Book: Рассказы



Из истории будущего

Вне всяких сомнений

"УЧЕНЫЙ РАСКРЫВАЕТ ТАЙНУ КАМЕННЫХ СТАТУЙ ОСТРОВА ПАСХИ!" Профессор Дж Хоуард Эрленмейер, доктор философии, член Королевского общества, руководитель экспедиции на остров Пасхи под эгидой Археологического общества утверждает: "Теперь не осталось уже никаких сомнений в назначении гигантских монолитных статуй, открытых на острове Пасхи. Учитывая ведущую роль религиозных культов во всех первобытных культурах и сравнивая указанные статуи с культовыми атрибутами, которыми полинезийские племена пользуются и по сей день, неизбежно приходишь к выводу о глубочайшем религиозном смысле указанных статуй. Вне всяких сомнений их грандиозные размеры, присущее им гротескное преувеличение черт лица и словно бы случайное, а на деле строго определенное размещение неопровержимо доказывают, что создавались они для поклонения, как воплощение..."

На исходе дня жаркое солнце заливало слепящими лучами бело-зеленый город Мурию, раззолачивая лабиринт кривых улиц - концентрированных кругов, рассеченных радиальными проспектами. Башни Хранителей, вздымающиеся над сочной зеленью холмов, сверкали, как отполированная слоновая кость. Шум торговых родов под высоким куполом затих: купцы отдыхали в прохладной тени сочной пышной листвы, попивали освежающую окреду и поглядывали на величественные крутоносые корабли, покачивающиеся на якорях в гавани зелено-алые корабли из Хиндоса, из Китая, из дальних колоний Атлантиды.

На всем обширном континенте Му не было города прекраснее и богаче Мурии, столицы провинции Лак.

Но ласковый блеск солнца, моря и неба не рассеивал странного напряжения, пронизывавшего воздух, словно он был скручен в тугую спираль, готовую вот-вот развернуться... словно малейшая искра могла вызвать космический взрыв.

По городу свистящим шепотком разносилось имя. Оно повторялось везде - с отвращением и страхом или с надеждой, в зависимости от того, кто его произносил. И всегда в нем крылась сила громового удара.

Талус!

Талус, кумир простых людей, Талус, чьи призывные слова дарили надежду миллионам его сограждан. Талус - кандидат в губернаторы провинции Ла.

В сердце трущоб неподалеку от вонючей набережной ютилась редакция "Возрождения Му", газеты, которую выпускала организация, поддерживающая кандидатуру Талуса. Там царила такая же тишина, как всюду в Мурии, но это было затишье урагана, истощившего свою силу. На полу валялись клочки пергамента, опрокинутые табуреты, пустые фляги из-под пива. У большого круглого, видавшего виды стола сидели три молодых человека в позах, говорящих о глубоком унынии. Один с горькой усмешкой смотрел на огромный плакат, занимавший почти всю стену. На нем был изображен облаченный в зеленую тогу высокий величественный мужчина с курчавой седеющей бородой. Правую руку он поднимал благословляющим жестом. Поверху под ало-лиловыми скрещенными знаменами Мурии вилась надпись:

"ТАЛУСА В ГУБЕРНАТОРЫ!"

Глядевший на плакат тяжело вздохнул, сам того не заметив. Другой, чертивший по листу пергамента затупившимся стилосом, поднял голову и спросил:

- Что тебя грызет, Робар?

Тот ткнул пальцем в плакат.

- Просто я смотрел на нашу великую надежду! До чего красив! Объясни, Дольф, как может человек столь благородного облика быть таким безнадежным тупицей?

- Только боги знают! А я понятия не имею.

- Ребята, вы несправедливы! - вмешался третий. - Старикан вовсе не туп, а просто не от мира сего. Вы же не будете отрицать, что его План полон конструктивной государственной мудрости, какой наш век еще не знал.

Робар перевел на него усталый взгляд.

- Кто спорит! И губернатор бы из него вышел отличный. Я ведь не отрицаю. Не верь я в осуществимость Плана, разве я торчал бы здесь, не зная отдыха ни днем, ни ночью? Надрывал бы сердце из-за проклятущей предвыборной кампании? Конечно, он благороден. Иной раз до того, что блевать хочется. Я о другом: вам когда-нибудь доводилось работать на кандидата, который бы так по-ослиному упирался, чуть речь заходит о том, как завоевать голоса и победить на выборах?

- Ну-у... Нет, конечно.

- Меня, Клевум, доводит то, что он мог бы добиться избрания без всякого труда. У него же есть все! Предвыборная платформа, способная увлечь массы, безупречное прошлое, замечательный ораторский талант и внешность для кандидата ну просто идеальная! В сравнении с Нетопырьухим он прирожденный губернатор. Алле-оп! И готово! Однако, как пить дать, переизбран будет Нетопырьухий.

- Боюсь, ты прав, - грустно согласился Клевум. - Нас обойдут, как стоячих. Одно время мне казалось, у нас есть шансы, на теперь... Вы видели, что утром тиснула о нем "Вся царская рать"?

- Этот помойный листок! Так что же?

- Вдобавок к гнусным намекам на атлантидское золото они обвинили его в намерении уничтожить мурийские семейные очаги и покуситься на неприкосновенность мурийских женщин. И призвали всех стопроцентных мурийцев отправить это коварное чудовище туда, откуда оно явилось. Дурно пахнущие поклепы! Но чернь глотает и облизывается.

- Еще бы! Я же про это и говорил. Губернаторская шайка без передышки швыряет грязь горстями, но стоит нам швырнуть хоть комочек в губернатора Вортуса, как Талус закатывает истерику. В его представлении забористая превыборная статья - это увлекательные статистические изыскания для сравнительного анализа сельскохозяйственных налогов в разных провинциях Му... Дольф, что ты рисуешь?

- А вот! - И он показал ядовитую карикатуру на губернатора Вортуса с его длинной физиономией, узкими губами и лысым лбом под высокой алой губернаторской шапкой. Гигантские оттопыривающиеся уши придавали зловещему лицу сходство с развернувшим крылья стервятником. Простая подпись под карикатурой призывала:

"НЕТОПЫРЬУХОГО В ГУБЕРНАТОРЫ!"

- Вот-вот! - вскричал Робар. - Именно то, что там требуется. Юмор! Если бы мы могли поместить эту карикатуру на первой странице "Возрождения Му" и подсунуть по номеру под дверь каждого избирателя в провинции, это сразу же все изменило бы. Один взгляд на эту рожу - они обхохотались бы и кинулись голосовать за нашего Талуса! - Он отодвинул набросок на расстояние вытянутой руки и разглядывал его, сосредоточенно сдвинув брови. Потом посмотрел на своих друзей. - Слушайте, олухи, а почему бы и нет? Хоть последний номер приперчим. Ну, как? Идет?

Клевум сказал с тревогой:

- Ну... не знаю. Откуда ты возьмешь деньги? И даже если Орик раскошелится, как мы сумеем распространить такой тираж? А в случае удачи неизвестно, чем это обернется для нас - у противника хватит денег и времени для ответного удара.

Робар скривил губы.

- Вот чем вознаграждаются идеи в этой кампании - возражения, возражения и снова возражения!

- Погоди, Робар, - вмешался Дольф. - У Клевума есть основания брыкаться, но в главном ты нрав. Главное - чтобы Простой Избиратель от души посмеялся над Вортусом, верно? Так почему бы не отпечатать листовки с моей карикатурой и не раздавать их перед участками в день. выборов?

Робар побарабанил пальцами по столу и вынес приговор:

- Хм-м... нет! Ничего не выйдет. Держиморды Вортуса насажают синяков нашим активистам и отберут листовки.

- Ну а если перерисовать Нетопырьухого на полотнища и развесить их возле избирательных участков так, чтобы голосующие их обязательно увидели?

- Та же беда. Держиморды посрывают их еще до открытия участков.

- Знаете, ребята, - вмешался Клевум. - Нам требуется что-то большое, видное отовсюду, притом прочное и массивное, с чем губернаторским прихвостням не справиться. Каменные истуканы в два этажа высотой были бы в самый раз.

Робар искривил губы еще сильнее.

- Клевум, если ничего умнее ты придумать не можешь, так хоть помолчал бы! Да, истуканы - прекрасная идея, будь у нас в распоряжении сорок лет и десять миллионов золотых.

- Робар, подумать только, - съязвил Дольф со злоехидной усмешкой, - отдай тебя твоя матушка в жрецы, ты мог бы насгущать столько истуканов, сколько пожелал бы, без тревог, хлопот и расходов.

- Верно, умник. Но тогда бы я не занимался политикой... Погодите!

- А?

- Сгущение! А что, если мы сгустим столько истуканов Нетопырьухого...

- Каким это образом?

- Знаете Кондора?

- Траченого молью петуха, который опивается в "Пляшущем ките"?

- Ага. Бьюсь об заклад, он их налепит столько, сколько нам надо.

- Из него же песок сыплется! И к тому же он не инициирован. Так, дешевый колдунишка. Читать по ладони в харчевнях да составлять гороскопы - вот и все, на что он способен. Даже любовное зелье жарить толком не умеет. Я как-то на собственном опыте убедился!

- Не воображай, будто ты его хорошо знаешь! Однажды вечером он нализался и поведал мне историю своей жизни. Прежде он был жрецом в Египте!

- И почему же он там не остался?

- В том-то и соль! Он не ладил с Верховным жрецом и как-то ночью напился, да и сгустил статую Верховного жреца в таком месте, где она всем бросалась в глаза, и такую большую, что видна она была издалека. Вот только голову Верховного жреца он насадил на туловище зверя.

- О-го-го!

- Ну и утром, когда он протрезвел и вспомнил, что натворил, то сразу ударился в бега. Устроился в Красном море на грузовое судно, да и приплыл сюда.

Во время этого разговора лицо Клевума вытягивалось все больше и больше. Наконец он не выдержал.

- Вы, два идиота, даже не вспомнили, как карают за противозаконное использование жреческих тайн!

- Заткнись, Клевум! Если Талус победит, он все уладит. А если мы проиграем выборы... так на всем Му для нас не найдется безопасного убежища, устроим мы эту штуку или нет.

Убедить Орика оказалось очень непросто. Как политик, он был сама любезность, но как организатор предвыборной кампании Талуса и, следовательно, шеф Робара, Дольфа и Клевума он, в чем юноши не замедлили убедиться, оказался крайне осторожным, хотя и сохранял приятельский тон.

- Хм-м... да... право не знаю, - сказал он. - Боюсь, Талусу это не понравится.

- А зачем ему знать заранее?

- Ну, мальчики... право же! Э... не хотите же вы, чтобы я скрыл от него...

- Орик, но ты же прекрасно понимаешь, что мы наверняка проиграем, если не примем какие-то меры, и побыстрее.

- Робар, откуда такой пессимизм? - Выпуклые глаза Орика излучали фальшивую уверенность в будущем.

- А соломенное голосование? Не слишком-то много оно обещает! В сельских местностях мы проигрываем один к двум!

- Ну-у... Может быть, ты и прав, мой мальчик. - Орик дружески положил ладонь на плечо юноши. - Хорошо, предположим, что мы и правда проиграем выборы. Му же не один день строился. И я хочу, чтобы вы знали, как высоко мы ценим ваше самоотверженное усердие, независимо от исхода. Талус его не забудет, как и... э... я... Благодаря вам и таким, как вы, мы, старшее поколение, можем не опасаться за судьбу Му!

- Нам не нужно, чтобы нас высоко ценили, нам нужно победить на выборах!

- Безусловно, безусловно! Мы все этого хотим, и я в первую очередь. Э... в какую сумму обойдется эта ваша задумка?

- Сгущение обойдется недорого. Предложим Кондору единовременный гонорар и пообещаем какую-нибудь должность после победы. Основные расходы придутся на вино для него. Другое дело переброска истуканов на избирательные участки. Мы планируем простую коммерческую переброску.

- Она... э... обойдется дорого.

- Дольф заходил в храм справиться о цене.

- Боги! Неужели вы открыли жрецам свой план?

- Нет, почтеннейший. Он просто уточнил тоннаж и расстояние.

- И сколько он запросил?

Робар ответил, и на лице Орика появилось такое выражение, будто у него на глазах волки пожирали его первенца.

- Ни в коем случае! - отрезал он. - Даже и не заикайтесь!

Но Робар не отступил.

- Дороговато, конечно, но куда дешевле избирательной кампании, которая не принесет результата. Кроме того... Да, я знаю, что официально жрецы стоят вне политики, однако с твоими связями уж наверное удастся найти такого, кто займется этим частным образом за плату поменьше или даже в кредит. Ему это ничем не грозит, а если наш план осуществится, то победа обязательно будет нашей. Это твердо.

Орик сказал - и впервые в его голосе прозвучал искренний интерес:

- М-м-м, да. Пожалуй, ты прав. - Он тщательно соединил кончики пальцев. Беритесь за дело, мальчики. Обеспечьте изготовление истуканов. А организацией переброски займусь я. - И с озабоченным видом он направился к двери.

- Минуточку! - возопил Робар. - А деньги, чтобы подмаслить старика Кондора? Орик остановился.

- А, да-да. Как я рассеян! - Он вытащил три серебряные монеты и протянул их Робару. - Наличными и без расписки, э? - Он подмигнул.

- Да, кстати, почтеннейший! - вставил Клевум. - Как насчет моего жалованья? А то квартирная хозяйка мне проходу не дает.

Орик изумился.

- Как? Я тебе еще не заплатил? - Он пошарил в складках тоги. - Ты очень деликатен. Такое терпение и патриотизм! Но ты же понимаешь, у меня столько разных забот, а спонсоры далеко не все исполняют свои обещания в ими же назначенные сроки! - Он протянул Клевуму одну-единственную монету. Напомни мне в первый же день следующей недели, мой мальчик. Не допусти, чтобы я снова забыл.

И он торопливо удалился.

Дружная троица пробиралась по узким улочкам, запруженным лотошниками, моряками, ребятишками и домашними животными, ловко избегая всякого мусора и помоев из ведер, которые бесцеремонно опоражнивали прямо с балконов. Харчевня "Пляшущий кит" дала о себе знать густым благоуханием квартала за два. Кондор, как обычно, привалился к стойке в уповании, что пьющие вокруг мореходы угостят и его.

Когда юноши пригласили его выпить с ними, он согласился со всей поспешностью. Робар выждал, пока пара кружек пива не привела старика в благодушное настроение, и только тогда заговорил о деле. В ответ на прямой вопрос Кондор выпрямился с пьяней гордостью.

- Умею ли я сгущать подобия? Сын мой, ты видишь перед собой того, кто сотворил Сфинкса! - Он элегантно икнул в кулак.

- Но сумеешь ли ты сделать это здесь и теперь? - гнул свое Робар. Разумеется, за гонорар, - прибавил он.

Кондор опасливо огляделся.

- Осторожнее, сын мой. Нас могут подслушать... Тебе требуется первичное сгущение или простое кодирование?

- А какая разница?

Кондор со вздохом возвел глаза к потолку и вопросил:

- И чему только учат в нынешних школах? Первичное сгущение требует большей затраты сил, ибо приходится тревожить самую сердцевину эфира. А копирование сводится к простой перегруппировке атомов в заданные конфигурации. Для каменной статуи сгодится простой булыжник.

- Значит, копирование! А нужно нам...

- Для первого завода хватит. Останови грузчиков! - Кондор отвернулся и подслеповато уставился в ветхий пергамент, шаря налитыми кровью главами по выцветшим иероглифам.

Они собрались в заброшенном карьере за дальним полем дядюшки Дольфа, который получили в полное свое распоряжение без всяких хлопот: ведь, как рассудительно указал Робар, раз почтенный старец не знает, что на его земле творится беззаконие, какие у него могут быть возражения?

Их компания пополнилась шестью краснокожими грузчиками из Земли Инков неутомимыми внлачами, обладавшими, помимо всего, одним важнейшим достоинством; они ни слова не говорили но-муйски. Они загрузили серой галькой бункер необычной конструкции - без выпускного отверстия, а теперь невозмутимо ждали дальнейших распоряжений. Кондор засунул свиток в складки видавшей виды туники и извлек из того же тайничка серебряную трубочку.

- Твоя конфигурация, сын мой?

Дольф протянул ему восковую модельку, вылепленную по карикатуре на Нетопырьухого. Кондор поставил слепок перед собой и уставился на него в серебряную трубочку. То, что он увидел, как будто его удовлетворило. Во всяком случае он монотонно забубнил себе под нос, покачивая в такт лысой головой.

Примерно в пятидесяти шагах от них на каменном пьедестале начал возникать образ, вначале словно клуб дыма, но затем сгустился, пошел рябью, уплотнился и затвердел. Кондор оборвал бормотание и обозрел плод своих усилий. Высотой в три человеческих роста перед ними красовался истукан Нетопырьухого весь насквозь из бесхитростного обычного камня.

- Клевум, сын мой, - сказал Кондор, - передай-ка мне кувшин.

В бункере не осталось ни камешка.

За два дня до выборов их посетил Орик. Робар растерялся: Орик не только привел с собой какого-то незнакомца, но и походил с ним между рядами массивных истуканов. А потом, когда их шеф попрощался с ними, он отвел его в сторону и зашептал:

- Что это за тип?

- Вполне надежный, - заверил Орик с обезоруживающей улыбкой. - Один из наших... мой друг.

- Но доверять ему можно? Я, по-моему, ни разу его не видел. За все время кампании.

- О, безусловно! И кстати, ребятки, вас надо поздравить с тем, что вы тут натворили! Ну, мне пора. Я еще загляну к вам...



- Минутку, Орик! Переброска у тебя на мази?

- О да! Да-да. А как же? Они все будут доставлены на избирательные участки заблаговременно. Каждый истукан.

- А когда?

- Робар, почему бы тебе не оставить все эти мелочи мне?

- Ну-у... ты бесспорно босс, но, по-моему, нам следует знать, когда готовиться к переброске.

- Что же, раз тебя это так заботит, то, скажем, в полночь перед выборами.

- Отлично. У нас все будет готово.

Накануне выборов Робар с облегчением ждал полуночи.

Кондор потрудился на славу. Гротескные истуканы стояли длинными рядами - по паре для каждого избирательного участка в провинции Лак, и Кондор усердно возобновлял знакомство с винным кувшином. Ведь непрерывнре напряжение, которого потребовала эта работа, почти совсем вернуло его на стезю трезвости.

Робар созерцал истуканы с глубоким удовлетворением.

- Жаль, мы не увидим, какую рожу скорчит губернатор, когда взглянет на наши статуэтки! С первого взгляда ясно, чьи это бюсты. Дольф, ты гений. Ничего кошмарнее я в жизни не видел.

- Лестная похвала, друг мой, - отозвался Дольф. - Но куда запропастился этот жрец? Я успокоюсь, только когда увижу, как наши куколки разлетаются по избирательным участкам.

- Не волнуйся зря. Орик меня твердо заверил, что жрец придет заблаговременно. И переброска - дело секундное. Едва он приступит к делу, как даже истуканы, предназначенные для глухомани и северного полуострова, окажутся на месте через минуту-другую.

Однако проходили часы, и становилось все очевиднее, что произошла какая-то накладка. Робар в тринадцатый раз вернулся с ведущей в город дороги и сообщил, что на ней по-прежнему не видно ни души.

- Что же делать? - спросил Клевум.

- Не знаю. Ясно одно: случилось что-то непредвиденное.

- Так чего мы ждем? Пошли в храм, попробуем его найти.

- Какой смысл? Мы же не знаем, с кем договорился Орик. Пошли к нему.

Они оставили Кондора сторожить истуканы, а сами помчались в город. Орика они перехватили в тот момент, когда он выходил из штаб-квартиры. С ним был незнакомец, которому два дня назад он показывал истуканы. Появление юношей, казалось, удивило Орика.

- Привет, ребятки! Кончили так рано?

- Он не пришел! - пропыхтел Робар.

- Не пришел? Только подумать! А вы уверены?

- Конечно! Мы же там были все время.

- Как зовут жреца, с которым ты договорился? - спросил Дольф. - Мы сбегаем в храм и найдем его.

- Как его зовут? Нет, нет, вам не следует идти туда. Вы можете все осложнить. Я пойду сам.

- И мы с тобой!

- Это лишнее! - раздраженно отрезал Орик. - Вернитесь в карьер и проверьте, все ли готово.

- Великие боги! Орик, все проверено и перепроверено десятки раз! Пусть хоть Клевум пойдет с тобой, чтобы показать жрецу дорогу.

- Об этом я позабочусь сам! А теперь идите, идите! Юноши неохотно подчинились. Возвращались они в угрюмом молчании, которое у самого карьера прервал Клевум.

- Знаете, ребята...

- Да не тяни ты!

- Тип, который был с Ориком. Он ведь тот самый, что приходил с ним в карьер, так?

- Ну и что?

- Я все старался вспомнить, почему он показался мне знакомым. И сейчас сообразил: недели две назад я видел, как он выходил из губернаторской штаб-квартиры.

Все трое онемели.

Потом Робар сказал ошеломленно:

- Преданы! Все ясно. Орик продался и предал нас.

- Так что же нам делать?

- А что мы можем?

- Хоть убейте - не знаю.

- Погодите, ребята, - умоляюще произнес Клевум. - Кондор же был жрецом. Может, он способен наладить переброску?

- Верно! Надо попытаться. Бежим!

Но Кондор валялся на земле в пьяном забытьи. Они трясли его, лили ему на голову воду, подняли и принялись водить взад и вперед. Наконец он протрезвел настолько, что уже мог отвечать на вопросы. Задавал их Робар.

- Слушай, папаша, это очень важно. Ты можешь устроить переброску?

- Кто? Я? Само собой. А то как же мы воздвигли бы пирамиды?

- Да ну их, пирамиды. Вот сейчас ты сумеешь перебросить эти изваяния?

Кондор уставился на него воспаленными глазами.

- Сын мой, великие законы магии едины для всего времени и всего пространства. Что было сделано в Египте в Золотом веке, может быть сделан в Му сегодня ночью.

Дольф не сдержался.

- Боги! Что же ты, папаша, раньше молчал?

Ответ был исполнен достоинства и логики:

- А вы меня спрашивали?

За работу Кондор взялся тут же, но с такой медлительностью, что юноши чуть не визжали от нетерпения. Сначала он начертил на земле широкий круг.

- Дом тьмы! - возвестил он торжественно и добавил полумесяц Астарты.

Затем начертил второй большой круг, сопредельный с первым.

- А это дом света, - объяснил он и добавил символ солнечного бога.

В первом ряду первый слева истукан покачнулся на пьедестале, затем взмыл в воздух и молниеносно исчез за горизонтом на востоке.

Юноши дружно испустили радостный вопль, а по лицу Робара заструились слезы.

Взмыл второй истукан и уже устремился вперед, как вдруг Кондор икнул. Изваяние рухнуло на пьедестал и раскололось пополам. Старик оглянулся на своих нанимателей.

- Извиняюсь, с другими буду поосторожнее, - пробурчал он.

И он правда попытался, но алкоголь в крови брал свое. Кондора пошатывало, и он целился куда попало. Каменные фигуры летели во все стороны, но недалеко. Группа из шести с оглушительным плеском рухнула в гавань. Три четверти еще ждали своей очереди, когда Кондор вяло опустился на колени, опрокинулся и замер.

Дольф кинулся к нему и начал трясти. Но без малейшего толку. Он оттянул веко старика и вгляделся в зрачок.

- Бесполезно! Его и через пять часов в себя не привести, - вздохнул он. Робар тоскливо смотрел на истуканы и их обломки. "Стоят, - думал он, - а что проку? Их же никто никогда не увидит - наглядная агитация, пропавшая втуне... Самая замечательная из моих идей!"

Тягостную тишину нарушил Клевум:

- Порой, - простонал он, - я начинаю думать, что Му только хорошее землятресение исправит!

"...их верховного божества. Хотя археология и не, свободна от ошибок, в данном случае, вне всяких сомнений, ошибка невозможна. Статуи эти носят сугубо религиозный характер. Такая неопровержимая предпосылка позволяет вдумчивому ученому с высокой достоверностью проанализировать их назначение..."

...а еще мы выгуливаем собак

- "Неограниченные услуги". Мисс Кормет слушает. - Произнесла она, глядя на экран. В голосе чувствовалось теплое дружеское участие и одновременно безликая эффективность - как раз в необходимой пропорции. Экран несколько раз мигнул, а затем там возникло стереоизображение - толстая, раздражительная, разодетая в пух и прах женщина аристократической наружности, которой явно не помешали бы физические упражнения.

- О, моя дорогая, - простонало изображение. - Я просто не знаю, сумеете ли вы мне помочь...

- Я не сомневаюсь, что это в наших силах, - проворковала мисс Кормет, мгновенно прикинув стоимость платья и драгоценностей (похоже, настоящих) и решив, что клиент, судя по всему, выгодный. - В чем заключаются ваши проблемы? И ваше имя, пожалуйста.

Она протянула руку и коснулась клавиши на подковообразном пульте - связь с кредитным отделом.

- Но все так безумно сложно! - с чувством произнесло изображение. - Надо же было Питеру именно сейчас сломать бедро! Мисс Кормет нажала клавишу, помеченную словом "Медицина". - Я ему всю жизнь говорила, что поло - занятие опасное. Нет, вы не представляете, моя дорогая, что такое материнские страдания... И ведь главное, как некстати все...

- Вы хотите, чтобы мы взяли на себя уход за больным? Где он сейчас?

- Уход? Боже, ни в коем случае! Этим займутся в клинике "Мемориал". Мы им платим, без сомнений, достаточно. Нет, меня беспокоит званый обед. Принципесса будет очень недовольна, если все сорвется...

Ответный сигнал из кредитного отдела настойчиво мигал, и мисс Кормет решила вернуть разговор в прежнее русло.

- Понятно. Мы обо всем позаботимся. А теперь, пожалуйста, ваше имя, постоянный адрес и местонахождение в данный момент.

- Как? Вы меня не знаете?

- Я догадываюсь, - дипломатично ушла от ответа мисс Кормет, но в "Неограниченных услугах" уважают тайну обращений клиентов.

- О да, действительно... Очень мудро с вашей стороны. Меня зовут миссис ван Хогбейн-Джонсон.

Мисс Кормет едва сдержала удивление. Необходимость консультироваться в кредитном отделе сразу отпала. Но сигнал на пульте вспыхнул мгновенно: "ААА" - неограниченный кредит.

- Однако я не вижу, как вы сумеете мне помочь, - продолжила миссис Джонсон. - Я же не могу разорваться и быть одновременно в двух местах.

- В "Неограниченных услугах" любят сложные задачи, - заверила ее мисс Кормет, - и если вы посвятите меня в подробности...

Спустя какое-то время она вытянула из миссис Джонсон более или менее связный рассказ. Оказалось, ее сын, Питер III (слегка потрепанный годами Питер Пэн, давно знакомый мисс Кормет по стереографиям в прессе, где он появлялся в самых различных нарядах, что захватывали воображение богатых бездельников, прожигающих время в свое удовольствие), совершенно бездумно выбрал именно этот день - когда у матери намечено наиважнейшее светское мероприятие, - чтобы покалечиться, причем довольно серьезно. Более того, он был настолько невнимателен к своей матушке, что совершил эту оплошность за полконтинента от дома.

Как поняла мисс Кормет, давняя привычка миссис Джонсон держать отпрыска под ногтем требовала от нее немедленного появления у постели больного. И разумеется, личного участия в подборе младшего медперсонала. Однако званый обед, назначенный на вечер, являл собой кульминацию многомесячных усилий и интриг. Короче, что же делать?

Заметив себе, что процветание "Неограниченных услуг" и ее собственный довольно значительный доход зависят в основном от глупости, отсутствия предприимчивости или просто лени пустоголовых паразитов на теле общества, мисс Кормет объяснила, что компания "Неограниченные услуги" проследит, чтобы ее светский обед прошел успешно, для чего они установят в ее гостиной переносной стереоэкран в полный рост: таким образом она сможет приветствовав гостей и давать объяснения, находясь непосредственно у постели сына. Мисс Кормет проследит, чтобы во главе операции стоял самый способный менеджер с безупречной репутацией в обществе, чья связь с "Неограниченными услугами" не известна никому. При правильной постановке дела Катастрофу, мол, даже можно превратить в светский триумф, лишний раз подчеркнув, что миссис Джонсон не только изобретательная, гостеприимная хозяйка, но и заботливая мать.

- Воздушное такси, которое доставит вас в ракетный порт, прибудет к подъезду через двадцать минут, - добавила она нажимая клавишу "Транспорт". - По дороге до порта вас будет сопровождать один из наших молодых сотрудников, которому вы сообщите все необходимые дополнительные сведения. Каюта для вас и место для вашей горничной зарезервировано на рейс до Ньюарка, отбывающий в 16.45. Можете ни о чем не беспокоиться. Теперь это будет делать за вас компания "Неограниченные услуги".

- О, благодарю вас, моя дорогая. Вы меня так выручили. Вы ведь просто не представляете себе, какая ответственность лежит на человеке с моим положением в обществе.

Мисс Кормет вполне профессионально выразила сочувствие и решила, что старуху можно раскрутить на дополнительные услуги.

- Вы очень устало выглядите, мадам, - произнесла она озабоченно. - Может быть, мне следует позаботиться о массажисте, который будет сопровождать вас в дороге? Как вы себя сейчас чувствуете? Может быть, лучше врача?

- О, вы так заботливы!

- Я пришлю обоих, - решила мисс Кормет и отключила экран, немного сожалея, что не догадалась сразу предложить отдельную ракету. Особые услуги, не включенные в прейскурант, оплачивались по схеме "цена - плюс", и в подобных случаях "плюс" означал столько, сколько можно вытянуть из клиента.

Она переключилась на служебный канал: на экране возникло изображение молодого человека с внимательным взглядом.

- Передаю запись, Стив, - сказала мисс Кормет. - Особые услуги, кредитный код - тройное "А". Я распорядилась о немедленном обслуживании.

Брови у Стива подскочили вверх.

- Тройное "А". - Премиальные?

- Несомненно. Обслужи эту старую перечницу по полной программе, и чтобы все было безукоризненно. Ее сын сейчас в больнице. Проверь медсестер, которые его обслуживают, и, если кто-то из них обладает хоть каплей привлекательности, немедленно поставь вместо нее какое-нибудь "пугало".

- Понятно. Давай запись. Она отключилась, экран потускнел, и над ним загорелся зеленый огонек - "Свободно". Затем почти тут же он сменился красным, и на экране материализовалось новое изображение.

Этот уже не будет швыряться деньгами попусту, подумала Грейс Кормет, увидев ухоженного мужчину лет за сорок, подтянутого, с проницательным взглядом - тверд, но вежлив. Накидка церемониального утреннего плаща была небрежно отброшена назад.

- "Неограниченные услуги", - сказала она. - Мисс Кормет слушает.

- Э-э-э... мисс Кормет, - начал мужчина, - я бы хотел поговорить с вашим руководством.

- С начальником оперативной службы?

- Нет, мне нужен президент "Неограниченных услуг".

- А что вас интересует? Может быть, я смогу вам помочь?

- Извините, но я не могу объяснить цель своего обращения. Мне необходимо увидеть президента, и немедленно.

- Извините и вы нас, но мистер Клер очень занятой человек. Увидеться с ним без предварительной договоренности и без объяснений цели визита просто невозможно.

- Вы записываете?

- Разумеется.

- Тогда будьте добры, отключите запись. Грейс протянула руку и на виду у клиента выключила магнитофон. Затем нажала еще одну кнопку, уже под консолью, и включила запись снова. Иногда в "Неограниченные услуги" обращались с просьбами о чем-то незаконном, и служащие компании не болтали лишнего, однако предпочитали не рисковать. Мужчина выудил что-то из складок одежды и протянул в сторону мисс Кормет - из-за стереоэффекта казалось, что он тянется прямо через экран.

Лишь профессиональная невозмутимость позволила Грейс скрыть удивление: перед ней блестела печать представителя всепланетного правительства, причем значок был зеленого цвета.

- Я договорюсь о встрече, - сказала она.

- Хорошо. И не могли бы вы встретить меня в фойе? Через десять минут.

- Я вас встречу, мистер... - Но он уже отключил аппарат.

Грейс соединилась с начальником оперативной службы и вызвала себе замену. Затем, отключив пульт, извлекла кассету с тайной записью разговора, взглянула на нее в нерешительности и спустя секунду опустила в прорезь на пульте, где мощное магнитное поле быстро уничтожило нестойкую запись на мягкой металлической ленте.

С противоположной стороны в кабинку вошла девушка блондинка, довольно эффектная. Выглядела она чуть заторможенно и вяло, однако на самом деле ни то, ни другое к ней не относилось.

- Привет, Грейс, - сказала она. - Что-нибудь оставляешь?

- Нет. Чистый пульт.

- Что случилось? Заболела?

- Нет. - Ничего больше не объясняя, Грейс вышла из кабинки и прошла мимо целого ряда таких же помещений с операторами по особым услугам в большой зал, где работали операторы каталогизированных услуг. Здесь уже не было такого сложного оборудования как в кабинке у Грейс: один огромный талмуд с перечислением цен на все стандартные услуги компании и обычный видеофон позволяли оператору вполне успешно справляться практически с любым пожеланием клиента. Если же запросы превышали возможности каталога, клиента соединяли с кем-нибудь из аристократов находчивости вроде Грейс.

Она срезала путь через главную картотеку, прошла между двумя рядами стучащих телетайпов и оказалась в фойе. Пневматический лифт мгновенно доставил ее на президентский этаж. Секретарша не остановила Грейс и даже не доложила о приходе, но Грейс заметила, как быстро забегали пальцы девушки по клавиатуре вокодера.

Обычно операторы не заходят просто так к президентам корпораций с оборотом в несколько миллиардов долларов, но в плане организации компания "Неограниченные услуги" заметно отличалась от всех других на планете. Как и везде, здесь учитывали, покупали и продавали специальную подготовку, но превыше всего компания ценила находчивость и быстрый ум. Первым в иерархии компании стоял президент Джей Клер, вторым - его помощник Сандерс Фрэнсис, а дальше шли чуть больше двух десятков операторов, принимавших заказы на особые услуги, к числу которых принадлежала и Грейс. Они - и менеджеры, в чью задачу входило выполнение особо сложных специальных заданий. Собственно, это была одна группа, поскольку операторы и менеджеры такого класса нередко просто подменяли друг друга.

За ними уже шли десятки тысяч других сотрудников, рассеянных по всей планете - от главного бухгалтера, начальника юридического отдела, главного архивиста до местных управляющих, операторов стандартных услуг и прочих, включая временных сотрудников: стенографисток, работающих где и когда требуется, повес, готовых занять пустующее место за праздничным столом, и так далее - вплоть до человека, сдающего внаем броненосцев и дрессированных блох.



Грейс прошла в кабинет мистера Клера - единственное помещение в здании, не заставленное электромеханическим, записывающим и коммуникационным оборудованием. Здесь был лишь голый стол, несколько кресел и стереоэкран, который, не будучи занят, выглядел известной картиной Кранца "Плачущий Будда". На самом деле оригинал находился в подземном хранилище в тысяче футов под кабинетом.

- Привет, Грейс, - поздоровался президент и придвинул ей листок бумаги. - Что ты об этом думаешь? Санс говорит, это дрянь.

Сандерс перевел спокойный взгляд своих чуть выпученных глаз с шефа на Грейс Кормет, но никак не прокомментировал сказанное.

Грейс прочла:

"МОЖЕТЕ ЛИ ВЫ ПОЗВОЛИТЬ СЕБЕ?

МОЖЕТЕ ЛИ ВЫ ПОЗВОЛИТЬ СЕБЕ

"НЕОГРАНИЧЕННЫЕ УСЛУГИ"?

Можете ли вы НЕ позволить себе "Неограниченные услуги"??? В наш реактивный век можете ли вы позволить себе тратить свое драгоценное время на то, чтобы ходить по магазинам, самим оплачивать счета, убирать жилище?

Мы отшлепаем за вас ребенка

и накормим кошку.

Мы снимем вам дом и купим новые ботинки.

Мы напишем за вас письмо теще

и подсчитаем расходы по корешкам чеков. Для нас нет работы слишком большой или слишком незначительной - и все услуги удивительно дешевы!

"НЕОГРАНИЧЕННЫЕ УСЛУГИ"

ЗВОНИТЕ В ЛЮБОЕ ВРЕМЯ!

Р.S. А ЕЩЕ МЫ ВЫГУЛИВАЕМ СОБАК".

- И как? - спросил Клер.

- Санс прав. Дрянь.

- Почему?

- Слишком логично. Слишком многословно. Нет динамики.

- А как, по-твоему, должна выглядеть реклама для неохваченного рынка?

Грейс на секунду задумалась, затем взяла у Клера ручку и написала:

"ВАМ НУЖНО КОГО-НИБУДЬ УБИТЬ?

Тогда НЕ обращайтесь в

"НЕОГРАНИЧЕННЫЕ УСЛУГИ".

По любому другому поводу звоните в ЛЮБОЕ

ВРЕМЯ - окупится!

Р.S. А еще мы выгуливаем собак".

- М-м-м... Может быть... - осторожно сказал мистер Клер. Попробуем. Сане, организуй распространение по типу В, две недели, только на Северную Америку. Потом дашь мне знать, как это восприняли.

Фрэнсис спрятал листок в свой кейс, храня все то же непроницаемое выражение лица.

- А теперь, как я и говорил... - начал было президент.

- Шеф, - перебила его Грейс. - Я назначила тебе встречу. Через... - Она взглянула на часы в перстне. - Через две минуты и сорок секунд. Человек из правительства.

- Облагодетельствуй его и отправь назад. Я занят.

- Зеленый значок.

Мистер Клер встрепенулся. Даже Фрэнсис посмотрел на нее с интересом.

- Вот как? Запись разговора у тебя с собой?

- Я ее стерла.

- Да? Впрочем, тебе видней... Твои предчувствия никогда тебя не подводили. Что ж, веди его сюда.

Она кивнула и вышла.

Спустя минуту ее человек появился в приемной для публики, и она провела его мимо нескольких постов, где в противном случае от гостя обязательно потребовали бы документы и причину визита. Оказавшись в кабинете Клера, тот огляделся и спросил:

- Могу ли я говорить наедине с вами, мистер Клер?

- Мистер Фрэнсис - моя правая рука. А с мисс Кормет вы уже общались.

- Хорошо. - Он снова достал зеленый значок и протянул его Клеру. - Пока обойдемся без имен, хотя я не сомневаюсь, что на вас можно положиться.

Президент компании нетерпеливо выпрямился.

- Давайте к делу. Вы - Пьер Бьюмон, глава протокольного отдела. Администрации требуется выполнить какую-то работу?

Бьюмон словно не заметил перемены темпа.

- Что ж, раз вы меня знаете... Отлично. До дела мы еще доберемся. Возможно, правительству действительно потребуются ваши услуги. Но в любом случае содержание нашего разговора должно остаться между нами.

- Все связи "Неограниченных услуг" являются служебной тайной.

- Речь идет не о служебной тайне. Мне необходима полная секретность, - сказал Бьюмон и умолк.

- Я все понимаю, - согласился Клер. - Продолжайте.

- Занятная у вас организация, мистер Клер. Насколько я понимаю, вы готовы взяться за любое дело - при соответствующем вознаграждении.

- Если это не противоречит закону.

- Да, конечно. Но закон можно интерпретировать по-разному. Я до сих пор восхищаюсь вашими действиями при оснащении Второй экспедиции к Плутону. Некоторые ваши методы, на мой взгляд, просто м-м-м... бесподобны.

- Если у вас есть какие-то претензии, их лучше предъявить нашему юридическому отделу по обычным каналам.

Бьюмон выставил ладонь вперед.

- Ну что вы, мистер Клер. Вы неправильно меня поняли. Я не собирался критиковать. Наоборот. Сколько изобретательности! Из вас вышел бы отличный дипломат!

- Ладно, давайте оставим пустые разговоры. Чего вы от нас хотите?

Бьюмон вытянул губы трубочкой, затем сказал:

- Предположим, вам необходимо принять более десятка представителей различных рас в этой планетарной системе, и вы хотите, чтобы все они чувствовали себя как дома и не испытывали никаких затруднений. Такая задача вам по силам? Клер принялся размышлять вслух:

- Давление, влажность, радиационный фон, состав атмосферы, температура, культурные условия - это все просто. А как насчет силы тяжести? Мы могли бы приготовить центрифугу для юпитерианцев, но с марсианами и титанцами все гораздо сложнее. Мы не можем уменьшить притяжение Земли. Придется принимать их на орбите или на Луне. Следовательно, это не по нашей части: мы никогда не оказываем услуг за пределами стратосферы.

Бьюмон покачал головой.

- Ни в коем случае не за пределами стратосферы. Основное условие заключается в том, что встречу необходимо провести здесь, на Земле.

- Почему?

- Разве в "Неограниченных услугах" принято спрашивать, почему клиенту требуется тот или иной вид услуги?

- Нет. Извините.

- Ничего страшного. Но вам, безусловно, потребуется дополнительная информация, чтобы понять, что именно надлежит сделать и почему работа должна проводиться тайно. В недалеком будущем - максимум через девяносто дней - на этой планете состоится конференция. Однако до официального объявления никто не должен даже догадываться о ее созыве. Если о подготовке станет известно в определенных кругах, само проведение конференции потеряет свой смысл. Считайте эту конференцию чем-то вроде круглого стола с участием ведущих э-э-э... ученых системы примерно такого же состава и масштаба, как сессия Академии, проходившая прошлой весной на Марсе. Вы должны подготовить все необходимое для приема делегатов, но до поры до времени скрывать приготовления в недрах вашей организации. Что касается деталей...

- Вы, похоже, считаете, что мы уже взялись за эту работу, перебил его Клер. - Но судя по вашим объяснениям, нас ждет лишь колоссальный провал. В "Неограниченных услугах" провалов не любят. Мы оба с вами знаем, что жители планет с низкой гравитацией не способны провести в условиях повышенной силы тяжести более нескольких часов - во всяком случае без того, чтобы не нанести серьезный ущерб своему здоровью. Межпланетные встречи всегда проводились на планетах с низкой гравитацией и всегда будут проводиться в подобных условиях.

- Да, всегда проводились, - терпеливо подтвердил Бьюмон. - Но вы представляете себе, в каком дипломатически невыгодном положении оказываются вследствии этого Земля и Венера?

- Не особенно.

- Впрочем, может, это и не нужно. Политическая психология не должна вас волновать. Но поверьте, невыгодное положение реальность, и эту конференцию администрация намерена провести именно на Земле.

- Почему не на Луне?

Бьюмон покачал головой.

- Это не одно и то же. Хотя формально спутник находится в подчинении Земли, Луна-Сити - свободный порт. Психологически это совсем разные вещи.

- Мистер Бьюмон, - сказал Клер, в свою очередь качая головой, - мне кажется, вы в такой же степени не понимаете характер работы "Неограниченных услуг", как я не понимаю тонкостей дипломатии. Мы здесь не творим чудеса и не обещаем их. Мы просто посредники, типичные посредники из прошлого века, только инкорпорированные и оснащенные новейшей технологией. Мы, можно сказать, современный эквивалент отмирающего класса прислуги, но отнюдь не джинны из лампы Алладина. У нас даже нет серьезных исследовательских лабораторий. Просто мы по возможности полно используем последние достижения техники связи и менеджмента и делаем то, что уже может быть сделано. - Он махнул рукой, указывая на стену, где висела освященная временем эмблема компании - шотландская овчарка на натянутом поводке, обнюхивающая столб. - Вот суть нашей работы. Мы выгуливаем собак за тех, кому некогда заниматься этим самим. Мой дед зарабатывал так себе на колледж. И я тоже до сих пор выгуливаю собак. Но я никогда не обещаю чудес и не вмешиваюсь в политику.

Бьюмон старательно соединил кончики пальцев.

- Вы выгуливаете собак за плату. Да, разумеется, ведь вы выгуливаете и моих двоих. Пять мини-кредиток - это совсем не дорого.

- Верно. Но сотня тысяч собак, два раза в день, дает совсем неплохой доход.

- Доход за выгуливание этой "собаки" будет весьма значителен.

- Сколько? - спросил Фрэнсис, впервые выказав интерес к теме разговора.

Бьюмон перевел взгляд в его сторону.

- Результатом этого э-э-э... круглого стола могут стать буквально сотни миллиардов кредиток для нашей планеты. И, простите за выражение, жаться мы не станем.

- Сколько?

- Тридцать процентов от общей стоимости работ вас устроит?

Фрэнсис покачал головой.

- Может статься, это будет не так много.

- Хорошо, давайте не будем торговаться.

Скажем, мы оставим сумму на ваше усмотрение, джентльмены, простите, мисс Кормет, - и вы сами решите, сколько стоят ваши услуги. Думаю, я могу положиться на ваш планетарный и расовый патриотизм.

Фрэнсис молча откинулся на спинку кресла, но на лице у него промелькнуло довольное выражение.

- Минутку! - запротестовал Клер. - Мы еще не дали согласия!

- Но ведь мы уже обсудили вознаграждение, - заметил Бьюмон.

Клер перевел взгляд с Фрэнсиса на Грейс Кормет, затем на свои ладони.

- Дайте мне двадцать четыре часа. Я узнаю, возможно ли это в принципе, - сказал он наконец, - и тогда сообщу вам, возьмемся ли мы выгуливать вашу собаку.

- Я не сомневаюсь, что возьметесь, - ответил Бьюмон, вставая и запахивая плащ.

- Ну что, умники, - произнес Клер с горечью, - допрыгались?

- Я как раз хотела вернуться к работе менеджера, - сказала Грейс.

- Всем остальным, кроме проблемы гравитации, может заниматься подчиненная команда, - предложил Фрэнсис. - Гравитация единственная загвоздка, остальное - ерунда.

- Разумеется, - согласился Клер, - но именно с этой загвоздкой нужно справиться. В противном случае у нас будут только колоссальные подготовительные расходы, которые нам никогда не оплатят. Кому ты хочешь поручить это дело? Грейс?

- Видимо, - ответил Фрэнсис. - Она вполне способна сосчитать до десяти.

Грейс Кормет бросила на него холодный взгляд.

- Иногда, Санс Фрэнсис, я и в самом деле жалею, что вышла за тебя замуж.

- Свои семейные разногласия будете утрясать дома, предупредил Клер. - С чего начнем?

- Надо узнать, кто разбирается в вопросах гравитации лучше всех, - решил Фрэнсис. - Грейс, свяжись с доктором Кратволом.

- Хорошо, - сказала она и подошла к пульту стереоэкрана. - В нашем деле есть огромный плюс: вовсе не обязательно знать все, важно лишь знать, где узнать.

Доктор Кратвол входил в число постоянных сотрудников "Неограниченных услуг". И хотя в настоящий момент он не участвовал ни в одной целевой программе, компания платила ему солидное жалованье и предоставила неограниченный кредит для оплаты любых научных публикаций и поездок на всяческие конференции, которые время от времени устраивают ученые мужи. Доктору Кратволу недоставало упорства настоящего исследователя, он по натуре был дилетантом.

Но иногда ему задавали вопросы, и тут расходы всегда окупались.

- О, привет, моя дорогая! - Лицо доктора Кратвола на экране расплылось в улыбке. - Знаешь, я только что обнаружил в последнем номере "Нейчер" интереснейший факт. Теория Браунли предстает теперь в совершенно неожиданном...

- Секундочку, док, - перебила его Грейс. - У нас мало времени.

- Да. Слушаю.

- Кто разбирается в вопросах гравитации лучше всех?

- В каком смысле? Вам нужен астрофизик или специалист в вопросах теоретической механики? В первом случае я бы, пожалуй, рекомендовал Фаркварсона.

- Я хочу попытаться понять суть явления. Как, что и почему.

- Ага. Значит, теория поля, так? В этом случае Фаркварсон вам не нужен; он занимается по большей части описательной баллистикой. Применительно к вашему случаю я бы сказал, что наиболее авторитетны здесь работы доктора Джулиана.

- Как нам с ним связаться?

- Боюсь, это невозможно. Бедняга умер в прошлом году. Огромная потеря для науки.

Грейс не стала пояснять, насколько велика эта потеря, и спросила:

- Кто занял его место?

- В смысле? А, понял. Вам нужен человек, занимающий сейчас ведущие позиции в теории поля. Я бы сказал, это О'Нейл.

- Где он?

- Мне надо будет выяснить. Я его немного знаю. С ним не оченьто легко иметь дело.

- Выясните, пожалуйста. И скажите, кто мог бы тем временем дать нам хотя бы общие представления о гравитации?

- Может, вам стоит связаться с молодым Карсоном из нашего же проектного отдела? До перехода сюда он очень активно интересовался подобными вопросами. Весьма сообразительный парень - я с ним неоднократно беседовал.

- Хорошо. Спасибо, док. Свяжитесь с кабинетом шефа, как только отыщете О'Нейла. Это очень срочно, - сказала Грейс и отключила аппарат.

Карсон согласился с мнением О'Нейла, однако тут же высказал свои сомнения:

- О'Нейл высокомерен, и с ним очень тяжело договориться. Я у него работал. Но он, без сомнения, знает о теории поля и структуре космического пространства больше, чем кто бы то ни было на Земле.

Карсона посвятили в суть дела и объяснили стоящую перед ним задачу. Он сразу признал, что не видит решения.

- Может быть, мы все-таки преувеличиваем сложность проблемы, - сказал Клер. - У меня есть кое-какие идеи. Давайте посмотрим, прав я или нет.

- Что же, давайте, шеф.

- Притяжение, насколько я понимаю, создается близостью массы, так? Соответственно, привычная нам сила тяжести создается самой Землей. Каков будет результат, если над определенной точкой поверхности планеты поместить значительную массу? Получим ли мы противодействие силе земного тяготения?

- Теоретически, да. Но это должна быть чертовски большая масса.

- Не важно.

- Очень даже важно, шеф. Чтобы полностью нейтрализовать притяжение Земли в данной точке, потребуется еще одна планета такого же размера, соприкасающаяся с Землей. Разумеется, если вам нужно устранить тяготение не полностью, а частично, можно использовать меньшую массу с центром тяжести ближе к этой точке. Но толку все равно не будет. Притяжение ослабевает пропорционально квадрату расстояния от центра тела - в данном случае половины диаметра, - а масса тела и соответственно создаваемая им сила тяжести уменьшаются пропорционально кубу диаметра.

- И что выходит?

Карсон что-то подсчитал, затем поднял взгляд:

- Даже говорить страшно. Тут потребовался бы довольно большой астероид, причем из свинца.

- Астероиды уже перемещали.

- Да, но на чем он будет держаться? Ничего не получится, шеф: на свете нет ни источника энергии, ни технологии, которые позволили бы вам повесить над определенной точкой на поверхности Земли большой планетоид и удержать его на месте.

- Что ж, это была всего лишь идея, - сказал Клер задумчиво.

Грейс следила за обсуждением, наморщив лоб, затем решила высказаться:

- Насколько я понимаю, гораздо эффективнее в таком случае использовать очень большую массу в маленьком объеме. Я, кажется, читала где-то о веществах, плотностью в несколько тонн на кубический дюйм.

- Ядра карликовых звезд, - согласился Кар-сой. - Все, что нам нужно, - это корабль, способный преодолеть несколько светолет за считанные дни, затем способ получить материю из ядра такой звезды и новая теория пространства - времени.

- Ладно. Бог с ним.

- Подождите, - заметил Фрэнсис. - Магнетизм в определенном смысле очень напоминает гравитацию, так ведь?

- Да, пожалуй.

- А нельзя ли как-нибудь намагнитить этих гостей с маленьких планет? Может, какие-то отличия в их биохимии?

- Хорошая идея, - согласился Карсон. - Они действительно отличаются от нас, но не настолько сильно: по большому счету, это все та же органика.

- Видимо, да. Ничего не выйдет. В этот момент вспыхнул экран, и доктор Кратвол доложил, что О'Нейла можно разыскать в его летнем доме в Портидже, штат Висконсин. Сам он с ним еще не связывался и, если шеф не будет настаивать, предпочел бы, чтобы это сделал ктото другой.

Клер поблагодарил его и повернулся к остальным.

- Мы попусту тратим время, - заявил он. - После стольких лет нам следовало бы знать, что технические вопросы не по нашей части. Я не физик, в конце концов, и мне решительно все равно, что из себя представляет гравитация. Это дело О'Нейла. И Карсона. Кстати, Карсон, вы сейчас отправляетесь в Висконсин и нанимаете О'Нейла.

- Я?

- Да. Вам поручается эта операция - с соответствующей прибавкой к жалованью. Мигом в порт. Ракета и кредитные документы уже будут готовы. Через семь-восемь минут вы должны быть в воздухе.

Карсон моргнул.

- А как насчет моей текущей работы?

- В проектный отдел сообщат. И в расчетный. Вперед.

Карсон молча направился к двери. Покидая кабинет, он уже почти бежал.

***

После отбытия Карсона им оставалось только ждать его доклада, но еще не дожидаясь результатов, они развернули деятельность по воссозданию полных физических и культурных условий трех планет и четырех крупных спутников - за исключением гравитации у поверхности каждого небесного тела. Задача, хотя и новая, в общемто не представляла для "Неограниченных услуг" особых сложностей. Где-то кто-то наверняка знал все необходимые ответы, и огромная гибкая организация под названием "Неограниченные услуги" планировала отыскать этих людей, нанять и включить в работу. Любой из операторов по особым услугам и значительный процент сотрудников рангом пониже могли взяться за дело и выполнить его - спокойно и без суеты.

Фрэнсис связался с одним из операторов по особым услугам - он даже не выбирал кого-то конкретно, просто поручил работу первому из числа свободных в данный момент: все они были готовы взяться за любое задание. Фрэнсис подробно проинструктировал своего сотрудника и тот же час выбросил из головы все мысли о новом проекте. Задание будет выполнено, и непременно в срок. Чуть громче застучат телетайпы, чаще засверкают стереоэкраны, и множество сообразительных молодых людей но всей Земле оставят свои прежние дела и кинутся на поиски специалистов, которые и сделают всю работу.

Он повернулся к Клеру, и тот сказал:

- Хотел бы я знать, что у Бьюмона на уме. Научная конференция - это, конечно, для отвода глаз.

- Мне казалось, что политика тебя не интересует, Джей.

- Верно, ни межпланетная, ни какая другая. Разве что в тех случаях, когда это может повлиять на наш бизнес. Но если бы я точно знал, что происходит, мы, возможно, сумели бы отрезать себе кусок побольше.

- Думаю, можно не сомневаться, - вставила Грейс, - что соберутся серьезные политики со всех планет и будет большая дележка ресурсов системы.

- Да, но кого выкинут из игры?

- Надо полагать, Марс.

- Возможно. И бросят кость венерианцам.

В таком случае есть смысл прикупить акций Юпитерианской торговой корпорации.

- Полегче тут, - предостерег Фрэнсис - Стоит только начать, и кто-то обязательно заинтересуется, а у нас секретная работа.

- Видимо, ты прав. Тем не менее держи ухо востро. Наверняка найдется какой-нибудь способ погреть руки, пока вся эта история не закончилась.

Зазвонил телефон Грейс Кормет, и она достала аппарат из кармана.

-Да?

- Вас спрашивает некто миссис Хогбейн-Джонсон.

- Займитесь ею. Я сдала дежурство.

- Она не хочет говорить ни с кем, кроме вас.

- Хорошо. Подключите ее к экрану шефа, но держитесь на параллельной линии. Я с ней поговорю, но заниматься ее делом будете вы.

Экран ожил, и в центре появилось плоское, обрамленное рамкой изображение миссис Джонсон - одно только пухлое лицо.

- О, мисс Кормет, - простонала она. - Произошла ужасная ошибка. На этой ракете нет стереосвязи.

- Ее установят в Цинциннати. Примерно через двадцать минут.

- Вы уверены?

- Абсолютно.

- О, благодарю вас! С вами так приятно иметь дело. И знаете, я подумываю, чтобы пригласить вас на должность секретарши.

- Спасибо, - ответила Грейс, не моргнув глазом, - но у меня контракт.

- О, какая глупость! Вы ведь можете разорвать контракт.

- Это невозможно. Извините, миссис Джонсон. До свидания. Грейс отключила экран и снова взяла телефон. - Передайте в расчетный отдел, чтобы удвоили стоимость ее заказа. И я не намерена разговаривать с ней впредь.

Она в раздражении сунула аппарат обратно в карман. Надо же додуматься! Секретарша!

После обеда, когда Клер отправился домой, позвонил Карсон, и его соединили с кабинетом Фрэнсиса.

- Успешно? - спросил он, когда на экране возникло изображение Карсона.

- Отчасти. Я виделся с О'Нейлом.

- И что же? Он сделает это?

- Вы имеете в виду, сможет ли он выполнить работу?

- Да, именно. Сможет?

- Вот здесь-то и начинается самое интересное. Я полагал, это даже теоретически невозможно. Но поговорив с ним, понял, что очень даже возможно. У него есть новые разработки по теории поля, которые он до сих пор не публиковал. О'Нейл - настоящий гений.

- Меня меньше всего волнует, гений он или идиот, - сказал Фрэнсис. - Важно другое: построит ли он нам какой-нибудь нейтрализатор или уменьшитель гравитации?

- Думаю, да. Уверен.

- Отлично. Вы с ним договорились?

- В том-то и дело, что нет. Поэтому я и звоню. Ситуация такова: я его застал в хорошем расположении духа, ну и поскольку мы когда-то вместе работали и я раздражал его реже, чем другие ассистенты, он пригласил меня остаться на обед. Поговорили о том, о сем - его просто нельзя торопить, - а потом я сделал ему предложение от лица компании. Его это слегка заинтересовало - я имею в виду, сама идея, а не предложение - и он поделился со мной кое-какими своими соображениями. Но работать на нас О'Нейл не будет.

- Почему? Вы, очевидно, предложили ему слишком мало. Видимо, этим придется заняться мне.

- Нет, мистер Фрэнсис, не в этом дело. Деньги его не интересуют. Он весьма состоятелен и вполне способен финансировать свои собственные исследовательские программы. У него вообще денег больше, чем ему нужно. Но в настоящее время О'Нейл занимается волновой механикой и не хочет отвлекаться ни на что другое.

- Вы дали ему понять, насколько важна наша работа?

- И да, и нет. Скорее, нет. Я пытался, но для него нет ничего важнее собственных планов. Своего рода интеллектуальный снобизм, если хотите. Заботы других людей его просто не трогают.

- Ладно, - сказал Фрэнсис. - Пока я вашими действиями доволен. Теперь вы займетесь вот чем: как только мы закончим разговор, вы свяжетесь с оперативным отделом и запишете все, что запомнили из разговора с О'Нейлом о теории гравитации. Мы наймем других специалистов в этой области, скормим им новую информацию и посмотрим, не возникнет ли у них каких-то годных идей. Я же тем временем назначу группу людей, чтобы проверили его прошлое. Должны же у него быть какие-то уязвимые места - нужно их только найти. Может быть, какая-нибудь женщина...

- Годы уже не те.

- ...или какие-то укрытые от налогов суммы. Разберемся. Вы оставайтесь в Портидже. Раз вам не удалось нанять его, попробуйте наняться к нему. Будете снабжать нас информацией. Нам просто необходимо узнать, о чем он, может быть, мечтает или чего боится.

- Он ничего не боится. Это совершенно точно.

- Тогда ему что-то очень нужно. Если не деньги или женщины, то обязательно что-нибудь другое. Это как закон природы.

- Сомневаюсь, - медленно произнес Карсон. - Хотя... Я еще не рассказал о его хобби?

- Нет. Что за хобби?

- Фарфор. В частности, фарфор династии Мин. Судя во всему, у него лучшая коллекция в мире. И я знаю, что ему нужно!

- И что же это? Не тяните.

- Маленькое китайское блюдечко - или мисочка - дюйма четыре в диаметре и два дюйма высотой. У этой штуковины есть китайское название, которое переводится как "Цветок забвения".

- Хм... не очень обнадеживающе. Думаете, он действительно ему нужен?

- Уверен. У него и кабинете есть голограмма "Цветка" - чтобы он все время был перед глазами. Но когда О'Нейл говорит о нем, у него только что слезы не наворачиваются.

- Узнайте, где он находится и кому принадлежит.

- Уже знаю. В Британском музее. Поэтому-то О'Нейл и не может его купить.

- Вот как? - задумчиво произнес Фрэнсис. - Ладно, тут ничего не поделаешь. Действуйте дальше.

Клер явился в кабинет к Фрэнсису, и они обсудили ситуацию втроем.

- Похоже, нам для этого понадобится Бьюмон, - сказал он, выслушав последние новости. - Выцарапать что-нибудь у Британского музея - на это способно только Всемирное правительство.

- Фрэнсис угрюмо молчал.

- Что ты молчишь? Я что-нибудь не то сказал?

- Кажется, я знаю, в чем дело, - пояснила Грейс. - Помнишь договор, по которому Великобритания вошла в планетарную конфедерацию?

- Историю я всегда знал неважно.

- Суть в том, что правительство Земли просто не сможет взять что-то из музея без согласия британского парламента.

- Почему? Договор договором, но мировое правительство обладает всей полнотой власти над отдельными странами. Это подтвердил еще Бразильский Инцидент.

- Да, разумеется. Но в палате общин начнут задавать вопросы, а это приведет к тому, чего Бьюмон старается всеми силами избегать - к огласке.

- Ладно. Что вы предлагаете?

- Думаю, нам с Сансом нужно прокатиться в Англию и разузнать, насколько крепко "Цветок забвения" "приколочен" к месту, кто "забивает гвозди" и какие у него слабости.

Клер посмотрел на своего помощника: взгляд Фрэнсиса, казалось, ничего не выражал, но, зная его долгие годы. Клер понял, что тот согласен.

- О'кей, - сказал он. - Берите это дело в свои руки. Полетите специальным рейсом?

- Нет, думаю мы успеем на полуночный из Нью-Йорка. Пока.

- Пока. Завтра позвоните.

Когда Грейс появилась на следующий день на экране, Клер удивленно воскликнул:

- Боже, крошка! Что ты с собой сделала?

- Мы нашли нужного человека, - коротко объяснила Грейс. - Он любит блондинок.

- Но ты, похоже, еще и кожу осветлила?

- Да. Как я тебе в таком виде?

- Изумительно! Хотя раньше ты мне нравилась больше. Что об этом думает Санс?

- Он не возражает: дело есть дело. Однако докладывать мне особенно нечего, шеф. Придется добывать товар левым путем. Обычными способами - никаких шансов.

- Не поступай опрометчиво.

- Ты же меня знаешь. Я не впутаю тебя в какую-нибудь историю. Но получится недешево.

- Разумеется.

- Тогда пока все. До завтра.

На следующий день она снова была брюнеткой.

- Что такое? - спросил Клер. - Маскарад?

- Оказалось, я не из тех блондинок, которые его интересуют, пояснила Грейс, - но мы уже нашли Подходящую.

- Сработало?

- Думаю, сработает. Санс готовит копию. Если все будет успешно, завтра увидимся.

Они вошли в кабинет - как-будто бы с пустыми руками.

- Ну? - спросил Клер. - Как дела?

- Заэкранируй помещение, Джей, - предложил Фрэнсис. - Тогда и поговорим.

Клер щелкнул тумблером интерференционного поля, и кабинет превратился в неприступную для любых следящих устройств гробницу.

- Как дела? - спросил он снова. - Достали?

- Покажи ему, Грейс.

Грейс отвернулась, покопалась в одежде, извлекла "Цветок забвения" и поставила на стол шефа.

Сказать, что "Цветок" красив, значило бы вообще ничего не сказать. Он и был сама красота. Изящная простая форма без всякого орнамента - рисунок только испортил бы это чудо. Рядом с ним хотелось говорить шепотом, словно резкий звук мог уничтожить хрупкое творение искусства.

Клер потянулся было к "Цветку", но одумался и отдернул руку. Затем склонился над ним и заглянул внутрь. Дно сосуда угадывалось с трудом - как-будто взгляд медленно уходил все глубже и глубже, тонул в этом средоточии света.

Он резко выпрямился, моргнул и прошептал:

- Боже... Я даже не подозревал, что на свете есть нечто подобное.

Затем посмотрел на Грейс и на Фрэнсиса. У того в глазах стояли слезы - а может, ему показалось, потому что слезы застилали глаза ему самому.

- Послушай, Джей, - сказал наконец Фрэнсис. - Может... Может, оставим его себе и просто откажемся от всего этого дела?

- По-моему, говорить об этом дальше бессмысленно, - устало произнес Фрэнсис. - Мы не можем оставить его у себя. Мне не следовало предлагать это, а тебе не следовало меня слушать. Давай свяжемся с О'Нейлом.

- Может, подождем еще денек и потом решимся, - предложил Клер, и его вуляд снова вернулся к "Цветку забвения".

Грейс покачала головой.

- Зачем? Завтра расстаться с ним будет еще труднее. Я просто чувствую. - Она решительно подошла к экрану и набрала нужную комбинацию.

О'Нейл был очень рассержен, что его потревожили, тем более, что они воспользовались экстренным кодом и вызвали его к отключенному экрану.

- В чем дело? - резко спросил он. - По какому праву вы беспокоите частное лицо, да еще через отключенный экран? Немедленно объяснитесь, и ваше счастье, если объяснение меня удовлетворит, а не то я еще в суд на вас подам.

- Мы бы хотели заказать вам небольшую работу, доктор, спокойно начал Клер.

- Что? - О'Нейл, казалось, был слишком удивлен, чтобы рассердиться всерьез. - Вы хотите сказать, что нарушили мое уединение, чтобы предложить мне работать на вас?

- Вознаграждение вас наверняка удовлетворит.

О'Нейл помолчал, словно успокаивая нервы, сосчитал до десяти, затем сдержанно сказал:

- Сэр, некоторые люди считают, будто могут купить что угодно или кого угодно. Согласен, часто не без оснований. Но должен вам сказать, что я не продаюсь за деньги. И поскольку вы, по-видимому, принадлежите к числу таких людей, я приложу все усилия, чтобы это интервью обошлось вам недешево. Мой адвокат с вами свяжется. Всего доброго!

- Подождите, - торопливо сказал Клер. - Насколько я понимаю, вас интересует фарфор...

- Что, если это и так?

- Покажи ему, Грейс.

Грейс бережно, почти с благоговением взяла "Цветок забвения" в руки и поднесла к экрану.

О'Нейл молча наклонился вперед и впился взглядом в фарфоровый сосуд. Еще немного, и он бы, наверно, пролез сквозь экран.

- Где вы его взяли? - спросил он наконец.

- Не важно.

- Я готов его купить - назначайте цену.

- Не продается. Но вы можете заполучить "Цветок", если мы придем к соглашению. О'Нейд смерил его взглядом.

- Он украден.

- Ошибаетесь. И уверяю вас, вы вряд ли найдете кого-нибудь, кто заинтересуется подобным обвинением. А по поводу работы...

О'Нейл оторвал взгляд от "Цветка забвения".

- Что вам от меня нужно? Клер объяснил ему суть проблемы, и, выслушав его до конца, О'Нейл покачал головой.

- Но это просто смешно!

- У нас есть основания полагать, что теоретически тут нет ничего невозможного.

- Разумеется! Теоретически можно и жить до бесконечности, только никому это еще не удавалось.

- Мы думаем, что вы справитесь.

- Благодарю, конечно... Кстати... - О'Нейл ткнул пальцем в сторону Клера. - Вы, значит, и подпустили ко мне этого щенка Карсона!

- Он действовал в соответствии с моими распоряжениями.

- Тогда, сэр, мне не нравятся ваши манеры.

- Ладно. Как насчет работы? И вот этого? - Клер указал на "Цветок забвения".

О'Нейл снова долго его разглядывал и жевал ус.

- Предположим, - вымолвил он наконец, - я приложу все свои силы к решению вашей проблемы... и потерплю неудачу.

- Мы платим только за результат, - сказал Клер, качая головой. - Вы, разумеется, получите денежное вознаграждение, но не это. "Цветок" будет премией, и только в случае успеха.

О'Нейл, похоже, согласился, потом вдруг обеспокоенно спросил:

- А что если вы просто дурачите меня голограммой? Этот чертов экран не дает возможности удостовериться.

Клер пожал плечами.

- Приезжайте.

- И приеду. Немедленно. Ждите. Кстати, где вы находитесь и, черт побери, сэр, как вас зовут?

Спустя два часа О'Нейл влетел в кабинет президента "Неограниченных услуг".

- Вы меня обманули! Я навел справки, и "Цветок" по-прежнему в Англии. Я... Вы еще пожалеете об этом, сэр!

- Можете убедиться сами, - ответил Клер и шагнул в сторону, чтобы О'Нейлу был виден стол.

Они его не тревожили, понимая, что надо дать человеку спокойно насладиться чудом, и спустя какое-то время он повернулся к ним сам, но продолжал молчать.

- Так как? - спросил Клер.

- Я построю вашу чертову машину, - сказал О'Нейл хрипло. - По пути сюда я понял, с чего надо начинать.

Бьюмон явился лично за день до открытия первой сессии конференции.

- Просто светский визит, мистер Клер, - заявил он. Я хотел выразить свое восхищение по поводу выполненной вами работы. И передать вот это. Он вручил Клеру чек Центрального Банка на оговоренную сумму.

Клер принял чек, взглянул на цифры, кивнул и, положив на стол, сказал:

- Надо понимать, правительство удовлетворено качеством наших услуг.

- Это слишком осторожная оценка, - заверил его Бьюмон. - По правде сказать, я не думал, что вам удастся выполнить такой объем работ. Однако, похоже, что вы продумали решительно все. Делегация с Каллисто сейчас как раз путешествует в одной из этих передвижных цистерн, что разработали ваши люди. Они в полном восторге. Между нами говоря, я думаю, мы можем рассчитывать на их голоса на предстоящей сессии.

- Гравитационные экраны работают нормально?

- Безукоризненно. Я заходил в одну из таких цистерн, прежде чем их передали в пользование инопланетянам, и буквально не чувствовал своего веса - меня даже замутило как в невесомости. Он косо улыбнулся. - В юпитерианские корпуса я тоже заглядывал совсем другое дело.

- Да уж, - согласился Клер. - Когда сила тяжести в два с половиной раза больше земной, это, мягко говоря, давит.

- Что ж, задача была сложная, но вы справились с ней с честью. Мне пора идти. Впрочем, осталось еще одно дело... Я уже говорил доктору О'Нейлу, что администрацию, возможно, заинтересуют и другие сферы применения его открытия. Чтобы упростить дело, нам желательно получить от "Неограниченных услуг" отказ от претензий на эффект О'Нейла.

Клер задумчиво посмотрел на "Плачущего Будду", погрыз костяшку большого пальца, затем медленно произнес.

- Нет. Боюсь, это будет сложно.

- Почему же? - спросил Бьюмон. - Таким образом нам удалось бы обойтись без вынесения судебного решения и сэкономить время. Мы готовы признать ваше участие и компенсировать его значительной суммой.

- М-м-м. Похоже, вы не совсем понимаете ситуацию, мистер Бьюмон. Между нашим с вами контрактом и контрактом доктора О'Нейла с "Неограниченными услугами" есть значительная разница. Вы заказали определенный тип услуг и определенный товар, необходимый для выполнения услуг. И то, и другое мы вам предоставили - за плату. Дело сделано. А в контракте доктора О'Нейла оговорено, что на время действия контракта он является нашим штатным сотрудником. Следовательно, все результаты его исследований и соответствующие патенты принадлежат "Неограниченным услугам".

- В самом деле? - удивился Бьюмон. - Доктор О'Нейл придерживается иного мнения.

- Доктор О'Нейл заблуждается. В самом-то деле, мистер Бьюмон, вы, фигурально выражаясь, заказали нам пушку, чтобы убить комара. Неужели вы всерьез считаете, что мы, бизнесмены, после одного выстрела выбросим пушку на свалку?

- Нет, пожалуй. Каковы ваши планы?

- Коммерческое использование гравитационного модулятора. Подозреваю, что мы получим неплохую цену за соответствующую модификацию этой машины, скажем, на Марсе.

- Да, конечно. Это было бы вполне реально. Но я буду до конца откровенен с вами, мистер Клер: скорее всего, у вас ничего не выйдет. В интересах Земли использование изобретения доктора О'Нейла должно быть ограничено только этой планетой. По-видимому, администрация сочтет необходимым вмешаться и распространение модулятора станет правительственной монополией.

- А как вы утихомирите О'Нейла?

- В виду изменившихся обстоятельств, откровенно говоря, не знаю. У вас есть какие-то предложения?

- Корпорация, где он будет президентом и обладателем значительной части акций. Кто-нибудь из наших многообещающих молодых сотрудников станет председателем совета директоров. - Клер подумал о Карсоне, потом добавил, наблюдая за реакцией Бьюмона. Акций будет достаточно много.

Бьюмон проигнорировал приманку.

- И надо полагать, корпорация будет работать по контракту с правительством, ее единственным клиентом?

- Что-то в этом духе.

- Что ж, пожалуй, логично. Может быть, мне стоит переговорить с доктором О'Нейлом.

- Прошу вас.

Бьюмон связался с О'Нейлом, и когда тот появился на экране, завел разговор вполголоса. Вернее, вполголоса говорил только Бьюмон, сам О'Нейл кричал так, что едва выдерживал микрофон. Клер тем временем пригласил Фрэнсиса и Грейс и объяснил им, что происходит.

Наконец Бьюмон повернулся к ним лицом.

- Доктор желает поговорить с вами, мистер Клер.

