса глянул на остальных, но по их лицам не смог понять, страшно им или нет. Все они были опытными магами Пустоты, и это читалось в их глазах.

— Нам пора идти, — произнес Дроссель нарочито резким голосом, чтобы скрыть неприятные чувства, владевшие им. — Эй, приятель, — обратился он к одному из магов. — Если ты не передвинешь свой меч, он при ходьбе отсечет тебе то, что еще может пригодиться. Левее надо.

Дроссель следил, как человек неуклюже возится с оружием.

— Не совсем так, но уже лучше. Кто у них главный?

— Паша, — ответила Лессерети, указав на пожилого человека, чья кожа была настолько испещрена рубцами, что от лица почти ничего не осталось.

Дроссель узнал Пашу. Тот многие годы был подмастерьем у серебряных дел мастера. Люди, наверное, думали, что с ним произошел несчастный случай и он обжег себе лицо расплавленным серебром. Однако Дроссель понимал: серебро здесь ни при чем. Шрамы были платой за тайны магии Пустоты.

— Он знает, что от него требуется? — беспокойно спросил Дроссель.

— Естественно, — ответила Лессерети. — Ты же знаешь, что требуется от тебя .

Синий глаз ее ярко блеснул в свете лампы.

— Я что-то начинаю сомневаться насчет тебя, капитан.

— Не сомневайся. Я действительно знаю, что от меня требуется, — произнес Дроссель.

Он сосредоточил свои мысли на мешочке с серебряными монетами, и ему стало легче.

— Тебе нужно лишь привести их на место. Остальное они сделают сами.

— А что потом?

— Не твоя забота. Они сами о себе позаботятся.

— Ты известила насчет меня?

— Да, — ответила Лессерети. — Владыка Дагнарус будет тебя ждать.

Она взяла лампу и осветила им выход из лавки. Когда все тринадцать ушли, Лессерети закрыла дверь и заложила ее металлическими брусьями. Она не попрощалась с ушедшими и не пожелала им удачи.

Дроссель собирался было построить свой отряд в две шеренги и заставить их идти позади себя. Но едва взглянув на своих «солдат», он понял, что затея не удастся. Эти люди не умели ходить в ногу, не говоря уже о том, чтобы держаться прямо и не сгибать спину.

— Пойдете все вместе, — сказал он. — Если нам повезет, нас примут за дозорных, возвращающихся из караула. На ходу и на месте не раскрывать рта. Говорить буду я. Вопросы есть? Прекрасно. А теперь, Паша, расскажи мне, что ты и твои подручные намерены делать, когда мы окажемся на месте.

Паша пустился в объяснения. Слушая, Дроссель оглянулся на дверь дома Лессерети, подумав, что она, быть может, наблюдает за ними.

Дверь была заперта. Из-под нее не пробивалось ни лучика света.

Дроссель невесело усмехнулся. Лессерети ровным счетом наплевать и на их дело, и на то, что станется с ними. Она, скорее всего, уже позаботилась о собственном будущем и теперь преспокойно спит.

* * *

Дункар опоясывала двойная каменная стена, внутреннее пространство которой было плотно заполнено толстым слоем песка вперемешку с обломками скал. Стена имела двое главных ворот — в западной части и со стороны гавани. Портовые ворота, так их называли, были постоянно открыты, и старожилы Дункара не помнили, чтобы их хотя бы однажды заперли. В последний раз эти ворота закрывали сто семьдесят пять лет назад, во время тяжелой и разрушительной войны с Карну. Опасаясь нападения с моря, Дункар постоянно укреплял оборонительные сооружения гавани. Со временем там построили огромные катапульты, способные метать зажигательные снаряды, по действию напоминавшие оркский огонь.

Западные ворота, выходящие на Дункарскую дорогу, ведущую к западным границам королевства, закрывались ежедневно, как только садилось солнце. Массивные, отлитые из железа створки ворот изумляли каждого, кто их видел впервые. Чтобы отлить эти створки, а затем поставить их, потребовались совместные усилия всех кузнецов Дункарги, равно как и помощь всех магов, сведущих и искусных в магии Земли. Впоследствии земная магия предохраняла ворота от ржавчины. Правда, в сухом климате Дункара ржавчина не доставляла особых хлопот.

Створки ворот были настолько тяжелыми, что дважды в сутки двадцать крепких молодцов совершали своеобразный ритуал, закрывая ворота после заката и открывая их на рассвете. Стража начинала бить в барабаны. Привратники — по десять человек с каждой стороны — налегали мускулистыми руками на потемневший металл и, подбадривая себя криками, либо толкали створки, либо тянули их, когда закрывали ворота. Как только ворота закрывались, двадцать привратников, кряхтя от натуги, поднимали тяжеленную железную крестовину и водружали ее на створки. Затем каждый из них брал по большому боевому молоту и ударял по крестовине до тех пор, пока она плотно не входила в пазы.

Утром это действо производилось в обратном порядке. Ворота открывались, а снятую на день крестовину волокли и укладывали на деревянные козлы, которых было не менее сотни. Стража неусыпно наблюдала за нею, прогоняя ребятишек, которым так хотелось поиграть на ней, а также разный проезжий люд, норовивший нацарапать на железе свое имя.

Как только на горизонте появилась вражеская армия, ворота сразу же закрыли и заложили крестовиной. Эти ворота не смог бы пробить ни один таран в Лереме, даже если бы на него налегла целая армия орков. Никакие дворфы с их магией Огня не сумели бы поджечь ворота. Поэтому дункарцы имели достаточно оснований считать свой город неприступным.

Ворота и в мирные времена тщательно охранялись, поскольку дункарганцы не слишком-то жаловали чужестранцев и особенно тех, кто не принадлежал к человеческой расе. С появлением в окрестностях Дункара вражеской армии охрана ворот была утроена. Никогда еще Дроссель не видел такого количества солдат, несущих караульную службу.

Солдаты перекрыли все подступы к воротам и стояли по периметру городских стен. С прилегающих улиц прогнали жителей, чтобы они не мешали перемещению войск и подвозу снаряжения. Дроссель опасался, что ему придется проталкиваться сквозь толпы паникующих горожан. Но пришлось проталкиваться сквозь толпу не менее паникующих солдат. Невзирая на все усилия сераскера укрепить армейскую дисциплину, она по-прежнему оставалась шаткой. Удивляться было нечему, если половина офицеров была продажной, а другая половина — ни на что не годной.

— Ты уверен, что у вас получится? — спросил Дроссель у Паши.

Мнимые солдаты, не сговариваясь, остановились в густой тени, отбрасываемой памятником одному из прежних королей Дункарги. Паша посмотрел на ворота и нахмурил лицо, отчего все шрамы на его лице как-то странно хрустнули.

— Сегодня здесь больше света, чем обычно, — заметил Паша.

— Вам это помешает?

— Может помешать.

Посмотрев на магов Пустоты, Дроссель увидел, что все они кивают, соглашаясь с Пашой. Тяжело вздохнув, капитан вновь перевел взгляд на ворота. Обычно в ночное время на стене возле сторожевых будок, находившихся неподалеку от створок ворот, зажигали по два факела. Внутри каждая будка освещалась масляной лампой. Сегодня же, в дополнение к яркой луне и безоблачному звездному небу, стену у ворот освещали два десятка факелов. Помимо них, в нескольких жаровнях мерцали, переливаясь, угли.

Среди солдат наблюдалось явное замешательство. Возвращавшиеся из караула останавливались, чтобы поболтать с теми, кто заступал в караул. Те же, кому надлежало находиться сейчас в казармах, слонялись возле ворот или пытались вскарабкаться по лестницам на стену и поглазеть на врага. Офицеры, надрывая глотки, выкрикивали приказы, на которые никто не обращал внимания.

— Я никак не могу приказать погасить часть факелов, — сказал Дроссель и вдруг заметил, что его никто не слушает.

Паша о чем-то совещался с остальными магами. Кажется, они договорились, так как один или двое магов кивнули и что-то пробормотали. В это время послышались удары городских колоколов.

Дроссель локтем толкнул Пашу в бок.

— Полночь. Пора.

Темные, глубоко посаженные глаза Паши — две впадины на обезображенном шрамами лице — были спокойны.

— Мы договорились. Будем действовать так, как я рассказывал. Вы знаете, что вам надо делать, капитан?

— Да, я даже слишком хорошо знаю, что мне надо делать, — огрызнулся Дроссель.

Магов несколько удивило его состояние: бывалый солдат, прошедший через множество сражений, успевший всякое повидать, — и вдруг такая взвинченность.

— Тогда я прошу вас начинать, — сказал Паша.

Возможно, он даже улыбался, но под шрамами этого было не разглядеть.

— Постойте. Ведь замысел не сработает, если вам никто не будет помогать с внешней стороны ворот.

— Не волнуйтесь, капитан. Там будут тааны.

— Тааны? Мне никто не говорил, что я должен рассчитывать на таанов. А если их заметят?

Дроссель даже вспотел. Ему, привыкшему повелевать, очень не понравилось, что его роль оказалась второстепенной.

— Их ведь могут обнаружить, — повторил он.

— Не обнаружат, — невозмутимо ответил Паша, которого, похоже, состояние Дросселя даже забавляло. — Тааны наведут те же заклятия Пустоты, что и мы. — Он скривил рот. — Я слышал, что они даже искуснее нас.

Дроссель не поверил его словам. Ему рассказывали о таанах. Судя по тому, что он слышал, эти существа лишь немногим отличались от зверей. Дроссель ругал себя за то, что попался на удочку Лессерети и согласился участвовать в этом деле. Оказывается, главная роль отводилась таанам. Но почему он узнал об этом только сейчас? Он бы ни за какие деньги не пошел на такой риск.

— Разве это зверье способно на разумные действия? Как вообще мы узнаем, что они находятся по ту сторону стены? — Дроссель негодующе замотал головой. — Не нравится мне все это. Слишком многое оставлено на волю случая.

— Я бы на вашем месте, капитан, хорошенько подумал, прежде чем выходить из игры, — сказал Паша, и в его голосе уже не было недавней беззаботности.

— Я, кажется, не говорил, что собираюсь выходить из игры, — прорычал в ответ Дроссель. — Я просто сказал о том, куда нас это может завести. Не волнуйтесь, я выполню то, что зависит от меня.

Бормоча проклятия в адрес Лессерети, капитан направился к воротам. Идти было не слишком далеко, однако путь показался ему бесконечным. Он шел один. Паша строго-настрого предупредил, чтобы он не оглядывался и не пытался подсматривать за действиями магов Пустоты. Паша сказал, что это может привлечь к ним ненужное внимание, и Дроссель сознавал справедливость его слов. Однако он ничего не мог с собой поделать; он все-таки не доверял этим магам. Дроссель на ходу оглянулся через плечо.

Он был уверен, что двенадцать оставленных им «солдат» в белой форме, отражающей лунный свет, прекрасно видны всем и каждому. К своему удивлению, Дроссель не нашел их возле памятника. И хотя он знал общий ход предстоящего действа, в мозгу зашевелилась тревожная мысль о том, что его бросили на произвол судьбы. Пригнув шею, Дроссель вгляделся в узор теней и тогда увидел магов.

Зрелище было неприятным, и капитан пожалел, что не послушался Пашу и осмелился взглянуть. Тела магов сморщились, словно они попали в кипящий чан. Они отдали свою плоть Пустоте, и ее магия, казалось, растопила ее наподобие того, как на скотобойнях растапливают жир убитых животных. Тела магов растаяли в Пустоте. От них остались только тени, сереющие в лунном свете, бесплотные, дрожащие тени, которые тем не менее были способны думать и действовать, как люди.

Одиннадцать магов уже преобразились. Паша оставался последним. Будучи главным, он хотел убедиться, что заклинания, произнесенные остальными, начали свое действие и ему не надо никому помогать или исправлять чьи-то ошибки, если формулы будут произнесены неверно либо с недостаточной силой. Такое иногда случалось. Тогда Паше пришлось бы избавиться от трупа неудачливого мага, ибо Пустота безжалостна к тем, кто допускает промахи.

Дроссель поспешно отвернулся, но все равно на его зрачках запечатлелась картина того, как обезображенное лицо Паши, то сжимаясь, то уродливо растягиваясь, превращается в тень. Дросселя не мучили кошмарные сны. Однако после мертвых глаз сераскера, с упреком глядящих на него, и живых глаз Паши, растворяющихся в серой тени, он подумал, что в течение ближайших нескольких ночей ему едва ли удастся заснуть без крепкой выпивки.

Капитан тряхнул головой, чтобы унять противный холодок, ползущий по шее, и усилием воли сосредоточился на порученном ему деле. Он продолжал идти к воротам, отпихивая и обругивая всех, кто попадался ему под ноги. Кто-то окликнул его по имени, спросив, что он здесь делает. Дроссель в ответ только махнул рукой и зашагал быстрее, всем своим видом показывая, что выполняет важное поручение и не может тратить время на болтовню.

Дроссель решился еще раз оглянуться назад в надежде увидеть кого-нибудь из магов. Ему показалось, что он заметил тень одного из них, крадущуюся вдоль стены, но вокруг хватало снующих взад-вперед солдат, и капитан не был уверен, действительно ли видел мага. Дроссель облегченно вздохнул. Если он, зная о существовании магов, не может различить их в этом хаосе, другие и подавно ничего не заметят.

Подойдя к караульной будке, Дроссель просунул руку за широкий красный пояс, являвшийся частью военной формы, и извлек оттуда кинжал. Кинжалов за поясом в Дункарганской армии не носили. Взявшись за лезвие, Дроссель затолкал кинжал в рукав своего мундира таким образом, чтобы рукоятка оставалась сверху.

К своему неудовольствию, капитан обнаружил, что кому-то из офицеров удалось навести вокруг будки относительный порядок. Все бесцельно шатающиеся солдаты были выдворены из этого пространства. Дроссель сообразил, что его обязательно спросят, зачем он здесь. Значит, надо придумать причину.

Подойдя к караульному, лицо которого было напряженным и испуганным, Дроссель отдал воинское приветствие.

— Что вам надо? — спросил караульный.

— Я разыскиваю сераскера Онасета. Мне необходимо вручить ему чрезвычайно важное послание.

— Его здесь нет, — коротко ответил караульный.

— Мне сказали, что он должен сюда подойти, — с тупым упрямством заявил Дроссель. — Его адъютант говорил, что, вероятнее всего, я застану его здесь.

— Если у вас глаза не для красоты, то вы прекрасно видите, что его здесь нет, — дерзко ответил караульный.

— Тогда я подожду его, — сказал Дроссель и встал неподалеку от будки, рядом с одним из тех самых молотов, которыми вгоняли в пазы железную крестовину на воротах.

— Ждите его хоть в Пустоте, мне-то какое дело, — пробурчал караульный.

Солдат явно трусил. Он то и дело озирался на стену, как будто сквозь ее толщу видел притаившихся врагов.

Потом караульного окликнули, и он повернулся, чтобы узнать, что еще там случилось.

Дроссель стоял возле молота, пока не убедился, что караульный забыл о его существовании. За это время он увидел, как три бесплотные тени пересекли мощеную дорогу и приблизились к воротам.

Дроссель беспокойно вскинул голову, глядя на зубчатку стены и расхаживающих наверху солдат. Неужели они не видели и не слышали ничего подозрительного по ту сторону ворот? Нет, солдаты все так же совершали караульный обход или смотрели на вражеский лагерь, негромко переговариваясь.

Рот Дросселя стал таким же сухим, как камни мостовой. Он напрягал слух, пытаясь расслышать хоть какие-то звуки с внешней стороны и получить хоть малейшее подтверждение, что тааны действительно находятся там.

Возле ворот теперь не было никого, зато Дроссель ясно видел бесплотные тени. Он объяснял это тем, что знает о них и потому видит. Наверное, так оно и было, поскольку остальные караульные время от времени поглядывали на ворота и равнодушно отворачивались.

Наконец у ворот собрались все маги Пустоты. У каждой из створок виднелось по шесть теней. Бесплотные руки потянулись к громаде крестовины. Дроссель весь напрягся, ожидая звука, который он, по словам Паши, непременно должен был услышать. Звук был сигналом к действию. И надо же, что именно в этот момент один из караульных повернул голову в сторону ворот. По его выпученным глазам и широко разинутому рту Дроссель безошибочно понял, что солдат увидел бесплотные тени.

Караульный втянул в себя воздух, чтобы закричать, но вместо крика раздался глухой стон, ибо кинжал Дросселя вонзился солдату под ребра. Капитан мастерски владел кинжалом, и солдат умер у него на руках, обмякнув всем телом.

— Тебе это так просто не пройдет! — загремел Дроссель. — Это надо же — напиться в такое время!

Он оттащил тело в темный угол и опустил на землю, постаравшись, чтобы небольшое кровавое пятно на солдатской форме не было заметно. Голова солдата безжизненно свешивалась вниз, упираясь подбородком в грудь, руки болтались, точно плети.

— Проспись как следует, разгильдяй! — заорал на мертвого солдата Дроссель и с брезгливым видом вернулся к молоту, быстро спрятав внутри пояса окровавленный кинжал.

Услышав рассерженный голос Дросселя, несколько солдат повернули головы в его сторону, но, узнав, что один из их собратьев всего-навсего напился, занялись своим делом.

Призрачные руки опустились на крестовину, и Дроссель различил шепот произносимых заклинаний. Его беспокоило только одно — услышит ли он сигнал. Потом он понял, что зря тревожился. Послышался звук, как будто кто-то наступил на осколки стекла. Ошибиться было невозможно. Вот он, сигнал.

— Пора! — шепнула ближайшая к Дросселю тень.

Дроссель схватил один из тяжелых боевых молотов, что стояли у стены. Страх и возбуждение — все сплелось внутри него в один клубок. Он даже не почувствовал тяжести молота. Зажав его в руках, Дроссель замахнулся, чтобы ударить по крестовине. Если магам Пустоты не удалось их колдовство, сейчас раздастся оглушительный лязг, а у самого Дросселя от удара заноют руки и плечи. Возможно, он даже не устоит на ногах. Дроссель немедленно прогнал эту мысль. Капитана охватило странное ликование, делающее его неуязвимым.

Дроссель ударил по крестовине. Магия Пустоты сделала крепчайшее железо хрупким, как лед. Куски крестовины бесшумно упали вниз.

Дроссель отшвырнул молот и со всей силой приналег на одну из створок. Каким бы силачом он ни казался себе сейчас, один он не мог заменить десятерых молодцов. Ему удалось лишь чуть-чуть приоткрыть створку, но и этого было достаточно.

В щель немедленно протиснулись когтистые мохнатые руки. Послышалось утробное, звериное рычание. На рев многочисленных глоток отвечал один голос. Вероятно, это был командир таанов. Руки таанов дернули створки с такой быстротой, что Дроссель потерял равновесие и рухнул лицом вниз на камни мостовой.

Сквозь приоткрытые ворота внутрь устремились тааны. Дроссель оказывался у них на пути, и его легко могли задавить. Под натиском таанов ворота раскрывались все шире и шире.

В караульной будке отчаянно завопили солдаты, но это было единственное, что они успели сделать перед гибелью. Тааны, вооруженные странного вида кривыми мечами, копьями и дубинами, быстро и жестоко перебили караульных, проломив им черепа, отрезав головы и подняв окровавленные тела на копья.

Приподнявшись, Дроссель понял, что падение спасло ему жизнь. Он поспешно отполз от ворот и притаился в тени стены. Он дрожал от страха, прекрасно сознавая, что тааны, если только они его заметят, немедленно убьют. И бесполезно будет пытаться объяснить им, что он — на их стороне.

