Book: Переменная звезда



Переменная звезда

Роберт Хайнлайн, Спайдер Робинсон


Переменная звезда

Настоящая сенсация для любителей фантастики! Никогда не публиковавшийся роман Роберта Хайнлайна, завершенный после его смерти одним из ведущих современных фантастов Спайдером Робинсоном! Здесь есть все то, за что миллионы читателей всего мира любят Грандмастера Фантастики, – фирменные хайнлайновские приключения, неповторимый стиль, ошеломляющий драйв и безграничный полет фантазии. Итак, Вселенная Роберта Хайнлайна вновь открывает нетерпеливым исследователям свои бескрайние просторы!

Впервые на русском языке!

Глава 1

И был тогда во цвете лет

Славный Гарун аль-Рашид.

Альфред, лорд Теннисон. "Воспоминания о "Тысяче и одной ночи"

Мне казалось, что я жутко хочу жениться. Больше мне ничего не оставалось, и в итоге пришлось свернуть с намеченной дороги и пропилить несколько триллионов километров. Чертову кучу триллионов километров – и вдобавок пришлось потратить на это несколько лет, что, в конечном счете, оказывается гораздо более серьезным расстоянием.

Началось все так.

Мы с Джинни Гамильтон танцевали.

Для меня, само по себе, это было нечто вроде достижения – я родился на Ганимеде, а на Земле на ту пору прожил всего несколько лет. Если вы никогда не испытывали на себе силу притяжения в три раза больше той, которую считаете нормальной, представьте себе, что вы исполняете свой любимый танец при том, что на обоих ваших плечах восседает человек вашего веса, и проделываете вы это на пьедестале, на несколько метров возвышающемся над бетонной площадкой. Переломанные кости, порванные связки и сотрясения мозга – вот несчастья, с которыми вам придется научиться смиряться.

Но некоторые люди, например, по доброй воле играют в водное поло. Мы с Джинни встречались почти год, и танцы были одним из ее любимых развлечений, поэтому я успел не только заставить себя научиться танцевать, но и отчасти в этом преуспел. То есть я даже начал смутно догадываться, как кто-то, обладающий мышцами, скроенными из стали и бесконечного ветра, получает от этого удовольствие.

Но тот вечер был особенным.

Отчасти, я так думаю, из-за обстановки. Выпускной бал – он ведь и должен быть особенным, волшебным. Было еще не поздно, но бальный зал отеля "Ванкувер" был соответствующим образом украшен и освещен, и группа играла отличная, а уж про солистку и говорить нечего. Джинни была самой красивой и самой интересной девушкой, какую мне только доводилось встречать. Мы с ней наконец-то отучились в колледже первой ступени, носившем имя Ферми – это в городе Суррей, в Британской Колумбии. Выпуск 2286 года (по восстановленному григорианскому календарю) – вперед, лептоны! Осенью мы с ней должны были вместе поступить в университет в Стоун-Брукс – это на другом краю Америки. Ну, в смысле, если бы мне назначили стипендию. А пока что мы были молодые, здоровые и гетеросексуальные. Звучала песня, которая мне страшно нравится, – старинная баллада под названием "На пути к звездам". У меня, стоит мне ее услышать, сразу ком в горле встает, потому что это была одна из любимых песен моего отца.

Для того оторвали мы взгляд от Земли,

Чтобы к звездам отправиться в путь.

Притяженье Земли одолеть мы смогли,

Чтобы к звездам отправиться в путь.

Дух бессмертный и вечный, и смертная плоть

Не со звезд ли пришли к нам с тобой?

У любого спроси: "Где, скажи мне, Господь?"

И на звезды укажет любой.

Но ничто из всего этого не может объяснить, как Джинни танцевала в тот вечер. Я знал, что она отлично танцует, но в тот вечер ее словно бы околдовал призрак Джиллис. Нет, она танцевала не совсем так, как Джиллис хотя та явно ее вдохновляла. Джинни откалывала такие потрясающие па, что я только диву давался. Она выделывала такие комбинации фигур, что стала привлекать внимание остальных, хотя на танцполе было полным-полно ребят. Ее длинные рыжие волосы развевались, словно плащ тореадора, и какое-то время я просто таращился на нее, будто загипнотизированный бык. А потом она встретилась со мной взглядом, и ее глаза сверкнули, и вдруг я поймал себя на том, что пытаюсь изобразить комбинацию танцевальных шагов, о которой прежде даже не помышлял – пытаюсь, осознавая, что ни за что не получится. Но у меня получилось! Она одарила меня улыбкой, от которой меня просто в жар бросило, и исполнила загадочное па. Пока я соображал, что мне делать, она успела сделать поворот, а потом мы с ней исполнили пять довольно сложных движений практически без помарок – ну просто будто бы мы целую неделю кряду репетировали. Тут уж некоторые перестали танцевать и стали глазеть на нас.

Долог путь до сияющих звезд.

Каждый атом рожден в их глубинах.

Долог путь до сияющих звезд.

Озарен ими космос пустынный.

Свет звезды, дальний свет

К нам летит много лет…

В голове у меня вертелось несколько наполовину существующих, наполовину выдуманных танцевальных шагов, насчет которых я даже не был уверен, возможно ли их выполнить в условиях притяжения силой в один G. Я бы ни за что не рискнул по-настоящему попробовать сделать такие шаги с партнершей при любой силе притяжения. Терпеть не могу выглядеть несуразно. Но Джинни выгнула дугой брови – дескать, что там у тебя на уме? – и я глазом моргнуть не успел, как отколол одно из этих па. А уж Джинни никак не могла знать, что она должна была делать в ответ. Но только что-то она все же сделала, и ей это удалось – и получилось даже лучше, чем то, что я себе представлял. И мало того, что мы с ней в итоге сорвали аплодисменты – вышло так, что от этого па оказалось довольно легко и просто перейти к следующей из моих безумных идей, и эта идея тоже осуществилась, и Джинни сама кое-что придумала…

Мы полетели.

Нам не вечно дремать в колыбели земной,

Повзрослев, доберемся до звезд.

В этом дальнем пути буду рядом с тобой.

Смерть поправ, доберемся до звезд.

Возвращенье к истокам нам станет судьбой -

Наши пращуры родом со звезд.

Рассказывать о танце так же глупо, как пытаться выразить танцем архитектуру. Не знаю, какими словами лучше передать то, как мы танцевали в тот вечер и что такого особенного было в нашем танце. С трудом представляю себе, как это у нас получилось. Скажу только, что, когда музыка наконец стихла и мы завершили наш танец крепкими объятиями, мы сорвали настоящую овацию. Наверное, в тот миг впервые с тех пор, как я прибыл на Землю, я не чувствовал себя тяжеленным, слабым и хрупким. Я чувствовал себя сильным… изящным… мужественным…

– После такого танца, Стинки[1], пара просто обязана пожениться, – прозвучал голос Джинни примерно в двух сотнях миллиметров ниже моего уха.

Я почувствовал себя четырнадцатилетним сосунком.

– Черт, Джинни… – проговорил я и отстранился от нее.

Я взял ее за руки и попытался превратить происходящее между нами в фигуру танца, но Джинни не позволила мне это сделать. Вместо этого она присела в реверансе, одарила меня поцелуем, крутанулась на каблуках и под бурные аплодисменты стремительно направилась к выходу из зала.

Я побежал за ней. Аплодисменты зазвучали громче.

Джинни была ростом в сто семьдесят восемь сантиметров, что для землянки не так уж и много, а я был двухметровым жердяем с Ганимеда, и следовательно, ноги у Джинни были покороче моих. Но зато она с рождения привыкла к силе притяжения в один G – более того, она привыкла заниматься спортом при такой силе притяжения. Я догнал ее только на автостоянке, да и то лишь потому, что она сама решила позволить мне догнать ее.

В общем у нас обоих было время продумать свою линию поведения.

Джинни начала вот с чего:

– Джоэль Джонстон, если ты не хочешь на мне жениться…

– Джинни, ты прекрасно знаешь, что я собираюсь на тебе жениться…

– Через пять гадских лет! Боже, Стинки, да ведь я же к этому времени стану дряхлой старухой!

– Скинни[2], ты никогда не станешь старухой! – возразил я, и это заставило ее на секунду замолчать. Бывает, мне приходят в голову такие вот удачные мысли. Правда, нечасто такое случается. – Послушай, не надо так. Прямо сейчас я не могу на тебе жениться. Ты знаешь, что не могу.

– Я ничего такого не знаю. Знаю, что ты не сделаешь этого. Вот только не пойму, что тебе мешает. Тебе даже не нужно переживать насчет согласия родителей.

– При чем тут это? Тебе насчет этого тоже переживать не нужно. Да мы бы и не позволили родителям нам помешать, если бы захотели пожениться.

– Вот видишь? Я была права. Ты не хочешь!

Я начал волноваться. Джинни всегда казалась мне необычайно здравомыслящей – насколько девушка может быть здравомыслящей. Уж не грянула ли одна из гормональных бурь, про которые я кое-что читал? Я искренне надеялся, что нет, потому что все авторитеты в этой области утверждали, что при такой погоде мужчине остается только покрепче привязаться канатом к мачте и молиться. Я предпринял последнюю упрямую попытку плеснуть немного логики в разбушевавшиеся воды.

– Джинни, пожалуйста, – будь благоразумна! Я не позволю тебе выйти замуж за безработного недоучку, даже если он – это я!

– Но…

– Я собираюсь стать композитором. Ты знаешь об этом. Это значит, что у меня уйдет по меньшей мере несколько лет, чтобы хотя бы начать утверждаться. Ты знала об этом, когда мы начали встречаться. Если – я повторяю: "если" все быки, которых я принес в жертву Зевсу, будут приняты и я действительно получу стипендию имени Калликанзароса, следующие четыре года мне суждено будет радоваться супчику из пакетиков и пустому холодильнику. Я буду так беден, что даже кошку прокормить не смогу. Если – повторяю: "если" я окажусь таким талантливым, каким себя считаю, и если мне повезет больше, чем везет обычно, я окажусь по другую сторону этих испытаний в таком положении, которое может позволить мне через год-другой предложить тебе что-нибудь более достойное, чем половина жалкого номера в мотеле. Пока же тебе самой надо волноваться о собственной стипендии и дипломе юриста, чтобы как только моя музыка начнет приносить серьезные деньги, никто не сумел их у нас отобрать.

– Стинки, ты думаешь, меня интересуют деньги!

Последнее слово она произнесла так, словно оно было синонимом протухших какашек.

Я вздохнул. Ну точно – гормональная буря.

– Перезагрузись, и начнем сначала. Зачем люди женятся?

– Какой романтический вопрос!

Она отвернулась и направилась к своей машине. Я не тронулся с места.

– Хватит кипятиться. И серьезно. Почему бы нам просто не жить вместе, если мы хотим, чтобы все было романтично? Для чего нужен брак?

Машина сообщила Джинни, что она идет не в ту сторону, и она, сменив направление, прошагала мимо меня к тому месту, откуда доносился голос машины и где мигал маячок.

– Для того, чтобы иметь детей, естественно.

Я пошел за ней.

– Пять баллов. Брак нужен для того, чтобы плодить веселых детишек, потом растить из них преуспевающих хищников, а потом восторгаться ими до тех пор, пока они не подрастут и не наградят тебя внуками, которых затем можно будет баловать.

Джинни добралась до своей машины, проверила ее на безопасность и открыла дверь.

– Мое оборудование для производства детей в наилучшей форме именно сейчас, – объявила она и уселась в машину. – Каждую минуту оно будет работать все хуже и хуже.

Она закрыла дверь – правда, закрыла тихо, не хлопнула.

Я сел с другой стороны и пристегнулся.

– Для того чтобы ухудшение стало заметным, должно пройти несколько десятков лет, – благоразумно заметил я. – Возможно, твоя аппаратура для производства детишек и вправду сегодня пребывает в оптимальной форме – но вот мой агрегат для выращивания и воспитания детей пока даже не работает.

– И что?

– Джинни, ты что, всерьез предлагаешь вырастить нашего необыкновенного и одаренного ребенка в кредит?

Мы оба питали необычайное отвращение к долгам. Сироты большую часть своего детства кому-то что-то должны – и этот долг невозможно вернуть.

– По-моему, тут никто никому серьезных предложений не делает, – язвительно выговорила Джинни.

Похоже, разгулялся гормональный ураган. Давным-давно все ураганы называли женскими именами. На Ганимеде женскими именами до сих пор называли все землетрясения.

– Послушай…

Она слушать не стала.

– "Сильвер"[3], домой. Торопиться не надо.

Машина ответила:

– Хорошо, Джинни, – и ожила, готовясь к старту. Как всегда, я гадал, почему она так назвала машину.

Уж если выбирать вещество, почему не выбрать водород? В протоколе адреса я не заметил никаких изменений. Несмотря на низкий приоритет, долго ждать нам не пришлось, поскольку пока больше никто не ушел с выпускного бала, а до часа пик было еще далеко; "Сильвер" почти сразу поднялся над стоянкой и вошёл в систему почти что как по маслу. Было не поздно, и большая часть транспорта летела в противоположном направлении, к центру Ванкувера. Как только машина набрала скорость, Джинни затемнила окна, повернула свое сиденье ко мне и сложила руки на груди. Уверен, по чистой случайности мое внимание привлекло то, что находилось чуть выше ее рук. Я тоже верю в Зубную Фею[4].

– Извини, я тебя прервала, – сказала Джинни.

Она выглядела просто потрясающе. Ее бальное платье скорее было похоже на волшебные чары, чем на одежду. И мягкий теплый свет в салоне машины ей был очень к лицу. Ясное дело – ведь это была ее машина.

Вот черт! Мне хотелось жениться на ней почти так отчаянно, как ей хотелось выйти за меня замуж. Я смотрел на нее – и задыхался от страсти. Всем сердцем и не впервые мне захотелось, чтобы мы сумели вернуться в то время, когда неженатые пары могли открыто жить вместе. Говорили, будто бы в то время было невозможно стабильное общество. Но даже если те, кто утверждал подобное, были правы на все сто, что такого распрекрасного в этом самом стабильном обществе?

Мой папа, бывало, говорил: "Джоэль, никогда не упускай шанса заткнуться". Что ж, некоторые люди учатся чему-то, слушая других, другие читают, а третьи наблюдают и анализируют – а кое-кому просто приходится время от времени писать на ограду, по которой пропущен электрический ток.

– Джинни, ты же знаешь, когда речь заходит о долгах, я превращаюсь в отсталого колониста.

– Ты прекрасно знаешь, что я к этому отношусь точно так же!

Я часто заморгал.

– Это верно. Мы об этом не раз толковали. Мне плевать, кто что говорит; становиться беззубым рабом чего-то настолько сострадательного и милосердного, как банк, просто неразумно.

– Совершенно с тобой согласна.

Я развел руками.

– Тогда что не так? Для того чтобы вырастить ребенка, нужны деньги – толстые пачки, целые ящики денег. У меня их нет. Заработать их я не в состоянии. Брать в долг не стану. А украсть храбрости не хватит.

Она отвела взгляд.

– Это не все способы добывания денег, – негромко пробормотала она.

"Сильвер" пискнул, предупреждая о смене направления, немного сбросил скорость и, свернув налево, полетел над вторым Нэрроуз-Бридж через залив Беррард.

– Да? Наверное, мне надо махнуть в Вегас, сыграть на рулетке и превратить двухкредитную бумажку в мегасоляр?

– Блэк-джек, – сказала Джинни. – Все остальные игры – для сосунков.

– Мои опекуны на Камушке взбеленятся. Через десять минут мне придется понять как быстрее скорости света смыться от уголовной ответственности. Нет, я даже готов к отсидке, но ведь меня закуют в налоговые кандалы. Больше ничего в голову не приходит.

Джинни молчала. Можно сказать, она молчала на редкость громко. "Сильвер" пискнул, еще раз повернул налево и, направившись к побережью, набрал скорость.

– Послушай, малышка, – продолжал я, – ты отлично знаешь, что нынешние предрассудки на Земле мне не нравятся точно так же, как тебе, и я вовсе не настаиваю на том, чтобы тем, кто будет нас обеспечивать, становился я. Но кто-то должен будет это делать. Если ты подыщешь для нас обоих работу с частичной занятостью, где бы платили достаточно для того, чтобы прокормить семью, мы завтра же поженимся.

Ответа не последовало. Мы оба знали, что мое предложение носит чисто риторический характер. Зарплаты за две работы с частичной занятостью вряд ли хватило бы для того, чтобы при нынешнем состоянии экономики на эти деньги смогла прожить растущая семья.

– Послушай, – сказал я. – Мы уже как-то раз об этом говорили. Помнишь? В ту ночь на Везучем холме?

На самом деле этот холм называется Обзорным, потому что с него открывается вид на океан, но это такое романтическое место, и многим молодым людям там действительно здорово повезло. Увы, не мне.

– Мы говорили…

– Я помню, о чем мы говорили!

Ну что ж, может быть, я забыл. Чтобы разобраться, я попробовал воскресить в памяти тот наш разговор – можно сказать, быстро пробежался по корневому индексу. Посередине поиска я занервничал. Был один момент, который мы действительно обсуждали в ту ночь на Везучем холме – я о нем с тех пор ни разу толком не вспоминал, поскольку не думал, что Джинни это понадобится. Я не был уверен в том, что теперь она намекает именно на это… Но если нет, то стоило намекнуть мне.



– Послушай, Скинни, ты действительно хочешь немедленно сменить фамилию и из Гамильтон превратиться в Джонстон? Тогда давай сделаем это завтра утром – и улетим на "Шеффилде"! – Она рот раскрыла от изумления. Я продолжал: – Если уж мы собираемся начать наше брачное разорение, так давай сделаем это там, где разорение – это не гандикап и даже не клеймо, – где-нибудь в окрестностях новой звезды, на какой-нибудь новой планете в восьмидесяти световых годах отсюда, а не здесь, на Земле. Что скажешь? Ты же говоришь, что ты старомодная девушка – ты готова стать первопоселенкой вместе со мной?

По ее лицу пробежала тень – такое выражение я видел только раз в жизни, на лице тети Тулы, когда нам сообщили, что мой отец умер. Невыразимая печаль.

– Я не могу, Джоэль.

Что же я ухитрился так жутко испортить?

– Конечно, сможешь…

– Нет. Я не могу.

Она повернула сиденье и отвела взгляд. Печальное выражение ее лица меня настолько огорчило, что я замолчал и стал вспоминать обо всем, что случилось после нашего танца. Я пытался найти ту точку, начиная с которой орбита моего вращения пошла кувырком. За бортом машины незаметно пролетали километры. С третьего раза я наконец вспомнил метод, который не раз выручал меня раньше при общении с женщинами: надо перестать анализировать каждое сказанное слово и попытаться понять, какие слова я не сказал. Забрезжил свет в конце тоннеля – или по крайней мере чуточку развеялась тьма. Я крутанул к себе ее сиденье и постарался заглянуть в ее глаза. Глаза у нее были просто огромные. Я не стал медлить.

– Джинни, выслушай меня. Я хочу на тебе жениться. Я просто умираю, как хочу жениться на тебе. Только на тебе. С самого первого мгновения, как только ты на меня посмотрела, я ни разу не сомневался в том, что ты – моя вторая половинка, та женщина, с которой я хотел бы прожить до конца моих дней. Понятно?

– О… – еле слышно проговорила она.

– Ты даешь мне то, что мне нужно, а тебе нужно то, что могу дать я. Я хочу всего того, чего, как ты сама говорила, хочешь ты – всех этих старомодностей типа "пока смерть не разлучит нас", и чтобы мы не изменяли или хотя бы почти не изменяли друг другу, как мои родители. Чтобы не было никаких этих глупостей вроде временного брака и брачного контракта вроде "пятьдесят на пятьдесят", что мое, то твое, и тому подобное, и мне все равно, проживем мы до ста лет или нет. Я на тебе так сильно хочу жениться, что у меня даже зубы болят. Так сильно, что у меня болят даже волосы. Если ты пойдешь за меня, я готов с радостью пешком дотопать до Бутэ и нести тебя на закорках, и тащить чемодан. Стоит мне на тебя посмотреть, и у меня глаза пересыхают. А когда я тебя не вижу, у меня слезы наворачиваются.

Тут слезы навернулись у нее.

– О, Джоэль… Ты действительно хочешь на мне жениться! – Ее улыбка была подобна свету зари.

– Конечно, хочу, глупенькая. Разве ты могла в этом сомневаться?

– Значит, просто все дело…

– Все дело в финансах. Больше ни в чем. Мы поженимся в тот же день, как только сможем себе это позволить. – Я ослабил свой страховочный ремень и приготовился к пылким объятиям, которые, как я был уверен, должны были непременно воспоследовать.

Она улыбнулась еще шире. А потом улыбка пропала, и она отвернулась, но я все же успел заметить, что она плачет.

Господи, да что же я теперь-то не так сказал?

Конечно, это тот самый вопрос, который нельзя задавать женщинам. Довести женщину до слез – само по себе паршиво, но не понимать, как тебе это удалось, просто непростительно.

Но как бы я ни старался анализировать последние произнесенные мною фразы, на мой взгляд, я не сказал и не умолчал ни о чем таком, что могло заставить Джинни плакать.

"Сильвер" немного сбавил скорость, а это говорило о том, что мы пересекали пролив Джорджия. Скоро мы окажемся около маленькой квартирки Джинни на острове Ласкетти. Я не знал, за что мне просить прощенья. Да и надо ли это делать?

– Джинни, прости. Я в самом деле…

Она резко прервала меня:

– Джоэль, представь себе такое – ты точно знаешь, что стипендия у тебя в кармане. Однозначно.

Она повернула сиденье так, что оказалась вполоборота ко мне.

Я нахмурился, озадаченный ее непоследовательностью.

– Ты что-то слышала?

Насколько мне было известно, до принятия решения о назначении стипендий должно было пройти еще несколько недель.

– Проклятье, Стинки. Я просто говорю: допустим, ты точно знаешь, что ты – среди лауреатов стипендии Калликанзароса на этот год.

– Ну… это было бы просто замечательно. Верно?

Она повернулась ко мне лицом, чтобы я видел ее гневный взор.

– Я тебя спрашиваю: если бы это произошло, как бы это повлияло на твои планы насчет женитьбы?

– О… – Я все еще не мог понять, к чему она клонит. – Ну… тогда бы мне стало намного легче. Тогда бы мы с тобой точно знали, что сможем пожениться всего через четыре года. То есть на все сто быть уверенным ни в чем нельзя, но все же мы бы гораздо больше…

Я замолчал, потому что понял: я говорю совсем не то, что ей бы хотелось услышать. Мне пришлось чуточку наклониться, потому что "Сильвер" заложил крутой вираж вправо. Я не имел понятия о том, что же так хочется услышать Джинни, а по ее лицу я никак не мог догадаться. Может быть, мне стоило…

Крутой вираж вправо?

Я снял затемнение с окна с моей стороны. И точно: мы направлялись на север, похоже – почти строго на север. Но это было неправильно: мы не могли находиться так уж далеко к югу от Ласкетти.

– Джинни, я…

Она откровенно разрыдалась.

О господи… Стараясь говорить как можно спокойнее, я сказал:

– Детка, тебе придется перейти на ручное управление. "Сильвер" чокнулся.

Она махнула рукой и продолжала рыдать. На секунду я здорово струхнул. Я подумал… Да не знаю я, о чем я подумал.

– Джинни, что случилось?

Она зарыдала еще отчаяннее.

– О, Джо-о-о-о…

Я отстегнул страховочный ремень и обнял ее.

– Черт побери, поговори со мной! Что бы ни случилось, мы все исправим. У нас все получится. Просто скажи.

– О боже, прости-и-и-и меня-а-а-а… Я все испо-о-орти-и-и-ила…

Она буквально вцепилась в меня.

Я испугался. Мне случалось видеть, как Джинни плачет. Но это были рыдания, полные жуткой тоски. Случилось что-то действительно очень плохое.

– Что бы это ни было, все нормально, слышишь? Что бы ни было.

Она забилась в моих объятиях.

– Джоэль, я тебе навра-а-а-ла-а-а… Я такая ду-у-у-ра-а-а-а…

У меня похолодело донышко сердца. Я не выпустил Джинни из объятий, но у меня был такой порыв, и я уверен: она это почувствовала подсознательно и зарыдала еще горше. Куда как горше.

Только через несколько минут она немного овладела собой. Пока тянулись эти минуты, я не дышал, не думал, не двигался, не переваривал пищу – я совсем-совсем ничего не делал, только ждал, когда же я узнаю, что мне такого наврала моя Джинни. А потом, когда она вдруг сделала глубокий вдох и отстранилась от меня, мне сразу расхотелось об этом узнавать. И я решил, что лучше задать другой вопрос:

– Куда мы летим?

Она сначала отвела взгляд, потом повернула голову и посмотрела мне в глаза.

– Ко мне домой.

Я обратил внимание на нечто новое. Обычно она командовала "Сильверу" просто "ко мне".

– Да? И это на севере?

Она кивнула.

– Далеко?

– "Сильвер", скорее, – сказала она. Машина ответила, что команда принята. Наши кресла развернулись к лобовому стеклу, нас прижало к спинкам из-за ускорения, а мне Джинни ответила: – Еще минут двадцать.

Я мысленно нарисовал карту и выглянул из окна. Увидеть что-либо было трудно, потому что "Сильвер" резко набирал скорость. Машина у Джинни была со всем неплохая, но при всем том далеко не новейшей модели. По идее, она просто не могла летать так быстро. Я заставил себя дышать медленнее. Становилось все интереснее и интереснее.

По моим подсчетам, при такой скорости за двадцать минут мы должны были шмякнуться где-то посередине ледника, неподалеку от границы провинции Юкон.

Я был одет для бала, и у меня с собой не было даже зубной щетки. Впрочем, это не имело никакого значения, потому что мы мчались со скоростью, раза в четыре превышавшей дозволенную для этой местности, так что задолго до того, как мы окажемся на каком-нибудь там леднике, "маунти" (это местные копы) отключат двигатель нашей машины и посадят нас, а потом мы будем ждать надзирателей… и наверное, это произойдет посреди глухого леса. Конечно, если только "Сильвер" раньше не разлетится на кусочки из-за того, что летит со скоростью, в четыре раза выше той, какую способен выжать, согласно своим заводским характеристикам.

Меньше чем полчаса назад я был так счастлив, как не был еще никогда в жизни – когда танцевал с моей Джинни. Я затемнил окно, отдался на волю ускорения и уставился прямо перед собой, в ничто. Как ни странно и как ни огорчительно, Джинни хранила молчание.

Значит, так тому и суждено быть, если только кто-то не нажмет клавишу "отмена".

Глава 2

Я думаю, всех благородней на свете

Тот, в ком живет добро, как добродетель.

О, сердце милосердное превыше золотой короны,

А вера чистая сильней норманнской крови.

Лорд Теннисон. "Леди Клара Вер де Вер"

Двигатель не взорвался. Он даже работал не громче обычного. "Маунти" почему-то не засекли нас своим радаром и не передали нам никаких замечаний по поводу затемненных окон; в общем мы без всяких препятствий промчались над провинцией. Большую часть пути мы летели выше атмосферы – так высоко, что горизонт был отчетливо виден, как кривая линия. Думаю, при такой скорости так все и должно было быть, но если нас и заметили спутники Сил Мира, они решили промолчать. Девятнадцать минут спустя машина перестала сбрасывать скорость, резко остановилась и перешла в режим парения. Ее корпус слегка светился, раскаленный за счет скорости и входа в плотные слои атмосферы.

– Подожди, – сказала Джинни то ли "Сильверу", то ли мне – я не понял.

Я посмотрел на нее, потом повернул голову к стеклу с моей стороны и снова поглядел вниз. И конечно, примерно в трех тысячах метров под нами лежал почти безликий ледник. Восточнее, с ледника, стекал большой водопад, а прямо под ним, в тени, виднелся каменный уступ – не слишком большой, но все же на нем вполне могло разместиться несколько десятков машин размером с "Сильвера". Я оглянулся и посмотрел на Джинни. Она смотрела прямо перед собой, хотя лобовое стекло по-прежнему оставалось затемненным.

На этот раз мне было нетрудно промолчать. Я не только не понимал, как себя ощущаю, я даже не знал, насчет чего я должен что-то ощущать. Примерно так же я мог бы соображать, если бы меня сунули головой в мешок. Что бы я ни хотел сказать, все мне казалось глупым, а мало что я так ненавижу, как брякнуть какую-нибудь глупость.

– Я сто раз это репетировала, – наконец выговорила Джинни. – А теперь все окончательно испортила.

Я подозревал, что все так и есть, но помалкивал.

Она развернула свое кресло ко мне и отстегнула страховочный ремень, хотя мы все еще парили в трех километрах над толстенным слоем льда. Из-за того, что Джинни отстегнула ремень, она смогла наклониться и сжать двумя руками мою руку. Я непроизвольно почувствовал, как горячи ее ладони.

– Ты когда-нибудь слышал о Гаруне аль-Рашиде? – спросила она.

– Он играет в защите в "Тахионах"?

– Тепло, – сказала Джинни. – Ты ошибся всего-то… погоди, сейчас сосчитаю… на чуточку больше, чем полтора тысячелетия. На пятнадцать веков с хвостиком.

– Но в защите он все-таки играет, да?

– Стинки, пожалуйста, заткнись! Он был богач, он был отпрыском могущественного воинственного рода в Древней Персии. Его отец был калифом – это примерно как теперь премьер-министр провинции. Он был настолько крут, что вторгся в Восточную Римскую империю, которой тогда правила императрица Ирина.

– Ты все выдумываешь, – предположил я.

Ее глаза сверкнули.

– Я же попросила тебя помолчать, Джоэль.

Я застегнул рот невидимой "молнией".

– Гарун и сам стал калифом в семьсот восемьдесят шестом году, – продолжала Джинни. ("За тысячу лет до того, как появилась возможность куда-то путешествовать", – отметил я для себя.) – Пожалуй, он был богаче и могущественнее любого из людей на свете за всю историю. И при всем том он, не был тупицей и невеждой.

– Поразительно, – вставил я, стараясь оказать Джинни посильную поддержку.

Бесполезно оказывать хоть какую-то поддержку женщине, которая что-то вам рассказывает.

– У него возникла странная идея. Ему стало важно узнать, что его подданные думают и чувствуют о разных вещах, – продолжала Джинни таким тоном, будто я ничего не говорил. – Ему хотелось узнать правду, а не то, что ему или его посланцам сказали бы люди, страшась за свою безопасность. Он понимал, что его богатство и могущество все портит в его отношениях с другими людьми и что им трудно, почти невозможно сказать ему правду. Ты же понимаешь, каково это, правда?

– Конечно. Боссам все всегда врут.

– Да! – ("Ну наконец-то мне удалось попасть в точку!") – И вот однажды он услыхал, как один из его военачальников обмолвился о том, что никто так хорошо не знает город, как вражеский лазутчик. И это послужило для Гаруна аль-Рашида подсказкой.

В ту же ночь он переоделся нищим, неузнанным выскользнул из дворца и пошел по улицам Багдада. Он стал шпионом в своей столице, всюду, куда бы он ни пошел, он слушал разговоры и порой задавал невинные вопросы. Поскольку все принимали его за нищего, никому не приходило в голову лгать ему. Он просто упивался своей выдумкой и стал поступать таким образом всякий раз, как только выпадала возможность.

Джинни не спускала с меня глаз. Ей явно было очень важно, чтобы я ее слушал и понимал.

– Понимаешь, Джоэль? Впервые в жизни Гарун получил точную картину того, о чем думают простые люди… и не только это: он сам увидел, какова их жизнь на самом деле; он начал понимать то, о чем они даже не задумывались, потому что принимали это как данность… и с тех пор он сам о многом стал думать иначе. Он стал одним из самых любимых народом правителей в истории человечества. Его имя означает "Аарон Справедливый", а как ты думаешь – многих ли правителей так называли? Как-то раз он повел в бой пятнадцать тысяч воинов против сто двадцать одной, и его войско победило, и сорок тысяч вражеских легионеров пали на поле битвы, а остальные обратились в бегство. Он дожил до глубокой старости, а когда умер, его оплакивал весь мусульманский мир. Понятно?

Я кивнул. Я понимал каждое ее слово. Вот только не догадывался, к чему она клонит.

Она сделала глубокий вдох.

– Так. Теперь представь себе, что ты – юная персиянка, живущая в Багдаде. Да, да, я вижу – у тебя челюсть отвисла, поэтому я молю бога, чтобы, если ты заговоришь, ты сказал что-то умное… Вот так-то лучше. Ты – бедная, но честная юная персиянка, ты трудишься, не разгибаясь, на какой-нибудь тяжкой работе, чтобы прокормиться и также…

Неожиданно прямо в пространстве между Джинни и мной зазвучал незнакомый голос, хорошо поставленный альт. Голос звучал довольно громко, и от неожиданности я так вздрогнул, что чуть не свалился с кресла.

– Температура обшивки вашей машины опустилась настолько, мисс Джинни, что теперь можно безопасно совершить посадку.

Я испугался, а Джинни просто рассвирепела. Я это заметил по ее лицу. Тише и медленнее, чем раньше, она выговорила:

– В слове "подожди" всего семь букв, Смитерс. По-моему, трудно понять неправильно.

– Прошу прощения, мисс Джинни, – мгновенно извинился Смитерс, и хотя не послышалось никакого там щелчка, не стих шум на фоне голоса, я понял: он исчез.

– …и также живет твой возлюбленный… Назовем его Джелал. Вы очень любите друг друга и хотите пожениться, но у вас нет денег. И вот в один прекрасный день…

– Погоди, – прервал я ее. – Кажется, я догадываюсь, к чему все это… почти догадываюсь. В один прекрасный день является нищий сосед, он оказывается сказочным богачом и говорит, что случайно подслушал, что понимает ваши трудности и предлагает Джелалу… – Я замолчал. Я вдруг по-настоящему понял, к чему она вела этот разговор – по крайней мере в общем. – О… о господи… – выдохнул я. – Все наоборот, да?

Ее глаза подсказали мне, что я прав.

– Понимаешь, по-другому было нельзя. Познакомившись с тобой, как Джинни Гамильтон, я не могла сказать тебе. И вообще все было…

– Ты – Гарун аль-Рашид!

– Ну, скажем так: я – его внучка, – тоскливо вымолвила она.

Я был в шоке.

– Ты богата.

Она грустно кивнула:

– Жутко.

Все начало становиться на свои места. Я попытался ускорить этот процесс.

– Ты даже не сирота, да?

Она покачала головой.

– Я не могла позволить, чтобы кто-то в колледже имени Ферми познакомился с моими родителями. Они… слишком хорошо известны. Так что пришлось изобрести парочку приемных родителей для социальных нужд.

– И ты поступила в колледж имени Ферми, вместо того чтобы пойти учиться в школу имени Лоренса Кэмпбелла или в любой другой престижный колледж, чтобы тебе можно было… что? Посмотреть, как живет другая половина человечества?



– Ну… отчасти.

Я отчаянно копался в воспоминаниях, задним умом доходил до одного, до другого, понимал разные мелочи, прежде озадачивавшие меня. Неожиданная мощность "Сильвера". Необычайные для сироты всегдашние уверенность и самообладание Джинни. Как это получалось, что стоило только кому-то заговорить о поездке в поистине сказочные места – в Туву, или в ледяные пещеры на Земле Королевы Мод в Антарктиде, или о полете в Гаррмиан-сити на Луне – Джинни словно бы буквально на днях посмотрела солидные документальные фильмы об этих местах. И как, когда мы ели фисташки, она всегда выбрасывала те, которые самую чуточку плохо раскрывались…

Я вдруг заметил, что Джинни сидит неподвижно и молча пытливо смотрит на меня, стараясь догадаться, о чем я думаю. "Неплохая мысль, – подумал я. – Вот бы поглядеть на себя в зеркало и тоже попытаться это понять". И еще мне захотелось стукнуться головой о лобовое стекло, чтобы перезагрузить мозги.

А я посмотрел на нее и развел руками.

– Мне понадобится время, чтобы это переварить, – признался я.

– Конечно, – с готовностью подхватила Джинни. – Утро вечера мудренее. Не надо торопиться. Завтра я представлю тебя моему настоящему отцу. А пока я готова ответить на любые твои вопросы. Больше не будет никакой лжи во спасение и уверток, обещаю.

Пока я знал слишком мало и не мог сформулировать хоть сколь-либо связный вопрос. Хотя нет – один вопрос у меня все же имелся. Задать его для проформы было необходимо, но, правда, я не знал, чем мне сможет помочь ответ. И все-таки…

– А как на самом деле?

Она удивленно заморгала.

– Прости?

– Ты сказала: "Познакомившись с тобой как Джинни Гамильтон". Значит, это не твое настоящее имя. Ладно, допустим. А как звучит настоящее?

– О, – пробормотала она.

– Джинни О? Ты китаянка, милая?

Шутка ее не развеселила.

– Джоэль…

– Ладно тебе. Что такого страшного? Послушай, давай знакомиться заново. Привет, я – Джоэль Джонстон с Ганимеда. А ты…

Она так долго и так растерянно смотрела на меня, что я начал беспокоиться – что же она мне скажет. Я не мог вспомнить, чтобы раньше ее что-то так сильно смущало, а тем более – так долго. Мне многое нравилось в ней, и в частности то, что она всегда знала, что хочет сделать в следующую минуту. Наконец она зажмурилась, глубоко вдохнула, выдохнула, расправила плечи, открыла глаза и встретилась со мной взглядом.

– Очень приятно познакомиться с вами, мистер Джонстон. Меня зовут Джинни Конрад.

Пару секунд ничего не происходило. А потом у меня сами собой вздернулись брови и бешено заколотилось сердце. Это было невозможно.

– Но ты не…

– Я из семейства Конрадов, – подтвердила Джинни.

Нет, это было совсем уж невероятно.

– Это правда, – сказала она. – Мой отец – Альберт Конрад. Третий сын Ричарда Конрада.

– А ты – Джинния Конрад из семейства Конрад, – сказал я.

Она кивнула.

Я не то чтобы упал в обморок, но хорошо, что я сидел в кресле, пристегнувшись. Из головы у меня, как вода из раковины, словно бы разом вытекли мозги.

"Жутко богата", – сказала она. Вот-вот, а Млечный Путь жутко здоровенный!

Информационно-промышленная империя Конрадов была крупнее всего, что принадлежало семейству Ротшильдов, Ганзейской Лиге, компании "Кинетик Сайенсиз Интерплэнетэри" и концерну "Роллс-Дэву", вместе взятым, а величиной едва уступала Солнечной системе. До начала эры космических полетов ничего подобного существовать не могло – а может быть, это стало неизбежным на первом же году этой самой эры, когда Лесли Лекруа еще не успел заглушить двигатель "Пионера", совершив посадку на девственную поверхность Луны. Конрады представляли собой династию возрастом в сто пятьдесят лет, и каждый член этой династии символизировал богатство, могущество и влияние, сравнимое с теми, какие были присущи в свое время компании "Гудзонов Залив" или "Гарриман Энтерпрайзиз". Комплекс интересов этой империи простирался от научной станции на Меркурии и снятия пенок с облака Оорта[5] до изучения межзвездного пространства на расстоянии в шестьдесят пять световых лет от Земли. На данное время более десятка звездолетов летели туда или обратно, а восемь (из восемнадцати улетевших) уже благополучно вернулись из полетов, и пять из них доставили те или иные Крезовы сокровища. Три из этих звездолетов принадлежали семейству Конрад.

Джинни дала мне минуту – то есть я точно не мог бы утверждать, сколько времени я приходил в себя.

– Послушай, – проговорила она. – Мне надо совершить посадку. Смитерс мне не зря об этом напомнил. Мы не любим… тут парить. Это выглядит несколько подозрительно.

– Ладно, – сказал я – просто так, чтобы сказать хоть что-то. – А "здесь" – это где?

– Через минуту отвечу. "Сильвер", ты свободен.

– Слушаюсь, Джинни, – ответила машина. Джинни потянула за себя ручку управления, и мы с такой скоростью рванули вниз с трехкилометровой высоты, что у меня защемило сердце.

А потом чуть было не случился инфаркт – когда земля полетела нам навстречу, а Джинни вовремя не затормозила. Мы должны были разбиться…

…Но пролетели прямо сквозь воображаемый ледник…

…И оказались в глубоком ущелье, дно которого поросло пышной зеленью и так и манило к себе, а самым приятным было то, что до дна оставалось еще несколько сотен метров. Джинни образцово посадила машину на маленькой полянке, которую сверху было трудно выделить среди десятков других, похожих на нее, – по крайней мере мне это сделать было трудно. Но в то же мгновение, как только Джинни заглушила двигатель, из земли выросли шланги и кабели и принялись подкармливать "Сильвера". Впереди лежал здоровенный валун. У меня на глазах в нем открылся огромный дверной проем.

– Мы здесь, – сказала Джинни.

– Я тебя еще раз спрашиваю: где находится это "здесь"?

Она покачала толовой:

– Не находится.

– Не находится что?

– Не находится нигде.

Я повернул голову так, чтобы видеть Джинни краешком глаза.

– Это не находится нигде, – словно эхо, повторил я.

– Именно так.

Я зажмурился. Если бы я остался дома, на ферме, сейчас я бы уже имел от урожая столько прибыли, что мог бы себе позволить нанять работника. Это, в свою очередь, позволило бы мне немного освободиться от работы и начать ухаживать за какой-нибудь девушкой – на космическом фронтире на добрачные отношения смотрели более снисходительно, чем на современной Земле.

Но я точно знал, что нигде на Ганимеде мне не найти девушку, хотя бы отдаленно похожую на Джинни. То есть я точно знал об этом еще до того, как выяснил, что она богаче Генерального секретаря…

Нет, пока я еще не мог толком это осознать.

– Мне бы жутко хотелось придумать что-нибудь поумнее, чем "Что ты имеешь в виду", говоря "Это не находится нигде".

Она пожала плечами.

– Попробуй сказать сам. Если место не обозначено ни на одной карте… если его не видно ни на одном снимке, сделанном со спутника, даже при самом высоком разрешении… если через него не ведут никакие провода и кабели, никакие дороги, если сюда не доставляется почта ни одной страны, если отсюда никуда не платятся никакие налоги, если никто не называет это место своим адресом… то как можно судить о его существовании? Оно нигде не находится. Этого места нет. Есть мы.

– Здесь.

– Да.

Я кивнул и прогнал от себя эту мысль.

– И это твой дом?

– Один из них.

Я снова кивнул.

– И еще твоя квартирка на Ласкетти. Наверное, странно иметь два дома.

Она не проронила ни слова и глазом не моргнула. Я повернул голову, посмотрел на нее.

– Больше двух?

Молчание. Неподвижность.

– Сколько же у тебя домов, Джинни?

Очень-очень тихо она ответила:

– Восемь. Не считая квартирку на Ласкетти.

– Вот как?

– Но три из них на других планетах!

– Естественно, – согласился я. – На зиму можно смотаться в космос.

– О, Джоэль, не надо так.

– Ладно. Давай войдем, что ли?

У нее был ужасно огорченный вид.

– О… Если ты и дальше собираешься язвить, то, может быть, лучше покончить с этим, пока мы еще не вошли.

Я опять кивнул. Мистер Согласие.

– Конечно. В этом есть смысл. Хорошо. Тогда – главный вопрос. Как ты могла так поступить со мной, Джинни?

Она не вздрогнула, не побледнела, не опустила голову.

– Ты сам все обдумай хорошенько, Джоэль. Поспи с этой мыслью. А завтра утром ты мне скажешь: как я могла поступить иначе?

Я заготовил гневную тираду, но проглотил ее. Вынужден был признаться: пока я еще не начал по-настоящему думать об этом, а отец мне всегда втолковывал: сначала подумай, потом говори. К тому же я уже начинал догадываться, что она имеет в виду. Я сделал глубокий вдох, медленно выдохнул и сказал:

– Ты права. Хорошо, я готов вести себя по всем правилам этикета. Давай войдем.

– Никакого этикета не потребуется. Обещаю: до завтрашнего утра ты не увидишь никого из моих родственников. Я добилась от них этого. В конце концов, сегодня у нас с тобой выпускной бал.

Я нахмурился.

– Жаль, что я не прихватил с собой туалетные принадлежности, пару носков, свежую сорочку, бритву…

– Насчет этого можешь не беспокоиться, – сказала Джинни и отперла дверцу кабины "Сильвера".

Я промолчал. Наверняка тут в прикроватных тумбочках лежали вещи намного лучше моих.

– Ладно. Ну, приглашай. Поднимемся к тебе?

– На самом деле спустимся.

Мы открыли дверцы и вышли из машины. Поверхность мнимого ледника снизу не была заметна, у нас над головой без всяких помех светили луна и звезды – блестящий фокус. Но экология явно не была естественной. Воздух имел температуру кожи человека. Лишь время от времени дул более теплый ветерок. Пахло землей и свежей зеленью. Чувствовался легчайший запах озона, будто бы только что прошел дождь, но на самом деле никакой дождь не прошел. Суглинистая земля у меня под ногами была необыкновенно плодородной, она просто дышала жизнью; любой фермер на Ганимеде отчаянно позавидовал бы такой земле. И она тянулась на много акров, и ее слой был, по меньшей мере, в метр толщиной: девственная, необработанная земля, на которой росли только деревья, кусты и несъедобные ягоды. Земля здесь просто лежала. Подозрительное пренебрежение. "Привыкай, старик", – подумал я. Мне захотелось кое-что сказать об этом, но я знал, что Джинни этого ни за что не поймет. Забавно: самое слово "земля" означает "почва", но при этом ни один голодный землянин понятия не имеет о том, насколько она важна, насколько драгоценна. Я покачал головой.

Дверь в здоровенном валуне, как выяснилось, принадлежала кабине лифта. Когда мне было четыре года, мне довелось прокатиться в таком шикарном лифте. Это было в Стокгольме, когда мой отец прилетел на Землю, чтобы получить Нобелевскую премию. Как и в той кабине, в этой был лифтер, живой человек – пожилой мужчина, редкостно некрасивый. Похоже, он считал делом чести не замечать нашего присутствия. Мы вошли в кабину, и лифтер сразу же приступил к делу и спустился вместе с нами под землю метров на пятьдесят. Кабина вершила спуск с неторопливой элегантностью. Это дало мне время подумать о тех людях, которые жили глубоко под землей, в месте, которого не существовало… и тем не менее ощущали потребность укрыться небом, как одеялом. На мой взгляд, тут очень годилось слово "паранойя".

По счастливой случайности, лифтер решил остановиться и проверить, исправно ли работают двери, как раз в то самое время, когда мы оказались на нужном этаже. Он занялся осмотром дверей настолько увлеченно, что мы смогли незаметно выскользнуть из кабины и очутились в помещении вроде вестибюля – таком роскошном, что оно напомнило мне фойе той гостиницы в Стокгольме. Ковер был похож на траву. Но у меня не было времени как следует осмотреть эту комнату; почти сразу я почувствовал, как кто-то легонько тянет меня за рукав. Обернувшись, я увидел мужчину, еще более пожилого и некрасивого, чем лифтер. Мужчина пытался снять с меня плащ. Я немного поупирался, но позволил ему сделать это. Наверное, я совершил ошибку, потому что мужчина тут же отдал мой плащ мальчишке, которого я заметил краем глаза. В следующее мгновение мальчишка буквально бросился к моим ногам и принялся расшнуровывать мои туфли. Я… отреагировал. Будь сила притяжения нормальной, как на Ганимеде или на Марсе, я бы, пожалуй, выбил ему зубы; а тут он просто отлетел от меня, упал на спину, но при этом утащил мою туфлю. Это меня восхитило настолько же, насколько смутило. Джинни рассмеялась. Я совладал с собой, снял вторую туфлю, всеми силами стараясь сохранять достоинство, и как только мальчишка снова приблизился ко мне, я отдал ему туфлю. Он воссоединил ее с первой, отвесил мне низкий поклон и попятился назад.

Я обернулся к Джинни и напрочь забыл о том, что собирался сказать. Ее плащ и туфли унесли куда-то высокорослые эльфы, и она выглядела… и как только это удается девушкам? Только что она была такая, а стала другая. И проделывают они это глазом не моргнув.

– Добрый вечер, мисс Джинни, – прозвучал баритон с другого конца комнаты. – Добро пожаловать домой.

На пороге двери, которую я не успел заметить, стоял мужчина ростом почти с меня – бритоголовый, в костюме, стоившем дороже всего моего курса обучения в колледже имени Ферми. Также, как мы и те несколько эльфов, которых я уже успел повидать, он был разут. Наверное, эльфы за ночь должны были пошить всем нам новую обувь.

– Спасибо, Смитерс. Я… вот черт… Извините. – Она прижала к уху маленький мобильный телефон, послушала пару секунд, нахмурила брови, сказала: – Да, – и прервала связь. – Мне нужно отлучиться на несколько минут. Разместите Джоэля, ладно, Смитерс? Извини, Джоэль, – я вернусь как только смогу.

– Хорошо.

И она ушла.

Смитерс каким-то образом в мгновение ока очутился рядом со мной, хотя вроде бы не сделал ни шагу.

– Добрый вечер, мистер Джонстон. Меня зовут Алекс Ренник, в данный момент я являюсь здесь управляющим. Добро пожаловать в Северное Поместье. Позвольте мне сначала проводить вас в вашу комнату, а затем, если пожелаете, я вам устрою короткую экскурсию.

Глаза у него были серые, с сиреневым оттенком. И голова у него была небритая, волосы с нее были удалены посредством депиляции. Несмотря на его рост, я нашел с десяток подсознательных подсказок того, что он – уроженец Земли. Он был строен и подтянут и всем своим видом излучал величайшую компетентность и величайшую уверенность. Обычно я хорошо угадываю, сколько человеку лет, даже при том, что теперь все выглядят почти одинаково, но возраст Ренника я смог определить не точнее, чем в промежутке между тридцатью и шестьюдесятью. Мне показалось интересным то, что он знает мою фамилию, хотя я ее ему не сообщал.

– Благодарю вас, мистер Ренник. Вы очень добры. Пожалуйста, зовите меня Джоэлем.

– А вы меня Алексом. Будьте так любезны, пройдемте со мной, Джоэль.

У меня на языке вертелась старинная шутка, но я выбросил ее из головы и пошел следом за управляющим. Я дал себе торжественное обещание: какие бы чудеса ни предстали передо мной в этом доме, я не стану охать и ахать от восторга. Каким бы сказочно шикарным ни оказалось это место, я ни за что не почувствую себя униженным. Мой отец был лауреатом Нобелевской премии, а моя мать – великим композитором. Многие ли из этих людей могли бы похвастаться подобным?

– У вас уже есть какие-нибудь вопросы? – осведомился Ренник на ходу.

– Да, Алекс, – ответил я, стараясь запоминать дорогу. – Почему Джинни называет вас Смитерсом?

– Не имею представления, – проговорил Ренник совершенно нейтральным тоном, но я почему-то понял, что притронулся к больному месту. То ли он переживал из-за того, что не знает почему, то ли ответ был унизителен для него.

– А, – понимающе кивнул я и заговорил тише: – Значит, для того, чтобы вас позлить.

Мне было любопытно, как он отреагирует на предложение шутливо, как мужчина с мужчиной, поболтать о хозяйке, про которую лично я знал, что она – сущее наказание.

Ренник ловко ушел от ответа:

– Боюсь, это невозможно.

– А вы тут давно работаете?

– Да.

Понятно.

– И сколько же людей живет в этом… Северном Поместье – я правильно назвал?

– Число колеблется.

Его упорное нежелание делиться информацией начало меня слегка раздражать.

– Не сомневаюсь. Но наверняка вам, как управляющему, известна нынешняя численность жильцов.

Я ожидал, что он, скорее всего, ответит: "Да, известна" – и заткнется.

Но он был не настолько ребячлив. Вместо этого он использовал прием джиу-джитсу.

– В данный момент в Северном Поместье постоянно проживает восемьдесят четыре человека. К полуночи численность возрастет до девяноста двух, а завтра, вскоре после завтрака, ожидается ее уменьшение до восьмидесяти девяти.

– Ага. – Я немного растерялся перед следующим вопросом. – И сколько людей из этого числа – работники?

– Все, кроме четырех. Завтра будет пять.

Вот как! Значит, Конрады тут действительно жили.

– Мы пришли.

Ренник остановился перед дверью, ничем не отличавшейся от нескольких десятков дверей, которые мы миновали по пути, и нажал на кнопку, которую на Земле почему-то всегда именуют "дверной ручкой".

Дверь открылась. За ней оказалась комната, наполненная плотным розовым дымом. По крайней мере это было похоже на дым и вело себя в точности как дым – он клубился и стелился, вот только не желал проникать из дверного проема в коридор. Я напомнил себе о том, что твердо решил ничему не удивляться, и, проявив, как я надеялся, лишь самую малую толику растерянности, шагнул прямо в розовый дым, прошел через него…

И ахнул. Хуже того: я просто-таки вскрикнул.

Я оказался на Ганимеде.

Послушайте, я вовсе не отрицаю того, что я – провинциал. Но к тому времени мне довелось видеть сим-стены, пусть я сам себе такое дорогое удовольствие позволить не мог. Но даже самые высококачественные сим-стены не в состоянии обмануть вас на все сто; всегда можно понять, что они ненастоящие, что это – всего-навсего прямоугольные окна, ведущие в миры, о виртуальности которых вы никогда не забываете. Я видел даже шестистенный сим, с обзором в триста шестьдесят градусов, и все равно – даже в этом случае, чтобы иллюзия работала, нужно было самому сотрудничать с нею. Кроме того, и в шестистенном симе немного фальшивило сглаживание углов, хотя все остальное смотрелось отлично.

А это было реально. Я был дома, на Ганимеде, и все выглядело настолько убедительно, что на долю мгновения мне показалось, будто бы я утратил две трети своего веса. С изумлением я почувствовал, что у воздуха запах и вкус, как на Ганимеде, что он слегка, но безошибочно отличается от земного воздуха. Я стоял посередине свежевспаханного поля, где земля только-только пробуждалась к жизни. У меня под ногами просыпались после анабиоза дождевые черви и начинали догадываться, что они уже не на Земле. На краю поля, метрах в пятнадцати-двадцати от меня, стоял новенький фермерский дом, и из трубы на его крыше шел дым. Попробуйте где-нибудь на Терре разжечь огонь – и вас, как минимум, сочтут дикарем, невеждой. До сих пор я не видел ни единого клочка голой земли с тех пор, как прибыл на планету, которая называлась так же – Земля. Глаза у меня стало щипать, навернулись слезы. Меня охватила острейшая ностальгия.

Я обернулся как раз в тот самый миг, когда порог комнаты переступил Ренник. С того места, где я стоял, казалось, что дверь затянута густым розовым дымом. Но только эта дверь никуда не вела. Она просто торчала посреди поля. Прямоугольник, сотканный из розового дыма – и никакой стены, отверстием в которой он являлся бы. Я отвернулся от двери и управляющего.

– Мисс Джинни подумала, что вам это очень понравится, – послышался у меня за спиной голос Ренника.

Я кивнул.

– Пожалуйста, следуйте за мной.

Это было сказано таким тоном, что я понял: лучше промолчать. Мы подошли к фермерскому дому и вошли в него.

– Ванная комната и развлекательный центр расположены в типовых местах. В этом шкафу вы найдете одежду. Вот консоль с неограниченным доступом. Если вы что-то захотите – что угодно – изложите ваши пожелания домашнему серверу. Его зовут Лео.

С ностальгией я уже успел совладать настолько, что решился подать голос:

– Лео слушает все время?

– Лео слушает все время, – ответил Ренник. – Но он не услышит ничего до тех пор, пока к нему не обратиться. Охрана вашей частной жизни и безопасности, как гостя, гарантированы безусловно.

– Конечно, – произнес я таким тоном, словно поверил ему. Затем я приоткрыл дверцу шкафа и обнаружил в нем всю мою одежду. Вот это да.

Рассмотрев одежду более внимательно, я понял, что это – копии почти всех принадлежавших мне вещей. Всех, которые видела Джинни. Копии оказались не вполне идентичными. Во-первых, почти во всех случаях копия была чуточку лучше оригинала качеством.

Я вдруг ощутил жуткую усталость. Не было сил ни чему изумляться, не было сил этому противиться.

– Мистер Ренник… Алекс… Спасибо вам за предложение прогуляться по Северному Поместью, но, пожалуй, я пас – по крайней мере сегодня.

– Конечно, Джоэль. Если я больше ничего не могу сделать для вас сейчас, я вас покину. Отдыхайте.

– Ничего не нужно. Спасибо.

– Доброй ночи.

Он ушел. Глядя в окно, я увидел, как он прошагал по полю и исчез за пеленой розового дыма в двери без стены. Я обвел взглядом "фермерский дом", снова выглянул в окно, увидел на небе две луны, чуть было не расплакался, но решил, что для этого я слишком взрослый.

– Лео?

– Да, мистер Джонстон?

– Можно мне чашечку кофе?

– Уже на столе, сэр.

Я изумленно заморгал. И точно: на столе рядом со мной стояла дымящаяся чашка с кофе. Секунду назад ее не было, но я не заметил, каким образом она появилась. Не говоря ни слова, я взял чашку и попробовал кофе. Потрясающее качество кофе меня вовсе не удивило. Чуточку удивила его температура – идеальная для питья. Но вот сливки и два кусочка сахара…

– Джинни сказала тебе, как я люблю пить кофе, Лео?

– Мисс Джинни мне многое о вас рассказала, мистер Джонстон.

– Зови меня просто Джоэль.

– Хорошо, мистер Джоэль.

Я открыл рот и тут же закрыл. Наверное, есть на свете кое-что более глупое, чем спорить с искусственным интеллектом, но в тот момент я ни о чем таком вспомнить не смог. Я уселся в кресло-качалку, которое весьма реально скрипнуло, положил ноги на пуфик, постарался забыть о Лео и стал думать о предстоящем разговоре с Джинни. И тут у меня мелькнула мысль. Нарочно не обратившись к серверу по имени, я спросил:

– Как долго ты продолжаешь слушать после того, как я замолчу, прежде чем решишь, что мне больше ничего не нужно и ты можешь прекратить слушать?

Ответа не последовало. Я подсчитал: пять-десять секунд. Это были полезные данные.

– Лео?

– Да, мистер Джоэль?

– Ты можешь сообщить мне о том, что сюда идет мисс Джинни – прямо перед ее приходом?

– Нет, – ответила Джинни, стоящая у двери. – Он не может.

И она, и я устали и были расстроены. И она, и я понимали, что надо поговорить, иначе не сможем уснуть. Я убрал ноги с пуфика, и Джинни села на него передо мной и взяла меня за руки.

– Больше никаких обманов и уловок. Скажи мне все, – попросил я. – Если коротко, в чем дело?

Она не стала уклоняться от ответа.

– Я предлагаю пожениться, Джоэль. Так, как мы и говорили: на всю жизнь, старомодный верный брак. И еще я предлагаю вот что: я готова обеспечивать нас… по крайней мере до тех пор, пока ты не получишь диплом, начнешь свою карьеру композитора и станешь зарабатывать деньги. Я могу себе это позволить. Я почти уверена в том, что ты получишь стипендию Калликанзароса – но если не получишь, это не важно. А самое лучшее – это то, что мы можем зачать нашего первенца безотлагательно – завтра ночью, если хочешь.

– Что? Скинни, а как же твой диплом? Как же твоя карьера?

– В смысле, моя вторая карьера. Она подождет. Я всегда знала о том, какой должна быть моя первая карьера. – Она крепче сжала мои руки и наклонилась чуть ближе. – Стинки, может быть, теперь ты поймешь, почему я была такой… – Она вдруг покраснела. -…такой противной задавакой. Почему я была так груба – даже для землянки. Почему я не ложилась с тобой в постель, почему я неласкова, почему я всегда отказывалась куда-то ходить после начала комендантского часа, почему наши объятия всегда были сдержанными – а чаще обходилось и вообще без объятий. Думаю, ты понимаешь, что я не хотела быть такой. Но у меня не было выбора. Другие девушки, быть может, могут себе позволить нарушать правила и рисковать, но с тех пор, как мне исполнилось три года, мне вколачивали в голову, какая на мне лежит ответственность.

– Честь семейства.

– Пусть честь семейства катится куда подальше! Семейные гены! Стинки, я – женская особь, самка; моя задача номер один – выйти замуж и наплодить детей. А из-за того, что я – это я, член могущественной династии, имеет огромное значение, какого ребенка я рожу – и кто станет его отцом. – Она отпустила мои руки и села прямо. – Это ты. Это не скоропалительное решение.

До меня начало доходить, что мне не просто дозволено прикоснуться к краешку семейства Конрад. Мне предлагали стать отцом наследников этого семейства.

Я вырос на Ганимеде и видел, как привозят и используют племенных быков. К ним всегда относились с величайшей заботой и уважением, их хорошо кормили, и конечно, им предоставляли возможность двигаться столько, сколько нужно здоровому самцу. Их ДНК была гораздо более качественной, чем у большинства других быков, и жили они гораздо более долго. Никто не отпускал шуточек по их адресу поблизости от них.

Но я не мог вспомнить ни одного быка, который казался необыкновенно счастливым и довольным своей участью.

– Не надо так волноваться, Стинки. Все будет хорошо. Ведь ты же хочешь на мне жениться – это мы с тобой выяснили, да?

Я разжал губы – понял, что меня загарпунили, и промолчал. Я утверждал, что только деньги удерживают меня от того, чтобы сделать Джинни предложение; теперь было бесполезно отпираться.

В общем я сам не понял, как встал и обнял Джинни. Объятия получились очень приятными – теплыми, крепкими и нежными.

– Тогда все очень просто. Тебе нужно будет только мило и долго поболтать с дедулей Ричардом. Он тебе понравится, честное слово. И я точно знаю, что ты ему тоже понравишься.

Я замер в ее объятиях и поборол желание лишиться чувств. Добрый старый дедушка Ричард. Известный остальному населению Солнечной системы, как Конрад из семейства Конрад. Патриарх. Глава семейства и империи. Я слышал, что он важнее премьер-министров. Но, наверное, самым ужасным в его могуществе было то, что на самом деле, если задуматься, я ровным счетом ничего не знал о нем, кроме его имени и его выдающегося положения. Я не читал о нем ни одной статьи, в глаза не видел его биографии, даже его фотография ни разу не попадалась мне на глаза. А ведь это он запросто мог взять у меня плащ, когда я вошел. Гарун аль-Швейцар.

Джинни отпустила меня и сделала шаг назад.

– Ты встретишься с ним завтра утром. Он тебе все объяснит. А потом мы с тобой будем завтракать и строить планы. Спокойной ночи, Стинки.

Мы расстались без поцелуя. Она не предложила, а я не стал пытаться ее поцеловать. Мне было здорово не по себе из-за того, что со мной так долго играли – и кроме того, я не очень верил, что на нас не нацелены камеры.

После того, как Джинни ушла, я подумал было о том, чтобы воспользоваться тем самым неограниченным доступом в сеть, о котором упомянул Ренник-Смитерс, и выяснить истинные размеры и масштабы империи Конрадов. Но я понимал, что, если я здесь, сейчас заберусь в эту компьютерную систему, об этом обязательно узнает дедушка Ричард. Мне показалось, что это дурно пахнет. Миледи привозит домой красавца-провинциала, и он начинает с того, что принимается за оценку меблировки. От одной этой мысли у меня запылали щеки.

Вместо этого я воспользовался неограниченным доступом в сеть для того, чтобы разгадать загадку со "Смитерсом". Оказалось, что Ренник действительно мог не знать, откуда взялось это имечко. Джинни сравнивала его с персонажем древнего мультика – законченным подхалимом, приживальщиком, несчастным, никому не нужным гомосексуалистом. Я стал гадать, многое ли из этого действительно относилось к Реннику. И далеко ли простиралась эта аналогия: хозяин Смитерса в мультике, мистер Бернс, был сказочно богат, невероятно стар, а во всем прочем – настоящее чудовище. Чей же образ он воплощал? Деда Джинни? Или ее отца?

Что ж, утром мне предстояло это выяснить. "А может быть, мне повезет, – думал я, – и сначала меня на смерть сразит метеорит".

Кровать оказалась точно такая же, как была у меня в спальне пансиона, только матрас был мягче, простыни намного мягче и легче, а подушка пышнее. Меня настигли галлюцинации или наволочка действительно слегка пахла шампунем Джинни? Из-за этого все выглядело несколько иначе. Было бы приятно ощущать этот запах, исходящий от моей подушки, каждую ночь. И каждое утро. Если я действительно его сейчас ощущал. Думая об этом, я уснул.

Глава 3

– Джоэль. Пора просыпаться, милый.

Да, точно – пахло ее волосами…

Я слыхал, как Джинни произнесла эти слова тихим гортанным голосом в начале одного из приятных снов. Но услышать эти слова в конце приятного сна – в этом было что-то новенькое. Если только все остальное будет развиваться так, как обычно развивалось во сне…

Я открыл глаза. Ее не было. Запах был либо наведенным, либо воображаемым. Черт побери.

– Тебе правда нужно просыпаться, Джоэль, – настойчиво проговорила она где-то рядом.

– Ладно, – сказал я.

– Просыпайся, Джоэль. Пора…

Я сел на кровати. Она не договорила начатую фразу. Ее не было в комнате. Ее нигде не было.

Просыпаюсь я всегда с трудом. Пришлось сидеть и моргать несколько секунд, пока до меня дошло, что говорила не Джинни, а искусственный интеллект, сервер Лео, в совершенстве воспроизводивший ее голос, действуя в режиме будильника. Лео, между прочим, делал свою работу хорошо. Свой будильник в пансионе я мог обмануть, сказав ему, что уже встаю, а Лео среагировал исключительно на то, что я принял вертикальное положение.

Но почему я должен вставать именно сейчас? Я догадывался, что восемь часов не проспал. Я закончил колледж – так куда мне было спешить?

И тут до меня дошло. Ну да. Все правильно. Сегодня мне предстояла личная беседа с одним из могущественнейших людей во всей Солнечной системе. Разве я мог предполагать, что встречу назначат, считаясь с удобством для меня? Человек, вроде Конрада из рода Конрадов, наверняка пожелал бы сделать такое тривиальное дело, как беседа с женихом внучки, как можно раньше, в самом начале своего делового дня.

– Как скоро меня ждут? – спросил я.

– Через полчаса, мистер Джоэль, – ответил Лео своим голосом.

– А как мне позавтракать?

– Я могу принять ваш заказ, сэр.

Я уже был готов сказать: "Тост с омлетом, большую кружку черного кофе и литр апельсинового сока", но одумался. "Тебе предстоит разговор с глазу на глаз с одним из самых могущественных людей в Солнечной системе", – напомнил я себе и распорядился:

– Яйца "бенедикт"[6], картошка-фри "по-домашнему", танзанийский кофе – "французский пресс", пожалуйста, с двумя кусочками сахара и восемнадцати процентными сливками. И еще сок из дюжины апельсинов.

Лео повторил заказ.

– Очень хорошо, мистер Джоэль. Вы предпочитаете обычные бобы или цельные[7]?

– Цельные, пожалуй, – выдавил я.

За дверью послышался скрип. Она отворилась. Вошел слуга, толкавший перед собой двумя пальцами по воздуху на высоте плеч поднос. Слуга был таким же старым и некрасивым, как те представители обслуги, которых я видел вчера вечером. Правда, этот не был таким надменным. Возможно, дневная смена была симпатичнее.

– Что это? – осведомился я.

– Яйца "бенедикт", картофель, кофе, свежевыжатый апельсиновый сок и утренние новости, – ответил слуга, поочередно указывая на называемые им вещи.

В его поведении не было ровным счетом ничего такого, что показало бы: только законченный идиот потребовал бы, чтобы все это было названо своими именами.

Я дал себе обещание: как только будет время, всеми силами постараюсь разузнать, каким образом можно мгновенно приготовить любое из этих блюд, а уж тем более – все сразу. Но пока что не имело смысла притворяться, что это меня совсем не удивило.

– Если бы я знал, какое тут быстрое обслуживание, я бы попросил подождать десять минут, пока я воспользуюсь ванной комнатой, – проговорил я с грустной усмешкой.

Слуга повернулся к подносу и произвел какой-то таинственный жест. Еду накрыла полусфера… из чего-то, похожего на мерцающий воздух.

– Располагайте своим временем, как вам будет угодно, сэр. Когда вы вернетесь, все будет той же самой температуры и консистенции.

О, конечно. Я подумал о том, как мне потом сделать так, чтобы воздух перестал мерцать, но решил, что спрашивать не стану – сам как-нибудь додумаюсь.

– Как только захотите, просто протяните руку, сэр, – подсказал мне слуга. – Поле сразу отключится.

Я раскрыл было рот, чтобы спросить, что за поле такое, каким образом оно генерируется и каковы его свойства – но осекся. Еще успею выяснить.

– Как вас зовут?

– Накамура, сэр.

– Спасибо, мистер Накамура. Вы очень добры.

– Пожалуйста, сэр. Благодарю вас.

Он не спешил, но при этом исчез мгновенно.

Я начал вставать с кровати… и эта треклятая штука помогла мне встать. Та часть матраса, что находилась у меня под коленями, отъехала назад, а та часть, на которой я сидел, приподнялась, и я оказался на ногах. Я отреагировал на это так, словно меня подшлепнули, поторопили – физическое ощущение было примерное такое. Я вскрикнул:

– Ой!

Получилось громче и на октаву выше, чем я хотел. Я отпрыгнул на метр, обернулся и укоризненно взглянул на кровать.

– Что-нибудь не так, мистер Джоэль? – осведомился Лео.

Я сделал один глубокий вдох, потом еще один.

– Пока нет, – осторожно ответил я.

По пути в ванную я прошел рядом с подносом. При взгляде на чашку кофе мне так сильно его захотелось, что у меня даже слезы навернулись на глаза. Но я понимал, что, если сейчас "отключу поле", потом воссоздать мне его вряд ли удается. Кроме того, нужно было еще освободить в организме место для кофе.

Ладно, поспешу и выйду из ванной не через десять минут, а через пять. Я вошел в ванную…

Жители Ганимеда в таких вопросах более сдержанны, чем земляне, – вследствие сложных социальных и культурологических причин, которые я бы с радостью изложил, если бы у вас нашелся часок свободного времени, чтобы выслушать малого, который сам не больно-то в курсе, о чем говорит. Так что скажу только, что санузел оказался раз в десять просторнее и раз в десять лучше запрограммирован, чем я мог себе представить, и давайте, как говорится, замнем на этом. В общем я там кайфовал минут пятнадцать.

А когда вышел, увидел, что моя одежда исчезла.

Я отметил это и постарался отреагировать как можно более спокойно. Лео объяснил, что одежду забрали в стирку и чистку. Он посоветовал мне выбрать что-ни будь из шкафа и неизвестно зачем добавил, что все вещи будут сидеть на мне идеально.