- Что это за чушь собачья, которую мне пришлось тут выслушивать, сэр? - спросил О'Нейл, смерив Клера холодным взглядом. - Как понимать ваши слова о том, что эффект О'Нейла принадлежит компании?

- Это оговорено в вашем контракте, доктор. Вы разве не помните?

- Не помню? Я даже читал эту дурацкую бумагу. Но предупреждаю: я потащу вас в суд, и разбирательство затянется на долгие годы. Я не позволю так себя дурачить!

- Подождите, доктор, - успокаивающе произнес Клер. - Мы не собираемся пользоваться преимуществом, предоставленным нам всего лишь юридической формальностью, и никто не оспаривает ваши права. Позвольте мне обрисовать, что я имею в виду... - И он вкратце изложил ему свою идею корпорации.

О'Нейл внимательно дослушал, но лицо его по-прежнему хранило неумолимое выражение.

- Меня это не интересует, - сказал он резко. - Я скорее передам все свои права правительству.

- Я не упомянул еще одно условие, - добавил Клер.

- И можете не беспокоиться.

- Видимо, все же придется. Это будет скорее, джентльменское соглашение, но оно очень важно. У вас хранится "Цветок забвения"...

- Что значит "хранится"? - мгновенно насторожился О'Нейл. Это моя собственность. Моя. Понятно?

- Согласен, - сказал Клер. - Однако мы делаем уступку в отношении подписанного вами контракта и хотим кое-что взамен.

- Что именно? - Упоминание о "Цветке забвения" сразу поубавило О'Нейлу самоуверенности.

- Вы остаетесь владельцем "Цветка", но должны пообещать, что я, мистер Фрэнсис и мисс Кормет имеем право появляться иногда у вас, чтобы взглянуть на ваше приобретение. Возможно, это будет случаться довольно часто.

О'Нейл даже оторопел.

- Вы хотите сказать, что будете просто смотреть на "Цветок"?

- Да, именно.

- Просто смотреть и наслаждаться?

- Совершенно верно.

Теперь О'Нейл взглянул на него по-новому, с уважением.

- Я не оценил вас раньше, мистер Клер. Приношу свои извинения. А насчет этой корпорации... Поступайте, как знаете. Мне все равно. Вы, мистер Фрэнсис и мисс Кормет можете появляться и смотреть на "Цветок", когда пожелаете. Даю слово.

- Спасибо, доктор. От нас от всех, - сказал Клер, быстро насколько это было возможно, чтобы не показаться невежливым, распрощался и отключил экран.

Когда Бьюмон заговорил, в его голосе тоже чувствовалось гораздо больше уважения:

- В следующий раз я, по-видимому, просто не стану вмешиваться в подобные дела: вы справляетесь с ними гораздо лучше. Ну а сейчас мне пора прощаться. До свидания, джентльмены, до свидания, мисс Кормет.

Он вышел, дверь за ним опустилась на место, и Грейс сказала:

- Похоже, дело сделано.

- Да, - откликнулся Клер. - Мы "вывели его собаку погулять". О'Нейл получил, о чем мечтал. Бьюмон - тоже, и даже сверх того.

- Но что именно ему нужно?

- Не знаю, но подозреваю, что он хочет стать первым президентом Федеративной Солнечной Системы, если таковая когданибудь образуется. С нашими козырными картами у него есть шанс. Вы представляете себе потенциальные возможности эффекта О'Нейл?

- Смутно, - сказал Фрэнсис.

- А ты думал, например, какую революцию он произведет в космонавигации? Или о широчайших возможностях колонизации новых планет, которые он откроет? Или хотя бы об использовании эффекта в индустрии развлечений? В одной только этой области он сулит несметные богатства.

- А что получим с него конкретно мы?

- Как что? Деньги, старина. Горы денег. Когда даешь людям то, что они хотят, это всегда прибыльно, - сказал Клер, поднимая взгляд на эмблему компании с изображением шотландской овчарки.

- Деньги... - повторил Фрэнсис. - Да, видимо.

- И плюс к тому, - добавила Грейс, - мы всегда можем съездить посмотреть на "Цветок".

Аквариум с золотыми рыбками

Над горизонтом неподвижно висело облако, которое словно шапкой накрывало невиданных размеров водяные колонны, известные как Гавайские Столбы.

Капитан Блейк опустил бинокль.

- Они там, джентльмены.

Кроме вахтенной команды, на мостике гидрографического корабля "Махан" военно-морского флота США находились двое штатских. К ним и были обращены слова капитана. Один из них, постарше и поменьше ростом, пристально смотрел в подзорную трубу, взятую им на время у рулевого.

- Нет, не вижу, - пожаловался он.

- Попробуйте разглядеть в бинокль, - предложил Блейк, потом повернулся к вахтенному офицеру и добавил: - Будьте добры, поставьте людей к дальномеру переднего обзора, мистер Мотт.

Лейтенант Мотт кинул взгляд на помощника боцмана, следившего издали за их разговором, и поднял вверх большой палец.

Старшина шагнул к микрофону, пропела боцманская дудка, и металлический голос громкоговорителя разнесся по кораблю.

- Кома-а-а-нду к дальномеру один! Готовьсь!

- Так лучше видно? - спросил капитан.

- Думаю, теперь я вижу их, - ответил Джекобсон Грейвз. - Две темные вертикальные полосы, идущие из облака к горизонту.

- Это они.

Второй штатский, Билл Айзенберг, взял подзорную трубу, которую Грейвз сменил на бинокль.

- Я тоже их вижу, - заявил он. - С трубой все в порядке, док. Но я ожидал, что они значительно больше.

- Они все еще скрыты за горизонтом, - объяснил Блейк. - То, что вы видите, - лишь верхняя их часть. Высота их около одиннадцати тысяч футов от поверхности воды до облака. Если только ничего не изменилось.

Грейвз быстро взглянул на него.

- А почему вы сделали эту оговорку? Они что, уже менялись?

Капитан Блейк пожал плечами.

- Конечно. Их ведь там вообще не должно быть. Четыре месяца назад они просто не существовали. Откуда мне знать, что с ними произойдет сегодня или завтра?

Грейвз кивнул.

- Я понимаю вас. А можем мы оценить их высоту на расстоянии?

- Посмотрим, - Блейк заглянул в рубку. - Арчи, есть показания?

- Минутку, капитан, - штурман приблизил лицо к переговорной трубе и крикнул: - Дальномер! Приглушенный голос ответил:

- Дальномер один - за пределом чувствительности.

- Расстояние больше двадцати миль, - ободряюще сказал Грейвзу Блейк. Придется подождать, доктор.

Пробило три склянки; капитан покинул мостик, оставив распоряжение известить его, как только корабль достигнет критического расстояния в три мили до Столбов. Грейвз с Айзенбергом неохотно спустились вниз вслед за ним. Нужно было еще успеть переодеться к обеду.

Капитан Блейк был человеком со старомодными манерами. Он никогда не позволял заводить разговоры на профессиональные темы до тех пор, пока обед не переходил в заключительную стадию - с кофе и сигарами.

- Ну, джентльмены, - сказал он, закуривая, - какие будут предложения?

- Разве вам ничего не сообщили из вашего министерства?! - спросил Грейвз, коротко взглянув на него.

- Почти ничего. Я получил приказ предоставить корабль и команду в ваше распоряжение для проведения исследований, связанных с Гавайскими Столбами. Да еще - депешу два дня назад, в которой сообщалось, что вас нужно принять на борт сегодня утром. Без всяких подробностей.

Грейвз неуверенно посмотрел на Айзенберга, потом перевел взгляд на капитана, прочистил горло и сказал:

- Э-э, мы предлагаем, капитан, подняться по Столбу Канака и спуститься по Уахини.

Блейк резко вскинул на него глаза, начал что-то говорить, передумал и начал говорить снова:

- Доктор, я надеюсь, вы извините меня. Не хочу быть грубым, но то, что вы предлагаете, - полнейшее безумие. Весьма своеобразный способ совершить самоубийство.

- Это, возможно, немного опасно...

- Х-м-м!

- ...но у нас есть способ сделать это. Если, конечно, верно наше предположение, что вода, поднимаясь вверх, формирует столб Канака, а на обратном пути - столб Уахини.

И Грейвз изложил суть способа.

У них с Айзенбергом за плечами двадцатипятилетний опыт погружений в батисфере: у Айзенберга - восемь, а у него, Трейвза, - семнадцать. С ними вместе на борт "Махана" прибыла улучшенная модель батисферы, которая сейчас находится на корме, упакованная в ящик. Снаружи это обычная батисфера без якорного устройства, а изнутри она больше похожа на одно из тех сложных сооружений, в которых любители острых ощущений проделывают зрелищный, но бессмысленный трюк - спуск с Ниагарского водопада.

Батисфера могла нести 48-часовой запас воздуха; запас воды и концентрированной пищи, рассчитанный на такой же срок; необходимые средства гигиены.

Но самая главная особенность батисферы заключалась в наличии противоударного механизма, "спасательного жилета", который с помощью стальных пружин и сетки из гидеонова шнура позволял тому, кто находился внутри батисферы, висеть, не касаясь стен. "Жилет" надежно защищал при огромных ударных нагрузках. Батисферу можно было выстрелить из пушки, сбросить с горы - человек все равно выжил бы, избежав переломов и повреждений внутренних органов.

Блейк ткнул пальцем в рисунок, которым Грейвз иллюстрировал свое описание.

- Вы действительно намереваетесь подняться по Столбам в этой штуковине?

Айзенберг ответил:

- Не он, капитан. Я.

Грейвз покраснел.

- Ах вы, чертов карьерист...

- ...с помощью вашей команды, - добавил Айзенберг. - Видите ли, капитан, Грейвзу не занимать храбрости, но у него неважное сердце, слабые сосуды и больные уши от частого пребывания под водой. Поэтому институт направил меня присматривать за ним.

- Но послушайте, Билл, - запротестовал Грейвз.- Не будьте занудой. Я старый человек, такого шанса мне никогда больше не представится.

- Ничего не выйдет, - отрезал Айзенберг. - Капитан, я должен поставить вас в известность, что Институт передал право владения аппаратом мне, чтобы эта "старая боевая лошадка" не натворила глупостей.

- Дело ваше, - раздраженно ответил Блейк. - Мне приказано обеспечить исследования, проводимые доктором Грейвзом. Итак, один из вас желает совершить самоубийство в этом стальном гробу. Как вы намерены добираться до Столба Канака?

- Это ваша работа, капитан. Вы доставите батисферу к подножию колонны с восходящим водным потоком и поднимете аппарат на борт, когда он опустится вниз по другой колонне.

Блейк сжал губы и медленно покачал головой.

- Я не могу этого сделать.

- Но почему?

- Я не стану подводить корабль к Столбам ближе, чем на три мили. "Махан" крепкое судно, но он не рассчитан на движение с большой скоростью. Мы можем делать не более двенадцати узлов. В некоторых местах трехмильной зоны скорость течения превышает это значение. Я абсолютно не горю желанием узнать, что это за места, потеряв свой корабль. За последнее время в этом районе пропало невероятное количество рыболовных судов. Не хочу, чтобы "Махан" пополнил их список.

- Вы полагаете, что они были затянуты в колонну?

- Да.

- Но послушайте, капитан, - предложил Билл Айзенберг. - Вам не придется вести туда корабль. Можно запустить батисферу с катера.

Блейк покачал головой.

- Об этом не может быть и речи, - мрачно сказал он. - Даже если бы корабельные шлюпки и были приспособлены для этого, я никогда не соглашусь подвергнуть риску членов своей команды. Мы все же не на войне.

- Может быть, и нет, - тихо сказал Грейвз.

- Что вы имеете в виду?

Айзенберг усмехнулся.

- У дока есть романтическая идея, что все таинственные события, происшедшие в последнее время, составляют единое целое и вызваны к жизни одной зловещей силой. Все - от Столбов до шаров Лагранжа.

- Шаровые молнии Лагранжа? Но какое отношение они имеют к делу? Это же просто статическое электричество, тепловая молния. Я сам их видел.

Оба ученых с интересом посмотрели на него, забыв про свои разногласия.

- В самом деле? Где? Когда?

- В прошлом году, в марте, на площадке для гольфа в Хило. Я был...

- Это тот случай, связанный с исчезновением!

- Верно. Но дайте мне рассказать. Я стоял на песке у тринадцатой лунки и случайно взглянул вверх...

Был ясный теплый денек. Никаких туч, барометр показывал нормальное давление, дул легкий бриз. Ничто не предвещало необычных атмосферных явлений - не было ни повышенной солнечной активности, ни радиопомех. Внезапно в небе появилось с полдюжины гигантских шаров - шаровых молний невиданных размеров. Они пересекли площадку для гольфа, выстроившись цепью, как идущие в атаку солдаты. Некоторые наблюдатели говорили потом, что между ними были математически точные интервалы. Впрочем, не все с ними соглашались. Одна из игравших - женщина, туристка с материка - закричала и бросилась бежать. Ближайший к ней шар, нарушив линию построения, покачиваясь, двинулся за ней. Неизвестно, коснулся он женщины или нет. Блейк не разглядел. Но когда шар прошел мимо, женщина лежала на траве без признаков жизни.

Местный врач, известный бонвиван, настаивал, что он обнаружил в организме умершей следы коагуляции и электролиза, но жюри, рассматривавшее это дело, предпочло последовать совету коронера и вынести вердикт, что смерть была вызвана сердечным приступом. Решение было горячо одобрено местной торговой палатой и туристским бюро.

Человек, который исчез, не пытался бежать. Судьба сама нашла его. Это был подносчик мячей для гольфа, парень смешанного японско-португальско-канадского происхождения. Родственников его так и не удалось разыскать. Благодаря этому факту имя его могло вообще не попасть в сводки новостей, если бы не один дотошный газетчик.

- Он стоял на площадке не более чем в двадцати пяти ярдах от меня, рассказывал Блейк, - когда шары приблизились к нам. Два из них прошли слева и справа от меня. Я почувствовал зуд на коже, волосы встали дыбом. Запахло озоном. Я стоял неподвижно...

- Это спасло вас, - заметил Грейвз.

- Чепуха, - сказал Айзенберг. - Его спасло то, что он стоял на сухом песке.

- Билл, не говорите ерунды, - устало возразил Грейвз. - Эти шары действуют, как разумные существа.

Блейк прервал рассказ.

- Почему вы так думаете, доктор?

- Неважно, потом объясню. Продолжайте.

- М-м-м. Шары прошли рядом со мной. Тот парень стоял прямо на пути одного из них. Думаю, он не заметил опасности, потому что находился к ним спиной. Шар подплыл к нему, обволок, - и парень исчез.

Грейвз кивнул.

- Ваш рассказ совпадает с отчетами, которые читал. Но почему ваше имя не упоминалось в списке очевидцев?

- Я предпочел остаться в тени, - коротко ответил Блейк. - Не люблю репортеров.

- Гм-м. Скажите, вы можете что-нибудь добавить опубликованным сообщениям? Может быть, там были ошибки?

- Насколько я помню, ошибок не было. А в отчетах упоминалась сумка с клюшками, которая была у парня?

- По-моему, нет.

- Ее нашли на берегу в шести милях от места исчезновения.

Айзенберг оживился.

- Это новость, - сказал он. - Скажите мне, можно ли предположить, с какой высоты они упали? Хотя бы по степени повреждений.

Блейк покачал головой.

- На песке не осталось никаких следов. Клюшки без единой царапины, но холодные как лед.

Грейвз ожидал продолжения рассказа, но, увидев что капитан не собирается продолжать, спросил:

- И что вы обо всем этом думаете?

- Я? Ничего.

- А как вы это можете объяснить?

- Никак. Неизвестное науке электрическое явление. У меня есть одна догадка - очень грубая гипотеза. Шар представляет собой статическое поле высокого напряжения. Оно накрыло парня, поджарило, как на электрическом стуле, и зашвырнуло невесть куда, словно мячик. А когда заряд рассеялся, парень упал в море.

- Вы так считаете? Но описан аналогичный случай в Канзасе, а это довольно далеко от моря.

- Тело, возможно, просто не смогли найти.

- Их никогда не находят. Но даже если вы правы, как объяснить, что клюшки так аккуратно были спущены вниз? И почему они были холодными?

- Черт возьми, я не знаю! Я не теоретик. Я морской инженер по профессии и эмпирик по характеру. Может, вы мне объясните?

- Хорошо. Но вы должны учитывать, что мои гипотезы очень приблизительны и являются лишь базой для дальнейшего исследования. Во всех феноменах я вижу свидетельства вмешательства разума. Это и Столбы, и гигантские шаровые молнии, и другие непонятные явления, включая случай, происшедший к югу от Боулдера, штат Колорадо, когда сама по себе вдруг стала плоской вершина горы. - Он пожал плечами. - Назовем это разумное начало икс-фактором. Его поисками я как раз и занимаюсь.

Айзенберг изобразил на лице сочувствие.

- Бедного старого дока прорвало, наконец, - вздохнул он.

Никто не обратил внимания на его остроту.

- Но вы же ихтиолог по специальности, да? - спросил Блейк.

- Да.

- А почему вы начали заниматься этими вопросами?

- Не знаю, наверное из любопытства. Мой юный невежливый друг, например, считает, что все ихтиологи ужасно любопытны...

Блейк повернулся к Айзенбергу.

- Вы разве не ихтиолог?

- Черт возьми, конечно, нет! Я океанограф. Занимаюсь экологией.

- Он уходит от ответа, - заметил Грейвз. - Расскажите капитану Блейку про Клео и Пата.

Айзенберг покраснел.

- Они ужасно милые создания, - сказал он смущенно.

У Блейка был озадаченный вид. Грейвз объяснил:

- Он смеется надо мной, но его тайной страстью являются две золотые рыбки. Золотые рыбки! Они сейчас плавают в раковине у него в каюте.

- Научный интерес? - невозмутимо спросил Блейк.

- О, нет. Просто он считает, что они ему преданы.

- Они очень милые, - настаивал Айзенберг. - Не лают, не кусаются, не царапаются, не переворачивают все вверх дном. А Клео вообще ведет себя как разумное существо.

Несмотря на первоначальное сопротивление, Блейк принял живейшее участие в поиске возможностей проведения предложенного эксперимента так, чтобы не подвергать риску команду или корабль. Он любил этот корабль, любил своих людей. Блейк хорошо понимал присущую им безоглядную смелость, которую они удивительным образом сочетали с крайней осторожностью, как и он сам. Они были профессионалами в высоком смысле этого слова. Материальные стимулы не имели для них первостепенного значения.

Для проверки снаряжения Блейк предложил ученым помощь опытного мичмана-водолаза и его команды.

- А знаете, - сказал он, - я склоняюсь к мысли, что ваша батисфера способна совершить круговое путешествие - если, конечно, исходить из предположения, что то, что поднимается по одному столбу, опускается по другому. Вы знаете историю "Ви-Джей-14"?

- Это гидросамолет, который исчез в самом начале исследований?

- Да, - Блейк поманил юнгу. - Пусть мой секретарь принесет папку с материалами о "Ви-Джей-14", - приказал он.

Первые попытки провести воздушную разведку странного неподвижного облака и колоссальных водяных столбов были предприняты вскоре после их появления. Однако узнать удалось очень мало. Самолет проникал в облако, и у него тут же отказывали двигатели. Как только он вылетал наружу, целый и невредимый, двигатели начинали работать. Снова в облако - двигатели глохли. Верхняя граница облака находилась на высоте, превышающей возможности любого из самолетов.

- "Ви-Джей-14", - рассказывал Блейк, время от времени заглядывая в принесенную ему папку, - проводил воздушную разведку Столбов 12 мая в сопровождении корабля "Пеликан" военно-морских сил США. Кроме пилота и радиста, на борту находились кинооператор и специалист по атмосферным явлениям. М-м-м... К делу относятся только две последних записи. "Меняем курс. Летим между Столбами. 14" и "9.13. Самолет теряет управление. 14". Наблюдение с "Пеликана" показало, что самолет сделал полтора восходящих витка по спирали вокруг Столба Канака, потом его затянуло внутрь колонны. Падения самолета зафиксировано не было. Пилот, лейтенант... м-м-м... да, лейтенант Маттсом, был посмертно признан невиновным следственной комиссией. Да, вот еще одна запись, которая может вас заинтересовать. Выдержка из судового журнала "Пеликана": "17.09. Подобрали обломки крушения, которые были опознаны как части "Ви-Джей-14". Детальное описание смотри в приложении". Приложение мы смотреть не будем. Скажу только, что обломки были обнаружены в четырех милях от основания Уахини со стороны, противоположной Столбу Канака. Вывод очевиден: ваша схема может сработать. Но это не значит, что вам удастся уцелеть.

- Я попытаюсь, - заявил Айзенберг.

- М-м-м, да, конечно. Но я хотел бы предложить вам отправить сначала "мертвый груз", скажем, ящик яиц, упакованный в бочку.

Раздался звонок с мостика,

- Да? - сказал капитан Блейк, в переговорную трубу, расположенную у него над головой.

- Восемь часов, капитан. Габаритные огни включены, огонь на камбузе погашен, все по местам.

- Спасибо, сэр, - Блейк поднялся. - Мы обсудим детали утром.

Пятидесятифутовый катер монотонно покачивался за кормой "Махана", соединенный с корпусом корабля девятидюймовым канатом из кокосового волокна. По канату была проложена телефонная линия, закрепленная на нем через промежутки длиной в морскую сажень. На кормовом настиле катера сидел сигнальщик в наушниках, подключенных к линии связи. На банке рядом с ним лежали пара сигнальных флажков и подзорная труба. Рабочая блуза сигнальщика задралась вверх, из-под нее виднелась кричащая обложка приключенческого журнала "Динамик Тейлз", тайком пронесенного им на катер, чтобы не скучать.

На борту уже находились рулевой, моторист и командир катера, а также Грейвз с Айзенбергом. В передней части катера располагались бочонок с водой, две канистры с бензином емкостью по пятьдесят галлонов и большая бочка. В бочке был не только аккуратно упакованный ящик с яйцами, но еще и дымовые шашки, которые должны были сработать через восемь, девять и десять часов. Взрыватели управлялись по радио с корабля; электрическая цепь устройства замыкалась под действием обычной морской воды. Торпедист, руководивший подготовкой, надеялся, что хоть один из сигналов будет замечен, и тогда они смогут установить местонахождение бочки, а это, в свою очередь, поможет оснастить батисферу более надежным средством обнаружения.

Командир катера сообщил на мостик о готовности. Из мегафона послышалась команда: "Трави понемногу!" Катер медленно двинулся в направлении Столба Канака, находящегося в трех милях от корабля.

Столб, до которого оставалась целая миля, мрачной громадой вставал перед ними. Казалось, его вершина, уходящая в облако, висит прямо у них над головами, грозя рухнуть в любой момент. Колонна в пятьсот футов толщиной поблескивала темным пурпуром, больше похожая на сооружение из полированной стали, чем на массу воды.

- Попытайтесь еще раз завести двигатель, рулевой.

- Есть, сэр!

Двигатель кашлянул, прибавил обороты, моторист осторожно выжал педаль сцепления, и катер рванулся вперед, натянув буксирный канат.

- Ослабьте натяжение, сэр.

- Выключить двигатель, - командир катера повернулся к пассажирам. - Что случилось, мистер Айзенберг? Боитесь?

- Да нет же, черт возьми. Морская болезнь. Ненавижу эти маленькие лодки.

- Плохо дело. Вряд ли нам удастся раздобыть рассол там, куда мы направляемся.

- Спасибо. Рассол мне все равно не помогает. Не беспокойтесь, я потерплю.

Офицер пожал плечами, отвернулся и скользнул взглядом по колонне, уходящей в небо на головокружительную высоту. Он присвистнул, как делал каждый раз, глядя на Гавайские Столбы. Айзенбергу, измученному приступами тошноты, этот свист уже начал казаться вполне достаточной причиной для убийства.

- Н-да! Вы действительно собираетесь подняться вверх по этой штуковине, мистер Айзенберг?

- Собираюсь?

Офицер, пораженный тоном его ответа, натянуто усмехнулся и сказал:

- Я думаю, вас ждет там нечто похуже морской болезни.

Никто не поддержал этот разговор. Грейвз, зная темперамент своего друга, постарался сменить тему.

- Запускайте двигатель, рулевой.

Старшина выполнил распоряжение и доложил:

- Стартер не работает, сэр.

- Помогите мотористу разобраться с маховиком. Я возьму румпель.

Двое мужчин крутили рукоятку, но двигатель не заводился. Прозвучала команда заправить его. Никаких результатов.

Командир катера бросил бесполезный румпель и спрыгнул в моторный отсек, чтобы помочь, завести мотор, бросив через плечо приказ сигнальщику известить корабль.

- "Катер три" вызывает мостик, "Катер три" вызывает мостик. Мостик - прием! Проверка связи... проверка связи.

Сигнальщик снял наушники.

- Телефон молчит, сэр.

- Передайте флажками. Пусть возьмут нас на буксир!

Офицер вытер с лица пот, выпрямился и с беспокойством посмотрел на волны, плещущиеся о борт судна.

Грейвз коснулся его руки.

- А как быть с бочкой?

- Бросьте ее за борт, если вам нужно. Я занят. Сигнальщик, удалось ли связаться с кораблем?

- Я пытаюсь, сэр.

- Пошли, Билл, - сказал Грейвз Айзенбергу. Они начали пробираться в носовую часть катера мимо двигателя и трех человек, возившихся с маховиком. Грейвз освободил бочку от удерживавших ее веревок, и они с Айзенбергом попытались подвести рычаг под неудобный груз. Бочка вместе с ее легким содержимым весила не более двухсот фунтов, но справиться с ней было трудно, тем более что палуба под ногами ходила ходуном.

Наконец они ухитрились перевалить бочку через борт. Айзенберг при этом придавил палец, а Грейвз сильно ушиб голень. Бочка с тяжелым всплеском упала в воду, обдав их солеными брызгами, и, покачиваясь, поплыла за корму, уносимая быстрым течением в направлении Столба Канака.

- Есть связь с кораблем, сэр!

- Хорошо. Передайте им, чтобы взяли нас на буксир - только осторожно.

Командир катера быстро вылез из моторного отсека и бросился проверять надежность крепления каната, связывавшего их с кораблем. Грейвз положил руку ему на плечо.

- А нельзя нам пока остаться здесь, чтобы увидеть, как бочка входит в колонну?

- Нет! Сейчас вам лучше думать не о бочке, а помолиться, чтобы выдержало крепление. Иначе нас самих туда затянет. Сигнальщик, на корабле подтвердили принятие сигнала?

- Только что, сэр.

- А почему вы использовали канат из кокосового волокна, мистер Паркер? спросил Айзенберг, забыв от волнения про морскую болезнь. - Я бы предпочел стальной трос или старую добрую манильскую пеньку.

- Потому, что кокосовое волокно плавает, а любое другое - нет, раздраженно ответил офицер. - Канат длиной в две мили утащил бы нас на дно. Сигнальщик! Передайте, чтобы ослабили натяжение. Мы черпаем воду.

- Есть, сэр!

Бочке понадобилось менее четырех минут, чтобы достичь подножия колонны. Грейвз наблюдал за ней в подзорную трубу, которую одолжил у сигнальщика. Командир катера недовольно посмотрел на него.

Несколько минут спустя, когда катер удалился примерно на пятьсот ярдов от места, где была сброшена бочка, внезапно ожил телефон. Тут же была сделана попытка завести двигатель, и он взревел, готовый к работе.

На обратном пути к кораблю катер шел с малой скоростью, маневрируя, чтобы провисший канат не захлестнул винт.

Одна из дымовых шашек сработала. В двух милях к югу от Столба Уахини появилось облачко дыма - через восемь часов после того, как бочка достигла колонны Столба Канака.

Билл Айзенберг сидел в седле тренажера, предназначенного для профилактики кессонной болезни. Полчаса напряженной работы для усиления циркуляции крови с одновременным вдыханием смеси кислорода и гелия. Этого времени было достаточно, чтобы азот, растворенный в крови, почти полностью заменился гелием. Тренажер был сделан из старого велосипеда, установленного на стационарную платформу.

Блейк посмотрел на него.

- Зачем вы тащили тренажер с собой? У нас на борту есть свой, значительно лучше этого. Водолазы теперь обязательно пользуются тренажером перед погружением.

- Мы не знали, - ответил Грейвз. - Во всяком случае, этот нас вполне устраивает. Все готово, Билл?

- Думаю, да. - Айзенберг посмотрел через плечо туда, где лежал стальной корпус батисферы. Батисфера была распакована, проверена и снабжена всем необходимым, готовая к погружению в воду с помощью бортового крана. - У вас есть герметик для швов?

- Конечно. "Железная Дева" в полном порядке. Мы с торпедистом задраим люк, как только вы влезете внутрь. Вот ваша маска.

Айзенберг взял дыхательную маску, начал застегивать ремень и остановился. Грейвз поймал на себе его взгляд.

- В чем дело, сынок?

- Док, э-э...

-Да?

- Вы позаботитесь о Клео и Пате?

- Да, конечно. Но им ничего не понадобится до того момента, когда вы вернетесь.

- М-м-м, полагаю, нет. Но вы присмотрите за ними?

- Конечно.

- О'кей.

Айзенберг надел маску и махнул торпедисту, ожидавшему его сигнала у газовых баллонов. Торпедист открыл клапаны, и газ со свистом потек по трубкам. Айзенберг налег на педали, как велосипедист во время многодневной гонки.

В течение получаса делать было нечего, и Блейк пригласил Грейвза на бак покурить и прогуляться. Они сделали почти двадцать кругов, когда Блейк остановился у люка, вынул сигару изо рта и сказал:

- А знаете, я считаю, что у Айзенберга есть хороший шанс успешно завершить путешествие.

- Да? Рад это слышать.

- Успех эксперимента с "мертвым грузом" убедил меня. Хочу вас заверить, что вне зависимости от того, сработает сигнальное устройство или нет, если батисфера спустится по Столбу Уахини, я найду ее.

- Я знаю. Вы подали отличную идею выкрасить батисферу в желтый цвет.

- Это должно помочь нам в поисках. Но не думаю, что Айзенберг что-нибудь узнает. В иллюминаторы он не увидит ничего, кроме воды, с того момента, как поднимется по колонне, до момента, когда мы подберем его.

- Возможно.

- А что еще можно увидеть?

- Ну, не знаю. Например, тех, кто создал Столбы.

Прежде чем ответить, Блейк выбросил окурок сигары через поручень.

- Доктор, я не понимаю вас. По-моему, Столбы - естественное, хотя и непонятное явление природы.

- А по-моему, столь же очевидно, что они искусственного происхождения. Явное вмешательство разума в силы природы, не хватает только фирменного знака изготовителя.

- Почему вы настаиваете на этом? Колонны не могут быть творением рук человека.

- Вы правы.

- Тогда кто же построил их?.. Если они вообще были искусственно созданы.

- Не знаю.

Блейк открыл рот, но промолчал, пожав плечами. Они продолжили прогулку. Грейвз повернулся, чтобы выбросить за борт окурок, посмотрел вверх и вдруг застыл на месте:

- Капитан Блейк!

- Да? - Капитан посмотрел в указанном Грейвзом направлении. - Великий Боже! Шары!

- Вот об этом я и думал, когда мы говорили о Столбах.

- Они еще далеко, - сказал Блейк скорее себе, чем Грейвзу, и решительно повернулся. - На мостике! - прокричал он. - Эй, на мостике!

- Мостик слушает!

- Мистер Уимз, объявите аврал. Всем вниз. Задраить иллюминаторы и люки. Мостик закрыть ставнями! Общая тревога!

- Есть, сэр.

- Живо!

Повернувшись к Грейвзу, Блейк добавил:

- Пойдемте внутрь.

Грейвз последовал за ним. Капитан остановился, чтобы запереть дверь, через которую они вошли, и, стуча ботинками, поднялся по трапу, ведущему на мостик. Корабль наполнился звуками боцманской дудки, хриплым голосом громкоговорителя, топотом бегущих ног и монотонным, зловещим сигналом общей тревоги.

Вахтенные на мостике пытались закрыть последний тяжелый стеклянный ставень, когда появился капитан Блейк и сразу кинулся к ним.

- Я принимаю командование, мистер Уимз, - бросил он на ходу и, пройдя по рубке, скользнул взглядом по задней части левого борта, баку и правому борту. Наконец, взгляд его остановился на шарах - они явно приближались, направляясь прямо к кораблю. Блейк выругался и повернулся к Грейвзу: - Ваш друг! Мы же забыли предупредить его!

Ухватившись за рукоятку, капитан потянул в сторону ставень, закрывавший рубку с правого борта. Грейвз оглянулся и сразу понял, о чем шла речь. На кормовой части палубы не осталось никого, кроме Айзенберга, продолжавшего крутить педали тренажера. Шары Лагранжа достигли корабля.

Ставень заклинило. Блейк, оставив попытки открыть его, метнулся к селектору громкоговорителя и включил общую трансляцию, не желая тратить время на выбор нужного переключателя: "Айзенберг, спускайтесь вниз!"

Айзенберг, должно быть, услышал свое имя, повернул голову, и в ту же секунду - Грейвз ясно это видел - один из шаров настиг его, прошел насквозь - и седло тренажера опустело.

Когда шары исчезли, Грейвз с Блейком осмотрели тренажер. Никаких повреждений. Резиновый шланг дыхательной маски гладко срезан. Ни единой капельки крови. Билл Айзенберг просто исчез.

- Я отправляюсь в батисфере.

- Доктор, вы не можете сделать этого по состоянию здоровья.

- Вопрос моего здоровья вне вашей компетенции, капитан Блейк.

- Это мне известно. Отправляйтесь, если хотите, но сначала мы займемся поисками тела вашего друга.

- К черту поиски. Я сам разыщу его.

- Вы? Но как?

- Если верна ваша гипотеза и он мертв, то незачем искать. Но если прав я, то Айзенберг должен быть там, наверху. И я найду его.

Грейвз указал на шапку облака над Столбами. Блейк медленно оглядел его и повернулся к старшине водолазов.

- Мистер Харгрейв, найдите маску для доктора Грейвза.

В течение получаса Грейвз работал на тренажере, готовясь к путешествию. Блейк наблюдал за ним в глубоком молчании. У капитана был такой вид, что вся команда корабля - и "синие блузы", и офицеры - притихла, боясь громко ступить.

Когда подготовка закончилась, группа водолазов помогла Грейвзу одеться и быстро поместила его в батисферу, чтобы не подвергать воздействию азота. Перед тем, как окончательно задраить входной люк аппарата, Грейвз сказал:

- Капитан Блейк!

- Да, доктор?

- Вы присмотрите за рыбками Билла?

- Конечно, доктор.

- Спасибо.

- Не стоит благодарности. Вы готовы?

- Готов.

Блейк шагнул вперед и пожал руку Грейвзу.

- Удачи вам. - Он убрал руку и скомандовал: - Задраивайте.

Матросы спустили батисферу на воду, и два катера полмили толкали ее перед собой, пока течение не стало достаточно сильным, чтобы подхватить батисферу и понести ее в направлении Столбов. Затем катера вернулись назад и были подняты на борт.

Блейк, стоя на мостике, наблюдал за происходящим в бинокль. Батисфера медленно двигалась вперед, потом ее движение ускорилось, и она стремительно преодолела последние несколько сотен ярдов. Блейк успел заметить мелькнувший над поверхностью воды ярко-желтый корпус аппарата, и батисфера исчезла из поля зрения.

Прошло восемь часов - никаких следов дыма. Девять, десять часов - ничего. Спустя сутки непрерывного патрулирования окрестностей Столба Уахини Блейк послал радиограмму в Бюро.

После четырех дней наблюдения Блейк уже был уверен, что Грейвза нет больше в живых. Как он погиб - утонул, задохнулся, взорвался вместе с батисферой не имело значения. Блейк доложил о ситуации и получил приказ продолжать выполнение ранее полученного задания. Команда корабля собралась на корме, и капитан глухим, суровым голосом отдал последние почести погибшим, бросив за борт увядшие цветы гибискуса - единственное, что смог разыскать на корабле стюард. После этого Блейк отправился на мостик, чтобы проложить курс на Перл Харбор. Заглянув по дороге в свою каюту, он вызвал стюарда и приказал:

- В каюте мистера Айзенберга вы найдете золотых рыбок. Подберите подходящую емкость и перенесите их ко мне.

- Есть, сэр, капитан.

Придя в себя, Билл Айзенберг обнаружил, что находится в Замкнутом Пространстве. Более подходящего определения придумать было невозможно, поскольку это место не имело никаких признаков. То есть не совсем, конечно. Там было светло, тепло, не слишком тесно и воздух был пригоден для дыхания. И все же место было настолько безлико, что Билл Айзенберг не мог определить его размеры. Объемное зрение, благодаря которому мы оцениваем размеры предметов, действует на расстоянии не более двадцати футов или около того. При больших расстояниях мы пользуемся нашим предыдущим опытом, исходя из реальных размеров известных нам предметов, производя оценку подсознательно. Например, если человек кажется такого-то роста, то он находится на таком-то расстоянии от нас, и наоборот.

В месте, где очутился Билл Айзенберг, не было знакомых предметов. Потолок располагался довольно высоко над головой, во всяком случае, допрыгнуть до него было нельзя." Пол изгибался, соединяясь с потолком, позволяя сделать не более дюжины шагов в ту или другую сторону. Билл обнаружил это, неожиданно потеряв равновесие. (На глаз отклонение от горизонтали не было заметно - отсутствовали ориентиры. Кроме того, у него было нарушено чувство равновесия из-за повреждения внутреннего уха, вызванного долгим пребыванием на больших глубинах.) Сидеть было удобнее, чем ходить, да и некуда было идти.

Биллу казалось, он находится внутри гигантской яичной скорлупы, подсвеченной снаружи мягким янтарным светом. Эта бесформенная неопределенность вызывала беспокойство. Билл потряс головой, закрыл глаза, снова открыл - никаких изменений.

Он постепенно вспомнил, что случилось с ним перед тем, как он потерял сознание: огненный шар, плывущий прямо на него, его неуклюжие попытки увернуться, мгновение перед контактом, длившееся, казалось, целую вечность, промелькнувшую у него мысль: "Снимите шляпы, ребята!"

Билл Айзенберг попытался найти объяснение происшедшему. Вероятно, он перенес шок, и это вызвало паралич глазного нерва. Что, если он ослепнет навсегда? Во всяком случае, его не могут оставить в таком беспомощном состоянии. "Док! - крикнул он. - Док Грейвз!"

Никакого ответа. Только его собственный голос, одиноко прозвучавший в глухом безмолвии, не нарушаемом даже теми случайными посторонними шорохами, которые всегда сопровождают "мертвую" тишину. Неужели слух тоже поврежден?

Но он же слышал свой голос. Внезапно он осознал, что видит свои руки. Значит, с глазами все в порядке. Он оглядел себя. Одежды на нем не было.

Через некоторое время ему в голову пришла мысль, что он умер. Это было единственно возможное объяснение, которое соответствовало фактам. Будучи убежденным агностиком, он не верил в загробную жизнь. Смерть означала для него внезапную потерю сознания и кромешную тьму. Но ведь он подвергся электрическому разряду, более чем достаточному, чтобы убить человека; положение, в котором он оказался, вновь обретя сознание, настолько не отвечало его жизненному опыту, что не могло быть ничем иным, кроме смерти. Следовательно - он

мертв. Q.E.D. [Quod erat demonstrandum - Что и требовалось доказать (лат.). Здесь и далее примечания переводчика.]

Да, конечно, ему казалось, что он ощущает свое тело, но ведь существует же субъективно-объективный парадокс. В памяти человека наиболее сильно закрепляется восприятие собственного тела. И пока память окончательно не угасла, чувственный образ тела будет восприниматься как материальный, реально существующий объект.

Не имея возможности хоть чем-нибудь занять себя, Айзенберг заснул в конце концов с мыслью, что смерть - дьявольски скучная штука.

Проснулся он отдохнувшим, испытывая сильный голод и еще более сильную жажду. Его перестали интересовать вопросы жизни и смерти, вся эта теология с метафизикой. Он хотел есть.

Более того, пробуждение сопровождалось феноменом, лишившим его умозаключения о собственной смерти - не достигшее к тому же уровня эмоциональной убежденности - всякого основания: кроме него, в Пространстве появились вполне материальные объекты, к которым можно было прикасаться и которые даже, как он понял позднее, можно было есть. Последнее обстоятельство, впрочем, не было очевидным. Появившиеся предметы были двух типов: аморфная масса непонятного качества, напоминающая серый сыр, слегка жирная на ощупь и совершенно несъедобная на вид; и дюжина очень красивых небольших шариков одинакового размера. Они напомнили Биллу Айзенбергу тот шарик из бразильского горного хрусталя, который он купил когда-то и контрабандой провез домой. Он мог часами разглядывать его, любуясь совершенной красотой.

Айзенберг потрогал один из шариков. Он был гладкий и прохладный, как хрусталь, но в отличие от него мягкий. От прикосновения шарик задрожал, как желе, в глубине его заплясали огоньки, потом он принял первоначальную форму.

Красивые шарики явно не годились в пищу, и Айзенберг решил попробовать серую массу. Он отщипнул кусочек, понюхал, положил в рот и тут же с отвращением выплюнул. Тошнотворная кислятина, гадость какая-то! И зубы, как на грех, почистить нечем. Нет, даже если это и пища, то нужно очень сильно проголодаться...

Айзенберг вернулся к изучению маленьких блестящих сфер. Он подбрасывал их на ладони, ощущая гладкую, мягкую упругость. В глубине шариков он видел свое миниатюрное отражение. Его вдруг поразила спокойная, совершенная красота человеческого тела - почти любого, если, конечно, воспринимать его как целое, а не как сочетание коллоидных образований. Но в тот момент Биллу Айзенбергу было не до самолюбования. Очень хотелось пить. Ему пришла в голову мысль положить один из шариков в рот. Возможно, это вызовет слюноотделение. Но когда Билл проделывал эту операцию, шарик задел за нижние зубы, и по губам и подбородку потекла вода. Сферы сплошь состояли из воды. Ни целлофановой оболочки, ничего, что могло бы сойти за сосуд. Только вода, удерживаемая непонятным образом за счет сил поверхностного натяжения. Айзенберг схватил еще один шарик и постарался осторожно засунуть его в рот, не задев зубами; фокус удался; рот наполнился чистой холодной водой - так быстро, что Билл едва не захлебнулся. В конце концов ему удалось приноровиться, и он выпил воду еще из четырех сфер.

Утолив жажду, он принялся гадать, каков может быть непонятный принцип упаковки воды. Сферы оказались очень прочными. Во всяком случае, их невозможно было раздавить или разбить, бросив на пол. Они скакали, как мячики для гольфа. Тогда Билл Айзенберг защемил ногтями поверхность одной из сфер. Вода потекла между его пальцами, не оставив оболочки или какого-либо инородного вещества. Никаким другим способом нарушить равновесие сил поверхностного натяжения не удавалось. Даже увлажнение не действовало: можно было положить сферу в рот, а потом высушить на ладони.

Айзенберг решил больше не экспериментировать, чтобы не тратить понапрасну оставшиеся шарики, поскольку запас воды был ограничен.

Все сильнее давало о себе знать чувство голода, и Билл обнаружил, что уже способен проглотить немного серой студенистой массы. Может, это не еда, может, это даже отрава, но голодные спазмы в желудке прекратились, да и неприятный привкус во рту исчез после того, как он выпил немного воды.

Поев, Билл попытался привести в порядок свои мысли. Итак, он не умер, а если умер, то, значит, разница между жизнью и смертью весьма несущественна и условна. О'кей, стало быть, он жив. Он заперт в каком-то непонятном помещении и кто-то явно об этом знает, таинственным образом доставляя ему воду и пищу.

Ergo [Следовательно], его держат здесь в качестве пленника. Значит, должны быть и тюремщики.

Но кто мог взять его в плен? Он был захвачен огненным шаром и очнулся в этой камере. Похоже, док Грейвз был прав и шары управлялись какими-то разумными существами, которые к тому же пользовались неизвестными методами захвата и содержания пленников.

Айзенберг был храбрым человеком, ибо он был представителем рода человеческого - рода не менее безрассудного, чем китайские мопсы. Такая храбрость свойственна большинству людей; человек способен осознать, что такое смерть, но при этом он достаточно легко относится к постоянно существующей опасности погибнуть - в автомобильной катастрофе, на операционном столе, в сражении, в разбившемся самолете - и в конце концов смиряется с неизбежностью собственного конца.

Билл был обеспокоен, но не поддавался панике и даже находил свое приключение чрезвычайно интересным. Ему больше не было скучно. Он пленник, а значит, те, кто захватил его, рано или поздно должны дать о себе знать. Изучать его, задавать вопросы, попытаться использовать тем или иным способом. Тот факт, что ему сохранили жизнь, позволяет предположить, что в отношении него существуют какие-то планы.

Прекрасно. Он сумеет подготовить себя к любым неожиданностям. А пока все равно невозможно предпринять что-либо для своего освобождения. Такая тюрьма поставила бы в тупик самого Гудини [Гарри Гудини (настоящее имя Эрих Вайс) - иллюзионист; показывал трюки с освобождением из оков и т. п.]. Совершенно гладкие стены. Ни единой зацепки.

Вначале, правда, Айзенберг полагал, что ему удастся выбраться из камеры. Здесь явно были какие-то санитарные устройства для удаления отходов его жизнедеятельности. Но позднее Биллу пришлось отказаться от этой идеи. Похоже, камера представляла собой самоочищающуюся систему. Как это происходит, он не мог понять.

Вскоре он снова заснул.

Когда Билл проснулся, все было по-прежнему, за исключением одной детали: ему снова доставили пищу и воду. "День" прошел в бесплодных размышлениях, без всяких неожиданностей. Следующий "день" тоже. И следующий.

Чтобы узнать, каким образом пища и вода попадают в камеру, Айзенберг решил не спать как можно дольше. Он отчаянно боролся со сном - кусал губы, язык, яростно дергал себя за мочку уха, пытался решать в уме сложные задачи. Но сон все равно одолел его. А проснувшись, он увидел, что его дневной рацион доставлен.

Жизнь в заточении не отличалась разнообразием. Сон, пробуждение, утоление голода и жажды и снова сон. Проснувшись в шестой или седьмой раз, Билл подумал, что нужно вести календарь, чтобы сохранить душевное равновесие. В его положении существовал лишь один способ измерения времени - подсчет количества промежутков между бодрствованием и сном. Такой промежуток можно было условно принять за день. Но как вести записи? Ведь у него ничего нет, кроме собственного тела. Айзенберг решил эту проблему, обломив кусок ногтя на большом пальце руки. Получилось что-то вроде иглы для нанесения татуировки. Если несколько раз провести по одному месту на бедре, останется царапина, которая, правда, заживет через пару дней. Но всегда можно ее обновить. Семь таких царапин составляют неделю.

Отмечая недели на пальцах рук и ног, можно было получить календарь, рассчитанный на двадцать недель. А уж за это время обязательно что-нибудь произойдет.

И вот, когда уже вторая семерка бедренных царапин была увековечена царапиной на безымянном пальце левой руки, произошло событие, нарушившее одиночество пленника. Проснувшись в очередной раз, Билл с удивлением увидел, что он не один. Рядом с ним спал человек. Когда Айзенберг окончательно убедился в реальности происходящего - ему часто снились друзья, - он схватил человека за плечо и начал трясти:

- Док! Док Грейвз, проснитесь!

Грейвз открыл глаза, огляделся, сел и протянул руку.

- Привет, Билл, - сказал он. - Ужасно рад вас видеть.

- Док! - Айзенберг хлопнул старика по спине. - Черт возьми! Знали бы вы, как я рад.

- Могу себе представить.

- Послушайте, док, где вы были все это время? Как попали сюда? Вас тоже прихватил шар?

- Все в свое время, сынок. Давай-ка сначала позавтракаем.

На "полу" возле них лежала двойная порция вод" и пищи. Грейвз поднял шарик и ловко выпил воду, не уронив ни единой капли. Айзенберг понимающе посмотрел на него.

- Вы здесь довольно давно.

- Верно.

- Столько же, сколько и я?

- Нет. - Грейвз потянулся к еде. - Я поднялся по Столбу Канака.

- Что?!

- Я говорю правду. Вообще-то я разыскивал вас.

- Этого не может быть!

- И все же это так. Похоже, моя безумная гипотеза подтвердилась. Столбы и шары Лагранжа - разные проявления деятельности одного и того же икс-фактора.

Казалось, можно было услышать, как крутятся шарики в голове у Айзенберга.

- Но, док... Послушайте, ведь это означает, что ваша гипотеза была верна. Кто-то действительно создал все это и держит нас взаперти.

- Так и есть. - Грейвз медленно жевал. Он выглядел усталым и постаревшим. Все говорит о вмешательстве разумных сил. Иного объяснения быть не может.

- Но что это за силы?

- Не знаю.

- Представители иностранной державы с новым вооружением?

- Гм-м-м! Вы думаете, что русские, к примеру, стали бы снабжать нас водой таким способом? - Он взял блестящий шарик.

- Тогда кто?

- Не могу сказать. Будем в дальнейшем условно называть их марсианами.

- Почему марсианами?

- А почему бы и нет? Надо же их как-то называть.

- И все же?

- Потому что они явно не принадлежат к человеческой расе. Вместе с тем это и не животные, поскольку они умнее нас. Стало быть, марсиане.

- Но... подождите. Почему вы так уверены, что ваши икс-существа - не люди? Почему вы отвергаете мысль о неизвестном нам научном открытии?

- Справедливый вопрос, - сказал Грейвз, удаляя пальцем с зубов остатки пищи. - Но так уж устроен наш мир, что мы знаем более или менее точно, над чем работают самые выдающиеся умы человечества. Подобные открытия невозможно держать в тайне в течение долгого времени. Кроме того, Икс продемонстрировал нам принципиально новые технологии, значительно превосходящие уровень нашего развития. Ipso facto [В силу самого факта {лат).], подобные технологии не могут быть созданы людьми. Если же, продолжал Грейвз, - вы настаиваете на существовании ученого-маньяка и секретной лаборатории, я не стану спорить с вами, но лучше оставьте это для воскресных приложений.

Айзенберг долго молчал, обдумывая услышанное. Потом, наконец, признал:

- Вы правы, док. Черт возьми! В наших спорах вы всегда оказываетесь правы. Это марсиане. Я имею в виду, конечно, не обитателей Марса, а вообще пришельцев с других планет.

- Возможно.

- Как? Но вы же сами сказали!

- Я сказал, что мы принимаем это название условно, для удобства рассуждений.

- Но методом исключения мы придем именно к такому выводу.

- Метод исключения - не самый лучший способ доказательства.

- Тогда скажите, какова ваша точка зрения.

- Я пока не совсем готов. Скажу только, что мы не упомянули психологический аспект, тоже указывающий на вмешательство нечеловеческого разума.

- Что вы имеете в виду?

- Икс обращается с пленниками совсем не так, как это принято у людей. Подумайте-ка об этом.

Им нужно было о многом поговорить, несмотря на то что все их разговоры неизбежно сводились к Иксу. Грейвз дал Биллу краткий отчет о своем путешествии в батисфере. Он умолчал об истинной цели путешествия, но Айзенберг все понял и был тронут до глубины души. Глядя на своего постаревшего, осунувшегося друга, он подумал, что недостоин такой жертвы.

- Док, вы плохо выглядите.

- Ерунда, пройдет.

- Вам трудно далось это путешествие. Зря вы его затеяли.

- И все же я справился.

Но Билл видел, что старику с каждым днем становится все хуже.

Проходили дни. Они спали, ели, разговаривали и снова спали. Вдвоем, конечно, легче было переносить унылую монотонность их жизни. Но Грейвз медленно угасал.

- Док, нужно что-то делать с этим.

- С чем?

- Я имею в виду наше положение. То, что случилось с нами, возможно, представляет опасность для всего человечества. Мы не знаем, что творится там, внизу,

- Почему вы говорите "внизу"?

- Потому что вы поднялись в батисфере вверх по колонне.

- Да, это верно. Но мне неизвестно, когда меня вытащили из батисферы и куда отправили после этого. Так что вы хотели сказать?

- Э-э... Ну да, мы не знаем, что могло случиться с людьми за то время, пока мы здесь. Шары могут забирать их по одному, не давая возможности противостоять этому или хотя бы понять, что происходит. Мы с вами, вероятно, знаем, в чем дело. Мы должны выбраться отсюда и предупредить людей об опасности. Должен же существовать способ бороться с этим злом. От нас, возможно, зависит будущее всего человечества.

Грейвз так долго молчал, что Айзенберг почувствовал смущение от чрезмерного пафоса своего высказывания.

Наконец Грейвз сказал:

- Я думаю, вы правы. Мы не можем знать наверняка, но раз существует возможность угрозы человечеству, наш долг - предупредить его. Я и раньше догадывался об опасности, но не имел достаточного количества фактов, чтобы поделиться с кем-нибудь своими подозрениями. Но как мы пошлем предупреждение?

- Мы должны убежать.

- Но как? У вас есть предложения?

- Возможно. Нам не удалось найти ни входа, ни выхода из этого помещения, но они должны быть; нас ведь каким-то образом поместили сюда и каждый день доставляют пищу и воду. Я однажды пытался бороться со сном, чтобы посмотреть, как это делается, но в конце концов заснул...

- Я тоже.

- Ага. Но это и неудивительно. Зато нас теперь двое. Мы могли бы установить дежурство по очереди.

Грейвз кивнул.

- Стоит попробовать.

Поскольку у них не было приборов для измерения времени, они установили такой порядок: один из них дежурил, пока мог бороться со сном, потом будил другого. Однако ничего не происходило. Еда закончилась. Воду они расходовали очень экономно, но в конце концов остался всего один шарик, который они так и не использовали. Каждый хотел уступить последний глоток воды другому.

Неизвестно, сколько времени длилась эта изнурительная вахта. Однажды Айзенберг проснулся, услышав, как кто-то окликнул его по имени. Он сел, щурясь, ничего не понимая со сна.

- А? Кто? Что такое?

- Я, должно быть, задремал, - виновато сказал Грейвз. - Простите, Билл.

Айзенберг огляделся. Обычный дневной рацион был доставлен в камеру.

Билл не стал настаивать на продолжении эксперимента. Во-первых, пришельцы оказались достаточно умны и легко разгадали их хитрость, а во-вторых, Грейвз явно был болен, и у Билла не хватило духу заставлять его продолжать дежурство.

Им так и не удалось узнать что-либо. Не имея под рукой инструментов или материалов для их изготовления, человек становится совершенно беспомощным. Айзенберг пожертвовал бы вечным блаженством ради дрели с алмазным сверлом, ацетиленовой горелки или хотя бы ржавой стамески. Он подумал, что у них не больше шансов выбраться отсюда, чем у Клео и Пата - прогрызть стенки аквариума.

- Док!

- Да, сынок.

- Мы избрали неверный путь. Если этот Икс разумен, мы должны установить с ним контакт, а не пытаться бежать.

- Но как это сделать?

- Я не знаю. Должен быть какой-то способ.

Пусть даже пришельцы видят и слышат их. Как показать им, что их пленники разумные существа? Есть ли хотя бы теоретический шанс, что пришельцы воспримут человеческую речь как проявление разума? Ведь люди, находясь в значительно более выгодном положении, так и не научились понимать язык животных. Чем можно вызвать интерес пришельцев? Декламировать "Воззвание Геттисберга" или таблицу умножения? Можно использовать язык жестов, хотя, возможно, азбука глухонемых будет значить для пришельцев не больше, чем сигнал матросского рожка.

- Док.

- Слушаю, Билл, - Грейвз сильно ослаб и разговаривал в последнее время очень мало.

- Зачем нас держат здесь? Вначале я думал, что наши тюремщики в конце концов извлекут нас отсюда и попытаются вступить в контакт. Но, похоже, это не произойдет.

- Вы правы.

- Тогда зачем мы им? Почему за нами продолжают ухаживать?

Грейвз ответил, помедлив немного:

- Я думаю, они ждут, что мы начнем размножаться.

- Что?! Но это просто смешно!

Грейвз пожал плечами.

- Конечно. Но откуда им знать об этом.

- Они же разумные существа.

Грейвз улыбнулся, наверное, в первый раз за время их пребывания в заточении.

- Вы помните стишок Роланда Янга про блоху?

Чем отличается у блох

Самец от самки - вот загадка.

Но лишь для нас, а не для блох.

Мужчины и женщины прекрасно знают, чем они отличаются друг от друга, хотя внешне эта разница не очень заметна.

Биллу мысль доктора явно пришлась не по душе.

- Но, док, даже поверхностное обследование покажет, что человеческая раса состоит из особей разного пола. В конце концов, мы не первые, кого они изучают.

- Я не уверен, что они нас изучают.

- Тогда что им нужно от нас?

- Может быть, они держат нас, как... домашних животных.

Домашние животные! Мужество Билла Айзенберга не поколебалось перед лицом опасности и неопределенности, но этот удар оказался более чувствительным. Домашнее животное! Он привык думать о себе и Грейвзе как о пленниках или, на худой конец, подопытных. Но домашнее животное!

- Я знаю, что вы сейчас чувствуете, - сказал Грейвз, наблюдая за Айзенбергом. - С антропоцентрической точки зрения все это весьма унизительно. Тем не менее, возможно, дело обстоит именно так. У меня есть одна теория о том, что собой представляет икс-фактор, и о его отношении к людям. Это всего лишь предположение, но оно соответствует известным нам фактам. Дело в том, что наши марсиане могут иметь очень смутное представление о роде человеческом, да и не особенно им не интересоваться.

- Но они же охотятся за нами.

- Возможно. Но возможно также и то, что мы попали к ним совершенно случайно. Многие люди мечтали о встрече с внеземным разумом, представляя себе эту встречу либо как вторжение и войну, либо как исследование и сотрудничество. В обоих случаях предполагалось, что пришельцы достаточно на нас похожи, чтобы с нами воевать или вступать в контакт: так или иначе, воспринимать нас как равных. Я не верю, что наши существа Икс в достаточной степени заинтересованы в людях, чтобы стремиться поработить или уничтожить их. Вряд ли они нас изучают, даже если заметили факт нашего существования. Может быть, им не свойствен исследовательский дух, то обезьянье любопытство, которое заставляет рассматривать любой движущийся предмет. Но разве сами мы способны наладить контакты с другими формами жизни, существующими на Земле. Вы пытались когда-нибудь расспросить своих золотых рыбок об их взглядах на поэзию и политику? Или узнать мнение термита о роли женщины в его жизни? Или спросить бобра, кого он предпочитает - брюнеток или блондинок?

- Вы шутите.

- Вовсе нет. Нам не дано понять, о чем думают животные и думают ли вообще. Так и в нашей ситуации. Икс вряд ли считает нас разумными существами.

Подумав немного, Билл спросил:

- Но откуда взялись эти пришельцы? С Марса? Или вообще из другой солнечной системы?

- Не обязательно. И даже весьма маловероятно. Скорее всего, они с нашей планеты.

- Но, док...

- Да-да. И нечего так смотреть на меня. Я хоть и нездоров, но пока еще в своем уме. На сотворение мира ушло восемь дней.

- А?

- Я использую язык Библии. "И благословил их Бог, и сказал им Бог: Плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю, и обладайте ею, и владычествуйте над рыбами морскими, и над птицами небесными, и над всяким животным, пресмыкающимся по земле" ["Бытие", гл. 1, стих 28.]

Так и произошло. Но в Библии ничего не сказано о стратосфере.

- Док, вы хорошо себя чувствуете?

- Черт возьми, да бросьте вы свой психоанализ! Это всего лишь аллегория. Я хотел сказать, что мы не последняя ступень эволюции. Жизнь зародилась в океане, потом началось развитие: от рыб к земноводным и далее от животных до человека. Но разве эволюция на этом закончилась? Думаю, нет. Для рыб воздух - глубокий вакуум. В свою очередь, мы считаем вакуумом верхние слои атмосферы. Однако там все же есть кислород и солнечная энергия. Так почему бы не развиться разумной жизни? Человечество ничего об этом не знает - оно само существует для этого недостаточно долго. Когда наши пращуры еще раскачивались на деревьях, там уже существовала цивилизация.

Айзенберг глубоко вздохнул.

- Подождите, доктор. Я не отрицаю теоретической возможности того, о чем вы говорите, но почему эта цивилизация никак не проявляет себя? Почему мы не видели их?

- А разве муравей видит человека?

- Но люди - не муравьи. Их зрение более совершенно.

- Смотря для чего. Более совершенно для человеческих надобностей. Предположим, существа Икс находятся слишком высоко, или движутся слишком быстро, или имеют прозрачную структуру. Даже столь заметная и материальная вещь, как самолет, поднявшись достаточно высоко, становится недоступна человеческому взгляду. Если наши марсиане хотя бы полупрозрачны, их просто невозможно увидеть. Хотя описаны случаи, когда на фоне луны появлялись какие-то странные тени.

Айзенберг поднялся и принялся прохаживаться взад-вперед.

- Вы хотите сказать, что прозрачные существа, живущие почти в полном вакууме, могут построить сооружения типа Столбов?

- А как люди построили Эмпайр Стейт Билдинг?

Билл покачал головой.

- Нет, это выше моего понимания.

- Вы и не пытаетесь понять. - Грейвз взял шарик с водой. - Я считаю, что жизнь на планете развивалась в трех независимых направлениях, которые почти не соприкасались друг с другом. Океанская культура, земная культура и так называемая стратокультура. Возможно, существует еще одна форма жизни - под землей. Нам известно кое-что о жизни в океане. Но знают ли обитатели глубин о нашем существовании? Несколько десятков погружений в батисферах не означают массового вторжения. Какая-нибудь рыба, увидев подводный аппарат, скорее всего отправится домой и ляжет спать с головной болью, но никому не расскажет об увиденном. Ей просто не поверят. Вели же целая стая рыб заявит то же самое, вызовут рыбу-психолога, которая объяснит все массовой галлюцинацией. Нет, отдельные проявления непонятных сил не способны разрушить ортодоксальные представления о жизни на Земле. Для этого нужно что-нибудь типа Гавайских Столбов.

Айзенберг с трудом сдерживал эмоции.

- Нет, я не могу в это поверить! - сказал он, будто желая убедить себя самого.

- Во что?

- В вашу теорию. Ведь если вы правы, это означает нашу полную несостоятельность и беспомощность.

- Не думаю, что существа Икс захотят воспользоваться этим. Во всяком случае, до сих пор они такой попытки не делали.

- Дело не только в этом. Мы всегда гордились своей принадлежностью к человечеству. Мы стремились к прогрессу и многого достигли. Даже если нас постигали неудачи, оставалось горькое утешение от сознания, что как бы то ни было, мы - самая высокоразвитая форма жизни на Земле. Мы верили в се6я и свои достижения в будущем. Но если мы стоим на низкой ступени развития, к чему все эти достижения? Могу ли я заниматься наукой, если я всего лишь рыба, притаившаяся на дне? Моя работа бессмысленна.

- Возможна, так оно и есть.

- А возможно, и нет! Я не сдамся. Не знаю, откуда явились эти икс-существа, но они представляют угрозу для человечества. Значит, мы должны выбраться отсюда и предупредить об опасности.

- Как?

Перед смертью Грейвз почти не приходил в сомнение. Билл не отходил от него, лишь изредка забываясь беспокойным сном. Он уже ничем не мог помочь своему другу, но его забота и участие скрашивали старику последние часы жизни.

Сквозь сон Айзенберг услышал, как Грейвз окликнул его по имени, и тут же проснулся.

- Да, док?

- Мне уже трудно говорить, сынок. Спасибо за заботу.

- Не стоит, док.

- Помните о своей миссии. Когда-нибудь ваше заточение кончится. Будьте готовы к этому и не упустите свой шанс. Людей нужно предупредить.

- Я сделаю это, док. Обещаю вам.

- Хороший мальчик, - и Грейвз добавил чуть слышно. - Спокойной ночи, сынок.

Айзенберг неподвижно сидел у тела Грейвза, пока оно не начало холодеть. Потом, обессиленный долгим дежурством, Айзенберг провалился в глубокий сон. Когда он проснулся, тела не было.

После смерти Грейвза Биллу так и не удалось обрести душевное равновесие. Как ни важна была стоящая перед ним задача - предупредить человечество о грозящей опасности, - порой ему казалось, что он начинает сходить с ума от унылого однообразия бесконечной череды дней, проведенных в одиночестве. Айзенберг не знал даже, сколько времени он находится в заточении. Он был лишен даже такого средства борьбы с монотонностью, которое доступно любому осужденному - отсчета дней, оставшихся до казни. Ведь его календарь - всего лишь результат подсчета периодов сна.

Большую часть времени теперь он был не в себе - вдвойне трагичном состоянии, когда рассудок убеждал его в собственной ненадежности. Периоды душевного подъема чередовались с глубокой депрессией: будь у него хоть какая-нибудь возможность, он бы покончил с собой. В моменты просветления надежда возвращалась к нему, и тогда он строил планы борьбы с существами Икс. Он лично возглавит "крестовый поход". Ракеты и атомные бомбы посыпятся на Столбы. Они будут преследовать чужаков по всей Земле и уничтожат их. Земля снова будет принадлежать людям.

Когда горькая ясность сознания возвращалась к нему, Билл начинал осознавать, что человечество беспомощно перед силой разума существ, сумевших построить Столбы и захвативших их с Грейвзом столь таинственным способом. Могут ли рыбы напасть на Бостон? Что толку обезьянам из джунглей Гватемалы строить планы уничтожения военно-морского флота?

Человечество бессильно что-либо предпринять. Оно достигло высочайшей ступени в своем развитии - и вдруг оказалось, что на Земле есть куда более могущественная цивилизация. Само по себе знание об этом означало конец, оно уничтожит человечество, как уничтожало сейчас Билла Айзенберга. Айзенберг Homo piscis [Человек рыбий {лат ).]. Жалкая рыба!

Его изнемогающий рассудок искал возможности предупредить человечество. Ясно, что, если ничего не изменится, он не сможет вырваться отсюда. С этим он уже смирился и даже перестал метаться взад-вперед по своей камере. Но ведь тело Грейвза исчезло. Похоже, существа Икс сбрасывают предметы, не представляющие для них интереса, по Столбу Уахини. Значит, и его мертвое тело в конце концов тоже окажется внизу. Нужно этим воспользоваться. Но как? У него нет никаких средств, чтобы написать послание... И тут ему в голову пришла мысль использовать для этого собственное тело. Куском ногтя, которым он вел календарь, можно нанести татуировку. Если не позволять царапинам зарастать, обновляя их снова и снова, появятся устойчивые шрамы. Послание должно быть коротким, написанным крупными буквами. Будь он полностью в своем уме, может быть, ему и удалось бы составить вразумительное послание.

Айзенберг похудел и ослаб, царапины зарастали плохо, и через некоторое время грудь его была покрыта татуировкой, достойной вождя племени бушменов.

Тело Билла Айзенберга было обнаружено в Тихом океане рыбаком-португальцем, который и доставил его в береговую полицию Гонолулу. Там тело сфотографировали и сняли отпечатки пальцев. Данные отправили в Вашингтон. Так Билл Айзенберг - ученый и член многих научных обществ - был признан погибшим во второй раз. То, что произошло с ним, осталось загадкой.

Каиитан Блейк получил официальное извещение о смерти Айзенберга в одном из портов Южной Атлантики. К извещению прилагались фотографии и короткое письмо с просьбой изложить свои соображения по этому поводу.

Капитан Блейк в десятый раз просматривал фотографии. На груди Билла Айзенберга ясно читались буквы, из которых была составлена простая фраза:

БЕРЕГИТЕСЬ! НА СОТВОРЕНИЕ МИРА УШЛО ВОСЕМЬ ДНЕЙ.

Что это могло означать?

Одно было несомненно: у Айзенберга не было этих шрамов к моменту его исчезновения с борта "Махана". Он явно умер не в тот момент, когда был унесен огненным шаром, а значительно позже. И ему удалось что-то узнать. Но что?

Блейк заметил, что в послании содержался намек на Книгу Бытия, но это ни на шаг не приблизило его к пониманию.

Он сел за письменный стол и начал писать отчет в Бюро.

"...Послание мало что объясняет. Лично у меня есть основания полагать, что Гавайские Столбы и шары Лагранжа каким-то образом связаны. Нужно усилить наблюдение за Столбами. Если появятся новые возможности или методы для изучения природы этого явления, они должны быть немедленно использованы. К сожалению, я не могу предложить..."

Поднявшись из-за стола, Блейк подошел к маленькому аквариуму, который был подвешен к внутренней переборке, и сунул туда палец. Измерив уровень воды, он повернулся к двери.

- Джонсон! Я же просил не наполнять аквариум доверху. Пат снова будет выпрыгивать!

- Я сейчас все исправлю, капитан, - стюард вышел из подсобного помещения с небольшой кастрюлей в руках, думая про себя: "Зачем старик держит этих чертовых рыб? Они же его явно не интересуют". Вслух он сказал: - Пату, похоже, не хочется сидеть в аквариуме, капитан. Все время пытается выпрыгнуть. К тому же, я ему не нравлюсь.

- Что вы сказали? - спросил Блейк, мысли которого были заняты таинственным посланием.

- Я сказал, что не нравлюсь ему, капитан. Он пытается укусить меня за палец каждый раз, когда я чищу аквариум.

- Не говорите глупостей, Джонсон.

Да будет свет!

Эту телеграмму доктор естествознания, доктор философии и вообще большой ученый Арчибальд Дуглас прочитал с явным раздражением.

ПРИБЫВАЮ ГОРОД СЕГОДНЯ ВЕЧЕРОМ ТЧК ПРОШУ КОНСУЛЬТАЦИИ ХОЛОДНОГО СВЕТА ТЧК БУДУ ВАШЕЙ ЛАБОРАТОРИИ ДЕСЯТЬ ВЕЧЕРА

подпись: ДР. М.Л.МАРТИН.

Прибываю, значит? Прошу, значит? Да что ему тут - отель? Может быть, этот Мартин думает, что он, Арчибальд Дуглас, склонен тратить свое время на любого неощипанного гуся, который может раскошелиться на телеграмму? Про себя он уже составлял изысканнообескураживающий ответ, но тут заметил, что телеграмма послана из какого-то аэропортика на Среднем Западе. Черт с ним, пусть едет. Встречать его Дуглас, во всяком случае, не собирается.

Однако естественное любопытство побудило Дугласа достать справочник "Кто есть кто в науке" и отыскать нахала. Справочник гласил: Мартин, М.Л., биохимик и эколог, доктор мирангологии, магистр артоники и телеологии, ведущий специалист в области пыльпево-чешуйчатых калахари и эмфатических эфемизмов драмадоидов, руководитель кафедры преднатольного эндемогенеза - в общем, степеней у него на шестерых хватит... Хм-м - член редколлегии "Гугген-хенмовского обзора фауны Ориноко"; автор "Вторичного симбиоза коррупчатых долгоносиков", и так далее - еще три дюйма мелкого шрифта. Да, непростой такой старикашка, что и говорить.

Немного погодя Дуглас обследовал свою персону в зеркале лабораторного умывальника. Грязный рабочий халат он снял, вытащил из жилетного кармана расческу и тщательно расчесал блестящие темные волосы. Элегантный клетчатый пиджак, шляпа с широкими полями - ну вот, и на люди показаться можно. Дуглас потрогал шрам, светлым штрихом прорезавший смуглую щеку. Неплохо, даже со шрамом. Если бы не перебитый нос, вид был бы просто шикарный!

Ресторан, где он обычно ужинал в одиночестве, был наполовину пуст. И оживленней здесь не станет, пока театры не закроются, однако на вкус Дугласа еда здесь была что надо, и свинг-бэнд тоже. Он как раз заканчивал ужин, когда мимо прошла молодая женщина и села за соседний столик лицом к нему. Он ненавязчиво осмотрел ее. Ничего себе штучка! Фигуркой как балерина, роскошные, пшеничного цвета волосы, огромные, томные глазищи! Лобик, впрочем, несколько узковат, но слишком уж ты многого хочешь.

Он решил предложить ей выпить. Если все пойдет как надо, доктор Мартин может катиться ко всем чертям. Дуглас написал приглашение на обороте меню и подозвал официанта.

- Лео, это - одна из ваших девочек?

- Нет, м'сье. Никогда раньше не видел.

Дуглас откинулся на спинку стула и принялся ждать результатов. Он всегда безошибочно узнавал этот призывный взгляд, и в исходе своего предприятия был абсолютно уверен. Незнакомка прочла записку и, слегка улыбнувшись, оглядела его. Он подмигнул. Девица подозвала официанта, попросила у него карандаш и написала что-то на обороте меню. Лео тут же вручил ему ответ.

"Благодарю за любезное

приглашение, но сегодня

вечером я занята другими делами".

Оплатив счет, Дуглас вернулся в лабораторию.

Лаборатория располагалась на последнем этаже фабрики, принадлежавшей Дугласу-старшему. В ожидании доктора Мартина Арчибальд оставил входную дверь и лифт внизу открытыми, а чтобы не терять времени даром, решил выяснить, почему это с недавних пор стала дребезжать центрифуга. Ровно в десять загудел лифт, и Арчибальд направился к двери встречать гостя.

Перед ним стояла та самая сладкая блондиночка, которую он пытался подцепить в ресторане.

Дуглас немедленно возмутился:

- Как вы сюда попали? Шли за мной?

Блондинка опешила.

- У меня - встреча с доктором Дугласом. Пожалуйста. передайте ему, что я уже здесь.

- Черт побери! Что это за шуточки?! Она с трудом держала себя в руках.

