Book: Уплыть за закат



УПЛЫТЬ ЗА ЗАКАТ

Роберт ХАЙНЛАЙН

Девчушкам, бабочкам и котятам.

Сьюзен, Элеанор и Крис и, как всегда, Джинни.

С любовью Р.А.Х.

"…Вперед, друзья,

Открытиям еще не вышел срок.

Покинем брег и, к веслам сев своим,

Ударим ими, ибо я стремлюсь

Уплыть за край заката и достичь

Вечерних звезд, пока еще я жив".

Теннисон, "Улисс"

Глава 1

КОМИТЕТ ЭСТЕТИЧЕСКОГО УСТРАНЕНИЯ

Я проснулась в постели с мужчиной и котом. Кот был мне знаком, мужчина – нет.

Я закрыла глаза и попыталась сосредоточиться – пристегнуть настоящее к своим вчерашним впечатлениям.

Бесполезно. Никакого "вчера" не существовало. Последнее, что я помню четко, – это салон иррелевантобуса Бэрроу, в котором ехала в Нью-Ливерпуль. Потом раздался громкий треск, я ударилась головой о переднее сиденье, какая-то женщина подала мне ребенка, и мы все потянулись к аварийному выходу правого борта. В одной руке у меня был кот, в другой ребенок. Потом я увидела мужчину, которому оторвало руку…

Содрогнувшись, я открыла глаза. Нет, у незнакомца рядом со мной рука была на месте, и кровь не хлестала из куцего обрубка. Может, мне просто приснился кошмар? Я горячо надеялась, что это так.

А если не так, то куда я дела ребенка? И чей он, собственно? Морин, так не пойдет. Если ты потеряла ребенка, тебе нет прощения.

– Пиксель, ты ребенка не видел?

Кот промолчал, и возобладала презумпция невиновности.

Отец когда-то сказал мне, что только я одна из его дочерей способна, усевшись на церковную скамью, вдруг обнаружить, что плюхнулась на горячую лимонную меренгу. Любая другая посмотрела бы, куда садится. (Я смотрела.

Но мой кузен Нельсон… Ну да ладно.) Если оставить к стороне лимонные меренги, кровавые обрубки, пропавших детей, возникает вопрос: что за человек лежит в постели, повернувшись ко мне тощей спиной скорее как супруг, чем как любовник? Я не припомню, чтобы выходила за него замуж.

Я и раньше делила постель с мужчинами – и с женщинами, и с детьми, которые могли в нее надуть, и с кошками, которые занимали большую ее часть, а однажды и с целым квартетом. Но, будучи женщиной старомодной, все-таки предпочитаю знать, с кем сплю.

– Пиксель, кто это? Мы его знаем? – спросила я у кота.

– Н-н-н-е-е-т.

– Тогда давай посмотрим. – Я положила руку на плечо неизвестному, чтобы разбудить его и спросить, где мы с ним познакомились – если мы знакомы.

Плечо было холодное.

Он был мертв. Ничего себе начинается день.

* * *

Схватив Пикселя, я вскочила как ошпаренная. Пиксель запротестовал.

Я рявкнула:

– А ну заткнись! У мамы проблемы.

Отключив на долю секунды свой подкорковый центр, я решила не выскакивать пока ни на улицу, ни в коридор – куда там ведет эта дверь, – а повременить и постараться оценить ситуацию, прежде чем взывать о помощи. В этом был свой резон, поскольку я была в чем мать родила. У меня нет предрассудков на этот счет, но благоразумнее будет все же одеться, прежде чем заявлять о трупе. Полиция, вероятно, захочет меня допросить, а я этих легавых знаю – им только дай случай завалить девушку.

Поглядим сначала на труп.

Все еще прижимая к себе Пикселя, я обошла кровать и наклонилась над мертвым телом. (Фу-у.) Нет, я его не знала. И вряд ли захотела бы лечь с ним в постель, будь он даже жив-здоров. Под ним все намокло от крови (бр-р). То ли она вытекла у него изо рта, то ли ему перерезали горло – я не знала, что именно случилось, и выяснять это мне не хотелось.

Я попятилась и стала искать свою одежду. Чутье подсказывало мне, что я нахожусь в отеле – гостиничный номер можно сразу отличить от комнаты в частном доме. Номер был роскошный – мне пришлось долго шарить в разных шкафах, комодах и нишах, а потом повторить это еще раз, поскольку никакой одежды я не нашла. Полный осмотр, более тщательный, тоже ни к чему не привел. Ни клочка одежды – ни женской, ни мужской.

Волей-неволей я решилась позвонить управляющему, поделиться с ним своей проблемой, попросить его вызвать полицию и принести мне какой-нибудь халат или кимоно. Я стала искать телефон – но Александр Грэхем Белл, как видно, зря прожил свою жизнь.

– Да пес их возьми! Куда они засунули этот чертов аппарат?

– Мадам желает заказать завтрак? – раздался голос неведомо откуда. Рекомендуем наш фирменный утренний стол: корзина с разнообразными свежими фруктами, несколько сортов сыра, вазочка со свежей выпечкой – мягкие булочки, джемы, желе, сиропы, бельгийское масло. В меню также имеются молодые барлопы на вертеле, топленые яйца по-октавиански, копченый слинкер, фаркели в кисло-сладком соусе, баварский струдель. Большой выбор обычных и шипучих вин. Неповторимое пиво "Штрайн". Кофе "моха", "кона", турецкое, "проксима" – смесь или чистое. Все подастся…

– Не нужен мне завтрак! – обрела я наконец дар речи.

– Может быть, мадам предпочтет наше "праздничное утро" – фруктовый сок на ваш вкус, свежевыпеченный рогалик, изысканный выбор джемов и варений, а также сытный, но низкокалорийный горячий напиток. В сопровождении последних известий, музыки или же в благодатной тишине…

– Я не хочу есть!

– Мадам, – озабоченно ответил голос, – я запрограммирован только на обслуживание блюдами и напитками. Переключить вас на другую программу?

Служба уборки? Старший портье? Ремонтная служба?

– Дайте мне управляющего.

После короткой паузы я услышала:

– Обслуживание! Гостеприимство с улыбкой! Чем могу вам помочь? У вас возникли проблемы?

– Проблема в том, человек вы или машина?

– Неужели это столь важно? Пожалуйста, скажите, чем я могу вам помочь.

– Если вы не управляющий, то ничем. Так на чем вы работаете – на гормонах или на электронах?

– Мадам, я машина, но очень гибкого типа. В моей памяти хранится весь курс Прокрустова института гостиничного дела плюс досье на все, случившееся у нас до вчерашнего дня. Если вы изволите изложить свою проблему, я немедленно подберу прецедент и скажу, как можно ее разрешить к удовлетворению гостя. Итак, я вас слушаю.

– Если ты сию же минуту не соединишь меня с управляющим, то гарантирую тебе, что он разнесет топором твою ржавую башку и поставит вместо тебя аналоговый мозг Бэрроу-Либби. В твоем досье что-нибудь сказано насчет того, кто бреет цирюльника? Дурак.

На этот раз мне ответил женский голос:

– Контора управляющего. Чем могу служить?

– Заберите мертвеца из моей постели.

Пауза.

– Говорит хозяюшка Эстер. Чем могу служить?

– У меня в постели труп. Меня не устраивает подобный беспорядок.

Снова пауза.

– Эскорт Цезаря Августа, услуги на любой вкус. Если мы правильно поняли, у вас в постели умер кто-то из нашего персонала?

– Я не знаю, кто он – знаю только, что он мертвый. Кто у вас занимается такими вещами? Горничная? Мусорщики? Гостиничный врач? Пусть заодно сменят простыни.

На этот раз мне включили музыку. Я прослушала две первые оперы "Кольца Нибелунгов" и начала слушать третью.

– Расчетная служба, говорит мистер Мунстер. Этот номер предназначен для одиночного заселения. Мы должны будем взять дополнительную…

– Слушай, обормот, это же труп. Как можно брать с трупа плату за проживание? Между прочим, его кровь капает с постели на ваш ковер. Если не пришлете кого-нибудь прямо сейчас, ковер будет испорчен.

– За порчу ковра взимается штраф. Это выходит за рамки обычного износа.

– Р-р-р…

– Простите?

– Я сейчас подожгу занавески.

– Занавески не воспламеняются. Однако я записываю вашу угрозу на пленку. Согласно положению о гостиницах, раздел семь дэ…

– Уберите отсюда этого мертвеца!

– Минутку. Соединяю вас со старшим портье.

– Я пристрелю его, как только он войдет в дверь. Я кусаюсь. Я царапаюсь. У меня пена изо рта. Мне надо успокоиться.

– Мадам, пожалуйста, успокойтесь. Мы гордимся своим…

– А потом я спущусь в ваш кабинет, мистер монстр Мунстер, стащу вас с вашего стула и сяду на него сама, а вас перекину через колено и сдерну штаны… Я вам не говорила, что я с гаммы Геркулеса? Две с половиной "g" мы таких, как вы, на завтрак едим. Так что оставайтесь на месте, чтобы мне не пришлось за вами гоняться.

– Мадам, с сожалением должен сказать, что вы не можете сесть на мой стул.

– Хотите пари?

– У меня нет стула; я надежно приделан к полу. А теперь я должен проститься с вами и передать вас нашей охранной службе. В ваш счет будут включены дополнительные пункты. Желаю приятно провести у нас время.

Они явились слишком быстро – я еще смотрела на те огнестойкие занавески и раздумывала: использовать мне их, как Скарлетт О'Хара использовала портьеры Тары <то есть сшить из них платье (М.Митчелл, "Унесенные ветром")> , или ограничиться тогой, как Юнис в "Последних днях Помпеи" (или это из "Камо грядеши"?). Тут они и ввалились: местный доктор, местный сыщик и местный вышибала (последний с тележкой). За ними толпились еще какие-то личности, и вскоре из собравшегося народа уже можно было свободно набрать две команды.

Напрасно я беспокоилась о том, что голая, – никто на меня и внимания не обращал, даже обидно. Джентльмены обязаны хотя бы ухмыльнуться. Уместны были бы также свист, улюлюканье и прочие знаки внимания. Иначе женщина теряет уверенность в себе.

Возможно, я слишком чувствительна – но с тех пор как мне минуло полтораста, я каждое утро с немым вопросом изучаю себя в зеркале.

В толпе, которая вломилась ко мне, была только одна женщина. Оглядев меня, она фыркнула, отчего мне сразу стало легче.

Потом мне вспомнилось кое-что. Когда мне было двенадцать, отец сказал мне, что у меня будет много хлопот с мужчинами.

– Отец, вы, видно, последнего ума лишились, – сказала я. – Я же некрасивая. Мальчишки в меня даже снежками не кидаются.

– Попрошу повежливей. Это неважно, что ты некрасивая. Все дело в том, как от тебя пахнет, дорогая моя дочка. Тебе следует почаще мыться… иначе в одну прекрасную ночь тебя изнасилуют и убьют.

– Я моюсь каждую неделю! Сами знаете!

– В твоем случае этого недостаточно. Запомни мои слова.

* * *

Я запомнила и убедилась, что отец знал, о чем говорит. Когда мне хорошо и я счастлива, от меня пахнет, как от кошки в марте. Но сегодня мне было плохо. Сначала меня напугал мертвец, потом машины своим вяканьем вывели меня из себя – а это дает совсем другой запах. Кошка, которой неохота, может спокойно пройти через целое сборище котов, и никто ее даже не заметит. Как не замечали меня.

С моего почившего партнера сняли простыню. Доктор осмотрел труп, не прикасаясь к нему, потом пригляделся повнимательней к жуткой красной луже, в которой тот лежал, нагнулся, понюхал, а потом – у меня мурашки пошли по коже – обмакнул в нее палец и попробовал на вкус.

– Попробуйте вы, Адольф. Послушаем, что вы скажете.

Его коллега (по моему предположению) тоже попробовал на язык кровавую жижу.

– Хейнц.

– Нет, Скиннер.

– При всем моем уважении к вам, доктор Ридпат, вы испортили себе вкус дешевым джином, который поглощаете в больших количествах. В скиннеровском кетчупе соли больше, и это убивает изысканный вкус томата. Вы не чувствуете разницы из-за своих дурных привычек.

– Десять тысяч, доктор Вайскопф? Поровну.

– Будь по-вашему. Как вы думаете, что послужило причиной смерти?

– Не пытайтесь подловить меня, доктор. Причина смерти – это ваша забота.

– Остановка сердца.

– Блестяще, доктор, блестяще. Но отчего оно остановилось?

– В случае судьи Хардейкра вопрос уже несколько лет скорее стоял так: отчего он еще жив? Прежде чем высказать свое мнение, я должен положить его на стол и вскрыть. Может быть, я поторопился. Может быть, окажется, что у него вообще не было сердца.

– Вы хотите его вскрыть для того, чтобы это выяснить, или для того, чтобы он уже наверняка не ожил?

– Что-то здесь шумно. Оформляйте передачу тела, и я отправлю его в морг. – Давайте форму 904, я заполню. Главное, не показывайте эту дохлятину гостям. В гранд-отеле "Август" никто не умирает.

– Доктор Ридпат, я умел улаживать подобные дела, когда вы еще корпели над своим дипломом.

– Уверен, что умели, Адольф. Сыграем после в лаунболл?

– Хорошо, Эрик, спасибо.

– А потом пообедаем. Зенобия будет вас ждать. Я заеду за вами в морг. – Извините, не могу. Иду со своим ассистентом на оргию к мэру.

– Ничего страшного. Зенобия тоже не пропустит первый бал фиесты пойдем все вместе. Так что приводите и ее.

– Не ее, а его.

– Эрик, вас не угнетает собственный цинизм? Он сатир, а не гусыня.

– Тем лучше. Когда на закате начнется фиеста, Зенобия оценит любую галантную фривольность с его стороны – лишь бы кости не поломал.

* * *

Из их дурацкой болтовни я уяснила одно: это не Нью-Ливерпуль. В Нью-Ливерпуле не празднуют никакой фиесты – а в местном фестивале, похоже, сочетаются мюнхенский Fasching <масленичный карнавал (нем.)> и карнавал в Рио с легкой примесью тюремного бунта. Итак, это не Нью-Ливерпуль.

Остается определить, что это за город, что за планета, что за год и что за вселенная. А там надо подумать и о себе. Одежда. Деньги. Социальное положение. И как попасть домой. Но я не волновалась. Пока плоть еще не остыла и кишечник работает регулярно, прочие проблемы второстепенны и преходящи.

Двое докторов продолжали вышучивать друг друга, и я вдруг осознала, что еще ни слова не слышала на галакте. И даже на испанге. Они говорили на английском с резким выговором моего детства, а их словарь и идиомы тоже напомнили мне родной Миссури.

Морин, не смеши людей.

* * *

Пока лакеи готовились вынести тело (теперь это было просто нечто, завернутое в пыльные покрывала), судебный медик (или коронер?) взял сопроводительную карту, подписанную гостиничным врачом, и они оба собрались уходить. Я остановила местного доктора:

– Доктор Ридпат?

– Да? Что, мисс?

– Меня зовут Морин Джонсон Лонг. Вы служите в этом отеле, не так ли?

– В некотором роде. У меня здесь кабинет, и я лечу гостей отеля, когда необходимо. Вам нужно на прием? Я тороплюсь.

– Только один вопрос, доктор. Как в этом отеле можно связаться с кем-нибудь из плоти и крови? Мне отвечают одни только болваны-роботы, а я здесь, видите ли, без одежды и без денег. Доктор пожал плечами:

– Кто-нибудь непременно явится, как только я доложу о смерти судьи Хардейкра. Беспокоитесь о своем гонораре? Почему бы вам не позвонить в агентство, которое вас к нему отправило? У судьи там, я думаю, открыт текущий счет.

– Но, доктор, я не проститутка – хотя этот вывод, наверное, напрашивается сам собой.

Он так высоко вздернул правую бровь, что зачес надо лбом дрогнул, и заговорил о другом:

– Какой красивый котик.

Я не сразу поняла, что это относится к моему четвероногому спутнику.

Котик он, безусловно, красивый – огненно-рыжий котище (под цвет моих волос) в яркую тигровую полоску. Им восхищаются не в первой вселенной.

– Спасибо, сэр. Его зовут Пиксель, он кот-путешественник. Пиксель, это доктор Ридпат.

Доктор поднес палец к розовому кошачьему носику:

– Здорово, Пиксель.

Пиксель проявил понимание (он не всегда проявляет его, будучи котом с твердыми принципами). Но тут он обнюхал протянутый палец и лизнул его.

Доктор расплылся в улыбке, а когда Пиксель счел, что ритуальный поцелуй длится достаточно долго, убрал свой палец.

– Чудный мальчик. Где вы его взяли?

– На Терциусе.

– Где этот Терциус? В Канаде? Вы говорите, что нужны деньги – сколько возьмете за Пикселя? Наличными? Моя девчушка прямо влюбится в него.

Я не стола мошенничать. Могла бы, но не стала. Пикселя нельзя продать – он не останется у нового хозяина, этого кота и запереть невозможно.

Каменные стены для него не тюрьма <перефразированная строка из стихотворения Р.Лавлейса: "Железные решетки мне не клетка, и каменные стены не тюрьма"> .

– Прошу прощения, но я не могу его продать – это не мой кот. Он из семьи моего внука – одного из моих внуков. А Колин и Хейзел никогда бы не продали его, да и не смогли бы – Пиксель им тоже не принадлежит. Он никому не принадлежит. Пиксель – свободный гражданин.

– Вот как? А может, я сумею его подкупить? Что скажешь. Пиксель?

Много конской печенки, свежая рыба, кошачьи консервы – все, что захочешь.

Вокруг полно сговорчивых кошечек, а твои запальные свечи мы трогать не станем. Ну как?

Пиксель дернулся, что означало "пусти меня", и я послушалась. Он обнюхал докторские ноги, потерся о них и недоверчиво спросил:

– Да нну-у?

– Соглашайтесь, – сказал мне доктор. – Кажется, я его завоевал.

– Не ручаюсь, доктор. Пиксель любит путешествовать, но всегда возвращается к моему внуку – полковнику Колину Кэмпбеллу – и к его жене Хейзел.

Доктор в первый раз посмотрел на меня как следует.

– Внук-полковник? Мисс, да у вас галлюцинации.

Я взглянула на себя его глазами. На Терциусе перед отъездом Иштар подвергла меня усиленной терапии – мне тогда было пятьдесят два, – а Галахад перестарался с косметическим освежением. Он предпочитает видеть женщин юными, особенно рыжих. И моих дочек-близнецов постоянно держит в подростковом возрасте. Теперь мы с ними выглядим, как тройняшки. Галахад безобразник. Он самый любимый мой муж, после Теодора, но я никому этого не показываю.

– Галлюцинации? Возможно, – согласилась я. – Я не знаю, где нахожусь, не знаю, какой сегодня день, не знаю, куда делись мои вещи и кошелек, не знаю, как здесь оказалась, – знаю только, что ехала на иррелевантобусе в Нью-Ливерпуль и с нами произошла какая-то авария. Не будь со мной Пикселя, я бы сомневалась, что я – это я.



Доктор Ридпат нагнулся к Пикселю, и тот позволил взять себя на руки.

– На чем, говорите, вы ехали?

– На межвселенском транспорте Бэрроу, из Бундока на Теллус Терциус, вторая параллель времени, 2149 год по галактическому летоисчислению или 4368 по григорианскому, если вам так проще. Направлялась я в Нью-Ливерпуль, тоже во вторую параллель, где у меня было задание. Но что-то не сработало.

– Так-так. И у вас есть внук-полковник?

– Да, сэр.

– Сколько же вам лет?

– Смотря как считать, доктор. Родилась я на Земле, во второй параллели, четвертого июля 1882-го года. Я жила там до 1982-го, сто лет без двух недель, а потом перебралась на Терциус, где меня омолодили. Было это пятьдесят два года назад по моему личному времени, а недавно со мной провели усиленный курс и сделали меня моложе, чем следовало бы, – я предпочитаю быть зрелой женщиной, а не девчонкой. Но у меня действительно есть внуки – много внуков. – Интересно. Может быть, пройдем в мой кабинет?

– Вы думаете, я не в своем уме?

Доктор ответил не сразу:

– Скажем лучше так: кто-то из нас галлюцинирует. Тесты покажут, кто именно. И потом, моя медсестра, отличающаяся крайним цинизмом, без всяких тестов раскусит, у кого из нас крыша поехала. Пойдемте?

– Конечно. Спасибо вам, сэр. Только мне сначала надо что-нибудь надеть на себя, иначе я не смогу никуда выйти. (Впрочем, так ли это? У тех людей, что недавно здесь толпились, видимо, другие понятия о "непристойном виде", чем в Миссури моего детства. А у нас на Терциусе ходить нагишом у себя дома – в порядке вещей, в общественных местах нагота тоже не вызывает волнений. Все равно, как если бы кто-нибудь пришел на свадьбу в комбинезоне: не совсем обычно, но ничего особенного.) – Зачем? Ведь фестиваль вот-вот начнется.

– Фестиваль? Доктор, я все время пытаюсь объяснить вам, что я здесь чужая.

– Скоро начнется наш самый большой праздник. Официально он открывается на закате, но многие могут и не дождаться. Сейчас на нашем бульваре уже немало голых и пьяных ищет себе партнеров. – Партнеров? Для чего? – с притворной наивностью спросила я. Оргии не по мне. Все эти локти и коленки…

– А вы как думаете – для чего? Это праздник плодородия, дорогая моя, праздник в честь обильного роста плодов земных – и животов. Сейчас все девственницы, которые еще остались в нашем славном городе, сидят под замком. Но по дороге в кабинет с вами ничего не случится… а потом я найду вам что-нибудь из одежды. Комбинезон, сестринскую форму – все равно что. Ну как, подходит?

– Да, доктор, спасибо.

– На вашем месте, чтобы уж совсем не беспокоиться, я бы взял в ванной купальное полотенце и сделал из него кафтан. Если успеете за три минуты.

Не копайтесь, милочка, мне пора к станку.

– Слушаюсь! – И я нырнула в ванную.

Это была настоящая ванная – не освежитель. Обшаривая номер в поисках одежды, я видела там стопку турецких полотенец. Теперь я выбрала два потолще и развернула одно из них. Эврика! Прямо пончо богатого латиноамериканца, футов шесть в длину и три в ширину. Взяв из аптечки лезвие, я прорезала посредине дырку для головы. А теперь найти бы, чем подпоясаться.

Пока я этим занималась, из фена для волос появилась человеческая голова – женская и довольно красивая. Тела не было. Случись это в мою первую сотню лет, я бы подскочила, но теперь голограммы для меня – дело привычное.

– Никак не удавалось застать вас одну, – сказала голова глубоким баритоном. – Я говорю от имени Комитета Эстетического Устранения. Мы, кажется, причинили вам некоторые неудобства, о чем искренне сожалеем.

– Надо полагать! А что стало с ребенком?

– Не имеет значения. Мы будем держать с вами связь. – И голова исчезла.

– Эй, подождите! – Но передо мной снова был только фен.

Доктор Ридпат отвел глаза от Пикселя, продолжая почесывать ему подбородок:

– Пять минут сорок секунд.

– Извините, что задержалась, но мне помешали. Появилась живая голова и заговорила со мной. Это здесь часто бывает? Или у меня опять галлюцинации?

– Вы, кажется, действительно нездешняя. Это телефон. Вот смотрите: телефон, пожалуйста!

Из рамы с довольно невыразительным натюрмортом высунулась голова, на сей раз мужская.

– Куда желаете звонить, сэр?

– Отбой. – Голова скрылась. – Так было?

– Да, только у меня была девушка.

– Само собой. Звонок застал вас в ванной, и компьютер выбрал голову соответствующего пола. Голова шевелит губами согласно произносимым словам – за этим тоже следит компьютер – и заменяет собой видеоизображение, если вы не хотите, чтобы вас видели. То же относится и к тому, кто вам звонит.

– Понятно. Голограмма.

– Да. Ну, пошли. Вы очень аппетитно выглядите в своем полотенце, но без него было еще лучше.

– Благодарю вас. – Мы вышли в коридор, Пиксель зигзагами бежал впереди. – Доктор, что такое "Комитет Эстетического Устранения"?

– Что? – удивился он. – Это организация убийц. Преступные нигилисты.

А где вы про них слышали?

– Голова сказала в ванной. – И я повторила ему разговор почти дословно.

– Хмм. Интересно. – Доктор умолк и молчал до самого кабинета, который находился на антресолях десятью этажами ниже.

Нам встречались постояльцы, не дождавшиеся заката – большей частью голые и в масках, но некоторые и в маскарадных костюмах: звери, птицы или нечто абстрактное. Одна пара щеголяла искусной раскраской на коже, ничем более не прикрытой. Я была рада, что на мне махровый кафтан.

Я задержалась в приемной, а доктор с Пикселем впереди прошли дальше.

Дверь доктор не прикрыл – мне было все видно и слышно. Его медсестра, стоя ко мне спиной, говорила по телефону – то есть с живой головой. Больше в кабинете, кажется, никого не было. Меня слегка удивило то, что сестра тоже поддалась эпидемии обнажения: на ней были трусики, халат и чепчик, а все прочее она держала на руке – видимо, звонок застал ее, когда она раздевалась. Или переодевалась. Сестра была высокая, стройная брюнетка лица ее я не видела.

– Скажу, док, – говорила она. – Ночью смотрите в оба. Увидимся в тюрьме. Пока. Это Даффи Вайскопф, босс. Сообщаю вам предварительные итоги.

Причина смерти – удушье. Причем старому стервецу в горло, прежде чем залить туда кетчуп, засунули пластмассовый футляр с печально знаменитой карточкой: "Комитет Эстетического Устранения".

– Я так и предполагал. Он не сказал, какого сорта кетчуп?

– Да ну вас совсем.

– А что это вы разоблачились? Фестиваль начнется только через три часа.

– Смотрите сюда, погонщик рабов! Видите эти часы, отсчитывающие драгоценные секунды моей жизни? Видите, что они показывают? Одиннадцать минут шестого. А в моем контракте сказано, что я работаю до пяти.

– Там сказано, что вы должны оставаться на работе, пока я не отпущу вас, а после пяти вам просто платят сверхурочные.

– Пациентов не было, и я решила переодеться в карнавальный костюм.

Погодите, шеф, вы его еще не видели! Священника в краску вгонит.

– Сомневаюсь. И потом, у нас пациентка, и мне нужна ваша помощь.

– Ладно уж. Сейчас снова оденусь, Флоренц Найтингейл.

– Чего зря время тратить. Миссис Лонг! Входите, пожалуйста, и раздевайтесь.

– Да, сэр.

Я вошла, на ходу снимая с себя краденый "кафтан". Все понятно, благоразумный врач принимает больных женского пола только в присутствии сестры. Это универсальное правило для любой вселенной годится. Если сестра при этом голая, тем лучше – не надо и на пациентку напяливать дурацкий балахон. Помогая сначала отцу, а потом проработав много лет в бундокской клинике омоложения, я постигла все тонкости медицинского протокола. Сестры в Бундоке одеваются, только когда это требуется – а требуется редко, поскольку пациенты обычно раздеты.

– Только не "миссис Лонг", доктор. Меня обычно называют "Морин".

– Хорошо, Морин. А это Дагмар. Окорок – это Алиса. Алиса – это Окорок. И Пиксель, Дагмар, – это который на коротких ножках.

– Привет, Морин. Здорово, Пиксель.

– Мя-я-у.

– Привет, Дагмар. Извините, что задерживаю вас.

– De nada <ничего страшного (исп.)> , лапочка.

– Дагмар, из нас двоих кто-то спятил: или я, или Морин. Скажите кто.

– А может, оба? На ваш счет я давно уже питаю сомнения, босс.

– Это понятно. Но у нее и в самом деле что-то выпало из памяти – это как минимум. Плюс возможные галлюцинации. Вы учили maleria medica гораздо позже меня: если бы кто-то захотел вызвать у человека временную амнезию, какой бы наркотик он выбрал?

– Нечего простачком прикидываться. Алкоголь, конечно. А впрочем, что угодно – что только нынче молодняк не ест, не пьет, не нюхает, не курит и не колет.

– Нет, не алкоголь. Алкоголь в необходимом для этого количестве вызывает жуткое похмелье с дурным запахом изо рта, дрожью и судорогами, и глаза наливаются кровью. А посмотрите-ка на нее: глаза ясные, здорова как лошадь и невинна, как щенок на чистом белье. Пиксель! Уйди оттуда! Так что же будем искать?

– Не знаю – так, посмотрим. Кровь, моча – слюну тоже взять?

– Конечно. И пот, если наберете.

– И мазок?

– Да.

– Погодите, – возразила я. – Если вы собираетесь копаться внутри, мне надо принять душ и подмыться.

– Фиг тебе, лапочка, – ласково ответила Дагмар. – Нам нужно то, что есть сейчас… а не то, что будет, когда ты смоешь свои грехи. Не спорь, мне неохота ломать тебе руку.

Я умолкла. Мне бы хотелось, чтобы от меня хорошо пахло во время осмотра. Но как докторская дочка и сама терапевт, я знаю, что Дагмар права, раз они ищут наркотики. Вряд ли найдут – но вдруг. У меня и в самом деле выпало несколько часов. Или дней? Все может быть.

Дагмар поставила мне баночку помочиться, взяла у меня кровь и слюну на анализ, потом велела лечь на кресло и поставить ноги в стремена.

– Кому это сделать – мне или боссу? Уйди, Пиксель. Не мешай.

– Все равно.

Дагмар – внимательная сестра. Некоторые женщины не выносят, когда их там трогают другие женщины, некоторые стесняются мужчин. Меня-то отец излечил от подобных глупостей, когда мне и десяти еще не было.

Дагмар отошла за расширителем, и я кое-что подметила. Я уже говорила, что она брюнетка. На ней по-прежнему не было ничего, кроме трусиков довольно прозрачных. Казалось бы, сквозь них должен просматриваться темный, данный природой фиговый листок, верно?

Так вот – ничего такого. Только тень на коже да самое начало Большого Каньона.

У женщины, которая бреет или как-то по-иному уничтожает волосы на лобке, любимый вид развлечения – секс. Мой любимый первый муж Брайан открыл мне на это глаза еще в эпоху декаданса, где-то в 1905-м году по григорианскому календарю. За свои полтораста лет я убедилась в справедливости этого наблюдения на многочисленных примерах. (Подготовка к операции или к родам не в счет.) А те, кто делает это потому, что им так больше нравится – все без исключения веселые, здоровые, раскрепощенные гедонистки.

Дагмар не собиралась оперироваться и явно не собиралась рожать. Она собиралась участвовать в сатурналиях – что и требовалось доказать.

Я испытывала к ней теплое чувство. Брайан, мир его распутной душе, оценил бы ее по достоинству.

Дагмар уже знала, в чем заключаются мои "галлюцинации" – во время процедур мы с ней все время болтали – и знала, что я в городе чужая. Пока она прилаживала этот чертов расширитель (всегда терпеть их не могла, хотя этот обладал температурой тела и его бережно вставляла женщина, сама знающая, что это за радость), я попросила ее, чтобы отвлечься:

– Расскажите мне о вашем фестивале.

– О фестивале Санта-Каролиты? Эй, лапочка, не зажимайся так, осторожней. Ты сделаешь себе больно.

Я вздохнула и попыталась расслабиться. Каролита – это моя вторая дочь, рожденная в 1902-м году по григорианскому календарю.

Глава 2

САД ЭДЕМА

Я помню Землю.

Я знала ее, когда она была еще свежей и зеленой, прекрасная невеста человечества, сладостная, обильная и желанная.

Речь идет, конечно, лишь о моей родной параллели – второй, код "Лесли Ле Круа". Но все наиболее известные параллели времени, исследованные Корпусом по поручению Ближнего Круга, в год моего рождения – 1882-й по григорианскому календарю, через год после смерти Айры Говарда представляли собой единую линию. В том году население Земли составляло полтора миллиарда человек.

Когда же я, всего век спустя, покидала Землю, ее население возросло до четырех биллионов, и эта куча народу каждые тридцать лет еще удваивалась.

Помните старую персидскую притчу о том, как удваивали зернышки риса на шахматной доске? Четыре биллиона человек – это вам не рисовое зернышко: никакой доски не хватит. В одной из параллелей население Земли перед окончательной катастрофой раздулось до тридцати биллионов, в других конец наступил, когда оно еще не достигло десяти. Но во всех параллелях доктор Мальтус смеялся последним <Т.Р.Мальтус (1766-1834) – английский ученый, сторонник контроля рождаемости, теория которого вызвала многочисленные нападки> .

Бесполезно скорбеть над хладным телом Земли – это все равно что плакать над пустой куколкой, из которой вылетела бабочка. Но я неисправимо сентиментальна и до сих пор грущу о старой родине человека.

У меня было замечательно счастливое детство.

Я не только жила на тогда еще юной и прекрасной Земле – мне выпало счастье родиться в одном из прелестнейших ее садов, в южном Миссури, чьи зеленые холмы еще не изуродовали люди и бульдозеры.

И мало того, что я родилась в таком месте, мне еще посчастливилось родиться дочерью своего отца.

Когда я была еще совсем юной, отец сказал мне:

– Возлюбленная дочь моя, ты – существо глубоко аморальное. Я это знаю, потому что ты – вся в меня: голова у тебя работает в точности как моя. Так вот, чтобы твоя натура не сгубила тебе жизнь, тебе придется выработать свой собственный свод правил и жить по нему.

Я обдумала его слова, и у меня потеплело внутри. Я – существо глубоко аморальное. До чего же хорошо отец меня знает.

– А какие это правила, отец?

– Придется самой выбирать.

– Десять заповедей?

– А ты подумай. Десять заповедей – это для недоумков. Первые пять предназначены исключительно для священнослужителей и властей всякого рода; остальные пять – полуправда, им недостает полноты и точности.

– Тогда скажите, какими они должны быть, эти пять последних заповедей?

– Так и сказал я тебе, лентяйка. Ты это сделаешь самостоятельно. – И он внезапно встал, стряхнув меня с колен, так что я чуть не шлепнулась задом на пол. Это была наша постоянная игра. Я должна была успеть спрыгнуть и стать на ноги, иначе отцу засчитывалось очко. – Проанализируй тщательно десять заповедей. И скажи мне, как им следовало бы звучать. А пока что, если я услышу еще раз, что ты вышла из себя, и мама пришлет тебя ко мне разбираться, подложи лучше себе в штанишки хрестоматию Мак-Гаффи.

– Да полно вам, отец.

– А вот увидишь, морковка, увидишь. С наслаждением тебя отшлепаю.

Пустая угроза. Он ни разу не шлепал меня с тех пор, как я достаточно подросла, чтобы понимать, за что меня ругают. Да и раньше никогда не шлепал так сильно, чтобы пострадало заднее место – страдали только чувства.

Материнское наказание – другое дело. Отец представлял собой высшую судебную инстанцию, мать – низшую и среднюю, для чего ей служил персиковый прутик. О-ой!

А отец меня только портил.

У меня было четверо братьев и четверо сестер: Эдвард, 1876-го года рождения; Одри – семьдесят восьмого: Агнес – восьмидесятого; Том восемьдесят первого; в восемьдесят втором родилась я, потом Франк в восемьдесят четвертом. Бет в девяносто втором, Люсиль в девяносто четвертом, Джордж в девяносто седьмом. И отец тратил на меня больше времени, чем на троих других детей вместе взятых, а то и на четверых.

Оглядываясь назад, я не нахожу, что он как-то особенно поддерживал наше общение, но получалось так, что я проводила с отцом больше времени, чем мои братья и сестры.

Две комнаты в нижнем этаже нашего дома служили отцу кабинетом и амбулаторией; в свободное время я оттуда не вылезала – меня притягивали отцовские книги. Мать находила, что мне не следует их читать, в медицинских книгах содержится много такого, во что леди просто не должна вникать. Леди не подобает знать таких вещей. Это нескромно.

– Миссис Джонсон, – сказал ей отец, – если в этих книгах есть некоторые неточности, я сам укажу на них Морин. Что касается гораздо более многочисленных и гораздо более важных истин, то я рад, что Морин стремится их познать. "И познаете истину, и истина сделает вас свободными". Иоанн, глава восьмая, стих тридцать второй.

Мать плотно сжала губы и промолчала. Библия для нее была непререкаемым авторитетом, между тем как отец был атеистом, в чем тогда еще не признавался даже мне. Но Библию он знал лучше матери и все время цитировал из нее подходящий стих – я считаю, что это исключительно нечестный прием, но нужно же отцу было как-то обороняться. Мать была женщина с характером.

У них с отцом во многом не было согласия, но существовали правила, позволявшие им жить, не портя крови друг другу. И не только жить, но и делить постель, и производить на свет одного ребенка за другим. Чудеса, да и только.



Думаю, что почти все эти правила исходили от отца. В то время и в той стране считалось непреложной истиной, что глава семьи – муж, и жене следует ему повиноваться. Вы не поверите, но тогда даже невеста во время брачного обряда обещала всегда и во всем повиноваться своему мужу.

Насколько я знаю свою мать (а я ее почти совсем не знаю), она свои обещания держала не больше получаса.

Но они с отцом выработали себе систему компромиссов. Мать возглавляла дом. Сферой отца были кабинет с амбулаторией, амбар, службы и все связанные с ними работы. Все финансовые дела вел отец. Каждый месяц он давал матери деньги на хозяйство, которые она тратила по своему усмотрению, но отец требовал, чтобы она записывала расходы и вела книги, которые он же ежемесячно и проверял.

Завтрак у нас был в семь, обед в полдень, ужин в шесть. Если отец из-за больных не мог вовремя поспеть к столу, он предупреждал об этом мать – по возможности заблаговременно. Но семья садилась за стол в назначенный час.

Если отец присутствовал, он пододвигал матери стул, она благодарила его, он садился, а следом – и все мы. Он читал молитву – утром, днем и вечером. Если отца не было, мать усаживал брат Эдвард, а молитву читала она. Или просила это сделать кого-нибудь из нас, для практики. Патом мы приступали к еде, и дурное поведение за столом приравнивалось чуть ли не к государственной измене. Зато ребенку не приходилось ерзать на стуле и ждать, когда доедят старшие: он мог попросить разрешения и выйти из-за стола. Возвращаться не разрешалось, даже если ушедший обнаруживал, что совершил ужасную ошибку и забыл про десерт. Но мать в таких случаях допускала послабление и позволяла торопыге доедать десерт на кухне, если только он не приставал и не хныкал.

В тот день, когда старшая сестра Одри перешла в среднюю школу, отец ввел дополнение в протокол. Он, как обычно, пододвинул матери стул, та села и сказала: "Спасибо, доктор". Потом Эдвард, на два года старше Одри, пододвинул стул сестре и усадил ее.

– Что надо сказать, Одри? – спросила мать.

– Я сказала, мама.

– Да, мама, она сказала.

– Я не слышала.

– Спасибо, Эдди.

– Пожалуйста, Од.

Тогда мы все тоже сели.

С тех пор, когда кто-то из нас, сестер, переходил в старшие классы, подходящий по старшинству брат включался в церемонию.

По воскресеньям обед подавался в час, потому что все, кроме отца, ходили в воскресную школу и все, включая отца, посещали утром церковь.

Отец никогда не появлялся на кухне. Мать никогда не заходила к нему в кабинет – даже чтобы прибрать там. Уборкой занималась приходящая прислуга, или кто-то из сестер, или я, когда подросла.

Неписаные, но никогда не нарушаемые правила позволяли родителям жить в мире. Знакомые, должно быть, считали их идеальной парой, а про нас говорили: "Какие хорошие у Джонсонов дети".

Я тоже считаю, что у нас была счастливая семья. Всем было хорошо – и нам, девятерым детям, и нашим родителям. И не думайте, что такая строгая дисциплина делала нашу жизнь тоскливой. Нам жилось очень весело – и дома, и за его стенами.

Нам было чем себя занять. Должно было пройти много лет, прежде чем американские дети разучились развлекаться без помощи дорогостоящей электронной техники. У нас никакой техники не было, и мы не испытывали в ней нужды. Тогда, около 1890-го года, мистер Эдисон уже открыл электричество, а профессор Белл – изобрел телефон, но эти новомодные чудеса не добрались еще до наших Фив в графстве Лайл, Миссури. А что до электронных игрушек, то даже слова "электрон" еще никто и не слыхивал. Но у братьев были санки и тележки, у нас, девочек, куклы и игрушечные швейные машинки, и много было общих для всех настольных игр: домино, шашки, шахматы, бирюльки, лото, "поросята в клевере", анаграммы.

На воздухе мы тоже играли в игры, которые не требовали, или почти не требовали, снаряжения. У нас в ходу была разновидность бейсбола под названием "скраб", в которой могли участвовать от трех до восемнадцати игроков при добровольном содействии собак, кошек и одной козы.

В хозяйстве имелась и другая живность: лошади, количество которых в иные годы доходило до четырех; гернсейская корова Клитемнестра; куры (обычно красной род-айлендской породы); цесарки, утки (белая домашняя порода), временами кролики, а раз завели свинью по кличке Смолка. Отец ее продал, когда выяснилось, что мы не хотим есть свинью, которую сами вырастили. Свиней нам держать было не обязательно: отец чаще получал гонорары ветчиной или беконом, нежели деньгами.

Мы все ловили рыбу, а братья еще и охотились. Как только мальчик вырастал достаточно большой, чтобы удержать ружье (это бывало лет в десять, как мне помнится), отец начинал учить его стрелять, поначалу из ружья двадцать второго калибра. Учил он братьев и охотиться, но я этого не видела – девочки на охоту не допускались. Я и сама не стремилась туда и наотрез отказывалась обдирать и потрошить Зайцев, обычную их добычу. Но научиться стрелять мне хотелось, и я по неосторожности сболтнула об этом при матери. Та вспылила, а отец спокойно сказал мне:

– Поговорим после.

И год спустя, когда все привыкли, что я иногда езжу с отцом к больным за город, мы без ведома матери укладывали сзади в кабриолет под джутовые мешки одностволку двадцать второго калибра. Я обучалась стрельбе, а главное – тому, как себя не подстрелить, то есть правилам обращения с огнестрельным оружием. Отец был терпеливым учителем, но требовал от ученика старания. Спустя несколько недель он сказал:

– Ну, Морин, если ты запомнила то, чему я тебя научил, это может продлить твои дни – надеюсь. Пистолетом в этом году заниматься не будем у тебя для него рука недостаточно сильна.

Нам, молодежи, принадлежала вся округа – играй где хочешь. Мы собирали ежевику, дикие грецкие орехи, искали папайю и хурму. Мы выходили на долгие прогулки и устраивали пикники. Когда мы подрастали и начинали испытывать еще неизведанное восхитительное томление, то ухаживание, как это тогда называлось, происходило тоже на природе.

В нашей семье всегда отмечались одиннадцать дней рождения, годовщина свадьбы родителей, Рождество, Новый год, Валентинов день, день рождения Вашингтона, Пасха, Четвертое Июля (двойной праздник: и День Независимости, и мой день рождения). День отпущения десятого августа, где главным событием была ярмарка графства – отец участвовал там в скачках ездовых лошадей, предупреждая своих пациентов, чтобы на этой неделе не болели или обращались к доктору Чедвику. Мы сидели на трибуне и орали до хрипоты, хотя отец редко приходил победителем. Потом шли День Всех Святых и День Благодарения, а там, смотришь, и опять Рождество.

Получается целый месяц праздников, каждый из которых отмечался с шумным энтузиазмом. Были и просто будние вечера, когда мы рассаживались вокруг обеденного стола, лущили орехи – отец с Эдвардом еле поспевали их колоть, – а мать или Одри читали вслух приключения Кожаного Чулка, "Айвенго" или Диккенса. А еще жарили кукурузу, или делали кукурузные шарики, которые липли к чему попало, или варили тянучку, или собирались вокруг пианино и пели под мамин аккомпанемент – это было лучше всего.

Несколько зим подряд мы каждый вечер состязались в правописании, потому что этим всерьез увлеклась Одри. Она бродила повсюду с учебником Мак-Гаффи и с "Американским орфографическим словарем Уэбстера" под мышкой, шевеля губами с отсутствующим видом. Побеждала всегда она – и мы с Эдвардом соревновались обычно за второе место.

В шестом классе Одри одержала победу на общешкольном конкурсе Фив и на следующий год поехала в Джоплин на окружной конкурс – лишь для того, чтобы проиграть противному мальчишке из Ричхилла. Но в средней школе она выиграла окружной конкурс, отправилась в Джефферсон-Сити и завоевала там золотую медаль самой грамотной ученицы штата Миссури. Мать ездила с ней на финальные соревнования и вручение наград – дилижансом до Батлера, поездом до Канзас-Сити и на другом поезде до Джефферсон-Сити. Я бы здорово завидовала Одри – не ее золотой медали, а ее путешествию, – если бы сама в ту пору не собиралась в Чикаго (но это уже другая история).

Дома Одри встречали с духовым оркестром, который обычно играл на ярмарках – теперь его собрали специально для того, чтобы почтить "Любимую дочь Фив, – как было написано на большом плакате, – Одри Адель Джонсон".

Одри плакала. Я тоже.

Мне запомнился один яркий июльский день. "Будет ураган", – сказал отец, и действительно, в тот день через город прошли три смерча, один совсем рядом с нашим домом.

Мы были вне опасности – отец велел всем спуститься в подвал, как только стемнело, и бережно свел вниз мать – она опять ждала ребенка, кажется, сестренку Бет. Мы сидели там три часа при свете амбарного фонаря, пили лимонад и ели мамины сахарные коржики, сдобные и сытные.

Отец стоял на верхней ступеньке, приподняв дверцу, пока рядом не упал кусок риттеровского сарая. Когда это случилось, мать впервые при детях закричала на него:

– Доктор! Сойдите вниз сейчас же! Я не собираюсь оставаться вдовой из-за того, что вы козыряете своим молодечеством!

Отец тут же спустился, закрыв за собой люк.

– Мадам, – сказал он, – ваша логика, как всегда, неопровержима.

Для молодежи нашего возраста устраивались сенокосные прогулки, обычно под необременительным присмотром старших, устраивались катания на коньках на Лебедином Пруду и пикники воскресной школы, церковные посиделки с мороженым и мало ли что еще. Счастье не в хитрых игрушках: счастье в том, что "мужчину и женщину сотворил их", и в здоровье, и в интересе к жизни.

В твердой дисциплине, которой мы подчинялись, не было ничего тягостного или чрезмерного; правил ради самих правил не существовало. Вне круга необходимых обязанностей мы были свободны, как птицы.

Старшие дети помогали нянчить младших, четко зная, что от них при этом требуется. У всех нас с шестилетнего возраста были свои обязанности по дому – они записывались за каждым, и их выполнение проверялось. Позднее я и свой выводок (больше, чем был у матери) растила по ее правилам. Они были разумны и хорошо служили ей, а значит, могли послужить и мне.

Наш распорядок, конечно, не совсем совпадал с материнским – мы ведь жили в несколько иных условиях. Так, главной задачей моих братьев была пилка и рубка дров. Моим сыновьям колоть дрова не пришлось, потому что наш дом в Канзас-Сити отапливался котельной на угле. Однако они поддерживали топку, загружали угольную яму (уголь сваливался на мостовой, и приходилось долго и утомительно перетаскивать его ведрами к спускному лотку), вычищали золу и выносили ее из подвала.

Были и другие отличия. Моим мальчишкам не нужно было таскать воду для ванн: в Канзас-Сити был водопровод. Ну и так далее – мои сыновья трудились не меньше моих братьев, только на других работах. Городской дом с газом, электричеством и угольным отоплением не требует таких забот, как деревенский дом "веселых девяностых". В моем отчем доме не было ни водопровода, ни канализации, ни центрального отопления. Освещался он керосиновыми лампами и свечками – и домашнего изготовления, и покупными, обогревался дровяными печами: большая в зале, голландка в докторском кабинете, маленькие печурки в других комнатах. Наверху печей не было, но теплый воздух проникал туда сквозь решетки в полу.

Наш дом был одним из самых больших в городе и, возможно, самым современным, поскольку отец быстро перенимал все полезные новшества, входившие в обиход. В этом он сознательно подражал мистеру Сэмюэлу Клеменсу <настоящие имя и фамилия американского писателя Марка Твена> .

Отец считал его одним из самых блестящих людей Америки, если не самым блестящим. Мистер Клеменс был старше отца на семнадцать лет: отец начал знакомство с Марком Твеном с истории о скучающей лягушке и с тех пор читал все его произведения, какие только мог достать.

В тот год, когда я родилась, отец написал мистеру Клеменсу письмо с похвалами по поводу "Простаков за границей". Мистер Клеменс прислал ему вежливый, полный суховатого юмора ответ; отец вставил его в рамку и повесил на стене в кабинете. С той поры он писал мистеру Клеменсу каждый раз, как выходила его новая книга. Прямым следствием этого стало то, что юная Морин перечла все книги мистера Клеменса, какие только были изданы, притулившись в уголке отцовского кабинета. Мать подобных книг не читала, считая их вульгарными и пагубно влияющими на добрые нравы. Она была по-своему права: мистер Клеменс определенно подрывал привычные устои.

Остается предположить, что мать определяла безнравственные книги по запаху: ведь она в жизни не открыла ни одного труда мистера Клеменса.

Поэтому они хранились в докторском кабинете, там я их и поглощала наравне с другими, которые никогда не появлялись в гостиной. Сюда входили не только медицинские пособия, но и такие пагубные издания, как лекции полковника Роберта Ингерсолла и труды профессора Томаса Генри Гексли (эти были лучше всех).

Никогда не забуду дня, когда прочла его эссе "Гадарннские свиньи".

– Отец, – выпалила я вне себя от волнения, – нам же все время лгали!

– Возможно, – согласился он. – Что ты читаешь?

Я сказала.

– Ну, на сегодня хватит. Профессор Гексли – слишком сильное средство.

Давай немного поговорим. Как у тебя дела с десятью заповедями? Разработала окончательный вариант?

– Пожалуй.

– И сколько у тебя теперь заповедей?

– Шестнадцать, как будто.

– Многовато.

– Если бы вы позволили мне выкинуть первые пять…

– Не позволю, пока ты живешь в моем доме и ешь за моим столом. Я же хожу в церковь и пою гимны, верно? И даже не сплю на проповеди. Морин, втирать очки своим ближним – это искусство, необходимое для выживания повсюду и во все времена. Послушаем твою версию первых пяти заповедей.

– Отец, вы страшный человек и плохо кончите.

– Нет, я так и буду водить всех за нос. Ну, не тяни – я жду.

– Да, сэр. Заповедь первая: "Воздавай почести Богу, в которого верит большинство, не хихикая и даже не улыбаясь при этом".

– Дальше.

– Не сотвори себе кумира и не изображай того, что может вызвать недовольство властей и особенно миссис Гранди <персонаж пьесы Т.Мортона (конец XVIII в.), олицетворение ханжеского общественного мнения> , – вот, exempli gratia <например (лат.)> , почему в вашем анатомическом атласе не показан клитор. Миссис Гранди это не понравилось бы – у нее-то его нет.

– Или он у нее величиной с банан и ей не хочется, чтобы об этом узнали. В цензуре логики нет, но цензурой, как и раковой опухолью, пренебрегать опасно, если она имеется в наличии. Дорогая дочь, вторая заповедь существует лишь для подкрепления первой. Кумиры и образцы – это идолы, способные составить конкуренцию официальному Богу. Статуи и гравюры тут ни при чем. Продолжай.

– Не произноси имени Господа Бога твоего всуе, то есть не говори "ах ты Господи" или "ей-Богу", и не ругайся и не произноси некоторых слов, например, на букву "ж", и вообще ничего, что маме кажется вульгарным.

Отец, тут какая-то чепуха получается. Почему слово "влагалище" можно говорить, а другое, которое означает то же самое, нет? Объясни мне.

– Тебе нельзя говорить ни того ни другого слова, молодая особа, разве что в разговоре со мной… а в наших общих беседах мы будем пользоваться латинскими терминами из уважения к моей профессии и к моим сединам.

Английский синоним можешь произносить про себя, если хочется.

– Иногда хочется, хотя не могу проанализировать почему. Четвертая…

– Минутку. К третьей добавь следующее: "И не глотай окончания и суффиксы твои. Избегай синтаксических ошибок. Чти благородный английский язык, язык Шекспира, Мильтона и По, и благо будет тебе во все дни жизни твоей". Кстати, Морин, если я еще раз услышу от тебя "другой, чем", то буду долго бить тебя по голове связкой предлогов. – Отец, я же нечаянно! Я хотела сказать…

– Принято. Послушаем четвертую заповедь.

– По воскресеньям посещай церковь. Улыбайся и будь приветлива, но не строй из себя святошу. Не разрешай своим детям, когда они у тебя будут (и если будут), играть по воскресеньям перед домом или слишком шуметь, играя на заднем дворе. Помогай церкви делом и деньгами, но не выставляй этого напоказ.

– Хорошо сказано, Морин. Ты еще станешь женой проповедника.

– О Господи, отец, да я скорее в шлюхи пойду!

– Одно другому не мешает. Continuez, ma chere enfant <продолжай, дитя мое (фр.)> .

– Mais oui, mon cher papa <да, дорогой папа (фр.)> . Чти отца твоего и мать твою, пока надо. Но, оставив их дом, живи своей жизнью. Не позволяй им помыкать тобой. Mon papa, вы сами так говорили… но мне это не очень нравится. Я почитаю вас, потому что сама так хочу. И ничего не имею против мамы – просто мы с ней поем в разном ключе. Но я ей благодарна.

– Избегай благодарности, дорогая, она только портит желудок. Когда ты будешь замужем, а я умру, пригласишь ты Адель к себе жить?

– Ну-у… – призадумалась я.

– Вот и подумай. Подумай как следует, загодя… потому что решение, принятое второпях над моей свежей могилой, будет заведомо ошибочное.

Далее.

– Не убий. То есть не совершай уголовного преступления. Есть разные другие виды убийства, и каждый требует анализа… Я еще работаю над этим, отец.

– Я тоже. Запомни только, что тот, кто ест мясо, ничем не отличается от мясника.

– Да, сэр. Не допусти, чтобы тебя застигли за прелюбодеянием… то есть не забеременей, не подцепи дурную болезнь, не позволяй миссис Гранди даже и заподозрить тебя, а главное – не допусти, чтобы узнал твой супруг: он будет очень несчастен… и может с тобой развестись. Отец, я не уверена, что когда-нибудь захочу совершить прелюбодеяние… Если бы Бог хотел, чтобы у женщины было больше одного мужчины, он сотворил бы побольше мужчин – а то их и так едва хватает.

– Если бы кто хотел? Не расслышал.

– Я сказала "Бог", но вы ведь понимаете…

– Как не понять. В теологию ударилась – мне было бы легче, если б ты стала морфинисткой. Морин, когда кто-нибудь начинает говорить о "божьей воле", или о том, чего хочет Бог, или о том, чего хочет природа, если боится сказать "Бог", я сразу вижу, что этот человек намерен надуть другого… или самого себя, как в твоем случае. Выводить моральный закон из того факта, что особей мужского и женского пола рождается примерно поровну, значит высасывать его из пальца. Это столь же скользко, как "Post hoc, propler hoc" <после этого, следовательно, вследствие этого (лат.) пример распространенной логической ошибки> . Что до твоей уверенности в собственной непогрешимости, то у тебя еще молоко на губах не обсохло и только год как начались менструации… а ты полагаешь, что знаешь все о сексе и его опасностях, как испокон веку полагали все девчонки твоего возраста. Что ж, дерзай. Сожги свои корабли. Разбей сердце своему мужу и растопчи его гордость. Покрой позором своих детей. Стань предметом сплетен всего города. Пусть у тебя загноятся трубы, и пусть какой-нибудь мясник вырежет их тебе в грязной каморке без наркоза. Дерзай, Морин. Отдай все за любовь. Ибо это и есть цена бесшабашного прелюбодеяния: ты отдаешь все и сходишь в могилу, а твои дети никогда не называют твоего имени.

– Но ведь я и говорю, отец, что прелюбодеяния надо избегать: оно слишком опасно. И думаю, у меня получится. – Я улыбнулась и продекламировала:

– Мисс Уайлд уже лет тридцать шесть…

– …Бережет свою девичью честь, – подхватил отец.

– Помня о Боге,

О детях в итоге

И о том, что инспекций не счесть.

Знаю – я сам научил тебя этому лимерику. Но ты не упомянула о самом безопасном методе прелюбодеяния. А ведь ты должна его знать: я говорил тебе о нем в тот раз, когда пытался познакомить тебя со статистикой супружеских измен в нашем графстве.

– Наверное, я его упустила, отец.

– Я точно говорил об этом. Так вот, когда тебе захочется – а такое может случиться, – расскажи обо всем мужу, спроси у него разрешения, уговори его помочь, попроси посторожить тебя.

– А, да! Вы говорили, что в нашем графстве есть две такие пары, но я так и не поняла, кто они.

– Я и не хотел, чтобы ты поняла, поэтому упомянул кое-какие ложные факты.

– Я учла это, сэр, зная вас. Но все-таки не догадалась. Отец, это как-то некрасиво. А вдруг мой муж разозлится?

– Спрос не беда. Он может заехать тебе в глаз, но разводиться с тобой не станет. А по здравом размышлению как-нибудь поможет тебе, поняв, что если он скажет "нет", будет еще хуже. А там, глядишь, – с гнусной ухмылкой добавил отец, – ему и самому понравится его новая роль.

– Отец, вы меня шокируете.

– Ничего, привыкнешь. Снисходительные мужья – обычное явление. В замочную скважину все любят подсматривать, особенно мужчины, да и женщины не исключение. Муж может охотно согласиться тебе помочь, потому что ты месяц назад так же помогла ему. Прикрывала его интрижку с молодой учительницей и врала, как дипломат, в его защиту. Следующая заповедь.

– Погоди минутку! Я хотела бы еще поговорить о прелюбодеянии.

– А вот этого как раз и нельзя. Обдумай все как следует, но ничего не говори мне хотя бы две недели. Дальше.

– Не укради. Этого я не могу одобрить, отец.

– Ты могла бы украсть, чтобы накормить ребенка?

– Да.

– Подумай, какие еще могут быть исключения; через год-другой мы это обсудим. Правило, в общем-то, хорошее. Но почему бы, собственно, и не красть? Ты умна, могла бы всю жизнь воровать и ни разу не попасться.

Почему же ты не воруешь?

– Ну-у…

– Не мямли.

– Отец, вы меня просто из себя выводите! Не ворую, потому что шибко гордая!

– Вот! Совершенно верно. По той же причине ты не жульничаешь ни в школе, ни в игре. Гордость. То, как ты себя оцениваешь. "Коль пред собой ты честен, то как день мне ясно, что ты честен и с другими". Однако ты неизящно выразила свою мысль. Нельзя говорить "шибко гордая". Повтори еще раз, но по-другому. Я не краду, потому что я…

– …слишком горда.

– Хорошо. Если ты собой гордишься – это наилучшая гарантия правильного поведения. Слишком горда, чтобы красть, слишком горда, чтобы жульничать, слишком горда, чтобы отнимать леденцы у ребятишек или исподтишка портить воздух. Моральный кодекс любого племени, Морин, основан на условиях выживания этого племени… но мораль отдельного человека зиждется исключительно на гордости, не на условиях выживания. Вот почему капитан идет на дно вместе со своим кораблем; вот почему гвардия умирает, но не сдается. Человеку, которому не за что умирать, незачем и жить.

Следующая заповедь.

– У, рабовладелец! Не лжесвидетельствуй на ближнего своего. Пока вы меня не испортили…

– Кто тут кого испортил? Я – образец высоконравственного поведения, потому что знаю, с какой целью веду себя так, а не иначе. Когда я взялся за тебя, у тебя вообще не было никакой морали, а твое поведение отличалось наивным бесстыдством, как у котенка, который старается зарыть свою лужу на голом полу.

– Да, сэр. Итак, пока вы не испортили меня, я думала, что девятая заповедь означает "не лги". Но она означает всего лишь, что если тебя вызывают свидетелем в суд, то там надо говорить правду.

– Она означает не только это.

– Да. Вы говорили уже, что она – лишь часть более обширной теоремы. Я думаю, эта теорема звучит так: "Не лги, если это может повредить другим людям…"

– В общем, верно.

– Я еще не закончила, отец.

– О, прошу прощения. Продолжай, пожалуйста.

– Я сказала: "не лги, если это может повредить другим людям", но хотела добавить: "а поскольку нельзя угадать заранее, какой вред может причинить твоя ложь, то единственный выход – не лгать совсем".

Отец молчал долго и наконец добавил:

– Морин, с этим нам за один день не управиться. Лучше иметь дело с вором, чем со лжецом… но я предпочел бы лжеца человеку, который самовлюбленно гордится тем, что всегда говорит правду, всю правду, и неважно, куда щепки летят, – кто пострадает, чья невинная жизнь будет загублена. Морин, тот, кто гордится тем, что всегда режет правду-матку это садист, а не святой. Есть много разновидностей лжи, неправды, обмана, неточности и так далее. Чтобы поупражнять мускулы своего разума…

– У разума нет мускулов. – Все-то ты знаешь. Не учи деда овец воровать. У твоего разума их действительно нет, что я и пытаюсь исправить. Попробуй систематизировать разные виды неправды. А сделав это, попытайся определить, когда и где они допустимы с точки зрения морали, если вообще допустимы, а если недопустимы, то почему. Это займет тебя на ближайшие год-полтора.

– О, как вы добры, отец!

– Без сарказма, не то всыплю. Предварительные результаты представишь через месяц-другой.

– Да будет воля твоя. Папа, один пункт у меня уже есть: "Не лги матери, иначе тебе вымоют рот щелочным мылом".

– Поправка: "Не позволяй матери уличить тебя во лжи". Если бы ты выкладывала ей начистоту все, о чем мы с тобой говорим, мне пришлось бы уйти из дому. Если ты увидишь, как Одри нежничает с этим отвратительным щенком, который с ней гуляет, скажешь ты матери?

Отец застал меня врасплох. Я действительно их видела… причем подозревала, что они не просто нежничают, и это меня беспокоило.

– Ничего я не скажу!

– Хороший ответ. Ну а мне скажешь? Ты же знаешь, что я не разделяю пуританских взглядов твоей матери на секс, и знаешь, надеюсь, что все, сказанное тобой, используется не для того, чтобы наказать Одри, а чтобы ей помочь. Так что же ты скажешь отцу?

Я почувствовала, что меня загнали в ловушку – я разрывалась между любовью к отцу и верностью к сестре, которая всегда помогала мне и была ко мне добра.

– Я… Ни шиша я вам не скажу!

– Браво! Ты взяла барьер, даже не задев верхнюю планку. Правильно, радость моя: мы не разносим слухов, не докладываем о чужих грехах. Только не говори "ни шиша". Если уж очень надо, скажи "ни черта".

– Да, сэр. Ни черта я вам не скажу про Одри и ее молодого человека.

(Но если ты есть. Господи, то сделай так, чтобы моя сестра не забеременела: у матери будет припадок, она начнет объясняться с Одри ужас что будет. Да свершится воля твоя – но так, как надо. Морин Джонсон.

Аминь.) – Давай побыстрее разберемся с десятой и перейдем к тем, которые Моисей не потрудился снести с горы. Те десять для тебя, похоже, не проблема. Желала ты что-нибудь или кого-нибудь в последнее время?

– Не думаю. Почему сказано, что нельзя желать жену ближнего, и ничего не сказано про мужа? Иегова недоглядел? Или в ту пору сезон на мужей был открыт?

– Не знаю, Морин. Сдается мне, что древние евреи были просто слишком самонадеянны и не могли себе представить, как это их женам захочется взбрыкнуть налево, когда у них дома такие героические мужи. Ветхий Завет не слишком высокого мнения о женщинах: начинается все с того, что Адам свалил всю вину на праматерь Еву, а дальше идет все хуже и хуже. Однако у нас в графстве Лайл, штат Миссури, заповедь предусматривает и мужей тоже, и если чья-нибудь жена приметит, что ты строишь глазки ее мужу, она тебе твои зеленые глазки может выцарапать.

– А я не собираюсь дать ей приметить. Но если наоборот? Если это он желает меня… так мне кажется? Если он щиплет меня сзади?

– Ну-ну. Кто это, Морин? Кто он такой?

– Гипотетический случай, mon cher pere <дорогой отец (фр.)> .

– Очень хорошо. Если он гипотетически сделает это опять, ты гипотетически можешь выбрать несколько гипотетических вариантов. Можешь гипотетически игнорировать его, можешь гипотетически притвориться, что твоя левая ягодичная мышца страдает нечувствительностью… или он левша?

– Не знаю.

– А можешь гипотетически прошептать: "Не здесь. Встретимся после службы".

– Отец!

– Сама начала. Или, если хочешь, можешь гипотетически предостеречь его, что еще один гипотетический щипок – и он будет иметь дело с твоим гипотетическим отцом, у которого есть и гипотетический хлыст, и гипотетический дробовик. Можешь сказать это так, чтобы слышал только он, или завопить так, чтобы слышала вся паства и его гипотетическая жена.

Выбор за леди. Погоди-ка. Ты сказала, что чей-то муж, не так ли?

– Я ничего не говорила. Но гипотетический случай, пожалуй, подразумевает это.

– Морин, если тебя щиплют сзади, значит, выражают определенное намерение. При поощрении с твоей стороны отсюда лишь три коротких шага до совокупления. Ты еще молода, но физически зрелая женщина, способная забеременеть. Намерена ли ты в ближайшее время стать женщиной по-настоящему?

Глава 3

ЗМИЙ-ИСКУСИТЕЛЬ

Вопрос отца относительно того, не собираюсь ли я расстаться со своей девственностью, задел меня за живое, поскольку я вот уже несколько недель ни о чем другом не думала. А возможно, и несколько месяцев. – Конечно, нет! – ответила я. – Как вы могли так подумать, отец?

– До свидания.

– Сэр?

– Я думал, что мы уже излечились от подобных ужимок. Однако вижу, что нет, так нечего и время терять. Придешь, когда ощутишь необходимость поговорить серьезно. – Отец повернул стул к своему письменному столу и поднял откинутую крышку.

– Отец…

– Как, ты еще здесь?

– Ну пожалуйста, сэр. Я все время об этом думаю.

– О чем?

– Ну об этом. О девственности. О потере невинности.

Он сердито глянул на меня.

– В медицине это называется "дефлорация", как тебе известно.

"Невинность" – слово из области английских синонимов, хотя оно и не ругательное, как более короткие слова. И не надо говорить о какой-то потере, наоборот, ты приобретаешь то, что принадлежит тебе по праву рождения, достигаешь высшей стадии, которую могут тебе дать твой пол и твое биологическое наследие.

Я обдумала его слова.

– Отец, у вас это звучит так заманчиво – хоть беги скорей искать кого-нибудь, кто бы тебя дефлорировал. Прямо сейчас. С вашего позволения… – и я привстала с места.

– А ну сядь. Десять минут можно и подождать. Морин, будь ты телкой, я счел бы тебя готовой к вязке. Но ты девушка и собираешься войти в мир людей, мужчин и женщин, который устроен сложно, а порой и жестоко. Думаю, тебе лучше подождать годок-другой. Ты могла бы даже под венец пойти девственницей – хотя я и знаю, как врач, что в наше время это не так часто встречается. Скажи-ка мне одиннадцатую заповедь.

– Не попадайся.

– А где у меня лежат французские мешочки?

– В нижнем правом ящике стола, а ключ – на верхней левой полочке, сзади.

Произошло это не в тот день и не на той неделе. И даже не в том месяце, но не так уж много месяцев спустя.

Это произошло в десять часов утра благодатного дня первой недели июня 1897-го года, ровно за четыре недели до моего пятнадцатилетия. Выбранным мною для этого местом стала судейская ложа на беговом поле ярмарки, с попоной, постеленной прямо на пол. Я знала эту ложу, потому что не раз сидела в ней морозными утрами, устремив глаза на финишную черту и держа в руке увесистый секундомер, пока отец тренировал свою лошадку. В первый раз мне было шесть лет и пришлось держать секундомер обеими руками. В тот год отец купил Бездельника, черного жеребца от того же производителя, что и Мод С., – но к несчастью, не такого резвого, как его знаменитая кровная сестра.

В июне 1897-го я пришла туда подготовленной, полной решимости свершить задуманное, имея в сумочке презерватив ("французский мешочек") и гигиеническую салфетку – самодельную, как и все они в то время. Я знала о возможности кровотечения, и в случае чего нужно было убедить мать, что у меня просто началось на три дня раньше.

Моим соучастником был одноклассник по имени Чак Перкинс, на год старше меня и почти на целый фут выше. У нас с ним не было даже детской любви, но мы притворялись, что влюблены (может, он и не притворялся, но откуда мне было знать?), и усиленно старались совратить друг друга весь учебный год. Чак был первый мужчина (мальчишка), целуясь с которым, я впервые открыла рот и вывела отсюда следующую "заповедь": "Открывай рот свой, лишь если готова открыть чресла свои", – потому что мне очень понравилось так целоваться.

Ах, как понравилось! Целоваться с Чаком было одно удовольствие: он не курил, хорошо чистил зубы, и они были такими же здоровыми, как у меня, и его язык так сладостно касался моего. Позднее я (слишком часто!) встречала мужчин, которые не заботились о свежести своего рта… и не открывала им своего. И остального тоже не открывала.

Я и по сей день убеждена, что поцелуи с языком более интимны, чем совокупление.

Готовясь к решающему свиданию, я следовала также своей четырнадцатой заповеди: "Блюди в чистоте тайные места свои, дабы не испускать зловония в храме Божьем", – а мой развратник-отец добавил: "…и дабы удержать любовь мужа своего, когда подцепишь оного". Я сказала, что это само собой разумеется.

Соблюдать чистоту, когда в доме нет водопровода, зато повсюду кишит ребятня – дело нелегкое. Но с тех пор как отец предостерег меня несколько лет назад, я изыскала свои способы. Например, мылась потихоньку в отцовской амбулатории, заперев дверь на ключ. В мои обязанности входило приносить туда кувшин горячей воды утром и после ленча и пополнять запас, если необходимо. Так что я могла помыться без ведома матери. Мать говорила, что чистота сродни благочестию – но мне нисколько не хотелось, чтобы она увидела, что я скребу себя там, где стыдно трогать; мать не одобряла слишком тщательного омовения "этих мест", поскольку это ведет к "нескромному поведению". (И точно, ведет.) На ярмарочном поле мы завели запряженную в кабриолет лошадку Чака в один из просторных пустовавших сараев, привесив ей к морде сумку с овсом для полного счастья, а сами забрались в судейскую ложу. Я показывала дорогу – сначала по задней лестнице, потом по приставной лесенке на крышу трибуны и через люк – в ложу. Я подоткнула юбки и взбиралась по лесенке впереди Чака, упиваясь тем, какое скандальное зрелище собой представляю.

Чак и раньше видел мои ноги – но мужчинам ведь всегда нравится подглядывать.

Забравшись внутрь, я велела Чаку закрыть люк и надвинуть на него тяжелый ящик с грузами, используемыми на скачках.

– Теперь до нас никто не доберется, – ликующе сказала я, доставая из тайника ключ и отпирая висячий замок на шкафчике в ложе.

– Но нас же видно, Мо. Впереди-то открыто.

– Кто на тебя будет смотреть? Не становись только перед судейской скамьей, вот и все. Если тебе никого не видно, то и тебя никто не видит.

– Мо, а ты уверена, что хочешь?

– Зачем же мы тогда сюда пришли? Ну-ка, помоги мне разостлать попону.

Сложим ее вдвое. Судьи стелют ее на скамейку, чтобы кое-что не отсидеть, а мы постелем, чтобы не занозить – мне кое-что, а тебе коленки.

Чак все время молчал, пока мы стелили свою "постель". Я выпрямилась и посмотрела на него. Он мало походил на мужчину, жаждущего соединиться с предметом своих давних желаний – скорее на испуганного мальчишку.

– Чарльз, а ты-то уверен, что хочешь?

– Среди бела дня, Мо… – промямлил он, – и место такое людное. Не могли бы мы разве найти тихое местечко на Осейдже?

– Да уж – где клещи и москиты, и мальчишки охотятся на мускусных крыс. Чтобы нас накрыли в самый интересный момент? Спасибо, сэр. Чарльз, дорогой, – мы ведь договорились. Не хочу тебя, конечно, заставлять. Может быть, отменим поездку в Батлер? (Я отпросилась у родителей съездить с Чаком будто бы в Батлер за покупками – в этом городишке, немногим большем Фив, магазины были гораздо лучше. Торговый дом Беннета-Уилера был раз в шесть больше нашего универмага. У них даже парижские модели продавались, если верить их объявлению.) – Ну, если тебе не хочется туда ехать, Мо…

– Тогда не завезешь ли ты меня к Ричарду Гейзеру? Мне надо с ним поговорить. (Я улыбаюсь и мило щебечу, Чак, хотя мне хотелось бы отходить тебя бейсбольной битой.) – Это о чем же, Мо?

– Да так. Ты же знаешь, зачем мы сюда пришли. Если тебе моя вишенка не нужна, может быть, Ричард не откажется – он мне намекал, что не прочь.

Я ничего ему не обещала… сказала, правда, что подумаю. – Я бросила взгляд на Чака и потупилась. – Подумала и решила, что хочу тебя… с тех самых пор, как ты водил меня на колокольню – помнишь, на школьном пасхальном вечере? Но если ты передумал, Чарльз… то я все-таки не хочу, чтобы солнце зашло надо мной, как над девственницей. Так как, завезешь меня к Ричарду?

Жестоко? Как сказать. Ведь через несколько минут я исполнила то, что обещала Чаку. Но мужчины такие робкие – не то что мы; иного не расшевелишь, не заставив напрямую соперничать с другим самцом. Это даже кошки знают. ("Робкие" не значит "трусы". Мужчина – в моем понимании может спокойно смотреть в лицо смерти. Но возможность попасть в смешное положение, быть застигнутым во время полового акта, его замораживает.) – Ничего я не передумал! – вскинулся Чарльз.