То, что вещи забрали, меня совсем не порадовало, но я увидел на прикроватном столике свои ключи, мобильник и бумажник и решил, что поговорю с Лео после кофе.

Допив первую чашку, ни я сам, ни мой желудок не имели ничего против того, чтобы попросить еще одну. Если у вас когда-нибудь будет выбор, выбирайте цельные кофе-бобы. Верьте мне.

Когда я был готов одеться, то автоматически выбрал свой лучший костюм, стараясь утешить себя мыслью о том, что его копия по крайней мере будет свежевычищенной и к тому же в некоторых местах не окажется вытертой. Но, вынув из шкафа костюм, я обнаружил, что за ним на плечиках весит предмет одежды, совершенно точно не являющийся дубликатом вещи, принадлежащей мне. Это был костюм от Дж. Л. Фонг. Супермодный. Я обратил внимание на то, что по цвету он подходит к волосам Джинни. Эта вещь стоила дороже всего моего гардероба – больше стоимости моей дороги до Земли. Брюки были чуть узковаты, но я решил, что ноги у меня достаточно прямые, так что сидеть брюки будут неплохо. Я не удивился, обнаружив в выдвижных ящиках подходящее белье и все прочие аксессуары, разложенные вперемешку с моими вещами.

Стоило мне только надеть костюм, и он сразу превратился в старого, милого, любимого друга, а сам я стал выше ростом и шире в плечах. Костюм не смог бы сидеть лучше, если бы его шили специально для меня. Эта вещь знала обо мне что-то такое, о чем я сам даже не догадывался, и мне эти новые знания понравились. В таком костюме можно было без преамбулы начать драку на ножах, взять взаймы миллион долларов без требования дать расписку, уйти с места преступления, получить в кредит изысканные наркотики. Я полюбовался эффектом, постояв перед зеркалом в ванной, и понял, что на мне этот костюм смотрится хорошо. "Пожалуй, – решил я, – даже сумею пережить беседу с главой семейства Конрад, не посадив ни пятнышка на этот драгоценный костюм, если беседа окажется не очень продолжительной".

– А Джинни будет присутствовать на этой встрече, не знаешь? – спросил я у Лео.

– Нет, мистер Джоэль. Только мистер Конрад, мистер Альберт и вы.

Я удивленно заморгал.

– Минутку. Какой именно мистер Конрад – отец Джинни или ее дед? И кто такой этот Альберт?

– О, простите меня, мистер Джоэль. В семействе более десятка взрослых мужчин, чья фамилия Конрад, однако по давней семейной и корпоративной традиции "мистером Конрадом" всегда является только кто-то один из них. В данный момент это дедушка Джинни, мистер Ричард Конрад. Остальные именуются мистер Джозеф, мистер Чанг, мистер Акваи-Н'Боко и так далее. Мистер Альберт – отец Джинни.

– Понятно, – сказал я. – Спасибо.

Я начал понимать, почему Лео так упорно употребляет слово "мистер" перед всеми именами. Я хотел спросить, где сейчас Джинни, но догадался, что ответ мне ничего не скажет.

За следующие двадцать секунд я добился того, что заставил себя дышать более ровно и спокойно. После чего заявил:

– Ладно, я готов.

– Очень хорошо, мистер Джоэль.

Я вышел из имитации фермерского дома, прошагал по имитации поля. Пахло очень похоже на то, как пахнет по утрам на Ганимеде, и не выпытывайте у меня, чем это объяснить. Было невыразимо дико идти по колониальным угодьям при непривычной силе притяжения, разодевшись, как аристократ, и держать путь в направлении двери, застланной розовым дымом, а потом оказаться в самом обычном коридоре, где пахло совсем не как в Стране Чудес, а как на Терре.

– Отсюда я буду вас направлять, сэр, – сказал Лео. – Видите свет у себя под ногами?

Я опустил глаза и увидел мягкий зеленый мигающий огонек возле плинтуса, лежащего вдоль левой стены. Огонек был размером со светлячка – крохотный, но не заметить его было невозможно.

– Веди, – сказал я.

Огонек двинулся вперед.

– Если вы позволите мне высказать личное наблюдение, сэр, – проговорил Лео в то время, как я шел следом за мигающим светлячком по коридору, – у вас потрясающее чувство времени для человека.

– Что-что?

– Вы сказали: "Ладно, я готов" через двадцать девять минут и сорок одну секунду после того, как я сообщил вам, что на сборы у вас тридцать минут.

– А, понятно. – Я кивнул. – Несколько человек говорили мне, что у меня довольно точные внутренние часы.

– На редкость, сэр, если считать данный пример показательным.

Я пожал плечами:

– Ну, к примеру, у меня никогда не подгорают тосты. Послушай, мне нужно немного поразмыслить.

– Хорошо, сэр. Я просто хотел…

– Потом, Лео.

– Но, сэр…

Меня приучили вести себя вежливо с обладателями искусственного интеллекта – отец всегда говорил, что это полезная практика, но сейчас я пытался сосредоточиться, а Лео мне мешал.

– Тихо!

Лео заткнулся, и я полностью посвятил свои мысли тому, что меня ожидало. Для начала я обшарил память в поисках всего, что я когда-либо слышал или читал о великосветском этикете, хороших манерах, протоколах встреч на высшем уровне. К сожалению, на все это мне хватило всего лишь двух шагов. Затем я обследовал собственную биографию, пытаясь найти в ней прежде всего что-нибудь такое, что могло бы впечатлить мультиоктиллионера, а когда это мне не удалось, быстро составил короткий перечень такого, что могло бы его настроить против меня, и заготовил подходящие извинения. Полтора шага. Мигающий огонек исчез за углом, а я пытался решить, что будет со мной в том случае, если предстоящая встреча пройдет неудачно. Еще я думал о том, как же меня угораздило вляпаться во все это, каков был мой самый первый неверный шаг…

…И тут я повернул за угол и встретился с восемнадцатью килограммами массы, двигавшейся в противоположном направлении.

Я весил в четыре раза больше. Но масса ударила по мне намного выше центра тяжести – то есть прямо в лицо, и к тому же, она двигалась намного быстрее и несла в себе большой запас кинетической энергии. Кажется, на Земле в таких случаях, неизвестно почему, употребляют поговорку: "мчится как угорелый".

Я закончил курсы самообороны. Я знаю, как правильно падать, и в обычных условиях делаю это непроизвольно. Но только не при силе притяжения, равной одному G. Я пребольно шлепнулся на спину, весь воздух вышел из моих легких единственным взрывным восклицанием, и череп у меня не раскололся вдребезги только благодаря толщине ковра. В первый момент я почувствовал себя совсем невесело. Но потом восемнадцатикилограммовая масса приземлилась мне на живот, и мне стало еще хуже.

Через какое-то время я заставил себя открыть глаза.

Потом зажмурился. Потом снова опасливо разжал веки. В полуметре от моего носа находилась маленькая девочка…

– Почему не смотришь, куда идешь? – вопросила она.

Возьми на заметку, Джоэль: когда в следующий раз будешь просить ИИ заткнуться, а он все же пытается тебе что-то втолковать – выслушай его.

– Потому что я балбес.

– О. – Девочка задумалась. – А я – Конрад.

Я внимательно посмотрел на нее. Ей было лет семь. Семь земных лет. Хорошенькая.

– Ты в порядке?

Она наморщила лоб и слегка запрокинула голову.

– Да. Папа говорит, что у меня нет костей. – Она отвела взгляд. – А вот мой скейтборд, похоже, сломался.

Вышеназванный предмет лежал на ковре рядом с нами. Он выглядел как обычный скейтборд – за минусом роликов, мотора, бортового компьютера и дисплея. Короче говоря, эта штуковина больше походила на миниатюрную доску для серфинга. Я не сомневался в том, что это приспособление умело летать – до того, как вышло из строя, поскольку до нашего столкновения оно находилось на уровне моей головы. Вот только я никак не мог взять в толк, каким образом оно летало.

– Извини, – сказал я, понимая, что мне придется возместить ущерб. Прости-прощай, стипендия. – А… как тебя зовут?

– Эвелин.

– Привет, Эвелин. Мою маму тоже так звали. А я…

– Ты Джоэль, это ясно. А я не маленькая.

– Конечно, нет! Будь ты маленькая, ты бы весила килограммов на десять меньше.

Она хихикнула и тут же нахмурилась.

– Тебе больно?

– Только когда я пытаюсь дышать.

Эвелин слезла с меня и мгновенно вскочила на ноги.

– Джинни – моя самая любимая кузина, – сообщила она. – Я думаю, она просто классная. А ты?

– Да. Думаю, да. – Я сел. Поняв, что буду жить, я встал и осмотрел свой шикарный костюм.

– Собираешься на ней жениться?

Я открыл рот, закрыл, снова открыл, снова закрыл.

– Мы обсуждаем этот вопрос, – наконец выдавил я.

– Ты ее любишь?

– Эвелин, боюсь, нам придется завершить этот разговор в другой раз. Я опаздываю на встречу с твоим… – Кем же он ей приходится? – На очень важную встречу. Пожалуйста, извини.

Она усмехнулась.

– Ладно. Я видела, как ты покраснел.

Я покраснел еще сильнее. Ясное дело – двоюродная сестрица Джинни.

– Мне действительно нельзя опоздать.

Она величественно махнула рукой.

– Сильно не переживай. Просто скажи дедульке Богачу, что опоздал из-за меня.

Я заметил, что мой огонек-поводырь начал двигаться дальше по коридору. Намекал, стало быть.

– Было очень приятно познакомиться, – поспешно проговорил я. – Извини, что сломал твой скейтборд. Как только смогу, куплю тебе новый.

Она рассмеялась.

– Вот дурачок!

Я посмотрел в ту сторону, куда она указывала пальцем. По коридору на высоте примерно полуметра от пола плавно скользил новый скейтборд. Доска доской. Даже антенны на нем не было. И тут я увидел, что мой светлячок уже совсем недалеко от угла. Еще пара секунд – и он исчезнет.

– Отлично. Увидимся.

– Все нормально, Джоэль. Дедуле ты понравишься. Он решит, что ты классный. Вот увидишь.

В комплиментах я разбираюсь. Я отвесил Эвелин учтивый поклон и ухитрился не броситься с места в карьер. Огонек я обнаружил за углом. Он ждал меня, но стал мигать быстрее – видимо, выражал нетерпение. Я обогнал его, потом – он меня, потом я снова вырвался вперед, ощущая идиотское удовлетворение от того, что переигрываю компьютерную программу. Я перешел на шаг – а огонек стал двигаться вдвое быстрее. Короче говоря, до места назначения я добрался, тяжеловато дыша и едва не вспотев.

Я намеревался постоять у двери и сделать хотя бы пару-тройку глубоких вдохов. Но треклятая дверь открылась сразу же, как только я возле нее остановился. Я позволил себе только один вдох – да и то потому, что отчаянно в этом нуждался, и переступил порог.

Но это оказался всего-навсего кабинет Ренника.

Он даже взглядом не сказал мне: "Вы опоздали". Но за то время, пока я сделал три шага по комнате, он успел встать со своего рабочего места, обойти стол и оказаться рядом со мной – и все это без видимой поспешности.

– Доброе утро, Джоэль, – приветливо проговорил он, взял меня под руку, развернул, и мы с ним вышли в коридор и зашагали по нему – не так быстро, как я шел до этого, но и не слишком медленно. – Надеюсь, вы хорошо спали.

– Да, спасибо. А вы?

– Я должен кое-что сказать вам, поэтому у нас нет времени на светскую беседу. Я уже говорил вам о том, что в этом доме есть только один мистер Конрад, и так его положено называть как в его присутствии, так и за глаза. Но когда кто-либо обращается к нему, он настойчиво предпочитает, чтобы его называли просто Конрадом. Поэтому, к примеру, вы можете услышать, как кто-нибудь скажет что-то в таком роде: "Мистер Конрад это одобряет – не правда ли, Конрад?" Я понятно объясняю?

– Он не любит, чтобы перед ним лебезили.

– Что, даже "сэр" произносить нельзя?

– Даже "сэр". "Да, Конрад". "Нет, Конрад".

Я кивнул:

– Ясно. Спасибо. А мистера Альберта тоже в его присутствии следует называть "Альбертом"?

– Нет, если только он сам не предложит. Что мало вероятно. До тех пор он для вас "мистер Альберт".

Мы приблизились к пункту проверки. Пятеро здоровяков. Четверо вооружены до зубов, один, с самой убийственной рожей, – за столом. Ренник даже не подумал замедлить шаг, и никто его не убил, поэтому и я тоже не стал останавливаться.

– Мистер Конрад никому не пожимает руку. Мистер Конрад не воспринимает юмора. Мистера Конрада нельзя прерывать.

Поворот направо. Еще один пункт проверки. Еще пятеро вооруженных мужчин, но на этот раз – не здоровяки. Гурки[8]. Их оружие не было нацелено прямо на нас, но и сказать, что они не держат нас под прицелом, было нельзя. Ренник остановился и замер в неподвижности. Я последовал его примеру; Я почти чувствовал, как меня сканирует, обнюхивает и просвечивает невидимая аппаратура.

– Когда мистер Конрад говорит: "Благодарю вас", он имеет в виду: "До свидания". Правильный ответ не "Не стоит благодарности, сэр", а "Да, Конрад". Вы скажете это на пути к выходу.

– Ясно.

Один гурка вытащил из кармана вещицу, которую я раньше видел только в боевиках и шпионских фильмах, и подал ее Реннику. Прибор-идентификатор. Ренник прижал прибор к глазам на манер бинокля, подержал пару секунд, затем вставил указательный палец правой руки в боковое отверстие и вытащил. Почти сразу же раздался негромкий мелодичный звук, и на верхней панели прибора трижды мигнул голубой огонек. Ренник передал прибор мне.

Борясь с порывом дебильно улыбнуться, я поднес прибор к глазам и, посмотрев сквозь линзы, не увидел ничего, кроме белого поля. Я опустил прибор, немного помедлил и вставил в прорезь сбоку указательный палец. Я ожидал укола – думал, что у меня возьмут кровь на анализ, но ощущение возникло еще более неприятное: такое, будто кто-то легонько посасывает кончик моего пальца. То ли прибор соскребал кожу, то ли срезал тонкий слой с ногтя. Как бы то ни было, идентификатор остался доволен результатом исследования моей ДНК и сетчатки, и вознаградил меня точно таким же мелодичным сигналом и подмигиванием, как те, которые достались Реннику.

Гурка, до того замерший в боевой стойке, немного расслабился. Его напарники едва заметно опустили оружие. Гурка взял у меня идентификатор, отдал честь мне и Реннику и, сделав четкий шаг назад, уступил нам дорогу. Ренник, не медля ни секунды, продолжил путь. Я поспешил за ним.

Я гадал, все ли во Внутренней Системе такие параноики, как эти люди. Вообще-то, решил я, если задуматься, у них есть для этого причины.

Паузы, истраченной на идентификацию, почти хватило для того, чтобы я успел отдышаться.

– Что-нибудь еще? – спросил я.

– Да. Небольшой личный совет. Выразить это можно единственной фразой. Не валяйте дурака. Если мистер Конрад задаст вам вопрос, а вы не будете знать ответа, ответить можно только: "Я не знаю, мистер Конрад". Попытаетесь схитрить – он сразу это почувствует.

Мы подошли к большой двери, похожей на отполированную плиту из настоящего дерева. Обычного идентификационного сканера на двери не было, но примерно в том самом месте, где должен был бы находиться сканер, имелось древнее приспособление, которое, как я догадался, и было той самой пресловутой дверной ручкой – приплюснутый тороид, похожий на медную луковицу, насаженную на горизонтальный стержень, торчал из двери. Я не успел в точности проследить за тем, как Ренник обошелся с дверной ручкой. Вроде бы он сначала на неё слегка надавил, потом быстро повернул, и послышался негромкий щелчок. Звук кое-что мне подсказал, и поэтому я не слишком удивился, когда дверь не отъехала в сторону, а качнулась вперед. Это действительно была отполированная деревянная плита толщиной в добрых пятнадцать сантиметров. Я переступил порог следом за Ренником, а потом мне пришлось чуть отойти, чтобы он смог закрыть за нами дверь. Я был уверен, что теперь-то уж мы добрались до святая святых.

И снова ошибся.

Выглядело все очень похоже на то, что я ожидал увидеть: серьезный такой рабочий офис главы крупной корпорации или важного политика, обустроенный со вкусом и роскошно оборудованный. Каких тут только не было мониторов, дисплеев, принимающих устройств, периферической и всякой прочей аппаратуры, но эффект утилитарности смягчался тщательно продуманным, якобы беспорядочным размещением экзотичных, дивной красоты комнатных растений. Главное место в комнате занимал крупный предмет мебели, по какой-то причине именовавшийся рабочим столом, хотя на нем не было ни графического интерфейса, ни "иконок" на крышке. Даже корзинки для бумаг рядом не было. Это был просто красивый массивный стол, предназначенный для сидячей работы и снабженный выдвижными ящиками. В фильмах на таких столах обычно стоит немало разных предметов – примитивный телефон, клавиатура и монитор, рамки с фотографиями членов семьи, письменный прибор и тому подобные мелочи. Этот стол был аскетично, царственно пуст, чего я и ожидал от человека, наделенного величайшим могуществом.

Однако две вещи сразу испортили картину. Во-первых, в комнате не оказалось ни единого мужчины. Во-вторых, за столом сидела женщина. На вид она была старше меня лет на пять, и ее моложавость очень впечатляла, но в ее взгляде и поджатых губах накопился семидесятилетний скептицизм.

– Доброе утро, Дороти, – сказал Ренник. – Это Джоэль Джонстон. Джоэль, это Дороти Робб.

– Доброе утро, Алекс, – поприветствовала его женщина. – Расслабьтесь. Вы пришли рано, Доброе утро, мистер Джонстон.

Она протянула мне руку. Голос у нее оказался с очаровательной хрипотцой, словно у великой джазовой певицы к концу карьеры. "Не поет ли она?" – подумал я.

В своем социальном кругу я бы быстро и крепко пожал ее руку. Как поступить на этой высоте, я понятия не имел – даже если бы я знал о том, каков статус этой дамы. Глубокий вдох. Как повел бы себя мой отец?

– Доброе утро, госпожа Робб, – сказал я, учтиво поклонился и поцеловал ее руку.

Она проворно отдернула руку и резко проговорила:

– Дороти!

Но я понял, что она не оскорбилась, поскольку почти сразу смягчилась и добавила:

– "Госпожа Робб" звучит слишком похоже…

Я кивнул.

– На роман Виктора Гюго. Если так, то я – Джоэль.

Циничные глаза раскрылись чуточку шире.

– Вы читали!

– Мои родители успели впихнуть в меня многое, прежде чем я сам смог выбирать. Если я читал книжку, то мог читать хоть до утра.

– Какие замечательные родители.

Я вдруг почувствовал, что краснею. Мой многоканальный разум продолжал проигрывать наш разговор, и вдруг до меня дошло, что полное название упомянутой книги было "Распутная госпожа Робб". Дороти заметила мое смущение, и ее острые глаза сверкнули. Я понял, что не ответил на ее комплимент, но был слишком польщен, чтобы быстро придумать ответ.

Она выручила меня.

– А знаете историю о том, как некая американская фермерша написала письмо Виктору Гюго, Джоэль?

– Нет, не знаю, – с благодарностью отозвался я.

– Она написала: "Дорогой Вик…"

Я не смог удержаться от улыбки: ее акцент и манера рассказчицы были необыкновенно хороши.

– "…Нам жуть как понравилась книжка, которую вы написали, "Les Miserables"[9].

Губы у меня разъехались чуть не до ушей. Ренник тоже улыбнулся.

– "…Но мы хотели спросить вас про то, чего никак в толк взять не можем: кого же из героев звать "Лес".

Я перевел взгляд на Ренника. Он рассмеялся. "Он-то чему смеется? – изумился я. – Хотя… Вполне возможно, что его образование включало краткий курс французской литературы. Да чье угодно образование может включать такой курс".

– Какая забавная история, – сказал я, посмотрев на Дороти. – Это апокриф?

– О, надеюсь. Представьте себе, каково было бедолаге сочинять ответ.

Я решил взять быка за рога.

– Простите, Дороти, можно узнать, кем вы работаете?

Она фыркнула.

– Профессиональные бюрократы рыдали от отчаяния, пытаясь установить этот факт. Ни одна должность не подходит под описание, которое бы их устроило. Для них мы придумали определение "координатор", и они его терпеть не могут.

– Это что-то вроде личного секретаря.

Она не улыбнулась.

– У мистера Конрада семь личных секретарей. Один исполнительный секретарь, два секретаря-аналитика, секретарь по общественным вопросам, секретарь по распорядку дел, секретарь-архивист и секретарь по личным делам. Кроме того, разные персональные исполнительные ассистенты, менеджеры по работе с персоналом, главные советники и главные консультанты, юрисконсульты, личный физиотерапевт, несколько личных терапевтов и психиатров – то есть настоящая клиника, плюс невероятное число членов семейства. Ну и потом, конечно, сама империя, с сотнями директоров корпораций, менеджеров и так далее. И наконец, различные представители и целые законодательные и юридические представительства в правительствах многих стран и руководствах других корпораций. Я – одна из двух сотрудников, через посредство которых мистер Конрад общается со всеми этими людьми. И наоборот. Моя смена – с шести утра до шести вечера или с часу ночи до часу дня по Гринвичу.

Я удивленно заморгал.

– И у вас еще остается время, чтобы рассказывать мне шутки о Викторе Гюго?

– Нет. Вот почему мне это так понравилось. Мне показалось, что вам необходимо расслабиться.

– До сих пор нужно! Сколько еще у меня времени?

– Времени у вас нет, – сказала Дороти. У нее за спиной образовался дверной проем, о существовании которого невозможно было догадаться. – Удачи, Джоэль.

Ренник шагнул вперед и переступил порог. Я – нет. Дар речи и способность передвигаться покинули меня.

– Все будет хорошо, – негромко проговорила Дороти. – Костюм на вас сидит просто шикарно.

Когда вам слишком страшно сделать шаг, есть один простой способ. Я не говорю "легкий" – но простой. Просто наклонитесь вперед. Вот и все, что нужно сделать. Простоите так не очень-то долго – и начнете падать лицом вниз, но ваше тело не позволит вам упасть. Вы непроизвольно выставите вперед ногу… вот и сдвинулись с места. Повторите еще разок. Только не забывайте чередовать левую и правую ногу.

Вот так, незаметно для себя, я перешагнул порог и при этом лишь едва заметно дрогнул.

Глава 4

Чтобы понять сердце и душу человека, смотри не на то, чего он уже достиг, а на то, чего он стремится достичь.

Калил Гибран[10]

Комната была не маленькая, но все же меньше, чем я ожидал, и еще сильнее она удивила меня тем, что была обставлена не как офис, а скорее как личные апартаменты или домашний кабинет. У дальней стены располагались повернутые друг к другу четыре кресла. Ренник приблизился к левому из тех двух, что стояли спинками к двери. Другие два уже были заняты мужчинами – с виду ровесниками Ренника. Четвертое кресло явно предназначалось для меня.

Ноги у меня снова стали ватными, но я заставил себя наклониться вперед. Направляясь к "электрическому стулу", я мысленно сказал себе с самой высокой степенью самокритики, на какую только был способен: "Ты не все продумал".

И сам на себя огрызнулся: "А как я мог, черт побери, это сделать, приятель? С помощью каких сведений?"

Правила поведения в обществе на Ганимеде значительно проще и не так тонки, как на Земле: социуму фронтира просто некогда, не хватает времени для экивоков, изысканных любезностей и церемоний. Тем не менее под руководством Джинни мне постепенно удалось впитать некоторый объем земных манер, чтобы более или менее сносно справляться с социальными ситуациями, в которые мне доводилось попадать. Уже давно я не слышал, чтобы после разговора со мной кто-то шептал мне вслед: "Деревенщина!"

Но к такому, как сейчас, жизнь в колледже меня подготовить не могла. Я угодил в среду, о правильном поведении в которой не имел ни толики понятия, и к тому же уже был отягощен сложнейшими социальными проблемами, от которых, как и от самых могущественных собеседников на планете, меня отделяло около десятка шагов.

"Когда тебя терзают сомнения, – решил я, – ищи аналогию". Ладно… Высокопоставленные лица всегда важнее – начнем с этого. А дальше что? И как же?…

Я думал, что эти десять шагов будут длиться целую вечность. Увы, они просто отняли у меня столько времени, сколько требовалось, чтобы преодолеть это расстояние.

Многое меня обескураживало, и в частности – видимый возраст. Оба человека, беседа с которыми мне предстояла, выглядели мужчинами среднего возраста – от тридцати до шестидесяти лет. Сидели и жестикулировали они почти одинаково, оба были одинаково хорошо одеты – то есть очень хорошо. Оба держались уверенно и властно и "были похожи на орлов" – такую постоянную сверхнастороженность я видел раньше только у некоторых телохранителей высочайшего класса, вроде гурок в коридоре, да еще у одного дзенского монаха, с которым однажды познакомился.

Так кто же из двоих – отец Джинни… а кто – всего лишь владелец половины Солнечной системы?

Добравшись до точки принятия решения, я выложил деньги, сделал ставку и перестал переживать. Дальнейший необходимый выбор мне предстояло делать на ходу.

Я остановился перед тем из мужчин, который сидел справа, поклонился так низко, как поклонился бы Генеральному Секретарю или Джинни, и сказал:

– Доброе утро, Конрад. Меня зовут Джоэль Джонстон. Благодарю за то, что допустили меня в вашу обитель. Ваш дом на редкость гостеприимен. Прошу извинить меня. – Не ожидая ответа, я обернулся и одарил Ренника самой теплой улыбкой, на какую только был способен. – С вашей стороны было очень любезно сопроводить меня сюда, Алекс. Уверен, с помощью Лео я найду обратную дорогу к моей комнате.

Уголки его губ словно бы заморозились. Он раскрыл рот, чтобы что-то ответить мне.

– Благодарю вас, – настойчиво проговорил я.

После секундного колебания, посвященного переоценке меня, Алекс изобразил губами нечто невероятное – что-то вроде печального пожелания, и кивнул.

– Не за что, – ответил он, направившись к двери. Вновь не сделав паузы, я перевел взгляд на второго мужчину, поклонился ему почти так же низко, как первому, и сказал:

– Мистер Альберт, я – Джоэль Джонстон с Ганимеда, из Лернер-сити. Моих родителей звали Бен и Эвелин Джонстон, они жили в этом же городе. Я только что закончил колледж имени Ферми. Я люблю вашу дочь Джиннию – так люблю, что словами не выразить! – и она любит меня. Я хочу известить вас о том, что намерен в самом скором времени попросить у вас ее руки. Я готов сообщить Дороти Робб все необходимые сведения, которые позволят вам узнать обо мне все, что нужно.

Я закончил тираду. Я сделал свой выстрел – и теперь мне не оставалось ничего другого, как ждать, чтобы узнать, здорово ли я все испортил. Дверь за Ренником с тихим шелестом закрылась. Я остался один-одинешенек в львином логове.

Мужчина, к которому я только что обратился, абсолютно бесстрастно смотрел на меня в упор, но при этом с таким вниманием, что оно ощущалось почти физически. Казалось, стоит самой маленькой мышце на моем лице дрогнуть, и это сказало бы ему что-то на редкость важное. Он так долго смотрел на меня, что я заподозрил, что все испортил, – что это не мистер Альберт, а сам господь бог Конрад. Мне ужасно хотелось перевести глаза на второго мужчину в поисках подсказки, но я не в силах был отвести взгляд.

– Хорошо и смело сказано, – наконец подал голос мужчина. – Моя дочь сделала интересный выбор, мистер Джонстон. Удачи вам.

Только выдохнув, я осознал, что все это время не дышал. Больше он мне не сказал ни единого слова.

– Как вы узнали, кто из нас кто? – спросил второй мужчина. – Моих фотографий вы видеть не могли. Их не существует.

На долю секунды у меня мелькнула мысль о том, что ночью меня озарило, и я отчетливо представил себе, как выглядит отец моей невесты. Но я вспомнил о совете Ренника: "Не валяйте дурака".

– Я этого не знал, Конрад. Пришлось угадать.

Он кивнул.

– И как вы угадали?

Я не знал, что ответить. Губы сделали это сами. Они разжались, и с них слетело:

– Щеки Джинни.

– Что вы сказали?

Тут я пригляделся и понял, что имели в виду мои губы.

– Скулы Джинни, сэ… Конрад. Скулы и уши. Они особенные. У мистера Альберта такие же.

Его губы сложились так, как если бы он произнес звук "а", но никакого звука он на самом деле не произнес. Мистер Альберт сидел с каменным лицом.

Я начал догадываться, почему не существует фотографий старшего Конрада. У актеров есть выражение: "Он нефотогеничен". Это означает, что актер, каким бы талантливым он ни был, просто-напросто для этого дела не годится. Никто бы Конрада на кастинге не отобрал.

Не сказать, чтобы его лицо было невыразительным, совсем наоборот. Просто он не выглядел достаточно бессердечным, бездушным и безжалостным, каким в моем представлении должен выглядеть глава межпланетной корпорации. Он выглядел… образованным, мудрым и добрым. На кастинге он бы вполне сошел, скажем, за блестящего университетского профессора, преподавателя какого-нибудь теплого и пушистого предмета вроде экологии, или социобиологии, или поэзии, или даже богословия. Студенты обожали бы его и писали бы ему письма спустя годы после окончания университета, чтобы рассказать ему о том, как он перевернул их представления о жизни. Но заведующий кафедрой из него ни за что не получился бы, потому что он не сумел бы шагать по трупам.

Я понимал, что лицо обманчиво. Это был Конрад из Конрадов. И все же это было не то лицо, которое бы вдохновляло бессчетные армии безжалостных акул, составлявших империю Конрадов. Такое лицо скорее успокаивало бы их матерей. Ему больше подходила роль Человека-Тайны, которого никто никогда не видел.

– Садитесь, Джоэль, – сказал Конрад.

Кресло оказалось необычайно удобным, и чем дольше я на нем сидел, тем более удобным оно становилось. Все шло не так уж плохо…

– Меня известили о том, что моя внучка Джинния Энн открыла вам, кто она такая на самом деле, а вы приняли ее предложение относительно супружества…

Я раскрыл рот, но не смог произнести ни звука.

Он продолжал быстро, как человек, решивший поскорее закончить свою речь, какой бы банальной она ни была.

– Я сердечно поздравляю вас с удачей, Джинни – с проявлением здравомыслия и вас обоих – с наличием хорошего вкуса. Я желаю вам обоим большого счастья, я уверен, что вы станете достойным и ценным членом нашего большого семейства; а теперь мы изложим пункты и условия, которые могут возникнуть…

Я еще шире раскрыл рот, но снова не смог произвести ни единого звука.

Конрад едва заметно прищурился. Глава межпланетной корпорации с явной неохотой заподозрил меня в заторможенности.

– …Если только вам не будет более удобно, чтобы вас представлял посредник?

Пришлось побороть отсутствие дара речи.

– Нет! – удалось выпалить мне, и я даже ухитрился добавить: – Я…

Но Конрад уже шпарил дальше:

– Нет. Конечно, нет. Превосходно. Уверен, Джинни ясно изложила вам семейную ситуацию, объяснила все тонкости и вкратце ознакомила вас с положением дел.

Уж лучше бы, черт возьми, она этого не делала!

– Предварительный генетический анализ, – продолжал дед Джинни, – дал удовлетворительные результаты, чего и следовало ожидать, учитывая вашу наследственность.

Видимо, он счел, что уже получил мое согласие.

– Хочу добавить, что я считаю этот анализ обычной формальностью, и произведен он был исключительно с той целью, чтобы удостовериться в интуиции и здравом суждении моей внучки. Вы оказались именно таким, как она говорила о вас. Но я доволен ее выбором. Знаете, я встречался с вашим отцом. Много лет назад, когда он прибыл на Землю для получения премии.

– Значит, вы и со мной встречались, – выпалил я.

– Что-что?

– Я от него никуда не отходил во время этого путешествия.

– А, – произнес Конрад, произвел мысленные подсчеты и сделал вывод о том, сколько же мне тогда было лет. – О! – Вспомнив о чем-то, он едва заметно вздрогнул. – У…

Из гласных ему осталось произнести только "и", да еще, пожалуй, "э".

И вдруг я тоже кое-что вспомнил.

– И! – воскликнул я. – И я вас укусил. Никогда раньше не видел, чтобы кто-то так старательно пытался не нахмуриться.

– Да. – Конрад сдался и все же нахмурился. – Верно. – Он тут же улыбнулся – так широко, что другой человек на его месте наверняка бы расхохотался. – Молодчина!

Он сразу как-то помолодел, и я вдруг понял печальную причину, почему это произошло: морщинки в уголках глаз у него были почти полностью стерты. Я пытался вспомнить, почему тогда, решил, что его надо укусить, но не смог. Помнилась только суматоха, возникшая после того, как я это сделал. Все жутко расстроились… кроме моего отца. Он извинился за меня, а потом перестал обращать какое-либо внимание на всю суету и разговоры про этот случай.

– И Джинни тоже молодчина, – продолжал Конрад. – Я еще более, чем прежде, убежден в том, что она нашла именно того мужчину, в котором мы нуждаемся. И именно в то время, когда мы в нем нуждаемся.

Несколько секунд мы смотрели друг на друга, сдвинув брови.

– Вы?

– Мне непонятен ваш вопрос, – сказал Конрад. – Если только вы говорите не по-французски[11].

– Понимаете, – медленно проговорил я, – я считал, что брак учитывает потребности только двоих людей и интересы остальных членов их семейств. До сих пор мы думали только о наших с Джинни потребностях. Если я вам для чего-то нужен, пока мне этого не объяснили и я пока что не согласился.

У него не отвисла челюсть. Но нижняя губа набрякла, и на миг взгляд стал не таким пристальным. Затем он покачал головой.

– Я знаю, что вы неглупы; я видел ваши гены. Я знаю, что вы не невежда; я видел результаты вашей учебы. По всей видимости, всё дело… в поразительной наивности.

Я не знал, что на это сказать.

– Джоэль, вы действительно верите в то, что ваш брак с Джинни будет обычным мирским союзом? Вы полагаете, что цель этого союза исключительно в том, чтобы каждый из вас обрел подходящего спутника жизни и узаконенные сексуальные отношения? Вам в самом деле кажется, что ваша совместная жизнь будет хоть чем-то похожа на ту, какой вы ее себе представляли вчера утром?

"Ну… нет. Но при этом я не представлял, какой же она будет. Пока мои раздумья не простирались дальше того, что я пытался смириться с невероятной мыслью о том, что теперь мне больше не придется всякий раз страдать, заглядывая в чековую книжку, что я навсегда расстанусь с нехваткой денег, что их будет столько, сколько бы я ни пожелал…"

– А какой она будет?

– Вы поженитесь и будете продолжать учебу под фамилией Джонстон, но официально ваша фамилия станет Конрад. Ваше обучение спланировано для вас экспертами, знакомыми с вашими успехами и способностями. Оно займет примерно десять лет, и за это время вы, как минимум, получите дипломы по инженерии, юриспруденции, бизнес-администрированию, экономике и иностранному языку. Я предлагаю португальский, но, разумеется, выбор за вами. Все это, безусловно, не будет носить характер чисто академического развлечения: вам потребуется практика работы в компании, в максимально возможном числе областей. Кроме того, вы получите обучение по специальным курсам вроде социальной и политической этики и тактики – как на правительственном, так и на корпоративном уровне…

– Простите, а вы не станете возражать, если я вместо португальского выберу суахили?

– Какой угодно язык, кроме французского.

Я сразу отказался от сарказма. Этот человек явно не знал, что это такое.

– Вы говорите о том, что меня будут готовить к тому, чтобы я занял какой-то высокий пост в империи Конрадов. Но почему вы решили…

Я осекся, потому что Конрад покачал головой.

– Не высокий пост, – уточнил он.

Я почувствовал, как кровь отхлынула от головы.

– Вы хотите сказать мне…

– Послушайте меня, Джоэль. – Он слегка наклонился вперед, и его кресло сразу приспособилось к перемене его положения. – Не исключено, что в один прекрасный день вы сможете сидеть в этом кресле и отдавать приказы. Это даже весьма вероятно, учитывая все, что можно экстраполировать, исходя из вашей родословной, нынешних способностей и успехов. Наверняка один или более ваших детей в один прекрасный день займут это кресло. Я самым тщательным образом изучил вас, иначе Джинни ни за что не получила бы позволения сделать вам предложение.

Я ощутил сразу два сильнейших и недопустимых порыва. К счастью, они были настолько противоречивы, что исключали друг друга: это было желание лишиться чувств и желание захихикать.

– О, я понимаю, – сказал Конрад. – Правда, понимаю, сынок. Твой интерес к музыке в твоем возрасте понятен. Это признак математического склада ума, и Джинни уверяет меня, что твои работы неплохи, что они совсем не похожи на все эти… Но наверняка ты понимаешь, что время для всяких ребяческих штучек теперь для тебя осталось позади. Теперь перед тобой открыт реальный мир: тебе дана возможность стать одним из тех людей, о которых сочиняют музыку.

Конрад говорил еще несколько минут и при этом буквально сверлил меня глазами, но боюсь, с этого момента у меня в одно в ухо влетало, а из другого вылетало. Смутно помнится, что он разъяснял мне мою судьбу. Говорил о сложностях, с которыми мне предстоит столкнуться, о вещах, которые мне необходимо будет знать, чтобы побороть эти сложности, о грядущих кризисах и о том, как их разрешать, о потенциальных достижениях и о том, как их наилучшим образом реализовывать. Несколько раз он произнес слово "дефицит". Думаю, он пытался преподать мне краткий курс управления коммерческой империей на ближайшие лет сто. Он говорил и говорил о невероятной важности уверенного утверждения человечества за пределами Солнечной системы. Что-то сказал насчет того, что и Солнечная система, и любая другая – слишком хрупкие корзинки для того, чтобы человечество могло сохранить в ней все яйца. Даже для Конрада такие мысли мне показались весьма параноидальными.

Не сомневаюсь, на тот момент нашлись бы тысячи людей в Солнечной системе, которые были бы готовы отдать руку или ногу (не исключено, что свои собственные), чтобы услышать такую лекцию из уст этого человека. Просто стыд мне и позор за то, что она практически пролетела мимо моих ушей. Но мой разум работал на таких бешеных оборотах, пытаясь справиться с шестью взаимопротиворечащими мыслями одновременно, что у него просто не хватало оперативной памяти для того, чтобы обрабатывать новую слуховую и зрительную информацию. Конрад мог бы запросто назвать мне точный день, час и причину моей смерти, а я бы продолжал смотреть ему в глаза и глубокомысленно кивать. Думаю, мистер Альберт заметил, что я не улавливаю сути, но он хранил молчание.

Рано или поздно Конрад должен был сделать паузу, и я надеялся вставить словечко. Я уже успел заготовить несколько гладких, дипломатичных фраз, предназначенных для того, чтобы хотя бы начать объяснять ему, как много ошибочных предположений он выстроил, как широка пропасть между созданной им картиной моего будущего и той, какую для себя рисую я. Беда была в том, что я никак не мог придумать, каким образом дипломатично произнести фразу типа: "Я совсем не уверен в том, что мне хоть капельку нужны вы, ваше семейство и ваша империя, и я начинаю всерьез сомневаться насчет вашей внучки". Я не мог придумать, как вежливо спросить: "Простите, а мое мнение, мои собственные желания, планы, мысли вас совсем не интересуют?" Не приходила на ум и учтивая формулировка для вопроса вроде: "Да кем вы себя, черт бы вас побрал, считаете?"

Кроме того, я отлично знал, кем он себя, черт бы его побрал, считал – и он был прав. Он ожидал от меня согласия не потому, что видел во мне какого-нибудь там труса или слабака, а только потому, что никто, ни слабак, ни сильный мира сего, никогда не говорили ему "нет". Он полагал, что я хочу в один прекрасный день стать им, поскольку этого хотели все, кого он знал, поскольку кто бы этого не захотел? Джинни ни за что не связалась бы со мной, если бы я не был здравомыслящим человеком.

Как-то раз я слышал историю об авторе песен из времен до Кризиса по фамилии Расселл, который сочинил песню под названием "Я заблудился в лесах". Поскольку мелодия этой песни по стилю напоминала африканскую, он решил, что нужно, чтобы хор бэк-вокалистов пропел название этой песни на языке зулусов. Но все переводчики, которых он находил, в один голос заявляли ему, что по-зулусски никоим образом нельзя сказать: "Я заблудился в лесу". Не было у зулусов такого понятия. Зулусы просто не могли заблудиться в лесу. Пришлось Расселлу удовольствоваться тем, что хор спел по-зулусски: "Я в лесу, и я сошел с ума".

Не было никакого смысла даже пытаться сказать этому человеку: "Я не хочу становиться бесконечно богатым и бесконечно могущественным" – он воспринял бы эти слова, как шум ветра. Когда наконец в потоке его фраз возникнет пауза, что бы я ни сказал, он бы услышал это, как "я сошел с ума"…

Что ж, если то, что он от меня услышит, не имело никакого значения, по идее, я мог сказать что угодно. Единственный вопрос заключался в том, что же я хочу сказать. В идеале это должно было быть что-то такое, что не заставило бы меня потом корчиться в муках до скончания моих дней всякий раз, когда я это вспомню. Что-нибудь такое, что не заставило бы меня лгать, когда меня спросят, что же я сказал этому старикану. Что-нибудь учтивое, но наполненное чувством собственного достоинства, вежливое, но решительное.

Размышляя об этом, я вдруг понял, что совершенно отвлекся. Прокрутив беседу назад секунд на пятнадцать-двадцать, я обнаружил закономерное объяснение: за несколько предложений до этого Конрад обронил тонкий намек, суть которого (опуская подробности) заключалась в следующем: он, дескать, уверен в том, что я на самом деле давным-давно распознал, кто такая Джинни на самом деле… и что он рукоплещет моему здравому смыслу и хорошему вкусу в том плане, что все это время я делал вид, будто ничегошеньки не знаю, дабы не поранить ее чувства. Жутко трудно было понять, кого из нас он оскорбил больше, и это отвлекло меня от того, от чего я отвлекся.

Но нет, это вовсе не было отвлечением. Я вдруг осознал, что же не давало мне покоя и на что в действительности мне надо было постараться обратить внимание посередине этой пространной головоломки. Эта проблема была поважнее, чем оскорбление, нанесенное мне или моей возлюбленной.

Я встал. Направился к двери.

Вернее, меня повел к двери мистер Альберт. Его рука едва касалась моего плеча, так что нельзя было сказать, что он меня подталкивает. И все же за счет этого касания легче было идти вперед, нежели остановиться или обернуться.

Разговор был уже окончен. Оскорбление, с которым я столкнулся, стало всего лишь частью целого массива незамеченных мною фраз. Пауза, которой я ждал, чтобы вставить слово, так и не наступила. Либо продлилась одно мгновение, когда я думал о чем-то другом. А теперь было слишком поздно. Оставалось либо продолжать идти к выходу, либо закатить скандал. Альберт сопровождал меня с ловкостью ведущего церемонию вручения наград, скоренько уводящего со сцены потерявшего ориентацию лауреата, дабы появилась возможность перейти к вручению следующей, более важной премии.

Я злился на себя за то, что меня так легко обвели вокруг пальца, за то, что я позволил кому-то прогулять меня по кругу, как пса на собачьей выставке, употребив всего-навсего комбинацию многозначительных жестов, легких, как перышко, касаний и непоколебимой уверенности.

Но еще я был втайне благодарен. На самом деле я вовсе не мечтал об этой паузе. Теперь я мог сколь угодно долго сочинять, оттачивать и полировать свой манифест, а когда он будет готов, я смогу отправить его электронной почтой, а не сталкиваться лицом к лицу с самым могущественным человеком на свете. Поскольку я не сделал и не сказал ничего, мне не нужно было брать назад ни одного слова. Поскольку никого не интересовало мое мнение, какой смысл был его высказывать? Тем более что я плоховато представлял, каково оно – мое мнение.

Мы подошли к двери. Альберт что-то сказал, я, не задумываясь, ответил ему что-то приличествующее данному моменту, и дверь за мной сомкнулась наподобие диафрагмы фотоаппарата.

Ренник меня за дверью не ждал. Когда я вышел, Дороти показала мне поднятые вверх большие пальцы. В ответ я постарался изобразить самую лучистую улыбку, на какую только был способен. Она поморщилась.

– Я… – выговорил я и замолчал.

Когда она заметила, что я лишился дара речи, она умело пришла мне на помощь.

– Я тоже была рада знакомству с вами, Джоэль. Хотите, чтобы Лео проводил вас к вашей комнате, или, может быть, теперь вы не откажетесь от небольшой экскурсии по поместью? Думаю, у вас вряд ли было время для экскурсии.

– На самом деле мне бы хотелось поговорить с Джинни.

– Мне очень жаль, но ее сейчас здесь нет. Она выполняет поручение отца. По всей видимости, она…

– Если так, то я ей позвоню, – сказал я и поднял руку.

– Мы не одобряем исходящих телефонных звонков, – поспешно проговорила Дороти. – Это нарушает безопасность. Джинни должна вернуться до ужина, и я позабочусь о том, чтобы она поговорила с вами сразу же, как только возвратится в поместье.

Понятно.

– Ясно, – сказал я. Значит, мне давали время остыть, успокоиться. – Что ж, очень хорошо. Благодарю вас.

Просто потрясающая идея – попытаться остыть и успокоиться перед встречей с Джинни. По-хорошему на это потребовалось бы года три-четыре.

– Не за что, – ответила Дороти. – Как насчет экскурсии по поместью? Это вполне…

– Быть может, позднее. Сейчас мне бы хотелось вернуться в свою комнату.

– Конечно. Лео? Пожалуйста, проводи мистера Джонстона в его комнату.

– Хорошо, Дороти.

Зеленый светлячок стал показывать мне дорогу. Я с благодарностью последовал за ним.

По пути к кабинету Конрада коридоры казались мне чересчур, просто-таки нарочито широкими. Теперь они виделись мне клаустрофобически тесными. Здесь почти не было места для меня, только для миллиарда мыслей, вертевшихся в моей голове и старавшихся найти выход. Мне ужасно хотелось понять, о чем я думаю, что чувствую, но я смутно догадывался, что многое из этого останется для меня непонятным до тех пор, пока я не прокричу все это в лицо Джинни. Мой разум пытался найти спасение в неверии в происходящее. Беда была в том, что я знал: у меня не хватит воображения, чтобы создать подобную галлюцинацию.

Через некоторое время я узнал пересечение коридоров, где недавно столкнулся с Эвелин. На этот раз я приблизился к углу довольно осторожно и старательно прислушался – не мчится ли кто-нибудь по воздуху на скейтборде. Правда, я не очень-то отчетливо представлял себе, какой звук издает летящий скейтборд, да и издает ли вообще. Я остановился на углу, осторожно за глянул за него…

…и чуть не столкнулся носом к носу с Эвелин.

Она постаралась сохранить серьезное выражение лица, и ей это удалось на несколько секунд, но не больше. Мы с ней одновременно расхохотались. Так приятно было сбросить напряжение. Я смеялся, пожалуй, слишком громко и чуть дольше, чем было нужно. Она перестала смеяться раньше меня.

Вероятно, в этот момент мой мозг немного пришел в себя. Когда я заговорил, я сам себе удивился. Я-то думал, что скажу что-нибудь вежливое, банальное и глупое. А с губ моих слетело:

– Ты не могла бы мне сказать, где тут можно взять такси?

Слыша собственные слова, я поймал себя на том, как сильно мне хочется поскорее убраться отсюда. Вернуться домой. В одиночестве. Как можно скорее. Поэтому мне нужно было раздобыть какое-то транспортное средство. А я не имел понятия, где его взять. И вот сейчас передо мной, благодаря счастливой случайности, стояло чуть ли не единственное существо в этом доме, включая и искусственный интеллект по имени Лео, у кого я мог об этом спросить.

Эвелин смотрела на меня не моргая.

– Мне нужно на чем-то добраться отсюда до подножия гор, – уточнил я.

Когда она так смотрела, она становилась потрясающе похожей на сову.

– Сюда я прилетел на машине Джинни, но ее сейчас здесь нет, она куда-то улетела, а я хочу вернуться домой как можно ско… Ты нарочно строишь из себя сову, да?

– Извини, – сказала Эвелин. – Да, было дело. Больше не буду.

– Спасибо. Ну так вот, как я уже ска…

– Мне не очень жаль. Но я притворюсь, будто мне жаль, потому что это не так уж трудно.

– Эвелин, детка…

Сова просияла.

– Ты помнишь мое имя.

– Послушай, мне действительно нужно…

– Большинство взрослых не запоминают его.

– Эвелин, как мне…

– Тут никаких такси нет, балда. Потому что "тут" нет.

Я кивнул:

– Я так и думал. Но каким-то образом гостей должны доставлять туда, куда им нужно. Если им надо уехать. Ты знаешь, как это делается?

Этим вопросом я ее здорово озадачил. Но вот ее яростно нахмуренный лобик разгладился.

– Я это заслужила. Это я валяла дурака. Да, Джоэль, я знаю. Я тебе помогу.

Я вздохнул.

– Спасибо тебе, Эв. Сколько на это нужно времени?

– В твоей комнате есть что-нибудь такое, что тебе нужно забрать?

Я подумал и покачал головой.

– Тогда пошли.

После того, как мы одолели три поворота и в целом прошли метров сто, Эвелин остановилась и прикоснулась к стене. Дверь кабины лифта открылась там, где за мгновение до этого не было заметно ни единой щелочки. Эвелин прикоснулась к стене рядом с дверью, и на поверхности стены возник дисплей монитора, а из-под него выехала клавиатура – на высоте, удобной для семилетнего ребенка. Эвелин нажала какие-то клавиши, работая только указательными пальцами, но с такой скоростью, будто печатала всеми десятью. Наконец она довольно хмыкнула и обернулась ко мне.

– На уровне земли тебя будет ждать машина. Просто скажешь, куда тебе надо, и она сама найдет.

– А как я…

– Когда доберешься туда, куда тебе нужно, просто выйдешь из машины и скажешь: "Свободна". Она сама улетит домой.

Ясное дело. Я шагнул к кабине лифта, но остановился:

– Эв, милая?

– Что, Джоэль?

– А это не… Я хотел спросить: тебя за это не накажут?

Она усмехнулась.

– Только если ты на меня не наябедничаешь.

– Точно?

– Машины для гостей – не тайна. Кто угодно мог бы вызвать для тебя машину.

– А компьютер не зарегистрирует, кто именно вызвал?

Она снова усмехнулась.

– Зарегистрировано, что машину вызвала Джинни.

Я кивнул.

– Тогда ладно. Спасибо тебе. Я перед тобой в долгу, – сказал я, но мне показалось, что это не совсем правильные слова. Я наклонился, взял ее руку, поднес к губам и поцеловал чуть повыше костяшек пальцев. Потом выпрямился и вошел в кабину. – Пока, Эв.

Она широко раскрыла глаза.

– Хорошего тебе полета.

– И чистого неба, – отозвался я.

Дверь скользнула в сторону и закрылась. Кабина поднималась так быстро, что я даже почувствовал перегрузку. В считанные секунды я оказался на поверхности земли.

Машина, ожидавшая меня там, была самая обычная, но гораздо более роскошная, чем та фальшивка, на которой меня сюда доставила Джинни. Больше всего меня порадовал редкостно укомплектованный бар. В нем имелись самые дорогие напитки, таблетки и прочие вещества, на то время популярные и предназначавшиеся для радикальной смены отношения, настроения и тонуса. Будучи бедным студентом, уроженцем фронтирной планеты с консервативными обычаями, я был знаком с большинством из этих деликатесов… скажем так – чисто академически, а уж про их совместное воздействие на организм во множестве сочетаний я совсем ничего не знал. Я решил восполнить этот пробел и провести эксперимент на себе. Я выпил, как минимум, по одной порции всего, что было в баре, и, пожалуй, эксперимент удался. Я не заметил, как машина взлетела, я практически не запомнил ни полета, ни того, как оказался дома.

И еще: мои туфли ко мне так и не вернулись.

Глава 5

Как и сказочное поместье Конрадов, моя квартира размещалась, большей частью, под землей, и не значилась ни на одной карте. Но на этом сходство заканчивалось.

Во-первых, квартира находилась не под каким-нибудь ледником, а посередине одного из самых густонаселенных районов Соединенных Штатов Северной Америки, в районе Большого Ванкувера под названием Уайт-Рок. Во-вторых, квартира была далеко не роскошная и не комфортная. Удобства в ней было примерно столько же, сколько в гробу. В Ванкувере вообще сильна традиция полулегальных полуподвальных квартир, уходящая корнями то ли к какой-то Всемирной Ярмарке, то ли к Олимпиаде. Но окраинные районы типа Уайт-Рока обзавелись этой традицией настолько недавно, что эти жилые помещения до сих пор считаются нелегальными, а потому они не зарегистрированы, а потому – обслуживаются черт знает как, а потому по большей части это мерзкие норы. Представляя собой разительный контраст с Конрадвиллем, моя квартирка имела только один-единственный плюс в свою пользу.

Но на тот момент этот плюс значил в моей иерархии ценностей очень много. Квартирка была моя.

Нет, прошу прощения, было у моей конуры еще одно достоинство. Именно поэтому я ее и снял в первую очередь, когда только-только прибыл на Землю. Как в большинстве таких каморок, в ней было легко и замечательно зарыться. Это было мое первое убежище, спасавшее меня от невероятного многолюдия, которое земляне считали вполне нормальным, от ужасающего уровня преступности, который они считали терпимым, от внезапной и удручающей, физической слабости, от неожиданно острой ностальгии и одиночества, от моей собственной непривычной социальной незащищенности. Этакая утроба с окошком.

Когда я проснулся на следующее ужасное утро, больше всего мне нужно было убежище, которое спасло бы меня от собственных мыслей и чувств. Моя квартирка старалась изо всех сил, но, видимо, отвлечь меня по-настоящему не смог бы даже откровенный бунт.

Самой сильной эмоцией, которая посетила меня, когда во мне снова забрезжили проблески сознания, была грусть, невыносимая тоска, но я не сразу понял, из-за чего же мне так тоскливо. А потом все нахлынуло разом, и я рывком сел на кровати. От этого резкого движения череп у меня едва не раскололся – было похоже на нечто близкое к взрыву антиматерии. Видимо, вечером я забыл принять антипохмельные таблетки. И все же слепящий белый свет и жуткая боль не вызвали у меня жгучего протеста. Будь у меня силы, я бы взвыл, как собака. Но вместо этого я заскулил, как щенок.

Я не мог вспомнить, сколько раз я просыпался по утрам, не думая о Джинни. Не тоскуя о Джинни. Не страдая по Джинни. Всякий раз я просыпался после того, как мне снилась Джинни – мы с ней, мы вместе, и тот далекий, но достижимый день, когда она окажется утром рядом со мной, пробыв рядом всю ночь, – тот день, когда я наконец смогу полностью ею обладать.

Обладать ею? Ха! Всего, что я смог бы заработать за всю жизнь, вряд ли хватило бы, чтобы купить хотя бы час ее драгоценного времени.

А все-таки она хотела быть со мной.

Господь свидетель – и я до сих пор хотел быть с нею. Так же сильно, как прежде. И если бы я захотел, я бы все еще мог получить ее. Так почему же тогда я впал в такую тоску, что мне хотелось свалиться с кровати и биться головой об пол?

Причиной тоски было то, что моя мечта разбилась. Что бы ни ожидало меня и Джинни в будущем, это было бы ни капельки не похоже на то, что я себе когда-то представлял. Вероятно, это было бы лучше, возможно, даже намного лучше, но тогда, в то жуткое утро, я этого и вообразить себе не мог.

Конечно, только если в будущем ничего для нас не осталось. Вот это я себе очень даже легко мог вообразить. Просто не хотел. Это было похоже на мою жизнь до встречи с Джинни. За минусом надежды.

Давай не будем торопиться, Джоэль. Да, я не смог бы купить даже час ее времени… но я, если бы пожелал того, мог бы получить все ее время, не истратив ни гроша. Но чего бы это мне стоило? Давай разберемся. Для начала, это стоило бы мне всех моих планов на мое, на наше будущее. Цели в жизни, места в мире, которые я для себя избрал. Устаревшего, заржавевшего понятия о том, что муж должен быть добытчиком, человеком, который содержит семью, – правда, уже несколько месяцев назад я уяснил для себя, что это понятие считается архаичным бредом везде, кроме фронтирных сообществ типа Ганимеда. Уже больше столетия назад большая часть человечества от этих устоев отказалась.

И давай не будем забывать о той маленькой плате, которую весьма откровенно назвал Конрад: большую часть того времени, когда я буду бодрствовать, до конца моих дней мне придется посвятить долгой, нудной и упорной работе в области, которая меня очень мало интересует, в деле, которому я не обучен и к которому у меня нет таланта. Можно было нисколько не сомневаться в том, что меня станут как можно усерднее держать на поводке. Меня ожидала тяжкая ноша поистине невероятной ответственности – ответственности, в буквальном смысле, за миллиарды людей, со всеми их любовями, мечтами и планами на будущее.

И даже, если бы лично я умыл руки, моих детей с самого рождения взращивали бы и воспитывали в лоне этой самой ответственности. Всех до единого. Имея в восемнадцатилетнем возрасте довольно смутное представление о детях, которые когда-нибудь могут у меня родиться, я всегда представлял, что буду советовать им заниматься тем, что их по-настоящему интересует, следовать зову сердца, как мне советовал мой отец. Если мои дети станут Конрадами, им такая дорога в жизни не будет суждена.

Я описываю мои похмельные размышления гораздо более связными и организованными, нежели они были на самом деле. На самом деле все эти мысли клубились в моей голове одновременно, и в то же самое время я спрашивал себя, что такого ужасного в том, чтобы стать одним из богатейших и могущественнейших людей в истории человечества, если это предназначалось для того, чтобы завоевать самую красивую девушку в Солнечной системе?

Ну, во-первых, – отвечал я себе, – ты этого не заработал. Что толку в награде, в любой награде, если ты ее не заслуживаешь, если ты не вложил в достижение ее свой труд? Признайся честно, Джоэль, ты не имеешь даже самого смутного представления о том, что такое труд.

На это я упорно отвечал себе: "Слушай, остынь. Думаешь, даже верховный Конрад на самом деле заработал все свои бабки? Думаешь, хоть кто-нибудь смог бы столько заработать? Неужели ты в самом деле веришь, что хоть одно разумное человеческое существо, каким бы талантливым и трудолюбивым оно ни было, смогло бы заслужить такую компенсацию, смогло бы стать достойным такого могущества? Самое большее, на что способен кто угодно, так это на то, чтобы этим владеть. Старина Конрад просто родился на свет из правильной утробы в правильное время и наверняка вел себя потом умнее всех своих соперников, вот и все. А это было почти то же самое, как если бы он заслужил то, что имел: ему это вручили, и он не пустил это на ветер. И вот теперь это – или хотя бы часть этого – вручали мне… или хотя бы моим…

…детям. Моим с Джинни…

Как могла она так поступить со мной?

Отвлечься. Отвлечься. Переключиться на другой кан… Ага, вот оно! Я нашел пульт (вот спасибо вам, господин Тесла!), включил телик, нашел развлекательный канал и пустился на поиски жанра.

Первым делом – драма: на какой-то невообразимо далекой колонизированной планете (о чем можно было догадаться по наличию в небе двух лун, одна из которых была окружена кольцом) рыдала красивая рыжеволосая женщина – похоже, кто-то разбил ее сердце. Нет уж, спасибочки; переключаемся на другой канал…

Дальше – комедия: молодой человек моего возраста – сколько комичных жертв мы приносим в жизни, правда? – совершил какую-то невообразимую глупость, и над его унижением во всю глотку хохотала на бившаяся в комнату толпа людей и марсиан. Так, переключаемся…

Эротика. Это меня совсем не интересовало, но я обратил внимание на то, что у меня побаливают мышцы правой руки. По всей видимости, набор напитков и наркотиков в баре машины включал усилители сексуального влечения. Дальше…

Спорт. Полуфинал чемпионата по футболу в невесомости. Команда планеты О'Нила играла против команды Пояса Астероидов. Победитель должен был осенью встретиться со сборной Земли. В данный момент толпа вокруг сферообразного поля ревела: нападающий – длинный и тощий, словно уроженец Ганимеда, только что замер на месте, упустил свой шанс, растерялся. В результате соперники нанесли нехитрый, но верный удар. Показали крупным планом искаженное злостью лицо футболиста. Было видно, что он тяжело переживает свой позор. Поехали дальше…

Новости Солнечной системы: свободное государство Луна в весьма грубой форме высказывалось по поводу торговой политики Ганимеда. Земля это никак не комментировала, и хотя пока никто на самом деле не употреблял формулировки "торговая война", все думали именно так и, если можно так выразиться, думали "громче", чем на прошлой неделе. А я торчу здесь, придавленный силой земного притяжения. Ладно, пойдем дальше…

Глобальные новости. Оснащение и загрузка новейшего колониального корабля, звездолета "Чарльз Шеффилд" почти закончены. Корабль должен покинуть орбиту Земли через несколько дней, а вскоре после этого, в том случае, если его двигатель заработает без сбоев, экипаж, состоящий примерно из пятисот человек, на всех парах устремится в дальнее странствие. Если повезет, корабль должен добраться до звезды под названием Иммега-714, у которой по каким-то непонятным причинам имелось также прозвище Волынка. Только позавчера я считал всех этих людей законченными тупицами, компанией неудачников, недовольных жизнью романтиков, невезучих, чокнутых мечтателей, беглецов – да какими только отрицательными эпитетами я их не награждал. А теперь я поймал себя на том, что жутко им завидую. Еще пара дней – и вся Конрадова рать, и никто из Конрадов в отдельности не сможет им ничегошеньки сделать. Все, что касалось моего будущего и будущего моих детей, очень скоро станет для них также безразлично, как Римская империя. Горький вздох. Поехали дальше.

Местные новости. Снова жилищные бунты. На этот раз демонстранты каким-то образом то ли превзошли силой, то ли перехитрили полицию и частную охрану и проникли в самый центр самого фешенебельного района Ванкувера, на перекресток улиц Мейн и Хастингс. Обычные меры разгона толпы здесь применять было нельзя из страха нанести большой ущерб частной собственности.

Я переключился на литературный канал, пробежался по перечню любимых книг в поисках чего-нибудь такого, что мне хотелось перечитать. А хотелось чего-нибудь по-настоящему хорошего, солидного и заслуживающего доверия – и вдобавок, чтобы книга была длинная, не меньше трилогии. Я продолжал поиск, а в голове у меня вертелись разрозненные цитаты из старых любимых книжек. "Не отказывайся от повышения"… "Если кто-то дает тебе денег, сожми их в руке и помалкивай"… "Да минует меня чаша сия"… "Он играл теми картами, которые ему сдали"… "Счастливый случай выпадает раз в жизни, и лучше его не упускать"…

Ладно, ну ее, литературу. Я был слишком рассеян для того, чтобы углубиться в чтение. Я даже на названиях сосредоточиться не мог. Музыкальные каналы я и трогать не стал. Понимал: какую музыку ни поставлю, у меня будет разрываться сердце. Я выключил телик и зашвырнул пульт на другой конец комнаты.

Проклятье, как могла она так поступить со мной!

Как могла она так лгать мне, как могла так долго скрывать от меня правду, как могла дурачить меня? Моя невинная, любящая девочка оказалась сногсшибательной аристократкой, хитро замаскированной внучкой Гаруна аль-Рашида, обшаривавшей рынок в поисках нищего юного крестьянина со сносной внешностью и хорошими зубами, чтобы привести его во дворец и превратить в племенного быка… Она мысленно смеялась над его откровенной наивностью и ребяческими мечтами…

И снова внутренний голос мне возразил. Джоэль, хватит притворяться дурачком. Спроси лучше: "Как могла она не поступить с тобой так?" Как бы кто-нибудь поступил иначе на ее месте? Разместить объявление в Интернете: "Принцесса ищет физически здорового парня. Оплата высочайшая. Собеседования ежедневно в полдень, приносить фото, резюме, результаты исследования генотипа и обследования у психиатра"?

Я: Ну, она не могла иначе, но…

Внутренний голос: Но – что? Как только она тебя увидела, как только она по какой-то причине выделила тебя из стада, а потом вы, так сказать, обнюхались, и что она должна была делать? На первом же свидании сообщить тебе, кто она такая? Да перестань!

Я: Но она могла сразу сказать! Это бы не…

Внутренний голос: Ой, хватит. Во-первых, ты полон всякого дерьма, а во-вторых, даже если это не так, даже если ты на самом деле такой уникальный, такой особенный человек, которого ни капельки не пугают такие мелочи, как невообразимое могущество и богатство… как, черт побери, она могла это предполагать на самом первом свидании! И даже на двадцатом?

Я: Она разыгрывала этот треклятый маскарад гораздо дольше, чем двадцать свиданий! Она тянула с этим до самого…

Внутренний голос: Она хранила молчание о том, кто она такая на самом деле, секунд тридцать после того, как ты добровольно и искренне признался ей в том, что хочешь на ней жениться и сделаешь это, как только сможешь позволить себе подобное.

Я:…

Внутренний голос: А вот скажи-ка мне: можешь ты придумать хоть какой-нибудь другой способ, как девушка ее положения могла бы узнать наверняка, что ее любят саму по себе, а не из-за ее богатства? Девушка должна быть уверена в таких вещах, приятель.

Мой разум: А между прочим, этот гадский внутренний голос прав.

Я: Да, но…

Внутренний голос: Погоди, я еще не закончил. А можешь ли ты придумать какой-нибудь другой способ, как парень твоего положения мог бы узнать наверняка, что он действительно любит девушку стоимостью в много-много гигакредитов? Разве плохо парню понять это до того, как он на ней женится?

Я: Теперь у тебя никогда не будет никаких сомнений в собственных мотивах.

Внутренний голос: И у нее тоже.

Воображаемый ехидный дружок: И у всех остальных тоже. Всем станет известна эта история. Сам пойми: она слишком хороша, чтобы ее не разболтать.

Я: Просто блеск. Все мои знакомые станут думать: ну и умник! Его столько времени водили за нос, а он – ни сном ни духом…

Внутренний голос: Если они будут знать все, они поймут Джинни. Они все поймут.

Я: Ладно, верно подмечено. Только… только… все это просто… все это…

Будь проклято все – отсюда до самого облака Оорта. Да, да, я понимал, почему она была вынуждена поступить так, как поступила, – но как могла она так по ступить со мной?

Отвлечься. Отвлечься.

Я сам не заметил, как встал, оделся и начал расхаживать из угла в угол по моей крохотной квартирке – а ведь я ничего этого не хотел делать. Из этого я сделал вывод: отвлечение вместо стимулятора должно принять форму депрессанта.

Бар у меня дома представлял собой жалкую пародию на тот, с которым я свел знакомство в гостевом такси Конрадов. Я был голодным студентом, который не мог себе позволить всякие изыски, и, как правило, меня это не удручало. В общем в своем баре я обнаружил единственный достойный внимания напиток – большую непочатую бутылку древнего греческого алкоголя под названием "Метакса". Этот коньяк мне подарил приятель, семья которого проживала на Икаре. Я вытащил пробку, решил обойтись без стакана и сделал большой беспечный глоток из горлышка. Коньяк имел такой запах и вкус, какими я всегда представлял себе запах и вкус бензина – в особенности горящего бензина. К тому моменту, как я осознал свою ошибку и попытался вскрикнуть, мои голосовые связки уже были поджарены, а язык словно хорошенько разогрели в микроволновке. Из моих выпученных глаз ручьями потекли слезы.

Когда я проморгался, то разглядел собственную руку от локтя до кисти. Пальцы все еще сжимали бутылку. Я переместил свое сознание, стал бутылкой и ухитрился отыскать то, что еще недавно было моим ртом. "У меня есть рот, – решительно сказал я себе, – и я не должен орать". Я поднес бутылку к губам. Однако это заставило меня снова попытаться стать самим собой, дабы в полной мере оценить второй глоток. При этой попытке я как-то вдруг потерялся. Какое-то время я обшаривал ноосферу в поисках себя, но потом решил послать эти старания к чертям собачьим и просто обнял темноту. Темноту очень здорово обнимать. Можно рассчитывать, что она останется темнотой.

За этим следует серия бессвязных отрывочных воспоминаний о событиях, настолько невероятных, и действиях, столь для меня не свойственных, что, честно говоря, я не уверен в том, что все это на самом деле происходило, возможно, это были галлюцинации или какая-то комбинация реальности с бредом.

Я вполне готов, к примеру, поверить в то, что в какой-то момент я опрометью мчался по движущемуся тротуару на Грэнвилл-стрит, расшвыривая пешеходов, как окурки, и при этом вопя: "Я – Прорад из клана Прорадов! Что бы с вами ни случилось, я не виноват!" Но разве можно хоть капельку поверить в то, что я (как на том настаивает память) в это самое время пожимал руку обезьяне? Откуда она взялась, эта обезьяна? И куда девалась?

Точно так же представляется невероятным и то, что я вызвал на поединок полдюжины славных ребят за то, что они посмеялись надо мной в Чайнатауне. Движущаяся дорожка на Грэнвилл-стрит ведет в ту сторону, а я был в убийственном настроении. Но как я мог уцелеть… без синячка, без царапинки – вот этого я никак не могу ни вспомнить, ни представить себе. У меня не было ни оружия, ни опыта в единоборствах, и при этом я, выходец с Ганимеда, никак не могу похвастаться мощной мускулатурой. (Кстати говоря, я никак не мог понять, почему Чайнатаун до сих пор так называется, если учесть, что уже намного дольше столетия население Большого Ванкувера не меньше чем на шестьдесят процентов состоит из китайцев. Не знаю – может быть, деление города на гетто становится забавным после того, как гетто фактически исчезают. А может быть, в этом названии кроется что-то вроде: "Не забывай!")

И если я попал в Чайнатаун пешком – у меня не было денег на такси и на прочий общественный транспорт, – то спрашивается, как в мгновение ока я мог очутиться на другом конце города, на пляже Спэниш-Бэнкс, и смотреть на целый корабельный город, Литтл-Конг, стоящий там на якорях и сияющий на солнце? Там кипела и бурлила необузданная индустрия обреченных. Насколько я мог судить, там люди продавали друг дружке морскую воду, но вкладывали в это все свои силы, и каждый из них мечтал в один прекрасный день окучить рынок. Когда на берег сошло несколько вьетнамцев, я перегнулся через парапет и попытался извиниться перед ними за то, что у меня не хватило духу стать Конрадом и тем самым разрешить политико-экономические проблемы, из-за которых они угодили в эту ловушку. Но помешал языковой барьер. Они не разговаривали на бейсике[12], я не знал ни слова по-вьетнамски, и в итоге я каким-то образом купил у них баллончик со спреем без этикетки – с каким-то пойлом еще более дьявольского свойства, чем "Метакса". Может быть, они все-таки поняли, что я им хо тел сказать.