Разрывая на себе белый мундир, Дроссель проклинал себя за непредусмотрительность. Он проклинал магов Пустоты, которым в своем бесплотном обличье не составит труда, смешавшись с темнотой, пробраться сквозь вражеские цепи. Пока в суматохе никто его не заметил, однако Дроссель понимал, что его удача может иссякнуть в одно мгновение.

Через ворота в город вливались все новые отряды таанов, неся смерть и разрушение Дункару. С равнин доносились крики, от которых кровь стыла в жилах. Вся армия этих существ пришла в движение и катилась к городу.

Стена, точно стеблями дурмана, быстро покрывалась веревочными лестницами. Тааны проворно карабкались вверх и разбегались в разные стороны. Их соплеменники, проникшие через ворота, теперь уже изнутри помогали расправляться с солдатами, остававшимися наверху стены.

Вблизи тааны производили поистине ужасающее впечатление. Они, как и люди, передвигались на двух ногах. Их рост в среднем достигал шести футов. Некоторые тааны были еще выше. Их ноги и руки были крупными и неимоверно сильными. Лица таанов больше напоминали звериные морды с торчащими из пасти острыми, как бритва, зубами. Глаза у них были маленькими и глубоко посаженными, кожа — грубой и жесткой. Спину каждого из таанов покрывали многочисленные шрамы.

Судя по всему, шрамы не являлись результатом боевых ранений, а были нанесены специально, поскольку составляли довольно сложные узоры. Странным было и одеяние таанов. На некоторых Дроссель видел кольчуги и кожаные доспехи, другие же шли в бой в одних набедренных повязках. Сражались тааны бесстрашно, но понапрасну не рисковали. Оружием они владели очень умело.

Дроссель видел, как один солдат на стене попробовал сдаться в плен окружившим его таанам. Он опустился на колени и поднял руки, прося пощады.

Вначале тааны отсекли ему руки, затем голову, после чего спихнули труп солдата вниз. Обезглавленное тело упало почти рядом с тем местом, где прятался Дроссель. Он понял: сдача в плен — не выход.

Дроссель выхватил меч, решив, что погибнет только вместе с кем-нибудь из этих исчадий Пустоты. В это время из темноты послышался голос, прозвучавший у самого его уха и едва ли не до смерти напугавший капитана.

— Примерно в двадцати ярдах к северу находится армия человеческих наемников, — произнес голос. — Если вам удастся туда добраться, вы спасетесь. Скажете им, что вы — Дроссель, и назовете имя Лессерети. Удачи.

— Паша? — удивленно воскликнул Дроссель, но ответа не было.

Тень промелькнула по залитому лунным светом пятачку и исчезла в северном направлении.

Дроссель не мешкал. Он заметил, что тааны накатывались волнами. Когда одна волна достигала ворот, наступал небольшой перерыв, пока не подоспеет следующая. Воспользовавшись этим промежутком, Дроссель бросился в указанном направлении. Меч только мешал ему, и капитан отстегнул и бросил его. После некоторой борьбы с самим с собой он бросил и мешочек с серебряными монетами.

Как говорится, мертвецам деньги ни к чему.

ГЛАВА 17

В рядах Дункарганской армии сражалось без малого восемь сотен тревинисских наемников, но редко бывало так, чтобы все они находились в Дункаре. Часть воинов отправлялась в дозор, другие, получив отпуск, навещали родные селения. В тот день, когда посланник принца Дагнаруса явился в столицу с требованием сдать город, в Дункаре оставалось около полутысячи тревинисов. Будучи людьми бесхитростными и простыми, они придумали столь же простой способ бегства из обреченного города. Пробираясь по городу небольшими отрядами — не более десяти человек в каждом, тревинисы двигались к трем заранее выбранным участкам восточной стены. Тревинисы считали, что малочисленным отрядам будет легче добраться до нужного места. К тому же захват одного отряда не помешает бегству остальных. Каждый отряд состоял из воинов разных племен, чтобы хоть у кого-нибудь сохранилась возможность вырваться из города и принести весть своим соплеменникам.

Племена тревинисов жили отдельно друг от друга. В далекие времена племена воевали между собой, ибо все они были прирожденными воинами и стремление испытать себя в бою было у них в крови. Но нескончаемые войны грозили тревинисам полным истреблением. Вскоре даже самым храбрым и отчаянным воинам стало понятно, что, если так будет продолжаться, на земле не останется ни одного тревиниса. И тогда вожди племен собрались в Вильда Харн, чтобы держать совет вождей. Там было решено, что отныне племена тревинисов будут жить в мире друг с другом и воевать со всем остальным миром. Как раз в то время набирала силу Виннингэльская империя, стремившаяся к расширению своих границ, так что внешних врагов у тревинисов было в избытке.

С тех пор, хотя и прекратились междоусобные войны, племена тревинисов редко общались между собой. Однако бывали моменты, когда одному племени требовалось подать весть другим племенам. Чаще всего это случалось, если землям тревинисов угрожал общий враг. И потому тревинисские наемники в Дункаре, прежде чем разбиться на отряды, поклялись на крови разнести по всем племенам весть о новых и страшных врагах.

Помимо этой вести Рейвен собирался передать своим соплеменникам предостережение, касавшееся черных доспехов, но чем больше он думал об этом, тем чаще задавал себе вопрос: а что именно сможет он передать через других? Он не помнил ни имени того офицера, ни как тот выглядел. Какими словами выразить свой страх, чтобы в родном селении поняли его опасения? Общего предостережения, адресованного всем племенам, было недостаточно. Племени Рейвена грозила своя, особая беда. Она была связана с проклятыми доспехами, умершим рыцарем и Джессаном. Только сам Рейвен мог бы рассказать об этом соплеменникам. Он должен во что бы то ни стало перебраться через стену.

Тревинисы покинули лагерь примерно в то же время, когда капитан Дроссель с магами Пустоты направился к городским воротам. Тревинисам, как и ему, пришлось пробираться по запруженным народом улицам, но для них это не составляло особого труда. При виде высоких, сильных воинов с оружием в руках и обвешанных устрашающими трофеями горожане быстро расступались. Кто-то даже приветствовал их, думая, что тревинисы спешат оборонять стены.

Все воины вовремя добрались до мест встречи. Рейвену понадобилось некоторое время, чтобы после ярко освещенных факелами улиц глаза привыкли к ночной темноте и лунному блеску. Он увидел, что большинство его товарищей уже находились здесь. Они молча и терпеливо ждали, сидя на корточках в тени домов. Взглянув на стену, Рейвен увидел там нескольких солдат, расхаживающих взад-вперед.

— Сколько их там наверху? — спросил Рейвен.

— Не более шестнадцати. Остальные, как ты и говорил, разбежались. Заступая в караул, они тут же бросали свои посты.

— В этом доме кто-нибудь есть?

— Похоже, никого. Лисий Клык добрался до окна второго этажа и заглянул внутрь. На столе — недоеденный ужин, повсюду разбросана одежда. Чувствуется, хозяева спешно бежали. Лисий Клык сейчас внутри.

Рейвен снова перевел взгляд на стену. Солдаты, остававшиеся наверху, были взбудоражены и перепуганы. Они то и дело поворачивали лица к западу, пытаясь что-нибудь разглядеть во тьме. Достаточно одного непривычного звука, и караульные поднимут тревогу, решив, что страшные чудовища напали и на них.

— Прежде чем двигаться всем, мы должны утихомирить караульных. Мне нужно восемь человек, — сказал Рейвен.

Восемь воинов встали и, прячась в тени, направились через улицу к дому. Дверь распахнулась, и они исчезли внутри. Остальные тревинисы остались ждать.

Пока Рейвен пробирался к дому, он заметил на крыше силуэты своих товарищей. Они уже собирались перепрыгнуть с крыши на городскую с гену, когда из западной части города донесся звук. Звук был странным и ужасающим даже для закаленных в боях тревинисов. Воины разом застыли и повернулись, вглядываясь туда, откуда он прилетел.

Рейвен никогда не слыхал подобного звука и никогда не хотел бы услышать его снова. То был пронзительный вопль, исходящий из тысячи глоток. Этот жуткий, леденящий душу вопль раздавался из глоток таанов и был их боевым кличем. Ворота, способные выдержать любой удар, оказались бессильны перед предательством, и теперь поток таанов стремительно хлынул в город.

Рейвен обрадовался вражеской атаке, ибо караульных как ветром сдуло. Одни побежали по стене в сторону ворот, другие поспешно спустились вниз и со всех ног помчались прочь. Теперь тревинисы могли шуметь сколько угодно — всем было не до них. Разраставшаяся неразбериха давала им великолепную возможность перемахнуть через стену и раствориться в ночи.

Воины, больше не прячась, поднялись на стену. Те, кто оказался там раньше, уже привязывали к зубчатым выступам веревки. Рейвен проверил крепость узлов, затем бросил взгляд на залитые лунным светом равнины — нет ли поблизости врагов. Вдалеке, похоже, происходило какое-то движение, но ничего определенного разглядеть ему не удалось. Если это был вражеский отряд, то явно малочисленный.

Тревинисы быстро спускались вниз, перебирая веревки руками и помогая себе ногами. Те, кто первыми достигли земли, стояли, обнажив мечи, готовые, если понадобится, защищать остальных. Рейвен оставался на стене до самого конца, на случай если караульные вдруг вернутся. Видеть происходящее у городских ворот ему мешали крыши домов. Однако Рейвен обладал острым слухом и по крикам, перемешанным с воплями таанов, мог заключить, что битва уже началась.

Когда последний тревинисский воин оказался по ту сторону стены, Рейвен поспешно спустился сам. Тревинисы подожгли веревки, чтобы враги не смогли подняться в этом месте. Собрав всех, Рейвен повел их через равнины, держа путь на восток, подальше от разгоравшегося боя. Еще немного, и они повернут на север, туда, где лежали земли тревинисов.

Рейвен перешел на бег вприпрыжку. Если требовалось, он мог бежать так часами. Оглядываясь по сторонам, Рейвен не видел ничего, кроме освещенной луной травы, колышущейся на ветру. Он вспомнил о возможном вражеском отряде, который видел со стены, но решил, что теперь все враги стягивались к городским воротам, а не наоборот. Сзади кто-то из воинов недовольно посетовал, что они упустили хорошее сражение. Однако никто и не думал возвращаться. Мысли у всех были заняты скорым возвращением домой и судьбой родных племен.

Рейвена охватило то ликующее состояние, которое он испытывал каждый раз, вырываясь за пределы городских стен на простор. Он радовался ветру, овевавшему его кожу. Ноздри ощущали запах шалфея и дикого чеснока. Вдохнув полной грудью, он почувствовал и другой запах, долетевший до него в ночной темноте, — мерзкий запах, напоминавший смрад гниющего трупа. Запах исчез так же быстро, как и появился; ветер, дувший Рейвену в спину, принес его с юга. Рейвен не успел даже подумать, что это могло быть. Чья-то рука схватила его за лодыжку. Рейвен потерял равновесие и упал.

Он упал лицом в высокую траву. Падение было столь неожиданным, что Рейвен больно ударился животом. У него перехватило дыхание, перед глазами замелькали круги. Он услышал крики своих товарищей и то пронзительное рычание, какое уже слышал, находясь на стене. Только теперь оно раздавалось прямо над ним. Сомнений быть не могло: тревинисы попали в засаду.

Рычание послышалось и у него за спиной. Рейвен кое-как сумел подняться на ноги, но чьи-то руки ухватили его сзади и потянулись к горлу.

Руки и пальцы таана отличались огромной силой. У Рейвена перед глазами замелькали желто-пурпурные звезды — предвестницы смерти. Тогда он сделал то, что у тревинисов называлось «устрашением богов». Рейвен схватил врага за руки, подался вперед и перебросил его через голову.

Таан отпустил его горло. Теперь уже не Рейвен, а он сам лежал на земле и, мигая, пялился на звезды.

Хватая ртом воздух, Рейвен потянулся к своему мечу. Таан с необычайной быстротой и проворством вновь вскочил на ноги. Теперь Рейвен смог рассмотреть существо, напавшее на него. Лицо таана правильнее было назвать звериной мордой с рылом вместо носа и невероятно острыми зубами во рту. Но в злобных глазах блестел разум.

Рейвен вытащил меч и занял оборонительную позицию, поскольку все еще не мог совладать с дыханием. Поспешно оглянувшись по сторонам, Рейвен, к своему ужасу, понял, что его соплеменники окружены сотнями таанов. Но Рейвен не мог рассмотреть все подробнее. Противник требовал его полного внимания. Таан поднял меч, но на Рейвена не бросился. Вместо этого он ткнул в его сторону когтистым пальцем и выкрикнул несколько слов на своем гнусном языке.

Рейвен услышал, как позади него в траве что-то зашуршало. Он полуобернулся, готовый встретить нового врага, и тут краешком глаза увидел, что первый таан что-то швырнул в него. На Рейвена, опутав ему голову и туловище, упала сеть, сплетенная из толстых прочных веревок. Сеть выбила меч из его рук. Рейвен отчаянно пытался высвободиться, однако таан туго стянул сеть, лишив его возможности пошевелить руками. Рейвен безуспешно сопротивлялся, пока противник не опрокинул его на землю.

Ухватившись за конец сети, таан потащил Рейвена по траве, словно корову на убой.

Рейвен не сдавался, но его усилия только злили таана. Он остановился и ногой пнул Рейвена в голову.

Странное оцепенение овладело Рейвеном. Последним его ощущением было то, что земля под ним движется. Потом он потерял сознание.

ГЛАВА 18

Рейвен то приходил в себя, то вновь проваливался во тьму. Вместе с сознанием возвращалась боль и ощущение давления на шею. В такие моменты глаза слепило ярко-оранжевое пламя костра, в ушах стоял гул чьих-то возбужденных голосов. Всякий раз, приходя в сознание, Рейвен старался удержать поток ускользающих мыслей и образов. Однако боль была выше его сил, и он опять отступал под ее натиском в глухую и беззвучную темноту.

Он окончательно опомнился со светом дня, смутно вспомнив о случившемся с ним и его товарищами. Рейвен надолго закрывал глаза, пытаясь разобраться в своем нынешнем положении. Голова болела, однако тошноты он не чувствовал, а когда осторожно приподнимал веки, туманной дымки перед собой не видел. Значит, удар таана по голове ничего ему не повредил. Зато тело все было в ссадинах и царапинах. Во многих местах кожа была стерта, а то и полностью содрана. Рейвен вспомнил: его грубо волокли по земле. Сейчас даже малейшее движение заставляло его вздрагивать от боли.

Рейвен обнаружил у себя на шее железный обруч — это он сдавливал горло. Приоткрыв глаза пошире, тревинисский воин увидел железную цепь, тянувшуюся от обруча к столбу, вкопанному в землю. Превозмогая боль, заставившую его застонать, Рейвен протянул руку и дернул цепь. Увы, она оказалась толстой и прочной.

Обессилев, Рейвен повалился на спину и закрыл глаза. Им овладело отчаяние: взяли в плен! События минувшей ночи он помнил слабо, но предсмертные крики товарищей крепко врезались ему в память. Ну почему, почему его не убили вместе с ними? Для тревинисов не существовало более тяжкого позора, чем попасть в плен. В их представлении в плен попадал только тот, кто плохо или недостаточно мужественно сражался. Рейвен опозорил не одного себя, но и весь свой род. И, что еще хуже, он не выполнил долг перед племенем. Мертвому ему это еще простилось бы, но ведь он остался в живых. Теперь ему нет прощения.

Рейвену оставалось лишь надеяться, что кто-то из тревинисов все же уцелел и сможет предупредить соплеменников об опасности. Если это так, Рейвен уповал на то, что оставшиеся в живых товарищи не видели, как его волокли по траве, словно оленью тушу. И пусть они назовут его имя в числе погибших. Пусть уж лучше в родном селении его считают мертвым, чем пленным.

Рейвен не сомневался, что жить ему осталось недолго. Собственная жизнь его больше не волновала. Нет, он не собирался покончить с собой. Оборвать своей рукой жизнь, данную ему богами, означало бы серьезно оскорбить богов и вынудить их отвернуться от него. Рейвен утешался мыслью о смерти, но не такой, когда его убьют, как собаку. Нет, он умрет в сражении, и если богам будет угодно, то заберет с собой одного или нескольких чудовищ.

Мыслей о побеге у него не было. Он должен отомстить за бесчестье; не важно, что никто, кроме богов и его самого, об этом не знает. Отомстить — значит убить врага, взявшего его в плен.

Кое-как ему удалось сесть, хотя негнущуюся спину обожгло болью. Железный ошейник стискивал горло, а цепь врезалась в плечо. Он поморщился, представив, что к ночи все его тело станет сплошным комком боли. Ничего, он вынесет эту боль без звука. Таково его наказание за позор плена. Лучшей участи он не заслуживает.

Рейвен попытался разобраться, где он находится. Ага, его приволокли в лагерь таанов, и полузвери вокруг были, похоже, чем-то возбуждены. Внешняя граница лагеря обозначалась шатрами, поставленными в круг. Внутри круга было обширное открытое пространство. Центр его занимал меньший круг шатров. Возле них горели костры. Оттуда тянуло жареным мясом, отчего рот Рейвена наполнился слюной. Он уже не помнил, когда в последний раз как следует ел.

Большинство таанов были воинами, облаченными в доспехи и вооруженными. Внутри малого круга находились безоружные тааны. Они стряпали еду и присматривали за детьми. Судя по росту и по тому, как непоседливо вели себя эти существа, то были именно таанские дети.

Рейвен оказался не единственным пленником. Остальных людей — мужчин и женщин — тааны загнали на узкий пятачок, окружив его кольями. Пленные были дункарцами, и по их виду Рейвен понял, что их притащили сюда недавно. Из шатров доносились отчаянные крики — скорее всего, там истязали людей. Рейвен повернулся в сторону городских стен, находившихся примерно в миле от него.

Он не услышал звуков сражения. Только шелест травы на равнинах. Осадные орудия по-прежнему стояли там, где он видел их вчерашней ночью. Цепи вражеских солдат направлялись в город. Массивные ворота были открыты настежь.

Дункар пал.

Услышав крики, Рейвен повернулся в сторону пленников. Большинство из них составляли женщины и девушки, однако было и несколько мужчин, одетых в форму Дункарганской армии. К загону для пленных приблизился один из таанов, вся одежда которого состояла из набедренной повязки. Он тащил за собой женщину. Лицо ее покрывали синяки и царапины, от одежды практически ничего не осталось. Лохмотья были густо залиты кровью. Жизнь едва теплилась в несчастной. Загон с пленными стерегли двое таанов. Поглядев на женщину, они что-то сказали, отчего ее мучитель ухмыльнулся. Раздвинув колья, он пихнул свою добычу внутрь. Потом он стал разглядывать других пленных женщин, как торговец скотом оценивающе разглядывает коров.

Очередной жертвой таана стала девушка, которой на вид было не более шестнадцати лет. Она пронзительно закричала и попыталась вырваться. Дункарганский солдат заслонил ее собой и, объясняясь жестами, стал умолять пощадить девушку. Таан жестоко ударил его наотмашь и сбил с ног. Намотав себе на руку длинные черные волосы упиравшейся жертвы, он поволок девушку к себе в шатер. Теперь Рейвен понял, чьи крики неслись из шатров.