Я одарила его самой солнечной своей улыбкой и раскрыла ему объятья.

– Тогда иди ко мне и поцелуй меня так, как тебе хочется!

Он поцеловал, и мы оба снова загорелись (а то его увертки и опасения охладили было и меня). Тогда я не слыхала еще слова "оргазм" – не думаю, что оно было известно в 1897-м году, – но по некоторым своим экспериментам знала, что иногда внутри получается что-то вроде фейерверка. К концу нашего поцелуя я ощутила, что близка к этому моменту, и отвела губы ровно настолько, чтобы прошептать:

– Я сниму с себя все, дорогой Чарльз, если хочешь.

– Ух ты! Конечно!

– Ладно. Хочешь раздеть меня?

Он стал раздевать, как умел, а я тем временем отстегивала, отшпиливала и развязывала, облегчая ему задачу. Вскоре я была уже голая, как лягушка, и готова вспыхнуть, как факел. Я приняла позу, которую долго репетировала, и у Чарльза перехватило дыхание, а у меня восхитительно защекотало внутри.

Прижавшись к Чаку, я стала расстегивать его застежки. Он застеснялся и я не слишком напирала, однако заставила его снять брюки и кальсоны, положила их на ящик, загораживавший люк, поверх своих одежек, и опустилась на попону.

– Чарльз…

– Иду!

– А у тебя есть эта штука?

– Какая?

– Ну, "веселая вдова".

– Да где же ее взять, Мо? Мне ведь всего шестнадцать, а папаша Грин продает их только женатым или кому уже есть двадцать один. – Бедняжка совсем расстроился.

– А мы с тобой не женаты, – спокойно сказала я, – и не хотим жениться, как пришлось Джо и Амелии, – мою мать удар бы хватил. Но ты не горюй – подай мне мою сумочку.

Он подал, и я достала припасенный презерватив. – Иногда полезно быть докторской дочкой. Я стащила его, когда прибирала у отца в кабинете. Посмотрим, подойдет ли. (Я хотела проверить еще кое-что. Усиленно хлопоча последнее время о чистоте собственного тела, я стала очень придирчиво относиться и к опрятности других. Некоторым моим одноклассникам и одноклассницам очень пригодился бы совет моего отца и побольше горячей мыльной воды.) Теперь я – настоящая декадентка. Лучшее в Бундоке, после замечательных обычаев – это великолепная сантехника.

Чак был чистый, и от него хорошо пахло – наверное, недавно он помылся так же усердно, как и я. Тянуло слегка мужским запашком, но свежим – даже в те годы я понимала разницу.

Мне стало легко и весело. Как мило со стороны Чака предоставить мне такую ухоженную игрушку!

Предмет моего внимания находился всего в паре дюймов от моего лица, и я вдруг нагнула голову и поцеловала его.

– Эй! – чуть не завопил Чак.

– Я тебя шокировала, дорогой? Он такой милый и славный, что мне захотелось его поцеловать. Я не хотела тебя смущать (хоть и не прочь была выяснить, что тебя смущает, а что нет).

– Ты меня не шокировала. Мне… мне понравилось.

– Ей-богу?

– Да!

Я видела, что он готов. – Теперь возьми меня, Чарльз.

При всей моей неловкости и неопытности мне все же пришлось направлять его – я делала это осторожно, поскольку уже задела однажды его гордость.

Чарльз был еще неискушеннее, чем я. Свои познания о сексе он черпал, должно быть, в парикмахерской, в бильярдной и за сараем – из откровений невежественных холостяков, меня же учил старый мудрый врач, любивший меня и желавший мне счастья.

В сумочке у меня было еще одно патентованное средство – вазелин, чтобы смазаться в случае надобности. Надобности не возникло – я была скользкая, точно от льняного семени. И все же:

– Чарльз! Дорогой! Осторожней, пожалуйста! Не так быстро.

– В первый раз надо быстро, Мо. Тебе будет не так больно. Это все знают.

– Чарльз, я не все. Я – это я. Делай это медленно, и мне совсем не будет больно – я так думаю.

Мне, возбужденной и взволнованной, хотелось, чтобы Чак проник в меня поглубже, но он и в самом деле оказался больше, чем я ожидала.

По-настоящему больно мне не было, но я знала, что будет очень больно, если мы поторопимся.

Милый мой Чарльз сосредоточился и придерживал себя. Я закусила губу и подалась ему навстречу – еще и еще. Наконец он твердо уперся в меня и погрузился внутрь. Я расслабилась и улыбнулась ему.

– Ну вот! Превосходно, дорогой. А теперь делай все, что хочешь.

Но я слишком долго тянула. Чак усмехнулся, я ощутила несколько быстрых содроганий, он перестал улыбаться и погрустнел. Он кончил.

* * *

Итак, для Морин фейерверк на первый раз не состоялся – да и для Чарльза тоже. Но я не слишком разочаровалась – ведь главная моя цель осуществилась: я перестала быть девственницей. Взяв себе на заметку спросить у отца, как можно продлить этот процесс – я была уверена, что добилась бы фейерверка, продержись мы чуть подольше, – я больше не думала об этом, счастливая тем, чего достигла.

То, что произошло дальше, вошло у меня в обычай и служило мне всю последующую жизнь. Я улыбнулась Чаку и сказала нежно:

– Спасибо, Чарльз. Ты был великолепен.

(Мужчины не ждут, что их за это будут благодарить, но в этот момент готовы поверить любому комплименту, особенно если не заслужили его и смущенно это сознают. Благодарность и комплимент – это вклад, который ничего вам не стоит, зато приносит высокие дивиденды. Верьте мне, сестры мои!) – Ей-богу, Морин, ты прелесть.

– Ты тоже, милый Чарльз. – Я крепко обняла его руками и ногами и отпустила. – Давай-ка вставать. На полу жестко, несмотря на попону.

По дороге в Батлер мой Чарльз совсем скис и не тянул на галантного Дон Жуана, только что избавившего девицу от ее бесполезного сокровища. Я впервые столкнулась с tristess <грустью (фр.)> , которую некоторые мужчины чувствуют после соития… в то время как сама пенилась от счастья. Меня не волновало больше то, что я не испытала оргазма – а может, испытала? А если такой фейерверк можно вызвать только самой у себя? Морин успешно справилась с задачей, чувствовала себя очень взрослой, сидела гордая и радовалась прекрасному дню. Боли я не ощущала – почти совсем.

Мне кажется, секс бывает порой немилостив к мужчинам. Им очень даже есть что терять, а мы предлагаем им такой скудный выбор. Взять хотя бы странный случай с моим внуком, с которым так круто обошлись судьба и его первая жена.

Этот случай касается и нашего кота Пикселя – в ту пору он был еще котенком, пушистым комочком.

Мой внук, полковник Кэмпбелл, – сын моего сына Вудро, который также является моим мужем Теодором, но пусть вас это не волнует: и Вудро, и Теодор – это Лазарус Лонг, нечто особенное в любой вселенной. Не забыть рассказать вам, как Лазарус однажды сделал беременными сразу троих бабушку, дочку и внучку, из-за чего ему пришлось идти на разные ухищрения с Корпусом Времени, чтобы не нарушать свою личную Первую заповедь:

"Никогда не бросай беременную женщину без поддержки".

Поскольку Лазарус осеменил этих троих в разные века и в разных вселенных, это отняло у него довольно много времени.

Сам того не ведая, Лазарус нарушил свою Первую заповедь по отношению к матери моего внука, и косвенным следствием этого упущения стала женитьба внука на моей брачной сестре Хейзел Стоун, которую мы по этому случаю отпустили из семьи. Как вам известно (если известно), Хейзел нужно было выйти за Колина Кэмпбелла, чтобы они вдвоем могли спасти Майкрофта Холмса IV – компьютер, осуществивший Лунную революцию в третьей временной параллели, код "Нейл Армстронг". Не будем вдаваться в подробности: это можно найти в "Энциклопедии Галактики" и прочих изданиях.

"Операция прошла успешно, но пациент скончался". В нашем случае произошло почти то же самое. Компьютер был спасен и поныне живет и здравствует в Бундоке. Весь спасательный отряд тоже ушел без единой царапины – кроме Колина, Хейзел и котенка Пикселя. Эти трое, все израненные, остались умирать в пещере на Луне.

Должна сделать еще одно отступление. В том спасательном отряде была молодая женщина-офицер, Гретхен Гендерсон, прапраправнучка моей брачной сестры Хейзел Стоун. За четыре месяца до рейда Гретхен родила мальчика, и мой внук об этом знал.

Не знал он того, что он – отец сына Гретхен.

Да и откуда? Ведь он ни разу не был близок с Гретхен и точно знал, что не оставлял свою сперму ни в одном донорском банке.

Однако Хейзел перед смертью твердо сказала ему, что ребенок Гретхен его сын.

Он спросил, каким это образом, и она ответила: "Парадокс".

Кто-кто, а Колин понимал, что такое временной парадокс. Он служил в Корпусе Времени, не раз бывал во временных петлях и знал, что в такой петле можно подойти к самому себе сзади и укусить себя за шею.

Поэтому он понял, что сделает Гретхен ребенка где-то в своем будущем, но в ее прошлом – парадокс перевернутой петли.

Значит, на Бога надейся, а сам не плошай. Это могло бы случиться лишь в том случае, если бы он пережил эту переделку.

И вскоре их спасли. Колин положил еще немало народу и был ранен еще дважды, но вся троица осталась жива. Их перебросили на две тысячи лет в будущее к лучшим врачам всех вселенных – к Иштар и ее команде. Моя брачная сестра Иштар никому не даст умереть – было бы тело еще теплое и мозг не поврежден. Но с этими тремя ей пришлось повозиться, особенно с Пикселем.

Кроху несколько месяцев держали при нуле целых трех десятых градуса по шкале Кельвина, а тем временем из другой вселенной доставили доктора Бона, и дюжина лучших хирургов Иштар, включая ее самое, прошла ускоренный курс кошачьей ветеринарии. Потом Пикселя перевели на режим обычной гипотермии, восстановили его, разморозили и разбудили. Так что ныне он здоровяк-котище, гуляет сам по себе и плодит котят, где придется.

Хейзел между тем создала нужную петлю времени, и Колин встретил, обольстил, повалил и обрюхатил Гретхен, чуть помоложе той, которую знал.

Она родила сына, а потом (по своему личному времени) вместе с Хейзел и Колином отправилась спасать Майкрофта Холмса.

Но зачем было тратить столько усилий ради котенка? Не лучше ли было его усыпить, чтобы не мучился?

А вот зачем: без Пикселя и его способности проходить сквозь стены Майкрофта Холмса не спасли бы, и будущее всего человеческого рода оказалось бы под сомнением. Шансы распределялись так ровно, что в половине параллелей отряд погибал, а в половине достигал своей цели. Чашу перетянул котенок весом в несколько унций, предупредивший отряд об опасности единственным словом, которое умел говорить: "Блюрр!"

На обратном пути из Батлера Чарльз оправился от своей посткоитальной депрессии и захотел повторить опыт. Я тоже была не прочь – только не сегодня. После езды в грязной двуколке то, на чем я сидела, стало беспокоить меня. Но Чарльзу загорелось прямо сейчас.

– Мо, там впереди есть местечко, где можно свернуть с дороги и спрятать двуколку. Надежно на все сто.

– Нет, Чак.

– Почему?

– Не на все сто: туда может еще кто-нибудь свернуть. Мы и так уже опаздываем, а мне сегодня не хочется отвечать на вопросы. Не такой это день. И у нас больше нет "веселой вдовы", это решает дело – я хочу иметь детей, но не в пятнадцать лет.

– А-а.

– Вот-вот. Потерпи, дорогой, и мы это сделаем снова, приняв все нужные меры. А теперь убери, пожалуйста, руку: навстречу кто-то едет видишь пыль?

Мать не ругала меня за получасовое опоздание, но и не настаивала, когда Чарльз отказался от предложенного лимонада, сказав, что ему нужно доставить Неда (своего мерина) домой, вычистить его и обтереть двуколку, а то выезд может понадобиться родителям. Уж очень сложная ложь – убеждена, что ему просто не хотелось смотреть моей матери в глаза и отвечать на ее вопросы. Я порадовалась, что отец отучил меня врать слишком длинно.

Как только Чак уехал, мать поднялась наверх, а я снова вышла во двор.

Пару лет назад отец ввел у нас новшество, которое многим прихожанам нашей церкви казалось греховным излишеством: два отдельных сортира, для мальчиков и для девочек, как в школе. Они нам действительно были необходимы. В тот момент в уборной для девочек, к счастью, никого не было.

Я закрылась на щеколду и осмотрелась.

Немножко крови – ничего страшного.

Я вздохнула с облегчением, пописала, привела себя в порядок и вернулась в дом, прихватив попутно из поленницы немного дров для кухни это делал у нас каждый, кто посещал тот домик.

Сбросив дрова, я зашла в умывальную около кухни, вымыла руки и понюхала их. Все в порядке – только совесть нечиста. По дороге к отцу я остановилась потрепать Люсиль за рыжие кудряшки и похлопать ее по попке.

Ей тогда было года три – ну да, она родилась в девяносто четвертом, через год после нашей с отцом поездки в Чикаго. Она была настоящая куколка, всегда веселая. Я решила, что у меня будет точно такая же… не в этом году, но скоро. Я чувствовала себя настоящей женщиной.

У дверей в кабинет я столкнулась с миссис Альтшулер, которая как раз уходила, и поздоровалась с ней. Она посмотрела на меня и сказала:

– Одри, ты снова бегала по солнцу без шляпки. Пора уже поумнеть.

Я поблагодарила ее за внимание. Отец говорил, что она ничем не страдает, кроме запора и недостатка физических упражнений, однако она являлась на прием не реже двух раз в месяц и еще ни пенни не заплатила с начала года. Отец был сильный, волевой человек, но собирать долги у больных не умел.

Он записывал визит в книгу и поднял на меня глаза.

– Я беру вашего слона, юная леди.

– Это окончательно, сэр?

– Да. Может, я и не прав, но твердо убежден. А что, не надо было?

– Думаю, что не надо, сэр. Мат в четыре хода.

– Да ну? – Отец подошел к шахматному столику. – Покажи как.

– Может, просто разыграем? Я могу и ошибаться.

– Грр! Ты меня в могилу сведешь. – Отец вернулся к своему столу. Прочти вот это, тебе будет интересно. Пришло с утренней почтой – от мистера Клеменса.

– Ой!

Из того письма мне особенно запомнился один абзац:

"Согласен с вами и с Бардом, сэр, – их надо вешать. Возможно, повешение законников и не излечит всех бед нашей страны, зато это будет весело, а вреда никакого. Я уже где-то говорил, что конгресс единственный преступный класс в нашем обществе. И нельзя считать совпадением то, что девяносто семь процентов конгрессменов – юристы".

Мистер Клеменс писал еще, что его лекционное агентство назначило ему Канзас-Сити на будущую зиму.

"Помню, четыре года назад мы с Вами на неделю разминулись в Чикаго.

Не сможете ли Вы приехать в Канзас-Сити десятого января будущего года?"

– Ой, отец! Поедем?

– А как же школа?

– Вы же знаете, я наверстала все, что пропустила, когда ездили в Чикаго. И знаете, что я в классе первая среди девочек… а была бы и во всем классе первая, если бы не ваш совет не слишком выделяться. Может, вы правда не заметили, что я прошла почти все предметы и могла бы закончить школу…

– Вместе с Томом на той неделе. Заметил. Мы это еще обсудим. Господь не захочет – и чирей не вскочит. Достала ты то, за чем ездила в Батлер?

– Достала, но не в Батлере.

– Как так?

– Я это сделала, отец. Я больше не девственница.

Он вскинул брови.

– Тебе удалось меня удивить.

– Правда, отец? (Мне не хотелось, чтобы он на меня сердился… и он, по-моему, задолго до этого решил, что сердиться не станет.) – Правда. Я-то думал, ты это сделала еще на рождественских каникулах.

И полгода ждал, когда же ты удостоишь меня своим доверием.

– Сэр, мне бы и в голову не пришло скрыть это от вас. Я на вас полагаюсь.

– Благодарствую. Ммм… надо бы осмотреть тебя после дефлорации.

Позвать маму?

– Разве ей нужно об этом знать?

– Впоследствии да. Но ей не обязательно осматривать тебя, если ты этого не хочешь…

– Еще бы я хотела!

– В таком случае я направлю тебя к доктору Чедвику.

– Ну зачем мне идти к доктору Чедвику? Это естественный процесс, и у меня ничего не болит – зачем это нужно?

* * *

Мы вежливо поспорили. Отец сказал, что врачу неэтично лечить членов своей семьи, особенно женщин. Я сказала, что знаю, но меня и не надо лечить. И так далее и так далее.

В конце концов, удостоверясь в том, что мать отдыхает у себя наверху, отец увел меня в амбулаторию, запер дверь и помог мне забраться на стол. Я очутилась примерно в той же позе, что и с Чарльзом, только на сей раз не снимала ничего, кроме панталон.

И вдруг почувствовала возбуждение.

Я старалась его подавить и надеялась, что отец не заметит. В свои пятнадцать я уже сознавала, что у меня к отцу необычная, может быть, нездоровая привязанность. А в двенадцать фантазировала, как нас с отцом выбрасывает на необитаемый остров. Но табу было слишком крепким – я это знала из Библии, из классической литературы, из мифологии. И хорошо помнила, как отец перестал сажать меня к себе на колени – точно отрезал, когда у меня начались месячные.

Отец натянул резиновые перчатки. Он начал это делать с тех пор, как побывал в Чикаго – а ездил он туда не для того, чтобы показать Морин посвященную Колумбу Всемирную выставку, а чтобы послушать в Эванстоне, где помещался Северо-Западный университет, курс лекций по теории Пастера.

Отец всегда был сторонником воды и мыла, но под этим не было научной основы. Его наставник, доктор Филипс, начавший практиковать в 1850-м году, так комментировал слухи, доходившие до Франции: "Чего ж от них еще и ждать, от лягушатников".

Когда же отец вернулся из Эванстона, ничто больше не казалось ему достаточно чистым. Он стал пользоваться резиновыми перчатками и йодом, а инструменты кипятил или обжигал, особенно тщательно, когда имел дело со столбняком.

Эти холодные липкие перчатки меня охладили… и я все-таки со смущением убедилась, что внизу вся мокрая.

Я не стала заострять на этом внимания, отец тоже. Вскоре он помог мне слезть и отвернулся снять перчатки, пока я натягивала панталоны. Когда я приняла приличный вид, он открыл дверь и проворчал:

– Нормальная, здоровая женщина. С деторождением не должно быть никаких хлопот. Рекомендую несколько дней воздержаться от половых сношений. Как я понял, ты пользовалась французским мешочком. Верно?

– Да, сэр.

– Хорошо. Если так и будешь ими пользоваться – каждый раз! – и осмотрительно вести себя на людях, серьезных проблем у тебя не возникнет.

Хмм… как ты, не против еще разок прокатиться в двуколке?

– Нет, конечно – почему я должна быть против?

– Тем лучше. Мне передали, что последний ребенок Айгоу, Джонни Мэй, заболел, и я обещал выбраться к ним сегодня. Ты не попросишь Фрэнка запрячь Дэйзи?

* * *

Ехать нам было долго. Отец взял меня с собой, чтобы рассказать мне об Айре Говарде и его фонде. Я слушала, не веря своим ушам… но ведь это говорил отец, единственный надежный источник информации.

– Отец, я, кажется, поняла, – сказала я наконец. – Но чем же это отличается от проституции, если отличается?

Глава 4

ЧЕРВОТОЧИНА В ЯБЛОКЕ

Отец пустил Дэйзи трусить, как ей вздумается.

– Что ж, это, пожалуй, тоже проституция, в широком смысле слова, хотя здесь оплачивается не сожительство как таковое, а плод этого сожительства.

Фонд Говарда платит тебе не за то, что ты выходишь замуж за их кандидата… и ему не за то, что он женится на тебе. Тебе вообще не станут платить, только ему – за каждого рожденного тобой и зачатого им ребенка.

Я сочла эти условия унизительными. Пусть я не принадлежу к женщинам, борющимся за право голосовать, но все-таки это нечестно. Кто-то там меня осеменит, потом я буду стонать и вопить, как моя мать, когда рожает, а деньги заплатят ему. Я вспылила.

– Ну, не знаю, отец, по мне – это все равно что быть шлюхой. А какая у них такса? Сколько получит мой гипотетический муженек за мои родовые муки и одного вонючего младенца?

– Твердой таксы нет.

– Как? Mon papa, разве так ведутся дела? Я по контракту ложусь и раздвигаю ноги, а через девять месяцев моему мужу платят… пять долларов?

Или пять центов? Ничего себе сделка! Уж лучше я поеду в Канзас-Сити и буду ходить на панель.

– Морин! Думай, что говоришь.

Я перевела дыхание и понизила голос на октаву, в чем недавно начала практиковаться, пообещав себе никогда не визжать.

– Извините, сэр. Что-то я скандалю, как нервная девица, – считала себя взрослее. Но уж очень это все неприглядно, – вздохнула я.

– Да, пожалуй, "неприглядно" – le mot juste <верно сказано (фр.)> . Но я расскажу тебе, как это происходит на практике. Никто тебя ни за кого силой замуж не гонит. Мы с матерью с твоего согласия записываем тебя в Фонд, приложив анкету, которую я помогу тебе заполнить. Взамен тебе присылают список молодых людей. Все они, что называется, подходящие женихи, кредитоспособные независимо от Фонда и его денег. И все будут молоды, не более чем на десять лет старше тебя, а еще вероятнее – твои ровесники.

– Пятнадцатилетние? – спросила я.

– Не кипятись, рыжик. Тебя еще никто никуда не записывал. Я говорю тебе об этом сейчас, потому что нечестно было бы скрыть от тебя, что есть такой Фонд Говарда. Но для замужества ты еще слишком молода.

– В нашем штате я могу выйти замуж с двенадцати лет – с вашего согласия.

– Согласен, можно в двенадцать. Если сумеешь.

– Отец, вы невозможный человек.

– Нет, всего лишь невероятный. Твой жених будет молод, но старше пятнадцати лет. У него будут хорошее здоровье и хорошая репутация, а также необходимое образование…

– Он должен говорить по-французски, иначе он нам не подойдет.

В Фивах можно было учить либо немецкий, либо французский. Эдвард выбрал французский, а за ним и Одри, поскольку отец и мать тоже в свое время учили французский и переходили на него, когда хотели при нас поговорить о своем. Одри с Эдвардом создали прецедент, которому мы все стали следовать. Я занялась французским еще до школьных уроков – мне не нравилось, когда при мне говорили на непонятном мне языке. Этот выбор оказал влияние на всю мою жизнь – но это опять-таки другая история.

– Французскому можешь обучить его сама – включая французские поцелуи, о которых меня спрашивала. А незнакомец, испортивший нашу Нелл, – он умеет целоваться?

– Еще как!

– Прекрасно. Он был мил с тобой, Морин?

– Очень мил. Немножко робок, но это у него, думаю, пройдет. Да, отец, – это было не так приятно, как я ожидала. Но в следующий раз все будет, как надо.

– А может быть, в третий раз. Ты хочешь сказать, что нынешнее событие было не так приятно, как мастурбация. Правильно?

– Ну да, это я и хотела сказать. Все кончилось слишком быстро. Он да вы же знаете, кто возил меня в Батлер. Чак. Чарльз Перкинс. Он хороший, cher papa… но понимает в этом еще меньше меня.

– Неудивительно. Тебя-то учил я, и ты была прилежной ученицей.

– А Одри вы тоже учили, пока она не вышла замуж?

– Ее учила мать.

– Да? Мне сдается, ваши наставления были обширнее. Скажите, а замужество Одри тоже устроил Фонд Говарда? Она так и познакомилась с Джеромом?

– Морин, нельзя задавать такие вопросы. Даже задумываться над этим некрасиво.

– Ну, извините – оплошала.

– Беззастенчивость непростительна. Я никогда не обсуждаю твоих личных дел с твоими братьями и сестрами – не спрашивай и ты меня об их делах.

Почувствовав натянутый повод, я осадила.

– Простите, сэр. Просто все это для меня так ново…

– Хорошо. У всех молодых людей фонда твердые виды на будущее… а если меня кто-то из них не устроит, я скажу тебе почему и не пущу его в дом. В довершение всего, у каждого из них живы и родители отца, и родители матери.

– Ну и что тут такого? У меня не только оба дедушки и обе бабушки живы, но и у них у всех живы родители, так ведь?

– Да. Хотя прадедушка Мак-Фи только зря небо коптит. Уж лучше бы он умер в девяносто пятом году. Но в этом-то все и дело, дорогая дочка: Айра Говард завещал свое состояние в целях продления человеческой жизни, а учредители Фонда решили поставить дело, как на племенном заводе. Помнишь родословную Бездельника, за которую я и отвалил такие деньги? Или родословную Клитемнестры? У тебя в роду долголетие, Морин, причем по всем линиям. Если ты выйдешь замуж за молодого человека из списка Говарда, у ваших детей тоже все предки будут долгожителями. – Отец повернулся на сиденье и посмотрел мне в глаза. – Но никто – никто! – ничего от тебя не требует. Если ты разрешишь мне записать тебя в Фонд – не сейчас, а, скажем, на будущий год – это значит только, что ты получишь возможность выбирать еще из шести, восьми или десяти поклонников, не ограничивая себя немногими своими ровесниками из графства Лайл. Если ты, например, решишь выйти за Чарльза Перкинса, я ни слова не скажу против. Он здоров, хорошо воспитан, и если он не в моем вкусе, то, может быть, в твоем.

(И не в моем, папа. Кажется, я его просто использовала. Но я обещала ему матч-реванш… так что придется.) – А если мы отложим это до будущего года, отец?

– По-моему, это здравое решение. Постарайся до тех пор не забеременеть и не попасться никому на глаза. Кстати – если ты запишешься и молодой человек из твоего списка придет познакомиться с тобой, можешь опробовать его на диване в гостиной. Это удобнее и безопаснее, чем в судейской ложе, – добавил он с улыбкой.

– Да маму удар хватит!

– Не хватит. Ее матушка в свое время устроила для нее то же самое… вот почему Эдвард считается недоношенным. Глупо было бы вступить в Говардский брак и уже после венчания обнаружить, что у вас не может быть детей.

Я онемела. Мать… моя меть, считавшая слово "грудь" неприличным, а "живот" – вопиюще грязным… Мать со спущенными панталонами непристойно елозит по дивану бабушки Пфейфер, мастеря внебрачного ребенка, а бабушка с дедушкой закрывают на это глаза! Легче поверить в непорочное зачатие, в Преображение, в Воскресение, в Санта-Клауса и пасхального зайчика. Мы совсем не знаем друг друга – а уж своих родных и подавно.

Вскоре мы въехали во владения Джексона Айгоу – восемьдесят акров, все больше камень да пригорки, а посредине хибара и ветхий сарай. Мистер Айгоу что-то там выращивал, но как эта ферма может прокормить его с тощей, изнуренной женой и кучей грязных ребят, в голове не укладывалось.

Несколько ребят и с полдюжины собак тут же собрались вокруг двуколки; один из мальчишек с криками кинулся к дому. Вышел мистер Айгоу.

– Джексон! – окликнул его отец.

– Я, док.

– Уберите-ка собак от повозки.

– А чего они вам сделают-то?

– Уберите. Я не хочу, чтобы они прыгали на меня.

– Как скажете, док. Кливленд! Джефферсон! Отгоните-ка собак на задний двор.

Те послушались. Отец слез, тихо бросив мне через плечо:

– Сиди в двуколке.

Пробыл он в хижине недолго – и хорошо, потому что их старший парень, Калеб, примерно мой ровесник, все приставал, чтобы я пошла с ним поглядеть поросят. Я его знала по школе – он уже несколько лет сидел в пятом классе – и считала, что его в скором будущем ждет суд Линча, если чей-то отец не убьет его раньше. Пришлось сказать ему, чтобы отошел от Дэйзи и не докучал ей – она мотала головой и пятилась. Для подкрепления своих слов я достала из стойки кнут.

Тут, к счастью, появился отец.

Он молча сел в двуколку, я цокнула, и Дэйзи тронулась с места. Отец был мрачен, как туча, поэтому и я сидела тихо. Когда мы проехали с четверть мили, он сказал:

– Сверни-ка на травку.

Я свернула и сказала Дэйзи:

– Тпру, девочка.

– Спасибо, Морин. Полей мне, пожалуйста, на руки.

– Сейчас.

Двуколку для выездов в город делал на заказ тот же каретный мастер, который поставил отцу беговые коляски – сзади в ней был большой кузов с фартуком от дождя. Там отец возил разные вещи, которые могли понадобиться ему на вызове, а в черный чемоданчик не умещались. В том числе вода в жестянке из-под керосина с носиком, тазик, мыло и полотенца.

Я полила, он намылил руки, снова подставил их под струйку, отряхнул и еще раз вымыл в тазике и вытер чистым полотенцем.

– Вот так-то лучше, – вздохнул он. – Я там не садился и по возможности ничего не трогал. Помнишь, Морин, какая ванная у нас была в Чикаго?

– Ну еще бы!

Всемирная выставка была чудом из чудес, и я никогда не забуду, как впервые увидела озеро или проехалась по надземной железной дороге… но в мечтах моих поселилась белая эмалированная ванна с горячей водой до самого подбородка. Говорят, у каждой женщины – своя цена. Моя – это ванна.

– Миссис Мэллой брала с нас за каждую ванну четвертак. Сейчас бы я охотно заплатил и два доллара. Морин, дай мне, пожалуйста, глицерин с розовой водой – там, в чемоданчике.

Отец сам делал эту примочку для растрескавшейся кожи и сейчас смазал ею руки после сильного щелочного мыла. Когда мы снова тронулись в путь, он сказал:

– Этот ребенок, Морин, умер задолго до того, как Джексон Айгоу послал за мной. На мой взгляд, еще ночью.

Я попыталась вызвать в себе жалость к ребенку, но вряд ли стоило жалеть того, кто избежал участи вырасти в этом доме.

– Зачем же было посылать за вами?

– Помолиться за упокой. Выписать свидетельство о смерти, чтобы у отца не было неприятностей с законом, когда он похоронит ребенка… чем он, наверное, сейчас и занимается. А главное, чтобы мы с тобой проехались шесть миль туда и обратно, а не он запрягал бы мула и ехал в город. – Отец невесело засмеялся. – Он все говорил, что я не должен брать с него платы за визит, потому что приехал уже после смерти ребенка. Наконец я ему говорю: "Помолчите, Джексон. Вы мне еще ни цента не заплатили с того раза, как Кливленд побил Гаррисона". А он мне – времена, мол, тяжелые, а правительство ничего не делает для фермеров. – Отец вздохнул. – Я с ним не спорил – он в чем-то прав. Морин, ты ведь год вела мои книги – как, тяжелые времена или нет?

Он меня озадачил – я в это время думала о Фонде Говарда и о славной игрушечке Чака.

– Не знаю, отец. Знаю только, что в книгах записано гораздо больше, чем вам заплатили на самом деле. И вот что я еще заметила: самые никудышные вроде Джексона Айгоу предпочитают лучше задолжать доллар за вызов, чем пятьдесят центов за визит.

– Да. Джексон мог бы привезти трупик в город – в жизни не видел такого обезвоженного тельца! Но я рад, что он этого не сделал – ни к чему мне покойничек в моем чистом кабинете и в чистом доме Адели. Ты видела книги – как по-твоему, достаточно моих доходов, чтобы содержать нашу семью? Хватает ли на еду, на одежду, на жилье, на овес и сено и на монетки для воскресной школы?

Я призадумалась. Таблицу умножения я, как и все школьники, знала до "двадцатью двадцать", а в старших классах стала постигать блаженство более сложных вычислений, но в нашем домашнем хозяйстве своих познаний не применяла. Я представила себе черную доску и углубилась в расчеты.

– Отец, если бы все заплатили вам, мы бы жили в полном достатке. Но ведь они не платят… не все платят, а мы все-таки живем в достатке.

– Морин, если не захочешь записываться в Фонд Говарда, выходи за богатого. Не за сельского врача.

* * *

Отец пожал плечами и улыбнулся.

– Но не волнуйся. У нас всегда будет еда на столе, даже если мне придется совершать набеги на Канзас и воровать там скот. Споем? "У папы ласочка была" будет сегодня к месту. А как твоя ласочка, дорогая? Не болит?

– Отец, вы грязный старик и плохо кончите.

– Всегда на это надеялся, но с таким семейством разве согрешишь как следует. А знаешь, о тебе беспокоилась еще одна особа. Миссис Альтшулер.

– Так я и знала. – Я рассказала ему, как мы встретились. – Они приняла меня за Одри.

– Вот мерзкая старая корова. Но это она, может быть, нарочно. Она меня спрашивала, что ты делала на ярмарочных трибунах.

– И что же вы ей ответили?

– Ничего. Молчание – это все, что заслуживает вопрос любопытного пропускай его мимо ушей, вот и все. А еще лучше – прямое оскорбление, которое я и нанес этой зловредной черепахе, не ответив на ее вопрос и сказав ей, чтобы она перед следующим визитом ко мне помылась – я, мол, нахожу, что она неудовлетворительно соблюдает личную гигиену. Ей это не понравилось. – Он улыбнулся. – Авось перебежит теперь к доктору Чедвику, будем надеяться.

– Будем. Значит, кто-то видел, как мы туда поднимались. Но уж чем мы там занимались, сэр, – этого не видел никто. – Я рассказала отцу про ящик с грузами. – Любопытным понадобился бы воздушный шар.

– Да уж. Устроились вы надежно, хотя и не очень удобно. Я желал бы предоставить в твое распоряжение диван… но не могу, пока ты не запишешься в Фонд Говарда. Если надумаешь. А пока что давай подумаем о безопасных местах.

– Благодарствую, сэр. Одного не могу понять: пробыли мы в Батлере недолго, чтобы скрыть время, затраченное на побочную деятельность. Я рассчитала в уме время и расстояние. Cher papa, или я плохо считаю…

– Не может такого быть.

– Если кто-то видел, что мы лезли в ложу, он должен был рысью прискакать к Альтшулерам и сообщить о моем грехопадении, причем Безобразная Герцогиня должна была уже полностью одеться к тому времени и приготовить двуколку с лошадью, чтобы ехать к вам. Когда она явилась?

– Сейчас соображу. Когда она пришла, у меня сидело трое пациентов, и ей пришлось дожидаться очереди, так что вошла она ко мне уже злая, а вышла рассвирепевшая. Должно быть, она появилась здесь за час до того, как ты столкнулась с ней в дверях.

– Нет, отец, не получается. Это физически невозможно. Разве что она сама была на ярмарке, а оттуда прямиком поскакала к вам.

– Все может быть, хотя вряд ли. Морин, сегодня ты встретилась с феноменом, с которым будешь сталкиваться всю свою жизнь после сего примечательного дня: быстрее света, согласно науке, движется только сплетня миссис Гранди.

– Да, наверное.

– Не наверное, а точно. Когда ты столкнешься с этим в следующий раз, что будешь делать? Предусмотрено это в твоих заповедях?

– Нет.

– Подумай. Как будешь защищаться?

Я думала над этим следующие полмили.

– Вообще не буду.

– Что не будешь?

– Защищаться от сплетен. Не стану обращать на лих внимания. В крайнем случае посмотрю ей – или ему – в глаза и громко скажу: "Вы грязная лгунья". Но лучше просто не обращать внимания. По-моему, так.

– По-моему, тоже. Люди подобного сорта только и хотят, чтобы их заметили. Самый жестокий способ обойтись с ними – это вести себя так, будто их не существует.

* * *

До конца года я продолжала игнорировать миссис Гранди, стараясь в то же время не привлекать ее внимания. В глазах общественности я выглядела, словно героиня Луизы М.Олкотт <американская писательница XIX в., автор книг для юношества, в том числе романа "Маленькие женщины"> , вне же ее глаз продолжала познавать новое изумительное искусство, к которому недавно приобщилась. Не подумайте только, что я все время проводила лежа на спине и трудясь в поте лица на общее благо Морин и того, чье имя – легион. В графстве Лайл времен 1897-го года заниматься этим было особо негде.

"Совесть – это тихий голос, подсказывающий тебе, что за тобой могут подсматривать". (Неизвестный автор.) Возникла также проблема подходящего партнера. Чарльз был хороший парень, и я отдалась-таки ему второй раз и даже третий, для ровного счета.

Вторая и третья попытки прошли в более удобных условиях, но оказались еще менее удовлетворительными, чем первая, – холодная маисовая каша без сорго и без сливок.

Поэтому на третий раз я сказала Чарльзу, что нас кто-то видел на Марстонском холме и сказал моей сестре – хорошо, что не кому-нибудь из братьев, с сестрой-то я договорюсь. Но нам лучше притвориться, будто мы поссорились… не то, чего доброго, дойдет до матери, а та скажет отцу, и что тогда будет! Давай-ка расстанемся до начала занятий в школе. Ты ведь понимаешь, правда, дорогой?

Я убедилась, что в отношениях с мужчиной самое трудное – прекратить эти отношения, когда он этого не хочет. За полтора века своего богатого опыта я так и не нашла полностью надежного способа.

Один из частично надежных, который я выработала гораздо позднее 1897-го года, требует большого умения, значительного самообладания и некоторого притворства. Назовем его условно "колода". Лежишь как мертвая, полностью расслабив – это главное – внутренние мускулы. Если перед этим еще наесться чеснока, то очень вероятно, хотя и не на сто процентов, что тебе не придется придумывать причину для разрыва. Если же разорвать решит он, есть возможность отнестись к этому спокойно, показав себя "хорошим спортсменом".

Я не хочу этим сказать, что весь секрет сексапильности – только в гимнастике да в тугих мускулах. Это всего лишь элементарная техника – то же, что для плотника хорошо заточенный инструмент. Моя брачная сестра Тамара, мать нашей брачной сестры Иштар и в свое время самая знаменитая шлюха на всем Секундусе – воплощение сексапильности, а между тем она не такая уж красавица и никто из тех, кто с ней спал, не распространяются о ее технике. Однако их лица светлеют при виде нее, а голос дрожит, когда они говорят о ней.

Я спросила о Тамми Джубала Харшо, самого аналитичного из моих мужей.

– Брось притворяться, мама Морин, – сказал он мне. – Уж тебе ли не знать.

Я заверила его, что не знаю.

– Ну ладно – хотя ты все равно, по-моему, врешь. Сексапильность – это внешнее проявление внутреннего стремления удовлетворить своего партнера. У Тамми это есть. И у тебя тоже, но в меньшей степени. Дело не в том, что ты рыжая, и даже не в твоем смачном запашке – а в том, что ты отметься… когда отдаешься.

Джубал так взбудоражил меня, что я занялась им там же, на месте.

* * *

Но в тогдашнем графстве Лайл нельзя было так сразу заняться тем, кто тебе нравился. Миссис Гранди сидела за каждым кустом, подстерегая случай поймать тебя и уличить. Так что любовь требовала тщательной подготовки. В охотниках недостатка не было – их насчитывалось двенадцать на дюжину – но среди них надо было еще выбрать того, кто подходит тебе. Соответствующего возраста, здоровья, чистоплотного, обаятельного, скромного (если он сплетничает с тобой о других, то будет сплетничать и о тебе), да мало ли еще какого. Выбрав себе жертву, нужно было внушить избраннику, что он хочет именно тебя, и в то же время молчаливо дать ему понять, что это возможно. Все это легко сказать, а вот попробуйте на практике! Это искусство оттачиваешь всю жизнь.

Итак, согласие достигнуто… остается найти место. Выбрав сама, где мне расстаться с невинностью, я перестала заниматься этой стороной проблемы. Если юноша или зрелый муж хочет обладать моим грешным телом, пусть напряжет свое серое вещество и сам придумает где. А нет – так пусть отправляется бабочек ловить.

При этом, конечно, трудно уберечься от клещей, а раз мы нарвались на ядовитый плющ. Мой спутник пострадал, а у меня, видно, был иммунитет.

С июня по январь меня имели трое мальчишек от шестнадцати до двадцати лет и один женатый человек тридцати одного года. Его я включила в реестр из ложной убежденности в том, что женатый мужчина более искусен и непременно устроит мне желаемый фейерверк. Итого: совокуплений – девять, оргазмов – три, из них один восхитительный. Время, затраченное на половую жизнь: в среднем по пять минут на каждый случай, то есть явно недостаточно. Я поняла, что жизнь может быть прекрасна… но что мужчины моего окружения разнятся от недотепы до болвана.

Миссис Гранди меня, как будто, не замечала.

* * *

К Новому году я решила сказать отцу, чтобы он записал меня в Фонд Говарда. Не из-за денег – я так и не знала, сколько и достаточно ли там платят, – просто мне хотелось получить возможность познакомиться с более подходящими мужскими особями. Охотничьи угодья графства Лайл оказались слишком бедны для Морин. Я твердо поняла, что, даже если секс и не все на свете, замуж выйти я все-таки хочу – и за такого мужчину, с которым хочется лечь спать пораньше.

Тем временем я старалась сделать из Морин настолько желанную самочку, насколько это возможно, и внимательно прислушивалась к советам отца. (Я знала, что мне нужен мужчина, похожий на него – лет на двадцать пять помоложе. Или на двадцать, ну пусть на пятнадцать. Но готовилась к тому, чтобы взять наиболее похожего из тех, кто подвернется.) С того дня, как мы с Чаком залезли в судейскую ложу, до конца года оставалось еще Двести дней. Умножим двести на двадцать четыре и еще на шестьдесят – получится двести восемьдесят восемь тысяч минут. Из них около сорока пяти я занималась сексом – остается сто девяносто девять дней, двадцать три часа и пятнадцать минут. Отсюда следует, что мне хватало времени и на другие дела.

То лето было одним из самых лучших в моей жизни. Хотя мне не часто приходилось получать удовольствие, и оно было не слишком велико, ложилась и вставала я с мыслью о нем. Это заставляло сиять мои глаза и освещало мои дни. Я испускала женские феромоны, словно самка моли, и улыбка не сходила с моих губ. Пикники, купание в Осейдже (вы не поверите, что мы при этом на себя надевали), загородные танцульки. На последние косо смотрели методистская и баптистская церкви, зато их поощряли мормоны – ради привлечения возможных новообращенных. Отец убедил мать, я посещала эти танцы и научилась разным народным пляскам. И конкурсы на лучший арбуз, и любой повод собраться компанией.

Я выбросила из головы мечты о Миссурийском университете в Колумбии.

Ведя книги отца, я поняла, что содержать меня четыре года в колледже просто нет возможности. И потом, я не слишком стремилась стать сестрой милосердия или школьной учительницей – так зачем же мне формальное (и дорогостоящее) высшее образование. Книгочеем я останусь на всю жизнь, но диплом для этого иметь не обязательно.

Поэтому я решила стать образцовой домашней хозяйкой и для начала научиться готовить.

Я дежурила на кухне в очередь с сестрами с того дня, как мне исполнилось двенадцать, и к пятнадцати годам хорошо умела готовить простые блюда.

Но я задумала сделаться искусной поварихой.

Мать заметила мой возросший интерес к кулинарии, и я сказала ей почти что правду.

– Chere mama, я ведь когда-нибудь выйду замуж. По-моему, лучший подарок, который я могу сделать своему мужу, – это умение хорошо готовить.

Может, у меня и не хватит таланта, чтобы стать шеф-поваром. Но попробовать можно.

– Морин, ты можешь добиться всего, если захочешь. Никогда не забывай об этом.

И она учила меня, выписывала из Нового Орлеана французские поваренные книги, которые мы вместе штудировали. Потом отправила меня на три недели к тете Кароль, которая обучила меня креольской кухне. Тетя Кароль была южанка французского происхождения, после Гражданской войны вышедшая – о ужас! – за проклятого янки, за старшего брата отца дядю Эвинга, ныне покойного. Дядя Эвинг участвовал в оккупации Нового Орлеана и однажды дал в зубы сержанту, спася тем от беды девицу-южанку. За этим последовало разжалование из капралов в рядовые – и женитьба.

В доме тетушки Кароль о войне никогда не говорили.

Не часто говорили о ней и у нас дома – ведь мы, Джонсоны, не были уроженцами Миссури, а происходили из Миннесоты и, как люди пришлые, по примеру отца не затрагивали тем, могущих огорчить наших соседей. В Миссури симпатии переплетались – штат был и пограничный, и рабовладельческий, и в нем проживали ветераны обеих армий. Наша же часть Миссури называлась "вольной": в иных городах никогда не держали рабов, а теперь не допускали к себе цветных жителей. К таким относились и Фивы. Кроме того, наш городок был таким маленьким и незначительным, что союзные войска обошли его стороной, когда наступали здесь в шестьдесят пятом году, грабя и поджигая.

Батлер сожгли до основания, он так и не оправился потом полностью, но Фивы не тронули.

Джонсоны, хотя и приехали с Севера, "саквояжниками" не были – Миссури не входил в Конфедерацию, и Реконструкция <саквояжниками назывались эмиссары правительства, после Гражданской войны осуществлявшие в мятежных штатах репрессивный режим Реконструкции> его не коснулась. Дядя Джайлс, отцовский кузен, живший в Канзас-Сити, объяснил причину переезда так:

"Дрались мы, значит, в Дикси <южные штаты> четыре года, а потом вернулись домой… только чтобы вещички собрать и сняться. В Миссури не такая жара, как в Дикси, но и такого холода нет, когда тени к земле примерзают, а коровы дают мороженое".

Тетя Кароль придала лоск моему кулинарному мастерству, и я постоянно торчала у нее на кухне, пока не вышла замуж. В те три недели и случилась история с лимонной меренгой – кажется, я о ней уже упоминала.

Я испекла их четыре штуки. Та, о которой речь, не слишком удалась корочка подгорела, однако три остальные получились хорошо – не так-то легко добиться нужной температуры, имея дровяную плиту.

И как только мой кузен Нельсон ухитрился незаметно притащить ту меренгу в церковь и подсунуть ее под меня?

Он так меня взбесил, что я тут же убежала домой (то есть к тете Кароль), а когда Нельсон явился с извинениями, расплакалась и легла с ним в постель. Тут и произошел один из трех фейерверков. Мы поддались внезапному порыву, забыв об осторожности, но это сошло нам с рук.

Потом я время от времени допускала к себе Нельсона, если представлялся случай – до самой своей свадьбы. Да и свадьбой дело не кончилось, потому что Нельсон позднее переехал в Канзас-Сити.

Мне не следовало бы так вести себя с Нельсоном – ему ведь было всего четырнадцать.

Однако для своих лет он был шустрый мальчик. Знал, что надо предохраняться, что за него замуж я ни за что не пойду, что я могу забеременеть и что ребенок будет катастрофой для нас обоих. В то воскресное утро он послушно дал мне надеть на него французский мешочек, ухмыльнулся и сказал: "Мо, ты просто молодец". Потом с неостывшим энтузиазмом приступил к делу и в рекордный срок довел меня до оргазма.

В последующие два года я продолжала снабжать Нельсона "веселыми вдовами". Пеклась я не о себе – у меня всегда были при себе свои – а о его гареме. После того как я приобщила его к этому виду спорта, он занялся им с жаром и врожденным талантом, и ни разу не влип. Шустрый мальчик.

Помимо занятий кулинарией я попыталась привести в порядок отцовские дела, но с меньшим успехом. Посоветовавшись с ним, я разослала тем, кого это касалось, вежливые напоминания об уплате долга. Вам не приходилось писать от руки сто писем подряд? Я поняла, почему мистер Клеменс при первой же возможности сменил перо на пишущую машинку, подав пример всем другим писателям.

"Дорогой мистер Наглоу!

Проверяя книги доктора Джонсона, я обнаружила, что за Вами числятся столько-то долларов, причем Вы не платили по счету с марта 1896-го года.

Возможно, это просто недоразумение. Можем ли мы ожидать, что Вы уплатите указанную сумму до первого числа следующего месяца?

Если Вы не в состоянии уплатить ее полностью, прошу Вас зайти к доктору в пятницу десятого числа, чтобы уладить вопрос к обоюдному согласию.

Доктор шлет наилучшие пожелания Вам и миссис Наглоу, а также Наглоу-младшему, близнецам и маленькой Туппи.

Искренне Ваша Морин Джонсон, по поручению доктора Джонсона".

Я показала отцу несколько образцов – от любезного до жесткого. Чаще всего мы использовали вышеприведенный образец. Про некоторых адресатов отец говорил: "Этим не посылай. Они заплатили бы, если б могли, но не могут". И все же я разослала больше сотни писем.

Отправка каждого письма стоила два цента, бумага – около трех. Время, затраченное мной на письмо, оценим в пять центов. Итого, каждое письмо стоило нам десять центов, а все вместе – чуть больше десяти долларов. В результате этой операции мы не выручили и десяти долларов наличными. Около тридцати пациентов пришли объясняться. Около половины из них принесли что-нибудь в счет долга – яйца, ветчину, вырезку, овощи, свежий хлеб и так далее. Шестеро-семеро договорились о рассрочке, и некоторые действительно сдержали слово.

Но семьдесят человек не обратили на письма никакого внимания.

Я была расстроена и разочарована. Это ведь не какие-то дремучие бедолаги вроде Джексона Айгоу, а состоятельные фермеры и горожане. Это ради них отец вставал среди ночи с постели, одевался и ехал – в повозке или верхом, в снег, в дождь, в пыль и в грязь, по колдобинам – к ним или к их детям. А когда он попросил их заплатить ему, они и ухом не повели.

Мне в это просто не верилось.

– Что же дальше, отец? – спросила я, думая, что он сейчас скажет: оставь, мол, эту затею, поскольку я с самого начала сомневался в ее полезности. И уже приготовилась вздохнуть с облегчением.

– Разошли им всем жесткие письма с пометкой "повторно".

– Думаете, это поможет, сэр?

– Нет. Но кое-какая польза будет. Вот увидишь.

Отец был прав. Вторичная рассылка не принесла нам денег, зато пришло несколько негодующих ответов, среди которых были и оскорбительные. Отец велел мне подколоть каждое письмо к соответствующей медицинской карте, но не отвечать на них.

Большинство из этих семидесяти пациентов больше к нам не показывались. Это и был тот положительный результат, на который отец надеялся и которому радовался.

– Ничья, Морин. Они мне не заплатили, а я им не очень-то помог. Йод, каломель и аспирин – вот в основном и все, чем мы пока располагаем, да еще сахарное драже. Я уверен в результате, только когда принимаю роды, вправляю кость или отнимаю ногу. Но, черт побери, я все-таки делаю, что могу. Стараюсь. И если кто-то злится только потому, что его просят уплатить за услуги, – не вижу, почему я должен вылезать из теплой постели и идти его врачевать.

* * *

В девяносто седьмом году железнодорожная компания провела ветку в миле от нашей главной площади, городской совет по этому случаю расширил границы Фив, и к нам пришла железная дорога. А следом и телеграф – теперь "Лайл Каунти Лидер" получал новости прямо из Чикаго, но только раз в неделю, и "Канзас-Сити Стар", которая приходила по почте, обычно опережала его. Добрался до нас и телефон Белла, хотя поначалу звонить можно было только с девяти утра до девяти вечера, за исключением воскресного утра: станция помещалась в гостиной вдовы Лумис и прекращала работу, когда вдова отсутствовала.

"Лидер" напечатал забойную передовицу "Новые времена". Отец нахмурился:

– Они тут пишут, что если соберут побольше подписей, то скоро можно будет вызывать доктора по телефону в любое время. Ну конечно. Сейчас я езжу на ночные вызовы только в том случае, если больного так прихватит, что кто-то из домашних запряжет лошадь и приедет за мной. А что будет, если меня станут извлекать из постели, покрутив ручку аппарата? Все начнут ее крутить – а для чего? Чтобы позвать меня к умирающему ребенку? Нет, Морин, – к тому, у кого заусеница задралась. Помни мои слова: телефон положит конец домашним визитам врачей. Не сегодня, не завтра, но скоро.

Кто везет, того и погоняют… и вот увидишь: доктора вскоре откажутся посещать больных на дому.

* * *

Под Новый год я сказала отцу, что надумала: пусть запишет меня в Фонд Говарда.

В январе я уже приняла первого молодого человека из своего списка.

К концу марта я приняла уже всех семерых. И в трех случаях даже воспользовалась диванной привилегией… точнее, кушеткой в отцовском кабинете, запираясь там на ключ.

Мокрые фейерверки.

Все трое были вполне приличные молодые люди, но замуж? Нет.

Морин совсем уже было разочаровалась в этой затее, но в субботу, второго апреля, отец получил письмо из Роллы, штат Миссури:

"Дорогой доктор!

Разрешите представиться. Мои родители – мистер и миссис Джон Адамс Смит из Цинциннати, штат Огайо. У моего отца там мастерская по изготовлению штампов и режущего инструмента. Я заканчиваю горный факультет Миссурийского университета в Ролле. Ваше имя и адрес сообщил мне судья Орвилл Сперлинг из Толидо, Огайо, исполнительный секретарь Фонда Говарда.

Судья сказал также, что напишет Вам обо мне.

Если Вы дадите на то свое позволение, я заеду к Вам и миссис Джонсон в воскресенье семнадцатого апреля, чтобы просить Вас представить меня Вашей дочери мисс Морин Джонсон как возможного соискателя ее руки.

Буду счастлив дать Вам любые сведения о себе и ответить исчерпывающе и откровенно на все Ваши вопросы.

С нетерпением ожидаю Вашего ответа.

Остаюсь, сэр, Вашим преданным слугой Брайаном Смитом".

– Ну вот, дочка, к тебе скачет твой рыцарь на белом коне.

– Лишь бы не о двух головах. Что проку, отец. Я умру старой девой в возрасте девяноста семи лет.

– Надеюсь, не слишком сварливой. Что мне ответить мистеру Смиту?

– Да пусть приезжает. Напишите, что я вся сочусь от нетерпения.

– Морин!

– О да. Я слишком молода, чтобы быть циничной. Знаю. Quel dommage <какая жалость (фр.)> . Я напрягусь и одарю мистера Брайана Смита самой лучезарной своей улыбкой, а встречи с ним буду ждать с радостным оптимизмом. Он у меня, правда, немного увял. Тот последний орангутан…

(Он пытался изнасиловать меня прямо на матушкином диване, как только родители поднялись наверх. Но ему пришлось быстро отступить, схватившись за пах, – пригодилось мое знание анатомии.) – Напиши, что мы будем рады ему. Воскресенье семнадцатого – это через две недели.

Я ожидала этого воскресенья с умеренным энтузиазмом. Правда, в церковь все-таки не пошла, приготовила провизию для пикника и, пользуясь случаем, помылась. Мистер Смит оказался приемлемым молодым человеком с правильной речью, хотя дух от него не захватывало. Отец немножко попытал его, мать предложила ему кофе, и часам к двум мы с ним поехали на прогулку в нашей двуколке, на Дэйзи, поставив его взятую напрокат лошадку в сарай.

Три часа спустя я была убеждена, что влюбилась.

Брайан договорился, что первого мая приедет опять. В промежутке ему предстояло сдать выпускные экзамены.

В следующее воскресенье, 24 апреля 1898 года, Испания объявила войну Соединенным Штатам.

Глава 5

ИЗГНАНИЕ ИЗ ЭДЕМА

Тюрьма как тюрьма, бывает и хуже. Как, например, та, в Техасе, в которой я сидела семьдесят с чем-то лет назад по своему личному времени.

Там тараканы сражались за неверный шанс подобрать пару крошек с пола, горячей воды отродясь не бывало, а вся охрана приходилась родней шерифу.

Тем не менее мексиканские нищие то и дело переправлялись тайком из Рио и били в городе стекла, чтобы попасть в эту тюрьму и подкормиться за зиму.

Это заставляет воображать о мексиканских тюрьмах нечто такое, о чем и думать не хочется.

Пиксель навещает меня почти каждый день. Стражники не могут понять, как это ему удается. Они все его полюбили, ну и он снисходит кое до кого.

Они таскают ему разные вкусности, которые он порой соглашается отведать.

Начальник, проведав о гудиниевских <Гудини, Гарри – знаменитый американский иллюзионист, мастерски освобождавшийся из оков, закрытых помещений и т.п.> талантах Пикселя, посетил мою камеру как раз тогда, когда тот пришел, попытался его погладить и был оцарапан за бесцеремонность – не до крови, но достаточно чувствительно.

Начальник приказал мне предупредить его загодя, когда Пиксель будет входить или выходить; он хочет понять, как это Пиксель проникает в камеру, не задетая сигнализации. Я сказала ему, что ни один смертный не способен предсказать, что сделает кот в следующий момент, так что нечего тут сшиваться. (Охранники и надзиратели – люди по-своему неплохие, но начальник стоит ниже меня на социальной лестнице. Видимо, Пиксель тоже это понимает.) Пару раз заходил доктор Ридпат, уговаривал меня признать свою вину и положиться на милость суда. Говорил, что трибунал, конечно, осудит меня условно, если убедится в моем искреннем раскаянии.

Я сказала ему, что невиновна и лучше стану cause celebre <знаменитый судебный процесс (фр.)> , а потом продам свои мемуары за бешеные деньги.

Мне, должно быть, неизвестно, заметил он, что Епископская Коллегия недавно приняла закон, согласно которому все имущество лиц, осужденных за святотатство, передается в церковь после оплаты погребения осужденного.

– Знаете, Морин, я вам друг, хотя вы этого, кажется, не понимаете. Но ни я и никто другой не сможет ничего для вас сделать, если вы отказываетесь помочь.

Я поблагодарила его и сказала, что мне жаль его разочаровывать. Он посоветовал мне хорошенько подумать и не поцеловал на прощанье, из чего я заключила, что он и вправду недоволен мною.

Дагмар бывает почти ежедневно. Она не пыталась склонить меня к покаянию, зато сделала то, что тронуло меня сильнее, чем все увещевания доктора Ридпата: принесла мне "последнего друга".

– Если решила молчать, он поможет. Отломи только наконечник и впрысни все равно куда. Когда он подействует – минут через пять – тебя даже поджаривание на медленном огне не проймет. Но ради Святой Каролиты, лапочка, постарайся, чтобы его у тебя не нашли!

Постараюсь.

Я не диктовала бы эти мемуары, не окажись в тюрьме. Не то чтобы я в самом деле собиралась их публиковать, но не мешает разложить все по полочкам – может, тогда я пойму, где ошибалась, и придумаю, как выпутаться из этой переделки и жить дальше.

* * *

Битва при Новом Орлеане состоялась через две недели после окончания войны 1812 года <англо-американская война 1812-1814 гг.> – так медленно тогда распространялись новости. Но в 1898-м году уже действовал Атлантический кабель. Известие о том, что Испания объявила нам войну, дошло до Фив из Мадрида через Лондон, Нью-Йорк и Канзас-Сити почти что со скоростью света, если не считать задержек на передачу. Разница во времени между Мадридом и Фивами – восемь часов, поэтому семейство Джонсон находилось в церкви, когда страшная весть достигла города.

Преподобный Кларенс Тимберли, пастор нашей Методистской епископальной церкви памяти Сируса Вэнса Паркера, читал проповедь, и только он покончил с "в-четвертых" и углубился в "в-пятых", как зазвонил большой колокол на здании окружного суда. Брат Тимберли прервал проповедь.

– Сделаем перерыв в проповеди, чтобы Осейджские пожарники могли покинуть храм.

Около десятка мужчин помоложе встали и вышли. Отец взял свой чемоданчик и последовал за ними. Он не состоял в добровольной пожарной команде, но, как врач, обычно присутствовал на пожаре, если только не занимался больным в тот момент, когда били в набат.

Как только за отцом закрылась дверь, проповедник снова взялся за свое "в-пятых" – о чем он толковал, сказать не могу: на проповеди я всегда принимала внимательный, заинтересованный вид, но слушала редко.

Тут на Форд-стрит послышались какие-то крики – их не мог заглушить даже громкий голос брата Тимберли. Они раздавались все ближе и ближе.

Вдруг в церковь снова вошел отец, и, не садясь на свое место, приблизился к кафедре и протянул пастору газетный лист.

Надо сказать, что "Лайл Каунти Лидер" был четырехполосной газетой и выходил на так называемых "котельных листах"; на одной стороне таких листков печатались международные, общегосударственные новости и новости штата, потом они доставлялись в редакцию правительственных газет, которые заполняли внутренний разворот своими, местными новостями и объявлениями.

"Лайл Каунти Лидер" покупал "котельные листы" у "Канзас-Сити Стар", а сверху впечатывал собственную шапку.

В газете, которую отец подал брату Тимберли, на внутренних страницах было напечатано то же, что и в прошлом номере, вышедшем, как и полагалось, в четверг, 21 апреля 1898 года, только вверху на второй полосе крупным шрифтом было набрано:

"ИСПАНИЯ ОБЪЯВЛЯЕТ ВОЙНУ!

(По телеграфу из "Нью-Йорк Джорнэл".) 24 апреля, Мадрид.

Сегодня наш посол был вызван к премьер-министру Испании, где ему вручили выездной паспорт и краткую ноту, гласившую, что преступная деятельность Соединенных Штатов против Его Католического Величества вынуждает правительство Его Величества заявить, что Испанское королевство и США находятся в состоянии войны".

Брат Тимберли прочел это сообщение с кафедры вслух, отложил газету, окинул нас торжественным взглядом, вытер платком лоб, высморкался и сказал хрипло:

– Помолимся.

Отец встал, и его примеру последовали все прихожане. Брат Тимберли просил Господа нашего Иегову не оставить нас в час испытаний. Просил его ниспослать мудрость президенту Мак-Кинли. Просил помочь всем нашим храбрецам на суше и на море, что готовятся вступить в бой за священную.

Богом им данную землю. Просил упокоить души тех, кто падет в бою, и утишить горе вдов, сирот, отцов и матерей тех юных героев, коим суждено погибнуть. Просил, чтобы восторжествовала истина, положив скорый конец этой войне. Просил за наших друзей и соседей, несчастных кубинцев, столь долго страдавших под железной пятой испанского короля. И так далее и так далее – минут пятнадцать.

Отец давно излечил меня от христианской веры. Вместо нее у меня возникло глубокое подозрение, рожденное профессором Гексли и питаемое отцом: а существовал ли когда-нибудь такой человек, как Иисус из Назарета?

Что до брата Тимберли, то на него я смотрела, как на источник шума, у которого из всех пор сочится елей. Как и многие проповедники Библейского Пояса <южные и центральные районы США, где наиболее распространена протестантская религия> , он был фермерским сыном, питавшим, как я подозревала, отвращение к настоящей работе.

Я ни на грош не верила в того Бога, о котором говорил брат Тимберли.

Но в этот раз отвечала "аминь" на каждое его слово, и слезы струились у меня по щекам.

* * *

А сейчас я влезу на ящик из-под мыла <импровизированная трибуна американского уличного оратора> .

В двадцатом столетии григорианского календаря среди интеллектуалов вошел в моду так называемый "пересмотр истории", или ревизионизм. Основной идеей этого учения было то, что участники исторических событий не имеют понятия, что и зачем они делают и не понимают, что они всего лишь марионетки в руках неведомых зловещих сил.

Может быть, так и есть – не знаю.

Только почему народ и правительство Соединенных Штатов в глазах ревизионистов выглядят как негодяи? Почему бы нашим врагам – королю Испании, кайзеру, Гитлеру, Херонимо <известный бандит, орудовавший на Крайнем Западе США> , Вилье, Сандино, Мао Цзедуну и Джефферсону Дэвису <президент Конфедерации мятежных южных штатов> – тоже не постоять немножко у позорного столба? Почему всегда мы?

Да, я знаю – ревизионисты утверждают, будто испано-американскую войну устроил Уильям Рэндолф Херст <газетный издатель, основатель крупного газетного концерна> , чтобы увеличить тиражи своих газет. И знаю, что многие ученые и эксперты придерживаются мнения, будто американский крейсер "Мэйн" в Гаванском порту взорвали, погубив при этом двести двадцать шесть жизней, некие злодеи с целью очернить Испанию в глазах американцев и тем подготовить их к войне.

Вы хорошо меня слушаете? Я сказала: я знаю, что такие мнения высказывались. Я не говорила, что они верны.

Бесспорно то, что официальные круги Соединенных Штатов весьма откровенно указывали испанскому правительству на угнетенное положение кубинцев. Верно и то, что Уильям Рэндолф Херст в своих газетах публиковал весьма неприятные вещи об испанском правительстве. Но Херст – еще не Соединенные Штаты, и у него не было ни пушек, ни кораблей, ни власти. А был только громкий голос и полное отсутствие уважения к тиранам. Тираны таких не выносят.

Эти мазохисты-ревизионисты представили войну 1898 года как империалистическуюагрессиюСоединенныхШтатов.Какмогла империалистическая война привести к освобождению Кубы и Филиппин, остается неясным. Но ревизионисты всегда первым делом заявляют, что виноваты Соединенные Штаты. Если историку-ревизионисту удается это доказать (не без помощи логической подтасовки), то докторская степень ему обеспечена, и он на верном пути к Нобелевской премии Мира.

* * *

В апреле 1898 года нам, темным провинциалам, было понятно только одно: уничтожен наш крейсер "Мэйн", погибло много моряков, Испания объявила нам войну, президент созывает добровольцев. На другой день, в понедельник двадцать пятого апреля, пришло президентское воззвание: он обращался к народу с просьбой собрать сто двадцать пять тысяч добровольцев из рядов народного ополчения штатов, чтобы пополнить нашу почти не существующую армию. Утром Том, как обычно, уехал в свою Батлерскую академию. Воззвание застало его там, и в полдень он прискакал обратно – его чалый меринок Красавчик Браммел был весь в мыле. Том попросил Фрэнка обтереть Красавчика и уединился с отцом в кабинете. Минут через десять они вышли, и отец сказал матери:

– Мадам, наш сын Том желает записаться в добровольцы, чтобы послужить родине. Сейчас мы с ним поедем в Спрингфилд. Я должен присягнуть, что ему восемнадцать и он получил родительское согласие.

– Но ему же еще нет восемнадцати!

– Вот потому-то мне и надо с ним поехать. Где Фрэнк? Я хотел, чтобы он запряг Бездельника.

– Давайте я запрягу, отец, – вмешалась я. – Фрэнк только что убежал в школу, он опаздывает. (Опаздывал он из-за того, что провозился с Красавчиком, но об этом я умолчала.) Отец заколебался. Я настаивала:

– Бездельник меня знает, сэр, и никогда не причинит мне вреда.

Вернувшись в дом, я увидела отца у нашего нового телефона, который висел в холле, служившем приемной для больных.

– Да, понимаю, – говорил он. – Удачи, сэр, и храни вас Бог. Я скажу ей. До свидания. – Он отвел трубку от уха, посмотрел на нее и лишь потом вспомнил, что ее надо повесить. – Это тебе звонили, Морин.

– Мне? – Такое случилось впервые.

– Да. Твой молодой человек, Брайан Смит. Извиняется за то, что не сможет приехать в следующее воскресенье. Сейчас едет в Сент-Луис, а оттуда в Цинциннати, чтобы записаться в ополчение от штата Огайо. Просит разрешения приехать к тебе, как только кончится война. Я дал согласие от твоего имени.

– О-о. – У меня закололо в груди и стало больно дышать. – Спасибо, отец. А нельзя ли мне позвонить туда, в Роллу, и самой поговорить с мистером Смитом?

– Морин! – воскликнула мать.

– Мама, я не навязываюсь и не веду себя недостойно. Это совсем особый случай. Мистер Смит уходит сражаться за нас. Я просто хочу ему сказать, что буду молиться за него каждый вечер.

– Хорошо, Морин, – мягко ответила мать. – Если будешь с ним говорить, то скажи ему, пожалуйста, что я тоже буду молиться за него. Каждый вечер.

– Дамы… – кашлянул отец.

– Да, доктор?

– Ваша дискуссия носит чисто теоретический характер. Мистер Смит сказал мне, что у него всего одна минута, потому что к телефону стоит целая очередь студентов. С такими же сообщениями, полагаю. Так что звонить бесполезно – там будет занято, а он сейчас уедет. Что отнюдь не мешает вам, леди, молиться за него. Можешь написать ему об этом в письме, Морин.

– Но я не знаю, куда писать!

– А голова тебе на что, дочка? Узнать это – проще простого.

– Доктор Джонсон, прошу вас. – И мать ласково сказала мне: – Судья Сперлинг должен знать.

– Судья Сперлинг?

– Да, дорогая. Судья Сперлинг всегда знает, где находится каждый из нас.

Вскорости мы все поцеловали Тома и заодно отца, хотя он-то должен был вернуться и заверял нас, что Том скорее всего вернется тоже: его только запишут и скажут, в какой день явиться. Не может же ополчение штата разместить больше тысячи людей разом.

Они уехали. Бет тихо плакала, а Люсиль нет – вряд ли она что-нибудь понимала, только посерьезнела и глазенки стали круглыми. И мы с матерью не плакали… в тот момент. Но она ушла к себе и закрыла дверь. Я тоже. У меня была отдельная комната с тех пор, как Агнес вышла замуж, и я закрылась на засов, легла на кровать и выплакалась.

Я пыталась внушить себе, что плачу по брату. Но это из-за мистера Смита у меня так болело сердце.

Я от души жалела, что неделю назад, занимаясь с ним любовью, всучила ему французский мешочек. А ведь было у меня искушение – я знала, уверена была, что гораздо лучше без этой резинки, лучше, когда обнажаешься совсем – и снаружи, и изнутри.

Но я торжественно обещала отцу, что всегда буду предохраняться… вплоть до того дня, когда, трезво обсудив вопрос со своим мужчиной, решусь завести ребенка – и твердо условлюсь вступить с этим мужчиной в брак, если ребенок получится.

А теперь он уходит на войну… и может быть, я никогда больше его не увижу.

Я осушила глаза, встала и взяла томик стихов – "Золотую сокровищницу", составленную профессором Палгрейвом. Мать подарила мне ее на день рождения в двенадцать лет, а ей эту книгу тоже подарили в двенадцать лет, в 1866-м году.

Профессор Палгрейв отобрал для своей сокровищницы двести восемьдесят восемь лирических стихотворений, отвечающих его изысканному вкусу. Сейчас мне нужно было только одно: Ричард Лавлейс, "К Лукасте, уходя на войну".

Я не любил бы так тебя.

Не будь мне честь дороже.

Потом я поплакала еще и уснула. Проснувшись, встала и не дала больше воли слезам, а просунула матери под дверь записку, что сама приготовлю всем ужин, а она может поужинать в постели, если хочет.

Мать позволила мне приготовить ужин, но сошла вниз и села во главе стола. Фрэнк впервые в жизни усадил ее и сел напротив. Она посмотрела на меня.

– Прочтешь молитву, Морин?

– Да, мама. Благодарим тебя. Господи, за то, что Ты послал нам пищу сию. Да будет благословенна она, и да будут благословенны все наши братья и сестры во Христе, известные нам и неизвестные. – Я перевела дух и продолжала: – А ныне мы молим Тебя сохранить нашего возлюбленного брата Томаса Джефферсона и всех других молодых людей, ушедших защищать нашу любимую родину. (Et je prie gue le bon Dieu garde bien mon ami <и молю тебя, Боже, – сохрани моего друга (фр.)> ). Во имя Христа. Аминь.

– Аминь, – твердо повторила мать. – Фрэнклин, нарежешь жаркое?

Отец с Томом вернулись на другой день к вечеру. Бет и Люсиль повисли на них – я тоже хотела бы, но не могла: держала на руках Джорджа, который именно в этот момент намочил пеленку. Но пришлось ему подождать: я не собиралась ничего пропускать. Подложила снизу под него еще одну пеленку, вот и все. Я знала Джорджа: этот ребенок писал больше, чем все остальные вместе взятые.

– Ты это сделал, Томми, – спрашивала Бет, – сделал, сделал, да?

– Конечно, – ответил отец. – Теперь он рядовой Джонсон, а на той неделе будет генералом.

– Правда?

– Ну, может быть, не так скоро. – Отец нагнулся поцеловать Бет и Люсиль. – Но на войне быстро продвигаются. Взять, к примеру, меня – я уже капитан.

– Доктор Джонсон!

Отец вытянулся.

– Капитан Джонсон, мадам. Мы оба записались. Я теперь военврач медицинской части Второго Миссурийского полка в звании капитана.

Тут я должна рассказать кое-что о семьях моих родителей, особенно о братьях и сестрах моего отца – ведь все, происходившее в Фивах в апреле 1898-го года, уходит корнями в прошлый век.

Мои прадеды и прабабки со стороны отца:

Джордж Эдвард Джонсон (1795-1897).

Аманда Лу Фредерикс Джонсон (1798-1899).

Теренс Мак-Фи (1796-1900).

Роза Вильгельмина Брандт Мак-Фи (1798-1899).

И Джордж Джонсон, и Теренс Мак-Фи участвовали в войне 1812 года.

Родители моего отца:

Эйза Эдвард Джонсон (1813-1918).

Роза Альтеда Мак-Фи Джонсон (1814-1918).

Эйза Джонсон участвовал в Мексиканской войне в качестве сержанта Иллинойского ополчения.

Мои прадеды и прабабки со стороны матери:

Роберт Пфейфер (1809-1909).

Хайди Шмидт Пфейфер (1810-1912).

Оле Ларсен (1805-1907).

Анна Кристина Хансен Ларсен (1810-1912).

Родители моей матери:

Ричард Пфейфер (1830-1932).

Кристина Ларсен Пфейфер (1834-1940).