Я помню первый удар. Это трудно забыть даже человеку в моем состоянии – и после этого остался только крошечный обрывок воспоминаний. В реальность этого верится с большим трудом.

Я почувствовал, что меня знобит. Из-за этого мое сознание прочистилось настолько, что я заметил, что нахожусь на западной окраине Стэнли-парка, на полпути к верхушке очень и очень высокого дерева. Как я добрался до парка от Спэниш-Бэнкс пешком? Уговорил кого-то подвезти меня? Проехал "зайцем" на автобусе? Телепортировался? Не имею ни малейшего представления.

Оценивая все эти события ретроспективно, можно четко заключить, что я намеревался свести счеты с жизнью. По идее, ганимедцу больше незачем лезть на высоченное дерево на Земле. Поразительно, как мне только удалось забраться на такую высоту – ведь я в жизни не лазил по деревьям. Должно быть, меня отвлек потрясающий вид на пролив Джорджия и далекий остров Ванкувер, едва заметный на горизонте, а за ним – пролив Хуана де Фука, Тихий океан, а уж дальше – Владивосток.

Я не должен был замерзнуть – у меня одежда с подогревом, вот только, наверное, я забыл подзарядить ее. По идее, холоднее всего должно было быть лицу… но почему же холод двигался, опускался к шее? Только я успел догадаться, что это слезы, ручьи слез, как зазвонил мой мобильник. Я понял, кто это, но все же посмотрел на дисплей – так, на всякий случай. Вдруг бы это оказался представитель какого-нибудь крупного университета, где бы мне предложили стипендию и полный пансион.

Звонила, конечно же, Джинни.

Я прибавил громкость, чтобы лучше услышать ее голосовое сообщение.

– …пыталась дать тебе место и время, чтобы ты пришел в се… приспособился к ситуации. Я понимаю, из-за меня тебе о многом надо подумать… Я понимаю, почему ты убежал. Но я не могу больше ждать, я с ума сойду. Возьми трубку, Джоэль, нам нужно поговорить. Пожалуйста, возьми трубку. Возможно, я не смогу позвонить тебе еще раз, а если ты попытаешься позвонить мне, у тебя не… О господи! Я люблю тебя, Джоэль. Правда, люблю. Ты это знаешь. Просто дай мне…

Я вытащил из ушей наушники и отодвинул их от себя на вытянутой руке. Голос Джинни превратился в еле слышное стрекотание сверчка. Стало полегче. Если мне вообще тогда могло стать легче. Я с такой силой швырнул наушники, что они упали в море и утонули в проливе Джорджия. Ответ мой таков: больше никаких сверчков.

– "Убежал"? – пробормотал я. – Я вам покажу, как убегают, дамочка. Посмотрите.

И как я умудрился спуститься с этого дерева, ничего себе не сломав? Помнится, будто мне помогала стая лебедей, но эти воспоминания я категорически отвергаю. Однако лучшего объяснения у меня нет.

Как я уже сказал, после этого есть еще несколько обрывков воспоминаний, но не думаю, что, к примеру, возможно сделать это даже с самой покладистой козой. Невозможно – предварительно не заплатив.

А потом, с шокирующей внезапностью, с какой на летаешь на невидимую стену, я вдруг стал на все сто процентов трезвым и увидел какого-то урода, от которого разило лимоном и который смотрел мне в глаза, находясь всего-то сантиметрах в десяти от меня. Он смотрел мне в глаза так пристально и пытливо, что я почувствовал: он их оценивает по каким-то неведомым критериям.

Помешать ему я не мог, поэтому решил оценить его глаза. Сначала они показались мне глазами человека, настолько усталого, будто его долго и невыносимо мучили. Но, присмотревшись получше, я понял, что он всегда такой злой и что усталость просто приоткрывает его истинное обличье. Приглядевшись еще более внимательно, я открыл нечто новое. До того момента я думал, что злость – это всегда замаскированный страх. Однажды мне об этом сказал отец в обстоятельствах, которые трудно забыть, и я ни разу не имел возможности доказать, что это не так. Но вот теперь я видел, что злость этого человека хотя бы отчасти проистекает не из страха, а из стыда. Каким-то образом он бесповоротно провалился – настолько бесповоротно, что ему уже было нечего бояться. Его лицо говорило о том, что это моя вина, а еще больше об этом говорили его губы, но по глазам было отлично видно, что на самом деле это не так.

– Я наконец обращаюсь к разумному существу? – спросил он.

Едва за пятьдесят. Обветренное лицо. Изо рта – сильный запах лимона. Прокисшего лимона.

– Сомневаюсь, – ответил я. – Но я уже близок к тому, чтобы баллотироваться в парламент.

Он проворчал что-то невразумительное и отодвинулся. Я попытался последовать за его удаляющимся лицом, свалился со стула и, как следствие, выяснил, что до того сидел на стуле. Где же стул, mein herr[13]? Да вот он, mon cher[14]. Ой, мамочки.

Незнакомец помог мне вернуться на стул. Его старания по силе напоминали ураганный ветер. До того момента, как я успел поздравить себя с удачей, незнакомец сказал:

– Я – доктор Ривера. Ты знаешь, где находишься?

Я потер ушибленную при падении скулу.

– Явно на Земле. Треклятая гравитация.

У него не было сил злиться.

– А где именно на Земле?

– А вот в этих штанах, – ответил я и хихикнул.

– После того, что я тебе дал, ты уже должен быть в порядке, – заявил незнакомец. – Мой вывод таков: ты – прирожденный дебил.

– Чушь собачья! Мне пришлось здорово потрудиться.

Мой юмор в разговоре с этим человеком пропадал даром. Либо ему было не смешно, что мой юмор пропадает даром. Либо то, либо это.

– Ты в Тампе, штат Флорида.

Я снова глупо хихикнул.

– Родина тампонов. Я в прокладке?

– Ты в космопорту Тампы.

– В Тампу не стоит добираться через космопорт. Иначе загоришь почище коренного жителя.

Я поздравил себя с очередным удачным каламбуром. Но пока я хохотал, у меня в голове, хоть и туговато, завертелись ржавые шестеренки.

Тампа? Какого черта мне понадобилось в Тампе? Даже если по какой-то невообразимой причине мне бы захотелось смотаться в космопорт, Альбукерке находился гораздо ближе к Ванкуверу, чем Тампа…

– Ты знаешь, почему ты…

Что такого было в Тампе, чего не было в Альбукерке? Ничего. На самом деле на ту пору космопорт в Тампе был почти полностью закрыт для обычного коммерческого транспорта из-за… из-за чего он был закрыт, я забыл.

– Я спрашиваю: ты помнишь, зачем ты… – Чем космопорт в Тампе отличался от любого другого в этом полушарии?

– Даже не думай, – вдруг сказал человек, представившийся доктором Риверой. – Ты для этого не годишься.

– Какого черта? Почему это не гожусь? – машинально отозвался я. О чем бы он ни болтал, кто он, черт побери, такой, чтобы об этом болтать?

Его презрение приобрело оттенок крещендо.

– Молодой человек, я сильно сомневаюсь, чтобы вы для этого годились даже в том случае, если бы кровь у вас была кристально чиста. Это очень серьезное решение. Слишком серьезное для вас. Попробуйте как-нибудь в другой раз. Вряд ли вы поумнеете, но хотя бы станете старше.

Минутку, минутку… Было, было в Тампе кое-что такое, чего нельзя сделать ни в каком другом космопорту в этом полушарии как раз сейчас…

– Я достаточно взрослый для того, чтобы самостоятельно принимать решения, доктор Ривера, – огрызнулся я.

…Минуточку…

Он часто заморгал.

– Послушай сюда, сынок, – ты действительно, как ты справедливо заметил, с юридической точки зрения, достаточно взрослый для того, чтобы принимать решения – такие уютненькие, аккуратненькие и чистенькие, какой была твоя кроватка, когда ты жил под крылышком у своей мамочки. Но пока что твое решение отнюдь не таково. Одеяло валяется на полу, простыни скомканы. Поспи хорошенько, возвращайся через пару дней, тогда и побеседуем. С моей профессиональной точки зрения, ты не готов отправиться на Иммегу-714.

У меня отвисла челюсть. С первой же попытки я напился до такой степени, что чуть было не вылетел из Солнечной системы.

Когда я оправился от потрясения, то осознал, что меня довольно сильно тянет снова пройти через все это. Записаться на рейс "Шеффилда", стать Искателем Приключений и отправиться к далеким звездам. Отчасти ради того, чтобы утереть нос тому прыщу, от которого так противно разило лимоном и который объявил мне, что у меня ничего не выйдет. Но по большей части из-за того, что это соответствовало моему настроению. Странствие к звездам и вправду очень помогло бы мне выбраться из ловушки, в которую я угодил, в которую меня завела Джинни…

…в этом капкане я запросто мог лишиться обеих ног. Нет уж, большое спасибо. Я сказал благоухающему лимоном доктору Ривере, что вернусь через пару дней, но мы оба прекрасно понимали, что я хорохорюсь. Я вышел на улицу, зажмурился от яркого солнца Тампы и сразу взмок от невыносимой жары.

Я рассмотрел несколько вариантов возвращения домой. С отчаянием бедного студента я думал о том, как утрясти между собой скорость возвращения с ценой. Потом я решил проверить свой счет, и число вариантов сразу резко уменьшилось. Если можно так сказать. Видимо, выбрав путешествие в Тампу, я посчитал, что можно безвозвратно сжечь все мосты, и полетел на полубаллистическом корабле. Во-первых, удобно, во-вторых, жутко дорого, если учесть, каких бешеных бабок стоит водород. Денег на счету у меня почти не осталось.

Я заглянул в атлас и подсчитал, что с помощью высокоскоростных общественных движущихся тротуаров в Ванкувер я возвращусь часов через семнадцать. Если бы я за это время ухитрился не проголодаться, не захотел бы пить и не умер со скуки, то в конце концов оказался бы в своей полуподвальной квартирке, а уж там смог бы поглотить все, что осталось у меня в кладовке, смог бы выпить сколько угодно воды и погрузиться либо в чтение книги, либо в просмотр фильма из уже имевшихся у меня. Потом надо было начинать молиться о том, чтобы моя стипендия подоспела до того, как придет день очередной платы за квартиру. Неудачное время для того, чтобы влезать в долги; проценты за взятый кредит приближались к температуре тела.

Я сделал себе мысленное предупреждение: никогда не пускайся в загул, не вложив в ботинок купюру в пятьдесят кредитов.

Выход к движущемуся тротуару я нашел без особого труда, в соответствии с указателями, выбрал дорожку со скоростью триста двадцать километров в час, легко нашел свободное сиденье и приготовился к путешествию. Целых полчаса я метался между жуткой тошнотой и волчьим голодом. Знаете, кстати, что частично человек ощущает запахи ртом? Я зажимал нос – но это почти не помогало в том, чтобы перестать чувствовать запахи еды. Пришлось бороться с искушением сосать собственную руку. А я и так уже привлекал к себе слишком много нежелательного внимания. Оказалось, я таки выглядел как человек, пустившийся в загул. А как еще я мог выглядеть?

После того как я просидел полчаса в одиночестве, пытаясь глазеть на пролетавшие мимо окрестности, которые пролетали слишком быстро, чтобы на них можно было глазеть, рядом со мной сел какой-то мужчина. Это меня немного приободрило, но потом я понял, что этот человек тоже то ли пьяненький, то ли с похмелья, и поэтому он вполне мог не заметить, что я, так сказать, под газом. Напрочь игнорируя закон об охране тишины в общественных местах, он слушал музыку не через наушники, а через динамик своего плеера, пристегнутого к ремешку на запястье. Я только раскрыл рот, чтобы возразить, как моментально размяк от песни, которая неслась из динамика.

Для того оторвали мы взгляд от Земли,

Чтобы к звездам отправиться в путь.

Я вдруг мгновенно перенесся в бальный зал отеля "Ванкувер", в объятия Джинни, в те минуты, когда мы с ней танцевали на выпускном балу. Последние счастливые мгновения, какие я мог вспомнить. Вероятно, другие мне уже не суждены. Понимаю, звучит мелодраматично, но так бывает тогда, когда тебе уже не восемнадцать. Я не расплакался – но был близок к тому.

У любого спроси: "Где, скажи мне, Господь?",

И на звезды укажет любой.

"Не каждый, – подумал я. – Некоторые укажут в сторону ледника, затерявшегося где-то в горах на севере Британской Колумбии".

И я вдруг понял, почему я на самом деле решил пока не садиться в звездолет. Я еще не был готов. Я еще не был готов даже задуматься о том, чтобы отправиться на Иммегу-714, до тех пор пока мое положение настолько неопределенно. До тех пор, пока я не сделаю все, что можно попытаться сделать, чтобы хоть как-то определиться. Я пока что жив. Джинни пока что жива.

Что ж, такого времени в моей жизни еще не было. Я машинально стал искать взглядом туалет, где мог бы привести себя в порядок, но потом решил, что с этим можно подождать. Пусть Джинни сначала увидит, до какого состояния меня довела. Сейчас мне от нее был нужен только номер телефона. А уж потом я приведу себя в порядок. Мы с ней поговорим, как только она ответит. Я набрал ее номер по памяти – в смысле, я взял его из своей собственной памяти, а не из памяти телефона… вызов пошел… и…

Я повернул руку ладонью к себе, чтобы не смотреть на дисплей и прокричал "Ковентри!" так громко, что мой поддатый сосед приглушил музыку.

Почему я так удивился? "У меня ты спроси: "Укажи, где Господь?", – подумал я, – на мобильник я свой укажу". Я повернул ладонь тыльной стороной к себе. С дисплея на меня взирала нахмуренная физиономия верховного Конрада.

Да, я хотел поговорить с ним, я собирался с ним поговорить с величайшей твердостью и решительностью. Через несколько минут, попросив у Джинни его номер и морально подготовившись. А сейчас я был сбит с толку. Неслабое начало.

Он заговорил со мной почти сразу. Я видел, как шевелятся его губы. Но только теперь я с ужасом вспомнил, что прошлой ночью зашвырнул свои наушники в пролив Джорджия. Теперь я мог только показывать на собственные уши и сокрушенно мотать головой, чувствуя себя законченным идиотом, что сбивало меня с толку еще сильнее.

Конрад искоса глянул на кого-то, кого не было видно на дисплее, и звук моего телефона переключился на динамик. Еще секунда – и я бы сам до этого додумался. Я почувствовал, что у меня горят щеки.

– Я сказал: я понимаю твою проблему, Джоэль.

Я надеялся, что настанет день, когда я смогу назвать себя мужчиной. Не имело никакого значения, что я был не готов, что у меня не были причесаны волосы, что я был в штанах, а не без оных. Шоу началось!

– Я очень рад слышать это, Конрад.

Вот молодчина: вовремя вспомнил, что его нельзя называть "сэром".

– Ты испытываешь большие сомнения в том, что сможешь соответствовать.

Я попытался возразить, но он не стал меня слушать.

– Любой разумный человек на твоем месте сомневался бы. Пока ты не располагаешь жизненным опытом, который разубедил бы тебя. Или, если уж на то пошло, который разубедил бы меня. Женская интуиция на протяжении всей истории человечества была хорошим методом избрания победителей – иначе Троя до сих пор стояла бы на своем месте. Твои гены и способности превосходны, и это главное. Кроме того, ты располагаешь опытом проживания на другой планете, а это расширяет шкалу ценностей человека. Может быть, ты – тот, кто нам нужен. Я думаю, что это так. В любом случае тебе будет предоставлен шанс. Одну минуту, Джоэль.

Его взгляд слегка сместился влево, и он стал разговаривать с кем-то, кто находился в стороне от него. Звук отключился, а изображение его губ затянулось дымкой, так что по ним ничего невозможно было прочесть. Очень ловко.

Образовавшаяся пауза дала мне возможность собраться с мыслями, перевести дух и сообразить, что же такое ему сказать, чтобы развеять его неверные предположения. У меня даже выдалась секунда-другая, позволявшая оценить сюрреализм происходящего – то, что я еду себе общественным транспортом, на движущейся дорожке, и говорю по мобильнику с одним из самых могущественных людей современности. Потом взгляд Конрада вернулся ко мне. И я стал ждать мгновения, когда можно будет вставить слово.

И снова я даром потратил время. Ну, слово-то я вставил, и даже не одно, но только он меня и слушать не стал. Тараторил, словно бы и не слышал меня.

– Если ты будешь соответствовать, то станешь Конрадом со всеми вытекающими из этого последствиями. Если нет, ты и твои дети будут Джонстонами, но было бы значительно лучше, если бы все было наоборот. Одна из приятных сторон вхождения в нашу династию состоит в том, что мы можем вести себя либерально в назначении пособий тем, кто не совсем соответствует нашим требованиям.

Если бы подобное имело смысл, я бы попытался его в этом месте прервать.

– Если окажется, что для того, чтобы заниматься настоящим бизнесом, у тебя недостанет способностей, но, допустим, ты проявишь талант в исследовательской области, ты, вероятно, сможешь стать доктором Джонстоном, директором научной лаборатории Кильдербергера. Либо ты сможешь выбрать другой вариант – просто греться на солнышке в Каирнсе, и это тоже можно будет устроить. Мы можем позволить себе щедрость. Минутку.

И снова он с кем-то коротко и неслышно для меня переговорил – на этот раз его собеседник находился справа. Когда его взгляд вновь вернулся ко мне, я был готов и громко и решительно произнес:

– Мистер Конрад, сэр!

Думаю, он в буквальном смысле слова не знал, как себя вести в ответ на такую дерзость. Не имел опыта. Он молчал достаточно долго для того, чтобы я успел вставить еще три слова. Потребовалось недюжинное мужество, чтобы выговорить их:

– Мой ответ – нет.

Он сделал попытку нахмуриться и одновременно изумленно вздернуть брови. Даже верховный Конрад, видимо, прежде слышал подобные слова – в противном случае, он бы владел всем на свете, а не только четвертью всего на свете. Но он явно не ожидал услышать такие слова сейчас от меня.

– Ты хочешь сказать, что не желаешь жениться на моей внучке?

Я его удивил, и это меня воодушевило. Я напомнил себе, что в прошлом уже разок укусил этого человека. И укусил довольно сильно, насколько мне помнилось.

– Прошу не понять меня неверно. Если Джинни хочет немедленно выйти замуж, мы поженимся. Я что-нибудь придумаю. Но я не собираюсь позволять кому бы то ни было строить мою жизнь по какому-то расписанию и указывать мне, когда я должен вытереть нос, – как бы хорошо ни оплачивалась моя работа. Это не вопрос соответствия. И я пойду своей дорогой. Но все равно спасибо вам, я это ценю, правда – ценю. Но оставьте бесплатный обед для кого-нибудь другого. Это не для меня.

Конрад скосил глаза вправо и на этот раз забыл заглушить звук.

– Скажите секретарю штата, что я на несколько минут задержусь.

Думаю, он действительно забыл убрать звук, потому что, когда он произносил эти слова, голос у него был плоский и холодный, а когда он снова заговорил со мной, его голос стал теплым и отеческим.

– Я восхищен такой силой духа у молодого человека, искренне восхищен. Мы бы не смогли управлять нашей корпорацией, если бы руководящие посты в ней занимали только те, кто нам поддакивает. Твой ответ более всего прочего убеждает меня в том, что малышка Джинния сделала мудрый выбор. Тем не менее я должен убедить тебя в том, что ты нам нужен и что тебе нужна учеба. Нам придется уложить тридцать лет обучения в десять – много раз было доказано, что, несмотря на чудеса современной гериатрии, молодым людям следует позволять принимать решения до тех пор, пока возраст, жизненный опыт и осторожность не наросли на них подобно слою ржавчины или плесени. Мы обязаны нуждаться в энергии молодых людей и знаниях стариков. Это нелегко. – Он вздохнул. – А к услугам молодых – все время на свете. Жаль, что я не могу этим похвастаться. Тебе надо подумать, собраться с мыслями, я это вижу. Переспать с этим, как говорится. И насколько я могу судить, поспать тебе действительно не мешало бы. – Не отрывая глаз от меня, он сказал кому-то: – Джоэль позвонит мне по этому номеру завтра в девять утра по тихоокеанскому стандартному времени.

Я заикнулся о том, по какому номеру мне можно позвонить Джинни, но он уже прервал связь.

Я попробовал набрать этот же номер заново, но мне сообщили, что он аннулирован. Насколько я мог догадаться, он должен был остаться аннулированным (по крайней мере для меня) до девяти утра завтрашнего дня.

Вечером я наведался на квартиру Джинни. Она переехала. Нового адреса не оставила. Я разыскал одну из ее соседок, и та с жалостью посмотрела на меня. Я был с ней согласен.

Я не позвонил Конраду в девять следующим утром. Полчаса после этого я готовил себя к тому, что он сам мне позвонит или велит кому-нибудь из своих служащих мне позвонить, но он этого не сделал. Я был наполовину готов к тому, что ко мне ворвутся двое здоровяков и заволокут меня в черный лимузин, но и этого не случилось. Вскоре после полудня мне пришло текстовое сообщение по электронной почте. Это было письмо из Стоун-Брук, в котором меня даже без всяких формул вежливого сожаления извещали о том, что мне отказано в стипендии. Причина не объяснялась, да и не надо было.

Все до единого из моих планов на жизнь лежали в руинах. Ни диплома, ни карьеры, ни будущего, ни Джинни, ни семьи – если бы только я не согласился на роль племенного жеребца и курс обучения, в результате которого смог бы возглавить межпланетную династию. У меня оставалось два варианта – либо стать нищим бродягой, либо одним из самых богатых жиголо на свете.

Мне отчаянно захотелось напиться до такой степени, чтобы мой предыдущий загул уподобился легкой увертюре.

Но я даже не выпил пива и не принял таблетку ацетоминофена. Я посвятил день улаживанию разных скучных мелочей и формальностей. Плотно поужинал, рано лег спать и хорошо выспался. Утром я набил рюкзак вещами и едой, которую не успел поглотить вчера, в последний раз запер дверь квартирки и отправился к междугородной движущейся дорожке.

Чуть меньше чем через семнадцать часов я предстал перед доктором Риверой (в этот день от него пахло земляникой) и убедил его в том, что я достаточно трезв для того, чтобы подать заявку на свободное место на "Шеффилде". Организаторы экспедиции, похоже, не имели никаких связей с династией Конрадов, и моя заявка была принята. Ближе к вечеру в этот же день один из будущих колонистов, чья кандидатура уже была утверждена, ухитрился погибнуть во время последнего в своей жизни скалолазания. На следующий день меня известили о том, что меня берут на его место.

Мне предстоял путь к Иммеге-714, она же Волынка. А там я должен был начать новую жизнь на планете под названием Новая Бразилия.

Глава 6

Нет ничего ценнее жизни.

Джон Рескин[15]

Конечно, были и другие кандидаты, и некоторые из них ждали своей очереди годами – не то что я, и многие из них могли похвастаться гораздо более высокими показателями во многом. Но решения такого рода редко принимаются справедливо. То, из-за чего я получил место в экспедиции – подача заявки незадолго до вылета, полное разорение и все прочее… стало сочетанием трех специфических несправедливых преимуществ, которые я имел в сравнении с моими конкурентами.

Во-первых, то, что стало бы недостатком, зайди речь о любом другом деле (за исключением, возможно, занятий проституцией), здесь сыграло положительную роль – мой исключительно юный возраст. Я только что достиг юридического совершеннолетия. А для путешествия длиной в почти двадцать лет по бортовому времени и девяносто лет по земному нужны молодые люди – но немногие из них вызываются добровольцами. Если они и решаются на такое, а их отфутболивают, они чаще всего разворачиваются, уходят и начинают строить другие планы. Это не тот вид путешествий, которые молодежь видит во сне, – по крайней мере теперь, когда первые волны колонизации уже схлынули, волны ранней, здоровой колонизации.

Вторым важным моментом стало чистой воды случайное совпадение: показатели ускорения "Шеффилда". Звездолет должен был лететь с постоянным ускорением ровненько в одну третью G – а я был родом с Ганимеда. То есть я смог бы адаптироваться к такой силе притяжения намного легче и проще, чем мои товарищи по полету. В экипажи звездолетов дальнего следования записывалось еще меньше ганимедцев и марсеров, чем молодежи, – они попросту были слишком заняты своими делами.

Но самым главным было то, что коренной ганимедец – я был одним из всего лишь горстки пионеров-колонистов, имевших хоть какой-то личный, практический опыт в… (Пауза. Ироническая барабанная дробь)… фермерстве, в работе на земле!

Нельзя винить землян за то, что у них в этом так мало опыта: хотя именно так они назвали свою планету, им теперь крайне трудно найти по-настоящему хорошую землю. (Бог свидетель: пророк дал им земли предостаточно, и если понятие Преисподней действительно существует, то пусть оно существует ровно столько, чтобы Преисподняя успела поглотить этого пророка.) Большинство землян понятия не имеет о гидропонном сельском хозяйстве, а те немногие из них, кто этим занимается, как правило, слишком богаты, чтобы из них получились полноценные межзвездные беженцы. Можно кое-что сказать о редкости сельскохозяйственного опыта. Общий опыт выращивания употребляемых в пищу растений у пассажиров "Шеффилда" почти равнялся нулю.

А у меня такого опыта были тонны. Причем – не теоретического. Не книжных знаний, а таких, при получении которых считание ворон означает, что останешься голодным и помрешь с голоду. Как большинство ганимедцев, как многие из колонистов на других планетах, я часть детства провел, перекапывая землю, удобряя ее навозом, предугадывая погоду, собирая урожай – то есть выполняя один из самых древних видов труда и пользуясь такими примитивными, по меркам Земли, орудиями, что большинство из моих спутников в предстоящем странствии вряд ли бы без посторонней помощи распознали, что это за диковинные приспособления. Вот чем мы все там занимались, если вам интересно: мы превращали камни в брюкву – брюква и вкуснее, и питательнее.

Давайте, давайте, смейтесь – я этим занимался. То, за что в прошлом мне были гарантированы неизменные взрывы хохота землян, стало решающим фактором моего полета к звездам. Счастливая ирония судьбы.

Но даже этих трех факторов могло не хватить, чтобы меня взяли на борт самых первых колониальных кораблей – скажем, на борт звездолета "Гайя" – в последнюю минуту. Для первого десятка полетов и членов команды, и колонистов самым скрупулезным образом обследовали, проверяли, тестировали и отбирали в соответствии с тщательно разработанными социальными, психологическими и эргономическими принципами. А не теряющие надежд дублеры были готовы занять любое высвободившееся местечко задолго до старта корабля.

Но к нынешнему времени Солнечную систему покинуло больше двух дюжин кораблей – и число желающих попасть в состав экспедиций начало немного подтаивать.

Поправочка: подтаивать начали сливки. А вообще желающих пока было много… но 99,9% из них отбраковывались после предварительных тестов. А потом, к середине процедуры отбора, еще половина претендентов теряла всякое желание отправиться в полет.

Отчасти проблема заключалась в том, что вряд ли теперь остались люди, которые по-настоящему хотели стать первооткрывателями и колонистами, жаждали бросить все и всех навсегда и отправиться сажать бобы, обливаясь потом под неправильным светом чужого солнца. В действительности дело было не в том, что дух пионерства почти угас, как об этом трубили в средствах массовой информации нынешние "Иеремии"[16]. Даже в прошлом так называемый дух пионерства обычно чаще являлся следствием невыносимых условий на родине, а не чем-либо еще.

Иначе все складывалось на самой заре полетов к звездам. Найти желающих покинуть заповеданный Рай было нетрудно. Хотя Солнечная система являлась довольно-таки терпимым местом обитания для большинства людей, вплоть до нынешнего времени, а особенно – для землян и жителей планеты О'Нила. Да и фронтирных планет здесь хватало для тех, кто терпеть не мог толпы народа и жесткие законы. Вряд ли в ближайшее время перенаселенность грозила поясу астероидов. Для того чтобы возмечтать навсегда расстаться с Солнцем, нужно было родиться либо прирожденным неудачником, либо вечным туристом, либо таким отважным и любознательным, как бодхисатва. Большинство последних уже отбыли из Солнечной системы с первой или второй волной колонистов.

Я опустил еще две исторически значимые категории пионеров. К счастью, пока еще не дошло до того, что планировщики колоний с радостью принимали тех, кто относился к первой категории – то есть законченных растяп и пораженцев. Однако "Шеффилд" был уже третьим по счету кораблем, которому предстояло унести с Земли на своем борту ссыльных – заключенных, которые, согласно различным юридическим классификациям, изложенным в приговорах, совершили преступления, "не связанные с особой жестокостью", обладали "необходимыми навыками" и являлись добровольцами, "наделенными высокой мотивацией". Но таких насчитывалось всего два десятка – пять процентов всего населения будущей колонии, и большая часть этих людей были осуждены по политическим статьям. Пока никаких жалоб на ссыльных из колоний не поступало.

И еще кое о чем я размышлял. Я уже говорил о том, что организаторы полета на Иммегу-714 не были как-то связаны с Конрадами. На самом деле вместо этого они были связаны с Кангами и Да-Костасами, а обе эти династии состояли в давней вражде с Конрадами. Разработчики звездолета "Шеффилд" – престижная фирма "Рей, Гай и Дуглас" не принадлежала ни одной из корпораций, но они считались известными конкурентами гигантского дочернего предприятия Конрадов – "Старшип Энтерпрайзиз".

Я ничего не знал об истории взаимоотношений этих трех корпораций и не знаю до сих пор – но порой гадаю, уж не выявило ли скрупулезное исследование моего прошлого и настоящего каких-нибудь сведений, из-за которых семейство Конрад занесло меня в "черный список"… и почему это произошло. Неужели отношения между финансовыми империями действительно настолько мерзкие, что какой-нибудь китайский или бразильский слушатель, который был далек от следования принципу Питера[17], дал ход моей заявке только потому, что пожелал сделать бяку Ричарду Конраду?

Понятия не имею. А вы?

Мне казалось, что до полета нам на Земле устроят что-то вроде курса подготовки, что несколько недель будут посвящены тренировкам, муштре, обучению, тестированию, и закончится все это тем, что я наконец обрету соответствующее место в табели о рангах громадного звездолета.

А вышло так, что со мной не провели даже ознакомительную беседу. Звонок в Уайт-Роке раздался чуть позже семи утра по тихоокеанскому стандартному – в это время в Брюсселе, где принимались решения, как раз заканчивался рабочий день, – и мне сообщили, что я отобран для полета на "Шеффилде". Так что в девять утра я уже был на борту.

А по бортовому времени было всего шесть утра, поскольку на "Шеффилде" использовалось то же самое стандартное европейское время, что и в Брюсселе, и пусть над причиной этого ломает голову читатель, который любит легкие разгадки.

Я вышел из шлюзовой камеры готовый, как мне казалось, к новым ощущениям и впечатлениям, ожидая неожиданностей – если так можно выразиться. Ощущений я испытал совсем немного. Меня сразил наповал запах.

Можно напрочь перестать дышать носом, что я незамедлительно и сделал. Но аромат царил такой, что я его ощущал ртом, и если бы я ухитрился произвести нечто вроде трахеотомии, то упал бы замертво… Я так старательно готовил свое сознание к поглощению новых впечатлений, что забыл воспользоваться более материальной частью своего организма – то есть я не удержался рукой за ручку на люке шлюзовой камеры. Не совершив этого действия, я поплыл вперед с неизбежно величественным изяществом беглой больничной койки, оказавшейся на льду, и в итоге врезался в голого лысого мужчину.

Я – колонист. Колонисты блюдут определенные консервативные (общественные) принципы, касающиеся сексуальности, – консервативные относительно нынешних стандартов Солнечной системы, но в то же самое время, обитая на фронтире, мы чаще всего более прагматичны и терпимы в отношении наготы, чем большинство землян. Так что меня сильнее удивила лысина.

Благодаря безымянным дамам, которые оказали нам такую любезность и растерзали Пророка на окровавленные кусочки плоти и костей, теперь снова было разрешено проводить биологические исследования, поэтому, к счастью, лысыми люди сейчас становятся исключительно по доброй воле, и это не очень популярно. А избыточный вес стал настолько редким явлением, что издалека все люди выглядят почти одинаково. Так почему же этот мужчина, разгуливающий голышом, предпочел сбрить такой существенный признак своего отличия? Антисоциальный элемент? Или он решил себя обезличить?

Ни то, ни другое.

– Я знаю, о чем ты думаешь, – объявил он и сумел удержаться за скобу, так что мы оба не понеслись по коридору на полной скорости. Его голос был едва слышен, хотя мы находились лицом к лицу.

Я осознал, что любовно обхватил его руками и ногами, и едва удержался, чтобы не поморщиться. Я здесь был в гостях, а он – дома. Но я надеялся, что мы с ним одинаковой сексуальной ориентации.

– Да?

Мужчина отпустил меня так, что я не отлетел от него далеко в сторону. По его лицу ни о чем нельзя было догадаться.

– Ты думаешь: "Если тут так пахнет всего через несколько месяцев после заселения, какая же вонь здесь будет стоять через двадцать лет?"

Я вынужден был признаться, что, как только я вышел из шлюзовой камеры, у меня мелькнула примерно, такая мысль.

– Тут вы правы.

– Поверь, гораздо скорее, чем через двадцать лет, ты будешь готов поклясться, что на этом корабле не пахнет ничем, кроме стряпни и духов твоей женушки.

И снова его голос прозвучал еле слышно. Он меня не убедил. Но меня и не надо было убеждать.

– А что за запах я чувствую сейчас? Чем пахнет?

– Нами, – ответил голый мужчина.

Я робко отнял палец от одной ноздри и нахмурился.

– Я знаю, как пахнут люди, как пахнет на корабле, но тут пахнет не только этим.

– Ты знаешь, как пахнут ганимедцы, как пахнет малая часть землян из трети обитавших в северном полушарии. А тут не просто собраны разные люди – они собраны все вместе. Прежде тебе ни разу не доводилось находиться в замкнутом пространстве с таким количеством людей. Земляне из разных уголков планеты, луняне, о'нильцы, марсиане, поясники – все одновременно. Меньше двух десятков раз за всю историю человечества эти запахи смешивались между собой в большом количестве – а остальные уже покинули Солнечную систему.

– О!

– Запах одной группы людей сам по себе ничем не хуже запаха любой другой, и ты очень скоро убедишься в том, что персональный запах представителя почти каждой расовой, политической и социальной группы на борту этого корабля будет для тебя совершенно приемлемым. Но стоит соединить все эти запахи в одном месте – и в силу древнего инстинкта человеку сразу станет не по себе. Считай это одним из последних проявлений нашей физической предрасположенности к ксенофобии и расизму. Чем-то вроде аппендикса.

Я ни разу в жизни не видел, чтобы кто-то так долго говорил, совершенно не меняя выражения лица.

– Надеюсь, вы правы, – вежливо заметил я.

– Кроме того, две палубы непосредственно над этой – сельскохозяйственные. Мы, в некотором роде, находимся в трюме Ноева ковчега.

– Прошу прощения за то, что налетел на вас.

Мужчина покачал головой – медленно, как это всегда получается в состоянии невесомости.

– Ты всего-навсего не понял, что тебя должен кто-то поймать, а это было настолько неизбежно, что я тут поджидал специально для того, чтобы это сделать. В шаттлах всегда повышенное давление: в эту дверь все влетают на полной скорости. Так что возьми извинения обратно.

Я покачал головой еще медленнее, дабы подчеркнуть то, что хотел сказать.

– Вы не понимаете. Я родился в невесомости. Уж мог бы войти более ловко.

Мужчина кивнул – еще более замедленно, чем я, покачал головой и… подмигнул мне. Или у него был тик?

– Ага, – сказал он. – В таком случае, ты действительно болван. И растяпа к тому же. Но с этим ничего не поделаешь, так что все равно не стоит извиняться. Пойдем со мной, пожалуйста…

Я успел только рот раскрыть, а он уже развернулся, ухватился за скобу на стенке, оттолкнулся и поплыл по коридору со скоростью, подходящей для болванов и растяп.

К собственному изумлению, я чуть было окончательно не утратил свое достоинство, собираясь крикнуть: "Погодите!", совсем как какая-нибудь позорная сухопутная крыса. Кричать "погодите" тому, кто только что отлетел от тебя при нулевом G, это примерно то же самое, как если бы вы крикнули это слово человеку, только что шагнувшему с крыши. Нет, в таких ситуациях это совершенно нелепо. Почти вовремя я успел вместо "погодите" выговорить:

– А как быть с багажом?

– Ты его больше никогда не увидишь, – отозвался мужчина, не оборачиваясь. Я его еле расслышал. Он уплывал от меня все дальше.

К полному изумлению, я понял, что он оставил меня в неподвижном положении. По идее, такое в невесомости невозможно, и, наверное, технически, у меня таки имелось какое-то направление движения, но тем не менее я видел, что расстояние в полметра между мной и стенкой коридора упорно не желает сокращаться. А у меня не было ни реактивного ранца за спиной, ни даже крыльев.

Оказывается, по воздуху можно плыть, если он достаточно плотный. Но плыть ты станешь очень плохо, и при этом непременно будешь выглядеть как олух и растяпа. К тому времени, как я сумел ухватиться одной рукой за скобу, мужчина удалился настолько, что я с трудом удержался от искушения рвануть за ним пулей, а это – классическая ошибка новичков. Вместо этого я старательно набрал скорость лишь чуть выше той, с которой двигался он, и направился…

Мужчина выставил руку – словно бы просигналил поворот, ухватился за скобу… резко повернул в ту сторону, куда летел я, и исчез.

Когда больше ничего нельзя поделать, дышите глубже. Это вам никак не повредит, а помочь может.

Задолго до того, как я поравнялся с угловой скобой, которая оказалась больше других, поскольку она предназначалась для поворота, я успел отдышаться настолько, что даже вспомнил кое о чем, о чем можно было бы рассказать ниже, озаглавив эти два-три абзаца: "Все не так уж плохо".

Если было возможно вообще плавать в воздухе, это означало, что давление воздуха в этой посудине значительно комфортнее, чем на низкобюджетных пассажирских кораблях и одном военном, на которых мне доводилось летать раньше. А это объясняло, почему здесь ароматы оказались сильнее, нежели я ожидал… следовательно, еда здесь должна оказаться на вкус та кой же, как на Земле. То есть в том случае, если она изначально будет вкусной.

Если вы никогда не испытывали иных условий атмосферного давления, кроме обычных для Земли, придется, пожалуй, кое-что разобъяснить. Большинство землян, похоже, не осознают, что то, что они считают вкусовыми ощущениями, больше чем наполовину составлено обонянием. Эта странность становится ясной впервые, когда вы начнете есть свое любимое блюдо при пониженном атмосферном давлении. Давление на военных кораблях Федерации едва-едва дотягивает до того, чтобы можно было насладиться хорошим кофе. На борту лайнера эконом-класса почти вся еда и напитки на вкус напоминают теплый картон различной степени мягкости и воду, едва чем-то припахивающую. Короче, там вы можете легко жевать хоть гаванские сигары сорта "Ред Савина", которые стоят полмиллиона сковилльских денежных единиц. При полете в эконом-классе на роскошном пассажирском лайнере, как я слышал, вы можете порадоваться теплому картону с приправами и водичке, имеющей хоть слабый оттенок вкуса. Я перенес и то и другое, и это было не так уж ужасно, потому что продолжительность прыжка от Внешних планет к Внутренним в Солнечной системе составляет несколько недель. Двадцать лет – совсем другое дело. Приятно было осознавать, что я не проведу свои первые недели на Новой Бразилии, плача от радости, заново открыв для себя вкус чеснока – да и любой специи, если на то пошло, более тонкой, нежели шотландский острый перец (максимальная стоимость – треть миллиона сковилльских денежек).

Совсем неплохо, честное слово, – решил я для себя, двигаясь дальше по коридору. Настроение у меня было паршивое, и я нуждался в утешении. А мой отец однажды сказал мне: "Ничто так не утешает человека, как своевременное удовлетворение аппетита". Добрая половина моих аппетитов мне теперь не была нужна: с женщинами я завязал – прочно и навсегда. Еда, музыка, хорошие книжки – уж лучше бы их, черт побери, хватило для того, чтобы скоротать время, потому что скоротать предстояло где-то сто семьдесят пять тысяч часов.

Ну, вот и еще один пункт, который можно занести в гроссбух под названием "Не все так плохо": более плотный воздух – значит, лучше звук. И он лучше переносится! Здесь хорошо будет звучать музыка. То есть она станет соответствовать качеству музыкантов.

Приближалась угловая скоба – теперь она была слева, поскольку по пути к ней я кувыркнулся. Я вложил в поворот все внимание, все усилия, у меня получилось совсем недурно… и я тут же снова налетел на голого мужчину – на этот раз сзади и сверху. Если вы не догадались, где при этом оказался мой нос, очень хорошо. Даже не гадайте.

Он, конечно же, остановился и решил меня подождать. И между прочим, остановку он сделал с большим запасом, чтобы я смог вовремя затормозить – а я бы успел затормозить, если бы обогнул угол при более благоразумной скорости и посмотрел, куда несусь.

– Простите, – выговорил я. Звук получился не много приглушенным, гнусавым. Мне ответило едва заметное эхо.

– Прощаю, – сказал мужчина и снова умчался вперед. На этот раз воздух сам потянул меня следом за ним.

К счастью, я находился около стены. Я поморгал, наморщил нос и устремился за голым незнакомцем. Мне снова удалось уравнять скорость, и теперь мы плыли по воздуху на таком расстоянии, что можно было поговорить.

– Меня зовут Джоэль Джонстон! – крикнул я.

Мужчина обернулся, не изменив при этом траектории полета.

– Удивительно это слышать, – негромко произнес он.

– Что?

– Удивительно это слышать, – повторил он децибела на полтора громче.

А мне было удивительно слышать это.

– Я хотел спросить: почему?

– Первый помощник велел мне встретить Джоэля Джонстона у кормовой шлюзовой камеры.

– Вы и встретили Джоэля Джонстона.

– Причем у кормовой шлюзовой камеры, – подтвердил мужчина. – Вот поэтому мне и удивительно.

Надо было еще раз спросить – почему? Его бесстрастная физиономия не давала никаких подсказок.

– А чего вы ожидали?

– Это же "Шеффилд", – сказал мужчина. – Естественно, я ожидал, что на самом деле встречу Джоан Джонстон у бортовой шлюзовой камеры. К шлюзовой я для начала отправился только для того, чтобы не смутить тебя тем, что прибыл вовремя. В итоге мы оба смутились, поэтому симметрия восстановлена.

На этот раз я не сомневался в том, что глаза у него сверкнули. Но, может быть, все дело в отслоении сетчатки. Или в безумии.

– Рад познакомиться, Джоэль. Меня зовут Джордж Р. Марсден.

В коридоре нам начали встречаться другие люди. Их было не так много, но все они были одеты. На нас никто из них не обратил никакого внимания – у всех, видимо, имелись свои дела.

– Приятно познакомиться, Джордж.

Он не поморщился и не нахмурился, но огонек в его глазах потух.

– Я предпочитаю "Джордж Р.".

Надо запомнить на будущее.

– Конечно, Джордж Р. Можно поинтересоваться, чем вы занимаетесь?

Ответ последовал при все том же бесстрастном выражении лица.

– Я один из шести бортовых релятивистов.

У меня глаза полезли на лоб. Я не удержался и выдохнул:

– Pisam ti u krvotok[18]! – Что ж, с этим ругательством можно было не опасаться. И выражение лица Джорджа Р. по-прежнему… нет, все-таки оно появилось. Я понял: я попал в точку. – Дайте угадаю: у вас есть хорватская кровь.

Он кивнул:

– Я имею честь быть потомком рода матери Николы Теслы.

Я устал просить прощения и еще более устал от того, что нужно было это делать.

– Не обижайтесь. У моей матери тоже были предки хорваты. Обычно на этом языке можно ругаться без опаски. Вряд ли кто-то теперь понимает этот язык.

– Согласен, – кивнул Джордж Р. – И думаю, ты употребил это выражение не в буквальном смысле. Видимо, оно послужило для выражения неподдельного изумления. – Его глаза снова сверкнули. Не сказать, чтобы при этом выражение его лица изменилось, но это было что-то вроде намека на то, каким бы его лицо могло стать, имей он желание придать ему какое-то выражение. – Как ни смешно, на самом деле это справедливо в буквальном смысле слова. К концу этого путешествия мы все будем писать друг дружке в кровь: от этого зависит работа систем жизнеобеспечения.

Я непроизвольно расхохотался.

Наконец его лицо ожило: он тоже рассмеялся. Смех у него, между прочим, был приятный – он скорее смеялся вместе со мной, чем надо мной.

– Ох, ладно, – отсмеявшись, выговорил он. – А я уж было подумал, что ты свое чувство юмора оставил в багаже.

– Только чувство собственного достоинства.

– Все с тобой будет нормально, – заверил меня Джордж Р. – Не бойся: и чувство собственного достоинства, и багаж к тебе будут время от времени возвращаться.

Хочу отметить: когда он совершил очередной поворот, я это заметил и повернул вместе с ним так ловко и элегантно, будто мы проводили совместные тренировки.

(Я не осознавал, что до этого момента мы перемещались в направлении, которое затем будет называться "вверх", а теперь снова начали движение в горизонтальном направлении, вдоль палубы, расположенной ближе к носу корабля, чем та, с которой мы стартовали.)

Мне, конечно же, очень хотелось спросить: "Почему один из шестерых самых важных людей на борту этой посудины провожает новичков от шлюзовой камеры к каюте?", но мне показалось, что это невежливо. А больше мне пока никаких вопросов на ум не приходило. Я хочу сказать, что этот человек был одним из самых важ…

– Знаю, о чем ты думаешь, – сказал Джордж Р. Последнее слово я почти не расслышал, потому что позади нас в этот самый момент чавкнула дверь и заглушила его голос. Мне предстояло провести ближайшие девятнадцать лет, говоря этому человеку только правду.

– Ну хорошо, и почему?

– Потому что это "Шеффилд".

– Конечно.

Нет: "А кто на второй базе?"

– Было бы странно, если бы послали тебя встречать, к примеру, одного из твоих товарищей по каюте, который действительно бы знал, где она, черт подери, находится. – Погоди-ка, минутку, вроде бы она самая… или что-то не так – а нет, все-таки это она. Давай я тебя придержу.

Он ухватился за скобу прямо рядом с дверью ("Это люк, Джоэль, не "дверь", а люк, так про нее и думай") одной рукой, и остановился, и протянул мне другую руку, чтобы я за нее ухватился. Каким-то непостижимым, образом я все-таки замер напротив люка, слева от Джорджа Р.

На люке была прикреплена табличка: "ЖНП-100-Е". Ниже было довольно красиво написано от руки старомодным шрифтом:

Десятый круг: компания наркоманов. Посторонним вход воспрещен

Джордж Р. отпустил мою руку. Он снова улыбался.

– Наверняка для тебя это будет просто катастрофой, потому что ты так быстро добрался до места. Просто постарайся всегда помнить о Главном Законе "Шеффилда".

На третьей базе играет "Я-не-знаю".

– Спешу узнать, как он формулируется, Джордж Р.

– Ущерб не возмещается.

– Ага, – глубокомысленно ответил я.

Он отплыл от меня прежде, чем я понял, что он собирается это сделать.

– Удовольствие гарантируется. В противном случае тебя поимеют. До…

Потом он вроде бы проговорил: "…свидания, Джоэль Джонстон". Однако это вполне могло быть: "До свидания, Джоан Джонстон".

Я поймал себя на том, что провожаю его взглядом и улыбаюсь. Его чувство юмора было суше кости окаменелого животного, хранящейся в вакууме. Трудновато проникнуться симпатией к человеку, единственное выражение лица которого – едва заметная ласковая улыбка.

О, этот чудесный момент как раз перед тем, как ты познакомишься с новыми товарищами по каюте! Он подобен моменту, когда сделаешь шаг с крыши, а только потом откроешь глаза, посмотришь вниз и увидишь, сколько этажей до земли.

Глубокий вдох. Самая-самая лучшая улыбка. Я прижал ладонь к двери. После напутствий Джорджа Р. я отчасти ожидал, что меня ударит током и я потеряю сознание от шока. Но каюта приняла меня как того, кто здесь живет, а не как неизвестно кого, кто явился и действует на нервы местным обитателям. Дверь открылась.

Она скользнула в сторону, и изнутри вылетело маленькое облачко белесого дыма и окутало мое лицо. Табак. Я немного обрадовался и улыбнулся. Сам я не курю, но мне всегда нравилось иметь курящего соседа. Трудно не полюбить этот запах – особенно при большой плотности воздуха.

Еще не скоро биологические науки встряхнутся и встанут на ноги, но безопасный табак был одним из первых новых плодов деятельности ученых после почти века вынужденного безделья. Пророк с такой силой истреблял это растение, что оно стало знаком сопротивления, а потом – символом мятежа и в конце концов – способом идентификации других членов "Каббалы". Пророк давно превратился в прах и пепел, а от сигарет теперь пепла не остается. Как однажды сказал мой отец, табак пережил "Кредо".

Я увидел, что курильщик был единственным человеком в каюте. В данный момент он парил посередине помещения, показавшегося мне ужасно тесным для четверых. Но потом я кое-что уразумел, и чувство перспективы вернулось в норму. На самом деле просто-напросто этот человек был ужасно велик для каюты на четверых. Намного лучше. Я всегда смог бы его убить.

Но для этого мне бы пришлось подкрасться к нему сзади с очень большой электропилой и отпиливать по одной конечности. Он был огромен. Толстяк с внушительной седой бородой походил на вождя викингов или на старшего брата Санта-Клауса. Последнее впечатление усиливалось из-за очков. Обычно очки носят писатели или артисты: большинство людей, страдающих астигматизмом, предпочитают сделать операцию, статистика неудач при которой – около одного процента. В худшем случае вам потребуется трансплантация глаз – а что тут такого ужасного? Толстяк был одет в классические джинсы и мешковатую рубашку с рукавами до локтя.

Он лениво вращался посреди каюты. Когда он в следующий раз повернулся ко мне лицом, я увидел, что он печатает в воздухе, как на клавиатуре. Чуть поодаль от него мерцала голограмма, с которой он не спускал глаз. "Значит, писатель", – подумал я. Он вращался и вращался до тех пор, пока не повернулся так, что мог бы меня заметить, но не заметил и продолжал яростно печатать. Явно писатель. Я очень надеялся, что поэт. Если поэту пригрозить смертью – пригрозить всерьез, – он всегда заткнется. Но вот толстяк повернулся так, что голограмма стала видна мне с тыльной стороны, и мое сердце заныло от тоски. Ничего прочесть я не смог бы, даже если бы голограмма была повернута ко мне "лицом", но и с этого расстояния было видно, что это аккуратно отформатированный текст с ровными полями, не сосредоточенный ближе к середине. Слова были сформированы абзацами и начинались с красной строки. Хуже и придумать нельзя: он был прозаик.

Я тихо простонал. Толстяк покосился на меня. Голограмма исчезла. Его руки сместились к уровню пояса, но, казалось, не к невидимой клавиатуре, а к пульту управления невидимым оружием.

– Джонсон, – произнес толстяк.

Я покачал головой.

– Джонстон, – поправил я.

Он тоже покачал головой.

– Нет, – настойчиво проговорил он. – Джонсон.

– Я абсолютно уверен, – сказал я.

– И я нисколько не сомневаюсь, – сказал он.

Я закрыл глаза и снова открыл.

– В последний раз: кто на первой и что на второй, – внятно произнес я.

Он грозно нахмурил брови:

– Я тебя не понимаю.

– Взаимно. Давайте начнем осмотр с самого верха, чтобы точно понять, откуда начинается гангрена. Готовы? Ведущий спрашивает: "Кто этот красавчик, парящий в дверях?" Молодое дарование ему отвечает: "Джоэль Джонстон, младший агроном". Правда, это я.

Толстяк перестал хмуриться и опустил руки.

– Тебе дали отредактированную копию. У меня в сценарии написано иначе. Кусок дерьма спрашивает: "Скажите, чей труд я прерываю?" Большой талант ему отвечает: "Герб Джонсон, писатель". Это неправда, но это я.

Забрезжил свет. Мы говорили не об одном и том же.

– Приятно познакомиться. Ну, и кто же я?

– Второй из двух. Ты входишь или как? Я теряю дым.

Я уже собрался вплыть в каюту, но тут меня лишили возможности выбора. У меня за спиной оказались трое, они очень оживленно и быстро переговаривались. Потоком воздуха меня внесло внутрь каюты. Я ухватился за то, что попалось под руку, и это оказалось потолочным светильником, который должен был включиться, когда начнется ускорение.

Громче других звучал голос человека, определенно, излагавшего историю Англии – вот только я не понял, какого периода.

– …очень мало людей осознает тот факт, что герцоги во время атаки использовали до трехсот боевых лошадей.

– Значит, это не было полное поражение, – отозвался один из его спутников.

– Вот именно. А кого же это я вижу перед собой?

– Джонстон, – представился я.

Он покачал головой.

– Похоже. Джонсон. А ты кто?

Мы с Гербом переглянулись.

– Меня зовут Джоэль Джонстон, – отчетливо выговорил я.

– Он тот новый парнишка, про которого мы слышали, – пояснил Герб.

– А-а-а, – протянул третий член компании. – Джонстон. Значит, ты – это он самый, только плюс "т".

– Именно так, – подтвердил Герб. – Он – это я – минус кофе[19]. – Он повернулся ко мне. – Нам предстоят очень долгие двадцать лет. Позаботиться об этом поручено мне.

– Добро пожаловать в "Жнепстое", Джоэль, – сказал мне второй из вновь прибывших. – В обитель Заблудших Парней. Я – Пэт Вильямсон, один из твоих товарищей по каюте.

Мы обменялись рукопожатием, принятым в невесомости – приблизились, быстро пожали обе руки друг другу и отпустили.

– Привет, Пэт. Почему вы называете каюту "Жнепстое"?

Специалист в области истории фыркнул:

– Потому что он балбес и тугодум.

– Ты же видел табличку на двери, – сказал Пэт. – "Жилая, непрофессионалы, 100-Е".

– А-а-а. – Больше я ничего не смог из себя выдавить.

– Вон твоя койка. Ты должен мне все рассказать о себе.

– Думаю, у нас будет уйма времени для разговоров, – вежливо заметил я.

– Нет, я хочу сказать, что тебе действительно придется выложить всю свою подноготную.

– Профессор Пэт – корабельный историк, – объяснил третий из вошедших в каюту после меня. – Он думает, будто это означает, что он вдобавок – биограф. Я ему говорю: это опасно, не трожь чужие спальные мешки. Но он жуть какой храбрый. Ну, здорово, Джоэль. Добро, так сказать, пожаловать на борт "Шеффилда". – Название корабля он произнес как "шушера". – Я – Бальвовац, с Луны. Я горняк.

– Выглядит взрослым, – заметил большой специалист по герцогам. – На Луне быстро старятся.

– Дай мне сказать, – сердито зыркнул на него Бальвовац и вернулся взглядом ко мне. – Бальвовац горняк. Горные разработки. У тебя есть камень – я тебе из него сделаю руду. Усекаешь?

Я затравленно кивнул.

– Ну так вот: когда "Шушера" дочапает до Иммеги-714, я там буду первым человеком. А щас я – словно у мужика сиськи: толку от меня, считай, столько же, сколько от историка или писаки. Вот почему меня кинули в эту парашу с неумехами, забулдыгами злостными.

– Бедолагами злосчастными, – мягко поправил его Вильямсон.

Я не мог не восхититься его сдержанностью. И отвагой, если на то пошло.

– Кажется, я кое-что понимаю, – сказал я. – Картина начинает вырисовываться. А как насчет вас? – спросил я у главного эксперта в области герцогов. – Какая у вас специальность? Сборщик сплетен? Метеоролог?

Трудно ухмыляться безобидно, но ему все же удалось.

– Я релятивист, – сказал он. – Меня зовут Соломон Шорт.

Рот у меня сам собой захлопнулся. Я всего два часа пробыл на борту, а уже успел встретить второго из главных людей на корабле. Причем об этом человеке я действительно слышал. Может быть, и вы слышали. Помните ту историю насчет ареста?

Его ухмылка получилась безобидной, потому что он посмеивался над собой.

– Да, конечно. Ты помнишь тот заголовок, которыми пестрели все газеты. "Шорта засадили". Как им это нравилось! На меня смотрели как на убийцу, разрубившего на куски младенца, все просто умирали от библейского экстаза. "Соломон расчленяет сумму". Увы, мне не удалось разыскать того, кто сочинил этот заголовок. А твой отец?…

– Да.

Шорт кивнул и перестал ухмыляться.

– Хороший выбор, сэр. Могу я поинтересоваться сферой ваших интересов?

Вопрос был задан дипломатично. Большинство людей обычно спрашивают у меня: "Вы физик, как ваш отец?" и считают, что вопрос задан тактично, поскольку не сказали же они "великий физик". Так что, вместо того чтобы отделаться своим стандартным ответом типа: "Я занимаюсь пневматическим генерированием секвенций высшего порядка вибрационных гармоник, вырабатываемых с целью индуцирования аудиомаксимизации местной выработки эндорфинов", я просто сказал ему:

– Я композитор и музыкант.

Он улыбнулся – на этот раз безо всякой издевки.

– Этот полет только что явно стал менее противным. И какое у тебя орудие?

– Саксофон.

Тут он просто просиял. Он стал похож на херувима, который только что вытащил у вас бумажник, только вы об этом еще не знаете.

– И какой именно?

– Ну, поскольку меня не ограничили в весе багажа, я захватил набор из четырех стандартных: сопрано, тенор, альт и баритон.

Он блаженно поежился.

– Я часто жалею, что не могу заставить себя поверить в Бога, но гораздо реже могу возблагодарить его за что-то. Добро пожаловать на борт, маэстро.

– Но вы ведь еще даже не слышали, как я играю.

Он кивнул.

– Агония – это восхитительное чувство. Ну, устраива… о господи! Я их не вижу!

– Чего?

– Только не говори, что ты оставил инструменты с остальным багажом!

– Но у меня не было другого выбо…

– Без паники! – выкрикнул Шорт и метнулся к двери так быстро, что она едва успела убраться в сторону. Загребая обеими руками, он устремился по коридору. – Может, еще успею, – донеслось до меня эхо его голоса.

На мое плечо легла рука. Кости выдержали.

– Не боись, старина Джоэль, – сказал Бальвовац. – Тащи сам, пока у тебя не сперли[20].

Он разжал пальцы прежде, чем я вскрикнул от боли, хлопнул меня по спине и отплыл от меня. Я каким-то образом удержался за потолочный светильник, но несколько секунд меня болтало из стороны в сторону.

– Он прав, – заверил меня Герб. – На то, чтобы изничтожить багаж, нужно какое-то время, а что получше, оставляют на сладкое.

– И к тому же они побаиваются Сола, – вставил Пэт.

– И правильно делают, – добавил Герб. – Они же с нами не летят – так что Солу они живые не нужны.

– Вот это – твоя койка, – сказал мне Пэт. – Над моей. Если только ты не желаешь решить этот вопрос с помощью пистолетов.

– Ножички были бы получше, – сказал Бальвовац.

– Подойдет и эта, – сказал я. Речь шла о верхней правой койке. – Я полюбил верхние койки с тех пор, как выяснил, что газы тяжелее воздуха.

Он злостно ухмыльнулся. (Ну, пусть "зловеще", если вам так больше нравится.)

– Только не мои, – объявил он.

Я осторожно направился в сторону, которая вскоре должна была стать "низом", к своей койке, и ухватился за нее. Зачем – не знаю, поскольку при мне не было ни багажа, ни каких-то еще вещей, которые мне надо было разместить. Наверное, просто для того, чтобы "застолбить" собственность. Вопрос решился быстро. Стоило только мне ухватиться за край койки и вздумать воспользоваться ею в качестве тормоза, одна из двух (двух ли?) петель, предназначенных для удерживания койки при ускорении, выскочила из пластиловой переборки. Все три болта – и еще два из второй петли. Койка незамедлительно крутанулась на оставшемся болте, повернулась градусов на шестьдесят по часовой стрелке и, стукнувшись о верх сложенной нижней койки, замерла. В результате я позорно повис на другом ее конце, отчаянно пытаясь удержать и ее, и постельные принадлежности, и не уронить при этом окончательно чувство собственного достоинства. Я даже не заметил, как стукнулся лицом о переборку.

Скрежет пластила и издаваемые мной звуки, похожие на то, как скребется крыса, сменились очень странным всеобъемлющим звуком, отчасти похожим на тишину. Обретя равновесие, я понял, что это звук сдерживаемого хохота.

Я повернулся лицом к моим товарищам по каюте и издал звук, какой издал бы человек, который пока ещё никого не убил.

Пэт Вильямсон указал вниз. Я опустил взгляд и через мгновение понял, что его койка не была поднята и к стенке она петлями не крепилась. Она крепилась к стенке изолентой. Значит, и у нее петли "с мясом" выскочили из переборки. Я разглядел дырки. Но они не были пустыми. Во всех шести блестели остатки треснувших болтов. Все шесть треснули. Я перевел взгляд выше. Все пять дырок от болтов, которыми крепилась моя койка, выглядели точно так же. Я посмотрел на Пэта и вопросительно вздернул брови.

Он развел руками. Он хотел объяснить, в чем дело, но вряд ли смог бы это сделать красноречивее, чем удерживаясь, чтобы не расхохотаться в голос.

Слово взял Бальвовац:

– Добро пожаловать на "Шушеру", Джоэль. Но ты не боись. Мы застрахованы. Если заметишь утечку воздуха, так и скажи, не стесняйся. Канг с Земли подгонит еще.

Видимо, выражение моей физиономии все же лишило Герба желания похохотать.

– Время еще есть, – негромко проговорил он. – Еще можешь сойти с корабля и вернуться на Терру, если ты один из тех зануд, которые думают, что все должно работать. Еще не слишком поздно одуматься.

Я зажмурился. Я видел только Землю… и лицо Джинни.

– Да, не поздно, – процедил я сквозь зубы. – Где изолента?

Потом я узнал, что крепежные болты для каютных коек были разработаны инженером из картеля "Канг" и поставлены дочерней фирмой "Да Коста Ассошиэйтс". Обе половинки гигантских финансовых сиамских близнецов, подписавшихся под этим маленьким межзвездным предприятием. С консолью, которая потом два дня не желала нормально коммутировать с моим ноутбуком и мобильником, несмотря на заявленную совместимость, все было с точностью до наборот: разработка – "Да Коста", производство – "Канг". А вина за постоянный сбой в работе всевозможных систем, а также за то, что весь мой багаж, за исключением четырех саксофонов (их Сол Шорт каким-то образом спас), не догнал меня через две недели, как я выяснил позднее, делилась поровну на эти две корпорации.

К счастью, гулять голышом на борту "Шеффилда" не возбранялось. Не то чтобы все это делали, но никто не огорчался, если я каждый день сидел голым, дожидаясь, пока высохнет моя выстиранная одежда, или если я выходил из душевой кабинки без халата. (В принципе я мог бы воспользоваться выдававшимися на корабле комбинезонами и халатами, но я предпочитал собственную кожу. А корабельные вещи, видимо, были пластиловыми болтами из мира одежды.)

У меня появилась куча времени, чтобы вспомнить о том, что большинство вещей производства империи Конрадов, которые мне когда-либо доводилось приобретать, работали довольно надежно. И у меня хватило ума понять, что в этом кроется какой-то знак – очень может быть, недобрый.

Но я сказал Гербу правду. Одумываться поздно. Центр моей личной Солнечной системы оказался опасной звездой переменной яркости. Необходимо вырваться из тенет ее притяжения, пока я еще мог это сделать, и уйти куда-то, далеко-далеко…

Глава 7

Вотще любовь не окликай,

В ответ услышишь лишь:

"Прощай!"

Лорд Байрон

Джинни позвонила два дня спустя, примерно за восемь часов до старта.

Теоретически, она не могла это сделать. По прибытии на борт я сдал свой мобильник в службу переработки и получил новый – под вымышленным именем, с использованием несуществующего кредита, уплатив за сверхсекретный номер, не указанный абсолютно нигде. Ясное дело, этот договор должен был лопнуть как мыльный пузырь, как только был бы не оплачен первый же счет. Но я полагал, что к тому времени мобильный телефон мне уже не понадобится. Сейчас он был мне нужен только для того, чтобы попрощаться с новыми друзьями и знакомыми и избавиться от того немногого, что у меня осталось на Ганимеде.

Думаю, было неплохо одурачить или хотя бы немного замедлить действия агента Федерации, которому поручат меня разыскать. Но в отношении представительницы семейства Конрад это был просто красивый жест. Стоило мне только надеть наушники, как я догадался, что Джинни, скорее всего, позвонила мне через пять минут после того, как я активировал этот номер. Собственно говоря, ее первые слова отчасти содержали что-то вроде признания в том, что это так и было.

– Черт побери, Джоэль, я в восторге от твоего упрямства. Честно. Отдаю тебе должное: ты продержался до последней секунды. Но теперь у нас нет времени. Прекрати валять дурака, возвращайся домой немедленно, сию же долбаную минуту, слышишь?

Я ждал этого звонка. Он не стал для меня сюрпризом, и я не отвечал пару секунд даже не из-за того, что Джинни употребила словечко, которого я прежде никогда из ее уст не слышал. Все дело было в ее лице, которое я видел у себя на запястье – размером с ноготь большого пальца, паршивенькое плоское изображение. Никогда еще я не видел лица Джинни так четко и так живо.

Еще никогда она не была так красива. Мне хотелось откусить собственную руку. На дисплее она была видна по пояс, но я видел ее целиком, мысленно дорисовывая ее образ, который немного портил наряд, значительно более дорогой, чем та одежда, в которой я привык видеть Джинни. Наверное, именно этот факт и поспособствовал тому, что ко мне вернулся дар речи.

– Я не могу, Джинни. Слишком поздно. Время у нас закончилось еще вчера. Последний челнок уже…

– Балда несчастная! Я могу через два часа быть на месте и забрать тебя! Сколько времени тебе нужно, чтобы упаковать твои четыре саксо…

– Куда ты меня отвезешь, я недослышал?

– …фона и твой единственный запасной… что ты сказал?

– Где именно находится тот "дом", о котором ты говоришь? Это явно не твоя квартирка в Ванкувере. Какой-нибудь особняк в Непале, до которого добраться можно только вертолетом? Секретная деревушка на дне марсианского канала? Потайной дворец на Луне-1 или… впрочем, зачем тебе экономить топливо?… Значит, это где-то в далеком космосе, да? Или, возможно, в нескольких километрах в глубине от видимой поверхности Юпитера, где парит…

Она перебила меня, выкрикнув:

– Я этого заслуживаю!

Я был настолько ошарашен, что замолчал.

Джинни продолжала:

– И очень прошу тебя поверить, что я уже призналась в этом себе и не собираюсь от этого отказываться, хорошо? Можешь меня поколотить, если хочешь, – я согласна, что заслуживаю этого, но ты не сможешь меня поколотить, если я не прилечу и не заберу тебя домой. У меня канал связи закрывается, проклятье!

Я устало покачал головой.

– Я сказал то, что думаю. Где "дом" для нас с тобой? Где-то, где мы никогда не бывали. Где-то, где я никогда не бывал. Не думаю, что мы имеем в виду одно и то же – что мы даже понимаем, в чем для нас разница.

– Джоэль, у меня не было другого выбора, почему ты этого не можешь понять? Я не могла сказать тебе до тех пор, пока…

– Я знаю.

– Да? Знаешь? Но тогда…

– Джинни, мы с тобой по-настоящему не знакомы.

– Это можно исправить. Мы познакомимся и полюбим друг друга – мы уже знаем, как сильно мы с тобой друг друга полюбим – и деньги не будут иметь никакого треклятого значения, совсем никакого.

Мне пришлось за что-нибудь ухватиться левой рукой, чтобы не удариться о койку: как только прозвучал звонок Джинни, я оторвал руку от стола и теперь парил посреди каюты. Наверное, она, глядя на мое изображение на дисплее своего телефона, решила, что я отворачиваюсь от нее.

– Джоэль, я люблю тебя! – прокричала Джинни. Я был готов снова встретиться с нею взглядом… но помедлил. Поймал себя на том, что осматриваю каюту. Тесную маленькую комнатушку, чуть похуже той, которую бы мне выделили как первокурснику в общаге университета, где было совсем мало удобств, да и те жалкие, и их приходилось делить с тремя другими вонючими косматыми существами. Здесь почти повсюду припахивало потными ногами, а у воды был вкус как в питьевом фонтанчике в школьном вестибюле, и хорошо, если еда тянула на две звездочки, и все время приходилось видеть одних и тех же людей. "Шеффилд" – еще девятнадцать лет ухаживания за Джинни, каким оно было вплоть до недавнего времени. Первый курс университета – навсегда. Единственное разнообразие, каким могла похвастаться эта здоровенная консервная банка, – это прыжок в глубокий космос…

Я поспешно вернулся взглядом к дисплею телефона.

– Джинни, летим со мной! – Ошарашенное молчание. С обеих сторон. Я оправился от потрясения первым. – Прямо сейчас. Без чемодана. Налегке. Если деньги действительно не имеют значения, отправляйся со мной в полет, и мы поселимся на другом краю радуги. Понимаю, ты не знаешь, как это будет, и я точно также ничего не знаю о твоем мире, но я тебя научу. Поверь мне: картошку растить гораздо проще, чем империи. Более приятно собрать хороший урожай, чем играть с жизнями и накоплениями миллиардов людей. У тебя остается время родить детей и обращать внимание на них, и время от времени замечать за детьми друг друга и зачинать новых. Ради бога, Джинни, ты же помнишь песню. Давай умрем на пути к звездам! Вместе…

Я прекрасно понимал, как глупо, романтично и наивно звучат мои слова. Я никогда не собирался произносить их вслух. Они покидали мои губы с силой и честностью рвоты, но с такой же степенью отчаяния. Прошла почти целая секунда, но она не отвечала. Без малой толики надежды.

Вернее, в самом начале паузы надежда еще была – крошечная, как тень лептона в полдень. Потянулась вторая секунда – и мне стало не по себе. А к тому времени, когда Джинни заговорила, я уже успел здорово разволноваться.

Однако стоило Джинни заговорить – и мое сердце замерло и перестало биться.