- Думаю, доктор Дуглас знает об этом лучше вас. Доложите ему, что я приехала - немедленно!

- Да я и есть доктор Дуглас!

- Вы? Вы больше похожи на бандита с большой дороги.

- И тем не менее. Так что прекрати валять дурака, сестренка, и расскажи, в чем дело. Как тебя зовут?

- Я - доктор М.Л. Мартин.

На мгновение Дуглас растерялся, но затем ухмыльнулся.

- Без дураков? А вы не морочите голову своему деревенскому братишке? Входите, док.

Она последовала за ним с настороженностью бездомной кошки, готовой, чуть что, выпустить коготки. Усевшись в кресло, она снова засомневалась:

- Но вы - действительно доктор Дуглас?

Он усмехнулся.

- Во плоти - и могу это доказать. А вот вы... Я все еще думаю, что меня хотят надуть. Она пожала плечами.

- Чего же вы хотите? Может, мне вам показать свидетельство о рождении?

- А может, вы прикончили этого бедного старикана - доктора Мартина - а тело сбросили в шахту лифта? Она встала, взяла сумочку и перчатки:

- Ради этой встречи я проехала полторы тысячи миль. Извините за беспокойство. До свидания, доктор Дуглас.

Арчибальд смутился.

- Да вы не обижайтесь, это я так... Забавно, что известный доктор Мартин оказывается вылитой копией Мерилин Монро. Садитесь.

Он мягко отобрал у нее перчатки.

- Позвольте мне еще раз предложить вам выпить. Она еще сердилась, но скоро природное легкомыслие взяло верх.

- Ладно уж... Шрамоносец.

- Вот, так-то лучше. Скотч или бурбон?

- Бурбон - и поменьше воды.

Однако когда коктейли были готовы, а сигареты раскурены, напряжение возникло вновь.

- Скажите, - начал Дуглас, - а чем я обязан вашему визиту? Я ведь в биологии - ноль.

Она выпустила колечко дыма, отогнав его наманикюренным пальчиком.

- Помните свою статью в апрельском номере "Физикл Ревью"? О холодном свете и возможных путях работы над этой проблемой?

- Хемилюминесценция против электролюминесценции, - кивнул он. - Для биолога не так уж много интересного.

- Не скажите, я довольно давно работаю над той же проблемой.

- С какой точки зрения?

- Хотела выяснить, как светятся светлячки. В Южной Америке мне попались несколько очень ярких экземпляров, вот я и заинтересовалась.

- Хм... Наверное, в этом что-то есть. И что вам удалось выяснить?

- Не больше того, что уже и без меня известно. Как вы, наверное, знаете, светлячки как источник света эффективны до неправдоподобия: КПД почти девяносто шесть процентов. А какая эффективность у обычной лампы накаливания?

- В лучшем случае два процента.

- Вот именно, глупый маленький жучок выдает в пятьдесят раз больше, даже в ус не дуя. Сравнение не в нашу пользу, верно?

- Да уж, - признал Дуглас. - Давайте дальше о светляках.

- Так вот. В брюшке у них содержится очень сложное активное органическое вещество под названием "люциферин". Окисляясь в присутствии катализатора, оно превращается в люциферазу, и вся энергия окисления преобразуется в зеленоватый свет, причем совершенно без выделения тепла. Восстановите люциферин с помощью водорода - и процесс можно повторять до бесконечности. Я выяснила, как добиться этого в лабораторных условиях.

- Да?! Так поздравляю! Я вам не нужен и могу прикрывать свою лавочку.

- Не спешите с выводами. На практике у меня ничего не вышло. Слишком сложная технология, а достаточной интенсивности света не получается. И потому я приехала к вам. Не могли бы мы объединить наши знания и силы?

Через три недели, в четыре утра доктор М.Л. Мартин - для друзей просто Мэри Лу - жарила яичницу на бунзеновской горелке. На ней были шорты и свитер, поверх них - длинный резиновый фартук, золотая гривка распущена по спине, круглая попка и ножки - будто взяты с обложки журнала.

Обернувшись к Дугласу, распластанному в кресле, она сказала:

- Послушай-ка, ты, горилла, кажется, кофеварке пришел конец. Не сварить ли кофе во фракционном дистилляторе?

- А я думал, ты змеиный яд там держишь...

- Ну да. Но я сполосну, ты не бойся.

- Женщина! Если тебе плевать на то, что может случиться со мной, ты хоть бы себя пожалела...

- Ерунда. Раз уж та гадость, которую ты пьешь, еще не довела тебя до язвы желудка, от змеиного яда тем более вреда не будет.

Она отшвырнула фартук и села, закинув ногу на ногу.

- О, закрой свои бледные ноги! Мэри Лу, для моей романтической души это слишком!

- Плевать, а души у тебя вообще нет, одни низменные инстинкты. Давай лучше займемся делом. На чем мы остановились?

Дуглас запустил пятерню в волосы и закусил губу.

- Остановились мы, похоже, перед каменной стеной. Все, что мы испробовали, не оставляет никаких надежд.

- Но ведь проблема, судя по всему, лишь в том, чтобы довести лучистую энергию до видимого спектра.

- Ух ты, ясноглазая моя! Просто-то как: взять и довести до спектра...

- Ты свой сарказм оставь. Именно там при обычном электрическом освещении потери и возникают. Вольфрамовая нить раскаляется добела, может быть, два процента превращаются в свет, а остальное уходит в инфракрасное и ультрафиолетовое излучение.

- Красиво, а главное - истинная правда.

- Чурбан ты этакий, конечно, ты устал, однако слушай, что старшие говорят. Должен же существовать способ точной настройки длины волн, ну, как в радио.

Дуглас слегка оживился.

- В нашем случае это не подойдет, даже если б тебе удалось разработать индукционно-емкостный контур с естественной резонансной частотой в пределах видимого спектра. Слишком сложная конструкция для каждого светящегося фрагмента. А если настройка будет неточной, то вообще никакого света не получится.

- Но разве способ контроля частоты только один?

- Практически один. Правда, в некоторых - особенно любительских - передатчиках используются специально вырезанные кварцевые кристаллы. Они имеют свою естественную частоту и таким образом контролируют длину волн.

- А почему мы не можем вырезать кристалл, имеющий естественную частоту в области видимого спектра?

Дуглас резко выпрямился.

- Детка! Похоже, ты попала в точку! Он поднялся и стал расхаживать взад-вперед, рассуждая вслух:

- Для обычных частот используются обычные кристаллы кварца, а для коротких волн - турмалин. Частота вибрации зависит непосредственно от формы кристалла. Существует простая формулаДуглас взял с полки толстый справочник.

- Ага, вот. Для кварца - каждый миллиметр кристалла удлиняет волну на сто метров. А частота, естественно, обратна длине волны. И для турмалина - то же самое, но волны более короткие...

Он продолжал читать вслух:

- При воздействии электрических разрядов кристаллы изгибаются, и, напротив, будучи изогнуты, выдают электрический разряд. Период колебания - является неотъемлемым качеством кристалла, зависящим от его геометрических пропорций. Будучи подключенным к передающему радиоконтуру, кристалл заставляет весь контур работать на одной постоянной частоте, присущей самому кристаллу. Вот оно, малыш, вот! Если нам удастся найти подходящий кристалл и обработать его так, чтобы он вибрировал на частоте видимого спектра - то способ преобразования электроэнергии в световую без потерь на тепло у нас в кармане!

Мэри Лу восхищенно охнула:

- Вот какой у нас мальчик! Способный, только ленивый! Ведь может, если захочет!

Почти полгода спустя Дуглас пригласил в лабораторию своего отца, чтобы продемонстрировать достигнутые результаты. Проводив тихого, седого джентльмена в свою святая святых, он сделал знак Мэри Лу - задернуть шторы, а затем показал на потолок.

- Вот, пап. Холодный свет - его стоимость составляет лишь ничтожную долю от стоимости электрического освещения!

Старик поднял глаза и увидел подвешенный к потолку серый экран, размером и формой напоминавший крышку ломберного столика. Мэри Лу повернула выключатель. Экран засиял мягким светом перламутровой раковины. Сильный, нерезкий свет заливал комнату.

Молодой ученый улыбался отцу. Он был счастлив и ожидал похвалы, как щенок ожидает ласки.

- Ну как, пап? Сто свечей - электролампы сожрали бы сто ватт, а у нас тут - всего ничего, пол-ампера на четыре вольта!

Старик растерянно заморгал, глядя на экран.

- Замечательно, сынок. Вправду замечательно. Хорошо, что вам удалось добиться этого.

- Пап, а знаешь, из чего сделан экран? Вид силиката алюминия. Дешево, потому что можно использовать для производства любую глину: бокситы, криолиты, да почти все, что угодно - лишь бы содержало алюминий! То есть сырья - в любом штате хоть экскаватором греби!

- Ты, сынок, уже готов запатентовать процесс?

- Конечно!

- Тогда давай перейдем в твой кабинет: нам нужно кое-что обсудить. И даму свою пригласи.

Торжественная серьезность отца несколько омрачила ликование Арчибальда. Когда все сели, он спросил:

- Что-нибудь случилось, отец? Нужна моя помощь?

- Боюсь, Арчи, ты ничем не сможешь мне помочь. Мало того, у меня к тебе просьба: я хочу просить тебя закрыть свою лабораторию.

Арчибальд не повел и бровью.

- Вот как?

- Ты знаешь, я всегда гордился твоей работой. А с тех пор, как умерла твоя мама, моей главной целью было - обеспечить тебя необходимым оборудованием и средствами.

- Да, пап, ты всегда был щедр на этот счет.

- Мне хотелось предоставить тебе как можно больше возможностей. Но теперь настали трудные времена. Фабрика больше не в состоянии финансировать твои исследования. Мне, вероятно, придется просто закрыть предприятие.

- Неужели так плохо, пап? Я думал, что у нас заказов хватает...

- Заказов у нас больше чем достаточно, но дела обстоят так, что никакой выгоды нам это не сулит. Помнишь, я говорил тебе про закон о коммунальных услугах, который приняли на последней законодательной сессии?

- Да, что-то такое припоминаю... Но разве губернатор не наложил на него вето?

- Они обошли вето губернатора. Такой бесстыдной коррупции в нашем штате еще не бывало - лоббисты продали и душу, и тело!

Голос старика задрожал в бессильном гневе.

- А нас это касается?

- Этот билль якобы уравнивает тарифы на электроэнергию согласно обстоятельствам. Но на самом деле он просто позволяет контрольной комиссии вертеть потребителями как ей хочется. А ты знаешь, что это за комиссия... В политику я никогда не ввязывался, но теперь они и меня приперли к стенке. Я больше не выдерживаю конкуренции.

- Силы небесные! Они не смеют так поступать! Надо подать на них в суд!

Старик поднял брови:

- В нашем штате?

Дуглас встал и принялся расхаживать по комнате.

- Но ведь что-то мы можем! Отец покачал головой.

- Меня бесит, что они проделывают такие фокусы с ресурсами, которые фактически принадлежат народу! Программа федерального правительства позволила нам получать много дешевой энергии. Страна могла бы богатеть, однако местные пираты наложили на электричество лапу и пользуются этим, чтобы подчинить себе сограждан.

Когда старый джентльмен удалился, Мэри Лу положила руку на плечо Дугласа и заглянула ему в глаза.

- Бедный ты мой...

Арчибальд был подавлен.

- Так-то вот, Мэри Лу. И как раз на самом интересном месте. Я ведь занимался этим в основном из-за отца.

- Я знаю.

- Но теперь эти толстопузые рэкетиры подмяли под себя весь штат.

Вид у Мэри Лу был разочарованный и немного презрительный.

- Ну и слюнтяй же ты. Арчи Дуглас! Неужели ты так все и спустишь этим мерзавцам?

Дуглас мрачно посмотрел ей в глаза.

- Нет, не спущу. Я буду драться. Но наверняка проиграю. Такие штуки - не по моей части.

Она прошлась по комнате.

- Я тебе удивляюсь! Ты изобрел величайшую вещь со времен динамо, и еще что-то болтаешь о проигрыше?!

- Это ты изобрела...

- О Господи! А кто разработал состав? Кто смешивал его, чтобы получить полный спектр? Это твое дело и твои заслуги! В чем проблема? Энергия! Из-за энергии тебя скрутили в бараний рог! Но ты ведь физик. Найди способ получить энергию, не кланяясь кому попало!

- Какую тебе нужно? Атомную?

- Это ты загнул. Ты - пока что не Комиссия по ядерной энергетике.

- Можно поставить ветряк на крыше.

- Уже лучше, простенько, но со вкусом. Ты пошевели как следует мозгами, а я пока кофе сварю. Похоже, нам опять предстоит бессонная ночь.

Он усмехнулся.

- Ладно, Совесть Нации, сейчас примусь шевелить.

Она счастливо улыбнулась.

- Вот это разговор!

Он. подошел к ней, обнял за талию и поцеловал. Она притихла в его объятиях, но когда поцелуй завершился, вдруг резко его отпихнула.

Когда рассвет окрасил их лица болезненной бледностью, они принялись устанавливать два экрана холодного света - один напротив другого. Арчи сближал их до тех пор, пока между ними не осталось пространство шириной в дюйм.

- Ну вот, практически весь свет попадет на второй. Эй, красотка, включай первый!

Мэри Лу повернула выключатель. Первый экран засветился, отдавая свой свет второму.

- Сейчас поглядим, насколько эта замечательная теория верна.

Дуглас присоединил к клеммам второго экрана вольтметр и нажал кнопку. Стрелка отклонилась за два вольта.

Мэри Лу озабоченно оглянулась:

- Ну как?

- Работает! Безо всяких! Экраны работают в двух направлениях! Дай им энергию - получишь свет. Дай им свет - получишь энергию!

- А каковы потери, Арчи?

- Сейчас.

Он подключил амперметр и вытащил логарифмическую линейку.

- Так... Около тридцати процентов. Большей частью - утечка света по краям экрана.

- Арчи. солнце встает. Попробуем вытащить второй экран на крышу и посмотрим, как ему понравится солнышко.

Через несколько минут экран и измерительные приборы оказались на крыше под лучами восходящего солнца. Арчи подключил вольтметр, стрелка снова отклонилась за отметку в два вольта.

Мэри Лу чуть не запрыгала от радости:

- Работает!

- Должен работать, - заметил Арчи. - Если свет с одного экрана смог заставить его генерировать энергию, то солнце - тем более. Подключи амперметр: посмотрим, что мы тут имеем.

Амперметр показал восемнадцать и семь десятых ампера. Мэри Лу взяла линейку и высчитала результат.

- Восемнадцать и семь на два... Получается - тридцать семь и четыре десятых ватта, около пяти сотых от лошадиной силы. Не слишком-то много: я думала, .выйдет больше.

- Все правильно, малыш. Мы ведь используем только видимый спектр, а солнце как источник света эффективно процентов на пятнадцать, остальные восемьдесят пять приходятся на инфракрасную и ультрафиолетовую области. Дай-ка линейку

Получив линейку. Дуглас продолжал:

- Солнце излучает около полутора лошадиных сил, или один и одну восьмую киловатта на каждый квадратный ярд земной поверхности, расположенной перпендикулярно лучам. Около трети поглощает атмосфера - даже в жаркий полдень над Сахарой... Значит, одна лошадка на квадратный ярд. А на восходе - и для наших широт получится не больше трети лошадиной силы. Из расчета эффективности в пятнадцать процентов - около пятисот лошадок. Проверяем -что и требовалось доказать. Что ты глядишь так мрачно?

- Я думала, на этой крыше мы сможем получить энергию для всей фабрики. Но если на одну лошадиную силу нужно двадцать квадратных ярдов...

- Не вешай нос, детка! Мы создали экран, вибрирующий только в области видимого спектра. А можем, наверное, сконструировать и другой - так сказать, атонический - чтобы реагировал на волны любой длины. Он будет усваивать всю лучистую энергию, какая на него попадет, и превращать ее в электрическую. В ясный полдень, да с такой крышей мы хоть тысячу лошадей получим! Только надо будет завести цепь аккумуляторов, чтоб копить энергию для пасмурных дней и ночных смен.

Большие голубые глаза Мэри Лу смотрели на него с восторгом:

- Арчи, а голова у тебя когда-нибудь болит? Через двадцать минут он снова сидел за своим столом. погрузившись в расчеты, а Мэри Лу пыталась наскоро сообразить завтрак.

- Мэри Лу Мартин, - оторвался от бумаг Арчибальд. - не стоит тратить время на кулинарные изыски.

Обернувшись, она замахнулась на него сковородой.

- Слушаю и повинуюсь, мой господин. И все же. Арчи, ты простой, темный неандерталец и в радостях жизни ничего не смыслишь!

- Может, и так. Но ты сюда посмотри: вот он - экран, который будет вибрировать по всем имеющимся частотам.

- Серьезно, Арчи?!

- Без дураков, малыш. В наших прежних экспериментах это уже было, но мы этот вариант прохлопали - слишком увлеклись экраном, вибрирующим в заданных пределах. И еще я тут кое-что выяснил.

- Так расскажи мамочке!

- Мы сможем создать экраны, излучающие в инфракрасной области, почти так же легко, как экраны холодного света. Понимаешь? Это же - нагревательные элементы любого вида и размера, экономичные, не требующие больших мощностей, без высоких температур - то есть, не огнеопасные и не представляющие угрозы, скажем, для детей. Я думаю, реально спроектировать такие экраны, чтобы можно было, во-первых, - он загнул палец. - использовать солнечную энергию с максимальной эффективностью; во-вторых, вырабатывать энергию в виде холодного света или, в-третьих, тепла, или, в-четвертых, электричества. Можем соединить экраны последовательно и получить любой вольтаж, можем - параллельно, получая любую силу тока. И вся энергия - практически бесплатно, только вот на саму установку придется потратиться!

Прежде, чем что-либо сказать, Мэри Лу несколько секунд молча смотрела на Дугласа.

- И все это - ради того, чтобы получать свет подешевле... Ладно уж. молотилка ты этакая, давай завтракать. Мужчин нужно кормить, иначе от них никакого проку.

Ели молча - каждый был занят новой идеей. Наконец Дуглас заговорил:

- Мэри Лу, ты хоть понимаешь, что мы с тобой придумали?

- Вроде бы понимаю.

- Это же бесподобно! Мы можем располагать таким количеством энергии... Солнце постоянно отдает Земле двести тридцать триллионов лошадиных сил, а мы до сих пор ни одной из них не использовали.

- Арчи, неужели действительно так много?

- Да, я своим же расчетам было не поверил, пока в справочник Ричардсона не заглянул! Выходит, в любом квартале города можно получить больше двадцати тысяч лошадей! Понимаешь, что отсюда следует? Даровая энергия! Богатство для всех! Это - величайшее достижение со времен паровой машины!

Тут он замолк, увидев мрачную мину Мэри Лу.

- В чем дело, малыш? Я ошибся? Она вертела в пальцах вилку.

- Нет, Арчи, все правильно. Я тоже сейчас подумала... Разукрупнение больших городов, машины, облетающие физический труд, всякие удобства... Это прекрасно. Однако у меня такое чувство, что тут-то и начнутся для нас главные неприятности. Знакомо тебе такое название - "Брикейджес, Лтд"?

- Это что, переработка вторсырья?

- Разве что на первый взгляд... Арчи, ты в своей жизни читал хоть что-нибудь, кроме "Докладов американского общества инженеровфизиков"? Хотя бы Бернарда Шоу? У него в одной пьесе, кажется, "Назад к Мафусаилу", есть весьма язвительное описание того, как индустриальные корпорации противостоят любым переменам, угрожающим их прибылям. А ты, сынок, угрожаешь всему промышленному укладу вот прямо сейчас сидишь и угрожаешь! Следовательно, с этого момента ты сам в опасности. Что, по-твоему, произошло с ядерной энергией?

Дуглас откинулся на спинку кресла.

- Да ерунда это все. Ты просто устала, вот и дергаешься. Индустрия всегда приветствовала изобретения. Все крупные корпорации имеют свои исследовательские отделы, где собирают лучших ученых страны. И именно сейчас они по горло заняты ядерной физикой.

- Конечно. И каждый молодой-талантливый может получить там работу. Вот тут-то он и попался, потому что изобретения его принадлежат компании, и только те из них, которые способны дать компании богатство и власть, имеют шанс когда-либо увидеть свет. А остальным - крышка! Ты что, думаешь, они позволят вольному стрелку вроде тебя пустить псу под хвост их миллиарды, уже вложенные в дело?

Он сдвинул брови, но затем рассмеялся.

- Да плюнь на них, малыш! Это несерьезно.

- Хорошо бы! Ты слыхал когда-нибудь о силанезной вуали? Нет? Это такой синтетический материал, вроде шифона, он лучше носится и легче стирается, и стоит около сорока центов за метр, а шифон - в четыре раза дороже. Но этого замечательного материала больше нигде не достанешь. А бритвенные лезвия? Пять лет назад мой брат купил одно. Его не нужно было затачивать, и он все еще им пользуется, но если когда-нибудь потеряет, придется опять вернуться к старым бритвам. В продаже таких больше нет. А приходилось ли тебе слышать о тех ребятах, которые нашли топливо куда лучше и дешевле газолина? Около четырех лет назад один из них все же появился на публике и доказал справедливость своих требований, однако через несколько недель утонул. Несчастный случай! Я не утверждаю, что его убили, но как ни смешно, его расчетов так и не нашли. Или вот еще. Я когда-то читала в "Лос-Анджелес Дейли Ньюс", что некто купил в Сан-Диего машину - обычную машину вроде пикапа, заправился и поехал в Лос-Анджелес. Бензина на это ушло всего два галлона. Затем он поехал в Агуа-Калиенте, а оттуда - обратно в Сан-Диего. И израсходовал три галлона. Через неделю фирма разыскала его и предложила крупную сумму, если он согласится вернуть машину. По ошибке ему достался образец, не предназначенный для продажи, карбюратор в нем был с каким-то фокусом. Ты видел когда-нибудь тяжелый лимузин, потребляющий галлон на семьдесят миль? Нет. То-то и оно. И не увидишь - пока делами заправляет "Брикейджес Лтд.". И это чистая правда, если хочешь, можешь посмотреть архивы. У нас ведь автомобили делают не для того, чтобы на них ездить, они должны быстрее изнашиваться, чтобы потребитель раскошеливался на новые. Вот паровые машины гораздо реже попадали бы в аварии, да вдобавок служили бы, по крайней мере, лет по тридцать.

Дуглас засмеялся.

- Балаболка ты моя, оставь эти мрачные мысли. Мания преследования какая-то. Давай лучше о чем-нибудь поприятней - к примеру, о нас с тобой. Ты так здорово умеешь варить кофе... Словом, не купить ли нам лицензию на совместное проживание?

Она не отвечала.

- В самом деле, почему нет? Я молод, здоров... Бывают гораздо хуже.

- Арчи. я еще не рассказывала об одном вожде из Южной Америки? Ради меня он был готов на все!

- Не припомню. И что?

- Он хотел, чтоб я вышла за него замуж. Даже предложил заколоть семнадцать прежних жен для свадебного пира.

- И как это отразится на моем предложении?

- Все познается в сравнении. В наши дни девушке не стоит упускать такого шанса.

Арчи нервно курил, расхаживая по лаборатории. Мэри Лу испуганно наблюдала за ним с рабочего табурета и, когда он остановился, чтобы прикурить новую сигарету от предыдущей, робко спросила:

- И как, титан мысли, идут наши дела?

Он прикурил, обжегся, невнятно выругался и ответил:

- Ты, Кассандра, пожалуй, была права. Теперь у нас неприятностей больше, чем я мог себе представить. Для начала: наш электромобильчик. работавший от солнечной энергии, кто-то облил керосином и сжег. Этому я значений не придал: думал, так себе, случайность. Но когда я отказался отдать им на откуп все наше дело, они буквально завалили нас дурацкими судебными исками! Выше крыши!

- Законных оснований у них нет.

- Знаю... Зато денег у них немерено, чего о нас не скажешь. Они в состоянии месяцами тянуть эти процессы. Может, и годами. Но мы-то и года не выдержим.

- Что будем делать? Ты пойдешь на переговоры?

- Не хотелось бы. Опять станут покупать или запугивать какимнибудь новым хитроумным способом. Если бы не отец, давно бы послал их куда подальше. Он для подобных игр слишком стар - уже два раза кто-то ломился к нему в дом.

- Думаю, конфликты на фабрике ему покоя не добавляют.

- Еще бы. А раз неприятности начались, как только мы запустили экраны в серийное производство, то это наверняка по их указке. Раньше у отца никаких проблем с персоналом не было. С профсоюзами он всегда ладил, а к рабочим относился, как к домочадцам. Понятно, что теперь он весь на нервах! Меня и самого эта вечная слежка раздражает. Мэри Лу выпустила колечко дыма.

- За мной хвост уже недели две.

- Ах вот как... Ладно. С этим я прямо сегодня разберусь.

- Пойдешь продаваться?

- Нет.

Подойдя к столу, Дуглас вынул из ящика свой автоматический пистолет 38-го калибра и сунул в карман. Спрыгнув с табурета, Мэри Лу бросилась к нему. Положив руки на плечи Дугласа, она заглянула ему в глаза.

- Арчи...

- Что, детка? - мягко ответил он.

- Арчи, не руби сплеча! Ведь случись что с тобой, ни с кем другим я жить не смогу... Он погладил ее по голове.

- Это - лучшее, что я слышал за последнее время.

Вернулся Дуглас около часу дня. Мэри Лу встретила его у лифта.

- Как?

- А-а, все та же старая песня. Несмотря на мои смелые заявления, ничего не выходит.

- Угрожали?

- Ну, не то чтоб... Только спросили, на сколько я застраховал свою жизнь.

- А ты что сказал?

- Ничего. Полез за носовым платком и позволил им посмотреть на пушку в кармане. Думаю, это заставит их изменить ближайшие планы на мой счет, если, конечно, они у них были. После этого наша беседа как-то увяла, и я ушел, но хвост за мной был. У Мэри был ягненочек, собаки он верней... Как только Мэри со двора ягненочек за ней...

- Это тот, вчерашний?

- Да. Или другой, из того же инкубатора. Хотя вряд ли вместе такие не рождаются, иначе со страху бы передохли, посмотрев друг на друга, когда родились.

- Да-а-а... Ты обедал?

- Нет еще. Пойдем в столовую, схватим чего-нибудь. А дела, они от нас никуда не денутся...

Столовая была пуста. Они почти не разговаривали. Голубые глаза Мэри Лу были устремлены к потолку. После второй чашки кофе она тронула Дугласа за плечо.

- Я знаю, что делать.

- Поподробней, пожалуйста.

- Из-за чего они на нас взъелись?

- У нас есть то, что им требуется.

- Неправильно. У нас есть то, что они хотели бы спрятать подальше, чтобы этого вовсе никто никогда не узнал. Поэтому они пытаются купить тебя или запугать. А не подействует - придумают чего-нибудь и похлеще. Секрет в твоих руках, поэтому ты опасен для них, а значит, и сам в опасности. А если представить себе. что никакого секрета нет? Что он всем известен?

- Они здорово расстроятся!

- Да, но что они смогут сделать? Ничего! Эти бонзы практичны донельзя. Они за твою жизнь ни цента не дадут, если это не принесет им выгоды.

- Что же ты предлагаешь?

- Раскрыть секрет. Рассказать всему миру, как это делается! И пусть эти энергетические и световые экраны производят все, кому не лень. Процесс тепловой обработки смеси настолько прост, что любой химик-производственник сможет его повторить, если будет знать технологию. Тысячи фабрик смогут изготовлять эти экраны на имеющемся оборудовании - сырье ведь прямо под ногами валяется!

- Господь с тобой, Мэри Лу, а мы с чем останемся?

- Да что мы теряем? Ты заработал каких-то две тысячи, пока держал процесс в тайне. А если раскрыть тайну - патент все равно у тебя, и ты можешь получать свои проценты, пусть самые ничтожные, скажем, десять процентов с каждого квадратного ярда. В первый же год выпустят миллионы квадратных ярдов: значит, у тебя будут сотни тысяч долларов. На всю жизнь хватит! Сможешь завести себе лучшую лабораторию в стране!

Дуглас хлопнул салфеткой о стол.

- Малыш! Похоже, ты права!

- И при этом не забывай, что ты делаешь это для своей страны! Повсюду, где много солнечного света, по всему юго-западу, эти фабрики будут расти, как грибы! Энергия - даром! Да на тебя молиться будут!

Дуглас встал. Глаза его сияли.

- Так и сделаем. Погоди, сейчас расскажу обо всем отцу, а потом устроим газетчикам встряску!

Через два часа телетайпы всех информационных агентств страны выстукивали сообщение. Непременным условием публикации Дуглас поставил наличие полного технологического описания своего открытия. Когда они с Мэри Лу выходили из здания "Ассошиэйтед Пресс", на улицах уже продавали экстренный выпуск. ГЕНИЙ ДАРИТ НАРОДУ БЕСПЛАТНУЮ ЭНЕРГИЮ!!! Купив газету, Арчи подозвал мускулистого парня, неотступно следовавшего за ними.

- Поди-ка сюда, сынок. Да ладно, кончай дурака валять. Тут для тебя дело есть.

Он протянул топтуну газету. Тот взял ее с неохотой. На протяжении всей его долгой и безрадостной карьеры с ним еще ни разу не обращались столь бесцеремонно.

- Снеси-ка ты газетку своим хозяевам: скажешь, мол, им валентинка от Арчи Дугласа. Понял? Так не стой столбом, давай, тащи, пока не схлопотал!

Арчи еще следил, как топтун растворяется в толпе, когда Мэри Лу взяла его за руку:

- Ну как? Моей деточке стало лучше?

- Еще бы!

- Больше тебя ничто не беспокоит?

- Только одно.

Схватив Мэри Лу за плечи, Дуглас повернул ее к себе лицом.

- Пора мне и с тобой разделаться, а уж как, я знаю. Крепко сжав запястье Мэри Лу, он поволок ее через улицу.

- Арчи, какого черта?! Отпусти сию минуту!

- Ну нет! Вон тот дом видишь? Это суд. И прямо там, рядом с окошком, где выдают лицензии на собак, мы сможем с тобой пожениться.

- А я не собираюсь за тебя замуж!

- Еще как собираешься! Или сейчас, прямо тут, посреди улицы, возьму и заору!

- Шантаж?!

При входе в здание она еще немного поупиралась - однако больше для вида.

Далила и космический монтажник

Моим родителям.

Чего там греха таить - хлебнули мы горя, пока монтировали Первую станцию. А все работнички, им за это спасибо.

Спору нет, отгрохать такое сооружение, да еще за двадцать две тысячи триста миль от Земли, - дело непростое. Это и называется инженерный подвиг: куда до него какому-нибудь Панамскому каналу, египетским пирамидам или даже ядерному реактору на Саскуэханне. Впрочем, это неудивительно, строил ее Тини Ларсен - Крошка Ларсен, а раз уж он берется за дело, то делает его до конца.

В первый раз я увидел Тини, когда он играл защитником в команде полупрофессионалов Оппенгеймеровского Технологического - в нем он и начинал свою строительную карьеру. С той поры, пока Тини учился, всякий раз на летних каникулах он подрабатывал у меня. Так он и пошел по строительной части, только теперь уже он, а не я, ходил у другого в начальниках.

Тини такой - ни в жизнь не возьмет работу, пока не дознается наверняка, что проект хорош на все сто. А Первая станция изначально имела в своем составе узлы, которые если монтировать, то уж никак не людям в скафандрах - будь они хоть трижды здоровяки, - а по крайней мере обезьянам о шести лапах.

Тини вынюхал все ляпы и минусы - ни тонны не отправилось в космос, пока он лично до последнего болтика не перелопатил всю документацию и чертежи.

И только люди... Вот единственный материал, доставлявший нам головную боль. Женатых на станции почти не было, все больше - отпетые холостяки: одни попали сюда, гонясь за длинной деньгой, других попутал бес приключений. Кто-то был разжалованным космонавтом, иные имели специальность, вроде электриков с прибористами. Где-то половину составляли водолазы-глубинники, а для них, как известно, скафандр, что для другого пижама. Были еще кессонщики, монтажники, сварщики, разметчики и даже два цирковых акробата.

Четверых мы погнали за пьянку на рабочем месте, Тини даже пришлось сломать одному руку, уж слишком тот не хотел увольняться. И вот ведь что интересно - где эта пьянь брала выпивку? Источник мы не сразу, но отыскали: один умелец-разметчик соорудил низкотемпературный самогонный аппарат, использующий космический вакуум. Так и гнал потихоньку сивуху из ворованной на складе картошки. Если честно, расставаться с ним было жалко, да уж чересчур большой оказался нахал.

А игра в кости! Вы думаете, раз невесомость и станций находится на геостационарной орбите, так и играть нельзя? Вот и нет! Радист Петере вам быстро доказал бы, кто прав. Это он придумал одно хитроумное приспособление. Представляете, стальных костей нет, магнитной доски нет, а главное - отсутствует элемент случайности. За последнее-то его и пришлось уволить.

Мы собирались отправить радиста на Землю ближайшим транспортным кораблем - как раз на подходе был "Полу месяц". Я сидел у Тини в каюте, когда "Полумесяц" начал делать корректировку курса.

- Пошли кого-нибудь за Петерсом, Папа, - попросил Тини, подплывая к иллюминатору, - скажи ему что-нибудь веселенькое на прощанье. Кто там ему на замену?

- Тип по имени Г. Брукс Макнай, - ответил я.

Из корабля, извиваясь змеей, начал выползать трос. Тини сказал:

- Похоже, у них нелады с привязкой к нашей орбите.

Он запросил радиорубку о положении корабля относительно станции. Ответ ему не понравился, и он приказал соединить его с "Полумесяцем". Тини ждал, пока на экране появился командир корабля:

- Доброе утро, капитан. И кого же ты собрался ловить на свою удочку?

- Твой груз, естественно. Давай, сгружай сюда своих алкашей. Я хочу отвалить до того, как до нас доберется тень.

Надо сказать, что каждый день примерно на час с четвертью станция попадала в тень Земли, и поэтому, чтобы не жечь зазря монтажных прожекторов и не изнашивать скафандров с обогревом, мы работали в две смены по одиннадцать часов каждая.

Тини покачал головой:

- И не подумаю, пока вы не скорректируете с нами курс и скорость.

- А я что сделал!

- По моим приборам, а не по инструкции.

- Тини, поимей совесть! У меня не так много топлива, чтобы маневрировать всякий раз. Мы же не минеры, к чему нам такая точность. И так я из-за тебя опаздываю, а если еще начну жонглировать кораблем ради паршивых нескольких тонн, то мне придется садиться на вспомогательную площадку. Или вообще планировать, не дай Бог!

В то время все корабли имели крылья на случай вынужденной посадки.

- Слушай, капитан, - грубо оборвал его Тини, - ты для чего сюда прилетел? По-моему, как раз для того, чтобы ради этих паршивых нескольких тонн скорректировать наши орбиты. А куда и как ты там приземлишься - меня не волнует. Да хоть в Литл-Америку на задницу! Вспомни, когда привозил сюда первые грузы, ты же с ними как с ребеночком нянчился. Так вот - и это приказ - давай и с другими так же. Не порти первого впечатления!

- Ну хорошо, начальник, - угрюмо ответил капитан Шилдс.

- Не кипятись, Дон, - Тини сменил гнев на милость. - Говорят, у тебя есть для меня пассажир?

- Уж это точно! - на лице Шилдса появилась мстительная улыбочка.

- Ты подержи его чуток у себя, пока мы не покончим с разгрузкой. Может быть, до тени и справимся.

- Отлично! Просто здорово! В конце концов, от неприятностей никуда не денешься, так зачем прибавлять новые? - Капитан ушел со связи, оставив моего босса в недоумении.

Но раздумывать над его словами времени у нас не было. Шилдс быстро развернул корабль по гироскопу, пару раз стрельнул дюзами и встал ровнехонько с нами, при этом топлива, несмотря на свое нытье, израсходовал всего ничего. Я выволок за борт всех, кого еще не успел уволить, и мы быстро принялись за разгрузку, стараясь успеть до того, как нас накроет земная тень. Невесомость при грузовых работах всегда только на руку: мы выпотрошили "Полумесяц" ровно за сорок четыре минуты.

Груз был обычный: заправленные кислородные баки в комплекте с защитными алюминиевыми отражателями, плиты внешней обшивки - этакие многослойные бутерброды из листового титана и наполнителя из пеностекла, а также ящики с РУВ - реактивными устройствами взлета - для раскрутки жилых отсеков. После того, как все это было выгружено и прицеплено к грузовому тросу, по нему же я отослал наших ребят обратно: это вопрос жизни, без страховки любые работы за бортом я запрещаю категорически, тут уж никакие байки о любимчиках госпожи Вселенной не проходят. Затем я сказал Шилдсу, чтобы выпускал пассажира и отчаливал.

Этот малый вылез через воздушный шлюз и прицепился к соединительному тросу. Как матерый космический волк, он ловко оттолкнулся ногами и поплыл параллельно тросу - его страховочный карабин едва за ним поспевал. Увидев такое дело, я быстро рванул к нему и знаками велел следовать за собой. Вскоре вся наша компания - я, Тини и новичок, - одновременно достигла шлюзовой камеры.

Кроме обычного грузового шлюза у нас имелось еще три экстренных, компании "Дженерал Электрик". Экстренный шлюз - это та же самая "железная дева", только без шипов; он вмещает в себя скафандр, космонавта в скафандре и немного воздуха для продувки. Работает экстренный шлюз автоматически - тем самым экономя время при пересменке. Я выбрал средний, Тини, как и положено, главный. Новенький, ничуть не смутившись, занял то, что ему оставалось.

Мы втроем ввалились в кабинет Тини. Тини щелкнул зажимами и откинул шлем.

- Что ж, Макнай, - сказал он, - рады тебя видеть. Новый радиотехник тоже освободился от шлема. Я услышал тихий, приятный голос:

- Спасибо.

Когда я на него взглянул, то разом позабыл все на свете. Даже я со своего места увидел, что наш новый радиотехник носит в волосах бант.

Я думал, Тини взорвется. Одного взгляда хватило, чтобы сообразить - новенький был такой же мужчина, как я - Венера Милосская! Тини плюнул и, придерживая свой шлем, бросился к иллюминатору.

- Папа, - завопил он на ходу, - радиорубку! Срочно! Остановить ракету!

Но "Полумесяц" уже превратился в чуть заметную огненную горошину. Тини стоял как ошпаренный.

- Папа, - тихо спросил он, - кроме нас об этом кто-нибудь еще знает?

- Вроде нет.

Он задумался на секунду:

- Тогда надо спрятать ее от греха подальше. Вот что - запрем ее где-нибудь и подождем до следующего корабля. - Ее он словно не замечал.

- О ком это вы говорите? - громко спросила его Макнай. Приятности в ее голосе поубавилось. Тини волком посмотрел на нее:

- О вас, о ком же еще. Значит, путешествуем без билета?

- Не говорите глупостей! Я - Г.Б. Макнай, инженер-электронщик. Разве вы не получали на меня документов?

Тини повернулся ко мне:

- Папа, да ты... Да какого... Прошу прощения, мисс. Чем ты смотрел, если тебе умудрились всучить бабу? Ты хоть рапорт на нее догадался прочитать?

Тут уж настала моя очередь возмутиться:

- Еще вопрос, кто из нас болван. Где ты видел, чтобы в документах указывали пол. Комиссия по равноправному труду позволяет делать это только в особых случаях, когда это существенно для работы.

- То есть ты хочешь сказать, что здесь это несущественно?

- Так это же не физический труд. Ты ведь знаешь, сколько на Земле женщин - радисток и диспетчеров.

- Мы не на Земле. - Лицо Тини стало мрачнее тучи. Он, наверно, подумал, каково ему теперь будет осаживать оголодавших двуногих козлов, которыми набита станция. Тем более, что Г.Б. Макнай выглядела очень даже недурно. Не знаю, может быть, виноваты те восемь месяцев, что я провел на орбите без женщин, но про себя я решил твердо - новенькая должна остаться.

- Я слышал даже о женщинах-космопилотах, - злорадно продолжил я.

- А про женщин-архангелов ты ничего не слышал? Так вот, здесь на станции женщин не было и не будет!

- Погодите, - она в отличие от меня была не рассержена, а обижена, - вы здешний начальник?

- Ну, - согласился Тини.

- Очень хорошо. Тогда спрашивается, откуда вам знать, женщина я или нет?

- Вы что, пытаетесь отрицать, что вы женщина?!

- Зачем же, я горжусь этим. Но если подойти к делу формально, вы же, когда читаете "Г. Брукс Макнай", не знаете, какого этот человек пола? Вот поэтому я всегда пишу "Г" вместо Глории. Терпеть не могу, когда меня начинают жалеть!

Тини фыркнул:

- На это можете не рассчитывать. Я не знаю, как вы сюда пролезли, но имейте в виду, Макнай, Глория или как вас там, - вы уволены и следующим кораблем вернетесь на Землю. А до отправки мы постараемся, чтобы никто из наших не догадался, что на борту женщина.

Я прочел по ее губам, как она сосчитала до десяти.

- Дадут мне здесь хоть слово сказать, - проговорила она наконец, - или вы и дальше будете строить из себя капитана Блая?

- Говорите.

- Никуда я не пролезала. Я - штатный сотрудник станции, старший инженер по связи. Я сама выбрала эту должность, специально, чтобы разобраться с оборудованием, пока его еще устанавливают, и не собираюсь из-за вас отказываться от работы. Я остаюсь здесь, вот и все.

Тини не обратил на это внимания:

- Построим станцию, тогда живите. Всем будет можно - мужчинам, женщинам, даже детям. А сейчас - никаких женщин, говорю вам как начальник.

- Ну, это мы еще поглядим. Во всяком случае, уволить меня вам не удастся: радиоперсонал на вас не работает.

В этом она была права: заказчик, компания "Харримаи Энтерпрайзис", обязывалась при ведении работ обеспечить подрядчика, корпорацию "Файв Компаниз Инкорпорейтед", некоторыми своими специалистами, связистами в том числе.

Тини усмехнулся:

- Уволить вас я, может, и не имею права, но отправить домой могу: "поставляемый заказчиком персонал должен полностью удовлетворять подрядчика", то есть - меня. Параграф семь, пункт "М", я же его и писал.

- Тогда вы обязаны знать, что если поставляемый персонал получает немотивированный отказ - расходы, связанные с его заменой, несет непосредственно подрядчик.

- Да, есть риск понести убытки, но я иду на него - вы возвращаетесь, и больше вас здесь никогда не будет!

- Вы... Вы просто глупец!

- Может быть, но здесь решаю я. И я скорее возьму какого-нибудь кретина, чем бабу, которая будет вертеть хвостом перед мужиками!

Она рот раскрыла от изумления. Тини понял, что перегнул палку.

- Извините, мисс, - подавив смущение, добавил он, - я серьезно вам говорю. Вы будете спрятаны до тех пор, пока мы не расстанемся.

Только она собралась ему возразить, как я крикнул, показывая на иллюминатор:

- Посмотри назад, Тини!

К иллюминатору, вытаращив от изумления глаза, уже приклеился один из монтажников. Трое или четверо других плавали за его спиной, дожидаясь своей очереди.

Тини щукой метнулся к иллюминатору, и они брызнули в разные стороны, как перепуганные пескари. Так напугались, бедные, что чуть скафандры не потеряли в спешке. Мне показалось, что наш начальник собрался пробить иллюминатор кулаком, - а стекло в нем как-никак кварцевое.

Когда он вернулся на место, вид у него был побитый.

- Мисс, - он указывал на дверь в глубине каюты, - подождите пока в моей спальне.

Когда она скрылась за дверью, Тини меня спросил:

- Что теперь будем делать, Папа?

- Ты, Тини, начальник, ты и решай.

- Я решил, - смущенно пробормотал он. - Вызови сюда главного инспектора, хорошо?

Было ясно - отступать он не собирается. Группа инспекторов принадлежала не нам, а компании "Харриман Энтерпрайзис", и, по мнению Тини, они больше мешали, чем помогали делу. Кроме того, Тини был выпускником Оппенгеймера, а Далримпл - главный инспектор, - тот кончал МТИ.

Явился главный инспектор, бодрый и самоуверенный, как всегда:

- Доброе утро, начальник. Здравствуйте, мистер Визерспун. Чем могу быть полезен?

Тини мрачно изложил - чем. Лицо Далримпла так и светилось самодовольством!

- Она права, старина. Ты можешь, конечно, отправить ее назад и даже указать в рекламации, чтобы прислали мужчину. Но вряд ли я смогу сейчас подтвердить твою "уважительную причину".

- Черт возьми! Далримпл. но мы не можем держать здесь бабу!

- В контракте это не оговаривается, ты же знаешь.

- Если бы твоя компания не прислала нам того шулера, который был до нее, - я не вляпался бы во всю эту историю!

- Ну, ну, давай-ка без нервов. Давай откажемся от нее без указания причины и вместе понесем убытки. Такое тебя устроит?

- Еще бы! То есть спасибо!

- Не за что. Но подумай, что получается, - ты вытурил Петерса, заранее не переговорив с новичком, и этим сократил свой штат до одного радиооператора. А Хэммонд не может дежурить двадцать четыре часа в сутки.

- Он может спать прямо в рубке. Сигнал его разбудит.

- Ну уж нет. И базу и эфир надо прослушивать постоянно "Харриман Энтерпрайзис" направила сюда квалифицированного оператора, и хочешь ты этого или не хочешь, но боюсь, что тебе придется терпеть ее пока у себя.

Тини понял, что от судьбы не уйдешь. Он тихо сказал:

- Папа, поставь ей первую смену. И будет лучше, если в эту же смену ты поставишь женатых. Затем он позвал Глорию:

- Ступайте сейчас в радиорубку и потихоньку присматривайтесь к работе, чтобы Хэммонд мог поскорее сдать вам дежурство. Прислушивайтесь к его советам. Человек он порядочный.

- Знаю, - кротко сказала она, - я его обучала.

Тини моментально заткнулся. Зато тут же встрял в разговор инспектор:

- Начальнику, конечно, можно не обращать внимания на такие мелочи, как знакомство, но все-таки позвольте представиться: я - Роберт Далримпл, главный инспектор. А заодно разрешите представить вам его помощника, мистера Визерспуна.

- Можете называть меня Папой, - сказал я.

- Привет, Папа, - она улыбнулась, и я почувствовал, как по всему моему телу разливается приятная теплота.

Потом она ответила Далримплу:

- Странно, что мы не встречались раньше.

Тини ее перебил.

- Макнай, спать вы будете у меня, - на это она удивленно подняла брови, а он с суровым видом продолжил:

- Все свое я уберу оттуда сегодня же. Да, и главное - как придете после дежурства, сразу же запирайте дверь.

- Спасибо за совет. Именно так я и сделаю.

Тини при этом покраснел.

Работы навалилось так много, что мисс Глорию я почти не видел. Предстояло распределить поступивший груз, установить новые кислородные баки и поставить на них отражатели. Но самой хлопотной задачей была раскрутка жилых отсеков. Сегодня даже убежденные оптимисты не рассчитывают, что в ближайшие годы в развитии межпланетных транспортных средств возможны особые перемены. Тем не менее "Харриман Энтерпрайзис" планировала сдавать в аренду помещения станции для проведения разнообразных исследовательских работ, покрывая этим свои огромные вложения в строительство.

ИТТ, к примеру, арендовало здесь площадь для своей микроволновой релейной станции, обещая - только за одно телевидение - несколько миллионов в год, у Бюро погоды чесались руки оборудовать свою полусферическую комплексную станцию; у Паломарской обсерватории - у той просто была концессия ("Харриман Энтерпрайзис" пожертвовала им площадь); Совет безопасности разрабатывал некий сверхсекретный проект; Физическая лаборатория Ферми и Кеттерингский институт тоже имели здесь свои помещения. В общем, дюжина арендаторов готова была въехать немедленно или в самое ближайшее время, а закончим мы когда-нибудь отсеки для туристов и путешественников или нет, на это им было наплевать. Корпорацией для нас были предусмотрены премии за досрочное выполнение работ, а также вознаграждение от заказчика.

Тем, кто никогда не бывал в открытом космосе, вряд ли придутся по сердцу кувырки через голову, - по крайней мере, я от них радости не испытывал, - ведь здесь, на свободной орбите, вы не ощущаете своего веса, здесь нет ни "верха", ни "низа". Есть Земля, круглая и прекрасная, и всего в каких-то двадцати с лишним тысячах миль - вот она, почти рядом, того и гляди, заденешь за нее рукавом. Только здесь начинаешь по-настоящему понимать, как она тянет к себе. Но своего веса вы просто не чувствуете, ну ни капли, вы парите...

Парение просто незаменимо для некоторых видов работ, но что касается приема пищи или, скажем, игры в карты, не говоря уже про купание, - в этих вещах ощущать свой вес и стоять на ногах более чем желательно. Вы чувствуете себя непринужденнее, и ваш обед тогда от вас не улетает.

Вы, наверное, видели фотографии станции - огромный цилиндр, похожий на большой барабан, по бокам у него "кармашки", в них-то и швартуются корабли. А теперь представьте, внутри большого вращается барабан поменьше, так вот, этот маленький барабан и есть жилые отсеки, в которых центробежная сила создает искусственную гравитацию. Конечно, можно раскрутить целиком всю станцию, но тогда попробуйте пришвартуйтесь к этакому "кружащемуся дервишу".

Поэтому мы и делали внутреннюю часть вращающейся, чтобы в ней можно было нормально жить, а на внешней - стационарной - размещали стыковочные узлы, топливные и кислородные баки, кладовые и все прочее. Переход из одной части в другую осуществлялся через "ступицу" специальный переходный отсек. Когда мисс Глория оказалась на станции, внутренняя часть ее была уже вставлена и загерметизирована, а внешняя представляла собой голый скелет из балок.

Нет, это просто здорово - видеть, как на фоне черного звездного неба переплетаются отсвечивающие металлом стойки, рамы и фермы из титанового сплава 1403, легкого, прочного, не подверженного коррозии. Но с космическим кораблем станцию все-таки не сравнишь - на взрывные напряжения ее конструкция не рассчитана. Потому мы и не отваживались сразу раскручивать отсеки, а дожидались, когда нам пришлют РУВ.

РУВ - реактивное устройство взлета - что-то вроде ракеты, только предназначенное для запуска самолетов. Сейчас их используют где угодно, если требуется направленный рывок, например, когда вытягивают грузовик из трясины. Мы разместили четыре тысячи РУВ по окружности внешней рамы жилых отсеков, каждое - в строго определенном месте. К ним уже был подсоединен шнур и оставалось дать команду "старт", когда Тини вдруг обратился ко мне, явно чем-то озабоченный:

- Папа, все срочно отставить, заканчиваем отсек Д-113.

- О'кей, - сказал я. Д-113 входил во внешнюю часть станции.

- Подготовь шлюзовую камеру и закинь в отсек двухнедельный запас жизнеобеспечения.

- Это изменит распределение нагрузки при вращении, - возразил я.

- Ближайшей "ночью" я сделаю пересчет, а после скорректируем расположение РУВ.

Далримпл, узнав про это, тут же явился за разъяснениями, подобное нарушение графика означало задержку сдаваемых в аренду отсеков.

- В чем дело? - спросил он Тини.

Тот пристально посмотрел на него. В последнее время их отношения стали холоднее обычного: Далримпл постоянно выискивал поводы посетить мисс Глорию. А чтобы попасть в ее временное жилище, бывшую спальню Тини, ему приходилось пробираться через его кабинет. Тини это в конце концов надоело, и однажды он попросил Далримпла убраться и к нему больше не заходить.

- В чем? - спокойно ответил Тини. - Чтобы иметь хотя бы собачью конуру, если дом сгорит от пожара. Вот в чем.

- Ты что имеешь в виду?

- То и имею, что вдруг мы запустим РУВ, а конструкция возьмет и развалится. Хочешь болтаться в космосе, пока тебя не подберет какой-нибудь корабль?

- Это глупо. Напряжения были рассчитаны.

- Так всегда говорят после того, как мост рухнул. Будем делать по-моему.

Лицо Далримпла потемнело от злости.

Усилия Тини, направленные на изоляцию Глории, вызывали у меня по меньшей мере сочувствие. Вот вам пример. Известно, что в обязанности радиотехника входит ремонт переговорных устройств, вмонтированных в часы скафандра. Так почему-то больше всего поломок приходилось на ее смену. И мне снова пришлось делать перестановки в рабочих сменах, а заодно и уменьшить кое-кому оклады. Техобслуживание не предусмотрено при умышленной порче имущества. Были и другие примеры. Вдруг стало модным бриться. Парни перестали по пояс голыми болтаться по станции, а времени на мытье стало уходить столько, что я уже было думал устанавливать дополнительный опреснитель.

И вот наступил момент, когда отсек Д-113 был подготовлен, а РУВ переустановлены. Не думаю, чтобы я особенно волновался перед предстоящим событием. Рабочим было приказано покинуть отсеки и всем одеться в скафандры. Оседлав балки, люди сидели и ждали.

В скафандрах все кажутся близнецами, поэтому, чтобы не путаться, мы пользовались номерами и цветными повязками. Бригадиры имели по две антенны, одну для связи с рабочими, другую - связываться между собой, так называемый бригадирский канал. У Тини и у меня вторая антенна предназначалась для общей радиосвязи.

Бригадиры доложили, что их люди к взрывным работам готовы, и Тини уже собрался скомандовать, когда вдруг в самом центре опасной зоны показалась продирающаяся сквозь балки фигура. Без страховочного фала. Без повязки на рукаве. С одной антенной.

Конечно, это была мисс Глория! Тини вытащил ее из опасной зоны и обвязал своим страховочным фалом. Я слышал, как он грубо ей выговаривает:

- Вы кого тут из себя строите? Начальника на прогулке?!

Ее голос отвечал:

- А что бы вы мне посоветовали сделать? Причалить к какой-нибудь звезде?

- Я говорил тебе - нельзя сюда лезть! Если ты не будешь подчиняться моим приказам - я просто посажу тебя под замок!

Я добрался до них, отключил свой передатчик и, - приблизившись к Тини вплотную, так что шлем упирался в шлем, сказал:

- Босс, ты же - в режиме передачи!

- О! - воскликнул он и тут же выключил передатчик. Она свой отключать не стала:

- Послушайте, вы, бабуин несчастный, вы же сами послали поисковую партию, чтобы убрать всех оттуда, я не стала их дожидаться, потому и вышла наружу. А про страховочный фал я и знать не знала. Вы же держите меня взаперти!

Я оттащил Тини в сторону, и он приказал главному электрику начинать. А когда мы увидели великолепное, невиданное доселе зрелище взрывных работ, мы сразу забыли обо всем. Это было похоже на огромное колесо Святой Екатерины, расцвеченное ракетными вспышками. И все в абсолютной тишине, вокруг был открытый космос - ну просто сказочная картина!

Взрывные работы закончились, и показались жилые отсеки, раскручивающиеся подобно маховику; мы с Тини выдохнули с облегчением. Затем пробрались внутрь, чтобы "глотнуть" тяжести.

Ощущение было забавным. Пройдя через "ступицу", я спустился по трапу, чувствуя, как вновь обретаю вес по мере приближения к краю. И так же, как и в тот раз, когда я впервые испытал его отсутствие, накатил приступ морской болезни. Икры свело судорогой, и я едва смог идти.

Мы все проверили, потом прошли в кабинет и только тут, наконец, присели. В кабинете было уютно - ровно одна треть от величины силы тяжести на краю, как раз столько, чтобы не испытывать неудобств. Тини погладил ручки кресла и усмехнулся:

- А всех бездельников - в изоляцию, в Д-113.

- Кстати, об изоляции, - на пороге стояла мисс Глория. - Могу я с вами поговорить, мистер Ларсен?

- А? Ну конечно! Я сам хотел с вами встретиться. Должен принести вам свои извинения, мисс Макнай. Я был...

- Не стоит вспоминать, - перебила она, - вы были тогда на пределе. Но мне интересно знать, долго ли вы еще собираетесь навязываться ко мне в дуэньи.

- Недолго, - он посмотрел на нее внимательно. - До тех пор, пока не придет вам замена.

- Вот как? Кто здесь у вас главный профсоюзный деятель?

- Макэндрюс, разметчик. Но вряд ли он сможет вам помочь: вы же штатный сотрудник станции.

- К той проблеме, которая меня сейчас волнует, это не имеет отношения. Мне необходимо с ним поговорить. По вашей милости я не могу распоряжаться даже своим свободным временем. Это дискриминация, вот что это такое.

- Может быть, но скоро вы сможете убедиться, что я здесь пользуюсь некоторым авторитетом. Юридически я сейчас капитан корабля. А капитан в космосе обладает неограниченной властью.

- Тогда вы должны применять ее разборчиво!

- Вот-вот. Именно этим я и занимаюсь, здесь я с вами согласен, ухмыльнулся Тини.

Мы не знаем, что сказал ей Макэндрюс, но только мисс Глория стала вести себя совершенно по-другому. После очередного дежурства она заявилась в кино вместе с Далримплом. Тини встал и на середине картины демонстративно покинул зал - из Нью-Йорка как раз транслировали "Лисистрата идет в город".

Тини подстерег ее, когда она возвращалась одна, но подгадал так, чтобы рядом в этот момент оказался я, как свидетель.

- Гм, мисс Макнай...

- Да?

- Думаю, вам следовало бы знать... Это, как его... ну, в общем, главный инспектор Далримпл - человек женатый.

- Вы считаете мое поведение непристойным?

- Нет, но...

- Тогда не лезьте не в свое дело! - Он еще рта не успел открыть, как она добавила: - И да будет вам известно - я знаю, что у вас четверо детей, Далримпл мне все рассказал.

У Тини отвисла челюсть:

- Как... Но позвольте, я ведь даже не женат!

- Как? Вот именно - как, хотела бы я знать, - и она удалилась.

Тини уже не пытался прятать ее в каюте; единственное, о чем он просил, - если она куда-нибудь соберется, предупреждать его об этом в любое время. С той поры он тем только и занимался, что пас ее. Меня так и подмывало предложить ему поменяться местами с Далримплом.

И как же я удивился, когда однажды он поручил мне провести приказ об ее увольнении. Я был совершенно уверен, что он и думать про это забыл.

- И в чем она виновата? - поинтересовался я.

- В нарушении субординации!

Я на это ничего не ответил, а он продолжал:

- Она же приказы не выполняет.

- Зато она работу свою выполняет, и притом хорошо. А эти твои приказы... Да прикажи ты что-нибудь подобное кому из парней, любой выполнять откажется.

- Ты не согласен с моими приказами?

- Не в этом дело. Ты не докажешь ее вину, Тини.

- Тогда уволим ее за то, что она... женщина! Уж это-то я смогу доказать. Я опять промолчал.

- Папа, - он как будто меня уговаривал, - ты же мастер стряпать такие штуки: ну там "никаких персональных претензий, но полагая, что в интересах дела..." и прочая дребедень.

Я составил нечто подобное и по секрету показал Хэммонду. Известно, как радиотехники умеют держать язык за зубами, и я не очень-то удивился, когда меня вдруг останавливает О'Коннор, один из лучших на станции кузнецов, и спрашивает:

- Папа, скажи, это правда, что Старик избавляется от Брукси?

- Брукси?

- Брукси Макнай. Она сама просила так ее называть. Так правда?

Я подтвердил и пошел дальше, раздумывая на ходу, а не лучше ли было ему соврать?

С Земли к нам ракета идет примерно четыре часа. За смену до прилета "Полярной звезды", на которой должна была улететь мисс Глория, табельщик принес мне два заявления об уходе. Два человека - не страшно: с каждым кораблем мы теряли больше. Но не прошло и часа, как он вызвал меня по бригадирскому каналу и попросил срочно зайти к нему в кабинет. Я как раз был снаружи - проверял качество сварки - и поэтому отказался.

- Пожалуйста, мистер Визерспун, - чуть ли не умолял он, - вы должны прийти.

Когда кто-то из ребят перестает называть меня "Папой" - это дурной знак. Я пошел.

Около его двери выстроилась целая очередь, обычно такая бывает, когда на станцию доставляют почту. Я вошел и хлопнул у них перед носом дверью. Он протянул мне целую кипу заявлений.

- Что же это происходит в великих глубинах ночи? - спросил я.

- И есть еще десятка два или три, которых я не успел оформить.

Ни в одном из заявлений не стояло конкретной причины - только "по собственному желанию".

- Слушай, Джимми. Что же такое делается?

- А вы все не догадываетесь? Серьезно? В таком случае я тоже теряюсь в догадках.

Тогда я ему высказал все, что об этом думаю, и он со мной согласился. Потом я собрал заявления, вызвал по радио Тини и попросил его, ради всего святого, прийти в свой кабинет.

Тини в задумчивости жевал губу.

- Но послушай, Папа, они не имеют права бастовать. В контракте это оговаривается особо и согласовано со всеми заинтересованными инстанциями.

- Это не забастовка, Тини. Ты не можешь препятствовать их уходу.

- Тогда пусть они платят за обратный билет из собственного кармана! Поможешь мне это сделать?

- Не знаю, не знаю. Многие проработали достаточно долго, чтобы получить его бесплатно.

- Тогда нам придется быстро набрать других, иначе мы не уложимся в сроки.

- Если бы так, Тини. Мы просто не сможем закончить. К следующей "ночи" у тебя не останется даже команды обеспечения.

- У меня еще никогда не уходило столько народу. Ладно, я с ними поговорю.

- Бесполезно, Тини. Ты идешь против того, что сильнее тебя.

- И ты. Папа, против меня?

- Я всегда за тебя, Тини.

Тогда он сказал:

- Папа, я знаю, ты думаешь, что я упрямый баран, но я прав. Мы не можем держать одну женщину на несколько сотен парней. Они же все как чокнутые.

Я не стал ему объяснять, чем он от них отличается, лишь спросил:

- По-твоему, это плохо?

- Конечно. Я не могу позволить, чтобы смех одной бабы развалил мне всю работу.

- Тини, ты видел последние графики хода работ?

- У меня не было времени, а что? Я-то знал, почему у него не было времени:

- Ты окажешься в дураках, если начнешь доказывать, что мисс Глория тормозит работу. Мы же опережаем план.

- Мы?!

Пока он изучал графики, я, положа руку ему на плечо, сказал:

- Поверь, сынок. Секс на нашей планете хозяйничает не первый год. Там, на Земле, им от этого просто никуда не деться, и, заметь, несмотря на это даже самые крупные стройки кое-как, но все-таки доводились до конца. Может, и нам здесь стоит попробовать - вдруг ничего? Между прочим, ты сам только что дал готовый ответ.

- Я?

- Ты сказал: "мы не можем держать здесь одну женщину на несколько сотен парней". Так?

- Да... То есть нет! Постой, погоди минутку. Ну, предположим, да.

- Ты джиу-джитсу когда-нибудь занимался? Иногда побеждаешь за счет того, что расслабишься.

- Да, верно!

- А когда чувствуешь, что противник сильнее, ты просто уворачиваешься от него. Он вызвал радиорубку:

- Макнай, передайте Хэммонду, чтобы он вас сменил, и зайдите ко мне.

Он сделал это красиво. Поднялся и произнес речь: да, он был неправ; да, слишком много было потрачено времени, чтобы понять такую простую вещь. Но он надеется, что на него не станут держать обиду, ну и так далее. Он связался с Землей и выдал базе задание рассмотреть, на каких работах можно задействовать женщин уже сейчас.

- Не забудь семейные пары, - ненавязчиво вставил я, - и еще пусть пришлют нескольких женщин постарше.

- Будет сделано, - согласился Тини. - Больше я ничего не забыл, Папа?

- Вроде бы ничего. Осталось только подготовить жилплощадь, а для этого нужно время.

- О'кей. Глория, я приказал задержать старт "Полярной звезды", так что уже этим рейсом они смогут кого-нибудь к нам прислать.

- Чудесно! - похоже, она действительно была счастлива.

Тини закусил губу:

- Мне все время кажется, будто я что-то забыл. Ну-ка, ну-ка, конечно! Папа, попроси их прислать для станции капеллана, и поскорее. При нашей новой политике он может понадобиться в любую минуту.

Я тоже так думал.

Долгая вахта

Девять кораблей взметнулись с Лунной Базы. Вскоре восемь из них образовали круг, в центре которого был девятый - самый маленький. Этот строй они сохраняли на всем пути до Земли. На маленьком корабле виднелась эмблема адмирала, однако на нем не было ни одного живого существа. Это был даже не пассажирский корабль, а радиоуправляемый самолет, предназначенный для радиоактивного груза. В этом рейсе он имел на борту один лишь свинцовый гроб и гейгеровский счетчик, который ни на минуту не утихал.

Из передовой статьи "Десять лет спустя", пленка 38,17 июня 2009г. Архивы "Нью-Йорк Таймс"

I

Джонни Далквист выпустил на гейгеровский счетчик струю дыма. Горько усмехнулся и снова выпустил дым. Все его тело было теперь радиоактивно. Даже его дыхание, дым его сигареты могут заставить взвыть гейгеровский счетчик. Как долго он здесь находится? На Луне время почти не имеет значения. Два дня? Три? Неделю? Он мысленно оглянулся назад: последнее, что он запомнил, был момент, когда его вызвал заместитель начальника, сразу же после утреннего завтрака...

- Разрешите доложить. Лейтенант Далквист. Полковник Тауэрс поднял глаза.

- А, Джон Эзра! Садитесь, Джонни. Сигарету?

Джонни сел, заинтригованный и польщенный. Он восхищался полковником Тауэрсом - его выправкой, умением командовать, боевыми заслугами. Сам Джонни не имел боевых заслуг, он был произведен в офицеры после того, как получил степень доктора ядерной физики. Теперь он состоял младшим бомбардиром Лунной Базы. Полковник заговорил о политике; Джонни это озадачило. Наконец Тауэрс дошел до существа вопроса: небезопасно, сказал он, оставлять в руках политиков руководство миром. Власть должна принадлежать избранной группе. Короче говоря, Лунному Дозору. Далквиста удивили не столько эти слова, сколько сам факт такого разговора между ним и полковником. Сама по себе мысль Тауэрса казалась разумной. Лига наций распалась - разве не может случиться то же самое с Организацией Объединенных Наций? А что тогда? Новая мировая война. Но вы ведь знаете, Джонни, как ужасна была бы такая война? Далквист с этим согласился. Тауэрс был доволен. Он так и сказал, что Джонни понял, о чем идет речь. Старший бомбардир и сам мог бы справиться, но лучше, если в таком деле будут участвовать оба специалиста. Резким движением Джонни выпрямился.

- Вы действительно собираетесь что-то сделать в этом отношении?

Он полагал, что начальник хотел только побеседовать. Тауэрс улыбнулся.

- Мы не политики, мы не занимаемся разговорами, мы действуем!

Джонни свистнул.

- Когда это начнется? - спросил он.

Тауэрс щелкнул выключателем. Джонни был ошеломлен, услышав свой собственный голос: то была запись беседы, происходившей в столовой для младших офицеров. Политический спор, в котором, как он вспомнил, ему пришлось участвовать... Это было очень интересно! Но то, что за ним шпионили, его возмутило. Тауэрс выключил аппарат.

- Мы уже действуем, - сказал он.

- Мы знаем, кто надежен, а кто нет. Возьмите Келли...

Он указал рукой на громкоговоритель.

- Келли политически неблагонадежен. Вы заметили, что его не было за завтраком?

- О! Я думал, что он на вахте.

- Для Келли вахты кончились. Успокойтесь, он невредим.

Джонни немного подумал.

- А в каком списке значусь я? - спросил он. - Я надежен или ненадежен?

- Рядом с вашим именем стоит знак вопроса. Но я все время говорил, что на вас можно положиться.

- На его устах играла покоряющая улыбка.

- Вы ведь не предадите меня, Джонни?

Далквист не отвечал; тогда Тауэрс сказал резко:

- Ну, так как же - что вы думаете об этом? Говорите!

- Что ж, по-моему, вы переоценили свои силы. Если это и верно, что Лунная База может держать Землю в своей власти, то сама Лунная База тоже очень удобная мишень. Одна бомба - и бац!

Тауэрс взял со стола радиограмму и протянул ее Джонни; там было: "У меня ваше чистое белье. Зак".

- Это означает, - сказал Тауэрс, - что все бомбы на "Трюгве Ли" выведены из строя. Мною получены рапорты со всех кораблей, которые могли бы нам угрожать.

Он поднялся.

- Подумайте об этом и зайдите ко мне после завтрака. Майору Моргану понадобится ваша помощь, чтобы изменить стабилизацию частот у бомб.

- Стабилизацию частот?

- Разумеется. Чтобы не допустить их срабатывания до того, как они достигнут своих объектов.

- Что? Но ведь вы сказали, что ваша цель - предотвратить войну?

Тауэрс сделал отрицательный жест

- Не будет никакой войны - всего лишь психологическая демонстрация один-два незначительных города. Маленькое кровопускание, для того чтобы избежать всеобщей войны. Простая арифметика.

Он положил руку на плечо Джонни.

- Вы ведь не щепетильны, иначе вы не были бы бомбардиром. Смотрите на это как на хирургическую операцию. И подумайте о вашей семье.

Джонни Далквист думал о своей семье.

- Прошу вас, сэр, я хотел бы видеть командующего.

Тауэрс нахмурился.

- Коммодора нельзя видеть. Вы знаете, что я говорю от его имени. Зайдите ко мне после завтрака.

Коммодора действительно нельзя было видеть: коммодор был мертв. Но Джонни этого не знал. Далквист вернулся в столовую, сел и закурил сигарету. Впрочем, он тут же встал, смял окурок и направился к западной воздушной камере Базы. Там он надел свой космический комбинезон и подошел к часовому.

- Откройте, Смитти!

На лице моряка отразилось удивление.

- Я никого не могу выпустить на поверхность без разрешения полковника Тауэрса, сэр. Разве вы этого не знаете?

- О да! Дайте мне вашу приказную книгу.

Далквист взял книгу, сам выписал себе пропуск и подписал его "по приказу полковника Тауэрса".

- Позвоните начальнику и проверьте, - добавил он.

Часовой прочитал приказ и сунул книгу в карман.

- О нет, лейтенант. Вашего слова достаточно.

- Вам не хочется беспокоить начальника, а? Я вас понимаю.

Джонни вошел в камеру, затворил внутреннюю дверь и подождал, пока оттуда вытянет воздух. Выйдя на поверхность Луны, он прищурился от яркого света и поспешил на станцию космических ракет: там его ждала машина. Он протиснулся в нее, опустил колпак и нажал пусковую кнопку. Ракетная машина взвилась к холмам, юркнула между ними и выбралась на равнину, усеянную управляемыми ракетами, как именинный пирог свечками. Затем она стремительно нырнула в туннель и помчалась сквозь холмы. Джонни вдруг ощутил щемящую боль в желудке от падения скорости - машина остановилась у подземного склада атомных бомб. Далквист вылез из машины и включил свой приемник-передатчик. Часовые, стоявшие в космических комбинезонах у входа, взяли винтовки наперевес.

- Доброе утро, Лопец, - сказал Далквист и прошел мимо часового к воздушной камере. Он отворил дверь.

- Эй, - окликнул его часовой, - никто не может входить туда без приказа начальника.

Он опустил ружье, порылся в походной сумке и вытащил какую-то бумагу. Читайте, лейтенант! Далквист отстранил бумагу.

- Я сам составил этот приказ. Это вы читайте его; вы его неправильно поняли.

- Как же так, лейтенант? Далквист взял у него из рук бумагу, взглянул на нее, затем указал на одну строчку.

- Видите? "За исключением лиц, особо назначенных начальником" - а это бомбардиры, майор Морган и я.

Часовой казался встревоженным.

- Посмотрите в вашем уставе, черт возьми, - продолжал Далквист.

- Найдите "особо назначенные" - это в пункте "Помещение для бомб. Безопасность. Процедура...". Не говорите мне, что вы забыли устав в казарме!

- О нет, сэр! Устав при мне.

Часовой сунул руку в сумку. Далквист протянул ему приказ: часовой после минутного колебания, прислонив ружье к бедру, взял в левую руку бумагу, а правой стал искать устав в сумке. Далквист схватил винтовку и, ударив часового, сбил его с ног. Затем он отшвырнул ружье и проскользнул в воздушную камеру. Захлопывая дверь, он увидел, как часовой с трудом поднялся и схватился за пистолет. Наглухо запирая внешнюю дверь, Джонни почувствовал дрожь в пальцах; в дверь ударила пуля. Он бросился к внутренней двери, потянул спусковой рычаг, вернулся к внешней и всем своим телом налег на ее ручку. Он сразу почувствовал, что часовой поднимает ее кверху; лейтенант тянул ее вниз. Он едва удерживал ее в условиях измененного веса на Луне. Тем не менее ручка медленно поднималась. Воздух из бомбового погреба через клапан втягивался в камеру. Далквист ощутил, как космический комбинезон на его теле стал оседать, когда давление в камере начало уравниваться с давлением в комбинезоне. Он перестал напрягаться и позволил часовому поднять ручку двери. Это не имело больше значения: тринадцать тонн воздушного давления держали теперь дверь на прочном запоре. Внутреннюю дверь, ведущую в бомбовый погреб, Джонни закрепил так, чтобы она не могла захлопнуться. До тех пор пока дверь открыта, камера не будет функционировать: никто не сможет войти. Перед ним в бомбовом погребе рядами лежали атомные бомбы, по одной для каждой управляемой ракеты, на достаточно большом расстоянии одна от другой, чтобы предупредить малейшую возможность внезапной цепной реакции. Это были самые смертоносные изобретения во всей вселенной, и каждая из них была его детищем. Теперь Джонни встал между ними и каждым, кто вздумал бы злоупотреблять ими. И все же у него не было никакого плана, никакого понятия о том, как сможет использовать свое временное преимущество. Вдруг из громкоговорителя раздался голос:

- Эй! Лейтенант! Что тут происходит? Вы сошли с ума?..