Несколько пленниц решили помочь окровавленной женщине. Каждая сняла с себя что-то из одежды. Потом они осмотрели ее раны. Едва ли она понимала, что происходит вокруг. Тело ее не подавало никаких признаков жизни. Видя это, солдат выругался. Выхватив из-за голенища нож, он протиснулся сквозь колья и бросился вслед за тааном.

Двое стражников отнеслись к этому более чем спокойно. Они даже успели переброситься несколькими словами и оскалить в ухмылке зубы. Затем один из них лениво поднял свое копье и метнул в солдата. Копье ударило его между лопаток. Солдат вскрикнул и повалился на землю. Таан, тащивший девушку, равнодушно оглянулся и продолжил путь к шатру, находившемуся, как увидел Рейвен, во внутреннем круге.

Два таана, на которых не было доспехов, поспешили к трупу солдата. Они вопросительно поглядели на стражников, один из которых махнул рукой в сторону очага. Тааны потащили труп туда. Рейвен посмотрел на труп, потом на жарившееся мясо и понял, какая участь уготована убитому солдату. Запах, от которого еще недавно его рот наполнялся слюной, теперь вызывал в нем тошноту. Рейвен напрягся и рыгнул, ожидая, что его сейчас вырвет.

Эти звуки сразу привлекли к нему внимание. Стражники повернули голову в его сторону. Рейвена почему-то поместили одного, и от загона с пленными его отделяло около шести футов. Один из стражников громко, во все горло, заорал. Какой-то таанский воин, что находился внутри лагеря, поднял голову и посмотрел в сторону Рейвена.

Потом воин махнул рукой и что-то сказал стражникам. Все трое подошли к Рейвену и встали напротив. Воин, блестя глазками, осмотрел пленника с ног до головы. Рейвен напрягся, беспокойно глядя на них. Что же они решили с ним сделать? Воин заговорил, и вскоре Рейвен догадался, что тот рассказывает историю его пленения. Свой рассказ таан дополнял жестами, показывая, как Рейвен сопротивлялся и как перекинул его через голову. Воин ничуть не был ошеломлен этим обстоятельством; похоже, он искренне восхищался храбростью Рейвена.

Сила и сметливость врага, естественно, возвышали таана в глазах соплеменников. Так он добрался до конца рассказа. Судя по жестам, речь шла о том, как он набросил на Рейвена сеть. Стражники восхищенно слушали, похлопывали его по спине и с нескрываемой завистью смотрели на пленного.

Рейвен отвечал своему поработителю яростным и свирепым взглядом, но таан ничуть не рассердился. Наоборот, он казался необычайно довольным собой и в таком настроении удалился.

Рост таанского воина был около шести с половиной футов. Темно-серая шкура вся была в шрамах и каких-то вздутиях. Поначалу Рейвен принял их за нарывы или рубцы. Однако, приглядевшись, он немало удивился: вздутия были искусственного происхождения. Некоторые из них вспыхивали и переливались на солнце. Оказалось, тааны специально запихивали себе под кожу блестящие камешки. Волосы у его поработителя были густыми и длинными, цвета обожженной глины. Во рту у таана недоставало трех передних зубов. На его металлическом нагруднике Рейвен заметил какой-то символ.

Рейвен не спускал с него глаз. Подойдя к шатру, таан обратился к соплеменнику ростом пониже и без доспехов. Воин махнул рукой в направлении Рейвена. Другой таан быстро кивнул и сжался, словно боялся, что его ударят. Схватив миску, этот таан плеснул туда какого-то варева из кипящего котла и направился к Рейвену.

Подойдя к пленнику, таан остановился с миской напротив. Сначала Рейвен даже не обратил на него внимания. Он продолжал следить за своим главным врагом. Когда же тот скрылся в шатре, Рейвен перевел взгляд на таана, который присел на корточки и молча терпеливо ждал, будто пес, когда его заметят.

Приглядевшись к таану, Рейвен сделал ошеломляющее открытие. Оказалось, что перед ним… женщина, о чем недвусмысленно свидетельствовали ее неприкрытые груди. На ней вообще не было ничего, кроме набедренной повязки. Рейвена поразило ее лицо. Хотя у нее вместо носа было такое же рыло, как и у остальных таанов, кожа этой странной женщины отличалась гладкостью и имела коричневый оттенок. Глаза, рот, уши и строение тела были такими же, как у людей. Похоже, она была совсем молода, лет шестнадцати. Она держала в руках грубую миску, наполненную дымящейся жидкостью, и ведерко.

— Есть будешь? — спросила она, протягивая Рейвену миску.

Рейвен с удивлением услышал, что эта странная таанка говорит на эльдерском языке. Он заглянул в миску и увидел кусочки мяса, плававшие в дымящемся супе. Он отвернулся, чувствуя, что вот-вот упадет в обморок.

— Оленье мясо, — пояснила таанка. Видимо, она поняла, о чем подумал Рейвен. — Рабов вроде тебя не кормят сильной пищей. Рабам дают слабую пищу. Сильную пищу едят только воины. Ку-ток обязательно съел бы тебя, — поспешно добавила она, словно испугавшись, что Рейвен может обидеться, — поскольку ты победил его в сражении. Но ты очень ценный. Наш бог Дагнарус разгневался бы на Ку-тока.

Девушка поставила миску и ведро так, чтобы Рейвен мог до них дотянуться, но сама осталась на недосягаемом расстоянии.

— Вода, — сказала она, показывая на ведерко.

— Постой, — попросил Рейвен. Голова нестерпимо болела. Язык во рту распух и не желал шевелиться. — Не уходи.

Ведерко было деревянным. Морщась от боли, Рейвен потянулся к черпаку. Девушка внимательно смотрела на него. Подняв черпак, представлявший собой половинку пустой тыквы, он понюхал воду и с опаской попробовал. Вода была тепловатой, но не имела никакого привкуса и пахла только ведерком. Рейвен с благодарностью припал к черпаку, делая большие глотки. Когда он утолил жажду, девушка придвинула к нему миску.

— Мои боги рассердятся, если я буду есть человеческое мясо, — объяснил он.

— Я знаю, — ответила девушка, вновь опускаясь рядом с ним на корточки. — Мать рассказывала мне про людей. Я знаю, что они не едят своих соплеменников, даже если бы их мясо давало очень большую силу. Тааны считают это признаком слабости и смеются над людьми. Но наш бог говорит, что верования людей надо уважать, и потому тааны поступают так, как велит наш бог. Тебе бы они все равно не дали сильной пищи, поскольку ты раб.

Суп и в самом деле пах олениной. После того как Рейвена вытошнило, есть ему совсем не хотелось. Однако тело нуждалось в пище, и он заставил себя сделать глоток. В нем сразу проснулся голод, и он съел все, что было в миске. Пережевывая мясо, он спросил девушку:

— Тебя как зовут?

— Дур-зор, — ответила она. — А тебя?

— Рейвенстрайк.

— Ты не такой, как они.

Она бросила взгляд на дункарганцев, потом снова повернулась к нему.

— Я — из племени тревинисов, — сказал Рейвен. — Я был не один. Нас было много, тревинисских воинов. Ты не знаешь, что случилось с ними? Может, их тоже взяли в плен?

Дур-зор задумалась.

— Вряд ли. Наверное, все они погибли. Ку-ток и другие говорили о битве с настоящими воинами, а не со скулящими щенками вроде этих. — Она презрительно указала глазами на дункарганцев. — Крок говорил, что они убили очень-очень много врагов. Ку-току посчастливилось захватить в плен такого сильного воина.

Рейвен не скорбел о своих соплеменниках; они погибли достойно, как и подобает воинам. У него шевельнулся было лучик надежды: а вдруг кому-то из тревинисов все же удалось бежать? Но надежда почти сразу же угасла, ибо никто из тревинисов не побежит от врага.

— Ты называешь ваших воинов таанами, — сказал он, осторожно произнеся это слово. — Так называется весь ваш народ?

— Да.

— А ты, Дур-зор? — он с запинкой выговорил ее имя. — Ты же не таанка.

— Я — полутаанка, — ответила она.

— А вторая половина у тебя от кого?

— От людей.

Хотя глаза давно сообщили это Рейвену, он все еще не верил услышанному. Он покачал головой.

— Люди не скрещиваются ни с эльфами, ни с дворфами. Это так же невозможно, как дать потомство от змей. А тааны и люди… — Рейвен сердито посмотрел в сторону лагеря. — Как это может быть?

— Этого я не знаю, — ответила девушка. — Я только знаю, что сейчас это так и всегда было так. Тааны рассказывают, что очень давно в их мире, который называется Ильтшуц-стан, человеческие женщины-рабыни иногда рожали детей, не похожих ни на таанов, ни на людей. В Ильтшуц-стане полутаанов убивали, но здесь наш бог запрещает их убивать. Он говорит, что такие, как я, очень нужны, потому что мы умеем говорить и на языке таанов, и на языке людей.

— Значит, тааны не могут говорить на человеческих языках? — спросил Рейвен, подумав, что эти сведения стоит запомнить.

— Нет. Некоторые таанские шаманы понимают язык людей и умеют писать на нем. — Дур-зор показала на свой рот. — Рот таанов не позволяет им выговаривать человеческие слова, а у людей их рот не позволяет выговаривать слова таанов. Эльдерский язык — язык нашего бога Дагнаруса и многих людей, которые сражаются вместе с ним. И потому нужны те, кто может передать слова от одной армии к другой, чтобы их поняли.

Бог, говорящий на эльдерском языке, — мысленно произнес Рейвен. Как-то раньше он не задумывался о том, на каком языке говорят боги. Ему представлялось, что у богов вообще нет необходимости говорить. Они способны слышать слова сердца, песни души. Боги могут передать свою волю шепотом ветра или раскатами грома. Бог, низведший себя до человеческих слов, едва ли может считаться настоящим богом. Так думал Рейвен. Он не стал высказывать эти мысли вслух, боясь оскорбить девушку. Он радовался тому, что может хоть с кем-то здесь поговорить и хоть что-то узнать.

— Дур-зор, что меня ожидает? — спросил он.

— Тебя вместе с другими ценными рабами отдадут нашему богу. За тебя наш бог даст Ку-току много замечательных подарков, которые поднимут его в глазах племени. По этой причине он тебя и не убил. То есть пока не убил, — последние слова она произнесла совершенно небрежно.

— А когда это случится? — настоятельным тоном спросил Рейвен, боясь, что это может произойти в любое мгновение и он не успеет отомстить за себя.

— Когда наш шаман решит, что пора праздновать день бога. В такой день мы делаем приношение нашему богу, и, если наши приношения ему угодны, он появляется среди нас. Тогда Ку-ток подарит тебя ему.

— И когда наступит день бога? Скоро? — спросил Рейвен.

Девушка пожала плечами.

— Может, скоро, а может, и нет. Мы не знаем. Все решает шаман.

Рейвену стало немного легче дышать. Значит, какое-то время у него есть.

— А что будет с ними?

Он указал на огороженный пятачок, где томились пленные дункарганцы. Оттуда доносились безутешные рыдания изнасилованной тааном девушки. Одна из женщин положила ее голову к себе на колени и пыталась хоть как-то успокоить.

— Женщин сделают рабынями в лагере, чтобы они родили новых полутаанов. Так угодно нашему богу. Мужчин оставят для военных забав, и, если они поведут себя храбро, тааны окажут им честь и съедят их мясо. Если же они умрут трусливо, их мясо выбросят собакам.

Рейвен запомнил эти слова.

— А твоя мать, Дур-зор? Что с ней? Она еще жива?

— Нет, но она жила дольше, чем многие рабыни, — с гордостью ответила девушка. — Она была сильной и родила много полутаанов. Знаешь, человеческие женщины обычно умирают, родив всего одного. Ее убили за то, что она непочтительно ответила воину. Мне тогда было восемь лет. Этот воин проломил ей череп.

Из лагеря донесся голос, прокричавший что-то невразумительное. Дур-зор оглянулась. По ее лицу пробежала гримаса страха. Девушка проворно вскочила на ноги. Не сказав Рейвену ни слова, она помчалась назад. Там она, вся сжавшись и съежившись, встала перед каким-то воином. Рейвен узнал в нем своего поработителя Ку-тока. Ку-ток ударил девушку по лицу, вероятно за то, что недостаточно быстро отозвалась. Она без единого звука снесла удар, приняв это как должное.

Потом Ку-ток ткнул пальцем в сторону Рейвена. Наверное, слова Дур-зор удовлетворили его, ибо он поглядел на Рейвена и ухмыльнулся, обнажив острые зубы. После этого Ку-ток скрылся в своем шатре. В толпе таанов и полутаанов Рейвен потерял Дур-зор из виду. Когда она вернулась, он заметил у нее на спине шрамы от ударов плеткой.

Один из дункарганских солдат стал что-то кричать Рейвену, но тревинис даже не повернулся. Он ничем не мог помочь пленным дункарганцам. Жаль, конечно, что они попали в плен, но у них своя судьба, а у него своя. Он лег на землю, попытавшись придать телу такое положение, чтобы железный ошейник меньше давил на шею.

Рейвен был сыт и не испытывал жажды. Теперь ему требовался отдых. У него была лишь одна цель — убить Ку-тока, повергшего его в бесчестье. Для этого он должен остаться в живых. Разум Рейвена получил новый приказ: выжить.

Рейвен прекрасно знал, чем все это кончится. Он достаточно насмотрелся на таанов, чтобы понимать: если он убьет их воина, следом убьют его самого, и вряд ли просто убьют. Но когда Ку-ток будет мертв, Рейвен охотно примет смерть. Он лишь надеялся, что его мясо заставит таанов изрядно помучиться животом, если вдруг они решатся его съесть.

ГЛАВА 19

Шакуру было приказано разыскать родное селение того тревинисского воина. Дагнарус рассчитывал, что таким образом удастся напасть на след Камня Владычества. Шакур без промедления направился на север, в земли тревинисов. Он надеялся оказаться там раньше посланных им наемников либо одновременно с ними. Но прошло уже две недели, а он все еще не добрался до места.

Вины самого Шакура в этом не было. Не прошло и нескольких часов после его встречи с Дагнарусом, как он передал капитану Грисгелю приказ возглавить отряд наемников и выехать на поиски деревни. Шакур также сообщил ему все, что удалось выведать у одурманенного тревиниса насчет ее местонахождения. Деревня лежала в двух днях пешего пути от Дикого Города. Дополнительным ориентиром служило озеро, расположенное в нескольких часах ходьбы от нее. И не просто озеро, а озеро, где находился один из магических Порталов. Учитывая все эти сведения и особую восприимчивость баака к магии Портала, поиск селения казался довольно легким делом.

Грисгель и его обученный баак давно действовали сообща. До вступления в армию Дагнаруса Грисгель очень успешно промышлял разбоем на дорогах. Пять лет назад Шакур случайно повстречался с ним и пообещал ему более надежный источник дохода, чем грабеж торговых караванов. Грисгель с бааком выполнили для Шакура несколько важных поручений, результаты которых превзошли все ожидания врикиля. Отдавая Грисгелю последний приказ, Шакур особо подчеркнул:

— Всех жителей селения не убивать. Несколько человек, предпочтительно старейшин, понадобятся мне для допроса.

Грисгель пообещал в точности исполнить приказ. Вместе с небольшим отрядом отборных наемников он покинул Дункар в то самое время, когда силы Дагнаруса приближались к городу. Грисгеля снабдили охранной грамотой, однако всегда могло случиться так, что кто-то сначала выпустит стрелу и лишь потом прочтет грамоту. Желая избежать встреч с частями Дагнаруса, Грисгель и его отряд двинулись на восток. Грисгель сказал Шакуру, что рассчитывает добраться до земель тревинисов за двадцать дней.

Сам Шакур намеревался вскоре двинуться вслед за ними. Но вначале он хотел удостовериться, что грозное зрелище армии Дагнаруса надлежащим образом впечатлило, испугало и привело в замешательство слабовольного короля Моросса. К тому же Шакуру нужно было найти вескую причину, позволявшую ему покинуть Храм. Он знал, что вряд ли когда-нибудь вернется в Дункар, однако за свою недолгую человеческую жизнь и продолжительную жизнь врикиля Шакур научился мудрому правилу не сжигать за собой мосты. И еще он должен был убрать кое-какие препятствия на пути войск Дагнаруса. Шакур приказал убить Онасета — единственного человека в Дункаре, который мог бы предотвратить падение города, а также дал Лессерети и ее магам Пустоты распоряжения, исполнение которых обещало нанести предательский удар по обороне Дункара. После этого Шакур тронулся в путь.

Задержка в Дункаре не помешала ему двигаться быстрее Грисгеля и наемников и опередить их. Живые люди, даже самые выносливые, уставали; врикили, не имевшие плоти, усталости не знали. Они могли безостановочно ехать целыми сутками. Единственной помехой для них являлись лошади. Каждому врикилю вначале требовалось найти лошадь, которая его повезет, а это было делом нелегким, ибо животные ощущали присутствие Пустоты и моментально убегали. Поэтому врикиль должен был подчинить себе лошадь и особым образом заколдовать ее. Существовали заклинания, превращавшие обыкновенную лошадь в «коня теней». Однако «конь теней» не подходил для Шакура. Ему требовался живой и вдобавок — боевой конь. «Кони теней» годились лишь для перевозки поклажи. Но Шакур нашел выход из положения.

С помощью таанских шаманов, весьма сведущих и могущественных в магии Пустоты, Шакур обзавелся особой попоной, наделенной магической силой Пустоты. Достаточно было накинуть ее на лошадь, как животное сразу же подчинялось врикилю. Вдобавок попона делала лошадь намного выносливее, а время ее служения врикилю удлинялось. Это позволяло Шакуру ехать несколько дней без передышки, прежде чем лошадь выбьется из сил.

Но у магической попоны был один недостаток: она всегда убивала лошадь, и Шакуру приходилось тратить время на поиски новой. Или же он должен был щадить лошадь и давать ей отдых, снимая попону. Без попоны животное довольно быстро оживало.

Попону соткали из шелка рабыни-полутаанки. Она была удивительно красивой — алого цвета с золотой каймой, причем кайма была выткана так, что напоминала языки пламени.

Первые две недели Шакур двигался очень быстро, покрывая за день куда большее расстояние, чем Грисгель с наемниками. Но когда он добрался до ничейных, спорных земель, лежащих к северу от Дункарги, то был вынужден уменьшить скорость, поскольку не был уверен, что в здешних безлюдных местах сможет найти другую лошадь. Ему приходилось останавливаться и давать своему скакуну отдых. Шакур ненавидел ночь, ненавидел длинные тягостные часы, когда ему не оставалось ничего, кроме как расхаживать взад-вперед под деревьями, прислушиваться к дыханию спящей лошади и терзаться мыслями о безмятежном сне. Такого сна Шакур не знал уже более двухсот лет.

В ту ночь к этим мукам прибавились муки голода. Шакур рассердился: потребность в пище еще более замедляла его продвижение вперед. К приступам голода примешивались приступы страха. Когда-то Дагнарус обещал Шакуру, что, став врикилем, он будет жить вечно. Он жил уже третью сотню лет, но совсем не так, как ожидал.

Шакур заметил, что теперь его силы убывают быстрее. Быстрее разлагался и его труп. Чтобы поддерживать мертвую плоть, ему требовалось все больше и больше чужих жизней и чужих душ. Если он не найдет очередную жертву, и притом быстро, может иссякнуть сила, поддерживающая его мертвое тело. И тогда он погрузится в Пустоту, в ничто, где его будет терзать вечный голод. Он только сейчас осознал, что никогда по-настоящему не умрет. Да, может полностью сгнить его тело, но останется душа, которая будет мучиться, а он не сумеет ее напитать. И надо же случиться, что голод одолел его именно здесь, в этих пустынных местах, где поблизости — ни одной крестьянской усадьбы.