– Черт бы тебя побрал, Джоэль, ты заставил меня поверить, что ты взрослый. Что у тебя все на месте – в том числе и, как минимум, половина мозгов. Ты не можешь быть таким трусом и задавакой, я этого не стерплю. Я потратила на тебя слишком много времени. Я вылетаю к тебе, и я… Джоэль? Джоэль!

Руки у меня вяло повисли от навалившейся слабости, поскольку сердце не билось. Понятное дело, Джинни смотрела на мое левое бедро. Повинуясь рефлексу вежливости, я согнул руку в локте и устремил взгляд на дисплей телефона. Я должен был что-то сказать, поэтому снова начал дышать.

– Джинни, послушай меня. Пожалуйста. Я, правда, не знаю, наделен ли я тем, что нужно для того, чтобы быть Конрадом. Я честно признаюсь в этом. Но я не знаю, наделен ли этими качествами хоть кто-то, поэтому я вовсе не боюсь это выяснить. Но я знаю, что это не то, чем я хотел бы стать. Думаю, для тебя очевидно, что всякий здравомыслящий человек хотел бы этого. Поэтому тебе ни к чему нездравомыслящий муж. – Она попыталась прервать меня, а я, в кои-то веки, не дал ей этого сделать. – Если ты думаешь, что даже у твоего деда найдется столько боевиков и приставов, что они смогут задержать старт корабля, принадлежащего картелю Канга – Да Коста на пять минут, чтобы ты смогла арестовать младшего помощника фермера за нарушение данного обещания, то ты сама не проявляешь здравомыслия. А теперь выслушай последнее и не прерывай до тех пор, пока я не договорю до конца, а потом можешь меня ругать самыми грязными словами, какими захочешь, до восьми часов. А в восемь часов запалят свечку, и связь на некоторое время полетит к чертям. Идет?

– Говори.

Она заряжала главное оружие, мы оба это знали: ее голос дрожал от слез – от совершенно искренних слез. А у меня голос зазвучал напряженно и нервно:

– Джинни, Джинни Гамильтон, ты была моей первой любовью. Ты можешь стать мой последней любовью. Уж точно, ты – моя последняя любовь в Солнечной системе. Нужно это тебе или нет, но я прощаю тебя за то, что ты не говорила мне, кто… кто ты на самом деле такая. Я понимаю – правда, понимаю: у тебя не было выбора, не было другого способа. Мне жаль, мне ужасно жаль, что ты напрасно сделала ставку на меня. Возможно, никому так не жаль, как мне. Уж точно я – в первой пятерке. Я только могу сказать тебе, что та перспектива, которую ты мне предложила, была продумана и точна во всех деталях. Я ответил на все заданные вопросы. Честно. – Я сделал глубокий вдох. – У меня со ставками в последнее время тоже не очень. Спасибо тебе за то, что ты научила меня танцевать, спасибо, что слушала мою музыку. Правда. Удачи тебе со ставками в будущем. Может быть, мы встретимся снова через пару сотен лет и обменяемся нотами. – Что еще можно было сказать? Да, оставались у меня на уме еще кое-какие слова, но они были сердитые. Стереть их. От злости уже не было никакого толка. – Твоя очередь.

На этот раз пауза получилась примерно такая же долгая, как раньше, но в ней не было никакой надежды, и потому она пролетела быстрее.

– Удачи, Джоэль. Мне, правда, очень жаль.

Последнее слово она выговорила с таким усилием, что на дисплее появился ее полузажмуренный левый глаз.

Я каким-то образом ухитрился сдержаться.

– Понимаю, милая. Мне тоже. Очень.

– Прощай.

Телефон сдох.

А я почему-то нет. Поэтому пошел поискать себе выпивки покрепче и постарался изо всех сил. К тому времени, как мы покинули Солнечную систему, я не перестал чувствовать боль – вернее было бы сказать, что боль я как раз испытывал на всю катушку, а к боли присоединялся тяжелейший физический дискомфорт состояния свободного падения, но на ту пору я пребывал в таком отупении, что особо не возражал. Земля, мерцающая в имитации иллюминатора, выглядела вполне симпатично, и то, что она медленно уменьшалась в размерах, нисколько не портило общего впечатления. На самом деле, чем меньше она становилась, тем красивее выглядела.

То же самое касалось Солнца. Оно было необыкновенно восхитительным как раз перед тем, как я окончательно отрубился – одинокий пиксель чистого белого света посреди чернильного моря.

В первый день полета мы не набрали такую первичную скорость, чтобы Солнце начало уменьшаться в размерах: то последнее видение стало эффектом помутнения моего зрения. Факел материи-антиматерии – это совсем не то, что вам захочется быстро поджечь и вывести пламя на максимальную мощность – и уж конечно, не вблизи от обитаемой планеты! Высокую орбиту мы покинули, когда работал обычный термоядерный двигатель, хотя мощность у него была поистине адская. Даже несмотря на то что я был мертвецки пьян, мне показалось, что работает он шумновато.

Не стоило удивляться тому, что выбор средств для расслабона на борту "Шеффилда" был значительно меньше и скромнее, чем тот, который я мог позволить себе в Ванкувере. Человек, пожелавший хорошенько надраться, должен был довольствоваться здесь алкоголем и (или) марихуаной. В различных комбинациях они делали свое дело.

После того как я взлетел, брякнулся, умер, ожил и пришел в себя настолько, что стал проявлять слабый, но продолжительный интерес ко всему, что происходило вокруг меня, а не только в моей черепной коробке и грудной клетке, капитан "Шеффилда" как раз перевел термоядерный двигатель с космической скорости в режим обычного энергообеспечения, и на борту стало потише и поспокойнее. Солнце в имитации иллюминатора выглядело самую малость уменьшившимся диском… и значительно более тусклым, хотя при этом другие звезды, казалось, горели ярче, чем обычно. Я подумал, не поискать ли взглядом Ганимед, чтобы попрощаться с родной планетой, но было уже слишком поздно – она не была видна, осталась по другую сторону от Юпитера.

Через час вспыхнула горелка антиматерии, в результате чего воспоследовали кое-какие шумы и вибрация, но это было не так уж ужасно. Походило не столько на непрекращающееся землетрясение, сколько на шум водопада или порожистой реки.

Вот тут уж уменьшение Солнца в размерах стало возможно наблюдать по-настоящему – если, конечно, у вас бы хватило для этого терпения.

У меня хватило. Почему – этого я сам не смог бы объяснить. Я бы не дождался ни заката, какой бывает на Ки-Весте, ни последнего луча света. Я понимал, что даже к концу своего странствия не улечу настолько далеко, что свет Солнца не достигнет меня. Просто это будет старый-престарый свет, вот и все.

И я все глазел и глазел на Солнце до тех пор, пока Герб не утащил меня обедать. Я был настолько слаб, что возвращался к обычной силе притяжения впервые за много месяцев с большим трудом. Невесомость наделена наркотическим удобством, и я расставался с ней, словно с материнской утробой.

В странствии "Шеффилда" участвовали три разновидности искателей приключений. Настоящие джентльмены удачи, старшие партнеры, вложили в предприятие немалые суммы денег и остались дома, в Солнечной системе, чтобы поглядеть, что из всего этого получится. На ступеньку ниже их стояли участники с ограниченной ответственностью, которые денег вложили значительно меньше, однако бросили в общий котел себя лично и весь свой капитал. На нижнем ярусе располагались участники, все вложения которых составляли собственные головы, руки и здоровье.

Парни вроде меня.

Мой отец ушел из жизни с мыслью о том, что неплохо меня обеспечил, поскольку так оно и было. Но такое обеспечение не длится вечно. Как только мне исполнилось восемнадцать, мне перестали выплачивать сиротское пособие, а всевозможные колебания на рынке ценных бумаг (как водится, неожиданные) практически истребили оставленные мне отцом акции. Мне пришлось продать почти все для того, чтобы оплатить последний семестр в колледже имени Ферми. Все мои надежды на будущее были связаны со стипендией которую заблокировал Конрад.

Теперь все оставшиеся у меня капиталы имели исключительно номинальное значение: десяток акций, вложенных в один из самых первых дальних звездолетов, который пропал без вести в космических глубинах несколько лет назад. Эти акции стоили так мало, что я даже попросил моего опекуна не продавать их; доход от продажи едва покрыл бы всевозможные сборы и налоги. Не сказать, чтобы эти акции совсем ничего не стоили: существовал бесконечно малый шанс, что звездолет "Нью Фронтирз" в один прекрасный день найдут и спасут. Но пока что случаев обнаружения пропавших звездолетов как-то не наблюдалось. Только один раз удалось хотя бы выяснить, что с одним из них стряслось.

В общем питался я с большинством остальных участников полета, в Старк-холле, одной из трех корабельных столовых, где за один присест помещалось около трети желающих поесть. Но те, у кого водились денежки и было желание, могли позволить себе другое. Например – "Рот изобилия", нечто вроде шикарного ночного клуба на борту "Шеффилда", где еда была на четыре звездочки и развлечения подороже. "Рог изобилия" был открыт все три вахты.

Я не ожидал, что когда-нибудь моя нога ступит в этот клуб, если только не появится вакансия официанта-человека, но Герб поволок меня именно туда на последний ужин в пределах Солнечной системы.

Я попытался оказать сопротивление. Я был знаком с парой-тройкой прозаиков, но у всех них денег было еще меньше, чем у меня.

– Герб, не знаю, как ты, а я не могу себе этого позволить. Есть один блюз из докризисных времен. Там такие слова: "Если бы деньги мои за меня говорили, я бы и вздоха не сделал", и это…

Но тут я запнулся, потому что вспомнил следующие строчки этой песни: "Но есть кое-что у милашки моей, что и за деньги не купишь".

Герб сказал:

– Угощение за мой счет. В твоем организме нет почти ничего, кроме ядов и токсинов. Тебе сейчас нужна еда только высшего качества.

– Не знаю, смогу ли я расплатиться с тобой.

– Понимаю: скорее всего, не сможешь, и мне придется записать за тобой должок на веки вечные. Дешевое получится рабство. Пойдем, мы уже у цели.

Я остановился у двери и попытался поблагодарить его, но он отмахнулся:

– У меня исключительно свои интересы. Мне же с тобой жить.

Похоже, в "Роге изобилия" Герба знали. Когда нас провожали к нашему столику, я испытывал то странное чувство, какое бывает, когда попадаешь в место, которому отчасти не соответствуешь, – то самое иррациональное ощущение, будто все пялятся на тебя и готовы тебе сказать, что ты здесь не к месту, и из-за этого на тебя действительно все пялятся и готовы тебе сказать, что ты здесь не к месту. А Герб вышагивал так, будто не к месту здесь были все остальные, но он был человек больших масштабов. В Джинни это тоже было…

На пятачке между столиками уже шло танцевальное шоу. Что-то классически-модерновое, кажется, хотя я особой разницы не почувствовал. Не думаю, что существует беззвучный балет. Единственное, что можно было сказать, – танец был серьезный, не парный, и танцевало (по всей видимости очень хорошо) трио энергичных людей чуть постарше меня. Танец они закончили под громоподобные аплодисменты, когда мы еще шли по залу, и устремились за кулисы.

Сразу за танцевальным пятачком располагалось возвышение для оркестра. Сейчас все инструменты были отключены, но оборудована сцена была неплохо. Электронные клавиши встроены в очень хорошую имитацию докризисного концертного рояля. Впечатление создавалось такое, будто пианист, при желании, смог бы извлекать из этого инструмента "настоящие", механические звуки. Ударная установка тоже могла обеспечить неплохой аккомпанемент для музыки самых разных стилей, даже без электропитания. В футлярах для струнных явно лежали либо акустические инструменты, либо гибриды. Как только мы сели за столик, я сказал об этом Гербу.

– Вот посмотришь, – заявил он, – акустическая музыка станет жутко популярной на этом корабле в ближайшие двадцать лет. Мы все понимаем в глубине души, что направляемся в такое местечко, где у нас некоторое время может не оказаться энергии, которую можно будет тратить на всякие роскошества. Подсознательно мы к этому готовимся уже сейчас.

– Меню второго завтрака, пожалуйста, два кофе и два апельсиновых сока.

Я не заметил официантку, пока Герб не обратился к ней, а когда я обернулся, она уже ушла. Но потом я выяснил, что она не андроид.

– Второй завтрак? – спросил я и глянул на часы.

– В ресторане, который никогда не закрывается, на корабле с тремя вахтами – всегда время второго завтрака. Или обедоужина. Или полуночного перекусывания. Или чая. Тебе нужна плотная пища, которая не повредила бы пищеварению, а следовательно – второй завтрак.

Еда действительно оказалась чудесной. Она проникла в мою депрессию и заставила меня признаться себе в том, что у меня и в самом деле сохранился какой-то интерес жить, хотя почему – я пока плохо представлял. Меня не отпускало такое чувство, будто я отгрыз себе ступню, вырываясь из капкана. Все время сосало под ложечкой. Но почему-то это чувство не мешало аппетиту и даже настроению.

Герб, о чем я с благодарностью узнал, оказался человеком, который во время еды не болтает. За исключением горстки вежливостей для поддержания разговора, свой рот он использовал исключительно для поглощения пищи. И я имел возможность делать то же самое. Мы уже понимали, что станем друзьями. И что у нас будет предостаточно времени для опустошения наших кладовых, набитых рассказами.

Когда Герб обратился ко мне, в его голосе зазвучала дружеская прямота.

– Ну, – сказал он, положив вилку на тарелку, – ты уже решил, перережешь ты себе горло или нет? А то тут некоторые интересуются.

– Нет.

Он немного расслабился.

– Нет, решил. Не перережешь.

– Знаешь, я терпеть не могу, когда кто-то говорит мне, о чем я думаю. Или ты телепат?

– На самом деле – да, но не в том смысле, как тебе кажется. Настоящий.

Я фыркнул.

– Ясно. Просто у тебя самого мысли бегают недостаточно быстро.

В книжках телепаты умеют читать мысли. Настоящий же телепат – это просто такой офигенный радиоприемник, работающий только на прием. Но что офигенный – это точно. Прием у такого телепата быстрее, чем у любого радио. Наше время и время в Солнечной системе уже шло немного по-разному из-за ограничений эйнштейновой физики, и в последующие двадцать лет эти различия должны только ухудшиться. Каждый день радиосигналы и сигналы лазеров пересекали расширяющуюся пропасть между нами чуточку дольше, а к тому времени, когда мы доберемся до цели, разрыв в связи достигнет почти ста лет. Но телепатия (по причинам, которых никто не понимает) происходит мгновенно, и любые расстояния для нее не помеха. Это единственное нарушение законов вселенной, и тот факт, что ген телепатии является доминантным, хоть в какой-то мере облегчает жизнь путешествующих к далеким звездам. На нашем корабле, как и на всех прочих звездолетах, летело несколько людей, наделенных телепатическим даром и оставивших своих напарников по этому занятию в пределах Солнечной системы. Обычно, но не всегда, это были их близнецы. Если повезет, их дети смогут поддерживать связь.

Герб странно смотрел на меня.

Сначала он выпятил подбородок, слегка приподнял плечи, а его глаза словно бы глубже ушли внутрь глазниц. Все это подсказало мне: он сердится. Это было странно. В следующую секунду я понял, что совершенно неправильно понял его мимику: ему стало весело, и он всеми силами сдерживался, чтобы не расхохотаться, глядя на меня. Значит, его развеселило что-то из того, что я сделал в последние несколько минут. Или сказал:…

Он заметил, что я начал догадываться и рассмеялся.

– Ты шутишь?

– Ты действительно думаешь, что меня взяли в эту компашку, потому что я писатель! Ты полагаешь, что в маленькой колонии, где люди будут стараться выжить и устоять на ногах, так сильно нужна литература?

– Но ты никогда не гово…

– А ты не спрашивал.

– А кто…

– Моя сестра Лей, – сказал он. – В Орегоне. В том Орегоне, который на Земле. Два часа в день мы обеспечиваем обмен сообщениями между штаб-квартирой корпорации "Канг – Да Коста" и колонией, и, кроме того, с нашей помощью можно осуществлять обмен личными посланиями.

– Я никогда не видел, чтобы ты этим занимался!

– А как ты мог увидеть? Я смотрю в одну точку, а потом начинаю, как ненормальный, набирать текст. Наверняка я похож на человека, сочиняющего рассказ. Иногда я так и делаю, если тот текст, что я должен набирать, меня уж слишком раздражает.

– Чушь собачья. – Я с таким усилием перестраивал свои предположения и неправильные выводы, что забыл, что до сих пор не выразил своего мнения. – Я не могу поверить.

– Поверь. Я телепат. Коммуникатор.

Его голос кое-что подсказал мне. Большинство людей побаивается телепатов. Некоторые обзывают их такими словами, что в итоге рядом оказывается коп. Герб явно хотел узнать, не из таких ли типчиков его новый приятель и товарищ по каюте на ближайшие двадцать лет.

Я поспешно проговорил:

– Нет-нет, я просто не могу поверить в то, что где-то в Солнечной системе живет бедная девушка, как две капли воды похожая на тебя.

Герб опустил плечи.

– Вернемся к нашему спору – я выиграл. Как ты можешь остаться холостяком? Тебе что, не нравятся красивые женщины? Или у тебя нет чувства долга…

Мои мысли сменили направление. Я вспомнил о Джинни и Конрадах и ощутил нечто вроде камешка в ботинке. Невыполненные обязательства.

– На самом деле – да. И то, и другое. До такой степени – да, что мне бы хотелось рассчитывать на нашу дружбу и попросить тебя об одолжении.

– О какой дружбе речь?

– Я понимаю, но это все, что у меня есть. Я хочу отправить личное сообщение на Землю.

Он сдвинул брови.

– Мобильная связь все еще работает. И электронная почта тоже.

– Нет, я имею в виду очень личное послание. Мне нужно поблагодарить одну юную особу за то, что она обманула своего деда, чтобы помочь мне в трудную минуту, а мне не хотелось бы рисковать и подставлять ее.

Герб нахмурился еще сильнее.

– Ответь мне только на один вопрос. Эта юная особа богата и красива?

– Это два вопроса. Два раза отвечаю: "да".

– Может быть, ты не окончательно безнадежен. Ладно, на этот раз я тебе помогу. Тебе нужна видеосвязь или только голосовая?

– Голосовая вполне устроит.

Он покачал головой.

– Все-таки безнадежен. Имя?

– Эвелин Конрад.

– Как бы ты хотел связаться с ней?

– Через посредника, которому, думаю, можно доверять. Могла бы твоя сестра снабдить послание по-настоящему серьезной защитой?

– Да, – коротко отозвался Герб.

– Хорошо. Попроси ее передать послание Дороти Робб. Два "б".

– Адрес?

– Госпожа Робб работает Главным Посредником главы корпорации Конрадов.

Прежде я ни разу не видел, чтобы Герб был так близок к крайнему изумлению. На миг краешки его ноздрей покраснели, словно он засомневался в эффективности своего дезодоранта. С его глазами начало происходить нечто странное: он будто бы пытался вытаращить их и зажмуриться одновременно. Саундтрек нашего разговора прервался на долю секунды, после чего Герб выдавил:

– Беру свои слова обратно. Ты действительно безнадежен.

Я развел руками.

– А я разве с тобой спорил?

– Ты знаком с кем-то из Конрадов. Настолько близко знаком, что эта девица обманула… Ох. Прошу тебя, скажи, что ее дед не…

Я кивнул.

– Конрад Конрад.

– Конечно. Ради тебя она обвела вокруг пальца верховного Конрада. А ты при этом здесь.

– Герб, ей всего семь лет.

Он улыбнулся от уха до уха. Примерно десять секунд он переваривал информацию и в конце концов начал ею наслаждаться.

– Я в восторге, – сообщил он. – Ничего больше не говори. Если хочешь жить.

И я рассказал ему все свою треклятую историю.

Я всегда знал, что когда-нибудь все расскажу ему. Нам предстоял очень долгий путь. Но я не думал, что сделаю это на первом году полета. Вряд ли я смог бы рассказать эту историю кому бы то ни было, кто не слушал бы так хорошо, как Герб. Он не возражал, когда мне нужно было молчать пару минут, чтобы потом закончить начатую фразу.

Когда я завершил рассказ, он сам какое-то время помолчал. Потом негромко проговорил:

– Amigo[21], ты первый человек из тех, с кем мне довелось разговаривать в этом ржавом корыте, у которого есть по-настоящему веская причина тут находиться. Ладно. Значит, ты хочешь, чтобы малышка Эвелин узнала, что ты благодарен ей за то, что она вызволила тебя оттуда, но чтобы об этом не проведал старина Конрад, так?

– Что-то вроде: "Последние моменты нашего знакомства оставили у меня более приятное впечатление, чем первые", пожалуй. Как думаешь, тебе удастся сообщить это ей тайно? Теперь, когда ты знаешь, кто она такая?

Герб зажмурился, потом открыл глаза.

– Лей говорит: "да". Она знает способ. А тебе не надо знать, какой. Это секрет.

– Спасибо, Герб.

Он закурил сигарету.

– Что ж, по крайней мере веревочка перерезана чисто. С Джинни, я имею в виду. Редко история знала случаи, когда люди расставались настолько окончательно и бесповоротно, как вы. К тому времени, когда мы доберемся до Волынки через двадцать лет, ей исполнится… сто восемь лет, если она не врет насчет своего возраста.

Мы совершали прыжок длиной около восьмидесяти пяти световых лет с такой головокружительной скоростью, что для нас этот полет должен был занять двадцать лет. А в обычной вселенной часы бежали быстрее, благодаря парадоксу Эйнштейна. Для наблюдателя, скажем, на станции Томбо на Плутоне, продолжительность нашего странствия составила бы примерно девяносто с половиной стандартных лет.

– Конечно, с ее-то денежками, она и тогда, пожалуй, все еще будет выглядеть на двадцать, – добавил Герб. – Но ты-то будешь знать, сколько ей на самом деле…

– Я не хочу, чтобы она старилась, – тоскливо проговорил я. – Не хочу, чтобы она страдала. Я хочу, что бы она была тут, со мной.

– И была счастлива, что она твоя супруга, даже если вы оба будете помирать с голоду на чужой планете. Она что, вправду такая дура?

– Явно нет.

– Ты полюбишь снова. Извини, что говорю тебе об этом.

Я поморщился.

– Не скоро.

Он покачал головой:

– Это необязательно должно произойти скоро. У тебя целых двадцать лет, чтобы решить, какая тебе нужна жена. Но не тяни с этим слишком долго. Запас женщин ограничен, а ты не кажешься мне мужчиной, который будет счастлив, дав обет безбрачия.

– Не будь в этом так уверен, – мрачно пробормотал я.

– Послушай, тебе надо принять целый ряд решений. Одни надо принять быстро, оперативно, другие касаются более далекого будущего. Если ты намерен ближайшие двадцать лет зализывать раны И думать, что решения придут сами собой, друг из тебя получится никудышный. Я предлагаю тебе начать работу над этими решениями.

– О каких решениях ты говоришь?

Он откинулся на спинку стула.

– Чем ты хочешь заниматься?

Совершенно простой и разумный вопрос: логичный первый шаг при составлении любого плана.

С таким же успехом Герб мог стукнуть меня по лбу доской.

Нет, меня не ослепила вспышка яркого белого света, я не очнулся, ошарашенный, на земле подле своего коня. Земля не задрожала и не загудела у меня под ногами. И сердце, пожалуй, не замерло, и время не остановилось. Но абсолютно очевидный вопрос Герба ударил по мне именно с такой силой. И он сам, и зал ресторана исчезли, пока я пытался найти ответ.

"Конечно, – думал я, – у меня есть для него ответ". Но найти его я не мог. Я мысленно отмотал запись назад и с ужасом осознал, что этого вопроса я себе не задавал со времени выпускного бала после окончания колледжа имени Ферми.

На протяжении всех жутких дней после этого я был сосредоточен исключительно на том, чем я не хочу заниматься.

Ладно, это было глупо с моей стороны, да? Теперь, когда я навсегда избавлен от страшной опасности стать одним из самых богатых людей на свете, женившись на девушке моей мечты, пожалуй, настала пора уделить пару квантов мыслительной энергии тому, что я желал бы предпочесть. Если желал хоть чего-то.

Мать честная, чем же мне заняться в ближайшие двадцать лет? И в последующие двадцать, если до этого дойдет?

Герб что-то говорил. Откуда я это знал? Он прикоснулся к моей руке, чтобы привлечь мое внимание. Я включил свой слух, отмотал запись разговора до последней фразы Герба:

– …необязательно отвечать прямо сейчас.

Не скажу, чтобы я сразу же согласился – но как раз в это самое мгновение я услышал, как кто-то меня окликает. Это был Соломон Шорт. Он ожесточенно махал руками, приглашая нас присоединиться к их компании, занимавшей поблизости от нас столик побольше. В поисках помощи я глянул на Герба. Тот только пожал плечами. В общем мы встали и пошли к этому столику. Друзья Сола подвинулись, чтобы дать нам место, и Сол принялся всех представлять друг другу.

Как я и думал, все трое его друзей оказались релятивистами, как и он сам. Теперь я познакомился с пятью из тех шестерых людей, от которых целиком зависел наш полет. Рядом со мной сидел Тенчин Хидео Итокава, мужчина маленького роста, который, как я узнал позднее, был монахом дзен-буддистом. А в тот вечер я заметил только, что у него искрящиеся глаза и, похоже, напрочь отсутствуют голосовые связки. Между ним и Солом сидела добродушная пышная женщина, которую звали Ландон Макби. Оказалось, что она замужем за Джорджем Р. Марсденом, тем релятивистом, в которого я буквально врезался в самые первые секунды, как только оказался на борту звездолета. Ландон и Сол жонглировали словами и старались друг друга перещеголять. Но самым удивительным из друзей Сола явно был человек, сидевший напротив меня, Питер Кайндред, но я, как ни старался, никак не мог понять, почему он кажется мне таким удивительным.

Он был как бы наэлектризован и одновременно дико стеснителен – вот единственное, что я мог бы сказать о нем. Создавалось неловкое впечатление, будто он в любой момент может перестать говорить и вдруг закрякает по-утиному или затявкает по-собачьи. Было невозможно догадаться, что ему придет в голову, но при этом он сам этим в немалой степени озадачен и смущен. И дело заключалось не только в его безумных глазах, хотя они, несомненно, играли определенную роль. Фамилия совершенно не вязалась с его внешним обликом[22]. Казалось, он испещрен надписями типа "Заряженная пушка". И Сол, и Ландон, похоже, обожали его.

Я был потрясен до глубины души. Большая часть энергии корабля – в самом буквальном смысле – собралась за этим столиком. Я привык общаться со знаменитыми людьми, даже с великими людьми. Но это было совсем другое дело.

По большому счету, "Шеффилд" мог обойтись без капитана – но вот роль релятивистов была чрезвычайно важна. Эти мужчины и женщины посвящали свое рабочее время тому, что проникали в космический вакуум своим обнаженным органическим мозгом и уговаривали этот самый вакуум уступить долю его непостижимой уму энергии.

Я понимаю, что такое описание имеет почти столько же смысла, как если бы я сказал, что термоядерная установка работает потому, что боги дышат на чей-то талисман так, чтобы она работала. Я сидел за столиком, надеясь, что, возможно, мне удастся выведать у кого-то из релятивистов более толковое объяснение, если я удостоюсь чести с кем-то из них поговорить. Но получилось иначе.

Сначала все шло неплохо. Сол представил нам своих друзей. Потом представил им Герба, в двух предложениях изложив его краткую биографию. Затем он представил меня – вот с этого места все и пошло кое-как. Второе предложение он начал словами:

– Его отец был…

И уже после второго слова Питер Кайндред обезумел. Он оттолкнул свой стул от столика, перескочил через него, оставаясь лицом к нам, приземлился в нескольких футах, приняв боевую стойку и начал изображать руками знаки, явно призванные защитить его от нечистой силы.

Смотрел он при этом на меня.

Я раскрыл рот.

– УМОЛКНИ! – взвизгнул Питер.

Я изумленно заморгал.

– Ни слова! О-о-о-ой! – Он отвернулся. – И никакой мимики!

Я посмотрел на Герба, потом – на Сола, потом обвел взглядом всех остальных, но их лица мне ничего не подсказали. Я решил, что мне следует уйти, и привстал.

Питер снова вскрикнул, отпрыгнул дальше назад, схватил с чужого столика тарелку и взял ее так, как держат актеры в старинных комедиях, где разыгрывается сцена "тортовой драки".

– Назад! – прокричал он. – Безумец! Ты чокнулся? Что ты хочешь сделать со мной?

Я пожал плечами. Пришлось. Больше я ни на что не был способен.

Это стало последней соломинкой. Питер зажмурился, издал звук, будто его душат, развернулся и весьма стремительно покинул зал ресторана. И тарелку унес, невзирая на отчаянные протесты ее владельца.

– Не обижайся на Питера, – невозмутимо произнес Сол.

– Его жутко пугает "дилемма сороконожки", – добавила Ландон.

– А-а-а, – озадаченно протянул я. – Тогда понятно.

– Он грубоват, – заметил Герб.

– Нет-нет, – сказал я. – Думаю, я в самом деле это заслужил.

И после того, как я объяснился, все согласились со мной.

Без релятивистов ни один звездолет не способен управлять своим главным двигателем, не способен открыть так называемый "портал Икимоно", ведущий во вселенную темной энергии. Не способен – не превратившись в самом скором времени во вспышку гамма-лучей.

Этот чудовищный масс-креативный двигатель пока еще не заработал, и включать его было нельзя до тех пор, пока мы не улетим подальше от Солнца – но без этого двигателя и ему подобных большая часть полетов к звездам была бы невозможна, а с прочими пришлось бы повременить до изобретения анабиоза. А из-за неприязни Пророка к баловству с подозрительно явными намерениями бога, безопасный анабиоз пока представляется делом такого же далекого будущего, каким он был несколько веков назад.

Однако, благодаря релятивистам, человечество наконец обрело двигатель, который действительно мог помочь осуществлять странствия к звездам в пределах обычной продолжительности жизни человека. Единственная проблема состояла в том, что, как ни твердило обратное устное народное творчество, релятивистский двигатель в действительности являлся первым из когда-либо изобретенных двигателей, который нуждался в постоянном внимании со стороны оператора-человека – релятивиста. Каким-то образом головной мозг человека был способен. – точнее говоря, органический мозг определенных людей – добиваться того, что всякий раз, когда док Шредингер открывал свой ящик, там оказывалась живая кошка. Если даже изначально никакой кошки в ящике не было.

По последним известным мне сведениям, во всей Солнечной системе насчитывалось меньше двухсот человек – из нескольких десятков миллиардов! – наделенных необходимым сочетанием природных способностей, навыков, отношения к делу и образования, позволявших надежно осуществлять эту работу. Я читал, что больше половины людей, обладавших всем выше перечисленным, предпочитали заниматься чем-нибудь другим. Остальные, вероятно, требовали зарплату выше той, какую имел отец Джинни.

Когда математик, поэт и дзен-буддистский священник Хоицу Икимоно Роши (чье имя означает "жизнь", "живые существа", "продукция сельского хозяйства" или "неприготовленная еда") изобрел первый действующий двигатель для полетов к звездам в 2237 году – а может быть, он просто был первым, кто уцелел после экспериментов, – он тем самым создал профессию под названием "релятивист". Самым лучшим для дилетанта определением того, чем занимается релятивист, является формулировка, высказанная самим Роши: он сказал, что релятивисты медитируют над двигателем и вместе с ним, чтобы ему было веселее работать.

Он молчал о том, каким образом релятивисты добиваются того, чтобы двигатель не превратился в звезду… пока человечество не вложилось на всю катушку в полеты к звездам – как с экономической, так и с эмоциональной стороны. К счастью, вскоре стало ясно, чтo единственным большим недостатком характера Роши было нежелание держать шутки при себе. (И очень жаль: она в конце концов убила его – та самая шутка, которая ему, наверное, очень нравилась.)

Кто-то мог бы утверждать, что с технической точки зрения релятивистов было бы правильнее называть релятивистскими инженерами. Без них никакого двигателя не было бы – res ipsa loquitur[23]. Но так уж получается, что термин "инженер" уже используется – используется людьми, которые считают, что та наука, в которой нуждается релятивизм, является колдовством, псевдонаукой, мумбо-юмбо, а может быть, даже фокусом-покусом. Для них релятивизм – едва ли не самый презираемый из всех видов мышления, то есть – религия. Самые первые слова в техническом описании релятивизма разрушают все надежды на разговор, заставляют инженеров скрипеть зубами, и волосы у них на макушке встают дыбом.

Квантовый воздушно-реактивный двигатель.

Работа квантового воздушно-реактивного двигателя основана на хорошо известной теории квантовых флуктуации в энергии вакуума. Эти флуктуации происходят во всей вселенной в крайне малых масштабах времени и расстояния. Они длятся порядка десятой-пятнадцатой доли секунды в пределах от десятой – пятьдесят пятой доли сантиметра, при массе от десятой до пятой доли грамма и энергии, равной 10 эргам, и возникают и гаснут эти флуктуации бесконечно. Стандартная физика поддерживает эту картину, но совсем другое дело – использование квантовых флуктуации в вакууме для того, чтобы придать движение звездолету. Квантовый воздушный реактивный двигатель, впервые предложенный Г. Дэвидом Фроунингом (инженером!) до Кризиса, должен был работать, "поглощая" энергию квантовых флуктуации и превращая ее в движущую силу. Если бы корабль с квантовым двигателем смог потреблять всего лишь крошечную фракцию теоретически доступной массы-энергии вакуума, он бы получил возможность быстро разгоняться до релятивистских скоростей. Но до тех пор, пока Икимоно Роши не попытался визуально выразить то, что было у него на уме, когда он сидел и медитировал в своем корабле где-то в районе пояса астероидов, а затем вдруг оказался в половине светового года от дома и только потом перестал удаляться, никто не имел понятия о том, как это можно сделать. Почти наверняка раньше никому не приходило в голову, что внимание человека может стать необходимым условием этого феномена. Величайшая удача заключалась в том, что Хоицу Икимоно на самом деле был Роши – большим мастером дзен-буддизма, для которого сосредоточенное внимание являлось данностью – иначе он бы мог никогда не вернуться к Солнцу, чтобы рассказать о своем открытии.

Философская сторона работы квантового воздушного реактивного двигателя поразительна. Если, как утверждает космологическая теория расширения, вселенная произошла вследствие квантовой флуктуации и в итоге разрослась до нынешних гигантских масштабов, то же самое вполне может произойти внутри квантового реактивного двигателя. Но разве каждый квантовый реактивный двигатель создает и разрушает бесчисленные вселенные, странствуя по нашему космосу, и разве персонал, обслуживающий эти двигатели, – это боги для бесчисленных существ во вселенной, поддерживающих их полеты?

Инженеры уже отправились поблевать. И не могу сказать, что я их прямо-таки виню. Но кто знает? Может быть, вы?

Для инженера все просто. Если ты можешь объяснить инженеру, что ты делаешь с числами и докажешь справедливость своих вычислений, – это наука. Не сможешь доказать – не наука. И все тут. Многое говорит в пользу этой точки зрения: именно с ее помощью можно объяснить, почему черное сердце Пророка гниет в перепачканном гробу, где ему и место. И любой релятивист с радостью признается в том, что не понимает, как делает то, что делает. Никто не понимает. И вряд ли когда-нибудь поймет.

Но с одним согласны все: человеком, который пока что ближе всех подошел к объяснению, который, по меньшей мере, разработал хоть какой-то математический инструментарии для подхода к проблеме и указал на многообещающий теоретический путь, позволяющий пройти через то, что прежде считалось непроходимыми дебрями, был лауреат Нобелевской премии, физик с Ганимеда по имени Бен Джонстон.

Мой отец.

Неудивительно, что Кайндред так меня испугался. Кайндред не желал, чтобы хотя бы крошка понимания того процесса, благодаря которому он стал одним из самых состоятельных людей на свете, проникла в его со знание. Большинство релятивистов сильнее всего боятся "выгореть" – полностью лишиться личности. Но не Кайндред. Он, пожалуй, частью свой личности даже был бы готов пожертвовать. Как верно заметила Ландон, боялся он "дилеммы сороконожки". Стоило сороконожке задуматься о том, как это она умудряется двигать таким числом ног, как бедное создание сразу же разучилось ходить. Наверное, он решил, что мой отец мог перед смертью сообщить мне какие-то важные данные, поделился со мной какими-то необычайно значительными выводами, которые я по глупости мог сболтнуть, как что-то соображая в этой области, так и не соображая в ней ровным счетом ничего. Риск был крошечный, но для релятивиста Кайндреда на кон было поставлено абсолютно все; Поэтому он отвернулся и убежал.

Инженер называл бы такое поведение чистой воды суеверием, примитивной ерундой, детской верой в чудеса. Но всем безразлично, что на эту тему думает инженер, до тех пор, пока он не сумеет заставить гигантскую консервную банку, набитую людьми, лететь почти со скоростью света – и при этом без всякого топлива для главного двигателя. И ясное дело, инженеры трудятся над этой проблемой как скаженные, и флаг им, как говорится, в руки.

А я не мог вообразить, с кем бы из инженеров мне так хотелось поговорить за чашкой послеобеденного кофе, как с теми тремя релятивистами, которые остались за столом.

Практически сразу, без предупреждения, я помчался, как на скейтборде, вниз с трамплина разговора.

Первую минуту я наслаждался стремительным спуском. В следующую минуту я опустил глаза и увидел внизу, на глубине в несколько километров, скалистое подножие вершины, которую только что оставил позади.

Почему меня это изумило, я не могу объяснить. Признаю: потом я понял, что выглядел глупо. Много ли надо ума, чтобы догадаться, что одним из первых вежливых вопросов, адресованных мне, будет вопрос:

– А чем занимаешься ты, Джоэль?

Ой, куда же я задевал парашют?

Этот вопрос мне задала Ландон. Честный и откровенный ответ должен был прозвучать примерно так: "Понятия не имею". У меня даже не было времени – пока я шел сюда от каюты – составить перечень моих желаний, рассортировать их, а уж тем более остановиться на чем-то конкретном. Все эти дни я по большей части напивался и оплакивал свою потерянную любовь. Практически только этим я в последнее время и занимался.

Мне не очень хотелось признаваться троим из самых интересных людей на борту корабля в том, что я такой идиот. Но у меня не было для них другого ответа.

В принципе я мог бы сказать: "Я – фермер", и это не стало бы клятвопреступлением. Согласно контракту, дабы отчасти отработать стоимость билета, я обязан был двадцать один час в неделю трудиться на сельскохозяйственных палубах "Шеффилда" и делиться с другими своим бесценным опытом в области гидропоники. Но и так отвечать мне почему-то не хотелось.

Теперь я в этом уже не очень уверен, но, кажется, я решил, что лучше всего ответить загадочной улыбкой. Однако за меня ответил Сол.

– Ты будешь в восторге. Джоэль играет на саксе.

– И сочиняет музыку, – добавил Герб.

Я раскрыл рот…

– Как замечательно, – проговорил маленький монах Хидео.

Я закрыл рот…

– На саксофоне? О, я точно буду в восторге, – обрадовалась Ландон. – И хорошо играешь, Джоэль?

Ну, вот на этот вопрос у меня в запасе было множество ответов. Я вытащил из пачки первый попавшийся:

– Думаю, да. – Поскольку у меня нет слуха, я никогда не был в этом уверен.

– Сол?

Сол пожал плечами:

– Я еще не слышал, как он играет.

– Герб?

Герб тоже пожал плечами:

– При мне он пока не сыграл ни единой нотки. Может, и заливает, что умеет.

– И все же я готов побиться об заклад, что он очень хорош, – сказал Сол.

– Какие у тебя для этого основания? – поинтересовался Хидео.

– Я внимательно осмотрел инструмент Джоэля. Этот саксофон принадлежит человеку, который его очень любит, и сам, в свою очередь, любим.

Я вытаращил глаза.

– Вы это увидели?

Он молча кивнул.

– Что ж, тогда нам нужно просто послушать тебя, – заключила Ландон. – Соломон, как ты думаешь, администрация ресторана не будет возражать, если мы попросим кого-нибудь послать за инструментом Джоэля, а потом уговорим его сыграть для нас здесь? Если нам откажут, удовольствуемся моей каютой.

Я воспользовался их разговором для того, чтобы хорошенько и быстренько поразмыслить. Мне вот-вот предстояло совершить то, чего я не выбирал. В последнее время.

Игра на саксофоне и сочинение музыки были тем, чем я занимался когда-то. Это было почти единственное, чем я занимался, помимо раздумий о Джинни. Музыка и она составляли то, чем я был, чего хотел, для чего существовал. Неразделимо. Я уже давно не представлял себя в будущем композитором без Джинни как части общей картины.

Может быть, когда пыль осядет, когда тоска станет терпимой, я все еще буду хотеть – или захочу снова – стать музыкантом и композитором. Приходилось признаться в том, что на самом деле это было весьма вероятно. На что я еще, черт побери, годился? Что еще я любил так же сильно? (Нет, на этот вопрос мне лучше не отвечать.)

Но я еще не принял такого решения. Это был мой прежний план, он относился к той вселенной, в которой была Джинни.

Более того: я вдруг осознал с головокружительным ужасом – это был план для той вселенной, где весь музыкальный истэблишмент Солнечной системы воспринимается как данность. Все остальные музыканты, критики и композиторы, вся огромная потенциальная аудитория, все источники финансирования, все институты поддержки. В обществе, насчитывающем миллиарды людей, композитор – это уважаемая, а порой даже почетная профессия. При такой громадной аудитории необязательно сыграть для всех и каждого, чтобы заработать себе на жизнь и обеспечить себя уважением окружающих. А теперь мне предстояло веки вечные жить в обществе пятисот человек и их потомков, поэтому многое следовало пересмотреть.

И еще один немаловажный факт: я нанялся на этот корабль помощником фермера. Совет колонии мог принудить меня к этому труду, полагая, что разгребание навоза для колонии важнее, чем взыгрывание на саксе, и до тех пор, пока я не наскребу денег хотя бы на один пай, у них будет столько же прав на мое время, сколько у меня самого. Благоразумный человек поделил бы свое время между гидропонной фермой и тем, что принесло бы ему в кратчайший срок самый высокий доход – но в любой вселенной это вряд ли относится к игре на саксофоне. Даже к самым популярным в наше время стилям саксофонной музыки… а я к сочинительству такой музыки не имел решительно никакой склонности.

Если я сейчас ничего не скажу, эти люди станут считать меня композитором и музыкантом. Потом будет неловко убеждаться в том, что мою жизнь было бы лучше посвятить чему-то другому.

Но чему другому? До сих пор я себе в этом не признавался, но на самом деле вторым, что меня интересовало после музыки, была история – в особенности, история до Кризиса. Восхитительно. От истории во фронтирной колонии еще меньше пользы, чем от серьезной музыки. Если после долгого дня на гидропонных полях мои гипотетические потомки и проявят хоть какое-то любопытство насчет планеты, про которую то и дело трещат старые пердуны, их вполне удовлетворят те данные, которые уже имелись у нас на борту, а любые новые исторические факты, которые мне будет суждено узнать, на Земле к тому времени устареют на девяносто лет и будут до смерти пережеваны. Колония Либра в один прекрасный день заинтересуется собственной историей – в том случае, если уцелеет, – но это случится к концу жизни второго поколения после нашей высадки, а до этого должно пройти еще несколько десятков лет.

Ладно, Джоэль, ни о чем другом сейчас не думай. Пошли назад быстренько, прямо сейчас… до того самого места, где можно что-то изменить. Иначе проведешь следующие двадцать лет с ярлыком композитора, который ни на что не способен.

– Сол и Герб сделали слишком поспешные выводы, сами того не осознавая, – вдруг выпалил я, – музыка – это то, чем я занимался раньше. Я не уверен, что буду заниматься этим сейчас, на борту "Шеффилда". Или тогда, когда мы окажемся на Новой Бразилии. Я пока размышляю об этом.

– А какие еще сферы деятельности тебя интересуют? – осведомился Итокава.

– Ну… мне всегда хотелось попробовать себя в сфере космического пиратства, – сказал я.

– Да, это будет покруче музицирования, – сухо заметил Сол.

– Или, скажем, заняться водоискательством.

Ландон откровенно захохотала.

– Да, догадываюсь, что борт звездолета – отличное место, где можно научиться тому, как отыскивать воду. И скважин никаких бурить не придется.

Я улыбнулся ей. Я был не прочь посмеяться вместе с нею, но еще мне хотелось, чтобы эта часть разговора как можно скорее закончилась. Я дал уже столько комичных ответов, что эти люди могли бы понять – серьезного ответа не последует.

– Ты найдешь свою дорогу, – сказал Итокава. Похоже, он был в этом более уверен, чем я сам.

Но мне не пришлось придумывать другую тему для разговора, потому что тут как раз появилась тема – мой инструмент. Решение послать за ним, по всей вероятности, было принято в то время, как я пребывал в глубоких раздумьях. Теперь не оставалось ничего иного, как сыграть.

Но сначала все, конечно, охали и ахали.

Я действительно взял с собой четыре саксофона – сопрано, тенор, альт и баритон (музыкальные инструменты не входили в общий вес багажа). Но кто-то – почти наверняка это был Сол – попросил принести мой самый любимый инструмент, который я считал для себя главным. Это был саксофон "Анна", настоящий "Silver Sonic", баритон В-9930, произведенный фирмой "Yanisagawa" до Кризиса. Серебряный, с позолоченным раструбом и клапанами ручной работы. Более знамениты саксофоны "Selmer", но часто ли самые-знаменитые – самые лучшие? "Анна" – даже для дилетанта произведение искусства. Этот инструмент настолько элегантен и точен, словно его изготовил ювелир… и играть на нем особенно радостно – если умеешь. Клапаны легкие, как перышки, молниеносный отклик, регулируемые подушечки-резонаторы… ладно-ладно, вижу, вы уже зеваете. Остановимся на том, что три человека, посвящавших свое рабочее время любованию бесконечной красотой вселенной, нашли мой саксофон достойным громких восторгов.

Даже до того, как услышали хоть одну ноту.

Баритон-саксофон никогда не пользовался у музыкантов бешеной популярностью, поскольку играть на нем физически непросто. Он большой, неуклюжий и требует от исполнителя массы усилий. Но некоторые из великих – Джерри Маллиген[24], Джеймс Картер[25] – понимали, что усилия того стоят. Баритон-саксофон – наверное, самый мощный из язычковых духовых инструментов, это их Поль Робсон[26]. И нет другого саксофона, который бы мог произвести такое яркое впечатление на дилетанта.

Большой знаток заметил бы, что на самом деле есть еще два саксофона с более низким звуком – бас-саксофон и контрабас-саксофон – и еще два со звуком более высоким, чем сопрано, – споранино и соприльо, а некоторые даже выделяют еще один, более низкий, чем контрабас-саксофон. Он называется туба-саксофон. Но вряд ли вы услышите любой из них.

Смачивая трость[27], я пытался решить, что сыграть для компании. Конечно, мне хотелось сыграть одну из моих собственных композиций. И я был уверен в том, что все три были довольно сложны хотя бы с математической точки зрения. Сол с этой точки зрения мог оценить мои сочинения. Но что, если мои вещи слишком сложны – так сложны, что вызовут у слушателей отвращение? За всех остальных я сказать не мог, но сам отлично знал, что слушателю мои произведения могли показаться сухими и сложными. Это – если выбирать самые вежливые слова, такие, какими пользовалась Джинни.

Ладно. Значит, здесь не время и не место для оргинальных творений Джонстона. Стоило сыграть что-нибудь легкое, но не какую-нибудь попсу. Я пошарил на полочке своего репертуара и снял с нее мелодию под названием "Первая песня", которую Чарли Хейден[28] по святил своей жене Рут. Этой вещью открывал свой последний концерт Стэн Гетц[29], и у меня, когда я ее слышу, просто сердце разрывается. Вы подумаете, что пьеса, написанная для тенорового сакса, будет плохо звучать на баритоне, но эта пьеса звучит прекрасно. Я увлекся и вскоре забыл, что меня кто-то слушает. В общем я весь отдался музыке.

Я не брал инструмент в руки несколько недель, я даже забыл о нем. Пальцы плоховато слушались, амбушур[30] был слабоват, дыхание далеким от оптимального. И все же… "Я их сразил", – думал я. Музыкант всегда чувствует, когда у него получается хорошо. Я играл лучше, чем обычно, и понимал это.

Первые три-четыре минуты я представлял себе аккомпанемент. Я словно бы слышал Кении Бэррона[31], который один подыгрывал Гетцу в тот далекий вечер в Копенгагене[32]. Звук его рояля был тонок, хрупок и отрывист, как свист хлыста.

А потом, совершенно неожиданно, рояль и вправду зазвучал.

Я чуть не скомкал начатую музыкальную фразу и повернулся к оркестровой сцене. Она была пуста.

Где бы ни находился пианист, он был по-настоящему хорош. Очень хорош. Я обшарил зал глазами, но не нашел его, всмотрелся еще более внимательно. К залу примыкало несколько комнат и Ниш, где он мог прятаться. Кроме того, он мог находиться где угодно на корабле, слышать меня и передавать, свой аккомпанемент через акустическую систему. Я решил подумать об этом позже и вернул свое внимание к "Анне".

Звук рояля словно стал необходимой почвой у меня под ногами. Мы как бы немного попереговаривались, а потом пианист отпустил меня в свободный полет. Я и не заметил, как улетел внутрь саксофона через мундштук. Когда Гетц в тот вечер играл эту мелодию, он прощался с жизнью. А теперь я с помощью этой мелодии прощался со своей прошлой жизнью. Одному богу было известно, какую новую жизнь я построю для себя, но прежняя жизнь закончилась раз и навсегда, она была так же недостижима мгновение назад, как за секунду до старта "Шеффилда". Из раструба своей "Анны" я выдул мою стипендию и того преподавателя, который должен был в один прекрасный день явиться и начать меня учить, и свою магистерскую степень, и мой дебют в легендарном "Милквеге-И" в Амстердаме, и открытие меня современным миром серьезной музыки, и признание по всей Солнечной системе, и уважение старшего поколения музыкантов… Я сыграл мой роман с Джинни, и нашу свадьбу, и нашу первую брачную ночь, и наше первое гнездышко, и наше первое дитя, и всех наших детей, и их детство, и отрочество, и зрелость, и их детей, и наши с ней золотые годы, когда мы будем любить и ласкать всех их… Я сыграл о моих покойных родителях, чьи могилы, расположенные так далеко одна от другой, мне уже никогда не суждено увидеть… Я сыграл о Ганимеде, мой родине, так давно потерянной для меня, а теперь – потерянной навсегда, и о тех, кто все еще жил на этой планете… и неслучайно я сыграл нечто вроде кванта богатства и могущества… но эта тема была очень короткой.

Не все у меня получилось – я едва приблизился к цели, – но начало было положено.

Честно говоря, аплодисментов я не слышал. Герб мне про них потом рассказал.

В тот вечер я покинул "Рог изобилия", сбросив с плеч ношу весом в миллион килограммов… и получив предложение играть в ресторане два раза в неделю за скандальный гонорар, чаевые и всю еду, какую пожелаю и смогу съесть. И вдобавок – личные телефонные номера троих релятивистов. Нет – четверых, поскольку Ландон и Джордж Р. жили вместе.

Печально, но я так и не узнал, кто же подыгрывал мне на клавишах. Похоже, этого не знал никто. Источником звука, по всей вероятности, была домашняя миди-система, но сами клавишные, производившие звук, могли стоять в закрытой кабинке где-то в недрах "Рога изобилия" или в отсеке управления – никто не мог мне сказать где. Одно можно было исключить наверняка: пианист не мог находиться в Солнечной системе, поскольку играли мы в реальном времени, без запаздываний. Поэтому я не слишком переживал. У меня было двадцать лет в запасе, чтобы разыскать этого человека.

По дороге к каюте я пытался поблагодарить Герба, объяснить ему, как много он сделал для меня, сам того не зная, но он отмахнулся.

– Думаю, от сегодняшнего вечера всем стало хорошо, – сказал он.

Но когда я стал упираться, он позволил мне пообещать, что по вторникам и пятницам я буду приносить домой пакет с объедками. И может быть, кроме этого – початую бутылку хорошего виски.

Через полчаса Герб подозвал меня к своему рабочему столу, вручил мне инфо-кубик и посоветовал просмотреть его в одиночестве. Я сделал это немедленно, чтобы потом больше об этом не думать.

Это была Эвелин Конрад, находившаяся дома, в Солнечной системе. Кубик содержал стереоаудиовидеозапись. Эвелин со всей серьезностью сообщила мне, что она очень рада моему посланию. Она сказала, что ужасно обиделась на дедушку за то, что тот вынудил меня улететь. Она сказала, что все равно в один прекрасный день выйдет за меня замуж. Она просила меня не жениться ни на ком, не сообщив сначала ей. Она дала мне "секретный" адрес электронной почты, но предупредила меня, что это не совсем безопасно. Закончила она свое послание, торжественно произнеся "счастливого пути" и послав мне воздушный поцелуй. К этому моменту я по-дурацки улыбался и плакал. Я извлек кубик из ноутбука, растянулся на койке и тринадцать часов проспал как убитый. А когда я проснулся, моё лицо и руки были исписаны маркером, каким метят белье, отдавая его в стирку. Надписи представляли собой изречения и пожелания весьма грубого содержания. Видимо, я храпел.

Глава 8

Шум водяного насоса – такой же необходимый звук, как музыка сфер.

Генри Дэвид Торо[33]

Первым делом, как только я встал этим утром, я уселся за свой рабочий стол, включил ноутбук и заказал список имеющихся на борту вакансий.

Их оказалось гораздо больше, чем я ожидал. По всей вероятности, те, кто планировал экспедицию, решили, что почти всю полезную работу по подготовке к началу действия колонии можно спокойно отложить на последние годы полета. Что ж, наверное, так бы оно и произошло в любом случае – люди есть люди. Поэтому было неплохо занять всех хоть чем-нибудь на протяжении первых лет восемнадцати. Короче говоря, я обнаружил просто уйму неплохих предложений. На то, чтобы только пробежать глазами весь перечень вакансий, у меня ушло три часа с гаком.

Но большая часть имеющихся вакансий распадалась на категории, которые можно было проглядеть за полчаса, если вы умеете читать быстро. Вот типичная страничка, которую я получил в ответ на мой запрос от астронома по имени Мэтти Джеймс.

– Расширение объема знаний в области обнаружения и определения свойств плазмы гелиопаузы между солнечным ветром и межзвездной средой во время полета – и те же самые процедуры для гелиопаузы Имегги-714, когда мы туда прибудем.

– Помощь в уточнении картирования комет в облаке Оорта за время пути, выявление ядер комет с помощью радара.

– После достаточного удаления от Солнца – измерение in situ плотности, заряда, массы, вида, скорости и температурных характеристик межзвездной плазмы и газа.

– Постоянное измерение ортогональных компонентов магнитного поля Галактики.

– Постоянный мониторинг межзвездной среды в отношении видов и микрограммов молекул. Определение массы, состава, размеров и частоты межзвездных конгломератов. Осуществление экспериментов в области межзвездной эрозии с различными моделями конфигураций защиты.

– С помощью продолжительной базовой линии, сформированной звездолетом и Солнечной системой, проведение астрономических измерений высокого разрешения путем оптической интерферометрии и радио интерферометрии. Осуществление астрометрических измерений ближайших звезд, обнаружение экстрасолярных планет, получение изображений экстрасолярных планет, спектроскопия их атмосферы. Применение тех, же самых базово-линейных методик для астрофизических измерений – в частности, для получения изображений радиогалактик, квазаров и нейтронных звезд.

(Ученые давно надеялись на то, что при условии одновременных полетов нескольких звездолетов мощность базово-линейной интерферометрии значительно усилится за счет комбинации наблюдений отдаленных источников света. Эта система, похоже, работала не слишком хорошо: проблема этого вида межзвездной интерферометрии состояла в том, как согласовать по времени данные, получаемые с зондов, движущихся в различных направлениях при значительном приближении к скорости света.)

– Наблюдение за низкоэнергетичными космическими лучами, обычно исключаемыми в Солнечной системе.

– Попытки обнаружения гравитационных волн от астрофизических процессов, таких, как сверхновые и нейтронные звезды, с помощью слежения за отклонениями в Допплер-эффекте наших сигналов.

– Уточнение карты темной материи Галактики.

…и так далее, и тому подобное. Имейте в виду: все это взято из перечня вакансий. Доктор Джеймс, по всей видимости, искренне верил, посылая мне этот список служебных обязанностей, что всему этому он с легкостью может обучить любого шимпанзе. Но перед этим он прислал мне еще один список обязанностей, более короткий, предназначенный для особо умных. Там требовалась настолько специфическая квалификация, что я этот список здесь даже не стану приводить, поскольку сам в нем ничерта не понял.

Кажется, он говорил о том, что хочет заняться редкостно интенсивным изучением солнца, нашего солнца… ну ладно, нашего бывшего солнца, Солнца – так лучше? – при том, что мы покидали его навсегда на очень высокой скорости. Зачем – этого я представить не мог. Казалось бы, уж если во вселенной имеется адекватно изученная звезда, так это Солнце. Изученная даже с борта кораблей, удаляющихся со скоростью, близкой к скорости света, что крайне важно. К тому же сведения об этой звезде могли представлять собой чисто академический интерес для тех, с кем нам когда-либо предстояло встретиться. Но доктор Джеймс явно жутко переживал из-за этого. Когда я сообщил ему, что у меня нет квалификации для работы согласно первому списку обязанностей, он не удержался от разочарования, которое почувствовалось даже в его электронном послании. Когда же я вежливо отклонил и предложение поработать в соответствии со вторым списком, он мое письмо попросту проигнорировал.

Вот уж не знаю, как вы, но если бы я был вынужден выбирать что-то из вышеперечисленного как род занятий для себя, думаю, я бы предпочел эвтаназию. Как всякий грамотный гражданин, я люблю читать о том, что могут рассказать астрономы по прошествии нескольких лет терпеливого сбора данных и тщательного их анализа… но сам сбор этих данных как-то не вязался с моим представлением о том, чему я посвящу ближайшие двадцать лет.

Однако того, чему бы мне хотелось эти годы посвятить, оказалось очень мало.

Просмотрев пять-десять страниц перечня вакансий, я был вынужден прекратить чтение и подойти к проблеме с другой стороны. Я решил, что вместо того, чтобы перелопачивать этот здоровенный список, разумнее составить свой собственный, маленький, из расчета того, чем бы мне лично хотелось заниматься. А уж потом поглядеть, нет ли случайно чего-то подобного в предлагаемом перечне.

К ужину я остановился на следующем:

– Обучение игре на саксофоне. Или обучение композиции. Или истории музыки. Или истории.

Но был ли у меня хоть какой-то педагогический навык? Ладно, бог с ним, с навыком – был ли у меня талант? Нечто такое, неопределяемое, неописываемое, из-за чего людям бы захотелось учиться у меня, а не самостоятельно? А откуда мне, черт побери, это знать?

– Дирижирование.

В том случае, если бы удалось собрать из пятисот человек хоть какой-то оркестр, достаточно хороший для того, чтобы остальные стали его слушать.

И снова: есть ли у меня необходимая треклятая доля харизмы, которая заставила бы музыкантов предпочесть смотреть на меня, а не слушать свой внутренний метроном.

– Актерство.

Оркестр, может быть, собрать не получится, но наверняка рано или поздно образуется самодеятельная театральная труппа или телевизионная театральная студия.

Есть предложение: начиная с этого места постоянно добавлять риторический вопрос: "А есть ли у меня хоть толика таланта для этого занятия?"

– Режиссура. Постановка живых спектаклей или для записи.

– Писательство.

Сочинять театральные пьесы, сценарии или художественную прозу. Или нехудожественную, если понадобится; мне уже дали понять, что в беллетристике особой потребности не будет. Возможно – журналистика, если окажется, что в городке, населенном пятью сотнями душ, наберется достаточно сплетен. Герб мог бы мне помочь.

И наконец, естественно:

– Играть на вышеупомянутом саксофоне.

На борту "Шеффилда" имелось еще несколько заведений, где людям предлагалось поесть, поразвлекаться или потанцевать. Если бы мне удалось разучить побольше пьес в самых разных музыкальных жанрах, то тогда, занимаясь этим и еще поигрывая на различных приватных вечеринках, я смог бы всю жизнь посвятить самому любимому делу – продуванию воздуха через трубу.

Вот для этого, черт побери, я точно знал – талант у меня есть. Однако вопрос стоял ребром: нужно ли это кому-нибудь? Вернее – есть ли кому-то дело до того, проживу ли я на свои чаевые?

Я мрачно просмотрел составленный мною список и обнаружил в нем одну закономерность. Все интересовавшие меня занятия имели две характеристики: эти занятия едва могли помочь мне не помереть с голоду за время полета… и должны были стать стопроцентно бесполезными, когда мы доберемся до Имегги-714. У космических пионеров не бывает ни достаточно свободного времени, ни сил как создавать произведения искусства, так и потреблять оные. Вряд ли кто-нибудь пожелал бы меня кормить только за то, что я издавал бы красивый и мелодичный шум или сочинял истории, или притворялся более интересным, чем я есть на самом деле.

Но какое все это имело значение? Без сомнения, в конце концов мне придется так корячиться, чтобы прокормиться, жить в тепле и не мокнуть под дождем, что большинство этих вещей и для меня самого утратит привлекательность.

Я размышлял об этом весь вечер без особого толка и уже собирался отключить свой ноутбук наночь, когда вдруг обнаружил входящее сообщение. Это было странно. Почти все мои знакомые жили со мной в одной каюте. Наверняка релятивисты были слишком заняты, чтобы иметь желание поболтать со мной. Но потом я увидел первую строчку. "Где ты?" Мое сердце забилось часто-часто. Я подумал, что это послание от Джинни.

Но нет. Послание было от Зога. Поиски работы для меня закончились – по крайней мере на какое-то время. Меня настигла реальность.

Я ответил, что явлюсь к началу утренней вахты, к девяти утра. Потом я лег и немедленно заснул, с решением появиться в кабинете Зога не позднее восьми.

На самом деле я побывал у Зога утром второго дня моего пребывания на борту "Шеффилда" – но теперь понимал, что напрочь позабыл и нашу встречу, и этого человека. В действительности я вообще плоховато помнил все, что произошло в тот день, как, собственно, и во все последние дни, проведенные на орбите Земли. Это было совсем неудивительно – по двум причинам.

Во-первых, довольно трудно заставить мозг человека запомнить происшествия, случившиеся во время пребывания в невесомости: спящий мозг, сортирующий события, настаивает на том, что это вам приснилось. Это явление постепенно проходит после нескольких недель жизни при нулевой силе притяжения, но столько времени мы на орбите не проболтались.

Во-вторых, все это время я провел в психически эмоциональном состоянии, близком к кризису, – это было нечто вроде зомбиподобного отупения, которое необходимо, когда отпиливаешь себе ступню угодившей в капкан ноги. Зог, видимо, только глянул на меня – и сразу понял, что от меня не будет никакого толка, пока мы не минуем облако Оорта.

После этого символического "отрезания пуповины", после продолжительного пьянства, которым я это событие отмечал, и наконец – после моего музыкального катарсиса с серебряной "Анной" в "Роге изобилия", я окончательно избавился от депрессии и перезагрузил, так сказать, свой мозг – в этот самый день, честное слово.

А в нескольких палубах от меня человек, который видел мою тупую физиономию всего один раз и не дольше минуты, в это самое утро принюхался и каким-то образом учуял, что я наконец пророс и меня пора высаживать на грядку. Вот вам и Зог.

Камал Зогби был марсером, заставлявшим вас вспомнить о марсианах. Трех ног у него не было – насколько мне известно, – но он был необычайно долговяз и тощ даже для марсера, и ноги у него были кривые, и ходил он медленно-медленно, если только ему не надо было куда-то мчаться сломя голову. И еще он, почти как марсианин, терпеть не мог сидеть и по возможности предпочитал стоять по струнке. Кроме того, он был тактичен, как марсианин, как марсианин, заносчив, и порой понять, о чем он думает, было чрезвычайно тяжело – как, наверное, тяжело разобраться в мыслях и чувствах марсианина. И еще Зогу, как марсианину, никогда, не нужно было ничего уточнять – он был всезнайкой.

Но ни у одного марсианина никогда не было такого носа, похожего на ледоруб, – да и у немногих людей такой бы отыскался. И еще у марсиан вряд ли нашлись бы такие здоровенные и такие белые зубы. Зог частенько их показывал. Кроме того, от когда-либо и где-либо изображенных марсиан его отличали две важные черты, из-за которых под его руководством можно было работать. Ему были небезразличны все люди, с кем бы он ни познакомился, он находил их интересными. И он был наделен хорошим, тонким чувством юмора.

Он не был ни ботаником, ни агрономом, ни специалистом по физиологии растений, да, никем таким он не был – по крайней мере на бумаге. Никаких степеней не имел. Просто он был прирожденный бригадир.

На Марсе, где с почвой дело обстояло плохо, он сумел снабжать целый город, расположенный под куполом, водой, едой и воздухом, после того, как город чуть не погиб после катастрофы. Говорили, что, если что-то способно расти, Зог вырастит это гидропонным методом. Именно так он выращивал лимонные деревья, выращивал суккуленты и даже грибы.

Теоретически, мы могли пережить полный гипотетический крах гидропонной фермы – потому что часть своего времени Зог еще присматривал за экспериментальным земляным полем площадью в два гектара, занимавшим целую палубу. Это поле располагалось сразу над гидропонной палубой. Там воспроизводились условия, которые мы ожидали встретить на Новой Бразилии, второй планете звезды Имегга-714. Надежды возлагались на то, что к тому времени, как мы туда долетим, мы будем знать о почвенном земледелии столько же, сколько сейчас знали о гидропонике. А пока – если бы что-то случилось с гидропонными плантациями, два гектара почвы едва смогли бы прокормить пятьсот человек. Теоретически.

Найти кабинет Зога на сельскохозяйственной палубе оказалось легко. Попасть туда было еще проще, хотя я прибыл задолго до начала вахты, как было договорено. У Зога не было ни секретаря, ни охранника, ни даже охранной программы, запрещавшей вход. Просто открытая дверь, а на двери – табличка "Бригадир". К сожалению, Зога за дверью не оказалось. И никого там не оказалось. В кабинете было пусто. Я немного подождал, надеясь, что его консоль сообщит мне, где он и когда вернется, но консоль молчала. Тогда я велел своему двойнику этой консоли посовещаться с бортовой компьютерной системой и найти Зога. После секундного замешательства бортовой компьютер вежливо отказался выполнить мою просьбу: Зог не был зарегистрирован. Если его рабочее расписание где-то и хранилось, оно имело приватный характер. Бортовой компьютер отказался назначить мне встречу от его имени. Он посоветовал мне либо рискнуть и подождать, либо оставить для Зога сообщение и заняться другими делами.

Мне не очень понравились оба предложения. Особенно после того, как я осмотрел кабинет: у меня возникло сильное впечатление, что Зог наведывался сюда пару раз в неделю, не чаще, – в лучшем случае. Поэтому я решил его поискать.

Искать Зога можно было здесь, на гидропонной сельскохозяйственной палубе, либо на другой, почвенной, расположенной сразу над этой. То есть выбор напрашивался как бы сам собой.

Гидропонная ферма также сложно устроена, на столько же многослойна, в ней также непросторно, как в любых джунглях на Земле. Поддоны со всевозможными растениями стояли один над другим по четыре в высоту на хрупких с виду подпорках. Они были оснащены различными системами освещения, фильтрации и подачи воздуха, и каждая из систем предназначалась для отдельного вида растений. Самая длинная непрерывная линия поддонов на этой палубе тянулась на три метра – и освещалась ферма очень странно, с помощью светодиодов, металлических галогенных светильников и натриевых ламп накаливания самых разных цветов и яркости. Светильники группировались и сочетались самым причудливым образом, и в итоге не хотелось задерживать взгляд ни в одном направлении. Циркуляция воздуха была очень интенсивной – это нужно для того, чтобы отводить от растений избыточное тепло от светильников, и в результате на ферме постоянно звучал шум вентиляторов, заглушавший все остальные звуки.

А вот та ферма, которая располагалась палубой выше, представляла собой здоровенную кучу особым образом удобренной земли, из которой кое-где торчали кое-какие малюсенькие ростки, рассада и стебли. Если Зог находился на этой палубе, по идее, я должен был без особого труда его разыскать. И я догадывался, где его искать: там, где зелень растет на земле, работать надо руками.

Но на самом деле все оказалось не так просто. Но и не так уж тяжело. Почвенная сельскохозяйственная палуба по конструкции была похожа на обычную огромную палубу, хорошо просматривавшуюся во всех направлениях. Но кроме того, она была сконструирована так, чтобы на ней поддерживались условия, близкие к тем, которые ожидали нас (и растения) на Новой Бразилии. Помимо всего прочего, это означало – по крайней мере в данный момент, что в воздухе было вполовину меньше кислорода, он был немного более плотным, намного более влажным и чуть более теплым, чем в других помещениях на корабле (а эти условия соответствовали тем, которые наблюдаются на Земле на уровне моря). Все это, плюс ко всему, означало наличие климата – в частности, тумана. Вентиляция работала – но не так усердно, как могла бы, и, скорее всего, это было сделано намеренно. Видимо, нам всем предстояло прожить свои золотые годы на планете, где хотя бы какую-то часть года царствовали дымки и туманы. Судя по этому, Новая Бразилия была планетой джунглей, чем-то вроде парной бани.

(До меня начало доходить, что я очень многого не знаю о планете, к которой мы направлялись, планете моего будущего дома. Вообще-то я думал, что если там пожелало навсегда поселиться так много народа, значит место неплохое. Но тут я решил, что было бы неплохо узнать о Новой Бразилии побольше.)

Передо мной встала еще одна проблема: поскольку это была палуба с наибольшей площадью открытого пространства, где произрастала большая часть экспериментальных полезных растений, здесь же было размещено и большинство живности, здесь же она и перерабатывалась. Не задерживаясь на этой теме надолго, скажу только, что туман вонял, и издалека, со всех сторон доносились малоприятные звуки. Казалось, шутил какой-то чокнутый чревовещатель.

И наконец, здесь было темно. Сутки на Новой Бразилии чуть-чуть длиннее двадцатичетырехчасовых земных суток. Поэтому такой же световой день был сконструирован на этой палубе, а это значило, что сутки на корабле и здешние сутки по продолжительности различались. И это различие начало проявляться с того момента, как Зог завел свои часы. Повсюду на борту "Шеффилда" сейчас началось утро, а тут, похоже, оставался еще, как минимум, час до рассвета.