* * *

Мой отец родился на ферме своего деда в Миннесоте, графство Фриборн, близ Элберта, в понедельник 2 августа 1852 года. Он был самым младшим из семи детей – четырех мальчиков и трех девочек. Его дед Джордж Эдвард Джонсон, мой прадед, родился в 1795 году в графстве Бакс, Пенсильвания.

Умер он в Миннесотской лечебнице, и газеты носились с фактом, что он родился еще при жизни Джорджа Вашингтона. (Мы к этой шумихе не имели отношения. Я ничего не знала о политике Фонда, пока не вышла замуж, но даже тогда Фонд Говарда старался не разглашать возраста своих старейшин.) Джордж Эдвард Джонсон в 1815 году женился на Аманде Лу Фредерикс (1798-1899) и увез ее в Иллинойс, где она в том же году родила первенца, моего деда Эйзу. Похоже, дедушка Эйси был из тех же "недоношенных", что и мой старший брат Эдвард. После Мексиканской войны Джонсоны переехали на запад и обосновались в Миннесоте.

Фонда Говарда в те дни еще не существовало, но все мои предки вступали в брак смолоду, имели множество детей, отличались крепким здоровьем, не поддавались опасным поветриям того времени и жили долго – до ста лет и больше.

Эйза Эдвард Джонсон (1813-1918) женился на Розе Альтеде Мак-Фи (1814-1918) в 1813 году. У них было семь детей:

1. Саманта Джейн Джонсон, (1831-1915) (погибла, объезжая лошадь).

2. Джеймс Эвинг Джонсон, (1833-1884) (погиб, пытаясь переправиться через Осейдж во время половодья. Я его едва помню. Он был женат на тете Кароль Пеллетье из Нового Орлеана).

3. Уолтер Рейли Джонсон, (1838-1862) (убит при Шайло).

4. Элис Айрин Джонсон, (1840-?) (Не знаю, что стало с тетей Элис. Она вышла замуж куда-то на восток.) 5. Эдвард Макфи Джонсон, (1844-1884) (погиб при железнодорожной катастрофе).

6. Аврора Джонсон (1850-?) (Последнее известие о ней пришло из Калифорнии около 1930 года. Была замужем несколько раз.) 7. Айра Джонсон, (2 августа 1852-1941) (пропал без вести в Битве за Британию).

* * *

Когда в апреле 1861 года пал Форт Самтер, мистер Линкольн призвал добровольцев из ополчения нескольких штатов (как поступит и мистер Мак-Кинли в далеком будущем апреле.) На ферме Джонсонов в графстве Фриборн, Миннесота, на призыв откликнулись Эвинг, двадцати восьми лет, Уолтер, двадцати трех, Эдвард, семнадцати, и дедушка Эйси, которому в ту пору было сорок восемь. Это глубоко унизило девятилетнего Айру Джонсона, считавшего себя взрослым мужчиной. Как это так – его оставляют работать на ферме, когда все прочие мужчины уходят на войну. Хозяйничать остались сестра Саманта, муж которой тоже ушел добровольцем, и мать.

Айру мало утешило то, что отец вернулся почти сразу – его забраковали, не знаю за что.

Юный Джонсон терпел это унижение три долгих года, а двенадцати лет убежал из дома и записался в барабанщики.

Он спустился по Миссисипи на барже и умудрился отыскать Второй Миннесотский полк еще до того, как начался шермановский поход к морю. Его кузен Джайлс поручился за него, мальчика приняли на обучение – он ничего не смыслил в искусстве барабанного боя – и поставили на довольствие в штабную команду.

Но тут за ним явился отец и увез беглеца домой.

Так что Айра пробыл на войне всего три недели и ни разу не побывал в бою. И даже эти три недели ему не засчитали, в чем он убедился, попытавшись вступить в Союз ветеранов Республиканской армии.

Его послужной список не сохранился, поскольку полковой адъютант попросту отпустил его домой с дедушкой Эйси, порвав все бумажки.

Предполагаю, что дедушка задал отцу грандиозную трепку.

* * *

За те девять дней, что отец с Томом провели дома, перед тем, как отправиться в армию, я ни разу не видела, чтобы мать выразила отцу свое неодобрение – только в тот первый миг она не удержалась от удивленного восклицания. Но с тех пор она ни разу не улыбнулась. Чувствовалось, что между родителями неладно, но при нас они этого не проявляли.

Однажды отец все-таки раскрыл то, что его тяготило. Я помогала ему почистить и привести в порядок карты его пациентов, чтобы передать их доктору Чедвику на время войны.

– Где твоя улыбка. Индюшачье Яичко? – спросил отец. – Волнуешься за своего молодого человека?

– Нет, – солгала я. – Он должен был пойти, я знаю. Но я не хотела бы, чтобы уходили вы. Наверное, это эгоистично, но я буду скучать по вам, cher papa.

– И я по тебе. По всем вам. – Отец помолчал и добавил: – Морин, когда-нибудь и ты можешь испытать… думаю, наверняка испытаешь… что это такое, когда твой муж уходит на войну. Некоторые, я слышал, говорят, будто женатым людям на войне не место: у них ведь семьи. Но в этом есть жестокое противоречие. Негоже женатым пятиться и предоставлять холостякам сражаться вместо себя. Нечестно было бы надеяться, что холостяк умрет за моих детей, если я сам не желаю за них умирать. Если все семейные будут отсиживаться дома, то и холостые откажутся сражаться – чего ради они должны прикрывать женатых? И Республика будет обречена – никто не помешает варварам вторгнуться в нее. – Отец озабоченно смотрел на меня. – Ты же понимаешь, да?

Мне кажется, он искренне хотел тогда знать мое мнение, искал моего сочувствия. Я вздохнула.

– Да, отец, думаю, что понимаю. Но в такие времена еще острее ощущаешь свою неопытность. Я хочу одного – чтобы война поскорее кончилась и вы вернулись домой, и Том, и…

– Брайан Смит? Согласен.

– Да, и он. Но сейчас я подумала о Чаке. О Чаке Перкинсе.

– Он тоже идет? Молодец!

– Да, он мне сказал сегодня. Его отец дал согласие и завтра едет с ним в Джоплин. – Я смахнула слезу. – Пусть я и не люблю Чака, но у меня к нему особое чувство.

– И неудивительно.

В тот же день я согласилась пойти с Чаком на Марстонский холм, презрев клещей и миссис Гранди. Я сказала, что горжусь им, и приложила все мое умение, чтобы это доказать. (С презервативом – ведь я обещала отцу.) И тут случилось удивительное. Я пошла с Чаком, только чтобы позаниматься гимнастикой и тем доказать, что я горжусь им и приветствую его готовность сразиться за нас. Но произошло чудо. Фейерверк, да какой! У меня все поплыло перед глазами, веки крепко зажмурились, и я начала издавать громкие звуки.

А полчаса спустя чудо повторилось. Удивительно!

* * *

Чак со своим отцом уехал на поезде 8:06 из Батлера, и в тот же день они вернулись – Чак принял присягу и вступил в ту же роту, что и наш Том (роту "С" Второго полка), и ему дали такую же отсрочку. Поэтому мы с ним опять подыскали почти безопасное местечко, и я еще раз с ним попрощалась, и чудо свершилось снова.

Я не влюбилась в него, нет. У меня перебывало достаточно мужчин, чтобы я научилась отличать здоровый оргазм от любви до гроба. Я просто радовалась тому, что нам так хорошо, и решила прощаться с Чаком, пока можно, почаще и погорячее – будь что будет. Чем мы и занимались всю неделю, пока не распростились окончательно – и навсегда.

Чак больше не вернулся домой. Нет, он не погиб в бою – он так и не выбрался из Чикамауга Парка в Джорджии. Его унесла то ли малярия, то ли желтая лихорадка, а может, и тиф. От этих болезней у нас умерло солдат в пять раз больше, чем погибло в боях. И все же они тоже герои. Разве не так? Они пошли добровольцами, они собирались воевать… и не схватили бы заразу, если бы сидели дома, не вступая в армию.

Я снова собираюсь встать на ящик из-под мыла. В двадцатом веке я то и дело сталкивалась с людьми, которые или вообще не слышали о войне 1898 года, или не придавали ей никакого значения. "А-а, эта… Это ведь была не настоящая война, так – заварушка. А что с ним приключилось? Подвернул ногу, когда бежал с Сан-Хуанского холма?"

Убила бы их всех! А одному выплеснула-таки сухой мартини.

Это все равно, на какой войне погибнуть – ведь смерть приходит к каждому только раз.

И потом, летом 1898 года мы не знали, что война скоро кончится.

Соединенные Штаты не были сверхдержавой – они вообще не входили в число крупных держав, а Испания тогда еще считалась великой империей. Наши мужчины вполне могли уйти от нас на долгие годы… и не вернуться. О войнах мы судим по кровавой трагедии 1861-1865 годов, а та война началась в точности как эта – с того, что президент призвал ополченцев. По словам старших, никому даже и не снилось, что мятежные штаты – которых было наполовину меньше северных, в которых было наполовину меньше населения и полностью отсутствовала тяжелая промышленность, необходимаядля современной войны, – что эти штаты продержатся четыре долгих, тяжких, смертельных года.

Умудренные горьким опытом, мы не тешили себя надеждой, что сумеем легко и быстро победить Испанию. Мы молились только о том, чтобы наши мужчины вернулись домой – хоть когда-нибудь.

И настал день, пятое мая, когда наши мужчины уехали – военным эшелоном, который шел из Канзас-Сити с заходом в Спрингфилд, потом в Сент-Луис, потом на восток, в Джорджию. Мы все поехали в Батлер провожать их – отец с матерью впереди, в двуколке, которой обычно пользовались только по воскресеньям. Том правил Дэйзи и Красавчиком. Подошел поезд, мы торопливо попрощались – уже кричали: "По ваго-онам!". Отец передал Бездельника Фрэнку, а мне досталась коляска с детворой.

Но поезд отошел не сразу – кроме солдат, надо было погрузить еще и багаж. И все время, пока он стоял, на платформе в середине состава духовой оркестр, предоставленный Третьим полком Канзас-Сити, играл военную музыку.

"Я видел славу", а следом "Хочу я на родину, в хлопковый край", а потом "Ставь палатки поживей" и "В кепи перышко воткнул и брякнул макаронина!". Потом заиграли "Когда в темнице я сидел", и тут паровоз дал гудок, поезд тронулся, и музыканты стали прыгать с платформы и садиться в соседний вагон – тому, кто играл на трубе, пришлось помочь.

Мы отправились домой, и в ушах у меня все звучало: "Ать-два, ать-два, вперед, вперед, ребята" и начало той печальной песни "Когда в темнице я сидел". Позднее кто-то сказал мне, что автор слов сам не знал, что сочиняет – в лагерях для военнопленных такой роскоши, как темницы, не бывает. Взять хоть Андерсонвилл <лагерь для военнопленных северян во время Гражданской войны в штате Джорджия> .

Пусть так, но мне на глаза наворачивались слезы, и я ничего не видела перед собой. Хорошо, что Дэйзи с Красавчиком не нуждались в моей помощи.

Брось поводья, и они сами привезут домой – привезли и в тот раз.

Я помогла Фрэнку распрячь обе повозки, а потом поднялась наверх. Не успела я закрыть дверь, ко мне постучалась мать.

– Да, мама?

– Морин, можно мне взять почитать твою "Золотую сокровищницу"?

– Конечно. – Я достала томик из-под подушки. – Номер восемьдесят три, мама, страница шестьдесят.

Она удивилась и стала листать страницы.

– Верно. Мы с тобой должны быть стойкими, дорогая.

– Да, мама, должны.

* * *

Кстати о темницах: Пиксель только что явился в мою с подарком. Он принес мне мышь. Еще теплую. Он счастлив и, видимо, ждет, что я ее сейчас скушаю. Смотрит на меня: почему же я не ем?

Ну и что прикажете делать?

Глава 6

"КОГДА СОЛДАТ ПРИДЕТ ДОМОЙ…"

Весь остаток 1898 года был сплошным кошмаром. Мужчины ушли на войну, и непонятно было, что же на этой войне происходит. Это гораздо позже, шестьдесят с лишним лет спустя, зловредный глаз телевидения превратил войну во что-то вроде футбольного матча. Доходило до того (надеюсь все же, что это неправда), что атаки нарочно назначались на такое время, чтобы их можно было показать "живьем" в вечерних новостях. Сколько же горькой иронии в том, чтобы умереть вот так, на экране, как раз вовремя, чтобы комментатор успел сказать о тебе пару слов перед рекламой пива.

В 1898 году война не являлась "живьем" в наши гостиные. Нам стоило труда узнавать о событиях спустя много дней после того, как они происходили. Охраняет ли еще наш флот Восточное побережье, как того требовали конгрессмены восточных штатов, или ушел в Карибское море?

Обогнул ли "Орегон" мыс Горн и успеет ли вовремя присоединиться к эскадре?

Зачем нужен был второй бой при Маниле? Разве мы не выиграли битву в Манильском заливе несколько недель назад?

В 1898-м году я очень мало смыслила в военном деле и не понимала, что гражданское население и не должно знать, где находится флот или куда движется армия. Я не знала, что все, ставшее достоянием посторонних, тут же становится известным вражеским агентам. Я не слыхала еще о том, что общество "имеет право знать". В Конституции этого права не обозначено, но во второй половине двадцатого века оно стало прямо-таки священным. Так называемое "право знать" подразумевает, что если солдаты, моряки и летчики гибнут, то это, конечно, жаль, но делать нечего – лишь бы не нарушалось священное право общества "знать все".

Мне еще предстояло узнать, что ни конгрессменам, ни репортерам нельзя доверять жизни наших мужчин.

Будем честны. Предположим, что девяносто процентов конгрессменов и репортеров – это порядочные люди. Значит, достаточно и десяти процентов дураков и убийц, безразличных к смерти героев, чтобы губить чужие жизни, проигрывать сражения и менять ход войны.

В 1898-м году у меня еще не было таких мрачных мыслей. Потребовалась Испано-американская война, две мировых и еще две необъявленных "полицейских акций" (о Господи!), чтобы я поняла наконец: ни нашему правительству, ни нашей прессе нельзя доверять человеческие жизни.

"Демократия хороша лишь тогда, когда рядовой член общества аристократ. Но Бог, должно быть, ненавидит рядового человека: уж очень рядовым он его создал! Понимает ли ваш рядовой человек, что такое рыцарство? Или что положение обязывает? Знакомы ли ему правила аристократического поведения? Или личная ответственность за благополучие государства? Да с таким же успехом можно искать мех на лягушке".

Кто это сказал? Мой отец? Нет, не совсем. Эти слова запомнились мне из того, что говорилось около двух ночи в Устричном баре "Бертон-Хауза" в Канзас-Сити после лекции мистера Клеменса, в январе 1898-го года. Может быть, это сказал мой отец, может быть, – мистер Клеменс, или они разделяли эту мысль – память порой подводила меня после стольких лет.

Мистер Клеменс с моим отцом наслаждались сырыми устрицами, философией и бренди. Мне дали рюмочку портвейна. И портвейн, и устрицы были для меня внове – и ни то ни другое не понравилось. Аромат сигары мистера Клеменса тоже не прибавлял удовольствия.

(Я заверила мистера Клеменса, что обожаю запах хороших сигар курите, пожалуйста. Это была ошибка.) Но я бы вытерпела и не такое, как сигарный дым и устрицы, – лишь бы сидеть с ними всю ночь. На трибуне мистер Клеменс выглядел точно так же, как на фотографиях: жизнелюбивый Сатана в ореоле белых волос и в прекрасно сшитом белом костюме. Вблизи он был на фут ниже, излучал обаяние и усилил мое преклонение перед ним, обращаясь со мной, как со взрослой леди.

Мне уже давно пора было спать – приходилось щипать себя, чтобы не уснуть. Лучше всего мне запомнилась лекция мистера Клеменса о кошках и рыжих – должно быть, тут же им и сочиненная в мою честь: она нигде не публиковалась, даже в собрании сочинений, изданных Калифорнийским университетом через пятьдесят лет после его смерти.

А вы знаете, что мистер Клеменс тоже был рыжий? Но об этом речь впереди.

* * *

Весть о подписании мира дошла до Фив в пятницу двенадцатого августа.

Мистер Барнаби, наш директор, собрал пас в актовом зале, объявил об этом и распустил по домам. Когда я прибежала домой, оказалось, что мать уже знает. Мы немножко поплакали друг у дружки на плече, пока Бет с Люсиль с криками носились вокруг. А потом взялись за генеральную уборку – вдруг отец и Том и мистер Смит (я не произносила этого вслух) вернутся на той неделе. Фрэнку было велено скосить траву и вообще навести на дворе порядок – не спрашивай как, а делай.

Воскресная служба в церкви была посвящена благодарственному молебствию. Преподобный Тимберли развел еще болеепространные благоглупости, но никто не возражал, а я тем более.

После службы мать спросила:

– Ты пойдешь завтра в школу, Морин?

Я еще не думала об этом. Наш школьный комитет решил устроить летнюю школу – не только для тупиц из начальных классов, но и для старшеклассников, – из патриотических побуждений: чтобы мальчики могли пораньше получить аттестат и пойти в армию. Я тоже записалась на занятия: и чтобы углубить свое образование, отказавшись от мысли о колледже, и чтобы заполнить щемящую пустоту внутри, вызванную уходом отца и Тома (и мистера Смита).

(Самыми длинными годами моей жизни были те, что я провела, поджидая мужчин с войны. В том числе и тех, кто не вернулся.) – Еще не знаю, мама. Думаете, завтра будут занятия?

– Будут. Ты приготовила уроки?

Она же знала, что нет. Трудно было бы выучить греческие неправильные глаголы, скребя на коленях кухонный пол.

– Нет, мэм.

– А что сказал бы на это твой отец?

– Да, мэм, – вздохнула я.

– И не надо себя жалеть. Летняя школа – это твоя идея, и не нужно пренебрегать дополнительными занятиями. Ну-ка, марш. Сегодня я сама приготовлю ужин.

Но они не вернулись ни на той неделе, ни на следующей, ни осенью, ни к Новому году.

Вернули домой только тело Чака. Гарнизон прислал стрелковый взвод, и я впервые присутствовала на военных похоронах и плакала в три ручья.

Седовласый горнист сыграл Чарльзу: "В мире покойся, храбрый солдат. Бог с тобой".

Если я когда-нибудь и чувствую себя верующей, то лишь когда играют похоронный "отбой". И по сей день так.

Кончились занятия в летней школе, настал сентябрь, и передо мной возник вопрос: продолжать ли мне учиться, а если продолжать, то где? Я не желала сидеть дома и быть нянькой при Джордже. Раз мне нельзя поехать в Колумбию, то хотелось бы поступить в Батлерскую академию, двухлетнюю частную школу, – там давали гуманитарное образование, которое и в Колумбии, и в Лоуренсе засчитывалось как начальный курс. Я сказала матери, что сохранила свои подарочные деньги – и на Рождество, и на свой день рождения, и еще прикопила "яичных". "Яичными" назывались деньги, которые я заработала сама – ухаживая за соседскими курами, торгуя в ларьке на ярмарке и так далее. Заработки мои были редки и невелики, но на обучение и на книги хватит.

– А как ты будешь добираться туда и обратно? – спросила мать.

– А Том как добирался?

– Не отвечай вопросом на вопрос, юная леди. Мы обе знаем, как ездил твой брат: в хорошую погоду на двуколке, в плохую верхом, а в совсем уж скверную оставался дома… Но твой брат – взрослый мужчина, а как собираешься ездить ты?

Я подумала. Двуколка – не проблема: при Академии имелась конюшня.

Верхом? Я умела ездить почти не хуже братьев, но девушке не подобает являться в школу в комбинезоне, а дамское седло не годится для такой погоды, когда нельзя проехать в двуколке. И верхом ли, в повозке – с октября по март мне придется уезжать до света и возвращаться затемно.

В октябре 1889 года Сара Троубридж выехала на двуколке с отцовской фермы в Ричхилл, за четыре мили от них. Лошадь с повозкой вернулась домой, а Сару так и не нашли.

В нашей округе было спокойно – но самый опасный на свете зверь ходит на двух ногах и порой рыщет по деревенским проселкам.

– Я не боюсь, мама.

– Что посоветовал бы твой отец?

Я сдалась и приготовилась походить в нашу школу еще один семестр, а то и следующий. Школа была меньше чем в миле от нас, и по дороге везде жили знакомые – только крикни. А главное, можно было заняться предметами, которые я не успела пройти. Я продолжила занятия греческим и латынью, начала учить дифференциальное исчисление и немецкий, а вместо обеда слушала курс геологии и истории средних веков. А в субботу утром, само собой, по-прежнему брала уроки фортепиано – первые три года меня учила мать, а потом решила, что мне нужна более подготовленная наставница.

Музыке я обучалась "за так": мисс Примроз задолжала отцу и за себя и за свою престарелую больную мать.

Так что с начала осени я была при деле, и у меня оставалось еще много времени, чтобы каждую неделю писать письма мистеру Смиту (сержанту Смиту!) с обилием новостей, но без сантиментов – и отцу, и Тому, и Чаку… пока мне не вернули мое очередное письмо, а через неделю не привезли и самого Чака.

Я не встречалась с мальчишками или молодыми людьми, о которых стоило бы говорить. Те, что получше, ушли на войну; оставшиеся казались мне какими-то слюнтяями или совсем уж малолетками. Не то чтобы я стойко хранила верность мистеру Смиту. Он не просил меня об этом, и я тоже не ждала, что он будет хранить верность мне. У нас состоялось всего лишь одно – весьма успешное – свидание, но это еще не помолвка.

И я изменяла ему – правда, только с кузеном Нельсоном, это не в счет.

У нас с Нельсоном имелась одна общая черта: оба мы были постоянно озабочены, как целое козье стадо, но с миссис Гранди обходились бережно, как лисица со своим выводком.

Я предоставляла ему выбирать время и место – он был прирожденный изобретатель. Во время свиданий мы удерживали друг друга от слишком бурных проявлений страсти, чтобы не потревожить миссис Гранди. Я вполне бы могла выйти за Нельсона, хотя он был моложе меня, если бы не наше близкое родство. Он был очень славный мальчик (если не считать каверзы с лимонной меренгой).

Наши не вернулись к Рождеству, зато в город доставили еще два мертвых тела. Я присутствовала на похоронах – в память о Чаке.

В январе пришел домой брат Том вместе со своим полком. Мать с Фрэнком поехали в Канзас-Сити встречать эшелон и смотреть парад. Пройдя маршем по Уолнат-стрит, полк опять поворачивал к вокзалу, где большинство солдат снова садились в вагоны и разъезжалось по своим родным городкам. Я осталась дома с сестренками и Джорджем, в душе считая, что поступаю очень благородно.

Том привез матери письмо:

"Миссис Айра Джонсон Через любезное посредничество капрала Томаса Джефферсона Джонсона Рота С Второго Миссурийского полка.

Дорогая мадам!

Я надеялся вернуться домой тем же поездом, что и наш сын Томас. В самом деле, по условиям моего контракта, меня, как военврача ополчения, не имеют права задерживать на службе более ста двадцати дней после провозглашения мира, то есть дольше двенадцатого декабря или же шестого января – расхождение в датах законом допускается.

Однако должен с сожалением уведомить Вас, что Главный врач армии обратился ко мне и всем моим коллегам с просьбой остаться на службе до тех пор, пока не представится возможность уволить нас в запас. И я дал согласие.

Мы уже считали, что нам удалось покончить с опустошительными эпидемиями, что полевые госпитали можно свернуть и отослать оставшихся больных в форт Брегг. Однако после прибытия три недели назад больных и раненых из Тампы наши надежды рухнули.

Короче говоря, мадам, я нужен своим пациентам. Вернусь домой, как только Главный врач сочтет возможным меня отпустить. Будем следовать духу клятвы Гиппократа, а не букве контракта.

Я верю, что Вы поймете меня, как всегда понимали. Остаюсь преданный Вам Ваш любящий муж Доктор Айра Джонсон, капитан медицинской службы".

Мать не плакала при нас – и я тоже не плакала при других.

В конце февраля я получила письмо от мистера Смита… со штемпелем Цинциннати!

"Дорогая мисс Морин!

К тому времени, как Вы получите это письмо, я уже сниму синюю армейскую форму и надену гражданское. Пока я пишу эти строки, наш Огайский саперный батальон едет на запад.

Самое заветное мое желание – увидеться с Вами и вновь искать Вашей руки. С мыслью об этом я собираюсь провести несколько дней дома с родителями, а потом сразу же отправиться в Роллу, чтобы возобновить занятия. Хотя я и получил диплом в прошлом апреле на шесть недель раньше срока, эта бумажка не возместит мне тех занятий, которые я недополучил.

Так что я намерен наверстать упущенное и добавить еще немного для ровного счета – а в Фивах смогу бывать каждый уик-энд. (К чему этот хитрый тип и вел с самого начала!) Могу ли я надеяться увидеть Вас в субботу четвертого марта и в воскресенье пятого? Открытка с ответом должна застать меня в колледже, но если Вы не ответите, я буду считать, что Вы согласны.

Как медленно идет этот поезд!

Наилучшие пожелания Вашим родителям и привет всей семье.

В нетерпеливом ожидании четвертого числа остаюсь преданный Вам Брайан Смит, бакалавр, сержант саперного батальона ополчения штата Огайо".

Я перечитала письмо еще раз и задержала дыхание, чтобы успокоить сердце. Потом пошла к матери и дала прочесть ей. Она прочла и улыбнулась:

– Счастлива за тебя, дорогая.

– Может быть, написать ему, чтобы подождал, пока не вернется отец?

– Твой отец уже выразил одобрение мистеру Смиту… и я присоединяюсь.

Пусть приезжает. – Мать задумалась. – Попроси его, пожалуйста, если можно, взять с собой военную форму.

– Да?

– Ну конечно. Чтобы он мог ее надеть в воскресенье в церковь. Думаю, тебе будет приятно.

– Еще бы! Как Том в его первое воскресенье дома. Чудесно!

– Мы можем гордиться им. Я и отца твоего попрошу надеть форму в первое воскресенье. – Она снова задумалась. – Морин, мистеру Смиту не обязательно останавливаться в пансионе миссис Гендерсон или ехать ночевать в Батлер. Фрэнк может поспать на второй кровати у Тома, а мистер Смит пусть займет бывшую комнату Эдварда.

– О, чудесно!

– Да, дорогая. Но, Морин, – посмотри-ка на меня. Я хочу, чтобы во время его пребывания под нашим кровом дети – в том числе и Томас – не увидели и даже не заподозрили чего-либо неподобающего.

Я вспыхнула до самых ключиц.

– Обещаю, chere mama.

– Не надо обещать. Просто веди себя осмотрительно. Мы с тобой обе женщины, доченька; я хочу тебе помочь.

Март настал просто золотой, что меня очень устраивало: не хотелось просидеть весь день в гостиной, соблюдая приличия. Погода стояла теплая, солнечная, безветренная. И в субботу четвертого числа я отправилась на прогулку, как благовоспитанная девица – с зонтиком, рукавами "баранья ножка" и невероятным количеством нижних юбок – пока Дэйзи не увезла нас на сто ярдов от дома, вне досягаемости посторонних ушей.

– Брайни!

– Да, мисс Морин?

– Какая еще там "мисс Морин". Ты уже имел меня один раз, так что можешь оставить свои официальные манеры, когда мы одни. Скажи лучше эрекция налицо?

– Ну, раз уж вы об этом упомянули – да!

– Если бы ты сказал "нет", я бы расплакалась. Посмотри, дорогой, какое чудесное местечко я нашла.

Вообще-то его нашел Нельсон – а значит, была гарантия, что этого места никто не знает. Дэйзи пришлось протискиваться по тропинке, в двух местах очень узкой, потом мы выпрягли ее и пустили пастись, а сами развернули двуколку – кобылке бы это там сделать не удалось.

Я расстелила одеяло на полянке, которую от речного берега отделяли густые кусты, и разделась, а Брайан смотрел на меня… разделась совсем, оставив только чулки и туфли.

* * *

Местечко мы нашли, конечно, уединенное, но слышно меня было за четверть мили. Я даже лишилась чувств, а открыв глаза, увидела над собой встревоженное лицо Брайни.

– Тебе плохо?

– В жизни не было так хорошо! Благодарю вас, сэр! Вы были великолепны! Выше всяких похвал. Я умерла и вознеслась на небо.

– Нет, ты не умерла, – улыбнулся он. – Ты жива и ты прекрасна, и я люблю тебя.

– Правда любишь? Брайан, ты правда собираешься жениться на мне? – Да.

– Даже если я не подхожу Фонду Говарда?

– Рыжик, Фонд Говарда свел нас… но вернулся я к тебе совсем не из-за него. Я бы охотно отслужил семь лет, как тот, в Библии <Иаков (Бытие, 29: 18-20)> , ради того, чтобы на тебе жениться.

– Надеюсь, что ты говоришь искренне. Хочешь знать, почему я не подхожу Фонду Говарда?

– Нет.

– Да-а? Но я все равно тебе скажу – мне ведь нужна твоя помощь.

– К вашим услугам, мадемуазель!

– Я не подхожу им, потому что еще не беременна. Если ты немного приподнимешься, я сниму с тебя эту гадкую резинку. А затем, сэр, как только вы достаточно отдохнете, я попрошу вас обеспечить мне членство в Фонде. Давай сделаем себе первенца, Брайни!

Он удивил меня тем, что почти сразу же восстановил свои силы. Даже Нельсон не сумел бы так быстро. Замечательный мужчина был мой Брайни.

Любить друг друга без помех было чудесно – я всегда это знала. И на сей раз шумела еще пуще. Потом я научилась переживать оргазмы молча… но предпочитаю вскрикивать, если условия позволяют. Большинству мужчин нравится такая овация. А Брайни особенно. Наконец я вздохнула.

– Готово. Благодарю, сэр. Теперь я – будущая мать. Чувствую, попала прямо в яблочко. Хлоп!

– Морин, ты просто чудо.

– Меня здесь нет. Я умерла счастливой. Хочешь есть? Я сделала нам на завтрак слоеные сладкие пирожки и как раз перед твоим приездом начинила их.

– Я хочу на завтрак тебя.

– Ну-ну. Надо беречь свои силы. У тебя еще все впереди. – Я рассказала ему, как мы устроимся на ночь – и на все последующие ночи. Мама, конечно, все понимает: она сама была говардской невестой. Просила только, чтобы мы соблюдали декорум. Брайни, а твои родители рыжие?

– Мама. У отца волосы темные, как у меня. А что?

Я рассказала ему о теории мистера Клеменса.

– Он говорит, что если все человечество произошло от обезьян, то рыжие – от кошек.

– Как будто логично. Кстати, забыл тебе сказать. Если ты хочешь за меня замуж, то ко мне прилагается кот.

– Тебе не кажется, что об этом следовало сказать до того, как ты меня обрюхатил?

– Возможно. Ты не любишь кошек?

– Я и разговаривать не стану с теми, кто их не любит. Брайни, я замерзла. Поехали домой. – Солнце зашло за тучу, и вдруг похолодало типичное явление для миссурийского марта.

Пока я одевалась, Брайни завел Дэйзи в оглобли и запряг. У Брайана была та нежная, но твердая рука, которую слушаются лошади (и женщины).

Дэйзи подчинялась ему так же охотно, как и мне, хотя обычно очень дичилась чужих.

Подъезжая к дому, я стучала зубами. Но Фрэнк затопил большую печь в гостиной, и мы съели свои припасы около нее. Я пригласила и Фрэнка. Он уже завтракал, но для слоеных пирожков место нашел.

Очередные месячные, которые должны были начаться у меня восемнадцатого марта, не пришли. Я сказала об этом Брайни и больше никому.

– Отец говорит, что такая задержка еще ничего не значит. Надо подождать.

– Хорошо, подождем.

Отец вернулся первого апреля, и весь дом на радостях ходил ходуном.

Следующие месячные, пятнадцатого апреля, я тоже пропустила. Брайни согласился с тем, что пора сказать отцу, и я сказала – в ту же субботу.

Отец принял торжественный вид.

– Что чувствуешь, Морин?

– Полное счастье, сэр. Я сделала это намеренно – то есть мы сделали.

И я хочу выйти замуж за мистера Смита как можно скорее.

– Резонно. Что ж, зови своего молодого человека. Мне надо потолковать с ним с глазу на глаз.

– А мне нельзя присутствовать?

– Можешь не присутствовать – разрешаю.

Вскоре меня позвали обратно, и отец оставил нас вдвоем.

– Что-то на тебе не видно крови, Брайни.

– Да он не хватался за дробовик. Только рассказал мне про твои легкомысленные замашки.

– Какие еще замашки?

– Тихо, тихо. Остынь.

Отец вернулся вдвоем с матерью и сказал:

– Миссис Джонсон в курсе относительно задержки. Как вы думаете, миссис Джонсон – когда им можно пожениться?

– Мистер Смит, когда у вас кончаются занятия в Ролле?

– Последний экзамен будет в пятницу девятнадцатого мая, мэм, а выпускной акт – только второго июня, но это уже не столь важно.

– Понятно. Подойдет вам суббота двадцатого мая? И как вы думаете, мистер Смит, смогут ваши родители приехать на свадьбу?

* * *

В семь тридцать вечера двадцатого мая мы с мужем выехали из Батлера на север, в Канзас-Сити, на Южном экспрессе. Экспрессом он назывался потому, что стоял у каждого столба, у каждой коровы и у каждого бидона с молоком, но около лягушек не останавливался.

– Брайни, у меня ноги болят, – сказала я.

– Ну так сними туфли.

– При людях?

– Тебе больше не нужно считаться ни с чьим мнением, кроме моего, да и с моим-то не сильно.

– Благодарствую, сэр, но разуться не смею. Ноги опухнут, и я не смогу потом надеть туфли. Брайни, когда будем жениться в следующий раз, давай убежим.

– Давай. Жаль, что мы и на этот раз не поступили так. Ну и денек!

Я хотела венчаться в полдень, но меня переубедили моя мать, будущая свекровь, священник, жена священника, органист, церковный сторож и все, кому было не лень. Казалось бы, невеста должна иметь решающий голос во всем, что касается ее свадьбы – если это не слишком разорительно для ее отца; но, как видно, я просто начиталась романов. Мне хотелось обвенчаться в полдень, чтобы успеть в Канзас-Сити до вечера. Чувствуя себя вконец разочарованной, я обратилась к отцу.

– Мне очень жаль, Морин, – сказал он, – но в Конституции записано, что у отца невесты никаких прав нет. Он только оплачивает счета да ведет дочь к алтарю. А если он начнет предъявлять права, его посадят под замок.

Ты говорила матери, почему хочешь уехать дневным поездом?

– Да, сэр.

– А она что?

– Она говорит, что все было рассчитано на то, что Смиты приедут в 10:42 – это как раз подходило для свадьбы в четыре часа, а на полдень мы не успевали. Я говорю: "Да ведь Смиты уже приехали, мама". А она мне – что слишком поздно все менять. А я: "Почему это? И почему со мной не посоветовались?" А она мне: "Стой спокойно и не дергайся. Надо переколоть булавку". Отец, это ужасно. Со мной обращаются, как с призовой коровой, которую показывают на ярмарке. И прислушиваются ко мне не больше, чем к той корове.

– Морин, но, возможно, менять что-то в самом деле уже поздно.

Согласен, твое мнение следует учитывать. Но до свадьбы остается меньше двух суток, а уж если Адель упрется, уговаривать ее бесполезно. Мне хотелось бы тебе помочь, но она и меня не послушает. – У отца был такой же несчастный вид, как и у меня. – Стисни зубы и перетерпи как-нибудь. Когда брат Тимберли скажет: "Объявляю вас мужем и женой", тебе уже не надо будет слушать никого, кроме Брайана. А ему ты, как я погляжу, уже продела в нос кольцо, так что это будет не слишком трудно.

– Не думаю, что я продела ему в нос кольцо.

* * *

Преподобному Тимберли сказали заранее, чтобы он строго придерживался методистской епископальной службы, без всяких новомодных штучек, и что обручальное кольцо будет только одно. Но этот болван пропустил мимо ушей и то и другое. Венчальную службу он превратил в какой-то пышный ритуал, похожий, должно быть, на те, которые наблюдал у себя в ложе (он был одно время Великим Канцлером у "Рыцарей и Лордов Высокой Горы"). На репетиции ничего похожего не было – я не узнавала вопросов и не представляла, как на них отвечать. Да еще он обратился к нам с поучением, которое было ни к чему и не входило в церемонию венчания.

Обряду не было конца, у меня разболелись ноги (не заказывайте туфли по почте), и корсет меня душил. (Я никогда его раньше не носила, но мать настояла.) Язык чесался сказать брату Тимберли, чтобы он читал по книге и прекратил импровизировать (до поезда оставалось все меньше и меньше времени). Тут он предложил нам обменяться кольцами, и выяснилось, что кольцо-то одно.

Брат Тимберли собрался было начать все сызнова, но тут жених, которому вообще-то полагалось говорить только "Да", сказал ему шепотом, слышным не далее чем за сотню ярдов:

– Ваше преподобие, перестаньте толочь воду в ступе и смотрите в книгу – не то я вам медного цента не заплачу.

Пастор хотел было запротестовать, но посмотрел на Брайана и сказал:

– Властью-данной-мне-суверенным-штатом-Миссури объявляю вас мужем и женой! – И тем, думается мне, спас свою жизнь.

Брайан поцеловал меня, мы пошли к выходу, и я запуталась в шлейфе.

Шлейф несла Бет и должна была повернуть с ним налево.

Она не виновата – это я свернула не туда.

* * *

– Брайни, ты не захватил кусок свадебного торта?

– Не успел.

– И я тоже. Вспомнила вдруг, что с самого завтрака ничего не ела – и почти не завтракала. Давай пойдем в вагон-ресторан.

– Ладно, сейчас спрошу. – Брайни вышел и вскоре вернулся. – Я узнал, где он.

– Ну и где же – впереди или сзади?

– Сзади, самую чуточку. Его отцепили в Джоплине.

Так что наш свадебный ужин состоял из двух засохших бутербродов с ветчиной, купленных у разносчика, и бутылки содовой на двоих.

* * *

Часов в одиннадцать мы добрались наконец до отеля "Льюис и Кларк", где Брайни заказал номер. Извозчик, похоже, и слыхом не слыхивал о такой гостинице, но готов был разыскивать ее, пока лошадь везет. С вокзала он повернул не в ту сторону, а когда Брайни сказал ему об этом, стал спорить, довольно дерзко. Брайни сказал:

– Возвращайтесь на вокзал: мы возьмем другого извозчика.

Ультиматум помог, и мы приехали куда надо.

Как и следовало ожидать, ночной портье тоже слыхом не слыхал о заказе Брайни. Но Брайан никому не позволял над собой измываться и стесняться не стал.

– Я заказал номер три недели назад по почте, – сказал он, – и перевел вам деньги. Вот квитанция, а вот письмо с подтверждением от вашего управляющего. Разбудите его, и прекратим этот глупый спор. – Он сунул письмо под нос портье. Тот посмотрел:

– Ах, так вы тот мистер Смит? Номер для новобрачных? Что же вы сразу не сказали?

– Сказал – десять минут назад.

– Прошу извинить, сэр. Носильщик!

Через двадцать минут я уже нежилась в горячей ванне с мылом – точно как в Чикаго шесть лет назад. Я чуть не заснула там, но вспомнила, что моему мужу тоже нужна ванна, и встрепенулась.

– Брайни, налить тебе ванну?

Ответа не было. Я наскоро вытерлась и обмоталась полотенцем, приняв скандальный и, как я надеялась, соблазнительный вид.

Мой галантный рыцарь спал прямо в одежде, лежа поперек кровати. У самой двери стояло серебряное ведерко с бутылкой шампанского во льду.

Я достала свою ночную рубашку – непорочной белизны и надушенную (матушкину свадебную), и пушистые домашние туфли.

– Брайан. Брайни. Пожалуйста, проснись, дорогой. Я помогу тебе раздеться, сниму покрывало с постели и уложу тебя.

– Угу.

– Пожалуйста, дорогой.

– Я не сплю.

– Конечно, нет. Дай-ка я сниму с тебя ботинки.

– Я сам. – Он сел и стал разуваться.

– Хорошо, дорогой. Я сейчас выпущу воду из ванны и налью тебе свежую.

– Ты еще не выливала свою?

– Нет.

– Так я в ней и помоюсь. Миссис Смит, вы неспособны загрязнить воду вы лишь придаете ей восхитительный аромат.

И мой галантный рыцарь в самом деле залез в мою ванну, еще теплую. Я легла в постель – и крепко уснула, не дождавшись его. А он не стал меня будить.

Проснулась я в темноте часа в два или три ночи и испугалась, что лежу в чужой кровати, а потом вспомнила.

– Брайни?

– Проснулась?

– Вроде бы.

Я прижалась к нему, потом села и сняла рубашку – она мне мешала. А Брайни снял свою, и мы впервые были оба совсем нагие, и это было чудесно, и я поняла, что вся моя прежняя жизнь была лишь подготовкой к этому моменту.

После долгой, медленной прелюдии мы оба вспыхнули разом, а потом я тихо лежала под ним, полная любви.

– Спасибо, Брайни. Было чудесно.

– Тебе спасибо. Люблю тебя.

– И я люблю тебя, муж. Брайни. А где твой кот? В Цинциннати или в Ролле?

– А? Нет, в Канзас-Сити.

– Здесь? Он у кого-нибудь живет?

– Не знаю.

– Что-то я тебя не пойму.

– Ты его еще не нашла, Мо. Это котенок, которого ты мне подаришь.

Свадебный подарок жениху от невесты.

– Брайни, противный!

Я начала его щекотать, а он – меня. Кончилось это тем, что Морин опять стала издавать громкие неприличные звуки. Потом Брайни почесал мне спину. Люди женятся не только для того, чтобы им чесали спину, но это тоже хорошая причина – есть такие места, которые очень трудно достать самому.

Потом я почесала спину ему. И наконец мы уснули, перепутавшись, как котята в лукошке.

Морин нашла, наконец, свое истинное призвание, свою судьбу.

Шампанское мы пили за завтраком.

Глава 7

МЫ ВЫБИВАЕМ ЧЕКИ

Начитавшись откровенных автобиографий раскрепощенных женщин двадцатого века, особенно тех, что увидели свет во второй фазе Последних Войн, после пятидесятого года, я сознаю, что теперь должна подробно рассказать о своей беременности и первых родах: и про тошноту по утрам, и про смену настроений, про слезы и про чувство одиночества… а потом ложные схватки, внезапный отход вод, эклампсия, хирургическое вмешательство и тайны, которые я разболтала под наркозом.

Сожалею, но у меня все было не так. Я видела, как некоторых женщин тошнит по утрам – это, должно быть, ужасно, но со мной такого никогда не случалось. Моей проблемой всегда было "не выйти из графика", не набрать больше веса, чем мой доктор считал нужным. (Были времена, когда я могла убить за шоколадный эклер.) Мои первые роды продолжались сорок минут. Если бы в 1899 году было принято рожать в больницах, я родила бы Нэнси по пути в больницу. А так Брайан сам принял Нэнси под моим руководством, и ему пришлось намного труднее, чем мне.

Потом прибыл доктор Рамси, перевязал и обрезал пуповину и сказал Брайану, что тот отлично поработал (и правда). Доктор занялся удалением последа, и бедняге Брайни стало дурно. Женщины крепче мужчин – нам приходится быть крепче.

Иногда мои схватки продолжались чуть подольше, но слишком надолго никогда не затягивались. В первый раз, само собой, никто не делал мне разрезов, и швы накладывать не пришлось. Во все последующие разы я тоже не разрешала резать себя, так что у меня там никаких рубцов нет – только здоровые мышцы.

Я племенная кобыла, так создала меня природа – бедра у меня широкие, а родовой канал гуттаперчевый. Доктор Рамси говорил, что все дело в том, как я настроена, но мне-то лучше знать. Это мои предки наделили меня генами производительницы, и я благодарна им… потому что видела женщин, сложенных не столь удачно, которые ужасно страдали, а порой и умирали при родах. Да-да, "естественный отбор", "выживает сильнейший", и Дарвин был прав – все так. Но нелегко хоронить свою близкую подругу, которую в расцвете лет погубил собственный ребенок. Я была на таких похоронах в двадцатые годы и слышала, как елейный старикашка-священник толкует о Божьей воле. У могилы я, как будто нечаянно, наступила ему на ногу острым каблуком, а когда он взвыл, сказала, что это Божья воля.

Один раз я родила во время бриджа. Это был Пат, Патрик Генри, и стало быть, 1932 год, и стало быть, играли мы с контрактом. Все совпадает: это Джастин и Элеанор Везерелы научили нас играть с контрактом, когда сами научились, а играли мы у них. Их сын, Джонатан Везерел, женился на нашей старшей дочке – из этого следует, что Везерелы тоже были говардской семьей, но подружились мы с ними задолго до того, как узнали об этом. А узнали мы об этом только в ту весну, когда увидели Джонатана в говардском списке женихов для Нэнси.

Я играла в паре с Джастином, а Брайни – с Элеанор. Джастин сделал заявку, мы заключили контракт и собирались приступить к игре, но тут я сказала:

– Кладите карты рубашкой вверх и ставьте на них пресс-папье: я рожаю!

– Эта раздача не считается, – сказал мой муж.

– Разумеется, – согласился мой партнер.

– Черта с два! – ответила я как истинная леди. – Я заказала этот хренов контракт, и я его выиграю. А ну-ка, помогите мне встать.

Через два часа мы разыграли ту раздачу. Доктор Рамси-младший пришел и ушел. Я лежала в кровати Элеанор. Складной столик поставили поперек постели, подперли подушками, а мой партнер держал на руках моего новорожденного сына. Эл и Брайни полулежали по обе стороны от меня. Я заказала малый шлем в пиках – рискованный – с контрой и реконтрой – и села без одной.

Элеанор показала мне нос:

– Э-э, сидим на дне окопа! – И вдруг всполошилась: – Мо! Подвинься, дорогая! Я сейчас рожу своего!

Так что Брайни в ту ночь принимал двоих ребят, а доктору пришлось поворачивать обратно, не успел он зайти к себе домой. Он ворчал на нас, что надо сразу договариваться и что он вычтет с нас за бензин и возьмет сверхурочные. Потом поцеловал обеих рожениц и ушел – мы давно уже знали, что Рамси – тоже говардовцы, и док-младший был для нас все равно что член семьи.

Я позвонила Этель, сказала, что мы остаемся ночевать, объяснила почему.

– У вас все в порядке, дорогая? Как вы с Тедди, справитесь? (У них на руках было четверо малышей. Или пятеро? Нет, четверо.) – Конечно, мама. А у тебя мальчик или девочка? А у тети Элеанор?

– У меня мальчик, а у Элеанор девочка. Можете придумывать имя… по крайней мере, для нашего.

Но смешнее всего было то, о чем мы не сказали ни доку-младшему, ни детям: это Брайни сделал ту девочку моей подружке Элеанор, а мне сделал мальчика ее муж Джастин… в тот уик-энд, когда мы праздновали в Озарске пятидесятилетие Элеанор. Празднуя, мы все расслабились, и наши мужья решили, что, раз мы все говардовцы, нечего связываться с дурацкими резинками – авось выбьем по чеку.

К слову: как я сказала, Элеанор забеременела в день своего пятидесятилетия. Но в свидетельстве о рождении, заполненном доком-младшим, было указано, что возраст матери – сорок три года. А у меня – тридцать восемь вместо пятидесяти. В двадцатые годы мы все получили устное предупреждение от попечителей Фонда Говарда: скрывать свой истинный возраст и убавлять себе годы при каждом удобном случае. Позднее нам каждые тридцать лет помогали оформлять новые документы, и постепенно из этого развилась система "маскарад", спасшая Семьи Говарда в Безумные Годы. О "маскараде" я знаю только по архивам – меня извлекли из этой каши, благодаря Небесам и Хильде, в 1982 году.

В эпоху декаданса мы с Брайаном выбили пять чеков – пять ребятишек за декаду с 1900-го по 1910 год. "Выбиванием чеков" это занятие назвала я, а муж подхватил мою низкопробную, вульгарную шуточку. Я только что оправилась после родов старшей (нашей милой Нэнси), и доктор Рамси разрешил мне "исполнять супружеские обязанности" – ей-богу, так это тогда и называлось, – если мне того хочется.

Я вернулась от доктора домой, поставила обед, приняла еще раз ванну, надушилась возбуждающими духами, подаренными мне Брайни на Рождество, накинула зеленовато-лимонный пеньюар, подаренный тетей Кароль на свадьбу, пошла взглянуть на свой обед и прикрутила газ – у меня все было рассчитано. И стала ждать прихода Брайни.

Он вошел. Я приняла вызывающую позу. Он оглядел меня с ног до головы:

– Меня прислал Джо. Я туда попал?

– Это смотря что ты ищешь, дружок, – ответила я глубоким страстным голосом. – Что тебе предложить? – Тут я вышла из роли. – Брайни! Доктор Рамси говорит, что все в порядке!

– Выражайся яснее, девочка. Что именно в порядке?

– Да все. Я снова признана годной. – И я сбросила пеньюар. – Иди ко мне, Брайни, – выбьем чек.

В тот раз у нас дело, правда, не выгорело – я забеременела вновь только в начале 1901 года. Но попытки были сплошным удовольствием, и мы старались снова и снова. Как сказала однажды мама Делла: "Да ведь оно как, девонька, бывает – сто раз подряд, и хоть бы что".

Что за мама Делла и откуда она взялась? Ее привел Брайан, когда я слишком растолстела, чтобы самой управляться со стиркой. Наш первый дом крохотный домишко на Двадцать шестой улице – стоял неподалеку от негритянского квартала. Делла ходила к нам пешком и работала за доллар и трамвайный билет в день. То, что на трамвае она не ездила, значения не имело – десять центов входили в уговор. Делла родилась рабыней и не умела ни читать, ни писать, но была самой настоящей леди – я не встречала более настоящей: ее сердце было исполнено любви ко всем, кто соглашался принять ее любовь.

Ее муж работал грузчиком на пристани братьев Ринглинг, я его никогда не видела. А Делла продолжала ходить ко мне – или к Нэнси, "своему ребеночку", и тогда, когда мне уже не требовалась помощь, прихватывая с собой своего младшего внучонка. Внучонка она оставляла с Нэнси, а сама принималась делать за меня мою работу. Иногда ее удавалось усадить на место с помощью чашки чая, но нечасто. Потом она работала у меня, когда я ждала Кэрол, – и так с каждым ребенком вплоть до 1911 года, когда Господь взял ее к себе. Если рай есть – Делла там.

Неужели рай для тех, кто верит в него, так же реален, как Канзас-Сити? Это должно вписаться в космологию "Мир как миф". Надо будет спросить об этом Джубала, когда я выберусь из этой тюрьмы и вернусь в Бундок.

В лучших ресторанах Бундока очень популярен "картофель a'la Делла" и прочие блюда по ее рецептам. Делла многому меня научила. Не знаю, научила ли ее чему-нибудь я – она была гораздо опытнее и мудрее меня во всем, что у нас было общего.

Вот мои первые пять "чековых деток":

Нэнси Айрин, 1 декабря 1899 г. или 5 января 1900 г. Кэрол (Санта-Каролита), названная в честь моей тети Кароль, 1 января 1902 г. Брайан младший, 12 марта 1905 г. Джордж Эдвард, 14 февраля 1907 г. Мэри Агнес, 5 апреля 1909 г. После Мэри я забеременела вновь только весной 1912 года – и родился мой любимчик, мой баловень Вудро Вильсон… он же мой любовник Теодор Бронсон, а много позже – мой муж Лазарус Лонг. Не знаю, почему я не беременела все это время – но уж точно не от недостатка старания: мы с Брайни старались выбить чек при каждой возможности.

Нам было все равно, удастся нам это или нет: мы это делали ради удовольствия. Если не получалось, тем лучше: не придется воздерживаться несколько недель до и после родов. Наше воздержание, правда, было неполным: я хорошо научилась действовать руками и ртом, и Брайни тоже. Но в обычные дни мы все же предпочитали старый добрый вид спорта, будь то миссионерский способ или восемнадцать других.

Можно было бы подсчитать, сколько раз мне не удалось забеременеть, сохранись у меня календарь Шальной Декады, где я отмечала свои менструации. Сам календарь – не проблема, но график менструаций, хотя я аккуратно вела его, давно и безвозвратно утерян, почти безвозвратно: потребовалась бы специальная акция Корпуса Времени, чтобы его отыскать. Но у меня на этот счет своя теория. Брайни часто уезжал по делам – он "выбивал чеки" на свой манер, как эксперт-экономист по горной промышленности. Брайан считался талантом в своей области, и спрос на него был постоянный.

Мы оба даже не слыхивали о том, что овуляция наступает на четырнадцатый день цикла, что это можно определить, измерив температуру, и, уж конечно, не имели понятия о более тонких и надежных методах проверки, разработанных во второй половине века. Доктор Рамси был лучшим семейным врачом, которого можно было найти в то время, и его не стесняли тогдашние табу – ведь нам рекомендовал его Фонд Говарда, – но о календарном цикле он знал не больше нашего.

Если бы достать мой менструационный календарь 1900-1912 годов, отметить на нем периоды возможных овуляций, а потом те дни, в которые Брайни не было дома, то почти наверняка выяснится, что у живчиков и не было шанса попасть куда следует в те числа, когда я не беременела. Почти наверняка – ведь Брайни был призовой жеребец, а я – плодовитая Мать-Крольчиха.

Но я рада, что не знала тогда о календарном цикле – ведь ничто не сравнится с той сладкой щекоткой внутри, когда лежишь раскинув ноги и закрыв глаза – и ждешь зачатия. Нет, это не относится к многочисленным чудачествам Морин – я неоднократно проверяла это на других женщинах: готовность забеременеть придает любви особую пикантность.

Я совсем не против контрацепции – это величайшее благо, дарованное за всю историю женщинам: ведь эффективные средства предохранения освободили женщину от векового автоматического порабощения мужчиной. Но наша правековая нервная система не настроена на предохранение – она настроена на беременность.

К счастью для Морин – когда я перестала быть распущенной школьницей, мне почти никогда не нужно было предохраняться.

В один необычайно теплый февральский денек 1912 года Брайни повалил меня на берегу Блю Ривер, почти в точности повторив 4 марта 1899 года на берегу Лебединого Пруда. Оба мы обожали заниматься любовью на природе, с легкой примесью риска. По случаю той вылазки 1912 года на мне были длиннющие шелковые чулки и круглые зеленые подвязки – в этом туалете и заснял меня мой муж: я стою голышом на солнышке и улыбаюсь в объектив. Эта карточка сыграла решающую роль в моей жизни шесть лет спустя, и семьдесят лет спустя, и две тысячи лет спустя.

Мне сказали, что эта карточка изменила всю историю человечества по нескольким параллелям времени.

Может, и так. Я не совсем еще уверовала в теорию "мир как миф", хотя и числюсь в агентах Корпуса Времени, и умнейшие из моих близких уверяют меня, что тут все без обмана. Отец всегда требовал, чтобы я думала самостоятельно, и мистер Клеменс побуждал меня к тому же. Меня учили, что единственный смертный грех, единственное преступление против самого себя это принимать что-либо на веру.

* * *

У Нэнси два дня рождения: настоящий, в который я ее родила, зарегистрированный в Фонде, и официальный, более соответствующий дате моего бракосочетания с Брайаном Смитом. В конце девятнадцатого века это делалось легко – институт регистрации актов гражданского состояния в Миссури только зарождался. Большинство дат по-прежнему исходили, так сказать, из семейных Библий. Регистратор графства Джексон вел учет рождений, смертей и браков, о которых ему сообщали – а если не сообщали, то и не надо.

Истинную дату рождения Нэнси мы сообщили в Фонд, за подписью моей и Брайана и с подтверждением доктора Рамси, а месяц спустя доктор заполнил свидетельство о рождении в канцелярии графства, проставив в нем фальшивую дату.

Это было просто – Нэнси ведь родилась дома; я всех своих детей рожала дома вплоть до середины тридцатых годов. Так что больничной записи, способной нас разоблачить, не существовало. Восьмого января я оповестила о фальшивой дате радостного события нескольких знакомых в Фивах и послала извещение в "Лайл Каунти Лидер".

Зачем было так суетиться, чтобы скрыть дату рождения ребенка? Затем, что нравы того времени были жестокими – беспощадно жестокими. Миссис Гранди сосчитала бы по пальцам и разнесла повсюду, что мы поженились ради того, чтобы дать своей незаконной дочке имя, которое она не имеет права носить. Да-да. Это относится к ужасам мрачной эпохи Баудлера <шотландский редактор, в первой половине XIX века издавший пьесы Шекспира, изъяв из них "непристойные места"> , Комстока <американский сенатор, по инициативе которого был принят закон о "борьбе с безнравственностью" в литературе и искусстве> и Гранди – бестий, исказивших то, что могло бы считаться цивилизацией.

К концу века некоторые женщины стали открыто рожать детей, отцы которых не всегда были в наличии. Но это было не проявление истинной свободы, а просто другая крайность, и последствия такого поступка тяжко сказывались и на матери, и на ребенке. Старые обычаи ломались, а новых законов, которые могли бы их заменить, еще не появилось.

Наша уловка имела целью помешать кому-либо из Фив узнать, что малютка Нэнси – "незаконная". Моя мать, конечно, знала, что дата фальшивая, но ее уже не было в Фивах: она жила в Сент-Луисе у дедушки и бабушки Пфейферов, а отец снова поступил на военную службу.

До сих пор не знаю, как к этому отнестись. Дочь не должна судить родителей – и я не сужу.

После Испано-американской войны я стала ближе к матери. Видя ее тревогу и горе, я решила, что она по-настоящему любит отца – просто она не показывает своей любви при детях.

Потом, одевая меня в день свадьбы, мать дала мне напутствие, которое по традиции все матери давали невестам перед свадьбой.

Знаете, что она мне сказала? Лучше сядьте, чтобы не упасть.

Она сказала, что я должна выполнять свои супружеские обязанности, не выказывая отвращения. Такова воля Господа, изложенная в книге Бытия, такова цена, которую женщина платит за право иметь детей… и если я буду так смотреть на это, то легко выдержу любые испытания. Кроме того, я должна была запомнить, что потребности мужчины отличаются от наших, и быть готовой удовлетворять прихоти своего мужа. Не думай об этом, как о чем-то животном и безобразном – думай только о детях.

– Да, мама, я запомню, – ответила я.

Что же случилось у них с отцом? Сама ли мать вынудила его уйти, или он сказал ей, что хочет наконец выбраться из этого городишки, тонущего в грязи, и начать в армии новую жизнь?

Не знаю. Да мне и не надо знать – не мое это дело. Остается факт отец вернулся в армию так скоро после моей свадьбы, что наверняка задумал это заранее. Письма приходили сначала из Тампы, потом из Гуантанамо на Кубе, потом с Минданао на Филиппинах, где мавры-мусульмане перебили больше наших солдат, чем когда-нибудь удавалось испанцам. А потом из Китая.

После Боксерского восстания я считала отца погибшим, потому что письма перестали приходить. Наконец он написал нам из Сан-Франциско оказывается, прежние письма просто не дошли.

Он уволился из армии в 1912 году. В тот год ему исполнилось шестьдесят – стало быть, по возрасту? Не знаю. Отец всегда говорил только то, что считал нужным – если к нему приставали с вопросами, он мог отделаться выдумкой, а мог и к черту послать.

Он приехал в Канзас-Сити. Брайан пригласил его жить к нам, но отец нашел себе квартиру и поселился в ней еще до того, как известил нас о своем приезде и даже о выходе в отставку.

Пять лет спустя он все-таки переехал к нам, потому что был нам нужен.

Канзас-Сити девяностых годов был потрясающим городом. Мне, хотя я и провела три месяца в Чикаго несколько лет назад, жизнь в большом городе была в новинку. Когда я сразу после замужества приехала в Канзас-Сити, в нем насчитывалось сто пятьдесят тысяч населения. В городе был трамвай и почти столько же автомобилей, сколько конных экипажей. Повсюду тянулись трамвайные, телефонные и электрические провода.

Все главные улицы были мощеные, постепенно одевались в камень и боковые. Городские парки уже славились на весь мир, хотя их разбивка еще не завершилась. В публичной библиотеке (невероятно, но факт) имелось полмиллиона книг. А зал собраний был таким огромным, что демократы наметили провести там в 1900 году свой предвыборный съезд. Потом случился пожар, и зал сгорел дотла за одну ночь – но не успел еще остыть пепел, как здание начали восстанавливать, и всего через девяносто дней после пожара демократы выдвинули там кандидатом в президенты Уильяма Дженнингса Брайана.

Республиканцы вновь выдвинули в президенты Мак-Кинли, а кандидатом в вице-президенты – полковника Тедди Рузвельта, героя Сан-Хуанского холма.

Не знаю, за кого голосовал мой муж, но потом ему всегда было приятно, когда между ним и Теодором Рузвельтом находили сходство.

Наверное, Брайни сказал бы мне, если бы я спросила, но в 1900 году женщины не совались в политику, а я старалась выглядеть в глазах общества образцовой скромной домохозяйкой, которую интересует – прямо по формуле кайзера – только Kirche, Kuche und Kinder <церковь, кухня и дети (нем.)> .

В сентябре наш президент, только полгода назад избранный на второй срок, был злодейски убит, и его пост занял молодой герой войны.

В некоторых параллелях мистера Мак-Кинли не убивали, и полковник Рузвельт так и не стал президентом, а его дальний родственник не выдвигался в президенты в 1932 году. Это полностью изменило ход обеих мировых войн в переломные моменты – в 1917-м, и в 1941-м годах. Этим занимаются математики нашего Корпуса Времени, но структурное моделирование в данном случае слишком сложно даже для сопряженных компьютеров Майкрофт Холмс IV – Афина Паллада, а мне уж и подавно не под силу. Я – родильная фабрика, хорошая кухарка и сплошная жуть в постели. Мне кажется, что секрет счастья в том, чтобы понять, кто ты есть, и довольствоваться этим с гордо поднятой головой – не стремясь стать кем-то еще. Амбиция не сделает воробья коршуном, а ворону – райской птицей. Меня, как ворону, это вполне устраивает.

* * *

Пиксель – превосходный образец искусства быть собой. Хвост у него постоянно трубой, и он всегда в себе уверен. Сегодня он опять принес мне мышь. Я похвалила его, погладила и хранила мышь, пока он не ушел, а потом смыла ее в унитаз.

Затаенная мысль наконец пробилась наружу. Эти мыши – первое и пока единственное (насколько я знаю) доказательство того, что Пиксель может проносить с собой какие-то предметы, проходя сквозь стены. Если выражением "проходить сквозь стены" можно описать то, что он делает. За неимением лучшего удовольствуемся им.

Какую весточку мне передать и кому и как прицепить ее к Пикселю?

* * *

На переходе от школьницы к домохозяйке мне пришлось добавить к личному кодексу Морин еще кое-что. Одна заповедь гласила: "Не расходуй свыше того, что муж дает тебе на хозяйство". Другую я вывела еще раньше:

"Не плачь никогда при детях твоих", а когда выяснилось, что Брайану придется много ездить, я включила в заповедь и его. Никогда не плачь при нем и всегда встречай его улыбкой… никогда, никогда, НИКОГДА не омрачай его приезда жалобами на то, что труба замерзла, мальчик от бакалейщика нагрубил, а мерзкая собака изрыла всю клумбу. Пусть он всегда возвращается домой с радостью, а уезжает с сожалением.

Пусть дети весело встречают его, но не слишком на нем виснут. Ему нужна мать его детей – но нужна также и любящая доступная женщина. Если ты не хочешь быть ею, он найдет таковую в другом месте.

Еще одна заповедь: "Обещания нужно выполнять". Особенно данные детям.

Поэтому подумай трижды, прежде чем обещать, и, если у тебя есть хоть тень сомнения, не делай этого.

А главное, не откладывай наказаний, говоря: "Вот приедет отец".

Пока что в этих правилах не было нужды – ведь у меня был только один ребенок, да и тот в пеленках. Но я все свои жизненные правила обдумывала загодя и заносила их в дневник. Отец предупредил меня о том, что я лишена чувства морали и мне нужно предугадывать заранее те решения, которые придется принимать. Я не могла рассчитывать на то, что голосок, называемый совестью, предостережет меня, как ему и полагается – во мне этот голосок молчал. Поэтому свое поведение приходилось обдумывать заблаговременно, создавая свой собственный свод законов – вроде десяти заповедей, только шире и без вопиющих противоречий, которыми изобилует древний свод законов племени, годный только для темных варваров. Мои же правила не отличались излишней суровостью, и я от души наслаждалась жизнью.

Я никогда не выясняла, сколько Брайни платят за каждого ребенка – не хотела этого знать. Гораздо приятнее было воображать, что это миллион долларов в золотых слитках цвета моих волос, и каждый слиток такой тяжелый, что одному не поднять. Фаворитка короля, увешанная драгоценностями, гордится своим "падением", уличная же потаскушка, которая продается за пенни, стыдится своего ремесла. Она неудачница и сознает это.

В мечтах я была любовницей короля, а не печальной уличной феей.

Но Фонд Говарда, должно быть, платил щедро. Вот послушайте, что я вам расскажу. Наш первый дом в Канзас-Сити едва-едва подходил под мерку респектабельного жилья среднего класса. Из-за близости квартала, где жили цветные, по соседству с нами селились люди скромные, хотя и белые – иных не допускалось. Кроме того, наша улица шла с востока на запад, а дом выходил на север – еще два минуса. Стоял он на высокой террасе, и к нему надо было взбираться по лестнице. Этот двухэтажный каркасный домик построили в 1880 году, а все трубы провели задним числом, и ванная примыкала к кухне. Ни столовой, ни холла, всего одна спальня. Не было настоящего подвала – только грязная каморка, где стояла печь и хранился уголь. А вместо чердака – только низенькое пространство под крышей.

Но снять дом за ту плату, которую мы могли себе позволить, было трудно – Брайни повезло, что он и такой нашел. Я уже начинала думать, что мне придется рожать первенца в меблированных комнатах.

Брайни повел меня смотреть дом, прежде чем окончательно договориться, и я оценила его любезность: ведь в те дни замужняя женщина не имела права подписывать контракты, и ему не обязательно было со мной советоваться.

– Ну как, подойдет он тебе?

Подойдет ли! Водопровод, ватерклозет, ванная, газ, газовое освещение, котельная…

– Брайни, тут чудесно! Но по карману ли он нам?

– Это моя проблема, миссис Смит, а не ваша. Платить будем аккуратно.

То есть платить будешь ты, как мой агент – первого числа каждого месяца.

Домовладелец, джентльмен по имени Эбенезер Скрудж… <прижимистый делец из рассказа Чарльза Диккенса> – Эбенезер Скрудж? Да неужели?

– Мне так послышалось. Но мимо как раз шел трамвай, я мог и ошибиться. Мистер Скрудж лично будет заходить за деньгами первого числа каждого месяца, если только оно не выпадет на воскресенье; в таком случае он зайдет в субботу, а не в понедельник, что особо подчеркнул в разговоре.

Подчеркнул он также, что платить следует наличными, а не чеком. Причем серебром, не банкнотами.

Арендная плата, несмотря на многочисленные недостатки дома, была высокой. Я так и ахнула, когда Брайни назвал мне ее: двенадцать долларов в месяц.

– Брайни!

– Не квохчи, рябенькая. Мы снимаем этот дом только на год. Если ты выдержишь столько, то тебе не придется иметь дело с уважаемым мистером Скруджем – на самом деле он О'Хеннеси – поскольку я уплачу за год вперед со скидкой четыре процента. Это тебе о чем-нибудь говорит?

Я прикинула в уме.

– За ссуду сейчас берут шесть процентов… значит, три процента за то, что ты платишь вперед, как бы даешь ему взаймы – ведь он эти деньги еще не заработал. Один процент, должно быть, за то, что мистеру О'Хеннеси-Скруджу не придется двенадцать раз ездить за деньгами.

Получается 138 долларов 24 цента.

– Огневушка, ты каждый раз меня поражаешь.

– Следовало бы скинуть еще один процент за экономию административных расходов. – Как так?

– А бухгалтерия? Ему ведь не придется каждый раз заносить твой взнос в книгу, раз ты платишь все разом. Тогда получится 136 долларов 80 центов. Предложи ему 135, Брайни, и столкуйтесь на 136-ти.

Муж изумленно воззрился на меня.

– Подумать только – а я-то женился на ней из-за того, что она хорошо готовит. Давай-ка я посижу дома и рожу ребенка, а ты за меня поработай.

Мо, где ты этому обучилась?

– В средней школе города Фив. Ну, не совсем так. Одно время я вела отцовские счета, а потом нашла старый учебник брата Эдварда "Коммерческое счетоводство и начала бухгалтерии". Учебники у нас общие на всех, и в глубине холла на полках их был целый склад. Так что в школе я этого не проходила, но учебник прочла. Только работать за тебя я не смогу: в горном деле я полный нуль. И потом, мне неохота каждый день таскаться на трамвае в западные низины.

– Я тоже не уверен, что сумею родить.

– Это сделаю я, сэр, и с нетерпением жду того момента. Но ездить с тобой каждое утро до Мак-Джи-стрит я не прочь.

– Буду счастлив, мадам. Но почему до Мак-Джи-стрит?

– В школу бизнеса. Я хотела бы несколько месяцев, пока не слишком растолстею, поучиться машинописи и стенографии по Питтмену. И если ты, дорогой, вдруг заболеешь, я смогу работать в конторе и содержать семью… а если ты заведешь свое дело, смогу быть твоей секретаршей. Тогда тебе не придется никого нанимать и мы авось преодолеем тот трудный период, который, судя по книгам, ожидает любую вновь созданную фирму.

– Я сделал это из-за стряпни и еще одного твоего таланта, – медленно произнес Брайни. – Я точно помню. Кто бы мог подумать!

– Так ты разрешаешь?

– Да ты посчитай, во сколько обойдется обучение, трамвай, завтраки…

– Завтраки мы оба будем брать с собой.

– Давай отложим это до завтра, Мо. Или до послезавтра. Решим сначала с домом.

Дом мы сняли, хотя тот скупердяй уперся на 138-ми долларах, и прожили в нем два года, до появления второй дочки, Кэрол. Потом переехали за угол, на Мерсингтон-стрит, в дом чуть побольше (принадлежавший тому же лицу).

Там я в 1905 году родила сына, Брайана младшего, и узнала, на что пошли говардские премии.

Произошло это в одно майское воскресенье 1906 года. По воскресеньям мы часто ездили на трамвае до какой-нибудь конечной станции, где еще не бывали – обе девчушки в нарядных платьицах, а маленький на руках то у меня, то у Брайни. Но в тот раз мы договорились оставить всю троицу у соседки, миссис Ольшлягер – она была мне хорошей подругой, и в разговорах с ней я исправляла и совершенствовала свой немецкий.

Мы с Брайни прошлись до Двадцать седьмой улицы и сели в трамвай, идущий на запад. Брайни, как всегда, взял пересадочные билеты – в воскресенье мы могли выйти где угодно и пересесть на что захочется. Не проехали мы и десяти кварталов, как он нажал на кнопку.

– Славный денек – давай пройдемся по бульвару.

– Хорошо.

Брайни помог мне сойти, мы перешли улицу и пошли по направлению к югу по западной стороне бульвара Бентона.

– Хотелось бы тебе пожить в этом районе, голубка?

– Очень бы хотелось, и мы обязательно здесь поселимся – лет так через двадцать. Здесь прелестно.

Еще бы не прелестно – каждый дом на отдельном участке, в каждом по десять-двенадцать комнат, при каждом подъездная аллея и каретник (сарай по-нашему, по-деревенски). Цветочные клумбы, витражи над входом, строения все новые и прекрасно содержащиеся. Судя по стилю, квартал строился в 1900 году – я вспомнила, что здесь шли работы в год нашего приезда.

– Лет через двадцать? Черта с два, любимая, не будь пессимисткой.

Давай выберем себе дом и купим его. Как насчет того, с "саксом" у ворот?

– А "сакс" тоже возьмем? Мне не нравится, когда дверь открывается наружу – дети выпадут. Лучше тот фаэтон с парой вороных.

– Мы ведь не лошадей покупаем, а дом.

– Да ведь в воскресенье нельзя покупать дом, Брайни: контракт будет недействителен.

– Сегодня можно условиться, а бумаги подпишем в понедельник.

– Прекрасно, сэр.

Брайни любил разные выдумки, и я всегда ему подыгрывала. Он был счастливый человек, и я была с ним счастлива – и в постели, и вне ее.

В конце квартала мы перешли на восточную сторону бульвара и двинулись дальше. Перед третьим домом от угла Брайни остановился.

– Мне нравится этот, Мо. Счастливый дом, похоже. А тебе?

Дом был похож на все остальные: большой, комфортабельный, красивый и дорогой. Разве что не такой привлекательный, как другие, наверно, необитаемый – веранда пустая и шторы задернуты. Но я старалась по возможности соглашаться с мужем, а дом не виноват, что в нем никто не живет. Если это так.

– Да, этот дом мог бы стать счастливым, живи в нем подходящие люди.

– Например, мы?

– Например, мы.

Брайан пошел по дорожке к дому.

– Кажется, дома никого нет. Посмотрим – а вдруг они не заперли дверь?

Или окно?

– Брайан!

– Тихо, женщина.

Волей-неволей я последовала за ним по дорожке, чувствуя, что миссис Гранди всего квартала смотрят на меня из-за штор. (Впоследствии оказалось, что так оно и было.) Брайан подергал дверь.

– Заперто. Ну-ка, попробуем этим. – Он полез в карман и достал ключ, отпер дверь и распахнул ее передо мной.

Я вошла, вконец напуганная, но внутри немного успокоилась: голые полы и гулкое эхо доказывали, что дом пуст.

– Брайан, что происходит? Не дразни меня, пожалуйста.