На следующее утро Шакур оказался перед тяжким выбором. Он мог, не обращая внимания на голод, как можно быстрее ехать дальше в надежде добраться до селения тревинисов, прежде чем силы его покинут. Там он насытится вдоволь. Однако до селения было еще несколько дней пути, а силы убывали с каждой минутой. Можно, конечно, не торопиться и обследовать окрестные равнины: вдруг ему удастся набрести на следы карнуанского дозора или тревинисских охотников.

Шакур мучительно раздумывал над своей проблемой, когда по его мертвому телу пробежала судорога. Где-то в другом месте один из врикилей оборвал чью-то жизнь. Он почувствовал удовольствие, испытываемое другим врикилем, который всасывал через кровавый нож душу своей жертвы. Когда любой из врикилей кого-то убивает кровавым ножом, все остальные врикили ощущают это. На мгновение всех их связывают узы зловещего наслаждения.

Приятное состояние Шакура сменилось удивлением, а потом и беспокойством. Перед его мысленным взором встал образ Ланы. Шакур ясно увидел ее лицо; столь же ясно, как в тот день, когда Кинжал врикиля нашел ее достойной стать врикилем и забрал у нее жизнь.

Но сейчас Ланы уже «не было в мертвых» (не скажешь ведь про врикиля — «не было в живых!»). Значит, ножом, который Лана сделала из собственной кости, воспользовался кто-то другой.

Кто-то нашел этот нож и только что оборвал им чью-то жизнь. С помощью Пустоты, являвшейся его сущностью, Шакур попытался увидеть того, в чьих руках оказался нож Ланы. Но он промешкал; образ ускользнул раньше, чем врикиль сумел что-либо разглядеть.

Остановив лошадь, Шакур задумался о возможных последствиях и о том, какую роль они могут сыграть в его поисках Камня Владычества. Шакур не ощущал Камня Владычества, поскольку никогда не видел и не касался его. Зато он безошибочно ощущал кровавый нож.

Теперь у Шакура появилась возможность найти того, кто похитил нож Ланы. Когда в следующий раз похититель им воспользуется, Шакур окажется наготове и сумеет его рассмотреть. Через силу Пустоты он восстановит связь с ножом. Как только это произойдет, Шакур получит доступ в сны человека, похитившего нож.

Сотканные из ткани теней, сны были превосходным орудием для владевшего магией Пустоты. Необходимо только научиться находить нужный сон, взламывать скорлупу мимолетных образов и бессмысленных видений, чтобы отыскать в сердце спящего крупицу правды. Проникнув в сон нового владельца кровавого ножа, Шакур сможет немало узнать о нем. Если этот человек не имеет никакого отношения к Камню, Шакур не станет напрасно тратить время и разыскивать его. Если же, наоборот, новый владелец окажется тревинисом, да еще каким-то образом связанным с умершим Владыкой, тогда Шакур будет готов последовать за ним хоть на край Лерема.

Шакур вновь ощутил голод, но выбор перед ним уже не стоял. Он вполне мог задержаться и утолить свой голод. Теперь ему незачем торопиться к селению тревинисов. Надо лишь подождать, когда нож Ланы снова «заговорит» в руках нового владельца.

Шакур продолжил путь, но ехал достаточно неспешно. Его терпение оказалось вознаграждено. Он увидел на дороге следы конских копыт. Судя по отпечаткам, на копытах были железные подковы. Значит, карнуанский дозор. Следы были свежими. Дозорные не успели отъехать далеко. Довольный Шакур почувствовал облегчение. У него будет возможность не только утолить голод, но и найти себе другую лошадь.

* * *

Назавтра солдаты карнуанского дозора, проснувшись ранним утром, обнаружили, что одного из их товарищей ночью убили. Они застыли от удивления, поскольку никто из них ничего не слышал. Солдат был убит ударом кинжала в сердце; лезвие оставило лишь небольшую рану, и крови вытекло совсем немного. Должно быть, солдат умер мгновенно. Но он явно видел приближавшуюся смерть, ибо панический ужас исказил черты его лица до неузнаваемости. Карнуанцев вдруг охватил такой неописуемый страх, что они поспешно похоронили мертвеца и даже никак не обозначили его могилу. Вскочив на коней, они ехали весь день и большую часть ночь, боясь остановиться. Прошло еще много, очень много ночей, прежде чем к ним вернулся сон.

* * *

Утолив наконец голод, Шакур принял вид карнуанского солдата и в таком обличье проехал через Дикий Город. Там он узнал, что отряд наемников проезжал здесь всего два дня назад. Торговец снадобьями показал ему дорогу, по которой солдаты отправились дальше. Шакур двинулся по ней и вскоре добрался до места, где отряд свернул в сторону. Огромные следы баака безошибочно указывали ему направление.

Шакур подъехал к озеру. Он постоял на берегу, вглядываясь в воду и пытаясь увидеть хоть какой-то признак Портала, скрытого на дне. Он так ничего и не увидел и мог бы усомниться в существовании Портала, если бы не следы баака. Они вели прямо в воду. Значит, баак почуял магию.

В этот момент Шакур заметил дым.

Струйки дыма, закручиваясь, поднимались вверх. День стоял тихий и безветренный. И дым этот явно шел не от домашних очагов селения.

Шакур пришпорил лошадь и на полном скаку подлетел к селению тревинисов.

Он резко осадил лошадь и огляделся по сторонам. Он не заметил ничего необычного, во всяком случае, так ему сначала подумалось. Все деревянные лачуги, которые эти дикари называли домами, были сожжены дотла. В нескольких местах еще тлели обугленные бревна, дым которых он и заметил от озера.

Деревня была пуста. Ни души.

— Грисгель! — крикнул Шакур, привставая в седле, чтобы лучше видеть. — Пустота тебя возьми! Куда ты запропастился?

Никто не ответил. Порыв ветра понес дым вдоль бывшей деревни. Шакур поворачивал лошадь и вглядывался во все стороны. Только ветер, он один носился над пепелищами. Шакур не услышал никаких звуков. Казалось, звуки вообще исчезли отсюда.

Озадаченный, Шакур въехал на пепелище. Но и здесь, сколько он ни вертел головой по сторонам, он ничего не увидел. Тогда он подъехал к кругу, выложенному из белых камней. Шакур остановился. Живым и мертвым он провел в мире почти двести пятьдесят лет, но никогда еще не видел ничего подобного.

Наконец он нашел Грисгеля. Он нашел наемников и баака. Все были мертвы.

Труп Грисгеля лежал на земле. Тревинисы связали его по рукам и по ногам, загнали ему в живот кол и оставили умирать. Труп уже начал разлагаться. Вокруг тела Грисгеля лежали тела его солдат. У одних были перерезаны глотки, у других из пробитого глаза торчала стрела. В самом центре круга, на столбе, возвышалась отрезанная голова баака. Обезглавленный труп его представлял собой сплошное кровавое месиво. Земля и окрестные камни были обильно залиты кровью.

Вне всякого сомнения, здесь произошла тяжелая битва. Погибло немало тревинисов, но их тел Шакур не видел. Не увидел он и тел пеквеев, обычно живших по соседству с тревинисами. Шакур проехал туда, где жили пеквеи. Их жилища тоже были пусты.

Ясно было одно: тревинисы расправились с Грисгелем, наемниками и бааком. Потом они сами подожгли свои лачуги, забрали пеквеев и ушли. Но вначале они непременно должны были похоронить своих погибших.

Может, еще не все потеряно, подумал Шакур.

Знакомый с обычаями тревинисов, Шакур искал до тех пор, пока не обнаружил место погребения. Как он надеялся и ожидал, земля, которой они завалили вход, была утоптана совсем недавно. Тела тревинисов его не интересовали. Если только его предположения были верны, где-то здесь должно находиться и тело умершего рыцаря, отыскавшего Камень Владычества. Разумеется, Шакур был не настолько наивен, чтобы рассчитывать увидеть Камень висящим у мертвеца на шее. Однако он всерьез намеревался узнать, кому Владыка передал свое сокровище и куда отправил посланца с Камнем.

С помощью магии Пустоты Шакур мог оживлять мертвых. Нет, он не был способен снова вдохнуть в них жизнь, но этого ему и не требовалось. Ему нужно было оживить труп и привлечь туда успевшую отлететь душу, куда бы она ни направилась — к богам или в Пустоту. Лишь одно немного волновало Шакура — не опоздал ли он с оживлением. Обычно маг Пустоты, производящий подобный ритуал, должен был успеть это сделать в течение двух дней после смерти. Но со времени смерти рыцаря прошло уже несколько недель. Правда, ни один маг Пустоты и никакой врикиль не могли по силе сравниться с Шакуром. Он был готов вступить в борьбу с самими богами, только бы заполучить душу рыцаря.

Шакур приблизился к склепу и приготовился копать.

Земля вдруг яростно содрогнулась под ногами врикиля. Шакур попытался удержать равновесие, но земля качалась и вздымалась, и он упал. Землетрясение продолжалось не менее минуты. Потом толчки прекратились. Шакур поднялся и мрачно поглядел на склеп.

Совпадение? Возможно.

Шакур ступил вперед и вновь коснулся рукой земли… вернее, еще только попытался коснуться.

На этот раз землетрясение было намного яростнее первого. Земля буквально разверзлась у него под ногами. Только поспешно отскочив назад, он уберегся от падения в пропасть. И опять земля тряслась и вздымалась под его ногами. Шакур понял: стихия сильнее его.

Врикиль угрюмо поглядывал на склеп. Трещина была широкой и глубокой, однако сам склеп не пострадал. Вокруг него не обрушилось ни комочка земли. Шакур понял намек. Он не стал нарушать покой мертвых тревинисов и мертвого рыцаря, злорадно надеясь, что их тела съели крысы.

Шакур вернулся туда, где оставил лошадь. Испуганное животное стояло, выпучив глаза, но он не обратил на это внимания. Что ему теперь делать? Поиски завели его в тупик. Он вспомнил, что на языке одной из рас тупик в буквальном переводе означает «мертвый конец». Так оно и было. Хорошо хоть, что сейчас его повелитель занят взятием Дункара и продолжением войны. Но потом он обязательно вспомнит про Шакура, поскольку Дагнарус никогда не переставал думать о Камне Владычества. А когда он вспомнит, Шакур будет вынужден признаться, что потерпел неудачу.

Шакур знал, как его повелитель относится к неудачам.

Через некоторое время тот, кому теперь принадлежал кровавый нож Ланы, снова взял его в руки.

Шакур выжидал нужный момент. Смешавшись с силой Пустоты, врикиль перенесся разумом через Пустоту и крепко схватил руку, державшую рукоятку кровавого ножа. На одно мгновение Шакур увидел этого человека. Им оказался тревинисский юноша, перерезавший ножом глотку кролику.

Главное, связь была установлена. Шакур держал нить, позволявшую ему проникать в сны этого тревиниса. Лицо юноши запечатлелось у него в памяти.

Их разделяли сотни миль. Но Шакур мог ехать день и ночь, а тревинис нуждался в отдыхе. Врикиль быстро его настигнет.

Шакур провел в раздумьях несколько часов и даже не заметил, как стемнело. Тогда он вновь сел в седло и пустился в погоню за тревинисским юношей, чье лицо все время находилось перед его мысленным взором. Он будет следовать за этим лицом, как корабли орков плывут вслед за звездой, которая ярко светит на севере и которую они зовут путеводной.

Камень странствует, Шакур, — вспомнил он слова Дагнаруса. — Он движется на север… и на юг.

Шакур повернул лошадь на север.

ГЛАВА 20

Камень Владычества, который ничего не подозревавший Башэ нес в магическом заплечном мешке, вместе с пеквеем двигался на север. А вместе с Джессаном туда же двигался кровавый нож.

Печальная весть и знак любви, которые Башэ должен был передать неведомой госпоже Дамре, ничуть не мешали ему наслаждаться путешествием. Каждый новый день приносил новые впечатления, новые картины и звуки. И каждый день Башэ не забывал поблагодарить богов. Вечером, перед отходом ко сну, он добавлял к молитвам, которые шептала Бабушка, свои собственные и потом засыпал под звон и стук камней ее юбки.

Джессан тоже наслаждался путешествием, но не столь беззаботно, как его друг. Юноша не забывал о лежащей на нем ответственности за двоих пеквеев, за успешное завершение пути и благополучное вручение кольца. На нем же лежали и все дорожные заботы. Джессан выбирал направление, решал, какое расстояние покрыть за день и когда устроить привал. Он же выбирал место для ночлега.

Поначалу он хотел было установить ночное дежурство. В лесу хватало хищных зверей, а иногда попадались и хищные люди. И те и другие охотились за путниками, беспечно странствовавшими по глухим местам. Башэ предложил ему каждую ночь несколько раз сменять друг друга, чтобы они оба смогли выспаться.

В первую же ночь Башэ был преисполнен решимости бодрствовать, не смыкая глаз, однако ночь для пеквеев — время посещения мира снов. Проснувшийся Джессан обнаружил, что друг его лежит, свернувшись калачиком, и храпит, точь-в-точь как зверек со смешным названием соня. Поскольку Джессан был не в состоянии после бессонной ночи управляться с лодкой и следить за рекой, он с большой неохотой отказался от дежурств, добавив, что это может стоить жизни всем троим.

— Послушай, Джессан! — воскликнула Бабушка. — Какая польза в этих дежурствах? Темнота слепит глаза смертных, и они почти ничего не видят. Зато уши смертных слышат малейший шорох и способны много чего услышать. К тому же посох, — она указала на свою палку, усеянную агатовыми глазами, — не чует вокруг нас никакого зла. А посоху ты можешь верить.

Джессан почтительно промолчал, однако слова Бабушки его не убедили.

— Есть еще один способ, — добавила Бабушка, догадавшись о его мыслях. — Если ты будешь спокойно спать, а не тревожить меня своим рысканьем вокруг, уверяю тебя, нам никто не помешает.

Вечером, поужинав рыбой, путешественники разложили все три подстилки рядом. Бабушка настаивала, чтобы в незнакомых местах все они спали рядом друг с другом. Джессан увидел, как Бабушка обходит место их ночлега по кругу, бормоча что-то под нос. Она нагибалась и через равные промежутки раскладывала на земле бирюзу.

— Двадцать семь камней, — сообщила она, завершив ритуал. — Никакому злу не проникнуть сквозь этот защитный круг.

Помня дядины наставления, касавшиеся уважительного отношения к Бабушке, Джессан каждый вечер послушно прикусывал язык и молча наблюдал за ее ритуалом. Спалось ему под защитой двадцати семи камней вполне спокойно. Однако, как всякий тревинисский воин, Джессан спал вполуха и вполглаза.

То ли Бабушкины камни и молитвы действительно помогали, а может, помогала предусмотрительность Джессана, но все недели их плавания вниз по Большой Голубой реке прошли исключительно спокойно.

Хотя Большая Голубая река и носила такое название, на самом деле она была довольно узкой. Течение ее было быстрым, а кое-где встречались опасные стремнины. Всякий раз, завидев место, где вода бурлила, пузырилась и вскипала белой пеной, путешественники причаливали к берегу и тащили лодку посуху, пока не минуют опасный участок. Тревинисы делали свои лодки легкими, и два человека без труда могли нести ее на себе. Разумеется, если оба они были тревинисами. Но когда вторым оказывался коротышка-пеквей, а лодку иногда приходилось нести несколько миль, дело существенно осложнялось.

Когда им пришлось преодолевать первую стремнину, Джессан взялся за нос лодки, Башэ — за корму. У пеквея не хватило сил поднять лодку над головой, и ему пришлось опустить ее на свою изогнутую спину. Пройдя не более пяти шагов, Башэ рухнул под тяжестью лодки.

— С такой скоростью, — сказал Джессан, вытаскивая друга, — мы попадем к эльфам, когда я уже настолько состарюсь, что буду спотыкаться о собственную бороду. Что ж нам теперь делать?

В ответ Бабушка начала петь.

Она пела о легких, как пух, семенах чертополоха и сушеницы, плывущих по ветру; о тончайшей паутине, невесомых птичьих перьях и шелухе кукурузных початков. Скрюченная рука Бабушки водила по гладко оструганному дереву, которым была обшита лодка. Неожиданно лодка сделалась настолько легкой, что Башэ в одиночку сумел взвалить ее себе на плечи и побежал вперед. После этого стремнины уже не доставляли хлопот. Каждый раз, когда требовалось причалить к берегу, Бабушка принималась петь, после чего Джессан и Башэ играючи несли лодку.

Везде, где встречались стремнины, по берегу тянулись обходные тропы, протоптанные не одним поколением тревинисов, плававших по Большой Голубой реке. Шагая по ним, Джессан часто вспоминал, как он поначалу рассердился, узнав о решении Бабушки отправиться вместе с ними. Он тогда боялся, что из-за нее им придется тащиться еле-еле. Жизнь преподала ему ценный урок. Теперь Джессан относился к Бабушке с неизменным почтением и даже помогал ей по утрам собирать двадцать семь камней бирюзы. Бабушка заметила происшедшую в нем перемену, но она была достаточно мудра, чтобы не подавать виду, и улыбалась только тогда, когда Джессан стоял к ней спиной.

По берегам Большой Голубой реки рос густой лес. Ветви деревьев нависали над водой, отчего на ее солнечном зеркале появлялись темные пятна. У самой воды росли плакучие ивы. Башэ чувствовал, как их тонкие листья касались его лица, когда лодка проплывала под ивовыми зарослями. Благодаря быстрому течению и Бабушкиной помощи первая часть пути прошла на удивление легко.

Когда Большая Голубая река вынесет их в Редешское море, плыть им станет труднее. Там уже не будет попутного течения, подгоняющего лодку. Вопреки собственному желанию Джессан объявил, что им нельзя попусту тратить время и заходить в Вильда Харн — город, который тревинисы считали своим.

Возможно, при других обстоятельствах Башэ и попытался бы отговорить друга от такого решения, но ему самому не терпелось поскорее увидеть Редешское море. Бывавшие там рассказывали об огромном водном пространстве, что тянулось до самого горизонта. Джессан предполагал, что они почти уже добрались до моря (которое на самом деле было вовсе не морем, а большим озером), но подтвердить свои предположения не мог. По расчетам Рейвена, их плавание по Большой Голубой реке должно было продлиться двадцать дней. Начинавшийся день как раз был двадцатым по счету.

— Дядя мне говорил так: прежде, чем добраться до Редешского моря, мы пройдем под двумя громадными скалами, что стоят по обоим берегам Большой Голубой реки. Их называют Влюбленными, — сказал Джессан, когда утром двадцатого дня путешественники садились в лодку.

Джессан всегда сидел на корме, неутомимо орудуя веслом и помогая лодке двигаться вперед. Бабушка устраивалась посередине. Она почти не разговаривала с Башэ и Джессаном, зато часто что-то бормотала или напевала себе под нос. Иногда она подымала посох с агатовыми глазами и вращала им в разные стороны, словно давая возможность каждому глазу насладиться окружающим пейзажем. Потом она с довольным видом укладывала посох на дно лодки. Башэ сидел на носу. Если течение становилось слишком уж сильным, он своим веслом помогал Джессану удерживать лодку. Но чаще он брал веревку с крючком, насаживал комочек хлебного мякиша и забрасывал в воду. Вскоре на крючке уже билась серебристая форель, которую Башэ, завернув в листья, жарил потом на горячих камнях.