Несмотря на все эти накладки, я разыскал Зога через пару минут после того, как вышел на палубу. Однажды я уже слышал, как он смеется, и вот теперь услышал его смех в нескольких сотнях метров. Это помогло мне взять верный курс, а дальше просто на помощь пришла удача. Если тут подходит слово "удача": Зог находился возле козьего сарая, одного из самых вонючих помещений для животных. Козы будут просто несчастны, если им не предоставить что-то вроде пещеры или навеса, где они могли бы прятаться на ночь, хотя прятаться, по большому счету, не от кого и не от чего… а потом в этом помещении замечательно концентрируется запах. Возможно, козам как раз это и нравится.

Надо признаться, что этот запах можно и потерпеть. Коза съедает десять процентов от рациона коровы, но при этом дает лишь в четыре раза меньше молока. И очень многие (я в том числе) считают козье молоко более вкусным, чем коровье. Кроме того, оно легче усваивается.

– А, Джоэль. – Зог оторвал взгляд от копыта козы, которое подрезал, и медленно смерил меня взглядом сверху вниз и снизу вверх. Точно так же он на меня посмотрел, когда мы впервые встретились. Я не знал, почему это меня не обидело. Покончив с осмотром, он радостно улыбнулся. – Очень рад видеть, что твое на строение улучшилось.

– Директор Зогби, я хочу…

– Зог, пожалуйста.

– Зог, я очень ценю ваше понимание и терпение. За последнюю неделю мне нужно было кое-что проработать, и я это сделал.

– Вижу. Ты готов приступить к труду.

– Да, сэр.

– Это Кэти. Она с Марса, как и я. Обучается фермерству.

Сосредоточив все внимание на моем новом боссе, я практически не заметил девушку, которая держала козу. Она была примерно моего возраста, стройная, хорошо сложенная. Ей было ужасно тяжело держать козу. Мы пробормотали какие-то взаимные формулы вежливости.

– Кэти, Джоэль родом с Ганимеда. У него большой опыт в почвенном земледелии и в гидропонике. Ты будешь его помощницей.

Она кивнула. Смотреть на меня ей было некогда. Я сделал глубокий вдох. Я не слишком стремился к этому, но не было смысла тянуть.

– М-м-м… Зог, пожалуй, мне стоит исправить одну маленькую оши… О, черт.

Фраза оборвалась таким странным образом, потому что в этот самый момент я заметил, что собирается сделать Кэти. У меня не было времени сказать хоть что-нибудь, чтобы остановить ее, да это бы и не помогло, потому что она ничего не смогла бы с собой поделать. Она не смогла бы освободить руку – иначе бы коза ее лягнула. А я едва успел упасть на колени, обхватить рукой голову Кэти и сильно надавить указательным пальцем чуть ниже ее носа. Она вскрикнула и попыталась вырваться, но я не отпускал ее до тех пор, пока не уверился в том, что дело сделано. Потом я быстро отпустил ее и отскочил в сторону.

– Прости, пожалуйста, Кэти, – сказал я. – Пришлось это сделать.

Она смотрела на меня так, будто у меня выросли клыки.

– Зачем?

– Это единственный дельный способ, какой я знаю, чтобы помешать человеку чихнуть.

– Что?

– Секундочку, Кэти, – вмешался Зог. – Джоэль, ты что-то собирался сказать?

– О. А-а-а…

– Ты намеревался что-то исправить?

– Почему бы мне не чихнуть, если мне хочется?

– Нельзя чихать в козьем сарае, – заверил я ее. – Послушайте, Зог, я…

– Это почему же, черт побери, нельзя?

– Кэти, пожалуйста, через минуту он тебе все растолкует. Продолжай, Джоэль. Что ты хотел исправить?

– Нет, погодите, Зог, – заупрямилась Кэти. – Мне было жутко больно.

– Знаю, – сказал я. – И мне очень жаль.

– Нет, тебе ни капельки не жаль.

Я начал было возражать, но оборвал себя.

– Ты права. Просто я как бы… почувствовал, что ты вот-вот чихнешь, не понимая, чем это чревато. И теперь мне, честно говоря, обидно, что ты не веришь, что мне очень жаль. Если бы ты…

– Джоэль, – решительно прервал меня Зог. – Понимаю, тебе больше хочется продолжать этот разговор. Но давай сначала вернемся к тому моменту, когда ты хотел ликвидировать какое-то непонимание с моей стороны. Кэти, чихай на здоровье и отпусти козу.

Кэти изможденно вздохнула и отпустила козу, которая тут же вскочила на ноги и затрусила к дальнему концу небольшого сарая, чуть прихрамывая на наполовину подрезанное копыто. Я обернулся и встретился взглядом с Зогом. Я увидел в его глазах раздражение пополам с состраданием.

– Ну… послушайте… Вы должны понять кое-что…

Кэти чихнула.

Думаю, отчасти она сделала это нарочно, в отместку. Теперь ее руки были свободны, и она могла бы сделать так, как я ей показал. А она взяла и чихнула. И не по-женски тихонечко, а с такой силой, что свечка бы погасла.

К несчастью, человеческое чихание для коз, видимо, звучит примерно, как "Спасайся, кто может!".

Поэтому некоторое время мы все были заняты по уши.

Когда все немного успокоилось, я поднял голову и обнаружил, что нахожусь в самом дальнем от выхода углу сарая. Только я собрался поздравить себя с тем, как "хороши" мои инстинкты, как понял, что в стенках сарая появилось несколько новых выходов, и один из них – меньше чем в метре от моей головы. Козьи копыта могут быть оружием сокрушительной силы, а частично подрезанное козье копыто – и того хуже.

Потом я обнаружил Кэти – подо мной. Так что, пожалуй, инстинкты меня все-таки не подвели.

Я скатился с нее и собрался спросить, все ли с ней в порядке, но вместо этого я вскрикнул и покатился дальше. Черт побери… Обезьяны-убийцы!

Но нет. Еще пара оборотов – и я увидел: под крышей висела вовсе не гигантская обезьяна, которую нарисовало мое воображение, а кто-то, у кого с инстинктами дело обстояло значительно лучше, чем у меня. Только удача помогла нам с Кэти не оказаться на пути бегущей козы – но ни одна из коз не бежала вверх. Зог оторвал руки от стропила и спрыгнул на пол. Он приземлился рядом с Кэти, протянул ей свою большущую ручищу и помог встать на ноги.

– Ты в порядке? – спросил он.

Она быстренько осмотрела себя и утвердительно кивнула.

– Извини, что повалил тебя, – сказал я, поднимаясь с пола.

Она покачала головой:

– Нет проблем. Ты знаешь, как работать локтями.

Я покраснел.

Она тоже.

– Кроме того, – поспешно добавила Кэти, – если бы я тебя послушала…

– Все в полном порядке, – вставил Зог. – Кроме сарая. – Он обвел глазами дыры в загородке. – А обещали, что стенки "козонепробиваемые". Гарантия есть.

– Я их отнесу обратно в магазин, – сказала Кэти.

Зог покачал головой.

– Мы летим с релятивистской скоростью – срок гарантии давно истек.

– Жалко.

– Пойду, загоню их, – сказал я.

– Все вместе загоним, – возразил Зог.

– Ладно, – кивнул я. – Я тут новенький. И мне действительно нужно было пораньше объяснить Кэти, почему…

– Все вместе загоним, – более решительно проговорил Зог. – Как только залатаем дыры в загородке, и можно будет загнать сюда коз.

Конечно, он был прав. Поймать козу втроем едва возможно. Вдвоем – даже и думать нечего. Косматые бестии нас порядком вымотали. Коза даже при земной силе притяжения умеет неплохо прыгать, а при одной третьей G они больше походили на здоровенных птиц, чем на млекопитающих. На здоровенных хитрых птиц с весьма грозным природным вооружением.

К тому времени, как мы загнали всех коз в отреставрированный сарай, я порядком изнемог и понял, почему представители многих народов изображали сатану в виде козла. Я вышел из загона, уселся на пол неподалеку от входа и прижался спиной к непострадавшему куску стенки. Зог сел рядом со мной. Он устал гораздо меньше, хотя был на двадцать лет старше меня, а Кэти уселась по-турецки напротив нас. Некоторые время все мы молчали. Мы с Кэти пытались отдышаться, а Зогу было нечего сказать.

Наконец Кэти нахмурилась, приподнялась, пошарила под собой и что-то нашла. Находку она положила на ладонь и стала рассматривать. Это был немного помятый козий "орешек". Я сумел сдержать смех и сохранить серьезное выражение лица, но Кэти, похоже, все-таки заметила мои старания не расхохотаться. Она подняла голову, наши глаза встретились. Я ждал, опасаясь, что она на меня бросится…

Так уж получается, что средняя козья какашка по размеру, форме и цвету жутко похожа на инфобусины с видео- и аудиопрограммами. Когда Кэти взяла шарик большим и указательным пальцами и сделала вид, что пытается вставить его в отверстие наручного мини-компьютера, это нельзя было назвать такой уж остроумной шуткой. Но этого вполне хватило для того, чтобы у нас с ней спало напряжение, и мы дружно расхохотались.

– Дерьмовая музычка, – сказал Зог, и мы захохотали еще громче.

Посидев еще немного, мы встали и вошли в сарай, и все вместе закончили подрезать копыта злосчастной козе. Потом мы бережно обработали всех остальных коз – бережно, чтобы их не растревожить и извиниться перед ними за наше легкомыслие. Потом мы вышли, и Зог сказал:

– Джоэль, кажется, ты собирался избавить меня от какого-то небольшого непонимания на твой счет.

Ох, да.

– Ну… – Мы встретились взглядом, и мои губы сами проговорили: – Это не недопонимание. Я солгал, Зог. Не насчет почвенного земледелия – но что касается моего богатого опыта в гидропонике, то, по большей части, это натуральное козье дерьмо. Нет, через двадцать лет я буду хоть куда, когда все мы начнем заниматься этим делом в больших масштабах на нашей новой родине. Но прямо сейчас вам понадобятся короткие слова и долгое терпение.

Зог понимающе кивнул.

– А почему ты солгал?

– Для меня это был единственный способ получить место на борту "Шеффилда". А мне очень нужно было сюда попасть.

Я ждал этого момента не один день. Зог снова кивнул – и все.

– Мы приступим к твоему обучению гидропонике завтра. А сейчас идите со мной.

И он устроил нам продолжительную экскурсию по гидропонной палубе.

Она в самом деле была чудом, райским садом, какого никогда не видели ни на одной планете. Все было устроено так, что местная освещенность любого отдельно взятого квадратного метра могла колебаться от нулевой до такой, какая бывает в полночь в Багдаде. Точно так же регулировались влажность, приток воздуха, содержание в нем кислорода и углекислого газа и еще какие-то факторы – какие точно, я забыл. Растения, способные выдерживать круглосуточное освещение и любой другой цикл, могли спокойно жить-поживать, не нарушая дремоту других растений, предпочитавших старомодный световой цикл. Та растительность, которой нравились различные условия нашей будущей планеты обитания, уже наслаждалась этими условиями, а насчет всех прочих – оставалось надеяться, что за время полета их удастся акклиматизировать.

Поскольку коз было не так много, дежурным мясом на борту "Шеффилда", кроме курятины, была не козлятина, а крольчатина – мясо нежирное, на вкус мягче козлятины, и готовить его легче. (На одной крольчатине не продержишься, в ней недостаточно витаминов А и С, но мы и не старались питаться только крольчатиной.) Кролики и сами в еде не слишком разборчивы, они готовы лопать чуть подсоленную люцерну, а на верхней и нижней фермах эта кормовая трава произрастала в изобилии. Каждая крольчиха и ее потомство занимали около квадратного метра "жилой площади", но клетки можно было ставить одну над другой. Прибавим к этому по двенадцать метров площади посева люцерны на каждую кроличью клетку – и получим примерно по сто пятьдесят килограммов бескостного мяса на гектар в день.

То, что оставалось после разделки, вместе с каждодневными объедками из столовой, скармливалось курам. Курам тоже нужен темный вонючий сарай, как и козам. Но туда можно спокойно войти, а в награду ты получаешь четыре, а то и побольше яиц на каждого колониста в неделю, а еще – жареную курятину.

И наконец, еще была рыба – последняя остановка во время экскурсии. Рыба, выведенная на Марсе, с точки зрения содержания белка – такая же питательная, как курятина, а в плане ухода с ней хлопот еще меньше, чем с курами. Пока мы шли к рыбьим садкам от курятника, Зог рассказал нам с Кэти, что одним из немногих видов генетической инженерии, когда-либо одобренных Пророками, была попытка вывести курицу, которая бы исправно несла по яйцу в день – Святым нравились яйца.

– В принципе селекционерам, трудившимся под эгидой Церкви, сопутствовали успехи, – сказал Зог, – но, к несчастью, мяса у этих кур было слишком мало. Если пожелаете воспринять этот пример как образное выражение, характеризующее общий подход Истинной Церкви к науке, то это будет весьма близко к моему личному мнению.

– Господи, – проговорила Кэти, – какое пятно дерьма на истории.

– Средние века были похуже, – вздохнул Зог.

– Может быть – но ведь мы теперь могли бы обрести бессмертие! Могли бы победить рак. Могли бы иметь всеобщую телепатию.

Она говорила очень сердито.

– Что да, то да. Но только у однояйцевых близнецов, да и то – менее чем у четырех процентов из них, и к тому же мы не имеем ни капли понятия о том, как это у них получается и почему у них получается, а у всех остальных – нет.

– Верно. Остаются нераскрытые тайны.

– Это возмутительно.

Похоже, она была искренне расстроена. Я решил отвлечь ее и рассказать анекдот.

– Позвольте, – предложил я, – поделиться с вами моей любимой тайной. Вы мне напомнили о ней секунду назад, Зог, и она связана с тем, о чем говоришь ты, Кэти. В каком-то смысле по крайней мере.

Она промолчала.

– Рассказывай, Джоэль, – сказал Зог.

– Я наткнулся на эту историю в одной книжке. Как раз перед самым началом Запрета натальная медицина достигла таких успехов, что порой врачам удавалось спасти детей, родившихся настолько раньше срока, что у них даже не был развит сосательный рефлекс. И вот теперь, когда наконец все Пророки ведут службы в преисподней, мы можем делать это снова: спасать младенцев, у которых, пользуясь образным выражением Зога, слишком мало мяса.

– Каким образом? – спросила Кэти. – Бедняжек кормят насильно?

Зог покачал головой.

– Так они никогда не научатся есть.

– Нет, их обучают сосать, – сказал я.

Кэти нахмурилась.

– Но как? Если кто-то слишком глуп для того, чтобы понять, что питаться приятно, то чем же его можно стимулировать?

Я улыбнулся.

– Музыкой.

Морщинки на лбу Кэти разгладились.

– О, это мне нравится.

– Стимулируют ритмом? – осведомился Зог.

– Можно было бы предположить, что ритмом, но это не так, – сказал я. – Мелодией. Малютки стараются изо всех сил, чтобы добиться повторения полюбившейся мелодии. Вот с какой силой запечатлена любовь к музыке в мозгу человека. Она провоцирует инстинкт самосохранения.

– Не вижу в этом особого смысла, – признался Зог. – Каким образом мозг мог так эволюционировать?

Я развел руками.

– Спросите у бога. А я просто тут работаю. Единственное, что могу сказать, так это то, что это моя любимая загадка.

– Ты тоже любишь музыку? – спросила Кэти. – Я ужасно люблю.

– А какую?

Вопрос ее, видимо, озадачил, но она все же попробовала дать ответ:

– Слышимую.

Ей нравилась любая музыка? Мне-то, с моей рафинированностью, казалось, что люди, которым нравится все, чаще всего в искусстве ничего не понимают. Но мне было всего восемнадцать, не забывайте, ладно?

– В последний час мне казалось, что здесь неплохо звучало бы банджо, – изрек я.

– На борту "Шеффилда" двое банджистов, которые об этом заявили, – сказала Кэти. – И еще один, который предпочел этого не афишировать. Все они – довольно хорошие музыканты.

– А ты откуда знаешь? – полюбопытствовал я.

Она пожала плечами.

– Просто я провела поиск еще на Земле, послушала записи тех музыкантов, которые подали заявки на полет на "Шеффилде". И еще я попросила бортовую компьютерную систему извещать меня всякий раз, когда кто-нибудь начнет играть вживую и давать мне послушать, если только музыканты не будут запрещать прослушивание. Так я нашла, по меньшей мере, шестерых официально не зарегистрированных музыкантов. На самом деле самый лучший из тех, кого мне пока довелось услышать, как раз из незарегистрированных. Он подал заявку на полет в последний момент, поэтому его не успели прослушать.

Я открыл рот и тут же закрыл.

– А на каком инструменте он играет? – спросил у Кэти Зог.

– На саксофоне. Несколько пьес я сыграла с ним дистанционно. Хотела потом представиться ему, но к тому времени, когда я стала пытаться выудить из системы его личный телефонный номер, кто-то из тех, с кем он сидел в тот вечер в ресторане, установил жесткую защиту.

– И с тех пор ты не пыталась его разыскать?

Мой дисциплинированный микрокомпьютер мелодично запищал. Сработал будильник. Сегодняшняя смена была закончена. Это меня спасло.

– Зог, – сказал я, – жутко не хотелось бы в самый первый день, как только я тут появился, поглядывать на часы, но мне на самом деле нужно…

– Нам нужно кое о чем потолковать, – прервал меня Зог.

– Понимаю. М-м-м… Я могу встретиться с вами через пару часов где-нибудь. У вас в кабинете?

Я стал переминаться с ноги на ногу, словно мне жутко хотелось по-маленькому.

– Ступай. Наши персональные компы как-нибудь между собой договорятся.

– Спасибо, Зог, приятно было познакомиться, Кэти, завтра увидимся, – выпалил я скороговоркой и обратился в бегство.

Глава 9

Можно обойти весь мир и ничего не увидеть.

Чтобы обрести понимание, нужно

Не повидать многое,

А лучше присматриваться к тому, что видишь.

Джорджио Моранди

– Не пойму я что-то, – признался Герб, с прищуром глядя на изображения, мелькавшие на дисплее своего наручного микрокомпьютера. – Эта девушка явно красивее тебя, несмотря на то что она брита налысо, что у нее много родинок и стеклянный глаз. Ты же восторгался тем, как взыгрывает она на клавишах – а теперь утверждаешь, что она способна выносить твои собственные музыкальные закидоны, а это значит, что она добрая и умеет прощать. Она что, так плоха в постели?

– Я… Я не пытался. Говорю тебе: не пытался. Мне это неинтересно, пойми.

– Возраст, рост, вес, семейное положение, экономическое положение, состояние здоровья, привлекательность, талант – все в пределах разумного. И ты можешь забыть обо всех этих факторах и помнить только о трех главных вещах.

Я закатил глаза.

– Говори.

– Она – особь женского пола, у нее бьется сердце, и она считает тебя лучшим музыкантом на борту этой посудины.

Я в отчаянии скривился.

– Ты меня плохо слушаешь? Мне… мне неинтересно. Я тебе уже говорил: для меня этот урок уже пройден. С женщинами покончено.

Свое отчаяние Герб вложил во вздох.

– Джоэль, двадцать лет – это очень, очень долгий срок. И если ты так будешь к этому относиться, он покажется тебе еще более долгим.

– У нас с ней нет ничего общего. Я тебе говорил, какая у нее самая грандиозная мечта для человечества? Телепатия, представь себе!

– Тебя что-то не устраивает в телепатии? – негромко осведомился Герб.

Я покраснел.

– О… ну ты же понимаешь, что я имею в виду. Она говорит о такой телепатии, когда ни у кого нет друг от друга никаких секретов, и тем не менее все друг друга любят. Это просто фантазии.

Герб уже успел передать от меня еще два секретных послания малышке Эвелин Конрад. Ее ответы меня всегда радовали. Но они приходили ко мне по обычной электронной почте, а не через курьера-телепата; по какой-то причине она была не против того, чтобы получать информацию от телепата, но не желала передавать свои письма через кого бы то ни было из них. Я немного опасался, что она может переоценивать безопасность почтового маршрута, которым пользовалась. По этому свел свои послания к минимуму, боясь, как бы ей не перепало от старших.

Раздумья о телепатии подсказали мне идею.

– Елки-палки, Герб, а почему бы тебе самому не поухаживать за Кэти?

Он странно посмотрел на меня.

– Ты что, серьезно?

– Ну… Она тебя явно интересует. А она не считает телепатию дикостью.

– И ты не будешь против?

Я зажмурился, сосчитал до пяти и открыл глаза.

– Почему я должен быть против? Разве ты не слышал, что я сказал? Я покончил с романами, покончил с любовью, я больше не считаю звезды над головой.

– Значит, ты говоришь совершенно серьезно.

Я запрокинул голову и попросил потолок каюты быть свидетелем тех страданий, которые я тут терпел.

– Да, ради всего свя… Это твой или мой пищит?

Герб прижал к уху свой наручный компьютер-коммуникатор.

– Твой. Ответь.

Я нажал кнопку ответа.

– Да?

Лицо на дисплее было мне незнакомо, и с первых же слов стало ясно, что я вижу этого человека впервые.

– Мистер Джонстон, мы с вами еще не встречались. Меня зовут Пол Хаттори. Я банкир колонии. Извините за то, что я нарушил неприкосновенность вашей частной жизни, но есть дело, которое нам с вами нужно обсудить при первой возможности. Дело довольно важное.

Я на секунду задумался. День только начался – еще и полдень не миновал. Но утро выдалось утомительное: я устал, мысли путались у меня в голове, и мне хотелось поскорее завалиться на койку и попытаться поразмыслить над всем, что произошло за утро.

– Как насчет завтра? – предложил я.

Хаттори растерялся.

– Безусловно, я готов удовлетворить ваши пожелания. Но у меня имеется информация, которую вы должны получить как можно скорее.

Что он, черт побери, может иметь в виду? Какие-то ценные советы насчет инвестиций или банковского обслуживания? У него был доступ к отчету о моем финансовом положении – наверняка он должен знать, что на счету у меня нет ни гроша.

– Вы не могли бы хотя бы намекнуть мне, о чем идет речь?

Он улыбнулся, но в его улыбке было что-то странное, неуловимое. Нет, улыбка была не насмешливая. Просто странная.

– Мог бы, но, если вы позволите, я бы хотел рассказать вам об этом лично…

Я встретился взглядом с Гербом, вопросительно вздернул бровь.

Он пожал плечами.

– Вы уверены, что вам не нужен коммуникатор Джонсон? У нас одинаковый адрес, он мой товарищ по каюте.

– Нет, мне нужно поговорить именно с вами, мистер Джонстон.

Он сообщил мне адрес своего офиса, находившегося палубой ниже той, где обитали офицеры и члены экипажа. Он был большим человеком.

– Ладно. Буду у вас через полчаса. Но все равно мне кажется, что вы ошиблись адресом.

– Кто это был? – спросил Герб.

– Ерунда какая-то, – сказал я. – Наверняка ничего особенного.

Я стал было переодеваться поприличнее, но передумал. С какой стати мне наряжаться для визита к какому-то шутнику? Не я же назначал ему встречу. Появлюсь у него – и хватит с него любезностей, а напяливать хорошие брюки и сорочку – это уж слишком. У меня не было никаких причин производить впечатление на этого человека… потому что впечатлять его мне совершенно незачем. У него нет ничего такого, чего бы я хотел. Я только заглянул в туалет, причесался и отправился к Хаттори в той одежде, какая на мне была – то есть я выглядел как человек, побывавший в козьем сарае, где кто-то чихнул.

Шел я не торопясь. Поэтому у меня было время для того, чтобы обзавестись мрачными предчувствиями относительно того, о чем со мной желает потолковать этот банкир. В результате сложилась жуткая и правдоподобная история.

Хаттори был банкиром. Банкиры знают все насчет очень крупных сумм. А разве я не знал кое-кого, кто был некоторым образом связан с очень крупными суммами? Разве я недавно не отшил кое-каких типов, подпадавших под это определение? Если они решили в отместку нанести мне хороший удар между ног, не мог ли этот банкир стать избранным ими орудием возмездия?

По большому счету, волноваться не о чем. Насколько мне известно, с финансовой точки зрения я защищен целиком и полностью: у меня нечего украсть, меня невозможно обанкротить. Если бы Конрады пожелали мне отомстить, они бы просто, как цивилизованные люди, наняли кого-нибудь, чтобы меня отколотить как следует или прикончить.

Тем не менее к тому времени, когда я добрался до офиса Хаттори, паранойя овладела мной до такой степени, что я все-таки немножко разволновался. Я собирался остановиться перед дверью и сделать несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться, но электронный механизм двери узнал меня, и дверь открылась, так что отдышаться я не успел.

В принципе я ждал, что обитель Хаттори произведет на меня впечатление, но то, что я увидел, превзошло мои ожидания. Помещение было обставлено и декорировано с большим вкусом и удобством, несмотря на дзенскую простоту. Роскошь не била в глаза, хотя и присутствовала. Тихонько звучала гавайская гитара – по-моему, играл Сирил Пахинуи[34]. Мне было предложено кресло, приспосабливающееся к форме тела, и напиток, достойный уважения.

Банкир Хаттори оказался симпатичным малым. Похоже, в его жилах текла гавайская или японская кровь пополам с шотландской или германской. По ганимедским меркам он был коротышкой и даже по земным – невысокого роста, но при этом отличался пропорциональным телосложением и явно пребывал в хорошей физической форме. На Земле он, наверное, ходил под парусом, занимался альпинизмом, бегал марафонские дистанции, летал на сверхзвуковых самолетах… Теперь, когда на ближайшие двадцать лет эти радости для него утрачены, он, вероятно, занимался каким-нибудь соревновательным, но бесконтактным видом спорта и соответственно тренировался. При этом он не вел себя вызывающе, как порою ведут себя некоторые атлеты.

При личном общении его улыбка оказалась несколько более избыточной, чем во время нашего разговора по телефону. На удивление считаные секунды, истраченные им на ритуал вежливости и гостеприимства, дали мне время сообразить, что же странного таилось в его улыбке. Он явно был человеком, который в нерабочее время улыбается очень много – об этом можно было судить по морщинкам в углах его губ и глаз, но при этом он столь же явно не привык так уж много улыбаться в рабочее время.

Вспоминая об этой нашей встрече, я искренне удивляюсь, как это он удержался от того, чтобы не окутать начало разговора большей таинственностью, не изобразил нечто вроде барабанной дроби перед смертельным цирковым номером. Я бы не стал его винить, если бы он так себя повел. Наверняка не так уж часто ему доводилось сообщать людям новости такого сорта. Но он был профессионалом, и к тому же, как мне кажется, довольно-таки добрым человеком, поэтому мучил меня недолго.

– Вы пока не сделали никаких финансовых вложений в капитал колонии, Джоэль, – сказал Хаттори. К тому моменту мы уже называли друг друга "Джоэль" и "Пол". – Я просмотрел вашу документацию и вижу, что мотивы, сподвигнувшие вас на участие в этом предприятии, носят скорее личный и эмоциональный характер, нежели экономический. Мне бы хотелось вкратце объяснить вам, почему я считаю это ошибкой, а затем…

– Пол, простите, что прерываю, но ваш насос прохудился. У меня нет никаких накоплений.

Он примирительно поднял руки вверх.

– Пожалуйста, уделите мне всего минуту внимания. Рассматривайте все это гипотетически. Я же сказал – "вкратце".

Нет, у него действительно была обаятельнейшая улыбка – пусть и странная.

– Ладно, говорите.

– Я сказал вам о том, что я – корабельный банкир, и это – одна из моих обязанностей. Кроме того, я главный финансовый советник колонии и действую как ее представитель.

Я уважительно кивнул:

– Тяжелая работа. Нелегко, наверное, добывать такие большие суммы денег и потом ими ворочать.

– Позвольте, я изложу вам воображаемый гипотетический разговор между мной и банкиром на Земле незадолго до того, как мы покинули Солнечную систему.

Дальше он стал говорить двумя разными голосами, чуточку наигранно:

– Банкир: Приветствую вас, торговец – искатель приключений, в дальнейшем упоминаемый как ТИП. Полагаю, вы явились сюда, чтобы попросить о ссуде, и мне очень жаль, но я должен сообщить вам, что с деньгами сейчас довольно напряженно…

ТИП: У меня с собой имеется кое-какая смазка.

Банкир: Прошу прощения?

ТИП: Я могу помочь в плане напряженки с деньгами. Я явился к вам, как вы верно предположили, по вопросу ссуды. Но я не хочу брать взаймы. Я хочу одолжить вам денег.

Банкир: Правда? Что ж… В принципе это не вызывает возражений. И какие у вас предложения относительно условий сделки?

ТИП: Вот чек, поддержанный золотыми долларами в банке Цюриха.

Банкир: И много ли? О, очень много!

ТИП: Очень-очень много.

Банкир: Понятно. И вы хотите передать эти деньги нам.

ТИП: Я хочу, чтобы вы инвестировали эти деньги для меня под совокупный процент. Одиннадцать процентов в год меня бы очень устроили.

Банкир: Но это очень высокий процент!

ТИП: Не очень, если я намерен не прикасаться к деньгам в течение двадцати лет…

Банкир: Ага. Я начинаю понимать. Но какая мне от этого выгода – кроме обычных выплат? Каким образом это поможет мне снять напряженку с деньгами?

ТИП: Вы получаете возможность целиком и полностью распоряжаться этими деньгами на протяжении двадцати лет и забирать себе всю прибыль. Вам только нужно делать достаточно надежные инвестиции для того, чтобы начальный капитал оставался неприкосновенным… а предприимчивые капиталисты вроде вас хорошо знают, как это делается.

Банкир: Что ж, благодарю вас. Но не пойму, какой вам от этого прок. Ведь на двадцать лет вы лишаете себя тех же самых денег, не получаете никаких дивидендов.

ТИП (широко улыбаясь): Да, но видите ли, я намереваюсь стареть медленнее вас…

Хаттори улыбнулся.

– Кажется, понимаю, – сказал я ему. – Это ловкий трюк.

– Это не трюк, – возразил он.

– Но тут должен быть трюк. Люди получают большие суммы денег либо за то, что сидят и ждут, либо за дорогостоящее путешествие. Кого-то при этом непременно надувают. БЗНБ[35].

– Этот принцип к данному случаю не относится. В данном случае такая вещь, как бесплатный завтрак, существует. Богатство создается временем. Никого не надувают, потому что никто ничего не теряет.

Наверное, мое молчание выражало упорное нежелание согласиться.

– Ключевая, фраза этого разговора звучала так: "Вы получаете возможность целиком и полностью распоряжаться этими деньгами на протяжении двадцати лет". Предположим, что в тот же момент, как только мы до беремся до Иммеги-714, мы развернемся на сто восемьдесят градусов, облетим эту звезду и тут же рванем, обратно к Солнцу. Путь туда занял у нас двадцать лет, на обратную дорогу потребуется тоже двадцать, и на Землю мы вернемся, постарев на сорок лет. Но когда мы сойдем с корабля, мы обнаружим…

Я начал понимать, к чему он клонит:

– Финэйгл[36] отдыхает!

– …что Земля состарилась на сто шестьдесят лет с того момента, как мы ее покинули.

– И дармовые проценты за сто двадцать лет!

Красота этой идеи охватила меня.

– Не дармовые, – поправил меня Хаттори. – Нам пришлось сорок лет мотаться по космосу почти со скоростью света. Но проценты, согласен, очень солидные. Готовы ли вы испить еще немного?

– О, это просто замечательно, Пол, – сказал я, когда он налил нам по новой щедрой порции виски. – Вы абсолютно правы: впервые за все время я искренне сожалею о том, что не смог подбросить хоть сколько-то денежек в общий котел.

– Что ж, теоретически, конечно, можно это сделать даже сейчас – либо, если на то пошло, в любой момент нашего полета, хотя степень участия, естественно, по мере продолжения путешествия будет снижаться.

Я усмехнулся и почувствовал легкое покалывание в губах. Шикарное виски начало действовать на меня.

– Допустим, что-то я смогу заработать, перелопачивая навоз и мочу и превращая их в продукты питания. Прибавим к этому то, что в моих дерзких мечтах я сумею получать в виде чаевых, играя в "Роге изобилия". Возможно, к тому времени, как мы долетим до Волынки, мой капитал будет выражаться пятизначной суммой.

Загадочная улыбка не сходила с губ Хаттори даже тогда, когда он разыгрывал роли "банкира" и "ТИПа". Улыбался он и теперь, но теперь у него еще и глаза сверкали.

– Джоэль, позвольте мне рассказать вам о другом звездолете – старинном. Одном из тех, которым не повезло. На его борту разразилась эпидемия тяжелой неизлечимой болезни. Оба коммуникатора умерли в числе первых, поэтому вся связь осуществлялась только по радио и с помощью лазера. Потом умерло несколько релятивистов, потом поступило сообщение о том, что остальные релятивисты заразились и квантовый реактивный двигатель был отключен. Вследствие этого не стало энергии, необходимой для питания радиопередатчика и лазерной установки связи, и корабль исчез из истории человечества.

Этот рассказ показался мне до странности знакомым. Вот только в точности вспомнить было трудно: стоило мне закрыть глаза – и каюта начинала кружиться. Против часовой стрелки.

– Когда-то я слышал о подобном корабле. – Нет, все-таки по часовой стрелке. – Он навеки заблудился в космосе.

– На самом деле – нет, – возразил Пол. – Им повезло. Во-первых, им повезло в том, что эпидемия страшной и непонятной инфекции вдруг заглохла сама по себе и семьдесят пять процентов людей уцелело. Они смогли поддержать функцию двигателя, работавшего на антиматерии, – вот вам удача номер два, и это дало им достаточное количество энергии для выживания и для того, чтобы вся техника работала. Включая и компьютерные базы данных, в которых хранились все накопленные человечеством на то время знания и мудрость.

– Очень важный момент, – согласился я. – Это помогло им не чокнуться от скуки и отчаяния.

– Момент гораздо более важный – из-за удачи номер три.

Я понимал, что он меня каким-то образом дразнит, но не сказал бы, что мне это не нравилось, поэтому я продолжал ему подыгрывать.

– И что же это была за удача, уважаемый соболтальник… соразговорник… Что за удача была такая, мистер Хаттори?

– У одной из релятивисток во время полета родились близнецы. Она умерла, а детишки выжили.

– Правда? О. О! Кажется, я понимаю! И когда они…

– И когда они подросли, они освоили материнскую профессию настолько, насколько смогли. В один прекрасный день, когда близнецы почувствовали, что готовы, они заново запустили квантовый реактивный двигатель – и продолжили полет.

– Это просто поразительно! Какая чудесная история. Представляю себе, что за переполох случился на Терре, когда там начали получать радиосообщения от корабля-призрака! Но сколько же времени… минутку… О, черт, с математикой у меня слабовато, когда я трезвый…

(Гены математического дара моего отца явно оказались рецессивными.)

– Тем не менее ваша интуиция… простите – ваша интуиция вас не подвела.

Мне было приятно заметить, что Хаттори тоже немного захмелел.

– Если бы радостная весть, – продолжал он, – была отправлена по радио, нам пришлось бы ждать ее еще несколько лет. Вот мы добрались до удачи номер четыре. Одна из близняшек отчасти унаследовала талант своего отца – а отец был коммуникатором. Она жутко перепугала – прошу прощения, перепугала своего дядю, жившего на Луне, когда в первый раз вышла с ним на контакт. Он решил, что его настигли привидения: его покойный брат не успел сообщить ему о рождении детей.

Я покачал головой.

– Невероятно! Надо будет непременно рассказать об этом моему другу Гербу – он писатель и коммуникатор. Уж он из этого сделает конфетку! За следующий год из этой истории можно будет слепить десяток фильмов и по меньшей мере один мини-сериал. Спасибо вам за то, что рассказали мне про это, спасибо… а какого черта вы мне об этом рассказали, Пол, кстати говоря? То есть история просто зашибенная, но какое отношение она имеет к тому, о чем вы говорили раньше, – ну, про зарабатывание денег за счет времени? Какая тут связь?

Извечная улыбочка Хаттори вдруг расцвела пышным цветом. Радостно сверкая глазами, он сообщил:

– Все дело в названии этого замечательного звездолета, Джоэль.

Все кусочки головоломки окончательно встали на место, и я ясно понял, что он скажет дальше. Увы, озарение лишило меня дара речи, поэтому Хаттори все-таки пришлось произнести эти слова самому.

– Это "Нью Фронтирз".

Пожалуй, примерно такой же эффект получился бы, если бы все атомы моего головного мозга превратились в антиматерию.

– Ваш отец мечтал о том, чтобы вы были богатым человеком, Джоэль, – услышал я голос Хаттори, звучавший словно бы из далеких космических глубин. – И теперь вы богаты. Все акции этого предприятия были обновлены, и теперь у вас их просто куча. Если вы пожелаете, то сможете стать одним из самых крупных инвесторов "Шеффилда"…

Я захохотал. Хохотал я долго, а потом еще некоторое время, и в конце концов понял, что никак не могу остановиться. К тому моменту, как я это понял, я валялся на полу в позе зародыша, а Хаттори обеспокоенно склонился ко мне, и тут я обнаружил, что способен время от времени чередовать смех со слезами – ну, хоть какое-то разнообразие.

Ведь я думал, что покинул все, что у меня было, и всех, кого я знал, сжег за собой все мосты и удрал из Солнечной системы, имея билет в одну сторону, чтобы избежать жуткой опасности стать богачом…

Но случается такое, что хочешь потерять доллар, а не выходит.

Пришлось быстренько переговорить с Хаттори, чтобы он не отправил меня к психотерапевту в состоянии психоэмоцинального стресса. Я его немного напугал моим взрывом экзальтации. В разговоре я был вынужден себя сдерживать: если бы я попытался убедить банкира в том, что был помолвлен с внучкой верховного Конрада, он бы точно послал за психотерапевтом. В особенности если бы я сказал ему, что сам расторг помолвку.

Но после того, как Хаттори выслушал версию моей истории, где Джинни именовалась "девушкой из очень богатого семейства", он наконец согласился с тем, что мой истерический хохот был вполне адекватной реакцией на происшедший поворот событий и перестал от меня шарахаться. Он даже имел милосердие прекратить попытки пощипать мой новообретенный капитал и стал уговаривать меня не торопиться и вернуться к нему для дальнейшего обсуждения моего участия в финансировании колонии в удобное для меня время, когда я смогу, как он выразился, "все обдумать".

Я поблагодарил его и ушел, имея искреннее намерение разыскать Герба и попросить его стать моим верным хранителем на то время, пока я погружусь в запой. Я решил, что если его не заинтересует мое предложение, то на эту роль вполне сгодятся Бальвовац или Пэт. А если дома не окажется ни того, ни другого – что ж, сольный запой я пережил в Ванкувере, очень жестоком городе. Пожалуй, я мог бы преуспеть в этом и на борту. "Шеффилда".

Но на полпути до каюты я вспомнил о том, что подвиги такого рода мной уже предпринимались. И не раз. На самом деле я этим занимался большую часть проведенной на борту звездолета недели. И никто меня не заложил, поскольку ну очень многие из нас какую-то часть первой недели выпивали, или курили, или храпели чаще обычного. Но если бы я пустился во все тяжкие после первого же дня трезвости, то, пожалуй, кое-кто все же вздернул бы брови в изумлении, и рано или поздно мое имя было бы упомянуто в присутствии психотерапевтов. Если бы я начал часами объяснять свое поведение и свои решения какому-то дружески настроенному промывателю мозгов, я был бы обречен. Промыватель мозгов смог бы вознамериться основательно покопаться в химических процессах, происходящих в моем мозгу. Ганимедцы это плоховато переносят.

В итоге я принял разумное решение и в запой не ушел.

А жаль, потому что из-за этого у меня не осталось никакого оправдания для драки. Вернее, для моего жалкого участия в ней.

Насколько мне помнится, я добрел до каюты, подобно корове, возвращающейся в коровник в густом тумане. Собственные мысли меня настолько обескураживали, что я едва переставлял ноги. Потом я устало поднял руку и приложил ее к двери. В каюте оказалось двое парней.

Знаете, как это бывает: порой встречаете незнакомого человека, и словно бы внизу экрана появляются титры, которые парой слов описывают происходящее для тех, кто только что включил телик: "Жертва профессии", или "Способен наскучить даже бизону", или "Хочет денег", или еще что-нибудь в этом роде. При первом моем взгляде на этих двоих типов изображение как бы замерло, и я увидел субтитры: "Преступники". Только после того, как изображение снова ожило, я заметил их нарукавные нашивки и понял, что встретился с первыми из ссыльных на борту "Шеффилда".

Ко всему прочему, это были крепкие ребята. Покрепче меня По крайней мере. С виду не очень большие интеллектуалы, так что вряд ли они были политическими заключенными или несгибаемыми монотеистами. Тот, который восседал на койке Пэта, обладал бицепсами, плечами и бедрами человека, регулярно и старательно занимающегося тяжелой атлетикой во время тюремных отсидок, но на некоторое время прервавшего тренировки. Короткая стрижка, черные волосы, совсем недавно начавшие редеть, маленькая аккуратная черная бородка – такие еще называют "дверной молоток". В правой руке он держал стакан с какой-то темной жидкостью. Увидев меня, он поспешно глотнул из стакана, но глаза от меня не отвел.

Его спутник, развалившийся на стуле возле столика Бальвоваца, выглядел как тот, кто выигрывает драки за счет того, что знает больше грязных трюков, чем его соперник. У него было телосложение старшеклассника-атлета… которого исключили из школы, не дав доучиться, а потом он забросил и спорт к чертовой матери. Вместо того, чтобы пыжиться со штангой, в тюрьме он просто-напросто прилепился к своему дружку. Его грязные светлые волосы имели замысловатый вид. Тут явно не обошлось без мотоциклетной или вертолетной смазки. Для фасона его бороды названия не существует, да и не нужно ее как-то называть. Косматые разбойничьи бакенбарды едва не сходились с усами, а усы значительно недоставали до козлиной бородки. В результате создавалось некое подобие сатира, который был то ли слишком глуп, то ли попросту пьян в стельку, когда над ним в шутку надругался парикмахер. Этот был столь же развязно расслаблен, как его друг – начеку. Я вдруг заметил, что монитор на консоли Бальвоваца затемнен, но не выключен.

– Ну, здорово, – проронил блондин как-то уж слишком дружелюбно. – Явился, не запылился.

Тот, который сидел на койке Пэта, сообщил:

– Нам дико неудобно, что мы вот так вломились – извини, да?

– Ну так все же нормально, старик, – вальяжно изрек сатирообразный блондин. – Не боись, все путем.

– А… как вы сюда попали? – спросил я темноволосого, сидевшего на койке.

Он пожал плечами – осторожно, чтобы не расплескать напиток.

– Всякий в своем деле умелец, – рассудительно проговорил он.

Я кивнул.

– И я не против, потому что…

Второй прервал меня:

– Потому что ситуёвина такая, когда кое-кому надо хорошенько смотреть и внимательно слушать.

Его дружок зыркнул на него, сделал глубокий вдох, выдохнул и перевел взгляд на меня.

– У нас к тебе предложение. Возможность сделать маленький бизнес. Совместное, так сказать, предприятие. Риска почти никакого, а доход бешеный. Но Ричи прав, это что-то вроде такого маленького серого рынка.

"Ну надо же, – подумал я, – и вы подловили меня в тот самый момент, когда у меня завелось несколько лишних гигабаксов, которые я мог бы куда-нибудь вложить".

– И насколько он серый?

– Да он больше даже бежевый, – сообщил Ричи. – Это уже к концу. А до тех пор – он красный, а больше зеленый. Растолкуй ему, Жюль.

– Ричи, может, ты расслабишься маленько? Джоэль – можно я буду звать тебя Джоэль? – на самом деле все очень просто. Ты ведь работаешь на сельскохозяйственных палубах, да?

Я сказал, что иногда работаю.

– Там, где землица, или на гойнопонной?

Я посмотрел на Жюля. Жюль посмотрел на меня. Его взгляд говорил: "Ну что мне с ним делать?"

– И там, и там, – ответил я.

– Стало быть, ты любитель чего-нибудь выращивать, – предположил Жюль.

– Как вы сказали, каждый должен что-то уметь.

– Значит, ты кое-что соображаешь в том, что там и как. В смысле – что где, за чем присматривают постоянно, а за чем – не так уж часто.

Забрезжил свет в конце тоннеля.

– А зачем вам это нужно?

– У нас есть кое-что такое, что надо бы вырастить. Так, чтобы не докучать Зогу, – без всяких там бумажек и формальностей, – вставил Ричи.

– И нам кажется, что умный малый вроде тебя смог бы это провернуть.

Я зажмурился. У меня закружилась голова, словно я был пьян. Но стоило мне открыть глаза – и голова у меня резко перестала кружиться.

– О каком растении мы говорим?

– Да так… Просто цветочки, – ответил Жюль.

– Угу, цветуёчки, – добавил Ричи. – Полевые.

– Садовые, – поправил его Жюль и свирепо на него зыркнул.

– Ну ладно, ладно, – раздраженно отозвался Ричи. – Но сначала-то они в поле росли.

Мы с Жюлем снова переглянулись. Он сделал порядочный глоток и утер губы тыльной стороной ладони.

– Ричи, – негромко и внятно проговорил я, – о каком именно растении речь?

Жюль кивнул. Кажется, он хотел мне сказать: "Да-да, вот так с ним и надо разговаривать". Ричи нахмурился.

– Слушай, если ты надо мной тут хихикать собрался – только из-за того, что я одиннадцатый класс не закончил, то ты имей…

Я перевел взгляд на Жюля.

– Почему бы вам не сказать, какие цветы вы имеете в виду?

Он посмотрел мне прямо в глаза.

– Маки – понятно?

Я сделал глубокий вдох, но оказалось, что в легких у меня еще осталось место, и я вдохнул еще глубже.

– Убирайтесь из моей каюты, иначе я позову охранников, – сказал я громко, выпустив большую часть воздуха, после чего выдохнул то, что осталось.

Жюль не дрогнул. Он даже глазом не моргнул. А Ричи вскочил со стула, как боксер из своего угла перед началом раунда, и стал что-то выкрикивать…

…А потом случилось очень много всякого-разного и настолько быстро, что я ничего не понял…

…А потом я увидел охранника, у которого на форменной куртке краснела чья-то кровь. Он мягко, но крепко держал меня за руку выше локтя – симпатичный парень, улыбчивый такой. Он поднес к моим губам специальное устройство, с помощью которого приводят в чувство. Я был совсем не против, но только после того, как я открыл рот и дал охраннику подсунуть устройство мне под язык, я понял, что проводки кто-то перекусил. Потом, как мне показалось, целых несколько лет было жутко весело, но, к счастью, затем меня словно погрузили в желе, и я решил, что в конце концов можно немного соснуть.

Не сказал бы, что это мне в полном смысле удалось.

Миллион лет я шел по коридорам. По одним и тем же – так мне казалось, но я не имел ничего против. Я не устал. Мне даже не было скучно. Я шел, и вокруг меня все время происходили разные смешные вещи. Глупые и смешные. Кошка плясала с огнетушителем. Дверные ручки уподоблялись фаллосам, потом двери раскрывались и проглатывали эти фаллосы. Пол под моими босыми ступнями сначала был меховой, потом травяной, потом стал жестким и холодным, как лёд. Часть бледно-желтой стены начала таять, будто замерзшая моча, согретая исходящим от меня теплом – в этом не было ничего странного, но жидкость потекла вверх, а не вниз. Фокусы силы притяжения ниже нуля. Жидкость начала скапливаться вверху, но я не стал задерживать на ней внимание и пошел дальше. Козлы пели хором – но по-кроличьи, а не по-козлиному. Странный выбор. Слева спереди на меня поплыл пузырь, и внутри его образовалась голограмма – изображение в натуральную величину. Это была Джинни – постаревшая на сто лет. От нее исходил запах ячменных полей, она была легка, как перышко. Ее лицо было изуродовано морщинами. И никакая сила не смогла бы его изменить. Волосы у нее остались рыжими, но не все – большая их часть была непонятного цвета. Глаза у нее были цвета лесного ореха, выпученные, остекленевшие. Потом что-то стряслось на Ганимеде – произошла девальвация дебита, начался экономический кризис, и пузырь лопнул. Но хотя бы в это время козлы одумались и запели по-козлиному. Я стал встречать представителей расы статуй с острова Пасхи. Их огромные рты зияли, как промежности в стиле "арт деко", и издавали звуки, похожие на воркование голубей.

Потом одна из статуй, ростом пониже остальных, загородила мне дорогу и оказалась моим соседом по каюте, Пэтом.

– Джоэль? – окликнул он меня. Я с интересом ждал ответа, но ответа не последовало. Он спросил, слышу ли я его. Я поразмыслил и ответил:

– Иногда.

Заворковал голубь. Пэт громко проговорил:

– Минутку, охранник. – Потом он тише добавил: – Возьми это. – Он вложил мне в руку клочок бумаги, сложенный в три раза. Потом сжал мои пальцы и моей рукой сунул сложенную бумажку в нагрудный карман. – Придет время – будешь говорить, – сказал Пэт очень тихо, но необычайно настойчиво, и эти его слова пробились через сковавший меня туман. – Когда настанет время говорить, скажешь в точности то, что написано на этой бумажке, и больше ничего не говори. Слышишь меня, Джоэль? Дай знак, что слышишь.

Я кивнул.

– Хорошо, – произнес он громко и растворился в неожиданно мощной волне, которая объяла меня и уволокла прочь. Я помнил, что надо было сказать ему про то, что его койку сломали. Но мне почему-то сильнее захотелось заинтересовать козлов историей про одного фермера, который держал их штук семь-восемь, но при этом его напрочь не интересовала козлятина. По крайней мере козлы на какое-то время заткнулись. Я наслаждался приятной тишиной, пока не встретился с моей матерью. Я ее сразу узнал и был ужасно рад увидеть, как мама выглядит, какая у нее походка, какой запах. Только заметив тревогу в ее глазах, я понял, сколько же, видимо, я доставил ей забот. Мне стало не по себе, и я сообщил ей об этом. Она сказала, что я могу сесть, и я сел, но когда я понял, что она имела в виду какой-то стул, стоявший неподалеку, было уже слишком поздно. Мой копчик с треском ударился об пол, и в итоге пол настолько разобиделся, что встал на дыбы и шарахнул меня по лбу. Он взорвался, как до того взорвался пузырь, внутри которого я видел Джинни, и как исчезла она, так испарился и я.

Глава 10

Нет, нет, вы не мыслите, вы просто рассуждаете логически.

Нильс Бор[37]

Я полностью пришел в себя, голова у меня была ясная. Я находился в абсолютно безликой каюте, пластиковом кубе размером с небольшую студию. Две двери – одна напротив другой, стандартные стулья, большой экран монитора. Меня усадили на стул лицом к одной из дверей, экран располагался на стене справа от меня. Лицом ко мне сидел Соломон Шорт. У него за спиной сидел незнакомый мне мужчина. Он не отрывал глаз от экрана. У меня немного побаливал копчик, побаливал и затылок, но ничего, терпимо.

– Ты согласен считать меня своим адвокатом, Джоэль? – спросил у меня Сол.

Я моргнул.

– Конечно.

– Насколько я понимаю, Пэт снабдил тебя инструкциями.

Я догадался, что он имеет в виду и похлопал себя по груди. Сложенный в несколько раз клочок бумаги все еще лежал там.

– Да.

Сол кивнул и указал на экран.

– Строго по сценарию. Теперь внимание туда.

На экране демонстрировалось помещение размером побольше того, где находились мы. У дальней стены, слева, три человека сидели за длинным столом на небольшом возвышении. Справа, напротив возвышения, стояли три стола поменьше, за крайними сидело по одному человеку, за центральным – двое. Только их я и узнал – Ричи и Жюль.

– Показ в реальном времени?

– Да.

Ну и отлично. Значит, они первыми расскажут, как было дело.

– Ближайший от нас слева, – сообщил Сол, – координатор Меррил Гроссман, она представляет колонию. Рядом с ней – главный судья Элеанор Уилл, а дальше – лейтенант Фрэнк Брюс, третий помощник капитана, он представляет экипаж. Все понимаешь?

– Пока да.

– Молодчина. Ближайший к нам справа – обвинитель Артур Дули, он отвечает за соблюдение статей Конвенции. Будь с ним осторожнее. Думаю, ты знаком со следующими двумя, ссыльными Бутчем и Сандэнсом[38]. Дальше – их адвокат, советник Рэнди Лейхи. – Он бросил через плечо: – Включи звук, Тайгер.

Тот, к кому обратился Сол, необыкновенно изящный и сдержанный японец, взял пульт, которого секунду назад у него в руке не было, и включил звук монитора.

Координатор Гроссман говорила:

– …возможность опровергнуть обвинение или признаться в содеянном до того, как эта запись будет официально приобщена к материалам дела. Вам обоим понятно?

– Угу, – развязно отозвался Ричи. – Ежели это дерьмо собачье, мы вам потом можем так и сказать, я усек. Только я вам прямо сейчас так и говорю: дерьмо это собачье.

Его дружок Жюль бросил на него свирепый взгляд.

– Мы все понимаем, ваша честь.

Я заметил, что в правой руке под столом он держит стакан с каким-то напитком. Камера стакан видела, а судья и ее помощники – нет.

Судья Уилл, яркая стройная брюнетка со скептическим взглядом, говорила с формальной протокольной интонацией:

– Бортовой ИИ "Шеффилда" начал эту запись, когда один из вас произнес одну из ключевых фраз: "серый рынок". Согласно условиям Конвенции, запись была передана для рассмотрения официальным лицам только после зарегистрированного нарушения порядка, имевшего место через несколько секунд после произнесения вышеупомянутой фразы. Сегодня меня больше интересует именно нарушение порядка.

Я был ужасно рад. Если существовала аудиовидеозапись происшествия, то мне волноваться было не о чем – а Жюлю бы понадобилось все содержимое того стаканчика, который он прятал под столом. Я мог вспомнить все, что случилось, очень ясно. Ну, ладно – не очень. Просто ясно. Довольно-таки ясно. Хотя бы в общих чертах.

Вот теперь посмотрим. Ричи и Жюль признались в том, что пытались вовлечь меня в заговор ради производства героина или морфия, а может – опиума. За любое из этих зелий можно схлопотать серьезный срок… если он был предусмотрен действующим кодексом законов. Насколько я знал, на борту звездолета за это тоже назначалось заключение. Естественно, я разозлился и испугался. Я попросил их покинуть мою каюту, но они пропустили мою просьбу мимо ушей. Я попытался направить Жюля к двери, положив руку ему на плечо, и вдруг в этот момент на меня накинулся Ричи. Тут я дал волю накопившейся злости и, признаюсь, немного переусердствовал и погнал Ричи по всей каюте до своей койки. Койка в результате драки была сломана. Потом Жюль дал мне хорошего пинка сзади, и мы все покатились по полу, причем я вцепился в них обоих и не отпускал, пока не прибыли охранники.

Так… И это все. Я допускал, что это несколько необычно – чтобы человек моего роста, веса и силы так легко уделал двоих верзил, поэтому был очень рад тому, что существовала эта видеозапись в поддержку моего рассказа.

– "Шеффилд", пожалуйста, включи запись.

– Хорошо, главный судья, – ответил голос бортового ИИ.

Я сел поудобнее и стал наблюдать за собой на экране.

"…– серый рынок", – прозвучал записанный голос Жюля.

"Насколько серый?" – услышал я свой вопрос, прозвучавший после паузы, которая теперь показалась мне немыслимо долгой.

"Да он больше даже бежевый, – ответил Ричи. – Черным становится на денек-другой ближе к концу. А до тех пор он по большей части серый, а кое-где – зеленый. Скажи ему, Жюль".

"Странно, – подумал я. – Маки на всем протяжении своего жизненного цикла никогда не бывают черными. И серыми не бывают, и бежевыми. Ведь я же выращивал их на Ганимеде для городской больницы в Лермере. Это необыкновенно яркие цветы, которые дают белую или бледно-желтую семенную коробочку, выделяющую белый сок. Как же наркоделец мог знать о своем продукте меньше меня? Или Ричи говорил не ртом, а задницей?"

Я посмотрел на Сола, когда прозвучала фраза Ричи насчет "говнопоники", ожидая, что он если не засмеется, то хотя бы усмехнется. Я был уверен, что это словечко его развеселит. Но он сохранил полную серьезность.

Чтобы Соломон Шорт не заметил юмора – это было совсем не в его характере. Я все еще гадал, как же такое могло случиться, когда понял, что ситуация на экране близится к ключевому моменту, и вернул свое внимание к записи. Вот-вот должна была прозвучать фраза, которая меня полностью реабилитирует. Уже недолго осталось ждать моей героической битвы.

Ричи что-то такое выпалил насчет своего незаконченного школьного образования. Я спросил у Жюля:

"Почему бы вам не сказать, какие цветы вы имеете в виду".

Ну, ну…

"Гамак", – ответил мне Жюль.

У меня челюсть отвисла. Я был настолько потрясен, что перестал обращать внимание на события, разворачивающиеся на экране. Кто-то явно поработал над записью!

– Сол! – воскликнул я.

– Тс-с-с! – шикнул он на меня громко и решительно. – Держи в резерве свои вопросы и замечания.

– Но черт побери, он ведь на самом деле сказал…

– Утихни, я тебе говорю!

Проклятье – ведь он же сказал "мак", а не "гамак". Цветы по прозванию "гамак" были выращены на одной из станций "Луна-5". Все, кого обвиняли в их выращивании, дружно отказывались от обвинений, но каждый из них с таким же пылом приватно утверждал, что честь открытия принадлежит именно ему. "Гамак" был цветком, в листьях которого содержался слабоэнтеогенный алкалоид, действие которого было чуть сильнее марихуаны и при использовании которого возникало не больше привыкания, чем к марихуане. Это растение в сравнении с опиумным маком находилось, образно говоря, в противоположном конце спектра. На Земле употребление "гамака" ограничивалось, а согласно законодательству некоторых планет (в частности, Ганимеда) считалось легальным. Я понятия не имел о том, каково отношение к этой травке на борту "Шеффилда". С экрана понеслись крики и прочие громкие звуки, но я ничего не слушал. Я был ошарашен таким неожиданным поворотом событий и пытался осмыслить невероятное. Единственным разумным объяснением, какое приходило в голову, было то, что кому-то каким-то образом удалось поковыряться в бортовом ИИ "Шеффилда". Мне стало не по себе.

– Сол, ты должен меня выслушать!

– Понимаю, – отозвался Сол, не отрывая глаз от экрана. – Разве это не ужасно?

– Но я…

– Нет тут никакого Ноя, – буркнул Сол, взял пульт и прибавил громкость, чтобы меня не было слышно.

Это было не так-то просто. Запись драки закончилась в то время, когда я отвлекся на отчаянные раздумья, и теперь из динамиков доносился только негромкий голос судьи. Но Сол упрямо жал на кнопку громкости и отпустил ее только тогда, когда я замолчал и уставился на экран.

Судья Уилл произносила речь. В ее голосе было больше сожаления, нежели укора.

– …даже упоминать ваши нелепые попытки утверждать, что ваши настоящие имена – Кори Тревор и Джей Рок:

– Да говорю же вам, это вышло просто так, автоматически! – прозвучал голос Ричи.

– Тем не менее, – решительно продолжала судья Уилл, – настоящий суд принимает во внимание вашу особую просьбу относительно языка и неохотно соглашается с вашим заявлением о том, что для того, чтобы защищать себя адекватно, вам нужно пользоваться привычным для вас сленгом. Требовать, чтобы вы разговаривали на языке, привычном для меня, равнозначно тому, если бы вы попросили меня говорить с вами свободно и бегло, не употребляя ни единого слова, содержащего букву "т". Я выношу решение и позволяю вам – только вам – употреблять во время этого заседания сквернословие.

– Ну ни хрена себе! Спасибочки, ваше судейство, это просто офигенно клево.

– Ричи, – процедил сквозь зубы Жюль.

– Нет, ну правда же клево, – заартачился Ричи. – Ну ладно, чего там – теперь вы сами все видели. Этот хрен взбесился ни из-за чего и начал вопить насчет охранников и прочего дерьма. Ну а у меня-то испытательный срок, вы так сами и сказали уже, а кого, спрашивается, охранник слушать будет – меня или какого-то там гражданина? Ну я тоже психанул и сказал ему, что он – задница, а он задница и есть. А что отмочил он? Врезал мне по морде!

Нет. Это было невероятно. Наверняка я не…

Судья Уилл сказала:

– В этот момент охранник увидел бы ваше лицо и руки и поверил бы вам. Почему вы не вызвали охрану?

– А как бы я, блин, мог это сделать? – развел руками Ричи. – Я тогда был, блин, сильно занят, так сказать.

– Он был занят тем, что отбивался от парня, – пробормотал Жюль.

– Ну я же… это… пытался отбиться, да, – подхватил Ричи. – А мне доставалось. Вот ведь, блин… Я что, долбаный боксер, по-вашему? И все ж таки, ваше рассудейство, я вот что сказать хочу: потом уж совсем фиг знает что началось, и уж тут я нихрена не виноват. Короче, мы все были в дерьме, так я говорю: почему бы нам не забыть про все про это. Так же будет честно.

Жюль добавил:

– Неохота признаваться, но он прав, ваша честь. Ничего ведь страшного не случилось. А раз не случилось – так чего дерьмо развозить?

Судья Уилл некоторое время дышала носом и гневно взирала на подсудимых. Наконец она изрекла:

– Вот мое решение. Вы оба извинитесь перед мистером Джонстоном за то, что нарушили неприкосновенность его жилища и частной жизни и испортили мебель в его каюте. Ремонт вы произведете самолично. В течение следующего месяца вам будет запрещено покидать свою каюту за исключением того времени, когда вы будете работать и есть.

Она закрыла папку, лежавшую на столе перед ней. Ричи не мог поверить в такую удачу.

– И все! – выдохнул он и осклабился.

Судя Уилл многозначительно кашлянула. Ухмылка Ричи угасла.

– Я бы вынесла значительно более суровое решение, – заверила она его. – Но старший психотерапевт "Шеффилда", доктор Льюис, проконсультировала меня по этому вопросу и сказала, что считает умеренное употребление "гамака" приемлемым на протяжении данного полета, и капитан корабля ее поддерживает. Ни один из вас не знал об этом, когда вы обратились к мистеру Джонстону, но факт остается фактом. Вы едва избежали серьезных санкций. Считайте, вам очень повезло, что у камеры наблюдения был исправен микрофон.

– Мы так и считаем. Спасибо вам, ваша честь, – торопливо проговорил Жюль. – Пошли, Рич.

Они дружно встали и исчезли из кадра. Через несколько секунд та дверь, лицом к которой я сидел, открылась, и они вышли оттуда в сопровождении Лейхи, своего пузатого адвоката. Они ужасно старались (но без особого успеха) сдержать довольные ухмылки, которые напугали бы наемного убийцу и даже агента по продаже недвижимости. Когда они увидели меня, их ухмылки приобрели более хищный вид.

– Эй, фермер Браун, – крикнул мне Ричи, – тук-тук!

Я был настолько ошарашен и деморализован, что непроизвольно подыграл ему:

– Кто там?

– Там долбанутый кусок дерьма с вымазанными в навозе ботинками, который дубасит хороших ребят, потому что у него глазки говном замазаны.

Я раскрыл рот… но если и можно как-то ответить на такую тираду, то я до сих пор не знаю как.

– Удачи тебе, козел, – сказал Жюль и хлебнул из своего извечного стакана. – Давай, Ричи, потопали.

Они нагло пошли прямо на нас. Пришлось расступиться и дать им дорогу. Они вышли через дверь в противоположной стене.

– Текст при тебе? – еще раз спросил Соломон.

Я вздрогнул и похлопал рукой по карману:

– Черт. Надо было бы проглядеть…

– Теперь уже поздно, – сказал Сол. – Пойдем.

Вскоре я оказался в удивительно удобном кресле. Я сидел лицом к "трем медведям".

Слева сидела координатор Гроссман. Нет, она, конечно, была не так уж огромна, но все ее параметры превосходили средние – и что важнее, она была из тех людей, которые ухитряются доминировать в любом месте, если пожелают. В данный момент она просто наблюдала, но даже это она делала со вкусом, с удовольствием. Видимо, надеялась, что я ее повеселю.

Прямо передо мной сидела "медведица" средних размеров – главный судья Уилл. Когда я видел ее на экране, ее взгляд показался мне скептическим. Сейчас он был более… знающим. Мамы всегда знают, о чем думают дети, – так мне говорили. Пока дети не достигают определенного возраста, по крайней мере. Видимо, я этого возраста еще не достиг. И порадовался тому, что есть еще третий "медведь", поскольку можно было перевести глаза на него…

…И я тут же пожалел о том, что это сделал. Самый маленький медведь, лейтенант Брюс, на самом деле больше походил на бентамского петуха. Большинство мужчин как-то смиряются со своим маленьким ростом, но если их дразнят с детства, порой им так и не удается справиться с комплексом неполноценности. Этот человек постоянно на кого-то злился. А на меня ему злиться разрешили. Я попытался не смотреть на него, но у меня не вышло… Ну точно, хоть у него туфли были и на высоких каблуках, ноги, когда он сидел, до пола все-таки не доставали. И он поймал мой взгляд.

– Добрый вечер, Джоэль, – сказала судья Уилл.

Я перевел взгляд на нее и разжал губы, и только тут понял, что все до единой молекулы влаги в моей ротовой полости куда-то улетучились. Я что-то прохрипел.

Соломон сказал:

– Добрый вечер, главный судья, – и дал знак кому-то, кого я не видел даже краем глаза.

– Вы говорите за гражданина Джонстона, доктор Шорт? – изумленно осведомился лейтенант Брюс.

– Да, третий помощник.

Передо мной возникла бутылка воды. И снова я обрадовался – но лишь на мгновение. Стоило мне только сделать первый глоток, как я сразу понял, в какие края отбыла вся жидкость моего организма.

Услышав свое звание, лейтенант Брюс приободрился.

– Не возражаете, если я поинтересуюсь, почему, доктор?

– Он играет на саксофоне, сэр.

Этот ответ явно сразил Брюса наповал. Ему жутко хотелось к чему-то придраться и вести себя свысока, но даже он не смог бы вести себя свысока с релятивистом.

Судья Уилл вмешалась в их разговор, и снова это был краткий момент радости, потому что с первых же ее слов стало ясно, что она разговаривает в протокольном тоне.

– Джоэль, мы собрались здесь, чтобы рассмотреть в судебном порядке происшествие, имевшее место в вашей каюте сегодня днем. Сначала мы установим все, какие возможно, факты. У вас будет возможность объяснить, интерпретировать, подтвердить или опровергнуть что-либо позднее, но прошу вас воздержаться от каких бы то ни было комментариев до тех пор, пока мы не закончим изучение записи. Бортовой ИИ "Шеффилда" начал эту запись, когда один из вас произнес одну из ключевых фраз: "серый рынок". Согласно условиям Конвенции, запись была передана для рассмотрения официальными лицами только после зарегистрированного нарушения порядка, имевшего место через несколько секунд после…

"О черт, снова здорово, – подумал я. – Ну ладно, вот дойдет до ключевой фразы в записи, и они все услышат, как похоже там было на "мак". Они поймут, что это была честная и откровенная ошибка".

На мониторе передо мной пошла запись с камеры наблюдения. Она дублировалась на мониторе перед обвинителем Дули.

"Да, и конечно, все они согласятся с тем, что, если кто-то действительно пытался производить что-то из мака в этом маленьком сообществе, таких людей следует посадить за решетку. И желание поколотить таких поганцев могло возникнуть у кого угодно".

Глядя на экран монитора, я был вынужден с неохотой признать, что на разбойников Ричи и Жюль все же походили не так уж сильно. Они походили на идиотов – и почему-то у них хватало оптимизма на то, чтобы думать, что они все-таки люди, хотя вся их жизнь служила свидетельством обратного. Хуже того – они выглядели совершенно безвредными идиотами, совсем не такими страшными, какими я их запомнил.

Ричи снова произнес шуточку насчет "говнопоники", и на этот раз Сол весело захохотал, хотя он уже слышал это словечко, когда мы просматривали запись в соседней комнате.

Потом запись дошла до того момента, где я услышал слово "мак", но теперь то, что произнес Жюль с экрана, уж точно вовсе не было похоже на "мак". Он четко и внятно произнес: "гамак".

А уж потом все, что я увидел на экране, пошло совсем не так, как мне запомнилось. Глазам своим не веря, я наблюдал за сценой, напоминавшей отрывок из комедийного сериала с персонажами, известными как "Трое Студжей".

Я не нанес ни одного удара. Никто не нанес ни одного удара. Я был единственным, кто изо всех сил старался ударить.

Я на экране велел Ричи и Жюлю убираться, а не то позову охранника. Ричи вскочил и возмущенно закричал: "Эй, не вздумай, ты что, чокнулся – у меня же испытательный срок!" Он положил руку мне на плечо, чтобы развернуть меня к себе лицом и донести до меня свою точку зрения более ясно. Он явно не намеревался бить меня под ложечку. А я попытался крутануться на каблуках и врезать ему по физиономии. Но я крутанулся неловко, с ударом промазал и врезался в Ричи, в результате чего он слегка покачнулся. Находившийся у меня за спиной Жюль попробовал шагнуть вперед и оттащить меня назад, схватив за ворот, вот только в итоге его нога угодила в мои скрещенные лодыжки, и он покачнулся и налетел на меня. Ричи из-за этого отлетел еще дальше назад, и мы все вместе рухнули на койку Пэта, и она оторвалась от стены и упала на пол. У нас с Ричи в легких совсем не осталось воздуха, а Жюль все же сумел немного приподняться и ухватился за край моей койки, которая тут же оторвалась от стены и с такой силой шмякнулась ему на голову, что он замер в полусогнутом положении. Койка скользнула по его затылку, после чего ее край врезался в искаженную ужасом физиономию Ричи и порядком расквасил ее. Примерно в этот же момент коленки Жюля со страшной силой вдавились мне в поясницу. Потом койка рухнула мне на голову, а Жюль шлепнулся на койку лицом. Потом все мы лежали тихо и смирно.

– Вы хотите просмотреть запись еще раз, Джоэль? – осведомилась судья Уилл.

Во рту у меня снова жутко пересохло. Я отрицательно покачал головой, потянулся за водой и позволил себе сделать крошечный глоток.

– Желаете ли сказать что-либо от имени колонии, обвинитель Дули?

– Нет, судья. Полагаю, то, что просмотрели уже дважды, говорит само за себя.

– Безусловно, – еле слышно пробормотал лейтенант Брюс.

– Джоэль, если вы хотите что-то сказать, сейчас самое время это сделать.

Вот к этому я был готов. Спасибо тебе, Пэт! Я сунул руку в карман, вытащил листок со своей речью и попытался незаметно развернуть его под столом, чтобы не слишком бросалось в глаза, что я читаю по бумажке.

Развернул… О боже! Треклятый листок был пуст!