Далквист не отвечал. Пусть Лопец стоит там в полной растерянности - тем больше у него останется времени, чтобы принять какое-нибудь решение. Джонни Далквисту понадобится столько минут, сколько он сможет выиграть. Лопец продолжал протестовать. Наконец он замолчал. Джонни упорно преследовал одну цель: любыми средствами не допустить, чтобы бомбы - его бомбы! - были использованы для "демонстрации над незначительными городами". Но что делать дальше? 1 Что ж, во всяком случае, Тауэрс не сможет проникнуть через камеру. Джонни будет сидеть здесь хотя бы до второго пришествия! Не обольщайся, Джон Эзра! Тауэрс сможет проникнуть сюда. Немного взрывчатки под внешнюю дверь - воздух сразу вытянет - и наш мальчик Джонни потонет в крови своих разорвавшихся легких, а бомбы по-прежнему будут лежать невредимыми. Они изготовлены так, чтобы выдержать падение с Луны на Землю; вакуум не нанесет им никакого вреда. Джонни решил оставаться в своем космическом комбинезоне, взрывное снижение давления ему вовсе не улыбалось. Пожалуй, лучше все-таки умереть от старости. Или же они могут просверлить дыру, выпустить воздух и открыть дверь, не повредив затвора. Что еще? Тауэрс может также построить новую камеру, за стенами старой. Хотя вряд ли - ведь успех задуманного переворота зависит от быстроты действий. Тауэрс почти наверняка изберет самый быстрый путь взрыв. И Лопец, вероятно, сейчас уже вызывает Базу. Тауэрсу понадобится пятнадцать минут, чтобы переодеться и прибыть сюда. Здесь он, возможно, еще немного поторгуется, а затем - вжжж! И партия окончена. Пятнадцать минут... Через пятнадцать минут бомбы могут попасть в руки заговорщиков; за пятнадцать минут он должен их обезвредить. Атомная бомба - это всего лишь две или больше частей разъединенного вещества, например плутония: разъединенные, они не более взрывчаты, чем фунт масла; быстрое соединение, они взрываются. Все дело в механизме и в цепной реакции, а также в приспособлении для их включения - точно в нужное время и в нужном месте. Электрические цепи - "мозг бомбы" - легко разрушить, но сразу бомбу разрушить трудно как раз ввиду ее простоты. Джонни решил расколотить "мозг" и сделать это быстро! У него под рукой были лишь простые инструменты, употребляемые при обращении с бомбами. Кроме бомб, в помещении были еще гейгеровский счетчик, громкоговоритель, приемник-передатчик, телевизионная установка для связи с Базой - и больше ничего. Бомбу, над которой работали, обычно брали в другое место - не из-за опасности взрыва, а чтобы поменьше подвергать персонал радиации. Радиоактивный материал бомб скрыт в "набивке", в этих бомбах "набивкой" было золото. Оно задерживает альфа- и бета-лучи и в значительной мере смертельную гамма-радиацию, но не нейтроны. Увертливые, отравляющие нейтроны, выделяемые плутонием, должны вырываться на свободу, в противном случае произойдет цепная реакция - и взрыв. Все помещение было затоплено незримым, почти неуловимым дождем нейтронов. Помещение было нездоровое; по регламенту в нем полагалось оставаться как можно меньше времени. Гейгеровский счетчик слабым потрескиванием отмечал "фоновую" радиацию, космические лучи, следы радиоактивности в коре Луны; во всем помещении возникла вторичная радиоактивность, вызванная нейтронами. Свободные нейтроны имеют опасное свойство заражать все, на что они попадают, возбуждая всюду радиоактивность, будь то бетонная стена или человеческое тело. Из этого помещения придется скоро уходить. Далквист повернул ручку гейгеровского счетчика: аппарат перестал щелкать. При помощи вторичной цепи он выключил влияние "фоновой" радиации на данном уровне. Это еще раз напомнило ему, как опасно здесь оставаться. Он вынул чувствительную пленку; когда он сюда вошел, она была чистой. Теперь самый чувствительный конец пленки уже слегка потемнел. Радиоактивное излучение! Посредине пленку пересекла красная линия. Теоретически если носитель пленки в течение недели подвергается достаточно большой дозе радиации, чтобы затемнить пленку вплоть до этой линии, то он "конченый человек". Джонни так себе и сказал. Громоздкий космический комбинезон стал отставать от его тела; следует поторопиться. Кончить дело и сдаться: лучше попасть в тюрьму, чем оставаться в столь "горячем" месте. Джонни схватил с инструментальной полки молоток и взялся за работу, останавливаясь лишь для того, чтобы выключать телеприемник. Первая бомба доставила ему много хлопот. Он начал разбивать обшивочный лист "мозга", затем остановился, чтобы превозмочь тягостное чувство: он всю жизнь чтил тонкую аппаратуру. Собравшись с духом, он размахнулся; звякнуло стекло, металл издал скрежещущий звук. Настроение Джонни изменилось: он начал ощущать постыдное удовольствие от разрушения. Теперь он с энтузиазмом размахивал молотком, раскалывал, разрушал! Джонни был так поглощен своим делом, что сначала даже не услышал, как его позвали по имени.

- Далквист! Отвечайте! Вы там?

Джонни вытер пот с лица и посмотрел на телевизионный экран. На нем таращил глаза возмущенный Тауэрс. Тут только Джонни увидел, что он успел уничтожить всего лишь шесть бомб. Неужели они схватят его до того, как он кончит? О нет! Он должен довести это до конца. Выкручивайся, сынок, выкручивайся!

- Да, полковник. Вы меня звали?

- Разумеется, звал! Что все это значит?

- Мне очень жаль, полковник...

Выражение лица Тауэрса стало немного спокойнее.

- Включите свой экран, Джонни, я вас не вижу. Что это был за шум?

- Экран включен, - соврал Джонни.- Он, вероятно, испортился. Шум? О, сказать правду, полковник, я тут принимаю меры, чтобы никто не мог сюда войти.

После минутного колебания Тауэрс твердо сказал:

- Я могу лишь допустить, что вы больны, и послать вас к врачу. Но я требую, чтобы вы вышли оттуда сейчас же. Это приказ, Джонни.

Джонни медленно проговорил:

- Сейчас я не могу, полковник. Я пришел сюда, чтобы принять решение, и я еще не успел этого сделать. Вы велели зайти к вам после завтрака.

- Я полагал, что вы будете у себя на квартире.

- Да, сэр, но я подумал, что должен стоять на страже у бомб, на тот случай, если я решу, что вы не правы.

- Это не вы должны решать, Джонни. Я ваш начальник. Вы дали присягу повиноваться мне.

- Да, сэр.

Все это лишь потеря времени: полковник, эта старая лиса, может быть, уже послал сюда отряд.

- Но я дал также присягу охранять мир. Не могли бы вы приехать сюда и обсудить это со мной? Я не хотел бы поступить неправильно.

Тауэрс улыбнулся.

- Прекрасная идея, Джонни. Ждите меня там. Я уверен, что вы поймете, в чем тут дело.

Он выключил телепередатчик. "Ну вот, - сказал про себя Джонни, - надеюсь, вы уверены, что я помешался, коварное вы ничтожество!" Он схватил молоток, стремясь использовать выигранные минуты. Но он почти сразу остановился: его вдруг осенило, что разрушить "мозг" недостаточно. Запасных "мозгов", правда, не было, но на складе хранился большой запас нужных материалов, и Морган мог бы срочно изготовить временные цепи управления для бомб. Да и Тауэрс сам мог бы это сделать правда, не очень искусно, но они все же действовали бы. Ему придется разрушить сами бомбы, и не более чем за десять минут! Но бомба - это массивный кусок металла, прочно стянутый большим стальным обручем. Он не сможет разрушить бомбы. Во всяком случае, за десять минут. Проклятье! Разумеется, тут есть один выход. Он хорошо знал цепи управления и знал также, как их разбивать. Взять хоть вот эту бомбу: если он вынет предохранительный стопор, отключит взрыватель, укоротит задерживающую цепь и выключит предохранительную цепь, затем развинтит то и отобьет это, он сможет при помощи одной только длинной крепкой проволоки взорвать бомбу. А там он взорвет и другие, и саму долину - и все полетит прямо в царство небесное! Так вот, Джонни Далквист, таковы дела! Все это время Джонни уничтожал бомбы; осталось наконец взорвать последнюю. Готовая к взрыву, бомба, казалось, угрожала: она будто притаилась перед прыжком. Он поднялся весь в поту. Он спрашивал себя, хватит ли у него мужества на то, чтобы взорвать себя; он не хотел струсить в последнюю минуту и надеялся, что воля его не покинет. Он сунул руку в карман куртки и вынул фотографию Эдит и дочки. "Милая, сказал он, - если я выберусь отсюда, я никогда больше не буду подвергать себя опасности". Он поцеловал фотографию и положил обратно в карман. Теперь не оставалось ничего другого, как ждать. Почему задерживается Тауэрс? Джонни хотел удостовериться, что полковник находится в зоне взрыва. Забавная ситуация - я сижу здесь, готовый поднять его на воздух! Эта мысль развеселила его; она вызвала другую, более приятную: зачем взрывать себя живым? Был другой способ все уладить - управление "мертвой руки". Приспособить все таким образом, чтобы бомба не взорвалась до тех пор, пока он держит руку на выключателе, или рычаге, или на чем-либо подобном. Тогда, если они взорвут дверь или застрелят его, все полетит к черту! Все же было бы лучше удержать их угрозой - рано или поздно должна прийти помощь: Джонни был уверен, что большая часть Дозора не участвует в этом отвратительном заговоре. И вот тогда Джонни торжественно прибывает домой! Какая встреча! Он уйдет в отставку и устроится преподавателем: он выстоял свою вахту. Все это время Джонни напряженно работал. Сделать электрический замыкатель? Нет, слишком мало времени. Он сделает простое механическое сцепление. Но едва только он взялся за это, как громкоговоритель снова окликнул его:

- Джонни!

- Это вы, полковник? - пальцы Джонни продолжали быстро работать.

- Впустите меня.

- Ну нет, полковник, такого уговора не было! (Что здесь, черт возьми, могло бы послужить длинным рычагом?)

- Я войду один, Джонни, даю вам слово. Мы поговорим без свидетелей.

Его слово!

- Мы можем говорить через громкоговоритель, полковник.

Эврика! Вот он, трехфутовый щуп, свисающий с инструментальной полки.

- Джонни, я предупреждаю вас! Впустите меня, или я взорву дверь!

Проволоку! Ему нужна проволока, достаточно длинная и крепкая. Он сорвал со своего комбинезона антенну.

- Вы этого не сделаете, полковник. Это разрушит бомбы.

- Вакуум не повредит бомбам. Бросьте морочить голову.

- Лучше посоветуйтесь с майором Морганом. Вакуум не повредит им, но снижение давления в результате взрыва разрушит все цепи.

Полковник не был специалистом по бомбам; он затих на несколько минут. Джонни продолжал работать, Наконец Тауэрс заговорил:

- Далквист, это была наглая ложь. Я проверил у майора Моргана. Даю вам шестьдесят секунд, чтобы вы надели комбинезон, если он снят. Я намерен взорвать дверь.

- Нет, вы этого не сделаете! - крикнул Джонни. - Вы когда-нибудь слышали о выключателе "мертвой руки"?

Теперь надо быстро найти противовес и ремень!

- Что вы имеете в виду?

- Я приспособил номер семнадцатый, чтобы взорвать ее вручную. Но я устроил так, что бомба не взорвется, пока я держусь за ремень, который у меня в руке. Если же со мной что-нибудь случится, все летит в воздух! Вы находитесь примерно в пятидесяти футах от центра взрыва. Подумайте об этом!

На миг наступила тишина.

- Я вам не верю!

- Нет? Спросите Моргана. Он поверит. Он может проверить это на телевизионном экране.

Джонни привязал пояс от своего комбинезона к концу щупа.

- Вы сказали, что ваш экран испорчен.

- Я соврал. Теперь я докажу вам это. Пусть меня вызовет Морган.

Вскоре на экране появилось лицо майора Моргана.

- Лейтенант Далквист?

- Эй, Стинки! Подождите секунду!

С большой осторожностью Далквист сделал последнее соединение, продолжая держать в руке конец щупа. Все так же осторожно он скользнул рукой по ремню и зажал в руке его конец, сел на пол, вытянул руку и включил телевизионный экран.

- Вы видите меня, Стинки?

- Я вас вижу, - ответил Морган сухо. - Что это за вздор?

- Маленький сюрприз, который я вам приготовил.

Джонни начал объяснять все: какие цепи он выключил, какие укоротил, как он временно приспособил механическое сцепление. Морган кивнул.

- Но вы нас запугиваете, Далквист. Я уверен, что вы не разъединили цепь К. У вас не хватит духу взорвать себя.

Джонни коротко рассмеялся.

- Разумеется, нет. Но в этом вся прелесть. Я не могу взлететь, пока я жив. Если ваш грязный босс, экс-полковник Тауэрс, взорвет дверь, тогда я мертв, но и бомба взорвется. Мне будет все равно, но ему нет. Скажите ему об этом.

- Он выключил передатчик.

Вскоре Тауэрс снова заговорил через громкоговоритель:

- Далквист?

- Я вас слушаю.

- Вам нет никакой надобности губить свою жизнь. Выходите, и вы получите отставку с сохранением полного жалованья. Вы сможете вернуться к вашей семье. Обещаю вам.

Джонни был взбешен.

- Оставьте мою семью в покое?

- Подумайте о них, Далквист.

- Замолчите. Идите назад в вашу дыру. Я чувствую потребность почесаться, и тогда вся эта лавочка обрушится вам на голову.

II

Джонни вздрогнул и выпрямился. Хоть он и задремал, но его рука не отпустила ремня: у него мурашки пробежали по спине, когда он подумал об этом. Может быть, ему следует обезвредить бомбу и положиться на то, что они не посмеют его вытащить? Но шея изменника Тауэрса уже была в петле, Тауэрс способен рискнуть. Если бы он это сделал и бомба была бы обезврежена, Джонни был бы мертв, и Тауэрс завладел бы всеми бомбами. Нет, он уже зашел слишком далеко и ради нескольких минут сна не допустит, чтобы его девочка выросла при милитаристской диктатуре. Он услышал щелканье гейгеровского счетчика и вспомнил, что пользовался вторичной цепью. Радиоактивность в помещении, наверное, все увеличивается, может быть, еще оттого, что разбиты "мозговые" цепи - ведь приборы, несомненно, радиоактивны; они достаточно долго пробыли в близости к плутонию. Он вынул из кармана контрольную пленку. Темная зона распространилась в сторону красной черты. Джонни сунул пленку обратно. "Лучше найти выход из тупика, приятель, - сказал он себе, - или будешь светиться, как циферблат часов на ночном столике!" Это была чистая риторика - зараженная живая ткань не горит, она просто медленно умирает. Телевизионный экран снова засветился: появилось лицо Тауэрса.

- Далквист? Я хочу поговорить с вами.

- Проваливайте!

- Вы должны согласиться, что не убедили нас.

- Не убедил? Черт, я заставил вас остановиться.

- На время. Я принимаю меры, чтобы достать другие бомбы.

- Вы лжец!

- Но вы меня задерживаете. Я хочу сделать вам предложение.

- Оно меня не интересует.

- Погодите. Когда все это кончится, я буду главой Всемирного правительства. Если вы будете сотрудничать со мной, даже теперь, после всего, что вы натворили, я сделаю вас начальником администрации.

Джонни грубо посоветовал Тауэрсу, что ему следует сделать со своим предложением.

- Не будьте идиотом, - прошипел Тауэрс, - что вы выиграете, если умрете?

- Какой же вы негодяй, Тауэрс! Вы говорили о моей семье. Я лучше хотел бы, чтобы они умерли, чем жили под властью такого копеечного Наполеона, как вы. Ну, теперь уходите - мне надо кое о чем подумать.

Тауэрс выключил телепередатчик. Джонни снова достал свою пленку. Затемненная часть как будто не увеличилась, но настойчиво напоминала, что пора уходить. Он испытывал голод и жажду, и не мог же он вечно оставаться без сна! Четыре дня потребуется, чтобы прислать корабль с Земли; раньше этого ему нечего ожидать спасения. А он не проживет четырех дней: лишь только затемнение распространится за красную черту, наступит смерть. Его единственным шансом было разрушить бомбы настолько, чтобы их нельзя было восстановить, и выбраться отсюда до того, как пленка затемнится еще сильнее. Он подумал обо всех возможных способах, затем взялся за работу. Повесил груз на ремень, привязал к нему шнур. Если Тауэрс взорвет дверь, он дернет ремень, прежде чем умереть. Существовал простой, хотя и трудный способ разрушить бомбы настолько, чтобы Лунная База не могла их восстановить. Сердцевину бомбы составляли два полушария из плутония, их плоская поверхность была гладко отполирована, чтобы сделать полное соприкосновение; только в таком случае может быть вызвана цепная реакция, от которой зависит атомный взрыв. Джонни начал разбивать одну бомбу на части. Ему пришлось отбить четыре массивных выступа, затем расколоть стеклянную оболочку вокруг внутренней аппаратуры. После этого бомба легко распалась. Наконец перед ним лежат два светящихся, гладких, как зеркало, полушария. Удар молотком - и одно из них перестало быть столь совершенным... Еще удар - и второе полушарие треснуло, как отекло. Несколько часов спустя Джонни, смертельно усталый, вернулся к снаряженной бомбе. Заставляя себя оставаться спокойным, он с чрезвычайной осторожностью обезвредил ее. Вскоре два ее серебристых полушария тоже были приведены в негодность. Теперь в погребе больше не осталось ни одной исправной бомбы. А вокруг на полу были разбросаны огромные богатства в виде самого ценного и самого смертоносного металла во всей вселенной. Джонни посмотрел на эти разрушения.

- Скорее в комбинезон, и прочь отсюда, сынок! - проговорил он вслух. Интересно, что скажет Тауэрс? Он направился к полке, чтобы повесить молоток. Когда он проходил мимо гейгеровского счетчика, тот бешено защелкал. Гейгеровский счетчик вряд ли реагирует на плутоний, но вызванная плутонием радиоактивность на него действует. Джонни посмотрел на молоток, затем поднес его к гейгеровскому счетчику. Счетчик взревел. Джонни отбросил молоток и поспешил обратно к своему комбинезону. Когда он поравнялся со счетчиком, тот снова сильно защелкал. Джонни остановился. Вытянув руку, Джонни приблизил ее. к счетчику. Его щелканье превратилось в рев. Не двигаясь с места, Джонни сунул руку в карман и вытянул свою пленку. Она была вся черна, из конца в конец.

III

Губительные частицы, проникая в тело человека, быстро достигают костного мозга. Тут уж ничто не поможет - жертва обречена. Нейтроны, излучаемые плутонием, устремляются сквозь тело, ионизируя ткань, превращая атомы в радиоактивные изотопы, разрушают и умертвляют ее. Роковая доза ничтожно мала - массы в десятую часть крупинки столовой соли более чем достаточно, она может проникнуть через ничтожную царапину. Во времена исторического "Манхэттенского проекта" немедленная ампутация рассматривалась как единственно возможный способ оказания первой помощи. Джонни все это знал, но это уже не тревожило его. Он сидел на полу, курил сигарету и думал. В голове Джонни проносились события его долгой вахты. Он выпустил струю дыма на счетчик и невесело усмехнулся, услышав, как счетчик ответил усиленным щелканьем. Теперь даже дыхание его было "горячим" - углерод, наверное, превратился в радиоактивный изотоп, карбон-14, и выделяется из его крови, как двуокись углерода. Впрочем, теперь это уже не имеет значения. Сдаваться больше не было никакого смысла, да ему и не хотелось доставлять Тауэрсу такое удовольствие - он закончит свою вахту именно здесь. Кроме того, пусть они думают, будто одна бомба готова к взрыву, это помешает им захватить сырье, из которого изготовляются бомбы. Это может в конце концов сыграть большую роль. Без удивления он принял тот факт, что не чувствует себя несчастным. Ему было приятно, что он не испытывает более никакой тревоги. Он не ощущал боли и даже не испытывал голода. Физически он чувствовал себя все еще хорошо. В душе его был покой. Он был мертв - он знал, что он уже мертв, но еще некоторое время был в состоянии ходить и дышать, видеть и чувствовать. Джонни не испытывал тоски. Он не был одинок, его окружали вызванные воображением друзья: полковник Боун, слишком больной, чтобы двигаться, но требующий, чтобы его перевезли через линию фронта; умирающий капитан "Чезапика" все с тем же бессмертным вызовом на устах; Роджер Юнг, всматривающийся во мрак. Они собрались вокруг него в темном бомбовом погребе. И разумеется, тут была Эдит. Она была единственная, чье присутствие он ощущал всегда. Джонни хотелось бы более ясно видеть ее лицо. Она сердится? Или она гордится им и довольна? Она гордится, хотя и несчастна, - теперь он видит ее лучше и даже чувствует прикосновение ее руки. Он сидел очень тихо. Сигарета догорела, обжигая кончики его пальцев. Он сделал последнюю затяжку, снова выпустив дым прямо на счетчик, и смял окурок. Это была его последняя сигарета. Он собрал несколько окурков, скрутил еще одну из бумажки, найденной в кармане, осторожно закурил ее и уселся поудобнее, ожидая, когда снова покажется Эдит. Он был счастлив. Он все еще сидел, прижимаясь к корпусу бомбы; последняя его сигарета лежала, погасшая, возле него, когда вновь ожил громкоговоритель.

- Джонни? Эй, Джонни! Вы меня слышите? Это Келли. Все кончено. Прибыл "Лафайетт", и Тауэрс пустил себе пулю в лоб. Джонни! Ответьте мне!

...Когда они отворили наружную дверь, первый из вошедших держал впереди себя на длинном шесте гейгеровский счетчик. Он остановился на пороге и быстро попятился назад.

- Эй, начальник, - позвал он. - Лучше достаньте носилки, а заодно уж и свинцовый гроб...


"...Четыре дня понадобилось маленькому кораблю и его эскорту, чтобы достигнуть Земли. Четыре дня, в продолжение которых все люди на Земле ожидали его прибытия. В течение девяноста шести часов были отменены все обычные телевизионные программы: вместо них передавалась бесконечная панихида: похоронный марш, песня "Возвращаемся на родину", песни Лунного Дозора. Девять кораблей приземлились в ракетном порту Чикаго. Гроб с маленького корабля был перенесен на самолет; после этого корабль взорвали, выбросив его в космос, чтобы он никогда не мог послужить менее возвышенной цели. Панихида продолжалась, пока самолет направлялся в городок в штате Иллинойс, где родился лейтенант Далквист. Там гроб был поставлен на пьедестал, окруженный барьером, переступать который было небезопасно. В карауле стояла космическая гвардия, винтовки к ноге, с опущенными головами; толпа людей стояла вокруг. А панихида все продолжалась. Бесчисленные цветы увяли, и прошло много-много времени до того, пока свинцовый гроб заделали в белый мрамор. Такой вы и видите эту могилу сегодня".

Дом, который построил Тил

Американцев во всем мире считают сумасшедшими. Они обычно признают, что такое утверждение в основном справедливо, и как на источник заразы указывают на Калифорнию. Калцфорнийцы упорно заявляют, что их плохая репутация ведет начало исключительно от поведения обитателей округа Лос-Анджелес. А те, если на них наседают, соглашаются с обвинением, но спешат пояснить: все дело в Голливуде. Мы тут ни при чем. Мы его не строили. Голливуд просто вырос на чистом месте.

Голливудцы не обижаются. Напротив, такая слава им по душе. Если вам интересно, они повезут вас в Лорел-каньон, где расселились все их буйнопомешанные.

Каньонисты - мужчины в трусах и коричневоногие женщины, все время занятые постройкой и перестройкой своих сногсшибательных, но неоконченных особняков, - не без презрения смотрят на туповатых граждан, сидящих в обыкновенных квартирах, и лелеют в душе тайную мысль, что они - и только они! - знают, как надо жить.

Улица Лукаут Маунтейн - название ущелья, которое ответвляется от Лорел-каньона.

На Лукаут Маунтейн жил дипломированный архитектор Квинтус Тил. Архитектура Южной Калифорнии разнообразна. Горячие сосиски продают в сооружении, изображающем фигуру щенка, и под таким же названием [Hot Dogs - сосиски (англ.).]. Для продажи мороженого в конических стаканчиках построен гигантский, оштукатуренный под цвет мороженого стакан, а неоновая реклама павильонов, похожих на консервные банки, взывает с крыш:

"Покупайте консервированный перец". Бензин, масло и бесплатные карты дорог вы можете получить под крыльями трехмоторных пассажирских самолетов. В самих же крыльях находятся описанные в проспектах комнаты отдыха. Чтобы вас развлечь, туда каждый час врываются посторонние лица и проверяют, все ли там в порядке.

Эти выдумки могут поразить или позабавить туриста, но местные жители, разгуливающие с непокрытой головой под знаменитым полуденным солнцем Калифорнии, принимают подобные странности как нечто вполне естественное. Квинтус Тил находил усилия своих коллег в области архитектуры робкими, неумелыми и худосочными.

- Что такое дом? - спросил Тил своего друга Гомера Бейли.

- Гм!.. В широком смысле, - осторожно начал Бейли, - я всегда смотрел на дом как на устройство, защищающее от дождя.

- Вздор! Ты, я вижу, не умнее других.

- Я не говорил, что мое определение исчерпывающее.

- Исчерпывающее! Оно даже не дает правильного направления. Если принять эту точку зрения, мы с таким же успехом могли бы сидеть на корточках в пещере. Но я тебя не виню, - великодушно продолжал Тил.

- Ты не хуже фанфаронов, подвизающихся у нас в архитектуре. Даже модернисты что они сделали? Сменили стиль свадебного торта на стиль бензозаправочной станции, убрали позолоту и наляпали хрома, а в душе остались такими же консерваторами, как, скажем, наши судьи. Нейтра, Шиндлер? Чего эти болваны добились? А Фрэнк Ллойд Райт? Достиг он чего-то такого, что было бы недоступно мне?

- Заказов, - лаконично ответил друг.

- А? Что ты сказал? - Тил на минуту потерял нить своей мысли, но быстро оправился.

- Заказов! Верно. А почему? Потому, что я не смотрю на дом как на усовершенствованную пещеру. Я вижу в нем машину для житья, нечто находящееся в постоянном движении, живое и динамичное, меняющееся в зависимости от настроения жильцов, а не статичный гигантский гроб. Почему мы должны быть скованы застывшими представлениями предков? Любой дурак, понюхавший начертательной геометрии, может спроектировать обыкновенный дом. Разве статистическая геометрия Евклида - единственная геометрия? Разве можем мы полностью игнорировать теорию Пикаро-Вессио? А как насчет модульных систем? Я не говорю уж о плодотворных идеях стереохимии. Есть или нет в архитектуре место для трансформации, для гомоморфологии, для действенных конструкций?

- Провалиться мне, если я знаю, - ответил Бейли. - Я в этом понимаю не больше, чем в четвертом измерении.

- Что ж? Разве мы должны ограничивать свое творчество... Послушай! - Он осекся и уставился в пространство.

- Гомер, мне кажется, ты высказал здравую мысль. В конце концов почему не попробовать? Подумай о бесконечных возможностях сочленений и взаимосвязи в четырех измерениях. Какой дом, какой дом!.. Он стоял не шевелясь, и его бесцветные глаза навыкате задумчиво моргали. Бейли протянул руку и потряс его за локоть.

- Проснись! Что ты там плетешь про четвертое измерение? Четвертое измерение - это время. И в него нельзя забивать гвозди. Тил стряхнул с себя руку Бейли.

- Верно, верно! Четвертое измерение - время. Но я думаю о четвертом пространственном измерении, таком же, как длина, ширина и высота! Для экономии материалов и удобства расположения комнат нельзя придумать ничего лучше. Не говоря уже об экономии площади участка. Ты можешь поставить восьмикомнатный дом на участке, теперь занимаемом домом в одну комнату. Как тессеракт...

- Что это еще за тессеракт?

- Ты что, не учился в школе? Тессеракт - это гиперкуб, прямоугольное тело, имеющее четыре измерения, подобно тому как куб имеет три, а квадрат два. Сейчас я тебе покажу. Они сидели в квартире Тила. Он бросился на кухню, возвратился с коробкой зубочисток и высыпал их на стол, небрежно отодвинув в сторону рюмки и почти пустую бутылку джина.

- Мне нужен пластилин. У меня было тут немного на прошлой неделе. -

Он извлек комок жирной глины из ящика до предела заставленного письменного стола, который красовался в углу столовой.

- Ну, вот!

- Что ты собираешься делать?

- Сейчас покажу. - Тил проворно отщипнул несколько кусочков пластилина и скатал их в шарики величиной с горошину. Затем он воткнул зубочистки в четыре шарика и слепил их в квадрат.

- Вот видишь: это квадрат.

- Несомненно.

- Изготовим второй такой же квадрат, затем пустим в дело еще четыре зубочистки, и у нас будет куб. Зубочистки образовали теперь скелет куба, углы которого были скреплены комочками пластилина.

- Теперь мы сделаем еще один куб, точно такой же, как первый. Оба они составят две стороны тессеракта.

Бейли принялся помогать, скатывая шарики для второго куба. Но его отвлекло приятное ощущение податливой глины в руках, и он начал что-то лепить из нее.

- Посмотри, - сказал он и высоко поднял крошечную фигурку.

- Цыганочка Роза Ли.

- Она больше похожа на Гаргантюа. Роза может привлечь тебя к ответственности. Ну, теперь смотри внимательнее. Ты разъединяешь три зубочистки там, где они образуют угол; и, вставив между ними угол другого куба, снова слепляешь их пластилином. Затем ты берешь еще восемь зубочисток, соединяешь дно первого куба с дном второго куба наискось, а верхушку первого куба с верхушкой второго точно таким же образом. Он проделал это очень быстро, пока давал пояснения.

- Что же это собой представляет? - опасливо спросил Бейли.

- Это тессеракт. Его восемь кубов образуют стороны гиперкуба в четырех измерениях.

- А по-моему, это больше похоже на кошачью колыбельку - знаешь игру с веревочкой, надетой на пальцы? Кстати, у тебя только два куба. Где же еще шесть?

- Дополни остальные воображением. Рассмотри верх первого куба в его соотношении с верхом второго. Это будет куб номер три. Затем - два нижних квадрата, далее - передние грани каждого куба, их задние грани, правые и левые - восемь кубов. Он указал пальцем на каждый из них.

- Ага, вижу! Но это вовсе не кубы. Это, как их, черт... призмы: они не прямоугольные, у них стенки скошены.

- Ты просто их так видишь: в перспективе. Если ты рисуешь на бумаге куб, разве его боковые стороны не выходят косыми? Это перспектива. Если ты смотришь на четырехмерную фигуру из трехмерного пространства, конечно, она кажется тебе перекошенной. Но, как бы то ни было, все равно это кубы.

- Может, для тебя, дружище, но для меня они все перекошены. Тил пропустил его возражение мимо ушей.

- Теперь считай, что это каркас восьмикомнатного дома. Нижний этаж занят одним большим помещением. Оно будет отведено для хозяйственных нужд и гаража. Во втором этаже с ним соединены гостиная, столовая, ванная, спальни и так далее. А наверху, с окнами на все четыре стороны, твой кабинет. Ну, как тебе нравится?

- Мне кажется, что ванная у тебя подвешена к потолку гостиной. Вообще эти комнаты перепутаны, как щупальца осьминога.

- Только в перспективе, только в перспективе! Подожди, я сделаю это по-иному, чтобы тебе было понятнее. На этот раз Тил соорудил из зубочисток один куб, затем второй - из половинок зубочисток и расположил его точно в центре первого, соединив углы малого куба с углами большого опять-таки посредством коротких кусочков зубочисток.

- Вот слушай! Большой куб - это нижний этаж, малый куб внутри - твой кабинет в верхнем этаже. Примыкающие к ним шесть кубов - жилые комнаты. Понятно? Бейли долго присматривался к новой фигуре, потом покачал головой.

- Я по-прежнему вижу только два куба: большой и маленький внутри его. А остальные шесть штук в этот раз похожи уже не на призмы, а на пирамиды. Но это вовсе не кубы.

- Конечно, конечно, ты же видишь их в иной перспективе! Неужели тебе не ясно?

- Что ж, может быть. Но вот та комната, что внутри, вся окружена этими... как их... А ты как будто говорил, что у нее окна на все четыре стороны.

- Так оно и есть: это только кажется, будто она окружена. Тессерактовый дом тем и замечателен, что каждая комната ничем не заслонена, хотя каждая стена служит для двух комнат, а восьмикомнатный дом требует фундамента лишь для одной комнаты. Это революция в строительстве.

- Мягко сказано! Ты, милый мой, спятил. Такого дома тебе не построить. Комната, что внутри, там и останется. Тил поглядел на друга, едва сдерживаясь.

- Из-за таких субъектов, как ты, архитектура не может выйти из пеленок. Сколько квадратных сторон, у куба?

- Шесть.

- Сколько из них внутри?

- Да ни одной. Все они снаружи.

- Отлично! Теперь слушай: у тессеракта восемь кубических сторон, и все они снаружи. Следи, пожалуйста, за мной. Я разверну этот тессеракт, как ты мог бы развернуть кубическую картонную коробку, и он станет плоским. Тогда ты сможешь увидеть сразу все восемь кубов. Работая с большой быстротой, он изготовил четыре куба и нагромоздил их один на другой в виде малоустойчивой башни. Затем слепил еще четыре куба и соединил их с внешними плоскостями второго снизу куба. Постройка немного закачалась, так как комочки глины слабо скрепляли ее, но устояла. Восемь кубов образовали перевернутый крест, точнее - двойной крест, так как четыре куба выступали в четырех направлениях.

- Теперь ты видишь? В основании - комната первого этажа, следующие шесть кубов - жилые комнаты, и на самом верху - твой кабинет.

Эту фигуру Бейли рассматривал более снисходительно.

- Это я по крайней мере понимаю. Ты говоришь, это тоже тессеракт?

- Это тессеракт, развернутый в три измерения. Чтобы снова свернуть его, воткни верхний куб в нижний, сложи вот эти боковые кубы так, чтобы они сошлись с верхним, и готово дело! Складывать их ты, конечно, должен через четвертое измерение. Не деформируй ни одного куба и не складывай их один в другой. Бейли продолжал изучать шаткий каркас.

- Послушай, - сказал он наконец, - почему бы тебе не отказаться от складывания этого курятника через четвертое измерение - все равно тебе этого не сделать! - и не построить взамен дом такого виде?

- Что ты болтаешь? Чего мне не сделать? Это простая математическая задача...

- Легче, легче, братец! Пусть я невежда в математике, но я знаю, что строители твоих планов не одобрят. Никакого четвертого измерения нет. Забудь о нем! Так распланированный дом может иметь свои преимущества. Остановленный на всем скаку Тил стал разглядывать модель.

- Гм... Может быть, ты в чем-то и прав! Мы могли бы получить столько же комнат и сэкономить столько же на площади участка. Кроме того, мы могли бы ориентировать средний крестообразный этаж на северо-восток, юго-восток и так далее. Тогда все комнаты получат свою долю солнечного света. Вертикальная ось очень удобна для прокладки системы центрального отопления. Пусть столовая у нас выходит на северо-восток, а кухня - на юго-восток. Во всех комнатах будут большие панорамные окна. Прекрасно, Гомер, я берусь! Где ты хочешь строиться?

- Минутку, минутку! Я не говорил, что строить для меня будешь ты...

- Конечно, я! А кто же еще? Твоя жена хочет новый дом. Этим все сказано.

- Но миссис Бейли хочет дом в английском стиле восемнадцатого века.

- Взбредет же такое в голову! Женщины никогда не знают, чего хотят.

- Миссис Бейли знает.

- Какой-то допотопный архитектуришка внушил ей эту глупость. Она ездит в машине последнего выпуска, ведь так? Одевается по последней моде. Зачем же ей жить в доме восемнадцатого века? Мой дом будет даже не последнего, а завтрашнего выпуска - это дом будущего. О нем заговорит весь город.

- Ладно. Я потолкую с женой.

- Ничего подобного! Мы устроим ей сюрприз... Налей-ка еще стаканчик!

- Во всяком случае сейчас рано еще приступать к делу. Мы с женой завтра уезжаем в Бейкерсфилд. Наша фирма должна вводить в действие новые скважины.

- Вздор! Все складывается как нельзя лучше. Когда твоя жена вернется, ее будет ждать сюрприз. Выпиши мне сейчас же чек и больше ни о чем не заботься.

- Не следовало бы мне принимать решение, не посоветовавшись с женой. Ей это не понравится.

- Послушай, кто в вашей семье мужчина? Когда во второй бутылке осталось около половины, чек был подписан. В Южной Калифорнии дела делаются быстро. Обыкновенные дома чаще всего строят за месяц. Под нетерпеливые понукания Тила тессерактовый дом что ни день головокружительно рос к небу, и его крестообразный второй этаж выпирал во все четыре стороны света. У Тила вначале были неприятности с инспекторами по поводу этих четырех выступающих комнат, но, пустив в дело прочные балки и гибкие банкноты, он убедил кого следовало в добротности сооружения. Наутро после возвращения супругов Бейли в город Тил, как было условлено, подъехал к их резиденции. Он сымпровизировал бравурную мелодию на своем двухголосом рожке. Голова Бейли высунулась из-за двери.

- Почему ты не звонишь?

- Слишком долгая канитель, - весело ответил Тил. - Я человек действия. Миссис Бейли готова?.. А, вот и миссис Бейли! С приездом, с приездом! Прошу в машину! У нас сюрприз для вас!

- Ты знаешь Тила, моя дорогая! - неуверенно вставил Бейли.

Миссис Бейли фыркнула.

- Слишком хорошо знаю! Поедем в нашей машине, Гомер.

- Пожалуйста, дорогая.

- Отличная мысль, - согласился Тил.

- Ваша машина более мощная. Мы доедем скорее. Править буду я: я знаю дорогу.

- Он взял у Бейли ключ, взобрался на сиденье водителя и запустил двигатель, прежде чем миссис Бейли успела мобилизовать свои силы.

- Не беспокойтесь, править я умею! - заверил он миссис Бейли, поворачиваясь к ней и одновременно включая первую скорость. Свернув на бульвар Заката, он продолжал:

- Энергия и власть над нею, динамический процесс - это ведь как раз моя стихия. У меня еще ни разу не было серьезной аварии.

- Первая будет и последней, - ядовито заметила миссис Бейли.

- Прошу вас, смотрите вперед и следите за уличным движением. Он попытался объяснить ей, что безопасность езды зависит не от зрения, а от интуитивной интеграции путей, скоростей и вероятностей, но Бейли остановил его:

- Где же дом, Квинтус?

- Дом? - подозрительно переспросила миссис Бейли.

- О каком доме идет речь, Гомер? Ты что-то затеял, не сказав мне? Тут Тил выступил в роли тонкого дипломата.

- Это действительно дом, миссис Бейли, и какой дом! Сюрприз вам от преданного мужа. Да. Сами увидите!

- Увижу, - мрачно подтвердила миссис Бейли.

- В каком он стиле?

- Этот дом утверждает новый стиль. Он новее телевидения, новее завтрашнего дня. Его надо видеть, чтобы оценить. Кстати, - быстро продолжал Тил, предупреждая возражения, - вы почувствовали этой ночью толчки?

- Толчки? Какие толчки? Гомер, разве было землетрясение?

- Очень слабое, - тараторил Тил, - около двух часов ночи. Если бы я спал, то ничего бы не заметил. Миссис Бейли содрогнулась.

- Ах, эта злосчастная Калифорния! Ты слышишь, Гомер? Мы могли погибнуть в кроватях и даже не заметить этого. Зачем я поддалась твоим уговорам и уехала из Айовы?

- Что ты, дорогая! - уныло запротестовал супруг. - Ведь это ты хотела переехать в Калифорнию. Тебе не нравилось в Де-Мойне.

- Пожалуйста, не спорь! - решительно заявила миссис Бейли.

- Ты мужчина, ты должен предвидеть такие вещи. Подумать только землетрясение!

- Как раз этого, миссис Бейли, вам не надо бояться в новом доме, вмешался Тил. - Сейсмически он абсолютно устойчив. Каждая его часть находится в точном динамическом равновесии с любой из остальных.

- Надеюсь! А где ж этот дом? - Сразу за поворотом. Вот уже виден плакат. Он показал на дорожный знак в виде большущей стрелы, какими любят пользоваться спекулянты земельными участками.

Буквы, слишком крупные и яркие даже для Южной Калифорнии, складывались в слова:

ДОМ БУДУЩЕГО

Колоссально - Изумительно - Революция в зодчестве.

Посмотрите, как будут жить ваши внуки!

Архитектор К. ТИЛ

- Конечно, это будет убрано, как только вы вступите во владение, поспешно сказал Тил, заметив гримасу на лице миссис Бейли. Он обогнул угол и под визг тормозов остановил машину перед Домом Будущего.

- Ну, вот! Тил впился взором в супругов, ожидая, какова будет их реакция. Бейли недоверчиво таращил глаза, миссис Бейли смотрела с явным неодобрением. Перед ними был обыкновенный кубический массив с дверями и окнами, но без каких- либо иных архитектурных деталей, если не считать украшением множество непонятных математических знаков.

- Слушай, - медленно произнес Бейли, - что ты тут нагородил? Архитектор перевел взгляд на дом. Исчезла сумасшедшая башня с выступающими комнатами второго этажа. Ни следа не осталось от семи комнат над нижним этажом. Не осталось ничего, кроме единственной комнаты, опирающейся на фундамент.

- Мама родная! - завопил Тил. - Меня ограбили! Он бросился к дому и обежал его кругом. Но это не помогло. И спереди и сзади у сооружения был тот же вид. Семь комнат исчезли, словно их и не было. Бейли подошел и взял Тила за рукав.

- Объясни! О каком ограблении ты говоришь? С чего это тебе пришло в голову построить этот ящик? Ведь мы договорились совсем о другом! - Но я тут ни при чем! Я построил в точности то что мы с тобой наметили: восьмикомнатный дом в виде развернутого тессеракта. Это саботаж! Происки завистников! Другие архитекторы города не хотели, чтобы я довел дело до конца. Они знали, что после этого вылетят в трубу.

- Когда ты был здесь в последний раз? - Вчера во второй половине дня.

- И все было в порядке?

- Да. Садовники заканчивали работу. Бейли огляделся. Кругом - безукоризненный, вылизанный ландшафт.

- Я не представляю себе, как стены и прочие части семи комнат можно было разобрать и увезти отсюда за одну ночь, не разрушив сада.

Тил тоже огляделся.

- Да, непохоже. Ничего не понимаю! К ним подошла миссис Бейли.

- Ну что? Долго я буду сама себя занимать? Раз мы здесь, давайте все осмотрим. Но предупреждаю тебя, Гомер, мне этот дом не нравится.

- Что же, осмотрим, - согласился Тил. Он достал из кармана ключ и отпер входную дверь.

- Может быть, мы обнаружим какие-нибудь улики. Вестибюль оказался в полном порядке, скользящие перегородки, отделявшие его от гаража, были отодвинуты, что давало возможность обозреть все помещение.

- Здесь, кажется, все благополучно, - заметил Бейли.

- Давайте поднимемся на крышу и попробуем сообразить, что произошло. Где лестница? Ее тоже украли?

- Нет, нет! - отверг это предположение Тил. - Смотрите. Он нажал кнопку под выключателем. В потолке откинулась панель, и вниз бесшумно спустилась легкая, изящная лестница; Ее несущие части были из матового серебристого дюралюминия, ступеньки - из прозрачных пластиков. Тил вертелся, как мальчишка, успешно показавший карточный фокус. Миссис Бейли заметно оттаяла. Лестница была очень красивая.

- Неплохо! - одобрил Бейли. - А все-таки эта лестница как будто никуда не ведет.

- Ах, ты об этом... - Тил проследил за его взглядом. - Когда вы поднимаетесь на верхние ступеньки, откидывается еще одна панель. Открытые лестничные колодцы - анахронизм. Пойдем! Как он и предсказал, во время их подъема крышка лестницы открылась, они вошли, но не на крышу единственной уцелевшей комнаты, как они ожидали, нет, они теперь стояли в центральной из пяти комнат, составляющих второй этаж задуманного Тилом дома, - в холле. Впервые за все время у Тила не нашлось что сказать. Бейли тоже молчал и только жевал сигару. Все было в полном порядке. Перед ними сквозь открытую дверь и полупрозрачную перегородку виднелась кухня, мечта повара, доведенное до совершенства произведение инженерного искусства. Монель-металл, большой кухонный стол, скрытое освещение, целесообразная расстановка всевозможных приспособлений. Налево гостей ожидала немного чопорная, но уютная и приветливая столовая. Мебель была расставлена, как по шнурку. Тил, даже не повернув головы, уже знал, что гостиная и бар тоже заявят о своем вполне материальном, хотя и невозможном существовании.

- Да, нужно признать, что это чудесно, - одобрила миссис Бейли. - Для кухни я прямо не нахожу слов. А ведь по наружному виду дома я ни за что не догадалась бы, что наверху окажется столько места. Конечно, придется внести кое-какие изменения. Например, вот этот секретер. Что если мы переставим его сюда, а диванчик туда...

- Помолчи, Матильда, - бесцеремонно прервал ее Бейли.

- Как ты это объяснишь, Тил?

- Ну, знаешь, Гомер! Как можно... - не унималась миссис Бейли.

- Я сказал - помолчи! Ну, Тил? Архитектор переминался с ноги на ногу.

- Боюсь что-либо сказать. Давайте поднимемся выше.

- Как? - А вот так. Он нажал еще одну кнопку. Копия, только в более темных тонах, того волшебного мостика, что помог им подняться из партера, открыла доступ к следующему этажу. Они взошли и по этой лестнице - миссис Бейли замыкала шествие, без устали что-то доказывая, - и оказались в главной спальне, предназначенной для хозяев дома. Здесь шторы были опущены, как и внизу, но мягкое освещение включилось автоматически. Тил снова нажал кнопку, управлявшую движением еще одной выдвижной лестницы, и они быстро поднялись в кабинет, помещавшийся в верхнем этаже.

- Послушай, Тил, - предложил Бейли, когда немного пришел в себя, - нельзя ли нам подняться на крышу над этой комнатой? Оттуда мы могли бы полюбоваться окрестностями.

- Конечно. Там устроена площадка для обзора. Они поднялись по четвертой лестнице, но, когда находившаяся вверху крышка повернулась, чтобы пустить их наверх, они очутились не на крыше, а в комнате нижнего этажа, через которую вначале вошли в дом. Лицо мистера Бейли приняло серый оттенок.

- Силы небесные! - воскликнул он. - Здесь колдуют духи. Прочь отсюда! Схватив в охапку жену, он распахнул входную дверь и нырнул в нее. Тил был слишком погружен в свои мысли, чтобы обратить внимание на их уход. Все это должно было иметь какое-то объяснение, и Тил заранее не верил в него. Но тут ему пришлось отвлечься от своих размышлений, так как где-то наверху раздались хриплые крики. Он спустил лестницу и взбежал наверх. В холле он обнаружил Бейли, склонившегося над миссис Бейли, которая упала в обморок. Тил не растерялся, подошел к встроенному шкафчику с напитками в баре, налил небольшую рюмку коньяку и подал ее Бейли.

- Дай ей выпить. Она сразу придет в себя. Бейли выпил коньяк.

- Я налил для миссис Бейли.

- Не придирайся, - огрызнулся Бейли.

- Дай ей другую рюмку. Тил из осторожности сначала выпил сам и лишь после этого вернулся с порцией, отмеренной для жены его клиента. Она как раз в эту минуту открыла глаза.

- Выпейте, миссис Бейли, - успокаивающе сказал он.

- Вы почувствуете себя лучше.

- Я никогда не пью спиртного, - запротестовала она и разом осушила рюмку.

- Теперь скажите мне, что случилось, - попросил Тил.

- Я думал, что вы с мужем ушли.

- Мы и ушли: вышли из двери и очутились в передней, на втором этаже.

- Что за вздор! Гм... подождите минутку! Тил вышел в бар. Он увидел, что большое окно в конце комнаты открыто, и осторожно выглянул из него. Глазам его открылся не калифорнийский ландшафт, а комната нижнего этажа - или точнее ее повторение. Тил ничего не сказал, а возвратился к лестнице и заглянул вниз, в пролет. Вестибюль все еще был на месте. Итак, он умудрился быть одновременно в двух разных местах, на двух разных уровнях. Тил вернулся в холл, сел напротив Бейли в глубокое низкое кресло и, подтянув вверх костлявые колени, пытливо посмотрел на приятеля.

- Гомер, - сказал он, - ты знаешь, что произошло?

- Нет, не знаю. Но, если я не узнаю в самое короткое время, тебе несдобровать!

- Гомер, это подтверждает мою теорию: дом - настоящий тессеракт.

- О чем он болтает, Гомер?

- Подожди, Матильда!.. Но ведь это смешно, Тил. Ты придумал какое-то озорство и до смерти напугал миссис Бейли. Я тоже разнервничался и хочу одного - выбраться отсюда, чтобы не видеть больше твоих проваливающихся крышек и других глупостей.

- Говори за себя, Гомер, - вмешалась миссис Бейли. - Я нисколько не испугалась. Просто на минуту в глазах потемнело. Теперь уже все прошло. Это - сердце. В моей семье у всех сложение деликатное и нервы чувствительные. Так что же с этим тессе... или как там его? Объясните, мистер Тил. Ну же! Несмотря на то что супруги непрестанно перебивали его, он кое-как изложил теорию, которой следовал, когда строил дом.

- Я думаю, дело вот в чем, миссис Бейли, - продолжал он. - Дом, совершенно устойчивый в трех измерениях, оказался неустойчивым в четвертом. Я построил дом в виде развернутого тессеракта. Но случилось что-то - толчок или боковое давление, - и он сложился в свою нормальную форму, да, сложился.

- Внезапно Тил щелкнул пальцами. - Понял! Землетрясение!

- Земле-трясе-ние?

- Да, да! Тот слабый толчок, который был ночью. С точки зрения четвертого измерения этот дом можно уподобить плоскости, поставленной на ребро. Маленький толчок, и он падает, складываясь по своим естественным сочленениям в устойчивую трехмерную фигуру.

- Помнится, ты хвастал, как надежен этот дом.

- Он и надежен - в трех измерениях.

- Я не считаю надежным дом, который рушится от самого слабого подземного толчка.

- Но погляди же вокруг! - возмутился Тил. - Ничто не сдвинулось с места, все стекло цело. Вращение через четвертое измерение не может повредить трехмерной фигуре, как ты не можешь стряхнуть буквы с печатной страницы. Если бы ты прошлую ночь спал здесь, ты бы не проснулся.

- Вот этого я и боюсь. Кстати, предусмотрел ли твой великий гений, как нам выбраться из этой дурацкой ловушки?

- А? Да, да! Ты и миссис Бейли хотели выйти и очутились здесь? Но я уверен, что это несерьезно. Раз мы вошли, значит, сможем и выйти. Я попробую... Архитектор вскочил и побежал вниз, даже не договорив. Он распахнул входную дверь, шагнул в нее, и вот он уже смотрит на своих спутников с другого конца холла.

- Тут и вправду какое-то небольшое осложнение, - признал он. - Чисто технический вопрос. Между прочим, мы всегда можем выйти через стеклянные двери. Он отдернул в сторону длинные гардины, скрывавшие стеклянные двери в стене бара. И замер на месте.

- Гм! - произнес он. - Интересно! Оч-чень интересно!

- В чем дело? - поинтересовался Бейли, подходя к нему.

- А вот... Дверь открывалась прямо в столовую, а вовсе не наружу. Бейли попятился в дальний угол, где бар и столовая примыкали к холлу перпендикулярно друг другу.

- Но этого же не может быть, - прошептал он. - От этой двери до столовой шагов пятнадцать.

- Не в тессеракте, - поправил его Тил. - Смотри! Он открыл стеклянную дверь и шагнул в нее, глядя через плечо и продолжая что-то говорить. С точки зрения супругов Бейли, он просто ушел. Но это только с точки зрения супругов Бейли. У самого Тила захватило дух, когда он прямо-таки врос в розовый куст под окнами. Осторожно выбравшись из него, он решил, что впредь при разбивке сада будет избегать растений с шипами. Он стоял снаружи. Рядом с ним высился тяжеловесный массив дома. Очевидно, Тил упал с крыши. Тил забежал за угол, распахнул входную дверь и бросился по лестнице наверх.

- Гомер! - кричал он. - Миссис Бейли! Я нашел выход. Увидев его, Бейли скорее рассердился, чем обрадовался.

- Что с тобой случилось? - Я выпал. Я был снаружи дома. Вы можете проделать это так же легко: просто пройдите в эту стеклянную дверь. Но там растет розовый куст остерегайтесь его. Может быть, придется построить еще одну лестницу.

- А как ты потом попал в дом?

- Через входную дверь.

- Тогда мы через нее и выйдем. Идем, дорогая! Бейли решительно напялил шляпу и спустился по лестнице, ведя под руку жену. Тил встретил их... в баре.

- Я мог бы предсказать, что у вас так ничего не получится! - объявил он. - А сделать надо вот что: насколько я понимаю, в четырехмерной фигуре трехмерный человек имеет на выбор две возможности, как только он пересечет какую-либо линию раздела, например стену или порог. Обычно он поворачивает под прямым углом через четвертое измерение, но сам при своей трехмерной сущности этого не чувствует. Вот, посмотрите! - он шагнул в ту дверь, через которую немного раньше выпал. Шагнул и очутился в столовой, где продолжал свои объяснения:

- Я следил за тем, куда я иду, и попал, куда хотел.

Он перешел обратно в холл.

- В прошлый раз я не следил, двигался в трехмерном пространстве и выпал из дома. Очевидно, это вопрос подсознательной ориентации.

- Когда я выхожу за утренней газетой, я не хочу зависеть от подсознательной ориентации, - заметил Бейли. - Тебе и не придется. Это станет автоматической привычкой. Теперь, как выйти из дома? Я попрошу вас, миссис Бейли, стать спиной к стеклянной двери. Если вы теперь прыгнете назад, я вполне уверен, что вы очутитесь в саду. Лицо миссис Бейли красноречиво отразило ее мнение о Тиле и его предложении.

- Гомер Бейли, - пронзительным голосом позвала она, - ты, кажется, собираешься стоять здесь и слушать, как мне предлагают...

- Что вы, миссис Бейли, - попытался успокоить ее Тил, - мы можем обвязать вас веревкой и спустить самым...

- Выкинь это из головы, Тил, - оборвал его Бейли.

- Надо найти другой способ. Ни миссис Бейли, ни я не можем прыгать. Тил растерялся. Возникла недолгая пауза. Бейли прервал ее:

- Тил, ты слышишь?

- Что слышу?

- Чьи-то голоса. Не думаешь ли ты, что в доме есть еще кто-то и что он морочит нам головы?

- Едва ли: единственный ключ у меня.

- Но это так, - подтвердила миссис Бейли. - Я слышу голоса с тех пор, как мы пришли сюда. Гомер, я больше не выдержу, сделай что-нибудь!

- Спокойнее, спокойнее, миссис Бейли! - пытался уговорить ее Тил.

- Не волнуйтесь. В доме никого не может быть, но я все осмотрю, чтобы у вас не оставалось сомнений. Гомер, побудь здесь с миссис Бейли и последи за комнатами этого этажа. Он вышел из бара в вестибюль, а оттуда в кухню и спальню. Это прямым путем привело его обратно в бар. Другими словами, идя все время прямо, он возвратился к месту, откуда начал обход.

- Никого нет, - доложил он.

- По пути я открывал все окна и двери, кроме этой. Он подошел к стеклянной двери, расположенной напротив той, через которую недавно выпал, и отдернул гардины. Он увидел четыре пустые комнаты, но в пятой спиной к нему стоял человек. Тил распахнул дверь и кинулся в нее, вопя:

- Ага, попался! Стой, ворюга! Неизвестный, без сомнения, услыхал его. Он мгновенно обратился в бегство. Приведя в дружное взаимодействие свои длиннющие конечности, Тил гнался за ним через гостиную, кухню, столовую, бар, из комнаты в комнату, но, несмотря на отчаянные усилия, ему все не удавалось сократить расстояние между собой и незнакомцем. Затем преследуемый проскочил через стеклянную дверь, уронив головной убор. Добежав до этого места, Тил нагнулся и поднял шляпу, радуясь случаю остановиться и перевести дух. Он опять находился в баре.

- Негодяй, кажется, удрал, - признался Тил. - Во всяком случае, у меня его шляпа. Может быть, по ней мы и опознаем этого человека. Бейли взял шляпу, взглянул на нее, потом фыркнул и нахлобучил ее на голову Тила. Она подошла, как по мерке. Тил был ошеломлен. Он снял шляпу и осмотрел ее. На кожаной ленте внутри он увидел инициалы: "К. Т." Это была его собственная шляпа. По лицу Тила видно было, что он начинает что-то понимать. Он вернулся к стеклянной двери и стал смотреть в глубь анфилады комнат, по которым преследовал таинственного незнакомца. И тут к удивлению своих спутников начал размахивать руками подобно семафору.

- Что ты делаешь? - спросил Бейли. - Ступай сюда, и увидишь. Супруги подошли к нему и, посмотрев в ту сторону, куда он указывал, увидели сквозь четыре комнаты спины трех фигур: двух мужских и одной женской. Более высокая и худощавая довольно глупо размахивала руками. Миссис Бейли вскрикнула и опять упала в обморок. Несколько минут спустя, когда она пришла в себя и немного успокоилась, Бейли и Тил подвели итоги.

- Тил, - сказал Бейли, - ругать тебя - значит зря тратить время. Взаимные обвинения бесполезны, и я уверен, что ты сам не ожидал ничего подобного. Но я думаю, ты понимаешь, в каком серьезном положении мы оказались. Как нам отсюда выбраться? Похоже, мы будем здесь торчать, пока не умрем с голоду. Каждая комната ведет в другую.

- Ну, не так все плохо. Ты знаешь, что я уже один раз выбрался.

- Да, но повторить этого несмотря на все попытки ты не можешь!

- Ну, мы еще не испробовали всех комнат. У нас в запасе кабинет.

- Ах да, кабинет! Мы, помнится, прошли через него, но задерживаться в нем не стали. Ты хочешь сказать, что, может быть, удастся выйти через его окна?

- Не создавай себе иллюзий. Если рассуждать математически, кабинет должен выходить в четыре боковые комнаты этого этажа. Впрочем, мы еще не поднимали штор. Давайте взглянем, что за этим окном.

- Беды от этого не будет. Дорогая, мне кажется, тебе лучше остаться здесь и отдохнуть.

- Остаться одной в этом ужасном ящике? Ни за что! Не успев договорить, миссис Бейли вскочила с кушетки, на которой восстанавливала силы. Поднялись в верхний этаж.

- Это внутренняя комната, не так ли, Тил? - спросил Бейли, когда они прошли через хозяйскую спальню и начали взбираться в кабинет.

- Я припоминаю, что на твоем чертеже он имел вид маленького куба в центре большого и был со всех сторон окружен другими помещениями.

- Совершенно верно, - согласился Тил. - Что ж, посмотрим. По-моему, окно тут выходит в кухню. Дернув за шнур, он поднял жалюзи. Предсказание не оправдалось. Всеми овладело сильнейшее головокружение, и они попадали на пол, беспомощно цепляясь за ковер, чтобы их не унесло в Неведомое.

- Закрой, закрой! - простонал Бейли. Преодолев первобытный атавистический страх, Тил, шатаясь, снова подошел к окну, и ему удалось опустить жалюзи. Окно смотрело вниз, а не вперед, вниз с ужасающей высоты. Миссис Бейли опять упала в обморок. Тил отправился за коньяком, а Бейли пока тер супруге запястья. Когда она очнулась, Тил осторожно подошел к окну и поднял жалюзи на одну планочку. Упершись коленями в стену, он стал вглядываться в то, что открылось его глазам. Потом обернулся к Бейли.

- Иди посмотри, Гомер. Узнаешь?

- Не ходи туда, Гомер Бейли!

- Не бойся, Матильда, я буду осторожен. Он присоединился к архитектору и выглянул.

- Ну, видишь? Это, безусловно, небоскреб Крайслера! А там Ист-ривер и Бруклин.

- Они смотрели прямо вниз с вершины необычайно высокого здания. На тысячу футов под ними расстилался игрушечный, но очень оживленный город.

- Насколько я могу сообразить, мы смотрим вниз с Эмпайр-Стейт-билдинг, с точки, находящейся над его башней, - продолжал Тил. - Что это? Мираж?

- Не думаю. Картина слишком совершенна. Мне кажется, пространство здесь сложено пополам через четвертое измерение, и мы смотрим вдоль складки.

- Ты хочешь сказать, что мы этого на самом деле не видим?

- Нет, безусловно, видим. Не знаю, что было бы, если бы мы вылезли из этого окна. Что до меня, то мне пробовать неохота. Но какой вид! Ах, друзья мои, какой вид! Попробуем другие окна. К следующему окну они приблизились более осторожно. И не напрасно: им представилась картина еще более удивительная, еще более потрясающая разум, чем вид с опасной высоты небоскреба. Перед ними был обыкновенный морской вид, открытый океан и синее небо, но только океан был там, где полагалось быть небу, а небо - на месте океана. На этот раз они уже несколько подготовились к неожиданностям, но при виде волн, катящихся у них над головами, их начала одолевать морская болезнь. Мужчины поспешили опустить жалюзи, прежде чем зрелище успело лишить равновесия и без того взволнованную миссис Бейли. Тил покосился на третье окно.

- Попробуем что ли, Гомер?

- Гм... Да... Гм!.. Если мы не попробуем, у нас останется неприятный осадок. Но ты полегче!.. Тил поднял жалюзи на несколько дюймов. Он не увидел ничего, поднял еще немного - по-прежнему ничего. Он медленно поднял жалюзи до отказа. Супруги Бейли и Тил видели перед собой... ничто. Ничто, отсутствие чего бы то ни было. Какого цвета ничто? Не дурите! Какой оно формы? Форма - атрибут чего-то. Это ничто не имело ни глубины, ни формы. Оно не было даже черным. Просто - ничто. Бейли жевал сигару.

- Тил, что ты об этом думаешь? Безмятежность Тила была поколеблена.

- Не знаю, Гомер, право, не знаю... Но считаю, что это окно надо заделать.

- Он минутку поглядел на опущенное жалюзи.

- Я думаю... Может быть, мы смотрели в такое место, где вовсе нет пространства. Мы заглянули за четырехмерный угол, и там не оказалось ничего.

- Он потер глаза.

- У меня разболелась голова. Они помедлили, прежде чем приступить к четвертому окну. Подобно невскрытому письму, оно могло и не содержать дурных вестей. Сомнение оставляло надежду. Наконец неизвестность стала невыносимой, и Бейли, несмотря на протесты жены, сам потянул за шнур. То, что они увидели, было не так страшно. Ландшафт уходил от них вдаль, с подъемом в правую сторону. В общем местность лежала на таком уровне, что кабинет казался комнатой первого этажа. И все же картина была неприветливая. Знойное солнце хлестало лучами землю с лимонно-желтого неба. Выгоревшая до бурого цвета равнина казалась бесплодной и неспособной поддерживать жизнь. Но жизнь здесь все же была. Странные увечные деревья тянули к небу узловатые искривленные ветви. Маленькие пучки колючих листьев окаймляли эту уродливую поросль.

- Божественный день! - прошептал Бейли.

- Но где это? Тил покачал головой; весь вид его выражал крайнее смущение.

- Это выше моего понимания.

- На Земле нет ничего похожего. Скорей всего, это другая планета. Может быть, Марс.

- Бог его знает. Но может быть и хуже, Гомер! Я хочу сказать - хуже, чем другая планета!

- А? Что это значит?

- Все это может оказаться целиком вне нашего пространства. Я даже не уверен, наше ли это солнце. Что-то оно слишком яркое. Миссис Бейли робко подошла к ним и теперь была во власти диковинного зрелища.

- Гомер, - тихо сказала она, - какие отвратительные деревья. Они пугают меня. Он похлопал ее по руке. Тил возился с оконным затвором.

- Что ты делаешь? - строго спросил Бейли.

- Собираюсь высунуть голову из окна. Я хочу оглядеться, и, может быть, я что- нибудь пойму тогда.

- Ну... что ж! - нехотя согласился Бейли.

- Но будь осторожен.

- Хорошо.

- Тил чуть приоткрыл окно и потянул носом.

- По крайней мере воздух как воздух. Он распахнул окно, но больше ничего не успел сделать, так как внимание его было отвлечено странным явлением: все здание начало сотрясаться от мелкой дрожи, у людей такая дрожь обычно служит первым предвестником тошноты. Через две-три секунды она прекратилась.

- Землетрясение! - воскликнули все разом. Миссис Бейли повисла на шее мужа. Тил проглотил слюну. Он быстро оправился от испуга.

- Ничего худого не случится, миссис Бейли! Дом совершенно надежен. После толчка, который был ночью, можно, знаете ли, ожидать усадочных колебаний. Не успел он придать лицу беспечное выражение, как толчок повторился. Но теперь это была не слабая дрожь, а настоящая морская качка. В каждом калифорнийце, будь он местный житель или приезжий, глубоко сидит автоматический рефлекс: стоит начаться землетрясению, как он мгновенно бросается из закрытого помещения на воздух. Самые примерные бойскауты, повинуясь этому рефлексу, отпихивают в сторону престарелых бабушек. Однако Тил и Бейли упали на спину миссис Бейли. Очевидно, она первая выскочила из окна. Впрочем, это еще не доказывает рыцарского благородства ее спутников. Скорее следует предположить, что она находилась в позе, особенно удобной для прыжка. Они перевели дух, немного опомнились и очистили глаза от песка. И прежде всего они испытали радость, почувствовав под ногами плотный песок пустыни. Потом Бейли заметил нечто, заставившее их вскочить на ноги и предупредившее словесный поток, который уже готов был хлынуть из уст миссис Бейли.

- Где же дом? Дом исчез. Не было ни малейшего признака его существования. Здесь царило полное запустение. Именно этот вид открылся им из последнего окна. Тут не было ничего, кроме увечных, искривленных деревьев, желтого неба и солнца над головой, сверкавшего невыносимым блеском. Бейли медленно огляделся, потом повернулся к архитектору.

- Ну, Тил? В его голосе были зловещие нотки. Тил безнадежно пожал плечами.

- Ничего не знаю. Не знаю даже, на Земле ли мы.

- Так или иначе, мы не можем оставаться здесь. Это верная смерть. В каком направлении нам лучше идти?

- Думаю, направление роли не играет, можно пойти в любую сторону. Будем ориентироваться по солнцу. Они двинулись В путь и прошли не так уж много, когда миссис Бейли потребовала передышки. Остановились.

- Ну, что ты об этом думаешь? - театральным шепотом спросил у Бейли Тил.

- Ничего!.. Котелок не варит. Скажи, ты ничего не слышишь? Тил прислушался.

- Может быть... если это не плод воображения.

- Похоже на автомобиль. Слушай, в самом деле автомобиль! Пройдя не больше ста шагов, они очутились на шоссе. Когда автомобиль приблизился, оказалось что это старенький тарахтящий грузовичок. Им управлял какой-то фермер. Они подняли руки, и машина скрежеща остановилась.

- У нас авария. Не выручите?

- Конечно. Залезайте!

- Куда вы едете?

- В Лос-Анджелес!

- В Лос-Анджелес? А где мы сейчас?

- Вы забрались в самую глубь Национального заповедника Джошуа-Три. Обратный путь был уныл, как отступление французов из Москвы. Мистер и миссис Бейли сидели впереди, рядом с водителем, а Тил в кузове грузовичка подлетал на всех ухабах и старался как-нибудь защитить голову от солнца. Бейли попросил приветливого фермера дать крюк и подъехать к тессерактовому дому. Не то, чтобы он или его жена жаждали вновь увидеть это жилище, но надо же было им забрать свою машину. Наконец фермер свернул к тому месту, откуда начались их похождения. Но дома там больше не было. Не было даже комнаты нижнего этажа. Она исчезла. Супруги Бейли, заинтересованные помимо собственной воли, побродили вокруг фундамента вместе с Тилом.

- Ну, а это ты понимаешь, Тил? - спросил Бейли.

- Несомненно, от последнего толчка дом провалился в другой сектор пространства. Теперь я вижу - надо было скрепить его анкерными связями с фундаментом.

- Тебе следовало еще многое сделать!

- В общем я не вижу оснований для того, чтобы падать духом. Дом застрахован, а мы узнали поразительные вещи. Открываются широкие возможности, дружище, широкие возможности. Знаешь, мне сейчас пришла в голову поистине замечательная, поистине революционная идея дома, который...

Тил вовремя пригнул голову. Он всегда был человеком действия.

Дороги должны катиться

- Кто заставляет дороги кататься?

Оратор застыл на трибуне, ожидая ответа. Послышались редкие выкрики, рассекающие глухой, настороженный гул собравшихся в зале людей:

- Мы!

- Мы!

- Мы, кто же еще!

- А кто там, в "преисподней", делает всю грязную работу, чтобы добропорядочные чистюли могли спокойно разъезжать наверху?

На этот раз люди откликнулись дружным ревом:

- Мы-ы!...

Не теряя времени зря, оратор подпускал пару. Слова уже не падали одно за другим, а неслись с металлическим скрежетом - бойко, без остановок, словно полотно транспортера. Говоривший навис над толпой, стараясь задержаться взглядом на каждом и одновременно обращаясь ко всем:

- На чем держатся бизнес? На дорогах! Что подвозит людям жратву? Дороги! Как они едут на работу? Нас везут дороги! А как добираются докой к своим женам? Опять же - по дорогам!

Он выждал эффекта ради и, понизив голос, продолжил:

- Где они все окажутся, если вы, парни, перестанете двигать дороги? В заднице, вот где, и они это прекрасно знают! Знают, но что это в них меняет? Да ничего! Неужели мы просим у них слишком много? Или наши просьбы необоснованны? "Право увольняться по собственному желанию". У каждого работника в любом другом месте оно есть. "Равная зарплата с инженерами". А почему бы и нет? Кто здесь настоящие профессионалы - мы или они? Неужели обязательно надо отбарабанить свое в курсантах, нарядившись в их дурацкие шапочки, чтобы выучиться протирать подшипники или опускать барабаны? Кто по-настоящему отрабатывает свой хлеб - джентльмен в конторе или парень в "преисподней"? Какие еще у нас требования? "Право самим выбирать инженеров". Да, мы хотим этого! Кто сумеет лучше подобрать инженеров техники или тупая экзаменационная комиссия, которая даже носа в "преисподнюю" не совала и не может отличить подшипника от катушки электромагнита?

Он, словно прирожденный актер, сменил темп и еще больше понизил голос.

- Я говорю вам, братья, пора кончать с бессмысленными петициями в Транспортную комиссию и начинать бороться по-настоящему. Пусть слабаки болтают о демократии - в наших руках сила, и мы как раз те самые люди, с которыми им придется считаться!

Пока он так разглагольствовал, в конце зала поднялся человек.

- Брат Председатель, - он дождался очередной паузы и произнес, растягивая слова: - Можно мне пару слов?

- Конечно, брат Харви. Говори.

- Я вот что хочу спросить: для чего вы затеяли весь этот балаган? У нас самая большая почасовая оплата во всей гильдии механиков, у нас полная страховка и пенсия, безопасные условия труда, если не считать шума, из-за которого мы все можем оглохнуть, - Харви демонстративно сдвинул на затылок звукозащитный шлем. Одет Харви был в робу, видно, пришел сюда прямо с дежурства. - Конечно, - продолжал он, - нам приходится предупреждать об уходе за девяносто дней, но какого, спрашивается, хрена, мы же знали об этом, когда поступали на работу. Дороги должны катиться, они не могут тормозить всякий раз, когда какому-нибудь бездельнику надоела его работа. А теперь Соупи...

Стук молотка резко его оборвал.

- Простите, - поправился Харви, - я хотел сказать - брат Соупи расписывает, какие мы сильные, и каким способом нам следует брать за глотку остальной мир. Крысы! Разумеется, мы можем остановить дороги и превратить страну в сумасшедший дом, но на это способен любой псих с банкой нитроглицерина, и ему при этом вовсе не обязательно быть техником. Думаете, мы с вами одни квакаем в этом болоте? Да, наша работа важна, но где бы мы оказались без фермеров и сталеваров, без дюжин других профессий и ремесел? Да в той же самой заднице, вот где.

Его прервал невысокий, болезненного вида человек с выпирающими, словно у крысы, верхними зубами.

- Минуточку, брат Председатель, - сказал он. - Я хотел бы задать вопрос брату Харви.

Он повернулся и ехидно спросил:

- Ты говоришь от имени гильдии или как? Может быть, ты и вовсе не веришь в гильдию? Ты, случаем, не...- он приостановился, скользнув взглядом по долговязой фигуре Харви, - не шпион, а?..

Харви глянул на него так, как смотрят на таракана, плавающего в тарелке с супом.