Лодка тронулась. Спустя некоторое время Бабушка подняла свой «всевидящий» посох и объявила:

— Мы уже совсем близко от тех скал. Они — за следующим изгибом реки.

Джессан поморщился. Он привык с уважением относиться к магии пеквеев, однако восемнадцать лет — вполне достаточный возраст, чтобы понимать: посох — всего лишь палка, а агаты — камни. Он тоже догадывался, что они приближаются к устью реки, но узнал он об этом отнюдь не от агатовых глаз. Об этом Джессану рассказала сама река. На воде все чаще встречались завихрения и потоки, идущие против течения. Вода утратила однородность цвета; лодка пересекала полосы иных оттенков. Берега расходились в стороны, русло реки становилось шире.

За следующим изгибом они действительно увидели Влюбленных. Бабушка удовлетворенно хмыкнула. Джессан улыбнулся, покачал головой и велел пришедшему в неистовый восторг Башэ успокоиться, иначе он перевернет лодку.

Две скалы причудливо изгибались навстречу друг другу. Тем не менее их вершины не соприкасались, хотя расстояние между ними было совсем небольшим. Тревинисы сложили легенду о двух влюбленных, принадлежавших к враждующим племенам. Родители запретили им встречаться, но они тайком приходили на берег реки, чтобы повидаться. Разгневавшись на непослушных влюбленных, боги превратили их в скалы в назидание всем остальным своевольным детям.

Разинув рот, Башэ завороженно глазел на возвышавшиеся впереди скалы. Зрелище было удивительным и несколько пугающим. Казалось, что скалы вот-вот наклонятся еще сильнее и обрушатся, погребая под собой плывущих по реке. Расстояние между вершинами скал было не более пяти футов. Поверхность этих гигантских камней была идеально гладкой; нигде ни выступа, ни щели, чтобы зацепиться рукой или ногой.

— Дядя рассказывал, что когда тревинисы из нашего селения проплывают в этом месте, они обязательно останавливаются, и тогда каждый воин может испытать свое мужество, вскарабкавшись на скалу и перепрыгнув на другую, — сообщил Джессан.

Пройдя мимо скал, он сразу же направил лодку к берегу. Рейвен предупреждал его: дальнейший путь по реке опасен из-за небольшого водопада. Поэтому им снова и в последний раз придется нести лодку на себе. Этот переход был самым длинным — около пяти миль — и оканчивался на берегу Редешского моря.

Выбравшись из лодки, Бабушка подняла вверх посох, как всегда давая агатовым глазам осмотреть окрестности. Джессан вытащил лодку на берег, а Башэ отправился потолковать со стадом оленей, пришедших на водопой. Олени и Бабушкин посох сообщали, что в последние дни здесь не ступала ничья нога. Джессан мог заключить то же самое по отсутствию следов на глинистой тропе. Взглянув на солнце, он понял, что времени у них еще достаточно. Можно будет спокойно пройти пару миль и расположиться на ночлег поближе к морю. Бабушка запела «облегчающую» песню, после чего Джессан с Башэ взвалили лодку на плечи и понесли.

В тот день Башэ впервые не смог поймать рыбу. На ужин Бабушка сварила похлебку из дикого лука и чеснока, в которую добавила каких-то зеленых листьев. Она и Башэ с аппетитом ели это варево. Джессану, намахавшемуся за день веслом, требовалась более сытная еда. Он решил сходить на охоту, чтобы добыть мяса.

Он видел нескольких белок, но те были слишком юркими, и поймать их он не смог. Вскочив на ветки, белки раздраженно верещали и бросали в него ореховой скорлупой. Потом двигавшийся бесшумно Джессан набрел на молодого кролика, объедавшего листья одуванчика. Юноше удалось подобраться к нему совсем близко, прежде чем кролик его почуял. Джессан бросился на свою добычу. Кролик встрепенулся и наверняка оставил бы охотника с носом, если бы не запутался в зарослях ежевики. Там Джессан его и поймал.

Вытащив костяной нож, Джессан оборвал страдания зверька, перерезав ему глотку. Теплая кроличья кровь потекла по ножу. За многие сотни миль от этого места Шакур почуял кровь и перед ним мелькнул облик Джессана.

До этого момента Джессану не доводилось воспользоваться костяным ножом. Острота костяного лезвия удивила его. Нож резал чисто. Джессан освежевал кролика и изжарил его мясо, которое съел прямо в лесу. Сам себе он объяснил, что поступил так, поскольку не хотел оскорблять пеквеев и есть мясо у них на глазах. На самом деле это была лишь отговорка. Пеквеи давно свыклись с тем, что тревинисы едят мясо, и относились к этому весьма терпимо. Они жили по принципу «живи сам и давай жить другим», и потому ни Бабушка, ни Башэ вовсе не были бы оскорблены трапезой Джессана.

По правде говоря, ему просто не хотелось показывать пеквеям костяной нож, в особенности Бабушке. Джессан вымыл нож в ближайшем ручье и вернулся на стоянку как раз в тот момент, когда Бабушка раскладывала свои двадцать семь камней. Она спросила, сыт ли он, и добавила, что они оставили для него немного вареной зелени.

Джессан вежливо отказался. Все трое развернули свои подстилки и улеглись спать.

… Глаза пробрались в его сон, они искали Джессана… Жуткие глаза. Огненные глаза на лице тьмы. Вначале они смотрели в другом направлении, но вскоре повернулись к нему. Джессан испугался, что глаза его увидят. Он спрятался в кустах, зажав в руке только что убитого кролика, из которого хлестала теплая кровь. Глаза почти нашли его…

Джессан мгновенно проснулся. Вскочив на ноги, он осмотрел место стоянки и окрестные деревья, затем бросил взгляд дальше, туда, где река быстро несла свои темные воды, негромко бормоча на перекатах. Джессан вслушался, принюхался, однако не услышал и не почуял ничего необычного.

Рядом спали Башэ и Бабушка. Сон Башэ был спокойным и глубоким. Бабушка спала беспокойно, дергаясь и вскрикивая. Ее рука потянулась к посоху. Дотронувшись до него, Бабушка, кажется, успокоилась, поскольку вздохнула и прекратила бормотать.

Джессан недовольно покосился на посох. В бледном свете звезд и такого же бледного тонкого лунного серпа агаты ярко белели, похожие на широко раскрытые глаза. Наверное, это они притянули к нему такой странный и тревожный сон.

Джессан снова лег и растянулся на подстилке.

— Суеверная старуха, — пробурчал он себе под нос.

Джессан редко просыпался по ночам и всегда легко засыпал снова. Но сейчас он лежал без сна и смотрел на звезды до тех пор, пока они не начали бледнеть в сером предрассветном сумраке.

* * *

На следующее утро они двинулись в путь позже обычного, поскольку Джессан почему-то проспал рассвет. Башэ даже пришлось разбудить его перед завтраком. Пеквей был очень доволен, потому что до сих пор его будил Джессан, брызгая водой ему на лицо.

Джессан проснулся в плохом настроении. Шутку Башэ он не воспринял и отчитал Башэ, сказав, что пора бы оставить детские глупости. Он вяло приветствовал Бабушку, съел завтрак и даже не почувствовал вкус пищи. Джессан беспокойно ерзал, наблюдая, как Бабушка собирает свои защитные камни. Когда Бабушка подняла посох, давая агатам полюбоваться на утро, Джессан что-то пробормотал насчет необходимости осмотреть лодку и ушел.

— Что это с ним? — удивился Башэ, глядя ему вслед. Джессан даже забыл свернуть свою подстилку, и пеквею пришлось это сделать вместо него. — Может, он спал на муравейнике?

Бабушка молчала. Она смотрела на посох, поворачивая его в разные стороны. Потом она подняла посох и держала его в воздухе дольше обычного. Когда же она наконец опустила его, то хмуро поглядела в сторону Джессана.

— Что там, Бабушка? — спросил Башэ, аккуратно свернувший к этому времени подстилку друга. — Что ты там видишь?

Бабушка покачала головой. Она помогла Башэ собрать вещи, но делала это отрешенно, поглощенная своими мыслями. На бесконечные расспросы Башэ она не отвечала и резко потребовала, чтобы он ей не докучал.

Джессан залюбовался на игру солнечных бликов на поверхности воды. Ему стало стыдно за свое недостойное поведение. Чем провинились пеквеи, чтобы наказывать их за свою бессонную ночь? Когда они пришли на берег, Джессан изо всех сил постарался загладить вину, произнеся с нарочитой веселостью:

— Каких-нибудь полдня пути, и мы на берегу моря. Но нам надо спешить. Вот и тропа. Осталось попросить Бабушку, чтобы она опять облегчила нам лодку.

— Этой ночью вокруг нашей стоянки ходило зло, — перебила его Бабушка.

Хорошее настроение Джессана тут же растаяло, словно утренний туман. Он ошеломленно поглядел на Бабушку, не зная, что сказать. Во рту у него пересохло.

— Зло прошло мимо, — продолжала Бабушка, сделав выразительный жест рукой. — Но оно находилось совсем рядом.

Джессан открыл рот, потом снова закрыл и облизал губы.

— Мне показалось, будто я что-то слышал. Я вдруг проснулся ночью, но ничего не смог разглядеть.

Бабушка вперилась в него глазами, как будто хотела вытянуть из него душу. Джессану был тягостен взгляд ее глаз.

— Хорошо хоть, что оно ушло, — сказал Джессан, пожав плечами и пытаясь показать свое равнодушие.

Он повернулся и, прикрыл глаза от солнца, стал разглядывать тропу.

— Да, ушло, — произнесла Бабушка. — Пока.

— А что ты называешь злом? — с любопытством спросил Башэ. — Может, нас хотел задрать медведь? Или волки?

— Медведь и волки — это не зло, — с упреком возразила Бабушка. — Они убивают либо из страха, либо когда голодны. Только человек убивает из-за тьмы, наполняющей его сердце.

— Никто этой ночью не пытался нас убить, — беспокойно сказал Джессан, думая, что разговор заходит слишком далеко.

Выхватив у Башэ свою постель и даже не сказав спасибо, Джессан перебросил сверток через плечо.

— Утром я внимательно осмотрел землю в поисках следов. Я не нашел ни одного. Можете убедиться сами: следов вокруг нет.

— Я не говорила, что то зло передвигалось на ногах, — со спокойным достоинством ответила ему Бабушка.

Высоким, пронзительным голосом она затянула «облегчающую» песню. Еще раз пристально посмотрев на Бабушку, Джессан повернулся и взялся за свой конец лодки.

— Эй! — крикнул он Башэ. — Ты так и будешь здесь стоять?

Башэ удивленно смотрел на мрачные лица своих спутников. Потом он тоже пристроил на плече свернутую подстилку, на другое накинул заплечный мешок и поднял свой конец лодки. Они двинулись по тропе, по которой люди ходили не одну сотню лет. Бабушка шла сзади. Камешки, украшавшие ее юбку, стукались друг о друга, серебряные колокольчики звенели, а кастрюля, висевшая на рогульке посоха, громыхала при каждом шаге.

— Это уж точно, он сегодня спал на муравейнике, — произнес Башэ, но мысленно.

* * *

Солнце, свежий воздух и ходьба прогнали ночной кошмар. Джессан успокоился, а через пару миль начал напевать походную песню. Башэ с радостью ее подхватил. Пеквеи не любили ссор и всегда были готовы простить и забыть. Бабушка шла молча, но песня, похоже, ей нравилась, ибо она приноровила свой шаг и звон колокольчиков к ритму песни.

Дойдя до водопада, путники остановились, чтобы в молчаливом восхищении полюбоваться водой, несущейся по камням. Она давным-давно сделала их совершенно гладкими и округлыми. Это место правильнее было назвать не водопадом, а водосливом, поскольку здесь отсутствовал резкий перепад высоты. Вода не низвергалась вниз. Она быстро и почти бесшумно неслась, поднимая со дна тысячи пузырей. Вода была удивительно прозрачной. На дне ясно виднелись камни и даже рыбы, которые время от времени выскакивали из воды. Чуть ниже они уже неспешно шевелили плавниками, продолжая свой подводный путь.

Джессан вспомнил, как дядя рассказывал ему о том, что один раз в год рыба поднимается вверх по реке. В такое время она способна выпрыгивать из воды и перелетать по воздуху через водослив. Башэ вежливо улыбался. Он был рад, что к Джессану вернулось хорошее настроение, и не стал опровергать столь явную выдумку. Насмотревшись на игру воды, они вновь подняли лодку и пошли дальше. Ноги как-то сами собой двигались быстрее, приближаясь к концу первой части путешествия.

Редешское море произвело на всех троих незабываемое впечатление. Они поднялись на холм и встали лицом к востоку. Так оно и есть: насколько видел глаз, до самого горизонта, тянулась голубая водная гладь.

Бабушка стояла неподвижно. Ни один камешек, ни один колокольчик не нарушали торжественности минуты. Казалось, Бабушка превратилась в изваяние.

Взволнованный Башэ испустил глубокий вздох.

Джессан кивнул и сказал:

— Как дядя рассказывал мне, так оно и есть.

Наверное, они могли бы простоять здесь весь день, зачарованно глядя на морской простор, однако первая часть их путешествия еще не окончилась. Невзирая на близость воды, им предстояло еще достаточно долго нести лодку на себе. Рейвен предупреждал, чтобы они ни в коем случае не пытались спустить лодку на воду в непосредственной близости от места слияния реки и моря. Это место изобиловало подводными течениями и водоворотами, опасными для плавания. Рейвен советовал им отойти подальше и спускать лодку в спокойных водах.

Ближе к вечеру они добрались до такого места. Судя по всему, путешественники часто отплывали отсюда. Об этом свидетельствовал каменный очаг с головешками и поленница дров. Песчаный берег хранил следы множества ног. На горках с отбросами восседали белые птицы и рылись в костях. Джессан сказал, что это морские птицы, прилетевшие сюда с океанских просторов.

Башэ никогда не видел таких диковинных птиц. Едва они с Джессаном опустили лодку на песок, как он сразу же помчался поговорить с птицами. Однако те держались надменно и презирали живущих на суше. Они грубо заявили Башэ, чтобы не лез в их дела. После того как этот бескрылый коротышка испортил им трапезу, белые птицы взлетели и столь же надменно показали ему искусство полета, паря и кувыркаясь над самой водой. К неописуемому изумлению Башэ, потом они опустились на воду, сложили крылья и замерли, покачиваясь на волнах.

Как ему хотелось оказаться рядом с ними, немедленно столкнуть лодку в воду и поплыть вдаль! Но Джессан был непреклонен: всем надо как следует отдохнуть и выспаться, а потому отплытие состоится только завтра. Он еще раз напомнил беззаботному пеквею, что плавание по морю (пусть оно и озеро) — дело не столь простое, как плавание по реке, где им помогало течение. Башэ неохотно согласился, зато с радостью принял предложение Джессана поплавать.

Башэ поймал нескольких медлительных рыб, которые беспечно подплыли к нему и тыкались носами в его ноги. Пеквей молниеносно нырнул, и вскоре пойманные рыбы уже были надеты на кукан и дожидались своей участи. Джессан и Башэ плавали, пока у них не посинела кожа, а потом выбрались на берег и улеглись на теплый песок, обсыхая под солнцем. Тем временем Бабушка обустроила стоянку и отправилась в лес за травами.

Башэ развел огонь, не забывая следить за количеством сжигаемых дров. Джессан объяснил ему, что по давнишнему правилу те, кто останавливается здесь, должны позаботиться о тех, кто придет сюда после них, и восполнить запас дров и всего остального, чем они пользовались. Обычно Башэ сам чистил рыбу, но сегодня это вызвался сделать Джессан. Достав костяной нож, он быстро счистил чешую и выпотрошил рыбин. Потом он тщательно вымыл нож и спрятал в ножны, сумев управиться с этим делом до возвращения Бабушки.

Все трое устали за день и потому вскоре после ужина легли спать. Джессан заметил, что Бабушка с особым вниманием раскладывает бирюзу. К нему сразу вернулись тягостные воспоминания, изгнанные светом дня. Башэ заснул мгновенно, ибо сон приближал завтрашнее отплытие. Вслед за ним захрапела и Бабушка. Джессан неимоверно устал. Сон пришел и к нему, но пришел медленно и был отнюдь не безмятежным.

В эту ночь огненные глаза нашли Джессана. Они остановили на нем свой дьявольский взгляд. Они смотрели прямо на него. Как он ни пытался, ему не удавалось скрыться от них.

Именно в эту ночь Джессан впервые услышал цокот копыт. Звук был еще очень отдаленным, но он неотступно приближался.

ГЛАВА 21

Пока Камень Владычества двигался на север, шкатулка, в которой он когда-то покоился, вместе с Вольфрамом и Ранессой двигалась на юго-восток. Они находились в пути уже около месяца и сейчас пересекали равнины к востоку от гор Абул Да-нек. Ехать стало намного легче, поскольку теперь у каждого была своя лошадь. Дворф несколько дней терпел сидящую позади него Ранессу, но потом не выдержал. Когда они проезжали через Вильда Харн, он купил себе другую лошадь — коренастого, крепкого пышногривого конька, далекие предки которого наверняка скакали по родным просторам Вольфрама.

Лошади такой породы стоили недешево, ибо ценились во всем Лереме. Вольфраму пришлось изрядно раскошелиться. Впрочем, теперь он был почти вельможа и землевладелец и вполне мог себе такое позволить. Вторая лошадь позволяла им двигаться быстрее, а значит, он раньше доберется до монахов, выполнит поручение рыцаря и получит обещанную награду. И не только это. Главное — он раньше отделается от этой безумной тревинисской девчонки.

За первую неделю их путешествия Ранесса вообще не сказала ему ни слова. Она разговаривала исключительно сама с собой. Словоохотливый и общительный по своей природе, Вольфрам несколько раз пытался завязать разговор. Ранесса неизменно одаривала его колючим взглядом, блестя глазами сквозь гриву лохматых черных волос, и велела попридержать язык, иначе она его отрежет.

Вольфрам не сомневался, что такое создание вполне способно выполнить свою угрозу. Разговаривая мысленно, он проклинал монахов, заставивших его взять в попутчицы такую бестию. Он мог бы снять браслет и забыть, как тот жег ему запястье. Но проходил день за днем, а дворф только удивлялся себе, не понимая, почему до сих пор этого не сделал. Он проклинал собственные алчность и любопытство. Оба этих качества постоянно ввергали его в какие-нибудь истории.

В конце второй недели Ранесса наконец решила удостоить Вольфрама разговором. Их отношения, однако, не стали более дружественными, поскольку любой разговор с дворфом Ранесса начинала со спора. Спорила она по любому поводу. На развилке дорог она упиралась, не желая ехать по той, которую избирал Вольфрам. Когда он находил удобное место для очередной стоянки, Ранессу оно непременно чем-то не устраивало. Прошлым вечером она затеяла с дворфом ссору даже из-за такого пустяка, как приготовление мяса суслика на ужин. Вольфрам предлагал сделать жаркое, Ранесса требовала изжарить суслика на вертеле.

Разговор с Вольфрамом она начала с самого утра. Сумасбродная девчонка была убеждена, что они поехали не по той дороге.

Повернувшись в седле, Вольфрам придержал лошадь и укоризненно поглядел на Ранессу.

— Ты хоть знаешь, где мы сейчас находимся? — сердито спросил он.

Застигнутая врасплох, Ранесса вертела головой то вправо, то влево и наконец неохотно призналась:

— Вообще-то нет.

— А куда мы едем, ты знаешь?

— Да. На Драконью Гору, — выпалила она.