– Я не дразню, Мо. Если дом тебе нравится, то это запоздалый свадебный подарок невесте от жениха. А не нравится – я его продам.

Я нарушила одно из своих правил и расплакалась при нем.

Глава 8

СЦЕНЫ ИЗ ЖИЗНИ БОГЕМЫ

Брайан обнял меня и потрепал по спине.

– Хватит заливаться. Не выношу женских слез. Они меня раздражают.

Я перестала плакать, прижалась к нему покрепче и широко раскрыла глаза.

– Вот это да! Специальный воскресный выпуск. – Брайан утверждал, что церковь пробуждает в нем только одно чувство, а именно похоть, потому что он никогда не слушает службу, а только думает о праматери Еве, которая, по его мнению, была рыжая.

Излишне говорить, что церковь действовала так же и на меня. Каждое воскресенье после церкви мы, уложив детишек спать, устраивали себе "утренник".

– Нну-у, миледи. Разве вы не желаете сначала осмотреть дом?

– А я тебе ничего и не предлагаю. Я бы здесь не осмелилась. Вдруг войдет кто-нибудь.

– Никто не войдет. Ты разве не заметила, что я запер дверь на засов?

Морин… мне сдается, ты не веришь, что я дарю тебе этот дом.

Я сделала глубокий вдох и медленно выдохнула.

– Мой муж, если ты скажешь, что солнце встает на западе, я поверю тебе. Но могу не понять. Вот и сейчас не понимаю.

– Тогда объясню. На самом деле я не могу подарить тебе этот дом, потому что он и так твой. Это ты за него заплатила. Мне он принадлежит чисто формально. На той неделе мы это изменим и перепишем его на тебя. В нашем штате замужняя женщина может владеть недвижимостью, если в документе оговорено, что она замужем, и если муж отказывается от права на владение.

Последнее – просто формальность. А теперь о том, как ты его купила.

Купила я его, лежа на спине и "выбивая чеки". На первый взнос пошли деньги, которые Брайан скопил в армии, и еще взял в долг у своих родителей. Взнос получился солидный, и Брайан взял две ипотечные ссуды: одну из обычных шести процентов, вторую из восьми с половиной. Дом в ту пору снимали жильцы; Брайан оставил их и использовал арендную плату для расчета по ипотекам.

Говардской премией на Нэнси он погасил вторую, разорительную ссуду, премией за Кэрол рассчитался с родителями. С помощью премии за Брайана младшего Брайан старший выплатил первую ипотеку настолько, что арендная плата с жильцов позволила ему наконец очистить собственность к маю 1906 года, всего через шесть с половиной лет после того, как он воздвиг свою долговую пирамиду.

Я сказала Брайни, что он рисковый человек.

– Не совсем, – ответил он, – я ведь поставил на тебя, дорогая. И ты сработала, как часы. Правда, Брайан младший появился несколько позже, чем я ожидал, но у меня был гибкий график. Хоть я и настоял на необходимости выплатить первую ипотеку раньше срока, я не должен был ее выплачивать ранее первого июня 1910 года. Но ты вышла вперед, как настоящий чемпион.

Еще год назад Брайан обсудил свой проект со съемщиком дома, они условились заранее, и в прошлую пятницу жильцы мирно выехали.

– Так что дом твой, дорогая. Я не стал возобновлять наш арендный договор; О'Хеннеси-Скрудж знает, что мы съезжаем. Можем сделать это хоть завтра и перебраться сюда, если дом тебе нравится. Или лучше продадим его?

– Не смей говорить о продаже нашего дома! Брайни, если это правда твой свадебный подарок, тогда я наконец-то сделаю тебе свой. Твоего котенка.

– Нашего котенка, ты хочешь сказать, – усмехнулся он. – Я тоже об этом подумал.

Мы не завели котенка до сих пор потому, что с обеих сторон нашего домика на Двадцать шестой улице жили собаки, и один пес был закоренелый убийца кошек. С переездом за угол угроза не исчезла.

Брайан показал мне дом. Он был чудесный: наверху большая ванная и еще одна, поменьше, и маленькая внизу, при комнате для прислуги; четыре спальни и спальная веранда, гостиная, салон, просторная столовая со встроенным буфетом и полками для посуды; в салоне – газовый камин, который можно топить и дровами, если убрать газовую горелку: чудесная большая кухня; парадная лестница и удобная черная лесенка, ведущая наверх из кухни – да просто все, что может пожелать семья, в которой есть дети, включая огороженный задний двор – как раз для детей и зверюшек, и для крокета, и для пикников. И еще огород и песочница. Я снова расплакалась.

– Прекрати, – велел Брайни. – Вот это – супружеская спальня. Если ты не предпочтешь другую комнату.

Спальня была великолепная, большая, полная воздуха, и к ней примыкала веранда. В доме, пустом и довольно чистом (я уже предвкушала, как отскребу здесь каждый дюйм), остались кое-какие вещи, которые не стоило перевозить.

– Брайни, там на веранде, на качелях, лежит подушка. Ты не принесешь ее сюда?

– Как скажешь. А зачем?

– Чек выбьем.

– Слушаюсь, мадам! А я уж думал, когда же ты решишься окрестить наш новый дом.

Подушка выглядела не очень чистой и была не слишком большая, но это все пустяки, лишь бы защитила мой позвоночник от голых досок. Когда Брайни принес ее и положил на пол, я освобождалась от последних одежек.

– Эй! Оставь чулки.

– Слушаюсь, сэр. Как скажете, мистер. А стаканчиком сперва не угостите? – Пьяная от возбуждения, я глубоко вздохнула и легла на спину. Вас как зовут-то, мистер? Меня звать Крольчиха – я шибко плодовитая.

– Да уж. – Брайни разделся, повесил пиджак на крючок за дверью ванной и лег ко мне. Я потянулась навстречу, но он удержал меня и поцеловал. Мадам, я люблю вас.

– А я вас, сэр.

– Рад слышать. Готовьтесь. – И чуть погодя: – Эй, отпусти немного гайку.

Я чуть расслабилась.

– Так лучше?

– Чудненько. Ты прелесть, любимая.

– И ты, Брайни. Ну же… прошу тебя.

Я почти сразу достигла вершины, потом взвились ракеты, я завопила и почти не помнила себя, когда Брайни меня отпустил, – а после потеряла сознание.

Мне не свойственно падать в обморок, но в тот раз это случилось.

Через два воскресенья не пришли очередные месячные, а в феврале 1907 года родился Джордж Эдуард.

* * *

Следующие десять лет были сплошной идиллией.

Наша жизнь со стороны может показаться скучной и банальной – мы ведь просто тихо жили в доме на тихой улице и растили детей… а еще котят, морских свинок, кроликов, золотых рыбок, а однажды даже червей-шелкопрядов на крышке моего пианино. Это затеял Брайан младший, будучи в четвертом классе. Для них требовались листья тутового дерева, и в большом количестве. Брайан младший договорился с соседом, у которого росло такое дерево. В нем рано проявился отцовский талант добиваться всего любым путем, каким бы невероятным ни казался его план.

Договор о шелковичных листьях был крупным событием в нашей тогдашней жизни.

А еще у нас были детсадовские плакатики со звездочками на кухне, на задней веранде стояли трехколесные велосипеды рядом с роликами, были пальчики, которые надо было целовать и перевязывать, и разные поделки для школы, и множество ботинок, которые надо было начистить, чтобы вовремя поспеть в воскресную школу, и шумные свары из-за рожка для обуви, пока я наконец не завела каждому свой, надписав на них имена.

Все это время чрево Морин то росло, то убывало, как круглое чрево луны: Джордж в 1907-м, Мэри в 1909-м, Вудро в 1912-м, Ричард в 1914-м и Этель в 1916-м. Ею дело отнюдь не кончилось – просто в нашу жизнь вошла война, изменившая мир.

Но до войны случилось еще много всего, и кое о чем я должна рассказать. Мы переменили церковь, которую посещали, будучи жильцами "Скруджа", на другую. Наши церкви менялись к лучшему так же, как и наши дома и кварталы обитания. В Соединенных Штатах того времени протестантское вероисповедание имело прямое отношение к имущественному и социальному статусу, хотя вслух об этом не говорилось. На вершине пирамиды находилась высокая епископальная церковь, низжееезанималисекты фундаменталистов-пятидесятников, собиравшие сокровища на небе, поскольку не сумели накопить их на земле.

Раньше мы посещали церковь среднего уровня – ту, что поближе.

Переехав в более приличный район, нам следовало перейти в более респектабельную церковь на бульваре – но сменили мы церковь в основном из-за того, что Морин в ней, можно сказать, изнасиловали.

Я сама была виновата. Во все века изнасилование представляло собой любимый вид спорта многочисленных мужиков – при условии, что это сойдет им с рук – и женщины моложе девяноста и старше шести во все века подвергаются опасности… если не знают, как ее избежать, и не исключают всякий риск, что почти невозможно.

Пожалуй, я зря установила ограничение от шести до девяноста: есть безумцы, способные изнасиловать любое существо женского пола, в любом возрасте. Изнасилование – не половой акт, но акт зверской агрессии.

А то, что произошло со мной, вряд ли можно назвать изнасилованием нечего мне было соваться без сопровождающих к проповеднику, я же поступила именно так, зная, что за этим последует. Преподобный Тимберли (скотина!) в мои четырнадцать лет ухитрился дать мне понять, что может научить меня многому в жизни и любви, отечески ущипнув меня за попку. Я рассказала об этом отцу, не называя его имени, и отцовский совет помог мне положить этому конец.

Но этот новый библейский старатель… Случилось это через шесть недель после переезда в новый дом. Я уже знала, что беременна и изнывала от желания: Брайан уехал. Я не жаловалась – разъезды входили в его профессию, на свете очень много таких занятий: волка ноги кормят. В тот раз он поехал в Денвер, а когда я ожидала его домой, прислал мне телеграмму, "ночное письмо": "Пришлось заехать в Монтану дня на три-четыре, а может, и на неделю. Целую, Брайан".

А, чтоб тебе, зараза ты этакая. Но я улыбалась, потому что за мной наблюдала Нэнси, а ее в шесть лет было трудно провести. Я прочла ей телеграмму в своей редакции и убрала подальше – она уже научилась читать.

В три часа дня я, вымытая, принаряженная и без панталон под платьем, постучала в дверь кабинета преподобного Эзекиеля, библейского старателя. С детьми оставалась наша постоянная сиделка. В письменной инструкции, оставленной ей, говорилось, куда я иду и указывался пасторский телефон.

Между мной и преподобным доктором шла молчаливая тайная игра с тех самых пор, как он взошел на свою кафедру три года назад. Не то чтобы он мне так уж правился, но я была небезразлична к нему, к его звучному, как орган, голосу и чистому мужскому запаху. К сожалению, у него не пахло ни изо рта, ни от ног – это бы меня отпугнуло. Придраться было не к чему хорошие зубы, свежее дыхание, чистые волосы и тело.

Предлогом для визита к нему послужила моя деятельность в качестве председательницы дамского комитета – надо было посоветоваться с пастором по поводу очередного показушного мероприятия – не помню уж какого.

Протестантская церковь двадцатого века всегда готовила какое-нибудь показушное действо. Нет, помню: случай духовного обновления. Билли Санди?

Да, кажется, это был он – бейсболист и обращенный пьяница, внезапно обретший Иисуса.

Доктор Зек впустил меня, мы посмотрели друг на друга, и все стало ясно – говорить ничего не пришлось. Он обнял меня, я подставила ему губы.

Он впился в них, я открыла рот и закрыла глаза. В считанные секунды после того, как я постучалась, он повалил меня на кушетку за письменным столом, задрал мне юбки и приступил к делу.

Я направила его куда следует, а то он чуть было не просверлил собственную дырку.

Солидно! С угасающей мыслью: "Брайни это не понравится" я приняла его. Он стремился к цели без всяких изысков, но я до того перевозбудилась, что была на грани и уже готовилась взорваться, когда он кончил. Тут в дверь постучали, и он отпрянул от меня.

Все это длилось не дольше минуты… и мой оргазм заглох, как замерзшая водопроводная труба.

Но не все было – было бы – потеряно. Как только этот петушок соскочил с меня, я просто встала – и немедленно приняла презентабельный вид. В 1906 году юбки доходили до щиколоток, а платье я надела немнущееся. Панталоны же оставила дома не только ради его (и своего) удобства, но еще и потому, что, если на вас нет панталон, после поспешного совокупления их не приходится натягивать.

Что же до Зека, идиота века, то ему, прежде чем открывать дверь, надо было всего лишь застегнуть штаны, что он и сделал. Итак, мы могли бы выстоять. Мы могли бы смело взглянуть пришедшим в глаза и продолжить наш разговор с их участием.

Вместо этого пастор схватил меня за руку, затолкал в свой платяной шкаф и запер на ключ.

Я простояла там в темноте два долгих часа, показавшихся мне двумя годами. Чтобы не лишиться рассудка, я придумывала пастору мучительную казнь. Самым легким способом было подвешивание его за собственную петарду.

Остальные способы были слишком отвратительны, чтобы говорить о них вслух.

Наконец он отпер дверцу и хрипло прошептал:

– Ушли. Сейчас выпущу вас через заднюю дверь.

Нет, я не плюнула ему в лицо. Я сказала:

– Нет, доктор, сейчас мы с вами поговорим о делах. А потом вы проводите меня до парадного входа в церковь и там немного поболтаете со мной, чтобы люди видели.

– Нет-нет, миссис Смит! Я думаю…

– Думать не надо. Или так, или я выскакиваю отсюда с криком "Насилуют!". И то, что обнаружит внутри меня служащая полиции, любому суду докажет факт изнасилования.

* * *

Когда Брайан приехал, я все ему рассказала. Сначала я подумывала сохранить это при себе. Но три года назад мы с ним заключили дружеское соглашение о том, как изменять, не обижая другого и не вредя ему. Поэтому я решила открыться и дать себя отшлепать, если Брайан сочтет это необходимым. Я лично считала, что заслужила трепку… и хорошую, чтобы потом можно было поплакать и расчудесно помириться.

Так что я не слишком беспокоилась, просто мне не хотелось каяться и получать отпущение.

В своем договоре о супружеских изменах мы обязались по возможности действовать сообща, всегда помогать друг другу добиться своего и покрывать друг друга. Заключили мы этот договор, когда доктор Рамси подтвердил, что я опять беременна (Брайаном младшим), и я испытывала прилив сентиментальности.

Толкнуло же нас на это секретное предложение одной знакомой и симпатичной нам пары обменяться партнерами.

Я торжественно сказала Брайни, что всегда буду ему верна. Я хранила ему верность четыре года, и теперь, убедившись, что могу, буду хранить ее всегда, пока смерть не разлучит нас.

– Слушай, дурочка, – ты у меня девочка славная, но недалекая. Ты начала заниматься этим делом в четырнадцать лет…

– Нет, в пятнадцать!

– Ну, почти в четырнадцать. И говорила мне, что от твоих прелестей вкусила почти что дюжина мужиков и мальчишек, да еще спрашивала, считать говардских кандидатов или нет? А потом пересмотрела счет, сказав, что запамятовала парочку мелких инцидентов. Еще ты говорила, что почти сразу же научилась получать наслаждение, но заверила меня, что я лучше всех. Ты взаправду думаешь. Вертлявые Ляжки, что ты и твои веселые понятия о любви изменились из-за того, что тот тупица-проповедник произнес над тобой волшебные слова? Шила в мешке не утаишь, леопард не может перестать быть пятнистым, и твой час неизбежно настанет. И когда это случится, я хочу, чтобы ты получила удовольствие, но не попала в беду… ради тебя самой, ради меня и особенно ради детей. Я не жду от тебя, что ты будешь, как говорится, навеки мне верна. Но хочу надеяться, что ты не забеременеешь, не подцепишь дурную болезнь, не вызовешь скандала, не опозоришь себя и меня, не поставишь на карту благополучие наших детей. То есть, проще говоря, будешь вести себя разумно и всегда задергивать занавес.

– Да, сэр, – пробормотала я.

– И если, любовь моя, ты сказала правду насчет того, что от Хэла Эндрюса у тебя дыхание спирает, но ты бежишь от искушения из-за меня, такая стойкость не прибавляет сияния твоему венцу. Мы оба знаем Хэла: он джентльмен и чистит ногти. И вежлив со своей женой. Если у тебя нет серьезных намерений, прекрати с ним флиртовать. Но если ты вправду хочешь его, то бери! На меня не смотри – я буду занят. Джейн – такая лакомая штучка, какие мне давно не попадались. Я жажду провести через ее угол биссектрису с тех самых пор, как мы познакомились.

– Брайни! Это правда? Ты никогда не подавал виду. Почему ты мне не сказал?

– Чтобы ты по-бабьи приревновала и начала проявлять собственнические замашки? Милая, мне пришлось дожидаться, когда ты сознаешься вслух, без уговоров и понуканий с моей стороны, что испытываешь глубокий интерес к другому мужчине… предполагая, что я могу испытывать то же самое к его жене. И я испытываю. Так что зови Джейн и скажи, что мы согласны прийти к ним обедать. А там посмотрим. – А вдруг Джейн понравится тебе больше меня?

– Невозможно. Я люблю вас, миледи.

– Я про то, на чем сидят. Про то, как она занимается любовью.

– Это возможно, но мало вероятно. Если это и случится, я не перестану любить тебя и то, на чем ты сидишь: эта штучка из ряда вон. А Джейн попробовать все-таки хочется: уж очень она вкусно пахнет. – Он облизнулся и ухмыльнулся.

Так он и поступил, и она тоже – мы сделали это все четверо, и много лет оставались хорошими друзьями, хотя они через два года переехали в Сент-Джо, где Хэл получил более выгодное предложение от школьного комитета. И нашим уютным семейным оргиям пришел конец.

Со временем мы с Брайаном разработали подробные правила относительно секса – как избежать риска и в то же время "грешить" свободно – не очертя голову, а с толком, чтобы иметь право посмотреть в глаза миссис Гранди и сказать ей, что здесь не подают.

Всеобщая вера в изначальную греховность секса не коснулась Брайана.

Он глубоко презирал расхожие мнения.

– Если тысяча человек во что-то верит, а я один верю в обратное, то тысяча против одного, что неправы они. Морин, я содержу семью только благодаря тому, что у меня на все свое мнение.

Когда я рассказала Брайни, как меня заперли в шкафу, он рывком сел в постели.

– Вот ублюдок! Мо, да я ему руки переломаю!

– Тогда и мне переломай – я ведь шла туда с определенным намерением, которое и выполнила. Все остальное вытекает из этого голого, непростительного факта. Я подверглась неоправданному риску и виновата не меньше его.

– Так-то оно так, но дело не в этом. Милая, я не за то его упрекаю, что он тебя поимел; любой мужик, если он не кастрат, поимел бы тебя, будь у него только шанс. Так что единственный выход – не давать им этого шанса, если сама не хочешь. Если я зол на него, так это за то, что он запихал мою девочку в темный шкаф, запер ее там и напугал. Я убью его медленно, черт бы его побрал. Я его оскоплю. Я с него скальп сниму. Я ему уши отрежу.

– Брайни…

– Я ему кол вгоню… Что, дорогая?

– Я знаю, что была плохая, но я ведь дешево отделалась. Не забеременела, поскольку и так беременна. Не заболела, так мне кажется. И никто, по-моему, ничего не заметил, так что скандала не будет. Мне очень хотелось бы посмотреть, как ты будешь с ним все это делать – я его презираю. Но если ты хотя бы щелкнешь его по носу, это происшествие перестанет быть тайной… и может повредить нашим детям. Верно?

Брайни смирился с житейской необходимостью. Я хотела, чтобы мы перестали ходить в эту церковь, и он согласился.

– Но не сейчас, любимая. Я пробуду дома еще недель шесть. Пойдем в церковь вместе…

Мы приходили рано и усаживались впереди, прямо перед кафедрой. Брайни впивался взором в лицо доктора Зека и не сводил с него глаз всю проповедь, воскресенье за воскресеньем.

У доктора Зека не выдержали нервы, и он испросил себе отпуск.

* * *

Мы с Брайни выработали свои правила о сексе, любви и браке далеко не сразу. Мы пытались сделать две вещи разом: создать новую систему правильного поведения в браке, которой любое цивилизованное общество должно было обучить нас еще в детстве, и – одновременно – выработать подручный набор правил поведения в обществе, которые защищали бы нас от арбитров морали Библейского пояса. Мы не миссионеры, чтобы обращать миссис Гранди в свою веру; нам нужна была только маска, чтобы миссис Гранди не заподозрила, что мы думаем иначе, чем она. В обществе, где считается смертным грехом чем-то отличаться от соседей, единственный выход – не давать этого заметить.

С годами мы узнали, что многие говардские семьи сталкивались с несоответствием программы Фонда морали среднезападного Библейского пояса а большинство членов Фонда были как раз выходцы из Среднего Запада. Из-за этих противоречий говардовцы или порывали с официальной религией, или делали вид, что следуют ей, как мы с Брайаном, пока не уехали из Канзас-Сити в тридцатые годы и не перестали притворяться.

Насколько я знаю, ни в Бундоке, ни где-либо на Теллус Терциусе официальной религии нет. Вопрос: не сеть ли это неизбежное достижение человечества на пути к истинной цивилизации? Или я принимаю желаемое за действительное?

А вдруг я умерла в 1982 году? Бундок так отличается от Канзас-Сити, что мне трудно поверить, будто они находятся в одной вселенной. Теперь, когда я изолирована в каком-то подобии сумасшедшего дома, управляемого его обитателями, легко поверить, что авария, в которую попала старая-престарая женщина в 1982 году, оказалась роковой… и все эти сны о диаметрально противоположных мирах – только бред умирающей. Может быть, во мне, нашпигованной седативами, искусственно поддерживают жизнь в какой-нибудь клинике Альбукерке, раздумывая – выдернуть штепсель или погодить? И ждут разрешения Вудро? Кажется, это его я вписала в записную книжку как своего ближайшего родственника.

А Лазарус Лонг и Бундок – всего лишь мои сенильные фантазии?

Надо будет спросить Пикселя, как придет. Его английский не слишком богат, но мне больше некого спросить.

* * *

Еще до того как обставить свой новый дом, мы сделали одно замечательное дело: перевезли туда со склада наши книги. В этой коробке из-под печенья, в которой мы жили раньше, хватало места лишь для пары дюжин томов, да и те драгоценные издания стояли на верхней полке в кухне я могла достать до нее, только став на табуретку, что опасалась делать, когда была беременна. Однажды я три дня ждала, когда Брайан вернется из Галены, чтобы попросить его достать мне "Золотую сокровищницу" – я смотрела на нее и не могла взять – а когда он вернулся, забыла про нее.

У меня на складе лежало два ящика книг, у Брайана еще больше – а потом начало поступать отцовское "наследство". Уходя в армию, он написал мне, что упаковал свои книги и отправил на склад в Канзас-Сити – квитанции прилагались. Своему банку он поручил вносить плату за хранение, но был бы рад, если бы я взяла книги к себе. Возможно, когда-нибудь он попросит что-то назад, но пока я могу смотреть на них, как на свои собственные.

"Книги нужно читать и любить, а не держать на складе".

Вот мы и забрали своих друзей из темницы на воздух и на свет, хотя у нас и не было пока книжных шкафов. Брайни с помощью досок и кирпичей соорудил временные полки, и я узнала, что мой муж любит еще больше, чем секс.

Книги.

Самые разные – в тот уик-энд, например, он зарылся в труды профессора Гексли, а я на них и не смотрела, заполучив в руки отцовскую коллекцию Марка Твена – сочинения мистера Клеменса, от самых ранних до мая 1898 года, большей частью первоиздания. Четыре книги были подписаны мистером Клеменсом и "Марком Твеном" – он подписал их в ту памятную ночь 1898 года, когда я боролась со сном, лишь бы не пропустить ни одного его слова.

Часа два мы с Брайни только и делали, что трогали друг друга за локоть: "Вот послушай!" – и читали что-нибудь вслух. Оказалось, что Брайни не читал "Банковский билет в миллион фунтов стерлингов" и "Заметки по поводу последнего Карнавала преступлений в Коннектикуте". Меня это поразило.

– Дорогой, я тебя люблю, но как это тебя выпустили из колледжа?

– Не знаю. Из-за войны, должно быть.

– Придется заняться твоим образованием. Начнем с "Янки при дворе короля Артура".

– "Янки" я читал. А это что за толстая книжка?

– Это не Марк Твен. Это из отцовской медицинской библиотеки.

Я дала ему ту книгу и вернулась к "Принцу и нищему". Через пару минут Брайни сказал:

– Эй, эта картинка неправильная.

– Знаю, – ответила. – Знаю, на какую картинку ты смотришь. Отец говорит, что любой непосвященный, которому эта книга попадает в руки, первым делом смотрит на эту картинку. Снять штанишки, чтобы ты мог сравнить?

– Не отвлекай меня, женщина, у меня отличная память. – Он перевернул несколько страниц. – Захватывающе, часами можно смотреть.

– Знаю, я так и делала.

– Удивительно, сколько механики умещается в одной-единственной шкуре.

– Брайни дошел до акушерского раздела, поморщился (он был хорошей повитухой, хотя и не любил крови), отложил книгу и взял другую. – Вот это да!

– Что там у тебя, дорогой? А-а. "Что должна знать каждая девушка".

(Это было собрание гравюр Форберга "Figuris Veneris". Я тоже опешила, открыв эту книгу в первый раз.) – Но ведь она не так называется. На титульном листе стоит "Картины Венеры".

– Это шутка, дорогой. Отцовская шутка. Он вручил мне эту книгу, как пособие по сексу, а потом мы обсуждали каждую картинку, и он отвечал на все мои вопросы. А их было много! Он говорил, что работы мистера Форберга анатомически верны, чего нельзя сказать о той адаптированной картинке, на которую ты жаловался. И говорил, что его работы следовало бы изучать в школе, поскольку они не в пример лучше тех подпольных рисунков и фотографий, которыми пробавляются почти все молодые люди, а столкнувшись с действительностью, пугаются и страдают. – Я вздохнула. – Отец говорит, что наша так называемая цивилизация больна целиком, но особенно это касается секса, любых его аспектов. – По-моему, твой отец прав на все сто. Но, Морин, неужели он пользовался этим как пособием? Мой уважаемый тесть одобрял все, что здесь изображено? Все как есть?

– О нет, нет. Многое, но не все. Впрочем, он говорил, что двое – или несколько – человек могут делать друг с другом все, что хотят, если только это не вредит им физически. По его мнению, говорить о сексе "морально" или "аморально" – просто смешно. Следует говорить "хорошо" и "плохо" в том же смысле, как в любой другой области человеческих отношений.

– Mon beau-pere a raisone <мой тесть прав (фр.)> . И жена моя тоже умница.

– Меня всю жизнь учил уму-разуму мудрый человек, а потом передал тебе. Я, во всяком случае, считаю отца мудрым человеком. Давай-ка сядем рядышком, и я покажу тебе, что он одобрял, а что нет.

Брайни обнял меня одной рукой, и я положила книгу ему на колени.

– Обрати внимание на дату издания – 1824 год. Но изображены здесь в основном сцены Древней Греции и Рима, лишь одна гравюра изображает Египет.

Отец говорил, что эти гравюры, хотя они и созданы меньше ста лет назад, повторяют сюжеты фресок публичных домов Помпеи, но намного превосходят эти фрески в художественном отношении.

– Доктор Джонсон бывал в Помпее?

– Нет, не думаю. С отцом никогда ничего точно не известно. Правда, он говорил, что видел фотографии с помпейских фресок в Чикаго – то ли в Северо-Западном музее, то ли в каком-то еще.

– Но где он взял эту книгу? Мне жаль осквернять твою невинность, но эти картинки могли бы обеспечить нам долгий отдых за казенный счет согласно акту Комстока, если бы нас с ними поймали.

– Вот именно "если бы". Отец требовал, чтобы я как можно тщательнее изучила законы – чтобы не попасться, когда буду их нарушать. Если он и признавал закон, то лишь в этом смысле.

– Мне уже ясно, что твой отец – подрывной элемент, разлагающий пример для молодежи, порочный старик. Я им бесконечно восхищаюсь и надеюсь стать таким же, как он.

– А я его люблю безумно, mon homme <мой муж (фр.)> . Он мог бы получить меня, стоило ему шевельнуть бровью. Но он этого не сделал.

– Я знаю, любимая. Знаю с тех пор, как мы с тобой познакомились.

– Да. Он отверг меня – и когда-нибудь за это поплатится. Но я хотела бы последовать его совету относительно изучения законов. Как ты думаешь, можно мне посещать городское юридическое училище – если я выкрою плату за обучение их хозяйственных денег?

– Почему бы и нет. А выкраивать плату из хозяйственных денег не придется – теперь мы можем себе позволить учить тебя чему угодно. Ну, хватит о пустяках – мы говорим о сексе. Секс – вот что заставляет вращаться земной шар. Переверни-ка страничку.

– Да, сэр. Миссионерская поза – даже священники ее признают.

Следующая поза почти так же широко применяется, хотя миссис Гранди, должно быть, никогда не ложится сверху. А вот этого миссис Гранди определенно не делает, хотя все прочие делают – говорил отец. И добавлял, что джентльмен, который совокупляется с леди сзади и стоя, может одновременно нажимать на ее кнопку, чтобы обеспечить удовольствие и ей. Далее. О-о! Брайни, когда-нибудь, когда разбогатеем, мы заведем себе кровать как раз такой высоты, чтобы я могла лечь вот так, задрав ноги, а ты – войти в меня стоя, не сгибаясь при этом в три погибели. Мне нравится эта поза, и тебе тоже, но при нашей последней попытке у тебя затекли ноги и ты под конец весь дрожал от усталости. Дорогой, я хочу, чтобы тебе было так же хорошо, как и мне – то есть ужасно хорошо.

– Леди, вы джентльмен.

– О, благодарю, сэр, если это не шутка.

– Нет. Леди в большинстве своем – не джентльмены: вытворяют такое, отчего мужчина дней на десять выходит из строя, а им хоть бы что. Моя Мо не такая. Она ведет честную игру и не пользуется привилегиями своего пола.

– Нет, пользуюсь. Когда выбиваю чек.

– Не путай меня своей логикой. Ты со всеми обращаешься по-людски, даже со своим бедным старым мужем. Я сделаю тебе такую кровать. Не только нужной вышины, но чтоб еще и не скрипела. Я этим займусь. Хочешь по-настоящему большую кровать, Мо? Чтобы уместились мы с тобой и еще Хэл и Джейн – или другие партнеры, кого захочешь.

– Боже, что за мысль! Я слышала, что у Энни Чамберс такая кровать.

– Я сделаю лучше. А где ты слышала про первую бандершу Канзас-Сити?

– На собрании дамского комитета. Миссис Банч порицала городские нравы, а я навострила уши и держала рот на замке. Милый, я буду счастлива, когда ты сделаешь такую кровать… а пока что согласна на любую относительно горизонтальную поверхность и даже на кучу угля, если Брайни уложит меня на нее.

– Да ну тебя. Давай дальше.

– Тогда прекрати теребить мой сосок. Молодой человек мастурбирует на фоне своих грез. Отец – сторонник мастурбации. Говорил, что все россказни, которые о ней ходят, – чепуха. Велел мне мастурбировать сколько хочу и когда хочу, не стыдясь, – не стыжусь же я, когда писаю. Только дверь надо закрывать – так же, как когда писаешь.

– А мне говорили, что от этого можно ослепнуть. Но вот не ослеп.

Дальше.

– Он – ирруматор, она – феллатриса, на заднем плане – Везувий. Отец, правда, говорил, что совсем не важно, как они называются – это просто мальчик и девочка, открывающие, что от секса можно получать удовольствие.

И тут не только удовольствие, говорил он, а есть еще и большое преимущество: если она обнаружит, что от него плохо пахнет, то может вспомнить, что ей пора спать – спокойной ночи, Билл. Нет, мы не сможем увидеться в следующую субботу. Больше вообще не приходи – я ухожу в монастырь. Мне приходилось так поступать, Брайни, с теми, у кого дурно пахло от пениса. Один из них был говардский кандидат. Фу! Отец говорил, что дурной запах – не обязательно признак болезни, но шанс на то есть… и если его неприятно целовать, то и в себя совать неприятно. – Я перевернула страницу. – Та же ситуация, только теперь comme ci, а не comme ca <так, а не этак (фр.)> . Куннилинг. Еще одно дурацкое слово, говорил отец – это просто поцелуй. Самый сладкий из всех… а можно еще комбинировать его с предыдущим, образуя цифру 69 – soixante-neuf. Чего только не испытываешь, целуя так друг друга одновременно и сосредоточившись на этом. Ага! Вот этого отец не одобрял.

– Я тоже. Предпочитаю девочек.

– Но это можно проделать и с женщиной. Отец говорил, что кто-нибудь когда-нибудь может захотеть сделать это и со мной, и я должна заранее обдумать, как к этому отнестись. Говорил, что в этом нет ничего аморального или нехорошего – но этот способ грязный и физически опасный.

(Мы с Брайни вели этот разговор в 1906 году, задолго до того, как появление СПИДа сделало занятие гомосексуализмом опасным.) Но если мне будет любопытно испробовать, он должен пользоваться презервативом и действовать очень медленно и очень нежно – иначе я разорюсь на меха для жен проктологов. – Резонно. Дальше, пожалуйста.

– Любимый…

– Да, Мо?

– Если ты захочешь это проделать со мной, я согласна. Я нисколько не боюсь, что ты причинишь мне боль.

– Спасибо. Ты глупая бабенка, но я тебя люблю. Мне еще не надоела твоя другая дырочка. Давай дальше – уже очередь стоит на второй сеанс.

– Да, сэр. Эта картинка, должно быть, задумана как юмористическая: муж застает свою жену за любовной игрой с соседкой – посмотри на его лицо.

Брайни, я не подозревала, как много удовольствия может доставить женщина, пока за меня не взялась Джейн. Она такая ласковая – просто ужас.

– Знаю. Просто ужас. И Хэл тоже. Просто ужас.

– Да? Я, наверное, кое-что проспала. Поехали дальше. Не понимаю, Брайни, зачем женщины пользуются муляжами, когда их вон сколько вокруг настоящих, живых и теплых, приделанных к мужчинам. А ты понимаешь?

– Не у всех такие возможности, как у тебя, любовь моя. Или такие таланты.

– Благодарю, сэр. Вот опять куннилинг, на этот раз две женщины.

Брайни, почему русалки считаются символом лесбийской любви?

– Не знаю. А что говорил на сей счет твой отец?

– Он тоже не знает. А вот этого он решительно не одобрял. Говорил тот, кто припутывает к сексу хлысты, цепи и прочее, не в своем уме и его следует держать подальше от нормальных людей. Ну, дальше ничего особенного, просто еще одна поза – мы такую пробовали. Для разнообразия можно, но не каждый день. А эту картинку отец называл: "Экзамен гетеры, или три пути доллара". Как ты думаешь, девочек Энни Чамберс тоже так экзаменуют? Я слышала, они считаются лучшими по эту сторону Чикаго – а может, и Нью-Йорка.

– Слушай, лапушка. Я ничего не знаю о мадам Чамберс и ее девочках. У меня не хватит денег и на тебя и на Энни Чамберс, даже с помощью Фонда.

Так что борделям я финансовой помощи не оказываю.

– А в Денвере, Брайни? Впрочем, нет… мы условились, что я не спрашиваю об этом.

– Мы об этом не уславливались – спрашивай себе на здоровье. Ты расскажешь перед сном сказочку мне, а я тебе, а потом поиграем в доктора.

Вот хорошо, что ты спросила меня про Денвер. В Денвере я встретил толстого мальчишку…

– Брайни!

– …у которого была потрясающая старшая сестра, соломенная вдова чуть помоложе тебя, с длинными стройными ногами и натуральная блондинка: волосы цвета меда до пояса, чудный характер и большие твердые титьки. Я спросил ее, как она насчет…

– Ну, дальше. Что она сказала?

– Сказала "нет". Золотко, в Денвере я слишком устаю для того, чтобы искать приключений – с меня довольно мамаши Большой Палец и четверых ее дочек. Они мне по-своему преданы, и их не надо сперва угощать обедом и водить в театр.

– Врешь! Как зовут ту блондинку?

– Какую блондинку?

* * *

Только что придумала, как передать с Пикселем весточку. Прошу меня извинить – сейчас я ее приготовлю, чтобы Пиксель не застал меня врасплох, когда придет.

Глава 9

ДОЛЛАРЫ И ЗДРАВЫЙ СМЫСЛ

Где этот проклятый кот?

Нет-нет, Пиксель, мама Морин не хотела так говорить. Она просто волнуется и расстраивается. Пиксель хороший мальчик, чудный мальчик – все это знают. Только где же тебя черти носят как раз тогда, когда ты нужен?

Обосновавшись на новом месте, мы с Брайни сразу приобрели котенка, но не в зоомагазине. Не думаю, чтобы в Канзас-Сити 1906 года зоомагазины вообще существовали – не припомню что-то, слишком давно это было. Но помню, что золотых рыбок мы покупали у Вулворта или у Кресга, не в особом магазине. Разные кошачьи снадобья, вроде порошка от блох, покупались в лечебнице для кошек и собак на углу Тридцать первой и Мэйн. А чтобы найти котенка, нужно было поспрашивать.

Для начала я попросила разрешения повесить объявление у Нэнси в школе. Потом сообщила нашему бакалейщику, что мы ищем котенка, и то же самое сказала зеленщику, который по будням с утра торговал в нашем квартале фруктами и овощами из своего фургона.

Фургон "Атлантической и Тихоокеанской чайной компании" тоже приезжал к нам, но только раз в неделю – они торговали только чаем, кофе, сахаром и специями. Зато их фургон объезжал более обширный участок, где жило больше покупателей и, следовательно, было больше шансов найти котенка. Поэтому я дала водителю свой телефон – Линвуд 446 нашей местной линии – и попросила позвонить, если услышит, что где-то родились котята. В благодарность за будущую услугу я купила у него фирменный пакет сахара весом в двадцать пять фунтов, стоивший один доллар.

И допустила оплошность: он настоял, что сам занесет пакет в дом двадцать пять фунтов, мол, слишком тяжело для леди. Выяснилось, что он просто хотел оказаться со мной наедине. Я спаслась, взяв на руки Брайана младшего – этой тактике обучила меня миссис Ольшлягер, когда еще Нэнси было крошкой. Лучше всего, если ребенок совсем маленький и очень мокрый, но подойдет любой, которого можно взять на руки – это сбивает воспламененного самца с толку и охлаждает его пыл. Маньяка-насильника это, конечно, не остановит, но ведь доставщики (и водопроводчики, и газовщики, и так далее) – не насильники; они просто вечно озабоченные мужики, всегда готовые – только предложи. Их надо вежливо, но твердо поставить на место, не заставляя терять лицо. Берешь на руки ребенка – и вопрос решен.

Не надо было мне покупать этот сахар еще и потому, что мой бюджет не позволял тратить целый доллар на сахар, а главное – у меня не было достаточно большой емкости, чтобы уберечь его от Муравьев. Еще шестьдесят центов ушло на жестянку такого же размера, как та, в которой хранилась мука – и это нанесло такой ущерб моим финансам, что неделю спустя пришлось подавать на ужин жареный маис вместо запланированных пирожков с мясом. Был почти что конец месяца, так что оставалось или готовить маис, или просить денег у Брайни раньше времени, чего мне не хотелось.

К маису я добавила два кусочка бекона для Брайни и один для себя, а еще один, поджаренный до хруста, поделила между Кэрол и Нэнси. Брайан младший пока еще вполне довольствовался пшеничной кашей со сливками, а вдобавок получал молоко, которое еще оставалось у меня в груди. Меню дополнили зеленые стебли одуванчика, а желтые его цветочки плавали в плоском блюде посреди стола. И почему только такие красивые цветы считаются сорняками?

Легкий ужин я возместила солидным десертом: запекла в тесте мелкие яблоки, дешево купленные утром у зеленщика, и полила их густой сладкой подливкой.

Для подливки требовался сахарный песок – но тетя Кароль научила меня, как толочь кусковой сахар большой ложкой в миске, чтобы получилась настоящая сахарная пудра. Масло и ваниль у меня были, а еще я подлила туда чайную ложку бренди, который тетя Кароль подарила мне на свадьбу и от которого еще оставалась половина. Я раз попробовала – жуть! Но если добавить капельку куда нужно, вкус безусловно обогащается.

Брайан ничего не сказал насчет маиса, но яблоки похвалил. Первого числа следующего месяца он сказал мне:

– Мо, в газетах пишут, что продукты дорожают, несмотря на протесты фермеров. И, конечно, раз дом у нас теперь больше, он и обходится дороже взять хотя бы электричество, газ и мыло "Саполио". Сколько тебе еще нужно в месяц сверх того, что я даю?

– Я не просила у вас прибавки, сэр. Перебьемся и так.

– Безусловно, перебьемся, но скоро наступит жара, а я не хочу, чтобы ты платила доставщику льда так, как некоторые хозяйки. Давай увеличим твой бюджет на пять долларов. – Но мне не нужно столько!

– Остановимся на этой цифре, миледи, и посмотрим, что получится. Если у тебя к концу месяца будут оставаться деньги, прячь их в чулок. В конце года купишь мне яхту.

– Да, сэр. Какого цвета?

– Сделаешь мне сюрприз.

* * *

И я откладывала пенни, пятаки и десятицентовики, копила "яичные деньги" и при этом ни разу никому не задолжала, даже бакалейщику. И хорошо – ведь Брайан завел свое дело раньше, чем предполагал.

Его хозяин, мистер Фоне, после двух лет работы сделал Брайана младшим компаньоном, а в 1904 году – помощником управляющего. Полгода спустя после нашего переезда в чудный новый дом мистер Фоне решил удалиться от дел и предложил Брайану выкупить у него его долю.

Это был один из немногих случаев, когда я видела своего мужа в замешательстве. Обычно он принимал решения быстро, с хладнокровием пароходного шулера, по па сей раз впал в рассеянность: дважды положил сахар в кофе, а потом забыл его выпить. Наконец он сказал:

– Мо, мне надо посоветоваться с тобой об одном деле.

– Но я ничего не понимаю в делах, Брайни.

– Слушай, любовь моя. Я бы не стал забивать тебе голову. Deus volent <Бог даст (лат.)> , больше мне этого делать не придется. Но вопрос касается тебя, наших троих ребят и того, который заставил тебя снова надеть свободное платье, – И Брайан подробно рассказал мне о предложении мистера Фонса.

Я обдумала вопрос как следует и спросила:

– Значит, ты должен будешь каждый месяц выплачивать мистеру Фонсу "ренту", как ты говоришь?

– Да, если доход фирмы превысит среднюю цифру за последние годы, сумма выплаты увеличивается.

– А если доход будет ниже? Сумма уменьшается?

– Она не должна быть ниже назначенной ренты.

– Даже если фирма будет терпеть убытки?

– Даже и тогда. Это входит в договор.

– Брайни, что он, собственно, тебе продает? Ты обязуешься содержать его до бесконечности…

– Нет, только двенадцать лет – столько он рассчитывает прожить.

– А если он умрет, все кончится? Хмм… А известно ли ему, что фамилия моей двоюродной бабушки – Борджиа?

– Нет, его смертью дело не кончится, так что не сверкай так глазами.

В случае смерти рента выплачивается его наследникам.

– Ну, хорошо. Ты будешь содержать его двенадцать лет. Что ты будешь иметь сам?

– Ну… я получаю живое дело. С картотеками, с досье, а главное – с именем. Получаю право пользоваться вывеской "Фонс и Смит, консультации по горному делу".

– А еще? – поторопила я.

– Контору с мебелью и аренду. Контору ты видела.

Да, видела. Она находилась в западной, низменной части города, напротив "Интернешнл Харвестер". Во время весеннего паводка, когда Миссури снова повернула вспять и попыталась подняться вверх по Кау до Лоуренса, Брайни пришлось переправляться в свою контору на лодке. Я спрашивала себя, почему горная фирма помещается именно там – никаких шахт в западной котловине не было, одна непролазная грязь. Да тяжелый смрад от скотопригонных дворов. – Брайни, а почему она у вас помещается именно там?

– Аренда дешевая. Такая же контора у Уолнат или Мэйн, даже на пятнадцатой, обошлась бы нам вчетверо дороже. Договор об аренде, разумеется, переходит ко мне.

Я подумала еще немного.

– А часто ли мистер Фоне ездил по делам фирмы?

– Раньше или в последнее время? Когда я поступил к нему на службу, и он, и мистер Дэвис ездили на полевые изыскания, а я оставался в конторе.

Потом он и меня научил делать обследования – перед тем, как мистер Дэвис ушел на покой. Потом…

– Прошу прощения. Я хотела узнать, много ли ездил мистер Фоне за последний год.

– Да он уж года два не ездит на обследования. Пару раз выезжал по финансовым делам. Два раза в Сент-Луис и один в Чикаго.

– А туда, где нужны болотные сапоги, выезжаешь ты?

– Можно и так сказать.

– Ты сам так говоришь. Дорогой, тебе очень хочется завести свое дело, да?

– Ты же знаешь, что да. Просто возможность подвернулась раньше, чем я рассчитывал.

– Ты вправду хочешь услышать мое мнение? Или я просто помогаю тебе, в качестве резонатора, прийти к собственному выводу?

Он расплылся в улыбке, которую я так любила.

– Пожалуй, и то и другое. Решать буду я. Но вправду хочу услышать, что ты скажешь – как если бы решение зависело только от тебя.

– Прекрасно, сэр. Но моих сведений недостаточно. Я не знаю, сколько ты получаешь жалованья – и знать не хочу: жене не подобает спрашивать об этом мужа. Скажи мне только – эта рента больше или меньше твоего жалованья?

– А? Больше. Намного больше. Даже с учетом премий, которые я получал за некоторые сделки.

– Все ясно, Брайни. Высказываю свой совет в повелительном наклонении: откажись. Завтра же скажи ему об этом. И одновременно попроси прибавки.

Попроси его – нет, просто скажи, что твое жалованье должно равняться той ренте, которую он рассчитывал выдоить из фирмы.

Брайни опешил, потом рассмеялся.

– Все может быть. Во всяком случае он рассердится. Будь к этому готов и не давай ему разозлить себя. Просто скажи, что надо поступать честно.

Последние два года всю тяжелую и грязную работу делал ты. Если фирма способна платить Фонсу такую высокую ренту ни за что, то, уж конечно, может заплатить тебе столько же за твои усердные труды. Верно?

– Верно-то верно. Но мистеру Фонсу не понравится.

– Еще бы ему понравилось. Он хочет тебя захомутать, и его, понятно, не устроит, если ты захочешь проделать с ним то же самое. Брайни, отец учил меня, как проверить, честную ли сделку тебе предлагают: поменяй стороны местами и посмотри – по-прежнему ли она честная. Метод зеркального отражения. Скажи это мистеру Фонсу.

– Скажу, когда он слезет со стенки. Мо, он не станет мне столько платить. Может, лучше сразу уволиться?

– Не думаю, Брайни. Если ты просто уйдешь, он повсюду раструбит о твоем нелояльном поведении – скажет, что взял тебя зеленым юнцом, всему тебя научил…

– В этом есть доля правды. Когда он брал меня, я понимал кое-что в добыче свинца, цинка и угля – работал на их месторождениях летом во время учебы. А о драгоценных металлах знал только из книг. Так что у него я многому научился.

– Поэтому увольняться тебе не нужно. Ты только просишь, чтобы тебе платили столько, сколько причитается. А сколько тебе причитается, ясно из его предложения. Пусть себе уходит на покой и платит тебе за руководство фирмой столько же, сколько сам рассчитывает получать.

– Раньше он ежа родит.

– Нет, он тебя просто выгонит. Может быть, он и пересмотрит потом свое предложение, но для начала выгонит тебя обязательно. Ты не мог бы по дороге домой заехать в канцелярские товары Вайандотта и купить подержанную машинку Оливера? Пожалуйста! А еще лучше взять ее напрокат на месяц с условием, чтобы плата за прокат засчитывалась при покупке – надо же ее попробовать, прежде чем вкладывать в нее деньги. Тем временем придумаем подходящий заголовок "Брайан Смит и компания, консультации по горному делу". Нет: "Деловые консультации. Горные предприятия. Фермы и ранчо.

Минеральное право. Нефтяное право. Водное право".

– Эй, я ни в чем этом не разбираюсь.

– Разберешься. – Я похлопала себя по животу. – Через три месяца получим по чеку вот за этого поросеночка.

Мой отец в день свадьбы тихонько сунул мне в кошелек золотую двадцатидолларовую монету. Я ее не тратила и была почти уверена, что Брайни о ней не знает. В открытую отец подарил мне чек, на который мы обставили ту коробку из-под печенья, в которой жили раньше.

– Дорогой, я обязуюсь кормить семью до тех пор, пока ты не предъявишь нового младенца судье Сперлингу. Потом будем жить на премию Фонда… и постараемся выбить пятый чек, пока не кончились деньги по четвертому. Если к тому времени твой бизнес не начнет приносить доход, сможешь приискать себе работу. Но держу пари, что с этого дня ты будешь сам себе босс – и что мы разбогатеем. Я верю в вас, сэр, – потому и вышла за вас замуж.

– Да, а я думал, причиной послужила чья-то грешная плоть.

– Не без этого, сознаюсь. Это был весомый фактор. Но мы уходим от темы. Ты в поте лица работал на мистера Фонса больше шести лет – часто вдали от дома, – а теперь он хочет навязать тебе кабальный договор, чтобы ты и дальше работал на него за гроши. Хочет доить тебя, как корову. Дай ему понять, что ты это понял – и что этот номер у него не пройдет.

– Не пройдет, Мо, – твердо кивнул Брайан. – Я ведь и сам видел, любимая, чего он добивается. Но думал о тебе и о детях.

– Ты всегда заботился о нас, и сейчас заботишься, и всегда будешь заботиться.

На другой день Брайан пришел домой рано и принес с собой видавшую виды пишущую машинку "Оливер". Он поставил ее на стол и поцеловал меня.

– Мадам, я влился в ряды безработных.

– Правда? Ой-ой-ой!

– Я – неблагодарный негодяй. Змея, пригретая на груди. А он-то относился ко мне, как к сыну, родному сыну. И вот как я ему отплатил.

Смит, убирайтесь отсюда! Покиньте помещение – я не желаю вас больше видеть. И чтобы не смели брать из конторы ни клочка бумаги. Ваша карьера консультанта по горному делу окончена – я оповещу всех горняков о вашей полнейшейненадежности, чрезвычайнойнелояльностиичерной неблагодарности.

– А он тебе ничего не был должен?

– Как же. Жалованье, двухнедельное пособие и премиальные за "Серебряное Перо" в Колорадо. Я сказал, что не двинусь с места, пока он мне все это не заплатит. И он неохотно уплатил, добавив еще пару теплых слов в мой адрес. Мне грустно было это слышать, Мо, – вздохнул Брайни. Но я испытывал и облегчение. Чувствовал себя свободным впервые за шесть лет.

– Дай-ка я налью тебе ванну. Потом пообедаешь в халате – и в постель.

Бедный Брайни! Я люблю вас, сэр.

Моя комната для шитья превратилась в офис, мы провели туда телефон Белла в дополнение к своему аппарату местной связи и поставили оба телефона рядом с пишущей машинкой. На наших фирменных бланках указывались оба телефонных номера и номер почтового ящика. В офисе у меня стояли детская кроватка и кушетка, где я могла вздремнуть. Мстительный мистер Фоне не сумел нам навредить, а может, и помог – лишний раз оповестив, что Брайан уже не работает у Дэвиса и Фонса, о чем сам Брайан дал объявление во все отраслевые журналы. Первым моим заданием стало напечатать сто пятьдесят писем разным лицам и фирмам с извещением о начале деятельности "Брайан Смит и компании" и о ее новых правилах.

– Суть в том, Мо, что я делаю ставку на свое мнение как эксперта.

Пусть приезжают ко мне в Канзас-Сити – первая консультация бесплатно. Если же я еду к ним, мне оплачивают железнодорожный билет, два доллара в сутки за гостиницу, три доллара в сутки за питание, прокат лошади, если того требует обследование, плюс ежедневный гонорар… причем авансом. Авансом, потому что я, работая у Фонса, убедился, что заставить клиента платить задним числом за отрицательный отзыв почти невозможно. Фоне с места не трогался, не получив задаток, который с избытком покрывал бы предполагаемые расходы, да еще включал в себя минимальную ожидаемую прибыль… а если мог выжать больше, то выжимал. Я отличаюсь от Дэвиса тем, что беру твердый гонорар за каждый рабочий день. Всем клиентам я буду предлагать на выбор два варианта. Вариант первый – это сорок долларов в день.

– Что-о?

Однако Брайни говорил серьезно.

– Мистер Фоне столько и брал за мои услуги. Дорогая моя, множество адвокатов столько же получают в день за чистую работу в теплом зале суда.

Я же беру эти деньги за то, что таскаюсь по болотам, шлепаю по колено в воде, а то и ползаю по шахтам, где всегда холодно и, как правило, сыро. За эти деньги я даю клиенту свое профессиональное заключение о затратах на разработку… включая капитал, который необходимо вложить до того, как он выдаст первую тонну руды, и предсказываю ему, на основе геологических исследований, проб и прочего, будет ли это дело приносить прибыль. Ведь как ни печально, но в горном деле деньги чаще закапывают в землю, чем извлекают оттуда. Так что, Мо, нельзя сказать, что я занимаюсь эксплуатацией месторождений – мне платят как раз за то, что я советую людям не эксплуатировать их, а списать свои убытки в расход и уносить оттуда ноги. Многие не верят – вот потому я и настаиваю на том, чтобы платили вперед. Но иногда мне выпадает счастье сказать клиенту: "Дерзай!

Это будет стоить вам кучу денег – но вы вернете их с лихвой". Тут мы подходим ко второму варианту, который меня устраивает гораздо больше. Во втором варианте я играю с клиентом вслепую. Снижаю гонорар, но зато уславливаюсь с ним о проценте с чистой прибыли – если таковая будет. Беру я не более пяти процентов, а к обследованию приступаю, лишь когда мне оплатят расходы и гонорар не ниже пятнадцати долларов в день – тут можно и поторговаться. Можешь ты составить циркуляр, где все это объясняется по пунктам? Или платите, мол, твердый гонорар за хорошую работу, или идите на риск, если хотите платить меньше за не менее хорошую работу.

– Постараюсь, сэр, босс.

"Система Брайана сработала. Она сделала нас богатыми. Я даже не подозревала, насколько богатыми, пока сорок лет спустя обстоятельства не вынудили нас с мужем разобраться в том, чем мы владеем и сколько это стоит. Но это сорок лет спустя – мой рассказ может и не дойти до тех времен.

Сработала эта система благодаря странностям человеческой психики, или, точнее, психики маньяков-старателей, которые все же немного не такие, как все.

Эти азартные личности сродни тем, кто пытается выигрывать в лотерею или у автомата и всегда надеется разбогатеть на своем убыточном месторождении. Каждый из них мнит себя вторым ковбоем Уомиком и не желает делиться своей удачей с каким-то консультантом – даже пяти процентов ему отдавать не желает. И если может наскрести на полный гонорар, то платит его, хотя и ворчит.

После обследования я, как секретарь своего мужа, посылала подобному оптимисту письмо, в котором сообщалось, что его лучшая жила "окружена пустой породой, которую следует разработать, чтобы добраться до богатого пласта. Для успешного ведения работ необходимо проложить новую штольню, ведущую на север, к автостраде. Прокладка ее требует переговоров, поскольку штольня должна пройти через третий горизонт участка, примыкающего к Вашему с севера.

Кроме того, дляведенияработнеобходимыкузница, инструментально-ремонтная мастерская, новая насосная установка, рельсы и шпалы на двести ярдов откатного пути и так далее и так далее. Примите также в расчет заработную плату на восемьдесят рабочих смен в месяц, предусмотренных трехлетним сроком Вашей заявки, после которого возможно будет отгрузить первый тоннаж на-гора. (См. приложения А, В и С.) Учитывая картину месторождения и капиталовложений, которых оно требует, с сожалением вынуждены рекомендовать Вам отказаться от его разработки.

Мы согласны с Вами в том, что добыча бедной руды тоже принесет прибыль в том случае, если новый конгресс примет закон о свободной чеканке серебряных монет в отношении шестнадцать к одному. Однако не разделяем Вашего оптимизма относительно того, что такой закон действительно будет принят.

Вынуждены рекомендовать Вам продать Вашу заявку за любую цену. В противном случае смиритесь с понесенными убытками. Преданные Вам Брайан Смит и компания, Брайан Смит, президент".

Этот типовой отчет по старой заявке, возобновленной новым оптимистом – самая распространенная ситуация в горном деле. По всему западу встречаются ямы, брошенные старателями, у которых кончились деньги и фарт.

Мне приходилось посылать много подобных писем. Их адресаты не хотели верить отрицательному заключению и частенько требовали деньги назад. Иной упрямец закусывал удила и, стремясь оправдать свою заявку, начинал долбить пустую породу, в которой было ровно столько серебра на тонну, чтобы он мог долбить дальше… плюс следы платины и намек на золото.

Клиенты, мечтающие добывать золото, были еще того хуже. Есть в золоте что-то, действующее на рассудок человека подобно героину или кокаину.

Но встречались благоразумные промышленники – тоже игроки, но трезво оценивающие свои шансы. Когда им предлагали сократить предварительные расходы за счет процентов с прибыли, они часто соглашались, и как раз их заявки чаще получали "добро" от Брайана.

Бывало, что даже такие, обнадеживающие разработки в итоге становились убыточными, поскольку их владельцы не умели свернуть работы, когда те переставали оправдывать себя. Но Брайан ничего не терял в таких случаях просто его прибыль с рудника переставала делать деньги. Прибыль же с иных предприятий продолжала делать деньги, и большие деньги, даже сорок лет спустя. Благодаря тому, что Брайан не тратил своих доходов и мы жили только на его скромный гонорар, наши дети ходили в лучшие школы, а мама Морин, бывший секретарь фирмы, носила крупные зеленые изумруды (не люблю бриллианты, они слишком холодные).

* * *

Вижу, что забыла рассказать о Нельсоне, Бетти Лу, Случайном Числе и мистере Ренвике. Вот что такое служить в Корпусе Времени: все времена перепутываются, и хронологическая последовательность теряет значение.

Сейчас мы восполним этот пробел.

Случайное Число был, пожалуй, самый крупный кот из всех, которым доводилось у меня жить – хотя все коты и кошки замечательны в своем роде, и не один Пиксель может претендовать на титул лучшего кота всех времен и вселенных. Уверена, что Бетти Лу голосовала бы за Случайное Число.

Теоретически владельцем кота считался Брайан – ведь Случи был свадебным подарком ему от невесты, несколько запоздалым, правда. Но считать кого-либо владельцем кота просто глупо, и Случи полагал, что Бетти Лу его личная рабыня, приставленная чесать ему мордочку, носить его на руках и открывать ему двери – а Бетти Лу поддерживала его в этом убеждении, рабски подчиняясь всем его капризам.

Бетти Лу была также фавориткой Брайана – добрых три года, да и потом, когда им приходилось встречаться. А еще она была женой Нельсона, а Нельсон был мой кузен, который когда-то подстроил мне каверзу с лимонной меренгой.

Прошлое преследовало меня.

Нельсон появился у нас в декабре 1906 года, вскоре после того, как Брайан решил открыть свое дело. Брайан встречался с Нельсоном только раз, у нас на свадьбе, и с тех пор мы больше не виделись.

В день свадьбы Нельсон был пятнадцатилетним мальчишкой не выше меня ростом – теперь он стал высоким, красивым молодым человеком двадцати трех лет, получил степень магистра агрономии в Канзасском университете в Манхэттене и был так же мил, как всегда, даже еще милее. У меня внутри возникла знакомая щекотка, и знакомые холодные молнии пронзили копчик.

Морин, сказала я себе, смотри – собака возвращается к своей блевотине.

Единственное твое спасение в том, что ты на седьмом месяце, толста как бочка и примерно так же соблазнительна, как чушка польско-китайской породы. Расскажи все Брайану в постели и попроси его присмотреть за тобой.

Нашла помощника! Нельсон пришел к нам в полдень, и Брайан пригласил его к обеду. А узнав, что Нельсон еще нигде не остановился, пригласил его остаться ночевать. Этого следовало ожидать – в те времена в наших краях никто не останавливался в гостинице, если в городе жили родственники. У нас частенько ночевал кто-нибудь даже в нашей старой коробке из-под печенья; если не было кровати, гостю стелили соломенный тюфяк на полу.

Ночью я ничего не сказала Брайану. Я определенно рассказывала ему раньше историю с лимонной меренгой, но, насколько помнится, не называла Нельсона по имени. Если это так и если Брайан не связал одно с другим, то пусть спящие собаки хоронят своих мертвецов. Просто замечательно, когда у тебя такой понимающий и терпимый муж, но не будь уж очень жадной шлюхой, Морин. Не начинай все сначала.

Нельсон остался у нас и на следующий день. Брайан хоть и стал владельцем фирмы, но клиенты его пока не осаждали – ему надо было только пройтись до Южного почтамта и проверить наш почтовый ящик. Нельсон приехал к нам на автомобиле, шикарном четырехместном "рео", и предложил подвезти Брайана до почты.

Он приглашал и меня, но я отговорилась, благо было чем – Нэнси в школе, Кэрол дома, и не с кем оставить малыша. Я еще ни разу не ездила в автомобиле и, по правде сказать, боялась. Когда-нибудь, конечно, придется – я предвидела, что вскоре это станет обычным явлением. Но я всегда осторожничала, когда была беременна, особенно к концу срока, пуще всего опасаясь выкидыша.

– А почему бы тебе не пригласить Дженкинс на часок? – спросил Брайан.

– Нет, спасибо, в другой раз, Нельсон, – ответила я. – Зачем зря платить сиделке, Брайан.

– Сквалыга.

– А то нет. В качестве твоего менеджера я намерена так зажимать каждый пенни, что индеец на нем – и тот взвоет. Отправляйтесь, джентльмены, а я тем временем помою посуду после завтрака.

Их не было три часа. Я могла бы быстрее пешком сходить на почту и обратно. Но, следуя своим дополнительным Десяти заповедям, я не стала говорить им, что беспокоилась – не попали ли они в аварию. Только улыбнулась и весело сказала:

– Добро пожаловать, джентльмены! Ленч будет через двадцать минут.

– Мо, позволь тебе представить, – сказал Брайан, – это наш новый компаньон! Нел собирается оправдать нашу вывеску. Он меня научит всему про фермы и про ранчо, и с какого конца корова молоко дает. А я его научу, как добывать из дураков золото.

– Превосходно! (Одна пятая нуля равна нулю; одна шестая нуля опять-таки равна нулю, но пусть будет, как хочет Брайан.) – Я быстро чмокнула Нельсона. – Добро пожаловать в фирму.

– Смотри, Морин. У нас подбирается неплохая компания: Брайан говорит, что он слишком ленивый, чтобы махать киркой, а я слишком ленивый, чтобы убирать навоз – уж лучше мы будем джентльменами и станем давать указания другим.

– Логично, – согласилась я.

– И потом, своей фермы у меня нет, а управляющим меня не возьмут – не возьмут даже письма вскрывать управляющему. Мне нужна такая работа, чтобы я мог содержать жену, – так что предложение Брайана на меня с неба упало.

– Брайан платит тебе столько, что можно содержать жену? – (Ох, Брайни!) – Конечно, – ответил Брайан. – Я ему вообще ничего не плачу – так почему бы нам не принять его на работу.

– Ага, – кивнула я. – Похоже, это честно. Нельсон, через год, если я буду тобой довольна, я попрошу Брайана увеличить тебе жалованье.

– Ты всегда отличалась истинно спортивным поведением, Морин.

Я не стала уточнять, что он хотел этим сказать. У меня была припрятана бутылка мускателя, которую Брайни купил на День Благодарения и которую мы едва почали. Ради такого случая я достала ее.

– Выпьем, джентльмены, за нового компаньона.

– Ура! – Джентльмены выпили, я пригубила, и тут Нельсон произнес следующий тост:

– Жизнь коротка…

Удивленно посмотрев на него, я ответила:

– Но годы долги…

И Нельсон ответил так, как учил нас судья Сперлинг:

– …но только пока не настали тяжелые времена.

– О, Нельсон! – Я пролила свое вино, бросилась к нему и поцеловала на этот раз как следует.

* * *

Никакой тайны тут не было. Нельсон был подходящим кандидатом в Фонд с отцовской стороны – у нас были общие дедушка и бабушка Джонсоны и прадеды тоже; правда, из четверых прадедов и прабабок трое уже умерли, перевалив за сотню лет. Мой отец, как я узнала позже, написал судье Сперлингу о том, что у его невестки миссис Джеймс Эвинг Джонсон из города Фивы, урожденной Кароль Ивонн Пеллетье из Нового Орлеана, также живы родители, а посему его племянник Нельсон Джонсон имеет право стать членом Фонда при условии, что женится на говардской кандидатке.

Правление Фонда тщательно проверило состояние здоровья Нельсона и обстоятельства смерти его отца – в самом ли деле он утонул или умер по другой причине.

Нельсон приехал в Канзас-Сити потому, что в Фивах и их окрестностях не нашлось молодых говардских кандидаток. Ему вручили список невест на оба Канзас-Сити – миссурийский и канзасский <река Миссури, протекающая через Канзас-Сити, служит границей этих двух штатов> .

Так мы познакомились с Бетти Лу – с мисс Элизабет Луизой Барстоу.

Нельсон завершил свое ухаживание, то бишь сделал ей ребенка под нашим кровом, при попустительстве Морин – эту роль мне предстояло играть каждый раз, как будут подрастать мои девочки.

Таким образом я убереглась от собственной дури и дулась по этому поводу. Нельсон был моей собственностью задолго до того, как узнал Бетти Лу. Но она была такая славная, что я не могла долго дуться. Да мне, впрочем, и не пришлось.

Бетти Лу была родом из Массачусетса, но училась в Канзасском университете. Бог знает почему – как будто в Массачусетсе негде учиться.

Дело кончилось тем, что мы с Брайни стали посажеными родителями настоящие не смогли приехать на свадьбу, у них на руках были старики, их собственные родители. Собственно говоря, Нельсону и Бетти Лу следовало съездить в Бостон и обвенчаться там, но им не хотелось зря тратить деньги.

Приближалась золотая лихорадка 1907 года, и хотя это обещало расцвет брайанского бизнеса в будущем, пока что с деньгами было туго.

Свадьба состоялась в нашем доме четырнадцатого февраля, холодным ветреным днем. Наш новый пастор, доктор Дрейпер, связал молодых узами брака, а я устроила прием с мудрой помощью Случайного Числа, уверенного, что прием устроен в его честь.

Когда пастор и миссис Дрейпер ушли, я тяжело поднялась наверх с помощью Брайана и доктора Рамси… чуть ли не единственный раз в своей жизни дождалась я доктора.

Джордж Эдвард весил семь фунтов три унции.

Глава 10

СЛУЧАЙНЫЕ ЧИСЛА

Пиксель ушел – неизвестно куда – унося с собой мой первый призыв о помощи. Остается только скрестить пальцы.

Мой милый друг, наш общий муж Джубал Харшо дал однажды такое определение счастью: "Счастье есть привилегия целый день заниматься тем, что тебе представляется важным. Один находит счастье в том, чтобы кормить свою семью. Другой – в ограблении банков. Третий может потратить годы на научную работу, результат которой неясен. Обратите внимание на индивидуальность и субъективность выбора. Не найдется и двух одинаковых случаев – да их и не должно быть. Каждый мужчина и каждая женщина должны подобрать себе такое занятие, за которым будут счастливы целый день, не поднимая головы. Если же вы норовите сократить свой рабочий день, продлить отпуск и пораньше уйти на пенсию, то вы занимаетесь не тем, чем следует.

Может быть, вам стоит попробовать грабить банки. Или стать конферансье.

Или даже заняться политикой".

С 1907-го по 1917 год я наслаждалась полным счастьем по формуле Джубала. К 1916 году у меня было уже восемь детей. Все это время мне приходилось работать больше и дольше, чем когда-либо в жизни, а я просто пенилась от счастья – вот только мой муж отсутствовал чаще, чем мне хотелось бы. Но и в этом были свои преимущества, поскольку у нас непрерывно продолжался медовый месяц. Мы процветали, и наилучшим следствием частых отлучек Брайни было то, что мы никогда не знали "усталых брачных простыней", как метко выразился Бард.

Брайни по возможности всегда звонил мне, чтобы предупредить, когда вернется, и говорил: "С.р.н.и.ж.к.я.т.р.". Я всегда старалась точно выполнить его указания, будь то днем или ночью – спала, раздвинув ноги, и ждала, когда он меня разбудит. Перед этим я обязательно мылась, а заслышав, как он открывает ключом входную дверь, "засыпала": закрывала глаза и лежала тихо. Забираясь в постель, Брайни называл меня каким-нибудь мудреным именем: "Миссис Краузмейер", или "Крейсер Кэт", или "Леди Шикзад", а я делала вид, что проснулась, и называла его все равно как, только не Брайаном: Хьюбертом, Джованни или Фрицем – а иногда, не раскрывая глаз, интересовалась, положил ли он пять долларов на комод. Он ругал меня за то, что я взвинчиваю цены на любовь в Миссури, и я старалась изо всех сил, доказывая, что стою пяти долларов. Потом, удовлетворенные, но не разомкнувшие объятий, мы спорили о том, заработала я их или нет. Спор кончался щекоткой, укусами, возней, шлепками и смехом в сопровождении неприличных шуточек. Мне очень хотелось соответствовать определению идеальной жены, то есть быть герцогиней в гостиной, кухаркой на кухне и шлюхой в постели. Может, я и не достигала совершенства, но была счастлива, упорно трудясь во всех ипостасях этой триады.

А еще Брайни любил петь во время акта непристойные песенки, очень ритмичные – он пел их в такт своим движениям, то ускоряя, то замедляя темп:

Прыг-скок, моя Лулу!

Шевелись живей!

С кем я буду так скакать

Без Лулу моей?

Потом шли куплеты, один похабнее другого:

В саду гуляла уточка

И говорила "кряк".

Лулу взяла ее в постель

И научила, как…

Прыг-скок, моя Лулу!

И так мог тянуть, пока не кончал.

Когда Брайни отдыхал и восстанавливал силы, он требовал у меня отчета о том, как я творчески изменяла ему в его отсутствие, не теряя золотого времени.

То, что я проделывала с Нельсоном и Бетти Лу, его не интересовало это было дело семейное и не бралось в расчет.

– Что ж ты, Мо, колодой становишься на старости лет? Это ты-то, позор города Фив? Скажи, что это неправда!

Но поверьте мне, друзья мои: посуда и пеленки, стряпня и уборка, шитье и штопка, вытирание носов и разбор ребячьих трагедий оставляли мне так мало времени на прелюбодеяния, что мои грехи не заинтересовали бы даже начинающего священника. После смешного и досадного происшествия с преподобным Зеком я не припомню ни единой постельной эскапады Морин между 1906-м и 1918 годами, на которую не толкнул бы ее собственный муж, заранее отпустив ей прегрешения – да и те случались редко, поскольку Брайни был еще более занят, чем я.

Я горько разочаровывала миссис Гранди (несколько их жило в нашем квартале и много ходило в нашу церковь) – ведь эти десять лет перед войной, названной позднее Первой мировой или Первой фазой Крушения, я не только изображала из себя консервативную домохозяйку Библейского пояса – я в самом деле была этим бесполым, скромным, набожным созданием.

Преображалась я только в постели, закрывшись на ключ, одна или с мужем, или, при редкой и абсолютно надежной оказии, с кем-нибудь еще – с ведома и разрешения мужа и, как правило, под его опекой.

Только роботу под силу выполнять годовую норму по сексу. Даже Галахад, уж на что неутомимый, и тот почти все свое время отдает хирургии, возглавляя лучшую команду Иштар. Галахад… Он напоминает мне Нельсона. Не внешне – но они, как близнецы, схожи по темпераменту и по взглядам; сейчас мне кажется, что даже запах у них одинаковый. Когда я вернусь, надо будет спросить Иштар и Джастина, сколько в Галахаде от Нельсона. Поскольку генофонд говардовцев ограничен, вероятность и конвергенция <сходство, основанное не на родстве, а на приспособлении к одинаковым условиям существования> часто приводят к тому, что отдаленный предок буквально воплощается в своем потомке на Терциусе или Секундусе.

Тут уместно вспомнить, на что уходила часть моего времени и как Случайное Число получил свое имя.

Не знаю, был ли такой период в первой половине двадцатого века, когда бы мы с Брайни чего-нибудь не изучали – очередной иностранный язык не в счет, нельзя же было отставать от детей. Наши интересы не всегда совпадали – Брайни не занимался стенографией или балетом, а я – добычей нефти или расчетами испарений в ирригации. Но мы все время учились. Я – потому, что невозможность посещать колледж и получить хотя бы бакалавра оставила во мне ужасное чувство прерванного интеллектуального акта, а Брайан – Брайан потому, что был человеком эпохи Возрождения и хотел знать все на свете. По данным архива, мой первый муж проявил сто девятнадцать лет – и бьюсь об заклад, что перед смертью он изучал какой-нибудь новый для себя предмет.

Иногда мы с ним занимались одним и тем же. В 1906 году Брайан взялся изучать заочно статистику и теорию вероятности. В доме появились книги и контрольные работы, которые Морин делала тоже, только не отсылала. Мы оба были поглощены этой захватывающей отраслью математики, когда в нашу жизнь вошел котенок – благодаря мистеру Ренвику, водителю фургона "Атлантической и Тихоокеанской чайной компании".