Я посмотрел на Сола. Сол посмотрел на меня. Я посмотрел на бумажку. Потом перевел взгляд на судью Уилл и покачал головой.

Она кивнула, но уголки ее губ едва заметно дрогнули, и мне показалось, что мой ответ ее почему-то порадовал.

– Что-нибудь добавите, адвокат Шорт?

– Да, ваша честь, – ответил Сол. Он нажал на несколько клавиш на настольной консоли. – Вы видите перед собой мое представление. Здесь изложены некоторые факты и обстоятельства, которые, как я надеюсь, вы сочтете имеющими отношение к данному делу.

Все трое вперили взоры в дисплеи и начали читать. Я посмотрел на наш дисплей. Он был пуст. Я посмотрел на Сола. Сол посмотрел на меня. Я перевел взгляд на судью Уилл и стал ждать.

– Понятно, – произнесла судья Уилл через несколько секунд. – Благодарю вас, адвокат.

Координатор Гроссман следующей закончила чтение. Она откинулась на спинку стула, повернула голову на пять градусов вправо и, слегка нахмурившись, стала меня рассматривать.

Затем слово взял Брюс. Его голос показался мне немного странным.

– Судя по всему, колонист, в последнее время вы пережили немало стрессов.

Я не сразу понял, что означает изменение его тона. Оказалось, он обращался ко мне с уважением. Это меня настолько озадачило, что пауза, во время которой я мог бы вставить словечко, закончилась прежде, чем я сообразил, что сказать.

Судья Уилл взглядом призвала своих помощников к работе. Между ними произошли какие-то безмолвные переговоры, суть которых я не понял.

– Очень хорошо, – сказала затем Уилл и пронзила меня беспощадным орлиным взором. – Гражданин Джоэль Джонстон, проявление физического насилия на борту запрещено. Вы нанесли вред здоровью граждан и имуществу колонии без причины на то. Исследование материалов следствия позволяет заключить, что вы поступили подобным образом вследствие ситуативного эмоционального расстройства и, вероятно, в результате ошибки восприятия, а не исходя из нездоровой уверенности в том, что вы призваны путем физического воздействия исправлять аморальные качества ваших сограждан. Поэтому рассмотрение этого дела откладывается на неопределенный срок. На этот раз вам не будут в обязательном порядке назначены лечебные успокоительные препараты. Во-первых, вы освобождаетесь под собственную ответственность при том условии, что немедленно подвергнетесь курсу психотерапии и будете дисциплинированно выполнять все рекомендации вашего лечащего врача. Во-вторых, вы либо помиритесь со ссыльными Бентомом и Рэфьюзом, либо все трое подпишете документ о недопустимости приближения друг к другу ближе чем на сто метров. Кроме того, с вас будут удержаны затраты на их лечение и стоимость ремонта мебели в вашей каюте.

– Вам это понятно, Джоэль? – спросила Гроссман. Голос у нее оказался глубокий, с хрипотцой, дружелюбный. – Уладьте конфликт, заройте топор войны, слушайтесь своего доктора, и все забудется, и вы будете таким же, как сейчас. Иначе вам придется получать курс психиатрической химиотерапии до тех пор, пока вы не научитесь жить с людьми. Боюсь, иного выбора у нас нет: тюрьмы у нас на борту не имеется.

Я сидел и слушал, как стучит кровь у меня в висках.

– Вы хотите что-нибудь сказать для записи, гражданин Джонстон? – спросил Брюс.

Я посмотрел на Сола. Сол посмотрел на меня. Я опустил взгляд и воззрился на пустой клочок бумаги. Я перевел глаза на судейскую коллегию и обнаружил, что во рту у меня скопилось достаточное количество влаги, чтобы произнести несколько слов. И я решился.

Я сказал:

– Спасибо, – главному судье Уилл, – большое, – координатору Гроссман, – всем вам, – третьему помощнику Брюсу.

Все трое вежливо кивнули. И встали. Сол тоже встал. И обвинитель Дули. Наконец встал и я.

– Горячих двигателей, – официальным тоном произнесла судья Уилл.

– Я-ясных небес, – автоматически отозвался я, но она уже развернулась и направилась к выходу в сопровождении членов судейской коллегии.

Я обернулся и посмотрел на Сола. Он радостно улыбался.

– Некоторых людей просто жутко трудно затащить к психоаналитику, – сказал он, и вдруг выражение его лица немного изменилось. – Ой-ой-ой… Ладно, спокойно, спокойно. Так… Давай-ка сядем и тихо-мирно попьем водички. Вот так-то лучше. Теперь – глубокий вдох. Задержи дыхание на секунду. Вот так. Теперь выдохни. Погоди. Теперь снова вдохни поглубже. Задержи дыхание. Выдох. Молодец, у тебя отлично получается. Теперь – с каждым разом задерживай дыхание все дольше.

Дышать, как он велел, было не так-то легко, но в голове у меня начало понемногу проясняться. Мое сердце забилось с частотой один раз в секунду. Я чувствовал себя как на верхней сельскохозяйственной палубе: температура словно бы подскочила градусов на пять. Я взмок от пота с головы до ног.

– Вот балбес, – проговорил Сол, качая головой. – Потеть надо было раньше.

– Не знаю, как я сам не догадался, но не догадался! – выпалил я. – Обычно я соображаю лучше, но мне не приходило в голову, что мне грозит химиотерапия, пока она не сказала, что мне не назначат такое лечение. У меня что-то вроде фобии – боюсь, что кто-то изменит мою личность. Наверное, ты думаешь, что ганимедцы в этом смысле – пещерные люди, но…

– Я решил стать твоим адвокатом именно потому, что разделяю твой первобытный страх.

– Сол…

– Не благодари меня до тех пор, пока не услышишь, какой гонорар я с тебя потребую. Я хочу получить новую композицию. Она должна быть продолжительностью не менее пятнадцати минут. Пусть будет что угодно, лишь бы там было побольше баритон-саксофона. Тема, стиль, темп, тональность – это на твое усмотрение. И чтобы в названии присутствовало мое имя. Времени у тебя – вагон. Пока не доберемся до цели.

Долго-долго я не отрывал глаз от его доброй собачьей улыбки.

– Идет, – проговорил я наконец. – Спасибо тебе, Соломон.

– Не забудь поблагодарить Пэта за ту речь, которую он для тебя сочинил. Ты произнес ее великолепно. Я бы даже сказал – трогательно.

– А я бы так не сказал. Кто из вас это придумал?

Он ушел, как Чеширский кот, оставив позади лишь призрак своей загадочной улыбки.

Глава 11

Жизнь болезненна;

Страдания необязательны.

Сильвия Бурштейн[39]

Мой психотерапевт сказала:

– Извини, Джоэль, я на минутку отвлекусь.

– Конечно, доктор Льюис, – откликнулся я, и она устремила взгляд на дисплей. Время от времени она заносила в файл какие-то данные.

Чтобы хоть чем-то заняться, я стал разглядывать ее кабинет – довольно большую каюту, обставленную в спокойных тонах. Освещение было устроено так, что, куда бы ты ни посмотрел, свет не бил тебе в глаза.

Неожиданно я рассмеялся. Смеялся я недолго, но громко. Доктор Льюис оторвала взгляд от дисплея, встретилась со мной взглядом и едва заметно улыбнулась.

– Ты все понял, да?

– Только что, – ответил я.

Позади нее на стене висела взятая в рамку не слишком крупная фотография большой ящерицы. Это была ящерица того вида, который лучше других акклиматизировался на Марсе и так там расплодился, что уже впору было этих ящериц истреблять. Я заметил фото, когда вошел, но только сейчас память подсказала мне странное имя этого странного существа – "ядозуб". По латыни – "Gyla monster". Если учесть, что психоаналитиков теперь чаще именовали целителями, "хилерами"; то аналогия напрашивалась сама собой. "Хилер-монстр".

– Вот какие мы древние, – сказала доктор Льюис.

– Психоаналитики?

– Зануды. Надоеды. Камешки в ботинках. Психоанализ – просто-напросто одно из немногих оставшихся легальными оправданий для того, чтобы совать нос в дела других граждан. Еще минутку.

Она отвернулась к дисплею, и на этот раз я решил воспользоваться образовавшейся паузой для того, чтобы лучше разглядеть ее, а не комнату.

Она была, видимо, вдвое или еще на несколько лет постарше меня, среднего роста, не полная, с виду здоровая, подтянутая и довольная жизнью. В других обстоятельствах я бы назвал ее привлекательной для ее возраста. Ее каштановые волосы были коротко подстрижены, поэтому ничто не мешало хорошо разглядеть черты лица. Судя по всему, она была деликатна, добра, терпелива, обладала неплохим чувством юмора… но под всем этим таилась сила, а возможно, просто решительность – настолько устрашающая даже в состоянии покоя, что у меня возникла идиотская мысль: если бы эта женщина вышла из шлюзовой камеры, хорошенько ухватилась за края люка и выставила ногу в космический вакуум, "Шеффилд" бы медленно затормозил и остановился. Одета она, правда, была чуть более нарядно и удобно, чем многие бы сочли нормальным для данной ситуации, а это говорило о том, что ее сила не зиждется на железной дисциплине.

Я снова обвел взглядом комнату. Мое внимание привлекли две картинки, прикрепленные к торцу стеллажа с книгами. Привлекли именно потому, что показались мне бессмысленными. Это были фотографии, вырезанные, скорее всего, из журналов и приколотые к стеллажу кнопками. На верхней фотографии был изображен осел, а на нижней – игрок в гольф, загоняющий мячик в лунку. А прямо под фотографиями красовалась надпись – вырезанная, видимо, из какого-то рекламного постера: "Для тех, кто знает разницу!" Если в этой композиции и крылся какой-то тайный смысл, я его не уловил.

– Спасибо тебе за терпение.

– Нет проблем, доктор Льюис.

– Называй меня Эми, пожалуйста. Джоэль, я считаю, что тебе нужно срочно обдумать четыре вопроса.

– Так много? – уныло спросил я.

– Вряд ли ты задумывался хотя бы над одним из них.

Меньше всего на свете, пожалуй, я любил, чтобы меня критиковали за что-то подобное. Я сглотнул свои возражения.

– А ты должен задуматься. Все эти вопросы очень важны.

– Почему-то, Эми, у меня создается впечатление, что вскоре вы мне сообщите, что это за вопросы.

Она покачала головой.

– Нет – если у тебя возникло желание взвиться на дыбы с самого начала только из-за того, что я посоветовала тебе немного поразмыслить. Хочешь, весь этот сеанс мы посвятим тому, что будем бродить вокруг да около? Но рано или поздно мы все равно к этому придем. Решай сам.

Наверное, если бы она в этот момент перевела взгляд на дисплей, я бы поднялся и ушел. Но она этого не сделала. Она смотрела мне прямо в глаза и ждала, не обиженная на мою дерзость. Терпеливо ждала и дождалась мгновения, когда я проворчал:

– Просто блеск – сказать человеку, что он не умеет думать.

Ворчание, правда, было беззлобное. Эми сочувственно кивнула.

– Да, неприятно, когда тебя в этом уличают. Это обескураживает. Но, Джоэль, будь честен перед самим собой: тебя в этом уличили. Твое присутствие здесь не добровольно, помнишь? Следовательно, ты порядком наломал дров. Так что обескураженность – это самое малое из того, что тебе придется вытерпеть.

Она замолчала. Видимо, решила выждать несколько секунд и посмотреть, не встану ли я снова на дыбы.

Ну ладно, Джоэль, ладно! Она права или нет? Ты умеешь мириться с фактами?

– Большинство клиентов, с которыми я имею дело, приходят ко мне по собственной воле, движимые своим ego. Ты пока пришел не сам, поэтому мне не хочется тратить слишком много времени на твое ego. Мы можем просто договориться о том, что и с твоей, и с моей стороны будет проявлена добрая воля? И пусть основой для нашего соглашения послужит то, что тебе нужна помощь, а я могу кое-чем тебе помочь. Согласен?

Господь свидетель, помощь мне действительно нужна. И я понимал, что доктор Льюис может мне помочь. Я это понимал еще тогда, когда шел от двери к креслу.

– Наверное… – промямлил я.

И тут вдруг у меня в мозгу словно бы щелкнул выключатель – и я разразился смехом. То есть честно и откровенно заржал.

Доктор Льюис нисколько не оскорбилась – она просто немного удивилась. Мне хотелось объяснить ей, в чем дело, но я продолжал заливаться хохотом и никак не мог остановиться. Но она не торопилась. Наконец я смог набрать в легкие достаточно воздуха, чтобы выпалить:

– Знаю!… Я знаю!… Честное слово! – Эти выкрики еще больше обескуражили Эми. Наконец я сумел поднять руку и указать на пришпиленные к стеллажу картинки, которые раньше меня так озадачили. – Я знаю!

Тут и она рассмеялась.

Ну, конечно, я знал разницу. Между задницей и ямкой в земле.

– По крайней мере иногда…

Доктор Льюис смеялась громко и заразительно, знала это и не думала сдерживаться. Словом, мы вдоволь похохотали. А когда наш смех утих, я не испытывал ни малейших сомнений в том, что доверяю ей. Меня пугают люди без чувства юмора, потому что я их совершенно не понимаю.

Наконец я вымолвил:

– Простите меня, Эми. Пожалуйста, расскажите мне о тех четырех вопросах, на которые я должен срочно ответить.

Она кивнула,

– Кто? Что? Куда? Почему?

Я ошеломленно заморгал.

– Не "когда"?

Она покачала головой.

– На этот вопрос ответ всегда – "сейчас".

Я сделал глубокий вдох.

– Если так, давайте приступим.

– Вопрос первый – "Кто?". Почти всегда неплохо начинать с этого. Кто ты такой? Не тот ты, которым ты собираешься стать, не тот ты, которым ты можешь стать, и даже не тот ты, которым ты хочешь стать. Кто ты такой? Кто такой этот чертов Джоэль Джонстон, когда он у себя дома? Не думаю, что тебе это известно. А я этого уж точно не знаю. А было бы полезно это выяснить, тебе так не кажется?

Мне было не до сарказма, не до иронии.

– Да, Эми, было бы совсем неплохо.

Мой голос звучал хрипловато. Я сорвал его, когда хохотал.

– Следующий вопрос – "Что?". Что привело тебя сюда? На этот корабль, в это путешествие длиной в двадцать лет в сумасшедшую даль? Что заставило тебя бросить буквально все, что тебе было знакомо, кроме понятия общения с другими людьми? Почему ты навсегда покинул мир, все человечество, Солнечную систему? Наверное, ответ на этот вопрос тебе известен лучше, чем на другие вопросы, и я почти уверена, что ты ошибаешься. Или прав только отчасти.

Что? Разбитое сердце! Ведь так?

Минутку. Разве я ждал, что мое сердце останется разбитым навсегда! Неужели я действительно собирался помереть девственником? Если моей Джинни не было со мной, если я не был с нею, то какая мне разница от того, что она в восьмидесяти пяти световых годах от меня?

– Третий вопрос – "Куда?", и на самом деле, тебе было бы лучше всего начать с него. Куда ты направляешься? Воспринимай вопрос буквально, а не образно.

Я не понял ее.

– Буквально? Ну, это проще простого. На "Волынку" номер два, планету Новая Бразилия, если вас больше устраивает официальное название. Это вторая планета звезды Иммега семьсот сколько-то там.

– Расскажи мне об этой планете.

– А?

– Расскажи мне об этой планете. Когда она была открыта. Ее физические параметры. Ее атмосфера. Ее география и геология. Климат. Времена года. Флора. Фауна. Самые разумные из обнаруженных живых существ. Самые опасные из обнаруженных хищников. Место, выбранное для высадки.

Она умолкла и стала ждать.

– Ну… Там жутко жарко и сыро на протяжении… подолгу. И еще там полным-полно кислорода, – сказал я и с ужасом понял, что это все, что мне известно.

– У тебя двадцать лет на дорогу туда, и там ты проживешь до конца жизни. Я бы на твоем месте посвятила хотя бы часть этих двадцати лет изучению места, куда меня занесло.

Я вдруг почувствовал себя законченным идиотом. Доктор Льюис была неопровержимо, убийственно права. Я не задумывался об этом? Черт, да мне это даже не приходило в голову! "Семь раз отмерь, один отрежь", – часто говаривал мой отец. А я рубанул с плеча и даже не подумал хоть разок отмерить. Миновало несколько недель на борту звездолета, а все мое любопытство относительно цели путешествия сводилось к тому, что бы на себя напялить, когда идешь работать на верхнюю сельхозпалубу. Я думал только о том, что в конце пути будет какая-то планета, ну и что такого?

Из-за разбитого сердца можно чокнуться? До такой степени?

– И наконец – "Почему?". Цель путешествия тебе известна, и возникает вопрос: почему ты туда летишь? Почему ты вообще куда-то направляешься, если на то пошло? По какой причине? Чем ты будешь там заниматься? А самое главное – почему это важно для тебя? Вот, возьми. Корзинка для мусора вон там.

Я взял любезно предложенную мне доктором Льюис коробку с бумажными носовыми платками и с изумлением обнаружил, что лицо у меня мокрое, да и высморкаться не мешало бы. Мусорная корзинка стояла так, что промахнуться было трудно. Я истратил шесть носовых платков.

– Это все? – спросил я дрожащим голосом. – Все? Черт, а я думал, у меня серьезные проблемы.

– Так и есть, – спокойно проговорила Эми. – И тебе много над чем нужно поразмыслить. Настолько много над чем, что двадцати лет может и не хватить. И я обещаю тебе: будет больно. И у тебя может ничего не получиться. Хочешь теперь услышать плохую новость?

Я хихикнул.

– Конечно.

– У тебя нифига нет выбора.

– Скажите, что есть и хорошая новость. Я попытался разыграть полное отчаяние, но у меня не очень хорошо получилось.

Эми улыбнулась.

– К твоим услугам – лучший психоаналитик на этом корабле. Я сумею снабдить тебя набором неплохих инструментов, я буду радостно вопить, подбадривая тебя, я буду радоваться твоим удачам и сострадать провалам, я буду говорить тебе о том, что твои восхитительные прозрения – дерьмо собачье.

– Набор инструментов?

– Это методики. Дисциплины. Формирование отношения. Лекарства. Кроме того, я буду выслушивать все, что ты захочешь мне рассказать, и давать советы, если понадобится.

– Звучит неплохо, – сказал я. – Когда начинать?

– Сейчас.

– Ладно. И как начать?

– Прежде всего ты должен прекратить.

– Что прекратить?

– Все.

– А? То есть… прошу прощения?

– Чтобы повзрослеть, ты должен познать себя. Чтобы познать себя, ты должен прислушаться к себе. Чтобы прислушаться к себе, ты сначала должен научиться самому трудному приему: чертовски здорово заткнуться.

Я был настолько удивлен, что заткнулся, но через пару мгновений сообразил, что это не такая уж глупая реакция, если она непроизвольная. В общем я попытался сделать вид, что прислушиваюсь к себе и даже голову склонил к плечу, как бы слушая воображаемые звуки, а потом попробовал изобразить пантомимой, что меня посетило некое трансцендентальное озарение. Доктор Льюис продолжала бесстрастно смотреть на меня, и вдруг у меня возникло такое чувство, будто я гляжу на себя со стороны и вижу, как я кривляюсь и паясничаю. И тут до меня наконец дошло, к чему она клонила. Я придал своему лицу такое же бесстрастное выражение, как было у Эми, сделал глубокий вдох и изо всех сил попытался прислушаться. К себе… к ней… к чему угодно. Через несколько секунд я зажмурился, чтобы сосредоточиться.

Я не слышу ни черта / минутку / это что, вентиляция? / теперь стало тихо / это глупо / в самом деле, глупо / дурацкая детская игра / прятки идиотские / погоди-ка / гул какой-то / какая-то еле слышная нотка, примерно двадцать оборотов в секунду / нет, две ноты / звучат диссонансом / я никогда не беру диссонансные ноты / откуда же эта дисгармония? / Господи, спать хочется / эй, почему я не слышу собственное сердцебиение? / интересно, не…

– Звучит определенный внутренний монолог, который никогда не прекращается, так?

Голос доктора Льюис напугал меня настолько, что я открыл глаза.

– Да. Да. Так и есть.

– Постарайся прекратить его.

– Прекратить думать? Совсем? Ну, это же один из моих лучших номеров.

– Давай.

Минут пять спустя я признался в поражении.

– Чей голос ты слышишь?

– Свой собственный.

– С кем говорит этот голос?

– Со… со мной.

– Почему?

Это был хороший вопрос. Как для меня могло быть настолько важно говорить себе о том, что я уже знал, что я, похоже, не мог остановиться даже на секунду? Я всегда гордился тем, что умею контролировать собственный мозг… а теперь получалось, что я едва могу управлять тем, о чем он думал. Но заставить свой мозг перестать думать я не мог.

– Не знаю, – признался я. – Видимо, это очень, очень важно, потому что я не могу заставить этот голос умолкнуть даже на такое время, на какое могу заставить себя перестать дышать. Это – как биение сердца, – если оно остановится хоть на несколько секунд, я умру. Но это не может быть так: я много раз переставал думать. Когда был пьян… или курил травку… или принимал успокоительные… когда мне давали наркоз во время операции… – Я умолк, поняв, что не слишком уверен в том, что со мной происходило в эти моменты – я переставал думать или просто переставал регистрировать собственные мысли. – Может быть, и нет. Не знаю.

– Тебе не нужно этого бояться. Это не будет страшно, обещаю.

– Вы уверены?

– В твоем файле говорится, что ты музыкант и композитор, но почти ничего не сказано о том, какую музыку ты предпочитаешь. Классику знаешь? "Beatles"?

– Конечно.

– Отключи сознание и плыви по течению. От этого не умирают. Даже в те времена этот совет был древним, как мир.

Я пожал плечами.

– Хорошо. Как?

– Тысячи лет люди пытались отключать сознание. Это называется медитацией. Есть несколько полезных приемов, которые дошли до наших дней. Иди сюда, я покажу тебе кое-какие из них.

Она встала и направилась к пустому участку комнаты. Глядя на то, как Эми передвигается при силе притяжения, равной одной третьей части G, я догадался, что она – лунянка, но я бы не сказал, что ее походка была такой уж неловкой и неопытной. Она обладала необходимой силой для того, чтобы справляться со своим весом, увеличенным вдвое, и со временем должна была обрести больше изящества в движениях. Так отрабатывают произношение. Я встал и пошел за ней. Она положила на пол два предмета, похожих на здоровенные матерчатые бифштексы. Кажется, это были подушки. Доктор Льюис ловко опустилась на одну из них и скрестила ноги. Мне показалось, что, несмотря на непривычную гравитацию, она вместе с подушкой начала медленно таять и исчезать, словно колдунья. Она указала на вторую подушку.

– Садись, Джоэль.

Я сел гораздо более неуклюже, хотя сила притяжения была для меня родной. Подушка? Странно… Скромных размеров, не больше диванной, обшита мягкой тканью, а набита чем-то непонятным – мягким и жестким одновременно, как…

– Это называется "зафу", – сказала Эми. – Не садись на середину, лучше на краешек, а ноги сложи вот так.

Она показала как.

Я подтянул ступни ближе к подушке.

– Минуточку. Это что-то религиозное? Буддизм или что-то в этом роде?

Доктор Льюис улыбнулась.

– Атеист?

– Агностик.

– Не бойся. Буддисты – всего лишь одна из многих групп людей, которые обнаружили, что это – удобная поза для медитации. К такому же заключению пришли индуисты, даосисты, трансценденталисты и многие другие. И в любом случае, строго говоря, буддизм – это не религия.

– Нет?

– Ни бога, ни божеств, ни богинь – за исключением пары-тройки закрытых сект. Ни рая, ни ада, в богословском смысле. Ни патриарха, ни матриарха, ни пророка, ни папы. Они не ведут священных войн, не истребляют еретиков.

– Правда?

– Буддисты верят в то, что сам Будда был просто человеком, который в один прекрасный день прозрел. По крайней мере, насколько я понимаю. Я о буддизме почти ничего не знаю. Если тебе интересно, можешь поговорить с Тенчином Итокавой, релятивистом. Он – дзенский священник школы Ринзаи. Но сейчас забудь о буддизме. Просто сядь правильно и доверься мне, хорошо?

Я попробовал сесть правильно.

– Покажите мне еще раз.

Она встала и снова медленно села, скрестив ноги. Я постарался скопировать ее движения. На этот раз получилось лучше.

– Наоборот. Эта нога поверх этой. Вот… так. Теперь немного повращай коленями, пока не станет удобно.

Вдруг все как бы само собой встало на место.

– Вот так?

– Да. Отлично. Так, хорошо. Теперь выпрями спину. Чтобы все позвонки ровненько лежали один на другом. Сложи руки ладонями вверх, левая сверху, и чтобы кончики больших пальцев соприкасались. Голову держи прямо, поверх ровно сложенных позвонков. У тебя получилось. Это называется позой "дзадзе".

Казалось, я действительно смог бы более или менее удобно просидеть в такой позе какое-то время.

– Что теперь?

– Ничего не делай. Просто сиди.

Я мысленно пожал плечами и последовал ее совету. Вернее, я постарался перестать делать чтобы то ни было. Как прежде, пытался перестать думать – примерно с таким же успехом. И все же я стал чувствовать, что начинаю расслабляться. Мое мышление не то чтобы замедлилось… но мысли почему-то стали менее напряженными.

Миновало несколько безмолвных минут, и доктор Льюис сказала:

– Теперь проделаем дыхательные упражнения – настолько по-детски простые, что эффекта от них, скорее, всего никакого не будет.

– Звучит неплохо.

– В самом деле, в этом нет ничего особенного. Мысленно сосчитай до четырех, делая интервал примерно в две секунды или чуть дольше.

Я сделал так, как она сказала.

– Хорошо. Теперь на счет "четыре" делай вдох… потом на счет "четыре" задерживай дыхание… потом на счет "четыре" выдыхай… потом на счет "четыре" задерживай дыхание. Вдох, задержать дыхание, выдох, задержать. Повторить, еще раз повторить. Попробуй.

Я попробовал. От начала до конца, и еще раз, и еще. Проделав циклов шесть подряд, я поймал ритм и отдался ему. Это было проще простого. Намного проще, чем число "пи". Ну хватит, Джоэль, без шуток.

– Хорошо. А теперь с каждым циклом дыши все медленнее. Ненамного, а когда тебе покажется, что это слишком медленно, вернись назад и делай так до тех пор, пока не найдешь самую малую для тебя естественную скорость дыхания. Как только удостоверишься в том, что нашел такую скорость, перестань считать и просто дыши.

Это оказалось нетрудно. Бездумно. Глупо, бессмысленно и…

…И я почувствовал, как у меня опускаются плечи. Как расслабляются мышцы лица. Как сердце бьется все медленнее, полнее и ровнее. Я слышал биение своего сердца, оно звучало, будто басовые ноты меняющихся органных аккордов моего дыхания – "ми" – "ля", "ми" – "ля". Как только я это заметил, я стал слышать, как бас-гитара медленно сменяется контрабасом, более тихим, но более резонирующим звуком.

Я позволил себе погрузиться в эти звуки. Я закрыл глаза, и что удивительно – стоило мне закрыть глаза, и я стал лучше воспринимать комнату, свое положение в ней, ее положение в корабле – и пока я вел свою мысль к следующей логической остановке, из-под меня вдруг резко исчезла "земля". Случалось ли вам когда-нибудь обкуриваться или напиваться до такого состояния, что вам вдруг начинало казаться, что вы в самом деле ощущаете медленное, величавое вращение планеты, на которой живете? Не разумом это воспринимаете, а нутром? Доводилось ли вам когда-нибудь судорожно хвататься за землю руками, чтобы удержаться и не свалиться с нее? Ну, вот что-то подобное произошло тогда со мной. Впервые я вдруг ощутил, где я нахожусь.

Я находился в невероятно, жалко хрупкой оболочке, наполненной влажным воздухом, и эта оболочка неслась по межзвездному пространству с настолько загадочно пугающей скоростью, что ее трение о ничто обуславливало необходимость мощной и умной защиты. Двигаться этой оболочке помогала сила, природу которой почти не понимал ни один человек, и сила эта была настолько могущественна, что могла бы повредить мою звезду, если бы та оказалась поблизости. Вместе с будущим поселением других неудачников и беженцев я мчался через вселенную так стремительно, что даже время не могло поспеть за мной – я жил по часам доктора Эйнштейна, а остававшееся позади меня человечество продолжало стареть, как ему определял господь бог или несчастные случаи. В этих головокружительных условиях я должен был, если мне очень повезет, провести примерно пятую часть моей жизни, мчась к цели, о которой я всерьез не задумывался, к месту, где, если мне невероятно повезет, я смогу выращивать турнепс и выкармливать свиней, а на меня смогут нападать разные чудища.

Все это пронеслось перед моим мысленным взором за долю секунды, а потом я открыл глаза, и это ощущение исчезло, как мыльный пузырь, и я снова вернулся в свое тело, стал просто парнем, сидящим в комнате и абсолютно ничего не делающим. Это случилось и закончилось настолько невероятно быстро, что я остался в расслабленном состоянии: ни мое сердцебиение, ни дыхание не успели ускориться. Но, открыв глаза, я первым делом увидел глаза доктора Эми, посмотрел прямо в них и сразу понял: она знает, что со мной произошло. Она ожидала, что это произойдет. Нет, не так. Она знала, что это произойдет, и надеялась на это. У меня в голове словно бы протестующе забила крылышками колибри.

– Ой! – прохрипел я.

– Видишь, Джоэль! Ты сидел тихо, ты успокоился… и ты заметил, где находишься. Посидишь смирно подольше – и ты начнешь замечать, куда направляешься. Посидишь смирно еще дольше – и возможно, поймешь, почему ты туда направляешься. И вероятно, в конце концов ты сумеешь догадаться, кто же, черт по бери, делает все это.

– И это будет хорошо?

– Да, – ответила она чуть громче, чем говорила до этого. – Перестань сомневаться. Когда ты снимешь с себя достаточное количество слоев собственного дерьма и наконец сможешь хорошо себя разглядеть, ты станешь уважать себя гораздо больше, чем думаешь.

Я промолчал.

– Я обещаю тебе это, Джоэль. Путешествие, которое тебе необходимо, не будет легким… но достигнутая цель тебе понравится. Понравится гораздо больше, чем то место, где ты находишься теперь. А сейчас солги мне.

– Прошу прощения?

– Скажи мне, что ты мне веришь.

Я безуспешно попытался сдержать усмешку.

– Я верю, что вы в это верите.

Она кивнула:

– Неплохо. Для первого сеанса хватит. Вот твое домашнее задание. Во-первых, я хочу, чтобы ты проводил один час в день так, как делал только что, и я хотела бы, чтобы ты делал это в сим-комнате.

– А я думал о каком-нибудь местечке на сельхозпалубе.

– Это позднее. Для начала воспользуйся залом виртуальной реальности. Прими сеансы, которые зал тебе предложит, на протяжении первых двух недель. Сеансы виртуалки запрограммирую я. После этого сможешь отвергать предлагаемые программы, если захочешь. Через три-четыре недели мы начнем медленно возвращать тебя в реальный мир. Начать с сельхозпалубы будет просто великолепно.

У меня возникло несколько возражений, но я решил с ними повременить. Если она не была умнее меня, то все это оказалось бы жуткой ошибкой.

– Ладно. Это "во-первых". Что еще?

– Я хочу, чтобы ты приобрел более хорошую физическую форму. Ты довольно здоров, но для своего возраста твоя форма никуда не годится. Будешь ходить в спортзал и следовать инструкциям.

На этот раз возражения придумать было легче, и сами они казались более достойными.

– Но где мне найти время на это?

– Удели этому часть времени, которое тратишь на работу на сельхозпалубах или на музыку. Что для тебя лично менее важно?

Ужасно трудно возражать на разумные предложения. Она права. Я не в форме.

– Ладно. Медитировать, тренироваться. Что еще?

– Изучи цель, к которой направляешься. Узнай о ней все, что только сможешь. Для начала – о звезде. Где в небе находится Иммега-714, почему ее так долго не могли обнаружить, чем она отличается от Солнца. Потом займись планетой. Что за планета – Новая Бразилия, чем она похожа на Ганимед, а чем от него отличается, что там есть живого, какой она станет для ребенка, который там родится.

Против этого у меня возражений не было.

– Договорились. Медитировать, тренироваться, смотреть в лобовое стекло – еще что-нибудь?

Она кивнула:

– Да. Я хочу, чтобы ты начал встречаться с девушками, Джоэль. Джоэль?

– Вы зашли слишком далеко, – проговорил я, направившись к выходу. Диафрагмальная дверь открывалась слишком медленно, поэтому я попытался помочь себе руками, и в результате дверь заклинило. Пришлось мне остановиться. Мой уход был испорчен глупой социальной дилеммой. Я не мог уйти и оставить доктора Льюис со сломанной дверью, как какой-нибудь варвар, но я понятия не имел о том, как эту треклятую дверь починить. Я стоял, не желая оборачиваться, пока у меня не появится мысль, как можно справиться с создавшимся положением. Я почти уверен, что через пару секунд я бы вспомнил о том, что я – теперь богач. Но я еще не успел до этого додуматься, когда прозвучал голос Эми:

– Моя дверь всегда открыта.

Ужасно трудно злиться на человека, который только что довел тебя до смеха. Я сдался и обернулся. Эми тоже смеялась. Смеялась она заразительно. Это был один из тех случаев, когда стоит одному утихнуть, другой начинает смеяться еще веселее. А заканчивается такое всегда одинаково: вы улыбаетесь друг другу и дышите, словно бегуны, одолевшие марафонскую дистанцию.

– Ладно, – проговорила Эми в конце концов. – Если ты способен так хохотать, можешь несколько недель повременить со свиданиями. Иди и выполняй домашнее задание.

Я кивнул и указал на дверь.

Она тоже кивнула, перевела взгляд на дисплей и стала такой, какой я ее увидел, когда вошел.

Наверное, в этот день я наконец по-настоящему присоединился к колонии, стал "новым бразильцем" – или по крайней мере решил попробовать им стать. Я был обречен на это с того момента, когда "Шеффилд" покинул орбиту Земли, но только после того, как я ушел из кабинета доктора Эми Льюис в тот вечер, я стал эмоционально готов к чему-то, кроме отупения. До тех пор я просто дрейфовал, не обращая внимания на то, куда меня несет. Рифы, глубины, бурное море или полный штиль – мне было безразлично. Но с этого момента я словно выбрался из трюма на капитанский мостик и стал пытаться определить свои координаты, выбрать наилучший курс, начал пробовать управлять своим кораблем, учиться ставить паруса, проверять двигатель, искать взглядом на горизонте знаки грядущей погоды.

Я не хочу сказать, что все произошло в течение часа. На это ушли недели, месяцы, годы. Но в этот час все это начало происходить..

Глава 12

От Земли до звезд нет легкого пути.

Сенека

Первое, что я сделал, – я не переехал.

Все, похоже, решили, что теперь, когда я стал жутким богачом, я уж точно переберусь в какое-нибудь местечко получше раздолбанной конуры, которую я делил с тремя безнадежными неудачниками, покину милую "Жнепстое", лежащую в руинах, и поселюсь на несколько палуб выше в гораздо более роскошных апартаментах, где будет спокойнее, комфортнее и (самое главное) просторнее, – чего еще желать здоровому молодому новоиспеченному миллионеру, которому психоаналитик посоветовал начать встречаться с девушками.

Но мне случалось жить в одиночестве раньше. То есть раньше я всегда жил один. До тех пор, пока меня не приняли в "Десятый круг", я понятия не имел о том, как это мерзко. Я хорошо это помнил. У меня не было особых причин предполагать, что деньги в этом смысле что-то сильно изменят.

Кроме того, я не забывал о том, что меня вполне могли бы подвергнуть изоляции, как человека, представляющего опасность для "Шеффилда", если бы не мои соседи по каюте Пэт и Герб. И еще Соломон Шорт, который был одним из самых богатых людей на борту звездолета и решил стать моим другом – при том, что я только и умел, что хорошо играть на саксе.

Кроме того, как говорит Марк Твен, два переезда равняются одному пожару. Не так давно я уже переехал.

Поэтому я остался на своем месте. Но я обратился к еще одному другу, такому же богатому, как Сол, но значительно более практичному, и попросил у него совета. Джордж Р. улыбнулся и направил меня к самым лучшим механикам, инженерам, художникам-прикладникам, электрикам, специалистам по кибернетике и слесарям-сантехникам на борту корабля. Кроме того, Джордж сумел обойти кое-какие бюрократические инстанции, чтобы раздобыть для меня разрешение на опустошение грузовых кают по соседству с нашей и на кое-какие перепланировки. Когда все работяги ушли и пыль после ремонта осела, "Жнепстое" превратилась в одно из самых крепких, надежных, комфортных, роскошно обставленных и технически продвинутых жилых помещений на нашей палубе – а уж санузел у нас теперь стал, пожалуй, самым лучшим на борту "Шеффилда". Он был настолько неуместно просторным, что в нем могли одновременно принять душ все четыре обитателя каюты, и еще осталось бы место для гостя. А уж всякой гедонистической техникой санузел напичкали до такой степени, что все мы вдруг стали жутко популярными людьми в корабельном сообществе: все хотели напроситься к нам в гости, чтобы воспользоваться нашим санузлом. Но только это не слишком хорошо получалось у желающих к нам пробиться, потому что мы сами почти не вылезали из санузла.

Пэт получил все программы поиска данных, каких только его душенька желала, и мощнейший процессор для обеспечения практического доступа в реальном времени к любым историческим сведениям, имевшимся на борту корабля. И не только на борту, но и в базах данных, оставшихся позади нас, в Солнечной системе, хотя эти сведения все больше и больше устаревали по мере становления эффекта Эйнштейна. Но историки – люди неторопливые.

Герб получил возможность при желании закрывать свое жилое пространство двумя зеркальными стенками, которые не пропускали ни свет, ни звук в обе стороны, и за этими стенками он мог в свое удовольствие без помех как заниматься сочинительством, так и не заниматься оным.

Обзавелся таким же приспособлением и Бальвовац, хотя я сомневаюсь, чтобы он уделял много времени сочинительству, потому что он никогда не активировал защитное поле, когда оставался один, и всегда довольно ухмылялся, когда покидал свое "Зазеркалье". Много лет спустя, заливаясь пьяными слезами, он откровенно признался мне в том, что это место стало для него первым, куда к нему бы пришла женщина, не влюбленная в него до потери пульса. Я так смеялся, что он перестал плакать и стал хохотать и хохотал до тех пор, пока я не отсмеялся и стал плакать.

Что касается меня, я удовольствовался двумя главными изменениями в инфраструктуре каюты. Во-первых, автоматом, который варил кофе "французский пресс" из свежеподжаренных кофейных зерен по моему вкусу. Вроде бы это был автомат, но все-таки обычно, чтобы он работал, нужно было нажать маленькую кнопочку. А во-вторых, я обзавелся койкой, которая оказалась такой же удобной, как все прочие на борту "Шеффилда"… а что касается ее надежности, то на нее могли бы взгромоздиться разом я, все мои товарищи по каюте, и вдобавок Ричи и Жюль, и все мы могли бы на ней прыгать и скакать, а она бы даже не скрипнула, не говоря уже о том, что не подумала бы оторваться от переборки. К концу ремонта все вещи в каюте стали непробиваемыми и небьющимися.

Таковы были наружные перемены. По пути к залу виртуальной реальности, куда я направлялся на свой первый сеанс, я гадал, какое же экзотическое местечко доктор Эми запрограммировала для меня? Аппаратура для виртуалки на борту "Шеффилда" была не настолько совершенной в плане убедительности, как та, действие которой я опробовал на себе в обители Конрадов в Британской Колумбии… но все же она оказалась не слишком плохой. Виртуальные технологии были одной из тех областей, где концерны "Канг" и "Да Коста" старались идти в ногу со временем. Наверное, я ожидал чего-то грандиозного, пафосного и сакрального – типа монастыря Эйхеджей в Японии, дворца на озере Джайпур в Индии или Ватикана тех времен, когда его еще не оккупировали ангелы Пророка. А может быть, я думал о каком-нибудь уединенном, но потрясающем пейзаже – гавани Ванкувера, о Рио-де-Жанейро в старой Бразилии, о виде на восток с горы Олимп на Марсе или на Титан со стороны колец Сатурна, или о моем любимом виде Юпитера с Ганимеда ночью, сквозь звездное зарево. Меня не удивило бы что-то вроде обычного калейдоскопического потока изображений, какой можно увидеть с помощью скрин-сейвера, или вроде фейерверков, которые можно видеть, когда зажмуришься.

Я получил пустую белую стену. Примерно в полуметре от моего носа.

Потом я узнал, что этой методикой пользуется несколько школ буддизма: люди медитируют, глядя на пустую стену. В этом есть определенный смысл. Минимум визуального отвлечения, максимум визуального пространства для воображаемых изображений, какие тебе только могут понадобиться – и постоянное, непрерывное мягкое напоминание о том, что ты занимаешься чем-то необычным, что ты отделен от обычного мира, где разумные люди не сидят и не таращатся на пустые стены.

Примерно такое же число адептов буддизма находят подобную методику отвратительной и садятся медитировать спиной к пустой стене и глядят на другую такую же… и на других людей, сидящих лицом к ним. Что отличает буддизм от других известных мне верований – и что отличает буддистов от большинства людей – это то, что люди, глядящие на стену, и люди, отвернувшиеся от нее, никогда не воевали из-за этого. Они никогда не согласятся друг с другом… но они не хотят воевать. Вроде бы сам Будда сказал: "Люди, имеющие собственное мнение, только и делают, что досаждают друг другу".

Лично я, когда приступал к сеансу, считал, что и те, и другие – чокнутые, как и доктор Эми, поскольку она назначила мне эту программу. На следующий день я взбунтовался и заказал виртуальный вид Ганимеда, как можно более похожий на знакомое мне пастбище среди ночи. Однако к концу часа я понял, что все время истратил на раздумья. И того хуже – на чувства, а это было еще менее полезно. Ностальгия оказалась слишком болезненной. До конца недели я не противился программе доктора Льюис.

Почти каждую минуту той первой недели я был более чем наполовину убежден в том, что трачу время зря, – жду, когда что-то произойдет, а потом гадаю, произошло или нет. Но к концу недели я поймал себя на том, что жду сеансов. Представьте себе, что вы всю жизнь несли в рюкзаке двадцать килограммов песка, не зная об этом. Потом в один прекрасный день кто-то подсказывает вам, как на мгновение снять с плеч эту ношу. Я узнал, что это оказалось таким облегчением – время от времени на целых несколько минут снимать с себя груз собственных мыслей, ненадолго приглушать постоянную болтовню своего разума, упорно удостоверяющегося в том, что я все еще жив. В течение долгих секунд мне порой удавалось стать прозрачным для собственных ощущений и эмоций. Изредка наступали моменты ясности, когда я, похоже, видел без искажений и воспринимал без страха. Через неделю созерцания глупой белой стены мне стало жаль прощаться с ней.

Пока я не увидел новую программу.

Это была серия картин – вернее, две серии. Картины были написаны акриловыми красками на холсте и принадлежали художнику из докризисных времен, Алексу Грею, жившему и работавшему на Земле, в Нью-Йорке, в двадцатом-двадцать первом веке. Надо было какое-то время просидеть в позе для медитации, а потом начиналось слайд-шоу, и я смотрел на картины, сменяющие одна другую через запрограммированные промежутки времени. Казалось бы, ничего особенного – но я говорю о таком искусстве, которое следует подавать вместе со щеткой, чтобы после просмотра можно было счистить с себя опилки. Грей создавал вневременные произведения, которые, пожалуй, мог бы понять и неандерталец. В самом деле, во многом его восприятие мира было настолько древним.

В серии Грея "Священные зеркала" – двадцать одна работа, и все они выполнены, по меньшей мере, в человеческий рост. На первой картине изображен бледно-серый силуэт человека, стоящего лицом к зрителю. Руки немного разведены в стороны, ладони раскрыты. Эта фигура словно говорит: "Вот я".

Вторая картина: фон почти черный, фигура представляет собой весьма реалистично изображенный человеческий скелет в натуральную величину, детально прорисованный. Третья картина: тот же самый скелет покрыт невероятно подробно изображенной сетью всех нервов организма человека – этакой системой электропитания скелета. Венчает все головной мозг – и больше ничего. Золотистые нервы словно выпирают из холста, казалось, они покрыты той самой позолотой, которой украшали древние манускрипты. Четвертая картина: нервы исчезли, их сменила система кровеносных сосудов, нарисованных синей краской. В середине грудной клетки – сердце, а фигура на этой картине впервые становится безошибочно мужской, у нее появляются яички. На пятой картине детально выписана лимфатическая система – но фигура становится женской. На следующих работах изображены внутренние органы мужчины, затем – мышечная система женщины, довершенная изображением плода внутри матки. И наконец тело начинает обрастать плотью, становится обнаженной европеоидной женщиной, спокойно глядящей на вас. Следующая картина – обнажённый мужчина-европеоид, следующая – женщина-африканка, потом – мужчина-африканец, потом – женщина-азиатка, и наконец – мужчина-азиат.

Каждая из этих фигур, начиная со скелета, написана с таким потрясающим реализмом, что каждая следующая работа производит большее впечатление, чем произвела бы в отдельности. Начинаешь ощущать психическую энергию. Растаяла плоть, остались кости и внутренние органы, нервы, кровеносные сосуды и глазные яблоки… но теперь каждая картина пропитана блестящими, сияющими, словно потрескивающими от электрических разрядов волокнами энергии, и шесть чакр, о которых говорится в мифологии многих народов, видны в мозгу, глотке, сердце, пупке, в животе и в паху, и все они светятся, словно раскаленные добела угли, и все тело объято прозрачной бледно-голубой аурой, сотканной из бесконечно тонких нитей энергии, и совершенно ясно, что все это – тело, чакры и аура – физически связано с остальной вселенной и обменивается с ней энергией. Следующая картина развивает эту мысль дальше: плоть, кровь и кости исчезают, и фигура человека оказывается почти целиком состоящей из струн и нитей, вырабатывающих энергию и простирающихся от ног и головы в космос, чтобы соприкоснуться с ним. Фигура человека при этом заключена в величественную шарообразную оболочку, наделенную невероятной мощью. А на следующей картине не остается ни следа от человеческой фигуры. Здесь изображен только бурный поток извилистых линий, кругов и кружев вселенского огня. Впоследствии Сол говорил мне, что это изображение очень похоже на картину, возникающую перед его мысленным взором, когда он занят своей работой.

В серии было еще несколько картин, но большинство из них были перегружены религиозной символикой, поэтому я чаще предпочитал просматривать их в ускоренном режиме. В то время, когда жил Грей, такие работы были хороши… но теперь в них есть что-то немного нетактичное. Они словно отсылают зрителя к тому кровавому периоду в истории, который мы все предпочли бы стереть из памяти, если бы не жуткие уроки, которые никогда не следует забывать. На всех этих картинах изображалась свастика – символ перевранной духовности.

Затем следовала серия из тридцати картин, названная Греем "Прогресс души". На каждой из работ этой серии были изображены один или несколько человек без кожи и плоти – светящиеся, связанные могучей невидимой энергией с окружающим миром и выполняющие различные виды деятельности. Мужчина со склоненной головой, молящийся. Вокруг его головы – золотое энергетическое гало. Мужчина и женщина, стоящие рядом и зачарованно глядящие в небо, энергия информации течет от них и к ним. Мужчина и женщина – целующиеся, крепко обнявшиеся. Наверняка это было самое интимное из когда-либо изображенных объятий, потому что вы могли разглядеть каждый внутренний орган, каждый нерв и капилляр в их телах, видеть обычно невидимую пульсирующую энергию, создаваемую ими и передаваемую в обе стороны и озаряющую мир. Та же самая пара в момент соития – почти ядерный взрыв энергии, который невозможно описать словами. Потом – та же самая пара, изображенная стоя. Он стоит сзади нее и обнимает ее разбухший живот, внутри которого виден их будущий ребенок; эта картина обрамлена девятью клеймами, по одному на каждый месяц развития плода, начиная со слияния сперматозоида с яйцеклеткой и заканчивая полностью развитым плодом. Затем – картина, на которую мне было бы легко смотреть хоть целую вечность. Она называлась "Обещание". На ней изображены любящие друг друга будущие отец и мать. Они смотрят друг на друга и обещают друг другу, что сделают для зачатого ими ребенка. А на земле между ними стоит двухлетний малыш и держит в руках… череп.

В серии есть еще несколько картин, но я воздержусь от их описания, потому что следующая по порядку, под названием "Рождение", настолько мощная, что смотреть на нее я мог лишь несколько секунд подряд, а потом у меня начинали поджариваться глазные яблоки, и приходилось отворачиваться.

Но ближе к концу серии располагается картина, которую принято считать шедевром Грея. Она называется "Теолог". На ней изображен человек, занимающийся тем, чем занимался я, впервые увидев эту картину: мужчина, сидящий в позе "дзадзен", со сложенными для медитации руками и слегка наклоненной головой. Его голова окружена мерцающим золотым гало, а все тело – прозрачной голубой аурой. Он сидит, оторвавшись от земли на несколько футов, на чем-то вроде сети, сплетенной из нитей энергии, расходящихся в трех направлениях. Эти нити ярко-белые, и от них к сидящему человеку тянутся языки пламени, но не достают до него, не обжигают. За спиной у человека, через ячейки сети, видны бесконечные гряды серых холмов. Все шесть чакр человека пылают вселенским огнем. Ясно, что он погружен в теолог – в диалог с богом. И бог – это он сам.

Возможно, описывая эти картины, я вам ничего не смог передать. Если так, то просто поверьте мне в том, что их созерцание на протяжении нескольких недель помогло мне исцелиться – физически, умственно, психически, духовно. Сам Грей однажды сказал, что одной из особых целей его работ было оздоровление людей. Ему как-то попалось на глаза исследование, в ходе которого было обнаружено, что люди, только что посмотревшие кинофильм под названием "Экзорцист", покидали кинотеатры с ослабленной иммунной системой, становились более уязвимыми для болезней. И Грей решил, что если искусство способно на такое, то оно могло быть, черт побери, способно и на обратное – и должно быть способно. Поэтому он посвятил свою жизнь, учась тому, как создавать изображения, глядя на которые человек становился бы здоровее. Я не смог бы описать, как он этого достигает, даже если бы хоть капельку понимал. Просто поверьте мне на слово: если вы когда-нибудь впадете в депрессию или будете страдать от неразделенной любви, вам обязательно нужно посмотреть работы Алекса Грея – поищите самые лучшие репродукции, какие только сможете найти, и пусть они на вас подействуют.

Спустя две недели я перенастроил сим-комнату таким образом, что она поместила меня на поверхность воображаемого искусственного спутника, облетающего Новую Бразилию по экватору с такой скоростью, что звезда по прозвищу Волынка всегда оставалась позади меня. Я простил имитацию спутника за то, что на нем обнаружилась по идее невозможная сила притяжения, поскольку на орбите сидеть в позе "дзадзен" иначе было бы нельзя. И наконец, я распрощался с сим-комнатой и направил свои стопы ко второму из неплохих местечек, которые наметил для себя на верхней сельхозпалубе.

Как велела доктор Эми, помимо сидения и медитирования, я каждый день должен был основательно потеть.

На первые несколько недель я выбрал в качестве физической нагрузки плавание, поскольку при плавании работают все полезные мышцы, а неполезные – не работают. Занятие плаванием означало долгий путь к нижним палубам, расположенным сразу под палубой управления кораблем. Плавательные бассейны на "Шеффилде" смещены предельно близко к носу корабля, дабы вода действовала как дополнительный амортизатор и охладитель. На нас обижались крошечные, можно сказать, почти несуществующие крупинки вселенной, которые мы раскаляли добела, ударяя по ним на скорости, весьма недалекой от скорости света. Запасы питьевой воды хранились ближе к корме. В один прекрасный день мы должны, были развернуться на сто восемьдесят градусов и вторую половину путешествия посвятить торможению.

Зона плавательных бассейнов оказалась оживленным, многолюдным общественным центром, одним из главных мест, куда люди с "Шеффилда" – колонисты, члены экипажа и ссыльные – приходили встречаться друг с другом по причинам сексуального и социального характера. Если задуматься, в этом есть смысл, поскольку в бассейне все рано или поздно раздеваются догола. Пока я еще не был готов следовать рекомендациям доктора Эми, я замечал, что вкладываю в плавание намного больше сил, чем если бы находился в бассейне один.

Как-то раз во время плавания я разговорился с Тигром Котани, дружелюбным мужчиной, с которым судьба ненадолго свела меня в "предбаннике" зала суда перед допросом. Котани оказался астрофизиком с Земли, обладающим тихим голосом и большим чувством собственного достоинства. Он убедил меня в том, что легкого фитнеса мне мало и уговорил посещать занятия по самообороне, которые он вел.

Разумеется, теперь большинство граждан живет, не думая о том, что им могут угрожать жестокие нападения. На меня посматривали с легким удивлением, поскольку я был замешан в подобном инциденте. Я соглашался с тем, что инцидент был постыдный и благоразумнее мне было бы его избежать. Однако я ловил себя на мысли о том, что направляюсь на фронтирную планету, а на фронтирных планетах люди зачастую вели себя грубо, кроме того, местная фауна порой смертельно опасна и непредсказуема. Если бы, упаси господь, мне довелось снова столкнуться с насилием, – так я думал, – было бы лучше на этот раз одержать победу.

К тому времени, когда я закончил курс тренировок у Тигра, я обрел повод для уверенности в том, что смогу хотя бы уцелеть. Он не делал из меня машину для убийства. Но он научил меня быть почти неубиваемым, научил резко сопротивляться чьим-либо попыткам меня укокошить. Думаю, сам он запросто смог бы перебить всех на корабле, включая охрану… если бы мы вздумали первыми напасть на него. Вся его техника носила оборонительный характер.

Кроме того, он был так добр, что обучил меня абсолютно безопасным приемам уклонения, которые стали необходимы, когда я понял, что некоторые девушки, обучающиеся технике самообороны, это такие девушки, которым нравятся мужчины, замешанные в драках с другими мужчинами. Следуя советам Тигра, я всегда ухитрялся держать соперников на расстоянии вытянутой руки… но порой мне все же приходилось больше попотеть в раздевалке, чем в спортзале.

Единственной представительницей женского пола, которую мне всегда было радостно видеть, оставалась малышка Эвелин, которую от меня отделяли многие триллионы километров. Это случалось, когда до меня доходили ее редкие короткие письма. Ей всегда удавалось заставить меня улыбнуться, и я всеми силами старался отвечать ей взаимностью.

Как-то раз еще один ученик Тигра по имени Мэтти Джеймс, симпатичный сорокалетний мужчина, которому хорошо давалась наука самообороны, проходил мимо меня в тот момент, когда я объяснял одной настойчивой брюнетке, что не могу пойти выпить с ней чашечку кофе, потому что мне нужно заниматься: врач-психоаналитик велела мне узнать все, что только можно, о цели нашего следования. Это так и было; просто я забыл упомянуть, что отлынивал от этого задания уже больше месяца, и в тот вечер вовсе не собирался посвящать себя его выполнению. Мэтти резко остановился, ухитрился договориться с девушкой насчет кофе вместо меня, не смутив ни меня, ни ее, а потом словно бы поймал меня гравитационным лучом и потянул за собой. Он, видите ли, мечтал поговорить со мной об истории музыки, в которой, как выяснилось впоследствии, он разбирался не хуже меня.

Но музыкантом он не был. К тому времени, когда мы добрались до его каюты, я уже знал, что он астроном, как и Тигр, а когда я увидел, что в каюте, кроме него, больше никто не живет, я понял, что он – главный астроном на корабле. Тот самый, который так пытался заинтересовать меня своими интенсивными исследованиями Солнца, когда я подыскивал себе работу.

Если бы я тогда познакомился с Мэтти – он строго-настрого запретил мне называть его "доктор Джеймс" – лично, а не по электронной почте, он бы точно показался мне интересным человеком. Я редко встречал людей с умом, близким к гениальности, которых женщины находят неотразимыми, но пока мы шли к каюте Мэтти, не меньше дюжины дам одарили его самыми теплыми приветствиями.

Он помог мне сэкономить массу времени, как только я перевел беседу из области истории музыки на то поле, на котором играл Мэтти. Кроме самой Клер Иммеги, не было лучшего эксперта по Волынке и Новой Бразилии нигде в Галактике – потому что именно Мэтти было адресовано сообщение от преемницы Иммеги, Аннабель, а сам он об этом факте говорил словно о какой-то мелочи. Если не считать коммуникатора, который передал это послание и, видимо, понятия не имел о его важности, Мэтти был, в буквальном смысле, первым человеком в Солнечной системе, узнавшим о том, что Иммега установила интереснейший факт: гамма Волопаса является не звездой типа А7 III, гигантом, как считали ранее, а двойной звездой, компаньон которой, звезда типа G2, очень похожа на Солнце. Запущенные Иммегой автоматизированные зонды обнаружили весьма многообещающую планету, обращающуюся вокруг этой звезды типа G2, – и когда эта новость стала достоянием общественности, на четырех планетарных биржах произошел настоящий взрыв, и этот взрыв привел к постройке и отправке в полет звездолета "Шеффилд".

Но все это для Мэтти, казалось, не имело особого значения. Всю дорогу до своей каюты он втолковывал мне разные проблемы своего исследования Солнца, и похоже, думал, что я понимаю, о чем он говорит, хотя я даже не пытался притворяться. Он был настолько погружен в свою науку и настолько взволнован, что просто не замечал, что я ничего не понимаю – он бы тоже меня не понял, если бы заметил это. Я только и уловил, что эти исследования его жутко огорчали, поскольку получаемые им данные были ему просто ненавистны.

В то время, когда мы покидали Солнечную систему, он успел зарегистрировать полное солнечное затмение и считал это необычайной удачей – так я понял. И еще он что-то говорил насчет смещения некоторых звезд за Солнцем, и что в этом было что-то неправильное, и почему-то это его весьма не радовало. Это каким-то образом указывало на то, что "компонент углового импульса" повел себя из рук вон плохо.

Но когда я попытался выяснить, что же это на самом деле означает и почему это его так сильно огорчает, Мэтти сменил тему и вернулся к той звезде, о которой должен был мне рассказать – о той звезде, которая ждала нас в конце пути, об Иммеге-714, она же Волынка.

– Во всех каталогах звезд гамма Волопаса, иначе именуемая HR5435, обычно называется просто "гамма Вол", – радостно начал Мэтти. – Поэтому, когда Клер Иммега, трудившаяся в колонии на Волопасе-44, отправила сообщение о том, что гамма Вол не единичная звезда, а двойная, и имеет "подружку" в виде звезды класса G2, официально эту звезду назвали Иммегой-714 в ее честь, но уже через четырнадцать секунд во всех средствах массовой информации Солнечной системы звезду именовали не иначе как Волынка. А едва от Иммеги пришло сообщение о том, что вторая планета этой звезды необыкновенно много обещает в плане обитаемости, планету, естественно, прозвали Волынка-два. Название оказалось таким сильным раздражителем, что многих заинтересовало, и консорциум "Да Коста" был в числе первых.

Но, конечно, никто не станет снаряжать корабль на основании одних только надежд и обещаний, какими бы восхитительными они ни были. Только после того, как спускаемые аппараты-роботы подтвердили хорошие новости, корпорация "Да Коста" заключила партнерское соглашение с концерном "Канг", и началось серьезное планирование нашей экспедиции. На это ушло какое-то время. В общем Клер Иммега не дожила до того дня, когда смогла бы узнать, как хороша на самом деле ее находка.

Теперь немного истории: сорок четвертая Волопаса, звезда переменной яркости (заслоняющая двойную звезду), располагается на расстоянии, немного превышающем сорок один световой год от Солнечной системы. Отсюда – еще сорок три с мелочью до позднее обнаруженной Иммеги-714. Первые колонисты, обосновавшиеся на четвертом спутнике сорок четвертой звезды созвездия Волопаса, были слишком заняты проблемами выживания и на звезды глазели не слишком часто, но через какое-то время у одной супружеской пары родилась дочь по имени Клер Иммега. Она стала астрономом и вскоре открыла Волынку и Волынку-два. Ей было двадцать пять лет, когда она стала уламывать собратьев-колонистов выделить средства из скудного бюджета колонии на постройку сверхскоростных космических зондов. Несмотря на то что эти очень маленькие, но жутко умные роботы смогли проделать свой путь со скоростью, весьма недалекой от скорости света, все равно они потратили на полет значительно больше сорока трех лет, а потом еще сорок три года должно было пройти, чтобы полученные ими сведения вернулись на сорок четвертую Волопаса.

Оттуда телепаты смогли передать полученные сведения своим близнецам в Солнечной системе за считаные секунды. Но к тому времени Клер Иммега уже была тридцать лет как мертва. Поэтому она так и не узнала – по крайней мере, не узнала наверняка – о том, что новая планета, подаренная ею человечеству, стала одной из самых лучших, до которых могли бы добраться люди.

– Звезды класса G, такие, как гамма Волопаса, – это жуткая редкость на расстоянии в восемьдесят световых лет от Солнца, – сообщил мне Мэтти. – А уж G2, у которых есть планеты с подходящей массой, обращающиеся на таком расстоянии от звезды, что становится возможным наличие жидкой воды, настолько же редки, как пуговицы у змей. Но в данное время почти на всех таких планетах либо уже размещены колонии, либо колонисты туда направляются. Однако такого джекпота, как Иммега-714, пока еще никто не сорвал.

– Она действительно настолько хороша?

– Ну… если ты фанат лыжных прогулок или подледной рыбалки, боюсь, что тебе не повезло. Если ты любишь зубодробительную силу притяжения, ты эту планету возненавидишь. Если ты обожаешь враждебную окружающую среду, тяжелые условия обитания, скудность ресурсов и злобных аборигенов – ты впадешь в жуткую тоску. Но если тебя устроит планета, где у тебя никогда не заболят ноги, где пропитание и энергия дешевы, где все почти всё время ходят голые…

Глава 13

Вот что такое счастье: раствориться в чем-то совершенном и великом.

Уилла Кэтер[40]

Как только мы вошли в роскошное логово Мэтти, он сразу начал заваливать меня статистическими данными о Новой Бразилии. Обычно я предпочитаю смотреть на цифры на распечатках, а не на дисплее, но у Мэтти дисплеем служила целая стена, а эта стена по площади была больше двух стен в моей каюте. Поэтому я уселся в кресло – настолько удобное, что я его даже тихонько поблагодарил, стал маленькими глоточками пить великолепное виски и постигать знания.

Новая Бразилия приблизительно такого же размера, как Марс, но из-за того, что железное ядро этой планеты меньше, она на двенадцать процентов менее плотная, и сила притяжения на ее поверхности составляет 0,33G, в то время как на Марсе сила притяжения равняется 0,38G. Планета находится на расстоянии более 1,1 астрономической единицы от своей звезды, но Иммега-714 немного ярче Солнца, поэтому на небе всегда выглядит яркой, хотя она на десять процентов дальше от Новой Бразилии, чем Солнце от Земли.

Вот еще некоторые параметры для сравнения Новой Бразилии с Землей.

Новая Бразилия Земля Новая Бразилия/ Земля

Масса (1024 кг) 0,5648 5,9746 0,095

Объем (1010 км3) 16,318 108,321 0,151

Волюметрический радиус (км) 3390 6371 0,532

Средняя плотность (кг/м3) 3461 5515 0,628

Сила притяжения (м/с2). 3,26 9,8 0,333

Скорость убегания (км/с) 4,43 11,19 0,396

Расстояние от звезды (АЕ) 1,1 1 1,1

А вот, для сравнения, набор тех же самых параметров для Земли и другой, более или менее хорошо изученной планеты с примерно такой же силой притяжения.

Марс Земля Марс/Земля

Масса (102 кг) 0,64185 5,9746 0,107

Объем (1010 км3) 16,318 108,321 0,151

Волюметрический. радиус (км) 3390 6371 0,532

Средняя плотность (кг/м3) 3933 5515 0,713

Сила притяжения (м/с2) 3,71 9,8 0,379

Скорость убегания (км/с) 5,03 11,9 0,450

Расстояние от звезды (АЕ) 1,38-1,66 1 1,52

У Новой Бразилии – два спутника, очень похожих на спутники Марса. По этой причине и по причинам эмоционального и политического характера их совершенно нелогично решили тоже назвать Фобосом и Деймосом.

– Какая разница? – спросил Мэтти, когда я заговорил об этом. – Вряд ли кто-то спутает их в разговоре с теми Фобосом и Деймосом, которые остались на восемьдесят пять световых лет позади. И очень скоро после прибытия все хорошо поймут, что эти две луны по крайней мере сильно отличаются по эффекту от своих тезок.

Всегда приятно подыграть человеку, который в восторге от того, чем занимается.

– Почему же?

– Потому что у Браво есть много такого, чего нет у Марса.

Пара секунд – и я догадался, что "Браво" – это сокращенная англизированная версия названия "Новая Бразилия" (Brazil Nuovo). Так я впервые услышал это сокращение, но нисколько не сомневался, что слышу его не в последний раз. Через год так стали называть нашу будущую родину даже настоящие бразильцы, летевшие на борту "Шеффилда".

– И что это? – спросил я.

Мэтти подмигнул мне.

– Вода. Тератонны воды. Фобос и Деймос, спутники Марса, создают приливной эффект, но на поверхности Марса слишком мало воды, чтобы этот эффект был заметен. На Браво мы встретим очень сложные приливы, и я думаю, там можно будет говорить не о "королевском" приливе, а об "императорском".

Я задумался.

– Значит, воздух там влажный.

– Лучше пусть будет влажный.

Единственное, почему мне не скучно было задавать этому человеку вопрос "Почему?", так это потому, что он всегда отвечал жутко интересно. Поэтому я снова задал этот вопрос.

– Мы ожидаем – или хотя бы надеемся, что сможем там жить. Поэтому нам, вероятно, захочется много дышать. Видимо, ты заметил, что на этом корабле мы не везем с собой пятьсот пятьдесят дыхательных аппаратов марсианского типа и вдобавок – несколько тысяч запасных аппаратов для себя и наших потомков. Думаю, от тебя также не ускользнул и тот факт, что мы не проводим тренировок по пользованию этими аппаратами, не стараемся к ним привыкать. Если ты этого не заметил, то ты уж точно обратил внимание на то, что ты не пользуешься никакими дыхательными устройствами на верхней сельхозпалубе.

Он умолк, но не сказал: "Подумай над этим хорошенько".

А я все-таки задумался. Так… Атмосфера, пригодная для дыхания без нужды во вспомогательных средствах. Но при этом сила притяжения меньше, чем на Марсе и дома. Поэтому для достижения стандартного земного давления воздуха есть только две возможности. Атмосфера должна быть плотнее либо она должна быть более насыщена кислородом.

Ладно. Возьмем Землю. Давление воздуха на ее поверхности таково, потому что тропосферный слой лежит на высоте около двенадцати километров. Чтобы создавалось такое же давление, нижние слои атмосферы Новой Бразилии должны простираться километров на тридцать шесть. Значит…

– Да это местечко – ящик с динамитом! – воскликнул я.

Мэтти беспечно пожал плечами.

– Более сухие районы планеты – да. Там в воздухе чуть больше тридцати процентов кислорода. Вот взгляни-ка сюда. – Он сделал рукой шаманский пасс, орудуя каким-то виртуальным пультом, видимым только ему самому, и на дисплее возникли новые статистические данные.

СОСТАВ АТМОСФЕРЫ

Газ Браво Земля

Кислород 30% 21%

Азот 60% 78%

Вода 4-8% 0-4%

Углекислый газ 0,10% 0,04%

Другие 1% 1%

– Совершенно очевидно, что планета будет теплой и влажной – по человеческим стандартам. Это мир джунглей, очень похожий на бассейн Амазонки в Старой Бразилии на Земле, насколько я могу себе представить. Тамошняя флора, по всей видимости, фантастически лучше в плане фотосинтеза, чем наша. Но твоя догадка верна: тридцать процентов кислорода в атмосфере будут представлять собой сильнейшую пожароопасность. Подозреваю, что если какой-нибудь экспедиции в сухие районы Браво доведется встретиться с ударом молнии, сильно повезет тем, кто будет убит сразу. Вряд ли остальным удастся убежать от пламени.

Бывают случаи, когда я больше радуюсь тому, что у меня яркое воображение.

– Но в сырых местах недостатка не будет. Соленой воды на поверхности Браво не меньше, чем на Земле, – эти водные пространства занимают более половины поверхности планеты, а на Земле этот показатель составляет семьдесят процентов. На Браво три основных материка, более или менее равномерно распространенных по поверхности сферы, и на каждом из них обширные густые джунгли. По всем этим зарослям протекают полноводные реки – такие, как Амазонка и Конго на Земле. Есть еще несколько крупных островов размером с Австралию, а еще – ты уж меня прости за техническую терминологию – чертова куча мелких островов, от крошечных до более или менее приличных.

– Ладно, это я понял. Чем дальше от берега моря, тем выше пожароопасность… но береговая линия здоровенная.

Мэтти кивнул.

– Наклон оси планеты – всего пятнадцать градусов. Сравни с Землей, где наклон оси – двадцать три целых и пять десятых градуса. Следовательно, имеются выраженные времена года… но выраженные менее четко, чем на Земле. Нет морозных зим. Нет полярных ледяных шапок.

Это мне понравилось. Терпеть не могу носить стэнфилды – так по какой-то затерянной в веках причине в Канаде принято называть теплое нижнее белье. Мир без сугробов меня вполне устраивал. А раз там не было полярных шапок, значит, оставалось больше пригодной для обитания площади, образовывалась еще более продолжительная береговая линия.

– А цикл дня и ночи…

Вот тут я мог вставить словечко.

– …почти такой же, как на Марсе, – радостно подхватил я. – Двадцать четыре часа и тридцать с чем-то минут. М-м-м… тридцать семь.

– Наверняка именно такой цикл Зог уже применяет на верхней сельхозпалубе. Ну, фермерство на Браво пойдет еще лучше, чем в Зогландии.

– Правда?

Мэтти запустил показ изображений в режиме слайд-шоу. Изображения порой представляли собой фотографии, порой – короткие видеозаписи, и все они были потрясающие.

– Как видишь, тут довольно оживленная тектоническая активность. Вулканические горные хребты. И это хорошо: атмосфера перемешивается. Вулканический пепел удобряет почву, горные недра хранят в себе полезные минералы и металлы, которые мы сможем добывать путем умеренных взрывных работ и отвалов, вместо того чтобы рыть глубокие шахты. Но, с крестьянской точки зрения, лучше всего будет погода: пожалуй, более устойчивого климата люди еще не встречали.

Что, я уже целых семь минут не задал этот вопрос!

– Почему он такой устойчивый, Мэтт?