— И где она, по-твоему?

Ранесса замешкалась, потом ткнула пальцем на восток.

— Где-то там.

— Двигаясь в том направлении, куда ты показала, можно попасть в самые разные места, — сухо заметил дворф. — Например, к карнуанцам. Дальше за ними лежат земли эльфов, чье государство называется Тромек, а еще дальше — Виннингэльская империя, за которой начинаются степи моей родины. Раз мы находимся на западе Лерема, в том направлении оказывается большая часть мира. Причем огромного мира.

Вольфрам поправил под собой седло и сказал уже более примирительным тоном:

— Я не сомневаюсь: ты непременно найдешь то, что ищешь. Пусть ты даже потратишь на это целых десять лет, но рано или поздно ты доберешься до Драконьей Горы. Монахи встретят тебя с распростертыми объятиями. Счастливого пути, красавица. Да будут боги твоими провожатыми. Больше на такое не отважится никто.

Последнюю фразу он произнес шепотом.

Ранесса сощурилась и впилась в него глазами. Спутанные волосы, закрывавшие ее лицо, мешали увидеть, что было в этих глазах — ярость или неожиданный страх остаться одной. Этого дворф не знал да и не особо хотел знать. Разумеется, браслет тут же начал нагреваться, напоминая ему, что он должен довезти Ранессу до Драконьей Горы. Что он — раб этого браслета? Пусть девчонка едет куда угодно, подумал он. Пусть этот чертов браслет прожжет ему всю руку до самой кости. Пусть лучше у него останется обожженная культя вместо кисти. Сейчас дворф предпочел бы лишиться руки, чем выносить дальнейшие сумасбродства Ранессы.

Ранесса мотнула головой, откидывая волосы. Ее рука легла на рукоятку меча. У Вольфрама зашлось сердце. Никак она собирается его убить?

— Я не могу отпустить тебя одного, — сказала она. — За тобой следят, дворф. Кто-то или что-то — точно я не знаю, — но оно выслеживает тебя. Если я уеду, ты останешься с ним наедине, а это опасно. Бросив тебя, я совершу бесчестный поступок и навлеку позор на свою семью. Поэтому я и дальше поеду вместе с тобой.

— Меня преследуют? — Вольфрама разобрал такой смех, что он едва мог произнести эти слова. — Уж не хочешь ли ты сказать, что за нами кто-то гонится? Я ничего подобного не вижу и не слышу.

— Я тоже, — кивнула Ранесса.

Впервые за все время их путешествия ее глаза утратили дикий блеск и смотрели на него ясно и осмысленно.

— Просто я знаю, дворф: что-то, что невозможно ни увидеть, ни услышать, пытается тебя найти.

Она произнесла эти слова негромко, и по тону ее голоса Вольфрам понял, что Ранесса не шутит. Яркий солнечный день померк, а в теплом летнем воздухе вдруг повеяло холодом.

Чепуха! Вольфрам несколько раз не слишком уверенным голосом повторил про себя это слово. Она несет явную бессмыслицу. Она же свихнутая, одержимая. Не хватает еще, чтобы и он стал таким же.

— Надо ехать дальше, — продолжала Ранесса. — Здесь мы — как на ладони. — Помолчав, она как ни в чем не бывало добавила: — Ты же знаешь дорогу. Я поеду за тобой.

Вольфрама распирало от желания высказать ей все, но слова слиплись у него в горле. Потом он и вовсе оставил эту затею — все равно бесполезно. Он рассерженно повернул лошадь и поскакал дальше. Разумеется, он не поверил в этот бред. Но почему-то теперь он то и дело оборачивался и всякий раз долго и пристально озирался по сторонам.

Степи, что лежали между горами Абул Да-нек и Карну, являлись предметом взаимных притязаний этого государства и Дункарги. Оба королевства посылали туда свои вооруженные дозорные отряды. До сих пор Вольфраму удавалось не натолкнуться ни на дуркарганцев, ни на карнуанцев. Правда, особой опасностью это ему не грозило. Наверное, это было единственное преимущество совместного путешествия с Ранессой. Обе противоборствующие стороны нанимали в свои армии тревинисов и старались ничем не вызывать их недовольства. Впрочем, кто знает, как поведут себя солдаты. И потому Вольфрам только радовался, что пока обходилось без встреч с ними.

Вокруг тянулись степи, поросшие густой травой. Рыхлая земля заглушала цокот копыт. Дневное путешествие протекало легко, поскольку и всадник, и лошадь хорошо видели любую преграду. Но в темноте передвижение становилось довольно опасным; лошадь могла попасть ногой в сусличью нору, которые в последние два дня часто попадались им по дороге. Когда день начал клониться к закату, Вольфрам решил остановиться. Он чувствовал, что лошади утомились и проголодались.

Завидев рощицу, которая всегда указывала на ручей или родник, Вольфрам осадил свою лошадь и свернул к деревьям.

— Темнеет, — сказал он. — Переночуем здесь, а завтра пораньше двинемся дальше.

— Темнеет? — закричала Ранесса. — С чего ты это взял? Темнота наступит еще не скоро. Мы вполне можем продолжать путь.

— Ты совсем рехнулась, — в очередной раз сказал Вольфрам.

Он произносил эти слова настолько часто, что они превратились в пустой звук. Спешившись, Вольфрам повел лошадь к рощице, рассчитывая тем самым прекратить спор.

Не хватало еще, чтобы эта дура из-за собственного упрямства поехала одна. Вольфрам покачал головой. Не она ли несколько часов назад заявляла, что ей нельзя оставлять его? Впрочем, пусть едет. Удачного ей путешествия.

К счастью, лошадь Ранессы обладала изрядной долей здравого смысла. Она двинулась не туда, куда желала бы хозяйка, а послушно побрела вслед за Вольфрамом, предвкушая водопой.

На Вольфрама обрушился поток проклятий на тирнивском языке. Хотя бы в этом Рейвен мог гордиться сестрой: она ругалась, как бывалый тревинисский солдат. Ранесса на чем свет кляла лошадь, пиная ее в бока. Затем она ударила лошадь по шее. Пусть удар был несильным, но все равно это был удар.

Вольфрам повернулся, подошел к Ранессе и посмотрел прямо в глаза.

— Если тебе хочется кого-то побить, ударь меня, но не отыгрывайся на несчастной лошади. Ее приучили уважать людей, и она не позволит себе лягнуть тебя в ответ.

Ранесса густо покраснела. Она опустила глаза и поспешно погладила лошадь, опять-таки на тирнивском попросив у нее прощения. Однако на землю не спустилась.

— Говорю тебе, света пока хватает, — процедила она сквозь зубы.

Запустив пальцы в лошадиную гриву, Ранесса впилась в нее, сверкнув глазами на Вольфрама.

— Мы могли бы проехать еще не одну милю.

Вольфрам не ответил. Он молча показал на запад, где высились темные силуэты гор Абул Да-нек, окаймленные золотыми и красными красками предзакатного неба. Над самими горами небо было фиолетово-синим и темнело буквально на глазах.

Ранесса послала горам свирепый взгляд, словно проклиная самоуправство надвигающейся ночи. С резкой поспешностью, свойственной всем ее движениям, она перекинула ногу через лошадиную спину и шумно скатилась вниз.

Вольфрам сжал зубы и отвернулся. Он устал показывать Ранессе, как надо слезать с лошади. Она все равно не обращала внимания. Всякий раз она либо спрыгивала, либо сползала, а то и просто падала вниз. Забираться на лошадь ей было еще труднее. Ранесса кидалась на бедное животное с разбегу, больно царапая ногтями бока. Попытки повторялись до тех пор, пока ей каким-то образом не удавалось оказаться на лошадиной спине. Все это время лошадь покорно стояла и оторопело поглядывала на выкрутасы своенравной девчонки. Вольфрам старался не смотреть на подобное издевательство над лошадью, ибо страдал от этого не меньше благородного животного.

— Из-за тебя нам теперь действительно придется остановиться, — заявила Ранесса, обгоняя дворфа и бросая на него испепеляющий взгляд. — Пока ты препирался, начало темнеть.

Вольфрам молча отвел лошадей к воде. Нарвав сладковато пахнущей травы, он сначала вымыл свою лошадь, затем лошадь Ранессы. Моя лошадей, он разговаривал с ними на языке дворфов, ибо ни в одном языке не было столько ласковых и почтительных слов, адресованных лошадям. Неудивительно, что во всем Лереме лошади понимали этот язык, и, наверное, он для них был самым красивым и желанным.

Выразив лошади Ранессы свое восхищение и сочувствие, Вольфрам пустил обеих лошадей пастись. Он знал, что они не уйдут от него далеко, хотя и не сомневался: окажись на его месте Ранесса, их бы как ветром сдуло. Потом дворф, как обычно, занялся устройством стоянки. Он всегда сам подыскивал место для костра, набирал хвороста, разводил огонь и варил ужин. Если требовалось, он шел охотиться, чтобы добыть свежего мяса.

За все время пути Ранесса ни разу не вызвалась ему помочь. Пока дворф занимался этими хлопотами, она безостановочно расхаживала взад-вперед. Взгляд ее всегда был обращен на восток. Желая проучить ленивую девчонку, Вольфрам на одной из первых стоянок поймал белку, освежевал, но жарить не стал. Если Ранесса хочет есть, пусть-ка займется этим сама. Не успел он и рта раскрыть, чтобы сказать это, как, к его удивлению, Ранесса преспокойно стала есть сырое мясо. В ответ на его упреки она тупо уставилась на кусок, который держала в руках. Глядя на нее, можно было подумать, что она и впрямь не понимала, как мясо попало к ней.

Вольфрам только диву давался. Он не мог сказать, чтобы Ранесса была законченной лентяйкой или считала подобную работу ниже своего достоинства. Когда Вольфрам просил ее что-то сделать, Ранесса выполняла его просьбы. Правда, она все делала кое-как, и он почти всегда был вынужден переделывать ее работу. Похоже, ей даже в голову не приходило, что она должна взять часть хозяйственных хлопот на себя. Она ходила взад-вперед и смотрела на восток. Наверное, за это время она успевала переброситься словами с каждой из появлявшихся на небе звезд. Как только Ранесса принималась бродить, она начисто забывала о Вольфраме.

Этот вечер ничем не отличался от прежних вечеров. Вольфрам работал, а Ранесса мерила шагами окружающее пространство. Он уже дважды говорил ей, что ужин готов. На третий раз Ранесса остановилась и бросила на него недовольный взгляд.

— Почему ты не развел костер? — спросила она, сдвинув брови.

— У нас со вчерашнего вечера осталось вареное мясо, — ответил Вольфрам, показывая ей кусок. — В здешних местах не так-то легко найти хвороста на костер. Сплошная трава.

Он напился воды из ручья, пожалев, что это не эль или что-нибудь покрепче.

Ранесса схватила свою порцию мяса и с жадностью съела. При этом она чавкала совсем как орк. После ужина она обычно продолжала свои хождения. Но сегодня она молча глядела на Вольфрама, и в конце концов ему стало не по себе. Сказав, что ему потребовалось навестить ближайшие кусты, дворф поспешно встал.

— Вольфрам, — произнесла Ранесса, и это несказанно удивило и даже насторожило его. До сих пор она еще ни разу не называла его по имени. — Сколько нам еще ехать до Драконьей Горы? Через неделю мы туда доберемся?

Она глубоко вздохнула.

— Я чего-то совсем устала от путешествия.

От изумления Вольфрам разинул рот.

— Через неделю? Нам, красавица, нужно проехать еще больше тысячи миль. Если боги будут к нам благосклонны, я думаю, дорога займет не менее четырех месяцев.

С таким же успехом он мог бы пустить ей в сердце стрелу. Ранесса побледнела.

— Месяцев, — упавшим голосом повторила она. — Это значит, что луна четыре раза станет полной, прежде чем мы… чем мы…

— И то если нам повезет, — многозначительно подчеркнул Вольфрам.

Посмотрим, как ты теперь запоешь, не без злорадства подумал он.

— Если ты думала, что отправляешься со стариной Вольфрамом на веселую прогулку, то ты здорово ошиблась. Наше путешествие будет долгим и опасным.

Ранесса глядела на него погасшими глазами.

— Те, кому дорога дает средства к существованию, знают, насколько она опасна, — продолжал Вольфрам. — Опасность совсем не обязательно исходит от тех, кто передвигается на двух ногах или даже на четырех. Мосты стерегут тролли. Вместе с ветром прилетают мисторы. В воздухе обитают гирахоры, а места древних сражений притягивают к себе глиблинов. — Вольфрам понизил голос. — Возвращайся-ка ты в свое селение, девочка. Мы еще не так далеко забрались, чтобы ты не нашла обратной дороги. До Вильда Харн ты всяко доберешься.

Ранесса задумалась. Внутри Вольфрама зашевелилось ликующее чувство. Может, он убедил ее и она в самом деле решит вернуться? Увы, ликование было недолгим. Вольфрам почувствовал, как теплеет браслет. Значит, монахам нужно, чтобы он привез ее с собой. Он до сих пор не мог понять, зачем им это нужно, и неизвестность его тяготила. Но он ничего не скрыл от Ранессы, и монахам будет не в чем его упрекнуть.

Ранесса медленно повернула голову и опять посмотрела на восточный край неба, где теперь мерцали звезды.

— Нет, — сказала она. — Я поеду с тобой. Мне так сказали сны. Но мы должны каждый день проезжать больше, чем прежде. Нужно пораньше вставать и ехать допоздна.

Вольфрам разозлился и пошел проведать лошадей. Их он считал своими настоящими спутниками.

Лошади обрадовались его появлению. Они тыкались в него мордами и шевелили ушами, ожидая, когда он почешет им лоб. Они шумно дышали, пытались его лизнуть. Вольфраму нравилось чувствовать на своем лице их горячее дыхание.

— Эй, я тебе еще не все сказала, — окликнула его Ранесса. — Нас преследуют. Опасность и позади нас, и впереди тоже.

Вольфрам уткнулся головой в теплый бок своей лошади и гладил ее по крупу. Подсадная утка со сломанным крылом — так сказал рыцарь. Тогда Вольфрам не придал значения этим словам… Густав, Рыцарь Сукин Сын и его безумные поиски! Такие истории хорошо рассказывать за кружкой эля, подумал дворф. И совсем другое дело — впутаться в одну из них самому.

Как бы то ни было, но Вольфрам поверил Ранессе. Почему — он и сам толком не знал. Возможно, из-за ее безумия. В Лереме многие верят (а орки верят в это поголовно), что чокнутые отмечены богами.

Втайне Вольфрам подумывал, что боги могли бы обойтись с ним помягче, а с девчонкой — пожестче. Скажем, ударить ее молотом. Впрочем, не ему сомневаться в богах. Он должен выполнять их волю. Боги наверняка знают, зачем монахам нужна эта девчонка. А раз нужна — монахи ее получат. И даже не через четыре месяца. Какие тут четыре месяца, если кто-то сидит у них на хвосте?

— Мы могли бы добраться до Драконьей Горы и за месяц, — пробормотал он.

— Что? — не расслышала Ранесса.

Вольфрам по-прежнему стоял, уткнувшись в лошадиный бок, и потому его слова прозвучали совсем глухо.

— Я сказал, что мы могли бы добраться до Драконьей Горы за месяц. Но это — если нам повезет. От удачи здесь многое зависит. От нее вообще все зависит. Есть один способ.

— Какой?

Вольфрам вытянул руку и обнажил запястье.

— Видишь этот браслет?

Ранесса кивнула.

— Он у меня не для красоты. Это ключ. Ключ, отпирающий кое-какие двери для меня, и только для меня.

Вольфрам говорил правду, но не всю правду. Были и другие помощники монахов, обладавшие такими же ключами. Однако про это он решил умолчать. Дикая девчонка и так относится к нему без должного уважения, которое, как считал сам Вольфрам, он вполне заслуживал.

— Какие еще двери? — недоверчиво спросила Ранесса. — Я что-то не пойму, как дверь может нам помочь.

— Эти двери открываются в проходы, ведущие сквозь время и пространство, — с важностью произнес Вольфрам. — Помнишь, твой племянник рассказывал о такой магической двери в озере, откуда появился рыцарь?

— Слушай, о чем ты болтаешь? Какие в озере могут быть двери? — Ранесса нахмурилась. — Я начинаю думать, что ты спятил.

— Ничего удивительного, — ответил Вольфрам, метнув на нее сердитый взгляд. — Безумие — болезнь заразная. Мне наплевать на то, что ты думаешь про эти двери. Главное, что у меня есть ключ. Это самое важное. А теперь ложись-ка ты спать. Нам еще долго добираться до того места.

— А куда мы поедем?

— Как будто тебе это что-то скажет, — презрительно фыркнул Вольфрам. — В королевстве Карну есть такой портовый город. Называется он Карфа-Лен.

— И там находится эта дверь?

— Одна из них, — сказал Вольфрам.

* * *

Ранесса была права: их с Вольфрамом преследовал врикиль по имени Джедаш. Но это преследование давалось ему с огромным трудом, и впервые за всю свою жизнь он не мог понять почему.

Впрочем, правильнее было бы сказать «за всю свою смерть», ибо жизнь Джедаша прекратилась почти пятьдесят лет назад. Бывший бродячий чародей, Джедаш одним из немногих воспринял расставание с жизнью и превращение во врикиля без малейших сожалений. Скорее всего, это объяснялось тем, что и при жизни он был не слишком-то живым.

Встреча Джедаша с Шакуром произошла в одном из темных переулков, где Шакур споткнулся о какого-то спящего бродягу, приняв его за груду брошенного рванья. К счастью для Джедаша, Шакур был сыт, иначе чародей превратился бы в одну из безымянных и безликих душ, похищенных Шакуром ради поддержания собственного трупа. Разбуженный бродяга впервые увидел перед собою врикиля и впал в экстаз. Он простерся перед Шакуром и объявил, что жаждет стать его последователем. Шакуру это понравилось, и он отвел Джедаша к Дагнарусу.

Дагнарус принял бродячего чародея, дал ему кров и пищу и расширил познания по части магии Пустоты. Восхищение Дагнарусом перешло у Джедаша в преклонение. Видя такую истовость, Дагнарус решил вознаградить Джедаша, превратив его во врикиля. Джедаш был представлен Кинжалу врикиля в качестве достойного избранника.

В отличие от Шакура, Джедаш не испытывал страха перед пустотой, в которую он постепенно погружался. Пустота и раньше приходила к нему и вгрызалась голодом в желудок; пустота сопровождала его нищенское, беспросветное существование, в котором не было ни малейшей надежды на лучшее. Джедаш знал, что такое неизлечимые болезни и нескончаемая боль. Он знал горечь насмешек и издевательств. Он познал все муки человека, которому не было места среди добропорядочных обывателей, гнавших его прочь от границ их уютного, обжитого мира. Джедаша вовсе не тяготили бессонные ночи. Он не тосковал по крепкому сну, ибо никогда не знал такого сна. Он радовался и утешался тем, что в теле исчезли всякие ощущения.

Джедашу было приказано выследить дворфа, захватить его в плен и доставить к Шакуру. Врикилю это задание показалось достаточно простым и легким. Джедаш направился прямо в Вильда Харн, полагая, что дворф непременно там появится. Вильда Харн был единственным местом между Дункаргой и Нимореей, где можно было пополнить запасы провизии и иных необходимых в дороге вещей. Его предположения блестяще подтвердились. Приняв облик дункарганского купца, которого он однажды убил, Джедаш напал на след дворфа буквально сразу же, едва перебросился несколькими фразами с торговцем лошадьми.