Это был восхитительный комочек серебристо-серого меха, которого мы сначала назвали Пушинкой, неверно определив его пол. Но его настроение и образ действий так молниеносно менялись, что Брайан сказал: "У этого котенка нет мозгов: у него в голове одни случайные числа, и когда он стукается башкой об стул или наскакивает на стену, числа перетряхиваются, и он переключается на другое".

Так Пушинка стала Случайным Числом, Случиком или Случи.

Весной 1907 года, как только стаял снег, мы оборудовали у себя на заднем дворе крокетную площадку. Сначала играли только мы, четверо взрослых, потом стали играть и все остальные. Но тогда нас было только четверо – не считая Случайного Числа. Как только кто-нибудь ударял по шару, котенок с поднятым забралом бросался в бой! Он налетал на шар и хватал его всеми четырьмя лапами. Это все равно, как если бы человек останавливал таким манером большую катящуюся бочку. Вряд ли кто-нибудь решился бы на это без футбольного шлема и щитков. У Случи щитков не было – он бросался в схватку с голыми лапами и решимостью победить или умереть. Шар нужно остановить, и это зависит только от него, Случи. Аллах акбар!

Помешать ему можно было только одним путем – запереть котенка на время игры. Но Бетти Лу никогда бы этого не допустила.

Ну что ж, мы ввели в крокет еще одно правило: то, что проделывает с шаром котенок – к лучшему или к худшему – тоже входит в игру, вот и все.

Раз, помню, Нельсон прижал к себе кота левой рукой, а правой ударил по шару. Во-первых, это ему не помогло – Случи вырвался и приземлился впереди шара, так что у Нельсона ничего не получилось: а во-вторых, экстренное заседание Высшего Крокетного Жюри постановило, что захват кота с целью уравнять свои шансы является неспортивным поступком, преступлением против природы и карается показательной поркой на плацу.

Нельсон, сославшись на молодость, неопытность и долгую безупречную службу, отделался условным приговором, но Бетти Лу, у которой было особое мнение, настаивала на том, чтобы он съездил в аптеку и привез шесть порций мороженого. Особое мнение почему-то возобладало, хотя Нельсон и жаловался, что пятнадцать центов – слишком крупный штраф, и часть его должен заплатить кот.

С годами Случайное Число остепенился и потерял интерес к игре в крокет. Однако кошачье правило осталось в силе и применялось к любому коту – своему или прохожему, а также к щенятам, птицам и детям младше двух лет.

Позднее я ввела такое же правило на планете Терциус.

Я уже рассказывала, каким образом расплачивалась за Случайное Число с мистером Ренвиком? Кажется, нет. Он сказал, что отдаст киску, если другая киска даст ему. Я сама напросилась, задав ему вопрос, сколько он хочет за котенка. Я-то думала, он скажет – ничего, мол, не надо, ведь котенок ничего ему не стоил. Если какие-нибудь породистые котята и продавались за деньги, то мне они не попадались. На моей памяти котят всегда раздавали за так.

И я не собиралась больше приглашать мистера Ренвика в дом достаточно было одного раза. Однако пришлось считаться с тем, что котенок сидел в коробке из-под обуви, а коробку держал в руках мистер Ренвик.

Схватить коробку и захлопнуть дверь у него перед носом? Или открыть коробку, несмотря на предупреждение, что котенок может убежать – он действительно здорово царапался внутри? Извиниться и соврать, что мы уже завели котенка?

Тут в доме зазвонил телефон.

Я никак не могла к нему привыкнуть. Если он звонит – это или что-то случилось, или Брайни. В любом случае надо скорей подойти. Я извинилась и убежала в дом, оставив дверь открытой.

Водитель зашел следом за мной через холл в швейную комнату или офис, где стоял телефон. Поставил передо мной коробку, открыл – и я увидела это пушистое чудо.

Звонил Брайан. Он был в городе и спрашивал, не надо ли чего купить по дороге.

– Не думаю, дорогой, но приезжай скорей: тебя ждет твоя кошечка. Она просто прелесть, цветом точно как верба. Ее принес мистер Ренвик, водитель "Атлантической и Тихоокеанской чайной компании". Он хочет меня поиметь.

Брайни, в обмен на котенка… Да, совершенно уверена. Не только говорит, но и стоит позади меня и тискает мою грудь. Что? Нет, ничего такого я ему не говорила. Я не буду с ним драться, дорогой, я ведь беременна. Я уступлю. Да, сэр, так и сделаю. Хорошо, поспеши. Au'voir <пока (фр.)> . – Я повесила трубку, поборов искушение использовать ее вместо полицейской дубинки. Я и вправду не хотела драться в моем положении.

Мистер Ренвик не отпускал меня, но замер, когда услышал, что я говорю. Я повернулась к нему лицом.

– Только не надо меня целовать. Я не желаю подцепить насморк, когда беременна. Есть у вас резинка? "Веселая вдова"?

– Ну… есть.

– Я так и думала; должно быть, я не первая домохозяйка, к которой вы подкатываетесь. Ну хорошо – воспользуйтесь ею, пожалуйста – мне инфекция ни к чему… и вам тоже. Вы женаты?

– Да. О Господи, ну и выдержка у вас!

– Ничего подобного. Просто я не желаю, чтобы меня насиловали, когда я жду ребенка. Раз вы женаты, вам тоже не следует рисковать заразиться, так что надевайте резинку. За сколько можно доехать сюда с угла Тридцать первой и Вудленд? – (Брайан звонил с угла Двенадцатой и Уолнат – это гораздо дальше.) – Да тут недалеко.

– Тогда поторопитесь, иначе вас застанет мой муж. Если вы действительно намерены это сделать.

– Да ну вас к черту! – Он отпустил меня и кинулся к выходу. Пока он возился с задвижкой, я крикнула ему:

– Котенка забыли!

– Оставьте эту тварь себе!

Вот так я и "купила" Случайное Число.

Растить котят – большая радость, но растить детей – еще лучше, особенно когда они твои, и особенно когда ты из тех женщин, которым нравится рожать их и воспитывать. Джубал прав: это дело индивидуальное, кому что по вкусу. В первом туре своей жизни я родила семнадцать детей и с радостью вырастила их всех – таких разных, таких непохожих. А когда меня спасли и омолодили, у меня появились новые, которые доставили мне еще больше радости – ведь в доме у Лазаруса Лонга все устроено так, что ухаживать за малышами легко.

Но чужие дети часто кажутся мне противными, а их матери – занудами, когда начинают болтать о своем мерзком отродье – нет бы послушать про моих деток! Мне сдается, что почти всех этих маленьких монстров следовало бы утопить при рождении. Они убеждают меня в том, что контролировать рождаемость действительно необходимо. Как говорил когда-то мой отец, я существо аморальное… То есть не всякую человеческую личинку, мокрую, замаранную и вонючую с одного конца и орущую с другого, считаю "прелестной".

По мне, многие ребятишки – это злющие, подлые чертенята, которые вырастут в злющих подлых чертей. Посмотрите вокруг. Так называемая "детская невинность" – это миф. Декан Свифт в своем "Скромном предложении" частично решает вопрос <Свифт иронически предлагал в целях борьбы с бедностью ирландцев употреблять их "лишних" детей в пищу> . Только зря он ограничился Ирландией. Мало ли мерзавцев и за ее пределами.

Может быть, вы настолько предубеждены и необъективны, что еще не считаете моих детей верхом совершенства – несмотря на тот неопровержимый факт, что они родились с нимбами и крылышками? Тогда я не стану рассказывать вам, как Нэнси приносила из школы только отличные отметки почти каждый день! Мои дети умнее ваших. И красивее. Довольно с вас? Ну и ладно. Мои для меня лучше всех, а ваши лучше всех для вас – остановимся на этом и не будем докучать друг другу.

* * *

Рассказывая о женитьбе Бетти Лу и Нельсона, я упомянула о лихорадке 1907 года, но в то время я и понятия не имела о том, что грядет паника. И Брайан тоже, и Нельсон, и Бетти Лу. Но история повторяется кое-когда и кое в чем, и кое-что, случившееся в начале 1907 года, напомнило мне о том, что случилось в 1893-м.

После рождения Джорджи в день свадьбы Бетти Лу я, как обычно, провела некоторое время дома, но, как только почувствовала, что могу встать, оставила свой выводок на Бетти Лу и отправилась в город. Я хотела ехать на трамвае, но не удивилась, когда Нельсон вызвался довезти меня на своем "рео". Я согласилась и закуталась поплотнее – "рео" чересчур хорошо вентилировался. Его прабабушкой, должно быть, была открытая двуколка.

Я вознамерилась снять деньги со своего счета. Перевела я их в Миссурийский сберегательный банк в 1899 году, когда мы поженились и переехали в Канзас-Сити, из Первого государственного банка города Батлера (в славном городе Фивы банков не было). Отец помог мне открыть там счет, когда мы вернулись из Чикаго. Ко времени замужества у меня скопилось больше сотни долларов.

* * *

Сноска: Если у меня было больше сотни долларов на счету, почему же я тогда подавала своей семье на ужин жареный маис? А потому, что я еще не сошла с ума. На американском Среднем Западе в 1906 году самым верным способом для жены духовно кастрировать своего мужа было дать ему понять, что он не способен прокормить семью. Я не нуждалась в докторе Фрейде, чтобы это узнать. Мужики живы гордостью. Убей эту гордость, и они больше не смогут содержать жену и детей. Должно было пройти еще несколько лет, прежде чем мы с Брайаном научились держаться друг с другом вполне легко и откровенно. Брайан знал, что у меня есть счет, но никогда не спрашивал, сколько у меня там денег, а я готовила жареный маис или делала нечто подобное, когда приходила нужда, и даже не думала покупать деликатесы на свои деньги. Сбережения – это на черный день. Мы оба это знали. Если Брайан вдруг заболеет, если ему придется лечь в больницу – вот тогда я и буду тратить свои накопления. Излишне было говорить об этом. Пока что нашим кормильцем был Брайан; я не вмешивалась в его обязанности, он не вмешивался в мои.

А как же выплаты Фонда, спросите вы? Разве они не ранили его гордость? Возможно, что и ранили. Позволим себе заглянуть в будущее; в конечном счете каждый цент, который мы получили, "выбивая чеки", достался нашим же детям при их вступлении в брак. Брайан не говорил мне, что таковы его намерения – в 1907 году говорить об этом было бы глупо.

* * *

К началу 1907 года сумма моих сбережений превысила триста долларов благодаря пятакам, пенни и строжайшей экономии. Теперь, когда я работала дома и не могла больше посещать занятия в центре, мне пришла идея перевести свой вклад в маленький банк по соседству, рядом с Южным почтамтом. Кто-то из нас четверых каждый день ходил вынимать почту из ящика и мог вносить в банк мои сбережения. А если бы понадобилось взять деньги, на почту пошла бы я.

Нельсон поставил машину на Гранд-авеню, и мы прошлись до Уолнат 920.

Я показала свою книжку кассиру – ждать мне не пришлось, в банке было немного посетителей – и сказала, что хочу закрыть счет.

Кассир направил меня за перегородку к старшему клерку – некоему мистеру Смейтрайну. Нельсон опустил газету, которую просматривал, и встал.

– Какие-то сложности?

– Не знаю. Кажется, они не хотят отдавать мне мои деньги. Пойдешь со мной?

– Ну конечно.

Мистер Смейтрайн вежливо поздоровался со мной, но поднял брови при виде Нельсона. Я представила их друг другу.

– Это мистер Нельсон Джонсон, мистер Смейтрайн. Компаньон моего мужа.

– Здравствуйте, мистер Джонсон. Садитесь, пожалуйста. Миссис Смит, мистер Уимпл сказал мне, что вы хотели меня видеть.

– Пожалуй. Я хотела закрыть свой счет, и он направил меня к вам.

Мистер Смейтрайн обнажил в улыбке фальшивые зубы:

– Нам всегда жаль терять старых друзей, миссис Смит. Вы недовольны нашим обслуживанием?

– Вовсе нет, сэр. Просто я хочу открыть счет в банке поближе к дому.

Не слишком удобно все время ездить в центр, особенно в такую холодную погоду.

Он взял мою книжку, посмотрел адрес на обложке и сумму счета.

– Могу ли я спросить, куда вы желаете перевести свой счет, миссис Смит?

Я уже собралась ответить, но перехватила взгляд Нельсона. Он не то чтобы покачал головой – но я знала его жесты с давних пор.

– А почему вы спрашиваете, сэр?

– В обязанности банкира входит защита его клиентов. Если вы желаете перевести счет – прекрасно! Но я хочу убедиться, что тот банк столь же надежен…

Во мне пробудились звериные инстинкты.

– Мистер Смейтрайн, я подробно обсудила все это со своим мужем (я этого не делала), и больше ничей совет мне не нужен.

Он сложил вместе кончики пальцев:

– Очень хорошо. Но, как вам известно, банк при закрытии сберегательного счета имеет право на трехнедельную отсрочку.

– Мистер Смейтрайн, я разговаривала именно с вами, когда открывала здесь счет. И вы сказали мне, что это правило – всего лишь формальность, предусмотренная положением о государственных банках, и лично заверили меня, что, как только мне понадобятся деньги, я их получу.

– Разумеется, получите. Превратим три недели в три дня. Возвращайтесь домой, напишите нам заявление, и через три рабочих дня можете закрывать счет.

Нельсон встал и оперся руками о стол мистера Смейтрайна.

– Минутку, – громко возгласил он, – говорили вы миссис Смит или нет, что она может получить свои деньги сразу же?

– Сядьте, мистер Джонсон. И не повышайте голос. В конце концов, вы не наш клиент и не имеете права здесь находиться.

Нельсон не сел, но голос понизил:

– Ответьте только – да или нет.

– Я прикажу вас вывести.

– Попробуйте. Только попробуйте. Мой компаньон, мистер Смит, муж этой леди, попросил меня пойти с миссис Смит (ничего подобного), поскольку слышал, что ваш банк несколько менее вежливо обращается…

– Клевета! Подсудная клевета!

– …обращается с леди, чем с бизнесменами. Итак, намерены вы исполнить свое обещание прямо сейчас? Или будете ждать три дня?

Мистер Смейтрайн перестал улыбаться.

– Уимпл! Выпишите чек по счету миссис Смит.

Мы подождали, пока кассир выполнял распоряжение. Мистер Смейтрайн подписал чек и подал мне.

– Проверьте, пожалуйста, по своей книжке, правильно ли.

Я подтвердила, что сумма верна.

– Очень хорошо. Возьмите этот чек и положите в свой новый банк.

Деньги получите там, как только сумма очистится – скажем, дней через десять. – Он снова улыбнулся, но без всякого тепла.

– Вы сказали, что я могу получить деньги сейчас.

– Вы их получили. Вот ваш чек.

Я повертела чек, расписалась на нем и вернула мистеру Смейтрайну.

– Я беру их сейчас.

Он перестал улыбаться.

– Уимпл! – И они начали отсчитывать банкноты.

– Нет, – сказала я. – Наличными. А не бумажками, которые напечатал какой-то другой банк.

– На вас не угодишь, мадам. Это законное платежное средство.

– Но я-то каждый раз вносила вам настоящие деньги. Не банкноты. (Да, настоящие – пятаки, десятицентовики и четвертаки, иногда пенни. Временами серебряный доллар.) И хочу, чтобы вы мне тоже выплатили настоящие деньги.

Можете вы это сделать или нет?

– Разумеется, – надменно произнес мистер Смейтрайн. – Но… э-э… двадцать пять фунтов серебром покажутся вам несколько обременительной ношей. Потому-то при большинстве сделок используются банковские билеты.

– А золотом вы не можете заплатить? Разве в таком большом банке, как у вас, нет золота в сейфах? Пятнадцать двадцатидолларовых монет нести будет намного легче, чем три сотни серебряных. – Я заговорила чуть погромче. – Так можете вы заплатить мне золотом? Если нет, то где можно обменять эти бумажки на золото?

И они выдали мне мой вклад золотом, а мелочь серебром.

* * *

Когда мы ехали домой, Нельсон спросил:

– А в какой банк ты их хочешь положить? На Труст-авеню или в Юго-Восточный?

– Нелли, я хочу отвезти их домой и отдать Брайану.

– Чего? Я хотел сказать – да, мэм.

– Дорогой, мне почему-то вспомнился 1893 год. Что ты о нем помнишь?

– Сейчас. Мне было девять лет, и я только что начал замечать, что девчонки – не такие, как мы. Ага, еще вы с дядей Айрой ездили на Чикагскую выставку. Когда вы вернулись, я заметил, что от тебя хорошо пахнет. Но потребовалось еще пять лет, чтобы ты заметила меня, и то для этого пришлось подложить под тебя пирожное.

– Ты всегда был гадким мальчишкой. Не будем вспоминать о моих дурачествах девяносто восьмого года: ты мне скажи, что было в девяносто третьем?

– Так… Мистера Кливленда избрали на второй срок, потом один за другим начали лопаться банки, и все говорили, что это из-за него.

Нечестно, по-моему, – он ведь только что приступил. Это называлось паникой девяносто третьего года.

– Верно – но мой отец от нее не пострадал по причине чистого везения, как он говорил.

– И моя мать тоже, поскольку держала свои сбережения в чайнике на верхней полке.

– Отец случайно последовал ее примеру. Матери он оставил деньги на четыре месяца, звонкой монетой, в четырех запечатанных конвертах, с собой взял золото в поясе для денег, а кое-что, опять-таки золотом, оставил на всякий случай в железной шкатулке. Позже он говорил мне, что даже не догадывался о будущем банковском кризисе, а сделал это только затем, чтобы позлить дьякона Хулихена-"Хулигана", как называл его отец. Помнишь такого?

Президента Батлерского банка.

– Нет, он, как видно, помер, не дождавшись меня.

– Отец сказал, что дьякон упрекнул его за то, что он забирает золото.

Так, мол, дела не делаются. Оставьте, мол, инструкции, сколько выдавать миссис Джонсон каждый месяц. Деньги пусть себе лежат, где лежат, а вы возьмите чеки – теперь так принято. Отец уперся – у него это хорошо получалось – и потому банковский кризис его не коснулся. Не думаю, что после этого отец когда-либо еще имел дело с банками. Просто хранил деньги в шкатулке у себя в амбулатории. По-моему, так. С отцом никогда ничего точно не известно.

Дома мы посовещались – Брайан, я, Нельсон и Бетти Лу. Нельсон рассказал о том, что произошло в банке.

– Вынуть деньги из этого банка было все равно, что вырвать зуб. Тот чинуша определенно не хотел расставаться с деньгами Мо. И не думаю, что он расстался бы с ними, не разыграй я из себя громогласного занудливого придиру. Но дело не только в нем. Мо, расскажи им про дядю Айру и про то, что случилось тогда.

Я рассказала:

– Дорогие мои, я не стану утверждать, будто что-нибудь смыслю в финансах. Я настолько глупа, что никогда не могла понять, как это банк печатает бумажные деньги и выдает их за настоящие. Но сегодня мне вдруг вспомнился 1893 год – ведь то же самое было с отцом как раз перед банковским крахом. Его кризис не затронул, потому что он заупрямился и перестал пользоваться услугами банка. Не знаю, не знаю, но мне стало как-то не по себе, и я решила не класть больше свои яичные деньги в банк.

Брайни, ты сохранишь их для меня?

– Из дома их могут укрась.

– А банк может лопнуть, – сказал Нельсон.

– Ты тоже нервничаешь, Нел?

– Пожалуй. А ты как думаешь, Бетти Лу?

– Думаю, что положу свои тридцать пять центов в жестянку и зарою на заднем дворе. А потом напишу об этом отцу и объясню, почему я так сделала.

Он меня не поймет – он ведь окончил Гарвард. Но я буду лучше спать, если напишу ему.

– Надо сказать еще кое-кому, – заметил Брайан.

– Кому?

– Судье Сперлингу. И моим старикам.

– Не стоит кричать об этом на улицах. Может начаться паника.

– Нел, это наши деньги. Если банковская система не в силах отдать нам их обратно, то, стало быть, она неправильно устроена.

– Ай-ай-ай. Ты анархист, что ли? Ну, за работу. Первым всегда достается самый большой кусок.

* * *

Брайан отнесся к делу так серьезно, что отправился в Огайо за свой счет, и это обошлось ему недешево. Там он поговорил с судьей Сперлингом и со своими родителями. Не знаю подробностей – но ни Фонд, ни родители Брайана не пострадали от паники 1907 года. Позже выяснилось, что казну Соединенных Штатов спас Дж.П.Морган – и его же за это поносили.

Капиталы своей фирмы мы, правда, не зарывали на заднем дворе, но держали в доме под замком и завели себе ружья.

Кажется, мы завели их именно тогда – но я могу и ошибаться.

Пока Брайан ездил в Огайо, мы с Нельсоном осуществили один свой проект и написали несколько статей для отраслевых журналов – таких как "Горный журнал", "Современное горное дело", "Золото и серебро". "Брайан Смит и компания" из номера в номер помещала в этих изданиях свое небольшое объявление. Нельсон заметил, что реклама обойдется нам бесплатно, если Брайан будет писать для них статьи – очеркам и заметкам в каждом номере отводилось столько же места, сколько и рекламе. Так что вместо трехдюймовой рекламки в один столбец – нет, не вместо, а вдобавок к ней Брайану предлагалось заняться творчеством. "Видит Бог – то, что они там печатают, жуткая скучища. Думаю, у тебя вполне получится", – сказал Нельсон.

Брайан попробовал – и получилась жуткая скучища.

– Брайан, старина, – сказал Нельсон, – мой глубокоуважаемый старший компаньон, ты не возражаешь, если за это возьмусь я?

– Сделай одолжение. Мне и не хотелось этим заниматься.

– Мое преимущество в том, что я ничего не смыслю в горном деле. Ты даешь мне факты, а я добавляю к ним немного горчицы.

Серьезные практические статьи Брайана Нельсон превратил в юмористические рассказы о том, как горный консультант проводит обследование, а я рисовала к ним картинки вроде комиксов в стиле Билла Ная. Выходит, я еще и художница? Нет. Просто я приняла всерьез совет профессора Гексли ("Гуманитарное образование") и научилась рисовать. Я не художница, но неплохая рисовальщица, а детали и приемы я без зазрения совести заимствовала у мистера Ная и других мастеров, даже не сознавая, что это воровство.

Свое первое произведение Нельсон озаглавил: "Как сэкономить деньги на горном промысле". Там описывались различные несчастные случаи на шахтах, а я их иллюстрировала.

"Горный журнал" не только принял очерк, но и заплатил за него пять долларов, чего никто из нас не ожидал.

Потом Нельсон поставил дело так, что в каждом номере появлялась брайановская статья, негласным соавтором которой был сам Нельсон, а взамен на видном месте печаталась реклама "Брайана Смита и компании", занимающая четверть листа.

Брат-близнец нашего первого очерка вскоре появился в "Сельском джентльмене" (деревенском кузене "Сатердей ивнинг пост"). В нем описывалось, как сломать на ферме шею, лишиться ноги или убить своего никчемного зятя. Однако компания Кертиса не соглашалась меняться "баш на баш": они платили нам за статьи, а "Брайан Смит и компания" платила за объявления.

* * *

В январе 1910 года на западном небосклоне вспыхнула большая комета.

Многие принимали ее за комету Галлея, которая тоже ожидалась в этом году но нет, комета Галлея появилась позже.

В марте того же года Бетти Лу и Нельсон зажили своим домом – двое взрослых и двое детей, – а Случайному Числу выпала нелегкая задача решать, где же он живет: в Своем Доме или у своей рабыни Бетти Лу. Пока что он жил то здесь, то там, курсируя между двумя домами на автомобиле.

В апреле на вечернем небе начала мерцать настоящая комета Галлея.

Вскоре она засияла так же ярко, как Венера, а хвост ее был только наполовину короче Большой Медведицы. Потом комета ушла к Солнцу, и ее не стало видно. Когда же она вновь возникла на утреннем небе, зрелище было еще величественнее. Пятнадцатого мая перед рассветом Нельсон привез нас на бульвар Мейера понаблюдать горизонт на востоке. Хвост кометы тянулся через все небо с востока на юг, указывая на Солнце, еще скрытое за горизонтом.

Это было незабываемое зрелище.

Но меня этот вид не радовал. Мистер Клеменс когда-то говорил мне, что пришел вместе с кометой Галлея и уйдет вместе с ней… и двадцать первого апреля он ушел от нас.

Узнав об этом из некролога в "Стар", я закрылась у себя в комнате и долго плакала.

Глава 11

АХ, КАВАЛЕР МОЙ ЭЛЕГАНТНЫЙ…

Сегодня меня вывели из камеры, в оковах, с мешком на голове, и препроводили в какое-то помещение вроде судебного зала. С меня сняли мешок и наручники, и я обнаружила, что осталась в одиночестве: и мои стражи, и те трое, которых я сочла судьями, все были в капюшонах, скрывающих лица.

Может быть, те трое были Епископы – их одеяния определенно походили на церковные.

Прочие статисты тоже скрывались под капюшонами – прямо-таки собрание Ку-Клукс-Клана, и я стала смотреть им на ноги – отец при возрождении в двадцатые годы говорил мне, что у этих замаскированных "рыцарей" под балахонами видна облезлая, дешевая, изношенная обувь подонков общества, которые самоутверждаются, вступая в это тайное расистское общество.

Здесь у меня с проверкой ничего не вышло: "судьи" сидели за высоким столом, "судебный секретарь" прятал ноги под пюпитром с письменными принадлежностями, а стража стояла у меня за спиной.

Они продержали меня там часа два, но я назвала им только "имя и звание": Морин Джонсон Лонг, из Бундока на Теллус Терциусе. Я путница, попавшая в беду, и здесь по недоразумению. На все ваши глупые обвинения отвечаю "невиновна" и требую адвоката.

Время от времени я повторяла "невиновна", но больше молчала.

Часа через два, судя по чувству голода и состоянию мочевого пузыря, нас прервал Пиксель.

Я не видела, как он вошел. Должно быть, он, как всегда, явился ко мне в камеру, увидел, что меня нет, и пошел искать.

Позади меня вдруг послышалось "здрра", которым он обычно заявляет о своем прибытии. Я повернулась, он прыгнул ко мне на руки и начал тереться головой и мурлыкать, спрашивая, почему меня не оказалось на месте.

Я приласкала его и заверила, что он замечательный кот, хороший мальчик, лучше всех!

Средний призрак за судейским столом распорядился:

– Убрать животное! – И один из стражников, повинуясь приказу, схватил Пикселя.

Пиксель не выносит людей, не соблюдающих протокола. Он укусил охранника за мясистую часть большого пальца и прошелся по нему когтями.

Тот попытался отшвырнуть Пикселя, но не тут-то было.

На помощь стражнику бросился другой, и раненых стало двое – Пиксель в их число не входил.

Средний судья цветисто выругался и спустился с возвышения.

– Вы что, кота изловить не можете? – И тут же доказал, что и ему это не под силу. Раненых стало трое. Пиксель соскочил на пол и пустился наутек.

Тут я увидела то, о чем раньше только подозревала и чего ни разу не видел никто из моих друзей и родных. (Впрочем, Афина видела – но у Афины глаза повсюду. Я имею в виду людей из плоти и крови.) Пиксель несся на аварийной скорости прямо в глухую стену, и когда казалось, что он вот-вот врежется в нее, в стене открылся круглый кошачий лаз. Пиксель проскочил в него, и отверстие тут же закрылось снова.

Вскоре меня отвели обратно в камеру.

* * *

В 1912 году Брайан купил автомобиль. Где-то в течение того десятилетия "автомобиль" превратился сначала в "авто", потом в "автомашину", потом в "машину", что и стало окончательным названием для безлошадного экипажа.

Брайан купил "рео". Нельсоновский маленький "рео" показал себя очень выносливым и надежным: после пяти лет тяжелых нагрузок он бегал не хуже прежнего. Фирма использовала его и в хвост и в гриву – он часто совершал пыльные рейсы в Галену, Джоплин и прочие центры добычи белого металла.

Нельсону платили за пробег и за износ.

Поэтому Брайан, решив купить семейную машину, купил тоже "рео", но большой – лимузин на пять пассажиров, красивый, и, как заключила я, безопасный для детей: у него имелись и дверцы, и верх – у Нельсоновского "жучка" не было ни того ни другого. Мистер Р.Э.Олдс назвал "рео" выпуска 1912 года своей прощальной моделью, заявив, что это лучший автомобиль, который он способен создать на основе своего двадцатипятилетнего опыта, и лучший из тех, которые вообще способно создать автомобилестроение.

Я верила ему, и Брайан (что гораздо важнее) тоже верил. Может быть, тот "рео" действительно был прощальный, но когда я покидала Землю в 1982 году, имя мистера Олдса было по-прежнему знаменито и "олдсмобили" бегали повсюду.

Наша шикарная машина стоила очень дорого – больше двенадцати сотен долларов. Брайан не сказал, сколько заплатил за нее, но "рео" рекламировались повсюду, а читать я умею. Однако за свои деньги мы получили вещь: машина была не только красивой и просторной, но обладала мощным мотором (тридцать пять лошадиных сил) и могла развивать скорость до сорока пяти миль в час. Кажется, мы так быстро никогда и не ездили скорость в пределах города была ограничена до семнадцати миль, а изрытые грязные проселки за городом отнюдь не годились для скоростной езды. Может, Брайан с Нельсоном и пробовали дать полный газ на какой-нибудь свежемощеной, ровной дороге во время своих дальних поездок, но пугать дам без нужды ни один бы не стал. (Мы с Бетти Лу тоже старались не волновать зря своих мужей, так что все были квиты.) Брайан оборудовал свою машину всем доступным в то время комфортом, чтобы его семейству было в ней хорошо – ветровым стеклом, верхом, боковыми шторками, спидометром, запасным колесом и аварийным бензобаком. Шины были съемные, и Брайану редко приходилось латать колесо посреди дороги.

У нашей машины была одна странность: она умела предсказывать погоду.

Опустишь верх – пойдет дождь. Поднимешь – покажется солнышко.

Реклама утверждала, что верх может легко поднять и опустить один человек. Этим человеком был Брайни, которому помогала жена, двое довольно больших девочек и двое мальчишек, причем все напрягались, обливаясь потом, а Брайни рыцарски проглатывал подобающие случаю выражения. Наконец он придумал, как перехитрить машину, и мы вообще перестали опускать верх, чем обеспечили себе хорошую погоду для прогулок.

Мы очень полюбили свою машину. Нэнси и Кэрол прозвали ее "Эль Рео Гранде". (Мы с Брайаном недавно взялись за испанский – и с нашими детками приходилось держать ухо востро. Кухонная латынь быстро провалилась – они мигом раскусили ее. Школьный шифр продержался немногим дольше.) У нас с самого начала было заведено так, что иногда мы ездим куда-нибудь всей семьей, иногда же мама с папой отправляются вдвоем, а дети остаются дома и не хнычут – иначе сработает низшая судебная инстанция. (Моя мать пользовалась персиковым прутиком – я обнаружила, что и абрикосовый действует не хуже.) В 1912 году Нэнси уже была большой двенадцатилетней девочкой, и малышей можно было оставлять с ней часа на два, на три. (Вудро тогда еще не родился. Как только он начал ходить, его дрессировщикам стал необходим хлыст и пистолет.) Так что мы с Брайни могли позволить себе роскошь прогуляться вдвоем – одна такая прогулка, как я уже рассказывала, подарила мне Вудро. Брайни обожал заниматься любовью на природе, я тоже – такие оказии придавали остроту всегда приятному, но слишком законному занятию.

Когда же мы выезжали всей семьей, то Нэнси, Кэрол, Брайан младший и Джордж запихивались в просторный кузов, и Нэнси давался наказ следить, чтобы никто не вставал ногами на сиденье – не потому, что могла порваться обивка, а потому, что мог пострадать ребенок: я садилась впереди с Мэри, а Брайан вел машину.

Корзинка для пикника и кувшин с лимонадом тоже ехали сзади, и Кэрол поручалось не допускать к ней братьев. Мы отправлялись в Суоп-парк, устраивали там пикник и смотрели зверей в зоосаде, потом ехали кататься до самого Рейтауна или даже до Хикмановских Мельниц, а когда поворачивали домой, дети уже клевали носами. На ужин доедали остатки пикника с чашкой горячего бульона.

Двенадцатый год был всем хорош, несмотря на снежную бурю, подобной которой, как утверждали, не было с 1886 года. Возможно, что и так – я не слишком ясно помню, что происходило в 1886 году. Президентские выборы проходили бурно: за победу боролись целых три кандидата. Мистер Тафт вновь выдвинул свою кандидатуру, Тедди Рузвельт, соперничая со своим бывшим протеже мистером Тафтом, стал кандидатом от собственной партии республиканцев-прогрессистов, или "Сохатых", а профессор Вильсон из Пристона, тогда губернатор собственного штата, стал кандидатом от демократов. Его выдвижением неожиданно для всех завершился невиданно долгий, длившийся целый месяц демократический съезд. Все уже считали, что кандидатом будет любимый сын Миссури, мистер Чемп Кларк, спикер палаты. У мистера Кларка было преимущество в двадцать семь голосов, то есть большинство голосовало за него, но требуемых двух третей голосов он не набрал. Потом мистер Уильям Дженкинс Брайан заключил с доктором Вильсоном сделку в обмен на пост государственного секретаря, и губернатора Вильсона избрали кандидатом с перевесом в сорок шесть голосов, когда многие делегаты уже разъехались по домам.

Я с интересом следила за всем этим по "Стар", потому что знала доктора Вильсона как автора монументальной (восемнадцать томов!) "Истории американского народа", которую брала том за томом в публичной библиотеке.

Но мужу своего интереса не показывала, подозревая, что он предпочитает полковника Рузвельта.

Выборы президента состоялись пятого ноября, но результаты мы узнали не сразу, а дня через три. Вудро с громким воплем явился на свет одиннадцатого, в понедельник, в три часа дня. Принимала его Бетти Лу – я, как всегда, не дождалась доктора, а Брайни был на работе – я ему сказала, что должна родить только в конце недели.

– Ты уже придумала имя? – спросила Бетти Лу.

– Да. Этель.

Она показала мне ребенка.

– Посмотри-ка получше – твое имя плохо сочетается с его краником: прибереги его впрок. Почему бы тебе не назвать парня в честь нового президента? Это послужит ему хорошим стартом.

Не помню, что я сказала Брайану, когда он пришел, вызванный Бетти Лу по телефону. Она же встретила его словами:

– Знакомьтесь: Вудро Вильсон Смит, президент Соединенных Штатов с 1952 года.

– А что – неплохо звучит. – И Брайан промаршировал в спальню, изображая духовой оркестр. Имя прижилось – мы зарегистрировали мальчика под ним и в Фонде, и в канцелярии графства.

Поразмыслив, я согласилась, что имя хорошее, и написала доктору Вильсону, что у него есть тезка и что я молюсь за успех его президентства.

Ответил мне сначала мистер Патрик Тьюмелти, сообщая, что мое письмо получено и передано новому президенту, "но, как вы понимаете, мадам, после недавних событий письма хлынули потоком. Пройдет несколько недель, прежде чем Президент сможет ответить всем лично".

После Рождества я действительно получила письмо от доктора Вильсона.

Он благодарил меня за то, что я оказала ему честь, назвав ребенка его именем. Я вставила письмо в рамочку и хранила много лет. Интересно, существует ли оно еще где-нибудь во второй параллели?

* * *

Во время президентских выборов излюбленной темой дебатов была "высокая стоимость жизни". Семья Смит от нее не страдала, но цены, особенно на продукты, действительно росли – хотя фермеры, как обычно, жаловались, что не получают за свою продукцию даже по себестоимости. Очень может быть – бушель пшеницы, помню, не стоил и доллара.

Но я не закупала пшеницу бушелями – я покупала продукты у бакалейщика, у торговцев вразнос, у молочника и так далее. Брайан снова спросил меня, не прибавить ли мне на хозяйство.

– Пожалуй, – ответила я. – Пока что мы укладываемся, но цены все растут. Дюжина свежих яиц теперь стоит пять центов, кварта первосортного молока тоже. Хлебная компания Холсума поговаривает, что хлеб, который теперь стоит пять и десять центов, будет продаваться за десять и пятнадцать. Спорим, что цена за фунт – подчеркиваю, за фунт, а не за буханку – подскочила процентов на двадцать?

– Поищи другого лопуха, сестренка, – я уже проспорил на выборах. А как насчет цен на мясо?

– Растут. Цент или два на фунт, но растут. И вот еще что. Мистер Шонц раньше всегда прибавлял мне от себя суповую косточку, и печенку для Случи, и нутряное сало для птичек зимой. Теперь он делает это только по моей просьбе – и без улыбки. А на неделе сказал, что ему придется брать за печенку деньги, потому что теперь ее едят и люди, не только кошки. Уж и не знаю, как объяснить это Случи.

– Интересы Случи прежде всего, любовь моя, – мой подарок надо кормить. Отношение к кошкам определяет твой статус на небесах.

– Правда?

– Так сказано в Библии – можешь сама посмотреть. А ты не говорила с Нельсоном о корме для кошек?

– Не было случая. С Бетти Лу говорила, а с ним нет.

– Не забывай, что он у нас профессиональный экономист по сельскому хозяйству и даже имеет диплом в красивой обложке. Так вот, Нел говорит, что для кошек и собак скоро будет своя пищевая промышленность – свежий корм, корм в пакетах, консервы, специальные магазины или специальные отделы в магазинах, реклама на всю страну. Большой бизнес. Миллионы долларов, даже сотни миллионов. – А ты уверен, что он не шутит? У Нельсона одни шуточки на уме.

– Не думаю. Он говорил вполне серьезно и оперировал цифрами. Ты же видишь, как бензиновые двигатели вытесняют лошадей – не только в городе, но и на ферме, медленно, но верно. И множество лошадей остается не у дел.

Нельсон говорит, что о них беспокоиться нечего: их съедят кошки.

– Что за жуткая мысль!

* * *

По просьбе Брайана я составила схему роста цен на бакалейные товары.

К счастью, я тринадцать лет вела записи – сколько потратила, на что, сколько стоила пачка, фунт, дюжина и так далее. Брайни никогда этого от меня не требовал, но так делала моя мать, и мой учет очень помогал мне в те годы, когда я тряслась над каждым пенни – сразу было видно, сколько еды я приобрела на каждый потраченный цент.

Управившись со схемой, я составила рацион на одного человека, как в армии: столько-то унций муки, столько-то масла, сахара, мяса, свежих овощей и фруктов. Консервы почти не учитывались – я давно поняла, что они оправдывают себя, только если консервируешь сама.

Потом я вычертила график: стоимость рациона на одного взрослого с 1899-го по 1913 год.

Получилась плавная кривая линия, неизменно ведущая вверх, если не считать небольших отклонений.

Я посмотрела на нее и не устояла. Достала свою школьную аналитическую геометрию, замерила ординаты, абсциссы, наклон – и вывела уравнение.

Мне просто не верилось. Неужто я в самом деле вывела формулу роста цен на продукты? До которой не додумались доктора наук на своих кафедрах?

Нет, Морин. В твоих формулах не учитываются неурожаи, войны, стихийные бедствия. Слишком мало фактов. "Цифры не лгут, но лжецы пользуются формулами". "Ложь подразделяют на собственно ложь, гнусную ложь и статистику". Не надо высасывать статистику из пальца.

Я убрала свой труд подальше, но график сохранила. Я не вычисляла, насколько вырастут цены, просто продолжала вычерчивать кривую дальше – с ней я могла спокойно пойти к Брайни и наглядно показать, почему мне нужно больше денег на хозяйство, не дожидаясь маисовой ситуации. Теперь я не стеснялась просить – ведь "Брайан Смит и компания" процветала.

Я больше не исполняла обязанности секретаря и бухгалтера – сложила их с себя, когда Нельсон и Бетти Лу покинули наш дом, а с ними и контора. Они сделали это не из-за каких-то трений между нами – я просила их остаться.

Но им хотелось иметь свой дом, и я их понимала. "Брайан Смит и компания" сняла помещение на углу Тридцать первой и Пасео, на втором этаже над галантерейным магазином, недалеко от Труст-авеню Банка и почтамта. Место было хорошее – лучшее за пределами делового центра. Первый дом четы Нельсон Джонсон находился в сотне ярдов, на боковой улочке Саут Пасео плейс.

Поэтому Бетти Лу могла вести записи, ходить в банк и на почту, и в то же время нянчить двоих ребятишек – задняя комната "великолепной анфилады" нашей конторы служила ей детским садом.

А я жила всего в двадцати минутах езды от них и могла подменять Бетти Лу, когда надо, – стоило сесть на трамвай и спуститься на нем по Тридцать первой улице. Тот район считался спокойным, и я не боялась ездить даже когда было темно.

Мы практиковали это до 1915 года, пока Брайан и Нельсон не приняли на работу цыпленка прямо из Коммерческого колледжа Сполдинга – Аниту Болс. Мы с Бетти Лу продолжали присматривать за бухгалтерией, и одна из нас сидела в конторе, если обоих мужчин не было в городе – этот ребенок еще верил в Санта-Клауса. Но печатала она быстро и аккуратно. (Теперь у нас был новый "ремингтон". Старый "оливер" хранился у меня дома в качестве верного престарелого друга.) Так что я продолжала быть в курсе наших финансовых дел, которые шли хорошо и все улучшались. С 1906-го по 1913 год Брайан несколько раз заключал договор на проценты вместо полного гонорара. Пять предприятий принесли ему доход, из них три – очень приличный: возобновленный цинковый рудник близ Джоплина, серебряный близ Денвера и золотой в Монтане, причем Брайан с хладнокровным цинизмом раздавал повсюду взятки, чтобы иметь возможность контролировать добычу золота и серебра.

– Хищение золотоносной руды остановить невозможно, – объяснял он мне.

– Даже твоя старенькая бабушка не устоит, если жила настолько богатая, что достаточно сунуть в карман кусок породы. Но размер воровства можно уменьшить, если хорошо платить за услуги.

К 1911 году в фирму стали поступать большие деньги, но я не знала, куда они деваются, и не спрашивала об этом Брайни. Приход отражался в книгах. Кое-что брал себе Нельсон, кое-что – побольше – Брайан. Некоторую часть получали на руки мы с Бетти Лу в виде денег на хозяйство. Но это было далеко не все. Банковский счет фирмы служил только для выдачи жалованья Аните и оплаты текущих расходов и никогда не превышал необходимых для этого сумм.

Только много лет спустя я все узнала.

* * *

28 июня 1914 года в сербском городе Сараево был убит наследник Австро-Венгерского трона – эрцгерцог Франц-Фердинанд, вполне бесполезная августейшая особа. И по сей день не понимаю, почему это событие послужило Германии поводом для вторжения в Бельгию месяц спустя. Я внимательно читала все газеты того времени, а потом прочла все исторические труды, какие только могла достать, и все-таки не понимаю. Это какое-то безумие.

Мне еще понятна извращенная логика кайзера, вынудившая его напасть на своего двоюродного брата в Санкт-Петербурге – слишкоммного самоубийственных соглашений он с ним заключил.

Но зачем было вторгаться в Бельгию?

Ну да, знаю – чтобы захватить Францию. Но зачем было захватывать Францию? Зачем было начинать войну на два фронта? И зачем нужно было ввязываться в войну с Бельгией, вынуждая тем самым вступить в войну единственное государство в Европе, имеющее достаточно сильный флот для того, чтобы перекрыть германскому флоту все пути и не выпустить его в море?

Об этом говорили мой отец и мой муж четвертого августа четырнадцатого года. Отец пришел к нам обедать, но повод был невеселый – день вторжения в Бельгию, и на улицах продавали экстренные выпуски.

– Что вы об этом думаете, beau-pere? <тесть (фр.)> – спросил Брайан.

Отец ответил не сразу.

– Если Германия одолеет Францию за две недели, Великобритания не станет воевать.

– Ну так что же?

– Германия не сможет так быстро победить Францию. Поэтому Англия вступит в войну, и война затянется надолго. Закончи за меня.

– Вы хотите сказать, что и без нас не обойдется.

– Будь пессимистом – и ты будешь реже ошибаться. Брайан, я почти ничего не понимаю в твоем бизнесе. Но сейчас все начнут перестраиваться на военный лад. Ты связан с чем-нибудь, что имеет отношение к войне?

– Все металлы – это стратегическое сырье, – помолчав, сказал Брайан.

– Но если вы хотите вложить куда-нибудь деньги, beau-pere, то я вам скажу: для производства боеприпасов совершенно необходима ртуть. И ее мало.

Добывают ее в Испании, в месте под названием Альмаден.

– А где еще?

– В Калифорнии, немного в Техасе. Хотите поехать в Калифорнию?

– Нет. Я там уже был. Не в моем вкусе. Возьмусь-ка я за старое и напишу Леонарду Буду. Он, старый черт, перевелся из медиков в строевые офицеры – пусть расскажет, как это делается.

– Я тоже больше не хочу служить в саперах, – задумался Брайан. – Не по мне это.

– Хочешь ты или нет, но будешь опять махать лопатой, если тебя призовут здесь.

– Как так?

– Третий Миссурийский преобразуют в саперный полк. Подожди немного и тебе дадут в руки лопату.

Я с самым беззаботным видом, на который была способна, продолжала вязать. Повеяло апрелем 1898 года.

Война в Европе шла своим чередом, изобилуя ужасами – сообщалось о зверствах в Бельгии и о кораблях, потопленных немецкими подводными лодками. Америка распадалась на два лагеря, и после потопления "Лузитании" в мае 1915 года это разделение стало явным. Мать писала из Сент-Луиса, что там очень сильны прогерманские настроения. Ее родители, дедушка и бабушка Пфейфер, были убеждены, что все достойные люди должны поддержать свою "старую родину" – и это несмотря на то, что родители гроссфатера в 1848 году уехали в Америку, спасаясь от прусского империализма, вместе с сыном, который как раз достиг призывного возраста и оказался бы в армии, если бы они не эмигрировали. (Отец родился в 1830 году.) Но теперь оказалось, что Deutschland Uber Alles <Германия превыше всего (нем.)> и что Францией заправляют евреи, и если бы американские пассажиры сидели дома и не лезли в зону военных действий, то не очутились бы на борту "Лузитании" – в конце концов, император предупреждал всех.

Сами виноваты.

Брат Эдвард писал, что в Чикаго настроения примерно такие же. Сам он не был убежденным сторонником Германии, но горячо надеялся, что мы не вступим в войну, до которой нам нет никакого дела.

Дома я слышала совсем другое. Когда президент Вильсон произнес свою знаменитую (печально знаменитую) речь о потоплении "Лузитании", сказав, что мы "слишком горды, чтобы воевать", отец пришел к Брайану и долго сидел, бурля, как вулкан, пока все дети не разошлись кто спать, кто еще куда-нибудь. Я притворилась, что не слышу тех слов, которыми он тогда разразился. В основном они относились к трусливой тактике гуннов, но крепко досталось и "малодушному пресвитерианскому священнику" из Белого Дома.

– "Слишком горды, чтобы воевать"! Это еще что за новости? Для того чтобы воевать, как раз и нужна гордость. Это трус убегает в сторонку с поджатым хвостом. Брайан, нам надо вернуть Тедди Рузвельта!

Муж согласился с ним.

И весной 1916 года уехал в Платтбург, штат Нью-Йорк, где генерал Леонард Вуд прошлым летом организовал подготовительный лагерь для будущих офицеров – в 1915 году Брайан не сумел туда попасть и все распланировал заранее, чтобы не упустить шанса в 1916-м. В его отсутствие, по моему плану, родилась Этель. Так что когда Брайан в августе вернулся домой, я была в полном порядке и могла встретить его как следует – с.р.н, и ждала, к.о.м.р. Миссис Гиллигулли постаралась на совесть – на все пять долларов, а то и больше.

Кажется, мне это удалось, потому что мое биологическое давление уже зашкалило за красную черту.

Это был самый продолжительный сухой период в моей замужней жизни еще и потому, что дома за мной строго присматривали. По просьбе Брайана отец на время его отсутствия поселился у нас. Ни один страж гарема не относился к своим обязанностям более ревностно, чем он. Брайан "присматривал" за мной сквозь пальцы, охраняя меня от соседей, а не от моей похотливой натуры.

Отец же охранял меня даже от себя самого. Да, я сунулась было. Еще будучи vigro intacta <девственницей (лат.)> , я знала, что питаю к отцу явно кровосмесительные чувства. Более того, я знала, что и он так же относится ко мне.

И вот через десять дней после отъезда Брайана, когда меня одолели животные страсти, я нарочно забыла сказать отцу "спокойной ночи" и явилась к нему в комнату, когда он уже лег. На мне была ночная рубашка с глубоким вырезом и достаточно прозрачный пеньюар, я только что приняла ванну и от меня хорошо пахло (средство называлось "Апрельский дождь", откровенный эвфемизм). Я сказала, что пришла пожелать спокойной ночи, он ответил.

Тогда я наклонилась поцеловать его, показывая груди и вея на него греховным ароматом. Он отпрянул.

– Уйди отсюда, дочь. И больше не показывайся мне полуголой.

– А какой – совсем голой? Mon cher papa, je t'adore <дорогой папа, я тебя обожаю (фр.)> .

– Закрой-ка дверь с той стороны.

– О, папа, не обижай меня. Мне надо, чтобы меня пожалели, чтобы меня приласкали.

– Я знаю, что тебе надо, но от меня ты этого не получишь. Убирайся.

– А если не уберусь? Я слишком большая, чтобы меня отшлепать.

– Вот это верно, – вздохнул он. – Дочка, ты соблазнительная, лишенная всякой морали сучка – мы оба это знаем и всегда знали. Раз я не могу тебя отшлепать, я тебя предупреждаю: выйди отсюда немедленно. Иначе я сейчас же позвоню твоему мужу и скажу, чтобы возвращался домой, потому что я не в силах выполнить свои обязательства перед ним и его семьей. Поняла?

– Да, сэр.

– Вот и ступай.

– Да, сэр. Можно мне только сказать пару слов?

– Покороче.

– Я не просила тебя спать со мной, но если бы ты это сделал – если бы мы это сделали – ничего бы не случилось. Я ведь беременна.

– Не имеет значения.

– Позвольте мне закончить, сэр. Сто лет назад, требуя, чтобы я выработала себе собственные заповеди, вы дали мне определение разумного адюльтера. Я в точности следовала вашей теории, поскольку оказалось, что взгляды моего мужа на этот предмет совпадают с вашими.

– Я этому рад… хотя не так уж рад услышать это от тебя. Что, твой муж сам поручил тебе сказать мне об этом?

– Нет, он мне ничего не поручал.

– Значит, ты выдала мне интимную тайну без ведома другого, посвященного в нее. Без ведома человека, кровно заинтересованного в ее сохранении – ведь он рискует своей репутацией не меньше тебя. Морин, ты не имеешь права подвергать его риску без его согласия и сама это знаешь.

Наступило долгое холодное молчание.

– Да, я была неправа. Спокойной ночи, сэр.

– Спокойной ночи, доченька. Я люблю тебя.

* * *

Вернувшись, Брайан сказал, что в семнадцатом году снова поедет в Платтбург, если мы к тому времени не вступим в войну.

– Они хотят, чтобы кое-кто из нас приехал пораньше и помог инструкторам обучать новичков, не имеющих военного опыта. Если я это сделаю, меня быстро повысят из младших лейтенантов в лейтенанты. Все это на словах, но у них такой порядок. Beau-pere, вы не сможете пожить здесь и на будущий год? Почему бы вам вообще не остаться у нас? Нет смысла снова открывать вашу квартиру, и держу пари, что Мо стряпает лучше, чем в той греческой харчевне под вами. Ведь верно? Ну-ка скажите.

– Несколько получше.

– Несколько? Вот сожгу твои гренки, будешь знать.

* * *

На южной границе у нас шла своя война: "генерал" Панчо Вилья то и дело врывался на нашу территорию, убивая и поджигая. "Черный Джек"

Першинг, герой Минданао, произведенный президентом Рузвельтом из капитанов в бригадные генералы, был послан президентом Вильсоном, чтобы найти и захватить Вилью. Отец знал Першинга еще по тем временам, когда они, оба капитаны, сражались с маврами, был о нем высокого мнения и восхищался его стремительным взлетом (а впереди Першинга ждали новые почести).

Сам отец служил миротворцем в наших домашних войнах: он все-таки остался у нас и принял на руки Вудро с полной санкцией применять к нему все стадии правосудия, не спрашивая никого из родителей. Мы с Брайаном облегченно вздохнули.

Поскольку мое шестое чадо воспитывал дед, я могла без помех любить в душе Вудро больше всех остальных, не рискуя проявлять этого наружно. (Мои дети все были разные, и я любила их по-разному, как и других людей, но очень старалась относиться к ним одинаково справедливо, не выделяя никого ни словом ни делом. Очень старалась.) Теперь, когда прошло уже больше века, я, кажется, поняла наконец, почему мой самый вредный сынок был моим любимцем.

Он больше всех детей напоминал мне отца – и в хорошем, и в плохом.

Отец, хоть и далеко не святой, был "негодяй в моем вкусе", а Вудро был вылитый дед, только на шестьдесят лет моложе – двое самых упрямых мужиков, которые мне когда-либо встречались.

Может быть, на чей-то беспристрастный взгляд мы трое были "тройняшками" – и разве имело при этом какое-то значение, что мы отец, дочь и внук, или что те двое – такие же истые мужчины, как я – истая женщина (а я так ощущаю каждую минуту свои железы и органы, что справляюсь с ними, только старательно изображая из себя "леди" по образцу миссис Гранди или королевы Виктории).

Правда, они были большие упрямцы. Кто, я? Тоже упрямая? Как вам это в голову пришло?

Отец лупил Вудро, когда надо (то есть часто) и занимался его образованием, как раньше моим. В четыре года он научил Вудро играть в шахматы, но учить его читать не пришлось – Вудро выучился сам, как и Нэнси. А посему я могла спокойно посвятить себя воспитанию остальных детей – цивилизованных и послушных, что не доставляло мне хлопот и не заставляло повышать голос (Вудро свободно мог сделать из меня визгливую мегеру, которых я всегда презирала).

"Усыновив" Вудро, отец помог мне еще в одном: теперь я могла отдавать больше времени своему милому, хорошему, пригожему мужу. Скоро, слишком скоро подошло время его второго отъезда в Платтбург, и я приготовилась к длительному сухому сезону. В прошлом году под рукой еще бывал Нельсон, но теперь "Брайан Смит и компания" переместилась в Галену – Нельсон управлял там новым рудником, в котором Брайан стал пайщиком. Обследование показало, что дело того стоит, но разработчик нуждался в дополнительном капитале.

Анита Болс вышла замуж и покинула нас; от конторы в Канзас-Сити остался только почтовый ящик, телефон перевели к нам домой, и я легко справлялась с канцелярской работой, а Брайан младший, которому уже исполнилось двенадцать, каждый день заезжал за почтой на велосипеде по дороге из школы.

Так что Нельсон, мой единственный вполне надежный "запасной муж", был далеко, а суровый пуританин-отец неусыпно следил за мной – и Морин обрекла себя на четыре, пять, а то и шесть месяцев монашеской жизни.

Отец часто коротал вечера в бильярдной, которую называл своим "шахматным клубом". Однажды, дождливым вечером в конце февраля он, к моему удивлению, привел домой незнакомца.

И тем заставил меня испытать величайший эмоциональный шок в моей жизни.

Протянув руку молодому человеку, я увидела перед собой своего отца, каким его помнила в детстве. Совпадал даже запах, четко ощущаемый мною, запах чистоплотного самца, выделяющего свежую секрецию.

Улыбаясь и поддерживая светский разговор, я сказала себе: "Не падай в обморок, Морин. Нельзя падать в обморок".

Ибо почувствовала в себе настоятельную готовность принять мужчину.

Именно этого. Похожего на моего отца тридцать лет назад. Я сдерживала дрожь, я говорила ровным голосом, я старалась обращаться с ним так же, как с любым желанным гостем, которого приводит в дом отец, муж или кто-то из детей.

Отец представил мне его как мистера Теодора Бронсона и сказал, что обещал мистеру Бронсону чашечку кофе – это дало мне предлог их покинуть. Я сказала:

– Ну конечно – в такой холодный дождливый вечер. Присядьте, пожалуйста, джентльмены, – и убежала на кухню.

Нарезая торт, раскладывая печенье, ставя на поднос чашки, сливки и сахар, переливая кофе из кухонного кофейника в серебряный гостевой, я успела прийти в себя, упрятать поглубже свой похотливый пыл – и надеялась, что аромат кофе заглушит исходящий от меня душок, да и женское платье тех времен служило хорошей броней. Надеялась я также, что отец не заметит того, в чем я была уверена: что мистер Бронсон испытывает ко мне то же, что я к нему.

Я вошла с этим подносом; мистер Бронсон вскочил мне помочь. Мы пили кофе с тортом и беседовали. Я зря беспокоилась насчет отца – у него было свое на уме. Он тоже заметил фамильное сходство и построил на этом теорию, что мистер Бронсон – побочный сын его брата Эдварда, погибшего в железнодорожной катастрофе вскоре после моего рождения. Отец велел нам с ним встать рядом и посмотреть в зеркало над камином.

Впрочем, эта отцовская теория была показной. Прошло много месяцев, прежде чем он признался мне: он подозревал, что мистер Бронсон вовсе не отпрыск моего беспутного дядюшки Эдди, а его собственный внебрачный сын и мой кровный брат.

В разговоре я вполне прилично, под носом у отца, дала понять мистеру Бронсону, что буду рада видеть его в воскресенье в церкви, что мой муж должен приехать па мой день рождения и мы тогда пригласим мистера Бронсона на обед – поскольку он, оказывается, родился в тот же день!

Вскоре он ушел. Я пожелала отцу спокойной ночи и поднялась в свою одинокую спальню.

Первым делом я приняла ванну. Я уже мылась перед ужином, но пришлось сделать это повторно – я вся истекала похотью. В ванне я мастурбировала, пока не перестали болеть груди. Вытерлась, надела рубашку и легла в постель.

Потом встала, заперла дверь, сняла рубашку, снова легла и снова стала мастурбировать, представляя себе мистера Бронсона, его запах, тембр его голоса.

И занималась этим, пока не уснула.

Глава 12

"СМЕРТЬ КАЙЗЕРУ!"

Не знаю, вернется ли еще Пиксель, после того как его последний визит чуть не кончился трагически.

Сегодня я проделала эксперимент. Сказала: "Телефон!", как это делал доктор Ридпат. И точно, передо мной возникла голограмма… с лицом надзирательницы.

– Вы зачем вызываете телефон?

– А что такого?

– Вам не положено.

– Кто сказал? Если это правда, почему меня не предупредили? Спорю на пятьдесят октетов, что вы правы, а я нет.

– А я что говорю?

– Докажите. Я не стану платить, пока не докажете.

Озадаченная голова исчезла. Посмотрим, что из этого выйдет.

* * *

Мистер Бронсон пришел в то воскресенье в церковь. После службы в толкучке у входа, где прихожане говорили пастору комплименты по поводу проповеди (доктор Дрейпер действительно произнес прекрасную проповедь, если не проявлять критиканства и отнестись к ней с чисто художественной точки зрения), у входа я сказала мистеру Бронсону "Доброе утро".

– Доброе утро, миссис Смит, мисс Нэнси. Прекрасная погода для марта, не правда ли?

Я согласилась и представила его остальному племени, которое было в наличии: Кэрол, Брайану младшему, Джорджу. Мэри, Вудро, Ричард оставались дома с дедом – не думаю, чтобы отец хоть раз вошел в церковь после отъезда из Фив, разве что по случаю свадьбы или похорон кого-то из близких. Мэри и Вудро ходили в воскресную школу, но я считала, что для церкви они еще малы.

Мы поболтали пару минут ни о чем, раскланялись и разошлись. Ни один из нас не подал виду, что эта встреча имеет для нас какое-то значение. Он сгорал от желания ко мне, я – к нему, мы оба об этом знали, но не выдавали себя.

День за днем продолжался наш роман – без слов, без прикосновений, даже без влюбленных взглядов, на глазах у отца. Отец говорил потом, что он кое-что подозревал – "чуял крысу", но мы с мистером Бронсоном вели себя до того безупречно, что придраться было не к чему. "В конце концов, дорогая, не могу же я осуждать мужчину за то, что он тебя хочет, лишь бы вел себя как следует – мы оба знаем, что ты за штучка – и тебя не могу упрекать за то, что ты это ты, что ж тут поделаешь – лишь бы ты вела себя как леди. По правде говоря, я гордился вами – такую благородную сдержанность вы проявляли. Это нелегко, я знаю".

Приходя играть в шахматы с отцом, а потом и с Вудро, мистер Бронсон мог видеть меня почти каждый день. Он вызвался быть помощником командира нашего церковного скаутского отряда, привез домой Брайана младшего и Джорджа после скаутского слета в пятницу вечером и договорился с Брайаном младшим, что завтра заедет за ним и поучит его водить машину. (У мистера Бронсона был шикарный "форд-ландолет", сверкающий и красивый.) В следующую субботу мы повезли пятерых старших на пикник – они были так же очарованы мистером Бронсоном, как и я. Кэрол потом созналась мне:

"Мама, если я надумаю выйти замуж, то хочу такого мужа, как мистер Бронсон".

Я не стала ей говорить, что чувствую то же самое.

Через неделю мистер Бронсон повел Вудро на утренник в Ипподром-театр – смотреть знаменитого иллюзиониста Терстона. (Я бы с удовольствием пошла с ними – обожаю магию, но при отце не осмелилась и заикнуться.) Когда мистер Бронсон вернулся с заснувшим у него на руках Вудро, я со спокойной душой пригласила его в дом – отец стоял рядом, и все было вполне законно.

Мистер Бронсон ни разу во время нашего странного романа не был у нас дома в отсутствие отца.

Однажды, когда мистер Бронсон привез Брайана младшего с урока вождения, я пригласила его к чаю. Он спросил, дома ли отец, и, узнав, что нет, тут же вспомнил о какой-то важной встрече. Мужчины ведут себя более робко, чем женщины – по крайней мере те, кого я знала.

Брайан приехал домой в воскресенье первого апреля, а отец в тот же день ненадолго уехал в Сент-Луис – думаю, чтоб повидаться с матерью, хотя он не сказал зачем. Я предпочла бы, чтобы он остался дома, тогда мы с Брайаном могли бы совершить небольшую прогулку в никуда – дед присмотрел бы за выводком, а Нэнси сготовила бы что-нибудь.

Но я никому об этом не сказала, потому что детям так же хотелось побыть со своим отцом, как мне – затащить его в постель. А потом – у нас ведь больше не было автомобиля. Перед отъездом Брайан продал "Эль Рео Гранде".

– Мо, – сказал он, – в прошлом году, когда я уезжал в апреле, ехать в Платтбург на машине имело смысл, и "рео" был мне там очень кстати. Но дурак я буду, если вздумаю ехать из Канзас-Сити до штата Нью-Йорк в феврале. В апреле меня и то три раза вытаскивали из грязи – в феврале это было бы невозможно. Кроме того, – добавил Брайни со своей теддирузвельтовской улыбочкой, – я собираюсь купить нам десятиместную машину. Или одиннадцатиместную. Постараемся насчет одиннадцатого?

Мы постарались насчет одиннадцатого, но выбить чек нам в тот раз не удалось. Брайни уехал в Платтбург на поезде, пообещав, когда вернется, купить самую большую машину, какая есть – на семь пассажиров – и, может быть, на этот раз закрытую? Семиместный "лексингтон-седан", например? Или "мармон"? Или "пирс-эрроу"? Подумай над этим, дорогая.

Я не слишком задумалась, зная, что, когда придет время, Брайан выберет сам. Но меня радовало, что у нас будет машина побольше.

Пятиместная тесновата для семьи в десять человек (или в одиннадцать, если получилось).

Так что, когда Брайан вернулся домой первого апреля семнадцатого года, мы с ним остались дома и занялись любовью в постели. В конце концов совсем не обязательно делать это на траве.

* * *

В ту ночь, когда мы уже утомились, но спать еще не хотелось, я спросила:

– Когда тебе нужно обратно в Платтбург, любовь моя? – Он так долго не отвечал, что я добавила: – Или это нескромный вопрос? С девяносто седьмого года прошло столько времени, что я позабыла, о чем можно спрашивать, а о чем нет.

– Спрашивай о чем хочешь, дорогая моя. Кое на что я не могу ответить – или потому, что это секрет, или, еще вероятнее, потому, что лейтенантам не так уж много известно. Но сейчас я тебе отвечу. Не думаю, что вернусь обратно в Платтбург. Даже уверен, что не вернусь, и потому забрал оттуда все, даже зубную щетку.

Я молчала.

– Хочешь знать почему?

– Ты сам скажешь, если захочешь. И если сможешь.

– Ишь какая покладистая. Ты что, лишена элементарного бабьего любопытства?

(Нет, не лишена, дорогой мой, – но вытяну из тебя больше, если не буду его проявлять.) – Ну скажи – почему?

– Так вот, в газетах могут писать что угодно, но так называемая "нота Циммермана" <перехваченная английской разведкой секретная директива статс-секретаря Циммермана германскому посланнику в Мексике, в которой предлагалось начать переговоры с мексиканским правительством о заключении военного союза с Германией против США> – подлинный факт. Нам не удастся больше сохранять свой нейтралитет – и месяца не продержимся. Вопрос вот в чем: будем мы посылать еще войска на мексиканскую границу? Или пошлем армию в Европу? Будем мы ждать, когда Мексика нападет на нас, или сами объявим ей войну? Или сначала объявим войну кайзеру? И если да, то осмелимся ли повернуться к Мексике спиной?

– Неужели дело настолько плохо?

– Многое зависит от президента Каррансы. Да, дело труба. Я уже получил мобилизационное предписание. Придет телеграмма – и все, я на службе и отправляюсь на свой мобилизационный пункт… не в Платтбург. – Он потянулся ко мне. – Забудь про войну и подумай обо мне, миссис Мак-Гилликади.

– Да, Кларенс.

Пропев куплеты из "Дочки старого Райли", Брайан сказал:

– Ну что ж, неплохо, миссис Мак. Вы, я вижу, практиковались.

– Куда там, миленький, отец с меня глаз не спускал. Он считает, что я нехорошая женщина и сплю с другими мужчинами.

– Вот чепуха! Разве ж ты даешь им уснуть? Да никогда. Я скажу ему.

– Не трудись – отец составил мнение обо мне, когда мы с тобой еще не встретились. А как там платтбургские девочки? Аппетитные? Шустрые?

– Зенобия, мне больно в этом признаваться, но… видишь ли… у меня ни одной не было. Ни единой.

– Но Кларенс!

– Лапушка, они меня там доконали. Полевые учения, занятия и лекции днем, шесть дней в неделю, и учебные тревоги по воскресеньям. Вечером снова занятия и больше уроков, чем можно одолеть. Валишься спать около полуночи, а в шесть уже подъем. Пощупай мои ребра, как я отощал. Эй! Это не ребро!

– Да, это вообще не кость. Губерт, я хочу подержать тебя в постели, пока ты не подкормишься и не окрепнешь. Твой рассказ растрогал меня.

– Да, он трагичен, я знаю. Но что оправдывает тебя? Джастин уж точно предлагал тебе немного развлечься.

– Милый ты мой, Джастин с Элеанор в самом деле обедали у нас. Но в доме полно детворы, а батюшка изображает из себя филина, так что меня даже и по заднице не потрепали. Лишь несколько галантных непристойностей шепнули мне в зардевшееся ушко.

– В какое? Надо бы поехать к ним.

– Но они так далеко живут.

К ним надо было долго ехать даже на машине, а уж на трамвае и вовсе целую вечность. С Везерелами мы познакомились в нашей новой церкви, Линвудской методистской, когда переехали на бульвар Бентона. Но в тот же год, когда мы еще не стали близкими друзьями, Везерелы переехали в район новой застройки Дж.К.Николса, на юге в окрестностях Загородного клуба, перешли в епископальную церковь поближе к дому, и мы потеряли с ними связь.

Мы с Брайаном говорили о них – от них обоих хорошо пахло, – но они слишком далеко уехали, чтобы с ними общаться, они были старше нас и определенно состоятельные люди. Все это немного стесняло меня, и я перевела Везерелов в пассив. Потом Брайан снова столкнулся с Джастином, когда тот пытался попасть в Платтбург и сослался на Брайана, как на поручителя, чем мой муж был польщен. Джастина не брали на подготовку из-за поврежденной в детстве ноги – еще не умея ходить, он стал жертвой несчастного случая и хромал, но почти незаметно. Брайан обратился с просьбой о пересмотре решения – ее не удовлетворили, но в итоге Элеанор пригласила нас на обед в январе, за неделю до отъезда Брайана.

Чудесный большой дом и еще больше детей, чем у нас. Джастин внес в его планировку изящное, но дорогое решение: они с Элеанор занимали не одну только спальню, но весь верхний этаж в одном из крыльев – апартаменты, в которые входили гостиная (отдельная, помимо салона и малой гостиной внизу), огромная спальня с буфетом и винным погребцом и большая туалетная комната. Последняя делилась на ванную, душ и два туалета, а в одном из них находилось устройство, о котором я только слыхала, но до сих пор не видела: биде.

Элеанор показала мне, как оно действует, и я пришла в восторг. Как раз то, что надо Морин с ее красноречивым запашком. Я так и сказала Элеанор.

– А по-моему, у тебя восхитительный естественный запах, – серьезно ответила она, – и Джастин тоже так думает.

– Он тебе сам сказал?

Элеанор взяла мое лицо в ладони и поцеловала меня легко и нежно мягким ртом – ее язык не коснулся моего, но поцелуй был глубоким.

– Сказал. И не только это. Дорогая, его так влечет к тебе (да, я знала), и меня тоже. А еще меня влечет к твоему мужу, так всю и пронизывает, когда Брайан рядом. Если бы вы разделяли наши чувства… мы с Джастином были бы рады дать им выход.

– Ты хочешь, чтобы мы с тобой поменялись?

– Ну да! Честная мена – не грабеж.

– Согласна! – не колеблясь ответила я.

– Вот и хорошо! А с Брайаном ты не хочешь посоветоваться?

– Нет необходимости. Я знаю. Он готов живьем тебя съесть. – Я тоже взяла в ладони ее лицо и поцеловала в губы. – Как мы это устроим?

– Как вам удобнее, Морин, милая. Наша гостиная в считанные секунды превращается во вторую спальню, и при ней есть своя туалетная. Так что можем или разбиться на пары, или остаться вчетвером.

– Мы с Брайни не прячемся друг от друга. Элеанор, я убедилась на опыте, что, если просто раздеться, можно сэкономить время и слова.

Она вздрогнула.

– Я тоже убедилась в этом. Но ты, Морин, меня поражаешь. Я тебя знаю уже лет десять. Когда мы еще жили на Саут-Бентон и все ходили в Линвудскую церковь, мы с Джастином говорили о вас, как о возможных партнерах. И я сказала, что в глазах у Брайана есть нечто, внушающее надежду, но способа пробить твою броню я не вижу. Истинная леди, прямо из "Еженедельника Годи для дам". А поскольку такого рода семейные игры всегда обговариваются сначала между женами, мы просто внесли вас в список пропащих.

Я с усмешкой расстегивала свои крючки и пуговицы.

– Милая Элеанор, я рассталась с невинностью в четырнадцать лет и с тех пор все никак не уймусь. Брайан это знает и понимает меня и любит такой, какая есть.

– Прекрасно! А я, голубка, отдала свою вишенку в двадцать мужчине вчетверо старше себя.

– Стало быть, не Джастину.

– О Боже, конечно, нет. – Она переступила свои штанишки и осталась в чулках и домашних туфельках. – Я готова.

– Я тоже. – Я не могла оторвать от нее глаз и жалела, что Брайни не побрил и меня – она была гладенькая, как апельсин. Как будет любить ее Брайни – беленькую, высокую, точеную!

Через несколько минут Джастин уложил меня на персидский ковер перед огнем в их гостиной, а Элеанор с моим мужем устроились рядом. Она повернула ко мне голову, улыбнулась, взяла меня за руку, и я приняла ее мужа, а она – моего.

* * *

В светских салонах Бундока за "Стимулятором" и "Собеседником" часто спорят об идеальном количестве участников для полигамной любви. Одни предпочитают трио всех четырех видов или один из четырех, другие ставят на большие компании, третьи заявляют, что любое почетное число хорошо, а четное не подходит. Я лично продолжаю считать, что с двумя семейными парами, где все любят друг друга, ничто сравниться не может. Ничего не имею против других вариантов – они все мне нравятся. Просто тот, который я назвала, нравится мне больше всех, и уже много лет.

Попозже Брайан позвонил отцу и сказал, что на улицах гололедица – не подежурит ли дедушка одну ночь в зверинце?

* * *

– Почему у тебя такой отсутствующий взгляд? – спросил Брайан, глядя на меня сверху.

– Думала о твоей любимой девушке.

– Моя любимая девушка – ты.

– О любимой блондинке. Об Элеанор.

– А, само собой.

– И о твоей любимой старшей дочке.

– В этой фразе есть какое-то противоречие. Любимая старшая дочка.

Старшая любимая дочка. Полагаю, что и то и другое относится к Нэнси. Ну и что же?

– То, о чем не напишешь в письме. Нэнси сделала это.

– Что сделала? Если речь про того прыщавого парня, то ты, помнится, пришла к выводу, что это произошло еще год назад. Сколько же раз она может прощаться с девственностью?

– Брайни, Нэнси решила мне открыться, потому что испугалась. А прыщавый мальчишка больше не показывается к нам, потому что не остановился, когда у него порвалась резинка. Вот девочка и сказала все маме. Я промыла ее, мы вместе проверили ее календарь, а через три дня у нее началось, и она перестала бояться. Но мы наконец-то поговорили по-женски. Я прочла ей ускоренный курс дедушки Айры, используя в качестве наглядных пособий гравюры Форберга – слушай, у тебя там точно кость.