- Сайкс, - произнес он, - не будь ты таким коротышкой, я вбил бы твои вставные зубы тебе же в глотку. Я помогал создавать нашу гильдию, я бастовал в шестьдесят шестом. А ты где тогда был? Со штрейкбрехерами?

Ударил молоток Председателя.

- Прекратите, - потребовал он. - Никто из знающих историю гильдии не сомневается в лояльности брата Харви. Продолжаем в обычном порядке, - он прокашлялся. - Обычно мы не даем слова посторонним. Большинство из вас терпеть не может инженеров, которые с вами работают, но есть среди них один, которого всем нам приятно видеть, когда ему случается бывать у нас по делам. Думаю, это оттого, что он не боится испачкать руки в машинном масле, у него та же грязь под ногтями, что и у нас. Во всяком случае, имею честь представить вам мистера Шорти Вен Клика!..

Выкрик из зада прервал его:

- Брата Ван Клика!

- Отлично, брата Вам Клика, заместителя Главного инженера нашего родтауна.

- Благодарю, брат Председатель, - представленный оратор проворно взобрался но трибуну, раздаривая собранию улыбки. Ею прямо-таки распирало от внимания к своей персоне.

- Спасибо, братья. Разумеется, наш Председатель прав: здесь, в зале гильдии сектора Сакраменто, или в любом другом помещении гильдии я чувствую себя куда уютнее, чем в клубе инженеров. Во всяком случае, здесь нет сопливых курсантов, воображающих себя инженерами. Кто знает, если бы я окончил один из престижных технических институтов, возможно, я считал бы иначе, но свою точку зрения я вынашивал там, внизу, в "преисподней"" А теперь я хочу сказать о ваших требованиях, которые Транспортная комиссия вам же и швырнула в лицо. Вы позволите мне быть откровенным?

- Говори, Шорти!

- Можешь нам доверять!

- Возможно, мне не стоило бы об этом и говорить, но ваши интересы - это мои интересы, я молчать я не могу. Дороги сейчас - самое главнее, а вы - те люди, которые их заставляют катиться. И разве не справедливо бы было, если бы ваше мнение выслушали, а просьбы удовлетворили. Думается, политики достаточно умный народ, чтобы понимать это. Иногда, просыпаясь ночью, я ловлю себя на мысли, а почему бы нам, техникам, не взять это дело полностью в свои руки и...

- Мистер Гейнс, звонит ваша жена.

- Хорошо, - он взял трубку и повернулся к видеоэкрану. - Да, дорогая, я помню, что обещал, но... Ты абсолютно права, дорогая, но из Вашингтона просили показать мистеру Блекинсопу все, что он пожелает. А я никак не думал, что он прибывает сегодня... Нет, я не могу поручить заместителю. Это было бы невежливо. Он министр транспорта Австралии, и принимать его должен я сам. Я говорил тебе... Да, дорогая, я знаю, что вежливость начинается дома, но ты же понимаешь - дороги должны катиться. Это моя работа, и ты знала, за кого выходила замуж... Да, это тоже часть моей работы... Вот, славная девочка. Мы обязательно поедем куда-нибудь завтра с утра. Давай сделаем так: ты закажи лошадей, завтраки, и мы устроим пикник. Я встречу тебя в Бейкерсфилде, как обычно... До свидания, дорогая. Поцелуй за меня малыша перед сном.

Он положил трубку на пульт, и хорошенькое, хоть и недовольное разговором лицо жены исчезло с экрана.

В кабинет вошла молодая дама. На внешней стороне двери, пока женщина ее открывала, на табличке мелькнула надпись:

РОДТАУН ДИЕГО-РЕНО главный инженер

Усталым взглядом Гейнс посмотрел на вошедшую.

- А, это вы. Хотите добрый совет, Долорес? Никогда не выходите замуж за инженера. Выходите за художников, они чаще бывают дома.

- Хорошо, мистер Гейнс. Мистер Блекинсоп уже здесь, мистер Гейнс.

- Уже? Я не ждал его так скоро. Видимо, корабль из Австралии приземлился раньше времени.

- Да, мистер Гейнс.

- Долорес, вы когда-нибудь испытывали эмоции?

- Да, мистер Гейнс.

- Хм-м... по вам не скажешь. Ну ладно, придется поверить, вы же никогда не ошибаетесь. Пригласите мистера Блекинсопа.

- Хорошо, мистер Гейнс.

Ларри Гейнс поднялся, приветствуя гостя. "Не больно представительный малый", - подумал он, протягивая вошедшему руку и обмениваясь принятыми в таких случаях любезностями. Сложенный зонтик и котелок настолько не соответствовали невзрачной внешности посетителя, что выглядели слишком уж нарочито. Впрочем, отлично поставленное оксфордское произношение маскировало его гнусавый говорок австралийца, который нет-нет да и прорывался порой наружу.

- Рад видеть вас, мистер Блекинсоп. Надеюсь, ваше пребывание у нас будет приятным.

Блекинсоп улыбнулся.

- Уверен, что так и будет. Это мой первый визит в вашу замечательную страну. И знаете, я чувствую себя здесь как дома: эвкалипты, коричневые сопки...

- Но наверно, цель вашей поездки не только в этом?

- О, разумеется! Моя основная задача - изучить дорожные города - родтауны и доложить моему правительству, имеет ли смысл применять ваш опыт для решения наших социальных проблем. Поэтому меня к вам и направили.

- Понятно... Не знаю только, что именно вы бы хотели посмотреть. Полагаю, вы уже наслышаны о родтаунах, как они начинались, как действуют и так далее?

- Да, конечно, кое-что я читал, но я же не инженер, мистер Гейнс. Я политолог. Мне было бы интереснее посмотреть, как все это сказывается на людях. Давайте так - вы будете мне рассказывать о дорогах, как будто я вообще о них ничего не слышал. А я буду задавать вопросы.

- Согласен, предложение дельное. Кстати, вы здесь один или с вами кто-нибудь еще?

- Нет, я один. Секретаря я отослал в Вашингтон.

- Понятно, - Гейнс взглянул на часы. - Скоро ужин. Я предлагаю пройти на Стоктонскую полосу. Там скоро будет проезжать неплохой китайский ресторанчик - очень даже рекомендую. Перекусим - это займет час, не больше, - а заодно вы посмотрите, как действуют наши дороги.

- Отлично.

Гейнс нажал клавишу, и на большом экране у противоположной стены появился плечистый молодой человек, сидящий за полукруглым пультом. Вверху светилась контрольная панель. Во рту у него застряла дымящаяся сигарета.

Он поднял глаза, улыбнулся и помахал рукой.

- Мое почтение, шеф. Чем могу служить?

- Привет, Дейв. Значит, ты сегодня дежуришь? Слушай, я убегаю ужинать в сектор Стоктона. Где Ван Клик?

- Ушел на какое-то собрание. Куда, не сказал.

- Происшествия были?

- Нет, сэр. Дороги катятся, население топает к домашнему очагу.

- О'кей. Так держать.

- Есть так держать, шеф.

Гейнс отключил связь и повернулся к Блекинсопу.

- Ван Клик - мой первый заместитель. Последнее время он слишком увлекся политикой, вместо того, чтобы почаще бывать на дорогах. Впрочем, Дэвидсон и без него справится. Идемте?

Они спустились по эскалатору и вышли на пешеходную дорожку, которая ограничивала полосу, бегущую на север со скоростью пять миль в час. Обогнув вход в туннель с указателем "ПРОХОД НА ЮЖНУЮ ДОРОГУ", они остановились у края первой полосы.

- Вам приходилось кататься на транспортере? - поинтересовался Гейнс. - Это очень просто. Шагайте на полосу лицом навстречу движению.

Переходя с ленты на ленту, они начали пробираться сквозь толчею спешащих людей. Посреди двадцатимильной полосы им попалась прозрачная перегородка, почти достигающая крыши. Блекинсоп вопросительно вскинул брови.

- Это ветроломы, - ответил на молчаливый вопрос Гейнс и откатил в сторону дверь, приглашая своего спутника пройти дальше. - Если бы у нас не было способа разделения воздушных потоков у полос с различными скоростями, то на стомильной полосе, ветер изорвал бы вам всю одежду.

Во время разговора Гейнсу постоянно приходилось наклоняться к Блекинсопу, чтобы перекричать свист ветра, шум толпы и приглушенный рокот машин, скрытых под полосой внизу. По мере приближения к середине дороги сочетание этих шумов делало разговор невозможным.

Они миновали еще три ветролома, расположенных на сорока-, шестидесяти- и восьмидесятимильных полосах, и наконец добрались до самой быстрой, стомильной полосы, которая пробегала от Сан-Диего до Рено и обратно за двенадцать часов.

Блекинсоп увидел, что оказался на пешеходной дорожке шириной в двадцать футов. С другой стороны дороги высилось ограждение, вдоль которого, словно лавки на средневековом мосту, стояли легкие домики, Как раз напротив в окне одного из них призывно загорелась реклама:

"БИФШТЕКСЫ ДЖЕЙКА" филиал N 4

Самая быстрая еда на самой быстрой дороге!

Обед в полете, а мили - в пролете!

- Потрясающе, - сказал Блекинсоп. - Это, должно быть, напоминает обед в трамвае. Там что, действительно хороший ресторан?

- Один из лучших. Конечно, не экстракласс, но знатоки его уважают.

- В таком случае, может быть...

Гейнс улыбнулся.

- Насколько я понимаю, сэр, вы хотели бы туда заглянуть?

- Право, я не хотел мешать вашим планам.

- Не беспокойтесь. Я голоден как волк, а до Стоктона еще час езды.

Гейнс приветствовал хозяйку, словно знал ее много лет:

- О, миссис Маккой, привет, как мы поживаем?

- Неужто сам шеф пожаловал? Давненько же мы вас у себя не видали.

Она проводила их в небольшой кабинет, отделенный перегородкой от прочих перекусывающих пассажиров.

- Вы и ваш друг желают поужинать?

- Конечно, миссис Маккой. И во всем полагаемся на ваш вкус, но непременно хотим попробовать ваши замечательные бифштексы.

- Двухдюймовые, из молодого бычка, который умер счастливым, - она ушла выполнять заказ, с удивительной легкостью неся свое грузное тело.

Маккой часто принимала в своем заведении Главного инженера и поэтому первым делом принесла и поставила перед ним на столик переносной телефон, Гейнс подключил телефон к розетке на стене кабинета и сразу же набрал номер.

- Алло! Дэвидсон? Дейв, это я, шеф, Я ужинаю в четвертой столовке Джейка. Звони мне по 10-Л-66.

Когда он положил трубку, Блекинсоп вежливо поинтересовался:

- Вы всегда должны сообщать диспетчеру, где находитесь?

- Нет, что вы, - ответил Гейнс, - но знаете, как-то спокойней, когда бываешь в курсе всех дел. Мне или Ван Клику всегда желательно находиться неподалеку от телефона, чтобы старший сменный инженер - сейчас это Дэвидсон - в случае необходимости знал, где нас нейти. Сами понимаете, если возникнет чрезвычайная ситуация, я обязан знать об этом в первую очередь.

- А что может вызвать чрезвычайную ситуацию?

- Главная опасность - обесточивание роторных барабанов, это остановит дорогу, оставит миллионы людей в сотнях миль от дома. Если такое произойдет в час пик, нам придется эвакуировать всех этих людей с дороги, что не так просто сделать.

- Вы сказали - миллионы людей. Неужели их здесь так много?

- Конечно. От дороги, на которой мы сейчас едем, зависят двенадцать миллионов человек, живущих или работающих в пятимильной полосе вдоль всего ее протяжения.

С появлением дешевой энергии человечество вступило в новую эпоху, которую можно было назвать не только эпохой энергии, но и эрой транспорта. Два события особо выделяются в этот период - получение дешевой солнечной энергии и пуск первой механической дороги.

Несмотря на вспыхивавшие от случая к случаю кампании за экономию энергетических ресурсов, уголь и нефть в США были позорным образом сожжены, еще в первой половине двадцатого века. Главная заслуга в этом деле бесспорно принадлежала автомобилю. Меньше чем за полстолетия скромная, одноцилиндровая безлошадная карета превратилась в стального монстра мощностью в сотню лошадиных сил и скоростью, превышающей сто миль в час. Даже в провинции автомобили кишели, словно дрожжи в закваске. Только по данным 1955 года один автомобиль приходился на каждых двух человек.

Собственно говоря, такое засилье автомобилей и стало причиной их гибели. Восемьдесят миллионов стальных колесниц, несущихся на огромной скорости и управляемых далекими от совершенства людьми, принесли разрушений и жертв больше, нежели война. В том же 1955 году суммы, выплаченные владельцами автомобилей в качестве компенсации за нанесенный ущерб, превысили суммы, затраченные на покупку автомобилей. Кампании за безопасность движения стали хроническим явлением, но при этом они явно напоминали благочестивые попытки королевской рати собрать Шалтая-Болтая. В сутолоке городов автомобиль делается особенно опасен. В ходу были мрачные шуточки вроде: пешеходы делятся на два класса - мертвые и быстроногие. А еще пешехода определяли как водителя, которому посчастливилось отыскать стоянку для своей машины.

Таким образом, автомобили обусловили быстрый рост городов, а затем сами же их и задушили своим громадным количеством. Еще в 1900 году Герберт Уэллс заметил, что предельные размеры города находятся в прямой зависимости от скорости и пропускной способности транспортных магистралей. Казалось бы, скорость автомобилей позволяет городам вырастать до двухсот миль в диаметре, но постоянные транспортные пробки и растущая опасность, исходящая от мощных, плохо управляемых машин, перечеркнули эту возможность.

В 1955 году "главная улица Америки" - шоссе щ 66, Лос-Анджелес-Чикаго, было переоборудовано в суперхайвей с нижним пределом скорости шестьдесят миль в час. Строительство дороги планировалось как госзаказ, она должна была поддержать развитие тяжелой промышленности, однако ее появление имело неожиданные последствия. Большие города, Чикаго и Сент-Луис, выпустили навстречу друг другу что-то наподобие псевдоподий и слились, встретившись возле Блумингтона, штат Иллинойс. Вдоль магистрали выросла застроенная полоса, а население городов-родителей стало меньше.

В этом же году произошла замена устаревших фуникулеров на эскалаторы, действующие от солнечных экранов Дугласа-Мартин.

Хотя за 1955 год американцы приобрели рекордное число автомобилей, закат автомобильной эры был уже не за горами. Первым и грозным предупреждением об этом стал Закон о государственной обороне, принятый в 1957 году.

Этот закон, с таким трудом прошедший через Конгресс, объявил нефть стратегическим сырьем. Вооруженные силы получили приоритетное право на все наземные и подземные запасы нефти, а восемьдесят миллионов автомобилей оказались на голодном пайке.

Возьмем скоростные автострады того времени, урбанизированные вдоль всей своей длины. Добавим к ним механизированные улицы сан-францисских холмов. Нагреем до кипения грозящей нехваткой бензина и приправим полученную смесь изобретательностью янки. В результате получим первую механическую дорогу, которая была открыта в 1960 году между Цинциннати и Кливлендом.

Как и следовало ожидать, она была довольно примитивна. Ее основой послужили рудные транспортеры, самая быстрая полоса имела скорость тридцать миль в час и была довольно узкой, так что никто и не помышлял заниматься на ней мелкой торговлей. Тем не менее эта лента оказалась прототипом сложнейшей социальной структуры, которой предстояло доминировать на американском континенте в последующие десятилетия. Сельская и городская культуры слились, объединенные быстрым, дешевым и удобным транспортом.

Фабрики - широкие, низкие здания, с крышами, покрытыми солнечными экранами того же типа, что двигали полосы, - тянулись по обеим сторонам дороги. Тут же находились отели, магазины, театры, жилые дома. А если пройти еще несколько шагов, то окажешься за городом, где и проживала основная часть населения. Небольшие коттеджи расположились среди холмов, по берегам рек, тут и там виднелись между сельскими фермами. Люди работали в городе, а жить предпочитали в деревнях, которые находились друг от друга в десяти минутах ходьбы.

Миссис Маккой сама обслуживала шефа и его гостя. Появление знаменитых бифштексов вмиг оборвало разговор.

Ресторан "Бифштексы Джейка" плавно катился вперед. Вдоль всей протянувшейся на шестьсот миль линии дежурные инженеры секторов каждый час выслушивали доклады техников, следящих за своими подсекторами.

"Подсектор 1 - проверен", "подсектор... проверен". Тензометрические данные напряжения, нагрузки, температуры подшипников... показаний синхротахометрев... "Подсектор 7 - проверен". Все техники, как один, выносливые толковые люди в робах, проводящие большую честь жизни в "преисподней" среди вечного шума стомильной полосы, резкого визга вращающихся роторных барабанов и жалоб передаточных роликов.

Дежурный инженер Дэвидсон рассматривал схему дороги, светящуюся на стене центрального песта управления сектора Фресно. Миниатюрная стомильная полоса на схеме едва заметно двигалась, и Дэвидсон машинально отметил место, где располагался четвертый ресторан Джейка. Шеф скоро доберется до Стоктона, надо будет позвонить ему после проверки. На трассе все спокойно, транспортная нагрузка нормальная для часа пик. Когда все вот так идет своим чередом, дежурный в центральной диспетчерской может спокойно вздремнуть и никто этого не заметит.

Дэвидсон повернулся к курсант-инженеру:

- Мистер Барнс.

- Да, сэр?

- Как насчет чашки кофе?

- Неплохая идея, сэр. Я закажу, как только поступят все рапорты.

Минутная стрелка хронометра на панели управления подошла к двенадцати. Курсант щелкнул тумблером.

- Всем секторам доложить о ходе работ! - произнес он ломающимся от волнения голосом.

Не экране появились лица двух дежурных по сектору. Тот что помладше, тоже изо всех сил стараясь скрыть смущение, отрапортовал:

- Диего-Кольцевая - катится!

Почти мгновенно их сменили двое других:

- Сектор Анджелес - катится?

Еще через секунду:

- Сектор Бейкерсфилд - катится!

И:

- Сектор Фресно - катится!

Последней отчиталась Рено-Кольцевая. Курсант повернулся к Дэвидсону и доложил:

- Дороги катятся!

- Очень хорошо - так держать!

Неожиданно видеоэкран осветился вновь.

- Сектор Сакраменто - дополнительный рапорт.

- Слушаю.

- Курсант Понтер - дежурный курсант-инженер сектора во время инспекционной проверки обнаружил, что курсант Алек Джинс и техник второго класса Р. Дж. Росс играли на посту в карты. Как долго от отлынивали от патрулирования - в точности неизвестно.

- Повреждения есть?

- Один барабан перегрелся, но остался синхронизирован. Его немедленно опустили и заменили другим.

- Очень хорошо. Прикажите бухгалтерии рассчитать Росса и передайте его дело гражданским властям. Курсанта Джинса - под арест и доставить ко мне.

- Слушаю, сэр,

- Так держать!

Дэвидсон повернулся к пульту управления и набрал номер "Бифштексов Джейка".

- Мистер Гейнс, вы говорили, что обесточнвание большого участка дороги главная причина, которая может вызвать чрезвычайную ситуацию. Значит, есть еще и другие причины?

Гейнс собрал с тарелки остатки салата и только тогда ответил:

- На самом деле никаких других причин нет и быть не может, но мы стараемся предусмотреть любые, даже самые невероятные события. Вот например: мы сейчас едем со скоростью сто миль в час. Можете представить, что будет, если полоса под нами неожиданно разорвется?

Мистер Блекинсоп беспокойно заерзал на стуле.

- М-да, наверно, это было бы неприятно. Я хочу сказать, что, сидя в этом уютном кабинете, я как-то совсем забыл, с какой скоростью мы несемся. Ну, так что бы тогда произошло?

- Не волнуйтесь. Лента разорваться не может. Она собрана из перекрывающихся секций и имеет двенадцатикратный запас прочности. Чтобы она порвалась, должны заглохнуть сразу несколько миль роторов и разом отказать все предохранители на оставшейся части дороги. Не исключено, что тогда возникнет достаточное для разрыва напряжение. В свое время нечто подобное было на дороге Филадельфия-Джерси-Сити. Вряд ли мы когда-нибудь забудем об этом. Авария произошла на одной из первых скоростных дорог. По ней перевозилось огромное количество пассажиров и грузов - она обслуживала большой индустриальный район. Лента дороги была довольно примитивной, немногим сложнее, чем обычный конвейерный транспортер. Когда ее строили, никто не предполагал, какие нагрузки ей придется выдерживать. Катастрофа случилась при максимуме нагрузки, когда лента была переполнена людьми. Часть ленты, оказавшаяся позади разрыва, вспучилась на несколько миль. Она двигалась со скоростью восемьдесят миль в час, размазывая пассажиров о крышу. Часть ленты в месте перед разрывом рванулась вперед и щелкнула, словно кнут, сбросив людей на соседние полосы, швырнув их вниз на вращающиеся барабаны или ударив о крышу. Погибших было больше трех тысяч, и по всей стране вспыхнуло движение за запрещение дорог. По приказу президента их даже остановили на неделю, но потом пустили опять. Просто не было выбора.

- Но почему?

- Страна стала экономически зависимой от дорог. К тому времени они превратились в основное средство сообщения между индустриальными районами, во всяком случае - единственное средство, которое можно было принимать всерьез. Фабрики встали, продовольствие не подвозилось, людям начал грозить голод, - президент был просто вынужден пустить дороги опять. Другого выхода не было, социальная модель вылилась в определенную форму, которую стало уже невозможно изменить никаким распоряжением сверху. Крупное индустриальное общество должно иметь и соответствующий транспорт, и даже не столько для людей, сколько для нужд торговли.

Мистер Блекинсоп зачем-то скомкал салфетку и неуверенно произнес:

- Мистер Гейнс, я не собираюсь умалять изобретательность и достижения вашего великого народа, но вспомните поговорку - нельзя укладывать слишком много яиц в одну корзину. По-моему, это слишком рискованно - ставить экономику всей страны в зависимость от механизмов какого-то одного типа.

- Я вас понимаю, - спокойно ответил Гейнс. - Правда в ваших словах есть, но далеко не вся правда. Любая цивилизация, поднявшаяся выше натурального крестьянского хозяйства, зависит от одного, ключевого типа машин. Старый Юг держался на хлопкоочистительных машинах. Британская империя возникла благодаря паровым двигателям. Большие народы, если они хотят выжить, должны иметь развитое производство, источники энергии и транспорт. Если бы не техника, наша цивилизация никогда бы не встала на ноги. Это не вина техники - это ее сила.

Разумеется, когда техника достигает высокого уровня, люди от нее начинают зависеть. Техника обеспечивает высокий уровень жизни, а нам приходится поддерживать ее работоспособность или страдать от последствий, ежели она вдруг откажет. Как видите, подлинный риск не в технике, а в людях, которые управляют машинами. Дороги, если рассматривать их только как механизмы, в полном порядке. Они мощны и безопасны, легко выдерживают любую нагрузку. Нет, угроза таится не в машинах, а в людях. Когда цивилизация начинает зависеть от техники, она становится заложницей тех людей, что обслуживают механизмы. Если у них сильно развито чувство ответственности, а мораль их высока...

За стеной кто-то на полную мощность включил радио. Взрыв музыки заглушил голос Гейнса. Когда звук немного убавили, Гейнс сказал:

- Кстати. Вот прекрасная иллюстрация к тому, что я говорил.

Блекинсоп прислушался. По радио передавали марш с навязчивым, затягивающим ритмом и в современной аранжировке. Оркестр подражал шуму моторов, ритмичному стуку работающих машин. На лице австралийца появилась улыбка он узнал мотив.

- Это же гимн полевой артиллерии "Сбор канониров", правильно? Но я не вижу связи с тем, что вы рассказывали.

- Сейчас увидите. Это действительно музыка артиллерийского марша, но мы дали ей другие слова. Теперь это называется "Гимн курсантов-дорожников". Вот, послушайте.

Навязчивый ритм марша, казалось, слился в одно целое с шумом дороги. Затем вступил мужской хор:

Слушай дороги гуд, Смотри, как они бегут! Наш бесконечен труд, вечен пот, Ибо наши дороги идут вперед! Покуда вы мчите, Покуда скользите, Мы снизу следим за главным событием: Как наши дороги идут вперед! Ну-ка быстро, быстро, быстро! Мы недаром мотористы. Живо сектора проверьте: Первый, и второй, и третий! И куда б вы ни попали, Вы забудете едва ли, Что ваши дороги идут вперед! ТАК ПУСТЬ ОНИ КАТЯТСЯ! Это ваши дороги идут вперед!

- Вы слышите? - оживленно воскликнул Гейнс. - Слышите?.. Вот в чем подлинное назначение Академии транспорта США. Вот почему транспортники полувоенная специальность со строгой армейской дисциплиной. Мы - узкое место, sine qua non, непременное условие существования индустрии и всей экономической жизни. В любых других отраслях возможны забастовки, но они вызовут лишь временные к локальные трудности. Время от времени могут случаться неурожаи - страна переживет их довольно легко. Но если замрут дороги - остановится все. Результат будет такой же, как при всеобщей забастовке, но с одним важнейшим отличием: всеобщую забастовку должно поддерживать большинство работников, которых надо как следует поприжать, чтобы они решились на такой шаг. А вот людей, двигающих дороги, - хоть и немного, но они способны вызвать полный паралич всей страны. Пока у нас была всего одна дорожная забастовка - в шестьдесят шестом. Причины ее были действительно серьезные, она выявила множество злоупотреблений. Но повториться она не должна!

- А что, по-вашему, мистер Гейнс, может служить порукой, чтобы такое больше не повторилось?

- Гордость работников - esprit de corps. Техникам дорожной службы постоянно внушается мысль, что они не просто трудятся, в выполняют священный долг. Кроме того, мы делаем все возможное, чтобы улучшить их социальное положение. Еще больше внимания мы уделяем Академии. Мы хотели бы выпускать не просто инженеров, а преданных делу людей, людей с железной самодисциплиной и желанием выполнять свой долг всегда, при любых обстоятельствах н несмотря ни на что. У нас есть прекрасные образцы для подражания: Аннаполис, Вестпойнт, Годдард.

- Годдард? Ах да, Ракетная Академия. Ну, и каковы же ваши успехи?

- Возможно, они могли быть и лучше, но мы стараемся. Не так это просто создать традицию, для этого требуется время. Вот когда выпускник Академии, поступивший в нее мальчишкой, превратится в самого старого дорожного инженера, тогда можно будет немного расслабиться и считать, что главная задача выполнена.

- Вы сами, конечно, тоже кончали Академию?

Гейнс улыбнулся.

- Вы мне льстите. Неужели я кажусь таким молодым? Меня перевели сюда из армии. Видите ли, во время забастовки шестьдесят шестого министерство обороны целых три месяца обслуживало дороги. Я был в составе согласительной комиссии, она регулировала условия труда, решала вопрос о повышении зарплаты и все остальное. Ну а после меня приписали...

Сигнальная лампочка на переносном телефоне замигала красным.

- Извините, - сказал Гейнс и поднял трубку. - Да?

Блекинсоп мог слышать голос на другой конце провода:

- Шеф, это Дэвидсон. Дороги катятся!

- Отлично. Так держать!

- Поступил еще один тревожный рапорт из Сакраменто.

- Опять? Что там на этот раз?

Но прежде чем Дейв успел ответить, связь оборвалась. Гейнс начал набирать номер, и в этот момент чашка с недопитым кофе опрокинулась ему на колени. В ровное жужжание дороги вплелась незнакомая тревожная нота, Блекинсопа качнуло на край стола.

- Что случилось, мистер Гейнс?

- Непонятно. Аварийная остановка. Не знаю почему. Несколько раз он нервно избирал номер, потом бросил трубку, не заботясь, чтобы она попала на место.

- Телефоны не работают. Пойдемте! Хотя нет, вам лучше обождать здесь, так безопасней.

- Можно, я пойду с вами. Если не возражаете.

- Ладно, но не отходите от меня далеко. Он выбежал из ресторана, не заботясь о том, поспевает ли за ним австралийский министр.

Полоса медленно останавливала свой бег. Гигантские роторные барабаны и мириады роликов все еще двигались по инерции, предотвращая резкую остановку; она оказалась бы гибельной для всех, кто находился на полосе. У выхода из ресторана уже начинала собираться толпа пассажиров, которые оставили ужин, чтобы узнать, что же произошло.

- Тихо!

В голосе человека, привыкшего к повиновению окружающих, есть что-то, заставляющее ему уступать. Возможно, это особая интонация или та гипнотическая сила, которой, как говорят, отличаются укротители диких зверей. В критическую минуту таинственное "нечто" проявляется и подчиняет даже тех, кто не привык уступать ни в чем.

Пассажиры замерли. Гейнс продолжал:

- Всем оставаться на местах, пока мы не подготовим эвакуацию. Я - Главный инженер. Здесь вам ничто не угрожает. Вот вы, - он указал на здоровенного парня, стоящего в дверях, - назначаетесь старшим. Проследите, чтобы больше никто не выходил из ресторана. Миссис Маккой, продолжайте обслуживание.

Гейнс вышел наружу, Блекинсоп тащился за ним.

На самой полосе ситуация выглядела далеко не так просто. Стомильная полоса стояла, в то время как рядом с ней бешено мчалась другая, делавшая девяносто пять миль в час. Скорость не позволяла рассмотреть людей, стоявших на движущейся полосе, и их мелькающие фигуры казались вырезанными из картона.

Когда произошла остановка, пешеходная дорожка стомильной полосы была переполнена. Вдобавок на нее высыпала куча народу из магазинов, закусочных и прочих доходных мест, это не считая посетителей комнат отдыха и видеозалов. Все они сгрудились на дорожке, желая узнать, что же произошло. Вот тут-то и случилась беда.

Толпа, напирая, вытолкнула на край дорожки какую-то женщину. Пытаясь удержать равновесие, та ступила на летящую мимо девяностопятимильную полосу. Еще не опустив ногу полностью, она поняла, что сделала, и в отчаянии закричала. Спустя мгновение движущаяся полоса рванула ее, закружила волчком, придав упавшему телу скорость сто тридцать девять футов в секунду. Падая, женщина повалила несколько картонных фигурок, скосив их, как серп траву, и через секунду пропала с глаз, унесенная потоком дороги. Кто была эта женщина, жива ли, сильно ли пострадали сбитые ею люди - можно было только гадать.

Но этим дело не кончилось. Одну из картонных фигурок, тех, что она скосила, выбросило на стомильную полосу, ома врезалась в шарахнувшуюся толпу, и люди увидели человека живого, но искалеченного, всего в крови, лежащего среди тех, которые своими телами задержали его дикий полет.

Но это была еще только начало. Несчастье распространялось лавиной, каждая сбитая кегля в этой безумной игре неминуемо сбивала другие, те касались опасной границы, и их снова швыряло в толпу людей, пока еще сохраняющих равновесие.

Центр бедствия давно скрылся из глаз, Блекинсоп не видел всего, но его ум, привыкший вести дела в пересчете на миллионы людей, умножил кровавую лавину, что зародилась здесь, на двенадцать тысяч миль забитой людьми дороги - и у него похолодело внутри.

К удивлению Блекинсопа, Гейнс не стал помогать упавшим и успокаивать охваченную страхом толпу, он решительно повернул к ресторану. Блекинсоп сначала не понял, но, когда до него дошло, что они и вправду возвращаются в ресторан, он схватил Гейнса за руку.

- Вы что, не останетесь им помочь?

Гейнс на ходу оглянулся. Это уже не был прежний радушный хозяин, принимающий высокого госта. Лицо застыло, исчезла мальчишеская моложавость, весь он был сплошная энергия, управляемая холодной волей.

- Нет. Им помогут соседи. Мне надо заниматься дорогой. Всей. Целиком. Не мешайте.

Возмущенный политик стих. Он смирился. Разумом Блекинсоп понимал, что Главный инженер прав - человек, отвечающий за жизнь миллионов, не может все бросить ради нескольких пострадавших, но такой неприкрытый прагматизм был ему отвратителен.

Гейнс вернулся в ресторан.

- Миссис Маккой, где тут у вас запасной выход?

- На кухне, сэр.

Гейнс прошел туда, Блекинсоп за ним. Мальчик-филиппинец, который резал салат, увидев бегущих людей быстро отскочил в сторону. Не долго думая, Гейнс взобрался на кухонный стол, смахнув с него разложенную мальчиком зелень. Он дотянулся до круглого люка в потолке и открыл его с помощью ручного штурвала. Тут же был откидной металлический трап, закрепленный крючком на потолке.

Пытаясь поспеть за Гейнсом. Блекинсоп потерял шляпу. Оказавшись на крыше здания, Гейнс зажег карманный фонарик и принялся изучать верхнее перекрытие дороги. Согнувшись чуть ли не вдвое, ом возился в тесном четырехфутовом промежутке между крышей ресторана и перекрытием.

Вскоре он нашел, что искал. В пятидесяти футах в стороне оказался другой лаз, похожий на тот, через который они только что пролезли. Гейнс крутанул колесо замка, выпрямился, положил руки на край отверстая, и одним ловким движением запрыгнул на крышу. Его компаньон полез следом за ним, хотя у него это получилось не сразу.

Они оказались в темноте, мелкий холодный дождь падал сверху на лица. Под ногами, от горизонта до горизонта, тянулись, слабо фосфоресцируя, солнечные энергетические экраны. Та часть падающей на них лучистой энергии, которую не удавалось преобразовать в электричество, рассеивалась в воздухе. Она-то и создавала это призрачное свечение. Свет этот был так слаб, что по настоящему ничего осветить не мог, он больше напоминал ровное сияние снега, искрящегося на равнине под звездами.

Ступая в этом призрачном свете, они отыскали проход, по которому им предстояло добраться до невидимой из-за дождя стены, отделяющей дорогу от расположенных по соседству зданий. Узкая лента мостков таяла в темноте за плавным изгибом крыш. Они побежали по мосткам, стараясь двигаться как можно быстрее, насколько дозволяла темнота. Блекинсоп все никак не мог успокоиться, возмущенный бездушием Гейнса. Несмотря на аналитический ум, по натуре он был человек чувствительный, он чувствовал свою сопричастность простому люду, а без этого никакой политик ее всеми его достоинствами и недостатками не может рассчитывать на успех. Вот потому-то Блекинсоп инстинктивно не доверял тем, чьими поступками управляет исключительно логика. Сам он отлично понимал, что если держаться одной лишь логики, то можно запросто зачеркнуть сам смысл существования рода человеческого, не говоря уже о каких-то так человеческих ценностях.

Побудь он в шкуре того, кто был рядом с ним, вот тогда он наверное бы успокоился. Глядя со стороны, и вправду можно было подумать, что в голове у Гейнса работает электронное устройство, которое мгновенно анализирует информацию, вырабатывает варианты действий, но, совершенно лишенное чувств, откладывает оценку ситуации до тех пор, пока не будут получены все необходимые данные.

На самом деле, в душе он сильно переживал, и лишь привычка сдерживать свои чувства не давала им выходить наружу. Душа его мучалась от тех бесконечных упреков, которыми он сам себя осыпал. Видя страдания людей, он места себе не находил, представляя, что творится сейчас вдоль всей полосы дороги. Гейнс не знал, чем вызвана катастрофа и где искать виноватых, зато очень хорошо понимал, что прежде всего виноват сам, - он начальник, а начальник отвечает за действия своих подчиненных.

Он слишком долго был лидером, слишком долго взваливал на себя ответственность, от которой любой нормальный человек на его месте давно бы уже свихнулся. И, казалось, теперь он приблизился к той роковой черте, перейдя которую капитану ничего другого не остается, как идти на дно вместе со своим кораблем. И только необходимость немедленных и конкретных действий поддерживала его в эти минуты.

Но на его лице не было и следа бушевавшей в глубине бури.

На стене здания зеленым пунктиром светились стрелки, указывающие влево. Над ними возле узкой двери горел указатель: "ПРОХОД ВНИЗ". Гейнс, и следом за ним задыхающийся Блекинсоп, поспешили туда. Они спустились по узкой лестнице, освещенной одинокой люминесцентной лампой, и оказались на переполненной шумной толпой неподвижной пешеходной дорожке, примыкающей к северной магистрали.

Рядом с лестницей, чуть правее, стояла телефонная будка. Сквозь стеклянную дверь был виден солидный, прилично одетый господин, увлеченно говоривший чтото своей не менее представительной собеседнице, чье изображение виднелось на экране. Еще три человека дожидались своей очереди. Гейнс протолкался к будке, рывком распахнул дверь, ухватил за плечи изумленного и возмущенного человека и выпихнул его вон. Одним движением он убрал с экрана матрону - та даже слова не успела сказать - и нажал аварийную кнопку.

Он набрал свой личный код, и на экране возникла осунувшаяся физиономия дежурного инженера Дэвидсона.

- Докладывайте.

- Это вы, шеф! Слава Богу! Где вы? - воскликнул Дэвидсон с облегчением.

- Докладывайте!

Старший дежурный офицер овладел собой и принялся излагать суть дела:

- В девятнадцать ноль девять натяжение двадцатой полосы сектора Сакраменто неожиданно начало расти. Прежде чем мы успели что-либо предпринять, оно вышло за критический уровень. Сработала блокировка. Подача энергии на полосу прекратилась. Причина аварии неизвестна. Связи с постом управления Сакраменто - нет. Они не отвечают ни по запасному, ни по коммерческому каналу. Попытки наладить связь продолжаются. Послан курьер из подсектора десять сектора Стоктон. По нашим данным - жертв на линии нет. Пассажирам по трансляционной сети рекомендовано держаться подальше от девятнадцатой полосы. Принимаются меры по эвакуации людей.

- Жертвы есть, - вставил Гейнс. - Срочно вызывайте полицию и скорую помощь.

- Слушаюсь, сэр! - Дэвидсон повернулся, чтобы отдать распоряжение, но дежурный курсант уже принялся его выполнять. - Надо ли останавливать действующую часть дороги, сэр?

- Не надо. Думаю, что жертв больше не будет. Продолжайте предупреждать людей об опасности. Если мы остановим движение остальных полос, то получим такую пробку, что сам черт ее не пробьет.

Принимая такое решение, Гейнс исходил из того, что остановить полосу легко, а вот разогнать ее снова можно только предварительно разгрузив. Роторы не такие мощные, чтобы сдвинуть с места ленту, переполненную людьми и грузами. После остановки дороги пришлось бы сначала эвакуировать со всех полос пассажиров, затем, исправив положение на Двадцатой, опять запустить дорогу и лишь после этого решать проблему с образовавшейся пробкой.

А тем временем пять с лишним миллионов людей, застрявших вдали от дома, задали бы серьезную задачу полиции. Гораздо проще и безопаснее было эвакуировать людей с двадцатой полосы по крыше, чтобы они могли добраться до дома с помощью оставшихся полос.

- Сообщите мэру и губернатору, что я принимаю чрезвычайные полномочия, распорядился Гейнс. - Поставьте в известность начальника полиции, пусть выполняет ваши распоряжения. Прикажите коменданту вооружить всех имеющихся под рукой курсантов - чтобы в случае необходимости они были готовы, Выполняйте!

- Есть, сэр! Надо ли вызвать свободных от дежурства техников?

- Нет. Это не авария. Посмотрите на ваши данные - целый сектор остановился одновременно. Не иначе как кто-то вручную отключил роторы. Впрочем, нет, техников соберите тоже, но не вооружайте и в "преисподню" посылать не надо. Весь наличный состав курсантов-старшекурсников направьте в десятый подсектор Стоктона в мое распоряжение. Вооружите их пистолетами и усыпляющими гранатами.

- Слушаюсь, сэр!

К плену Дэвидсона склонился клерк и что-то прошептал ему на ухо.

- Сэр, - сказал Дэвидсон, - с вами хочет переговорить губернатор.

- У меня нет времени. У вас, кстати, тоже. Кто ваш заместитель? Вы за ним посылали?

- Хаббард. Он уже здесь.

- Вот пусть он и разбирается с губернатором, мэром, газетчиками, с кем угодно, хоть с Белым Домом. А вы занимайтесь, дежурством. Все, я отключаюсь. Выйду на связь, когда разыщу патрульную машину.

Экран не успел погаснуть, когда Гейнс был уже на улице.

Блекинсоп, не решаясь заговорить, поспешил за ним на северную двадцатимильную полосу. Там Гейнс остановился у ветролома, повернулся и начал присматриваться к стене, мимо которой они двигались. Заметив какой-то неведомый его спутнику знак, он словно фигуристка, исполняющая на льду пробежку, метнулся обратно на неподвижный тротуар. Все произошло так быстро, что Блекинсоп отстал от него на несколько сот футов и уже подумал, что не догонит, когда Гейнс нырнул в какую-то дверь и побежал по лестнице вниз. Они оказались в "преисподней". Впереди открывался неширокий проход между работающими машинами. Грохот со страшной силой надавил на барабанные перепонки и отозвался в каждой клеточке тела. Блекинсоп, ошалев от шума, смутно воспринимал окружающее. Прямо перед ним находился один из роторов, приводящих в движение пятимильную полосу: его огромный барабан медленно вращался вокруг статора, на который он был надет, словно на ось. Верхняя часть барабана прижималась к ползущей над головами ленте дороги, передавая ей свое движение. Справа и слева, на сколько хватало глаз, крутились другие роторы. Промежутки между работающими роторами тесно, словно сигары в коробке, заполняли ряды роликов... Ролики, служили постоянной опорой движущейся ленте. Сами они опирались на арки, собранные из стальных балок; сквозь их переплетение Блекинсоп с каким-то, внутренним трепетом рассматривал ряды роторов - каждый следующий ряд вращался быстрее предыдущего,

Неподалеку от узкого тротуара, на котором они стояли, за металлическими колоннами проходила мощеная насыпная дорога, с тротуаром дорога соединялась пандусом. Гейнс, не скрывая своего раздражения, всматривался в обе стороны: образованного дорогой туннеля. Блекинсоп спросил было, что он там ищет, но обнаружил, что не слышит и собственного голоса. Невозможно было перекричать лязг тысячи роторов и визг сотен тысяч роликов.

Гейнс по движению губ понял вопрос Блекинсопа. Соорудив из ладоней рупор, он прокричал Блекинсопу на ухо:

- Нет машины! Здесь должна быть машина!

Австралиец, желая помочь и не зная, как это сделать, схватил Гейнса за руку и показал куда-то назад, в джунгли механизмов. Гейнс взглянул в том направлении и увидел группу людей, которых не замечал раньше.

В нескольких полосах от них шестеро человек суетились у одного из барабанов. Опустив барабан так, чтобы он больше не соприкасался с дорогой, они собирались полностью его заменить. Замена лежала рядом на низкой массивной тележке.

Главный инженер отблагодарил Блекинсопа улыбкой и направил фонарь на группу работающих людей, сфокусировав луч в тонкую яркую иглу света. Один из техников поднял голову, Гейнс ему просигналил. Человек отделился от остальных и бегом направился к ним.

Подбежавший механик оказался худощавым молодым человеком, одетым в робу. На голове у него были наушники и нелепая шапочка с золотой кокардой и знаками отличия. Курсант узнал главного инженера и козырнул. За внимательным выражением его лица чувствовалось с трудом скрываемое напряжение.

Гейнс сунул фонарь в карман и принялся быстро жестикулировать, объясняясь с помощью языка, похожего на язык глухонемых. Блекинсоп покопался в своих дилетантских знаниях и решил, что больше всего это напоминает язык жестов американских индейцев, сдобренный элементами мимического языка гавайских аборигенов. Разумеется, так только казалось, поскольку язык был приспособлен для технических нужд и состоял почти целиком из специальных терминов.

Курсант ответил на том же языке, подошел к краю тротуара и направил луч своего фонаря на юг. Световое пятно выхватило из темноты машину; она была еще далеко, но приближалась с огромной скоростью. Затормозив, машина остановилась около них. Это был небольшой экипаж, внешне напоминающий яйцо, поставленное на два колеса. Передняя часть откинулась вверх, и показался водитель - тоже курсант. Гейнс несколькими жестами объяснился с ним, затем протолкнул Блекинсопа в тесный пассажирский отсек и сам втиснулся следом.

Прозрачный колпак еще не успел стать на место, когда их ударил шквал ветра от пронесшихся мимо машин. Из трех австралиец успел разглядеть лишь последнюю. Они мчались на север со скоростью не меньше двухсот миль в час. Блекинсопу показалось, что за стеклом последней машины мелькнули маленькие кадетские шапочки, впрочем, полной уверенности у него не было.

Спросить Блекинсоп так и не успел - водитель дал старт. Гейнс, не обращая внимания на перегрузки, вызывал по встроенному телефону Дэвидсона. В закрытой машине стало достаточно тихо, чтобы можно было говорить. На экране появилось лицо телефонистки релейной станции.

- Соедините меня со старшим дежурным офицером!

- О, мистер Гейнс! С вами хочет говорить мэр, мистер Гейнс!

- Пошлите его к черту и дайте Дэвидсона! Скорее!

- Хорошо, сэр.

- И еще : держите этот канал соединенным с пультом Дэвидсона, пока я не прикажу отключить.

- Хорошо, - телефонистка исчезла с экрана, уступив место дежурному офицеру,

- Это вы, шеф? У нас пока никаких новостей.

- Ладно. Ты можешь связываться со мной по этому каналу или через центр управления десятым подсектором. У меня - все.

Лицо Дэвидсона вновь сменилось лицом телефонистки.

- Звонит ваша жена, мистер Гейнс. Будете говорить?

Гейнс пробормотал что-то не слишком вежливое, потом ответил:

- Да.

На экране появилась миссис Гейнс. Не дожидаясь, когда она начнет говорить, он выпалил на одном дыхании:

- Дорогая, со мной все в порядке, буду дома, когда сумею добраться, я сейчас очень занят.

И быстренько отключил телефон. Экран погас. Машина резко затормозила и остановилась у лестницы, ведущей на пост управления десятым подсектором. Они вышли наружу. Три больших грузовика стояли на пандусе, а три взвода курсантов, выстроившись в шеренги, нетерпеливо переминались рядом.

Подбежавший к Гейнсу курсант отдал честь.

- Дежурный курсант-инженер Линдсей, сэр. Дежурный инженер просил вас немедленно пройти на пост.

Они вошли в комнату, n дежурный офицер обратался к Гейнсу:

- Шеф, вас вызывает Ван Клик.

- Давайте.

Ван Клик появился на большом экране.

- Привет, Ван, - произнес Гейнс. - Ты где?

- На посту Сакраменто. Теперь слушай...

- В Сакраменто? Отлично! Докладывай.

Ван Клик состроил презрительную гримасу.

- Черта с два я буду тебе докладывать. Никакой тебе я больше не заместитель. Ты теперь мне будешь докладывать.

- Послушай, что ты там мелешь?

- Это ты слушай и не перебивай, тогда поймешь. Тебе конец, Гейнс. Я избран председателем временного комитета управления Новым порядком.

- Ван, у тебя все дома? О каком Новом порядке ты говоришь?

- Узнаешь. Сегодня произошла технократическая революция. Вы ушли, а мы пришли вместо вас. Это мы остановили Двадцатую, чтобы показать вам, чтобы показать вам, что мы многое можем и больше шутить не намерены.

Трактат "Социальные функции: естественное устройство общества" впервые увидел свет в 1930 году. Это сочинение претендовало на создание научной теории социальных отношений. Его автор - Пол Декер - отвергал "устаревшие и пустые" идеи демократии и равенства людей, предлагая взамен систему, в которой люди оценивались функционально, то есть по той роли, которую играли в экономике. Основное положение этой теории гласит, что каждый человек должен обладать той степенью власти над окружающими, какая внутренне присуща социальным функциям, им исполняемым. Любая другая форма социальной организации глупа, нереальна и противна "естественному"" порядку.

То, что все отрасли современной экономики полностью зависимы друг от друга, совершенно ускользнуло от внимания создателя этой "замечательной" теории. Зато его идеи подкреплялись выводами поверхностной механистической псевдофизиологии, основанной на наблюдениях за иерархией среди домашних птиц, а так же на известных павловских опытах по изучению условного рефлекса собак. При этом автора совершенно не интересовало, что люди - не собаки и не цыплята. Старый лектор Павлов полностью отвергал эту теорию, как отвергал все потуги тех, кто слепо и ненаучно пытался обратить в догму его важные, но строго ограниченные эксперименты.

Функционализм получил признание не сразу: во время Великой депрессии все от водителя грузовика до девицы из гардероба - имели собственные планы "правильного" устройства мира, причем за самый короткий срок, и самое удивительное, что большинство этих деятелей умудрялись печатать свои "труды". И все-таки функционализм распространился. Особенно популярен он был среди людей маленьких, которых полно в любом уголке и которым ничего не стоило себя убедить, что именно их труд совершенно необходим миру, а поэтому при "естественном порядке вещей, они стали бы хозяевами положения. А поскольку в мире всегда в избытке действительно необходимых профессий, то очень многие легко поверили в полезность и необходимость функционализма.

Прежде чем дать ответ, Гейнс какое-то время внимательно смотрел на Ван Клика.

- Ван, - медленно сказал он,- неужели ты действительно собираешься начать такую аферу и думаешь, что это сойдет тебе с рук?

Коротышка выпятил грудь.

- Мы ничего не собираемся начинать. Мы уж начали. Ты не сможешь запустить Двадцатую, пока я не дам разрешения, и между прочим, если понадобится, я могу остановить всю дорогу.

Только теперь Гейнс с тревогой понял, что его заместитель оказался маниакально тщеславным человеком. Значит, надо держать себя в руках и не раздражаться понапрасну.

- Конечно, Ван, ты можешь это сделать. Но как быть со всей остальной страной? Ты полагаешь, что армия США будет спокойно смотреть, как ты управляешь Калифорнией, словно собственным королевством?

Ван Клик усмехнулся.

- Я это учел. Только что по радио было передано обращение ко всем дорожным техникам страны. Я рассказал, какие шаги мы предприняли, и призвал их к восстанию, чтобы добиться наконец справедливости. Если остановятся все дороги страны и люди начнут голодать, то, полагаю, президент сначала крепко подумает, прежде чем посылать армию против нас. Да, он, конечно, может послать спецгруппу, чтобы захватить или убить меня. Но я не боюсь смерти, а он не посмеет начать уничтожение техников как класса. Страна не может существовать без нас, значит, ему придется смириться с нами и принять наши условия!

Гейнс чувствовал, что в словах Ван Клика скрывалась горькая правда. Если забастовка дорожных техников станет всеобщей, правительство не сможет подавить ее силой. Такая попытка сродни попытке избавиться от головной боли с помощью гильотины. Хотя с чего он решил, что возмущение будет всеобщим?

- Почему ты думаешь, что техники всей страны пойдут за тобой?

- А почему нет? Ведь это естественно. Сейчас век машин, реальная власть в руках техников, но они обмануты и не пользуются своей властью, потому что им ловко заморочили головы кучей вчерашних истин. А из всех техников самое главное место занимают дорожные техники. Сегодня они выходят на сцену, и это в порядке вещей! - Он отвернулся, покопался в разложенных на столе бумагах и добавил: - Я сказал все, Гейнс. Теперь мне надо позвонить в Белый Дом и сообщить президенту о положении дел. И скажи вашим, чтобы продолжали работу и вели себя смирно, если не хотят нарваться на неприятности.

Экран погас, но Гейнс еще какое-то время сидел неподвижно, осмысливая услышанное. Вот оно что, оказывается. Интересно, чего добьется Ван Клик своим призывом к забастовке? Скорее всего, ничего! Трудно предположить, что техники окажутся способны на подобные действия. С другой стороны, может быть, зря он отказался обсуждать этот вопрос с кем-либо кроме своих сотрудников? Нет, все правильно, если бы он начал тогда говорить с губернатором или газетчиками, разговор бы, наверное, не закончился до сих пор. И все-таки...

Гейнс позвонил Дэвидсону.

- Дейв, в других секторах без происшествий?

- Да, сэр.

- А как на других дорогах?

- Пока сообщений нет.

- Слышал мой разговор с Ван Кликом?

- Да, слышал. Я был на связи.

- Ладно. Пусть Хаббард свяжется с президентом и губернатором и передаст им, что я категорически возражаю против применения военной силы, пока беспорядки ограничиваются одной дорогой. Передай, что я сниму с себя всю ответственность, если они вмешаются прежде, чем я попрошу.

Дэвидсон не мог скрыть сомнения.

- Вы считаете, что это будет правильно, сэр?

- Да! Если мы натравим на Вана и его бунтовщиков армию, мы и вправду рискуем вызвать восстание по всей стране. Кроме того, он успеет разрушить дорогу так, что сам Господь Бот и вся королевская конница не смогут ее собрать. Какова сейчас загрузка дороги?

- Пятьдесят три процента от пиковой.

- Что на Двадцатой?

- Почти всех эвакуировали.

- Хорошо. Надо очистить дорогу как можно скорее. Лучше, если полиция выставит на подходах к дороге посты, чтобы снизить пассажирский поток. Ван может в любой момент остановить полосы, или я сделаю это сам в случае необходимости. Теперь слушай план действий: я вместе с курсантами иду в "преисподнюю". Мы будем пробиваться на север. Если встретим сопротивление придется подавлять. Ты подготовь команды обслуживания из дежурных техников. Они должны следовать за нами. Каждый барабан, до которого они доберутся, должен быть переключен на контрольный, щит сектора Стоктон. Делать все это придется быстро, отключив блокировку, поэтому пошли сюда побольше мотористов, чтобы они могли вовремя заметить все неисправности. Если наш план сработает, мы выкрадем управление сектором Сакраменто из под носа у Вана, а после этого а после этого пусть он хоть сколько сидит на посту управления Сакраменто, пока не проголодается и не надумает образумиться.

Гейнс выключил связь и повернулся к дежурному инженеру подсектора.

- Эдмундс, дайте мне шлем и пистолет,

- Есть, сэр.

Он выдвинул ящик и протянул шефу пистолет. Пистолет был небольшой, но выглядел достаточно внушительно. Гейнс сунул его за ремень, затем втиснул голову в шлем, но наушники пока оставил открытыми.

Блекинсоп кашлянул, напоминая о себе, и спросил:

- Можно... э-э-э... мне тоже взять шлем?

- Что? - Гейнс не сразу понял, о чем его спрашивают. - Нет, он вам не понадобится. Вы пока оставайтесь здесь, если что, я вас позову.

- Но... - австралийский министр хотел было ему возразить, потом передумал и сдался.

Стоящий у двери дежурный курсант обратился к Гейнсу:

- Мистер Гейнс, здесь техник, он хочет с вами поговорить. Его зовут Харви.

- Мне некогда.

- Он из Сакраменто, сэр.

- Из Сакраменто? Давайте его сюда!

Харви коротко рассказал Гейнсу, что видел и слышал на митинге в гильдии.

- Мне стало противно, и я ушел, а они еще продолжали трепаться. Я даже вспоминать о них не хотел, пока не остановилась Двадцатая. А когда я узнал, что в секторе Сакраменто беспорядки, то сразу решил встретиться с вами.

- И давно у них готовилось выступление?

- Думаю, что порядочно. Вы же знаете, как это бывает: маньяки, они везде, хоть несколько, да найдутся, и, уж конечно, некоторые из них окажутся функционалистами. Но не будешь же отказываться работать с человеком только из-за того, что у него не такие политические взгляды? У нас свободная страна, и я просто не обращал внимания на болтовню функционалистов.

- Пораньше бы вам ко мне прийти, Харви!

Харви угрюмо молчал. Гейнс внимательно посмотрел ему в лицо.

- Не расстраивайтесь, вы правы. Следить - это моя обязанность, а не ваша. И насчет свободной страны вы верно сказали. Ко мне у вас больше ничего?

- Я... раз все так повернулось, я готов вам помочь... ну хотя бы выявить зачинщиков.

- Спасибо. Тогда пойдемте со мной. Мы собираемся в "преисподнюю", попробуем разгрести весь этот бардак.

- В этот момент дверь неожиданно распахнулась, и в помещение поста вошли двое - техник и курсант, которые несли на руках тело третьего. Они осторожно положили его на пол.

Убитый оказался совсем молодым парнем. Грудь его была залита кровью. Гейнс вопросительно посмотрел на дежурного офицера.

- Кто это?

Эдмундс наклонился над телом и ответил:

- Курсант Хьюджес, связист, я его отправил в Сакраменто, когда оборвалась связь. Мы не знали, что с ним, и следом я послал Мартсона и курсанта Дженкинса.

Гейнс что-то буркнул себе под нос и пошел к выходу.

- Идем, Харви.

Настроение ожидавших внизу курсантов было уже другим. Гейнс видел, что вместо юношеского азарта появилась злая готовность драться. Многие переговаривались на языке жестов, кто-то сосредоточенно проверял оружие.

Гейнс кинул взгляд на курсантов, потом подозвал старшего. Между ними произошел быстрый обмен жестами. Курсант козырнул, повернулся к остальным и, подав короткий сигнал, резко махнул рукой. Курсанты один за другим направились в комнату сменного персонала. Гейнс двинулся следом.

Оказавшись в помещении, где не было шума, Гейнс сказал:

- Вы все видели Хьюджеса. Кто из вас хочет свести счеты с той сволочью, которая это сделала?

Трое курсантов отозвались немедленно. Сломав строй, они шагнули вперед.

Гейнс холодно посмотрел на них.

- Хорошо. Вы трое, сдайте оружие и возвращайтесь в казарму. Если кто-то еще думает, что нам предстоит месть или охота, - он может присоединиться к ним. - Гейнс выдержал паузу, потом продолжил: - Сектор Сакраменто захвачен самозванцами. Мы пойдем его отбивать, но надо стараться, чтобы все обошлось без жертв и чтобы не останавливалась дорога. План такой: двигаемся в "преисподней", отбивая один барабан за другим, и переключаем их на Стоктон. Всех, кто вам встретится на пути, захватывайте и обезоруживайте. Но помните, что большинство из них невиновны. Поэтому старайтесь использовать гранаты с усыпляющим газом, стрелять только в крайнем случае. Капитан, разбейте людей на десятки и каждому отделению назначьте командира. Отделение распределяется по "преисподней" цепью, садится на "жуков" и движется на север. Скорость держать пятнадцать миль в час, интервал между цепями - сто ярдов. Передняя цепь окружает замеченных людей, задерживает их и доставляет в транспортную машину, затем, став за последней цепью, вновь продолжает движение. Фургоны, которые доставили вас сюда, используйте для размещения пленных. Водители фургонов должны держаться поблизости от второй цепи. Выделите группу захвата центров управления подсекторами, но ни одного поста не атаковать, пока его подсектор не будет переключен на Стоктон. Особое внимание обратите на обеспечение связи. У меня - все. Вопросы есть?

Гейнс пробежал взглядом по лицам. Не услышав вопросов, он снова повернулся к старшему:

- Отлично, сэр. Выполняйте приказ!

Пока Гейнс ставил задачу, прибыла труппа техников. Возглавлявший ее инженер тут же получил от Гейнса распоряжения. Курсанты уже стояли у "жуков" наготове, и курсант-капитан в ожидании смотрел на Гейнса. Тот кивнул, курсант сделал рукой отмашку, и первая партия, оседлав неслышно гудящих "жуков", двинулась вперед.

Гейнс и Харви, оба на "жуках", держались возле курсант-капитана ярдах в двадцати пяти позади первой линии. С тех пор, как Главный инженер последний раз ездил на "жуке" - маленькой, нелепого вида машине, - прошло немало времени, и сейчас Гейнс чувствовал себя не слишком уверенно. "Жук" не придает своему седоку внушительности, по размерам и форме он чем-то, напоминает кухонную табуретку, гиростабилизированную на одном колесе. Но для патрулирования в тесном лабиринте под дорогой лучшего средства не придумаешь, он может пролезть в любой узкий проход, легко управляется и терпеливо сохраняет устойчивость, ожидая, пока наездник слезет.

Небольшая патрульная машина следовала за Гейнсом. Шныряя среди вращающихся барабанов, она старалась держаться поближе к Главному инженеру, с ее помощью обеспечивалось оперативное взаимодействие со всеми подразделениями.

Первые двести ярдов были пройдены без происшествий, затем им попался оставленный неподалеку от роторного барабана "жук". Техник, хозяин "жука", в это время снимал показания с индикаторов контрольно-измерительного пульта и приближения их не заметил. Техника тут же арестовали - он и не думал сопротивляться, хотя и был до крайности возмущен.

Отделение отстало, пропустив на смену вторую цепь.

Через три мили насчитывалось уже тридцать семь арестованных, но убитых, по счастью, не было. Двое курсантов получили небольшие ранения, и их отправили в тыл. Из всех пленников только четверо оказались вооружены, Харви узнал среди них одного из зачинщиков беспорядков. Самого себя Харви предложил в качестве парламентера, но пока такой нужды не было.

Гейнсу идея Харви понравилась. Он знал, что техник - признанный профсоюзный лидер, и его авторитетом пренебрегать не стоило. Ради успеха надо было идти на все, кроме жертв и пролитой крови.

Через какое-то время первая цепь обнаружила очередного техника. Его скрывал вращающийся барабан, и курсанты подошли почти вплотную, прежде чем на него наткнулись. Он не сопротивлялся, хотя и был вооружен, и происшествие не стоило бы внимания, если бы у техника не обнаружили потайной микрофон. Этот миниатюрный приборчик закреплялся во рту и, поскольку был нечувствителен к посторонним шумам, позволял говорить среди самого ужасного грохота.

Техника уже задержали, когда подоспел Гейнс. Он ухватил резиновый нагубник прибора и так сильно за него дернул, что послышался хруст зубов. Техник сплюнул обломок зуба, свирепо глянул на задержавших его людей, но все попытки заставить его говорить ничего не дали.

Гейнс хоть и действовал быстро, но пленник по переговорному устройству мог успеть предупредить противника об атаке. В этом случае внезапного удара не получалось. По цепи передали приказ продолжать движение, но с большой осторожностью.

Опасения Гейнса вскоре подтвердились - впереди показалась группа людей на "жуках". Не доезжая несколько сотен ярдов, они остановились. Людей в группу входило десятка два, точнее сказать было трудно - большинство из них укрывались за стальными барабанами.

Харви взглянул на Гейнса, тот кивнул и посигналил курсант-капитану остановиться.

Харви выехал вперед, высоко подняв над головой руки. Он вплотную приблизился к замершим на месте бунтовщикам и тоже затормозил. Один из заговорщиков, явно вожак, заговорил с Харви на языке жестов, Харви ему что-то ответил.

Они были чересчур далеко, а желтый свет слишком тускл, что бы понять, о чем они говорили. Разговор продолжался недолго, затем наступила пауза. Вожак, казалось, был в нерешительности. Тогда из группы вперед выехал человек, и, сунув пистолет в кобуру, заговорил с предводителем. В ответ на резкие жесты подъехавшего тот отрицательно помотал головой.

Парень начал опять, но получил тот же ответ. Тогда он в последний раз сделал недовольный короткий жест, потом выхватил пистолет и выстрелил в Харви. Харви согнулся, схватившись за живот. Парень пальнул еще раз. Харви дернулся и съехал на пол.

Капитан выхватил оружие раньше Гейнса. Пуля попала в убийцу, тот подался назад, с удивлением вскинув голову. Казалось, он не может понять, что же такое произошло, хотя куда ему теперь понимать - парень был уже мертв.

Курсанты открыли огонь. Передняя шеренга вдвое уступала числом противнику, но тот был явно сбит с толку. Заговорщик ответили беспорядочными залпами, и сразу сделалось ясно, что кажущееся их преимущество ничего не стоит. После выстрела, сразившего Харви, не прошло и тридцати секунд, а повстанцы были кто перебит, кто ранен или взят в плен.

У Гейнса было двое убитых, считая Харви, и двое раненых.

Теперь Гейнсу пришлось резко сменить тактику. Враг знает о нападении и значит, главное теперь - это скорость и сила удара.

Вторая цепь двигалась по пятам за первой, почти вплотную. Третья отставала всего на двадцать пять ярдов. Это группа не обращала внимание на безоружных, оставляя их четвертой цепи, но должна была без предупреждения стрелять в каждого, у кого будет замечен пистолет.

Гейнс просил курсантов, чтобы когда стреляли, старались ранить, а не убивать, хотя понимал прекрасно, что выполнить это практически невозможно. Будут смерти. Он этого не хотел, но выбора уже нет. Он не мог посылать своих ребят под нули, запретив им стрелять первыми. Любой вооруженный повстанец был потенциальным убийцей, и приказ открывать огонь был более чем справедлив.

Перестроившись, цепи взяли с места с той максимальной скоростью, которую только могли дать "жуки" - около восемнадцати миль в час. Гейнс ехал вместе со всеми.

Объезжая мертвое тело Харви, он невольно посмотрел на него. Натриевая лампа окрашивала лицо в неприятный желтушный цвет, но и на этой неживой маске отпечаталась суровая красота; даже сейчас, в смерти, был виден его сильный характер. Посмотрев в лицо Харви, Гейнс уже не так сильно жалел о своем приказе стрелять. Но тем безжалостней продолжало его мучить другое сознание, что скажут теперь про него люди.

Некоторое время они двигались, не встречая сопротивления, и Гейнс с надеждой подумал, что кровь больше литься не будет. Но тут он заметил, что ритмичный грохот машин, проникавший даже через наушники шлема, сделался каким-то другим. Он сдвинул шлем. Грохот машин затихал, роторные барабаны и ролики останавливали свой бег.

Дорога встала.

- Остановите людей! - крикнул он курсант-капитану, и слова его гулким эхом отозвались в неестественной тишине.

Откинулась дверца патрульной машины, и Гейнс поспешил туда.

- Шеф! - позвал из машины связист, - вас к экрану.

Узнав Гейнса, девушка на экране сразу же уступила место Дэвидсону.

- Шеф, - сказал он, - с вами хочет говорить Ван Клик.

- Кто остановил дорогу?

- Он.

- Какие еще происшествия?

- Никаких, Когда произошла остановка, на дороге уже почти никого не было.

- Хорошо. Давай Ван Клика.

Лицо главаря заговорщиков было злее некуда.

- Ну что?! - с ходу закричал он. - Ты думал, я шутки с тобой шучу? Ну так получай, что хотел! Интересно, как ты теперь запоешь, мистер Главный инженер?

На Гейнса накатило желание выложить вслух все, что он думает о своем заме. Голос этого недоростка действовал на него подобно скрежету ножа по стеклу, но Гейнс не мог позволить себе роскоши говорить прямо. Он заставил себя говорить самым уважительным тоном, стараясь не выдавать чувств и успокоить болезненное тщеславие собеседника.

- С чего ты взял, Ван, будто я тебя плохо ценю? Я слишком давно тебя знаю, чтобы все принимать за шутку. Я знаю, что ты говорил совершенно серьезно и признаю, что в этом тайме победил ты. Дорога стоит, и с этим ничего не поделаешь.

Чувствовалось, что Ван Клик доволен покорным видом Гейнса, но пытается скрыть свою радость.

- Тогда какого дьявола ты там суетишься? - он уже не говорил - требовал. Сдавайся! Ты же сам знаешь, что победы вам не видать.

- Возможно, это и так, Ван, но, видишь ли, я не могу сдаться без боя. Кстати, с чего ты взял, что мое дело проиграно? На моей стороне вся армия США.

На лице Ван Клика появилась гордая улыбка победителя.

- Видишь вот это? - он показал грушевидный блок управления и длинный шнур, который отходил от него. - Стоит мне нажать кнопку, и взрыв перерубит дорогу пополам. Слышишь? Все полетит к черту! А перед уходом я возьму топор и напоследок разнесу на этой станции все, что можно.

Единственное, о чем Гейнс сейчас сожалел - что плохо разбирается в психиатрии. Чтобы переиграть Ван Клика, оставалось надеяться только на собственный здравый смысл.

- На это трудно что-нибудь возразить, Ван, - согласился он, - и все-таки я не вижу причины, почему бы мне не попробовать поискать выход еще.

- Не видишь причины? Так раскрой глаза! Если ты начнешь пробовать, я взорву дорогу тебе назло, вот и подумай, что станет тогда-с людьми, которые будут на ней?

Гейнс судорожно искал решение. Он ничуть не сомневался, что Ван Клик выполнит свою угрозу. Неестественное возбуждение, с которым тот говорил, какая-то детская обидчивость, даже мальчишеское словцо "назло" - выдавали опасный крен во всем его поведении. Разрыв дороги в густонаселенном секторе Сакраменто скорее всего разрушит несколько крупных домов, и при этом наверняка погибнут владельцы и служащие стоящих на полосе магазинов и просто случайные люди, которые окажутся рядом.

Ван прав, абсолютно прав. Он не может понапрасну рисковать жизнью людей, понятия не имеющих о происходящем; люди не хотят умирать, заработает дорога или не заработает. Если уж откровенно, проблема сейчас не в том, какой ущерб понесет дорога. Его выбила из колеи угроза, нависшая над ничего не подозревающими людьми.

В голове его звучала молодая: "Слушай дороги гуд, смотри, как они бегут! Наш бесконечен труд..."" Что делать? Что ему делать? "Покуда вы мчите, покуда скользите..." Выхода нет, нет никакого выхода...

Он повернулся к экрану.

- Слушай, Ван, ты ведь не станешь взрывать дорогу, если тебя не вынудят. Я уверен, ты не хочешь, чтобы дорога погибла. И я не хочу. Два джентльмена всегда найдут способ договориться.

- Что ты еще задумал? - подозрительно поинтересовался Ван Клик.

- Да ничего я не задумывал. Я приеду один, без оружия, буду скоро, как только позволит машина.

- А твои люди?

- Пока я не вернусь, они останутся здесь. Не веришь - можешь выслать наблюдателей.

Где-то с секунду Ван Клик мялся с ответом, с одной стороны раздираемый страхом угодить ненароком в капкан, с другой - желанием видеть, как бывший шеф приползет к нему на коленях умолять об условиях сдачи. Наконец с недовольным видом он согласился.

Гейнс дал инструкции Дэвидсону и рассказал ему, что он собирается делать.

- Дейв, если через час я не вернусь, действуй по своему усмотрению.

Гейнс отослал водителя патрульной машины, вывел ее на насыпную дорогу, развернулся на север и дал газ.

Несмотря на двести миль в час, с которыми мчалась машина, первый раз у него появилась возможность собраться с мыслями.

Положим, его план удастся, но и в этом случае после победы многое придется менять. В первую очередь надо сделать выводы из двух тяжелых уроков: мысли о них крепко сидели в мозгу, словно занозы. Первое, что придется сделать это установить на полосах перекрестную блокировку, чтобы в случае резкого расхождения скоростей примыкающие ленты ускорялись бы или тормозили. То, что произошло на Двадцатой, не должно повториться.

Но с этим просто, это задача техническая. Главная проблема не в этом, главное - подбор кадров. Разумеется, отборочные тесты должны быть улучшены, они должны гарантировать, что на транспорте будут работать только сознательные, понимающие свою ответственность люди. Но черт побери, ведь считалось, что именно это и гарантируют нынешние тесты. Улучшенный метод Хамма-Уодсверта-Бертона еще ни разу не приводил к ошибкам. Во всяком случае, до сегодняшних событий в секторе Сакраменто. Непонятно, как Ван Клику удалось склонить к мятежу такое количество проверенных на тестах людей? Это просто немыслимо!

Без серьезной причины хорошо подобранный коллектив не выйдет из равновесия. Поведение одного человека еще может не поддаваться прогнозам, но когда их большое количество, они надежны, словно числа или машины. Они подчиняются законам статистики, их действия можно измерить, проверить, классифицировать.

Гейнс представил себе отдел кадров, шкафы с картотеками, клерков... Наконец-то! Он понял! Ван Клик как первый заместитель Главного инженера был офицером по кадрам целой дороги.

Вот он - ответ, который объяснял все. Кому как не офицеру по кадрам дана в руки замечательная возможность собрать весь мусор в одну корзину. Только он может это сделать, причем - один, без помощников. Теперь Гейнс был твердо убежден, что Ван Клик намеренно переводил подходящих ему людей в один сектор, подделывая их личные дела. Должно быть, надувательство с тестами квалификации темперамента тянулось не один год.

Вот он, самый главный урок: необходимы более жесткие тесты для офицеров. Классификацию и назначение персонала на должности нельзя доверять ни одному офицеру, если за ним не ведется самого тщательного контроля. Даже его, Гейнса, необходимо проверять в этом отношении. Вот только... Qui custodiet ipsos custodes? Кто будет сторожить самих сторожей? Латынь, конечно, вещь устаревшая, и все-таки, древние римляне отнюдь не были дураками.

Теперь он знал, в чем была ошибка, и это доставляло ему мрачное удовлетворение. Надзор и контроль, проверка и перепроверка - вот ответ на вопрос. Да, будет хлопотно, да, не эффективно, но с этим придется смириться - повышая безопасность, всегда что-нибудь да приносишь в жертву.

Не надо было ему давать столько власти Ван Клику, не изучив его досконально. Но еще не поздно разузнать о нем кое-что!

Он нажал аварийную кнопку и машина резко остановилась.

- Станция? Соедините меня с моим офисом!

Лицо Долорес смотрело на него с экрана.

- Вы на месте? - сказал он. - Отлично! Я думал, что вы уже дома.

- Я услышала об аварии и сразу вернулась, мистер Гейнс.

- Вы умница. Дайте мне личное дело Ван Клика. Я хочу посмотреть его квалификационную запись.

Она мгновенно вернулась с делом и принялась читать ему записи, большей частью состоящие из символов и процентов. Слушая, Гейнс машинально кивал головой - данные только подтверждали его подозрения: скрытый интроверт, комплекс неполноценности... Все сходится.