Тот сообщил, что дворф ехал не один, а с какой-то женщиной из племени тревинисов. Никаких признаков любви или даже простой симпатии между ними торговец не заметил, и почему они путешествуют вместе, сказать затруднялся. Как показалось торговцу, дворф направлялся на юг, в сторону Карну.

— Они уехали совсем недавно, — добавил торговец. — Если ты поспешишь, то сможешь их догнать.

Выбравшись из Вильда Харн, Джедаш вскочил на «коня теней» и пустился в погоню, довольный тем, что вскоре доставит своему господину и самого дворфа, и его груз. Врикиль был уверен: еще немного, и он обязательно нагонит путников. Однако он ехал милю за милей, не находя никаких следов. Проселочная дорога превратилась в тропу, а та — в две едва заметные колеи, уходившие на юг.

Из-за слухов о войне проезжих на дороге было немного. Джедашу повстречался карнуанский дозорный отряд, направлявшийся в родные места. Потом мимо проехал торговый караван, чьи взбудораженные и испуганные возницы мечтали только о том, чтобы целыми и невредимыми добраться до Вильда Харн. Джедаш переменил обличье, превратившись в тревинисского солдата, разыскивавшего свою сбежавшую сестру. Он расспрашивал о ней всех, кто попадался на дороге, и все в один голос заявляли, что да, они не так давно видели тревинисскую женщину в сопровождении дворфа. Если Джедаш поспешит, то сумеет их догнать.

Джедаш спешил, но догнать их так и не мог. По необъяснимой причине оба они оставались вне его досягаемости. Джедаш начал злиться.

Повозочные колеи свернули на запад, в сторону Амра-Лина. Джедаш поехал на восток. Он предположил, что дворф пытается добраться до более населенных мест, избегая приближаться к границе. Когда Джедашу попался ручей, врикиль направился вдоль берега и вскоре натолкнулся на две цепочки следов конских копыт, ясно видимых на глинистой почве. Присмотревшись к следам, он убедился, что одна цепочка принадлежит лошади, купленной дворфом. Следы привели его к месту последней стоянки.

Угли костра еще были теплыми. Значит, эти двое уехали отсюда совсем недавно.

Джедаш стремительно понесся вслед, уверенный, что теперь-то наверняка их настигнет. Он приближался к ним. Он чувствовал их кровь, слышал ворчливый голос дворфа и пронзительный голос женщины, ругавшейся из-за какого-то пустяка. Джедаш поспешил к ближайшему холму, рассчитывая увидеть их с вершины.

Но сколько Джедаш ни всматривался, сколько ни оглядывался вокруг, ни дворфа, ни женщины он так и не увидел.

С холма ему открылся вид на широкую, поросшую густой травой степь. Единственным живым существом был паривший в небе ястреб, который высматривал добычу.

Взбешенный и расстроенный, Джедаш был вынужден сделать широкий круг по степи. Он отклонился далеко на восток, затем далеко на запад, проверяя, не вздумалось ли дворфу изменить направление. Только через два дня бесплодных поисков он вновь натолкнулся на их следы.

Оказалось, что дворф и его спутница и не думали никуда отклоняться. Они все это время ехали в южном направлении. Тогда как он мог упустить их? Какой магией владели эти двое, если им удавалось сбивать его с толку?

Джедаш вновь устремился в погоню.

ГЛАВА 22

В то время как Джессан наслаждался своим путешествием, а Вольфрам переносил тяготы своего, жизнь пленного Рейвена протекала на одном месте и была полна отчаяния и страданий. Он по-прежнему оставался прикованным к столбу, и железный ошейник все так же сдавливал ему горло. Цепь была достаточно длинной, и это давало Рейвену возможность справлять естественные надобности в яме, на некотором расстоянии от столба. На следующий день полутааны или рабы из числа людей засыпали прежнюю яму и выкапывали новую. Рейвена удивляла опрятность таанов. Он заметил, что, при всей дикости, они ценили порядок.

Тааны не мылись. Дур-зор рассказала ему, что они очень боятся воды. Они натирали свои тела маслом и с его же помощью удаляли грязь. Их резкий запах, казавшийся Рейвену тошнотворным, не был зловонием немытых тел. То был их естественный, присущий таанам запах, напоминавший смесь мускуса и гнилого мяса. Дур-зор говорила, что таанам нравится, как пахнут люди. Рейвена это не слишком ободрило. Скорее всего, им нравился запах вареного или жареного человеческого мяса.

Загон из кольев, находившийся неподалеку от Рейвена, уже разломали. К этому времени все пленные мужчины-дункарганцы были мертвы. Каждый из них погиб ужасной смертью. Их мучили и терзали ради забавы, а их крики и судороги вызывали у таанов приступы бурного веселья. Одного из пленных мучили целых три дня. До сих пор Рейвен считал себя смелым. Он думал, что способен вынести все, но он ошибался. Слышать крики терзаемых дункарганцев было выше его сил. Рейвен замазывал себе уши землей, выкапывая ее возле столба.

Несколько пленных женщин также умерли. Им еще повезло: они избежали рабства. Остальных сделали рабынями таанов, заставив их выполнять работу, которую тааны и даже полутааны считали ниже своего достоинства. Женщин постоянно насиловали, били, пинали, хлестали плеткой. Их изуродованные лица, нередко все в кровоподтеках, умоляюще смотрели на Рейвена, как будто ждали, что он чем-нибудь поможет. Но чем? Он был не в состоянии помочь даже себе. Рейвен старался не встречаться с ними глазами, и постепенно женщины перестали смотреть в его сторону.

Рейвен внимательно наблюдал за своими захватчиками, памятуя давнюю поговорку тревинисов, что мудрый воин тот, кто превращает врага в друга. Он не понимал языка таанов, но по выразительным жестам, которыми они привыкли сопровождать свою речь, иногда мог догадываться о ее содержании.

У таанов существовала определенная иерархия. Ку-ток и остальные воины с неизменным почтением относились к одной из женщин-воинов. Наблюдая это, Рейвен пришел к выводу, что она является предводительницей племени. На ее голове красовался остроконечный шлем, по-видимому снятый ею с головы какого-нибудь убитого дункарганского воина. Этот шлем свидетельствовал о ее главенствующем положении в племени.

В один из дней гордый своей добычей Ку-ток позвал предводительницу взглянуть на Рейвена.

Увидев, как они приближаются к нему, Рейвен вскочил на ноги, стиснул кулаки и закричал:

— Сразись со мной, проклятый таан! Даже в этих цепях я одолею тебя и выбью все побрякушки из твоей мохнатой спины!

Рейвен сознавал, что Ку-ток не понимает ни слова, но стиснутые кулаки и так красноречиво говорили о вызове на поединок. Расчет пленного тревиниса не оправдался. Поведение Рейвена только позабавило таана, и тот зашелся смехом, если можно было назвать смехом булькающие звуки, исходившие из его глотки. Вероятно, это все же был смех, потому что Ку-ток оскалил рот и показал все свои острые зубы.

Ку-ток приблизился и встал таким образом, чтобы цепь не позволила Рейвену дотянуться до него. Жесты таана тоже были красноречивее слов: он показывал Рейвена так, как на базарной площади показывают ученых медведей. Видя, что его выпады лишь развлекают поработителей, Рейвен затих.

По-видимому, Ку-ток рассказывал предводительнице о боевых качествах Рейвена, ибо та глядела на тревинисского воина с неподдельным интересом. Тело таанки покрывало немыслимое количество искусственных шрамов; их было намного больше, чем у Ку-тока и других. От солнечного света ее спина переливалась разноцветными вспышками.

Прожив всю жизнь рядом с пеквеями, Рейвен разбирался в самоцветах. Он узнал пурпурный блеск аметиста, нежное сияние розового кварца и с изумлением увидел крупный зеленый камень — скорее всего, изумруд, просвечивающий сквозь кожу правой руки. Все эти камни показались ему не более чем украшениями. Видно, у таанов был свой, причем довольно болезненный способ носить драгоценности.

Словно в награду за развлечение, Ку-ток швырнул Рейвену кусок вареного мяса. Рейвен нагнулся и поднял мясо, зажав его в руке. Ку-ток и предводительница повернулись и пошли прочь. Когда они отошли футов на шесть, Рейвен что есть силы швырнул мясо, попав Ку-току прямо в затылок.

Почувствовав удар, таан обернулся. Он заметил валявшийся на земле кусок мяса, потом увидел Рейвена, стоявшего со стиснутыми кулаками и гневным огнем в глазах.

— Иди сюда, вонючая тварь, — угрожающе произнес Рейвен. — Сразись со мной.

Ку-ток наклонился и поднял мясо. Он помахал куском, а потом медленно съел его на глазах у Рейвена. Он жевал мясо с явным наслаждением. Потом таан повернулся и догнал предводительницу. Ни в этот вечер, ни назавтра есть Рейвену не дали.

— Представляешь, я швырнул ему мясо в затылок, причем на глазах у вашей предводительницы, — рассказывал Рейвен, когда Ку-ток наконец прислал к нему Дур-зор с пищей. — У нас, тревинисов, у орков, даже у изнеженных виннингэльцев такое считается смертельным оскорблением. Он должен был бы немедленно биться со мной.

— Если бы мясом в него бросил кто-нибудь из таанов, тогда бы это было смертельным оскорблением, — ответила Дур-зор, сочувственно улыбаясь его наивности. — А ты, Рейвен, раб. Ты для него — червяк. Ты его ничем не оскорбишь.

У Рейвена внутри все оборвалось, и он тяжело привалился к столбу. Он вспомнил, как часто целые дни проводил в засаде, подстерегая добычу, как терпеливо ждал, когда лось подойдет на расстояние верного выстрела или дикий кабан попадется в расставленные силки. Сейчас такой добычей оказался он сам. Рейвен постоянно твердил себе об этом. Терпение, только терпение. Выждать и правильно выбрать время, сколько бы времени у него ни оставалось.

— Расскажи мне о вашей предводительнице, — попросил он Дур-зор.

— Ее имя Даг-рук, — начала девушка. — Она — доблестный воин и храбро сражалась во многих битвах, взяв в плен множество рабов. Наш бог сам дал ей шлем, который ты видел. Сейчас ее звание — старший охотник, но многие считают, что в следующий день бога ее сделают низамом — командиром боевого отряда.

— А кто ее муж? — спросил Рейвен, предполагая, что ее мужем является Ку-ток. Тогда надо будет подумать, как это отразится на его замыслах мести.

Дур-зор покачала головой.

— Нет, Даг-рук не хочет отягощать себя рождением детей, поэтому она никому не позволяет ложиться с собой. Правда, говорят, что она близка с одним из боевых шаманов.

Рейвен успел узнать, что шаманы этого народа искусно владеют магией Пустоты. Мрачные и таинственные, они наводили неподдельный страх на таанов. Во всяком случае, Рейвену так показалось, ибо стоило шаману появиться в лагере, как все тааны, включая и воинов, стремились всячески угодить ему и не сводили с него глаз.

Рейвен не сразу научился отличать шаманов по внешнему виду. Впервые увидев шамана, он даже принял его за раба. Доспехов на этом таане не было. Одеяние состояло из кусков ткани, покрывавших грудь, бедра и верхнюю часть ног. Оружия у шамана тоже не было, а рубцы на руках и голове Рейвен мог пересчитать по пальцам. Однако его удивило, когда он увидел, с каким почтением относятся к этому таану соплеменники. Дур-зор рассказала ему, что это сам Рылт — шаман боевого отряда.

— У него есть особые рубцы, — говорила Дур-зор, стремясь убедить Рейвена. — Под кожей у него скрыто множество магических камней. У него больше рубцов и больше камней, чем почти у любого таана из боевого отряда. Просто Рылт не показывает их, а нарочно прячет под одеждой. Когда он идет в бой, враги думают, что он вообще не воин, и это стоит им жизни. У Рылта огромная магическая сила.

Лагерь боевых отрядов таанов находился за пределами завоеванного Дункара. А в самом городе подручные бога таанов установили свое господство над оставшимися в живых дункарганцами, прибрали к рукам все запасы провизии и начали готовиться к завоеванию других земель. Обо всем этом Рейвен узнал от Дур-зор.

Один раз в день, ближе к вечеру, когда девушка приносила Рейвену пищу и воду, ей позволялось задержаться и поговорить с ним. Рейвен понимал, что Дур-зор делает это по приказу Ку-тока; его поработитель издали следил за ними. Как только Ку-ток считал, что их разговор затянулся, он громко звал Дур-зор. Девушка послушно замолкала на полуслове, вскакивала и убегала, чтобы не быть наказанной за нерасторопность.

— Почему он разрешает тебе задерживаться? — однажды спросил Рейвен, видя, как Дур-зор удобно уселась на корточки. Она всегда садилась так, чтобы он не смог до нее дотянуться. — Не думаю, чтобы Ку-ток это сделал по доброте сердца, — лукаво добавил Рейвен.

— Конечно нет, — с улыбкой ответила Дур-зор. — Куток говорит, что я для тебя — мучение. Только поэтому он присылает меня к тебе и позволяет оставаться.

— Мучение? — удивленно переспросил Рейвен. — Чем же ты меня мучаешь? Ты же ни разу и пальцем меня не тронула.

— Ку-ток думает, что тебе очень хочется лечь со мной, — усмехнувшись, объяснила Дур-зор. — Когда я нахожусь совсем близко, это тебя мучает, потому что ты хочешь меня, но не может дотянуться. Но так думает Ку-ток. Я-то знаю, что это не так, — добавила девушка. — Я знаю, ты считаешь меня уродиной, чудовищем. Но я говорю Ку-току то, что он хочет услышать.

— Я не считаю тебя чудовищем, Дур-зор, — возразил Рейвен, почувствовав себя неловко.

Впервые, когда он ее увидел, полутаанка действительно показалась ему уродливой. И хотя ее приходы были для него главным событием дня, Рейвен не мог смотреть на ее получеловеческие, полузвериные черты без внутреннего содрогания, отчего в животе у него все сжималось.

— А что касается уродины, то я и сам не ахти какой красавец.

— Я не считаю тебя уродливым, — сказала Дур-зор, глядя на него с явным одобрением. Потом она наморщила лоб. — Я только не знаю, как вам, людям, не мешает такой кусок мяса на лице, который у вас называется носом. И как вы можете им что-то унюхать? — Дур-зор удивленно пожала плечами. — Я знаю, ты думаешь про меня не так, как думал бы, будь я человеческой женщиной. Тааны считают нас извращением, люди относятся к нам как к чудовищам. Наш бог говорит, что если люди поймают нас, то обязательно убьют.

— Некоторые, возможно, и убьют, — был вынужден согласиться Рейвен. Но, тут же подумал он, если это действительно так, тогда люди ничем не лучше таанов. — А другие скажут: ты не виновата, что родилась такой. У тебя такое же право жить, как и у всех нас.

— И ты вправду так думаешь? — с любопытством спросила Дур-зор.

— Сначала я так не думал, — признался Рейвен. — Но теперь думаю.

— И у меня так, — сказала девушка. — Вначале я считала тебя чудовищем, но больше не считаю.

— А что будет с тобой дальше, Дур-зор? — спросил Рейвен.

Когда он говорил с ней, он всегда помнил о своих бедах, о собственном позоре и бесчестье.

— Однажды кто-нибудь из таанов убьет меня, — равнодушно ответила она. — Может, Ку-ток, а может — кто-то другой. — Дур-зор улыбнулась, увидев оторопелое лицо Рейвена. — Может случиться, что я недостаточно быстро подойду, когда меня позовут, или разолью воду, или буду плохо нянчиться с ребенком. Меня убьют, только и всего.

Рейвена охватила такая жалость к Дур-зор и такая ненависть к таанам, что он едва сдержался. Вот настоящее мучение: жить, зная, что рано или поздно тебя убьют.

— Такова участь всех полутаанов, — добавила девушка. — Против нее бесполезно бороться. Пока я живу, я служу моему богу, и этого мне достаточно.

— Быть может, ты найдешь себе мужа, — сказал Рейвен, пытаясь хоть как-то утешить Дур-зор, хотя, по правде говоря, ей вовсе не требовалось утешения. — У вас могут быть дети.

— У полутаанов не может быть детей, с кем бы они ни ложились — с таанами, с людьми или друг с другом, — ответила она, покачав головой. — Наш бог хотел, чтобы у нас были дети, но даже он, бог, не мог заставить полутаанок забеременеть. Я ни с кем не ложилась и не собираюсь. Ведь ложатся, чтобы получить наслаждение, а рабам наслаждения запрещены.

— Так значит, тааны… они… не используют вас для своих наслаждений? — спросил Рейвен.

Дур-зор удивленно поглядела на него.

— Тааны никогда не получили бы наслаждения, ложась с нами. Они считают нас чудовищами.

Теперь Рейвен начал кое-что понимать в представлениях таанов.

— Наших женщин тааны тоже считают чудовищами, правда? И никакого наслаждения от них не получают? Значит, тааны ложатся с нашими женщинами, чтобы подчинить их и показать свою власть над ними?

— В старом мире говорили, что, если людям дать волю, они расплодятся, как кролики, и вскоре их будет больше, чем таанов. Тааны боялись этого и следили, чтобы людей не становилось больше. Им нужны были люди как рабы, поэтому тааны их не убивали. Но они насиловали человеческих женщин, чтобы те рожали полутаанов.

— А кем бы ты хотела стать, Дур-зор, если бы могла выбирать свою судьбу? — спросил Рейвен.

— Воином, — быстро ответила девушка. — Стать воином — это единственный способ для нас добиться хоть какого-то уважения среди таанов. Рассказывают, что в одном боевом отряде полутаана даже сделали старшим охотником. Мне этого не добиться, но я думаю, что смогла бы стать хорошим воином. Я постоянно упражняюсь с кеп-кером и хорошо им владею.

— Кеп-кер? Ты говоришь о…

— У людей это называется дубинкой. Но кеп-кер отличается от дубинки. У него на одном конце деревянный шар, а на другом — каменный. Воин держит кеп-кер за деревянный шар и делает вот так.

Дур-зор показала боевые движения с такой ловкостью, словно у нее в руках действительно был кеп-кер.

Рейвен видел у таанов это оружие. Тогда он подумал, что они держат кеп-кер не так, как показывала Дур-зор, а ухватившись обеими руками посередине. Другой способ применения кеп-кера его удивил, но Рейвен решил запомнить это на будущее — вдруг пригодится.

— Тебя научили владеть оружием?

— А как же иначе? — изумилась Дур-зор. — Когда тааны уходят на битву, в лагере остаются надсмотрщики и полутааны. Мы должны уметь защитить детей, если вдруг враг нападет на лагерь.

Сама того не подозревая, Дур-зор сообщила Рейвену важные сведения. Надсмотрщиками называли таанов, которые не являлись ни воинами, ни шаманами. В число надсмотрщиков входили тааны обоего пола. На них лежала обязанность заботиться о нуждах воинов. Они готовили пищу, поддерживали чистоту в лагере и следили за детьми.

Надсмотрщики относились к воинам с подчеркнутым почтением, но и воины вели себя с ними уважительно, совсем не так, как с рабами и полутаанами. Однако Рейвен ни разу не видел надсмотрщиков с оружием в руках. Это надо будет запомнить.

Он хотел еще порасспросить Дур-зор, когда Ку-ток, решив, что сегодня она достаточно помучила пленника, позвал ее назад. Дур-зор послушно вскочила на ноги, но прежде, чем убежать, быстро шепнула:

— Завтра у нас день бога.