– Задумайся о географии. – Он улыбнулся. – Или, вернее говоря, а бравографии.

– Я не буду. Лучше вы расскажите.

– Благодарю. Взгляни на два основных материка. Все они расположены более или менее близко от экватора. Примерно на одинаковом расстоянии отстоят друг от друга. Каждый из них имеет бравографически привязанную зону, где заросли джунглей регулярно выбрасывают в атмосферу фонтаны влаги. Следовательно, картины климата тоже наделены бравографической привязкой, и погода будет бесконечно более стабильной и надежной, чем где бы то ни было в Солнечной системе.

Я понял, что он имеет в виду, когда увидел планету в трехмерном изображении. Землю то и дело терзают душераздирающие катаклизмы типа "Эль-Ниньо", потому что комиссия, которая это придумала (наверняка это была комиссия), по необъяснимой причине забыла разместить обширный участок джунглей посреди Тихого океана, дабы "поставить на якорь" эту зону испарения. У Браво такой недостаток отсутствовал.

– Значит, прогноз погоды стабильно будет звучать примерно так: "Небо серое, сплошная облачность"? "С утра дождь, который сменится вечерним дождем. Велика также вероятность дождя ночью"?

– В общем да – что касается районов, примыкающих к экватору. К северу и югу от тропиков располагаются зоны с более умеренным климатом. На всех трех материках там растут хвойные леса.

– Значит, большинство наших древних мифов сбывается.

Мэтти радостно кивнул.

– Но найдутся и другие, которые станут для нас историческими курьезами, над которыми придется поломать голову. На Земле обширные пустыни чаще всего располагаются к северу и к югу от влажных тропических лесов. Это Сахара, Калахари, Гоби, Сонорская пустыня[41], пустыни Патагонии[42]. Но на Браво, похоже, настоящих пустынь нет – благодаря более благоприятным климатическим условиям.

– Я не против, – сказал я. – Никогда не видел пустыни, которая бы мне приглянулась.

– О, а я видел! – горячо воскликнул Мэтти. – И я буду по ним скучать. Прекрасные места для астрономических наблюдений. Их я потеряю, но приобрету кое-что иное. Пустыни я уже видел. Посреди некоторых из них я жил. Но пока, насколько мне известно, еще никто на свете не видел собственными глазами Голодный Призрак и уж тем более не тратил на него свое время.

Похоже, перспектива такой встречи его радовала.

– Голодный Призрак?

– Лесной пожар размером с провинцию.

Название кое-что объясняло. При силе притяжения, равной одной третьей G, и редкостно стабильной биосфере, Браво должна быть планетой, где бурно процветает жизнь, деревья там должны достигать фантастической высоты, их кроны должны распластываться в вышине, дабы листве досталось побольше солнца. Но воздух, в котором существовали эти растения, почти на тридцать процентов состоит из кислорода, то есть кислорода в нем на пятьдесят процентов больше, чем нужно уважающей себя планете… и деревья этот процент постоянно поддерживают! Стоит только чему-нибудь подсохнуть при ровной погоде, стоит только слою почвы покрыть растительность, стоит только опавшей листве, хвое, сухим веткам мило превратиться в сухую растопку, стоит только обронить искру в очень плохом месте…

– Тесла всемогущий, Мэтти! Да это же, наверное, стоит всех кругов ада!

– Похуже будет, я так думаю. – Вот ведь паршивец – он все еще лучился искренней радостью. – Не скажу, чтобы те пожары, которые мне довелось повидать, были таким уж веселым развлечением, но там все и всегда держались настороже. Как только ты являлся в свою группу и занимал предписанное тебе место посреди моря огня, ты отлично понимал, какой у тебя будет адрес и почтовый индекс на ближайшие несколько квадриллионов вечностей. Но на Браво солнечного света больше, средняя температура воздуха выше, чем на Земле, поэтому…

– …Поэтому там дуют серьезные ветры.

– Иногда. А иногда – ураганы. Чаще всего – в тропических областях океанов. Но также над возвышенными плоскогорьями… где леса имеют склонность высыхать.

– О, вот это нехорошо!

Теперь я окончательно понял, насколько подходящее название выбрал Мэтти. Передо мной предстала яркая картина лесного пожара, бушующего на территории, по площади, скажем, равной центральной части Британской Колумбии… Огонь мечется и скачет повсюду с ураганной скоростью и поглощает биомассу, будто пьяный матрос жратву на пирушке. Языки пламени взмывают на высоту, на которой прежде только собирались грозовые тучи и летали метеозонды. И вправду – Голодный Призрак! Совсем как те голодные призраки, о которых я читал, поверхностно знакомясь с тибетской буддистской мифологией: духи алчно поглощали все, что попадется, но не могли насытиться, их голод и жажда не могли быть утолены. Проклятые души, обреченные на то, чтобы вечно жаждать желаемого и разрушать все, к чему они прикасались, и понимавшие, что это бессмысленно. Я задумался о том, есть ли у Голодного Призрака око, какое бывает у урагана, и долго ли проживешь, если окажешься внутри его. Можно ли хотя бы теоретически двигаться достаточно быстро и правильно, чтобы уцелеть внутри этого ока до тех пор, пока не истощится жуткий Голод Призрака?

– Но все это будет сильно волновать только таких безумных исследователей, как я, которых хлебом не корми, а дай поискать приключений на свою голову, – с усмешкой проговорил Мэтти. – А вот фермеры, которые станут тихо и умно вести своё хозяйство, с другой стороны, видимо, окажутся очень счастливыми людьми в Саудаде.

– Сау… как?

– Так будет называться первый основанный нами город. Ты первый, кто услышал это название.

– Как же вы можете быть в этом так уверены загодя?

– Потому что у меня сильнейшее чувство, что город должен называться именно так, а на борту этого корабля нет более упрямого барана, чем я.

– Невежливо спорить с хозяином. Повторите название еще раз и скажите мне, что оно означает.

– Саудаде. "Сау" – это звучит как английское "sow" – "свиноматка". "Да" – это слово, по-русски выражающее согласие. "Де" – это почти "day" – "день". "День настал, я хочу домой"[43].

– Вряд ли вы знаете эту песню.

– Ты ее тоже не можешь знать, сынок. Если бы знал, ты бы знал и слово "саудаде". Оно португальское, а самая лучшая португальская музыка называется "фадо". И для фадо это такое же важное слово, как слово "соул" для блюза, или "кул" для джаза. И такое же трудное для интерпретации.

Меня осенило.

– Я знаю это слово. По крайней мере видел его на писанным. Я просто не знал, что оно так произносится. Оно означает… что-то вроде…

– Самый лучший перевод на бейсик, какой я когда-либо слышал, – сказал Мэтти, – звучит так: "наличие отсутствия".

– То, о чем знаешь, потому что его нет.

Он кивнул.

– И если задуматься, "таким словом можно очень хорошо описать то, благодаря чему движется наш корабль.

– Вы понимаете принцип действия релятивистского двигателя, Мэтт?

Он улыбнулся:

– Ты мне льстишь. Я считаю так: есть причина верить, что там буквально ничего нет.

Я пожал плечами:

– Ну, вы даете. Прямо-таки ничего?

Мэтти вежливо улыбнулся.

– Я как-то раз спросил у Джорджа Р.: "Скажи мне честно и откровенно, чем вы там, братцы, в своей Дыре, занимаетесь?" Он огляделся по сторонам, наклонился ко мне и шепотом открыл секрет. Они привязывают к спине кошки тост и подбрасывают ее в воздух.

Он замолчал. Ждал реакции. Я понимал, что в этом кроется шутка, и если я ее не почувствую, Мэтти выиграет в нашей веселой пикировке. Ну, ладно. Надо было как-то выкручиваться.

– И как же это помогает нашему кораблю двигаться, уважаемый собеседник? – осведомился я, не желая смиряться с поражением.

– А они, понимаешь ли, тост намазывают маслом.

Свет забрезжил с опозданием.

– А-а-а. Ну конечно! Бутерброд обязан падать маслом вниз…

– …но кошка обязана приземляться на все четыре лапы. – Мэтти развел руками. – Что и требовалось доказать. Короче, там у них все время все крутится и вырабатывает энергию.

Шутка была отличная. Я смиренно улыбнулся.

– Все так просто, когда кто-то объяснит.

Он ответил на мой укол:

– Если отвечать на твой вопрос серьезно, то я признаюсь, что слово, которое наилучшим образом описывает мое понимание релятивизма, – это "саудаде".

– Загадка веков, – сказал я, решив с ним согласиться.

– Нет, – проговорил он с неожиданной, удивившей меня серьезностью. – Это не так. Это даже не загадка этого века…

– А-а-а… Ну ладно, допустим. А что же тогда загадка веков, включая нынешний? – спросил я, не желая слишком обострять ситуацию.

Мэтти нахмурился, отвел взгляд.

– Парадокс Ферми[44], – ответил он.

Я на секунду задумался.

– О. Это, в смысле: "Куда все подевались?"

Мэтти кивнул.

– Теперь об этом больше никто не говорит. Мы знаем, что во вселенной способна зародиться жизнь, потому что она зародилась однажды – о чем мы знаем. Мы знаем, что жизнь способна эволюционировать, что разум живых существ может развиться до такой степени, что это позволит им покинуть свою звезду, потому что мы это сделали. Но, по определению, получается, что такое может случаться только раз в двенадцать миллиардов лет, если не реже. – Он скорчил такую гримасу, будто съел кусок лимона. – Но на мой вкус миф о сотворении мира в Книге Бытия выглядит более симпатично.

– Но разве кое-кто не поставил точку в этом вопросе еще до наступления Темных Веков? – спросил я. – Уэбб[45], кажется? Он написал книгу, в которой были перечислены сорок девять возможных решений парадокса Ферми – и отверг эти решения одно за другим, оставив только пятидесятое, а именно – "мы одиноки".

У Мэтти стал такой вид, будто он запил лимон молоком.

– Уэбб был законченным идиотом. Его анализ основывался на том, что, если бы другая жизнь существовала, она не могла быть умнее его. Это было характерной ошибкой всего докризисного тысячелетия: люди считали, что им известно гораздо больше, чем они знали на самом деле. – Он закрыл глаза и потер веки. – То и дело, как волны эпидемий гриппа, возникала дебильная идея о том, что теперь-то уж известно почти все обо всем до мельчайших подробностей. При этом, однако, люди понятия не имели о том, что собой представляет молния, каким образом она работает. Не мог ли объяснить, почему влага поднимается внутри ствола дерева выше, чем на десять метров, – по идее, действие капилляров не способно протолкнуть ее дальше этой отметки. Через пятьдесят лет после расщепления атома люди вдруг впервые обратили внимание на то, что ураганы испускают гамма-лучи. Существовало несколько крупных, значительных явлений, которые они могли объяснить, и зачастую – весьма элегантно… снова и снова… им приходилось это делать, поскольку объяснения разваливались при первой же серьезной проверке данных. Явления вроде Тунгусского взрыва, вспышек гамма-лучей, или то, почему крыло самолета обладает подъемной силой, чем занимается девяносто процентов нашей ДНК… и тем не менее все были совершенно серьезно уверены в том, что в общих чертах они понимают вселенную, за исключением ряда мелочей порядка десятого знака после запятой.

Порой им удавалось убедить себя в том, что компьютерные модели создают данные. Что жутко сложные догадки становятся фактами. Они заставляли себя поверить в то, что у них есть возможность точно смоделировать не просто нечто немыслимо сложное, вроде, скажем, отдельной зиготы… а, допустим, национальную экономику, системы погоды, планетарную экосферу, многопланетное общество – даже вселенную. Они делали пафосные заявления насчет условий, существовавших через триллионную долю секунды после Большого Взрыва, на основании компьютерных моделей, которые строили с помощью компьютеров настолько тупых, что те даже не умели разговаривать, не говоря уже о понимании речи. Эти люди отличались от представителей предыдущих поколений во многом, но в основном в том, что они не имели ни малейшего понятия о том, насколько они невежественны. В прежние века в этом хотя бы признавались.

– И скоро дела в этом направлении пошли совсем худо.

– Вот именно. Ученые заявляли о богоподобных знаниях, но ничего не могли родить. В конце концов дошло до того, что даже средний гражданин мог почувствовать, что они блефуют. Они могли разглагольствовать о том, что происходило буквально на протяжении нескольких дней после Сотворения Мира, не произнося при этом ни единого слова, которое бы что-то означало, от которого бы кому-то была польза. Они даже не желали обсуждать, что происходит, когда ты умираешь, не говоря уже о том, насколько случайно зарождение жизни. Неудивительно, что граждане решили обратиться к другому виду всезнайства, обставленному дармовым всемогуществом и всепрощением. Наука двадцатого века сама преподнесла мир Неемии Скаддеру на тарелочке с голубой каемочкой. Неудивительно, что некоторые люди предпочли "разумное конструирование" эволюции. Там хотя бы в смеси где-то присутствовал разум, к несчастью, его было немного.

У меня слегка закружилась голова.

– Извините, Мэтти, я что-то немного потерялся. Каков ваш ответ на эту загадку? Если разумная жизнь зародилась не один раз в этом уголке космоса, то куда же все подевались?

Мэтти сделал очень глубокий вдох и задержал дыхание настолько, что я невольно вспомнил о дыхательных упражнениях, которыми пользовался в начале сеансов медитации. Я еще думал об этом, а Мэтти медленно выдохнул, его нахмуренный лоб разгладился, и сам он расслабился. Пошевелив рукой и тем самым поработав с виртуальным пультом, он сказал:

– Авторитетные умы расходятся в оценках, но я готов побиться об заклад, что самое близкое к разумной форме жизни из тех, с кем мы встретимся на Браво, это плевозубый ленивец.

На стене возникло изображение (я очень надеялся, что оно увеличенное) самого уродливого существа, какое я когда-либо в жизни видел.

– Безусловно, трудно делать выводы о степени разумности на основании наблюдений с орбиты, – продолжал Мэтти. – Как только зонд удостоверяется в том, что данная форма жизни не представляет серьезной угрозы для человека, он переходит к наблюдению за другими существами, которые такую угрозу могут представлять. В этом смысле ленивец большого интереса у аппаратуры не вызвал.

Мэтти явно был готов сменить тему, и я не возражал – он и так настолько щедро уделил мне время, а почему – мне было все равно. Мы погрузились в интересную дискуссию об экзотической фауне вроде кольцеобразных удавчиков, снипперов, блимпов и совершенно отвратительных реактивных слизней, которые отпугивают хищников, с такой страстью разбрызгивая свои фекалии, что сами при этом взлетают в воздух и пролетают большие расстояния. Мэтти сказал, что целая стая таких слизней, наверное, могла бы затянуть небо зеленоватой дымкой…

Позднее, когда я кое-что прочел о плевозубых ленивцах, я уже был не так уверен в том, что в тот день Мэтти сменил тему разговора. Ленивец сидит высоко на каком-нибудь безумно высоченном дереве и с бесконечным терпением ждет, когда внизу появится нечто наподобие добычи. Затем самка (с того момента, как самец осуществляет функцию оплодотворения, ему остается удовольствоваться ролью пропитания для самки) плюется ядом из зуба – необычайно стремительно и точно. Яд действует быстро и долго, и у самки ленивца хватает времени неторопливо спуститься с дерева, схватить добычу и втащить на дерево, где затем она ее лениво поедает.

Другими словами, эти твари отлично умеют прятаться, не рискуют и атакуют без предупреждения и жалости.

Это припомнится мне потом.

Начиная с какого-то момента все начало соединяться. Медитация улучшала мое настроение и восприятие, а без этого невозможны положительные перемены. Затем начали сказываться тренировки. Когда ты пребываешь в лучшей физической форме, ты и мыслишь лучше. Когда ты лучше мыслишь, медитация открывает тебе больше. Как только я стал больше знать о Браво, моя работа на сельхозпалубах стала более эффективной и наполнилась для меня новым смыслом. Довольно скоро я начал приобретать нечто такое, о недостатке чего прежде даже не догадывался: чувство, что я что-то значу, что я вношу свой вклад в общее дело, могу предложить другим что-то ощутимое. Вдобавок я кое-чему действительно научился, приобрел полезные навыки – я стал замечать, как новые условия меняют требования и способности растений, стал придумывать способы компенсации этих новых условий. Как-то раз Зог сказал мне – после того, как мне удалось вылечить грибковое заболевание растений, особо не задумываясь об этом, – что в данном случае я мыслил, как бравонианский овощ. Даже не знаю, льстили ли мне когда-нибудь больше.

Со временем я уже мог смутно представить себе будущую жизнь на Новой Бразилии – терпимую и даже, пожалуй, приятную. Такую, в которой у меня могли быть и цель, и собственная ценность.

Две луны в небе. Похожие на Каллисто, Европу и Ио на моем родном Ганимеде. Это было мне по душе. По моему скромному мнению, одна луна в небе – это скучновато.

Кроме того, в небе над Новой Бразилией светила гигантская звезда класса А7, Иммега-713, переименованная таким образом вместо жутковатого названия вроде "альфа гамма Вол". (Правда, Соломону это на звание нравилось. Он говорил, что это отличное имечко для будущего братства.) Судя по тому, что рассказывал Мэтти, поскольку эта звезда находилась в сотне астрономических единиц от планеты, она имела всего четыре процента от той яркости, с какой светило для Земли наше Солнце – и все же яркость Иммеги-713 была в сто тысяч раз выше яркости нашей Луны. Так что по-настоящему темные ночи на Новой Бразилии могли случаться только во время плотной облачности или тогда, когда звезда А7 оказывалась по другую сторону от Волынки. Это мне тоже было по сердцу.

Музыка, которую я теперь сочинял, стала лучше, сильнее и глубже. Музыка, которую я исполнял, наконец стала приближаться к тому идеалу, который я всегда слышал внутренним слухом. У меня улучшилось дыхание, голова стала более ясной, я стал намного полнее понимать, что играю. Моя музыкальная репутация на корабле не просто возросла. Я все больше и больше чувствовал, что она заслуженна.

В общем, как я уже сказал, через какое-то время все начало срастаться. Я лучше себя чувствовал, поэтому все, что я делал, я делал лучше, и из-за этого чувствовал себя еще лучше, а из-за этого… Короче говоря, первый год полета мог бы стать для меня в целом необычайно счастливым и полезным.

Если бы я не последовал всем советам доктора Эми и не начал встречаться с девушками только через шесть месяцев.

Думаю, вы вряд ли сильно удивитесь, если узнаете, что Кэти стала первой девушкой, которой я назначил свидание. По крайней мере, никого из моих знакомых это ни капельки не удивило. Мне дали понять, что даже те люди, с которыми я никогда не встречался на борту "Шеффилда", о которых даже не слышал, были абсолютно уверены в том, что это произойдет на несколько недель раньше, чем произошло. Бог свидетель – Кэти нисколечко не удивилась моему предложению и имела милосердие согласиться в тот момент, когда я произнес еще не все заготовленные слова. А мне показалось, что даже не до конца я их выговаривал миллион лет.

И почему она или я должны были удивляться? Теоретически, мы с ней были настолько идеальной парой, что даже если бы нам не понравилось, как мы пахнем (а этого не случилось), мы просто должны были хотя бы попытаться. Нас связывала любовь к музыке – а это такой уровень общения, которого многим супружеским парам никогда не удается достигнуть, а другие добиваются этого за счет суровой борьбы. Даже люди без музыкального слуха почувствовали нашу близость во время наших совместных выступлений. Она была очень хороша как пианистка, и мы помогали друг другу добиться наилучшего исполнительского уровня. Мы помогали друг другу сказать важные вещи, которых не сказали бы поодиночке, а далеко ли от этого до любви?

Любовь к угодьям Зога была еще одним звеном связи между нами, почти таким же важным, как музыка. Когда вместе с кем-то погружаешь руки в землю, это почти то же самое, что обнимать этого человека. И конечно, мы с Кэти были зрелыми и плодородными – парадокс, иносказательная невероятность которого точно отражает перипетии этого состояния. Потом оглядываешься на эту пору жизни и называешь ее золотой. А в то время, когда эту пору жизни проживаешь, это преисподняя, катящаяся на ржавых колесах.

Отчасти проблема заключалась как раз в том, что мы настолько явно идеально подходили друг другу – ну просто хрестоматийно подходили. Настолько, что мы оба осознавали это с самого начала, настолько, что каждому из нас сразу захотелось взъерепениться из-за одного только упрямого нежелания признавать, что это так. И я, и Кэти прочли достаточно романтической литературы и посмотрели достаточно романтических фильмов, чтобы знать: если автор стремится соединить между собой героев, их задача – всячески этому сопротивляться. По крайней мере, как можно дольше. Глупая причина не любить, я понимаю… но разве есть для этого неглупые причины?

Однако в абсолютно замкнутом и таком маленьком сообществе можно попробовать убежать, но спрятаться не удастся – навсегда не спрячешься. Впереди были двадцать лет. В конце концов спросишь у себя: "Почему бы не покончить с этим и не найти ответ?" Или, может быть, не так: "Почему бы не найти ответ и не покончить с этим?" Либо так, либо эдак, не важно. И это тоже было предсказуемо. Как я уже говорил, никто не удивился, когда я назначил Кэти свидание, включая и ее, никто не удивился слишком сильно, когда она ответила мне согласием – даже я сам. Я повел ее на спектакль – второе детище труппы Бута и Баскина, а потом мы отправились в "Рог изобилия". Пили ирландский кофе и разговаривали.

Пять минут мы посвятили обсуждению пьесы Саймона, очень хорошо поставленной. Я довольно долго распространялся по поводу того, почему считаю такой замечательной игру исполнительницы главной роли, а потом завел собственный монолог минут на десять. Кэти терпеливо слушала.

Я рассказал ей о Джинни – сначала о Джинни Гамильтон, а потом – о Джинни Конрад из клана Конрадов. Упомянул о своем отце, о том немногом, что помнил о матери, о том, как мне вдруг довелось оказаться в нищете и одиночестве, и еще о многом, из-за чего я стал перекати-полем. Этот разговор тоже можно было предсказать. С точки зрения того, какой из меня вышел собеседник, я, наверное, был стомиллиардным по счету засранцем со времен Адама, пытавшимся сказать женщине: мне приятно твое общество, но я – эмоциональный калека и не способен на длительные отношения, поэтому не возлагай на меня больших надежд. Женщины подобные излияния почему-то всегда выслушивают терпеливо. Но сомневаюсь, чтобы что-то из сказанного мной сильно удивило Кэти.

Наверное, единственным на всем корабле, который хоть чему-то удивился за время этого свидания, был я сам. А удивился я тогда, когда наконец заткнулся, и Кэти смогла сообщить мне, что две недели назад состоялась ее помолвка с двумя милыми людьми. Она спросила не задумывался ли я о том, чтобы присоединиться к групповой или линейной семье? Потому что они хотели расширить свою семью. Приветствовалась бисексуальность, но на этом не настаивали.

Не могу вспомнить, что я ответил. Наше свидание продлилось еще полтора часа. Герб с Бальвовацем установили, что я возвратился в каюту через два часа после того, как закончился спектакль, но я потом, убей меня бог, не мог вспомнить, как ни старался, о чем мы еще с Кэти говорили и чем занимались.

Глава 14

Чего не проживешь, того из трубы не выдуешь.

Берд[46]

Мало-помалу все пошло, как это обычно бывает, обычным чередом.

Примерно с такой же скоростью, как образуется плесень на стенах в коридоре, жизнь на борту "Шеффилда" начала приобретать привычные очертания, вкус и, наконец, текстуру. Пять сотен людей постепенно знакомились друг с другом, выслушивали первые версии рассказов о прошлом и о мечтах о будущем, узнавали сильные и слабые стороны друг друга, обнаруживали, в чем у нас есть потребность и что мы способны отдать. Медленно, путем проб и ошибок, на основе ярких уроков истории, началась разработка и сборка общества, в котором должны были понадобиться все мы, которое должно было всех нас прокормить и дать нам всем что-то такое, частью чего мы будем на протяжении двадцати лет подряд.

Конечно, задачу усложняло то, что к концу этих двадцати лет общество должно было стать совсем иным, и его постоянно нужно было подталкивать в этом направлении. Для большинства людей все, что дальше нынешнего дня на год, – "далекое будущее". Слишком легко потерять из виду такую далекую цель, а мы были обязаны быть готовыми к тому моменту, когда доберемся до нее. Но хорошо, что нашим координатором была Мерил Гроссман. Она обладала острым умом, здорово разбиралась в своем деле и умела "наезжать" на людей так, что в этом чувствовалась искренняя любовь, и поэтому никто на нее не обижался.

Через шесть месяцев после начала полета она организовала и возглавила первое городское собрание на борту "Шеффилда". Естественно, собрание пришлось провести в электронной форме. На корабле, где постоянно не хватало места, попросту не было такого помещения, куда бы все могли набиться. Даже в бассейне смогло бы одновременно собраться не больше половины, и то только по большой дружбе. Но хорошо организованная электронная конференция срабатывает лучше, чем живой митинг в парке, а координатор Гроссман знала, как организовать такую конференцию.

То есть речи, конечно, произносились: ведь мы тут говорим о людях. Но они были короткими, и всякой дребедени в них содержалось на редкость мало. Капитан Джеймс Бин, мужчина, выглядевший именно так, каким вам хотелось бы видеть капитана звездолета, и обладавший безупречной репутацией, получил для своего выступления пять минут, а использовал три. Весь корабль взорвался аплодисментами, когда он закончил свою речь; его все любили. Пятиминутных выступлений также удостоились губернатор колонии Хайме Роберте и Джордж Р., представлявший команду релятивистов. Кроме того, должен был выступить генерал-губернатор Лоуренс Котт, представитель концерна "Канг – Да Коста", но он прихворнул, поэтому вместо него выступил его партнер, Перри Джарнелл, который проговорил шесть минут. После этого его изображение и звук отключили.

Потом даже самые помпезные ораторы быстренько поняли, что, если не уложатся в две минуты, Меррил им не оставит ни малейшего шанса. К тому времени, как в тот день во всех каютах потемнели дисплеи, на мой взгляд, была проделана просто колоссальная работа.

Во-первых – названия.

Люди спорили о названиях несколько месяцев, и порой эти споры становились настолько горячими, что приходилось вмешиваться охранникам, но каким-то образом нашему координатору удалось так сгладить все острые углы, что никто не остался недовольным и обиженным, и довольно скоро мы все наконец достигли согласия в утверждении названий большинства мест и еще много чего прочего, что станет важным для нас, когда мы долетим до Браво.

Очень многие названия меня порадовали – походило на то, что наша колония должна была стать веселой компанией.

К примеру, три главных материка были наречены Самба, Сервеха и Карнавал. Мы не знали, что нас ждет впереди, но мы намеревались, по возможности, хорошо проводить время на нашей новой родине. Но когда Мэтти всем все растолковал и предложил название для нашего первого поселения – "Саудаде", начались по истине шквальные дебаты. И все же всего лишь меньше двадцати человек оказалось против, и большего единодушия в тот вечер не было. Мы все понимали, что даже самые лучшие наши дни всегда будут приправлены щепоткой острого сожаления, тоской по покинутым близким, нашим родным планетам и жилищам, навсегда оставленным далеко позади. Притворяться, что это не так, было бы глупо.

Почти также единодушно были встречены названия, присвоенные нашим двум новым лунам. Никому не понравились лишенные воображения имена, которые дала спутникам Волынки Клер Иммега – Новый Деймос и Новый Фобос. Во-первых, они не походили на своих тезок и не вели себя в небе так, как те. Во-вторых, многие из нас были родом с Марса и не желали, чтобы к новой жизни примешивалась ностальгическая тоска, чтобы это происходило всякий раз, стоило нам только заговорить о ночном небе и взглянуть на него. (Думаю, по этой же причине, альтернативы для названия "Саудаде" – "Рио-де-Жанейро" и "Нитерой" нашли так мало поддержки.)

Поэтому я ожидал, что у всех возникнет жгучее желание переименовать луны. И все же присвоенные им названия меня приятно удивили. Они имели отношение к музыке двадцатого века – Том и Жоао. Великий композитор Антонио Карлос Джобим, известный под прозвищем Том, и его не менее великий ученик, Жоао Жильберто, стали создателями самбы, роскошной основы для всей последующей бразильской музыки… которая оказала огромное влияние на творчество моего любимого саксофониста того периода, Стэна Гетца. Я воспринял это как доброе предзнаменование и решил, что нужно узнать у Кэти, знакома ли она с творчеством Джобима и Жильберто. (Оказалось, что знакома – и вдобавок она знала гитариста, который умел играть в стиле Жильберто. Не прошло и недели, как мы всех сразили наповал в "Роге изобилия".)

Партнер генерал-губернатора Котта к этому времени сумел на кого-то порядком надавить и вернулся в он-лайн. Он выразил глубокую неудовлетворенность своего супруга от имени наших благородных патронов из "Канг – Да Коста", их озабоченность наметившейся склонностью ряда колонистов к сокращению названия нашей будущей родины с Новой Бразилии до Браво. Его партнер считал это проявлением неуважения, а сам Джарнелл полагал, что это вульгарно, если только я их не перепутал. Он не стал требовать запрещения названия "Браво", но попросил, чтобы в резолюции было указано, что официальное название планеты – именно Новая Бразилия. Находившиеся на борту "Шеффилда" бразильцы оказали ему горячую поддержку.

Меррил вздохнула и спросила, не желает ли еще кто-нибудь выступить по этому вопросу. Колонистка по имени Робин Фини взяла слово и сказала о том, что "браво" – это слово, означающее бурную, горячую похвалу деянию величайшей сложности, каковую, безусловно, являл собой прыжок на восемьдесят пять световых лет: наше успешное прибытие в точку назначения само по себе станет "браво" в честь капитана Бина и его замечательной команды. Это заявление было воспринято хорошо. Кроме того, – добавила Робин, – слово "браво" мы также используем для выражения восторга перед талантом художников и артистов, и она надеялась, что, слыша это слово, мы чаще будем вспоминать о том, что искусство играет важную роль в жизни фронтирного сообщества. Кто-то тут же вставил: "Браво!" – и по всему кораблю пронеслось эхо этого слова. Дальнейшие дебаты Меррил пресекла и поставила вопрос на голосование. Так был положен конец возражению Котта. Многие из нас продолжали большую часть времени называть планету Новая Бразилия, потому что, согласитесь, это звучит более утонченно. Но делали мы это исключительно по собственному выбору.

Гораздо больше времени было истрачено почти впустую, когда дело дошло до обсуждения вопроса о том, на каком конкретно континенте следует основать Саудаде. Планета была немаленькая. Почти ни у кого из нас не было мнения на этот счет, но те немногие, у кого оно имелось, отстаивали его с пеной у рта. К счастью, пока ситуация не вышла из-под контроля, Меррил заметила, что отсутствие у многих из нас четкого мнения еще не означает, что кто-то нас лишал возможности его высказать. Пока нельзя было с уверенностью объявить, где именно будет выбрано место для первого, поселения, – просто мы еще слишком мало знали о планете. Данные, получаемые с космических зондов, были довольно качественными, но все же не настолько, чтобы можно было о чем-то судить наверняка. Нужно было просто подождать до тех пор, пока мы не приблизимся к системе Волынки и не посмотрим своими глазами на Новую Бразилию.

В тот вечер мы не только выбирали названия. Было сделано несколько разумных предложений. Специалист по выживанию в экстремальных условиях, Джеральд Нейв, к примеру, предложил учредить какой-нибудь приз за, как он выразился, "самую конструктивную жалобу месяца". Вмешался Сол Шорт и предложил ввести еще и наказание за наименее конструктивную жалобу, но Меррил строго лишила их голоса.

Самым популярным оратором на этой конференции был, конечно же, Зог. Он говорил о том, каким будет наш новый мир, о том, какие условия жизни нас ждут на планете, о некоторых растениях и животных, встреча с которыми нам предстояла. Зог не слишком вдавался в детали – он просто старался создать у нас ощущение нашей новой родины. Его рассказ звучал волнующе, захватывающе, загадочно. Влажная планета, поросшая джунглями, окутанная туманами, кишащая жизнью настолько экзотичной, что о ней можно было рассказывать сказки детишкам на ночь. Зог рассказал о змеях-обручах, которые хватали зубами собственный хвост и сворачивались в подобие колеса, а потом, работая мышцами живота, могли кататься по тропинкам, проложенным по джунглям, орудуя здоровенными клешнями, как ножницами. Этот рассказ у всех вызвал смех. Затем Зог с самым серьезным видом стал излагать принцип движения реактивного слизня, и тут уж весь корабль зашелся в конвульсиях хохота. Меррил с трудом восстановила тишину. Потом несколько месяцев подряд слова "зеленый туман" многих заставляли хохотать до упаду. Помню, в тот день я поймал себя на мысли о том, что впервые вся колония дружно смеется над чем-то вместе. Мне очень хотелось верить, что не в последний раз.

Зогу даже удалось – только не спрашивайте меня, как – поведать всем о смертельной опасности лесных пожаров, с которой нам предстояло столкнуться, и даже об угрозе Голодного Призрака, в такой манере, что это тоже выглядело как сказка на ночь – жутко, но не страшно. Думаю, если бы надо было проголосовать, большинство людей согласилось бы со мной в том, что история колонии Браво, как настоящего, а не просто потенциального общества, начинается с того момента, когда в тот вечер взял слово Камал Зогби. До этого мы были просто здоровенной консервной банкой, набитой кучей дурно пахнущих незнакомцев. А когда его выступление закончилось, мы знали, что стали семьей – такой семьей, которая в один прекрасный день, собравшись вместе, сотворит целый мир "с нуля", имея среду обитания, удивительно похожую на ту, какая была на Земле на ту пору, когда там эволюционировали люди. И еще мы знали, что нам предстоят приключения. Все, что мы совершим, станет легендами на десять тысяч лет. Это будут первые легенды нашей планеты.

Потом было еще несколько обязательных завершающих речей и объявлений, а затем Меррил закрыла собрание точно в то самое время, какое назвала вначале: в двадцать три ноль-ноль по времени "Шеффилда".

То есть по бортовому времени. К этому моменту нашего полета, через шесть месяцев после старта, мы уже начали пользоваться вместо солнечного времени часами доктора Эйнштейна. Вступило в силу сокращение Лоренца, и мы теперь старели значительно медленнее, чем те люди, которых мы оставили в Солнечной системе.

Но насколько медленнее? Пока – не так уж сильно. В то мгновение, когда мы, находящиеся на борту "Шеффилда", пересекли шестимесячную отметку нашего путешествия, жители Солнечной системы были всего на семнадцать с половиной часов старше нас.

Но по мере нарастания нашей скорости, эффект должен был постепенно усиливаться. А постоянное ускорение нарастает быстро.

К истечению одного года полета разница между нами и жителями Солнечной системы составит уже около семи дней и семи часов.

Через два года – пятьдесят восемь дней. Через пять лет наши часы разойдутся почти на три года. Мы будем лететь со скоростью, составляющей 0,038 от скорости света.

А к окончанию десятого года полета, когда мне исполнится двадцать восемь, на Земле пройдет больше сорока пяти лет. Оставшейся на Земле Джинни будет около шестидесяти четырех.

А мы уже будем лететь со скоростью, составляющей 99,794 процента от скорости света.

Потом мы развернемся на сто восемьдесят градусов, и все пойдет с точностью до наоборот, и если все сложится как надо, если мы окажемся на орбите Новой Бразилии согласно намеченному плану, мы, волынщики, будем на двадцать лет старше, а люди в Солнечной системе к этому моменту состарятся на восемьдесят пять лет. Джинни исполнится сто три года, но, скорее всего, она будет выглядеть на восемьдесят, не старше.

Время всегда потрясало меня, как одна из идей некоего Условно Разумного Дизайнера, который не подумал подвергнуть ее нормальному бета-тестированию перед запуском в производство.

Знаю: говорят, время служит для того, чтобы все не случилось сразу. Но что в этом было бы такого ужасного? Можно было бы увидеть и Большой Взрыв, если он имел место на самом деле, и Энтропическую Смерть, если она действительно произойдет когда-нибудь. Так или иначе, можно было бы знать наверняка. Все что угодно можно было бы узнать. Вы бы узнали, как обманулись Адам и Ева, узнали, чего им, по их мнению, хотелось. Гнозиса. Знания.

Вот все бы и получили знание. И больше никакой чепухи на постном масле.

Да, согласен, не останется никаких отсрочек и ожиданий. Но останутся сюрпризы. Все и всегда будет полным сюрпризом.

Как-то раз Сол сказал мне, что из меня получится потрясающий консультант на обширном поприще устройства вселенной. А я ему сказал, что ему стоило бы нанять меня на работу: некоторые эксперты говорили, что он и его собратья, релятивисты, творили мини-вселенные, словно мыльные пузыри, в течение каждого рабочего дня. Сол ответил, что в тот момент, как только кто-то из его сотрудников начнет жаловаться на жизнь, он сразу возьмет меня, чтобы я у них там все устроил по-новому.

Мне плевать на то, что там болтает доктор Эйнштейн: мои собственные часы, казалось, шли быстрее с течением дней. Первые несколько часов после того, как мы покинули орбиту Земли, вроде бы тянулись целую вечность. Первые несколько дней словно бы заморозились. Потом, на протяжении недель, каждая минута каждого дня приносила новую информацию, новых людей, новые ситуации, новые проблемы, новые ошибки, новые вещи, которые нужно было узнать и которые нужно было забыть. Через несколько месяцев, разумеется, этот поток начал постепенно спадать. Прошло шесть месяцев – и я уже более или менее сносно ориентировался в том, где найти для себя побольше хорошего и как избежать большей части плохого, и вот тут дни начали пролетать так, что я и не замечал, а события, вместо того чтобы развиваться плавно и постепенно, рванули во весь опор.

Между тем многое таки развивалось. К концу первого года полета я встречался с шестой по счету девушкой.

Я уже дважды упомянул о самой первой из них, но, наверное, вы ее попросту не заметили. Робин Финн была примой в той пьесе, на которую я водил Кэти в вечер нашего первого и последнего свидания. Она была той самой актрисой, которую я так восхвалял до того, как все покатилось к чертям. Когда Робин взяла слово на нашем первом городском собрании и выступила в защиту сокращения "Браво", я сидел с ней рядом, держал ее за руку и подбадривающе улыбался. Это я первым крикнул: "Браво!", когда она закончила выступление. В результате заработал пылкий поцелуй после окончания собрания.

И это, стыдно признаться, почти все, черт бы меня побрал, что можно рассказать о наших с ней отношениях. Этот поцелуй, пожалуй, был их апогеем.

Если бы моя жизнь была пьесой, Робин стала бы в ней главной героиней, живой, волнующей, источником нескольких судьбоносных прозрений. Она должна была бы произнести хотя бы одну или две строчки, которые начали бы преследовать меня к третьему акту. К сожалению, некому было написать для нее эту роль, а импровизировать она не мастерица. На сцене она была живой и волнующей. За кулисами она обычно занималась тем, что размышляла над тем, как бы ей стать живой и волнующей в следующий раз, когда она поднимется на сцену.

Получается, будто я хочу сказать, что она более зациклена на себе, чем я, но это было бы нечестно и несправедливо. С полной откровенностью могу заявить, что главная привлекательность Робин для меня состояла в том, что она являлась женской особью с температурой тела в тридцать шесть градусов и была не против моего общества в социальном плане. Конечно, тогда я не определял свои чувства таким образом, но, рассматривая их ретроспективно, я вижу, что самой главной из пережитых мной тогда эмоций было, пожалуй, чувство облегчения из-за того, что я наконец смог отказаться от услуг доктора Эми.

У нас с Робин не получилось даже романтической встречи. Она подошла ко мне после того, как я отыграл в "Роге изобилия", и спросила, как называется пьеса, которую мы только что исполнили вместе с Кэти. Пьеса называлась "Очерчивая кривую" – дуэт для сопрано-саксофона и клавишных, написанный композитором из двадцать первого века Колином Макдональдом. Я спросил Робин, не даст ли она мне свой адрес электронной почты, чтобы я смог послать ей оригинальные записи Макдональда, и послал, а через пару дней у нас завязалась необычайно оживленная переписка, и в конце концов мы договорились о свидании. Вот, собственно, и все.

Герб говорит, что отношения, которые начинаются без хорошего анекдота, не имеют будущего. Возможно, он прав. Мы с Джинни встретились в книжном магазине кампуса в первую же неделю занятий. Она спросила, не одолжу ли я ей обогреватель. Скука смертная. И по смотрите, чем все обернулось.

В день нашего первого свидания с Робин наш выбор был един: мы вместе отправились в сим-комнату. И насчет выбора виртуалки особых споров у нас не возникло – мы решили рассказать друг другу о нашем прошлом. Я показал Робин типичные картины жизни на Ганимеде, кое-какие места и виды деятельности, которые когда-то были важны для меня. Она провела меня по дорогим для нее местам на Колесе, одной из малых планет системы О'Нила, где она родилась. На мой взгляд, это было довольно глупое сообщество – странная помесь мистики и аскетизма. Жители этой планеты исповедуют принцип антропогенности, живут коммунами и принимают энтеогены, но никто из них не додумается не начистить до блеска то, что нужно начистить, или не поставить какую-то вещь на место. Я свое мнение не высказал, а Робин ни словом не обмолвилась о том, что Ганимед произвел на нее впечатление слишком материалистичного и сентиментального мира. Уровень нашей искренности нисколько не повысился.

Я обратил внимание на то, что, когда мы с ней путешествовали по виртуальному Колесу, она стала другой, и такой она бы мне, пожалуй, понравилась больше. С ней вряд ли произошло то же самое.

Если я хочу или если мне это нужно, я могу покопаться в кладовых своей памяти и извлечь оттуда объемистые материалы, касающиеся почти всех главных периодов моей жизни и людей, что-то значивших для меня. Обычно эти воспоминания имеют характер коротких видеозаписей с перенасыщенными цветами и полным спектром звука с усиленной вибрацией и басом. В ящиках, помеченных ярлычками "Папа" и "Джинни", хранятся длинные трехмерные серии, приправленные запахами, близкими к реальным, а порой в них даже есть вкус. Увы, подобные ментальные файлы больше похожи на аналоговые записи, чем на цифровые, в том смысле, что они при каждом проигрывании немного разрушаются. В то же самое время, как это ни парадоксально, некоторые из самых ранних воспоминаний наиболее подробны и живы.

Но когда я пытаюсь извлечь из памяти яркие сцены моих отношений с Робин, я получаю всего лишь набор разрозненных тусклых кадров, похожих на старинные фотографии, которые порой оживают на несколько секунд и изредка сопровождаются куском саундтрека, но зачастую звук не соответствует картинке.

Вроде бы в драматургии не бывает непоследовательных отношений. Думаю, это из-за того, что в пьесах просто не хватает времени для развития таких отношений. А у нас времени было навалом. Если бы мы разыгрывали пьесу и не имели при этом субсидий, наш театрик закрылся бы через неделю. А мы умудрились давать представления несколько месяцев подряд, награждая друг дружку контрамарками и притворяясь, что не замечаем "консервированных" аплодисментов. Но положительных отзывов было не так много, чтобы складывать их в папку.

Конечно, в результате все закончилось тем, что мы смогли расстаться, не причинив при этом особого вреда друг другу. Правда, мы вели себя так, словно на самом деле жутко страдаем – все-таки драма как-никак. Но вскоре мы даже перестали делать вид, что страдаем, и похоже, это здорово облегчило жизнь нам обоим. Мне по крайней мере точно облегчило.

Примерно неделю спустя, когда я пребывал в тумане раздумий типа: "Что ж, было не так уж ужасно, как могло бы быть", у меня произошла неожиданная встреча с Дайэн Леви. Мы сидели рядом за обедом, она обернулась, чтобы взять сахар с соседнего столика, и случайно задела меня локтем. "Случайно ли?" – подумал я, а очнувшись, увидел ее большие влажные глаза так близко, как можно увидеть только глаза возлюбленной. Четыре часа спустя она уже была моей возлюбленной. К моему полнейшему изумлению, она сделала мне большой подарок – лишила меня девственности и словно бы не заметила этого.

Я лежал рядом с ней, задыхаясь от благодарности. Что я теперь мог ей сказать? Мои мысли метались, пока я пытался отдышаться; я открыл глаза, разжал губы… и обнаружил, что Дайэн вовсе не интересуется ни моими глазами, ни моими губами.

Через некоторое время, купаясь в чудесном море удовлетворения, гордости и сожаления, я нашел нужные слова. Я думал, что просто объясню ей все, честно поведаю ей мою историю, помогу ей понять, почему стал эмоциональным калекой, покрытым шрамами трагической любви, – калекой, которому трудно полюбить снова. Если она согласится потерпеть… и продолжить отношения со мной, моя совесть будет чиста. (Кто-то сказал, что серое вещество семенной жидкости вбирает в себя клетки головного мозга. Очень может быть, что это так и есть.)

Однако рассуждать об этом бессмысленно. Я открыл глаза и приготовился к тому, чтобы как можно более бережно разочаровать Дайэн. И обнаружил, что я один.

Потом я несколько дней пытался с ней связаться, но отвечал мне только автоответчик. Текстовые сообщения оставались без ответа. Бортовая компьютерная система "Шеффилда" напрочь отказывалась сообщить мне какие-нибудь полезные сведения. Ни тебе номера каюты, ни обычных мест пребывания, ни имен друзей, ни биографической информации. При третьей попытке вытрясти что-нибудь из системы, она пригрозила мне, что в следующий раз направит меня к доктору Льюис.

К этому моменту я знал правду. Это была любовь.

Настоящая любовь – не та жалкая пародия, которую пережили мы с Джинни, а любовь на века, истинно мистический союз двух душ. Я знал о Дайэн нечто такое, чего она сама о себе не знала. А она могла рассказать мне обо мне, причем я был неопровержимо уверен в том, что, если она позволит мне сказать ей всего тринадцать слов, я смогу сделать так, что она все увидит так же ясно, как я. Я сократил свою тираду до этих тринадцати слов, и мне казалось, что они настолько хороши, что будут отлично выглядеть даже на дисплее – но я не мог к ней пробиться.

В первую ночь я просто непрерывно стонал. На следующий вечер я злился и плакал и жутко извел своими страданиями соседей по каюте. Бальвовац в итоге тайком подпоил меня и уложил на койку. На третий вечер я отправился в "Рог изобилия" и обрушился с пьяным монологом на Кэти, вследствие чего наша дружба с ней прекратилась на несколько месяцев. А в тот вечер она ограничилась вежливой надеждой на то, что со мной все будет хорошо, и еще залепила мне такую смачную пощечину, что к нашему столику направился охранник, но я помахал ему рукой, дав знак, что все нормально.

Рухнув той ночью на мою суперудобную койку, я решил ограничить свою роковую фразу до шести слов. Мне нужно было встретиться с Дайэн глазами, но мне необходимо сказать ей всего каких-то шесть треклятых слов…

На следующее утро, когда я стоял под душем, отмокая после двух ночей запоя, позвонила Дайэн.

– Даэйн… О… Позволь, я тебе перезвоню…

– Джоэль, милый. Я очень ценю твой интерес ко мне. Я чудесно провела с тобой время. Возможно, мы еще как-нибудь это повторим. Но не скоро. Это простая математика, милый.

– Я не понимаю. Послушай, не могу ли я…

– За двадцать лет я должна принять серьезное решение. Оно повлияет на всю мою жизнь. Ясно, что я должна получить как можно больше информации. Даже после того, как я исключу тех, кто значительно старше меня, гомосексуалистов и прочие неподходящие кандидатуры, все равно на борту останется около двухсот потенциальных кандидатов в супруги. По выходным я люблю читать. А это значит, что к тебе я вернусь недель через сорок. Это даже поменьше года.

Я взглянул на часы и напомнил себе о том, что затошнило меня еще до того, как зазвонил телефон.

– Ты хочешь сказать, что ты уже…

– Да, милый, но заверяю тебя: я вспоминаю о тебе с особенной нежностью.

Спазм.

– Одного дня слишком мало, чтобы…

– Я убедилась в том, что ко второму-третьему дню обычно формируется привязанность, ты так не считаешь? С такой скоростью мне придется все путешествие посвятить поискам нужного мужа. То есть я буду еще пребывать в поиске в тот момент, когда мы приземлимся на Браво. Ты меня понимаешь, уверена. Вернее, надеюсь. Если так – увидимся через сорок недель, не раньше. Если только мне не повезет и меня не поразит удар молнии.

Она отключилась, не дав мне даже простонать ее имя. Но это меня не остановило. Я его все же простонал.

О дальнейшем скажем только, что следующие пять-десять минут санузел трудился на пределе своих возможностей, и покончим с этим.

Короче, я пустился на поиски талисмана.

Это такое словечко из докризисных времен. Любовные чары. Волшебное заклятие или фетиш, – с помощью которого я смог бы заставить Дайэн увидеть, что ее по иски закончены.

Естественно, я отправился за советом к эксперту. Мэтти Джеймс сочувственно слушал мой душераздирающий рассказ, кивая в правильных местах. Так продолжалось до тех пор, пока я не назвал имя своей возлюбленной. Тут его лицо поскучнело, он откинулся на спинку кресла и покачал головой.

– Сынок, – сказал он, – боюсь, я не в силах тебе помочь.

– А? О чем вы? Почему?

– Разок мы с Дайэн были близки. – Он вздохнул. – Потом я два часа вкалывал на сельхозпалубе, чтобы вернуть себе человеческий облик. – Левой ногой он безотчетно постукивал по полу. – Мой тебе совет: радуйся, что ты не стал в ее списке двухсотым, и прекрати плевать в колодец.

С этого дня моя любовная жизнь покатилась под откос. В конце концов я отказался от нее, как от неудачного эксперимента, и переключил внимание на работу.

Так, давайте вспомним… Была Барбара Мэннинг, ученица доктора Эми… сама предложила… а потом инженер по имени Марика Стаппл (предложил Тигр)… а после нее была студентка-физик по имени Дэррен Мэддер, которая вбила себе в голову суеверную надежду на то, что, может быть, в моем поте или еще в чем-нибудь содержатся частицы гениальности моего отца, а после Дэррен была бывшая девушка Тигра, когда надежды Дэррен не оправдались. И та, и другая были идеями Тигра… а потом, если я не ошибаюсь…

Может быть, остановиться на этом? Этот эмоциональный стриптиз меня не только смущает, он просто скучен. Ранняя любовная жизнь у всех скучна, порой она скучна даже у тех, кто так восхваляет эту пору жизни. Скажу только, что со временем неуклюжесть и неумелость стали исчезать, а когда пыль осела, я увидел себя здоровым холостяком, проявляющим время от времени интерес ниже среднего к сексу и еще меньше интереса к эмоциональным проявлениям влюбленности.

Это относится к очень многим из тех, кто находился на "Шеффилде". Никто не торопился завязывать отношения на все двадцать лет полета. Конечно, если только кто-то не мечтал прибыть на Браво с выводком детей, подросших настолько, что они могли бы стать помощниками по хозяйству, кое-кто из колонистов приступил к выполнению этой задачи. Но почти такое же число людей решили, как и я, что гораздо лучше родить и вырастить детей на комке грязи – пусть даже незнакомом комке грязи, чем в металлической консервной банке. А последние пять-шесть лет полета, когда все будут поуши в важных делах, должны были стать не самым лучшим временем для воспитания скучающих, капризничающих, невероятно невежественных подростков. Вроде меня на данный момент.

Сол Шорт как-то раз сказал мне, что человечество делится на два основных типа: на тех, кто считает неизвестное будущее пугающим… и на тех, кто находит его волнующим. Он утверждает, что различие между этими двумя типами людей в ответе за большинство кровопролитий в истории. Если перемены тебя пугают, ты закосневаешь в самозащите. Если они тебя возбуждают, ты становишься либералом самоосвобождения. Сол говорит, что боязливым поначалу больше везет в жизни, потому что они всегда используют грязные методы борьбы. Но в конце концов они проигрывают, потому что люди, глядящие на будущее веселее, кое-чему учатся и потому достигают большего.

Не знаю. В те дни я, пожалуй, больше склонялся к школе боязливых. В самом начале своей жизни я потерял мать. Я ничего не знал о ней, ничего не помнил, кроме ритмичных глухих звуков – наверное, это было ее сердцебиение, – кроме уютного тепла. Потом, когда я повзрослел достаточно для того, чтобы это осознать, я обнаружил, насколько труднее потерять того из родителей, кого ты знал. Мой мир только-только начал сотрясаться от перемен, пришедших с периодом полового созревания, когда этот ужас обрушился на меня; в тот самый момент, когда мне так нужна была поддержка взрослых, я остался совсем один.

Потом некоторое время моя жизнь была наполнена сплошными переменами, и почти все они оказались неприятными. До тех пор я не до конца осознавал свою необычность, что есть что-то странное в том, чтобы расти рядом с отцом-одиночкой и гением в одном лице. Я думал, что у всех дома шкафы и стены исписаны уравнениями, чистое постельное белье лежит в холодильнике, а размороженные цыплята – в ящике для инструментов. Я думал, что каждый человек прочитывает по книге в день и часами слушает старинную музыку.

Мой папа не растил нытиков. Я взял себя в руки и принялся за дело. Рассмотрел свои возможности, составил план, начал работать над ним и в конце концов стал обретать уверенность в том, что смогу пробиться в этой жизни, как все остальные…

И тут я познакомился с Джинни.

Так что, возможно, вы поймете, что в первые годы полета меня инстинктивно тянуло к тому, чтобы опустить голову, поднять плечи, обхватить себя обеими руками и погрузиться в тоску. Краткое безумие с Дайэн стало моей последней интрижкой, наполненной страстью и романтикой. Потом я больше посвящал себя дружбе, компанейскому общению, интеллектуальным беседам и лишь порой из любопытства позволял себе секс, но чаще не позволял.

Я по-настоящему осознал (по крайней мере понял умом), что участвую в одном из самых грандиозных предприятии в истории человечества. Разве можно остаться консерватором, если уж ты спрыгнул с края Солнечной системы? Разве люди консервативного склада путешествуют с релятивистскими скоростями? К концу первого года полета мы уже летели с третьей частью скорости света – и хотя это никак не ощущалось, мы все это осознавали и верили в это, и, думаю, я могу с уверенностью заявить, что всех нас это более чем радовало. Через девять лет нам предстояло совершить разворот, к этому моменту наша скорость должна была достигнуть 99,794 процента от скорости света – просто волосы дыбом! Разве консерватор может лететь наперегонки с фотонами?

Не то чтобы будущее вызывало у меня бурную радость. Не то чтобы я не хотел радоваться. Просто у меня в этом было мало опыта.

Принципы, морали, традиции, в лоне которых мы были воспитаны, плоды Конвенции продолжали творить невероятное чудо: даже в тесных и замкнутых помещениях мы учились жить друг с другом без насилия и жестокости, почти без злобы и с добротой, какую только могли найти внутри себя.

К концу первого года мы устроили праздничную вечеринку которая стала настолько легендарной, что, думаю, здесь не стоит тратить время на ее описание. Об этом празднике существует несколько подробных отчетов, и по ряду деталей я не согласен со всеми этими отчетами. Согласен, однако, в одном – в самом деле, не было никаких ссор. Не было разорванных отношений, не зародилось вражды. Если кому-то было худо, эти люди каким-то образом ухитрялись скрывать это от одного из лучших рынков сплетен в истории.

Я не хочу сказать, что несчастливых людей на борту корабля не было вовсе. Прогнозируемое число колонистов слишком поздно осознало, что они совершили ужасную ошибку, подписавшись на этот полет. Прогнозируемое число из этих людей превратилось в сеятелей тоски, предсказателей бед, носителей самой опасной на свете болезни – страха. А некоторые настолько задепрессировали, что стали здорово досаждать остальным. Доктор Льюис и трое ее коллег, засучив рукава, принялись работать с нытиками.

По этой причине мне захотелось поскорее избавиться от занудства, чтобы не отнимать у доктора Льюис ее драгоценное время. В общем я стал над собой работать.

К концу первого года полета у меня хотя бы возник более или менее достойный ответ из двух частей на вопрос: "Кто такой Джоэль Джонстон?"

Во-первых, я был парнем, который намерен пропеть песнь звездам.

Я решил пропеть эту песнь с помощью моего саксофона и всех прочих орудий мужчины, звезде, о самом существовании которой большую часть истории никто не догадывался. Я был готов без слов – потому что слова тут не годились – спеть о людях звездной системе, которая ничего не знала о таких, как мы. Я был готов спеть о моих собратьях-колонистах на языке, который с надеждой считал универсальным, вселенским, планете, которая, как мы надеялись, прокормит и даст жизнь всем нам. Я был готов спеть о себе – возможно, о другом себе – двум странным новым лунам в ночном небе и немного искаженным созвездиям.

Во-вторых, я был парнем, который собирался поговорить по душам с незнакомой землей.

За время долгого путешествия я готовился нежно и тихо разговаривать с незнакомой землей, стараясь научиться ее языку, пытаясь как можно любезнее просить ее принять земные растения, которые прокормят мою колонию. Я собирался вступить в переговоры с экосистемой Браво и внимательно слушать ее ответы. Мы с Зогом и все остальные люди с "Шеффилда" истратим годы, до боли в глазах вглядываясь в снимки поверхности Новой Бразилии, стараясь предугадать эту планету, бесконечно рассуждая о том, каких мы там встретим незнакомых хищников, паразитов и прочих гадов, бесконечно пытаясь решить, как нам с ними обходиться. Трудно строить планы относительно неизвестности – ладно, не то что трудно, это попросту невозможно – и все же мы старались изо всех сил.

Это было неплохой точкой опоры. Спеть звездам, поговорить с новой землей. Я мог крепко упереться обеими ногами, чтобы выстоять в ближайшие двадцать лет. Сначала мы любим музыку. Потом мы любим еду. Много лет спустя мы дорастаем до того, чтобы полюбить другого человека – если повезет.

Глава 15

Настоящее чудо не в том, чтобы ходить по воде или по воздуху, а в том, чтобы ходить по земле!

Тич Нхатп Ханх[47].

Второй год полета на звездолете "Шеффилд" был богат событиями только по меркам корабля.

Незнакомые тебе люди влюблялись и расставались, рожали и не рожали детей, работали и дурачились, достигали успехов и терпели поражения, развлекая себя и друг друга, делали скучную работу, творили маленькие чудеса и переживали полный крах, были счастливы и несчастны.

Аль Мульгерин, считавшийся лучшим физиком на борту "Шеффилда", и Линда Джейкобс, редактор корабельной газеты "Шеффилд Стал" стали первой супружеской парой, у которой родился ребенок – мальчик. Они назвали его Койотом. До конца года колонию пополнило еще двенадцать детей.

Механик по имени К. Платт был неосторожен с горелкой и стал первым, кто умер в пути. Его оплакивали не слишком горестно. Даже его соседи по каюте не знали, как звучит его полное имя.

Одна из жилых палуб победила все остальные в чемпионате по футболу, и если бы вы поинтересовались и узнали, какая именно, вы были бы потрясены до глубины души.

У релятивиста Кайндреда случился нешуточный нервный срыв, и пару недель его коллеги были вынуждены работать за него, но это не стало неожиданностью и не вызвало особых сложностей. Такие срывы у Кайндреда потом случались раз в год регулярно. Думаю, большинство колонистов наполовину верили, что Питер Кайндред в конце концов "сгорит на работе" по дороге, – но его товарищи, релятивисты, так не думали. Его смены взял на себя Дугалд Бидер, единственный из релятивистов, о котором я еще не упоминал, потому что сам с ним познакомился далеко на сразу. Дугалд в каком-то смысле являл собой полный антипод вспыльчивого эксцентрика Кайндреда. Он был спокойным, рассудительным и бесстрастным человеком, с дьявольски высушенным чувством юмора. Говорили, что он как-то причастен к дизайну "Шеффилда", но сам он об этом не распространялся.

Гвоздем года стала, пожалуй, совершенно неожиданная свадьба Зога и координатора Гроссман. Нет-нет, никто не сказал бы, что они друг другу не подходят; и им, и ею все восхищались, и они действительно были чудесной парой. Просто никому не могло прийти в голову, что у этих двоих есть время на обычное общение, не говоря уже об активном.

Зог перебрался в каюту Гроссман, и они устроили себе медовый месяц, запершись там на неделю. Зог оставил меня на своем посту на время своего отсутствия – большой комплимент.

Поэтому я стал единственным на борту корабля, для кого смерть механика Платта много значила.

Охранник по имени Хэл де Манн как-то раз появился на сельхозпалубе с каталкой, на которой лежал мешок с телом погибшего. У де Манна физиономия была, будто у древнего пирата или гангстера, а голос был теплый, ласковый – неплохая комбинация для его работы. Он растолковал мне, что колонист К. Платт (воз можно, буква "К" как раз и означала "колонист") оставил распоряжения на случай своей смерти. Он просил, чтобы его тело подвергли переработке, чтобы он навсегда стал частью экосистемы "Шеффилда". Но старина К. не уточнил, каким именно образом следовало осуществить эту самую переработку, и в итоге вопрос пришлось решать соответствующим ответственным лицам.

Каковым лицом оказался я.

Проблема сама по себе была довольно тривиальна. Но вот ее решение – отнюдь нет. Земли, в которой можно было бы похоронить покойного Платта, хватало, и в некоторых местах нашей плантации его тело даже могло стать удобрением для почвы и послужить для проверки того факта, каким образом бравонианские условия изменятся после обычного процесса декомпозиции и удобрения.

Но не хватало земли для того, чтобы захоронить тело на глубине в два метра. А мы уже давно установили, что стопроцентно надежных загородок не существует. Если бы тело Платта было вырыто и съедено свиньями, это бы теоретически соответствовало исполнению последней воли покойного, и у меня было искушение поступить именно так. Как сказал поэт Бакли[48]: "Посыпьте песком его парик, а потом хорошенько подметите". Я был почти уверен в том, что Платт ничего не имел бы против.

Но зато я был абсолютно уверен в том, что скажет Зог, когда вернется на ферму после окончания медового месяца и увидит, как какая-нибудь хавронья таскает по палубе останки человека.

Найти решение оказалось не так уж сложно. Осуществить это решение – другой вопрос. Мы с Кэти вырыли настолько глубокую яму, насколько могли, около метра глубиной, и положили в нее тело Платта. Потом мы встали по обе стороны от ямы, забросали тело битым стеклом, после чего Кэти посыпала могилу порошком карри, а я полил львиной мочой (синтезированной химическим путем, конечно. Зог прихватил с собой из Солнечной системы массу разных экзотических вещей). Потом мы вернули на место всю выкопанную землю, уложили ее холмиком, будучи уверены в том, что никто эту могилу не потревожит.

Первая проблема, с которой я столкнулся, осуществляя эту простую вроде бы задачу, должна быть для вас очевидна. В наши дни у человека просто крыша съедет, пока он сумеет договориться с роботом-медиком. Я уже говорил, что смерть Платта наступила в результате неосторожного обращения с горелкой. Вам известно, где находится головной мозг, – вот и подумайте. Один запах чего стоил.

Вторая проблема была не такой тоскливой, но довольно долго не давала мне покоя. Закопав тело, мы с Кэти какое-то время в глубоком раздумье постояли у могилы, тяжело дыша. А когда я уже был готов развернуться и уйти, она спросила:

– Может быть, мы должны что-то сказать?

По большому счету, это означало: "Может быть, ты должен что-то сказать?"

А ведь я исполнял обязанности Зога. И конечно, это я должен был что-то сказать. Неправильно было бы просто зарыть человека в землю и уйти. Но я просто не представлял, каких бы слов желал покойный, я даже не знал, исповедовал ли он какую-нибудь религию из тех, что были разрешены Конвенцией. Если уж никто не знал о его имени ничего, кроме первой буквы, не имело смысла наводить на борту корабля справки о его метафизическом мировоззрении. На уме у меня не было никаких безликих дежурных фраз. Я в своей жизни пережил только одну смерть и не слышал ни слова из тех, что были произнесены на похоронах.

Я довольно долго стоял, чувствуя себя в высшей степени дурацки, ошарашенный вопросом Кэти и ненавидя ее за то, что она его задала. А она ждала. Наконец мои губы как бы сами по себе выговорили:

– Пусть вселенная заметит кончину этого человека. Кто-то должен это заметить. Он был одним из самых отважных путешественников в истории человечества: он умер на пути к звездам.

В ту ночь я долго не мог уснуть и думал о том, что мог бы произнести слова получше, и я мысленно адресовал эти слова человеку, которого никогда не знал.

Вернувшись к работе, Зог сказал мне, что я все сделал правильно. У него в планах было предусмотрено другое место для корабельного кладбища, но и выбранное мной не вызвало у него возражений. Его похвала меня согрела. И все же я еще долго обижался на Кэти за то, что она задала мне тот вопрос.

Третий год, третий год… Дайте свериться с дневником.

Социальным взрывом бомбы, без всяких сомнений, была свадьба Сола Шорта и Хидео Итокавы.

Если бракосочетание Зога и Меррил, случившееся год назад, всех изумило, то этот брак всех просто лишил дара речи. Зогби и Гроссман были сильными личностями, оба занимали видные административные должности. Он был тихим человеком, она громогласной. Сол и Хидео были невероятно продвинутыми интеллектуалами, оба по натуре бродяги, но при этом один из них был человеком настолько ярким, что стоило ему войти в любую каюту, и он тут же занимал в ней все пространство, но был настолько добр и весел, что это ему прощалось, а второй был просто до невозможности, почти до невидимости тих и спокоен. Я даже не знал, что буддистским священникам разрешено жениться.

Вряд ли кто-то на борту звездолета был против этого союза, если задуматься. Но для того, чтобы быть или не быть против, для начала надо себе такой союз вообразить, а на это потребовалось какое-то время.

Я узнал об этом, когда Итокава попросил меня сыграть на их свадьбе. Даже не вспомню, что я ему ответил.

Свадебная пирушка была памятным, ярким кутежом, но нет ничего скучнее на свете, чем выслушивать подробности о чужом кутеже, если только ты сам в нем не участвовал, так что я подробности опущу, с вашего позволения.

Вот такой получился год. О самом волнующем событии даже не стоит рассказывать тем, кто не был его участником.

Четвертый год был бы немыслимо скучным, если бы не Радостная Катастрофа.

К концу третьего месяца этого года вышел из строя зал виртуальной реальности.

И не работал несколько недель. Диагностические системы "Шеффилда" давали какое-то объяснение, и шесть человек на борту корабля, способные понять, что к чему, говорили, что им все ясно, но я из их объяснений не улавливал ни слова, поэтому и пересказывать не стану.

К этому моменту большинство из нас довольно часто пользовались залом виртуалки для отдыха, эмоциональной терапии и еще для того, чтобы побороть нарастающую монотонность и клаустрофобию жизни внутри большой консервной банки. Если доктор Эми или кто-то еще из трех других психотерапевтов решал, что ты перебираешь с пользованием этим залом, они могли ограничить твой доступ к нему, и в конце третьего года полета они стали поступать таким образом настолько часто, что это явилось предметом не самых веселых шуток.

Когда аппаратура для виртуалки сломалась в первый раз, я всерьез забеспокоился о моральном настрое колонии. Не важно, насколько велико пространство обитания – всякое пространство становится тесным, если у тебя не остается никакой возможности его покинуть. И я опасался, что без спасительного клапана вспомогательной фантазии корабль начнет на нас давить. Некоторые вообще поначалу впали в панику, и общее напряжение возросло.

Разрежению атмосферы не помогла публичная вспышка эмоций Мэтти Джеймса. У него не было постоянной партнерши, а пользование залом виртуальной реальности психотерапевтами не ограничивалось, как прием наркотиков, поэтому никто не заметил, как за несколько лет Мэтти постепенно превратился в законченного виртуаломана. А когда ему пришлось отказаться от этого удовольствия, он тут же погрузился в тяжеленный запой, и это довольно скоро стало выглядеть ужасно.

Доктор Льюис делала все, что могла, но даже трезвый Мэтти был невыносим, и в конце концов она была вынуждена посадить его под домашний арест: дверь каюты просто перестала открываться и выпускать его. Всего лишь во второй раз в своей практике доктор Эми нарушила права человека, предусмотренные Конвенцией, и это ее ужасно удручало. И огорчило всех нас. До тех пор Мэтти все очень любили и уважали, и из-за его срыва всем стало не по себе.

А потом была назначена внеочередная всеобщая электронная конференция, и когда все подключились к бортовой сети, городское собрание возглавила доктор Эми. Это само по себе было удивительно, но то, как повела она себя, явилось для всех полной неожиданностью.

Она стала орать на нас.

Сказала она не так уж много. Не употребила ни одного грубого или бранного слова, не богохульствовала. Но то, что она сказала, запомнилось так же ярко, как неожиданно поставленная клизма.

– Если вы не способны существовать, не сося воображаемую голографическую сиську, создаваемую вашим воображением каждый день, какой толк от вас будет для колонии Новая Бразилия?

Обычно для того, чтобы человек понял, из чего он сделан и из чего сделаны его ближние, нужен кризис уровня "жизнь или смерть". Благодарите силы, в которые веруете, за то, что для вас все обошлось ценой нескольких недель без ваших любимых мыльных опер.

Подавляющее большинство ваших примитивных невежественных предков умудрялось как-то жить без трехмерной виртуалки: значит, такое возможно, или вам так не кажется? Ребятишки в пустой детской комнате найдут, чем заняться, а вы?

Некоторые говорят, что любой, кто улетает к звездам, неудачник, бегущий прочь от реальности. Я никогда так не думала ни о ком из тех, кто находится на борту этого корабля. И лучше бы мне не начинать о ком-то так думать.

Таковы некоторые тезисы выступления доктора Эми.

Думаю, она суммировала свое мнение в последнем коротком слове и в той силе отчаяния, которую она в это слово вложила:

– Справляйтесь!

И знаете, позднее, когда улеглась пыль, оказалось, что поломка аппаратуры для производства виртуалки пошла нам на пользу – очень может быть, что это было одно из самых удачных событий. Вынужденные развлекать и воодушевлять себя сами, мы приняли вызов. По всей колонии начали образовываться всевозможные социальные группы. Стоило только собраться вместе достаточному числу людей и начаться разговору, и рано или поздно кто-нибудь непременно скажет что-нибудь интересное или полезное. Происходили веселые встречи. Случались неплохие разговоры. Получив больше времени на чтение, мы стали задумываться, что бы такого хорошего почитать, и постепенно начали учиться. Креативность, возникающая в свободное время, порой выливается в работу и в социальное взаимодействие. Число свадеб и заключения формальных партнерских союзов достигло рекордного уровня. У театральной труппы возникли конкуренты, и актерам пришлось поднатужиться. Программа дневного времяпровождения наконец стала серьезнее – а хорошо было бы, если бы это случилось раньше. Потребление наркотиков на борту звездолета пошло на убыль.