- Замечание комиссии, - прочитала она.- Несмотря на потенциальную нестабильность, выявленную максимумом А и Д на результирующей кривой, комиссия убеждена, что этот офицер, тем не менее, пригоден к работе. У него исключительно хороший послужной список, и он особенно подходит для руководства людьми. Поэтому его рекомендовано оставить на службе с возможностью дальнейшего продвижения.

- Достаточно, Долорес. Спасибо!

- Да, мистер Гейнс.

- Я иду ва-банк. Побольше меня ругайте, Долорес.

- Но, мистер Гейнс... - Там, во Фресно, на Долорес смотрел пустой экран.

- Проведите меня к Ван Клику!

Охранник нехотя убрал пистолет, упиравшийся Гейнсу в ребра, и кивком головы велел ему первым идти наверх. Гейнс вылез из машины и пошел, как ему велели.

Ван Клик обосновался не в административном корпусе, а на самом посту управления сектором. Его окружали с полдюжины вооруженных мятежников.

- Добрый вечер, директор Ван Клик.

Услышав, что Гейнс признал его новое звание, коротышка буквально разбух от гордости.

- Мы здесь не очень обращаем внимание на титулы, - сказал он с показным безразличием. - Можешь говорить просто - Ван. Ну что ж, Гейнс, присаживайся.

Гейнс так и сделал. Теперь надо было как-то удалить посторонних. Со скучающим видом он удивленно посмотрел на охрану.

- Ты что, боишься, что сам не справишься с одним безоружным человеком? Или функционалисты уже не доверяют друг другу?

На лице Ван Клика появилось раздраженное выражение, но он ничего не мог поделать против обезоруживающей улыбки Гейнса. Наконец, коротышка взял со стола пистолет и указал парням на дверь.

- Оставьте нас, ребята.

- Но, Ван...

- Пошли вон, я сказал!

Когда они остались одни, Ван Клик подвинул к себе пульт взрывного устройства, который Гейнс до этого видел на экране, и направил на своего бывшего шефа пистолет.

- Смотри у меня, - проговорил он, - попробуешь выкинуть какой-нибудь фортель - все полетит к чертям. Ну, так что ты хотел мне сказать?

Улыбка на лице Гейнса стала еще шире. Ван Клик нахмурился.

- Что здесь смешного?

- Прежде всего, ты сам, Ван, - ответил Гейнс. - Это надо же такое придумать: ты затеял функционалистскую революцию, а единственная функция, до которой ты смог додуматься, - взорвать дорогу, без которой ты вообще окажешься полный нуль. Признайся, чего это ты так боишься?

- Я не боюсь!

- Неужели? Ты сидишь здесь, готовый совершить харакири при помощи своей игрушечной кнопки, и еще говоришь мне, что не боишься? Если бы твои приятели знали, как близок ты к тому, чтобы уничтожить все, за что они столько боролись, - да они тебя тут же бы пристрелили! Ты ведь их тоже боишься, а?

Ван Клик оставил кнопку и встал.

- Я ничего не боюсь! - выкрикнул он и, подбираясь к Гейнсу, начал обходить пульт.

Гейнс сидел на месте и улыбался.

- Я же вижу, как ты боишься! Сейчас ты боишься меня. Боишься, что я вызову тебя на ковер и отчитаю за плохую работу. Ты боишься, что курсант при встрече не отдаст тебе честь. Ты боишься взять за обедам чужую вилку. Ты боишься, когда на тебя смотрят люди, думаешь, что они тебя не заметят.

- Нет! Ты врешь! - во все горло кричал Ван Клик. - Ты... ты грязный заносчивый сноб! Ты думаешь, будто лучше других только из-за того, что окончил престижную школу... - он задохнулся, голос его сорвался в попытке скрыть накатившие от бессильного гнева слезы. - Это все ты, ты и твои курсанты поганые...

Гейнс внимательно за ним наблюдал. Теперь он ясно видел, какой слабый у этого человека характер, и удивлялся, почему не замечал этого раньше, ведь признаки были явные. Он припомнил, как однажды недоволен был Ван, когда Гейнс предложил ему помочь разобраться в каких-то вычислениях.

Но сейчас надо было сыграть на его слабости, отвлечь внимание Вана от кнопки, полностью направив его на одного Гейнса.

Хотя слишком его провоцировать тоже не следует, иначе неожиданный выстрел может положить конец самому Гейнсу, а заодно и лишить всех последнего шанса избежать кровавой битвы за контроль над дорогой.

Гейнс презрительно хмыкнул.

- Ван, - сказал он, - ты ничтожество, ты жалкое насекомое. Сейчас ты себя показал в истинном свете. Я вижу тебя насквозь. Ты - третий сорт, Ван, и ты вечно боишься, что тебя разглядят как следует и пошлют туда, где место таким, как ты. Да какой из тебя директор! Плюнуть и растереть! Если ты лучший из функционалистов, то вас можно просто не замечать, вы сломаетесь сами, потому что прогнили насквозь.

Он повернулся в кресле, демонстративно подставив спину Ван Клику с его пистолетом.

Тот приблизился к своему мучителю, остановившись в нескольких футах, и заорал:

- Ты! Я тебе покажу! Я всажу в тебя пулю, понял, ты?

Гейнс медленно развернулся, встал, и пошел прямо на Вана.

- Убери эту хлопушку, а то еще поранишь себя.

Ван Клик отступил на шаг.

- Не подходи, - закричал он, - или я тебя пристрелю! Вот увидишь, я...

"Пора", - решил Гейнс и нырнул ему под руку.

Пистолет грохнул над самым ухом. Что ж, эта пуля была не его. Вцепившись друг в друга, они повалились на пол. Для своего малого роста Вен Клик был довольно крепок. Где же пистолет? Вот! Гейнс, схватил выпавший пистолет и быстро вскочил, думая, что Ван Клик тут же бросится на него.

Но Ван Клик не поднялся. Он лежал на полу, слезы текли из закрытых глаз, он рыдал, словно наказанный ни за что ребенок.

Секунду Гейнс глядел на него, перебарывая в себе сострадание, потом размахнулся и ударял рукояткой пистолета по голове. Подошел к двери, прислушался и как следует ее запер.

Шнур от кнопки вел к щиту управления. Гейнс проверил соединение и осторожно его рассоединил. Закончив эту нехитрую работу, он повернулся к пульту и вызвал Фресно.

- Порядок, Дейв, - сказал он, - атакуйте прямо сейчас и, бога ради, побыстрее!

И тут же ушел со связи; он не хотел, чтобы подчиненный видел, как его трясет.

Новое утро Гейнс, уже совершенно спокойный, встречал в зале центрального поста управления во Фресно. Дороги катились - вскоре они должны разогнаться до нормы.

Это была долгая ночь. Гейнс потребовал провести тщательную проверку сектора Сакраменто, и туда для этой работы были посланы все свободные от службы инженеры и все курсанты, чтобы дюйм за дюймом проверить каждую из шестисот миль дороги. Посты управления двумя подсекторами, пульты которых были повреждены, пришлось переносить на другие, действующие. Но главное - дороги катились, подошвами, через пол, он ощущал их ритмичный бег.

Гейнс остановился рядом с усталым небритым Дэвидсоном.

- Почему ты не уходишь домой, Дейв? Макферсон уже принял дежурство. Шел бы, выспался, сегодня ты здорово поработал.

- А вы, шеф? Вы тоже не слишком тянете на роль жениха.

- Ничего. Я могу поспать у себя в кабинете. Чуть попозже. Между прочим, свою жену я уже предупредил. Она сама приедет ко мне сюда.

- И как она? Очень была недовольна?

- Да так, самую малость. Ты ведь знаешь, что женщины всегда чем-нибудь недовольны.

Он повернулся к приборному щиту и посмотрел, как работают контрольные комплексы, принимающие показания сразу шести секторов, Сан-Диего-Кольцевая, сектор Анджелес, сектор Бейкерсфилд, сектор Фресно, Стоктон... Стоктон? О Боже! Блекинсоп! Он же оставил министра Австралии в конторе Стоктона на всю ночь!

Гейнс бросился к двери, крикнув на ходу Дэвидсону:

- Дейв! Ради бога! Срочно закажи мне машину!

Смысл просьбы дошел до Дэвидсона лишь тогда, когда Гейнс пересек зал и был уже у себя в кабинете.

- Долорес! - с порога обратился Гейнс к секретарше.

- Слушаю, мистер Гейнс.

- Позвоните моей жене и передайте, что я еду в Стоктон. Если она уже выехала, пусть ждет меня здесь. И еще, Долорес...

- Да, мистер Гейнс.

- Попробуйте ее как-нибудь успокоить.

Губы ее плотно сжались, но лицо осталось непроницаемым.

- Хорошо, мистер Гейнс.

- Ну вот и умница.

Он вышел из офиса и сбежал по ступенькам вниз. На дороге он огляделся. От вида бегущих полос на душе у него потеплело - наверно, это и было то, что называется счастьем.

Большими шагами он двинулся в сторону указателя: "ПРОХОД ВНИЗ". Насвистывая себе под нос, Гейнс открыл дверь, и грохочущий, ревущий ритм "преисподней" словно бы подхватил мелодию, слившись с ней воедино:

Ну-ка быстро, быстро, быстро! Мы недаром мотористы. Живо сектора проверьте: Первый, и второй, и третий! И куда б вы ни попали, Вы забудете едва ли, Что ваши дороги идут вперед!

Джерри - человек

Не вините марсиан. Человечество в любом случае открыло бы пластобиологию.

Вспомните хотя бы собачьи породы - эндокринных великанов вроде сенбернаров и датских догов и нелепых уродцев чихуахуа и пекинесов. Припомните аквариумных рыбок.

Непоправимое свершилось, когда доктор Морган создал новый подвид дрозофил, перетасовав их хромосомы с помощью рентгеновских лучей. А после этого потомки в третьем колене тех, кто пережил Хиросиму, ничему новому нас не научили. Эти злополучные чудища просто вызвали широкий интерес к генетике.

Мистер и миссис Бронсон ван Фогель не замышляли никаких социальных потрясений, когда отправились в генетический питомник "Феникс". Просто мистеру Бронсону вздумалось купить Пегаса. Он упомянул об этом за завтраком.

- Дорогая, ты сегодня утром занята?

- Да нет. А что?

- Я бы хотел съездить в Аризону и заказать Пегаса,

- Пегаса? Крылатого коня? А зачем?

Он расплылся в улыбке.

- Да просто так. Толстун Джордж заходил вчера в клуб с шестиногой таксой длиной больше ярда, честное слово. Мысль очень недурная, но он до того пыжился, что мне захотелось, чтобы он выпучил глаза. Ты только вообрази, Марта: я опускаюсь на вертолетную площадку клуба верхом на крылатом коне! Это ему не такса!

Она оторвала взор от берегов Джерси и снисходительно посмотрела на мужа. Обойдется это недешево, но Бронси такая прелесть!

- Когда отправляемся?

Приземлились они на два часа раньше, чем вылетели. Пятидесятифутовые буквы аэровывески слагались в надпись:

ГЕНЕТИЧЕСКИЙ ПИТОМНИК "ФЕНИКС" Управляемое биоразвитие. Поставка рабочей силы.

- Поставка рабочей силы? - прочла Марта. - А я думала, тут просто создают новых животных.

- Они и моделируют, и ставят на поток, - объяснил ее супруг с гордостью. Поставками занимается материнская корпорация "Работники". Тебе следовало бы это знать! Ты ведь владеешь солидным пакетом акций "Работников".

- Ты хочешь сказать, что я владею оравой горилл? Неужели?

- Разве я тебе не сказал? Мы с Хаскеллом... - Он наклонился и сообщил контрольной башне, что приземлится вручную. Ему нравилось щегольнуть своей сноровкой. - Мы с Хаскеллом вкладывали твои дивиденды от "Дженерал атомикс" в корпорацию "Работники". Отличное помещение капитала: черной работы для антропоидов еще хоть отбавляй.

Он ударил по кнопкам, и вой носовых реактивных двигателей положил конец разговору.

Бронсон переговорил с управляющим еще в полете, и им была оказана торжественная встреча. Правда, без красной ковровой дорожки, балдахина или ливрейных лакеев, но управляющий приложил все усилия, чтобы возместить их отсутствие.

- Мистер ван Фогель! И миссис ван Фогель! Такая честь!

Он усадил их в маленький роскошный унибиль, и они унеслись с аэродрома вверх по пандусу прямо в вестибюль административного здания. Управляющий, мистер Блэксли, не успокоился, пока не водворил их в кресла у фонтана в своей личной приемной, не поднес зажигалку к их сигаретам и не приказал подать прохладительные напитки.

Такие знаки внимания докучали Бронсону ван Фогелю, поскольку адресовались они не ему, а рейтингу его жены по системе Дана и Брэдстрита (десять звездочек, солнце в лучах и небесная музыка). Он предпочитал людей, которые, казалось, свято верили, что он вовсе не женился на состоянии Бригсов, а как раз наоборот.

- У меня к вам дело, Блэксли. Я хочу кое-что заказать.

- О? Наше оборудование в вашем распоряжении. Так что вам угодно, сэр?

- Я хочу, чтобы вы сделали для меня Пегаса.

- Пегаса? Крылатого коня?

- Вот именно.

Блэксли пожевал губами.

- Вы серьезно хотите лошадь, способную летать? Животное на манер мифологического Пегаса?

- Да-да! Я же уже сказал.

- Вы ставите меня в сложное положение, мистер ван Фогель. Как я понимаю, вам требуется подарок для вашей супруги? Возможно, вам подойдет миниатюрный слон, приученный вести себя гигиенично, умеющий читать и писать? Он держит стило хоботом - очень-очень мило!

- А он разговаривает? - вмешалась миссис ван Фогель.

- Видите ли, прекрасная дама, у него ведь нет гортани, да и язык... Его смоделировали без дара речи. Но если необходимо, я выясню, что могут сделать наши пластицисты.

- Марта...

- Бронси, я не возражаю против Пегаса, но в этом игрушечном слонике что-то есть. Могу я его увидеть?

- О, разумеется! Харстон!

- Слушаю, босс, - раздалось из воздуха.

- Доставьте Наполеона в мою личную приемную.

- Сию минуту, сэр.

- А ваш Пегас, мистер ван Фогель... Я предвижу затруднения, но решать специалистам. Доктор Каргру - движущая пружина нашей организации, самый выдающийся биодизайнер, то есть земного происхождения, во всем мире. - Он повысил голос, включая передачу. - Доктор Каргру!

- В чем дело, мистер Блэксли?

- Доктор, прошу вас, зайдите ко мне в приемную.

- Попозже. Я занят.

Мистер Блэксли извинился, ушел к себе в кабинет, а вернувшись, сообщил, что доктор Каргру сейчас придет. Тем временем привели Наполеона. Пропорции его благородных предков были точно соблюдены в миниатюре. Он выглядел как чудом ожившая статуэтка слона.

Размеренным шагом войдя в приемную, он по очереди отсалютовал хоботом всем троим. Салютуя миссис ван Фогель, он еще и опустился на передние колени.

- Какая очаровашечка! - прожурчала она. -- Иди сюда, Наполеон!

Слон поглядел на Блэксли, а когда тот кивнул, вразвалку подошел к ней и положил хобот ей на колени. Она почесала у него за ушами, и он блаженно застонал.

- Покажи даме, как ты пишешь, - распорядился Блэксли. - Принеси принадлежности из моей комнаты.

Наполеон выждал, пока она не почесала особенно зудящее местечко, а затем выплыл из приемной и почти сразу возвратился, неся несколько листов плотной белой бумаги и большущий карандаш. Положив лист перед миссис ван Фогель, он изящно придавил его передней ногой, ухватил карандаш "пальцем", завершающим хобот, и вывел кривыми заглавными буквами: "Я ВАС ЛЮБЛЮ".

- Дусик! - Миссис ван Фогель упала на колени и обняла его за шею. - Я его беру! Сколько?

- Наполеон входит в серию из шести особей, - осторожно сказал Блэксли. - Вы предпочтете быть владелицей единственной модели или остальные можно продать?

- Ах, мне все равно! Мне нужен Наппи! А что, если я напишу ему записочку?

- Разумеется, миссис ван Фогель. Только печатными буквами покрупнее и самые обиходные слова. Наполеон знает их практически все. Его цена, как одного из серии, триста пятьдесят тысяч долларов. В эту сумму входит пятилетняя оплата услуг его ветеринара.

- Выпиши джентльмену чек, Бронси, - бросила она через плечо.

- Но, Марта...

- Не нуди, Бронси! - Она нагнулась к слонику и начала выводить печатные буквы, даже не обернувшись, когда вошел доктор Каргру в белом халате и белой шапочке. От него веяло знобящим холодом. После небрежного рукопожатия он сунул в рот сигарету и сел. Блэксли объяснил суть дела.

Каргру мотнул головой.

- физически невозможно.

Ван Фогель встал.

- Очевидно, - произнес он высокомерно, - мне следует обратиться в лабораторию Новожизни. Я прибыл сюда, потому что мы финансово заинтересованы в этой фирме, а я наивно поверил вашей рекламе.

- Сядьте, юноша! - прикрикнул Каргру. - Обращайтесь к этим косоруким идиотам, если вам так хочется. Но предупреждаю: они крылья и у кузнечика не вырастят. И сперва послушайте меня. Мы можем вырастить что угодно, и оно будет жить. Я могу создать для вас живое нечто - животным я его не называю - точь-в-точь, как этот стол. Оно будет абсолютно бесполезным, но живым. Будет поглощать пищу, пользоваться химической энергией, выбрасывать экскременты и проявлять раздражимость. Но это была бы дурацкая затея. Стол и животные существуют в разных планах. Их функции различны, а потому они различаются формой. Сделать для вас крылатую лошадь я могу...

- Но вы же только что сказали, что не можете...

- Не перебивайте. Я могу сделать крылатую лошадь, точно такую, как на иллюстрациях к сказкам. Если вы заплатите, мы ее сделаем, мы же коммерческое предприятие. Но летать она не будет.

- Почему?

- Потому что ее тело не создано для полета. Древние мифотворцы понятия не имели об аэродинамике, а о биологии знали и того меньше. Они просто снабдили лошадь крыльями, присобачили их с помощью канцелярских кнопок и клея. Но для создания летательного аппарата этого мало. Запомни, сынок, что животное - это машина, работающая по принципу внутреннего сгорания с контрольной системой, оперирующей рычагами, и гидравлическими системами. В аэродинамике петришь?

- Ну, я пилот.

- Х-м-м-м! Раз так, попробуй понять вот что: двигателя для полета у лошади нет. Она работает на сжигании сена, а этого мало. Мы могли бы приспособить пищеварительную систему лошади к потреблению только сахара, и тогда, возможно, у нее хватало бы энергии на коротенькие полеты. Но на мифического Пегаса она похожа не будет. Для прикрепления летательной мускулатуры ей понадобится грудина футов десять длиной, а размах крыльев понадобится, пожалуй, в восемьдесят футов. В сложенном виде крылья будут накрывать ее наподобие шатра. Через кубически-квадратный камень преткновения не перепрыгнешь!

- А?

Каргру нетерпеливо пожал плечами.

- Подъемная сила определяется размерами, возведенными в квадрат, а нагрузка при прочих равных равна тем же размерам, возведенным в куб. Я мог бы, пожалуй, сделать для вас Пегаса величиной с кошку, более или менее сохранив желаемые пропорции.

- Нет! Я хочу ездить на нем. Размах крыльев мне даже нравится, а большую грудину я как-нибудь стерплю. Когда я мог бы его получить?

Каргру поморщился, снова пожал плечами и ответил:

- Надо проконсультироваться с Б'на Крийтом. Он засвистел, зачирикал, часть стены перед ними словно растаяла, и они увидели лабораторию. Передний план трехмерного изображения занимал марсианин в натуральную величину.

Едва это существо зачирикало, отвечая Каргру, миссис ван Фогель взглянула на него и сразу отвела глаза. Глупо, конечно, но вид марсиан вызывал у нее дрожь отвращения - а уж тем более таких, которые придавали себе получеловеческое обличие.

Минуты две марсианин и Каргру продолжали чирикать и жестикулировать, а потом Каргру повернулся к ван Фогелю.

- Б'на рекомендует, чтобы вы выбросили это из головы, и спрашивает, не предпочтете ли вы отличного единорога, а то и пару с гарантией нормального размножения?

- Единороги - позавчерашний день. А сколько времени надо на Пегаса?

После еще одного разговора, смахивавшего на поскрипывание старой двери, Каргру ответил:

- Возможно, десять лет. С полной гарантией - шестнадцать.

- Десять лет? Смешно!

Каргру процедил презрительно:

- Я думал, что на это уйдет пятьдесят лет, но раз Б'на говорит, что уложится в три-пять поколений, значит, так оно и будет. Б'на - лучший биомикрохирург двух планет. В хромосомной хирургии ему нет равных. В конце-то концов, юноша, эволюции потребовалось бы миллион лет, чтобы достичь такого результата, если он вообще был бы достигнут. Или вы полагали, что за деньги можно покупать чудеса?

У ван Фогеля хватило ума смутиться.

- Извините меня, доктор. Забудем об этом. Но вы сказали, что можете создать для меня Пегаса, каким его принято изображать, если я не стану настаивать, чтобы он летал. Но ездить на нем я смогу? По земле?

- Безусловно. Играть в поло - нет, а ездить - пожалуйста.

- Хорошо, я согласен. Спросите Бенакрита, или как его там, сколько времени это потребует.

Тем временем марсианин исчез с экрана.

- Спрашивать его незачем, - заявил Каргру. - Это моя специальность простые манипуляций. Сотрудничество Б'на требуется только для изменения конфигурации генов и их трансплантации, то есть чисто генетической инженерии. Коня вы получите через полтора года.

- А побыстрее нельзя?

- О чем вы, милейший? Для формирования новорожденного жеребенка требуется одиннадцать месяцев. Месяц мне нужно для разработки формы и программы. Эмбрион будет извлечен на четвертый день для внематочного выращивания. За это время я произведу десять-двенадцать операций - прививки, зародышевые имплантации и прочее, о чем вы, конечно, слышали. Через год мы получим сосунка с крылышками, а еще через шесть месяцев я доставлю вам шестимесячного Пегаса.

- Согласен.

Каргру сделал пометки в записной книжке, потом прочел вслух:

- Один конь с крыльями, неспособный летать и давать крылатое потомство. Исходная порода во вашему выбору. Я рекомендовал бы паломино или араба. Искусственные маховые перья, окаймление ив привитых рулевых перьев или их точной копии. - Он умолк и протянул листок ван Фогелю. - Распишитесь, и мы приступим сразу же до оформления типового контракта.

- Договорились. А гонорар? - Он поставил свою подпись под подписью Каргру.

Каргру сделал несколько пометок на другом листке и отдал его Блэксли расход человеко-часов специалистов и технического персонала, материалы и накладные расходы. Он раздул цифры, чтобы покрыть расходы на собственные исследования, и все-таки поднял брови, когда Блэксли подвел итоги в долларах и центах.

- Ровно два миллиона долларов.

Ван Фогель замялся: при упоминании о деньгах его жена повернула голову, но затем вновь занялась грамотным слоником.

Блэксли поспешил добавить:

- Разумеется, если экземпляр будет единственным.

- Да, конечно, - деловито кивнул ван Фогель и приписал цифру на первом листке.

Ван Фогель был готов отправиться в обратный путь, но его супруга пожелала посмотреть "горилл", как она назвала антропоидных работников. Мысль о том, что эти получеловеки в значительной мере принадлежат и ей, пробудила ее любопытство. Блэксли с энтузиазмом предложил показать ей лаборатории, в которых работники выводились из человекообразных обезьян.

Занимали лаборатории семь корпусов - "Семь Дней Творения". Огромное здание "День Первый" было епархией Каргру, где размещались его сотрудники, операционные, инкубаторы и, собственно, лаборатории. Марта ван Фогель с ужасом, как завороженная рассматривала живые органы и даже целые эмбрионы, ведущие искусственное существование, которое поддерживалось хитроумными рециркулирующими системами из стекла и металла, а также изумительными автоматическими приборами.

Оценить высочайшие технические достижения она не могла, и все это повергало ее в уныние. В ней поднималось возмущение против пластобиологии, но тут Наполеон подергал ее за юбку, напоминая, что наука эта творит не только ужасы, но и много приятного.

В "День Второй" они заходить не стали - там работали Б'на Крийт и его сопланетники.

- Мы там не прожили бы и пяти минут, - объяснил Блэксли.

Ван Фогель кивнул, а его супруга ускорила шаг; марсиане даже за оргстеклом ей были ни к чему.

Прочие корпуса служили для формирования и коммерческого производства работников. В "Дне Третьем" в антропоидах формировались различия в соответствии с постоянно меняющимся спросом на чернорабочих. Огромный корпус "Дня Четвертого" был целиком занят инкубаторами для поточного производства антропоидов коммерческих типов. По словам Блэксли, с натуральными рождениями было покончено.

- Такое производство позволяет точно контролировать форсированные изменения, например в росте, и предотвращает потерю сотен тысяч рабочих часов антропоидными самками.

"День Пятый" привел Марту ван Фогель в восторг- антропоидный детский садик, где миленькие крошки учились говорить и получали дрессировку, обеспечивавшую подготовку к социальным условиям, которые соответствовали их положению у подножья общественной лестницы. Они выполняли простенькие задания - рассортировывали пуговицы и копали ямки в песочницах, получая леденцы в поощрение за быструю и аккуратную работу.

"День Шестой" завершал подготовку антропоидов. Каждая особь овладевала навыками для предназначенных ей обязанностей - уборки, рытья, а также сельскохозяйственных работ вроде прополки, пикировки и сбора урожая.

- Один фермер-нисей, руководя тремя нео-шимпанзе, выращивает столько же овощей, сколько десяток работников-людей, - заявил Блэксли. - Они попросту любят работать, когда мы завершаем их дрессировку.

Посетители поразились, с какими невероятно тяжелыми задачами справлялись модифицированные гориллы, и залюбовались нео-капуцинчиками, собиравшими плоды с учебных деревьев, а затем направились в "День Седьмой".

В этом корпусе производилась радиоактивная обработка генов, а потому он стоял в стороне от остальных. Им пришлось идти пешком, так как тротуарная лента ремонтировалась. Обходная дорога вела между рабочими бараками и вольерами. Несколько антропоидов сгрудились у сетки и принялись выпрашивать:

- Сигрету! Сигрету! Пжаст, мисси! Пжаст, босс! Сигрету!

- Что они говорят? - поинтересовалась Марта ван Фогель.

- Клянчат сигареты, - раздраженно ответил Блэксли. - Знают ведь, что этого нельзя, но они, как дети. Я сейчас прекращу это! - Он подошел к сетке и крикнул пожилому самцу: - Эй! Полубосс!

На этом работнике в дополнение к стандартной парусиновой юбочке была еще и рваная нарукавная повязка. Он обернулся и приковылял к сетке.

- Полубосс! - приказал Блэксли. - Убери этих Джеков отсюда.

- Есть, босс, - прошамкал старик и начал раздавать затрещины тем, кто был рядом, - Пшли, джеки! Пшли!

- Но я захватила сигареты, - перебила миссис ван Фогель, - и с удовольствием угощу бедняжек.

- Их не следует баловать, - возразил управляющий. - Они приучены к тому, что удовольствие - это награда за работу. Я должен извиниться за моих бедных детей. В вольерах помещены старики, забывающие, как должно себя вести.

Она ничего не ответила и направилась вдоль сетки туда, где в нескольких шагах от остальных старый нео-шимп смотрел на них сквозь ячейки кроткими трагичными глазами. Он не выкрикивал с остальными "сигрет", и полубосс его не тронул.

- Хочешь сигарету? - спросила миссис ван Фогель.

- Пжалст, мисси!

Она раскурила сигарету и протянула ему. С неуклюжим изяществом он глубоко затянулся, выпустил дым через ноздри и застенчиво сказал:

- Сбо, мисси. Я - Джерри.

- Как поживаешь, Джерри?

- Какпжте, мисси? - И он поклонился, одним движением подогнув колени, наклонив голову и прижав руки к груди.

- Идем же, Марта! - К ней подошел ее муж с Блэксли.

- Сейчас, - ответила она. - Бронси, познакомься с моим другом Джерри. Правда, он - вылитый дядя Альберт? Только вид у него грустный. Почему ты такой печальный, Джерри?

- Они не воспринимают абстрактные идеи, - вмешался Блэксли.

Однако Джерри устроил ему сюрприз.

- Джерри пчальный, - объявил он с такой тоской, что Марта не знала, засмеяться ей или заплакать.

- Но почему, Джерри? - спросила она ласково. - Почему ты печальный?

- Работы нет, - заявил он. - Сигрет нет. Сласти нет. Работы нет.

- Это все старые работники, уже не способные трудиться, - снова вмешался Блэксли. - Безделье выводит их из равновесия, но у нас для них ничего нет.

- А! - сказала она. - Но почему вы не поручаете им сортировать пуговицы и вообще делать то, что делают малыши?

- Они даже с такой задачей не справятся, - вздохнул Блэксли. - Эти работники уже в маразме.

- Только не Джерри! Вы же слышали, как он разговаривает.

- Ну, может быть... Минуточку! - Он обернулся к обезьяночеловеку, который присел на корточки и, просунув сквозь сетку длинный палец, почесывал Наполеона за ухом. - Эй, джек! Сюда!

Блэксли ощупал волосатую шею работника и подцепил тонкую металлическую цепочку с жетоном, тоже металлическим. Он вгляделся в жетон и сказал:

- Вы правы, он еще не стар, но у него нелады со зрением. Я помню эту партию - катаракты в результате побочных мутационных изменений.

Он пожал плечами.

- Но это не причина мучить его бездельем!

- Право, миссис ван Фогель, вы напрасно принимаете это к сердцу. Они остаются в вольерах недолго - от силы дней десять.

- А-а! - произнесла она, смягчаясь, - у вас для старичков есть другое место? И там вы подбираете для них занятия? И отлично! Ведь Джерри хочет работать. Правда, Джерри?

Нео-шимп следил за их разговором, как мог. Ее слова он понял и ухмыльнулся.

- Джерри работать! Ага! Хороший работник! - Он пошевелил кистями, а потом сжал кулаки, продемонстрировав идеально противолежащие большие пальцы.

Мистер Блэксли, казалось, растерялся.

- Право же, миссис ван Фогель, вы напрасно... Дело в том... - он замолчал.

Ван Фогель слушал их с раздражением. Увлечения жены вызывали у него досаду - кроме тех случаев, когда это были и его увлечения. К тому же он проникался убеждением, что Блэксли вовлек его в непомерные расходы, и уже предчувствовал, как его жена отыщет способ очень нежно заставить его заплатить сполна.

Злясь на них обоих, он необдуманно брякнул:

- Не глупи, Марта! Они не отправляют их на покой, а ликвидируют.

Она не сразу осмыслила его слова, но тогда пришла в бешенство.

- Как?.. Что-о?! Да как это можно! Неужели вам совсем не стыдно? Да вы... вы собственную бабушку пристрелите!

- Миссис ван Фогель, прошу вас...

- Миссис ван Фогель, миссис ван Фогель... Хватит! Это следует прекратить! Понятно? - Она обвела взглядом вольеры, бродящих в них приговоренных к смерти работников. - Какой ужас! Вы обрекаете их работать, пока хватает сил, а потом отнимаете у них все маленькие радости и убираете их. Странно еще, что не съедаете!

- Как бы не так! - безжалостно вставил ее муж. - Продают на собачий корм.

- Что-о! Ну, это мы прекратим.

- Миссис ван Фогель, - умоляюще бормотал Блэксли, - разрешите, я объясню...

- Ха! Ну-ка, попробуйте! Если найдете, что сказать.

- Дело обстоит так... - Его взгляд упал на Джерри, который с тревогой прижимался к сетке. - Пшел, джек!

Джерри послушно поплелся прочь.

- Подожди, Джерри, - крикнула миссис ван Фогель, и Джерри неуверенно остановился. - Пусть он вернется! - приказала она Блэксли.

Управляющий закусил губу, потом позвал:

- Вернись сюда!

Он начинал испытывать к миссис ван Фогель глубокую неприязнь вопреки автоматическому благоговению перед ее рейтингом. Выслушивать наставления, как руководить собственным предприятием, это... ну, знаете, всему есть предел!..

- Миссис ван Фогель, меня восхищают ваши гуманные побуждения, но вы не осведомлены об истинном положении вещей. Мы понимаем наших работников и блюдем их интересы. Они безболезненно умирают до того, как дряхлость начинает причинять им тяжкие страдания. Они ведут счастливую жизнь, куда более счастливую, чем ваша или моя. Мы просто предупреждаем ее тяжелый конец, только и всего. Не забывайте также, что эти бедные животные без нас вообще на свет не появились бы.

Она вздернула голову.

- Чепуха! Вы еще начните цитировать мне Святое Писание. Это должно быть прекращено немедленно, мистер Блэксли, или я буду считать вас лично ответственным.

Блэксли уныло посмотрел на нее.

- Я отвечаю перед директорами.

- Вы так думаете? - Она открыла сумочку и вытащила телефон. От волнения она не попыталась прозвониться напрямую, а вызвала местную станцию.

- Междугородняя? Соедините меня с мистером Хаскеллом, номер девять ка четыре-ноль-ноль-четыре, Мэррей-Хилл, Большой Нью-Йорк. Очередность звезда семь-семь-семь. И побыстрей. - Она стояла, нетерпеливо постукивая носком туфли и гневно хмурясь, пока ее управляющий не взял трубку.

- Хаскелл? Марта ван Фогель. Сколько у меня акций корпорации "Работники"? Да нет же! Какой процент?.. Столько? Нет, этого мало. Завтра утром мне требуется пятьдесят один процент... Хорошо, пусть через посредников, но достаньте их... Я вас не спрашиваю, во сколько это обойдется, я сказала: достаньте. Приступайте. - Она резко выключила аппарат и обернулась к мужу. - Мы улетаем, Бронси, и забираем Джерри с собой. Мистер Блэксли, будьте добры, распорядитесь, чтобы его освободили из этого вольера. Выпиши чек на требуемую сумму, Бронси.

- Марта, послушай...

- Я уже решила, Бронси.

Мистер Блэксли откашлялся. Осадить эту бабенку будет очень приятно!

- Крайне сожалею, но работники продаже не подлежат. Это нерушимое правило нашей корпорации.

- Хорошо. Беру его бессрочно напрокат.

- Этот работник изъят из числа сдаваемых в аренду. Так что найму он больше не подлежит.

- Вы долго будете препираться со мной?

- Извините, мадам! Этот работник не подлежит никаким видам найма, но из уважения к вам я готов предоставить его во временное пользование бесплатно. Но учтите, политика нашей корпорации строится на искренней заботе о благополучии наших подопечных, а не только на коммерческих соображениях. А потому мы оставляем за собой право производить инспекцию в любой момент, чтобы удостовериться, насколько хороший уход обеспечен этому работнику! - И он свирепо подумал: "Что? Съела?"

- Ну, конечно! Благодарю вас, мистер Блэксли. Вы очень любезны.

Возвращение в Большой Нью-Йорк было не слишком веселым. Наполеону не понравилось летать, что он и выражал весьма недвусмысленно. Джерри терпел, но его тошнило. К моменту приземления ван Фогели перестали разговаривать друг с другом.

- Сожалею, миссис ван Фогель. Прикупить акций не удалось. Мы могли бы рассчитывать на пакет О'Тула, но за час до моего звонка их кто-то перехватил,

- Блэксли!

- Несомненно! Вам не следовало открывать ему свои намерения. Вот он и предупредил своих директоров.

- Не тратьте время, указывая на мои ошибки. Это было вчера. А что вы намерены предпринять сегодня?

- Дорогая миссис ван Фогель, что я могу? Дайте мне инструкции, и я постараюсь их выполнить.

- Чушь! Вы ведь должны быть находчивее и опытнее меня. Потому я и плачу вам - чтобы думали вы, а не я.

Мистер Хаскелл беспомощно развел руками. Его нанимательница с такой силой выдернула сигарету, что сломала ее.

- А где Вейнберг?

- Право же, миссис ван Фогель, юридически тут все ясно. Вы хотите приобрести акции, мы не можем их купить. Поэтому...

- Я плачу Вейнбергу за юридические советы. Вызовите его!

Вейнберг как раз собрался уходить. Хаскелл поймал его по поисковому каналу связи.

- Сидни? Это Оскар Хаскелл. Жду вас у себя.

- Извините. Может быть, в четыре?

- Сидни, вы мне нужны немедленно! - раздался голос его клиентки. - Говорит Марта ван Фогель.

Щуплый юрист беспомощно поежился.

- Хорошо, я еду, - сказал он. Эта женщина! Ну, почему он не послушался уговоров жены и не ушел на покой, когда ему стукнуло сто двадцать пять лет!

Через десять минут он уже слушал объяснения Хаскелла, которые его клиентка все время перебивала. Когда они замолчали, он вздохнул.

- Но чего вы ожидали, миссис ван Фогель? Это просто рабочий скот. Вы не смогли приобрести права собственности на них, вам помешали. Но я не понимаю, чем вы расстроены. Вам же отдали работника, чью жизнь вы хотели сохранить?

Она что-то невыразительно буркнула себе под нос, а потом ответила ему:

- Это пустяк. Что такое жизнь одного работника из миллионов? Я хочу положить конец этому истреблению. Полностью.

Вейнберг покачал головой.

- Если вам удастся доказать, что они уничтожают этих животных жестокими способами, или пренебрегают перед ликвидацией условиями их содержания, или что ликвидация неоправданна...

- Неоправданна? Еще бы!

- Но, возможно, не в юридическом смысле, дорогая миссис ван Фогель. В деле Джулиуса Хартмана и др. против душеприказчиков (в тысяча девятьсот семьдесят втором году, если не ошибаюсь) был согласно иску наложен запрет на пункт в завещании, требовавший уничтожения ценной коллекции персидских кошек. Но чтобы воспользоваться этим прецедентом, вам придется доказать, что эти существа даже в избыточном числе более ценны живые, чем мертвые. Вы не можете принудить владельца содержать скот в убыток себе.

- Вот что, Сидни, я вызвала вас сюда не для того, чтобы вы твердили мне, что это невозможно. Если то, чего я хочу, не имеет юридической силы, так добейтесь издания соответствующего закона.

Вейнберг посмотрел на Хаскелла, который сказал смущенно:

- Дело в том, миссис ван Фогель, что мы вместе с другими членами Ассоциации общественного процветания согласились не субсидировать никаких законодательных актов, пока нынешняя администрация находится у власти.

- Какая нелепость! Но почему?

- Законодательная гильдия предложила новый кодеке справедливости, который мы считаем абсолютно несправедливым, - скользящую шкалу, которая ложится тяжелым бременем на состоятельных людей, разумеется, сформулированную очень мило, оговаривающую минимальные гонорары за законопроекты, представляемые ветеранами, а по сути грабительскую. Даже Фонд Бригса, пока действует этот кодекс, не сможет принимать участие в общественных делах. Даже ему это не по карману.

- Хм! Дожили! Депутаты объединяются в профсоюз! Подкупы требуют конкурентной основы. Добейтесь ее запрещения.

- Миссис ван Фогель! - взмолился Вейберг. - Как я могу добиться запрета на организацию, юридически не существующую? В юридическом смысле Законодательной лиги вообще нет. Как юридически не признается субсидирование прохождения законов.

- А детей находят в капусте! Перестаньте морочить мне голову, господа. Что вы намерены предпринять?

Заметив, что Хаскелл отвечать не собирается, Вейнберг взял эту неблагодарную задачу на себя.

- Миссис ван Фогель, полагаю, нам следует прибегнуть к услугам специального крючкотвора.

- Крючкотворов я не хочу знать - вообще. Я не понимаю хода их мыслей. Я ведь простая мужняя жена, Сидни.

Услышав это самоопределение, мистер Вейнберг поежился и тут же подумал, какие меры следует принять, чтобы она не узнала, что его штатный крючкотвор поучает жалование из ее средств. Общественные условности требовали, чтобы он носил личину простецкого нотариуса, однако ему давным-давно пришлось убедиться, что проблемы Марты ван Фогель время от времени нуждаются в порядочной дозе махинаций, составляющих прерогативу юристов более экзотического типа.

- Я имею в виду творческую личность! - не отступал он. - Понимать его не обязательно - как не обязательно понимать композитора, чтобы получить наслаждение от симфонии. Я настоятельно рекомендую вам хотя бы побеседовать с ним.

- Ну, хорошо! Вызовите его сюда.

- Сюда? Моя дорогая миссис ван Фогель! - Хаскелл был шокирован, а Вейнберг изумлен. - Если станет известно, что вы консультировались с ним, суд не только откажет вам в любом иске, это на много лет вперед повредит любым предприятиям Фонда Бригса.

Миссис ван Фогель нетерпеливо повела плечами.

- Ах, мужчины, мужчины! Нет, я никогда не пойму хода ваших мыслей. Почему нельзя открыто проконсультироваться с крючкотвором, как, скажем, с астрологом?

Джеймс Родерик Мак-Кой был не слишком внушительного телосложения, но казался очень внушительным. Он словно заполнял собой даже такую большую комнату, как гостиная миссис ван Фогель. На его визитной карточке значилось:

ДЖ. Р. МАК-КОЙ

"Единственный и несравненный"

Лицензированный крючкотвор: улаживание, заключение особых контрактов, проблемы. С полной гарантией. Небесный телефон 9-8М454 спросить Мака.

Телефонный номер был номером телефона в бильярдной дурно прославленного Клуба Трех Планет. Он не тратил времени на конторы, а все необходимые материалы хранил у себя в голове - единственном безопасном для них месте.

Он сидел на полу, обучая Джерри бросать кости, пока миссис ван Фогель объясняла ему свои трудности,

- Как вы считаете, мистер Мак-Кой? Не начать ли действовать через Общество защиты животных от жестокого обращения? Мой рекламный отдел мог бы начать широкую кампанию.

Мак-Кой встал с пола.

- Со зрением у Джерри полный порядок. Он сразу заметил, когда я чуточку подправил бросок, как будто сам только этим и занимался. Нет, - продолжал он, - с Обществом лучше не связываться. "Работники" только того и ждут. Примутся доказывать, что антропоидам очень нравится, когда их убивают.

Джерри с надеждой загремел костями в стаканчике.

- Будет, Джерри. Пшел!

- Есть, босс! - обезьяночеловек встал и направился к большому стерео, занимавшему целый угол комнаты. Наполеон затрусил за ним и включил проигрыватель. Джерри нажал селекторную кнопку и зазвучал блюз. Наполеон тут же нажал на другую, на третью... пока не загремел популярный оркестр. Слоник принялся отбивать ритм хоботом.

Джерри огорчился и переключил на блюз. Наполеон упрямо протянул хобот и выключил проигрыватель.

Джерри употребил непечатное слово.

- Мальчики! - окликнула их миссис ван Фогель. - Не ссорьтесь! Джерри, дай Наппи послушать, чего ему хочется. А ты послушаешь, когда он ляжет бай-бай.

- Есть, мисси босс.

- Джерри нравится музыка? - спросил Мак-Кой с интересом.

- Нравится? Он ее обожает. И учится петь!

- А? Надо послушать.

- Разумеется. Наппи, выключи стерео! - Слоник подчинился, но с горько-обиженным видом. - А теперь, Джерри, "Колокольчики"! - И она запела: - Дзинь-дзинь-дзинь! Целый день, целый день...

- Дзина-дзин, зела ден, зела ден! - подхватил Джерри и продолжал один: - Мы катася поедем реди полей.

Он фальшивил, от него вяли уши; отбивая такт широкой ступней, он выглядел смешно, но он пел!

- Здорово, - заметил Мак-Кой. - Жалко, Наппи не умеет разговаривать, не то бы мы послушали дуэт!

Джерри посмотрел на него с недоумением.

- Наппи разговаривает хорошо, - объявил он, нагнулся к слонику и что-то ему сказал. Наполеон в ответ хрюкнул и застонал. - Видеть, босс? - с торжеством осведомился Джерри.

- А что он сказал?

- Он сказал: "Можно Наппи поиграть стерео?"

- Отлично, Джерри, - вмешалась миссис ван Фогель.

Обезьяночеловек зашептал на ухо своему приятелю. Наполеон взвизгнул и отдернул хобот от приятеля.

- Джерри! - укоризненно произнесла его хозяйка. - Я это не говорила. Ему не надо включать твои блюзы. Отойди, Джерри. Наппи, включи что хочешь.

- Он что - хотел его надуть? - с интересом спросил Мак-Кой.

- Бесспорно.

- Хм! В Джерри есть закваска полноправного гражданина. Обрейте его, обуйте в башмаки, и он будет как дома в квартале, где я вырос. - Он воззрился на антропоида, Джерри воззрился на него, озадаченно, но терпеливо. Миссис ван Фогель выбросила юбочку из парусины, служившую и символом его рабства, и данью приличиям. Теперь он носил шотландскую юбку военных цветов клана Камерон, в также шотландскую шапочку и сумку.

- Как по-вашему, его нельзя обучить играть на волынке? - спросил Мак-Кой. Я вроде бы нащупал зацепку.

- Не знаю. А что вы задумали?

Мак-Кой сел по-турецки и начал бросать кости.

- А, не важно! - ответил он не сразу. - Ничего не выйдет. Но уже горячо. Он сделал подряд четыре выигрышных броска. - Вы сказали, что Джерри все еще собственность корпорации?

- Только формально. Не думаю, что они решаться затребовать его обратно.

- А я бы не против. - Он подобрал кости и встал. - Все в порядке, сестричка. Выкинь из головы. Мне надо будет потолковать с твоим заведующим рекламой, но беспокоиться тебе больше нечего.

Бесспорно, миссис ван Фогель следовало бы постучать, а уж потом войти в комнату мужа, но тогда бы она не услышала, что он говорил - и кому.

- Да-да, - услышала она его голос. - Он нам больше не нужен. Заберите его, и чем скорее, тем лучше. Только позаботьтесь, чтобы у ваших служащих было письменное судебное распоряжение вернуть его.

Она не поняла, о чем шла речь, и не подумала ничего дурного, но просто из любопытства поглядела на экран телефона через плечо мужа.

И увидела лицо Блэксли. Его голос говорил:

- Хорошо, мистер ван Фогель. Мы заберем антропоида завтра же.

Она грозно подошла к экрану.

- Минутку, мистер Блэксли... - И обернулась к мужу. - Бронси, ради всего святого, что ты затеваешь?

И перехватила на его лице выражение, которого прежде ом не позволял ей видеть.

- Почему ты не постучала?

- Видимо, это к лучшему. Бронси, я не ослышалась? Ты просил мистера Блэксли забрать Джерри? - Она обернулась к экрану. - Так, мистер Блэксли?

- Совершенно верно, миссис ван Фогель. И должен сказать, что нахожу эту несогласованность весьма...

- Заткнитесь. - Она опять посмотрела на мужа. - Бронси, что ты можешь сказать в свое оправдание?

- Марта, ты ведешь себя возмутительно. Твой слон и горилла превратили дом в зверинец! Сегодня я застукал твоего драгоценного Джерри, когда он раскуривал одну из моих заказных сигар... Не говоря уж о том, что они весь день крутят стерео, так что голова раскалывается. И я не обязан терпеть подобное в моем собственном доме!

- В чьем доме, Бронси?

- Это к делу не относится. Я не потерплю...

-- Хватит - Она взглянула на экран. - Мистер Блэксли, мой муж, видимо, утратил интерес к экзотике. Аннулируйте заказ на Пегаса.

- Марта!

- Что посеешь, Бронси. Я оплачиваю твои прихоти, но будь я проклята, если буду оплачивать твои истерики. Заказ аннулирован, мистер Блэксли. Частностями займется мистер Хаскелл.

Блэксли пожал плечами.

- Вам, естественно, придется оплатить свой каприз. Пени...

- Я сказала, частностями займется мистер Хаскелл. И еще одно, господин управляющий Блэксли. Вы выполнили мое распоряжение?

- О чем вы?

- Вы знаете о чем. Бедняги еще живы и содержатся сносно?

- Вас это не касается!

Собственно, он отсрочил ликвидацию - директора не хотели рисковать, не выяснив прежде, что затеет Фонд Бригса. Однако доставлять ей такое удовольствие Блэксли не собирался.

Она смотрела на него, как на подложный чек.

- Ах, не касается? Так заруби себе на носу, прыщ бессердечный, что я считаю тебя лично ответственным. Если хоть один умрет по любой причине, я из твоей шкуры ковер сделаю! - Она отключила телефон и встала перед мужем. Бронси...

- Разговаривать бесполезно, - перебил он ледяным голосом, который обычно пускал в ход, чтобы поставить ее на место. - Я буду у себя в клубе. До свидания!

- Именно это я и собиралась предложить.

- Что?

- Я распоряжусь, чтобы туда отослали твою одежду. Еще что-нибудь твое тут есть? Он уставился на нее.

- Не говори глупостей, Марта!

- Я глупостей не говорю. - Она смерила его взглядом. - До чего же ты красив, Бронси! Но я сделала глупость, когда вообразила, что могу с помощью чековой книжки купить себе красавца. Наверное, они достаются девушкам даром... или вовсе не достаются. Спасибо за урок! - Она вышла из комнаты, хлопнув дверью, и заперлась у себя.

Пять минут спустя, приведя в порядок макияж и подышав "Кайфом" для успокоения нервов, она позвонила в бильярдную Клуба Трех Планет. Мак-Кой появился на экране с кием в руке.

- А, это ты, кисонька. Ну, выкладывай побыстрее. А то мой удар.

- Я о деле.

- Ладно, валяй!

Она коротко изложила факты.

- Я сожалею, что аннулировала заказ на крылатую лошадь, мистер Мак-Кой. Надеюсь, вашу задачу это не осложнит. Боюсь, я вышла из себя.

- Отлично! Выйди еще разок!

- А?

- Ты на правильном пути, детка. Позвони Блэксли еще раз. Наори на него. Скажи, чтобы он держал своих подручных подальше от тебя, не то ты из них вешалки для шляп понаделаешь. Подначь его забрать у тебя Джерри.

- Я не понимаю...

- И не надо, девочка. Запомни одно: бой быков не состоится, если быка хорошенько не разозлить. Распорядись, чтобы Вейнберг заручился временным запретом любых попыток "Работников" забрать Джерри назад. И пусть мне звякнет твой рекламный босс. А потом собери репортеров и скажи им все, что думаешь о Блэксли, да покрепче. Скажи им, что положишь конец этим массовым убийствам, даже если на это уйдет твой последний доллар.

- Ну-у... хорошо. А вы не заедете ко мне перед тем, как они соберутся?

- Не получится. Меня ждет игра. Может, завтра. И не мучайся из-за дурацкой клячи с крыльями. Аннулировала заказ, и аннулировала. Я с самого начала решил, что твой благоверный - последний дурак, а ты на этом сэкономила кругленькую сумму. Она тебе понадобится, когда я пришлю свой счет!

Яркие светящиеся буквы ползли по стенам "Тайме

"САМАЯ БОГАТАЯ ЖЕНЩИНА В МИРЕ ВСТУПАЕТ В БОРЬБУ ЗА ОБЕЗЬЯНОЛЮДЕЙ". А выше на гигантском видеоэкране маячило изображение Джерри в нелепом костюме вождя шотландского клана. Маленькая армия полицейских окружала городской дом миссис ван Фогель, а она сообщала всем, кто хотел послушать, включая несколько газетных агентов, что будет собственноручно защищать Джерри до последнего вздоха.

Отдел по связи с общественностью корпорации "Работники" отрицал намерение захватить Джерри. Отрицание пропало втуне.

Тем временем в самом большом судебном зале в городе устанавливались дополнительные видео- и аудиосистемы, ибо некий Джерри (не имеющий фамилия), назвавшийся законным постоянным жителем Соединенных Штатов, обратился в суд с просьбой запретить навсегда корпорации "Работники", ее администрации, служащим, преемникам или лицам, от нее зависящим, причинение ему какого бы то ни было физического вреда и, в частности, убивать его.

Через посредство своего адвоката, достопочтенного, именитого и чопорно респектабельного Ореста Помфри, Джерри подал иск от собственного имени.

Марта ван Фогель присутствовала на суде строго как зрительница, но ее окружали секретари, охранники, личная горничная, агенты по связи с прессой, разнообразные блюдолиэы и телевизионная камера, нацеленная исключительно не нее. Она нервничала. Мак-Кой потребовал, чтобы его инструкции Помфри получил через Вейнберга, - как бы тот не заподозрил, что они исходят от крючкотвора. У нее о Помфри было свое мнение...

Мак-Кой настоял, чтобы Джерри вместо своей щегольской шотландской юбки оделся в выгоревшие парусиновые брюки и куртку. Ей это показалось дешевым театром.

И ее тревожил Джерри - яркий свет, шум, люди, набившиеся в зал, сбили его с толку, довели почти до нервного срыва.

Вдобавок Мак-Кой отказался пойти с ней в суд. Он заявил, что об этом и речи быть не может, что одного его присутствия в зале будет достаточно, чтобы настроить судью против них, и Вейнберг его поддержал. Мужчины! Их мысли петляют, и они предпочитают кривые пути прямым. Она только укрепилась в своем убеждении, что мужчин следовало бы лишать права избирать и быть избранными.

Но ей очень не доставало безмятежной убежденности Мак-Коя в том, что все идет как надо. Его не было рядом, и она уже недоумевала, что ее побудило доверить столь важное дело такому безответственному шуту гороховому с ветром в голове, как Мак-Кой. Она искусывала палец и дорого заплатила бы, лишь бы он был сейчас тут.

Плеяда адвокатов, представлявших корпорацию "Работники", начала с ходатайства об отказе в иске без судебного разбирательства ввиду того, что Джерри - движимая собственность корпорации, составная ее часть, и права предъявлять ей иск у него не больше, чем у большого пальца судиться с мозгом.

Достопочтенный Огест Помфри поклонился судье и своим противникам с величавым достоинством государственного мужа.

- Поистине странно, - начал он, - когда заемный голос юридической фикции, бездушной, воображаемой величины, собирательного юридического "лица", именуемого "корпорацией", тщится доказать, будто живое из плоти и крови существо, наделенное надеждами, желаниями и страстями, не существует юридически. Вот рядом с собой я вижу моего бедного родича Джерри... - Он погладил Джерри по плечу, и обезьяночеловек доверчиво взял его за руку. Это произвело хорошее впечатление.

- А что я вижу, когда ищу взглядом эту абстракцию "Работники"? Решительно ничего. Какие-то слова, напечатанные на бумаге, какие-то подмахнутые документы...

- С позволения суда я хотел бы задать вопрос, - перебил глава адвокатов противной стороны. - Оспаривает ли уважаемый защитник тот факт, что законно зарегистрированная корпорация может владеть имуществом?

- Ответит ли защитник? - спросил судья"

- Благодарю вас. Мой ученый коллега соорудил соломенное чучелко. Я указал только, что вопрос о том, является ли Джерри имуществом корпорации "Работники", неправомерен, пустопорожен и задан не по существу. Я - часть корпоративного города, Большого Нью-Йорка. Разве это лишает меня гражданских прав, которыми я обладаю, являясь живым человеком из плоти и крови? И даже права подать в суд на службы указанного города, если, по моему мнению, они наносят мне ущерб? Нынче мы сошлись в мягких лучах права справедливости, а не в холодных и узких рамках уголовного кодекса. И момент мне кажется подходящим для рассмотрения нелепой абсурдности, с которой мы свыклись и которая позволяет безликости документов и юридической фикции отрицать существование вот этого нашего бедного родича. Я прошу, чтобы высокоученые защитники корпорации признали де-факто существование Джерри и мы могли бы перейти к сути дела.

Они сгрудились, посовещались и ответили отказом.

- Отлично. Мой клиент просит подвергнуться допросу, чтобы суд мог определить его статус и существование.

- Протестую! Этот антропоид не может быть допрошен, будучи всего лишь собственностью и движимым имуществом ответчика.

- Именно это нам и предстоит выяснить, - сухо заметил судья. - Протест отклонен.

- Сядь вот на этот стул, Джерри.

- Протестую! Это животное не может принести присягу. Она выше его понимания.

- Что скажете на это вы, защитник?

- С позволения суда, - ответил Помфри, - проще всего было бы позволить ему занять место свидетеля и установить, так ли это.

- Пусть займет. Секретарь зачитает текст присяги.

Марта ван Фогель вцепилась в подлокотники своего кресла: Мак-Кой целую неделю тренировал его для этого момента. Не сорвется ли бедняжка, когда Мак-Коя с ним рядом нет?

Секретарь пробубнил текст присяги. Джерри смотрел на него с недоумением, но терпеливо.

- Ваша милость, - сказал Помфри, - когда показания дают дети, допускается некоторое упрощение слов в соответствии с уровнем их умственного развития. Могу ли я? - Он подошел к Джерри. - Джерри, мой мальчик, ты хороший работник?

- Ага! Джерри хороший работник.

- Может, плохой работник, а? Ленивый. Прячется от полубоссов?

- Нет, нет, нет! Джерри хороший работник. Копать. Полоть. Не дергать овощи. Работать хорошо.

- Вы убедитесь, - обратился Помфри к судье, - что мой клиент четко представляет себе, что такое ложь, а что - правда. Попробуем установить, есть ли у него нравственные понятия, побуждающие его говорить правду. Джерри...

- Слушаю, босс.

Помфри растопырил руку перед глазами антропоида.

- Сколько пальцев ты видишь?

Джерри протянул руку и начал их загибать.

- Один... два... три... четри... э... пять.

- Шесть пальцев, Джерри.

- Пять, босс.

- Шесть пальцев, Джерри. Я дам тебе сигарету. Шесть.

- Пять, босс. Джерри без обман.

Помфри сделал широкий жест.

- Принимает ли суд его как свидетеля?

Суд принял. Марта ван Фогель перевела дух. Джерри считал не очень бойко, и она опасалась, что он забудет свои реплики и польстится на сигарету. Но ему было обещано столько сигарет, сколько он захочет, и даже шоколаду, если он будет настаивать, что пять - это пять.

- Полагаю, - продолжал Помфри, - этот факт можно считать установленным. Джерри - разумное существо. Если он может быть свидетелем, то может обратиться в суд. Даже собака может обратиться в суд. Согласны ли мои коллеги признать это?

Корпорация "Работники" через свою батарею адвокатов изъявила согласие - как раз вовремя, так как судья начинал хмуриться. На него эта сценка произвела большое впечатление.

Задул попутный ветер, и Помфри не замедлил им воспользоваться.

- С позволения суда и, если представители ответчика разрешат, мы могли бы сократить процедуру. Я изложу обоснование иска, а затем после нескольких вопросов дело может быть решено так или иначе. Я прошу признать, что корпорация "Работники" с помощью своих служащих намеревалась лишить моего клиента жизни.

Принято это не было.

- Ах так? Тогда я прошу суд принять во внимание широко известный факт, что работники-антропоиды ликвидируются, как только перестают приносить доход. Затем я вызову свидетелей, начиная с Ореса Блэксли, чтобы показать, что Джерри был - и, предположительно, остается - приговоренным к смерти.

Новое поспешное совещание привело к признанию того, что Джерри действительно должны были подвергнуть эвтаназии.

- В таком случае я изложу обоснование иска, - сказал Помфри. - Джерри не животное, а человек. И закон запрещает умерщвлять его. Это будет убийством!

Сначала воцарилась мертвая тишина, потом зал ахнул. Люди давно привыкли к животным, которые умели говорить и трудиться, но были столь же мало готовя признать такое животное личностью, индивидуальностью, человеком, как надменные римляне - признать человеческие чувства у своих рабов-варваров.

Помфри нанес удар, пока они еще не опомнились. - Что такое человек? Совокупность клеток и тканей? Юридическая фикция вроде корпоративного "лица", готового отнять жизнь у бедного Джерри? Ничего подобного! Человек это совокупность надежд и страхов, человеческих желаний, чаяний, более великих, чем он сам, он больше праха, из которого возник, не меньше Творца, поднявшего его из праха. Джерри забрали из тропического леса, сделали из него нечто большее чем бессловесные существа, его предки. Так было и с вами, и со мной. И мы просим суд признать его человеческую сущность.

Представители ответчика заметили, что судья был тронут, и поспешили с возражениями. Антропоид, заявили они, не может быть человеком, так как не имеет ни человеческого облика, ни человеческого интеллекта. И Помфри вызвал своего первого свидетеля - владыку мастерства Б'на Крийта.

Обычно скверное настроение марсианин не улучшилось от того, что он вынужден был три дня прождать в стеклянной передвижной цистерне. Не говоря уж о том, что ему пришлось прервать свои исследования ради детских свар, которые затевали земляне.

Его раздражение еще возросло из-за новой проволочки, пока Помфри вынуждал своих противников признать его экспертом в рассматриваемом вопросе. Они жаждали внести протест, но не могли. Он же был директором их собственной научной лабораторий. Кроме того, он имел доверенность голосовать от имени всех марсианских владельцев акций "Работников" - не подлежащий оглашению факт, который нельзя было обойти.

Еще проволочка, пока не явился переводчик помочь с присягой - Б'на, эгоцентрист, как все марсиане, так и не потрудился изучить хоть один земной язык.

В ответ на требование говорить правду, всю правду и так далее он защебетал и зачирикал. Переводчик болезненно сморщился и сказал:

- Он утверждает, что не может этого.

Помфри попросил перевести дословно. Переводчик тревожно покосился на судью.

- Он говорит, что всю правду, если он ее окажет, вы, дураки... ну, не совсем "дураки" - это марсианское слово обозначает что-то вроде безголового червя - вы понять не способны.

Судья намекнул на неуважение к суду, и марсианин, когда понял, что ему грозит заключение в передвижной цистерне на тридцать дней, поубавил спеси и обязался говорить правду с наивозможнейшей точностью. После чего его признали свидетелем.

- Вы человек? - спросил Помфри.

- По вашим законам и вашим меркам, - я человек.

- На каком основании? Ваше тело иное, чем у нас, даже наш воздух для вас смертелен. Вы не говорите на нашем языке, ваши представления нам чужды. Как же вы можете быть человеком?

Марсианин тщательно взвесил свой ответ.

- Я процитирую договор между Землей и Марсом, представляющий для вас высший закон. "Все члены Великой Расы, пребывая на Третьей Планете, будут пользоваться всеми правами и прерогативами туземной доминирующей расы Третьей Планеты". Бипланетный Трибунал интерпретировал эту статью договора как утверждение, что члены Великой Расы являются "людьми", что бы ни подразумевал этот термин.

- Почему вы называете себе подобных Великой Расой?

- Из-за превосходства нашего интеллекта.

- Относительно людей?

- Мы люди.

- В сравнении с интеллектом земных людей?

- Это самоочевидно.

- Настолько же, насколько наш интеллект выше интеллекта бедняги Джерри?

- Это не самоочевидно.

- Больше вопросов к свидетелю у меня нет, - объявил Помфри.

Его противникам никак не следовало бы ввязываться в бой. А они ввязались и начали добиваться, чтобы Б'на Крийт уточнил разницу в характере интеллекта людей и антропоидов-работников. Владыка мастерства Б'на доходчиво объяснил, что культурные различия маскируют врожденные различия, если таковые имеются, и что в любом случае и антропоиды, и люди в такой малой степени используют потенциальные возможности своих интеллектов, что пока еще рано решать, какая раса на Третьей Планете станет великой.

Он только-только начал объяснять, что по-настоящему великую расу можно было бы получить путем скрещивания и отбора лучших качеств людей и антропоидов, когда его поспешно остановили, сказав, что больше к нему вопросов нет.

- С разрешения суда, - сказал Помфри, - мне хотелось бы указать, что мы не выдвигали никаких теорий, а просто опровергли утверждение противной стороны, что человека делают человеком определенный облик и определенная степень интеллектуальности. Теперь я прошу снова вызвать истца, чтобы суд мог определить, действительно ли он человек.

- С разрешения высокоученого суда... - Адвокаты ответчика совещались с той минуты, как цистерну с Б'на Крийтом вынесли из зала, и теперь заговорил их глава.

- Цель иска, видимо, сводится к тому, чтобы защитить жизнь этой движимости. И продолжать разбирательство нет нужды - ответчик гарантирует, что этой движимости будет дано умереть естественной смертью у ее нынешнего владельца, и предлагает иск отклонить.

- Что скажете вы? - спросил судья у Помфри. Помфри величественно завернулся в свою незримую тогу.

- Мы не просим бездушной благотворительности этой корпорации, мы ищем у суда справедливости. Мы просим, чтобы человеческая сущность Джерри была утверждена законом. Нет, не права голоса, не права иметь собственность, не отмены полицейских правил в отношении всей его группы, но мы настоятельно просим, чтобы суд признал его хотя бы настолько человеком, насколько является человеком аквариумное чудище, которое только что унесли отсюда.

Судья повернулся к Джерри.

- Ты этого хочешь, Джерри?

Джерри тревожно посмотрел на Помфри, а потом сказал. - Есть, босс.

- Подойди сюда.

- Одну минуту. - Глава адвокатской оравы выглядел растерянным. - Я прошу суд учесть, что постановление по этому иску может оказать неблагоприятное воздействие на давно сложившуюся коммерческую практику, необходимую для поддержания экономики...

- Протестую! - Помфри, весь ощетинившись, вскочил на ноги. - В жизни я не сталкивался с более возмутительной попыткой оказать влияние на исход дела. После этого мой досточтимый коллега предложит суду рассмотреть дело об убийстве в зависимости от политической конъюнктуры. Я возражаю...

- Достаточно, - сказал судья. - Это предложение так или иначе во внимание принято не будет. Продолжайте допрос вашего свидетеля,

Помфри поклонился.

- Мы выясняем смысл того странного нечто, которое называется "человеческой сущностью". Мы убедились, что это не вопрос облика, расы, планеты или остроты ума. Поистине, определить это невозможно, но вот почувствовать нам дано. От сердца - к сердцу, от духа - к духу. - Он обернулся к Джерри.

- Джерри. Ты не споешь судье свою новую песню?

- Ага. - Джерри с тревогой покосился на жужжащие камеры, микрофоны и прочую технику, а потом прочистил горло.

Далеко отсюда На реке Суванни Там я сецем буду...

Аплодисменты напугали его до полусмерти, а стук судейского молотка и того больше, но это не имело ни малейшего значения. Вопрос был решен бесповоротно. Джерри доказал, что он - человек.

На луне ничего случается

– Мне еще не приходилось встречать ребят с Земли, которые не были бы нахалами.

Мистер Эндрюс хмуро посмотрел на начальника Патруля.

– Это ребячество, Сэм. И не оправдывайтесь. Я надеялся, что отряд готов к вылазке. Вместо этого увидел, что вы и ваш новенький собираетесь подраться. А ведь оба удостоены звания «Разведчик-Орел». В чем дело?

Сэм нехотя достал газетную вырезку.

– Полагаю, в этом.

Вырезка была из «Колорадо Скаутинг Ньюс»:


«Отряд-48. Денвер – МЕСТНЫЙ РАЗВЕДЧИК ЖАЖДЕТ НЕБЕСНОЙ СЛАВЫ. Брюс Холлифилд, «Разведчик-Орел», перебирается со своей семьей на станцию Южный Полюс, Венера. Те, кто знают Брюса – и даже те, кто не знают, – ожидают, что за короткое время он добьется звания Орла (Венера). Брюс проведет в Луна-Сити три недели в ожидании транспорта Луна-Венера. В последнее время Брюс усиленно готовился к лунной разведке и уже прошел подготовку для работы в космическом скафандре в барокамере космопорта Пайк-Пик. Брюс признал, что надеется пройти испытания и получить звание Орла (Луна) за время пребывания на Луне.

Если он этого добьется – а мы готовы поставить на Брюса! – то станет первым трижды Орлом в истории.

Давай, Брюс! Денвер тобой гордится. Покажи этим лунным разведчикам, что такое настоящая разведка.


Мистер Эндрюс оторвал взгляд от заметки.

– Откуда она взялась?

– Кто-то прислал ее Пиви.

– Что дальше?

– Ну, мы все прочли ее, а когда Брюс прибыл, ребята стали над ним смеяться, и он обиделся.

– Почему вы не остановили ребят?

– Я сам в этом участвовал.

– Сэм, эта заметка не глупее тех, что печатают в нашем листке. Брюс ее не сам писал, и вам не следовало отравлять ему жизнь. Пришлите его ко мне. А пока сделайте перекличку.

– Слушаюсь, сэр. Мистер Эндрюс…

– Что такое?

– А каково ваше мнение? Сможет этот парень получить звание Лунного Орла через три недели?

– Нет – и я сказал ему об этом. Но он рвется использовать свой шанс. Между прочим – вы его инструктор.

– Я? – Сэм был потрясен.

– Вы. Это ваш шанс все исправить. Понимаете меня?

Сэм сглотнул.

– Полагаю, да.

– Пришлите ко мне Холлифилда.

Парень с Земли стоял в одиночестве у доски объявлений и делал вид, что изучает ее. Сэм тронул его за рукав.

– Вас требует шкипер.

Брюс быстро повернулся и ушел. Сэм пожал плечами.

– Ракетный Патруль – становись! – крикнул он.

– Лунный Патруль – становись! – подхватил Спили Оуэнс.

Когда перекличка закончилась, из офиса вышел мистер Эндрюс; следом за ним шагал Брюс, Земной разведчик выглядел сильно обескураженным.

– Мистер Эндрюс сказал, что я поступаю в ваше распоряжение.

– Так точно.

Сэм и Брюс настороженно посмотрели друг на друга. Наконец Сэм сказал:

– Слушай, Брюс, давай считать, что ничего не было.

– Согласен.

– Отлично. Пошли.

По знаку, поданному Разведмастером, Сэм скомандовал:

– По двое! За мной!

Разведчики отряда номер один, толкаясь, вышли за дверь, взобрались на самодвижущуюся дорожку, пересекающую весь город, и отправились к Восточному шлюзу.

Чабби Шнейдер, квартирмейстер отряда, с двумя помощниками уже ждал их около стеллажа со скафандрами. Тут же громоздилось походное снаряжение упаковки с пищей, канистры с водой, огромные баллоны с воздухом, мотки проволоки, большой стальной цилиндр – короче, все, что может понадобиться на безвоздушной поверхности Луны.

Сэм представил Брюса квартирмейстеру.

– Надо его экипировать, Чабби.

– Этот новый скафандр, думаю, ему подойдет.

Сэм достал скафандр и развернул его. Серебристо-белый костюм из стекловолокна с алюминиевым покрытием снизу доверху застегивался на молнию. Выглядел он весьма впечатляюще. На воротнике Брюс заметил ярлык: «ПРЕДОСТАВЛЕНО КЛУБОМ „КИВАНИС“ ИЗ ЛУНА-СИТИ».

Шлем походил на пластиковую чашу, покрытую алюминием. Прорезь для глаз была прозрачной, но сильно затемненной. Чабби подал Брюсу вязаный комбинезон. Потом вдвоем с Сэмом они запихнули Брюса в скафандр, и Чабби застегнул на нем пояс с инструментами.

Обе кромки пояса кренились к скафандру с помощью молнии; для верхней кромки было предусмотрено несколько рядов зубчиков – таким образом получалась складка. Пояс на Брюсе застегнули так, чтобы складка была максимальной.

– Ну, как? – спросил Сэм.

– Воротник сильно давит на плечи.

– Когда увеличится давление, это пройдет. Если мы ослабим воротник, твоя голова может выскочил из шлема как пробка.

Сэм пристегнул Брюсу заплечный контейнер с воздухом, водой, радиостанцией и прочим снаряжением.

– Проверь давление, Чабби.

– Сначала оденемся.

Пока Сэм и Чабби надевали скафандры, Брюс нашел впускной и выпускной воздушные клапаны, клапан сброса давления на воротнике, а рядом с ним патрубок шланга для воды. Он сделал глоток и проверил свой пояс.

Тем временем Сэм и Брюс надели шлемы. Сэм включил радиостанцию Брюса, прикрепил ему к уху датчик давления кислорода в крови и застегнул шлем.

– Стой, сейчас подадим давление, – сказал Сэм. Его слова эхом отдавались внутри шлема. Чабби подсоединил шланг от измерительного устройства в стене к впускному воздушному Клапану на скафандре Брюса.

Брюс почувствовал, как воротник скафандра поднимается. Воздух внутри стал спертым, шлем запотел. Когда давление достигло тридцати фунтов, Чабби выключил подачу воздуха и стал следить за прибором. К ним подошел мистер Эндрюс в огромном шлеме с шестифутовым контейнером за плечами.

– Давление стабильно, – отрапортовал Чабби. Сэм подключил баллон с воздухом на скафандре Брюса.

– Открой впуск и надави подбородком на клапан, иначе задохнешься, проинструктировал он.

Брюс выполнил приказание. Шлем наполнился свежим воздухом. Сэм отрегулировал клапаны на скафандре Брюса.

– Следи за стрелкой – сказал он, указывая на датчик давления кислорода в крови на поясе у Брюса. – Стрелка должна стоять на белом поле.

– Я знаю.

– А я повторено. Если стрелка заскочит на красное, будешь разговаривать со святым Петром.

– Какой груз вы ему даете? – спросил Разведмастер.

– Только для устойчивости, – ответил Сэм. – Фунтов триста.

Брюс прикинул: при силе тяжести в одну шестую от земной это означало пятьдесят фунтов, включая его самого, контейнер и скафандр.

– Я понесу полный груз, – запротестовал он.