– А ты что думала? Рассказываешь мне о похождениях Нэнси, и полагаешь, что я сохраню мягкость? Пусть Нэнси мне verboten <запрещено (нем.)> , но мечтать-то я хотя бы могу? Если тебе можно мечтать о своем отце, то мне можно мечтать о своей дочке. Переходи к хорошим новостям, голубка.

– Мерзавец этакий. Развратник. Брайни, не искушай Нэнси, если не имеешь серьезных намерений, иначе она тут же переключится на тебя: она сейчас в неустойчивом состоянии. Теперь хорошие новости. Как мы с тобой и договорились, я рассказала Нэнси о Фонде Говарда, пообещав, что ты тоже с ней поговоришь, как приедешь, и позвонила судье Сперлингу. Он направил меня к одному адвокату у нас в городе, к мистеру Артуру Дж.Чепмену. Ты его знаешь?

– Слышал о нем. Оказывает услуги корпорациям, в суде не бывает. Очень дорогой.

– И один из попечителей Фонда Говарда.

– Я так и понял. Интересно.

– Я зашла к нему, представилась, и он дал мне список для Нэнси. По нашему району: графство Джексон и Клей и графство Джонсон в Канзасе.

– Хорошая охота?

– Ничего себе. В списке значится Джонатан Сперлинг Везерел, сын твоей любимой блондинки.

– Да будь я краснозадым бабуином!

* * *

– Значит, Айра думает, что этот хлыщ – побочный отпрыск его брата? спросил Брайан немного позже.

– Да, и ты тоже так подумаешь, когда увидишь его. Дорогой, мы с ним так похожи друг на друга, что можно поклясться, будто мы брат и сестра.

– И у тебя по его поводу печет в одном месте.

– Мягко говоря. Прости меня, дорогой.

– За что прощать? Если бы ты так спокойно относилась к сексу, что не смотрела бы ни на кого, кроме своего бедного, старого, усталого, потрепанного мужа… Ой! – (Я его ущипнула)" – С тобой и наполовину не было бы так здорово в постели. А так вы очень живая женщина, миссис Финкельштейн. Я предпочитаю вас такой, какая вы есть, и в хорошем, и в плохом.

– Может, свидетельство мне выпишешь?

– С удовольствием. Будешь показывать его своим клиентам? Дорогуша, я давно уже спустил тебя с поводка, потому что знал тогда и знаю сейчас, что ты никогда не сделаешь ничего во вред нашим детям. Не делала и не сделаешь.

– Мое досье не так уж безупречно, милый. В случае с преподобным доктором Эзекиелем я действовала глупо и бесшабашно. Я краснею, когда вспоминаю о Нем. – Зек был твоим боевым крещением, любимая. Он до того тебя напугал, что ты больше не рисковала связываться с ему подобными. Кислотной пробой на зрелость адюльтера, любовь моя, служит как раз выбор партнера. Все остальное – естественное следствие твоего выбора. Вот этот Бронсон, который тебе то ли кузен, то ли нет: гордилась бы ты им, если бы он оказался с нами сейчас в постели? Или стыдилась бы его? Была бы ты счастлива? Подходящий он мужик или нет?

Я мысленно подвергла мистера Бронсона кислотной пробе Брайана.

– Брайан, я не могу здраво судить о нем. Голова идет кругом, и я ничего не соображаю.

– Хочешь, я поговорю о нем с дедушкой Айрой? Уж его-то с толку не собьешь.

– Да, поговори. Только не намекай, что я хочу лечь с ним в постель: отец смутится, скажет "гмм" и уйдет из комнаты. Кроме того, он и сам это знает – я чувствую.

– Понимаю. Конечно же, Айра ревнует тебя к этому франту, так что эту сторону вопроса я не стану затрагивать.

– Отец? Ревнует меня? Да что ты!

– Любимая, ты такая прелесть, что не беда, если ты немного дурочка.

Айра может ревновать тебя – и ревнует – по той же причине, что и я ревную шалунью Нэнси: потому что не могу ее иметь. Айра хочет тебя сам, но ему нельзя. А мне ревновать тебя нечего, потому что ты моя, и я знаю, что твои сокровища – неисчерпаемое эльдорадо. Тот цветочек между твоих славных ляжек – все равно что рог изобилия: я могу делить его с кем угодно, и он не иссякнет. Но для Айры это сокровище недоступно.

– Да он мог бы иметь меня, когда только захочет!

– Ух ты! Ты что, захватила его наконец врасплох?

– Черта с два. Так он и поддался.

– Значит, ситуация не изменилась: Айра не тронет тебя по той же причине, по которой я не трону Нэнси – хотя у меня нет железной уверенности, что я столь же благороден, как Айра. Ты лучше скажи Нэнси, чтобы получше прикрывалась и вела себя смирно со своим бедным, старым, хилым папой.

– Будь я проклята, если скажу, Брайни. Ты единственный мужик на свете, про которого я точно знаю, что он не причинит нашей Нэнси зла. Если она пробьет твою оборону, я ее только похвалю – и авось научусь от нее, как управиться с собственным вредным, твердокаменным родителем.

– Ладно, рыжая, понюхаю Нэнси, а потом кинусь на тебя. Узнаешь тогда!

– Ох, испугал. А хочешь посмеяться? Брайан младший захотел посмотреть, и Нэнси ему показала.

– А чтоб им!

– Да. Я сохранила хорошую мину: не смеялась и не притворялась шокированной. Брайан младший сказал, что никогда не видел, чем же девочки отличаются от мальчиков. – Чепуха! Все наши ребятишки бегали нагишом друг перед другом – мы их так воспитывали.

– Но ведь он прав, дорогой. У мальчишек все на виду, а у девочек все внутри и ничего не видно, если только она не ляжет и не даст посмотреть.

Вот это Нэнси и сделала. Легла, задрала рубашку – она только что вышла из ванной, – раздвинула ноги, развела руками губы и показала брату, откуда дети выходят. Ей, наверно, и самой было приятно – мне было бы, только никто из братьев меня об этом не просил.

– Женщина, в этой жизни нет такого, что не было бы тебе приятно.

Я подумала.

– Пожалуй, что и так, Брайан. Иногда бывает грустно, но вообще-то мне прекрасно живется. Даже мистер Бронсон доставляет мне больше радости, чем грусти… потому что я могу рассказать о нем своему любимому мужу, который за это не перестанет меня любить.

– Хочешь, я скажу Айре, чтобы снизил бдительность? Чтобы смотрел на тебя сквозь пальцы, как смотрел бы я?

– Давай подождем, пока ты не дашь оценку мистеру Бронсону. Если ты его одобришь, я мигом скину штанишки. А если нет, буду и дальше разыгрывать весталку. Я тебе уже говорила – у меня голова идет кругом, и я не способна рассуждать. Тут нужно твое трезвое суждение.

* * *

Во вторник и "Пост" и "Стар" сообщили, что президент Вильсон обратился к конгрессу с посланием, предлагая объявить, что США и Германская империя находятся в состоянии войны. В среду мы ожидали, что на улице вот-вот закричат "экстренный выпуск" или что зазвонит телефон, но ни того ни другого не случилось. Детей мы отправили в школу, хотя им не хотелось идти, особенно Брайану младшему. Вудро был совершенно невыносим я еле сдерживалась, чтобы не лупить его беспрерывно.

В четверг вернулся отец, очень взволнованный, они с Брайаном шептались, а я старалась побольше быть с ними, поручив детям все, что возможно. Вудро требовал, чтобы дед – или еще кто-нибудь – поиграл с ним в шахматы, пока дед не перекинул его через колено и не всыпал ему, поставив потом в угол.

В пятницу объявили войну. Экстренные выпуски появились на нашей улице как раз перед полуднем, и муж тотчас же позвонил своему товарищу, лейтенанту Бозеллу. Тот заехал за ним, и они оба отправились в форт Ливенворт, по месту своего назначения. Брайан не стал дожидаться телеграммы.

Брайан младший и Джордж пришли домой обедать, проводили отца и в первый раз в жизни опоздали в школу. Нэнси и Кэрол прибежали из своей школы, всего в нескольких кварталах от нас, как раз вовремя, чтобы поцеловать Брайана. Я не стала спрашивать, сбежали они с занятий или школу распустили – это не имело значения.

Отец отдал честь лейтенанту Бозеллу и Брайану и направился прямо на остановку трамвая, не заходя в дом.

– Ты знаешь, куда и зачем я иду, – сказал он мне. – Вернусь, когда вернусь.

Да, я знала. Отец не находил себе места с тех пор, как его признали негодным к военной службе.

Я сдала все дела Нэнси и легла в постель, второй раз на дню: после завтрака я попросила отца последить за малышами, чтобы мы с Брайаном могли полежать еще – мы оба догадались, что сегодня будет Der Tag <тот самый день (нем.)> . На этот раз я легла в постель лишь для того, чтобы поплакать.

Около трех я встала. Нэнси подала мне чай с гренкой, и я немного поела. В это время вернулся отец – такой взбешенный, каким мне еще не доводилось его видеть. Объяснять он ничего не стал. Нэнси сказала, что ему звонил мистер Бронсон, и тут отца прорвало.

Кажется, "трус" было самым мягким словом, которым он обозвал мистера Бронсона, а самым сильным – "немецкий прихвостень". Отец не сквернословил, а просто изливал свою ярость и разочарование.

Мне просто не верилось. Мистер Бронсон – трус? И сторонник немцев? Но отец высказал в его адрес все до мелочей – видно, тот поразил его в самое сердце. В своем горе – родина в опасности, любимый муж, тайный возлюбленный, и все в один день – мне пришлось напомнить себе, что отцу не менее тяжело. Сын его брата, а может, и его собственный – отец намекал, что и такое возможно – и вдруг…

Я снова легла поплакать, а потом лежала просто так – с сухими глазами и с тройной болью в сердце. Ко мне постучал отец:

– Дочка!

– Да, отец.

– Мистер Бронсон спрашивает тебя по телефону.

– Я не хочу с ним говорить! Или нужно?

– Конечно, нет. Передать ему что-нибудь?

– Скажи ему, чтобы не звонил. И не приходил сюда. И не разговаривал ни с кем из детей – ни сейчас, ни когда-либо потом.

– Скажу. И от себя кое-что добавлю. Морин, его наглость меня просто изумляет.

* * *

Около шести Кэрол принесла мне поднос с едой, и я поела. Потом пришли Джастин и Элеанор, я поплакала на плече у своей сестрички, и они утешили меня. Потом (Не знаю, во сколько, но уже стемнело. В полдевятого? В девять?) внизу поднялся какой-то шум. Отец поднялся ко мне и постучался в дверь.

– Морин? Мистер Бронсон пришел.

– Что-о?

– Можно войти? Я хочу тебе кое-что показать.

Мне не хотелось его впускать – я еще не подмывалась и боялась, что отец это заметит. Но… мистер Бронсон? Здесь? После всего, что отец ему наговорил?

– Хорошо, входи.

Отец протянул мне какой-то листок – это была копия приписного свидетельства, и в ней значилось, что "Бронсон, Теодор" вступил рядовым в Национальную армию Соединенных Штатов. – Отец, это что – какая-то глупая шутка?

– Нет. Все подлинно. Он записался.

Я вылезла из кровати.

– Отец, ты не нальешь мне ванну? Я быстро.

– Ну конечно. – Он прошел в ванную.

Я, скинув рубашку, последовала за ним и даже не сознавала, что голая, пока отец не отвел глаз.

– Попроси Нэнси подать ему что-нибудь. Она еще не легла?

– Никто еще не лег. Залезай в ванну, дорогая, мы тебя подождем.

Через пятнадцать минут я спустилась. Глаза у меня, наверно, были красные, но я улыбалась, от меня хорошо пахло, и на мне было мое лучшее платье. Я подошла к гостю и протянула ему руку.

– Мистер Бронсон! Мы все так гордимся вами!

* * *

Не помню толком, что происходило в следующую пару часов. Меня окружал золотой ореол смешанного с горем счастья. Моя родина воюет, муж ушел на войну, но теперь я знаю, что означают слова "лучше смерть, чем позор", и знаю, почему римские матроны говорили: "Со щитом или на щите". Те часы, в которые я верила, что мой дорогой Теодор – не тот, кем я его считала, а трус, отказавшийся защищать свою родину, были самыми длинными, самыми горькими часами в моей жизни.

Я не могла поверить, что существуют такие низкие люди. Я таких никогда не встречала. Теперь оказалось, что все это было дурной сон, какое-то недоразумение. Где-то я читала, что счастье – это когда отпускает боль. Психологи вообще-то дураки, но в ту ночь я наслаждалась именно таким счастьем. Даже мое телесное желание поутихло, и я перестала на время тревожиться за Брайни – так радовалась, что Теодор оказался таким, каким и должен быть любимый: героем и воином.

Мои большие девочки старательно пичкали его, а Кэрол завернула ему бутерброд. Отец надавал ему кучу советов – как мужчина мужчине, как старый солдат новобранцу. Старшие мальчики наперебой старались ему услужить, и даже Вудро вел себя почти хорошо. Наконец все поочередно поцеловали мистера Бронсона, даже Брайан младший, который не признавал поцелуев разве что иногда клюнет мать в щеку.

И все, кроме отца, отправились спать… и настал мой черед.

Я всегда отличалась таким крепким здоровьем, что неизменно получала в награду Евангелия за аккуратное посещение воскресной школы. И не славно ли, как раз в нужный момент у меня оказалось два Евангелия? Мне не пришлось даже придумывать надпись: то, что я написала мужу, годилось для любой Лукасты, провожающей мужа на войну:

"Рядовому Теодору Бронсону,

Будь верен себе и родине.

Морин Джонсон Смит,

6 апреля 1917 года.

Я протянула Теодору книгу и сказала:

– Отец?

(Он знал, чего я хочу – чтобы он оставил нас ненадолго.) – Нет.

(Черт бы его побрал! Неужели он вправду думает, что я сейчас повалю Теодора на коврик? Когда дети еще не спят и находятся на расстоянии одного лестничного пролета от нас? Что ж, может он и прав.) – Тогда отвернись.

Я обняла Теодора за шею и поцеловала – крепко, но целомудренно. Потом поняла, что целомудренным поцелуем воина не провожают, прижалась к нему и раскрыла губы. Мой язык коснулся его языка, пообещав ему без слов все, чем я владею.

– Теодор, берегите себя. И возвращайтесь ко мне."

Глава 13

"ТУДА"

Отца не взяли в армейский Медицинский корпус и отказали, когда он попытался записаться в пехоту рядовым (он допустил ошибку, показав свое свидетельство об отставке, где стояла дата рождения – 1852 год). Он предпринял еще одну попытку в Сент-Луисе, заявив, что родился в 1872-м году, но его и там разоблачили. Наконец ему удалось вступить в Седьмой Миссурийский полк – пехотный полк ополчения, сформированный взамен Третьего Миссурийского полка Канзас-Сити. Третий теперь стал Сто десятым саперным, проходил подготовку в лагере Фанстон и готовился отправиться "Туда".

Новый полк местной охраны, созданный для слишком юных, слишком старых, обремененных большой семьей, колченогих и хромых, посмотрел сквозь пальцы на возраст отца (шестьдесят пять лет), поскольку тот соглашался на нудную должность сержанта по снабжению и не нуждался в военной подготовке.

Я горячо приветствовала решение отца жить во время службы у нас.

Впервые в жизни я осталась главой семьи, что совсем не в стиле Морин. Я согласна трудиться и стараться изо всех сил, лишь бы главные решения принимал кто-нибудь выше, сильнее и старше меня и от кого так вкусно пахнет мужчиной. Нет, если надо, я могу быть и матерью пионеров – моя прабабушка Китчин убила троих неприятелей из мушкета своего мужа, когда того ранили, а меня отец тоже научил стрелять.

Но мне больше нравится быть настоящей женщиной при настоящем мужчине.

Брайан предупреждал, чтобы я не позволяла отцу командовать собой, и говорил, что все решения должна принимать я, как глава семьи.

– Пусть Айра тебе помогает – на здоровье! Но босс в доме – ты. Пусть он об этом помнит, пусть помнят дети. И ты тоже помни.

– Да, сэр, – сказала я, мысленно вздохнув. Брайан младший вел себя очень благородно, оставшись за старшего мужчину в доме, но в двенадцать такая роль еще не под силу – хорошо, что его дед тоже остался с нами. Брайан младший и Джордж подрабатывали разносили "Джорнэл" и зажигали фонари на улицах, но все-таки приносили домой только отличные отметки. Когда лето кончилось и наступили холода, я стала вставать вместе с ними в полпятого утра, чтобы сварить им какао. Они с удовольствием пили, а у меня было легче на душе, когда я их провожала в такую темень. Зима семнадцатого-восемнадцатого годов была холодной – им приходилось кутаться, как эскимосам.

Каждую неделю я писала Бетти Лу и Нельсону. Мой бедный негодный кузен явился домой в понедельник после объявления войны и сказал Бетти Лу.

– Золотко, я придумал верный способ улизнуть от армии!

– Какой же? Кастрация? Не слишком ли жестоко?

– Что-то вроде, как мне сдается. Угадывай еще.

– Знаю! Ты сядешь в тюрьму.

– Лучше. Я вступил во флот.

И нашими рудниками стала управлять Бетти Лу. Я не сомневалась, что она справится – она была посвящена во все детали с тех пор, как мы стали главными компаньонами. А если у нее не было горного образования, то его не было и у Нельсона. Производственной стороной дела занимался наш компаньон: диплома он тоже не имел, но уже двадцать пять лет занимался добычей белого металла.

Мне казалось, у них получится. Должно было получиться. Тут уж "хочешь жить – умей копать".

В эти военные годы все люди в нашей стране стали делать то, чего не делали раньше, – хорошо ли, плохо ли, но они старались. Женщины, которые раньше и лошадьми-то не умели править, водили трактора, потому что их мужья ушли приканчивать кайзера. Недоучившиеся медсестры ведали целыми палатами, потому что дипломированные сестры надели форму. Десятилетние мальчишки, вроде моего Джорджа, вязали квадратики на одеяла британским "томми" и покупали облигации Детского займа на заработки от разноски газет. На улицах подписывали на заем ("доллар в год"!), выступали "четырехминутные ораторы" и собирали пожертвования девушки из Армии Спасения, которых обожали все военные. Все старались делать что-нибудь полезное – от скручивания бинтов до сбора ореховых скорлупок и персиковых косточек для противогазов. А что же делала Морин? Да ничего особенного. Я стряпала и вела хозяйство на семью из десяти человек, с большой помощью четырех старших и даже восьмилетней Мэри. Никогда не отказывалась скручивать бинты для Красного Креста. Следила, чтобы наша семья соблюдала все экономические меры, предписанные мистером Гербертом Гувером <Г.Гувер, впоследствии президент США, в годы войны занимался продовольственной помощью голодающим Европы> , – дни без мяса, без хлеба, без сладкого, и училась печь пирожки и торты из сорго, кукурузного сиропа и меда (все это не нормировалось, а сахар нормировался) – ведь побратимы капрала Бронсона могли слопать целый противень этого добра.

Инициатором побратимства выступила Кэрол, объявив капрала Бронсона "своим солдатом". Мы поочередно писали ему, а он писал нам всем, но особенно отцу.

Церковь призывала "усыновлять" одиноких солдат. Кэрол хотела, чтобы мы усыновили капрала Бронсона – мы так и сделали, спросив сначала разрешения у Брайана, которое он прислал нам с обратной почтой.

Я писала мужу каждый день – рвала свои письма, если находила в них плохие новости или намек на жалость к себе, то есть снова и снова, пока не научилась писать настоящие письма Лукасты, поднимающие воинский дух, а не подрывающие его.

Тогда, в начале войны Брайан находился недалеко от нас – в лагере Фанстон близ Манхэттена, штат Канзас, милях в ста к западу от Канзас-Сити.

В первые три месяца Брайни ни разу не побывал дома. А потом стал приезжать на короткие уик-энды – с полудня субботы до вечера воскресенья – когда удавалось подъехать с кем-нибудь из офицеров. На автомобиле можно было успеть туда и обратно с субботы до восьми утра понедельника, на поезде нет.

В то время поезда вообще-то ездили быстрее автомобилей, ведь мощеных дорог было мало, а в Канзасе, насколько я помню, их не было вовсе.

Существовала прямая железнодорожная линия – Юнион Пасифик. Но по железной дороге в первую очередь пропускали военные эшелоны, во вторую – товарные поезда, идущие на восток, в третью – прочие транспортные поезда, а пассажирские поезда ходили, когда путь больше никому не требовался. Мистер Мак-Аду <министр финансов, в то время занимавшийся и путями сообщения> строго соблюдал законы военного времени.

Поэтому Брайан мог вырваться домой лишь тогда, когда был свободен кто-то из сослуживцев, имевших автомобиль.

Иногда я задавалась вопросом, не жалеет ли Брайан, что продал "Эль Рео Гранде", но никогда об этом не заговаривала, как и он. Думай о хорошем, Морин! Сейчас война, и твой муж – солдат. Радуйся, что в него пока не стреляют и что он может хотя бы изредка бывать дома.

Бойня в Европе становилась все более жестокой. В марте 1917 года свергли русского царя, в ноябре коммунисты-большевики сбросили правительство президента Керенского и сразу же сдались Германии.

Тут и пришел наш черед. Дивизии обстрелянных немецких солдат перебрасывались с восточного фронта на западный, где только что высадилась во Франции небольшая группа наших войск. Союзникам приходилось туго.

Я этого не знала. Дети, конечно, тоже. Подозреваю, что они считали, будто их отец стоит двух немецких дивизий.

* * *

В мае восемнадцатого года я сообщила мужу, что в его прошлый приезд мы "выбили чек": у меня была задержка на две недели. Знаю, у многих женщин это еще ничего не значит, но у Морин это верный знак. Я чувствовала такую эйфорию, что старалась не читать газет и только наслаждалась своими ощущениями.

Брайан всегда звонил мне не из лагеря, а из Манхэттена, чтобы поговорить свободно.

– Это плодовитая Мать-Крольчиха?

– Не так громко – Клод, разбудишь моего мужа. Моя плодовитость оправдает себя через восемь месяцев. – Поздравляю! Так я, стало быть, приеду на Рождество – раньше я тебе ни к чему.

– Слушай, Роско: я же не в монастырь ухожу, а всего лишь жду ребенка.

У меня есть другие предложения.

– Уж не от сержанта ли Бронсона?

У меня перехватило горло, и я не ответила.

– Что с тобой, любимая? Дети слушают?

– Нет, сэр. Я забрала телефон в нашу спальню, а больше наверху никого нет. Дорогой, он такой же упрямый, как и мой отец. Я приглашала его к нам, и отец приглашал, и Кэрол приглашает на каждой неделе. Он благодарит и отвечает, что не знает, когда его отпустят в увольнение. Сознается, что некоторые уик-энды у него свободны, но он не успевает добраться туда и обратно за такой короткий срок.

– Что ж, похоже на правду. Машины-то у него нет. Он оставил ее не то Айре, не то Брайану младшему.

– Чушь. Сын Уэстонов приезжает домой каждый уик-энд, а он только рядовой. По-моему, меня отвергли.

– Ник Уэстон каждый раз ездит за сыном в Джанкшен-Сити, сама знаешь.

Ну ладно, не переживай, Мейбл: деньги на столе. Я видел сегодня любимого солдата Кэрол.

Я подождала, пока сердце вернется на место.

– Да, Брайни?

– Похоже, я согласен с Кэрол. И с mon beau-pere. Я давно уже выяснил, что Бронсон – наш лучший инструктор: проверяю его оценки каждую неделю. А сам он напоминает мне Айру – так Айра мог выглядеть в его возрасте.

– А мы с сержантом Бронсоном точно близнецы.

– Да, но ты как-то лучше смотришься.

– Ну да! Ты всегда говорил, что я лучше всего выгляжу, если закрыть мне лицо подушкой.

– Я это говорил, чтобы ты не слишком зазнавалась, красотка. Ты у нас просто блеск, это всем известно… и все-таки похожа на сержанта Бронсона.

Однако характером и задиристой повадкой он больше напоминает Айру.

Полностью понимаю твое желание сцапать его и повалить на коврик. Если оно у тебя еще есть. Оно есть?

Я набрала в грудь побольше воздуху и выдохнула:

– Оно есть, сэр. Только вот как бы наша дочка Кэрол не оттеснила меня в сторону и не утерла мне нос.

– Ну уж нет! Кто старший по званию? У нас война. Пусть подождет своей очереди.

– Не поощряй Кэрол, если не хочешь этого всерьез, дорогой, – для нее-то это серьезно.

– Что ж, не один, так другой – а я гораздо более высокого мнения о Бронсоне, чем о том прыщавом мальце, который испортил нашу Нэнси. А ты как считаешь?

– Ну конечно же. Однако у нас с тобой чисто теоретический спор: я потеряла всякую надежду заполучить сержанта Бронсона к нам домой. Во всяком случае, до конца войны.

– Я же сказал – не переживай. Одна птичка мне шепнула, что Бронсон скоро получит увольнительную на полнедели.

– О Брайан! – (Я знала, что значит увольнительная на полнедели: ее давали тем, кого собирались отправить за море.) – Айра был прав: Бронсон рвется попасть "Туда", и я внес его в список – из штата Першинга как раз поступил запрос на сержантов-инструкторов. А еще одна птичка мне сказала, что и мой рапорт удовлетворен – так что я должен быть дома в то же время. Теперь слушай. Я думаю, что смогу на сутки выставить его тебе под выстрел. Сумеешь обработать его за это время?

– О Господи, Брайан!

– Сумеешь или нет? Бывало, ты успевала с этим за час, имея только лошадку и двуколку: теперь в твоем распоряжении спальня для гостей с отдельной ванной. Чего тебе еще? Галеру Клеопатры?

– Брайан, лошадь с двуколкой давал мне отец, зная в чем дело, и активно содействовал мне. Теперь он почитает своим долгом стоять надо мной с ружьем – да не с дробовиком, а с двадцать восьмым калибром, и у него не дрогнет рука пустить его в ход.

– Э, нет: генерал Першинг будет недоволен: хороший инструктор большая редкость. Давай-ка я посвящу Айру в план операции, пока у меня не кончились монетки. Он там?

– Сейчас позову.

* * *

Сержант Теодор получил свой отпуск – с вечернего отбоя в понедельник до утренней поверки в четверг, и приехал-таки в Канзас-Сити. В то время на всех киносеансах обязательно показывали комедии – Джон Батти, Фатти Арбэкл, Чарли Чаплин, Кейсон Копс. На той неделе я перещеголяла Фатти Арбэкла и Кейсона Копса вместе взятых, столько раз я вступала в ведро или падала на ровном месте.

Начать с того, что этот невозможный сержант Теодор появился у нас только во вторник пополудни, хотя Брайан говорил, что он должен добраться к утру.

– Где вы были? Почему так долго? – Нет, ничего подобного я не сказала. Может, мне и хотелось – но я научилась не путать мед с уксусом еще в девичьи годы. Я просто взяла его за руку, поцеловала в щеку и сказала со всем отпущенным мне теплом: – Сержант Теодор… как хорошо, что вы дома.

За обедом я продолжала изображать Корнелию, мать Гракхов, спокойно улыбаясь, пока дети наперебой старались привлечь внимание сержанта, а также отца, который рвался поговорить с ним о военных делах. В конце обеда отец предложил (по предварительному сговору со мной), чтобы сержант Бронсон повез меня покататься, и подавил попытки младших увязаться с нами – особенно буйствовал Вудро, желавший, чтобы с ним одновременно играли в шахматы и везли его в Электрик-парк.

И вот мы с сержантом Теодором отправились в путь на самом закате дня, держа на юг. В восемнадцатом году восточная сторона Канзас-Сити практически кончалась на юге Тридцать девятой улицей, хотя границей города считалась Семьдесят седьмая, поскольку Суоп-парк входил в черту города. В Суоп-парке было много уголков для влюбленных, но мне требовалось нечто гораздо более уединенное – и я знала такие места, ведь мы с Брайни в свое время облазили все боковые дороги в поисках "секс-пастбищ", как выражался Брайни, – полянок, которых не достигает коршуний глаз миссис Гранди.

Вдоль восточной стороны Канзас-Сити протекает Блю-Ривер. В восемнадцатом году на ней было много местечек – равно как и непролазных кустов, вязкой грязи, клещей, москитов и ядовитого плюща. Надо было знать, куда ехать. Проехав немного на юг и зная, где пересечь большие дороги на Сент-Луис и Фриско, можно было попасть в лесистую, поросшую травой лощину – не хуже, чем в Суоп-парке, но совершенно уединенную: с одной стороны река, с другой железнодорожная насыпь, а вела туда только одна узкая дорога.

Мне хотелось именно туда. К тому месту я испытывала особое чувство.

Когда мы в двенадцатом году благодаря "Эль Рео Гранде" получили свободу передвижения, именно туда первым делом повез меня Брайни, чтобы насладиться любовью на природе. После этого замечательного пикника (мы брали с собой завтрак) я понесла Вудро.

Я хотела отдаться своей новой любви на том же самом месте – а потом подробно рассказать обо всем мужу и посмеяться с ним всласть, когда мы ляжем в постель. Брайни упивался моими интрижками и всегда с удовольствием слушал про них и до, и во время, и после наших с ним любовных игр – эти рассказы служили приправой к любви.

Брайан рассказывал мне и про свои приключения, но больше любил слушать про мои.

И я поехала с Теодором на то заветное место.

* * *

Времени у нас было в обрез: я обещала отцу, что мы управимся быстро ну, положим еще полчаса или три четверти часа на чудесный, плавный повтор и вернемся где-то в пол-одиннадцатого, в одиннадцать.

– Я уже должна быть дома, когда ты вернешься из Арсенала, отец.

Отец согласился с моими расчетами – включая и необходимость повторить, если нам понравится в первый раз.

– Хорошо, дочка. Если задержишься – позвони, чтобы мы не волновались.

И, Морин…

– Да, отец?

– Насладись от души, дорогая.

– Oh, mon cher papa, tu es aimable! Je t'adore! <Дорогой папа, какой ты милый! Я тебя обожаю! (фр.)> – Обожай лучше сержанта Теда. Может, у него теперь долго не будет случая – так ты уж постарайся. Я люблю тебя, лучшая из девочек.

* * *

Обычно я, когда желаю быть соблазненной, решаю это загодя, создаю или помогаю создать удобный случай и содействую всем авансам номинального соблазнителя. (И наоборот: когда я не желаю быть соблазненной, то просто не допускаю удобного случая.) В ту ночь у меня не было времени на утонченный, подобающий леди ритуал. Был только один шанс и два часа на его осуществление – второго шанса не будет, Теодор уедет за море. Попрощаться с воином следовало сейчас.

Поэтому Морин вела себя не как леди. Как только мы свернули с бульвара Бентона и сумерки скрыли нас от посторонних глаз, я попросила Теодора обнять меня за талию. Когда он сделал это, я взяла его руку и положила на грудь. Большинство мужчин понимает это правильно.

Теодор тоже понял, и у него перехватило дыхание. Я сказала:

– Нам некогда стесняться, дорогой Теодоро. Не бойся ласкать меня.

Его ладонь охватила мою грудь.

– Я люблю тебя, Морин.

– Мы полюбили друг друга с первой встречи, – уточнила я. – Просто не могли об этом сказать. – Я опустила его руку за ворот своего платья, и она обожгла меня.

– Да, – хрипло сказал он, – я не смел сказать.

– Ты бы никогда и не сказал, Теодор. Так что я решила набраться смелости и сказать тебе, что чувствую то же самое. Вот, кажется, и наш поворот.

– Да, кажется, он. Мне нужны обе руки, чтобы вести машину по этой дороге.

– Да, но только пока мы не доберемся до места. А там уже твои руки… и все твое внимание понадобятся мне…

– Да!

Теодор въехал в лощину, развернул автомобиль, выключил фары, заглушил мотор, поставил ручной тормоз и повернулся ко мне. Он обнял меня, и мы поцеловались, слившись друг с другом – наши языки, соприкасаясь и ласкаясь, сказали все без слов. Я испытывала полное блаженство. Я по-прежнему считаю, что по-настоящему глубокий поцелуй более интимен, чем совокупление; женщина не должна так целоваться, если не намерена сразу же после этого поцелуя отдаться мужчине так, как он хочет.

И я без слов сказала это Теодору. Как только наши языки встретились, я подняла юбку и положила его руку себе между ног. Он еще колебался, и я направила его руку повыше.

Колебания кончились – Теодору нужно было толь ко дать понять, что я знаю, чего хочу, и что все его действия будут приветствоваться. Он нежно потрогал меня, потом просунул внутрь палец. Я дала ему войти, а потом стиснула изо всех сил – и поздравила себя с тем, что неустанно упражнялась с тех пор, как родила Этель, – целых два года. Люблю удивлять мужчин силой своего сфинктера. Дети так растянули мой проход, что я, если бы не работала над собой непрерывно, стала бы "широкой, как амбарная дверь, и расхлябанной, как старый башмак", – так говорил отец, по совету которого я и следила за собой с самого начала.

Теперь мы отбросили всякое стеснение и действовали без оглядки. Но я хотела еще кое-что ему сказать, поэтому чуть отвела свои губы и со смешком, щекочущим ему рот, проговорила:

– Ты не удивился, что я без панталон? Я их сняла, когда поднималась наверх… не могла же я прощаться с моим бравым воином в панталонах.

Смелей, любимый мой солдат, – мне ничего не будет, я в положении.

– Что ты сказала?

– Неужели мне опять надо проявлять смелость? Я беременна, Теодор; никаких сомнений, уже семь недель. Так что резинки не надо…

– У меня ее и нет.

– Значит, хорошо, что она не понадобится. Но разве ты не собирался любить меня?

– Нет, не собирался. И в мыслях не было.

– Так вот сейчас ты меня возьмешь. Теперь уж не отвертишься. Я достанусь тебе голенькая, дорогой, без резинки. Хочешь, чтобы я разделась совсем? Я разденусь, если хочешь. Я не боюсь.

Он впился в меня поцелуем.

– Морин, по-моему, ты ничего на свете не боишься.

– Нет, боюсь. Ни за что не пошла бы одна ночью по Двенадцатой улице.

Но бояться секса и любви? Что же в них страшного? И ты не бойся, милый. Я буду любить тебя, как умею. А если чего-то не сумею – научи меня, и я попробую. (Теодор, хватит разговоров – бери меня!) – Сиденье очень узкое.

– Я слышала, молодежь снимает заднее сиденье и устраивается на земле.

Там, сзади, и полость есть.

– Ага.

Мы вышли из машины, и тут произошла история прямо в духе Кейсона Копса.

Вудро.

Мой любимчик, которого я бы в тот момент охотно придушила, спал на заднем сиденье и проснулся, когда я открыла дверцу. То есть это я думала, что он проснулся – может быть, он не спал и все слышал, запоминая незнакомые слова для будущих расспросов – или для шантажа.

Ох уж этот мальчишка! И что из него только вырастет?

Вслух я произнесла полным счастья голосом:

– Вудро, негодник ты этакий! Сержант Теодор, посмотрите-ка, кто спит на заднем сиденье. – Я протянула руку назад, стараясь застегнуть Теодоровы бриджи.

– Сержант Тед обещал взять меня в Электрик-парк!

И мы, уже под присмотром, отправились в Электрик-парк.

Интересно, старалась ли еще какая-нибудь женщина "погубить себя" так же, как я?

* * *

Двадцать часов спустя я лежала в своей постели. По правую руку от меня лежал мой муж капитан Брайан Смит, по левую – мой любовник капитан Лазарус Лонг. Каждый положил руку мне под голову и ласкал меня свободной рукой.

– Брайан, любимый, – говорила я, – когда Лазарус завершил пароль, произнеся: "…но только пока не настали тяжелые времена", я чуть не упала в обморок. А когда он сказал, что происходит от меня – то есть от нас с тобой – то есть от Вудро – я почувствовала, что схожу с ума. Или утке сошла.

Брайни щекотал мой правый сосок.

– Не волнуйся. Вертлявые Ляжки. У женщин это не так заметно – лишь бы не забыла, как стряпать. А ну-ка перестань.

Я ослабила хватку.

– Неженка. Не так уж я и сильно.

– Я несколько не в форме. Капитан Лонг, насколько я понимаю, вы решили открыться – в ущерб своим же интересам – лишь для того, чтобы сказать мне, что меня не ранят и не убьют.

– Нет, капитан, совсем не поэтому.

– Тогда сознаюсь, что ничего не понимаю.

– Я открыл, что я говардовец из будущего, чтобы успокоить миссис Смит. Ее безумно тревожило то, что вы можете не вернуться. И я сказал ей, что уверен в вашем возвращении. Поскольку вы один из прямых моих предков, я изучил вашу биографию еще в Бундоке и знаю, о чем говорю.

– Ценю ваши побуждения. Морин – мое сокровище. Но вы и меня успокоили.

– Извините, капитан Смит – я не говорил, что вас не ранят.

– Как же не говорили? Вы только что…

– Нет, сэр. Я сказал, что вы вернетесь – и вы вернетесь. Но я не говорил, что вас не ранят. В архивах Бундока на этот счет ничего нет. Вы можете лишиться руки. Или ноги. Или глаз. А может, и рук и ног – не знаю.

Я уверен только в одном: вы останетесь в живых и сохраните в целости свои гениталии – в архивах есть сведения, что у вас будет еще несколько детей те, что появятся после войны, после вашего возвращения из Франции. Видите ли, капитан, в Архивах Семей Говарда содержатся в основном генеалогические данные – других почти нет.

– Капитан Лонг…

– Зовите меня лучше "Бронсон", сэр. Здесь я сержант – мой корабль находится в далеком будущем и за много световых лет отсюда.

– Тогда и вы бросьте называть меня "капитан" ради всего святого. Я Брайан, а вы Лазарус.

– Лучше Тед. Ваши дети зовут меня "дядя Тед" или "сержант Тед". Имя Лазарус вызовет лишние расспросы.

– Теодор, – сказала я, – отец знает, что ты Лазарус, и Нэнси с Джонатаном знают. Будет знать и Кэрол, когда ты ляжешь с ней в постель. Ты разрешил мне рассказать все Нэнси, когда лег в постель с ней, а мои старшие дочки слишком близки друг к другу, чтобы хранить такие тайны – так мне кажется.

– Морин, я разрешил тебе рассказать обо мне кому угодно – все равно не поверят. Но слишком долго объяснять каждому все сначала. И почему ты полагаешь, что я лягу в постель с Кэрол? Я ничего на этот счет не говорил и не просил о такой привилегии.

Я повернулась вправо.

– Ты слышишь этого человека, Брайан? Понимаешь теперь, почему мне больше года не удавалось его изловить? Он ничуть не возражал против того, чтобы трахнуть Нэнси…

– Меня это не удивляет – я тоже не возражал бы, – облизнулся мой муж.

– Нэнси – нечто особенное, я всегда это знал.

– Старый ты козел, любимый. Не думаю, чтобы ты пропустил хоть одну юбку с тех пор, как тебе исполнилось девять…

– Восемь.

– Хвастун и врунишка. И Теодор не лучше. Дает мне понять, что готов исполнить мечту Кэрол, если я улажу это со штабом, то есть с тобой… я это делаю, потом говорю Кэрол, чтобы не отчаивалась – мама хлопочет, и все еще может быть хорошо. А теперь он делает вид, будто впервые об этом слышит.

– Я предвидел, Морин, что у Брайана будут возражения – и они есть.

– Минутку, Лазарус. Я не возражаю. Кэрол – физически взрослая женщина и, как я сегодня узнал, уже не девственница. Оно и не удивительно: Кэрол на год старше, чем была ее мать, когда…

– Почти на два, – вставила я.

– Ты молчи – я дочку сватаю. Я просто оговорил несколько разумных правил, чтобы уберечь Кэрол. Ты ведь согласен, Лазарус, что они разумны?

– Безусловно, капитан. Просто я отказываюсь подчиняться им. Это мое право, как ваше право – устанавливать их. Вы поставили мне условие, что я могу сойтись с вашей дочерью Кэрол только по вашим правилам. Решено – я ее не трону.

– Прекрасно, сэр!

– Джентльмены, джентльмены! – позволила я себе несколько повысить голос. – Вы оба прямо как Вудро. Что это за правила?

Теодор промолчал, а Брайан обиженно ответил:

– Во-первых, я просил его воспользоваться резинкой. С тобой или с Нэнси это было не обязательно – вы обе и так брюхатые. Он отказался. Тогда я…

– Ты удивлен, дорогой? Не ты ли говорил, что это все равно что мыть ноги, не снимая носков. – Да, но Кэрол ребенок пока совсем ни к чему. И уж тем более незаконный, пока она не заключила говардский союз. Я знаю, Мо, Теодор тоже говардец, поэтому сказал: ладно, если Кэрол забеременеет от этакого прощания с солдатом, пусть он тогда пообещает, что после войны вернется, женится на Кэрол и возьмет ее с ребенком на… как называется твоя планета, капитан? Бундок?

– Бундок – это город, я живу в его пригороде. Планета называется Теллус Терциус, Земля номер три.

– Почему же ты не соглашаешься, Теодор? – вздохнула я. – Ты говорил, что у тебя четыре жены и три собрата-мужа. Почему бы тебе не жениться и на нашей Кэрол? Она хорошо готовит и не так уж много ест. И у нее славный характер и любящее сердечко. – Я думала о том, с какой радостью сама отправилась бы в Бундок – и вышла замуж за Тамару. Этого, конечно не будет – у меня ведь тут Брайни и малыши, но помечтать и старухе можно.

– Я живу по своим правилам, – медленно сказал Теодор, – и у меня на то свои резоны. Если капитан Смит не доверяет моему отношению к людям…

– Не к людям, капитан! А к шестнадцатилетней девочке, за которую я отвечаю.

– И я тоже. Я повторяю – к людям, шестнадцатилетние они девочки или нет. Вы требуете от меня обещания – обещаний я не даю. Это все, и я жалею, что мы подняли этот вопрос. Я его не поднимал. Я здесь не для того, капитан, чтобы спать с вашими леди – я приехал попрощаться и поблагодарить семью, которая дарила мне тепло и гостеприимство. Я не хотел смущать ваш покой. Извините, капитан.

– Тед, не будь ты таким официальным, черт тебя подери. Ты прямо как мой тесть, когда он сердится. Ничей покой ты не смущал. Ты принес большую радость моей жене, и я благодарю тебя за это. Я знаю, что она все подстроила: она давно говорит, что сделала бы с тобой, если бы застала одного. Речь только о Кэрол, а она на тебя не покушалась. Если ты не хочешь ее на тех минимальных условиях, которые я поставил для ее же блага, пусть путается с мальчишками своего возраста, как ей и положено.

– Полностью согласен, сэр.

– Да брось ты к черту это "сэр"! Ты лежишь в постели с моей женой. И со мной.

– Нечего сказать – хорошо придумали.

– Мо, это единственное разумное решение.

– Мужчины! Всегда делают то, что считают "разумным", и всегда все портят своим упрямством. Брайни, как ты не поймешь, что Кэрол не нужны обещания? Ей хочется просто раздвинуть ноги, закрыть глаза и надеяться, что будет ребенок. Если ребенка не получится, она себе через месяц все глаза выплачет. А если получится – что ж, я доверяю Теодору, и Кэрол тоже.

– Ох, Бога ради, Мо! – сказал Брайни. – Тед, вообще-то с ней легко ладить…

– Морин, – начал Теодор, – ты сказала, что она выплачет себе все глаза через месяц. Ты знаешь ее календарь?

– Дай подумать. – Мои девочки сами вели свои календари, но старая опытная мама тоже держала ухо востро, на всякий случай. – Сегодня сред?.

Если я правильно помню, у Кэрол должно начаться через три недели. А что?

– Ты помнишь мое "правило правой руки", с помощью которого можно вычислить, когда "выбивать чек", как ты говоришь?

– Помню. Ты сказал, что нужно отсчитать четырнадцать дней с начала менструации – это и будет верный день, а еще предыдущий и следующий.

– Да, это правило касается того, как забеременеть, но оно имеет и обратную сторону – можно высчитать, как не забеременеть. Если у женщины цикл проходит регулярно и нет никакой патологии. У Кэрол он идет регулярно?

– Как часы. Двадцать восемь дней.

– Брайан, если допустить, что Морин правильно помнит календарь Кэрол…

– Спорить могу, что правильно. Она никогда не ошибается в счете, с тех пор как выучила, сколько будет дважды два.

– Тогда Кэрол на этой неделе не может забеременеть. К следующему ее плодоносному периоду я буду далеко в море, а пока что целый взвод морских пехотинцев не в силах сделать ей ребенка.

– Надо поговорить с Айрой, – задумался Брайни. – Если он подтвердит, я снимаю все возражения.

– Нет.

– То есть как это нет? Я больше не ставлю условий, успокойся.

– Нет, сэр. Вы мне не доверяете, а я ничего не обещаю. Ситуация не изменилась.

Я чуть не заплакала от полного изнеможения. У мужчин голова устроена не так, как у нас, и мы их никогда не поймем. Но и обойтись без них не можем. От бурной сцены меня спас стук в дверь. Нэнси.

– Можно?

– Входи, Нэнс! – крикнул Брайан.

– Входи, дорогая, – подхватила я.

Она вошла, и я подумала – какая она миленькая. Утром она побрилась в честь обмена, который предложили они с Джонатаном – чтобы Джонатан лег в постель со мной, а Нэнси с Теодором. Теодор колебался, боясь ранить мои чувства, но я настояла, зная, как хорошо ему будет с нашей Нэнси (а Нэнси с ним, Джонатану с Морин; я была ужасно польщена, что Джонатан это предложил.) Остальной зверинец отец увел в цирк Эла Дж.Барнса, выступавший в Индепенденс-холле – всех, кроме Этель; эта была слишком мала для цирка и слишком мала, чтобы понимать. Я поставила ее кроватку в своей ванной, где могла ее слышать.

Наш обмен прошел превосходно, и я приобрела еще более высокое мнение о будущем зяте. Часа в три мы вчетвером – Нэнси, Джонатан, Теодор и я собрались в "Смитфилде", моей большой кровати, поболтать. Как говорит Брайни, нельзя заниматься этим все время, но говорить об этом можно без конца.

Так мы нежились в "Смитфилде", болтая и ласкаясь, когда позвонил Брайан – он только что приехал в город. Я велела ему быстрей идти домой и с помощью нашего семейного шифра известила его о том, что ждет его здесь.

Нэнси поняла мой шифр и широко раскрыла глаза, но ничего не сказала.

Полчаса спустя она закрыла глаза, раздвинула ноги и впервые приняла своего отца – потом открыла глаза, посмотрела на нас с Джонатаном и усмехнулась. Я усмехнулась ей в ответ, а Джонатан был слишком занят.

Что нужно этому миру – так это побольше любви, потной, дружеской и не знающей стыда.

* * *

Потом дети ушли вниз – Нэнси поняла, что я хочу побыть одна с моими двумя мужчинами. Телефон на длинном шнуре она забрала с собой. Сейчас она стояла около кровати и улыбалась нам.

– Слышали звонок? Дедушка вышел на связь. Велел передать, что цирковой фургон – твоя машина, милый Тед-Лазарус, – прибудет ровно в пять минут седьмого. Так что Джонатан уже в ванне – я ему сказала, чтобы не тратил всю горячую воду. Одежду он оставил здесь, сейчас отнесу ему, а сама помоюсь и оденусь тут. А твои вещи где, Тед-Лазарус милый?

– В швейной комнате. Сейчас спущусь.

– Отбой, – сказал Брайан. – Нэнс, будь хорошей девочкой и захвати вещички Теда, как пойдешь снова наверх. Тед, у нас в семействе обходятся без церемоний. Оденешься вместе с нами, когда позвонят в дверь. Жене не нужно других опекунов, кроме мужа, и я не собираюсь объяснять детям, почему мы принимаем гостя наверху. Мои beau-pere знает, в чем дело, и прикроет нас. А Кэрол если и догадается, то промолчит. Спасибо, Нэнси.

– Pas de quoi, mon cher pere <не за что, дорогой папа (фр.)> . Папа, а правда, Теду не надо сегодня уезжать?

– Тед уедет со мной в воскресенье вечером. Он приписан ко мне для особых поручений, и я с головой выдал его твоей матери, которая к тому времени его доконает.

– О нет! – хором сказали мы с Нэнси.

– Нет-то нет, но попытается. Ну, беги, милая, и запри за собой дверь.

Нэнси послушалась, и муж повернулся ко мне.

– Огневушка, теперь без двадцати шесть. Не займешь ли ты нас с Тедом чем-нибудь на двадцать пять минут?

Я сделала глубокий вдох.

– Постараюсь.


Глава 14

ЧЕРНЫЙ ВТОРНИК

Мир как миф. При всей моей любви к Хильде, при всей любви к Джубалу и при всем уважении к его аналитическому гению теория "мир как миф" ничего не объясняет.

Как сказал бы доктор Уилл Дюран, эта гипотеза неудовлетворительна. Я училась философии у доктора Дюрана в двадцатом – двадцать первом годах, вскоре после того, как он расстался с католической церковью, стал агностиком и социалистом и вступил в брак – а все из-за того, что спутался с четырнадцатилетней девчонкой вдвое моложе себя.

Доктор Дюран, должно быть, разочаровал миссис Гранди – он женился на своей подсудной любви и прожил с ней до самой своей смерти, до девяноста с лишним лет, без намека на какой-либо скандал. Миссис Гранди, наверно, говорила себе, что порой не стоит подслушивать у замочных скважин.

Потеря для церкви обернулась приобретением для мира. Неспособность страстного молодого учителя держать руки подальше от хорошенькой, способной и скороспелой ученицы подарила нескольким университетам величайшего историка и философа, а Морин познакомила с метафизикой – самое мое волнующее интеллектуальное приключение, с тех пор как отец познакомил меня с профессором Томасом Генри Гексли.

Профессор Гексли открыл мне, что теология не дает ни на что ответов, поскольку является беспредметной наукой.

Беспредметной? Да, в ней нет содержания – одна только розовая подслащенная водичка. "Тео" значит "Бог", а "логия" – "слово"; все слова, оканчивающиеся на "логия", означают "учение", "наука", или "знание" о чем-то, что названо в первой части слова. Например, гиппология, астрология, проктология, эсхатология, скатология и так далее. Но прежде чем изучать предмет, надо определить для начала, о чем идет речь. С гиппологией все просто; лошадь все видели. Проктология тоже не проблема задницу тоже все видели. А если вас так строго воспитали, что вы ее ни разу не видели, пойдите в свой муниципалитет – их там полно. Но вот предмет, обозначенный символом "тео", – дело тонкое.

"Бог", "боги"… видели ли вы когда-нибудь Бога? Если да, то когда и где, какого Она была роста и сколько весила? Какого цвета у Нее кожа? Есть ли у Нее пупок, и если да, то почему? Есть ли у Нее груди? Для какой цели?

Имеются ли у Нее органы деторождения и выделения?

(Если кто-то полагает, что я издеваюсь над Богом в образе мужчины, или кто там по чьему образу создан, пусть продолжает по своему вкусу.) Согласна, что у наиболее прогрессивных служителей Божьих идея антропоморфического Бога давно уже вышла из моды, но это не приближает нас к смыслу понятия "Бог". Давайте спросим фундаменталистов, ведь епископалиане не допустят Бога в его храм, пока он не начистит обувь и не подстрижет свою ужасную бороду… а унитарии и вовсе не пускают.

Итак, послушаем фундаменталистов: "Бог есть Творец. Он создал мир.

Если мир существует, следовательно, он был создан, а стало быть, есть и Создатель. Этого Создателя мы называем Богом. Падем же ниц и поклонимся Ему, ибо Он всемогущ и труды Его говорят о Его могуществе".

Будьте добры, пригласите сюда доктора С.И.Хайакаву, а если он занят любого студента, у которого больше тройки по логике. Мне нужен кто-нибудь, кто объяснил бы, почему тавтологическое рассуждение ошибочно и как абстрактные понятия логически привязываются к конкретным. Что такое конкретное понятие? Это словесное обозначение какого-либо предмета – ну, скажем, "кот", или "лодка", или "коньки", на которые можно указать и согласиться, что, когда говорят "лодка", имеется в виду не мохнатое четвероногое, способное втягивать когти.

Со словесным обозначением "Бог" так не получится, ибо указать не на что. И тавтология тут не поможет. Когда указывают на что-то другое (на реальный мир) и утверждают, что у него должен быть создатель, и этот создатель должен обладать такими-то и такими-то качествами – это не что иное, как бездоказательное суждение. Вы показали на конкретную вещь, на реальный мир, и утверждаете, что у этой вещи должен быть "Создатель"? Кто это вам сказал? Имя и адрес? А кто сказал ему? Утверждать, что нечто конкретное было создано из ничего – даже не из пустоты – кем-то, кого вы показать не можете, не значит прийти к философскому или вообще какому-либо выводу. Так, звук пустой – "рассказанная полоумная повесть, шумна, и яростна, и ничего не значит" <Шекспир, "Макбет"> .

Иезуиты учатся молотьподобнуючушьчетырнадцатьлет.

Фундаменталистские проповедники на Юге обучаются этому в гораздо более короткий срок. Но все равно это чушь.

* * *

Вы уж простите меня. Попытки определить, что такое "Бог", могут довести человека до крапивницы. В отличие от теологии, у метафизики есть предмет – реальный мир, который можно осязать, пробовать на вкус и видеть – мир ухоженных дорог, красивых мужчин, железнодорожных билетов, лающих собак, войн и воскресной пастилы. Однако в метафизике ответов тоже нет одни вопросы.

Зато какие чудесные вопросы!

Был ли этот мир создан? Если да, то когда, кем и зачем?

Каким образом сознание (человеческое "я") связано с реальным миром?

Что происходит с этим "я", когда тело, которое я ношу, прекращает действовать, умирает, разлагается и его едят черви?

Почему я здесь? Откуда взялась и куда иду?

Почему здесь вы? Здесь ли вы? Есть ли вы вообще? Или я совсем одна?

И много еще.

В метафизике каждая из этих идей называется длинным словом, но вам они ни к чему: для вопросов, на которые нет ответов, сойдут и короткие английские слова.

Люди, которые заявляют, будто знают ответы на эти вопросы, – это мошенники, выманивающие у вас денежки. Без всяких исключений. А если вы уличите их в обмане, осмелитесь сказать вслух, что король голый, они по возможности линчуют вас, причем из лучших побуждений.

Со мной сейчас именно это и происходит. Я распустила язык, не разобравшись в устройстве здешнего общества, а теперь меня повесят (надеюсь, всего лишь повесят) за тяжкое преступление – святотатство.

Мне следовало быть умнее. Со мной уже был случай в Сан-Франциско: не думая никого этим задеть, я заметила, что, по всем имеющимся данным, Иисус был голубой.

И на меня ополчились сразу две группы населения: а) голубые, б) нормальные. Насилу я убралась из города.

Как я хочу, чтобы Пиксель вернулся.

* * *

В понедельник мы поженили нашу Нэнси с Джонатаном Везерелом. Невеста прятала под белым одеянием эмбрион величиной с орех, открывающий ей доступ в Фонд Говарда, мать невесты глупо ухмылялась, вспоминая, чем занималась на неделе, а мать жениха отличали более спокойная улыбка и отсутствующий взгляд, проистекающие от аналогичной (хотя и не идентичной) деятельности.

Мне стоило многих хлопот подложить Элеанор Везерел под сержанта Теодора. Я знала, что им будет хорошо – мой муж говорит, что Элеанор матрасная плясунья мирового класса, – но старалась не только ради ее блага. Элеанор – все равно что пробный камень и при сексуальном сношении, en rapport, сразу чувствует малейшую фальшь.

Вернемся на два дня назад. В среду мой зверинец прибыл из цирка в шесть ноль-пять, а в шесть тридцать мы устроили пикник на заднем дворе, уложившись в этот срок благодаря тому, что Кэрол приготовила обед еще утром. На закате Брайан зажег садовые фонарики, и молодежь стала играть в крикет, а мы, старшие – Брайан, отец, Теодор и я – сидели на качелях и разговаривали.

Разговор шел о способности женщин к оплодотворению: Брайан хотел, чтобы отец послушал мнение капитана Лонга на этот счет.

* * *

Но сначала я должна рассказать, что прошлой ночью, во вторник, когда весь дом уснул, пришла к отцу и заявила, что хочу сообщить ему страшную тайну. И повторила странные вещи, которые сказал сержант Теодор во время того дурацкого и неожиданного посещения Электрик-парка: будто бы он капитан Лазарус Лонг, говардовец из будущего.

Несмотря на предупреждение о страшной тайне, отец оставил дверь приоткрытой. К нам постучалась Нэнси, и мы впустили ее. Она присела к деду на кровать с другой стороны, лицом ко мне, и сосредоточенно слушала мой рассказ.

– Мне сдается, ты ему поверила, Морин, – и про путешествие во времени, и про корабль, летающий в эфире, и про все прочее.

– Отец, он знает дату рождения Вудро. Это ты ему сказал?

– Нет – я же знаю твою политику на этот счет.

– И дату твоего рождения знает тоже – не только год, но число и месяц. Ты говорил ему?

– Нет, но это не секрет – можно найти во всех моих документах.

– Откуда ему взять твои документы? И дату рождения матери он знает год, число и месяц.

– Это труднее, но тоже возможно. Дочка, он же сам сказал, что любой человек, имеющий доступ к архивам Фонда в Толидо, может найти эти сведения.

– Почему тогда он знает, когда родился Вудро, а когда Нэнси – не знает? Отец, он прибыл сюда, имея сведения о всех своих предках – так он говорит, – то есть о Вудро и его родословной, но когда родились братья и сестры Вудро, не знает.

– Ну, если он действительно получил доступ к архивам судьи Сперлинга, он мог запомнить как раз эти даты, чтобы было чем подкрепить свою историю.

Самое интересное, что он сказал, что война кончится 11 ноября этого года.

На мой взгляд, она должна кончиться еще летом – причем Британии придется худо, Франции еще хуже, а нас ждет унижение… но может затянуться до лета следующего, девятнадцатого года – тогда победят союзники, но непомерно дорогой ценой. Если окажется, что дата, предсказанная Тедом, – 11 ноября 1918 года – верна, я поверю ему и во всем остальном.

– А я ему и так верю, – сказала вдруг Нэнси.

– Почему, Нэнси? – спросил отец.

– А помнишь, дедушка – да нет, тебя не было. Это случилось в тот день, год назад, когда объявили войну. Папа поцеловал нас всех и ушел. А ты, дедушка, ушел следом за папой…

Отец кивнул.

– Да, я помню, – сказала я.

– А ты, мама, пошла прилечь. Тут позвонил дядя Тед. Да, я знаю, он звонил потом еще раз, и ты, дедушка, с ним говорил. Ты нехорошо говорил с ним…

– Да, Нэнси, и жалею об этом.

– Ну, это было недоразумение, все мы об этом знаем. Но в первый раз он позвонил примерно за час до вашего разговора. Я была расстроена и, наверно, плакала – дядя Тед понял и сказал, чтобы я не волновалась за папу, потому что он, дядя Тед, провидец и умеет предсказывать будущее.

Сказал, что папа вернется домой. И я вдруг перестала тревожиться и с тех пор больше так не волновалась. Потому что знала – то, что он сказал, правда. Дядя Тед в самом деле знает будущее… потому что сам из будущего.

– Ну как, отец?

– Откуда мне знать, Морин? – Отец глубоко задумался. – Думаю, нам следует остановиться на том – по принципу бритвы Оккама <по принципу средневекового философа Оккама для объяснения явлений должна выбираться наиболее простая гипотеза> , – что сам Тед, во всяком случае, в свою историю верит. При этом, конечно, не исключено, что у него не все дома.

– Дедушка! Ты же знаешь, что дядя Тед не сумасшедший!

– Пожалуй – но его история совершенно сумасшедшая. Нэнси, я пытаюсь подойти к ней рационально. Не ругай деда – я делаю, что могу. В худшем случае через пять месяцев все станет ясно. 11-е ноября. Конечно, это слабое утешение, Морин, но немного смягчает подлый номер, который выкинул с вами Вудро. Надо было отлупить его там же, на месте.

– Не ночью же в лесу, папа, не такого малыша. А теперь уже поздно.

Нэнси, помнишь то место, куда сержант Теодор возил нас всех на пикник? Мы были там.

Нэнси разинула рот.

– И Вуди с вами? Так вы не… – и она поперхнулась. Отец принял мину, словно при игре в покер. Я посмотрела с одного на другую.

– Ах вы, милые! Я с каждым из вас поделилась своими планами, но ни одному не сказала, что кто-то еще посвящен. Да, Нэнси, я, как и сказала тебе, ехала туда с определенной целью: проводить Теодора на войну наилучшим образом, если он мне позволит. И он уж было позволил, но тут выяснилось, что на заднем сиденье прятался Вудро.

– Вот ужас!

– Еще бы не ужас. Так что мы быстренько отправились оттуда в Электрик-парк, и больше остаться наедине нам не удалось.

– Ой, бедная мама! – Нэнси перегнулась через дедовы ноги, обхватила мою голову руками и закудахтала надо мной – в точности как я над ней, когда ей бывало плохо. Потом она выпрямилась.

– Мама, ты должна это сделать прямо сейчас!

– Здесь, когда в доме полно детей? Что ты, дорогая, – нет, нет!

– Я тебя посторожу! Дедушка, как по-твоему – можно?

Отец молчал, и я повторила:

– Нет, дорогая, нет. Слишком опасно.

– Мама, – ответила она, – если ты боишься, то я – нет. Дедушка знает, что я беременна, да, дедушка? Иначе не собиралась бы замуж. И я знаю, что сказал бы Джонатан. – Она соскользнула на самый край кровати. – Сейчас я пойду вниз и провожу дядю Теда на войну. А завтра скажу про это Джонатану.

Мама, Джонатан просил передать тебе кое-что. Но я передам тебе это, когда опять поднимусь наверх.

– Не задерживайся слишком долго, – вяло сказала я. – Мальчишки встают в полпятого – смотри не попадись им.

– Я буду осторожна. Пока.

– Нэнси! – остановил ее дед. – А ну-ка сядь. Ты посягаешь на права своей матери.

– Но, дедушка…

– Тихо! Вниз пойдет Морин – завершить то, что начала. Как и следует.

Я покараулю, дочка. А Нэнси может мне помочь, если хочет. Но помни свой же совет и не задерживайся слишком долго. Если ты к трем не поднимешься наверх, я спущусь и постучу вам в дверь.

– Мама, а почему бы нам не пойти вдвоем? – взмолилась Нэнси. – Спорю, что дяде Теду это понравится!

– Я тоже спорю, что понравится, – проворчал отец, – но сегодня он этого не получит. Хочешь проводить солдата – прекрасно. Но не сегодня, и сначала посоветуйся с Джонатаном. Теперь марш в постель, а ты, Морин, ступай вниз к Теду.

Я наклонилась к нему, поцеловала и слезла с кровати.

– Иди, Нэнси, – сказал отец, – первая вахта моя.

Она выпятила губу.

– Нет уж, дедушка, я останусь тут и буду тебе надоедать.

Я прошла через веранду в свою комнату и оттуда спустилась вниз босиком и завернувшись в покрывало, не посмотрев, выгнал отец Нэнси или нет. Если ей удалось приручить деда, что мне, вдвое старше ее, не удалось, я не хотела этого знать. Не теперь. Теперь я думала о Теодоре… да так успешно, что в тот миг, когда тихо открыла дверь в свою швейную комнату, была в наивысшей готовности.

Как ни тихо я двигалась, он услышал меня и принял в объятия, только я закрыла дверь. Я обняла его в ответ, потом стряхнула с себя покрывало и снова приникла к нему – наконец-то оказавшись нагая в его объятиях.

* * *

Все это неизбежно привело к тому, что в среду, после пикника на заднем дворе, я сидела на качелях с Теодором, Брайаном и отцом, слушая, как спорят отец с Теодором, а наша молодежь играла в крокет. По просьбе Брайана Теодор вновь изложил свою теорию о том, когда может и когда не может забеременеть самка гомо сапиенс.

С оплодотворения они переключились на акушерство и начали осыпать друг друга безграмотной латынью, не сошедшись относительно того, что лучше всего применять при каком-то родовом осложнении. Чем больше они расходились во мнениях, тем вежливее друг с другом становились. Своего мнения у меня не было – о родовых осложнениях я знаю только из книг, а сама рожаю почти так же, как курица несет яйца: ойкну разок – и готово.

Брайни наконец прервал спор к некоторому моему облегчению. Мне не хотелось даже и слушать об ужасах, которые бывают при неправильном течении родов. – Все это очень интересно, но можно мне спросить, Айра, – есть у Теда медицинское образование или нет? Извини, Тед.

– Не за что, Брайан. Я знаю, что моя история звучит невероятно, потому-то и не люблю ее рассказывать.

– Брайан, ты разве не слышишь, что последние полчаса я обращаюсь к Теду "доктор"? А злит меня – или, точнее, угнетает – то, что Тед знает о медицине столько, сколько мне и не снилось. И все-таки от этих лекарских разговоров мне захотелось снова вернуться к практике.

Теодор прочистил горло в точности как отец.

– Мррф, доктор Джонсон…

– Да, доктор?

– Я думаю, мои более обширные познания в терапии – вернее, мои познания в более обширной терапии – раздражают вас еще и потому, что вы считаете меня человеком моложе себя. Но я, как уже говорил, только выгляжу моложе. На самом деле я старше вас.

– Сколько же вам лет?

– Я отказался ответить на такой же вопрос миссис Смит.

– Теодор! Меня зовут Морин. (Сил нет с этим человеком!) – У маленьких кувшинчиков большие ушки, – спокойно ответил Теодор. Доктор Джонсон, терапию моего времени не труднее изучить, чем вашу; она даже проще, поскольку в ней меньше эмпирического, и она базируется на разработанной до мелочей, тщательно проверенной теории. Опираясь на эту логически верную теорию, вы могли бы очень скоро усвоить все новые достижения и быстро перейти к клинической практике под руководством наставника. Вам это было бы нетрудно.

– Черт возьми, сэр, но у меня никогда не будет такой возможности!

– Я вам ее предлагаю, доктор. Мои сестры будут ждать меня на условленном месте в Аризоне 2 августа 1926 года, через восемь лет. Если вы пожелаете, я буду счастлив взять вас с собой в свое время и на свою планету, где вы сможете заняться терапией – проблем не будет: я там председатель правления медицинской школы. А потом вы сможете остаться на Терциусе или вернуться на Землю, если захотите – в то же время и место, из которого отправились, но с пополненным образованием, омоложенным и с обновленным желанием жить – таков побочный, но прекрасный эффект омоложения.

Лицо отца приняло странное отрешенное выражение, и он прошептал:

"…берет Его диавол на весьма высокую гору, и показывает Ему все царства мира…"

– "…и славу их", – закончил Теодор. – Матфей, глава четвертая, стих восьмой. Но я не диавол, доктор, и не предлагаю вам ни бегства, ни власти, только свое гостеприимство, после того как пользовался вашим, да еще возможность освежить ваши знания. И совсем не обязательно решать сегодня у нас еще восемь лет впереди. Можете отложить решение до последней минуты.

На "Доре" – это мой корабль – места хватит.

Я положила руку отцу на плечо.

– Отец, ты помнишь 1893 год? Врач, обучавший отца медицине, пояснила я Теду, – не верил в существование микробов, а вот отец после многих лет практики отправился в Северо-Западный университет поучиться современной бактериологии, асептике и тому подобным вещам. Отец, сейчас тебе предлагают то же самое – и какая невероятная возможность! Отец согласен, Теодор, – просто он иногда не любит признаваться в том, чего ему хочется.

– Не суйся не в свое дело, Морин. Тед сказал, у меня есть восемь лет на размышление.

– Кэрол не надо думать восемь лет. И мне тоже! Если Брайни разрешит и если Теодор вправду может доставить меня обратно в тот же день и час…

– Могу.

– И я увижу Тамару?

– Ну конечно.

– Ох! Брайан? Я только съезжу и вернусь в тот же день…

– Ты можешь отправиться с ней, Брайан, – заметил Теодор. – Погостите у нас несколько дней или месяцев и в тот же день вернетесь.

– Ах ты. Господи! Сержант, нам с тобой еще войну надо выиграть.

Нельзя ли отложить все это до возвращения из Франции?

– Разумеется, капитан.

Не помню, как разговор перешел на экономику. Сначала я поклялась молчать о периодах женского плодородия, но при этом скрестила пальцы.

Дудочки. Оба доктора, папа и Теодор, внушали мне, что я убереглась от инфекции – гонококков, бледных спирохет и прочего – именно потому, что мне вбили в голову: "Всегда пользуйся презервативом, если не хочешь ребенка".

Тому же я учила своих девочек. Я не стала говорить им о многочисленных случаях, когда обходилась без этих противных резинок, потому что была беременна и знала это. Вот как прошлой ночью. Резиновый чехольчик от болезни не спасет: главное здесь – очень-очень тщательный выбор партнера.

Через рот или глаза можно заразиться не хуже, чем через влагалище – и куда проще. Не лягу же я с мужчиной, не поцеловав его сначала? Глупости какие.

Не помню, чтобы когда-нибудь пользовалась резинкой, после того как Теодор рассказал мне о календарном способе предохранения, или чтоб мне не удалось выбить чек, когда я того хотела.

Размышляя обо всем этом, я вдруг услышала:

– Двадцать девятого октября 1929 года.

– Как так? – брякнула я. – Ты же сказал, что возвращаешься к себе второго августа двадцать шестого года?

– Слушай, о чем говорят, морковка, – сказал муж. – В понедельник будет контрольная.

– Я говорил о Черном вторнике, Морин, – пояснил Теодор. – Так назовут в будущем величайший за всю историю биржевой кризис.

– Такой же, как в девяносто седьмом?

– Не знаю точно, что произошло в девяносто седьмом – я, как уже говорил, подробно изучал только историю того десятилетия, которое намеревался провести здесь – от окончания войны до Черного вторника, 29 октября 1929 года. Эти десять лет после первой мировой войны…

– Стойте-ка! Вы сказали "первой мировой войны", доктор? Первой?

– Доктор Джонсон, кроме этой золотой декады – с 11 ноября 1918 года по 29 октября 1929-го – вы будете воевать все столетие. В 1939 году начнется вторая мировая война – еще дольше и страшнее этой. А более мелкие войны будут вестись на протяжении всего века. Следующий же век, двадцать первый, будет еще хуже – и намного.

– Тед, – сказал отец. – В тот день, когда объявили войну, ты просто говорил то, что знал. Да?

– Да, сэр.

– Зачем же ты тогда пошел в армию? Это не твоя война… капитан Лонг. – Чтобы завоевать ваше уважение, пращур, – очень мягко ответил Теодор. – И чтобы Морин могла гордиться мной.

– Мррф! Ладно! Надеюсь, вы не пожалеете об этом, сэр.

– Никогда.

* * *

Четверг был хлопотливый день. Элеанор и я – с помощью всех моих и ее старших детей, с большой помощью сержанта Теодора, ставшего моим адъютантом (он называл это "собачьей вахтой", и отец тоже, но я не давала им вывести меня из себя), с некоторой помощью от наших мужей и от отца за сутки подготовили церемонию венчания.

Должна, правда, признаться, что всю подготовительную работу мы с ней проделали загодя. Мы составили список гостей, предупредили священника, причетника и организатора банкетов, как только Брайан позвонил и сказал, когда приедет. Приглашения напечатали во вторник, конверты надписали в среду двое лучших каллиграфов семьи Везерел, по домам их разнесли двое ее и двое моих мальчишек, отвечать на приглашения предлагалось по телефону конторы Джастина, ну и так далее.

Невесту мы тоже ухитрились одеть вовремя и как полагается, поскольку у сержанта Теодора неожиданно обнаружился еще один талант: швеи – то есть швеца – а точнее сказать, дамского портного. Своей главной цели использовать телепатический дар Элеанор – я уже достигла: Теодор отвез меня к ней утром в четверг, и я изложила ей, в чем моя проблема, начав для скорости срывать с себя одежду, как только дверь ее апартаментов закрылась за нами. Потом Элеанор дала распоряжение горничной провести к нам Теодора.

Опустим натуралистические подробности; через полчаса Элеанор сказала мне:

– Морин, милая, Теодор верит во все, что говорит.

На что Теодор заметил, что каждый Наполеон в сумасшедшем доме верит в то, что говорит, не менее твердо.

– Капитан Лонг, – ответила Элеанор, – мужчины очень слабо связаны с реальностью, так что не вижу, какое это имеет значение. Вы сказали мне правду, как вы ее понимаете, о вашей жизни в будущем, и сказали правду, что любите Морин. И поскольку я тоже ее люблю, то надеюсь завоевать частицу и вашей любви. Пожалуйста, помогите мне встать – и благодарю вас, сэр! Вы мне подарили огромную радость.

Сразу после этого перед нами встала задача: как успеть доставить подвенечное платье Элеанор вместе с Нэнси к портнихе, чтобы Джонатан успел завезти Брайана с Нэнси в контору к Джастину, чтобы все четверо успели явиться в мэрию за разрешением – ведь и жених, и невеста были несовершеннолетние.

– Зачем нам портниха? – сказал Теодор. – Если не ошибаюсь, Элеанор, в этой тумбочке у вас швейная машинка "Зингер". И зачем нам Нэнси? Мама Морин, ты, кажется, говорила, что вы с ней носите одинаковые платья.

Я подтвердила, что мы действительно часто даем друг другу что-нибудь поносить.

– В бедрах я на дюйм полнее, и в груди почти на столько же. Но разве мы посмеем тронуть платье Элеанор? Погоди, ты его еще не видел.