Рейвен тоже вскочил и бросился за ней, пытаясь задержать Дур-зор и разузнать еще что-нибудь. Цепь быстро остановила его бег. Рейвен с тоской следил глазами за убегавшей Дур-зор, чем доставил немалое удовольствие Ку-току. Тот широко ухмыльнулся и стал тыкать пальцем в сторону Рейвена, что-то объясняя своим соплеменникам. По причине благодушия Ку-ток даже не ударил Дур-зор, а просто пнул ее ногой, когда она встала перед ним на колени, и отпустил прочь.

Рейвен рухнул на землю возле столба. Он еще раз попробовал испытать цепи на прочность. Это бесплодное занятие никак не уменьшило его подавленность.

Завтра — день бога.

Как рассказывала Дур-зор, его вместе с другими рабами потащат из лагеря в какое-то другое место. Если это произойдет, он лишится возможности отомстить Ку-току. Он так и умрет рабом, не смыв с себя позора. Он никогда не поскачет на небесных конях с погибшими героями своего племени, никогда не бросится вместе с ними в небесный бой, подобный тому, что происходил за душу умирающего рыцаря. Соратники навсегда отвернутся от него.

Рейвен пытался хоть что-то придумать, но в конце концов бросил эту затею. Он ничего не знал о том, как будет происходить это празднество и что вообще включает в себя «день бога». Действительно ли он увидит новоявленного бога таанов? Этого Рейвен не знал. Он заснул возле столба, полный решимости проснуться завтра пораньше и посмотреть, как будут разворачиваться события. Если появится пусть даже ничтожная возможность, он ею обязательно воспользуется.

* * *

Весь лагерь таанов спозаранку пришел в движение. Празднование дня бога, как и участие в сражениях, было одним из главных событий в жизни таанов. Воины выходили из шатров, украшенные бусами, птичьими перьями, скальпами и черепами. Они нацепили на себя все части доспехов, начищенные до зеркального блеска. Те же, кто еще не успел снискать боевую славу, надели доспехи из костей, прикрепленных к кускам кожи. Некоторые предпочли вместо доспехов оставаться лишь в набедренных повязках, выставляя напоказ ритуальные рубцы и сверкая разноцветными камнями.

Воины обоих полов собирались кучками, и по их громким голосам и резким жестам Рейвен догадался, что они рассказывают о былых сражениях. Надсмотрщики, дети, полутааны и человеческие рабы вычистили все пространство внутри лагеря. Вениками из веток они вымели все камешки, прутики, обглоданные кости и прочий сор.

Шаман Рылт появился в длинном черном одеянии, набросив на плечи пятнистую шкуру леопарда. Вместе с ним шли два молодых таана, повторявших каждое его движение и жест. Рылт подошел к воинам, которые немедленно расступились, пропуская его внутрь своего круга. Ученики (если молодых таанов можно было так назвать) опустились на корточки неподалеку от круга воинов и внимательно следили за своим учителем.

Приведя в порядок лагерь, надсмотрщики занялись приготовлением пищи. За последние дни тааны убили нескольких диких кабанов. Теперь их туши жарились в специальной яме. Как объяснила Дур-зор, кабанье мясо считалось сильной пищей, пригодной для трапезы в день бога.

Запах жареного мяса дразнил и мучил Рейвена. Его кормили один раз в день, после заката. Разумеется, он и не мечтал отведать кабаньего мяса. Оно предназначалось для воинов; остатки, если они будут, пойдут надсмотрщикам и детям. Рабам и полутаанам полагалась слабая пища — мясо кроликов, белок и оленей. Рейвен внимательно наблюдал за происходящим в лагере, надеясь увидеть Дур-зор и привлечь ее внимание.

Обычно, когда Дур-зор занималась своими повседневными делами, она не поворачивала головы в его сторону. Вряд ли она вспомнит о нем в такой день. Но, к немалому удивлению Рейвена, утром девушка не только взглянула на него, а даже подошла к нему. Рейвен искренне обрадовался.

— Меня послал Ку-ток, — сказала она, ставя на землю миску с пищей. — Он хочет, чтобы ты был сыт и выглядел сильным, когда избранник бога придет осматривать рабов, захваченных в плен.

— Дур-зор, погоди немного, — умоляюще произнес Рейвен. — Расскажи мне, как будет происходить празднество.

Дур-зор озабоченно поглядела в сторону Ку-тока.

— У меня еще много дел, — начала она.

— Если ты не останешься, я не буду есть, — пригрозил Рейвен, отпихивая миску с дымящимся мясом.

Рейвену не хотелось навлекать беду на Дур-зор. Он знал: если он не станет есть, ее обязательно накажут. Если она задержится возле него больше положенного, ее тоже накажут. Но у него не было выхода, и он поступал так из отчаяния.

— Ладно, — согласилась Дур-зор, опускаясь на корточки. — Утром мы прибрали весь лагерь и подготовились к появлению бога или его избранника, если дела не позволят богу появиться самому. Когда солнце поднимется высоко, начнутся кда-кылки .

— А что из себя представляют эти… — Рейвен никак не мог с первого раза выговорить зубодробительное таанское слово.

— Это состязания между воинами. Давным-давно, на родине таанов низамами становились самые сильные воины. Чтобы выбрать сильнейшего, воины сходились и сражались за честь стать вождем племени. Битва продолжалась до смерти одного из бойцов. Если проигравший не погибал, его изгоняли из племени, а это означало почти верную смерть. Наш бог прекратил такие состязания, сказав, что много сильных воинов гибнет понапрасну. И тогда наградой за победу в кда-кылках стала не власть над племенем, а трофеи, раздаваемые нашим богом: оружие, доспехи. Многие сражаются ради собственной чести. Тебе понятно?

Рейвен ответил не сразу. Он жевал медленнее обычного, раздумывая над словами Дур-зор. Наконец он спросил:

— Что будет со мной и остальными рабами?

— Сначала наш бог или его избранник приходят посмотреть кда-кылки. Наш бог очень любит эти состязания. Когда кда-кылки заканчиваются, он раздает награды. Потом он требует показать ему рабов. Тааны, захватившие рабов в плен, приводят их, и наш бог их оценивает. За тех рабов, которых он отбирает себе в услужение, он дает таанам доспехи и оружие. Всех рабов, которых он отберет, посылают в рудники или в другое место, какое нашему богу будет угодно указать. Но это касается мужчин. Человеческие рабыни, скорее всего, останутся здесь. Тебя обязательно пошлют в рудники. Нашему богу там нужны сильные рабы.

Может, ему показалось или в голосе Дур-зор действительно проскользнула грустная нотка? Неужели она сожалела, что им придется расстаться? Неужели их ежедневные разговоры что-то значили для нее и ей нравилось говорить с ним? Или же это просто входило в ее обязанности? Раньше ему думалось именно так, но, возможно, он ошибался.

Рейвен молча дожевывал последний кусок мяса. Дур-зор то и дело оборачивалась через плечо и встревоженно глядела в сторону Ку-тока. К счастью, тот был поглощен чьим-то боевым повествованием и, похоже, начисто позабыл о Дур-зор.

Пока Рейвен ел, у него созрело решение. Он пока не знал, что ему даст этот замысел, однако терять ему было нечего.

— Дур-зор, я прошу тебя передать Ку-току, что я хочу состязаться в этом… — он запнулся, выговаривая неподатливое слово, — в этом кадылке.

Ее глаза удивленно округлились.

— Ты хочешь участвовать в кда-кылке?

— Да, — подтвердил Рейвен.

— Это невозможно. — Дур-зор потянулась к пустой миске, чтобы забрать ее. — Ты же раб.

— Постой, Дур-зор! Выслушай меня!

Рейвен вцепился в миску, а девушка не осмеливалась подойти ближе, чтобы взять ее.

— Скажи Ку-току, что я хочу сражаться в состязании и этим доказать, что я — стоящий раб. Я бы хотел биться с самим Ку-током, — добавил Рейвен, но по лицу Дур-зор сразу понял, что такой чести ему не окажут. — Если я не могу биться с ним, я готов биться с любым, кого он выберет. С оружием или голыми руками.

Дур-зор слушала его и качала головой.

— Передай Ку-току: если я одержу победу, он получит богатую награду, — добавил Рейвен.

— А если ты проиграешь и тебя убьют, Ку-ток вообще ничего не получит.

— Ему придется рискнуть. Я рискую, и он тоже. Послушай, Дур-зор, разве Ку-ток не любит рисковать?

Девушка закусила губу.

— Тебе действительно этого хочется, Рейвенстрайк?

— Очень хочется, Дур-зор.

Она вздохнула, и Рейвен уже испугался, что она не согласится выполнить его просьбу, но неожиданно Дур-зор улыбнулась.

— Такого еще никогда не было на кда-кылках. Но тааны могут согласиться. Все тааны любят риск. Я передам Ку-току твои слова.

Рейвен пододвинул ей пустую миску. Дур-зор схватила ее и ушла. Приблизившись к кругу воинов, девушка опустилась на колени и стала смиренно ждать, пока кто-нибудь из них соизволит обратить на нее внимание. Наконец шаман Рылт заметил ее и что-то сказал Ку-току. Тот, явно раздосадованный необходимостью отрываться от интересного повествования, грубо поставил Дур-зор на ноги, уже готовый ударить ее по лицу.

Девушка быстро выпаливала слова и то и дело показывала в сторону Рейвенстрайка, который стоял во весь рост и пристально глядел на Ку-тока.

Тааны удивленно слушали слова Дур-зор. Несколько воинов презрительно засмеялись, но Ку-ток оставался серьезным. Рейвена не покидала надежда. Судя по виду Ку-тока, он заглотнул наживку. Возможно, он был азартным игроком, готовым ради высокой ставки рискнуть всем. Потом Ку-ток что-то сказал, и смех воинов сменился недовольными и даже сердитыми криками.

Рылт хранил молчание. Даг-рук — тоже. Ку-ток обратился прямо к ней. Она о чем-то спросила Рылта.

Хотя Рейвен и не понимал языка таанов, он вполне мог догадаться о содержании вопроса. Даг-рук спрашивала шамана, не будет ли их бог возражать. Рылт пожал плечами и покачал головой. Даг-рук взглянула на Ку-тока и слегка кивнула.

Ку-ток был необычайно доволен собой. По мрачным лицам остальных воинов Рейвен понял, что его захватчик получил какие-то преимущества. Ку-ток толкнул Дур-зор в его направлении, и все таанские воины вернулись к рассказам о битвах.

— Ку-ток согласен, — сообщила Дур-зор. — Даг-рук позволила ему это. Шаман говорит, что наш бог не будет возражать. Старший охотник сама выберет оружие и того, кто будет сражаться с тобой. Скорее всего, один из молодых воинов, — добавила Дур-зор, указав на молодых таанов, не имевших доспехов.

Молодые воины толкались неподалеку от круга рассказчиков и с нескрываемой тоской и завистью глядели на них.

— Они сочли бы за оскорбление биться с рабом, если бы не хотели заслужить расположение Ку-тока и Даг-рук.

— Когда начнется сражение? — спросил Рейвен, горя от нетерпения.

— Когда Даг-рук скажет, — ответила Дур-зор.

Ее брови сомкнулись над носом, больше похожим на свиной пятачок.

— Я знаю, к чему ты стремишься, Рейвен, — сказала Дур-зор, как-то странно произнеся начальное «р».

— И к чему же я стремлюсь, Дур-зор? — спросил Рейвен, подумав, не хочет ли она предупредить Ку-тока.

— Ты ищешь быстрой смерти, — сказала девушка и покачала головой. — Не думаю, что ты ее добьешься, что бы ты ни придумывал.

Рейвен облегченно вздохнул и улыбнулся.

— Пожелай мне удачи, Дур-зор.

— Удачи, — повторила она, передернув плечами. — Удача — она для хозяев. Для рабов и для таких, как мы, удачи не существует.

ГЛАВА 23

Когда раскаленное солнце достигло высшей точки на небе, начались кда-кылки — боевые состязания таанов.

Выполняя распоряжения Рылта, его ученики очертили большой круг, выбрав место между внутренним и внешним кольцами шатров. Рейвен впервые увидел, как тааны используют магию Пустоты. Под надзором шамана молодые тааны проводили руками по земле, и везде, где их руки касались травы, она жухла, чернела и погибала. Очертив границу круга и получив одобрительный кивок шамана, ученики начали продвигаться к центру, истребляя траву и втаптывая босыми ногами мертвые стебли в землю.

У Рейвена вся кожа покрылась мурашками — до того отвратительным было это зрелище. Может, кому-нибудь из таанов тоже не по себе от этой дьявольской магии? — подумал он. Рейвен огляделся по сторонам. Нет. Все тааны с явным удовлетворением наблюдали за подготовкой места для состязаний. Значит, они привыкли к магии Пустоты и принимали ее как нечто само собой разумеющееся. Прежде Рейвен как-то не задумывался об этом. Если расы Лерема были искусны в различных видах созидательной магии, тааны, судя по всему, достигли совершенства в магии разрушения.

Впервые за все время своего плена он задумался о судьбе других народов, населяющих континент, — ведь их вскоре ожидало вторжение армии этих дикарей, искусных воинов и не менее искусных чародеев магии смерти. Сколько сотен или тысяч жизней унесет грядущая война? Рейвен представил, как древние и славные города один за другим разделяют участь Дункара, падая к ногам таанского бога Дагнаруса. Если тааны сумели одолеть тревинисов — самых храбрых и доблестных в мире воинов, — другие народы окажутся для них легкой добычей.

Как только круг был готов, Рылт вошел в центр и начал издавать утробные, ухающие звуки. Вероятно, это было заклинание, поскольку голос его звучал то громче, то тише. Вокруг места состязаний собирались тааны. Надсмотрщики держали на руках маленьких детей. Воины стояли отдельно. Полутаанам тоже разрешили присутствовать на кда-кылках, и они расположились позади надсмотрщиков и детей. Тут же находились и рабы, выставленные в качестве трофеев. Надсмотрщики держали концы их цепей. Женщины-рабыни отрешенно взирали на происходящее; им было все равно.

Даг-рук вышла вперед, встала в центр круга и заговорила, обращаясь к тем, кому предстояло состязаться. Рейвен часто видел, как старейшины его племени точно так же выходили и объявляли правила состязания. Его вдруг захлестнула жгучая тоска по дому, тоска, грозившая ослабить волю и решимость. Подавив воспоминания, Рейвен заставил себя сосредоточиться на происходящем.

Правил было немного, поскольку Даг-рук говорила недолго. Потом она покинула круг. Рейвен напрягся, думая, что сейчас его поведут биться, однако на месте состязания появились двое таанских воинов. Каждый из них был вооружен странным мечом, имевшим два лезвия, которые расходились от рукоятки под углом.

Рейвен не понял, кто нанес удар первым, поскольку бой происходил с изрядной скоростью. Тааны, окружившие место состязания, мешали ему следить за соперниками. До него доносились лишь крики, рев и удары металла о металл. Сражение явно представляло собой захватывающее зрелище. Рейвен силился увидеть хоть что-нибудь и мысленно проклинал тех, кто мешал ему смотреть.

Он думал, что состязание будет проходить внутри круга, как это бывало у тревинисов. Однако круг с мертвой травой являлся не более чем отправной точкой, поскольку вскоре сражение вышло за его пределы. Соперники продирались сквозь толпу и сбили с ног нескольких зазевавшихся детей. Никто из взрослых не обратил на это внимания. Сами дети ничуть не испугались. Они поспешно вскочили на ноги и продолжали во все глаза следить за битвой.

Весь лагерь превратился в арену состязания. Соперники, размахивая своим устрашающим оружием, опрокидывали шатры, переворачивали котлы, а один раз оказались в опасной близости от огня, на котором жарился дикий кабан. Оба уже успели нанести и получить ранения, ибо на спинах у каждого виднелись красные пятна.

Теперь Рейвен мог наблюдать за ними без помех, что он и делал, испытывая искреннее восхищение. Его особенно впечатляло, как искусно таанские воины владеют своим оружием. Двойной меч представлял опасность не только для противника, но и для того, кто держал его в руках. Вскоре Рейвен заметил, что один из воинов начинает слабеть. Вот он поскользнулся. Потом припал на одно колено и не отпрыгнул назад с тем проворством, с каким следовало бы. Он пытался улучить момент, чтобы перевести дыхание.

Но противник не дал слабеющему воину такой возможности. Наоборот, он напирал все сильнее и вынудил соперника встать на ноги. Вскоре поединок закончился. Победитель выбил оружие из рук противника, а его самого сильным ударом в челюсть опрокинул на землю.

Побежденный лежал, моргая и глядя в небо. Казалось, он мучительно вспоминал, кто он такой и почему очутился здесь. Его противник стоял над ним с поднятым мечом на случай, если лежащий решит продолжить состязание. Однако вскоре тот указал рукой на победителя, тем самым признав свое поражение.

Толпа приветственно закричала и зашипела. Шипение исходило от тех, кто поддерживал побежденного. По знаку шамана его ученики поспешили к раненому. Тот с трудом сел и очумело мотал головой. Однако их помощь он с презрительным рычанием отверг. Победитель совершал нечто вроде круга почета, размахивая руками и издавая ухающие звуки. Побежденный, пошатываясь, встал и вернулся в толпу, ни на кого не глядя и не произнеся ни слова.

Даг-рук объявила следующую пару бойцов, и состязание возобновилось. На этот раз поединок происходил между более опытными воинами, причем равными по силе. В руках у них были кривые мечи с зазубренными лезвиями и еще какое-то странное оружие, состоявшее из двух длинных палок, скрепленных кожаными ремнями так, что они образовывали косой крест. Рейвен с неподдельным изумлением увидел, что эти палки заменяют таанам щиты. Воины держали их одной рукой, отражая удары противника и пытаясь зацепить перекрестьем его меч.

Восхищение Рейвена состязающимися воинами еще более возросло. Охваченный возбуждением, он забылся и в какой-то момент громко крикнул: «Отличный удар!» Несколько таанов услышали крик и обернулись в его сторону. Кто-то из рабынь метнул в него взгляд, полный откровенной ненависти и презрения. Рейвен понимал, что должен бы стыдиться своего поведения, однако умелый удар оставался умелым ударом вне зависимости от того, в чьих руках находился меч.

Складывалось ощущение, что поединок может продолжаться до самого вечера, поскольку воины сражались с одинаковым успехом, нанося друг другу удары и проливая кровь. Никто не выказывал признаков слабости. Наконец Даг-рук подошла к воинам и остановила поединок. Она назвала победителя. Рейвен согласился с ее решением, однако второй воин не пожелал признать себя проигравшим. Только теперь Рейвен увидел, что это женщина. Она топнула ногой, швырнула на землю меч и щит и поддела другой ногой комок земли, швырнув его в направлении старшего охотника.

Собравшиеся разом замерли. Даг-рук сурово поглядела на побежденную, потом нарочито медленно подошла к победителю, отдавшему ей свой меч и щит. Даг-рук встала напротив упрямой таанки. Та решила было принять вызов, но затем ее гнев остыл и здравый смысл возобладал над чувствами. Она быстро взглянула из-под полуопущенных век на Даг-рук, затем подняла руку и указала на победителя, хотя и не взглянула на него. Повернувшись, проигравшая таанка побрела к своему шатру и скрылась внутри.

Даг-рук переглянулась с Рылтом. Лица многих воинов были сердитыми, кое-кто из надсмотрщиков презрительно шипел. Рейвен подумал, что упрямая таанка проиграла не только состязание. Она лишилась уважения соплеменников.

Рейвен вновь