– Мы сами решим, что для вас лучше, – возразил Разведмастер. Поторопитесь, отряд уже готов. – И он вышел.

Сэм выключил рацию и коснулся шлемом шлема Брюса.

– Не бери в голову, – сказал он. – Перед вылазкой старик всегда нервничает.

На Брюса быстро нацепили груз: запасные баллоны с воздухом и водой, коробку с продовольствием, короткие широкие лыжи и лыжные палки, полевое оборудование, аптечку неотложной помощи, старательский молоток, два верхолазных троса, сумку с крюками и кольцами, фонарь, нож. Остальные лунные разведчики тоже увешались грузом. Сэм скомандовал: «Пошли!».

Мистер Эндрюс передал оператору шлюза список членов отряда и первым вошел внутрь; за ним последовали разведчики. Из шлюза стали выкачивать воздух – Брюс почувствовал, как раздувается его скафандр. Вспыхнул зеленый огонек; мистер Эндрюс открыл наружную дверь – и Брюс увидел безвоздушную лунную равнину.

Равнина, сверкавшая под ярким солнцем, ослепила его. Далекие остроконечные горы казались нарисованными. Чтобы дать отдых глазам, Брюс посмотрел на небо.

И у него закружилась голова. Небо, усыпанное сверкающими как алмазы звездами, было чернее самой черноты. Никогда прежде ему не доводилось видеть таких ярких звезд: здесь их свет не рассеивался в атмосфере.

– По маршруту – марш! – прозвучал в шлеме голос Разведмастера. Быстрым шагом. Джек Уиллс, вы проводник.

От группы отделился человек и гигантскими плавными прыжками устремился вперед, одолевая зараз футов пятнадцать.

Ярдов через сто он остановился; отряд вытянулся за ним в колонну на пятьдесят ярдов. Проводник махнул рукой, и отряд двинулся в путь.

К Сэму с Брюсом подошли мистер Эндрюс и какой-то разведчик.

– Спиди будет помогать вам, – сказал мистер Эндрюс Сэму, – пока Брюс не научится ходить. Поторапливайте его. Путь предстоит неблизкий.

– Поторопим, – ответил Сэм.

– Даже если придется его нести, – добавил Спили. Разведмастер длинными прыжками пустился догонять отряд. Брюс хотел последовать за ним. Казалось, что это легко – будто летишь. Он не хотел, чтобы его несли. Но Сэм ухватил его за левый ремень на скафандре, а Спиди за правый.

– Смотри, как надо, – сказал Сэм. – Встань и попробуй оттолкнуться ногами, как мы.

Брюс самоуверенно попробовал. Ему казалось, что за три дня, проведенные в Луна-Сити, он приобрел необходимые навыки. И учиться ходить, как ребенок – просто смешно.

Ничего тут сложного нет – он легок, как птичка! Правда, идти шагом оказалось трудно, хотелось плыть. Спускаясь, он почувствовал, что двигается быстрее. Внезапно земля ушла из-под ног. И он вытянул вперед руки…

Он висел на поясе вниз головой и слышал смех своих наставников.

– Что произошло? – спросил Брюс, когда они перевернули его.

– Становись на землю.

– Я знаю, отчего это, – добавил Спиди. – Я был на Земле. Здесь масса и твой вес не соответствуют друг другу, а твои мускулы к этому не привыкли. Ты сейчас весишь столько, сколько ребенок на Земле, а инерция у тебя, как у толстяка.

Брюс попытался опять. Несколько остановок и переворотов показали ему, что имел в виду Спиди. Его груз был легче пуха, но, если при поворотах не наклоняться в сторону, этот груз опрокинет его даже при ходьбе. Он и опрокидывал Брюса несколько раз, пока тот не приобрел некоторого навыка. Наконец Сэм спросил:

– Как по-твоему, теперь ты сможешь бежать?

– Думаю, да.

– О’кей. Но запомни: когда тебе понадобится повернуть, сначала притормози, иначе полетишь кувырком. Спиди, пошли.

Брюс старался все делать, как они. Длинные, скользящие прыжки, похожие на полет. Это и был полет. Вверх! .. Скользишь… Касаешься земли ногами и опять вверх. Это было занятнее, чем катание на коньках или на лыжах.

– Эй! – охладил его пыл Спиди. – Не забывай выставлять ноги вперед.

Когда они догнали отряд, мистер Эндрюс отдал приказ двигаться короткими прыжками.

Далекие горы становились все ближе: Брюсу казалось, что он летает всю жизнь.

– Сэм, как по-твоему, – спросил он – теперь я могу передвигаться самостоятельно?

– Может был… Через пару миль попробуем.

– Ага. – Брюс почувствовал себя настоящим лунным жителем.

Спустя некоторое время чей-то голос произнес: «Шагом! « Отряд перешел на шаг. Проводник залез на небольшой холмик и поднял вверх лыжи. Отряд остановился, и все начали пристегивать лыжи. Впереди лежала широкая долина, покрытая каким-то мягким веществом, похожим на порошок.

Брюс повернулся к Сэму и впервые посмотрел назад, на запад.

– Грандиозно! – выдохнул он.

Над далекой крышей Луна-Сити висела Земля в половинной фазе. Круглая, чуть зеленоватая, немного больше полной Луны, но несравненно прекраснее ее, с зелеными лесами, коричневыми пустынями и ослепительно белыми облаками.

Сэм лишь мельком взглянул на нее.

– Пятнадцать часов.

Брюс тоже попытался определить время, но не сумел, потому что линия рассвета пролегала большей частью через океан. Он сказал об этом Сэму.

– Видишь светлое пятно на темной стороне? Это Гонолулу. Вот оттуда и считай.

Пристегивая лыжи, Брюс размышлял над этим объяснением, затем выпрямился и ловко повернулся кругом, даже не споткнувшись.

– Хм, ты умеешь кататься на лыжах? – удивился Сэм.

– И даже имею значок.

– Здесь все по-другому. Просто волоки ноги и старайся не упасть.

Брюс решил любой ценой удержаться на ногах. Он зачерпнул гореть мягкого вещества и пропустил его сквозь пальцы. Оно было легким и походило на хлопья. Интересно, почему оно не слеживается?

Мистер Эндрюс послал Спиди прокладывать лыжню, а Сэм и Брюс присоединились к колонне. Удержаться на ногах оказалось сложно. Рыхлая почва разлеталась направо и налево и при слабой гравитации так медленно оседала, что казалась плывущей в воздухе – когда лыжная палка протыкала такое облако, в нем появлялось абсолютно круглое отверстие.

Колонна резко повернула влево, после чего вновь пошла прежним курсом. Справа осталась круглая впадина диаметром ярдов пятьдесят; Брюс не разглядел в ней дна. Он остановился было, чтобы задать вопрос Сэму, но голос Разведмастера поторопил его:

– Брюс! Не задерживаться!

Так они шли долго, пока, наконец, не раздался голос Спиди:

– Твердая почва!

Колонна вскоре подтянулась, и люди остановились, чтобы снять лыжи. Брюс выключил рацию и прикоснулся шлемом к шлему Сэма.

– Что это было, там, где шкипер на меня прикрикнул?

– А, это. Утренняя глория. Они очень опасны.

– Утренняя глория?

– Нечто вроде сливного отверстия в раковине. Если ступишь на склон, то уже никогда не выберешься. Почва уходит из-под ног, и ты скатываешься на самое дно. Там и остаешься – пока не кончится воздух. Так погибли многие. Они выходили утром в одиночку и, вероятно, должны были вернуться до темноты.

– Откуда же известно, что с ними случилось, если они выходили в одиночку?

– Представь себе: к яме ведут следы – а следов, ведущих назад, нет.

– О! – Брюс почувствовал себя глупцом. Отряд запрыгал дальше. Горы все приближались, постепенно вырастая на фоне неба. Мистер Эндрюс приказал остановиться.

– Привал, – сказал он. – Сэм, установите укрытие к западу от тех скал. Брюс, наблюдайте, что делает Сэм.

Укрытие представляло собой герметичную палатку, которая натягивалась на раму из толстой витой проволоки и состояла из секций. Огромный контейнер за плечами Разведмастера оказался надувной оболочкой.

Каркас укрытия поставили на закрепленную по углам горизонтальную раму, на которую было натянуто асбестовое покрытие. Затем установили куполообразную крышу и стенки. Сэм проверил прочность соединений и приказал развернуть оболочку. К раме прикрепили воздушный шлюз – стальной цилиндр, – а к нему при помощи уплотнительных прокладок – надувную оболочку. Одновременно двое разведчиков устанавливали солнечный экран.

Пятеро разведчиков заползли внутрь и встали, подняв руки повыше. Остальные затащили снаряжение, кроме лыж и палок. Последним забрался мистер Эндрюс и закрыл шлюз. Металлический каркас прервал радиосвязь; Сэм подключил свой шлем к телефонному разъему на шлюзе.

– Проверка, – сказал он.

Через рацию Сэма Брюс расслышал ответ:

– Готовы к заполнению.

– О’кей.

Оболочка вздулась и заполнила каркас.

– Брюс, входи, – сказал Сэм. – Осталось только отрегулировать экран.

– Я лучше посмотрю.

– О’кей.

Экраном служили легкие жалюзи, установленные поверх укрытия. Сэм приоткрыл их наполовину.

– Внутри холодно, – пояснил он, – потому что оболочка быстро наполнилась воздухом. Но нагревается он быстро. – По сигналу изнутри Сэм чуть прикрыл жалюзи. – Брюс, залезай внутрь. Может пройти полчаса, пока температура стабилизируется.

– Пожалуй, – ответил Брюс, – у меня немного кружится голова.

Сэм внимательно посмотрел на него.

– И жарко?

– Да.

– Ты слишком долго пробыл на солнце неподвижно. И воздух в скафандре не циркулировал. Вот. – Сэм открыл воздушный клапан Брюса пошире. – Заходи.

Брюс с готовностью подчинился. Когда он задом вполз в укрытие и выпрямился, двое парней подхватили его. Они закрыли клапаны, отстегнули шлем и стянули с него скафандр, который, пропутешествовав по рукам, водворился на стеллаже. Брюс огляделся.

Вдоль всего укрытия, от шлюза до перегородки санузла в дальнем конце, шли лампы дневного света. Около перегородки были сложены скафандры и шлемы. Разведчики расположились по обе стороны длинного помещения. Около воздушного кондиционера рядом с входом стоял часовой, к его уху был прикреплен датчик давления кислорода в крови. Рядом с ним мистер Эндрюс сообщал Сэму по телефону об изменениях температуры. Посередине Чабби разворачивал свой продовольственный склад. Он махнул рукой.

– Эй. Брюс! Садись, будем есть. Двое разведчиков освободили место для Брюса, он сел. Один из них спросил:

– Ты был в Йеле? – Брюс ответил, что не был. – Я туда собираюсь, сообщил ему разведчик, – у меня там брат.

Брюс почувствовал себя как дома.

Когда воспел Сэм, у Чабби уже все было готово: дымящаяся ароматная тушенка, будочки и персиковое мороженое. Брюс решил, что разведчики живут неплохо. После ужина сигнальщик достал губную гармошку и заиграл. Брюс откинулся назад, ощущая приятную дремоту.

– Холлифилд! – Брюс очнулся. – Давайте посмотрим, как вы оказываете первую помощь.

В течение получаса Брюс демонстрировал свое умение накладывать воздушные жгуты и аварийные заплаты на скафандр, делать искусственное дыхание человеку в скафандре, оказывать помощь при солнечном ударе, кислородном голодании, и переломах.

– Это вы умеете, – заключил Раэведмастер. – А что делать, если у человека разбился шлем? Брюс растерялся было, но быстро нашелся:

– Похоронить.

– Правильно, – согласился Разведмастер – поэтому будьте осторожны. Ладно, ребята, а теперь – шесть часов сна. Сэм, установите дежурство.

Сэм; назначил шестерых, в том числе себя.

– А разве я не должен дежурить? – спросил Брюс.

– Нет, – вмешался мистер Эндрюс. – И себя тоже исключите, Сэм. Завтра вы с Брюсом предпримете вылазку. Вам необходимо поспать.

– О’кей, шкипер, – ответил Сэм и добавил, обращаясь к Брюсу: – Здесь нет ничего сложного. Вот, смотри.

Дежурный должен был наблюдать за несколькими приборами, но главное, как и в скафандре, – контроль за давлением кислорода в крови. Спертый воздух проходил через резервуар с окисью кальция, которая связывала углекислый газ, а сама превращалась в карбонат кальция. Далее очищенный воздух проходил через гидроокись натрия, и из него удалялась влага.

– Дежурный, должен следить, чтобы воздух в помещении постоянно очищался, – продолжал Сэм. – Если что-нибудь испортится, он разбудит нас, и мы заберемся в скафандры.

Мистер Эндрюс погнал их спать. Брюс дождался своей очереди в уборную и нашел место, чтобы лечь. «День угас… Солнце зашло…» – заиграла гармошка.

Было странно слышать эту песню, когда Солнце светило над самой головой. Конечно же, нельзя было ждать захода Солнца целую неделю. Странная жизнь в этих колониях… Спать ложатся рано вечером, встают в час ночи. Надо бы порасспросить обо всем Сэма. Вообще-то он ничего – только строит из себя всезнайку. Непривычно спать на голом полу – не то чтобы это было очень неудобно при малой тяжести… Брюс еще размышлял об этом, когда его оглушили звуки побудки, сыгранной на гармошке.

На завтрак была подана яичница, приготовленная в сложных условиях. И меньше чем через час отряд снялся и двинулся а путь, к базовому лагерю.

Путь их пролегал через перевалы, между кратерами. Они прошли тридцать миль, и Брюс уже проголодался, когда проводник подал сигнал: «Шагом!». Отряд приближался к воздушному шлюзу в скале.

Базовый лагерь был не таким удобным, как Луна-Сити. Просто ряд герметичных пещер в скале. Каждый отряд имел здесь свое помещение, отдельное и хорошо оборудованное. Воздух в базовом лагере, как и в Луна-Сити, обновлялся при помощи гидропонного сада. Кроме того, лагерь был оснащен солнечной энергетической установкой; аккумуляторы снабжали его энергией во время длинных холодных лунных ночей.

Брюс проглотил завтрак моментально: ему не терпелось поскорее пуститься с Сэмом в путь. Они экипировались как и раньше, только теперь вместо запасов еды взяли с собой дополнительные баллоны с воздухом и водой. К воротнику скафандра Брюса с помощью пружинной застежки Сэм прикрепил неприкосновенный запас.

У шлюза их остановил Разведмастер:

– Куда собрались, Сэм?

– На юго-восток. Я буду оставлять по пути метки.

– Хм… Тяжелый маршрут. Ладно, назад вернетесь к полуночи. И держитесь подальше от пещер.

– Есть, сэр.

Выйдя из шлюза, Сэм с облегчением вздохнул.

– Уф! Я опасался, что он запретит нам забираться в горы.

– А мы заберемся?

– Конечно. Ведь ты умеешь?

– У меня значок по альпинизму.

– В любом случае, самое сложное буду делать я. Пошли.

Сэм направился в сторону выжженной солнцем равнины. Они двигались со скоростью восемь миль в час, которая вскоре увеличилась до двенадцати. Брюс шел за ним мерным шагом и наслаждался.

– Ты это здорово придумал, Сэм.

– Глупости. Если бы я здесь не побывал, то постарался бы прикрыть этот гимнастический зал.

– И все-таки мне нужна эта вылазка, чтобы получить значок овладевшего лунными навыками.

Сделав несколько длинных прыжков, Сэм спросил:

– Послушай, Брюс, ты на самом деле надеешься получить звание Лунного Орла?

– А почему бы и нет? Я уже получил все дополнительные значки. Остались только четыре обязательных, но они совершенно разные: разбивка лагеря, лунные навыки, проводка и разведка. Я готовился как проклятый и теперь надеюсь набраться опыта.

– Я не сомневаюсь, что ты готовился. Но в квалификационной комиссии сидят настоящие зубры. Тебе надо стать истинным лунным аборигеном, чтобы пройти эту комиссию.

– Значит, они не пропустят разведчика с Земли?

– Можно сказать и так. Все остальные значки только дополнение к основному: лунные навыки. Экзаменаторы – старые аборигены. Тебе не отвертеться книжными ответами, они узнают, сколько ты здесь пробыл, и наверняка посчитают, что твоих знаний недостаточно.

– Но это же нечестно! Сэм фыркнул:

– Лунные навыки – не игрушка, а весьма реальная штука. «Вы остались в живых?» Если допустишь ошибку, ты погиб – и они тебя похоронят.

Брюс не нашелся, что ответить.

Вскоре они подошли к подножию горы. Сэм остановился и вызвал базовый лагерь.

– Парсонс и Холлифилд, отряд номер один, возьмите пеленг.

База ответила быстро:

– Один-один-восемь. Какой у вас знак?

– Пирамида и записка.

– Сигнал принят.

Сэм сложил из камней пирамидку, вырвал из блокнота листок бумаги, написал на нем дату, время и имена и положил его сверху.

– Теперь полезем вверх.

Им предстояло подняться вверх по руслу, по которому никогда не текла вода. Сэм несколько раз дернул за веревку и только после этого разрешил Брюсу лезть следом. Время от времени он делал молотком зарубки на камнях. Наконец они уперлись в скалу высотой футов пятьсот, первые сто из которых уходили вверх вертикально и были абсолютно отвесными. Брюс выпучил глаза.

– И мы полезем туда?

– Конечно. Смотри на дядюшку Сэмюэля.

Вертикальная стена заканчивалась небольшим выступом. Связав два троса, Сэм принялся бросать их вверх, стараясь зацепить выступ. Дважды он промахивался, и трос падал вниз. Наконец трос перекинулся через выступ.

Вбив в каменную стену крюк поближе к краю скалы, Сэм надел на него кольцо и прикрепил трос. Чтобы проверить прочность крепления, он велел Брюсу подергать за свободный конец троса. После чего начал восхождение.

Первые тридцать футов он прошел быстро, цепляясь за трос ногами, затем вбил еще один крюк и прицепил к нему трос безопасности. Эту операцию Сэм проделывал еще дважды. Наконец достиг выступа и крикнул: «Отцепляй!».

Брюс отцепил трос, и тот взмыл вверх. Через некоторое время Сэм крикнул: «Зацепляй!». Брюс ответил: «Проверка!» – и безуспешно попытался оторвать спущенный Сэмом трос.

– Забирайся, – приказал Сэм.

– Забираюсь, – ответил Брюс.

Сила тяжести в одну шестую земной – рай для альпинистов, подумал он. По пути он задержался только, чтобы отцепить трос.

Оставшийся путь Брюс хотел пройти первым, но Сэм не позволил. Очень скоро Брюс порадовался этому: он обнаружил, что лунный альпинизм имеет три отличия от земного. Первое – малая сила тяжести – было преимуществом, не два других усложняли дело. Удерживать равновесие, будучи облаченным в скафандр, оказалось трудно, а взбираться на скалу, отталкиваясь плечами и коленками, – неудобно, к тому же существовала опасность порвать скафандр.

Наконец они выбрались на ровную площадку, окруженную остроконечными вершинами, ярко сверкающими на фоне черного неба.

– Куда теперь? – спросил Брюс.

Сэм посмотрел на звезды и показал на юго-восток.

– Фотокарты показывают, что там открытое пространство.

– Идет.

Они потащились шагом, поскольку поверхность оказалась слишком неровной, чтобы передвигаться прыжками. Идти пришлось довольно долго, наконец они выбрались на возвышенное место, откуда можно было видеть Землю.

– Который час? – спросил Брюс.

– Почти семнадцать, – ответил Сэм, поглядев вверх.

– Мы должны вернуться к полуночи.

– Вообще-то, – ответил Сэм, – сначала я надеюсь выбраться на открытое пространство.

– Мы заблудились?

– Конечно, нет! Я же отмечал дорогу. Но здесь я никогда не бывал. Думаю, здесь прежде не бывал никто.

– Давай пройдем еще с полчаса, потом повернем назад.

– Годится.

Через полчаса Сэм решил, что пора возвращаться.

– Давай залезем еще вон на ту возвышенность, – попросил Брюс.

– О’кей.

Сэм забрался на вершину первым.

– Эй, Брюс, у нас получилось! Брюс поднялся к нему.

– Господи!

В двух тысячах футов под ними лежала мертвая лунная равнина. Со всех сторон, кроме южной, ее окаймляли горы. В. пяти милях виднелись два небольших кратера в виде восьмерки.

– Я знаю, где мы, – объявил Сэм. – Эта пара видна на фотографиях. Давай спустимся, пройдем на юг еще миль двадцать, сделаем круг и вернемся на базу. Проверь, как у тебя с воздухом.

В баллоне Брюса давление было достаточным, а вот у Сэма оно оказалось низким: он больше работал. Путешественники поменяли оба баллона и приготовились к спуску. Сэм забил крюк, прицепил к нему кольцо, прикрепил трос к своему поясу и, пропустил его сквозь кольцо. Конец троса он пропустил у себя между ног, обвязал его. вокруг бедра, и. поперек груди, . перекинул через плечо и взял в руку. Таким образом, у него получилось как бы сиденье. Сэм начал спускаться, понемногу стравливая трос.

Вскоре он добрался до выступа внизу.

– Готово! – крикнул он и освободил трос. Брюс сделал, себе такое же сиденье и вскоре присоединился к Сэму. Склон стал более пологим, и Сэм послал вперед Брюса, а сам страховал его наверху. Они спустились на следующий уступ. Брюс огляделся.

– Здесь мы застрянем.

– Может быть.

Сэм связал вместе все четыре троса и спустил их вниз. На камни у подножия горы упали всего футов десять троса.

– Спуститься-то мы спустимся, – сказал Брюс. – А вот тросы придется оставить здесь. Сэм нахмурился:

– Они из стекловолокна, да и стоят дорого: их привозят с Земли.

– Значит, остаться придется нам.

Сэм внимательно осмотрел скалу и вбил в нее крюк.

– Первым пойдешь ты, а когда спустишься до половины; вбей две крюка и к одному привяжи трос. Тогда я смогу его перехватить.

– Я против, – запротестовал Брюс.

– Если мы потеряем тросы, – убеждал его Сэм, – нас за это не похвалят. Пошел.

– Все-таки мне это не нравится.

– Кто здесь главный?

Брюс пожал плечами и, ухватившись за трос, стал спускаться. Вскоре Сэм остановил его:

– Середина. Свей мне гнездышко. Справа Брюс увидел только гладкую каменную стену. С другой стороны он нашел трещину.

– Здесь есть трещина, – сообщил он Сэму, – но только одна. Нельзя вбивать два крюка в одну трещину.

– Вбей их подальше друг от друга, – приказал Сэм. – Скала крепкая.

Брюс нехотя подчинился. Крюки вошли легко, но Брюс с большей радостью ощутил бы сопротивление камня, что означало бы прочное сцепление крюка со скалой. Он привязал трос.

– Спускай!

Через пару минут Брюс уже стоял внизу и отстегивал трос.

– Готово? – Он поспешил по каменным обломкам к краю скалы. – Сэм, крикнул он, – это пылевая равнина.

Брюс прошел вдоль скалы около пятидесяти ярдов, остановился и надел лыжи. Выбравшись на равнину, он остановился и посмотрел наверх.

Сэм уже добрался до крюков и вытянул трос. Он пропустил трос сквозь кольцо второго крюка, уселся в своем веревочном сиденьи и несколько раз перекинул трос от одного крюка к другому, сделав своеобразный якорь. Потом начал спускаться. Одолев половину из оставшихся двухсот футов, Сэм остановился.

– Что случилось? – спросил Брюс.

– Карабин зацепился за кольцо и не проходит, – ответил Сэм. – Сейчас я его освобожу.

Он поднялся на фут и резко отпустил трос. К удивлению Брюса, Сэм повис, накренившись вместе с сиденьем под немыслимым углом. Брюс понял: крюк не выдержал.

Пролетев примерно четыре фута, Сэм остановился: трос, зацепленный за второй крюк, задержал падение. Сэм раздвинул ноги пошире, чтобы восстановить равновесие. Тут Брюс заметил, что прямо на голову Сэма падает камень. Он закричал.

Сэм посмотрел вверх и резко оттолкнулся от скалы – камень пролетел мимо. Брюс не понял, ударил он Сэма или нет. Сэм восстановил равновесие и вдруг снова сильно накренился вместе с сиденьем – второй крюк не выдержал тоже.

Брюс наблюдал, как Сэм медленно-медленно наклоняется и начинает падать. Казалось, он падал целую вечность.

А потом он упал.

Брюс запутался в лыжах, и ему пришлось долге возиться с ними. Он заставил себя собраться и осторожно двинулся к месту происшествия.

Отчаянный толчок спас Сэма, не дав его шлему разбиться о скалу. Сэм лежал среди каменных обломков и не пошевелился, когда Брюс дотронулся до него. Лыжи мешали Брюсу, и он с трудом вытащил Сэма из-под обломков. Глаза его были закрыты, но скафандр держал давление.

– Сэм! – крикнул Брюс. – Ты меня слышишь?

Стрелка, показывающая уровень кислорода в крови, находилась в красной области. Брюс приоткрыл клапан пошире, но стрелка не сдвинулась с места. Брюс хотел перевернуть Сэма лицом вниз, но тогда он не смог бы удержать в шлеме голову Сэма и видеть показания прибора. И Брюс решил делать искусственное дыхание в этом положении. Он сбросил лыжи и пояс.

Ему мешало давление в скафандре, кроме того, он не мог нащупать ребра Сэма. Он стал просто давить Сэму на грудь – раз-два, раз-два.

Стрелка качнулась и медленно двинулась к белой зоне. Когда она переползла на белое, Брюс перевел дух. Стрелка осталась на белом. Сэм пошевелил губами, но ничего не было слышно. Брюс коснулся его шлема своим.

– Сэм, ты как?

Но услышал только:

– Берегись! Камень!

Брюс задумался. Что же теперь делать? До тех пор, пока Сэм не окажется в герметичном помещении, сделать ничего нельзя. И Брюс решил звать на помощь – быстро!

Послать дымовой сигнал? Выстрелить три раза из пушки? Брюс, ты же на Луне. И ему захотелось, чтобы вдруг откуда-нибудь появились спасатели на лунной тележке.

Можно еще попробовать радио. Надежды мало, но все же… Он снова взглянул на стрелку, потом взобрался на камень, выдвинул антенну и стал звать:

– На помощь! На помощь! Слышит меня кто-нибудь?

Заметив, что Сэм пошевелился, Брюс поспешил к нему. Сэм сидел и ощупывал левое колено. Их шлемы соприкоснулись.

– Сэм, с тобой все в порядке?

– А? У меня что-то с ногой.

– Сломана?

– Откуда мне знать? Включи свою рацию.

– Она включена. Это твоя сломалась.

– Да? Как это произошло?

– Когда ты упал.

– Упал?

Брюс ткнул пальцем вверх.

– Не помнишь?

Сэм воззрился на скалу.

– Не знаю. Но болит очень сильно. Где остальные?

– Мы одни, Сэм, – медленно произнес Брюс. – Вспомни.

Сэм нахмурился:

– Догадываюсь. Брюс, надо выбираться отсюда. Помоги мне надеть лыжи.

– Ты думаешь, с таким коленом ты сможешь двигаться?.

– Должен.

Брюс поставил Сэма на ноги и привязал лыжу к больной ноге, пока он балансировал на другой. Попытавшись встать на больную ногу, Сэм потерял сознание от боли.

Брюс прибавил ему кислорода, и стрелка вернулась в прежнее положение на белом. Брюс снял лыжу, выпрямил ноги Сэма и стал ждать. Вскоре Сэм открыл глаза. Брюс коснулся его шлема.

– Сэм, ты понимаешь меня?

– Да, конечно.

– Ты не можешь стоять на йогах. Я понесу тебя.

– Нет.

– Что значит нет?

– Лучше сделай сани. – И Сэм снова закрыл глаза. Брюс положил рядышком обе лыжи Сэма. К каждой были прикреплены по два стальных стержня; Брюс понял, для чего они. Надо пропустить стержни сквозь четыре кольца, по два на каждой лыже, и убрать крепления – получатся узкие сани.

Брюс снял с Сэма ранец, укрепил ему спереди баллоны и велел держать их.

– Я буду тебя тащить.. Потихоньку.

Скафандр свисал с санок, но с этим ничего нельзя было поделать. Брюс приладил к стержням трос и привязал ранец Сэма.

После этого он пропустил сквозь кольца на лыжах кусок троса таким образом, чтобы получилась петля, а свободный конец троса привязал к своей руке.

– Если тебе что-нибудь понадобится, – сказал он Сэму, – дерни за веревку.

– О’кей.

– Ну, пошли!

Брюс надел лыжи, просунул голову в петлю, как в хомут, взял лыжные палки и двинулся на юг вдоль обрыва.

Это занятие успокоило его! он понимал, что ему предстоит пройти много миль. Земля скрывалась за скалой, а по Солнцу время определить не удалось. Вокруг не было ничего, только чернота, звезды, ослепительное Солнце, выжженная пустыня под ногами да уходящая в небо скала – ничего, только молчание и необходимость добраться до базы.

Что-то дернуло его за руку. Сначала он испугался, но, сообразив, в чем-дело, направился к саням.

– В чем дело Сэм?

– Я больше не могу. Слишком жарко. – Его побледневшее лицо было покрыто капельками пота.

Брюс дал ему глоток воздуха и задумался. У Сэма в ранце был солнечный тент – кусок ткани на складном каркасе. Через пятнадцать минут Брюс опять был готов двинуться в путь. Одна опора тента была привязана к ноге Сэма, а вторую Брюс согнул и засунул Сэму за плечи. Конструкция выглядела ненадежно, но держалась.

– Ну, ты как?

– Нормально. Слушай, Брюс, думаю, мое колено уже в порядке.

– Дай-ка я потрогаю.

Брюс ощупал колено сквозь скафандр: оно было вдвое толще здорового. Почувствовав, как Сэм вздрогнул, Брюс коснулся его шлема:

– Ты не можешь идти, – и вернулся к своей упряжке.

Спустя несколько часов Брюс наткнулся на следы. Они вели с северо-востока, поворачивали и шли вдоль гор.

– Сэм, как узнать, это старые следы или свежие?

– Никак. Старые следы выглядят точно так же, как и свежие.

– И идти по ним бессмысленно?

– Можно – если нам с ними по пути.

– Понял. – Брюс вновь впрягся в санки.

Каждые несколько минут Брюс с надеждой вызывал по радио базу и прислушивался. Появление следов воодушевило его, хоть и было ясно, что оно мало что значит. Следы стали отходить от горы, или, вернее, гора начала отворачивать от следов, образуя нечто похожее на бухточку. Однако Брюс выбрал более короткий путь, как и его предшественник.

Нужно было смотреть, куда идешь. Брюс знал, что нужно, но приходилось одновременно следить за приборами, тащить сани и не сбиваться со следа – и он потерял бдительность. Обернувшись, чтобы взглянуть на Сэма, он почувствовал, что лыжи выскальзывают из-под него.

Он машинально упал на колени и попытался удержаться с помощью лыж. Ему бы, наверное, это удалось, если бы не сани. Они налетели на него сзади, и люди, сани, лыжи – все покатилось вниз.

Брюс отчаянно пытался встать, но почва стала проваливаться под ним. Он успел увидеть, что угодил – среди бела дня! – в утреннюю глорию, этот лунный эквивалент зыбучих песков. Затем пыль сомкнулась над его шлемом.

Он почувствовал, что скользит, падает, опять скользит и мягко на что-то опускается.

Брюс попытался собраться. Одна часть его сознания была охвачена ужасом и отчаянием, оттого что он не смог спасти Сэма; вторая была обеспокоена необходимостью что-то предпринять. Он не покалечился и мог дышать. Брюс предполагал, что погребен в утренней глории, и догадывался, что от любого движения погрузится еще глубже.

Нужно было во что бы то ни стало найти Сэма. Расталкивая мягкие хлопья, Брюс пощупал шею. Сбруя от саней все еще была на нем. Он ухватился за нее обеими руками и потянул. Это малоприятное занятие было похоже на барахтанье в грязи. Наконец Брюсу удалось подтащить сани к себе – или себя к саням. Он нащупал шлем Сэма.

– Сэм, ты меня слышишь? И услышал глухой ответ:

– Да, Брюс.

– Ты в порядке?

– В порядке? Не будь дураком, Брюс. Мы в утренней глории.

– Знаю, Сэм. Я ужасно виноват.

– Ладно, не хнычь. Теперь уже поздно.

– Я не хотел…

– Прекрати! – В голосе Сэма слышались паника и злость. – Не в этом дело. Мы пропали – разве ты не понимаешь?

– Нет! Сэм, я вытащу тебя отсюда, клянусь. Сэм ответил не сразу.

– Не обманывай себя, Брюс. Никому не удавалось выбраться из утренней глории.

– Не говори так. Мы еще не умерли.

– Пока нет, но умрем. Я пытаюсь привыкнуть к этой мысли. – Он помолчал. – Брюс, сделай одолжение, освободи меня от этих саней – я не хочу умереть привязанным.

– Сейчас.

В полной темноте, в перчатках, на ощупь, в чем-то мягком и сыпучем развязать веревки было почти невозможно. Брюс повернулся – и неожиданно заметил, что его левая рука не утопает в пыли. Он дернулся и ему удалось освободить шлем. Вокруг тьма кромешная. Брюс пощупал пояс, пытаясь отыскать фонарь.

При свете фонаря он увидел, что засыпан пылевой массой не весь; прямо над головой нависал каменный свод, ноги упирались во что-то твердое. Темнота поглотила луч фонаря.

Брюс заметил, что все еще держится за сани, и попробовал освободить Сэма. Когда это не удалось, он снова зарылся в пыль.

– Сэм! Мы в пещере! – Что?

– Держись! Сейчас я тебя вытащу.

Брюс осторожно попытался выбраться из пыли. Она не отпускала его лыжи мешали. Брюс отстегнул одну лыжу, вытащил ее, потом повторил манипуляции, повернулся и выкарабкался на каменный пол, таща за собой петлю от саней. После чего положил фонарь на пол и с силой потянул за трос. Сэм, сани и весь груз медленно выползли из пыли. Брюс коснулся шлема Сэма.

– Смотри! Мы куда-то попали. Сэм не ответил.

– Сэм, ты меня слышишь?

– Слышу. Спасибо, что вытащил меня. Теперь отвяжи.

– Посвети мне. – Брюс развязал трос. – Ну, вот. Теперь я осмотрюсь и попытаюсь найти выход.

– Почему ты решил, что здесь есть выход?

– А ты когда-нибудь видел пещеру без выхода?

– Он не нашел выхода, – медленно ответил Сэм.

– Он?

– Посмотри.

Сэм посветил фонарем за спиной Брюса. На полу лежал человек в скафандре устаревшего образца.

Брюс взял фонарь и осторожно приблизился к фигуре на полу. Человек был мертв: его скафандр стал мягким. Он лежал, окрестив на груди руки, будто прилег вздремнуть. Брюс заглянул ему в лицо: оно было темным и худым, кожа присохла к костям. Брюс отвел фонарь в сторону.

– Ему не повезло, – мрачно произнес он, вернувшись. – У него в сумке я нашел вот эти бумаги. Надо взять их с собой, чтобы дать знать родным.

– Ты неисправимый оптимист, Брюс. Ладно, давай. Сэм взял бумаги. Это были два письма, старинная плоская фотография девочки с собакой и кое-какие документы. Среди них были водительские права на имя Абнера Грина, выданные в Республике Массачусетс в июне 1995 года.

Брюс присвистнул:

– 1995! О, Господи!

– Я бы не рассчитывал найти его родных.

– Я нашел у него одну вещь, которой мы можем воспользоваться. Смотри.

Это был моток пеньковой веревки. Брюс продолжал:

– Я свяжу тросы между собой, один конец прикреплю к твоему поясу, а другой – к моему. Получится пятьсот или шестьсот футов. Если я тебе понадоблюсь, дерни за веревку.

– О’кей. Смотри под ноги.

– Я буду осторожен. Сам-то ты в порядке?

– Конечно. Он составит мне компанию.

– Ладно… Я пошел.

Все направления казались одинаковыми. Чтобы не ходить кругами, Брюс туго натянул трос. Вскоре луч фонаря уперся в стену. Тупик. Брюс пошел вдоль стены влево, ступая очень осторожно, поскольку пол был усеян обломками камней, и увидел какой-то проход. Проход вел наверх, но сужался. Через триста футов, судя по тросам, проход сузился настолько, что пришлось остановиться.

Брюс выключил фонарь и подождал, пока глаза привыкнут к темноте. Он ощутил странное чувство – панику. Брюс заставил себя не включать фонарь до тех пор, пока не убедится, что впереди нет просвета. Затем он вернулся в пещеру.

Еще одна череда камер вела вниз. Дойдя до черной бездонной дыры, Брюс повернул назад.

Детали менялись, но результат всякий раз был один и тот же: размотав трос до конца или упершись в очередное препятствие, он гасил фонарь и ждал в темноте – но не обнаружил ни одного просвета. Обследовав, по своим оценкам, дугу в сто восемьдесят градусов, Брюс вернулся к Сэму.

Сэм лежал на куче пыли. Брюс бросился к нему.

– Сэм, что с тобой?

– Все в порядке. Просто я переполз на перину: эта скала чертовски холодная. Что ты нашел?

– Пока ничего, – признался Брюс. Он присел на кучу пыли и наклонился к Сэму. – Я сейчас снова пойду.

– Как у тебя с воздухом? – спросил Сэм.

– Скоро придется вскрыть резервный баллон. А у тебя?

– Я прикрутил его до предела. Ты делаешь всю работу, и я экономлю воздух для тебя.

Брюс нахмурился. Он хотел запротестовать, но раздумал. Они должны были дойти до конца вместе, а он, вполне естественно, потреблял воздуха больше, чем Сэм.

Одно было ясно – время уходит.

– Слушай, Сэм. Этим пещерам и переходам конца нет. Я не успею их обследовать, даже если у меня будет весь воздух Луна-Сити.

– Этого я и боюсь.

– Но мы знаем, что выход прямо над нами.

– Вход, ты хочешь сказать.

– Я хочу сказать – выход. Смотри – эти утренние глории устроены как песочные часы: сверху широкий конус, а внизу куча пыли. Эта пыль просыпается сквозь отверстие в потолке, и куча растет, пока не закупорит отверстие.

– Ну и что?

– А то, что если мы отгребем пыль, то освободим отверстие.

– Пыль будет сыпаться бесконечно.

– Нет, не будет. В конце концов наступит момент, когда пыль вокруг отверстия ссыплется, а та, что подальше, останется на месте.

Сэм обдумал это сообщение.

– Может быть. Но когда ты попробуешь взобраться наверх, она осыплется под тобой. Брюс, в этом-то и весь ужас: в утренней глории не на что опереться.

– Черт! Если я не смогу взобраться на лыжах по склону и меня засыплет, у тебя останется мой запасной баллон.

Сэм хмыкнул.

– Не спеши. Я могу отдать его тебе. В любом случае, – добавил он, мне не выбраться.

– Как только я ступлю на край воронки, вытащу тебя, как пробку из бутылки, даже если тебя засыплет. Все, время уходит.

Пользуясь лыжами, как лопатой. Брюс начал раскидывать гигантскую кучу. Периодически на него сверху обрушивалась гора пыли, но Брюса это не смущало: он знал, что, прежде чем покажется отверстие, надо перелопатить многие кубические ярды пушистой массы.

Через некоторое время он помог Сэму перебраться на новую кучу, откуда тот светил Брюсу фонариком. Работа пошла быстрее. Брюс вспотел. Ему даже пришлось приоткрыть клапан воздушного баллона. Он попил воды и немного поел и снова взялся за работу.

Он уже видел отверстие в потолке. Огромная куча пыли обрушилась на него. Брюс посмотрел вверх и подошел к Сэму.

– Потуши фонарь.

Сомнений не было: сверху просачивался слабый свет. Брюс поймал себя на том, что толкает Сэма и орет как оглашенный. Он замолчал, потом сказал:

– Сэм, старина, я тебе никогда не говорил, из какого я патруля?

– Нет. А из какого?

– Из подземного. Смотри, как я копаю? – И он набросился на кучу.

Скоро в отверстие проник солнечный луч и слабо осветил пещеру. Брюс копал до тех пор, пока в отверстие не перестала сыпаться пыль. Тогда он решил, что пора.

Он сделал поводья от себя к Сэму на всю длину тросов, затем связал оставшиеся баллоны в одну связку, приладил пеньковую веревку к здоровой йоге Сэма, а другим концом веревки обвязал, связку баллонов: в первую очередь Брюс намеревался вытащить Сэма, а потом уже снаряжение. Наконец он надел лыжи и прикоснулся к шлему Сэма.

– Ну вот, приятель. Следи, чтобы трос не засыпало. Сэм схватил его за руку.

– Подожди.

– В чем дело?

– Брюс, я хочу сказать, что ты молоток, и если мы не выберемся…

– Ну, ладно, ладно. Мы выберемся. – Брюс полез вверх.

До отверстия он поднимался по конусу елочкой. Добравшись до отверстия, стал двигаться лесенкой, чтобы легче было пролезть в узкое отверстие и подняться по склону утренней глории. Поднимался он очень медленно, осторожно переставляя ноги и стараясь не оставаться на одном месте слишком долго. Наконец сначала голова, а затем и все его туловище оказались на поверхности. Теперь нужно было взобраться по склону глория.

Брюс неуверенно остановился. Край воронки был слишком отвесным, массы пыли вот-вот обрушатся. Брюс задержался лишь на мгновение и сразу же почувствовал, что его лыжи вязнут. Тогда он двинулся вбок, стараясь обойти нестабильную часть воронки.

Сгубил его провисший трос. Когда Брюс сделал шаг в сторону, трос зацепился за выступ на краю отверстия, дернулся и погрузился в мягкую массу склона. Брюс почувствовал, как его лыжи заскользили назад; он попытался двигаться быстрее, чтобы поскорее миновать падающую массу, но лыжи погрузились в пыль, он сделал неосторожное движение, упал, и пыль засыпала его.

Снова он очутился в мягкой пушистой темноте. Сначала он лежал тихо переживая свое поражение. Он не понимал, где верх, где виз и как отсюда выбраться. Потом попытался вылезти и почувствовал, что его тащат за пояс. Это Сэм пытался ему помочь.

Через несколько минут Брюс с помощью Сэма вновь оказался на полу пещеры. Единственный свет исходил от фонаря в руке Сэма; но этого оказалось достаточно, чтобы увидеть: новая тора пыли, закрывшая отверстие, была еще больше прежней.

Сэм показал наверх.

– Очень жаль, Брюс, – вот и все, что он сказал. Едва сдерживаясь, Брюс ответил:

– Как только отдышусь, начну сначала.

– А где твоя левая лыжа?

– Ох! Должно быть, свалилась. Найдется, когда я начну копать.

– Хм… А сколько у тебя осталось воздуха? Брюс посмотрел на свой пояс.

– Около трети баллона.

– А я уже дышу остатками. Мне нужно сменить баллон.

– Сейчас.

Брюс хотел подключить новый баллон, но Сэм остановил его.

– Возьми себе новый баллон, а мне отдай свой.

– Но…

– Никаких «но», – оборвал его Сэм.– Чтобы справиться с работой, тебе нужен полный баллон.

Брюс молча подчинился. Его голова была занята арифметикой. Ответ всегда был одним и тем же: он знал, что ему не хватит воздуха, чтобы повторить этот геркулесов труд и передвинуть такую тору пыли.

Теперь Брюс и сам начал верить, что им не выбраться отсюда. Это лишало его сил; ему захотелось лечь рядом с Абнером Грином и так же, как он, прекратить борьбу.

Но этого он не мог себе позволить: ради Сэма ему придется копать гору пыли до тех пор, пока он не упадет от нехватки воздуха. Он машинально взял уцелевшую лыжу и принялся за работу.

Сэм дернул за веревку. Брюс подошел к нему.

– Что с тобой, приятель? – спросил Сэм.

– Ничего. Почему ты спрашиваешь?

– Ты выбит из колеи.

– Я этого не говорил.

– Но ты так думаешь. Я же вижу. Теперь слушай! Ты убедил меня, что сможешь вытащить нас отсюда и – клянусь Господом! – ты это сделаешь. Ты достаточно нахален, чтобы стать первым, кому удастся одолеть утреннюю глорию, – и ты им станешь! Выше голову!

Брюс замялся.

– Слушай, Сэм, я не хотел говорить, но ты должен знать: нам не хватит воздуха, чтобы все это повторить.

– Я это понял, когда увидел, что пыль опять падает.

– Так ты знал? Теперь, если ты помнишь какие-нибудь молитвы, прочти их. Сэм дернул его за руку.

– Не время читать молитвы: пора заняться делом.

– О’кей. – Брюс начал вставать.

– Я не это имел в виду.

– А?

– Нет смысла копать снова. Один раз стоило попробовать; второй раз пустая трата кислорода.

– А что же делать?

– Ведь ты обошел не все выходы?

– Нет. – Брюс подумал. – Я попытаюсь еще, Сэм. Но чтобы обойти все выходы, у меня не хватит воздуха.

– Искать можно дольше, чем копать. Но искать надо не наугад, а в той стороне, где горы. В любом другом направлении будут только новые утренние глории. Нам нужно выбраться наружу в горох, подальше от этой пыли.

– Но… Сэм, где эти горы? Здесь, внизу, не отличишь запад от будущей недели.

– Там. – Сэм показал пальцем.

– Откуда ты знаешь?

– Ты показал мне. Когда ты прорвался наверх, я смог по углу луча определить, где находится Солнце.

– Но оно висит над головой.

– Висело, когда мы вышли. Теперь оно переместилось на пятнадцать-двадцать градусов западнее. Слушай, эти пещеры, вероятно, были большими пузырями, газовыми карманами. Поищи в том направлении и найдешь выход наверх, не засыпанный пылью.

– Найду, будь я проклят.

– Как далеко мы отошли от гор, когда провалились сюда?

– С полмили.

– Правильно. Тебе не удастся найти то, что нам нужно, если ты будешь привязан ко мне. Вот, возьми эту бумагу и оставляй метки по дороге, но побольше.

– Я готов.

– Молодец! Счастливо! Брюс встал.

Это было такое же унылое и утомительное занятие, как и прежде. Брюс обвязался тросом и отправился в путь, бросая на землю клочки бумаги и считая шаги. Порой ему чудилось, что он уже под горами, но каждый раз это оказывался тупик. Дважды он огибал кучи, которыми были обозначены другие глории. Всякий раз, возвращаясь, он подбирал свои метки, чтобы сэкономить бумагу и не сбиться впоследствии с пути. Один раз он увидел просвет, и сердце его часто забилось, но отверстие оказалось слишком маленьким даже для него, не говоря уже о Сэме.

Воздух кончался, но Брюс старался не думать об этом, только следил, чтобы стрелка оставалась на белом поле.

Один из проходов вел влево, потом вниз; Брюс уже начал подумывать, не повернуть ли назад, и остановился. Сначала глаза не различали ничего, затем ему показалось, что впереди замаячил свет. Обман зрения? Возможно. Он прошел еще сотню футов и пригляделся еще раз. Это был свет!

Через несколько минут он уже высунулся из отверстия и оглядел пылающую под солнцем равнину.

– Здорово! – приветствовал его Сэм. – Я уж подумал, что ты провалился в дыру.

– Почти. Сэм, я нашел!

– Я это знал. Пошли.

– Правильно. Только откопаю вторую лыжу.

– Нет.

– Почему?

– Взгляни на датчик. На лыжах мы никуда не дойдем.

– Да, ты прав.

Они бросили весь свой груз, кроме баллонов с воздухом. Там, где позволяла высота свода, они передвигались прыжками. В некоторых местах Брюс почти нес своего напарника. Иногда они ползли на четвереньках, и Сэму с его больной ногой приходилось нелегко.

Брюс выбрался наружу первым, предварительно обвязав Сэма тросом. Когда он его вытаскивал, Сэм ему почти не помогал. На поверхности Брюс поднял его и прислонил к скале.

– Эй, приятель! Мы выбрались!

Сэм не ответил.

Брюс вгляделся ему в лицо: оно было безжизненным, глаза закрыты. Прибор на поясе объяснил почему: стрелка находилась в красной области.

Впускной клапан Сэма был открыт до предела. Глубоко вдохнув, Брюс подсоединил свой баллон к скафандру Сэма. Он видел, как стрелка на приборе Сэма скакнула к белому, а его собственная стрелка уползла в красную область. Если не двигаться, то воздуха внутри скафандра хватит минуты на три-четыре.

Но Брюс двигался. Он подключил шланг от своего впускного клапана к единственному баллону, который теперь был соединен со скафандром Сэма, и открыл клапан. Стрелка его собственного индикатора остановилась. Теперь они с Сэмом были сиамскими близнецами, подсоединенными к одному-единственному, наполовину пустому баллону с таким жизненно необходимым воздухом. Брюс обхватил Сэма одной рукой, положил его голову себе на плечо, шлем к шлему, и отрегулировал клапаны, чтобы обе стрелки оставались на белом. Сэму он дал воздуха побольше и стал ждать. Скала под ними была в тени, хотя Солнце по-прежнему жгло равнину. Брюс огляделся, ища кого-нибудь или что-нибудь, потом вытянул свою антенну.

– На помощь! – позвал он. – Помогите! Мы заблудились!

Он слышал, как Сэм бормотал в свою мертвую рацию:

– На помощь! Мы заблудились!

Брюс покачивал бредившего Сэма на руках и повторял:

– На помощь! Возьмите наш пеленг! Через некоторое время он перенастроил клапаны и снова принялся повторять:

– На помощь! На помощь! Возьмите наш пеленг! Он уже не почувствовал, как чья-то рука тронула его за плечо. И даже когда его помещали в шлюз лунной тележки, он все еще продолжал бормотать; «На помощь! На помощь!»

Мистер Эндрюс навестил Брюса в лазарете базового лагеря.

– Как вы себя чувствуете, Брюс?

– Я в полном порядке и прошу, чтобы меня выписали.

– Вас не выписывают по моему указанию. Я хочу знать, где вы находитесь, – улыбнулся Разведмастер. Брюс покраснел.

– Как Сэм? – спросил он.

– С ним все обойдется. Только обморожение и колено: скоро он будет здоров.

– Я рад за него.

– Наш отряд уходит. Я перевожу вас в третий отряд, к мистеру Харкнессу. Сэм вернется с машиной снабжения.

– Я думаю, что смогу выступить с отрядом, сэр.

– Возможно, но мне бы хотелось, чтобы вы остались в третьем отряде. Вам нужно набраться полевого опыта.

– Сэр… – Брюс не знал, с чего начать. – Мистер Эндрюс…

– Да?

– Мне следовало бы вернуться. Я понял кое-что. Вы были правы. Человек не может стать старым лунным волком за три недели… Я понимаю, что был слишком самонадеян.

– Это все?

– Да, сэр.

– Хорошо, теперь послушайте меня. Я поговорил с Сэмом и с мистером Харкнессом. Мистер Харкнесс будет держать вас в ежовых рукавицах. Мы с Сэмом займемся вами, когда вы вернетесь. Через две недели, начиная с сегодняшнего понедельника, вы должны быть готовы предстать перед квалификационной комиссией. – И Разведмастер добавил: – Ну, как?

Брюс задохнулся, но быстро взял себя в руки.

– Есть, сэр!

Ее собственная ванная

Вы когда-нибудь опускали ногу на верхнюю ступеньку лестницы, которой там не оказывалось?

Вот что я ощутил, когда увидел моего достопочтенного соперника на должность городского советника от третьего избирательного округа.

Том Гриффит позвонил мне после регистрации кандидатов и назвал моих противников.

- Альфред Мак-Най, - сказал он, - и Фрэнсис Кс. Нельсон.

- Мак-Ная можно сбросить со счетов, - заметил я, прикидывая. - Он выставил свою кандидатуру только для рекламы. Так что бороться будем мы трое: я, этот Нельсон и нынешний советник судья Джоргенс. Может, все решится на предварительных выборах.

Наш чудный город пользуется системой, которую в насмешку окрестили "беспристрастной" - кандидат может пройти еще на первичных выборах, получив чистое большинство.

- Джоргенс своей кандидатуры не выставил, Джек. Старый вор не добивается переизбрания.

Я обдумал эту новость.

- Значит, Том, собранный на него материал можно просто выбросить. По-твоему, босс Тулли и его ребята отказываются от нашего округа?

- Отказаться от третьего округа в этом году машина Тулли никак не может. Следовательно, Нельсон - их кандидат.

- Пожалуй... Не Мак-Най же! И что ты о нем знаешь?

- Ничего.

- Вот и я ничего. Ладно, сегодня вечером успеем на него наглядеться.

"Гражданская лига" устраивала вечером "встречу с кандидатами". Я поехал на стоянку прицепов, где обосновался, принял душ, побрился, надел жмущие ботинки и вернулся в город. Времени на размышления у меня было предостаточно.

Не так уж редко политическая машина заменяет (на время!) своего человека, чья репутация начинает попахивать слишком уж сильно, незапятнанным гражданином пока без сомнительного прошлого. Я мысленно уже видел этого Нельсона - молодой, с мужественным лицом, возможно, адвокат и, несомненно, ветеран. Такой политически наивный, что выставит свою кандидатуру и не поморщится, или же такой честолюбивый, что закроет глаза на необходимость идти на поведу у машины. И так и эдак, он машину устроит.

Я чуть не опоздал, меня представили с ходу, и я занял место на эстраде. Нельсона я нигде не углядел, зато увидел, что Клифф Мейерс беседует с какой-то девицей. Мейерс - мальчик на посылках у босса Тулли, и, следовательно, Нельсона следовало искать где-то поблизости.

Мак-Най откликнулся на зов народа двумя-тремя сотнями слов, затертых до блеска, а затем был представлен Нельсон, "ветеран этой войны и кандидат на ту же должность".

Девица, оторвалась от Мейерса и поднялась на трибуну.

Раздались хлопки, а на галерее кто-то одобрительно свистнул. Она, вместо того чтобы смутиться, поглядела туда с улыбкой и сказала:

- Благодарю вас!

Тут все снова захлопали, засвистели, затопали ногами. Я не блещу сообразительностью - так и не научился "махать ручкой", а "ладушки" и вовсе не освоил. Вот я и ждал, что она извинится за отсутствие Нельсона, назвавшись его женой, сестрой или там свояченицей... Так что она кончала четвертую фразу, когда я наконец сообразил, что она сама и есть Нельсон! Фрэнсис Кс. Нельсон! Вернее, Франсес Кс. Нельсон. За что мне это? Ну за что?!

Даже в лучшем случае соперничать на выборах с женщиной - мука смертная. Ты не смеешь себе позволить даже самых безобидных выпадов, а ей разрешается пускать в ход все - от хлыста из змеиной кожи до отравы, подлитой тебе в кофе.

А прибавьте изящную красоту, несомненный ум, умение держаться на трибуне. А в довершение еще и ветеран! Где уж мне... Я попытался перехватить взгляд Тома Гриффита, но он смотрел только на нее и прямо-таки упивался.

Нельсон, извините, мисс Нельсон, ставила на жилищную проблему.

- Пока он воевал, вы обещали ему потом все самое лучшее. А что он получил? Лачужку в трущобах, диван в гостиной зятя, гараж без удобств! Если меня выберут, я начну с того...

Против такого не пикнешь. Хорошие дороги, хорошая погода, американский семейный очаг и жилищная программа для ветеранов - у кого могут найтись возражения?

Когда встреча закончилась, я поймал Тома, вместе мы разыскали руководство ассоциации третьего округа и отправились домой к одному из активистов.

- Вот что, дорогие мои, - начал я, - когда я согласился выставить свою кандидатуру, мы ставили себе целью ущемить машину, подставив Ножку Джоргенсу. Но теперь положение изменилось, и мне еще не поздно забрать залог. Что скажете?

Миссис Холмс (миссис Бигсби Холмс), отличнейшая женщина, все зубы съевшая на избирательных кампаниях, уставилась на меня с изумлением.

- Джек, какая муха тебя укусила? Избавиться от Джоргенса еще полдела. Нам нужен советник, на которого можно положиться. И для нашего округа самый подходящий кандидат - ты.

Я замотал головой.

- Мне хотелось быть не кандидатом, а организатором! Нам нужен ветеран...

- Так ты же во время войны показал себя не хуже других, - перебил Дик Блейр.

- Может быть. Но политически это не стоит ничего. Нам нужен ветеран.

(Я тасовал документы в юридическом отделе Манхэттенского проекта - в гражданской форме - и настаивал на кандидатуре Дика Блейра, десантника, медаль "Пурпурное Сердце". Но Дик дал себе самоотвод, а кто посмеет настаивать, чтобы ветеран и фронтовик приносил еще жертвы во имя своего народа?) Джоргенс тоже не ветеран, вот я и подчинился воле большинства. Ну а теперь... Черт подери, по-вашему, я могу ее обойти? Она донельзя сексапильна политически!

- И не только! - выкрикнул Том.

Но тут заговорил доктор Поттер, и мы прикусили языки. В нашей команде ему принадлежит роль старого мудреца.

- Ты неверно ставишь вопрос, Джек. Ветеран ты или не ветеран - значения не имеет.

- Я не верю в пользу от безнадежной борьбы, доктор.

- А я верю. Если мисс Нельсон ставленница Тулли, мы обязаны выступить против нее.

- Так за ней машина? Это точно? - спросила миссис Холмс.

- Конечно, - отозвался Том. - Разве вы не видели, как Клифф Мейерс волок ее на буксире? Марионетка со светло-каштановыми волосами.

Я потребовал голосования. Они дружно проголосовали против моего предложения.

- Ну, ладно, - сдался я. - Если вы стерпите, то и я как-нибудь уж стерплю. Но хлопот добавится. Мы думали, у нас хватит грязи против Джоргенса, а теперь надо снова копать и копать.

- Не волнуйся, Джек, - успокоила меня миссис Холмс. - Мы копнем, и копнем поглубже. Работу в избирательных участках я беру на себя.

- А мне казалось, ваша дочь в Денвере вот-вот родит.

- Так и есть. Но я доведу дело до конца.

Вскоре я ушел, но на душе у меня было много легче - и не из-за того, что я вдруг поверил в свою победу, а просто потому, что на свете есть доктор Поттер, миссис Холмс и им подобные. Дух сотрудничества во время предвыборной кампании - чудесная штука. Я вновь его ощутил, и ко мне вернулась довоенная энергия.

До войны наша общественность была в отличной форме. Мы приструнили местную избирательную машину, подтянули чиновников, отправили, в тюрьму лейтенанта полиции и добились, чтобы строительные контракты заключались строго на конкурсной основе. Причем добились всего этого не с помощью воскресных молитв, а благодаря усилиям частных граждан, добровольно обходивших улицы, нажимая на дверные замки.

Потом началась война и все переменилось. Те, кто добросовестно круглый год отдавал свои силы местной политике, разумеется, к войне отнеслись со всей серьезностью. И с Перл-Харбора до Хиросимы на политику они не могли выкроить и минуты. Просто поразительно, как никто во время войны не слямзил ратушу. Разве что она наглухо привинчена к фундаменту.

По дороге я остановился у автомобильной закусочной, чтобы съесть гамбургер и поразмыслить. Ко мне почти вплотную притиснулась еще машина. Я покосился на нее и заморгал.

- Чтоб мне! Мисс Нельсон! Кто вас отпустил гулять одну?

Она обернулась, готовая отбрить меня, но тут же включила предвыборную приветливость.

- Вы меня напугали! Вы же мистер Росс, правда?

- И ваш будущий городской советник, - согласился я. - Вы тоже меня напугали. Ну, как вам жнется на политической ниве? И где Клифф Мейерс? Спустили его в канализацию?

Она хихикнула.

- Бедный мистер Мейерс! Я пожелала ему доброй ночи у моей двери, а потом поехала сюда. Жутко есть хочется.

- Так за победу на выборах не борются. Почему вы не пригласили его зайти и не изжарили яичницу?

- Ну, мне не хотелось... Вернее, мне хотелось подумать наедине с собой. Вы на меня не наябедничаете? - Она бросила на меня взгляд, означавший - только не вы, такой сильный, благородный мужчина!

- Я ведь враг, не забывайте! Но я вас не выдам. Мне тоже удалиться?

- Не обязательно. Раз уж вы станете моим городским советником, мне следует познакомиться с вами получше. Но почему вы так уверены, что победите меня, мистер Росс?

- Джек Росс - ваш друг и мой. Не разрешите ли угостить вас сигарой? И я вовсе не уверен, что обойду вас. Где мне против ваших природных преимуществ и шайки Тулли у вас за спиной.

Она прищурилась Предвыборная улыбка исчезла.

- О чем вы? - спросила она медленно. - Я независимый кандидат.

Мне предлагалось поджать хвост, но я воздержался.

- И вы думаете, я поверю? Клифф Мейерс торчит у вас за плечом и...

Договорить мне помешал официант. Мы заказали, каждый свое, и я хотел продолжать, но она перебила:

- Я правда хочу побыть одна!

И, поставив меня на место, начала поднимать стекло.

Я положил ладонь на верхний край стекла.

- Минуточку! Это политика, и о вас судят по друзьям, которыми вы себя окружаете. А на первую встречу избирателями вы являетесь под крылышком Клиффа Мейерса.

- Но что тут такого? Мистер Мейерс настоящий джентльмен.

- И трогательно заботится о старушке матери. Он - человек без видимых средств к существованию на посылках у босса Тулли. Я, как и все в зале, решил, что босс поручил ему опекать желторотого кандидата.

- Неправда!

- Неужели? Вас поймали с поличным. А ваша версия?

Она прикусила губу.

- Я не обязана ничего вам объяснять.

- Безусловно. Но обстоятельства говорят сами за себя.

Она промолчала, и мы принялись за еду, игнорируя друг друга. Но когда она включила зажигание, я сказал.

- До вашего дома я буду ехать за вами.

- Благодарю вас, этого не требуется.

- После войны наш город стал небезопасен. Вечером молодой женщине не следует быть на улице одной. Даже Клифф Мейерс лучше, чем ничего.

- Поэтому я и позволила им... Поступайте как знаете!

Мне пришлось проскакивать на красный свет, но я держался за ней, точно пришитый, и не сомневался, что она поспешит войти к себе и хлопнуть дверью погромче. Однако она остановилась на краю тротуара и сказала:

- Благодарю вас, мистер Росс, что вы столь любезно проводили меня до дома.

- Не стоит благодарности. - Я поднялся с ней на крыльцо-веранду и пожелал ей доброй ночи.

- Мистер Росс, мне не так уж важно, что вы обо мне думаете, но босс Тулли ко мне никакого отношения не имеет. Я независимый кандидат.

Я промолчал, и она добавила:

- Вы мне не верите! - Большие красивые глаза заблестели от слез.

- Я ничего не утверждал, но я ищу какого-нибудь объяснения.

- Да что тут объяснять!

- Очень и очень многое! - Я сел на качели, украшавшие веранду. - Идите-ка сюда и объясните дедушке, почему вы решили выставить свою кандидатуру.

- Ну-у... - Она села рядом со мной, и на меня волнующе повеяло ее духами. Началось с того, что я не могла найти квартиру. Нет, не с этого, а гораздо раньше. На юге Тихого океана. Я мирилась с жарой и с насекомыми. Даже идиотизм армейских порядков меня не слишком раздражал. Но мы выстаивали очереди к умывальникам. Доходило до рационирования воды! Вот это меня бесило. Ночью я не могла заснуть от жары и ворочалась на койке, мечтая о ванной - моей личной ванной. Только моей! Глубокая ванна, полная воды до краев, и сколько угодно времени, чтобы нежиться в ней. Шампуни, маникюрные принадлежности и огромные пушистые полотенца! Я грезила, как запрусь в своей ванной. Как поселюсь в ней навеки. А потом я демобилизовалась...

- И?

Она пожала плечами.

- Единственная квартира, которую мне удалось отыскать, оказалась мне не по карману.

- Ну а родной дом чем вам не угодил?

- Этот? Он принадлежит моей тетке. В ее семье семь человек. Я восьмая, а ванная одна на всех. Если я успеваю почистить зубы, это уже счастье. А сплю я на детской кровати вместе с восьмилетней двоюродной сестричкой.

- Вот как... Но это не объясняет, почему вы выставили свою кандидатуру.

- Именно что объясняет! Как-то дядя Сэм зашел в гости, а я вся кипела из-за жилищной проблемы и расписывала, что я сделала бы с конгрессом, и он сказал, так почему бы мне не заняться политикой? Я ответила: с радостью бы, будь у меня такая возможность. На следующий день он позвонил и спросил, не хочу ли я выставить свою кандидатуру на его место. И я ответила...

- Дядя Сэм? Сэм Джоргенс?

- Ну да. Вообще-то он мне не дядя, но я его знаю чуть не с пеленок. Я перепугалась, но он сказал, что бояться не надо - он будет помогать мне, советовать... Ну, я и выдвинула свою кандидатуру. Вот и все. Теперь видите?

Как не увидеть! Политическое чутье пасхального барашка. Только барашек мне, пожалуй, даст вперед сто очков.

- Ладно, - сказал я ей. - Но на одной жилищной проблеме далеко не уедешь. Как насчет привилегий газовой компании, например? И завода для переработки мусора? А налогообложение? Кому, по-вашему, следует поручить строительство аэропорта? Считаете ли вы, что вопрос о зонировании не следует слишком заострять? Как быть с шоссе?

- Я займусь жилищной проблемой. Остальное может и подождать.

Я насмешливо фыркнул.

- Ждать вам не позволят. Пока вы будете кататься на своем коньке, ловкачи подчистую оберут город - еще раз.

- Конек! Позвольте вам сказать, мистер Умник, что обрести дом - это для бездомного человека самое главное. Будь вы в таком положении, вам бы все представлялось иначе.

- Не горячитесь так! Я живу в прицепе с протекающей крышей. И всецело за широкую программу жилищного строительства. Но как вы будете ее осуществлять?

- Как? Ну, это уже глупо! Буду поддерживать меры по ее ускорению...

- Например? Вы считаете, что строительство должен вести город? Или частные компании? Выпускать ли нам облигации и открывать кредит? Ограничитесь ветеранами или поможете и мне? Только для семейных или не забудете и себя? Как насчет сборных домов? Насколько совместимо то, что вы намерены сделать, со строительными законами, принятыми в тысяча девятьсот одиннадцатом году? - Я перевел дух. - Ну так как же?

- Вы стараетесь меня уязвить, Джек!

- Да, стараюсь. Но я не перечислил еще и половины. И буду предлагать вам вести дебаты обо всем, начиная с собачьего налога и кончая патентованными покрытиями для мостовых. Честная чистая предвыборная кампания - и пусть победит достойнейший. При условии, что его фамилия - Росс.

- Я не соглашусь.

- И пожалеете. Мои мальчики и девочки на всех ваших встречах с избирателями будут засыпать вас ехидными вопросами.

Она смерила меня взглядом.

- Какая грязь!

- Вы же кандидат, деточка. И обязаны знать ответы на все вопросы.

Она как будто расстроилась.

- Я же говорила дяде Сэму, - пробормотала она почти про себя, - что слишком мало знаю о подобных вещах, но он сказал...

- Ну-ну, Франсес, что он сказал?

Она мотнула головой.

- Я и так уже наговорила лишнего!

- Ну хорошо, я сам вам скажу. Не забивайте свою хорошенькую головку всякой чепухой, потому что он всегда будет рядом и подскажет вам, как голосовать. Верно?

- Ну, не совсем. Он сказал...

- Но смысл был этот. И он познакомил вас с Мейерсом и обещал, что Мейерс покажет и объяснит вам, что к чему. Вы не хотели создавать проблем и делали все, как говорил вам Мейерс? Правильно?

- Вы отвратительно все передергиваете.

- Но это еще не все. Вы искренне считаете себя независимой, но действуете по указке Сэма Джоргенса, а Сэм Джоргенс, ваш милый старый дядюшка Сэм, носков не сменит без разрешения босса Тулли.

- Неправда.

- А вы проверьте. Поговорите с репортерами. Поразнюхайте.

- Так я и сделаю.

- Вот и хорошо. Узнаете подноготную и про капусту и про аистов. - Я встал. - Ну, пора и честь знать. Увидимся на баррикадах, товарищ!

Я уже почти спустился со ступенек, когда она меня окликнула.

- Джек!

- Что, Франсес?

Я вернулся на веранду.

- Я выясню, какая связь существует - если существует! - между Тулли и дядей Сэмом, но в любом случае и как бы то ни было, я независима. Если меня водят за нос, долго это продолжаться не будет!

- Умница.

- Погодите! Я намерена дать вам бой, решительный бой. Разгромить вас вдребезги и стереть самодовольную ухмылку с вашей рожи!

- Браво! Так держать, детка. Мы отлично проведем время.

- Спасибо. Ну, так спокойной ночи.

- Секундочку. - Я обнял ее за плечи, но она настороженно сбросила мою руку. - Кто пишет вам речи?

Меня больно пнули в лодыжку, и нас разделила дверь с проволочной сеткой.

- Спокойной ночи, мистер Росс!

- Еще одно. Ваше второе имя? Не Ксавье же? Так что означает Кс?

- Ксантиппа [Легендарная жена древнегреческого философа Сократа. В переносном смысле - властная, сварливая баба. (Примеч. пер.)]. Кушайте на здоровье! - Дверь окончательно захлопнулась.

Весь следующий месяц дел было по горло, и я выкинул Франсес Нельсон из головы. Вам доводилось выставлять свою кандидатуру на выборную должность? Да легче, чтобы тебе удаляли аппендикс у брачного алтаря в бочке, которая крутится в струях Ниагарскоге водопада! Минимум одна встреча с избирателями в день, но обычно не одна; званые завтраки в клубах деловых людей по субботам и воскресеньям; или же в полдень званый завтрак в торговой палате, а может быть, и еще где-нибудь; затем - в суд (правда, не каждый день), бесконечная переписка, телефонные звонки, конференции, а в довершение столько посещений избирателей на дому, сколько удается втиснуть в остающееся время.

Это была ставка на простых людей в лучшем смысле слова, но сил требовала максимум. Миссис Холмс выскребла бочку до дна и нашла-таки достаточно добровольцев, чтобы охватить три четверти избирательных участков. Остальные остались на мою долю. Охватить их все было выше человеческих возможностей, но я рьяно пытался.

И каждый день требовал денег. Пусть политическая кампания ведется на строго добровольческих началах, деньги все равно нужны - много денег. Типография, почтовые расходы, аренда зала, телефонные счета, оплата бензина и обедов в закусочных тех активистов, кто не в состоянии тратиться на них из собственного кармана. Доллар туда, доллар сюда - и вот у тебя уже три тысячи долларов долгу.

Судить о том, как идет кампания, очень трудно: невольно внушаешь себе и другим то, во что хочется верить. Мы провели предварительную проверку звонили по телефону, посылали открытки с оплаченными ответами, опрашивали устно на улицах. Том, миссис Холмс и я отправились на разведку - так сказать, понюхать, чем пахнет. В течение дня я залил бак бензином тут, выпил "кока-колу" там, купил пачку сигарет еще где-то, и всюду, не называясь, заводил разговор о выборах. К тому времени, когда мы собрались у миссис Холмс сравнить полученные результаты, мне казалось, что я точно знаю свои шансы.

Сопоставив свои оценки, мы подвели итоги. У меня: Росс - 45%, Нельсон 55%, Мак-Най - практически нуль. У Тома: пятьдесят на пятьдесят. Миссис Холмс определила: "Вялая кампания, малая активность избирателей с легким уклоном не в нашу пользу". После обработки мы получили такие официальные цифры: Росс - 43%, Нельсон - 55%, Мак-Най - 5%. Возможные колебания плюс-минус 9%.

Я поглядел на миссис Холмс с Томом.

- Ну как, заблаговременно отступим или доблестно ринемся навстречу поражению?

- Нас еще не побили, - указал Том.

- Пока нет, но побьют. Мы ведь опираемся только на предпосылку, что из меня советник получится лучше, чем из большеглазой девчушки, но Обывателя Джо это абсолютно не интересует. А ваше мнение, миссис Холмс? Вы сумеете добиться какого-нибудь перелома в участках?

Она посмотрела мне прямо в глаза.

- Откровенно говоря, Джек, все идет кое-как. Наших старых боевых коней я совсем загнала, а завербовать новых мне не удается.

- Нам необходимо что-нибудь с перчиком! - сокрушенно вздохнул Том. Давайте-ка начнем швыряться грязью.

- Какой? - спросил я. - Обвинишь ее в том, что она перекидывалась записочками на уроках? Что в армии смывалась в самоволку? Она ничем не запятнана.

- Так потягайся с ней в жилищном вопросе. Ты зря позволяешь ей прикарманить такую козырную карту.

Я покачал головой.

- Будь у меня что предложить, я бы не ютился в прицепе. А пустых обещаний я давать не собираюсь. У меня есть три законопроекта - в поддержку федерального закона, о пересмотре существующего строительного законодательства, о субсидировании жилищного строительства. Последний очень твердый орешек. И все они мало чего стоят. Жилищную проблему нам с ходу не решить.

- Джек, тебе не следовало выставлять свою кандидатуру, если ты не находишь в себе солнечного оптимизма, обязательного для любого политика.

- А что я вам все время твердил? - буркнул я. - У меня натура организатора. А кандидат, сам организующий свою предвыборную кампанию, обрекает себя на раздвоение личности.

Миссис Холмс сдвинула брови.

- Джек, в любом случае о жилищной проблеме ты знаешь больше, чем она. Давайте устроим дебаты на эту тему.