Хотя Элеанор была крупнее и выше меня, платье мне почти годилось, поскольку однажды уже перекраивалось для Рут, дочери Элеанор, на три дюйма ниже матери. Платье было великолепное, из белого атласа, густо расшитое мелким жемчугом, с фатой из бельгийских кружев и десятифутовым шлейфом. В первоначальном виде присутствовали еще рукава "баранья ножка" и турнюр при перекройке все это исчезло.

Ни за какие на свете деньги нельзя было сшить платье такого качества за те несколько часов, что нам оставались, – моей Нэнси повезло, что ее новая мама ссудила ей такое сокровище.

Элеанор принесла его. Теодор пришел в восхищение но не смутился.

– Элеанор, подгоним его впритык на маму Морин – тогда Нэнси как раз пролезет. Какое на ней будет белье? Корсет? Бюстгальтер? Панталоны?

– Ни разу не надевала на Нэнси корсет, – сказала я. – И она не собирается начинать.

– Правильно! – согласилась Элеанор. – Хотела бы я тоже никогда не начинать. Лифчик Нэнси тоже не нужен. Как насчет штанишек? Рейтузы с этим платьем не наденешь. Эмели Берд и Харцфельд носят трусики, но и они будут выделяться под платьем, если оно будет сидеть как следует.

– Обойдемся без штанов, – решила я.

– Все старые грымзы мигом поймут, что их на ней нет, – заколебалась Элеанор.

Я с чосеровским <Чосер, Джеффри – английский поэт эпохи Возрождения> выражением высказала свое отношение к мнению старых грымз.

– Надену ей круглые подвязки. Сменит на пояс потом, когда будет переодеваться.

– Тогда и панталоны может надеть, – добавил Теодор.

– Теодор! – поразилась я. – Удивляюсь тебе. Зачем новобрачной панталоны?

– Ну не панталоны, а самые легкие и маленькие штучки из тех, что продаются сегодня. Чтобы Джонни мог снять их с нее, дорогая. Символическая дефлорация, старый языческий обряд. Пусть почувствует, что она замужем.

Мы с Эл хихикнули.

– Не забыть сказать Нэнси.

– А я скажу Джонатану, чтобы устроил настоящую церемонию. Ну что ж, Элеанор, поставим Морин на этот низкий столик и начнем втыкать в нее булавки. Мама Морин, ты всюду чистая и сухая? Не вывернуть ли платье наизнанку, влага для атласа – просто гибель.

Следующие двадцать пять минут Теодор трудился не покладая рук, я стояла смирно, а Элеанор снабжала его булавками.

– Лазарус, где вы учились мастерству одевать женщин? – спросила она.

– В Париже лет сто назад.

– Лучше бы я не спрашивала. Я тоже числюсь среди ваших предков? Как и Морин?

– К сожалению, нет. Но я женат на трех ваших прапраправнучках Тамаре, Иштар и Гамадриаде, а мой брачный брат – Айра Везерел. Может быть, есть и другое родство – наверняка есть, – но Морин права: я искал в архивах только своих прямых предков. Я же не знал, что встречу тебя, Эл Прекрасный Животик. Ну вот, почти все. Как – перешивать? Или отдадим вашей портнихе?

– Ну как, Морин, – спросила Эл. – Я согласна рискнуть платьем – я доверяю Лазарусу, то есть мсье Жаку Нуару, но свадьбой Нэнси без твоего разрешения рисковать не стану.

– Я не могу судить о Теодоре, или о Лазарусе, или как там его зовут имеется в виду тот жеребец, который использует меня вместо манекена. Но ведь ты мне, кажется, говорил, что сам перешил свои бриджи? Подогнал их по себе?

– Oui, Madame.

– Где ваши брюки, сержант? Вы всегда должны знать, где ваши брюки.

– Я знаю где, – сказала Эл и принесла их.

– В коленках, Эл. Выверни наизнанку и посмотри. – Я присоединилась к ней и вскоре сказала: – Эл, я не вижу, где он их ушивал.

– А я вижу. Вот посмотри. Нитка на старых швах немного выцвела, а та нитка, которой он шил, такого же цвета, как ткань на карманах внутри невыгоревшая.

– Ммда, – согласилась я, – если смотреть поближе и при сильном свете.

– Мы берем тебя, парень. Комната, стол, десять долларов в неделю и все бабы, которые подвернутся.

Теодор задумался.

– Ладно, идет. Хотя мне за это обычно платят отдельно.

Эл расхохоталась, подбежала к нему и начала тереться об него грудью.

– Идет, капитан. Сколько берете за случку?

– Одного щенка из помета.

– Договорились.

* * *

Свадьба вышла на славу. Нэнси была ослепительна в своем замечательном платье, которое сидело на ней превосходно. Мэри несла букет, а Ричард кольцо, оба в своих белых воскресных нарядах. Джонатан, к моему удивлению, предстал в элегантном костюме: жемчужно-серая визитка, галстук с жемчужной булавкой, серые брюки в полоску, штиблеты устричного цвета. Теодор, в военной форме, был его свидетелем, отец, тоже в форме и при медалях, шафером: Брайан был чудо как хорош в сапогах со шпорами, в портупее, при сабле, в ярко-зеленом мундире с наградами за девяносто восьмой год и в светлых офицерских брюках.

Кэрол, подружка невесты, почти не уступала Нэнси в своем зеленовато-лимонном тюле и с букетом. На Брайане младшем, свидетеле невесты, был выпускной костюм, сшитый всего две недели назад, когда он окончил грамматическую школу – двубортный пиджак из синего саржа, первые в жизни длинные брюки, очень взрослый вид.

Джорджу поручили следить, чтобы Вудро вел себя тихо и прилично, и разрешили применять силу в случае необходимости. Дед давал Джорджу указания в присутствии Вудро, и тот действительно вел себя хорошо – на него всегда можно было рассчитывать, когда затрагивались его собственные интересы.

Доктор Дрейпер не позволял себе никаких выдумок, которыми преподобный Тимберли чуть было не испортил мою судьбу – он читал методистскую службу прямо по руководству девятьсот четвертого года, ни словом больше, ни словом меньше; и вскоре наша Нэнси проследовала к выходу под руку с мужем, под звуки марша Мендельсона, и я вздохнула с облегчением. Венчание прошло превосходно, без всяких накладок, и я подумала, как остолбенела бы миссис Гранди, будь ей дано увидеть кое-кого из присутствующих тридцать шесть часов назад, при закрытых дверях, справляющая оргию в честь Дня Каролины.

Тогда впервые состоялся праздник, которомусужденобыло распространиться среди диаспоры всего человечества: Каролинин день, Каролинки, фиеста де Санта-Каролита. Теодор сказал нам, что этот день стал (то есть станет) летним празднеством плодородия, общим для всех планет и всех времен. И поднял бокал шампанского за посвящение Кэрол в женщины, а Кэрол ответила на его тост с большой серьезностью и достоинством… потом захлебнулась шипучкой, закашлялась, и пришлось ее утешать.

Я не знала тогда и посейчас не знаю, даровал ли Теодор моей Кэрол то, чего она так жаждала. Знаю только, что предоставила им для этого все возможности. Но у Теодора, этого твердолобого упрямца, никогда ничего не узнаешь.

* * *

В субботу состоялось выездное заседание попечителей Фонда Айры Говарда: судья Сперлинг, приехавший из самого Толидо, мистер Артур Дж.Чепмен, Джастин Везерел, Брайан Смит (с единодушного согласия собравшихся), сержант Теодор и мы с Элеанор.

Когда судья Сперлинг покашлял, я поняла намек и собралась ретироваться. Но Теодор встал вместе со мной.

После некоторого замешательства и я, и Элеанор остались, потому что Теодор не желал оставаться там без нас. Он объяснил, что в семьях Говарда существует абсолютное равенство полов – и он, как председатель организации будущего, присутствующий в качестве почетного гостя на собрании Говардской организации двадцатого века, не может принять в нем участия, если женщины не будут допущены.

После того как этот вопрос уладили, Теодор повторил свои предсказания относительно 11 ноября и Черного вторника – 29 октября 1929 года. По просьбе присутствующих, на последнем событии он остановился несколько подробнее – рассказал, что доллар обесценится с двадцати пяти за унцию золота до тридцати пяти. "Президент Рузвельт издаст об этом указ, и конгресс этот указ ратифицирует… но это произойдет только в начале 1933 года".

– Одну минуту, сержант Бронсон, или капитан Лонг, или как вы себя называете, вы хотите сказать, что полковник Рузвельт вернется? Мне как-то с трудом в это верится. В тридцать третьем году ему будет… – прикинул мистер Чепмен.

– Семьдесят пять лет, – подсказал судья Сперлинг. – Что тут невероятного, Артур? Я старше его, но пока не думаю уходить на покой.

– Нет, джентльмены, нет, – сказал Теодор. – Не Тедди Рузвельт.

Франклин Рузвельт. Ныне секретарь мистера Джозефуса Дэниэлса <морского министра в администрации Вильсона> .

– Ну, в это поверить еще труднее, – покачал головой мистер Чепмен.

– Это неважно, советник, верите вы или не верите, – с некоторым раздражением сказал Теодор. – Факт тот, что мистер Рузвельт принесет президентскую присягу в тридцать третьем году; вскоре после этого он закроет все банки, изымет из обращения все золото и золотые сертификаты и девальвирует доллар. Доллар никогда больше не восстановит своей нынешней стоимости. Пятьдесят лет спустя стоимость унции золота будет лихорадочно колебаться от ста до тысячи долларов. – Молодой человек, – заметил мистер Чепмен, – вы предвещаете нам анархию.

– Нет – еще хуже. Гораздо хуже. Большинство историков назовет вторую половину двадцатого века Безумными Годами. Социальные изменения начнутся после второй мировой войны, но в экономике начало им положит Черный Вторник, 29 октября 1929 года. К концу века вы можете лишиться последней рубашки, если не предпримете определенных мер относительно своих финансовых дел. А с другой стороны – это столетие великих возможностей почти во всех областях деятельности человека.

Мистер Чепмен опустил голову, и я поняла, что он решил ничему не верить. Но судья, перекинувшись несколькими словами с Джастином, спросил:

– Капитан Лонг, не могли бы вы назвать некоторые из этих возможностей?

– Попытаюсь. Коммерческая авиация – и пассажирская, и грузовая.

Железные дороги придут в упадок и уже не оправятся. В кинематограф придет звук – кино обретет речь. Телевидение. Стереовидение. Космические путешествия. Атомная энергия. Лазеры. Компьютеры. Электроника всех видов. Разработка полезных ископаемых на Луне, на астероидах. Движущиеся дороги.

Криотехника. Генная инженерия. Защитные костюмы. Солнечные отражатели.

Замороженные продукты питания. Гидропоника. Микроволновое приготовление пищи. Кому-нибудь из вас знакомо имя Д.Д.Гарримана?

Чепмен встал.

– Судья, предлагаю закрыть заседание.

– Сядьте, Артур, и ведите себя как следует. Капитан, вы, надеюсь, понимаете, какой шок вызывают ваши предсказания?

– Разумеется.

– Мне удается сохранить хладнокровие, лишь припоминая все те перемены, что произошли на моем веку. Если ваше обещание относительно даты окончания войны сбудется – похоже, придется принять всерьез и другие ваши предсказания. А тем временем – что бы вы еще хотели нам сказать?

– Пожалуй, больше ничего. Разве что вот это: во-первых, не спекулируйте на бирже после двадцать пятого года; во-вторых, не играйте на понижение, если неверная догадка может вас разорить.

– Этот совет хорош для любого времени. Спасибо, сэр.

Мы с Кэрол и дети поцеловали на прощанье наших мужчин в воскресенье тридцатого июня, подождали, пока не отъедет машина капитана Бозелла, и разошлись по своим углам плакать.

Летом дела на фронте шли все хуже и хуже.

Только поздней осенью стало ясно, что мы одолеваем немцев. Кайзер отрекся от престола и бежал в Голландию – и мы поняли, что победим. Потом пришла ложная весть о перемирии, и моя радость омрачалась тем, что оно произошло не 11 ноября.

Но истинное перемирие настало ровно в срок, 11 ноября, и все колокола, свистки, сирены и клаксоны – все, что только могло издавать шум, – грянули разом. Только в нашем доме было тихо. В четверг Джордж принес домой номер "Пост", которую разносил, и там, в списке потерь, под рубрикой "Пропали без вести", значилось: "Бронсон Тео, капрал ополчения Канзас-Сити".

Глава 15

БУРНЫЕ ДВАДЦАТЫЕ, СКУДНЫЕ ТРИДЦАТЫЕ

Из пятидесяти с лишним лет моей жизни, от моего спасения в 1982 году до начала миссии, которая и привела меня в нынешнее положение, я около десяти лет затратила на изучение сравнительной истории – особенно истории тех временнЫх параллелей, которые пытается отстоять Ближний Круг и которые сливаются в единую линию где-то с 1900-го по 1940 год.

В эту связку миров входит и мой родной мир – вторая параллель, код "Лесли Ле Круа", а за ее пределами остаются неисчислимые, но гораздо более многочисленные экзотические параллели – миры, где Колумб так и не отплыл в Индию (или не вернулся из плавания), где поселения викингов прижились, и Америка стала называться "Великий Винланд", где Московская Империя, владевшая Западным побережьем Североамериканского континента, спорила с Испанской, владевшей Восточным (а королева Елизавета умирала в изгнании), где открытая Колумбом Америка уже принадлежала маньчжурской династии – и другие миры со столь причудливой историей, что в ней трудно найти хоть какую-нибудь первоначальную линию, совпадающую с нашей.

Я почти уверена, что попала как раз в такой вот экзотический мир, о существовании которого никто ранее не подозревал.

Не только история занимала меня в то время – я зарабатывала себе на жизнь сначала помощницей медсестры, потом сестрой, потом терапевтом, потом стажером по омоложению (непрерывно обучаясь при этом), пока не перешла в Корпус Времени.

Но как раз изучение истории и вселило в меня мысль попробовать себя в Корпусе.

Несколько параллелей, известных Цивилизации – так мы себя именуем, отщепляются от единой линии где-то около 1940 года. Одна из точек расхождения – съезд демократической партии, проводившийся в том году; все зависит от того, выдвинут или не выдвинут демократы Франклина Делано Рузвельта в президенты на третий срок, затем от того, выберут его или не выберут, затем от того, продержится ли он до конца второй мировой войны.

* * *

В первой параллели, код "Джон Картер", демократы избрали своим кандидатом Пола Мак-Натта, но президентом стал республиканец Роберт Тафт.

В нескольких параллелях, обозначенных общим кодом "Сирано", мистер Рузвельт был избран и на третий срок, и на четвертый, умер во время четвертого срока и его заменил на посту вице-президент, бывший сенатор от Миссури Гарри Трумэн. В моей параллели такого сенатора не было, но из рассказов Брайана о Франции я помню некоего капитана Гарри Трумэна.

"Оголтелый вояка, – говорил о нем Брайан, – прямо циркулярная пила, а не человек". Но тот Гарри Трумэн был не политик, а галантерейщик, так что вряд ли это одно и то же лицо <реальный президент Трумэн был сенатором и действительно одно время владел галантерейным магазином, но разорился> .

Брайни старался покупать перчатки и прочее только у капитана Трумэна.

"Вымирающая порода, – отзывался он о нем, – джентльмен старого образца".

Во второй параллели, код "Лесли Ле Круа", из которой происхожу и я, и Лазарус Лонг, и Бундок, мистер Рузвельт был выдвинут в президенты на третий срок в июле 1940 года, но умер от удара во время игры в теннис, в последних числах октября <то есть незадолго до президентских выборов> , что вызвало беспрецедентный конституционный кризис. Генри Уоллес, выдвинутый демократами в вице-президенты, заявил, что все демократические штаты обязаны по закону голосовать за него, как за президента. Национальный комитет демократической партии имел на этот счет свое мнение, как и Коллегия выборщиков, и Верховный суд – причем ни одно из этих мнений не совпадало с мнением Уоллеса. Была и четвертая точка зрения, поскольку обязанности президента с октября исполнял Джон Нэнс Гарнер <реальный вице-президент США до 1940 г.> , которого не выдвинули вновь и который вышел из своей партии после июльского съезда.

Я к этому еще вернусь, ведь я выросла в той параллели. Однако заметьте вот что: мистер Рузвельт был сражен ударом, когда играл в теннис.

Изучая сравнительную историю, я узнала, что во всех параллелях, кроме нашей, мистер Рузвельт был с детства искалечен полиомиелитом и прикован к инвалидному креслу!

Влияние инфекционных болезней на ход истории – неувядающая тема для дискуссий у матисториков Терциуса. Меня особенно интересует одна эпидемия, поскольку я при ней присутствовала. В моей параллели испанская инфлюэнца за зиму восемнадцатого – девятнадцатого годов унесла пятьсот двадцать восемь тысяч жителей США и убила во Франции больше солдат, чем пули, снаряды и отравляющий газ. Что, если бы испанка пришла в Европу годом раньше? История, безусловно, изменилась бы, но каким образом? Что, если бы умер ефрейтор, назвавший потом себя Гитлером? Или изгнанник, назвавший себя Лениным? Или солдат по фамилии Петэн? Эта инфлюэнца могла убить человека за одну ночь – я сама это не раз наблюдала.

Третья параллель, код "Нейл Армстронг", – родной мир моей брачной сестры Хейзел Стоун (Гвен Кэмпбелл) и нашего общего мужа Джубала Харшо.

Непривлекательный мир, в котором Венера непригодна для обитания. Марс холодная, почти лишенная воздуха пустыня, а Земля будто сошла с ума, вовлеченная Соединенными Штатами в самоубийственную, подобную переселению леммингов гонку.

Я не люблю заниматься третьей параллелью – уж очень она страшна. И в то же время она меня завораживает. В той параллели, как и в моей, американские историки называют вторую половину двадцатого века "Годами Безумия" – и есть отчего! Обратимся к фактам: а) Самая крупная, самая долгая, самая кровавая война в истории Соединенных Штатов, которую специально мобилизованные для этого войска вели с неизвестной целью, без намерения победить, – и которая кончилась тем, что войска просто ушли, бросив тот народ, за который якобы сражались; б) Еще одна война, которая никогда не объявлялась, которая так и не завершилась, – этакое вооруженное перемирие, затянувшееся на сорок лет, во время которых Соединенные Штаты восстановили дипломатические и торговые отношения с тем самым правительством, против которого ранее начали необъявленные военные действия; в) Убийство президента, убийство кандидата в президенты, покушение на президента, совершенное известным психопатом, которому тем не менее позволили гулять на свободе, – президент серьезно ранен – убийство крупного негритянского лидера и несметное количество других покушений неудачных, частично удавшихся и удавшихся полностью; г) Бессмысленные убийства на улицах, в парках и в общественном транспорте, законопослушные граждане, особенно пожилые, стараются не выходить из дома после наступления темноты; д) Школьные учителя и университетские профессора, внушающие ученикам, что патриотизм – устаревшее понятие, брак – устаревшее понятие, грех устаревшее понятие и США – тоже устаревшее понятие; е) Школьные учителя, не умеющие ни говорить, ни писать грамотно, не умеющие считать; ж) Ведущий сельскохозяйственный штат, наживающийся с помощью подпольной фабрики по производству запрещенного наркотика; з) Кокаин и героин называют "расслабухой", кражу "приватизацией", бандитский вандализм "раздолбоном", взлом "откупоркой", избиение "разборкой", а реакция на все эти преступления такова: мальчишки есть мальчишки, надо их поругать – авось исправятся, нечего портить им жизнь, обращаясь с ними, как с уголовниками; и) Миллионы женщин приходят к выводу, что им выгоднее рожать внебрачных детей, чем выходить замуж или работать.

* * *

Я не могу разобраться в третьей параллели <"третья параллель" соответствует реальной истории США второй половины XX века; упоминаются войны во Вьетнаме и Корее, убийства Дж.Кеннеди, Р.Кеннеди и М.Л.Кинга, покушение на Р.Рейгана> , код "Нейл Армстронг", так что послушаем лучше Джубала Харшо, который в ней жил. "Мама Морин, – сказал он мне, – Америка моей параллели наглядно демонстрирует, что может произойти с демократией это самое и происходило со всеми демократиями на протяжении всей истории.

Истинная "поголовная" демократия, где каждый взрослый имеет право голоса, лишена обратной связи, служащей человеку для самоусовершенствования. Она целиком и полностью зависит от мудрости и сдержанности граждан… которым противостоит безумие и разнузданность других граждан. Демократия предполагает, что каждый свободный гражданин отдаст свой голос на благо общества, во имя общей безопасности и благосостояния. На деле же упомянутый гражданин голосует за свои интересы, как он их понимает, а большинство понимает их как "хлеба и зрелищ".

"Хлеба и зрелищ" – это раковая опухоль демократии, ее неизлечимая болезнь. Поначалу демократический режим работает превосходно. Но как только государство даст право голоса всем поголовно, будь то производитель или паразит – значит, этому государству придет конец. Как только плебс поймет, что можно сколько угодно голосовать за "хлеб и зрелища" и полезные члены общества не в силах его остановить – он будет голосовать за "хлеб и зрелища", пока не обескровит государство до смерти или пока оно, обессиленное, не уступит захватчикам, и варвары не войдут в Рим. – Джубал грустно пожал плечами. – Мой мир был прекрасен, пока им не завладели паразиты".

Джубал Харшо указал мне на еще один симптом, неизменно предшествующий, по его словам, крушению культуры: исчезновение хороших манер, обычной вежливости, уважения к правам других людей, "философы от Конфуция до наших дней не уставали это повторять. Но признаки этого рокового симптома разглядеть нелегко. Ну что такого, если упускается вежливое обращение к человеку? Или если младший самовольно называет старшего просто по имени? Подобным послаблениям в этикете не всегда придают значение. Но существует один безошибочный признак упадка хороших манер: это грязные общественные туалеты. В здоровом обществе общественные комнаты отдыха, туалеты, умывальные так чисты, опрятны и так хорошо пахнут, как ванная в приличном частном доме. В больном же обществе…" Джубал с отвращением замолчал.

Ему не было нужды продолжать: я это наблюдала и в своей параллели. В первой половине девятнадцатого века до самого начала сороковых годов люди всех слоев общества были по обычаю вежливы друг с другом, и само собой разумелось, что, пользуясь общественным туалетом, человек старался оставить его после себя таким же чистым, как нашел. Насколько я помню, опрятность в общественных туалетах, а с ней и хорошие манеры, пошла на убыль во время второй мировой войны. В шестидесятые и семидесятые годы грубость всякого рода стала делом обычным, а в общественные туалеты я старалась по возможности не заходить.

Ругательства, грубые манеры и грязь в туалетах – все это явления одного порядка.

Америка моей параллели тоже страдала от рака, именуемого "хлеба и зрелищ", но нашла более быстрый путь к самоубийству. Хвастаться нам нечем – во второй параллели народ Соединенных Штатов сам проголосовал за религиозную диктатуру.

Это случилось после 1982 года, так что меня, к большой моей радости, при этом не было. Когда мне стукнуло сто лет. Неемия Скаддер был еще малышом.

В американской культуре всегда наличествовала потенциальная религиозная истерия – я это знала, поскольку отец сызмальства тыкал меня в это носом. Отец говорил, что свобода вероисповедания в Штатах гарантирует только одно: не Первая поправка и не терпимость, а обилие соперничающих, нетерпимых друг к другу сект, каждая из которых есть хранительница "Истинной Веры", но не обладает большинством и посему не может навязать свою "Истинную Веру" приверженцам прочих "Истинных Вер".

(Разумеется, при этом всегда открыта охота на иудеев, иногда – на католиков и постоянно – на мормонов, мусульман, буддистов и прочих язычников. Первая поправка была принята вовсе не для того, чтобы поощрять подобное кощунство. О, нет!) Выборы выигрывают, не переубеждая противников, а добиваясь участия в них своих сторонников. Организация Скаддера именно так и поступила. Из истории, которую я изучала в Бундоке, следует, что в выборах 2012 года приняло участие шестьдесят три процента зарегистрированных избирателей (которые, в свою очередь, составляли меньше половины всех имеющих право голоса). Партия истинных американцев (Неемии Скаддера) получила двадцать семь процентов голосов от общего числа проголосовавших и тем самым восемьдесят один процент голосов Коллегии выборщиков <кандидат в президенты, чтобы быть избранным, должен получить большинство голосов выборщиков, причем каждый штат отдает своих выборщиков той партии, которая победила на выборах в данном штате, что создает разрыв между результатами всеобщего голосования и голосования выборщиков> .

В 2016 году выборов уже не было.

* * *

Бурные двадцатые… Огненная юность, потерянное поколение, стриженые головки, конкурсы поедателей тортов, гангстеры, обрезы, бутлегеры и спирт, подливаемый в пиво. Самолеты, дирижабли, "медведи Штутца в воздухе" и летучие цирки. Увеселительные полеты за пять долларов. Линдберг и "Дух Сент-Луиса" <летчик и самолет, совершившие первый беспосадочный перелет через Атлантику> . Юбки стремительно взлетают ввысь, и к середине двадцатых скатанные чулки выставляют напоказ голые коленки. Дорожка принца Уэльского и чарльстон. Рут Эттинг, Уилл Роджерс и "Фантазии Зигфельда" <популярные артисты эстрады и шоу того времени> . В двадцатых были свои дурные стороны, но в целом и почти для всех это были хорошие годы, а уж соскучиться точно не давали.

Я, как всегда, занималась своими домашними делами, не слишком интересуясь окружающим миром. В девятнадцатом году у меня родился Теодор Айра, в двадцать втором – Маргарет, в двадцать четвертом – Артур Рой, в двадцать седьмом – Элис Вирджиния, в тридцатом – Дорис Джин, и со всеми я вновь переживала радости и горести детства – скажите спасибо, что я не показываю вам их карточки и не повторяю их смешные словечки.

В феврале двадцать девятого мы продали свой дом на бульваре Бентона и сняли с условием последующей покупки старую ферму близ пересечения Рокхилл роуд и бульвара Мейера – вместительную, но не столь современную, как наш прежний дом. Это решение верхним чутьем принял мой муж, который всегда норовил заставить каждый доллар сработать дважды. Но со мной он посоветовался, и не только потому, что дом был записан на меня.

– Морин, – сказал он, – не хочешь ли сыграть в рулетку?

– Мы то и дело в нее играем, разве нет?

– Как когда. На сей раз мы пойдем ва-банк и сорвем этот банк – а если номер не пройдет, придется тебе выйти на улицу и подзарабатывать нам на картофельный супчик.

– Мне всегда хотелось знать, смогла бы я зарабатывать на жизнь таким манером. В июле мне будет сорок семь…

– Ну и ну. Тебе сейчас тридцать семь, а мне сорок один.

– Брайни, мы с тобой лежим в постели. Могу я быть откровенна хотя бы здесь?

– Судья Сперлинг требует, чтобы мы всегда и везде придерживались своего официального возраста. И Джастин согласен с ним.

– Слушаюсь, сэр. Обещаю исправиться. Мне всегда хотелось знать, смогла бы я заработать на жизнь, гуляя по панели. Только вот где гулять?

Насколько я знаю, девушке и глаза могут выцарапать, если она просто так выйдет и начнет промышлять, не разузнав, чья это территория. В постели-то я работать умею, Брайни, – надо только поучиться, как сбывать товар.

– Ну, разгорелась уже, Вертучая Задница. Может, это еще и не понадобится. Скажи, ты еще веришь, что Тед – Теодор – капрал Бронсон действительно прибыл из будущего?

– Да, – сразу посерьезнела я. – А ты разве нет?

– Мо, я поверил ему сразу, как и ты. Поверил раньше, чем оправдалось его предсказание об окончании войны. И теперь я тебя спрашиваю: веришь ли ты в Теда настолько, чтобы поставить все наше состояние до последнего цента на то, что его предсказание о биржевом крахе так же верно, как и предсказание о перемирии?

– Черный вторник, – тихо проговорила я. – Двадцать девятое октября нынешнего года.

– Ну так как? Если я рискну и проиграю, мы разоримся. Мэри не сможет закончить Редклифф, Вуди придется самому добывать себе деньги на колледж, ну а с Диком и Этель разберемся потом. Я уже по уши погряз в спекуляциях, голубка, – и предполагаю погрузиться еще глубже, твердо уповая на то, что Черный вторник наступит точно в предсказанный Тедом срок.

– Погружайся!

– Ты уверена, Мо? Если что-то пойдет не так, мы вернемся к жареному маису. Еще не поздно сократить ставку – забрать половину и играть на то, что останется.

– Брайни, я не так воспитана. Помнишь отцовского бегового рысака Бездельника?

– Видел несколько раз. Красивый был коняшка.

– Да, только не такой резвый, каким казался с виду. Так вот, отец всегда ставил только на него – но и на себя, понятно. И только на победу не на призовое место. Бездельник обычно приходил вторым или третьим, но отец на это никогда не ставил. Я слышала, как он, бывало, перед забегом тихо и ласково говорит Бездельнику: "Ну, на этот раз мы им покажем, парень! На этот раз мы победим!" А потом говорил: "Ты старался, старина! А больше я ничего и не прошу. Все равно ты чемпион – и в следующий раз мы им покажем!" – и трепал Бездельника по шее, а тот тихонько ржал и всхрапывал – так они утешали друг друга.

– Думаешь, я тоже прогорю? Здесь-то другого раза не будет.

– Нет! Иди ва-банк. Ты веришь Теодору, и я тоже. Так что вперед! – Я протянула руку и взялась за его инструмент. – Если и перейдем на жареный маис, то ненадолго. Я могу забеременеть… сейчас скажу… в будущий понедельник, а разрожусь, стало быть, через пару недель после Черного вторника. И мы получим очередную премию Говарда.

– Нет.

– Как нет? Извини, я не понимаю.

– Мо, если Тед предсказал неверно. Фонд тоже может прогореть. Джастин и судья Сперлинг ставят на предсказание, Чепмен против. В правлении еще четверо попечителей… из них двое республиканцев, голосовавших за Эла Смита… <за кандидата от республиканцев на выборах 1928 года> так что Джастин не знает, как все обернется.

* * *

Продажа дома тоже входила в игру. Кроме того, Брайан чуял, что надвигается так называемый "прорыв". Мы жили в белом районе, но черный город был чуть севернее нас и постоянно разрастался все те двадцать с лишним лет, что мы прожили в своем доме (милый старый дом, населенный счастливыми воспоминаниями!).

Как-то к Брайану зашел белый агент по продаже недвижимости и спросил от имени своего клиента, не назвав его: сколько, мол, Брайан хочет за дом?

– Я не стал выяснять, милая, кто его клиент, – все равно оказалось бы, что это белый адвокат, представляющий кого-нибудь из Денвера или Бостона. Такие сделки совершаются порой через шестые руки, и соседи не увидят, какого цвета новый жилец, пока тот не вселится в дом.

– Что же ты ответил?

– Ответил, что соглашусь продать дом за хорошую цену. Но цена должна быть действительно хорошей, поскольку нам и здесь удобно, а переезд всегда отнимает много времени и денег. Сколько предлагает ваш клиент? Я возьму только наличными – никаких начальных взносов и ипотек. Мне надо будет подыскать другой дом для большой семьи из одиннадцати человек, и, значит, понадобятся наличные. А может быть, придется строиться, в наше время не так уж много домов, рассчитанных на большие семьи. Так что цена должна быть хорошая, а оплата – только наличными. А тот проныра мне говорит, что любой банк учтет закладную под такое имущество – ипотека, мол, все равно что деньги. "Только не для меня, – говорю я. – Пусть ваш клиент возьмет ипотечную ссуду в своем банке, а мне принесет деньги. Дорогой сэр, я не рвусь продавать свой дом. Назовите мне сумму наличными, и если она меня устроит, мы тут же заключим обязательство на гарантийный срок. А если не устроит, я скажу вам "нет". На это он мне: гарантийный срок не понадобится, поскольку они убедились, что дом действительно принадлежит нам, но это его заявление сказало мне больше всяких слов. Значит, они уже проверили, кто владеет нашим домом… а должно быть, и всеми домами в округе. Мне сдается, что наш дом здесь единственный, который свободен от ипотеки – и вообще от всего, что следует улаживать в гарантийный срок: на нем нет ни права на пожизненное владение по завещанию, ни утверждения в правах наследства, ни дела о разводе, на него не наложен арест и так далее. Человеку, который ищет именно такую сделку, гарантийный срок не с руки – ведь именно за это время сторонники "джентльменского соглашения" могут узнать о том, что готовится, и поломать это дело – не без содействия сочувствующего судьи.

– Объясни-ка мне, Брайни, что такое "джентльменское соглашение"? Я Что-то не припомню, чтобы мы проходили его, когда изучали право.

– И не могли проходить – это не закон. А если и закон, то неписаный.

В твоем документе на право владения нет статьи, запрещающей тебе продавать этот дом кому бы то ни было – белому, черному, или зеленому, или в крапинку… а если бы такая статья была, суд мог бы ее опротестовать. Но если ты спросишь наших соседей, то я гарантирую – они тебя заверят, что джентльменское соглашение обязывает тебя не продавать дом в этом квартале негру.

– А мы с кем-нибудь об этом договаривались? – недоумевала я. Муж редко сообщал мне о соглашениях, которые заключал, считая заранее, что я его поддержу. И я поддерживала. Нельзя быть замужем время от времени – это волынка на всю жизнь, а иначе ты не замужем.

– Нет.

– Ну что же – будешь ты спрашивать мнение соседей?

– Ты хочешь, чтобы я их спросил, Мо? Дом-то твой.

По-моему, я колебалась не более двух секунд – но мысль была все-таки новая, и надо было принять решение.

– Брайни, несколько домов в нашем квартале за те двадцать два года, что мы здесь живем, меняли владельцев, и я что-то не помню, чтобы кто-нибудь интересовался нашим мнением по поводу этих сделок.

– Никто и не интересовался.

– По-моему, не их дело решать, что можно неграм покупать, а что нет. Не им нам указывать. Они могут сделать все, что угодно, со своей собственностью, а мы – со своей, при условии, что соблюдаем закон и выполняем обязательства, связанные с земельным участком. Например, правило о двадцатипятифутовом пространстве перед домом. Я вижу только один способ помешать нам продать этот дом, кому хотим.

– Какой?

– Предложить нам подороже, чем мистер Проныра. А там пусть делают с домом, что хотят.

– Я рад, что ты так на это смотришь, любимая. Через год во всех домах нашего квартала будут жить негритянские семьи. Я это предвижу, Мо. Рост населения похож на паводок. Как ты ни ставь плотины и дамбы, река все равно прорвется. Черный город Канзас-Сити ужасно перенаселен. Если белые не желают жить по соседству с неграми, придется им потесниться и уступить неграм место. Меня не очень волнуют негритянские проблемы – мне и своих достаточно. Но на рожон я не полезу и головой об стену биться не стану. Мы с тобой еще увидим, как черный город будет двигаться все дальше на юг и займет все пространство до Тридцать девятой улицы. Тут суетиться бесполезно – все равно это будет.

Брайни получил-таки хорошую цену за наш старый дом. Если учесть, как возросли цены с девятьсот седьмого по двадцать девятый год, прибыль была невелика, зато Брайни получил всю сумму наличными – в золотых сертификатах, не в чеках. В купчей цена значилась как "десять долларов плюс компенсация". Брайни тут же снес эти деньги на биржу.

– Милая, если предсказание Теодора оправдается, через год мы сможем выбрать себе особняк в районе Загородного клуба за треть нынешней цены ведь Черный вторник лишит половину домовладельцев возможности выплачивать по ипотекам. А пока что постарайся устроиться получше на этой старой ферме – нам с Джастином надо ехать в Нью-Йорк.

Мне нетрудно было устроиться на ферме – она напоминала мне детство.

Отец со мной согласился.

– Вели только сделать еще одну ванну. Помнишь, у нас было две уборных? Запоры и геморрой тебе ни к чему.

Отец официально уже не жил у нас – почту он получал по другому адресу. Но со времен шестнадцатого года и Праттбурга Брайан распорядился, чтобы для отца всегда была наготове комната. Когда Брайан уехал в Нью-Йорк, чтобы быть поближе к бирже, отец согласился ночевать у нас – как тогда, когда Брайан был во Франции. К тому времени я уже устроила вторую ванную и умывальную внизу, а уборную во дворе обработали известью и засыпали.

Дети легко приспособились к перемене. Даже наш кот, Атташе, привык.

Во время переезда он нервничал, но, кажется, понял, что поездка в фургоне означает, что Дом перестал быть Домом. Этель и Тедди успокаивали его, как могли, а я вела фургон. Остальное семейство вез Вудро в своем драндулете.

Приехав, Атташе сразу же обошел наш участок, потом вернулся за мной и заставил еще раз обойти с ним все огороженное забором пространство, пометив все четыре угла – я поняла, что он согласился с переменой места и со своими новыми обязанностями.

Скандала я ожидала от Вудро – в сентябре он переходил в старший класс Центральной средней школы и был кандидатом в командиры школьного подготовительного батальона – им командовали и Брайан младший, и Джордж, когда учились в последнем классе.

Но Вудро не настаивал даже на том, чтобы доучиться второй семестр, а перевелся в середине года в Успортскую среднюю, к некоторому моему разочарованию – я рассчитывала, что он будет возить в Центральную Дика и Этель: один только что перешел в десятый, другая училась в восьмом.

Пришлось и им менять школу посреди года – мне было некогда их возить, а на трамвае ездить было немыслимо. Тедди и Пегги я устроила в Кантри Дей, превосходную частную школу – Элеанор предложила возить их вместе с тремя своими, которые там учились.

Только через несколько лет я поняла, почему Вудро так охотно сменил школу; причиной тому было бывшее пастбище к югу от нас, над которым висела вывеска: "Летная школа Харди". Летом двадцать восьмого года Вудро откопал где-то – иначе не скажешь – свой жуткий автомобиль, и с тех пор мы его иначе как за едой почти не видели. Но о том, что он научился летать еще в средней школе, я узнала не сразу.

* * *

Как всем известно, Черный вторник настал точно по расписанию. Через неделю Брайни позвонил мне по междугородной.

– Фрау докторша Краузмейер?

– Элмар!

– Дети в порядке?

– Все хорошо, только скучают по папе. И я тоже. Приезжай скорей, дорогой, мне не терпится.

– Разве тот парень, которого ты наняла, не справляется?

– Напряжение слабое. Я его рассчитала и решила дождаться тебя.

– Так ведь я не домой еду.

– А-а.

– Хочешь знать почему?

(Да, Брайни, хочу. И когда-нибудь насыплю тебе едкого порошка в ширинку за такие вопросы.) – Буффало Билл, ты сам скажешь мне, что захочешь и когда захочешь.

– Ренджи Лил, не хочешь ли проехаться в Париж? И в Швейцарию?

– Может, лучше в Южную Америку? Где нет закона об экстрадиции?

(Провались ты, Брайни! Кончишь меня дразнить или нет?) – Завтра тебе надо выехать. Езжай на Центрально-Американском до Чикаго, оттуда на Пенсильванском до Нью-Йорка. Я тебя встречу и отвезу в отель. В субботу отплывем в Шербур.

– Есть, сэр. (Вот наказание!) Относительно наших деток – их семь, насколько я помню. Имеются какие-нибудь пожелания? Или мне пристроить их по своему разумению? (А как? Договориться с Элеанор?) – По своему разумению, но если Айра на месте, я хотел бы с ним поговорить.

– Слушаюсь и повинуюсь, эффенди.

Поговорив с Брайаном, отец сказал мне:

– Я сказал ему, чтобы не беспокоился – Этель хорошо стряпает. Если ей понадобится помощь, я найму женщину. Так что отправляйся, Морин, и веселись как следует – ребята будут в порядке. Больше двух чемоданов не бери, потому что… – Телефон зазвонил опять.

– Морин, это твоя старшая сестра, дорогая. Брайан уже звонил?

– Да.

– Вот и хорошо. У меня уже заказаны места в пульмане – Джастин забронировал из Нью-Йорка. Фрэнк отвезет нас на вокзал. Будь готова к десяти утра. Справишься?

– Куда деваться? В крайнем случае поеду босиком и с фигой на голове.

* * *

Я быстро освоилась с путешествием на роскошном лайнере. Поначалу "Иль де Франс" до глубины души потряс крошку Морин Джонсон, которая понимала роскошь как достаточное количество ванных на семь человек (в среднем) и нужное количество горячей воды. Два года назад Брайан возил меня в Большой Каньон, и там было чудесно, и здесь тоже чудесно, но по-другому. Стюард, готовый сплавать обратно в Америку, лишь бы доставить то, что нужно мадам.

Горничная, которая говорила по-английски, но понимала мой французский и не смеялась над моим произношением. Симфонический оркестр за обедом, камерная музыка за чаем, танцы каждый вечер. Завтрак в постели. Массажистка по вызову. Гостиная нашего "люкса", больше и наряднее, чем в доме у Элеанор, и две большие спальни.

– Джастин, почему мы едим за капитанским столом?

– Не знаю, должно быть, потому, что занимаем "люкс".

– А зачем он нам? И в первом классе было бы прекрасно, а я не возражала бы и против второго. Не слишком ли мы шикуем?

– Морин, радость моя, я заказал две отдельные каюты в первом классе, за них мы и заплатили. Но за два дня до отплытия позвонил пароходный агент и предложил мне этот "люкс" за ту же цену и символическую доплату в сотню долларов. Человек, который его заказывал, вроде бы раздумал плыть. Я спросил почему, и агент вместо ответа сбавил доплату до пятидесяти долларов. Я спросил, кто умер в "люксе" и отчего – не заразно ли это?

Тогда он предложил, чтобы мы совсем не доплачивали, а только позволили бы фотографам из "Нью-Йорк Таймс" и "Л'Иллюстрасьон" снять нас в этом "люксе"

– что они и сделали, если помнишь.

– Значит, это все-таки заразно?

– Не совсем. Бедняга выпрыгнул с двадцатого этажа сразу после Черного вторника.

– Ох, лучше бы не спрашивала.

– Но, дорогая, он в этом "люксе" не жил, даже не бывал ни разу, так что его призрак нам являться не будет. Это один из многих тысяч придурков, сколотивших себе бумажное состояние спекуляциями на бирже. Если тебе от этого легче, могу заверить, что ни я, ни Брайан не делали секрета из того, что намерены выйти из игры, поскольку ожидаем краха к концу октября. Но нас никто не слушал, – пожал плечами Джастин.

– Я чуть не придушил одного брокера, чтобы заставить его делать, что велят, – добавил Брайан. – Он считал безнравственным и чуть ли не преступным делом продавать, когда цены стабильно растут. "Подождите, пока не дойдет до пика, – говорил он мне, – а там посмотрите. Это сумасшествие – выходить из игры в такой момент". Я ему на это сказал, что моя старая бабушка погадала на кофейной гуще, и вышло, что надо распродавать. Он мне опять – это, мол, безумие. А я ему – делайте, что вам говорят, – иначе пойду к управляющему биржей и скажу, что вы занимаетесь нелегальными операциями. Тогда он разозлился и мигом все распродал – а потом еще больше разозлился, потому что я потребовал заверенный чек. По чеку я сразу же получил деньги и обменял их на золото… отлично помня слова Теда о скором разорении банков. Я хотела спросить, куда же он дел золото, но не спросила.

* * *

Цюрих – чудесный город, красивее всех, которые я видела в Соединенных Штатах. Официальный язык здесь немецкий, но не тот немецкий, на котором говорил наш сосед, житель Мюнхена. Однако я скоро убедилась, что почти все здесь говорят по-английски. Наши мужчины занимались своими делами, а мы с Элеанор предавались туризму.

Однажды мужья взяли нас с собой, и оказалось, что я – владелица номерного банковского счета на 155, 515 грамма чистого золота (я быстро вычислила, что это равняется ста тысячам долларов, но эта цифра нигде не фигурировала). Потом я подписала доверенность на право распоряжения "своим" вкладом на имя Брайана и Джастина, а Элеанор сделала то же относительно "своего" вклада. Еще мы подписали ограниченную доверенность на какого-то неизвестного из Виннипега, Канада.

Нам предложили тот "люкс" не потому, что мы принадлежали к высшему обществу – мы к нему не принадлежали. Но в сейфе у корабельного эконома ехал увесистый груз, большая часть которого принадлежала Фонду Говарда, а кое-что Брайану, Джастину и моему отцу. Французский банк перевел золото из Шербура в Цюрих, и мы последовали за ним.

В Цюрихе Брайан и Джастин в качестве доверенных лиц проследили за вскрытием груза, за его подсчетом и взвешиванием, а затем поместили его на консорциум трех банков. Фонд очень серьезно отнесся к предупреждению Теодора о том, что мистер Рузвельт девальвирует доллар и запретит американским гражданам владеть золотом или держать его у себя.

– Джастин, – спросила я, – а вдруг губернатор Рузвельт не станет баллотироваться в президенты? Или вдруг его не выберут?

– Ну что ж – Фонд от этого не пострадает. Но разве ты больше не доверяешь Теду? По его совету мы разбогатели на спекуляциях и вышли из игры вовремя – теперь Фонд в шесть раз богаче, чем год назад, и все благодаря Теду.

– Нет, я верю в Теодора! Я просто так спросила.

* * *

Мистера Рузвельта избрали в президенты, и он в самом деле девальвировал доллар и запретил американцам владеть золотом. Но капиталы Фонда были недосягаемы для американского правительства, как и мой банковский счет. Я никогда его не касалась, но Брайни сказал мне, что "мои" деньги лежат не просто так, а делают деньги.

Брайан стал теперь попечителем Фонда вместо Чепмена, которого вывели из правления за то, что он потерял на бирже все свои деньги. Попечитель Фонда должен был являться его полноправным членом (следовало, чтобы родители его родителей были живы к моменту его вступления в брак) и при этом заниматься предпринимательством. Если и были еще какие-то условия, то мне о них неизвестно.

Джастин стал председателем правления вместо судьи Сперлинга – тот остался попечителем, но ему перевалило за девяносто, и он решил заняться более легкой работой. Когда мы вернулись в Канзас-Сити, Джастин и Брайан открыли в здании Скэррит фирму "Везерел и Смит, инвестиции". Контора фирмы "Брайан Смит и компания" помещалась на том же этаже.

У нас больше никогда не было денежных затруднений, но годы Депрессии – не то время, когда хорошо быть богатым. Мы старались не выставлять свое богатство напоказ. Вместо того чтобы покупать роскошный особняк в районе Загородного клуба, мы купили за бесценок старый фермерский дом, в котором жили, а потом преобразовали его в более комфортабельный: в то время квалифицированные строители рвались работать за такую плату, за которую в двадцать девятом и смотреть бы на нас не стали.

Экономика страны застыла на мертвой точке – никто не знал почему, и все, от чистильщика ботинок до банкира, предлагали свой способ выхода из этой ситуации. Мистер Рузвельт заступил на свой пост в 1933 году и действительно закрыл все банки, но Смиты и Везерелы хранили свои капиталы под матрасом, и взятки с нас были гладки – банковские каникулы не причинили нам вреда. Страна встрепенулась, воодушевленная энергичными мерами "нового курса", как новый президент называл поток патентованных средств, хлынувший из Вашингтона.

На расстоянии виднее, что реформы "нового курса" ничего не дали для оживления экономики, но вряд ли стоит осуждать меры, предпринятые, чтобы накормить обездоленных. Управление промышленно-строительных работ, трудовые лагеря для безработных. Национальная администрация восстановления промышленности и бесчисленные программы по борьбе с безработицей не излечили экономику, а пожалуй, и навредили ей – зато удержали отчаявшийся народ от голодных бунтов в тридцатые годы, в Канзас-Сити, по крайней мере, наверняка.

1 сентября 1939 года, через десять лет после Черного вторника, нацистская Германия вторглась в Польшу. Два дня спустя Британия и Франция объявили Германии войну. Началась вторая мировая война.

Глава 16

НЕИСТОВЫЕ СОРОКОВЫЕ

Летом 1940 года мы с Брайаном жили в Чикаго на Вудлоун 6105, к югу от Мидвей, в восьмидесятиквартирном доме, принадлежавшем Фонду Говарда через подставное лицо. Мы занимали так называемый "пентхауз" – восточное крыло верхнего этажа: гостиная, балкон, кухня, четыре спальни и две ванных.

Лишние спальни пригодились нам, особенно в июле, во время съезда демократической партии. Целых две недели в нашей квартире, рассчитанной максимум на восемь человек, ночевало от двенадцати до пятнадцати. Не скажу, чтобы меня это устраивало. В квартире не было кондиционера, лето стояло необычайно жаркое, а испарения озера Мичиган в нескольких сотнях ярдов от нас превращали наше жилище в турецкие бани. Оставалось только ходить нагишом, но при гостях я не могла этого делать. Великое благо, что в Бундоке на наготу никто не обращает внимания.

Я не была в Чикаго с 1893 года, если не считать пересадок с поезда на поезд, но Брайни часто ездил туда без меня, а эта квартира служила для заседания правления фонда Говарда – Фонд в 1929 году переехал из Толидо в Виннипег. Джастин объяснил мне это так:

– Между нами говоря, Морин, мы смотрим в будущее и не хотим нарушать закон, запрещающий частное владение золотом. Теперь Фонд подчиняется канадским законам, а его официальный секретарь – канадский юрист, тоже говардовец и попечитель Фонда. Я лично не касаюсь золота даже в перчатках.

Брайан выразил это иначе:

– Разумный человек не может уважать неправильный закон. И не чувствовать себя виновным, нарушая его – он просто следует одиннадцатой заповеди.

На этот раз Брайан приехал в Чикаго не на заседание правления, а для спекуляций на Чикагской товарной бирже в связи с войной в Европе. А я приехала с ним просто так. Как ни хороша жизнь племенной кобылы, после сорока лет такой деятельности и семнадцати детей мне хотелось посмотреть на что-нибудь еще, кроме мокрых пеленок.

А посмотреть было на что. В сотне ярдов от нас, между Вашингтон-парком и Джексон-парком тянулся зеленый бульвар Мидвей-Плезанс.

Когда я видела его в последний раз, это был торговый ряд, где имелось все – от египетских танцев живота до розовой сахарной ваты. Теперь он превратился в настоящий сад – с бесподобным "Фонтаном Времени" работы Лорадо Тафта в одном конце и чудесным пляжем Пятьдесят седьмой улицы – в другом. Вдоль северной стороны бульвара располагались серые готические здания Чикагского университета. Университет был основан за год до того, как я приехала сюда в детстве, но эти здания тогда еще не построили: насколько я помню, в университетском городке стояло тогда несколько главных выставочных павильонов. Ничего нельзя было узнать, так все изменилось.

Надземная дорога разрослась и теперь работала на электричестве, а не на паре. Внизу больше не ездила ни конка, ни даже вагоны на канатной тяге – их сменил электрический трамвай. Лошади исчезли полностью – везде только машины, бампер к бамперу, сомнительное достижение.

Музей Филда на озере, в трех милях к северу, появился уже после моего отъезда; из-за одной только выставленной на нем работы Мальвины Хофман "Человеческие гонки" стоило посетить Город Ветров. Рядом был планетарий Адлера – первый, в котором мне удалось побывать. Мне нравилось там – можно было представить, что путешествуешь среди звезд, как Теодор, но я и мечтать не могла, что когда-нибудь буду путешествовать так на самом деле.

Эта мечта вместе с моим сердцем была похоронена где-то во Франции.

От Чикаго восемьсот девяносто третьего года захватывало дух у одиннадцатилетней Морин Джонсон; от Чикаго сорокового года у Морин Смит, официально сорока одного года, еще больше захватило дух – столько в нем появилось новых чудес.

Только одна перемена мне не понравилась: в девяносто третьем году, если меня случайно заставала на улице ночь, ни отец, ни я не беспокоились.

В сороковом я спешила вернуться домой засветло, если только меня не сопровождал Брайан.

* * *

Как раз перед началом съезда демократов кончилась "странная война" и Франция пала. Шестого июня британцы эвакуировали остатки своей армии из Дюнкерка, после чего была произнесена одна из величайших речей в истории:

"…мы будем драться на всех берегах, мы будем драться на улицах, но не сдадимся".

Отец позвонил сказать Брайану, что записывается в Американский Полевой Корпус.

– На этот раз, Брайан, меня даже в местную оборону не берут говорят, слишком старый. А эти принимают медиков, которым армия отказала.

Мы нужны для полевых госпиталей – годится всякий, кто умеет отпилить ногу, а стало быть, и я. Раз я могу драться с гуннами только так, буду делать хотя бы это – я в долгу у Теодора Бронсона. Понимаешь меня?

– Вполне понимаю.

– Когда вы сможете подменить меня кем-нибудь, чтобы смотрел за детворой?

Я слушала их разговор по отводной трубке и сказала:

– Отец, Брайан сейчас не может приехать, но я могу. Или скажу Бетти Лу, чтобы сменила тебя – так будет еще быстрее. В любом случае можешь выполнять, что задумал. Только – отец, послушай меня. Ты будешь себя беречь? Да?

– Я буду осторожен, дочка.

– Пожалуйста! Я горжусь тобой. И Теодор тоже. Я знаю.

– Постараюсь, чтобы вам с Тедом было чем гордиться, Морин.

Я быстро попрощалась и повесила трубку, пока еще голос меня слушался.

Брайни призадумался.

– Надо поскорей подправить себе возраст. А то скажут, что я тоже слишком старый.

– Брайни! Уж не собираешься ли ты надуть армию? Там на тебя досье столетней давности.

– Я не стану называть в отделе личного состава свой говардовский возраст, хотя, по-моему, выгляжу не старше тех сорока шести, что проставлены в моих водительских правах. Просто сознаюсь в маленькой праведной лжи, которую позволил себе в 1898 году. В самом-то деле мне тогда было четырнадцать, но я присягнул, что двадцать один, чтобы меня взяли в армию.

– Как же, четырнадцать! Ты учился на последнем курсе в Ролле.

– А я был вундеркинд, как все наши дети. Да, милая, в девяносто восьмом я заканчивал колледж. Но в военном ведомстве не осталось никого, кто бы это знал – и сказать им некому. Морин, полковника запаса пятидесяти шести лет охотнее возьмут на службу, чем полковника шестидесяти трех.

Гораздо охотнее.

* * *

Я наговариваю все это на диктофон агента Корпуса Времени – он включается от звука моего голоса и спрятан в моем теле. Нет, нет, не в туннеле любви – ведь агентки Корпуса не монашки, и никто не ждет от них монашеского поведения. Он вживлен на том месте, где был раньше желчный пузырь. Диктофон рассчитан на тысячу часов работы – надеюсь, он пишет как надо: ведь если эти страхидлы вздернут меня – скажем лучше, когда вздернут, – Пиксель, надеюсь, приведет кого-нибудь к моему телу, и Корпус Времени обнаружит запись. Я хочу, чтобы Круг знал о том, что я пыталась сделать. Вероятно, я смогла бы диктовать все это дома, открыто, но Лазарус непременно отнял бы у меня запись. У меня хорошая интуиция – жаль, что она не всегда срабатывает.

* * *

Брайан умудрился "подправить" свой возраст, главным образом потому, что был нужен своему генералу, но в боевую часть ему попасть не удалось война сама его нашла. Он служил при штабе в Президио, и мы жили в старом доме на Ноб-Хилл, когда японцы предательски напали на Сан-Франциско 7 декабря 1941 года.

Странное это чувство, когда смотришь в небо, видишь над головой самолеты, ощущаешь нутром рокот моторов, видишь, как разверзаются их чрева, порождая бомбы, и знаешь, что поздно бежать, поздно прятаться, и не от твоей воли зависит, куда упадут бомбы – на тебя или на соседний квартал. Это чувство не ужас, скорее оно напоминает deja vu <уже виденное (фр.), психиатрический термин> , как будто с тобой такое бывало уже тысячу раз. Мне бы не хотелось вновь испытать подобное, но я понимаю, почему военные (настоящие солдаты, а не хлюпики в мундирах) предпочитают боевые действия тыловой службе. В присутствии смерти живется ярче. Лучше один час полной жизни…

Я читала, что в третьей параллели Япония напала на Гавайи, а не на Сан-Франциско, и калифорнийских японцев выселили с побережья. В таком случае им очень повезло, что они избежали кровавой бани, которую им устроили во второй параллели – более шестидесяти тысяч американских японцев было повешено, расстреляно, а то и сожжено живьем с воскресенья по вторник, с седьмого по девятое декабря сорок первого года. Не повлияло ли это на то, как мы поступили с Токио и Кобе?

Войны, которые начинаются с предательского нападения, всегда беспощадны – так говорит история.

Кровавые бесчинства вынудили президента Баркли <имеется в виду, что во "второй параллели" президентом после "смерти" Рузвельта стал сенатор О.Баркли, в действительности бывший вице-президентом при Трумэне в 1949-1953 гг.> ввести в Калифорнии военное положение. В апреле сорок второго его сняли – оно действовало только на полосе в двадцать миль в глубь материка от черты прибоя, зато эту зону продлили до самой Канады.

Особых неудобств мы не испытывали – известному своими преступными нравами Сан-Франциско военное положение пошло только на пользу, но на берег с наступлением темнотылучшебылоневыходить:какой-нибудь шестнадцатилетний мальчишка из Национальной Гвардии, вооруженный спрингфилдовской винтовкой времен первой мировой, мог повести себя нервно и нажать на курок.

Так, по крайней мере, я слышала – сама же я туда никогда не совалась.

Берег от Канады до Мексики был зоной боевых действий; все, кто оказывались там ночью, рисковали жизнью, и многие погибали.

Со мной находились двое младших – четырехлетний Дональд и двухлетняя Присцилла. Школьники – Элис, Дорис, Патрик и Сьюзен – жили в Канзас-Сити с Бетти Лу. Артур Рой, фактически тоже был школьником (он родился в двадцать четвертом году), но кузен Нельсон записал его в морскую пехоту на другой день после бомбежки Сан-Франциско. Туда же вступил и другой мой сын, Ричард, четырнадцатого года рождения, и братья вместе отправились в Пендлтон. Нельсон был нестроевым – он потерял ступню при Белло в восемнадцатом году. Джастин служил в Комитете военной промышленности в Вашингтоне, но много ездил и часто останавливался у нас на Ноб-Хилл.

Вудро я не видела ни разу, пока не кончилась война. В декабре сорок первого мы получили от него рождественскую открытку со штампом Пенсаколы, штат Флорида: "Дорогие мама и папа, я прячусь от япошек и учу бойскаутов летать вверх тормашками. Хизер с ребятишками я поселил в Авалон Бич, п/я 6320, так что большей частью ночую дома. Счастливого Рождества и веселой войны. Вудро".

Следующая открытка пришла с базы в бухте Вайкики: "Служба тут не очень мирная, но лучше чем в Лагайне. Вопреки слухам, акулы там отнюдь не вегетарианцы. Надеюсь, что и вы тоже. В.В."

Так мы впервые узнали, что Вудро участвовал в Лагайнской битве. Был ли он на "Саратоге", когда она затонула, или его самолет сбили – но в воде он, судя по открытке, побывал. После войны я спросила его, как было дело, но он удивленно сказал: "Мама, откуда ты все это взяла? Я всю войну просидел в Вашингтоне, попивая шотландское с моим соседом по столу из Британских воздушных сил. Шотландское было его – парню его нелегально доставляли с Бермуд".

Вудро не всегда говорил одну только правду.

Дайте вспомнить. Теодор Айра, рожденный в первую мировую, служил в Сто десятом саперном полку Канзас-Сити и почти всю войну провел в Нумеа, строя аэродромы, причалы и тому подобное. Джонатан, муж Нэнси и сын Элеанор, оставался в резерве, но не служил в местной обороне – ему довелось командовать танковой колонной, когда Паттон выбивал русских из Чехословакии. Нэнси стала одним из организаторов Женской вспомогательной службы и закончила войну в более высоком звании, чем ее муж, чему мы все очень смеялись, даже и Джонатан. Джордж начал службу в Тридцать пятой дивизии Главного штаба, но потом перешел в разведку, так что я не знаю, чем он занимался. Брайан младший в марте сорок четвертого высадился в Марселе, был ранен осколком шрапнели в бедро и довоевывал в английском городке Солсбери офицером-инструктором.

Письма, которые я писала отцу, вернулись ко мне в сорок втором году вместе с официальным соболезнованием от штаба АПК.

Пока Ричард находился в Пендлтонском лагере, его жена Мериэн жила поблизости, в Сан Хуан Калистрано. После того как Ричард отплыл, я пригласила ее поселиться у нас вместе с ее четырьмя детьми – пятый родился вскоре после ее переезда. Места у нас хватало, а двум женщинам легче заботиться о семерых детях, чем каждой поодиночке о своих. Мы устраивались так, чтобы каждый день дежурить по очереди в Леттермановском госпитале туда мы ездили на автобусе, экономя нормированный бензин, а оттуда возвращались с Брайаном. Я любила Мериэн не меньше, чем своих родных дочек.

И мы вместе с ней прочли телеграмму о том, что Ричард награжден Морским Крестом за Иво Йиму – посмертно.

* * *

Месяцев через пять мы сровняли с землей Токио и Кобе. После чего император Акихито и его министры шокировали нас, строго по ритуалу выпустив себе кишки – сначала министры, потом император. Император перед этим заявил, что душа его спокойна, поскольку президент Баркли обещал пощадить Киото. Особенно потрясало то, что император Акихито был мальчик двенадцати лет – моложе моего Патрика Генри.

Нам никогда не понять японцев. Но этим кончилась долгая война.

Не могу не задаваться вопросом – что было бы, если бы старый император Хирохито не погиб седьмого июля при массированной бомбежке "Звездный Час". У него была репутация "западника". Третья и шестая параллели не дают толкового ответа. Кажется, за Хирохито правили министры, а он только царствовал.

* * *

Как только Япония капитулировала, Брайан подал в отставку, но его послали в Техас – сначала в Амарилло, потом в Даллас – разбираться с военными контрактами. Думаю, тогда он единственный раз пожалел о том, что в тридцать восьмом сдал на адвоката. Однако мы уехали из Сан-Франциско как раз кстати – в Техасе нас никто не знал, и Мериэн стала "Морин Джонсон Смит", а я покрасилась под седину и превратилась в ее мать, вдову Мериэн Харди. И вовремя: беременность Мериэн была уже заметна, и через четыре месяца она родила Ричарда Брайана. В Фонде, разумеется, мы зарегистрировали новорожденного как надо: мать – Мериэн Джастин Харди, отец – Брайан Смит старший.

Мне трудно говорить о том, что произошло дальше – на это можно смотреть с трех точек зрения, и моя – лишь одна из них. Уверена, что две остальные не менее справедливы, чем моя, если не более. Да, я должна добавить "если не более": ведь полвека назад отец предупреждал меня, что я существо аморальное и сужу обо всем с практической, а не с моральной точки зрения.

Я не делала попыток не пускать мужа в постель к невестке. Ни я, ни Брайни не считали друг друга своей собственностью, мы оба смотрели на секс, как на удовольствие, и давно разработали свод правил цивилизованной измены. Меня немного удивило, что Мериэн не приняла мер, чтобы не забеременеть от Брайана, но обо всем остальном, кроме этого, она советовалась со мной заранее. Не знаю, советовалась ли она на этот счет с Брайни – он мне на этот счет не говорил. Но мужики ведь льют свою сперму где попало, как из пожарного шланга, и предоставляют нашей сестре выбирать – пользоваться ей или нет.

Однако я не рассердилась, только слегка удивилась. Я знаю – это нормальный биологический рефлекс, когда свежая вдова первым делом, если только есть возможность, раздвигает ноги и, горько рыдая, создает замену тому, кого лишилась. Это механизм выживания – он не ограничивается войной, но чаще срабатывает в военное время, как показывает статистика.

(Я слышала, некоторые мужчины специально следят за некрологами в газетах и, если умер женатый человек, идут на похороны, чтобы познакомиться с вдовой. За такое браконьерство кастрировать бы надо. С другой стороны – вдовы, пожалуй, не скажут за это спасибо.) Итак, мы переехали в Даллас, и все на первых порах шло нормально.

Просто у Брайана стало две жены, что иногда случается в говардовских семьях – не будем уж говорить о соседях – мормонах, к примеру.

Вскоре после рождения сына Мериэн Брайан пришел ко мне, явно не решаясь что-то сказать. Пришлось его приободрить:

– Слушай, милый, я не умею читать мысли. Говори, что там у тебя на уме.

– Мериэн хочет развода.

– Как так? Не пойму, Брайни. Если ей у нас плохо, то можно просто уйти – для этого развод не нужен, и не вижу, как она может его получить.

Но мне очень жаль это слышать. Уж кажется, мы так старались, чтобы ей было хорошо, и Ричарду Брайану, и остальным детям. Хочешь, я с ней поговорю? И попытаюсь выяснить, в чем дело?

– О черт – я, видимо, неясно выразился. Она хочет, чтобы развелись мы с тобой, тогда она сможет выйти за меня замуж.

Сначала у меня отвалилась челюсть, потом я засмеялась.

– О Господи, Брайни, с чего она взяла, будто я соглашусь? Я не хочу с тобой разводиться – лучшего мужа, чем ты, не придумаешь. Я согласна тобой поделиться, но избавляться от тебя совсем не хочу. Так и скажу ей. Где она? Я лягу с ней в постель и скажу ей это так мягко, как только сумею. Я положила Брайану руки на плечи и поцеловала его. Потом, не отнимая рук, посмотрела ему в лицо. – Погоди-ка. Это ты хочешь развестись. Верно?

Брайни смущенно промолчал.

– Бедный Брайни, – вздохнула я. – Сколько осложнений из-за нас, мерзавок, правда? Бегаем за тобой, лезем к тебе на колени, дышим в ухо.

Даже твои собственные дочери соблазняют тебя, как того из Ветхого Завета.

И невестки. Не хмурься так, дорогой мой – я же не продевала тебе кольца в нос.

– Так ты согласна? – с облегчением спросил он.

– На что?

– Начать дело о разводе.

– Конечно, нет.

– Ты же сказала…

– Я сказала, что не продевала кольца тебе в нос. Если ты хочешь развестись, то не стану противиться, но сама этим заниматься не буду.

Можешь сделать это по мусульманскому закону. Скажи мне три раза: "Я с тобой развожусь", и я пойду укладывать вещи.

Возможно, я зря упрямилась, но неужели я была обязана проходить еще и через это – искать адвоката, выставлять свидетелей, являться в суд? Я не стану чинить им препятствий, но пусть этим занимаются они.

Брайан сдался сразу, увидев, что я крепко стою на своем. Но Мериэн впала в раздражительность, перестала улыбаться и почти не разговаривала со мной. Наконец, когда она собралась выйти из гостиной при моем появлении, я ее остановила.

– Мериэн!

– Что, мама?

– Я хочу, чтобы ты прекратила изображать, будто убита горем. Хочу, чтобы ты улыбалась и смеялась, как раньше. Ты попросила, чтобы я отдала тебе мужа, и я согласилась помочь. Но и ты должна помогать. А не вести себя, как балованный ребенок, какова ты, собственно, и есть.

– Как ты можешь! Это нечестно!

– Девочки, девочки!

Я повернулась к Брайану:

– Я не девочка. Я твоя жена уже сорок семь лет. И пока я здесь, ко мне будут относиться с уважением и с любовью. Я не жду благодарности от Мериэн – отец давным-давно научил меня ни от кого не ждать благодарности, поскольку ее просто не существует. Но пусть она изобразит, что благодарна мне, хотя бы из вежливости. Или пусть уезжает отсюда. Сию же минуту. Если не хотите, чтобы я выступила против развода, потрудитесь проявить ко мне некоторую предупредительность.

Я ушла к себе, легла в постель, поплакала и уснула тревожным сном.

Через полчаса или через час меня разбудил стук в дверь.

– Да?

– Это Мериэн, мама. Можно войти?

– Конечно, дорогая!

Она вошла и закрыла за собой дверь – подбородок у нее дрожал, и глаза были на мокром месте. Я села и протянула к ней руки.

– Иди ко мне, дорогая!

* * *

С Мериэн никаких трудностей больше не было, чего нельзя сказать о Брайане. В следующий уик-энд он сказал, что sine qua non <непременное условие (лат.)> бесконфликтного развода – это договор сторон о разделе имущества, и притащил домой пухлый портфель.

– У меня тут самые главные бумаги. Посмотрим?

– Хорошо. (Что толку откладывать визит к дантисту?) Брайан поставил портфель на обеденный стол.

– Можем расположиться здесь.

Я села слева от него, Мериэн напротив меня. Я сказала:

– Нет, Мериэн, я хочу делать это наедине с Брайаном. Ты можешь оставить нас, дорогая. И, пожалуйста, не пускай сюда детей.

Она растерянно привстала с места. Брайан остановил ее.

– Морин, Мериэн – заинтересованная сторона, как и ты.

– Извини, но это не так.

– Что ты имеешь в виду?

– Эти бумаги – наша общая собственность, твоя и моя – то, что мы нажили за годы нашего брака. Мериэн здесь ничего не принадлежит, и я не желаю заниматься нашими делами в присутствии третьей стороны. Когда она будет с тобой разводиться, тогда при разделе будет присутствовать она, а я – нет. Но пока что, Брайан, это наше с тобой дело и больше ничье.

– Зачем она будет со мной разводиться?

– Я хотела сказать не "когда", а "если". (Она действительно развелась с ним. В 1966 году.) Ты не принес арифмометр, Брайан? Впрочем, все, что мне нужно, – это отточенный карандаш.

Мериэн, перехватив взгляд Брайана, вышла и закрыла за собой дверь.

– Морин, почему ты всегда так груба с ней?

– Думай, что говоришь, Брайни. Тебе не следовало добиваться ее присутствия здесь, сам знаешь. Ну как, разберемся по-людски? Или подождем, пока я найду адвоката?

– Не вижу причин, почему бы нам не разобраться по-людски. И тем более, почему нужно впутывать в мои личные дела адвоката?

– А я не вижу причин впутывать твою невесту в мои дела. Брайни, ты ведешь себя как Вуди в шестилетнем возрасте. Как ты намерен все это поделить?

– Сначала нужно выделить всем детям приданое. Наших семеро, а у Мериэн пять – теперь уже шесть.

(Каждый раз, когда мы "выбивали чек" и получали за ребенка премию из Фонда Говарда, Брайан заводил на этого ребенка текущий счет в своих бухгалтерских книгах, следя за тем, чтобы сумма увеличивалась на шесть процентов ежеквартально, и в свое время вручал всю сумму с процентами сыну или дочери как свадебный подарок – она равнялась примерно трем первоначальным премиям. До того момента, то есть на протяжении примерно восемнадцати лет, Брайан пускал эти деньги в оборот – и уж поверьте мне, наживал с них больше шести процентов, особенно после восемнадцатого года, когда стал руководствоваться указаниями Теодора. Одно лишь слово "ксерокс" или "поляроид" может принести человеку целое состояние, если знать это слово заранее.) – Ну нет. Не из этой кучи, Брайан. Ричард уже получил свою долю, когда женился на Мериэн. Ее дети от Ричарда – наши внуки. Как же быть с другими внуками? Я давно не подсчитывала, но их у нас, кажется, пятьдесят два. И ты собираешься снабжать их всех из наших теперешних средств?

– Тут другая ситуация.

– Еще бы. Брайан, ты собираешься облагодетельствовать пятерых наших внуков за счет всех остальных и за счет наших детей, еще не вступивших в брак. Я этого не позволю.

– Судить об этом буду я сам.

– Нет, не ты. Судить будет настоящий судья, в настоящем суде. Или относись ко всем одинаково и не пытайся наградить пятерых внуков за счет остальных сорока семи.

– Морин, ты раньше никогда так себя не вела.

– Раньше ты не расторгал наше партнерство. А теперь, когда ты это сделал, мы расстанемся только на условиях, которые устроят нас обоих.

Нельзя выбросить меня, как старый башмак, Брайан, и при этом ожидать, что я буду воспринимать твои действия так же покорно, как все эти годы.

Повторяю: брось вести себя, как Вуди в детстве. Итак, допустим, мы договорились – или договоримся – насчет детского приданого. Как ты намерен поделить остальное?

– На три равные доли, разумеется.

– Ты выделяешь мне две доли? Ты очень щедр, но это больше, чем я ожидала.

– Да нет же! Одна доля тебе, одна мне, одна Мериэн. Всем поровну.

– Где же четвертая доля – моему мужу?

– Ты снова собираешься замуж?

– Пока нет. Но вдруг соберусь.

– Тогда и решим этот вопрос.

– Брайни, Брайни! Все это шито белыми нитками. Неужели до тебя не доходит, что ты не заставишь меня считать твою невесту совладелицей состояния, которое нажили мы с тобой? Половина моя. Все по-честному.

– Черт возьми, Мо, ты только стряпала и вела дом. Я сколачивал состояние, а не ты.

– А откуда ты взял капитал, Брайни?

– Что?

– Забыл уже, как мы "выбивали чеки"? Как ты, кстати, узнал заранее о Черном вторнике? Участвовала я в этом или нет? Брайни, я не собираюсь с тобой спорить, потому что ты не желаешь быть честным. Все время норовишь урвать для своей новой любви что-то из моей доли нашего совместно нажитого состояния. Давай обратимся в суд, и пусть судья решает. Можем сделать это здесь, где есть закон об общей собственности супругов, или в Калифорнии, где такие же законы, или в Миссури, где судья заведомо отдаст мне больше половины. А тем временем я подам на алименты…

– Алименты!

– На себя и на шестерых детей, пока суд не решит, сколько составит моя доля плюс алименты.

– Хочешь обобрать меня до нитки? – опешил Брайан. – Только за то, что я сделал Мериэн ребенка?

– Конечно, нет, Брайан. Алименты мне не нужны. А прошу я и настоятельно требую только одного: когда мы договоримся о выплате содержания детям и об их приданом – за основу возьмем приданое, выплаченное старшим, и содержание, которое ты высылаешь Бетти Лу на детей в Канзас-Сити, – когда мы договоримся насчет ребят, ты отдашь мне ровно половину. В противном случае пусть решает судья.