А когда система в зале виртуальной реальности на конец заработала вновь, ее популярность так и не вернулась на прежний уровень, не говоря уже о его превышении.

На самом деле, к концу этого года, когда я размышлял насчет того, как все хорошо обернулось, у меня возникло странное подозрение. И я сделал запрос бортовой информационной системе с просьбой посмотреть статистику подобных случаев на других звездолетах – не случались ли такие поломки, и не возымели ли они в итоге позитивное воздействие. Я был непоколебимо уверен в том, что доктор Эми солгать не могла, и все же она и трое ее коллег в принципе могли сговориться между собой ради нашего блага. Но если все так и было, значит, бортовой искусственный интеллект тоже стал участником заговора, поскольку мне он сообщил, что всего лишь на девяти из ранее летавших звездолетов стояла высококлассная аппаратура для создания виртуальной реальности, и все поломки были мизерными, за исключением одной, когда система взорвалась.

То ли хитрый заговор, то ли удача чистой воды – так или иначе, нам здорово повезло. Вступив в пятый год полета, колония стала эмоционально здоровее, чем была. Мы начали приобретать уверенность в своей способности справляться с трудностями. И это оказалось очень полезным, когда грянула катастрофа.

Что происходит в энергетическом отсеке релятивистского звездолета типа "Шеффилда"?

Возможно, об этом знает господь бог, если он существует. Сами релятивисты в этом не так уж уверены.

Помнится, как-то раз сидели мы за столиком в "Роге изобилия" с Гербом и всеми пятью свободными от дежурства релятивистами. В общем присутствовали все, кроме Кайндреда. Даже не знаю, почему они все бодрствовали. И Герб спросил, как там у них все происходит.

У меня самого никогда не хватало пороха задать этот вопрос. Наступила пауза продолжительностью секунд в десять. Потом Дугалд Бид передвинул курительную трубку из одного уголка рта в другой и сказал:

– Это примерно то же самое, что глазеть на поставленный наугад скрин-сейвер до тех пор, пока не начнешь угадывать, что он отмочит в следующую секунду.

Джордж Р. добавил:

– Это все равно что играть в джай-алай[49] с пятьюдесятью противниками сразу, в невесомости, с завязанными глазами.

Ландон, склонив голову к плечу, проговорила:

– Это как будто ты находишься внутри сферического зеркала в состоянии свободного падения и все время помнишь о том, где дверь.

Сол усмехнулся.

– Это похоже на то, словно мчишься как угорелый в туфлях на шпильках с зажмуренными глазами, готовя омлет с помощью паяльной лампы и налетаешь на туго натянутую веревку, – выпалил он и повернулся к своему супругу. – Твоя очередь, Перчик. – Это как…

– Небытие, – сказал Хидео.

– Да ладно тебе, – воспротивился Сол. – Этот ответ не засчитывается.

Хидео озадаченно заморгал, но тут же кивнул:

– Хорошо. Для меня это похоже на упражнения в стрельбе из лука, когда сначала ты должен попасть в "яблочко", потом попасть в древко стрелы, потом – в древко следующей стрелы, потом – следующей, и так до тех пор, пока не научишься выпускать все стрелы разом, не делая ни шагу вперед. – Он перевел взгляд на всех нас. – Секрет в том, – признался он, сверкая глазами, – чтобы хорошо прицеливаться.

Сол захохотал и обнял Хидео.

– Вот так куда лучше!

Дугалд снова взял слово:

– Порой мне кажется, что это похоже на поиски соломинки в громадном стогу иголок.

– О, Дугги, вот это ты здорово сказанул, – заметил Джордж Р. и изобразил жестами, как он роется в стогу иголок.

Его жена сказала:

– Для меня это всегда было очень похоже на то, когда слушаешь очень сложное, незнакомое четырехзвучие, доносящееся издалека, и пытаешься интуитивно, мгновенно сымпровизировать пятую, шестую и седьмую ноту аккорда.

Тут у меня разыгралось воображение. Большинство людей с трудом интуитивно угадывает третью ноту в трехзвучии.

В тот вечер больше никто не предложил более удачных образов. Но потом я узнал, что этот вопрос кто-то задал Питеру Кайндреду, и он выдал два ответа: "Это то же самое, что смотреть на пятно Роршаха, пока оно не начнет означать все на свете" и "Это то же самое, что ремонтировать ничто".

Но ни один из этих ответов мне ничего не объяснил.

Невзирая на годы знакомства с пятью релятивистами, несмотря на годы близкой дружбы с Солом, Джорджем Р. и Ландон, я не знаю, как все выглядит в энергетическом отсеке и даже в помещении, примыкающем к нему. Никто не знает – кроме тех, кто там побывал. По негласному договору киношников и других производителей научной фантастики, релятивистов принято изображать сидящими напротив груды аппаратуры с мириадами мигающих лампочек, пристально вглядывающимися в дисплеи и шкалы, то и дело производящими точную настройку с помощью всевозможных рычажков, верньеров и компьютерных мышей, и при этом то и дело все у них там попискивает. Но такую картину никто никогда не считал подлинной, и насколько мне и кому бы то ни было известно, вполне вероятно, что релятивисты могут просто-напросто сидеть и медитировать внутри белого куба… поднявшись на метр от пола за счет исключительно духовной чистоты. Я понятия не имею о том, что творится в энергетическом отсеке, и мне никогда не удавалось вообразить, что там происходит в момент, когда дежурство одного релятивиста заканчивается, и его сменяет другой – как осуществляется передача полномочий.

Я не один из тех идиотов, которые верят, будто бы релятивисты хранят секреты свой гильдии ради защиты собственной монополии. Ни у одного из тех, с кем я был знаком, я никогда не замечал ни капли алчности. Алчность, видимо, просто несовместима со складом ума и характера истинного релятивиста или того, что представляет собой истинный релятивист, – редкий случай, когда невероятное богатство достается людям напрочь к нему безразличным. Но все же я не могу взять в толк, почему они так упорно уклоняются от ответов на вопросы о своей повседневной работе. Понимаю, что такое право у них есть, а интуиция подсказывает мне, что они ведут себя так, чтобы зачем-то уберечь остальных от этих знаний.

Однако вполне может быть, что они просто так в буквальном смысле не могут объяснить, чем занимаются, – что ни у вас, ни у меня нет ничего такого, от чего можно было бы оттолкнуться для сравнения, нет ничего в нашем жизненном опыте, нет таких слов, которые бы что-то нам подсказали. Может быть, я похож на кошку, пытающуюся досконально понять, как рыба попадает в маленькие баночки, или на мужчину, пытающегося понять женщин, – я просто не создан для этого.

Я знаю только то, что в этом отсеке что-то происходило каждый день, круглые сутки, и происходящее было за пределами понимания обычного человека. То есть я склоняюсь к такой мысли.

В одном я уверен абсолютно – в том, что мой последний шанс задать вопрос любому из моих знакомых релятивистов я упустил. Я слишком долго ждал.

Каждый из тех, кто находился на борту "Шеффилда", мог бы сказать вам, где находился и чем занимался, когда это произошло.

Во всяком сообществе происходят такие события, они становятся вехами общей истории. Обычно это большие трагедии. Это может быть либо безвременная смерть человека, которого любят все без исключения, либо природная катастрофа необычайного масштаба. В прежние времена чаще всего такими событиями являлись войны, а порой – эпидемии.

Но тогда войны и эпидемии являлись ожидаемыми опасностями, которые в итоге можно было пережить. Сомневаюсь, что в истории отыщется много людей, которые знали что-либо о чем-то наподобие леденящего ужаса, охватывающего каждого пассажира на борту релятивистского звездолета, когда неожиданно возникает состояние невесомости.

Я в тот день находился на верхней сельхозпалубе, стоял возле козьего загона и болтал с Солом Шортом, а двое колонистов, которые во время этой смены трудились в ранге разнорабочих, – Джон Барнстед и Эйдвейл Экбейдж – слушали наш треп и пытались не раскрывать рот от изумления. Мы передавали друг дружке фляжку с вином, которое Зог изготовил из бразильского цветка под названием "муира пуама" (Ptychopetalum Olacoides). Этот напиток весьма способствовал адаптации к условиям Новой Бразилии. Я даже могу вспомнить, о чем мы тогда говорили. Исполняя тактичное пожелание доктора Эми и воспользовавшись посредническими услугами Сола, я уже давно закопал топор войны со ссыльными Ричи и Жюлем. Наше примирение дошло до того, что как-то раз я их пригласил в "Рог изобилия", чтобы они послушали мою игру. После этого произошли потрясающие вещи. Ричи потом пришел за сцену и, уставившись в пол, пробурчал что-то насчет того, что он "дико извиняется", а Жюль положил руку мне на плечо и обнял меня, и с того дня, если мы встречались в коридорах, оба со мной весьма дружески здоровались.

В итоге я начал собирать небольшую, но драгоценную коллекцию "ричизмов", и у меня вошло в обыкновение делиться ими с Солом, а Сол эти перлы ценил так же высоко, как я сам. В тот день, помнится, я преподнес ему следующую фразу: "Не убивай гусыню, которая снесла вареное яйцо" и еще одну: "Долбаную книжку не продашь, даже если заглянешь под обложку". Еще один "ричизм" подбросил Джон. Он слышал, будто бы кто-то спросил у Ричи и Жюля, почему они всегда держатся вместе, а Ричи ответил: "Одна голова – хорошо, а две задницы лучше".

А Сол всем нам подарил жемчужину – словечко "аятебечтоговорил". Ну, например: "Я знал, что это случится. Просто жуть как не хочется говорить "аятебечтоговорил", но блин, аятебечтоговорил, а?" Мы все дружно загоготали, и в это самое мгновение на нас обвалился потолок, а пол ушел из-под ног.

Внезапная неожиданная невесомость могла означать только одно – отказал главный двигатель, а такая новость по определению не может быть хорошей.

Но если вы находитесь на борту звездолета, это вполне может означать, что вам конец. И вам, и всем остальным на корабле.

Существует ничтожно малая вероятность заново запустить квантовый реактивный двигатель при скорости полета выше половины скорости света. Тут важнейшую роль играет быстрота – и удача, конечно.

Удачи случались. Три раза за историю межзвездных перелетов. И всякий раз положение спасал особо талантливый релятивист. Было и два жутких провала – и при этом действовали релятивисты, о которых коллеги тоже не могли сказать дурного слова. Вот почему на "Шеффилде" были нужны, как минимум, четыре релятивиста – шесть часов максимально могло длиться дежурство, в течение которого человек мог выдержать необходимую концентрацию внимания – а на самом деле их было шесть. Взяли бы и больше, но больше "Канг – Да Коста" не смогли нанять.

Если бы квантовый реактивный двигатель не был запущен заново чертовски быстро, "Шеффилд" в буквальном смысле слова никогда никуда бы не долетел. Осталась бы куча энергии для поддержания систем жизнеобеспечения – но все равно этой энергии было бы недостаточно для того, чтобы значительно затормозить мегатонны массы. Мы бы все время дрейфовали по просторам космоса при девяти десятых от скорости света, навсегда лишенные возможности уменьшить скорость до разумных показателей и хоть куда-нибудь причалить.

Джон, Эйдвейл и я не были опытными астронавтами. Мы запаниковали. Кровь у нас не могла отхлынуть от головы, поскольку исчезла сила притяжения, но физиономии у нас не побагровели, хотя, по идее, должны были побагроветь. Все мы не раз бывали в состоянии невесомости и поэтому знали основы поведения, вот только ни у кого из нас не было развитых инстинктов и рефлексов для этого состояния. Нам только и хватило ума на то, чтобы понять, какая нам всем грозит беда.

У коз и такого ума нет – у них всего две градации страха – никакого и полный. На этот раз они оказались совершенно правы. Козий сарай буквально взорвался, зазубренные куски его стенок разлетелись во все стороны и превратились в смертельно опасное оружие. В общем воздух вокруг нас наполнился "фрисби" всевозможных форм, с острыми краями, а за железками полетело сено, копыта и рога.

Непостижимым образом все это никого из нас не задело. Соломон Шорт сломал мне ключицу, ухватившись за нее, как за скобу, чтобы перебраться поближе к шахте с лестницей. Он же вывихнул Эйдвейлу плечо, воспользовавшись им, как трамплином для толчка, и расквасил нос Джону, когда тот не сумел вовремя убраться с его пути. Думаю, в том, что я получил сотрясение мозга, виноват я сам; мог бы, наверное, увернуться от летящего на меня козла, если бы не провожал взглядом исчезающего вдали Сола. Но как отведешь взгляд от человека, который так душераздирающе вопит?

Честно говоря, не думаю, что я смог бы ему чем-то помочь, даже если бы мне досталось по башке козьими рогами. В тот момент я уже думал о том, что находилось под моей ответственностью – о скоте, о ферме – об обеих фермах! Я понимал, что повсюду творится ад кромешный, что осушаются тончайшие гидравлические системы, переворачиваются емкости с водой, рвутся кружева трубок…

Словом, вышло так, что Джон, не будучи даже особо дружен с Солом, додумался до этого первым и в тот день сделал больше полезного, чем я. Стоило ему только оказаться поблизости от чего-то более или менее солидного, с помощью чего он смог бы изменить направление своего движения, в данном случае от потолочного светильника, который еще горел и был горячим, он быстро оттолкнулся от него и устремился вслед за Солом. Джон держался под самым потолком и пользовался всеми вмятинами и выступами, какие только попадались на его пути, чтобы набрать скорость, и скоро он уже мчался почти так же быстро, как Сол.

Примерно в это время у меня в голове справа, ближе к затылку, раздался звук, похожий на щелчок, и я решил немного вздремнуть, поэтому не стал свидетелем триумфа Джона.

Сол благоразумно отказался от лифта, направился к аварийной шахте и устремился вниз по ней со страстью голодного хорька, пробирающегося по норе. Именно воображая Сола в этом туннеле длиной почти с весь корабль, мчащегося во весь опор и хватающегося за скобы, Джон устремился за ним вослед. Опыта по части невесомости у Джона было значительно меньше, но зато он весил больше Сола, поэтому он подлетел к отверстию шахты почти с такой же скоростью. Он понимал, что повернуть ему не удастся, да он и не собирался. Он просто вплыл в шахту, стукнулся о ее дальнюю стенку и стерпел боль от удара.

– ПЕРЕВОРОТ! ПЕРЕВОРОТ! – кричал он, влетая в отверстие шахты, а после того, как стукнулся о стенку и отдышался, начал снова кричать во всю глотку в глубь длиннющей шахты: – ПЕРЕВОРОТ, СОЛ! ХРИСТА РАДИ, ПЕРЕВОРОТ!

Понял бы я, что он имеет в виду, если бы услышал? Интересный и бессмысленный вопрос. Эйдвейл потом сказал, что слышал крики Джона, но ничего не понял – насколько он видел, все поголовно вокруг летали.

На полпути вниз по шахте – слава всем без исключения богам, туннель был пуст и избавлен от каких-либо препятствий на случай аварии – Соломон Шорт услышал крики Джона Барнстеда. В этот момент он находился в состоянии полнейшего стресса и шока, был сосредоточен на своей задаче, как боеголовка, ищущая источник тепла. Но Джон выбрал слово из тактического меню как раз для боеголовок. Это была легальная команда, и как только Сол ее получил, он сразу же уловил ее смысл и послушался. Как он это проделал, никому не известно, кроме тех, кто имеет большой опыт пребывания в невесомости, но Сол таки перевернулся в воздухе и продолжил свой полет ногами вперед.

Джон рассуждал примерно таким образом: если Сол станет первым релятивистом, который доберется до энергетического отсека, нам всем конец. К тому времени, когда он долетит дотуда с такого расстояния, наш главный двигатель уже простоит без работы слишком долго, чтобы его можно было безопасно запустить снова. Значит, оставалось молиться о том, чтобы кто-то из коллег Сола опередил его.

Но если это случится, что станет с Солом, мчащимся по аварийной шахте?

Ясное дело, впоследствии информационная система "Шеффилда" сообщила мне, что меньше чем через секунду после того, как Сол совершил переворот и полетел ногами вперед, сила притяжения неожиданно вернулась – и потом через долю секунды завыла сирена. Этот звук означал предупреждение: десять секунд не менять направление движения. Сол сразу начал лупить по скобам на своем пути, чтобы сбросить скорость, и поглядывал вниз в поисках наилучшего места для приземления. В итоге он только растянул связки лодыжки, а затем растянул еще сильнее, потому что взял с места в карьер.

Как потом выяснилось, ему стоило поторопиться, потому что к этому мгновению Джордж Р. уже был мертв, а Ландон… Ландон навсегда вышла из строя.

На борту "Шеффилда" стало на двух релятивистов меньше, и их осталось ровно столько, сколько было минимально необходимо для поддержания круглосуточной работы квантового реактивного двигателя. Теперь никто из них не смог бы пропустить свое дежурство на протяжении ближайших пятнадцати лет.

Что же произошло в тот день в энергетическом отсеке?

Существует детальный сохраненный отчет. Я уверен, что он точный и полный. Если есть желание, можете его прочесть. Там полным-полно такого, что выглядит как слова, и эти слова выстроены в последовательности, которые с виду кажутся фразами, и в одной из этих фраз, в которой я хоть что-то понял, говорится вроде бы о том, что "точка нуля на краткое время стала исчисляемой" и что Джордж Р. "не смог ее отвергнуть". Может быть, вам это что-то скажет. Мне ничего не сказало.

Несколько месяцев спустя я пару раз слышал, как Дугалд Бидер говорил, что Джордж Р. "перестал поддаваться", а еще мне довелось услышать, как пьяный вдребезги Кайндред болтал о том, что его коллега "потерял фокус". Как можно настолько по-разному описать одно и то же событие, я не в силах представить.

Но вот то немногое, что я понимаю.

Прежде всего, Джордж Р. в ту смену не должен был дежурить. Это была смена Хидео. Вот почему и Сол не был в то время в энергетическом отсеке. Но в последнюю минуту один из дзенских учеников Хидео явился к нему в состоянии духовного кризиса, и Хидео попросил, чтобы его заменили.

Ничего сверхъестественного в подобном не было. К этому моменту нашего полета все релятивисты, случалось, пропускали смену-другую; для этого и существовал резерв. Хидео, пожалуй, пропустил смен меньше всех, кроме Кайндреда, и обладал обостренным чувством ответственности, которого у других не было. Уж если кто и имел право прогулять свою смену, так это он.

Хидео должен был сменить Джорджа Р. Когда просьба Хидео о том, чтобы Джордж его подменил, появилась на рабочем дисплее у Джорджа, тот должен был сообщить об этом дублеру, подтвердить, что он на месте, и сообщить Хидео о том, что тот, так сказать, "снят с крючка". Он сделал только третье.

Кто может сказать, что у него было на уме? Из всех релятивистов на борту "Шеффилда" Сол был самым громогласным, Питер Кайндред – самым эгоистичным, а Джордж Р. был, вне всяких сомнений, самым самоуверенным. В их команде не было лидера, но он был старшим среди равных. Дублером, которого должен был вызвать Джордж Р., была Ландон. Она в тот момент спала в их общей каюте. Наверное, он просто хотел сделать жене подарок. Может быть, просто решил в одиночку выбраться из семейного гнездышка. А может быть, человеку с такой степенью уверенности в себе, как у Джорджа, проще нажать на одну клавишу, чем на три.

Несомненно, он был не первым релятивистом в истории, кому пришлось дежурить вторую смену подряд. Но, надеюсь, он был последним.

Усталость? Монотонность? Неверная оценка ситуации? Невезение? Никто из релятивистов никогда не говорил об этом, и ни у кого из нас ни разу не хватило духа спросить.

Там просто случилось нечто Жуткое, вот и все.

Что бы это ни было, за тридцать секунд у Джорджа Р. сгорел головной мозг, и на этом все могло закончиться. Можно не сомневаться, что он не подал сигнал тревоги, не успел никому отправить никакого сообщения. По идее, квантовый двигатель заглох, а потом только одно и оставалось – кто-то, кто первым добрался бы до энергетического отсека, должен был убрать с дороги дымящееся тело Джорджа и попытаться заново запустить двигатель.

Я не знаю, каким образом туда успела попасть Ландон тогда, когда Джордж Р. был еще жив. Она отлично понимала, насколько опасно входить в отсек в такой ситуации, но не растерялась и медлить не стала. То ли верила, что сумеет спасти мужа, то ли просто не захотела его пережить – не мне судить и не кому бы то ни было еще. Если это была ошибка с ее стороны, она за нее дорого заплатила – она ослепла, почти оглохла и потеряла восемьдесят пять пунктов в тестировании коэффициента интеллекта.

Такие трагедии не проходят сразу. Нам всем жутко повезло, что следующим до отсека добрался Хидео. Из всех релятивистов только он был наделен железной дисциплиной и фантастическим спокойствием, которое нужно для того, чтобы вытащить в коридор дымящиеся тела друзей, передать их другим людям, забыть о них и попытаться запустить квантовый реактивный двигатель. Я честно и откровенно думаю, что это смог бы сделать любой из релятивистов, но я рад, что за дело взялся Хидео.

Но когда он вышел из отсека и когда его по очереди поблагодарили капитан Бин, губернатор Роберте, генерал-губернатор Котт и координатор Гроссман, Солу и доктору Эми пришлось отвести его в сторонку и сказать ему, что тот студент, ради которого он хотел пропустить свою смену, сопоставил все случившиеся события и из-за чувства вины покончил с собой.

Неважная награда за героизм.

Глава 16

В это время Тесла яростно возражал против новых теорий Альберта Эйнштейна. Он отстаивал идею о том, что энергия не содержится в материи, а содержится в пространстве между частицами атома.

"Тесла. Повелитель молний". Документальная программа канала PBS, 12 дек. 2000 г.

Следующие несколько недель были мрачными.

Катастрофа такого масштаба способна деморализовать общество – либо сплотить его. Похоже, самое важное в таких случаях то, насколько быстро уходит страх.

Все произошло мгновенно… Доктор Эми и ее коллеги трудились не покладая рук. Координатор Гроссман и Зог, губернатор Роберте, генерал-губернатор Котт и его партнер, главный инженер Каннингхэм и даже сам капитан Бин взяли в привычку делать обходы и подбадривать людей своими улыбками и оптимистичными взглядами. Это немного помогло. Но всего лишь немного.

Как скажешь тому, что мчится по космическим глубинам почти со скоростью фотона, что волноваться не о чем? Не о чем – когда самые ценные члены экипажа могут умереть – и не просто умереть, а погибнуть жуткой смертью? Кто же тогда может чувствовать себя защищенным? Думаю, мало кто из нас ожидал, что в полете вообще кто-то умрет. Теперь все наши жизни, планы и надежды зависели от четырех конкретных людей, которые должны были остаться не только живы, но и настолько здоровы, чтобы выполнять свою работу каждый день на протяжении пятнадцати лет.

Вот где находилось сердце нашей мрачности – это была их тоска, их депрессия.

– Спасибо, что пришел раньше назначенного дня, Джоэль, – сказала доктор Эми.

– Нет проблем, – отозвался я, поудобнее устраиваясь в кресле. – Но, честно говоря, в последнее время все шло не так уж плохо.

– Рада это слышать, – сказала она.

– Я имею в виду – я знаю, что у вас наверняка работы по горло.

– Вот как раз об этом я и хотела с тобой поговорить.

– Прошу прощения?

– Буду говорить с тобой более прямо и откровенно, чем со всеми остальными в колонии, Джоэль.

Вот это да!

– Ладно.

– Этот корабль в беде.

Я кивнул.

– Знаю.

– Мы ничего не можем поделать с моральным кризисом. Думаю, ты знаешь почему.

Я снова кивнул.

– Релятивисты. Остальные… колонисты, администраторы вроде вас, члены экипажа… никто из нас не сможет по-настоящему оправиться после пережитого, пока не оправятся они.

Все четверо ходили по коридорам, будто големы, и все разбегались в стороны, давая им пройти. Все четверо вежливо отказались от беседы с психоаналитиком, и это было их право. Похоже, они даже друг с другом особо не стремились общаться. Сменяя друг друга на дежурстве, разговаривали по минимуму, а в другое время – и того меньше.

Тут кивнула доктор Эми.

– Они исполняют свой долг. Они следят за тем, чтобы двигатель работал. Но сейчас они трудятся на пределе сил. Они – сердце корабля: И это сердце не здорово.

– Я не могу их ни капельки винить, – сказал я. – Один из самых лучших релятивистов погиб, его жене не настолько повезло – и это могло случиться с любым из них в любое время. Трудно пережить такое, когда каждый день по шесть часов подряд надо полностью избавляться от эмоций… находясь рядом с силой, которую и боишься, и ненавидишь. Я удивляюсь, как вообще они могут работать.

– Их никто не винит, Джоэль.

– Нет, но ни у кого не хватает храбрости сказать им, чтобы они смирились с этим и позволили психотерапевтам им помочь.

Доктор Эми вздохнула. Ее плечи, до того момента напряженные, опустились.

– Вот именно. Ты все правильно понимаешь.

– Ну, понимаю. Но что вы можете с этим поделать, понятия не имею. Год назад я бы вам сказал: "Пусть с ними поговорит по душам Мэтти Джеймс".

Она кивнула.

– Они все его очень уважали.

– И он этого заслуживал.

Мэтти уже давно вернулся к нормальной жизни. Но человек, который вышел из каюты после домашнего ареста, был уже не тем Мэтти Джеймсом, которого все помнили. Он был бледен, он похудел, он вел себя подчеркнуто тактично, но не желал ни с кем разговаривать. Что-то в нем изменилось, но никто не мог взять в толк что.

Она печально усмехнулась.

– Предположим, ты бы сидел на моем месте. С чего бы ты начал?

– Ну, это просто, – сказал я. – С Сола. Теперь, когда нет Джорджа Р., он лидер. Если вы его не раскрутите, вам ни за что не…

Я умолк, потому что понял, к чему все это приведет.

– Согласна, – сказала доктор Эми.

Я поднял руки вверх, помотал головой и на миг зажмурился – словом, употребил весь арсенал жестов, какие только были в моем распоряжении.

– Нет. Не смотрите на меня.

– Джоэль…

– Я уже пытался. Два раза. Оба раза мне даже слова вымолвить не удалось.

– Расскажи мне об этом.

– В первый раз, когда я его увидел после… в общем после всего этого, я к нему подошел, и мы несколько секунд простояли в метре друг от друга, и я потом открыл рот, а он покачал головой, и я закрыл рот, а он ушел.

– А во второй раз?

– Это было два дня назад. Я стоял и ждал около его каюты – там, где механизм двери меня не видел. Я заготовил фразу. Грубую, болезненную строчку, которая бы шокировала его и заставила обратить на меня внимание. Я хотел, чтобы он разозлился, чтобы это пробудило его боевой дух. В общем, дверь открылась, он вышел, увидел меня, и на этот раз мне даже рот раскрыть не удалось. "Не надо", – сказал он. И все.

– А как он это сказал? – спросила доктор Эми немного наклонившись вперед.

– На заре видеоанимация была жутко дорогая, и тогда делали мультфильмы, в которых мало что двигалось, за исключением губ героев. Это были реальные человеческие губы, наложенные на плоские рисунки. Вот так он выглядел.

Доктор Эми поморщилась.

– Я ему кивнул. Вроде как сказал: "Ладно, не буду". И он тоже кивнул. В этом было что-то среднее между "Спасибо" и "Сваливай, да поскорее". Ну, я и свалил.

Доктор Эми смотрела на меня с самым искренним сочувствием.

– И теперь, если ты предпримешь третью попытку без какого-то шага с его стороны, ты потеряешь его как друга. Понимаю.

– Правильно понимаете.

– Как это ужасно для тебя. Ну ладно, проехали. Спасибо, Джоэль. Я могла бы догадаться, что ты уже пытался сделать все, что в твоих силах. Прости.

Она встала. Разговор был окончен. Я тоже поднялся и мы отвесили друг другу поклоны в японском стиле, что вошло у нас в полушутливую традицию. Но я не развернулся и не пошел к двери.

– Но вы что-то хотели предложить?

Она махнула рукой.

– Нет, ничего. Спасибо тебе. Все равно, наверное, ничего бы не вышло.

– Если речь о парадоксальной психологии…

Она улыбнулась.

– Нет. Просто была одна идея.

– Ну так расскажите.

– Однажды в какой-то старинной книжке я прочла фразу о том, что если тебе по-настоящему худо, единственный человек, которого ты будешь рад видеть – это тот, кто захочет вернуть тебе долг.

– Что-то не улавливаю.

– Ты ведь так и не расплатился с Солом за его услуги адвоката, оказанные четыре года назад. Ты обещал ему сочинить композицию для баритон-саксофона, по меньшей мере на пятнадцать минут, и чтобы в названии фигурировало его имя.

Она была права. Конечно, я собирался сделать это. Я даже начал что-то придумывать. Но потом все как-то завертелось, одно за другим, и сочинение рассыпалось, а потом я и вовсе о нем забыл. Только напоминал себе о том, что надо бы исполнить обещание.

– Я подумала: может быть, ты мог бы сказать Солу о том, что начинаешь работу над композицией, спросить, не подскажет ли он тебе, в каком направлении двигаться. Может быть, это помогло бы тебе его разговорить. Но ты прав: если ты заведешь с ним такой разговор сейчас, он скажет тебе, куда засунуть твой саксофон. Не переживай. Есть у меня на уме еще несколько подходов. Спасибо, что поделился со мной своими выводами.

Я ушел. Но когда вернулся в "Жнепстое", пробыл там совсем недолго. Прихватил мой "Yanigasawa B-9930" и отправился в студию. Теперь, когда я стал богачом, я арендовал звуконепроницаемый куб на нижней из двух VIP-палуб, чтобы не досаждать своей игрой на саксофоне товарищам по каюте. Придя в студию, я догадался сначала позвонить Зогу, а также Джилл и Уолтеру из "Рога изобилия" и упросить их отменить мои смены. Потом я крепко-накрепко запер дверь, отключил телефон и электронную почту.

Три дня спустя я включил телефон, позвонил доктору Эми и рассказал ей о своих достижениях. А уж она придумала, как этими достижениями воспользоваться.

Уходя с дежурства, Соломон Шорт стремился только к забытью. Если он мог проспать двенадцать часов – а он мог, легко, – оставалось куда-то деть всего шесть. То есть такое же время, какое он проводил внутри Дыры. Так у нас было принято называть энергетический отсек. Когда он вошел в свою двухкомнатную каюту и обнаружил, что гостиная полна народа, он просто попятился назад, ожидая, что успеет оказаться в коридоре и дверь за ним закроется.

По крайней мере, он попытался это сделать. Не получилось. Он наткнулся на кого-то, входящего в каюту, сделал шаг вперед, снова оказался в гостиной и услышал, как закрывается дверь. Он даже не удосужился обернуться и посмотреть, кто вошел. Он не обратил особого внимания на то, что за нахалы так нагло вторглись в его апартаменты. Словно солдат, снимающий колпачок с дула своей винтовки, он медленно разжал губы и сделал вдох…

И вдруг всего в нескольких дециметрах от него возникла физиономия. Сердитая, грубая, глупая. Этот человек уже успел раскрыть рот и сделать вдох.

– А ну быстро заткнись, мать твою! – гаркнул на Сола Ричи.

И мгновенно захлопнул рот.

– Давай садись!

Сол сел.

Ричи сел справа от него. Его извечный спутник Жюль сел слева от Сола и сунул в его левую руку стакан с виски. Охранник де Манн перешагнул порог каюты, встал по стойке "смирно", потом чуточку расслабился, вытащил руку из-за спины и начал поглаживать свои гангстерские усищи с видом человека, жалеющего о том, что он бросил курить трубку.

И еще до того, как Соломон успел толком усесться, до того, как он успел выругаться, я начал играть.

Сначала он так злился, что не слышал ни единой ноты.

Но это было нормально. Я этого ожидал. Я продолжал играть.

Потом он попытался меня перекричать.

Это тоже было нормально. Никто не способен перекричать баритон-саксофон. Тем более мою серебряную "Анну". Даже Соломон Шорт. Я продолжал играть.

Нарочито оскорбительно он заткнул уши пальцами, зажмурился и высунул язык.

Ничего страшного. Звук ударил по нему с новой силой в то самое мгновение, когда мощные руки ухватили его с двух сторон и вернули в первоначальное положение. Он открыл глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, как его собственные пальцы вместо ушей зажимают переносицу. В этот момент его сразу отпустили. Ричи наклонился, заглянул Солу в глаза, выразительно покачал головой и откинулся на спинку стула. Я продолжал играть.

Соломон пытался корчить рожи, поглядывая на собравшихся в каюте людей. Похоже, решил переквалифицироваться в мима.

Ничего страшного. Никто не собирался ему подыгрывать. А я продолжал играть.

Наконец он отступил к последнему рубежу обороны, уставился на меня в упор и словно бы выпалил мне взглядом: "Мне все равно, будь ты хоть самим возродившимся Пташкой и играй для меня ранее неведомый шедевр Байдербеке. Все равно ты не пробьешься дальше влаги на поверхности моих глазных яблок, сукин сын".

Большинство музыкантов чувствовали на себе такие взгляды и знают, что они по-настоящему деморализующи, а Солу это удавалось лучше многих.

Но это тоже было не страшно, потому что к тому моменту, когда он полностью отточил свой убийственный взгляд, его равнодушие уже начало давать трещинки. Потому что я продолжал играть. Я играл и играл.

Пробиться к сердцу Сола оказалось труднее, чем было бы, пребывай он в нормальном расположении духа, но даже в своей депрессии он не мог не обратить внимания на то, что я играю уже около полутора минут.

И не остановился, чтобы сделать вдох.

Ни разу.

Будучи любителем в области истории музыки, он сообразил, что я делаю, быстрее, чем сообразил бы кто-то другой. И против воли он стал проявлять интерес…

Техника, известная под названием "циркулярное дыхание", на самом деле ничего подобного собой не представляет. Но для непрофессионала выглядит именно так.

Если все делаешь правильно. Сказать куда как легче, чем сделать.

Я сторонник мнения о том, что современная музыка (как ее теперь стали снова называть) позаимствовала эту технику у австралийских аборигенов на Земле. Следовательно, технике этой, возможно, уже сорок семь тысяч лет – то есть она просуществовала на протяжении жизни более тысячи поколений. Австралийская дидгериду[50] – необыкновенно мощный, но страдающий внутренними ограничениями инструмент. Как с хайку, с этим инструментом приходится достигать неимоверной красоты в рамках суровых ограничений. Лишенная выразительности, даруемой возможностью варьировать высоту тона, дидгериду обладает богатейшей тембровой окраской, и многим музыкантам хотелось таким образом передавать более сложную гамму чувств. Играя на дидгериду, можно высказать многое, очень многое – пока у вас в легких не кончался воздух и не надо было начинать новую фразу.

Поэтому музыканты перестали дышать.

На самом деле, конечно, не перестали. Они усовершенствовали дыхание. К их услугам имелись все необходимые компоненты, оставалось только разработать и отработать технику. Не скажу, чтобы это было легко.

На самом деле, когда я применяю технику "циркулярного дыхания", то пользуюсь своими щеками, как вместилищами для запаса воздуха. Это четырехступенчатый процесс, и начинается он во время выдоха.

1. Когда у меня в легких заканчивается воздух, я как можно сильнее надуваю щеки – этот прием называется "Диззи"[51] по целому ряду причин.

2. Я медленно сокращаю мышцы щек и использую накопленный воздух, выдувая его через саксофон – и при этом одновременно вдыхая через нос. Это очень похоже на то, как учишься пользоваться марсианской дыхательной маской. Ненамного сложнее.

3. Если я все рассчитываю правильно, мои защечные мешки окончательно опустошаются в тот самый момент, когда наполняются воздухом легкие. Мягкое нёбо опускается, и воздух из легких устремляется в саксофон.

4. Мои щеки принимают нормальную форму, необходимую для правильного амбушура, до тех пор, пока у меня опять не заканчивается воздух. Повторить, начиная с пункта 1.

Все это время, конечно, мои пальцы выделывают гораздо более сложные вещи, чтобы превращать весь этот воздух в приятные для слуха звуки. Говорят, что этому способен научиться каждый… изрядно помучившись.

Всякий, кто учился играть на саксофоне, слышал про циркулярное дыхание, и многие пробовали его применять, некоторые даже были достаточно, упорны в достижении результатов, – а для этого нужно упражняться ежедневно не меньше шести месяцев, – а потом изредка применяли эту технику. Но обычно, убедившись в том, что у него получается, музыкант этот прием забрасывает. Смысла в нем не так уж много: число композиций для саксофона, исполнение которых требует этой техники, можно сосчитать по пальцам. Последним из достойных авторов, уделявшим большое внимание циркулярному дыханию, был, пожалуй, Макдональд – он творил незадолго до того, как Пророк почти на полтора столетия вышиб дух из всех; ярким примером является композиция Макдональда под названием "Тауматургия".

У меня интерес к циркулярному дыханию появился примерно за год до Катастрофы – почти по той же причине, по какой эту технику пришлось придумать аборигенам. После долгих лет пребывания в одном и том же месте меня стала удручать собственная исполнительская ограниченность. Сначала я развлекал себя, играя на нескольких саксофонах сразу. Но почти как все, кто пробует это делать, я обнаружил, что добиться таким путем можно только фокусов, давным-давно исполненных Роландом Кирком и Сан Ра.

Поэтому я переключился на циркулярное дыхание. Около трех недель у меня ушло на то, чтобы научиться выполнять дыхательный цикл при том, что у меня во рту ничего не было. Потом еще три недели я упражнялся с соломинкой для коктейлей, выпуская пузырьки в чашку с водой. Через шесть месяцев я мог исполнять на саксе узнаваемые мелодии, а еще через шесть месяцев я только-только начал подбираться к такому уровню, что мог показать свою игру кому-то… и тут как раз грянула Катастрофа в Дыре, и всем на голову рухнула крыша. После этого я играл мало. Никому особенно не хотелось слушать.

Но после разговора с доктором Эми я непрерывно упражнялся семьдесят два часа, лишь время от времени позволяя себе вздремнуть и перекусить по-спартански. Пришлось. Я уже понимал, что буду вынужден наполовину обмануть Сола. У меня не хватало времени на то, чтобы по-настоящему сочинить пятнадцатиминутную композицию, и я собирался сымпровизировать что-нибудь, поставив в название пьесы его имя. Но в конце концов этот человек требовал, чтобы вещь была сыграна на "Анне", и он должен был получить именно это! Он был первым человеком на борту корабля, кто прикоснулся к этому инструменту, он принес мне его собственными руками в первую же неделю полета.

До трех последних дней я применял циркулярное дыхание, только играя на альт-саксофоне – да и то с трудом одолевал "Тауматургию" продолжительностью в девять с половиной минут.

Играя на баритоне, пользоваться такой техникой дыхания гораздо сложнее – даже на такой прелести, как моя "Анна". Простая физика. Приходилось иметь дело с более значительным объемом воздуха. Насколько сильно можно раздуть щуки – у этого есть предел. Низкие ноты требуют очень быстрого дыхания, и это трудно скрыть.

(Кстати, точно также трудно применять циркулярное дыхание, играя на тенор-саксофоне, а труднее всего в этом смысле сопрано-саксофон, поскольку при игре на нем требуется усиленное давление губ. Это не парадокс: вселенная просто терпеть не может музыкантов. Завидует, я так думаю.)

В конце концов я нашел способ полуобмана, но вряд ли смогу описать весь процесс. Ощущение такое, будто в качестве вместилищ для запаса воздуха я использую гайморовы пазухи, каким-то образом изолируя их от носовых ходов, но доктор Эми заверила меня в том, что это принципиально невозможно. Я спросил у нее, как же я тогда это делаю, а она сказала, что для того, чтобы это понять, ей бы пришлось разрезать мою голову пополам в процессе игры, и спросила, назначить ли время приема.

Короче говоря, в итоге я все-таки завладел его вниманием.

Сол в этом смысле был достаточно просвещенным человеком и циркулярное дыхание распознать мог, кроме того, он довольно неплохо разбирался в физических аспектах духовых инструментов, чтобы понимать, насколько безумно трудно применять эту технику, играя на баритон-саксофоне. Звучание моей "Анны" он любил не меньше, чем я сам, а в таком небольшом помещении саксофон звучал особенно мощно, а играл я, вкладывая в музыку все мое сердце. Я просто сокрушил оплот его безразличия, лишил его способности отрицания, заставил его слушать то, что я играю.

Я играл фразы, не имевшие окончаний.

Мы называем их фразами, потому что только так их можно назвать. Некоторые заходят так далеко, что утверждают, будто паузы между нотами – самое важное в музыке. Рано или поздно даже самая сложная фраза заканчивается – чтобы, словно феникс, возродиться через мгновение в следующей фразе. Это происходит даже тогда, когда музыкальный инструмент не имеет ограничений в плане дыхания и каких-либо других ограничений. Большая часть музыки бессознательно отражает структуру существования человека – смерть по обе стороны любой жизни и мгновение тишины до и после окончания каждой новой мелодии.

Я играл мелодии, темы и мотивы, которые не обрывались, а текли бесконечно, одна переходила в другую без паузы, без отдыха, без растерянности.

Сначала я подчеркивал это, играя как бы обычные секвенции, выстроенные так, что в них чувствовалось естественное стремление к неизбежным завершениям – и постоянно совершал неожиданные повороты влево за миг до ожидаемых концовок. И оказывалось, что на самом деле это было начало пути к каким-то другим знакомым секвенциям.

Как только взгляд Сола подсказал мне, что он это заметил, я отбросил все условности и полностью отдался игре.

Я забыл обо всем, что знал о композиции, погрузился в то, что дзен-буддисты называют "сознанием новичка", вновь приобрел могущественную силу неведения. Почти целиком отключил разум, оставил в работе только ту его часть, которая знает, как функционирует саксофон, и отдал управление инструментом своему сердцу. Я узнавал о том, что сыграю в следующий момент, одновременно с Солом и всеми остальными: в те мгновения, когда музыка слетала с моих губ.

Если бы то, что я играл, сопровождалось словами, то это были бы слова вроде "Пошли смерть куда подальше", сказанные на всех когда-либо существовавших человеческих языках.

Я играл фразы, которые не желали заканчиваться. Я творил структуру, которая упрямо, без устали, дерзко взмывала ввысь над раструбом моего саксофона. Я создал тему, не имевшую разрешения[52] и не искавшую его, и доказал, что разрешение ей не нужно. Возник и исчез образ Джорджа Р. – его лицо, его едва заметная улыбка. Точно также возникла и исчезла Ландон – та Ландон, которую мы все знали, смех которой мог передать только баритон-саксофон. И мои родители. И механик К. Платт.

Эйнштейн сказал: "Люди вроде нас, верящие в физику, знают, что различие между прошлым, настоящим и будущим – всего лишь упрямо навязчивая иллюзия".

Я развенчал эту иллюзию.

Я ни разу не отвел глаз от Соломона Шорта. До тех пор, пока не понял по его глазам, что победил. Что я сумел пробиться достаточно глубоко. Я заставил его понять, что он способен чувствовать и не умереть от своих чувств. Это было похоже на то, когда видишь человека в агонии, а потом видишь, как действует морфий.

У вас хоть раз была очень высокая температура? Кажется, что эти страдания никогда не закончатся – больше того: кажется, что они никогда не кончались, и так продолжается несколько дней подряд. Но наступает момент, когда внутри вас словно бы развязывается какой-то узелок – ощущение такое, что он развязывается где-то в глубине глотки, – и что-то начинает облегчаться, таять, расслабляться. Это немного похоже на пробуждение – только в данном случае ты лучше осознаешь происходящее. Сначала ты не можешь поверить в это, а потом какое-то время плачешь от благодарности, а еще через десять минут просишь, чтобы тебе дали поесть и принесли пульт от телика.

Я держался до тех пор, пока не добился этих самых слез благодарности. Я уже как-то раз говорил о том, что у меня необыкновенно тонкое чувство времени. Я четко знал, когда закончились пятнадцать минут. На шестнадцатой минуте я оторвал мундштук от губ, прервав фразу посередине восходящего арпеджио. Несколько секунд я соображал, как сделать вдох ртом.

Сол этого не заметил. Он сидел закрыв глаза. Когда звук неожиданно прекратился, он сначала замер, а потом его плечи слегка опустились.

Более или менее придя в себя, я торжественно сообщил:

– Эта пьеса называется: "Солнце продолжает светить".

Никто не сказал ни слова, никто глазом не моргнул. А я тяжело дышал и потирал затекшую шею.

Наверное, около тридцати секунд у Сола двигались только краешки ноздрей и вздымалась и опускалась грудная клетка. Это продолжалось настолько долго, что я забеспокоился: уж не впал ли он в медитационный транс.

Но тут он выпрямился, открыл глаза, посмотрел на меня и сказал:

– Хорошо.

Мы с "Анной" поклонились.

Сол повернул голову и встретился взглядом с доктором Эми.

– Ладно, – сказал он ей. – Согласен.

Она кивнула:

– Знаю, Соломон.

Он обратился ко всем собравшимся в каюте:

– Спасибо. Вы все – хорошие люди. – Он перевел взгляд на меня. – Кроме тебя. Ты даже не позволил никому из нас сказать: "У меня дух перехватило", зараза ты эдакая.

– Я мог бы тебя задушить, – ответил я.

– Знаешь, ты, пожалуй, не единственный, кому в последнее время приходила в голову такая мысль, – признался Сол.

– У меня такой мысли точно не было, – заверил я его и обнаружил, что по щекам у меня текут слезы. Плакать было легко и не стыдно.

Прежний Соломон Шорт озарил своей кривой усмешкой каюту.

– Послушайте…

– Да, – кивнул я, – мы тебя прощаем. Привет Хидео.

Сол кивнул и поднялся. Немного наклонившись, он взглядом попросил у меня разрешения и поцеловал краешек раструба "Анны". Потом выпрямился и, уже не спрашивая разрешения, крепко поцеловал меня в губы. Хэл открыл дверь, и Сол стремительно вышел.

На сердце у меня сразу стало легче. Четыре для у Сола ушло на то, чтобы уговорить остальных троих релятивистов – дольше всего пришлось биться с Питером Кайндредом – но никто не сомневался в результате с того самого мгновения, как Сол сказал доктору Эми: "Согласен".

По кораблю распространились слухи.

На следующее утро, завтракая в "Роге изобилия", я оторвал взгляд от тарелки и увидел перед собой совершенно незнакомого парня. Он хотел, чтобы я его заметил, но жутко стеснялся. Он хотел узнать, нельзя ли ему получить копию записи композиции "Солнце продолжает светить".

Я об этом не думал, но оказалось, что и думать не надо было.

– Ты не по адресу обратился, дружище, – сказал я парню. – И сама пьеса, и запись принадлежат Соломону Шорту. Это была работа на заказ, сделанная у него в каюте, и я отказался от авторских прав. У меня у самого копии нет.

Парень поблагодарил меня и ушел, а позже в этот же день мой почтовый ящик начал разбухать от копий "Солнце продолжает светить", причем половину из них мне прислали совершенно незнакомые люди. Прошло, еще несколько дней – и моя композиция уже звучала по всему кораблю.

А в тот день доктор Эми пришла в "Жнепстое", чтобы крепко обнять меня. Она сделала вид, что не замечает моих слез.

Незнакомцы стали кланяться мне в коридорах. Мои выступления в "Роге изобилия" собирали полный зал – приходили именно люди, пришедшие послушать. Сбылась голубая мечта любого музыканта – от меня в буквальном смысле потребовали, чтобы я записал альбом, чтобы все могли получить автографы.

Один из супругов Кэти, Пол Барр, сделал запись и сведение. Мне подыгрывали Кэти, бас-гитарист по имени Кэрол Грегг, гитарист Гаррет Эмис и сессионный музыкант-универсал Док Каггс, взявший на себя все остальное. Ричи и Жюль взяли на себя тиражирование, упаковку и маркетинг и ограбили меня на честные десять процентов. Я назвал свой альбом "Дорога к звездам" и включил в него обработку этой мелодии.

Вскоре после этого ко мне подошел Герб, скалясь, будто викинг после удачного набега, но еще до изнасилования местных женщин, и сообщил мне о том, что важная шишка из компании "Эппл" на Земле желает знать, кто является моим представителем. Но уж лучше выложить кругленькую сумму за услуги телепата, чем пару лет ждать ответа по лазерной системе связи. Я договорился с Полом Хаттори о том, что он станет моим представителем, и три месяца спустя мой альбом вышел на седьмую строчку хит-парада внутренних планет Солнечной системы, а в чартах внешних планет стал третьим. Через некоторое время он получил одну из высших наград музыкальных критиков.

Я не стал гадать, что подумала о моей работе Джинни. Я был слишком занят. Оказалось, что саксофонист-герой в маленьком городке без труда может назначить свидание кому пожелает. Кто бы мог предположить?

После нескольких дрянных экспериментов, я сумел более или менее сносно противостоять искушению превратиться в развратника. Я не забывал, что мне всегда придется жить в маленьком городке со стеклянными стенами со всеми этими людьми. Теперь я не смог бы позволить себе такой роскоши, как смотаться из города или смыться с планеты.

Но отчасти я развлекся – и совсем неплохо. Герб перестал надо мной посмеиваться.

Немыслимое богатство, оценка творческих достижений, честно, без блата заработанная слава по всей Солнечной системе, личная популярность, эмоциональная поддержка, умопомрачительный секс – если бы я знал, что все получится так здорово, я бы бросился с края обрыва намного раньше.

Через некоторое время до нас дошли вести о том, что давно обещанная торговая война между Ганимедом и Луной наконец разразилась, и я поймал себя на том, что мне это совершенно безразлично.

Некоторые из самых отчаянных паникеров визгливо предсказывали, что этот конфликт будет не только метастазировать и распространится на всю Солнечную систему, но в конце концов станет причиной "неизбежного" возврата к применению вооруженных сил и к отмене Конвенции. Конечно, нечто подобное говорилось, сколько я себя помню, и вдобавок – на протяжении почти двухсот лет со времени последней войны с применением стрелкового оружия. Но даже допуская, что такое гипотетически возможно – поведение людей всегда непредсказуемо, я слегка удивлялся тому, как мало это меня тревожит.

Неужели я настолько огрубел и стал так эгоцентричен? Надо бы задуматься – все ли со мной в порядке? Я знал некоторых людей из тех, что остались там. Хороших людей, которым будет больно, если в них начнут стрелять, и которым будет еще больнее, если им самим придется стрелять в кого-то. Разве их судьба мне без различна?

Конечно, нет. Теоретически. Но я думаю, что по-настоящему, глубоко переживать мы способны только из-за того, с чем можем что-то поделать, если попытаемся. Я смог бы повлиять на происходившее на Земле не больше, чем на события в Спарте или в стране Оз. Моим друзьям на Ганимеде предстояло самим позаботиться о себе. А также моим друзьям на Земле и на Луне.

Я договорился о том, чтобы устроить нескольким моим знакомым музыкантам прослушивание на "Эппл". Но, занимаясь этим, я понимал, что это некое наподобие послания в бутылке и что это, скорее всего, будет моим последним контактом с Солнечной системой. И если кто-то из этих людей не сумеет позволить себе обратиться к услугам телепата, о результатах прослушивания я узнаю не раньше чем через пять лет. Новости будут ползти за нами со скоростью света, но мы уже набрали почти девяносто пять процентов от этой скорости.

Психологически я начал становиться жителем Новой Бразилии.

И не я один. К началу шестого года полета почти все пережили подобные перемены. Частота посещений новостного сайта бортовой сети уверенно шла на убыль, все меньше стало появляться ссылок на заголовки. Такая же тенденция наблюдалась и с потоком электронной почты в Солнечную систему.

Земля, Луна, планеты системы О'Нила, Марс, Ганимед, пояс астероидов – все они стали "прежней" страной. Для наших детей, некоторым из которых уже исполнилось три года, они и прежней страной не станут. Когда эти детишки вырастут, они наверняка с трудом будут говорить о местоположении этих планет. "Я забыл, папочка, где придумали серфинг – на Марсе или на Луне? И еще – никак не вспомню, где же приходилось жить под землей?" Лишь горстка детей этих детей будет сталкиваться со сведениями о Солнечной системе всего на одну неделю, перед выпускным экзаменом, а потом они забудут об этом навсегда, и ничего страшного не случится.

Мы только начали это осознавать, только начали с этим смиряться.

Мало-помалу мы перестали вести себя, как сборище разрозненных беженцев в случайном приюте, и стали больше напоминать коммуну.

Существовал довольно долгий период в истории, когда Канада представляла собой коллекцию разрозненных фортов, и ее жителей отделяли друг от друга обширные ненаселенные пространства, и не поддающиеся сравнению региональные интересы, и даже разные языки. И все же канадцам удалось сохранить прочное, функциональное ощущение национальной идентичности, основанное на кое-чем посерьезнее необычайной приязни и всеобщей любви к кофе, который подают во время полетов на национальных авиалиниях.

На "Шеффилде" нас объединяли шутки насчет зеленого тумана и дружное отвращение к кроличьему мясу, приготовленному любым способом. И впоследствии нас стало связывать все, связанное с кроликами. Любая шутка, в конце которой возникал кролик, окутанный зеленым туманом, неизменно вызывала взрыв хохота.

Случалось, что нации формировались и на основе кое-чего похуже.

Не думаю, чтобы многие из нас на самом деле так уж сильно презирали крольчатину. Но в этом мясе практически нет жира, и как его ни приготовь, все равно блюдо получается скучным, даже на корабле с приличными показателями давления воздуха. И шутить о кроликах проще простого. Мало кому нравятся трусы.

Кроме того, выбор был невелик: если уж ты воротил нос от крольчатины, ты либо ел синтетическую пищу, которая доброго слова не стоила, либо вынужден был стать вегетарианцем до тех пор, пока на Браво не расплодится побольше другой домашней живности. А поскольку вегетарианцы производят вдвое больше фекалий, чем мясоеды, их фекалии пахнут на десять процентов хуже. Повсюду на корабле улучшилась… атмосфера.

В самом деле, все стало совсем неплохо – как раз перед тем, как все полетело к чертям.

Ну, почти все.

Глава 17

Мое мнение о будущем человечества заключено в следующем утверждении: я думаю, что людям необходимо основать колонии на других планетах.

Адмирал Калеб Сондерс.

Интервью. Батлер.

Штат Миссури, США, Земля.

7 июля 1987 г.

Вы знаете дату. Все знают. Все всегда будут ее помнить.

Если нам повезет.

Повсюду у каждого есть своя история. Для меня это то, как настал конец света. И узнать об этом мне помог банкир.

Пол Хаттори обожал сериалы. На борту их, как ни странно, хватало. Но догадываюсь: Пол чувствовал, что такое хобби не к лицу корабельному казначею. Я знал об этом потому, что больше других проводил время в компании Герба.

Явление это было абсолютно предсказуемо, если задуматься. А я не задумывался, потому что прежде никогда с таким не сталкивался.

Представьте себе, что вы – преданный любитель (это термин намного более вежливый, чем "фанат") ежедневной мыльной оперы. Какого-нибудь классического сериала – ну, скажем, "Корри" или "Пески Марса". И вот вы оказываетесь на борту звездолета, летящего со скоростью в одну треть скорости света и постоянно ускоряющегося.

После того, как пройдет определенное время… ну, скажем, 6,41 года. После шести лет и ста пятидесяти дней при таком ускорении вы уже летите со скоростью 0,976 от скорости света. Естественно, это производит на вас большое впечатление.

Но кроме того, это повергает вас в смятение. Поскольку в то время, как для вас прошло шесть лет с копейками, в Солнечной системе пролетело целых тринадцать лет. Шесть лет и двести пятнадцать дней длятся все серии "Корри" – это больше продолжительности вашего полета на данный момент. Эти серии существуют, и их посмотрели миллиарды людей. Но вам придется ждать целую вечность, чтобы узнать, что же случилось с вашими воображаемыми друзьями. Вы обгоняете новости.

Если только у вас нет знакомого телепата, к которому вы могли бы обратиться. Он – ваш единственный источник информации о сериалах.

Пол появился в "Жнепстое" в тот вечер как раз в то самое время, когда Герб прощался с навигатором Мортом Александером и робототехником Гаем Атари, которые трудились над совместной книгой и пришли к Гербу за профессиональным советом. Совет в принципе можно было бы сформулировать коротко: "Не надо", но парочка удалилась, не потеряв вдохновения. Пол успел услышать последние напутственные слова Герба:

– Если вы действительно готовы делать вдвое больше работы за половину жалованья, нам всем стоит порой собираться, чтобы поиграть в покер.

– Вы не были с ними слишком суровы? – спросил Пол, когда за визитерами закрылась дверь. Он сел поближе к рабочему столу Герба, лицом к моей койке, на которой лежал я и, удобно развалившись, читал биографию Джонни Ходжеса[53]. Мы приветственно кивнули друг другу, я отключил дисплей ноутбука и сел; Пол мне нравился.

Герб сказал:

– Любого, кого только можно отвратить от писательского ремесла, следует отвращать. – Он поежился. – Кроме того, мысль о том, чтобы работать на одной клавиатуре, меня коробит. Я уж скорее поделился бы с кем-то зубной щеткой.

– Я точно так же отношусь к своим саксофонам, – признался я.

– А я точно так же отношусь к деньгам, – абсолютно серьезно проговорил Пол.

– Банкомат, – съязвил я.

Герб сдвинул брови.

– Пожалуйста, давайте не будем коверкать язык. Для меня "банкомат" в данный момент – это тот, кто принесет мне баночку пива.

Пол театрально вздохнул, встал и направился к холодильнику, ставшему одним из многих усовершенствований в нашей каюте.

– Тебе тоже, Джоэль?

– Конечно, – сказал я. – Я так понимаю, вы пришли за очередной порцией.

– Ты смог бы найти минутку для меня? – спросил Пол у Герба. – Уже месяц прошел.

Время телепатической связи у Герба обычно было расписано очень жестко, и режим становился все более плотным на протяжении полета, а объем информации, которую могли получить только он и его коллеги, Стефани Гаскин и Джин Руббикко, постоянно нарастал. В данное время Гербу было очень непросто отвлекаться на такую чепуху, как краткое содержание серий мыльной оперы. Но, будучи курильщиком, он сочувствовал наркоманам любого сорта. И Пол был получателем около четверти объема обычного, ежедневного трафика информации.

– Да, найду – но лишь потому, что я только что придумал такую чудовищную шутку, что почти утратил желание жить.

Пол принес нам и себе по откупоренной банке пива и сел. На самом деле, на корабле имелись нормальные стеклянные кружки – они были надежно упакованы, чтобы мы смогли пользоваться ими, когда долетим до Браво.

– Ладно, я сел, и пиво у меня есть. Слушаю внимательно.

Он замер в предвкушении.

– Ты проводишь половину своего рабочего дня, следя за ростом и падением акций, тебя волнуют цены на то и на это. А потом ты являешься сюда и пристаешь ко мне, чтобы я дал тебе возможность узнать насчет твоих возлюбленных актеров и долбаных сцен.

Я застонал. У Пола покраснели краешки ноздрей.

– Если ты называешь сцены из "Корри" долбаными, гад ты такой, я рад, что пописал в это пиво.

– Я говорил о спирте, который подают в "Возвращении гребца", дурень.

Пол расслабился.

– Ну ладно. Спирт все стерилизует.

Я сказал:

– Если бы это было так, то человечество вымерло бы давным-давно.

– И не было бы даже второго поколения ирландцев, – согласился Герб.

Теперь странно вспоминать, что это были последние слова, которые я произнес в тот день. Реальность откалывает такие номера, каких не подбросит никакая литература.

– Я очень ценю твою помощь, Герб, – сказал Пол. – Когда мне зайти, вечерком?

Герб сверился с расписанием.

– Посиди тут. Подожди немного, сможешь взять с собой распечатку. Я как раз собирался выходить на связь. Я всегда сначала закрываю личные вопросы, так что, если у кого-то не хватает времени, я не виноват.

– Ты уверен? – спросил Пол. – Мне бы не хотелось… мешать.

– Не помешаешь.

– Ну, тогда – отвлекать. Лишняя работа…

– У тебя комп с собой?

– Конечно.

Он вытащил из кармана мини-компьютер и раскрыл его.

– Давай сюда, – распорядился Герб. – Я внесу в него информацию, отдам тебе и займусь своими делами. Обойдемся без перезаписи.

– Хорошо. Спасибо.

Пол включил дисплей, открыл свой почтовый ящик, отключил дисплей и передал компьютер Гербу. Герб положил мини-компьютер на стол и даже не удосужился включить дисплей. Он придал своему рабочему креслу более удобную конфигурацию и поставил банку с пивом так, чтобы до нее было легко дотянуться левой рукой.

– Ты уверен, что мое пребывание здесь не… Не знаю, как лучше выразиться… Не помешает тебе сосредоточиться?

Я фыркнул.

– Нет, если только ты себя не подожжешь, – заверил его Герб. – Но будь настороже: твой комп может в самый неожиданный момент полететь в твою сторону, и вектор я точно предсказать не могу.

– Это так любезно с твоей стороны.

– Не забудь об этом, когда я на коленях буду выпрашивать у тебя ссуду, – хмыкнул Герб. – До встречи, джентльмены.

Он прикоснулся пальцами к клавиатуре компьютера Пола, закрыл глаза и отвернулся. Его лицо всего за несколько секунд сменило целый ряд самых разных выражений, и наконец эта последовательность завершилась ехидной ухмылкой. Его пальцы забегали по клавиатуре настолько быстро, что казалось, будто клавиатура его даже как бы стопорит.

Около половины минуты мы с Полом зачарованно наблюдали за ним.

– Господи, посмотри на его лицо, – прошептал Пол. – Трансцендентальность. Это сверхъестественно. Я бы все отдал за его дар.

А вот это была последняя фраза, произнесенная Полом. Клянусь.

Я собирался сказать ему, что шептать необязательно, что он может сейчас петь во всю глотку, а я могу аккомпанировать ему на тенор-саксе. Но тут мы оба заметили, как изменилось выражение лица Герба. Вся трансцендентальность начала его покидать.

Сначала он нахмурился. Потом перестал набирать текст, замер. Потом начал делать вдох. При этом у него медленно, но верно отвисала челюсть. Его брови мало-помалу поднимались все выше и выше. Удивление. Изумление. Из-за того, что брови вздернулись, Герб был вынужден открыть глаза, и глаза у него очень скоро стали преогромными. Тревога. Недоверие. Страх. Паника. Ужас. Неверие. Оцепенение.

Все это произошло секунд за десять. Может быть, прошло даже меньше времени. Но я никогда не забуду даже тысячной доли каждой из этих секунд.

Мы с Полом поняли: случилось нечто ужасное. Герб побледнел, у него на лбу набухли вены, будто макаронины, мышцы шеи напряглись и окаменели. Я мог думать только об одном – что у него начинается инсульт. Он наконец сумел сделать вдох широко открытым ртом. Я боялся, что он не сумеет сделать выдох.

А потом я испугался, когда он выдохнул. Наверное, это был самый ужасный звук, какой когда-либо исходил из глотки человека. А у Герба были очень большие легкие.

Сам дьявол, наверное, пожалел бы человека, который так страшно кричит.

Может быть, и пожалел: через одну-две секунды взорвались все микрофоны в каюте, а из-за этого нарушился также прием видео. Вы видели и слышали материалы обо всем, что случилось на корабле, и вы знаете, как мучительна, как душераздирающа эта пара мгновений. Прошло еще секунд пятнадцать. Я все слышал "живьем", в относительно небольшом помещении, но не оглох, хотя мне очень хотелось оглохнуть.

Сначала это был крик боли, быстро сменившийся безумной агонией, и так продолжалось, казалось, миллион лет, потом на смену агонии пришло отчаяние, а на последних секундах к отчаянию примешались невероятная тоска, невыносимая печаль.

Я понятия не имел о том, что стряслось. Но почему-то понял, что самое страшное.

Так и было.

Не только мы слышали такой крик. Такой крик, слышали даже те, кого не было на борту "Шеффилда".

К тому моменту, когда я сообразил, что тащить Герба мне бы мог помочь Пол, я уже был довольно далеко от него.

– Позвоните доктору Эми, – выпалил я и потащил Герба дальше.

От "Жнепстое" до лифта – почти целиком радиус корабля. Черные точки перед глазами. Вверх на пять палуб с бешеной скоростью. Кровь стучит в висках. От лифта – в лазарет, это около половины радиуса, но маршрут сложнее. Дурацкая планировка. Теперь перед глазами – красные пятна. Я заблудился, пришлось вернуться обратно. Взял на заметку: пользуйся моментами, когда можно отдышаться. Заметил впереди большие красные буквы "НП" и красный крест как раз в то самое мгновение, когда начало темнеть перед глазами. Идти, идти, ничего страшного – умная дверь сама пропустит.

Наверное, она меня и пропустила, но что-то жесткое сразу за ней – нет. Наверное, я ударился затылком, да так сильно, что отлетел. Это было очень неудачно, потому что я сразу же стукнулся лицом о затылок Герба. Говорят, в этот миг череп у меня треснул громче, чем в первый раз.

Хочу все разъяснить: проблема заключалась не в нехватке автомедиков – их на борту "Шеффилда" было не меньше двух сотен, и кто-то подсчитал, что этого должно хватить пяти сотням человек до тех пор, пока они не соберут новую аппаратуру. Дело тут даже не в нехватке автомедиков, которые были включены и готовы к применению. Четыре пациента одновременно – это не являлось даже маленькой нагрузкой для всех ресурсов, имевшихся в распоряжении доктора Эми. И в то время, как многие другие части инфраструктуры "Шеффилда" оставляли желать лучшего, она чертовски хорошо позаботилась о том, чтобы медицина не стала одной из этих частей. Наши автомедики годились для приближенных Пророка.

Никто не был ни в чем виноват. Просто возникла суматоха, вот и все. Видимо, в палате "Скорой помощи" все были настолько же переполнены адреналином, как и я, если не больше. Только один из этих людей знал меня достаточно хорошо, чтобы хотя бы предположить, какое расстояние мне пришлось пробежать на полной скорости, таща человека, который весил больше меня килограммов на тридцать пять. И эта женщина не только была самым занятым человеком в палате – она уже знала (в то время как больше не знал почти никто) о том, что случилось, что стало причиной всего этого. Удивительно, как вообще она смогла работать, а ведь она более чем компетентно оказывала помочь всем троим пациентам в тяжелом состоянии.

Просто какое-то время никто не замечал, что я умер, вот и все.

Но, видимо, кто-то все-таки заметил, в каком я состоянии, когда я еще не окончательно вырубился. А уж автомедики у нас были самые лучшие. Особая опасность мне не грозила. Но Герб и его коллеги уже были отсоединены от аппаратуры к тому моменту, когда мой автомедик решил заняться мною всерьез.

Я очнулся, когда крышка капсулы открылась, разжал веки и увидел Соломона Шорта. Он сидел в нескольких метрах от капсулы и смотрел на меня. Лицо у него было задумчивое, взгляд отстраненный. Заметив, что я пришел в себя, он прищурился, встал и подошел к капсуле. Вид у него был настолько серьезный, что мне сразу захотелось подшутить над ним, но вдруг я заметил, что у него дрожит нижняя губа.

Он наклонился ко мне, заглянул в глаза и без тени юмора проговорил:

– Если ты еще раз умрешь, я на тебя очень сильно рассержусь. Ты меня понял?

– А как Герб? А что… я умер?

Сол выпрямился и кивнул.

– Да. Немножко умер.

– Ничего себе. А как…

– Физически – нормально.

На панели внутри капсулы автомедика включился маленький жидкокристаллический дисплей.

– А в другом плане?

– Лучше доктора Льюис в этом смысле никого нет. Пока я размышлял над тем, что может означать это утверждение и чего оно может не означать, желтый свет дисплея стал янтарным. Я знал, что это нехорошо, и приступил к выполнению четырехэтапного цикла циркулярного дыхания. При первом выдохе цвет дисплея снова стал желтым.

– Ли умерла, да? Его сестра-двойняшка? В то время, когда они были на связи?

Дисплей погас.

– Все умерли, – сказал Сол. – Почти.

Он отвернулся и стал медленно ходить по палате.

Я решил, что он выражается образно: все, кто находился на борту корабля, разделили боль Герба. Но голос Сола прозвучал так же странно, как сказанные им слова.

– Господи, как же это ужасно для него! – Я невольно представил себе, каково это могло быть для Герба – разделить смерть сестры, и дисплей снова загорелся и стал желтым. Я сосредочился на дыхании, постарался прогнать этот образ, но дисплей не погас. – От чего она умерла?

Сол на миг растерялся. Он стоял ко мне спиной.

– Давай поговорим об этом позже.

– Все так плохо?

– Хуже.

Он снова принялся ходить из стороны в сторону. До меня начало доходить, что Соломон Шорт произнес семь фраз подряд, ни разу не пошутив.

– Сол, что случилось? У Герба отказал головной мозг? Кто-то еще на корабле умер?

– Никто на этом корабле не умер, ни физически, ни умственно, – ответил Сол.

– Хорошо, но в чем же тогда дело? Почему ты ведешь себя так странно?

– Давай поговорим об этом позже? – заторможенно выговорил он.

– Почему?

Посмотри на меня.

– Ты не готов.

Тут я сел, послав к чертям желтый свет на дисплее.

– Хотелось бы послушать еще чье-нибудь мнение на этот счет, – заявил я. – Кстати говоря, а где доктор Эми? Почему ее здесь нет?

– Она здесь, – сказал Сол.

Я посмотрел в ту сторону, куда он указал пальцем. Доктор Эми лежала в соседней капсуле автомедика.

Я никогда раньше не видел, чтобы кто-то лежал в такой капсуле с каким-то выражением лица. А доктор Эми выглядела так, словно автомедик не работал, словно она страдала от страшной боли. Это было глупо, и стоило мне взглянуть на мониторы, стало ясно, что аппаратура работает нормально, и все-таки…

– Черт возьми, Соломон, что случилось? Что происходит? Я хочу узнать об этом сейчас.

Желтый цвет дисплея стал янтарным. Сол наконец улыбнулся – и я очень об этом пожалел. Это была жалкая пародия на его обычную улыбку.

– Конечно, хочешь, – тихо проговорил он. Он подошел к моей капсуле и, к моему изумлению и страху, наклонился и взял меня за руки и посмотрел мне прямо в глаза. – Это покажется тебе безумным. Потому что так и есть. Но я клянусь тебе: это правда.

– Ладно, говори.

– Солнца[54] больше нет.

Он хотел сказать мне, что сбрендил? Что он – инопланетянин, завладевший телом моего друга? Была ли разница? Не он ли уложил доктора Эми в эту капсулу?

Все это пронеслось в моем сознании за секунду, и Сол сразу заметил в моем взгляде недоверие и догадался, что впервые в жизни я не заметил явной игры слов.

– Не я, – сказал он. – Моя тезка. Звезда.

Это мне мало что дал