- Согласен. Я же тут прислуга за все. И я предупредил ее, что намерен вести с ней дебаты по всем темам - от трамваев до налогов. Как, по-твоему, Том?

- Да что угодно, лишь бы побольше шума.

Я тут же позвонил.

- Это марионеточка со светло-каштановыми волосами?

- Джек Росс? Привет, язва. Ну, как вам поцелуйчики младенцев?

- Липковатые. Помните, я обещал побеседовать с вами о всяких проблемах? Пятнадцатого в среду в восемь вечера подойдет?

- Не кладите трубку, - попросила она, и я услышал приглушенное рокотание, а затем снова ее голос. - Джек? Ведите свою кампанию, а я буду вести свою.

- Детка, лучше согласитесь. Мы бросим вам публичный вызов. Открыть кавычки. "Мисс Нельсон трусит поставить вопрос ребром?" Закрыть кавычки.

- Всего хорошего, Джек!

- Дядя Сэм не разрешает, э? В трубке щелкнуло.

Однако мы продолжали бороться. Я продал несколько облигаций военного займа и заказал специальный номер "Бюллетеня Гражданской лиги" с первой страницей под шапкой "Росса - в советники!" в качестве затравки для сообщения о собрании - призы, аттракционы, кинофильмы и суперколоссальная словесная эпохальная схватка между Россом в этом углу и Нельсон в противоположном. В воскресенье поздно вечером мы загромоздили гараж миссис Холмс газетными пачками. Утром в семь тридцать позвонила миссис Холмс.

- Джек! - охнула она в трубку. - Приезжай сейчас же!

- Иду. А что не так?

- Все! Сам увидишь.

Она сразу повела меня в гараж, и я увидел сам; кто-то распотрошил наши бесценные пачки и облил их машинным маслом.

Мы еще созерцали погром, когда подъехал Том.

- Домовые расшалились, - сказал он. - Сейчас же позвоню в типографию.

- Не трудись, - перебил я с горечью. - За новый тираж нам нечем заплатить.

Он все равно отправился звонить, а тут начали подходить ребята, которые должны были разносить газеты. Мы заплатили им и отправили восвояси. Вернулся Том.

- Поздно! - сказал он. - Пришлось бы набирать с самого начала, а на это нет времени, да и слишком дорого.

Я кивнул и пошел в дом: мне тоже не терпелось позвонить.

- Алло! - крикнул я в трубку. - Это мисс Нельсон, независимый кандидат?

- У телефона Франсес Нельсон. Это Джек Росс?

- Да. Как вижу, вы ждали моего звонка.

- Нет. Я просто узнала ваш приятный голос. Чем обязана такой честью?

- Мне бы хотелось показать вам, как замечательно ведут предвыборную кампанию ваши мальчики.

- Минутку... В десять у меня встреча, но до тех пор я свободна. Но, собственно, о чем вы говорите? Какие мальчики? Какая кампания?

- Увидите, - ответил я и повесил трубку.

И продолжал молчать, пока не покачал ей разгром в гараже.

- Грязнейшая подлость, Джек, - сказала она, уставясь на промасленные газеты. - Но почему вы показываете их мне?

- А кому же?

- Но... Послушайте, Джек. Не знаю, чьих рук это дело, только я тут ни при чем. - Она обвела нас взглядом. - Да поверьте же мне! - Внезапно у нее в глазах мелькнуло облегчение. - Все ясно! Это не я, и, значит - Мак-Ней.

Том хмыкнул, а я сказал мягко:

- Послушайте, радость моя, Мак-Ней - пустое место. Он двести десятая спица в колеснице и кандидатуру свою выставил только для того, чтобы его фамилия попала в газеты. Победы он не ищет, а потому пакостить тут не стал бы. Кроме вас некому... Погодите вспыхивать! Не вас лично, а машины. Вот что происходит, когда принимаешь поддержку темных сил.

- Но вы же ошибаетесь! Да, ошибаетесь! Машина меня вовсе не поддерживает.

- Ах так? А кто ведет вашу предвыборную кампанию? Кто платит по счетам?

Она мотнула головой.

- Этим занимается комитет. Мое дело выступа ть на митингах и проводить встречи.

- А откуда взялся этот комитет? Аист принес в клюве?

- Не говорите глупостей! Меня выдвинула и организовала комитет для моей поддержки Лига домовладельцев третьего избирательного округа.

Я не психолог, но было видно, что она говорит правду - то, что считала правдой.

- Вам когда-нибудь доводилось слышать о дутых организациях, детка? Единственная ваша связь с этой "Лигой домовладельцев" - Сэм Джоргенс, так?

- Да нет же... то есть... пожалуй, так.

- А я уже говорил вам, что Джоргенс - дрессированный пудель Тулли.

- Говорили, но я проверила, Джек. Дядя Сэм все мне объяснил. Тулли действительно его поддерживал, но они порвали отношения, так как дядя Сэм отказался идти на поводу у машины. И не его вина, если раньше машина поддерживала его.

- И вы ему поверили?

- Вовсе нет! Я потребовала доказательства. Вы же сами посоветовали мне навести справки в газетах... А дядя Сэм предложил мне поговорить с редактором "Геральда".

Том хмыкнул.

- Он подразумевает, - объяснил я Франсес, - что "Геральд" принадлежит машине. Я ведь советовал вам навести справки у репортеров. Они в большинстве люди честные и хорошо знают, как обстоят дела за кулисами. Просто не понимаю, откуда в вас такая наивность. Я знаю, вы долго отсутствовали, но неужели до войны вы совсем не читали газет?

После чего выяснилось, что с пятнадцати лет из-за школы, а затем из-за войны она в городе бывала редко и за местной политикой не следила вовсе. Тут вмешалась миссис Холмс.

- Джек! Но у нее же просто нет права выставлять свою кандидатуру! Она не прожила в городе указанный в законе срок.

Я покачал головой.

- Как юрист ручаюсь, что баллотироваться она вправе. Отсутствие по таким причинам не прерывает срока проживания, и тем более, если она записалась в армию здесь. А вы не сварите нам кофе, миссис Холмс?

Миссис Холмс нахмурилась. Догадываясь, что она не желает брататься с врагом, я взял ее под локоть и увел в дом, нашептывая:

- Не будьте так строги к девочке, Молли. И вы и я допускали ошибки, пока разбирались в подоплеке этих игр. Вспомните Смити!

Смити был на редкость благообразным взяточником и высосал из нас всю кровь. Миссис Холмс немного смутилась и стала заметно мягче.

Мы беседовали о жаре, о шансах на ближайших президентских выборах, а потом Франсес сказала:

- Я ничего не признаю, Джек, но за газеты заплачу,

- А, ладно! - ответил я. - Меня больше устроило бы свести счеты с Тулли. Но вот что: у вас в запасе есть еще час, так я вам кое-что покажу.

- Мне поехать с вами, Джек? - спросил Том, глядя на Франсес.

- Если хочешь. Спасибо за кофе, миссис Холмс. Я скоро вернусь и приберу в гараже.

Мы отправились в приемную доктора Поттера и достали из сейфа материалы, собранные на Джоргенса. Объяснять мы ничего не стали, и я просто расположил фотокопии в наиболее логичном порядке. Франсес тоже молчала, но бледнела все больше и больше. Наконец она сказала:

- Вы не отвезете меня домой, мистер Росс?

Мы проваландались еще три недели - с утра до вечера гонялись за голосами, а потом до поздней ночи облизывали марки, рисовали по шаблонам плакаты и жутко не высыпались. Вскоре мы заметили странную вещь: Мак-Най все больше вылезал на первый план. Сначала плакаты и листовки, затем рекламная кампания, и вскоре к нам начали поступать сведения, что на избирательных участках усиленно агитируют за Мак-Ная.

Нас это ошеломило так, словно республиканская партия выдвинула в президенты отпетого демократа. И мы провели еще одну проверку. Миссис Холмс, доктор Поттер и я оценили результаты. Росс и Нельсон - ноздря в ноздрю, Мак-Най на третьем месте, но не так уж отстает и набирает темпы.

- Что вы думаете, миссис Холмс?

- То же, что ты: Тулли бросил Нельсон и тащит Мак-Ная.

Поттер кивнул.

- Бороться вы будете с Мак-Наем. Нельсон держится пока по инерции благодаря прошлой поддержке машины, но скоро выйдет в тираж.

В эту минуту вошел Том.

- Ну, не знаю, - сказал он. - Тулли рассчитывает победить на предварительных выборах, а если не выйдет, то постарается оставить его соперницей девочку - у нее же нет никакой организации, а у нас есть.

- Тулли не может исходить из того, что я окажусь третьим. Даже в самом худшем случае вторым буду я, а не Франсес.

Том взглянул на меня с загадочной улыбкой.

- Ты видел вечерний выпуск "Геральда", Джек?

- Нет. Они разоблачают меня как тайного алкоголика?

- Хуже! - Он бросил мне газету. "ЕСТЬ МНЕНИЕ, ЧТО РОСС НЕ МОЖЕТ БЫТЬ ГОРОДСКИМ СОВЕТНИКОМ", - гласила шапка.

Под ней красовалось напечатанное в три цвета фото моего прицепа со мной в дверях. Заметка под ним объясняла, что каждый отец города обязан прожить в нем до выборов по меньшей мере два года, причем хотя бы шесть месяцев из них в своем избирательном округе. Стоянка прицепов находилась за городской чертой.

- Они могут снять твою кандидатуру, Джек ? - встревожился доктор Поттер.

- В суд им обращаться не с чем, - успокоил его я. - Юридически под меня не подкопаешься. Местожительство вовсе не пространственное понятие, а осуществление намерения - ваш дом, это место, куда вы намерены вернуться, уезжая. Официально я проживаю в квартире, где жил до войны - просто я поселил в ней моего партнера, когда отправился в Вашингтон. И мои вещи по-прежнему там, однако у него семья - жена и близнецы. Таким образом, прицеп всего лишь временное убежище и юридически ровно ничего не значит

- Хм-м... А политически?

- Это другое дело.

- И какое! - подхватил Том. - А вы что скажете, миссис Холмс?

- Том прав, - озабоченно сказала она - Отличный материал для устных намеков в сочетании с враждебной газетной шумихой. Зачем отдавать голос человеку, который даже не живет в вашем округе? Ну и так далее.

- Что же, идти на попятный уже поздно, однако, друзья, посмотрим правде в глаза: все наши усилия и деньте пошли крахом.

Против обыкновения они не заспорили, и Поттер тут же выдвинул новую идею.

- Что такое мисс Нельсон в человеческом плане? Нельзя ли нам отдать свою поддержку ей?

- Она даже очень хороший человечек, - заверил я его. - Ее обвели вокруг пальца, и ей очень не хотелось признать это. Но в любом случае она несравненно лучше Мак-Ная.

- Еще бы! - воскликнул Том.

- Настоящая леди, как выражались в старину, - заявила миссис Холмс.

- Но как мы можем поддержать ее в финале? - возразил я. - На Мак-Ная у нас ничего нет, а она совсем не обстреляна и не выдержит того, что на нее обрушит машина в оставшиеся недели. Тулли не дурак.

- Боюсь, ты прав, - согласился доктор Поттер.

- Джек, - сказал Том, - ты вроде бы убежден, что нас уже победили.

- Спроси у миссис Холмс.

Миссис Холмс не стала дожидаться вопроса и сказала:

- Мне горько говорить так, и я не выхожу из игры, но пройти Джек может только чудом.

- Ладно! - воскликнул Том. - Так, может, мы перестанем изображать бойскаутов и порезвимся напоследок. Мне не по вкусу то, как ведет свою кампанию босс Тулли. Мы играли честно, а нам отвечали грязными трюками.

- Так что же ты предлагаешь?

Он объяснил, и я кивнул.

- Полностью поддерживаю. У меня тоже кое-что припасено. Во всяком случае повеселимся, и у нас есть шанс победить.

- Так звони ей!

Трубку взяла франсес Нельсон, и я сказал:

- Франсес, это Джек Росс. Что-то я давно вас не видел, деточка. Как идет кампания?

- А, это... - В ее голосе прозвучала усталость. - Какая кампания, Джек?

- Вы сняли свою кандидатуру? В газетах ничего не было.

- Зачем? Я объяснилась с Джоргенсом напрямую, и тут же моя кампания оборвалась. Комитет испарился. Джек, мне бы хотелось увидеться с вами и извиниться.

- Бросьте! Но мне тоже надо бы вас повидать, так я заеду за вами?

Мы посвятили ее в наши планы. Она удивленно посмотрела на нас.

- Джек, это же бессмысленно. Я проголосую за вас, вот и все.

- А? Забудьте. Такой возможности вам просто не представится. - И я показал ей статью в "Геральде". - Чистейшей воды липа, но меня уже положили на обе лопатки. Мне бы следовало сразу сыграть на моей бездомности, а я, как дурак, подарил эту карту им. И теперь уже поздно: когда кандидат начинает оправдываться, значит, он получил в челюсть и вот-вот свалится в нокауте. И раньше я мог бы протиснуться только на самом минимальном преимуществе, а теперь о нем и речи нет.

Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами, прижав кулачок ко рту.

- Джек... Боже мой! Я и тут...

- Тут?

- Навредила вам. Я ведь передала Сэму Джоргенсу наш первый разговор во всех подробностях. Упомянула и о том, что вам пришлось поселиться в прицепе. Мне...

Я отмахнулся от ее признания.

- Ерунда. Они все равно докопались бы. Слушайте: мы хотим поддержать вас и, возможно, добьемся, что вас выберут.

- Но я не хочу, Джек. Я хочу, чтобы выбрали вас.

- Поздно, Франсес. Но мы намерены прокатить это запасное колесо - Мак-Ная. Машина все еще поддерживает вас, чтобы покончить со мной на предварительных выборах, разделив голоса, не купленные ею. А потом избавится от вас. Я тут кое-что придумал, но сначала... Вы называете себя независимым кандидатом. Вот про это забудьте!

- О чем вы? Я ни за что на свете не соглашусь сдать свою позицию.

- И женщинам дали право голоса! Послушайте, деточка! Кандидат может не подчиняться боссу и все равно независимым не станет. Независимость подростковая иллюзия. Чтобы обрести поддержку, вы должны связать себя с чем-то, вот и каюк вашей независимости.

- Но я... Политика - это такая мерзость!

- Ну, сколько можно? Политика так же чиста - или грязна, - как люди, которые ее делают. И грязной ее называют те, кому лень внести свою лепту.

Она спрятала лицо в ладонях, я схватил ее за плечи и встряхнул.

- А теперь слушайте! Я повторю нашу программу пункт за пунктом. Если вы с ней согласитесь и возьметесь провести ее в жизнь, вы наш кандидат. Договорились? Так будет честно?

- Да, Джек... - Ее голос перешел в шепот. Мы пробежались по программе, разумной, практичной, привлекательной для всякого, кто не преследует своекорыстных интересов. И у нее не нашлось никаких возражений. Пункты, для нее неясные, мы временно отложили. Особенно ей понравились мои предложения по жилищному вопросу, так что мало-помалу она приободрилась и говорила уже как уверенный в себе кандидат.

- Ну, хорошо, - сказал я под конец. - А вот мой план: я снимаю свою кандидатуру, и все решится на предварительных выборах. Сделать, это по своей инициативе я опоздал, но тут они сыграли мне на руку. Ее снимет суд, указав, что я не имею права баллотироваться не по месту проживания.

- Что-что, сынок? - Доктор Поттер посмотрел на меня укоризненно. По-моему, ты говорил, что с юридической точки зрения твое положение неуязвимо.

Я ухмыльнулся.

- Бесспорно... если бы я стал возражать. А я не стану. План таков: через парочку подставных лиц мы вносим в суд протест. Суд дает распоряжение, чтобы я представил свои возражения. Я ничего не представляю, и суду остается только вычеркнуть мою фамилию из списка кандидатов. Раз, два, три - готово!

Том захлопал, я поклонился.

- С этой минуты доктор Поттер - председатель вашего нового комитета. Вы продолжаете по-прежнему: отправляетесь, куда вас пошлют, произносите такие же речи. Ах да! Я дам вам для проработки материал по другим проблемам, кроме жилищной. Ну а Том и я - мы заведуем эффектами и трюками. Просто забудьте, что мы существуем.

Три дня спустя меня вычеркнули из списка кандидатов. Том подал все так, словно за этим стояли Мак-Най и Тулли. Миссис Холмс выпала деликатная задача убедить наших активистов в избирательных участках, что Франсес наша новая великая надежда. Доктор Поттер и Дик Блейр добились, чтобы Гражданская лига поддержала Франсес. Впрочем, лига поддержала бы и большую панду, лишь бы противопоставить кого-то кандидату Тулли. А Дик Блейр обработал и союз ветеранов.

Мы с Томом были свободны для всяких веселых игр и фокусов. Во-первых, мы заручились чудесным фото Франсес - прямо-таки аллегория "Свобода, несущая свет миру". Огромные глаза и благородный лоб. Фото это мы увеличили для плакатов - на шесть листов. (Фото в двадцать четыре листа наталкивает на мысль о подозрительно большом денежном фонде.)

Обзавелись мы и отличным фото Мак-Ная. То есть отличным для наших целей. Способ такой: досылаете двух фотографов на мичинг, где выступает ваш объект. Первый ослепляет его лампой-вспышкой, а второй повторяет то же самое в следующую секунду, прежде чем ваша жертва успевает совладать со своими рефлексами. Затем первый снимок выбрасываете. На нашей фотографии Мак-Най запечатлелся с выпученными глазами, разинутым ртом и немыслимо идиотским выражением лица - дебил, выдающий себя за олигофрена. Она была настолько великолепной, что пришлось ее слегка отретушировать. Затем я уехал в другой город и втайне отпечатал плакаты.

Мы выждали до последних дней и взялись за дело. Для начала мы будто исподтишка наклеивали призывы на наши собственные щиты поперек красивой мордочки Франсес, так что ее трогательно-печальные глаза смотрели на вас с мольбой прямо над надписью: "ГОЛОСУЙТЕ ЗА МАК-НАЯ!" Две ночи спустя мы расклеили плакатики с его дивным фото: "ГОЛОСУЙТЕ ЗА МАК-НАЯ! МЕСТО ЖЕНЩИНЫ - ДОМ И КУХНЯ!" Их мы наклеили и на частных домах и изгородях.

Утром мы с Томом поехали полюбоваться делом своих рук.

- Прелесть! - мечтательно произнес Том. - А нельзя ли, Джек, устроить так, чтобы Мак-Ная поддержала коммунистическая партия?

- Не вижу как, - ответил я с сожалением. - Но если это обойдется не очень дорого, то у меня есть в запасе парочка военных облигаций.

- Ничего не получится! - Он с сожалением покачал головой. - Но какая прекрасная мысль!

Главный удар мы припасли для кануна выборов. Обошелся он недешево... Но, погодите, все по порядку. В субботу мы, используя связи Тома, наняли десяток темных личностей, обязав их явиться в понедельник с двухдневной щетиной на мордах, а тогда скормили каждому по бутерброду с чесноком, снабдили листовками и устными инструкциями - позвонить в дверь, хорошенько дыхнуть в лицо хозяйке и сунуть ей листовку, злобно рявкнув: "Голосуйте вот так, дамочка!" Листовка содержала призыв "ГОЛОСУЙТЕ ЗА МАК-НАЯ!", его неповторимое фото, а также и избранные двусмысленные цитаты из высказываний Мак-Ная. Края обрамляла надпись: "100% американец - 100% американец".

Мы поручили каждой образине примерно по четыре участка, главным образом в богатых районах.

А вечером была устроена факельная процессия в духе старого доброго времени - работа миссис Холмс и заключительный аккорд законной предвыборной кампании. Во главе шествовали символы республиканской и демократической партий - слон и осел. (Только Богу известно, где миссис Холмс раздобыла слона.) Первого украшал плакат "Я ЗА ФРАНСЕС!", "И Я ТОЖЕ!" - вещал плакат на втором. За ними следовал детский оркестр, факельщики - наши умученные добровольцы - и отряд ветеранов женских вспомогательных служб армии и флота. За ними двигался открытый автомобиль с Франсес. Вид у нее был испуганный и очаровательный.

Мы с Томом полюбовались процессией и вновь взялись за работу. В эту ночь нам было не до сна.

Мы опять клеили плакатики - теперь на ветровых стеклах клеем по тексту. (Честное слово, в городе добрая половина машин не имеет гаражей опять-таки жилищная проблема!) До рассвета мы охватили все кварталы нашего округа. Том вел машину, а я сидел у открытого окна с ведерком воды, губкой и наклейками. Он притормаживал у очередной легковушки, а я нашлепывал наклейку так, чтобы она закрывала обзор водителю... и ее пришлось бы счищать со стекла. Надпись призывала: "ГОЛОСУЙТЕ ЗА МАК-НАЯ! СОХРАНИТЕ АМЕРИКУ ЧИСТОЙ!"

Мы полагали, что это напомнит владельцам о выборах и подтолкнет проголосовать.

Сам я проголосовал, едва открылись избирательные участки, и завалился спать.

Проснулся я как раз вовремя, чтобы провести вечер в нашей штаб-квартире пустующем здании, которое мы арендовали на последний месяц кампании. Наблюдение на участках и за верностью подсчета голосов меня не интересовали - эта была сфера миссис Холмс, но пропустить поступление сведений о результатах с участков я никак не хотел.

Все вечера ожидания результатов похожи друг на друга - те же дружелюбные алкоголики, те же тесно сгрудившиеся у радиоприемника люди, то же нарастающее напряжение. Я взял банку пива с картофельной соломкой и присоединился к обществу у приемника.

- Есть что-нибудь? - спросил я у миссис Холмс. - А где Франсес?

- Пока нет. Я заставила ее прилечь.

- Лучше приволоките ее сюда. Кандидат должен быть на виду. Когда люди трудятся за ради дружеского похлопывания по плечу, им надо обеспечить это похлопывание.

Но тут явилась Франсес без всякой подсказки и повела себя так, как положено кандидату - дружески, любезно, искренне, благодаря всех и каждого. Я прикинул, не выдвинуть ли ее в конгресс.

Том с мутными от бессонницы глазами пришел как раз тогда, когда начали поступать первые результаты. Все - в пользу Мак-Ная. Франсес услышала - и улыбка соскользнула с ее губ. К ней подошел доктор Поттер и сказал:

- Пустяки! Первыми всегда поступают результаты с участков, контролируемых машиной.

Она вновь прилепила улыбку к губам.

Мак-Най повел со значительным преимуществом, но затем начали сказываться плоды наших усилий - Нельсон сократила разрыв. К десяти тридцати они уже шли ноздря в ноздрю, а затем все сильнее создавалось впечатление, что наш советник избран.

В полночь Мак-Най выступил по радио и признал свое поражение.

И вот я негласный секретарь советника. Сижу у барьера на всех заседаниях городского совета. Если я почесываю правое ухо, советник Нельсон голосует "за", если левое, то "против" - чаще всего.

Женился я на ней? Женился на ней Том, и они заняты строительством своего дома с одной спальней и двумя ванными. То есть когда сумеют достать оборудование для обеих.

Если это будет продолжаться...

1

На посту было холодно. Я было захлопал в ладоши, чтобы согреться, но тут же остановился, испугавшись потревожить Пророка. В ту ночь я стоял на часах как раз у его личных апартаментов — эту честь я заслужил, выделяясь аккуратностью на поверках и смотрах. Но сейчас мне совсем не хотелось привлекать его внимания.

Был я тогда молод и не очень умен — свежеиспеченный легат из Вест Пойнта, один из ангелов господа, личной охраны Воплощенного Пророка.

При рождении мать посвятила меня Церкви, а когда мне исполнилось восемнадцать, дядя Абсолом, старший мирской цензор, припал к стопам Совета старейшин, дабы они рекомендовали меня в военное училище.

Вест Пойнт меня вполне устраивал. Конечно, я, также как и мои однокурсники, ворчал на военную службу, но уж если говорить честно, мне нравилась монашеская жизнь — подъем в пять, два часа молитв и размышлений, потом лекции и занятия разнообразными военными дисциплинами: стратегией, теологией, психологией толпы, основами чудес. После обеда мы практиковались в стрельбе и укрепляли тело упражнениями.

Я не был в числе лучших кадетов и не надеялся стать ангелом господа, хотя и мечтал об этом. Но у меня всегда были отличные отметки за послушание и неплохие по практическим дисциплинам. И меня выбрали. Я был почти греховно горд. Еще бы, попасть в самый святой из всех полков Пророка, в котором даже рядовые были в ранге офицеров и которым командовал Разящий Меч Пророка, маршал войск. В день, когда я получил блестящий щит и копье, положенные ангелу, я поклялся готовиться к принятию сана, как только достигну звания капитана, которое позволяло на это надеяться.

Но в эту ночь, спустя несколько месяцев с того первого дня, несмотря на то, что щит мой блестел как прежде, в сердце моем появилось тусклое пятнышко. Жизнь в Новом Иерусалиме оказалась не совсем такой, как я представлял ее в Вест Пойнте. Дворец и Храм были пронизаны интригами и политиканством. Священники, дьяконы, государственные министры, дворцовые функционеры — все были заняты борьбой за власть и благорасположение Пророка. Даже офицеры нашего полка не избежали этого. Наш славный девиз «Non Sibi Sed Dei» [Ничего для себя — все богу (лат.) ] приобрел кисловатый привкус.

Я и сам был не без греха. Хоть я и не вмешивался в драку за мирские блага, я совершил нечто такое, что было греховнее: я посмотрел с вожделением на посвященную особу другого пола.

Прошу вас, поймите меня лучше, чем я сам себя тогда понимал. По возрасту я был мужчина, а по опыту — ребенок. Единственная женщина, которую я хорошо знал, была моя мать. Мальчишкой в семинарии, прежде чем попасть в Вест Пойнт, я почти боялся девочек. Мои интересы ограничивались уроками, матерью и военным отрядом нашего прихода. В военном училище я попросту не видел женщин. Мои человеческие чувства были заморожены, а случайные соблазнительные сны я расценивал как искушения дьявола.

Но Новый Иерусалим — не Вест Пойнт, и ангелам не запрещалось жениться, хотя большинство из моих товарищей не стремились к этому, ибо женитьба вела к переводу в один из обычных полков, а многие из нас лелеяли надежду стать военными священниками.

Не запрещалось выходить замуж и мирским дьяконессам, которые работали во Дворце и в Храме. Но чаще всего они были старушками, напоминавшими мне моих тетушек и вряд ли способными вызывать романтические чувства. Не увлекался и более молодыми сестрами, пока не встретил сестру Юдифь.

Я стоял на том же посту месяц назад, впервые охраняя личные апартаменты Пророка, и, разумеется, волновался, ожидая обхода дежурного офицера.

Во внутреннем коридоре напротив моего поста вспыхнул на мгновение свет, и я услышал звуки шагов. Я взглянул на хроно: конечно, это девственницы, обслуживающие Пророка. Каждую ночь, в десять часов, они сменялись. Я никогда не видел этой церемонии и не надеялся увидеть. Я знал только, что девственницы, заступающие на суточное дежурство, тянули жребий — кому выпадет честь лично прислуживать священной особе Воплощенного Пророка.

Я не стал больше прислушиваться и отвернулся. Минут через пятнадцать фигура в темном плаще проскользнула мимо меня, подошла к парапету, остановилась там и стала смотреть на звезды. Я выхватил пистолет, но тут же смущенно сунул обратно в кобуру, потому что понял, что это всего-навсего дьяконесса.

Сначала я решил, что она — мирская дьяконесса, могу поклясться, мне и в голову не пришло, что она может быть священной дьяконессой. В уставе не было пункта, запрещавшего им выходить из покоев, но я никогда не слышал, чтобы они это делали.

Не думаю, что она меня заметила прежде, чем я сказал: «Мир тебе, сестра».

Она вздрогнула, подавила крик, но потом собралась все-таки с духом и ответила: «Мир тебе, малый брат».

И только тогда я увидел на лбу ее звезду Соломона, знак семьи Пророка.

— Простите, старшая сестра, — сказал я. — Я не увидел в темноте.

— Я не оскорблена.

Мне показалось, что она завязывает разговор. Я понимал, что нам не следует говорить наедине: ее смертное тело было посвящено Пророку, так же как душа — господу, но я был молод и одинок, а она — молода и очень хороша собой.

— Вы прислуживаете Его святейшеству этой ночью, старшая сестра?

Она покачала головой.

— Нет, я не удостоилась этой чести. Жребий пал не на меня.

— Должно быть, это великая честь — лично служить Пророку…

— Разумеется, хотя я не могу судить об этом по своему опыту. Жребий еще ни разу не пал на меня.

Она добавила с горячностью:

— Я немного волнуюсь. Поймите, я здесь совсем недавно.

Несмотря на то, что дьяконесса была выше меня по чину, проявление женской слабости тронуло меня.

— Я уверен, что вы проявите себя с честью.

— Спасибо.

Мы продолжали беседовать. Выяснилось, что она пробыла в Новом Иерусалиме даже меньше, чем я. Она выросла на ферме в штате Нью-Йорк и была отобрана для Пророка в семинарии Элбени. В свою очередь я рассказал ей, что родился на Среднем Западе, в пятидесяти милях от стены Истины, где был посвящен Первый Пророк. Я сказал ей, что меня зовут Джон Лайл, а она ответила, что ее зовут сестра Юдифь.

Я совсем забыл о дежурном офицере и о его неожиданных проверках и готов был болтать всю ночь, когда вдруг услышал, как мой хроно прозвенел четверть первого.

— Боже мой, — воскликнула сестра Юдифь, — мне давно пора быть в келье. — Она бросилась бежать, но остановилась…

— Вы на меня не донесете… Джон Лайл?

— Я? Никогда.

Я думал о ней до конца дежурства.

Я так и не смог выкинуть из головы сестру Юдифь. За месяц, прошедший с тех пор, я видел ее раз пять-шесть. Однажды на эскалаторе. Она ехала вниз, а я вверх. Мы не сказали ни слова, но она узнала меня и улыбнулась. Всю ночь после этого мне снился эскалатор, но я никак не мог сойти с него, чтобы поговорить с ней. Другие встречи были так же мимолетны. Как-то я услышал ее голос: «Здравствуй, Джон Лайл!» и, обернувшись, заметил только закутанную в плащ фигуру, проскользнувшую к двери. Однажды видел, как она кормила лебедей в крепостном рву. Я не подошел к ней, но, по-моему, она меня заметила.

И вот, через месяц, снова стоя на посту, уже не надеясь, что она выйдет из дворца, я услышал:

— Добрый вечер, Джон Лайл.

Я чуть не выскочил из сапог. Сестра Юдифь стояла в темноте, под аркой. Я с трудом выдавил из себя:

— Добрый вечер, сестра Юдифь.

— Шш-ш! — прижала она палец к губам. — Нас могут услышать, Джон… Джон Лайл — это, наконец, произошло. На меня пал жребий.

Я сказал:

— А! — и потом добавил растерянно: — Поздравляю вас, старшая сестра, да прояснит господь лицо Пророка в то время, когда вы будете ему прислуживать.

— Да, да, спасибо, — ответила она быстро… Джон… мне хотелось выкроить несколько секунд, чтобы поговорить с вами. Но теперь я не могу, мне нужно получить напутствие и помолиться. Я должна вас покинуть.

— Вы лучше поспешите, — согласился я. Я был разочарован оттого, что она не может побыть со мной, но счастлив, что она отмечена высокой честью, горд, что она не забыла меня даже в такой момент.

— Да пребудет с вами господь, — добавил я.

— Мне так хотелось сказать вам, что меня выбрали, — сказала она. Ее глаза блестели, и я решил, что это радость. Но ее следующие слова поразили меня.

— Я боюсь, Джон Лайл.

— Боитесь? — Я почему-то вспомнил, как дрожал мой голос, когда я впервые командовал взводом. — Не бойтесь. Вы проявите себя достойно.

— О, я надеюсь. Молитесь за меня, Джон Лайл.

И она исчезла в темноте коридора.

Я не молился за нее, а старался представить, где она, что она делает… Но так как я знал о том, что творится внутри дворца Пророка, не больше, чем корова знает о военном трибунале, то вскоре отказался от этого и стал думать просто о Юдифи.

Позже, через час или даже больше, мои размышления были прерваны пронзительным криком внутри дворца. Тут же послышался топот шагов и возбужденные голоса. Я бросился внутрь коридора и натолкнулся на кучку женщин, столпившихся у портала апартаментов Пророка. Трое из них выносили что-то из апартаментов. Они остановились, выйдя в коридор, и опустили свою ношу на пол.

— В чем дело? — спросил я и вытащил из ножен меч.

Пожилая сестра повернулась ко мне.

— Ничего особенного. Возвращайтесь на пост, легат.

— Я слышал крик.

— Это вас не касается. Одна из сестер лишилась чувств, когда Пророк обратился к ней.

— Кто она?

— Да вы, я посмотрю, любопытны, младший брат. — Пожилая сестра пожала плечами. — Если это вас так интересует — сестра Юдифь.

Я не успел подумать, как у меня вырвалось:

— Пустите меня к ней!

Пожилая сестра загородила мне дорогу.

— Вы сошли с ума? Сестры отнесут ее в келью. С каких это пор ангелы приводят в себя нервных девственниц?

Я мог отбросить ее одним пальцем, но уже понял, что она права. Я отступил и вернулся на пост.

С этого дня я не мог не думать о сестре Юдифи. В свободные часы я обшаривал те части дворца, куда я имел право заходить, в надежде ее увидеть. Она могла быть больна, может быть, ей запрещено покидать келью за то, что она нарушила дисциплину. Но я ее так и не увидел.

Мой сосед по комнате Зебадия Джонс заметил мое настроение и пытался развлечь меня. Зеб был на три курса старше меня и в Вест Пойнте я был его подопечным. Теперь он стал моим ближайшим другом и единственным человеком, которому я полностью доверял.

— Джонни, дружище, ты на покойника стал похож. Что тебя грызет?

— А? Ничего особенного. Может быть, несварение желудка.

— Так ли? Пройдемся? Свежий воздух очень помогает.

Я дал ему вывести себя наружу. Он говорил о пустяках, пока мы не вышли на широкую террасу, окружающую южную башню. Здесь мы были вне пределов досягаемости подслушивающих и подглядывающих устройств. Тогда он сказал:

— Давай выкладывай все.

— Кончай, Зеб. Тебе еще моих забот не хватало.

— Почему бы и нет? На то и друзья.

— Ты не поверишь. Ты будешь потрясен.

— Сомневаюсь. Последний раз это со мной случилось, когда я в покере прикупил четырех королей к джокеру. Тогда ко мне вернулась вера в чудеса, и с тех пор ее довольно трудно поколебать. Давай начинай. Мы назовем это задушевной беседой между старшим и младшим товарищами.

Я дал ему себя уговорить. К моему удивлению, Зеб совсем не был шокирован, узнав о святой дьяконессе. Тогда я рассказал ему все по порядку, сознался в сомнениях и тревогах, касающихся не только сестры Юдифи, но и всего, что мне пришлось услышать и увидеть после приезда в Новый Иерусалим.

Зеб кивнул головой и сказал:

— Зная тебя, могу представить, как ты на все это реагируешь. Послушай, ты на исповеди не повинился?

— Нет, — ответил я в растерянности.

— Ну и не надо. Держи язык за зубами. Майор Багби человек широких взглядов, его этим не удивишь, но он может счесть необходимым доложить по инстанции. Не думаю, что тебе доставит удовольствие встреча с инквизицией, даже если ты трижды невиновен… Каждому порой приходят в голову греховные мысли. Но инквизитор ищет грех, и если он его не находит, он продолжает копать, пока не найдет.

При мысли, что меня могут вызвать на допрос, у меня подвело кишки. Я старался не показать страха перед Зебом, а он тем временем продолжал:

— Джонни, дружище, я преклоняюсь перед твоей чистотой и наивностью, но я им не завидую. Порой избыток набожности скорее недостаток. Тебя поразило, что для управления нашей страной недостаточно распевать псалмы. Для этого надо также заниматься политикой. Я ведь тоже прошел сквозь все это, когда приехал сюда, но, честно говоря, я и не ожидал увидеть ничего другого, так что пережил первое знакомство с действительностью довольно спокойно.

— Но… — начал я и замолчал. Его слова звучали как ересь.

Я переменил тему разговора:

— Зеб, как ты думаешь, что могло расстроить Юдифь, раз она лишилась чувств в присутствии самого Пророка?

— А я откуда знаю? — он взглянул на меня и отвернулся.

— Ну… я полагал, что ты можешь знать. Ты обычно знаешь все сплетни во дворце.

— Хорошо… впрочем, нет, забудь об этом, старина. Это совсем не важно.

— Значит, ты все-таки знаешь?

— Я этого не сказал. Может быть, я могу догадаться, но ведь тебе мои догадки ни к чему. Так что забудь об этом.

Я остановился, глядя ему в лицо.

— Зеб, все, что ты знаешь или можешь догадываться… Я хочу услышать сейчас. Это мне очень важно.

— Спокойней. Не забудь, что мы с тобой гуляем по террасе, разговариваем о коллекционировании бабочек и размышляем, будет ли у нас на ужин говядина.

Все еще волнуясь, я двинулся дальше. Он продолжал, понизив голос:

Джон, господь бог не наградил тебя быстрой сообразительностью… Ты не изучал внутренних мистерий?

— Нет. Офицер по психической классификации не допустил меня. Сам не знаю, почему.

— Мне надо было бы познакомить тебя с некоторыми положениями этого курса. Хотя я не мог этого сделать — ты еще был тогда первокурсником. Жалко. Понимаешь, они умеют объяснять такие вещи куда более деликатным языком, чем я… Джон, в чем, по-твоему, заключаются обязанности девственниц?

— Ну, они ему прислуживают, готовят пищу и так далее…

— Ты абсолютно прав. И так далее… А твоя сестра Юдифь, если судить по твоему описанию, — молоденькая невинная девочка из провинции. Очень религиозная и преданная, так?

Я ответил, что ее преданность религии видна с первого взгляда. Это меня к ней и привлекает.

— Понимаешь, она могла лишиться чувств, услышав довольно циничный и откровенный разговор между Воплощенным Пророком и, скажем, одним из его министров. Разговор о налогах и податях, о том, как лучше выжимать их из крестьян. Вполне вероятно, хотя вряд ли они стали бы говорить на такие темы перед девственницей, впервые вышедшей на дежурство. Нет, наверное, это было «и так далее».

— Я тебя не совсем понимаю.

Зеб вздохнул.

— Ты и в самом деле божий агнец. Я-то думал, что ты все понимаешь, но не хочешь признаться. Знай, что даже ангелы общаются с девственницами после того, как Пророк получил свое… Уж не говоря о священниках и дьяконах дворца. Я помню, как…

Он замолчал, увидев выражение моего лица.

— Немедленно приди в себя! Ты что, хочешь, чтобы кто-нибудь нас заметил?

Я постарался это сделать, но не смог справиться с ужасными мыслями, мятущимися в голове. Зеб тихо продолжал:

— Я предполагаю, если это для тебя важно, что твой друг Юдифь имеет полное право продолжать считать себя девственницей как в физическом, так и в моральном смысле этого слова. Она может таковой и остаться при условии, что Пророк на нее достаточно зол. Она, очевидно, так же недогадлива, как и ты, и не поняла символических объяснений, преподнесенных ей. А когда уж ей ничего не оставалось, как понять, подняла шум…

Я снова остановился, бормоча про себя библейские выражения, которые я и не думал, что помню. Зеб тоже остановился и посмотрел на меня с терпеливой циничной улыбкой.

— Зеб, — взмолился я. — Это же ужасно! Не может быть, чтобы ты все это одобрял.

— Одобрял? Послушай, старина, это все часть Плана. Мне очень жаль, что тебя не допустили до высшего изучения. Давай я тебя вкратце просвещу. Господь бог ничему не дает пропасть задаром. Правильно?

— Это аксиома.

— Господь не требует от человека ничего, превышающего его силы. Правильно?

— Да, но…

— Замолчи. Господь требует, чтобы человек приносил плоды. Воплощенный Пророк, будучи отмечен особой святостью, обязан приносить как можно больше плодов. А если Пророку приходится снизойти до пошлой плоти, чтобы выполнить указание господа, то тебе ли возмущаться по этому поводу? Ответь мне.

Я, разумеется, ответить не смог, и мы продолжали прогулку в молчании. Мне приходилось признать логику слов Зеба. Беда заключалась в том, что мне хотелось забыть о его выводах и отбросить их как нечто ядовитое. Правда, я утешал себя мыслью, что с Юдифью ничего не случилось. Я чувствовал себя несколько лучше и склонялся к тому, что Зеб прав и потому не мне судить Святого Воплощенного Пророка.

Неожиданно Зеб прервал ход моих мыслей.

— Что это? — воскликнул он.

Мы подбежали к парапету террасы и посмотрели вниз. Южная стена проходит близко от города. Толпа из пятидесяти или шестидесяти человек бежала вверх по склону, что вел к стенам дворца. Впереди них, оглядываясь, бежал человек в длинном плаще. Он направлялся к Воротам Убежища.

Зеб сказал сам себе:

— А, вот в чем дело — забрасывают камнями парию. Он, очевидно, был настолько неосторожным, что показался за стенами гетто после пяти. — Он посмотрел и добавил: — Не думаю, что он добежит.

Предсказание Зеба оправдалось немедленно. Большой камень попал беглецу между лопаток, и тот упал. Преследователи тут же настигли его. Он пытался встать на колени, но опять несколько камней попало в него, и он упал. Он закричал, затем набросил край плаща на темные глаза и прямой римский нос.

Через минуту от него ничего не осталось, кроме кучи камней, из-под которой высовывалась нога. Нога дернулась и замерла. Я отвернулся. Зеб заметил выражение моего лица.

— Что ж, — сказал я, обороняясь. — Разве эти парни не упорствуют в своих ересях? Вообще-то они кажутся вполне безвредными созданиями.

Зеб поднял бровь:

— Может быть, для них это не ересь. Ты видел, как этот парень отдал себя в руки их богу?

— Но это же не настоящий бог.

— А он, может быть, думает иначе.

— Должен понимать. Им же об этом столько раз говорили.

Он улыбнулся так ехидно, что я возмутился:

— Я тебя, Зеб, не понимаю. — Убей, не понимаю. Десять минут назад ты втолковывал мне установленные доктрины, теперь ты, кажется, Защищаешь еретиков. Как это совместить?

Он пожал плечами:

— Я могу выступать адвокатом дьявола. Я любил участвовать в дебатах в Вест Пойнте. Когда-нибудь я стану знаменитым теологом, если Великий Инквизитор не доберется до меня раньше.

— Так… Послушай, ты думаешь, что это правильно — забрасывать камнями людей? Ты так думаешь в самом деле?

Он резко переменил тему.

— Ты видел, кто первый бросил камень?

Я не видел. Я заметил только, что это был мужчина.

— Снотти Фассет, — губы Зеба сжались.

Я хорошо знал Фассета. Он был на два курса старше меня, и весь первый год я был у него в услужении. Хотел бы я забыть этот первый год.

— Так, значит, вот в чем дело, — ответил я медленно. — Зеб, я не думаю, что мог бы работать в разведке.

— Конечно, и не ангелом-провокатором, согласился он. — И все-таки я полагаю, что Священному совету нужны время от времени такие инциденты. Все эти слухи о Каббале и так далее…

Я услышал его последние слова.

— Зеб, ты думаешь, эта Каббала в самом деле существует? Не могу поверить, что может существовать какое-нибудь организованное сопротивление Пророку.

— Как тебе сказать… На Западном берегу определенно были какие-то беспорядки. Впрочем, забудь об этом. Наша служба — сторожить дворец.

2

Но нам не пришлось об этом забыть. Через два дня внутренняя стража была удвоена. Я не понимал, какая может грозить опасность: дворец был неприступнее самой неприступной крепости. Его нижние этажи выдержали бы даже прямое попадание водородной бомбы. Кроме того, человек, входящий во дворец даже со стороны Храма, был бы проверен и узнан десять раз, прежде чем достиг бы ангелов внутренней стражи. И все-таки там, наверху, были чем-то взволнованы.

Я очень обрадовался, узнав, что назначен в напарники к Зебу. Поговорить с ним — было единственной компенсацией за необходимость выстаивать двойные смены. Я, наверное, опротивел бедному Зебу, беспрерывно говоря о Юдифи и о моем разочаровании жизнью в Новом Иерусалиме. Наконец он обернулся ко мне:

— Послушай, ты в нее влюбился?

Я постарался уйти от ответа. Я не смел признаться и самому себе, что мой интерес к ней выходит из рамок простой заботы о благополучии знакомой девушки. Он оборвал меня:

— Ты влюблен или ты не влюблен? Решай для себя. Если ты влюблен, мы будем разговаривать о практических вещах. Если нет, тогда не приставай ко мне с глупыми разговорами.

Я глубоко вздохнул и решился:

— Боюсь, что да, Зеб. Это кажется невозможным, я понимаю, что это — смертный грех, но ничего не могу поделать.

— Чепуха. Тебя не перевоспитаешь. Итак, ты влюблен в нее. Что дальше?

— А?

— Чего ты хочешь? Жениться на ней?

Я подумал об этом с такой горечью, что даже закрыл лицо руками.

— Конечно, хочу, — признался я наконец. — Но как?

— Именно это я и хотел выяснить. Тебе нельзя жениться, не отказавшись от карьеры. Ее служба тоже не позволяет ей выйти за тебя замуж. Она не может нарушить принятые обеты. Но если вы посмотрите правде в лицо, то выяснится, что кое-что можно сделать, особенно если вы перестанете изображать из себя святош.

Неделю назад я бы не понял, на что он намекает. Но теперь я знал. Я даже не смог рассердиться на него толком за такое бесстыдное и грешное предложение. Он хотел, чтобы мне было лучше. Да и моя душа не была уже так чиста. Я покачал головой:

— Тебе не следовало этого говорить, Зеб. Юдифь не такая.

— Хорошо. Тогда забудем об этом. И о ней. И больше ни слова.

Я устало вздохнул:

— Не сердись, Зеб. Я просто не знаю, что делать. — Я оглянулся и присел на парапет. Мы стояли не у самых апартаментов Пророка, а у восточной стены. Дежурный офицер капитан Питер ван Эйк был слишком толст, чтобы обходить посты чаще, чем раз за смену. Я смертельно устал, потому что последнее время не досыпал.

— Прости.

— Не сердись, Зеб. Твое предложение не для меня и тем более не для Юдифи, не для сестры Юдифи.

Я знал, чего хочу для нас с Юдифью. Маленькую ферму, вроде той, на которой я родился. Свиньи, цыплята, босые ребятишки с веселыми измазанными физиономиями и улыбка Юдифи при виде меня, возвращающегося с поля. Она вытирает полотенцем пот со лба, чтобы я мог поцеловать ее… И никакой церкви, никаких пророков, кроме, может быть, воскресной службы в соседней деревне.

Но этого быть не могло, никогда не могло быть. Я выкинул видение из головы.

— Зеб, — продолжал я. Ты с самого начала говорил неправду. В каждой комнате дворца есть Глаз и Ухо. И если я даже найду их и постараюсь обрезать провода, через три минуты в дверь ворвутся офицеры безопасности.

— Ну и что? Правильно, в каждой комнате есть Уши и Глаза. А ты не обращай на них внимания.

У меня отвалилась челюсть.

— Не обращай внимания, — продолжал он. — Пойми, Джон, небольшие грешки не есть угроза Церкви — опасны не они, а измена и ересь. Все будет отмечено и подшито к твоему личному делу. А если ты попадешься когда-нибудь на чем-то более серьезном, то тебе пришьют именно эти грешки вместо настоящего обвинения. Они очень любят вписывать в личные дела именно такие грешки. Это укрепляет безопасность. Я даже думаю, что к тебе они присматриваются с подозрением. Ты слишком безупречен. А такие люди опасны. Может быть, поэтому тебя и не допускают к высшему учению.

Я попытался распутать у себя в голове эти цели и контрцели, но сдался.

— Все это не имеет отношения, — сказал я, — ни ко мне, ни к Юдифи. Но я теперь понял, что мне надо делать. Я должен ее отсюда увезти.

— Да… Довольно смелое заявление.

— Я должен это сделать.

— Хорошо… Я хотел бы тебе помочь. Я думаю, что смогу передать ей записку.

Я схватил его за руку.

— В самом деле?

Он вздохнул.

— Я хотел бы, чтобы ты не спешил. Но вряд ли это реально, если учесть, что за романтическая каша у тебя в голове. Риск велик именно сейчас, потому что она вызвала немилость Пророка. Ты будешь представлять собой нелепое зрелище на суде военного трибунала.

— Я готов пойти и на это.

Он не сказал мне, что сам шел на такой же риск, если не на больший. Он просто заметил:

— Хорошо, какое же будет послание?

Я подумал с минуту. Послание должно быть короткое.

— Передай ей, что легат, который говорил с ней в ночь, когда она вытянула жребий, очень беспокоится.

— Еще что-нибудь?

— Да. Скажи, что я — в ее распоряжении.

Сейчас это кажется наивным. Но тогда я чувствовал именно так. Я именно так и думал.

Во время обеда на следующий день я обнаружил в своей салфетке клочок бумаги. Я быстро кончил обед и выскочил наружу, чтобы прочесть записку.

«Мне нужна Ваша помощь, — гласила записка, — и я очень Вам благодарна. Можете ли Вы встретить меня сегодня вечером?»

Записка была без подписи и была напечатана на обычной магнитомашинке, которыми пользовались во дворце. Когда Зеб вернулся в комнату, я показал ему записку, он взглянул на нее и сказал равнодушно:

— Пойдем, подышим свежим воздухом. Я обожрался, спать хочется.

Как только мы вышли на открытую террасу и очутились вне досягаемости Глаз и Ушей, он выругал меня негромко, но зло:

— Из тебя никогда не получится конспиратор. Половина столовой видела, что ты нашел что-то в своей салфетке. Так какого же черта ты выскочил как ошпаренный? Потом, как будто нарочно, ты суешь эту записку мне. Я не сомневаюсь, что Глаз зафиксировал ее. Интересно, где ты был, когда Господь Бог распределял людям мозги?

Я пытался протестовать, но он оборвал меня:

— Забудь об этом. Я понимаю, что ты не желал сунуть обе наши шеи в петлю, но учти, что добрые намерения не принимаются во внимание трибуналом: первое условие любой интриги — вести себя естественно. Ты представить не можешь, как много дает опытному психоаналисту малейшее отступление от норм поведения. Надо было сидеть в столовой как всегда, покрутиться там после обеда и спокойно обождать того момента, когда сможешь прочесть записку в безопасности. Ладно. Где она теперь?

— В кармане мундира, — ответил я виновато. — Не волнуйся, я ее сжую и проглочу.

— Не так сразу. Погоди. — Зеб исчез и вернулся через несколько минут.

— У меня есть клочок бумаги такого же размера и цвета, как твоя записка. Сейчас я тебе его осторожно передам. Обмени их и затем съешь настоящую записку, но смотри, чтобы никто этого не заметил.

— Хорошо, а что на твоем кусочке бумаги?

— Заметки, как выигрывать в кости.

— Да, но это ведь тоже запрещено.

— Конечно, дурья твоя башка. Если они тебя застукают на азартной игре, они не подумают, что у тебя есть грехи потяжелее. В худшем случае начальник прочтет тебе нотацию и даст наряд вне очереди. Запомни на будущее, Джон: если тебя в чем-то заподозрили, постарайся сделать так, чтобы факты указывали на меньший проступок. Никогда не пытайся изображать из себя невинного ягненка.

Я думаю, Зеб был прав: мой мундир был обыскан и записка сфотографирована сразу после того, как я переоделся к смотру. Еще через полчаса я был вызван в кабинет к начальнику. Он попросил меня обратить внимание на то, не играют ли младшие офицеры в азартные игры. Это грех, сказал он, и ему не хотелось бы, чтобы его подчиненные в этот грех впадали. На прощание он похлопал меня по плечу.

— Ты хороший парень, Джон Лайл, — сказал он. — Прислушайся к доброму совету. Понял?

В ту ночь мы стояли с Зебом у южного портала дворца. Юдифь не появлялась, и я волновался, как кот в незнакомом доме, несмотря на то, что Зеб пытался урезонить меня. Наконец во внутреннем коридоре послышались легкие шаги и в дверях появилась чья-то тень. Зеб приказал мне знаком остаться на посту и сам подошел к порталу. Он вернулся почти сразу и поманил меня, прижимая палец к губам. Весь дрожа, я подошел. Это оказалась не Юдифь, а незнакомая мне женщина. Я открыл рот, чтобы сказать об этом, но Зеб прижал мне к лицу ладонь.

Женщина взяла меня за руку и повела по коридору. Я оглянулся и увидел силуэт Зеба, оставшегося на посту, чтобы прикрывать тыл. Женщина остановилась и толкнула меня к темному алькову, затем вынула из складок плаща маленький предмет со светящимся циферблатом. Я решил, что это, наверное, металлоискатель. Она провела им по воздуху, выключила и спрятала.

— Можете говорить, — сказала она тихо. — Здесь безопасно.

И она растворилась в темноте.

Я почувствовал слабое прикосновение к рукаву.

— Юдифь, — прошептал я.

— Да, — ответила она так тихо, что я с трудом услышал.

Тут же она очутилась в моих объятиях. Она сдавленно вскрикнула, и ее руки обвили мою шею, и я ощутил ее дыхание на своем лице. Мы поцеловались неловко, но горячо.

Никого не касается, о чем мы говорили тогда, да я и не смог бы рассказать по порядку, о чем. Называйте наше поведение романтической белибердой, если вам так хочется, называйте щенячьими нежностями. Но разве щенятам не бывает также больно, как взрослым собакам? Называйте это как хотите, но в эти минуты мы были одержимы безумием более драгоценным, чем рубины и золото, более желанным, чем разумная трезвость. И если вы этого никогда в жизни не испытывали, мне остается вас только пожалеть.

Наконец мы пришли в себя и смогли разговаривать разумно… Она принялась рассказывать мне о той ночи, когда она вытащила жребий и заплакала. Я сказал ей:

— Не надо, дорогая. Не надо мне говорить об этом. Я все знаю.

— Но ты не знаешь. Ты не можешь знать… Я… Он…

Я обнял ее.

— Прекрати, прекрати сейчас же. Не надо больше слез. Я все знаю. И я знаю, что тебе грозит… в случае, если мы тебя не выведем отсюда. Так что теперь мы не имеем права плакать, мы должны найти выход.

Она молчала. Молчала, как мне показалось, очень долго. И потом медленно сказала:

— Ты хочешь сказать, что я должна убежать? Я думала об этом. Боже милостивый, как я мечтала об этом! Но как убежать?

— Я не знаю. Пока не знаю. Но мы придумаем. Надо придумать.

Мы обсудили все возможности. Канада была всего в трехстах милях от Нового Иерусалима, и местность к северу от Нью-Йорка Юдифи была знакома. По правде говоря, это была единственная область, которая ей была знакома. Но граница там закрыта и охраняется куда строже, чем в других местах, — там и патрульные суда, и радарные стены на воде, колючая проволока, пограничники на земле… и служебные собаки. Я проходил тренировку с такими собаками и не пожелал бы злейшему врагу встретиться с ними.

Мексика была безнадежно далека. Если бы Юдифь отправилась на юг, ее поймали бы в двадцать четыре часа. Никто не дал бы убежища сбежавшей девственнице. По закону общей вины любой такой доброжелатель совершил бы этим то же преступление, как и укрытый им беглец, а потому погиб бы той же смертью, как и человек, которого он спрятал. Путь на север был, по крайней мере, короче, хотя значил б те же ночные переходы, поиски укромных убежищ днем и голод. В Элбени жила тетка Юдифи: Юдифь была уверена, что та укроет ее, пока не удастся придумать способа перейти границу.

— Она найдет нам безопасное место. Я уверена в этом, — сказала Юдифь.

— Нам? — должно быть, вопрос мой прозвучал глупо. До тех пор, пока она не сказала этого, мне и в голову не приходило, что нам придется бежать вместе.

— Ты хочешь послать меня одну?

— Ну… Я просто не подумал о другом.

— Нет!

— Но послушай, Юдифь, самое важное, самое срочное сейчас — это вызволить тебя. Двоих людей, путешествующих вместе, значительно легче заметить и задержать, чем одну девушку. Нет никакого смысла…

— Нет. Я не пойду.

Я все еще не мог понять, что если ты сказал "a", то должен сказать и "б". И если я уговариваю ее покинуть службу, то становлюсь таким же дезертиром, как и она. Наконец я сказал:

— Ну хорошо. Главное убежать тебе. Ты доберешься до тетки и будешь ждать меня там.

— Без тебя я никуда не уйду.

— Но это же необходимо! Ведь Пророк…

— Лучше это, чем потерять тебя сейчас.

Я тогда не понимал женщин. Я их и сейчас не понимаю. Две минуты назад она спокойно рассуждала о том, что лучше рисковать жизнью, чем отдать свое тело в руки Пророка. Теперь она так же спокойно предпочитает сделать это, нежели решиться на временную разлуку со мной. Я не понимаю женщин. Порой я даже подозреваю, что у них ровным счетом нет никакой логики. Я сказал:

— Послушай, дорогая. Мы еще даже не придумали, как нам выбраться из дворца. Вернее всего, нам будет абсолютно невозможно уйти отсюда вместе. Разве ты не понимаешь?

Она ответила упрямо:

— Может быть, и так. Но мне это не нравится. Ну, хорошо, а как отсюда можно выбраться? И когда?

Я вынужден был признаться снова, что не знаю. Нужно было посоветоваться с Зебом.

Тогда Юдифь предложила:

— Джон, ты знаешь девственницу, которая привела тебя сюда? Нет? Это сестра Магдалина. Ей можно все рассказать, и она, возможно, захочет нам помочь. Она очень умная.

Я принялся было выражать свои сомнения, но наш разговор был прерван самой сестрой Магдалиной.

— Быстро! — шепнула она мне, заглянув в альков. — Назад, на пост.

Я выскочил и еле успел к обходу. Дежурный офицер обменялся приветствиями со мной и Зебом и потом — вот старый дурак! — решил поболтать. Он уселся на ступеньках портала и начал хвастливо рассказывать, как на прошлой неделе победил в схватке на мечах. Я беспомощно старался поддерживать беседу.

Наконец он поднялся на ноги.

— Мне уже за сорок, — сказал он. — Я чувствую, что стал тяжелее, чем прежде. И должен признаться, приятно сознавать, что глаз и рука тебя не подводят. Думаю, надо обойти дворец. Приходится быть бдительным. Говорят, Каббала опять активизировалась.

Я замер. Если он начнет осматривать коридор, то без всякого сомнения обнаружит двух девушек в алькове.

Но тут вмешался спокойный Зеб.

— Минутку, старший брат. Вы не могли бы показать мне, каким приемом Вы выиграли ту встречу? Я так и не понял.

Офицер схватил наживку.

— С удовольствием.

Он спустился по ступенькам.

— Вытащи меч, сын мой. Встань в позицию. Так. Теперь скрещиваем мечи. Нападай! Стоп. Не так. Я повторю медленно… В тот момент, когда острие приближается к моей груди… (Ничего себе грудь! Капитан ван Эйк обладал объемистым животом и был похож на кенгуру с детенышем в сумке.) Я поднимаю меч и заставляю тебя отступить на шаг. Пока все, как в учебнике. Но я не завершаю движение. Ты парень сильный и мог бы парировать удар. Тогда я вот что делаю… Он показал, и столкнувшиеся мечи громко звякнули в тишине. — Теперь ты открыт, и я могу поразить тебя от коленок до горла. Ну, попробуй этот прием на мне.

Зеб послушался его. Офицер отступил. Зеб попросил разрешения повторить прием еще раз. Они повторяли его, каждый раз все быстрее, и каждый раз капитан успевал парировать удар Зеба в самый последний момент. Разумеется, они нарушали все правила, сражаясь настоящими мечами без масок и кирас, но капитан оказался действительно замечательным фехтовальщиком и был полностью уверен в своем мастерстве. Несмотря на состояние, в котором я находился, я не мог оторвать глаз от дуэли — это была изумительная демонстрация когда-то полезного военного искусства. Они окончили бой ярдах в пятидесяти от портала и настолько же ближе к кордегардии. Мне слышно было, как тяжело пыхтел капитан.

— Это было совсем неплохо, Джонс, — прохрипел он. — Ты неплохой ученик. — Он попыхтел еще и добавил: — Мое счастье, что настоящие встречи куда короче. Знаешь что, лучше уж осмотри коридор сам.

Он повернул к кордегардии, добавил весело:

— Господь вас хранит.

— Господь хранит и Вас, сэр, — ответил Зеб и поднял меч, салютуя начальнику.

Как только капитан исчез за углом, Зеб снова встал на пост, а я поспешил к алькову. Девушки все еще оставались там, прижавшись к стене.

— Он ушел, — успокоил их я. — Бояться пока нечего.

Юдифь рассказала сестре Магдалине о наших проблемах, и мы вместе обсудили их. Магдалина настойчиво советовала не предпринимать пока ничего.

— Я отвечаю за очищение Юдифи, — сказала она. — Я смогу растянуть очищение еще на неделю, и только после этого она снова будет тянуть жребий.

Я сказал:

— Необходимо что-то сделать до этого.

Юдифь, переложив свои беды на плечи Магдалины, заметно успокоилась.

— Не волнуйся, Джон, — сказала она. — Может быть, жребий не падет не меня в первый же лень. Мы должны слушаться умного совета.

Сестра Магдалина презрительно фыркнула.

— Ты совершенно не права, Джуди. Как только ты вернешься, жребий падет на тебя немедленно, вне всякой очереди… — она замолчала и прислушалась. — Ш-ш-ш, замрите. — И она бесшумно выскользнула из алькова.

Тонкий луч света вырвал из темноты человека, притаившегося у алькова. Я прыгнул на него раньше, чем он успел выпрямиться. Как ни быстр я был, сестра Магдалина опередила меня. Она повисла у него на плечах, он упал, дернулся и замер.

Подбежал Зеб.

— Джон, Магги, — прошептал он громко. — Что произошло?

— Мы поймали шпиона, Зеб, — сказал я быстро. — Что с ним делать?

Зеб зажег фонарик.

— Вы стукнули его?

— Он не придет в себя, ответил спокойный голос Магдалины из темноты. — Я вогнала ему виброкинжал между лопаток.

— Ну и ну!

— Зеб, я вынуждена была это сделать. Благодари Бога, что я не воспользовалась обычным ножом — а то весь пол был бы в крови.

Зеб тихо выругал ее, но Магдалина не ответила ни слова.

— Переверни его, Джон. Посмотрим, кто это.

Я повиновался, и луч фонарика уперся в лицо шпиона.

— Так, да ведь это Снотти Фассет.

Зеб замолчал, и мне показалось, что я слышу его мысли: «Его-то мы оплакивать не будем».

— Ну, Зеб?

— Встань у портала. Если кто-нибудь пройдет — я проверяю коридор. Надо от него отделаться.

Юдифь нарушила тишину:

— Выше этажом есть мусоросжигатель. Я вам помогу.

— Молодец, девочка. Иди, Джон.

Я хотел возразить, что это не женское дело, но понял, что меня никто не будет слушать, и пошел к выходу. Зеб взял труп за плечи, женщины за ноги и унесли. Они вернулись через несколько минут, которые показались мне вечностью. Без сомнения, тело Снотти превратилось в атомы прежде, чем они вернулись, — может быть, нас и не поймают. Правда, мне это не казалось убийством, да и сейчас не кажется. Обстоятельства были сильнее нас.

Зеб был краток:

— С этим покончено. Нас сменят через десять минут. Нам надо обо всем договориться раньше, чем появятся ангелы…

Наши предложения были непрактичны и даже в этой обстановке нелепы, но Зеб выслушал всех, а затем сказал:

— Слушайте. Теперь дело уже не только в том, чтобы помочь Юдифи. Как только обнаружат, что Снотти пропал, все мы — все четверо, окажемся под смертельной опасностью допроса. Понятно?

— Понятно, — сказал я.

— И ни у кого нет плана?

Никто не ответил. Зеб продолжал:

— Тогда нам надо просить помощи. И есть только одно место, откуда мы можем ее получить. Это Каббала.

3

— Каббала? — повторил я тупо.

Юдифь ахнула от ужаса.

— Как же так… Это значит — продать наши бессмертные души! Они же поклоняются сатане!

Зеб обернулся к ней.

— Я не верю.

Юдифь посмотрела на него со страхом.

— Вы — каббалист?

— Нет.

— Так откуда Вы знаете?

— И как, — добавил я, — обратиться к ним за помощью?

Ответила Магдалина.

— Я член подполья. Зебадия об этом знает.

Юдифь отшатнулась от нее, но Магдалина продолжала:

— Послушай, Юдифь. Я понимаю, что ты чувствуешь. И когда-то я тоже была потрясена самой мыслью о том, что кто-то смеет противоречить Церкви. Но потом я узнала — как узнаешь ты — что на самом деле скрывается за фальшивкой, в которую нас заставляют верить.

Она взяла девушку за руку.

— Мы не поклоняемся дьяволу, моя милая. Мы и не воюем против Бога. Мы боремся с Пророком, который делает вид, что представляет Бога на земле. Иди с нами, помогай нам, борись вместе с нами — и мы тоже поможем тебе. В ином случае мы не можем рисковать.

Юдифь всматривалась в ее лицо при неверном слабом свете, пробивавшемся от портала.

— Ты можешь поклясться, что это — правда? Что Каббала борется против Пророка, а не против Бога?

— Я клянусь, Юдифь.

Юдифь глубоко вздохнула.

— Просвети меня, Господь, — прошептала она. — Я иду к Каббале.

Магдалина быстро поцеловала ее и затем обернулась к нам.

— Ну?

Я ответил сразу:

— Если Юдифь согласна, то и я согласен. — И про себя подумал: «Боже, прости мне нарушение присяги. Я должен так поступить».

Магдалина посмотрела на Зеба. Он неловко помялся и сказал со злостью:

— Я сам это предложил, правда? Но все мы идиоты, и инквизитор поломает нам кости.

На следующее утро я проснулся, проведя ночь в страшных снах, в которых действовал инквизитор, и услышал, как в ванной весело жужжит бритва Зеба. Он вошел в комнату, стянул с меня одеяло, болтая о всякой чепухе. Я ненавижу, когда с меня стаскивают одеяло, даже когда я себя хорошо чувствую, и ненавижу веселье перед завтраком. Я снова натянул одеяло и попытался не обращать внимания на Зеба, но он схватил меня за руку.

— Вставай, старина! Господь выпустил солнце на небеса, а ты его не видишь. День прекрасен! Как насчет того, чтобы пробежаться вокруг дворца, а потом под холодный душ?

Я попытался вырвать у него руку и охарактеризовал его словами, которые, без сомнения, снизили мне отметку за набожность, если Ухо услышало их. Он не отпускал моей руки, и палец его нервно нажимал мне на ладонь. Я забеспокоился, не свихнулся ли Зеб от напряжения вчерашней ночи. И тут я понял, что он говорит со мной по азбуке Морзе.

— Будь естественным, — сказали мне точки и тире, — не удивляйся нас вызовут на испытание во время отдыха после обеда.

Я надеюсь, что не высказал удивления. Я даже умудрился отвечать что-то на поток чепухи, которую он нес, передавая мне послание. Потом я поднялся и с отвращением проделал все процедуры подготовки собственного тела к наступившему дню. Я даже улучил момент, положил руку ему на плечо и отстукал ответ: Хорошо понял.

День оказался тягучим и нервным. Я ошибся на утреннем смотре, чего со мной не случалось с училища. Когда занятия кончились, я вернулся в комнату и обнаружил, что Зеб, положив ноги на кондиционер, трудится над кроссвордом в «Нью-Йорк таймс».

— Джонни, мой барашек, — сказал он, обернувшись ко мне. — Подскажи мне, что это может значить — «чистый сердцем» из шести букв, начинается с "п"?

— Тебе этого знать не надо, — проворчал я и сел, чтобы снять амуницию.

— Так ты, Джонни, полагаешь, что я не заслужу вечного блаженства?

— Может, и заслужишь, но сначала просидишь тысячу лет в чистилище.

В дверь постучали, и вошел Тимоти Клайс, старший легат. Он чихнул и сказал:

— Ребята, не желаете прогуляться?

Я подумал, что худшего времени он не мог выбрать. От Тима отделаться было нелегко, а кроме того, он был самым исполнительным и преданным человеком в части. Я старался придумать какую-нибудь причину, чтобы отказаться, когда услышал слова Зеба.

— Ничего не имеем против, при условии, если мы заглянем в город. Мне надо кое-чего купить.

Я был сбит с толку ответом Зеба, но все же попытался отговориться какими-то срочными делами. Зеб оборвал меня:

— Бросай свою работу! Я тебе помогу вечером. Пошли.

Мы пошли через нижние туннели. Я думал, что, очевидно, Зеб решил дойти до города, а там отделаться от Клайса и вернуться во дворец. Мы завернули в узкий проход. Вдруг Клайс поднял руку, как бы желая подчеркнуть слова, с которыми обращался к Зебу. Его рука прошла близко от моего лица, я почувствовал, что-то брызнуло мне в глаза, — и ослеп.

Раньше, чем я успел крикнуть, он схватил меня выше локтя. В то же время он продолжал говорить как ни в чем не бывало. Он повел меня налево, хотя, насколько я помнил туннель, поворот здесь был только направо. Однако мы не врезались в стену, и через несколько секунд слепота прошла. Казалось, мы продолжаем идти по тому же туннелю. Тим шагал посередине, держа нас под руки. Он не сказал ни слова. Мы тоже. Наконец, он остановился перед дверью, постучал дважды и прислушался.

Я не расслышал, что там сказали, но Клайс ответил:

— Два пилигрима с надежным сопровождением.

Дверь открылась. Он ввел нас внутрь, и мы увидели вооруженного часового в маске, с пистолетом, направленным на нас. Он протянул свободную руку назад и постучал во внутреннюю дверь. Оттуда сразу вышел еще один человек в маске. Он по очереди спросил меня и Зеба:

— Желаете ли вы заявить со всей серьезностью, что Вы пришли сюда не по просьбе друзей, не по корыстным мотивам, что Вы честно и добровольно предлагаете себя в наше распоряжение?

Каждый из нас ответил «да».

— Оденьте и подготовьте их.

На головы нам были надеты кожаные шлемы, которые застегивались под подбородком и оставляли открытыми только рот и нос. Затем нам приказали раздеться. Я быстро терял энтузиазм — ничто так не обезоруживает мужчину, как необходимость снять штаны. Затем я почувствовал укол шприца, и сразу, хоть я и не спал, все вокруг стало казаться мне нереальным. Я почувствовал прикосновение чего-то холодного к спине и понял, что это виброкинжал. Достаточно кому-то за моей спиной нажать кнопку, и я буду так же мертв, как Снотти Фассет, но это меня не испугало. Затем последовали вопросы — много вопросов, на которые я отвечал автоматически, неспособный ко лжи или увиливанию, даже если бы хотел этого. Я помню только обрывки из этого разговора.

Затем я долго стоял, дрожа на холодном полу, а вокруг шел горячий спор.

Он имел прямое отношение к действительным мотивам моего поведения здесь. Затем в дебаты вступил низкий женский голос, и я узнал сестру Магдалину. Она говорила что-то в мою пользу, но что — я не разобрал. Мне просто нравился ее голос, как прикосновение чего-то дружеского. Наконец, ощущение холода от прижатого к ребрам виброкинжала исчезло, и я опять почувствовал укол шприца. Он быстро вернул меня к реальности. Шлем был снят с головы.

Нет смысла рассказывать о дальнейших инструкциях и порядке приема в группу нового члена. В процедуре была какая-то торжественная красота и никакого следа богохульства или поклонения дьяволу, в котором их обвиняли распространенные сплетни.

Но я должен упомянуть об одной детали, которая меня удивила больше, чем что бы то ни было другое. Когда они сняли с меня шлем, я увидел стоящего передо мной в полной форме с выражением торжественности на круглом лице капитана Питера ван Эйка, толстого офицера. Он был здесь главный!

После заседания мы собрались на военный совет. Мне сказали, что решено не посвящать Юдифь в тайны подполья. Ее переправят в Мексику, и лучше ей не знать секретов, которые ей знать ни к чему. Но Зеб и я, будучи членами дворцовой стражи, могли принести пользу. И нас приняли.

Юдифь уже получила гипнотическое внушение, которое позволит ей забыть то немногое, что она знала, так что если она даже попадет на допрос, она ничего не скажет. Мне велели ждать и не волноваться. Старшие братья сделают так, что она будет в безопасности раньше, чем придет ее очередь тянуть жребий. Мне пришлось удовлетвориться этим объяснением.

Три дня подряд мы с Зебом являлись сюда после обеда за инструкциями, и каждый раз нас проводили новым путем с новыми предосторожностями. Совершенно ясно, что архитектор, проектировавший дворец, был один из них. Громадное здание заключало в себе ловушки, двери и проходы, явно не зарегистрированные ни на одном официальном плане.

Через три дня мы стали полноправными членами подполья. Такая поспешность объяснялась только серьезностью обстановки. Усилия впитать все, что мне говорили, почти полностью истощили мой мозг. Мне пришлось потрудиться больше, чем когда-либо в школе или училище.

Меня тревожило то, что мы не слышали ни слова об исчезновении Снотти Фассета. Это было подозрительно, настораживало больше, чем тщательное расследование. Офицер безопасности не может пропас