– Прекрасно, – надулся Брайан.

– Вот и хорошо. Напиши два списка на две доли имущества, а потом можем составить соглашение о разделе, которое представим суду. Где ты хочешь разводиться? Здесь?

– Если ты не возражаешь, да. Проще всего.

– Хорошо.

Списки Брайану пришлось составлять весь уик-энд. Вечером в понедельник он показал их мне.

– Вот. Это моя доля, это твоя.

Посмотрев списки, я сразу увидела, что итоговые суммы равны. И чуть было не присвистнула, увидев эти суммы. Я даже с точностью до миллиона не догадывалась, насколько мы богаты.

– Почему этот список мой, а этот – твой?

– В свой список я внес собственность, которой сам хочу управлять. В твоем списке – то, что не требует моего надзора, например, облигации и прочее, само приносящее дивиденды. Разницы никакой – поделено поровну.

– Раз поровну, давай поменяемся. Я возьму твой список, а ты – мой.

– Послушай, я же тебе объясняю…

– Если в моем списке окажется имущество, которое тебе действительно необходимо, можешь выкупить его у меня. На взаимовыгодных условиях.

– Мо, ты думаешь, что я хочу тебя надуть?

– Да, дорогой, ты пытаешься надуть меня с тех самых пор, как занялся разводом и разделом имущества, – улыбнулась я. – Но я не дам тебе этого сделать – ведь потом ты об этом пожалеешь. Возьми-ка эти списки и перепиши заново. Подели все до того честно, чтобы тебе было совершенно все равно где мой список, а где твой. Если хочешь, давай поделю я, а ты выберешь.

Нельзя же собрать все сливки в один список и заявить, что этот список твой. Ну как – мой дележ и твой выбор? Или наоборот?

На переделку у него ушла неделя – бедняга прямо изнывал от горького разочарования, но в конце концов представил новые списки.

– Ну как, Брайни? Теперь ты поделил наше имущество как надо? И тебе все равно, какой список я выберу?

– Скажи лучше – куда ни кинь, всюду клин, – криво усмехнулся он.

– Бедный Брайни. Ты напоминаешь мне того осла между двумя вязанками сена. И в том, и в другом списке вполне достаточно ликвидных средств можешь выкупить у меня то, что дорого твоему сердцу. – Глядя ему в глаза, я взяла один список – и переменила его на другой. – Вот моя доля. Можно писать бумагу.

Брайан снова возопил, когда захотел выкупить у меня кое-какое имущество из моего списка. Я согласилась, но торговалась за каждый доллар.

У меня хорошая память – я запомнила имя "Д.Д.Гарриман", которое произнес Теодор в то милое, унылое, постылое воскресенье, когда уехал и больше не вернулся. Ко времени нашего дележа я точно знала, какие компании контролирует мистер Гарриман, зарегистрированы они на Нью-Йоркской бирже или нет.

И я продала Брайану то, что ему хотелось, но не по номинальной цене, а по рыночной, с учетом реального дохода. Не такая уж я невежда в вопросах бизнеса. Просто Брайан никогда не давал мне столько денег, чтобы я могла их куда-то вложить. Но я много лет развлекалась, играя в воображаемые спекуляции. И с интересом читала "Уолл-стрит Джорнэл".

Брайан развелся со мной в середине сорок шестого года, и я вернулась в Канзас-Сити. Он не таил на меня зла, и Мериэн тоже, не держала зла и я.

Ведь Брайни совсем неплохой человек – просто он дрался за Мериэн так же стойко, как когда-то за меня… а я не уступала, поняв, что теперь сама себе голова и мой любимый муж мне больше не муж.

Что толку таить обиды? Когда космический корабль стартует, все его счета считаются оплаченными.

Глава 17

ВСЕ СНАЧАЛА

Моя дочь Сьюзен венчалась с Генри Шульцем в субботу, 2 августа 1952 года, в епископальной церкви Святого Марка, Канзас-Сити, Пасео, угол Шестьдесят третьей. Брайан присутствовал и вел дочь к алтарю. Мериэн осталась в Далласе с детьми – и надо сказать, у нее был веский предлог не ехать: вот-вот должен был родиться очередной ребенок, она вполне могла бы не отпускать и Брайана. Но она попросила его поехать, чтобы не разочаровывать Сьюзен.

Сьюзен, по-моему, было все равно, но мне – нет.

На свадьбе присутствовало около половины моих детей, большинство с мужьями и женами, около сорока внуков, тоже с мужьями и женами, целый выводок правнуков и одна праправнучка. Неплохо для женщины, чей официальный возраст – сорок семь лет. И для женщины, которой по настоящему семьдесят лет и четыре недели, тоже неплохо.

Невозможно, говорите? Отчего же. Моя Нэнси родила свою Роберту на Рождество восемнадцатого года. Роберта вышла замуж в шестнадцать лет (за Зэкари Барстоу) и 2 ноября 1935 года родила Энн. Энн Барстоу вышла за Юджина Харди и родила первого ребенка, Нэнси Джейн, 22 июня 1952 года.

Имя Дата рождения

Степень родства Морин Джонсон (Смит) 4 июля 1882

Прапрабабушка Нэнси Смит (Везерел) 1 декабря 1899

Прабабушка Роберта Везерел (Барстоу) 25 декабря 1918

Бабушка Энн Барстоу (Харди) 2 ноября 1935

Мать Нэнси Джейн (Харди) 22 июня 1952

Дочь

Согласно Архивам, Нэнси Джейн Харди (Фут) родила Джастина Фута Первого в последний день двадцатого века – 31 декабря 2000 года. Я вышла замуж за его (и моего) отдаленного потомка, Джастина Фута Сорок Пятого, когда вошла в семью Лазаруса Лонга в 4316 году по григорианскому календарю, почти двадцать четыре столетия спустя, на сто первом году своего личного времени.

Шульцы были представлены на свадьбе почти столь же внушительно, как и Джонсоны, хотя многим из них пришлось лететь самолетом из Калифорнии и Пенсильвании. Но они не могли представить пяти поколений своего рода. А мы, к моей радости, могли, и я не стала спорить, когда наш фотограф, Кеннет Барстоу, предложил заснять все эти пять поколений. Он усадил меня в центре с праправнучкой на коленях, а мои дочь, внучка и правнучка парили над нами, словно ангелы над Мадонной с младенцем.

Кончилось это тем, что нас отругали. Кен все снимал и снимал, пока Нэнси Джейн не надоело и она не начала плакать. Тут подошел Джастин Везерел и попросил:

– Можно посмотреть твою камеру, Кен?

– Конечно, дядя Джастин. (Какой он ему дядя – седьмая вода на киселе.

Семьи Говарда достигли той стадии, когда все друг другу родня – и с неизбежными отрицательными последствиями этих родственных браков пришлось бороться в будущем.) – Сейчас я тебе ее отдам. Дамы, особенно ты, Морин, – мне надо сказать несколько слов строго между нами, членами фонда. Посмотрите вокруг – здесь все свои? Посторонних нет?

– Джастин, доступ на прием – только по пригласительным билетам, сказала я. – В церкви мог быть кто угодно, но здесь только приглашенные, и я приглашала только членов нашей семьи, а Иоганна Шульц – своей.

– Я прошел без приглашения.

– Джастин, тебя же все знают.

– Вот-вот. Кто еще вошел без приглашения? Старина Джо Блоу, которого тоже все знают? Это не он там, за столом, разливает пунш?

– Здесь, разумеется, присутствует некоторое количество посторонних.

Музыканты, обслуга и так далее.

– Вот именно – и так далее. – Джастин понизил голос, чтобы услышали только мы четверо и Кен. – Вы все знаете, какие усилия мы прикладываем, чтобы скрыть свой возраст. Вот тебе, Морин, сколько лет?

– Э-э… сорок семь.

– Нэнси? Тебе сколько лет, дорогая?

– Пятьдесят два, – брякнула Нэнси И осеклась. – Тьфу ты, пропасть, папа Везерел, я не слежу за своим возрастом.

– Сколько тебе лет, Нэнси? – настаивал Джастин.

– Сейчас. Мама родила меня в пятнадцать лет, значит – сколько тебе там, мама?

– Сорок семь.

– Ну да, значит, мне тридцать два.

Джастин посмотрел на мою внучку Роберту и правнучку Энн и сказал:

– У вас я ваш возраст не спрашиваю – как бы вы ни ответили, ясно, что вас просто не может быть в природе, судя по официальному возрасту Морин и Нэнси. От имени попечителей скажу – нам очень приятно, что вы все так старательно выполняете волю Айры Говарда. Но, опять-таки от имени попечителей, подчеркну, что нам никак нельзя привлекать к себе внимание.

Нельзя позволить кому-то заметить, что мы не такие, как все. – Он вздохнул и продолжал: – А посему вынужден сказать, что огорчен, видя вас пятерых вместе в одной комнате, и надеюсь, что этого больше не повторится. Я содрогаюсь при мысли о том, что вас сфотографировали вместе. Если эта фотография попадет в раздел светской хроники воскресной "Джорнэл Пост", прощай все усилия наших семей оставаться в тени. Кен, тебе не кажется, что пленку лучше засветить?

Я видела, что затюканный Кен уже готов уступить высшему чиновному лицу фонда. Но меня не затюкаешь.

– Хватит, Джастин, перестань! Ты попечитель, все это знают. Но Господом Богом тебя никто не назначал. Эти карточки сделаны для меня и для моих детей. Только засвети их или заставь Кена это сделать, и я тресну тебя этой камерой по башке.

– Морин, Морин…

– Я знаю, что я Морин. В газеты снимок, разумеется, попасть не должен. Но пусть Кен сделает пять копий со своего лучшего кадра, по одной на каждую из нас. И одну копию может сделать себе, для своего архива.

На этом мы и порешили, а Джастин попросил еще одну – для архивов Фонда.

Тогда я считала, что Джастин – перестраховщик. И была неправа.

Благодаря ему и его настойчиво проводимой в жизнь политике, позже названной "маскарадом", восемьдесят процентов наших собратьев к началу царствования Пророков числились людьми моложе сорока лет, и только трем процентам было официально за пятьдесят. Когда начала свою деятельность тайная полиция Пророков, менять фамилии и среду обитания стало и трудно, и опасно, но благодаря предвидению Джастина этого, как правило, и не требовалось.

Судя по Архивам, Брайан умер в 1998 году в возрасте ста девятнадцати лет – для двадцатого века это сенсация. Но в официальном его возрасте, восемьдесят два года, ничего сенсационного не было. Стратегия Джастина дала возможность всем говардовцам вступить в 2012 году в Эру Пророков с заниженным возрастом и прожить свою жизнь, не дав обнаружить, что живут они подозрительно долго.

Мне, слава Богу, не пришлось с этим столкнуться. Нет, не Богу, а Хильде Мэй, Зебу, Дити, Джейку и милой, хорошей машине "Веселая Обманщица". Хотела бы я сейчас снова увидеть всех пятерых – маму Морин опять нужно спасать.

Может быть. Пиксель их найдет. По-моему, он меня понял.

* * *

Несколько приезжих гостей провели у меня уик-энд, но к утру вторника пятого августа я осталась одна – по настоящему одна, впервые за все свои семьдесят лет. Двое моих младших – Дональд шестнадцати и Присцилла четырнадцати лет – еще не вступили в брак, но они уже были не мои. При разводе они предпочли остаться с теми, кого считали своими братьями и сестрами, и теперь уже юридически приходились им братом и сестрой – Мериэн усыновила моих детей.

Сьюзен была самая младшая из тех четверых, что жили в войну в Канзас-Сити с Бетти Лу и Нельсоном, и вышла замуж последней, Элис Вирджиния вышла замуж за Ральфа Сперлинга сразу после войны, Дорис Джин за Фредерика Бриггса на следующий год, а Патрик Генри, мой сын от Джастина, женился на Шарлотте Шмидт в пятьдесят первом году.

Бетти Лу и Нельсон вскоре после моего возвращения переехали в Тампу, взяв с собой трех детишек, которые еще оставались при них. Там, во Флориде жили и родители Бетти Лу и тетя Кароль, мать Нельсона – Бетти Лу хотела присмотреть за ними в старости. (Сколько же тете Кароль было в сорок шестом году? Она была вдовой старшего брата моего отца, значит, в сорок шестом – батюшки светы! – ей уже наверняка стукнуло сто. Но при последнем нашем свидании незадолго перед нападением японцев в сорок первом она выглядела так же, как всегда. Наверное, красила волосы?) В субботу я была triste <грустна (фр.)> не только потому, что мой последышек улетал из гнезда, а еще – и в основном – потому, что в тот день отцу исполнилось сто лет: он родился 2 августа 1852 года.

Никто больше как будто об этом не вспомнил, а я никому не говорила день свадьбы принадлежит молодым, и никто ни словом, ни делом, ни воспоминанием не должен омрачать их праздник. И я молчала.

Но сама не забывала об этом ни на миг. Прошло двенадцать лет и три месяца, как отец ушел на войну, и я скучала по нему все эти четыре тысячи четыреста сорок один день – особенно в те годы, когда Брайан переменил мою жизнь.

Поймите меня правильно – я не осуждаю Брайана. Я перестала рожать еще перед войной, Мериэн была в расцвете женских сил, а дети – цель говардовского брака, Мериэн хотела и могла рожать Брайану детей, но желала, чтобы их брак был законный. Все это можно понять.

Они не стремились избавиться от меня. Брайан думал, что я останусь с ними, пока я твердо не сказала "нет". Мериэн просила меня остаться и плакала, когда я уезжала.

Но Даллас – не Бундок, и моногамия была столь же противоестественна для американской цивилизации двадцатого века, как естественная групповая семья для квазианархической, лишенной структуры цивилизации Терциуса Третьего тысячелетия Диаспоры. Когда я решила не оставаться с Брайаном и Мериэн, у меня еще не было бундокского опыта – но я сердцем чуяла, что, если я останусь, мы с Мериэн волей-неволей начнем соперничать друг с другом, а это было нам совершенно ни к чему и могло бы сделать несчастным Брайана.

Но это не значит, что я уезжала с радостью. Развод, любой развод, как бы он ни был необходим – всегда ампутация. Я долго чувствовала себя как зверь, который отгрыз себе ногу, чтобы вырваться из капкана.

Это произошло более восьмидесяти лет назад по моему личному времени.

Неужели я все еще обижена?

Да. Не на Брайана – на Мериэн. Брайан был человек беззлобный – в душе я уверена, что он не хотел так со мной поступать. Худшее, в чем можно его упрекать, – это что он вел себя не слишком разумно, сделав ребенка вдове своего сына. Но много ли мужчин мудро ведут себя с женщинами? Таких за всю историю раз, два и обчелся.

Другое дело Мериэн. Она отплатила за мое гостеприимство тем, что заставила моего мужа развестись со мной. Отец учил меня никогда не ждать от людей этой химеры – благодарности. Но могла я хотя бы ожидать, что моя гостья будет вести себя прилично у меня в доме?

"Благодарность". Химера, вознаграждающая другую химеру – "альтруизм".

И обе эти химеры лишь маскируют эгоизм – естественное, честное чувство.

Давным-давно мистер Клеменс в своем эссе "Что есть человек?" продемонстрировал, что каждый из нас руководствуется только своими собственными интересами. Когда вы найдете это, то легко найдете общий язык с другими, стараясь сотрудничать с ними на взаимовыгодных условиях. Но если вы убеждены в том, что вы альтруист, и пытаетесь пристыдить другого за его чудовищный эгоизм, вам ничего не добиться.

Где я ошиблась с Мериэн?

Неужто впала в грех альтруизма?

Наверное, да. Мне следовало бы сказать ей: "Слушай, ты, сучка! Веди себя как следует – и живи здесь сколько влезет. Но не пытайся выжить меня из собственного дома, иначе я выкину на снег и тебя, и твое отродье. И смотри, как бы я кое-что тебе не выдрала". Мне следовало бы сказать Брайану: "Ты это брось, умник. Или я найду шустрого адвоката – и ты пожалеешь, что связался с этой шлюшкой. Мы тебя до нитки обдерем".

Но это так – ночные мысли. Брак – это психологическое состояние, а не контракт, скрепленный свидетельством. Если брак умирает, то он умирает и начинает смердеть еще раньше, чем дохлая рыба. Неважно, кто его убил, важен сам факт смерти. Если она пришла, время делить вещички и разбегаться, не тратя времени на обвинения.

Зачем же я трачу время восемьдесят лет спустя, горюя над трупом давно умершего брака? Мало мне хлопот со страхидлами, которые того и гляди меня казнят? Пикселя, небось, не тревожат духи покойных кошечек, он живет только настоящим. Вот бы и мне так.

Вернувшись в Канзас-Сити в сорок шестом году, я первым делом решила записаться в колледж. И Университет Канзас-Сити, и колледж Рокхерста находились в миле к северу от нас, на Пятьдесят третьей улице, в одном квартале от бульвара Рокхилл, Рокхерст восточнее, а университет западнее.

Пять минут на машине, десять на автобусе, двадцать минут приятной пешей прогулки в хорошую погоду. Медицинский факультет стоял чуть к западу от пересечения Тридцать девятой и Стейт-лайн, в десяти минутах езды.

Юридическое училище – в центре, в двадцати минутах.

Все эти учебные заведения имели свои достоинства и свои недостатки.

Рокхерст был совсем невелик, зато, как иезуитский колледж, наверняка обеспечивал высокий уровень знаний. Это был мужской колледж, но не полностью. Мне сказали, правда, что если там и учатся женщины, то только монашки – учительницы, повышающие свое образование. Поэтому я не питала уверенности, что меня туда примут. Отец Мак-Коу, президент Рокхерста, успокоил меня.

– Миссис Джонсон, наши правила не высечены в камне. Хотя большинство наших студентов – мужчины, мы не отказываем и женщинам, серьезно заинтересованным тем, что мы предлагаем. У нас католическая школа, но мы охотно принимаем людей другого вероисповедания. Мы не предпринимаем усилий, чтобы обратить их в католичество, но, думаю, следует вас предупредить, что многие протестанты, познакомившись с католической доктриной, часто сами обращаются в истинную веру. Если, находясь среди нас, вы ощутите надобность в религиозных наставлениях, мы будем счастливы предоставить их вам. Но давить на вас не станем. Вы желаете получить степень или вам это не нужно?

Я объяснила, что уже записалась на специальный курс в университете с целью получить степень бакалавра.

– Но меня больше интересует само образование, чем степень. Потому-то я и пришла к вам. Иезуиты славятся высоким уровнем преподавания, и я надеюсь получить здесь то, что не получу в других колледжах.

– Надеяться никогда не лишне. – Он нацарапал что-то в своем блокноте, оторвал листок и подал мне. – Вы зачисляетесь на специальный курс с правом посещать любые лекции. За некоторые занятия взимается дополнительная плата, например за лабораторные. Зайдите с этим к казначею – у вас примут плату за обучение и подсчитают, сколько с вас следует еще. А через неделю-другую приходите ко мне.

Следующие шесть лет, с сорок шестого по пятьдесят второй, я училась, не пропуская и летних занятий. Дома у меня малых детей не было, а значит, хозяйство не требовало особых трудов; то, что осталось, я поручила шестнадцатилетней Дорис, которая только что приступила, под моим чутким руководством, к выбору суженого из говардского списка, и Сьюзен – той было только двенадцать, и она (почти наверняка) сохранила девственность, но стряпала для своих лет превосходно. Я занялась ее сексуальным просвещением, зная по опыту, как тесно связаны кулинарный талант и высокое либидо, но обнаружила, что тетя Лу давно воспитала из моих девчонок невинных всезнаек, хорошо знакомых со своим телом и своим женским естеством задолго до того, как это естество пробудилось.

Из сыновей дома оставался только один. Пат – в сорок шестом ему было четырнадцать. Я, поколебавшись, решила проверить и его знания по части секса – пока он не подцепил какую-нибудь заразу, не обрюхатил двенадцатилетнюю дурочку с большими титьками и малым мозгом или не ввязался в громкий скандал. Раньше мне не приходилось этим заниматься сыновей просвещали или Брайан, или дед, или оба вместе.

Патрик был терпелив со мной и наконец сказал:

– Мама, ты хочешь спросить меня про всякое такое? Тогда спрашивай.

Тетя Бет-Лу устроила мне такой же экзамен, как Элис и Дорис – и я только на один вопрос не сумел ответить.

Я осеклась.

– Я не знал, что такое внематочная беременность. Но теперь знаю.

Сказать?

– Не надо. Тетя Бетти Лу или дядя Нельсон говорили тебе что-нибудь про Фонд Айры Говарда?

– Кое-что. Когда Элис стала гулять с мальчишками, дядя Нельсон велел мне не лезть не в свое дело и помалкивать… и поговорить с ним, когда мне самому захочется гулять с девчонками. Я не думал, что мне захочется – но потом захотелось, и я сказал дяде, а он мне сказал про премии. Которые платят за говардских детей, а больше ни за каких.

– Ну, дорогой мой, кажется, тетя и дядя рассказали тебе все и без меня. А дядя не показывал тебе гравюры Форберга?

– Нет.

(Черт побери, Брайни, почему тебя тут нет? Это твоя работа.) – Мне их тетя Бет-Лу показывала. Они у меня в комнате. – Он застенчиво улыбнулся. – Мне нравится их смотреть. Принести тебе?

– Нет. А впрочем, как хочешь. Кажется, ты знаешь о сексе все, что нужно знать в твоем возрасте. Чем я могу тебе еще помочь?

– Да ничем, наверное. Вот только… тетя Бет-Лу всегда давала мне резинки, и я обещал ей, что всегда буду ими пользоваться. Но Уолгрен их ребятам не продает.

(Что еще Бетти Лу для него сделала? Считается ли сожительство с теткой инцестом? Точнее – с женой дяди, она ведь нам не кровная родственница. Морин, не лезь не в свое дело.) – Хорошо, я тоже буду давать их тебе. А… где ты ими пользуешься, Патрик? Не спрашиваю с кем, но где?

– Пока что я только одну такую девочку знаю, и у нее мать очень строгая. Велит ей это делать только у них дома, в подвале, не то она…

Я не стала уточнять, что такое "не то".

– По-моему, ее мать очень разумная женщина. Ты, дорогой, тоже спокойно можешь заниматься этим дома. Надеюсь, ты больше нигде этого делать не будешь – в Суоп-парке, например. Это слишком опасно. (Морин, кто бы говорил!) Все трое были хорошие дети, и я не знала с ними никаких хлопот. С помощью немногих спокойных указаний с моей стороны наше хозяйство шло гладко, и у меня оставалось много времени для учебы. К замужеству Сьюзен в августе пятьдесят второго года у меня был не один, а четыре диплома: бакалавра искусств, бакалавра права, магистра наук и доктора философии.

Что за чудеса, скажете вы!

Сейчас расскажу, как кролик оказался в цилиндре.

Я нигде не могла предъявить свой школьный аттестат – выданный в 1898 году, он как-то не очень совмещался с моим тогдашним официальным возрастом – сорок четыре года. По возможности я старалась говорить, что мне "больше двадцати одного" и только припертая к стенке называла свой говардский возраст, скрывая факт своего существования на свете до 1910 года. Для этого надо было всего лишь держать язык за зубами – никаких "А вы знаете такого-то?" или "А помните?"

Поэтому я и поступила в университет не как обычная студентка, а на специальный курс. Потом попросила разрешения сдать экстерном на право стать соискательницей диплома и не остановилась перед высокой платой за экзамены. Я сдавала английскую и американскую литературу, американскую историю, мировую историю, математику, латынь, греческий, французский, немецкий, испанский, анатомию, физиологию, химию, физику и естествознание.

Сдавала весь семестр, зубря по ночам и для разрядки иногда посещая лекции в колледже по ту сторону бульвара.

Перед началом летних занятий меня вызвал декан, доктор Баннистер.

– Садитесь, пожалуйста, миссис Джонсон.

Я села. Декан напомнил мне мистера Клеменса, хотя не носил белого костюма, и, слава Богу, не курил этих жутких сигар. Но у него был такой же лохматый ореол седых волос и такой же облик жизнелюбивого Сатаны. Он мне сразу понравился.

– Вы сдали все дополнительные экзамены, – сказал он. – Могу ли я спросить, с какой целью?

– У меня не было никакой особой цели, доктор. Я сдавала их, чтобы определить уровень своих знаний.

– Хм-м. По вашим бумагам я вижу, что среднюю школу вы не закончили.

– Я получила домашнее образование, сэр.

– Понятно. И никогда не учились в школе?

– Я училась в нескольких школах, сэр, но не настолько долго, чтобы получить от них свидетельства. Мой отец много путешествовал.

– Чем он занимался?

– Он был врачом, сэр.

– Вы говорите "был"?

– Он погиб в Битве за Британию, доктор.

– Вот как. Извините. Миссис Джонсон, вы почти сдали на степень бакалавра искусств… нет, позвольте мне договорить. Мы не присуждаем степеней экстернам, не прошедшим у нас курса. Намерены ли вы проучиться у нас еще два семестра, то есть следующий учебный год?

– Конечно – и летние занятия тоже буду посещать. Останусь и на более долгий срок, поскольку намерена, если получу бакалавра, защищать и докторскую степень.

– Вот как – и в какой же области?

– Философии, в частности метафизики.

– Миссис Джонсон, вы поражаете меня. Пишете, что ваш род занятий домохозяйка…

– И это верно, доктор. Со мной еще живет трое младших детей. Но двое из них девочки-подростки и хорошие поварихи. Мы вместе готовим и делим всю работу по дому, так что у всех остается время на учебу. И уверяю вас мытье посуды ничуть не противоречит интересу к сверхчувственному. Я бабушка, которой не довелось поучиться в колледже, но не верю, что слишком стара, чтобы учиться. Бабушка не хочет сидеть у огонька и вязать. В двадцать первом году здесь читал лекции доктор Уилл Дюран – он и ввел меня в метафизику.

– Да, я сам его слушал. Вечерний курс в соборе на Гранд-авеню.

Замечательный лектор. Но сколько же вам было тогда? Двадцать пять лет назад?

– Меня водил на лекции отец, и я пообещала себе, что займусь этим, когда у меня будет время. Теперь оно есть.

– Понимаю. А знаете, миссис Джонсон, что преподавал я, пока не занял эту должность?

– Нет, сэр. (Конечно же я знала. Отец стыдился бы меня, если бы я не разведала предварительно все, что можно.) – Латынь, греческий и эллинскую философию. Но время идет – и латынь больше не требуется, греческий даже не предлагается, а греческих философов забыли ради новых идей Фрейда, Маркса, Дьюи и Скиннера. Вот и пришлось мне искать другое занятие, иначе пришлось бы уходить из университета и предлагать свои услуги где-нибудь еще. А это нелегко, – грустно улыбнулся он. – Профессор физики мог бы найти работу в "Доу Кемикл" или у Д.Д.Гарримана, но учитель греческого? Впрочем, неважно. Вы сказали, что намерены заниматься и летом?

– Да, сэр.

– Переведем-ка мы вас на старший курс и выпустим в конце первого семестра, в январе бакалавром искусств. Главной специальностью поставим, скажем, современные языки, второй – что пожелаете. Классические языки, историю. Летнюю школу и первый семестр можете использовать для занятий метафизикой. Так-то. Я и сам дед, миссис Джонсон, старомодный учитель забытых наук. Но может быть, вы согласитесь, чтобы я был вашим куратором?

– Нет, правда?

– Меня заинтересовали ваши намерения – думаю, мы с вами составим неплохой комитет сочувствующих. Мм…

У старости стремления свои;

Смерть все покончит: но перед концом

Еще возможно подвиг совершить,

Достойный нас, восставших на богов.

Я подхватила:

На скалах загораются огни:

День меркнет; подымается луна;

Ревет морская глубь. Вперед, друзья,

Открытиям еще не вышел срок.

Он широко улыбнулся и закончил:

Покинем брег и, к веслам сев своим,

Ударим ими, ибо я стремлюсь

Уплыть за край заката и достичь

Вечерних звезд, пока еще я жив.

– Теннисон не знает износа, верно? И если Одиссей мог бросить вызов годам, можем и мы. Приходите завтра и мы наметим курс занятий, необходимый для вашей докторской. Большую часть работы вам придется проделать самостоятельно, но мы заглянем в каталог и посмотрим, что вам будет полезно прочесть.

* * *

В июне пятидесятого я защитила докторскую по метафизике, став доктором философских наук. Моя диссертация называлась "Сравнительные картины мироздания по Аристоклу, Аруэ и Джугашвили с точки зрения эпистемологии, телеологии и эсхатологии". Содержание сводилось к нулю, как и полагается в честном метафизическом труде, зато много было булевой алгебры, доказывающей, что Джугашвили – убийца и злодей, что и так слишком хорошо было известно украинским кулакам.

Я подарила экземпляр своей диссертации отцу Мак-Коу и пригласила его на защиту. Он согласился прийти, посмотрел на название и улыбнулся.

– Мне кажется, что Платон был бы рад встретиться с Вольтером, но оба они и близко не Подошли бы к Сталину.

Отец Мак-Коу был единственный, кто с первого взгляда понял, о ком идет речь в заглавии, не считая доктора Баннистера, который его и придумал.

Моя диссертация не имела никакой ценности, но по правилам для получения научной степени требовалось представить сколько-то фунтов научной макулатуры. И я прекрасно провела эти четыре года – и в университете, и по ту сторону бульвара.

Получив докторскую степень, я на той же неделе поступила на медицинский факультет и в юридическое училище – одно другому не мешало, потому что у юристов занятия в основном велись вечером, а у медиков днем. Я не собиралась Становиться доктором медицины, но хотела сдать на магистра по биохимии. Меня записали на несколько дополнительных курсов, но разрешили проходить их одновременно с подготовкой к магистрату (думаю, меня прогнали бы оттуда, не предъяви я свеженькое свидетельство доктора наук). Степень магистра сама по себе меня не слишком заботила – просто хотелось поучиться чему-нибудь полезному, устроить себе интеллектуальный шведский стол. Отец бы меня одобрил.

Я могла бы получить степень за год, но задержалась подольше, желая прослушать еще несколько курсов лекций. В юридическом же училище полагалось учиться четыре года, но я прошла у них кое-что еще в ту пору, когда там с тридцать четвертого по тридцать восьмой учился Брайан. Декан разрешил мне сдавать экстерном, лишь бы я полностью оплатила каждый курс училище было частное, и плате за обучение придавалось первостепенное значение.

Адвокатские экзамены я сдала весной пятьдесят второго <эти экзамены сдаются в адвокатскую коллегию штата, где намерен практиковать юрист> успешно, к удивлению своих соучеников и преподавателей. Помогло, возможно, то, что я в бумагах называлась "М.Дж.Джонсон", а не "Морин Джонсон". А раз я стала адвокатом, то с дипломом проблем уже не было: училище гордилось как раз тем, какой высокий процент его студентов получает право на адвокатскую практику – а это барьер потруднее, чем диплом юриста.

Вот так, вполне законно, я и получила четыре ученых степени за шесть лет. Но искренне считаю, что больше всех дал мне крошечный католический колледж, где я была только вольнослушательницей и не претендовала на степень.

В большой степени это относится к американского происхождения японцу, иезуиту отцу Тезуке.

Впервые в жизни мне представилась возможность выучить восточный язык, и я ухватилась за нее. Класс предназначался для обучения миссионеров, призванных заменить тех, кого уничтожила война, в нем занимались и священники и семинаристы. Меня, как мне кажется, приняли по той причине, что в японском языке, японских идиомах и японской культуре грань между мужчиной и женщиной еще резче, чем в американской культуре. Я служила наглядным пособием.

Летом сорокового года, которое мы провели в Чикаго, я воспользовалась случаем позаниматься семантикой <раздел языкознания, изучающий значение слов> у графа Альфреда Коржибского и доктора С.И.Хайакавы, благо институт общей семантики был поблизости от нас – только перейти Мэлл и пройти пару кварталов по Восточной Пятьдесят шестой. И в голове у меня застряли слова этих двух ученых о том, что любой язык – отражение определенной культуры и так тесно переплетается с ней, что семантологу требуется другой, отличный по своей структуре язык, "Метаязык".

* * *

А теперь посмотрим, что происходило в мире, пока я занималась японским. В ноябре сорок восьмого президентом избран Паттон, сменивший президента Баркли в январе сорок девятого.

Осакский мятеж вспыхнул в декабре сорок восьмого, между избранием Паттона и его инаугурацией… Новый президент столкнулся с тем, что в Дальневосточном доминионе, бывшей Японской империи, назрело открытое сопротивление и тайное общество "Божественный Ветер" готово до бесконечности менять десять японских жизней на жизнь одного американца.

В своей инаугурационной речи президент Паттон сообщил японцам и всему миру, что подобный обмен нас больше не устраивает. Отныне за убийство одного американца будет уничтожаться один синтоистский храм, и с каждым инцидентом цена будет все выше.

Глава 18

ХОЛОСТАЯ ЖИЗНЬ

Не в моей компетенции судить, как следует управлять завоеванной страной, поэтому воздержусь критиковать политику Паттона по отношению к нашему Дальневосточному доминиону. Мой дорогой друг и муж Джубал Харшо говорит, а история подтверждает, что в его параллели (код "Нейл Армстронг") к побежденному применялась совсем другая политика – скорее протекционистская, чем жесткая.

Но и та и другая тактика и в той и в другой параллели оказались губительными для Соединенных Штатов. С пятьдесят второго по восемьдесят второй мне ни разу не представилось случая применить свое знание японского. Но двадцать четыре века спустя, когда я перешла из клиники омоложения в Корпус Времени, Джубал дал мне одно странное задание. Исход долгой и жестокой войны между США и Японской империей оказывался гибельным для обеих сторон во всех параллелях, контролируемых Ближним Кругом, – и в тех случаях, когда "побеждали" США, и в тех, когда "побеждала" Япония – например, в седьмой параллели, код "Фэйракрс", где император и рейхсфюрер поделили наш континент вдоль по реке Миссисипи.

Математики Корпуса Времени под руководством Либби Лонга и в сотрудничестве с банком компьютерных симуляторов во главе с Майкрофтом Холмсом (компьютером, совершившим Лунную революцию в третьей параллели), поставили себе задачу: нельзя ли преобразовать историю так, чтобы американо-японская война 1941-1945 годов вообще не состоялась? И нельзя ли в таком случае избежать постепенного разрушения планеты Земля, неизменного следствия этой войны во всех известных параллелях времени?

Для решения этой задачи Корпусу требовались агенты, которых следовало заслать в период до сорок первого года и в Японию, и в Штаты. Со Штатами проблем не было: архивы Бундока изобиловали сведениями по американской истории, языку и культуре двадцатого века; кроме того, многие обитатели Терциуса ранее жили в Америке того периода: Лазарус Лонг, Морин Джонсон, Джубал Харшо, Ричард Кэмпбелл, Хейзел Стоун, Зеб Картер, Хильда Мэй Бэрроу, Дити Картер, Джейк Бэрроу – и прежде всего Анна, Неподкупная Свидетельница. Анну, я знаю, послали – возможно, послали и кого-то из других.

Однако обитатели Теллус Терциуса, знакомые с японским языком и культурой двадцатого века, представляли большой дефицит. Были два человека китайского происхождения. Донг Чжа и Марси Чой-Му, – внешне они походили на японцев, но не знали ни их языка, ни культуры.

Я в японки не годилась – рыжие японки встречаются не чаще, чем мех на рыбе, – зато умела говорить и писать по-японски, не в совершенстве, но как изучавшая язык иностранка. Поэтому приняли компромиссное решение: я отправлюсь в Японию как туристка – необыкновенная туристка, взявшая на себя труд выучить язык, обычаи и историю Ниппона перед тем, как ехать туда.

Турист, который не поленился всем этим заняться, всегда желанный гость в той стране, куда он совершает путешествие, если к тому же соблюдает местный этикет. Хотелось бы пожелать, чтобы все это знал каждый турист, но на деле подобные знания достаются трудно и стоят слишком много времени и денег. У меня просто талант к иностранным языкам и мне нравится их учить. К семидесяти годам я, кроме родного, знала четыре современных языка.

Остается еще около тысячи языков, которые я не знаю, и около трех биллионов человек, с которыми у меня нет общего языка. Выучить их все непосильный танталов труд.

Но на роль безобидной туристки, изучающей Японию в годы перед великой войной сорок первого – сорок пятого годов, я вполне годилась. И меня высадили в Макао, где взятка – норма жизни и за деньги можно сделать все.

При себе у меня были крупные суммы и три самых настоящих паспорта: по одному я была канадкой, по другому американкой, по третьему англичанкой.

На пароме я переправилась в Гонконг – гораздо менее продажный город, но деньги очень уважали и там. К тому времени я узнала, что на англичан и американцев на Дальнем Востоке смотрят косо, но к канадцам пока особой вражды не питают, и выбрала паспорт, согласно которому родилась в Британской Колумбии и проживала в Ванкувере. А потом отплыла на голландском теплоходе "Руис" из Гонконга в Иокогаму.

Целый год, с тридцать седьмого по тридцать восьмой, я провела в чудесных скитаниях по Японии – ночевала в местных гостиницах, кормила крошечных оленей в Наре, затаивала дыхание, глядя на Фудзи-сан на рассвете, плавала по Внутреннему Морю на игрушечном пароходике – словом, наслаждалась красотами одной из прекраснейших стран мира и одной из прекраснейших культур истории, а заодно собирала сведения, записывая их на вмонтированный в тело, управляемый моим голосом диктофон, почти такой же, как сейчас.

В мой организм было вживлено еще и сигнальное устройство – имеется оно и сейчас, и если меня до сих пор не нашли, значит, штабу Корпуса не известно, на какой планете я нахожусь – датчики сразу выследили бы агента, не вышедшего на связь, если бы он прибыл на место назначения.

Не будем о грустном, поговорим лучше о хорошем. За год своего пребывания в Японии я не раз слышала еще об одной рыжеволосой англичанке (канадке, американке), которая путешествует по империи, изучая японские сады. Она говорит по-японски и как будто похожа на меня – хотя это еще ничего не значило: белые для японцев все на одно лицо, вот только рыжие волосы черта приметная, а знание японского тем более.

Возможно, меня послали (пошлют) в довоенную Японию еще раз? Или это петля времени, в которой я встречаюсь сама с собой? Парадоксами меня не удивишь – для агента Времени это вещь привычная. Тридцать седьмой год, например, я проживала повторно – впервые я прожила его в Канзас-Сити, за исключением двух недель после рождения Присциллы и адвокатских экзаменов Брайана: мы отметили оба этих события поездкой в каньоны Юты – Брайс, Сидар Брикс, Норт Рим. Если я оказалась в том же году в третий раз, значит, тот визит в Японию у меня еще впереди – стало быть, Пиксель донес мою весточку и меня спасут. Никаких парадоксов во времени нет – все мнимые парадоксы можно распутать.

Но слишком уж тонка эта последняя соломинка, за которую я цепляюсь.

* * *

Тот вторник, пятое августа 1952 года во второй параллели времени начался для Морин печально – впервые в жизни одна, и впереди нудная работа: убрать наш старый фермерский дом, закрыть его и продать. Но тот день нес с собой и некоторую радость. Мое замужество кончилось, когда мой муж развелся со мной, вдовство же кончилось, когда Сьюзен вышла замуж; с этого дня начиналась моя холостая жизнь.

Какая разница между вдовством и холостой жизнью? Взгляните на это с исторической точки зрения. Когда я выходила замуж в конце девятнадцатого века, женщины представляли собой граждан второго сорта, и все считали, что так и должно быть. В большинстве штатов женщины не имели права голоса, не имели права подписывать контракты, владеть недвижимостью, заседать в суде присяжных и заниматься прочей гражданской деятельностью без согласия мужчины; отца, мужа или старшего сына. Большинство профессий, ремесел и занятий для женщин было заказано. Женщина-адвокат, женщина-врач, женщина-инженер представляли собой такое же диво, как танцующий медведь.

"Диво не в том, что медведь танцует вальс хорошо, а в том, что он вообще его танцует". Эти слова, кажется, принадлежат доктору Сэмюэлу Джонсону <английский писатель и лексикограф XVIII века, автор множества афоризмов> , который считал женщин существами даже третьего порядка, ставя их ниже шотландцев и американцев, которых крайне презирал.

В двадцатом веке положение женщин стало медленно поправляться. К восемьдесят второму году почти все законы, устанавливающие неравноправие, были отменены.

Но оставались обычаи – укоренившиеся, не менее твердые, чем законы, и не подлежащие отмене. Вот вам пример.

Летом сорокового года, когда мы жили на Вудлоун-авеню в Чикаго, две недели во время национального демократического съезда нас особенно осаждали гости. Попечитель Фонда, Руфус Бриггс, однажды сказал мне во время завтрака:

– Я оставил свои рубашки на балконе, где спал. Они мне понадобятся через сутки, и скажите, чтобы слегка накрахмалили воротнички – больше ничего крахмалить не надо.

– Скажите сами, – отрезала я, находясь не в слишком благодушном настроении. До поздней ночи я устраивала постели для новоприбывших, включая и самого Бриггса (он был из тех оптимистических идиотов, которые ехали в Чикаго, не задумываясь над тем, что сейчас все номера в гостиницах вплоть до Гэри, штат Индиана, заказаны за много месяцев заранее). А потом поднялась спозаранку и пошла на кухню, чтобы приготовить и подать завтрак дюжине гостей.

Бриггс уставился на меня, не веря своим ушам.

– Вы разве не экономка?

– Пусть я экономка, но я не прислуга.

Бриггс поморгал и воззвал к Брайану:

– Мистер Смит?

– Вы ошиблись, мистер Бриггс, – спокойно сказал Брайан, – эта леди моя жена. Ночью вы видели ее в полутьме, и приходилось шептаться, потому что все спали – вот вы и не узнали ее утром. Но миссис Смит, я уверен, с радостью отошлет в стирку белье дорогого гостя.

– Нет, не отошлю, – ответила я.

Тут уж опешил Брайни.

– Морин?

– Не стану я отдавать в стирку его белье и завтрак ему больше готовить не стану. С утра он только и проговорил, что яйца не так приготовлены – даже спасибо не сказал, когда перед ним поставили завтрак.

Так что впредь пусть идет завтракать в другое место. Кажется, на Шестьдесят третьей есть какое-то заведение. И объявляю всем, – добавила я, обводя взглядом стол, – у нас тут прислуги нет. И мне так же хочется вовремя попасть в Зал Съездов, как и вам. Вчера я опоздала, поскольку стелила постели и мыла посуду. Лишь один человек здесь убрал за собой постель – спасибо, Мэрл! Сегодня я их убирать не намерена – если кто-то свою постель не застелет, в таком виде она и останется. А теперь мне нужны добровольцы, чтобы убрать со стола и вымыть посуду – если же таких не найдется, завтра я вам завтрак готовить не буду.

Через час мы с Брайаном отправились на съезд. По пути на станцию надземки муж сказал:

– Мо, наконец-то представился случай поговорить с тобой наедине. По правде сказать, мне не понравилось, что ты не поддержала меня в присутствии другого попечителя.

– Это когда же? – спросила я, прекрасно зная, о чем речь.

– Я сказал мистеру Бриггсу, что ты охотно отдашь его белье в стирку, а ты наперекор мне отказалась. И тем унизила меня, дорогая.

– Это ты унизил меня, Брайни, пытаясь переубедить, когда я уже сказала ему, чтобы он сам сдал свое белье. Я просто стояла на своем.

– Но он действительно ошибся, дорогая: он думал, что ты прислуга. Я только пытался загладить его ошибку, сказав, что ты с радостью окажешь эту услугу гостю.

– А почему ты не сказал, что с радостью сделаешь это сам?

– Как? – неподдельно удивился Брайан.

– Знаешь, почему? Потому что вы оба считаете, что сдача белья в прачечную – женская работа. И это так, когда речь идет о твоем белье, а женщина – я. Но Руфусу Бриггсу я не жена и служить ему, чурбану этакому, не намерена.

– Морин, иногда я тебя просто не понимаю.

– Верно – иногда не понимаешь.

– Взять эту уборку постелей или мытье посуды. Ведь дома мы никогда не требуем от гостей, чтобы они убирали за собой постели или мыли посуду.

– Дома, Брайни, мне всегда помогают две-три взрослых девочки и никогда не бывает дюжины гостей одновременно. Кроме того, наши гостьи обычно предлагают мне помощь, и я принимаю ее, когда нужно. Не то что это сборище, которое на меня свалилось сейчас. Они мне не друзья, не родственники, в большинстве своем мне не знакомы, а ведут себя так, словно у нас тут пансион. Но при этом хотя бы говорят "спасибо" и "пожалуйста", а мистер Бриггс и того не делает. Брайни, в глубине души вы с мистером Бриггсом относитесь к женщинам одинаково: мы для вас только прислуга.

– Не думаю. По-моему, это нечестно с твоей стороны.

– Да? Тогда я снова спрошу тебя: если ты хотел проявить к гостю любезность, почему не предложил сам отдать его белье в стирку? Мог бы не хуже меня взять телефонный справочник, открыть его на желтых страницах и договориться. Чтобы отдать белье в стирку, не обязательно быть женщиной, ничего трудного в этом нет. Почему ты находишь возможным предлагать мои услуги, когда я уже высказала свое нежелание?

– Мне хотелось сделать любезность.

– Кому? Своей жене? Или компаньону, который был с ней груб?

– Ладно, не будем больше говорить об этом.

* * *

В этом случае нет ничего необычного – необычно в нем лишь то, что я отказалась исполнять традиционную роль женщины, которой положено прислуживать мужчине. Отмена законов не уничтожает подобные жизненные правила, которые усваиваются с раннего детства.

Неписаные законы не отменишь, как писаные – ведь они чаще всего существуют на подсознательном уровне. Кто, например, готовит кофе? Вы находитесь на каком-то деловом или приближенном к деловому собрании, где присутствуют лица разного пола: на заседании правления, в любительском кружке, на родительском собрании в школе. Для создания свободной атмосферы не помешала бы чашечка кофе, и есть возможность его приготовить.

Итак, кто же готовит кофе? Это может быть и мужчина. Но не спешите заключать пари: десять против одного, что проиграете.

Давайте перенесемся на тридцать лет в будущее от случая с Руфусом Бриггсом, слегка подкрахмаленным олухом, – из сорокового года в семидесятый. К семидесятому году большинство легальных ограничений равенства полов исчезло. Случай, о котором я хочу рассказать, произошел на заседании правления "Небесного Фрахта", предприятия Д.Д.Гарримана. Я была одним из директоров, не впервые присутствовала на заседаниях, знала всех директоров в лицо, и они меня знали – или имели возможность узнать.

Должна сознаться, что выглядела я моложе, чем на прошлом заседании. Я подправила свою отвисшую, изсосанную грудь, в той же клинике Беверли Хиллс мне сделали подтяжку лица, убрав морщины, а затем я отправилась на оздоровительное ранчо в Аризону, где обрела наилучшую форму и сбавила пятнадцать фунтов. Заехала еще в Вегас и накупила там себе шикарных, очень женственных новых нарядов – не в пример тем брючным костюмам, которые шили себе тогда деловые женщины высшего уровня. И питала самодовольную уверенность, что не выгляжу ни на свои восемьдесят восемь, ни на официальные пятьдесят восемь. Мне казалось, что я выгляжу, как шикарная сорокалетняя женщина.

Я ждала в фойе за дверью конференц-зала, решив не входить, пока не позовут – эти заседания такая скучища. Но неприятности всегда случаются именно тогда, когда от них стараешься увильнуть.

Как только над дверью конференц-зала замигала лампочка, с улицы влетел мистер Финеас Морган, возглавлявший большую оппозиционную группу.

Он устремился в зал, на ходу снимая пальто, и швырнул это пальто мне, пробегая мимо.

– Возьмите!

Я отпрянула в сторону, и пальто упало на пол.

– Эй, Морган! – окликнула я. Он оглянулся. – Ваше пальто.

Он удивился, поразился, возмутился и разозлился – вся эта гамма чувств отразилась у него на лице разом.

– Ах ты, дрянь такая! Да я тебя уволю!

– Попробуйте. – Я прошла мимо него в зал, нашла карточку со своим именем и села. Через пару секунд он уселся напротив меня, отчего его лицо приобрело новое выражение.

Финеас Морган вовсе не намеревался использовать одного из директоров вместо обслуги. Просто он увидел женщину, принадлежавшую, по его мнению, к низшему персоналу, – секретаршу, дежурную или клерка. Он опаздывал, спешил и даже не сомневался в том, что эта служащая повесит его пальто, а он тем временем успеет занять свое место.

Мораль? В 1970 году второй параллели времени любой человек считался невиновным, пока его виновность не доказана; в 1970 году второй параллели любая женщина считалась подчиненной, пока не доказано обратное – несмотря на все законы о равноправии полов. Я вознамерилась покончить с подобным отношением к себе.

* * *

Пятое августа 1952 года стало началом моей холостой жизни – в тот день я решила, что впредь ко мне будут относиться, как к мужчине – с должным уважением к моим правам и привилегиям, иначе я каждый раз буду закатывать скандал. У меня больше нет семьи, я больше не способна к деторождению, я не ищу себе мужа, я материально независима (скромно говоря), и твердо обещаю больше никогда не сдавать кому-то белье в стирку только лишь по той причине, что он справляет малую нужду стоя, а я сидя.

Проявлять агрессивность я при этом не собиралась. Если джентльмен пропустит меня вперед, я пройду и поблагодарю его. Джентльменам нравится проявлять любезность, а леди охотно ее принимают с улыбкой и приветливым словом.

Я говорю это потому, что в семидесятые годы многие женщины немилосердно обрывали мужчин, если те оказывали им маленькие знаки внимания – предлагали стул, например, или помогали выйти из машины. Эти женщины – их было меньшинство, но попадались они повсюду – относились к учтивости, как к оскорблению. Я считала их всех лесбиянками. Не знаю, были ли они таковыми в буквальном смысле (кое о ком я знаю точно, что были), но их поведение побуждает меня объединить их в одну группу.

Если не все они лесбиянки, где им взять партнеров другого пола? Каким же это размазней надо быть, чтобы терпеть подобную грубость от женщины? С сожалением должна заметить, что в семидесятые годы развелось множество таких вот хлюпиков. Они преобладали. Мужественные, галантные джентльмены из тех, что не дожидаются всеобщей мобилизации, становились редкостью.

* * *

Закрывая дом, труднее всего было решать судьбу книг: какие сдать на склад, какие раздать, какие взять с собой. Почти всю мебель и прочий скарб – ложки, плошки и простыни – я собиралась отдать в Общество Доброй Воли.

Мы прожили в этом доме двадцать три года, с двадцать девятого по пятьдесят второй, и мебель пришла в ветхость – после того как она выдержала целую лавину детворы, рыночная цена ее упала настолько, что везти ее на склад вряд ли стоило – да я и не собиралась в ближайшем будущем обставлять большой дом.

Жаль мне было только пианино, старого своего друга: Брайни подарил его мне в девятьсот девятом году, сильно подержанное уже тогда: сразу было видно, что "Брайан Смит и компания" на мели. Брайан заплатил за него четырнадцать долларов на аукционе.

Нет! Если я хочу жить так, как задумала, надо путешествовать налегке.

Пианино всегда можно взять напрокат.

Отказавшись от пианино, я уже ни над чем не раздумывала, и решила заняться книгами. Соберу их со всего дома в гостиную – нет, в столовую – и сложу всю гору на обеденный стол, а что не поместится – на пол. Кто бы мог подумать, что в одном доме может быть столько книг?

Большой сервировочный стол на колесиках – для книг, которые отправятся на склад. Маленький чайный столик – для тех, которые я возьму с собой. Карточные столики – для тех, что пойдут Доброй Воле. Или Армии Спасения? Кто первым придет, тот все и получит – одежду, книги, постельное белье, книги. Но придется прийти самим.

Через час я сказала себе: нет, открывать книги и просматривать их не надо. Если хочешь что-то перечитать, клади это в кучу, которую берешь с собой, – ее можно будет перебрать потом еще раз.

Тут я услышала мяуканье.

– Вот противная девчонка! Ну и удружила ты мне, Сьюзен!

Два года назад мы сделались бескошатными после трагической гибели Капитана Блада, внука Атташе – его жизнь оборвалась под колесами лихача на бульваре Рокхилл. Не было такого времени на протяжении сорока трех лет, чтобы у нас в доме не жили кошки. Я понимаю мистера Клеменса, который, переехав в свой дом в Коннектикуте, взял взаймы сразу трех кошек, чтобы придать дому жилой вид.

Но на сей раз я решила никого не заводить. Патрику было восемнадцать лет, Сьюзен шестнадцать, и каждый из них получил уже говардский список следовало ожидать, что вскоре они разлетятся из гнезда.

У кошек есть один крупный недостаток. Если уж ты берешь их, то на всю жизнь – на всю кошачью жизнь. Кошки не говорят по-английски – им не объяснишь, почему ты нарушаешь свое обещание. Если кошку бросить, она умрет и будет являться тебе по ночам.

В тот день, когда погиб Капитан Блад, мы мало ели за обедом и почти не разговаривали. Наконец Сьюзен спросила:

– Будем смотреть объявления, мама? Или сходим в Общество защиты животных?

– Зачем, дорогая? – прикинулась я непонимающей.

– Но котенок-то нам нужен?

Тогда я внесла ясность:

– Кошки живут пятнадцать лет, а то и дольше. Когда вы двое уедете, дом будет продан – я не стану бродить одна в четырнадцати комнатах. И что тогда станет с кошкой?

– Хорошо, не будем заводить котенка.

* * *

Недели через две Сьюзен немного задержалась из школы. Войдя в дом с коричневым бумажным пакетом в руках, она сказала:

– Мама, мне надо уйти на пару часов. Есть одно дело.

– Можно спросить, какое, дорогая?

– Да вот, – она положила пакет на кухонный стол, и из него вылез котенок – мягонький, маленький, чистенький, черненький с белым, прямо как в стихотворении мистера Эллиота.

– Ой! – сказала я.

– Не волнуйся, мама. Я ей уже объяснила, что ей нельзя здесь жить.

Котенок посмотрел на меня большими глазами, сел и начал вылизывать свою белую манишку.

– Как ее зовут?

– Пока никак, мама. Нечестно было бы давать ей имя. Я отнесу ее в Общество защиты животных, чтобы ее там усыпили и она не мучилась. Туда я и собиралась.

* * *

Я была тверда. Я сказала Сьюзен, что она сама будет кормить котенка и следить за его песочным ящичком. И научит его пользоваться кошачьей дверцей. И будет возить ее на прививки в ветеринарную лечебницу на Плазе, когда надо. Котенок ее и только ее, и она должна будет взять его с собой, когда выйдет замуж.

И Сьюзен, и котенок выслушали меня внимательно, глядя на меня круглыми глазами, и согласились на мои условия. Я старалась не привязываться к кошечке – пусть дружит только со Сьюзен и признает только ее. Но попробуйте устоять, когда черно-белый пушистый шарик усаживается на задние лапки, выпячивает свой толстый животик, машет передними лапками в три дюйма длиной, задевая за уши, и говорит тебе яснее всяких слов: "Ну пожалуйста, мама, давай подеремся".

Однако уговор, что Сьюзен заберет кошечку с собой оставался в силе.

Мы больше не обсуждали этот вопрос, поскольку уговорились с самого начала.

Я открыла переднюю дверь – кошки нет. Открыла черную.

– Входите, ваше высочество.

Ее светлейшее высочество, принцесса Полли Пондероза Пенелопа Персипух прошествовала в дом, задравши хвост ("Не слишком то ты торопилась! Тем не менее благодарю. Но надеюсь, что это больше не повторится. Что там у нас на завтрак?") Принцесса уселась перед кухонным буфетом, где стояли ее консервы.

Она скушала шестиунцевую банку тунца с печенкой, попросила еще, расправилась с телятиной в соусе и закусила печеньем. Время от времени она отрывалась от еды, чтобы пободать мои ноги. И наконец начала умываться.

– Полли, покажи-ка лапки.

Она была не в столь безупречном виде, как обычно, и я никогда не видела ее такой голодной. Где же она пропадала последние три дня?

Осмотрев подушечки ее лапок, я убедилась, что она проделала долгий путь. Уж я скажу пару слов Сьюзен, пусть только позвонит. Но пока что кошка тут, это ее дом, и ответственность по старшинству переходит ко мне.

Когда я буду переезжать, придется взять ее с собой – куда деваться.

Сьюзен, хорошо бы ты опять на время стала незамужней – я бы тебя отшлепала.

Я смазала лапки Полли вазелином и вернулась к своей работе. Принцесса устроилась спать на куче книг. Если она и скучала по Сьюзен, то вслух об этом не говорила. Похоже, она согласилась довольствоваться одной служанкой.

В час дня я все еще разбирала книги и подумывала – съесть мне холодный сандвич или, куда ни шло, разогреть банку томатного супа, когда позвонили в парадную дверь. Полли открыла глаза.

– Ты кого-нибудь ждешь? Уж не Сьюзен ли? – Я пошла открывать.

Нет, не Сьюзен. Дональд и Присцилла.

– Входите, милые! – распахнула я дверь. – Есть хотите? Завтракали?

Больше я их ни о чем не спрашивала. В стихотворении Роберта Фроста "Смерть поденщика", хорошо известного в моей параллели, есть строки: "Дом – это место, куда тебя обязаны впустить, когда тебе некуда деться". Мои дети пришли домой – потом они сами расскажут мне все, что сочтут нужным. Я порадовалась, что у меня есть дом, куда я могу их впустить, и постельное белье, чтобы их уложить. Ни кошка, ни дети не изменили моих планов, но планы могут и подождать. Хорошо, что я не успела выехать вчера, в понедельник – куда бы делись тогда эти трое? Трагедия!

Я быстренько, на скорую руку, собрала им ленч, открыв-таки две жестянки томатного супа Кэмпбелла.

– Сейчас, сейчас. У меня остался большой кусок свадебного торта, и он еще не совсем черствый. И полгаллона ванильного мороженого, мы его даже не открывали. Будете?

– Еще бы!

– Присс верно говорит. Мы сегодня еще ничего не ели.

– Батюшки! Ну-ка, садитесь. Ешьте суп, а там посмотрим. А может быть, приготовить вам завтрак, раз вы не завтракали? Бекон с яйцами? Кашу?

– Все сгодится, – ответил сын. – А если оно живое, я отгрызу ему голову.

– Веди себя прилично, Донни, – сказала ему сестра. – Начнем с супа, мама. – Пока мы ели, она спросила: – Мама, а почему у тебя кругом кучи книг?

Я объяснила, что собираюсь запереть дом и продать его. Дети обменялись серьезными, почти удрученными взглядами.

– Не волнуйтесь, – сказала я им. – Печалиться не о чем. Мне не к спеху, а дом и ваш тоже. Вы ничего не хотите мне сказать?

Все и так было ясно, стоило на них поглядеть – грязные, усталые, голодные, растерянные. Они не поладили с отцом и мачехой и уехали из Далласа "навсегда".

– Мы же не знали, мама, что ты собралась продавать дом. Теперь нам с Донни придется поискать что-нибудь другое – потому что туда мы не вернемся.

– Не спеши. Никто вас на улицу не гонит. Да, этот дом я собираюсь продать, но мы поселимся под другой крышей. Кстати о продаже: я говорила Джорджу Стронгу – он занимается недвижимостью, – что он сможет купить наш участок, как только Сьюзен выйдет замуж. – Я подошла к видеофону и набрала номер компании "Гарриман и Стронг".

На экране появилась женщина.

– Гарриман и Стронг, инвестиции. Предприятия Гарримана. Промышленный союз. Чем могу служить?

– Я Морин Джонсон. Хочу поговорить с мистером Гарриманом или с мистером Стронгом.

– Их сейчас нет. Можете оставить им телефонограммуконфиденциальную, если пожелаете. Или поговорите с мистером Уоткинсом.

– Нет. Соедините меня с Джорджем Стронгом.

– К сожалению, не могу. Вы будете говорить с мистером Уоткинсом?

– Нет. Передайте мистеру Стронгу следующее: "Джордж, говорит Морин Джонсон. Усадьба продается, и я говорю это тебе первому, как обещала.

Обещание я выполнила, но продажу собираюсь оформить сегодня, поэтому сейчас позвоню в компанию Дж.К.Николса".

– Прошу вас, подождите минуточку. – Лицо на экране сделалось ангельским, а голос наполнился сладостью, как у хозяйки салона восемнадцатого века. Затем появился Джордж Стронг. – Привет, миссис Джонсон. Рад видеть.

– Морин, старина. Позвонила сказать, что переезжаю. Можешь забирать дом, если хочешь. Он тебе еще нужен?

– Сгодится. Ты уже назначила цену?

– А то как же. Ровно в два раза больше той, что ты намерен предложить.

– Начало хорошее. Теперь и поторговаться можно.

– Минутку, Джордж. Мне нужен другой дом, поменьше, с тремя спальнями, поблизости от Юго-Западной средней школы. Есть у тебя такой на примете?

– Найдется. А еще есть дом в соседнем штате, рядом со школой "Миссия Шоуни". Хочешь сменять старый дом на новый?

– Нет, хочу обобрать тебя до нитки. Сдашь мне новый дом в аренду на год с автоматическим возобновлением контракта, если от меня не поступит предупреждения за девяносто дней.

– Ладно. Я заеду к тебе завтра в десять. Хочу осмотреть твою усадьбу, указать тебе на ее недостатки и сбить твою цену.

– Договорились, в десять. Спасибо, Джордж.

– Всегда пожалуйста, Морин.

– В Далласе вифоны все объемные, – сказал Дональд. – Почему в Канзас-Сити до сих пор плоские? Почему их не модернизируют?

– Дорого, – ответила я. – На все вопросы, которые начинаются с "почему", ответ всегда звучит "дорого". Но на твой вопрос могу ответить подробнее. Далласский эксперимент себя не оправдывает, и трехмерные видеофоны скоро выйдут из обращения. Если хочешь знать, почему, посмотри "Уолл-стрит Джорнэл". Номера за последний квартал лежат в библиотеке.

Шестая серия, первая страница.

– Да нет, мне все равно. По мне, пусть хоть дымовые сигналы передают.

– Раз ты об этом заговорил, воспользуйся возможностью, которую я тебе предлагаю. Если хочешь выжить в мире джунглей, Дональд, читай вместо комиксов "Уолл-стрит Джорнэл" и другие такие же издания, например "Экономист". Ну что теперь – мороженое и торт?

Я поместила Присциллу в комнату Сьюзен, а Дональда – в комнату Патрика, как раз рядом с моей ванной. Мы рано легли спать. Около полуночи я встала в туалет, не зажигая света – в окно светила луна. И уже собралась спустить воду, как услышала за стеной характерный ритмичный скрип кровати.

Я с головы до ног покрылась гусиной кожей.

Присс и Дони уехали отсюда совсем маленькими – двух и четырех лет, и не знают, наверное, что этот старый дом звукопроницаем, как палатка. Боже!

Бедные дети.

Я затихла. Ритм учащался. Потом Присцилла запричитала, а Дональд заворчал. Скрип прекратился, и оба вздохнули. Присцилла сказала:

– Мне это было просто необходимо. Спасибо, Донни.

Я гордилась ею. Но надо было спешить: как мне это ни претит, надо захватить их на месте преступления. Иначе я не смогу им помочь.

Секунду спустя я стучалась в дверь Дональда.

– Дорогие, можно мне войти?

Глава 19

КОШКИ И ДЕТИ

Было больше часу ночи, когда я ушла от детей, – столько времени пришлось убеждать их, что я не сержусь, что я на их стороне и беспокоюсь только, как бы с ними что-нибудь не случилось: ведь то, что они делают, крайне опасно во всех отношениях – о некоторых сторонах этой опасности они, разумеется, знают, но о других могут не знать или просто не думают.

Идя к ним, я не стала надевать халат. Пошла как есть – совершенно голая; ведь одетая, воплощающая власть и закон родительница, застающая двух детей за преступным деянием, способна напугать их до опорожнения мочевого пузыря и кишок. Но человек, такой же голый и уязвимый, как и они, просто не может быть "фараоном". Отец учил меня: "Если хочешь знать, куда прыгнет лягушка, поставь себя на ее место".

Им, конечно, все равно не понравится, что их застукали – но, если я сейчас не поймаю их в постели, потом они будут отпираться. Есть такое старое правило касательно щенят: если не захватили щенка на месте провинности, потом уж бесполезно поднимать шум.

Итак, я постучалась и спросила, можно ли войти.

За дверью сдавленно ахнули, и настала мертвая тишина.

Я подождала еще, сосчитала до десяти и снова постучалась.

– Дональд! Присцилла! Можно я войду?

Они пошептались, и Дональд ответил сильным мужественным баритоном, дав под конец петуха.

– Входи, мать.

Я открыла дверь. Свет не горел, но светила луна, и мои глаза уже привыкли к темноте. Оба лежали в постели, прикрывшись простыней. Дональд, готовый защищать сестру от всего на свете, обнимал ее сильной рукой и одновременно делал вид, что ее тут нет, а он просто ждет трамвая. Сердце мое сжалось от любви к ним.

В комнате так и разило сексом – мужской секрецией, женской секрецией, свежим семенем, потом. В запахах секса я эксперт, за мной годы богатого опыта. Не знай я, в чем дело, можно было подумать, что здесь предавались оргии человек шесть.

Должна добавить, что некую долю в букет ароматов вносила и я. Можно счесть извращенным возбуждение, которое я испытала, застав сына с дочерью за самым тяжким из сексуальных прегрешений, но это происходит помимо воли.

Узнав знакомый скрип и поняв, в чем дело, я так и поплыла. Если бы мимо проходил Кинг-Конг, я бы пала его жертвой. А Пол Ревир <герой Войны за независимость, оповестивший окрестности Бостона о выступлении англичан> ради меня слез бы с лошади.

Но я не обращала на это внимания – дети меня все равно бы не учуяли.

– Привет, мои милые. А для меня местечка в середке не найдется?

Помолчав, они отодвинулись друг от друга. Я быстро, пока они не одумались, откинула простыню, перелезла через Дональда, легла между ними, обняла за шею Присциллу и протянула руку к Дональду.

– Обопрись на подушку, милый, и повернись ко мне.

Он послушался и застыл в неловкой позе. Я молча прижала обоих к себе, глубоко дыша и стараясь замедлить биение сердца. Вскоре мне это удалось, и ребята, как будто, тоже немного отошли.

– Как хорошо лежать с вами вот так, – сказала я, покрепче прижала их к себе и отпустила.

– Мама, ты не злишься на нас? – робко спросила Присцилла.

– Ну что ты, конечно, нет. Я беспокоюсь за вас, но не сержусь. Я люблю вас, милые – обоих люблю.

– Хорошо, что ты не злишься. – Потом ее одолело любопытство. – А как ты нас засекла? Я была так осторожна. Послушала у твоей двери и убедилась, что ты спишь, а потом уж пробралась к Дональду.

– Может, я ничего и не заметила бы, не выпей я на ночь лимонаду. Мне захотелось в туалет, милая. А вот эта стенка выходит в мою ванную и пропускает все звуки. И я вас услышала. – Я снова прижала дочку к себе. Похоже, вам было хорошо.

Короткая пауза.

– Так и есть.

– Я тебе верю. Ничего нет лучше, чем полновесный оргазм, когда он тебе вправду нужен. А ты, кажется, в нем нуждалась. Я слышала, ты благодарила Дональда.

– Да. Он заслужил.

– Ты умница, что сказала ему спасибо. Нет ничего приятнее для мужчины, чем слова благодарности за любовь. Делай так всю жизнь – тогда и ты, и твой любимый будете счастливы. Запомни мои слова.

– Я запомню.

Дональд, похоже, не верил своим ушам.

– Мать, я правильно понимаю? Ты не против того, что мы делали?

– А что вы делали?

– Что-что – трахались! – с вызовом ответил он.

– Трахаются только собаки. Ты любил Присциллу, занимался с ней любовью. А если использовать медицинскую терминологию, вы совершили половой акт и достигли оргазма – но это все равно, что описывать великолепный закат в частотах электромагнитного спектра. Ты любил Присциллу, дорогой, и ее есть за что любить. Она была прелестной крошкой, а взрослой стала еще прелестнее. – Теперь пора было дергать зуб, и я продолжала: – Хорошо любить друг друга. Но я все же очень беспокоюсь за вас. Вы, должно быть, знаете, что общество, в котором мы живем, резко осуждает то, чем вы занимаетесь, против вас существуют суровые, даже жестокие законы, и вы будете строго наказаны, если попадетесь. Тебя, Присцилла разлучат с Дональдом и со мной и поместят в колонию для девочек-подростков, где тебе будет очень плохо. Тебя, Дональд, если повезет, будут судить как несовершеннолетнего и поместят, как и Присциллу, в исправительную школу до двадцати одного года – а потом возьмут под надзор, как сексуально опасного субъекта. А могут судить и как взрослого за изнасилование и инцест, и приговорить к двадцати годам каторжных работ… а потом ты до конца жизни будешь под надзором. Знаете ли вы об этом, дорогие мои?

Присцилла молча плакала. Дональд буркнул:

– Да знаем, знаем.

– Что же ты скажешь мне на это?

– Но мы же любим друг друга, мать. Присс любит меня, а я ее.

– Знаю – и уважаю вашу любовь. Но ты не ответил мне – ты ушел от ответа. Как решить вашу проблему?

Он испустил глубокий вздох.

– Наверное, надо это прекратить.

Я потрепала его за ребра.

– Ты рыцарь, Дональд, и я горжусь тобой! Но спрошу тебя напрямик.

Клялся ты себе, что больше не будешь мастурбировать? Принимал решение навсегда отказаться от этой привычки?

– Да, было.

– И как долго ты выдерживал?

– Дня полтора, – простодушно ответил он.

– А долго ли ты выдержишь с Присциллой, если вам представляется удобный случай, вы в полной безопасности, и она прижимается к тебе и уговаривает не быть слюнтяем, и от нее так хорошо пахнет, а обнимать ее еще лучше?

– Я так не делаю, мама!

– Черта с два. Девочка Наоборот, – вздохнул Дональд. – Как раз это ты и сделала только что. Ты попала в точку, мама. Ну и что ты со мной будешь делать? Забьешь в бочку или отправишь в Кемпер?

– Кемпер недостаточно далеко. Лучше уж в Цитадель. Дети, это не ответ. Я сказала правду, что не сержусь на вас. Давайте-ка составим заговор, чтобы уберечь вас от беды. Во-первых, какими контрацептивами вы пользуетесь?

Вопрос я адресовала обоим. Наступило продолжительное молчание каждый, видимо, ждал, что ответит другой.

– У нас были резинки, – сказал наконец Дональд. – Но они кончились, а денег у меня нет.

(О Господи!) – Вот тебе и повод взять меня в союзники. В доме есть любые презервативы – можешь брать, что захочешь. Присцилла, когда у тебя была последняя менструация? Когда она началась?

– Четырнадцатого, в понедельник, так что…

– Нет, Присс. Четырнадцатого мы ездили в форт Уорд – помнишь, еще проезжали французское консульство…

– Торговую миссию.

– Ну, в общем, что-то французское, и там были вывешены флаги в честь Дня Бастилии. У тебя в тот день точно ничего не было, потому что – ну, сама помнишь. Так что у тебя, наверное, началось в следующий понедельник, если это был понедельник.

– Присцилла, а ты ведешь календарь? – спросила я.

– Ну а как же, конечно, веду.

– Ты не сходишь за ним? Мы включим свет.

– Да он в Далласе остался.

(А, чтоб тебе!) – Ну что ж, звонить Мериэн среди ночи мне не хочется. Может, вы совместными усилиями вспомните, когда это было, и звонить не придется.

Знаешь, Присцилла, зачем мне нужно это число?

– Да, наверное. Ты хочешь подсчитать, могла я залететь сегодня или нет.

– Хорошо. А теперь слушайте мой приказ. Высекаю на камне закон мидиев и персов. Когда мы определимся с числами, Присцилла, в лень своей овуляции, а также три дня до и три дня после ты будешь спать у меня, а днем в течение этой недели все время будешь у меня на виду. Каждую минуту.

На благие намерения полагаться нечего – я не морализирую, а просто подхожу к делу практически. Остальные три недели месяца я не стану удерживать вас, но вы каждый раз будете пользоваться презервативами… поскольку тысячи католичек и некоторое количество не принадлежащих к этой вере забеременели только потому, что полагались только на "график". Любовью будете заниматься только здесь и только в том случае, когда я дома, а посторонних нет и все двери на запоре. При людях будете относиться друг к другу как всякие брат и сестра – дружески, но чуть небрежно. Никогда не станете проявлять друг к другу ревность – это собственническое чувство сразу же выдаст вас. Но ты, Дональд, всегда должен быть рыцарем своей сестры и вправе дать любому придурку кулаком в челюсть или двинуть его ногой, если надо ее защитить. Это и долг, и привилегия брата.

– Так все и вышло, – пробурчал Дональд.

– Что вышло?

– Гас ее повалил и стал измываться над ней. Ну, я его оттащил и отдубасил как следует, а он наврал тете Мериэн, и она поверила ему, а не нам, и сказала папе, а папа поддержал ее – в общем, ночью мы смылись. На автобус у нас не хватило, поэтому мы голосовали, а деньги экономили на еду. А потом… – Дональда пробрала дрожь, – трое парней отняли у меня все, что осталось и… Но Присс убежала! – он подавил рыдание, а я притворилась, что не слышу этого.

– Он вел себя замечательно, – подтвердила Присцилла. – Это было прошлой ночью, мама, когда мы уезжали из Талсы, на Сорок четвертой дороге.

Они напали на нас, и Донни крикнул мне "Беги", а сам держался, пока я добежала до заправочной станции, еще открытой, и упросила хозяина вызвать полицию. Он стал звонить, тут показался Донни, и хозяин посадил нас на машину, которая шла в Джоплин. Т